Стояла долгая нью-гэмпширская осень — из тех, что затягиваются чуть не до конца октября; и мужчина с мальчиком проводили день на заднем дворе, перебрасываясь мячом, — у каждого на руке поношенная кожаная перчатка из гаража. Мальчик был маленький, летом ему исполнилось пять, но мужчина с ним общался легко и непринужденно, как с подростком, с откровенной любовью, на что мальчик охотно и радостно отвечал. Из дому они вышли в куртках, однако, побегав полчасика с непослушным обтрепанным мячиком от старого сарая с инструментами до кукурузного поля, мужчина снял с себя джинсовый пиджак, повесил на нижнюю ветку тополя, высившегося посреди двора. Видя это, мальчик тоже немедленно стянул куртку и бросил на землю. Любой наблюдатель принял бы их за отца с сыном.

Глядя, как мальчик петляет, готовясь бросить мяч из-под руки, мужчина повернулся и побежал к полю, где его можно будет поймать, как показывал опыт. Но из-за капризов ветра или действия гравитации мяч проплыл над его головой, на мгновение застил полуденное солнце и достиг цели, прежде чем он это понял. Описав идеальную, длинную дугу, попал в темное окно сарая; через мгновение раздался звон разбитого стекла.

Мальчик застыл на месте, округлив глаза, опустив руку с болтавшейся на ней перчаткой.

— Дядя Скотт…

— Ничего. — Еще не отдышавшись, мужчина перешел на шаг, направляясь в тень, отброшенную сараем. Вгляделся между двумя-тремя оставшимися в створке зубчатыми треугольными осколками, почуял затхлый запах отсыревших тряпок, старого машинного масла, сухой травы, гнилых листьев. В тенях смутно виднелись невысокие груды оборудования на бетонном полу.

— Что? — Мальчика потрясли масштабы совершенного преступления.

— Не волнуйся, — сказал мужчина, сокрушенно улыбаясь над запачканными рукавами, коснувшимися подоконника. — Дам небольшой совет, малыш. Никогда не позволяй продавщице уговорить тебя выложить за рубашку восемьдесят баксов.

— Ладно.

Подойдя к деревянной двустворчатой двери, мужчина вновь остановился, осмотрел замок, камнем висевший в петлях.

— Ох. Интрига усложняется.

— Что делать будем? — спросил мальчик.

— У каждого замка имеется ключ.

Он пошел через двор от сарая туда, где родился, — в старый скрипучий фермерский дом, существенно не изменившийся за пятьдесят лет, с тех пор как отец его выстроил. То же крытое заднее крыльцо с тем же затхлым запахом подземелья, который он не любил в детстве и теперь не любит. Снова инструменты. Старый железнодорожный фонарь. Логотип кока-колы. В одном углу воздел к потолку руку улыбающийся деревянный полицейский, выпиленный лобзиком и вручную раскрашенный. Отец его выпилил вечность назад.

В самом доме пахнет так, будто запахи из двадцати разных кастрюль и дымящихся мисок образовали однородную смесь крахмала и жира. Войдя в гостиную с мальчиком в хвосте, мужчина — ничем не примечательный выходец из Новой Англии по имени Скотт Маст — прошел мимо какого-то куля на диване перед телевизором за батареей пустых коричневых бутылок. На экране хорошенькая блондинка в тесной футболке и поясе с инструментами рассуждала о полной перестройке столетнего федералистского дома. Когда она обмакнула кисть в краску и наложила первые мазки, существо на диване то ли рыгнуло, то ли всхрапнуло, переместив конечности на продавленных подушках. Скотт с мальчиком проследовали на кухню.

Конечно, будь жива мать, она ужаснулась бы до смерти безобразию, воцарившемуся после отцовских похорон. Но Элинор Маст пятнадцать лет покоится в могиле, погибшая в том же пожаре, который уничтожил внучатного дядюшку Бутча и еще десятки людей. Теперь похоронили отца. Вчера на поминках Оуэн начал уже заговаривать, что откажется от прокатного дома на колесах, где он живет с Генри, и переберется в старый дом. Скотт представил их обоих на кухне, вознаграждающих себя за долгие месяцы скудости размороженными кусищами мяса, сосисками из оленины, индейкой и клюквенным морсом.

Он вытащил с полки над раковиной банку с завинчивающейся крышкой, где гремели монетки, гвозди и шурупы, обрывки бумаги, куски проволоки, пустые нитяные катушки, вековой бесполезный хлам. Когда они с Оуэном были мальчишками, у матери в этой банке всегда шуршало несколько долларов на школьные завтраки, а летом на мороженое. Бумажные деньги давно испарились, осталось лишь самое звонкое и наименее ценное содержание, тускло поблескивавшее в дневном свете. Скотт перевернул банку вверх дном над плитой, роясь в липких пенни и двухцентовых марках.

— Что ты там делаешь, черт побери? — долетел вопрос из гостиной.

— Ничего. — Он повысил голос, но не оглянулся. — Ключ ищу.

Через секунду-другую в кухонной двери возник Оуэн, склонив набок голову, щурясь на Скотта из-под колпака черных, жестких, как солома, волос. В тридцать один он на три года младше брата, но выглядит старше, медлительнее. На нем черная футболка с логотипом виски «Джек Дэниелс», недостаточно длинная, чтобы прикрыть обвисший живот над спущенными на бедра джинсами. Он принес с собой запах пива, затхлой синтетической ткани, смешанный со старым знакомым запахом жевательного табака, который, попав в ноздри Скотта, вызвал дикое сочетание ностальгии и почти невыносимого отвращения. Оуэн сделал еще шаг, отмел мальчика в сторону, не отворачивая от брата припотевшее раскрасневшееся лицо.

— Какой ключ?

— От сарая.

— Да? — Он еще сильнее прищурился. — И что там?

— Ничего, — сказал Скотт. — Мы мяч потеряли. Он в окно попал…

— Шутишь? — Оуэн, в конце концов, заметил стоявшего между ними ребенка. — Генри, ты что натворил? Окно разбил? — Он с такой силой рванул мальчика за руку, что Скотт увидел, как его голова дернулась, зубы клацнули. У отца такая реакция вызвала только презрение. — Не прикидывайся. Вовсе не больно.

— Это я виноват, — сказал Скотт. — Это я бросил мяч.

— Да? — Оуэн слегка повернул к нему голову с легким восторженным изумлением. — И как же это вышло?

— Контроль потерял.

— Типично. — Он протянул руку, почесал ляжку. — Как я понимаю, считаешь, будто после смерти папы можешь расколотить все на хрен по собственной воле, упорхнуть из дома, ни о чем больше не беспокоиться, а?

— Брось, старик, — сказал Скотт. — До отъезда я вставлю стекло. — В ходе беседы он отыскал среди содержимого банки три возможных ключа и сунул в карман, потом сгреб остальное обратно, желая как можно скорее отделаться от брата.

— Обязательно, черт побери. Если папы не стало, это не означает, что можно разорить дом и уехать.

Не прекращая тирады, Оуэн шел за ним по коридору. Взгляд его упал на тащившегося рядом сынишку.

— А ты куда? У нас мужской разговор.

С грохотом обрушив за собой дверные жалюзи, он вышел за Скоттом на крыльцо, споткнулся на лестнице на пару ступенек позади него, маяча в периферическом зрении громоздкой неуклюжей тенью.

— Я, собственно, не про окно, — говорил он. — В сарае в любом случае наверняка нет ничего, кроме кучи всякого хлама. Вряд ли папа в последнее время туда вообще заходил.

Скотт понял: брат боится, как бы он не нашел там чего-нибудь ценного и не забрал себе.

— Я только мяч возьму.

— Куча дерьма, — повторил Оуэн. — Хоть никогда не знаешь, где повезет. Мне Стюарт Гарви рассказывал про одного парня из Нэшуа, у которого дед в одночасье умер от удара, а потом он нашел в амбаре восемьдесят тысяч долларов наличными в кофейных банках, засунутых в дыры под полом. — Он тихо присвистнул. — Восемьдесят кусков, представляешь?

Скотт попробовал вставить в замок первый ключ — близко даже не подошел. Второй еще крупнее — никакой вероятности. Остался маленький медный ключик. Он сунул его в скважину и ладонью почувствовал охотный пружинистый отзыв внутреннего механизма. Только успел снять замок, как Оуэн ринулся мимо него, широко распахнул створку, откуда по полу протянулась расширявшаяся трапеция дневного света, и ворвался в сарай. После минутного бездыханного молчания на лице быстро разлилось разочарование, охватывая все тело по мере того, как прямо на глазах таяла надежда на неожиданное обогащение. Судьба вновь обманула его.

— Сплошной хлам, — снова буркнул он, сердито оглядывая старые инструменты, заржавевшую тачку, приткнувшуюся к стене, газонокосилку и грабли, шлакоблочные кирпичи, мешки с мульчей, пакеты с семенами. — Что я тебе говорил?

— Угу.

Присев на корточки, Скотт обнаружил мяч на нижней полке голого верстака, который отец оборудовал у задней стены сарая. А когда потянулся за ним, в глаза бросилось нечто, полностью затмившее всякую мысль о мяче.

— Что там? — спросил за спиной Оуэн, мгновенно учуяв заинтересованность брата. — Нашел что-нибудь?

Скотт, по-прежнему на корточках, потянулся, уткнулся в угол верстака плечом в качестве рычага, вытащил на обозрение тяжелый прямоугольный предмет. Это была старая конторская пишущая машинка стального линкорного цвета с круглыми черными клавишами. Он пробежался по ним пальцами, нащупывая под шелковистым слоем пыли сверкающий бакелит.

— Обалдеть, — хмыкнул Оуэн, не скрывая разочарования. — И больше ничего?

Скотт полез глубже. В углублении в стене за тем местом, где была машинка, разглядел пачку связанных бечевкой листов. Пачка, как и машинка, оказалась тяжелее, чем ожидалось. Только вытащив ее, он понял, какая она толстая — как минимум два дюйма толщиной, отягощенная влагой, впитанной за невесть сколько лет. Пачка так разбухла и перекосилась, что первый лист свернулся в трубку. Скотт разгладил его и прочел:

Он поднялся. Оуэн в углу завершал бесцельный осмотр штабеля деревянных ящиков для яблок.

— Папа об этом тебе никогда не рассказывал? — спросил Скотт.

Оуэн даже не посмотрел.

— О чем?

— Тут какая-то рукопись. Под его именем. — Он пролистал страницы, пронумерованные в верхнем правом углу. Последней была сто тридцать восьмая. Печать до самых полей через один интервал. Некоторые слова зачеркнуты, между строчками вписаны поправки от руки. — Даже не помню, чтобы он когда-нибудь что-то писал.

— Кто знает. — Оуэн выпрямился, вытер руки о джинсы. — После смерти мамы папа выкидывал кучу диких фокусов. Разъезжал по округе без всякого смысла. Фрэнк Уиппл мне рассказывал, как он пару месяцев тому назад у него на глазах припарковался у старой заправки и пытался заправиться из телефонной будки.

Последовали дальнейшие воспоминания, но Скотт не слушал. Стиснул в руке пачку, сунув указательный палец под аккуратно завязанную бечевку, вышел на дневной свет из сарая. Во дворе уже было прохладней, свет косо падал меж голых ветвей, еще кусочек осени уходил безвозвратно в тень кончавшегося года. Дойдя до середины двора, он увидел Генри, стоявшего на крыльце, так и не снявшего кожаную перчатку, и тут только сообразил, что забыл мяч в сарае. Когда снова взглянул на крыльцо, мальчика там уже не было.

— Куда делся Генри?

— А черт его знает. Парень весь в мать пошел. Никогда не знаешь, что делает, и в половине случаев он сам не знает. — Вернувшись в дом, Оуэн бросил взгляд на часы над камином. — Без пятнадцати четыре. Не рано хлебнуть чего-нибудь холодненького?

— Почему бы и нет?

Оуэн вытащил из холодильника две звякнувшие бутылки светлого пива и со стуком поставил на стол. В ящике, который Скотт привез домой в день похорон, осталось всего три бутылки. Остальное вылилось в младшего брата непрерывным ячменным потоком, который, видно, его и поддерживал все это время. Где бы он ни сидел, вокруг собирались пустые бутылки, как друзья, которым нечего больше сказать.

— Ужинать нынче все-таки будем? — спросил Оуэн. — Последний семейный ужин перед твоим отплытием…

— Конечно. — Приехав на похороны, Скотт каждый день возил брата с племянником куда-нибудь ужинать. Теперь в городе выбор гораздо больше, чем во времена его детства: «Пантри» на Мейн-стрит, «Фуско» и «Капитан Чарли» — заведеньице в ближнем пригороде, специализирующееся на стейках и морепродуктах, где к заказу до сих пор прилагается бесплатная жареная картошка.

— Здорово, черт побери! — осклабился Оуэн. — Радостный час в «Фуско» наступит через пятнадцать минут. — Заранее вдохновленный перспективой бесплатной вечерней выпивки, он схватил пачку бумаг со стола, перебрал листы, как страницы непристойного журнала. — Значит, старик вообразил себя Стивеном Кингом, а? — Рукопись тяжело шлепнулась на стол, бутылка Скотта содрогнулась. — Надо почитать.

— Может, он хотел сохранить это в тайне. — Скотт взял пачку, сунул под мышку, вышел с кухни, поднялся по лестнице в комнату наверху, где расположился на этот раз — Оуэн сразу пресек претензии на спальню, которую они делили в детстве, — вытащил из комода бумажник, постоял, огляделся в последний раз.

В ушах и в памяти гудят воспоминания. В детстве здесь была швейная мастерская матери, капитанский мостик, с которого она долгие годы руководила благими намерениями горожан. Полностью уравновешивая отцовскую замкнутость, говорливая и открытая Элинор Маст была организатором и добровольцем, устраивала бесконечные продуктовые распродажи и сборы пожертвований для пожарной команды Милберна, умудряясь как-то выкраивать время на шитье ради получения дополнительных средств. В городе ее до сих пор считают народной героиней. Вчера на похоронах отца Конрад Фолкнер, репортер «Кроникл», вспомнил в разговоре со Скоттом, что почти наступила пятнадцатая годовщина ее смерти при пожаре в кинотеатре «Бижу». Заметив страдальческое выражение его лица, поспешил сменить тему: «Кстати, насчет „Бижу“. Знаешь, вроде бы кто-то, в конце концов, выкупил это старое бельмо на глазу. Может, что-нибудь путное сделает. Странные вещи творятся, правда?»

Скотт оглядел швейную мастерскую, слыша, что дышит чаще и тяжелее. Прошлое здесь, не уходит отсюда. На встроенных полках возле окна по-прежнему стоят желтоватые папки с выкройками Зингера, рядом облезлый манекен, в углу старомодная швейная машинка, которая закладывается в плоский столик. Между ковром и стенками забились крошечные обрывки тканей.

— Эй, братан, готов? — проревел Оуэн с нижней лестничной площадки масленистым от новой выпивки голосом. — Тебя ждут голодающие.

— Иду, — ответил Скотт.

Спускаясь, почуял, как грудь напрягается, расширяется, раскрывается от не сразу разгаданного ощущения. Только на полпути к городу распознал облегчение. Старая привычка — как только отсылаешь прошлое в зеркало заднего обзора, неизменно чувствуешь, что спас свою жизнь.

Через два часа Скотт вез их домой в фургоне Оуэна неопределенного возраста. Казалось, поцарапанные и помятые бока несчастного «форда», словно врезавшегося в дерево, чуть подкрашены лишь для того, чтобы машина была на ходу. Оуэн отключился на пассажирском сиденье, привалившись щекой к стеклу, а Генри сидел, втиснувшись между ними, сложив на коленках маленькие руки, глядя в лобовое окно с разбившимися насекомыми. За ужином он едва проглотил кусочек чизбургера и не сказал ни слова, кроме ответов на обращенные непосредственно к нему вопросы Скотта по поводу школы и недавно просмотренных фильмов.

— Завтра уезжаешь, — сказал он наконец.

Скотт кивнул:

— Утром.

— Почему тут не можешь остаться?

— Надо вернуться в Сиэтл.

— Почему?

— Там мой дом.

Мальчик замолчал, бессильный перед логикой.

— Я бы с тобой поехал, — тихо вымолвил он, как бы опасаясь, что отец услышит. — С тобой жил бы.

— Думаешь, тебе там понравилось бы?

Генри подумал и кивнул.

— Не слишком дождливо?

— Люблю дождик.

— Вряд ли твой папа его тоже любит.

Фактически, впервые увидев племянника, Скотт думал почти только о том, что было бы, если б Генри был сыном не брата, а его собственным. В картину вписывается и мать — местная девушка, дочь чьей-то горничной, не проявлявшая ни малейшего интереса к ребенку. Насколько известно, брат, униженный и разъяренный ее уходом, либо прикидывается, будто мальчика вовсе не существует, либо ругает его за лень, неуклюжесть и дерзость.

Пару раз за последние четыре дня, как правило уже подвыпив, он с грубой аффектацией обнимал сына, неловко тискал, запечатлевал пивной поцелуй, вызывая осторожную улыбку на детском личике, прежде чем утрачивал интерес и переключался на экран телевизора. Потом мальчик сидел со Скоттом на диване или на полу, глядя на отца чистыми глазами без всякой сентиментальности, любя, но никогда полностью не доверяя.

Скотт свернул на подъездную дорожку, остановил машину. Тишина, сменившая рев мотора, разбудила Оуэна.

— Спасибо за ужин, братан, — пробормотал он, вылез из кабины и побрел к родительскому дому.

Скотт и Генри двинулись следом. Казалось, мальчик хочет что-то сказать, только сам не знает, что именно. Послышалось, как в гостиной включился телевизор, заскрипели пружины дивана, секунд через десять раздался сладкий раскатистый храп.

— Хочешь подняться, помочь мне собраться? — спросил Скотт, и Генри пошел за ним в швейную комнату, уселся на односпальную койку, свесив ноги. Что-то было у него на уме, выжидало момент, чтобы сорваться с губ.

— Дедушка был сумасшедший? — спросил он. — Когда умер…

— У него была болезнь, при которой многое забывается.

— Альцгеймер?

— Правильно. — Поначалу Скотта изумляла способность племянника с первого раза запоминать услышанное, теперь он видел в этом просто какую-то необъяснимую космическую причуду. — Люди с болезнью Альцгеймера практически не могут о себе позаботиться. Уходят из дома, не помнят, где живут, забывают принимать лекарства…

— Папа говорит, дедушка часто плакал.

Скотт помолчал, взвешивая ответ.

— По-моему, ему было очень тяжело после смерти твоей бабушки. Думаю, он почти все время чувствовал себя растерянным и одиноким. Это и взрослые не всегда понимают, но бывают моменты, когда лучше уйти из жизни, обрести покой, даже причинив боль своим близким.

— Наверно. — Генри уставился мимо него на ноутбук на швейном столике. — В твоем компьютере игры есть?

— Должны быть.

В действительности, заказав билет на самолет в Нью-Гэмпшир на похороны, Скотт в тот же день закупил десяток игр для детей младшего возраста и терпеливо одну за другой ввел в компьютер. Генри отыскал любимую — про охотящихся акул-роботов на скоростной лодке — и уселся играть.

В десять часов, зевая, слез с кресла, улегся на надувной матрас, на котором Скотт провел последние бессонные ночи, сразу перевернулся на живот, глубоко засопел в подушку, закинув руку за голову. Скотт сбросил с ног тапочки Оуэна, накинул одеяло на плечи, помедлил, наклонился, поцеловал мальчика в щеку над засохшим пятном от кетчупа.

Наконец, увидел у себя в руках рукопись под именем отца, снова хмуро задумался над листами и их возможным содержанием. Выдвинул ящик швейного столика, вытащил старые материнские ножницы и разрезал бечевку. Давно связанные страницы рассыпались с почти явственным вздохом.

Перевернул титульную страницу, вгляделся в первые печатные строчки:

«Эти слова написал мой отец», — подумал Скотт, и по телу до кончиков пальцев пробежал ток низкого напряжения. Сам того не сознавая, он продолжал читать:

«Еще чуть почитаю, — решил Скотт в тихой швейной комнате, — и лягу». Перевернул страницу, глаза забегали по строчкам.

В половине пятого утра Скотт перевернул последнюю страницу отцовской рукописи, отложил в сторону, встал, потянулся, размял затекшие ноги, по которым бегали мурашки, поднял на руки Генри, понес в его комнату, даже не задумываясь о том, что делает. Он был еще полностью погружен в мир, описанный отцом.

Действие происходит в 1944 году. В «Черном крыле» изложена история Карла Фэрклота, контуженного солдата, который рано вернулся домой из Европы, работал в механической мастерской своего престарелого отца, обручился с Морин, кассиршей местного торгового банка. Скопив кое-какие деньги, он решил купить дом для себя и будущей жены. Старый дом в лесу за городом, Круглый дом с причудливым отсутствием углов и с загадочным потайным крылом — длинным черным коридором без окон, без дверей, — показался единственным приемлемым вариантом.

Недолго прожив в Круглом доме, Фэрклот с женой начали слышать странные звуки из потайного крыла за столовой — иногда царапанье, будто какой-то зверь пытался вырваться на волю, иногда жалобные стоны. Произведя осмотр, супруги обнаружили, что коридор стал длиннее и круглее прежнего. Крепко выпив и жарко поспорив однажды вечером, они почувствовали себя детьми, попавшими в волшебную сказку, которым одновременно страшно и весело. Неопределенность, которую они чувствовали, отразилась на семейной жизни и другим образом. Убедившись, что Морин закрутила любовь со служащим кредитного отдела банка, Фэрклот запил крепче, что усугубляло ревность, вызывая безмолвные удушливые приступы ярости. Пока рушились супружеские отношения, его все сильнее и чаще тянуло в коридор без окон, без дверей, к тихому беспорядочному царапанью, доносившемуся оттуда, когда он лежал без сна в двуспальной кровати в кружившейся вокруг него комнате, ожидая возвращения жены.

Однажды вечером в ожидании Морин Фэрклот, допившись почти до беспамятства, добрался, шатаясь, до своего старого сундучка, развернул промасленную тряпку, в которой лежал «люгер», украденный у убитого немецкого солдата и контрабандой провезенный на родину. Когда он сидел в столовой за столом, заряжая обойму, дверь в черный коридор щелкнула и приоткрылась, выдохнув страшно холодный воздух. Фэрклот содрогнулся и поднял глаза.

На этом рассказ заканчивался.

Сначала Скотт был уверен, что тут какое-то недоразумение. Несмотря на поздний час, он на секунду реально собрался вернуться в сарай с фонарем отыскать остальное. Остановила не перспектива опять обуваться и сметать с лица паутину, а необъяснимое убеждение, что ничего больше нет. Откуда-то точно известно, что отец остановился на этом.

Когда лишился рассудка.

Мысль ударила молнией. Значит, рукопись недавняя, написана в последние годы, когда в душу и сознание пустило корни старческое слабоумие. Невероятно, быть такого не может. Почти столь же невероятен тот факт, что отец вообще это все написал, — в конце концов, Фрэнк Маст был городским электриком, сдержанным, немногословным мужчиной с чисто утилитарным отношением к языку.

И еще.

Само по себе отцовское сочинение хорошее. Чертовски хорошее, пронизанное неотвратимой, живой, раскаленной до белого каления болью, словно изливающейся из старческой раны. Реально описана ситуация в честной попытке изгнать демонов из души, доведенной сознанием вины до безумия.

Скотт поступил в колледж, чтобы стать писателем. Посещал бесчисленные семинары, терпеливо выслушивал нескончаемые потоки плохой прозы, собственной и чужой, торчал в кафе с компьютером, стуча по клавишам, ни разу не доведя до конца хоть что-нибудь существенное. Его наброски отличались неудачными деталями, отсутствием конкретной основы, дурными персонажами, которые слишком много курят и пьют в ожидании каких-либо событий. Сочинения редко — а то и вообще никогда — становились реальными, отбрасывались и забывались, не получая завершения вместе с его задуманной литературной карьерой.

Он лег на надувной матрас, закрыл глаза, крепко заснул без сновидений. Разбудил его утренний свет — на часах почти девять. В полдень у него самолет из Манчестера, до которого отсюда полтора часа езды. Скотт принял душ, почистил зубы, уложил одежду, в последний момент схватил листы рукописи, затолкал в чемодан, поспешно, как вор, застегнул «молнию», расстегнул, снова вытащил и уставился на бумаги, чувствуя себя смешным. Рукопись не его. Но хочется забрать ее с собой.

С пачкой в руках он спустился по лестнице, завернул за угол и увидел стоявшую на кухне женщину.

— Доброе утро, — сказала она. — Кто-нибудь дома?

Женщина была в черном свитере, облегающих джинсах, в руках большая коробка с тортом. Его сразу же потрясло ощущение, что он ее уже где-то видел. Выразительные карие глаза — с первого взгляда можно сказать, глаза жительницы большого города, одновременно невинные и настороженные, вооруженные против любых потенциальных влияний злой воли.

Только тут стало ясно, кто это такая.

— Соня…

— Привет, Скотт.

— Привет. Ох… — Он стоял, моргая, подыскивая слова, понимая, что их обязательно надо найти. — Страшно рад тебя видеть.

— И я тебя тоже.

— Я не знал, что ты здесь. — Губы дико дрожали, как бы существуя отдельно от лица, словно только что обожженные куском исключительно жгучего перца.

— Надеюсь, не возражаешь, что я вошла. Дверь была открыта.

Теперь губы онемели, будто перец был ядовитым.

— Нет, конечно. — Интересно, когда ситуация перестанет казаться нереальной? — Как поживаешь?

— Неплохо.

— Потрясающе выглядишь.

Возможно, не надо бы говорить так легкомысленно и небрежно, учитывая обстоятельства. Соня постояла минуту, внимательно его разглядывая, как будто приняла комплимент за некий неуклюжий тактический прием торговых переговоров.

— Прими мои соболезнования, — сказала она. — Я слышала о смерти вашего отца…

— Спасибо.

— К сожалению, мы не смогли присутствовать на похоронах. Врачи прописали папе постоянный постельный режим. Помнишь моего папу?

— Конечно, — кивнул Скотт, смутно чувствуя себя топчущимся за кулисами плохим актером, не прочитавшим роли, и начиная понимать, что это ощущение исчезнет не скоро.

— У него рак легких в последней стадии, теперь уже немного осталось. Знаешь, как это тяжело. — Она сделала вдох, задержала дыхание, видимо подбирая возможные фразы и ни одной не одобряя. — В любом случае… слушай, я совсем не хотела тебя огорчать, особенно сейчас. Не знаю, как ты себя чувствуешь, просто думаю, страшно видеть обратное превращение родителей… в младенцев.

— Собственно, я не совсем хорошо знал своего отца. — Никогда прежде Скотт не произносил вслух ничего подобного, никогда сознательно так не думал, и вдруг вылетело невозможное признание, которого назад не возьмешь. — После смерти мамы все остальное… В то время я был в другом месте, занимался другими делами. — Беспокойные пальцы вцепились в локти. — Надо было связаться с отцом, позвонить, прилететь, да все времени не было.

— Понимаю.

— А ты… — Надо хотя бы взглянуть на коробку с тортом, да глаз от лица оторвать невозможно. — Я как раз шел заваривать кофе. Выпьешь?

— С удовольствием.

В гостиной скрипнула половица, как гвоздь, вырванный из ржавой трубы. Скрип повторился, фактически зазвучал целый хор, будто некий гигант бессмысленной величины пробовал пол на прочность, и из-за угла вывернул Оуэн в футболке и джинсах, почесывая подмышку и щурясь на свет. У него была безразмерная черепная коробка и бугристое разбухшее лицо.

— Лучше еще порцию приготовь.

— Оуэн, ты ведь помнишь Соню Грэм…

Тот фыркнул. Скотт взглянул на Соню, желая получить объяснение. Не понимая, что прошлое слишком легко вернулось, молча смотрел, надеясь услышать правильный внятный ответ. И не ошибся.

— Я работаю в баре «Фуско», — объяснила она. — Три дня в неделю по вечерам. Там и услышала, что ты в городе.

— В «Фуско»? — нахмурился он. — Мы же там вчера вечером были.

— Я вчера не работала. Лиза сказала, что вы приходили. — Соня покосилась на Оуэна. — Твой брат, видно, забыл сообщить.

— Эй, я думал, всем известно о возвращении ангелочка с открытки, — объявил Оуэн с чрезмерно красноречивым жестом. — Притча во языцех для всего города.

Соня вопросительно вздернула бровь.

— Долгая история, — сказал Скотт.

— Он большой уже, — буркнул Оуэн. — Может сам о себе позаботиться. Точно так же, как ты. — И спросил с искренним интересом: — Чего там у тебя?

— Шоколадный торт. — Соня протянула коробку.

— Высший класс, будь я проклят, — кивнул Оуэн. Похмельная улыбка на помятом лице казалась неподдельной, и Скотт словно впервые понял, как Соня Грэм действует на людей, заставляя их вольно или невольно проявлять свои лучшие качества. — Оставьте кусочек, я сейчас вернусь.

Соня улыбнулась:

— Советую поторопиться.

Он затопал по лестнице, через минуту послышался обмен репликами с Генри, доносившийся, видимо, из старой общей братской спальни, где мальчишка разглядывал обтрепанные комиксы, найденные в коробке под кроватью. Тем временем Скотт с Соней остались наедине, оба не знали, о чем говорить, она не сводила глаз с пачки листов, лежавшей на столе.

— Что это?

— Рукопись.

— Твоя?

Он покачал головой:

— Хотелось бы. Отцовская. Я в сарае нашел.

— «Черное крыло», — прочитала Соня. — Твой отец сочинял?

— Я даже никогда и не думал, однако…

— Хорошо написано?

— Хорошо, — сказал Скотт, — только не до конца.

— Он так и не дописал?

Скотт снова тряхнул головой, встал, принялся заваривать кофе. Через минуту спустились Оуэн с Генри, Соня обоим отрезала по треугольному куску шоколадного торта. Генри пил апельсиновый сок, внимательно разглядывая картинки захваченного с собой комикса, Соня с Оуэном оживленно обсуждали правила приготовления настоящего коктейля «Маргарита».[2] Скотт старался не глазеть на нее, хотя это было почти невозможно, особенно когда она на него оглядывалась с улыбкой, заправляя прядь волос за ухо, поворачивалась на стуле, задевая его под столом коленом.

— Эй, братан, — сказал Оуэн, — на самолет не опоздаешь?

— Всегда можно перерегистрироваться на другой рейс.

— Придется заплатить лишнее, — заметила Соня. — Когда твой самолет? Куда летишь?

— В Сиэтл.

— Большой город.

— Ну да, а мы тут остаемся, — вставил Оуэн, стряхивая крошки со щетинистого подбородка. — Спроси, сколько заплачено вот за эти ботинки. Давай спроси. При этом сукин сын, жмот, не разорился на прокатную машину. Рассчитывает, что я повезу его через весь штат, как обычный шофер.

— Я могу отвезти, — вызвалась Соня.

— Что за глупости. — Лицо Скотта вспыхнуло от смущения, как под солнечной лампой. — Вовсе не обязательно.

— Ты рехнулся, старик? Пусть везет. — Оуэн уже направился за своим поясом с инструментами, оставляя их втроем на кухне. — Кое-кому и на жизнь зарабатывать надо. Генри, собирай барахло, и покатим.

Мальчик пристально смотрел поверх книжки на дядю, как бы опасаясь, что он попытается ускользнуть не попрощавшись. В тот миг в воображении Скотта нарисовалась краткая, но в высшей степени заманчивая картина жизни с Генри. Места в доме много, он позволил бы племяннику обставить комнату по своему усмотрению, ездил бы с ним на рынок «Пайк-Плейс», на гору Рейнир, по выходным они ходили бы в горы, плавали на пароме на острова в заливе Пьюджет-Саунд, смотрели на китов.

— Иди сюда. — Он поднял мальчика со стула, крепко стиснул. — Вы с папой приедете ко мне на Рождество, ладно?

Генри тоже изо всех сил его обнял, прижался головой к плечу, кивнул.

— Будь осторожен, смотри за собой, — сказал Скотт.

Возьми его. Очень просто: хватай и беги.

Но Генри уже поцеловал его, обхватил, послушно отпустил, чуя детским чутьем, что сделка состоялась. Скотт выглянул в коридор и крикнул:

— Оуэн! Я поехал.

— Пока, — гулко прозвучал голос брата. — Передай от нас привет прекрасным людям.

Соня заморгала, явно озадаченная краткостью прощания, но Скотт ничего другого и не ожидал. Члены его семьи никогда не умели прощаться. Даже мать, которая никогда не забывала расцеловать сыновей в щеки перед уходом в школу, в конечном счете не нашла лучшего способа попрощаться, чем умереть.

Они ехали по городу в безупречно ухоженной «королле» Сони. Она переключала радиоканалы, легонько держа пальцами руль, управляла машиной легкими точными движениями, не глядя на дорогу.

— Сколько лет ты здесь не был?

— Пятнадцать.

— После похорон матери?

Скотт кивнул и задумался, не означает ли это, что смерть — единственный неотразимый повод вернуться в прошлое. Соня, кажется, отвлеклась, погрузилась в собственные мысли. Перед машиной выскочила жирная белка, проскакала через дорогу, зарылась в кучу сухих листьев. В ярко освещенной дали проплыла струйка древесного дыма, аромат яблок уравновесил едкий запах. Запахи и визуальные представления обрели необычную четкость, и Скотт вспомнил, что сегодня — и вчера, если на то пошло, — не принимал таблетку.

— А ты давно вернулась?

— Почти два года назад.

— Не пошла в юридическую школу?

— Бросила колледж Лойолы после второго курса… — Соня вытащила из держателя на дверце стаканчик с кофе, хлебнула, поставила обратно. — Временно. Из-за болезни отца.

— Правильно, — сказал он, и оба вновь замолчали.

— А на тебя любо-дорого посмотреть. — Она окинула его быстрым взглядом с макушки до ботинок, как бы сняв мерку. — У тебя-то все в полном порядке.

На лбу выступили первые едкие капельки пота. Салон автомобиля вдруг стал слишком тесным. Не надо было с ней ехать, поддаваться мимолетному внутреннему трепету при новой встрече, не подумав о намеках, которые неизбежно возникнут в беседе за полтора часа пути. Ну, теперь ничего не поделаешь.

— Ты всегда хотел стать писателем, — напомнила Соня. — Стал?

— Пишу тексты для поздравительных открыток.

Она кивнула:

— Ангелочек с открытки? Теперь поняла.

— Однако удается писать и кое-что свое. — Скотт постарался слегка сгладить чистую ложь и добавил: — Правда, сейчас почти нет времени. Честно сказать, «Рэндом Хаус»[3] в дверь не стучится.

— Ладно, не переживай, — сказала она. — Уже хорошо, что тебе платят за то, что ты пишешь. Кому это когда-нибудь удавалось?

— Ну, я пока еще не написал великий американский роман.

Соня криво усмехнулась.

— Разносить пиво не совсем то же самое, что охранять закон. Только, по-моему, не всегда получается так, как хочется.

— Да, пожалуй.

Молчание вновь затянулось на многие мили, и стало еще тяжелее. Скотт чувствовал, как между ними сидит прошлое, вроде пешехода, голосовавшего на дороге и подсаженного в машину. Должно быть, это абстрактное ощущение внушило очередную мысль, которая пришла в голову и уже не уходила.

— Не возражаешь сделать небольшой крюк по пути к аэропорту?

Соня нахмурилась:

— А самолет?

— Успею.

— Уверен?

Скотт кивнул:

— Сейчас налево, дальше прямо.

Через полмили дал следующие указания, гадая, догадалась ли она о цели. Если и догадалась, то промолчала. Шоссе сменила грязная проселочная дорога, которая шла вверх и вниз без каких-либо знаков и указателей, кроме попадавшихся время от времени почтовых ящиков, и доходила до перекрестка, отмеченного только черными следами автомобильных шин и ярко-желтой смолой на сломанном дереве.

— Это здесь твой отец… — Соня на полуслове умолкла.

— Да.

Он вылез с легкой дрожью, жалея, что забыл принять таблетку, но не желая вытаскивать пузырек у нее на глазах. Под подошвами на обочине скрипел мелкий песок. Все, что осталось от отца, — пара черных следов от колес, осколки разбитого лобового стекла и погибшая сосенка. Тут вдруг вспомнилась рукопись, другие следы на пустой поверхности, на другой мертвой древесной пульпе. Взгляд под другим углом вернулся к проселочной дороге, ответвляющейся от главного шоссе. Что здесь делал такой человек, как Фрэнк Маст?

То ли действительно сверкнуло старое железо, спрятанное в лесу за сто ярдов отсюда, то ли померещилось. Скотт вернулся к машине, махнул рукой на дорогу:

— Давай туда.

— Зачем?

— Хочу посмотреть. — Уселся, наблюдая за Соней, и в тот самый момент частичка прошлого странно вклинилась в настоящее. — Не возражаешь?

Она, пожав плечами, медленно двинулась дальше по плохой дороге, помня о подвеске и днище, которое скрежетало на кочках. Деревья сгущались, нависали над дорогой, ветви сосен шуршали по крыше, как метла по металлу. Через несколько минут Скотт увидел старые ворота, стоявшие на своем месте, частично скрытые сосновой порослью. Они были распахнуты настежь, словно последний посетитель не успел их закрыть за собой. Он разглядывал их, проезжая; проехав, оглянулся.

Потом впервые увидел дом.

Дом стоял сам по себе, смотрел на них с поляны между деревьями. Одни части в три этажа, а другие в четыре; кажется, если идти по периметру, он будет гораздо длиннее ожидаемого. Крылья и купола расположены не вполне упорядоченно, пристройки как бы сооружались впоследствии. В результате получилась бесформенная, нескомпонованная постройка, с виду достаточно большая, чтобы в ней заблудиться.

«Гладкость там, где должны быть углы, — писал отец, — углы там, где должна быть гладкость».

— Настоящий, — сказал Скотт больше себе, чем Соне, выходя из машины.

— Что?

— Круглый дом. В точности соответствует описанию.

Сделав несколько шагов по направлению к дому, он поднял глаза и почуял упавшую на нос дождинку. Небо над верхушками деревьев снизилось, запестрело, слышалась угроза ливня, звучавшая из окружавшего леса.

Перед самым дождем Скотт прошел по запущенному газону к парадному. Старое дерево в крытом портике молчало под ногами. Из почтового ящика торчала хрустящая, скрутившаяся в свиток рекламная листовка, которая наверняка рассыплется в пыль, если к ней прикоснуться. В нее воткнута выцветшая визитная карточка местного агентства недвижимости. Он ее вытащил, сунул в карман, оглянулся на машину. Присутствие рядом Сони, всего в пятидесяти ярдах, ободряет. То ли из-за поляны, то ли из-за внезапной осенней непогоды расстояния увеличились, перспектива исказилась, будто огромные размеры дома создавали собственное гравитационное поле. Выражения женского лица не разглядеть сквозь дождь.

Скотт потрусил обратно к машине, сел на место.

— Насквозь промок, — заметила Соня. — Что тебя интересует?

— Дом. Его описал мой отец в том рассказе. Я думал, это выдумка, а он действительно существует. — Скотт увидел, как покраснела ее шея, вспыхнув на фоне темных волос. — Что?..

— Ничего, — ответила она. — Надеюсь, у тебя найдется сухая одежда для полета.

Он набирал телефонный номер с визитки.

— Кому звонишь?

— Риелтору.

— Серьезно?

— Интересно внутри посмотреть.

— На самолет не хочешь успеть?

Он хотел успеть на самолет. Только в данный момент абсолютно об этом забыл.

На следующий день он выписал чек на шестьсот долларов плюс страховка, подписал договор на месячную аренду Круглого дома. Оуэн заехал за ним в агентство Маркетты Лютер и отвез в Манчестер, где он на это время взял напрокат машину. Позвонил в Сиэтл насчет продления отпуска, получил предсказуемый ответ: «Разумеется, сколько понадобится. Пожалуйста, обращайся за помощью без всякого стеснения». Босс принялся рассказывать о смерти собственного отца от обширного инфаркта, и Скотт чувствовал себя обязанным выслушать до конца, пока тот не сообразил, что делает, и промычал с искренним вздохом: «Будь здоров».

Если брат удивился его решению остаться в городе или увидел тут конкретный замысел, то держал свое мнение при себе. В пункт проката автомобилей ехали в тишине, не считая электронных звоночков и писков маленькой игровой приставки Генри. Скотт гадал, откуда такая дорогая игрушка. Оуэн во фланелевой рубашке поверх футболки с надписью «Я не гинеколог, но готов провести осмотр» курил сигарету, пуская дым в окно. Пепельница уже напоминала канцерогенную подушечку для булавок, утыканную пожелтевшими от никотина фильтрами.

— Тебе надо бы самому посмотреть на тот дом, — сказал Скотт.

Оуэн хмыкнул.

— Папа о нем никогда не рассказывал?

— О чем? О каком-то доме в лесу?

— Да.

— Мы с папой не особенно разговаривали.

— Значит, он не упоминал о доме?

— О каком?

— Никогда не говорил…

— Господи боже, старик, нет и нет, мать твою. — Оуэн замотал головой, необъяснимо взбесившись.

Скотт рассказал о доме, полностью отвечающем описанному отцом в «Черном крыле», но брату ни о том ни о другом явно нечего было сказать. Мелькали безликие мили, приемник в машине был сломан, издавал только треск статического электричества. Наконец доехали до конторы прокатной фирмы «Херц» рядом с аэропортом, и, когда фургон затормозил перед офисом, Генри поспешно выключил приставку, словно позабыл, что Скотт вернется в Милберн следом за ними. Оуэн хмуро, с надеждой и неудовольствием покосился на брата, прикрыв глаза от солнца.

— На бензин деньги есть?

— Конечно. — Скотт вытащил из бумажника четыре двадцатки, протянул ему: — Хватит?

Брат схватил бумажки, скомкал грязными пальцами. Скотт впервые заметил, что желтоватые ногти обгрызены до мяса.

— Я вот думаю: не поможешь ли выплыть? То есть если тут останешься на какое-то время. Пока мне работа не подвернется.

— Сколько надо?

— Сотню-другую на продукты и всякую белиберду.

— Заскочу в банкомат на обратном пути.

Оуэн кивнул, как бы ничего другого и не ожидая. Оглянулся на Генри, сжимавшего в руках игрушку.

— Сейчас же брось эту пакость. У меня уже голова раскалывается ко всем чертям. — Он развернул пикап, скрипнув шинами, и вылетел со стоянки, оставив за собой дымный хвост.

Скотт смотрел вслед, думая, что стиль вождения Оуэна опасен, когда сын сидит в машине, и его вдруг пронзил электрический ток. Разряд был столь неожиданным, что на секунду показалось, будто голова задела обнаженный провод под напряжением, хотя никаких проводов рядом не было. Он все-таки огляделся, потирая затылок и ничего не смысля от ошеломления. Спазм прошел через пару секунд. Скотт еще постоял перед дверью, прежде чем войти в контору.

В Круглом доме холодно.

В первый вечер Скотт натянул два свитера, побрел по первому этажу, притоптывая и обхватывая себя руками, обследуя разнообразные двери и боковые коридоры в поисках источника ледяного воздуха. Почти надеялся обнаружить распахнутое окно или дыру в стене. Некоторые двери заперты, ключ есть только от парадного. Вышел с кухни в овальный проем, попал в неимоверно старую гостиную с камином и увидел окно, выходившее не наружу, а в другую комнату размерами примерно десять на двенадцать, с двумя креслами-качалками, полками и деревянной люлькой в закругленном углу. Воздух здесь как-то особенно застоялся, точно десятки лет не двигался, и был запредельно холодным. Скотт оглядел колыбельку, пригодную только для детской куклы. Кто и когда в ней лежал?

Неужели папа сюда приезжал и писал? Мама знала об этом?

Он поднялся по лестнице на второй этаж. Там по всей длине дома тянулся извилистый коридор с закрытыми дверями, слепо смотревшими друг на друга, как застывшие за сто сорок лет трупы.

Застывшие трупы? Это еще откуда?

Рабочий кабинет, предложенный Соней, располагался в конце коридора. Дверь открыта с тех пор, как он вышел оттуда. В дом можно было войти без ключа, но большинство дверей наверху заперто.

Оуэн не разговаривал с сыном по дороге в школу. В голове стучал молоток после вечерней выпивки, мир казался далеким и все-таки слишком близким, окруженный толстым изоляционным слоем, сквозь который порой пробивался шумок или солнечный луч. Лучше всего было бы снова улечься в постель, несколько часов поспать, потом выпить крепкого кофе, но сегодня у него дела, хлопоты, не терпящие отлагательств.

Он тормознул перед школой, зажал глаза ладонями, крепко надавил до боли.

— Все взял?

Генри кивнул, потянулся за ранцем.

— Ну ладно.

— Пока, пап. — Он дотянулся, чмокнул отца в колючую щеку, выскочил и зашлепал по лужам, перепрыгивая через одну, попадая в другую.

Оуэн сидел, смотрел, как сын смешивается с другими ребятишками и, наконец, исчезает из вида. Повел фургон обратно через город под проливным дождем, включив шлепающие стеклоочистители. Дорога усыпана палыми листьями, налипающими на шины сырым коричневым месивом. Близится ноябрь, осень ко всем чертям уходит. В зрелом возрасте, в тридцать один год, это чувствует не только раскалывающаяся голова, но и распухшие костяшки пальцев и ревматические коленки. Снег здесь начинается до начала сезона охоты на оленей.

Внезапное понижение температуры постыдно застало врасплох уроженца Новой Англии. Сегодня он обещал Реду отправиться в лес Лоусона и выследить оленя. Не слишком заманчивая перспектива собраться, нагрузиться, топать среди мокрых деревьев с ружьем в руках. Зато есть заманчивая уверенность, что именно он будет свежевать тушу, сдирать с нее шкуру, пока Ред стоит в сторонке, потягивая кофе с бренди и вспоминая свои славные времена в Национальной футбольной лиге.

В любом случае никто точно не знает, что такой парень, как Ред Фонтана, делает в Милберне. В тридцать лет он был профессиональным футболистом, крупной шишкой, нью-йоркским плейбоем, мультимиллионером, женатым на сногсшибательной супермодели. Через год все кончилось, завершилось, ночное ток-шоу закрылось. Жена-супермодель скончалась в дансинге от передозировки; пошли слухи, что Ред сломался, защищаясь от подозрений в причастности к ее смерти. Прощайте, контракты и банковские чеки. Он покончил с футболом, покончил с Нью-Йорком, покончил со скандальными репортерами, которые были его лучшими друзьями. Уехал на север с новой женой, Колеттой Макгуайр, которая, тоже по слухам, вышла за него главным образом назло родителям. Присосавшись клещом к кровной линии Макгуайров, Ред въехал в их дом, завел новых друзей и подлиз всех сортов. Главным среди этих друзей и подлиз стал Оуэн по непонятным для него причинам.

Он ехал по Мейн-стрит к остаткам кинотеатра «Бижу», остановился перед почерневшим, покосившимся остовом здания, откуда рабочие выкатывали под дождь тачки с черным мусором. Все казались такими же жалкими, каким он себя чувствовал. Оуэн бессознательно злобно радовался, глядя, как они вкалывают, опустив голову, сгорбив спину. С некоторыми из этих парней он ходил в школу, гонял мячик, бегал наперегонки, строил планы на будущее. Пройдя определенную точку, кто может выбрать жизненный путь? Он старался припомнить свою критическую отметину.

Вместо этого вспомнил мать, бежавшую по проходу огненным ангелом, с воплями, с горящими волосами, воздетыми руками.

Поставил машину, вышел, закурил сигарету, пошел к временному цепному ограждению вокруг руин. Пятнадцать лет после пожара развалины «Бижу» стояли на месте, и никто ничего не делал. Они у всех на глазах разлагались, как труп. Теперь Милбернское историческое общество, возглавляемое не кем иным, как семейством Макгуайр, наконец решилось навести порядок.

Швырнув окурок в лужу, Оуэн разглядел за оградой опершегося на лопату латиноамериканца в шлеме, с серьгой в ухе.

— Эй!

Промокшая спина шевельнулась, с шлема потекла вода.

— Говоришь по-английски?

— Угу.

— Мне надо поговорить с бригадиром.

— А ты кто такой, черт возьми?

Оуэн слегка повысил голос:

— Просто пойди позови, пока я не натравил на твою задницу иммиграционную службу.

Парень бросил лопату, направился к нему. В висках запульсировал адреналин, на время пересилив боль. Утром в полдевятого уже нарвался на скандал. Опять прозевал критический момент принятия решения.

— Я американский гражданин, ослиная задница.

— Правда? — оскалился Оуэн. — Покажи документы, мешок дерьма. Или позабыл в машине со своими семнадцатью ребятишками?

— Ну-ка, повтори, мать твою.

— Ты слышал.

Парень полез через цепь, когда из трейлера высунулся мужчина в рубашке с закатанными рукавами.

— Эй!

Оуэн и парень с мокрой спиной одновременно остановились и оглянулись.

— Что тут происходит?

— Ты бригадир? — крикнул в ответ Оуэн.

Мужчина вылез, почесывая карандашом голову. Латиноамериканец уже смылся, что-то бормоча про себя по-испански.

— Нам не нужны работники, — сказал бригадир.

— Меня Ред прислал.

— Точно? — Мужчина смерил его с головы до ног явно неудовлетворенным взглядом. — Ты кто, скандалист?

— Оуэн Маст.

— Если я спрошу, он подтвердит?

— Спрашивай, не стесняйся.

— Очень хорошо. — Теперь стало видно, как бригадир устал. — Зайди с той стороны, садись в трейлер, поговори с Миком, он оформит бумаги. У нас тут двенадцатичасовые смены, полчаса на ланч, никаких льгот. Это не профсоюзная лавочка. Заболеешь, явишься с похмелья — уволим, другого шанса не будет. Мне плевать, с кем ты дружишь. Понял?

— Понял. — Оуэн уже шел к трейлеру, но рука удержала его за плечо.

— Когда-нибудь делал такую работу? — спросил бригадир.

— Какую? — переспросил он. — Разгребал обломки? — Углы потрескавшихся губ разъехались в ухмылке. — Всю жизнь.

За первые две недели, прожитые в доме, выработался определенный распорядок дня, хотя к вечеру Скотт не добивался ничего особенного. Утром пил кофе в импровизированном рабочем кабинете в столовой, глядя в пустой компьютерный монитор, как пассажир в иллюминатор во время трансатлантического перелета. Набирал десять слов, удалял, шел на кухню, наливал еще чашку, приходил обратно, садился, повторял то же самое заново. Изображение на экране не меняется, земли не видно.

Леди и джентльмены, капитан разрешает отстегнуть ремни, теперь можно свободно ходить по салону.

В полдень он сдавался, шел наверх, включая за собой свет, осматривал незапертые комнаты, вдыхал разнообразные причудливые запахи — нафталин в подушечках от моли, отсыревшая шерсть, подгнивающий кедр. Заглядывал в платяные шкафы и буфеты, в дверные проемы, которые никуда не вели, уверяя себя, что если здесь есть что-нибудь вдохновляющее, то он на него непременно наткнется. Но видел только пустоту, унылое, глухое пространство, которое невидимыми спицами тянется от втулки, составляющей основу дома.

Потом, в конце субботнего дня, перед самым наступлением темноты, обнаружил нечто новое, проходя по коридору мимо гостиной.

Это была старая театральная афиша, предположительно шестидесятых годов, висевшая на узкой полоске стены за еще не открывавшейся дверью. Простота исполнения почти лишала ее смысла — линейное изображение комнаты с тремя стенами, не полностью смыкающимися по углам. Под рисунком написано:

А еще ниже маленькими, неуверенно прыгавшими буквами значилось имя автора пьесы:

Скотт уставился на плакат. Год нигде не указан, не ясно, когда выпущена афиша, о возрасте которой свидетельствует только крайне прискорбное состояние. Хотя есть в ней что-то знакомое — не только название пьесы, но и странноватое художественное оформление. Томас Маст был отцом Фрэнка Маста, дедом Скотта и Оуэна, которого Скотт никогда не видел и о котором нечасто упоминалось в семейных беседах. «Не истинный уроженец Новой Англии, — говорил Фрэнк. — Горожанин. Слишком шустрый, на свою беду». В устах отца это звучало категорическим обвинением. Откуда здесь эта афиша?

Скотт отшпилил ее от стены, загнул угол, заглянул на обратную сторону, как бы отыскивая дальнейшие сведения, которые имели бы смысл, увидел чистую бумагу, задумался о том, что ожидал увидеть. Тайное послание? Адресованное ему сообщение от дальнего родственника? Деталь, которую можно использовать лишь в вымышленном мире, где подсказки дополняют приемлемые объяснения? Даже название пьесы — «Незавершенная комната» — ничего не подсказывает, хотя надо признать его правильным. Ни один из родных никогда ничего не довел до конца. Скорее всякие вещи — огонь, амбиции, алкоголь, сумасшествие — доводили их до конца.

Он уставился в окно. Дождь прекратился, но солнце уже уплывало из западных окон, унося с собой сожаления об очередном впустую потраченном дне. Ныла спина, в желудке было кисло от кофе, компьютерный монитор оставался слепым и пустым. Скотт поднес к лицу дрожащую руку и не смог сказать, что дергается — рука или глазные яблоки. Сахар в крови обрушился, следовало бы почувствовать голод, только мысль об имеющейся провизии — зерновых хлопьях, консервированном тунце, мясной нарезке в вакуумной упаковке — лишь усилила тошноту. Вернувшись на кухню, он пошел против всякого здравого смысла — плеснул в стакан джина для успокоения нервов и позвонил Соне.

— Это я, — сказал Скотт. — Позавтракать не хочешь?

— В полпятого?

— Ну, тогда пообедать. — Джин уже заработал. Захотелось вернуться в старый отцовский дом, отловить Генри, предложить поесть вместе, даже если для этого придется позвать и Оуэна. — Ты сегодня работаешь?

— Мы с Лизой делим выходные, — ответила Соня. — Как идут дела?

— Успешно.

— Пишешь уже две недели. Продвинулся?

— Вполне. — Очередную ложь надо запомнить. Зачем скрывать от нее правду?

— В самом деле решил на сегодня закончить? — уточнила Соня.

— Всегда можно прерваться по инстинктивному побуждению.

За долгие годы сознание превратилось в копилку литературных штампов, зачастую противоречивых. Уходи, пока ты впереди. Не останавливайся на подъеме. Не отклоняйся от расписания. Не погрязни в рутине. Держись в рамках общего плана. Иди туда, куда тебя ведет рассказ.

— Ладно, — сказала Соня. — Приезжай примерно через час. Годится?

— Вполне.

— Скотт…

— Что?

— Ничего. — Она помолчала. — До скорой встречи.

Он разъединился, позволил себе вздохнуть. У них богатая история — у него с ней, возможно, богаче, чем с кем-либо другим на земле, не связанным с ним кровными узами, — а ему до сих пор непонятно, с чего начинать. Первая встреча не помнится — вместе росли, вечно знали друг друга, — хотя точно помнится, когда он впервые по-настоящему ее увидел и содрогнулся в смертельной агонии.

Весной в выпускном классе они составляли школьную газету. Все уже разошлись, мистер Френч сел за стол проверять письменные работы, а Скотт с Соней старались найти место для группового снимка членов лыжного клуба. Одновременно протянули руки за фотографией, долго шарили, пока оба не поняли, что коснулись друг друга, и она на него посмотрела. Потом в тот же день шли домой вместе, вечером два часа болтали по телефону о школе, о своих родных в Милберне, который Соня называла «самой пакостной деревушкой в Нью-Гэмпшире». Так же как он, мечтала отсюда удрать, и действительно убежала в двенадцать лет, добралась до окраины, где ее поймал шериф и доставил домой. Скотт, всегда мечтавший, но никогда не осмеливавшийся на побег, испытал лишь испуганное благоговейное восхищение.

Через неделю она позвала его к себе домой на пиццу, и они замыслили совместное бегство — только он и она, — на этот раз реально. В конце вечера Соня поцеловала его, и Скотт летел домой по воздуху, открыв секрет преодоления гравитации и противоядие от подавляющего одиночества, в котором жил так долго, что практически его даже не замечал. За все время знакомства с Соней ему постоянно казалось, будто она скрывает эту свою сторону, или он ее сослепу не замечал. А за месяц до выпуска он уже не понимал, зачем ждал так долго. Будто ехал и ехал в поезде, глядя на хорошенькую девушку, желая с ней заговорить, и успел сказать всего одно слово, прежде чем она навсегда вышла из вагона и из его жизни.

Поэтому воспользовался шансом и написал ей длинное письмо. В сущности, там говорилось, что он действительно хочет уехать с ней куда угодно — в колледж, в Европу, в миротворческие войска, лишь бы вместе. В конце было сказано, что он влюблен в нее полностью и бесповоротно, поймет, если она его чувств не разделяет, но просто не может позволить ей уйти из его жизни, не зная об этом. Передал листок утром перед занятиями и следующие три часа ерзал за партой. Во время ланча она отыскала его у кафетерия, увела в тень старой школы и поцеловала:

— Ненормальный. Чего тянул?

Последовала неделя чистого блаженства, которого он никогда не испытывал раньше и больше не испытал до сих пор. Они удирали по ночам из дома, влезали друг к другу в окна, засиживались допоздна и совсем не спали. За день до выпускного бала он позвонил, она не ответила. Пришел домой, вышел ее отец и велел убираться:

— Она не желает с тобой разговаривать.

Последующие звонки и визиты заканчивались с тем же самым результатом. Летом они не виделись, а когда пришла осень, оба сбежали, но в разные стороны. До сих пор непонятно, то ли он ее испугал, то ли — в самых мрачных догадках — дело гораздо хуже.

О том она не знала. Не могла знать.

Но в глубине души все-таки остаются сомнения.

Он шел через двор за лучом фонаря среди припорошенных снегом куч листьев к сараю, куда влетел бейсбольный мяч.

Шум в хибарке становился громче, гремело ржавое железо, будто старые инструменты в ведре. Подходя к двери, Скотт слышал бормотание сквозь зубы, глухие ругательства и угрозы, перемежаемые гулким взрывным металлическим грохотом. Странно слышать, как брат разговаривает сам с собой; рваные, прерывистые каденции звучат так, будто он в самом деле ведет беседу с неким голосом, слышным только ему одному.

— Эй, старик! — Скотт перешагнул через дверь, сорванную с петель, нырнул в темноту. — Что тут…

Слова застряли в горле. Кругом в свете фонарика полный разгром: ящики перевернуты, сельскохозяйственные орудия разбросаны, семена и удобрения рассыпаны по полу. В центре хаоса стоял Оуэн, слепо щурясь, тяжело дыша, опуская и поднимая плечи. Под его ногами звездная россыпь целых и битых пивных бутылок, на груди рубашки почти диагонально тянется размашистый след засохшей рвоты, будто его стошнило на бегу или на повороте вокруг своей оси. В спертом воздухе волнами катится запах прокисшего пива — не свежего солода, а зловонного гниющего зерна.

— Почему не стучишь?

— Куда? — Скотт оглянулся на дверь, валявшуюся на голом бетоне. Двинулся вперед, перешагнул через разбитый горшок с тысячами гвоздей, в том числе таких старых, что они вполне могли использоваться при распятии. — Что ты делаешь?

— Занимайся своими делами, черт побери.

Скотт заметил на руке брата темно-красную кровь вперемешку с грязью.

— Поранился?

Оуэн хрюкнул, схватил очередной ящик, вытряхнул на пол пустые банки из-под машинного масла, с силой пнул одну в стенку.

— Что ищешь?

— Ничего. — Он пошатнулся, попытался обрести равновесие, Скотт подхватил его, удивленный тяжестью тела. Оуэн вырвался, с рычанием метнулся вперед, почти сразу потерял контроль над ногами, запутавшись в мотках старой проволоки. Скотт снова его поймал, он дохнул ему прямо в лицо. Все равно что держать в охапке огромную кучу грязного, вонючего больничного белья.

— Пошли в дом. Руку надо промыть и чем-нибудь смазать.

Не дожидаясь протестов, он направил брата к дверному проему, потащил через двор, ориентируясь в лунном свете, хорошо зная, что Соня и Генри внимательно наблюдают с подъездной дорожки. То, что смотрит Соня, не страшно — она наверняка уже видела Оуэна в подобном состоянии, — но ребенку не следует видеть, как его разъяренного и трясущегося отца волокут по лужайке к родному дому. Впихнутый в дверь Оуэн шарашился, натыкаясь на мебель, конвульсивно со слюной выплевывал отрывочные слова:

— Пусти… порядок…

Взмах руки сбил с ручки дивана стопку грязных тарелок.

— Мать твою, я сказал, полный порядок.

Вероятно, слыша звон и грохот, Оуэн сообразил, что находится в доме, и вывернулся из рук старшего брата.

— Думаешь, мне нужна твоя помощь?

Впрочем, он быстро ослаб, в глазах вскипели слезы, горечь, усталость, голос заглох, задохнулся, будто затопленный изнутри. Скотт усадил его на кухне, придвинул стул к раковине, пустил на рану холодную воду. Крови много, однако порез неглубокий, зашивать не придется. В помещении запах рвоты усилился, и он стащил с брата рубашку, задрав ему руки и выпростав из рукавов, после чего они безвольно упали. На спине между лопатками обнаружилась маленькая татуировка, которой Скотт раньше не видел: имя Генри в сердечке.

Рана промыта, ладонь обмотана полотенцем. Оуэн умолк, обмяк на деревянном стуле, отключился с открытыми глазами. Скотт чуть-чуть обождал, подхватил его под мышки, поволок с кухни в гостиную, свалил на диван, накрыл довольно чистым с виду покрывалом из овечьей шерсти, принес стакан воды, пузырек с аспирином, ведро из-под кухонной раковины. Вряд ли брат проснется до их возвращения; если даже проснется, то, скорее всего, не будет в состоянии дать объяснения.

Снова выйдя во двор, он увидел в сарае слабый, нерешительный глаз фонаря и пошел за ним. Протянувшийся по полу луч указывал на частично разоренную полку. Среди груды битого стекла лежал одинокий листок, прилепленный к стенке плесенью. Скотт до него дотянулся, отклеил. Это была машинописная страница под номером 139.

Конец страницы.

Скотт вышел из сарая с последним листом в руке, свернул его, сунул в карман, возвращаясь к подъездной дорожке. Сначала удивился, потом приободрился, услышав из темноты голос Сони:

— Как там Оуэн?

— Все будет хорошо.

Она посмотрела на него с сомнением, но промолчала. Его обеспокоил Генри — бледный, растерянный, будто его в лихорадке вытащили из постели. Всегда ясные глазки мутные, остекленевшие.

Поехали в пиццерию на озере, в летнее заведение, открытое до поздней осени ради охотников на оленей, которые скоро начнут закупать припасы, отправляясь в лес: вяленое мясо, сэндвичи, упаковки пива.

Сидя за столиком, ожидая заказа, Скотт с усилием подавлял желание вытащить найденную страницу и снова перечитать.

— Папа весь день был в сарае? — спросил он племянника.

Тот лишь кивнул, глядя на свою пиццу.

— Хочешь у меня сегодня переночевать?

Мальчик снова кивнул и слегка на него покосился, как бы опасаясь, что он вот-вот передумает и возьмет свои слова обратно. Скотт поднялся, обошел вокруг стола, взял его за плечи и крепко стиснул.

— Все будет хорошо, — повторил он и почувствовал, как Генри прижался к нему, не хотел отпускать. — Обещаю.

Мальчик чуть заметно тряхнул головой. Почти неощутимый толчок отозвался в груди Скотта, уместившись между двумя ударами сердца.

На следующее утро Генри разбудил его и спросил, какой сегодня день.

— Воскресенье.

— В церковь пойдем?

— Не знаю, — сказал Скотт. — А вы с папой ходите?

— Иногда, если его не слишком тошнит.

— В какую церковь?

— В каменную.

Пока Скотт рос, мать водила его в Первую Единую методистскую церковь на углу Хоторн и Гроув, в четырех кварталах от кинотеатра «Бижу». Это была одна из многочисленных местных церквей, поддерживавших миссионерскую деятельность внучатного дядюшки Бутча. Смутно помнится, что отец, по слухам, перестал бывать в церкви после пожара. В последний раз он входил в храм на похоронах жены.

Внешний мир погребен под шестидюймовым слоем снега. Только что расчищенная автостоянка у Первой методистской церкви почти пустовала. Скотт и Генри вошли и уселись в последнем ряду среди стариков в архаичных черных костюмах неведомых эпох, в платьях и пиджаках, как бы вытащенных из пароходных кофров и шкафов с нафталином. Скотта никто не узнал, а если и узнал, ничего не сказал. В ходе службы Генри пел знакомые гимны по памяти, автоматически рисовал из кружочков чертиков и человечков. Скотт переключил телефон на вибрационный сигнал. Не получив к полудню никаких известий от Оуэна, он посадил племянника на заднее сиденье взятой напрокат машины и поехал к городской библиотеке, надеясь, что тот на часок найдет себе занятие в детском отделе. Генри последовал за ним с необычной для него неохотой.

— Не любишь библиотеку? — спросил Скотт.

— Мы туда не ходим.

— Я ходил мальчишкой просто так, бродил и разглядывал книжки. Там все есть.

Они вошли, и Скотт ошеломленно остановился в дверях, гадая, не ошибся ли адресом. Народу еще меньше, чем в церкви; в помещении такой холод, что видно дыхание. Почти все полки пустуют, за ними видны стены, оставшиеся книги привалились друг к другу, как пьяницы. Исчез даже питьевой фонтанчик — из стены торчит лишь пожелтевшая труба, откуда каплет вода в подставленное ведро. Ящики и коробки с книгами составлены в шаткие штабеля без какого-либо осмысленного порядка.

— Здравствуйте…

Скотт оглянулся на женский голос, на симпатичную библиотекаршу со стопкой газет в руках, почти его ровесницу, с серыми глазами и легкой улыбкой, с коричневым родимым пятном в углу рта.

— Чем могу помочь?

— Мне нужны кое-какие исторические сведения.

— Ох… — Библиотекарша выпятила пухлые губы. — К сожалению, у нас мало чего осталось. Закрываемся.

— Навсегда?

Она грустно улыбнулась:

— Бюджет срезали.

— Шутите? — Скотт другими глазами оглядел читальный зал. Он фактически преуменьшил свое детское отношение к библиотеке. Долгие годы мечтал завладеть ключом, приходить сюда в любой час дня и ночи, освещая книжные полки фонариком.

Библиотекарша прикусила губу.

— Что хотите узнать?

— Жила ли когда-нибудь в городе Розмари Карвер. — Вопреки надеждам, произнесение имени вслух не оправдалось. Скотт лишь почувствовал себя еще глупее, собравшись отыскать реальные свидетельства о девочке, скорее всего выдуманной отцом. — За какое время есть местные газеты?

— Не раньше сороковых годов, да и те почти все упакованы. Разумеется, можете поискать. Не знаю, что творится в хранилище. — Библиотекарша поколебалась, оглянулась на Генри и добавила, понизив голос: — Только осторожно, там крысы.

Скотт посмотрел на нее с полной уверенностью, что либо ослышался, либо библиотекарша его разыгрывает.

— Развелись в подвале, теперь наверх вышли. Наверно, их переезд всполошил.

Он держал мальчика за руку, проходя мимо оставшихся стеллажей. Генри на ходу бормотал: «Крысы, крысы, крысы», проводя рукой по пыльным металлическим полкам. Скотт начал замечать в углах крысоловки — смертоносные ловушки с мощными пружинами, заправленные большими кусками залежалого сыра и протухшей салями. Генри наверняка тоже видел их, но молчал.

Через двадцать минут обнаружились остатки исторического отдела — несколько пыльных справочников 1850-х годов. Последняя, исключительно грязная адресная книга на полке, похоже, осталась только из-за размеров с чайный поднос; матерчатый переплет десятки лет впитывал пыль и равнодушные взгляды тысяч местных школьников. Скотт вытащил ее, открыл, глядя на фамилии, страницы, даты рождения и смерти, распределенные по десятилетиям, по адресам, в алфавитном порядке. Очень много Мастов, двоюродных и дальних родственников, а на букву «К» нашлась только одна фамилия Карвер в 1883 году. Карвер Розмари.

Он вернулся к библиотекарше, указал строчку в книге:

— Есть еще что-нибудь? Мне надо все о ней разузнать.

Женщина покачала головой:

— На той полке много чего было. Всегда была битком набита. Книги упаковали несколько дней назад.

— Куда отправили?

— В разные места. Скоро все помещение займут крысы. — Кажется, ей интереснее говорить о грызунах, чем о книгах. — Вы ни одной не видели?

— Чего?

— Крысы.

— Нет.

— А… — с легким разочарованием протянула она и вдруг вспомнила: — Слушайте, а ведь я вас знаю. Скотт Маст, верно?

— Верно.

— Точно. Вы с Соней Грэм дружили. А я Даун Уиллер, подруга Марсии О'Донохью. — Тон почти умоляющий. — Мы вместе выпускной альбом составляли.

— Конечно помню, Даун, — сказал он.

— Ничего, если даже не помнишь. Жуткое было дело с тем самым альбомом. Я была безумно влюблена в Адама Уайта и хотела на весь разворот выложить фотографии, на которых он прыгает в воду с трамплина. Помнишь, как он исполнял показательный брейк-данс в программе «Мы ищем таланты»?

— Конечно.

— Ну, если хочешь те книжки найти, то съезди на ферму Макгуайров. На прошлой неделе рабочие отвезли туда почти шестьдесят коробок.

— К Колетте Макгуайр?

— М-м-м… — Даун поколебалась, понизила голос, зачмокала, как будто в рот попала какая-то гадость. — Вот кто практически не изменился. Разумеется, зачем ей меняться, она и так слаще всех пахнет. Хотя, как я слышала, дела с футболистом не так хороши.

Скотт взглянул на нее:

— С кем?

— С Редом Фонтаной. Не знаешь? Колетта вышла за него в Нью-Йорке и привезла сюда. Хотела опозорить родителей, и преуспела. Они одновременно умерли от инфаркта через год после свадьбы. Разумеется, как я слышала, Ред уже потерял к ней всякий интерес. Говорят, почти все время торчит в «Фуско» с…

Даун спохватилась, умолкла, покраснела. Скотт вдруг вспомнил, как они работали над альбомом вместе с краснеющей, жалкой, зловредной девчонкой, которая до сих пор сначала говорит, потом думает.

Где-то позади в глубине пустых библиотечных стеллажей раздался резкий металлический стук.

Отец с характерной прямотой утверждал, что на так называемой ферме Макгуайров растут только «грязные деньги», и маленький Скотт представлял себе особенно зловредные сорняки с отпечатанными на листьях хмурыми ликами президентов. По слухам, Конрад Макгуайр обогащался на войнах, был бутлегером старой школы, торговал канадским виски во времена сухого закона и не брезговал прострелить человеку колено ради получения своей рыночной доли. Некоторые долгожители до сих пор называют его жену артисткой из погорелого театра и нимфоманкой. Говорят, она питала слабость к наемным работникам, раздевала молодых северян, которых поставлял ей муж, наблюдавший за ними из стенного шкафа с бутылкой виски и с плеткой на шее. Все они давно умерли, обрели после смерти достоинство, которым не обладали при жизни. Легендарный фамильный георгианский особняк стоит у подножия холма к западу от города, удаленный, но хорошо видный снизу, предупреждая желающих достичь тех же высот, что это место занято.

Скотт здесь не был восемнадцать лет, с того самого дня перед выпуском, когда мать его послала к Колетте Макгуайр с бальным платьем, на переделку которого потратила неделю по указаниям Ванды, матери Колетты. Помнится, он по пути расстегнул сумку, заглянул внутрь, погладил атлас кончиками пальцев, воображая под ним ее тело, сильно возбудился и грубо себя обругал.

Теперь Генри тихо сидит на заднем сиденье, разглядывает заснеженный пейзаж. Сначала рассуждал о крысах в библиотеке и умолк, когда впереди замаячили белые холмы.

— Если ты меня украдешь, — сказал он, — назад не попрошусь.

— Подумаю.

— В Мексику можно поехать.

— Что там, в Мексике?

— Чалупы.[6] — Генри махнул рукой на возникшую за деревьями ферму Макгуайров. — Зачем мы туда едем?

— Хочу найти кое-что.

— Книжки?

— Да.

— Про что?

— Про людей, живших очень давно.

Скотт въехал на круглую подъездную дорожку перед особняком, увидел неуклюже приткнувшийся поперек нее красный автомобиль с откидным верхом. Дворник в грубой оранжевой куртке и черной вязаной шапке, под которой выпучивались наушники, расчищал проход. Он даже не посмотрел на приехавших, когда они вылезли из машины и проследовали мимо него к парадному. Скотт позвонил, подождал, еще раз позвонил, вернулся, хлопнул мужчину с лопатой по плечу:

— Колетта дома?

Дворник повернул к нему лицо цвета вареной картошки. Вблизи слышен грохот тяжелого рока в наушниках, сквозь который вопрос не пробился. Скотт его повторил, дворник сощурился, помотал головой и вернулся к работе. Скотт собрался опять позвонить, но тут из-за угла дома вывернула Колетта в джинсах и черной кожаной мотоциклетной куртке, остановилась, сняла темные очки, долго глядела на него, как на галлюцинацию — конечный плод запретной связи с фармакологией.

— Скотт Маст, — сказала она. — Теперь точно вижу.

— Привет.

На близком расстоянии кажется, будто некоторые детали ее внешности — груди, губы, скулы, — несколько увеличились по сравнению с помнившимися. Искусная тонкая пластическая хирургия укрупнила их, отодвинув прочие на задний план. В результате Колетта смахивает на чрезмерно надутую куклу для секса.

— Как поживаешь?

— Ну что сказать? — Она развела руками, застежки куртки звякнули на морозе. — Тут живу. Поклялась никогда не возвращаться в это самое распроклятое на всем свете место, и все-таки живу. — Она поддернула один рукав, и Скотт заметил припухший шрам на запястье, похожий на косой шов от сварки, и сверкнувшее на солнце обручальное кольцо.

— Замуж вышла?

— Много чего сделала. А ты?

Он предъявил неокольцованную левую руку.

— Полный бред, — сказала Колетта. — Я всегда представляла вас с Соней вместе.

Не угадаешь, серьезно она говорит или нет.

— Да ведь ты не был даже на выпускном вечере, правда? Болтали, что она тебя отфутболила.

— Это было давно.

Ворона села на тонкую снежную корку, моргнула на них, расправила крылья и улетела.

— Ну, — продолжала Колетта, — и что ты вынюхиваешь в моей дерьмовой империи?

— Ищу кое-какие сведения о своей семье. Библиотека закрывается, а я слышал, у тебя хранятся архивы и старые городские газеты.

— Да, — кивнула она, — библиотеку жалко. Сердце разрывается.

Не ясно, шутит или нет. Скотт забеспокоился. Несмотря на холод и ветер, пот выступил на коже, Колетта наверняка заметила.

— Можно посмотреть? — спросил он.

— Хочешь в закромах пошарить? — Кажется, будто улыбку удерживают на месте глубокие хирургические стежки, дополняющие косметическую хирургию. — Конечно, пошли.

Колетта направилась через ландшафтный двор — «по горам и долам», вспомнил Скотт фразу из детской книжки, — к внешней стене усадьбы, мимо мраморного фонтана и широкой полосы луговых цветов, умиравших под снегом. На дальнем краю газона на фоне густых деревьев, ограждавших участок, виднелась длинная постройка.

— Что это?

— Хлебный амбар. Мой прадед там самогон прятал. Говорят, там он также кастрировал одного своего конкурента, отослал к нему домой яйца в пивной бутылке. Хладнокровные старые времена, правда?

Дверь амбара висела на ржавых железных петлях, застывших в столбняке. Колетта схватила ручку обеими руками, с преувеличенным усилием открыла створку:

— Будь как дома.

Пришлось чуть обождать, пока глаза привыкнут, и Скотт сначала отметил лишь запах гниющей бумаги, картона, сырости и плесени, слабое веяние старого спирта, застоявшейся мочи. Смутно подумал о пульпе, о древесной массе и изобретшем ее французе, вдохновленном осами, которые смешивают древесину со слюной, получая дешевую бумагу. Повсюду на площади в четыре-пять футов стоят открытые коробки, рассыпаны книги и старые документы. В одних ящиках кишат долгоносики, в других — лениво гудят полумертвые мухи, не понимая, что их сезон давно кончился.

— Что это?

— История города, — ответила Колетта. — Иногда захожу сюда, думаю, не закопать ли ее в землю. Конечно, это невозможно, иначе я лишусь наследства. Об этом позаботились папины адвокаты, равно как и о том, чтобы я проводила здесь худшие в году шесть месяцев. Впрочем, когда напьюсь до упаду, время от времени прихожу бумаги потоптать. Кстати, о выпивке… — Она кивнула на дом. — Или для тебя слишком рано?

— Пожалуй, рановато.

— Да ладно! Солнце на западе уже садится, как говорил мой папа.

Скотт покачал головой:

— Если не возражаешь, мы лучше останемся и покопаемся.

— Копай сколько хочешь. Как почувствуешь жажду, я дома. — Она с улыбкой наклонилась к Генри. — Для малыша найдется печенье, вкусненькие шоколадные чипсы.

Генри посмотрел ей вслед и шепнул:

— Жутко страшная.

— Можешь мне не рассказывать. — Минуту помедлив и удостоверившись, что Колетта зашла в дом, Скотт побрел в глубь амбара, петляя между связками бумаг, книгами, раскрытыми папками, толстыми архивными файлами, из которых вылезали рукописные листы. Что-то защекотало шею, он махнул рукой не глядя.

— Мне что делать? — спросил за спиной Генри.

— Ничего. Ничего не трогай.

— Что ты ищешь?

— Имя и фамилию.

— Розмари Карвер?

Скотт изумленно взглянул на него.

— Я слышал, как ты разговаривал с тетенькой в библиотеке, — пояснил Генри. — У которой пятно на щеке. Розмари Карвер давно жила, да?

— В тысяча восемьсот восьмидесятых годах. — Нога на что-то наткнулась, стекло треснуло, хрустнуло на полу. — Ох, черт!

Скотт наклонился, увидел разбитую рамку, прислоненную к отсыревшей коробке с рукописным ярлычком, на котором было написано крупными буквами НЕКР. Отвернул влажные клапаны крышки, заглянул, не решаясь сунуть внутрь руку. Там лежала куча газетных некрологов. Некоторые относились к временам Великой депрессии[7] и даже раньше, хотя самые старые выцвели так, что разобрать можно лишь заголовки. Он принялся перебирать бумаги, крошившиеся в руках. Хватал горсть, разглядывал фамилии и фотографии. Ни о ком из покойников сроду не слышал, только предполагал, что все это жители города. Минут через десять почти на дне обнаружился некролог Губерта Госнольда Маста в местной газете, датированной 1952 годом. Скотт пригляделся в слабом зимнем свете.

Согласно некрологу, Г. Г. Маст был художником, учился в бостонском колледже и за границей, много лет путешествовал по Европе, потом осел в дорогой частной подготовительной школе в Вермонте. Его преподавательская деятельность описывалась подробно и любовно, подчеркивалась преданность делу. Здесь он встретил свою будущую жену Лору, здесь у них родился единственный сын Бутч, внучатный дядя Скотта, миссионер, автор фильма, впоследствии неразрывно связанного с пожаром в кинотеатре «Бижу». Значит, Губерт Маст — прадед. Дальше в некрологе сказано, что после войны Г. Г. Маст развелся с женой, бросил ее с маленьким Бутчем, вернулся в Париж, снял мансарду на Левом берегу, старался вернуться к живописи, боролся с бесконечными долгами, подорвал здоровье, пережил «моральную деградацию», под чем автор статьи, видимо, подразумевал безнадежный гомосексуализм, венерические заболевания или то и другое. К концу жизни Г. Г. строил не совсем чистосердечные планы о возвращении в Штаты, к жене и сыну, но было уже слишком поздно. Однажды в мае 1952 года домохозяйка-француженка поднялась к нему за квартирной платой и нашла его повесившимся.

— Скотт!

Он оглянулся на стоявшую в дверях Колетту в кожаной куртке.

— Темнеет, — не совсем твердо проговорила она. — Точно не хочешь зайти пообедать?

— Нам ехать надо.

— Нашел, что искал?

— Не совсем.

— Стыд и позор, — пробормотала она. — Может, не там ищешь. — Ее губы, язык, зубы были окрашены розовым, словно она пила вишневый ликер, смешанный с микстурой от кашля. — Значит, пока не вышло?

Скотт сунул некролог Г. Г. Маста в боковой карман.

— Материалов много, не знаешь, с чего начинать.

— Может быть, моя тетя Полина поможет, — сказала Колетта. — Местный авторитет по скандалам и городским легендам. Точно знает, кто где похоронен.

— Где она?

— Наверху. — Колетта махнула рукой на дом. — Пошли.

Скотт и Генри последовали за ней по извилистой дорожке, вымощенной скользкими плитами, вошли через двустворчатую стеклянную дверь прямо в парадную гостиную. Мебель идеально расставлена, устрично-серый ковер расстилается безупречными бесшовными волнами. В комнате влажно, как в оранжерее, жаркий воздух приторно сладок от смешанных ароматов импортных южных цветов. Скотт почти приготовился увидеть шмелей, перелетающих с лепестка на лепесток. Сквозь цветочные запахи пробивается искусственная сладость сиропа и сахара. Колетта остановилась у бара, вытащила почти пустой графин с чем-то красным, налила высокий стакан до краев.

— Выпьешь?

В стакан шлепнулся кружочек лайма, руку забрызгали капли.

— Р-ромовый пунш-ш, — выговорила она заплетающимся языком.

— Нет, спасибо.

— Чего-нибудь другого? — Схватила с полки длинную бутылку водки, плеснула на два пальца, позвенела кубиками льда и сунула ему.

Скотт перехватил стакан, чтобы не расплескался.

— Давай за мной.

Поднялись по винтовой лестнице, запомнившейся с его первого и единственного визита, кружившейся живописными витками в открытом пространстве, наполненном цветочной пыльцой. Колетта цеплялась за перила, как коричневый паук-отшельник, ведя их на площадку и по коридору к закрытой двери. Коротко постучала, подождала ответа, еще стукнула:

— Тетя Полина! Летти гостей привела.

Изнутри не донеслось ни звука. Она повернула ручку, распахнула дверь. В огромной спальне доминировала затейливая кровать с пологом, где на горе подушек возлежала крошечная старушка в прозрачном белом пеньюаре. Глаза ее сверкали, возможно от старческого слабоумия. Рядом с кроватью старомодное кресло-коляска. Плотные шторы преграждают доступ остаткам дневного света, где-то играет биг-бэнд — оркестр Бенни Гудмена, Джина Крупы, Гленна Миллера или Каунта Бейси исполняет популярную композицию. Стены увешаны театральными сувенирами в рамочках — билеты, рекламные снимки, программки и вырезки из газет, рецензии и объявления. Поставив стакан и поближе рассматривая фотографии, Скотт решил, что хотя бы на некоторых присутствует сама Полина, когда она была гораздо моложе и напоминала Барбару Стэнвик, хоть и не столь внушительную.

— Тетя Полина, позволь тебе представить моего приятеля Скотта Маста и его племянника.

Женщина кукольных размеров села, прикурила сигарету от золотой зажигалки величиной с боевую гранату, закашлялась, разогнала дым миниатюрной ладошкой и одарила Скотта кривой, но искренней улыбкой, которая только чуть-чуть поблекла, когда она его как следует разглядела.

— Кажется, я вас знаю.

— Наша семья давно живет в городе.

— Нет, — сказала тетя Полина, — именно тебя. Помню, ты принес Колетте бальное платье перед тем, как… — Она стукнула себя в висок кривым пальцем, бросила на него косой взгляд с прищуром, не совсем доброжелательный. — Такое не забывается.

Колетта хмыкнула, резко запрокинула стакан, и на щеке осталась розовая полоска от ободка.

— Скотт интересуется местной историей.

— Да?

— Ищет некую Розмари Карвер.

Глаза тети Полины сверкнули в облаке дыма.

— Ох, — сказала она, — несчастная умершая крошка.

— Вы о ней слышали? — спросил Скотт.

— В каждом городе есть свои призраки, — объявила Полина, не трудясь оглянуться на внучатную племянницу. — Розмари… Я сказала бы, ангел, малышка, преждевременно взятая на небеса.

— Что с ней произошло?

Полина ответила не сразу. Сладострастно докурила сигарету, окутавшись густым облаком.

— Она исчезла.

— Из местной семьи?

— По-моему, они явились откуда-то издалека.

— Сколько ей было лет, когда она исчезла?

— Думаю, двенадцать, максимум тринадцать — невинное дитя. Ягнята часто отбиваются от стада. Не правда ли, Колетта?

— Правда, тетушка, — ухмыльнулась та.

— А ее родители? — допытывался Скотт.

— Мать умерла при родах. Отец… Роберт… был школьным учителем. Неприятный тип во всех отношениях.

— Почему?

Из облака дыма донесся вздох.

— Этот субъект вошел в пословицу. Ученики боялись его до ужаса. Был у него в классе мальчишка по имени Майрон Тонкин, сын солдата, по слухам, настоящее дьявольское отродье. Обожал подглядывать за девочками в уборной. Однажды мистер Карвер увидел, как он шпионит за его собственной дочерью. Причем парень не просто смотрел, если ты меня понимаешь.

— И что? — Скотт приготовился к худшему. — Он избил мальчика?

Тетя Полина покачала головой.

— Нет. Просто поговорил. Минут пять. До сих пор никто точно не знает о чем. По свидетельствам, олух вернулся в класс бледный как смерть. Стоял и смотрел в пустоту, вытянув перед собой руки. Сначала думали, будто он притворяется, глядя в пространство, натыкаясь на стены и парты, потом поняли, что в самом деле ослеп.

— Мистера Карвера допрашивали?

— Нет, конечно, — сказала Полина, облизав губу. — Он только сказал, что парень наконец-то избавился от порочной привычки. В определенных кругах шли слухи, высказывались предположения, что мистер Карвер… что-то с ним сделал, но никаких официальных обвинений не предъявлялось. Дальше были другие, не столь драматичные случаи: одна девочка, неисправимая сплетница и ябеда, внезапно начала жестоко заикаться. Еще одного паренька, хулигана, любившего мучить животных, насмерть затоптала отцовская лошадь. Все они обладали определенными недостатками, и все так или иначе исправились.

Полина помолчала, оглядывая спальню, и Скотт вдруг осознал, что музыка давно умолкла.

— В любом случае Карвер ушел из школы после исчезновения дочери. Кое-кто нашептывал, что он сам навлек беду на свою голову после того, что сделал с мальчишкой Тонкином.

— Якобы сделал, — уточнил Скотт.

— Мистер Маст, вас наверняка учили, что правила этикета не позволяют перебивать старших. — Тон старушки нисколько не изменился. — Карвер грозил похитителю дочери еще более страшными карами.

— Зачем надо было кому-то причинять вред маленькой девочке?

— Зачем кому-то вообще надо причинять вред другому? — Полина пожала плечами. — Кровь за кровь, око за око.

Скотта мороз по спине прохватил — библейский закон показался глубоко ошибочным.

— Он нашел ее?

— Наоборот, — ответила Полина. — Сам исчез. Больше никто никогда их обоих не видел.

По дороге домой перекусили жареной рыбой в «Капитане Чарли». Хозяин, у которого сбоку на шее была вытатуирована ящерица, сидел за кассой, читал газету, а Скотт с Генри понесли картонные коробочки с жареным окунем и кукурузными пончиками в дальнюю кабинку, украшенную рыбацкими сетями и пластмассовыми крабами. Сели под фотографией в рамке, на которой один из владельцев заведения стоял рядом с Джоном Траволтой на съемках фильма, вышедшего несколько лет назад. Его время от времени крутят по кабельному телевидению, и Скотт изо всех сил старался не смотреть, чтобы не видеть улиц родного города под непривычным голливудским углом.

Потом он поехал к отцовскому дому, повел Генри к двери. Мальчик явно не решался входить.

— Скоро увидимся, — сказал Скотт.

— Сегодня вечером? — уточнил мальчик с надеждой.

— Вряд ли. Уже поздно.

— Куда торопишься? — требовательно прозвучал изнутри голос Оуэна. По телевизору шел футбол.

— Есть дела дома.

— Дела? — насмешливо переспросил брат.

Скотт вошел в гостиную. Оуэн, расположившись перед экраном, набивал рот картофельными чипсами из пакета размерами с наволочку от подушки. Вокруг громоздились бутылки и мусор, словно выброшенные на берег тропическим штормом. Ладонь обернута окровавленным бумажным полотенцем — пятнистым флагом, приклеенным полосками скотча с налипшими солеными желтыми крошками.

— Иди к себе, спать ложись, — приказал он, не глядя на Генри. Когда мальчик поднялся по лестнице, обратился к брату: — Долго еще собираешься здесь торчать?

— Пока не знаю.

— Ну-ну. — Оуэн отодрал бумажное полотенце, слизнул соль с раны, не сводя глаз со Скотта. — Может, самое время подумать.

— Ты так и не рассказал, зачем ходил в сарай.

Оуэн опустил глаза, взял с пола бутылку пива и осушил.

— Если папа что-нибудь оставил, то мне причитается доля.

— Значит, деньги искал?

— Не желаю всю жизнь катать тачки и перетаскивать на горбу мусор. — Он покраснел, выплевывая слова, и Скотт, глядя на бутылку в его руке, гадал, не лопнет ли она с минуты на минуту.

Видя искреннюю злобу брата, он знал, что не услышал правдивого ответа. Может, Оуэн сам не знает, что делал в сарае. «Боится, — понял Скотт. — Я попросил объяснить то, чего он не понимает и поэтому чувствует себя зверем, загнанным в угол».

Оуэн сделал глубокий вдох и поставил бутылку на угол стола справа от себя.

— Помнишь, как тебя в пятом классе доставал Брэд Шомер? Однажды долбанул об стенку в кафетерии, надеясь на драку.

У Скотта вспыхнули уши.

— Помню.

— Ты сломался и заревел.

— Пока ты не заступился и не отлупил его. Никогда не забуду.

— Я все думал, почему ты никогда не мог постоять за себя. Теперь понял. В жизни надо либо драться, либо бежать. Ты всегда был беглецом.

Скотт посмотрел на кусочек бумажного полотенца, прилипший к руке.

— Обработай рану. Передай Генри, что я пожелал ему спокойной ночи.

Возвращаясь к машине, он чувствовал на спине взгляд Оуэна.

Оуэн дремал на диване, когда на подъездную дорожку выехал автомобиль, фары осветили комнату косыми желтыми полосами, которые скользнули по стенам и исчезли. Он забурчал и сел. Включенный телевизор показывал информативную рекламу аппаратов, обещающих за тридцать дней тонизировать и привести в форму брюшные мышцы. На другом конце дивана свернулся котенком Генри, наполовину прикрытый собственной курткой, видя свои секретные детские сны. Оуэн передернулся и огляделся. Гостиная показалась длинной, холодной, загроможденной до потолка незнакомыми тенями.

Во дворе открылась и захлопнулась дверца машины. Ночь была такой тихой, что отчетливо слышался ровный, невозмутимый хруст шагов на дорожке. Он встал, перешагнул через последнюю пустую бутылку из-под пива, взглянул из кухни на силуэт на крыльце, оценил рост и массу. Сквозь тусклое стекло видна фигура, приблизившаяся к двери. Пульс на горле бился так сильно, что его можно было бы заметить в зеркале. Прежде чем Оуэн решил, что делать, раздался громкий стук.

Он выдвинул ящик буфета, вытащил нож для мяса.

— Кто там?

Снова стук, еще громче. В памяти промелькнул повторявшийся детский кошмар: безликий человек в черном стоит перед домом, выкрикивает среди ночи его имя, а он прячется в ожидании под одеялом. «Уходи! Уходи!..» Но черный человек не уходит. «Оуэн Маст! Я знаю, что ты там! Иди сюда, ко мне!» Ни разу не сказал, чего ему надо, да это и не важно. Хорошо известно, если выйти, попасть в черные руки — почему-то на руках явственно представляются длинные черные кожаные шоферские перчатки, — прямо на месте умрешь от страха.

Оуэн сглотнул — горло словно выстелено наждаком. Голова прояснилась, в затылке почти больно пульсирует кровь. Лучше бы не вспоминать старый кошмарный сон. Много лет не вспоминал.

Держа в руке нож, он сделал шаг из кухни и расправил плечи, изображая уверенность в состоянии полной растерянности.

— Кто там? Ты, Скотт?

Не получив ответа, взялся за ручку двери, слишком поздно сообразил, что не запер ее на замок. Ручка повернулась, дверь открылась. За ней стояла женщина в кожаной куртке с двумя бумажными продуктовыми пакетами в руках. Прошла минута, прежде чем Оуэн ее узнал, и еще одна, подлиннее, прежде чем осознал реальность ее появления здесь в такой час.

— Ну, позволишь войти? — спросила Колетта Макгуайр. — Или так и будешь стоять столбом? — Взглянула на нож и расхохоталась. — Ох, боже… Уже с ножом.

Оуэн опустил нож, открыл рот и снова закрыл. Зимняя ночь полностью обесцветила ее кожу, добившись потрясающего эффекта. Колетта будто сошла со сцены театра кабуки с абсолютно белым лицом, кроме двух идеально круглых розовых пятен на щеках. Не дождавшись ответной реакции, она протиснулась мимо него на кухню, звучно шлепнула на стол коричневые пакеты, повернулась, потирая руки.

— У тебя адский холод. — Спиртные пары окружали ее облаком, как духи. Облако столь густое и знакомое, что Оуэн потянулся к нему с пробудившимися воспоминаниями. — На ветру ниже тридцати.[8] Хочешь хохму? У меня дом в Ки-Бискейне[9] прямо у воды. Закрою глаза и буквально слышу запах масла для загара.

Оуэн передернул плечами, ища разгадку или хоть слова, которые можно было бы сказать. Разглядел в коричневых пакетах две упаковки пива «Шлиц» по шесть банок в каждой, холодную мясную нарезку, хлеб, молоко, пачку печенья, арахисовое масло, джем и с трудом выдавил:

— Что это?

— Что?

— Вот это. — Он кивнул на продукты и пиво. — Решила заранее изобразить рождественского ангела?

Колетта сделала небольшой пируэт посреди кухни и вздернула подбородок.

— Ты ведь должен заботиться о ребенке, правда? А он должен питаться. — Взгляд ее слегка обострился. — А ты, по последним дошедшим до меня сведениям, иногда любишь пивка хлебнуть.

— Не нуждаюсь в благотворительности.

— Единственная известная мне благотворительница — одна шлюха из Мемфиса. Я же просто стараюсь помочь.

— В час ночи? — В голову вдруг взбрела неприятная мысль. — Тебя брат попросил?

— Думай что хочешь. — Колетта махнула рукой у него перед носом, будто тема ее больше не интересовала. — Здесь еда. Можешь взять, можешь выкинуть на помойку. В данный момент мне решительно наплевать.

— Приехала в такую даль, чтоб сообщить об этом?

Она повернулась, юркнула за угол в гостиную, где лежал Генри. Оуэн поспешил следом, смутно обеспокоенный ее присутствием в одной комнате с мальчиком, как забеспокоился бы, если б в комнату к спящему сыну вошло неизвестное животное. Колетта стояла у дивана, смотрела.

— Не бойся, — сказала она. — Я не кусаюсь.

Оуэн промолчал.

— Они сегодня ко мне приезжали.

— Кто?

— Скотт и Генри.

Оуэн нахмурился, земля начала уходить из-под ног, как углубляющееся дно пруда.

— Значит, он тебе поручил продукты привезти.

— Я бы не сказала. — Колетта слегка пошатнулась, полезла в карман куртки, открутила крышечку с маленькой бутылочки виски «Джек Дэниелс», какие подают в самолетах, влила в рот, как бы не глотая, и вытащила такую же бутылочку водки. — На один глоток. Никогда не хватает.

— Ты уже нахлебалась.

— Из других миров слух дошел, — улыбнулась она мокрыми и липкими от виски губами. Если поцеловать, почувствуешь вкус. — Знаешь, кто я на самом деле такая, Оуэн? Позволь представиться: царица мертвых. — Распростертые руки объяли невидимую империю. — Поставлена во главе нового матриархата, где властвует расчет и холод.

— Господи Иисусе. — Оуэн уважительно кивнул, несмотря ни на что. — В какое еще дерьмо вляпалась?

— Откуда ты знаешь, черт побери? — Она все смотрела на Генри. — В данный момент от тебя разит выпивкой, проданной за неделю в радиусе двенадцати миль. — Протянула руку к голове мальчика, почти коснулась пальцами волос, но Оуэн ее одним ударом отбросил.

— Не тронь!

— Ты параноик? Пожалуй, имеешь полное право.

— Что это значит?

— Подумай. — Колетта на него посмотрела уже с другой улыбкой, медленной, ленивой, как змея, растянувшаяся на камне под солнцем. — Знаешь, маленький Генри очень любит дядю Скотта. Могу поспорить, маленький Генри отдал бы все, чтоб убраться отсюда, улететь с дядей Скоттом на Запад. Хочет, чтобы дядя Скотт был его папочкой. У него на лбу написано. Я сегодня надралась до ослепления тремя разными зельями и все равно увидела.

Грудь прострелила резкая боль, но Оуэн взял себя в руки, сделал глубокий вдох, и острое жало через секунду исчезло.

— Думаешь, для меня это новость? — сказал он, удивившись, что голос звучит ровно и твердо. — Думаешь, мне интересно знать твое мнение?

— Думаю, что вижу перед собой парня, который отыскал конец веревки и обнаружил, что она завязана у него на шее, — сказала она. — Я хочу сказать, оглянись, посмотри. Ты даже сам себя обеспечить не можешь.

— В отличие от некоторых капиталов не унаследовал.

— Правда, только и сам ничего не сделал. С другой стороны, братец Скотт — пример распроклятого американского успеха. Наверняка сможет себе позволить хороших адвокатов. Если серьезно решит помочь мальчику выбраться из гнусной берлоги, где ты его держишь…

— Слушай… — Оуэн вцепился в воротник кожаной куртки. — Тебе нет никакого дела до меня и до мальчика.

Промелькнувшее на ее лице удивление, каким бы кратким оно ни было, облегчило напряжение в груди, и он сразу понял, что вновь овладел ситуацией. Потом Колетта отбросила с глаз волосы, передернулась, припухшие губы открылись, испустили дымный тихий смешок, скорее почуявшийся, чем услышанный.

— Что я для тебя могу сделать? Только скажи.

— Ред знает, что ты здесь?

— Ред? — фыркнула Колетта. — Господи помилуй. У него свои дела сверх расписания. — В голосе прозвучала насмешка. — Даже не спросишь, зачем Скотт сегодня ко мне приезжал? Или ума не хватает вопрос сформулировать?

Оуэн понял, что готов ударить, всадить кулак в живот, с наслаждением видя, как с ее физиономии раз и навсегда исчезнет самодовольная ухмылка. Однажды он по судебному постановлению проходил психиатрическое обследование, в ходе которого терапевт подчеркнул важность визуального представления реакций. Проблема в том, что визуально представляются лишь худшие реакции. Поэтому он сунул руки под мышки, стиснул пальцы до боли в бицепсах.

— Скотт разыскивает сведения о Розмари Карвер, — доплыл до него голос Кодетты. — Тетя Полина наговорила ему полные уши. Добрая старушка всегда рада гостям.

Оуэн помотал головой:

— Я ни о той ни о другой не слышал.

— Ну конечно, — сказала она, — никто тебя нисколько не интересует. Последний человек на земле живет с сыном. Хорошо, что всегда можно рассчитывать на чужую доброту, иначе…

Внутри щелкнул рычаг, рука рванулась, как мачта, слетевшая с креплений, сбила со стола пакет. Упавшая на пол банка с арахисовым маслом лениво сделала пол-оборота и стукнулась в буфет.

— Уноси свою задницу из моего дома.

Колетта цыкнула языком.

— Кажется, кто-то не с той ноги встал.

— Убей меня.

— Спасибо, в другой раз.

Она выскочила, хлопнув дверью, а Оуэн вернулся в гостиную и сел рядом с сыном. Сердце сжималось от непереваренной ярости и унижения. Он положил руку на плечо мальчика, чувствуя, как поднимается и опадает его грудь, закрыл глаза, надеясь обрести от этого утешение. Несмотря ни на что — на необъяснимую злость на Колетту, на то, во что эта злость превратилась в последний момент перед тем, как он ее выставил, — с кухни слышался зов оставшегося пива. Было что-то приятное в этой песне сирены, и со временем он на нее ответил.

Щелкнув крышкой первой банки, мысленно услыхал смех Колетты.

В десять утра Соня проснулась в номере мотеля рядом с храпевшим Редом. Слезла с койки, направилась в ванную, слыша, как он сел у нее за спиной, крикнул:

— Эй!..

Она захлопнула дверь, пустила воду, чтобы не слышать. Плеснула в лицо холодной водой, быстро огляделась. Мало что можно найти в мотелях, где завершаются их встречи с Редом. Ни приветственного шампуня, ни хорошей туалетной воды, ничего, кроме брусочка мыла размером с кредитную карточку, чтобы вымыть из пор запах вчерашнего табачного дыма, виски и секса. Иногда кажется, чем больше надо смыть, тем меньше тебе дают мыла.

Ладно, душ можно дома принять. Эрл там гадает, где завтрак. Или не гадает. Отец нередко знает больше, чем показывает.

Выключив воду, Соня услышала, как Ред неторопливо шебаршится за дверью, наслаждаясь праздным утром после. Для него этот краткий момент — неизменная составляющая несоразмерного удовольствия от проведенных с ней редких, немногих ночей. Какие бы его ни ждали дневные дела, он буквально блаженствует, лежа в постели, слушая, как она одевается, совершает ритуальное утреннее омовение.

— Ну как ты? — спросил он, когда Соня вышла. Раскинулся на простынях нагишом, наблюдая за ней. Не получив ответа, вытянул руки, небрежно напружинил бицепсы.

Тело, пожалуй, даже в лучшей форме, чем у профессионального футболиста. По его словам, он по три часа в день занимается на тренажерах в гимнастическом зале, который специально для него оборудовала Колетта. Результат налицо.

— Отлично.

— В чем дело, принцесса?

— Терпеть не могу, когда ты меня так называешь. — Соня наклонила голову, вдевая в правое ухо серьгу. Замочек выскользнул из пальцев, упал на дешевый ковер. — Проклятье!

— Знаешь, кого я вчера вечером видел? — спросил Ред.

— Кого?

— Твоего старого дружка из прошедших времен.

Соня подняла глаза от ковра, на который упал замочек.

— Мы с ним просто дружили.

— Угадай, где я его видел.

— Удиви меня.

— В моем собственном доме. — Ред улыбнулся с горечью и изумлением. — С моей женой.

— Да? — Соня постаралась изобразить равнодушие и взглянула на Реда, проверяя, успешно ли. Он невыразительно улыбался, глядя на нее как будто издали. — Ты с ним познакомился?

— Они как раз уходили.

— Кто «они»?

— С ним был мальчик. Племянник.

— Генри? — Соня нахмурилась, вспомнив, как Оуэн, спотыкаясь, шатался в высокой траве, когда Скотт в тот вечер тащил его к дому. Трудно представить, чтобы человек в таком состоянии мог даже о себе позаботиться, не говоря уж о пятилетнем ребенке. По опыту известно, как дурно порой ведет себя Оуэн. Единственным способом замедлить поток спиртного, поглощаемый им в ее смену в баре, служат расспросы про Генри, напоминающие о домашних обязанностях. Иногда помогает.

— Генри. — Ред, как всегда, прочел ее мысли. — Сынишка его брата Оуэна?

— Да.

— Кстати, что там у вас было? — спросил он, почесывая густые волосы на груди и глядя в потрескавшийся потолок. — То есть у тебя с ангелочком с открытки. Кажется, в последнем классе школы вы как минимум по-дружески валялись в сене… или где тут обычно валяются… в снегу или в тополиных листьях?

— Что это значит?

— Постой. — Ред приподнялся на локтях, глядя на нее. — Скотт с Колеттой когда-нибудь…

— Что? — Соня пожала плечами. — Я их никогда не расспрашивала.

— Оуэн мне рассказывал, что вы чуть не подрались, ты столкнула его с тротуара.

— Ну и что из того?

— Может, застукала с Колеттой в щекотливом положении?

Соня взглянула на часы.

— Ты поэт.

— Слушай, вот что мне в тебе нравится, — сказал Ред, встал с кровати, подошел к ней, голый, с наполовину вставшим членом, почти целомудренно чмокнул в щеку, уколов щетиной подбородок. — Иногда ты бываешь самой грустной девочкой во всем великом штате Нью-Гэмпшир.

— Нет, — сказала она, — самая грустная наверняка твоя бедная покинутая жена. Может, поедешь домой, угостишь ее вафлями?

Ред рассмеялся.

— Ты вечером свободна?

— Занята.

— Тогда в баре увидимся.

— Буду считать секунды.

Его смех провожал ее до машины.

Скотт смотрел в монитор, слыша урчание в желудке.

Целый день не ел — в последний раз отправлялся на кухню за кофе где-то после полудня, — целый день пролетел без перерыва на еду. Оглянувшись на большие, не совсем прямоугольные окна, изумленно понял, что за ними темно. Не может быть, но так оно и есть.

Встал, подошел к окну, глядя вдаль через двор, где до земли спускаются голые ветви. Ощущение абсолютной изоляции.

Известно: если надеть пальто и перчатки, выйти из дому с фонариком, пройти к густым деревьям через лужайку, можно долго бродить, не встретив ни души. Встань, завопи во все горло — никто не услышит. Остается только огромный разлапистый дом посреди неизвестности, дом, которому нечего делать в такой дали от города, прячась в лесах.

«Никуда не пойду, — решил он. — Слишком поздно, и у меня работа».

Однако, встав и подойдя к окну, Скотт отвлекся от дела. Мысли вернулись к прапрадеду Г. Г. Масту и к картине с изображением Круглого дома, висевшей в другом конце первого этажа. Кажется, она говорит о том же, о чем говорится в отцовском рассказе, — не просто о доме, а еще о том, что в нем видели мужчины из семейства Маст и старались понять на свой собственный исковерканный, фантастический лад. При этом их старания частично искажали ход времени, двигавшегося квантовыми скачками.

Он вернулся к компьютеру. Стремление разобраться усилилось, превратилось в постоянный провокационный зуд. С одной стороны, ясно: организм отравлен, не получая лекарства, но есть и другой аспект, который не так легко объяснить.

Следовало снова обратиться к творческому воображению.

«Я Фэрклот, Фэрклот, — упорно повторял Скотт. — Я Фэрклот, моя жена мертва. Передо мной лежат архивные документы. Разумеется, среди них нет подлинных сведений о Розмари Карвер, но разве раньше не помогал элемент самогипноза, когда закрываешь глаза и видишь произошедшее?»

Он закрыл глаза, воображая кипы сообщений об исчезновении девочки так, как их видел его предшественник. Что-то в этой кипе поможет продолжить историю.

Конечно, девочка, картина и еще что-то.

Мужчина.

Отец Розмари.

Скотт открыл глаза и застучал по клавишам.

Раздался внезапный хлопок. Скотт резко дернулся, чуть не сбросив с колен ноутбук, и вскрикнул:

— Господи Иисусе!

Он настолько вообразил себя Фэрклотом, окруженным собранными Фэрклотом материалами, что по-настоящему удивился, оглядывая пустую комнату, где нет ничего, кроме компьютера и огня в топке камина. А ведь он видел разложенные вокруг бумаги так же, как видел их Фэрклот в рассказе. По крайней мере, в этом отношении самогипноз оказался весьма эффективным. Скотт был восхищен и немного испуган успехом своей тактики.

Затаил дыхание с колотившимся сердцем.

По столовой пролетел другой отчетливый шлепок.

Волосы на затылке встали дыбом, по плечам побежали мурашки, он предельно насторожился, прислушался, осознал, что находится в уединенном месте за много миль от города, за много миль от людей, совсем один в темном уголке страны.

И все-таки не один.

Сидел, слушал, желая услышать.

Звук повторился, но вместо шлепка теперь слышался мрачный скрежет, будто какой-то зверь царапался в стену, стараясь выбраться на волю. Во рту совсем пересохло, губы крепко слиплись.

Подняв глаза от компьютера, он понял, что скрежет идет из-за двери в другом конце столовой, из-за той самой двери, которая в рассказе отца ведет в черное крыло, куда Фэрклот утащил труп жены.

Разумеется, там ничего нет, потому что крыло существует только на бумаге. Если сейчас открыть дверь, увидишь пустой шкаф с дохлыми мухами на полках.

Скотт очень осторожно, сдерживая дрожь, положил на табурет ноутбук и поднялся. Пол круче выгнулся под ногами, углы комнаты еще больше скруглились. Он прошел через столовую к двери, взялся за ручку, столь же холодную, как ключи, обнаруженные в парадном.

Повернул ее, дверь распахнулась.

Перед глазами предстал не пустой шкаф. Вместо этого он увидел длинный черный коридор, полный темноты и ледяного воздуха, глубокий, пустой, открытый проход — как бы отдельный внутренний дом, спрятанный в наружном. Откуда-то из глубины долетело что-то вроде вздоха.

Выпустив ручку, Скотт шагнул в коридор.

Только поставил ногу, как что-то скользнуло по колену. Он инстинктивно протянул руку, пытаясь схватить нечто, охнув и вздрогнув. Весь мир повернулся на петлях, как сценический реквизит фокусника, и Скотт очнулся на табуретке с компьютером на коленях.

Вообще не вставал.

Так и сидел.

Писал.

Прочел на мониторе:

— Давно не принимаешь лекарство? — спросила Соня.

На следующее утро Скотт говорил с ней по телефону на кухне, наливая кофе в самую большую чашку, какую удалось отыскать.

— Откуда ты знаешь?

— Просто беспокоюсь, поэтому спрашиваю. Вчера вечером ты звонил и сказал, что разваливаешься на куски.

— Фигурально.

Нет, конечно; в тот момент он имел это в виду столь же буквально, как все прочее, сказанное в течение жизни. Очнувшись за компьютером, видя абсолютно точное описание произошедшего, он утратил почву под ногами. Сказав об этом вслух, произнеся слова, испытал непонятное облегчение, погрузился в измученный сон. Настоящие сумасшедшие не понимают, что сходят с ума. Или это ошибочное представление?

— Ну? — допытывалась Соня. — Давно?

— Что?

— Лекарство не принимаешь.

— Не знаю. Как минимум пару недель.

— Какой препарат?

— Лексапро, — ответил Скотт. — Ты что, фармацевт?

Если она и расслышала его тон, то проигнорировала.

— Давно пьешь?

— Года три.

— Когда-нибудь раньше бросал?

— Нет, но…

— Почему перестал принимать?

— Не думал, что задержусь здесь надолго. Не имел возможности пополнить запас. Наверно, надеялся без него обойтись. — Поколебался, не зная, продолжать или нет. — И работа идет хорошо.

Нет ответа. Он посмотрел в окно, воображая ее ответный взгляд, вполне способный поспорить с айсбергом, и повторил:

— Действительно хорошо.

— Не думаю, что это хорошо для тебя, Скотт.

— Сексуальный драйв вернулся. Уже плюс, правда?

Соня не рассмеялась.

— Лекарствами у нас Юдора Гордон торгует. Съезди к ней.

— Я на кладбище еду, — сказал голос Оуэна, далекий, туманный, как серый морозный пар, собиравшийся за окном. — А ты?

Скотт взглянул на дату на телефонном дисплее. Смирительная рубашка реальности стиснула грудь, сжала сердце и легкие. Из-за того, что творится вокруг, из-за рассказа, дома, забытого лекарства…

— Слышишь? — Голос брата ослаб, доносясь из дальнего конца далекой гавани. — Скотт!..

— Там встретимся. — Не зная для чего, даже не понимая, что делает, он приложил ладонь к стеклу кухонного окна. Где-то в подсознании возник вопрос: сильно ли надо нажать, чтобы оно треснуло, врезалось в руку? — Гринфилдское кладбище, верно?

Но Оуэн уже отключился.

Следуя в неизвестном направлении, Скотт остановился у бежевого кирпичного здания милбернской районной больницы, которое стоит само по себе за северной окраиной города. В детстве он был здесь всего один раз, когда Оуэн свалился с крыши и сломал руку. В памяти сохранилась убогая приемная на экране камеры наблюдения. Сейчас на стоянке меньше десятка машин и «скорая» перед центральным подъездом.

Войдя в раздвижные стеклянные двери, по-прежнему держа в карманах израненные руки, он подошел к столу, за которым крупный дежурный в чистом халате просматривал электронную почту.

— Чем могу помочь?

— Не знаю, — сказал Скотт. — Где сестра Энни Тонкин?

— В рентгеновском кабинете. Дайте проверить. — Дежурный взглянул на расписание, пришпиленное над телефоном, снял трубку, набрал номер. — Привет. Энни вернулась? Тут кто-то ее хочет видеть.

Скотт прошел к ларьку с сувенирами, перебрал поздравительные открытки и воздушные шарики.

— Эй! — воскликнул женский голос. — Это вы меня спрашивали?

Перед ним стояла женщина лет тридцати в голубых больничных штанах с белым верхом. Главное место на ее лице занимали карие глаза с золотистыми блестками, темные, пристальные, и ему в голову на мгновение пришла невероятная мысль, что она его узнала по неким приметам.

— Я Скотт Маст… Возможно, вы знаете нашу семью.

— Сын Фрэнка?

— Совершенно верно, — подтвердил Скотт. — Меня, собственно, интересует ваш дальний родственник Майрон Тонкин…

Энни нахмурилась, а потом улыбнулась, словно догадалась, что стала жертвой несмелого розыгрыша.

— Ох, боже. — Он на расстоянии уловил запах табака и карамели. — Значит, вы говорили с Полиной Макгуайр?

От больницы он двинулся на восток, к дому Колетты, бессознательно объезжая город по кругу, не встречая на пути ни одной машины. Хотя угроза с северо-запада еще не осуществилась, все окрестные жители, видно, попрятались. Глядя на заснеженную пустоту, Скотт припомнил один из бесчисленных фильмов о конце света, где герой бродит по пустым улицам, заглядывает в окна, ищет свидетельства о том, с чего все началось.

Поблизости от фермы Макгуайров в кишках закишели голодные паразиты, которым, однако, нужна не еда, а другое. Он поежился. Тридцать четыре — опасный возраст для пробуждения новых аппетитов.

Автомобиля Колетты на дорожке не было. Он пошел к парадному, постучал, позвонил, подождал, через минуту направился по пологому склону холма к зерновому амбару, отчасти надеясь найти ее там. Но кругом было пусто, не видно даже дворника в наушниках под черной вязаной шапкой.

Скотт открыл дверь, заглянул внутрь на груды грязных книг и разоренных ящиков, не понимая, зачем пришел, что надеется отыскать. Вытащил из карманов окровавленные распухшие руки, уставился на порезы и уколы, от которых как бы шел пар на морозе, несмотря на отсутствие боли. «Идиот! — крикнули ему бумажные Гималаи. — Домой иди!» Куда именно? Первым делом надо везти Генри обедать. Но он сейчас не в состоянии на чем-либо настаивать; душа бесформенная, неустойчивая, как ведро из пластика, которое принимает форму, только когда в него нальют воду.

В полном отчаянии он начал беспорядочно рыться в кучах, раскладывая пачки в некоем хронологическом порядке в жалкой попытке хоть как-то организовать материалы. Чем глубже закапывался, тем сильнее слышался сырой запах плесени от перевернутых старых книг в отсыревших, намертво приклеенных обложках, которые пошли в один угол. В другой отправились газеты. Невероятное множество отдельных листов, среди них измочаленные, будто крысы в них вили гнезда, хотя, судя по звукам, он здесь единственное живое существо. Скотт действовал с твердой бездумной сосредоточенностью мужчины, импульсивно избегающего собственных мыслей.

Через два часа наткнулся на чертежи.

Соня без календаря знала, какой нынче день. Когда Оуэн ворвался в «Фуско» и начал заказывать выпивку по две порции сразу, никто ни слова не сказал. Подав ему первый стаканчик виски и бутылку пива «Будвайзер», она увидела, как они за секунду исчезли. Хозяин смотрел в восхищении из-за карточного стола.

— Где Генри? — осведомилась Соня с максимальной небрежностью.

Оуэн взглянул на стул рядом с собой, как бы ожидая увидеть там мальчика, и кивнул на дверь:

— В фургоне.

Она накинула пальто и выскочила на улицу. Повсюду крутились и падали крупные хлопья мокрого снега, липли к волосам и ресницам, сглаживали края и швы окружающего мира, скругляли углы.

— Генри! — окликнула Соня. — Эй, малыш…

Пассажирская дверца открыта.

Кабина пуста.

Они молча смотрели кино.

Скотт в глубине души сильно нервничал, сидя в гостиной Макгуайров, глядя попорченные дымом остатки того самого фильма, который его мать видела в полной сохранности. Колетта не возражала против молчания, может быть, оно просто ее успокаивало. Сидела рядом с ним на диване, потягивала выпивку из стакана, полного звонких кубиков льда, смотрела на вертевшуюся в проекторе пленку.

«Рука помощи» начиналась вполне обыденно, с зернистых черно-белых кадров, изображающих членов миссионерской команды внучатного дядюшки Бутча за работой. В их задачу входила покраска и обновление обветшавших от бедности старых домов в угледобывающем районе Кентукки, замена крыш, окон, отделка целых комнат в рядовых постройках, владельцы которых слишком бедны или недальновидны, чтобы самостоятельно сделать ремонт. Веселые опрятные юноши и девушки в шарфах работали малярными кистями и пилами, лазили по приставным лестницам, посматривали время от времени в камеру, улыбались, отпускали шутки, не уловленные микрофоном. А закадровый голос внучатного дядюшки Бутча без умолку рассказывал о преданности своему делу членов его команды и о благодарности тех, чьи дома они посетили. На экране то и дело возникал стих из Библии на случай, если зрители не совсем точно поняли, как миссия укладывается в общую перспективу слова Божия.

Через пятнадцать минут действие переместилось из южных трущоб в лес. Деревья расступились, открылся другой дом, невероятно огромный, разлапистый. Скотт успел подумать: «Минуточку, да ведь это…»

До конца не додумал. Воздух в гостиной Колетты Макгуайр изменился, утратил плотность, будто в нем резко снизилось содержание кислорода. Скотт уже испытывал легкое головокружение, а нынешнее изображение на экране усугубило сенсорную дезориентацию до столь опасной степени, что стало непонятно, видит ли вообще он все это. В последний раз он был так глубоко растерян в бесконечный день похорон матери, после чего бился головой в стену, чтобы ее прочистить. А теперь сила боли, которую надо себе причинить для достижения аналогичного результата, вполне может оказаться смертельной.

Перед ним на киноэкране оживал Круглый дом.

Соня шестнадцать лет не бывала на ферме Макгуайров, уверяя себя, что на мили вокруг никого больше нет и нет смысла проделывать долгий и трудный путь по совершенно пустой земле. Хотя истина в том…

К черту истину.

Слишком поздно. Воспоминания возвращаются вольно или невольно.

Шестнадцать лет назад, за день до того, как ей со Скоттом предстояло присутствовать на выпускном вечере, она ехала по этим самым холмам в старом, покосившемся отцовском фургоне с надписью на боках «Эрл Грэм — старье берем», нагруженном свернутыми в рулоны газетами. Отец каждый день доверял ей машину, и после школы Соня отправлялась на оптовую базу газеты «Глоб» в двенадцати милях за городом, забирала товар и развозила пластиковые тубы, по всей дороге до фермы Макгуайров. Там была почти последняя остановка, к которой зимой подъезжаешь в глубоких сумерках. Она остановилась на обочине, вылезла с тубой в руках и увидела на подъездной дорожке семейный фургон Мастов.

Сразу узнала. Формально фургон принадлежал матери Скотта, но он именно в нем ездил в пункты видеопроката и заезжал за Соней в дни назначенных свиданий. Собственно, только позавчера они с ним на заднем сиденье барахтались, открывая тайны мироздания на темном берегу озера Клейтон. В кабине было не жарко, не холодно, на бампере яркая наклейка «Эпкот», верхний плафон не горел, стенки имитировали структуру дерева, единственное впечатляющее действо творилось в темноте между ними.

Видя тот самый фургон на участке Макгуайров, Соня так растерялась, что не находила слов. Помнится, как ударила по тормозам отцовской машины, держа в руке пластмассовую тубу, чувствуя пустоту в желудке, почти инстинктивно глядя на освещенные окна второго этажа. Помнится, что увидела.

И подумала: это не он. Хотя, конечно, он. Наверху в окне спальни Колетты Макгуайр, практически не закрытом ставнями, незабываемая картина: Скотт, предположительно, стоит на коленях с закрытыми глазами, а Колетта подносит грудь к его жадным губам.

Швырнув тубу с газетой на землю перед почтовым ящиком, Соня нажала на газ и умчалась. Вертевшиеся в тот момент в голове мысли забылись не из-за слабой памяти и не из-за смертной боли от увиденного. Вспоминая теперь тот момент, даже не верится, что какие-то мысли, а не простейшие реакции заставляли бежать дальше, дальше.

И вот почти через два десятилетия она едет под снегом по той же проселочной дороге, которая вливается в подъездную дорожку к усадьбе Макгуайров. А на той же подъездной дорожке — возможно, ради утоления ненасытной жажды повторения — перед автомобилем Колетты стоит прокатная машина Скотта.

Соня минуту сидела, осмысливая ситуацию, точно такую же, как шестнадцать лет назад. Видя здесь сейчас эту машину, она поняла, что с тех пор практически не изменилась. Чувства заглохли, умерли, но это подавить невозможно. Зачем взрослеть, якобы идти вперед по жизни, приобретать новый опыт, если ты представляешь собой лишь воскресный наряд, едва прикрывающий жалкую отчаявшуюся девчонку, будто бы оставшуюся позади?

Голос рассудка — тот, что велел не бросать юридическую школу, тот, что советовал держаться подальше от Скотта, когда до нее дошел слух о его возвращении, иными словами, тот, к которому она никогда не прислушивалась, — приказал не останавливаться. Соня вышла из машины и направилась к дому в снежной круговерти, почти надеясь в любую секунду увидеть вспыхнувшие огни сигнализации. Огни не вспыхнули, не завыли сирены, не залаяли собаки, не примчалась охрана. Семейство Макгуайр до сих пор считает себя неуязвимым.

Что дальше — в дверь стучать?

В двадцати ярдах от парадного она повернула направо, пошла по внешнему периметру, споткнулась о невысокую ограду вокруг заросшей клумбы. Снег залепил глаза, веки слиплись, не слушались. В кустах под высоким окном мерцал желтый туманный свет. Соня, дрожа, с немеющими руками пробралась в кусты, прижалась лбом к заиндевевшему стеклу, заглянула сквозь приоткрытые шторы.

Сначала ничего не поняла. Скотт с Колеттой стояли в гостиной перед киноэкраном. Он на что-то указывал, она просто смотрела. Изображение прыгало, дергалось, не удерживалось на месте, как гигантская мошка, умирающая на голой лампочке. На экране за окном видна комната, девочка в голубом и стоящий позади мужчина в темном костюме, положивший руку ей на плечо. Девочка улыбалась. Глядя на застывшую сцену, Соня увидела в комнате что-то знакомое — двери, высокие потолки, скругленные линии — и сообразила. Мужчина и девочка находятся в комнате Круглого дома. Но почему Скотт смотрит кино в гостиной Колетты?

Любопытство сменилось адским страхом. В лице девочки было что-то ужасное, оно как бы таяло изнутри. Улыбаясь по-прежнему, девочка повернула голову, посмотрела на высокого мужчину в черном костюме. В тот же самый момент глаза мужчины взглянули с экрана в окно, прямо на Соню, безошибочно ее узнали, и губы расплылись в ухмылке.

«Он меня оттуда видит, — бессвязно подумала она. — Видит меня за окном и знает, что я его вижу…»

Коротко звякнул ее сотовый телефон. Она вздрогнула, стукнув локтем в стекло.

Скотт мгновенно оглянулся, залитый светом проектора. Неизвестно, увидел ее или нет. Мышцы ног дрогнули, даже не получив приказа.

Соня вылезла из кустов и поспешно сбежала.

— Что? — спросила Колетта. — Что там?

— Послышалось.

Скотт распахнул шторы, воспользовался моментом, чтобы овладеть голосом. Услышав стук в окно, до смерти боялся вскрикнуть. Безрассудное ощущение, что Розмари Карвер стоит под снегом и смотрит на него, не исчезало. Бесконечная белая пустота за окном его только усилила.

— Ничего там нет.

Он снова нехотя повернулся к экрану. Пленка начинала плавиться в лампе проектора, лицо девочки в голубом исказилось, почернело, стало неузнаваемым, фигура отца вытянулась, кадр бессмысленно растекся, расплылся. Скотт уловил выплывший из аппарата запах горящего целлулоида, и картинка сразу же вспучилась черными пузырями.

— Вот черт, — визгливо хихикнула Колетта, — загорелось. — Схватила покрывало с дивана, накинула на проектор, откуда уже выбивались тонкие струйки дыма. Он упал с грохотом, луч ушел в потолок, замигал и погас.

Происходящее вывело Скотта из ступора, он пошатнулся, уткнулся для равновесия в высокий медный торшер в углу.

— Я пойду.

— Обожди, — сказала Колетта.

— Мне надо…

Она к нему прижалась и поцеловала. Застигнутый с открытым ртом Скотт почувствовал, как ее язык скользнул по зубам, оставив привкус молока и мяса. Он попятился не глядя, только надеясь найти выход.

— Помнишь?

— Извини. — Голос совсем чужой, совсем не виноватый. Как-то удалось перешагнуть через упавший проектор, через провода, через столик, обогнуть мебель и лампы, виляя на каждом шагу по пути к двери.

— Куда ты? — спросила Колетта.

Скотт оглянулся на потемневший экран, где видел последнее изображение дома, помня только о том, что туда ему надо вернуться.

Дом зовет.

Добежав до машины, отъезжая от дома Макгуайров, виляя из стороны в сторону по обледеневшему асфальту, Соня даже не потрудилась ответить на телефонный звонок. Звонки в конце концов прекратились. Она нажала кнопку пропущенных вызовов, на дисплее выскочил номер Реда. Соединившись, она еще до первого гудка услышала задохнувшийся голос:

— Я нашел его…

— Генри? Где?

— На площадке.

Соня нахмурилась, переспросила громче, чем требовалось:

— Где?

— На строительной площадке в городе, — объяснил Ред с оттенком безнадежности в голосе. — На месте старого кинотеатра «Бижу».

Соня старалась покрепче прижать плечом трубку к уху, что обычно не так уж и трудно, но в данный момент оказалось почти невозможным, когда вокруг, не умолкая, ревел и бушевал зимний ветер.

— Что он там делал?

Вдруг вспомнился трейлер, стоявший за ограждающей цепью, служивший конторой, где Ред иногда прятался, не желая возвращаться домой. Даже пытался уговорить ее провести там с ним ночь.

— Что с ним?

— Ничего… — растерянно выдавил Ред. — Все в порядке. Только приезжай сюда, ладно?

И она поехала на предельной скорости, несмотря на погоду и скользкую дорогу. Сквозь летевший снег фары высвечивали фасады домов, мелькавшие плоскими картинками, написанными на холстах. Промчавшись мимо них, «королла», почти потеряв управление, вильнула к руинам кинотеатра, заскользила вдоль цепного ограждения, за которым под свежим слоем снега громоздились остатки сгоревшего здания, напоминая корабль, потерпевший крушение в Арктике. Высокая дверца трейлера скрипнула в петлях, в темноту протянулся прямоугольник света.

— Соня! — крикнул сквозь ветер голос Реда. — Это ты, принцесса?

— Я, — ответила она. — Как мне туда попасть?

— Обожди. — Ред неуклюже вылез из трейлера, пошатнулся под порывом ветра, и Соня увидела, что он держит на руках мальчика, завернутого в одеяло и прижавшего к себе рюкзак. — Слева можно проехать.

Они встретились у ограды, и Ред передал ей Генри.

— Я сверял кое-какие счета в трейлере, услыхал шум. Нашел его вон там… — Он неопределенно кивнул в сторону кинотеатра. — На земле лежал.

— Боже мой… — Соня взглянула на личико, запачканное пеплом и грязью, но не увидела ни синяков, ни крови. Глаза были открыты, смотрели на нее запыленными орбитами ночи. — Эй, малыш, все в порядке?

Генри кивнул, крепче стиснул рюкзак, как бы боясь, чтобы его не отняли.

— Не надо было сюда ходить, — упрекнула его Соня. — Здесь опасно. Мы беспокоились.

Генри заморгал и кивнул:

— Где мой папа?

Чертовски хороший вопрос, паренек. Из желудка вылетела разъяренная оса, вонзила жало в горло. Как бы там ни страдал Оуэн, если он вечером в снегопад оставил мальчика в фургоне, надо обратиться в полицию, найти его сыну лучшего опекуна. Примостив ребенка к плечу, Соня вытащила мобильник и принялась набирать номер.

— Кому звонишь? — спросил Ред.

— Лонни Митчеллу.

Он схватил ее за руку:

— Погоди. Не спеши.

— О чем ты говоришь? — разозлилась она. — Генри мог насмерть замерзнуть, упасть в яму, сломать себе шею… — Спохватилась, что мальчик наблюдает и все понимает, поэтому постаралась смягчить тон. — Здесь совсем темно, очень холодно…

— Правда, — согласился Ред и почти прошептал: — Однако, если вызвать полицию, его попросту заберут.

Мальчик окаменел в объятиях Сони. Она хотела сказать: «Неплохая мысль», — а потом: «С каких пор ты стал защитником Оуэна Маста?» Только Генри не должен слышать сейчас ни того ни другого. Глаза у него уже полны слез, он весь дрожит в медвежьем покрывале, в которое его закутал Ред.

— Послушай, — сказал Ред и долго смотрел на нее, прежде чем продолжить. — Давай сначала я сам с Оуэном поговорю. Волью в него кофе, чтоб чуть протрезвел, разъясню, до чего он дошел, и привезу сюда. Если потом захочешь вызвать копов, пожалуйста. Но, по-моему… — Он сделал глубокий вдох, явно стараясь подобрать слова.

Соня видела его точно в таком состоянии, заснятого на любительской пленке после смерти первой жены, растолстевшего от радостей жизни и отчаянно старавшегося отыскать точку опоры в глубинах своего костюма стоимостью в пять тысяч долларов.

— … по-моему, разлука с мальчиком станет последней соломинкой, которая сломает ему спину.

— А вдруг станет последней соломинкой, за которую он ухватится и выплывет? — возразила она.

— Ты правильно сказала, всегда находятся люди, готовые прийти мне на помощь. У нас с Оуэном есть свои разногласия, но я обязан для него это сделать. Хотя бы попробовать.

— Ничего не понимаю. Почему ты его защищаешь?

— Если не я, то кто? — сказал Ред. — Наверно, понимаю, как он себя чувствует.

Никаких больше доводов не осталось, и Соня только молча вздохнула. Прежняя Соня, существовавшая до того, как увидела машину Скотта перед домом Макгуайров, вступила бы в бой, а теперь ее больше не существует.

Признать это гораздо труднее, чем ожидалось.

В конце концов она просто ушла.

Завалившись в подсобке «Фуско» между ящиками с пивом и бутылками со спиртным, Оуэн видел во сне пожар в «Бижу».

Картина такая живая, что даже во сне сердце заколотилось. Все замедлилось, детали обрели резкость. Видно, как на усталом лице матери отражаются краски с экрана, слышен запах отцовской туалетной воды «Вельва», смешанный с газом послеобеденной стариковской отрыжки. Тут и там зрители хрустят попкорном. Отец сдерживает зевоту. Эмоциональное восприятие обострилось: Оуэн злился, что торчит здесь, тогда как Скотт в колледже на свободе, проклинал город, родителей и внучатного дядюшку Бутча. Всем известно, что внучатный дядюшка Бутч ненормальный. Все миссионеры — дурные пиявки, высасывают деньги, прикидываясь, будто делают Божье дело, и если им поверишь, то они тебя высосут. И вот овцы строятся в ряд перед стрижкой одна за другой.

Где-то в зрительном зале заплакал ребенок. Сначала Оуэн старался не обращать внимания, сосредоточившись на своей собственной злости, сжав ее в груди в твердый черный мячик. Боль вызвала извращенный взволнованный трепет, будто он прикусил ногти, до крови впившиеся в десны. Но когда детский плач перешел в настоящий рев, стало ясно, что за спиной происходит нечто, не связанное с кино.

Собравшись оглянуться, Оуэн посмотрел на экран. На нем вместо красивших стены миссионеров была бледная девочка в голубом, с широко распростертыми руками. Этот невинный образ почему-то его очень сильно расстроил, и не только его одного. В нескольких рядах позади визжал ребенок, будто его пытают и мучают. Оуэн разом увидел звезды, рот наполнился тошнотворной слюной — ясно, сейчас его вырвет. Либо он сам заплачет. Справа отец прикрыл рукой глаза, тоже плачет или зевает. Ни в чем нет ни малейшего смысла.

«Мне все это только кажется, потому что я пьян, — смутно подумал он. — Напился, потому что нынче годовщина пожара. Снится кошмарный сон, проклятые посттравматические воспоминания, как у вьетнамских ветеранов, только не о войне, а об этом. Проснусь дрожа, в луже мочи, все будут надо мной смеяться, но я все же проснусь».

Кошмар с каждой секундой становится реальнее. Между детскими воплями и изображением на экране происходит какое-то третье действие. На уроках химии в школе им объясняли, что некоторые соединения, сами по себе инертные, составляют с другими смертельные смеси, но что тут смешалось? Оуэн чуял кипящую тучу взрывоопасной энергии, словно кинотеатр наполнился природным газом.

В глубоком сне возникло невыносимое предчувствие неотвратимой катастрофы. Он вскочил с кресла, протиснулся мимо матери, которая нахмурилась: «Ты куда это?» — споткнулся, упал в темном проходе, разбил колено о ручку сиденья, пробираясь к двери с красной табличкой «Выход». Головы укоризненно поворачивались, а он игнорировал. Сделал три шага, увидел кричавшего мальчика трех-четырех лет, красивого, светловолосого, с выпученными глазами, безрассудно испуганного. Он стоял на сиденье, протягивая к нему руки и умоляя: «Забери меня отсюда ко всем чертям, мистер!»

Даже не думая, паренек Оуэн схватил ребенка, тогда как взрослый Оуэн беспомощно барахтался в пьяном сне, сразу вспомнив своего сына Генри. Конечно, мальчишка на сиденье не Генри — Генри родился только через пятнадцать лет после пожара, — хотя сходство меж ними совсем не случайно. Последнее, что он услышал от мальчика перед тем, как по кинотеатру прокатился огненный вал, был сорвавшийся с его губ неоконченный крик, одно слово, которое все изменило:

Папочка.

Соня впихнула Генри на заднее сиденье и осторожно, медленно поехала к «Фуско», чувствуя, как задние колеса скользят и елозят по плотному снегу. Видела в зеркале заднего обзора едущего следом Реда. Когда подъехала к бару, пристегнутый ремнем мальчик спал. Она дождалась, пока Ред подъедет и подойдет.

— Иди говори, а мы тут обождем.

Ред покорно кивнул и направился в бар, как на виселицу, видимо идеально усвоив такую привычку, просто живя в этом городе. Наблюдая за ним, Соня почуяла, как в душе шевельнулась искренняя симпатия, и постаралась ее подавить. Больше не надо никакой эмоциональной привязанности, тем более к женатому мужчине.

Иначе что дальше?

Генри уткнулся в грудь подбородком. Не особенно хочется везти его домой к Эрлу, хоть выбор сокращается с каждой минутой. Она снова позвонила Скотту, и на этот раз он ответил.

— Где ты? — спросила Соня.

— Дома… в Круглом доме. — Голос гулкий, хриплый, неузнаваемый. — В лесу, — сказал он и добавил: — Пишу.

Она выпалила, не успев удержаться:

— Я видела тебя у Колетты.

Последовало долгое глубокое молчание.

— Как… — Скотт умолк. — Ты была за окном? Подглядывала за нами?

— А ты что там делал?

Он не ответил. Оба целую минуту молчали. В долгом молчании Соня увидела головокружительное совпадение прошлого с настоящим, будто они толкуют о том, что было шестнадцать лет назад, когда она его видела в окне Колетты. Возникло тревожное ощущение, что и он это видит, они оба попали в одну хронологическую червоточину, вернувшись в тот день, перед выпускным вечером. Снег залепил лобовое стекло, на время затмив улицу. Время вертится назад в Милберне, штат Нью-Гэмпшир. Если не проследить, сам закрутишься вместе с ним.

Соня заговорила первой:

— Я… Реда искала. Кое-что случилось.

— Что?

Вспомнив о мальчике, она понизила голос:

— Оуэн оставил Генри в фургоне, пошел в бар, напился, Генри убежал. Мы нашли его в старом кинотеатре «Бижу», где идет реконструкция.

— Он был внутри? С ним все в порядке?

— Сейчас все хорошо, — ответила Соня. — Только я сегодня не хочу отправлять его домой с Оуэном.

— Может, мне приехать, забрать его?

Она что-то заметила краем глаза, оглянулась, увидела, как дверь бара открылась, в ней замаячил Ред, топчась в заснеженных ботинках.

— Минуточку. — Соня зажала пальцем крошечный микрофон сотовой трубки, дождалась, пока Ред подойдет, опустила стекло. — Ну?

— Оуэн намертво отключился, — сообщил он. — Я разговаривал с человеком в полной коме. Лиза попросила парней оттащить его в подсобку проспаться. — Он покачал головой. — Я с ним утром побеседую.

— Еду, — сказал в трубке голос Скотта, когда Ред повернулся и пошел прочь.

— Постой. — Видя сквозь шторы происходившее вечером в доме Макгуайров, Соня побаивалась отдавать мальчика Скотту. Голос у него сдавленный, механический, будто читает текст с одному ему видимых шпаргалок.

— В чем дело? — спросил он.

— Похоже, Оуэн пьян до бесчувствия.

— Черт возьми! — Скотт издал звериное рычание, которого она никогда от него не слышала.

— Подожди, ты уверен…

— Это мой племянник.

— Он со мной, — сказала Соня. — Я его к тебе привезу.

— Знаешь, как доехать?

— Я была там с тобой в первый раз. Помнишь?

— Ох, правда. — Он беззвучно рассмеялся, скорее, нервно фыркнул, напряжение в тоне исчезло. — Извини. Не пойму, что со мной. Действительно не хочешь, чтобы я приехал? Я не против.

— Сейчас я его привезу. Тогда и поговорим.

— Отлично, — сказал Скотт. — Жду.

Вернувшись от Колетты, Скотт вовсе не собирался писать. Было поздно, головная боль превратилась в редчайшее галлюциногенное чудо вроде религиозного транса, описанного Достоевским, который переживал его, видя образ Бога. Возможно, не мигрень — мигреней у него никогда не бывало, — но похоже на то. В любом случае надо принять ибупрофен, лечь в темной комнате с влажным полотенцем на глазах, ждать, когда пройдет.

Но как только он вошел в Круглый дом, боль улетучилась.

Дом словно проглотил ее. Вместо этого родилась мысль о новом эпизоде в «Черном крыле» — идея снова без всяких усилий полностью сформировалась в сознании. Так творят настоящие писатели? Может быть, иногда просто везет. Или правы те, кто говорит, что хорошая литература рождается в муках.

Окончательно отказавшись от ибупрофена, Скотт включил компьютер, не позаботившись о свете, уселся на табуретку и начал писать.

— Скотт!

Он вздрогнул, резко глянул через плечо, чуть не вывихнув шею. В коридоре слышались шаги. Сняв с колен ноутбук и поднявшись, Скотт увидел в дальнем конце коридора Соню с тюком в руках. Тюком был Генри.

— Ты меня испугала.

— Стучала, а ты не ответил.

— Дом большой. — Он сообразил, что повторяет строчки рассказа, реплику Фэрклота, адресованную шерифу. — Я… работал. — Хотел улыбнуться и отказался от попытки, догадавшись, что это смешно. — Хорошо идет.

Соня смотрела на него, как бы ожидая разрешения подойти ближе. Генри застонал, заворочался в ее объятиях, вцепился во сне пальчиками в пальто, как ищущий мать младенец.

Скотт постарался, чтобы голос звучал нормально.

— Спасибо, что привезла его. Как он?

— Все в порядке. Хорошо бы накормить и положить в горячую ванну, но можно обождать до утра.

Он с улыбкой кивнул. Так все делают, когда соглашаются, — кивают с улыбкой. Нормальные привычки медленно возвращаются.

— Слушай, я в самом деле очень благодарен. Давай. — Потянулся к племяннику, видя, что она не хочет отдавать ребенка. — У меня есть надувной матрас, спальный мешок… — Пошел в столовую, уложил Генри, с чем-то боровшегося на низших уровнях сна. — Хочешь чего-нибудь выпить?

— Нет, спасибо.

— Слушай, — сказал Скотт, — я хочу сказать, что у Колетты…

— Это меня не касается.

— Она раздобыла фильм, который мой внучатный дядя Бутч показывал в «Бижу» в день пожара. Его нашли на пожарище. Собственно, Оуэн нашел. Я ничего не понимаю… — В глаза попал свет компьютерного монитора, чисто-голубой ожидающий прямоугольник, пруд, приглашающий в него нырнуть. — Не когда-нибудь, а именно сегодня.

Соня все смотрела на Генри, мгновенно заснувшего на надувном матрасе.

— Его Ред отыскал.

— Футболист Ред Фонтана?

— Он руководит реконструкцией. Это проект Макгуайров, поэтому…

— Ясно, ясно, понял. — Нестерпимо хочется продолжить эпизод. Кажется, будто Фэрклот здесь, застыл, занеся кружку над головой шерифа, дожидаясь момента…

— Скотт!

— А?

— Что с тобой?

— Ничего. А что?

— Ты глаз не сводишь с монитора. Как будто тебя вообще здесь нет.

— А где я?

Она бросила взгляд на компьютер.

— Соня… — Он не успел сдержать сухой усталый смешок, который ее удивил, испугал. — Прости мою рассеянность… Просто… если б ты знала, какой выдался день…

Она подошла ближе, загородив собой монитор.

— Ты получил лекарство в аптеке?

— Уверяю тебя, без него обойдусь. — Скотт чуть не растолковал, каким образом преодолел головную боль и электричество в черепе, но для этого надо было бы сперва объяснить боль и шоковые разряды, чего определенно делать не следует. — Гораздо лучше от него не зависеть. Смотри. — Он повернулся лицом к ней и вытянул абсолютно не дрожавшие руки, как будто это что-то доказывало. — Позволь мне дописать эпизод. Потом обязательно поговорим, обещаю.

Соня смотрела на него, как на незнакомца.

— Конечно. Как скажешь, — с полным равнодушием сказала она.

Скотт остановился. Он работал очень быстро, спеша поймать слова. Остановился, когда кончики пальцев прилипли к клавишам, потрясенный оборотом, который приобрел сюжет, и уставился на клавиатуру.

Она сплошь окрашена кровью.

Почти на каждой клавише липкие алые завитки, мазки, пятна. Будто мышку окунули в красную краску и она проехалась в пляске по горизонтальной поверхности ноутбука.

Скотт вдохнул, задержал дыхание, досчитал до пяти, сказал себе сознательно, целенаправленно: «Ничего подобного. Сейчас переверну руки, увижу чистые ладони, посмотрю и увижу чистую клавиатуру. Возможен провал в памяти».

Только не было никакого провала.

Перевернул руки.

Ладони в крови.

Он сидел неподвижно, терпеливо на них глядя, ожидая исчезновения иллюзии. Так и следует поступать при обмане зрения и при фокусах воображения, правда? Надо ждать, пока развеются. Потому что, если не развеются, значит…

Либо это реально, либо ты сумасшедший. Либо то и другое.

Но чем дольше он смотрел на руки, тем реальнее становилась иллюзия — если это иллюзия. В данный момент реально чувствуется, как кровь сохнет на перепонках между пальцами, склеивает линии на ладонях. Хуже того, суставы саднят и горят, рука устала — одна правая. Усталость докатилась до плеча, разлилась в спинных мышцах с правой стороны. Недавно правая рука сделала что-то страшное и опасное. Может, дрова колола, многократно замахивалась и разогрелась или…

— Скотт!..

Он перевел взгляд с открытых ладоней на Соню. Она растерянно смотрела на него.

Скотт плотно закрыл глаза руками. В самостоятельно сотворенной тьме слышал, как она приблизилась, прикоснулась к плечу. Комната сжалась, свернулась в водовороте повышенного давления. Он плавал в пустоте целую вечность, а потом услыхал ее голос:

— Что ты сказал?

Он опустил руки, открыл глаза, посмотрел: пальцы и ладони чистые. Разумеется. Всегда были чистыми.

— Ты сказал: «Я всех убил».

Скотт открыл рот и снова закрыл. Горло перехватило.

— Он убил. Это он всех убил.

— Кто?

— Не знаю.

Соня коснулась его щеки.

— Ты болен?

Он посмотрел на мальчика на надувном матрасе. Спящая фигурка принесла неописуемое облегчение. Зрачки метнулись к окну, заметив что-то на долю секунды шевельнувшееся на стене.

— Что это?

— Снег, — тихо ответила Соня, уходя из дома. — Опять снег пошел.

— Куда ты?

— Посмотрю на машину. И сразу вернусь.

Провожая ее до прихожей, Скотт поймал себя на том, что проводит рукой по стене, по скругленным углам, которые не позволяют сказать, где находится выход. Оштукатуренные стены выпучились наружу, не имея ни границ, ни четких очертаний, безмолвно изображая живую ткань. Они, безусловно, сильнее округлились с тех пор, как он впервые вошел в Круглый дом.

И всех убил.

— Машина погребена, — сообщила Соня, вернувшись в дом. Волосы, плечи, обувь словно обсыпаны белым порошком. — На дороге наверняка еще хуже. — Она оглянулась на дверь столовой, где спал Генри. — Пожалуй, ночевать останусь.

— Отлично, — сказал Скотт без особого энтузиазма. Он только что вернулся с кухни, прихлебывая горячий чай с лимоном из кружки в трясущихся руках. Надеялся успокоить нервы, крепко ее стиснув, а вышло наоборот, кружка ходуном ходила, чай чуть не выплескивался на костяшки. — Наверху есть кровать. Я ею еще не пользовался.

— Может, где-нибудь внизу есть диван? Не особенно хочется спать на старой кровати. Кто знает, когда в последний раз белье меняли.

Рассмотрев несуществующие альтернативы, Соня заползла под расстегнутый спальный мешок рядом с Генри. Скотт выключил свет, оставив лампу в коридоре, вернулся на табурет к ноутбуку. Чувствовал, что Соня наблюдает за ним в голубоватом свете монитора.

— Скотт!

— Что?

— Позволь спросить: что происходит?

Он поднял глаза.

— В каком смысле?

— Что с тобой сегодня?

Он помолчал и тряхнул головой.

— Сам не знаю. Может, заболеваю. Лихорадка или еще что-нибудь. — Сказав это вслух, он почувствовал себя получше и вспомнил слова матери: «Притворяйся, пока не получится по-настоящему». — Ничего страшного.

— Потому что я думаю… вдруг ты перенапрягся, работая над книгой. Если тебе так тяжело, дело того не стоит.

— Ты же хотела, чтобы я ее дописал, — сказал Скотт. — Думал, обрадуешься.

— Я не радуюсь, видя тебя в таком состоянии.

— Со мной все в порядке, — заверил он. — Правда.

— Знаешь, я видела кадры, которые она тебе показывала.

Он старался ее разглядеть и не смог в темной комнате, даже в свете монитора.

— Там этот самый дом снят, да?

— Угу, — промычал Скотт, крепче сжав кружку.

— И он тоже здесь жил? Внучатный дядя Бутч?

— Не знаю.

— Скотт!

— А?

— Мне привиделось или углы…

Она не договорила, а он не ответил. Уставился в углы, вспоминая, как Соня однажды сказала, что они в снах не сходятся. Где-то часы тикают. Раньше тикали? Возможно, но вряд ли. Сосредоточился на тихих размеренных звуках, ровных, постоянных. Они должны подбадривать, но не подбадривают, напоминая терпеливый стук пальца в оконное стекло, повторяющийся снова и снова.

— Я кое-что видела, — сказала Соня другим, молодым голосом.

Скотт оглянулся:

— Что?

— В фильме, который ты смотрел у Колетты. Мужчина в черном… Очень глупо, только он точно смотрел на меня в окно с экрана.

— Смотрел?

Соня кивнула:

— Перед тем, как я убежала. Клянусь, прямо в глаза посмотрел. — Она сморгнула. — Я с ума сошла, да?

Скотт направился к надувному матрасу, лег с ее стороны. Она спиной прижалась к нему, чуть дрожа, еще холодные после недавнего выхода из дома волосы скользнули по его щеке. На другом краю Генри застонал во сне.

— Думаешь, с ним ничего не случится?

— В психическом смысле, ты хочешь сказать? По-моему, ничего.

Соня, видимо, не совсем удовлетворилась ответом, задержала дыхание, потом медленно выдохнула, как бы сдавшись.

— Он должен жить с тобой.

— Это не мне решать.

— Возможно, тебе.

— Что ты предлагаешь?

— Генри славный мальчик, — сказала она, — мозги у него хорошие. Но если надолго оставить его с Оуэном, он превратится в Оуэна. Тебе это известно не хуже, чем мне.

— Ну и что я должен сделать? — спросил Скотт. — Обратиться в социальную службу? Нанять адвоката? Выступить в суде против родного брата?

— Может, я знаю Оуэна лучше, чем ты. — Голос Сони шел откуда-то издалека. — Знаю, что Генри пробуждает в нем лучшие качества. Но ребенок заслуживает большего.

— Он не мой сын, — сказал Скотт. — Не мой, как бы мне этого ни хотелось.

— Да, — сказала она, и они долго лежали, не говоря ни слова. Ее дыхание стало глубже, ровнее, он решил, что она заснула, но Соня снова заговорила: — Знаешь, мы впервые по-настоящему проводим ночь вместе.

Скотт кивнул — хоть она его не видит, наверняка почувствует движение головы. Хорошо бы разглядеть ее лицо. Что-то в голосе, в интонациях и модуляциях напоминает о девочке, с которой он расстался. Почти не удивился бы, видя лежащую рядом с ним в темноте шестнадцатилетнюю Соню.

— Я еще не согрелась. — Она сонно перевернулась, вытянулась и уткнулась лицом ему в грудь.

Скотт поцеловал ее в лоб, она крепко прижалась к нему, задрожала и оттолкнула:

— Не хочу тебя разочаровывать. Я ни к чему такому пока не готова.

— Я тоже. Даже не думал.

— Врешь.

— Серьезно. Вдобавок, если ты не заметила, с нами в постели ребенок.

— В постели? — рассмеялась она.

— На надувном матрасе… Он наверняка сдуется. В любом случае мне писать надо.

— Правильно. — Смех вновь растаял слабым эхом. — Говоришь, как настоящий… — Последнее слово заглохло где-то в волосах и подушке. Не похоже на «писатель». Скорее всего, «Маст».

— Давно? — спросил в сотовой трубке голос доктора Фельдмана.

— С неделю, — ответил Скотт, останавливая машину у аптеки. — Более или менее. — Определенно более, не неделю, а несколько, только, судя по тону, психиатра это не обрадует, и поэтому он не стал уточнять.

— Описанные вами ощущения электрического разряда являются одним из самых распространенных симптомов отказа от антидепрессанта, повышающего уровень серотонина[12] в мозгу. Другие реакции были? Головная боль, усталость, бессонница?

— Головная боль, да, — подтвердил Скотт. — Галлюцинации тоже считаются?

Фельдман хмыкнул, не скрыв недовольства.

— При синдроме отказа наблюдаются перепады настроения, многочисленные соматические и физиомоторные реакции, включая визуальные и слуховые возмущения.

— Насколько достоверные?

В трубке зашуршали бумаги. Телефон идеально уловил шорох на другом конце континента.

— Такая рискованная безответственность не похожа на вас, Скотт. Я позвоню в местную аптеку насчет рецепта. Серьезно рекомендую воспользоваться.

— Хорошо.

— И еще.

— Да?

— Когда собираетесь вернуться и продолжить наши занятия?

Скотт вспомнил, как с утра пораньше забросил Генри в школу и мальчик побежал, прижимая к груди свой рюкзак.

— Скоро, — сказал он. — Как только смогу.

Девочка с пластырем на руке ниже локтя сидела, держа на коленях пальто, как маленькое розовое домашнее животное, словно боясь, что оно убежит. Кругом, на полу, на скамье, валялись использованные салфетки «Клинекс». Рядом с ней пристроилась женщина в старомодном коричневом костюме, в очках с толстыми стеклами и поглаживала ее по колену. Взглянула на Скотта и Оуэна испуганно и настороженно.

— Мистер Маст?

Оба одновременно ответили «да», отчего она на миг растерялась.

— Я директор Викерс. — Встала и повернулась: — Генри у меня в кабинете. Прошу вас следовать за мной.

— Что случилось? — спросил на ходу Оуэн.

— Об этом я хотела бы поговорить с отцом.

— Я отец.

Директор Викерс взялась за ручку двери, глаза, искаженные линзами, перебегали с Оуэна на Скотта и обратно и в конце концов неохотно остановились на Оуэне.

— Раньше у нас никогда не было никаких проблем с Генри, — сказала она. — Очень милый мальчик, постоянно играет с другими детьми. Поэтому случай особенно… поразительный.

Скотт понял, что неправильно истолковал хмурость: это не злость, а глубокое, искреннее огорчение.

— Честно скажу, я в полном недоумении.

— Ничего не понимаю, — сказал Скотт. — Что он натворил?

Директор Викере ввела обоих в кабинет.

Скотт слишком быстро мчался к дому Колетты Макгуайр, безрассудно беря повороты, опасно смещая центр тяжести автомобиля. Когда доехал, подъездная дорожка пустовала, погребенная под слоем снега в полфута. Подбежал к парадному, трижды сильно стукнул, фактически заколотил. Крикнул сквозь дверь:

— Колетта! Открой! Это Скотт. — Голос уплыл за какой-то дальний угол зимнего неба, полностью от него оторвавшись. — Надо поговорить.

Нет ответа. Он уже собрался позвонить ей по сотовому, когда дверь со скрипом приоткрылась. За ней сидела тетя Полина в кресле-каталке.

— Скотт, — сказала она. — Рада тебя видеть.

— Колетта дома?

— Конечно. Заходи с холода.

Пахучее цветочное изобилие вернулось, усилилось, почти зримо клубилось в полосах света, брошенных на пол. Следуя за инвалидной коляской, Скотт старался взглянуть в лицо старушки, но она завернула за угол очередного коридора. Он впервые сообразил, что первый этаж дома Макгуайров не слишком отличается от планировки Круглого дома. Правда, здесь все стены, полы, потолки сходятся под правильными прямыми углами. Но в остальном оба дома вполне мог спроектировать один и тот же архитектор. В голову опять взбрела случайная мысль, что черное крыло как-то связано с этим.

— Тебе нравится жить в лесу? — спросила тетя Полина, и Скотт заморгал, гадая, не рассуждал ли вслух.

— Простите?

— Нравится жить в прелестном старом доме? — На сей раз старушка оглянулась, сверкая крошечными глазками на личике, напоминавшем сушеную сливу. — Там тихо, мирно, правда?

— Мне бы хотелось поговорить с Колеттой…

— У пруда был?

— Тетя Полина…

— Он за домом среди деревьев. Пруд, я имею в виду. — Она дотронулась до уха. — Слуховой аппарат в спальне оставила. Может быть, принесешь? Он на комоде из красного дерева рядом с дверью.

Даже не думая о том, что делает, Скотт поднялся по лестнице. Регенерация памяти. Вот какие слова он искал в разговоре с Оуэном. Несмотря ни на что, утешает, что вспомнил. Возможно, почти все мозги работают нормально.

Войдя в старушечью спальню, увидел слуховой аппарат — маленький розовый приборчик, лежавший в одиночестве на серебряном блюде. Улучив минуту, оглядел театральные сувениры на стенах, изображения хорошенькой молоденькой Полины, похожей на Барбару Стэнвик. Взгляд остановился на забранной в рамку афише спектакля «Незавершенная комната». Что-то знакомое, но белая таблетка размыла память в туманном водовороте. Скотт подошел поближе, прочитал мелкий шрифт.

— Ищешь что-то конкретное? — спросил за спиной мужской голос.

Скотт круто развернулся и увидел Реда Фонтану в махровом халате, смотревшего на него из дверей. Халат не подпоясан, распахнут, под ним видно голое тело.

— Пришел поговорить с Колеттой, — объяснил он.

— Значит, попал не в ту комнату.

На этот раз разговор будет крупный, и очень хорошо.

— Что случилось с «Бижу»? Почему прекращена реконструкция?

— А что? — улыбнулся Ред. — Братец склочничает из-за платы? Он всего пару дней проработал.

— Он говорит, там что-то нашлось.

— Кинопленка?

Скотт тряхнул головой.

— Нет, еще что-то. В яме.

— Нашелся ребенок, залезший в фундамент и закопавшийся в пепел. Соня хотела вызвать социальную службу. Хорошо, что парнишка мне симпатичен.

— Значит, там ничего больше нет? — допытывался Скотт.

— Например?

— Того, из-за чего остановились работы.

— Из-за постановления о зоне застройки, — сказал Ред и спрятал руки в карманы халата, как бы надеясь там что-то нашарить. — Разрешения ждем, вот и все. Бюрократическая волокита, знаешь… А может, и не знаешь. — Он пожал плечами, посторонился в дверях спальни тети Полины, и Скотт прошел мимо так близко, что сумел прочитать вышивку на халате: «Холидей-Инн». Рука Реда до него дотянулась, слегка прижала локтевой нерв.

— Что именно сказал твой брат?

— Сказал, что внизу еще тело найдено. Погибшего ребенка.

— Потрясающе… — искренне восхитился Ред буйным воображением Оуэна. — После которой бутылки?

— Он вполне уверен.

— Не сомневаюсь. Только если бы мы нашли тело, зачем его скрывать? Думаешь, не сообщили бы полиции?

Скотт не знал, что сказать. Обдумывал воспоминание Оуэна, как он на пути к выходу схватил мальчика… похожего на Генри. У кого забрал, у матери?.. А если… Но следующая мысль мгновенно улетучилась.

— Одно точно, — сказал Ред, — чувство вины чертовски угнетает.

— Что это значит?

— Слушай, посмотри вот с какой стороны. Если б твой внучатный дядя не решил показать кино именно в тот самый вечер, все погибшие при пожаре были бы до сих пор живы. — Видно, он разглядел выражение лица Скотта, поэтому добавил: — Не обижайся, но ведь так и есть, правда? Тяжкий груз, особенно для такого парня, как Оуэн. Может, находка старой катушки с пленкой совсем сбила его с панталыку.

— Выходит, по-твоему, люди погибли из-за фильма Бутча?

— Нет, конечно. Просто пожар случился. То есть источник возгорания не установлен, однако…

— Я думаю, дело в проводке, — сказал Скотт. — В проекционной будке.

Ред покачал головой:

— Пожар начался в передней части, у экрана.

— И там тоже есть провода…

— Я только говорю, что сознание выкидывает непонятные фокусы, — проговорил Ред задумчиво и загадочно. — Особенно когда испытываешь чувство вины.

Внизу Скотт услышал слабый скрип коляски тети Полины, неустанно переезжавшей из комнаты в комнату в ожидании слухового аппарата.

— Эй, — окликнул его Ред, — ты что-то уронил.

Скотт оглянулся, увидел у него в руке пузырек с таблетками. Ред прочел надпись на этикетке.

— Леденцы для мозгов? — Он выпятил губы. — Забавно, а я не отнес тебя к такому типу.

— Есть такой тип?

— Конечно, — кивнул Ред и пожал плечами. — А может, и нет.

— Ред, милый! — проплыл по прихожей тихий, нерешительный голос, женский, не Колетты, но откуда-то знакомый. Скотт не смог догадаться, да и не пришлось: женщина выглянула из комнаты, закутанная выше груди в простыню. — Ох, я не знала…

Он мгновенно отметил родимое пятно в углу рта, жующего жвачку. Перед ним была Даун Уиллер из городской библиотеки. Узнав его, она вспыхнула, слегка вздернула подбородок, триумфально смутилась, будто что-то ему доказала одним своим присутствием здесь. «Наконец-то я сплю с квотербеком».[14]

— Пойди оденься, детка. А ты, — Ред хлопнул Скотта по плечу, — передай привет брату. — На губах вечно загадочная улыбка игрока в покер. — Скажи, я с ним свяжусь.

Скотт ехал через город на север. Старое шоссе было расчищено и пустовало, но в двадцати ярдах за поворотом на проселочную дорогу, где отец нашел смерть, машина, проезжая мимо железных ворот, потеряла управление, он не справился и увяз в снегу, навалившем на фут.

Чертыхнулся, вылез, утонул по колено в гладкой, нетронутой белизне. Ветер крутился и дул по равнине, неустанно вздымая снежную пыль, будто отыскивал безнадежную пропажу. День близился к концу, начиная синеть.

Сделай свой шаг.

Не приняв решения продолжать, он автоматически пошел по дороге к лесу. Пешком гораздо дольше. В двадцати минутах отсюда люди смотрят кабельное телевидение, читают «Гарри Поттера», торчат во Всемирной паутине, а здесь все еще 1956 год.

Или 1882-й.

Почему на ум пришел именно этот год? Разумеется, точно известно: в восемьсот восьмидесятых исчезла Розмари Карвер. Теперь вспомнилось. Вдруг тогда время почему-то остановилось, и те же самые лесные звери живут до сих пор, наблюдая за ним с кромки леса?

«Чудесно в лесу, в темноте, в глубине, но обещания лежат на мне…»

Банальное воспоминание о Роберте Фросте[15] в лесах Новой Англии на миг успокоило, хотя ветер сразу развеял спокойствие. Выше дорога сделала последний поворот, деревья расступились, открыли заснеженную поляну. Здесь все другое — крупнее и ближе. Можно было бы поклясться, что дорога сюда не доходит, что лес тут густой. Разумеется, это то самое место: от старого шоссе ответвляется только одна проселочная дорога. Должно быть тем самым.

Он вышел из леса и увидел дом. Безглазый. Странное определение при таком множестве окон, и все же…

Даже на далеком расстоянии кажется, будто дом тоже смотрит на него. Поэтому вспомнилась найденная картина, представилось, что она написана как раз с этой точки, под этим углом. Интересно, что он почувствовал бы, если б увидел тень, движущуюся за окнами и шторами?

Есть другие способы видеть.

— Прекрати этот бред, — приказал себе Скотт, недовольный дрогнувшим голосом.

Снег вокруг запятнан свежими следами автомобильных шин. Он вытащил сотовый и набрал номер «Фуско».

— Скотт… — ответил голос Сони, видно узнавшей номер на дисплее, потому что ответ прозвучал не вопросительно, а утвердительно.

На фоне слышен звон стаканов, мужские голоса, резкий удар кия по шару.

— Оуэн там?

«…в темноте, в глубине…»

— Пока нет, — сказала она. — Наверно, придет.

— А Ред?

Последовала долгая пауза.

— Почему спрашиваешь? — Не получив ответа, Соня сказала: — Слушай, я работаю до полуночи. Может, заедешь, поговорим?

«.. но обещания лежат на мне…»

— Мысль хорошая. — Продолжая разговор, он приближался к дому, осторожно шагая, не сводя глаз с двери. До нее осталось меньше двадцати футов, во всем мире слышался только скрип его подошв по еще чистому снегу. — Только мне надо сначала кое-что сделать.

— Где ты? — спросила Соня, словно догадавшись о чем-то. — Неужели… По-моему, не надо сейчас возвращаться в дом.

Он взошел на крыльцо.

— Все будет в порядке.

— Что было прошлым вечером? Мы так и не выяснили.

— Что было шестнадцать лет назад?

Она помолчала, хотя не так долго, как ожидалось, потом тихо проговорила:

— И это можно выяснить.

— До встречи, — сказал он, дотягиваясь до дверной ручки.

Не успел прикоснуться, как ручка сама повернулась, дверь распахнулась, явив лицо женщины, с ухмылкой глядевшей на него с порога.

Пиво, виски, пиво.

Соню не обрадовало окончание телефонного разговора со Скоттом. По правде сказать, в этом разговоре вообще ничего не обрадовало, хотя отчасти понятно, что последнее упоминание о случившемся шестнадцать лет назад было неизбежным. Выяснение принесет страдание и облегчение, как скальпель, вскрывший рану в терапевтических целях. Хотя всегда есть другие способы лечения.

Пиво, пиво, стаканчик текилы.

Она всем налила плюс себе порцию славного кентуккийского бурбона, выхлебнула, прежде чем нагрузить поднос, чувствуя на себе жадные взгляды, выпятила грудь под футболкой, устраивая красноречивое представление в надежде на чаевые и гордясь собой.

— Спасибо, Соня.

— Неплохо смотришься, малышка.

— Сдачи не надо, куколка.

Откуда-то из-за карточного стола:

— Эй, милочка, обнесешь нас по второму кругу?

— А как же, — сказала она.

Пиво, пиво, виски. Большинство посетителей даже маркой не сильно интересуются, а вкусы интересующихся уже изучены: «Будвайзер» либо «Мюллер», для любителей экзотики «Молсон». Поклонники виски пьют только «Джек Дэниелс» и «Джим Бим», за исключением…

— «Маколлан» и немного льда, — пробормотал Ред, сбросив пальто и усевшись за стойкой рядом с пустым табуретом. — И выпивку моему другу.

Язвительный ответ: «У тебя есть друг?» — застрял в горле, когда Соня увидела вошедшего в дверь Оуэна Маста с Генри в хвосте, казавшимся особенно растерянным и одиноким. По спине пробежал жаркий гневный озноб, и Ред, видно, это заметил, поймав ее за руку.

— Я сам все улажу, — сказал он, заглянув ей в глаза. — Ладно?

— Ребенку вообще здесь не место, — прошипела Соня, как кошка в клетке. — Особенно после вчерашнего. Не хочу его тут видеть.

— Успокойся, принцесса.

— Терпеть не могу, когда ты меня так называешь.

— Эй, гордячка, опрокинешь рюмашку? — крикнул кто-то.

Громовой хохот приветствовал никогда еще не слышанную остроумную шутку. Соня рассеянно кивнула, а Ред уже поднял руку, поманил к стойке Оуэна.

— Смотрите-ка, вот он, живой и здоровый. Сюда иди.

Оуэн подозрительно заколебался, мальчик ждал у него за спиной, разделяя сомнения отца. Соня знала, сейчас они двинутся к табурету рядом с Редом, и все трое — Ред, Оуэн и Генри — усядутся за стойкой в ряд, представляя собой извращенную диаграмму мужского возраста в обратной перспективе.

— Чего выпьешь? — спросил Ред. — Сейчас угадаю: «Будвайзер» и на закуску «Джек Дэниелс».

Но Оуэн не ответил и не сел с ним рядом. На мгновение задумался, куда идти, повернулся, направился к маленькой сцене перед стойкой, где иногда по вечерам в пятницу и субботу играет местное трио. Сегодня там стояла только гитара, принадлежащая местному трубадуру по имени Джон Остин, который расположился в другом конце бара, потягивая «Мейкерс марк» сквозь колотый лед. Певец даже не видел, как Оуэн влез на подмостки, а Соня и Ред видели.

— Эй, приятель, — сказал Ред с полуулыбкой, медленно подкрадываясь к Оуэну, как к зверю, не внушающему доверия. — По-моему, не надо, как думаешь?

Оуэн проигнорировал, вглядываясь в обращенные к нему любопытные лица. Игра за карточным столом приостановилась, игроки с угрюмым интересом наблюдали, как он взял гитару, наклонился к микрофону, щелкнул пальцем, проверяя, включен ли, и глубоко вдохнул. Соня бесчисленное множество раз видела, как он позорился в баре, и ощутила почти непреодолимое желание закрыть глаза или хоть отвести их от Оуэна, но было уже поздно. Даже Ред бросил попытки удержать его от того, что он собрался сделать. Остается надеяться, что это продлится недолго.

— Сегодня, — сказал Оуэн, — я хочу спеть песню, которой меня научил дедушка Томми.

Дернул одну струну, весь бар затих. Звук вышел не грубый, не робкий, а идеальный. Соня никогда раньше не слышала, чтоб Оуэн играл, не имела понятия, что он играет, но гитарные струны легко зазвучали одна за другой, он слегка закачался, перебирая их пальцами, и придвинулся к микрофону.

Запел хрипло, слабо, тонко:

Взял еще несколько нот уже немевшими пальцами, облизал губы и снова запел:

В песне были еще куплеты, но гитара их заглушила, Оуэн отшатнулся от микрофона, хрипло выкрикивая слова, которых Соня не слышала. Когда закончил, стояла гробовая тишина. Потом кто-то хлопнул. Другой подхватил. Через мгновение зал наполнился аплодисментами и одобрительными криками. Не выразив ответной благодарности, Оуэн шагнул к стойке, где сидел на табурете Генри, в полном недоверии тараща глаза на отца.

— Слушай, — сказал Ред. — Соня, слышишь? Налей человеку выпить.

— По-моему… — начала Соня.

— Один стакан. Чего пожелает.

— Только кофе, — отрезала она.

— Что? — улыбнулся Ред, не веря своим ушам. — Отказываешься нас обслуживать?

Соня в самом деле отказывалась. Может быть, потому, что Оуэн вышел на сцену и прохрипел песню, поставив всех на уши. В любом случае очень приятно отказать в чем-то Реду. Почему она этого раньше не сделала?

— Вот именно.

— Хорошо. — Добродушное выражение на лице бывшего футболиста внезапно показалось нарисованным и уже начало шелушиться. — Откровенно, — сказал он, больше на нее не глядя, и бросил на стойку скомканные купюры. — Пошли, Оуэн. Более гостеприимные дерьмовые забегаловки еще открыты даже в этом дерьмовом городишке.

— Постой, — сказала Соня.

Ред все еще отсчитывал долларовые и пятидолларовые бумажки, а Оуэн задержался и оглянулся. Теперь вид у него был просто озадаченный, будто ему предложили выбрать себе союзников в стычке между теми, кого он минуту назад считал друзьями. Чуть глубже Соня разглядела низменную потребность. На лице мальчика ничего не отразилось. Генри, как всегда, погружен в океан, который он один видит.

— Точно кофе не хочешь? За счет заведения.

Оуэн открыл рот, Ред сказал что-то — Соня не расслышала.

— Пусть хоть Генри останется. В подсобке есть койка. Потом я его домой доставлю в полной целости и сохранности.

— Давай, парень. — Ред взъерошил волосы мальчика. — Развлекайся. — И обратился к Оуэну: — Готов, дружище? Дядя Ред до утра угощает.

— Не надо, Оуэн, — сказала Соня.

На этот раз он даже не оглянулся.

Женщина стояла в дверях Круглого дома абсолютно неподвижно. Тени в доме скрывали верхнюю часть лица, но он сразу узнал голос. Даже если бы не узнал, то узнал бы по запаху.

— Привет, Скотт, — сказала она.

— Колетта? — Он шагнул вперед, уже готовый сделать шаг назад. — Что ты тут делаешь? Я твоей машины не видел.

— Я ее за домом оставила из-за снега.

У пруда, понял Скотт, вспоминая слова тети Полины. Колетта посторонилась, и он вошел в дом. Где-то внутри тихо и равномерно стучали капли, будто вода лилась на литавры, громким эхом разносясь повсюду. Он снял пальто, набросил на лестничные перила, сбил снег с ботинок, видя, что Колетта наблюдает за ним из прихожей. Неподвижно стоя у стены, она казалась неотъемлемой частью дома, деревянной резьбой или вписанной в каминную раму фигурой, постоянной деталью обстановки. Улыбалась далекой, почти сонной улыбкой, прикрыв глаза, держа в руках какую-то длинную картонную тубу.

— Я тебе кое-что принесла.

Скотт взял тубу, открыл, поймал в ладонь хрусткое содержимое.

— Чертежи?

— В амбаре нашла, — объявила она. — Планы дома.

— Спасибо.

— Не хочешь взглянуть?

Он едва не сказал: «Уже видел», но удержался по некоему внутреннему побуждению. Не имея стола, чтобы расстелить листы, присел на корточки, развернул их на полу. Колетта наклонилась с другой стороны, придерживая за края. На ней была блузка с низким вырезом, легкая не по сезону, особенно при отсутствии отопления в доме, и, когда она нагнулась, Скотт не мог не заметить надутые хирургом груди, пышность которых еще сильнее подчеркивал тугой красный лифчик. Соски напряглись, отвердели, произведя желаемый эффект, несмотря ни на что. Колетта заправила прядь волос за ухо, взглянула на него.

— Видишь? — спросила она, ткнув пальцем в угол чертежа.

Он прочел:

Либо он этой кальки раньше не видел, либо не заметил надписи. Трижды перечитал и поднял глаза на Колетту.

— Может, это мой прапрадед. Он дом выстроил?

— Дом всегда принадлежал вашей семье.

— Тогда почему все это у тебя?

— Я теперь городской историк. — Пожав плечами, Колетта подняла палец, и край листа свернулся. — Рада, что ты вернулся, Скотт. Вообще не должен был уезжать. — Она пошла по коридору, и он понял куда: к столовой. — Даром времени не терял.

— Что?

— Я прочла рассказ, пока ждала. Надеюсь, не возражаешь.

В импровизированном рабочем кабинете, устроенном в столовой, Скотт увидел аккуратно сложенные в стопку страницы отцовской рукописи рядом с надувным матрасом. С другой стороны от него ноутбук с ярко светившимся монитором, наполовину заполненным текстом, где Колетта дошла до конца написанного. Там же стакан и бутылка джина в последних лучах угасавшего солнца.

Дубовая дверь в углу настежь распахнута. Он пошел к ней, закрыл с предельной осторожностью, слыша щелчок замка.

Колетта наблюдала за ним.

— Твой отец обладал хорошей фантазией.

— Видно, это погубило семью.

— Может, я помогу составить картину. Макгуайры всегда покровительствовали искусствам, а мое слабое место — поиски забытых причин. — Она вдруг развернулась, схватив его крепче, чем он ожидал. — И одна из них я.

— Колетта…

— Ш-ш-ш…

— Слушай…

— Помнишь тот вечер, когда ты привез мое бальное платье?

— Прекрати, — слабо выдавил он.

— У нас есть последний шанс. — Вместо легкомысленного флирта в тоне проскользнуло отчаяние. — Знаешь, на этот раз может получиться.

— О чем ты?

Она уже прильнула к его губам, проглотив последние слова, слизнув их мягким языком с привкусом можжевельника. Пятясь вместе с ней по комнате, Скотт реагировал бессознательно, будто во сне. Чувствовал, как опытные пальцы исследуют топографию его тела, пробегают по надувному матрасу, сбрасывают бумаги, листы разлетаются во все стороны, со звоном падает стакан, исчезая с солнечного света.

Нехорошо. Не имеет значения. Теперь совсем другая область сознания взяла происходящее под контроль — некий животный элемент, давно наглухо задавленный лекарствами. Колетта уже навалилась, объяла теплом и тяжестью, тело самостоятельно принимало решения, он не мог им управлять, даже если бы захотел, хотя даже и не хотел. Он хотел пригвоздить ее, сокрушить, раздавить, рвануть за волосы, отказавшись от всяких претензий на неопределенность ради одного жестокого, сильного, бескомпромиссного акта. Который уже осуществился. Разделявшие их одежды как бы растворились, сами по себе спали, осталось лишь опьяняющее ритмичное трение разгоряченной плоти. Скотт просунул руку между ее ногами, сразу почувствовал влажность, протиснулся внутрь. Там было тесно и скользко, она его стиснула с немалой силой. Толкнувшись бедрами, он проник до конца.

— Ох, боже… — Колетта обхватила его ногами, вонзила в спину ногти. — Боже мой… Давай, еще глубже… Сделай мне больно…

Пальцы впились в плечи почти нестерпимо. Он прижал ее к полу, толкнулся сильнее, изо всех сил пошел вниз и вверх. Вскоре они оба, голые, задохнувшиеся и вспотевшие, рванулись друг к другу тяжело дыша, и она закричала.

Не ожидая этого, он остановился, но она вцепилась в него еще крепче, источая всем телом жар сверх всякой лихорадки, словно готовая пламенем вспыхнуть в любую минуту. Когда Скотт дошел до кульминации, она лежала на спине, глотая ртом воздух, глядя в потолок. Дом вокруг них молчал, слушал.

— Сожги, — сказала Колетта.

Оуэн потерял счет выпивке, которой угощал его Ред на четвертом круге. Они приткнулись в углу другого милбернского бара без особой половой дискриминации, где часто подаются сладкие розовые напитки с кусочком ананаса на ободке бокала. В одном конце зала булькал аквариум объемом в двести галлонов, и Оуэн пьяно раздумывал, как себя чувствуешь, когда мир целиком заключается в этой посудине. На дне лежит сундук с сокровищами, да разве золото настоящее?

— Готов повторить? — спросил Ред, стукнув об стол стаканом.

— Мне надо… — «идти» хотел сказать он, но окончание несложной фразы потерялось где-то посередине. Вместо этого Оуэн увидел перед собой новый стаканчик с бурбоном, обычно приятный вид и запах которого вызвал на этот раз легкую тошноту. Бармен наполнил его до краев.

— До донышка, — сказал Ред.

Оуэн перевел взгляд с аквариума на расплывшееся в красноватом тумане лицо Реда на ближнем плане, который сочувственно улыбался, следя за побоищем не на жизнь, а на смерть между командами «Патриотс» и «Редскинс» и время от времени поглядывая на него. Оуэн в данный момент был достаточно пьян, чтобы расспросить о пожарище и поведать о том, что припомнилось во сне о пожаре, но…

Но, возможно, не настолько пьян — что-то остановило его, глубоко внутри посоветовало не затрагивать тему. Почему? Разве Ред не друг? Вроде друг, хотя одновременно кажется, будто на нынешний вечер намечена другая, тайная повестка. Ред намерен его напоить, допытаться, что ему известно про «Бижу».

Зачем?

Непонятно. Из-за своей жены? Чушь. Колетта мужу никогда ничего не расскажет. Хуже всего, что Ред подставляет стакан за стаканом, внимательно следит, чтобы бармен — длинный тощий субъект, которого все зовут «стариком Винсентом», — не запаздывал. Как только они вошли в бар, вручил старику Винсенту платиновую карту VISA и открыл кредит. Еще более или менее трезвый Оуэн разглядел на карточке имя Колетты Макгуайр.

Ничего удивительного. Все полученное Редом после вторичной женитьбы, так или иначе, принадлежит Колетте, то есть городу. Заговаривая о Реде, все вспоминают, что, когда коронер составлял заключение о смерти его первой жены, он был в долгах по уши и приехал с Колеттой сюда без единого пенни в кармане. Машины, дом, костюмы — все связано с Колеттой… и с Милберном. Разорвав эту связь, он лишится остаточных признаков благополучной жизни.

Включая реконструкцию сгоревшего кинотеатра «Бижу».

— Еще? — спросил Ред или старик Винсент, и прямо на глазах так и не разобравшегося Оуэна стакан наполнился, словно по мановению волшебной палочки. Когда был выпит предыдущий? Происходящее смутно видится, как в зеркале в ванной, где надолго пустили горячий душ. Он распознал книжку в бумажной обложке с изображением сурового воина из «Звездных войн», которую старик Винсент мусолил за стойкой. Кажется, «Смертники». Скоро ли в мире останутся одни смертники?

Мир закружился. В стакане, прикрытом каким-то бумажным зонтиком, зазвякали кубики льда. Все кругом приобрело вкус бурбона. Еще разок, и надо отваливать.

— Не волнуйся, — сказал Ред. — Я понял.

— Куда мы?

— Прокатимся.

Оуэн хотел кивнуть, но шейный механизм не сработал, голова не двигалась, мир летал вокруг мячиком. Холод пробил дыру в спиртном тумане, стало ясно, что Ред ведет его из бара к быстро замаячившей перед глазами заснеженной автомобильной стоянке. Он поскользнулся, как на роликах, стараясь за что-нибудь ухватиться. Нащупал плечо Реда, широкое, прочное, как амбарная дверь.

— Ты мне друг, правда?

Ред только усмехнулся чему-то, чего Оуэн не понял, втолкнул его на пассажирское сиденье пикапа. Успев прежде мельком заметить на заднем сиденье фонарь, кобуру и веревку, он вдруг пришел к выводу, что каждая совершенная в жизни ошибка, начиная с впервые украденной жвачки и заканчивая согласием выйти в дверь вслед за Редом, вела его к этой минуте.

— Куда мы?

На этот раз Ред откровенно ответил:

— По лесу погуляем.

Скотт дважды звонил по сотовому, попадая на голосовую почту, и попробовал в третий раз.

— «Фуско», — сказал голос Сони.

— Это я, — сказал он. — Оуэн там?

— Ушел час назад, — ответила она. — Может, раньше. С Редом.

Стоя с трубкой в прихожей, Скотт чувствовал на себе взгляд Колетты, наблюдавшей из двери столовой, подслушивая разговор. Думал, что она еще голая, прикрывает грудь руками. Но когда оглянулся, ее в дверях не было.

— Генри где?

— Здесь, спит в подсобке.

На фоне Сониного голоса звенели стаканы, гудели голоса, раздавался какой-то неопознанный свистящий хрип — нечто вроде статического электричества, подобного корзинке со змеями, которое иногда слышится при межконтинентальных звонках.

— А что?

— Точно не знаю. Если Оуэн вернется, то пусть сразу же мне позвонит.

— Скотт…

— Да?

— Ты из дома звонишь?

— Да, но…

— Ты один?

— Да. Почему ты спрашиваешь?

— Слышишь?

Оба замолчали, прислушались, и он понял, что фоновое шипение стало чуть громче, превратилось в узнаваемый звук. Это был шепот, слишком быстрый, чтобы разобрать слова, подчеркнутые каденции разбиты паузами и вдохами, словно шепчущий не мог вдохнуть полной грудью. Скотт направился через столовую к двери в углу. Шепот зазвучал отчетливей: «…подвал, помогите, пожалуйста», потом еще настойчивей: «…больно, бьет», слова вырывались, сливались воедино: «…страшно, сверло, сердце»… Он протянул руку, приложил ладонь к холодной дверной створке.

— Нет! — Крик в телефонной трубке перешел в оглушительный вопль. — Пожалуйста… не надо!..

Удивленно хмыкнув, Скотт бросил трубку, быстро отдернул руку от двери. Телефон упал на голый деревянный пол возле правой ноги. Он сделал шаг назад, глядя на аппарат с тупым страхом, как на огромное отвратительное насекомое, только что выползшее из-под камня. Хотя треск и шепот вроде прекратились, он не собирался снова брать в руки трубку, по крайней мере в ближайшее время. Пнул ее ногой со всей силой, видя перед собой какую-то реальную многообещающую возможность.

Оглядел пустую столовую — никаких следов Колетты. Видно, вранье, будто он один в доме, в конце концов не вранье.

— Колетта!

Плохо, что он один в доме. Две минуты назад она была с ним. Скотт направился к коридору, ведущему на кухню. Может, ищет там выпивку.

— Колетта!

И кухня пуста, длинная, белая, с голыми полками, скругленными углами. Буфеты и шкафчики закрыты, раковина начищена до блеска.

Он закрыл глаза.

Хорошо видна сквозь закрытые веки фигура Фэрклота у раковины после недавнего очередного убийства. Он про себя задумчиво насвистывает, смывая с рук кровь полицейского, подставляет под струю холодной воды что-то блестящее — шерифский значок, жестяную звезду, — вертит в руках, счищает детской зубной щеткой красное пятно на выгравированных буквах. На глазах у Скотта берет посудное полотенце, насухо вытирает железку, старательно пришпиливает к своей фланелевой рубахе, поднимает сковородку, любуется своим отражением в импровизированном зеркале. Губы расплылись в тупой, безобразной ухмылке, исказившей лицо, как на снимке с задержкой. Скотт мысленно услышал слова, слетевшие с его губ:

— Что скажешь, напарник?

Довольный Фэрклот отстегнул значок и…

Изображение растаяло. Скотт смотрел на собственное отражение в пустом буфете: зритель перед чистым экраном. Черное крыло и Фэрклот, персонаж рассказа, уже стали гораздо реальнее, чем ему поначалу казалось. Он абстрактно задумался, не его ли имел в виду, пробиваясь в Колетту, — другого неизвестного мужчину, наслаждавшегося ее стонами?

Покинув кухню, вернулся по коридору в столовую, где лежали в ожидании на надувном матрасе ноутбук и рукопись. Сел на матрас, глубоко провалился, поставил на колени компьютер. Поза неудобная, ноутбук на коленях качается, но он ничего не замечал, набирая текст.

Скотт остановился, перечитал написанное. Хоть он этого и не задумывал ни для Фэрклота, ни вообще для рассказа, интуитивно понял, что именно так должно быть. Истинный смысл вышел наконец наружу, как заноза, самостоятельно вылезшая из-под кожи. В конечном счете, понял Скотт, Фэрклот сделал это не из-за измены жены, он вовсе не невинная жертва, доведенная до убийства. Возможно, с самого начала был гораздо более темной личностью. Впервые пришло в голову, что не дом подействовал на человека, а…

— А что? — пробормотал Скотт.

Ты всех убил.

Он поднялся, осмотрел свои руки, почти ожидая увидеть наполовину засохшую кровь. Руки были чистые, только сильно дрожали, ладони вспотели.

…мой прапрадед… он выстроил дом…

Дом всегда принадлежал вашей семье…

Взгляд неотвратимо до жути тянется к двери в углу.

Ты сказал: «Я всех убил».

Нет, я сказал…

Дверь снова чуть-чуть приоткрылась.

В конце концов, он Маст.

Ее звали Розмари Карвер.

Дом всегда принадлежал вашей семье.

Он Маст.

Я тоже Маст.

Скотт шагнул к двери, взялся за ребро, теперь совсем гладкое, почти бесформенное. И, как прежде, увидел стенной шкаф, ничего другого. Что увидел отец? Нахлынувшие волны черного океана, столь могучие и сокрушительные, что слов для описания не нашлось? Яростные, ошеломляющие, ужасающие — эпитеты близкие, но не полностью передающие непосредственное ощущение. Ощущение, что ты горишь заживо, подавленный тяжестью своего истинного наследия. Он сжал кулак с невольным криком, со всей силой всадил его в заднюю стенку шкафа, отдернул и снова ударил, быстро, крепко, без колебаний.

Раздался треск.

Он бил и бил.

Назад, вперед — треск. Назад, вперед — треск. Прекрасно, потрясающе: сильно, резко, костяшки лопнули, мазки крови запачкали белую твердую стену, которую все-таки можно пробить.

Дом всегда принадлежал вашей семье.

Что бы ни ушло из семьи, оно должно быть за этой стеной. Что бы он ни унаследовал от отца — мужественность или знание, — оно ушло туда. Вместо него голая стена, в которую надо снова и снова биться до крови, пока…

Треск.

Скотт остановился, очнулся от дымного приступа бешенства, отдернул разбитый кулак, задыхаясь, с онемевшей до плеча рукой. Комната и, возможно, весь дом закружились вокруг.

Он уставился на пробитую в задней стенке дыру с осыпавшимся тонким слоем штукатурки. Шагнул вперед, заглянул внутрь в пространство, ничего не видя.

Внутри была полная чернота.

Оуэн прижался лбом к окну, глядя на заснеженный лес. Прикосновение к стеклу приятно. Ред ехал по заваленной снегом автомагистрали за городом. Было очень темно, колеса фургона то и дело проскальзывали на черных пятнах льда. Ничего. Ред хороший водитель.

— Куда едем? — Кажется, он уже не раз задает этот самый вопрос, а Ред терпеливо кивает на фонарь и оружие на заднем сиденье:

— Оленя выследим. Их там сейчас целая куча.

— Слишком холодно.

— Бред собачий, — презрительно и глухо хмыкнул Ред. — Все дело в инстинкте. Сюда. — Он свернул с шоссе сквозь деревья на проселочную дорогу без знаков и указателей.

Оуэн увидел железные ворота, напоминавшие ворота кладбища, где похоронена его мать и еще кое-что, о чем думать нельзя. Через двадцать-тридцать ярдов мотор задребезжал и заглох. Ред выключил фары, и все погрузилось во тьму. Раздался шорох — рука Реда потянулась к заднему сиденью, — потом вновь послышался непонятный звук, который мог означать что угодно. Оуэна прохватил озноб, абсолютно не связанный с температурой воздуха, идущий из гулко бившегося сердца, отчего он очнулся и протрезвел, а панический страх обострился.

— Слушай, — сказал он, — меня сейчас вырвет.

— Не стесняйся, — донесся из пустоты голос Реда.

Под густым покровом сосен в самом центре лесов Нью-Гэмпшира было так темно, что Оуэн своих рук не видел. «Верхний свет, — вспомнил он с внезапной надеждой. — Загорится, если открыть дверцу. Надо только…»

Он нащупал ручку, дернул, дверца открылась, но что-то не сработало, свет не включился, только ледяной холод пробрался до костей сквозь куртку и кожу. Оуэн закашлялся, брызжа слюной и по-стариковски дрожа.

— Держись, — шепнул голос Реда уже не слева, а спереди, не из машины, смешиваясь с ледяным ветром. — А то покалечишься.

Оуэн шарил в пустоте руками.

— Где свет?

— Я отключил. Чтоб не спугнуть оленя. — Рука схватила Оуэна за локоть, почти больно сжала. — Потише, дай глазам привыкнуть.

Рука выдернула его из кабины, он пошатнулся и чуть не свалился в сугроб. В последнюю секунду обрел равновесие, чувствуя в полной тьме налипший на колени плотный и пушистый снег. В мигнувшем луче фонарика перед ним всплыло лицо Реда, пристальный взгляд равнодушных, невыразительных глаз.

— Поговорим о моей жене, — сказал Ред.

Оуэн тяжело сглотнул. Почему-то до этой минуты отчасти надеялся, что догадка о цели поездки ошибочна, подсказана паранойей. Теперь ясно, что не ошибся. Ред знает. Все знает.

— Не надо, пожалуйста…

— Я тебя любил, как брата. — Голос сладкий, неспешный, слова плавно катятся с языка. — Во всем городе никто так к тебе не относится, даже твой родной брат. Все тебя считают никчемным пьяницей, а я всегда заступался. Постоянно твердил, что они просто не понимают.

— Прости, — прошептал Оуэн. — Слушай, Ред, поверь, это…

— Позабудь обо мне. — Лицо еще сильнее отвердело в слабом свете фонарика. — Поговорим о Колетте.

Оуэн снова сглотнул, чувствуя привкус бурбона, соплей, грязного снега. Неудержимо хочется срыгнуть, только страшно, что, начав, не кончишь. Уже слышны следующие слова Реда: «Я знаю обо всем, что между вами было, поэтому даже не пробуй врать».

— Ты знаешь, — сказал Ред, — что для нее означает проект перестройки «Бижу».

Оуэн заморгал, перестал глотать слюну, думая, что ослышался, и впервые сумел взглянуть в глаза собеседника.

— Что?

— Не прикидывайся глухим, я имею в виду разборку руин сгоревшего кинотеатра. Знаю, вся ваша семья связана с тем пожаром, вам есть о чем горевать и печалиться. Только ты хоть немножечко представляешь себе, как отреагирует моя жена, если пойдут слухи, будто ты и твой мальчишка нашли в яме трупы, которые она скрывала?

Оуэн лишь замотал головой.

— Ты чересчур болтливый, — сказал Ред с сожалением, почти с грустью. — Точно так же, как Делия. Я любил ее, бог свидетель, а она так и не поняла, когда надо язык придержать. Ну, пошли.

Фонарик угас, вновь нахлынула темнота и затопила сцену. Тело Оуэна растопилось, расплавилось и утратило форму под заполнившим ночь шорохом. Ред схватил его за руку, буквально поволок.

— Единственное, чего я не стерплю… ох! — Раздался глухой стук, голос прервался болезненным криком. — Что за черт?..

Снова мигнул фонарик. Оуэн совсем смутно увидел, что Ред стоит перед машиной, наполовину засыпанной снегом. И узнал даже в нынешнем пьяном ступоре «сатурн», взятый напрокат его братом. Но почему машина стоит здесь, посреди неизвестности? Вдруг припомнилось, что Скотт снял старый дом на какое-то время. Оуэн его ни разу не видел по неким причинам, которые сформулировать невозможно из-за старого повторяющегося кошмара, где нечто маячит за окном, окликая его ночью по имени.

Ред наклонился, посветил в кабину «сатурна» фонариком, убеждаясь, что там никого нет. Убедившись, посмотрел на Оуэна.

— Говорят, в этом лесу живут призраки, — сказал он. — Старая тетка Колетты рассказывает, что тут полным-полно неупокоившихся духов, ходячих мертвецов. Куда еще везти самого беспокойного парня из всех, кого я знаю?

— Не понял…

— Поймешь.

— Ред…

— Что, дружище?

— Ты ведь не убьешь меня, правда?

Он только улыбнулся.

Скотту понадобилось тридцать секунд, чтобы вернуться на кухню, схватить ржавый чайник, который может послужить молотком. В умелых и верных руках все превращается в инструмент и орудие.

Чья рука занесла его над тобой?

Бух-трах. Дыра чуть расширилась. Чайник далеко не идеальный таран, но у него хотя бы есть ручка и острый край донышка, сбивающий штукатурку с задней стенки встроенного шкафа, увеличивая пробитое кулаками отверстие.

Бух-трах. Еще шире.

Дыра уже большая, неправильная, продолговатая, напоминающая гигантский абрис деформированной старческой головы, и Скотт начал царапать стену, целиком выламывая пласты пыльного белого материала, обрушивая куски. Стена поддавалась легко и охотно, с готовностью. Он вдохнул холодный, как пары гелия, воздух, словно вырвавшийся сквозь рухнувшую плотину, которая сдерживала невидимую воду, и выдохнул призрачный серебристо-серый туман.

В нос сразу ударил запах, ни с чем не сравнимый, гнилой, затхлый, зловонный, имеющий твердо определенную физическую форму, которую можно вырезать из воздуха и шлепнуть в чашку Петри[16] для дальнейшего исследования. Запах чувствовался не ноздрями, не горлом, не легкими: Скотт как будто впитывал испарявшиеся частицы настоящей человеческой плоти. Он срыгнул в полусжатый кулак, прикрыл рот ладонью, приник к пробитой в стене дыре.

Перед ним сплошная чернота, непонятное, но неоспоримое ощущение широкого открытого пространства целого дома, спрятанного в стенах другого.

Глазами ничего не видно.

В свете фонаря ничего не видно.

Некий внутренний голос шепнул: «Тебе здесь не место».

Разве можно уйти перед самым открытием, что находится по ту сторону? Вспомнились оставшиеся в прихожей чертежи, которые принесла Колетта. Скотт почти бессознательно полез в карман, нащупал тяжелый прямоугольный корпус отцовской зажигалки, вытащил, крутанул пальцем колесико. Сначала посыпались искры, потом вспыхнул высокий язычок яркого пламени и осветил открывшееся мерцающее пространство.

Длинный округлый коридор тянется в бесконечность.

Простой, неотделанный, узкий туннель с бетонным полом. Кажется, будто гладкие, почти круглые черные стены не выкрашены черной краской, а сложены из какого-то природного материала, из субстанции, буквально поглощающей свет. Ни окон, ни дверей. Хотя с виду коридор прямой, в нем угадываются изгибы там, куда не проникает свет зажигалки.

При виде реального помещения возникли другие сомнения. Может, именно это пространство, точно описанное отцом, было последним, что мужчины по фамилии Маст видели перед полной потерей рассудка. Теперь он сам его видит. Раньше видел, очнулся с уверенностью, что это галлюцинация, а вдруг это было последнее предупреждение, которое обязательно следовало учесть? Бросить рукопись, прекратить работу, перестать думать о Фэрклоте, о его связи с Розмари Карвер и ее отцом…

Серийный убийца Фэрклот затаскивал сюда своих жертв.

Но ведь на самом деле не Фэрклот, правда? Нет, Фэрклот — марионетка, вымышленный персонаж, окрашенный чем-то гораздо более темным.

Скотт пролез в проделанную дыру и попал на ту сторону, в черное крыло.

Оглядел расширившийся коридор — стен не видно. Нога наткнулась на полу на что-то твердое, он едва не упал, наклонился, видя кожаный башмак без шнурков, запыленный и съеденный временем. Сколько ему лет? Неизвестно. Дальше широкий туннель идет влево. Он повернул, заметил краем глаза отметину на стене — царапины на черной поверхности, на уровне плеча.

Поближе поднес зажигалку, разглядел число 18… Остальное слишком выцвело или стерто, будто кто-то исправлял неаккуратную надпись. Глядя под ноги, чтобы опять не споткнуться, увидел огромное коричневое пятно на бетоне, расползшееся во все стороны, и инстинктивно понял, что это засохшая кровь в форме созвездия, столь же старая, как сам бетонный пол.

Осторожно ступая, двинулся по коридору налево и чуть не наткнулся на ряд стальных прутьев вроде зарешеченной двери тюремной камеры. Она была не заперта, и он ее открыл. Громкий скрип старого железа заскрежетал в ушах, пальцы нащупали чешуйки ржавчины. С той стороны открылось еще более обширное пространство. Скотт быстро уяснил планировку, несмотря на скудный мерцающий свет.

Помещение делилось на какие-то стойла с обеих сторон, не столь черные, как стены вокруг, огражденные невысокими крепкими деревянными перегородками с задвигающимися снаружи засовами. В каждой ячейке виден грязный пол, ржавые, вделанные в стены цепи с тяжелыми оковами на концах. По углам на пыльной старой соломе валяются высохшие за столетие жестяные миски и кружки. В одном отсеке лежит растрепанный бесцветный предмет, в котором Скотт, приглядевшись поближе, распознал детскую куклу. Над ней на светлой деревянной стенке нацарапано:

Кривые корявые буквы оборвались в пустоте.

Он посмотрел вперед. В дальнем конце помещения стоял верстак с тщательно ошкуренными краями. Ближе стали видны аккуратно разложенные инструменты в организованном рабочем порядке. Острые инструменты, каких не найдешь в Круглом доме: топоры, сверла, целый арсенал молотков и резцов, тиски, плоскогубцы, клещи, щипцы, болты. Дальше какие-то архаичные орудия, для которых требуется новый словарь: тесло, дыба, другие предметы, еще старее и загадочнее, не получившие названий после их изобретения тысячу лет назад. Их определяет предназначение для адских пыток. Была там печурка вроде кузнечного горна рядом с набором расставленных черных железных прутов, клейма, кочерги, длинные когтистые металлические подставки для дров, надувные мехи, сыпучая скользкая куча бывшего угля. На крючке, вбитом в стену, висел кожаный фартук с широкими завязками и массивными металлическими застежками, сплошь покрытый засохшими коричневыми слоями, наверняка способный самостоятельно устоять на полу.

Скотт взял увесистый молоток со стальной шипованной головкой, прочел имя, выжженное на деревянной ручке:

Зажигалка мигнула и вновь ярко вспыхнула.

Теперь на ручке прочиталось:

Не выпуская молоток из рук, он оглядел стойла, грубо прикинул их количество, оценивая, на сколько человек рассчитано помещение. Восемь ячеек, в каждой по два набора цепей. Скотт представил себе самого старшего предка, Джоэла Таунсли Маста, стоявшего у истоков семейной линии, который вел здесь свою тайную жизнь. В одном кожаном фартуке, потея в оранжевом свете горна, он делал свое дело среди умоляющих воплей, стонов и слез.

Под ногой что-то звякнуло — железное кольцо квадратной крышки подвального люка из твердого дерева.

Скотт схватился за кольцо и дернул.

Слишком тяжело. Дверца не открылась и даже не дрогнула.

Он закряхтел в последней попытке, плечевые и поясничные мышцы возмущенно заныли. Крышка неожиданно подалась, взвизгнув старыми петлями, и распахнулась.

Скотт присел, подпирая ее коленом, опустил в темноту зажигалку, но безрезультатно. Высветилась только самая верхняя часть ржавой трубы, отвесно уходившей вниз.

Оттуда пахло сыростью.

Слышалось тихое, но безошибочное журчание воды. То ли подземный колодец, то ли…

Это основано на незавершенной истории, записанной его прадедом, по словам тети Полины.

Впереди в последнем отсеке что-то шевельнулось.

Скотт затаил дыхание, слыша медленный треск, который почти сразу умолк. Поднял зажигалку повыше, будто от этого свет стал бы ярче. Вместо того огонек совсем погас.

Ох, боже!..

Из темноты протянулись руки, проехались метелками из промасленных перьев по лицу, по щекам, по затылку. Крикнуть не удалось. Ладони дотронулись до носа. Скотт хотел их стряхнуть и попал в пустоту, неосязаемую, как паутина. В черноте шарили другие липкие, жадные пальцы, но он, вырываясь, хватал только воздух.

Зажигалка еще в руке. Он чиркнул колесиком, вылетели искры, в тот же миг вокруг замелькали изголодавшиеся лица с пустыми глазницами, с прилипшими к черепам клочками волос, прикованные в стойлах в ожидании дальнейших мук или смерти. Потрескавшиеся губы одновременно открылись, молча произнося его имя.

— Нет, — сказал он, тряся головой.

Неуклюже, слепо побежал, вытянув перед собой одну руку, устремляясь туда, где черное крыло примыкает к дому.

Голоса звучали все громче, Скотт бежал все быстрее, смахивая с себя призрачные прикосновения и по-прежнему ничего не нащупывая.

Оуэн слепо брел по темному лесу, проваливаясь и застревая в снегу. Живот болел, в груди жгло, но он шел неведомо куда, зная только, что надо идти.

На шею легла влажная рука с кислым запахом и острыми обломанными ногтями. Чувствовалось, как кончики пальцев лезут под подбородок, то ли душат, то ли ласкают, тянут назад голову, обнажая горло. Оуэн с воплем оглянулся, но глаза до краев наполнила ночная тьма.

— Оуэн! — Это Ред кричит. — Тащи сюда свою задницу! — Раздался стук, и Ред вскрикнул от боли и неожиданности. — Ох, черт! Что за дерьмо? Мать твою…

Оуэн прорывался вперед, вытянув руки, раздвигая сосновые ветки. Что бы ни было в лесу за спиной, обогнать его нет реального шанса. Не потому, что он хорошо разглядел, даже когда рука стиснула горло, а потому, что знает, и на каком-то примитивном уровне всегда знал, что это такое.

Мужчина.

Мужчина из песни дедушки Томми.

Длинный, длинный дядька в черном…

Он сморщился. Острая ветка больно царапнула щеку, глаза наполнились слезами. Как глупо, как глупо было брать гитару и петь песню дедушки Томми!

Боже милостивый, неужели он вернул его, просто спев песню? Даже не помнится, что его на это толкнуло. На него просто что-то нашло, он, не думая, шел напролом, но…

Издали донесся смех. Оуэн оглянулся, подняв плечи, вгляделся в темноту, из которой вышел. Реда больше не слышно, в данный момент ничего не слышно, кроме грохота сердца и собственного тяжелого дыхания. Горло перехвачено, грудь сжала паника.

Плохо, черт побери. Слишком плохо.

Длинный, длинный…

Ноги ослабли, задрожали, раскисли, колени не работают. Что-то молча приближается сзади из леса, преследует, загоняет глубже в чащу. Куда и зачем?

По спине волнами бежал озноб страха. Вдруг показалось, что с минуты на минуту он полностью утратит контроль над ситуацией. Вспоминая песню, которую пел ему дедушка Томми, Оуэн чувствовал себя перепуганным слабым ребенком, спрятавшимся в коже взрослого мужчины. Кстати, что было с дедушкой Томми, когда он, побледнев и боясь до безумия, пел песню маленькому внуку? Пальцы старого дурака так тряслись, что он с трудом брал верные аккорды.

Кто-то движется в деревьях позади, треща ветками. Оуэн задержал дыхание, невольно издал тихий, жалобный стон. Шум приблизился. Вот оно. Он почти в истерике ощутил внизу живота ужасающую пустоту, будто обмочился или истекает кровью. Справа заскрипели шаги, глухо топоча по снегу.

— Оуэн!..

Ред налетел на него, чуть не сбив с ног, схватил за шиворот, пригнул к мокрому снегу.

— А?

— Присядь! Слышишь? — шепнул он ему на ухо дрожащим голосом. — Замри.

— Ред…

— Я видел, — прошипел тот. — Слышал сукина сына. Вон в тех деревьях.

— Надо убираться отсюда. — Глаза Оуэна выпучились, достигли размеров аквариума, хотя ночь все равно не вместили. — Это не человек.

Ред ничего не сказал, скорчился рядом с ним на снегу, пристально глядя на купы деревьев, откуда они только что вышли. Поднявшийся за спиной ветер подул в ту сторону, и Оуэн подумал: «Ветер разнесет наш запах. Он учует».

Ред крепко толкнул его локтем.

— Туда смотри.

Оуэн заметил у него в руке что-то вроде перочинного ножа, указывающего в глубь чащи.

— Там за склоном, должно быть, поляна. Я огни вижу.

Оуэн глянул и тоже увидел желтые и белые огни, мерцающие за кривыми ветвями, как дешевые украшения. В то же время в лесу возобновился шум, приближалось неуклюжее шарканье. Практически не подумав, он сорвался с места, поймал равновесие, завилял к склону, к свету.

Не оглядывайся. Не оглядывайся.

Снег под ногами почти сразу стал мокрым, глубоким, непроходимым. Позади слышался хрип Реда — более крупный мужчина с трудом прокладывал себе путь. На земле был бы быстрее, мощнее, проворнее, даже в темноте — многолетний опыт профессионального футболиста наделил его внутренней силой.

Но почва под ногами неровная.

Оуэн услыхал стук упавшего тела.

И оглянулся.

Постоял пару секунд, задыхаясь и глядя, как Ред барахтается в снегу, пытаясь подняться. У него что-то случилось с ногой — то ли на камень наткнулся, то ли запутался в древесных корнях, скрытых под двойным предательским слоем снега и темноты, и вывихнул щиколотку. Он бормотал про себя, чертыхался, растирал лодыжку, умудрился все-таки встать, полез в карман за сотовым телефоном и выронил в снег.

— Мать твою, — выругался он, наклонился в поисках трубки с истерическим смехом. Еще искал, когда с сосновой ветки с легким треском рухнул тяжелый влажный снежный ком.

Деревья позади раздвинулись. Он резко оглянулся на шорох, открыл рот, хотел что-то сказать и увидел. Попробовал выпрямиться, пополз вперед, хватаясь за снег. Вскинул голову, встретился взглядом с Оуэном, сказал:

— Помоги.

Что-то бросилось на него сверху с гулким мокрым шлепком, словно грязный ковер. Из-под ковра послышалось, как что-то тяжелое безжизненно ударилось в снег.

Оуэн покатился со склона к огням.

И больше не оглядывался.

Скотт выкатился из черного крыла, свет в столовой ослепил глаза, как дневной. Захлопнул за собой дубовую дверь, подхватил с пола сотовый. Кнопки размером с булавочную головку слишком малы для трясущихся пальцев. Сотовые телефоны не предназначены для неотложных случаев. Он с большим трудом набрал номер.

— Полиция округа.

— Это Скотт Маст. Мне надо поговорить с шерифом.

— Скотт Маст?

— Да-да…

— Пожалуйста, повторите по буквам.

— М-а-с-т, — почти прокричал он. — Боже мой, Маст! Мне надо срочно поговорить с шерифом Митчеллом.

Последовала долгая пауза, жестяная музыка в ожидании соединения. Скотт стоял в дальнем конце столовой, уставившись на угловую дверь. Необходимо убраться отсюда. Он открыл то, что хотел, — само крыло и конец истории. Как только шериф явится осматривать старую постройку, начнется следствие, возможно, в стойлах найдут человеческие останки — безусловно, вполне достаточно для того…

— Алло, — сказал резкий голос, который он не узнал, хотя это должен быть Лонни Митчелл.

— Хочу сообщить… — О чем? — Я здесь… в доме к северу от города… нашел то, что вы должны увидеть.

— В данный момент мы заняты, мистер Маст. Вы на улицу не выглядывали?

— Дело серьезное.

— Что такое?

— Долго рассказывать. Нельзя ли кого-нибудь сюда прислать?

— У нас кадров сейчас не хватает, — объяснил шериф. — Почти двести домов остались без отопления и электричества. Все сотрудники помогают людям перебраться в безопасное место, пока хуже не стало.

— Дело срочное, — твердил Скотт, и, видно, в его голосе слышалось то, чего не выражали слова, ибо шериф вздохнул:

— Что там у вас стряслось?

Он сделал медленный, глубокий вдох, понимая, что это, возможно, единственный шанс объясниться.

— Здесь, в нашем старом фамильном доме, за одной стеной есть большое добавочное помещение. Я сегодня его обнаружил, забрался туда, осмотрелся. По-моему, там что-то вроде камеры пыток.

Молчание в трубке.

— Алло! Вы слушаете?

— Я сегодня не расположен к шуткам, мистер Маст.

— Постойте…

— Обождите до завтра. Завтра, если еще будете живы, приеду, посмотрю на камеру пыток. Годится?

— Нет…

В трубке щелкнуло.

Скотт тупо смотрел в пустую комнату, на дверь в углу, в снежную ночь за окном. До города тридцать миль, по такой погоде без подходящей одежды не добраться.

Другой вариант — здесь остаться.

Он прошелся по первому этажу, везде включая свет. Не имея ни фонаря, ни переносной лампы, превращал дом в гигантский светильник, надеясь выйти на дорогу к машине. Надел пальто, шапку, ботинки, не надел перчатки, выскочил в дверь из прихожей, осторожно спустился по лестнице, где в лицо била жесткая снежная крупа.

Надо терпеть. До цивилизации далеко.

Как только вышел наружу, Круглый дом, несмотря на внутреннюю иллюминацию, навис над ним темной глыбой, демонстрируя свое угрожающее присутствие. Его бесформенные очертания стали еще крупнее. Снег, лежавший у парадного по щиколотку, углубился по колено, но Скотт брел, утопая в белой пудре, прекрасно понимая, что по дороге не проехать, даже если удастся вывести автомобиль.

Что сказала про свою машину Колетта?

За домом оставила.

Он приложил ко рту рупором руки.

— Колетта!.. — Окружающий лес поглотил его голос, до невозможности слабый и тонкий в ночи. — Колетта!

Он пошел вокруг дома. Огромные стены тянутся бесконечно, черное крыло существует, прячется где-то внутри за досками и каменной кладкой, пульсирует, как пустое, напоенное ядом сердце. Земля под снегом пошла вниз. Наконец, он увидел наружный западный угол здания на границе ночи, как конечный форпост, за которым ничего больше нет. В звездном свете что-то замерцало вдали — замерзший пруд.

Ботинок скользнул на примятом снегу — в автомобильной колее.

Он прошел по ней двадцать ярдов до голого пятна, где явно до самого недавнего времени стояла машина. Теперь ее нет, другая колея, более свежая, тянется в противоположную сторону. Кажется, в чистом зимнем воздухе еще чувствуется запах выхлопных газов, хотя света фар нигде вокруг не видно. Удивительно, что она вообще отыскала дорогу, но если это ей удалось…

Вновь повернув к дому, Скотт ощутил в темноте удар в плечо.

Остановился, поднял голову, посмотрел.

Это была нога.

«Вовсе не то, что кажется, — промелькнуло в мозгу. — Не может быть то, что кажется, потому что кажется, будто это…»

Налетел ветер, тело Колетты слегка повернулось на веревке, соединявшей шею с тремя верхними ветками дерева. Ноги болтались на уровне лица Скотта. Одна туфля свалилась, обнажив ступню в чулке. Ветер спутал волосы в заснеженный ком, свесившийся на один глаз, оставив открытым другой, остекленевший, устремленный вниз.

Земля под ногами треснула, раскололась, разъехалась в диаметрально противоположные стороны, увлекая его за собой. На одной стороне безумие, на другой — логическая связность. Уже ясно, куда он клонится, и ничего нельзя сделать.

Можно. Соберись, возьми себя в руки.

Смешно. Он теряет рассудок, слепо катится в бездну. Слишком поздно. Ветер сменил направление, ее лицо отвернулось со скрипом, хотя единственный открытый глаз по-прежнему смотрел на него. Скотт закусил губу, мысли возвращались если не в нормальное, то хотя бы в связное состояние.

Колетта, кто с тобой это сделал?

Ветер взметнул обвисшие волосы, закрывшие второй глаз. Веревка закрутилась, заскрипела.

Или она это сама с собой сделала?

Он оглянулся на голое место, откуда шли следы шин. Кто-то был здесь, наткнулся на Колетту, набросился, накинул веревку, вздернул на дерево, оставил висеть, сам сел в машину и… и…

Она вновь повернулась на ветру.

Ее надо снять.

Он заставил себя дотянуться до тела. До узла осталось лишь несколько футов — непреодолимое расстояние. Кажется, узел уже ослаб, веревка поддается под тяжестью мертвого тела. Неизвестно, как справиться без ножа, без пилы, без какой-нибудь лестницы. Вспомнились острые инструменты в черном крыле. А на кухне? Найдется что-нибудь подходящее?

Он направился к дому, ставя одну ногу перед другой, с максимально возможной скоростью шагая по снегу, и услышал за спиной, как что-то упало.

Остановился и оглянулся.

Веревка оборвалась. Колетта лежала в сугробе, по-прежнему с петлей на шее. Он добрался обратно, наклонился, приготовился поднять тело и услышал… Что?

Что-то. Слабое шипение воздуха, вышедшего из легких.

Скотт сморгнул, вытаращил глаза.

Одно веко чуть дернулось.

— Колетта… — Снова собрался схватить ее, заколебался — вдруг сломана шея — и понял, что готов рискнуть. Если все произошло только что, есть шанс вернуть ее к жизни. — Давай, девочка. Держись. Обожди.

Ну и слова нашел, ослиная задница.

Он уложил ее на спину, приложил пальцы к горлу, но руки онемели, ничего не чувствуют. Надо отнести ее в дом.

Времени нет.

На его работе обязательно требуется владеть приемами реанимации, иначе компания не оплачивает страховку. Он запрокинул ей голову, прижался ртом к холодным губам, к безжизненной плоти, дважды выдохнул, приложил к груди обе ладони одну на другую и крепко нажал тридцать раз. Что-то треснуло — ребра. Вновь вернулся к губам. Два выдоха. Тридцать нажатий. Проверил пульс, не нашел, желая возложить вину на замерзшие пальцы. Долго продолжать? Пока не придет помощь.

Выдох. Массаж. Пульс. Ничего. Вдали поднялся ветер, как бы питая особый интерес к его неудачным попыткам, швырнул снег в лицо и затих. Колетта смотрела на него незрячими глазами.

Но я ее заставил издать звук. Могу поклясться, видел дрогнувшее веко.

Нажатие. Выдох.

Пока не придет помощь.

Хорошо.

Он продолжал массаж, уже ощущая усталость в суставах, но все-таки нажимал. Не потому, что это имело какое-нибудь значение, а потому, что больше нечего было делать. Движения замедлялись на холоде. Понятно, до города ни за что не дойти.

Вскоре он понес ее в дом.

Притащив тело в столовую, Скотт взял кухонный нож и разрезал веревку на шее, уже начав думать о Колетте как о теле. Когда исчезает пульс и дыхание, остается просто тело, правда? И весь на свете опыт Красного Креста не превратит тело опять в человека.

Он опустил его на надувной матрас, схватил сотовый телефон. В батарейке на дисплее остались еще две полоски, но когда он набрал номер службы спасения, на экранчике возникла надпись «Нет связи».

Скотт встал на колени, снова принялся за работу, постепенно сокращая число выдохов и нажатий, пока плечи не загорелись, а мышцы ослабли. Наконец остановился. Никто его не упрекнет. Никаких больше вопросов о сердечном ритме и дыхании. В определенный момент останавливаешься, потому что это ты, потому что ты совсем один, потому что ничего не можешь больше сделать.

Накрыл тело спальным мешком, снова взял телефон, набрал 911 и стал ждать и ждать.

В голове кишмя кишели вопросы. Кто с ней это сделал? Если сама, то почему, и почему сегодня? Зачем сделала это здесь, возле дома? Что стало с ее машиной?

«Нет связи».

Невозможно забыть лиловую борозду на горле, похожую на вытатуированное ожерелье. Наконец перестал о ней думать, прошел через столовую к спальному мешку, наброшенному на фигуру на надувном матрасе. Открыл лицо, заставил себя посмотреть в распахнутые глаза. Одна рука свесилась с матраса ладонью вверх, как бы прося милостыню. Сквозь приоткрытые губы виден язык. Конечно, труп тяжелый, и до сих пор есть сомнения, стоило ли приносить его в дом. Скотт сидел так, кажется, долго, слушая стук снежинок в оконное стекло, которые заглядывали в него тысячью глаз.

Взглянув на перевернутую руку, впервые реально рассмотрел шрам на внутренней стороне запястья. Плоть разрезана крестом — длинная линия сверху вниз и короткая поперек. Когда она сделала это, давно? Была ли это первая попытка, или предпринимались другие, не оставившие столь заметных следов? Кто спас ее в тот раз, или она, вскрыв вены и увидев расплывавшиеся в горячей ванне розовые облачка, сама вызвала скорую?

Скотт провел по шраму указательным пальцем.

Вдруг она сейчас сядет и схватит меня?

Он отшатнулся. Нервы нынче совсем расходились. Вдруг не захотелось находиться в одной комнате с трупом, тем более сегодня, в этом доме. Он встал и заключил с собой сделку: пройтись еще раз по первому этажу, обдумать варианты и, если ничего лучшего не придумается, завернуть ее и унести отсюда. Может быть, на шоссе сотовая связь восстановится.

Скотт попятился из комнаты, не сводя с мертвой Колетты глаз. Слишком поздно сообразил, что, торопясь убраться, не прикрыл лицо. Мертвые глаза смотрели на него слепым обвиняющим взглядом. Выбравшись из их поля зрения в прихожую, он почувствовал себя чуть увереннее и, почти машинально, вновь вытащил трубку, вновь позвонил шерифу, уже обдумывая, как будет уносить тело. Лучше засунуть в спальный мешок. Если не смотреть в лицо…

В трубке раздался гудок. Произошло соединение.

— Полиция округа.

— Это снова Скотт Маст. Мне нужно поговорить с шерифом.

Даже при слабом сигнале явственно прозвучал вздох.

— Простите, мистер Маст, но шериф…

— У меня здесь труп.

Чувствовалось, как телефонистка на коммутаторе переваривает сообщение.

— Что вы сказали?

— Вы не ослышались.

— Обождите.

В ожидании Скотт прошел из прихожей на площадку первого этажа, взглянул вверх на длинную лестницу. Давно не поднимался наверх. Фактически в доме есть комнаты, запертые и открытые, куда он вообще еще не заглядывал. Возможно, их десятки. Хранящиеся в них тайны останутся тайнами, по крайней мере для него. Вспомнилась эпитафия на могиле матери: «В доме Отца Моего обителей много».

— Мистер Маст? Что там за чертовщина у вас происходит? — Нетерпеливый тон шерифа Митчелла теперь граничил с бешеной яростью. — Что за труп?

— Я нашел его висящим на дереве, — быстро затараторил Скотт, не обращая внимания, что слова сливаются. — Старался оживить, реанимировать, но…

— Самоубийство? — Даже злость не скрыла, что известие произвело впечатление. — Личность вам известна?

— Колетта Макгуайр.

— Ох… — Потом Митчелл тихо пробормотал, ни к кому конкретно не обращаясь: — Вот черт… Точно?

— Она здесь, — сказал Скотт. — Я принес ее в дом. Не знал, что еще делать. Старался куда-нибудь дозвониться, но мой сотовый не работает в такую погоду.

— Где вы?

— В Круглом доме, в старом доме за городом. Надо ехать по двенадцатому хайвею на север… там проселочная дорога… — Он сбился, не в силах дать дальнейшие указания, и мысленно выпалил: «Где погиб мой отец».

— Знаю, — сказал шериф Митчелл. — И вы там один?

— Да.

— Хорошо. Выезжаю. Должно быть, уйдет время. А вы просто сидите на месте, ладно?

— Ладно, — кивнул Скотт. Отложил телефон, сел на нижнюю ступеньку и стал ждать.

Прошел час.

Сам того не замечая, он побрел по прихожей и прилегающим коридорам, свернул за самый дальний угол первого этажа, избегая столовой, без крайней необходимости не желая туда возвращаться.

Держал в руке сотовый, то и дело открывал крышку, убеждаясь, что в батарее еще остается заряд на случай, если Митчелл вдруг перезвонит. Но телефон молчал.

Избегая столовой, он вдруг осознал, что старается по возможности вообще не соприкасаться с домом, держась посреди коридоров, не приближаясь к слегка скругленным стенам, проходя лишь в те двери, которые не приходится открывать. Шагал без остановки, не присев ни разу, бесконечно кружил и оглядывался через плечо, проверял телефон и снова его прятал, снова выходил в прихожую, в коридор и на кухню, мечтая как-нибудь увидеть все в целом. Старался не смотреть на круглые углы между стеной и полом, не поднимал глаза вверх.

Виден конец коридора, столовая, серый край матраса за дверью.

Он повернул обратно.

Никакой разницы. Все равно чувствуется, что она там, наполовину прикрытая спальным мешком, со склоненной набок головой, с синяком на шее, поджидает его. Ради бога, почему нельзя было закрыть лицо?

Закрой сейчас. Просто зайди.

Вместо этого он вернулся на кухню, сварил кофе, но из кофеварки вылился черный поток, густой, как сироп, слишком горький, чтобы пить. Он вытащил сеточку, видя, что нечаянно наполнил ее доверху, и вывалил гущу в мусорное ведро, смыв остатки в раковину. Позади в кухонной двери что-то скользнуло по стене — должно быть, тень дерева в свете парадного. Он уставился на стену, ожидая повторения. Ничего больше не было.

Когда зазвонил телефон, почти выкрикнул:

— Да!

— Я бы самолично надрал вам задницу! — прорычал в трубке голос, едва похожий на шерифа Митчелла, с каким-то звериным оттенком. — За каким чертом выкидывать первоапрельские шутки, Маст?

— Что?..

— Именно сегодня, ни раньше, ни позже, вдобавок ко всему остальному дерьму! Если б я не был сейчас так занят, сам вас в тюрьму отволок бы.

— Постойте, — сказал Скотт, — я не понимаю…

— Вы объявили, будто обнаружили тело Колетты Макгуайр. Думали, это очень смешно? Такое у вас извращенное чувство юмора?

— Я не шучу, шериф, и не вру. Труп у меня в столовой.

— Вот как? Тогда, может быть, объясните, почему Колетта Макгуайр стоит у меня в кабинете?

Скотт не мог вдохнуть. Пальцы потеряли чувствительность, казалось, будто телефон самостоятельно прижимается к уху. В трубке послышался шорох, на том конце ее передали из рук в руки.

— Алло, — сказал женский голос. — Скотт?

Он узнал его сразу, по крайней мере, той областью мозга, которая занимается исключительно фактами. Попытался произнести ее имя и застрял на первой согласной.

— Что происходит? — спросила Колетта. — Шериф Митчелл рассказывает, будто ты позвонил, сообщил, что нашел меня мертвой…

Теперь все мышцы руки вышли из-под контроля. Он смутно чувствовал, как трубка медленно съезжает с уха, цепляется на мгновение за обшлаг рубашки, словно реквизит фокусника-любителя, демонстрирующего свою ловкость, и падает на пол.

В дальнем конце коридора со стороны столовой раздался стук.

Он распахнул парадную дверь и вывалился наружу, не чувствуя холода.

На чисто физическом уровне вообще ничего не чувствовал. Фактически казалось, что весь сенсорный механизм мозга отключился, заглох, нет связи. Осталась только земля под ногами и расстояние, на которое можно отойти от дома.

Известно, что прокатная машина где-то на дороге, и он теперь уверен, что сможет самостоятельно откопать ее из-под снега, если придется, голыми руками. Зрение заключило собственную сделку с ночью, проглатывая необъятную черноту в обмен на смутный, но адекватный обзор территории. Он двигался как машина, механизм, состоящий исключительно из рычагов и поршней, не способный дойти до изнеможения. Даже если бы это стоило некоей незаменимой доли человечности, решил просто идти.

Через пять минут прозвонил сотовый.

Скотт пошатнулся, задохнулся, выхватил из кармана трубку, круто оглянулся на дом, глухо светившийся всеми горевшими лампами среди деревьев, зовя его назад, как маяк. Возясь с кнопками, предназначенными для детских пальчиков, выдавил в микрофон нечто похожее на слово.

— Скотт!.. — Это была Соня. — Скотт, ты меня слышишь?

Он что-то неразборчиво буркнул.

— С тобой все в порядке?

Он споткнулся, озадаченный вопросом, глядя на маячивший перед ним освещенный дисплей телефона, как на какое-то фосфоресцирующее глубоководное существо.

— Нет.

— Где ты?

— На дороге… у шоссе…

— Я еду.

— Дорогу замело.

— Подойди как можно ближе к хайвею, — велела она. — Жди меня, понял? Не уходи никуда.

И исчезла, вновь оставив его на своем собственном попечении. Холод добрался до костей, до плеч, колен, костяшек пальцев, наполнив их серебром. Он сунул телефон в карман, сжал кулаки и пошел дальше в ночь, не обращая внимания на наждачный скрежет в легких, игнорируя все, кроме дороги. Говорил себе, что может идти вечно, лишь бы убраться подальше от дома, от того, что находится в нем.

В лесу что-то затрещало, достаточно громко, чтобы услышать даже сквозь хриплое дыхание. Сухие сосновые ветки хрустели, ломались, словно нечто выворачивало с корнями целые деревья. Скотт различил общие очертания, слишком крупные для оленя. Нечто стояло, выпрямившись, наблюдая за ним.

Обман зрения.

Как бы в ответ глаза заслезились, прояснились, и он в пронзительный миг абсолютно четко увидел силуэт фигуры, сгорбившейся перед ним на дороге. Мужчина присел на снегу, как животное, спустив штаны до щиколоток. Через секунду поднялся, и перед Скоттом предстал гигант футов семи ростом. Штаны еще спущены, огромный необрезанный пенис болтался между бледными ляжками обрывком веревки длиной, пожалуй, в фут от корня до головки. Голова пошла кругом на грани безумия, замелькали абсурдные воспоминания о легендарных исторических пенисах, например Джона Диллинджера[17] или Наполеона. Давайте восславим великие пенисы, мысленно провозгласил Скотт, и испугал самого себя истерическим, каркающим смешком.

Мужчина поднял голову, посмотрел на Скотта, широко ухмыльнулся, как бы оценив шутку. Гордо оглянулся на оставленную им гигантскую окровавленную дымящуюся кучу, зачерпнул пригоршню снега, вытерся, отшвырнул снежок в лес и натянул штаны. Он стоял на дороге все с той же ухмылкой, а части его тела находились в непрерывном движении: руки, ноги, даже туловище подергивались и вертелись, словно в плоти кишели личинки.

Глядя на него, Скотт чувствовал, как фигура колеблется, становится прозрачной.

Завертелся ветер, скрыл ее с глаз.

За ней стояла прокатная машина.

Скотт потерял счет времени. Абсолютно не представлял, долго ли тут стоит, сунув под мышки голые руки, притоптывая для согрева ногами, дрожа до боли в ребрах и ужасной усталости мышц живота. Не проехало ни одной машины, ничто не шевелилось, кроме него и равнодушно гаснущего света звезд за миллионы миль. Только он и пустая дорога, безжизненная, как история. Через какой-то промежуток времени он почти решил вернуться к прокатному автомобилю, снова попробовать запустить мотор или хоть обогреватель включить, но побоялся пропустить Соню.

Побоялся того, что, возможно, увидит в лесу.

Наконец, прождав целую жизнь, увидел вдали фары, которые набирали яркость и силу, бросая на дорогу новые тени. Гул мотора приблизился, машина подкатила. За рулем сидела Соня в черной вязаной шапке, из-под которой выбились пряди волос. Вытаращила на него глаза на манер женщины, притормозившей на месте аварии.

— Скотт! У тебя жуткий вид!

Он попробовал что-то сказать и не смог — слишком сильно дрожал и голос потерял. Упав на сиденье, ощутил лишь тепло, и в тот же миг ночные кошмары смыла волна первичной благодарности.

— Держи кофе. — Она взяла хромированный термос, стоявший между сиденьями, налила ему чашку. По-прежнему трясясь, Скотт поднес ее к губам и стал глотать горячую крепкую жидкость, пока не начал таять лед в горле. Благодарное бормотание прозвучало, как непокорный гвоздь, вытаскиваемый железным ломом. В суставах пальцев медленно и методично разливалась боль. Светящиеся часы на приборной доске показывали 01:14.

— Мы застряли, выехав из бара, — сказала Соня. — Мне пришлось выйти, откапывать.

— Кто «мы»?

— Со мной Генри был. Я его к своему отцу отвезла. Эрл присмотрит за ним.

— Где мой брат?

Она на него посмотрела, возможно, пожала плечами — в плотном пальто трудно сказать.

— Точно не знаю. — Глаза из-под челки пристально его разглядывали, глубокий вопросительный взгляд пробил в нем какую-то брешь, чего не смог сделать кофе. Слова полились без дальнейших понуканий. И Скотт все рассказал — о находке черного крыла и тела Колетты, о том, как услышал ее голос по телефону. Докладывал с минимальным выражением, отстраненно излагая события, эмоциональная составляющая которых так же онемела, как внутренность его тела.

Когда закончил, Соня медленно проговорила:

— Что с тобой происходит?

— Разве не видно? — Он вытащил сотовый. — Потерял рассудок.

— Кому звонишь?

— Шерифу.

Она выхватила у него телефон так внезапно, что он покорился.

— Подожди.

Скотт нахмурился.

— Чего? — И впервые заметил, что они едут по шоссе к северу, а не к югу. — Почему мы не возвращаемся в город?

Соня глубоко вдохнула и медленно выдохнула через несколько секунд. Когда снова заговорила, голос звучал иначе, незнакомо, как у того, кто ведет ночью машину и чье лицо видно только частично.

— Ты должен кое-что увидеть.

— Где?

— Однажды твой отец зашел в бар, — сказала она. — Это было около года назад, прошлой зимой, и мы с ним там сидели одни. Он пробыл несколько часов… кое-что рассказал. Взял с меня обещание никогда никому не говорить, особенно тебе и Оуэну. — Она говорила очень медленно, почти с болезненной целеустремленностью. — Но я вряд ли смогу молчать после того, что от тебя услышала.

— В чем дело?

— Увидишь. Это далеко.

— Где?

— Дальше к северу. Тебе надо немного поспать.

— Не могу.

Он откинул голову на спинку сиденья, закрыл глаза. Несмотря на страшную усталость, думал, что ни в коем случае не заснет. И заснул.

Когда Скотт проснулся, еще было очень темно, крупные, вырезанные ножницами снежинки кружились в свете фар. Соня за рулем разговаривала по телефону так тихо, что ничего не разберешь, машина подъезжала к большому незнакомому серому зданию.

На часах 04:05.

Он кашлянул, и в обожженных ветром руках отозвалась острая боль.

— Где мы?

— В Пайн-Хевене.

— Никогда не слышал.

— Примерно в ста пятидесяти милях к северу от Милберна. — Она остановила машину и вышла. — Иди за мной.

Снова холод, только гораздо хуже. Ужесточавшийся северный климат врезался в неподготовленное полусознание жестью и железными стружками. Сон усугубил страдания, и отчасти хотелось вернуться в сонное забытье, которое несло его на север в тепле, в бездумной пустоте.

Вместо того Скотт сгорбился на пронзительном ветру, сунул руки в карманы, слепо следуя за Соней вдоль стены огромной постройки под жужжащими дуговыми натриевыми лампами. Сама протяженность и конфигурация здания как бы усиливала ветер, затачивала его, как лезвие, пока кости не опалило огнем. Он увидел воспаленными глазами кнопку с табличкой «Для входа нажать».

Соня прижала ее пальцем. Через минуту серая дверь щелкнула и отворилась, открыв больничный коридор, производственные зеленые стены, потертый кафельный пол под длинными флуоресцентными трубками. Несмотря на обещание тепла и света, Скотт заколебался, удержанный запахом чистящих средств и мастики для пола, который почти не пересиливал смешанные запахи тел, пота, мочи, экскрементов, копившиеся годами.

— Тебе тяжело будет, — сказала Соня.

За голым металлическим столом высился чернокожий мужчина в голубой больничной форме. Он поднялся им навстречу и, не сказав ни слова, пошел в бесшумных прорезиненных туфлях по зеленому коридору. Скотт направился за ним. Коридор был очень длинный, в нем слышалось эхо голосов, великое множество звуков: плач, смех, внезапные крики, стоны неизвестного происхождения летали взад-вперед, сталкивались, как в общедоступном бассейне, резонировали, искажались в пространстве. Впереди их ждала еще одна дверь, на сей раз из стальной сетки. Санитар выбрал ключ на длинной спиральной проволоке, отпер ее и пропустил их внутрь. Дверь за ними закрылась.

Там провожатый остановился, и Скотт понял, что дальше им предстоит идти одним.

— В конце, — сказал санитар. — Последняя справа.

Скотт шагнул вперед на чужих ногах. Подошел к последней двери из толстой стали с окошечком из закаленного стекла, под которым прорезана щель, достаточно большая для подноса с едой и мелких предметов.

Заглянул в дымчатое стекло.

С другой стороны на него смотрела женщина. Тусклые седые волосы свисали на лицо, под ними заметны вздувшиеся шрамы от старых ожогов от лба до подбородка. Глаза водянистого фиалкового оттенка осколков витража совершенно чужие и очень знакомые. Женщина медленно подняла к стеклу руку, глядя на него с абсолютным недоверием, и легонько дотронулась до окошечка, будто боясь, что оно разобьется.

Горло сжалось так, что почти невозможно дышать, а тем более говорить.

— Мама?..

Она все смотрела, рот заметно скривился, силясь улыбнуться, но разучившись. Скотт не смог сдержать наполнившие глаза слезы. Словно расстроенная его реакцией, мать бросила взгляд вверх над его головой и вокруг, как бы следя за летающим насекомым, которое видит только она. Палец скользнул по стеклу и что-то написал.

— Вот, — сказал санитар, сунув в щель блокнот и мягкий черный карандаш. Она неуклюже прихватила блокнот искалеченной правой рукой без пальцев, левой стиснула карандаш, как ребенок, наклонилась, медленно вывела строчку, поднесла к стеклу:

Скотт только тряхнул головой, смахнул слезы, потекли другие непрерывной рекой. Наконец обрел дар речи.

— Мама… что ты тут делаешь?

Грустная кривая улыбка вернулась, черный карандаш заскользил по странице, быстрее выводя каракули. Он сумел прочесть вверх ногами:

— Да, мам. Это я. Скотт.

Она терпеливо кивнула, ожидая с карандашом в руке.

— Ничего не понимаю. — Он оглянулся на дверь со стальной сеткой, где рядом с Соней стоял санитар, прислонившись к стене. — Выведите ее оттуда. Я хочу поговорить.

Санитар покачал головой:

— Она не разговаривает.

— Откройте дверь.

— Не могу.

— Почему?

— Во-первых, это против правил ее содержания.

— Каких правил?

— Необходимо судебное разрешение, — пояснил мужчина. — Если хотите ее вывести, поговорить, то утром обратитесь к судье. — Он оглянулся на Соню, ожидавшую в конце коридора. — Вас даже не должно тут быть в такой час.

— Мам!.. — Скотт опять повернулся к окошку. — Папа сказал, ты погибла при пожаре. Сказал нам, что не выжила… — Хотел еще что-то добавить, а голос охрип.

Мать по ту сторону двери снова писала, быстрее, заполняя страницу словами, крупными вверху и мелкими внизу.

— Скотт. Я Скотт, мама.

— Нет. Учиться уехал. Хотел приехать, но был очень занят. Старался вернуться домой, и не смог.

Она кивала, слушала, карандаш диагонально двигался по листу, оставляя за собой грифельные крошки.

Санитар вздохнул, читая записку через плечо Скотта:

— Начинает волноваться, глядя на вас.

— Здесь должен быть кто-то, с кем можно поговорить, — сказал он. — Надо выпустить ее оттуда, пока мы не получим кое-какие ответы. — Вновь посмотрел на лицо в оконце. — Мама, я…

Она держала тот же лист, указывая на слова «пожар», «отец», «Оуэн», широко открыв глаза с обострившимся взглядом.

— Папа умер. Погиб несколько недель назад. Поэтому я приехал. С Оуэном… все в порядке. — Волевым усилием он овладел голосом, глотая слезы. — Тебя… папа сюда отправил?

Она блаженно кивнула с улыбкой, перешедшей в гримасу, потерла рукой висок.

— Зачем?

Мать перевернула лист и написала:

— В каком смысле? — спросил Скотт, но она лишь показывала два этих слова. — Я могу о тебе позаботиться. — Даже в этот момент он понял чудовищную иронию подобного заявления. Сам о себе не может позаботиться.

Она покачала головой и опять написала:

Места больше не было, она перевернула страницу, обнаружила, что обратная сторона тоже исписана, снова перевернула, все сильнее возбуждаясь, ища пробел на полях, перелистывая блокнот.

Скотт взглянул на санитара.

— Она на лекарствах? Что вы ей даете?

— Вам список нужен?

— Мне нужны объяснения.

— Поговорите с ее врачом.

— Где он?

— Сейчас? — Санитар долго смотрел на свои часы. — Я бы сказал, дома в постели. — И добавил потише: — И вам лучше бы спать.

Мать за стеклом начала новый лист:

— Да, — сказал он.

Она постояла, глядя на него, слегка хмурясь, молча шевеля губами, потом написала:

Отошла назад, принялась рыться в коробке, скрытой в тени. Выпрямилась, держа в руках плоский прямоугольный предмет размером с развернутую газету. Сквозь безопасное дымчатое стекло Скотт разглядел какую-то выцветшую поделку, жесткую, непрочную, сплетенную в давние времена из разноцветных полос строительного картона, настолько широкую, что ее пришлось свернуть, чтобы просунуть в щель. Он принял ее обеими руками, развернул с хрустом, прочел на изнанке рукописное напоминание: «Отдать Скотту».

— Коврик для прихожей, — пояснил санитар. — Они делают их в мастерской на занятиях по рукоделию.

Скотт посмотрел на коврик, какие дети приносят домой из детского сада или летнего лагеря, потом снова на мать. Она все держала карандаш, широко открыв глаза с умоляющим и пустым внутри взглядом. Пальцы гладили разделявшее их стекло, словно она хотела к нему прикоснуться. Он подумал о ней, запертой в палате в этом доме, где, видно, никто не знает, кем она была когда-то — женой, матерью, с которой его жизнь была совсем другой.

— Зачем папа это сделал? Зачем лгал?

Она с улыбкой просунула руку в щель под окошком. Он дотронулся до пальцев с грязными неровными ногтями, холодных и влажных, будто вылепленных из твердой глины. Отдернув руку, она в последний раз схватила карандаш и нацарапала:

— Пока хватит, — сказал санитар. — Вам пора уходить.

— Мама… — Скотт по-прежнему смотрел ей в глаза. — Слушай меня. Я вернусь. Тебе незачем здесь оставаться. Поговорю с врачами и… Во всем разберусь до самого конца, хорошо? Обещаю.

Она вгляделась в него с выступившими слезами, затрясла головой, задрожала, не зная, куда девать руки. Прилипшая к подбородку чаинка набухла от слез и упала.

— Мам! Мама…

Он вновь протянул пальцы к щели, но она отступила, скрестила на груди руки, глядя на него со смертельным испугом, будто смотрела в глаза незнакомца.

Первый час прошел в молчании, кроме глухого рокота дороги. Наконец Соня сказала:

— Скотт…

Он смотрел прямо перед собой, не отвечая.

— Не стану говорить, что ты ошибаешься.

— Ошибаюсь, — монотонно пробормотал он. — Думаешь, я ошибаюсь.

— Знаю. Хуже всего, что это терзало меня с той минуты, как я тебя снова увидела, даже если в данный момент тебе наплевать. Меня это просто убивало. Из рассказа твоего отца…

— Почему? — Железный кол пригвоздил шею к плечам, не давая на нее оглянуться или еще куда-нибудь посмотреть, кроме занесенной снегом галактики, расстилавшейся впереди на самой ранней утренней заре. — Почему ты мне не сказала?

— Твой отец говорил, что ей… уже ничем не поможешь. Видеть ее в таком состоянии было бы чересчур тяжело тебе и Оуэну, особенно тебе, потому что тебя тогда не было, и он знал, как ты из-за этого переживаешь. Сказал, тебе стало бы только хуже.

— Разве это не мне решать?

— Извини.

Скотт не потрудился ответить. В душе накапливались болезненные мрачные ощущения, жгучие и уродливые, и, хотя еще непонятно, что с ними делать, уже известно, что они не исчезнут. Он ощупывал коврик, подаренный матерью, понимая, что скрученные полоски — просто дешевый строительный картон, сплетенный и склеенный школьным клеем.

— С ней что-то произошло на пожаре, — продолжала Соня. — Твой отец говорил, что она не один час провела под обломками. Когда ее вытащили, была… сама не своя. Не в себе. Так и не оправилась. Поэтому он туда ее отправил ради ее собственной безопасности.

— Безопасности от чего?

Соня не ответила, глядя на дорогу.

— Не вижу никакого смысла, — сказал Скотт. — Он же всех уверял, что она умерла.

Соня чуть слышно шепнула:

— Говорил, она сама так хотела.

— И ты поверила. — Скотт качнулся вперед, прижал к глазам кулаки, тупая боль помогла облегчить напряжение, возникавшее в носовых пазухах. — Почему теперь передумала и открыла мне правду?

— Когда ты сегодня признал, что теряешь рассудок… — Она взглянула на него. — Не знаю. Ты совсем растерялся. Наверно, я надеялась… получить какие-то ответы.

— Тебе нужны ответы. — Он тряхнул головой. — Потрясающе.

— Все мои вопросы о тебе. Благополучно ли ты переживешь случившееся. Сможем ли мы с тобой когда-нибудь… — Соня замолчала, вдохнула, задержала дыхание, выдохнула. — Я страшно виновата. Ты меня не обязан прощать, ни сейчас, никогда. Только хочу, чтобы ты знал, я делала лишь то, что считала правильным. Прежде всего, надеялась, что ты меня не бросишь.

Он молчал, глядя на дорогу и снег.

— Все можно уладить, — сказала она. — Мы все исправим и выберемся отсюда. Я тебе помогу.

Дальше долго ехали молча. Давление в черепе грозило взрывом. Уже минуло шесть, впереди лежал Милберн, видимый в первых робких зимних лучах.

Лавка древностей Эрла была в целости и сохранности. Они шли по притихшим проходам среди старых вещей, затаивших дыхание.

— Папа! — позвала Соня. — Папа… — Остановилась, зажала рот руками. — Ох, боже!

Они обнаружили его, распростертого на полу лицом вниз, по-прежнему в кислородной маске, только трубка была выдернута из баллона. Смерть окончательно иссушила его, сократила остаток, тело стало плоским во всех измерениях, осталась одна одежда, как бы упавшая с вешалки. Где-то шипел кислородный баллон. Соня рухнула рядом с отцом на колени, плечи молча содрогались в рыданиях. Видя ее безмолвный плач, старые вещи, курьезные безделушки, постоянно вращавшиеся в гравитационном поле Эрла Грэма, словно испустили долгий медленный общий сочувственный вздох.

Скотт помчался вверх по лестнице, прыгая через три ступеньки:

— Генри! Генри!

Заглянул в спальни, в ванные, в чуланы, под столы и за двери на случай, если испуганный мальчик где-нибудь спрятался. Вернулся в лавку, поискал под прилавками. Звал и звал его, пока имя не превратилось в бессмысленный звук.

Не получал ответа.

Вернувшись в комнату, нашел Соню на полу на коленях, державшую отца за руку. Лицо ее, белое как мел, было лишено всякого выражения. Никогда в жизни она не выглядела такой потерянной и одинокой, с непреходящим выражением заброшенности в глазах, которые из-за этого казались очень маленькими.

— Он здесь?

Скотт покачал головой.

— Твой отец?..

— Нет, — ответила она тихо, не громче, чем шипение кислорода, сочившегося из баллона, но он хорошо услышал.

— Позвоню в скорую.

— Незачем, — сказала она. — Спешить некуда. Сначала Генри. — И слабо прокашлялась. — Не догадываешься, куда он подевался?

— Да, — сказал он. — Догадываюсь.

Оуэн почти всю ночь бродил по лесу и уже не чувствовал ни одной части тела. Страх развеялся, но холод и онемение усугубились до невыносимости, пока он не пришел к заключению, что здесь ему суждено умереть. Почувствовал при этом только легкое сожаление, что больше никогда не увидит своего мальчика, Генри. Единственное, что имеет значение. Больше жалеть не о чем.

Все началось, когда он скатился с холма в темноте, отчего дух захватило, и ударился головой о камень, громко вскрикнув от боли.

Сидел, потирая затылок. Со временем продолжил путь в ночи, выискивая увиденные раньше огни и не видя. Далеко ли уехал по склону? Чуть не кликнул Реда, потом вспомнил нечто вышедшее из леса — не животное, не человек, что-то совсем другое в человеческой одежде, высокое, неуклюжее, передвигавшееся на длиннющих ходульных ногах. При этом явлении сердце быстрее забилось, тело превратилось в квакающий перкуссионный инструмент, вроде того, что за кулисами изображает гром.

Вспомнил, как дедушка Томми пел и играл на гитаре старческими дрожащими пальцами, будто петь не хотел, а выбора не оставалось, и поэтому он пел про длинного дядьку в черном, который шел за дочерью. Впервые услышав песню, маленький Оуэн испугался, но еще сильнее испугался, что дед повторял ее снова и снова, глубоко вколачивая слова ему в голову. «Учи, — сказал дедушка Томми прокуренным голосом, слабым, несколько женским. — Однажды эта песня станет твоей. Будет принадлежать тебе, а ты ей, раз уж твоя фамилия Маст, поэтому заучи все слова, хорошенько запомни…»

Не так легко вернуться в лес. Снегопад продолжался, дороги стали еще хуже.

Остановились на обочине, и Соня собралась вылезать из машины.

— Куда ты? — спросил Скотт.

— Я с тобой.

Он затряс головой:

— Нет. Не надо.

— Послушай…

Он ткнул пальцем в желтые официальные бумаги, лежавшие между передними сиденьями.

— Ты прочитала. Проклятие на моей семье. Тебя не касается.

Соня перевела на него красные глаза.

— Этот дух, призрак, называй как хочешь, вошел в наш дом, убил моего отца.

— Ничего не поделаешь. Проклятие нерушимо.

— Если дело безнадежное, зачем вообще беспокоиться?

— Ради Генри.

— Ты увяз по уши в этой истории, — безнадежно и одновременно сердито заключила Соня. — И кончишь точно так же, как твой отец, дед, внучатный дядя и прочие идиоты из вашей семьи. Если я пойду с тобой, может быть…

— Поздно.

— Тогда шерифу позвоню. Он приедет.

— Это уже значения не имеет.

Соня посмотрела в сторону дома.

— Ты даже не знаешь, что она там.

Скотт всмотрелся в лес.

— Она там, — сказал он.

Тихо похрустывали шаги, женщина вынесла из леса мальчика. С низкого серого неба лился дневной свет. Мальчик, закутанный в одеяло, в толстых вязаных варежках, теплых ботинках, больше не боялся.

Он был с матерью.

По дороге из дома Эрла она все ему рассказала с готовностью, с непринужденной материнской любовью, открыто радуясь общению с сыном. Сидя на заднем сиденье ее машины, Генри слушал сначала с испугом, потом с недоверием, потом с благоговейным страхом перед чудесами. Теперь последние сомнения испарились, как озноб после горячей ванны. Она вытащила из сумочки его младенческую фотографию, призналась, что издали наблюдала, как он растет, и любила.

— Почему тебя со мной сразу не было? — спросил он.

— Я тогда была не я. Понимаешь?

Он помотал головой.

— Та, кем я была, не приготовилась к материнству. Она уже потеряла маленького мальчика. Думала, что готова к другому, и ошиблась.

— А теперь ты другая?

Колетта сверкнула ярчайшей алмазной улыбкой.

— Абсолютно.

Она объяснила, что отныне они заживут другой жизнью, втроем — она, Генри и Оуэн, — и начнут все сначала. Повинилась, что долго скрывала от него правду, теперь хочет поправить дело.

Увидев поляну, мальчик вдруг махнул рукой и спросил:

— Это что?

— Это? — улыбнулась Колетта. — Наш новый дом, милый.

Генри склонил голову набок.

— Плохой.

— Идеальный.

— Мне не нравится.

— Почему?

— Он неправильный.

Мальчик отвернулся. Она его отпустила, позволила идти по снегу, дотянулась и чмокнула в щеку.

— Заходи, сладенький. Нас там кто-то ждет.

Генри чуть просветлел.

— Мой папа?

— Нет. Мой, — ответила Колетта.

Он почуял гнилой кислый запах в воздухе и посмотрел на маму. Она выглядела иначе. Ворот свитера разорван острыми когтями до пояса, на груди красные злые царапины, словно ее драл какой-нибудь дикий зверь, только царапины свежие, на расстоянии в палец одна от другой. Лицо уже не доброе, не терпеливое, а бесцветное, изголодавшееся по всему, что нужно человеку. На нем кипела боль, мышцы дергались.

— Мам, что с тобой?

— Ничего. — Она мрачно на него взглянула. — Просто устала. — Глаза наполнились слезами.

Почему-то за это он полюбил ее еще больше. Всем сердцем хотел найти слова утешения, но как-то понимал, что ее проблемы, какими бы они ни были, неподъемные, нагромоздившиеся друг на друга, как стоявший перед ними обоими черный город — проклятый город. Одновременно необъяснимо понял, что их с мамой обоих поймал в ловушку ее отец, человек и не человек, который ждет их в доме.

— Можем убежать, — сказал Генри.

Она стиснула его так крепко, что он задохнулся. В калейдоскопе эмоций смешались боль, любовь, страх, складываясь в неразборчивые узоры. Крошечная частичка боли соскользнула с ее лица, и под ней он увидел женщину, которая среди ночи пришла забрать его из дома.

— Куда? — прошептала она.

— В Мексику. Возьмем с собой моего папу, вместе убежим. Твой нас там не найдет. Все будет хорошо.

— Ох, милый…

Он почувствовал, как она затрясла головой, они вновь побрели по глубокому снегу. Генри не знал, что еще сказать. Очень хочется быть с ней, только кажется, будто она пришла за ним оттого, что боится, не знает, что дальше. Иногда так бывает и с папой, и это жутко страшно, потому что тогда никто ни за что не отвечает. Помнится, как отец беспомощно на него смотрит из-за огромной груды пустых пивных банок, а самое худшее, когда на свете нет ни родителя, ни защитника, ни капитана корабля. Вместо этого они слепо и неуправляемо плывут в бурном шторме. В самые плохие моменты Генри понимает, что так и дальше пойдет его жизнь.

Она внесла его в дом на руках.

Оуэн видел за углом язычки пламени, неясное оранжевое сияние, бросавшее неуверенные колеблющиеся тени, скользившие вверх и вниз по всей длине коридора. Слышался и запах — едкая вонь дыма, угля и раскаленного железа накапливалась в проходе, но почти не вселяла страха. Если даже что-то горит, будет, по крайней мере, теплее.

Завернув за угол, он помедлил, заглянул в полуоткрытую щитовую дверь расположенной впереди комнаты. Там было нечто вроде подземного амбара с перегородками до половины стены, делившими пространство с обеих сторон на отдельные ячейки. Прямо перед глазами старомодная пузатая печурка присела, раскорячившись, как толстяк с открытой раной, глазея на него топкой. Кто-то развел пламеневший огонь, и Оуэн просто стоял, загипнотизированный горящими углями. Не слышал голоса, который призывал его раньше, не видел никаких следов ребенка, назвавшего его папочкой.

— Генри!

Он подошел ближе к печке, но жар от нее шел совсем слабый, создавал иллюзию тепла — не столько жар, сколько влажное дыхание, овевавшее кожу.

Потом на глаза попался верстак.

Нет, не просто верстак. Оуэн в жизни не видел ничего подобного, разве в детстве в фильмах ужасов, которые теперь не может смотреть. Пилы, молотки, сверла, ломы и топоры, тесаки, отвертки, десятки разнообразных зажимов, на деревянных колышках висят мотки толстой веревки, задубевшей от крови. На почетном месте огромные зазубренные ножницы, бритвы длиной в фут с зубцами, похожие на жвалы гигантского насекомого. На полу ведро с водой, где вымачиваются кожаные кнуты, свисая как плети черного вьющегося растения. Острые железные колья, отполированные стальные крючья рядом с многочисленными рукодельными масками из кожи, в которые вбиты десятки гвоздей острием внутрь. Маленькие металлические тиски для рук с зажимами и винтами для раздробления мышц и костей аккуратно расставлены в ряд. Дальше лист фанеры с хомутами из сыромятной кожи и вытяжными сменными кандалами.

Угли встрепенулись — в помещение кто-то вошел.

Оуэн медленно оглянулся, сделал шаг назад, упал на полу, понижавшемся на шесть дюймов. Нечто вынырнуло на свет, и он сразу одним взглядом охватил массивную бычью фигуру, голую, кроме запятнанного кожаного мясницкого фартука, с блестевшими от пота широкими плечами, ляжками и ягодицами. Тело покрыто густыми курчавыми волосами вроде звериной шерсти. Он чуть не проглотил язык, прилипший к нёбу, впал в ступор от страшного, ядовитого, лишившего разума ужаса. Все прочие черты мужского лица затмевали красновато-желтые глаза, горевшие гораздо ярче печки. Можно было бы поклясться, что их огонь зеркально отражается в длинных зубах.

— Что за черт… — пробормотал он.

Рука, огромная, как множество рук, схватила его за запястье, дернула, свалила с ног. Оуэн влетел в ячейку за перегородкой, упал лицом в подстилку из гнилой соломы. В ногу впилось что-то острое. Посмотрев, он увидел длинное желтовато-белое человеческое ребро с прилипшим лоскутом материи и отшатнулся. Нечто нависало над ним, обожженное лицо скалилось в беззвучном смехе, который как-то совпадал с мерцанием углей в печурке. Огонь насмехался над Оуэном. Нечто в кожаном фартуке насмехалось над ним. Полезло под фартук, вытащило длинный зазубренный нож с расщепленным на два колючих крючка кончиком, перевернуло, взяло за ручку, протянуло ему.

Он его принял.

Нечто вскинуло руку в насмешливом благословении.

Он поднес лезвие к собственному горлу под подбородком без всяких колебаний, с облегчением выполняя требование, которое положит конец всяким страхам. В ужасе, смятении и безумии понял, что это единственное, что от него сейчас ожидается.

Полоснул, зубцы без усилия врезались в кожу, хлестнули пощечиной, пробудили от чар. Он скорчился, опустил руку, выронил нож. Из пореза сочилась кровь, он зажал рану, длинную, но неглубокую, хотя кровь текла сквозь пальцы и капала на пол.

Все это время голый великан в кожаном фартуке стоял и дико хохотал. Теперь понятно: это лик семейных страданий, длинный дядька в черном из песни дедушки Томми, долгие годы уничтожавший семью и явившийся уничтожить его, как давно запланировал.

Потом, где-то за гранью сознания, Оуэн увидел, что гигантская фигура выпрямилась и оглянулась направо.

Он тоже оглянулся.

В другом конце в печном свете маячили тени. Девочка в изорванном голубом платье держала за руку стоявшего рядом мальчика. Его сына, Генри. Оуэн присмотрелся, стараясь сосредоточить умирающее алкогольное сознание на деталях, какими бы они ни были невероятными.

Девочка, державшая за руку его сына, была Колеттой Макгуайр.

— Папа, — проворковала она.

Гигант у верстака начал медленно поворачиваться к ней лицом, ухмылка растянулась под острыми углами, руки протянулись, как бы приглашая на танец. Прозвучал голос не человека и не животного, никогда в жизни не слышанный, — что-то среднее между грохотом булыжников и ревом мула.

Схватившись левой рукой за горло, крепко зажав ножевую рану, Оуэн уперся правым локтем в перегородку и поднялся на ноги. Нечто, стоявшее перед ним, исчезло. Выглянув из ячейки, он увидел, что оно вернулось к верстаку рядом с печкой и что-то ворочает там инструментами.

«Генри», — хотел сказать он и смог только шепнуть из-за невыносимой боли. Горло превратилось в сточный желоб скотобойни, залитый кровью. Можно только взмахнуть ножом, полученным от твари, вонзить его в отсыревшую, пропитанную кровью деревянную стенку, чтобы привлечь всеобщее внимание. Раздался тишайший удар, даже не настоящий удар, а тупая боль, пробежавшая по руке к солнечному сплетению, одним разом выключив сознание. В голове абсолютно индифферентно промелькнуло подсознательное понимание, что лучше было бы просто умереть в лесу и не стараться снова увидеть сына.

Оуэн свалился в вонючее сено и позволил себе закрыть глаза.

Скотт без колебаний ворвался в парадное, пробежал через прихожую, помчался по коридору, и собственный топот догнал его в дверях столовой. На полу перед надувным матрасом валялась какая-то старая книжка. Он прочел на обложке: Г. Г. Маст «Рука тьмы». Ничто его не удивило и не осенило. Маст-старший питал страсть не к одним убийствам. Его влекло к искусству; проклятие Роберта Карвера вылилось в такую форму из-за стремления предка не только к преступной жестокости, но и к творчеству и на десятилетия распростерло тень, накрывшую семью. Теперь ясно. Бег по лесу придал сил и прочистил мозги.

Все это не имеет ни малейшего смысла. Сам знаешь. Сам сказал: это никогда не кончится.

Истинная правда.

Тогда что можно изменить?

На вопрос нет ответа. Ответ в данный момент и не нужен. Уже чувствуется, как в доме сгущается вредоносная туча, в воздухе увеличивается содержание озона, он набирает силу до точки взрыва, который снесет крышу мира. Откуда-то пахнет кровью.

Скотт нырнул в пробитую им дыру в стене, втиснул плечи, заполз… уже не в черноту, а в непонятный вкрадчивый оранжевый свет.

Вспомнил про печурку.

Ее кто-то разжег.

Нет, не кто-то.

Нечто.

Карвер.

Он шел по темному коридору, по узкому крылу, уходящему в бесконечность, в бездушное забвение. Шел и шел, думая о двух названиях: «Рука тьмы» и «Рука помощи». О своих израненных руках. Что такое рука, как не крыло в своем роде, протягивающееся, чтобы обнять, схватить, стиснуть и удушить? Он уже через это прошел, как отец, дед и прадед. Будет время и место, где он все это предложит к обмену, возможно не получив взамен ничего. Нет смысла раздумывать сейчас о том, что было бы, если бы он не нашел отцовскую рукопись, не попытался закончить рассказ, если б все, что при этом проснулось, оставалось спящим. Теперь уже все равно. Свет компьютерного монитора оживил Карверов, его многочасовые труды, вложенные, как казалось, в рассказ, фактически влились в них, напитали живой кровью автора, пока они не сумели восстать и начать питаться самостоятельно.

Повернув за угол, Скотт увидел, что там, за углом, и застыл.

Перед ним Колетта Макгуайр в обтрепанном голубом платье вроде рабского рубища склонилась над маленькой, лежавшей ничком фигуркой Генри Маста. Первую мысль о том, что она успела убить мальчика, через мгновение затмило явление громоздившейся рядом темной гигантской фигуры в запятнанном кожаном фартуке, который он в прошлый раз видел висевшим у печки. Кроме фартука, на фигуре ничего не было, только острая коса криво висела перед лицом, и он с содроганием понял, что это на самом деле ухмылка.

Нечто с косой улыбкой шагнуло вперед и протянуло к мальчику руки.

— Нет, — сказал Скотт.

Голова Колетты вздернулась, явив бледное лицо Розмари Карвер.

— Скотт? Не надо было тебе приходить.

Фигура Роберта Карвера ярче высветилась в пламени печи, он в тот же миг расстегнул кожаный фартук, обнажил торс, и Скотт увидел не тело, а десятки маленьких тел, свитых в ковер. Физическое воплощение Карвера состояло из всех погибших здесь жертв, замученных женщин и детей, страдавших в руках прапрадеда Скотта. Они цеплялись друг за друга, сплетясь телами под ледяной кожей в кольца, как змеи. Разбитые головы образовали плечи, множество переломанных костей составило шишковатые руки и ноги.

Жертвы Г. Г. Маста потянулись к Генри как единое целое. Мальчик изумленно смотрел, парализованный, но в полном сознании и в полном ужасе.

Скотт шагнул вперед, чтобы как-то защитить племянника, однако подходящий момент пришел и прошел. В ошеломлении он его упустил. Карвер схватил его за руку, Скотт ощутил сальные пряди спутанных женских волос, связывающие другие тела вроде рыбацкой сети или силков, и с силой вырвался. Из уст Карвера хлынули голоса, вопли, рев, крики. Он одним взмахом отшвырнул Скотта в сторону, столкнув с Колеттой, и они оба рухнули на грязный пол.

Сознание пыталось вместить происходящее, а оно не вмещалось. Значит, вот что было с отцом, когда он бежал отсюда сломя голову к своей машине, мчался по дороге, где в конце концов погиб. Рядом на полу Колетта старалась прочесть в его глазах невысказанный вопрос и прочла с безнадежным отчаянием. Она только сосуд для неугасимого гнева отца Розмари, точно так же, как Скотт — его цель. Ни у нее, ни у него выхода нет и не будет.

Трупы, составлявшие тело Карвера, наклонились. Скотт увидел, как они подняли крышку люка, которую он открывал раньше, и принялись заталкивать туда мальчика.

Труба, вспомнил он. Труба идет вниз и выходит в пруд…

Кажется, Генри наконец стряхнул с себя оцепенение, начал сопротивляться, бороться с чудовищной тварью, но его руки скользили по сплетенным телам. Он завизжал, Карвер набросился на него со всей силой мстительной смерти. Мальчик разразился слезами. Колетта метнулась к нему, Скотт за ней. Карвер занес огромную руку, сплетенную из трупов…

Что-то мелькнуло в оранжевом свете, рука упала на пол.

Скотт вытаращил глаза.

Это был Оуэн.

Скотт наблюдал, как брат, пошатываясь, выбирается из стойла, в одной руке держа нож, другой зажав горло. У него как бы выросла кровавая борода, но особенно поражала не рана на горле, а что-то иное. Еще сильнее потрясло выражение глаз и окаменевшая, скрепленная заклепками маска мрачной решимости разобраться до конца со стоявшей перед ним задачей.

Не взглянув на Скотта и Колетту, он ринулся вперед, глубоко вонзил нож в бок Карвера, рванул лезвие вниз. Из разреза вывалились тела, упали на пол — две женщины в лохмотьях и третья, присевшая на корточки с мертвым младенцем на руках, шипевшая, как испуганная кошка. Неустойчивая, наполовину срезанная гора тел, оставшихся внутри, наклонилась, потянулась, и Оуэн вновь замахнулся, ударив ножом в лицо.

Карвер покачнулся назад и упал. Одни отделившиеся тела торопились вернуться на место, другие лежали там, куда упали, злобно глядя из какой-то невообразимой дали. Лицо Карвера насмехалось над Скоттом. Он знал что-то, какую-то тайну, которую хранит полтораста лет, — предрешенный результат сражения.

По-прежнему сжимая нож, Оуэн булькнул горлом, кровь запузырилась между пальцами. Он выронил оружие, упал на колени рядом с сыном, обнял, и Генри обхватил отца руками. Оуэн вновь схватил нож, отрезал клок рубашки, обмотал шею.

— Постой… — сказала Колетта, протянув к Генри руки, и Скотт увидел, как на ее лице знакомые черты борются с голодными, выцветшими чертами Розмари Карвер. — Мое дитя…

Оуэн открыл рот, закрыл, махнул рукой Скотту:

— Беги. Убирайся отсюда. Беги.

Скотт тряхнул головой:

— Больше не побегу.

Колетта с воплем кинулась к мальчику. Скотт схватил ее за руку. Развернувшись на месте, она попала в открытую дверцу люка, и он секунду держал ее на весу, успев заметить, что лицо снова стало знакомым, осознание происходящего сгладило черты, застывшие в безнадежном отчаянии.

Потом она полетела вниз.

Хохот Карвера задребезжал в крыле прерывистым кашлем, эхом отражаясь в глотках жертв, погружавшихся в тень, и весь дом содрогался, вроде гигантских легких астматика. Надвигавшаяся слепота душила Скотта, как туча. Огонь в печке погас, но это не имело значения — уже почти не на что было смотреть. Тела уходили в стены, смешивались с землей и деревом, возвращались туда, откуда пришли. Но горящие глаза все смотрели на Скотта, впиваясь в него гвоздями.

Оуэн с колоссальным страдальческим усилием сумел взять сына на руки. Нож, забытый, валялся в соломе. Он сгорбился, держа Генри, оглянулся на люк, куда упала Колетта. Лицо просветлело, разгладилось, стало одновременно детским и старческим.

Скотт распрямился, посмотрел на брата.

— Пойдем?

Тот не ответил. Снаружи слышались приближавшиеся мужские голоса, лай собак. В голове у Скотта вихрем летели смутные тревожные мысли, и, услышав финальный взрыв смеха в крыле, он внезапно все ясно увидел. Увидел, что Оуэн выпустил сына и взялся за нож.

— Хватит, — сказал он. — Пошли.

— Она тоже попала в ловушку, как мы. — Оуэн все смотрел на люк. — Она не виновата.

— Знаю, — сказал Скотт. — Но…

— Возьми Генри. Уходите отсюда.

Скотт не успел ответить, как брат нырнул в люк.

Оуэн чувствовал острую боль, пронзавшую его со всех сторон, — воздуха нет.

Он скользил вниз внутри шероховатой металлической трубы не намного больше его тела, увлекаемый силой тяжести и сверканием льда. Неровная поверхность срывала с него одежду и кожу, остатки еще не слетевшего заплесневелого мусора и царапала кости. Вдруг труба кончилась. Захваченный с собой нож исчез. Он медленно развернулся в удушающей черноте и очутился в сером безвоздушном пространстве.

Под водой.

В пруду.

Запрокинул голову — лицо начинало неметь, вода обожгла глаза. Полупрозрачный слой льда образовал потолок его мира. В глухом сером свете он увидел мелькающие над ним смутные тени — бесшумно пробегавшие ноги, длинные туловища собак, слышал слабые, тающие голоса.

В щиколотку вцепились пальцы.

Он глянул вниз. На него смотрела Колетта с плавающими вокруг лица волосами. Он согнул ногу, таща ее вверх. Она качнула головой, пуская пузыри изо рта и носа.

Времени не осталось. Он схватил ее за руку, толкнулся к ледяной корке, ударил плечом. Все равно что биться в бетонную стену. Ударил еще раз. Адреналин вскипел в организме, не принося ничего хорошего. Оуэн перевернулся вниз головой, ударил ногами и лишь глубже ушел в воду. Нет точки опоры. Колетта смотрела на него, качая головой, открывая и закрывая рот, пуская пузыри, уже слабее.

Она не виновата.

Он подплыл под лед, ударил головой изо всех оставшихся сил. Что-то треснуло — лед, кость или то и другое. Откололся кусок блеклого неба, упал на него. Слава богу. Все слилось в бледно-серые оттенки, а когда взгляд опять сфокусировался, вода вокруг головы затуманилась красным. Он понял, что видит это благодаря дневному свету, просочившемуся в воду, и очень хорошо, потому что…

Оуэн слепо барахтался в алой мути, ища руку Колетты. Она протянула ее, и он себе сказал, может, еще получится. Надо только ее вытолкнуть в пробитую дыру.

Это будет нетрудно.

Но его вдруг охватил страшный холод внутри и снаружи. Легкие наполнялись не воздухом. Навалилось густое, плотное, тяжелое равнодушие. Наверху в дымном свете в пробоине бились ноги Колетты, старавшейся вырваться на свободу. Когда она исчезла на поверхности, одна нога зацепилась, с нее слетела туфля.

Он подо льдом наблюдал за падением туфли и понял, что начал тонуть.

Его объяла тьма. Тяжесть в груди исчезла, боли больше не было.

Вообще ничего не было.

Вся тяжесть, боль, усталость, страхи, броней окружавшие его взрослую жизнь, испарились, сменившись ощущением глубокого покоя.

В двадцати футах под замерзшей поверхностью пруда Оуэн Маст умер с улыбкой.

Женщина за стеклом смотрела на мужчину и мальчика. Вопрос на лице повторился на листе бумаги, который она держала обеими руками:

Мужчина кивнул.

— Я твой сын. — Он поднял мальчика. — А это твой внук Генри.

Фиалковые глаза вспыхнули, просияли, она одними губами медленно повторила слово, словно боясь, что оно вылетит и не вернется. Вздернула подбородок, подняла карандаш, написала:

— Да, — вымолвил он хриплым, дрогнувшим голосом. — Мы пришли забрать тебя отсюда, мам.

Внимательное выражение на лице смешалось с пониманием и узнаванием. Рука снова потянулась к карандашу.

— Правильно, — сказал он.

— Мне очень жаль, — сказал Скотт. — Он умер.

Она заморгала, открыла рот, закрыла, крепко стиснула губы.

— Погиб, спасая мать Генри, Колетту Макгуайр.

На лице Элинор Маст вспыхнул неописуемый ужас, будто внутри ее прорвало плотину. Карандаш рывками побежал по странице, царапая слова, хлынувшие на лист потоком, так что Скотт не мог ничего разобрать, пока она не прижала бумагу к стеклу.

— Все в порядке. — Он просунул руку в узкую щель, дотронулся до матери, нежно удержал ее за руку, пока она не перестала писать, глядя на него полными слез глазами. — По-моему, все будет хорошо.

Вспомнил, как нынче утром крыло замолчало, нечеловеческий хохот внезапно заглох. Все просто прекратилось. Он взглянул в ближний угол, где стены сошлись с потолком под четким углом.

Они с Генри вернулись в дом через лес. Рукопись лежала на полу точно на том месте, где он ее оставил. Скотт взял ее, свой ноутбук, картину, книжку, найденную наверху Оуэном, старую афишу спектакля по пьесе, написанной дедушкой Томом. Не обменявшись ни словом, они с Генри все это вынесли из дома, свалили на землю, облили бензином и сожгли, пока ничего не осталось, кроме дыма и пепла. Помнится, дым в безветренный день шел прямо в небо. Потом уехали, не говоря ни слова.

— Ты скоро выйдешь отсюда, — сказал он. — Я хочу, чтобы ты отправилась домой со мной и с Генри. Тебе нечего больше бояться.

Рука Элинор дернулась на странице.

— Я и не говорю, — сказал Скотт. — Я имею в виду Сиэтл. На другом конце страны. Если согласишься попробовать.

Мать потянулась за карандашом, положила, посмотрела на него. Скотт обнял Генри за плечи, чувствуя, как мальчик вытянулся, напрягся, насторожился, видя, как губы бабушки складываются в осторожную улыбку. Голос прозвучал хрипло, ржаво от недостатка практики, но он сразу его узнал.

— Попробую, — сказала она.

Работа над этой книгой заняла необычайно долгий период моей творческой жизни, требуя бесконечной переписки. Идут годы, а мои дети все еще рисуют на обратной стороне старых черновиков.

Поэтому я глубоко благодарен всем, кто сидел над ней ночами, помогая обрести силу, голос и цель: Марку Генри, Мэтту Уору, Дону Лавентоллу, моей жене Кристине Арндт, которые читали первые наброски, давали ценные советы, подбадривали и поддерживали, когда рукопись еще носила название «Черное крыло». В этот список может включить себя любой, кто видел ранние варианты, в том числе разрозненные страницы, летавшие по моей улице в моменты переработки.

У моего агента Филлис Вестберг всегда имелось наготове доброе слово, даже если очередной представленный вариант радикально отличался от предыдущего. Спасибо, Филлис.

Кит Клейтон, мой прежний редактор в издательстве «Баллантин», часами беседовал со мной по телефону и посылал бесчисленные электронные сообщения, выясняя, что я хочу сказать и сделать, и помогая сделать это наилучшим образом.

Новый редактор, интеллектуал Марк Тавани, с самого начала следил за моей работой и в нужный момент по первому слову взял дело в свои руки.

Как всегда, я безгранично благодарен своим ближайшим родственникам, любовь и понимание которых постоянно освещают извилистый лабиринт моей жизни.

Около +35 градусов по Цельсию. (Здесь и далее примеч. пер.)

«Маргарита» — коктейль из текилы, сока лимона или лайма, ликера и измельченного льда.

«Рэндом Хаус» — одно из крупнейших мировых издательств, выпускающее литературу по разным направлениям.

Листинг — договор агента с клиентом о продаже и покупке недвижимости.

+15,6 градуса по Цельсию.

Чалупа — лепешка с острой начинкой.

Великая депрессия — промышленный и финансовый кризис, начавшийся в 1929 г.

Около 0 градусов по Цельсию.

Ки-Бискейн — фешенебельный курорт на юге штата Флорида.

Гражданская война в США шла с 1861 по 1865 г.

Около –7 градусов по Цельсию.

Серотонин — производное одной из аминокислот, регулирующее многие формы поведения, сна и пр.; в обиходе называется «гормоном радости».

Опра Уинфри (р. 1954) — популярная ведущая телевизионных шоу, инициировавшая создание общенациональной базы данных о лицах, подвергавших детей сексуальному насилию.

Квотербек — главный игрок нападения в американском футболе.

Фрост Роберт Ли (1874–1963) — патриарх американской поэзии, «певец Новой Англии».

Чашка Петри — неглубокий круглый прозрачный сосуд с плоской крышкой для выращивания микроорганизмов.

Диллинджер Джон (1902–1934) — знаменитый преступник, объявленный ФБР «врагом общества номер один».