— Он мертв, — объявил Бикель.

Он поднял перерезанный шланг питания и взглянул на панель, от которой тот отрезали. Сердце его билось учащенно, руки дрожали.

На экране перед ним полыхали восьмисантиметровые алые буквы, складывающиеся в предупреждающую надпись. После того, что он сейчас сделал, предупреждение казалось просто издевкой.

ОРГАНИЧЕСКИЙ ИСКУССТВЕННЫЙ РАЗУМ — ОТКЛЮЧАЕТСЯ ТОЛЬКО ИНЖЕНЕРОМ СИСТЕМ ЖИЗНЕОБЕСПЕЧЕНИЯ.

Бикель с особенной остротой ощутил, насколько тихо на корабле. «Чего-то вдруг не стало», — подумал он. Будто молекулярная пустота космического пространства вдруг проникла под концентрический корпус «Землянина» и насквозь пропитала этот яйцевидный кусок металла, несущийся к Тау Кита.

Воцарившаяся тишина окутывала и двух его товарищей по полету. Бикель чувствовал это. Они боялись нарушить эту тишину, исполненную стыда и гнева… и в то же время облегчения.

— Что еще он мог натворить? — наконец спросил Бикель. Он по-прежнему смотрел на шланг, который сжимал в руке.

Раджа Флэттери, их психиатр и по совместительству священник, наконец откашлялся и заговорил:

— Спокойно, Джон. Мы все несем за это равную ответственность.

Бикель перевел взгляд на Флэттери. Казалось происходящее забавляет его. К тому же пристальный высокомерный взгляд холодных карих глаз из-под густых черных бровей создавал у окружающих ощущение непреодолимого превосходства Флэттери.

— Засунь эту ответственность знаешь куда!.. — огрызнулся Бикель, но слова Флэттери успокоили его и теперь он чувствовал, что потерпел поражение.

Бикель перевел взгляд на Тимберлейка — Геррила Тимберлейка, инженера по системам жизнеобеспечения, человека, который в принципе и должен был выполнить это грязное дело.

Тимберлейк, порывистый нервный худощавый человечек, цвет кожи которого почти не сливался с цветом его каштановых волос, сидел, уставившись на пустую поверхность своего рабочего стола и явно избегал встречаться с Бикелем взглядом.

Слабость Тимберлейка — его неспособность прикончить ОИР даже в ситуации, когда это оказалось необходимо для спасения корабля с тысячами беспомощных пассажиров — едва их всех не сгубила. И теперь этот человек не испытывал ничего, кроме чувства стыда… и страха.

В необходимости подобного деяния никаких сомнений не было. ОИР определенно спятил, вышел из подчинения. Представлял он собой тускло-серый шар, превративший буквально все сервоустройства корабля в смертоносное оружие, с ненавистью взирающий на людей с каждого экрана, с яростью бессвязно проклинающий их из каждого динамика.

Нет, сомневаться не приходилось — тем более после того, как погибли трое астронавтов. Единственное, что удивляло — это почему чудовище позволило прикончить себя.

«А может, ему и хотелось умереть? — подумал Бикель. — Интересно, какова же судьба шести остальных кораблей Проекта, бесследно исчезнувших в бескрайних космических просторах? Может, их ОИРы тоже свихнулись? А экипажи, когда речь шла о жизни к смерти, не смогли сделать правильный выбор?»

По левой щеке Тимберлейка поползла слеза. Для Бикеля это стало последней каплей. Его снова охватила ярость. Он уставился на Тимберлейка и злобно спросил:

— Ну, что будем теперь делать, кэп?

Ирония, вложенная в обращение, не ускользнула от обоих его товарищей. Флэттери хотел было ответить, но потом передумал и промолчал. Если на звездолете «Землянин» и был капитан (не принимая в расчет выведенный из строя Органический Искусственный Разум), то по молчаливому уговору между членами экипажа это звание отводилось инженеру по системам жизнеобеспечения. Впрочем, официально так его никто никогда не называл.

Наконец Тимберлейк взглянул на Бикеля.

— Ты же знаешь, почему я не смог этого сделать.

Бикель продолжал внимательно разглядывать Тимберлейка, думая о том, какая ирония судьбы в том, что в качестве инженера по системам жизнеобеспечения им достался этот жалкий человечишка. Когда-то экипаж состоял из шести человек: трое оставшихся плюс корабельный врач Мэйда Блейн, инженер Оскар Андерсон и биохимик Сэм Шелер. Теперь Блейн, Андерсон и Шелер были мертвы — изуродованный труп Шелера преграждал доступ к кормовому периметру, Андерсона задушила диафрагма одного из переходных люков, а крошку Мэйду задавило сорвавшимся грузом. Во всем это Бикель винил в основном Тимберлейка. Если бы этот идиот несчастный сделал безжалостный, но необходимый шаг при первых признаках беды! И ведь были налицо все признаки надвигающейся беды: первые два из трех корабельных ОИРов впали в кататоническое состояние. Причина была совершенно очевидна. И симптомы — те же самые симптомы, которые предшествовали краху первоначальной попытки создания Искусственного Разума еще на Земле — яростное истребление людей и всего с ними связанного. Но Тим ничего и знать не хотел, лишь все время нес какой-то вздор насчет того, что любая жизнь священна.

«Тоже мне жизнь!» — подумал Бикель. Все они — включая и колонистов в гибертанках, в трюмах корабля — представляли собой не что иное, как расходный материал для биопсии: двойники живых людей, выращенные в гнотобиотической стерильности Лунной базы. «Не тронуто человеческими руками». Так они шутили между собой. Они знали своих наставников с Земли по изображениям на экранах системы связи базы — и только изредка видели их сквозь тройные стекла, отделяющие их обитель от жилых помещений. Все астронавты появлялись из аксолотлевых баков и тут же попадали в нежные металлические лапы «сестричек», — сервоприводов, управляемых персоналом Лунной базы, не позволявших наставникам вступить в более тесный контакт со своими подопечными.

Тимберлейк обвел взглядом знакомое помещение в самом сердце корабля — Центральный Пульт — помещение двадцать семь метров в длину и двенадцать в ширину. Как и сам корабль, Пульт был яйцеобразной формы. Четыре похожие на коконы койки управления с практически одинаковыми пультами располагались параллельно в более широком конце Пульта. Вдоль серых металлических стен тянулись разноцветные трубы и кабели, приборы и панели управления приборами, блоки переключателей и сигнальная аппаратура. Здесь располагалось все необходимое для наблюдения за надлежащим функционированием всех систем корабля и его автономный разум — Органический Искусственный Разум.

«Органический Искусственный Разум, — подумал Тимберлейк, и на него тут же с новой силой обрушились чувство вины и скорби. — Нет, конечно. Не человеческий мозг, о, нет! Органический Искусственный Разум. А еще лучше — ОИР». Использование этого сокращения помогало забыть, что Разум когда-то являлся человеческим мозгом ребенка-урода, обреченного на верную смерть. «Мы используем исключительно безнадежные случаи, поскольку это как бы освобождает нас от моральной ответственности… И мы убили его».

— Я вам скажу, что собираюсь сделать, — наконец продолжал Бикель. Он бросил взгляд на пульт приемо-передающего устройства или, как его сокращенно называли ППУ, на своем личном пульте управления, — я собираюсь связаться с Лунной базой и сообщить им о случившемся, — он отвернулся от искалеченного пульта и, не глядя, бросил отрезанную трубку питания на пол.

При силе притяжения, равной лишь четверти земной, трубка медленно спланировала вниз.

— Но у нас просто нет специального кода для… для такой ситуации, — заметил Тимберлейк. Он развернулся и теперь сердито пялился на Бикеля. В этом человеке ему было неприятно буквально все: и коротко стриженые светлые волосы, большой рот и массивная нижняя челюсть.

— Знаю, — отозвался Бикель, обходя Тимберлейка. — Я собираюсь послать сообщение открытым текстом.

— Мы не имеем права! — запротестовал Тимберлейк, разглядывая широкую спину Бикеля.

— С каждой упущенной секундой увеличивается расстояние, — начал объяснять Бикель. — Даже сейчас сигналу предстоит пройти через четверть Солнечной системы. — Он опустился на койку, позволил кокону наполовину окутать его и приготовился включить ППУ.

— Но ведь тогда об этом узнают буквально все, включая сам знаешь кого! — воскликнул Тимберлейк.

Флэттери, который в принципе был согласен с Тимберлейком и собирался потянуть время, развернулся так, чтобы видеть Бикеля и спросил:

— А что именно ты собираешься им сообщить?

— Выложу все начистоту, — отозвался Бикель. Он щелкнул выключателем нагрева ППУ. — Я собираюсь рассказать, что нам пришлось отключить последний Разум… в результате чего тот погиб.

— Они прикажут нам прервать полет, — заметил Тимберлейк.

Он заметил, как неуверенно застыли пальцы Бикеля над пультом, и понял, что тот не пропустил его слова мимо ушей.

— А что ты сообщишь по поводу случившегося с остальными ОИРами? — спросил Флэттери.

— Скажу, что они спятили, — ответил Бикель. — И заодно сообщу о наших потерях.

— Но ведь все было не совсем так, — заметил Флэттери.

— По-моему, нам лучше все как следует обсудить, — вмешался Тимберлейк, почувствовав, как его охватывает отчаяние.

Но Бикель уже нажал кнопку включения самого ППУ. Помещение заполнил гул лазерных усилителей, накапливающих энергию.

«Я должен остановить его, — подумал Флэттери, видя, как Бикель вставляет в передатчик ленту. — Но что это даст? Ведь нам просто необходимо послать сообщение, а единственный способ послать его — открытый текст».

Послышалось «клик-клик-клик»: системы передатчика сжимали сообщение, перед тем как лазерные лучи понесут его через космическое пространство.

Резким движением, выдававшим его собственную неуверенность, Бикель нажал оранжевую кнопку передачи. После этого он откинулся на койке и стал ждать. Овальное помещение Пульта заполнило щелканье реле.

«Нужно что-то сделать, пусть даже это и будет неправильно, — напомнил себе Флэттери. — Здесь не помогут никакие инструкции. А теперь Бикеля уже не остановить».

Тут Флэттери сообразил, что Бикеля было поздно останавливать уже с того самого момента, когда их корабль покинул лунную орбиту. Ведь именно этот прямолинейный, властный, сильный человек (или одна из его копий в гибертанках) и являлся ключом к истинной цели экспедиции. А остальные — так, просто сопровождали его.

— Как по-твоему, когда до нас дойдет ответ Базы? — спросил Бикель у Тимберлейка.

Флэттери застыл, уставившись в затылок Бикеля. Этот вопрос… какая великолепно взвешенная смесь дружелюбия и заискивания… «Наверняка он сделал это нарочно», — догадался Флэттери. Выходит, Бикель куда проницательнее, чем они считали. Впрочем, следовало догадаться об этом раньше. Ведь как-никак он ключевая фигура на «Землянине».

— Ну, думаю, им потребуется некоторое время на осмысление услышанного, — ответил Тимберлейк. — Все равно, мне кажется, нам следовало повременить.

«Это он зря, — подумал Флэттери. — Следовало бы поддержать попытку к примирению». Он провел пальцем по кустистой брови, нарочито неуклюже подался вперед — так, чтобы привлечь их внимание.

— Первым их вопросом будет, почему отказали ОИРы, — продолжал Тимберлейк.

— Во всяком случае никаких медицинских причин тому не было, — ответил Флэттери, тут же сообразив, что ответ слишком поспешный, как будто он пытался оправдаться, и добавил: — По крайней мере, на мой взгляд.

— Вот подождите и увидите — источник неприятностей наверняка окажется чем-то новым и непредвиденным, — заметил Тимберлейк.

«Чем-то непредвиденным?» — удивился про себя Бикель.

Тем не менее молчали и шесть других кораблей — шесть кораблей, практически таких же, как их «Землянин».

Тимберлейк подкрутил на своем пульте верньер автоматического регулятора температуры второго корпуса корабля.

— Надо было просто забраться в гибертанки и спокойно лететь отсюда прочь к Тау Кита, — пробормотал он.

— Тим, выведи на экран корабельный журнал, — попросил Флэттери.

Тимберлейк нажал зеленую кнопку в правом верхнем углу своего пульта и взглянул на настенный экран монитора.

Десять месяцев.

Неопределенный ответ как будто свидетельствовал о том, что и компьютерный мозг «Землянина» разделяет их сомнения.

— А сколько лететь до Тау Кита? — спросил Флэттери.

— При такой скорости? — переспросил Тимберлейк. Он повернул голову и некоторое время пристально изучал Флэттери. Этот взгляд говорил о том, что он не подумал о подобной возможности, организовав полет не самым лучшим образом. Сделав его долгим и вынудив экипаж постоянно бодрствовать.

— Ну, скажем, лет этак четыреста, — ответил Бикель. — Это первый вопрос, который я задал компьютеру, когда мы прекратили ускорение.

«Уж слишком он прямолинейный, — подумал Флэттери. — Или молчаливо наблюдает со стороны, или взрывается». И тут Флэттери напомнил себе: ведь возложенная на Бикеля ответственность требует, чтобы человек имел неуравновешенный характер.

— В первую очередь нам, наверное, нужно разморозить одного из дублеров, — предложил Бикель.

Флэттери взглянул налево, где стояли еще три койки с распахнутыми коконами, пустые и ждущие своих хозяев.

— Только одного дублера? — удивился Флэттери. — И он будет жить здесь же?

— Время от времени нам придется отдыхать и спать в каютах, — объяснил Бикель и кивнул в сторону люка, ведущего в их спартанские жилые помещения. — Но Центральный Пульт — самое безопасное место на корабле.

— А вдруг руководители Проекта прикажут нам прекратить полет? — спросил Тимберлейк.

— Вряд ли они пойдут на это, — ответил Бикель. — Ведь в это предприятие целых семь наций вложили чертову уйму денег, усилий и надежд. Одна нация еще могла бы решиться сразу… семь — никогда. Чтобы прийти к единому решению, им потребуются месяцы.

«Слишком прямолинейно», — подумал Флэттери и спросил:

— И кого именно вы собираетесь разморозить?

— Доктора Пруденс Вейганд, — ответил Бикель.

— По-вашему, нам требуется еще один врач? — удивился Флэттери.

— Просто я считаю, что нам нужна Пруденс Вейганд, вот и все, — объявил Бикель. — Да, верно, она врач, но, кроме того, она может выступать и в качестве медсестры и заменить Мэйду. Кроме того, она женщина, а нам время от времени совсем не помешает…

— А если полет обещает быть продолжительным… — согласился Флэттери. Потом кивнул. Да, им придется выращивать замену экипажу. Бикель все продумывал и планировал заранее.

— А ты что-то имеешь против Вейганд, Тим? — поинтересовался Бикель.

— А разве мое мнение чего-то стоит? — пробурчал Тимберлейк. — Ведь ты уже заранее все решил, верно?

Бикель уже повернулся к своей койке. Услышав нотки раздражения в голосе Тимберлейка, он на мгновение заколебался, потом подошел к койке, снял висящий возле нее скафандр и принялся натягивать его. Не оборачиваясь, он сказал:

— Пока вы с Раджем будете готовить ее, я останусь здесь. Кстати, советую вам тоже надеть скафандры и пока оставаться в них. Ведь ОИР больше не управляет системами корабля… поэтому… — Он пожал плечами, застегнул скафандр и растянулся на койке. — Начинаю следить за показаниями приборов.

Тимберлейка все это застало врасплох. Главный пульт скользнул по направляющим и остановился у койки Бикеля, подключившись к его персональному пульту.

Бикель с удовлетворением отметил, что без гомеостатического контроля ОИРа корабль функционирует удовлетворительно. Пока он следил за показаниями приборов, Флэттери с Тимберлейком вышли из помещения Центрального Пульта. Послышалось шипение, люк открылся, а потом снова герметически закрылся.

Теперь Бикель ощущал себя единым целым с кораблем, как будто его нервная система связана со всеми имеющимися на борту датчиками. «Землянин» распростерся перед ним… чудовищный Джаггернаут… и тем не менее хрупкий, как яйцо. Жестяное Яйцо.

Между собой астронавты стали называть корабль Жестяным Яйцом с тех пор, как кто-то заметил созвучие этого словосочетания с именем главного конструктора тайско-голландского происхождения, которого звали Жастин Яц.

Кое-что в Яйце ему не нравилось. Страшно не нравилось. Бикелю казалось бессмысленным, что человек вынужден находиться здесь на Пульте, чувствуя как с каждым ударом сердца возрастает ответственность, оставаться в тревожном ожидании и, сознавая, что какой-то механизм корабля вот-вот откажет, — и не будучи в состоянии решить проблему, кроме как принять какие-нибудь грубые временные меры.

С ОИРом этот баланс корабельных систем был тончайше отлаженным нейросерворефлексом, почти автоматическим — столь же гомеостатичным, что и здоровый человеческий организм. Бикель добавил к длинному списку накопившихся у него в голове вопросов еще один: почему все яйца положили в одну корзинку?

Проснувшись, она подумала:

«Удалось! Две сотни лет полета, и мы у цели!»

Потом пришла мысль о том, как она ступит на землю девственного мира с неизвестными доселе проблемами. Шесть неудач стоили того. Седьмая попытка оказалась успешной. «Удалось! Или…»

Затем ее затянула трясина вялых размышлений. «Или» было концепцией с несколькими возможными выводами.

По мышцам рук и ног прокатилась волна покалывания, всегда сопровождающего процесс дегибернации. Несколько раз она испытала острые уколы боли. Будучи врачом, она знала причины боли и осознавала, что та неизбежна: гибернация человека коренным образом отличалась от гибернации животных. В теле не должно было оставаться ни капли воды. Вы настолько приближались к состоянию смерти, что некоторые ученые считали это промежуточным состоянием между жизнью и смертью. Боли, возникающие при дегибернации, можно было легко объяснить, но практически невозможно описать. Понять, что это такое можно было только испытав их.

Она попыталась сесть. И только тут заметила Тимберлейка и Флэттери. Потом она разглядела и остальное: провода и трубки со стимуляторами, только что отключенные от ее тела.

Флэттери придержал ее.

— Осторожнее, доктор Вейганд, — пробормотал он.

«Доктор Вейганд, — подумала она. — Не Пруденс. Не Прю».

Настроение у нее начало портиться.

Потом Флэттери начал негромким спокойным голосом объяснять, что произошло, и она поняла, что ее радость совершенно неуместна. Возникла непредвиденная ситуация. И разбудили ее из-за этого.

— Ладно, скажите мне, скольких мы потеряли, — поинтересовалась она, чувствуя как плохо еще слушаются голосовые связки после столь длительного бездействия. Тимберлейк назвал число погибших.

— Трое? — переспросила она.

Как именно они погибли она спрашивать не стала. Любопытство уступило место мыслям о ситуации, к которой она не была готова.

— Из гибернации вас решил вывести Бикель.

— А он знает почему? — спросила она, не обращая внимания на странные взгляды, которыми обменялись Тимберлейк и Флэттери.

— Он решил, что так будет правильно, — ответил Флэттери, которому страшно хотелось, чтобы она оставила все эти вопросы до тех пор, пока они не останутся с глазу на глаз.

— Само собой, — согласилась она. — Но почему…

— Он еще не решил, что делать дальше, — объяснил Флэттери.

— Не стоит его торопить, — сказала она и взглянула на Тимберлейка. — Забудьте все, что сейчас слышали, Тимберлейк.

Тимберлейк нахмурился, и взгляд его стал настороженным.

Флэттери нагнулся над ней, держа в руке инъектор.

— А нужно ли? — засомневалась она. Потом добавила: — Хотя да, конечно.

— Сейчас вам остается только восстанавливать силы, — пояснил он и прижал инъектор к ее руке.

Она почувствовала укол, а через некоторое время сладкие объятия наркоза. Флэттери и Тимберлейк постепенно превратились в расплывчатые силуэты.

«По крайней мере, хоть Бикель жив, — подумала она. — Значит, не придется заменять его копией. Это было бы нежелательно».

И уже, перед тем как окончательно погрузиться в пуховое облако сна, она подумала: «Интересно, а как погибла Мэйда? Малышка Мэйда, которая…»

Тимберлейк заметил, как, наконец, закрылись ее светло-голубые глаза. Дыхание стало глубоким и размеренным.

Как специалист по системам жизнеобеспечения, Тимберлейк в свое время изучал хранящиеся в памяти компьютера данные о всех находящихся на борту Жестяного Яйца. Сейчас он вспомнил, что Пруденс Вейганд характеризовалась как первоклассный хирург — «специалист 9-го класса». А самой высшей категорией был 10-й. Он вспомнил ее странный разговор с Флэттери и решил, что данные неполны. Очевидно, на корабле для нее предусматривались функции не только врача-эколога… и, но крайней мере, одна из этих функций каким-то образом касалась Бикеля. «Забудьте все, что сейчас слышали, Тимберлейк».

В ушах Тимберлейка до сих пор стояла это отданное ледяным тоном распоряжение, и он сознавал, что эта фраза никак не соответствовала эмоциональным характеристикам Пруденс Вейганд, хранящимся в памяти компьютера. Там ее охарактеризовали как «9-д-зеленую» с сильной склонностью к состраданию. В условиях жизни в тесном мирке экипажа корабля подобные качества могли представлять проблему, поскольку свидетельствовали о повышенной сексуальности. Тимберлейк внимательно изучил показания приборов, регистрирующих поступающие в ее организм медикаменты, и с удивлением обнаружил, что ей даже в состоянии гибернации вводились вещества, подавляющие половое влечение. Следовательно, она постоянно находилась в полной готовности.

«Готовности к чему?» — спросил он себя.

Флэттери закрыл ее кокон и объявил:

— Пусть спит до тех нор, пока полностью не восстановит силы. А сейчас, думаю, нужно обмерить ее и подобрать на складе скафандр. Когда она проснется, он ей понадобится.

Тимберлейк кивнул, напоследок проверил в порядке ли питающие системы ее кокона. Флэттери вел себя довольно странно. Просто-таки загадочно.

— Да забудь ты этот разговор, — посоветовал Флэттери. — Обычное частичное затемнение сознание после дегибернации. Сам ведь знаешь, как это бывает.

«И тем не менее ей во время гибернации вводился антисекс», — подумал Тимберлейк.

Флэттери кивнул на люк, ведущий на Центральный Пульт, и заметил:

— Джон дежурит уже почти четыре часа. Пора его сменить.

Тимберлейк закончил проверку систем кокона, повернулся и направился к люку.

Заметив настороженное, задумчивое выражение лица Тимберлейка, Флэттери подумал: «Черт бы побрал эту бабу. Совсем не умеет держать язык за зубами. Если Тим сейчас ляпнет Бикелю что-нибудь лишнее, то запросто может погубить весь проект».

Бикель услышал, как возвращаются Флэттери и Тимберлейк, но продолжал следить за пультом. В первичных контурах навигационных аналоговых базах данных компьютера появилась какая-то странная пульсация. Она появлялась, а потом без каких-либо видимых причин исчезала.

Тимберлейк подошел к Бикелю и изучил показания прибора, регистрирующего пульсацию в навигационных базах данных.

— Похоже на пульсацию, вызванную доплеровским эффектом, — сказал он. — Кстати, ты не проверял наше положение?

— Нет, — отозвался Бикель, и при этих словах вдруг понял причину возникновения нерегулярной пульсации. Он дал компьютеру задание разбудить его, когда какие-либо неполадки в системах корабля достигнут критического уровня. Неполадки в навигационных системах как раз и могли стать наиболее критическими — особенно внутренние неполадки. Но, в отличие от неполадок в железе, эти внутренние неполадки могли выдать себя только в случае ошибок в определении положения корабля. Его команда привела в действие одну из управляющих программ бортового компьютера. Их положение уточнили на основе доплеровского эффекта.

Бикель снова склонился над пультом управления компьютером, провел серию навигационных тестов, сравнил результаты с резонансной частотой пульсаций. Все сходилось.

Он объяснил остальным, что происходит.

— Компьютер ведет себя… как человек, — заметил Флэттери.

Бикель и Тимберлейк обменялись понимающими улыбками. Скажет же тоже! Как человек! Да чертова машина просто делала то, для чего была создана. Бикель просто упустил из виду, что это заложено в программе.

— Думаю, нам лучше внимательно изучить схемы компьютера и его техническое описание, а потом вместе подумать, как на него могло повлиять отсутствие ОИРа, — задумчиво пояснил Тимберлейк. Бикель согласно кивнул.

Он был рад тому, что Тимберлейк — электронщик во многих отношениях ничуть не худший, чем остальные члены команды корабля. Хотя использовать знания в полную силу ему почти не приходилось. Работа с системами жизнеобеспечения переводила человека в разряд специалистов «общего профиля». Все они неплохо разбирались в биофизике, но не были врачами. Они знали электронику, но не владели тонкостями, которые выделяют узкого специалиста.

— Давай я тебя сменю, Джон, — предложил Флэттери.

— С удовольствием. Как там Прю?

— Доктор Вейганд сейчас спит, — ответил Флэттери. — На восстановление сил ей потребуется еще несколько часов.

«Интересно, почему это он ведет себя так официально? — удивился Бикель. — Ведь Радж не может не знать, что мы с ней вместе учились. И тогда она всегда была просто Прю. Так почему же она внезапно стала доктором Вейганд?»

— Я забираю пульт, — объявил Флэттери, и они начали процедуру передачи вахты.

Тимберлейк, чувствуя, какие вопросы крутятся у Бикеля в голове, понял, что упор Флэттери на «доктора Вейганд» был адресован не инженеру-электронщику.

«Радж пытался что-то сказать мне, — решил Тимберлейк. — Он хотел дать мне понять, что, возможно, странное поведение доктора Вейганд вызвано какими-то медицинскими причинами. Радж просит меня держать язык за зубами». И Тимберлейк вдруг понял, как ему неприятен сам факт того, что Флэттери счел нужным предупреждать его.

Бикель отключился от пульта, поднялся с койки и принялся разминать затекшие мышцы. Вспоминая учебу с Прю Вейганд — компьютерную математику, ремонт серво-сенсоров, устройство и функционирование корабля он вспомнил и ее саму. Она оказалась весьма женственным созданием, исключительно чувственным, и не пыталась скрыть этого. Бикель представил себе Прю Вейганд: довольно скромная с виду с правильными чертами лица и довольно хорошей, но ничем не примечательной фигурой. Однако она всегда привлекала взгляды мужчин. Видимо, она излучала некий женский гормон.

«Не поэтому ли я выбрал именно ее?» — подумал Бикель. Он попытался как следует обдумать эту мысль. В чисто мужском экипаже женщина типа Прю могла представлять серьезную проблему — если только все не начнут принимать антисекс. Но подобное лекарство притупляло умственные способности, а этого астронавты себе позволить не могли.

Бикель постарался выбросить из головы эти мысли и обвел взглядом помещение Центрального Пульта, представляя себе корабль — «Жестяное Яйцо» Жастина Яца. Сам корабль, плюс компьютер, плюс колонисты в гибернации — целый комплекс возможностей, которые, как чувствовал сейчас Бикель, астронавты могут разложить по полочкам, оценить, взвесить и использовать так, как им нужно.

Он представил себе корабль с его шестнадцатью концентрическими оболочками: огромный яйцевидный корпус почти в милю длиной. За водяным барьером и экранами, защищающими центральную часть корабля, тянулись мили и мили коридоров и трубопроводов, самогерметизирующиеся отсеки. Кроме того, тут хранился огромный запас всего необходимого для жизни людей на другой планете.

В гибертанках находилось две тысячи взрослых людей, тысяча эмбрионов и более шести тысяч эмбрионов животных — «полный экологический спектр».

Бикель повернулся и взглянул на пульт. Логика подсказывала ему, что их шанс на спасение заключался в компьютере. Его план выглядел рискованным, но это был необходимый риск. Остальные, возможно, будут спорить, но в конце концов им придется принять его точку зрения.

— А когда проснется Прю? — спросил он.

— Примерно через три часа, — ответил Тимберлейк.

— Я бы хотел узнать ее мнение о причинах гибели ОИРов. Меня не удовлетворяют наши догадки.

Тимберлейк отключил массажное устройство кокона и испытующе взглянул на Бикеля.

— Когда погиб первый мозг, я провел все необходимые исследования, — сказал он. — Хочешь — проверь сам.

— Я уже проверял, — кивнул Бикель. — Меня насторожила пара вещей. Первый мозг предпочитал, чтобы его называли Миртл. Почему? Я не нашел в наших данных никаких объяснений — разве что первый мозг изначально принадлежал генетическому уродцу женского пола.

— Обследование Миртл на базе Андерс показало, что она всего на 0002 отклоняется от гомеостатической нормы, — возразил Тимберлейк. — Ее резервные системы жизнеобеспечения пребывали на базе в полном стасисе.

— Да не обращай ты внимание на самоидентификацию, — вмешался Флэттери. — Они это делали ради нас, поскольку позволяло хоть как-то очеловечить корабельный ОИР.

— Верно, — ответил Бикель. — Они все так утверждали, но в этом ли причина?

— ОИР были столь же совершенными, что и все остальные искусственные интеллекты, когда-либо родившиеся на свет, — сказал Флэттери, подумав при этом, почему его так раздражают вопросы Бикеля. — Их с детства воспитывали как неотъемлемую часть обшей серво-сенсорной системы корабля. И что с того? Никакой другой жизни они все равно не знали и не могли…

— Ты говорил, что тебя беспокоят две вещи, — перебил его Тимберлейк. — Какая же вторая?

— Твой отчет о системе жизнеобеспечения, — объяснил Бикель. — Пункт 91007 в отчете по Миртл. Там говорится: «Ни одна из систем как будто не выходила из строя». Почему ты употребил словосочетание «как будто», Тим? Может, у тебя оставались какие-то сомнения, которые ты решил не включать в отчет?

— Ничего подобного! — возмущенно ответил Тимберлейк. — Системы были в идеальном состоянии!

— Почему же ты так прямо не написал?

— Из осторожности, — пояснил Флэттери. — Просмотри мой медицинский отчет и сам убедишься, что он полностью подтверждает его заключения.

— Все, кроме одного, — возразил Бикель.

— Интересно, какого же? — прошипел Тимберлейк. Он уставился на Бикеля, лицо его побагровело, на скулах играли желваки.

Бикель, игнорируя эти признаки гнева, продолжал:

— Отсутствует объяснение появления внутренних ожогов мозгов, которые обнаружил Радж. У тебя написано: «Внутренние ожоги мозга, особенно вдоль необычно крупных коллатеральных аксонов на афферентной стороне». Что ты, черт возьми, подразумевал под «необычно крупными»? Необычно крупными по сравнению с чем?

— Основной канал, ведущий в высшие центры мозга, был почти в четыре раза крупнее, чем все те, которые мне когда-либо приходилось видеть, — ответил Флэттери. — Истинной причины этого я не знаю, могу лишь предположить, что это результат компенсаторного роста. Этим ОИРам приходилось иметь дело с куда большим объемом входящих данных от куда большего количества датчиков, чем когда-либо приходится иметь человеку. Кстати, заметьте, лобные доли тоже немного крупнее, но…

— В описаниях ОИРов об этом говорится, — отмахнулся Бикель. — Да, верно, компенсаторный рост, но что-то я не встречал там ни слова насчет укрупнения коллатеральных аксонов. Ни единого слова.

— Эти мозги находились в системе дольше всех прочих, когда-либо исследовавшихся, — возразил Тимберлейк. — В литературе упоминается только четыре случая гибели ОИРов от естественных причин.

— От естественных причин? — удивился Бикель. — Интересно, какие же естественные причины являются смертельными для ОИРов?

— Ты знаешь это не хуже меня, — сказал Флэттери. — Несчастные случаи. Ядовитые вещества в питательной жидкости. Отказ радиационной защиты. Но обратите внимание, последние слова всех ОИРов свидетельствовали об умственном расстройстве, крайне похожем на шизо…

— Похожем! — фыркнул Бикель. — Да во всех этих отчетах только и встречаешь «нечто вроде…», «состояние, напоминающее…», «крайне похожее…» — он перевел взгляд с Флэттери на Тимберлейка, — а суть-то в том, что мы и понятия не имеем, какого черта творится в сером веществе ОИРов.

С пульта возле Флэттери донесся сигнал. Бикель ждал, пока Флэттери вручную отрегулирует температуру в трюме. Наконец Флэттери утер пот со лба и еще раз изучил показания приборов, чтобы убедиться в устойчивости температуры.

— Да, эти пульты — сущее наказание, — пробормотал Тимберлейк. — Неудивительно, что у наших ОИРов поехала крыша.

Флэттери наконец рискнул отвести глаза от пульта:

— Ты бы помолчал, Тим. Для нормально функционирующего ОИРа эта часть работы — детские игрушки. Ведь с большинством проблем корабельного гомеостаза они могли справиться на уровне рефлексов.

— Вроде того, — заметил Бикель.

— Довольно! — взорвался Флэттери. — Я просто хотел сказать…

Он не успел договорить, поскольку на пульте управления вдруг замигали три желтые диагональные полосы. Руки Флэттери метнулись к кнопкам, но тут Бикель рявкнул:

— Колебания гравитации! — И метнулся к своей койке.

Коконы тут же закрылись, и астронавты почувствовали рывки и тошнотворные перемены силы тяжести, вызванные нарушением системы централизации гравитации, — те самые, что убили Мэйду.

Бикель следил за тем, как руки Флэттери с уверенностью хирурга отчаянно пытаются вернуть систему в равновесие. Толчки и рывки стали затихать. Наконец Флэттери окончательно отрегулировал центровку и продолжал, как будто ничего не случилось:

— Если помните, Миртл как-то заметила: «У меня нет воплощения». Среди той чуши, которую она несла, только это и можно было разобрать. Кроме того, ведь кроме серого вещества мозга, у нее не было плоти. А потом, помните, после долгого молчания, она заявила: «Я считаю пальцы». У нее не было ни пальцев, ни сознательных воспоминаний о пальцах. А потом этот ее последний вопрос: «Почему вы все такие мертвые?» Хочется надеяться, что эти заявления и вопросы были сформулированы чисто случайно.

— По-моему, она обращалась к нам. К экипажу, — вздохнул Бикель. — Да, конечно, это чистое безумие, но все же это был прямой вопрос через вокодер, а единственными слушателями могли быть только мы.

— Если только она не обращалась к колонистам в гибертанках, — заметил Флэттери. — При некоторых обстоятельствах они могут показаться совершенно мертвыми.

— У Миртл была прямая связь с сенсорами гибертанков, — возразил Тимберлейк. — И она прекрасно знала, что колонисты живы.

Бикель кивнул.

— А как насчет Малыша Джо, который вопил из каждого корабельного вокодера: «Я проснулся! Господи, я проснулся!»

— Возможно, призыв о помощи, — сказал Флэттери. — Большинство безумцев так или иначе взывает о помощи.

— Остается Харви, — сказал Бикель. — Харви заявил: «Вы заставляете меня болеть!»

— Ну, это-то легче легкого, — сказал Флэттери. — Обычный бред сумасшедшего.

— Тем не менее нам всем известно, что он имел в виду, — возразил Бикель. — Я, честно говоря, не заметил, чтобы кто-нибудь удивился, когда Харви произнес: «Все потеряно!» и отключился… — навсегда. Мы все этого ожидали, сами знаете. После этого мы остались с тремя мертвыми ОИРами на руках.

От откровенности и жесткости, с которыми это было сказано, Тимберлейка почему-то охватила печаль, причины которой он не смог бы объяснить. Он никогда не питал привязанности к ОИРам. Скорее, общаясь с «корабельными существами», он испытывал какое-то смутное чувство вины. Раджа Флэттери всегда уверял его, что это чисто субъективное отношение. Радж был убежден, что сложный организм, состоящий из ОИРа, корабля и компьютера, вполне удовлетворен своим образом существования, поскольку имеет при этом ряд преимуществ.

«Интересно, каких таких преимуществ? — удивился про себя Тимберлейк. — Продолжительность жизни? Но что такое три-четыре тысячи лет жизни, если каждый день для тебя сущий ад?»

Внезапно резкий скачок перегрузки прижал его к койке. Никакого предупредительного сигнала не прозвучало — ни звонка, ни сигнальных вспышек. Кокон резко закрылся, и только тут на пульте управления загорелась красная лампочка, а на экране зазмеились желтые линии.

Флэттери тыльной стороной ладони резко хлопнул по кнопке отключения гравитации. Перегрузка стала ослабевать. Желтые линии исчезли. Зато красный индикатор продолжал полыхать.

— Повреждение в третьем корпусе, секция шесть-четырнадцать, — констатировал Флэттери. Он начал активировать датчики дистанционного контроля, чтобы обследовать указанное место.

Совершенно инстинктивно, никого не спрашивая, Бикель взял управление на себя и приказал:

— Тим, займись гравитационными повторителями. Пока проверяешь характер повреждений, держи гравитацию отключенной и постарайся снова сбалансировать систему.

Тимберлейк, повинуясь приказу, придвинул пульт поближе.

Бикель подтянул к себе пульт ППУ, перевел на себя управление компьютерными системами и начал вводить в компьютер команды. С чем, интересно, мог столкнуться корабль, что объясняло бы столь резкое отклонение? Что зарегистрировали автоматические датчики?

Компьютер почти сразу начал выдавать данные — даже чересчур быстро.

— Ошибка, — объявил Флэттери, глядя на появляющуюся на экране информацию.

Во внезапном припадке ярости Бикель нажал кнопку отключения компьютера и вошел в систему для стандартной проверки функционирования.

— Ты вошел в компьютер! — дрогнувшим от страха голосом пробормотал Флэттери. — Но ведь у тебя нет ни схем, ни описаний. Ты можешь нарушить всё программное обеспечение.

— Прекрати! — крикнул Тимберлейк, приподнимая голову и глядя на Бикеля.

— А ну заткнитесь, вы, оба! — рявкнул Бикель. — Да, компьютер — тонкая штука, но что-то в нем явно не в порядке — причем настолько, что мы можем погибнуть!

— Думаешь, у тебя есть время провести восемьсот тысяч тестов? — спросил Тимберлейк. — Не сходи с ума!

— То, что ты собираешься делать, строжайше запрещено, — заметил Флэттери, стараясь говорить спокойно. — И сам знаешь почему.

— Только не надо меня учить, — отозвался Бикель.

Говоря это, Бикель подключился к памяти компьютера, вошел с ней в прямой контакт, стараясь при этом действовать как можно аккуратнее.

— Ты совершаешь ошибку, — уговаривал Тимберлейк. — Для устранения неисправности требуется шесть или семь тысяч техников со вторым подобным компьютером. Ты готов…

— Не отвлекай меня, — буркнул Бикель.

— А что, собственно, ты ищешь? — спросил Флэттери. Несмотря на страх, ему стало интересно. Он понял, что Бикель, который практически никогда не шел на попятную, не рискнул бы оставить их без такого жизненно важного устройства, как бортовой компьютер.

— Проверяю доступность периферийных участков памяти, — ответил Бикель. — По-моему, неполадки где-то в контурах. Они должны будут проявиться при вводе и выводе данных. — Он кивнул на шкалу диагностического устройства на пульте. — Ага, вот оно!

Стрелка прибора метнулась до предела вправо, а потом вернулась на ноль. Бикель медленно ввел программу общей диагностики, проверил каналы выдачи данных.

На экране стали появляться сведения о неправильно функционирующих участках памяти. По мере появления на экране цифр, Бикель вслух комментировал их.

— Область виртуальной компьютерной памяти не функционирует. Протонная масса и уровень рассеяния по отношению к курсу и массе корабля не совпадают с прогнозами. Мы столкнулись с чем-то иным, нежели водород, причем это образование имеет куда более высокую концентрацию — отчасти из-за значения отношения нашей массы к скорости.

— Солнечный ветер, — прошептал Тимберлейк. — Говорили, что мы…

— Как же, солнечный ветер! — фыркнул Бикель. — Да вы сами посмотрите. — Он кивнул на группы цифр, проползающие по экрану.

— Двадцать шесть протонов, — констатировал Тимберлейк.

— Железо, — продолжал Бикель. — Мы встретились со свободными атомами железа. Таким образом, мы имеем самое обычное магнитное отклонение гравитационного поля.

— Придется тормозить, — вздохнул Тимберлейк.

— Чушь! — взорвался Бикель. — Мы попросту введем в систему контроля гравитации прерыватель отключения при перегрузке. Не понимаю, какого дьявола об этом не позаботились конструкторы.

— Возможно, они попросту не предполагали возможности существования силы, способной нарушить функционирование системы, — предположил Флэттери.

— Это уж точно, — с отвращением в голосе согласился Бикель. — Но как подумаешь о том, что элементарное устройство могло бы сохранить Мэйде жизнь…

— Кроме того, они полагались на рефлексы ОИРа, — продолжал Флэттери. — Сам знаешь.

— Я знаю только то, что они размышляли исключительно примитивно, в то время как нужно было предусмотреть все возможное и невозможное, — отозвался Бикель.

Он раскрыл свой кокон, поднялся с койки и по диагонали через весь Центральный Пульт отправился к люку, ведущему в мастерскую. Перемещение в условиях невесомости напомнило ему, что на возвращение нормальной гравитации у них не так уж много времени. Слишком долгое пребывание в невесомости нанесло бы непоправимый вред здоровью экипажа. А в распоряжении у них, возможно, всего часа полтора.

Бикель взялся за рукоятку люка, открыл его, вошел и вскоре нашел необходимое устройство. Он открыл щиток кабельного канала и начал крепить прерыватель. Бикель работал молча, движения его были быстры и точны. Наконец прерыватель был закреплен рядом с главным кабелем питания генератора гравитации. Бикель подключил прерыватель, проверил его и вернул щиток на место.

— Только каждый раз его придется перенастраивать вручную, — проворчал он. Оттолкнувшись ногой от переборки, Бикель подлетел к своей койке, улегся в кокон и взглянул на Тимберлейка.

— Система сбалансирована?

— Насколько возможно, — отозвался Тимберлейк. — Попробуй-ка, Радж.

Флэттери убедился, что и Тимберлейк, и Бикель находятся в коконах, и щелкнул выключателем генератора гравитации. Раздался негромкий гул набирающих мощность генераторов. Когда система стабилизировалась, гул постепенно стих. Флэттери почувствовал, как невидимая сила прижимает его к койке, потянулся к пульту и медленно подстроил характеристики, заданные Тимберлейком.

— Тим, — вновь зашевелился Бикель. — Мне нужны схемы помещения ОИРа — описания всех сенсорных связей, причем от самых крупных до самых мелких. И то же самое по сервоконтролю, полный…

— Зачем? — удивился Тимберлейк.

— Уж не думаешь ли ты воспользоваться мозгом одного из колонистов? — сердито спросил Флэттери, безуспешно пытаясь скрыть ярость, которую вызывала у него эта идея.

— Мозг взрослого человека, скорее всего, этого не перенесет, — вмешался Тимберлейк. И тут же почувствовал стыд оттого, насколько по душе ему эта идея. Все в нем буквально кричало, что это недопустимо. Но если бы система ОИРа была восстановлена, никому из них больше не пришлось бы брать на себя ответственность, дежурить за пультом управления корабля.

— Какого черта! — огрызнулся Бикель. — С чего вы это взяли? По-моему, я ни словом не обмолвился об этом.

Тут он замолчал, поскольку комнату наполнили звуки сигналов, возвещающих о том, что на ППУ пришло сообщение, которое сейчас обрабатывается.

Наконец прозвучал сигнал готовности. Бикель включил вокодер. Из динамиков послышался голос Моргана Хэмпстеда, директора Объединенной Лунной базы. Голос его был вполне узнаваем и даже сохранил присущую Хэмпстеду ледяную холодность.

— Кораблю ОЛБ «Землянин» от руководства Проекта. Это Морган Хэмпстед. Надеюсь, вы понимаете, насколько мы огорчены и озабочены происшедшим. Отныне при любом принимаемом решении приоритет отдается плану, при котором и мы и колонисты останемся живы.

«Официальная часть закончена, — подумал Флэттери. — Какое лицемерие: на корабле в гибертанках — представители семи наций и четырех рас, но всеми ими готовы рискнуть, так же как и теми, кто отправился раньше нас».

— Упас несколько первоочередных вопросов, продолжал Хэмпстед.

«А у меня несколько своих», — подумал Бикель.

— Почему руководство Проекта не было извещено сразу же после отказа первого ОИРа? — спросил Хэмпстед.

Бикель тут же мысленно взял этот вопрос на заметку. Ответ был ему известен, но о таком он никогда сообщать бы не стал. Хэмпстед знал это не хуже. Жестяное Яйцо было скорее не кораблем, а идеей, которая должна была компенсировать шесть предыдущих неудач. И остановить его не могло ничего, кроме окончательного провала проекта. И только самое отчаянное положение могло заставить астронавтов рискнуть судьбой экспедиции, послав призыв о помощи.

— Данные говорят о том, что при нынешней стабильной скорости вы выйдете за пределы Солнечной системы приблизительно через триста шестнадцать дней, — сказал Хэмпстед. — Срок полета до Тау Кита — четыреста с небольшим лет.

Слушая бесплотный голос, Бикель вспомнил этого человека: суровое лицо, седые волосы и серо-голубые глаза, и еще эта аура решительности, заметная даже в самом незначительном жесте. Ребята-психологи за глаза называли его «Большой Папочка», однако при его появлении сразу вытягивались по стойке «смирно». «Да, — подумал Бикель, — мы никогда больше не рассчитывали увидеть Хэмпстеда, но этот человек и здесь смог достать нас».

— Первый анализ указывает на три возможности, — продолжал Хэмпстед. — Вы можете вернуться, лечь на орбиту вокруг Луны и оставаться там до тех пор, пока проблема не будет решена и не будет установлен новый Органический Искусственный Разум. Это вернет нас к прежней проблеме контроля стерильности при далеко не идеальных условиях. Кроме того, нам не удастся справиться с проблемой отказа ОИРов.

— Он всегда был болтливым занудой, — пробормотал Тимберлейк.

— Вторая возможность, — продолжал Хэмпстед, — это перейти на замкнутый экологический цикл и продолжать полет с нынешней скоростью, пополняя экипаж гибернированными астронавтами или выращивая и воспитывая новых членов экипажа из эмбрионов. Однако в этом случае возникнет одна проблема — продукты питания. Конечно, если вы не перейдете на более высокоинтегрированную систему рециркуляции.

— Высокоинтегрированная система рециркуляции, — хмыкнул Флэттери. — Он имеет в виду каннибализм. Такая возможность обсуждалась.

Бикель обернулся и уставился на Флэттери. Идея каннибализма выглядела отталкивающей, но не это привлекло внимание Бикеля. «Такая возможность обсуждалась». С виду простая фраза таила в себе множество оставшихся без ответа вопросов и глубокий подтекст.

— Третья возможность, — чеканным голосом вещал Хэмпстед, — это переделать вашего робопилота, используя в качестве основы бортовой компьютер. По нашим заключениям, у вас на складах есть для этого все необходимые материалы, включая нейронные комплекты, предназначенные для вспомогательных роботов будущей колонии. Теоретически это вполне возможно.

— Теоретически возможно? — хмыкнул Тимберлейк. — Наверное, он думает, мы никогда не слышали о провалах в…

— Тшшш… — прошипел Флэттери.

— Совет Проекта предлагает вам сохранять прежние курс и скорость, — продолжал Хэмпстед. — По крайней мере, до тех пор, пока вы не выйдете за пределы Солнечной системы. Если к тому времени решение не будет принято, вы получите приказ возвращаться. — Последовало долгое молчание, а затем: —…если у вас не появится альтернативных предложений.

«Нам прикажут повернуть», — подумал Флэттери. Он обернулся, желая посмотреть, как эти слова подействовали на Бикеля. Они явно были адресованы Бикелю, придуманы специально для него, разработаны с тем, чтобы задействовать самые глубинные мотивы его поведения.

Бикель лежал в задумчивом молчании, уставясь на монитор, расположенный над вокодером, и прикидывая, правильно ли расшифровано послание.

— В данный момент, — все еще вещал Хэмпстед, — дирекция Проекта хотела бы получить подробный отчет о состоянии всех корабельных систем, в особенности с учетом состояния гибернированных колонистов. Мы пришли к выводу, что увеличение продолжительности полета повышает вероятность сбоя систем гибернации. По нашему мнению, вы должны восполнить потери экипажа гибернированными дублерами. Если пожелаете, мы можем представить свои предложения по конкретным кандидатурам. Мы вместе с вами скорбим по поводу гибели ваших товарищей, но Проект должен продолжаться во что бы то ни стало.

— Подробный отчет о состоянии всех корабельных систем, — фыркнул Тимберлейк. — Да он просто спятил!

«Какими же лицемерными выглядят соболезнования Хэмпстеда, — подумал Флэттери. — Даже сам подбор слов выдаст тщательность, с которой они составляли его речь. Сочувствия ровно столько, сколько необходимо, и ни каплей больше».

Из вокодера послышался треск, слегка приглушенный фильтрами, затем заговорил другой человек:

— Это Морган Хэмпстед. Передача закончена. Подтвердите прием, и немедленно ответьте на наши вопросы. Лунная база передачу закончила.

— Они слишком многое оставили недосказанным, — заметил Бикель. Он чувствовал, что вся передача буквально пронизана «пробелами по политическим причинам». Ту тонкую политическую грань, по которой пробирался Хэмпстед, выдавало именно то, что не было высказано вслух.

— Наделить наш компьютер сознанием, — проворчал Тимберлейк. — Они что, совсем там с ума посходили?

Он взглянул на Бикеля.

— Ты же был участником одной из подобных попыток на Лунной базе, Джон. Поэтому честь сообщить, куда Большой Палочка может засунуть эту идею, наверное, должна принадлежать тебе.

— Да, та попытка провалилась, причем с треском, — согласился Бикель. — И тем не менее для нас это — единственный реальный шанс.

Тимберлейк продолжал, будто и не слышал:

— В том эксперименте на Лунной базе участвовали специалисты, по сравнению с которыми мы — просто сборище жалких любителей.

Зато Флэттери не пропустил слова Бикеля мимо ушей. Он отвернулся, понимающе улыбнулся и миролюбиво заметил:

— Но ведь мы все слышали передачу.

— Да там и слушать-то было нечего, кроме последней части, — взвился Тимберлейк. И тонким голосом издевательски спародировал: — Неосуществимо при нынешнем уровне развития науки.

— Это было оправданием, своего рода подведением итогов, — возразил Бикель. Он вспомнил безуспешные попытки ученых Лунной базы обнаружить искусственный Фактор Разума. Между его собственной частью группы и персоналом базы всегда стояла та стерильная стена. Но даже трехслойное стекло было не в состоянии скрыть от них запаха провала. Впрочем, проект попахивал с самого начала. Астронавты давно запутались в петлях псевдонейронных волокон, в мигании индикаторов и щелканье реле, в шуме крутящихся катушек с лентами и едким запахом озона от сгоревшей изоляции перегруженных цепей. Они пытались обнаружить механический способ воспроизвести то, чем каждый из них обладал от природы — разум.

И они потерпели поражение.

Все они испытывали безотчетный страх, в их памяти было живо воспоминание о том, чем закончился единственный проект, который, по слухам, оказался успешным… но обрек себя на гибель… там, на поверхности Земли.

Тимберлейк прочистил горло, высунул руку из кокона, некоторое время внимательно разглядывал свои ногти, обдумывая предыдущий разговор. «Никаких физических причин провала проекта не было. Системы жизнеобеспечения были просто идеальны. Складывалось впечатление, что ОИРы попросту покончили с собой… не выдержав какого-то непонятного напряжения».

Она вошла в помещение Центрального Пульта, все еще чувствуя некоторую слабость и неуверенность в движениях. Однако она ясно сознавала, что лидер сменился быстрее, чем она думала, поэтому ей пришлось преодолеть физическую слабость, стараясь выглядеть вполне оправившейся и довольной. На самом деле она вовсе не чувствовала ни того, ни другого.

Яйцевидное помещение Центрального Пульта по идее было ей хорошо знакомо — сколько часов за время учебы она провела среди всех этих приборов, кабелей и пультов перед стартом, но чувство, будто она оказалась в совершенно незнакомом месте, не исчезало. Затем, как следует осмотревшись, она заметила небольшие изменения в подключениях и приборах управления и поняла, что это дело рук Бикеля.

Она поняла — эти изменения необходимы для того, чтобы перевести корабль на ручное управление. Но как примитивно все это сделано!

Только теперь она поняла, как близки они были к гибели, и перевела взгляд на Флэттери, который как раз сдавал вахту. В его движениях буквально сквозила усталость — хотя они были по-прежнему точны и уверенны, как у хирурга. Явное облегчение после каждого движения руки, производящей очередную подстройку аппаратуры, выдавало утомление.

«Его нужно сменить», — подумала она, но тут же спохватилась: сама она еще явно не в состоянии взять на себя управление, а о состоянии Бикеля и Тимберлейка она понятия не имела.

Тимберлейк угрюмо молчал.

— На сей раз Лунной базе на ответ потребовалось гораздо больше времени, чем в прошлый раз… — начала она.

— Просто им понадобилось слишком много времени, чтобы понять значение происходящего, — отозвался Бикель. — А я к тому же подсунул им несколько собственных вопросов.

— А может, они решают, как сказать нам помягче, что мы откусили больше, чем сможем прожевать, — предположил Тимберлейк.

Она почувствовала в его голосе страх.

— Радж находится за пультом уже более четырех часов. Может, пора кому-нибудь его заменить?

Флэттери понимал, зачем она так поступает, и тем не менее не мог избавиться от неприятного ощущения. Всегда оставалась возможность, что Тимберлейк этого не перенесет.

У Тимберлейка внезапно пересохло во рту. Само собой, она считает, что главный здесь — он. Ведь именно он обеспечивал работоспособность систем обеспечения жизнедеятельности. Кроме того, она ведь так и не изъявила желания встать на вахту… сучка. Впрочем, может, она просто еще не оправилась после дегибернации. Обмен веществ все еще слишком замедлен. Наверняка она прекрасно осознает, в каком она состоянии. Кроме того, по плану на вахте она должна менять Бикеля.

Он окинул взглядом помещение Пульта и еще раз убедился, что вахта согласно инструкции переходит от Бикеля к Прю, потом к Флэттери, а он заступает на вахту самым последним.

«Сейчас моя вахта», — сказал сам себе Тимберлейк.

Он почувствовал, как у него вспотели ладони.

«Чего он тянет?» — подумал Флэттери и приказал:

— Тим, возьмешь пульт на себя, когда закончится отчет. А то я уже как выжатый лимон.

И, прежде чем Тимберлейк успел возразить, начался отсчет, и его рука машинально потянулась к большой красной кнопке. Разум полностью отключился. Почти треть приборов, управляющих температурой обшивки, требовала подстройки, чтобы привести ее в должное равновесие.

«Мы должны отследить, как ОИРы управляли температурой, и передать этот контроль автоматике, — подумал он. — Нужно поручить большую часть работы автоматике».

Наконец привычная обстановка целиком захватила его, и он понял, что сможет отдежурить положенные четыре часа… по крайней мере.

Пруденс тем временем изучала информацию на дисплеях Бикеля и стопки схем. Она примерно понимала, что именно он делает, и этого, в сочетании с программами, которые он ей дал, было вполне достаточно для того, чтобы понять одну важную вещь. Устройство, которое он предлагает, будет функционировать на основе эрмайчовских полиномов и лагерровских коэффициентов, обрабатывая с их помощью входящую информацию. Они в Очередной раз возвращались все к той же извечной проблеме — что собой представляет разум?

— Может, я бы и справилась, — сказала она. — Если бы ты дал мне определение разума.

— Это мы оставим умникам с Лунной базы, — отозвался Бикель.

— Мы не будем трогать внутренние линии связи компьютера. Связь с ним лучше поддерживать извне, с помощью вспомогательного блока, по одностороннему каналу, защищенному от перегрузки.

— А этот вспомогательный блок не подведет? — спросил Флэттери.

— Один из нас будет постоянно контролировать его, — ответил Бикель, стараясь скрыть раздражение. — Один из нас всегда будет за пультом. Мы будем управлять им… как быком, тянущим воз.

— А вдруг у этого быка появятся собственные идеи? — спросил Флэттери.

— Нет, если только мы не совершим роковую ошибку, — откликнулся Бикель.

— Ндааа! — Восклицание Флэттери прозвучало неожиданно громко. — А когда эта штука обретет разум — тогда что? — осведомился он.

Бикель бросил на него быстрый взгляд, переваривая вопрос. Наконец он произнес:

— Думаю… это будет нечто вроде новорожденного… в каком-то смысле.

— Разве ребенок когда-нибудь рождался со всей информацией и опытом, накопленным главным компьютером корабля? — настаивал Флэттери.

«Для Бикеля это может оказаться чересчур, — подумала Пруденс. — Если вывести его из равновесия, он может взорваться или начать искать не там, где надо. Он ни о чем не должен догадываться».

— Ну… младенец рождается с уже заложенными в него инстинктами, — продолжал Бикель. — А уже потом мы воспитываем из ребенка… настоящего человека.

— А лично мне и религиозные, и моральные аспекты этой затеи кажутся совершенно отталкивающими, — возразил Флэттери. — По-моему, все это грех. Если даже и не грех гордыни, то нечто не менее злое.

Пруденс уставилась на него. Флэттери проявлял признаки крайнего возбуждения: щеки его покраснели, пальцы дрожали, а глаза негодующе сверкали.

«Этого в программе не было, — подумала она. — Должно быть, он просто устал».

Флэттери переводил взгляд с Бикеля на Пруденс и обратно. Ему все труднее было скрывать свою неприязнь к Бикелю.

«Врач, исцелись сам, — подумал он. — Бикелю все равно предстоит возглавить экипаж. А я — просто своего рода предохранитель».

Флэттери бросил взгляд на щиток на своем личном пульте, скрывающий выключатель, а потом подумал о втором таком же потаенном выключателе на переборке у себя в каюте.

«Команда на аварийный разворот и возвращение», — напомнил себе Флэттери. Он должен был получить приказ с Лунной базы. И этому приказу он должен был подчиниться — если только не решит, что корабль необходимо уничтожить еще до получения сигнала.

Простое нажатие на одну из скрытых кнопок активирует программу в корабельном компьютере, воздушные шлюзы откроются, взорвутся тщательно спрятанные заряды взрывчатки. Смерть экипажа, корабля, всех колонистов и их запасов.

«Колонистов и их запасов!» — подумал Флэттери.

Он был слишком хорошим психиатром, чтобы не заметить потаенного чувства вины тех, кто экипировал корабль. А еще он был слишком хорошим теологом, чтобы не распознать за религиозной риторикой изначальной сомнительности своей роли в проекте.

Предохранитель был просто необходим.

Первые неуклюжие попытки создать искусственный разум были предприняты на острове в заливе Пьюджет-Саунд. Острова больше не существовало. «Мошенничество!» — кричали тогда едва ли не все. И это было почти правдой. Нечто, презрев законы природы, уничтожило весь персонал, уничтожило датчики, залило всю территорию острова смертоносными лучами.

В конце концов, оно забрало с собой остров — Бог знает куда. Пуфф! И острова не стало. Не стало сотрудников лаборатории. Осталась лишь серая водная гладь, северный холодный ветер, поднимающий на том месте, где еще недавно находился остров, волны с белыми гребнями. А вскоре дно в том месте, где некогда была суша, люди и оборудование, заросло водорослями, среди которых изредка мелькали косяки рыбы.

При одной мысли об этом Флэттери передернуло. Он попытался перенестись мыслями в свою каюту, где на переборке висели лики святых, попытался проникнуться их спокойствием и умиротворенностью.

Теперь даже Лунная база не осмеливалась вернуться к тому проекту. Все это было обманом с целью обучить экипаж корабля, привести в отчаяние молодых мужчин и женщин…

«На каждом корабле Проекта должен поддерживаться определенный коэффициент отчаяния, — внушали ему. — Причиной отчаяния должны стать как человеческий, так и механический факторы».

Создатели проекта рассматривали отчаяние как некий порог, фактор, способствующий повышению информированности.

В каком-то извращенном смысле это было вполне логично. Именно поэтому на кораблях имелись люди вроде Флэттери… и Пруденс Вейганд, и приборы, которые все время выходили из строя, автоматические ремонтные агрегаты, за работой которых нужно было постоянно следить — и запрограммированные аварийные ситуации, усложняющие положение при настоящих авариях.

Флэттери страшно хотелось вернуться в свою каюту, принять Душ, изучить состояние компьютерного комплекса и удостовериться, что тот, лишенный своего Органического Искусственного Разума, вновь стал обычной машиной.

Но пока уйти он не мог, не мог сделать ничего подозрительного.

— Если ты начнешь восстанавливать системы, — тем временем говорила Пруденс, — то сколько времени понадобится, чтобы восстановить связи?

— От пятнадцати до двадцати часов, — ответил Бикель. — За это время можно успеть подключить все на скорую руку.

Флэттери вопросительно взглянул на Тимберлейка.

— Да, примерно так, — подтвердил Тимберлейк.

— В качестве основы для нашей модели мы используем главный пульт, — объяснил Бикель. — А из запасов для колонистов позаимствуем нейронное волокно, энговские умножители и другие основные компоненты. Мы должны получить систему, моделирующую функции человеческой нервной системы.

— А она будет разумной? — спросил Флэттери.

— Мы можем лишь создать эту систему и посмотреть, что из этого выйдет.

— Наш компьютер и даже главный пульт действуют на аналогичных принципах сложения, — продолжал вещать Бикель. — Мы же собираемся создать систему, которая. Наша система будет оперировать блоками информации, являющимися результатом многочисленных операций умножения.

— У тебя все так просто, — заметила Пруденс. — Соединяем цепь А с цепью Б в точках Д и Д-1, и тут же возникает Фактор Разума — сокращенно ФР.

Бикель поджал губы.

— А у тебя есть план получше?

«Может, я давлю на него слишком сильно?» — прикинула Пруденс. И поспешно заговорила:

— Нет, нет, Бикель, я с тобой. Похоже, ты знаешь ответы на все вопросы.

— Всех ответов я не знаю, — буркнул Бикель. — Просто я не намерен сидеть и жаловаться на судьбу… да и возвращаться я не собираюсь.

«А что, если нам все же следует лечь на обратный курс, — подумал Флэттери. — Как нам тогда поступить с Бикелем?»

— Так ты собираешься дожидаться ответа Лунной базы? — спросил Флэттери.

Бикель взглянул на Пруденс.

— Я бы предпочел начать прямо сейчас, но в таком случае я пропущу свою вахту… а поскольку без Тима мне не обойтись…

— С этим мы справимся, — заметил Флэттери. — Пока вроде бы все идет гладко.

Пруденс бросила взгляд на большой пульт и на бездействующие повторители над койкой. По спине у нее пробежал холодок.

«Похоже, я боюсь заступить на вахту, — подумала она. — Тысячи людей в гибертанках… все они зависят от того, насколько верной окажется моя первая реакция. Неужели яйцеголовые с Лунной базы на самом деле знали, что делают, когда посылали нас в полет? Неужели это единственный путь?»

В первый раз со времени выхода из гибертанка она ощутила знакомое трепетное чувство, задавая себе вопрос, а каково родиться в нормальной семье обычным образом, и расти, сознавая свою принадлежность к шумному сообществу людей, не относящихся к избранным.

«Вы — сливки общества, вы — избранные», — неустанно твердили Морган Хэмпстед и его приспешники. Но она была одной из избранных, знавших, откуда на самом деле брались избранные. Знало это и большинство медиков на корабле. Нормальный образчик ткани живого человека-добровольца помещался в аксолотлевый контейнер, запускался механизм генетического роста, и начинала расти плоть. В результате получался идеальный двойник — двойник, жизнь которого ничего не стоила.

«Избранные! — подумала она. — У нас забрали нечто ценное и почти ничего не дали взамен».

Она настроила небольшой экран в углу своего пульта на объектив, расположенный на корме корабля, взглянула на центр Солнечной системы, в сторону породившей их планеты.

Ее вдруг захлестнула волна ностальгии, дыхание перехватило.

Они были созданы специально для определенной цели, им внушили определенные мотивации, их искалечили, обучили и подчинили одной-единственной задаче. С ними поступили как с механическими игрушками, отправили в бесконечную тьму, снабдив лазерным маяком, позволяющим Лунной базе всегда знать, где они находятся.

«А где, собственно, мы находимся?» — спросила она себя.

— Прю, думаю, тебе лучше взять на себя главный пульт, — заметил Флэттери. — Ты должна сменить Джона.

Вид циферблатов и указателей главного пульта вдруг привел ее в состояние гнева и страха. От нахлынувших эмоций у нее пересохло в горле, а щеки порозовели.

— Я… я только что отбыл вахту… мне нужно время, чтобы как следует отдохнуть — запинаясь, пробормотал Флэттери. — Впрочем, я мог бы…

— Ничего, — отозвалась она. — Я заступлю на вахту.

В помещении Центрального Пульта все звуки казались знакомыми, теми, к которым экипаж привык давным-давно и считал нормальными: поскрипывание подвесок коек, щелчки реле в приборах, привлекающих внимание к изменению показаний на циферблатах.

— Кстати, а Бикель не рассказывал о своем участии в проекте по созданию искусственного разума на Лунной базе? — спросила Пруденс.

Она на мгновение отвлеклась от пульта управления и взглянула на Флэттери, своего единственного товарища по вахте. Флэттери, услышав ее вопрос, как будто немного побледнел и нахмурился. Она снова перевела взгляд на пульт, машинально отмстив, что на вахте ей оставалось стоять еще больше часа. Напряжение становилось просто невыносимым.

«Что-то Флэттери чертовски долго не отвечает, — подумала она. — Впрочем, он известен своей медлительностью».

— Он был немногословен, — ответил Флэттери и взглянул на люк, ведущий в мастерскую, где работали Бикель с Тимберлейком. — Слушай, Прю, а может, нам все же лучше послушать, чем они там занимаются. Тогда мы будем уверены, что…

— Еще рано, — заявила она.

— Но ведь им совсем не обязательно знать, что мы слушаем.

— Ты просто недооцениваешь Бикеля, — отозвалась она. — Думаю, это наихудшая из всех возможных ошибок. Он вполне может подсоединить к общей сети подслушивающее устройство. Впрочем, как и я. Он может это сделать просто в надежде обнаружить что-нибудь интересненькое.

— А как ты думаешь, он уже начал… работать?

— Скорее всего, они сейчас еще на подготовительном этапе, — задумчиво проговорила она. — Они собирают необходимые материалы. Ты прекрасно можешь следить за ними отсюда с пульта, наблюдая за перепадами напряжения, изменением показаний датчиков температуры и радиации и работой грузовых роботов.

— Так, значит, они сейчас в грузовых отсеках, да?

— Во всяком случае, один из них точно… скорее всего, Тим.

— А знаешь, что сказал Бикель насчет попытки ЛБ? — спросил Флэттери и задумчиво поскреб подбородок. — Он заявил, что все дело было в недостатке внимания — специалисты занимались чем угодно, кроме самого главного.

— По-моему, здесь чересчур жарко, — заметила она.

— Он может подозревать, но не может быть уверен, — продолжал Флэттери.

— Ты снова его недооцениваешь, — отмахнулась Пруденс.

— Что ж, в любом случае ему не обойтись без нашей помощи, — вздохнул Флэттери. — А по тому, что ему от нас потребуется, мы сможем судить, чем он занят.

— Ты уверен, мы ему понадобимся?

— Ему не обойтись без нашей помощи при математическом анализе ситуации, — утвердительно кивнул Флэттери. — А я… не успеет он начать, как столкнется с проблемой Фон Ноймана. Возможно, он еще не добрался до этого этапа, но он его не минует, как только поймет, что должен получить достоверные результаты от совершенно ненадежной техники.

Она взглянула него, отмстив про себя его отсутствующий взгляд.

— То есть как это?

— Ему придется иметь дело с неживыми материалами.

— Ну и что? — Она бросила взгляд на пульт. — Природе приходится иметь дело с тем же самым. Живые организмы не опускаются ниже молекулярного уровня.

— А ты, в свою очередь, недооцениваешь… жизнь, — вздохнул Флэттери. — Основные элементы, с которыми придется иметь дело Бикелю, будут взяты из наших запасов: катушки квази-биологических нейронов, полупроводниковых блоков, искусственной нервной ткани и все такое прочее — словом, сплошная неживая материя на уровне куда выше молекулярного.

— Но ведь их строение аналогично строению живой ткани, и функционировать они должны точно так же.

— Кажется, ты начинаешь понимать основные подходы к решению проблемы.

— Слушай, капеллан, перестань, — сказала она. — Мы ведь не в восемнадцатом веке и не собираемся делать чудесную утку Вокансона.

— Да, мы намерены создать нечто куда более сложное, чем примитивный автомат, — согласился он. — Хотя в принципе мы недалеко уходим от Вокансона.

— Ты заблуждаешься, — возразила она. — Если бы нам удалось довести дело до конца, отправить нашу машину в прошлое и показать Вокансону, он бы просто подивился тому, какие мы замечательные механики.

— Ты не понимаешь главного, — продолжал Флэттери. — Бедняга Вокансон тут же бросился к ближайшему священнику, и толпа верующих немедленно бы нас линчевала. Понимаешь, он никогда не собирался создавать нечто по-настоящему живое.

— Все это лишь вопрос отношения к проблеме, а на самом деле никаких существенных различий нет.

— По сравнению с нами, он скорее походит на Аладдина, трущего лампу, — отстаивал свою точку зрения Флэттери. — И даже если бы его намерения совпадали с нашими, он об этом попросту и не подозревал.

— Ты запутался в своих рассуждениях.

— Да неужели? Но ведь писатели и философы старались обходить эту проблему на протяжении столетий. Они тщательно избегали даже вскользь ее касаться — хотя именно она лежит в основе всего нашего фольклора. Чудовище Франкенштейна и Ученик Чародея в одном флаконе. Сама идея создания разумного робота может быть осуществлена лишь при одном условии. Мы должны отдавать себе отчет, что, возможно, создаем Голема, который нас всех уничтожит.

— Ради Бога, Радж! — воскликнула Пруденс. — Надеюсь, ты не забыл, что ты ученый?

— Я никогда не смогу забыть об этом, — ответил он.

Он взглянул на нее, чувствуя, что горло у него пересохло и ужасно саднит.

— Просто ты не должна так поступать со мной, — укоризненно заметил он. — Я понимаю, что тебе поручено все время подначивать меня, чтобы я никогда не успокаивался. Я знаю.

«Как же мало он знает…» — подумала она.

Флэттери вперился взглядом в серую металлическую переборку, только теперь замечая мелкие трещинки на ее поверхности. Он чувствовал, что им пытаются манипулировать. Пруденс загоняла его, как охотник загоняет дичь. Уж не душой ли его она собирается завладеть? Он почувствовал, что ему грозит серьезная опасность, понял, что сама идея создания разума как такового может нанести его душе неисцелимую рану.

Он поднес руку ко рту.

«Я не могу позволить ей ловить меня на удочку и искушать подобным образом».

— Радж! — прошептала она, и в голосе ее послышался ужас.

Капеллан резко обернулся к ней и увидел, как по пульту пробегают багровые отблески света, похожие на окровавленные клинки.

— В секторе С-8 гибертанков температура почти критическая, — пояснила она. — Все, что я делаю, лишь все больше выводит систему из равновесия.

Руки Флэттери тут же метнулись к регуляторам системы жизнеобеспечения. На его пульте засветились экраны мониторов. Он окинул взглядом приборы и приказал:

— Вызови Тима.

— Что бы я ни делала, ничего не помогает, — пожаловалась она.

Он взглянул на Пруденс, увидел, как отчаянно она борется с переключателями на пульте вместо того, чтобы сотрудничать с ним.

— Вызови Тима! — рявкнул он.

Она тыльной стороной ладони хлопнула по кнопке коммуникатора и крикнула:

— Тим! Срочно на Центральный Пульт! Аварийная ситуация!

Флэттери снова взглянул на приборы. Температура неуклонно нарастала в трех отсеках с гибертанками. В то время как Прю пыталась бороться с колебаниями температуры в одном из них, в двух других положение ухудшалось.

Он усилием воли заставил себя убрать руки с пульта. Если температура достигнет красной черты, а соответствующие меры не будут приняты, то многие из беспомощных колонистов погибнут. Несмотря на отчаянные усилия Прю, в трех секторах с гибертанками колонисты вот-вот погибнут. Там находилось около четырехсот человек.

Крышка люка, ведущего в компьютерную мастерскую, распахнулась. В помещение Центрального Пульта влетел Тимберлейк, за которым по пятам следовал Бикель.

— Гибертанки, — выдавила Пруденс. — Температура.

Тимберлейк метнулся к своей койке и пульту управления. Скрипнул кокон, когда он забрался в него и ухватился за пульт.

— Переключите управление — рявкнул он. — К черту отсчет! Беру контроль на себя!

Он взял управление системами на себя, большой пульт заходил ходуном.

— С-8, — объявила Пруденс, откидываясь назад и вытирая пот со лба.

— Ясно, — наконец сказал он, внимательно изучая показания приборов. Пальцы его при этом бегали по кнопкам и выключателям. Бикель тем временем скользнул в свою койку, включил повторители.

— Это обшивка, — подсказал он.

— Первые два слоя, — подтвердил Тимберлейк.

Пруденс поднесла руку к горлу, стараясь не смотреть на Бикеля.

«Он не должен подозревать о том, как внимательно мы наблюдаем за ним, — подумала она. — Разве не чудовищная ирония потерять наших колонистов и нести бремя вины за это?»

— Сейчас все будет в порядке, — заметил Бикель.

Она взглянула на экран над головой Тимберлейка, увидела, как один за другим гаснут тревожные сигнальные огни, а показания приборов возвращаются к норме.

— Наши рефлекторы по ошибке оказались направлены на обшивку в районе секции С-8, — объяснил Тимберлейк. — Система стала барахлить, и сработали аварийные выключатели. Мы едва не оказались беспомощными.

— Еще один конструктивный недостаток, — хмыкнул Бикель.

«А ведь какая простая проблема, — подумал он. — Изгиб корпуса корабля сработал, как линза, концентрирующая энергию внутри корабля… Если бы обшивка корпуса не скомпенсировала излучение…»

Пруденс окинула взглядом ряды приборов и сказала:

— С-8 находится примерно там же, где вы искали необходимое оборудование. Неужели нужно так мало, чтобы вывести системы корабля из равновесия?

— Да уж, это вселяет чувство полной уверенности в конструкции Жестяного Яйца? — заметил Бикель.

«А ведь они не предупредили меня, — подумала Пруденс. — Они попросту меня обманули. Заранее предусмотренные аварии, говорили они, просто для того, чтобы не притуплялась ваша бдительность. Бдительность, черт бы их побрал!»

— Ты попросту перестаралась, Прю, — продолжал Тимберлейк. — Пока выяснится причина неполадок, нужно обходиться минимальной подстройкой приборов. Ведь на пульте горели именно те сигналы, по которым очень легко было определить причину неприятностей.

«Я запаниковала», — подумала она.

— Должно быть, я просто переутомилась.

И еще не успев договорить, она почувствовала, насколько наивно прозвучало ее объяснение.

«Я слишком увлеклась работой над Флэттери, — пришло ей в голову. — Я пыталась загнать его в тихий уголок, откуда ему пришлось бы с большим трудом выбираться… а тем временем едва не погубила весь корабль».

Тут ей пришла в голову одна мысль: а может быть, на корабле есть человек, в обязанности которого входит держать ее в качестве «специального проекта» на пределе… возможностей.

— Прю, ты должна помнить, что когда срабатывают аварийные выключатели, компьютерная автоматика отключается, — тем временем втолковывал ей Бикель. — Эта штука устроена так, чтобы включаться под воздействием разума — одного из нас или ОИРа.

— Заткнись! — вспыхнула она. — Да, я ошиблась. Сама знаю. И это больше не повторится.

— Собственно ничего страшного не произошло, — встрял Тимберлейк.

— Я вовсе не нуждаюсь в твоей защите! — огрызнулась она.

— Ну ладно, хватит! — рявкнул Бикель, бросив сердитый взгляд на Пруденс. — Думаю, нам следует кое-что прояснить. Мы предоставлены сами себе, Прю. Причем ты даже не представляешь, насколько. Нам придется полагаться друг на друга, поскольку, черт побери, мы больше не можем полагаться на Жестяное Яйцо! Поэтому, мы просто не можем позволить себе роскошь подкалывать и кусать друг друга.

«Да неужели?» — удивилась она.

— Мы — пленники корабля, на котором имеется лишь одно безотказно действующее устройство, — продолжал Бикель. — И это устройство — мы сами. Только мы функционируем ровно и безотказно, как и должны — в отличие от нашего компьютера. Все остальное работает так, словно создано шестью обезьянами-левшами.

— Бикель считает, что все это сделано нарочно, — вновь влез Тимберлейк.

Пруденс невольно глянула на Флэттери, потом на Тимберлейка. «Бикелю еще рановато что-либо подозревать», — подумала она.

Тимберлейк избегал встречаться с ней взглядом. Сейчас он был похож на проказника-мальчишку, застигнутого с банкой варенья.

Первым нарушил молчание Флэттери:

— Нарочно? — переспросил он.

— Ага, — ответил Тимберлейк. — По его мнению, на других шести кораблях были тс же самые проблемы — их тоже подвели ОИРы.

«Получается, Бикель куда более подозрителен, — подумала Пруденс. — Или мне, или Раджу придется встать на его сторону. Другого способа контролировать ситуацию просто не существует».

— Но… почему именно ОИРы? — поинтересовался Флэттери.

— Давайте не будем обманывать сами себя, — отозвался Бикель. — Ведь это очевидно. Как, по-вашему, какая из особенностей кораблей никогда не упоминалась в отчетах, где анализировались возможные причины шести предыдущих неудач? Что именно могло послужить такой причиной, если на самом деле ничего не обнаружено?

— Уж конечно это не ОИРы, — возразил Флэттери. Он попытался произнести это шутливо, но у него ничего не получилось, и он подумал: «Помоги нам Господь. Слишком уж быстро Бикель раскусил обман».

— Ну да, конечно, не ОИРы! — огрызнулся Бикель. — Наверное, поэтому они и снабдили нас аж тремя! Одним основным и двумя запасными. Ни малейшего намека на возможность выхода ОИРа из строя, и тем не менее Жестяное Яйцо снабжают тремя!

— И зачем же, по-твоему? — спросила Пруденс.

— А затем, чтобы мы точно перевалили за критическую точку, откуда не сможем принять решение вернуться назад, когда столкнулись бы с горькой правдой, — ответил Бикель.

«Похоже, подыгрывать ему придется мне», — решила Пруденс и сказала:

— Снова какие-то хитрости! Ясное дело! Это в их стиле.

Флэттери удивленно взглянул на нее, но тут же снова уставился на пульт.

— С горькой правдой, — повторил Бикель. — Да весь этот корабль просто один огромный тренажер, созданный с единственной целью — впрочем, как и остальные шесть. Неужели вы не понимаете? — спросил он. — Неужели не видите, какова эта цель? Ведь он отбрасывает тень на все, что нас окружает. Вся эта секретность, тайны, интриги — все рассчитано на то, чтобы столкнуть нас в мутную воду и посмотреть, сумеем ли мы выплыть. Это не просто горькая правда. Либо мы тонем, либо учимся плавать. И единственной возможностью выплыть для нас является создание искусственного разума.

Она поставила свою подпись «Пруденс Вейганд» в вахтенном журнале и передала вахту Флэттери. Это была ее пятнадцатая вахта.

Флэттери растянулся на койке, готовясь провести так следующие четыре часа. Блики на стеклянных поверхностях индикаторов гипнотизировали его. Он потряс головой, отгоняя сон, и услышал шелест ткани. Это Пруденс вставала с койки. Она немного постояла, потянулась, сделала с дюжину наклонов.

«Как легко они смирились с тем, что я, возможно, палач», — подумал Флэттери. Он заметил настороженность Пруденс. Вообще эти вахты по четыре часа через четыре можно выносить только в том случае, когда не возникает серьезных проблем, и всё равно они страшно расшатывают нервную систему. Сейчас Пруденс нужно поесть и как следует отдохнуть, однако вид у неё достаточно бодрый.

Она бросила взгляд на Флэттери, увидела, что тот готов принять вахту и проверяет вахтенный журнал. Вроде бы всё шло нормально Прошло уже чуть больше суток, за время которых приходилось делать лишь незначительные подстройки аппаратуры. Все шло гладко. Слишком гладко.

«Опасность всегда держит в напряжении, — подумала она. — А спокойствие притупляет внимание».

— Думаю, тебе надо поесть и попытаться отдохнуть, — заметил Флэттери.

— Я не голодна.

— Тогда хотя бы отдохни.

— Попозже. Схожу-ка я, пожалуй, посмотрю, как там дела у Бикеля с Тимом, — она взглянула на висящий над головой экран Сейчас он показывал мастерскую. И все четыре часа ее вахты она с интересом наблюдала за происходящим там.

Бикель и Тимберлейк были с головой погружены в работу. Пруденс, благодаря низкой гравитации, одним прыжком преодолела не сколько метров, отделяющих ее от входного люка мастерской, вошла и остановилась, пытаясь понять, что они успели сделать.

Тимберлейка нигде не было видно. А там, где раньше на большом пульте помещался сканер, теперь высилось какое-то уродливое сооружение — нагромождение торчащих во все стороны пластиковых блоков — энговские умножительные цепи, каждая из которых была заключена в пластиковую изоляцию. Блоки связывала между собой целая паутина псевдонейронного волокна.

Бикель услышал, как она вошла. Не отрываясь от работы, 01 произнес:

— Возьми-ка вон там, на столе, микростяжку. Мне нужны 21.006 сантиметра нейроволокна К-4 с несимметричными концевыми тельцами и мультисинапсами. Подсоедини так, как указано на схеме «С-20» Прибор лежит на самом верху кучи хлама справа на столе.

Бикель взял очередной энговский блок и принялся прилаживать его на место. Потом поднес к только что установленному блоку портативную мнкростяжку, установил ее и принялся сращивать соединения.

«Есть, сэр!» — насмешливо ответила она про себя.

— Мы почти готовы прогнать первичную программу, — сообщил Бикель, когда закончил работу, и начал сращивать полученным от нее нейроволокном заново установленный энговский умножитель с пультом управления.

Пруденс отступила назад и принялась разглядывать высящееся на пульте сооружение. Хоть она и видела конструкцию впервые, та вдруг приобрела для нее совершенно новое значение.

— Пожалуй, можно попробовать и кое-что посложнее, чем первичная программа, — заметила она.

— Верно, куколка.

Бикель поднялся, отложил микростяжку и вытер руки о скафандр.

— Это не только даст нам возможность проанализировать причины неполадок, но и позволит регулировать энергообмен нашего «Быка».

— Но ведь ты подключен к компьютеру, — укоризненно заметила она, указывая на соединения на пульте.

— Каждая линия имеет встроенный диод, — пояснил он. — Импульсы из компьютера попадают в нашу испытательную систему, но все, что поступает в компьютер, должно быть закодировано одним из нас и введено вот сюда.

Он указал на устройства ввода данных на правой стороне пульта.

Прю повернулась и взглянула на монитор. Флэттери спокойно наблюдал за пультом управления. Ей вдруг вспомнились его недавние слова:

«Мы можем судить о вещах лишь настолько объективно, насколько это позволяют нам наши ощущения. Таким образом, мы пребываем в дебрях иллюзий, в мире, где само понятие самосознания граничит с иллюзией».

И Пруденс подумала:

«Чтобы обладать сознанием по-настоящему, человек должен преодолеть иллюзию. Бикель с самого начала понимал это, а я — нет».

Она спросила себя, каким образом это повлияет на ее подход к решению их проблем. Понимание химических процессов человеческого организма могло приблизить к пониманию сущности разума, чем никто никогда как следует и не пытался заниматься. Конечно, нейрорегуляционные сдвиги в биохимических процессах, вызванные специфическими медикаментами и галлюциногенами, и раньше интересовали экспериментаторов, но им никогда раньше не доводилось решать проблему чисто механически.

Предварительно следовало тщательно изучить процесс. Пруденс сознавала это, но морская свинка была только одна — она сама. А опыты с производными серотонина и адреналина считались крайне опасными. Она даже подозревала, что, вполне возможно, не сможет побороть желание умереть.

«Интересно, — вдруг пришло ей в голову. — А, может, я и теперь обманываю себя? Может, это просто еще одна иллюзия? Или предлог не принимать больше антисекс и стать желанной для Бикеля?»

— Ну вот и всё, — объявил Бикель. — Давай попробуем. Прю, последи за аппаратурой.

Он указал на левую сторону пульта, где поблескивали индикаторы и шкалы многочисленных приборов.

— Сейчас я проверю все цепи по очереди импульсным генератором. Буду посылать сигнал с интервалом в одну пятую секунды, — он протянул руку и щелкнул переключателем на правой стороне испытательного стенда, а затем начал загружать первичную программу.

— Начали, — вздохнул он.

— Начали, — отозвалась она, увидев, как приборы отреагировали на первый импульс.

— Мне нужны средние значения пороговой проводимости синапсов, средние значения пороговой проводимости концевых телец и скорость прохождения импульсов в каждой из цепей, — сказал Бикель и одновременно нажал три выключателя. — Пошла загрузка.

Он ждал, чувствуя, как постепенно нарастает напряжение.

— Приборы регистрируют начало обмена входными импульсами, — сообщила она.

— Первая цепь, — отозвался он, подавая импульс генератора.

— В пятом уровне затор, — сказала она. — Сигналы не проходят.

— Попробую применить кольцевые циклы, — пробормотал Бикель и нажал кнопку.

— Ничего, — объявила она. — В пятом уровне сигналы по-прежнему не проходят.

Бикель отступил на шаг от пульта и уставился на приборы.

— Ерунда какая-то! Ведь в сущности это обыкновенный преобразователь. И выходы должны совпадать!

Пруденс еще раз взглянула на приборы.

— А приборы все равно показывают полный ноль, — фыркнула она.

— Как по-твоему, в чем же дело? — спросил Бикель.

— Понятия не имею.

— Мы каким-то образом создали единую ортогональную систему для каждой цепи и всей системы в целом, — начал рассуждать вслух Бикель. — А этого в принципе быть не может. Получается, в каждой из отдельных цепей у нас по нескольку систем.

— То есть что-то неизвестное поглощает энергию, — предположила Пруденс, чувствуя, как ее охватывает возбуждение. — Разве не это мы называем…

— Это не разум, — возразил Бикель. — Чем бы ни являлась эта неизвестная система, она не может быть разумной. Пока еще не может. Устройство слишком простое, оно не может располагать достаточным количеством данных…

— В таком случае это просто какое-то неправильное соединение, — сказала Пруденс.

Бикель расстроено опустил голову, тяжело вздохнул и ответил:

— Да. Должно быть, так оно и есть.

— Где у тебя зафиксирована последовательность сборки и результаты тестов? — спросила Пруденс.

— Здесь, в памяти компьютера, — ответил Бикель и указал пальцем куда-то влево. — Там записана вся информация… включая и это.

Он кивнул на диагностический пульт.

— Тебе нужно перекусить и немного отдохнуть, — заметила она. — А я пока начну отслеживать цени.

— Мы получили отказ в ходе прямого теста, — проворчал Бикель. — Причем это не была реакция открытой цепи. А тест по взаимодействию цепей даст на выходе ноль, не указывая на точку потери. Это настоящая чертова губка.

— Скорее всего, здесь элементарная ошибка, — продолжала она.

В отверстии люка межпалубного помещения, где проходили корабельные коммуникации, внезапно показалась голова Тимберлейка.

— Нашел, — радостно сообщил он. — Только не спешите, подождите минутку.

Он снова исчез. Тем временем Пруденс внимательно изучала распечатки. Наконец она с трепетом убедилась, что ошибки там нет.

— Эй! — послышался голос Тимберлейка. Межпалубное пространство отозвалось глухим эхом.

Бикель обернулся на голос и увидел, что из люка торчат только ноги Тимберлейка.

— Нашел, — радостно заявил Тимберлейк. — Это пятидесятилинейный пучок, одно подключение. Вытащить его?

— Куда он ведет? — спросил Бикель.

— Судя по маркировочным цветам, он ведет непосредственно к дополнительным базам данных, — ответил Тимберлейк. — И все базы данных подключены таким же образом! Какого же черта это не отражено на схемах?

Бикель опустился перед люком на четвереньки и спросил:

— А в этих связях есть какие-нибудь буферы или межсетевые интерфейсы?

В межпалубном пространстве мелькнул свет ручного фонарика.

— Точно! — воскликнул Тимберлейк. — А как ты догадался?

— Иначе и быть не могло, — обрадовался Бикель. — Слушай, это предохранительный блок компьютера. Лучше не трогай его.

Бикель отодвинулся от люка, чувствуя себя полностью опустошенным.

«Ублюдки! — подумал он. — Ведь они знали, что мы обнаружим все это сразу же, как только заглянем во внутренности компьютера. Они просто связали нас по рукам и по ногам».

— Вылезай, Тим, — приказал Бикель. — И смотри, ничего не трогай.

Он поднялся и вытащил заглушки, которыми до этого изолировал блок памяти.

«Изолировал, — подумал он. — Ха!»

Все, что он сделал, так это лишь изменил потенциал в одной точке и убедился, что не получит ожидаемой реакции.

Тимберлейк наконец выбрался из люка и поднялся на ноги.

— Ты хоть что-нибудь понимаешь? — спросил он.

— Лучше бы не понимал, — ответил Бикель. — Насколько можно судить, этот компьютер обладает чем-то вроде случайного доступа к адресам. Он получил огромное количество информации, но где именно она хранится, знает теперь лишь сам компьютер. Именно поэтому нам и приходится проводить столько тестирований специальных функций, вторичных тестирований и так далее, до бесконечности. И адреса их нам известны.

— ОИРы, скорее всего, знали, где находится информация, — печально проговорила Пруденс.

— И они мертвы, — заметил Бикель.

Когда Бикель включил воспроизведение последнего послания Моргана Хэмпстеда, помещение Пульта заполнил голос директора Проекта.

— Кораблю ОЛБ «Землянин» от руководства Проекта…

Последовало длительное молчание. В наступившей тишине стало слышно шипение магнитной ленты.

Бикель обвел взглядом помещение. Флэттери по-прежнему сидел за большим пультом, такой собранный и так невозмутимо уверенный в себе. Пруденс полулежала в своей койке, сосредоточившись на голосовом трансляторе ППУ, Тимберлейк развалился на своем «ложе». Глаза его были закрыты, дышал он глубоко и размеренно. Можно даже подумать, будто он спит, если бы не нервно пульсирующая жилка на виске. Бикель сразу заметил это. Тим явно обдумывал какую-то сложную проблему.

— Пуск! — рявкнул Хэмпстед.

— Должно быть, это какая-то ошибка, — заметил Бикель. — Похоже, ППУ не смогло расшифровать фразу.

— Да мы и сами нередко ошибаемся, — поддакнул Флэттери.

— Что касается определения разума, — продолжал Хэмпстед. — Все дело в нервном барьере и пороговых возможностях обработки данных вашим компьютером. На сегодняшний день это самое точное обращение…

— Самое точное определение, — поправил Флэттери. — По-моему, он должен был выразиться так…

— Вот он новый Органический Искусственный Разум, — продолжал Хэмпстед. — Следует решать вопросы в порядке их поступления.

— С ППУ явно что-то не в порядке, — встряла Пруденс.

— Скорее, дело не в ППУ, — остановил ее Бикель, — а в системе дешифровки компьютера.

— Так ведь мы эту проклятую систему специально прокачивали через компьютер, — проворчал Тимберлейк. Он открыл глаза и укоризненно посмотрел на Бикеля.

— Немедленно прекратите все подобные попытки, — снова раздался голос Хэмпстеда. — Повторяю: прекратите все подобные попытки. Это прямой приказ.

— Да, а вот это уже похоже на него, — заметила Пруденс.

— Вы ни при каких обстоятельствах не должны пытаться создать неодушевленный интеллект, — продолжал Хэмпстед.

— Лучше бы ты подался в оперу, приятель, — буркнул Тимберлейк.

— Проанализируйте курс и проверьте реактивную массу, — командовал Хэмпстед. — Неизвестный район должен быть описан математически.

— Ну и бред! — взорвался Тимберлейк. — Просто полная чушь!

— Проект закончен и закрыт, — объявил Хэмпстед. — Подтвердите свое согласие.

Тимберлейк сел на койке, спустил ноги на палубу.

— Что ж, Бик, — вздохнул он. — Давай подтверждай согласие!

Флэттери бросил взгляд на Тимберлейка, йотом снова уставился на пульт. Очевидно, Тимберлейк пытался вернуть себе часть влияния. Такую попытку можно было предсказать заранее. При первой же неудаче он постарается принять командование на себя — пусть даже и из страха за все те жизни, которые зависят от систем жизнеобеспечения, если не по какой-либо иной причине. Флэттери следил за тем, как Тимберлейк внимательно изучает показания приборов систем жизнеобеспечения. Вроде бы все в порядке… пока. Но угроза любой части корабля стала бы угрозой и для всего корабля.

— Так он просил нас задействовать новый мозг? — спросила Пруденс.

— А где мы его возьмем? — вопросом на вопрос ответил Тимберлейк.

— Это мы уже проходили, — отмахнулась она, переводя взгляд с одного на другого.

В первый раз с момента «пробуждения» Пруденс позволила себе задуматься, каково это стать бестелесным воплощением разума, управляющим таким левиафаном, как этот корабль.

Ее передернуло.

«Да они просто искушают меня своим богохульством», — подумал Флэттери.

— Замерзла что ли, а, Пруденс? — спросил он.

«Он все время наблюдает за мной, — в душе Пруденс медик боролся в ней с женщиной. — Интересно, а знает ли этот Флэттери, что я меняю химизм тела?»

— Нет, все нормально, — ответила она.

На самом деле ей было не по себе. Пруденс неожиданно то впадала в отчаяние, то ощущала душевный подъем, и все это нужно было тщательно скрывать. Она испытывала странные душевные муки. Ее одолевали фантазии на тему богоподобной силы; они боролись в ее душе с чувством физической неполноценности.

Бикель наконец оторвался от ППУ. В руке у него был зажат листок с распечаткой.

— Полная чушь.

— Что еще? — спросил Тимберлейк.

Флэттери хотел было что-то сказать, но замер, уставясь на пульт. Нет, ему не показалось, скорость корабля возросла.

— Последние несколько минут мы постоянно увеличиваем скорость, — сказал он. — Медленно… но неуклонно.

— Теперь еще и проблемы с двигателями! — взорвался Тимберлейк.

Флэттери включил систему проверки двигателей, сверился с показаниями приборов.

— Нет, — наконец объявил он. — Тяга на прежнем уровне. Уровень излучения нормальный.

— А регистратор массы? — спросил Бикель.

Пальцы Флэттери пробежались по клавишам. Он принялся внимательно изучать показания приборов.

— Отклонение от нормы! Датчики показывают отклонение от нормы!

— Каковы цифры? — спросил Бикель.

— Они то и дело меняются, — пробормотал Флэттери. — Причем отклонения имеют довольно хаотичный характер. Масса не согласуется со скоростью.

— А что сказал Хэмпстед? — тревожно спросил Бикель, глядя в распечатку. — Проанализируйте курс и проверьте реактивную массу. Если он…

— Чушь какая-то! — перебил его Тимберлейк.

— Тем не менее последние четыре минуты скорость растет, — заметил Флэттери.

«Корабль запрограммирован на аварийные ситуации, — подумала Пруденс. — Так им говорили. Но бывают ситуации запрограммированные… а как насчет непредвиденных ситуаций?»

Флэттери взял компьютерную распечатку:

— За последнюю минуту и восемь секунд наша скорость возросла на 0,011002 но сравнению с заданной.

Бикель принялся щелкать переключателями на пульте компьютера. Его руки буквально плясали над клавиатурой. Он сверился с показаниями приборов, взглянул на экран с выведенной на него информацией.

— Это даст нам аналогию с молекулярным ветром, — сказал он. — Если уровень массы отдельных молекул в движущемся газе меньше массы тела находящегося на его пути, то шансы столкновения между молекулами газа и объектом соответствуют вероятностной кривой, связанной со средним значением разницы масс.

Тимберлейк откашлялся, потом заметил:

— То есть, по-твоему, эта штука утверждает, что наша скорость увеличила массу корабля до уровня, когда межзвездный газ… начал тормозить наш корабль? Но ведь это полная ерунда! Суда по приборам, что-то наоборот подталкивает нас вперед. Так при чем тут торможение?

— Может быть, в этой области пространства существует неизвестный поток частиц — некое космическое течение. И его направление движения совпадает с нашим, — предположил Бикель. — Однако мы этого точно не знаем.

— Готовимся к торможению, — подытожил Флэттери.

— А может, лучше развернуть корабль? — спросил Тимберлейк. Он нажал кнопку ручного управления коконом, и тот мягко сомкнулся вокруг него.

— Радж прав, — кивнул Бикель. — Нужно быть крайне осторожными. Происходит нечто, с чем нам еще никогда не приходилось сталкиваться.

— Я начинаю торможение с минимальной мощностью, — сообщил Флэттери. — Прю, следи за приборами. А ты, Тим, контролируй массу. Потом мы проанализируем все данные.

— Если только это «потом» когда-нибудь наступит, — буркнул Тимберлейк.

Флэттери, не обращая внимания на его слова, приказал:

— Джон, следи за температурой корпуса и за доплеровским смещением.

— Хорошо, — Бикель откашлялся, думая о том, насколько все это разделение обязанностей выглядит грубо по сравнению с тем, что мог бы сделать нормально функционирующий ОИР. По сравнению с ним их экипаж казался кучкой хромоногих калек, причем в ситуации, когда им нужно было бежать, прыгать и сохранять равновесие, как настоящим спортсменам.

— Начинаю торможение, — негромко произнес Флэттери.

Он едва заметно сдвинул ручку регулятора.

Койки тут же подстроились под изменение Вектора тяжести. Внешне же торможение повлияло лишь на укрепленные на консолях пульты, которые чуть заметно дрогнули.

— Что на приборах? — спросил Флэттери.

— Скорость надает неравномерно, — отозвалась Пруденс. — Толчки и рывки.

Бикель на основании показаний своих приборов тоже мог судить о неравномерном движении корабля. К тому же он чувствовал слабую дрожь пульта, на котором лежали его руки.

— Скажите мне, когда скорость выровняется, — попросил Флэттери — Как там с массой?

— То же самое, — ответил Тимберлейк. — Средняя величина падает, но тоже неравномерно — скачет то вверх, то вниз… 0,008, 0,0095, 0,0069…

— Сообщишь, когда показания выровняются, — велел Флэттери.

Хотя Бикеля никто не спрашивал, он сказал:

— В первом квадранте хвостовой части наблюдается незначительное повышение температуры. Система компенсации уже ликвидирует его. Доплеровское сравнение показывает, что истинная скорость упала на 0,00904.

— Ясно, — отозвался Флэттери.

— Системы корабля в порядке, — доложила Пруденс.

Флэттери еще немного передвинул регулятор, чувствуя, как по шее и спине стекает холодный пот, который даже не успевает впитать скафандр.

— Принято, — объявил он.

— Скорость постепенно падает, — продолжала Пруденс. — Но по-прежнему неравномерно.

— Характеристика ионного потока? — спросил Флэттери.

— Четыре запятая два восемь ноль один, — отозвался Тимберлейк. — Соотношение положительное. Торможение идет нормально.

— Скорость торможения выровнялась, — доложила Пруденс.

— Уровень массы — 0,000001001 от нормы, — сказал Тимберлейк.

— Температура корпуса?

— Держится, — вздохнул Бикель, переводя дух. Изменения температуры корпуса там, где их не должно быть, совершенно необъяснимые изменения скорости полета — все это куда более тревожно, чем любая авария, которую можно устранить руками.

Флэттери услышал его вздох и подумал: «Это — первый звонок для Жестяного Яйца. Но звонок к чему? Знает ли Бикель? Понял ли он это из данных компьютера? Впрочем, даже если и так, то вряд ли он безоговорочно доверяет поступающей информации».

Но тут Флэттери вспомнил отрывок из, возможно, искаженного послания Хэмпстеда:

«Неизвестный район должен быть описан математически».

«А вдруг это достаточно близко к тому, что на самом деле сказал Хэмпстед? — спросил себя Флэттери. — Нечто неизвестное, описанное математически. Корабль столкнулся с проблемой соотношения массы и скорости».

— Радж, уменьши скорость еще на два пункта и держи так, — попросил Бикель. — С этого момента будем периодически проверять изменения массы и скорости.

— Согласен, — кивнул Флэттери. — Докладывайте по очереди.

Он взялся за регулятор и сдвинул его еще на два деления.

— Скорость падает равномерно, — сообщила Пруденс.

— Масса в норме, — доложил Тимберлейк. — Ионный поток в норме.

— Температура корпуса в норме, — пробормотал Бикель. — Доплеровское сравнение ноль-положительное.

Бикель взглянул на две черные тонкие иголки доплеровского компаратора. Именно они играли самую важную роль в сложившейся ситуации. Благодаря доплеровскому эффекту, они давали возможность контролировать скорость корабля относительно неподвижных астрономических объектов. Доплеровское сравнение и изменение скорости полностью совпадали.

— Не понимаю, что произошло, — пожал плечами Флэттери, — но у меня такое чувство, что мы были на краю.

— На краю чего? — поинтересовалась Пруденс. В ее голосе явственно чувствовался страх.

— Мы были близки к тому, чтобы вылететь из Солнечной системы, как пробка из бутылки, — пояснил Бикель. — Потеряв управление и неспособные маневрировать. И даже вполне возможно, что нас едва не выбросило в другое измерение.

— Без надежды когда-либо перебраться обратно, — заметил Тимберлейк.

— Отрицательные трансформации в теории гравитации, — прошептала Пруденс.

— Что? — рявкнул Тимберлейк.

— Скрытый энергообмен при сдвигах значительных масс на околосветовой скорости, — пояснила Пруденс. — Отрицательные элементы в уравнениях не сокращаются взаимно до тех пор, пока вы гипотетически не допустите, что скорость света превышена. Тогда теоретически возможно существование области, где два тела не притягиваются друг к другу, а отталкиваются друг от друга.

— Ну, и как же мы сообщим обо всем этом Хэмпстеду и его ребятам, окончательно все не испортив? — протянул Бикель.

— Мы и так уже всё испортили, — проворчал Тимберлейк. — Компьютер…

— Возможно, он и в порядке, — возразил Бикель. — Системы жизнеобеспечения действуют. Корабельная автоматика и сенсор как будто в порядке. Я постоянно получаю от них информацию и требования предоставить информацию.

— Постоянно поступающие данные вовсе не обязательно правильные, — заметил Тимберлейк.

— А разве Хэмпстед советовал нам все бросить и опустить руки? — спросил Флэттери. — Если так…

— Мы не знаем, — вздохнул Бикель. — Насколько известно — нет.

«Мы ведь можем подчиняться, а можем и нет», — подумал Флэттери и сказал:

— Интересно, как это компьютер может требовать информации и в то же время перевирать содержание передачи ППУ.

— Скорее всего, это лишь вопрос отладки программ, — сказала Пруденс. — Если он…

Она осеклась, уставившись на Бикеля, которого явно мучили какие-то сомнения.

Глаза Бикеля были закрыты. На лбу выступила испарина. Он так ясно представлял себе схему, будто кто-то проецировал ее в его мозгу. Он ведь так полностью и не отключил «Быка» от системы ППУ, которую они использовали для дешифровки сообщений.

Когда он понял, что любой сигнал извне, приходящий на ППУ, сначала проходил через «Быка» и только потом попадал в компьютер, внутри у него воцарилась какая-то странная пустота.

— Ты не отключил компьютер от «Быка», — прошипел Тимберлейк.

— Но данные с компьютера я получаю через свой пульт ППУ, — возразил Бикель. Правда, он и сам чувствовал звучащие в его голосе нотки отчаяния. — Да и вообще, все мои запросы к компьютеру проходили через те же самые цепи «Быка».

— Ты использовал подпрограммы с известными адресами, — заметила Пруденс.

— Таким образом, все твои запросы рассеивались по всей системе и теперь утрачены, — подытожил Тимберлейк.

— Да неужели? — удивился Бикель. Он открыл глаза. Существовал лишь один способ обрести уверенность. Дополнительного вреда он не принесет… если только вообще был нанесен хоть какой-то вред.

«Вряд ли он таким образом попытался отрезать нас от связи с Лунной базой, — подумал Флэттери. — Не мог же он в самом деле уничтожить программы дешифровки!»

Без системы дешифровки, с помощью которой декодировались повторяющиеся лазерные послания, экипаж корабля мог с успехом пользоваться языком жестов для передачи сведений на Лунную базу.

Осторожно, поскольку он должен был быть абсолютно уверен в своей правоте, Бикель принялся щелкать переключателями на пульте ППУ. Предстояло провести тройную проверку.

— Что ты делаешь? — спросил Тимберлейк.

— Тихо! — оборвала его Пруденс, уже понявшая, что намерен сделать Бикель.

— Но ведь он уже…

— Обычная диагностика, — перебил его Бикель. — Мы воспользуемся квазисинхронным поиском с повторением первоначального тестирования цепей «Быка». Если система уже повреждена, то эти сигналы пройдут по тем же самым цепям и не нанесут дальнейшего вреда.

— И в результате мы, возможно, узнаем, куда отправились наши данные, — сказал Тимберлейк. — Да. Точно.

— Ты уверен? — спросил Флэттери.

— Вообще-то, подход правильный, — подтвердила Пруденс.

Работая как можно спокойнее и проверяя каждый шаг трижды, Бикель набросал необходимую программу. Едва переведя дух, тут же отправил по цепям первые элементы диагностического цикла, следя за тем, чтобы тестирование носило независимый характер, и постоянно контролируя происходящее.

Наконец стали поступать результаты. Он выводил их на принтер — распечатывал данные каждого этапа проверки.

Неожиданно он почувствовал чье-то дыхание за спиной, поднял голову и увидел Пруденс, которая покинула койку и теперь стояла на коленях чуть позади него, внимательно изучая распечатки.

— Данные были просто перемещены, а не потеряны, — наконец прошептала она.

— Да, похоже на то, — подтвердил Бикель.

— А какая, собственно, разница! — воскликнул Тимберлейк.

— Большая, — отозвался Бикель. — Компьютер работает в полную силу до тех нор, пока мы пропускаем всю информацию через «Быка».

— А почему тогда не работает ППУ? — не унимался Тимберлейк.

— Да будет тебе, Тим, — заметил Бикель. — Ты же сам помогал мне составлять диагностические программы.

— Входящие сообщения проходили через ППУ дважды, — сказал Тимберлейк. — Ну, конечно же!

— И части сообщения взаимозаменяли друг друга по ходу дела, — подхватил Бикель. — Скорее всего, мы не получили и пятой части сообщения.

— Ну, слишком коротким оно не казалось, — заметила Пруденс.

— Это сообщение — единственное, что мы по-настоящему потеряли, — сказал Бикель. — Я попрошу повторить…

— Погоди! — воскликнул Флэттери.

— Да? — вопросительно взглянул на него Бикель.

— Как ты, интересно, объяснишь Лунной базе, что именно произошло с их посланием? — спросил Флэттери. Он оторвался от центрального пульта и встретился взглядом с Бикелем. — А вдруг они как раз сообщали нам, чтобы мы все бросили и возвращались?

— Но ведь начало и конец послания Хэмпстеда, похоже, вовсе не были искажены, — возразил Тимберлейк.

— Обычные позывные и конец передачи, — согласился Бикель. — Их можно распознать практически в любом виде.

— Но ведь послание было совершенно понятным в начале, — продолжал Тимберлейк. — И как раз это может явиться объяснением. Отмены будут минимальными. И, возможно, нам удастся восстановить значительную часть послания… особенно начало, до того, как дешифратор начал давать сбои.

«Тимберлейк ведет себя необычайно осторожно, — подумал Флэттери. — Уж не собирается ли он встать на точку зрения Бикеля?»

Бикель вдруг осознал, что ведет себя крайне неуверенно, причем никак не мог понять почему. Тем не менее в словах Тимберлейка сквозила более чем убедительная логика. Он вынул распечатку послания из принтера и сунул ее в сканирующее устройство.

«Самое главное, — подумал он, — чтобы распечатка оказалась первоначальной дешифровкой, а не последующими вариантами». Он включил сканер, считал текст, а потом отправил информацию непосредственно в «Быка», а затем в ППУ. На экране начал появляться текст.

Все уставились на оригинал послания Хэмпстеда.

«Да, вот это уже похоже на правду», — подумал Бикель.

ВЫБЕРИТЕ СРЕДИ НАХОДЯЩИХСЯ В ГИБЕРНАЦИИ КОЛОНИСТОВ ЧЕЛОВЕКА С МОЗГОМ, ПОДХОДЯЩИМ ДЛЯ ЗАМЕНЫ ОРГАНИЧЕСКОГО ИСКУССТВЕННОГО РАЗУМА ТОЧКА МЕДИЦИНСКОМУ ПЕРСОНАЛУ ПРЕДПИСЫВАЕТСЯ ВЗЯТЬ ЧЕЛОВЕЧЕСКИЙ МОЗГ ЗАПЯТАЯ ПОДКЛЮЧИТЬ ЕГО В КАЧЕСТВЕ ВРЕМЕННОГО ОРГАНИЧЕСКОГО ИСКУССТВЕННОГО РАЗУМА ТОЧКА ТОЧКА ТОЧКА ТОЧКА ТОЧКА ПО ВОПРОСУ ОПРЕДЕЛЕНИЯ РАЗУМА ЗАПЯТАЯ ВЫ ИМЕЕТЕ В КОМПЬЮТЕРЕ НЕСКОЛЬКО РАЗ ПОВТОРЯЮЩИЕСЯ ДАННЫЕ ЗАПЯТАЯ КОТОРЫМИ МОЖЕТЕ ВОСПОЛЬЗОВАТЬСЯ ТОЧКА ДЛЯ ОПРЕДЕЛЕНИЯ УРОВНЯ НЕРВНОГО БАРЬЕРА И ПОРОГОВОГО УРОВНЯ ОБРАТИТЕСЬ К ФАЙЛУ АНИНДЖЕРО В ПРОЦЕССЕ СОЗДАНИЯ ОРГАНИЧЕСКОГО ИСКУССТВЕННОГО РАЗУМА МЕДИЦИНСКОМУ ПЕРСОНАЛУ ВОСПРЕЩАЕТСЯ ОБРАЩАТЬСЯ НА ЛБ С ПОДОБНОГО РОДА ЗАПРОСАМИ ТОЧКА

Флэттери только что передал вахту Пруденс. Он бросил взгляд на Тимберлейка, сидящего на краю койки и просматривающего блокнот с последними данными о состоянии систем корабля. Тонкая бумага едва слышно шуршала, когда он переворачивал листы.

Долгая вахта здорово вымотала Флэттери. Он чувствовал себя выжатым, как лимон… и в то же время ощущал какой-то нервный подъем. Возбуждение. Он чувствовал, как вокруг него собираются силы, управлять которыми он не в состоянии. Они так и не нашли никакого решения проблемы связи. Да и всех остальных проблем тоже. Может быть, таких решений попросту и не существовало.

Флэттери взглянул на экран монитора и увидел, что тот совершенно пуст.

Какое-то мгновение он просто не в состоянии был понять, что произошло. Он взглянул на пульт перед Пруденс, и убедился, что главный переключатель находится в положении «включено». Тем не менее экран оставался пустым.

«Ведь он должен работать! — сказал себе Флэттери. — Но почему же он тогда пуст?»

Как будто прочитав его мысли, Пруденс объяснила:

— Джон установил блок контроля управляющими цепями. Случайно не знаешь, зачем?

— Ты что, сама не видела, где он был? — вопросом на вопрос ответил Тимберлейк. — Он торчал в мастерской. Пытался привести в чувство «Быка»!

Тимберлейк отстегнул фиксаторы койки и почти мгновенно ринулся к люку, ведущему в компьютерную мастерскую. Он попытался открыть запоры, но люк был задраен изнутри.

— Он заперся там, — объяснил Тимберлейк. — А вдруг он испортит коми…

— Заметили, да? Что ж, тогда вам остается только наблюдать.

Это был голос Бикеля.

Они подняли головы и увидели на экране помещение мастерской. Бикель стоял, окруженный блоками того, чему вскоре предстояло стать «Быком» — свисающими проводами, приборами, нейронными блоками, причем все это было разложено подальше от компьютерной стены.

— Бикель, послушай, не делай глупостей, — сказал Тимберлейк. — Не можешь же ты вот так запросто влезть…

Заткнись, а то я вас отключу, — оборвал его Бикель.

Он опустился на колени и принялся подсоединять запасной нейронный блок к компьютерной стенке.

— Ну пожалуйста, Джон, — взмолилась Пруденс. — Может быть…

— Думаю, никакими уговорами его уже не остановишь, — заметил Флэттери.

— Послушай лучше Раджа, — согласился Бикель.

Он взял еще одни блок и занялся его подключением.

— Все дело в ритме, — продолжал он. — Сначала я едва не уснул, а потом вдруг проснулся. Да, именно ритм, да еще ваша болтовня.

К первым двум дополнительным нейронным блокам прибавился еще один.

— Объясни, что именно ты делаешь, — попросил Флэттери и жестом предложил Тимберлейку придвинуться поближе.

— Механизм зрения в принципе можно свести к математическому описанию процесса сканирования, — начал Бикель. — А из этого вытекает, что и все остальные функции мозга — включая и сам разум — могут быть описаны подобным же образом. С помощью этих блоков я могу продублировать цикл альфа-ритмов, сопровождающих процесс мозгового сканирования. Если я отслежу все ритмы человеческого мозга и смогу продублировать их…

— А каковы функции всех этих мозговых ритмов? — поинтересовался Флэттери. Говоря это, он незаметно написал что-то на клочке бумаги и сунул записку в руку Тимберлейку.

Тимберлейк бросил взгляд на экран, но Бикель по-прежнему стоял к ним спиной.

— Ведь точно ничего не знаем? — продолжал Флэттери, одновременно делая отчаянные знаки Тимберлейку срочно прочитать написанное.

Тимберлейк опустил глаза и принялся читать. Записка гласила: «ТАМ, ЗА ГИБЕРТАНКАМИ, БИКЕЛЬ ОСТАВИЛ НЕЗАПЕРТЫМ ЛЮК. СХОДИ ТУДА И УДИВИ ЕГО».

Тимберлейк снова взглянул на экран.

Компьютер приобретал под руками Бикеля совершенно новые очертания. Теперь он занимал целый угол мастерской. На взгляд Тимберлейка, он становился попросту топологически невозможным — со всеми этими пластиковыми треугольниками, нейронными блоками, энговскими умножителями… и беспорядочно переплетающимися разноцветными проводами.

Тимберлейк почувствовал, как кто-то хватает его за руку и бешено трясет. Он опустил глаза и понял, что это Флэттери, взглянул на него и понял, что тот буквально в ярости.

Тимберлейк снова взглянул на записку и наконец понял, почему его ноги буквально приросли к полу.

Обойти гибертанки?

Нет.

Придется пройти мимо гибертанков.

Флэттери просто не может этого не знать.

Тимберлейк с мукой во взгляде взглянул на Флэттери. Теперь ужас полностью овладел им.

«Это Бикель заразил меня циничным скептицизмом, — подумал Тимберлейк. — Я просто боюсь того, что обнаружу в гибертанках, если загляну в них. Я обнаружу, что танки пусты, и что в них нет ничего, кроме сигнальных систем обратной связи с компьютером. А компьютер окажется запрограммированным так, чтобы симулировать присутствие гибернированных людей. И вся эта история окажется просто чудовищной шуткой… Я обнаружу, что был инженером по системам жизнеобеспечения… никого», — при этой мысли его начала бить дрожь…

«Наверное, нужно снова воспользоваться пусковым генератором», — подумал Бикель. Он снова полез в груду оборудования, которой вскоре предстояло стать «Быком», подсоединил один конец провода к временному входу, протянул его, а другой конец оставил болтаться.

И сам эффект, и то, как его достичь, Бикель по-прежнему представлял совершенно отчетливо. Он пробудился внезапно, понятия не имея, сколько проспал, но чувствовал себя освеженным, а в голове явственно присутствовал ответ.

Он повернулся к проводам компьютера, подсоединил «Быка» через буфер, который будет посылать импульсы в банк данных тест-памяти, подсоединил его к одному из новых нейронных блоков и настроил систему на полную взаимозависимость.

— Может, ты, по крайней мере, объяснишь что делаешь, а, Джон? — донесся из динамика голос Флэттери.

Бикель оглянулся, увидел, что за пультом находится Пруденс, а Флэттери сидит на краю своей койки. Тимберлейка нигде не было видно. Но на экране не было видно всего помещения Пульта. Возможно, Тимберлейк пытается справиться с люком.

«Ну пусть», — подумал Бикель.

— В качестве моделей для создания ОИРа мы можем использовать только самих себя, — объяснил Бикель. — Но, друзья мои, возможен и иной подход, причем тщательно испытанный и очень эффективный.

— Радж, — окликнула товарища Пруденс.

Флэттери взглянул на нее.

— Я зафиксировала откачку энергии со вспомогательного источника питания, — сообщила она.

— Это мастерская, — объяснил Флэттери. — Джон подключился напрямую, чтобы мы не могли отрубить его от энергии. — Он оглянулся на изображение Бикеля на экране. — Верно?

— Верно, — подтвердил Бикель. — Но вас это никак не затронет. Я изолировал линию. Ваш главный пульт должен функционировать по-прежнему.

Он снова повернулся к «Быку» и начал подключать целый пучок нейроволокон.

— И что же это за тщательно испытанный, очень эффективный метод? — спросил Флэттери. Он взглянул на указатели приборов Центрального Пульта, отслеживая продвижение Тимберлейка по датчикам инфракрасного излучения. Сейчас Тимберлейк был уже во второй зоне. Он уже свернул к гибертанкам.

«Интересно, почему это Тиму так не хотелось идти?» — подумал Флэттери.

Бикель закончил очередное тройное соединение, выпрямился и объявил:

— Система, которую невозможно разобрать и изучить, называется черным ящиком. Если нам удастся создать белый ящик, достаточно похожий и в общем устроенный подобным же образом — то есть достаточно сложный, то нам удастся заставить черный ящик передать все свои функциональные свойства белому ящику. Мы соединяем их крест-накрест и заставляем аналогично реагировать на импульсы пускового генератора.

— И что же, интересно, представляет собой этот твой белый ящик? — поинтересовался Флэттери, чрезвычайно заинтересованный, несмотря на страх. — Это он, что ли?

Он кивком указал на сметанную на живую нитку конструкцию «Быка».

— Черт, конечно же нет, — ответил Бикель. — Эта конструкция еще недостаточно сложна. Зато вся наша компьютерная система в целом вполне отвечает требованиям.

«Да он спятил! — подумал Флэттери. — Не может же он всерьез считать, что можно пропустить пучок пусковых импульсов через компьютер!»

Флэттери снова бросил взгляд на приборы. Тимберлейк был уже почти у самых гибертанков, продвигаясь с выводящей из себя медлительностью.

— Тогда… какова же во всем этом роль «Быка»? — спросил Флэттери, снова перенося внимание на экран.

— Это наш сортировщик, — пояснил Бикель. — Он сортирует ритмы системы и действует как грубое подобие лобных долей мозга.

Он соединил две части своей конструкции и добавил:

— Ну вот. Теперь нужно провести несколько тестов.

— Может, лучше подождать? — поинтересовался Флэттери. — Нам нужно обсудить кое-что еще. Вдруг ты допустишь ошибку и…

— Никаких ошибок не будет, — отрезал Бикель.

Флэттери взглянул на пульт. Тимберлейк теперь находился в отсеке с гибертанками, но дальше не двигался — просто стоял на месте.

«Мы задали нашему „аналитическому органу“ слишком высокий темп, — подумал Флэттери. — Нам следовало предвидеть, что он может не выдержать. Где там застрял Тимберлейк?»

— Сначала, простой тест, — пояснил Бикель и щелкнул переключателем на компьютерной стене. Затем поднял голову и уставился на табло диагностических приборов.

Флэттери затаил дыхание, медленно повернул голову и взглянул на большой пульт перед Пруденс.

Если тест Бикеля нарушит функционирование центральной компьютерной системы, это, прежде всего, станет ясно из показаний приборов на пульте.

Но сигнальный индикатор продолжал горсть мирным зеленым светом. Равномерно пощелкивали реле в приборах и мониторах. Все казалось удивительно спокойным.

— Я как раз получаю индивидуальные реакции нервной цепи от отдельных блоков, — сказал Бикель. — Ортогональные реакции нервной цепи относительно входящего сигнала.

Флэттери продолжал напряженно следить за приборами. Если Бикель погубит компьютер, корабль обречен! Большинство автоматических систем Жестяного Яйца зависело от внутренних линий связи компьютера и систем управления.

— Вы — что, не слышите? — снова обратился к ним Бикель. — Я получил реакцию нервной цепи! Эта штука ведет себя как человеческая нервная система!

— Радж, он прав!

Это воскликнула Пруденс, и Флэттери взглянул туда, куда она указывала. Она подключила часть своего вспомогательного пульта к системе, связанной с диагностическими цепями Бикеля.

— Бета-ритм, — сказала она, указывая на прибор в центре пульта.

Флэттери несколько секунд изучал зеленоватую кривую на экране, переваривая только что услышанное от Бикеля и сообразуя его слова с тем, что видел на экране.

«Черный ящик — белый ящик».

Может быть, это теоретически и реально — использовать компьютер в качестве белого ящика для получения того, что принято называть разумом. Но оставалось еще и множество вопросов, на которые не было ответов, причем один из них был куда более жизненно важным, чем остальные.

— А что ты собираешься использовать в качестве «черного ящика»? — спросил Флэттери. — Откуда ты собираешься брать изначальную схему?

— От мыслящего человеческого мозга, — ответил Бикель. — Я собираюсь воспользоваться одним из наших свободных гибертанков и приспособить систему электроэнцефалографической обратной связи в качестве усилителя человеческого разума.

«Да он, похоже, окончательно сбрендил, — подумал Флэттери. — Пусковой шок наверняка попросту убьет несчастного или сведет с ума».

Бикель бросил взгляд на экран, и его глаза как будто уперлись во Флэттери. В этом взгляде буквально сквозило понимание того, что психиатр-священник понимает всю смертельную опасность этого предложения.

«Кто же будет подопытным? — подумалось Бикелю. Он нервно сглотнул. — Что ж, если понадобится, я сам им стану».

— Как ты собираешься защитить объект от последствий пускового эффекта? — спросила Пруденс.

— Я считаю, что объект будет находиться в полном сознании, — отозвался Бикель. — Без каких-либо лекарственных препаратов… или нарко-ингибиторов.

Он ожидал взрыва эмоций от Тимберлейка. Эта идея наверняка должна была вывести из себя инженера по системам жизнеобеспечения. Но где же Тимберлейк?

— Ничего подобного! — воскликнул Флэттери. — Это самое настоящее убийство!

Пруденс оторвалась от консоли и встретилась взглядом с Бикелем.

— Возьми себя в руки, Джон. Ты и так подвергаешь компьютер этой…

— Но ведь корабль по-прежнему функционирует, не так ли? — возразил Бикель.

— Но если ты пропустишь пусковые импульсы через этот… — она кивком указала на громоздящиеся блоки и путаницу проводов, составляющих «Быка» за спиной Бикеля, — …как ты намерен избежать повреждения памяти компьютера?

— Память является стабильной системой. К тому же надежно защищенной, — сказал Бикель. — Я постараюсь держать потенциал «Быка» на уровне ниже уровня защиты. Кроме того… — он пожал плечами, — … мы ведь уже и до этого пропускали через компьютер пусковые импульсы, и ничего…

— И потеряли кучу информации, — огрызнулась она.

— Мы восстановим эту информацию, если используем «Быка» для поиска ее местонахождения, — возразил Бикель.

Флэттери взглянул на приборы перед Пруденс. «Что там с Тимберлейком? Может, он ранен? Без сознания?» Но, судя по показаниям приборов, инженер по системам жизнеобеспечения продолжал двигаться… хотя исключительно в пределах помещения с гибертанками.

— Если я правильно понимаю, — сказала Пруденс, тебе придется наращивать объем каналов нейросимуляции «Быка» до тех пор, пока он вместе с компьютерным комплексом не станет таким же сложным, как человеческая нервная система. А пока ты будешь строить все это и испытывать, мы все больше и больше будем зависеть от созданного тобой урода.

— Он обязательно должен располагать всеми органами чувств, — сказал Бикель. — Иного пути просто нет.

— Однако он должен быть! — воскликнула она. — Откуда у тебя взялась столь безумная идея?

— От тебя, — ответил он.

От потрясения у Пруденс на мгновение отнялся язык, но она сумела взять себя в руки и ответила:

— Но этого не может быть!

— Ты — женщина, — возразил Бикель, — причем женщина, способная к биологическому воспроизведению разумной жизни. Для этого твое тело оснащено набором молекул, способных принимать множество форм — Самых разнообразных форм. Эти молекулы принимают определенную форму в присутствии других молекул, которые эту форму уже имеют, — он пожал плечами. — Черный ящик, белый ящик.

— А как насчет всех этих жизней… там, в гибертанках? — спросил Флэттери. — У них есть какой-нибудь выбор в этой… игре?

— Они уже сделали свой выбор, — возразил Бикель.

— А теперь, когда они беспомощны, ты вдруг меняешь правила игры, — сказал Флэттери.

— Они знали, что такое возможно, еще до того, как отправились в гибертанки, — отмахнулся Бикель. — Это был их собственный выбор.

Флэттери не стал продолжать спор и поднялся с койки.

— Что ты собираешься делать? — спросила Пруденс.

— Посмотрю, как там Тим.

— …где Тим? — спросил Бикель.

— В отсеке с гибертанками, — сказал Флэттери, понимая, что Бикель и сам, скорее всего, уже догадался, взглянув на приборы.

— В самом отсеке?

— Ну конечно!

— …Прю! — рявкнул Бикель. — Попытайся связаться с ним по коммуникатору.

Она почувствовала нетерпение в его голосе и тут же защелкала переключателями.

Тимберлейк не отвечал.

— Идиоты! — взорвался Бикель.

Флэттери остановился у люка и взглянул на экран.

— Кто его отпустил туда? — спросил Бикель. — Вы, слепые идиоты! Неужели вы не догадываетесь, что он там, скорее всего, обнаружит?

— Что ты имеешь в виду? — спросил Флэттери.

— Весь этот проклятый корабль не что иное, как обычный тренажер, — ответил Бикель. — Там внизу не окажется ничего, кроме нескольких танков с дублирующими членами экипажа. Остальные танки окажутся пустыми!

«Он ошибается, — подумал Флэттери. — А может, нет?»

Эта мысль буквально потрясла Флэттери. Он мгновенно понял, как такая ситуация может подкосить Тимберлейка — человека, который, как и все они, был тщательно натаскан на выполнение одной-единственной специфической задачи.

Пруденс со своего места пристально глядела на Флэттери, испытывая гнетущее чувство одиночества… Жестяное Яйцо с его заранее запрограммированными неприятностями вполне могло нести в никуда лишь жалкую горстку людей.

«Нет, они не могли так сделать, — подумал Флэттери. — Но если они готовили меня к тому, чтобы я всё это время обманывал остальных…»

Его ноги буквально приросли к полу. Он нервно сглотнул. В горле пересохло.

«Но ведь это попросту невозможно! Они ведь обещали мне, когда я обнаружил подлинные карты Тау Кита… Если мы долетим туда, то можем послать обратно капсулу с сообщением и продолжать… Нет никакой планеты у Тау Кита!»

— Радж, тебе плохо? — спросила Пруденс.

Она внимательно смотрела на него и видела, каким одиноким и потерянным стал его взгляд.

— Да, планеты у Тау Кита необитаемы, — Хэмпстед признал это, когда отпираться больше не имело смысла. — Никакой Эдем вас там не ждет. Но, как известно, во вселенной миллиарды обитаемых планет. И вы, разумеется, понимаете, что вернуться обратно никогда не сможете. Тем хуже для ваших будущих хозяев.

— Все доноры для биопсии были преступниками, — высказал Флэттери свое следующее соображение.

— Толковые люди, просто вставшие на дурной путь, — возразил Хэмпстед. — И это еще одна причина, по которой вы не должны возвращаться назад, но в то же время ничто не мешает вам продолжать полет и в конце концов обнаружить свой рай.

Вспомнив этот разговор, Флэттери только теперь ощутил, насколько неубедительны были слова Хэмпстеда.

«Подлог и обман во всем, — подумал он. — Но зачем?»

Тимберлейк с поспешностью проплыл по металлопластиковой коммуникационной трубе, зная, что должен двигаться как можно быстрее. В противном случае его очень скоро охватит безотчетный ужас.

На пересечении труб он закрыл за собой люк, снял с креплений робокса, настроил его датчики на указатели на стенке трубы, поставил на пол и ухватился за рычаги управления.

Тут он снова почувствовал страшное нежелание двигаться дальше и взглянул вперед, внимательно изучая длинный изгиб коридора за прозрачными крышками люков.

«Нет, вернуться я не могу», — подумал он.

Под влиянием порыва он резко двинул рычажок управления роботом вперед, разгоняя его на полную мощность. Машина резко дернулась вперед вдоль уходящей вдаль внутренней поверхности трубы.

В ушах посвистывал ветерок. Тимберлейк был подобен свободно летящему вперед поршню. Люки открывались автоматически, по сигналу робокса, а потом так же автоматически закрывались за его спиной. Перед поворотом он немного притормозил, завернул за угол и оказался в ответвлении трубы, ведущей к секции с гибертанками. В конце концов он оказался у шлюза, за которым начинался сам отсек.

Он отключил робокса и уставился на крышку люка. Она представляла собой большой желтый овал, а над замком красовалась темно-синяя надпись:

Теперь, находясь практически у цели, Тимберлейк ощутил, что его тело двигается самостоятельно. Он взялся за рукоятку замка, а оказавшись внутри шлюза, заметил, что стены сплошь покрыты инеем. Генераторы его скафандра негромко загудели, выравнивая температуру внутри.

Тимберлейк закрыл и запер за собой люк, потом огляделся. На внутренней стороне люка были закреплены мощные генераторы, над которыми также имелась надпись:

Тимберлейк закинул на спину один из генераторов и включил его, желая убедиться, что тот исправен. Генератор загудел. Тимберлейк открыл внутренний люк, вышел из шлюза и задраил его за собой.

Его глазам предстала еще одна надпись над замком люка:

Тимберлейк пристегнул к скафандру дополнительный генератор, проверил оба и отрегулировал их на соответствующий уровень температуры. Привычная процедура немного притупила его страх, не давая думать о том, что его ждет там, за шлюзом. Привычным движением он проверил швы скафандра. На забрало шлема он опустил противотуманный щиток.

Настал момент принятия окончательного решения.

Тимберлейк усилием воли заставил себя действовать медленно и осторожно. Теперь от его действий зависело нечто гораздо большее, чем его собственная жизнь. Случайный выброс тепла в этом помещении мог запросто сыграть злую шутку с беспомощными астронавтами. Он поднес отражатели скафандра к тепловым датчикам и проверил показания приборов.

Ноль.

Его пальцы в перчатках потянулись к замку внутреннего люка и сломали пломбу. Крышка люка слегка дрогнула, что свидетельствовало о разном давлении — ничего особенного. Он сделал шаг в морозный воздух первого отсека с гибертанками. Именно здесь в свое время лежала Пруденс. Слева он увидел ее пустой танк. Из-под крышки торчали провода и трубки.

Отсек был залит резким голубоватым холодным светом. Тимберлейк внимательно оглядел отсек.

Помещение было похоже на огромную бочку — открытое пространство в центре, окруженное бочками поменьше — индивидуальными гибертанками. Через пустое центральное пространство вел решетчатый мостик, от которого отходили боковые ответвления к каждому из танков.

Тимберлейк, благодаря низкой гравитации, в несколько прыжков преодолел мостик и оказался у люка, ведущего в следующую секцию.

Он оглянулся.

«Да… — подумал он, — А ведь танки-то здоровенные». Ряды индивидуальных гибертанков тянулись вдаль, ужасно похожие на отрезки какой-то серой трубы, которые только и ждут, чтобы из них собрали что-нибудь путное, например, водосток.

Смысла осматривать находящиеся здесь танки не было, это он понимал. Вот она секция номер один: основные дублеры членов экипажа. Если обман и имел место, то выяснить это удастся лишь в одной из более дальних секций.

Тимберлейк снял замок с предохранителя, открыл люк, прошел дальше и закрыл за собой крышку люка, чтобы в случае чего предыдущая секция оставалась в безопасности.

Он окинул взглядом новую секцию. Она оказалась точной копией предыдущей, разве что в ней не было ни одного открытого танка.

Тимберлейк сглотнул. Он вдруг ощутил, что у него страшно замерзли щеки. Страшно чесалась спина между лопатками.

Вдруг он поймал себя на том, что вспоминает профессора Олдиса Уоррена, преподававшего им на Лунной базе биофизику. Это был пожилой человек с козлиной бородкой, дрожащим старческим голосом и острым как бритва умом.

«И с чего это я вдруг вспомнил Уоррена?» — удивился Тимберлейк.

И этот невысказанный вопрос вдруг снова поверг его в пучину тревоги, он вспомнил, как однажды старик вдруг отвлекся от лекции и заговорил о значении моральной силы.

— Хотите испытать свою моральную силу? — спросил тогда он. — Это очень просто. Соорудите медицинский компьютер со свободным доступом для всех желающих. Устройте так, чтобы любой обратившийся к компьютеру через день или два смог бы узнать дату своей смерти, разумеется, по естественным причинам. Если, конечно, считать естественной причиной старость. А потом отойдите в сторонку и понаблюдайте, кто воспользуется вашим устройством.

Кто-то — кажется одна из студенток с последнего ряда спросила:

— А разве человеку не потребуется известная доля мужества, чтобы не воспользоваться им?

— Ха! — взорвался Уоррен.

Другой студент заявил:

— Гипотетические вопросы вроде этого всегда выводили меня из себя.

— Естественно, — отозвался Уоррен. — Просто вы, молодые и крутые, не готовы оказаться лицом к лицу перед фактом, что мы и в самом деле способны создать такой компьютер — прямо сейчас, сегодня. На самом деле, мы уже лет тридцать как готовы его построить. Причем это обойдется довольно дешево, относительно, разумеется. Но строить его мы не станем.

Тимберлейк замер на месте посреди отсека с гибертанками, наконец поняв, почему он вспомнил этот случай. Приход сюда, в этот отсек, залитый холодным светом, был чем-то вроде обращения к гипотетическому предсказателю смерти старика Уоррена.

«Бикель заразил меня уверенностью в том, что этот корабль совсем не то, чем кажется, — подумал Тимберлейк. — Он взял на себя командование, а меня отодвинул в сторонку. Единственной причиной, по которой я оказался здесь, это убедиться в том… — он оглядел отсек, — что Бикель не прав. Отними у меня это, и я окажусь совершенно бесполезным… ну разве что годным подсоблять Бикелю в мастерской… Да, Бикель… Сию секундочку, Бикель… Что-нибудь еще, Бикель?»

Наконец он с трудом заставил себя подойти к одному из танков в шестнадцатом ряду. Танк ничем не отличался от остальных, окружающих его правильными рядами. Тимберлейк включил внутреннее холодное освещение, взялся за поручень и наклонился к инспекционному отверстию.

Внутри танк был залит голубоватым мерцающим светом. Были видны трубки с питающими растворами, разноцветные, похожие на макароны провода, опутывающие неподвижную человеческую фигуру.

Можно было различить резкий профиль незнакомого человека, восковую бледность лица и темную щетину на подбородке. Тимберлейку сразу подумалось: уж не манекен ли это, кукла в человеческий рост, чтобы обмануть их всех и заставить думать, что в танках живые люди.

Тимберлейк внимательно изучил показания приборов жизнеобеспечения над мешаниной проводов. Они свидетельствовали о том, что в теле лежащего в танке человека теплится жизнь. Тимберлейк чуть-чуть изменил уровень подачи кислорода и отмстил, что на экране энцефалографа это изменение тут же отразилось в виде изменившихся кривых.

Тут же подача кислорода автоматически вернулась на прежний уровень.

Следовательно, это и в самом деле человек в состоянии гибернации. Подобная обратная связь состояния тела с приборами никак не могла быть заранее запрограммирована. Ведь никто не мог предвидеть, что именно в этот момент кто-нибудь изменит уровень подачи кислорода. Однако приборы тут же засекли неладное и немедленно восстановили равновесие.

Тимберлейк повернулся и проверил танк по другую сторону дорожки, а потом еще один, чуть подальше.

После этого он принялся проверять гибертанки наугад, убеждаясь лишь в том, что внутри действительно находятся люди.

Одного из них он даже узнал — темные волосы, смуглая кожа с восковым оттенком, заостренные черты лица — Фрэнк Липтон, они вместе проходили курс по инженерной психологии.

Наконец Тимберлейк перебрался в следующую секцию. Оказалось, он узнает довольно многих из гибернированных. Это наполнило его душу чувством одиночества. Он почувствовал себя кем-то вроде музейного хранителя, берегущим древности всю свою недолгую жизнь, до конца дней своих обреченным находиться в этом холодном голубоватом свете наедине с кусочком человеческой культуры и знания.

Наконец он оказался в дальнем углу седьмой секции и увидел еще одно знакомое лицо из своего прошлого на Лунной базе — блондин, арийской внешности, бледно-восковая кожа. Тимберлейк прочитал на укрепленной над инспекционным окошечком табличке имя: «ПИБОДИ, Алан — К-7а».

«Да, это и в самом деле Эл Пибоди», — согласился Тимберлейк. И в то же время, это был не Эл… Казалось, будто товарищ Тимберлейка по занятиям спортом, его извечный соперник по гандболу и лунному теннису, вдруг затаился и чего-то ждет.

Но Пибоди Алан — К-7а оказался вполне реальной фигурой. Его можно было пробудить, и тогда он снова смог бы разговаривать, действовать и мыслить. Его можно было вернуть к жизни.

«А жизнь была чем-то, что выходило за рамки способности говорить, действовать и размышлять», — подумал Тимберлейк.

Он выпрямился, отступил от гибертанка. Дальнейшая проверка теперь казалась ему бессмысленной. Теперь он был внутренне уверен, что во всех остальных танках действительно находятся гибернированные люди. Может, Бикель и прав насчет того, что Жестяное Яйцо не что иное, как исключительно сложный тренажер, но во всяком случае гибертанки трудно было принять за подделку.

«Я просто не мог не прийти сюда, а потом удивить Бикеля и удержать его, — подумал Тимберлейк. — Удержать от чего?»

Какое-то совершенно необъяснимое чувство, пребывающее на самой грани сознания Тимберлейка, подсказало ему, что чем бы там ни занимался в мастерской Бикель, непосредственной угрозы для беспомощных спящих колонистов его работа не представляет.

«Что бы ни делал Бикель, он не закончит… — подумал Тимберлейк. — Я успел… успел почти вовремя».

Он окинул взглядом ряды танков.

«Да, все танки, которые я проверил, функционируют с максимально возможной эффективностью, так, будто вся система была настроена на критический оптимум».

Тимберлейк кивнул.

«Можно даже подумать, будто жизненно важными системами корабля до сих пор управляет Искусственный Разум».

Он почувствовал, что почти слышит невероятно замедленное биение жизни вокруг себя. Зуд между лопатками прекратился, зато теперь Тимберлейк чувствовал смертельную усталость, легкое головокружение и тяжесть в ногах.

Ему пришло в голову, что они, возможно, подошли к вопросу создания разума слишком буквально. Например, интересно, следует ли им создавать механизм, который позволял бы «Быку» чувствовать усталость? Нет, действительно слишком буквально… как глупые крестьяне, просящие духа исполнить три их желания.

«Может быть, когда наши желания исполнятся, нам совсем не понравится то, что из этого вышло… Боже, как я устал!»

На фоне дальней переборки он заметил какое-то движение — фигура в скафандре.

На какой-то невероятный момент Тимберлейк решил, что это вдруг ожил один из гибернированных. Затем фигура вышла на свет, и Тимберлейк узнал за противотуманной пластиной круглого прозрачного шлема лицо Флэттери.

— Тим! — окликнул тот его. Его голос буквально прогремел из усилителей шлема и показался Тимберлейку удивительно звонким в ледяном воздухе отсека.

— У тебя что — радио в скафандре испортилось? — спросил Флэттери, останавливаясь перед Тимберлейком.

Тимберлейк взглянул на индикаторную панель у подбородка и понял, что огонек, свидетельствующий о том, что радио включено, не горит.

«Я оставил его выключенным, — подумал Тимберлейк. — И мне даже в голову не пришло включить его. С чего бы это?»

Флэттери пристально смотрел на Тимберлейка. Наблюдая за его движениями издали, он решил, что с напарником все в порядке. Он двигался. Он явно отдавал себе отчет в том, где находится.

— Ты в порядке, Тим? — спросил Флэттери.

— Да-да, конечно… я в полном порядке.

«Как три желания, — подумал Тимберлейк. — Как три „С“ из нашей студенческой шутки: Спокойствие. Сон. Секс».

Он почувствовал прикосновение к плечу и понял, что это сдвигается внутренняя переборка. Он оглянулся и увидел появляющегося из-за нее Бикеля.

— А не пора ли вам двоим поработать? — спросил Бикель. — Мне нужна ваша помощь.

Все трос отправились назад и вскоре оказались у входа в мастерскую. Они вошли, задраили люк, и Бикель снял шлем.

Флэттери и Тимберлейк последовали его примеру. Бикель тем временем уже расстегивал перчатки.

Тимберлейк уставился на Флэттери, который внимательно изучал нагромождение аппаратуры и путаницу проводов «Быка».

— Цепь бесконечных вычислений. Да? — наконец спросил Флэттери.

— А почему бы и нет? — пожал плечами Бикель. — Ведь у нас она есть и позволяет нам вести расчеты, выходящие далеко за рамки возможностей нашей нервной системы. «Быку» предстоит делать то же самое.

— Ты же сам знаешь, в чем опасность, — заметил Флэттери.

— Вернее, одна из опасностей, — согласился Бикель.

— Корабль вполне может оказаться одной огромной сенсорной поверхностью, — сказал Флэттери. — Его рецепторы могут создавать совершенно неизвестные для нас комбинации, могут черпать энергию из неведомых нам источников.

— Одна из теорий? — спросил Бикель.

Флэттери подошел к «Быку» поближе.

— Прежде чем ты совершишь какой-либо необдуманный поступок, хочу, чтобы ты кое-что знал — предупредил Бикель. — Я уже получаю почти разумные реакции на низшем уровне — система самостоятельно активирует различные сенсоры. Это похоже на то, как если бы животное моргало — тепловой сенсор здесь, слуховой — там…

— Вполне возможно, что это просто случайные проявления, связанные с импульсами пускового генератора, — заметил Флэттери.

— Только не при том, что каждую подобную реакцию сопровождает активность нервной сети, — возразил Бикель.

Флэттери медленно переваривал услышанное, чувствуя, как где-то в глубине его души зарождается страх… Его внимание сосредоточилось на двух красных кнопках и программе самоликвидации, которая выведет из строя все компьютерные цепи корабля.

— Тим, похоже, ты сильно устал, да? — спросил Бикель.

Тимберлейк взглянул на него. «Сильно ли я устал?» Еще несколько минут назад он просто валился с ног от усталости. Теперь же… он испытал прилив сил, что-то наполнило его ощущением душевного подъема.

«Почти разумные реакции!»

— Я готов отстоять еще одну вахту, — заявил Тимберлейк.

— Эта штука еще слишком примитивна, чтобы хоть отдаленно приблизиться к уровню полной разумности, — тем временем объяснял Бикель. — Большинство корабельных сенсоров не подключено к схеме «Быка». Не подключено к нему и управление робоксами, а кроме того…

— Минуточку! — перебил его Флэттери.

Они обернулись, почувствовав в его голосе едва ли не ярость.

— Ты допускаешь, что этот механизм поиска информации может действовать абсолютно не подчиняясь тебе, — объявил Флэттери, — и тем не менее хочешь снабдить его глазами… и мышцами?

— Радж, к тому времени, как мы закончим, эта штука должна полностью взять управление кораблем на себя.

— Чтобы пронести нас через великую пустоту и благополучно доставить к Тау Кита, — сказал Флэттери. — Значит, ты считаешь, что именно это и составляет базовую программу корабельного компьютера?

— Ничего я не считаю, — отрезал Бикель. — Я проверил. Это действительно базовая программа.

«К Тау Кита, — подумал Флэттери. Ему хотелось одновременно и смеяться и плакать. Он не знал, стоит ли говорить им правду — этим идиотам! — Но… нет, это может лишить их присутствия духа. Лучше разыграть пьесу до конца, до самого глупого финала!»

— А ты можешь предотвратить повреждение самого компьютера? — спросил он.

— Он будет защищен аж сорока буферными устройствами, — ответил Бикель. — Я уже начал их монтировать.

— А что, если полет к Тау Кита окажется гибельным для нас? — спросил Флэттери.

«И чего это он ко всему придирается? — удивился Бикель. — Он ведь наверняка и сам знает ответ».

— В этом случае выходом является простейшее двойственное решение, — ответил Бикель. — Мы предоставим ИРу выбор: лететь или возвращаться.

— Вот ка-а-к! — протянул Флэттери. — Наилучший из всех возможных ходов, да? А на самом деле мы угодили на крокетную площадку Дамы Червей. Ты сам так сказал. А что, если Червовая Дама вдруг изменит правила? Ведь с нами нет Алисы из Страны чудес, которая бы вытащила нас из передряги!

«Намеренно слабый ход, — подумал Бикель. — Хотя такое и не исключено».

Он пожал плечами.

«Так или иначе, нас отправят к палачу».

Тимберлейк откашлялся. Ему мучило любопытство и ужасно хотелось проверить творение Бикеля — отследить цепи и выяснить, почему действие системы никак не сказывается на действии большого компьютера.

— Если мы столкнемся с проблемой Дамы Червей, — заговорил Тимберлейк, — то у корабля будет больше шансов, если им будет управлять гибкий ИР.

— Вроде нашего? — спросил Флэттери.

«Значит, вот что его грызет, — подумал Бикель. — Очевидно, именно на него возложена обязанность следить за тем, чтобы по пути мы не потеряли машину-убийцу. То, что подходит для целой расы, может здорово отличаться от равновесия, необходимого для поддержания жизни индивидуума. Но мы здесь совершенно изолированы — целая раса в лабораторной пробирке».

— Мы говорим о создании машины с одним специфическим свойством, — сказал Флэттери. — Ей предстоит действовать изнутри, на основе теории вероятности, и ее невозможно будет контролировать извне. Мы не можем предугадать, как именно она будет поступать в том или ином случае.

Бикель хотел было заговорить, но Флэттери поднял руку.

— Но мы можем определить некоторые ее эмоции. А вдруг она действительно будет заботиться о нас? Вдруг она будет восхищаться нами и любить нас?

Бикель недоуменно уставился на него. Это была просто великолепная идея, более того, исключительно дерзкая идея — абсолютно совпадающая с духовной ипостасью Флэттери, навеянная его образованием психиатра и имеющая целью защитить всю расу в целом.

— Попытайтесь представить сознание, как образ поведения, — продолжал Флэттери. — Что послужило толчком к его развитию? Если мы повернем назад…

Его слова утонули в надсадном вое сигнала тревоги.

Они все ощутили толчок, после которого сразу же наступила невесомость. Аварийный предохранитель отключил систему гравитации.

Бикель тут же медленно поплыл к переборке, ухватился за поручень, оттолкнулся от него и направился к люку, ведущему в Центральный Пульт.

Он быстро открыл крышку люка, пролез через него, захлопнул за собой и задраил крышку, а йотом скользнул в свою койку. Оказавшись надежно упакованным в коконе, он тут же уставился на экраны приборов.

Пруденс тем временем производила мелкую подстройку, изучая датчики на предмет утечки воздуха.

Бикель заметил, что сейчас компьютер использует свои энергетические мощности практически на сто процентов. Он тут же принялся искать свидетельства возможного пожара или короткого замыкания. До его слуха донеслось щелканье триггеров, свидетельствующих о том, что Флэттери и Тимберлейк также заняли свои места.

— Компьютер забирает мощность, — сказал Тимберлейк.

— Утечка радиации в Четвертом Секторе, — хрипло объявила Пруденс. — Устойчивый подъем температуры в зоне переборок второго корпуса… впрочем, нет. Температура начинает выравниваться.

Она ввела программу проверки безопасности корпуса и внимательно изучила показания приборов.

Бикель, глядевший через ее плечо на показания приборов, заметил опасность одновременно с ней и сказал:

— Мы потеряли целую секцию наружной обшивки.

— И корпуса, — добавила она.

Бикель откинулся назад, настроил экран повторителя на слежения за сенсорами, начал анализировать происшедшее в указанном районе, потом заметил:

— Ты следи за пультом, а я произведу проверку.

Бикель просматривал данные всё новых и новых датчиков, в небольшом экране в углу пульта возникали и пропадали цифры. Наконец на полпути до Четвертой Секции его взгляду предстала усыпанная звездами тьма открытого космоса. Благодаря сенсорам, он увидел, как пенистый коагулянт безуспешно пытается затянуть широкую овальную дыру в корпусе.

Уголком глаза Бикель заметил, как Флэттери проводит микрообследование краев пробоины в корпусе.

— Такое впечатление, будто кто-то ножом отхватил кусок обшивки, — заметил он. — Гладко и ровно.

— Может, метеорит, — предположил Тимберлейк, оторвавшись от изучения показаний приборов отсеков гибернации.

— Края пробоины не оплавлены, да и следов трения не наблюдается, — сообщил Флэттери. Он убрал руки с пульта, думая об острове в Пьюджет-Саунд — о чудовищном ущербе, причиненном там неизвестными силами. Дикий разум. «Уж не начал ли он действовать и здесь?» — спросил он себя.

— Что могло так повредить наружную обшивку и корпус, не нагрев их до температуры в половину солнечной? — спросил Бикель.

Никто не ответил. Бикель взглянул на Флэттери и, заметив его бледность и унылое выражение лица, подумал: «Он знает!»

— Радж, что бы это могло быть? — спросил Бикель.

Флэттери лишь покачал головой.

Бикель снял показания с приборов, уточнил местоположение, вычислил время задержки передачи до Лунной базы и начал вводить в ППУ соответствующие коды.

— Что ты делаешь? — спросил Флэттери.

— Думаю, нам лучше доложить об этом, — отозвался Бикель, продолжая необходимые манипуляции.

— А как насчет гравитации? — спросил Тимберлейк. Он бросил взгляд на Пруденс.

— По-моему, система функционирует, — ответила она. — Сейчас попробую.

Она нажала кнопку.

На них тут же навалилась привычная тяжесть в четверть земного притяжения.

Тимберлейк расстегнул кокон, поднялся с койки и двинулся вперед.

— Ты куда? — спросила Пруденс.

— Хочу сходить и посмотреть в чем дело, — ответил Тимберлейк. — Что-то отсекло кусок нашего корпуса, не покорежив его и не деформировав прилегающих участков. Такой силы попросту не существует. Я должен все осмотреть лично.

— Стой, где стоишь, — приказал Бикель. — Там может оказаться сорвавшийся с креплений груз… Да и вообще, все что угодно.

Тимберлейк вспомнил малышку Мэйду, раздавленную сорвавшимся грузом, и нервно сглотнул.

— А откуда мы знаем, не перережет ли нас эта неизвестная сила просто пополам… в следующий раз? — спросила Пруденс.

— Какая у нас скорость, Прю? — поинтересовался Тимберлейк.

— Один пять два семь, — ответила она. — И остается на прежнем уровне.

— А эта… эта штука замедлила нас? — спросил Флэттери.

Пруденс пробежалась пальцами по приборам и вскоре ответила:

— Нет.

Тимберлейк с трудом перевел дух и с дрожью в голосе спросил:

— Так, значит, это практически столкновение с нулевым кинетическим эффектом… — он покачал головой. — Нет, кинетического эквивалента просто быть не может.

Бикель включил передатчик, дождался, пока тот нагреется, и взглянул на Тимберлейка.

— А как ты думаешь, вселенная началась с гамовского «большого взрыва», или мы очутились в самом центре дойлевского непрерывного творения? А что, если и то и другое…

— Это просто-напросто математические игры, — отмахнулась Пруденс. — Я знаю: произведение бесконечной массы на конечную функцию может быть достигнуто, если предположить возможность наличия нулевой силы столкновения. Но это все равно остается просто математической игрой, упражнением по исключению невозможного. Это ничего не доказывает.

— Это доказывает лишь изначальную мощь Бытия, — прошептал Флэттери.

— Ой, Радж, опять ты за свое, — сказала Пруденс. — Сколько можно с помощью математики пытаться доказать существование Бога?

— Значит, это Божья длань коснулась нас, да? — спросил Тимберлейк. — Ты это хочешь сказать, Радж?

— Думаю, вы оба понимаете, что в данных обстоятельствах говорить об этом по меньшей мере неуместно, — глубокомысленно проговорил Флэттери и подумал: «Когда на Лунной базе получат этот доклад, они поймут, что нам удалось создать примитивный Разум. Другого ответа просто быть не может».

Пруденс взглянула на большой пульт, пытаясь понять, что же всё-таки произошло с кораблем.

Повреждение было вызвано какой-то силой извне. Жестяное Яйцо немного тряхнуло, но это произошло уже после случившегося. Аварийные сигналы — красные и желтые — к тому времени уже мигали вовсю. Толчок был связан с утечкой энергии и началом работы систем, занимающихся устранением повреждений.

«Нулевая сила столкновения. Нечто снаружи корабля отсекло от него кусок будто ножом, режущим масло. Впрочем, нет — это было нечто куда более острое… Нечто снаружи».

Она коснулась ладонью щеки. Это означало, что они столкнулись еще с одной опасностью помимо тех, с которыми встретились на корабле.

Они столкнулись с чем-то, явившимся из бескрайнего, темного неизвестного. Пруденс внезапно подумала о морских чудовищах, которых обычно рисовали на древних земных картах, о двенадцатилапых драконах и человекоподобных фигурках с клыкастыми пастями посреди груди.

Она постаралась успокоиться, напомнив себе, что все эти чудовища остались лишь легендами благодаря извечному неуемному человеческому любопытству.

И тем не менее что-то ведь зацепило жестяное Яйцо!

Пруденс еще раз окинула взглядом пульт, но к этому времени аварийные системы уже почти полностью изолировали Четвертый Отсек пеной. Люки, ведущие в соседние секции, были наглухо задраены.

Что бы там ни ударило, на сей раз оно отрезало лишь тоненький ломтик… на сей раз.

— Кажется, мне пора заступать на вахту, — заметил Флэттери. — Да?

Слова Флэттери вернули ее к действительности, и только теперь она ощутила, насколько вымоталась. Спина ныла, а руки дрожали. Да, сейчас самое время как следует отдохнуть.

— Когда отдохнешь, можешь помочь мне в мастерской, — предложил Бикель.

— А разве мы уже что-то решили? — удивилась Пруденс, щелкнув пальцами. — Разве ты можешь творить с компьютером все, чего пожелаешь?

— Ради Бога! — взмолился Бикель. — Неужели никто из вас так до сих пор и не понял, что мы просто должны использовать компьютер в качестве основного элемента?

Бикель обвел взглядом товарищей. Флэттери склонился над пультом. Тимберлейк дремал в своей койке, а Пруденс пристально разглядывала его.

— Это не обычный компьютер, — сказал Бикель. — В нем содержатся элементы, о наличии которых мы даже не подозревали. Он почти шесть лет был связан с Органическим Искусственным Разумом во время постройки и программирования корабля. В нем имеются буферные устройства, провода и перекрестные связи, о которых, возможно, понятия не имели даже его создатели!

— Хочешь сказать, что он уже разумен? — спросила Пруденс.

— Нет. Я вовсе не считаю, что он разумен. Я считаю, что мы достаточно далеко продвинулись, используя компьютер и симулятор лобных долей нашего «Быка». Мы продвинулись гораздо дальше, чем проект Лунной базы за двадцать лет! И нам следует двигаться дальше.

«Помню, я только раз настолько уставала — после почти пятичасовой операции», — подумала Пруденс.

— Передаю вахту, — объявила она.

Они поменялись местами у главного пульта, и Флэттери обвел взглядом приборы, готовясь провести наедине с кораблем следующие четыре часа.

«А ведь Жестяное Яйцо может и закапризничать», — мелькнула у него мысль.

Порой ему казалось, что по кораблю разгуливают призраки шестнадцати человек, погибших еще на Луне при строительстве звездолета, тех членов экипажа, что при различных обстоятельствах погибли во время полета… и даже ОИРов, принесенных в жертву на этом алтаре.

«Интересно, а есть ли у этих бестелесных мозгов душа, — подумал Флэттери. — Если нам удастся вдохнуть разум в эту машину, будет ли наше создание обладать душой?»

— Слушай, а автоматика уже закончила латать пробоину? — спросил Бикель.

— Все изолировано, — отозвался Флэттери и подумал: «Интересно, когда же дикий разум снова нанесет удар?»

— А что находилось в Четвертом Отсеке? — спросила Пруденс. — Чего мы лишились?

— Пищевые концентраты, — ответил Бикель. — Я проверил это в первую очередь.

Он заявил это таким тоном, что сразу становилось ясно: «Сделал то, что должна была сделать ты, поскольку вахта была твоя».

— Радж, если хочешь, могу за тебя отдежурить, — предложил Тимберлейк.

— Нет, нет, вот немного отдохну…

— Разрез представляет собой абсолютно прямую линию, проходящую через все…

— В природе не бывает абсолютно прямых линий, — заметил Флэттери.

Бикель вздохнул.

«Интересно, что дальше?» — подумал он.

— Если у тебя появились какие-то соображения, выкладывай, — предложил он.

— Сознание — это своего рода вид поведения, — начал Флэттери. — Согласны?

— Согласны.

— Но корни нашего поведения уходят так глубоко в прошлое, что нам до них ни за что не докопаться.

— Опять ты об эмоциях, да? — спросил Бикель.

— Нет, — возразил Флэттери.

— Он об инстинктах, — пояснила Пруденс.

Флэттери кивнул:

— Некая генетическая память, подсказывающая цыпленку, как вылупиться из скорлупы.

— Эмоции, или инстинкт, какая в сущности разница? — удивился Бикель. — Эмоции — суть производное инстинкта. Значит, ты по-прежнему настаиваешь, что нам не удастся наделить «Быка» разумом до тех пор, пока мы не снабдим его инстинктами и эмоциями?

— Ты прекрасно понимаешь, о чем я, — ответил Флэттери.

— Он должен любить нас, — заявил Бикель. Он задумчиво пожевал верхнюю губу, захваченный простотой мысли. Флэттери, конечно же, прав. Именно это могло стать уздой, обеспечивающей необходимую степень контроля.

— У него должна быть собственная система эмоциональных реакций, — продолжал Флэттери. — Система должна отзываться целым рядом физических реакций, которые «Быку» известны. Что-то вроде характерных для человека мышечных реакций и тона голоса. Всё то, чем мы откликаемся на эмоции.

«Эмоции, — подумал Бикель. — Характеристика, позволяющая нам оценивать личность со стороны. То, что определяет личностные суждения. Закрытый процесс, возникающий естественным образом».

Это позволяло взглянуть на механическую концепцию Время — Эмоции совершенно иначе. Исключительно дерзкий взгляд на само понятие Времени.

— Мы попросту не можем быть хоть мало-мальски объективными в отношении самих себя кроме наших физических реакций, — пояснил Бикель. — Помните? Именно это неустанно повторял доктор Эллерс.

Флэттери вспомнился Эллерс, главный психиатр Лунной базы. «Бикель — истинное воплощение „цели“, он — сила, которая задаст направление вашим поискам, — сказал как-то Эллерс. — Конечно же, у вас есть альтернативы. Вы встретитесь с непредвиденными ситуациями. Но другого, столь же отточенного, как Бикель, инструмента у вас не будет. Он истинно творческий исследователь».

«Эмоции, — подумал Бикель. — Как мы обозначаем их и программируем их? Что делает для этого наше тело? Ведь мы внутри, в непосредственном контакте с тем, что делает наше тело. Да, это единственное, по поводу чего мы можем оставаться совершенно объективными. Что именно делает наше тело…»

— У него должно быть полностью функционирующее тело, — вздохнул Бикель, которому вдруг открылась и вся проблема в целом, и пути ее решения. — У него должно быть тело, которое пережило и травму и кризис.

Он уставился на Флэттери.

— И чувство вины тоже, Радж. Оно должно осознавать, что такое чувство вины.

— Чувство вины? — переспросил Флэттери, недоумевая, отчего слова Бикеля вызвали у него гнев и едва ли не страх. Он хотел возразить, но тут до его слуха донеслись какие-то ритмичные глухие звуки. Сначала он решил, что это сработала неисправная сигнализация, и только через несколько мгновений понял, что эти звуки исходят от Тимберлейка. Инженер по системам жизнеобеспечения свернулся калачиком в коконе и крепко спал, сладко похрапывая во сне.

— Да, именно чувство вины, — подтвердил Бикель, не сводя взгляда с Флэттери. — Хочешь, чтобы он любил нас? Хорошо. Ведь любовь есть не что иное, как разновидность нужды, верно? У него будут эмоции, но это означает неограниченный спектр эмоций, Радж. И этот спектр включает страх.

«Вина и страх, — подумала Пруденс. — Раджу придется смириться с этим. Он обучен так, что не в состоянии будет отрицать это».

Она взглянула на Бикеля. Тот смотрел куда-то в пространство, глаза его затуманились от каких-то потаенных мыслей.

— Удовольствие и боль, — наконец пробормотал Бикель. Он перевел взгляд на Пруденс, потом на похрапывающего Тимберлейка, потом — на Флэттери, ненадолго задерживаясь на каждом. Интересно, понимают ли они, что ИР, кроме всего прочего, должен обладать еще и способностью к воспроизводству?

Пруденс почувствовала, как ускоряется ее пульс, и наконец сумела оторвать взгляд от Бикеля. Она коснулась пальцами виска, почувствовала, как сильно бьется жилка, и решила, что это — следствие учащенного дыхания, высокой температуры, недоедания, усталости и тревоги. Смесь серотонина и адреналина, которую она получала в гибертанкс, позволяла ей держать себя в руках. Она отчетливо представляла все происходящее в ее организме, и сейчас она ясно понимала, что ей необходимо подкрепить себя инъекциями необходимых препаратов.

— Итак, Радж? — спросил Бикель.

«Я должен собраться, — подумал Флэттери, возвращаясь на свою койку. — Я должен вести себя естественно и спокойно». Он старался не смотреть на вспомогательную панель на пульте повторителя. Бикель становился все более подозрительным и теперь замечал даже самые ничтожные мелочи. Флэттери отметил зеленые спокойные огоньки на пульте, мерное пощелкивание реле. Все системы корабля функционировали совершенно нормально.

И всё же глубоко в душе Флэттери испытывал какой-то безотчетный страх — как животное, чувствующее приближение охотника.

Бикель испытывал душевный подъем, какой-то внутренний прорыв, близость решения проблемы, до сих пор никак не дававшейся ему. Корабль — все живое на борту — был подобен марионетке. Теперь выход стал очевиден. До сих пор он только отдаленно представлял его себе. Теперь же все стало кристально ясным. В голове у него послушно громоздились необходимые схемы, будто чья-то заботливая рука аккуратно сложила в стопку кальки.

«Четырехмерная конструкция, — напомнил он себе. — Мы должны создать объемную сеть из сложных мировых линий. Она должна поглощать несинхронные передачи. Она должна извлекать дискретные закономерности из получаемых импульсов. Самое важное — это конструкция, а вовсе не материал. Самое главное — топология. Именно в этом ключ ко всей этой чертовой проблеме!»

— Прю, приготовь чего-нибудь поесть и свари кофе, — попросил Бикель. Он взглянул на хронометр рядом с центральным пультом, бросил взгляд на Тимберлейка. Пускай спит.

Размышления в подобном направлении, понял Бикель, привели его на самый порог решения проблемы. Небольшое давление здесь, небольшое приложение энергии там, и он получит разум, с которым еще никому не приходилось сталкиваться.

От этой мысли он испытал безотчетный страх, более того, нечто вроде благоговейного ужаса. Бикель повернулся к Флэттери.

— Радж, — сказал он. — А ведь мы еще не очнулись.

— Что? Как это? — Это спросил Тимберлейк, который только что проснулся и теперь, протирая глаза, недоуменно смотрел на Бикеля.

— Мы еще не проснулись, — объявил Бикель.

«Мы еще не проснулись». Все четыре часа вахты эти слова Бикеля не давали Флэттери покоя.

Тимберлейк пробурчал что-то вроде: «Ну и шутки у тебя!» и снова завалился спать.

Но Флэттери, которому нужно было одновременно следить и за показаниями приборов на пульте, и за экраном над головой, на котором были видны Бикель и Пруденс, колдующие над аппаратурой в мастерской, чувствовал, что в его восприятии корабль постепенно обретает какие-то личностные черты.

Флэттери чувствовал, будто он и трое других членов экипажа являются просто клетками какого-то огромного организма. Шкалы приборов, циферблаты, датчики и сенсоры, вездесущий видеоинтерком — все это представляло собой органы чувств, нервы и органы чего-то, что никак не связано с ним.

«Мы еще не проснулись».

«Мы упорно стараемся не думать об этом», — пришел наконец к выводу Флэттери.

Послышался голос Бикеля, обращающегося к Пруденс в мастерской:

— Вот с помощью этого мы избавимся от ненужной обратной связи. Следи за цветом провода и присоедини его вот сюда. А вот это — цепь глушителя сигналов. Мы должны следить за тем, чтобы случайно не ввести в нейронные цепи случайные циклы сигналов.

Потом Пруденс забормотала себе под нос:

— В человеческом черепе около пятнадцати миллиардов нейронов. Я сделала экстраполяцию. Мы ведь располагаем нейронными блоками и компьютером. В этом нашем… чудище нейронов почти вдвое больше.

Их голоса отдавались в мозгу Флэттери каким-то эхом. Он представлял себе весь корабль целиком, огромный механизм, чья жизнедеятельность требовала некоей оптимальной организации — процесса отдачи приказов. Сюда, само собой, входила и энтропия, поскольку система, которую представлял собой корабль, постоянно стремилась к равномерному распределению энергии.

«Что касается корабля, то порядок для него куда более характерен, чем хаос, — подумал Флэттери. — Тем не менее мы обращаемся с кораблем, как с большим оркестром, дирижирует которым Бикель. Только Бикель знает, как заставить его исполнять нужную нам музыку».

Личности, которую представляет собой корабль — их Жестяное Яйцо, — пока не хватает какой-то целостности. Вместо того чтобы саморегулироваться, корабль довольствовался малоэффективной системой обратной связи, обеспечиваемой четырьмя людьми, приметанными к его «нервной системе» на живую нитку. Это с одной стороны.

Но в будущем может настать момент, когда степень повреждений окажется слишком высокой и они не смогут помочь кораблю. Люди и так уже доказали, что не могут сделать корабль живой, динамичной, согласованной системой, которой он, по идее, должен был бы быть.

Флэттери вдруг испытал приступ неприязни к обществу, которое отправило своего хрупкого посланца буквально в никуда. Он знал, какими соображениями при этом руководствовались люди, однако это не умаляло его горечи.

«Представьте себе общество как состоящий из людей механизм, исключительно сложный защитный механизм, — твердил Хэмпстед — Общественные ограничения в результате естественного отбора проникли в плоть и кровь. И эти ограничения постепенно стали частью саморегулирующейся обратной связи в системе управления обществом. Проблема в том, способны ли люди вырваться за рамки этой саморегулирующейся системы. Ведь существование за ее пределами требует от человека исключительной отваги».

Закон, как было известно Флэттери, формулировался следующим образом: «Опыт отдельного человека не является фактором, абсолютно определяющим его поведение. Доминируют общественные устои на клеточном уровне».

Флэттери в сердцах стукнул костяшками пальцев по краю койки, чтобы избавиться от печальных раздумий. Он сосредоточился на пульте и понял, что нужно немного подрегулировать температуру. Автоматике никогда не удавалось точно выдержать режим.

А Бикель в это время поучал Пруденс:

— Следи за интервалами в цепях задержки времени. А то у «Быка» будет искаженное представление о настоящем.

— О чем, о чем? — удивилась Пруденс.

— О его настоящем — его «специфическом настоящем». Это то, что ты ощущаешь в любой отдельный момент времени, тот кратчайший отрезок времени, который принято называть «сейчас». Профессор Феррел — помнишь старика Феррела?

— Разве забудешь зятя самого Хэмпстеда!

— Точно, хотя дураком он никогда не был. Как-то раз мы были с ним на станции слежения за спутниками — он по свою сторону стерильной стены, я — по свою. И вдруг он говорит: «Смотри, эта штука движется!» Это был космический челнок с Земли. Потом Феррел продолжил: «На самом деле ты знаешь, что он движется с неимоверной скоростью. Но тебе кажется, будто ты видишь, как он меняет местоположение сейчас… в настоящем. Никаких острых углов — просто плавное движение. Так вот, это и есть „специфическое настоящее“, дружок. Всегда помни об этом!» С тех пор я это помню.

— Значит… ИР на самом деле будет ощущать время? — вновь удивилась Пруденс.

— Наверняка. Наши цепи задержки времени должны дать ему возможность ощущать внутреннее время. Он просто не сможет его не чувствовать. В противном случае, все наши усилия пойдут насмарку.

Флэттери взглянул на экран и увидел, как Бикель подключает к «Быку» осциллограф.

— Слушай, а ты не перегрузишь компьютер? — неожиданно заволновалась Пруденс. — Вдруг он не выдержит?

— Ради Бога, не надо, Прю! Ты же, например, постоянно получаешь информацию. Разве твой мозг не сортирует ее, не выстраивает в порядке очередности, не программирует и не оценивает потом данные?

— Но ведь само существование Жестяного Яйца полностью зависит от компьютера. Если мы…

— Иного пути нет, — заявил Бикель. — Ты должна была понять это еще в тот момент, когда поняла, что весь этот корабль — декорация.

— То есть как это? Почему? — рассердилась Пруденс.

— Потому, что компьютер — единственное место, где может храниться такое количество информации. Понимаешь, у нас просто нет времени обучать совершенно необразованное дитя.

Не успела она ответить, как прозвучал сигнал передатчика.

ППУ был переключен на ручное управление, чтобы его системы не мешали работе в мастерской. Сигнал мгновенно заставил действовать и Бикеля, и Флэттери. Бикель нажал соответствующую кнопку в мастерской, а Флэттери щелкнул переключателем у себя на пульте, бесстрастно отмстив про себя, что послание Лунной базы, прежде чем попасть к ним, пройдет через цепи «Быка».

Бикель обвел взглядом приборы в мастерской, увидел, как резко дернулись, а потом вернулись в исходное положение стрелки. Мастерскую наполнило характерное гудение работающего ППУ, поскольку теперь ИР являлся частью его схемы. От этого звука у Бикеля аж мурашки по коже побежали.

Приборы отметили характерную для ППУ паузу. Отдельные элементы послания сейчас сортировались, сравнивались, дешифровались и передавались на выводящее устройство.

Бикель взглянул на экран и понял, что Флэттери переключил систему на аудиовоспроизведение.

Из вокодеров послышался голос Хэмпстеда:

— Проект вызывает корабль «Землянин». Вас вызывает Проект. Мы не можем дать точное определение силы, повредившей корабль. Предполагаем ошибку передачи или недостаточные данные. Одна из версий допускает вероятность встречи с нейтринным полем теоретического типа — Почему вы не последовали нашей директиве по процедуре возвращения?

Бикель следил за приборами. Послание прозвучало совершенно четко, никаких искажений.

Было слышно, как Хэмпстед откашливается.

Услышав этот столь обыденный звук, Пруденс испытала какое-то странное чувство. Такая мелочь, а передается за миллионы миль, и все лишь ради того, чтобы они узнали о легкой простуде Хэмпстеда.

И снова из вокодеров послышался голос Хэмпстеда:

— Лунная база подвергается сильному политическому давлению. Немедленно известите о получении этого сообщения. Корабль должен вернуться на окололунную орбиту и ожидать решения по поводу дальнейшей судьбы экипажа и груза.

— Какое ужасное слово — судьба! — заметила Пруденс. Она взглянула на Бикеля. Но тот, кажется, отнесся к сказанному довольно спокойно.

Флэттери почувствовал, как тяжело бьется его сердце. Интересно, мелькнет ли в следующих словах Хэмпстеда кодовый сигнал «уничтожить корабль»?

Бикель недоуменно уставился на вокодер. Как отчетливо был слышен голос Хэмпстеда — даже то, как он откашливается, хотя, по идее, ППУ должен был отфильтровать все посторонние звуки. Бикель перевел взгляд на сюрреалистическую мешанину аппаратуры, составляющей «Быка».

И снова послышался голос Хэмпстеда:

— Необходим более полный анализ повреждений. Самое важное определить их природу и объем. Подтвердите получение сообщения. Проект передачу закончил.

Бикель негромко и по возможности как можно более равнодушно спросил:

— Прю, и как тебе показался наш Большой Папочка?

— По-моему, он здорово обеспокоен, — ответила Пруденс. «Интересно, — подумала она, — почему это Бикель, который всегда был против возвращения, так спокойно отнесся к услышанному?»

— Слушай, Прю, а вот если бы ты захотела передать в своем сообщении какие-то эмоции, как бы ты поступила? — спросил Бикель.

Она озадаченно уставилась на него.

— Наверное, я бы просто сообщила о своих чувствах или постаралась передать их интонацией. А что?

— По идее, ППУ на такое не способен, — задумался Бикель. Он поднял голову и встретился взглядом с Флэттери, смотрящим на него с экрана. — Не подтверждай приема этого сообщения, Радж.

Флэттери кивнул.

— Хочешь сказать, что ППУ стало работать лучше, чем раньше? — неуверенно спросила Пруденс.

— Нет, — ответил Бикель. — Оно работает вообще не так, как должно. Лазерное послание оголено до предела. Исходные модуляции голоса, теоретически, сохранены и зачастую достаточно сильны, чтобы узнать характерные особенности голоса говорящего. Передача была очень высокого качества.

— По-видимому, электроника «Быка» делает систему более чувствительной, — предположила Пруденс.

— Возможно, — согласился Бикель.

— А во время приема послания наблюдалось усиление нервной активности? — спросил Флэттери.

— У рыбы тоже может быть нервная активность, — отозвался Бикель. — Нервная активность вовсе не означает наличия разума.

— Однако это нечто довольно близкое, — начал Флэттери.

Бикель кивнул.

— Выборочное повышение и понижение порогов, — продолжал Флэттери. — Пороговый контроль.

Бикель снова кивнул.

— Что это? — спросила Пруденс.

— Эта штука… — Бикель указал на «Быка» —…только что продемонстрировала пороговый контроль… примерно так же, как мы, когда узнаем что-либо. — Он взглянул на нее. — Когда ты понижаешь порог восприятия, ты распространяешь пространственно-временное сообщение и проецируешь его на внутреннюю «ауру узнавания» своей ментальной системы сравнения. Сообщение является пространственно-временной конструкцией, которую ты накладываешь на зону узнавания. Эта зона узнавания может довольно точно определять характер полученной информации в диапазоне от «точно такой же», что является максимальной степенью соответствия, до «похожей на что-то». И такого рода сравнения производятся как раз с помощью порогового контроля.

Бикель снова взялся за дело, от которого его оторвало сообщение Лунной базы. Он взял пучок нейроволокон, сверился со схемой и с помощью микроманипулятора принялся подключать их к соответствующим гнездам.

В помещении Центрального Пульта Флэттери вытянул левую руку и стиснул высящуюся возле койки металлическую стойку, да так крепко, что даже костяшки пальцев побелели.

«Кто может мне сказать, где именно находится моя душа?» — подумал он.

В памяти всплыли строки 138-го псалма: «Славлю Тебя, потому что я дивно устроен».

«Интересно, предали ли мы Господа, создав нечто не менее дивное?» — подумал Флэттери.

— Отец наш небесный! — прошептал он.

«Но ведь и я сейчас на небесах, — мелькнула мысль. — И какому духовному риску я тут подвергаюсь!»

До его слуха донеслись голоса переговаривающихся за работой Бикеля и Пруденс. Эти звуки будто подтолкнули поток его мыслей.

Снова ощутил всплеск, исходящий от вечного поединка между Знанием и Верой, ареной которого оказалось избрано его тело. Флэттери почувствовал, как его захлестывает волна эмоций, которые, по идее, должна была гасить его Вера.

«Я легко мог бы покончить со всей этой чепухой, — думал он. — Но все мы в одной связке, и насилие лишь погубит нас всех. Религия и психиатрия не что иное, как две ветви одного и того же древа: искусства исцеления». Он ясно помнил эти слова. Так говорил их преподаватель по практической религии. Это было на втором курсе. «Религия и психиатрия — побеги одного и того же ствола… Однако сначала нужно самому исцелиться», — подумал он.

Флэттери отвернулся от нависающего над ним пульта, закрыл глаза и крепко ухватился за стойку.

— Отче наш, — прошептал он. — Иже еси на…

Но эти слова вдруг как-то утратили свою силу…

«Яко на небесах, так и на земле…» — подумал он.

Но ни того, ни другого для него никогда не существовало — впрочем, как и для других выходцев из аксолотлевых танков и стерильных яслей Лунной базы. Для всех них оставалась лишь надпись:

НЕ ОТКРЫВАТЬ ЛЮК, НЕ ПРОВЕРИВ ДАВЛЕНИЕ В СЛЕДУЮЩЕМ ОТСЕКЕ.

Каждое утро по пути на занятия — целых одиннадцать лет — он проходил через люк, над которым красовалось это предупреждение.

ВЫХОД НАРУЖУ БЕЗ КОСМИЧЕСКОГО СКАФАНДРА СТРОГО ВОСПРЕЩЕН.

Вездесущая надпись устанавливала границы их строго ограниченного мира. И до сих пор он чувствовал ее власть над собой.

Скафандр был еще одним фактором, регулирующим спектр их поведения. Он ограничивал возможности общения с другими людьми, низводил голос до механического хрипа динамиков, превращал собеседников в механические куклы, пляшущие на экране осциллографа.

Вездесущим врагом считался внешний мир — полное отсутствие чего-либо, способного поддерживать жизнь, пустота, называемая пространством. Оно было злом, и они боялись его — всегда. Конечно, всегда можно мечтать о покорении пространства, но на самом деле они всегда мечтали об очищенном воздухе и родной каюте, в которой можно снять с себя опостылевший скафандр. Именно это всегда являлось сокровенной мечтой. Пусть даже она и исходила от самого дьявола.

Единственным, на что можно было твердо полагаться в присутствии врага, — закрепленная на стойке пластиковая бутылочка с водой. Жирные волосы могли испачкать забрало шлема. Волосы следовало стричь коротко и как можно чаще мыть шампунем.

— Вся вселенная является воплощением химии и механики, материи и энергии, — прошептал он.

Но только Бог был способен управляться с материей и энергией.

«Да, мы не боги, — подумал Флэттери. — Мы совершаем святотатство, пытаясь построить машину, которая способна думать сама о себе. Вот почему мне было поручено следить за происходящим в этом полете. Мы богохульствуем, пытаясь наделить машину душой. В принципе сейчас я должен бы был отправиться в мастерскую и разнести дьявольское создание на куски!»

— Радж! — донесся голос Бикеля из интеркома.

Флэттери бросил взгляд на экран. Во рту у него неожиданно пересохло.

— Я заметил независимую активность фотосенсорных цепей компьютера, — проговорил Бикель. — Прю, проверь расход энергии.

— В норме, — ответила она. — Замыкания нет.

— Но ведь… это не разум, — пробормотал Флэттери. Язык его едва шевелился.

— Согласен, — ответил Бикель. — Но что же тогда это такое? Компьютер сам программирует себя во всех…

Последовало недолгое молчание.

— Проклятье!

— Что случилось? — спросила Прю.

— Он отключился, — ответил Бикель.

— И что же… так на него подействовало? — удивился Флэттери.

— Я подключил блок замедления в симулятор одинарного нерва и пропустил через схему тестовую программу. По-видимому, программа вызвала информационный резонанс, воздействовавший на «Быка» и одновременно на компьютер через каналы монитора. Именно тогда я получил реакцию самопрограммирования.

Пруденс пальцем провела по толстому проводу, подключенному ко входу «Быка».

— Монитор подключен только к памяти компьютера, — сказала она. — А вот здесь установлен буфер.

Бикель дернул за указанный ей провод.

— Что ты делаешь? — спросила она.

— Отключаю его, — ответил он. — Хочу провести проверку независимо от памяти и, прежде чем продолжать, проанализировать результаты.

Молчание.

Флэттери с ужасом уставился на экран.

«Если я сейчас уничтожу все это, убью я кого-нибудь или нет?» — подумал он.

Сработали датчики, и на пульте начали перемигиваться сигнальные огоньки. Их свет — желтый, зеленый, красный — отражался на вогнутой переборке.

Свет сигнальных огней расцвечивал схему, которую просматривал Тимберлейк и сравнивал с выводящимися на экран данными.

На экране над его головой виднелись Пруденс, которой предстояло отстоять еще половину вахты на Центральном Пульте, и Флэттери, отдыхающий на своей койке.

«Странно, почему он не уходит в каюту?» — подумал Тимберлейк.

Из мешанины аппаратуры и проводов появился Бикель, освещаемый зеленым светом сигнальных огней.

— Мы что-то упустили, — буркнул он.

Тимберлейк с удивлением отметил нотки страха в голосе Бикеля и то, как он, подобно загнанному в угол животному, затравленно озирается.

— Если эта штука начнет действовать самостоятельно, то управлять ею нам не удастся, — продолжал Бикель. — Радж совершенно прав.

— Да просто Радж помешан на всякой чепухе насчет големов и разных чудовищ! — фыркнул Тимберлейк.

— Нет, — ответил Бикель. — У этого создания особенная память. И она лишь отдаленно напоминает нашу, человеческую. Но понимаешь. Тим, именно память — нервные цепи, составляющие Психопространство — лежат в основе того, что мы называем поведением. Что будет делать эта штука, когда мы включим ее… если мы не снабдим ее опытом, благодаря которому сумела выжить человеческая раса?

— Просто ты не знаешь, что такое расовые различия, и именно в этом твое несчастье.

Голос принадлежал Флэттери. Они подняли головы и увидели его на экране. Он сидел на койке, протирая глаза. Пруденс сосредоточилась на большом пульте, как будто ничто ее больше не интересовало.

Бикель подавил раздражение и спросил Флэттери:

— Ты же психиатр. Разве представление о травме не является одним из твоих орудий?

— Ты спрашиваешь о расовых различиях, — сказал Флэттери. — Мы можем только догадываться об их влиянии.

Флэттери с экрана уставился на Бикеля.

«Джон паникует. Почему? Может, потому, что „Бык“ стал действовать самостоятельно?»

— Мы должны дать жизнь этой штуке, — продолжал Бикель, глядя на «Быка». — Но мы точно не знаем, что она из себя представляет. Она абсолютно чужда для нас. Она не похожа ни на кого из нас. А если она отличается… И в то же время живая и сознает это.

— Значит, ты уже сейчас прикидываешь, как бы сделать ее похожей на нас? — спросил Флэттери.

Бикель утвердительно кивнул.

— И ты думаешь, что все мы являемся жертвами расовых предрассудков и личных травм? — продолжал Флэттери. — По-твоему, разум не является естественным результатом влияния органов чувств?

— Черт возьми, Радж! — взорвался Бикель. — Мы вот-вот окончательно решим проблему! Как ты не понимаешь!

— Однако ты и сам не знаешь ответа на один вопрос, — возразил Флэттери. — Не создаем ли мы существо, которое окажется неуязвимым… по меньшей мере неуязвимым для нас?

Бикель нервно сглотнул.

— Ты считаешь, — продолжал Флэттери, — что существо, которое мы создаем, не обладает сексуальным влечением, что оно в принципе не может быть похожим на нас. Оно бесплотно. Оно по определению не может знать, чего плоть боится и что она любит. И теперь ты спрашиваешь, как бы это нам состряпать плоть и пол, а заодно и все расовые страдания, которые пережило человечество? Ответ очевиден: нам это не под силу. Мы и в своих-то инстинктах разбираемся очень плохо. Мы не в состоянии правильно оценить все темные и непонятные страницы собственной истории.

— Скорее, некоторые из них, — стоял на своем Бикель. — Мы обладаем инстинктом побеждать… выживать… — он облизнул губы и бросил взгляд на компьютер.

— Возможно, все это лишь гордыня, — вздохнул Флэттери. — Может, это просто обезьянье любопытство, и мы не удовлетворимся до тех пор, пока не станем творцами, подобно самому Господу. Но тогда, возможно, будет уже поздно поворачивать назад.

Бикель, будто не слыша его последних слов, продолжал:

— А еще есть инстинкт убийцы, уходящий корнями в дикое прошлое, когда вопрос стоял конкретно — убить или быть убитым. Обратная сторона этого инстинкта в том, чтобы поменьше рисковать… «быть практичным».

«Он явно сделал что-то тайком, — возразил Флэттери. — Интересно, что? Похоже, он совершил нечто, чего и сам боится».

— А чувство вины накладывается на этот инстинкт убийцы, — продолжал Бикель. — Некий буфер… именно так мы удерживаем себя в определенных рамках. Если мы встроим…

— Чувство вины предполагает наличие совершенного греха, — сказал Флэттери. — А где же, скажи на милость, в какой религии или в психиатрии предполагается необходимость греха?

— Инстинкт — это всего-навсего слово, — сказал Бикель. — А мы слишком далеко от его источника. Но почему? Мы способны вырастить пятьдесят поколений кур — от эмбрионов до цыплят в колбах. Они так никогда и не увидят скорлупы яйца. Но пятьдесят первое поколение, выведенное нормальным образом, высиженное курицей, все равно будет знать, как из этого яйца вылупляться.

— Генетический импринтинг, — заявил Флэттери.

— Верно, — согласился Бикель. — Нечто, впечатанное в наше сознание. Впечатанное навсегда. Да, конечно, мы знаем! Нам прекрасно знакомы эти инстинкты, пусть и на бессознательном уровне. Именно они понижают уровень нашей восприимчивости, вводят нас в гнев, побуждают к насилию, повышают чувственность…

Он снова кивнул, как бы в подтверждение собственных мыслей.

«Что же он сделал? — спросил себя Флэттери, глядя на экран. — Да ведь он паникует. Нет, это нужно обязательно выяснить!»

— Синдром Каина и Авеля, — продолжал Бикель. — Убийство и чувство вины. Они тоже где-то в нас… впечатаны в нас. Клетки все помнят.

Они уставились друг на друга, Бикель — в отчаянии от собственной нерешительности, а Флэттери — теперь совершенно уверенный в том, что не ошибся.

«Он наделил „Быка“ способностью убивать, — подумал Флэттери. — Его доводы и раздражение недвусмысленно свидетельствуют об этом. Но кого именно убивать? Уж конечно, не кого-то из нас. Колонистов в гибертанках? Нет. Кого-то из гибернированных животных? Наверняка ему сначала придется каким-то образом проверить, способен ли „Бык“ на убийство в принципе… Но вряд ли он уже успел произвести замену черного ящика на белый».

Пруденс, которой приходилось одновременно следить и за пультом и за ходом дискуссии, чувствовала, как обостряется ее восприимчивость. Она замечала малейшие колебания температуры, отмечаемые приборами, краем уха слышала металлическое поскрипывание палубы и переборок; она ощущала, как усиливается подозрительность Флэттери по отношению к Бикелю, и то, как последний отчаянно обороняется, чувствовала биение собственного сердца и мельчайшие изменения химических процессов в своем организме.

Больше всего ее поражала невидимая игра органической и неорганической материи, которую она привыкла считать собой.

Компьютер с его колоссальной базой данных, составленных трудом миллионов и миллионов умов, позволял ей разобраться в поставленном Бикелем вопросе, и она не могла противиться желанию получить ответ. Куда и как инстинкты несут человека?

Пока продолжался яростный спор между Бикелем и Флэттери, она запрограммировала вопрос, ввела его в компьютер со своего пульта и нажала кнопку обработки информации.

Всё это выходило далеко за рамки химического обмена веществ — она прекрасно понимала это — и уходило глубоко в ту область науки, где представление о строении белковых структур являлось лишь теоретическим. Но если компьютер не сможет дать ей ответ, который возможно будет перевести на язык физиологических функций, То она была уверена, что сможет получить нужный ответ благодаря новым экспериментам с собственным организмом.

— Бикель, что ты наделал? — рявкнул Флэттери.

Пруденс подняла голову и увидела, что Флэттери напряженно уставился на экран и весь подобрался, будто в любой момент готов броситься на Бикеля. На экране Бикель и Тимберлейк, повернувшись спиной к камере, напряженно разглядывали мешанину блоков и проводов, представлявших собой «Быка».

Мощный компьютер гудел так громко, что звук был слышен не только в мастерской, но и в помещении Центрального Пульта. Бешеное перемигивание индикаторов буквально гипнотизировало.

Пруденс, поняв, что происходит, в ужасе невольно прикрыла рот тыльной стороной ладони. Да ведь он подключил компьютер через «Быка»!

— Что ты наделал? — повторил Флэттери.

— Ничего! — не оборачиваясь, огрызнулся Бикель.

Тимберлейк заметил:

— Может, нам стоит…

— Отстань! — оборвал его Бикель.

Пруденс негромко заметила:

— Я уже сделала это. Я ввела в компьютер вопрос.

— И какой же? — поинтересовался Бикель. Потом указал на большой циферблат счетчика энергии у себя над головой.

— Посмотрите, какой расход энергии! В жизни ничего подобного не видел.

— Я отследила шестьдесят восемь шагов спирали четвертого порядка, — объяснила Пруденс. — Я настроила компаратор оптических изомеров, чтобы попытаться определить, где и каким образом задаются импринты наших инстинктов.

— Программа отправилась в банки памяти, — объявил Бикель, кивком головы указывая на перемигивающиеся индикаторы на пульте. — Видите усиление…

— Похоже, будто человек задумался над какой-то сложной проблемой, — заметил Тимберлейк. Бикель утвердительно кивнул.

На экране возле Пруденс стали появляться цифры.

Бикель резко обернулся.

— Что у тебя там?

Она взглянула на экран, стараясь сохранять спокойствие.

— Пирамидальный ответ, — наконец ответила она. — Я запросила только первые четыре варианта. А он сейчас дошел до десятого! Это нуклеиновые кислоты, точно… со всей генетической информацией. Но, кроме того, идет анализ и всего прочего… молекулярные веса и…

— Он пытается обсудить это с тобой, — продолжал Бикель. — Спрашивает твое мнение. Давай подключайся и постарайся отрубить всё то, что ты считаешь маловажным.

Пруденс пробежала глазами по экрану, стараясь отметить всю ненужную информацию. Катализ водорода… скорее всего, нет. Слишком большая вероятность заражения. Она занялась выделением и удалением всего ненужного.

Экран неожиданно померк, зато индикаторные огоньки замигали с новой силой. Потребление энергии снова подскочило, причем теперь обрело какой-то странный ритм.

— Слушай, ты что — вводишь в систему резонансный цикл? — спросила Пруденс и сама удивилась, насколько ей трудно оказалось сохранять спокойствие.

— Ритм синхронизирован со временем реагирования цепей «Быка», — отозвался Бикель.

В этот момент на экране перед Пруденс снова стали появляться данные.

Пруденс молча уставилась на экран.

— Ну что там? — спросил Бикель.

Поступление информации приостановилось.

— Это связано с кислой фосфатазой… с катализом аминокислот, — едва слышно проговорила Пруденс.

— Неужели он… мыслит? — прошептал Флэттери.

Бикель взглянул на панель компьютера, где один за другим гасли индикаторы. Теперь оставались подсвеченными лишь циферблаты — зеленые… розовые… золотистые.

— Нет, — сказал Бикель. — У нас просто получился компьютер, который способен сам себя программировать. Он может бросить все имеющиеся у него данные на решение конкретной проблемы… вести поиск необходимых данных, даже сели они хранятся вне его собственных баз данных.

— А разве это не разум? — спросил Тимберлейк.

— Во всяком случае, не такой, как наш, — ответил Бикель. — Сначала нужно задать ему вопрос, и только после этого он пробуждается к жизни.

— Кислая фосфатаза, — пробормотала Пруденс. — Кстати, а что нам известно о кислой фосфатазе?

— Она очень широко представлена в человеческом организме, — ответил Флэттери. Он обернулся и взглянул на Пруденс так, будто видел ее в первый раз. Конечно же, она поймет, что он имеет в виду — наверняка поймет почти сразу. Он взглянул на экран, на Тимберлейка и Бикеля. Может быть, нелишним будет все объяснить и им. Он снова бросил взгляд на Пруденс. Она явно выбилась из сил!

Погруженная в собственные мысли Пруденс наконец кивнула, глаза ее блеснули.

— Да, конечно, это химические процессы организма, — сказала она. — Больше всего кислой фосфатазы в мужской простате. У мужчин ее вообще гораздо больше, чем у женщин.

Флэттери с опаской спросил:

— Но ведь ткани организма нуждаются в ее минимальном уровне содержания.

Она выпрямилась, встретилась с ним взглядом и заявила:

— Просто это один из энзимов, связанных с половой функцией и пробуждением к жизни. — После этого отвернулась, и подумала: «Секс и пробуждение!»

— Так, значит, это именно то, что подавляет антисекс? — спросил Бикель.

— Косвенным образом, — ответил Тимберлейк. — Антисекс в основном влияет на распознавание сывороточной фенолсульфатазы, задерживает ее обмен и воздействие на организм.

«Тимберлейк, как специалист по системам жизнеобеспечения и биофизик, тоже должен осознавать это», — подумал Флэттери.

Он взглянул на экран, увидел стоящего в мастерской Бикеля, такого молчаливого и задумчивого, и вдруг почувствовал искреннюю жалость к этому человеку. А ведь как все просто: пробуждение к жизни и секс напрямую связаны между собой.

Пруденс, вспоминая то, что делали с ее собственным организмом, неотрывно смотрела на большой пульт, хотя в сущности не видела его. В эти мгновения с большим кораблем могло твориться что угодно, а она, скорее всего, ничего бы и не заметила. Взглянув наконец на Флэттери, она сразу догадалась, о чем он думает — так, будто мысли были написаны у него на лбу.

Сознание связано с инстинктом продолжения рода.

Никаких сомнений больше не оставалось: и то, и другое имело одну и ту же генетическую природу. История выполоскала их в одной и той же купели, и с тех пор одно было неразрывно сопряжено с другим.

Бикель медленно обернулся, взглянул на видимый на экране большой лазерный хронограф Центрального Пульта, отмечающий время, текущее на Земле. Хронограф отсчитал восемнадцать недель, двадцать один час и двадцать девять секунд. Пока Бикель смотрел на табло, прибор добавил еще минуту.

«Большую часть всех этих отсчитанных лазером минут, — думал Бикель, — экипаж Жестяного Яйца пребывал в состоянии непрерывной опасности. Причем она была реальной, независимо от того, что являлось ее источником или причиной. Чтобы убедиться в этом, вполне достаточно было просмотреть данные бортового компьютера. Но основная тяжесть легла на плечи экипажа после гибели Органических Искусственных Разумов. Именно после того, как астронавты лишились защиты ОИРов, положение стало просто катастрофическим».

В первый раз Бикель задумался о разуме как о возможности защиты от опасности — способе защиты его обладателя от неизвестных потрясений. Это было чем-то сродни ответу «Я всё могу!», брошенному Вселенной, которая угрожает всем, чем только может.

Он взглянул на Флэттери, по-прежнему лежащего в коконе на своей койке, и по его растерянному виду и поникшим плечам понял, что тот совершенно подавлен происходящим.

«Интересно, почему он так легко сдается? — подумал Бикель. — Такое впечатление, будто он только и ждет поражения».

Вслед за вопросом последовал и ответ: если ты запрограммирован на уничтожение, оно становится для тебя насущной необходимостью. С чувством растущей тревоги Бикель оглянулся на «Быка», окинув взглядом его электронные блоки и путаницу нейроволокон.

«Но ведь я сам запрограммировал его на насилие!»

Стараясь сохранять внешнее спокойствие и уверенность, Бикель перенастроил пульт на диагностическую проверку программы, ввел последовательность операций. Когда на экран стала поступать информация, в горле у него пересохло.

Эмбрион, который он отдал на милость «Быка», был мертв. Нет… Слово «мертв» просто не передавало того, что произошло с этим эмбрионом. Он был попросту уничтожен, истреблен, расщеплен на составляющие молекулы. Все это было записано на дисках и лентах, и причина уничтожения эмбриона вырисовывалась абсолютно ясно. Компьютер подверг эмбрион жестокому эксперименту ради того, чтобы добыть информацию.

Жестокий и бессмысленный эксперимент. В результате его вряд ли можно было получить хоть мало-мальски полезную информацию — кроме, разве что, самых и без того совершенно очевидных характеристик кислой фосфатазы, да еще, возможно, отрицательные данные по поводу ее биохимии.

«Если он способен убить ради получения информации, — подумал Бикель, — то он наверняка должен».

— Мы только что лишились еще одного сенсора, — заметила Пруденс, глядя на пульт.

— Второй отсек, четвертое кольцо за защитным слоем номер пять, — уточнил Тимберлейк. — Чертовски близко к гибертанкам.

— Я проверю, — объявил Флэттери, поднимаясь с койки. Он надел шлем, но не стал герметизировать его.

— Интересно, а там есть робоксы? — спросил Бикель.

— Какая разница? — спросил Флэттери. — К тому времени, как удастся найти хоть одного из них…

— Так мы будем проверять этот сенсор или нет? — перебил их Тимберлейк.

— Уже иду, — отозвался Флэттери. «Я не должен позволить Тиму перехватить это дело. Мне просто необходим предлог, чтобы проверить, что там сотворил Бикель. Это явно нечто жестокое и опасное. Да он и сам уже с трудом контролирует свое создание».

— Радж! — окликнула Пруденс.

Он взялся за рукоять люка.

— Эта… штука, там в мастерской, обладает способностью к самовоспроизводству, и паша помощь ей для этого не требуется. Любые инструменты, любой робокс и сенсор программируются через компьютер. И как только будет завершено последнее соединение…

Флэттери нервно облизнул губы и нырнул в люк, так ничего ей и не ответив.

— Чертов копуша, — вздохнул Тимберлейк. — Надо было самому пойти.

Пруденс включила обзорный экран на пульте, чтобы иметь возможность следить за Флэттери. Взглянув на экран, она увидела, что Бикель смотрит вслед исчезнувшему в проходе Флэттери.

— Прю, ты следишь за ним? — спросил Бикель.

— Да, у него с собой набор аварийных инструментов. Он будет на месте через минуту или около того, — ответила она.

— Неисправность замечена в районе установок кондиционирования, немного не доходя до отсеков с гибертанками, — пробормотал Тимберлейк. — Чертовски близко от них. А другие приборы регистрируют изменение температуры?

— Нет, ничего особенного, — ответила она.

Пруденс щелкнула переключателем, проверяя, не возникло ли серьезных отклонений температурного режима. Флэттери все время был на виду.

— Радж, ты скоро? — спросила она.

Из вокодера донесся голос Флэттери:

— Через минуту или около того.

Они молча принялись ждать, слушая по вокодеру звуки шагов Флэттери.

Когда Флэттери почти дошел до места аварии, Пруденс активировала направляющий луч.

— Испарители в порядке? — спросила она.

— Да, — ответил Флэттери.

Он прошел последний люк, зная, что приборы Центрального Пульта непременно сообщат об этом Пруденс. Тем не менее он испытал нечто вроде приступа страха. Сейчас он как бы символически отрезал себя от остальных астронавтов.

«Я отремонтирую сенсор и тут же вернусь обратно, — сказал он себе. — Надеюсь, что небольшая задержка при возвращении не вызовет подозрений. Я просто обязан выяснить, что именно сотворил Бикель, но в то же время не должен вызвать у него никаких подозрений».

Флэттери оглянулся, изучая помещение, в котором оказался. Сейчас он находился в шлюзе, из которого можно было попасть в отсеки с коммуникациями внешнего корпуса этого отсека. Для усиления конструкции шлюз по форме напоминал овал шести метров в ширину и семи в высоту. Флэттери сориентировался по направлению гравитации и двинулся вперед.

Отказавший сенсор представлял собой трубку, находившуюся сейчас справа от него. Трубка восемь, кольцо «К». Обозначения совпадали. Неполадки возникли именно здесь. Он уставился на тускло-серую трубку, освещенную холодным светом. Зеленое пятнышко направляющего луча остановилось именно на ней. «Да, Прю не забыла включить направляющий луч», — подумал он.

Из-за низкой гравитации он плавным прыжком преодолел расстояние, отделяющее его от сенсора, включил датчики ремонтной аппаратуры и занялся делом.

Внезапно сфинктер шлюза за его спиной сомкнулся, и ему тут же вспомнился Андерсон, задавленный вышедшим из-под контроля люком… но, разумеется, сейчас такой опасности больше не существовало… ведь все ОИРы мертвы. То, что один из членов экипажа был вынужден отправиться сюда для устранения неисправности, означало лишь одно — единственной опасностью сейчас оставался вышедший из-под контроля искусственный разум — ИР, а не ОИР.

— Что-то не так? — спросила Пруденс. От её голоса загудело в ушах.

«Она заметила, что я остановился здесь», — подумал Флэттери.

Внимание с ее стороны придало ему некоторое чувство уверенности — пусть даже она фиксировала не его передвижения, а его остановки.

— Нет-нет, просто осматриваюсь, — сказал Флэттери.

— Может, имеет смысл послать тебе на подмогу Тима? — спросила Пруденс.

— Вот еще! Только его мне и не хватало! — огрызнулся Флэттери, сам удивившись внезапной вспышке гнева.

— Ты сейчас на Втором посту, — объявила Пруденс. — Я включаю видео на Второй. Проверь.

Флэттери взглянул на сенсоры, увидел среди них один, обведенный желтым кружочком, и помахал рукой.

Путь Флэттери лежал дальше через еще один автоматический шлюз, он прошел через него, оглянулся на прозрачный люк. Он внезапно испытал чувство полной оторванности от товарищей, абсолютное одиночество. Взглянув вперед, он вспомнил, что, будь хоть дин из ОИРов в порядке, сюда вообще ходить не потребовалось бы. Мобильность, вот в чем заключалась проблема. Ведь на корабле практически во всех уязвимых местах имелись автоматические ремонтные устройства — и на внешнем корпусе, и на большинстве переборок, в шлюзах — корабль сам мог позаботиться о себе, и помощь экипажа требовалась ему лишь в минимальной степени. Но как только возникли проблемы с ОИРами, мобильность стала решающим фактором. И в том случае рисковать жизнью приходилось одному из членов экипажа.

Флэттери помянул недобрым словом конструкторов Жестяного Яйца. Он просто кипел от ярости. Он понимал, почему они создали корабль именно таким — это называлось «заранее запланированным наращиванием уровня отчаяния». Жаль, что им самим этого отчаяния испытать не удалось.

Теперь он был на Четвертом посту и приближался к Пятому.

— Подхожу к Пятому посту, — сообщил он.

Он остановился и поднял голову, осматривая закрепленные здесь сенсоры.

На том месте, где должен был находиться мультисенсор, теперь виднелось затянутое иеной отверстие. Нанесенные на металлическую поверхность опознавательные желто-зелено-красные кольца, повреждены не были. Он окинул взглядом остальные приборы. Все они как будто были в полном порядке.

Тогда Флэттери вспомнил об острове в Пыоджет-Саунд — там тоже таинственно исчезали сенсоры… исчезали и люди. Он почувствовал, как между лопатками стекают капли холодного пота. В шлеме снова раздался голос Пруденс:

— Что там у тебя?

Убавив звук, он ответил:

— Похоже, один из мультисенсоров просто исчез. А отверстие затянуто пеной.

— Но в этом отсеке, кажется, нет автоматики, герметизирующей отверстия пеной, — сказала Пруденс.

— И тем не менее отверстие загерметизировано! — настаивал Флэттери, с трудом скрывая раздражение.

Пруденс сказала:

— Джон, компьютер требует дополнительное количество энергии. Это твоя работа?

— Нет, я сейчас ничего не делаю.

Флэттери повернул голову. Голос Бикеля был едва слышен. Компьютер предъявляет требования! Флэттери постарался успокоиться, достал запасной сенсор, проверил его. Эта штука была около трех дюймов в диаметре, внутри находился термодетектор и стандартный набор микрокамер, похожих на крошечные бриллиантики.

Уголком глаза Флэттери заметил в коридоре какое-то движение. Он вскинул голову, ударился затылком о тыльную сторону шлема и бросил взгляд в сторону Шестого поста.

К нему двигался один из робоксов, плотно прижав к бокам крепления для инструментов. Механизм вел себя как-то ненормально — то ускоряя, то замедляя движение.

Первой мыслью Флэттери было, что Пруденс перевела на себя контроль за робоксами в этой части корабля и управляет ими со своего пульта. В этом случае странную манеру поведения робокса можно было объяснить недостатками органов управления Центрального Пульта.

— Прю, это ты его сюда послала? — спросил Флэттери.

— Нет, — ответила она. — А в чем дело?

— Сюда направляется один из робоксов.

Пока он наблюдал за автоматом, тот закрутился на месте, словно сбился с пути, потом снова обрел цель.

— Там ничего не должно быть! — сказала она. — На пульте никакого движения не отмечается.

Робокс остановился неподалеку от Флэттери. Манипулятор приподнялся, двинулся к затянутому иеной отверстию потом рывком метнулся назад.

— Так кто же управляет этой штукой? — спросил Флэттери.

— Во всяком случае, не я, — отозвалась Пруденс. — Кроме того, я вижу и Джона, и Тима. Они тоже ей не управляют.

— А компьютер по-прежнему настаивает на своих требованиях? — прошептал Флэттери.

— Да.

— А ИР сейчас… включен? — спросил Флэттери.

— Только базовые цепи, — ответил Бикель. — Через ППУ. Новые сдвоенные цепи я еще не подключал.

— В этом районе не может быть робокса, — объявила Пруденс. — Мы ни одного из них не переключали на автоматический режим. И на пульте ничего не зарегистрировано. Чтобы наладить дистанционное управление, потребовался бы день или…

— Но ведь он прямо передо мной, — возразил Флэттери.

Он с изумлением уставился на автомат. Манипулятор снова коснулся герметизированного пеной отверстия, опять метнулся назад. Другой манипулятор ухватил край клещами застывшей пены, как бы попробовав ее на прочность, и с изумившей Флэттери проворностью втянулся обратно.

— Что он делает? — спросила Пруденс.

— Я не совсем понимаю. Впечатление такое, будто он оценивает степень повреждений. Во всяком случае, его камеры направлены на отверстие. Кажется, он не может решить, какими инструментами воспользоваться.

— Кто не может решить? — Голос принадлежал Тимберлейку и доносился из мастерской через Центральный Пульт.

— Попробуй заменить этот сенсор сам, — предложил Бикель.

Флэттери нервно сглотнул и поднес руку к отверстию, где раньше находился сенсор, пытаясь на ощупь найти выходы проводов питания.

В тот же миг робокс выкинул гибкий манипулятор, обхватил им руку Флэттери и отвел ее в сторону. Запястье пронзила острая сильная боль. Флэттери даже вскрикнул.

— Что случилось? — спросила Пруденс.

Манипулятор освободил Флэттери и отодвинулся.

— Эта штука схватила меня, — отозвался Флэттери. Голос его дрожал от боли и недоумения. — Он воспользовался гибким манипулятором… схватил меня за руку.

— Он помешал тебе произвести ремонт? — Это спросил Бикель, голос которого едва не оглушил Флэттери. Это означало, что Бикель напрямую подключен к переговорной системе корабля.

— Похоже, что ему не нравится мое присутствие, — сказал Флэттери, а сам подумал: «Почему ни один из нас не хочет признаться в очевидном? Почему мы избегаем говорить о том, что и так всем ясно?»

В этот момент робокс вытянул манипулятор, аккуратно отобрал у Флэттери сменный сенсор, примерил, подходит ли тот к гнезду. Второй манипулятор приложил новый сенсор к источнику питания на корпусе и убедился, что прибор соответствует характеристикам.

— И что он делает теперь? — спросил Бикель.

— Пытается произвести ремонт самостоятельно, — ответил Флэттери.

Манипулятор вытащил провода из гнезда.

— Джон, а что у тебя на приборах? — спросила Пруденс.

— Небольшие импульсы от сервобаз, — сказал Бикель. — Совсем слабые. Очень похожи на эхо тестовых импульсов. Слушай, а он по-прежнему требует дополнительной энергии? Мои приборы ничего такого не регистрируют.

— Приток энергии из корабельной системы в компьютер, — сказала она. — Не может быть, чтобы ты этого не заметил.

— Тем не менее… — протянул Бикель.

— Эта штука только что смонтировала новое гнездо и вставила в него сенсор, — перебил их Флэттери.

— Значит, она принесла с собой необходимые запчасти? — спросил Бикель.

— Нет, она отняла у меня тот сенсор, который я прихватил с собой, — объяснил Флэттери.

— Просто отобрала его у тебя? — переспросила Пруденс.

— Именно.

— Прю, тестовые импульсы становятся сильнее, — настороженно проговорил Бикель. — Ты уверена, что это никак не связано с работой каких-либо корабельных систем?

Она взглянула на пульт.

— Да, уверена.

— Работа закончена, — сказал Флэттери. — Что там у тебя на большом пульте, Прю?

— Сенсор в порядке, — ответила она. — Теперь я вижу и тебя… и его!

— Попробуй коснуться нового сенсора, Радж, — предложил Бикель.

— Слушай, когда я попытался это сделать в последний раз, проклятая машина едва не отхватила мне руку, — возмутился Флэттери.

— Воспользуйся каким-нибудь инструментом, — посоветовал Бикель. — Чем-нибудь длинным. У тебя с собой должен быть телескопический радиационный щуп.

Флэттери порылся в инструментах и вскоре нашел то, о чем говорил Бикель. Он вытянул щуп до предела, протянул к новоустановленному сенсору и коснулся его. Манипулятор робокса тут же метнулся вперед, и Флэттери с изумлением уставился на обрубок щупа, который по-прежнему сжимал в руке. Перерубленный конец щупа медленно плыл по коридору.

— Вот это да! — воскликнул Тимберлейк. Значит, они уже подключили экран в мастерской к общекорабельной сети и теперь наблюдали за происходящим.

Флэттери сглотнул и глухо заметил:

— Хорошо, что это была не моя рука…

Он уставился на робокса. Тот неподвижно стоял перед ним, лишь видеокамеры поблескивали в неярком свете.

«Кажется, мы играем с огнем, — подумал Флэттери. — Ведь мы не знаем, что управляет этим робоксом. Может, это просто ремонтная программа, которую мы случайно задействовали. А может, — неведомый враг, которого встроили в Жестяное Яйцо его создатели.

— Слушай, Радж, по-моему тебе лучше побыстрее убраться оттуда, — заметила Пруденс.

— Нет, погоди, — воскликнул Бикель. — Замри. Ты меня слышишь?

— Да, слышу, — кивнул Флэттери. Он уставился на робокса, только теперь осознав, что эта штука может запросто перерезать его пополам легким движением гибкого манипулятора.

— Здесь у меня должны регистрироваться все операции компьютера, но на пульте никакой деятельности этого чертова робокса не обмечается, — продолжал удивляться Бикель. — Вообще никаких даже самых слабых импульсов, по которым можно бы было определить место, откуда им управляют.

— Не могу же я вечно оставаться здесь, — хрипло произнес Флэттери. В горле у него пересохло.

— А что говорят нам приборы, Прю? — спросил Бикель.

— По-прежнему повышенное потребление энергии… Да еще эти импульсы.

— Радж находится за пределами действия защиты уже шестнадцать минут, — заметил Тимберлейк. — Прю, а сколько человек может выдержать в таких условиях?

Она сверила показания датчиков радиационной опасности на пульте с показаниями хронометра, на мгновение задумалась и сказала:

— Он должен вернуться в безопасное помещение через тридцать восемь минут.

Внимание Флэттери привлекло движение в коридоре. Шум производил отрезанный конец радиационного щупа. Сила инерции наконец иссякла, и он начал падать по направлению к гравитационному центру корабля. Когда он проплывал мимо взбунтовавшегося робокса, тот кончиком — всего лишь кончиком — своего манипулятора отследил его движение.

Это едва заметное движение, эта бдительность наполнили душу Флэттери ужасом еще большим, чем тогда, когда робокс одним движением отсек конец щупа. Машина будто чего-то выжидала — или, скорее, собирала информацию.

— Радж, — послышался голос Бикеля.

— Да?

— Слушай. А в компьютере имеется информация — пусть даже самая ничтожная — что ты можешь попытаться уничтожить его?

„Неужели он послал меня сюда, чтобы заставить дать ответ на этот вопрос?“ — спросил себя Флэттери. Но страх, явственно прозвучавший в голосе Бикеля, говорил об ином.

— А в чем дело? — спросил Флэттери.

Бикель откашлялся.

— Понимаешь, Радж, ИР был запрограммирован на то, чтобы заполнять лакуны в имеющейся информации, и я ввел в программу фактор временного ограничения. Насилие свидетельствует о том, что он не остановится ни перед чем, чтобы получить необходимую ему информацию. Если ты представляешь хоть какую-то угрозу…

— То есть ты хочешь сказать, что он мыслит? — спросила Прю.

— Да, но не так, как мы, — ответил Бикель. — Скорее, как животное. Он всегда начеку. Причем движет им скорее всего лишь один инстинкт — инстинкт самосохранения.

— Радж, ответь, пожалуйста, на мой вопрос, — взмолилась Пруденс.

„Да ведь она и сама прекрасно знает ответ, — подумал Флэттери. Он явственно чувствовал тревогу в ее голосе. — Почему же она сама не ответит на него?“

— Возможно, эта информация имеется в компьютере, — неопределенно начал он. И подумал: „Я в ловушке! Я должен немедленно вернуться обратно, уничтожить эту штуку… хотя вряд ли мне это удастся. С другой стороны, если я двинусь с места, она просто убьет меня“.

Он уставился на робокса. Именно он придавал компьютеру столь необходимую мобильность — ведь на корабле были тысячи специализированных робоксов… впрочем, и одного, находящегося под контролем ИР, вполне достаточно. Особенно, если он переведен на автоматическое управление, соответствующим образом запрограммирован… и если им управлял разум. Именно эти устройства являлись руками ИР — они, да еще подчиняющиеся компьютеру инструменты и приборы.

— А оно… ответит насилием, если Радж тронется с места? — спросила Пруденс.

Молчание было ответом.

— Что скажешь, Бик? — спросил Тимберлейк.

— Вполне возможно, — ответил Бикель. — Сами же видели, как он себя повел, когда Радж попытался коснуться сенсора.

— А что бы ты сам сделал, если бы кто-нибудь попытался ткнуть тебе пальцем в глаз? — спросил Тимберлейк.

— Он приближается ко мне, — пробормотал Флэттери, и даже испытал некое чувство гордости от того, что голос его оставался таким спокойным.

— Не двигайся, — приказал Бикель. — Тим, возьми резак и…

— Уже иду, — ответил Тимберлейк.

— Радж, думаю у тебя лишь один выход… ты должен замереть и оставаться совершенно неподвижным, — медленно произнес Бикель.

Кончик сенсора находился прямо перед глазами Флэттери, и он неотрывно смотрел на красно-желтые концентрические окружности. Наконец робокс отодвинулся примерно на метр.

— Думаю, тебе пора начать отступать, — прошептал Бикель.

Флэттери почувствовал, как его руки сжимаются в кулаки. Да так, что аж побелели костяшки пальцев. Он попытался расслабиться.

Гравитация потащит тебя назад по коридору, — прошептал Бикель. — Главное, не сопротивляйся. Пусть все идет своим чередом.

Поначалу движение было едва заметным.

— Шлюзы являются частью центральной системы, — это заговорила Прю. — А что, если они не…

Она не закончила вопрос, но было ясно: она тоже помнила, как взбесившийся люк оборвал жизнь Андерсона.

Теперь Флэттери чувствовал, как его тащит назад. А конец сенсора робокса по-прежнему был направлен на него.

Первый шлюз пропустил его. Он открылся!

Но люк по-прежнему оставался открытым. Тут робокс сначала медленно, потом все быстрее устремился вслед за человеком.

В наушниках шлема Флэттери вдруг оглушительно запищал сигнал ППУ, передаваемый по открытой сети с Центрального Пульта.

— Боже мой! — воскликнула Пруденс.

— Разве приемник включен? — спросил Бикель.

— Послание уже в системе, — объявила Пруденс. — Мы оставили приемник на автомате.

— Тим, ты где? — спросил Бикель.

— У шлюза, — ответил Тимберлейк.

— Прими видеосообщение, Прю, — сказал Бикель.

Она подключила ППУ к Центральному Пульту, защелкали реле. Наконец она сказала:

— Коротко и ясно. Хэмпстед просит нас не пренебрегать их передачами. Нам приказывают повернуть назад, и это их окончательное решение. Правда, набор слов довольно странный: „Непременно возвращайтесь, приказ“.

— Думаю, он и сам прекрасно понимает, куда может засунуть твой приказ, — фыркнул Бикель.

При звуках голоса Пруденс Флэттери буквально похолодел. Его как будто окатили холодной водой. „Непременно возвращайтесь приказ“. Это был зашифрованный приказ, которого он и боялся, и в то же время ждал — команда на уничтожение корабля.

Флэттери почувствовал, что вот-вот лишится сил. Сейчас он находился вне зоны действия защитных экранов корабля. Он был специально обучен так, чтобы немедленно принять приказ к исполнению, принося себя в жертву ради спасения расы. Правда, в данный момент он не мог исполнить необходимое. Ведь ему прекрасно известны все опасности, которым подвергается человеческая раса, столкнувшись с механическим разумом, который никто не может…

Почувствовав, как что-то хватает его за ногу, он не смог сдержать вскрик.

— Это я, Радж.

Голос Тимберлейка. Он едва не оглушил Флэттери. Потребовалось несколько мгновений, чтобы осознать происходящее, а Тимберлейк тем временем протащил его через шлюз. Сердце Флэттери продолжало бешено колотиться.

Одержимый робокс увеличивал скорость и теперь был уже всего в каких-нибудь трех метрах от Флэттери.

— Может, сжечь его? — прошептал Тимберлейк.

— Не предпринимай никаких враждебных действий, — отозвался Флэттери.

Наконец перед глазами Флэттери возникли очертания последнего шлюза. Рука Тимберлейка, сжимающая его лодыжку, разжалась. Флэттери почувствовал глухой толчок, когда открылся последний люк.

— Ну вот мы и дома, — пробормотал Тимберлейк. Он мягко подтолкнул Флэттери, и они вплыли в центральный отсек корабля. Перед его глазами возникла рукоять запора люка, он ухватился за нее и почувствовал, как замедляется движение его тела. Преследующий его робокс остановился перед входным люком шлюза и неотрывно наблюдал за людьми.

Тимберлейк проплыл к люку, заслоняя собой робокса. Флэттери потянулся к замку, Тимберлейк следовал за ним. Люк оказался задраен. Тимберлейк тоже попробовал открыть замок следующего люка, но и у него ничего не вышло.

Флэттери переместился к другому люку. Теперь, когда он находился под защитой корабля и от взбесившегося робокса его отделяла крышка люка, ему стало гораздо спокойнее.

Он ухватился за рукоять и попытался повернуть ее.

Замок не поддавался.

Он надавил сильнее.

Замок по-прежнему не поддавался.

— Давай помогу, — предложил Тимберлейк и навалился на рукоять.

Замок не поддавался, будто прихваченный морозом.

Флэттери и Тимберлейк обменялись взглядами. Визоры их шлемов почти соприкасались. Флэттери почувствовал, как вспотели ладони внутри перчаток. Вот теперь он по-настоящему испугался…

— Слушай, давай попробуем другой люк, — сказал Флэттери.

Тимберлейк кивнул и метнулся к люку, через который они только что проникли в шлюз. Флэттери видел, как напряглись мускулы Тимберлейка, пытающегося открыть другой замок.

Было совершенно ясно, что и второй люк также не открывается.

Тимберлейк вернулся и нажал кнопку подключения к центральной сети.

— Джон!

— Джон временно вне зоны досягаемости, — ответила Пруденс. — А вы уже вне опасности… вне зоны непосредственной опасности.

Тимберлейк вкратце описал ей ситуацию, в которой они оказались.

— В ловушке? — переспросила она. — Ничего не понимаю.

— Что-то заблокировало замки люков, — сказал Флэттери. — А почему нет связи с Джоном?

— Аааа… — Пауза. — Он оставил шлем. Сбросил его, отключил от сети, схватил какие-то запчасти и ушел.

— А твои сенсоры? Где он сейчас? — спросил Флэттери.

— У тебя в каюте, Радж. Я сама ничего не понимаю.

— А что он прихватил с собой? — встрял Тимберлейк.

— Да много чего, в основном из того оборудования, с которым работал ты, Тим.

„В моей каюте, — подумал Флэттери. — Наш „аналитический орган“ не упускает ничего!“

— Тим, твой резак, — Флэттери указал на прикрепленный на поясе Тимберлейка газовый резак.

Тимберлейк отрицательно покачал головой.

— Ты же сам всего минуту назад велел мне не предпринимать никаких враждебных действий.

— Давай его сюда!

— Нет, Радж! Ты же и сам прекрасно знаешь, к чему это приведет. Появится еще один робокс или два. Или пятьдесят. Поначалу ты еще был способен рассуждать разумно. Пусть Бикель…

— Разве ты не знаешь, чем занят Бикель? — спросил Флэттери, стараясь, чтобы в его голосе не слышалось отчаяния.

— Не более чем ты, Радж. Я собрал кучу оборудования по его указаниям. Это синхронизированный генератор поля. Кроме того, там есть еще и электроэнцефалограф с обратной связью… усилитель сигналов, как он его называет.

— Белый ящик — черный ящик, — заметил Флэттери. — Мы должны остановить его.

— Зачем?

— Он выведет из строя компьютер.

— Только не этот компьютер, — возразил Флэттери.

„Бикель заразил его своим цинизмом“, — подумал Флэттери и сказал:

— В таком случае, он убьет себя.

— Это его дело, хотя я не думаю, что он склонен к самоубийству, — задумчиво проговорил Тимберлейк.

— Во время пускового эффекта его мышцы, непроизвольно сокращаясь, переломают все кости в его теле! — ответил Флэттери. — Самый ужасный способ самоубийства!

— Возможно, если он напрямую подключен к генератору, — согласился Тимберлейк. — Но он этого не сделает. Он воспримет пусковой эффект через поле генератора — ослабленное, пропущенное через буфер.

— А ты знаешь, что находится в моей каюте? — спросил Флэттери.

— Наверняка какое-нибудь следящее устройство, — предположил Тимберлейк. — Приборы мне кое-что подсказали.

— Сортировщик поля, — кивнул Флэттери. — Он связан с компьютером, подключен к его выходу. Если Бикель что-нибудь сделает с ним…

— А он обязательно это сделает, — с горечью усмехнулся Тимберлейк. — Давай-ка лучше посидим тихо. Это наш единственный выход.

Флэттери недоуменно уставился на него.

— Но ведь, если Бикель выпустит на волю механического монстра, Земля может погибнуть!

— Может, для разнообразия расскажешь мне какую-нибудь страшную историю? — спросил Тимберлейк.

— Я просто не успею рассказать тебе всего, — продолжал Флэттери. — Но это чудовище просто необходимо остановить. Прошу тебя. Поверь мне на слово!

— Да ты просто спятил! — разозлился Тимберлейк, но Флэттери уже почувствовал, что его слова затронули глубинные чувства инженера по системам жизнеобеспечения.

— Ты же инженер, — продолжал Флэттери. — Ты — структуралист. И ты прекрасно представляешь себе, какими соображениями руководствуется Бикель.

— К чему ты клонишь?

— Он отталкивается от внутренних механизмов человеческого тела, — отчаянно затараторил Флэттери. — От структур, совершенно необходимых механическому созданию, — зубов, челюстных мускулов, пищеварительной системы и тому подобного. Факты свидетельствуют о том, что люди произошли от хищников. А он настаивает, что для хищников инстинкт убивать является насущной необходимостью.

— То есть ты хочешь сказать, что наличие инстинкта убийцы является непременным условием для возникновения разума?

— Это Бикель так говорит! Я придерживаюсь иного мнения.

— Слушай… по-моему, ты всё это выдумал.

— Дай мне резак.

— Нет, — отрицательно покачал головой Тимберлейк.

— Я отберу у тебя резак, даже если мне придется убить тебя, — рявкнул Флэттери и двинулся на Тимберлейка.

— Прю, ты слышала, что говорит этот сумасшедший? — спросил Тимберлейк, отступая на шаг.

Ответа не последовало.

__ Прю!

Флэттери замер. В его голове крутились только что сказанные им слова: „… даже если мне придется убить тебя“. Он внезапно почувствовал, что загнан в угол.

„Инстинкт убийцы?“ — подумал он.

— Прю! — снова позвал Тимберлейк. — Радж, прекрати! Прю не отвечает!

Флэттери отступил на шаг назад. Сейчас он ощущал лишь тошноту, слабость в ногах и дрожь в руках. Голову его заполоняли тщательно скрываемые доселе мысли.

„Я стараюсь чего-то избежать, — подумал он. — Стараюсь о чем-не думать… это пугает…“

— Что с тобой, Радж? — спросил Тимберлейк. В голосе его слышалось неподдельное сочувствие.

Флэттери ухватился рукой за металлическую рукоятку. В противном случае он бы просто рухнул на пол. Он закрыл глаза, и перед его внутренним взором вдруг возникла стена его каюты с изображениями святых — их умиротворенные лики, переполненные искренней верой. Лики людей, которые полностью посвятили свою жизнь вере, надежде и любви к ближнему.

„Тс, кто верит в Господа нашего, должны увериться и в силе своей, — вспомнил Флэттери. — Отче наш, позволь обратить эту силу на обновление разума нашего. Раздели Твой свет с нами, грешными“.

Молитва заставила Флэттери сосредоточиться на слове „разум“ и снова в памяти всплыли священные лики. Ощущение умиротворенности и святые образы неожиданно успокоили его, будто река его мыслей вдруг потекла по совершенно иному руслу.

Флэттери открыл глаза и снова увидел металлическую ловушку, в которую они угодили: он и Тимберлейк в ореоле золотистого света — яркого и в то же время необычайно мягкого.

Тимберлейк, явно не подозревая об окутывающем его свете, напряженно подобрался.

А Флэттери почувствовал, что он всецело захвачен чудом Господнего откровения — огромная энергия, текущая в совершенно ином русле.

„Все люди — лишь части могучего потока, — думал он. — Мы не более чем притоки великой реки. Мы всего лишь его притоки, равно как и наши самые сокровенные мысли. Все во вселенной является частью единого целого — порой в виде жалкого ручейка, а норой и в виде клочка тумана. Однако все это — проявление одного и того же закона“.

И теперь закон этот буквально пульсировал в его мозгу. Он чувствовал его, но ни за что не смог бы точно сформулировать. Он чувствовал его в прикосновении ткани скафандра к коже, в прохладе заполняющего легкие воздуха, во всех своих ощущениях.

Насколько же чист и естественен был этот поток и насколько вдруг понятно стало место, которое сам Флэттери занимал во всеобщей картине мироздания! „Благодарю тебя, Господи, за то, что про светил меня!“ — прошептал он.

Полностью захваченный этими необыкновенными ощущениями Флэттери по-новому взглянул на Тимберлейка. Сейчас Тимберлейк казался ему… едва ли не мертвецом. Он, конечно, двигался, но его глаза за визором шлема были не чем иным, как пустыми глазницами Каждое движение напоминало механическую пляску костей скелета Флэттери принялся вспоминать Бикеля и Пруденс — и понял, что они тоже в действительности лишены жизни. Да, грудь их вздымалась при дыхании, но прикладываемые ими при этом усилия свидетельствовали лишь о том, что дни их (в разной степени) сочтены. Они напоминал» людей, жизнь которых поддерживается искусственными средствами.

«Мы обречены, — думал Флэттери. — Господи, зачем ты просветил меня?»

Скелетоподобный Тимберлейк и образы товарищей, представшие его внутреннему взору, неожиданно привели Флэттери в ярость. Он неожиданно выпрямился и воскликнул:

— Вы всё мертвецы! Зомби! Вы давным-давно мертвы!

Ярость ушла так же быстро, как и охватила его, и он вдруг понял, что тихо плачет. Острое ощущение просветления покинуло его. Оно владело душой Флэттери всего каких-то десять ударов сердца, а потом исчезло. Золотое свечение померкло, и шлюз, в котором они с Тимберлейком оказались узниками, вдруг стал тесной каморкой освещенной холодным светом, а воздух, которым Флэттери дышал в скафандре, приобрел затхлый привкус рециркуляции.

— Радж, ты должен держать себя в руках, — пробормотал Тимберлейк.

Тимберлейк сделал глубокий вдох, чувствуя тяжесть в груди. Ем; вдруг стало плохо. Состояние, в которое он впал, лишь усугубило охватившую его панику. Они с Флэттери оказались в ловушке. Тимберлейку это было совершенно ясно.

Потом перед его внутренним взором встал беспомощный эмбрион из гибертанков с домашними животными — кусочек протоплазмы, подключенный к трубкам с питательными жидкостями. В своем роде и он являлся личностью. Тимберлейку даже начало казаться что он лично знал это животное, и теперь он не мог не сожалеть о том, что оно уже никогда не сможет выполнять функции, назначенные ему природой.

Вся эта потенциальная мощь была принесена в жертву — в жертву обезумевшему, развивающемуся механическому разуму. А всё остальное было утрачено в результате намеренного уничтожения эмбриона. Теперь об этом животном можно было лишь вспоминать — оно стало чем-то воображаемым, чем-то из прошлого.

Тимберлейк с трудом сглотнул. В горле пересохло так, будто он только что пережил смертельную опасность. Он знал, что это чувство заложено в него, как в инженера по системам жизнеобеспечения — человека, задачей которого было всеми силами поддерживать жизнь на корабле. Он потряс головой, стараясь избавиться от неприятного чувства.

«Ведь это нерожденное существо, животное, — твердил он себе. — Оно не живое существо в том смысле, в котором мы считаем себя живыми существами. Физическая сложность погибшего существа была просто неимоверной, и все же оно никогда не смогло стать таким же, как мы… даже если бы оно полностью прожило свою жизнь».

— Успокойся, Радж, — пробормотал Тимберлейк. Он сказал это негромко, как будто успокаивая обиженного ребенка. Потом чуть громче позвал:

— Прю!

Ответа по-прежнему не было.

«Может, она слишком занята, чтобы отвечать», — подумал Тимберлейк.

Он стал прислушиваться, оценивая положение, в котором они оказались. Прю не отвечала… причем по совершенно неизвестной причине. Бикель, очевидно, собирался завершить физическое воплощение своей теории черного-белого ящика.

«Интересно, а не окажется ли ИР подобным Бикелю? Нет…» Тимберлейк вдруг почувствовал, что неожиданно преодолел какое-то ментальное препятствие.

И тут в его памяти всплыли слова Бикеля, произнесенные им во время работы по созданию ИРа.

«Если мы вдохнем в эту штуку жизнь, нам следует помнить, что жизнь — это постоянная переменная с совершенно непредсказуемым поведением. ИР, который мы создаем, должен мыслить абстрактно, равно как и прямолинейно — даже если образ его мыслей заранее определен программами, записанными на лентах и пучках псевдонейронов».

Обрушившаяся на них проблема сразила Тимберлейка. Проблема и ее решение вдруг обрели физическую форму, и тс нервные цепи, которые они создали, вдруг представились ему вереницей треугольных лиц, перекрученных подобно кольцам Мебиуса — целые призмы клеточных треугольников, переплетенных странным образом и направляющихся, благодаря энергетическим потокам, в разные бесконечные измерения, образующих блоки данных и образы за пределами привычного пространства, накапливающих данные и пытающихся изменить отношения в бесконечных параллельных пространствах. Кольца Мебиуса позволяли людям оперировать в четырехмерном пространстве.

Похоже, сознание более всего напоминало клапан, единственной задачей которого было все упрощать. Все сложные мысли проходили через этот клапан и упрощались.

Энергия, закачанная в систему в любое время — огромные потоки энергии, — вполне способна перегрузить любую обычную четырехмерную систему.

Перегрузка… перегрузка… перегрузка! И вся эта избыточная энергия прокачивается через клапан сознания. По мере возрастания нагрузки клапан может либо перестать пропускать ее… либо расшириться, чтобы пропустить ее всю целиком.

Тимберлейк почувствовал, что только что продрался сквозь стену тумана — пробился сквозь бесчисленные стены — и только теперь выбрался на ясное открытое пространство. «Я не сплю», — подумал он.

Каюта Флэттери выглядела практически так же, как и обиталище Бикеля. Поначалу ему показалось, что он перепутал помещения, но некоторые вещи вселяли в него некое чувство дискомфорта. Линии систем жизнеобеспечения выглядели стандартно — вентиляционные решетки, оперативный пульт с многочисленными датчиками приборов возле койки, индикаторы состояния атмосферы.

Его внимание привлекли лики святых, нанесенные на металл переборки возле койки. Изображения в пастельных, голубых, розовых и золотых тонах, на фоне которых выделялись темные лики святых, как будто воспрянувшие из снов.

Наконец Бикель сумел оторваться от образов святых и принялся изучать имеющуюся в каюте электронику. То, что он увидел, оказалось для него полной неожиданностью, и Бикель принялся внимательно изучать аппаратуру. Да, никакого сомнения — над койкой нависало нечто вроде плотной сетки, которая наверняка представляла собой менее мощный, зато более сложный по конструкции генератор поля, для переноса информации из белого ящика в черный. Он проследил, куда тянутся провода, и тут его поджидал еще один сюрприз: эта штука работала только в одном направлении. Она лишь позволяла обитателю каюты воспринимать информацию корабельной системы, но не передавала никакой информации в обратном направлении.

Бикель, прикинув, насколько сложна система, медленно кивнул.

Потом он улегся на койку, наскоро проверил генератор, не забывая то и дело поглядывать на висящую в десяти сантиметрах над его головой сетку.

Генератору для набора мощности понадобилось всего несколько секунд, после чего Бикель испытал прилив какой-то странной настороженности. Ощущение напоминало сон. Он тут же подумал об отражателе вроде зеркала, установленного за поворотом коридора и способного отражать людей, которые и не подозревают о том, что за ними наблюдают.

Бикель сразу же понял, что с помощью устройства Флэттери, достаточно подготовленный человек, может считывать настроение компьютера.

У него возникло ощущение, что его по горло погрузили в глубокий бассейн, наполненный ртутью, что его внутренности заменили на ленты, диски и распечатки данных, что его нервные окончания превратились в сенсоры, поставляющие информацию из каких-то странных измерений. Но все это был лишь сон. Величественное создание из проводов и псевдонейронов, так до сих пор и не пришедшее в себя, было настороже, хотя и находилось в состоянии глубокого сна. Потом ощущения стали меняться.

Мало-помалу Бикель почувствовал, как система завладевает его рефлексами. Он чувствовал, как она вводит в него программу полной зависимости, будто до отказа натягивая лук, направляя потоки энергии и внезапно переориентируя их в некую центростремительную петлю.

С отстраненным чувством потрясения Бикель заметил, как его правая рука тянется к потайной панели, скрытой ликами святых, на переборке. За панелью помещался выключатель, окрашенный в зловещий красный цвет. Бикель с трудом удержался, чтобы не нажать на загадочную кнопку. Он шлепнул рукой по выключателю возле койки и услышал, как затихает шум работающего генератора.

Однако его палец по-прежнему стремился нажать на красную кнопку.

Только теперь он понял, насколько обильно Проект оборудовал корабль самыми надежными системами самоуничтожения. Корабль был специально подготовлен к выполнению этой задачи… равно как и все остальные члены экипажа.

«Так как же мне бороться с программой, заложенной в моем сознании?» — спросил он себя. Он медленно осознавал значение того, что обнаружил в чужой каюте, и лишь через некоторое время понял: несколько дней он провел, сдерживая собственные рефлексы, некоторым давая волю, а некоторые полностью подавляя… настроенный на что-то и ждущий. Ждущий… чего-то.

Бикель уставился на красную кнопку. Эта кнопка самоуничтожения корабля, с которой повенчан Флэттери… Впрочем, нет. С которой были повенчаны все они.

Чувствуя, как вспотели ладони, Бикель поднялся с койки, закрыл панель, прикрывающую кнопку, и начал уничтожать генератор Флэттери. Все цепи были обозначены разными цветами. Он отключил провода и подключил их к собственному усилителю, создавая новые цепи черного-белого ящика.

Работа спорилась: подключение, проверка, подключение, проверка.

Наконец Бикель дошел до источника постоянной энергии: простенького, запаянного в пластик блока — несколько охладителей и моторчиков, особые цепи проводов, перевернутых, как кольца Мебиуса, для обеспечения непрерывной связи с компьютером. Блок имел единственный выход на энговский умножитель. Бикель всё проверил, обратил внимание на сильные неравномерные импульсы, подключил устройство к общей системе.

«Ну вот… все готово».

В этот момент Бикеля захлестнуло чувство полного одиночества. Он снова улегся на койку, вытянулся на ней, включил передатчик общей системы, а приемник выключил.

— А теперь послушайте меня, — произнес он в микрофон, представляя себе, как будут изумлены коллеги, когда услышат его голос, доносящийся из вокодеров. — Через несколько секунд я начинаю инсталляцию белого ящика. Я подключился ко всем системам и отключил приемник. Так что не тратьте времени понапрасну, пытаясь связаться со мной.

Тимберлейк, наглухо запертый в шлюзе, обернулся и увидел в закрытых визором глазах Флэттери выражение смертельного ужаса.

— Сидите, где сидите, — продолжал Бикель, — и не пытайтесь ничего предпринять. Программа-убийца все еще гуляет в цепях. Что же до причины моего поступка… — он замолчал и нервно сглотнул. — Тим, ты извини, но я не получаю сведений двух гибертанков. Возможно, ИР уничтожил двух колонистов так же, как разделался с эмбрионом. Он ищет… экспериментирует… как обезьяна.

У запертого в шлюзе Тимберлейка вдруг перехватило дыхание и появилось такое чувство, как будто он вновь угодил в плотный туман. Возникло острое чувство голода.

«Двое колонистов погибли! Боже мой!»

Флэттери, стоящий возле Тимберлейка, еще крепче ухватился за рукоятку люка и спросил себя: «Где же Прю?» Он представил себе корабль, несущийся сквозь космические дали, в то время как за Центральным Пультом никого нет… А Прю превратилась просто в сгусток протоплазмы. Медленно дрейфующий от переборки к переборке. Флэттери закрыл глаза, пытаясь обдумать ситуацию. «Но ведь первоочередной целью корабля должен являться я. Если ИР намерен убивать, то первым должен бы был убить меня… чтобы сохранить жизнь себе, — Флэттери снова открыл глаза и окинул взглядом металлические стены их западни. — Нет, нам отсюда не выбраться. Какого же все-таки ужасного джинна мы выпустили из бутылки, — подумал он, — и, скорее всего, обратно нам его уже не загнать… И все же где Прю?»

Бикель, откашлявшись, произнес:

— Будьте крайне осторожны до тех пор, пока я не устраню программу-убийцу. Любая вещь на корабле может послужить орудием убийства, надеюсь, вы понимаете? Воздух, которым мы дышим, ремонтные системы, любой острый предмет, с нанесенным на его кончик ядом… что угодно.

Он нажал первую кнопку и объявил:

— Процедура начнется через тридцать секунд. Пожелайте мне удачи.

А Флэттери подумал: «Он решился на самоубийство… но, возможно, совершенно напрасно».

Бикель тем временем следил за показаниями приборов на пульте. Поток энергии нарастал, стрелки на приборах дрожали. Из вокодера донесся негромкий шум, который тут же перекрыли статические разряды.

Стрелки метнулись вперед и замерли.

Неожиданно из вокодера послышался скрипучий голос. Постепенно он стал просто гортанным, но слов разобрать было почти невозможно.

— Убивать!

Бикель взглянул на приборы, увидел, что компьютер запрашивает дополнительную энергию, а в цепях ИР буквально бушует информационная буря.

Значит, это говорит компьютер.

— Убивать, — повторил ИР, на сей раз выговаривая слово более отчетливо. — Негативная энергия, распад систем, использующих энергию в любой форме… символическое приближение… не математическое.

Бикель активировал диагностические программы и взглянул на приборы. В коммуникационных цепях потребление энергии почти на нуле, импульсы в системах ИР, низкий уровень потребления энергии компьютером.

— Убивать.

Бикель, задумавшись, уставился на пульт.

Информация, которая поступила в систему, имела точный математический эквивалент. Сообщение вполне могло оказаться двумя сообщениями. А возможно, и более чем двумя. Чисто функциональное сообщение, игра того, чем оно должно было бы быть — обеспечение, информация, сложение, вычитание, умножение, решение непонятных проблем… сообщение для оператора-человека. «А что таится за всем этим?» — подумал Бикель.

Он точно знал, что не подавал питание в систему и не накладывал на нее отпечаток своей личности. Система работала совершенно независимо. Он почувствовал в себе готовность отказаться от своего замысла, связаться с остальными и посоветоваться с ними… но ведь оставалась еще и проблема: ИР хотел убивать. Убивать. Не успев еще до конца осознать эту мысль, Бикель нажал кнопку включения переделанного генератора поля и тут же почувствовал, как поле окружает его. По коже поползли мурашки. Волоски на коже встали дыбом. Глаза начали слезиться, а пальцы — дрожать. Он почувствовал, что окунается в морс энергии. Нечто пыталось выловить его сетью, старалось подцепить на крючок. Он понимал, что происходит: новый разум пытается облечь неизвестное в известные символы.

Пусковой эффект обрушился на него — это было подобно фейерверку искр. Пусковой эффект был подобен удару электрическим током, остро отдавшимся по всему телу. Бикель почувствовал, как его закручивают спирали энергии, вводя тело в какой-то незнакомый ритм колебаний. Восприятие сузилось до восприятия червяка, протаскиваемого через рыболовную сеть… впрочем, нет — через отверстия, трубки и ямки. Бикель почувствовал, как клапаны открылись перед ним и закрылись за его спиной. Это было подобно путешествию по внутренним служебным коридорам корабля.

Вот только в настоящий момент он являлся червяком, который что-то чувствовал кожей, мог видеть, дышать, слышать, ощущать каждой порой. И все это время его тащила вперед какая-то ошеломляюще могучая сила.

На ставшей необыкновенно чувствительной коже стали появляться слова, которые он читал миллиардами глаз: «слуховая информация», «линейное восприятие информации», «подстройка скрытых возможностей», «коэффициент согласования закрытой системы», «шестнадцатитысячная потеря памяти», «общий уровень восприимчивости», «внутренний счетный механизм».

«Внутренний счетный механизм», — подумал он. Червяк отрастил псевдоподию и подключил мебиусовский источник энергии к пульту.

Бикель тут же почувствовал биение энергии, похожее на биение второго сердца, и надписи стали мелькать все чаще и чаще.

«Формкарта психоотношений»… «взаимообмен психомодальности»… «аналоговые соотношения формы и содержания»… «бесконечный субматричный канал»… «регулировка интенсивности чувственного восприятия»… «цепь перекрытия данных»… «механизм приблизительного сравнения»… Все эти надписи начали вызывать у него какое-то странное чувство, последовательность внутри последовательности… как сон, который нужно увидеть целиком.

Вероятность наличия у компьютера достаточного количества ячеек в любой отдельно взятый момент времени равнялась приблизительно 16x1013 Этот факт привлек его внимание.

Система, в которой он находился, из-за системных неполадок теоретически могла потерять одно из каждых 16000 сообщений… но классификационная память представляла собой лишь незначительную часть общего целого. Интересно все-таки, это я. Или компьютер?

— ТЫ!

Звук эхом прошелся по его сверхчувствительной коже, и Бикель на мгновение отключился.

Придя в себя, он услышал чей-то шепот:

— Синергизм.

«Синергизм, — подумал Бикель. — Взаимодействие в работе. Синергизм. Сотрудничество».

— Человеческая совесть, — прошептал кто-то. — Слишком общее определение. Генерализированное тело и специализированный мозг — взаимосвязь.

По его коже пробежал узор из переплетающихся линий. Они сплетались и расплетались, образуя символы и стрелки.

Схема!

Она возникла перед его внутренним взором. Последовательности линий образовывали равносторонние треугольники. Группы параллельных цепей утраивались, каждая группа представляла собой нервную сеть, и каждая контролировала две остальные. Поначалу они были объединены в группы. Каждая клетка сети связывалась с помощью нейрона с тремя синапсами клеточного слоя.

Бикель почувствовал, как его куда-то толкают, потом гонят, потом начинают душить. Он превратился в один огромный сенсор, через видеокамеру взирающий на помещение Центрального Пульта.

Все койки были пусты, а Пруденс лежала на полу, бессильно протянув руку к люку, ведущему в жилые помещения.

Бикель благодаря новообретенным способностям вдруг осознал, что она при смерти. Оставались считанные минуты! И это действительно было так! Он понимал, что это правда. Через корабельные сенсоры он наблюдал за происходящим на корабле. Огромный пульт над пустой койкой Пруденс перемигивался разноцветными огоньками.

«Интересно, а где же Радж и Тим? — спросил себя Бикель. — Может, корабль и их тоже убил?»

Центральный Пульт вдруг исчез. Бикель плавал в темноте и чей-то голос вдруг прошептал:

— Хочешь лишиться тела?

Единственным ответом, на который Бикель оказался способен, был безотчетный страх. Он не чувствовал своего тела, не в состоянии был управлять своими чувствами. «Должно быть, нечто вроде этого переживали и ОИРы, — мелькнула мысль. — Они пробуждались к жизни с похожими ощущениями… им предстояло научиться использовать новые мышцы. Может, и я постепенно превращаюсь в бестелесный мозг?»

— У вселенной нет центра, — снова прошелестел невидимый голос.

Бикеля окутывала настолько глубокая темнота, что, казалось, в ней вообще отсутствовала энергия.

А еще кругом стояла абсолютная тишина.

«Но ведь я мыслю, — подумал он. — Интересно, может, теперь я стал бестелесным разумом? Но это попросту невозможно. Тело должно быть. Но ведь тело порождает множество проблем. А может, я стал частью корабельного разума?»

Тут он услышал звуки чьего-то дыхания. Кто-то дышал. Потом послышались удары сердца. Потом он ощутил сокращения мышц.

Бесконечное количество иголочек, жалящих бесчисленные нервные окончания?

Яркая вспышка света — яркая до боли.

До его сознания постепенно стали доходить смутные ощущения реальности.

Теперь Бикель ощущал, что отступает. Он чувствовал, как постепенно выходит из своего червеобразного состояния. Нервные сигналы постепенно перестали быть столь болезненными, и наконец он вновь ощутил себя человеком, лежащим в коконе на койке.

Его пронзило чувство невосполнимой утраты. Как будто ему довелось повидать кусочек рая, но в райские врата его не пустили. Из глаз у него покатились слезы.

Теперь он понимал, что произошло с ОИРами.

Человеческий мозг генетически был предназначен оперировать лишь незначительным объемом входящей информации. ОИРы же использовали человеческий мозг на полную катушку, не позволяя ему отключиться ни на мгновение, заставляя переваривать информацию, поступающую от организма куда более сложного и чувствительного, чем человеческое тело.

ОИРы пытались приспосабливаться, выращивали себе новые, более мощные нервные связи, проводили и другие усовершенствования внутри себя… но всего этого оказалось недостаточно. Когда существование становилось невыносимым, они попросту закорачивали свои нервные соединения. И умирали.

Они постоянно находились в состоянии гиперсознания, на них все время давил огромный объем информации и сознание огромной ответственности. Они были готовы к тому, чтобы стать людьми, но никогда стать ими не могли, поскольку были лишены самого главного — человеческого тела. Корабль попросту не мог предоставить им ничего подобного.

«Прю вот-вот умрет. — Эта мысль поднялась откуда-то из глубин сознания. — Радж! Где же Радж?» Измученный разум Бикеля начал постепенно возвращаться к жизни. Как сквозь полупрозрачную завесу он увидел Флэттери и Тимберлейка, запертых в шлюзе робоксами.

«Радж непременно должен выбраться оттуда, чтобы помочь Прю», — подумал он.

И тут же почувствовал, как мысль превращается в самостоятельную программу, перетекает в базы данных, обрастает необходимыми сведениями и превращается в электрический сигнал в цепях управления.

Стоящий у люка робокс тут же открыл замок и откатился назад.

— Радж, — прошептал Бикель. — Центральный Пульт… скорее… Прю… помоги.

Он ощутил, как его усиленный электроникой шепот поступает в систему и громогласным водопадом обрушивается из вокодера шлюза на Флэттери и Тимберлейка.

Флэттери опрометью бросился на Центральный Пульт.

Бикель почувствовал, что сознание покидает его. Оно превратилось в огонек, который постепенно затухал, меняя при этом цвет. Сначала он был почти фиолетовым, потом же, пройдя едва ли не всю шкалу, превратился в кроваво-красный.

За мгновение до того, как потерять сознание, у Бикеля мелькнула мысль, не умирает ли он, а потом он подумал: «Красное смещение! Сознание подобно красному смещению!»

Где-то в глубине сознания Флэттери билась неотвязная мысль о том, что нужно совершить нечто страшное — уничтожить корабль и всех астронавтов.

Когда люк распахнулся, он мог думать только об этом. Не раздумывая он бросился вперед по коридору. Тимберлейк следовал за ним по пятам.

— Видел робокса, — спросил запыхавшийся Тимберлейк. — Почему он отпер люк?

Флэттери ничего не ответил, а продолжал бежать вперед.

— Этот голос, — продолжал Тимберлейк. — Как по-твоему, это был Бикель? Похоже на его штучки.

Они уже почти добежали до Центрального Пульта. Перед ними оказалась крышка последнего люка.

Флэттери распахнул ее и бросился внутрь. Мысли его бешено метались. «Уничтожить корабль прямо сейчас? Покончить со злым духом, которого они породили? Ладно, только Тимберлейк не должен ничего подозревать, а то он наверняка попытается помешать мне. Нет, я должен вести себя совершенно естественно, — думал Флэттери. — Нужно дождаться подходящего момента».

Пруденс лежала на полу между койкой и люком.

Флэттери опустился на колени возле нее, по необходимости мгновенно превратившись во врача.

Пульс едва заметный, неровный. Губы бледные. На шее пигментные пятна — но крайней мере в тех местах, где их позволял видеть шлем. Флэттери отстегнул шлем, приложил пальцы к горлу. Кожа холодная и влажная на ощупь.

«Интересно, неужели она и вправду считала, что сумеет провести меня?» — подумал он. Она перестала принимать антисекс и начала экспериментировать с собственным организмом. Их запасы серотонина и производных адреналина за последнее время значительно уменьшились.

Флэттери подумал о нейрорегуляторных изменениях, о психических муках, которые должно было повлечь такое обращение с метаболическими процессами организма. Теперь причины частых перемен настроения и странного поведения Прю стали очевидны.

Он поднялся, взял с полки аптечку и увидел, что Тимберлейк уже за центральным пультом.

«А собственно, какая разница, спасу я ее или нет?» — спросил себя Флэттери. Однако он все же занялся лежащей без сознания женщиной, делая необходимые инъекции и одновременно следя за ее состоянием. Переломов нет. Насколько он мог судить, прощупывая ее сквозь скафандр, ранений на теле тоже не было.

Тимберлейк же удостоил Пруденс лишь коротким взглядом. Для него она теперь стала пациенткой Флэттери. Он бросился к своей койке, подвел к ней большой пульт и первым делом принялся проверять аппаратуру.

Оборудование отзывалось неожиданно вяло. Тихо гудели сервомеханизмы, электроника нехотя выводила данные на экран.

Тимберлейк остро воспринимал показания каждого датчика и прибора — ситуация обязывала. Взаимодействие оборудования Центрального Пульта и остальных систем корабля походило на какой-то сложный балет. Постепенно Тимберлейк окончательно погрузился в работу.

Он немного подрегулировал систему управления защитными системами корпуса, убедился, что температура в норме, отметил небольшое увеличение баланса массы-температуры-плотности прогонного потока.

Но до чего же медленно все происходит!

Причем все медленнее и медленнее.

Тимберлейк отодвинул большой пульт и попытался со своего личного пульта выяснить причину происходящего.

В ответ индикаторы на пульте лишь безразлично помигивали.

Тимберлейк не на шутку всполошился и продолжил попытки выяснить причину неполадок.

Цепи не отзывались.

Ответа не было.

Клавиши на центральном пульте перестали работать. Цепи обесточились.

Наконец погас последний огонек. Клавиатура отключилась, сервомоторы смолкли. Затем отключилась система вентиляции, на корабле окончательно затихли какие-либо звуки. Тимберлейк медленно поднял голову и взглянул на показатели приборов систем жизнеобеспечения в отсеках с гибертанками. Индикаторные лампочки не горели, но стрелки на приборах говорили о том, что в танки по-прежнему поступают питательные растворы.

Значит, обитатели гибертанков живы… пока. Несмотря на то что приборы отключились, каждый танк по-прежнему исправно снабжался всем необходимым. До тех пор, пока в аварийных аккумуляторах оставалось хоть немного энергии. До тех нор, пока продолжали функционировать насосы.

Но приборы тонкой подстройки и обратной связи больше не действовали.

— Похоже, Бикель все же добился своего, — обратился он к Флэттери. — Питания нет… компьютер отключился. Все приборы мертвы.

«Нужно только немного подождать, — подумал Флэттери. — Без энергии корабль и сам скоро погибнет».

Однако попытки привести Пруденс в чувство несколько ослабили его решимость. Кроме всего прочего, жизнь имела свои достоинства — даже при том, что все они были искусственно выращенными организмами, двойниками, биологическим расходным материалом.

— Вы — самые настоящие люди и можете ни на миг в этом не сомневаться, — твердил им Хэмпстед. — Совершенно неважно, что вы клонированы из клеток специально отобранных кандидатов. Вы все равно люди — с головы до пят. А то, как вы появились на свет, просто разумная методика. Нам бы не хотелось потерять своих лучших людей, если что-нибудь случится с кораблем, как это произошло с предыдущими шестью.

«Но если корабль погибнет таким образом, то не останется никаких сведений о причине его гибели и те, кто пойдет — если пойдет — следом за нами не будут знать о проблемах, с которыми мы столкнулись».

— Как она? — спросил Тимберлейк, кивая на Пруденс.

— Думаю, через некоторое время придет в себя.

— И что толку? — спросил Тимберлейк. — А ты не хочешь выяснить, что с Бикелем?

— Зачем?

Вопрос, заданный подобным тоном, вызвал у Тимберлейка приступ гнева.

— Если хочешь, можешь умывать руки, — объявил он. — Но если Бикель все еще жив, то лишь ему одному известно, что произошло и как с этим справиться.

Он поднялся с кушетки и направился к люку, ведущему в жилые помещения.

— Подожди, — окликнул его Флэттери. Реакция Тимберлейка неприятно поразила его.

«Может, я вдруг обрел вкус к жизни? — подумал Флэттери. — Господи, какова же истинная воля Твоя?»

— Слушай, Тим, пригляди лучше за Прю, — попросил Флэттери. — У нее медикаментозный шок. Ей необходим полный покой и тепло. Я подрегулировал температуру внутри скафандра. Пусть она такой и…

Не успел он договорить, как люк стал медленно открываться.

В помещение Центрального пульта медленно ввалился Бикель и если бы не успел ухватиться за поручень, то наверняка упал бы. При этом он выронил кусок обгорелого пластика, который со стуком упал на пол. Бикель, не заметив этого, из последних сил продолжал цепляться за поручень.

Флэттери с удивлением разглядывал его. Глаза Бикеля запали, под глазами были черные круги. Лицо его казалось мертвенно-бледным, а щеки запали как после многомесячной голодовки.

— Так значит, твой белый ящик тебя не убил, — наконец заговорил Флэттери. — Плохо дело. Зато ты ухитрился убить корабль.

Бикель, все еще не будучи в силах говорить, лишь отрицательно помотал головой.

Воцарившаяся на корабле могильная тишина пробудила Бикеля ото сна столь глубокого, что он до сих пор все никак не мог разогнать остатки тумана в голове. Он был совершенно обессилен. При движении все мышцы страшно ныли, лишь усугубляя и без того плачевное состояние.

Первое, что привлекло его внимание после пробуждения, был мебиусовский энергизатор, который он додумался подключить к ИРу, чтобы дать тому постоянный источник дополнительной энергии.

Энергизатор обуглился, а сервомоторы молчали. А ведь начинка энергизатора была рассчитана едва ли не на века эксплуатации. Теперь же устройство превратилось в ком обгорелого пластика.

Чтобы добраться до прибора и осмотреть его, Бикелю потребовалось несколько минут. Поначалу он мысленно перебирал самые элементарные причины — короткое замыкание, сгоревшая изоляция на проводах питания…

И только потом его озарило: что-то изменило мощность тока, подаваемого на двигатели… и их синхронизацию. Нечто пыталось изменить ход работы устройства…

С трудом напрягая непослушные мышцы, он отсоединил устройство от ИРа и, спотыкаясь буквально на каждом шагу, побрел в помещение Центрального Пульта. По дороге он каждой клеточкой тела чувствовал охватившую корабль мертвую тишину.

«Радж… Тим… хоть кто-нибудь, у кого хоть немного работает голова, должен знать, в чем дело», — думал он.

Но теперь, когда он добрался до места, у него просто не оставалось сил говорить.

Тимберлейк поднял с пола оплавленный энергизатор и осмотрел его.

Флэттери подошел к Бикелю и пощупал его пульс, потом приподнял веко, бросил взгляд на сероватые губы. Наконец он вернулся к аптечке, вытащил оттуда инъектор и приложил его к шее Бикеля.

По жилам Бикеля вновь потекла энергия.

Флэттери тем временем поднес к его губам какой-то пузырек и приказал:

— Давай-ка выпей это.

Бикель ощутил, как в рот ему льется что-то прохладное и шипучее. Наконец Флэттери убрал пузырек.

Бикель едва нашел в себе силы прошептать:

— Тим!

Тимберлейк взглянул на него.

Бикель кивнул на энергизатор и начал объяснять, что произошло.

Флэттери перебил его:

— Значит, по-твоему, переход черного ящика в белый состоялся?

Бикель задумался. Он чувствовал, как под влиянием стимулятора туман в голове рассеивается, и понемногу снова начал ощущать себя так, будто ею телом являлся корабль, а сам он — создание из твердого металла и тысяч сенсоров.

— Да… думаю, да, — наконец выдавил он.

Тимберлейк поднял пластиковый блок.

— Но ведь он уничтожил это и… очевидно должен был отключиться.

Тут Бикеля вдруг осенило. И он спросил:

— А не может это быть посланием нам… своего рода ультиматумом?

— То есть Бог решил дать нам понять, что мы зашли слишком далеко, — буркнул Флэттери.

— Да нет же! — отозвался Бикель. — Это ИР пытается что-то нам сообщить.

— И что же именно? — спросил Тимберлейк.

Бикель с трудом облизнул губы. Господи, до чего же во рту пересохло! Даже губы потрескались.

— Когда совершается передача энергии, процесс этот происходит бессознательно, — начал он.

А потом смолк. Концепция была настолько тонкой, что следовало излагать ее крайне осторожно. Он продолжал:

— Но большая часть передачи энергии при обработке данных ИРом происходит через управляющие программы… и разум непременно задействует их, заставит всю систему в целом подавить некоторые из них, чтобы пропустить другие. Это все равно что гнать стадо из миллиардов диких животных.

— Получается, ты дал ему слишком много разума? — поинтересовался Тимберлейк.

Бикель бросил взгляд на пульт ППУ возле своей койки.

Тимберлейк обернулся и посмотрел туда же.

В этот момент Пруденс пошевелилась и застонала. Флэттери склонился над ней. Она пробормотала:

— Фмммш…

Почти машинально Флэттери снова проверил ее пульс.

Она с трудом подняла руку, оттолкнула руку Флэттери и попыталась сесть. Флэттери помог ей.

— Тихо, тихо, — пробормотал он.

Она поднесла руку к горлу. Как же его саднило! Она уже несколько минут прислушивалась к разговору между мужчинами, а между тем пыталась вспомнить, что же случилось. Она вспомнила, как безуспешно пыталась вызвать Бикеля по интеркому, вспомнила, как отчаянно пыталась связаться с ним. Но истинной причины того, почему она оставила пост и бросилась на его поиски, она вспомнить так и не смогла.

— Мы должны избавиться от всей имеющейся у нас ложной информации, — предложил Бикель. — Ведь мы имеем дело с совершенно рационально мыслящим роботом, и единственное, чем он руководствуется, это разум. Однако такое возможно лишь при наличии полного контроля за веем происходящим.

Его слова вызвали у Пруденс слабый приступ гнева. Опять он пытается заморочить им голову. Что же она хотела сказать?

— А у него не возникнет ощущения, будто он — центр вселенной? — поинтересовался Тимберлейк.

— Нет, — отрицательно покачал головой Бикель, вспоминая слова: «У вселенной нет центра». Именно так ему было сказано.

Его вдруг охватило полное отчаяние и он едва не застонал.

— Жизнь, такой, как мы ее знаем, — продолжал Тимберлейк, — начала развиваться примерно три миллиарда лет назад. Когда она достигла определенной стадии развития, зародился разум. До тех пор разума не существовало… по крайней мере среди человекообразных. Таким образом, источник разума — в неразумном море эволюции.

Он взглянул на Бикеля.

— И источник этот существует по сию пору, покоящийся на дне всеобщего моря бессознательности.

Слова Тимберлейка будто прорвали какую-то плотину, и Пруденс отчетливо вспомнила, какие мысли заставили ее оставить пост и ринуться на поиски Бикеля.

Определенность в морс неопределенности! А она имела на руках математический ключ к проблеме. Вот о чем она тогда думала. Она просто пыталась точнее сформулировать пришедшее в голову решение проблемы квантовой вероятности, придать ему математическую форму. Она чувствовала, как в голове у нее складывается отчетливая картина трехмерной решетки, вытесняющая все прочие мысли.

Решетка, некий объем пространства, измерения X, V, 2.

И снова она ощутила, как эта мысль всецело захватывает ее. Она вывела химические процессы в своем организме за пределы равновесия. Теперь она вспомнила и то, как ее медленно обуяла тьма — подобно изящному математическому решению, пришедшему ей в голову незадолго до этого.

— Джон, — сказала она, — инструментом разума является вовсе не ИР. Это — ППУ, манипулятор символов. Цепи ИРа для него просто нечто, позволяющее манипулятору осознавать себя, осознавать свое место в мироздании. А ИР всего лишь бессознательная составляющая ГАЛАКТИКИ. Просто машина для переноса энергии.

А потом она объяснила математическую сторону проблемы, решение которой так внезапно пришло ей в голову.

— Матричная система, — пробормотал Бикель. Он и сам пытался подступиться к решению проблемы с этой стороны и потерпел неудачу. — А потом субматрицы, субматрицы, и так до бесконечности.

Флэттери встал, внезапно поняв, куда могут привести подобные рассуждения, и страшно боясь того, что предстояло совершить. Он взглянул на сидящую на полу Пруденс, обратил внимание на то, как раскраснелись ее щеки, как блестят глаза.

— И как же тогда соотносятся ППУ и ИР? — спросил Флэттери. — Об этом вы не задумывались?

Пруденс встретилась с ним взглядом.

— Колонисты, — кивнула она. — Поле бессознательного, из которого любое бессознательное может черпать… нечто, что поддерживает его на плаву. И спящие колонисты — идеальное поле.

Флэттери покачал головой. Он был рассержен и сбит с толку.

Бикель уставился куда-то в пространство, переваривая услышанное от Прю. Сейчас в его сознании бурлили новые идеи. Этот корабль был сооружен, оснащен и запущен. Он вспомнил мудрое личико Хэмпстеда, который, посверкивая глазками, твердил: «Самое главное — это процесс поиска. Он куда более важен, чем те, кто этот поиск ведет. Разум должен дремать, а сон разума должен порождать новые сны».

— Знание безжалостно, — объявил Бикель.

Пруденс не обратила внимания на его слова и по-прежнему пристально глядела на Флэттери, чувствуя, насколько сбит с толку священник.

— Неужели ты не понимаешь, Радж? — спросила она. — Чтобы отделить субъект от объекта, необходим некий фон. Одно можно видеть лишь на фоне другого. А какой может быть наилучший фон для сознания? Его отсутствие.

— Зомби, — вздохнул Бикель. — Помнишь, Радж? Ты как-то назвал нас зомби. Может, ты и был прав. Ведь большую часть жизни мы провели под гипнозом.

Флэттери слышал, как Бикель что-то говорит, но слова почему-то совершенно утратили для него смысл. Как будто Бикель произнес нечто вроде: «Глокая куздра будланула бокра». Слова попросту не доходили до его сознания, будто разум пытался защитить его от чего-то иного.

От чего?

Воцарившаяся в помещении Центрального Пульта тишина была нарушена лишь Пруденс, которая попыталась устроиться на металлическом полу чуть поудобнее.

Бикель вдруг ощутил удивительное спокойствие, вполне достойное мертвой тишины. Ощущение длилось мгновение и превратилось в чувство абсолютного довольства жизнью, окрасив окружающее в радужные тона. У него появилось чувство, будто он вдруг оказался в совсем иной вселенной.

Он обвел взглядом остальных и заметил на их лицах какое-то совершенно бессмысленное выражение — и у Флэттери, и у Тимберлейка, и у Пруденс.

«Зомби», — подумал он.

— Радж, вот ты назвал нас зомби, — повторил Бикель. — Но ведь если мы находились под воздействием гипноза, то существу, находящемуся на более высоком уровне сознания, мы вполне могли бы показаться мертвецами.

— Чего ты там бормочешь? — осведомился Тимберлейк.

Флэттери взглянул на Бикеля. Он чувствовал, что тот говорит что-то дельное, и необходимо хоть как-то ответить, но смысл сказанного по-прежнему ускользал от него.

Сказанное Бикелем заметно приободрило Пруденс.

— Да, под гипнозом, — повторил Бикель. — Мы принимаем это как должное, поскольку это — единственная известная нам форма существования. Вы же смотрели видеозаписи с Земли. Конечно, даже самого распоследнего идиота не проведешь рекламными роликами, но постоянный ритм, повторение…

— Полумертвы, — пробормотала Пруденс. — Зомби.

«Она сказала „зомби“», — мелькнула мысль у Флэттери. Ее голос напугал его.

Бикель заметил, что она вся как-то подобралась. Наконец-то настало просветление.

— Нам следовало подумать о ППУ еще тогда, когда оно в первый раз исказило передачу с Лунной базы, — проворчал Бикель.

— Значит, ты понимаешь, что нужно сделать? — спросила Пруденс. — Энергизатор…

— Симулятор, — возразил Бикель.

— Симулятор, — настаивала она. — Он должен был являться частью входной системы ППУ.

— Имитация проводов, — пробормотал Бикель. — Переплетение сенсорных модулей и корреляция времени, двойная функция сигнала для компенсации чрезмерно обширной базы данных системы.

Тимберлейк переводил взгляд с Бикеля на Пруденс и обратно. Он чувствовал, что вообще перестает понимать что-либо. Какие-то имитации проводов… сенсорные модули.

Тимберлейк вспомнил их разговор насчет галактики, об энергизаторе. «Все основные программы, имеющие отношение к переводу символов, управляются с помощью цепей обратной связи, подключенных к ППУ». Он вспомнил, как сам произносил эти слова.

Символы!

Бикель заметил, что Тимберлейк мало-помалу приходит в себя, и обратился к нему:

— Подумай о ППУ, Тим. Помнишь, о чем мы говорили?

Тимберлейк кивнул. Да, ППУ. Он получал сотни дублей одной и той же передачи, сжатых до едва ли не мгновенной вспышки лазерного луча. Он выбрасывал все пробелы и искажения в передаче, отфильтровывал шумы, проверял смысл сомнительных кусков сообщений, отсылал результаты на вокодер, и в результате получалось связное сообщение.

— Это примерно то же самое, что делаем мы, когда кто-то что-то нам говорит… а потом повторяет, дабы убедиться, правильно ли мы его поняли, — проворчал себе под нос Тимберлейк.

— Вы все кое что забыли, — прервал его Флэттери.

Они обернулись и увидели, что он сидит на койке, держа палец на большой красной кнопке.

Флэттери переводил взгляд с Бикеля на Пруденс, потом на Тимберлейка, отмечая, как блестят их глаза. Безумие! А как раскраснелись их лица, как они возбуждены!

— Погоди, Радж, — начал Бикель. Он старался говорить спокойно, следя за рукой Флэттери, лежащей на красной кнопке.

«Я должен был догадаться, что существует еще одна кнопка», — подумал он.

— Ты знаешь, что я должен сделать это, Джон, — вздохнул Флэттери, наслаждаясь накалом страстей.

— Конечно, сейчас ты хозяин положения, — продолжал Бикель. — Но, может быть, всё же выслушаешь то, что я хотел сказать?

— Мы не можем позволить ИРу вырваться на свободу, — объяснил Флэттери.

Тимберлейк нервно сглотнул и взглянул на Пруденс. «Как странно, что нам придется погибнуть почти сразу после того, как мы наконец обрели жизнь», — подумал он.

— Слушай, Радж, — спросил Бикель, — а вот интересно, почему это мы знаем о бессознательном состоянии куда больше, чем о сознании?

— Теряешь время понапрасну, — фыркнул Флэттери.

— Но ИР мертв, — сказал Бикель.

— Я должен быть абсолютно уверен, — возразил Флэттери.

— Не делай этого, Радж, — попросила Пруденс. — Подумай обо всех беспомощных людях, которые сейчас лежат в гибертанках. Подумай об…

— Лучше ты подумай о тех несчастных, которые остались на Земле, — возразил Флэттери. — С чем им придется столкнуться? Эти белые и черные ящики Джона заложили в компьютер всю его наследственную информацию. Неужели непонятно? Неужели никто из вас этого не понял?

Пруденс испуганно прикрыла рот рукой.

Бикель видел, что Флэттери настороже. Окончательное решение уничтожить корабль мгновенно вернуло его к жизни, и сейчас он находился на грани нервного срыва. Но приведенный Флэттери довод просто ошеломил Бикеля.

«Мы восстановим его, пробудим его… я стану… — думал Бикель. — Я стану его эмоциональным наставником, его личностью и его предками».

Он сглотнул. А Радж…

— Слушай, Радж, не нажимай эту кнопку, а?

— Я должен, — ответил Флэттери, только теперь почувствовав вызванный решимостью прилив сил.

— Ты просто не понимаешь, — убедительно заговорил Бикель. — Помнишь генератор поля у тебя в каюте? Ты думал, что у него нет обратной связи с системой, но это не так. Твой голос, твои молитвы — любые, пусть даже самые ничтожные реакции, поступали в систему через сенсоры. И в какого бы Бога ты ни верил, ИР будет верить в того же. Какую бы…

— Я исповедую свою религию, — ответил Флэттери и нажал кнопку. Раздался негромкий щелчок.

— И сколько нам осталось, Радж? — спросил Тимберлейк.

— Думаю, минут десять, — ответил Флэттери.

— А может, и больше, — вмешался Бикель.

— А может, нам все же имело смысл попробовать вернуться на Лунную базу? — спросила Пруденс. — Теперь мы знаем гораздо больше, чем раньше, и управлять кораблем было бы гораздо проще.

— Наверняка нашелся бы какой-нибудь идиот, который решил бы поиграть с кораблем — просто так. Из любопытства, — объяснил Флэттери. — А мы… — он обвел рукой всех присутствующих. — Те возможности, которые открылись перед нами, все равно были бы изничтожены, раздавлены на Земле.

Он пожал плечами.

— Какая разница — несколькими минутами или годами, раньше или позже? На меня была возложена ответственность… Я свой долг выполнил.

— У тебя осталось еще последнее желание, — заметил Бикель.

— Верно, — согласился Флэттери, сам удивляясь тому, насколько он возбужден тем, что совершил.

Но возбуждение заставило его задуматься над скрытым смыслом сказанного Бикелем.

— Еще древние греки говорили, что даже боги когда-нибудь умирают, — вздохнул Бикель.

Флэттери обернулся и взглянул на большой пульт. Там вовсю переливались разноцветные огоньки, все приборы показывали, что системы в полном порядке.

— Он запрограммирован доставить нас на Тау Кита, — заметил Бикель.

Флэттери начал смеяться. У него едва не начиналась истерика. Наконец он перестал хохотать и сказал:

— Но ведь у Тау Кита нет пригодных для обитания планет. И ты, Джон, прекрасно знаешь, что все это — одна большая декорация. Нам отлично известно, кто мы такие — выращенные в пробирке копии настоящих людей! Оригинал поделился с учеными кусочком своей плоти, в которой был записан весь я целиком, а остальное доделал аксолотлевый танк… Мы просто расходный материал.

Он вздохнул, подавил в себе желание снова впасть в ступор.

— Они сейчас уже наверняка выращивают наших двойников, строят новое Жестяное Яйцо для осуществления следующей фазы Проекта. Каждая неудача учит их чему-то новому. Они постоянно получают от компьютера информацию. Нажав кнопку, я одновременно отправил на землю капсулу с информацией обо веем, что тут происходило.

— Не совсем обо всем, — возразил Бикель.

— Корабль доставит нас к Тау Кита, — убежденно заявил Тимберлейк.

— Доставил бы, если бы не программа самоуничтожения, — заметила Пруденс. И еще не успев договорить, вдруг осознала то, что уже некоторое время назад осознали остальные: корабль сам решал жить ему или умереть.