С незапамятных времен один за другим воинственные кочевые народы селились на высоких нагорьях Центральной Азии, где они множились, обживали эти высоты и враждовали друг с другом, пока их орды вдруг не перехлестывали за высокогорья и не изливались несущим разрушение и смерть неудержимым потоком на более миролюбивые народы долин и более цивилизованные страны. Скифы, парфяне, гунны, сельджуки как смерч проносились над огромными территориями, но самой разрушительной из этих исполинских варварских волн была монгольская. Монголы соединили в себе обычные свойства кочевников — жестокость, способность выживать в самых примитивных условиях, высокую подвижность, великолепное владение конем — с жесткой дисциплиной и блестящей организацией.

Когда Чингисхан повел свои орды из родных им степей, силы, собранные, чтобы дать ему отпор, не блистали ни организованностью, ни дисциплиной, да и командование ими оставляло желать много лучшего, и катастрофа разразилась. Погибли бесчисленные миллионы воинов и мирных жителей (по оценкам, в одном только Китае около 18 000 000 человек), обширные плодородные земли были превращены в пустыни — некоторые так и остались пустынями и по сей день, — их древние оросительные системы были разрушены, а потомки выживших обитателей перебрались на более плодородные зеленые пастбища. Подобно всем кочевникам, монголы ненавидели города, селения и возделанные земельные угодья. Куда больше но душе им были холмистые степи, где ничто не могло помешать свободному бегу неисчислимых табунов лошадей. И поэтому они разрушали все вокруг, превращая презираемую ими цивилизацию в некое рукотворное подобие их родных пустынь.

Обитатели степей и пустынь Северной Гоби подразделялись на множество племен — меркитов, кираитов, татар, тайгутов и др. Самыми сильными из них, без всякого сомнения, были монголы, племенные пастбища которых располагались примерно в пятистах милях восточнее озера Байкал — в мрачном и негостеприимном мире, где они охотились, пасли свои стада, сражались между собой из-за скудных выпасов и водных источников. Домами им служили полусферические войлочные палатки, называемые юртами, которые, когда хозяевам надо было перебираться в другое место, разбирались и укладывались на большие телеги, запряженные дюжиной быков. Двадцать или тридцать таких телег соединялись вместе и медленно тащились по бескрайней степи, погоняемые девушкой, ведущей головную телегу. Рядом с этими движущимися селениями так же медленно брели по степи табуны коней, быков и громадные стада овец.

Скот был единственным средством существования этих кочевников. Он давал им пищу, питье и одежду, жилы для шитья, рога для усиления луков и кости для изготовления хозяйственных орудий.

Питались они только мясом, едва обжаренным на огне или совсем сырым. При случае им удавалось выменять — или украсть — немного пшеницы или риса у какого-нибудь каравана, идущего из Китая. Во время долгой охоты или набега на другое племя, когда случалось два-три дня провести в седле, останавливаясь только для того, чтобы напоить лошадей и сменить их на свежих, всадники питались сырым мясом, для размягчения или согревания которого его клали под седло на спину лошади. В самом крайнем случае пищей и питьем им служила конская кровь из вскрытой яремной вены.

Это примитивное существование, под постоянной угрозой смерти от оружия врага, внезапной бури или голода.

воспитало расу людей, способных сутками скакать в седле без отдыха, искусных в обращении с оружием, опытных в ночных набегах, в устройстве засад, не чуждающихся вероломства, знающих все уловки и хитрые военные приемы кочевников. Они ничего не знали о жизни вне их собственного сообщества. В их поступках почти не было садизма. Когда они убивали, то делали это из необходимости — спокойно, не испытывая никаких чувств, без жалости или угрызений совести.

Эти люди, способные переносить холод, голод, жажду и повергать в прах своих врагов, словно были созданы для величайших свершений одного человека. И как это часто случается в истории, природа создала такого человека, наделенного способностями, удачей, достоинством, чувством времени, личной притягательностью и всеми другими атрибутами, сделавшими его великим вождем, изменившим лицо мира. Таким человеком стал Темучин, сын предводителя племени монголов, которого миру предстояло узнать под именем Чингисхана.

К моменту смерти своего отца (возможно, ок. 1175 года) молодой Темучин уже утвердился как племенной вождь, но многие из его соплеменников перешли от него под руку более сильных вождей, которые могли защитить их от непрерывных набегов и нападений соседей. Перипетии межплеменных столкновений вскоре поставили юношу во главе группы беженцев, а в яростных сражениях он выступал уже как вождь немногочисленных преданных воинов, вынужденных скитаться из одной долины в другую. Именно в этих сражениях ковалось и закалялось оружие, которому будет суждено повергнуть половину мира к ногам кочевых скотоводов.

Ничто так не способствует успеху, как воинские удачи, и после нескольких с трудом одержанных побед все увеличивающееся число родов начало мало-помалу возвращаться под знамена Темучина. Когда он чувствовал себя достаточно сильным, он нападал на соседние племена, преследовал их вождей, как когда-то был гоним он сам, а покоренные им кочевники вливались в его рать. Его ближайшие соратники, те, кто следовал за ним и сражался рядом с ним в самые горькие и трудные времена, стали теперь командовать теми или другими отрядами его постоянно растущего войска. По мере того как росла и ширилась его известность, многие из соседей добровольно шли под его руку. Тех, кто сам приходил к нему, он принимал с почетом, те же, кто сопротивлялся, могли потом сколько угодно роптать на свою судьбу. В конце концов на курултае, то есть на большом совете ханов, он получил титул Чингис Хакана [1] — великого правителя, властителя всех живущих.

В его характере были терпение и решительность охотника. К этим природным качествам кочевника добавились еще и непреклонность намерений и самодисциплина, свойственная вождям его уровня. Но прежде всего он был прирожденным организатором. Рыхлое сборище племен он превратил в армию, отборное сообщество всех мужчин, от юношей до стариков. Племенные банды налетчиков он превратил в полки — стяги, — состоящие из отдельных десятков и сотен воинов. Каждый стяг насчитывал тысячу человек, которые делились на десять эскадронов по сто человек. Каждая сотня состояла из десяти десятков воинов. Десять стягов образовывали дивизию, или тумен, а несколько туменов, обычно три, — армию. Отборные воины входили в отдельный тумен — гвардию хана.

Все воины были вооружены длинной, слегка искривленной саблей с острым концом — подобной оружию кавалерии более близких к нам времен, — которой можно было наносить как рубящие, так и колющие удары, и мощным луком. Некоторые воины имели по два лука — один более короткий, охотничий, и боевой — более длинное и мощное оружие. Использовались различные виды стрел — более легкие для стрельбы на дальние дистанции, и стрелы с более толстым древком и более мощным железным наконечником, предназначенные для пробивания брони. Лук или луки носились в чехле — саадаке — на левом боку, большой колчан со стрелами — на правом. Сабля в кожаных ножнах подвешивалась на спине всадника так, что ее рукоять выступала над левым плечом.

Некоторые кочевники были вооружены также копьем, на котором ниже наконечника был прикреплен пучок конского волоса, или железными крюками для стаскивания противника из седла, но главным оружием оставался все-таки лук.

Для защиты от оружия противника монгольские воины надевали шлемы из железа или кожи, покрытой толстым слоем лака и усиленной нашитыми железными вставками. Кожаный нашейник, тоже усиленный железными полосами, спускался со шлема по спине до лопаток. Отдельные копьеносцы имели и небольшой круглый щит из кожи с железными бляшками. Для защиты тела из жесткой кожи делались нагрудники и нараменники, закрывавшие плечи. Иногда всадники надевали и нечто вроде кирас из кожи, на которую нашивались железные пластины.

Порой на лошадей тоже надевались доспехи, защищающие им грудь и бока; для этой цели тоже наверняка использовалась кожа. В степях это был наиболее доступный материал (чего нельзя сказать о железе) и легче всего обрабатываемый.

Кроме оружия и защитного снаряжения каждый воин имел также войлочную шапку и овчинную куртку — без сомнения, подобные тем, которые и ныне носят монгольские скотоводы, — а еще аркан и веревку, мешок с ячменем, котел, топор, соль, иглы и жилы для починки снаряжения и одежды.

У каждого всадника была по крайней мере одна верховая лошадь, а порой их число доходило до полудюжины.

Монгольские степные лошади не отличались особой красотой или статью, но были крепкими и выносливыми — могли добывать зимой еду из-под снега и существовать на самом минимуме съестного. Невозможно заподозрить монголов даже в каком-либо подобии сострадания ни к одному живому существу, но, как широко использовавший коней народ, они, без сомнения, тщательно ухаживали за своими лошадьми, насколько это позволяли обстоятельства. Без подобного ухода никакие переходы конницы на дальние дистанции с той скоростью, которую развивали орды Чингисхана, были бы невозможны.

Перед сражением войско выстраивалось в пять рядов на значительном расстоянии один от другого. Копьеносцы и лучники сочетались таким образом, чтобы достичь максимального эффекта от обстрела и удара конницы. Копьеносцы, занимавшие два первых ряда, были облачены в полный доспех, их кони также несли на себе кожаное защитное облачение. Три последних ряда занимали лучники. В начале боя они выдвигались вперед через промежутки в передовых рядах, чтобы осыпать врага стрелами и снова занять свои места позади копьеносцев до начала атаки.

В войске царила строжайшая дисциплина. Каждый воин должен был помогать своим товарищам, отбивать их, если тех пытались взять в плен, помогать им в случае ранения и никогда не поворачиваться спиной к врагу, если только не давался сигнал к отходу. Каждое самое малое подразделение из десяти человек, таким образом, было тесно сплоченной группой, образованной из людей, годами живших вместе и вместе сражавшихся, могущих всегда надеяться на товарищей. Современники отмечали, что «если один, или два, или три воина из десятка пустятся в бегство вдень битвы, все остальные будут казнены… и если двое или трое из группы в десять человек пустятся в притворное бегство, а остальные не последуют за ними, то отставшие также будут казнены».

Мусульманский летописец писал: «Столь велик был страх, который Аллах вселил во все сердца, что случалось так — один-единственный татарин въезжал в селение, в котором жило много людей, и убивал их одного за другим, причем ни один человек не осмеливался оказать сопротивление». Смирение не присуще людям Запада, и европейцу трудно представить себе состояние людей, покорно идущих на бойню.

Пленники, захваченные монголами, либо отправлялись в долгий и тяжкий путь на их родину — причем в пути они умирали тысячами, — либо использовались в качестве живого щита при взятии следующего города. Когда монголы возвращались в свои степи, они обычно убивали всех тех, кого несколько раньше щадили, чтобы те служили им.

Такова была политика монголов — основы которой были заложены самим Чингисханом, — что никаким людям не позволено было выжить, чтобы организовать какое бы то ни было сопротивление. Города и селения, которые могли бы стать объединяющими центрами, разрушались, а их системы орошения, сады и возделанные поля методически уничтожались. Часто трудившиеся на полях жители щадились до того момента, когда созревал урожай, а потом они и их семьи также уничтожались.

Во время своих завоевательных походов монголы настолько тщательно соблюдали этот принцип поголовного истребления жителей, что даже внезапно появлялись в уже обезлюженных районах, проверяя, не остались ли выжившие их обитатели и не вернулись ли они в руины своих жилищ.

Такой же террор применялся ими и в отношении правителей страны или племени — те члены правящего дома, которые пытались сопротивляться волне монгольского нашествия, преследовались и уничтожались. Такая судьба постигла Мохаммеда, шаха великого Хорезмского ханства. Один из столпов ислама, он в конце концов смог найти укрытие на острове Каспийского моря, где вскоре и умер, сломленный и нищий. О его преследовании известно, что погоня за ним была столь яростной, что несколько разгоряченных ею монголов, преследуя верхом его уплывающую лодку, въехали на своих конях в воду и рвались за ней до тех пор, пока не утонули.

Другие правители погибали в бою или во время бегства их приверженцев. Бела, король Венгрии, сумевший спастись во время рокового для него сражения на реке Сайо (так называемая Мохийская битва), когда были уничтожены его армия и его королевство, был вынужден постоянно скрываться, меняя укрытия, а его преследователи гнались за ним вплоть до побережья Далмации. Когда же король попытался скрыться на одном из прибрежных островов, монголы достал и лодку и последовали за ним. Король все же смог оторваться от них и вернуться на материк, но погоня продолжилась и там. Загнанный монарх скрывался от своих преследователей, переезжая из города в город, и в конце концов снова попытался скрыться в архипелаге островов. Нет сомнения, что неумолимые преследователи в погоне за ним были готовы обыскать всю Адриатику, но получили приказ вернуться и присоединиться к общему отходу монгольских войск, возвращавшихся на родину.

Ленивые некогда кочевники, ставшие уже испытанными воинами, обрели теперь то, чего им раньше недоставало — дисциплину и организацию. Нелегко было обитателям вольных степей научиться этому, но над ними довлела железная воля их предводителя, и их энергия многократно умножилась. Против их объединенной силы не могло устоять никакое отдельно взятое племя, и по мере того, как возрастала их мощь, соответственно ей росли и самонадеянность и амбиции того неукротимого человека, который предводительствовал ими. Они уже больше не были презренными пастухами, с восхищением взиравшими на китайских императоров, правивших за Великой Китайской стеной, и обреченных быть натравливаемыми друг на друга. Теперь все эти племена — ойроты, тангуты, меркиты, татары — с гордостью называли себя монголами. И по мере того, как объединенная армия уходила все дальше и дальше, в их родных степях воцарялся мир, женщины и дети пасли стада скота и играли среди юрт, твердо зная, что. когда на горизонте появятся верховые воины, это будут друзья, а не враги. Поскольку прежние враждовавшие между собой племена слились в великую монгольскую армию, старые разногласия и кровная вражда теперь были забыты. А чтобы вселить уверенность в то, что они не оживут вновь, их хан провозгласил, что все межплеменные споры должны быть прекращены, а вражда монгола с монголом будет отныне считаться преступлением.

Долгое время существовали враждебные отношения между номадами, жившими вне пределов Великой Китайской стены, и цивилизованными китайцами, укрывавшимися за ней. Теперь силы номадов были объединены. Воля одного человека сковала из них смертельно опасное оружие. Но, как и всяким подобным оружием, им нельзя было бесконечно только размахивать, даже такому человеку, как хакан. Будучи обнажено, оно должно было быть пущено в ход — и вождь кочевников без колебания нанес им удар по могучей империи Сун.

Поэтому гумены развернулись на север, и вскоре флаги с девятью хвостами белых яков уже развевались в пределах Великой Китайской стены. Задачей /той стены было не пропускать небольшие банды мародеров, но ей не дано было остановить армию вторжения под предводительством такою военачальника, как Чингисхан. Начальные нашествия были всего лишь крупного масштаба набегами — наносящими поражения высланным против них армиям и сеющими широкомасштабные разрушения, — но не трогающими крупных, обнесенных высокими стенами городов. Так, однако, не могло долго продолжаться. По мере того как монголы приобретали опыт (они также нашли разумное применение захваченным в плен или перешедшим на их сторону китайским солдатам и инженерам), они начали успешно осуществлять осаду многих городов. Такие осады стали все более частыми, и слабый правитель, занимавший трон китайского императора, пришел от них в ужас и пустился в бегство (1214). В последовавшем за этим смятении монголы снова вторглись в Китай, и великая империя Сун утонула в крови и огне. К счастью для обитателей страны, отважный и мудрый Елюй Чуцай, плененный Чингисханом, произвел на хакана глубокое впечатление своей смелостью и верностью своему бежавшему владыке. Этот человек приобрел вскоре большое влияние на монгольского правителя (вернее, правителей, поскольку он служил также и Огудаю). Его сдерживающее влияние на диких и жадных варваров смогло спасти миллионы жизней. Как советник и, впоследствии, ведущий министр новой Монгольской империи, он в течение тридцати лет многое делал для смягчения разрушительной политики ханов по отношению к народам завоеванных стран. Именно благодаря ему сохранены остатки империи Чин и создана система управления на вновь завоеванных территориях. «Вы можете завоевать империю, сидя в седле, — сказал он, согласно легенде, хакану, — но вы не можете таким образом управлять ею». И именно в традициях его учения Кубла-хан, внук Чингисхана, правил своей громадной империей, включавшей в себя весь Китай. Корею, Монголию. Тибет и значительную часть Сибири.

Следующим предприятием хаканов (1219) был поход против Хорезмского ханства. Его территория включала в себя современный Иран. Афганистан, Туркестан и часть Северной Индии. Армия вторжения, численность которой доходила, по оценкам, до 150 000 воинов, наступала четырьмя колоннами. Шах Мохаммед, не воспользовавшись своим численным превосходством, решил занять оборону вдоль границы по реке Сыр-Дарье.

Прославленный монгольский военачальник Джебе-нойон повел два тумена по холмистой равнине, угрожая правому флангу шаха, тогда как другие три колонны двинулись северным маршрутом. Две из них. под командованием сыновей хана Джучи и Чагатая. дойдя до Сыр-Дарьи, повернули к югу и, взяв по дороге несколько приграничных крепостей, соединились с Джебе-нойоном неподалеку от Самарканда. Шах едва успел собрать свои силы, когда в его тылу, словно материализовавшийся мираж, появился Чингисхан с четырьмя туменами. Он пересек Сыр-Дарью и исчез в песках громадной пустыни Кара-Кум, через короткое время появившись у самых ворот Бухары. Столь мастерски выполненный маневр разрушил все оборонительные планы хорезмцев до самого основания. Шах пустился в бегство, а Бухара, одна из твердынь ислама и центр мусульманской культуры, была предана огню и разграблению. Такая же участь постигла и Самарканд, а за ним и еще ряд городов. В течение пяти месяцев главные силы ханства были разгромлены, а города, насчитывавшие сотни тысяч жителей, превращены в груды безжизненных руин. Вероятно, никогда еще ни до, ни после этого многолюдная страна не превращалась в безжизненную пустыню за столь краткое время.

Затем началась самая грандиозная конная погоня в истории, поскольку хакан повелел Джебе-нойону и полководцу-ветерану Субэдею с двумя туменами следовать за шахом и захватить его живым или мертвым. От Самарканда до Балха, до подножия горных цепей Афганистана продолжалась погоня за шахом, а оттуда — еще пятьсот миль до Нишапура. Весенняя трава была прекрасным кормом для лошадей, и каждый воин вел с собой еще по нескольку лошадей. Это было необходимо, поскольку в иные дни они проходили от семидесяти до восьмидесяти миль. Тумены приступом взяли Нишапур, но шах ускользнул от них, и не знающие усталости монголы продолжили погоню. Теперь они двигались на север, беря город за городом и нанеся поражение персидской армии неподалеку от нынешнего Тегерана. Шах рванулся в Багдад, но монголы следовали по пятам, в одном месте приблизившись к нему на расстояние выстрела из лука. Затем он сменил направление и двинулся на север, к Каспию. Здесь, еще раз увернувшись почти от верного плена, он нашел убежище на одном из островов, где вскоре после этого и умер.

Прибывший к остановившимся после погони туменам гонец принес их командующим разрешение хакана двинуться в Западную Европу, и два военачальника повернули своих воинов к северу, к горным высям Кавказа. Пройдя перевалами через горы Грузии, они разгромили Грузинское царство. Перевалив через Главный Кавказский хребет, нанесли сокрушительное поражение армии аланов, гирканцев и кипчаков. Их движению к северу путь преградила русская армия под командованием князей Мстислава Киевского и Даниила Галицкого, которая перешла Днепр. На берегах реки Калки эта армия потерпела поражение — так закончилось первое столкновение монголов и Запала. Однако сопротивление русских было, по всей видимости, столь упорным, что монгольские военачальники повернули своих воинов на юг, в Крым, где заполучили дружбу венецианцев, взяв и разорив торговые поселения их соперников-генуэзцев. И наконец, получив приказ хакана, направились домой. В пути умер Джебе-нойон, но Субэдей привел в родные степи своих воинов, нагруженных добычей. Погоня и поход продолжались более двух лет, войска прошли неимоверно длинный путь. В соответствии с монгольскими обычаями они, без сомнения, пополняли свои ряды за счет кочевых народов, встречавшихся им по пути, а также получали у них припасы и новых лошадей. Вероятнее всего, домой они вернулись еще более сильными, чем перед началом похода. Для европейцев это было зловещее предзнаменование грозящей им судьбы, поскольку коварный Субэдей был одержим идеей возглавить завоевание монголами Запада.

Тем временем хакан продолжал завершать свое безжалостное покорение Хорезма. Отважный Джелал-ал-дин, сын шаха и его преемник, потерпел окончательное поражение в последней битве на берегах Инда, сумев спастись только благодаря тому, что вместе с конем спрыгнул с десятиметрового обрыва в реку и переплыл на южный берег. Погоня за ним продолжалась до стен Дели, но жара и болезни ослабили войско монголов, и, разграбив Лахор и Мултан, они вернулись на север. Великая империя Хорезма лежала теперь в совершенном опустошении. Все центры сопротивления город за городом методично были уничтожены — современники событий называли численность жертв только при взятии Герата в 1 500 000 человек.

Если не принимать во внимание избиение миллионов человек мирного населения, завоевание Хорезма было выдающимся военным достижением. Монголы, приняв смелое решение использовать широко разбросанные силы, осуществили стратегию охвата гигантских масштабов, причем на самой неблагоприятной для их действий территории, и продемонстрировали как искусное планирование, так и дерзкое осуществление военных операций, к тому же проявив способность трезвой оценки возможности противника. Представляется, что монгольская военная машина должна была функционировать идеально. Не только собственно военные проблемы, но и вопросы организации и снабжения были безмерно трудными. Расстояние от родины монголов до Бухары составляло более 4 630 000 километров по прямой, и все же перспектива столь протяженного марша громадной армии не устрашила монгольских военачальников. Для них, живших на широком степном просторе, расстояния не были преградой; не были они смущены и необходимостью послать свои тумсны 5а 90 градусов географической долготы. Именно такое пренебрежение к расстояниям, эта полная независимость от протяженности коммуникаций и позволили монголам приводить в замешательство своих противников фантастической способностью их армий появляться там, где их меньше всего ожидали. Это обстоятельство да еще невероятная скорость, с которой они передвигались, и послужили появлению мифа — некогда широко распространенного, — что монгольские армии достигают невероятной численности. Никаким другим образом историки тех времен не могли объяснить их ошеломляющие победы и быстроту их ударов. В эпоху громыхающих феодальных армий, медленных в мобилизации, медленных на марше и, из-за неупорядоченности командования, еще более медлительных в сосредоточении, хорошо смазанная монгольская военная машина и в самом деле должна была представляться чем-то сродни черной магии. И если иногда обитатели степей сходились на поле брани с равным им по численности войском, это происходило потому, что скорость их передвижения и маневренность позволяли их военачальникам осуществлять маневры, совершенно непредставимые для их противников.

Европейская кампания Субэдея — одного из самых выдающихся военачальников в истории войн — прекрасный пример того, что может достичь армия с отличным командованием.

Войско, с которым он начал свою кампанию (1236), насчитывало, по оценкам, около 150 000 человек. Потери в первых сражениях, смертность от болезней и уменьшение количества воинов за счет оставленных для охраны коммуникаций, весьма возможно, сократили численность того войска, которое вторглось в Центральную Европу, приблизительно до 100 000 человек. Этнически это были люди разных народностей — ряды чистокровных монголов значительно поредели за годы почти непрерывных сражений, так что теперь среди них было много турок, киргизов, башкир и других обитателей степей. Имелось в составе войска и довольно значительное число китайцев. Но все эти люди, однако, были закаленными воинами, находились под командованием монгольских командиров, были спаяны монгольской дисциплиной — а их костяк, вероятно, составляли ветераны предшествующих кампаний.

Чингисхан к тому времени уже умер (1227), вместо него правил его сын Угедей, но завоевательные походы продолжались. Батый, внук Чингисхана, стал формальным предводителем этой новой волны вторжения. Оно должно было начаться из приволжских степей, региона, в котором он был владыкой и где племена, группировавшиеся вокруг него, были уже известны под именем Золотой Орды. Однако подлинным лидером и военным руководителем похода был все тог же старый ветеран Субэдей.

Примечательно, что хитрый старый военачальник начал свой поход в разгар зимы, когда замерзшие реки не были препятствием для его воинов и когда русские, как и все благоразумные люди, пребывали в своих городах и селениях, даже не подозревая о нависшей над ними опасности. Отважные правители и знать независимых русских княжеств ни материально, ни духовно не были готовы к противостоянию монгольскому войску и Субэдею, командовавшему им. Один за другим русские города погибали в дыму и пламени, а при свете горящих изб пришельцы настигали и убивали их обитателей. Лишь болота, непроходимые леса и распутица спасли от разграбления большой город Великий Новгород (Москва была сожжена за несколько недель до этого). Тогда монголы повернули на юг и, выйдя из лесов Руси, углубились в причерноморские степи. Пока несколько отрядов проводили разведку Крыма, другие двинулись на Кавказ, где сомкнулись с монгольской армией, находившейся в Северной Персии. Тем временем Русь была «обработана» обычным для монголов образом. Меха, шкуры, зерно, рабы — все было взято на учет уйгурскими и китайскими писцами и сведено в таблицы, которые с гонцами направили в далекое главное стойбище в Гоби. Теперь вместо банального грабежа монгольские завоевания обратились к систематическому взиманию дани с покоренных народов. Очевидно, приобретенный опыт подсказал им, что нет смысла резать курицу, несущую золотые яйца, и после первичной бойни запуганному и подавленному населению было позволено жить — для того чтобы работать на своих завоевателей. Фактически на всем пространстве степной империи царил совершенный мир — нечто вроде Pax Mongolika. Вдоль старых караванных путей и на важнейших направлениях в степях была организована самая эффективная система почтовых станций, вплоть до западных границ империи. Вдоль этих путей двигались все увеличивающиеся потоки людей и грузов — государственные чиновники, торговцы, послы, сборщики дани, пленники, солдаты и, самые важные персоны, гонцы. Гонцами становились люди, которые могли мчаться с большой скоростью долгое время, останавливаясь только затем, чтобы сменить лошадь. Несколькими годами позднее Марко Поло так описывал почтовые станции, оборудованные всем необходимым и имеющие всегда потребное количество лошадей: «При каждой такой станции живут люди, которые посланы сюда, чтобы возделывать почву и нести почтовую службу; почему здесь и возникают большие поселения. Вследствие такого учреждения почтовой службы послы ко двору и царские гонцы едут в столицу и возвращаются обратно в каждую провинцию и царство империи со всеми возможными удобствами и быстротой; и в такой системе великий хакан демонстрирует свое превосходство над любым другим императором, царем или человеческим существом. В его владениях на почтовых станциях задействовано не менее двухсот тысяч лошадей и построено десять тысяч зданий, со всей необходимой мебелью. Это воистину превосходная система, которая работает с такой эффективностью, которую едва возможно описать…»

Если Марко Поло и преувеличил количество почтовых станций и лошадей (а возможно, и нет), то все же путешественнику, прибывшему сюда из не избалованной связью Европы, такая система должна была представляться совершенно фантастической.

Зимой 1240 года монголы снова предприняли набег на Русь. Первой их жертвой пал Киев, и, когда этот громадный город превратился в груду руин, заваленных трупами его обитателей, монголы направили своих лошадей к подножию Карпат, гоня перед собой несчастных славян. Слухи о многочисленных беженцах насторожили правителей стран Запада, а в еще большее смятение привели их известия о том, что монголы уже добрались до Сандомира в Польше. По всей Европе воины начали чистить оружие, собираться в феодальные армии и двигаться на восток. Но беда была в том, что, пока воины Польши и Богемии. Венгрии и Германии двигались маршем, монголы двигались верхом. И скакали они быстро — потому что Субэдей запланировал смелое по замыслу охватное вторжение четырьмя колоннами, которое должно было обеспечить безопасность его флангов, остановить и рассеять посланные ему навстречу войска и в то же время дать возможность его основным силам ударить но венгерским войскам, сосредоточенным неподалеку от Пешта. Действительно ли монголы замышляли завоевание всей Европы — это вопрос, на который мы теперь уже никогда не получим ответа. По всей вероятности, они этого не планировали, а своими действиями в Польше и Богемии хотели только сокрушить все силы, способные оказать им отпор, и создать безлюдную пустыню между Центральной Европой и завоеванной ими Русью и степями юга. Равнины Венгрии, должно быть, привлекали их в качестве первого ценного плацдарма, а поэтому они сделали это королевство своей начальной целью.

Какова бы ни была их долгосрочная цель, сама же кампания была проведена мастерски. Армия правого фланга под командованием Кайду (одного из сыновей Угедся, вторглась в Польшу, переправившись через Вислу, и нанесла поражение славянам под командованием принца Мечислава и полякам Болеслава. Был захвачен и сожжен Краков, а монголы переправились через Одер и взяли Вроцлав. Решающее сражение этого этапа кампании состоялось при Легнице. Здесь герцог Генрих Силезский сосредоточил своих германцев и моравцев вкупе с местными воинскими контингентами, а также тевтонских рыцарей. С юга на соединение с ним спешил Венцеслав Богемский — «Добрый Король» рождественского гимна. Но соединиться этим силам не было суждено. Когда богемцы находились на расстоянии одного дневного перехода, монголы наголову разгромили войско Генриха, в бою погибли и он, и все его воины, за исключением небольшой горстки рыцарей. Венцеслав благоразумно повернул обратно и занял оборонительную позицию. Кайду повернул на юг, в Венгрию, разграбив по дороге Моравию. Его монголы преодолели более 640 километров, разграбили и разрушили четыре больших города, выиграли два крупных сражения и захватили большую часть Польши и Силезии — и все это меньше чем за месяц.

Движение остальных трех колонн было организовано таким образом, чтобы все они соединились неподалеку от Пешта. Одна из трех других колонн перевалила через Карпаты, другая обошла их с юга, тогда как сам Субэдсй, пустившись в путь последним, так как его маршрут был более прямым, повел свои основные силы прямо на Пешт. Через день после соединения всех трех колонн монголов венгры под командованием своего короля Белы и вместе со своими союзниками выступили наконец из Пешта. Коварный Субэдей медленно отступил, заставив тем самым чересчур самонадеянных венгров пойти за собой. Христиане, чья численность достигала, по оценкам, 100 000 человек, встали лагерем у реки Шайо. Монгольская армия находилась в это время где-то на другом берегу реки, но ночью Субэдей форсировал реку и окружил лагерь Белы. Яростная атака христианских рыцарей и пехоты была встречена обычным рассыпанным строем кочевников, которые сомкнули ряды только тогда, когда смертоносные стрелы сделали свое дело. Европейцам, как представляется, было просто нечего противопоставить монгольским лучникам. Ряды рыцарей постепенно таяли, а сосредоточенные в лагере значительные силы лучников и пеших воинов стали терять силу духа под градом стрел, на которые им нечем было ответить. В конце концов атака громадной армии христиан захлебнулась, и они начали отступление, которое неизбежно перешло в бегство. По словам летописцев, 70 000 человек погибло в сражении и во время погони, а Венгерское королевство было завоевано одним ударом.

Могли ли раздробленные силы Запада соединиться для того, чтобы дать отпор дальнейшим набегам? Вопрос остается открытым. По счастью, кроме нескольких набегов на Австрию, один из которых закончился окружением Вены и падением Нойштадта, да рейда до побережья Адриатики, монголы, по-видимому, не предпринимали никаких попыток развить свой успех. В феврале 1242 года в лагерь Субэдея на Данубе (Дунае) прибыл гонец, который принес известие о смерти Удегея и требование к нему и монгольским принцам прибыть на курултай в Каракорум. За два с половиной месяца гонец пронес эту новость почти через пять тысяч миль. Получив ее, старый монгол снова повернул своего коня в сторону восходящего солнца. Оставляя за собой опустошенные страны, армия начала долгий путь на родину. Когда ее знамена скрылись на востоке, чтобы никогда больше не возвратиться, владыки и народы Европы с облегчением вздохнули. Нашествие орды раскосых всадников было подобно ночному кошмару, и вот теперь они скрылись, столь же загадочно, сколь и появились. Но их вторжение радикально изменило расовую и политическую карту Центральной Европы.

Монгольские завоевания не закончились походом на запад — при Хубилае, сыне Чингисхана, ставшем хаканом в 1260 году, было завершено завоевание Китая. Однако централизованное семейное правление, как оно виделось Чингисхану, не было работоспособным. Громадные расстояния страшно затрудняли управление отдаленными районами, еще больше вредили делу семейные склоки и противоречия. Поэтому наследники хаканов правили в своих собственных землях и не спешили появляться па семейном совете в Гоби. Сам же Хубилай был в равной степени как монголом, так и китайцем. Он давно уже расстался с кочевой жизнью и променял неудобства войлочной юрты па роскошь летней резиденции Ксанаду. Хулагу, его брат, сверг халифа в Багдаде, занял Дамаск и был готов погрузиться с войском на корабли, чтобы отправиться на завоевание Египта. Что за странная компания собралась здесь! Хулагу и его монгольская орда, христианские рыцари-крестоносцы, армяне и грузины в «трогательном согласии» двигались на завоевание Иерусалима и Каира. Но вторжение так и не свершилось. Умер Мангу-хан, брат Хулагу, и семейный совет призвал завоевателя вернуться в Гоби. Вторгнуться в Египет тот поручил своему заместителю Кит-буги, но, к удивлению всего Востока, этот неудачливый военачальник потерпел поражение и был убит мамлюками Бейбарса (который одно время служил в монгольской армии), а его войско изгнано из Каира. Это было первое крупное поражение монгольских армий за сорок лег, и известие о нем побудило Хулагу развернуться и начать собирать силы для полного разгрома Египта. Но во время переговоров с владыками Запада об объединенном натиске на ислам он неожиданно умер — по слухам, от яда, поднесенного ему мусульманами. Какова бы ни была причина его смерти, монгольское вторжение завершилось, и история отрицает факт того, что язычники-монголы помогали христианам Запада освобождать Гроб Господень. Но о мощи и громадном распространении кочевников говорит тот факт, что пока одна их армия действовала в Палестине, другие сражались в Южном Китае и Корее.

О монгольских воинах Марко Поло писал следующее: «Они могут совершать переходы длительностью в десять суток, во время которых питаются только кровью своих лошадей, каждый человек отворяет вену лошади и пьет кровь своего собственного скакуна… Во время переходов они питаются также молоком, заквашенным и затем высушенным до состояния твердого теста… Когда они пускаются в поход, то каждый человек несет с собой около десяти фунтов такой провизии. Каждое утро он кладет около полуфунта этого вещества в кожаный бурдюк и наливает в него воды, сколько необходимо. От скачки содержимое бурдюка постоянно взбалтывается и становится похожим на жидкую кашу, из которой они делают себе обед».

Подобная приспособляемость к обстоятельствам кочевой жизни была одним из ценнейших качеств монгольского воина. Это давало возможность командованию монголов осуществлять невероятной протяженности форсированные марши, на что не была способна ни одна из европейских армий с их медленно тянущимися обозами.

Что же касается вооружения — все современные авторы сходятся в том, что монгольские луки были чрезвычайно мощным и смертоносным оружием. Предположительно, во всех европейских армиях тогда имелось то или иное число арбалетчиков, но монгольский лучник мог выпустить несколько стрел за то время, пока арбалетчик выпускал одну.

Западный воин примерно соответствовал монголу по физической силе и смелости, к тому же во многих случаях превосходил его, будучи лучше вооружен и защищен броней. Но, поскольку монголы предпочитали не вступать в ближний бой до тех пор, пока их противник не был измотан, это не играло особой роли. Истинная же причина успеха монголов крылась, разумеется, в их железной дисциплине и тактическом превосходстве. Можно сказать, что феодальные армии в сравнении с варварами были лишь немного лучше вооруженной толпой. Только хорошо дисциплинированная армия Византии в свои лучшие времена могла противостоять монголам с хорошими шансами на успех. Других подобных армий в течение нескольких столетий просто не существовало.

Долгая череда побед вселила в монгольских воинов высочайшую уверенность в себе и в своих военачальниках — своего рода кастовый дух, которого, к прискорбию, недоставало обычному феодальному ополчению. Во главе их стояли талантливые стратеги и организаторы. В монгольском войске соединились физическая стойкость, отвага, презрение к смерти, дисциплина, высочайшая маневренность, превосходство в вооружении и блестящее воинское искусство военачальников.

Слухи и легенды о боевых качествах воинов Страны восходящего солнца в течение более чем столетия интриговали Запад. Невероятно быстрый взлет и падение (по крайней мере, временное) этой азиатской империи привлекали внимание политиков всего мира. Число народов, которым приходилось скрещивать оружие с солдатами Японии, поистине впечатляет. В этом списке мы видим русских, американцев, британцев, французов, голландцев, немцев, китайцев, индусов из многих племен, малайцев, корейцев, филиппинцев и многие другие народы. Потенциал столь динамичного народа, запертого в крошечном островном пространстве, столь огромен, что в будущем такое столкновение, возможно, повторится снова. Будет ли японский солдат достойным ратной славе своих отцов — вопрос не только интересный, но, возможно, и жизненно важный.

Ход истории имеет тенденцию ко все большему ускорению. Империи больше не исчисляют срок своего существования столетиями. Однако срок в пятьдесят лет, за который нация (в течение ряда веков изолированная от всяких контактов с западной цивилизацией) прошла путь от полуварварского феодализма до уровня мировой державы, представляет собой феномен, равного которому мир еще не видел. Коммодор Мэтью К. Перри [2] увидел страну, воины которой сражались облаченными в доспехи; страну, национальным оружием в которой были меч, копье и лук, а самая современная военная техника была представлена несколькими древними орудиями и фитильными мушкетами. Сорок лет спустя японские военные корабли сражались в устье реки Ялу с современными броненосцами, а японские транспортные суда высаживали десант воинов, вооруженных и подготовленных в лучших европейских традициях.

Никто из европейцев не может постичь всю глубину восточного мышления, и все попытки японца объяснить подспудные мотивы своего воинственного кредо обычно заканчиваются невнятными ссылками на предков, «священный ветер» и цветущую сакуру. Но противоречивое поведение современного японского солдата приводило в недоумение даже многих жителей Востока. Может быть, если бы те, кто пытается совместить возвышенные идеалы бусидо, «пути воина», с маршами смерти, обезглавливаниями, пытками, вероломством и изнасилованиями, обратились к собственному периоду феодализма Запада, они нашли бы ответ. Внешние перемены в Японии были гигантскими, внутренние же — ничтожными, если были вообще. Обычаи, экономика, сама внешность страны изменились до неузнаваемости, но характер народа не мог подвергнуться изменениям за столь краткий период. Японцы, несмотря на все соблазнительные ловушки современной западной цивилизации, внутренне оставались подверженными тем же порокам, что и любой европеец времен Средневековья. И то, что опоясанный мечом самурай должен был уметь восхищаться поэзией, живописью, красотой пейзажа, тонкой и изысканной чайной церемонией, не должно было удивлять тех, кто знал, сколь образованными были некоторые закованные в рыцарские латы мелкопоместные дворяне Европы.

^{Вероятный вид японского воина VI или VII века}

Чтобы попытаться объяснить себе поступки японского солдата, необходимо хотя бы приблизительно знать историю островитян и социальную структуру их общества. Следует, между прочим, помнить, что японцы являются в значительной степени расово однородной нацией (и за последнюю тысячу лет не получавшей сколько-нибудь значительных примесей извне) и что, в отличие от любой другой крупной нации, они никогда (до 1945 года) не терпели поражений и не переживали удачных вторжений. Древняя история страны (частью легендарная) полна обычными повествованиями о войнах, деяниях знати и кровопролитиях. Идея единого правителя, императора, или микадо, восходит к незапамятной древности. Предания старины (получившие в недавнее время официальное признание, очевидно, с целью обосновать продолжительность истории Японии и непрерывность линии преемственности Сына Неба) называют первым правителем Японии некоего Джимму и утверждают, что он взошел на трон 11 февраля 660 года до н. э. Примерно с такой же обоснованностью можно называть точную дату того дня, когда волчица нашла Ромула и Рема. Однако важно то, что это помогает укоренить в японском сознании непрерывную череду наследующих друг другу императоров, в ряду которых Хирохито является 124-м.

В среде знати имело место обычное соотношение слабых правителей и сильных личностей — одной из таких сильных личностей был Саканойе Тамурамаро (ок. 800 года н. э.), знаменитый своими победами над примитивными айнами, жителями северных островов. Правивший тогда микадо пожаловал ему титул Сэй-и-тай-сёгун, то есть «Генералиссимус-покоритель-варваров». Вскоре сложилось и просуществовало на протяжении около тысячи лет единственное в своем роде двойное руководство страной. Эта необычная ситуация имела своим следствием низведение императоров страны до роли примерно верховного жреца, тогда как подлинная власть в стране находилась в руках сегуна, место которого также в основном передавалось по наследству. Подобное разделение номинальной и подлинной власти служило для охранения микадо от возможного позора при его вмешательстве вдела управления. Ему оставалось представлять собой Сына Неба и принимать почитание людей. В их глазах он не мог быть неправым (при полной неспособности сделать что-либо). На долю сёгуна — всевластие, слава, позор и тухлые яйца; на долю императора — охрана власти сёгуна, полное содержание, спокойная жизнь и обожествление. Надо признать, механизм был довольно удобным.

Сёгун Ёритомо (ум. 1199) упорядочил эту систему и создал правительство военного типа, бакфу, в котором воинская каста самураев контролирована действия администрации и социальную жизнь страны. Как и в любом феодальном государстве, крупная знать постоянно вела борьбу за власть, тогда как обычные люди были низведены до положения рабов. Даймё (господа) хранили государство и окружали себя приверженцами — самураями, которых обеспечивали всем необходимым их сеньоры. Они обычно выплачивали им содержание (в основном рисом), который, в свою очередь, прислужники дямиос выжимали из крепостных и арендаторов. Самураи, единственные из всех людей страны имевшие право носить два меча, были героями-воинами древней Японии. Они приносили клятву верности своему господину, и их верность была их кредо. Народные сказания Японии на все лады воспевают отвагу и преданность этих приверженцев знатных господ, точно так же, как ныне японский кинематограф возвеличивает их деяния в сотнях древнеяпонских «вестернах».

Предание «О сорока семи ронинах» является самым популярным сказанием в Японии — эту историю 250-летней давности знает наизусть каждый японский подросток. Остановимся на этом типично японском предании, поскольку оно дает возможность понять сущность тех героев, которым поклоняются дети современной Японии.

Некий аристократ был намеренно оскорблен во время своего пребывания во дворце сёгуна: забывшись, он в пылу гнева обнажил меч, намереваясь поквитаться с обидчиком. Однако за такое вопиющее нарушение этикета ему было велено немедленно, не сходя с места, совершить харакири. Его поместья были конфискованы, семья распалась, а приближенные в количестве сорока семи человек распушены. Самурай, йотой или иной причине оставшийся без господина, крова и поддержки, становился ронином (перекати-полем) и, подобно одинокому ковбою американского Запада, ищущему приключений, был естественным героем для сказителей. Сорок семь лишившихся покровителя и работы приверженцев покончившего с собой аристократа были связаны между собой долгом чести кодекса воина, повелевавшего отомстить за смерть своего господина, хотя по законам страны это влекло за собой смертную казнь. После многих приключений доблестным сорока семи удалось застать своего врага врасплох, убить его и отсечь ему голову. Затем они у всех на виду прошли на кладбище к могиле своего господина, под рукоплескания собравшейся толпы возложили на могилу голову врага и тут же совершили над собой харакири.

Обычные люди, хэймин, стояли по социальной шкале гораздо ниже самураев и делились на три основных класса: земледельцев, ремесленников и торговцев — в порядке их значимости. Зажиточный земледелец мог даже носить меч (один) в своих собственных владениях, а так как класс ремесленников включал в себя и художников и механиков, то в почитавшей искусство Японии некоторые из этих групп могли получить общественное признание. Торговцы и купцы не заслуживали даже презрения, хотя довольно часто владели значительными средствами. Простые же люди, наряду со всеми остальными, держались в подобострастии к вышестоящим воинам и аристократам, напоминая этим отношение простолюдинов-саксов к норманнским рыцарям времен Генриха I [3]. Самураи, как и европейские рыцари, стояли выше закона, и в Японии отнюдь не было чем-то необычным для самурая, пребывающего в игривом настроении или в подпитии, испробовать остроту клинка своею отточенного меча на шее какою-нибудь некстати подвернувшегося под руку носильщика.

В кровавые времена гражданских войн XII столетия платили жизнью за свое поражение не только предводители тех или иных групп — под репрессии попадали и их семьи, с которыми расправлялись безжалостно и самым варварским образом. Кровавая баня, которая следовала за поражением той или иной группировки, была столь жестока, что цвет страны оказался перед перспективой совершенного исчезновения. Жестокий обычай on пуку, или харакири (взрезание живота), стал характерно японским ответом на эту досаждающую проблему. В ходе этой церемонии предводители побежденной группировки, взрезая свой живот коротким мечом и рассекая при этом большую воротную вену, своею собственной кровью обеляли свои семьи, спасая их от проскрипционных преследований и одновременно защищая свою честь. После сражения побежденные тысячами преклоняли колени и совершали этот акт, смывая со своих близких всякую вину. В более поздние и менее жестокие времена вспарывание живота сводилось к легкой, порой просто символической ране, а последний милосердный удар наносился доверенным другом — кайсаку, который отсекал склоненную голову ударом своего меча.

В более близкие нам времена обычай сэппуку подразделился на два вида: обязательный (отмененный в 1868 году) и добровольный. В первом случае обреченный получал формальное извещение, что он должен умереть, и сам акт осуществлялся с соблюдением церемониальных моментов, в присутствии свидетелей. Окровавленный короткий меч часто подносился к трону владыки как свидетельство того, что воля его исполнена. Этот обряд был сродни по духу обычаю древних римлян бросаться на свой меч, или в более поздние времена обыкновению вручать опозорившему себя офицеру пистоле! с одним патроном, с более чем ясным намеком на то, как он должен его использовать.

Добровольное же харакири осуществлялось, да и теперь еще случается, часто в виде протеста, из преданности мертвому покровителю (в древности приближенные часто добровольно кончали жизнь, чтобы уйти вместе со своим господином) или, как это принято и среди людей западной культуры, в случае личного несчастья или неудачи. Самопожертвование как средство протеста среди уроженцев Востока не является чем-то специфически японским, что и было недавно (1963) продемонстрировано самоубийством посредством самосожжения нескольких вьетнамских монахов.

Иллюстрацией к японскому кодексу военной чести может служить история капитана Кани из 24-го полка. Во время первого штурма Порт-Артура (21 ноября 1894 года) капитан, который тогда был серьезно болен, настоял на своей выписке из госпиталя, чтобы принять участие в штурме. Во время приступа болезни, совершенно обессилев, он упал в сотне метров от подножия крепостной стены, на штурм которой шли его солдаты. Человек западной культуры мог считать, что честь его при этом не пострадала, но иначе думал отважный капитан. Он был вновь доставлен в госпиталь, однако, выздоровев, отправился на то самое место, где упал, и покончил жизнь самоубийством.

Идея вспарывания живота в качестве протеста, ответа на оскорбление или ради сохранения чести непостижима для западного человека, и самоубийства японских солдат, часто путем прижимания гранаты к животу, повергали в шок солдат союзных войск во Второй мировой войне. Однако для японцев сдача в плен означала личное бесчестье, поскольку была предательством по отношению к стране, императору, предкам и родным. «Если вы бессильны что-либо сделать, покончите с собой возвышенно», — требовал вековой обычай.

Подобное отношение к плену в значительной степени объясняет жестокое обращение с союзными пленными, которые, по понятиям японцев, становились презренными существами.

С военной точки зрения подобное отношение к плену дает двоякий эффект. Оно, безусловно, подвигает солдата к отчаянному сопротивлению до самого конца, чем и отличались японцы, защищавшие каждый дюйм своих позиций, причем целые подразделения их погибали порой буквально до последнего человека. Соотношение взятых в плен японцев к погибшим во Второй мировой войне было по западным меркам неслыханно малым. Во время кампании на Аитапе (Новая Гвинея) было убито 8825 японцев и 270 взято в плен (следует отметить, что многие, если не все, пленные были захвачены в самом начале операции тяжело раненными). Сражение при Маффин-Бей — 4000 убитых и 75 пленных; Иводзима — 23 000 убитых и около 600 пленных, многие из которых оказались рабочими-корейцами; Тарава — из гарнизона в 5236 человек в плен было взято 17 солдат да еще 129 корейцев. И так во всех других сражениях.

С другой стороны, существует много случаев, когда решимость погибнуть почетной смертью за императора приводит к бесполезному расходованию жизни без соответствующего военного эффекта. Если человек решился умереть, разумнее сделать это в бою, когда есть шансы нанести урон неприятелю. Время и средства, затраченные на подготовку и оснащение воина, а также на транспортировку его в отдаленную точку Тихоокеанского театра военных действий, расходуются впустую, если он эгоистично отправляется на встречу со своими предками до того, как нанесет хотя бы какой-то ущерб врагу. В этом случае восточный фатализм не всегда оправдывает гибель воина. Именно такими всегда были так называемые «атаки на ура». Бешеный бросок вперед фанатиков, которым безразлично, будут они жить или погибнут, мог бы быть действительно эффективным предприятием, если бы он задумывался и предпринимался с непременной целью нанести как можно более существенный урон неприятелю. Когда же эти фанатики (часто еще и одурманенные алкоголем или наркотиками) бросались очертя голову в атаку под шквальный огонь автоматического оружия с единственной целью удовлетворить их собственное желание геройски погибнуть, тогда жизнь их оказывалась принесенной в жертву впустую.

Японское Верховное командование не могло не ощущать этих потерь и по мере развертывания военных действий такие самоубийственные атаки становились все более и более редкими. Японская директива по ведению боевых действий, выпущенная накануне высадки 6-й армии под командованием генерала Уолтера Крюгера на Лейте [4], гласила: «Оборонительная тактика должна быть активной и по сути наступательной. Однако, поскольку действия, подобные массовым контратакам, неподготовленным и поспешным, больше подходят для заключительного сражения в случае неизбежного поражения, их следует но возможности избегать». И далее: «Наша философия жизни не заключается в том, чтобы неизбежно погибнуть, но в том, чтобы с наибольшим успехом выполнить порученную миссию».

Несмотря на эти и другие предостережения, в войсках по-прежнему сохранялась тенденция в отчаянной ситуации переходить в «атаку на ура». Такое имело место во время рукопашной схватки в ходе кампании на острове Сайпан, когда около 5000 японцев (оставшихся в живых из тридцатитысячного гарнизона) были блокированы. Их командующий, генерал Сайго, человек уже пожилой и к тому же раненый, был слишком слаб, чтобы повести своих бойцов в последнюю атаку. Он покончил с собой ритуальным сэппуку, его адъютант (предположительно, потому, что в пещере, где находился командный пункт, не было простора, чтобы размахнуться мечом) предпочел воспользоваться для прекращения страданий генерала пистолетом. Атака, начатая японцами неожиданно, едва рассвело, остановила продвижение нескольких батальонов 27-й дивизии и заставила их немного отступить. Атакующие с дикими криками буквально завалили своими телами пулеметы, гак что те больше не могли вести огонь. Артиллерия морских пехотинцев расстреляла все свои боеприпасы буквально в упор, после чего прислуга орудий пустила в дело пистолеты и карабины. В конце концов атакующие были остановлены, и к вечеру потерянные позиции отбиты, но эта атака японцев стоила жизни 1400 американцам. После нее на поле боя были обнаружены мертвые тела 4211 японцев — один к трем, — что было гораздо более высоким соотношением американских потерь, чем в большинстве «атак на ура».

Те же самые самоубийственные традиции подсказали и использование подразделений камикадзе («божественный ветер»). Всегда, в каждой стране и в каждой армии, существовали индивидуумы, которые готовы были осознанно принести себя в жертву, если, поступая таким образом, могли приблизить общую победу. В западном мире подобные поступки были довольно редкими. Почти самоубийственный риск воспринимался как нечто само собой разумеющееся — ведь всегда имеется шанс, хотя бы и сколь угодно малый, на то, что «старуха с косой» минует и на этот раз. Если цель важна, то в такой смерти нет ничего расточительного — пешкой ради ферзя жертвуют как в шахматах, так и на войне.

^{Сколь бы нелепыми и громоздкими ни представлялись японские доспехи взгляду западного человека, на самом деле они были легкими, удобными и хорошо приспособленными для японского образа сражений. Один из признанных знатоков писал о них как об «искусно соединенном вместе комплексе стальных пластин, кожи, шелка на тканевой основе. Каждый участок тела… определенным образом защищен». Лучшие образцы японского оружия и брони не имеют себе равных по красоте конструкции и отделке. Даже скромные наконечники стрел (вверху) часто украшались ажурным узором и гравировкой, а уж такие вещи, как эфесы и ножны мечей и кинжалов (внизу), почти всегда представляли собой шедевры кузнечного дела и искусства лакировки}

Имена трех японских солдат, которые превратили себя в подрывной заряд для разминирования, чтобы проделать проход в китайском проволочном заграждении под Шанхаем, превратились в объект поклонения и восхищения во многих храмах по всей стране. (Существуют весомые причины полагать, что три сапера стали жертвами преждевременно сработавшего взрывателя, но для целей пропаганды случай был слишком соблазнительным, чтобы не воспользоваться им.) И совершенно естественным стало решение, когда весы войны начали склоняться не в пользу Японии, широко распропагандировать полумистический порыв обрести славу и бессмертие, пожертвовав своей жизнью за императора (не за человека Хирохито, а за императора как воплощение прошлого и будущего страны).

Официальное одобрение получил план нанести значительный урон флоту США путем тарана американских кораблей пикирующими самолетами с бомбами на борту. Этот самоубийственный план (который, кстати, вызвал довольно энергичную критику в самой Японии и был далеко не однозначно воспринят высшим флотским начальством) получил название «камикадзе», то есть «божественный ветер», по историческому наименованию благоприятной бури, разметавшей флот вторжения монголов в XIII веке. Конечно, это был замысел, порожденный отчаянием, на который флотское командование пошло в результате значительных потерь самолетов и пилотов и явного провала попыток остановить американские силы вторжения обычными средствами, и он имел ощутимый успех. В морских сражениях у Филиппин, Формозы (Тайваня) и у Окинавы было потоплено 34 американских корабля, причем 3 из них крупных, а 288 кораблей, из них 66 весьма крупных, получили значительные повреждения. Среди эсминцев потери были особенно значительными: 13 было потоплено и 87 получили повреждения различной степени тяжести. За это японцам пришлось заплатить высокую цену самолетами и летчиками — их погибло 1228, включая и машины эскорта (эти цифры относятся только к самолетам военно-морской авиации).

^{Человекоуправляемая авиабомба}

Трудно сказать, оправдала ли цель примененные для ее достижения средства. Если бы этот план увенчался успехом и флот США отступил, история бы однозначно заключила, что эти средства были оправданны. Но дело обернулось таким образом, что к октябрю 1944 года, когда японцы приступили к выполнению этого плана, самолетов и летчиков не хватало, к тому же каждый вылет совершался в условиях преобладания американской авиации в воздушном пространстве боев. Вынужденный использовать залатанные на скорую руку самолеты и летчиков, едва выпущенных авиашколами, «божественный ветер» вскоре превратился в нежный зефир. Впрочем, если принять во внимание, что в это же время сотни отчаявшихся японских солдат кончали жизнь самоубийством в горных пещерах и «лисьих порах» (подбрустверных укрытиях), то идея организованного самоубийства — с весьма определенной военной целью — представляется не совсем лишенной смысла.

«Следует иметь в виду, что в течение многих сотен лет, когда кодекс воина («бусидо») определял поведение самурая, в нем постоянно упоминалась необходимость готовности в любой момент умереть, причем аналогичные принципы одновременно действовали в сообществах купцов. земледельцев и ремесленников, а верность императору. другим вышестоящим лицам и народу Японии превозносилась как высшая ценность. Поэтому принятие принципов камикадзе не произвело на японцев такого шокирующего впечатления, каким оно стало бы для народов Запада. Кроме того, вера в то, что по своей физической смерти человек продолжает существование вместе с живыми и мертвыми, делала эту концепцию смерти менее фатальной и неприятной по своим последствиям» (из книги «Божественный ветер»).

Надо отметить, однако, что в мотивации пилотов-камикадзе не было ничего от боевого безумия или внезапного отчаяния. Их решение, напротив, представляло собой совершенно хладнокровный поступок. Они принимали свое решение на добровольной основе (лишь ближе к концу войны некоторые отправлялись в порядке дисциплины), проходили особую подготовку, порой некоторое время ожидали окончательного приказа, но даже тогда они часто отзывались, чтобы дождаться более благоприятных обстоятельств.

Моральное напряжение человека в подобных обстоятельствах едва ли можно себе представить, и все же из последних писем домой этих людей можно видеть, что они шли к своему неизбежному концу спокойно и хладнокровно, поддерживаемые религией и своей верой в то, что их самопожертвование может помочь спасти страну и обеспечит им место в ряду бессмертных героев Японии. Приведем еще одну цитату из «Божественного ветра»: «Вникая в отношение этих людей к предстоящему им, надо помнить, что они смотрели на самоубийственную атаку на врага только как на часть своего солдатского долга… «Когда мы стали солдатами, мы вручили свою жизнь императору. Когда мы поднимаемся в небо, то делаем это с твердой уверенностью в том, что тем самым мы помогаем громить врага. Мы нарушим свой долг, если будем думать иначе. Поэтому слова «особая атака» — не более чем просто название. Тактика, будучи несколько необычной по своей форме, представляет собой лишь другой путь для выполнения нашего воинского долга…» Эти полеты были для них обычным делом. В ходе их не было места ни театральной неестественности, ни истерике. Все было только исполнением долга».

Эти письма представляют собой странную смесь мистицизма, милитаризма и обожествления императора, столь чуждую западному мышлению и характеру выражения чувств и мыслей. Большинство таких писем принадлежит спешно подготовленным офицерам запаса, получившим образование в колледжах и университетах; в письмах рядовых и простых пилотов военно-морской авиации мы видим более приземленное восприятие.

В одном из таких писем мы читаем: «Словами невозможно выразить мою благодарность моим любимым родителям, которые растили и заботились обо мне вплоть до моей зрелости, чтобы ныне я смог хотя бы в небольшой степени оправдать ту честь, которую его императорское величество оказал нам».

Другое письмо, написанное младшим лейтенантом военно-морской авиации, завершается почти поэтическими строками:

Японцы порой поступают так, словно они являются жертвами тяжелейшего комплекса неполноценности. Если это впечатление верно, то объяснить ситуацию можно только тем, что страна лишь в относительно недавние времена стала открываться западной цивилизации, которую они внутренне презирают, но вынуждены во многом ее копировать.

Средневековая Япония имела довольно значительные связи с Китаем и Кореей, а время от времени изрядно вмешивалась в корейские дела. В 1592 году под предводительством знаменитого полководца Тоёгоми Хидэёси было предпринято успешное вторжение в Корею, которое повлекло за собой и военные столкновения с китайцами. Кампания закончилась уходом японцев из Кореи. Первые пришельцы с Запада появились в Японии впервые в 1542 году, когда занесенный сюда морской бурей португальский корабль, сбившись с курса, бросил якорь у острова Кюсю. Торговые миссии встретили здесь довольно хороший прием, а вместе с ними появились и священники; первым миссионером (1549) стал знаменитый Франсис Ксавьер. Новая религия довольно прочно обосновалась на Кюсю. По сообщениям миссионеров, в 1582 году в христианство было обращено 150 000 местных жителей, в том числе много влиятельных аристократов. Хидэёси беспокоило все больше и больше растущее влияние иезуитов, поэтому он ввел ряд запретительных мер против них. Однако японская торговля с Португалией была весьма выгодна для местного общества, гак что меры эти мало что дали. Появление же конкурировавших с иезуитами испанских францисканцев (1593) и растущие опасения (не всегда безосновательные), что миссионеры только торят дорогу для иностранной интервенции и вторжения, побудили японского правителя принять меры против христиан.

В 1600 году в Японии появилось голландское судно, штурманом на нем был англичанин Уилл Адаме, сумевший снискать расположение сёгуна, который приблизил его к себе. Адаме жил в Японии до своей смерти в 1620 году. Голландцы получили право торговли с Японией (1605), а несколько лет спустя такие же права были дарованы и англичанам. Но в глазах сёгуна интриги миссионеров перевесили преимущества внешней торговли, и исповедование христианства было запрещено под страхом смерти. Всем испанцам (источнику большей части всех бед) было приказано покинуть страну, вскоре за ними последовали и португальцы (1639). В 1636 году вышел указ о запрещении всем жителям Японии и всем японским судам покидать пределы страны и строить суда для океанского плавания. Английская компания (с весьма слабым руководством) сдалась и покинула пределы страны (1632), тогда как голландцам было отведено пространство в 300 квадратных шагов (так в тексте. — Пер.), где они и осуществляли торговые операции в течение более чем двухсот лет под строжайшим и унизительным контролем местных властей.

Во времена правления последующих сегунов огромного клана Токугава Япония, за исключением небольшого ручейка товаров и информации, получаемых через голландцев, была изолирована от всего остального мира. Все попытки открыть страну для торговли отклонялись. Четверо коммерсантов из торговой миссии в Макао и пятьдесят семь их торговых партнеров в Японии были обезглавлены по приказу сёгуна. Тринадцать коммерсантов были высланы из Японии с напутствием: «Лучше и не думайте о нас, как будто нас больше нет на свете». Все другие торговые представители, пытавшиеся установить деловые отношения. встретили столь же твердый, хотя и не такой кровавый, отказ. В течение более чем двух столетий островная империя оставалась недоступной веяниям времени, окруженная флером загадочности, а за это время в Европе эра меча и религиозных войн уступила место эпохе философов и зарождению прав человека, а затем и веку механики. Это был мир парового двигателя, электричества, телефона и телеграфа, заводов и фабрик, нарезных мушкетов и народною просвещения, который в конце концов и разрушил барьеры, возведенные много десятилетий назад.

Конец изоляции был неизбежен. Все больше и больше иностранных судов, в большинстве своем китобоев, бороздили моря вокруг Японии. Все чаще и чаше возникали контакты по житейским вопросам, вроде заправки свежей водой и ухода за матросами потерпевших крушение судов. Правители Японии знали о растущей силе и влиянии европейцев, они получали сведения об обосновавшихся в Гонконге британцах и об открытии в соответствии с договором китайских портов. По стране расходились приводящие в трепет слухи об иноземных дьяволах. Иностранные суда видели уже совсем близко от берегов, и неизбежность их высадки на побережье страны была отражена в «Песне о черном корабле»:

Подобная поэзия отнюдь не воодушевляла население страны, в которой вряд ли один из 100 000 человек видел когда-либо в своей жизни иностранца.

^{Ни в какой другой стране культ меча не достигал такого масштаба, как в древней Японии. Именовавшееся «Душой самурая» оружие (Ниппон-то) было предметом почитания, а оружейники, изготовлявшие мечи, считались художниками высочайшего уровня. Уникальные клинки представляли собой комбинацию мягкого железа и/или нескольких сортов стали — заготовка клинка многократно проковывалась. складывалась и сваривалась, пока не становилась состоящей из тысяч различных слоев металла. Поскольку меч был прежде всею рубящим оружием, образование его острого режущего лезвия (якибы), становилось самым важным этапом его изготовления. Весь клинок, за исключением лезвия, покрывался смесью глины, песка и древесного угля, затем нагревался и охлаждался в воде. Затем следовали шлифовка, полировка и заточка. Закаленное лезвие, светившееся перламутровым блеском на полированной стали клинка, было чрезвычайно твердым, тогда как обушок его оставался мягким и достаточно эластичным, чтобы противостоят!. самому сильному улару (если бы тело клинка было таким же твердым, как и его лезвие, то меч был бы хрупким). Клинки знаменитых мастеров (которые ставили свое клеймо на хвостовике), некоторые из них датируются IX веком и столь ценны, что редко какие-то из них покидают пределы страны. Ниппон-то подразделяются на четыре категории: Ка-то, истинной древности; Син-то. откованные два-три века назад; Синсин-то, произведенные совсем недавно; и Гун-то, или «казенное имущество», произведенные в массовых количествах для вооруженных сил в годы Второй мировой войны (последние имеют серийные номера)}

^{1,8 — кодзири; 2, 11 — куриката; 3 — кодати (маленький меч, или церемониальные палочки для еды); 4, 12 — цуба (гарда меча); 5, 13 — фути; 6, 14 — мэнуки (лигой герб в виде металлической пластинки); 7, 15 — гасира (навершие меча); 9 — когатана, или малый меч (на противоположной стороне от когаи); 10 — кодати, иногда разделенные}

Потрясение от прибытия этих «ужасных людей» было столь велико, что совершенно расстроило двойную систему управления страной, гак долго действовавшую в Японии. Яростный гнев обрушился на сёгуна, подписавшего соглашения с иностранцами в качестве верховного правителя страны. (Вряд ли коммодор Перри и первые дипломаты вообще знали о существовании микадо.) Последовали сложные политические маневры между сильнейшими кланами страны, их приверженцами и императором; подспудные страсти прорвались в ряде сражений и убийствах высокопоставленных деятелей, в том числе нескольких иностранцев, совершенных жестокими ронинами. Все эти перипетии закончились в 1867 году, когда правивший тогда сёгун добровольно передан все свои полномочия императору, положив тем самым конец 264-летнему правлению дома Токугава. Вместе с ним рухнула и вся феодальная система, крупные землевладельцы — даймё, воины-самураи и вообще весь старый уклад. Император снова получил свой древний статус истинного и бесспорного правителя страны. Главы крупнейших кланов передали ему власть над своими громадными поместьями, в которых они до этого царили совершенно бесконтрольно, чтобы занять другое почетное место в реорганизованной системе государственного управления.

Самый сильный улар пришелся по самураям. Поскольку они целиком посвящали свою жизнь воинской службе, то всегда ежегодно получали дотации на повседневные нужды. Теперь одним росчерком пера они становились пенсионерами, около 400 000 человек — вся каста воинов Японии. Государственный указ установил им унизительно маленькие пенсии, наряду с этим позволив им получать другие профессии. Похоронным звоном для их касты стал закон о воинской обязанности, открывший профессию воина для всех желающих, а закон 1876 года запретил ношение традиционных двух мечей.

Класс воинов был теперь лишен своих доходов, общественного статуса, традиций и карьеры. Неудивительно, что тысячи таких людей примкнули к главе громадного клана Сацума, образовав реакционное движение за изгнание «дьявольских» советников, окружающих императора, и восстановление старых порядков (1877). Удивительным же стало то, что у многих самураев, даже членов клана Сацума, хватило прозорливости, чтобы понять — выбранная дорога была единственно возможным путем для Японии — и остаться верными правительству. Через восемь месяцев восстание было подавлено, и новый режим сохранился.

Принимая во внимание громадность перемен, которые за несколько лет буквально перевернули систему, сохранявшуюся неизменной в течение многих столетий, переход произошел относительно безболезненно.

Откровенно сильное правительство, численность и воинственное поведение касты самураев, их фанатичная преданность правителю и способность японцев быстро освоить западное вооружение и подготовку спасли Японию от большинства унизительных и безвозвратных потерь, которые стали уделом других стран Востока в этот период. Разумные люди, стоявшие у руководства страной в этот критический период истории, отчетливо понимали, что только сплоченная и однородная нация, хорошо оснащенная современным оружием, может избавить Японию от судьбы ее более слабых соседей. Поэтому все первоначальные договора — открытие шести портов для торговли и позволение иностранцам жить в радиусе около 39 километров от них. фиксированные на низком уровне импортные пошлины и предоставление иностранцам прав экстерриториальности — не вызывали на первых порах возражений. Но по мере того как нация сплачивалась, а национальная гордость возрастала, эти условия, в особенности последнее, стали вызывать раздражение.

По вполне очевидным причинам цивилизованные государства не склонны были передавать своих граждан под юрисдикцию людей, чьи понятия о законе и справедливости были совершенно чужды их собственным. И даже в лучших видах международного согласия они не соглашались верить в справедливость суда, для которого пытка являлась обычной формой допроса; подсудимый был лишен всяких прав, даже права знать, в чем его обвиняют; «свидетели» открыто устанавливали цену своих показаний, а наказание даже за незначительное нарушение закона могло состоять в отсечении конечности. В период пробуждения островного царства японская «справедливость» вряд ли могла быть образцом, который удовлетворил бы цивилизованные страны. Однако за сравнительно короткий период законы были приведены в такой вид, который (в большей или меньшей степени) соответствовал западным понятиям, а японцы ощутили, что любое исключение является отражением их юридической системы.

Несколько попыток отменить ранее заключенные соглашения были провалены, но в 1894 году новое соглашение с Великобританией отменило права экстерриториальности и дало японцам возможность устанавливать некоторые определенные ставки тарифов. Другие страны последовали этому примеру. Однако лишь в 1911 году Япония обрела полный контроль над своими импортными и экспортными тарифами.

Для внимательного наблюдателя было ясно, что уже в то время японцы выказывали первые знаки повышенной чувствительности и раздражительности, которые стали столь явными в XX столетии. В отличие от англосаксов, флегматичный темперамент которых был вполне естественным, японцы держали свою эмоциональную природу под постоянным и строгим контролем. Японцу американский темперамент напоминал кастрюлю, содержимое которой кипело и бурлило, порой приподнимало давлением крышку и выпускало пар, тогда как характер японца был подобен скороварке, плотно закрытой, но в которой постоянно происходит некий процесс, иногда «сносящий крышку» и вырывающийся наружу с катастрофическими последствиями. Наряду с этим японцам было совершенно ясно, что ключ к признанию их равными в мировой политике лежит в воинской доблести и тщательной подготовке страны к возможной войне.

Война с Китаем (1894—1895) — опять из-за Кореи, которая нужна была Японии как для решения проблем с перенаселенностью своей территории, гак и в качестве рынка для своих товаров, — закончилась победой Японии. Боевые корабли под флагом с эмблемой восходящего солнца (многие офицеры которых в начале своей карьеры были облаченными в шелковые кимоно самураями с узлом волос на макушке и двумя мечами за поясом) разгромили своих китайских соседей в грандиозном морском сражении, первом в современной истории. Был взят Порт-Артур, а Китай лишился Формозы (Тайваня), Пескадорских островов и южной части Маньчжурии. Однако Франция, Германия и Россия в совместной ноге оказали давление на Японию, заставив ее отказаться от завоеваний в Маньчжурии. То обстоятельство, что они оказались лишенными плодов своей победы, лишь утвердило японцев в их убеждении, что добыча принадлежит победителю только тогда, когда он достаточно силен, чтобы удержать ее.

В 1900 году разразилось Боксерское восстание [5], и Япония, будучи ближайшей заинтересованной державой, поспешила оказаться в первых рядах сражающихся. Поведение ее войск во время короткой кампании союзных войск по освобождению Тяньцзиня и Пекина продемонстрировало всем, что ее армии нет равных в дисциплине и эффективности. Однако окончательные итоги кампании позволили России еще прочнее укрепиться в Маньчжурии и особенно в Порт-Артуре, из которого она помогла вытеснить японцев за несколько лет до этого — поступок, которого Япония не могла ни простить, ни забыть.

Японцы терпеливо дожидались нужного момента, тем временем значительно упрочив свое положение союзом с Великобританией. Согласно условиям этого союза, если любой из его членов окажется вовлеченным в войну с третьей страной, то другой член союза должен оставаться нейтральным, если только на него не будет произведено нападение одной или несколькими другими странами, «если же такое случится, то другая высокая договаривающаяся сторона придет ей на помощь». Это позволило Японии готовиться к решительной схватке с Россией, не опасаясь вторжения французов или немцев. Что она и делана, буквально подталкиваемая к этому глупостью и упрямством русских. Пять с половиной месяцев переговоров закончились безрезультатно, и 5 февраля 1904 года отношения между странами были разорваны. Давно готовившаяся (японцами) война началась в типично японском стиле, с неожиданной ночной торпедной атаки на русский флот, стоявший совершенно неподготовленным — что опять-таки было совершенно типично для предреволюционных русских сил — на внешнем рейде Порт-Артура. Вслед за этим последовал проведенный в течение нескольких часов десант японских экспедиционных сил под Чемульпо, сопротивления которому оказано не было.

Япония начала войну, отнюдь не предполагая сокрушить громадную Российскую империю. Все, на что она могла надеяться, — это нанести быстрое поражение российским силам на Дальнем Востоке, который был связан с Европейской Россией узкой лентой Транссибирской железной дороги. Но оказалось, что оценка японцами своих собственных военных возможностей оказалась завышенной, а пропускной способности Транссибирской магистрат значительно заниженной. Отсутствие коммуникаций в Корее замедлило скорость японского наступления, и лишь к 1 мая их силы смогли форсировать Ялу.

Численность японской армии накануне войны оценивалась в 273 000 человек в составе 13 дивизий при 798 орудиях. Японцы располагали примерно только 225 000 человек подготовленных резервистов вследствие принятой концепции боевой подготовки лишь одной пятой из числа ежегодного призывного контингента (в интересах «экономии»). Это значительно сдерживало развитие их кампании.

^{Штабной офицер и рядовой периода Русско-японской войны}

^{Пехотинец на марше периода Русско-японской войны}

Все военные наблюдатели пришли к единодушному согласию в том, что японская армия, хотя и весьма малочисленная, была образцом дисциплины и преданности. Большое впечатление производила также степень ее организованности, что явно было результатом тщательного планирования и предусмотрительности. Особое восхищение вызывали маленькие ростом японские пехотинцы (в 1904 году они едва достигали пяти футов и одного дюйма, то есть были ниже 155 сантиметров). Во время долгих и трудных переходов японский солдат был одет в голубую шинель или в плотный коричневый полушубок с овчинным воротником и нее на себе одеяло, ранец или ранец-рюкзак, флягу с водой, часть составной палатки, служившей ему также накидкой, шанцевый инструмент, запасные сапоги и сандалии, котелок с дневным запасом продовольствия, а также 8-зарядную магазинную винтовку системы Мурата, штык и боеприпасы. С такой нагрузкой он совершал поражавшие воображение марши, и одной из особенностей японской пехоты, производившей неизгладимое впечатление на всех иностранных военных наблюдателей, была ее способность быстро совершать длинные переходы. «Это просто удивительно, сколь быстро они передвигаются, — писал один из наблюдателей, отслеживавший их деятельность во время подавления Боксерского восстания, — кажется, что они все делают вдвое быстрее». Несколько позже лейтенант Дауд, служивший по обмену в течение шести месяцев в качестве младшего офицера в одном из японских полков в 1934—1935 годах, записал свои впечатления о выносливости и стойкости японского солдата: «Мы начали движение в пять часов утра и шли почти непрерывно до десяти часов следующего утра. За это время мы прошли 90 километров. После краткой остановки роте было приказано отойти на 3 километра назад и занять гам позицию. Другой командир подразделения гонял своих подчиненных в марш-броски по 45 километров в день в течение месяца. При этом в конце перехода он обычно отдавал приказ «Бегом марш!», чтобы показать, что даже уставшие до предела люди все же могут собрать последние силы для заключительного рывка, едва не падая от усталости. Пройти всю дистанцию такого марша было делом чести для солдата, а сойти с нее считалось позором». В систему японской боевой подготовки всегда включались «марш-броски преодоления жары» и «марш-броски преодоления холода». Такая подготовка показала свою действенность в военное время. В ходе кампании в Маньчжурии 1933 года японские маршевые колонны совершали переходы по 32 километра в сутки непрерывно в течение тринадцати дней и по 80 километров в сутки в течение грех дней, причем в пургу и при температуре от 20 градусов до 40 градусов ниже нуля.

Иностранный наблюдатель, находившийся с японцами в Северном Китае, пораженный маршами на такие дальние дистанции, получил разъяснение, что они стали возможны благодаря тому, что во главе каждого полка находилось его знамя. Сочетание преданности императору и решимость «не потерять лицо» побуждало людей мобилизовать все свои силы для переходов в 56 километров и более, «хотя боль и усталость ясно читались па их лицах». Эта решимость, по мнению наблюдателя, «была движущей силой японской жизни».

Другой особенностью, па которую обратили внимание многие из иностранцев, был тот факт, что такие физические усилия совершались при питании, которое европейцы сочли бы голодным. Ян Гамильтон отметил «исчезающе малый» эффект насыщения рисом и счел, что «европеец с таким же успехом мог бы есть снежные хлопья и столь же бы насытился». Солдатский рацион питания хранился в bento — небольшой миске, в которой помещалась ложка холодной свинины и чашка вареного риса, — и съедался в холодном виде. Рацион войск, в рядах которых наблюдателем был М. Лёрквин, состоял из полуфунта риса и небольшого количества почерневшей картошки. Все это заливалось кипятком из походных кухонь (эти кухни «готовили» только кипяток). Лейтенант Дауд походных кухонь не видел, но отметил, что неприкосновенный запас состоял из консервированной говядины и сухарей, с небольшим количеством риса или ячменя, если их удавалось добыть и сварить.

Способность совершать переходы и сражаться при столь скудном питании всегда была характерной особенностью солдат стран Востока. Именно она в значительной степени сделала возможными великие победы монголов и определила успехи китайских и северокорейских армий в 1950 году [6]. Это обстоятельство также частично объясняет высокий уровень смертности в лагерях для военнопленных в Японии и коммунистическом Китае. Вполне понятно, что ни одна армия не станет кормить взятых ею в плен воинов противника лучше, чем своих собственных солдат, так что, наряду с другими проявлениями жестокого обращения, западные военнопленные страдали от недостаточною питания, что часто приводило к их гибели.

Генерал Ян Гамильтон, талантливый и опытный офицер, ветеран афганской, нильской и бирманской кампаний, а также обеих Англо-бурских войн, был направлен в 1904 году в качестве военного наблюдателя в японскую армию, участвующую в военных действиях. Свои интересные и глубокие наблюдения он изложил в книге «Записки офицера штаба». В частности, он считал, что «современная цивилизация все меньше и меньше соотносится с древними стандартами воинской доблести и что настал час, когда современный мир должен изменить свои идеалы или быть готовым исчезнуть перед лицом более естественного, менее сложного и менее нервного общества». Генерал восхищался бурами, сообразительность которых, как он считал, достигла того уровня, на котором они, оставаясь по-прежнему примитивными, могли действенно применять современное оружие и артиллерию. Подобные чувства он испытывал и к японцам, высоко оценивая их крестьянские добродетели и врожденную хватку в обращении с различными механизмами.

Он видел в них воплощение многих из тех воинских качеств, которых цивилизация с роковой неизбежностью лишила англичан и вообще людей западного мира. Так, он завидовал тому, как искусно прививается подросткам в Японии воинский дух и практическое умение сражаться, в отличие от великих демократий, где расхожим паролем был антимилитаризм. Это была знакомая горестная песнь бывалого воина, скорбевшего об исчезновении духа древнего воинства. В общем-то этот древний напев исполняли все воины прошедших времен — его тянул еще пещерный человек, а потом ассирийцы, греки, римляне и так далее, вплоть до наших дней. Для либералов, просветителей, пацифистов тема эта — не самая популярная. К сожалению, с точки зрения солдата, все обстояло именно таким образом.

Японцы оказались восприимчивыми ко всему, что могло бы оказаться полезным для них. Их тактика, как и большинство из их армейских установлений, была позаимствована у немцев. Их плотный строй в Русско-японской войне временами становился причиной бесполезных потерь, но ружейный огонь русских по большей части был малоприцельным и позволял японцам идти на такие приемы, которые, сражайся они против британцев или буров, оказались бы чересчур для них дорогостоящими. Однако Порт-Артур был совершенно другим случаем, и настоятельная политическая и военная необходимость взять этот «Гибралтар Востока» как можно скорее бросила японцев в лобовую атаку на артиллерию, проволочные заграждения, пулеметы и сильно укрепленные позиции противника. Русские солдаты были на высоте, и взятие крепости стоило японцам крупных потерь.

Японский флот, в котором некоторые из более легких кораблей были построены на японских верфях, действовал столь же эффективно, как и армия. По руководству, боевому духу, инженерному оборудованию, результативности, судовождению и, самое главное, по искусству артиллеристов он намного превосходил русские эскадры. Ему удалось задержать их продвижение и в конце концов уничтожить крупные соединения кораблей Тихоокеанской эскадры и не дать перерезать коммуникации между Японией и сухопутными силами на континенте. И наконец, в Цусимском проливе он нанес русским одно из самых сокрушительных поражений в современной истории. Из состава русского Балтийского флота (строго говоря, на самом деле — 2-й и 3-й Тихоокеанских эскадр, сформированных из Балтийского флота. — Пер.) было потоплено шесть эскадренных броненосцев, один броненосец береговой охраны, шесть крейсеров, три вспомогательных судна и пять эскадренных миноносцев, а два броненосца, два корабля береговой охраны и один миноносец захвачены. Лишь одному вспомогательному крейсеру и двум эсминцам удалось прорваться во Владивосток — все остальные корабли, которым удалось уйти от японских, были интернированы в нейтральных портах. Эта победа одним ударом выдвинула Японию в ряд сильнейших мировых морских держав. Еще больше укрепили ее в этом качестве поражение германского военно-морского флота в 1918 году и послевоенное сокращение Королевского флота Великобритании.

Одерживая победы на суше и на море, Япония все же не была достаточно сильна, чтобы добиться завершения войны. Но, на ее счастье, война была совершенно непопулярна в России (чьи людские резервы едва ли можно было исчерпать), и она отнюдь не жаждала отомстить за свое поражение. Оба противника приняли посредническую роль США, но окончательные условия мира, хотя внешне и приносили Японии то, из-за чего война началась, не пришлись по вкусу японскому обществу. В Токио вспыхнули стихийные бунты, премьер-министр подал в отставку. Япония снова испытала огромное разочарование, хотя отныне се положение в качестве мировой державы было обеспечено.

Восхождение Японии к этому положению привело и к постепенным изменениям в ее отношениях со странами Запада. Поражение России внесло изрядную струю в тот поток смятения, который захлестнул восточный мир. Впервые в истории могучая европейская держава потерпела поражение от азиатов, и фундамент правления белых на Востоке оказался изрядно потрясенным. Совершенно естественно, что Япония должна была начать рассматривать себя в роли лидера всего восточного мира и воинствующего защитника желтой и коричневой рас. Даже более того — уже можно было заметить свидетельства того, что японцы стали верить: судьбой им суждено в будущем стать правителями всего человечества. Всего четыре года прошло с прибытия коммодора Перри, а властные и влиятельные японцы, чувствуя неоднородность и соперничество между странами западного мира, уже претендовали на открытые контакты с другими народами и странами. «Единства между странами мира не существует… их соперничество не прекратится до тех пор, пока некто не обретет столь экстраординарную мощь, что сможет взять на себя господство, которое объединит всех остальных под своей единственной властью… Вряд ли появление такого лидера будет только волей Провидения… Следует всегда иметь это в виду, закладывая ныне основу для обретения владычества надо всеми странами и народами… Там, где иностранцы нас превосходят, мы должны исправлять наши недостатки… мы должны провозглашать наше покровительство над безобидными, но могучими народами… Подобная политика должна стать не чем иным, как укреплением нашей власти и влияния, возложенных на нас волей небес. Это только укрепит наш национальный престиж и наше положение, другие страны мира придут к тому, чтобы смотреть на нашего императора как на великого правителя всех стран и народов, они станут следовать нашей политике и покорятся нашей мудрости». Это претенциозное заявление, представляющее собой по сути доктрину Nippon tiber alles [7] было написано в 1858 году!

В своей книге «Вызов: за фасадом Японии» Аптон Клоз, хорошо знавший японцев, писал в 1935 году: «Японцы вполне искренни — их вера в себя наивна и безусловна. Астигматизм нации побуждает их смотреть на свои представления о божественности нации и ее вождя как надело вполне здравое и самоочевидное. Когда другие страны Азии или мы, люди Запада, не можем рассматривать Японию как единственного в мире законодателя или установителя мирового порядка, они искренне удивляются и испытывают душевную муку. Они совершенно искренне считают нашу неспособность согласиться с их претензиями либо вызывающим жалость невежеством, либо сознательным сопротивлением воле Провидения».

Высказывания многих правителей страны и в более позднее время демонстрируют все ту же самую веру в естественность притязаний Японии на правление если не всем миром, то по крайней мере всей Азией. И еще: в них просматривалась готовность терпеливо дожидаться таких условий, когда подобный процесс ассимиляции может начаться без излишнего вмешательства. Именно безоговорочная вера в божественную миссию Японии — имперский путь — вела в бой ее неутомимых воинов.

Первая мировая война дала возможность японцам освободить восточные моря от владычества одной из западных держав. Объявив войну Германии (23 августа 1914 года), японцы осадили и взяли штурмом принадлежавший Германии порт Циндао, оборону которого осуществляли 13 000 человек. Другим следствием этой войны, которому западные страны не придали тогда значения, стал захват Японией принадлежавших ранее немцам Маршалловых, Каролинских и Марианских островов, а также группы островов Палау. На мирной конференции после окончания войны мандат на управление этими островами был дан японцам — событие, которому суждено было приобрести жизненно важное значение во время войны на Тихом океане в 1942—1945 годах. Еще одной сферой участия в мировой войне стали действия японского военно-морского флота по проводке конвоев в Индийском океане и Средиземном море. В 1918 году японские части высадились во Владивостоке, участвуя вместе с другими союзниками в попытках установить антибольшевистский режим.

Численность и влияние армии Японии постоянно возрастали. Ее офицерский корпус, следуя самурайским традициям, оставался ультраконсервативным и в высшей степени националистическим, с головой ушедшим в почитание императора и убежденным в цивилизаторской миссии Японии во всем мире. Либералам и политикам они не верили, считая их продажными болтунами, не способными действовать. Тем временем экстремистские группировки, подобные Обществу Черного дракона, приобретали все больший вес и привлекали в свои ряды многих молодых офицеров. Подобные ультранационалистические общества содействовали приходу к власти милитаристов путем серии убийств либеральных политиков и даже высокопоставленных армейских и флотских военачальников. В 1936 году была предпринята попытка государственного переворота, направленная против нового правительства, многие из членов которого выступали против армейского всевластия и агрессии в Китае. И хотя попытка провалилась, она продолжала влиять на либеральные и антимилитаристские склонности членов кабинета, так что успешные правительства почти целиком находились под влиянием армии.

Подобное положение вещей озадачивало многих европейцев, которые видели в Японии конституционную монархию с внешним признаком демократии — парламентом. Объяснение же такой ситуации заключалось в той роли, которую в японской жизни играла армия, — роли намного отличной от той, которую играла военщина в любой другой стране. Согласно самурайским традициям, армия олицетворяла собой верность и беззаветное служение императору. Однако в отличие от привилегированной военной касты былых времен императорская армия была теперь открыта для всех классов общества, и японцы смотрели на нее как на символ социального равенства. Люди, которые веками испытывали пиетет к феодальному воину, чувствовали свою тесную связь с новой армией, в которой сын крестьянина мог быть равным или даже превзойти наследника древнего рода. Такие связи укреплялись еще и потому, что большая часть офицерского корпуса были представители нижнего и среднего классов, поэтому существовали тесные узы между офицерами и рядовыми, выходцами из крестьян и рабочих.

^{Шлем и боевая маска}

Армия поддерживала тесные взаимоотношения с семьями новобранцев. Так, письмо от командира подразделения заверяло главу семьи: «…офицеры роты займут ваше место в отношении вашего сына. Мы станем для него строгим отцом и любящей матерью…»

Армия также делала все от нее зависящее, чтобы народ чувствовал себя участником всех ее действий. Даже расквартирование личного состава во время маневров или учений у местного населения рассматривалось как привилегия: и офицер, и рядовой равным образом чувствовали себя почетными гостями в таких семьях. Армия уделяла особое внимание самым юным жителям страны, и школьникам давались свободные дни, чтобы они могли наблюдать маневры или полевые учения армейских подразделений. Желание служить в армии закладывалось с раннего детства. Многие из призывников еще в школьные годы посещали тот или иной юношеский центр, готовивший их к армейской службе, где подростки с двенадцати лет с воодушевлением проходили строевую подготовку с облегченными винтовками. Подобные центры даже устраивали ежегодные маневры, максимально приближенные к реальным боевым действиям, в которых порой принимали участие танки и самолеты. Даже если с точки зрения военной подготовки проку от таких маневров и было немного, но они способствовали созданию психологического настроя нации.

Начало двухлетнего срока службы, 10 января каждого года, для призывников обставлялось как веселый праздник. Для многих из них это был самый счастливый день в году. Одетые в свои лучшие одежды, в сопровождении друзей, родственников и представителей властей, они приходили в казармы, двери которых в этот день были открыты для всех. Окончание двухлетней службы, 1 декабря, также отмечалось праздничной церемонией.

Собственно служба отличалась особой суровостью, но нарушения дисциплины и воинские «преступления» в общем были достаточно редким явлением. Неповиновение старшим по званию рассматривалось как неповиновение самому императору. «Императорский рескрипт» гласил: «Верховное командование Наших вооруженных сил находится в Наших руках… Мы являемся Верховным главнокомандующим. Наши отношения с вами будут особенно тесными, если Мы будем надеяться на вас как на части Нашего тела, а вы будете рассматривать Нас как свою голову… Низшие по званию должны считать приказы, исходящие от старших по званию, как отданные непосредственно Нами».

Этот рескрипт императора Мэйдзи, ставший Библией всех вооруженных сил, был написан в 1882 году и представляет собой документ из примерно 2000 слов. В нем солдата и моряка просят «считать преданность своим первейшим долгом», быть «строгим в соблюдении правил поведения», «хранить честь воина», «превыше всего ценить искренность и добродетельность» и «делать скромность своей целью».

Четыре или пять раз в году этот рескрипт в особо торжественной обстановке зачитывался в каждом подразделении, и солдаты должны были обдумывать его содержание (текст требовалось знать наизусть) по крайней мере десять минут каждый день.

Молодой офицер, некий лейтенант Усироку из 61-го пехотного полка, однажды допустил незначительную ошибку, зачитывая этот священный документ. Затем, написав прощальные письма с извинениями своим воинским начальникам и родителям, он покончил с собой ритуальным самоубийством. Командир его дивизии был «глубоко тронут столь внушительным примером чувства ответственности, продемонстрированным лейтенантом Усироку».

Помимо распространенного в массах представления об идентификации армии со своей собственной жизнью, с честью и духом Японии и самого императора, военные круги через правительство полностью контролировали сферу образования, печать, радио, кинематограф и все источники распространения информации и пропаганды; органы же «контроля мыслей» тщательно следили за тем, чтобы никто из либералов и антимилитаристов не мог поднять свой голос. Начиная со второй половины 1930-х годов в стране развернулась пропагандистская кампания гигантских масштабов, призванная спаять всю нацию в единое боевое подразделение и в то же время разжигающая ненависть к белой расе, особенно к Америке. Интенсивность кампании постепенно возрастала, и к 1941 году вся нация пылала ненавистью, готовая по команде взорваться.

Бак Дэвис в своей книге «Морской пехотинец» приводит случай, когда майор корпуса морской пехоты США Льюис Б. Паллер ужинал однажды в 1940 году в Шанхае в обществе капитана морской пехоты США и двух японцев — офицеров флота. Во время застолья хорошая выпивка развязала язык одному из японцев. Сбросив традиционную улыбку, он проболтался: «Скоро, американец, мы встретимся с тобой на войне. Ты будешь тогда на борту крейсера, а я на эсминце. Мы потопим твой корабль, и, когда я промчусь мимо тебя, ты крикнешь мне из воды: «Помоги мне, друг!» Тогда я остановлю свой корабль, но только затем, чтобы пнуть тебя ногой в лицо и сказать: «Умри, американский сукин сын!» Более трезвый японец, шепча извинения, поспешил увести своего товарища из ресторана. (Позднее, уже в Штатах, когда по радио было объявлено о нападении на Пёрл-Харбор. жена Паллера обратила внимание, что майор был ничуть не поражен этим.)

Китай, раздираемый гражданскими беспорядками, представлял собой классический образец «безобидной, но могущественной страны». И в качестве таковой он стал следующей целью японской программы экспансии. Корея уже полностью ощутила всю цену японского «попечительства». Оно превратилось во все усиливающееся вмешательство во все сферы государственного управления, дошло до убийства королевы (в 1895 году), которая противилась японскому вторжению, и достигло своего апогея в 1910 году, когда страна оказалась полностью под японским владычеством. Практически все государственные должности, вплоть до деревенского старосты, были заняты японцами, а японская полиция и армия полностью контролировали всю страну. Все попытки вернуть независимость провалились, тысячи корейцев были убиты, множество людей подверглись пыткам (в том числе и будущий президент доктор Сингман Ри), десятки тысяч попади в тюрьмы. Эти репрессии стали, или должны были стать, предупреждением для всех других азиатских стран как составных частей Великой Японской империи в недалеком будущем.

К этому времени даже самым пылким почитателям Японии на Западе стало совершенно ясно, что за вежливыми поклонами и скорее напоминающими оскал улыбками таится совсем иная Япония, могущая в один далеко не прекрасный день стать источником изрядных проблем. Тем не менее вовлеченность Японии в захват Китая воспринималась скорее положительно.

В 1930-х годах у японцев уже появились серьезные интересы в Маньчжурии. В отличие от Кореи, которая была бедной страной и не очень-то подходила для крупномасштабною развития экономики, Маньчжурия обладала значительными природными ресурсами и представляла собой крупный потенциальный рынок для японских товаров. Трения между китайцами и японцами в этом регионе начались как следствие нескольких мелких инцидентов, но в 1931 году военачальникам Квантунской армии (так назывались японские силы в Маньчжурии) удалось в ходе одного такого инцидента захватить Мукден и еще несколько городов и разгромить китайские вооруженные силы к северу от Великой Китайской стены. Эта беспрецедентная акция оккупационной армии ярко иллюстрирует наглость и независимость японской военщины, в виде протеста против действий которой робкое правительство могло лишь подать в коллективную отставку.

Новые инциденты и требования вызвали вторую китайско-японскую войну, которая бушевала с 1937 по 1945 год. Ставшая роковой для миллионов китайцев, она втянула в себя также и сотни тысяч японских солдат. В качестве испытательного полигона для японского вооружения она была бесценна, но по мере ее развития нехватка японских людских резервов и материалов становилась все более ощутимой. Все крупные прибрежные города, а также Нанкин и Ханькоу были захвачены японцами, но китайцы перенесли свою столицу (в четвертый раз) в город Чунцин в отдаленной провинции Шэньян, а усилившаяся партизанская война, которую вели в основном отряды коммунистической ориентации, связывала крупные японские силы. Тем временем отношения со странами Запада ухудшались, военные круги в Токио держали все в своих руках, и стало ясно, что давно предсказывавшаяся война за овладение Азией и Тихоокеанским регионом не за горами.

Многие военные эксперты и политики предрекали неизбежное поражение Японии, когда вся мощь американских и британских вооруженных сил в конечном итоге будет брошена на чашу весов; но японские военные лидеры, завороженные начальными успехами, планировали нанести целую серию молниеносных ударов, которые должны были парализовать или уничтожить силы союзников на всем Востоке. Адмирал Исороку Ямамото, главнокомандующий Объединенным флотом и человек, неутомимо работавший над созданием военно-морского флота Японии, признался премьер-министру принцу Фумимаро Коноэ: «Если вы скажете мне, что мы должны сражаться, то в течение первых шести месяцев войны против Соединенных Штатов и Англии я превзойду самого себя и обеспечу непрерывную цепь побед; но я также должен сказать вам: если война затянется на два или три года, то у меня нет уверенности в нашей конечной победе».

Адмирал оказался истинным пророком. Под прикрытием мощной морской авиации японцы захватили Филиппины, Малайю и Голландскую Ост-Индию. Благодаря своим прекрасно подготовленным пилотам, а также испытанным в боях самолетам (в особенности истребителям «Мицубиси»-Зеро) японцы быстро подавили противодействие флота союзников. За первые шесть месяцев военных действий одна только японская морская авиация потопила два авианосца, плавучую базу авианосцев, десять линкоров, четыре крейсера, десять эсминцев и подводную лодку. Тогда же были серьезно повреждены авианосцы и два крейсера. Кроме этого, потери от действий японского военно-морского флота составили четыре крейсера и пять эсминцев, а один авианосец получил серьезные разрушения от торпеды. По сравнению с этим уроном союзников потери японских кораблей были весьма незначительны. За период до середины мая 1942 года союзникам удалось потопить один японский авианосец, плавбазу морской авиации, минный заградитель, шесть эсминцев и восемь подводных лодок.

Однако потери в личном составе летчиков-ветеранов и экипажей кораблей оказались для японцев весьма существенными, а американская победа при Мидуэе (3— 6 июня 1942 года), когда были потоплены четыре японских авианосца с более чем 300 самолетов на борту, неожиданно склонила чаши весов в пользу союзников. С тех пор и до самого конца войны японские военно-морские силы терпели одно поражение за другим, а авианосные силы США постепенно завоевывали господство в воздухе. Свой вклад в победу вносили надводный и подводный флоты союзников. К концу войны от некогда могучего императорского флота Японии осталась лишь горстка потрепанного старья.

К 1940 году японский воин действовал на мировой сцене уже более полувека, но его характерные особенности были хорошо знакомы лишь немногим профессиональным военным США, точнее, только тем офицерам, которые дали себе груд углубиться в изучение природы людей, которые, по всей вероятности, рано или поздно должны были стать их противниками на поле брани. Те же самые офицеры отдавали себе отчет и в том, что лишь за несколько лет опыта войны в современных условиях Япония сумела создать мощные вооруженные силы. Китай стал обширным полигоном, а годы жестоких сражений выковали армию испытанных в боях ветеранов. Но для среднего американского солдата, как и для широкой публики, джапы [8] были всего лишь азиатами с выступающими вперед зубами и не особенно развитыми мозгами, которые при разговоре втягивают в себя с шипением воздух и не могут произносить звук «л». Избыток риса в рационе (или это происходило от недостатка витаминов?) приводил к какому-то дефициту в их организме, или вызывал астигматизм, или что-то еще, поэтому их летчики не могли хорошо летать, а может, оттого, что все они были узкоглазыми. Солдаты были небольшого роста, так что один американец с винтовкой мог нанизать троих таких на свой штык, словно охапку сена, если только сойдется с ними вплотную. А корабли у джапов — один смех, палубные надстройки вроде пагод, того и гляди перевернутся. А уж в хороший шторм, точно, не меньше половины перевернутся сами по себе. Самолеты же их делаются вроде бы из бамбука и обтягиваются шелком? Может, с них и можно бомбить китайцев, но наши штатские самолеты их точно разделают, как Бог черепаху!

Так что, когда японцы начали свою вторую войну с западной державой точно так же, как и первую, — с внезапного нападения на американский флот, который должен был быть готов к такому повороту событий, но на самом деле не был, — в стране сразу раздался всеобщий вопль «Так нечестно!». Действия японских пилотов и самолетов более чем ошеломили как военных, так и население США. Авторы книги «Зеро» писали:

«В течение многих лет японская армия и военно-морской флот скрывали от посторонних взоров свое вооружение и технику; на всеобщее обозрение выставлялись только устаревшие модели тяжелых орудий, боевых кораблей и самолетов. Другие же страны мира, по контрасту с нашей политикой, очевидно, старались запугать своих потенциальных противников, постоянно демонстрируя мощь своих вооруженных сил. Информация об истинном состоянии иностранных вооруженных сил была недоступна широкой общественности; пропагандисты не жалели сил, чтобы преуменьшить истинную мощь вооруженных сил других стран.

Приобретая по импорту большое число иностранных самолетов и вооружения, мы в Японии могли получить примерное представление о том, на что способны те или иные модели вооружения и на что они не способны. Держа свои самолеты и другое вооружение в пределах наших границ и подальше от любопытных глаз, мы заставили мир серьезно недооценивать вооруженную мощь наших военно-морских сил».

Безусловно, маневренность и мощное вооружение «Мицубиси»-Зеро стали для союзников такой же неприятной неожиданностью, как и эффективность японских ВВС в целом. Сколь широким явлением была эта недооценка японской воздушной мощи, на которой Япония основывала всю свою стратегию в войне на Тихом океане, можно видеть из опубликованной в сентябре 1941 года статьи в журнале «Авиация», в которой утверждалось, помимо прочего, что японские летчики в Китае показали летное мастерство ниже китайских и что, по заключению американских авиационных экспертов, основные модели военных самолетов Японии были либо уже устаревшими, либо устаревали. Спустя два месяца «устаревший» «Мицубиси»-Зеро полностью господствовал в небе над Тихим океаном.

Военные действия в Малайе и на Филиппинах показали, что японский солдат обладал и другими качествами, помимо отличной выучки и дисциплинированности. Они открыли в нем неизмеримые глубины жестокости, которую к этому времени уже в полной мере познали на себе корейцы и китайцы. К обычной бессердечности и презрению к человеческой жизни, свойственным уроженцам Востока, добавилась еще и свирепость расы, долгое время испытывавшей унижение как более низкой, а теперь осознавшей себя в завидной позиции «хозяина положения». Соединившись с представлением о том, что всякое сопротивление «имперскому пути» представляет собой «оскорбление величества», они подавляли его со всей жестокостью. Варварское отношение к захваченным сотрудникам дипломатических миссий замарало репутацию японского солдата и стало причиной ярой ненависти и ответных репрессий.

^{Офицеры и рядовые периода Второй мировой войны. Офицер справа облачен в тропический мундир и пробковый шлем. На голове у рядового справа — тропический вариант полевого кепи}

Подобное поведение японского солдата стало неожиданностью для многих европейцев, еще помнивших их относительно гуманное отношение к пленным в войне 1904 года. По если бы они прочитали сообщение о потоплении парохода «Коушинг» в 1894 году и последовавшей затем бойне китайцев, пытавшихся спастись вплавь либо в спасательных лодках, или познакомились бы со свидетельскими описаниями массовых убийств китайских жителей Порт-Артура военными корреспондентами, то наверняка удивления не возникло бы. Фредерик Вильерс, известный английский военный корреспондент, писал: «Не только солдаты, но и вооруженные кули помогали в этой кровавой работе. (В японской армии кули — носильщики — служили в качестве рядовых солдат и использовались для переноски грузов и припасов как в китайско-японской, гак и в Русско-японской войнах.) <…> При каждом грузовом обозе можно было видеть самурая, облаченного в скромные одежды кули, но с длинной катаной, висящей на перевязи через плечо, аккуратно обмотанной грубой холстиной, чтобы не поцарапать лакированные ножны и защитить драгоценный клинок от пыли и ржавчины, делающего вид, что он помогает своим братьям более низкого положения толкать тележку. Если эти джентльмены не имели в данный момент возможности омочить свой закаленный клинок в крови китайца, они могли испробовать их древние лезвия на деревенских свиньях или собаках. Сердце сжималось от жалости, когда мы, проходя через маньчжурские деревни, видели много изуродованных свиней, порой с почти отсеченной головой, но все еще подававшими признаки жизни».

Бойня мирного населения продолжалась три дня, пока, как утверждалось, в городе не осталось около трех дюжин китайцев. Им было приказано закопать мертвые тела, а в качестве меры предосторожности голова каждого была обмотана бумажными полосками с надписью: «Этих людей не надо убивать».

Сообщения об этих зверствах вызвали мощную волну протеста в Европе, и, как можно предположить, те войска, которые сражались против русских, получили строгий приказ вести себя более прилично. Обращение же с китайцами показало, что японцы считали их низшими существами, с которыми вполне позволительно поступать именно так.

Японцы 1942 года как физически, гак и образом мышления мало чем отличались от крепких, невежественных, суеверных крестьян, которые составляли большую часть японских армий 1904—1905 годов. Несмотря на все возрастающий скептицизм среди более образованных горожан, большинство по-прежнему держалось веры в бога-императора и преклонялось перед его героическими предшественниками. Смерть в бою приносила почет и уважение их семьям, а их душе было в таком случае обеспечено почетное упокоение в храме Ясукуни [9], национальном воинском мемориале.

Для подобных верований необходимо обладать определенной долей наивности. Нетрудно представить себе реакцию группы американских морских пехотинцев, британских томми или австралийцев на приказы, издаваемые японским командованием для поднятия духа своих воинов подобные этому: «Для нанесения определенного урона войскам США… нижеописанные ритуалы должны проводиться во время утренней и вечерней поверки:

1. Закрыть глаза, сжать одну или обе кисти в кулаки, поднять их до уровня лба и прокричать «Chikusho!» («Проклятые животные!»). Тем самым будет подорван дух янки.

2. После этого командир подразделения прокричит «Yaruszo!» («Сделайте это!»), а все остальные хором должны ответить « Yarimasu!» («Мы сделаем это!»).

3. Наконец, командир подразделения должен обнажить меч, держа его в правой руке, и, приняв стойку «смирно», нанести удар врагу вертикально вниз между его лопаток, прокричав при этом «Sen nin Kiri!» («Убей тысячу человек!»)».

Подобные приказы нисколько не преуменьшают действенность веры или пропаганды религиозного типа. Если эта вера может быть соединена с дисциплиной, современным вооружением и способным командованием, то в результате может получиться воин, победить которого весьма трудно.

Американский сержант, который попал в плен и был принужден служить японцам в качестве водителя грузовика (он неплохо знал язык, чтобы объясняться на бытовом уровне), впоследствии вспоминал: «Японским солдатам внушено, что умереть за императора есть самая героическая судьба, которая может быть им суждена. Этим они заслужат почетное место в храме Ясукуни и получат повышение в звании на одну ступень. Но если сражение, в котором они погибают, очень крупное, то повышение в звании производится на две ступени (даже посмертно). Деревенские простаки все как один думают, что это чудесно, но некоторые из городских парней с хорошим образованием на это не попадаются. Но даже самые образованные верят, что если они сдадутся в плен или будут захвачены врагом, то никогда не смогут вернуться в Японию. Они говорили мне, что если сделают это, то соотечественники их убьют. Даже самые высокообразованные люди верят в этот принцип. И эта вера является одним из принципиальных факторов, которые и делают их такими сильными противниками. Страх перед телесным наказанием также во многом определяет их поведение в бою. Сам я оцениваю японца как третьеклассного солдата в отношении его соображения и способности самостоятельно думать. Мне довелось встретить очень мало японцев, которые оказались бы хорошими солдатами в любой армии, — таких было совсем немного».

Поведал он и о жестоком обращении с японскими рядовыми солдатами со стороны их командиров: «Подготовка, которую они получают в армии, является, наверное, самой жестокой из принятых во всех армиях. Она должна закалить солдат, так, по крайней мере, они утверждают. Один японец рассказал мне, что многие кончают жизнь почетным харакири во время учебною периода, потому что не могут вынести издевательств в обращении, которое практикуется в отношении их. Телесные наказания применяются весьма широко. Солдат должен стоять по стойке «смирно», когда старший по званию бьет или пинает его. Если от особенно сильного удара солдат упадет, то должен тут же подняться на ноги и принять стойку «смирно», после чего наказание продолжается. Я своими глазами видел, как этих японцев избивали до потери сознания, после чего их относили в казарму».

Вот еще одно свидетельство о характере японского солдата. В своей книге «Камикадзе» Ясуо Кувахара, вспоминая о периоде своей общевойсковой подготовки (в то время ему было пятнадцать лет), повествует об избиениях бейсбольными битами и кулаками до потери сознания; о насмешках и унижениях; об обращении столь жестоком, что девять человек покончили самоубийством в период его пребывания в учебной части. Столь жестокое обращение, по всей видимости, оправдывалось соображением: «Мне-куда-больнее-делать-это-чем-тебе-это-переносить». Кувахара пишет: «Для нас, как и для всех солдат учебных частей, малейшее нарушение, самое незначительное отступление от правил влекло за собой мучительное наказание. Я могу сказать только го, что этот тяжкий период беспощадной дисциплины и безжалостных наказаний начинался с самых первых часов нашего прибытия в часть и не прекращался ни на один день нашего пребывания в ней — период столь тяжелый, что некоторые не смогли его выдержать. Американским военнопленным, «жертвам жестокостей японцев», приходилось ничуть не хуже, чем нам. С некоторыми. надо признать, обращались даже менее жестоко».

Тот, кто помнит начальные поражения регулярной армии США в Корее в 1950 году, с пониманием отнесется к жесткой программе подготовки американских солдат. С другой стороны, существует предел — точка, после которой начинает действовать закон уменьшающихся результатов. Но где находится эта точка — вопрос спорный. Без сомнения, она непостоянна и может быть не одинаковой у разных людей и разных национальностей. Эксперты сходятся на том, что в японской армии ужесточение процесса обучения и подготовки превышало разумные нормы, результатом чего стало слепое послушание, лишавшее солдата какой-либо инициативы.

В приведенном ниже отрывке из разведывательной аналитической записки приводятся обобщенные личностные характеристики японского солдата:

«а) физически он вынослив и силен;

б) занимая подготовленную оборону, он обычно упорно защищается вплоть до конца (это не оправдалось в отдельных случаях);

в) он мужествен и храбр, в частности если рядом с ним его друзья или когда он обладает превосходством в позиции и огневой мощи;

г) благодаря хорошей подготовке он, как правило, чувствует себя в джунглях «как дома»;

д) его дисциплина обычно весьма высока (особенно дисциплина при ведении огня).

Его недостатки могут быть обобщены следующим образом:

а) он обычно склонен к панике, когда встречается с неожиданностью;

б) он не всегда проявляет стойкость во время сражения;

в) обычно его искусство стрельбы довольно невысоко;

г) при определенных обстоятельствах он страдает недостатком воображения; предоставленный самому себе, он становится тугодумом».

Японские военачальники часто проявляли негибкость мышления, выказывая неспособность или нежелание пересматривать свои планы в связи с переменой обстоятельств. Они также имели склонность к сверхосторожности, сочетая невнимательность в главном с излишней проработкой незначительных деталей. Около сорока лет тому назад Ян Гамильтон писал: «В тог день, когда они встретятся на поле брани с первоклассным генералом, эта страсть предусмотреть буквально все может уничтожить наших осторожных маленьких друзей». Именно сверхосторожность и страсть «предусмотреть буквально все» лишили японцев столь нужной им победы на острове Самар [10] в октябре 1944 года. Там адмирал Курита, находясь всего лишь в двух часах хода от своей цели (флот вторжения Макартура в гавани Лейте), прекратил погоню за потрепанной в бою базой авианосцев и направил свои корабли домой.

Но какими бы недостатками ни обладали его командиры, сам японский солдат показал себя весьма серьезным противником. После первых месяцев сражений на большинстве театров военных действий японская армия испытывала отчаянную нехватку продовольствия и вооружения, а также оставалась без необходимого прикрытия с воздуха. Несмотря на то что пропаганда всемерно раздувала победы японцев и многократно преувеличивала потери союзников, ближе к концу войны даже самые доверчивые понимали, что Япония близка к поражению. Лишь привычка выдавать желаемое за действительное и отказ усомниться в японском превосходстве поддерживали надежду. Заявления японского командования и сводки с фронтов полны сообщений о дюжинах потопленных американских кораблей и сотнях сбитых самолетов, тем не менее японские защитники островных крепостей все еще сутками пребывают под атаками с воздуха и обстрелом из корабельных орудий.

«Сегодня слышали сводку о результатах сражения, — читаем мы в одном из фронтовых дневников. — Тринадцать вражеских авианосцев и 30 других кораблей потоплено; 471 самолет сбит». Несколькими строчками ниже записано: «Ни один из самолетов не вернулся вчера с боевого вылета. Та вера в японские самолеты, которую я должен испытывать, слабеет». «Сегодня с раннего утра не прекращаются воздушные налеты… Наши самолеты все в укрытиях, и ни один не поднялся в воздух… Летчики врага очень отважны… Когда же наша авиация флота собирается переходить в наступление?»

Даже если некоторые из японских солдат и впадали в отчаяние, как можно видеть из их дневников, все же не было и речи о сдаче в плен, и в большинстве случаев они сражались буквально до последнего человека.

Несмотря на их чувство неразрывности с прошлым, японцы способны приспосабливаться к неизбежным переменам. Эта способность проявилась и в быстроте перехода от положения мощной державы, располагающей многомиллионной армией, к состоянию тихой оккупированной провинции, смиренно сотрудничающей со своими завоевателями. Мечтам об империи, о структуре Великой восточноазиатской сферы процветания был положен конец.

С долгой властью военщины было покончено, и в период американской оккупации были предприняты колоссальные усилия, чтобы реформировать общество, воспитанное на ультранационалистической идеологии. Статьи конституции 1947 года запрещали восстановление армии и флота. Эти символические вооруженные силы вполне можно рассматривать как ядро, вокруг которого может быть сформирована в будущем настоящая армия. Но японский воин завтрашнего дня будет намного отличаться от своего предшественника времен Порт-Артура и Батаана [11]. Он будет идти в бой без обожествления императора (Хирохито формально денонсировал обожествление правящего дома в 1946 году). Укорененная в нем привычка повиноваться главе семьи — а через него и всем высшим руководителям — уже значительно ослаблена, а его вера в непобедимость японской армии сильнейшим образом поколеблена. Он уже в гораздо большей степени в течение ряда лет открыт западной цивилизации, а точнее, цивилизации американского типа, и остается только наблюдать, позволит ли ему его природная прочность перенести этот опыт.

^{Мушкет с фитильным замком}

История Китая, как и история любой другой страны, полна преданий о военных походах, вторжениях, гражданских войнах и восстаниях. Один из самых широко цитируемых в мире полководцев, Сун Цзы, написал свои военные сентенции около 2500 лет тому назад. Во имя расширения Поднебесной империи китайские воины пронесли ее знамена в Корею, Туркестан, Северо-Западную Индию, Аннам (современный Вьетнам), Бирму, на Яву и Цейлон.

Еще всего несколько десятилетий назад китайский солдат, на взгляд европейца, был комическим персонажем — одетым в костюм, давно вышедший из употребления, и с косой на затылке по старинному обычаю, — находившимся под командованием офицера в длинных одеждах и в шапочке с шариком наверху. Он был представителем профессии, презираемой на его родине в течение многих столетий, достойной разве что всякого сброда, бандитов и совершенных неумех. «Как для гвоздей не идет хороший металл, — гласила китайская пословица, — так и хорошие люди не идут в солдаты».

При подобном отношении к защитнику отечества нет ничего удивительного в том, что страна стала добычей для монголов и маньчжуров и, наконец, уже в новейшие времена подверглась вторжению военных сил Запада и Японии. Только впечатляющие размеры территории Китая и огромная численность его населения сохранили страну от полного расчленения.

^{Воин, около 1400 года}

Однако низкий социальный статус китайского воина ничуть не преуменьшал его боевых качеств. Знаменитое Тайнинское восстание [12] (1850—1864), опустошившее несколько северных провинций и стоившее миллионов жизней, было в конце концов подавлено частично империалистическими вооруженными силами, но в основном действиями китайского корпуса, обученного европейцами, служившими в нем офицерами. Эта «победоносная армия» действовала сначала под командованием американского солдата удачи Фредерика Таунсенда Уорда, а после его смерти в бою в 1862 году — англичанина Чарльза Китайца Гордона (который, уже в качестве генерал-губернатора Судана, погиб во время взятия Хартума дервишами Махди в 1885 году). Солдаты этих частей заслужили похвалу своих офицеров за их самообладание и дисциплину; они доказали, что китайские воины, должным образом ведомые, могут быть первоклассными солдатами. Императорские войска отлично сражались в 1894 году, хотя вид их зонтиков из промасленной бумаги в боевых порядках немало позабавил иностранцев и стал отличной мишенью для японцев. Корабли их флота были современными, и в битве при Ялу многие из них вели бой до тех пор, пока от многочисленных попаданий не ушли под воду. Если бы артиллерия китайцев соответствовала их храбрости, исход сражения вполне мог бы быть иным.

Но есть большая разница между солдатами под зонтиками 1894 года и теми серо-коричневыми ордами, которые хлынули через Ялу в 1950 году. За этот период Китай пережил две революции: одну в 1912 году, которая смела старый маньчжурский режим и приобщила страну, волей-неволей, к современному миру, и другую, гораздо более жестокую, потрясшую до самого основания всю социальную и экономическую структуру страны и не только приведшую Китай в коммунистический лагерь, но и сделавшую его приверженцем воинствующего марксизма. В ходе этих пертурбаций китайский солдат прошел путь от персонажа комедий и анекдотов до испытанного ветерана суровых баталий, имеющего на вооружении все самые современные виды оружия, вплоть до средств их производства и доставки.

Как доказало китайское вторжение в Корею в 1950 году, в современной ограниченной войне китайский солдат, даже при дефиците наземной техники и военно-воздушных сил остается отважным, эффективным и стойким противником.

Красная (так в тексте. В официальном названии армии слова «красная» нет. — Пер.) Народно-освободительная армия Китая является отпрыском Рабоче-крестьянской Красной армии (так в тексте. Официально — просто Красная армия. — Пер.), которая ведет свою родословную с 1947 года. В тот период консервативные силы в Гоминьдане, или националистической партии во главе с Чан Кайши, начали чистку своих рядов от коммунистических элементов. В ответ коммунисты создали боевые подразделения и несколько лет пребывали в вооруженном конфликте с националистами (которые к тому времени стали тяготеть к японцам), тянувшемся с переменным успехом. В 1934 году, на седьмом году этой «крестьянской революционной войны», красные были выбиты из их основной базы в Цзянси и начали многолетнее отступление с боями — знаменитый Великий поход, в результате которого, пройдя через южные и западные районы Китая, они дошли до города Яньань в северной провинции Шэньси.

Подобного перехода мир еще не видел. Путь этой армии длиной в 10 тысяч километров проходил через восемнадцать горных хребтов и двадцать четыре реки. Поход начали 100 000 красных солдат — а до Яньаня дошли только около 20 000 человек. Эти люди, выжившие в неимоверно тяжелых условиях, стали закаленными ветеранами, образовав ядро громадной коммунистической армии, которой суждено было возникнуть. Изощренные в марксистской пропаганде, они начали широкую борьбу за обращение населения страны (громадное большинство которого составляли крестьяне) в коммунистическую веру.

Они так хорошо преуспели в этом, что число их приверженцев быстро росло и в конце Второй мировой войны (по данным Китайской коммунистической партии) уже превышало 1 200 000 человек. После поражения Японии борьба с националистами — народно-освободительная война — разгорелась с новой силой. Коммунистические армии были перевооружены советским и трофейным японским оружием и к концу 1949 года смогли вытеснить остатки сил националистов на Формозу (остров Тайвань). К этому времени число членов партии достигло 5 000 000 человек. Их победа над националистами, обученными и вооруженными по большей части американцами, была прежде всего идеологической, а не военной. Красная пропаганда, воздействуя на людей, которые долгие годы терпели лишения от войны, а позднее потеряли всякую веру в реакционное, неэффективное и зачастую нечистое на руку правительство Чан Кайши, сумела завоевать симпатии как значительной части населения, так и целых подразделений сил националистов. Борьба с последними была долгой и упорной, и не всегда успех в ней был на стороне коммунистов. Но чтобы победить, националистам была необходима поддержка основной части крестьянства, а они ее лишились. Потеряв эту поддержку, они проиграли войну, и 1 октября 1949 года была провозглашена Китайская Народная Республика.

Год спустя армии молодой республики были брошены против победоносных американских сил, наступавших к рубежу реки Ялу.

Информация о вооруженных силах коммунистического Китая (НОАК) к тому времени была довольно полной. Многие офицеры США имели контакты с НОАК через генерала Джорджа К. Маршалла [13] во время его попыток уладить разногласия между националистами и коммунистами в ходе народно-освободительной войны. Большая часть фактов и цифр, приведенных ниже, взята из книги полковника Роберта Б. Риггза «Вооруженные орды Красного Китая» и относится к состоянию НОАК на 1950 год. В тот период вооруженные силы Китая насчитывали примерно 2 650 000 человек, сведенных в 230 дивизий, а также 10 000 человек в ВВС и 60 000 моряков. Их вооружение отличалось изрядным разнообразием: часть его была захвачена у гоминьдановцев (в основном американская), часть — трофеи, взятые у японцев, а часть — советские поставки. Последний источник был самым важным, потому что боеприпасы для вооружения, запасные части для транспортных средств и т. п. можно было легко и быстро получить только из Советского Союза. Самолеты также были советского производства и включали в себя как устаревшие истребители Як-9 и Як-15, так и современные реактивные МиГ-15. Эти последние были прекрасно вооружены — одна 37-мм авиационная пушка в правом крыле и две 20-мм в левом — при скорости 990 километров в час на высоте 7620 метров и радиусе действия с подвесными баками от 1125 до 1290 километров.

^{Стрелок периода японо-китайской войны}

Китайский пехотный полк, предположительно, имел в своем составе около 3200 человек, три таких полка составляли дивизию. Однако, поскольку полк редко когда был укомплектован до своей штатной численности, в средней дивизии насчитывалось около 7000 человек. Две или больше дивизий образовывали армию.

Китайцы, сражавшиеся в Корее в 1950 году, были, по американским стандартам, во многих отношениях плохо вооружены. Вместо радиосвязи сигналы на поле боя передавались горнами и свистками. Бронетанковые силы были незначительными, также не хватало и артиллерии. Самым чувствительным местом было практическое отсутствие авиации, и летчики США могли рассчитывать на превосходство в воздухе в любое время и в любом месте. Это обстоятельство имело жизненно важное значение и стало, по всей видимости, решающим фактором всей кампании.

Поскольку авиация союзников контролировала все шоссейные и железные дороги, переброска войск и снабжение армии могли осуществляться только ночами, что создавало значительную нагрузку на слабую транспортную сеть. Способность китайцев перебросить большие объемы материалов на полуостров в обстановке постоянных атак с воздуха стала одной из примечательных особенностей кампании. Это стало возможным благодаря выносливости и работоспособности сильных китайских и северокорейских солдат. Они не только перебросили на себе тысячи тонн продуктов и боеприпасов, но и продемонстрировали превосходную походную дисциплину, почти не нарушая маскировку в дневное время и замирая под кронами деревьев по ночам, когда авиация пыталась обнаружить их с воздуха, сбрасывая осветительные бомбы.

Более сложно организованная военная машина вряд ли вообще смогла бы действовать в такой ситуации. Для НОАК это стало возможно благодаря тому, что китайский солдат привык довольствоваться в жизни и на войне лишь долей того, что считается совершенно необходимым для американского солдата на поле боя. Но даже при такой неприхотливости китайцев положение со снабжением часто обострялось до такой степени, что порой они были не в состоянии перебросить необходимые силы и боеприпасы, чтобы воспользоваться результатами удачного прорыва фронта.

Первоначально северокорейским и китайским силам удалось значительно потеснить американские и южнокорейские части. Частично это произошло благодаря недостаточной подготовленности, дисциплине и выносливости союзных войск, но в большей мере стало результатом быстрого наступления сил красных и их технике окружения и просачивания сквозь линию фронта. Значительную часть территории Кореи занимают холмы и овраги, непригодные для действий механизированных сил. а север этой территории покрыт высокими горными цепями. Такой тип театра военных действий делает неприменимой стандартную американскую практику использования непрерывной линии фронта с прикрытыми флангами. Зная об этой слабости противника, красные в полной мере ее использовали, часто добиваясь отступления более крупных и лучше оснащенных американских подразделений посредством обхода их с флангов и обстрела более глубоких эшелонов войск.

Благодаря превосходству в огневой мощи американцы, удерживая свои позиции, обычно были в состоянии нанести тяжелые потери противнику, поскольку, начав атаку, красные, как правило, продолжали ее еще долгое время после того, как изменялись обстоятельства. Порой эти массовые атаки окупались, в особенности если они проводились против замерзших, уставших и потрепанных в предыдущих боях солдатских частей. Против обстрелянных ветеранов такие атаки удавались редко, и медные китайские горны лишь бросали толпы одетых в ватные костюмы, плохо накормленных и часто плохо вооруженных красных под кинжальный огонь пулеметов союзников и их артиллерии.

Ни один американец, сражавшийся в Корее, никогда не усомнится в храбрости китайского солдата. Снова и снова шли они в атаку, теряя своих товарищей, прямо на смертоносный огонь автоматического оружия и разрывы артиллерийских снарядов, осыпавших склоны холмов ковром осколков и тел. После одной из атак на 2-ю дивизию США (11—21 мая 1951 года) только в одной лошине было насчитано около 5000 тел убитых китайских солдат, а общие потери красных за десять дней боев оценивались в 65 000 человек.

Одним только превосходством в живой силе нельзя победить противостоящую огневую мощь, и трудно с уверенностью сказать, чем мог бы завершиться корейский конфликт, будь красные силы поддержаны соответствующим числом танков, орудий и самолетов.

В период корейской войны НОАК, по приблизительным сведениям, была организована следующим образом. В ее состав входили ветераны гражданской войны — «старая гвардия», убежденные коммунисты (25 процентов); ветераны Второй мировой войны (15 процентов): бывшие гоминьдановские войска, чья приверженность коммунизму, вероятно, весьма условна (30 процентов); и наконец, новобранцы, принятые на службу после 1948 года (30 процентов). Эти последние вряд ли питали особую любовь к коммунизму или к НОАК. Они были, в большинстве случаев, насильно набраны в армию и получили лишь первичную и весьма поверхностную подготовку, прежде чем были брошены в бой.

Китайцы в Корее не отличались особой меткостью стрельбы, но они в изобилии были снабжены автоматическим оружием, которое использовали с большой эффективностью. Ближе к концу войны китайские пехотинцы, идущие в атаку, были вооружены почти исключительно гранатами и пистолетами-пулеметами. Последние обычно были советского производства — ППШ-41 калибра 7,62 мм — прочное и исключительно надежное оружие, с непрерывным темпом огня 600 выстрелов в минуту и дисковым магазином на 71 патрон, одно из лучших образцов пистолетов-пулеметов Второй мировой войны. Позднее, в ходе переговоров о перемирии, когда фронт стабилизировался и в коммюнике стали появляться такие географические названия, как Блади-Ридж, Нартбрейк-Ридж и Порк-Чоп-Хиллз, в китайских боевых порядках появилось значительное число артиллерийских орудий и тяжелых минометов. Задача их снабжения (среднее число снарядов, обрушиваемых на позиции войск ООН в конце войны, составляло 24 000 в сутки) легла буквально на спины китайских и северокорейских солдат, и они с ней справились, доставляя боеприпасы на влекомых волами повозках через горные цепи и ущелья, причем исключительно по ночам, чтобы избежать острых глаз ВВС США.

В Корее китайский солдат, ведомый или влекомый ветеранами-коммунистами и фанатиками-офицерами, заставил отступить войска ООН. а затем, серией отчаянных ударов, свел партию к патовой ситуации. В отличие от японцев в 1941 году, обладавших местным преимуществом на море и в воздухе, он сделал это, сражаясь против врага, господствовавшего и на море, и в воздухе. Его противник, помимо этого, имел опыт сражений, был покрыт славой побед и располагал куда лучше вооруженными войсками, чем любые силы, которые союзники могли бросить против японцев десять лет тому назад. Порой отчаянно нуждаясь в боеприпасах, постоянно атакуемые с воздуха самолетами, вооруженными пушками, бомбами, и сжигаемые ужасным напалмом, обстреливаемые артиллерией, огонь которой достигал невиданной во Второй мировой войне плотности (американская артиллерия, поддерживавшая атаку 9-го полка на Блади-Ридж, выпустила более 450 000 снарядов), китайцы устояли в кровопролитной и упорной битве.

И сегодня мы можем быть уверены, что если солдатам Китая придется сойтись на поле брани с очередным противником, то они будут, по крайней мере, столь же физически и морально сильны, но уже лучше обучены и гораздо лучше вооружены, чем те воины, горны которых звучали над залитыми кровью холмами и долинами Корейского полуострова.

Пока войска царской России не сошлись лицом к лицу с солдатами воинственной, хорошо вооруженной и отлично организованной восточной державы, многочисленные, тянущиеся на протяжении веков победы и завоевательные походы европейцев (зачастую против намного превосходящих их сил) против воинов с черной, красной, желтой или коричневой кожей прочно воздвигли культ белого превосходства. Забыты были годы, когда арабы, оттоманские турки и монголы угрожали самому существованию западной цивилизации. Миллионы небелых умирали под властью великих колониальных держав — после того, как десятки тысяч их соплеменников пали от шрапнели и пуль. Но когда волны Цусимского пролива еще смыкались над идущими ко дну броненосцами эскадры Рожественского, то ко многим жителям Востока подобно удару молнии пришло осознание того, что долгое владычество Запада подходит к концу. Однако мало кто мог поверить в то, что менее чем через полвека могучая Британская империя прекратит свое существование, а французский трехцветный флаг больше не будет развеваться над Индокитаем, большей частью Африки и даже над самим Алжиром и что почти вся Африка и Азия увидят медленное отступление легионов белых.

^{Спаги, французская колониальная армия, около 1910 года}

За долгие годы колониальной экспансии войска Запада время от времени получали достойный отпор. Отважные воины разных рас погибали с мечом и копьем в руке, защищая свои дома, свои страны, свои туземные законы и своих богов. А поскольку отвага вызывает к себе уважение, племена или расы, которые с особенной яростью сопротивлялись белому человеку, заслужили его восхищение, тогда как к другим, возможно более развитым и культурным, те же белые люди относились с презрением. И часто выживших в таких битвах туземных воинов (склонных воспринимать любых людей, нанесших им поражение, с благоговейным страхом) эти белые люди побуждали служить своим завоевателям. Ведомые белыми офицерами, обученные и вооруженные по европейским образцам, эти наемники завоевывали своим хозяевам новые территории, поддерживали порядок среди своих соплеменников, а порой и держали их в откровенном рабстве. Не были исключением даже гордые и независимые индейцы — одетые в голубые рубахи индейские разведчики и охранники в резервациях сыграли видную роль в завоевании Запада.

Ныне все они уже в прошлом: индусские уланы в тюрбанах, спаги в длинных развевающихся рубахах, чернолицые сенегальцы и жители Восточной Африки в своих красных фесках, узкоглазые аннамиты в конусовидных шляпах из рисовой соломки. Их уже нет в армейских списках и платежных ведомостях вооруженных сил Великобритании, Франции, Бельгии, Германии, Испании, Голландии, а также и Америки, поскольку филиппинские разведчики служат ныне своей собственной стране, как и их коллеги во многих других ставших свободными странах. Они были отважными и живописными воинами, лучшими представителями многих воинственных рас, наводившими страх на их врагов и являвшимися предметом гордости для своих белых офицеров.

Хотя и весьма трудно выделить в определенном отношении воинов какой-либо этнической группы или расы, но я бы все же сказал, что из всех известных миру наемных солдат гуркхи, жители горных районов Непала, стояли на первом месте в списке славы. В отличие от роскошно обмундированных бенгальских улан или спаги в их словно созданных для кинематографа мундирах, крепконогие гуркхи никогда не были предметом общественного интереса и избегали публичности. И все же звуки их рожков и волынок, а также грохот их ружей был слышен во многих странах, а прах их покоится на пространстве от низин Фландрии и гор Италии до Эль-Аламейна, Багдада и Сингапура. Насколько я могу судить, все солдаты, которые когда-либо имели дело с ними, кроме их врагов, всегда говорили о них с восхищением.

^{Гуркхи, офицер и стрелок, 1940 год}

В отличие от других частей индийской армии гуркхи не имеют никаких связей с Индией. Они происходят из изолированного от мира Королевства Непал и поступают на военную службу в свои собственные полки точно так же, как и другие горцы, швейцарцы, делали это четыреста лет тому назад. Этот горный народ, живущий под сенью Эвереста, имеет индо-монгольское происхождение. Предки гуркхов, или горкхалис, были брахманами или раджпутами [14], вытесненными из Индии мусульманами несколько столетий назад. Они стали самым сильным племенем среди многочисленных поселений горцев Непала, а их раджи правили в столице этого королевства Катманду. Соединение энергичных воинственных раджпутов и более флегматичных, но столь же воинственных монголов породило племя отличных воинов, и, совершенно естественным образом, они переплелись с тибетцами более северных районов (а через них и с китайцами) и с обретающими силу англичанами на юге.

В кампаниях 1814—1815 годов, после многих упорных сражений, в которых противники научились уважать боевые качества друг друга, армии Восточно-индийской компании в конце концов удалось нанести поражение гуркхам в их горных твердынях. Однако мирное соглашение лишь вернуло часть недавно завоеванных непальцами территорий Индии, и, получив себе британского министра-резидента, горная монархия осталась по-прежнему почти в полной изоляции. Ее правитель периода широкого восстания сипаев 1857 года, Бахадур-шах II, оставался верным другом англичан, и его помощь еще больше укрепила отношения между двумя правительствами. Однако все же Непал никогда не находился под прямым британским правлением, и по договору 1923 года он был признан абсолютно независимым.

Обычай нанимать гуркхских солдат восходит к 1857 году, и число их полков было в конце концов увеличено до десяти, по два батальона в каждом. В 1914 году число батальонов в полку было увеличено до четырех, аналогично принятому в британской армии. Как и в других подразделениях индийской армии, туземные офицеры служили в них вместе с британскими офицерами.

Полки, сформированные из гуркхов, были обособленной частью индийской армии, десять полков образовывали гуркхскую границу. В армейских списках они значились как стрелковые полки и носили полную форму темно-оливкового цвета с перекрещенными горнами на эмблемах и черными пуговицами и кантом. Согласно преданиям, это было сделано в память о том, что гуркхи были объединены в одну бригаду с британским 6-м стрелковым полком во время штурма Дели в 1857 году. Примерно в эти же годы — возможно, потому, что гуркхи часто бывали объединены в бригаду вместе с шотландскими батальонами во время пограничных войн 70-х и 80-х годов, — они получили также волынки, так что теперь раскосые монголоидные волынщики важно вышагивают парадным шагом перед батальонной столовой по торжественным событиям.Также, подобно британским стрелковым полкам, которые никогда не принимали участия в сражениях на передовой, у гуркхских полков нет ни знамен, ни штандартов.

Кроме современного вооружения каждый стрелок-гуркх имеет еще и нож-кукри. (Рядовые в британских стрелковых полках всегда именуются «стрелками» — точно также, как они всегда прикрепляют к своей винтовке сабли, а не штыки — реликт тех дней, когда короткое ружье снабжалось длинным клинковым штыком, напоминавшим саблю, так чтобы общая длина оружия от приклада до острия штыка была равна длине мушкета.) Кукри представляет собой сильно изогнутый нож с внутренней заточкой, который используется как универсальный инструмент, равно пригодный для того, чтобы нарубить дров или снести с плеч голову врага. Слава этого ножа столь велика, что буквально почти каждому человеку приходилось слышать историю «погоди-пока-тебе-не-надо-будет-пошевелить-головой», жертвами в которой выступают афганец, русский, немец, итальянец или японец в зависимости от времени рассказа и повествователя. Сомнения в том, что даже гуркх может снести голову врага столь аккуратно, что тот будет еще в состоянии сказать несколько слов, ничуть не меняют тою факта, что враги всегда испытывали стойкую неприязнь к этому оружию; защитники же даже укрепленных пунктов предпочитали оставить их, а не дожидаться атаки маленьких коричневолицых воинов со странными бритвенно-острыми ножами в руках.

Другими любимцами британской общественности были сикхи. Эти высокие обитатели Пенджаба являлись религиозной, а не расовой группой («сикх» означает «последователь»), их отличительной особенностью были нестриженые волосы и стальной браслет. Эта воинствующая секта отошла от брахмаического индуизма и вскоре стала правителями Пенджаба в Северной Индии. Армия сикхов, мощное вооруженное формирование, с сильной артиллерией и обученное, в частности, французскими солдатами удачи, стихийно увеличивалась в численности после смерти их великого вождя Ранджит Сингха, «льва Пенджаба». В 1845 году армия сикхов пересекла реку Сутлей, которая образовывала южную границу их территории, но была встречена и в конце концов разбита британцами в нескольких кровопролитных сражениях — при Мудки, Фсрозешахе, Аливале и Собраоне. Над территорией княжества был провозглашен британский протекторат, но два года спустя сикхи, все еще верившие в свою военную силу, подняли восстание. Началась вторая сикхская война, во время которой 13 января 1849 года произошла крупная битва при Чилианвале. Потери британцев были очень значительны — 2338 человек, — а исход битвы лучше всего может быть обозначен как ничья. Решающее сражение при Гуджерате, в котором англичане впервые обладали преимуществом в артиллерии, закончилось полным разгромом армии сикхов, и Пенджаб был присоединен к Британской Индии.

^{Индийский солдат личной охраны генерал-губернатора, около 1910 года}

Во время восстания сипаев сикхи, как и гуркхи, поддерживали англичан и тысячами стекались под их знамена — частично из пристрастия к британцам, которыми они восторгались как достойными противниками, а частично из неприязни к мусульманам и бенгальцам, которые составляли значительную часть сил восставших. Англичане не упустили случая тут же начать вербовку этих прирожденных воинов в свою армию, и сикхские полки стали ценной частью британской индийской армии вплоть до 1947 года, а после обретения Индией независимости вошли в состав армии Республики Индии.

Другим знаменитым подразделением был корпус разведчиков-проводников, в рядах которого было много сильных, с орлиными носами пуштунов, обитателей гористой местности на севере. Эти горцы служили также и в рядах хайберских стрелков, другого подразделения, хорошо известного любителям приключенческих романов. Дикие племена севера (нет никаких сомнений, что северяне представляют собой куда лучший солдатский материал, чем более мягкий народ юга) давали почти постоянную практику войны для английских вооруженных сил в Индии, а также столь же отличный, если не лучший, полигон, каким был для французов Алжир. Большинство британских офицеров, отличившихся в годы накануне Первой мировой войны, составили себе имя как раз на северо-западной границе, и утрата возможностей проходить эти практические, хотя и смертельно опасные, маневры станет большой потерей для обеих армий.

Приграничные племена почти постоянно жили в состоянии никогда не прекращающейся войны, основой их экономики в значительной степени был грабеж, а кровная вражда и межплеменная вендетта — социальным обычаем. Разбой, убийства и похищение детей были частью повседневной жизни, война же считалась едва ли не приятным времяпрепровождением. Поскольку многие из них служили добровольцами в тех или иных подразделениях, создаваемых для помощи пограничной охране, они прекрасно знали образ действий британской армии, и часто, в перерывах между стычками, обменивались сплетнями со своими соплеменниками из противоположного лагеря. Даже те, чье знакомство с англичанами было весьма ограниченным и сводилось к перестрелке на дальнем расстоянии, все же чувствовали определенную близость со своим противником, и после завершения очередной кампании многие подобные соплеменники, как честные подданные короля (пусть и не всегда лояльные), могли быть представлены к награде медалью за заслуги в охране границы с вручением соответствующих знаков.

Хотя пуштуны и считали войну чем-то вроде спортивного мероприятия, они все же вели ее с жестокостью, заставлявшей вспомнить обычаи апачей в их худших проявлениях. Раненые немусульмане — ни один человек в здравом уме не сдался бы им — подвергались пыткам и увечьям с дьявольским интересом к деталям. В ходе войны обычно задействовался весь арсенал ловушек, обманов и предательств, так что северо-западная граница не была тем местом, где можно было бы проявлять беззаботность или некомпетентность.

^{Индийский солдат конного полка, около 1910 года}

Остроглазые пуштуны были непревзойденными стрелками, а винтовки и патроны у них ценились на вес золота. Фельдмаршал сэр Уильям Слим, чьи писательские таланты ничуть не уступали его полководческому искусству, приводит в своей книге «Неофициальная история» пример того, как члены одного из племен повели себя вразрез со своей обычной репутацией: «Не обременяя себя обычными формальностями, как это повелось делать на границе, мы отправили сообщение врагу, поставив его в известность, помимо прочего, что мы невысокого мнения об их меткости в стрельбе. В полученном ответе они выразили восхищение нашим последним рейдом. По их мнению, это было весьма впечатляющее зрелище, и они с прискорбием признавали тот факт, что мы в первый раз убили больше людей из их рядов, чем они — из наших… Касаясь вопроса об их стрелковом искусстве, они со стыдом признавали нашу правоту, но приводили объяснение этому. Дело в том, что все они были вооружены карабинами Ли-Энфилда, взятыми в качестве трофеев в предыдущих сражениях у наших павших товарищей, тогда как патроны, которыми их щедро снабжал эмир Кабула, были тоже британского производства, но старого образца — Mark VI, винтовки же были пристреляны под патроны нового образца — Mark VII. Они поначалу не осознали этого обстоятельства, но теперь сделали соответствующие корректировки, так что они будут признательны нам, если мы дадим им возможность продемонстрировать разницу в стрельбе».

Воинственные индийские племена породили много отличных бойцов. Индия была завоевана мечом, и люди, которые завоевали и удерживали ее, были, в основной своей массе, сами уроженцами этой страны, наемными солдатами, которые защищали интересы Восточно-Индийской компании или британской короны и которые, во многих случаях, служили чуждой им расе с куда большей преданностью, чем обычные наемники проявляют к своим казначеям. Средний индус мог не испытывать никакой любви к среднему англичанину, но существовала связь между большей частью офицеров и их подчиненными, на которую не влияли никакие различия в расе, цвете кожи или религии. Приведем одно высказывание из книги «Армия Индии»: «Отнюдь не выполнение условий контракта подвигло сипаев Клайва при Аркоте отдать свое продовольствие солдатам-европейцам или 35-й туземный полк — сделать то же самое, когда землетрясение в Джелалабаде уничтожило там все остававшиеся запасы еды. Отнюдь не следование букве закона побудило сотни сипаев Пурби оставаться верными своей присяге во время обороны Лакноу или заставило проводников-разведчиков спасать жизнь британских офицеров под Гератом. Никакой один только контракт не мог бы заставить обитателей равнин служить британцам в снегах афганских гор или шагать по сожженной зноем пустыне, или брести в грязи и лихорадке восточной границы».

Ныне британская индийская армия отошла в прошлое, и вооруженным силам Индии и Пакистана остается только стараться быть достойными той высокой репутации, которую их полки заслужили в дни британского владычества.

В 1881 году уроженец Донголы в Судане, набожный мусульманин и строгий религиозный проповедник по имени Мохаммед Ахмед ибн Сейид Абдуллах провозгласил себя Махди (Спаситель). В истории ислама уже было несколько таких «спасителей» — людей, которые внушили себе и приверженцам, что они являются посланниками Бога, предсказанными Магометом. Некоторые из них были великими калифами, другие скромными отшельниками, но никто не привлек к себе такого внимания, как этот сын донголезского плотника, делавшего лодки. Он проповедовал священную войну против продажных египетских правителей Судана и, по мере того как возрастали его слава и силы, громил посланные против него войска, в том числе 10 000 человек под командованием Уильяма Хикса, английского генерала на египетской службе, известного также как Хикс-паша.

^{Суданские последователи Махди, около 1890 года}

При обычном развертывании событий приверженцы Махди, вероятно, отвоевали бы Судан, а их предводитель и его преемник стали бы править своей дикой и скучной страной (когда Аллах сотворил Судан, он, как поговаривают, рассмеялся!), проливая изрядное количество крови — что было в обычаях правителей этой страны — и при минимальном вмешательстве извне. Но Запад в это время вторгался в Африку ради торговли, добычи сырья, распространения слова Божьего, прекращения работорговли, да и вообще по всем причинам, которые побуждали европейцев вторгаться в Черную Африку. Куда более важное значение имело то, что Египет пребывал тогда под английским протекторатом и мог оказаться обреченным на разграбление этим святым человеком пустыни и растущей армией его фанатичных последователей.

Поэтому Китаец Гордон, снискавший известность своим подавлением Тайнинского восстания, был направлен в Хартум с невнятно определенной и плохо обеспеченной миссией организовать эвакуацию христиан и египтян из Судана и, если удастся, удержать город под властью хедива [15]. Там он был осажден, и, поскольку дервиши постепенно приближались к городу, общественное мнение в Англии наконец стало требовать от нерешительного Гладстона [16] —  послать ему помощь, причем не обычных египетских солдат из набранных по призыву феллахов и черных наемников, но британские регулярные части. Это стало первым знакомством «красных мундиров» с дикими арабами Судана. Правда, арабами они были только по имени, поскольку кровь суданских негров преобладала — большинство были мужчинами огромного роста, с черной кожей и яростными глазами, с копнами длинных волос на голове, пропитанных прогорклым маслом, — вылитые вуззи-фуззи из поэмы Киплинга.

Это были великолепные воины, вооруженные громадными мечами едва ли не времен Крестовых походов, копьями с широкими наконечниками и щитами, обтянутыми носорожьей или слоновой кожей. Их бешеные натиски, с развевающимися многоцветными знаменами и под холодящий кровь бой их дервишских барабанов, заставляли маршевые колонны египтян мгновенно обращаться в бегство, не сделав ни единого выстрела. Но теперь им противостояли войска из другого человеческого материала — солдаты, которые, построившись в каре, терпеливо ждали приближения противника под беспорядочным обстрелом из трофейных винтовок и контрабандных мушкетов, а потом отвечали на их яростный огонь лавиной свинца и блеском сабель.

Произошло несколько сражений — у Эль-Теба и Тамаи и битва за источники при Абу-Клеа. Британские части наступали в строю каре побригадно, имея в центре каре вьючных животных. При Абу-Клеа, несмотря на огонь из британских казнозарядных винтовок и картечницы Гарднера, дервиши смогли воспользоваться выступом в одном углу каре, образовавшемся вследствие броска вьючных животных, и прорвать строй. На несколько мгновений показалось, что дело принимает плохой оборот. Картечницу заклинило вследствие перекоса патрона (частая причина отказа в первых прототипах пулемета), и каре превратилось в столпотворение рубящих и колющих дикарей, обезумевших мулов и вьючных верблюдов и столь же перепуганных погонщиков из местных и британских солдат, местами столь тесно прижатых к своим противникам, что не имели возможности ни стрелять, ни работать штыками. С большими усилиями прорыв удалось ликвидировать, а когда рассеялся пороховой дым (винтовки системы Мартини использовали патроны с дымным порохом), го все суданцы, прорвавшиеся внутрь каре, были мертвы. Однако британские солдаты, всегда готовые по достоинству оценить отвагу противника, могли сказать словами Киплинга:

В довершение ко всем перипетиям этого сражения, направленный на выручку отряд выступил в путь с запозданием. Абу-Клеа лежал во многих километрах утомительной безводной местности от Хартума, и спустя девять суток после сражения город пал (26 февраля 1885 года), а голова Гордона оказалась воздетой на пике рядом с шатром Махди. В шедшем на выручку отряде было много заболевших и маю продуктов и боеприпасов. Получив известия о взятии города, он повернул в обратный путь.

Со смертью Гордона и уходом британских экспедиционных сил верховная власть в стране оказалась в руках дервишей. Махди вскоре умер, и бразды правления принял его преемник, жестокий халиф. В течение тринадцати лег Судан тонул в крови и страдании. Затем, при лорде Китченере, сюда снова пришли англичане. На этот раз не в красных мундирах, а в полевой форме цвета хаки, с магазинными винтовками и пулеметами Максима. Их сопровождали также батальоны хорошо обученных египетских и суданских наемников. На этот раз для снабжения экспедиционных сил была проложена железная дорога, а вся экспедиция отражала железную волю человека, который организовал и возглавил ее.

2 сентября 1898 года сторожевое охранение сил Китченера увидело громадные массы воинов армии халифа, наступающей со стороны Омдурмана. Это было впечатляющее зрелище, подобное тем, которые должны были видеть участники Крестовых походов, но которые с тех пор никому не приходилось наблюдать. В рядах наступавших были конники в тюрбанах, облаченные в древние кольчуги; тысячи копейщиков в развевающихся длинных белых бурнусах с черными заплатами в память о латаном-перелатаном одеянии Махди; полуголые меченосцы со своими громадными мечами, сверкающими на солнце. Над их головой развевалось множество флагов, сотни знамен всех цветов радуги — и над всеми реяло громадное черное знамя самого халифа. Бой барабанов заглушал топот тысяч ног, когда громадная туземная армия прошлого двигалась навстречу вооруженным силам настоящего.

Уинстон Черчилль, в это время прикомандированный к 21-му уланскому полку, писал: «Когда наследники сарацин двинулись вниз по длинному пологому склону, который вел к реке, навстречу своим врагам, их встретил винтовочный залп двух с половиной дивизий обученной пехоты, выстроившихся в линию глубиной в два человека и стоявших в тесном строю, поддержанных по меньшей мере 70 орудиями с берега реки и с канонерских лодок, ведших огонь с безмятежной эффективностью. Под этим огнем атакующие замедлились и остановились, потеряв по меньшей мере 6000 или 7000 человек, метрах в 650 отлипни британских и египетских солдат».

«Никакие войска, состоящие из белых, — комментировал Джордж Верингтон Стивенс, военный корреспондент лондонской «Дейли мейл», — не вынесли бы вида этого потока смерти более пяти минут, но баггара (одно из самых свирепых пустынных племен) и черные продолжали наступать… Нашему взору представала только стойкая стена тел, невозмутимо двигавшаяся вперед, которая затем под огнем шрапнели и «Максимов» внезапно задрожала и рухнула наземь… Но за ней возникла другая стена, и снова, и снова, и каждая двигалась вперед…»

Винтовки раскалялись от выстрелов до такой степени, что стрелки уже не могли держать их в руках, и их пришлось заменить другими, взятыми из резерва. Захлебывались очередями «Максимы», и белые облачка разрывов шрапнели то и дело расцветали над наступавшими ордами.

«Один старик с белым флагом вместе с пятью товарищами бежал к нам; все его сопровождающие были скошены одной пулеметной очередью, ему одному удалось приблизиться на расстояние метров 180 до строя 14-го полка. Но тут он схватился руками за лицо, ноги его подогнулись, и он рухнул, распластавшись, на землю рядом со своим знаменем». Нигде суданцы так и не смогли приблизиться к линии англичан и египтян, хотя близко к египтянам и упало несколько брошенных издалека копий, — стена огня из тысяч винтовок не дала им сделать этого. И все же они продолжали атаковать по всему фронту, совершая тысячи безнадежных бросков, не думая ни о чем другом, как только о том, чтобы приблизиться к своим врагам на расстояние удара копьем.

«Я видел, как смерть разила эту человеческую стену всей силой своих ударов, — записывал Черчилль. — Их отряды падали наземь дюжинами, а их воины сотнями. Шрапнель и пулеметы косили наступающих, проделывая широкие бреши в их рядах, бесформенные груды тел громоздились у них на пути. Мы видели, как разрывы шрапнели разметывают их ряды, но никто из них не повернул назад».

Несколько позже в тот же день Черчиллю пришлось стать свидетелем того, что дервиши могут совершить, сойдясь с противником, вооруженным таким же, как у них, оружием — копьем и мечом. Отбив атаку дервишей, 21-й полк двигался в направлении Омдурмана и, заметив цепь вражеских стрелков, развернулся в шеренгу, чтобы атаковать их в конном строю. Когда полк на всем скаку приблизился к окутанным пороховым дымом стрелкам, стало видно, что непосредственно за этим прикрытием находится неглубокая лощина, переполненная дервишами, в количестве по крайней мере 2000 человек. И в эту ждущую массу воинов врезались на полном скаку 350 всадников 21-го полка. Прорвали ее в нескольких местах, что, казалось, ничуть не смутило туземцев. Сабля и пика против меча и копья — это был тот способ военных действий, который они прекрасно понимали. Многие из дервишей бросались на землю и подрезали сухожилия коней, когда уланы проносились мимо них. Если кто-то из улан падал с лошади на землю или его лошадь валилась на землю вместе с ним, на него тут же наваливалась масса туземцев, которые буквально кромсали его на части. Меньше чем за пару минут уланы прорвались сквозь массу дервишей и поднялись на противоположный склон, но за краткие мгновения этой схватки они потеряли 22 человека убитыми и более 50 тяжелоранеными. Почти все из прорвавшихся получили в схватке ранения той или иной степени тяжести, а 119 были убиты. Уланы начали было перестраиваться для второй атаки, но полковник, здраво рассудив, что еще одна попытка атаковать верхом оставшихся в лощине дервишей может привести к гибели всего полка, отдал своим подчиненным приказ спешиться и очистить лощину ружейным огнем.

Под сосредоточенным огнем пехоты и артиллерии дервиши вынуждены были с большими потерями отступить, но после боя в лощине было найдено лишь несколько вражеских тел. 21-й уланский полк был образован относительно недавно, и это была первая кампания, в которой он участвовал. Теперь он обрел свой собственный опыт атак и потерь, причем весьма значительных.

К концу дня на равнине лежало около 11 000 погибших дервишей, а около 15 000 из них, по приблизительным оценкам, было ранено. В рядах англо-египетских пехотинцев 27 человек было убито и 324 ранено. Сравнение этих чисел с потерями 21-го уланского, лишившегося около четверти личного состава и одной трети лошадей, и потерь противника — около 200 дервишей было убито и ранено — даст возможность понять, что были способны свершить эти воины пустыни одним только холодным оружием.

Во второй половине дня остатки армии дервишей начали отступление, разбившись в отчаянном броске о град летящего им навстречу свинца. Эмир Я куб и его телохранители — четыре сотни храбрейших воинов — лежали мертвыми рядом с черным штандартом, а халиф, несколько дней безуспешно пытавшийся оторваться от идущей по пятам за ним погони, в конце концов разделил его судьбу. Подобно многим из своих единоверцев, поняв, что от погони ему не уйти, он развернул свой молитвенный коврик и опустился на него на колени, чтобы умереть, вознося молитву Аллаху и проклиная своих врагов.

На наблюдателей, присутствовавших во время сражения, произвело глубокое впечатление совершенное равнодушие солдат халифа к ранениям и смерти. Определенную роль в этом сыграл их религиозный фанатизм, но халиф, необразованный и кровожадный воин, не обладал ни одной из мистических черт личности Махди. Преданность своим правителям и своему эмиру, природная стойкость дикарей, живущих в самых примитивных условиях, да еще огромная отвага, выработанная голами непрерывных войн, сделали остальное.

Мрачные годы правления режима дервишей создали ему многочисленных врагов среди их собственного народа: суданские полки на британской службе отличились во многих битвах. В годы Второй мировой войны они участвовали в боях в Эритрее, Эфиопии и Ливии.

Ближайшими соседями суданцев были эфиопы. Этот народ, будучи арабским по происхождению, исповедовал христианство и жил в почти недоступном высокогорье на северо-востоке Африки. Их оружие и методы сражений во многом были сходными с теми, которые применяли суданцы, но они вели гораздо больше пограничных войн — эфиопы имели репутацию завзятых работорговцев. Несколько раз эфиопы сражались и с дервишами, а в 1889 году нанесли им серьезное поражение. Должно быть, это сражение стало бы достойным эпической поэмы — сталь против стали, — поскольку, хотя обе стороны располагали значительным количеством огнестрельного оружия, эти племена, в отличие от отменных стрелков на индийской границе, плохо представляли себе, как применять его.

Итальянцы, завладевшие территориями, примыкавшими к Эфиопии, провозгласили протекторат над этой страной. Эфиопы с этим не согласились, и в начавшейся войне нанесли кровопролитное поражение их набранным из местных племен войскам под Адувой (1896), убив, ранив и взяв в плен более 10 000 человек. Это поражение стало самым серьезным фиаско европейской державы в Африке от рук африканцев и положило конец всем итальянским притязаниям на Эфиопию вплоть до успешного вторжения в эту страну в 1935 году. Тогда даже исключительная отвага эфиопских вождей и их последователей не помогла им устоять против крупных итальянских сил, поддержанных самолетами и танками. Лишь в 1941 году началось освобождение Эфиопии британцами с помощью эфиопов, оставшихся верными императору Хайле Селассие. Основные итальянские силы капитулировали в мае, и в том же месяце император снова занял свою резиденцию в Аддис-Абебе.

Через несколько лет эфиопские повстанцы завоевали себе репутацию воинов, причем довольно жестоких: срезавших мясо для похлебки с бедер живого скота и кастрировавших павших или захваченных врагов, а затем носивших эти свои трофеи столь же гордо, как любой европеец свои государственные награды. Несмотря на эти прискорбные обычаи, эфиопы, чья приверженность христианству была, как можно судить, весьма поверхностной, имели задатки отличных солдат, а получив современную подготовку и вооружение, могли стать, если так сложатся обстоятельства, неплохими воинами.

В XVIII столетии одно племя из группы племен банту обосновалось в Юго-Восточной Африке. Они называли себя зулусами и постепенно, под руководством умелых вождей, стати значительной военной силой в Южной Африке. Зулусы, высокие гордые люди, первоначально были не более воинственным народом, чем их соседи, но обстоятельства вынудили их выработать военную систему, уникальную для примитивного народа. Африканская племенная жизнь вращалась в основном вокруг нескольких считаных сообществ полурелигиозного характера; именно от одного или нескольких таких сообществ и начала свое существование своеобразная полковая система. Молодые люди были сведены в полки, которые жили по строгим законам; им предписывалось безбрачие и другие дисциплинарные ограничения, без чего они были бы просто неуправляемыми ордами.

^{Воин-зулус со щитом, обтянутым кожей, метательными дротиками и коротким ассегаем (древковое колющее оружие. — Пер.)}

Чака, ставший вождем зулусов в 1800 году и проявивший недюжинный талант военачальника, продолжил укрепление военной дисциплины. Полки были расквартированы в их собственных поселениях, или краалях, право женитьбы давалось только королевским повелением, как награда за героический поступок. Обычный длинный ассегай, или копье, был укорочен и получил широкий наконечник и короткое толстое древко, что побуждало воинов стремиться к ближнему бою. Одновременно с этим был усовершенствован боевой строй полумесяцем. Центральная его часть, позади которой располагался резерв, осуществляла основную атаку, тогда как «рога» охватывали врага и наносили удар по его флангам и тылу. Полки были различной численности — от 400 до 2000 человек. Каждый полк возглавлялся командиром. Воины каждого полка отличались от воинов других полков цветом обтянутых воловьей кожей щитов или страусиных перьев на голове либо каким-нибудь другим образом. Быстрые передвижения были особым коньком тактики зулусов; они могли совершать переходы по 40 миль в день.

Во времена правления Чаки — Черного Наполеона — мощь зулусов и тех племен, с которыми они себя ассоциировали, быстро росла. Военная машина зулусов с ее беспощадной дисциплиной, превосходным командованием и четкой организацией была непобедима. Подчиняя себе другие племена, зулусы позволяли некоторым из них примкнуть к своему народу и устанавливали квоту на число молодых людей, которых те должны были направить в их армию. Все же остальные изгонялись, а их обиталища обращались в пустыню. На всем протяжении (28 лет) своего правления Чака почти обезлюдил Нагаль, а грифы и шакалы шли по следам его быстро передвигающихся полков. Два отряда под командованием мятежных лейтенантов отделились от его войска и завоевали северные провинции страны; основная часть зулусской армии дошла до севера Ньясаленда [17].

Чака был убит в 1828 году своими сводными братьями, и один из них, Дингаан, рассорился с голландцами и предательски убил членов дипломатической миссии. За этим последовало внезапное нападение на буров, которые поселились в Нагале (1838). Несколькими месяцами спустя буры сдерживали огнем войска зулусов пол прикрытием своих фургонов, тогда как другие буры верхом на лошадях нанесли удар в тыл зулусам и разбили их у Кровавой реки.

Как можно предположить, дисциплина в правление Дингаана была уже не той, что при Чаке. Более поздний деспот, Сетевайо, восстановил ее в той мере, на какую был способен, и рассорился с англичанами, которые тогда были основной силой в Африке.

Война началась с катастрофы, когда британский командующий на виду у врага разделил свои силы и покинул укрепленный лагерь. Командир на поле боя отклонил совет южноафриканцев образовать из фургонов обоза защитный круг. В результате лагерь под Исандлхваной (22 января 1879 года) был взят штурмом силами 10 000 зулусов. Почти все европейцы (806 человек) и около 500 дружественных туземцев были убиты. Прямо с места победы несколько отрядов зулусов направились к Исандлхване, чтобы напасть на небольшой контингент британцев у Рорке-Дрифт. Британцы численностью примерно восемьдесят человек плюс триста больных и раненых в госпитале выдержали беспримерную битву. Будучи непрерывно атакуемы, с полудня до заката, они удерживали свои позиции, часть которых представляла собой баррикаду из ящиков печенья. Шесть раз они отбивали подошедшею едва ли не на дистанцию удара штыком неприятеля — и утром он отступил, оставив 350 человек убитыми.

Получив известия о катастрофе под Исандлхваной, Лондон, следуя обычной британской практике, в конце концов направил соответствующие силы, и кампания завершилась, подобно войне в Судане, когда волна за волной храбрые воины, атакующие британские каре, были уничтожены плотным ружейным огнем. Лишившись военной организации, зулусы вернулись к более мирным занятиям, вроде скотоводства. Но память о стройных рядах полуобнаженных воинов с черной кожей во главе со своими вождями, об овальных щитах, обтянутых воловьей кожей, и о сверкающих широких копейных наконечниках продолжает жить на страницах книг таких писателей, как Райдер Хаггард и Бертрам Милфорд, донесших до нас эхо боевого клича, стук копий о щиты и мерную поступь тысяч ног.

Из тишины фермы где-нибудь в пенсильванской глубинке и с временной дистанции во много десятилетий довольно просто следить за взлетами и падениями воинственных племен и рас, оставивших короткий, но кровавый след в истории. Минувшие годы придают прошлому налет очарования, хотя и нет сомнения в том, что многие кровожадные негодяи вполне заслужили свою судьбу, а их смерть от копья или пули лишь принесла пользу цивилизации. Но дервиши и зулусы, апачи и кайова (эти великолепные воины равнин, получившие признание «лучшей в мире легкой кавалерии»), туареги и берберы, арабы и пуштуны — все они оставили свой след в анналах военной истории. Возможно, это просто ностальгия, но не похоже на то, что нынешние их потомки смогут сравниться с туземными армиями былых времен, шедшими на смерть под многоцветными знаменами.

Военная история Соединенных Штатов в гораздо большей мере, чем история любой другой страны, демонстрирует громадную разницу между регулярным солдатом и солдатом-гражданином — то есть между профессионалом и дилетантом. Первые годы молодой республики снова и снова обнажали пороки, крывшиеся в милиционной системе. Но все же она была неотъемлемой частью военной концепции этой новой нации. Концепция эта основывалась на абсолютно неверной предпосылке, что оборона страны может и должна быть передана в руки ответственных граждан. Когда наступит необходимость, мыслили ее апологеты, то каждый ответственный гражданин с готовностью оставит свою ферму, кузницу или контору и поспешит прибыть на место сбора, чтобы быть ведомым в бой против врага. Вести же его будут достойные и ответственные джентльмены, которые, после одержанной победы, снова тихо отправятся на заслуженный отдых. Таков был этот благородный (да к тому же еще и экономичный) план, прекрасно укладывавшийся в образ идеалистического мышления тогдашней прекраснодушной интеллигенции.

Однако у него был один серьезнейший недостаток — даже беглого взгляда в историю было бы достаточно, чтобы понять: обученные солдаты не появляются мгновенно, подобно Афине, в полном вооружении, из головы Зевса (или из головы кого-то другого). Они рождаются медленно и с мучительными усилиями на учебных плацах, под крики и проклятия, а в былые времена — и под ударами трости сержанта-муштровщика. Но такое недоброе обращение просто-напросто не подходит для свободных людей, особенно для тех, кому этот, еще непрочный, статус внове и поэтому вдвойне желанен.

Свободные люди выбирают своих представителей, которые, вполне понятно, заботятся о чаяниях своих избирателей. И таким образом мы вступаем в стародавний лобовой конфликт между правами и претензиями потенциального воина и желанием со стороны власти обратить его исключительно в дисциплинированного и послушного члена отобранной группы преданных людей. Со времен солдатских комиссий 1776 года и до комитета Дулиттла [18] 1946 года конфликт этот продолжал обостряться, и он по-прежнему столь же актуален, как и неразрешим, в наши дни. как и во времена Вашингтона.

Серьезным недостатком, с точки зрения солдата, было то обстоятельство, что основатели этой страны унаследовали истинно английскую неприязнь к любой форме сильной (и поэтому потенциально опасной) постоянной армии. «Сколь опасным может быть, — писал Джон Уинтроп, губернатор Массачусетской колонии, в 1638 году, — создание постоянной власти военных людей, которые с легкостью могут в любое время свергнуть гражданскую власть…»

Вполне понятно, что конгресс держал в своих руках все финансирование. Но законодатели былых времен не были столь щедры в расходах на оборону, как в наши дни, и, даже получив неохотное согласие на создание регулярной армии, они часто держали ее на полуголодном пайке (как в переносном смысле, так и в прямом). Армия также часто становилась предметом вмешательства в ее дела со стороны значительной части конгрессменов, что порой столь же опасно, как и правительственное пренебрежение ими.

^{Вирджинский стрелок. Пенсильванский мушкетер}

Идея создания милиционных сил самообороны не была новостью для Америки. Обученные отряды, созданные в соответствии с английской традицией, сражались против индейцев в начале колониальной эры — и по большей части успешно. По устранению непосредственной опасности они расформировывались, и солдаты расходились по домам. Но часто случалось так, что, как только отряды распускались, индейцы тут же снова выходили на тропу войны. Проблема, как удержать войска, сформированные из вооруженных граждан, до тех пор, пока кампания не будет окончательно завершена, заботила всех военачальников всех времен. Решение ее было найдено в профессиональном легионерстве. В случае с Америкой легионы первоначально были направлены сюда Великобританией — это были красномундирные королевские полки, которые в конце концов вытеснили французов из Северной Америки и стали гарнизонами в приграничных фортах.

^{Пенсильванский стрелок линейных частей. Артиллерист регулярной армии}

Марширования и меткость стрельбы не были подходящими для ведения боевых действий в лесной глуши, что и продемонстрировали поражения, подобные тому, которое постигло генерала Эдуарда Брэддока [19]. Но убеждения некоторых американцев в том, что британские регулярные войска не чета жителям пограничных районов и колонистам, стали роковой ошибкой. Войны не выигрываются снайперскими выстрелами из-за стволов деревьев и каменных стен, а наглость в качестве тактики срабатывает только в ближнем бою.

^{Легкая пехота, корпус Лафайета. Солдат Континентальной армии}

Без сомнения, средний американец той эпохи был куда лучшим стрелком, чем солдат английских регулярных сил, которые были обучены только залповой стрельбе и ничему другому. Обернувшиеся катастрофой атаки британцев на Бридс-Хилл [20] (17 июня 1775 года), в которых они потеряли убитыми и ранеными 1054 человека из 2400 участвовавших в ней, подтвердили это. Лорд Перси из 23-го полка королевских валлийских стрелков впоследствии писал: «Мой полк, который одним из первых взял редут, был почти полностью уничтожен; из моей роты осталось в живых не более девяти человек и не более пяти — из другой».

Много было написано о мужественных людях, которые в тот день удерживали этот редут и хлипкую изгородь вокруг него, — это был подвиг, победа необученных граждан над британскими регулярными войсками во всем их имперском величии. Но, по мере того как складывалась легенда о Бридс-Хилле, как-то довольно быстро позабылось, что после первой неудачи отброшенные «красные мундиры» перестроились и снова пошли в атаку, а затем еще в одну — в ней участвовали и многие уже раненые, но отказывавшиеся признать свое поражение. И на этот раз, сражаясь только холодным оружием, они взяли редут. Забылось также и то, что изрядное число патриотов, едва ли не тысяча человек, праздно стояли у расположенного поблизости Банкер-Хилла, не получив приказа прийти на помощь своим согражданам, сражающимся в каких-то 800 метрах от них. Возможно, подлинное чудо битвы при Бридс-Хилле состоит в том, что число патриотов, принявших в ней участие, было меньше числа тех, кто этого не сделал.

Война за независимость, которой суждено было столь радикально изменить ход истории, была «малой войной», несмотря на го что она продолжалась восемь лет и захватила пространство всего Восточного побережья. Армии были весьма малочисленными. В «самом крупном соединении регулярных войск, какое когда-либо собиралось под американским флагом», насчитывалось 16 782 человека, годных для службы (июль 1778 года), тогда как число солдат британских регулярных частей и германских наемников было чрезвычайно мало для той задачи, которая на них возлагалась. Тысячи добровольцев сражались в рядах каждой из сторон, и их истинное число мы уже никогда не узнаем. (В сражении при Кингс-Маунтин 7 октября 1780 года из 2600 участников один только майор Патрик Фергюсон, командовавший британцами, был профессиональным солдатом.) Многие добровольцы приняли участие в локальных схватках, хорошо сражались в них, а затем отправились по домам, сочтя свой долг выполненным.

Будучи лучшими стрелками, неподготовленные участники ополчения и добровольцы значительно уступали британским солдатам регулярной армии во владении холодным оружием. Высокий моральный дух ополченцев помог им выдержать трудности и лишения зимовки в Вэлли-Фордже [21], но лишь после того, как фон Шгойбен стал муштровать их и ввел строгую дисциплину, превращая их в американскую регулярную армию — Континентальную армию, они смогли противостоять британцам в открытом поле. При Монмуте (28 июня 1778 года) американские полки под огнем атаковали неприятеля с точностью и самообладанием ветеранов. (Подготовка, вооружение и дисциплина были примерно равными с обеих сторон, но люди, сражавшиеся за правое дело, оказались сильнее людей, идущих в бой за несколько пенни вдень.) Мелких перестрелок и партизанских действий в этой войне было предостаточно, но именно линейные полки, состоявшие из людей, записавшихся добровольцами на трехлетний срок службы, стали основой Континентальной армии.

С наступлением мира конгресс начал первую из многих демобилизаций, которые столь часто становились прелюдией к военной катастрофе. «Постоянные армии» атаковал декрет, нанесший смертельный удар по революционной армии, которая «в мирное время несовместима с принципами республиканского правления, представляет собой опасность для вольности свободных людей и вообще с легкостью может стать деструктивным механизмом для установления деспотизма». Несмотря на возражения генерала Вашингтона, конгресс постановил, что войска, в которых возникнет необходимость в будущем, могут быть созваны только федеральным правительством и что «главнокомандующий обязан распустить все вооруженные силы, пребывающие на службе Соединенных Штатов, за исключением двадцати пяти рядовых, охраняющих имущество в Форт-Питте, и пятидесяти пяти рядовых, охраняющих имущество в Вест-Пойнте и на других складах…» (выделено мной. — Авт.). Пропорционально этому числу солдат определялось и количество офицеров, но ни один из них не выше звания капитана. Да здравствуют восемьдесят рядовых! Именно они стали предшественниками армии Соединенных Штатов нашего времени.

Конгресс мог не посчитаться с мнением генерала Вашингтона. но при президенте Вашингтоне, по крайней мере, было положено начало регулярной армии. В 1789 году ее законодательно установленная численность составляла один полк из 560 человек и один артиллерийский дивизион из 280 человек. Поскольку в этих частях 168 должностей не были заполнены, вся армия Соединенных Штатов насчитывала 672 человека.

В конгрессе был выделен особый конгрессмен, который должен был следить за тем, чтобы это число не превышало количества военных, составлявших гарнизон фортов и охранявших склады, и в то же самое время создавать сеть сторожевых застав и охранять поселенцев в необжитых местах вдоль удаленных границ, протянувшихся на сотни миль. Походы против различных индейских племен сделали необходимым призыв добровольцев и местного милиционного ополчения, оставив горстку регулярных сил в одиночку противостоять всем врагам. Поэтому вскоре к одному полку регулярных войск был с неохотой добавлен еще один, как будто только для того, чтобы большинству из этих солдат пришлось сгореть в огне катастрофического поражения генерала Артура Сент-Клэра под Форт-Вайном на Вэбэше (4 ноября 1791 года). Там милиционные силы штата Кентукки массово бежали с ноля боя, бросив немногочисленных солдат регулярной армии, которые в одиночку продолжали сражение, потеряв более девятисот убитых и раненых. Это поражение от рук индейцев стало одним из самых значительных в истории продвижения на Запад.

Поэтому регулярная армия снова была увеличена численно — хотя и весьма незначительно; принятие закона об ополчении сделало возможным призыв на воинскую службу любою американца в возрасте от восемнадцати до сорока пяти лет. Это должно было осуществляться федеральным правительством, не имевшим никакой организационной структуры для этого, — прямое приглашение к проблемам и беспорядку.

Вряд ли можно было найти менее надежного человека, чем средний ополченец. Уроки революции были забыты, но в сознании людей прочно засела легенда о «вооруженном фермере». Это уже стало символом веры: когда стране угрожает опасность, американец тут же снимает со стены свой верный мушкет и — готово! — вот он уже и солдат, причем непобедимый. Именно то, что и нужно вооруженному строю. Все они были отменными стрелками, а каждый знает, что такой стрелок, укрывшийся за деревом, стоит грех солдат регулярной армии в чистом поле. Так что явка на сбор была для них праздником души и тела, а бочонок виски становился в те дни стандартным предметом вооружения. Офицеры всегда были под стать своим подчиненным — по большей мере невежественные, надменные пьянчуги, выбранные из числа призывников. Многие из них были политиканами местного масштаба, куда больше думающими о голосах в свою пользу, чем о боях; когда дело доходило до перестрелок, они предпочитали командовать своими подразделениями из-за ближайшего дерева. Хотя случались и исключения: попадая в руки способного командира, милиционные отряды порой демонстрировали чудеса храбрости, но в основном они были лишь немногим организованнее уличной толпы — и столь же надежными.

^{Полковой адъютант 3-го драгунского полка Континентальной армии (слева): городское ополчение Филадельфии (справа)}

Подлинная же оборона страны была возложена на ничтожно малое число регулярных войск. И печальный опыт научил их, что средний ополченец, с кем ему, как предполагалось. предстояло сражаться плечом к плечу, гроша ломаного не стоит. Ополченец же, в свою очередь, считал, что регулярная армия попирает его «неотъемлемые» права: делать то, что ему хочется, идти туда, куда он считает нужным, — и, превыше всего, его право как свободнорожденного гражданина Соединенных Штатов не признавать никаких авторитетов, кроме своего собственного. Для армии, разумеется, это было причиной раздражения и тревоги, поскольку считалось, что в случае критического положения в масштабе страны именно ополченцы станут основной массой новобранцев в регулярную армию.

Самые большие опасения армии стали реальностью в ходе войны 1812 года [22]. Милиционная система показала всю свою искусственность, став ловушкой и фикцией. Некоторые штаты почти не ответили на призыв собрать ополчение, тогда как губернаторы Коннектикута и Массачусетса вообще отказались отдать приказ о сборе своих ополченцев. Большинство из тех, кто прибыл под ружьем на сборные пункты, оказались мало приверженными дисциплине. начиная с авантюрной попытки генерала Стивена ван Ренсслера вторгнуться в Канаду с Куинстаунских высот (13 октября 1812 года). Несмываемый позор пат на голову 6000 ополченцев и немногочисленных солдат регулярной армии, которых обратили в бегство менее чем 2000 британских солдат при Бладенсбурге (24 августа 1814 года).

Регулярная армия хорошо показала себя под Чиппевой и Ландис-Лейн; сражение под Ландис-Лейн стало крупнейшей битвой этой войны, в которой каждая из сторон считала себя победительницей. И все же действия американской армии в этой и других схватках были затенены в сознании общественности победой Эндрю Джексона у Нового Орлеана в 1815 году. На самом же деле Джексон прекрасно представлял ограниченные возможности своих разнородных войск — сборища солдат регулярной армии, ополченцев, добровольцев, освобожденных от рабства негров, моряков и пиратов Лафита, — когда рискнул противостоять на поле брани ветеранам войны на Пиренейском полуострове сэра Эдварда Пакенхэма. Британскому военачальнику удалось, за счет быстрого маневра, атаковать Джексона с выбранных им самим позиций. Поражение англичан (прицельный огонь американцев нанес британцам существенный урон) стоило им многих убитых и раненых и жизни самого сэра Эдварда. Оно же увековечило миф о милиционном ополчении, а это, в долгосрочной перспективе, не сослужило хорошей службы для армии США.

^{Пехотинец, 1814 год}

Но если армия и не обрела в этой войне большую славу, то серия блестящих побед военно-морского флота на море и на Великих озерах воодушевила всю страну. Еще более важно то, что они заложили для молодых вооруженных сил победную традицию, которую не смогли затмить даже неизбежные поражения со стороны Великобритании — сильнейшей морской державы мира. Американские кораблестроители заложили также основы проектирования кораблей нового военно-морского флота. Фрегаты, подобные таким, как «Соединенные Штаты», «Конституция» или «Президент», намного превосходили любой корабль того же класса. Этим было положено начало другой американской военно-морской традиции — американские корабли должны быть гораздо прочнее построены и лучше вооружены, чем любой другой корабль того же класса, с которым ему, возможно, придется помериться силами. Однако одними только более прочными корпусами кораблей и корабельной артиллерией более крупного калибра нельзя объяснить то сокрушительное поражение, которое нанесли американцы своим британским противникам в первые месяцы войны. В любом случае американские комендоры по точности стрельбы намного превосходили своих противников. превращая орудийные палубы британских кораблей в хаос разбитой древесины, опрокинутых взрывами орудий и груды мертвых тел артиллерийской прислуги. И это также стало традицией военно-морских сил — американские орудия и их оснащение должны намного превосходить вражеские. Военные моряки, сократившие великий военно-морской флот Японии до нескольких потрепанных развалин, стали достойными наследниками моряков 1812 года.

Значительный шаг к созданию более эффективных вооруженных сил был сделан в 1802 году, когда вышел закон о создании инженерных войск. Помимо других обязанностей, на них возлагалось создание и содержание военной академии «в Вест-Пойнте, что в штате Нью-Йорк». Гораздо более важным для зарождающейся армии обстоятельством, чем прекрасные учебные возможности академии, стал постоянный приток молодых офицеров — в высшей степени дисциплинированных, подготовленных по строгим стандартам, проникнутых высоким духом жертвенности и любви к отечеству.

^{Головные уборы}

^{1 — пехота легиона, 1795 год; 2 — офицерская треуголка, около 1815 года; 3 — кивер кадета Вест-Пойнта, 1825 год}

Академия выпускает солдат, но не воинов — такого не может сделать ни одна школа. Но армия принимает их такими, какие они есть, а терпеливые капитаны и строго-отеческие сержанты, умудренные опытом войны, завершают их образование. Некоторые так никогда и не могут постигнуть разницу между плацем для парадов, учебной аудиторией и полем боя. Такие офицеры погибают; и очень часто погибают также и люди, которыми они командуют. Другие сразу, с крутого холма, попадают в водоворот боя, который не оставляет им ни одного шанса изучить военные премудрости, и многие из них также погибают. Ноте, кто выживает, делают профессиональную армию надежным закаленным клинком, послушным руке, которая направляет его. В каждой из четырех больших войн офицеры регулярной армии смешивались с потоком людей, получивших офицерское звание, придя в армию из гражданской жизни, из рядовых солдат или из училищ, готовивших кандидатов в офицеры. Но всегда сердцем офицерского корпуса были выпускники академии, вернее, академий, поскольку Аннаполис в той же мере является сердцем и духом военно-морского флота, как Вест-Пойнт — сердцем и духом сухопутных сил.

Но как бы ни была необходима эта несущая арматура, на которой крепится вся структура вооруженных сил, соединение специально подготовленных профессионалов и людей, ориентированных на гражданскую жизнь, лишь в экстренных условиях ставших офицерами, не обходится без трения. Подлинное согласие между гражданским и военным образом мышления достигается достаточно редко, что является постоянным источником опасности.

Это сказано не для того, чтобы принизить значение для армии тех, кто пришел в нее из гражданской жизни. Воспитанники Вест-Пойнта порой проигрывают человеку более мирной профессии, чья природная склонность к военному делу не проявилась из-за отсутствия формальной подготовки. Таких людей много в любой стране, и когда удается распознать и поддержать их, то их служба дорогого стоит.

Рядовые армии США XIX века были, как вполне можно предположить, довольно жестокой компанией. До армии они жили по большей части в условиях, почти столь же трудных, как и те, с которыми они столкнулись на военной службе. Жизнь в американской глубинке, в сельской местности в те дни отнюдь не походила на ложе из роз, и многие из деревенских парней воспринимали службу в каком-нибудь армейском форту куда менее тяжелой, чем ежедневный, с раннего утра до позднего вечера, однообразный труд на семейной ферме. Те, кто записывался в армию в поисках приключений, часто находили их, поскольку граница постоянно продвигалась на запад. Сложилось так, что природа и география были чрезвычайно благоприятными, а то, что стране, по ее мнению, не хватало, можно было приобрести без особенных протестов. Естественно, законные первопоселенцы этих мест, индейцы и мексиканцы, противились такому «Предначертанию судьбы» [23], и прогресс цивилизации был отмечен целой серией жестоких локальных войн (двадцать две только в 1850-х годах).

Тактика, описанная в воинских уставах, мало годилась для сражений с индейцами, но опыт, здравый смысл и жизнь в условиях границы — как белых охотников и трапперов, так и «прирученных» индейцев — давали возможность регулярным войскам действовать почти на равных условиях с противником. Индейские племена рек и лесов Среднего Запада в качестве противников довольно быстро сменили индейцы равнин; когда же тактика этих великолепных легких кавалеристов была изучена и усвоена, то подошло время постичь тактику войны в горах и пустынях, практиковавшуюся беспощадными апачами. Это была жестокая война, причем такая, в которой первая ошибка воина зачастую становилась и его последней. Но какими бы убийственными ни были сражения, они часто оказывались не страшнее смертельной скуки житья в приграничном форту. У офицеров и их терпеливых жен почти не было никакой возможности хоть как-то скрасить монотонность своего существования — в примитивных жилищах, вдали от хоть какой-нибудь цивилизации. Для рядовых солдат такой возможности не было вообще — абсолютно ничего, за исключением сжигающего внутренности алкоголя и грубых шлюх, которые вскоре появлялись вокруг каждого армейского форта. На удаленных же от него постах не было даже такого сомнительного утешения — только дешевое виски. Нет ничего удивительного в том, что уровень дезертирства всегда был высок, а гауптвахты переполнены. Многие командиры даже радовались каким-нибудь стычкам с окружающими их племенами; это было средством хоть как-то уменьшить число раздраженных солдат, готовых податься «за холм» (враждебное население вокруг форта производило такой же сдерживающий эффект на солдат, как акулы вокруг тюрьмы на острове), а также давало шанс на некоторое разнообразие жизни и возможное продвижение по службе.

^{Драгун в походной форме, 1841 — 1851 годы}

Волнения 1846 года были нечто большее, чем просто карательная экспедиция против аборигенов. Война с Мексикой уже некоторое время стояла на повестке дня, и, когда злополучный мексиканский генерал Мариано Аристо пересек реку Рио-Гранде у местечка, называвшегося Пало-Альто, страна с воодушевлением поднялась на войну. Как обычно, когда 50 000 добровольцев, которые были призваны по указу президента Джеймса К. Полка на краткосрочную службу (контракты с ними были заключены на срок от шести месяцев до одного года), явились на сборные пункты около мексиканской границы, срок их службы уже подходил к концу. Регулярная армия тем временем была увеличена до 15 000 человек, но этот решительный шаг был почти сведен на нет бесстыдным политиканством и фаворитизмом президента при назначениях на высшие командные посты. Несмотря на это, военные действия осуществлялись блестяще, и война была красиво выиграна.

Южные соседи никогда не испытывали недостатка в отваге, и победы при Монтеррее, Буэна-Виста, Серо-Гордо, Контрерасе, Чурубуско, Молино-дель-Рей и Чапультепеке принесли заслуженную славу американскому оружию.

Отличились на этой войне и выпускники академии. Генерал Винфельд Скотт заявлял: «Я настаиваю на своих словах — что касается наших выпускников-кадетов, то война между Соединенными Штатами и Мексикой могла бы, а возможно, и должна была продолжаться четыре или пять лет, с гораздо большим числом поражений, чем побед, выпавших на нашу долю на первом ее этапе; тогда как мы завершили ее всего за две кампании, завоевав большую страну и заключив мир, не проиграв ни единой битвы или стычки».

Разумеется, немало хлопот доставляли добровольцы. Они вели себя, как всегда и везде ведут себя добровольцы: одни сражались как герои, другие бежали, подобно овцам. При Буэна-Виста бежали многие из них, тогда как облаченные в красные рубахи миссисипские стрелки выполнили приказ своего раненого командира, полковника Дэвиса, «Стоять насмерть!» — девиз, который стал лозунгом 155-го пехотного полка Национальной гвардии. (Позднее полковник Дэвис стал президентом Конфедерации Штатов Америки.)

Но на поле боя большинство добровольцев вели себя особенно неприглядно. Описания их непотребств в книге Сэмюэля Чемберлена «Мои признания» вряд ли намного преувеличены. Автор, который в юности был рядовым 1-го драгунского полка армии США и прослужил в нем всю войну, выразил в ней все презрение солдата регулярной армии к недисциплинированным и разболтанным гражданским воякам. Поведение двух отрядов добровольцев вызвало его особенный гнев: «Наша маленькая армия (под командованием Вула) была в большей мере ослаблена, чем усилена включением в ее состав двух полков добровольческой кавалерии полковника Йелла из Арканзаса и полковника Хэмфри Маршалла из Кентукки. Личный состав, из которого были сформированы эти полки, был превосходен — лучшего нельзя было и желать, поскольку эти люди обладали силой и энергией, соединенными с активностью, но они понятия не имели ни о дисциплине, ни о необходимости повиноваться своим офицерам… Их несдержанность в желаниях и себялюбие делали их более чем бесполезными в дозоре, в лагере же от них были одни только неприятности… Они смотрели на латиносов как на своих рабов-негров, грабили их и дурно обращались с ними, совершали насилия над женщинами… Они совершенно не заботились о своем оружии — из пятидесяти карабинов ни один не был вычищен, а большая часть их сабель просто-напросто ржавела в ножнах. От такого прискорбного положения, похоже, просто не было выхода; экс-губернатор Йелл… и экс-сенатор Маршалл… были слишком важными персонами, чтобы принять совет, а тем более помощь от какого-то вышедшего из низов янки, вроде генерала Вула».

Убийства, насилия, грабежи, снятие скальпов и другие подобные жестокости были характерны для добровольцев, и нас уже не удивляет, когда мы читаем о том, что все это южное «рыцарство» экс-губернатора Арчибальда Йелла дало деру под Буэна-Виста, бросив своего полковника и нескольких других офицеров погибать под пиками мексиканцев.

К чести армии США, поведение солдат ее регулярных частей было образцовым, продемонстрировавших, что самообладание и дисциплина на поле боя идут рука об руку с корректным поведением по отношению к гражданскому населению.

В 1850-е годы армия вступила, увеличившись на четыре кавалерийских полка и занимаясь своей прежней, уже ставшей привычной профессией — сражениями с индейцами. Обязанности, возлагаемые на нее, увеличивались день ого дня, поскольку открытие месторождений золота в Калифорнии в 1849 году резко увеличило приток людей на Запад, и число приграничных фортов, необходимых для охраны маршрутов их движения, соответствующим образом увеличилось. Большее же число пересекающих страну маршрутов и обозов означало и большее число разъяренных индейцев, озлобленных сокращением их охотничьих угодий и вторжением незваных пришельцев в районы, ранее принадлежавшие только им. Но индейцы не были единственными врагами; в 1857 году была организована крупная экспедиция против мормонов. Эти господа, не полагая многоженство сколько-нибудь существенной обузой, бросили вызов полномочиям федерального правительства. Они также раздражали страну тем, что сурово обращались (дело дошло даже до нескольких убийств) с обозами иммигрантов, пытавшихся пересечь их территории.

Продемонстрированной правительством силы оказалось достаточно, чтобы решить эти проблемы, но ближе к концу десятилетия на горизонте замаячила куда более серьезная угроза, чем индейцы или приверженцы веры в «святых последних дней». Ранним утром 18 октября 1859 года полковник Роберт Э. Ли отправил своего адъютанта Дж.Э.Б. Стюарта, чтобы тот потребовал сдачи от одного яростного фанатика [24], запершегося в машинной станции у Харперс-Ферри. От небольшого города у слияния Потомака и Шенандоа до Чарльстонского залива был всего один шаг, но когда звездно-полосатый флаг затрепетал над взятым Самтером, как нация, так и ее вооруженные силы оказались разделенными надвое.

Долгая и кровавая борьба, последовавшая за этими событиями, была войной граждан-солдат. Армия США в 1861 году насчитывала несколько более 16 000 солдат и офицеров, и большая часть их была разбросана вдоль протяженной границы страны. Верные своей присяге, рядовые солдаты сухопутной армии и матросы флота почти все, до единого человека, не выступали ни на чьей стороне. Из почти 15 000 рядовых регулярной армии лишь 26 человек перешли на сторону южан. Из 1080 армейских офицеров 313 человек подали в отставку.

Ни одна из сторон не могла предположить, что конфликт будет столь продолжительным, тогда как широкая публика как на Севере, так и на Юге считала, что противоположная сторона обратится в бегство при первом же вооруженном столкновении. На территории конфедерации [25] на военную службу продолжительностью в один год завербовались около 100 000 человек; на Севере президент призвал под знамена 75 000 человек из милиционных формирований и увеличил численный состав регулярной армии на девять пехотных полков, один артиллерийский и один кавалерийский. Но старый закон, который ограничивал призыв личного состава милиции штатов на федеральную службу сроком в три месяца, все еще оставался в силе. Как результат этого, формирование новых армий было отдано на откуп каждому отдельному штату. Не существовало какой-либо единой формы одежды, состава вооружения или продолжительности службы, а командующие назначались губернаторами соответствующих штатов. Офицеры других званий обычно избирались.

Как и можно было ожидать, многие из назначенных командующих оказались весьма плохими военачальниками. Политическая опека обычно представляет собой далеко не лучший способ отбора способных солдат. Но по мере продолжения войны происходил естественный отсев некомпетентных командиров, решающая проверка боевыми условиями вскоре отделила мужей от юношей. Там, где патриотизму было позволено возобладать над политической целесообразностью, губернаторский выбор обычно оправдывал себя. По причинам, известным только федеральному правительству, оно медлило с принятием на службу многих отставных офицеров армии, которые предлагали ему свои услуги. Этим воспользовались губернаторы многих штатов и приняли их на службу в качестве добровольцев.

^{Зуав (5-й Нью-Йоркский полк) и кавалерист времен Гражданской войны.}

^{На вооружении постоянно растущей федеральной кавалерии находились не только сабли и револьверы Кольта, но и, что куда более важно, смертоносные магазинные карабины Спенсера. Короткие — длиной только 39 дюймов (около 1 метра), — с тубулярным магазином на семь патронов кругового воспламенения, они стали самым эффективным огнестрельным оружием этой войны}

Многие запросы от губернаторов на офицеров регулярной армии были отклонены военным ведомством, хотя представляется целесообразным, чтобы как можно больше офицеров регулярной армии возглавили громадные массы добровольцев, которые вскоре стали прибывать на сборные пункты. Капитану Филиппу Г. Шеридану из 13-го пехотного полка повезло — ему было позволено занять должность полковника во 2-м добровольческом Мичиганском конном полку. Некоторые, подобно экс-капитану Джорджу Б. Макклеллану, который вполне преуспевал в гражданской жизни («малыш Мак» был президентом железнодорожной компании), были сразу же произведены в генерал-майоры добровольческих формирований или, по крайней мере, тут же получили звания бригадиров (хотя из семидесяти одного бригадира, кому это звание было присвоено к сентябрю 1861 года, двадцать четыре не обладали никаким военным опытом).

В обоих лагерях было сильно влияние выпускников академии Вест-Пойнта. В пятидесяти пяти из шестидесяти решающих сражений этой войны они командовали по обе стороны фронта и по одну сторону — в остальных пяти.

Солдат-гражданин периода Гражданской войны представлял собой весьма специфический тип солдата. Страна была еще совсем молода, несовершенна, простодушна и неизбалованна; огромные жизненные силы и возбуждение переполняли ее. Доброволец был продуктом именно этой эпохи, на войну он принес свою энергию, мастерство, нетерпеливость и возбуждение. Подобно самой стране, война тоже была громадной и новой, чересчур большой, чтобы ею могли командовать маленькие людишки из пропыленных кабинетов. Нельзя сказать, что кто-то из них не пытался это осуществить. Но вооружившаяся страна была слишком большой для них, а природная смекалка свободных людей перехлестывала через край, воплощаясь в поток новой техники, изобретений и идей. И для каждой новой идеи находился ее приверженец, готовый применить ее для одной-единственной цели: выиграть войну.

Над полями сражений грохотали новые мощные орудия, взахлеб лаяли новые казнозарядные магазинные винтовки, по телеграфным проводам неслись важнейшие сообщения, а военные эшелоны перебрасывали солдат на куда большие расстояния и с куда большей скоростью, чем когда-либо ранее. Артиллерийские наблюдатели передавали исходные данные для стрельбы из корзин воздушных шаров, а колонны людей в серых шинелях шли окольными путями, чтобы избежать зорких глаз летчиков-наблюдателей. На морских просторах впередсмотрящие на боевых кораблях обшаривали в подзорные грубы поверхность воды, высматривая новую подводную угрозу, или несли вахту, чтобы своевременно заметить над волнами приземистый темный корпус монитора.

Войска и идеи могли быть новыми, но старая истина по-прежнему оставалась в силе: солдата создают дисциплина и подготовка, а не горячие призывы и не вычурная униформа. Сделать человека солдатом может опыт, но он требует времени и оплачивается кровью и слезами. А временем не располагала ни одна из сторон, так что поначалу первые новобранцы, среди которых не было ветеранов, могущих поддержать их и передать им свой опыт, были брошены в битвы куда более кровопролитные, чем какие бы то ни было прежде. Некоторые из таких полков бежали, другие держали свои позиции и сражались, в зависимости от обстоятельств. Но никто не превосходил других отвагой. Просто некоторым везло больше. Более удачливые имели своими командирами офицеров, от которых исходило больше уверенности, либо они получили несколько часов, за которые смогли привыкнуть к ужасным картинам и звукам битвы, прежде чем сами вступили в бой с врагом. Или, возможно, им повезло начать этот день с хорошей еды. А те, которые однажды бежали, могли назавтра проявить чудеса храбрости. У испанцев есть выражение: «В тот день он оказался храбрецом» — и в нем содержится истина. В самом деле, мало таких людей, которые всегда равным образом отважны. Гораздо больше таких, которых отвага может покинуть, как вытекшая из простреленной фляги вода, но может и наполнить его собой. Подобное случалось порой даже с Гектором или Ахиллом. Большинство героев — самые обычные люди, которые совершают что-то особенное исходя из самых обыкновенных человеческих чувств — ярости, отчаяния, любви, ненависти — и даже из стыда или страха. И часто, когда проходит момент экзальтации, они удивляются сделанному ими, осознав риск, которому при этом подвергались.

Если бы все люди каждую минуту своей жизни обладали бы проворностью, свирепостью и полным отсутствием всякого страха, подобно раненому африканскому буйволу, их дисциплина в бою имела бы меньшее значение. Однако человеческая отвага представляет собой не отсутствие страха, но его преодоление.

Возможно, и существуют люди, у которых чувство страха от рождения отсутствует. Если это даже и так, то их очень мало. Кроме того, они изначально неполноценны. Потому что чувство страха есть природное и необходимое чувство, столь же естественное, как пять пальцев руки. Оно является частью заложенного в человеке инстинкта самосохранения, необходимого для его существования в далеко не ласковом мире. Без этого врожденного чувства он никогда бы не дожил до того момента, когда взял в руки дубину и зажег огонь.

Поэтому в момент большой опасности, когда естественным побуждением даже обстрелянного солдата является побег с поля битвы, дисциплинированная часть его сознания берет верх. Боязнь насмешек и презрения товарищей, любовь к стране, ненависть к неприятелю, вера в бессмертие, страх перед командирами, гордость за себя и за честь мундира — любое из этих чувств или все они вместе могут повлиять на его поведение. Но влияют на него и другие ощущения: грохот битвы, свист пуль, вопли умирающих, знание того, что могут сделать с человеческой плотью летящие осколки, сталь клинка или жгучее пламя. Но если он в достаточной мере закален, если для него высшей необходимостью является исполнение долга, если в его сознании все это надежно запечатлено, тогда верх берут те импульсы, которые побуждают его оставаться на поле боя и исполнять свой долг.

Истинно отважный человек тот, кто, даже трепеща от страха, без колебаний исполняет свой долг.

И ветеран Гражданской войны и в самом деле был очень хорошим солдатом. Его дисциплина была закреплена здравым смыслом. Он мог действовать в тесном строю и маскироваться не хуже индейца. Его внешне беззаботное отношение к войне было предметом отчаяния многих иностранных наблюдателей, но в нужный момент он мог, пригнув голову, идти в строю навстречу свинцовому ливню. Свои артиллерийские орудия он наводил быстро и точно, а его ружейный огонь был сосредоточенным и метким. Он был закаленным и мог жить на подножном корму достаточно долго. Если требовали обстоятельства, он мог возводить полевые укрепления с мастерством инженера и быстротой барсука. А если нужны были добровольцы для выполнения какого-либо особого задания, требовавшего выходящей за рамки обычного изобретательности, то они всегда находились.

Заключительные мизансцены великой битвы предельно ясно обнажили ту близость людей, которых эта война так резко разделила. Офицеры в голубых и серых мундирах, многие из которых учились вместе или делили стол и кров в дальних гарнизонах, спокойно усаживались за столы переговоров и бесстрастно, по-джентльменски, обсуждали условия мира. Здесь почти не было затаенной вражды, не было и пения фанфар, которое могло бы поставить в неудобно е положение отважного врага. Куда больше это напоминало врачебный консилиум, бесстрастно обсуждающий важную операцию.

С окончанием войны Соединенные Штаты оказались обладателями великолепной армии, пожалуй, лучшей в мире. Европейские военные деятели по праву восхищались ею, а проведенные американцами кампании стали изучаться в иностранных штабных академиях. Но это была гражданская армия, и ее миссия была завершена. Политики и солдаты равным образом горели желанием распустить ее и, едва дав время развеяться дыму последних сражений, принялись за работу по ее демобилизации. Вскоре от великой армии республики остались одни только воспоминания.

^{1 — седло конструкции Макклеллана и переметные сумы; 2 — ремень карабина; 3 — кавалерист в походном снаряжении; 4 — однозарядный (с казенной части) карабин системы Спрингфилда образца 1873 года}

С точки зрения исследователя военной истории, может вызвать сожаление тот факт, что армии Соединенных Штатов, находясь на пике своей эффективности, не пришлось скрестить оружие с первоклассной армией какой-либо европейской державы. Кстати, нечто подобное вполне могло произойти. В 1866 году генерал Шеридан с 50 000 ветеранов стоял в полной готовности на Рио-Гранде, придавая тем самым вес требованию правительства к Франции вывести свои войска из Мексики. Однако Шербур был расположен достаточно далеко от Веракруса, с чем были вынуждены считаться американские броненосцы, а репутация Шеридана и его людей была неплохо известна за границей. Поэтому Франция отступилась от Мексики, и мы теперь уже никогда не узнаем, как бы мог показать себя французский Иностранный легион в сражении против снайперов Геттисберга и Дикого Запада.

На всем протяжении Гражданской войны никогда не стихали сражения на границах, а с концом конфедерации и возобновлением движения на Запад задачи регулярной армии практически удвоились. Естественно, она была при этом сокращена куда ниже минимального предела, необходимого для обеспечения безопасности, и, столь же естественно, такая порочная экономия обернулась в конце концов лишь гораздо большими расходами. Численность армии, составлявшая в 1866 году 57 000 человек, была урезана в 1869 году до 39 000 офицеров и рядовых с пятилетним сроком контракта. В 1873 году армия пережила еще одно сокращение до 25 000 человек, которые должны были охранять границу, протянувшуюся от Техаса до Канады и от Миссури до побережья Тихого океана. И снова армия была растянута недопустимо тонкой линией. К тому же много армейских подразделений было задействовано на гарнизонной службе на Востоке и при оккупации Юга (которая завершилась только в 1877 году, притом что каждый год между 1865 и 1891 годами не обходился без по крайней мере одной армейской кампании).

С последними выстрелами, прогремевшими 29 декабря 1890 года у местечка Ваундед-Нии в Южной Дакоте, завершилась продолжавшаяся более ста лет война с индейцами. Период этот получил впоследствии название «Столетие позора» и явил миру многочисленные факты коварства, грабежей и убийств, которые характеризовали обхождение с исконными обитателями страны.

Но лишь незначительную часть вины за эту недостойную главу в истории США можно возложить на их армию. Гораздо большая вина лежит на министерстве внутренних дел с его печально знаменитым отделом по делам индейцев. Армия не устанавливает законов, она лишь обеспечивает их выполнение. И далеко не всегда подобная работа ее радует. Генерал Джордж Крук однажды сказал: «Самое трудное, что мне приходилось делать, — это сражаться с теми, на чьей стороне, как ты сам понимаешь, правда». Даже многие из рядовых солдат, участников этих сражений, понимали, что индейцы часто были доведены до открытого сопротивления плохим обращением и отчаянием. Соглашения с правительством, нарушенные им самим, похищения индейских представителей, преступления пьяных ковбоев и жестоких охотников за скальпами, злодеяния торговцев виски и продавцов оружия вполне могли вызвать справедливый взрыв негодования; но коль скоро индейцы вступали на трону войны, то задачей армии было их утихомирить. С 1865 года армия участвовала в более чем девятистах отдельных сражениях, и, хотя многие из них были всего лишь незначительными перестрелками, все они собирали свою долю убитыми и ранеными.

Деяния армии, сражавшейся с индейцами, вошли в легенду, а телевидение и кинематограф познакомили с ней весь мир. Солдат-ветеран тех дней (очень часто он был и ветераном Гражданской войны) стал исключительной личностью. Однако боевые потери и болезни, а также дезертирство (однажды военный министр докладывал правительству, что одна треть людей, заключивших контракт на воинскую службу в период между 1867 и 1891 годами, дезертировали) и прекращение записи в армию сделали ветеранов редким явлением в рядах армии. До начала 80-х годов уделялось мало внимания основам подготовки новобранцев, гак как предполагалось, что они научатся азам своей службы от своих товарищей, уже несущих службу. Также, вопреки распространенному мнению, вплоть до 70-х годов мало уделялось внимания и стрелковой подготовке, временами ее урезали до минимума из-за нехватки боеприпасов. Одному лейтенанту, обнаружившему, что его подчиненные никогда не стреляли из картечницы Гатлинга и не умеют с ней обращаться, было сказано, что если он хочет организовать занятия по стрелковой подготовке, то он и должен платить за израсходованные боеприпасы.

В примечаниях к книге Дона Рикки «По сорок миль в день на бобах и сене» сообщается, что семьдесят пять человек из пополнения в личном составе 7-го кавалерийского полка в ходе последней кампании прибыли в полк спустя месяц после подписания контракта, в том числе проведя неделю на сборном пункте. Никто из этих людей не имел опыта верховой езды, и никто из них не получил никаких указаний, как им следует обращаться со своим оружием. Несколько человек умерли уже в местечке Литл-Биг-Хорн. Бывший в маршевой колонне врач, пользовавший раненых в сражении при Кастере, писал: «Кавалеристы… столь же готовы к переходам по враждебной для них стране, как и малые дети…»

Так что армия, завоевавшая запад североамериканского континента, состояла отнюдь не из закаленных в боях ветеранов. Но постоянные сражения и трудная жизнь на границе вскоре заставляли самых неприспособленных новобранцев становиться опытными бойцами. Если такой новобранец смог выжить среди стрел, пуль и микробов, в атмосфере жесткой дисциплины, монотонного труда и скудной еды, а известия о новом налете индейцев не побуждали его податься в пустыню, то в результате он становился воином, которым могла бы гордиться любая армия. Лорд Уолсли, инспектировавший американскую армию в конце 80-х годов XIX века, сказал, что она представляется ему лучшей в мире. Такой отзыв из уст главнокомандующего британской армией весьма показателен.

^{Кавалерист в полной парадной форме, 1876 год}

К тому же это была единственная армия, которую могли использовать Соединенные Штаты в подобных кампаниях. Для таких целей добровольцы решительно не годились. Они готовы были преодолевать опасности и терпеть неудобства только в одном случае — если бы они отправились в крестовый поход, или сражаясь за свободу, или за сохранение демократии во всем мире. Ради таких «высоких» целей добровольцы были готовы покинуть свои жилища и отправиться на войну. Но солдат-гражданин отнюдь не был готов прозябать долгие годы в каком-нибудь богом забытом медвежьем углу на дальнем пограничье — изжариваясь летом от зноя и замерзая в зимнюю стужу, — в скучной монотонности бытия и с единственной перспективой заполучить рану в сражении с горсткой дикарей, в бесконечной войне, на которой не добыть ни богатства, ни славы. В любом случае большинство новобранцев, заключивших контракт на относительно короткий срок службы, не успевали как следует освоиться в этой обстановке — погибали от беспечности или от плохой воды, солнечного удара или от множества других причин, от которых умирали на границе новички, поскольку это была работа для профессионалов.

Это прекрасно понимали древние римляне, которые пестовали свои легионы. Знали это и англичане — и кости их солдат разбросаны от Кейптауна до Хайбера. Понимали это и французы, и, когда надо было сделать какую-нибудь грязную работу в одном из болот империи, они отправляли туда ребят из Иностранного легиона. Небольшая профессиональная армия, «державшая» границу Соединенных Штатов, была самым близким аналогом легионов седой старины.

В армии царила суровая дисциплина. Поскольку в ее рядах были люди самых различных занятий, в том числе и довольно много темных личностей — грабителей, игроков, всяческих мошенников и различного сброда, — всем им требовалась твердая рука. И такая рука обычно находилась порой буквально в образе капрала или сержанта, который предпочитал обходиться с подобными элементами домашними способами — хорошей трепкой где-нибудь за казармами, — а не отправлять провинившихся на гауптвахту, которой чаще всего и не было. Такие наказания практиковались в изобилии, а их частота и жесткость зависели в значительной степени от офицера, командира того или иного подразделения. Некоторые озлобленные и потерявшие всякую надежду на повышение люди (которые были в немалых чинах во время Гражданской войны и часто оказывались лейтенантами или капитанами в регулярной армии) становились особо строгими ревнителями дисциплины. Лишь с 1890 года система полкового производства в чине была заменена продвижением по старшинству в каждом роде войск. При прежней системе недавний выпускник военного училища, пришедший в полк лейтенантом, в силу превратности военной судьбы мог через месяц

оказаться капитаном, тогда как в соседнем полку человек много старший его годами мог служить до седых волос и лишь незадолго до ухода в отставку становился капитаном. Деспотичность командиров была второй после пьянства самой распространенной причиной дезертирства.

Тем не менее армия оставалась подтянутой и управляемой. Во время сражений и учений она могла быть более расхристанной, но на парадах, даже в небольших фортах, солдаты всегда были затянуты в голубые мундиры и даже, если форт хотел блеснуть, маршировали под собственный оркестр. Не было и в помине равенства между офицерами и рядовыми или рядовыми и унтер-офицерами. Однако, в противоположность многим иностранным армиям, в американской не существовало классовых различий. Сын бедняка вполне мог получить рекомендацию в академию, как и любой другой человек. А закончив ее, он становился по отношению к рядовым буквально богом — всемогущим и внушающим благоговейный ужас, — который с равной властью правил и сыном миллионера, и потомственным оборванцем-нищим. Во время боевых действий, особенно в небольших подразделениях, допускалось некоторое отступление от формальностей. Но по возвращении в форт все снова вставало на свои места — соблюдались все требования военного этикета. Некоторых солдат это раздражало — как и бесконечная усталость, и постоянные требования соблюдать субординацию. Другие принимали такие отношения, различая под мелкими неприятностями и придирками главную суть и смысл армейской жизни. Некий сержант писал: «Те, кто не мог привыкнуть, подались «за холм» — дезертировали. Но в большинстве случаев все это были люди, без которых армия могла прекрасно обходиться».

Если многих солдат порядки в армии раздражали, то и офицеры считали, и не безосновательно, что их служба на родине не находит должной признательности, а все их усилия замирить Дикий Запад не поддерживаются страной. В самом деле, действия правительства, которые сплошь и рядом диктовались своекорыстием или некомпетентностью, имели своими последствиями бесконечную цепь возмущений, которые армия затем должна была подавлять и наказывать. Это недовольство правительством было подогрето тем, что сессия конгресса завершила свою работу в 1876 году, году битв при Розбаде [26] и Литл-Бигхорне [27], не приняв бюджета на следующий финансовый год. Для армии и флота это означало невыплату содержания до ноября 1877 года! У рядовых солдат было хотя бы их котловое довольствие, но офицеров и их семьи, по милости конгресса, ждала голодная смерть.

Поэтому вполне понятно, что в армии и на флоте усилились тенденции к «уходу в себя». Заброшенная, лишенная средств, преданная гражданскими властями, армия вознаграждала себя за скудость земных благ яростным презрением к тем, кто довел ее до такого состояния.

Военное министерство, которое должно было осуществлять связь между правительством и действующей армией, тем временем все больше и больше утрачивало контакт с ними. Один политический деятель того времени верно заметил: «Офицеры, которым повезло — или не повезло — быть на время направленными на службу в тот или другой отдел военного министерства, постепенно замыкались на своих теплых местечках, поскольку никаких временных ограничений на эту службу не существовало. Там, не имея никакой связи с действующей армией и оторванные от ее жизни, без всякого военно-политического руководства, они занимались чисто бумажной работой, лишь на словах будучи офицерами Генерального штаба. Реализация задач, стоящих перед страной, их ничуть не заботила».

Ситуация складывалась весьма опасная, поскольку Соединенные Штаты — богатая, дерзкая, полная энергии и силы страна — вот-вот должны были выйти на путь мировой державы.

Взрыв, который стал роковым для «Мэйна» [28], вызвал также и всплеск долго сдерживавшегося национализма. Север и Юг снова объединились, и страну захлестнула громадная волна патриотизма. Первый же призыв привел под знамена армии около 125 000 американцев, вслед за которыми вскоре последовали еще 75 000 человек. Тридцатитысячная регулярная армия более чем удвоилась, добавив третий батальон в состав каждого полка и увеличив штатную численность каждой роты.

Военное министерство в 1898 году уже не могло справляться с таким неожиданным ростом вооруженных сил, намного превысившим цифры 1861 года. Оно не располагало ни оперативными планами, ни картами, ни резервами оружия и снаряжения — вообще ничем. Многие милиционные подразделения (называемые теперь Национальной гвардией), как один человек, пошли добровольцами на войну, и их, как и других, вставших под ружье, надо было обустраивать, кормить, одевать, вооружать, обучать и перебрасывать к местам сражений.

^{Пехотинец 1898 года в полевой форме}

Магазинных винтовок Краг-Йоргенсена, принятых на вооружение в 1892 году, отчаянно не хватало, и поэтому добровольцы были вынуждены сражаться с однозарядными винтовками системы Спрингфилда 45-го калибра, принятыми на вооружение еще в 1873 году. Это было неплохое оружие, но скорострельностью оно не отличалось, а клубы дыма от его черного пороха демаскировали позиции стрелков, по которым вели огонь испанские снайперы. Использовала черный порох и артиллерия, хотя большинство иностранных армий уже несколько лет как перешли на бездымный порох.

По контрасту с прискорбной ситуацией в армии военно-морской флот представлял собой современный инструмент войны на море, и матросы знали свое дело. Война была объявлена 25 апреля 1898 года, и уже 1 мая адмирал Джордж Дьюи разгромил испанскую эскадру в гавани Манилы. Это была победа в традициях войны 1812 года. По сравнению с огнем испанцев стрельба орудий американских кораблей была смертоносной. Ни один человек из американских моряков не погиб, ни один корабль не был сколько-нибудь серьезно поврежден. Но основные силы испанцев находились на берегу, что означало неизбежность сухопутной кампании.

Разумеется, ни один человек в военном министерстве не знал ничего о Филиппинских островах, но военно-морской флот владел морями, и экспедиционные силы в составе двух полков добровольцев и шести рот регулярной армии были отправлены на кораблях для завоеваний на Востоке. Тем временем основная эскадра Испании лежала в дрейфе у островов Зеленого Мыса. 29 апреля, подняв паруса, она под командованием адмирала Паскуаля Сервера взяла курс на запад. Хотя любому мало-мальски знакомому с морскими делами человеку должно было быть ясно, что ей необходимо будет заправиться продовольствием и водой в каком-нибудь принадлежащем испанцам порту Карибского моря; слухи о целях испанцев и возможных намерениях вызвали едва ли не панику на всем Восточном побережье США. Если бы можно было удовлетворить желания гражданского руководства страны, то весь военно-морской флот США должен был быть разделен и направлен охранять различные порты на побережье, жители которых молили об их защите. Но даже то решение, которое было принято, оказалось в достаточной мере неудачным. Нервные штатские (некоторые ньюйоркцы даже вывезли свое домашнее серебро в поместья в глубине от побережья, чтобы сохранить его от испанцев) смогли оказать достаточное давление на военно-морское ведомство, чтобы заставить его держать четыре самых лучших и быстрых корабля у залива Хэмптон-Роудс в качестве «летучего отряда». Два броненосца, крейсер и целая орда старых неповоротливых кораблей сомнительной боевой ценности были направлены на юг, для слежения за эскадрой Серверы и блокады Кубы. Задача им предстояла весьма трудная, но флоту повезло.

Эскадра Сервера была замечена у Кюрасао. Поскольку прибрежным портам теперь ничего не угрожало, «летучий отряд» тоже направился на юг, и 20 мая было получено сообщение, что испанцы надежно заперты в гавани Сантьяго.

Это произошло 1 июля. Двумя днями позже Сервер вышел из гавани, и после морского боя, продолжавшегося несколько часов, все его корабли были потоплены или захвачены. Потери американцев на этот раз были значительнее — один погибший!

17 июля генерал-майор Уильям Р. Шеффер принял сдачу Сантьяго, но куда более страшный враг, чем шрапнель или пули, уже скосил половину американской армии. Испорченная еда, гнилая вода, жара, москиты — все это взяло свою дань. В боевых действиях этой войны погибло только 385 человек, но более 5000 умерли от ран и болезней. Большинство добровольцев понятия не имели о санитарии, и уровень смертности в их рядах был особенно высок. В отличие от них морская пехота, которая взяла и оккупировала Гуантанамо, была оснащена гораздо лучше, а за здоровьем морских пехотинцев внимательно следили офицеры, почти все имевшие опыт действий в тропических странах. «С момента отправки на Кубу мы не потеряли ни одного человека вследствие болезни», — докладывал один из офицеров корпуса морской пехоты. Условия в окрестностях Сантьяго, возможно, были еще более тяжелыми, но результаты санитарных мероприятий и заботы офицеров, которые знали свое дело, продемонстрировали, что условия в армии в целом были немыслимо плохими. Основными продуктами питания были сушеное мясо, свиное сало (поступавшее в армию под эвфемизмом «бекон») и консервированный «ростбиф» — тушеная говядина, провернутая через мясорубку вместе с хрящами и сухожилиями и залитая жиром, — так описывал ее рядовой Пост. Ему пришлось грузить ее во Флориде, и по старой маркировке на ящиках ему стало понятно, что первоначально тушенка предназначалась для японской армии, для использования ее (может быть, в качестве оружия?) во время войны с Китаем в 1894 году. О пресловутом «беконе» Пост писал так: «Свиное сало представляло собой именно то, что понимается под этим словом, а именно — брюхо весьма пожилой самки свиньи, в 5 или 7,5 сантиметра толщиной… С одной стороны на нем есть небольшой слой мяса; на другой стороне кожа. Но никто кроме бывалого армейского сержанта или опытного мясника не может отличить одно от другого. Это, однако, не имеет никакого значения, поскольку что одна его сторона, что другая одинаково питательны и равным образом вкусны». Кофе солдаты обычно получали в зернах, причем необжаренных. Кое-как обжарив их в котелке, зерна затем толкли камнями или прикладом винтовки. Гении из военного министерства, решившие, что порошкообразное сушеное мясо, обжаренное предварительно на прогорклом свином жире, будет лучшим питанием в тропиках, обладали скудными знаниями по диетологии.

Люди обычно могут съесть без особого вреда для себя даже самую грубую пищу, если только она не инфицирована микробами. Гнилая вода далеко не так безопасна для организма человека. Вместе с ней приходят дизентерия, тиф и холера, но умирающий от жажды человек будет пить из любого источника, даже самого грязного. Лишь строжайшая дисциплина вкупе с пониманием всех опасностей такого поведения может удержать солдат от этого самоубийства. Воду можно обеззаразить кипячением, но иссушенные тропическим солнцем люди редко когда могли дождаться окончания кипячения, а зачастую не имели под рукой ни приспособлений, ни времени. Поэтому многие пили что попадется и многие умирали.

Но в целом же это была вполне удовлетворительная маленькая война. Армия могла гордиться своими воинами, но не их командованием и не организацией снабжения, а флот стер с поверхности морей две испанские эскадры, заплатив за это несколькими пробоинами, девятью ранеными и одним убитым. Полученный при этом опыт был неоценим.

Аромат «благоуханной говядины», во всех смыслах этого слова, дошел даже до конгресса, который создал комиссию по расследованию, обнаружившую нерадивых сотрудников в военном министерстве. В результате военный министр Рассел Алджер по требованию президента Маккинли был вынужден подать в отставку. В 1900 году, уже при новом военном министре Элиху Руте, был основан военный колледж, а в 1903 году создан давно уже необходимый Генеральный штаб. С этих пор во всех будущих войнах американские солдаты должны быть столь же хорошо, или лучше, вооружены и оснащены, как и солдаты любой другой армии. Медицинская служба армии (благодаря таким людям, как майоры Уолтер Рид и Уильям Горгес) и интендантские службы должны были стать образцом эффективности. Со временем американский солдат стал самым высокооплачиваемым, лучше всех обмундированным и лучше всех накормленным солдатом в мире.

Флот тоже получил пару необходимых уроков. Он мог по праву гордиться эпическим переходом линкора «Орегон» из Сан-Франциско до Ки-Уэста, но всем было совершенно ясно, что необходим более краткий путь, чем плавание вокруг мыса Горн. Он также мог гордиться стойкостью в боях своих многочисленных новобранцев — многие из них до прихода на флот никогда не видели моря (один из таких деревенских парней как-то пожаловался своему капитану, что «этот толстяк в погребе хочет, чтобы я спал в мешке»).

Но пока журналисты оживленно обсуждали в печати сокрушительную мощь американской артиллерии, военно-морской флот осознал, что при ее работе было поднято слишком много столбов воды и далеко не так много проделано пробоин в бортах вражеских кораблей. Было подсчитано, что в сражении при Сантьяго только 1,3 процента снарядов достигли цели. Результат этот был далеко не блестящим (так, в 1899 году английский крейсер «Сцилла» во время ежегодных учений показал результат в 80 процентов попаданий своими шестидюймовыми орудиями). Побуждаемый Теодором Рузвельтом и его протеже, энтузиаст-артиллерист лейтенант Уильям С. Симе приступил к совершенствованию оборудования кораблей и методов обучения матросов, что со временем сделало военно-морской флот США предметом зависти для военных флотов других стран.

В другом полушарии Земли, на Филиппинах, аборигены между тем решили, что сменить одних хозяев на других совершенно недостаточно. Они пожелали обрести независимость (в те времена это было неприличным словом, если только вам не посчастливилось родиться белым человеком), и в скором времени колонны американских солдат пробивались сквозь тропические джунгли, распевая «Цивилизовать их с помощью Крага» [29]. Под командованием людей вроде генерала Артура Макартура [30] американцы приобщали аборигенов к цивилизации и другими способами — строительством больниц и школ, общественными работами и созданием судов присяжных, — укрепляя связующее звено, которому предстояло держаться годами (и в конце концов солдаты регулярной армии США плечом к плечу сражались вместе с филиппинской армией на Батаане).

Американский солдат накануне Первой мировой войны мало чем отличался от своего предшественника, сражавшегося против индейцев в 80-х и 90-х годах. Возможно, он был несколько лучше образован и, без сомнения, лучше расквартирован и накормлен. Дисциплина оставалась по-прежнему строгой, внешнему виду солдат придавалось столь же большое значение, но появилось гораздо больше возможностей для получения образования и проведения досуга. Значительную роль в улучшении солдатского быта сыграли армейские магазины, впервые созданные в 1895 году и заменившие собой маркитантов (упраздненных в 1855 году) и торговлю по почте. Последние преследовали только цель получения выгоды, тогда как армейские магазины нашего времени, как это известно большинству американцев, не только предоставляют своим клиентам громадный выбор товаров, но и являются предметом зависти для гражданских покупателей благодаря низким ценам.

Новое вооружение и техника предъявили повышенные требования как к солдату, так и матросу, но с течением времени изменился и характер самой страны, так что средний американец вполне смог освоить современную технику. Скорострельные полевые орудия сменили старые антикварные пушки, заряжавшиеся черным порохом, пулеметы систем Максима и Кольта пришли на смену картечницам Гаглинга, осыпавшим пулями испанские траншеи при Сан-Хуане. Винтовки системы Краг-Йоргенсена уступили место «Спрингфилдам» образца 1903 года — превосходной винтовке, возможно непревзойденной по точности стрельбы. Ее по заслугам оценили американские снайперы, огонь которых сеял опустошение в рядах противника десятилетие спустя.

Но пожалуй, еще более важными были изменения в милиционной системе, позже известной как Национальная гвардия. Эти подразделения должны были иметь (с января 1903 года) то же организационное строение и вооружение, что и регулярная армия. Офицеры регулярной армии были откомандированы в нее в качестве инструкторов, проводивших сборы ее личного состава двадцать четыре раза в год. Срок службы в ней был по-прежнему установлен в течение девяти месяцев, но дни едва обученной и полупьяной милиционной армии безвозвратно миновали.

Война, которая означала собой распад старой Европы, приковала к себе внимание думающих о будущем американцев. Поскольку становилось все более ясно, что Соединенные Штаты могут быть вовлечены в нее, были предприняты меры по укреплению вооруженных сил. Закон о национальной обороне 1916 года предусматривал структуру армии, состоящей из трех групп: регулярной армии, организованного резерва и Национальной гвардии. Для подготовки корпуса офицеров резерва (бывшего частью организованного резерва) был учрежден учебный корпус офицеров резерва — военные подразделения различных образовательных институтов, выпускники которых соответствовали требованиям военного министерства. Численный состав регулярной армии был увеличен до 175 000 человек. Тем временем военно-морской флот становился силой, с которой необходимо было считаться. В 1916 году в его составе было четырнадцать дредноутов, девятнадцать броненосцев и двенадцать броненосных крейсеров, а также значительное число легких крейсеров, эсминцев, подводных лодок и вспомогательных судов. И хотя броненосным кораблям не было дано шанса продемонстрировать свою отвагу (флот открытого моря уже показал свою силу в 1916 году в Ютландском бою и был отведен обратно на свою базу), легкие суда приняли участие в противолодочной войне.

Призыв в апреле 1917 года захлестнул армию волной добровольцев и призывников. Закон о воинской повинности для отдельных категорий граждан, принятый примерно спустя шесть недель после объявления войны, стал значительным шагом вперед по сравнению с призывной ситуацией 1863 года. Новый закон не предусматривал возможность замены призывника — богатые не могли откупить себя или своих сыновей от службы, воспользовавшись услугами наемника. Если человек был крепок и здоров, то шел на службу в армию — все равно, будь он богат или беден. Скорость, с которой этот закон прошел все слушания, гарантировала, что добровольцы и призывники по этому закону окажутся в армии примерно в одно и то же время. Это позволяло избежать той ситуации, которая возникла в Англии, где добровольцы — самый боеспособный и энергичный слой граждан — попали на поле боя первыми, оттеснив на более поздние сроки тех, кто тоже желал встать в военный строй.

^{Солдат-пехотинец Первой мировой войны}

Задача перед правительством стояла грандиозная. Молодые американцы десятками тысяч вливались в ряды армии (общее их число в конце концов превысило 4 000 000 человек), и вся тяжесть по обеспечению медицинского осмотра, снабжению обмундированием и пропитанием, по размещению, вооружению, оснащению, обучению и переброске их легла на службы, привыкшие иметь дело с армейскими контингентами мирного времени. Одна только проблема обеспечения новых контингентов оружием оказалась достаточно серьезной. Винтовок Спрингфилда было менее 300 000; имелось также 1100 пулеметов различных типов и около 400 полевых орудий. Тяжелых артиллерийских орудий, танков и самолетов не было вообще, как не было и ручных гранат и траншейных минометов. К счастью, страна располагала мощной военной промышленностью, уже начинавшей работать на полную мощность, но не существовало оборудования, необходимого для своевременного производства оружия американских образцов в необходимом для армии США количестве. Вследствие этого значительную часть оснащения — орудия, танки и самолеты — пришлось приобретать у французов или англичан. Не менее значительную проблему представляла доставка миллионов тонн военных грузов и переброска сотен тысяч человек через Атлантику. Несмотря на действия германских подводных лодок, она была решена блестяще, благодаря морякам американского и британского военно-морских флотов, и ни один из следовавших на восток транспортов с личным составом не был потерян.

Наращивание американских экспедиционных сил началось с тонкой струйки, которая со временем превратилась в бурный поток. К моменту окончания военных действий во Франции находилось более 2 000 000 американцев. Максимальное число было переброшено в июле 1918 года — в этот месяц в Европе высадилось 300 000 американцев. Первые прибывшие части проходили ускоренную подготовку в тылу, а затем союзное командование направляло их сначала на более спокойные участки линии фронта. Командующий Американским экспедиционным корпусом, генерал Джон Дж. Першинг, наотрез отказался разрешить использование американских частей для пополнения потрепанных в боях французских и английских дивизий. По его настоянию армия США сражалась единым фронтом. Однако в период мощного весеннего наступления Людендорфа эти дивизии были сочтены достаточно подготовленными для фронтовых действий. Они были подчинены командованию французского корпуса, и, таким образом, солдаты Американского экспедиционного корпуса впервые встретились с германской армией в полномасштабном сражении.

За крещением огнем американцев пристально наблюдали как друзья, так и враги. Громадное большинство войск, как регулярных частей, так и Национальной гвардии, никогда не видело настоящего сражения, но солдаты горели желанием стать настоящими воинами. Они шли в битву с рвением, которого не было видно с тех пор, как регулярные войска и энтузиасты-добровольцы европейских армий погибали в приграничных боях, на Ипре, Марне и Эне.

Германский офицер после допроса пленных из состава 2-й дивизии, взятых в ходе сражения при Белльо-Вуд, признал, что у американского пополнения недостает только подготовки и что «боевой дух войск весьма высок, они беззаветно верят в победу».

Экспедиционный корпус отличался исключительным мужеством, натиском и энергией, хотя ему и не хватало боевого опыта. Солдаты регулярной армии могли смотреть свысока на национальных гвардейцев, считая их «воскресными солдатами», но то, что написал Лоуренс Столлингз в своей книге «Пехотинцы» о 26-й («Янки») пехотной дивизии, вполне можно отнести к любому другому подразделению Национальной гвардии. «Эти гвардейцы ни в грош не ставили регулярную армию. Себя они считали куда лучшими солдатами, чем набранную с бору по сосенке регулярную армию мирного времени. Офицеры Национальной гвардии знали всех своих солдат, где кто живет, разговаривали с их матерями. Солдаты всецело были преданы им, и когда они избирались на офицерские должности, то даже те из них, кто пасовал перед тупостью системы производства в звании в старой милиционной армии, становились подлинными офицерами…» И если национальные гвардейцы считали себя стоящими на более высокой ступени, чем призывники, те в свою очередь язвительно подтрунивали над добровольцами. Однако никто из них, ни солдаты регулярной армии, ни гвардейцы, ни добровольцы, не могли толком обращаться с новым вооружением и не владели приемами тактики, появившимися после 1914 года. Всем им вместе пришлось обучаться новой технике ведения боя. Как бы то ни было, они раз за разом бросались из одного сражения в другое, почти пренебрегая личной безопасностью.

Это было рвение, которое притупило только время и накопившийся шок от повторяющихся, явно бессмысленных потерь — точно так же, как он подействовал на французов, англичан или немцев. Эти потрепанные гладиаторы, которые стояли против врага в смертельной схватке уже почти четыре года, уже едва держались на ногах — почти умирали от ран. Силы сражаться еще были у англичан, чьи отборные боевые части включали в себя буйных австралийцев и канадцев, но что касается франко-американских операций, то они оставляли у стороннего наблюдателя впечатление, что французы уже дошли до точки. Снова и снова наступления американцев проваливались, когда атакующие во фланг неприятеля французские дивизии не могли прорвать его оборону или вообще отступали (зачастую не давая себе труда поставить об этом в известность своих союзников). Генерал корпуса морской пехоты Джон Арчер Лежойн, француз по происхождению, заявил однажды, находясь в ставке союзного командования после одного из сражений, что он скорее подаст в отставку, чем останется офицером по связи с французским командованием. Справедливости ради по отношению к воинам этой нации следует сказать, что в это время (со 2 по 10 октября) французские части удерживали фронт протяженностью почти 393 километра, по сравнению с 320 километрами, на которых действовали объединенные силы Соединенных Штатов, англичан и бельгийцев, — и это притом, что потери французов с июля по 11 ноября составили 531 000 человек, больше чем вдвое превысив потери Соединенных Штатов за весь период их участия в войне.

После 1918 года было написано много всякого вздора о том. как Америка выиграла войну. Достаточно только взглянуть на цифры потерь, как вся абсурдность подобных утверждений становится ясной. Но нет никакого сомнения в том, что влияние, как духовное, так и физическое, сотен тысяч крепких и здоровых молодых людей, пересекающих Атлантику неиссякающим потоком, стало очень важным фактором, принесшим надежду одной стороне и отчаяние другой. Сколь бы серьезной ни была угроза, которую представляло собой германское наступление 1918 года, все же имелись веские основания полагать, что Германия пустила в ход свои последние карты — и проиграла. Окончательная победа была уже видна, хотя к ней еще надо было идти шаг за шагом по обагренной кровью земле, сражаясь против храброго и хорошо подготовленного врага.

Боевая численность Американского экспедиционного корпуса увеличилась с 162 000 человек в марте 1918 года до 1 000 000 человек в сентябре. В январе 1918 года американские войска удерживали фронт около 10 метров при общей протяженности линии фронта 753 километра. К концу августа они уже удерживали 145 километров — втрое больше, чем англичане, а в октябре ширина американского фронта достигла своего пика, составив почти 163 километра.

Американские подразделения были гораздо крупнее в сравнении с аналогичными подразделениями других армий. В 1918 году численность британских дивизий сократилась в среднем до 11 800 человек, французских до 11 400 человек и германских до 12 300 человек. Американские дивизии, напротив, имели в своем составе в среднем 25 500 солдат и офицеров. Штатный состав американских пехотных рот насчитывал 250 солдат и офицеров, включая капитана и штаб, каждая рота состояла из четырех взводов. Каждый взвод состоял из семи отделений по восемь человек под командой сержанта и лейтенанта. Четыре роты образовывали батальон под командой майора, а три батальона и пулеметная рота составляли полк, которым командовал полковник. Два пехотных полка и пулеметный батальон составляли бригаду, а две бригады и еще один пулеметный батальон образовывали дивизию. Ей придавалась артиллерийская бригада (два полка 75-мм и один полк 155-мм орудий), в ее состав также входили связисты, саперы, медики, оружейники, интенданты и т. д.

^{Многие образны оружия, которыми сражались американские пехотинцы в 1917—1918 годах, были иностранного производства и/или конструкции. Двумя такими моделями, олицетворяющими Америку в той же степени, что и тушеная фасоль или суп-пюре из моллюсков, были станковый пулемет Браунинга калибра 0,30 (7,62 мм) образца 1917 года (вес со станком около 85 фунтов (ок. 38 кг), темп стрельбы 400—500 выстр./мнн) и недавно принятый на вооружение автоматический пистолет Кольта калибра 0,45 дюйма (11,43 мм).}

У американцев состояла на вооружении настоящая коллекция оружия производства союзников. Среди прочего в ней были громоздкие французские пулеметы «Гочкис» и ручные 8-мм пулеметы Шоша (они считались «одной из самых скверно сконструированных систем оружия, которое когда-либо выпускалось») и британские бомбометы системы Стокса — предшественники современных минометов, а также бомбы Миллса (ручные гранаты). Знаменитая автоматическая винтовка Браунинга появилась во фронтовых частях лишь в сентябре 1918 года, тогда как пулемет системы Браунинга образна 1917 года стал выпускаться в массовых количествах слишком поздно, чтобы принять участие в Первой мировой войне (в боевых действиях использовались лишь четыре единицы этого оружия). Легкие артиллерийские орудия были представлены в основном французскими 75-миллиметровками, и французские же 155-миллиметровки вели огонь на дальние дистанции (лишь двадцать четыре орудия, использовавшиеся на полях боев Американским экспедиционным корпусом, были выпущены в США). Почти все танки были французскими — «Беби Рено» с их отличительными куполами над башней и «хвостами» сзади; 15-тонные «Шнейдеры» с одним 75-мм орудием и, в незначительном количестве, тяжелые британские танки, вооруженные двумя 6-фунтовками и пулеметами.

Истребители были в основном «Ньюпорами», «Спадами» и «Сопвичами»; двухместные дневные бомбардировщики — обычно моделями «Де Хэвиленд-4», «Бреге» и «Салмон». Многие американцы сражались в рядах англичан или французов в составе знаменитой эскадрильи «Лафайет», сформированной в апреле 1916 года и затем вошедшей в состав авиации США в феврале 1918 года как 103-я эскадрилья.

Первой американской эскадрильей, участвовавшей в боевых действиях, стала 94-я авиаэскадрилья, принявшая первый бой 14 апреля 1918 года и сбившая в этот день два германских аэроплана. Первый опыт в бомбардировке вражеских объектов завершился не столь удачно. Все звено «Бреге» из состава 96-й эскадрильи иод командованием майора Гарри Брауна, потеряв ориентировку во время полета над облаками, ошибочно приняло германский город за французский и приземлилось в Кобленце. Врагу достались шесть самолетов, взяты в плен одиннадцать лейтенантов и злополучный майор! (Надо сказать, что ошибки в определении аэродромов были обычным делом в те дни. Одним из первых посадил свой бомбардировщик, бывший еще весьма секретным изделием, на германский аэродром в Лаоне некий пилот-англичанин.)

В апреле 1917 года Америка еще не располагала собственными истребителями, и ни одна из появившихся американских конструкций не приняла участия в боях Первой мировой. Но «Кертис» J-N-4, знаменитая «Дженни» (максимальная скорость 120 км), использовались в процессе подготовки сотен пилотов. До подписания перемирия их было построено более шести тысяч экземпляров, а спроектированные и построенные в Америке ДХ-4 активно использовались в боях. Их исторический первый полет состоялся 2 августа 1918 года, когда восемнадцать построенных в Америке «Де Хэвиленд-4» из состава 135-й авиаэскадрильи поднялись в воздух с аэродрома в Орше.

Пожалуй, наибольшим вкладом в победу, сделанным во время войны американской авиапромышленностью, стал знаменитый двигатель «Либерти». Узким местом в выпуске самолетов промышленностью союзников было именно производство авиационных двигателей. «Либерти», имевший мощность 400 лошадиных сил и незначительный вес — всего 374 килограмма — был отличным двигателем. (Грей в своей книге «Самолеты» называет его «самым надежным двигателем в мире, который существовал на тот момент».) До подписания перемирия на авиационные заводы союзников было поставлено в общей сложности 13 574 двигателя.

Вершиной американского успеха стало наступление на участке Маас—Аргонны, начавшееся 26 сентября. Предпринятое спустя две недели после успешного наступления девяти американских и трех французских дивизий на выступе у Сен-Мишеля, наступление в Аргоннах представляло собой куда более сложную и дорогостоящую операцию. Мощнейшие германские укрепления преграждали путь наступающим, враг бросил в битву значительные силы. Сражение приобрело чрезвычайно ожесточенный характер. союзные войска продемонстрировали самоотверженность и героизм, кульминацией которого стало отважное сопротивление «забытой роты» [32] под командованием майора Чарльза Виттлси. а также исключительно меткая снайперская стрельба капрала по имени Элвин Йорк и лейтенанта Сэма Вудфилла (шесть раз раненного, обладателя нашивки снайпера), который в одиночку подавил пять пулеметных точек противника, поразив одного за другим пулеметчиков точными выстрелами в голову из своего «Спрингфилда». Еще двое пали от пуль из его кольта 45-го калибра, а когда в кольте перекосило патрон, то с двумя последними он разделился подвернувшейся киркой. Всего же от его руки тогда пали двадцать пять немцев.

Мощные удары британских, французских и американских армий поставили германскую военную машину на грань краха. Правители Германии благоразумно решили вывести страну из войны, пока еще можно было это сделать, и в середине ноября все было кончено. Германские армии отошли за Рейн, оставив завоеванные ими земли. Иногда отступавшие понуро брели, чаще же отходили парадным шагом под барабанную дробь и звон колоколов. Уже тогда начала зарождаться легенда о непобежденной и непобедимой армии и предателях внутри страны, которая достигла своей кульминации с началом Второй мировой войны. А 1 981 701 американец, составлявшие Американский экспедиционный корпус, вернулись на родину. Большой военный парад завершился.

Регулярная армия периода после Первой мировой войны представляла собой народную армию в самом широком смысле этого слова. После завершения войны многие офицеры, получившие временные воинские звания, были зачислены в регулярную армию, а Национальная гвардия перешла в ведение федеральных властей — несмотря на то что был создан многочисленный Корпус подготовки офицеров запаса, сокращенно РОТС. Корпус этот набирал обороты, а армия стала испытывать трудности с замещением офицерских должностей для подразделений этой службы и учебных лагерей гражданской обороны. Уже позднее будет создан Гражданский корпус охраны природных ресурсов, ССС, который будет опекать трудных подростков. Для оказания помощи в этот корпус также направлялись на день-другой рядовые и унтер-офицеры регулярной армии. За это они дополнительно к своему содержанию получали по 30 долларов в месяц, что было особенно кстати, так как постоянно пекущийся об экономии конгресс урезал содержание рядового до менее чем 18 долларов. Но такова была правительственная практика, и надо сказать, что на самом деле рядовой 1917 года никогда не получал бы внушительной суммы в один доллар в день, если бы политикам не были интересны голоса людей в форме. (Как только число их избирателей в армии уменьшилось до численности мирного времени, конгресс вскоре тут же потерял всякий интерес к такому нерентабельному и непопулярному предмету, как воинское содержание.)

Несмотря на политику изоляционизма, которая вызвала отстраненность Америки от прочего мира и тем самым еще при рождении обрекла на прозябание и кончину Лигу Наций, среди некоторых высших военных руководителей и отдельных облеченных властью штатских существовало убеждение, что Америка должна быть готовой к будущему вооруженному конфликту мирового масштаба. Правительство же продолжало урезать армию, сократив ее, как заявил в конгрессе начальник штаба сухопутных войск Дуглас Макартур, «ниже уровня безопасности». (К 1925 году численность армии была сокращена до 136 000 человек.) Но механизм для будущего расширения армии сохранялся, и для следующего призыва на службу миллионов граждан-солдат страна должна была оказаться более подготовленной. Разработанный в 1932 году план мобилизации Национальной армии — с определением девяти армейских округов, включающих в себя регулярные части, национальных гвардейцев и организованный резерв, а также командные и штабные структуры, — создал каркас, на котором могла быть построена новая армия.

В техническом отношении армия уже приступила к модернизации, хотя ей еще оставался долгий путь до того момента, когда тишину раннего воскресного утра в Пёрл-Харборе разорвали взрывы авиабомб и рев самолетов, идущих на бреющем полете. На вооружении армии стали появляться танки — не очень эффективные, но это все же было лучше, чем ничего, и вонь бензина стала перебивать ароматы лошадиного навоза и соломы на фортах вроде Пост-Райли [33]. Знаменитое артиллерийское училище в Форт-Силл закладывало основы той великолепной системы управления артиллерийским огнем, которую по достоинству оценили в свое время как друзья, так и враги. Военно-воздушные силы, испытав множество превратностей судьбы, прорываясь сквозь неразбериху противоречивых мнений, продолжали бороться за то, чтобы существовать как отдельный род войск. Да и военно-морской флот тоже начал обновляться, приводя в растерянность приверженных традициям адмиралов. Флот не только стал получать авианосцы, причем большие, — на нем также пошли еретические разговоры о том, что эра громадных линкоров уже миновала.

Однако опасность грозила и кое-чему более значительному, чем линкоры. В послевоенном мире росло и крепло отвращение к милитаризму. Искренние, но лишившиеся всех и всяческих иллюзий молодые люди давали самим себе обеты никогда больше не воевать, тогда как авторы романов о «потерянном поколении» соревновались друг с другом в изображении ужасов и бессмысленности войн, не желая признавать, что бывают времена, когда война представляет собой меньшее из двух зол. Патриотизм стал для многих людей лишенным всякого смысла словом, а те немногие, которые ставили национальные интересы и безопасность превыше погони за шальными деньгами, открыто высмеивались.

В такой атмосфере вряд ли кто их народных избранников в конгрессе был бы готов проголосовать за выделение крупных ассигнований на оборонные цели, хотя в Европе уже появились диктаторы, готовые одеть толпы безработных в военную форму или поставить их к станкам в военной промышленности. Равным образом было понятно и то, что эти многочисленные и хорошо вооруженные армии не будут праздно стоять на границах своих стран. Хорошо было сказано кем-то, что армии могут делать все, что угодно, своими штыками, но только не сидеть на них, и ближе к 30-м годам стало абсолютно ясно, что эти управляемые диктаторами народы отнюдь не собираются на них сидеть. Но, несмотря на доносившийся с Европейского континента угрожающий грохот солдатских сапог и лязг гусениц, расходы на оборону росли очень медленно. С 365 000 000 долларов в 1935 году они достигли в 1938 году только 432 000 000 долларов. С началом Второй мировой войны они резко возросли, но все же общая численность армии в 1940 году лишь незначительно превышала ее численность 1920 года, увеличившись с 204 000 до 267 000 человек. Большая часть вооружения была представлена образцами 1917—1918 годов, но даже в таком вооружении почти по каждому его виду ощущался серьезный дефицит. Сколько-нибудь эффективных танков просто не существовало, а большинство тех видов вооружения, которым суждено было стать жизненно важной частью арсенала, находились еще на стадии технических разработок. Радовало только положение с военно-морским флотом — он пребывал в довольно хорошей форме, хотя недостатки в конструкции торпед и лишили многие подводные лодки вполне заслуженных ими побед. Военно-воздушные силы к моменту нападения на Пёрл-Харбор располагали менее чем гремя тысячами самолетов, пригодных для воздушных боев.

Падение Франции и, как тогда казалось, неизбежное вторжение в Англию побудили конгресс принять 16 сентября 1940 года Закон о воинской повинности. В соответствии с этим законом, впервые в американской истории принятым в мирное время, в ряды армии влились 1 200 000 молодых людей. Благодаря усилиям президента Франклина Делано Рузвельта, который был убежден в том, что безопасность США требует поддержки Франции и Великобритании, а позднее и России, законодательство о запрете поставок вооружения, введенное в 1937 году, было отменено; устаревшие американские эсминцы проданы Англии (сентябрь 1940 года); прошел слушания и был принят закон о ленд-лизе (март 1941 года); были заняты американскими войсками Гренландия (апрель 1941 года) и Исландия (июль 1941 года); американская «сфера влияния» расширилась до такой степени, что военно-морские корабли начали патрулирование в Северной Атлантике.

Но пока правительство постепенно шло к полному разрыву со странами оси [34], этот курс, направленный главным образом против Германии, не находил активной поддержки у народа Америки в целом. В стране существовала сильная партия изоляционистов «Америка прежде всего», сосредоточенная главным образом на Среднем Западе. Одним из ее столпов был Чарльз Линдберг, который после своих контактов с нацистской Германией пришел к убеждению, что неэффективная демократия не сможет противостоять мощи германской военной машины. У него было много приверженцев, но все разногласия между американцами были забыты после внезапного нападения на Пёрл-Харбор. Эта катастрофа и последовавшее за ней вторжение и оккупация японцами Филиппин сплотили страну так, как ничто другое не могло бы ее сплотить.

Самоотверженное сопротивление регулярных войск, американских и филиппинских, дало минимум необходимого времени. Но оборона островов на Востоке вытекала из концепции американского владычества над морями — а сейчас флот, составлявший основу военно-морской мощи страны, был потоплен или стоял без движения у острова Форда. Нападение японцев на Пёрл-Харбор разрушило все предварительные планы войны США на Тихом океане.

К 1942 году численность армии США превысила 3 000 000 человек, и работа с массой прибывающих добровольцев, резервистов и призывников была в самом разгаре. На этот раз профессиональная армия оказалась в гораздо большей степени готовой к войне. Имелись офицеры, подготовленные во многих военных училищах, готовые вести солдат в бой, и переход от мира к войне прошел относительно гладко и эффективно.

В отличие от Первой мировой войны, в которой США принимали участие значительно меньшее по сравнению со своими союзниками, сейчас на долю страны выпала гораздо более значительная часть общих усилий. Общие потери армии США в войне превысили 407 000 человек, Британского Содружества Наций — 544 596 человек, Франции — 210 671 человек. Американским оружием — кораблями, самолетами, танками, арторудиями, грузовиками и т. д. — были оснащены не только ее собственные вооруженные силы (максимальная численность которых достигла 12 300 000 человек), но и значительная часть сил союзников. Выпуск вооружения мощной военной промышленностью, работавшей на полном ходу, недоступной для вражеских налетов и не испытывавшей недостатка в рабочей силе, деньгах или материалах, стал одним из решающих факторов войны.

Для былых приверженцев изоляционизма откровением, повергшим их в шоковое состояние, стало то событие, что страна оказалась участником поистине мировой войны. Американцам пришлось сражаться буквально на противоположных сторонах земного шара — на Аляске и в Бирме, в Исландии и на юге Тихого океана, в Северной Европе и Африке.

Военно-морской флот США сконцентрировался в основном на Тихом океане под командованием адмирала Честера Нимица, вставшего во главе флота крупнейшей мировой морской державы после практически полного уничтожения громадного японского флота. Авиация сухопутных сил в конце концов заняла господствующее положение в небе Европы и Азии и, обратив в пепел множество крупнейших японских городов, завершила войну, стерев с лица земли два города атомными бомбами, впервые примененными в ходе боевых действий.

В ходе войны американский солдат-гражданин довольно скоро завоевал себе репутацию стойкого и решительного воина. Если у него и недоставало железной, «прусского типа», дисциплины, то он вполне возмещал этот недостаток своей природной сообразительностью. К тому же и он сам, и его командиры обладали поразительно развитой способностью учиться на своих прошлых ошибках, неизбежных, как и во всяких необстрелянных частях. Незначительное (но потом раздутое в прессе) поражение на перевале Кассерин, нанесенное самим «Лисом пустыни» (генерал-фельдмаршалом Роммелем) в ходе кампании в Северной Африке, породило много критических мнений о боеспособности американских войск. Но самое примечательное в этом сражении заключалось не в том, что усталые части отступили под ударами такого мастера танковых атак, каким был Роммель, но в том, с какой быстротой американцы сконцентрировались и отбили утраченные было позиции.

Английский писатель Алан Мурхед в своей книге «Развязка в Африке» писал: «Истинная суть происшедшего состояла, безусловно, в том, что американцы находились тогда на таком же уровне военного мастерства, что и мы, британцы, спустя год после нашего вступления в войну, — медлительными, неуклюжими и подверженными тому, чтобы запаниковать под сосредоточенным вражеским огнем, впервые попав под него. Но было и существенное отличие — американцы были гораздо лучше вооружены, чем мы в 1940 году, к тому же они гораздо быстрее учились».

Но если наши союзники и питали какие-либо сомнения в отношении американцев, то вскоре эти сомнения бесследно развеялись, и пятнадцать месяцев спустя, уже в ходе кампании в Нормандии, американцы будут жаловаться (возможно, несправедливо), что осторожные британцы сдерживают их наступление. Безусловно, у англичан так никогда и не появился военачальник масштаба генерала Джорджа Патона, и Мурхед, весьма тонкий наблюдатель, справедливо заметил: «…Два темперамента никогда не могут совпадать во всем, и вполне возможно, что до конца войны англичане еще смогут не раз отличиться своим упорством в трудных сражениях, тогда как американцы будут непревзойденны в скорости и натиске своих фланговых ударов». Быстрота и натиск, безусловно, были характерны для их танковых частей, но и в таких сражениях, как в Хюртгенвальде и в горах Италии, американский пехотинец доказал, что он отлично сражается, удерживая свои позиции в затяжных позиционных боях.

И на всех театрах военных действий происходило накапливание американского оружия, причем такими темпами, о каких ранее не приходилось и мечтать. Технический гений американских инженеров, предпринимателей и рабочих сделал возможным постоянный рост выпуска новейших и модернизированных вооружений и снаряжения — от управляемых по радио взрывателей до гигантских десантных кораблей и могучих бомбардировщиков Б-29.

Фронтовые части могли бы испытывать скрытое недовольство (как это уже случалось) по поводу своих пребывающих в тылу сограждан. Наутро после Азенкура шекспировский герцог Уэстморленд восклицал:

Но мало кто в любой из стран-союзников по антифашистской коалиции не внес своего вклада в победу, даже находясь в тылу. Оружейники и маркитантки, которые снаряжали и снабжали небольшую армию Генриха V, уступили место массе рабочих в военной форме и спецовках, задачей которых было поставлять относительно немногочисленным фронтовым частям все необходимое для современной армии. Среди поставок для управления вооружений в ходе Второй мировой войны назовем только отдельные: 88 410 танков; 63 000 полевых орудий и 328 669 000 снарядов для них; 965 365 пулеметов (не считая самолетных и зенитных пулеметов); 2 941 869 грузовиков и прицепов; 27 082 самоходных орудий и гаубиц. Авиационная промышленность выпустила более 66 000 истребителей и 34 000 бомбардировщиков для одной только армейской авиации, тогда как судостроительная промышленность поставила грузовых судов общим водоизмещением более 34 000 000 тонн, а также громадный флот военных кораблей различных классов — в том числе 122 конвойных авианосца, более 400 эсминцев, 555 эскадренных миноносцев и 230 подводных лодок. Никогда еще вооруженные силы страны не были так хорошо оснащены и вооружены.

Американские солдаты и офицеры были столь же искусны в новых методиках, разработанных для применения новых видов оружия, сколь искусны были разработчики и производственники — в его изготовлении. Амфибийные операции стали одной из подобных методик, естественным образом вытекающих из господства союзников на морях и в воздухе. Чтобы стать максимально эффективными, эти атаки с моря требовали не только теснейшего взаимодействия наносящих удар кораблей, самолетов и десантных сил, но и целого ряда новых и пока еще необычных судов и транспортных средств (танко-десантные суда, десантные баржи, грузовые автомобили-амфибии, гусеничные боевые машины), специально разработанных для выполнения той или иной конкретной задачи. Проблемы, стоявшие перед тыловыми службами, ведавшими материально-техническим обеспечением фронтовых операций, были неимоверно трудными и порой даже казались неразрешимыми. Поставки всего необходимого, от торпед до зубной пасты, означали переброску сотен тонн грузов по воздуху, морем, автотранспортом, вьючными животными, носильщиками и по железным дорогам. Не последнюю роль в победе сыграли саперные батальоны и «морские пчелки» — военно-морские строительные батальоны, строившие дороги, гавани, взлетно-посадочные полосы и базы снабжения, зачастую под огнем неприятеля и обычно в самых неблагоприятных погодных и природных условиях.

Если военно-морской флот имел основания сетовать, что ему не дали как следует поучаствовать в Первой мировой войне, то во Второй мировой войне ему было где развернуться — в этой войне с ночными сражениями, когда большие армады палили друг в друга едва ли не в упор, совсем как в былые времена парусных флотов, с поединками авианосцев, когда надводные корабли даже не видели врага, ему уже не приходилось на это жаловаться. Цена победы была велика. На дно морей и океанов ушли два линкора, пять авианосцев, шесть авианосцев конвоя, семь тяжелых и два легких крейсера, семьдесят один эскадренный миноносец, одиннадцать миноносцев эскорта, пятьдесят две подводные лодки и около трехсот более мелких судов, унеся с собой более 65 000 жизней моряков. Но после первого шока Пёрл-Харбора и захвата японцами всей Малайзии и Ист-Индии морские и авиационные штабы постепенно пришли в себя. Впечатляющая победа при Мидуэе стала поворотным пунктом в войне на море, и островная империя была повержена.

В ходе этих сражений, как никогда, наглядно проявились все преимущества и недостатки геофизического положения воюющих стран. Японская экономика требовала непрерывного импорта громадных объемов сырьевых материалов. Еще более важным было то обстоятельство, что японская военная машина, подобно остальным сражающимся странам, требовала для осуществления своих операций колоссальных объемов нефти. Напротив, Соединенные Штаты, обладавшие неисчерпаемыми ресурсами и отделенные от своих врагов непреодолимым (тогда) рвом в виде двух больших океанов, могли спокойно, если не на досуге, выпускать все необходимое для окончательного разгрома своих противников.

Таким образом, в дополнение к своему громадному надводному флоту, Соединенные Штаты построили еще и целую армаду подводных лодок, которые, состязаясь в своей разрушительности с германскими субмаринами, почти начисто уничтожили весьма крупный торговый флот Японии. Общий тоннаж японского торгового флота на начало войны составлял около 6 000 000 тонн, не считая судов водоизмещением менее 500 тонн (которые имелись в большом количестве). К ним прибавились еще суда водоизмещением более 3 000 000 тонн, построенные в ходе войны. По совокупным причинам за годы войны из всего этого количества было потеряно более 8 000 000 тонн коммерческого тоннажа, на долю американских подводных лодок пришлось не менее 5 320 000 тонн потопленного тоннажа.

Американский солдат, как и солдат любой нации на соизмеримом уровне цивилизованности, был подвержен влиянию определенных психологических и моральных факторов. Так, почти у всех солдат ура-патриотизм воспринимался чуть ли не лицемерием, упоминание же о высоких идеалах вызывает у него лишь непечатные выражения. (На вопрос «Как вам удалось выжить?» 30 процентов ветеранов сражений ответили: «Потому что надо было делать дело» — тогда как идеалистические причины назвали только 6 процентов из них.)

Нет сомнений в том, что верность присяге и боязнь подвести своих товарищей первенствовали в качестве основного стимула достойного поведения солдата в бою.

В отличие от явного желания сражаться для того, чтобы война поскорее закончилась, желание добиться окончательной победы отнюдь не было ведущим стимулом. Победа находилась где-то слишком далеко и была скорее сферой высокой стратегии, но никак не повседневных забот солдата на передовой, поскольку победа в сегодняшнем бою обычно означала для него новое ожесточенное сражение завтра, в котором ему будут угрожать все те же опасности. У солдат появлялось понимание того, что каждая новая победа будет становиться шагом к окончанию войны и возвращению домой, но вместе с этим будет и расти опасение, что боевое счастье может изменить уже в следующем бою. В этом отношении становится понятно, почему фронтовые дивизии следует отводить с передовой после продолжительных боев на отдых и переформирование, а не оставлять их там на долгое время, просто пополняя их ряды.

Обычный солдат испытывает страх и не старается скрыть это. Да и ветераны в большинстве случаев начинают бояться боя тем больше, чем в большем числе боев им приходилось участвовать. С другой стороны, большинство солдат с течением времени приобретают все большую уверенность в своем боевом мастерстве и искусстве боя. Это вполне отчетливая тенденция, особенно заметная в «зеленых» подразделениях, — они испытывают страх перед оружием врага, более, так сказать, эффектным, но порой менее смертоносным. Пикирующие бомбардировщики, например, считаются более «пугающим» оружием, хотя другое оружие, например пулеметы, могут быть куда более опасными в бою. (Немцы прекрасно пользовались этим обстоятельством, устанавливая сирены на своих «Юнкерсах-87».) С обретением солдатского опыта страх перед шумным (но относительно безвредным) оружием уменьшается, тогда как уважение к менее впечатляющему возрастает. Обстрелянные солдаты считали, что следует больше проводить учений в условиях, максимально приближенных к боевым, что такая жесткая подготовка в конечном итоге поможет спасти жизнь на поле боя.

Уверенность в своих офицерах и унтер-офицерах значила для рядовых очень много, причем первое место занимала их отвага. Как сказал один из ветеранов: «Каждому хочется иметь перед глазами достойный пример, когда сам струсил». Боеготовность и эффективность в бою были гораздо выше в тех подразделениях, где такая уверенность существовала.

Дисциплина достаточно невысоко оценивалась рядовыми как боевой стимул, но офицеры считали ее весьма важным фактором. Влияние коллектива считалось если и не подлинным стимулом к сражению, то сдерживающим моментом от любого несанкционированного передвижения в тыловых порядках. Зачитывание, каждые шесть месяцев или менее, военного кодекса сухопутных сил, с частым повторением одной и той же фразы: «…карается по законам военного времени смертной казнью или другим наказанием по определению военного трибунала», — служило суровым напоминанием о том, что каждый отдельный военнослужащий является весьма малой и незначительной частью громадной военной машины и должен ей подчиняться. (Как ни странно, но из всех 102 казней лишь одна последовала за дезертирство с поля боя — первая подобная казнь за воинские преступления со дней Гражданской войны. Остальная 101 была назначена за убийства либо изнасилования.)

Гордость за свое подразделение и отождествление себя с ним, на уровне выше взвода или роты, ограничивалось большей частью дивизией. Желание, чтобы родные увидели имя солдата упомянутым в прессе, было почти непреодолимым. Очевидно, что любой вид морального поощрения становился мощным стимулом для солдат и офицеров.

Военнослужащий США прошел славный воинский путь. У него были и достойные его военачальники. Имелась только одна проблема: американский офицер, вразрез с высказыванием Клаузевица, считал, что война и политика представляют собой две различные вещи. Исходя из этого, они выиграли войну — и проиграли мир. Вожди нации считали, что главное — разбить врага, последующее их маю заботило. Призывы житейски более мудрых англичан вторгнуться на Балканы, а потом, развернувшись, нанести удар в сердце Германии и в Центральную Европу, воспринимались ими с подозрением, как попытка решить американскими руками (и с помощью американской крови и оружия) проблемы коварного Альбиона.

Большинство одолевающих Америку в настоящее время проблем происходит от «аполитичного» мышления тех лет. То, что это явление далеко не ново, прекрасно иллюстрируют слова древнегреческого историка Полибия: «Нет сомнения, что хорошо взять верх на поле битвы, однако требуется намного большая мудрость и гораздо большее искусство, чтобы воспользоваться плодами победы».

В период непосредственно накануне Первой мировой войны страна начала осознавать необходимость армейского подразделения, которому со временем суждено будет стать основой ее вооруженных сил. Сам по себе корпус морской пехоты не представлял ничего нового — его предшественники существовали с 1775 года и участвовали во многих сражениях, начиная со столкновений с пиратами на побережье Северной Африки.

Его задачами было обеспечивать поддержание дисциплины на борту и участвовать в сухопутных операциях при отражении вражеского нападения, а также в ограниченных десантных высадках во время войны; и наконец, не последнее по значимости, обеспечивать вооруженную охрану офицеров в случае бунта на корабле. Подразделения морских пехотинцев были малочисленными. Даже во время Гражданской войны численность личного состава корпуса морской пехоты никогда не превышала 3900 офицеров и рядовых, большая часть которых несла службу на кораблях. Морские пехотинцы также использовались в некоторых наземных операциях, но они обладали весьма незначительным опытом ведения военных действий на суше и не имели возможности приобрести его. Батальон морских пехотинцев, состоявший из рекрутов, прослуживших недели три, участвовал в сражении на реке Бул-Ран, другие части морской пехоты принимали участие во взятии Форт-Фишера в январе 1865 года.

Морские пехотинцы занимали в вооруженных силах довольно необычное положение, будучи «ни рыбой ни мясом», и одно время в ходе войны даже существовало намерение сделать их частью сухопутных сил. Контр-адмирал Дэвид Диксон Портер в 1863 году писал: «Я расценил бы как большую ошибку решение ликвидировать корпус морской пехоты и сделать его личный состав частью сухопутной армии… Действия наших морских пехотинцев являют собой одну из ярчайших страниц в истории нашей страны; и человек, который предлагает подобную меру, либо ничего не понимает в армейской службе, либо слабоумный… Мне остается только пожелать, чтобы нашелся человек, кому дано видеть разницу между морскими пехотинцами и теми, кого называют солдатами; и тогда он не будет говорить об упразднении корпуса. Могу сказать только: Боже, упаси нас от подобного решения». И все же время от времени возникали проекты, порожденные то ли вмешательством штатских, то ли завистью сухопутной армии или военно-воздушных сил, согласно которым численность корпуса должна была быть сведена до совершенного бессилия или же предусматривался его полный роспуск.

^{Американский морской пехотинец периода Войны за независимость}

Вопреки всем этим проектам, корпус в ходе трех войн последовательно набирал силу и укреплял свою репутацию. И если в начале Первой мировой войны многие американцы ничего не знали о существовании в вооруженных силах страны корпуса морской пехоты, к концу ее осталось мало таких, кто бы не слышал о лесе Белло [35]. К концу войны численность корпуса составила 79 000 человек, а в общественном мнении он стал частью вооруженных сил, чья подготовка, эффективность и боевой дух не имели себе равных. Полковник Томсон, служивший в корпусе морской пехоты, в своей книге «Штыки примкнуть!» приводит рассказ о женщине из некой благотворительной организации, которая во время Первой мировой войны посетила французский госпиталь. Увидев среди раненых одного, чье лицо, безусловно, принадлежало выходцу с трансатлантического континента, она обратилась к нему со словами: «А вы, должно быть, американец», на что тот ответил: «Нет, мадам, я морской пехотинец». Такое позиционирование порой озадачивало широкую публику и часто приводило в раздражение военнослужащих других родов войск. Но оно свойственно всем морским пехотинцам, отражая их преданность корпусу и приверженность его неколебимому боевому духу.

В период между двумя мировыми войнами морские пехотинцы несли службу на Гаити и в Никарагуа. Личный состав корпуса отрабатывал технику амфибийных операций, которым суждено было стать его специализацией в ходе Второй мировой войны. Развивалась и морская авиация, была заложена основа той поразительно тесной авиационной поддержке сухопутных войск, которая отличала впоследствии операции корпуса. Ко времени Пёрл-Харбора численность корпуса составила около 66 000 человек. Она быстро росла, достигнув в конце концов шести дивизий и четырех авиакрыльев, с многочисленными вспомогательными и специализированными подразделениями.

^{Американские морские пехотинцы периода Гражданской войны. Слева — полная парадная форма; справа — полевая форма}

В ожесточенных сражениях на просторах Тихого океана погибли более 24 000 морских пехотинцев, добавив к славному боевому пути корпуса новые выигранные сражения — за остров Уэйк, Гуадалканал, Тараву, Пелелю и Иводзиму. Из пламени войны вышел отборнейший род войск, знаменитый своим боевым духом, жесткостью подготовки и чувством боевого братства. Интерес прессы к ним обеспечивал постоянный приток в их ряды добровольцев и заставлял их соперников в вооруженных силах зеленеть от зависти. Безусловно, морские пехотинцы никогда не старались «скрыть свой свет под спудом». Когда они пробивали себе путь на Сеул в 1950 году, некий офицер из штаба сухопутных войск едко заметил, что со времени знаменитого водружения флага над Иводзимой [36] морские пехотинцы предпочитали больше действовать знаменами, чем оружием. Но если водружения знамен, полковые лозунги и походные марши помогают хранить и поднимать боевой дух, то их существование, безусловно, оправданно. И если стороннему наблюдателю они представляются несколько ребяческими и помпезными, то в такой же мере это относится и к другим средствам формирования кастового духа: серебряным щитам, развевающимся плюмажам, вычурной форме, особым нашивкам, обычаям и привилегиям. Все это является незначительной платой за повышения воинской эффективности и боевого духа.

В результате неуемного желания как можно быстрее сократить вооруженные силы после поражения Японии численность корпуса значительно уменьшилась, но благодаря усилиям таких людей, как полковник (впоследствии генерал-лейтенант) Паллер, — возможно, величайший из боевых офицеров корпуса за все время его существования, отмеченный наибольшим числом наград, — система подготовки, дисциплина и боевой дух продолжали сохраняться на должной высоте. Этого было особенно трудно достичь в те дни, когда вся страна, в своем истерическом стремлении забыть войну, все ее тяготы и жертвы и поскорее вернуть военнослужащих к гражданской жизни, буквально разрушала великую армию, созданную и вооруженную с громадными усилиями.

Воодушевленное пацифической пропагандой и поддерживаемое сентиментальной публикой —так называемыми интеллектуалами, проповедниками, раздраженными маменькиными сынками и слезливыми семьями призывников, а также неразумными, но влиятельными американскими особами женского пола (поведение которых Филипп Уайли [37] столь уничтожительно припечатал словом «мамизм»), — набрало силу движение за отмену строгих дисциплинарных мер и суровых правил «надменной касты» офицеров регулярной армии. Всегда прислушивающиеся к настроениям избирателей политиканы, озабоченные только количеством полученных ими голосов, настояли на том, чтобы министр обороны сформировал сомнительный комитет Дулиттла, у которого, безусловно, были проблемы. Страна шла к тому, чтобы иметь большую армию мирного времени, и одной из задач комитета было представить в глазах общественности образ «демократической» армии. Она должна была стать приятной, с минимумом приказов и тягот, без утомительных марш-бросков под дождем или под палящим солнцем. Суровым сержантам предстояло втянуть свои клыки и смягчить свои грубые голоса. Младшие офицеры должны были быть лишены права налагать дисциплинарные взыскания, которое предстояло передать старшим офицерам. Нежное юношество Америки должно было быть елико возможно защищено от грубостей армейской жизни. Кроме того, его следовало охранить и от мысли о том, что служение отчизне (если в течение срока его службы случится война) может привести его и к гибели.

Так что если выполнить все их требования сделать армейскую жизнь как можно более комфортной, то о дисциплине и боевой подготовке можно было спокойно забыть. Основной упор должен был бы делаться на лекции, а поварам предстояло готовить такие блюда, которые солдатам регулярной армии предыдущего поколения показались бы изысками гурманов. Постоянно открытая гарнизонная лавка должна была бы поставлять таким военнослужащим все те роскошества, которые не могла предоставить служба. Но войны не выигрываются солдатами с бейсбольными битами в руках, и сражения в них отнюдь не напоминают спортивные игры. На войне сражаются смертоносным оружием (причем именно за умение обращаться с ним солдаты и получают жалованье) против врага, единственной целью которого является желание уничтожить вас. Никакая боевая подготовка не может достоверно передать все это. Но она может закалить тело и сознание до такой степени, что они позволят их обладателю без всякого колебания выполнять приказы в самых неблагоприятных условиях.

При этом необходимо также, чтобы те, кто отдает приказы (офицеры или унтер-офицеры), пользовались уважением и признавались высшими начальниками. Если же сержант, слово которого должно быть законом для солдат взвода, считается просто одним из сослуживцев, а лейтенант — приятным в общении и добродушным старшим братом, а не младшим из божеств, сидящих одесную Господа, то им подчиняются с неохотой, если вообще выполняют их приказы. Избалованные парни, жаждущие лишь спокойной жизни и хорошей еды, не склонны рисковать жизнью только потому, что им велят сделать это некие вышестоящие люди, если они не испытывают к ним уважения и не страшатся наказания.

Корпусу морской пехоты повезло в том отношении, что, когда вся армия «реформировалась», в нем продолжали поддерживаться былые стандарты. В этом заповеднике «дубленых затылков» [38] по-прежнему царили инструктора строевой подготовки, а их наставления были такими же жесткими и требовательными, как и всегда. Не претерпел изменений и статус офицеров и унтер-офицеров; их приказам повиновались все с той же быстротой и готовностью. Хотя к лету 1950 года осталось менее 10 процентов личного состава, участвовавшего в настоящих боях, все же корпус был гораздо лучше подготовлен к боевым действиям, как физически, так и морально, чем сухопутная армия.

И это было счастьем для страны, потому что когда северокорейская народная армия 25 июня 1950 года перешла границу и заставила отступать армию Республики Кореи (наших протеже, вооруженные силы которой мы обучали и вооружали и о которых американский командующий сказал, что они «стати самой великолепной в истории Азии армией… с которой не может сравниться никакая другая, даже армия Чингисхана»), то американская регулярная армия не смогла противостоять нападавшим.

Американцам, как добровольцам, так и милиционным частям, и раньше случаюсь отступать. Ничего удивительного в этом нет. Можно простить необстрелянным парням, солдатам только по названию, брошенным в бой без подготовки — и под командой столь же неопытных офицеров и унтер-офицеров, — если они дрогнут при первом столкновении с противником. Но части оперативной группы Смита и других военачальников, которые преградили путь солдатам армии Северной Кореи и попытались остановить их, были частями регулярной армии — воинами, которые в других войнах стойко оборонялись там, где ополченцы бежали. На этот раз бежали и они — не всегда в слепой панике при первом же выстреле, — но, обнаружив, что их обошли с флангов, а огонь из танковых орудий прореживает их ряды, они начинали отход. И отступали не только обстрелянные пехотинцы, которые порой не поднимались до уровня солдат прежних войн. Артиллеристы, которые традиционно защищали свои орудия до последней возможности, теперь часто бросали их при первом же выстреле неприятеля, а генерал-майор Уильям Ф. Дин как-то высказался по поводу недостатка отваги у многих из командиров танковых частей.

В предрассветных сумерках несколько выстрелов из легкого стрелкового оружия, произведенных вражеским патрулем (численность которого впоследствии была определена в шесть или семь человек) с расстояния около 500 метров, обратили в бегство расчет батареи полевых орудий, поддержанной двумя взводами пехоты, приданными ей для прикрытия. Командир батальона в конце концов отрядил двенадцать артиллеристов с тягачами и их водителями обратно, чтобы вывезти брошенные гаубицы. Три стрелка и один пулеметчик с ручным пулеметом добровольно вызвались прикрывать их. Они подавили неприятеля и вывезли орудия и боеприпасы. Командир батареи доложил командиру батальона, что, поскольку батарея была «обойдена с флангов», ответственность за происшедшее лишь частично лежит на рядовых артиллеристах.

Этим изнеженным американским юношам, столь безжалостно вырванным из комфортабельной рутины оккупационной армии в Японии, никто не рассказывал, что война может быть столь жестокой. По правде говоря, им никто ничего не рассказывал о войне вообще. На плакатах, которыми их зазывали в армию, говорилось в основном о хорошем времяпрепровождении, о бесплатных путешествиях за океан и о возможности получить какую-либо гражданскую профессию. На них не упоминалось о слепящем разрыве снаряда, после которого от сослуживца остается только бесформенный ком тряпок и плоти; о рукопашных схватках в грязи рисовых чеков, о карабканье на крутые склоны холмов при пятидесятиградусной жаре или о бесконечных шеренгах желтолицых солдат, неустанно двигающихся на твои позиции, несмотря на разрывы снарядов и убийственный пулеметный огонь. Именно тогда в армейском жаргоне и появилось новое выражение «живо сматываемся отсюда».

В своей книге «Новый лик войны» Ференбах писал: «Ни один американец не смеет насмехаться над ними или над тем, что они сделали. То, что случилось с ними, могло случиться с любым американцем летом 1950 года. Поскольку они представляли именно тот тип изнеженной, недисциплинированной, эгалитарной армии, о которой их общество давно мечтало и наконец-то получило. Обстановка, в которой они росли, сначала приучила их верить, что в окружающем мире нет тигров, а потом бросила лицом к лицу с этими самыми тиграми, вооружив одной только палкой. Вина целиком лежит на нашем обществе».

Но бежали перед врагом не все. Многие сражались и многие погибали — и среди них было много офицеров. Среди старших офицеров процент убитых и раненых был гораздо выше, чем в каких бы то ни было сражениях со времен Гражданской войны. Многие из них пали, делая работу сержантов, стараясь собрать воедино разбитые части, либо, схватив базуку или гранаты, в последней попытке лично остановить наступающего врага. Разумеется, это было продиктовано отчаянием, но сделать это было необходимо.

Тем временем пресса занималась своей обычной работой, пичкая своих важных клиентов тем, что им хотелось услышать, приукрашивая то, что должно было бы страшить страну и наполнять сердца людей гневом, представляя героизмом отступления и арьергардные бои якобы в соотношении двадцать к одному. Ни пресса, ни Пентагон не могли позволить себе сообщить американской общественности, что регулярные части были выбиты с подготовленных позиций врагом, у которого не было никакой авиационной поддержки, очень мало артиллерийских орудий, а численно они превосходили американских солдат менее чем вдвое.

Не осмеливались сказать они и о том, что, в противоположность всем публичным заявлениям, армия во многих случаях была оснащена устаревшим снаряжением времен Второй мировой войны — рациями, которые не работали, 60-мм базуками, чьи гранаты бессильно рикошетили от мощной брони танков Т-34. Некоторые автомобили, отправляемые в Пусан, приходилось втягивать на борт судна тягачами — моторы находились в нерабочем состоянии.

Командир одного из полков докладывал, что полк получил лишь 60 процентов необходимого числа полевых раций, к тому же четыре пятых из них не функционировали. Батальон другого полка имел на вооружении только одно безоткатное орудие, притом что большая часть его минометов, винтовок и карабинов находилась в отвратительном состоянии. Когда начал готовиться к переброске в Корею 1-й полк морской пехоты, 67 процентов винтовок были признаны негодными. Не хватало даже гранат, имелось лишь незначительное количество совершенно необходимых осветительных мин для 60-мм минометов. К тому же половина из имевшихся была признана непригодной.

Новые 89-мм гранатометы не поступили на вооружение из-за проблем с боеприпасами. Проблемы эти были решены и выпуск гранат для них налажен лишь за две недели до начала корейской войны. Новые гранатометы начали поступать в войска и с успехом были применены в сражении под Тиджоном 20 июля.

Первыми танками, примененными в Корее, были М-24 («Чаффи») — скорее бронированные разведывательные машины, легкие танки с 30-мм броней, имевшие ограниченную боевую ценность. Лишь 31 июля на поле боя появились три средних танка «Першинг» М-26 (которые в войсковом арсенале в Японии были признаны находящимися в плохом состоянии и наскоро отремонтированные). Вообще же применение бронетанковых сил в Корее было в значительной степени затруднено, поскольку большая часть страны представляла собой доступную для танков местность. Крутые холмы, глубокие ущелья, залитые водой рисовые чеки позволяли даже гусеничным машинам двигаться только по немногочисленным узким дорогам, на которых удачная засада или взорванный мост могли остановить целую колонну. Такое время от времени и случалось, а впоследствии стало одной из причин того, что американское превосходство в бронетехнике и колесном транспорте было сведено на нет.

Вполне понятно почти полное отсутствие каких бы то ни было упоминаний о том, что министр обороны (этот новый пост в правительстве был создан в 1947 году) в чиновничьей заботе об экономии сократил армейский бюджет на один миллиард семьсот тысяч долларов; это потребовало уменьшить состав полков до двух батальонов вместо трех, убрав еще но стрелковой роте из оставшихся полков, и сократить дивизионную артиллерию на одну батарею. Эта малоприятная процедура осталась неизвестной широкой общественности. Вместо этого ее продолжали пичкать информацией, что все идет хорошо, что боевой дух и действенность личного состава превосходны, а воюют они самым лучшим оружием. Американцы довели дело самообмана до уровня высокого искусства.

Но в этом самообмане принимали участие далеко не все. Ансон У. Балдуин, уважаемый военный обозреватель «Нью-Йорк тайме», заметил в одной из своих статей, что Пентагон «слишком часто изливает успокоительный сироп восхищения происходящим и легкости войны». Но к началу августа любой американец, имеющий достаточно мозгов, чтобы читать карту, мог видеть, что ситуация осложняется. Американские части и оставшиеся южнокорейские дивизии в тот момент удерживали относительно небольшое пространство на юго-восточной оконечности полуострова. Правда, в поступавших оттуда сообщениях постоянно говорилось об «ордах» и «массированных атаках» северокорейских частей, но многие люди в Штатах прекрасно понимали, что авиация США господствует в небе Кореи, не встречая никакого сопротивления, и что новые части, танки, артиллерия, боеприпасы и снаряжение всех видов изливается в Корею через Пусан. Они были бы еще больше обеспокоены, если бы знали, что атакующие северокорейцы насчитывают едва ли половину численности обороняющихся, а количество танков у них раз в пять меньше, чем у них.

Приведем одно высказывание из книги Роя Э. Эпплмана «От Нактонга до Ялу»: «Создание Пусанского плацдарма можно рассматривать как поворотный пункт в характере боевых действий американских солдат в корейской войне. В ходе его создания впервые в этой войне была установлена более или менее непрерывная линия фронта. Имея соседей справа и слева, а также определенные резервы в тылу, наши солдаты стали демонстрировать более уверенное желание сражаться… Раньше, когда поддержка находилась чаще всего где-то далеко, американские солдаты, осознав, что они занимают изолированную позицию, часто не желали ввязываться в заранее проигранную битву. В июле 1959 года мало кто считал, что есть веские причины сражаться и умереть в Корее; при отсутствии весомого стимула для борьбы доминирующим фактором становился инстинкт самосохранения».

Но и противник находился не в лучшем состоянии. Южнокорейские части в большинстве случаев сражались очень хорошо (за первые шесть недель их потери составили 70 000 убитых и раненых по сравнению с 6000 американцев). К августу потери северокорейцев достигли примерно 60 000 человек, большая часть которых пала в сражениях с частями Южной Кореи. Авиация флота, морской пехоты и сухопутных сил постоянно обрушивала свой смертоносный груз на противника, громя как его фронтовые части, так и коммуникации, по которым производилось снабжение. К концу июля только авиация дальневосточной группировки совершила около 8600 боевых вылетов.

Но самым важным было то, что армия училась сражаться. Американские парни, более чем неприспособленные (зачем тащиться пешком в магазинчик на углу, если можно подъехать?) для карабканья по крутым склонам корейских холмов и неспособные переносить лучи южного солнца, постепенно приобретали боевую закалку. Стабилизация границ Пусанского плацдарма и прибытие новых войск сделали возможным обеспечить безопасность флангов группировки. И подобно большинству американцев, они уже выбрали лимит на то, чтобы тыкаться повсюду подобно слепым щенкам. На собственном трудном опыте они научились тому, чго им следовало постичь в тренировочном лагере, научились надеяться на себя и свое оружие, на своих сослуживцев и своих офицеров. С каждым новым днем, проведенным ими среди крови и в грохоте войны, они все больше и больше забывали глупости, которыми их пичкали прежде, что, мол, это всего только «полицейская операция» и что «через месяц-другой все вернутся в Японию», и начинали понимать, что все они участвуют в большой «взаправдашней» войне. И что единственный способ остаться в живых — это стать такими же умелыми и сильными, как и их враги.

Кое-кому из них довелось отважно сражаться неделями во время отступления, действуя в отрыве от других. Теперь им предстояло сражаться вместе. Им не дано было стать солдатами регулярной армии в старом армейском смысле этого слова. Не дано им было и приобрести то чувство армейской кастовости, каким отличались морские пехотинцы. Но они продолжали учиться.

А помощь уже была не за горами. Макартур прекрасно знал все возможности командования на море, и его десантная операция под Инчхоном, гораздо дальше к северу, была спланирована с цслью отрезать части корейской народной армии, углубившиеся далеко к югу, затем одним ударом освободить Сеул и снять давление на Пусанский плацдарм. Высадка этого десанта, как и множество других десантных операций в «старой» войне, была осуществлена морскими пехотинцами, и именно морские пехотинцы снискали лавры в трудных сражениях, в результате которых они вступили в разрушенный Сеул. Морские же пехотинцы были брошены и в огонь сражения на Пусанском плацдарме.

«…Эти морские пехотинцы обладали отвагой, уверенностью и силой, которые должны были быть в армии Джексона под Шенандоа. Они напомнили мне солдат Дюнкерка…» — так написал о них английский военный обозреватель, и в те критические недели морские пехотинцы полностью оправдали его оценку.

Одновременно с десантом в Инчхоне войска, осажденные на Пусанском плацдарме, прорвали блокаду и осуществили несколько ударов в направлении на север, целью которых было соединение с десантной группировкой в Инчхоне и совместное с ней движение к реке Ялу. Эти десять недель сражений существенно изменили облик армии. Разумеется, у нее был теперь численный перевес и налаженное снабжение всем необходимым, но изменился и самый дух войск. В будущем у них еще будут поражения — отдельные офицеры и рядовые не смогут пройти решающий экзамен боев; некоторым некомпетентным военачальникам предстоит еще покинуть ряды армии. Но в эти дни будут заложены основы великой армии, которой в конце концов удастся остановить продвижение северокорейцев и оттеснить их за 38-ю параллель.

Рассмотрим действия группы Линча в ходе преследования северокорейских войск, отступающих к северу в направлении на Осан. Три танка, шедшие в голове мотоколонны, в темноте ушли вперед, предоставив оставшейся в тылу мотоколонне догонять их. Два танка Т-34 внезапно атаковали мотоколонну, но не вызвали никакой паники. Один из них был тут же подбит расчетом 89-мм базуки. Другой танк понесся вдоль колонны, обстреливая ее и давя гусеницами машины. Его тут же взяли под перекрестный огонь из всего оружия, и в конце концов он был уничтожен с помощью канистры бензина, опрокинутой на жалюзи моторного отсека. Появились новые Т-34, и три оставшихся американских танка, выдвинувшись из хвоста колонны, вступили с ними в артиллерийскую дуэль. Два американских танка были подбиты, разгорелось ожесточенное сражение между американской пехотой и северокорейскими танками среди горящих грузовиков, ливня трассирующих пуль, разрывов снарядов и гранат. Группа Линча потеряла два танка, пятнадцать грузовиков и тридцать человек убитыми и ранеными, но семь танков Т-34 были уничтожены, а еще три подбиты и лишились хода. Это было впечатляющее сражение, проведенное в обстоятельствах, которые еще несколько недель тому назад могли привести к катастрофе.

8-я армия быстрым маршем продвигалась на север — серия относительно спокойных переходов перемежалась периодами ожесточенных сражений. И повсюду ее солдат сопровождали видимые следы победы: тела мертвых врагов, разбитые и сгоревшие автомобили, брошенные танки и орудия и, время от времени, горестные свидетельства жестокости врага в образе убитых пленных. Остатки разгромленных дивизий врага быстро откатывались на север. Среди рядовых уже пошли разговоры о параде победы в Токио и о возвращении домой к Рождеству, но вскоре надежды пошли прахом, а недавно обретенная уверенность в себе была изрядно поколеблена.

25 октября китайцы в количестве примерно 300 000 человек, преодолев горы Северной Кореи, нанесли удар по 6-й дивизии южнокорейских войск и обратили ее в бегство. Через несколько дней в Унсане наступил черед 8-й кавалерийской дивизии вкусить горечь поражения. Ее третий батальон, действуя в качестве арьергарда, был отрезан от основных частей и, попав в окружение, два дня отбивал атаки нескончаемых цепей китайцев. Попытка пробиться к ним была отбита противником, но остаткам личного состава батальона удалось пробиться к американским частям. Войска, двигающиеся к северу, получили приказ остановиться и в конце концов начать отступление. Здесь им пришлось познать то, что многие армии почувствовали на своем опыте — что бои в отступлении порой гораздо труднее, чем в наступлении.

Небольшая паника снова имела место, когда маневренные части китайской народно-революционной армии перерезали сообщение с югом страны и установили заставы на коридорах, определенных ООН для отхода. Крупная катастрофа произошла, когда 2-я дивизия, отступавшая от Куну-Ри в направлении на Санчон и построенная .для марш-броска, а не для сражения, попала в засаду, организованную китайской дивизией. Замаскированные на обоих склонах ущелья протяженностью 8 километров орудия и стрелковое оружие китайских солдат обрушили шквал огня на длинную мотоколонну, следовавшую с усталыми после трудных боев пехотинцами. Головной танк был подбит, на другой, вынужденный дожидаться, пока грузовики освободят ему дорогу, обрушился плотный огонь. Скопище подбитых и горящих грузовиков в узком проходе на южном конце «ущелья смерти» перекрыло все выходы для остальных грузовиков, пока в конце концов два легких танка не освободили им путь. Повсюду солдаты, которых перевозила мотоколонна, прятались, бежали или вели огонь — в зависимости от своего природного темперамента. Толку от сопротивления было мало, многие из солдат выглядели ошеломленными и апатичными, забившимися за камни, безоружными и беззащитными. Сотрудники лазарета, несколько часов остававшиеся в безвестности, блокированные в дальнем конце колонны, приходили во все более нервозное состояние от звуков боя, идущего вокруг. Какой-то офицер, как рассказывали впоследствии уцелевшие, произнес роковые слова, и все бросились в темневшие по сторонам холмы. Однако далеко не все были в состоянии это сделать. В грузовиках остались лежать сто восемьдесят раненых солдат. Вызванная китайцами авиация нанесла бомбовые удары по склонам ущелья, а потом получила приказ уничтожить все брошенные ооновские машины. На следующее утро приказ был выполнен — самолетными орудиями, бомбами и напалмом. Медицинский персонал, скрывавшийся недалеко от дороги, мог слышать душераздирающие крики раненых, сгоравших в грузовиках.

Но и здесь были свои герои. Кое-кто смог организовать ответный огонь, пытаясь выбить китайцев из их укрытий в горах, но это были отдельные небольшие группы, действовавшие нескоординированно. Один сержант из 9-го пехотного полка без всякой помощи вытащил из брошенного грузовика 81-мм миномет и, действуя в одиночку, открыл из него огонь. Но, так или иначе, отступление 2-й дивизии не стало славной страницей в военной истории Америки.

На другой стороне полуострова морские пехотинцы и солдаты пробивались на север через горы вдоль юго-восточного побережья. Местность эта, весьма трудная для продвижения, расположена на значительной высоте и крайне пересеченная. К тому же зимой ветры из Маньчжурии приносят сюда холодный воздух, так что температура падает много ниже, чем на остальном пространстве полуострова.

В конце ноября, в пронзительный холод, китайцы нанесли сокрушительной силы удар с горных перевалов по морским пехотинцам и армейским частям, сосредоточенным в районе водохранилища Чангджин. Другие китайские части атаковали вдоль длинного серпантина дороги на Хунеман, расположенный у моря, и далее в направлении на Хагару и Кото-Ри. Армейские части, оперативная группа Фейса, оказав упорное сопротивление, попытались пробиться обратно в Хагару. Но когда до вожделенной цели оставалось 6,5 километра, командир группы был убит, и группа распалась на отдельные очаги сопротивления. Соединенный отряд американских и английских морских пехотинцев попытался усилить группировку в Хагару из района Кото-Ри и попал в засаду; к Хагару прорвались только триста человек и несколько танков. Морские пехотинцы у водохранилища отошли назад в Хагару, огрызаясь огнем на каждом дюйме своего пути, и совершили ночной марш-бросок при морозе двадцать четыре градуса Цельсия. Из Хагару раненые, многие из которых получили обморожения, были эвакуированы, личный состав пополнен, и объединенные силы в составе 10 000 солдат и 1000 грузовиков приготовились пробить себе путь к морю. Именно тогда генерал-майор Оливер П. Смит из корпуса морской пехоты сделал свое знаменитое сообщение прессе: «Господа, мы отнюдь не отступаем. Мы просто наносим удар в другом направлении». И они нанесли этот удар, который впоследствии получил название крупнейшего арьергардного сражения нашего времени. Очистив от врага склоны холмов и гор в направлении своего движения, они пробились к морю при минусовой температуре, не бросив ни тел погибших товарищей, ни раненых, ни своего снаряжения. В Кото-Ри колонна насчитывала уже 14 000 человек, из которых 12 000 были морскими пехотинцами. Отступление продолжилось. Занятые противником горы были очищены от врагов, взорванные мосты восстановлены, блокпосты сметены. Это был, по словам Роберта Леви, «марш _вк славе». Китайский капкан был взломан, и ценой потери 7500 человек части ООН были деблокированы. Более того, они при поддержке с воздуха нанесли урон китайской народно-революционной армии в размере 37 000 убитыми и ранеными. То обстоятельство, что американские юноши в одном месте могут бросить на произвол судьбы транспорт, оружие — и даже своих раненых товарищей, — тогда как в нескольких километрах от них такие же юноши, в гораздо более трудных условиях, выходят не только со всем своим снаряжением, но даже с телами своих погибших товарищей, стало красноречивым свидетельством того, чего можно добиться соответствующей подготовкой и дисциплиной.

Китайцам удалось оттеснить американские войска в глубь полуострова, совершив то, что пресса позднее назвала самым сокрушительным поражением, которое когда-либо потерпели Соединенные Штаты. Но китайцы растянули свои тыловые коммуникации, и тут начали сказываться непрекращающиеся удары авиации и упорное сопротивление арьергарда. После хаоса нескольких первых дней отступление было проведено организованно и быстро. Морские пехотинцы, пехота и южнокорейские части 10-го корпуса были эвакуированы из Хунгнама и снова влились в состав 8-й армии. Линия фронта, стабилизировавшись сначала севернее Сеула, снова подалась назад, а затем замерла, по грубой оценке, на 120 километров южнее 38-й параллели. Некоторое время спустя, под вдохновляющим командованием генерала Мэтью Б. Риджуэя. удерживавшие ее войска снова двинулись на север. Их прежний командир, генерал Уолтер X. Уолкер, погибший в результате столкновения его джипа с грузовиком, был прирожденным воином. Таким же был и Риджуэй, но ему было дано стать не просто воином. Он обладал еще и талантом военачальника-предводителя с той толикой театральной привлекательности, которая порой значит столь многое. Ему был открыт доступ к человеческим сердцам и способность зажигать боевой дух подчиненных. Риджуэй, со своей всегдашней уверенностью и энергией, был именно тем командующим, в котором нуждалась 8-я армия. В будущем ей еще предстояли другие поражения и отступления, но ныне, медленно и упорно, эта армия, достигшая к тому моменту численности 365 000 человек, уже обретала тог стойкий характер, который она будет проявлять на всем протяжении двух с половиной лет войны.

Ее боевой дух подвергся суровому испытанию безучастностью сограждан и особенностями этой войны — войны, в которой, как сказал один из солдат, «мы не могли победить, мы не могли проиграть и из которой мы не могли выйти». И все же боевая эффективность армии продолжала сохраняться на высоком уровне, несмотря на постоянную смену солдат-ветеранов и прилив резервистов, оторванных от гражданской жизни. Многие из них не видели никакого смысла в этой войне и не понимали, к исполнению какого долга их призвали, оторвав от семей. И все же к концу войны эта армия стала армией ветеранов, побывавших во всевозможных переделках в обстановке парной бани побережья и лютого мороза горных высот, в боях на равнине и в позиционной войне на подготовленных позициях, которые по объему земляных работ и интенсивности артобстрелов превосходили сражения Первой мировой войны.

Страны-союзницы также отправляли на эту войну свои вооруженные контингенты, но даже дивизия Содружества Наций, потерявшая в боях 6667 человек убитыми и ранеными, была не более чем символической помощью. Вооруженные силы Республики Кореи несли свою долю участия, положив на алтарь победы более 400 000 человек только убитыми, но основное бремя легло все-таки на Соединенные Штаты. Потери США убитыми и ранеными составили более чем 157 000 человек, и без непрерывного снабжения, осуществлявшегося военно-морским флотом США, а также без активного участия в войне авиации, флота и морской пехоты победа вряд ли была бы достигнута. Но победа все же была одержана, несмотря на все утверждения об обратном. Коммунизм предпринял первую крупную попытку подчинить себе силой оружия часть свободного мира. И попытка эта была оплачена огромной ценой кровавых жертв. Согласно оценкам, в войне погибло 900 000 китайцев и 520 000 северокорейцев, а промышленные районы на севере Кореи лежали в развалинах.

Но нельзя было закрывать глаза и на то, что коммунизм тоже одержал свою победу. Хотя его попытка подчинить себе территорию страны южнее 38-й параллели провалилась, но не сбылось и намерение ООН освободить от коммунизма всю территорию Кореи. После более чем трех лет кровопролитных сражений и миллионов погибших, в том числе гражданского населения, граница между коммунизмом и свободным миром осталась там же, где она и проходила ранее, — на 38-й параллели.

Это была война нового типа, в которой сильнейшее оружие из арсенала Америки все же осталось неиспользованным. Ни один снаряд и ни одна бомба не разорвались на китайской территории, хотя китайские самолеты постоянно совершали боевые вылеты с «неприкасаемых» аэродромов на северном берегу Ялу, а свежие части, вооружение и боеприпасы все увеличивающимся потоком поступали через Маньчжурию. По самой своей природе в войне этой можно было достичь не разрешения ситуации, но только ее замораживания, не чистой победы, а лишь консервации конфликта.

В период между двумя мировыми войнами существовало много приверженцев военно-воздушной мощи, которые, подобно итальянскому генералу Джулио Дуэ, придерживались того взгляда, что возможно выиграть войну безжалостными бомбардировками значительных центров скопления населения и промышленных предприятий. Ошибочность этой доктрины стала явной после интенсивных бомбардировок Германии бомбардировочной авиацией Королевских военно-воздушных сил Великобритании и «Либерейторами» и «Крепостями» авиации США.

На Германию было обрушено почти 2 750 000 тонн бомб, при этом было потеряно более 20 000 бомбардировщиков и около 160 000 членов их экипажей. Германским городам был причинен значительный ущерб — более 20 процентов жилых домов было разрушено или сильно повреждено. Под их развалинами погибло по крайней мере четверть миллиона мирных жителей. И все же до самого конца войны производство жизненно важных военных материалов хотя и сократилось, но никогда полностью не прекращалось. Более того, производство самолетов в 1944 году даже увеличилось, достигнув количества 40 593 единицы. Единомышленники Дуэ значительно ошиблись в оценке приспособляемости гражданского населения и в возможностях промышленного производства и гражданских служб за относительно короткое время устранять ущерб даже от массированных бомбардировок. Послевоенные аналитические исследования последствий американских стратегических бомбардировок заставляют сделать вывод, что стратегические бомбежки с применением имевшегося тогда в распоряжении военных оружия не стали решающим фактором в поражении Германии.

Для сторонников военно-воздушной мощи в качестве ведущего оружия, которых привели в недоумение результаты войны в Европе, стало более чем неожиданным ударом скорое окончание войны с Японией после уничтожения двух городов двумя бомбами. Свет «ярче тысячи солнц», заливший пустыню под Аламогордо [39] в один июльский день, осветил и дорогу к совершенно новой концепции стратегических действий военной авиации, Исчезла необходимость в неисчислимых армадах гигантских самолетов, обслуживаемых и снабжаемых целой армией техников и интендантов. Ныне относительно небольшие силы громадных бомбардировщиков могли стереть с лица земли любой город в пределах своей досягаемости, а современные технологии увеличили эту досягаемость до неограниченных размеров.

Тем самым какое-то время американские военно-воздушные силы были монопольным обладателем оружия неслыханной ранее мощи. Это была мечта (или кошмар?) Дуэ, ставшая явью.

Доставка к цели этого атомного оружия, которое должно было в значительной степени повысить мощь вооруженных сил США, была, разумеется, задачей военно-воздушных сил. Естественно, что обретение ими этой мощи произошло за счет сокращения численности сухопутной армии с восьмидесяти девяти дивизий в 1945 году до девяти дивизий в 1950-м. К сожалению, в то время, когда значительная часть оборонного бюджета США расходовалась на производство атомного оружия и супер-бомбардировщиков для стратегического авиационного командования, даже самым упорным приверженцам ядерной мощи стало предельно ясно, что в мире происходит множество значительных конфликтов, в ходе которых невозможно было бы применение этого сокрушительного оружия. Помимо этого обстоятельства, становилось также совершенно ясно, что недалеко то время, когда русские обзаведутся собственным атомным оружием. Угроза эта стала реальностью в сентябре 1949 года. Теперь ставками в игре становился уже не исход одной или нескольких военных кампаний и даже не военное поражение одной из сторон или ее противника в принятом до настоящего времени смысле — с потерями территорий, насильственным разоружением, репарациями и т. п. Перед участниками гипотетического конфликта всерьез вставала перспектива уничтожения большей части их городов и промышленных центров и гибель значительной части населения.

Каков мог быть процент потерь среди населения — оставалось только строить предположения. Серьезные исследователи определяли его примерно равным 60 процентам. Число это могло варьироваться в одну или другую сторону в зависимости от степени подготовленности гражданского населения (на момент написания книги вряд ли отличающемуся от нуля), продолжительности нападения, типа и количества использованных бомб, а также от срока заблаговременного предупреждения, если таковое вообще последует. Этот список жертв сопровождался бы также масштабными разрушениями и уничтожением всей инфраструктуры: энергоснабжения, газоснабжения, систем транспорта, связи и здравоохранения. Страна, подвергшаяся такому удару, временно теряла способность функционировать, и время, через которое она могла бы прийти в себя, зависело от количества и эффективности членов местного, регионального и федерального управления, оставшихся в живых. То обстоятельство, что подобные разрушения были бы взаимными, вряд ли обнадежило бы оставшихся в живых.

В течение шести месяцев Соединенные Штаты были вовлечены в корейскую войну, которая, считаясь поначалу «полицейской операцией», быстро разрослась в крупный конфликт, в котором принимали участие около пяти с половиной миллионов американцев. Представляя себе последствия этого шага, Соединенные Штаты удержались от применения атомного оружия, так что в результате вражеские орды заставил остановиться именно солдат-пехотинец. С автоматической винтовкой в руках, вооруженный пулеметом, гранатой и минометом, а порой действуя и одним штыком, солдат-пехотинец отбил нападение и победил своих жестоких противников. Свой вклад в обретение победы внесли танки, артиллерия, тактическая авиация и военно-морской флот, но, как показали последующие аналитические исследования, именно люди с винтовками в руках — пехотинцы — проделали всю самую грязную работу. Однако даже события корейской войны не поколебали убежденность большинства тех, кто занимался военным планированием (как армейских военачальников, так и гражданских экспертов), в том, что безопасность страны и успешное завершение холодной войны целиком зависят от создания средств доставки атомного оружия к цели.

Отчасти это было отражением общественной реакции на долгое и кровопролитное противостояние в Корее — подобное тому чувству «никогда больше», которое пережили европейцы после затяжных и ничего не решающих позиционных сражений Первой мировой войны. Пришедшая к управлению страной администрация Эйзенхауэра провозгласила «новый взгляд», который был всего лишь старой атомной теорией под новым названием в качестве национальной военной доктрины, несмотря на возражения представителей сухопутных сил в Объединенном комитете начальников штабов.

Эту обновленную доктрину изложил министр обороны Джон Фостер Даллес в январе 1954 года, доктрину «массированного воздействия», которая была основана на значительном (хотя и временном) ядерном превосходстве США. Ее положения, что, в случае коммунистического вторжения на территорию свободного мира. Соединенные Штаты вправе реагировать «немедленно, средствами и в районах по нашему собственному выбору», подразумевали, что наша ядерная мощь может быть обрушена на города и промышленные районы коммунистических стран и что страна не будет пытаться вести войну традиционными средствами против врага, намного превосходящими войска США в численности и вооружении. Об этой стратегии Лиддл Харт писал в натовском журнале «Орднанс»: «…По иронии судьбы, эта близорукая политика «нового взгляда» была провозглашена семь месяцев спустя после того, как русские объявили на весь мир о том, что они создали и испытали термоядерную бомбу. Она стала выглядеть еще более близорукой и абсурдной, когда русские успешно запустили свой первый спутник — обращающееся вокруг Земли искусственное небесное тело — в октябре 1957 года, а затем послали ракету на Луну в январе 1959-го…»

Излагая свои сомнения в том, что перспектива ответного удара приведет к уменьшению агрессивности противника или может даже вызвать серьезную угрозу вторжения сил неприятеля, вооруженных традиционным оружием, Харт пришел к выводу: «…так, ядерный паритет приводит к ядерной «ничтожности», потому что самоубийственный эффект в результате использования подобного оружия порождает стратегическое бесплодие».

Эта политика была, разумеется, всего лишь переложением старой «доктрины Дуэ» и в качестве таковой была с энтузиазмом поддержана руководством военно-воздушных сил. Военная авиация придерживалась мнения, что ее ядерной мощи вполне достаточно для уничтожения любого противника. Стратегическое авиационное командование. в которое входили не только ударные соединения пилотируемых бомбардировщиков Б-47, Б-52 и Б-57, а также сопровождающие их самолеты-заправщики КС-97 и КС-135, но и межконтинентальные баллистические ракеты «Атлас», «Титан» и «Минитмен», располагало примерно 85 процентами ядерной мощи некоммунистического мира. Его уверенность в том, что значительная часть мощи их ударных сил сохранится в случае конфликта и сможет нанести ответный «удар возмездия», покоилась на их высокой боеготовности в совокупности со сложнейшей и фантастически дорогой системой предупреждения. Система раннего предупреждения о ракетном нападении способна дать примерно 15-минутное предупреждение о ракетной атаке. В течение этого времени может взлететь примерно половина пилотируемых бомбардировщиков. Другим фактором уверенности является рассредоточение ударных сил, обеспечивающее сохранение по крайней мере части ядерных ракет, а также «упрочение» (укрытие их под массами стали и бетона) пусковых установок.

Суть давнего спора сухопутной армии со сторонниками «массированного ответного удара» заключается не в развитии ядерных вооружений и средств их доставки, но в том, что подобная политика приводит к исключению всех других средств военного воздействия, а также в том, что весь колоссальный военный бюджет последних лет тратится только на ядерное оружие, что приводит к упадку других видов вооруженных сил. Так что совершенно естественными выглядели протесты армии против подобной политики. Ибо чем больше теряла в мощи и эффективности сухопутная армия, тем больше росло и крепло стратегическое авиационное командование. Начальник штаба генерал Мэтью Б. Риджуэй, а затем генерал Максвелл Д. Тейлор указывали на тот факт, что угроза взаимного уничтожения может удержать обе страны-соперника от применения атомного оружия. В этом случае у Соединенных Штатов оставалась бы только перспектива ведения в будущем войн, подобных войне в Корее, с применением традиционного оружия, которым мы в тот момент были оснащены совершенно недостаточно.

Генерал Тейлор в своей книге «Сомнительный триумф» написал: «Многие другие ограниченные войны, случившиеся в мире с 1945 года — гражданская война в Китае, партизанщина в Греции и Малайе, Вьетнам, Тайвань, Венгрия, Ближний Восток, Лаос (и я упомянул здесь далеко не все), — стали ясным свидетельством того, что наша стратегия массированного возмездия если и предотвратила большую войну — третью мировую войну, — то она же никоим образом не сохранила и малого мира…»

Чтобы восстановить надлежащее соотношение между видами вооруженных сил, генерал Тейлор предложил то, что он определил как «стратегия гибкого реагирования». После многочисленных превратностей эта идея взаимоуравновешенных сил обретает свою окончательную форму.

Военно-морской флот, чье состояние оценивалось и финансировалось на самом высоком уровне военного планирования, в большинстве случаев стоял несколько в стороне от основного конфликта между военно-воздушными силами и сухопутной армией. Флот занимал прочные позиции, располагая своей собственной морской авиацией и своей немалой «армией». Морская пехота, которая несколько лет тому назад умело избегла полного упразднения, теперь насчитывала 190 000 человек личного состава и имела свою собственную авиацию, наступательное оружие и все прочие атрибуты для независимого ведения военных действий. Военно-морской флот, помимо громадных авианосцев, бывших, по существу, мобильными аэродромами и базами для флотской авиации, вооруженной атомными бомбами, вторгся и в сферу ракетных войск, имея в своем распоряжении ракеты «Поларис». «Поларис», которая была разработана для запуска с подводных лодок в погруженном состоянии, может нести ядерную боеголовку на расстояние более 4500 километров. В бюджете предусмотрены ассигнования на создание флота в количестве сорока одной подводной лодки, вооруженной «Поларисами», причем каждая из них должна нести шестнадцать таких ракет. Несколько таких подводных лодок уже бороздят глубины океанов. Хотя основное предназначение вооружения наземного базирования, входящего в состав военно-воздушных сил, атомных ударных сил на авианосцах и «Поларисов» одно и то же, военно-морской флот намерен решительно отбивать любую попытку объединить все эти силы в составе стратегического воздушного командования.

Хотя и соглашаясь с сухопутной армией в том. что «массированное возмездие» имеет явные ограничения и что «гибкое реагирование» необходимо соотносить с любой ситуацией, чреватой ограниченной войной, военно-морской флот отнюдь не обязательно согласен с армией в поиске наилучшего решения проблем. Имея в своем распоряжении мощные и разнообразные вооруженные силы, высокопоставленные офицеры военно-морского флота и корпуса морской пехоты склонны считать, что любую ограниченную войну можно провести быстро и эффективно, без привлечения крупных наземных сил.

Все сказанное отнюдь не значит, что споры и раздоры между видами вооруженных сил были результатом всего лишь властных игр и желания одного вида расшириться за счет других. Безусловно, соперничество между армейцами. флотскими и летчиками существуют всегда, но споры о стратегических принципах рождались из честнейших расхождений во взглядах, из глубочайших убеждений разумных, патриотичных и преданных делу людей, единственными подлинными интересами которых являлась государственная польза.

Впрочем, все три вида вооруженных сил стали ощущать все большее нарастание гражданского контроля, причем до такой степени, которой никто ранее не мог себе и представить. С одной стороны, утверждение Клаузевица, что война является всего лишь продолжением политики другими средствами, становилось теперь как никогда более верным. Поэтому военная политика требовала и большую степень политического контроля. С другой стороны, чем более бесчеловечное и разрушительное оружие передавалось учеными в руки военных, тем в большей степени гражданские лидеры страны должны были осуществлять этот контроль.

Еще одним фактором, который в последние несколько лет стал реально воздействовать на высокую стратегию, стало мировое общественное мнение. Будучи демократической державой с гуманитарными традициями, США с уважением относились к этому мнению, тогда как наши противники не испытывали никаких сдерживающих препон и имели полную свободу действовать в ситуациях, политических или военных, как они считали нужным или как этого требовали обстоятельства.

Еще большую опасность представляло собой имевшее место в последние годы вторжение в военную сферу гражданских «советников» нового типа. Появление этих людей, по большей части молодых и обладавших выдающимися способностями — этого никто не мог отрицать, — произвело изрядный переполох в министерстве обороны. Применяя методологию «классной доски» и вычислительные машины, эти «смышленые парни», как выразился один из них, попытались подвергнуть приемы ведения войны и стратегические решения «беспристрастному холодному анализу». Высокопоставленные военные отнюдь не жаждали получать «советы» в сфере их деятельности от гражданских, да еще годящихся им по возрасту в сыновья. Громкие вопли протеста послышались как из генеральских, так и из адмиральских кабинетов. Не менее спорную фигуру представлял собой и тогдашний министр обороны, мыслящий себя «мозговым трестом» вооруженных сил.

В качестве главного советника президента страны по стратегическим вопросам министр обороны играет жизненно важную роль в планировании и проведении операций всеми структурами национальной обороны. Разительные перемены произошли с приходом на этот пост Роберта С. Макнамары: определенный откат преобразований в пользу неядерных сил. В верхних эшелонах власти появилось осознание того, что Соединенные Штаты должны быть готовы сражаться на многих фронтах и на различных уровнях. Ядерные силы, способные быть «силами противодействия», что по своей сути является синонимом «массированного возмездия», в настоящее время сосуществуют с традиционными сбалансированными вооруженными силами. Эти сбалансированные вооруженные силы, которые могут включать в себя атомное оружие тактического назначения относительно невысокого тротилового эквивалента, могут быть размещены за границами страны и пребывать там в состоянии постоянной готовности либо быть готовыми к переброске с мест своего базирования в США по морю или по воздуху в течение нескольких часов после получения приказа.

В сложившейся ситуации, когда ядерные силы двух сверхдержав, в большей или меньшей степени должные действовать друг против друга, — притом что обе стороны все больше и больше «окапываются», то есть повышают неуязвимость мест расположения ракет и рассредотачивают или маскируют свои стартовые установки, — особый упор будет все больше и больше делаться на «пограничные» войны, ведущиеся в областях соприкосновения двух великих систем. Войны будут вестись именно здесь, на территориях других народов, которые окажутся беспомощными меж противодействующих сил, являясь как бы «марками», спорными полосами времен феодализма. На удар одной стороны последует контрудар другой, на революцию, зажженную в одном полушарии, последует ответ в виде контрреволюции в другом. Решающую роль здесь будут играть быстрота и маневренность. Мы должны располагать возможностью задействовать не горстку солдат в арьергардных стычках, но полномасштабные силы, располагающие ошеломляющей огневой мощью, полностью вооруженные для порученной им миссии и снаряженные с учетом типа местности и климатических условий, в которых им придется действовать. Принимая в расчет протяженность линии соприкосновения, местами почти полное отсутствие дорог, как шоссейных, так и железных, труднопроходимую местность и сопряженный с этим временной фактор, в большинстве случаев переброска войск и снаряжения будет осуществляться по воздуху. Большая часть работы придется на долю вертолетов, быстрых, имеющих броню и современное вооружение и поддерживаемых самолетами с вертикальным взлетом и посадкой. Легкие авианосцы уже были трансформированы для перевозки тридцати и более вертолетов и ударных формирований морских пехотинцев численностью до 2000 человек. Воздушный десант вне зоны поддержки огнем корабельных орудий крупного калибра требует массированной авиационной поддержки, управление которой, в свою очередь, потребует совершенствования систем связи.

Новое стрелковое оружие пехоты увеличило огневую мощь и подвижность американского воина. Стандартным оружием пехоты в настоящее время является автоматическая винтовка М-14 — примерно на полкилограмма легче, чем М-1 «Гаранд», — и стреляющая стандартными 7,62-мм патронами, размещенными в 20-зарядном магазине. Из этой винтовки можно вести огонь как одиночными выстрелами, так и очередями, для автоматического огня она оборудована сошками и может применяться как ручной пулемет в составе взвода.

Более новая и более легкая автоматическая винтовка — AR-15 — уже принята на вооружение в военно-воздушных силах, а сухопутными силами закуплено 85 000 единиц этого оружия. Она весит 3,4 килограмма со снаряженным магазином и стреляет пулями калибра 5,56 мм и весом 3,56 грамма с начальной скоростью около 1000 м/сек. Во время войны во Вьетнаме эта винтовка заслужила репутацию весьма эффективного оружия.

40-мм гранатомет М-79 является оружием, созданным с целью заполнить промежуток между дальностью ручного броска гранаты и выстрелом из 60-мм миномета. М-79 представляет собой оружие, стреляющее с упором в плечо, способное метать осколочные гранаты на расстояние около 400 метров. Гранатометный выстрел имеет длину 9,9 сантиметра, весит 227 граммов, разлет убойных осколков примерно 5 метров. На расстоянии до 150 метров из гранатомета можно произвести прицельный выстрел по амбразуре дога или стрелковой ячейке.

На вооружении состоят несколько типов безоткатных орудий и разнообразные противотанковые реактивные снаряды, управляемые по проводам. Одной из самых новейших разработок является комплекс TOW (от англоязычной аббревиатуры — снаряд, «запускаемый из цилиндрического контейнера, с оптическим наведением и передачей команд по проводам»). Выпущенный снаряд «ведется» электронным устройством вслед за линией визирования оператора. Пока перекрестие оптического прицела остается на цели (которая может находиться в движении), коррекция курса передается снаряду по проводам.

Новая облегченная 105-мм гаубица М-102 весит на 40 процентов меньше и имеет на 35 процентов большую дальность выстрела, чем старая модель, а кроме этого, еще и то преимущество, что может наводиться в горизонтальной плоскости на все 360 градусов. Вес М-103 составляет всего лишь 3060 фунтов и может транспортироваться самолетом «Карибу» и вертолетом «Чинук» или на внешней подвеске — менее крупным авиатранспортом.

В настоящее время разрабатываются новые образцы боевых транспортных средств и бронетранспортеров, при этом особое внимание уделяется их проходимости и плавучести. Воздушный десант ныне является распространенным и общепринятым средством доставки войск на поле боя, и вполне возможно, что в недалеком будущем авиационные средства с вертикальным взлетом и посадкой заменят собой более медленные и уязвимые вертолеты.

Сфера вооружений столь многообразна и благодаря новейшим разработкам во всех отраслях науки изменяется столь быстро, что не представляется возможным дать сколько-нибудь исчерпывающее ее обозрение и оценку. Общая тенденция всегда направлена к созданию более легкого оружия и транспортных средств (все расширяющееся использование алюминия делает возможным транспортировку по воздуху крупного снаряжения, подобных крытому броней из алюминиевых сплавов легкому танку «Шеридан»), обеспечению более высокого темпа огня и большей надежности управляемых реактивных снарядов, таких как «Шиллела» и «Красный глаз». Одновременно с этим разработаны новые улучшенные стандартные боеприпасы как для минометов, так и для ствольной артиллерии, с применением новых сортов стали (обеспечивающей лучшее осколкообразование при взрыве), более мощных разрывных и метательных зарядов. Эта модернизация настолько повысила мощность новых боеприпасов, что 105-мм выстрел теперь по дальности, точности и убойному действию эквивалентен 155-мм боеприпасу времен Второй мировой и корейской войн.

^{Автоматическая винтовка Кольт AR-15 (войсковое обозначение М-16) и 40-мм гранатомет М-79}

Наряду с крупным прогрессом в области вооружения и снаряжения были осуществлены и значительные преобразования в области организации боевых подразделений. Ныне стандартная пехотная организация определяется системой ROAD (целевая реорганизация армейской дивизии), направленной на повышение организационной гибкости и дающей возможность эффективной компоновки соединений бригадного уровня. Дивизия, созданная в рамках системы ROAD, состоит из 974 офицеров, 132 уорент-офицеров и 14 488 рядовых. Подвижные боевые элементы такой дивизии состоят из восьми пехотных батальонов и двух танковых. В дивизии имеется три штаба бригад, которые управляют боевыми действиями батальонов и приданными элементами, которые включают в себя дивизионную артиллерию, разведывательный батальон, авиационную эскадрилью (97 вертолетов и 4 самолета с неизменяемой стреловидностью крыла), батальон связи, саперный батальон, роту обеспечения и рогу военной полиции.

Пехотный батальон состоит из трех стрелковых рот и штаба, в его составе 37 офицеров, 2 унтер-офицера и 791 рядовой. Каждая стрелковая рота имеет 4 офицеров и 174 рядовых, а также включает в себя, кроме стрелков, 18 гранатометчиков (вооруженных гранатометами М-79), 18 стрелков с ручными пулеметами, шесть станковых пулеметов, шесть 81-мм минометов, шесть 90-мм безоткатных орудий и два 106-мм безоткатных орудия.

Новая воздушно-десантная дивизия имеет в своем составе 15 954 военнослужащих и 459 самолетов — и только тридцать из них с неизменяемой геометрией крыла. Крупные вертолеты дивизии, такие как «Чинук», которые могут нести до трех тонн груза на внешней подвеске, в состоянии принять на борт пехотный отряд в полном составе.

Но каким бы современным и смертоносным ни было оружие, оно не стоит и гроша, если отсутствует мастерство и воля к его применению, а поэтому главной заботой является подготовка американского воина сегодняшнего и завтрашнего дня.

Основной армейский курс обучения занимает сравнительно короткое время, но он весьма основателен. Он стал еще более эффективным с введением должности сержанта-инструктора строевой подготовки, аналогичной сержанту-инструктору в морской пехоте. Основной упор делается на физическую подготовку и умение обращаться со стрелковым оружием.

Более важно то, что новобранец в этот период получает понятие о дисциплине (часто первый раз в жизни) и начинает понимать (тоже порой первый раз), что он теперь становится определенной частью большого сообщества — почетного братства лучших представителей нации. Он узнает, что это сообщество имеет свои собственные критерии человеческих ценностей и что он вернется к обычаям и ценностям гражданской жизни только тогда, когда снова наденет гражданскую одежду. Он также должен будет понять, что в этой большой команде каждый человек играет небольшую, но часто весьма существенную роль и что этот индивидуальный игрок может быть потерян.

В армии, численность которой приближается к миллиону человек, оснащенной разнообразным и сложным вооружением, функционирующим с помощью компьютеров и другой электронной техники, может быть утеряна человеческая составляющая и недооценена важность воинского подразделения в формировании боевого духа.

Ныне осталось довольно мало от тех старых полковых традиций, которые существовали в былые времена. Система CARS (полковая система родов войск) является попыткой привить чувство исторической преемственности вновь созданным формированиям путем присвоения им названий самых знаменитых в прошлом полков.

Но это, по моему мнению, слишком тонкая нить, связывающая нас с историческим прошлым США. Более действенной в этом плане является система, при которой солдат, закончив базовую подготовку, закрепляется (по своему выбору или по назначению) за определенным полком. Полк этот, который может быть произвольной численности и не являться тактической организацией, должен иметь постоянное место расквартирования, где новобранец и сможет закончить свое обучение и приобщиться к истории и традициям полка. Полк, к которому могут быть также приписаны и батальоны Национальной гвардии, станет, таким образом, как духовным домом солдата, так и его временным местопребыванием. Роты и батальоны этого полка могут прикомандировываться к дивизионной или тактической группировке, создаваемой по мере необходимости. Пополнения для этих подразделений также будут поступать из «родительского» полка, который в случае войны может быть расширен путем формирования из мобилизованных дополнительных батальонов, укрепленных переводом офицеров и солдат из регулярных батальонов и приписанных к нему подразделений Национальной гвардии. Такая организация следовала бы традициям британской системы, которая оправдала себя, работая подобным образом в течение столь долгих лет. Джон Мастере, солдат и автор книг, так писал в своей работе «Охотничьи рожки и тигр»: «Вы можете быть поражены, узнав, что полка, которым мы так гордились, на самом деле не существует. В королевской пехоте полк не является организационной структурой, которой может быть присвоен номер и которая может выйти на парад. Это отнюдь не материальная вещь, но бесплотная идея. Она занимает один или два листа в армейских списках, где расписаны ее боевой путь, присвоенная полку форма и отделка мундиров, а также место постоянного расположения. И это все. В мое время несколько полков индийской и британской армий и в самом деле больше ничего собой не представляли. Их батальоны были расформированы по тем или иным причинам, обычно финансовым, но суть их духа хранилась в архивах и могла быть в любой момент облечена в плоть и кровь путем формирования новых батальонов».

Английские полки обычно состояли из двух батальонов, каждый под командованием подполковника. Они не были связаны какой бы то ни было системой командования и редко действовали совместно в ходе той или иной кампании. В военное время на многих фронтах действовало много батальонов — но все в соответствии с теми же полковыми привилегиями и знаками почета, что и первый батальон, под теми же знаменами и с теми же вольностями в форме. Согласно обычной британской системе батальоны группировались в бригады. Снова процитируем Мастерса: «Командующие бригадами, под началом которых мы таким образом сражались, были по своему положению что-то вроде средневековых сеньоров по отношению к командирам батальонов и могли приказывать нам делать то, что считали необходимым, но они никак не могли вмешиваться в наши обычаи или традиции. Четвертый гуркхский батальон мог, например, иметь обычай делать стойку на руках при упоминании имени вице-короля Индии, и, даже если командующему бригадой это совершенно не нравилось, он не мог с этим ничего поделать».

Подобная система, в которой к тому же мог изменяться и численный состав батальона, соединяет гибкость со строгостью полковых обычаев и традиций и имеет много достоинств, которые позволяют рекомендовать ее.

Без сомнения, может быть найдена работающая схема, при которой каждый солдат будет иметь свое постоянное подразделение (пусть даже при этом он и не часто будет иметь возможность видеть свою казарму), вместе с которым ему будет обеспечена принадлежность к части с долгим и заслуженным прошлым.

Каковы бы ни были методы, использованные для вы работки понятия «честь мундира» и поднятия боевого духа, без сомнения, остается одно: солдат регулярной армии должен быть приучен к тому, чтобы без колебаний принимать любую ситуацию, в которой он может оказаться благодаря неожиданным зигзагам национальной политики США. Он является инструментом, воплощающим эту политику. Он должен выработать одно-единственное чувство: с того момента, когда он поступает на службу, он имеет одно-единственное предназначение — быть частью безупречно функционирующей смертоносной боевой машины. Он может и. возможно, будет брошен сражаться даже в несправедливых войнах в самых разных районах мира. Если в час икс он получает сообщение, что в час игрек плюс 40 часов он должен быть готов отправиться самолетом или пароходом для участия в сражении против кого бы то ни было, его единственной заботой должно стать его вооружение и технические детали предстоящей операции. Справедливость или несправедливость этих действий не должна его заботить.

«Почему» и «зачем» могут существовать для солдата-гражданина, но не для солдата регулярной армии. В далеком прошлом остались те времена, когда Америка пребывала обособленной надеждой и мечтой всего мира. Значительная часть современного мира взирает ныне на нее со страхом, смешанным с тревогой, а по крайней мере половина его обитателей испытывает к ней ненависть. В благодарность за все наши усилия распространить наше понимание демократии и прав человека мы получаем камни, «коктейль Молотова» и крики «Янки, убирайтесь домой!».

Но мы все же вовлечены в игру под названием «мировая политика», в грубую и грязную игру — а в нее играют ради сохранения места и роли в современном мире. И игроки с нашей стороны должны быть физически крепкими, искусными в обращении с оружием и преданными своему солдатскому долгу, в чем им должны помочь подготовка и воспитание. Американский воин должен любой ценой стать максимально подобным профессиональному легионеру былых времен, насколько это позволяют различия во времени и культуре.

Хотя конгресс США недавно проголосовал за значительное повышение жалованья как офицеров, гак и солдат, не настал еще день, когда большинство военнослужащих смогут получать вознаграждение сравнимое с тем, которое они могут заработать в гражданской жизни. Пока этот разрыв не будет ликвидирован, страна может быть уверена в том, что ей придется обеспечивать необходимый приток желающих поступить в армию на долгосрочной основе. Вплоть до этой поры армейская служба будет испытывать постоянный отток в гражданскую жизнь тех самых интеллигентных людей, которые столь необходимы для планирования и ведения военных действий. При современном положении дел вооруженные силы являются самыми дорогими университетами в мире и каждый день вынуждены наблюдать, как их самые блестящие выпускники устремляются на гораздо лучше оплачиваемые рабочие места в промышленности, как только срок их контракта с армией заканчивается.

И в нашем обществе все более и более растущего потребления, где гражданский рабочий каждый год получает все большую плату, все еще возможно найти желающих посвятить себя служению обществу с оружием в руках — крепких, преданных людей, таких, которые относятся к своей солдатской профессии очень серьезно и готовы по своей доброй воле терпеть физические трудности или ежедневно рисковать жизнью. Не в пример обычному поведению призванных на краткий срок или добровольцев, многие из которых открыто признают, что они ждут не дождутся того дня, когда снова ступят на землю Штатов, такие люди не видят ничего странного в том. чтобы строить свою карьеру в рядах армии. И именно такие «карьерные» солдаты, офицеры и унтер-офицеры остаются становым хребтом нашей регулярной армии.