По большей части воины Древнего мира не оставили на страницах истории никаких памятных записей о своих победах и поражениях. Племена покоряли соседей, цари отправлялись в завоевательные походы, оставляя после себя лишь дымящиеся руины. Но по мере того как на Среднем Востоке археологи принялись извлекать из-под песка и развалин письменные свидетельства былых времен, которые писцы вели в течение тысяч лет, ученые стали узнавать, правда лишь в общих чертах, о расцвете и падении городов-государств и империй древности. Запечатленные на папирусе, написанные красками на стенах гробниц или вырезанные на каменных стенах, глубоко вдавленные в глину обожженных плиток, эти письмена поведали нам о вторжениях захватчиков, осадах городов и крепостей, победах и поражениях. Свидетельства эти, очень часто бывшие хвастливыми самовосхвалениями полководцев и царей, почти не упоминали о рядовых воинах победоносных армий. Однако некоторые народы Античности, в частности ассирийцы и египтяне, изображениями на своих барельефах позволили нам составить неплохое представление о том, как выглядел обычный солдат тех времен, во что он одевался и чем был вооружен.

Гораздо больше известно нам об армиях Древнего Рима, но и здесь в наших знаниях остаются обширные пробелы, особенно касающиеся количества легионов и их структуры. А нашествие варваров и распад Западной Римской империи практически лишили нас сведений о долгом периоде европейской истории, о котором в нашем распоряжении имеются лишь гипотезы.

Из неразберихи конфликтов, частично записанных или едва упомянутых и дающих нам кое-какое представление о военных обычаях людей на заре истории, снова и снова начинает проступать одно общее для всех них обстоятельство. Это постоянное давление, которое испытывали на себе оседлые, а следовательно, земледельческие племена со стороны других племен, живших на землях менее привлекательных с точки зрения климата или плодородия и чье существование поэтому было более тяжелым.

Эти бедные и вечно голодные люди, известные под именем «варваров севера», в основной своей массе были номадами, кочевниками, скотоводами и охотниками, которые постоянно вели со своими соседями войны за пастбища и охотничьи угодья. Для этих жестокосердных людей их менее воинственные оседлые соседи являлись естественной добычей. Их пограничные набеги были постоянной угрозой для оседлых земледельцев, но, поскольку последние почти всегда численно превосходили грабителей, это были только набеги, и ничего более. Совершенная свобода передвижения кочевников всегда оборачивалась для них постоянной внутренней угрозой и приводила к вражде кланов и племенным междоусобицам. Но тяжело приходилось равнинным земледельцам, когда какой-нибудь из вождей кочевников забирал власть настолько, чтобы сначала подчинить себе своих собственных соплеменников, а затем объединить и другие племена в некое подобие конфедерации. И уже не банда грабителей, но целая армия обрушивалась на безоружных земледельцев. Когда заканчивался первоначальный период убийств, насилий и всяческого грабежа, завоеватели устраивались на захваченных землях, чтобы насладиться плодами своей победы. Для большинства населения, выжившего после нападения, жизнь мало менялась к худшему — обычно их доля и так была незавидной, и вторжение, за исключением сопровождавшего его кровопролития, приносило им лишь смену угнетателей.

Со временем завоеватели усваивали многое из жизни богатых землевладельцев, брали себе в жены местных женщин и постепенно превращались в солидных граждан и владельцев собственности. Позже, расслабленные мягким климатом и разнеженные усладами новой жизни, они, в свою очередь, становились жертвами других пришельцев-завоевателей, еще более голодных и жестоких, чем они когда-то были сами.

Превосходство в вооружении в редких случаях приносило решающие результаты, хотя в первые столетия нашей эры значительные усовершенствования конской упряжи имели ощутимые последствия для западного мира. В большинстве же случаев завоеватели не были столь хорошо вооружены и оснащены, как войска цивилизованных государств. Отнюдь не недостаток оружия становился несчастьем для жителей городов. У них не было того наступательного духа и безрассудной агрессивности, которой обладали жители пустынь, степей или гор. Вместе с тем то небольшое преимущество в физической силе и жестокости, которое мог иметь вторгшийся неприятель, обычно более чем уравновешивалось за счет более высокого морального духа (поскольку граждане сражались за свои дома, семьи и свою страну), дисциплины и более совершенного оружия.

Следует также помнить, что, будучи по своей природе более воинственными, чем их слегка цивилизованные соседи, агрессоры зачастую пускались на завоевания всем племенем и даже целым народом, а потому были отягощены стариками, женщинами и детьми, равно как и наиболее ценным своим скарбом, который надо было везти с собой или держать в обозе. Значительное преимущество варварам давало лишь количественное преобладание воинов, штурмовавших границы оседлых земледельцев, которые удерживали обычно разбросанные далеко друг от друга посты с малочисленными гарнизонами.

Разумеется, экономическое и социальное положение простых людей абсолютно во всех случаях оказывало громадное влияние на их возможности в качестве воинов. Подобное суждение справедливо для всего периода Античности (и в определенной степени остается таковым для нашего времени). Пока значительную часть населения страны составляли более-менее независимые и зажиточные земледельцы, с определенным положением в своем сообществе, с большими семьями и надеждами на будущее, то государству был обеспечен постоянный контингент, из которого выходили отличные солдаты. Упадок этих государств в большинстве случаев был напрямую связан с деградацией крестьянства, попадавшего постепенно в ту или иную разновидность крепостной зависимости. Когда этот процесс начинается, то государство вынуждено восполнять сокращение притока воинов-граждан с помощью привлечения наемников, часто иностранного происхождения.

Такие профессиональные солдаты обычно являются хорошими воинами — поскольку любой профессионал неизбежно превосходит дилетанта, — однако они испытывают весьма незначительную привязанность, если испытывают ее вообще, к тому городу или государству, которое их нанимает. Достаточно часто, когда граждане государства все больше и больше отвыкают от воинской службы, наемники, становящиеся все более и более незаменимыми, начинают увеличивать свои притязания, требуя большей оплаты и других привилегий. Со временем, по мере увеличения их влияния и провала попыток шантажа работодателей с целью удовлетворения их притязаний, они свергают тех, кто их нанял, и сами занимают их место. Поэтому государство, которое имеет у себя на службе наемников, должно быть постоянно начеку и следить за поведением той силы, которая была нанята, чтобы охранять его.

Часто, как это, к примеру, имело место в период упадка Римской империи, варвары, постоянно нападавшие на удаленные от Рима провинции, нанимались на службу империи с тем, чтобы вести войны со своими собственными или соседними племенами. Бывало и так, что в конце концов они полностью растворялись в народе нанявшей их страны, превращаясь в ее граждан.

Здесь следует более подробно разъяснить смысл слова «варвары», которое очень часто употребляется всеми римскими историками и которое будет часто повторяться в нашей книге. Это слово происходит из греческого языка и, как можно предположить, представляет собой некое звукоподражание тому, как иностранная речь звучала для древних эллинов. В своем первоначальном значении под ним понимались все негреки, в том числе и римляне, и лишь позднее оно стало обозначать грубых дикарей, сохранив это значение до наших дней. Говоря о «варварах», древний грек мог иметь в виду и иностранца, равного ему по культурному развитию или даже превосходящего его. Значение, в котором данное слово чаще всего употребляется на страницах данной книги, распространяется нате племена, народности и расы, которые обитали на границах или за границами цивилизованного мира Античности, охватывавшего Средиземноморье и Двуречье.

Поскольку мы не располагаем сколько-нибудь подробным описанием структур армий на заре цивилизации, нам приходится полагаться большей частью на скудные факты, легенды и отрывки из древних хроник. Так, например, изображения на керамической посуде, относящейся к 3500 году до н. э., говорят нам о том, что колесницы использовались еще древними шумерами, и нет никаких сомнений в том, что были они неуклюжими и медленными, со сплошными колесами и запряженными в них ослами. Более чем вероятно, что эти ранние немногочисленные колесницы использовались скорее как средство транспорта — доставляя военачальника или правителя на арену событий, — чем как боевое средство.

Основная же масса воинов передвигалась «на своих двоих». Эти пехотинцы были вооружены разнообразным оружием — мечами, боевыми топорами, копьями, палицами и пращами. Вероятнее всего, было очень мало или не было никаких попыток вообще разделить воинов по типу имеющегося у них оружия. Каждый воин имел при себе свое собственное оружие и следовал в бой за своим вождем в составе беспорядочной толпы, точно так же как на заре феодализма крестьянство следовало за местным землевладельцем.

Со временем недостатки вооруженной толпы как тактического подразделения стали настолько явными, что установилось некоторое подобие порядка и организации. Мы можем предположить, что лучники и пращники были отделены от копьеносцев и воинов, вооруженных боевыми топорами. Лучники, скорее всего, стали действовать как передовые отряды перед основным фронтом сражающихся, тогда как пращники сосредотачивались на флангах. Уже на ранних этапах вооружение воинов дополнилось защитными средствами, и основная масса копьеносцев была оснащена шлемом и щитом. Позднее появилось защитное снаряжение различных типов из бронзы, кожи, простеганного хлопка и, со временем, железа.

Весьма сомнительно, что эти отряды тяжеловооруженных и защищенных воинов передвигались и сражались в каком-нибудь подобии строгого строя. Гораздо больше похоже на то, что они действовали в бою просто группами, предводительствуемые второстепенными вождями из своих же соплеменников. Также можно предположить, что линии фронта как таковой просто не было, сражающиеся перемешивались между собой, более храбрые или напористые вырывались вперед, требуя для себя больше места на поле боя. Управлять такой толпой было совершенно невозможно, и любая попытка выдвинуть какую-либо группу вперед на прорыв фронта, попридержав другую, оканчивалась безрезультатно. Любой подобный маневр сводился к общему продвижению вперед условной линии фронта, тогда как любая попытка отвода назад какой-либо части строя более чем вероятно заканчивалась общим отступлением или даже беспорядочным бегством. Такая невозможность управления неорганизованными и недисциплинированными рекрутами влекла за собой порой роковые последствия не только в античном мире. Классический пример ситуации, в которой отсутствие дисциплины стало причиной поражения в одном из исторически решающих сражений, мы видим в поведении воинов Гарольда в битве при Гастингсе, когда, оставив свои хорошо защищенные позиции, они ринулись вниз по склону холма, преследуя якобы отступающих норманнов, что обернулось катастрофой для англосаксов [4].

Наряду с почти непреодолимыми трудностями по управлению большими массами неподготовленных воинов свою долю проблем вносило и то, что роль предводителей с обеих сторон сводилась к воодушевлению личным примером, но никак не к тактическому командованию сражением. Эти бесстрашные паладины выезжали вперед на своих колесницах, защищенные от стрел лучников и камней пращников своими щитоносцами и окруженные своими воинами, следовавшими за ними пешком. Сблизившись с вражеским войском, оба военачальника сходили наземь и шли навстречу друг другу с копьем и мечом. Тем временем колесничие разворачивали свои повозки, готовые, если будет нужно, немедленно пуститься назад. Раненый или отступающий предводитель одной из сторон, прыгнув в открытую сзади колесницу, мог в мгновение ока оказаться в безопасности. Копейщики противника могли схватиться с пехотинцами побежденного, но во многих случаях именно исход первого поединка определял и победу или поражение текущего дня, по крайней мере на данном участке поля боя. Вслед за поражением предводителя его воины часто тоже отступали, непременно пытаясь прежде всего вынести тело вождя. Такая тактика была типичной.

Но часто даже герои-предводители колебались, прежде чем вызвать на поединок предводителя явно превосходящего их врага. Поэтому перед боем для раззадоривания себя воины осыпали врага оскорблениями. Противники, сойдясь лицом к лицу, испытывали естественное нежелание подставляться под копья, мечи и боевые топоры неприятеля. Поэтому бросок в атаку, сопровождаемый громкими криками, призванными подбодрить своих и обескуражить противника, часто ослабевал еще до того, как пускались в дело копья. Точно так же, много столетий спустя, в большинстве штыковых атак в ходе Гражданской войны в Америке наступательный порыв иссякал еще до того, как скрещивались штыки. Поэтому требовалось определенное мужество особо храбрых воинов или групп воинов, чтобы инициировать битву.

Эта совершенно нормальная человеческая реакция на возможные последствия противопоставления своей бренной плоти острию копий и лезвию вражеского кинжала была прекрасно известна людям Античности, как известна она и любому современному армейскому психологу. В ходе уже начавшегося боя возбуждение, ярость, понимание того, что если стоящий против тебя противник не будет убит, то он может убить тебя, вместе с поддержкой надежных товарищей справа и слева помогают человеку обрести отвагу и преодолеть страх.

Способность воодушевить воинов перед боем всегда была одной из отличительных черт хорошего командира. Посылая в сражение таких дисциплинированных бойцов, какими были ветераны Цезаря, хороший полководец никогда не упускал возможности, если позволяли обстоятельства, обратиться с краткой речью к каждому легиону, чтобы поднять их боевой дух перед броском в бой. Следует заметить, что, хотя яростные крики всегда сопутствовали началу настоящего сражения, греки гомеровской Илиады шли в бой молча, чтобы иметь возможность слышать отдаваемые в последние минуты команды своих вождей. Остается думать, что слова великого поэта эллинов были в этом случае чем-то вроде наставления, как себя должен вести хороший солдат, но не отображали реальности. Право, трудно себе представить гомеровских героев, идущих в бой в дисциплинированном молчании!

Ко времени Троянской войны (начало 2-го тысячелетия до н. э.) народы Египетского и Месопотамского царств обладали уже куда более высоким искусством войны, чем их соседи с севера и запада. Шумеры после столетий междоусобных войн, казалось, объединились в империю только затем, чтобы около 2750 года до н. э. попасть под власть аккадского завоевателя Саргона I. Аккадско-шумерская империя вскоре была окружена эламитами с востока и амореями с запада. Последние же, основавшие или занявшие тогда еще малоизвестный город на Евфрате, называвшийся Вавилоном, уже позднее, при Хаммурапи I, завоевали большую часть территории Междуречья. Таким образом, к 2100 году до н. э. регион этот, каким бы малым он ни казался нам сейчас, уже был обильно полит кровью. А несколько позднее по нему уже текли реки крови.

^{Египетский пеший воин}

Древние египтяне занимали географическое положение, благоприятствовавшее развитию их цивилизации в обстановке мира и покоя. Защищенная морями и пустынями, страна была открыта для вторжения со стороны государств Двуречья только через узкий перешеек Суэца и испытывала лишь общие для всех цивилизаций проблемы. Верхний и Нижний Египет, поглотив многие мелкие царства, были объединены под властью одного фараона. Мена, или Менее, считающийся основателем первой из тридцати одной династии, правивших Египтом вплоть до завоевания страны Александром Македонским в 332 году н. э., царствовал около 4000 года до н. э. Его преемники и те правители из последующих династий в период так называемого Древнего царства, кто смог укрепить царскую власть, воздвигли большую часть знаменитых пирамид.

^{Египетские меч, боевые топоры и кинжалы}

Военная активность страны, как представляется, была довольно низкой — преобладали обычные стычки охранявших границы отрядов, отбивавших набеги кочевников пустынь. Доставляли некоторое беспокойство эфиопы, жившие выше по течению Нила (позднее они завоевали царство и некоторое время удерживали его), да еще дошедшие до нас хроники упоминают крупное вторжение со стороны Сирии. Из рисунков на стенах гробниц можно почерпнуть те немногие знания, которые дают представление о военной истории египтян. В армии были подразделения лучников и пращников, а также отряды тяжеловооруженных пехотинцев. Копейщики были вооружены также и тяжелыми щитами, похожими на те, что были у древних греков героического периода их истории, защищавшими их владельцев от шеи до колен. Изображения лошадей на войне мы не видим.

Мирные дни строителей пирамид закончились в огне гражданской войны, и около 1750 года до н. э. в Египет вторглись полчища гиксосов, так называемых «правителей-пастухов». Происхождение этих кочевых племен в точности неизвестно, имеются гипотезы об их палестинском происхождении из семитских народностей, родственных хеттам. Так или иначе, народ этот владел лошадьми и колесницами, и в период XVIII династии (начало Нового царства) мы уже видим Египет, активно использующий в войнах колесницы — но не те неуклюжие устройства шумерского типа с цельными колесами, а легкие повозки на колесах со спицами, способные поворачиваться и маневрировать на больших скоростях. Основание новой династии, сопровождавшееся феодальным подавлением населения, беспорядками и затем новой централизацией власти в руках фараонов, высвободило избыток людской энергии, вызвав активную экспансию, в результате которой египтяне дошли при Тутмосе I до Евфрата.

Тутмос III выиграл сражение при Мегиддо, более известном как библейский Армагеддон, обратив в беспорядочное бегство сирийцев и их союзников и заняв город. Колесницы играли важную роль в египетских войнах того периода, как и на большей части Ближнего Востока. Но теперь их применение в корне отличалось от их более раннего использования только для перевозки войск. Теперь они представляли собой высокоскоростные наступательные средства — несущие либо колесничего-лучника, либо, в более действенном варианте, двух ездоков, колесничего и лучника. Колесницы применялись в больших количествах, создавая на поле боя шоковый эффект. Кавалерия в то время использовалась в бою достаточно редко (а египтянами не использовалась вообще), и массированные атаки колесниц заменяли конные прорывы. Против таких атак могли устоять только наиболее дисциплинированные отряды пехотинцев. Без сомнения, колесницы применялись и в ходе контратак (построение в шеренги или в колонны), заканчивавшихся рукопашной схваткой в неразберихе сталкивавшихся повозок под свист стрел и летящих дротиков.

Крепким и послушным египетским крестьянам, возможно, не хватало наступательного порыва кочевников пустынь: ни их социально-экономическая система, ни их религия не способствовали какому-то особому взрыву патриотизма. Отряды наемников часто принимали участие в сражениях еще в годы Древнего и Среднего царств, при властителях же периода Нового царства их использование расширилось. Большинство этих наемников были, как можно судить, ливийцами, но вместе с ними сражались и жители многих других стран Средиземноморья, сведенные в отдельные подразделения и вооруженные единообразным оружием — как и вспомогательные части древнеримской армии много лет спустя.

Примерно в то время, когда египтяне давали почувствовать свою силу соседям, в плодородной местности у истоков Тигра зарождалось новое царство. Ассирийцы, могучее племя воинов и охотников, имели обычай ради удовольствия охотиться на зверей со специально обученными львами, которые во множестве жили в их стране в те давние дни. Из всех народов древности, живших до появления древних римлян, именно ассирийцы являли собой величайший пример милитаризованного государства со строжайшей централизацией, управлявшегося царем, который был, по крайней мере в большинстве случаев, не только правителем, но и способным военачальником, стоявшим во главе хорошо организованной и прекрасно оснащенной армии из его сограждан. Уже много позже их стали называть пруссаками Среднего Востока. Ведя войны, которые в то время случались весьма часто, они демонстрировали тщательность в планировании операций и ужасающую жестокость, которая стала притчей во языцех.

Из хвастливых наскальных надписей их царей и из многочисленных рельефов на стенах дворцов и храмов мы довольно много узнаем о том, как выглядели ассирийские войска и как они были вооружены. Жители этой страны были крепким, мускулистым народом (по крайней мере, именно так они всегда изображались — возможно, в целях устрашения врага) — с крупными носами, длинными вьющимися волосами и мелко завитыми бородами. Их вооружение и оснащение с течением времени менялось.

^{Ассирийские боевые колесницы — с античных рельефов: 1 — боевая колесница на двух человек; 2 — украшение на конце дышла колесницы; 3 — удила для лошади в колеснице; 4 — тяжелая колесница на четырех человек}

Сначала главным боевым средством их армии были колесницы, а колесничие — военной элитой. Применялись колесницы по крайней мере двух типов. Повозки первого типа — легкие двухместные колесницы — несли лучника и колесничего; другие же, более массивные, были рассчитаны на четырех человек — лучника, колесничего и двух щитоносцев. Имелась и разновидность колесницы второго типа на трех человек, где один щитоносец прикрывал только лучника. Более легкие колесницы имели колеса небольшого диаметра, тогда как повозки на четырех человек были оснащены более массивными и прочными колесами. В античные времена на всем Среднем Востоке колеса у колесниц были смещены далеко назад, так что большая часть веса повозки приходилась на дышло. Причина распространения такой конструкции, приводившей к достаточно неэффективному распределению нагрузки и до определенной степени затруднявшей подвижность лошадей, нам неизвестна. На рисунках мы видим колеса, имеющие шесть или восемь спиц и сравнительно широкий обод. Обода эти, сделанные из концентрических деревянных кругов, были, по крайней мере в некоторых случаях, обтянуты снаружи металлической полосой, скорее всего железной. Рессор у таких колесниц не было, так что требовался изрядный навык в обращении с луком, чтобы вести огонь и сохранять равновесие, даже при езде по относительно ровной местности. В бою лучник спешивался и вел стрельбу, стоя на земле, а его помощник-щитоносец прикрывал его от вражеских стрел. Оглобля колесницы начиналась от середины колесной оси, проходила под грузовой площадкой колесницы, изгибалась вверх примерно до середины корпуса, затем шла вперед горизонтально и заканчивалась небольшим изгибом вверх на переднем конце, обычно украшенным каким-нибудь резным орнаментом. На рисунках часто видны колчаны со стрелами, укрепленные на боковых поверхностях корпуса, и дротики, уложенные в футляры.

Лошади (обычно на рисунках показаны две) впрягались по сторонам центрального дышла. Когда использовались три лошади, то третья была, как правило, запасной (подобно пристяжной лошади у греков). Она шла в поводу и припрягалась, когда одна из основных лошадей выходила из строя вследствие аварии или ранения. На некоторых рисунках мы видим на лошадях защитное одеяние, что-то вроде конского доспеха. По всей вероятности, оно делалось из плотной материи и было, скорее всего, простеганным. Такой доспех мог предохранить животное от стрел, выпущенных с дальней дистанции.

Щиты, которыми помощники прикрывали лучников, были небольшими и круглой формы. Все члены экипажа колесницы на рисунках изображены одетыми в короткие куртки-безрукавки чешуйчатой брони — из небольших металлических пластин, нашитых на подоснову и частично перекрывающих друг друга. Лучник и его помощники обычно вооружены короткими мечами, висящими на перевязи на левом боку; на головах у них типично ассирийский шлем — высокий, заостренный и с закрывающими уши отворотами. Все народы этой части мира — египтяне, хетты (могущественный индоевропейский народ, владевший территорией, включавшей нынешнюю Сирию), критяне, микенцы и израильтяне — использовали колесницы чрезвычайно широко. Применяли ли ассирийцы этот вид вооружений более интенсивно, чем перечисленные народы, судить трудно. Возможно, они использовали колесницы в сражениях несколько эффективнее других. Во всяком случае, их колесницы даже упоминаются в Библии, где пророк Исайя описывает ассирийцев как народ, у которого «копыта коней его подобны кремню, а колеса его — как вихрь».

В ассирийских войсках большое значение придавалось также и стрельбе из лука. Почти на всех рисунках и рельефах присутствуют лучники, причем не только в составе легковооруженных пехотинцев — с непокрытыми головами, босые и одетые только в нечто напоминающее килт [5], — но и тяжеловооруженные. Последние были облачены в некую куртку с чешуйчатой броней до середины бедер поверх длинной рубахи с бахромой или в подобие туники до колен, под которой имелось нечто вроде кольчужных штанов, защищавших ноги. (Мы не знаем, в самом ли деле именно ассирийцы изобрели этот вид защитной одежды, но на их рельефах совершенно определенно изображены воины в кольчугах. Археолог Остин Лэйярд при раскопках Ниневии обнаружил окислившийся обрывок кольчужной рубахи, древнейший из найденных.)

На рисунках и рельефах у лучников отчетливо различимы также высокие ботинки, доходящие до поножей, защищавших голень. На их головах, как и у колесничих, высокие конические шлемы.

Этих тяжеловооруженных лучников в бою прикрывали щитоносцы, имевшие такое же защитное снаряжение и вооруженные копьем или мечом. Некоторые типы щитов или, скорее, щитовых укрытий были плетеными, выше человеческого роста и настолько широкими, что за ними могли укрыться два или три человека. Они были сделаны из связок камыша или тростника, уложенных одна к другой, суживающихся кверху и загибающихся внутрь, над головой человека. Такой щит был чересчур тяжел, чтобы его держать одной рукой, поэтому щитоносец упирал его нижний конец в землю, а лучник, укрываясь за ним, вел огонь. Иногда, как это видно из других рисунков, лучника прикрывал и второй щитоносец (по всей вероятности, в случае, когда этот лучник был важной персоной); тогда использовался небольшой круглый щит, защищавший голову стрелка. Такие шитовые укрытия, похожие на те, которыми в Средние века пользовались арбалетчики, скорее всего, применялись при осадах, но не в сражениях в поле. Щиты другого типа были круглыми, примерно двух футов в диаметре, если они делались из металла, и значительно большими, если плелись из лозы. При сражениях в поле, когда стрела могла прилететь с любого направления, щитоносец должен был использовать все свое умение, чтобы прикрыть стрелка, а поэтому металлический щит по необходимости приходилось делать небольшим.

Не только лучники, но со временем даже пращники (которые во всех других армиях были самыми легковооруженными воинами, пригодными только для того, чтобы перед началом сражения осыпать противника градом камней) имели защитное снаряжение. Подобное использование метательного оружия защищенными воинами, годными для того, чтобы удерживать передовые позиции перед боевой линией армии, выделяло ассирийскую военную тактику из ряда других античных армий.

Мы не располагаем никакими свидетельствами того, насколько мощными и дальнобойными были луки, используемые в те времена. Но вполне корректно предположить, что народ, который столь интенсивно использовал это оружие, достиг в искусстве его создания весьма высокого уровня. Их луки были относительно короткими и, по всей видимости, весьма тугими. На одном фрагменте рельефного фриза изображено, как тетиву надевают на лук два человека: один сгибает лук коленом, а другой в это время заводит тетиву в выемку на его конце. Такие луки явно могли посылать стрелу со значительной силой, но все-таки уступали в дальнобойности и эффективности длинным английским лукам. Вероятнее всего, ассирийские луки были составным изделием из рога, дерева и сухожилий. Изображенные на рисунках луки с полностью натянутой для стрельбы тетивой, очень сильно изогнуты, и маловероятно, чтобы короткий деревянный лук мог выдержать такой изгиб, не сломавшись. Другим основанием для предположения, что луки делались из роговых пластин (возможно, подобно тому луку, из которого Пандар 4 [6] ранил Менелая на поле брани у стен Трои), является то, что их носили с надетой тетивой — либо через плечо, при этом рука пропускалась между тетивой и основанием, либо в саадаке, особом футляре для лука, который вряд ли стали бы изготавливать, если бы лук был сделан только из дерева.

Ассирийские колчаны носились диагонально на спине, подвешенными на ремне, крепившемся к верху и низу колчана за два кольца. Лучник пропускал левую руку и голову под ремень и забрасывал колчан за спину так, чтобы концы стрел торчали над его правым плечом и их можно было легко достать. Колчаны часто были искусно и богато украшены — росписью, резьбой или инкрустацией. Делались они, предположительно, из дерева или кожи, а возможно, из комбинации этих материалов, поскольку до наших дней не дошло ни одного такого футляра, что было бы возможным, если бы они делались из металла. Некоторые колчаны имели сверху закругленную крышку, другие нечто вроде кожаного колпака с кисточкой наверху, но в большинстве случаев колчаны делались открытыми, и из них торчали концы оперенных стрел.

^{Ассирийские лучники: 1 — лучник с мощным луком, сопровождаемый помощником; 2 — пеший лучник с помощником; 3 — метод натягивания тетивы; 4 — защитная перчатка для руки и большого пальца; 5 — колчан; 6 — заведение тетивы}

Копьеносцы делились на подразделения из воинов с легким и тяжелым вооружением. Защитное снаряжение и шлемы у них были такими же, как и у соответствующих подразделений лучников, хотя легкие копьеносцы чаще показаны в шлемах с плюмажем, а не с высоким шишаком. У некоторых шлемов вместо клапанов, защищавших уши, имелась кольчужная бармица — завеса, спускавшаяся сзади и по бокам и защищавшая подбородок, уши, горло и затылок.

^{Остроконечный шлем с чешуйчатой бармицей, боевой топор, палица, щит, копье и меч в ножнах}

В ранний период истории Ассирийской империи мы не имеем никаких данных о кавалерии. Великий завоеватель Тиглатпаласар I (ок. 1130—1110 н. э.) ни словом не упоминает о ней в своих надписях, и мы не находим ее изображений ни на одном из рельефов, относящихся к этому периоду. Редкие скульптуры времен Ашшурбанипала (ок. 883— 858 н. э.) изображают конных воинов, еще меньше есть скульптурных изображений колесниц. Во времена Саргона II и его сына Синахериба (ок. 722—681 н. э.) колесница обычно изображается только как вид царского экипажа, а в батальных сценах уже заметное место занимает кавалерия.

Нам остается только ломать голову над тем, почему в течение многих столетий лошадь использовалась как тягловая сила, но не как верховое животное. Скифы, по всей видимости, были первым народом, ставшим использовать лошадь не только как тягловую силу, и очень похоже на правду, что столкновение этих прирожденных лошадников с племенами, не знавшими верховой езды, породило греческие легенды о кентаврах — полулюдях-полуконях. Но у греков золотого века были и верховые лошади, и колесницы, как и у египтян, по крайней мере за пять столетий до падения Трои. Но ни те ни другие не использовали в бою кавалерию, так же как и, насколько нам известно, все другие народы этого региона. Одно возможное объяснение этого заключается в том, что порода имевшихся тогда в регионе лошадей была непригодна для военных целей — слишком мала ростом, и лишь с появлением через какое-то время завезенных из северных степей более крупных животных стало возможным вводить верховые подразделения в армии. Во всяком случае, можно констатировать, что самые ранние изображения конных воинов представляют собой ассирийских кавалеристов, сидящих в странной и малоудобной позе, с босыми ногами, поднятыми так высоко, что колени находятся на уровне конского крупа.

^{Конный копейщик}

Эти выглядящие шатко держащимися в седле воины — лучники, и, хотя они вооружены также мечами и щитами, не существует изображений, на которых было бы видно применение этого вооружения в бою, верхом на лошади. На самом же деле эти неловкие конники использовали лошадей только для передвижения, а в бою их сопровождали помощники, которые вели коней и держали их, когда лучники метали стрелы.

То обстоятельство, что эти первые кавалерийские кони изображены в точно такой же упряжи, что и кони для колесниц, вплоть до украшенного орнаментом (и совершенно бесполезного для кавалериста) хомута, позволяет предположить, что в случае, когда местность была непригодна для использования колесниц, колесничные кони выпрягались, и на них верхом передвигались лучники вместе со своими колесничими и щитоносцами.

Более поздние рельефы демонстрируют значительный прогресс в искусстве верховой езды. Теперь используется седло или подкладка, сам же всадник, уже не босоногий, находится в более естественной и, главное, более устойчивой позе. Лучник теперь передвигается без сопровождения щитоносцев, он настолько уверен в своем искусстве езды, что даже беззаботно бросает уздечку на холку коня, когда целится из лука. К этому времени на изображениях появляются и копьеносцы в защитном снаряжении, некоторые из них имеют на перевязи за спиной короткий лук и колчан. Как лучники, так и копьеносцы вооружены также короткими мечами.

^{Воин, плывущий через реку на надутом бурдюке}

Ассирийцы не были народом мореходов, да и не стали им, даже когда их империя протянулась от Персидского залива до Средиземного моря. Заниматься мореходством в этих водах они предоставили завоеванным ими народам — финикийцам и, в меньшей степени, вавилонянам. В одном из тех редких случаев, когда ассирийцы предприняли военный поход за море при царе Синахерибе, этот правитель согнал корабелов из Финикии на берега Тигра, где флот вторжения был построен и спущен на воду. Острова у побережья порой захватывались путем возведения дамбы, как это сделал Александр Македонский при взятии Тира, но, как правило, жители такого прибрежного города могли спастись, если успевали добраться до своих лодок.

Переправа же армии через реки и потоки не представляла никаких особых проблем для хорошо отлаженной военной машины ассирийцев, хотя армии, несомненно, не имели никаких специальных приспособлений типа наплавных мостов. На реках хватало в избытке всякого рода лодок, и на барельефах имеются изображения одиночных колесниц, переправляемых через реки на рыбачьих лодках, сплетенных из ивняка и обтянутых кожей, покрытой сверху битумом. Большие деревянные лодки, ведомые кормчим, с шестью гребцами на веслах, принимали две колесницы или одну колесницу и нескольких солдат. При отсутствии подобных плавсредств солдаты делали из дерева плоты, дополнительную плавучесть которым придавали надутые воздухом бурдюки из бараньих шкур, а их всегда хватало. На одном из рельефов мы видим одиночного солдата со щитом на спине и шлемом на голове, переправляющегося через реку на надутом бурдюке. Лошади, как верховые, так и тягловые, привязывались к лодкам или плотам и переправлялись вплавь, так же как и вьючные животные.

Почти все хоть сколько-нибудь значительные города и поселки на Ближнем Востоке были укреплены, и на рисунках мы видим вполне солидные укрепления. Стены делались высокими, с зубцами поверху, с бойницами для лучников. На стыках стен возвышались башни, в которых имелись хорошо укрепленные ворота.

Для штурма таких городов применялись длинные лестницы, которые приставлялись в разных местах к стенам, и штурмовые группы взбирались по ним вверх, предводительствуемые копейщиками, которые своими большими щитами прикрывали лучников, двигавшихся непосредственно за ними. Когда этим группам удавалось подобраться к основанию стен, лучники под прикрытием больших плетеных укрытий прижимались как можно плотнее к стенам и вместе с прашниками старались поразить защитников города, которые осмеливались высунуться из бойниц. Если удавалось поразить осажденных на стенах, то штурмовые группы образовывали нечто вроде плацдарма, куда начинали подтягиваться подкрепления.

^{Покрытый кожей таран на колесах — солдат льет воду, чтобы погасить зажигательную стрелу}

Если же, как случалось довольно часто, штурмующие бывали отбиты или же стены оказывались слишком высокими, а городской гарнизон слишком сильным, чтобы предпринимать попытку штурма с применением длинных лестниц, то к стенам города подтягивались стенобитные орудия, и наступающие начинали готовиться к осаде. Стены городов в этой части света чаще всего делались из высушенных на солнце глиняных кирпичей, что делало применение тарана вполне возможным — и ассирийская армия, похоже, располагала такими орудиями во множестве. Некоторые из них представляли собой устройства, внешне напоминавшие танк, поставленный на колеса; другие были стационарными, но все они были защищены деревянной или плетенной из ивняка рамой, а сверху покрыты шкурами. Эти последние, помимо того что давали некоторую защиту от стрел, использовались в основном для предохранения всего сооружения от огня, одного из самых эффективных средств, применяемых осажденными.

^{Казни пленных — посажение на кол, снятие кожи, обезглавливание}

Пока действовали стенобитные орудия — осыпаемые камнями, зажигательными стрелами и корчагами с горящим маслом, — другие группы штурмующих пытались сделать подкоп под стены. Одни работали под прикрытием передвижных навесов или под землей, но на рельефах есть и изображения отдельных воинов, которых мы назвали бы саперами. Эти воины, работая под прикрытием больших плетеных щитов, выламывают кирками из стен глиняные блоки. Чтобы преодолеть высокие городские стены, иногда возводились громадные земляные насыпи. Применялись также передвижные башни с солдатами, которые придвигались к городским стенам. С этих башен, по высоте превосходивших стены города, на обороняющихся обрушивался град стрел.

Многие крупные города имели не одну линию обороны. Внутренние стены обычно были выше наружных по всему периметру. Город, защищенный такими концентрическими кольцами укреплений, невозможно было взять штурмом, поэтому нападавшие в таких случаях прибегали к осаде. Стены приходилось проламывать одну за другой, пока не падала последняя линия обороны. Теперь, когда город был взят, судьба и его жителей, и солдат гарнизона зависела от тяжести их «преступлений». Если они только защищали себя от ничем не спровоцированного нападения, то могли отделаться небольшим грабежом да пострадать от рук разъяренной сопротивлением солдатни. К этому еще могли добавиться выкуп либо наложение ежегодной дани, подчинение местному царю, сатрапу или установление напрямую правления ассирийской короны. Местный правитель мог быть оставлен по-прежнему править городом либо мог быть заменен «своим» человеком, на которого завоеватели могли бы положиться в том, что установленная дань будет выплачиваться. Также — и это была обычная практика последних лет империи — в город назначался ассирийский губернатор и оставлялся гарнизон, в этом случае бывший правитель «устранялся», а если ему очень везло, отправлялся в ссылку.

И это «самое гуманное» обхождение с завоеванным городом применялось лишь в том случае, если ему предстояло стать полезным дополнением к ассирийской державе. Гораздо чаще город просто подвергался разграблению, а жители его угонялись в Ассирию, где продавались в рабство. Все награбленное сносилось солдатами куда-нибудь в центр города, где оно сортировалось и переписывалось под наблюдением королевских писцов. Как можно предположить, основная часть добычи шла в царскую казну, и, несомненно, боги и их жрецы получали свою долю. Городские правители представали перед царем в оковах, а то и влекомыми за кольца, продетые сквозь нос или губы. Их судьба зависела теперь от политических соображений, а то и просто от царского настроения.

^{Ассирийский штандарт}

Храмы местных божеств также подвергались разграблению, их скульптурные изображения сносились во славу главных богов Ассирии — так утверждалось превосходство ассирийских божеств над всеми другими.

Но куда хуже приходилось тому городу, который навлек на себя царский гнев либо продолжительным и отчаянным сопротивлением, либо, что было куда страшнее, восстанием против царя. Тогда гарнизон города ждала неотвратимая смерть, а его выжившим обитателям предстояло отправиться в рабство или стать жертвами ярости победителей. Предводителей восстания ждала мучительная смерть — их сажали на кол, сдирали с них кожу или сжигали заживо; менее виновные могли остаться в живых, лишившись части своих тел — им отрезали уши, губы, носы, руки или ноги. Писаная история царей Ассирии полна свидетельств подобного варварства — рассказов о массовых казнях населения и опустошенных землях.

«Богатых и знатных, — повествует одна из царских наскальных надписей, — которые все были повинны в бунте, я освежевал; кожей их я обтянул пирамиду… три тысячи их приближенных я сжег на костре. Я не оставил ни одного человека из них как заложника…  некоторым я отсек руки и ноги, другим я отрезал носы, уши и пальцы; некоторым из солдат я вырвал глаза… их юношей и дев я сжег на жертвенниках».

Возможно, что поведение завоевателей других народов и не было многим лучше, но многократное и хвастливое повторение рассказов о подобных жестокостях на протяжении многих лет говорит о зверствах из ряда вон выходящих, даже по меркам тех жестоких времен.

В период процветания Ассирия наложила свою тяжелую длань на большую часть народов Западной Азии. Когда же, в свою очередь, на ее земле раздалась тяжкая поступь завоевателей, когда над ассирийскими городами вознеслись клубы дыма, оставалось еще много тех, кто помнил ее жестокое правление — и возрадовался возмездию. Как это бывало со многими строго централизованными государствами, железной рукой правившими множеством покоренных царств, когда наступал час их заката, конец приходил быстро. Так и конец Ассирийской империи наступил вскоре после периода ее наибольшего расширения. Ашшурбанипал был одним из величайших царей Ассирии. Под его предводительством был покорен Египет, завоеван Элам, жесткой хваткой управлялся Вавилон, его победоносные армии маршировали в глубине Армении и переваливали через суровые горы Тавра на средиземноморском побережье Малой Азии. Но уже тогда, когда ассирийский завоеватель еще праздновал свои новые победы, начали собираться силы, которым было суждено стереть его империю в пыль. На востоке крепло новое государство — Мидия. Некогда сборище мелких племен стало объединяться под властью единого правителя. Пробуя свои мышцы, они уже пытались вторгаться на ассирийскую территорию. Конечно, тогда их безрассудная попытка завершилась ошеломляющим поражением, но сам факт нападения на величайшую военную машину в тогдашнем мире свидетельствовал об их растущей мощи и вере в свои силы. Но самая большая опасность угрожала империи с севера — опасность, которая нависала не только над Ассирией, но и над всей Западной Азией.

Неоглядные степи породили одну из тех неистовых бурь, которые время от времени обрушивались с ужасающей яростью на цивилизованные земли Европы и Азии. Во все исторические времена негостеприимные степи Центральной Азии давали жизнь неисчислимым ордам варваров. Из поколения в поколение орды эти росли и множились. Затем, подобно стадам скота, бредущим сначала с утомительной монотонностью, они начинали движение, постепенно убыстряя его и переходя в неукротимый ураган. Рожденные в кочевых ордах толпы людей внезапно вырывались из глубины своих суровых степей и обрушивались на заселенные оседлыми народами страны, оставляя за собой смерть, опустошение и бесчисленные следы конских копыт.

Ужас с севера, обрушившийся на народы южных стран, на этот раз принесли с собой скифы — неприятной наружности и с жестокими обычаями люди, жившие в повозках и войлочных юртах, обожествлявшие обнаженный меч. Непревзойденные всадники и искусные стрелки из лука, они, подобно морскому приливу, захлестнули большинство стран Западной Азии, по свидетельству Геродота — от границ Египта до Кавказа. Через двадцать восемь лет, по словам того же историка, воинственные орды отхлынули, оставив после себя развалины Ассирии и Мидии.

^{Скифский воин-кочевник}

Представляется, что мидийцы первыми оправились от этого нашествия, и вполне возможно, что их страна (или часть ее, в особенности холмистые плато) не испытала на себе всей ярости скифов. Или, будучи молодой и полной сил нацией, не отягощенной правящим механизмом и сложной социальной структурой, установившейся в Ассирийской империи, они оказались способными лучше противостоять этому налетевшему из глубины степей урагану и быстрее устранить причиненные им разрушения. Как бы то ни было, мидийский царь Киаксар, вскоре поддержанный с юга восставшим Эламом, оказался в состоянии вторгнуться со своим войском в пределы ослабевшей Ассирии. Преданный своим вассалом Вавилоном, Саракус (преемник Ашшурбанипала) сжег себя в своем дворце; Ниневия была осаждена и пала (606 н. э.), ознаменовав этим конец Ассирийской империи. Когда почти двести лет спустя Ксенофонт [7] вел свои «десять тысяч» мимо некогда великого города, от него остались одни обветшалые руины, и даже само имя его было забыто.

Мидийцы представляли собой группу арийских племен, принадлежавших к тому же корню, что и индусы. Они, как и их ближайшие родственники персы, поселились на землях, находящихся на месте и вокруг территории нынешнего Ирана, — мидийцы в гористых районах северо-запада, а персы на юге, ближе к морю.

После падении Ниневии Ассирийская империя была разделена между победившими союзниками. Халдеи, как правители новой Вавилонской империи, заняли южные провинции, Сирию и долину Евфрата; тогда как мидийцам отошли регион Тигра и земли, прилегающие к Черному морю. Киаксар, сумевший соединить принципы ассирийской военной организации с мощью мидийской кавалерии, вскоре завладел всеми северо-западными землями вплоть до границы с Лидией. Соседство двух сильных царств неизбежно привело к войне, которая вяло тянулась несколько лет. В этой войне халдеи выступали на стороне мидийцев; конфликт закончился перемирием и тройственным союзом.

Но Астиаг, преемник Киаксара, оказался не тем человеком, который бы мог удержать в своих руках империю. Разрозненные племена персов объединились под предводительством Кира, бывшего тогда вассалом мидийского царя. Правильно оценив слабость мидийского правителя и всю хрупкость тройственного союза, Кир поднял своих

персов на восстание и после нескольких поражений в первых битвах в конце концов разбил мидийцев и пленил Астиага (ок. 560 н. э.).

Лидийский царь Крез, настороженный столь быстрым усилением нового завоевателя у своих границ, сформировал союз с Вавилоном, Египтом и Спартой, направленный против персидского монарха. Но Кир, предприняв стремительный бросок, не дал времени союзникам прийти на помощь лидийцам и нанес поражение Крезу. В этой битве персы, как повествуют хроники, смогли преодолеть превосходство лидийцев в кавалерии, сведя своих вьючных верблюдов в импровизированный верблюжий полк и расположив его впереди основного войска. Запах верблюдов привел в ужас лидийских коней и позволил персидской пехоте, которая, как можно предположить, была вооружена короткими копьями и небольшими круглыми щитами, атаковать своих противников. Лидийские кавалеристы были вынуждены спешиться и сражаться как пехотинцы, но, непривычные к этому виду боя, потерпели поражение и были отброшены. Крез отступил и укрылся в своей укрепленной столице — Сардах, но и она пала в ходе внезапно предпринятого Киром штурма с использованием длинных лестниц, в результате чего Крез был низложен. Его страна и несметные богатства, которые давала процветавшая торговля, попали в руки Кира.

 ^{Персидский пеший воин}

В результате этого персы вступили в прямой контакт с греками, поскольку греческие колонии на малоазиатском побережье, бывшие ранее данниками дружественного им царя Лидии, ныне перешли в подчинение восточной монархии. Сопротивлявшиеся мощи Кира разъединенные греческие города-государства не могли противостоять целой империи. Здравое предложение Фалеса Милетского, астронома и философа, объединиться всем ионическим городам под управлением одного совета и одного Народного собрания принято не было — ни один греческий город не пожелал поступиться и ничтожной долей своей независимости даже перед лицом грозного завоевателя. Другое предложение, высказанное Биасом, политиком из города Приена, — всем жителям ионических городов сесть на корабли, отплыть на запад и основать новый город-государство на острове Сардиния — показывает, в какой степени греческие города страшило персидское правление. В конце концов жители городов Фокея и Терея именно так и поступили: оставили свои дома, погрузились на суда и отправились искать лучшей доли. Но другие города остались на насиженных местах и были, разумеется, один за другим завоеваны армией Кира.

Ионические города направили мольбу о помощи в Спарту, самую мощную военную силу государства-матери. Но предпочитавшие заниматься собственными делами спартанцы отнюдь не горели желанием ввязываться в заморские проблемы, поэтому ограничились направлением в Ионию своих представителей для сбора сведений о ситуации в регионе. Предание повествует, что один из этих полудипломатов-полушпионов отправился в город Сарды и, представ перед великим царем, запретил ему причинять какой-либо вред греческим поселениям, пригрозив в противном случае гневом спартанцев. Искренне недоумевающий Кир в ответ только спросил: «Но кто такие лакедемоняне?» [8] Такой вопрос царя был призван высмеять заносчивость и невежество спартанцев — но через не столь уж долгое время смеялись уже над персами.

Греческие колонии, вынужденные платить дань и предоставлять суда и моряков для персидской армии, несколько лет вели себя тихо. Греческие моряки и суда даже принимали участие в первом походе персов в Европу, которую возглавил Дарий, преемник сына Кира — Камбиза, для завоевания Фракии. Греческий инженер из Самоса построил наплавной мост через пролив Босфор, по которому и переправилась азиатская армия, в то время как греческий флот прошел под парусами вдоль фракийского побережья вплоть до устья Дануба (современного Дуная). Одной из целей этой экспедиции было подчинить персидскому влиянию земли восточнее реки Аксиус и заставить Македонию покориться Дарию.

До сих пор не было непосредственного столкновения между Персидской империей и собственно Грецией. Но искры сопротивления уже долгое время тлели в ионических городах, выливаясь порой в ряд восстаний, в результате которых свергались тираны, единолично правившие этими городами, и устанавливалась былая демократия. Теперь же эти искры вспыхнули ярким пламенем. Новый призыв о помощи был обращен к Спарте и снова отвергнут ею; но Афины и Эретрия послали в поддержку восставших суда и людей. С их помощью Аристагор Милетский, предводитель восстания, предпринял поход на Сарды. Восставшие не смогли взять центральную крепость, но то ли случайно, то ли намеренно сожгли город. В последующих сражениях восставшие потерпели поражение, и афиняне отозвали свои суда. Дарий был разгневан сожжением лидийской столицы и, как повествует легенда, выспросив, кто такие афиняне и где они живут, велел своему рабу трижды в день, после каждого приема пищи говорить ему: «Господин, помни про афинян».

Дарий помнил также и про эретрийцев. После того как восстание греческих городов в Малой Азии было подавлено, а Фракия и Македония снова покорены, была предпринята экспедиция против Афин и Эретрии. Персидский флот (шестьсот кораблей, по словам Геродота) прошел по Кикладам [9], захватывая один остров за другим. Эретрия была опустошена, город взят штурмом, его жители проданы в рабство. Тем, что Афины не постигла та же участь, ее жители обязаны Каллимаху [10], Мильтиаду [11] и воинам, участвовавшим в битве при Марафоне.

Войска Дария и последних персидских правителей состояли из людей множества национальностей, набранных в самых дальних углах громадной империи. Это крайне неоднородное сборище включало в себя представителей племен с отрогов Гиндукуша, чернокожих лучников из Эфиопии и белокурых греков из прибрежных городов. У подобной армии не могло быть сколько-нибудь сильных патриотических чувств, и весьма сомнительно, чтобы все это разнородное сборище пришло служить своему владыке по доброй воле. Девяносто лет спустя Ксенофонт упоминает в своих записках о том, что видел, как офицер избивал хлыстом своих солдат, что не могло свидетельствовать о высоком моральном духе рекрутов.

Эти вспомогательные подразделения были вооружены и экипированы в соответствии с традициями их родных мест. Конники из прикаспийских степей, как свидетельствуют античные историки, носили шапки из козьего меха, вооружены же они были кривыми восточными саблями и луками, сделанными из тростника. Мидийские конники одевались в куртки с длинными рукавами, с нашитой на них чешуйчатой броней. Кочевники-сарматы имели только арканы и кинжалы, а закутанные в бурнусы арабы невозмутимо покачивались на спинах верблюдов (на достаточно большом расстоянии от кавалеристов, чтобы коней не пугал запах их экзотических скакунов). Ценность всех этих вспомогательных войск может показаться сомнительной, но на Востоке они были частью любой армии. Основу же ее, без сомнения, составляла тяжелая кавалерия и пешие подразделения царской гвардии; 10 000 знаменитых «бессмертных» — названы так, предположительно, потому, что их численность, независимо от потерь, всегда составляла это число.

Организация снабжения была, должно быть, вполне эффективной, хотя восточные армии всегда бывали излишне отягощены обозом. Когда военные действия шли около побережья, практиковалась доставка воды морем; для этого использовались купеческие суда греческих поселений Малой Азии, Финикии и Египта, и их же военный флот обеспечивал необходимое преобладание на море. Осадные машины, насколько можно судить, не использовались столь широко, как персами, и взятие городов осуществлялось путем подкопов под стенами, обнесением их валами или другими методами, не требовавшими применения осадных машин.

Тактика персов основывалась на широком использовании кавалерии. В центре боевой линии располагалась обычно пехота с лучниками впереди. Пехота приближалась к противнику на расстояние выстрела из лука, укрывалась за плетенными из ивняка большими щитами и открывала огонь. Как правило, пехотинцы не делали попыток плотнее сойтись с противником, а продолжали осыпать его стрелами. Решающие удары наносила кавалерия с флангов. Легковооруженные лучники и пращники обеспечивали прикрытие. Применявшееся персами сочетание обстрела и удара, наносимого конницей, могло бы быть более эффективным, если бы, во-первых, их луки были более мощными и, во-вторых, персидская конница шла в атаку колоннами, нога к ноге, с копьями наперевес. Обычно же град стрел не был способен остановить наступление греческих воинов. Удары же кавалерии наносились более или менее рассыпанным строем, причем всадники действовали кривыми восточными саблями и луками. Подобная атака теряла большую часть своей ударной мощи и могла частично быть отбита подразделениями легкой пехоты, размещенными на флангах фаланги.

Во времена Александра Македонского, когда в греческой армии наконец появилась подготовленная кавалерия, персидская тяжелая конница могла, по крайней мере, как следует потрепать кампанийцев и фессалоникян, но их пехота редко когда могла устоять против массированной атаки греческих пехотинцев, вооруженных копьями. Как оружием, так и защитным снаряжением гоплиты [12] превосходили персов, к тому же следует помнить, что после неудачных военных кампаний Ксеркса моральное превосходство всегда было на стороне греков. Вплоть до Марафонской битвы за персами тянулась непрерывная цепь победоносных сражений и завоеваний. Доблестное сопротивление при Фермопилах (где победили персы, но весьма дорогой ценой), за которым последовали победы греков при Саламине и Платеях, раз и навсегда развенчало легенду о непобедимости персов, поколебав уверенность персидских солдат в себе и в своих военачальниках.

Персы, находясь на вершине своего могущества, развили воинские задатки народов, населявших Малую Азию и Средний Восток, доведя их до высочайшей степени. Сделать это их подвигла целая цепь событий: скифское вторжение, которое ослабило величайшую военную державу региона — Ассирию; успешное использование новой комбинации видов оружия (конного лучника и массовой атаки пеших копьеносцев); создание военной силой и политическими средствами целой империи, состоявшей из небольших государств, столь обильно снабжавших армию воинами, что ни одно государство в этой части света не могло противостоять ей. Такой эффект «снежного кома» часто имеет место в процветающих империях: чем она крупнее, тем слабее сопротивление ей и тем охотнее оппозиция поглощается сильной государственной властью, делая еще сильнее ее завоевательный натиск.

Но, подобно большинству восточных империй, персидское государство унаследовало и неизбежные слабости — самодержавное царское правление; пышный двор со всеми его доносчиками, аферами и интригами придворных; правители, не имеющие никакого контакта с народом; крайне малая доля военных из собственных граждан; все возрастающее преобладание наемных войск; громадные расстояния, делающие необходимым разделение всей державы на многочисленные области, во главе каждой из которых стоял полунезависимый (и обычно весьма амбициозный) сатрап, — все это привело империю к окончательному краху. Мощный удар острого меча Александра Македонского почти мгновенно развалил эту внушавшую всем страх, но хрупкую конструкцию, и ни доблесть персидской конницы, ни упрямая отвага «бессмертных» уже не могли спасти ее.

Да славятся древние греки! В мир покорных жителей теплых долин, пребывавших под тяжкой дланью фараонов или царей, бывших в то же время и верховными жрецами, греки пришли с овеваемых холодными ветрами гор и из скупых на урожаи долин севера — оттуда, где жизнь была постоянной борьбой, а ветры свободы веяли с каждой горной вершины и с каждого далеко выдающегося в море полуострова. Их менталитет, их образ жизни представлял собой нечто ранее неизвестное в античном мире. Здесь не было и следа малодушной покорности власти богоподобного царя, без чего нельзя и представить себе ни одну из предшествующих цивилизаций, создавших форму, по которой отливалась жизнь обитателей Азии. Теперь появился мир разума.

Это был отнюдь не совершенный мир — и древние греки были первыми, кто признавал это. По нашим меркам, это все еще была «античность» со всем, что это понятие в себя включает. Рабство процветало и было везде основой экономики. В одних только Афинах V века до н. э. жило около 100 000 рабов. Многие из этих несчастных некогда были свободными гражданами независимых городов-государств, и их доля едва ли была более легкой, чем с детства привычных к рабству, вошедшему в плоть и кровь, страдальцев Египта и Месопотамии. Интеллигентный во всем остальном грек был подвержен языческим предрассудкам и, начиная какое-нибудь важное дело, приносил в жертву барана или быка или же отправлялся в путь-дорогу, чтобы выслушать бормотание (обычно весьма невнятное и двусмысленное) какой-нибудь одурманенной наркотическим дымом пророчицы. Граждане самого просвещенного города в мире заставили осужденного Сократа выпить чашу с ядом. И никто не сможет отрицать, что греческую демократию ждал в конце концов неизбежный упадок.

И все же пытливый ум, радостное восприятие жизни, свободный дух, не отягощенный страхом перед мрачными богами или всесильным царем царей, зажгли лампаду, которую не смогли загасить столетия предрассудков, нетерпимости и невежества.

В неизбежном столкновении между Востоком и Западом все преимущества, за исключением людских ресурсов, были на стороне Запада. Многоязычному войску персидского царя, собранному со всех концов развшшвающейся империи и лишенному внутреннего единства, инициативы и дисциплины, противостояли воины, не уступавшие им в физической силе, но с более эффективным оружием и снаряжением и намного более высоким моральным духом. Западная сообразительность и инициатива сошлись в противостоянии со слепой исполнительностью Востока. И хотя на баланс сил во многом влияло численное превосходство восточных воинов, весы все же склонялись в пользу греков, причем с далекоидущими последствиями. Потому что исход противостояния между двумя диаметрально противоположными культурами и цивилизациями должен был сыграть громадную роль в судьбах всего Западного полушария. Масштаб этого события заслуживает хотя бы беглого взгляда на мир древних греков.

Допустимо предположить, что ни один из народов не знает толком начала своей истории. Но, сравнивая между собой древние языки, изучая легенды и предания глубокой старины, вглядываясь в найденные предметы и остатки строений, возведенных когда-то руками далеких предков и дошедших до наших дней, можно судить, пусть и не очень достоверно, об истоках того или иного народа, в том числе древних греков.

Древние греки были членами той большой семьи индоевропейцев, от которых произошли германские народы, индусы, кельты, иранцы и славяне. В стародавние времена одна ветвь этих индоевропейцев начала движение на юг из своей прародины в степях Южной России и, спустя долгое время, в несколько этапов, обосновалась наконец в регионе на севере Балкан. Оттуда, примерно в период не позднее 2000 года до н. э., они начали теснить своих соседей на юге и перебрались на полуостров Греции. Первая волна племен, вторгшихся с севера, — ахейцы — перемешалась с первоначальными насельниками этих мест, людьми минойской и эгейской культур, дав им свой язык и, в свою очередь, усвоив многое из их древней культуры, которая распространилась из своего центра на острове Крит по островам Эгейского моря, побережью Малой Азии и по континентальной Греции.

^{Греки эпохи античных героев}

Из смеси этих двух рас и культур возникла ахейская цивилизация, которую воспел Гомер в своих поэмах. Ее героическая эпоха продолжалась с примерно 1500 года до н. э. и до 1100 или 1000 года н. э. В XII или XIII веке до н. э. ахейцы вместе с другими греческими племенами севера начали миграцию на острова и в прибрежные районы восточного побережья Эгейского моря. Как можно предположить, именно в период этой колонизации и разгорелась борьба между ахейцами, их союзниками и правителями земель вокруг Трои, вдохновившая Гомера на создание двух его великолепных поэм — Илиады и Одиссеи.

Но триумфу героев Гомера суждена была недолгая жизнь. Новая волна пришельцев с севера, состоявшая в основном из дорийцев, уже использующих оружие из железа, нахлынула на Грецию. Эти новые пришельцы обладали более низкой культурой, чем родственные им ахейцы. Такие твердыни, как Микены и Тиринф, были разрушены, и многие обездоленные их жители пополнили собой поток эмигрантов с греческого полуострова на восточное побережье. Там, как и на множестве рассыпанных по морю островов, древняя культура смогла сохраниться в неприкосновенности, но на материковой Греции волна дорийского вторжения породила смутный период, время значительных изменений жизненного уклада, когда выжившие носители старой культуры в конце концов стали частью той цивилизации, которую мы ныне знаем как древнегреческую. Эти беспокойные столетия, о которых нам известно крайне мало, очень похожи на темные века христианской эры, стершие с нее почти все черты культуры Древнего Рима. Когда древние греки вышли на арену всемирной истории (в VIII столетии до н. э.), они уже обладали передовой культурой, выразительным языком и богатым наследием эпической литературы и мифологии.

В местностях менее доступных либо более удобных для обороны, куда не проникла волна вторжения, древняя культура смогла существовать дольше. В других, испытавших на себе всю разрушительную ярость пришельцев, все старое было сметено новой волной. Но со времен племенного уклада осталось неизменным одно — сильный клановый инстинкт, сформировавший основу для возникновения системы городов-государств, ставших важнейшей частью образа жизни древних греков. Эти города-государства были большей частью весьма невелики. Аристотель считал, что для эффективного управления город должен быть небольшим, таким, чтобы все его жители знали друг друга. Весьма сомнительно, чтобы какой-нибудь древнегреческий город, за исключением Афин, мог выставить армию более чем в 20 000 человек, состоящую из мужчин в возрасте от шестнадцати до шестидесяти лет. Чаще всего город-государство состоял из обнесенного стеной поселения, окруженного фермами и деревнями, расположенными на таком расстоянии от него, чтобы все их жители в случае опасности могли быстро укрыться за его стенами. Многие из таких городов были расположены на расстоянии нескольких часов пешего хода друг от друга, так что зачастую жители одного из них, бывшего смертельным врагом другого, могли видеть своих соперников. Именно незначительные размеры этих крошечных анклавов во многом способствовали развитию военного искусства в Древней Греции и придали ему особый характер. В отличие от героев-одиночек гомеровских времен воины городов-государств были солдатами-гражданами, особо отобранными из числа всех жителей, вооруженными и управляемыми во имя их спасения. Колесницы времен Троянской войны исчезли, и «царицей полей» стала тяжеловооруженная, одетая в броню копьеносная пехота — гоплиты.

^{Клинок бронзового кинжала из Микен}

Эти гоплиты формировались из зажиточных горожан — тех, кто мог позволить себе приобрести оружие и защитное снаряжение. Оснащение их было практически стандартным во всем древнегреческом мире. Оно состояло прежде всего из металлического шлема из железа или бронзы, обычно украшенного плюмажем из конского волоса (чтобы сделать его обладателя визуально более высоким и грозным), часто изготовленного так, чтобы он защищал не только затылок и шею, но также и щеки, нос и подбородок. Существовало несколько типов шлемов, но форма головной части, известная под названием «коринфская», была распространена шире других. Изображение такого типа шлема чаще всего встречается на скульптурах и украшениях. Коринфский шлем представлял собой великолепный образец оружейного искусства, сконструированный так, чтобы поверхность головы прикрывалась наиболее толстым слоем металла, а более тонкий металл в других частях шлема позволял сделать его легче. Металлическая кираса и наспинник, соединенные с одной стороны с помощью петель и держащиеся на плечах на лямках из толстой кожи (или плотная кожаная безрукавка), защищали тело воина до пояса.

Историки расходятся во мнениях относительно того, как было защищено тело гоплита. Ботель в своей книге Arms and armor упоминает, что гоплит имел на себе кожаную безрукавку, а металлическая кираса входила только в снаряжение всадников. Строка из «Анабасиса» подтверждает это. Когда Ксенофонт, после насмешки гоплита, спешился и занял место того в строю, «на нем была его кираса всадника, так что он оказался неповоротлив». Поэтому можно предположить, что пехотинцам не было свойственно маршировать в подобном облачении. Правда, в росписи на вазах есть изображения подобной брони, большая часть которой выглядит так, как будто ее подгоняли по фигуре воина, причем, предположительно, делалась она из металла (хотя и кожаная безрукавка вываренной кожи, подогнанная по фигуре, выглядела бы примерно так же).

Вес защитного снаряжения гоплита, включая его щит, по оценкам различных исследователей, составлял от 35 до 57 фунтов [13]. Максимальная оценка взята, вне всякого сомнения, из работы Плутарха «Жизнь Деметрия». Во время осады Деметрием Родоса «ему были преподнесены две железные кирасы, весом каждая более 40 фунтов. Одну из них он пожаловал… самому сильному из своих военачальников, который один мог носить броню весом в два таланта, потому что обычная броня, носимая другими, была весом в один талант». Один аттический талант составлял около 57,75 фунта, и любая броня весом в 114 фунтов могла применяться только во время осады. Тот факт, что эти кирасы были испытаны в то время прямым пуском стрелы из катапульты (которая броню не пробила), похоже, подтверждают это. Все говорит за то, что доспех весом в 57 фунтов предназначался только для осады, так как броня такого веса вряд ли могла быть использована в ходе сражения в поле.

Исследуя остатки снаряжения, дошедшего до наших времен из дали тех лет, эксперты пришли к заключению, что шлем должен был весить около 5 фунтов, поножи — 3—4 фунта, а кираса — около 10 фунтов. Принимая вес шита равным 16 фунтам, мы и получаем в сумме те самые 35 фунтов. Сделанная по технологии, существовавшей в Античности, на реальном расстоянии во время сражения кираса из подобного материала, по существу, непробиваема. Поэтому свидетельство Ксенофонта о том, что «там погиб хороший человек, Леонимус, лаконец, сраженный стрелой, пробившей щит и кирасу и вонзившейся ему в грудь», затрагивает вопрос о том, изготавливались ли подобные кирасы из металла. «Там» — имеется в виду арьергард, причем особо указывается, что все легковооруженные воины находились в авангарде, поэтому есть все основания полагать, что несчастный Леонимус был тяжеловооруженным пехотинцем. Надо заметить, что луки были очень мощными, со стрелами «более двух локтей в длину» и поэтому достаточно тяжелыми. Если предположить, что эти стрелы были оснащены наконечниками кинжального типа, подобными тем, которые использовали английские лучники против закованных в латы рыцарей, то стрела из очень мощного лука могла пробить два слоя бронзы, подобные описанному выше.

Однако мы можем быть уверены, что подобная стрельба была скорее исключением, чем правилом, и что гоплит, облаченный в коринфский шлем, со шитом, закрывающим его от шеи до колен, и в поножах, представлял собой цель, поразить которую среднему стрелку из лука было не так-то просто.

^{Греческий шлем с серебряным гребнем (реконструкция), около 500 г. до н. э.}

Нет никакого сомнения в том, что отдельные легковооруженные воины имели на себе защитное одеяние из кожи или же кирасы-безрукавки из нескольких склеенных или простеганных слоев ткани. Последние, возможно, были заимствованы у персов — защитное одеяние из простеганной ткани всегда было популярно в азиатских армиях.

При обсуждении любого вопроса о защитном снаряжении воина Античности следует помнить, что оно всегда изготавливалось индивидуально, так что каждый воин имел свою собственную броню, которая неизбежно отличалась разнообразными особенностями. Что же до общего веса защитного снаряжения, то надо иметь в виду, что обычно каждого гоплита сопровождал по крайней мере один помощник. Этот человек выступал в роли щитоносца, фуражира и денщика, а в бою действовал как легковооруженный воин.

^{Греческий гоплит с погребальной урны}

Ноги гоплита были защищены поножами, достаточно высокими, чтобы прикрыть колени, но сконструированными так, чтобы не сковывать движения стопы и колена. Поножи, как представляется, специально подгонялись под форму ноги и облегали икры столь точно, что не требовалось никаких завязок или пряжек для их крепления. Да и вообще все защитное снаряжение в целом делалось так, чтобы обеспечить воину максимальную свободу движений. Доспех не мешал его владельцу бежать, наклоняться, падать на колено или поворачиваться, а обнаженные руки давали полную свободу в обращении с мечом и щитом. Щит представлял теперь не неуклюжую плоскую пластину до колен, как было в гомеровские времена, а стал круглым, футов около трех в диаметре или чуть больше. Теперь он был выпуклым наружу и удерживался воином на весу левой рукой, которую он пропускал под кожаной лямкой, и ею же держался за кожаную ручку на внутренней поверхности щита. В целом защитное снаряжение тяжеловооруженного воина прекрасно соответствовало возможностям атлетически сложенных греков.

Основным оружием пехоты было тяжелое копье, примерно десяти футов в длину, которое использовалось как колющее, а не как метательное оружие. По упоминанию в «Анабасисе» о том, что азиатские копья «имеют всего одно острие», можно сделать заключение, что греческие копья имели два острия — одно обычное, впереди, а второе на другом конце древка для упора в землю. По сравнению с копьями, применявшимися в фалангах Фив и позднее в Македонии, длина копья значительно увеличилась. Во времена Полибия [14] (201 — 120 до н. э.) длина копья, называемого сарисой, составляла от 21 до 24 футов, так что обороняющаяся фаланга «ощетинивалась» острием шести рядов опушенных копий. Такая сарисса, разумеется, применялась совершенно другим способом, чем короткое копье былых времен, точно так же как и сама фаланга применяла другую тактику.

Меч обычно представлял собой обоюдоострое оружие с клинком в виде листа, хотя на картинах мы порой можем видеть и короткий и тяжелый рубящий меч, весьма напоминающий кукри [15] непальских горцев — весьма примечательное оружие, возможно привнесенное в Индию вместе с армией Александра Македонского. Обычно гоплит имел еще и кинжал с широким клинком, называвшийся паразониум («друг у пояса»).

Граждане, которые не могли позволить себе приобрести полный набор вооружения, действовали как вспомогательные части в составе тяжелой пехоты — в основном как копейщики, лучники и пращники. Эти легковооруженные части могли быть оснащены по-разному, но копейщики обычно имели круглый щит, который был меньше и легче, чем у гоплитов; их шлем, в отличие от тяжелого боевого шлема тяжеловооруженного пехотинца, был больше похож на современную каску и закрывал только голову, причем мог быть сделан из кожи. Эти воины, вероятно, могли не иметь кирасы или поножей.

Самое большое изменение в способе ведения военных действий древними греками заключалось не в оружии или снаряжении, а в концепции применения фаланги из гоплитов, когда четкий строй одетых в броню копьеносцев действовал на поле боя по команде, как один человек. Ранее сражение представляло собой множество индивидуальных схваток, бой неизменно начинался перебранкой, во время которой каждый из поединщиков старался вынудить своего противника покинуть его защитную позицию за большим щитом и сделать первый выпад. Фаланга же не была местом, где каждый воин мог бы демонстрировать свою отвагу и боевое мастерство. Для подобных соревнований древние греки завели у себя Олимпийские игры. В бою же безопасность строя зависела от каждого человека, поддерживаемого своим соседом, и каждому воину приходилось подчинять свои личные желания и страхи во имя единства и успеха всего строя. То обстоятельство, что в небольшом и тесном обществе городов-государств сосед в строю вполне мог быть и соседом в гражданской жизни, также являлось важным фактором, содействуя соблюдению дисциплины.

Но древний грек, за исключением спартанцев, был исключительным индивидуалистом, обладавшим впечатлительной душой, склонной к ликованию в случае победы, но и способной, даже слишком поспешно, признать поражение. Его дух — рожденный под гимны в честь Аполлона и воинственные кличи, укрепившийся в боевом единстве со своими товарищами-воинами — мог бросить его вперед навстречу страшной опасности; но, как только экзальтация ослабевала, а опасность возрастала, его разум начинал подсказывать, что хорошо бы найти где-нибудь местечко поспокойнее. Один англичанин в 1915 году с горечью заметил по поводу какого-то подразделения союзных войск, отступление которого поставило под удар позиции его полка: «Они наступали как черти — в обе стороны». Подозревают, что эти слова были высказаны именно по поводу греков.

^{Сражение за тело Ахиллеса — с росписи на вазе. Обратите внимание на двойной гребень на шлеме центральной фигуры}

Хотя соперничество между городами было более чем обычным делом, средний грек отнюдь не отличался особой воинственностью. Он не колеблясь следовал призыву к оружию, если то была воля его города, но отнюдь не рвался в бой просто для того, чтобы от души помахать мечом, подобно воинам севера более поздних эпох. Как у добропорядочного гражданина, у него были другие дела, которые надо было делать, и, без сомнения, реакция его на такой призыв была точно такой же, как и у резервиста наших дней, которого оторвали от семьи и его занятий. К тому же его дух отнюдь не вдохновляла какая-нибудь блестящая религиозная идея — вроде вечного блаженства в случае смерти на поле брани. Загробная жизнь для древних греков была достаточно печальным и беспокойным делом — вечным пребыванием в мрачном царстве Плутона, «где смерть царит без края и без чувства». В разговоре с Одиссеем тень могучего Ахилла говорит:

Для влюбленных в жизнь древних греков перспектива променять общество своих товарищей и всю полноту земного существования на вечное прозябание в мрачном подземном мире выглядела отнюдь не привлекательно.

В отличие от древних римлян, чья манера сражаться лицом к лицу с противником, действуя коротким мечом, требовала большого мастерства и постоянных тренировок, древнегреческий бюргер, по всей видимости, не проводил большую часть своего свободного времени в воинской подготовке. Он был способен сохранять свое место в общем строю фаланги и действовать копьем и щитом, но его вряд ли стоит считать дисциплинированной боевой машиной. В сражении с таким же жителем другого греческого города шансы у обоих противников были примерно равными. Но в бою с человеком, который большую часть своей жизни посвятил войне, у такого солдата-гражданина шансов устоять обычно было немного — и потому здесь в полной мере проявляла себя долгая военная подготовка спартанцев. В этом также крылась причина увеличения доли наемных войск, профессиональных солдат, единственным занятием которых была война и кто обычно своим опытом и дисциплиной возмещал нехватку патриотизма.

Для людей со средними способностями рядовых граждан-солдат боевой порядок фаланги, вооруженной копьями, был идеальным решением. Он предоставлял военачальнику боевую единицу, простую в управлении, требующую, по крайней мере в своей первоначальной форме, минимальной подготовки, в то же время обеспечивая каждому члену фаланги максимальную моральную и физическую поддержку. Существует мнение, что развитие тяжеловооруженной пехоты способствовало курсу на демократизацию общества, тогда как в таких государствах, как Фессалия, которые сделали ставку в основном на тяжелую конницу, то есть на богатых людей, могущих позволить себе приобретение боевых коней, оружия и защитного вооружения, демократия не была популярна.

^{Два приема выстраивания в боевую линию}

Построение фаланги варьировалось в зависимости от обстоятельств. Обычно в глубину она состояла из восьми рядов. Как именно она формировалась, мы в точности не знаем. Спартанцы подразделяли весь строй на тога численностью около пятисот человек, что примерно соответствует современному батальону. Mora, в свою очередь, подразделялась на lochoi, или роты, которые состояли из еще более мелких подразделений, pentekostes и enomorai, эквивалентных взводу и отделению. Афинское войско и, предположительно, вооруженные силы всех других древнегреческих государств, как принято считать, были построены по подобному же образцу.

Боевая подготовка проводилась по отделениям, которые строились в колонны и учились следовать за своим командиром. Ширина колонны определяла глубину фаланги, а ее фронт представлял собой выстроенное в шеренгу отделение. Существует также вероятность того, что колонна отделения была организована так, что ее длина в большей мере, чем ширина, определяла глубину строя, выходя на линию последовательно и образовывая передовой отряд. Такое построение выводило командиров колонн в первую шеренгу, которая, как мы знаем, всегда формировалась из лучших бойцов. Enomoty, выстроенная в колонну по четыре, дает обычную глубину строя в восемь человек.

Но каким бы ни был метод формирования строя, будучи однажды сформированным, он не отличался особой гибкостью. Можно предположить, что мог быть выдвинут левый или правый фланг, фаланга могла быть выстроена правым или левым уступом, развернута назад. Основной же функцией было наступление фронтом прямо вперед, и любой сколько-нибудь сложный маневр исключался. Выполняя отданный приказ о наступлении, она практически не могла, или могла с большими трудностями, остановиться или изменить направление своего движения. Противостоящая ей фаланга, выстроенная подобным же образом (обе стороны обычно старались найти ровное место для сражения, поскольку пересеченная местность не подходила для массового строя), заслышав звук трубы, начинала двигаться вперед, сначала медленно, а затем, если ей предстояло пройти значительное расстояние, с громкими криками переходила на бег. Сойдясь вплотную, передние шеренги начинали сражение, а из более глубоких на смену павшим выдвигались свежие бойцы. Теоретически, когда греки сражались против греков же, две противостоящие друг другу фаланги должны были столкнуться и продолжать биться до последнего человека. На практике же одна из сторон вскоре обретала преимущество, благодаря более высокому боевому духу, большей силе удара при столкновении (возможно, набрав большую скорость из-за благоприятного для нее наклона поля битвы) либо же более плотному строю, что придавало большую энергию первичному натиску. Более слабый противник был в таком случае вынужден отступать, стремясь при этом не раздавить задние ряды фаланги; затем строй ломался и воины обращались в бегство, а победители начинали преследовать их, разя в спины. Преследование тяжелой, закованной в латы пехотой, только что бывшей в гуще битвы, вряд ли могло продолжаться долго, конница же, чьей функцией и было преследование, обычно отсутствовала или была малочисленна. Легковооруженные подразделения имели незначительную численность и формировались из самых бедных слоев населения, которые не могли позволить себе приобрести требуемое оружие и защитное снаряжение, к тому же отсутствие дисциплины и подготовки не позволяло использовать их для сколько-нибудь организованного преследования.

Говоря о спартанцах, Плутарх замечает: «После того как они обращали противника в бегство, они преследовали его до тех пор, пока окончательно не убеждались в своей победе. Тогда они трубили отбой, считая низким и недостойным для греков уничтожать своих сограждан, сдавшихся на милость победителя и не оказывающих сопротивления. В такой манере обращения с врагами проявлялось не только великодушие, но также и политический расчет; их враги, зная, что спартанцы уничтожают только тех, кто оказывает им сопротивление, и щадят остальных, зачастую предпочитали более разумным не сражаться, а спасти свою жизнь бегством».

Слабость строя фаланги заключалась в уязвимости ее флангов. В случае фланговой атаки фланговые подразделения были вынуждены развернуться лицом к атакующему врагу, тем самым прекращая всякое движение вперед. Более того, любая атака по столь узкой цели автоматически выводила нападающую сторону в тыл строя, ощетинившегося копьями, — слабое место любого построения, за исключением каре. Это обстоятельство, при отсутствии (у большинства греческих государств) достаточного количества конницы для прикрытия флангов, заставляло греческих полководцев постоянно принимать меры к прикрытию обоих флангов и обеспечивать их безопасность путем уменьшения глубины строя, а следовательно, удлинения линии фронта либо выбором такого места сражения, на котором безопасность флангов была бы обеспечена рельефом местности. В битве при Марафоне Мильтиад, предупрежденный о возможном маневре сильной конницы персов против его флангов, сделал в центре строй фаланги более тонким (возможно, четыре ряда воинов вместо восьми), но на флангах оставил строй нормальной глубины. Это дало возможность расположить линию пехотинцев на пространстве между двумя реками, ограничивавшими с боков равнину, на которой и развернулось сражение. Центр войска персов потеснил греков, но не прорвал их строй, а в это время укрепленные фланги греческой армии окружили вражеский центр и разгромили его.

Сражение фаланг — всегда представлявшее собой дуэль между двумя противостоящими массами воинов — обычно заканчивалось победой одной из сторон. Победители поднимали на поле знак своей победы, так называемый трофей (доспех, висящий на деревянном шесте или на раме из скрещенных копий), а побежденные признавали свое поражение, присылая герольдов с просьбой разрешить собрать мертвые тела своих товарищей (по поверьям древних греков, теням непогребенных людей суждено было бесконечно скитаться в подземном мире). Поскольку было крайне важно, чтобы в момент нанесения удара по врагу фаланга была максимально сильной, резервы использовались достаточно редко. По той же самой причине очень мало воинов оставалось в городе; его оборона обычно поручалась пожилым или очень юным. Неоспоримая победа в поле поэтому зачастую заканчивала войну одним ударом. Победоносная армия редко продолжала войну штурмом неприятельского города. С тем весьма незначительным количеством осадных приспособлений, которыми располагал средний город-государство небольших размеров, предпринимать полномасштабную осаду другого города было делом нелегким. Кроме того, мобилизованные на войну граждане-солдаты, оставившие свои дела, отнюдь не жаждали продолжения операций, которые повлекли бы за собой продолжение их пребывания вне дома. Поэтому в большинстве случаев после решающего сражения заключалось перемирие и начин&чись переговоры о мире.

По отдельным намекам, разбросанным тут и там в сочинениях древнегреческих историков, можно сделать вывод, что состояние дисциплины даже в лучших подразделениях тяжеловооруженных пехотинцев оставляло желать лучшего. Накануне Платейской битвы спартанский полководец Павсаний имел немало неприятностей из-за упрямства одного из своих подчиненных, который, получив приказ отвести свои отряды назад, из тщеславия не пожелал этого сделать. Этот поступок стал причиной запоздания с началом битвы, поскольку пришлось созывать военный совет — у Павсания не было власти настоять на выполнении своего приказа!

И снова, на этот раз во время перестроения войск накануне битвы при Мантинее, когда царь Агис отдал приказ о наступлении на сильно укрепленные позиции неприятеля, некий старый солдат «стал громко кричать Агису», намекая, что поспешная атака намечается с тем, чтобы скрыть предыдущее отступление, в котором слухи обвиняли царя. «Либо смутившись этого крика, — писал Фукидид, — или потому, что ему пришла в голову новая идея, царь приказал отступить». Какой-нибудь генерал, командовавший добровольцами во время гражданской войны, еще мог ожидать подобного замечания от рядового из строя, но римский легионер императорской армии вряд ли бы позволил себе настолько забыться. Один инцидент проливает дополнительный свет на взаимоотношения между древнегреческими солдатами-гражданами и избранными ими командирами. В начинающейся битве два спартанских командира отказались перевести свои подразделения на другие места согласно отданному им приказу. За свое неподчинение они впоследствии были наказаны изгнанием из своего родного города — тяжелейшая кара для любого древнего грека.

У афинян были те же проблемы с дисциплиной и неповиновением. К примеру, афинский полководец Демосфен хотел укрепить Пилос — стратегический греческий пункт на вражеском побережье. Об этом читаем у Фукидида: «После обсуждения этого вопроса с командирами частей и не в состоянии убедить ни офицеров, ни солдат, он оставался в бездействии до тех пор, пока сами солдаты, опасаясь подхода врагов, вдруг по своей воле бросились укреплять свое расположение».

По мере увеличения доли наемных частей дисциплина несколько крепла. Греческие наемники, сражавшиеся в войске Кира [16], однажды получили приказ наступать медленным шагом, но вскоре, увеличив шаг, «солдаты самовольно пустились вперед бегом». Те же самые воины могли позволить себе забросать своего командира камнями в знак недовольства. Вполне вероятно, что, когда прямые приказы и угрозы не действовали, командирам приходилось прибегать к лести.

Греческие города-государства, за исключением Спарты, как представляется, не имели в рядах своих армий опытных младших офицеров. Приводимая ниже цитата из Фукидида показывает, что система, при которой команды доводились по цепочке офицеров до командира подразделения из тридцати двух человек, была отличительной особенностью именно спартанской армии.

«Они тотчас же и поспешно направлялись в ряды воинов, а Агис, их царь, управлял всем в соответствии с законом. Потому что когда на поле сражения находится сам царь, то все команды исходят только от него; он отдает команду полемархам, те передают их пентекостисам, последние, в свою очередь, эномотархам, а уже те — эномотисам. Короче говоря, все команды следуют таким образом и очень быстро доводятся до воинов; а так как вся армия лакедемонян, за исключением небольшой ее части, состоит из офицеров, подчиненных другим офицерам, то заботы о том, чтобы все было исполнено так, как должно, ложатся целиком на них».

Кавалерийские части, которые в большинстве греческих государств были весьма незначительны, формировались из зажиточных граждан — тех, кто мог позволить себе приобрести и доспехи (поскольку конники обычно в бою носили хотя бы кирасу), и коня. Всадники во всех случаях размещались на одном или обоих флангах основной массы войск, где они выполняли двойную задачу: отгоняли легковооруженных воинов противника — пращников, лучников и копьеметателей — и атаковывали размещенную подобным же образом конницу врага.

Поскольку древние греки не использовали седла, а ездили верхом прямо на конской спине, иногда покрывая ее только попоной, и не знали стремян, то использование копья, такого, какое применялось во времена Средневековья, было нецелесообразным, и основным оружием всадника служил меч. Использовались, однако, легкие метательные дротики, и время от времени в текстах встречается упоминание о конных лучниках. Обстреливали ли они врага из луков, пуская стрелы на скаку, как это делали персы, или же спешивались и стреляли стоя, мы не знаем.

Хотя греческие государства постоянно увеличивали использование в боях конницы, этот род войск никогда не достигал той мощи и эффективности, которых он достиг у македонян. Одной из причин этого было то, что большая часть Греции представляет собой горы или пересеченную местность, непригодную для конницы. Можно заметить, что использование конницы увеличивалось в направлении с юга на север. У спартанцев вообще не было конницы вплоть до Пелопоннесской войны, но даже с ее началом конница никогда не была ни многочисленной, ни эффективной. Ксенофонт сообщает, что в сражении при Луктре «лакедемонянская конница была совершенно неэффективна, поскольку коней содержали самые богатые граждане. Когда же пришло известие о походе, то кони эти были переданы другим, особо назначенным людям, им же было выдано и оружие, поэтому и оказалось так, что верхом в битву пошли самые неумелые и малодушные». Столь своеобразным, мягко говоря, методом формирования конных подразделений только и можно объяснить постоянную слабость в бою спартанской конницы.

Афиняне уделяли коннице гораздо больше внимания, и она была чем-то вроде привилегированной воинской части, в которой служили молодые и богатые граждане. Она временами насчитывала до 1200 человек, но, даже при таком немалом количестве, составляла лишь весьма малую часть от общего числа вооруженных сил. Беотийцы, жившие на севере страны, применяли конницу весьма интенсивно, их всадники отличились в битвах при Луктре и во время второй битвы под Мантинеей. Равнины Фессалии гораздо больше подходили для действий конников, чем прибрежные полоски земли в Македонии. Без сомнения, именно эти обстоятельства да еще существовавшие социальные обстоятельства, обуславливавшие степень зависимости от наличия конных подразделений у различных государств, и создали условия для развития здесь конницы.

У древних греков существовало несколько различных видов конницы. Имелось три основных ее разновидности: тяжеловооруженная конница, так называемая «греческая» конница и конница «тарентийская» [17]. Тяжеловооруженная конница — катафракты — имела, без сомнения, своим образцом тяжелую конницу персов. Они были облачены в шлемы, кирасы, вооружены небольшими круглыми щитами, а их кони имели защиту в виде наголовной брони (chamfron) и нагрудного щитка. «Греческая» конница — широко применявшийся тип войск — имела менее существенное защитное снаряжение или не имела его вообще; их кони тоже не были защищены. Третий тип конницы — «тарентийская» — был собран с бору по сосенке, имел разнородное вооружение, часть всадников действовала луками, а другие метательными дротиками. Критяне, судя по историческим хроникам, славились как опытные конные лучники.

Лук как оружие в Древней Греции отнюдь не был в загоне, и во время Пелопоннесской войны все большее и большее применение находили лучники — местные или из союзных городов. Однако лук никогда не являлся национальным оружием, каким он был в средневековой Англии. Его применение расходилось с концепцией солдата-гражданина, поскольку лучник требовал гораздо большей подготовки, чем гоплит. В армии Ксенофонта лучниками служили критяне, из чего можно сделать вывод, что остров славился стрелками из лука. Родос же был знаменит своими пращниками, во многих рукописях древних авторов имеются упоминания о том, что подразделения пращников с Родоса служили в различных армиях.

Пелопоннесская война, продолжавшаяся в течение двадцати семи лет, привнесла большие перемены в тактику подготовки и применения легковооруженных воинов. По мере продолжения военных действий, с ростом числа потерь среди солдат-граждан, становилось неизбежным все более интенсивное использование наемных войск. По свидетельству одного из историков, спартанцы, способные во времена войны с персами выставить армию численностью 8000 человек, спустя сто лет могли собрать у себя лишь немногим больше 1500 воинов.

Даже не принимая во внимание потери личного состава в бою и от болезней, продолжительный характер современных операций стал требовать смены старой системы универсальной службы. Обычный горожанин не мог позволить себе оставаться оторванным от своих средств существования, так что город счел должным не только оснащать его оружием и необходимым снаряжением, но и обеспечивать его семью в его отсутствие. Если солдат-гражданин начинал получать плату за свою службу, то оставался только один шаг и до найма вместо него профессионала, что удовлетворяло все три стороны. Бюргер-копьеносец возвращался к своим делам, государство приобретало подготовленного солдата, а наемник заполучал работу.

Еще до начала Пелопоннесской войны некоторые древнегреческие города-государства стали нанимать на постоянной основе небольшие группы профессиональных солдат, как с целью избавить своих граждан от поглощающей изрядную часть времени воинской службы, так и из соображений эффективности — в случае непредвиденных ситуаций эти группы становились ядром войск, созываемых при всеобщей мобилизации.

Профессиональный тяжеловооруженный копьеносец был, вне всякого сомнения, гораздо лучше подготовленным воином, чем средний солдат-гражданин, возможно даже, равным спартанскому гоплиту. Но еще более выгодно отличались легковооруженные воины — пелтасты, которые получили свое название по небольшому щиту, который они использовали для защиты. Сражение рассыпанным строем требовало гораздо большей личной дисциплины и подготовки, чем в плотно сомкнутом строю, и профессиональный легкий пехотинец представлял собой гораздо более опасного бойца, чем «бедный родственник» из вспомогательных частей при всеобщей воинской службе. В ходе Пелопоннесской войны увеличение числа и повышение эффективности применяемых подразделений легковооруженных воинов привело к возрастанию их роли в военных действиях.

Легкая пехота всегда была наиболее многочисленным родом войск в бедных и менее развитых государствах гористого севера Греции. В предпринятом афинянами в 429 году до н. э. походе против жителей Халкидики участвовало 2000 тяжеловооруженных пехотинцев, 200 конников и неуказанное число легких пехотинцев. Они потерпели поражение от соизмеримых сил противника (событие, которое, вероятно, и подвигло афинян на сделанный ими выбор в пользу более легковооруженной пехоты). Афинские гоплиты разбили противостоявшую им тяжелую пехоту, но их конница и легковооруженные пехотинцы, в свою очередь, потерпели поражение от вражеской легкой пехоты и конницы, обрушившихся затем на тяжеловооруженную пехоту афинян. Гоплиты с боем отступили, но, «как только афиняне переходили в наступление, противник пропускал их, а затем осыпал стрелами и камнями из пращей, после чего те немедленно отступали. Халкидикийские всадники, в свою очередь тесня афинян и осыпая их стрелами, вызвали в их рядах панику, обратили в бегство и преследовали их довольно долго».

Спустя десять лет афинянин Демосфен позволил убедить себя отдать приказ о наступлении на этолийцев, которые «хотя и были многочисленным и воинственным народом, но обитали в селениях без стен, разбросанных далеко друг от друга, и не имели другого оружия, кроме легкого…». Вдохновленный первыми успехами, Демосфен углубился на территорию противника, не дожидаясь подхода подкрепления в виде легковооруженных копейщиков, которых у него было недостаточно. Этолийцы, разъяренные этим вторжением, собрали силы и дали отпор афинянам и их союзникам, спускаясь с гор по обеим сторонам дорог и осыпая их дротиками. Когда афиняне пытались разбить их строем фаланги, этолийцы отступали и вновь наступали при отходе афинян. Довольно долго продолжалась такая война, состоявшая из перемежавшихся наступлений и отступлений, причем в обеих этих операциях афиняне действовали довольно слабо.

Пока еще у афинян оставались стрелы, им удавалось удерживать легковооруженных этолийцев на отдалении; но, когда командир лучников был убит, а его люди рассеяны, солдаты афинян, смертельно уставшие от повторения одних и тех же маневров, осыпаемые дротиками этолийцев, обратились наконец в бегство… «Множество их было повержено во время отступления быстроногими и легковооруженными этолийцами, и много пало под ударами их дротиков…»

Фукидид упоминает, что потери союзников афинян были весьма тяжелыми, но особенно удручила их гибель ста двадцати тяжеловооруженных афинских пехотинцев, «бывших в расцвете жизненных сил. Именно лучшие из лучших жителей Афин пали в этой войне». Это замечание убедительно демонстрирует, сколь незначительны были силы даже такого большого города, как Афины, и сколь чувствительной для армии была потеря даже ста двадцати граждан.

Таким образом, легковооруженные пелтасты заняли свое собственное место на войне. В состав более поздних военных походов афинян входили шестьсот лучников на одну тысячу гоплитов, так что, по всей вероятности, урок, преподанный этолийцами, был усвоен крепко. При Делиуме беотийская армия состояла из 10 000 легковооруженных пехотинцев, 1000 всадников и 7000 тяжеловооруженных гоплитов — большая доля легкой пехоты даже для государства на севере Греции. В этом сражении вышло так, что конница афинян или часть ее, обогнув холм, неожиданно оказалась против своего правого фланга, который к этому времени теснил противника. Конница была принята афинянами за подкрепление противника; афинское войско охватила паника — доказательство того, что избыток воображения для солдата столь же опасен, как и его недостаток.

В позднейший период афинянин Ификрат [18] внес значительные улучшения в подготовку и оснащение пелтастов. Он снабдил их легкими доспехами, большими щитами, более длинными копьями и мечами. Из нерегулярных формирований сомнительной ценности пелтасты превратились в хорошо организованный род войск. Успехи в Коринфской войне [19] (ок. 390 до н. э.) еще раз показали, что легковооруженный воин, правильно используемый в бою, представляет серьезную угрозу для тяжелой пехоты. В одном из сражений подразделение из шестисот спартанских гоплитов было атаковано пелтастами под командованием Ификрата. Тяжелая пехота была разбита несколькими последовательными атаками легковооруженного подразделения, и многие спартанцы пали на поле брани, «и это было тем" более горько сознавать, что отборный полк полностью вооруженных лакедемонян был разбит всего лишь горсткой пехотинцев». Это поражение немало способствовало тому, что военный престиж Спарты померк, а профессиональное мастерство пелтастов получило высокую оценку.

Среди городов-государств Древней Греции существовало одно, которое занимало совершенно особое место и которое и по сегодняшний день остается символом строжайшей дисциплины, сурового образа жизни и непреклонного мужества. И далеко не случайно, что именно Спарта заняла во взаимоотношениях древнегреческих государств исключительное положение, которое она удерживала в течение длительного времени и за которое заплатила потом и кровью своих граждан. Вся жизнь взрослого населения этой страны напоминала жизнь военного лагеря, существование их было посвящено одной-единственной цели — подготовке к войне. И подготовка эта была столь успешной, что одного только появления на поле боя войска спартанцев во многих случаях было достаточно, чтобы обеспечить победу. «…Их отвага почиталась непобедимой, а их репутация воинов еще до начала битвы поражала их врагов, которые считали для себя невозможным победить спартанцев…» Их воинская репутация была столь высока, что, когда из 420 спартанских гоплитов оставшиеся в живых 120 человек после долгой осады и жестоких сражений с противником, многократно превосходившим их числом, сдались в плен, это так же удивило всю Грецию, как и безрассудная смелость афинского военачальника, напавшего на них с войском, погруженным на семьдесят судов.

«Ничто в ходе этой войны не могло удивить эллинов больше такого исхода. Всегда считалось, что ни сила, ни лишения не могут заставить лакедемонян сложить оружие, что они будут биться до последнего человека и погибнут с оружием в руках…»

Чтобы понять спартанского солдата, необходимо представить себе организацию спартанского общества. Народ Спарты представлял собой военную касту, скованную железной дисциплиной, довлевшей над каждым взрослым мужчиной-спартанцем с рождения и до самой смерти. Вся жизнь гражданина Спарты была посвящена служению государству. Каждое действие каждого гражданина было подчинено единой цели: созданию сообщества непобедимых воинов. Чтобы достичь этого, было необходимо, чтобы каждый гражданин был освобожден от забот по содержанию себя и своей семьи. Именно этой цели служила социальная структура спартанского государства — подготовка из спартанца первоклассного воина должна была поглощать все его время. Задача эта не могла быть достигнута еженедельными воскресными тренировками, во время которых неуклюжие подростки и дородные отцы семейств не столько занимались бы делом, сколько радовались бы возможности на законном основании отлынивать от надоевшей школы или от сидения в мелочной лавочке. Подобно профессиональным солдатам, спартанцы посвящали все свое время военному делу. Когда же спартанцы встречались на поле боя с наемными воинами, то, даже при равенстве в физической силе и искусстве владения оружием, срабатывали два решающих фактора, которые однозначно определяли исход сражения в пользу спартанцев. Этими факторами были более эффективная система управления войсками и (что играло гораздо большую роль) громадное моральное превосходство, определявшееся чувством глубокого патриотизма, соединенного с почти мистической верой в то, что все спартанское самое лучшее, а многочисленные потери укрепляли в каждом воине уверенность в себе.

Люди Античности, по словам Плутарха, «представляли себе храбрость не как простое бесстрашие, но как осмотрительный страх позора и бесчестья». В отличие от поэта, который мог беззастенчиво написать:

Гордая мать-спартанка предпочла бы, чтобы ее сын был принесен домой на щите, чем без него. Спартанца, сбежавшего с поля боя, ждали позор и бесчестье, и ни одна женщина не пожелала бы выйти за него замуж. Таких беглецов могли избивать на улицах, причем они не имели права сопротивляться; они должны были ходить в заплатанной одежде, немытыми и нечесаными.

Суровый спартанский кодекс поведения не позволял даже каких-либо проявлений скорби в семьях погибших. Процитируем Плутарха: «Когда пришли известия о [поражении под] Левктрами… происходила гимнопедия [20] и мальчики танцевали в театре, когда прибыли вестники из Левктр. Эфоры [распорядители] сочли, что новости эти были весьма значительными для того, чтобы нанести существенный удар по государственной мощи Спарты, а тогда ее первенство над другими греческими государствами навсегда уйдет. Поэтому они распорядились не прерывать танцев и продолжать все другие мероприятия празднества, но в частном порядке разослали по всем семьям списки погибших, сообщив также о том, что дали команду продолжать все публичные действа. На следующее утро, когда уже все семьи знали обо всем, а имена павших были известны всем жителям, равно как и имена оставшихся в живых, отцы, родственники и друзья погибших собрались все вместе на рыночной площади и стали восторженно поздравлять друг друга; отцы же оставшихся в живых, наоборот, не выходили из дому, сидя там среди женщин».

В этом эпизоде мы видим все составляющие того положения, которое Спарта занимала в течение ряда поколений. В ее гордости, высокомерии, уверенности в своей непобедимости и отрицании всяческих перемен мы находим семена грядущего военного поражения. Но, кроме неспособности приспособиться к меняющейся военной тактике, существовало еще одно обстоятельство, которое с роковой неизбежностью вело Спарту к крушению. Корни этого заключались в своеобразной структуре спартанского государства, которая обрекала самое себя на уничтожение из-за истощения человеческих ресурсов. Притока новых граждан практически не существовало, а потери в бесчисленных войнах постоянно уменьшали число полноправных граждан. Это привело к постепенной концентрации богатства в руках немногих людей (истинная причина упадка большинства государств), поскольку неимущие спартанцы не могли вносить свою долю в общий котел и потому теряли права гражданина. Аристотель писал, что Спарта пала из-за недостатка мужей. В 243 году до н. э. в ней жило только семьсот полноправных граждан, из которых около сотни человек владели всей землей.

Когда волна вторгшихся дорийцев прокатилась по всей Греции, самый дальний всплеск ее забросил пришельцев на перешеек и в глубину Пелопоннеса. Здесь, в Лаконии, в самом сердце античных царств, одно из племен дорийцев, лакедемоняне, как они называли себя, расселились в нескольких деревнях в долине Эуротас. Со временем одно из этих поселений, ставшее городом, Спартой, смогло подчинить своему влиянию всех живущих вокруг соседей. Борьба с обитателями этой страны, наследниками древней ахейско-минойской культуры, продолжалась долгие годы. Спарта, оплот пришельцев, по своей сути больше напоминала вооруженный лагерь и в определенном смысле навсегда осталась им. По мере того как все больше поселений склонялось перед пришельцами, они все больше напоминали небольшой остров захватчиков, окруженный морем покоренных. Но гораздо большую угрозу спартанскому государству представляла не вероятность нападения извне, а те принципы, на которых строилась его социальная система. В еще большей мере это стало ясно, когда после долгих лет сражений в состав спартанских территорий вошла плодородная область Мессения. Спартанцы были суровым народом, и с привычной им суровостью они обращались с покоренными народами. Некоторые из этих народов, более или менее мирно покорившиеся пришельцам, стали называться периэками, или «живущими около». Другие, менее удачливые, стали известны как илоты. Они, коренные обитатели этих мест, которых спартанцы лишили всякой собственности, были низведены до положения рабов и возделывали земли для своих новых хозяев. Отдав определенное, строго установленное количество урожая своим господам, они получали право оставить себе излишки и владеть частной собственностью. Но если периэки могли сами решать свои местные дела, за исключением политических, то илоты не имели вообще никаких прав. Условия их жизни были тяжелыми, и они снова и снова поднимали восстания. Чтобы держать их в подчинении, существовало нечто вроде тайной полиции, криптеи, которая формировалась из юных спартанцев, действовала по всей стране и имела полномочия убивать любого илота по одному только подозрению. Так как члены криптеи действовали без страха наказания, как противовес им возник институт эфоров, советов офицеров, избиравшихся на год гражданами и объявлявших войну илотам.

Молодые илоты были обязаны служить в качестве оруженосцев у своих спартанских хозяев и действовать на поле боя как легковооруженные воины. Те, кто проявляли особую храбрость, иногда получали частичные права граждан. Во время Пелопоннесской войны спартанцы столь отчаянно нуждались в воинах, что некоторые из самых лучших отрядов илотов были вооружены и действовали как гоплиты. И все же страх перед восстанием илотов слишком глубоко сидел в сердцах спартанцев. Фукидид повествует: «Развешанные по всей стране объявления приглашали илотов называть тех из их числа, кто объявлял себя самым удачливым воином против своих врагов, с тем чтобы эти люди могли получить свободу. Таких людей подвергали испытаниям, поскольку считалось, что первый возжелавший свободы должен быть и самым храбрым, а потому и самым опасным, как возможный мятежник. Таким образом были отобраны около двух тысяч человек, которые увенчали себя лаврами и обошли храмы в знак обретения новой свободы. Спартанцы, однако, вскоре ушли вместе с ними, и никто никогда не узнал, как погибли эти люди».

Воистину милейшим народом были эти спартанцы!

Продолжая традиции своей культуры, лакедемоняне, загнанные судьбой в дальний угол полуострова, прибегли к проверенной временем системе монархии — много позже того, как уже почти все цивилизованные греки приняли ту или иную форму аристократической республики. Но даже и в этом спартанцы проявили свое отличие. У них было два царя, которые обладали равной властью — некий противовес единоличному царскому правлению, особенно в случае, когда два царских дома были постоянно в конфликте друг с другом. Ограниченные в своих правах цари тем не менее сохраняли высший контроль над армией и, в боевых условиях, обладали властью над жизнью и смертью воинов. Явные недостатки этой системы двойного правления в условиях военных действий привели, около 500 года до н. э., к изменениям, в результате которых только один царь — избираемый народным собранием — имел власть над армией.

Совет, называвшийся герусией, состоял из двадцати восьми старейшин — мужчин в возрасте от шестидесяти лет и старше, а два царя могли вносить рекомендации и располагали юридической властью. Но возможно, реальная власть в стране принадлежала пяти эфорам, которые избирались Народным собранием и исполняли свои обязанности в течение года. Поначалу эфоры были всего лишь помощниками при царях. Позднее же, вероятно из-за серьезного конфликта между царями и знатью, с одной стороны, и обычными гражданами — с другой (противостояние, в котором эфоры представляли интересы народа), они обрели значительное влияние.

В соответствии со своими обязанностями блюстителей народных прав и сторожевых псов государства эфоры могли послать вызов даже царям с требованием предстать перед герусией. Двое из них постоянно сопровождали царя-генерала во время его военных походов, причем их присутствие воспринималось примерно так же, как генералами Красной армии воспринималось присутствие приставленных к ним большевистских комиссаров. Любой полноправный гражданин мог быть избран эфором. Единственным ограничением власти эфоров было то, что их было пять, избирались они только на один год, а по истечении этого срока они должны были отчитаться за все свои действия.

Полное гражданство давалось по факту рождения, хотя некоторые из сыновей от отцов-спартанцев и матерей, имевших другое гражданство, тоже могли стать полноправными гражданами. В соответствии с традицией только что завоеванные земли делились на участки. Каждый спартанец получал один из таких участков, который не мог быть продан или разделен на части, но мог передаваться от отца к сыну. Участки эти возделывались илотами, которые тоже не могли быть проданы или освобождены своими владельцами. Определенная доля урожая каждый год передавалась владельцам участка, а илогы получали право распоряжаться остатком. Так сложилась социальная система, при которой спартанцы могли все свое время уделять военной подготовке, составлявшей основное занятие их жизни.

Атмосфера вооруженного лагеря, пронизывавшая все спартанское общество, сказывалась на спартанцах буквально с колыбели. Дети, которых старейшины посчитали слишком слабыми или из-за их физических уродств непригодными для службы государству, сбрасывались со склона скалы Тигидус. Мальчики начинали подготовку к воинской службе в возрасте семи лет под руководством государственных воспитателей, основной задачей которых было приучить детей стойко переносить тяготы жизни и подчиняться жесткой дисциплине. Считались недостойными внешние проявления испытываемой боли. Для проверки стойкости спартанских мальчиков их секли перед алтарем Артемиды; Плутарх свидетельствует, что сам видел, как многие из них умирали во время порки. Всю зиму они ходили в легкой летней одежде, закаливая свое тело. Поощрялись хитрость и ловкость, юношам часто приходилось самим добывать себе пропитание, причем, если они попадались на этом, наказание было весьма суровым (2500 лет спустя подобные «продовольственные» походы стали частью подготовки британских коммандос). Спартанские юноши почти не получали того, что называется «книжным обучением». Спартанцы открыто презирали интеллектуальные достижения таких народов, как афиняне; многословным рассуждениям они предпочитали краткую и ясную речь, которая дошла до наших времен под определением «лаконичная». Запоминанием поднимающих боевой дух поэм ограничивалось литературное образование молодых спартанцев.

В возрасте двадцати лет спартанские юноши вливались в ряды настоящей армии и зачислялись путем голосования в состав той или иной группы из пятнадцати человек (сисканойя), живших в одной большой палатке. Питались они тоже все вместе, что было одним из обычаев, вообще свойственных спартанцам. Каждый член такого товарищества вносил каждый месяц свою строго определенную долю деньгами и продуктами. Основным блюдом, как повествуют хроники, была свинина, сваренная в крови и приправленная солью и уксусом.

С двадцати лет юношам разрешалось жениться, но они не могли оставаться жить дома. Их жилищем на последующие десять лет становилась «казарма», а общение с женами было кратким и случайным. В возрасте тридцати лет спартанец считался уже мужчиной, обладавшим всеми правами гражданства, но все свободное время он по-прежнему проводил в гимнастических упражнениях и военной подготовке. Истинный сибарит мог бы сказать о спартанцах, что «их готовность умереть в бою отнюдь не заслуживает похвалы, поскольку благодаря ей они были свободны от работы ради существования и избавлены от тягостной нищеты».

Не существует единых оценок размеров спартанского войска. Так. например, о спартанской армии времен битвы при Мантинее Фукидид пишет: «Там действовало семь мор (батальонов)… в каждом из них было по четыре пентекостиса, а в каждом из пентекостисов было по четыре эномотиса. Первая линия эномотиса состояла из четырех солдат; что же до глубины его строя, то хотя они и не были выстроены все единым образом, но так, как это решил каждый их командир, в основном же они насчитывали восемь рядов в глубину; первая же линия всего строя состояла из четырехсот сорока восьми человек».

Фукидид не упоминает при этом лох, но в море было 512 человек, в пентекостисе — 128, а в эномотисе — 32 воина.

Существовало еще подразделение личной охраны царя в количестве трехсот «рыцарей», вооруженных копьями и сражавшихся пешими. Профессор Майт в своем труде «Обозрение греческих древностей» указывает, что, когда в спартанской армии была введена в 424 году конница, она состояла из шести мор, каждая из них в составе сотни всадников находилась под командованием гиппармостеса и была разделена на два эскадрона.

В хрониках упоминаются красные туники как отличительное одеяние спартанцев, в остальном же их оснащение было обычным для любого древнегреческого гоплита. До конца верные своему консерватизму, спартанцы лишь во времена царя Клеомена (235—221 до н. э.) приняли на вооружение гоплитов сарису и щиты, которые держались на руке ремнями, а не за ручку.

Истинное различие между этими воинами и ополчением других греческих городов-государств заключалось в воинской подготовке, а не в оснащении. Ксенофонт пишет: «Все остальные были любителями, но спартанцы — профессионалами в ведении войны». Фаланга спартанцев наступала, в отличие от своих противников, не «в спешке и в ярости», но «медленно, в такт звукам флейт, ступая в ногу, сохраняя равнение в рядах, подобно большой армии, вплоть до момента вступления в сражение».

Здесь следует заметить, что для наступления копьеносцев характерно смещение каждого человека в сторону своего соседа справа, «поскольку страх заставляет каждого человека стараться сместить незащищенную часть своего тела под прикрытие щита своего соседа справа». Таким образом, весь строй почти бессознательно начинает уклоняться вправо. «Человеком, ответственным за это, является правофланговый, который первым старается отвернуть от врага незащищенную сторону своего тела и тем самым побуждает других делать это же».

Такое движение вправо часто приводило к постепенному фланговому обходу (и зачастую поражению) левого фланга каждой армии. Победоносные же правые фланги затем заворачивались и атаковали один другой. Подобная особенность людей, вооруженных мечом или копьем и щитом (и не только древних греков), возможно, и привела к тому, что место правофлангового стало считаться со временем почетным.

Спартанские гоплиты заслужили победные лавры во многих тяжелых сражениях, но, как это часто случается, относительно малая битва, в которой принимали участие только 300 спартанцев, завладела воображением людей тех времен и продолжала владеть им на протяжении веков, вплоть до наших дней. Когда начинаются рассказы об отважных воинах, история царя Леонида и его стойких соратников, отличившихся в битве при Фермопилах, обычно первой приходит на память рассказчикам, хотя спартанцы не выиграли этого сражения. Много и других преданных своей родине людей, ныне уже совершенно забытых, пали в других битвах, сражаясь до последнего человека; но именно в этой истории имеются все элементы того, что делает ее легендарным сказанием о чудо-воинах, свет которого озаряет страницы многих исторических книг. В ней есть благоволение природы — узкий проход между скалой и морем, удерживаемый немногими воинами против несметных полчищ врагов; в ней есть давнишнее противостояние Запада и Востока; есть также и осознание храбрецами неизбежности своей гибели; есть хладнокровная решимость исполнить свой долг до конца. Но в ней отсутствует смирение перед обстоятельствами, свойственное святым мученикам, а есть яростное стремление сражаться до конца, как у загнанного в угол волка, рвущего своими клыками всех, до кого ему удается дотянуться.

Здесь отчетливо видно, как история, а точнее, популярные мифы зачастую игнорируют многие аналогичные события в угоду прославлению какого-либо одного. Так, мы почти ничего не слышали ни о 400 фиванцах и 700 феспийцах, которые защищали восточную оконечность прохода от флангового охвата «бессмертных» под командованием Гидарнеса; ни об остатках небольшой 7-тысячной армии, предположительно нанесшей персам удар в тыл. В сражении при Фермопилах пало, насколько нам известно по хроникам, 4000 греков и множество персов, так что представляется несколько несправедливым, что вся слава досталась трем сотням спартанцев.

Неудачная попытка удержать узкий проход между горами и морем совершенно затмила воистину грандиозный успех Спарты, достигнутый ею год спустя в сражении с персами при Платеях. В этой битве, одной из решающих, участвовало 5000 спартанских гоплитов с сопровождавшими их илотами. Вероятно, никогда до этого и уж точно никогда после этого не появлялось на поле брани одновременно такого большого числа граждан Спарты. Вместе с полноправными гражданами пришли и 5000 периэков, каждый с одним помощником-илотом. Выставив такое большое число воинов, это государство со сравнительно небольшим населением напрягло все свои силы. Если, как мы вправе предположить, многие из илотов были вооружены (число людей, сопровождавших каждого спартанца, достигало семи человек), то спартанцы смогли вывести на поле брани 25 000 вооруженных воинов. Все греческие войска из двадцати городов-государств различной величины составляли около 75 000 человек. Все это было достигнуто ценой неимоверных усилий союзников.

Персы располагали силами в 100 000 человек, а их полководец Мардоний был значительно более опытным военачальником, чем спартанец Павсаний, командовавший союзными армиями. Ряд маневров привел к тому, что персидская конница практически совершенно отрезала лакедемонян и небольшой отряд тегийцев от их союзников, тогда как персидские лучники осыпали их стрелами из-за своих плетеных переносных щитов. Похоже, что в рядах греков возникло мгновенное замешательство, небесные знамения не были для них благоприятными, однако молитвы, вознесенные к Гере, чей храм находился поблизости, были вознаграждены мистическими знаками, и тяжелая пехота греков размеренным шагом двинулась в наступление. Линия плетеных щитов персов была прорвана и распалась, и спартанцы и тегийцы начали продвигаться в направлении храма Деметры, стоявшего на возвышенности перед ними. Здесь Мардонию удалось собрать своих обратившихся в бегство воинов, но персы не могли тягаться с лучшими копьеносцами во всей Греции. Сам Мардоний пал в бою, и, как это часто бывало в армиях Востока, его гибель стала сигналом для отступления, перешедшего в бегство. Основное сражение было выиграно спартанцами и их союзниками еще до того, как подошла основная часть армии. 8000 афинян, шедших на помощь Павсанию, были атакованы греками, служившими персам, и вынуждены были остановиться. Другая часть союзной армии, левый ее фланг, задержалась у города Платеи и достигла поля боя слишком поздно, чтобы принять в нем активное участие.

Это стало звездным часом Спарты. До этого она одержала череду блистательных побед, но то были победы над греками, в частности над афинянами. В том долгом противоборстве симпатии Запада, возможно ошибочно, были на стороне города, в котором сосредоточилась столь значительная доля греческой культуры. И вот, когда Афины лежали поверженными, а их злейшие враги призывали к полному уничтожению города и порабощению его жителей, именно спартанцы отвергли варварские требования своих союзников и обеспечили условия мира, гораздо более мягкого, чем афиняне могли ожидать.

Но, как такое случалось и со многими другими воинственными народами, настало время, когда спартанский дух пошатнулся. Суровые законы полумифического Ликурга больше не действовали. Молва винила в этом обильный приток в Спарту золота и серебра после успешных военных кампаний в Малой Азии. Спартанские деньги изготовлялись из железа — намеренно неудобными, чтобы сделать их употребление ограниченным. Но более веской причиной падения спартанского государства следует считать изменения строгих законов наследования, в соответствии с которыми каждый мужчина должен был оставлять свою долю земли исключительно своему сыну. По новым же законам все люди могли распоряжаться своей землей по своему собственному усмотрению. Это, по словам Плутарха, «разрушило лучшее государство общего благосостояния. Новые законы позволили богатым людям, не обладающим ни каплей совести, забрать себе в руки всю недвижимость, отлучив законных наследников от возможности получить свою законную долю; и постепенно все богатство сконцентрировалось у немногих, основная же масса граждан пребывала в бедности и печали. Частные занятия, для которых больше не было свободного времени, оказались заброшенными; в государстве же процветали всяческие махинации, зависть и ненависть к богатеям. В стране осталось не более семисот старых спартанских семей, из которых, возможно, около сотни имели в своем владении землю, остальные же были лишены как имущества, так и чести, стали медлительны и безразличны к делам защиты отечества от внешних врагов, зато только и мечтали о том, чтобы воспользоваться любой возможностью для изменения порядков в своей стране».

Теперь уже спартанец не мог ответить, как некогда аргивянину, который однажды упомянул о множестве лакедемонян, погребенных на полях Аргоса [21]: «Но ни один из вас не похоронен в Спарте».

Один из царей-реформаторов был убит разъяренными владельцами земли. «Ныне, когда Агис был убит, стало опасно упоминать в разговорах хотя бы намеками о подготовке юношества; а уж слова о древней умеренности, стойкости и равенстве вообще воспринимались как государственное преступление».

Последний из царей, Клеомен, расправился с эфорами, уничтожил сам институт эфоров, простил все долги, увеличил число граждан до 4000 человек, даровав гражданство периэкам, и перераспределил земельные доходы. Однако возрожденное государство не могло тягаться с Македонией, и победа Антигона над Клеоменом при Селлазии (221 до н. э.) положила конец Спарте как государству.

При всех недостатках спартанского характера — ограниченность кругозора, низкая культура, властность и тираническое поведение, — которые были явственно видны, еще когда Спарта пыталась примерять имперскую мантию, которую она отобрала у Афин, у нее имелось много восторженных почитателей среди древних греков. Для них все эти моменты меркли в сравнении с исконной простотой спартанской жизни — в этом аскетизме греки видели нечто благородное. По мере того как усложнялась жизнь в других городах-государствах Древней Греции, греки любили указывать на Спарту как на истинную родину древних ценностей — старую добрую Грецию, какой ее знавали их пращуры. Что бы мы ни думали о Спарте и ее общественных институтах, нет никакого сомнения в том, что воину-спартанцу едва ли можно найти равного.

О боевых качествах граждан других древнегреческих городов-государств мы не знаем ничего. Предположительно, они были все примерно равными. Незначительные отличия боевых возможностей армии одного государства от другого зачастую бывали временными и менялись по мере того, как изменялись обстоятельства в самих этих государствах. Что же касается относительной военной ценности различных городов-государств, то их в полной мере характеризовали размеры и богатство этих государств. По причине миниатюрности многих древнегреческих государств альянсы их были часты и во многих случаях абсолютно необходимы; резкий рост мощи одного из них настораживал соседей и уравновешивался конфедерацией его более слабых соседей. Эта постоянно меняющаяся система союзов, лиг и конфедераций зачастую была сплетенной из гордости, страха, алчности и зависти.

За столетие с четвертью, прошедшее со времени Марафонской битвы до Херонеи [22], возникла и была осознана персидская угроза, произошел взлет и падение Афин, на краткое время установилась гегемония Фив. Большую часть этого долгого периода Грецию сотрясали войны, восстания и кровавые гражданские беспорядки. Даже сама независимость и любовь к личной свободе, создавшие греческие города-государства, несли семена своего собственного разрушения. Неспособные жить в мире — хотя и связанные между собой узами религии, языка и культуры, — греческие государства истощали свой мозг, кровь и расточали богатства, раздирая на части свою собственную цивилизацию, пока, промотав все до конца, не пали жертвой македонцев.

Именно в эту эпоху вторжений, завоеваний и восстаний началось восхождение Афин к пику своего могущества. Когда же оно стало доминирующим государством своего региона, таким, каким оно знакомо нам по многим страницам мировой истории, его литература и изящные искусства с готовностью отозвались на этот возвышенный дух новой эпохи, вознеся афинскую культуру (а вместе с ней и культуру всей Древней Греции) на недосягаемую вершину. Афины представляли собой некую антитезу Спарте — блистающие разумом там, где Спарта отличалась тупостью, искрящиеся радостью жизни там, где Спарта была мрачна и сурова, и изысканно-аристократические там, где Спарта была провинциальной. Афины, осознав грозные качества Спарты как противника на суше, обратили свою экспансию в море. И именно в качестве великой морской державы Афины стали мощной империей, обретя непреходящую славу. В 459 году до н. э. в ходе Пелопоннесской войны, закончившейся падением Афин, в городе был установлен камень, запечатлевший названия родов одного из «племен», заложивших основы афинского гражданства. На нем мы читаем: «Из племени эрехтидов были те, кто погиб в этой войне в Египте, в Финикии, в Хадесе, в Эгине, в Мегаре, в один и тот же год…» Воистину имперским духом дышат эти слова — причем они могли быть написаны только великой морской державой.

Но если при Саламине [23] и в продолжительной войне со спартанской конфедерацией они продемонстрировали непревзойденные качества своих военно-морских сил, то Афины все же не ограничивали сражения палубами своих боевых кораблей. Они использовали их команды для охраны своих солдат и матросов там, где это было возможно, тогда как остальные подразделения их армий вместе с союзниками шли к месту назначения пешим путем.

^{Афинские воины и колесница — с росписи на вазе}

Каждый здоровый афинский гражданин был обязан служить в армии во время войны: представители имущих классов в качестве всадников или тяжеловооруженных воинов, а бедные как легковооруженные воины. Афинские юноши в течение одного года проходили военную подготовку, затем проводили один год на гарнизонной службе в отдаленных поселениях или крепостях на границах страны. Годными к военной службе считались граждане в возрасте от восемнадцати до шестидесяти лет. Мобилизация проводилась по особым спискам, составленным по модели регистров граждан. Мобилизация могла быть всеобщей либо ограниченной, когда призывались все либо часть тех, кто значился в одном листе списков. В начале Пелопоннесской войны Афины могли выставить на поле брани около 18 000 тяжеловооруженных воинов. Конница была разделена на эскадроны, или филы, по сто и более всадников в каждом под командованием филарха, или капитана, вся же конница пребывала под командованием двух кавалерийских генералов, или гиппархов.

Сохранение демократических установлений было первейшей заботой греческих граждан, и в результате этого система командования афинской армией (а также силами других греческих государств) представляла собой весьма сложную структуру. Во главе вооруженных сил стоял полемарх (военачальник), избираемый сроком на один год. Ему подчинялись стратеги, первоначально бывшие выборными военными вождями десяти «племен» и представлявшие основную массу граждан. Позднее обязанности полемарха (у него были и отдельные гражданские функции) перешли к стратегам, которые по очереди, в течение одного дня каждый, исполняли должность главнокомандующего. Такая причудливая система, что совершенно очевидно, не могла быть работающей, и в конце концов, когда планировался военный поход, народ выбирал одного стратега, но только на время до завершения операции. Причем ему были подчинены лишь те силы, которые принимали участие в этой операции. Стратег, став генералом, отстранялся от командования своими племенными силами, а для их командования назначался таксиарх. Когда Афины стали морской державой, возникла необходимость создания отдельного морского командования с группой адмиралов либо же объединения сухопутного и морского командований в одно. Возобладала последняя точка зрения, и избранные стратеги стали генерал-адмиралами. Поскольку многие военные предприятия требовали тесного взаимодействия между сухопутными и морскими силами, это было, вероятно, наилучшим решением.

Очевидно, что периоды, во время которых военные предводители избирались, чтобы руководить военными действиями, считались критическими. Фиванские генералы Пелопид и Эпаминонд в разгар успешных действий против Спарты проявили достаточную наглость, чтобы воспротивиться этим законам. «…Новые офицеры должны были достигать успехов, и тот, кто не добился успеха, расплачивался за свою нерешительность жизнью. Поэтому другие законопослушные военачальники… стали отступать. Но Пелопид, объединившись с Эпаминондом и побуждаемый своими соотечественниками, повел их против Спарты…» За это, хотя они были выдающимися военачальниками фиванцев и провели успешную и победоносную кампанию, они предстали перед судом за преступление, по которому им грозила смертная казнь. По счастью, оба были оправданы, но этот инцидент указывает на строгость законов, регулирующих пребывание в должности.

^{Боевые суда — с росписи на вазе}

^{Греческая трирема}

Обычным типом военно-морского судна, действовавшим в большинстве морских баталий древних греков, была трирема — гребная галера с мачтой (иногда с двумя), несущей один прямой парус. Эта мачта могла быть вынута из степса [24] и уложена на палубу, если это требовалось, что и делалось обычно перед началом сражения. Мы знаем, что трирема, как об этом говорит само ее название, имела три ряда, или яруса, весел. Этот вывод может быть сделан на основании изображений на современных им рельефах. Но мы не представляем, каким образом были устроены скамьи для гребцов. Можно предположить, что каждым веслом работал только один человек и что самые верхние, и потому самые длинные, весла использовались в тех случаях, когда трирема шла в бой или же когда требовалось достичь максимальной скорости. Эти длинные весла в этом случае приводились в действие тремя гребцами, тогда как два остальных ряда весел бездействовали. В самом деле, представляется невероятным, чтобы один человек делал такой же гребок длинным веслом, что и человек нижнего ряда гораздо более коротким веслом. По этой причине была выдвинута идея, что все три ряда весел использовались только для «парадного» хода, при входе в гавань, на смотрах и т. п. Согласно другому предположению, средний ряд весел, приводимый в действие двумя гребцами, использовался только для более медленного передвижения во время маневров, тогда как для самого медленного хода, для удержания судна на месте против ветра или для ночных переходов использовался только нижний ряд весел, при одном гребце на весло.

Экипаж триремы времен Пелопоннесской войны, насколько нам известно, состоял примерно из двухсот человек. Их них восемнадцать были тяжеловооруженными морскими пехотинцами, часть — моряками, которые приводили в движение корабль, работая с парусами, такелажем и так далее, остальные же, за исключением офицеров, были гребцами. В целом же идея трех рядов весел была призвана как можно эффективнее использовать внутреннее пространство судна и получить как можно большую отдачу энергии гребцов на каждый фут его длины. Чем длиннее было судно, тем более прочным его приходилось строить, и поэтому древнегреческие суда обычно целиком вытаскивались на берег, если не использовались. Это свидетельствует о том, что суда эти были не только очень легкими, но и в то же время весьма прочными, если могли переносить столь частое пребывание на берегу, не коробясь и не провисая в киле. Это также говорит о том, что суда были относительно короткими по сравнению с количеством перевозимых ими человек, имея, возможно, 75 или 80 футов в длину. Короткие суда были также и более маневренными — судно могло описать циркуляцию (то есть сделать полный разворот) на гораздо меньшем пространстве, что представляло собой значительное преимущество, когда главным оружием судов был таран. Хотя многие реконструкции этих античных судов демонстрируют нам очень длинные корпуса, имеющие до 85 весел по борту, подобные корабли было крайне сложно строить, и они были очень медленными при маневрировании. По моему мнению, количество весел по одному борту не превышало 39 — по три гребца на каждое весло верхнего яруса, по два на весла среднего яруса и по одному на каждое самое нижнее и самое короткое весло. Это дает нам 156 гребцов, что вкупе с 18 гоплитами, полудюжиной лучников или копейщиков с дротиками, кормчими (вероятно, четырьмя), работавшими двумя большими рулевыми веслами, укрепленными с бортов у кормы, триерархом и его двумя заместителями, а также 15 матросами составляет в сумме 200 человек.

Подобное судно, корпус которого, не считая выносных конструкций, на которых работали два верхних ряда весел, не должен был превышать 17 футов по бимсу в самой широкой части. Судно способно было развивать, вероятно, скорость полного хода около семи узлов и имело среднюю скорость, равную примерно половине этой величины. На крейсерской скорости, когда гребцы работали посменно, трирема могла проходить ежедневно от 50 до 60 миль в день при спокойном море. При попутном ветре мог использоваться парус — либо как вспомогательный движитель вдобавок к веслам, либо как основной. Гребцы не были рабами, прикованными к банкам, как несчастные, приводившие в движение галеры в поздние римские времена, но набирались из беднейших граждан или вольноотпущенников. Они могли, уложив свои весла вдоль бортов, принимать участие в абордаже или сражаться на суше. На судах более ранних моделей, таких, которые принимали участие в сражении при Саламине, гребцы оставались не защищенными, а лишь прикрытыми щитами, висевшими вдоль планширя, как на драккарах викингов. Лишь позднее появилась палуба, так называемая катастрома, дававшая частичное прикрытие гребцам и, что гораздо важнее, служившая местом сражения для морской пехоты.

Средиземноморские суда не были тем, что называют «флотом открытого моря». Когда это позволяли условия плавания, моряки днем шли на своих судах вдоль побережья, а на ночь вытаскивали их на берег — что делало неизбежным правилом окончание всех операций на зимние месяцы. Легко построенные суда не могли выдержать зимних штормов, и потери от кораблекрушений или зимних ветров, уносивших суда в открытое море, зачастую превышали потери в сражениях. Кроме того, их узкие корпуса и мелкие трюмы, а следовательно, недостаток складских помещений при относительно большом экипаже, делали необходимыми частые остановки для пополнения запасов воды и пищи.

Если мы здесь и уделили, возможно, слишком много места рассуждениям о возможных методах строительства и действий этих судов, то только потому, что они были основным оружием морских сражений этой эпохи и применялись, хотя, возможно, и с небольшими вариациями, древними греками, персами, финикийцами, карфагенянами, а позднее и древними римлянами.

Успех Афин на воде в гораздо большей степени зависел от опыта их капитанов и дисциплины гребцов, чем от неких врожденных достоинств ее тяжеловооруженных морских сил. Во многих случаях искусное маневрирование капитанов приносило победу одним только применением тарана, даже без перехода к последующему абордажу.

Таран представлял собой структурную часть корпуса судна — по сути, выдающееся вперед продолжение киля — и состоял из него и нескольких мощных брусьев, сходившихся в одной точке. Он был снабжен бронзовым клювом и был способен пробить тонкий деревянный набор корпуса галер легкой постройки того периода. Удар, нанесенный подобным устройством ниже ватерлинии, часто оказывался роковым для вражеского судна, хотя всегда существовала опасность повреждения своим собственным тараном.

Существовали два стандартных маневра; один назывался diekplous, или «прорыв сквозь» линию вражеских судов, ломая весла и осыпая врага градом стрел и дротиков; и periplous, или фланговая атака. Последнее предполагало быстрое маневрирование; для его осуществления важнейшую роль играли опыт и быстрая оценка обстановки триерархом, а также подготовленность и слаженные действия гребцов. Упустив удачный момент, можно было подставить врагу уязвимую часть своего судна, и тогда атакуемый становился атакующим. Когда гребцы одного борта изо всех работали веслами вперед, а другого — назад, даже значительных размеров галера могла развернуться едва ли не на месте с удивительной скоростью. Пример такого удачного маневрирования приводится у Фукидида. Небольшой афинский флот, состоявший из двадцати судов, был атакован гораздо более значительными силами пелопоннесцев. Замыкавшие строй несколько афинских судов были потоплены, но одиннадцать судов смогли вырваться, преследуемые двадцатью вражескими. Один из кораблей пелопоннесцев значительно обогнал других и приближался к замыкающему судну афинцев, которое уже почти достигло рейда порта Наупакт. На рейде стояло на якоре торговое судно, и афинский боевой корабль прошел совсем рядом с ним. Затем, резко развернувшись вокруг стоявшего на якоре «купца», он резко пошел наперерез курсу приближающегося врага, нанес головному пелопоннесскому судну удар тараном в борт и потопил его. Столь неожиданный и успешный маневр привел в замешательство противника и в то же время воодушевил афинян, которые перешли в атаку, потопили шесть судов пелопоннесцев и отбили несколько своих, захваченных теми в первоначальной схватке.

Примером тактики ближнего боя тех дней стало сражение между двадцатью афинскими судами под командованием Формиона и сорока семью судами коринфян и их союзников. Коринфяне совершенно не стремились вступать в бой со столь сильным противником, но, будучи застигнутыми в открытом морс, выстроили свои суда в круг, кормой к его центру, подобно ощетинившемуся во все стороны ежу, и приготовились к нападению. Формион, ожидая окончания штиля и надеясь на то, что поднявшийся ветер смешает тесный строй неприятеля, выстроил свои суда в кильватерную колонну, которая, работая веслами, стала кружить вокруг сбившихся в кольцо коринфских судов.

Вот как описывает все происшедшее затем Фукидид: «Он рассчитывал на то, что сможет сам выбрать наиболее подходящий момент для нападения, когда сила и направление ветра будут для него наиболее выгодны. Когда ветер усилился, вражеские суда сгрудились на тесном пространстве. Порыв ветра бросил на эту массу судов одно маленькое судно афинян, и строй тут же сломался, суда коринфян стали сталкиваться, весла перемешались, они, крича, стали пытаться расцепиться. За этими криками, мольбами и проклятиями не слышны были команды капитанов и боцманов, вражеские суда стали совершенно неуправляемыми. В этот момент Формион дал сигнал афинским судам к атаке. Первым же было потоплено флагманское судно с адмиралом на борту, после чего уже никто и не помышлял о сопротивлении, но только о бегстве…»

Никакой рассказ о древнегреческих солдатах не будет полон без упоминания знаменитого «марша десяти тысяч», который Ксенофонт обессмертил в своем «Анабасисе». Ничто лучше не характеризует интеллект, инициативу и самодисциплину древнегреческих воинов, чем это волнующее повествование о переходе целой армии греческих наемников по дебрям Малой Азии и их последующем отступлении в разгар зимы через горные области Армении.

Вкратце повесть эта рассказывает о следующем. После смерти персидского монарха Дария на трон взошел его старший сын Артаксеркс. Его младший брат Кир, сатрап в Малой Азии, решил попытаться свергнуть своего брата с трона и с этой целью собрал большую армию в окрестностях своей столицы Сарды, находившейся в примерно пятидесяти милях к востоку от современного турецкого города Измир (античная Смирна). Подавляющее большинство воинов — около 100 000 человек — были восточного происхождения, но Кир отдал должное превосходству греческих солдат, основу его армии составили около 13 000 греков, в числе которых 10 600 человек были гоплитами. Примерно 700 из них были лакедемонянами, отправленными Киру правительством Спарты, которое было многим обязано персидскому царю за былую поддержку. Остальные прибыли из многих других городов-государств, поскольку в Греции в 401 году до н. э. имелось большое количество смелых людей, готовых отправиться в предприятие, предложенное Киром. Прошло только три года с тех пор, как потерпевшие поражение афиняне и их завоеватели-спартанцы плечом к плечу проделали под звуки флейт путь по протяженной долине, соединяющей Пирей с Афинами. Окончание затянувшегося военного конфликта и вспышка сильных волнений, потрясших многие греческие города, выбросили на военный рынок множество наемников и солдат-граждан, которых больше не привлекали прелести тихой цивильной жизни.

Эти вольные солдаты были навербованы Клеархом; истинная цель всего предприятия сначала держалась от них в строжайшем секрете по понятным причинам: одно дело — принимать участие в кампании под руководством Кира, щедрого молодого сатрапа, действуя против горцев Писидии (что было официальной целью кампании, сообщенной армии), и совсем другое — вступить в самое сердце Среднего Востока под командованием Кира — претендента на трон с целью свержения самого Великого царя. Но к тому времени, когда экспедиционный корпус преодолел переход к Киликийским Воротам [25] через труднопроходимые горы Тавра и начал спуск к Тарсу, даже самым тупым копьеносцам стало ясно, что объявленная цель похода является не более чем выдумкой, а многие даже стали догадываться о его подлинной цели.

Наемники отказались следовать дальше. Клеарх, приверженец строгой дисциплины, прибег было к угрозам — но бунт уже зашел слишком далеко. Тогда он решил испробовать хитрость. Рыдая, он сообщил собравшимся вокруг него грекам, что их действия поставили его перед жестокой дилеммой: он должен либо нарушить свое слово, данное Киру, либо бросить свои войска. На последнее, сказал он, он никогда не пойдет, но если они больше не будут получать плату от Кира, то как они захотят поступить?

К Киру направилась депутация, некоторые из членов которой были доверенными людьми Клеарха, для выяснения его истинных намерений. Кир сообщил им, что в его планы входит дать сражение его старому врагу, находящемуся в настоящее время на Евфрате, и обещал платить солдатам повышенное жалованье. Продолжая испытывать в душе определенные сомнения, греки согласились продолжить марш.

Все то же самое повторилось, когда войско подошло к Евфрату, — и Кир наконец вынужден был сознаться, что его целью был Вавилон и свержение Великого царя. Обещана была еще более высокая плата, поднявшийся было ропот смолк, и армия пустилась в свой долгий поход вниз по течению Евфрата. У селения Кунакса (sic!), примерно в шестидесяти милях от точки своего назначения, они были остановлены армией Великого царя. В последовавшей за этим битве греки сражались на правом фланге — хотя Кир (который сам начинал становиться великим вождем и в случае, если бы стал им, оказался бы серьезной угрозой для греческого мира) настаивал, чтобы Клеарх переставил их ближе к левому флангу, где его удары пришлись бы по вражескому центру. Именно в центре занимал позиции Артаксеркс, и его поражение или бегство могло решить исход всей битвы. К сожалению, Клеарх не решился отступить от греческой военной максимы, гласившей, что правый фланг никогда не должен позволять обойти себя.

Сражение закипело, и греки стали обходить противника, оставляя его слева от себя. Кир, находившийся в центре, предпринял попытку прорваться конницей и захватить своего брата. Но, вырвавшись далеко вперед, без отставшего прикрытия, он был убит, а его армия тут же пустилась в бегство. Победоносные греки, вернувшись после погони за неприятелем, обнаружили, что оставшаяся часть армии бежала, их лагерь разграблен, а принц, от которого они ожидали столь многого, мертв. Потрясенные, но отнюдь не побежденные, они отвергли требование Артаксеркса о сдаче. Чтобы отделаться от столь неприятных (да еще и непобедимых) визитеров, персидский монарх согласился снабдить их продовольствием. Его полководец Тиссаферн взялся провести их домой маршрутом, на котором они смогли бы найти продовольствие для обратного пути (вся территория вдоль 1500-мильной дороги от Сард была обобрана армией еще по дороге сюда). Возвращаясь от Вавилона в Мидию вдоль левого берега Тигра, греки форсировали реку Большой Заб несколько ниже античных развалин города Ниневия. Здесь разногласия между греками и их персидским эскортом достигли апогея, и Тиссаферн пригласил греческих лидеров на совещание. Ничего не подозревая, Клеарх с четырьмя своими генералами, двадцатью офицерами и несколькими телохранителями прибыл в лагерь Артаксеркса, где все они были убиты, и лишь одному тяжелораненому воину удалось пробиться обратно к грекам.

Персидский сатрап не имел никакого желания предпринимать атаку на основные силы греков. Он предполагал, что, оказавшись в странной и незнакомой для них стране, лишившись своих командиров, они прочувствуют весь ужас ситуации и тут же сдадутся в плен. Армия, состоявшая из азиатов, несомненно, так бы и сделала, но греки поступили по-другому. Их природный разум и чувство дисциплины подсказали им, что, если они хотят снова увидеть населенную своими сородичами страну, они должны оставаться организованной армией, а не толпой беженцев. Они не представляли в полном объеме всех опасностей и трудностей, лежащих перед ними, но их солдатский опыт подсказывал, что пробиться сквозь многие мили незнакомой и враждебной для них страны будет труднейшим предприятием. Тем не менее без всякой паники, на которую так рассчитывал Тиссаферн, они спокойно избрали себе новых вождей, которым предстояло командовать ими на обратном пути.

К счастью для них и для их потомства, среди них оказался афинский всадник по имени Ксенофонт. Сословие всадников по политическим соображениям было не слишком популярно в Афинах в 401 году до н. э., и Ксенофонт — блестящий молодой человек (которому тогда было около 30 лет), солдат и философ, называвший Сократа своим другом, с радостью воспользовался шансом сопровождать экспедицию в качестве волонтера, не имея никакого формального звания. Его природный ум и здравый смысл сделали его популярным, и в сложившихся обстоятельствах он был избран генералом. Очень быстро его способности к убеждению и дар лидерства сделали его командующим.

Беспрецедентный поход греческих воинов и возвращение их в родной им мир Греции стали объектом эпических повествований о высоком воинском опыте и стойкости. Переправы через безымянные реки, переходы через высокие горные кряжи, бесконечная борьба с холодом, голодом и дикими местными племенами — во всех этих испытаниях греческая армия сохранила свое единство и дисциплинированность, поддерживаемую не насилием, но здравым смыслом. Никогда еще горстке людей не приходилось совершать подобный марш, пересекая одну из самых диких стран Малой Азии, без проводников или опытных офицеров, в самый разгар зимы.

Поскольку войско не располагало проводниками, было принято решение пробиваться на север, к побережью Черного моря, на берегах которого располагались греческие колонии. На первых этапах похода войско беспокоили отдельными наскоками отряды Тиссаферна, которые днем держались на значительном расстоянии от греков, а на ночь устраивались лагерем не ближе шестидесяти стадиев (около семи миль) от них. Частью сил Тиссаферна были всадники, которые в случае атаки должны были распутать стреноженных лошадей, быстро взнуздать их, а к тому же и надеть свое собственное защитное снаряжение. Можно представить себе суматоху, которая возникла бы, если все это надо было проделать за несколько минут в случае нападения. Замечание Ксенофонта о том, что «персидская армия в ночных условиях плохо управляема», можно смело считать преуменьшением.

Критские лучники уступали персам в дальности стрельбы, а греческие копьеметатели не могли поразить своими дротиками персидских пращников. Не могли греки, лишенные конницы, и отогнать персов на безопасное расстояние. Число раненных в частых стычках все росло, а греки были лишены возможности достойно ответить своим преследователям. В конце концов Ксенофонт отобрал лучших наездников из числа рядовых пехотинцев, посадил их на лучших из обозных лошадей и вручил командование над ними немногим оставшимся в живых офицерам конницы. Создав таким образом конное подразделение численностью в пятьдесят человек, он поручил им держать вражеских пращников и лучников на безопасном расстоянии. Зная также, что среди пехотинцев есть много родосцев, Ксенофонт вызвал самых опытных из них в обращении с пращой — родосцы славились как отменные пращники. Две сотни добровольцев были вооружены импровизированными пращами. Теперь преимущество в этом роде вооружения перешло на сторону греков, потому что родосцы в соответствии со своими обычаями использовали при стрельбе свинцовые пули, которые они посылали на расстояние вдвое большее, чем тяжелые камни, используемые персами.

Так, импровизируя по мере сил и необходимости, греки продолжали продвигаться на север — покинув Мидию и углубившись в дикую холмистую местность Кардухи. Обитатели ее в те времена были не более сговорчивыми, чем их потомки в наши дни, и, когда греки с огромным трудом пробирались по горным тропам, дикие горцы обрушивали на их головы деревья, скатывали огромные камни, осыпали дротиками и стрелами, нанося изрядный урон. Когда же это угрюмое нагорье осталось позади и греки вышли к реке, являвшейся границей Армении, они обнаружили, что сатрап этой провинции со своими войсками поджидает их на дальнем берегу, а позади них еще маячат разъяренные горцы. Искусным маневром они все же форсировали реку и смогли договориться с сатрапом о беспрепятственном проходе через его территорию в обмен на обещание не грабить население. (В этом случае трофеи состояли бы исключительно из продовольствия. Солдаты, идущие по неприятельской территории, обычно легки на грабеж, но нам трудно представить себе ветеранов, отягощающих себя бесполезными украшениями и безделушками, когда перед ними на пути вздымаются снежные шапки гор.)

Пересечение подобной местности в самый разгар зимы стало для греков суровой проверкой на выносливость. Маршрут их перехода примерно вел от современного Мосула вдоль западного берега озера Ван, расположенного на высоте около 6000 футов, а затем проходил между 10 000-футовыми пиками в окрестностях Эрзерума. Здесь они снова оказались во враждебном окружении; местные племена были прекрасными лучниками, вооруженными мощными луками, примерно трех локтей в длину. (Античный локоть, используемый в качестве меры длины в Древней Греции, варьировался от 18,25 до 20,25 дюйма, так что эти луки могли иметь длину до четырех с половиной футов. То обстоятельство, что подобные луки привлекли внимание Ксенофонта, свидетельствует, сколь короткими были обычные луки, использовавшиеся греками.)

Но конец долгого пути был уже близок. Пробив себе дорогу сквозь земли воинственных жителей гор и холмов, греки вышли наконец к городу Гюмниас, где нашли дружественный прием и узнали, что находятся неподалеку от города Трапезус (современный Трабзон в Турции). Они тут же получили проводника и «на пятый день приблизились к горе Фехес, и, когда авангард достиг перевала, поднялся сильный крик. Когда Ксенофонт, двигавшийся в арьергарде, и другие воины услышали эти крики, они подумали было, что на них напали враги. Однако, когда крики стали усиливаться по мере того, как новые группы воинов подходили к перевалу, Ксенофонт подумал, что происходит нечто более серьезное, и вместе с несколькими конниками галопом вырвался вперед. Когда он подскакал поближе, то услышал громкий крик своих воинов: «Море! Море!»

Из легендарного «марша десяти тысяч» вернулись около 8600 человек, вполне боеспособных и в добром здравии, мужественно преодолевших все тяготы похода. Поразительный переход был завершен, и военная история пополнилась еще одной славной страницей.

«Марш десяти тысяч» был окончен, и вскоре основная масса легендарных греков была завербована Спартой для ведения войны с Персией. Их предводитель Ксенофонт, который теперь тоже служил Спарте, последовал за ними. В этой кампании он взял в плен персидского вельможу и его семью. Полученный за них выкуп дал ему возможность поселиться в Спарте, где он провел отпущенные ему богами дни в тиши и покое, перемежая их охотой и письменными воспоминаниями о былых походах.

Несмотря на то что Ксенофонт, по существу, был дилетантом в военных делах, или, возможно, именно потому, он обладал способностью к импровизации и в особых обстоятельствах применял тактику, не описанную в военных учебниках греков. Так, в одном случае было необходимо очистить от врага упорно удерживаемый им гребень горы. Подходы к нему вели по пересеченной местности, на которой фаланга действовать не могла. Ксенофонт сформировал из своих воинов несколько групп, построив их в колонны по нескольку сотен человек в каждой. Колонны двигались самыми удобными маршрутами, стараясь как можно точнее сохранять строй. Интервалы между колоннами были таковы, что каждая группа охватывала какое-то из неприятельских формирований. Фланги колонн прикрывали отряды легковооруженных воинов, группы лучников и пращников двигались впереди в качестве застрельщиков — в целом весь ход атаки гораздо больше походил на тактику XX века, чем на 400 год н. э. В другом случае Ксенофонт расположил резерв в составе трех отрядов, каждый по две сотни тяжеловооруженных воинов, на расстоянии пятидесяти ярдов позади каждого из флангов и центра основного строя. Такое решение тоже было отступлением от канонов: обычно греки обрушивали на врага всю тяжесть своего войска.

Значение опыта этой кампании не было забыто греками. Практически случайное поражение в битве при Кунаксе не сыграло никакой роли. Гораздо важнее стало то, что греческие силы углубились почти на 1500 миль по направлению к персидской столице и нанесли там поражение войску Великого царя. За восемьдесят лет до этого персы взяли штурмом и разграбили Афины. Теперь волна мщения обрушилась на обидчиков и уже греческие воины мечтали о разграблении богатейших городов и дворцов Азии. Сцена была расчищена, а на севере Греции происходили события, которые вот-вот должны были выдвинуть на нее главного героя.

Взлет Фив представляет интерес тем, что в значительной мере своими успехами они были обязаны превосходным солдатам и тем изменениям, которые те привнесли в освященную веками боевую тактику своего времени. Более того, приложение этой тактики к своему стилю сражения поставило македонцев на какое-то время во главу греческих государств и сделало их покорителями могучей империи персов.

Спарта воевала с Фивами. Армия лакедемонян и их союзников продвигалась по направлению к Фивам, когда на пути ее, у селения Луктра, встала фиванская армия под командованием Эпаминонда. Фиванцы превосходили неприятеля в численности, но тем не менее едва ли могли надеяться разгромить грозных спартанцев. Однако Эпаминонд, сообразив, что если ему удастся нанести поражение лакедемонянам, то это вызовет смятение в рядах их союзников, выстроил фиванцев в фалангу глубиной в пятьдесят человек, вместо гораздо более привычной длинной и относительно неглубокой линии. Всю эту массу воинов он расположил на обычно более слабом левом фланге, напротив спартанцев, которые, как всегда, заняли свое почетное место на правом фланге. После начала битвы, когда незначительные силы спартанской конницы были оттеснены с поля битвы, правый фланг спартанцев начал быстро спускаться по склону холма в своем привычном неотразимом наступательном порыве. Фиванцы тоже начали спуск со своего холма в узкую долину, расположенную между двумя армиями, но двигались при этом уступом, имея сильный левый фланг впереди, а более слабый правый фланг несколько сзади. Спартанцы, фаланга которых в этом случае имела в глубину двенадцать рядов, не смогли выдержать удар и мощный напор плотной фиванской фаланги. Их царь Клеомврот погиб в бою, и правый фланг спартанцев был вынужден отступить на холм к лагерю. Их союзники, увидев поражение и отход непобедимых гоплитов правого фланга, тоже поспешили отступить. На поле боя пало около тысячи лакедемонян, в том числе четыреста спартанцев, что было неслыханным поражением, которое потрясло всю Спарту и изумило весь греческий мир. По современным понятиям четыреста спартанцев, возможно, и не представляются особо значительными потерями, но следует помнить, что Спарта приходила в упадок от постоянной убыли мужского населения, так что в этом списке погибших числилась примерно одна четвертая часть ее граждан, способных носить оружие.

В течение девяти лет после Луктры Фивы играли ведущую роль на сцене греческой политики. Затем при Мантинее Эпаминонд встретился с союзной армией лакедемонян, афинян, мантинейцев и других. Используя отработанную при Луктре тактику, он снова сосредоточил фиванцев на левом фланге, и они опять прорвали более тонкий строй спартанцев. Как и при Луктре, исход битвы был решен этой атакой, но Эпаминонд пал. предводительствуя своими победоносными войсками. Весть о смерти их великого военачальника вызвала панику в рядах фиванцев и их последующее отступление к своему лагерю. Его смерть стала знамением конца превосходства фиванцев, и вскоре центр силы сместился далее к северу.

Спартанцы, как представляется, так и не извлекли никаких уроков из своего предыдущего поражения, и их тактика, а также тактика их союзников не претерпела никакого изменения, столкнувшись с новой фиванской диспозицией. Как уже было замечено выше — долгие годы военного превосходства на суше или на море приводят к окостенению военной мысли, превращению ее в застывшую схему, неспособную противостоять новациям.

На севере греческого архипелага располагалось царство Македония. Населявшие ее македонцы были греками по языку и традициям, но из-за своей удаленности от основных центров греческой культуры считались народом грубым и неотесанным. Это были воинственные люди, которые, ведя постоянные сражения со своими наполовину варварскими соседями — фракийцами и иллирийцами, — всегда были готовы скрестить свое оружие с любым врагом. Цари Македонии занимали двойственное положение как правители, выступая абсолютными владыками для живущих на побережье македонцев и главами феодальных кланов для буйных и непокорных племен, живших в горах, многие из которых имели иллирийское происхождение.

В правление способного и энергичного Филиппа II страна была полностью объединена. Будучи подростком, Филипп провел несколько лет заложником в Фивах, причем его наставником в это время был признанный военный гений — Эпаминонд, у которого заложник многому научился. Позднее Филипп усовершенствовал плотность фиванского строя — уменьшил глубину фаланги до шестнадцати рядов и увеличил интервалы между ними, что сделало фалангу более маневренной. Длина копий была также увеличена таким образом, что, будучи опущенными, острия копий пятого рада выступали перед фронтом первого ряда. Добавка длины в пять футов позволяла копейщику держать свое оружие наперевес и способствовала лучшему его балансу.

Поскольку удлиненное копье приходилось держать двумя руками, то вследствие этого был уменьшен размер щита, который теперь крепился ремнями за левую руку, чтобы кистью ее можно было поддерживать копье. Во всем остальном защитное вооружение и оснащение ничем не отличалось от обычного греческого гоплита.

Основная разница в тактике Филиппа и других греческих государств состояла в том, что он стал широко применять конницу. Социальная структура крупнейшего аграрного царства была такова, что она обеспечивала существование значительного числа деревенских «сквайров» — мелкопоместных аристократов, с детства привычных к верховой езде, тех, кто, по существу, вынес на своих плечах все сражения предыдущих правлений. Это постоянное наличие практически подготовленных конников, бывших в постоянном дефиците в армиях других греческих государств, оказало большое влияние на развитие тактики, благодаря которой Македония вышла на уровень крупного военного государства. Несмотря на постоянное совершенствование пехотных формаций, конница оставалась одной из самых значительных, если не самой значительной частью боевой линии в сражениях. Обычное соотношение конницы к пехоте колебалось от одного к двенадцати до одного к шестнадцати. В армии Александра Македонского накануне его вторжения в Персию конница находилась в соотношении один к шести, а в битве при Арбеле участвовало 7000 всадников и 40 000 пехотинцев.

Македония была относительно бедным государством; ее населяли люди, больше привыкшие обрабатывать землю, а не торговать. Обретение богатых копей в горном массиве Пангей на восточной границе страны обеспечило Филиппу поступление в год более 1000 талантов — громадной суммы, сделавшей Македонию одним из самых богатых греческих государств. Обладая, таким образом, хорошо организованной армией и полной казной, Филипп начал осуществлять программу экспансии, которая с неизбежностью привела его к конфликту с греческими городами юга полуострова. Разозленные острыми речами оратора-политика Демосфена, афиняне в конце концов пошли на союз со своими старыми врагами фиванцами. Сражение, которое должно было решить судьбу Греции, состоялось под Херонеей в 338 году до н. э.

Нам мало что известно о собственно битве, которая завершилась поражением союзников. Если она развивалась по обычной тактике македонцев, то Филипп противопоставил фиванской фаланге свою македонскую пехоту и в то же самое время отвел несколько назад свой более слабый фланг. Его конница, которой командовал его юный сын Александр, была размещена на фланге его фаланги, чтобы нанести удар фиванцам, когда их ряды смешаются, сражаясь с македонскими копьеносцами. Предположительно, именно в результате такой комбинации фиванцы и потерпели поражение, после чего победоносный фланг македонцев развернулся и, поддержанный конницей, сокрушил афинян.

Это сражение принесло Филиппу контроль над всей Грецией, хотя и не объединило города-государства в единую эллинистическую державу. Греческие общины отнюдь не горели желанием видеть Грецию под правлением Македонии, государства, которое они считали наполовину варварским. Не вызывали у них сколько-нибудь сильного энтузиазма и грандиозные планы Филиппа по вторжению в Персию. Но еще до того, как он начал осуществлять эти планы, возникшие в его империи беспорядки привели к его убийству (в 336 году до н. э.), вероятнее всего совершенному по наущению его бывшей жены, матери Александра. Своему сыну, которому суждено было стать одним из самых прославленных военачальников и завоевателей, Филипп оставил в наследство великолепную армию, объединенную и процветающую страну и неутоленные амбиции. Все это он создал ценой вечных тягот, борьбы и интриг. Демосфен писал о нем: «Чтобы создать империю и упрочить власть, он пожертвовал своим глазом, ключица его была сломана, левая рука и левая нога искалечены. Он приносил в жертву судьбе любую часть своего тела, которую той угодно было взять, с тем чтобы она возместила ему их потерю славой».

Под командованием Александра боеспособность греко-македонской армии достигла высочайшего уровня. Тяжелая пехота, вооруженная сарисами, была организована в особые подразделения, или бригады. Эти бригады в дальнейшем были разделены на еще более мелкие подразделения. Подобное деление сделало фалангу гораздо более мобильной. Теперь она стала напоминать стену, но не монолитную, а сложенную из отдельных блоков, не тупо-прочную, а частично подвижную, но сохранившую при этом всю свою прочность. Фаланга более не была решающим фактором на поле боя. Теперь она больше была похожа на крепость, ощетинившуюся копьями, из-за подвижного основания которой могла действовать конница. Существующее до сих пор мнение относительно истинного назначения македонской фаланги в значительной мере ошибочно — собранные в одном месте люди и копья отнюдь не были неким единым формированием, одной своей массой, в неодолимом движении, сметающим всех своих врагов. Подлинной ударной силой теперь становилась конница, в частности тяжелая конница правого фланга. Эти подразделения конницы были сведены в восемь эскадронов, один из которых представлял собой царскую гвардию. Другие подразделения тяжелой конницы — фессалийцы, вторые после македонцев по храбрости и эффективности, — размешались на левом фланге. Оба фланга, правый и левый, были также усилены легкой конницей и легковооруженной пехотой.

БИТВА ПРИ ГАВГАМЕЛАХ (АРБЕЛЕ) — 331 г. до н. э.

^{1. Расположение противостоящих армий. Из этой позиции Александр двинул свои войска диагонально против левого фланга персов.}

^{2. Конница Дария на левом фланге попыталась отразить эту атаку. Она была встречена легкой конницей и легкой пехотой Александра. Пока продолжалась эта схватка, персидские колесницы попытались атаковать, но были остановлены лучниками и легкими пехотинцами, прикрывшими собой тяжелую кавалерию.}

^{3. Вместо того чтобы атаковать левый фланг персов, Александр развернул свою конницу и четыре подразделения фаланги и нанес ими удар по центру персидского войска. Дарий обратился в бегство, за ним последовала персидская конница левого фланга.}

^{4. Тем временем вследствие быстрого продвижения Александра в строю его сил образовался разрыв. Сквозь него вклинились оставшиеся конники персов, отрезав левый фланг Александра, которым командовал Пармений, и попытались захватить лагерь.}

^{5. Видя положение Пармения, Александр прервал преследование разбитого левого фланга персов и бросил свою тяжелую конницу на помощь Пармению. После упорной схватки персидская конница обратилась в бегство, и преследование войска Дария возобновилось.}

Другим нововведением было создание нового класса пехотинцев. Эти великолепно подготовленные ипасписты представляли собой нечто среднее между тяжеловооруженными копьеносцами регулярной фаланги и легковооруженными пелтастами. Они образовывали переходное звено между фалангой и тяжелой конницей, носили защитные доспехи и были вооружены более коротким копьем, гораздо более удобным для наступательных действий, чем неуклюжее копье фаланги. Отчасти они напоминали отлично организованных пелтастов Ификрата или, возможно, греческих копьеносцев времен старых войн с персами. Демонстрируя важность этих новых подразделений, отборные отряды ипаспистов стали пешей царской гвардией, агемой, в дополнение к конной царской гвардии. В сражении подвижные подразделения ипаспистов, расположенные между конницей и фалангами, прикрывали левый фланг одного и правый фланг другого подразделения. Если тяжелая конница успешно прорывала вражеский фронт, то подразделения ипаспистов в количестве 6000 человек были готовы воспользоваться ее успехом и расширить прорыв.

По своей сути тактика македонцев основывалась на атаке подразделений фаланги, эшелонированной в глубину, при этом правофланговое подразделение первым наносило удар по врагу. Сковав таким образом вражеский фронт фалангой и тяжелой конницей справа, подразделения конницы под командованием самого Александра наносили удар по левому флангу врага, будучи поддержанными ипаспистами. Тем временем любая попытка со стороны неприятеля атаковать с фланга македонскую фалангу была бы пресечена фессалийской тяжелой конницей и прикрытием фланга, состоящего из легкой конницы и легковооруженной пехоты. Подобный же заслон прикрывал правый фланг подразделений фаланги и был готов двинуться вперед, обходя левый фланг неприятеля, если бы атака тяжелой конницы увенчалась успехом. Вся эта тактическая система предполагала взаимную поддержку и сочетание относительно неподвижной фаланги и в высшей степени подвижной массы тяжелой конницы, а также их пехотного прикрытия.

Было бы ошибочным считать, что все сражения Александра разворачивались по одной и той же схеме. Его полководческий гений проявлялся скорее в искусных комбинациях и маневрах подразделений своего великолепно подготовленного войска. Прекрасным доказательством этому служат его переход через Гидасп в ходе его индийской кампании и последующее сражение с царем Пором [26], имевшим в составе своего войска около сотни слонов. Подобная свобода сочетания действий небольших подразделений и стала одним из самых значительных новшеств, привнесенных в искусство войны Александром и его преемниками. Молодой полководец также обладал высочайшей степени даром вызывать в своих соратниках сильнейшее воодушевление и энтузиазм, которые побуждали их следовать за своим вождем через дикие пространства Центральной Азии вплоть до западных отрогов могучего Гиндукуша.

Проследив по карте его маршрут и принимая во внимание хотя бы только трудности передвижения по пересеченной местности, нам остается лишь удивляться дисциплине, бесстрашию и преданности воинов, последовавших за своим юным полководцем от берегов Эгейского моря покорять совершенно неведомые тогда страны. Редко когда солдаты совершали большее, и если имя Александра Македонского стало бессмертным, то в этом немалая заслуга принадлежит несгибаемым македонцам и воинам других греческих государств, из которых состояла его армия. Однако его друзья, офицеры и генералы, с гораздо большими трудностями могли без страха и сомнения служить своему блистательному вождю, чем рядовые воины. Убеждение Александра в божественности своего происхождения, его явно выраженное желание, чтобы греки наравне с персами воздавали ему божественные почести, стало одной из основных причин многих разочарований. Скорая расправа с одним из ветеранов, полководцем Пармением, героем многих крупнейших военных операций Македонии, сражавшимся еще плечом к плечу с его отцом, оттолкнуло многих преданных Александру воинов. Для его офицеров, ветеранов памятных сражений, многим из которых было далеко за сорок, нелегко давалось даже само общение с молодым военачальником, который в возрасте двадцати пяти лет нанес поражение крупнейшей мировой империи. И это общение тяжелее вдвойне, если человек, обладающий верховной воинской властью, считает себя богом. Однако, как это бывает с крупнейшими завоевателями, зловоние от бесчисленного количества разлагающихся трупов перекрывал сладкий запах успеха, и у Александра всегда хватало ревностных последователей.

После смерти молодого правителя в возрасте тридцати трех лет от малярии эти же самые ревностные его последователи стали рвать его империю на части. Естественно, для этого пришлось прибегнуть к силе оружия, и история последующих 150 лет, вплоть до прихода римлян, представляет собой вереницу бесконечных битв между государствами, возникшими на обломках империи Александра. В военном аспекте представляет интерес расширение использования наемников, которым на Востоке платили за службу золотом, и вырождение армий некоторых македонских монархов Малой Азии в массовые армии старого типа. Вооруженные силы Птолемея II (309—246 до н. э.), как отмечают хроники, насчитывали 200 000 человек пехоты, 40 000 всадников, имели многочисленные колесницы и слонов, а также флот в составе 1500 военных судов. Большинство цифр, приводимых в античных хрониках, следует воспринимать с осторожностью, но в данном случае нет сомнения в том, что данный монарх обладал армией, характеристики которой, а следовательно, и ее тактические возможности были скорее азиатскими, чем греческими.

Изменения в строе фаланги, которые Александр, как утверждают хроники, приказал ввести незадолго до своей смерти, скорее всего, на самом деле относятся к нововведениям несколько более раннего периода. В ходе этих изменений первые три ряда фаланги и последний ряд формировались из македонцев, вооруженных копьями, тогда как промежуточные двенадцать рядов состояли из персов, вооруженных луками и дротиками. Это достаточно странное сочетание было введено, видимо, в попытке соединить мощь ударного действия метательных снарядов и натиска пехоты, но, скорее всего, осталось чисто теоретическим. Если же оно и в самом деле было введено в практику в порядке эксперимента, то такое сочетание различного оружия и национальностей должно было представлять значительные трудности, и хроники молчат об его успешном применении на поле битвы. Если же, с другой стороны, такая формация и в самом деле была создана Александром, то это свидетельствует как о его желании ввести в практику войны нечто новое, так и о трудностях получения новых рекрутов-македонцев с далекой родины.

Описанная Плутархом жизнь Евмена, солдата, придворного и друга Филиппа и Александра, его полководца во время похода в Индию, дает нам представление о тех беспокойных временах, которые последовали за смертью Александра. Евмен был родом из Херсонеса Фракийского—с полуострова к западу от Геллеспонта. Это означало, что для македонцев он был иностранцем и чужаком, а то обстоятельство, что он стал другом и доверенным лицом Александра, лишь добавляло к этой неприязни еще и ревность. В этой работе не представляется возможным попытаться восстановить все интриги этого «преемника» великого полководца, но из описания Плутарха мы можем понять, сколь могущественными были банды македонских наемников, в особенности тех, кто некогда служил в армиях Александра. Евмен, который в своем качестве сатрапа Каппадокии и Пафлагонии должен был содержать армию, обнаружил, что македонская пята «высокомерна и кичлива». Чтобы укрепить свою власть, он создал и подготовил конницу в составе 6300 всадников, с которыми одержал победу над своими коллегами (все конфликтовавшие между собой полководцы некогда были братьями по оружию, а многие еще и близкими друзьями). Вторгшаяся фаланга его врагов была атакована, «разбита и обращена в бегство», затем с нее была взята клятва служить под началом победителя — распространенный обычай, если дело шло о подразделениях наемников-ветеранов (и потому весьма ценных в качестве воинов).

Далее мы узнаем, что, когда Кратер, известный генерал Александра и популярный у македонцев военачальник, оказался на территории Евмена вместе со своим коллегой Неоптолемом, Евмен был якобы введен в заблуждение, приняв свои собственные войска за вражеские. Сражение было яростным, «копья ломались как щепки, и тогда солдаты вступили в рукопашную, обнажив свои мечи». Кратер был смертельно ранен, а Евмен убил Неоптолема в ходе рукопашной схватки. Смерть любимого солдатами Кратера побудила вождей македонского мира присудить Евмена к смерти, но его собственные македонцы, хорошо им оплаченные, заступились за своего благодетеля.

В качестве примера коварства Евмена и частых «договоренностей» между враждующими командующими приведем ситуацию, сложившуюся во время отступления Евмена, когда тому представился случай захватить богатый обоз своего основного противника. Но «он боялся, что его воины, захватив столь богатые трофеи, будут нагружены сверх всякой меры и не смогут быстро отступать». Понимая, что он не сможет удержать их от грабежа, и не осмеливаясь отдать приказ не трогать столь ценные трофеи, он тайно выслал от себя гонца к командиру обоза, посоветовав тому как можно скорее укрыть обоз в безопасном месте среди холмов. Немного выждав, он отдал приказ об атаке, но тут же отменил его, как только стало ясно, что противник занял слишком сильную позицию. Таким образом он обрел друга в лице командира обоза и в то же время избавился от необходимости противопоставить себя своим собственным воинам.

Его успехи и репутация в конце концов вызвали неприязнь к нему некоторых из его офицеров, и в частности командиров аргироаспидов. Эти «серебряные щиты» были подразделением ветеранов, состоявшим из 3000 ипаспистов, сохранивших свою обособленность как отдельная часть и после смерти Александра. Они считались непобедимыми. В ходе последнего сражения Евмена против Антигона рядовые аргироаспиды остались верными ему. Плутарх писал: «…он наконец выстроил своих воинов в боевой порядок и тем ободрил как греков, так и варваров, поскольку то были фаланги аргироаспидов, и враг никогда не смог бы противостоять им. Они были самыми старыми из солдат-ветеранов Филиппа и Александра, самыми испытанными воинами, не знавшими поражений; большинству из них было под семьдесят, и уж никак не менее шестидесяти лет. А когда они пошли в атаку на войско Антигона с криками: «Вы сражаетесь против ваших отцов, негодяи!» — то яростно набросились на своих противников, обратив всю фалангу в бегство, потому что никто не мог противостоять им, и большая часть погибших пала от их рук». Но конница Евмена была рассеяна, и он потерял свой обоз, предательски сданный врагу. Тогда, узнав о потере всех своих трофеев, «серебряные щиты», ставшие теперь наемниками в самом дурном смысле этого слова, бесчестно предали своего генерала в обмен на свою добычу; столь позорное поведение вынудило Антигона позднее казнить их командира и распустить эту часть.

Эта история типична для того времени, и если в ней отведено довольно много места для описания достаточно скромного полководца, то это потому, что она не претендует на передачу «духа» того времени. Гораздо интереснее упоминание о возрасте македонских ветеранов. Воину, сражавшемуся в битве при Херонее в возрасте сорока лет, было бы около шестидесяти двух лет в год предательства Евмена. Чистоплотность, хорошие санитарные средства, дисциплина и привитое умение ухаживать за своим телом, возможно, могут служить объяснением разницы между долгожительством греков и достаточно краткой жизнью обычного средневекового солдата. Весьма сомнительно, чтобы в Средние века можно было найти много таких же подразделений в три тысячи человек, способных маневрировать в аналогичном защитном вооружении или проделывать такие же переходы, будучи даже наполовину моложе.

В более поздний период аркадийский полководец Филопемен (253—184 до н. э.), прозванный «последним эллином», стал примером талантливого тактика и отличного солдата. В ранней юности он отличился в сражении между македонцами и спартанцами, атаковав противника (без команды) в критический момент боя. Это наступление решило исход битвы и принесло ему благодарность македонского генерала. Спустя годы, приобретя устойчивую репутацию в войсках, он получил должность командира ахейской конницы. Этот род войск он, по всей видимости, нашел в плачевном состоянии, поскольку, по свидетельству Плутарха, «эти всадники в то время не отличались ни опытом, ни храбростью; у них вошло в обычай брать любую лошадь, самую дешевую, которую только можно было приобрести, и на ней пускаться в поход. Сплошь и рядом они и не ходили сами в поход, но нанимали где придется за деньги других людей, а сами оставались дома. Их тогдашние командиры закрывали на это глаза, поскольку среди ахейцев считалось честью служить в коннице, и эти люди были большой силой в обществе, так что могли вознести или стереть в порошок кого только хотели».

Филопемену удалось навести порядок, взывая к чести и амбициям этих людей, но также и «применяя наказания, когда это было необходимым», и таким образом превратить эту разболтанную толпу в первоклассную воинскую часть. Не ограничившись этим, он произвел также реорганизацию и в пехоте, «отменив то, что он считал устаревшим и ненужным в их вооружении и тактике сражений. Теперь они стали использовать легкие и тонкие круглые щиты, слишком маленькие, чтобы скрыть за ними все тело, дротики, гораздо менее длинные, чем прежние копья. В результате всех этих нововведений они стали весьма опасными в дальнем бою, но в ближнем в значительной степени уязвимыми. Поэтому они никогда так и не могли сражаться в регулярном строю; и их строй всегда оставался не прикрытым густым лесом опущенных копий либо большими щитами, как у македонской фаланги. В противоположность ей, где воины стояли плотно и прикрывали друг друга щитами, их строй было легко взломать и разметать. Филопемен изменил ситуацию, настояв на том, чтобы солдаты использовали вместо узких щитов и коротких дротиков большие щиты и длинные копья; он также ввел защитное вооружение для головы, торса, живота и ног, так что теперь пехотинцы могли не только издали обстреливать неприятеля, но и сражаться с ним в ближнем бою. После того как он облачил их в полную броню и тем самым внушил им убеждение в собственной непобедимости, он обратил то, что раньше расточалось как избыточное богатство и тратилось на предметы роскоши, на весьма почетное приобретение».

Внушив ахейцам гордость за их новые оружие и снаряжение, теперь следовало подыскать для них достойных противников. Имея буквально у своих ворот старых соперников — лакедемонян, сделать это было не так уж и трудно. Третья битва при Мантинее (207 до н. э.) демонстрирует нам разительное отличие от прочих рукопашных свалок Пелопоннесской войны, которое летописец счел необходимым зафиксировать. Согласно хронике, Филопемен расположил свои войска перед сухой ложбиной, его тяжеловооруженная пехота была сведена в две небольшие фаланги и поставлена в две линии, причем подразделения второй линии прикрывали промежутки между подразделениями первой — это явно указывает на знакомство с тактикой римлян. Его тяжелая конница была сосредоточена на правом фланге, а подразделения союзных государств и наемники, как пешие, так и конные, — на левом. Как ни странно, спартанский военачальник в расстановке своих сил тоже проявил изрядное своеобразие. Его тяжеловооруженная пехота, размещенная по центру, противостояла правому флангу ахейцев, но отстояла от них только на расстоянии выстрела из лука (примерно 100—150 ярдов). Построенная в колонну, она развернулась направо, вытянулась во всю свою длину, а потом снова развернулась к противнику фронтом. В ее составе были повозки с небольшими катапультами, передвигавшиеся незамаскированными. Они были размещены примерно через равные интервалы и нацелены на неприятеля — первое зафиксированное в летописях тактическое использование полевой артиллерии. Правда, особого вреда сопернику они не принесли, но, по крайней мере, воодушевили воинов Филопемена и побудили их пойти в наступление. После этого сражение развивалось по более знакомой схеме. Спартанский военачальник, Маханид, обошел ахейцев слева, но (как это уже много раз случалось в истории) слишком далеко проследовал за своей конницей. Тем временем Филопемен быстро продвинул свои фаланги на левый фланг (вещь немыслимая в былые времена), окружил и разгромил правый фланг спартанцев. Это решило исход битвы, и спартанский военачальник, слишком поздно вернувшийся со своей победоносной конницей, был убит, а его конники, уставшие после погони, были рассеяны. Спустя несколько лет именно Филопемен разрушил до основания стены Спарты — событие, вошедшее в предания воинов Древней Греции.

Историками отмечено, что древние греки в ходе войн между городами редко раздували конфликт до осады хорошо укрепленного города противника и взятия его штурмом, но, если требовали обстоятельства, греки все же прибегали к длительным осадным операциям, и в таком случае природную сообразительность и инициативу проявляли как осаждающие, так и осаждаемые.

Применение осадных орудий, за исключением таранов, похоже, оставалось древним грекам неизвестным вплоть до V века до н. э. Изобретение катапульт приписывается сиракузским инженерам во времена тирана Дионисия, около 400 года до н. э. В ходе Пелопоннесской войны основными средствами овладения обнесенным стенами городом были подкоп, таран, возведение рампы у стены города, по которой нападающие могли взять город штурмом, удушение горожан голодом. Последнее средство обычно осуществлялось возведением вокруг города еще одной стены или вала, что лишало осажденное население всякого контакта с внешним миром. Такой вал давал также то преимущество, что осаду можно было осуществлять минимальным числом воинов.

Древнегреческому историку Фукидиду мы обязаны подробным описанием валового метода взятия города и средств осады, примененных, чтобы подавить сопротивление осажденных. Нет смысла портить великолепное описание Фукидида, вырывая из него отдельные строчки, поэтому мы приводим полностью его повествование, касающееся возведения вала и применения таранов.

Пелопоннесцы предприняли штурм Платей и обнесли город частоколом. «…На следующий день они начали возводить у стены города насыпь. Для постройки насыпи они срубили лес на Кифероне и сбили из него клети, которые уложили по сторонам насыпи, чтобы уберечь землю от рассыпания, и доставили к месту ее возведения древесину, и камни, и землю, и все остальное, что было потребно для ее возведения. Работы по ее строительству они продолжали семьдесят дней и ночей без перерыва, только разделившись на две партии — когда одна работала, другая отдыхала или спала. Лакедемонянин-офицер, руководивший работами, присматривал за ними. Но платейцы, видя, как быстро поднимается насыпь, сделали стену из дерева и закрепили ее против той части городской стены, где поднималась насыпь, и укрепили эту деревянную стену камнями, которые они взяли из близстоящих домов. Деревянные детали скрепляли все сооружение вместе и придавали ему жесткость, когда оно росло в высоту; еще оно было покрыто мокрыми кожами и шкурами, которые не давали деревянным частям загореться от зажигательных стрел и позволяли строителям работать в безопасности. Таким образом, стена поднималась в высоту, и не менее быстро росла и насыпь напротив нее. Платейцы же придумали еще одну уловку; они разрушили часть городской стены, к которой подошла насыпь, и уносили землю из насыпи в город.

Обнаружив, что пелопоннесцы делают блоки из плетеного тростника, обмазанного глиной, и бросают их в провал, образовавшийся в насыпи, чтобы придать ей устойчивость и предотвратить ее разрушение, платейцы поменяли свою тактику. Они сделали подкоп из города, рассчитав его так, чтобы он прошел под насыпью, и снова стали выносить через него материал насыпи, как и раньше. Так продолжалось довольно долго, и неприятель снаружи ничего не обнаруживал, пока ему не пришло в голову, что, сколько бы ни приносили материала на верх насыпи, она ничуть не росла в высоту, поскольку осажденные продолжали выносить материал через подкоп, и все труды осаждающих пропадали втуне. Осажденные перестали возводить большое строение напротив насыпи и начали с каждой стороны от нее в пределах старой городской стены возводить новую в форме полумесяца, обращенного в город, с той целью, что если неприятель, возведя свою насыпь, сможет перебраться через старую стену, то ему придется преодолевать еще одну, причем он попадет при этом под огонь. По мере возведения насыпи пелопоннесцы также стали обстреливать город из осадных устройств, одно из которых они втащили на насыпь и обстреляли большое строение, повергнув наземь значительную его часть, к немалому переполоху платейцев. Другие устройства были установлены против различных частей городской стены, но платейцы смогли повредить их, применив длинные балки, подвешенные на длинных металлических цепях; они выступали за пределы городской стены, и этими балками они смогли повредить работавший таран».

Все это время как осажденные, так и осаждающие, разумеется, осыпали друг друга стрелами, камнями из пращей и дротиками. Применялись ли стрелявшими при этом защитные приспособления типа переносных щитов, мы не знаем, но, поскольку они всегда широко использовались при сражениях в Малой Азии, можно предположить, что они, вероятнее всего, тоже были в ходу. Последовала также неудачная попытка инициировать пожар в городе. Сначала пространство между стеной и насыпью было заполнено вязанками хвороста, и такие же вязанки были заброшены в пределы города через стену. Возникший было пожар особого ущерба осажденным не принес. В конце концов вокруг города была возведена еще одна стена и вырыт ров, после чего основные силы пелопоннесцев разошлись.

Ближе к концу этой осады около двух сотен платейцев предприняли успешную попытку вырваться с помощью складных лестниц; для этого они выбрали ненастную зимнюю ночь, когда все часовые на стене попрятались в башнях. Защитники города продержались еще некоторое время, но в конце концов ослабли от истощения и были все перебиты.

Позднее в ходе этой войны, при осаде Делиума, для взятия удерживаемого афинянами форта было применено хитроумное устройство — предшественник огнемета. По всей вероятности, часть стены этого форта имела деревянные детали, нечто вроде плетеной изгороди, обмазанной глиной, возможно на каменном основании. (Если бы вся стена была сделана из дерева, применение столь хитроумного устройства не понадобилось бы.)

«Они распилили вдоль большое бревно и вытесали внутренность каждой его половины и затем соединили их снова вместе, сделав как бы трубу. К одному ее концу на цепях был подвешен котел, к которому вела выходящая из полого бревна железная труба, причем значительная часть бревна тоже была покрыта железом. Это сооружение было подвешено с помощью тележек над одной частью городской стены, сделанной из дерева и скрепленной сухими виноградными лозами. Когда бревно приблизилось к стене, в другой конец его вставили громадные меха и стати нагнетать воздух. Этот воздух пронесся над привешенным к концу бревна котлом, который был наполнен горящими углями, серой и смолой, так что эта горящая масса обрушилась на стену и зажгла ее. Вскоре жар стал настолько велик, что защитники не могли его вынести и ушли со стены, которая сгорела и пала, открыв путь в город, который и был взят таким образом».

Самые ранние катапульты, как представляется, были всего лишь громадными луками, метавшими тяжелые стрелы или копья. Эти луки устанавливались на деревянные рамы и натягивались или взводились механическими приспособлениями, обычно во́ротами, имевшими храповое колесо с собачкой. Позднее было обнаружено, что катапульты, использующие принцип скручивания волокон, имеют большую мощность, чем использующие энергию изгиба. В системах, использующих принцип скручивания, два рычага пропускались через пучок из двух мощных прядей, закрепленных на короткой раме по обе стороны лотка, в котором покоился метательный снаряд. Тетива оттягивалась назад «закручиванием» прядей. Затем, будучи освобождена, она шла вперед, с большой силой метая снаряд. В некоторых разновидностях катапульт на середине тетивы было закреплено нечто вроде кармана, куда вместо стрелы вкладывался камень. Отдельные такие камни, по свидетельствам античных авторов, достигали значительного веса, в 180 фунтов. Разумеется, расстояние, на которое эти монстры посылали свои снаряды, было весьма незначительным, но копья они метали гораздо дальше. Подобные катапульты, построенные в XIX веке по античным моделям, посылали копья почти на 500 ярдов. Имеются свидетельства, что применялись также ручные арбалеты, но по причине низкого качества применяемых материалов и неотработанности конструкции широкого распространения в военных действиях они не нашли.

В IV столетии до н. э. для обстрела осаждаемых на стенах применялись осадные башни. Некоторые из этих башен были также оборудованы перекидными мостками, позволявшими атакующим броситься на штурм стен. Одна из таких башен, самая большая из отмеченных в летописях, была сооружена для македонского паря Деметрия, военные подвиги которого принесли ему заслуженное прозвище Полиоркет — «осаждающий города». Хронисты указывают различные размеры этой башни; Плутарх пишет, что ее основание было квадратным со стороной в 24 кубита (около 36 футов), а высота составляла более 50 футов (другие называют высоту от 100 до 150 футов, а сторону квадрата основания оценивают от 50 до 75 футов). Она имела несколько уровней с амбразурами для катапульт и лучников, амбразуры могли закрываться дверцами. На каждом уровне имелись также, по утверждениям летописцев, большие емкости с водой и пожарные ведра. Башня была смонтирована на колесах и передвигалась в бою усилиями сотен людей, причем часть из них была при этом внутри башни, а часть позади и с боков. Некоторые источники называют число колес — восемь, а количество людей, двигавших башню, — 3400 человек, но к этим свидетельствам следует относиться весьма критически. С одной стороны, 3400 человек, даже стоящих плотной толпой, занимают не менее половины акра земли, так что сразу возникает интересный вопрос, что же, собственно, они толкали. Буксировка канатами исключается, поскольку башня должна была быть придвинута плотно к стене города, а количество человек, которые могут толкать и перемещать рычагами объект со стороной основания даже в 75 футов, весьма ограниченно.

Изучающий древнюю историю должен иметь в виду, что авторы хроник были склонны к преувеличениям, когда они пытались описывать механические устройства, поразившие их воображение. Вполне может быть, что военные приспособления в Древней Греции IV века до н. э. были весьма остроумными механизмами, и это лишь подтверждает то, что даже в те далекие времена отдельные наиболее изобретательные умы, как и в каждую эпоху, были привержены искусству разрушения.

Звездная эпоха Древней Греции закончилась несколькими некоординированными попытками сбросить римское владычество. С окончательным поражением Ахейского союза [27] и разрушением великого города Коринфа в 146 году до н. э. история Древней Греции как независимого государства завершилась. В течение 250 лет древнегреческий воин утверждал свое превосходство в странах Восточного Средиземноморья. Он разрушил великую империю и воздвиг империю еще более великую, пронеся свои знамена в самые отдаленные области земли. А когда его страна была раздавлена легионами Древнего Рима, то тень его могла упокоиться знанием того, что, когда Рим, в свою очередь, пал под натиском варваров, оплотом цивилизации стала грекоязычная и грекохмысляшая Византийская империя.

Кому-то из исследователей Древнего мира принадлежит высказывание, что курс всей мировой истории был определен тем геологическим фактом, что несколько холмов, расположенных неподалеку от берега Тибра, оказались несколько ниже и ближе друг к другу, чем другие холмы, разбросанные по раскинувшейся вокруг равнине. Это счастливое географическое обстоятельство дало возможность племенам, поселившимся на этих невысоких холмах и вокруг них, объединиться в один город-государство, более крупный и располагающий большими человеческими ресурсами, чем те небольшие поселения, разбросанные по Лациуму, как поселенцы называли эту плоскую равнину к югу от Тибра. Эти несколько селений на холмах региона (традиция повествует о тридцати таких поселках) объединились в союз латинов. Благодаря своей силе и богатству (Тибр являлся самой важной водной артерией Центральной Италии и, вместе со своими многочисленными притоками, образовывал самый значительный торговый путь) город на семи холмах, который его обитатели стали называть Римом, вскоре обрел руководящую роль в этом союзе.

Этот город-государство, подобно многим другим, знавал на своем долгом веку времена прогресса и упадка, процветания и бедствий, справедливого правления и деспотии, мира и вторжения извне, гражданских смут и правления царей, тиранов и консулов. Победа над городом-соперником Вейи (sic!) (396 до н. э.) стала началом разграбления Рима галлами (389 или 390 до н. э.). Уцелел единственный из холмов, Капитолий; в течение семи месяцев удавалось отбивать все атаки пришельцев на него, после чего захватчики отступили, оставив за собой сожженный город и разграбленные окрестности. Это разрушение Рима никогда не забывалось, и лишь через восемь веков другому захватчику удалось вторгнуться в город. За эти прошедшие века маленький городок на Тибре стал головой, сердцем и духом самой громадной империи, которую когда-либо знал мир; видел он и то, как эта империя стала загнивать и распадаться изнутри, пока не превратилась в тонкую хрупкую оболочку, скрывающую в себе крошечное ядро разлагающейся плоти.

Бывает грустно следить за падением победоносного воина, даже такого жестокого и грубого, каким был древний римлянин. Но к этой грусти примешивается еще и какое-то облегчение, когда сквозь сгущающийся сумрак заката Западной империи мы видим, что традиции самой эффективной во всей истории, а также долгоживущей армии не исчезли с падением Рима, но, перекочевав на Восток, еще около тысячи лет служили оплотом христианства против азиатских захватчиков.

Эта замечательная боевая машина, которая в пору своего расцвета пронесла римских орлов от поросших вереском гор Шотландии до песков Египта и от атлантического побережья Испании до берегов Каспия, при рождении своем выглядела достаточно скромно. Как и в большинстве городов-государств, необходимость поддерживать оборону против внешних врагов привела к зачислению всего мужского населения боеспособного возраста в государственную милицию — поделенных на подразделения в соответствии со своими доходами (и тем самым по возможности самим приобретать вооружение и снаряжение) граждан. Среди них были и богатые молодые потомки благородных родов, располагавшие не только оружием и доспехами, но также и лошадьми. Были здесь и вполне состоятельные бюргеры, облаченные в бронзовые шлемы, кирасы и поножи, с бронзовыми щитами сбоку, вооруженные мечом и копьем. Также был здесь и бедный люд. вооруженный тем, чем мог.

На этом, первом из нескольких этапов развития римской армии каждый гражданин от семнадцати до шестидесяти лет был обязан нести воинскую повинность, таким образом, на протяжении сорока трех лет ему предстояла активная служба сначала на поле боя, а с возрастом в гарнизонах. Военные кампании происходили, как и во всех ранних армиях, только в летние месяцы. Зимой воевали крайне редко, если такое вообще случалось, и с наступлением плохой погоды солдаты-граждане обычно расходились по домам.

^{Римский копьеносец, примерно 500 г. до н.э.}

Боевым строем была уже знакомая нам фаланга: ряды копьеносцев (с лучше всего экипированными солдатами в первых рядах) с конницей и частями легковооруженных воинов на флангах. Тактика тоже лишь немногим отличалась, если отличалась вообще, от обычной тактики, выработанной древними греками. Армия во времена Сервия Туллия (ок. 580 до н. э.), по сведениям хроник состоявшая общим числом из 19 300 человек, насчитывала 18 центурий конницы; 80 центурий первого класса, в полном вооружении, из которых 4000 человек числились на активной службе; 10 центурий второго класса, как солдат активной службы, так и резервистов, предположительно имевших деревянные щиты; 10 центурий второго класса, сражавшихся без поножей; 10 центурий четвертого класса — не имевших кирасы или шлема и вооруженных только деревянным щитом, мечом и копьем; 10 центурий, состоявших из самых бедных граждан, вооруженных только

дротиками или пращами. Имелось также 15 центурий саперов, музыкантов и т. п. Цифры эти, разумеется, не могут считаться точными, но все же дают представление о военной организации того периода, предшествовавшего созданию республики.

Превосходили ли воины Древнего Рима того периода в каком-либо отношении воинов Древней Греции? Об этом мы не имеем никаких сведений. И те и другие имели практически одинаковое вооружение, и если бы они встретились на поле брани, то между ними вряд ли была бы заметна какая-нибудь разница. Лишь когда Рим достиг второго этапа своей военной истории, его военная машина стала приобретать совершенно новые черты, радикально отличные от всего того, что было характерно для армии соседей.

Сравнивая армию Древнего Рима с армиями древнегреческих городов-государств, следует помнить, что политическая система, благодаря которой Рим поглотил и ассимилировал своих соседей и основал свои колонии в других частях Италии, обеспечила его гораздо большими человеческими ресурсами, а растущие торговые интересы снабдили его необходимой энергией для войны. Так, в 225 году общие людские ресурсы Древнего Рима оценивались в три четверти миллиона человек, из которых около 325 000 были полноправными гражданами, а 425 000 — союзниками. Состав полевых армий достигал 65 000 человек, число резервистов — 55 000. Надо добавить при этом, что вплоть до продолжительной осады Вейи древнеримский солдат не получал никакой платы. До этого времени гражданин не обременял государственную казну, приобретая снаряжение и воюя за свой собственный счет.

Когда точно произошли изменения, заключавшиеся в том, что состоявшая из фаланг армия была преобразована в систему, перед которой пала вся Италия и которая одержала победу в Пунической войне, мы не знаем — но, по всей вероятности, это было осуществлено примерно в то же самое время, когда македонцы внедряли в своих фалангах сарису. Системы эти были диаметрально противоположны: если македонцы углубляли свой восьмирядный строй, то римляне, наоборот, делали его более тонким и открывали его, чтобы дать свободу действий своим воинам, вооруженным мечами.

Эта новая формация, получившая название «манипульного» легиона, была организована так, что не походила ни на что другое. Слово «легион», которое в былые времена обозначало всех призванных на военную службу, применялось ныне к определенному количеству воинов, как мы можем судить, примерно к четырем с половиной тысячам. Это число время от времени в истории римской армии менялось официально, а неофициально подразделения редко когда достигали своего полного состава. Потери в сражениях, болезни, а позднее и переводы отдельных подразделений легиона для использования их в специальных целях приводили к тому, что легион почти всегда не достигал своей полной численности.

В число 4500 солдат манипульного легиона входили 3000 тяжеловооруженных воинов, 1200 велитов [28] и 300 всадников. Их различие в вооружении и оснащении теперь в значительной степени исчезло, и подразделения стали классифицироваться в зависимости от возраста солдат и срока их службы. Самые молодые, в возрасте от семнадцати до двадцати пяти лет, служили в качестве велитов, или легковооруженных воинов. Тяжеловооруженные воины, в возрасте от двадцати пяти до тридцати лет, именовались гастатами, или «копейщиками»; вторая группа, состоявшая из самых опытных мужчин в возрасте от тридцати до сорока лет, называлась принцепсы, или «лидеры», а самые старые и надежные, ветераны от сорока до сорока пяти лет, образовывали группу триариев, или «воинов третьей линии». Солдаты, составлявшие первые две группы, были разделены на манипулы по 120 человек каждая. По сведениям различных авторов, строй этих манипул составлял 12 человек по фронту на 10 рядов в глубину. Встречаются и другие оценки строя, так что представляется вероятным, что глубина манипулы могла меняться в зависимости от длины ее фронта. Каждая манипула действовала, отделенная от другой манипулы интервалом, равным ее длине по фронту. Считая, что каждый солдат занимал пространство в 4 фута по фронту, общий фронт легиона несколько превышал 300 ярдов. Дистанция между тремя подразделениями составляла 250 футов. Манипула триариев состояла только из 60 человек и располагалась позади принцепсов, которые, в свою очередь, находились сразу за гастатами.

Самым значительным вкладом в эффективность новой римской армии явилось принятие на вооружение нового вида копья — пилума. С этим эффективным оружием римские легионеры покорили большую часть известного тогда мира. Довольно странно, что при тех сотнях тысяч этих копий, которые должны были быть сделаны, до нас не дошло ни одного изображения или скульптуры, которые бы рассказали, как точно оно выглядит. Древнегреческий историк Полибий описывает его как копье с длинным острием на большом наконечнике, имевшем полость для древка. Весь наконечник имел в длину приблизительно 20 дюймов (около 0,5 метра) и увеличивался в диаметре к своему основанию, образуя полость для насадки на древко. Древко же было относительно коротким и тяжелым, примерно пяти футов (около 1,5 метра) в длину. В целом это оружие больше походило на гарпун китобоя, чем на традиционный дротик.

Пилум мог использоваться как метательное оружие или же для отражения уларов меча, чему идеально служил его длинный железный наконечник. Но прежде всего он был задуман как снаряд для метания. Из-за значительного веса его нельзя было метнуть далеко — предел эффективного броска составлял, вероятно, около 20 шагов. Если врагу не удавалось отбить его, он наносил ужасные ранения, но опытному воину не составляло труда принять удар этого достаточно неуклюжего снаряда на свой щит. В этом-то случае и проявлялось значительное преимущество нового оружия. Глубоко вонзившись во вражеский щит, мягкое железное острие тут же гнулось — а древко волочилось по земле, и ставший столь тяжелым щит сразу же превращался из защиты в обузу. Получив противника с практически бесполезным щитом, легионер начинал работать мечом.

Цитата из «Комментариев к Галльской войне» Цезаря свидетельствует о том, что эффективность пилума, который оставался основным оружием легионеров, держалась более шестисот лет.

«Метнув свои дротики, наши воины с легкостью прорвали основные массы вражеского войска и, достигнув этого, принялись работать своими мечами. Во время сражения действия галлов были затруднены, поскольку несколько больших их щитов, которыми они закрывались, зачастую пробивал один дротик. Его железный наконечник тут же гнулся, и враг не мог ни вырвать его из щита, ни применять его, поскольку его левая рука оказывалась блокированной. Многие из них, после нескольких тщетных попыток освободиться, предпочитали бросить свои щиты и сражаться, не имея защиты для своего тела».

В сочетании с пилумом легионеры применяли и самый эффективный по тогдашним временам меч. Это оружие представляло собой обоюдоострый gladius Ibericus, или иберийский меч, заимствованный в Испании, причем довольно короткий — менее двух футов в длину. Меч был преимущественно колющим оружием, требовавшим для своего применения гораздо больше умения и подготовки, чем длинный рубящий меч варваров. В ближнем бою это было смертоносное оружие и в руках опытного в сражениях и отважного человека было неотразимым. Поскольку меч был коротким, его можно было носить на правом боку — несомненное преимущество при наличии большого щита, к тому же воин мог его обнажить даже в гуще схватки, будучи стиснутым со всех сторон. Новая система основывалась на эффективном сочетании энергии метательного оружия и шока ближнего боя, дополненных наличием надежного резерва.

До нас не дошло подробных описаний боевой тактики манипульного легиона, но, как представляется, бой должен был начинаться с залпа брошенных пилумов, после чего легионеры обнажали мечи и вступали в ближний бой. Общий эффект был подобен залпу из мушкетов, за которым следовала штыковая атака, если проводить аналогии с временами Веллингтона.

Если в ходе жаркой баталии подразделения гастатов ослабевали из-за потерь и усталости, они могли отойти в тыл сквозь окна в линии принцепсов, которые затем выдвигались вперед, занимая место ушедших. Представляется, что ветераны-триарии, вооруженные вместо пилумов длинными копьями, придерживались в резерве в тылу так долго, как это было возможно. Также можно предположить, что подразделения легковооруженных воинов использование для того, чтобы при необходимости поддерживать сражающихся на линии столкновения, хотя больше похоже на то, что обычно они располагались на флангах. Древнеримский историк Ливий повествует, что в сражении с одной из групп латинских племен, которые пока еще не вошли в состав Римской империи, бой был долгим и ожесточенным, причем ни одна из сторон не могла добиться преимущества. Гастаты и принцепсы каждой из сражающихся сторон зашли в тупик, но их командиры все еще медлили, не решаясь бросить в бой копьеносцев третьей линии. В конце концов римляне ввели в бой своих легковооруженных воинов, чье появление на поле боя побудило командующего с другой стороны ввести в бой свой последний рез'ерв. Когда все эти новые воины втянулись в битву, римский командир отдал приказ своим триариям, и удар этих ветеранов решил исход сражения.

Легионом командовали шесть трибунов (обычно это были люди, занимающие определенное общественное положение), порой ветераны-воины или молодые люди из хороших фамилий, начинающие свою карьеру. Но реальное командование легионом осуществляли 60 центурионов, которые в большинстве случаев выдвинулись на эту должность из рядовых воинов. Их отбирали трибуны, и эти люди играли значительную роль, сравнимую с ролью бывалых унтер-офицеров. Своя иерархия существовала и среди центурионов, самой почетной была должность primus pi/us — старшего центуриона первой манипулы триариев.

Римская конница на первых порах формировалась из представителей аристократии. Если в последующие времена над патрициями стали численно преобладать те, кто смог заполучить всаднический статус своим богатством, а не по праву рождения, то это происходило в полном соответствии с усиливавшейся коммерциализацией, что становилось духом времени.

Тактическим подразделением была турма, состоявшая из трех декурий по десять человек. Каждая из этих «десяток» находилась под командованием декуриона. Старший декурион командовал также всей турмой. Для боя турма выстраивалась в три шеренги по десять человек или в четыре, по восемь человек по фронту. Старший декурион находился перед первой шеренгой, второй — на правом фланге, третий — на левом. В каждом легионе было десять турм. Они обычно находились на флангах, но могли пребывать и в тылу, в резерве, а порой размещались и перед фронтом легиона.

Помимо солдат-граждан легиона, римская армия этого периода также включала в себя большое число социев, или «союзников». Эти подразделения были вооружены и оснащены как и легионы, но состояли не из манипул, а из когорт по 400—500 человек в каждой. Им также придавалась конница, обычно в довольно значительном количестве — вдвое большем, чем обычно придавалось стандартному легиону. Этих социев, кстати, не следует путать с вспомогательными подразделениями из варваров. По большей части они были италийцами и в более поздние времена, после предоставления им права голоса (90 до н. э.), стали римскими гражданами. Шестнадцать турм союзнической или вспомогательной конницы образовывали a/iy («крыло» или эскадрон), которой командовал префект. Эта союзническая конница называлась equites alarii, тогда как римская конница носила название equites legionarii. Вплоть до Пунических войн римляне не придавали особого значения развитию этого рода войск, а его использование в качестве ударной силы было не оценено в полной мере. Конфликты на италийской земле обычно разрешались силами легионов, а конница играла роль разведывательных подразделений или преследовала бегущего противника. И только такой гений войны, как Ганнибал, придя на италийскую землю, заставил римлян задуматься о необходимости реформирования их конных сил.

Неиспользуемые в таких количествах, как в более поздние годы, легионы первой части III века порой действовали совместно с приданными им вспомогательными частями (нелатинянами). Эти последние обычно были оснащены оружием, традиционным для тех стран, откуда они набирались, и состояли под командованием своих собственных вождей и/или римских офицеров.

Римляне ежегодно выбирали двух консулов. Каждый из консулов по традиции командовал двумя римскими легионами, таким же количеством союзнической пехоты, приданной легионам конницей и более крупными силами союзнической конницы. Если оба консула находились на поле сражения, то они командовали через день, по очереди; подобную систему могли сделать работоспособной, пожалуй, только римляне. Объединенные же силы консулов в полном составе достигали 16 800 римских легионеров, 16 800 человек союзнической пехоты, а также 1200 легионеров и 2400 всадников союзнической конницы.

Организация легиона по манипулам требовала хорошей подготовки, навыка в обращении с оружием и отличной дисциплины. Все эти качества были в полной мере присущи тому классу легионеров, который Рим мог поставлять в те времена, поскольку нет никаких сомнений в том, что солдат-гражданин раннего периода республики намного превосходил по своим качествам любого из тех, кто пришел позднее ему на смену. Воины, противостоявшие Пирру и Ганнибалу, были людьми состоятельными, солидными бюргерами, для которых зачисление в ряды армии было ревниво охраняемой привилегией. Подобные люди, которые сражались за Рим из чувства патриотизма, обладавшие отменной дисциплиной, не нуждались в угрозах жестоким наказанием, чтобы исполнять свой долг. Для них в службе государству было нечто сакральное. И пока римская дисциплина была некой ужасной вещью, к которой никакой грек, за исключением разве что спартанца лучших времен, не мог чувствовать влечения, движущей силой для римского солдата тех гордых дней было искреннее желание сделать все возможное для своей страны, а не страх перед плетью.

Великолепной дисциплиной своих воинов римская армия была обязана частью римскому образу жизни и привычке своих граждан к повиновению закону. Похоже, они обладали неким врожденным почтением перед властью, соединенным с воинственными традициями и духом милитаризма, который побуждал их соблюдать жесткую дисциплину. Следует отметить также и вклад центурионов и унтер-офицеров в поддержание дисциплины. Тогда, как и сейчас, становым хребтом армии были унтер-офицеры, и они, будучи частями римской военной машины, действовали с особой эффективностью.

Любое сравнение между древнегреческой и древнеримской военными системами того периода крайне сложно сделать, поскольку случаи, когда между ними происходили столкновения, чрезвычайно скупо описаны в анналах. Одним из таких столкновений было вторжение на италийскую землю Пирра, правителя Эпира [29], о котором великий Ганнибал говорил, что считает его самым выдающимся полководцем своего времени, уступающим только Александру Македонскому. Он пришел в ответ на призыв о помощи из греческой колонии Тарент в Италии, которая оказалась вовлеченной в раздоры с набирающим мощь Римом. Пирр, бывший большим почитателем Александра Македонского, организовал свою армию по лучшим македонским образцам и соединился с не очень жаждущими этого тарентцами (которые, похоже, рассчитывали, что он будет сражаться вместо них самих). Заручившись обещаниями помощи от других союзников, он вступил в бой с римской армией под командованием консула Валерия Лавиниуса на берегах реки Сирис (280 до н. э.).

Сражение началось с действий конницы, в результате которых греческая кавалерия была вытеснена с поля боя. Легион и фаланги, по некоторым описаниям, сходились в атаке семь раз, без какого-либо определенного результата. Наконец сражение как будто стало склоняться в пользу римлян, и консул бросил свою победоносную конницу против фланга греков. Но в армии, с которой Пирр пришел в Италию, было двадцать боевых слонов. Они-то и были направлены против конницы; их появление на поле боя вселило ужас в римлян, доселе никогда не видевших подобных монстров. Атака римской конницы сразу же захлебнулась, а обезумевшие лошади и наступающие слоны смешали стройные фаланги римлян, остальное довершил удар греческой конницы. Потери с обеих сторон были весьма значительны (отсюда и пошло выражение «пиррова победа»), но римляне с куда большей легкостью восполнили их, чем захватчики, которые лишились многих отборных подразделений.

Хотя Пирр и продвинулся почти до самого Рима, сенат отказался принять его условия. В 279 году до н. э. он снова нанес поражение римской армии (и опять с ужасными потерями в своих рядах), но по-прежнему не мог прийти к соглашению (которого он отчаянно желал) с упрямыми римлянами. Тогда он двинулся на Сицилию, которую почти совершенно очистил от карфагенян. Его деспотические методы заставили его союзников отвернуться от него, и, сбитый с толку, он снова переправился в Италию. Под Беневентом произошло решающее сражение (275 до н. э.), в котором римляне одержали убедительную победу, захватив* среди прочих трофеев четырех боевых слонов. Пирр, лишившийся своих самых испытанных ветеранов, питающий отвращение к союзникам, осознал, что не может противостоять мощи Рима, и отправился обратно в Грецию. Его слова о том, что, покидая Сицилию, он оставляет остров в качестве отличного поля битвы для римлян и карфагенян, оказались пророческими. Эти два народа воевали в течение десяти лет — и эта война вознесла Рим на пик его могущества и стала вершиной республиканского строя.

Противостояние с Карфагеном было для Рима долгим и мучительным. На одной стороне сражался великий город, центр громадной торговой империи, обладавший несметными богатствами и мощным флотом. С другой

стороны выступила растущая военная мощь Рима, жаждавшего экономического и политического лидерства в мире. Одно только присутствие Карфагена на Сицилии было источником раздражения для города, который уже достиг положения властителя всей Италии. Претензии Карфагена на владычество на всей акватории Средиземного моря и на право захвата всех иностранных судов на пространстве между Сардинией и Геркулесовыми столбами стало еще одной причиной решительной схватки.

1-я Пуническая война (264—241 до н. э.), долгая и кровопролитная, стала только прелюдией к тем гораздо более смертоносным сражениям, которые последовали в дальнейшем. Но она была примечательной по нескольким причинам. Во-первых, вскоре после ее начала стало совершенно понятно, что карфагенские войска не идут ни в какое сравнение с великолепной пехотой римских легионов. Поскольку, при всем своем значительном населении и богатстве (население Карфагена насчитывало более одного миллиона человек, а годовой государственный доход составлял около 12 000 талантов, или примерно 17 000 000 долларов), карфагеняне никогда не развивали своей армии, рассчитывая почти исключительно на наемные войска. Эти наемники, надежно и охотно служившие успешным полководцам, не имели все же никакой другой связи с Карфагеном, за исключением снабжения и платы за услуги. Когда же плата задерживалась, что порой и случалось, они неоднократно бунтовали. Во-вторых, во время этой войны Рим начал утверждать себя как морская держава. Решение создать флот последовало за осознанием того, что, пока Карфаген обладает неоспоримой властью над морскими просторами, он будет укреплять и снабжать свои базы на Сицилии и сможет продолжать войну неограниченно долго.

Намерение освоить совершенно новый вид военных действий, ранее им абсолютно незнакомый, было типично для римского сената тех дней. Хотя городки латинян на побережье были вполне хорошо знакомы с морскими судами и морем и, без сомнения, строили военные суда, ни они, ни сами римляне не обладали военным флотом, который мог бы сравниться с тяжелыми квинквиремами [30] карфагенского военно-морского флота. История повествует, что незадолго до начала войны посланник карфагенян предостерег римлян от того, чтобы доводить дело до открытых военных действий, поскольку без позволения карфагенян ни один римлянин не сможет даже вымыть руки в море.

Если это свидетельство — правда, то оно говорит о военно-морском превосходстве карфагенян и о их высокомерии. Будущее, однако, показало, насколько граждане этого громадного африканского города недооценили своих врагов. Поскольку в те времена конструкция судов не отличалась особой сложностью, везде, где имелась древесина, железо и опытные рабочие, вскоре мог появиться и флот — обстоятельство, которое карфагенянам следовало бы помнить. Вероятнее всего, что в качестве образцов судов для своего впервые создаваемого военно-морского флота римляне использовали выброшенные на берег карфагенские квинквиремы, потерпевшие кораблекрушение. Но, каков бы ни был источник их конструкции, римляне приступили к созданию своего флота с характерной для них энергией. По словам Полибия, сто квинквирем и двадцать трирем были построены в течение шестидесяти дней. Чтобы совершить подобную работу за указанное время, над каждым из судов должны были работать минимум 165 человек — рубщиков леса, судовых плотников, кузнецов и тому подобных специалистов — в общей сложности 20 000 человек. А это дает основание полагать, что Полибий несколько преувеличил возможности римлян.

Боевые суда римлян вскоре получили дополнительное оборудование, типично римское по своей концепции, которое внесло значительные изменения в ход морских сражений. По всей видимости, командиры военных кораблей не были удовлетворены результатами первых морских схваток. Карфагенские суда, маневренные и умело управляемые, легко уклонялись от попыток римлян взять их на абордаж. Чтобы иметь возможность захватывать карфагенские суда или сводить на нет их исключительную маневренность, римляне стали устанавливать на своих судах приспособления, известные под названием корвус (дословно «ворон»). Корвус представлял собой прочный мостик, конец которого крепился через блок к верхушке короткой мачты. Этот мостик, достаточно широкий, чтобы по нему могла пройти плечом к плечу пара солдат, удерживался в вертикальном положении системой блоков и рычагов, а через его основание проходил горизонтальный штырь, делая его похожим на грузовую стрелу судна. С нижней стороны внешнего конца мостика имелся острый треугольный выступ из железа, по сходству которого с клювом ворона все устройство и получило свое название. Когда римский корабль сближался с карфагенским судном, верхний блок освобождался, корвус падал вниз, вонзаясь железным клювом в палубу вражеского судна. Абордажная партия легионеров по двое в ряд врывалась на неприятельское судно, а там превосходящие силы нападающих и дисциплина делали все остальное.

Нет никакого сомнения в том, что это приспособление дало римлянам, с их большими абордажными партиями, заметное преимущество и позволило одержать впечатляющую серию морских побед. Именно эти победы и последовавший за ними контроль над морем позволили римлянам в первый раз высадить армейский десант на вражеской территории, на этот раз в Африке.

1-я Пуническая война закончилась отходом к Риму Сицилии и выплатой контрибуции. Дальнейшие наступательные действия спустя два года привели к тому, что римские завоевания пополнились Сардинией и Корсикой. Карфагеняне под командованием Гамилькара Барки попытались было компенсировать свои потери отторжением территории империи в Испании. Эти действия вызвали недовольство и подозрения римлян, которые вскоре нашли предлог втянуть Карфаген в новую войну. При обычных обстоятельствах война эта могла бы быть выиграна римлянами путем еще одного вторжения в Африку, но новым командующим силами карфагенян в Испании стал сын Гамилькара Барки по имени Ганнибал. Столкнувшись с ним, римляне обнаружили, что «обычных обстоятельств» уже не будет — позже, после вошедшего в предания перехода через Альпы, великий карфагенянин появился в Италии. Римлянам, военное руководство которых не блистало талантами, предстояло помериться силами с одним из самых выдающихся военачальников, которых знал мир. Их превосходство в пехоте, как количественное, так и качественное, сводилось на нет куда более сильной и тактически превосходящей карфагенской конницей. Под предводительством Ганнибала эта конница раз за разом одерживала победы в одной битве за другой, так что скоро римским легионерам стало ясно, что, получив хотя бы половину шанса, Ганнибал непременно им воспользуется, чтобы одержать верх даже над превосходящими силами противника.

Великолепным примером этого стало сражение на реке Треббия. Командующий римскими войсками Семпроний Лонг, позволивший выманить себя из лагеря действиями неприятельской конницы, начал преследовать Ганнибала, причем римским солдатам, которые даже не успели позавтракать, пришлось по грудь в воде форсировать реку, и все это в самый разгар зимы. Карфагенская конница оттеснила гораздо более слабую римскую, а затем ударила во фланг легионам, тогда как другие силы, искусно до тех пор укрытые, атаковали их с тыла. Италийские легковооруженные воины и остальная конница на флангах были обращены в бегство, после чего последовала атака карфагенян на тяжеловооруженную римскую пехоту в центре. Эти войска, голодные и замерзшие, с разбитым фланговым прикрытием, имея у себя за спиной реку с быстрым течением, тем не менее не потеряли самообладания. Прямо перед ними находились еще не принимавшие участия в сражении фаланги карфагенян. Сомкнув свои ряды, железные легионеры Рима двинулись в атаку, прорвали центр карфагенян, пробились сквозь их ряды и заставили их отступить.

Столь же стойким, как неколебимость легионов, был и дух римского сената и народа. Поражение следовало за поражением, но после каждого из них всегда находились воины и деньги для еще одной попытки. В катастрофическом поражении в битве на берегах Тразименского озера была разбита армия в 40 000 человек, а на следующий год при Каннах (в 216 до н. э.) почти полностью была уничтожена крупнейшая армия, которую Рим когда-либо выводил на поля сражений. Восемь легионов, численностью на одну пятую больше обычной, и равное число союзных войск были посланы сюда под командованием двух консулов текущего года — Пауллуса и Варрона. Пауллус был опытным солдатом, Варрон же — политиком, типичным «человеком из народа». В день сражения именно он командовал армией и приказал атаковать неприятеля на том участке местности, который выбрал сам Ганнибал. Во время сражения римское войско насчитывало около 76 000 человек, карфагенское — около 50 000. И снова превосходная конница Ганнибала сумела вырвать победу у численно превосходящего противника. Римская конница на флангах после яростного сражения была разбита, легковооруженные пехотинцы уничтожены, а легионы, окруженные со всех сторон, не имея пространства для маневра, были перебиты. Потери карфагенян составили около 6000 человек, у римлян же из 76 000 человек на поле боя осталось около 70 000 убитых, в том числе и консул Пауллус. Еще 10 000 человек, остававшихся в укрепленном лагере, были окружены, и на следующий день большинство из них были взяты в плен. (Полибий приводит число погибших в 70 000 человек — при 10 000 пленных. Тит Ливий упоминает о 42 700 погибших.)

Этот поразительный охват и уничтожение крупных сил значительно меньшим войском уже давно интересует исследователей военной истории. Римские войска были выстроены глубокими эшелонами, манипулы представляли собой скорее колонны, а не шеренги, причем с уменьшенными интервалами. Такое построение, безусловно, стало одним из факторов, способствовавших поражению, хотя, возможно, было сочтено необходимым, поскольку недавно увеличенный численный состав легионов не был достаточно слаженным, чтобы действовать в более широком строю. Увы, римляне не извлекли никаких уроков из своих предшествующих поражений, так что, вероятно, молва была права: для поражения при Каннах были необходимы два фактора — Ганнибал и Варрон. Известие об этой военной катастрофе'потрясло Рим, и мы вполне можем верить хроникам, отмечавшим, что траур был в каждом доме. Значительная часть из общего числа римлян, способных носить оружие, была уничтожена. Варрон, ничуть не смущаясь тем, что ему удалось выжить в этой бойне, собрал несколько тысяч уцелевших воинов, организовав их в какое-то подобие войска. Римский сенат, проявив, по словам Полибия. «благородную особенность» своих предшественников, в этот один из самых кризисных моментов римской истории принял на себя ответственность за поражение и публично поблагодарил побежденного полководца (возможно, с долей иронии) за «непотерю веры в республику».

Но злой рок продолжал преследовать римлян. Некоторые из южных союзников Рима начали переходить в лагерь Ганнибала. Сиракузы примкнули к Карфагену, пополнив своими судами вражеский флот; так же поступил и второй по величине город Италии, Капуя, который мог выставить армию в 30 000 пехотинцев и 4000 всадников. Филипп V Македонский заключил союз с Ганнибалом, после чего немедленно последовали военные действия, и, словно положение Рима было недостаточно отчаянным, незадолго до конца года значительные силы римлян, отправленные в Галлию, попали там в засаду и были уничтожены местными племенами.

Даже принимая во внимание, что кажущийся непобедимым враг утвердился на италийской земле, что многие бывшие союзники предоставили Рим его собственной судьбе, а цвет его армии был уничтожен, все же вряд ли можно было упрекнуть римлян в нерешительности — с упрямой настойчивостью продолжали они свое противостояние грозному сопернику, «сенат хранил свою твердость и несгибаемость духа, когда гонцы со всех краев спешили известить Рим о проигранных сражениях, об отпадении союзников, о захватах отдаленных опорных пунктов и просили отправить подкрепления в долину По или на Сицилию в то время, когда вся Италия была отдана на разграбление, а сам Рим остался без гарнизона».

Отчаянные усилия были предприняты для того, чтобы сформировать новую армию. В нее были призваны все мужчины старше шестнадцати лет, получили оружие даже несостоятельные должники и уголовные преступники, государство приобрело и вооружило 8000 рабов. В то же самое время не делалось ничего, что могло бы быть истолковано как то, что сенат желает мира. Посланец Карфагена, который прибыл в Рим, чтобы предложить выкуп пленных, не был допущен в город, а предложение о выкупе отклонено. Каждому гражданину Рима и каждому союзнику было дано понять, что война может окончиться только победой римлян.

К тому же обозначились обнадеживающие обстоятельства. При всех своих победах у Ганнибала не хватало сил, чтобы нанести удар по самому Риму, поскольку римский флот и события в Испании не позволяли Карфагену оказать своему военачальнику сколько-нибудь эффективную помощь. Ни один латинский город не перешел на сторону Ганнибала, и большинство городов юга Греции остались верными своему союзу с Римом, чему, без сомнения, способствовало и наличие в них римских гарнизонов.

Командующие римскими военными отрядами теперь выбирались гораздо более тщательно — много больше внимания уделялось их военным способностям, а не политической целесообразности. Стойкая оборона таких городов, как Неаполис и Касилинум, заставила карфагенян гораздо сильнее напрягать свои слабеющие силы, чем та трепка, которую устроил Ганнибалу Марк Марцелл, «меч Рима», в сражении под стенами Нолы и которая много способствовала укреплению духа римлян.

Тем временем два римских генерала, братья Публий и Гней Сципионы, почти изгнавшие карфагенян из Испании, смогли спровоцировать беспорядки в Африке, где Сифакс, племенной вождь, поднял восстание против Карфагена (212 до н. э.). Восстание это, в котором в качестве советников участвовали римские офицеры, приобрело такой размах, что Газдрубал Барка, брат Гамилькара Барки, был вынужден вернуться из Испании с лучшими подразделениями своей армии.

В то же самое время было отбито вторжение на Сардинию (214 до н. э.), и римские войска на Сицилии смогли удержать свои позиции. Натиск Филиппа Македонского на римлян закончился безрезультатно, но зато втянул его в десятилетнюю войну с Римом и союзом греческих государств, в которой греческие союзники Рима взяли на себя основную тяжесть борьбы. Таким образом, несмотря на все сокрушительные поражения в битвах, римляне все же не только сдержали продвижение Ганнибала в Италии, но и сумели осуществить наступление своих легионов в Сицилии, Сардинии и Испании.

Карфагеняне продолжали сохранять свое значительное преимущество в коннице. Пожалуй, самой действенной частью этого рода войск были нумидийцы, считавшиеся лучшей легкой кавалерией своей эпохи. По общему мнению, они были великолепными наездниками, не пользовавшимися ни уздой, ни стременами. В качестве вооружения они имели небольшие круглые щиты и дротики и славились своими внезапными яростными нападениями и быстрыми отступлениями. Именно эти части в значительной степени определили все победы карфагенян. У римлян этот род войск все еще был численно недостаточным, даже сейчас, после шести лет войны. Поражениями и гибелью двоих Сципионов в Испании (211—212 до н. э.) они были обязаны по большей части нумидийской коннице под командованием царя Масиниссы.

Испания была основным источником воинов для Ганнибала, поэтому туда и направил Рим своего многообещающего молодого командующего Публия Сциииона-младшего, сына убитого генерала. После нескольких упорных сражений (206 до н. э.) ему в конце концов удалось вырвать всю Испанию из рук карфагенян, хотя для этого ему и пришлось позволить Газдрубалу Барке проскользнуть мимо него с подкреплениями на помощь Ганнибалу.

Газдрубал, карфагенский полководец, с большими трудами собрал армию в 70 000 пехотинцев и 4000 всадников (обратите внимание на небольшое количество всадников по отношению к числу пехотинцев — полная противоположность обычной карфагенской практике) и 32 слона.

Силы Сципиона, состоявшие из римлян и испанских союзников, насчитывали 45 000 пехотинцев и 3000 всадников. Противники расположились лагерями у Илипы, причем лагеря разделялись только неглубокой долиной.

В течение нескольких дней Газдрубал каждое утро выезжал из своего лагеря и предлагал начать битву, но всякий раз Сципион, предварительно выстроив свои войска, это предложение отвергал, после чего противники возвращались в свои лагеря (которые, разумеется, были укреплены, причем, как можно предположить, настолько серьезно, что брать их штурмом не было смысла ни одной из сторон). Каждый день Сципион тщательно выжидал, чтобы карфагеняне выехали из лагеря первыми, римляне же с показной неохотой следовали их примеру. Он также всегда располагал легионы римской пехоты в центре строя, напротив африканских ветеранов-пехотинцев, тогда как его испанские союзники всегда держались на флангах. Когда же он удостоверился в том, что его неохотное и медленное формирование боевого строя и его обычное расположение подразделений прочно впечатались в сознание его противников, он еще до рассвета вывел и построил свою армию в новом порядке и повел ее в наступление. Его конница и легковооруженная пехота смяли передовые посты врага, и карфагеняне, еще толком не проснувшись, принялись выстраиваться в боевой порядок, чтобы встретить подступающих римлян.

Когда же рассвело, к смятению Газдрубала обнаружилось, что легионы, вместо того чтобы находиться в центре строя, оказались теперь на его флангах, а легковооруженная пехота и конница маячат за их спинами. Когда боевые порядки сблизились, Сципион оперативно перебросил свои легионы на фланги, а испанским подразделениям в центре приказал держаться несколько позади. Врубившись в строй карфагенян, римские легионы нанесли удар по флангам вражеской пехоты, набранной из местных испанцев. Когда же те, не выдержав напора, подались назад, легковооруженные воины и конница совершили фланговый обход карфагенян и ударили им в тыл. Тем временем лучшие части Газдрубала, находившиеся в центре строя, были зажаты испанцами Сципиона, угрожавшими им, но не вступавшими непосредственно в схватку. Африканцы были вынуждены тупо держать строй, не вступая в борьбу, бессильно наблюдая, как фланги их армии методично уничтожаются. Затем, теснимые с обоих флангов, а также собственными слонами, которые пришли в возбуждение и смешали все ряды, они начали отступать, чтобы в конце концов бегом вернуться в собственный лагерь.

Внезапно начавшийся проливной дождь помешал римлянам развить успех, а ночью Газдрубал начал отступление. Конница Сципиона и легковооруженная пехота принялись преследовать отступавших и непрекращающимися нападениями вынуждали карфагенян приостанавливаться и отражать атаки. Такая тактика дала время выстроиться и подойти к месту боя легионам Сципиона, после чего сражение перешло в бойню. Из более чем 70 000 карфагенян, принимавших участие в сражении, лишь одному генералу и примерно 6000 человек удалось найти укрытие среди холмов. Старший Сципион и его брат Гней были в полной мере отомщены.

Внезапная смена Сципионом своего боевого строя, его двойное окружение боевых порядков карфагенян, его отказ от ввода в действие своего слабого центра — все это свидетельствует о тачанте великолепного военачальника. Но одним из главных факторов его победы стали его верная оценка страшных последствий слабости римской конницы и его энергичнейшие усилия по ее укреплению. Его конники, как свидетельствуют хроники, были облачены в шлемы, кирасы, имели удлиненные шиты, пики, дротики и изогнутые мечи. Большое внимание уделялось боевой подготовке. Декурии и турмы отрабатывали повороты и развороты в движении, смену фронтального марша турмы на фланговый или на диагональный. Основной упор делался на выполнение всех этих маневров на ходу, на скорости, причем с сохранением равнения в строю и соответствующих интервалов. Под руководством Сципиона римская конница обрела опыт и уверенность в себе и, как в Испании, так и в Африке, достойно оправдала ту заботу, которую проявлял о ней талантливый военачальник.

Несмотря на все потери в сражениях, численность римских войск внутри страны, за границами империи и на судах в то время оценивалась примерно в 200 000 человек, причем около половины из них были римскими гражданами. Предположительно, в это число входили все граждане от семнадцати до сорока шести лет, те, кто смог покинуть свои поля, предоставив обрабатывать их рабам, женщинам, старикам и подросткам. Естественно, состояние экономики было плачевным, но тем не менее мощь Рима укреплялась, а Карфаген приходил в упадок. Сиракузы пали перед войском Марка Марцелла в 211 году, при взятии города погиб ученый и математик Архимед.

Капуя оказалась в осаде, несмотря на отчаянную попытку Ганнибала отвлечь осаждающих своим маршем на Рим. Однако, когда ему оставалось всего около двух миль до городских ворот Рима, он был вынужден отойти, поскольку стало совершенно ясно, что войска, осаждавшие Капую, не снимут осаду и не последуют за ним. Падение этого города после двухлетней осады произвело глубокое впечатление на всю Италию и было воспринято как знак того, что звезда Рима восходит снова. Даже гибель в незначительном конном рейде такого ветерана войны, как Марк Марцелл, и его коллеги и друга консула Криспиния не вдохновила солдат Ганнибала.

Известие о том, что Газдрубал Барка перевалил через Пиренеи, стало для Рима причиной новых значительных усилий. Были сформированы еще двадцать три легиона. Но еще до того, как они смогли перекрыть все альпийские перевалы, Газдрубал уже появился в Италии, а Ганнибал, после незначительного столкновения с армией консула Нерона, двинулся на север для воссоединения со своим братом и в конце концов стал лагерем в Апулии, около города Канузиум. Нерон последовал за ним и расположился лагерем неподалеку, на виду у противника, имея около 40 000 пехотинцев и 2500 конницы. Из перехваченного послания от Газдрубала римлянам стало известно о его движении на юг. Римские войска, сосредоточенные в виду лагеря Газдрубала, были недостаточно сильны, чтобы рискнуть вступить с ним в бой, и Нерон задумал дерзкий план — скрытно предпринять марш с частью своей армии на соединение с северной армией под командованием Ливия.

^{Римская конница}

Нерон отправил в Рим перехваченное им письмо Газдрубала в качестве объяснения для сената своего поступка — переброски части своего войска, поскольку консулу запрещалось выходить с армией за пределы указанной ему территории. Он также советовал сенату отправить два легиона из состава городской стражи Рима на перевал, на тот случай, если вдруг Газдрубал неожиданно решит двинуться на Рим. Затем, взяв с собой 7000 копьеносцев, в том числе тысячу конных, Нерон быстро двинулся на север. Вдоль дороги для совершающей марш-бросок армии были заготовлены припасы; по дороге к воинам Нерона присоединилось много добровольцев, по большей части ветеранов былых сражений. Последний переход был рассчитан по времени так, чтобы подкрепления под командованием Нерона вошли в северный римский лагерь ночью, — все прибывшие с ним были без всякой суеты и шума размешены в палатках. Приготовления к сражению были успешно закончены, и, когда обе армии в боевом построении вышли на поле сражения, Газдрубал, по словам хроник, заметил, что у римлян прибавилось сил, а услышав звуки большего числа труб в римском лагере и увидев заржавевшее за время марша оружие и усталых лошадей, он понял, что северная армия ночью получила подкрепление. Не чувствуя себя достаточно сильным, чтобы противостоять сразу двум консулам, он отвел войска в лагерь и попытался уйти ночью на север, к реке Метавр. Но его проводники ему изменили, и, когда рассвело, он обнаружил, что река еще не форсирована, а римляне уже приближаются (207 до н. э.).

На этот раз оказалось, что карфагеняне не обладают своим обычным превосходством в коннице. Газдрубал выстроил свою армию так, чтобы ветераны испанской и африканской кампаний находились справа от него, имея впереди себя десять слонов. Левый его фланг, оказавшийся на пересеченной местности, удерживался галльскими вспомогательными частями. Ливий направил свой удар на испанских наемников, и сражение тут же стало кровопролитным. Ни одна из сторон не могла добиться в нем перевеса до тех пор, пока Нерон не отвел часть своих сил на правый фланг римлян (галлы, похоже, не стремились принимать очень уж активное участие в сражении) и не перебросил их через тылы римских воинов, отдав приказ нанести удар по правому флангу карфагенян. Не выдержав флангового удара, испанские и африканские воины откатились в беспорядке и смятении. Те из галлов, кто не успел отойти с ними, были изрублены. Газдрубал, увидев, что сражение проиграно, врубился в ряды римлян и погиб с оружием в руках. Победа была полной. Полибий называет число погибших карфагенян в 10 000 человек, оценивая общую численность сил Газдрубала в 30 000 человек. Он также упоминает о 10 000 взятых в плен и о дезертировавших галлах.

Нерон, жаждавший вернуться к основной части своего войска до того, как Ганнибал обнаружит его отсутствие и перейдет в наступление, в ту же ночь пустился в обратный путь. Преодолев 250 миль за шесть дней, он добрался до своего лагеря. Первые известия о поражении своего брата Ганнибал получил, когда голова Газдрубала была переброшена через ограду его лагеря.

Сражение при Метавре стало поворотным пунктом в войне (Кризи называет его среди «пятнадцати решающих сражений во всемирной истории»), после которого карфагеняне никогда до конца так и не оправились. Ганнибал отступил в Калабрию, где ему удалось продержаться еще четыре года, пока его не отозвали обратно в Африку, чтобы организовать там отпор римскому вторжению. Сципион, недавний герой своего триумфа в Испании, стал консулом и в 205 году до н. э. предложил повести армию в Африку. То обстоятельство, что Ганнибал все еще находился в Италии, вызывало некоторые сомнения, но предприятие это было одобрено сенатом, и в 204 году Сципион высадился в Африке, имея под своим началом не более 30 000 человек. Два из его легионов, переживших разгром под Каннами, служили с тех пор на Сицилии и пребывали в полуопале. Приток новобранцев увеличил численность этих легионов на 6500 человек. В армию Сципиона влились испытанные ветераны былых сражений, благодарные за одну только возможность восстановить свою репутацию.

Успешное продвижение Сципиона побудило «партию мира», которая всегда была влиятельна в Карфагене, начать поиски перемирия. Но патриоты в конце концов взяли верх и призвали на родину Ганнибала. Он прибыл в Африку (203 до н. э.) после тридцатишестилетнего отсутствия и начал формировать армию. Масинисса, старый друг и соратник Ганнибала, был отвергнут карфагенянами из-за раздоров с принцем-соперником и перешел на сторону римлян. Затем его соперник был захвачен войсками Сципиона, а Масинисса стал царем всей Нумидии. Его участие в битве под Замой с 6000 всадников и 4000 пехотинцев обеспечило Сципиону преимущество в коннице и в значительной степени способствовало победе римлян.

Сражение при Заме (202 до н. э.) стало последним эпизодом в долгой драме. Силы Ганнибала, как можно предположить, несколько превышали 50 000 человек, армию Сципиона можно оценить приблизительно в 36 000 человек, в том числе 10 000 составляли нумидийцы. Ганнибал построил пехотинцев в три линии, его ветераны из Италии занимали третью линию и служили резервом. В его армии было 80 слонов, которых он равномерно распределил по всему фронту. Конница располагалась на флангах. Сципион поставил в центре два своих легиона из числа ветеранов (и еще примерно такое же количество италийских союзников), римская конница находилась на левом фланге, а Масинисса со своими нумидийцами на правом. Учитывая наличие у противника 80 слонов, Сципион изменил обычное построение манипул: вместо второй линии, принцепсов, прикрывающих интервалы между гастатами, три манипулы были выстроены в колонну, одна за другой, оставляя проход сквозь свой фронт шириной в одну манипулу.

Боевые действия начались с обычного обстрела легковооруженными воинами, после чего Ганнибал послал вперед своих боевых слонов. Их наступление было встречено ревом букцин, сигнальных труб, которые так напугали некоторых толстокожих, что те побежали назад, топча своих собственных воинов. Другие животные, нанеся некоторый урон легковооруженному прикрытию Сципиона, предпочли не связываться с его тяжеловооруженной пехотой, ощетинившейся копьями, размахивающей мечами и осыпающей их дротиками, а пробежали по оставленным для них проходам и, несколько смешав задние ряды римлян, вырвались на волю.

Римская и нумидийская конница воспользовалась сумятицей во вражеских рядах и нанесла удар по флангам Ганнибала, оттесняя их с поля боя. Тем временем пехотинцы обеих армий сошлись, и между первыми линиями закипела схватка. После упорного сражения римляне отбили напор галлов и лигурийцев, составлявших авангард армии Ганнибала. Карфагеняне, стоявшие во второй линии, запоздали двинуться им на помощь, предпочитая сохранить свои ряды в порядке. Наконец галлы и лигурийцы дрогнули и побежали, рассыпаясь по полю боя и огибая свои фланги. Их товарищи во второй линии держали свои копья склоненными, не позволяя дезертирам прорваться сквозь их порядки.

Между гастатами и карфагенянами разгорелся жестокий бой, и свежие карфагенские воины поначалу было потеснили усталых уже гастатов. Но принцепсы оперативно пришли им на помощь, и этот приток свежих сил решил судьбу карфагенян, которые хотя и стойко держались, но все же пали один за другим.

Разделавшись с этими профессионалами, копьеносцы Сципиона, развернувшись, оказались перед ощетинившейся копьями «старой гвардией» Ганнибала, ветеранами его италийской кампании, преданными своему предводителю. Эти закаленные в боях солдаты, численностью примерно 24 000 человек, даже при виде бегущих карфагенян сохраняли нерушимый строй своих рядов. Еще две линии таких же бывалых воинов поддерживали их с тыла и ждали удара приближающихся римлян с холодным спокойствием.

Римлянам предстояло теперь вступить в новое сражение с врагом, превосходящим их на несколько тысяч человек. Из них самих примерно лишь одна пятая прежде бывала в сражениях, тогда как большинство из тех, кто сейчас противостоял им, сражались под Треббией и Каннами и ничуть не уступали лучшим из солдат, которых воспитал Рим. Мы не представляем себе, с какими чувствами смотрели римляне на тех, кто уже много лет побеждал их в сражениях. Возможно, преобладала яростная решимость отомстить за все былые поражения.

Сципион продемонстрировал неприятелю, что дисциплина его воинов была столь же безупречна, сколь высок был их боевой дух. Остановив своих людей всего в нескольких сотнях метров от неприятеля, он перестроил их, разместив манипулы принцепсов и триариев в одну линию с гастатами, максимально усилив их мощь для решающего броска и в то же время растянув их фронт так, чтобы он равнялся или даже перекрывал длину фронта численно превосходящего врага. Невозмутимость войск, которым надо было произвести перестроение в самый разгар сражения, на глазах у врага, находящегося на расстоянии полета стрелы, была сравнима лишь с хладнокровием их командира. Приказ изменить строй в такой момент свидетельствовал как о гибкости мышления Сципиона, так и о его бесстрашии. Теперь все зависело от мужества его уже изрядно уставших войск и от быстроты возвращения его победоносной конницы. Тонкой линии римских войск надо было сдерживать натиск гораздо более плотной массы ветеранов Ганнибала до тех пор, покуда их коннице не удастся пробиться сквозь сумятицу рассеянной карфагенской конницы.

С громкими криками неприятели сблизились, и римские легионы скрестили оружие с фалангами Ганнибала. «Численность, — писал Полибий, — решимость, вооружение обеих сторон были равными, и они сражались с таким упорством, что погибали, не сходя со своего места в общем строю, и никто не мог бы сказать, на чьей стороне перевес». В этот критический момент сражения вернулась римская конница и ее нумидийские союзники, которые всей своей массой ударили в тыл карфагенским фалангам. Оказавшись зажатыми между легионами с фронта и мечами и копьями вражеской конницы с тыла, ветераны Ганнибала старались отдавать свою жизнь как можно дороже. Большинство из них предпочли погибнуть там, где стояли. Лишь очень немногие попытались спастись бегством. Ганнибалу удалось скрыться с поля брани, но Карфаген потерял свои последние армии и проиграл всю войну. Сципион немедленно двинулся к городу, где вскоре и был заключен мир на условиях римлян.

Так закончилось шестнадцатилетнее соперничество двух крупнейших держав тогдашнего мира. Римлянам пришлось напрячь все свои силы так, как мало кому приходилось это делать. Значительная часть мужского населения погибла, сельские угодья Рима и его союзников пришли в запустение, торговля едва теплилась. Но каждое новое несчастье встречалось римлянами с твердым упорством и несгибаемой волей. Народ в целом в ходе этого противостояния проявил такую же яростную решимость победить, как и легионеры на поле боя. Никакие жертвы не казались слишком большими, и твердость римского характера, величие его духа никогда не проявились столь ярко, как в этот самый опасный момент его истории.

Но это еще не был конец Карфагена. Хотя и лишенный своего политического и военного могущества, город достаточно быстро восстановился за счет своей торговли настолько, что снова стал вызывать опасения римлян. То ли из-за зависти к его растущему торговому процветанию, то ли из искреннего опасения, что в скором будущем он снова сможет бросить вызов Риму за господство на всем Средиземноморье, но Карфаген был обречен на разрушение. И Катону даже не стоило оканчивать каждую свою речь в сенате мрачной фразой: «Карфаген должен быть разрушен». Рим уже не мог терпеть никакого соперничества на Средиземном море, и африканский город ждала неминуемая гибель.

Провокация следовала за провокацией и одно требование за другим. В скором времени неистовые карфагеняне уже не могли противостоять этому. В тщетном желании умилостивить своих завоевателей они сдали все свое вооружение — в том числе 3000 катапульт и 200 000 комплектов доспехов. После чего они были поставлены в известность, что их город будет снесен с лица земли, а сами они могут селиться где пожелают, но не ближе десяти миль от берега моря! Реакцией на это жестокое требование был истерический взрыв патриотизма. Общественные здания были разрушены, чтобы обрести древесину и металл, женщины обрезали свои косы, чтобы сплести из них тетивы для новых катапульт, а граждане всех возрастов, мужчины и женщины, принялись возводить оборонительные сооружения и изготавливать оружие.

Если в ходе противоборства Ганнибала с молодой республикой наши симпатии были на стороне Рима, то в этот, последний, период существования Карфагена они сместились в его сторону. У Карфагена теперь не было ни союзников, ни боевых судов, ни оружия — и все же он решил сражаться. Его граждане столь успешно защищали мощные стены своего города, что римлянам потребовалось три года, чтобы сломать их оборону и в конце концов ворваться в город. Но даже тогда жители яростно защищались, вынуждая легионеров брать штурмом улицу за улицей, дом за домом. Число жителей города насчитывало немногим больше полумиллиона; после штурма около 55 000 выживших горожан были проданы в рабство. Город был полностью разрушен (146 до н. э.), место, на котором он стоял, было перепахано; завоеватели грозили страшными проклятиями на головы тех, кто попытается восстановить его. Таким был конец многолетнего великого противника Рима — он исчез в дыму и пламени.

За столетие, предшествовавшее падению республики и началу имперского периода, характер римского государства, римского народа и римской армии претерпел глубокие изменения. Город-государство стал теперь мировой державой. Некогда его власть простиралась над несколькими союзными ему городами и колониями на территории самой Италии, теперь же ему покорились и государства, лежавшие за морями. Торговля расцвела неимоверно, а из завоеванных стран поступали немереные средства. Каждая новая победа выбрасывала на рынки все новые и новые толпы рабов, которые переполняли и без того до отвала забитые рынки; не выдерживая давления конкурентов — хозяев обрабатываемых дешевой рабской силой поместий и плантаций, — почти исчезли мелкие фермеры, бывшие становым хребтом государства. Плиний был совершенно прав, когда писал, что Италию как государство уничтожили крупные латифундии. Новообразовавшийся класс разбогатевших капиталистов и все уменьшающиеся численно патриции объединились, чтобы держать в повиновении народ. Демагоги-подстрекатели использовали любую возможность, чтобы раскачать людские массы.

Политика стала небывало циничной и омерзительной — процветали коррупция, взяточничество, а политические убийства стали обычной практикой в борьбе за влияние той или иной партии; лучшие качества римского характера тонули в скупости, классовой ненависти и крови.

Республиканский строй был явно обречен, но демократические традиции были настолько сильны, что даже в эти недостойные времена они еще продолжали существовать, хотя политические преступления, гражданские войны, восстания рабов, достигавшие гигантских масштабов, и все прочие ужасы сопутствовали последним предсмертным судорогам некогда блестящих общественных установлений. Становилось ясно, что прежним солдатам-гражданам уже нет места в Риме Гракхов, Мария и Суллы. Деятельность на благо государства перестала считаться делом чести и превратилась в бремя. Служение с оружием в руках все больше и больше становилось долгосрочным занятием для профессионалов.

Гай Марий был опытнейшим солдатом, над которым витала слава покорителя Югурты, царя Нумидии. Народ обратился к нему как к единственному военачальнику, могущему спасти город от новой напасти, гораздо большей, чем любая другая, которая угрожала городу со времени борьбы с Ганнибалом. Два варварских народа — кимвры и тевтоны, оба, по всей вероятности, германского происхождения — поднялись на северные склоны Альп и намеревались спуститься с них, чтобы завладеть Италией. Как и все подобные им племена, решившие переселиться в другую местность, они двигались вместе со своими кибитками, с женами, детьми и скотом в поисках плодородных земель, но не брезговали и попутным грабежом. Их было неисчислимое количество, только число воинов оценивалось примерно в 300 000 человек. Они одолели галлов и громили армию за армией римлян, нанеся им в конце концов самый сокрушительный удар, уничтожив при Араузио, в нижнем течении Роны, в 105 году до н. э. две консульские армии численностью в 80 000 человек, из которых в живых, по свидетельствам хроник, осталось только десять человек. Это поражение, сравнимое только с катастрофой под Каннами, вызвало страшную панику в Италии. Римляне вспомнили разграбление Рима галлами в античные времена и предприняли самые отчаянные усилия, чтобы набрать новых рекрутов и пополнить ими поредевшие ряды легионов. По счастью, варвары дали им передышку, двинувшись через Пиренеи, где они провели три года в сражениях со свирепыми племенами Северной Испании.

Марий с большим толком использовал это время. Старая милиционная система организации армии, хорошо послужившая на ранних этапах республики, больше не удовлетворяла требованиям настоящего времени. Последние элементы ее полностью исчезли на полях под Араузио. Предстояло создать новую армию, и эта новая армия должна была стать армией профессионалов — людей, нанявшихся служить на долгосрочный период, без каких-либо ограничений по рождению или по обладанию собственностью. Разделение тяжеловооруженных пехотинцев на три категории: гастатов, принцепсов и триариев — было ликвидировано, и, хотя эти названия остались, все получили одинаковое вооружение. Манипулы были слишком малы для самостоятельных действий, к тому же манипулы различных частей не были взаимозаменимы. Теперь, когда различия между тремя категориями пехотинцев исчезли, манипулы можно было объединять в различные отряды, достаточно сильные, чтобы действовать независимо, если это было необходимо, и все же достаточно мелкие, чтобы свободно сопрягаться с системой организации легиона. Такой тактической единицей стала когорта, и легион Мария, состоявший из когорт, стал стандартным тактическим соединением римской армии. Он состоял из десяти когорт, каждая в три манипулы. Когорты были взаимозаменяемы — все они имели примерно одинаковую боевую ценность, хотя манипулы по-прежнему сохранили былые наименования. Каждая манипула делилась на две центурии под командованием двух центурионов. Старший из центурионов командовал всей когортой.

Боевая линия не обязательно должна была состоять из трех рядов, но когорты могли быть выстроены в две или даже в одну шеренгу. Новая формация была гораздо более гибкой, чем прежняя, и гораздо менее сложна в управлении.

Количество воинов в легионе было различным, но обычно средних размеров легион полного состава насчитывал 6000 человек, разделенных на десять когорт по 600 человек в каждой. В легионах, сформированных на постоянной основе, когорты стали нумероваться, и такая практика сохранялась вплоть до падения империи. Боевая подготовка была унифицирована, проводил ееланиста, или инструктор по технике боя, которого приглашали из школ гладиаторов для подготовки личного состава войск. Марий также внес некоторые изменения в снаряжение и внутреннюю организацию подразделений. По некоторым свидетельствам, была усовершенствована конструкция пилума, а также более или менее упорядочена поклажа, переносимая солдатами — «ослами Мария», как иронично они называли самих себя. Вилообразная трость, на которой легионер носил свою поклажу, тоже являлась нововведением.

Легионы Мария (которые, кстати, буквально стерли с лица земли два племени — кимвров и тевтонов, а те, кто не погиб в сражении и не покончил с собой, были проданы в рабство) почти не отличались от более поздних, существовавших во времена Цезаря. Ниже приводится описание римского солдата, служившего под командованием Мария.

Легион был теперь унифицированной воинской частью, состоявшей из более мелких, тоже унифицированных и потому взаимозаменяемых подразделений. По правде говоря, отдельные командующие проводили различие между легионами по имеющемуся у них опыту сражений, и недавно сформированный легион ценился далеко не так высоко, как состоявший из испытанных в боях ветеранов. Цезарь, в частности, в своих «Комментариях» о кампании 51 года до н. э. проводит вполне явное различие между легионами из ветеранов и новым, сформированным из весьма многообещающего «материала», но имеющего опыт всего только восьми военных кампаний! Особое пристрастие Цезарь питал к своему старому и самому надежному X легиону, поручая ему самые трудные и опасные задания. Поскольку подразделения, из которых состоял легион, были взаимозаменяемы, часто случалось, что легиону придавались дополнительные когорты, постоянно или временно, для выполнения специальных заданий.

Шесть трибунов (для получения звания трибуна) первоначально требовался определенный стаж службы рядовым) утверждались властями Рима, консулом или проконсулом. Они всегда выбирались из выходцев из патрицианских семей или семей всадников и во времена Цезаря назначались главным образом исходя из причин политического свойства. Разумеется, это был не самый эффективный метод, но параллели ему мы находим и в более близкие нам времена.

Эти шестеро трибунов были разбиты на пары, и каждая пара командовала легионом в течение двух месяцев, меняясь изо дня в день. Четверо, находящиеся в данный момент не у дел, часто выполняли другие обязанности — несли караульную службу, занимались добычей продовольствия и т. д. Они действовали верхом, как до недавних времен полагалось офицерам в боевых условиях.

Не упраздняя трибунов, в интересах повышения эффективности командования была введена должность легата. Будучи офицерами высокого ранга, они поначалу выполняли обязанности как бы заместителя генерала и служили в качестве советников, но позднее уже на самом деле командовали легионом.

Реальное же управление легионом находилось, как и раньше, в руках шестидесяти центурионов. Былые (но ныне лишенные смысла) наименования, такие как гастаты, принцепсы и триарии, оставались лишь для обозначения манипул когорты.

Когортам были присвоены номера — от одного до десяти; когорта, носившая номер первый, считалась старшей. Центурионы обозначались таким образом, что самый младший по званию центурион в легионе был известен как децимус гастатус постериор. Самым старшим был примус пилу с приор, или просто примипилус, и этот офицер во всех случаях вел легион в бой.

Каждая когорта имела свой штандарт или значок {сигнум), носивший его воин именовался сигнифер. Сигнум часто представлял собой изображение какого-либо животного, носимое на древке. Штандартом легиона был орел (аквила), носивший его воин назывался аквилифер. Орел вручался первой, или старшей, когорте. Конница и подразделения легковооруженной пехоты имели вексиллум — небольшой стяг на короткой планке, закрепленной горизонтально на вершине древка. Вексиллум служил также в качестве генеральского штандарта.

Римляне использовали три типа труб для подачи сигналов и отдания приказаний. В качестве таковых служили рожок, или букцина; горн, или корну, называвшийся так потому, что делался из рога животного и снабжался длинным металлическим мундштуком; литуус, или труба. Последняя использовалась в коннице.

Во времена Цезаря, насколько можно судить, легионы численно были значительно меньше тех, которые существовали при Марии, хотя сомнительно, чтобы даже в таком уменьшенном виде они когда-либо достигали своего полного состава. Считается, что легионы во времена кампаний Цезаря насчитывали от 3000 до 3600 человек. Некоторые исследователи полагают, что полный состав легиона должен был достигать 4800 человек. Конницы у легиона больше не существовало — кони имелись только во вспомогательных подразделениях, которые формировались из жителей покоренных народов. Так, большая часть тяжеловооруженной конницы состояла из фессалийцев, тогда как нумидийцы служили в основном в легкой коннице. К этому времени, разумеется, соции уже получили право голоса и стали частью пехоты легиона.

Как уже говорилось, практика присвоения номеров легионам началась в последние годы республиканского строя. Вероятно, номера присваивались в зависимости от старшинства части. Легион мог пропасть из списков частей или распасться на другие части, а впоследствии снова быть воссозданным. Такова была судьба XIV легиона. По какой-то причине он был расформирован, а воины пяти когорт были разбросаны по другим легионам для их укрепления. Во время Галльской войны этот легион под командованием Сабина был хитростью выманен из своего лагеря и полностью уничтожен. На следующий год вновь сформированный легион получил номер XIV.

Человек, которому случайно попадется в руки книга по позднейшей истории Древнего Рима, может быть смущен тем, что порой один и тот же номер имел не один легион. Причиной этого стало то, что, когда в конце гражданской войны императором стал Август, он обнаружил себя наследником целых трех армий: своей собственной, армии Лепида и армии Марка Антония. Выбирая, какие легионы останутся в новой армии империи, он остановил свой выбор на некоторых из тех, что носили одинаковые номера в трех бывших армиях, и позволил им сохранить.прежние обозначения. Поэтому в армии оказались три легиона, носившие номер III, и по два легиона с номерами IV, V, VI и X. Чтобы отличать их один от другого, легионам также были даны собственные имена (Легион II Победоносный; III Галльский и т. д.).

Те наемные воины, служившие в армии последнего периода республики по долгосрочному контракту, значительно отличались от солдат-граждан былых времен — до таких солдат им было далеко. По своим профессиональным качествам: строевой подготовке, владению оружием и выносливости — они, без сомнения, превосходили своих предшественников, но по боевому духу и моральным качествам далеко от них отставали. Новый солдат, как правило, происходил из низших классов общества, и профессия строевого служаки притягивала далеко не лучших людей. Даже будучи римским гражданином, он как солдат больше не отождествлял себя с солидными бюргерами Рима. Яркий пример такой ситуации мы находим в «Комментариях» Цезаря. По какому-то случаю легионы взбунтовались и потребовали условленной платы. В обращенной к ним речи Цезарь обещал удовлетворить их требования, назвав их «квиритами» (по-латыни — «гражданами»). Статус «гражданина» для солдат былых времен звучал почетно, но воины Цезаря восприняли его как оскорбление их профессионализма.

Дисциплина в легионах устанавливалась теперь сверху. Наказания были жестокими, в сознание солдата внедрялось, что он должен больше бояться своего собственного офицера, чем неприятеля. И все же дисциплина находилась не на должном уровне. «Комментарии» Цезаря полны описаниями случаев неповиновения и даже паники, хотя, надо признать, последнее почти всегда случалось с «зелеными» войсками. Он приводит примеры, когда солдаты ломали строй, бросаясь грабить, и командирам приходилось силой останавливать грабеж, чтобы продолжить наступление. Результатом именно подобного поведения стал выговор Цезаря своим войскам после поражения под Герговией в Галлии. «Я собрал солдат, — пишет он, — и выругал их за отсутствие сдержанности, которое они проявили, когда им предстояло решать самим, куда они должны идти и что они должны делать; за то, что они остановились, когда прозвучал сигнал к отступлению, и за неповиновение приказам своих генералов и офицеров… Во время предыдущего приступа центурион (который был известен с самой лучшей стороны), как мы узнали позже, сказал своим подчиненным, что он желает получить то вознаграждение, которое я обещал всякому, первым взобравшемуся на стену города, и запретил им подниматься впереди него». Поскольку приказ о штурме не был отдан, а вместо него трубы проиграли отступление, действия центуриона не лучшим образом характеризуют дисциплину его (VIII) легиона.

Главная же неприятность состояла в том, что легионеры предпочитали хранить верность в большей степени своему начальнику, чем государству. И генералы, никогда не знавшие в дни общественного смятения, когда им может понадобиться поддержка верной им армии — либо для личной безопасности, либо для политического возвышения, — старались любыми средствами заполучить солдат в качестве своих сторонников. Этого можно было достигнуть обещаниями богатых трофеев — единственной формы вознаграждения, которую ценил наемный солдат. Более того, с целью привязать к себе своих солдат командиры часто позволяли им куда больше, чем это было приемлемо с точки зрения обычной дисциплины; грабежи и насилия над мирным населением оккупированных территорий часто позволялись и даже поощрялись. Солдатам порой даже отдавался на разграбление взятый лагерь или город. Им также время от времени позволялось продавать награбленное, поэтому, как можно предположить, каждый легион сопровождало множество гражданских лиц, занимающихся работорговлей и перепродажей трофеев. После поражения одного из галльских племен Цезарь записал: «Я продал все захваченное в этом месте население одной партией. Покупатель потом сообщил мне, что общее число купленных им рабов составило 53 000 человек». После капитуляции Верцингеторикса, вождя одного галльского племени, пленные были распределены между всеми воинами целой армии, и каждому досталось по одному галлу.

Все вышесказанное отнюдь не означает, что новые легионеры были плохими солдатами. У них часто отсутствовали моральные добродетели их предшественников, но, что касается профессиональной стороны дела, они были умелыми, отважными, обычно послушными и, для своего времени, весьма дисциплинированными солдатами. Порой они знавали и поражения, но обладали достаточным здравым смыслом, чтобы понимать, что подобные неприятности составляют неизбежную часть солдатской жизни. И хотя тот или другой легион мог получить иногда жестокую трепку, римская армия в целом оставалась непобедимой. Оружие и снаряжение солдат было вполне соизмеримо с оружием их противников. Римский легионер ценил хорошее командование и был предан успешным генералам. Не могло быть никаких сомнений в отношении его чувств к своему легиону. В большинстве случаев легион был его домом и семьей, а орел легиона и штандарт его когорты — его домашними богами.

О физических данных воинов армий Цезаря мы знаем весьма мало. Сам Цезарь иногда отмечал их малый рост, а современные ему авторы всегда подчеркивали громадные размеры германцев. Но если легионерам и не хватало роста, то они компенсировали это своими мускулами, потому что боевая подготовка того времени требовала от солдата больших физических усилий, а помимо этого солдату легиона приходилось еще быть и неутомимым ходоком и работником.

^{Знаменосец со штандартом, орел и а — горн; б — бронзовая труба; в — сигнальный рожок (использовался конницей); г — букцина}

Оружие и снаряжение легионера во времена Цезаря было практически стандартизировано, хотя могло существовать множество очень мелких отличий, потому что оно изготовлялось на различных предприятиях, разбросанных по всей Римской империи, каждое из которых выпускало изделия на свой собственный лад. Ремонт оружия и снаряжения производился оружейниками, имевшимися при каждом легионе.

Легионеры носили шерстяную тунику — рубаху с короткими рукавами, длиной до середины бедер. Солдаты более поздних времен почти всегда изображены одетыми в плотно обтягивающие ноги штаны (bracce), но были ли они приняты во времена Цезаря, нам неизвестно. Поскольку в ходе кампаний войскам приходилось зимовать в исключительно холодном климате, вполне возможно, что в число снаряжения входила и теплая одежда и что bracce были введены в армии по образцу длинных штанов галлов.

Имелось несколько видов шлемов, но легионеры почти повсеместно носили уже знакомый нам кавалерийский шлем (cassis), плотно прилегающий к голове, без забрала, из железа или бронзы, с удлиненной затылочной частью сзади и закрепленными на петлях пластинами, закрывающими щеки и завязывающимися ремешками под подбородком. На шлеме имелся небольшой плюмаж, который, возможно, в позднейшие времена делался съемным и использовался только на параде или надевался перед боем. На изображениях шлемов времен империи мы часто видим сверху только круглую ручку или кольцо.

Тело легионера обычно защищала lorica segmentata. Она представляла собой кожаную или парусиновую куртку, на которую были нашиты несколько металлических полос, скреплявшихся петлями на спине и застегивающихся спереди пряжками. Эти полосы покрывали куртку от уровня подмышек до бедер. Каждое плечо защищал наплечник, сделанный из трех или четырех полос, концы которых крепились к кирасе. Ниже кирасы имелось нечто вроде висящих наподобие килта — шотландской юбки — кожаных полос, прикрывавших живот и доходивших до подола туники. Короткий испанский меч носился иногда у правого бедра на перевязи, проходящей через левое плечо, но более часто встречалась cingulum militare — длинный пояс, дважды охватывавший поясницу, на котором справа висел меч, а слева — короткий широкий кинжал, или паразониум. Спереди на таком поясе имелось нечто вроде небольшого передника из кожаных полос, обычно усеянных металлическими бляшками.

^{Снаряжение легионера: кираса lorica segmentata, портупея cingulum militare с мечом и кинжалом, шлем легионера аттического типа и более широко распространенный шлем, или cassis («шишак»)}

Щит, или scutum, имел продолговатую форму, размером примерно четыре фута в высоту на два или два с половиной фута в ширину, и был сильно выгнут. Он изготовлялся из дерева, обтягивался кожей, а по краям обивался железом. В центре щита имелась выпуклость, а выше ее — эмблема легиона, либо написанная краской, либо сделанная из металла и закрепленная на щите. Возможно, что для предохранения эмблемы щиты на марше или в лагере сверху закрывались чехлом.

Остается открытым вопрос, использовались ли в те времена поножи. Некоторые авторы утверждают, что поножи носились на обеих ногах, другие говорят — что только на правой ноге (передняя нога во время боя и поэтому самая открытая для вражеского оружия). Отдельные исследователи считают, что поножи вообще не использовались, кое-кто отстаивает точку зрения, что их носили только центурионы. Подбитые гвоздями сандалии защищали ноги солдата, а длинная шерстяная накидка служила ему плащом и одеялом.

Помимо оружия и защитного снаряжения полностью экипированный пехотинец нес еще свои личные вещи, запасную одежду, сухой паек на несколько дней, представлявший собой несколько горстей зерна, чашку для варки и еды и, предположительно, какое-то подобие фляги для воды. Кроме всего этого, легионеры несли еще шанцевый инструмент — топоры, пилы, корзины (для переноски земли) и серпы для добывания зерна. Все это, да к тому же еще пилум и щит, имело внушительный вес. Цицерон оценивает вес поклажи пехотинца в 60 фунтов, а эксперты утверждают, что он доходил до 80 фунтов. Одежда и личные вещи упаковывались в нечто вроде скатки и носились за плечами на конце раздвоенной в виде рогатки палки. Перед началом сражения эти вещи складывались в одно место, со щита снимался чехол, на голову надевался шлем, оружие изготавливалось к бою.

Тяжелая поклажа обычно перевозилась на вьючных мулах или лошадях, а иногда и в телегах. На ночь пехотинцы устраивались в палатках из кожи — одна палатка на десять солдат. Отдельные палатки полагались центурионам и трибунам; и те и другие, вне всякого сомнения, имели при себе слуг. Имелось еще и групповое снаряжение — инструмент оружейника, переносные ручные мельницы для зерна, продовольствие и вся совокупность снаряжения, необходимого легиону в полевых условиях. Считая 200 фунтов на каждое вьючное животное, а это довольно приличный груз, можно определить, что при легионе имелось не менее пятисот мулов или лошадей, а возможно, и больше.

Плата легионера составляла 225 денариев в год. Примерно такую же сумму зарабатывал в течение года и поденный рабочий. Причем из суммы вознаграждения легионера еще удерживалась плата за еду и одежду, но шансы на захват трофеев были высоки, к тому же большинство командующих добавляли к плате подарки и вознаграждения. Основной едой была крупа. Ежедневный рацион, даже по максимальным оценкам, составлял одну или половину чашки крупы (около 1200 калорий), что выглядит весьма скромно для армии, прошедшей половину тогдашнего мира, но этот основной рацион дополнялся мясом и тем, что тогдашним фуражирам удавалось добыть в округе, — фруктами, овощами и другими видами съестного. Когда позволяли условия, неподалеку от лагеря легиона развертывался рынок, и местных хозяев приглашали нести на него продукты своего труда. Среди многочисленных гражданских лиц, обычно сопровождавших легион в походах, были и маркитанты, которые продавали, помимо прочего, продукты и вино.

Помимо легионов в составе армии было значительное число вспомогательных войск, которые формировались из зависимых народов или из числа населения союзных государств. Эти люди не имели статуса римских граждан. Помимо службы в коннице, они также составляли легковооруженную пехоту и обычно были оснащены только шлемом, легким копьем или дротиками (но не пилумом), мечом и овальным щитом. Состоявшие из них подразделения, как правило, не имели защитного снаряжения, но были одеты в короткие кожаные куртки. Кроме легковооруженной пехоты, такие воины служили лучниками (особенно часто критяне) и пращниками, многие из которых происходили с Балеарских островов.

Значительная часть конницы формировалась из галлов. Политика Цезаря, состоявшая в натравливании одного племени на другое, помогала в этом, и империя редко испытывала недостаток в конных воинах. Особо ценилась германская конница, в частности за громадные размеры и жестокость всадников, которых часто приглашали из-за

Рейна как римляне, так и галлы. Бо́льшую часть этих галльских и германских контингентов возглавляли племенные вожди, которые вели их в бой только в рамках строго определенных кампаний. Когда же легионы вставали на зимние квартиры, эти воины расходились по своим домам. Имелись также и такие подразделения, которые служили римлянам на постоянной основе, и они, по всей вероятности, имели лучшую организацию, чем большая часть вспомогательной конницы. Эти «регулярные» вспомогательные войска из состава народов, уже долгое время подвластных Риму, были, разумеется, соответствующим образом организованы — в алы, турмы и декурыы.

Помимо собственно воинов, в легионе имелись еще и многочисленные люди, занимавшиеся административными и другими обязанностями. Среди них был квестор, который не только заведовал финансами, но и занимался вопросами питания, обмундирования, вооружения, оснащения и размещения. Он совмещал в своей деятельности обязанности адъютанта полка и квартирмейстера.

Имелась также группа молодых людей, добровольцев, состоявших при полководце в качестве помощников и неофициальных штабных офицеров, изучающих искусство войны. Вероятно, многие из этих волонтеров были сыновьями друзей и родственников полководца. Кроме них, при полководце, уже официально, состояли секретари, писцы, ликторы и слуги. Имелись также проводники, по десять человек при каждом легионе, которые выступали в роли авангарда и флангового охранения.

При полководце существовала небольшая группа телохранителей, использовавшаяся как личный эскорт и часто набиравшаяся из варваров, поскольку считалось, что эти люди, будучи чужаками, не замешаны ни в каких политических интригах и будут полностью преданы лично полководцу. Помимо эскорта имелись еще и эвокаты — категория, не имеющая никаких аналогов в современных армиях. Эти люди были ветеранами, центурионами и рядовыми, уже выслужившими свой срок, но все еще продолжавшими держаться при армии либо же вернувшимися на службу по просьбе полководца. Они имели большие привилегии, им полагались верховые лошади, равно как и вьючные животные. В то же время они находились в постоянном контакте с рядовыми, у которых пользовались авторитетом и на которых имели большое влияние. В те времена, когда личная популярность военного лидера в армии была необходимым условием успеха и даже простого выживания, такие люди всегда могли оказаться полезными. Поскольку им полагались лошади, то их можно было использовать как ординарцев, посыльных или разведчиков. В бою они образовывали как бы второе кольцо телохранителей.

^{Римские осадные орудия}

Римский солдат нес не только строевую службу, но и выполнял многочисленные работы, связанные с возведением укреплений, наведением переправ, строительством зимних жилищ, созданием осадных сооружений. Тем не менее при каждом легионе имелось подразделение саперов под командованием praefectus fabrum. Этот командир саперов был членом штаба, а его подчиненные координировали проведение работ силами легионеров. Для выполнения каких-либо особых работ, как описывается в мемуарах, fabrii вызывались из строя, поскольку многие легионеры за годы своей службы становились порой специалистами в выполнении тех или иных видов строительных работ. Вполне вероятно, что и оружейники также состояли в штате саперного подразделения. Считается, что метательные машины — тогдашняя артиллерия, — которые во многих случаях также имелись в составе легиона, тоже обслуживались рядовыми легионерами. Представляется вероятным и то, что существовали подготовленные «артиллеристы», заведовавшие более крупными единицами метательных машин и командовавшие их прислугой, выделенной из рядовых легионеров. Они были знатоками конструкции, обслуживания и ремонта подобных орудий. Само по себе это оружие не было особо сложным и изготавливалось в основном из дерева. Поскольку мы знаем, что некоторые виды орудий транспортировались, передвигаясь вместе с легионом или с осадным обозом, вполне возможно, что «артиллеристы» и саперы могли изготавливать некоторые особо крупные орудия прямо на месте. Их металлические части можно было доставить в обозе вместе с другим громоздким снаряжением, а деревянные рамы изготовить из срубленных, распиленных на бруски и сбитых вместе частей. Вполне также возможно, что некоторые особо крупные осадные приспособления перевозились в разобранном виде, а по прибытии на место собирались.

^{УСЛОВНЫЕ ОБОЗНАЧЕНИЯ:}

^{простые прямоугольники — когорты легиона}

^{Л — лучники и пращники}

^{Лг — легаты и военные трибуны}

^{Ш — штаб}

^{В. ч. — вспомогательные части}

^{Римский лагерь. Разрез обваловки и рва (цифры приблизительные).}

^{Слева: летний лагерь для пяти легионов, кавалерии и вспомогательных частей. Занимаемое пространство примерно 500 на 700 ярдов}

«Артиллерия» тех времен не могла использоваться в битвах на поле так, как в наши дни. По сути, в сражениях в поле мог применяться только один из всех видов катапульт, исходя из их веса, размера и скорости пущенного метательного снаряда. Но относительно небольшая дальность стрельбы, медленность перезаряжания и то обстоятельство, что один метательный снаряд мог поразить максимум одного-двух человек, препятствовали широкому применению подобных орудий в полевых условиях.

Но они, однако, широко применялись для обороны и штурма укрепленных городов. В широком смысле эти орудия были очень похожи на подобные устройства, использовавшиеся древними греками. Существовали орудия различных типов, применявшиеся для различных целей. Цезарь, описывая их, употребляет одно слово — tormenta (скрученная веревка), предположительно потому, что для их действия использовалась энергия скрученных веревок или жил. Эти орудия подразделялись на два основных вида — катапульты, которые выпускали большие стрелы в горизонтальном направлении, и баллисты, метавшие тяжелые камни под относительно крутым углом. Более крупные баллисты могли посылать камни весом в пару сотен фунтов и даже больше и использовались для сокрушения стен и башен, тогда как их менее крупные разновидности применялись больше в качестве противопехотного оружия, как и катапульты. За исключением одного вида баллисты, известного из-за своего сильного «отскока», или отдачи, под названием онагр, или «дикий осел», tormentaсостояла из трех основных частей: основания или рамы, на которой крепился метательный механизм; направляющих и метательного приспособления для снаряда; средств для натягивания и удержания во взведенном состоянии и спуска.

Возможно, одним из самых поразительных свойств римского солдата была его способность к физической работе. Его умение обращаться с мечом и пилумом равнялось только его сноровке в работе киркой и лопатой. Поскольку римская армия твердо верила в животворность хорошего ночного отдыха, не нарушаемого тревогой по поводу внезапной атаки противника, то, как только заканчивался дневной переход, все свободные от службы брались за шанцевый инструмент, чтобы возвести себе на ночь укрепленный лагерь.

Римский лагерь представлял собой произведение искусства, и трудно даже поверить, что буквально каждое укрепленное место, во вражеской ли стране или в мирной провинции, было обнесено рвом, валом и частоколом до того, как размешенные в нем войска приступали к ужину. Место для лагеря тщательно выбиралось, и, когда это было возможно, дневной переход рассчитывался так, чтобы вовремя прибыть к выбранному месту. Лагерь старались расположить на возвышенном месте, поскольку во времена копья и меча благоприятный наклон местности представлял собой большое преимущество как для ведения стрельбы из лука или пращи, так и для проведения атаки, увеличивая ударную силу пехоты. Также это место должно было быть недалеко от воды, и, разумеется, поблизости должен был быть лес, поскольку требовались дрова для готовки и древесина для обустройства лагеря. С другой стороны, было нежелательно, чтобы густой лес подступал прямо к валу — что могло дать возможность вероятному противнику скрытно накопить силы и нанести внезапный удар.

Группа квартирьеров уходила вперед основной массы войск, чтобы выбрать место для лагеря и обозначить его вехами — это позволяло не терять драгоценное время, когда подтягивался весь легион. Когда войско приходило на выбранное место, солдаты отправлялись на предназначенные для них участки, складывали там свою поклажу, устанавливали около них караулы и составляли в козлы оружие (кроме мечей). Конница несла внешнее охранение, но, если враг был неподалеку и неминуемо ожидалось его нападение, тогда одна или, если необходимо, по две манипулы от каждой когорты охраняли работающих.

Лагерь разбивался в форме прямоугольника со скругленными углами для удобства обороны. Размеры рва менялись, но в среднем составляли примерно семь футов в глубину и девять футов в ширину. Земля, вынутая при его сооружении, шла на возведение защитного вала. Таким образом, создавалось пространство, где можно было держать оборону, так как вал должен был быть примерно шести футов в ширину поверху, давая достаточно места обороняющемуся, чтобы отклониться назад и податься вперед, меча дротики. Чтобы вал сохранял свою форму, он утаптывался и покрывался дерном. По верху защитного вала устанавливалось заграждение из кольев такой высоты, чтобы не мешать обороняющимся перебрасывать через него дротики. Обратная, внутренняя сторона вала обрабатывалась в виде ступеней для того, чтобы можно было легко подняться на его верх. Иногда вместо ступеней вдоль внутренней стороны вала с той же целью укладывались фашины — связки хвороста. Имелось по крайней мере четверо ворот или четыре открытых прохода, защищенные снаружи перекладинами, а иногда еще и перекладинами внутри лагеря. Ширина ворот или проходов, как представляется, равнялась ширине строя манипулы (40 футов), поскольку было важно, чтобы войска могли быстро покинуть лагерь и развернуться в боевой порядок.

Устанавливалось, что укрепление лагеря должно было быть закончено через четыре часа после прибытия на место. С раннего выхода на маршрут (римляне обычно начинали день еще до восхода солнца) до полудня, своим установленным маршевым темпом (сто шагов в минуту), делая привалы для отдыха, они проходили от семнадцати до восемнадцати миль. Это оставляло им более чем достаточное время для возведения лагеря, установки палаток и расположения на ночевку еще до захода солнца.

Когда лагерь должен был оставаться в одном и том же месте более или менее продолжительное время — например, во время осады или же когда войска должны были действовать в окрестностях лагеря в течение нескольких дней, — укрепление лагеря проводилось более тщательно. Вал насыпали более широким, позволяющим устанавливать на нем деревянные дозорные вышки через определенные расстояния, а также располагать на нем осадные устройства. В лагере Цезаря в ходе сражений против племени белловаков (Северная Галлия) имелось два рва, каждый 15 футов в ширину; защитный вал 12 футов в высоту, вдоль которого располагались трехэтажные дозорные вышки. Эти вышки были соединены между собой галереями, прикрытыми с фронта плетеным бруствером. Таким образом, оборона лагеря была организована в два яруса: защитники лагеря на верху вала были частично защищены от снарядов метательных орудий с высокой траекторией находившимися над ними галереями, тогда как воины на этих галереях могли метать свои стрелы и дротики на большее расстояние и с большей силой. Проходы в лагерь были оснащены воротами (явно нечто необычное, иначе Цезарь не отметил бы особо это обстоятельство) и прикрыты с боков более высокими, чем обычно, вышками. Преимущество подобного лагеря состояло в том, что его можно было легко оборонять незначительным числом воинов. Было принято оставлять для охраны лагеря менее опытных воинов, тогда как операции в окрестностях лагеря проводили испытанные ветераны. Римляне всегда располагали свои лагеря как можно ближе к месту сражения и использовали их как защищенные пространства, откуда можно было начать наступление, переждать неожиданную атаку неприятеля, или как сборный пункт в случае отступления. Они стали составной частью римской системы ведения военных действий и предшественниками современных щелей-убежищ и укрепрайонов.

Размер лагеря зависел от числа размещенных в нем войск. Большой лагерь, показанный на плане, предназначался для пяти легионов, с вспомогательными подразделениями и конницей. То, что такой лагерь строился всякий раз после дневного перехода, говорит о возможностях и дисциплине легиона. Лагерь всегда разбивался по одному и тому же плану, вне зависимости от того, должен ли был он принять один легион или полдюжины их.

Римляне не использовали внешнее охранение. Даже конные патрули в ночное время укрывались в лагере. Ночное время подразделялось на четыре стражи, наступление которых отмечалось трубными сигналами. Каждая когорта, несущая очередную стражу, выделяла одну четверть из своего личного состава, а три четверти воинов отдыхали, имея при себе оружие. Без сомнения, центурионы дежурной когорты через определенные промежутки времени совершали обход лагеря, возможно вместе с дежурным трибуном.

Зимние квартиры войск устраивались по такому же образцу, разве только под лагерь в этом случае отводилось большее пространство, чем в полевых условиях. Вместо палаток строились хижины, а для вьючных животных и лошадей конницы — конюшни. Зимний лагерь обычно укреплялся более капитально, имея закрывающиеся ворота и вышки на валу.

Боевой порядок легионов являлся предметом многих споров, однако многие детали, касающиеся римской тактики, продолжают оставаться предположительными. Так, например, мы не знаем в точности, какова была истинная протяженность фронта когорты в боевом порядке. В одном месте Цезарь, упоминая о сражении на гребне горы (под Илердой в Испании), пишет о том, что этот гребень был достаточно длинен, чтобы на нем разместились в боевом порядке три когорты. Гребень этот уже в наше время был определен и измерен. По мнению экспертов, во времена описываемой Цезарем битвы он имел длину 360 футов. Обстоятельства сражения свидетельствуют, что когорты должны были быть выстроены в одну линию без промежутков между ними. Таким образом, фронт одной когорты составлял 120 футов. Сделав обоснованное допущение, что каждый воин в ней занимал по фронту пространство в три фута, эксперты пришли к заключению — шеренга из тридцати шести человек соответствует трем подразделениям по двенадцать человек плюс интервалы между манипулами. Считая среднее количество воинов в легионе Цезаря в 3600 человек, получаем, таким образом, десять когорт по 360 человек, или 120 человек в манипуле. Итак, манипула предположительно строилась в десять шеренг и занимала пространство в 35 футов по фронту и 46 футов в глубину (считая 5 футов от человека до человека в строю). Такое представление будет самым близким к реальному и хорошей иллюстрацией того, каким образом исследователи приходят к воссозданию исторических деталей.

Три фута на человека предоставляют достаточное пространство воину для броска пилума, но Вегетиус [32] сообщает, что легионеру было необходимо шесть футов для работы своим мечом. Самым простым способом обеспечить это было бы отдать команду каждой последующей шеренге сделать шаг вперед. Двенадцатый легион Цезаря оказался в сложной ситуации, солдаты его были стеснены так, что оказались буквально прижаты друг к другу, а «все центурионы четвертой когорты убиты, солдат-знаменосец убит, сам штандарт утерян…». Тогда Цезарь взял шит убитого солдата, бросился вперед, встал перед фронтом первой шеренги и приказал знаменосцам со штандартами выйти вперед, а «воинам разомкнуть ряды, чтобы они могли свободнее работать мечами». Трудность установления истины в таких обстоятельствах состоит в том, что летописцы былых времен порой заносили в свои анналы недостоверные факты, иногда из-за неверной интерпретации использованных терминов.

Мы можем быть твердо уверены в том, что боевой порядок легиона составлял две, три или четыре шеренги с постоянной дистанцией около 150 футов между ними. Шахматообразное построение, когда интервалы между когортами равнялись длине фронта когорты, остается вопросом открытым. Подобное построение могло иметь свои преимущества в ходе предварительных маневров, но в сражении с выстроившейся фалангой противника это было бы прямым предложением тому нанести удары в оба фланга когорты, в частности в ее не прикрытый щитами левый фланг.

Атака осуществлялась, если позволяли обстоятельства, вниз по склону с небольшим уклоном, что давало возможность наносить удар с большей скоростью и давало преимущество при метании пилумов. Сблизившись с противником на дистанцию двадцати шагов, передовые шеренги, возможно две первые, давали залп дротиками, а затем обнажали мечи и начинали работать ими. Если первых двух залпов дротиками было недостаточно, чтобы внести смятение в ряды неприятеля, то задние ряды могли приблизиться к своим передним рядам и также пустить в неприятеля свои дротики. Иногда, если враг тоже быстро надвигался, то не оставалось времени на обстрел дротиками, и мечи пускались в дело с самого начала. Описывая поражение германцев под предводительством Ариовиста, Цезарь повествует: «Когда прозвучал сигнал к атаке, наши воины ринулись вперед столь яростно, а неприятель сближался с нами столь стремительно, что не оставалось времени для метания дротиков. Они были отброшены в сторону, и сражение началось с ближнего боя на мечах. Германцы быстро перешли к своему обычному сомкнутому строю, чтобы дать отпор нашим мечам, но многие из наших воинов проявили исключительную смелость, перепрыгивая через стену их щитов, вырывая щиты из рук их хозяев и круша врагов ударами щитов сверху».

Легионерский щит был увесист и, давая отличную защиту воину, вполне мог быть сам по себе еще и недурным оружием. Сильный легионер мог нанести изрядный урон врагу окованным металлом краем щита. В руках ветерана короткий испанский меч был идеальным для ближнего боя. Это укороченное оружие наилучшим образом соответствовало как римской тактике, так и характеру легионеров.

Для оборонительных действий легион выстраивался в единую линию, в замкнутый квадрат (каре) или в круг. Если на поле боя еще оставались легковооруженные воины, им отдавался приказ собраться внутри каре. Легион, однако, являлся формированием, предназначенным для наступления, а не для обороны. В последнем случае он оказывался не на высоте своих качеств, подвергаясь яростному обстрелу легковооруженных вражеских воинов, способных обрушить на него непрерывный град дротиков и стрел. Тогда легион ничего не мог противопоставить врагу, кроме малоэффективных бросков части своих воинов в сторону неприятеля. В его составе находилось лишь незначительное число лучников и пращников, а длина броска тяжелых пилумов перекрывалась более легкими дротиками неприятеля. Именно благодаря этой слабости легиона фортификационные работы занимали столь значительное место в римской тактике.

Когда неприятеля, даже значительно превосходящего римлян числом, удавалось вовлечь в бой в строю, то залп дротиков и смертоносные короткие мечи обычно добывали победу имперским орлам, реявшим над рядами легионеров. Но, сражаясь против врага, действовавшего рассыпным строем, отвечавшим на каждый натиск отступлением, обладавшим как маневренностью, так и мощью метательного оружия, легион испытывал серьезные трудности. Таким противником были парфянцы. Сам Цезарь никогда не сталкивался с ними, но один из его бывших соправителей по триумвирату 60 года до н. э., Марк Красс, с ними имел дело, причем с ужасными для себя последствиями.

Красс был назначен на весьма прибыльную должность проконсула Сирии и, домогаясь как воинской славы, так и богатства, ввязался в войну с парфянами, которую сам и спровоцировал. Парфяне были народом, населявшим горную местность к востоку от Эльбруса, наследниками иранских племен с изрядной примесью скифской крови. Эти воинственные горцы постепенно образовали империю, в которую вошли многие из былых владений Кира и Дария. Парфянская армия была построена в традициях кочевников. Ее основой были конные лучники, тогда как пехота не играла особой роли. Парфянская конница делилась на тяжело- и легковооруженную. Тяжелые конники были облачены в чешуйчатые доспехи, закрывающие тело до середины бедра, и в железные шлемы; щитом не пользовались, так как такой Доспех обеспечивал надежную защиту тела. Они были вооружены длинными копьями, более длинными, чем у римских всадников, и очень длинными и мощными луками. Тяжелые стрелы этих луков пробивали любой обычный доспех. Их лошади также были защищены чешуйчатыми доспехами.

Легковооруженную конницу, более многочисленную, составляли не защищенные доспехами лучники. В отличие от тяжелой конницы, которая действовала как силой своего натиска, так и мощью метательного оружия, легкие конные лучники никогда не входили в непосредственный контакт с врагом: они сближались с ним на расстояние выстрела из лука, осыпая его стрелами, и тут же отступали, если неприятель переходил в наступление.

Красс вторгся в Парфию (53 до н. э.) силами семи легионов, 4000 легковооруженных пехотинцев и 4000 всадников. Форсировав Евфрат, он стал быстро продвигаться вперед по необозримым равнинам Месопотамии. Плутарх сообщает нам, что «он втайне мечтал достичь Бактрии и Индии и лежащего за ними океана». Если Красс и питал тайные мечты проследовать по стопам Александра Македонского, то они скоро были разрушены. Римляне день за днем маршировали по безводной местности, не видя врага, но зная по бесчисленным отпечаткам на песке, что перед ними движутся крупные силы конницы. Однажды в лагерь вернулись остатки верхового патруля, сообщившие, что они подверглись нападению больших сил неприятеля.

Красс выстроил свою армию в боевой порядок — сначала растянутой линией, чтобы не быть обойденным с флангов. Затем, поняв тщетность подобных замыслов на открытой со всех сторон местности, особенно в противостоянии с конницей, он перестроил ее в каре. Красс взял на себя командование центром, тогда как его лейтенант Кассий (худой человек с видом вечно голодающего, который в будущем вонзит свой кинжал в Цезаря) возглавил командование одним из флангов. Сын Красса, молодой Публий Красс, только что вернувшийся со службы в Галлии, где он удостоился одобрения Цезаря (и получил под свое командование 1000 галльских конников), встал во главе другого фланга.

После краткой остановки у небольшой речушки Красс, горя нетерпением, рвался вперед, чтобы сразиться с противником. Плутарх пишет: «Влекомый вперед пылом своего сына и бывших с ним конников, жаждавших и побуждавших его вести их к победе, он велел тем, кто хотел этого, есть и пить стоя в строю. И не успели они насытиться, как он снова велел им продолжать марш, причем не так, как следовало бы перед неизбежной битвой — неспешно и с остановками для отдыха, но гнал их так, словно спешил куда-то…»

Однако спешить было некуда, поскольку уже стал слышен знаменующий атаку рокот парфянских барабанов из шкур, натянутых на котлы, — «мертвящий глухой звук, подобный рычанию зверей, смешанному с громыханием приближающейся грозы». Сначала намерением Сурены, парфянского полководца, было просто прорвать латной конницей строй римлян, но вид мощного построения легионов побудил его изменить тактику. Он развернул своих всадников так, чтобы окружить войско Красса, что побудило того отдать приказ своим лучникам и легковооруженным пехотинцам стрелять по врагу. Вот тут-то римляне впервые и испытали на себе всю силу смертоносных стрел парфянских лучников. Легковооруженная римская пехота, «едва успев выдвинуться вперед, была осыпана таким дождем стрел, что почла за лучшее укрыться за спинами своих тяжеловооруженных товарищей». Отогнав легковооруженных стрелков, парфянские лучники со всех сторон обрушили град стрел на легионеров, «пуская их не в какую-нибудь определенную цель (поскольку строй римлян был столь тесен, что стрелявшие просто не могли промахнуться), но просто посылая свои стрелы с большой силой из своих сильно изогнутых луков, удары которых наносили громадный урон».

Римским воинам оставалось лишь стойко держать строй, «поскольку в таком случае они были бы только ранены, а если бы они сделали хотя бы попытку двинуться на врага, то не нанесли бы врагу даже малого урона, но сами погибли бы, делая это».

Наконец юный Красс убедил отца дать ему возможность двинуться на врага и попытаться исправить ситуацию. Публий взял 1300 конников, в том числе и тысячу своих галлов, пять сотен лучников и восемь когорт легионеров. Парфянцы же притворным бегством увлекли их за собой, заставив потерять из виду основную часть армии. Затем они принялись за воинов Публия. Выдвинув вперед своих конных латников, они остановили дальнейшее продвижение римлян, а их легковооруженная конница окружила их и продолжила обстрел из луков. «Когда Публий стал заклинать своих воинов двинуться на конных латников, они показывали ему свои руки, пригвожденные к щитам парфянскими стрелами, и ноги, теми же стрелами пригвожденные к земле». Атака его не защищенной доспехами конницы была отбита, несмотря на исключительную отвагу его галлов, которые пытались сбить вражеских конников на землю, хватая их длинные копья или, спешившись, поражая парфянских лошадей в их не защищенные доспехами животы. Остатки отряда Публия попытались было закрепиться на небольшой возвышенности, но были либо поражены стрелами, либо сбиты на землю.

Вылазка Публия несколько ослабила давление на основную часть армии, и римляне стали обретать свой обычный боевой дух. Но вскоре бой все тех же барабанов возвестил о продолжении сражения, а высоко воздетая на острие копья голова юного Публия Красса возвестила всей армии о судьбе почти пяти тысяч их товарищей. Вскоре парфяне всеми силами обрушились на римское войско. Держась за пределами досягаемости бросаемых римлянами дротиков, парфянская легкая конница осыпала тех тучами смертоносных стрел, каждая из которых находила свою цель в строю тесно стоявших римлян, тогда как конные латники, появляясь из туч поднятой конскими копытами пыли, разили легионеров своими длинными копьями. Весь остаток дня легионеры стойко держали строй под градом стрел и только с наступлением ночи оценивали свое положение: многие были убиты, еще больше было раненых; к тому же буквально все были подавлены тем, что армия понесла столь крупные потери, не будучи в состоянии нанести сколько-нибудь чувствительный урон врагу.

Решив воспользоваться тем обстоятельством, что парфяне, как ранее и их предшественники персы, расположились на ночь лагерем в некотором отдалении от них, римляне в наступившей темноте, соблюдая максимальную тишину, построились и, бросив на произвол судьбы многих из своих раненых, добрались до близлежащего города Карры, где и обрели относительную безопасность. Около 4000 римских воинов были убиты в брошенном лагере, а четыре когорты, сбившиеся в темноте с дороги, на следующее утро были окружены парфянами и полностью уничтожены. Двадцати выжившим римлянам, которым удалось мечами проложить себе путь сквозь строй многочисленных врагов, было позволено уйти в Карры в качестве награды за их отвагу в битве.

Римляне покинули Карры и предприняли ночной марш, решив отступить в горы. Но проводники из местных жителей обманули их, и к рассвету войско оказалось вдали от гор и вожделенного укрытия. Римская пехота снова выстроилась на незначительной возвышенности для последнего боя. Сурена, на которого произвела впечатление упрямая отвага римских легионов, решил прибегнуть к хитрости. Под предлогом обсуждения перемирия он добился того, чтобы командиры римлян спустились с возвышенности, и убил их. После этого большинство римских солдат сложили оружие, а из тех, кто разбежался поодиночке или малыми группами, чтобы избегнуть плена, большая часть была настигнута и убита. Кассию, ушедшему из Карр другим путем с 500 всадниками, удалось добраться до Сирии. Плутарх оценивает потери римлян в 20 000 убитых и 10 000 пленных. Войско, которым командовал Сурена, по его же словам, насчитывало от 40 000 до 50 000 человек.

Эта военная катастрофа имела для обеих стран далекоидущие последствия. Парфия была признана в качестве великой державы, и, хотя между двумя империями в следующие столетия и случались многочисленные конфликты, границы двух государств оставались неизменными. Римляне, некогда подчинившие себе Армению, Ассирию и всю долину Евфрата вплоть до Персидского залива, не делали больше попыток повторить подвиги Александра Македонского и распространить свою власть до Инда. В свою очередь, парфяне, вполне способные защитить себя в своих родных пустынях, не обладали достаточной организацией для ведения крупной завоевательной кампании. Конные лучники были грозными противниками для армии, состоящей в основном из латной пехоты, только тогда, когда имели достаточное пространство для маневра, но их действия были в значительной степени ограничены особенностями местности. В стране, малопригодной для действий конницы, парфянские армии сразу теряли значительную часть своей эффективности, к тому же у них отсутствовала организация, которая могла бы побудить их скомбинировать конных лучников с другими родами войск. С другой стороны, нет никаких сомнений в том, что, будь римляне всерьез обеспокоены покорением Востока, они бы соответствующим образом реорганизовали свои армии, включив в их состав более крупные подразделения конницы, и увеличили бы долю пеших стрелков, снабдив их защитным снаряжением и оружием, имеющим большую мощность стрельбы. В этом случае они, вероятно, вполне оказались бы в состоянии завоевать всю Парфию. Но восточные области составляли лишь часть военных интересов Римской империи, и правители римского мира довольствовались тем, чтобы границы двух империй сохраняли стабильность.

Цезарю приходилось сражаться со значительно разнящимися по своей военной мощи противниками. Галлы и германцы были прекрасными воинами — людьми большой физической силы, проводившими всю свою жизнь в охоте, сражениях и поэтому превосходно владевшими оружием. Их идеалом был бесстрашный воин, а воинская слава и честь солдата составляли смысл их жизни. Из этих двух народностей германцы были более опасными соперниками благодаря своим физическим качествам, хотя и менее дисциплинированными. Несколько снижало их мощь слабое единство между их многочисленными племенами, не в пример более спаянным галлам.

Недостаток дисциплины мог бы быть уравновешен превосходством в вооружении, как это имело место в случае с парфянами, но галло-германцы таким преимуществом не обладали. Хотя их дротики были легче и поэтому могли быть пущены на большее расстояние, они не имели такой пробивной силы, как пилумы легионеров. В сражениях они использовали длинные обоюдоострые мечи, пригодные

больше для рубящих, чем для колющих ударов, которые хотя и были длиннее, но тем не менее не могли соперничать с короткими римскими мечами. Галлы и германцы, или, по крайней мере, некоторые из них, носили бронзовые или железные нагрудники или кожаные безрукавки или куртки с короткими рукавами с нашитой на них чешуйчатой броней, напоминающей броню норманнов. Носили они и кольчуги, хотя, как можно предположить, довольно редко, по всей вероятности, имели их только крупные вожди. Шлемы делались из железа или бронзы и довольно часто были украшены рогами или коническими остриями из металла, а также плюмажами из конского волоса или перьев — чтобы обладатель такого шлема казался противнику выше и яростнее. В ходу также были кожаные шлемы и доспехи, наиболее же бедные обходились вообще без всяких доспехов.

Галлы обычно сражались строем фаланги, хотя не следует думать, что этот их строй имел хотя бы отдаленное сравнение с правильностью греческой фаланги. Воины стояли близко друг к другу, и щиты (обычно высокие и узкие) передовой шеренги являлись почти непроницаемой стеной для неприятеля. В задних шеренгах воины поднимали свои щиты выше голов. В столь плотно стоящих рядах без всякого порядка находящиеся позади воины не имели никакой возможности поменяться местами с воинами первых рядов, что можно было сделать в более свободном римском строю. Толпа воинов, что были позади, могла только давить на передних, морально и физически, но сделать что-то большее была просто не в состоянии.

Конница галлов ценилась весьма высоко, хотя германская оценивалась еще выше. Владеть лошадьми и ездить на них у галлов считалось признаком богатства и положения в обществе. Их часто использовали в качестве вспомогательных войск и римляне, и Ганнибал. Цезарь имел в своей армии 4000 галльских конников, хотя он не всегда им полностью доверял. Об этом говорит следующий факт: когда он отправился на переговоры с Ариовистом (а было согласовано, что с ним будут следовать не более 500 всадников), он выбрал себе сопровождающих из числа воинов X легиона и посадил их на коней своих галльских союзников.

^{Римские вспомогательные войска. Галльский конник, лучник-азиат, пращник с Балеарских островов}

Галльские конники были вооружены дротиками и длинными обоюдоострыми мечами, в качестве защитного вооружения они обычно использовали некую разновидность кирасы из железных пластин, чешуйчатый доспех или кольчугу. На головах у них имелись круглые шлемы, а на руке — небольшой круглый шит. Подобно своим соплеменникам-пехотинцам, они не отличались особой дисциплинированностью и по этой причине выказывали незначительное тактическое умение. В основном они полагались на силу удара всей массой конницы, что прекрасно отвечало их пониманию рыцарства. Их вождь Верцингеторикс, однако, нашел прекрасное применение своим конникам, наносившим римлянам беспокоящие удары и перерезавшим их пути снабжения. Этот талантливый военачальник обладал истинным пониманием стратегического использования этого рода войск, а также их тактического применения.

Конница германцев была вооружена короткими копьями. Подобно большинству оружия такого рода, они порой использовались как пики, а порой как дротики. По сравнению с галлами германские всадники носили меньше защитного вооружения (это относилось также и к их пешим воинам), многие же не имели на себе ничего, кроме звериных шкур и плетенных из лозняка щитов. Их лошади не отличались статью (мелкие уродливые создания — так назвал их Цезарь), к тому же их хозяева, похоже, не проявляли никакого интереса к тому, чтобы закупить породистых лошадей и улучшить породу, как это сделали галлы. Конники германцев ездили верхом без седла, «охлюпкой», и, как свидетельствуют тогдашние историки, презирали, как изнеженных, тех, кто использовал для сидения верхом мягкую подушечку или подкладку. Довольно часто германские конники во время боя спешивались и сражались пешими, приучив своих лошадей стоять на месте до возвращения всадников. Они не боялись сражаться с численно превосходящим врагом. Цезарь рассказывает в своих мемуарах, как в ходе кампании против свебов конница германцев, численностью около 800 всадников, решительно напала на его 5000 галльских конников и обратила их в беспорядочное бегство.

У Ариовиста был корпус из 6000 всадников, каждому из которых был придан пеший помощник. Цезарь пишет: «Последние, в частности хорошие бегуны, а также известные своей отвагой, выбирались из состава всей армии, каждый конник имел приставленного к нему человека в качестве помощника. Когда конница оказывалась в трудном положении, они оттягивались назад, к основным силам пехоты, и быстро вливались в ее ряды. Пешие воины всегда были готовы занять на лошади место любого конника, который был ранен и упал на землю. Долгая подготовка и ловкость давали им возможность бегать так быстро, что в ходе продолжительного наступления или быстрого отхода они могли бежать рядом с всадником, держась одной рукой за гриву коня».

^{Крепостной вал, рвы и скрытые препятствия перед позициями сил Цезаря при осаде ими Алезии}

Когда Верцингеторикс склонил большую часть галльских племен присоединиться к нему в его восстании против римлян, Цезарь был вынужден собирать свою конницу где только возможно. Для этого он обратился к германским племенам, которые он усмирил или с которыми римляне заключили союз, и собрал довольно внушительную силу. Аппиан [33] оценивает ее численность в 10 000 человек.

При всей отваге и безрассудстве конницы из варваров, римляне никогда не считали их сколько-нибудь серьезной угрозой для легионеров, выстроенных в боевом порядке. Однако если атакующая конница заходила в незащищенный фланг или обрушивалась на пехоту вне строя, то дело обстояло совершенно иначе, но стоящая в неколебимом строю пехота считалась вне опасности.

Значительная роль в ходе кампаний Цезаря отводилась осадам, и снова нам остается только удивляться той скорости, с которой невысокие жилистые легионеры производили обширные осадные работы, используя только простейшие ручные инструменты. Двойная линия полевых укреплений, окружившая Алезию [34], являет собой прекрасный пример этому. Внутренняя полоса укреплений тянулась на десять миль. Периметр построенной второй линии составлял тринадцать миль. Вдоль этой полосы укреплений были возведены и укреплены восемь полевых лагерей и двадцать три редута. Чтобы защитить работающих легионеров от внезапных нападений неприятеля, в 400 футах впереди линий укреплений был выкопан ров 20 футов в глубину с валом такой же высоты и с отвесными стенами. Несколько отступя от него, были вырыты два рва — 15 футов в ширину и 15 футов в глубину. За ними был сооружен крепостной вал с палисадом и бойницами в нем 12 футов высотой. Там, где палисад соединялся с валом, были вкопаны зубчатые конструкции, выдающиеся вперед и вниз, долженствующие помешать врагам взобраться на палисад. В дальнейшем палисад был дополнительно укреплен башнями, построенными через каждые 80 футов. В дополнение ко всему перед этими укреплениями была создана тройная полоса прикрытия с западнями и препятствиями. Пять рядов заостренных кольев, образовавших широкое заграждение, были вкопаны в землю, а перед ними в шахматном порядке были вырыты восемь рядов конусообразных лунок в три фута глубиной и на расстоянии трех футов друг от друга. Каждая из этих лунок (прозванных римскими солдатами «лилиями») скрывала заостренный кол и была сверху прикрыта ветками и камышом. Перед всеми этими препятствиями тянулась полоса земли, в которую были вбиты колья с прикрепленными к ним заостренными железными крючьями.

Позади этой внушительной линии заграждений, но расположенная зеркально по отношению к ней, проходила вторая линия таких же заграждений. Общая протяженность внешней линии укреплений составляла 13 миль. Это масштабное строительство было завершено, как повествует летопись, всего лишь за сорок дней.

Стоит упомянуть также и об осадном оружии римлян. Некоторые из их орудий были способны метать тяжелые камни и могли разрушить укрепления и деревянные башни, но, как правило, они не обладали необходимой мощностью, чтобы сделать пролом в стене. Существовал один только способ совершить это. К стене следовало подобраться как можно ближе, сделать под нее подкоп, а затем обрушить ее, работая тараном или мощными крюками, забрасываемыми на стену. Можно было также соорудить насыпь рядом со стеной, превосходящую ее по высоте, с которой атакующие могли бы перебраться через стену. Применяя один или несколько подобных способов, римляне использовали различные устройства, аналогичные по своему действию, а порой и совершенно идентичные по конструкции тем, которые применяли древние греки или воины Ближнего Востока.

Защитные устройства представляли собой прикрывающие щиты или завесы либо передвижные укрытия, сколоченные из толстой древесины. Они использовались для того, чтобы прикрыть лучников и личный состав пращников или других воинов, с близкого расстояния обстреливающих противника своими метательными снарядами, а также чтобы дать возможность действовать саперам, ведущим подкоп, или воинам, приводящим в действие тараны. В дополнение к этим защитным завесам применялись передвижные башни, с которых можно было преодолеть крепостной вал, отогнать защитников с крепостной стены или же серьезно повредить катапульты, ведущие огонь камнями или дротиками. Тараны, как правило, делались очень массивными и подвешивались иод длинной несущей балкой передвижного навеса, который прикрывал осаждающих от огня со стен. Подобные устройства приходилось тщательно оберегать от брошенных сверху горящих предметов, так как они довольно легко загорались.

Достаточно часто, в случае неожиданного нападения или внезапной атаки, когда не было времени строить защитное укрытие, составлялся «живой щит» из легионеров, смыкавших свои щиты над головой. Такая «черепаха» могла приблизиться к валу или воротам и под прикрытием из щитов начать рушить стену кирками или топорами.

В ходе осады часто прибегали к подкопам и контрподкопам. Когда под землей удавалось добраться до фундамента стены или башни, которую было, необходимо разрушить, земля из-под фундамента удалялась наружу, а каменная кладка подпиралась мощными деревянными стойками. Когда все приготовления были закончены, подземная камера заполнялась сухой древесиной, маслом и другими легковоспламеняющимися материалами и все это поджигалось. После того как опорные стойки выгорали, стена обрушивалась. Осаждаемые устанавливали посты, старающиеся уловить малейшие звуки, которыми сопровождался подкоп. Еще одним средством обнаружения подобных работ были большие металлические ванны с водой. Вибрация, создаваемая ударами кирок и мотыг, вызывала небольшую рябь на поверхности воды. Когда подобные подкопы обнаруживали, к ним вели противо-подкопы, и неприятельские туннели разрушались. Затем разгорались яростные схватки в темноте, где осаждаемые действовали мечами и кинжалами против кирок и лопат противника.

Теми же инструментами, которыми солдаты Цезаря создавали и укрепляли свои лагеря и осаждали противника, они строили мосты и создавали плавсредства. Мост, по которому Цезарь переправился в Германию после своих побед над германскими племенами узипетов и тенктеров, весьма подробно описан им в «Комментариях».

Несколько пар свай, вбитых в дно реки колотушкой, соединялись брусами. «Каждая пара свай удерживалась на своем месте еще и распоркой, упиравшейся в соседнюю пару и скреплявшую также каждую пару свай с поперечным брусом. Вся эта конструкция была столь прочна и так приспособлена к силам природы, что чем сильнее было течение, тем прочнее она держалась на месте. Кроме того, дополнительная линия свай была установлена наклонно ниже моста по течению, эти сваи были соединены с основной конструкцией и работали как буфер, принимая на себя часть силы течения. Другая линия свай была установлена выше моста по течению реки для того, чтобы если местные жители попытались бы разрушить мост, сплавляя по реке стволы деревьев или лодки, то эта линия приняла бы на себя их основной удар и спасла бы мост от разрушения».

Время, затраченное на сооружение моста, включая и заготовку древесины для него, составило десять дней.

Часто использовались и наплавные мосты на лодках. Цезарь упоминает о строительстве плетеных лодок, обтянутых шкурами, подобных тем, которые он видел в Британии. Эти лодки доставляли к берегу реки на телегах, но они затем использовались для перевозки войск через реку, а не в качестве опор для наплавного моста.

Там, где это было возможно, реки форсировались вброд. Если же глубина была более значительной, а течение реки быстрым, на всю ширину реки выше места брода в воде расставлялась линия всадников с целью ослабить напор течения. Другая такая же линия расставлялась ниже места переправы, чтобы оказать помощь пехотинцам, смытым течением. Однажды в Испании, когда не удалось найти необходимой древесины, Цезарю пришлось задержать марш, пока его солдаты организовывали брод, отведя часть реки в ров шириной 30 футов.

Кампания против занимавшегося прибрежным морским промыслом племени венедов, населявших часть нынешней Бретани, демонстрирует изрядную находчивость, проявленную римлянами. Суда венедов строились очень прочными, поскольку им предстояло ходить в бурных водах скалистого побережья. «Они были построены так прочно, что мы не могли причинить им ни малейшего ущерба нашими таранами, борта же их возвышались над водой столь высоко, что мы не могли поразить врагов нашими дротиками, и по той же причине нам не удавалось забросить на них абордажные крючья», — пишет Цезарь.

Имевшие гораздо более легкую конструкцию галеры римлян (венеды не имели гребных судов, рассчитывая только на парус) во всем проигрывали аборигенам, но некоему гению среди римлян пришла в голову мысль перерезать на венедских судах фалы, которые удерживали большие брусья, поднимавшие на мачтах паруса, с помощью серпообразно изогнутых крюков на длинных тросах. Когда удавалось перерезать такой фал, брус, удерживавший парус, падал вниз, круша все и накрывая экипаж парусом. Лишенные хода, вражеские суда одно за другим становились добычей абордажных партий римлян. Как и в случае с карфагенянами, лишь только удавалось завести абордажные крючья, легионеры быстро завершали все остальное.

Солдаты проявляли свои опыт и умение не только в строительстве судов, но и в боевых действиях на море. Об этом свидетельствуют приказы, отданные Цезарем перед его возвращением в Италию, построить как можно больше судов для второго вторжения в Британию (54 до н. э.). Это «как можно больше» обернулось невероятным числом в шестьсот транспортных судов и двадцать восемь боевых кораблей, а также большим количеством старых судов, отремонтированных «несмотря на самую жестокую нехватку буквально всех материалов». Легионы не ели даром хлеб, даже стоя на зимних квартирах.

Десант римлян во время первого вторжения в Британию (55 до н. э.) говорит не только о военном таланте Цезаря, но и о самообладании его легионеров, оказавшихся в чрезвычайно тяжелых условиях. Во время высадки ветер поднял довольно сильную волну, и транспортные суда набрали слишком много воды, чтобы подойти к самому берегу. Тяжеловооруженным и облаченным в доспехи римским солдатам предстояло прыгать в воду, не зная ее глубины, и брести к берегу, являя собой прекрасную мишень для пехоты и конницы бриттов. Ничего удивительного, что они «не проявили того воодушевления и энтузиазма, который всегда показывали во время сражений на суше».

Боевые суда, имевшие меньшую осадку, чем транспортные, получили приказ подойти к берегу с флангов, откуда их лучники и пращники, а также катапульты, установленные на палубах, своим огнем очистили полосу высадки. Воодушевленный этим, знаменосец X легиона выпрыгнул прямо в полосу прибоя, призывая своих товарищей последовать за ним. Солдаты стали высаживаться на берег, но попали под мощный удар вражеской конницы, атаковавшей их прямо в воде, еще до того, как они смогли выбраться на сушу. Тогда их товарищи стали пересаживаться на более легкие суда десантного флота и пришли на помощь легионерам, попавшим под удар неприятеля. Этого оказалось достаточно, чтобы римляне смогли сформировать строй и овладеть береговым плацдармом.

В ходе этого вторжения в Британию солдатам Цезаря пришлось столкнуться с оружием, им ранее незнакомым. Это были излюбленные бриттами колесницы, которые они применяли с изрядной ловкостью. Не сходя с колесниц, они метали в неприятеля дротики, проносясь вдоль его строя либо сражаясь пешими, тогда как колесничие удерживали свои повозки в полной готовности неподалеку. Цезарь пишет, что они могли «управлять лошадьми, идущими на всем скаку по самым крутым склонам, осадить лошадей и в единый миг развернуть колесницу, пробежать по дышлу, встать на ярмо и снова запрыгнуть на колесницу». Однако эффективность, с которой островитяне применяли колесницы в ходе своих межплеменных войн, значительно снижалась, когда они встречались с ветеранами-легионерами. Они затрудняли действия конницы Цезаря и мешали его фуражирам, но не могли противостоять сомкнутому строю его легионов.

Грандиозный успех действий легионов против галлов целиком обязан военному гению Цезаря. В долгой и кровопролитной гражданской войне, которая последовала после судьбоносного перехода через Рубикон, легионы под его командованием столь же победоносно громили своих собственных сограждан. В то время, когда они противостояли Помпею при Фарсале, они были цветом римской армии и лучшими солдатами в мире. Они доказали это, окружив армию, значительно превосходившую их количественно, и добыли для своего командующего славу выдающегося полководца и… смерть в здании сената.

Дезорганизация, неизбежно последовавшая за годами гражданского раздора, и все увеличивающаяся потребность в войсках для ведения пограничных войн постоянно расширяющей свои пределы империи требовали полного пересмотра военной системы. Основной среди последовавших реформ в годы правления Августа было формирование войск из покоренных племен и создание на их основе постоянной и хорошо организованной армии — примерно равной по численности самим легионам. Эти вспомогательные части были сведены в когорты (пехота) и алы (конница) и приданы легионам примерно так же, как соции в период былой республики. Если ранее они зачастую возглавлялись и управлялись своими племенными вождями, в течение строго ограниченного периода, иногда в ходе военной кампании или же в течение немногих летних месяцев, то теперь они регулярно призывались на военную службу и служили под командой римских офицеров. Порой офицеры этих вспомогательных подразделений сами происходили из покоренных народов — выдвинувшись после службы в Риме или в легионах и получив права римских граждан.

^{Трубач (cornicen)}

Иногда такие вспомогательные войска сохраняли свое, привычное им оружие, но ко II веку н. э., как представляется, подобная практика почти исчезает, и они получают подготовку и оружие римского образца. Их оснащение, однако, отличалось несколько от оснащения регулярного легиона. Большинство воинов вспомогательных подразделений носило шлем того или иного образца, а многие из них были облачены в кольчужную рубаху или чешуйчатые доспехи. Вооружены они были пиками, более легкими, чем пилум, хотя длинный и широкий меч, спата, характерный для всех вспомогательных войск, выглядел более тяжелым и несколько неудобным в бою, чем короткий меч легионеров.

Такие вспомогательные войска получали меньшую плату, чем легионеры, и срок их службы, похоже, был более долгим, возможно до двадцати пяти лет. Выслужив свой срок, они получали «выходное пособие» и римское гражданство для себя и своих семей. Когорты имели различную численность. У античных авторов упоминается квингенария — когорта численностью в пятьсот человек, и милитария — когорта в тысячу человек. Порой в пехотные когорты включалась и конница. Таким образом, квингенария могла состоять из 380 пехотинцев и 120 всадников, а милитария — из 760 пехотинцев и 240 всадников. Подобная организация делала когорту самодостаточным подразделением, и в определенных условиях она могла иметь преимущество как в административном, так и в тактическом отношении.

Вспомогательные подразделения получали названия и номера. Часто название происходило от народности или племени, из которого когорта была первоначально набрана. Реже они получали названия по имени своего первого командира.

С наступлением мира численный состав легионов был доведен до полного комплекта легионов Мария, то есть до 6000 человек. Одновременно с этим общее число легионов (примерно сорок пять к концу гражданской войны) было сокращено, а их личный состав уволен либо использован для укомплектования других легионов. Ставки оплаты и выходное пособие, значительно различавшиеся в ходе гражданской войны — каждый генерал старался превзойти своего соперника в щедрости, — были систематизированы. Срок службы теоретически равнялся двадцати годам, но, когда поток поступающих на службу сокращался, людей часто задерживали на больший срок. Выходя в отставку, легионер получал выходное пособие, которое чаще всего заключалось в земельном наделе, небольшой ферме и одной-двух коровах, и зачастую поселялся в колонии вместе с другими выслужившими свой срок ветеранами.

Но былое италийское фермерство, основой которого и были подобные ветераны, постепенно вытеснялось все разрастающимися латифундиями, обрабатываемыми рабами. Свободные фермеры, разоряясь, переселялись в города, где пополняли толпы безработных и не желающих работать жителей, требовавших от властей бесплатного хлеба и кровавых зрелищ, которые несколько скрашивали их жизнь. Империя умирала еще до того, как начала жить, — но умирание это было столь медленным и со столь многими вливаниями свежей крови из провинций и покоренных народов, что оно затянулось на несколько столетий.

Армия империи на протяжении некоторого времени все еще оставалась армией завоевательной. Но пределы римского могущества в конце концов были определены, и, со стабилизацией границ империи, характер армии радикальным образом изменился. Она постепенно становилась армией обороны, стоящей вдоль обширных границ римского мира, и редко собиралась во что-то, напоминающее полевую армию. Причины подобного изменения нетрудно понять — врагов, могущих быть серьезной угрозой для римлян, не существовало, либо они могли таиться в глубине окружавших империю приграничных лесов, степей и пустынь. Одна-единственная держава, Парфия, имела границы, проходившие непосредственно рядом с римскими, но парфяне предпочитали теперь оставаться за пустынями Сирии и горами Малой Азии.

^{Легионер эпохи Августа}

С неумелыми командирами во главе римляне отнюдь не всегда оставались непобедимыми, что ярко продемонстрировало уже упомянутое нами поражение легионов под командованием Вара в 9 году н. э. Блестящая победа Арминия не только стерла имена трех легионов из списков римской армии — страдающий Август напрасно требовал от уже мертвого Вара вернуть ему его легионы, — Рим терял больше чем армию.

Эта военная катастрофа в сумрачных чащах Тевтобургского леса навсегда положила конец всем планам римлян относительно завоевания Германии. Трудно сказать, предотвратило бы присоединение романизированной Германии к империи последующее завоевание ее варварами. Вполне возможно, что овладение столь большой территории, с храбрым и агрессивным населением, могло придать достаточно сил разрываемому на части римскому государству, чтобы отразить волну великого переселения народов и спасти Западную Европу от полного распада. С другой стороны, Германия могла пойти путем Галлии, и яростный тевтонский дух мог совершенно исчезнуть в процессе романизации. В то время как римская военная организация была самой совершенной в тогдашнем мире, социальная и экономическая система империи была подобна язве, разъедающей ее политическую организацию изнутри.

С уверенностью можно сказать только одно: если бы местом рождения свободолюбивой англосаксонской расы стала римская провинция, то не было бы ни англоязычной нации, ни Великой хартии вольностей, ни парламентов, ни Билля о правах, ни «Четырех свобод»[35]. Битва в Тевтобургском лесу не представляла собой непосредственной опасности для Рима, однако редко когда разгром регулярной армии ордой варваров имел такое влияние на ход истории.

Несмотря на случайные поражения, в течение 250 лет не существовало ни одного государства, которое могло бы серьезно угрожать безопасности империи. Рим, правда, вел постоянные войны, но теперь это были типично пограничные конфликты — кратковременные вторжения и карательные экспедиции, подавление восстаний племен и местных беспорядков. Постепенно армия утрачивала сконцентрированность и была разбросана гарнизонами вдоль всей границы и расквартирована в более или менее стационарных лагерях. В местах, где угроза нападения варварских племен была постоянной, как, например, на севере Англии, были построены оборонительные валы, усиленные через небольшие промежутки фортами и лагерями. Подобный вал не мог остановить отряд решительных варваров — они могли перелезть через подобную преграду в безлунную ночь, — но вполне мог затруднить и замедлить их вторжение и отход, а также заставить их действовать пешими. Лошадям было невозможно перебраться через такой вал, а вторгшаяся группа без всадников не могла противостоять коннице, расквартированной вдоль вала через определенные интервалы. «Германская граница», отделявшая Римскую империю от германских племен, была оснащена подобными укреплениями и оборонялась не постоянной линией войск, а отдельными гарнизонами, расположенными вдоль нее с внутренней стороны через определенные интервалы.

В ходе многочисленных раскопок и исследований этих укреплений были обнаружены многие из легендарных крепостей античного мира и вспомогательных фортов. Укрепленные лагеря для расквартирования легионов занимали прямоугольные участки площадью от 50 до 60 акров. Существовали также и постоянные лагеря. Основные постройки таких лагерей возводились из камня. В пределах лагерных стен находились только военные формирования и службы. Все гражданские заведения располагались за стенами лагеря, и в соседних с ним деревеньках ютились многочисленные рынки, культовые учреждения, бани, а также дома солдатских семей и лагерной прислуги.

^{Шлем и чеканная кираса высокопоставленного офицера}

При такой системе легионы стали получать места постоянного расквартирования. Из трех легионов, образовывавших армию Британии вплоть до постепенного вывода имперских войск к концу IV века н. э., II легион Августа, штаб-квартира которого находилась в Карлионе, был расквартирован в стране с 43 года н. э. Примерно в те же годы пришел сюда и XX легион Валерия Победоносный (Честер), тогда как VI Победоносный (Йорк) был сравнительно недавним пришельцем, появившимся в Британии только в 122 году н. э. В подобных обстоятельствах становилось неизбежным то, что легионы воспринимали многое из особенностей той провинции, в которой были расквартированы. Рим и Италия, должно быть, скрывались в прекрасной дымке воспоминаний для людей, которые проводили годы своей жизни в холоде и сырости, патрулируя суровые нагорья Северной Британии или напрягая утомленные от солнечного блеска глаза в ослепительном сиянии песков в пустынях Месопотамии. Год за годом легионеры несли бессменную вахту в Испании и Африке, в Сирии и Каппадокии, на берегах Дануба и Рейна. Время шло, и вот уже сыновья занимали места отцов в рядах легионеров, а там подходило и время службы их внуков. Во II столетии и. э. легионы империи насчитывали, по всей вероятности, уже около 168 000 воинов, а вспомогательные подразделения более 200 000, и все они охраняли бесконечные границы империи.

Исключение составляли преторианские когорты. Первоначально это были телохранители генерала (претора), но с воцарением Августа их преобразовали в императорскую гвардию, а некоторые из них постоянно несли службу при императоре. Все они были организованы в десять когорт, по тысяче человек каждая. Составлявшие их воины получали более высокую плату и служили меньший срок, чем в обычных легионах, имея при этом дополнительное преимущество в виде постоянной службы в столице. Их укрепленный лагерь располагался в непосредственной близости с городской стеной Рима с внешней ее стороны. Будучи единственными регулярными армейскими частями, расквартированными поблизости от Рима, они неоднократно становились «делателями царей». С другой стороны, присутствие регулярных частей в окрестностях громадного и часто неуправляемого города было необходимо.

Общее количество вооруженных сил империи, включая преторианскую гвардию, личный состав флота, речных патрулей и «городские когорты», или полицию, к середине II века н. э. должно было приближаться к 500 000 человек. Хотя это и громадная цифра, но, принимая во внимание то, сколь велика была протяженность границ империи, которые необходимо было охранять, она представляется достаточно скромной в сравнении с объемом возложенных на эту массу людей задач.

Со временем появились все усиливающиеся трудности в наборе граждан на военную службу. Воинственные народности, из которых вербовались вспомогательные подразделения, были уже сами романизированы, и в 212 году н. э. император Каракалла пожаловал римское гражданство всем народам, населяющим империю. Эти трудности с набором на воинскую службу привели к тому, что солдат снова стали набирать из числа до сих пор не цивилизованных народов, живших по другую сторону границы. Они

должны были занять место вспомогательных подразделений, которые теперь стали всего только легковооруженными римскими пехотинцами. Эти новые вспомогательные войска сохраняли свой привычный племенной стиль ведения боя, свое снаряжение и оружие и сражались под водительством своих племенных вождей. По мере того как набор воинов в пределах империи становился все более трудным делом, число таких вспомогательных подразделений увеличивалось и со временем стало столь большим, что начало угрожать безопасности римского мира.

Защитная система с ее постоянно закрепленными за определенными местами воинскими контингентами и статичной обороной могла подвергнуться жестокому испытанию в случае нашествия варваров или внезапного восстания покоренных племен. Местные нужды обычно не позволяли оказать достаточную помощь соседям, поэтому возникла практика отправки в таких случаях временных воинских команд, сформированных из подразделений различных частей. Таким «сборным отрядам», хотя и со своим штандартом, не хватало товарищеской спайки и кастового духа постоянных частей. Но все же их использование вошло в практику — нехватка резервов или невозможность использования полевых армий обрекала администрацию империи на такое решение.

Самой большой трудностью для обороны империи была громадность пространства, а также невозможность скорого передвижения войска. По современным оценкам, переброска одного легиона через территорию всей империи, из одного конца в другой, потребовала бы больше полугода. Тем не менее необходимость в быстрой переброске войск остро ощущалась, и для решения этой задачи создавалась целая сеть военных коммуникаций, связывавшая различные стратегически важные пункты.

Начиная с середины III века н. э. стало все ощутимее давление на империю со стороны варварских народов. Их вторжения неизменно отражались, но новые, все более мощные волны варваров накатывались на бастионы империи, делая необходимыми перемены в ее оборонительной политике. Прерывистая линия легионов и вспомогательных войск уже была не в состоянии сдерживать массированные вторжения. С мест своего былого обитания снялись целые народы, и для отпора ордам, которые ломились сквозь еле-еле удерживаемые границы, были сформированы полевые армии. Они создавались из подразделений любых имевшихся под рукой войск, и, по мере того как использование «сборных отрядов» расширялось, старые легионы и вспомогательные когорты частично приходили в упадок и теряли свою индивидуальность.

Вторжения варваров пришлись на период гражданских волнений, когда легионы все еще сохранялись, но они уже мало чем напоминали легионы былых времен. Их численность, по крайней мере в полевых армиях, была сокращена до тысячи человек. В связи с появлением в их рядах значительного числа недавних варваров неизбежно снизилась дисциплина; повлияло на падение дисциплины и ослабление власти центра, а также его престижа вследствие гражданских войн. Претенденты на императорский трон соперничали друг с другом, стараясь заручиться поддержкой армии, а предводительство, основывавшееся на популизме, отнюдь не способствовало поддержанию хорошей дисциплины. Какая бы то ни было связь с Римом, которую некогда живо ощущал каждый солдат, давно уже не существовала. Боевая подготовка, честь мундира и преданность своим командирам — вот то немногое, что еще теплилось в той смеси рас и племен, составлявших теперь армии империи.

Обездоленное население империи, придавленное все увеличивающейся тяжестью долгов и налогов, не было больше способно обеспечивать приток в армию новых воинов. Да и трудности воинской службы не казались заманчивыми для обычного гражданина. В IV столетии н. э. действовала почти феодальная система призыва мужчин в армию, основанная на собственности, — поместье определенной площади было обязано направить для службы в армии мужчину или нескольких мужчин, в зависимости от размеров поместья. Участились уклонения от призыва и даже членовредительство, да и кое-как собранные новобранцы находились далеко не в лучшей форме. Несколько проще было найти охотников служить в легковооруженных вспомогательных частях, чем в легионах, — мало кто горел желанием таскать на себе изрядный вес тяжелой брони и оружия. Да и дисциплина в легионах была куда строже, срок службы дольше, а повышение в званиях шло гораздо медленнее.

Полевые армии в своем противостоянии волнам вторжений варваров полагались главным образом на свою маневренность, поэтому в них имелось значительно большее число конников; некоторые из них, так называемые катафракты, а также их лошади были защищены полными чешуйчатыми доспехами. С другой стороны, появилась тенденция к более легкому вооружению пехотинцев. К IV столетию н. э. тяжелый пилум уже вышел из употребления и был заменен гораздо более легкой пикой. Вне всякого сомнения, эти перемены были вызваны внешними факторами, в частности увеличивающимся применением неприятелем конницы. С падением дисциплины возникла необходимость в более тесном строе и в оружии, которое могло бы удерживать на расстоянии атакующую конницу. Упомянутая пика значительно отличалась от длинного оружия македонской фаланги, была, по всей вероятности, короче и легче и при необходимости могла быть использована и в качестве метательного оружия.

К IV веку н. э. эти полевые силы были сформированы из самых лучших войск, имевшихся в стране. Они были разбиты на три разряда — «палатинцы», «комитатенты» и «псевдокомитатенты». Первые, название которых произошло от римского слова «дворец», считались лучшими частями в полевых армиях. Примерно третья часть тяжеловооруженных легионеров-пехотинцев была прикомандирована к полевым армиям, остальные продолжали нести службу на своих старых местах расквартирования на границах. Служба в этих пограничных частях была теперь согласно закону наследственной. Сыновья солдат должны были становиться тоже солдатами, точно так же как, согласно требованию того же закона, все сыновья сельскохозяйственных рабочих и ремесленников должны были наследовать занятия своих отцов. И нет ничего удивительиого в том, что эти обособленные подразделения, часто давно оторванные от Рима и перемешавшиеся с местным населением, считались самыми слабыми частями в составе полевых сил.

Чем сильнее становилось давление извне, тем больше усилий приходилось прилагать империи для своей защиты. По приблизительным оценкам, общая численность личного состава на службе у империи войск всех видов в IV столетии н. э. доходила до трех четвертей миллиона человек, и содержание таких сил тяжким грузом ложилось на несчастных налогоплательщиков. Войны, эпидемии, неурожаи и даже нередкие случаи убийства новорожденных постоянно сокращали число подданных империи. Торговля практически замерла, а некогда возделанные поля зарастали травой, их владельцы и арендаторы пускались в бега, чтобы скрыться от сборщиков налогов. С целью хотя бы частично снова возродить в этих районах жизнь руководство империи стало позволять варварам селиться на них, что само по себе создавало опасный прецедент.

Со временем наряду с тем, что варвары, живущие в империи, постепенно начинали походить на римлян, стал проявляться и обратный процесс — жители провинций и армия во все большей степени стали походить на варваров. Часть граждан империи начала перенимать варварский сталь жизни — отпускать длинные волосы, носить меха и длинные штаны, несмотря на запреты имперских декретов. Индикатором нездоровья римской экономической структуры стало то обстоятельство, что инициатива роста народонаселения ирходила «сверху» — в ней были прежде всего заинтересованы правящие круги империи. В хорошо устроенном обществе со здоровой экономикой, в условиях многолетнего мира, вполне можно было бы ожидать естественного роста народонаселения и, как следствие, триумфального шествия римской цивилизации к северу и востоку.

Однако уже сами громадные размеры империи способствовали ее распаду. Любое ослабление центральной власти служило сигналом для генералов в отдаленных провинциях попытаться установить в них свое независимое правление либо попробовать добыть себе императорский пурпур. В условиях постоянных вторжений или только слухов о таких вторжениях естественным образом прерывалась связь между различными частями империи. Уже давно стало понятно, что римское государство слишком обширно, чтобы оно могло управляться одним человеком из одного города. И императору Диоклетиану (284— 305 н. э.) пришлось предпринять меры, в соответствии с которыми империя стала управляться четырьмя правителями — двое из которых, будучи старшими правителями, именовались Августами, а двое их помощников получили титул Цезарей.

При новой системе управления запад империи оказался под началом Максимиана (Август), который управлял Италией и Африкой, и Константина (Цезарь), правившего Испанией, Галлией и Британией. Диоклетиан, как старший Август, оставил себе управление такими важными территориями, как Египет, Азия, Фракия и Македония, в то время как Галерий (Цезарь) правил Паннонией и Мёзией. Пока все управление оставалось в опытных руках Диоклетиана, все шло хорошо, но после его добровольного отречения от власти на волю вырвались старые обиды и вражда, которые в результате и привели к провозглашению императором Константина (сына Цезаря Константина). Ни один из четырех дворов Августов и Цезарей не находился в Риме, и Константин, создавший свою новую столицу в Византии, нанес новый, теперь уже окончательный удар, добивший верховенство Вечного города.

Преемникам Константина — в разгар гражданских войн и внутренних раздоров — пока еще удавалось удерживать разрываемую на части империю, но от нее уже мало что осталось. Дворы императоров копировали дворы восточных владык; какая бы то ни было свобода сената и народа с правлением Августов исчезла, а легионы, бывшие некогда предметом гордости Италии, состояли по большей части из варваров, разве что немногим более цивилизованных, чем те племена, из которых их набирали. Лишь благодаря традициям и организации былой имперской армии удавалось даже сейчас, после многих лет внутренних беспорядков, отражать вторжения извне, случавшиеся все чаше и со все большей энергией.

Большие изменения в армии произошли в IV столетии н. э., когда основным родом войск вместо пехоты стала конница. В сложившихся обстоятельствах эта значительная перемена, шедшая вразрез с вековыми традициями, была вполне логичной. Крупные пехотные формирования всегда были не слишком маневренными. Даже Александр Македонский, располагая превосходно подготовленными и обученными македонскими фалангами, отдавал предпочтение коннице в качестве решающего рода войск, наносящего сокрушительный удар по врагу. С другой стороны, действуя против неприятеля, в составе войск которого была значительной доля конницы, тяжеловооруженная пехота не обладала достаточной мобильностью. Любая сколько-нибудь крупная воинская часть, прорвавшаяся сквозь приграничную оборону империи, могла нанести громадный ущерб, если не была вовремя блокирована. Это и стало причиной увеличения доли конницы как в полевых армиях, так и в приграничных частях.

Что же касается относительных достоинств этих двух родов войск, то ни у кого никогда не было сомнений в том, что при нормальных обстоятельствах основным родом войск является пехота. Множество раз на протяжении всей истории было доказано, что строй испытанных пехотинцев, даже если они не имеют никакого метательного оружия вроде лука или мушкета, способен отразить любую кавалерийскую атаку. Считается, что ужасное поражение Валента, императора восточной части Римской империи, при Адрианополе доказывает превосходство конницы. Однако это совершенно не так. Весь ход битвы свидетельствует, что при слабом командовании даже хорошо подготовленная армия может быть разбита неприятелем, имеющим более низкую дисциплину, но превосходящим в численности и маневренности. Варрон, Вар и Валент — имена этих военачальников звучат символами поражения. Легионеры Валента, безусловно, уступали в боевой выучке и опыте тем римским воинам, которые сражались при Каннах и в Тевтобургском лесу. И все же, если бы в битве при Адрианополе ими командовал Сципион или Цезарь, готы потерпели бы еще одно поражение.

Поражение Валента (его гибель на поле боя, вне всякого сомнения, способствовала окончательному разгрому римлян) вполне могло способствовать смене приоритетов с пешего легионера на вооруженного всадника, но изменение тактики, описанное выше, в совокупности со все усиливающейся необходимостью в маневренности в любом случае привели бы к такому исходу. Совершенно очевидно, что, будь легионы IV века н. э. по своим боевым качествам равны легионам времен Цезаря, в подобной смене не было бы необходимости. Но все же Канны продемонстрировали, что легионы не вполне подходят для действий против крупных сил конницы и своими победами Сципион в значительной степени обязан конникам. Взирая из дали веков на славу былого, можно заметить тенденцию довольно низко оценивать воина времен заката империи. Но это, несомненно, является ошибкой. Невозможно адекватно представить себе мотивы, чувства, ценности или образ мышления людей различных эпох, живущих и действующих в различном окружении. Еще недавно бывший варваром солдат Феодосия настолько же отстоит во времени от легионера Мария, как современный американец от мушкетера. Но, будучи продуктом другой эпохи, был ли он в меньшей степени солдатом? Я считаю, что нет. В условиях распадающейся армейской организации, катастрофического падения дисциплины, зачастую под началом невежественных командиров, под постоянными ударами внешних врагов (многие из которых были взращены и выучены римлянами и имели теперь ничуть не худшее вооружение) солдат последних лет Западной империи в большинстве случаев оставался верен своей стране. Когда мы читаем про падение римского государства, воображение рисует нам последнее жестокое сражение Запада и последних из римских орлов, склоняющихся в последнем бою перед ордами варваров. В действительности же римская армия, к тому времени уже почти полностью варварская по своей крови, в ходе сражений потеряла весьма малые территории. Военачальники, в конце концов захватившие контроль над территориями, некогда принадлежавшими империи, смогли сделать это потому, что они командовали частями римских вспомогательных войск или их союзниками. Нечто мистическое заключено в том, сколь много римского выжило после падения империи, и даже само имя Священной Римской империи (пусть не очень святой и не очень римской) просуществовало еще многие столетия.