Они шли по темной улице, и звук их шагов громко разносился в ночном воздухе Рима. Шарк-шарк-шарк — отстукивали по подмерзлой булыжной мостовой ботинки. Рэй с трудом поспевал за Коулмэном, поеживаясь от холода и пряча руки в карманы пальто, — приближалась зима. Низенький коренастый Коулмэн шагал торопливой переваливающейся походкой, зажав в зубах дымящуюся сигару, — ее горький, едкий запах при каждом очередном порыве ветра ударял Рэю в ноздри.

Рэй покрутил головой, пытаясь отыскать глазами какую-нибудь вывеску с названием, но таковой не обнаружил.

— Вы знаете, где мы идем? — спросил он.

— Внизу должно быть такси, — сказал Коулмэн, кивком указав вперед.

Ресторан, в который затащил его сегодня Коулмэн, явно не заслуживал того, чтобы потом возвращаться через весь Рим пешком. Они с Коулмэном встретились в восемь в кафе «Греко», и Коулмэн сказал, что должен повидаться в ресторане с каким-то человеком, но имени не назвал. И хотя тот так и не явился, Коулмэн ни разу не вспомнил о нем, так что теперь Рэй сомневался, существует ли вообще такой человек. Коулмэн вел себя довольно странно. Возможно, он когда-то обедал или ужинал в этом ресторане с Пэгги и теперь его потянули туда воспоминания. В ресторане Коулмэн говорил преимущественно о Пэгги, причем совсем не злился и не возмущался, как тогда на Мальорке, а иногда даже посмеивался. Но во взгляде его затаился все тот же мрачный вопрос, и Рэю так и не удалось поговорить с ним откровенно. Одним словом, этот вечер для Рэя оказался таким же, как те десять вечеров, что он провел на Мальорке после смерти Пэгги, — бесцветный, скомканный и полный одиночества.

— Ты потом в Нью-Йорк? — спросил Коулмэн.

— Сначала в Париж.

— А здесь по делам?

— В общем, да. Думаю, за два дня вполне можно управиться.

Рэй намеревался посмотреть кое-кого из римских художников и предложить им выставляться в его галерее в Нью-Йорке. В сущности, галереи еще не существовало. Рэй пока не сделал ни одного телефонного звонка, хотя приехал в Рим еще днем. Ему не хватало духу начать — встречаться с художниками и убеждать их, что «Галерея Гаррета» обещает добиться признания.

«Виале Пола», — прочел Рэй на вывеске название улицы. Внизу, впереди ее пересекала более широкая. Рэй подумал, что это, должно быть, Номентана.

Рэй вдруг краем глаза заметил, что Коулмэн опустил руку в карман, потом внезапно повернулся к нему, и тут же грянул выстрел, отбросивший Рэя в сторону, на живую ограду из кустов. Звук хлопка остался у него в ушах, заглушая шаги Коулмэна, убегавшего вниз по мостовой. Коулмэна уже и след простыл, а Рэй все не мог понять, отчего упал — от пули или от неожиданности и удивления.

— Che cosa?[1] — раздался из окна мужской голос.

Рэй набрал в легкие воздуха, осознав, что уже несколько секунд сдерживает дыхание, потом с усилием попытался встать на ноги.

— Niente![2], — крикнул он автоматически. Продышавшись и не почувствовав никакой боли, он решил, что его не задело, и направился в ту же сторону, что и Коулмэн, и куда они шли до сих пор.

— Вот он!

— А что случилось?

Голоса неслись Рэю вслед, пока он не дошел до Номентаны.

Ему повезло — сразу же появилось такси.

— «Альберго Медитерранео», — сказал он, опускаясь на сиденье, и вдруг почувствовал резкую жгучую боль в левом предплечье. Рэй поднял руку. Похоже, пуля не задела кость. Он ощупал рукав и попал пальцем в дыру. Продолжив свои исследования дальше, он обнаружил дыру и с другой стороны рукава. Под мышкой он ощутил теплую влагу.

В «Медитерранео», современном отеле, который совсем не нравился Рэю — в его любимых, к сожалению, не было свободных мест, — он потребовал ключ и поднялся на лифте на свой этаж, держа все время левую руку в кармане пальто, чтобы не закапать кровью ковры. Закрыв за собой дверь в комнату, он наконец почувствовал себя в безопасности, хотя, включив свет, огляделся, словно ожидал увидеть здесь Коулмэна.

Он прошел в ванную, снял пальто и швырнул его на пол, потом стянул пиджак. Рукав белой в голубую полосочку рубашки был пропитан кровью, Рэй снял и ее.

Аккуратная маленькая рана, размером едва ли с дюйм, была не глубокой. Рэй смочил водой полотенце и обмыл ее, потом достал из чемодана пластырь — эту единственную полоску он взял в медицинском кабинете, когда был на Мальорке. Наложив пластырь, он, помогая себе зубами, обвязал руку носовым платком, потом налил в ванную холодной воды и замочил рубашку.

Через пять минут, уже в пижаме, Рэй попросил, чтобы ему принесли из бара двойное виски, дав хорошие чаевые коридорному мальчишке. Оставшись один, он выключил свет и подошел к окну. С высоты Рим казался необъятно широким, его приземистость нарушали лишь мощный купол Святого Петра, возносившийся ввысь шпиль Святой Троицы да великолепная лестница на площади Испании. Коулмэн наверняка считает его мертвым, подумал Рэй. Ведь он не оглядывался назад. Мысль эта вызвала у Рэя улыбку, хотя брови его по-прежнему были нахмурены. Интересно, где Коулмэн достал пистолет? И когда?

Завтра утром Коулмэн улетает в Венецию. Инес и Антонио летят вместе с ним. Коулмэн сказал, что ему нужно сменить обстановку, что ему хочется чего-то прекрасного и что Венеция — самое подходящее для этого место. Интересно, позвонит Коулмэн завтра утром сюда в отель, чтобы узнать, возвращался ли Рэй? Если ему ответят: «Да, мистер Гаррет здесь», — что он сделает? Повесит трубку? А если Коулмэн считает, что убил его, что он собирается сказать Инес? «Я расстался с Рэем у Номентаны»? «Мы взяли разные такси, и я не представляю, кто мог это сделать»? А может, Коулмэн и не говорил, что они ужинали вместе, или сказал, что ужинал с кем-то другим? И куда Коулмэн дел пистолет? Избавился от него сразу же, бросив с моста в Тибр?

Рэй сделал большой глоток виски. Нет, Коулмэн не будет звонить в отель — он попросту сочтет это ненужным. А если его о чем-то спросят, он солжет, и у него это хорошо получится. И разумеется, Коулмэн узнает, что он жив, хотя бы потому, что не будет никаких сообщений в газетах. А если он после всего случившегося уедет в Париж или Нью-Йорк, Коулмэн подумает, что он сбежал как последний трус, не захотев объясниться. Рэй понимал, что ему надо поехать в Венецию и что там ему предстоят разговоры и разбирательства.

Выпивка помогла — Рэй расслабился. Он смотрел на свой огромный чемодан, который лежал открытым на полке. На Мальорке он упаковался более чем тщательно, в кои-то веки не забыв ни запонок, ни блокнота для рисования, ни записной книжки. Остальные вещи — два чемодана и несколько коробок — он отправил в Париж. Почему именно в Париж, а не сразу в Нью-Йорк, он и сам не знал — ведь из Парижа он все равно отправил бы их в Нью-Йорк. На самом деле чемодан был собран не так уж и аккуратно, но, если учесть, при каких ужасных обстоятельствах он собирался на Мальорке, было даже удивительно, что он смог так хорошо упаковаться.

Коулмэн прибыл из Рима за день до похорон и оставался еще три дня. За эти-то три дня Рэй и успел упаковать вещи, и свои и Пэгги, уладил дела со счетами, написал кое-какие письма и договорился об отмене аренды со своим хозяином лордом Деккардом, находившимся на тот момент в Мадриде, так что вопрос пришлось решать по телефону. И все это время Коулмэн, пришибленный и молчаливый, бродил по дому, и уже тогда Рэй замечал, как поджимались от злости его и без того тонкие губы. Рэю вспомнилось, как однажды, зайдя в столовую, чтобы спросить о чем-то Коулмэна (Коулмэн отказался взять себе комнату и спал на софе в столовой), он увидел в руках у Коулмэна тяжелую тыквовидную керамическую лампу. Рэю на мгновение показалось, что Коулмэн собирается запустить ею в него, но тот поставил лампу на место. Рэй спросил Коулмэна, не хочет ли он съездить за сорок километров в Пальму проследить за отправкой своих вещей. Коулмэн сказал, что нет. На следующий день Коулмэн улетал из Пальмы обратно в Рим, к своей теперешней любовнице Инес. Рэй никогда не видел ее. Она пару раз звонила Коулмэну на Мальорку, и его вызывали на переговорный пункт, поскольку в доме не было телефона. У Коулмэна никогда не переводились женщины, и Рэй никак не мог понять, чем же он их так привлекает.

Рэй осторожно скользнул в постель, боясь растревожить раненую руку. Плохо, конечно, что Коулмэн будет не один, а в компании Инес и этого итальянца Антонио. Рэй никогда не видел его, но почему-то очень хорошо представлял себе — тощенький, слащавый юнец, аккуратно одетый, вечно без денег, живет на содержании у Инес, а возможно, когда-то и был ее бойфрендом. Сама Инес, должно быть, лет сорока с небольшим, возможно, вдова, обеспеченная, быть может, тоже художница, и наверняка плохая. Возможно, в Венеции ему и удастся поговорить с Коулмэном наедине, сказать ему откровенно, что он не знает, почему Пэгги покончила с собой. Если ему удастся заставить Коулмэна поверить в это и разубедить его в том, что он, Рэй, якобы что-то скрывает от него, тогда… И что тогда? Рэй понял, что устал и больше не хочет думать об этом.

На следующее утро он заказал билет на ночной рейс в Венецию, отправил телеграмму в «Пенсионе Сегузо», что на набережной Дзаттере, с просьбой зарезервировать для него комнату и сделал четыре телефонных звонка в художественные галереи Рима и художникам, с которыми у него были назначены две встречи. Ему сразу же удалось заручиться согласием некоего Гилельмо Гуардини, славившегося своими поистине фантастическими пейзажами, выполненными в мельчайших деталях. И хотя договоренность эта была достигнута устно и не скреплена никакими подписями, у Рэя повеселело на душе и он по-настоящему обрадовался. Теперь он может сообщить своему партнеру Брюсу, что вовсе не обязательно открывать в Нью-Йорке «Галерею скверного искусства». Эта идея, выдвинутая в качестве последнего резервного варианта, принадлежала Рэю и заключалась в том, что, если им не удастся пригласить хороших художников, они выставят самых худших, и люди будут приходить к ним посмеяться и даже приобрести себе что-нибудь в пику тем, кто коллекционирует только «самое лучшее». «Все, что нам нужно, — это сидеть и ждать, — сказал Брюс. — Будем брать только самое худшее, и главное — никому ничего не объяснять. Вовсе не обязательно называть ее «Галерея скверного искусства», можно назвать, например, галерея «Ноль». Народ быстро схватит идею». Они смеялись, обсуждая это на Мальорке, куда Брюс приезжал к нему на лето.

Когда он после проведенного в одиночестве ужина заехал в отель забрать чемодан, никаких сообщений о телефонных звонках для него не поступало.

Самолет высадил пассажиров в холодную черную мглу в половине четвертого утра, и Рэй сразу обнаружил, что автобусов на этот час нет — только лодки. Лодкой оказался довольно вместительный катер, быстро заполнившийся молчаливыми, важными англичанами и белокурыми скандинавами, прозябавшими здесь в ожидании задолго до посадки самолета Рэя. Катер отчалил от пирса, проворно развернулся в нужном направлении, проседая кормой, словно навьюченная лошадь, и с ходу взял полную скорость. Бодренькая тихая музыка негромко лилась из динамика, только в этот ранний час никого не могла взбодрить. Безмолвные, бледные пассажиры смотрели вперед, словно увозимые на место казни. Катер высадил их у аэровокзала «Алиталия», неподалеку от пирса Сан-Марко, где Рэй намеревался пересесть на вапоретто[3], чтобы добраться до «Академии». Но прежде чем он успел сообразить, что произошло, его чемодан вместе с остальными уже ехал на тележке в здание аэровокзала. Рэй побежал за тележкой, но застрял в толчее у входа, а когда ему все-таки удалось прорваться, чемодана уже и след простыл. Потом он долго ждал возле стойки, пока двое запыхавшихся носильщиков пытались одновременно обслужить пятьдесят кричащих туристов, требовавших каждый свою поклажу. Когда Рэй наконец получил свой чемодан и вышел из здания вокзала, вапоретто как раз только что отошел от пирса Сан-Марко. Это означало, что теперь придется ждать, и, возможно, долго, но Рэя это не особенно волновало.

— Вам куда, сэр? Давайте донесу, — раздался рядом хриплый голос носильщика в выцветшей синей униформе. Он протянул руку к чемодану.

— Мне нужна «Академия».

— Э-э… Вы только что упустили вапоретто. — Носильщик улыбнулся. — Теперь только через сорок пять минут. Вы куда? Наверное, в «Пенсионе Сегузо»?

— Да, — ответил Рэй.

— Я провожу вас — тысяча лир.

— Grazie. Я доберусь сам. От «Академии» пешком совсем немного.

— Минут десять.

Разумеется, это было не так. Рэй с улыбкой отпустил носильщика и направился к пирсу Сан-Марко. Закурив сигарету, он в ожидании наблюдал за безмолвной гладью канала. На противоположном берегу слабо мерцали огни огромного собора Санта-Мария делла Салюте, да и уличные едва светились. «Не удивительно, — подумал Рэй, — ноябрь — не сезон для туристов». Рэй представил, как Коулмэн, Инес и Антонио спят сейчас где-то здесь в Венеции. Коулмэн и Инес наверняка в одной постели, в «Гритти» или «Даниэли» — если платит Инес. (Коулмэн дал ему понять, что она богата.) Антонио, чью поездку сюда наверняка тоже оплатила Инес, должно быть, спит где-нибудь в более дешевом месте.

К пирсу подошли двое прилично одетых итальянцев с портфелями. Они обсуждали, как открыть платный гараж, и от их присутствия и оживленной беседы Рэю сделалось уютнее, хотя он по-прежнему дрожал от холода и беспомощно оглядывался по сторонам, отыскивая глазами запропастившийся куда-то лоток с горячим кофе. Бар «Гарри» напоминал сейчас пустынную серую могилу из стекла и бетона, а на красном фасаде отеля «Монако» не светилось ни одно окно. Чтобы скоротать время, Рэй выписывал мелкие круги вокруг своего чемодана.

Вапоретто выплыл из темной мглы словно желтоватое светящееся пятнышко и, постепенно сбавляя ход, взял курс к пирсу Сан-Марко. Рэй и двое итальянцев смотрели на него как зачарованные. По мере приближения Рэй уже мог разглядеть на его борту пятерых или шестерых пассажиров и невозмутимо красивое лицо человека в белой капитанской фуражке, собиравшегося бросать канат. Взойдя на борт, Рэй купил билет и оплатил багаж. Проследовав мимо «Делла Салюте», пароходик вошел в сужающееся устье Большого канала. Над ним возвышался изысканно и сдержанно освещенный дворец Гритти — всего два мягких приглушенных электрических фонаря над величественными женскими статуями возле самой кромки воды. Все лодки, прибывавшие в «Гритти», должны были причаливать между двумя статуями. Вот и сейчас на приколах здесь покачивались на воде покрытые парусиной две моторки, Рэй разглядел их названия — Са'Corner и Aldebaran. Яркий разноцветный город был погружен в темноту, и лишь кое-где редкие огоньки высвечивали фасады зданий из красного или зеленого камня.

На третьей остановке — «Академия» — Рэй сошел и по широкому мощеному тротуару направился через остров к набережной Дзаттере. Он сократил себе путь, свернув в небольшой изогнутый проулок, напоминавший тупик, впрочем, Рэй прекрасно помнил, что через несколько ярдов должен быть поворот налево, а на одном из домов — голубая изразцовая мемориальная табличка с надписью, что здесь жил и работал Джон Рескин. «Пенсионе Сегузо» находился сразу за поворотом. Понимая, что разбудит портье, Рэй неохотно нажал на кнопку звонка. Через пару минут вниз спустился заспанный старик в накинутой наспех красной ливрее. Он вежливо поздоровался и проводил Рэя на лифте на третий этаж.

Из номера открывался вид на канал Джудекка. Рэй переоделся в пижаму, умылся над ванной — отдельно умывальника не было — и рухнул в постель. Ему казалось, что он очень устал, но через несколько минут он понял, что не уснет. Это ощущение было знакомо ему еще по Мальорке — состояние полного изнеможения, от которого дрожали руки. Единственное, как можно было избавиться от него, — это пройтись. Рэй встал, оделся и вышел из отеля.

Рассветало. Гондольер в синей матроске, нагруженный упаковками кока-колы, неторопливо продвигался по узенькому каналу, а по Джудекке, словно припозднившийся на веселой пирушке и теперь спешащий домой гуляка, пронеслась на полном ходу моторка.

Миновав изогнутую спину моста «Академии», Рэй направился в глубь острова, в сторону Сан-Марко. Он шел по узеньким серым улочкам мимо плотно затянутых витрин, по уютным маленьким площадям — Кампо Морозини, Кампо Манин, — неизменных и знакомых ему, впрочем, не так уж хорошо знакомых, чтобы помнить каждую их деталь. Навстречу ему попалась старушонка с огромной корзиной брюссельской капусты. На пешеходных плитах выведенные краской буквы «Америкэн экспресс» заканчивались стрелкой, указывавшей в сторону офиса. Пройдя по ним, Рэй увидел издали основания огромных колонн на площади Сан-Марко.

Вступив на территорию гигантского прямоугольника площади, Рэй словно услышал ее глубокое дыхание, распространявшееся вокруг него множественными кругами. Слева и справа, пропорционально уменьшаясь, уходили вдаль аркады. Странная робость овладела вдруг Рэем, застывшим на мгновение в неподвижности, но он тут же продолжил путь, почтительно ступая по каменным плитам, отзывавшимся гулким эхом. Стайка потревоженных голубей выпорхнула из своих гнезд над аркадами, и некоторые тут же приземлились на площади в поисках пищи. Они уже больше не обращали внимания на Рэя, проходившего совсем близко, словно его и вовсе не существовало. Рэй углубился под сень аркады. Витрины ювелирных магазинов, тянувшиеся вдоль нее, плотно закрывали чугунные решетки. В самом конце галереи Рэй снова вышел под открытое небо, устремив на этот раз взгляд на сам собор — всякий раз, изучая его, он не переставал удивляться сложности и многообразию архитектурных стилей, слившихся воедино в этом творении. Эта причудливая художественная неразбериха, казалось, была создана для того, чтобы поражать воображение, оставляя в нем глубокий след, и вполне в этом преуспела.

Рэй бывал до этого в Венеции раз пять или шесть, впервые приехав сюда с родителями в четырнадцатилетнем возрасте. Его мать знала Европу гораздо лучше, чем отец, зато тот проявлял больше суровой требовательности по отношению к сыну, заставляя его серьезно изучать Европу и даже прослушивать самолично надиктованные лекции на итальянском и французском. Летом, когда ему исполнилось семнадцать, отец заставил его пройти ускоренный курс французского при школе Берлица в Сент-Луисе. Рэй любил Италию и знал ее города лучше, чем Париж с его старинными замками, которыми так восхищался его отец и которые в детстве казались Рэю ожившими картинками с календаря.

Часы показывали шесть сорок пять, и Рэю наконец удалось найти открытое кафе. Войдя, он направился к стойке. Пышущая здоровьем юная блондинка с огромными серо-голубыми глазами и щечками-персиками собственноручно приготовила ему капуччино. Мальчишка, ее помощник, раскладывал на стеклянные блюда булочки. На девушке было опрятное бледно-голубое платье. Поставив перед Рэем чашку, она заглянула ему в глаза. Этот взгляд, лишенный какого бы то ни было заигрывания или флирта, Рэй отмечал у всех итальянцев любого возраста и пола — он означал, что эти люди просто увидели тебя. «Интересно, — подумал Рэй, — с кем она живет: с родителями или с мужем?» Но девушка быстро удалилась, и он не успел рассмотреть, носит ли она обручальное кольцо, что в общем-то и не особенно его интересовало. Обхватив горячую чашку закоченевшими руками, он лишь ощущал ее присутствие неподалеку за стойкой и, даже не глядя в ее сторону, видел счастливое, полное здоровья личико. Заказав второй кофе и круассан, он заплатил за столик и прошел в уголок к двери, чтобы сесть. Купив газету, Рэй просидел почти час, наблюдая, как постепенно пробуждается город и улицы заполняются спешащими куда-то людьми. Проворный тощий мальчишка в черных брюках и белой курточке без конца сновал туда и обратно, унося куда-то по соседству подносы с кофе и тут же возвращаясь с уже пустыми, залихватски зажав их между пальцами. Хотя на вид ему было лет двенадцать и он, скорее всего, еще учился в школе, он, судя по всему, был страстно влюблен в белокурую хозяйку, а та в свою очередь относилась к нему как к младшему брату, всякий раз ласково трепля его по затылку.

Рэй задумался. Ему предстояло найти Коулмэна и компанию. Вряд ли они наткнутся друг на друга случайно где-нибудь в ресторане или на улице и Коулмэн удивленно воскликнет: «Рэй?! Вот так встреча! Не ожидал увидеть тебя здесь!» Но сейчас было всего восемь — слишком рано, чтобы пытаться разыскивать его по телефону в «Гритти» или где-нибудь еще. Рэй подумал было вернуться в пансион и немного поспать, но потом решил еще немного пройтись. Владельцы сувенирных магазинов и бутиков снимали замки и поднимали жалюзи на витринах, набитых товарами. Рэй засмотрелся на одну из них — взгляд его привлек яркий зелено-желто-черный шарф. Что-то словно кольнуло его, и ему даже показалось, что он заметил шарф, который напомнил ему о Пэгги именно после этого укола. Она наверняка пришла бы в восторг от него, хотя на самом деле Рэй не мог припомнить, чтобы у нее имелся точно такой. Пройдя вперед несколько шагов, он вернулся, решив купить шарф, но магазин еще не открылся. Чтобы скоротать время, Рэй заглянул в бар на той же улице, там выпил эспрессо и выкурил еще одну сигарету. Когда он вернулся, магазин был уже открыт, и он купил шарф за две тысячи лир. Продавщица заботливо упаковала его в симпатичную коробочку и завязала лентой — видимо, думала, что это подарок для девушки.

Рэй вернулся в «Пенсионе Сегузо». Теперь ему стало значительно легче. Повесив шарф на спинку стула и выбросив упаковку, он снова переоделся в пижаму, потом сел на постели и посмотрел на шарф. Его не покидало ощущение, что Пэгги сейчас здесь, вместе с ним в этой комнате, шарф напоминал ему о Пэгги, хотя не хранил ни запаха ее духов, ни примятостей, ни складок. Рэю стало интересно, почему он вообще вывесил его, а не убрал куда-нибудь, например в чемодан. Потом он решил, что думает о какой-то чепухе, лег в кровать и уснул.

Пробудился он в одиннадцать от колокольного звона, хотя все время, пока он спал, тот повторялся через каждые четверть часа. «Позвонить Коулмэну? — подумал Рэй. — Или они отправились на ленч и вернутся не раньше пяти?» В комнате телефона не было. Рэй накинул пальто и спустился вниз — в холле на стойке стоял телефонный аппарат.

Рэй попросил соединить его с отелем «Гритти». Ему ответили, что там никто по фамилии Коулмэн не проживает. Тогда он позвонил в «Даниэли», и снова ответ оказался отрицательным.

Может, Коулмэн вообще наврал, что едет в Венецию? Да, похоже, он мог бы поступить так. Рэй посмеялся над собой при мысли о том, что Коулмэн может находиться сейчас где угодно — в Неаполе, в Париже или даже остаться в Риме.

Оставались еще «Бауэр-Грюнвальд» и «Монако». Рэй снова взялся за телефон. Долгое ожидание, потом новый голос в трубке. Рэй задал свой вопрос.

— Синьор Коулмэн?… Одну минуту, пожалуйста.

И снова ожидание.

— Алло? — послышался женский голос.

— Мадам… Инес? — Рэй не знал ее фамилии. — Это Рэй Гаррет. Простите, что беспокою вас, но я хотел бы поговорить с Эдом.

— А-а, Рэй! Где вы? Здесь, в Венеции?

— Да, я в Венеции. А где Эд? Он с вами? Если его нет, я мог бы…

— Нет, он здесь, — поспешила сообщить она. — Пожалуйста, Рэй, подождите одну минуту.

Долгое время никто не отвечал, и Рэю показалось, что Коулмэн пытается отказаться от разговора, но наконец он услышал его голос:

— Слушаю.

— Привет. Я подумал, мне следует сообщить вам, что я в Венеции.

— Вот как? Вот уж сюрприз так сюрприз! И надолго ты здесь?

— На день или что-нибудь около того. Я хотел бы повидаться с вами, если это возможно.

— Ну конечно. Заодно и познакомишься с Инес. С Инес Шнайдер. — Коулмэну явно было не по себе, но он все же собрался с духом и предложил: — Может, поужинаем сегодня вместе? Куда мы сегодня идем, Инес? В «Да Коломбо», что-нибудь в половине девятого.

— Может, лучше увидимся после ужина? — предложил Рэй. — Или днем. Мне бы хотелось поговорить с вами наедине.

В трубке что-то зашумело, оглушив Рэя, так что он не услышал ответа Коулмэна и проговорил:

— Извините, я не расслышал. Не могли бы вы повторить?

— Я сказал, что тебе давно пора познакомиться с Инес. — В голосе Коулмэна явственно прозвучала чисто американская скука. — Так что ждем тебя, Рэй, в половине девятого в «Да Коломбо». — И он повесил трубку.

Рэй разозлился. Может, позвонить и сказать, что он не придет ужинать и готов встретиться с ним в любое другое время? И все-таки он решил, что оставит все как есть и поедет в половине девятого ужинать.

Рэй намеренно приехал на пятнадцать минут, позже, но Коулмэн еще не появился. Рэй дважды обошел огромный ресторан в поисках Коулмэна, но, не найдя, вышел на улицу, завалился в первый попавшийся бар и заказал себе виски. Потом он увидел в окно, как мимо бара прошел Коулмэн с женщиной и молодым человеком. Коулмэн был весел и хохотал, сотрясаясь всем телом. «Как это можно, — подумал Рэй, — двух недель не прошло после того, как он похоронил родную дочь. Странный все-таки человек». Рэй допил свое виски.

Он выждал время, пока они разместятся, и только тогда вошел в ресторан. Он нашел их во втором зале. Ему пришлось подойти к столику почти вплотную, прежде чем Коулмэн соизволил поднять глаза и поздороваться:

— А, Рэй! Садись. Инес, позволь представить тебе Рэя Гаррета.

— Очень приятно, мистер Гаррет.

— Очень приятно, мадам, — ответил Рэй.

— А это Антонио Сантини, — проговорил Коулмэн, указывая на молодого темнокудрого итальянца, сидевшего с ними за столиком.

Антонио приподнялся, протягивая Рэю руку:

— Piacere[4].

— Piacere, — ответил Рэй, пожимая ему руку.

— Присаживайся, — сказал Коулмэн.

Рэй повесил пальто на крючок и сел. Он посмотрел на Инес и поймал на себе ее внимательный взгляд. Не слишком яркая блондинка лет сорока пяти, довольно хрупкая, украшения подобраны со вкусом. Красавицей ее назвать было нельзя, у нее был слабо выраженный, довольно заостренный подбородок, но во всем ее облике присутствовала мягкость и женственность, даже что-то материнское, что, очевидно, и привлекало. От нее пахло хорошими духами, в ушах — сережки с подвесками из зеленых камней, платье — в тон, зеленое с черным. И, снова взглянув на обрюзгшее лицо Коулмэна, на его неаппетитные выцветшие усы и лысину, покрывшуюся веснушками на Мальорке, представив себе его колыхавшийся при движении жирный живот, Рэй мысленно подивился, чем он все-таки привлекает женщин, в особенности таких утонченных и, судя по всему, разборчивых, как Инес. У Коулмэна уже была женщина, во многом похожая на Инес, когда позапрошлой весной он познакомился с ним и с Пэгги на выставке на Виа Маргутта. «Мой папа всегда первым говорит «прощай», — прозвучал в ушах Рэя голос Пэгги, да так явственно, что он даже нервно заерзал на стуле.

— Вы художник? — спросил его Антонио по-итальянски.

— Художник я плохой, больше коллекционер, — ответил Рэй, со своей стороны не имея ни малейшего желания интересоваться, чем занимается Антонио. К тому же Коулмэн уже говорил ему, что Антонио — художник.

— Я рада, что наконец познакомилась с вами, — проговорила Инес. — Я хотела сделать это еще в Риме.

Рэй учтиво улыбнулся, отметив про себя, что ему, в сущности, нечего сказать.

Подошел официант, они сделали заказ, потом Инес спросила у Рэя:

— Вы собираетесь вернуться в Штаты?

— В общем, да, только сначала я еду в Париж. Мне нужно повидаться там кое с кем из художников.

— Моя работа его не интересует, — проворчал Коулмэн, не вынимая изо рта сигары.

— О Эдвард!… — Инес произнесла его имя на французский манер — «Эдуард».

Рэй сделал вид, что не слышит. Он был не в восторге от достижений Коулмэна на поприще поп-арта, хотя на самом деле ему просто никогда не приходило в голову пригласить Коулмэна выставляться в его галерее. Коулмэн теперь считал себя «европейцем» и, насколько было известно Рэю, даже не собирался выставляться в нью-йоркской галерее. Коулмэн бросил работу инженера, когда Пэгги было четыре года, и начал рисовать. За это Рэй как раз уважал его, и именно из-за этого мать Пэгги развелась с Коулмэном, потребовав оставить дочь ей. (Впрочем, не исключено, что в этой истории участвовала и другая женщина.) После этого не прошло и года, как мать Пэгги разбилась в автомобильной катастрофе. Коулмэн, проживавший тогда в Париже, узнал, что отныне становится опекуном дочери и что его бывшая супруга, женщина весьма и весьма богатая, оставила Пэгги состояние, которого Коулмэн не имел права касаться и которое должно было пойти на образование дочери и обеспечить ей вполне приличный доход по достижении двадцати одного года. Обо всем этом рассказала Рэю сама Пэгги. Двадцать один год ей исполнился, когда она уже была замужем за ним, и целых четыре месяца она с удовольствием распоряжалась своими деньгами. По ее словам, они не могли перейти к отцу или к кому бы то ни было другому, а в случае ее смерти должны были достаться ее американской тетушке.

— Вы собираетесь открыть в Нью-Йорке галерею? — спросила Инес.

— Да. Но у моего партнера Брюса Мэйна пока проблемы с помещением. Мы пытаемся разрешить их. — Рэю совсем не хотелось говорить, но он сделал над собой усилие. — Это отнюдь не новая идея. Мы с Пэгги собирались… — Он бросил небрежный взгляд на Коулмэна, заметив, как внимательно прищурились его маленькие глазки. — Мы собирались пожить годик на Мальорке, а потом переехать в Нью-Йорк.

— Вы прожили там чуть больше года, — заметил Коулмэн.

— Пэгги захотела остаться.

Коулмэн пожал плечами, словно желая показать, что не верит, будто желание Пэгги могло иметь какое-то значение.

— А здесь, в Венеции, вы тоже ищете, с кем можно было бы сотрудничать? — поинтересовалась Инес.

Рэй был благодарен ей за то, что она умела поддержать беседу.

— Нет, — ответил он.

Им принесли еду. Рэй заказал каннеллони — мясо имело совсем отвратительный вид, а каннеллони — всего лишь непривлекательный. Зато Коулмэн ел с аппетитом.

— Ну и о чем ты хотел поговорить? — спросил он Рэя, наливая из графина вино сначала себе, потом Рэю.

— Может, еще увидимся завтра? — проговорил Рэй.

Антонио внимательно слушал каждое их слово. Поначалу Рэй решил не обращать на него внимания, но ему вдруг пришло в голову, что Антонио может быть в сговоре с Коулмэном и согласится помочь Коулмэну избавиться от Рэя за небольшое вознаграждение. Рэй внимательно посмотрел в блестящие черные глаза Антонио, на его серьезные, еще юношеские губы, которые лоснились от оливкового масла. Коулмэн, переключившийся на беседу с Инес, так и не ответил ему на предложение встретиться завтра.

— Ты где остановился? — спросил Коулмэн Рэя.

— В «Пенсионе Сегузо».

— Это где?

— Возле «Академии».

В дальнем углу за большим столом веселилась шумная мужская компания. Рэй наклонился к Коулмэну и спросил в упор:

— Завтра у вас найдется время, чтобы встретиться со мной?

— Насчет завтра я не уверен, — проговорил Коулмэн, энергично пережевывая еду и не глядя на Рэя. — У нас здесь друзья, сегодня вечером мы с ними встречаемся. — Коулмэн бросил взгляд в сторону двери, потом на часы. — Инес, в котором часу мы договорились?

— В половине десятого, — ответила та. — Они ведь привыкли ужинать рано.

Рэй проклял себя за то, что согласился прийти. Обстоятельства складывались так, что ему ничего не оставалось, как быть вежливым и постараться как можно раньше уйти. Но, как назло, ему совершенно ничего не приходило в голову — ничего, чтобы поддержать вежливую беседу с Инес.

Время тянулось ужасающе медленно. Антонио с восторгом рассказывал Инес и Коулмэну о скачках в Риме. Слушать это было невыносимо.

Потом Коулмэн вдруг встал, уронив салфетку:

— А вот и они! Ну что ж, лучше поздно, чем никогда.

К столику приблизились мужчина и женщина, Рэй с трудом попытался сосредоточить на них внимание.

— Привет, Лаура! А ты, Фрэнсис, как поживаешь? — приветствовал их Коулмэн. — Познакомьтесь, это — мистер и миссис Смит-Питерс, а это — мой бывший зять Рэй Гаррет.

Столь грубо представленный, Рэй поднялся и учтиво поздоровался, потом нашел и принес два свободных стула. Знакомым Коулмэна было за пятьдесят, и они выглядели как обычная американская чета, располагающая деньгами.

— О, спасибо, мы уже ужинали, — сказала Лаура Смит-Питерс, садясь за стол. — Мы, как все американцы, любим ужинать около восьми, — пояснила она, обращаясь к Инес.

У нее были рыжеватые волосы, а голос слишком высокий и чуточку гнусавый. По тому, как она произносила «р», Рэй догадался, что родом она, скорее всего, из Висконсина или Индианы.

— Мы проживаем в «Монако» на полупансионе, поэтому и отужинали сегодня там, так как на ленч выезжали в город, — с шутливой дотошностью объяснила миссис Смит-Питерс, обратив свое худое, птичье личико к Инес.

Рэй почувствовал, что миссис Смит-Питерс, вне всякого сомнения, собирается завести с ним разговор о Пэгги, и приготовился.

— Мы поистине с глубоким прискорбием узнали о постигшей вас трагедии, — сказала она. — Мы знали Пэгги, когда ей было восемнадцать. Правда, не слишком хорошо — ведь она тогда училась в школе. Такая милая девочка!

Рэй кивнул.

— Мы из Милуоки. То есть я, а мой муж — калифорниец, но мы почти всю жизнь прожили в Милуоки, за исключением последнего года. А вы откуда?

— Из Сент-Луиса, — ответил Рэй.

Коулмэн заказал еще вина и бокалы для Смит-Питерсов. Но миссис Смит-Питерс от вина отказалась, согласившись, по настоянию Коулмэна, выпить чашку чаю.

— Чем вы занимаетесь? — спросил Рэй у мистера Смит-Питерса, догадываясь, что за вопросом сейчас же последует ответ.

— Производством спортивного снаряжения, — с готовностью ответил тот и пояснил: — Мячи для гольфа, теннисные ракетки, снаряжение для подводного плавания. Мои партнеры сейчас ведут дело, а мне доктор настоятельно рекомендовал длительный отдых — год назад со мной случился сердечный приступ. Вот мы и ломаем теперь себе шеи, взбираясь на три лестничных пролета у себя дома во Флоренции, а сейчас вот носимся целый день пешком по Венеции.

— Дорогой, да когда это мы носились пешком? — возразила его супруга.

Рэй заметил, что мистер Смит-Питерс человек, судя по всему, активный и не любит долго оставаться на одном месте. Рэй с трудом мог представить этого солидного седовласого мужчину молодым, зато с легкостью представил молодой его жену, голубоглазую бойкую дамочку ирландского типа. Лицо мистера Смит-Питерса напоминало Рэю физиономии бывших бейсбольных знаменитостей, какие ему частенько приходилось видеть на страницах американских журналов, которые он никогда не удосуживался прочитать, — сухощавое, с ястребиным носом и неизменной улыбкой. Рэй не отважился поинтересоваться, занимался ли сам мистер Смит-Питерс каким-нибудь видом спорта до того, как начал свой околоспортивный бизнес. Он не сомневался, что услышит в ответ что-нибудь о гольфе или бейсболе.

Рэй чувствовал на себе пристальный взгляд миссис Смит-Питерс, старательно пытавшейся уловить в его облике какие-нибудь признаки неизбывного горя или, напротив, жестокости и холодности, которые стали причиной, толкнувшей Пэгги на самоубийство. Рэй не знал, что рассказывал о нем Коулмэн, но уж наверняка что-нибудь не слишком благоприятное. Во всяком случае, о том, что у него водятся деньги, Коулмэн, вне всякого сомнения, упомянул пусть и со слабым, но заметным презрением. Впрочем, и у самого Коулмэна был отличный нюх на деньги, если судить по его жене и по женщине, с которой он был сейчас. Вот и Смит-Питерсы были типичными людьми, с которыми Коулмэн всегда старался поддерживать отношения из практических соображений. Сами они, скорее всего, не имели отношения к искусству, зато Коулмэн мог впаять им одну из своих картин. Коулмэн вполне мог пригласить женщину, с которой задумал закрутить роман, на вечеринку, устраиваемую такими людьми, как Смит-Питерсы, и тем самым произвести на нее впечатление. Пэгги, несмотря на весь свой первобытный страх перед отцом и уважение к нему, презирала в нем это лицемерие и склонность использовать людей в своих целях.

— Мы так удивились, когда Эд подошел к нам сегодня на улице! — сказала миссис Смит-Питерс, обращаясь к Инес. — Мы и понятия не имели, что он здесь. Мы приехали сюда всего на пару недель, пока у нас дома во Флоренции устанавливают центральное отопление. — Она посмотрела на Рэя. — Как-то раз мы встретили Эда и Пэгги на Рождество в Санкт-Морице.

— Лаура, вы не хотите добавить в чай коньяку? — перебил ее Коулмэн.

— Нет, спасибо, Эд. Коньяк слишком бодрит. — Миссис Смит-Питерс повернулась к Инес. — Вы здесь надолго, мадам Шнайдер?

— Об этом лучше спросить у Эдварда, — сказала Инес, небрежно взмахнув рукой. — Он как будто бы собирался здесь порисовать. Так что кто знает…

Ее откровенность, свидетельствовавшая о том, что она разделяет заботы Коулмэна, казалось, удивила миссис Смит-Питерс, которая, возможно, и догадывалась об их близости, но, судя по всему, никак не ожидала услышать об этом, тем более с женской стороны.

— Порисовать Венецию?

Рэй попытался представить, какая Венеция может выйти из-под кисти Коулмэна, не отличавшегося легкостью мазка и разнообразием красок.

— У вас подавленный вид, — осторожно заметила миссис Смит-Питерс, обращаясь к Рэю, и ему стало неприятно, что Коулмэн услышал это.

А Коулмэн именно слушал.

— Как же ему не быть печальным, если всего две недели назад он видел, как умерла его молодая жена? — Для убедительности Коулмэн взмахнул сигарой.

— Но, Эдвард, он не видел, как она умирала! — заметила Инес, подавшись вперед.

— Он видел ее за несколько мгновений до смерти, — возразил Коулмэн. Алкоголь явно начинал ударять ему в голову, но он еще не был пьян.

Миссис Смит-Питерс, похоже, собралась было задать вопрос, но передумала. Сейчас она выглядела как смущенная ирландская барышня.

— Это случилось, когда Рэя не было дома. Он отсутствовал несколько часов, — пояснила Инес, обращаясь к миссис Смит-Питерс.

— Да. И где же он был? — проговорил Коулмэн, с улыбкой глядя на Антонио, все так же старательно внимавшего каждому его слову, потом повернулся к мистеру Смит-Питерсу, которого намеревался втянуть в разговор. — Он был в доме какой-то женщины, живущей по соседству. Ему непременно нужно было отсутствовать именно в тот день, когда его жене было плохо.

Рэй не мог поднять глаз, но, как ни странно, слова Коулмэна сейчас ранили не так больно, как тогда на Мальорке, когда они остались один на один в пустынном доме.

— Ей вовсе не было плохо в тот день, — сказал Рэй.

— Хочешь сказать, ей было не хуже, чем в другие дни? — не унимался Коулмэн.

— Эдвард, пожалуйста, не заставляй нас слушать все это еще раз, — проговорила Инес, постукивая по столу ручкой обеденного ножа. — Я думаю, твоим друзьям это тоже неприятно.

— Так, значит, в доме никого не было? — осторожно поинтересовалась миссис Смит-Питерс, намереваясь выказать лишь почтительный интерес, однако ее слова прозвучали просто ужасно.

— Нет, там была девушка-прислуга, но она, накрыв ленч, ушла в час дня, — ответил Коулмэн, оживившись от присутствия заинтересованнего слушателя. — Рэй пришел домой после трех и обнаружил Пэгги в ванной с перерезанными венами и к тому же захлебнувшуюся.

Даже Антонио не мог спокойно усидеть на месте и слегка заерзал на стуле.

— Как это ужасно! — пробормотала миссис Смит-Питерс.

— Боже правый! — прошептал ее супруг и попытался прочистить горло.

— В тот день Рэй не вернулся к ленчу, — многозначительно заметил Коулмэн.

Но и эти слова сейчас не особенно ранили Рэя. В тот день он был в доме у Элизабет Баярд, двадцатишестилетней американки. Он ездил к ней посмотреть рисунки, которые у нее получались куда лучше, чем живописные работы. Элизабет появилась в поселке недавно, и они с Пэгги до сих пор были у нее в доме только один раз. Она предложила ему «Дюбонне» с содовой и со льдом, и они долго и оживленно беседовали. Рэй находил ее общество приятным, потому что Элизабет была мила, вела себя скромно и явно не имела каких-то там намерений. Впрочем, даже этих качеств не нужно было иметь, чтобы заставить Рэя провести с нею эти два или три часа, так как несколько американцев и англичан, которых он знал в поселке, уже давно утомили его своим обществом. Он, помнится, сказал тогда: «Думаю, Пэгги не будет сильно беспокоиться, если я не вернусь к ленчу. Я предупредил, что могу и не приехать». У них дома ленч всегда подавали холодным, и они могли съесть его в любое время или вовсе не есть. Коулмэн, конечно, был прав, подразумевая, что Рэй находил Элизабет Баярд привлекательной (Коулмэн выразил это в более резкой форме на Мальорке, только Рэй не захотел тогда признать этого). Рэй помнил, о чем подумал в тот день, — что мог бы при желании закрутить роман с Элизабет, скрыв его от Пэгги, и что близкие отношения с естественной в общении и, судя по всему, нежной в чувствах Элизабет могли бы внести в его личную жизнь здоровое разнообразие. Разумеется, Рэй прекрасно понимал, что никогда бы не закрутил такого романа. Разве смог бы он это сделать, имея такую жену, как Пэгги, для которой романтические идеалы являлись в жизни реальным и непоколебимым началом, куда более реальным, чем самые прозаические вещи на свете? К тому же и физически у него едва ли хватило бы энергии на близкие отношения с кем бы то ни было.

— Да, конечно, он выглядит печальным, как если бы собирался покончить с собой. А может быть, даже уже и задумал что-либо подобное, — пробормотал Коулмэн.

— Эдвард, прошу тебя, пожалуйста, перестань! — сказала Инес.

Но у миссис Смит-Питерс уже созрел следующий вопрос. Она посмотрела на мужа, словно испрашивая его разрешения, но тот не отрывал глаз от скатерти.

— Скажите, она все-таки рисовала? — наконец отважилась на вопрос миссис Смит-Питерс.

— Все меньше и меньше. И с каждым разом выходило все хуже. Видите ли, это все из-за того, что мы… Одним словом, у нас было полно прислуги и масса свободного времени.

Коулмэн слушал с придирчивым видом, а Рэй продолжал:

— У нас в доме поселилась ленивая атмосфера. У меня была кое-какая повседневная работа, очень легкая, но необходимая, чтобы не умереть со скуки. А Пэгги совсем перестала рисовать по утрам и бралась за кисть только ближе к вечеру, если вообще бралась.

— Да, такие слова свидетельствуют о полной подавленности, — вставил Коулмэн.

«Но Пэгги не вела себя так, как если бы пребывала в состоянии подавленности», — подумал Рэй. Этого он точно о ней не сказал бы. И вообще, какое право имеют эти чужие люди устраивать ему суд, копаясь в его жизни с Пэгги?! Рэй раздраженно швырнул салфетку на стол.

Миссис Смит-Питерс посмотрела на часы и сказала, что им пора. Повернувшись к Инес, она проговорила:

— Мы собирались завтра утром прокатиться в Реццонику. Дивное местечко. Не хотите присоединиться?

— Давайте созвонимся завтра утром, — предложила Инес. — В девять или в половине десятого не будет рано?

— Господи, нет, конечно! В восемь мы уже всегда на ногах, — призналась миссис Смит-Питерс.

Ее муж поднялся первым.

— Быть может, вы тоже хотели бы поехать? — предложила миссис Смит-Питерс Рэю, вставая из-за стола.

— Благодарю, но боюсь, у меня не получится, — ответил тот.

Смит-Питерсы удалились.

— Инес, попроси у официанта счет, а я вернусь через минуту, — сказал Коулмэн, поднимаясь из-за стола.

Антонио тоже встал.

— Прошу меня извинить, — проговорил он по-английски, — но мне, кажется, лучше вернуться к себе в отель. Я ужасно устал, а мне еще предстоит написать маме.

— Ну конечно, Антонио, — отозвалась Инес. — Увидимся завтра.

— Да, завтра. — Антонио склонился над ее рукой, изображая поцелуй. — Спокойной ночи, — сказал он Рэю. — Спокойной ночи, мадам.

Инес искала глазами официанта. Рэй махнул рукой, безуспешно пытаясь привлечь его внимание.

— Рэй, вам лучше уехать из Венеции, — сказала вдруг Инес. — Ну какой прок в том, чтобы вам с Эдвардом видеться снова?

Рэй вздохнул:

— Эд так ничего и не понял. Мне каким-то образом нужно объяснить ему кое-что.

— Это вы ужинали с ним вчера в Риме?

— Да.

— Я так и знала. А мне он сказал, что встречался с кем-то другим. Послушайте, Рэй, Эдвард никогда не поймет. Он в дочери души не чаял… — Она на секунду закрыла глаза и откинула голову назад, но только на секунду, так как спешила договорить, пока не вернется Коулмэн. — Я не была знакома с Пэгги, но слышала о ней от многих людей. Про таких, как она, говорят «витает в облаках». Для Эдварда она была божеством, каким-то неземным существом, которому невозможно было спуститься на землю.

— Я знаю.

— Он считает вас бессердечным. Я вижу, что это не так. Но я также вижу, что он никогда не поймет, что в случившемся не было вашей вины.

Слова ее нисколько не удивили Рэя. Коулмэн называл его бессердечным еще на Мальорке. Будь мужем Пэгги кто-то другой, Коулмэн, скорее всего, и его назвал бы так же, даже если Пэгги была бы счастлива в браке, имела бы кучу детей и излучала радость и удовлетворенность жизнью.

— А правда, что Пэгги боялась секса? — спросила Инес.

— Нет. На самом деле даже наоборот… Он возвращается…

— Скажите, вы можете уехать из Венеции завтра?

— Нет. Мне…

— Тогда я должна увидеться с вами завтра. В одиннадцать часов у «Флориана». Идет?

Рэй не успел ответить, так как Коулмэн уже снова садился за стол. Поэтому он просто кивнул — это было проще, чем отказ.

— Наш официант ужасно занят, — проговорила Инес так, словно они с Рэем все это время только и делали, что пытались его отловить.

— Боже мой! — со вздохом проговорил Коулмэн и недовольно заерзал на стуле, потом крикнул по-итальянски: — Официант! Счет, пожалуйста!

Рэй выложил на стол две бумажки в тысячу лир — гораздо больше, чем с него причиталось за этот вечер.

— Убери это, — проговорил Коулмэн.

— Нет, я настаиваю, — не сдавался Рэй, убирая бумажник в карман.

— Убери это, я сказал, — грубо повторил Коулмэн. При этом расплачивался он деньгами, которые, вне всякого сомнения, получил в свое время от Инес.

Рэй ничего не ответил и поднялся:

— С вашего позволения, хочу пожелать вам спокойной ночи.

Он отвесил поклон Инес и снял с крючка пальто. То самое пальто, в котором с недавних пор имелось две дыры, проделанные пулей, однако не слишком заметные на темном фоне. На прощание Рэй, улыбаясь, нарочно поднял левую руку.

Утро сияло солнечным светом. Под окном пенсионе так радостно, словно сейчас стояла весна или лето, пели рабочие; за дверью в коридоре, проворно взмахивая мокрой шваброй, весело напевала девушка-уборщица; а напротив, через узенький канал, на окошке в здании представительства Монако заливалась в клетке канарейка.

Когда Рэй в половине десятого утра вышел из пенсионе, чтобы встретиться с Инес, в его кармане лежало два письма — одно к родителям, а другое к их садовнику Бенсону, приславшему ему на Мальорку свое выражение сочувствия. В письме к родителям Рэй благодарил их за приглашение приехать и пожить дома и отвечал на их предложение отказом, объяснив его тем, что в Европе у него еще непочатый край дел и что после этого он все-таки намерен продолжить совместную работу с Брюсом Мэйном по созданию галереи в Нью-Йорке. Это было уже второе письмо от родителей, пришедшее после полученной ими телеграммы, в которой Рэй сообщил им о смерти Пэгги, но только сейчас он смог ответить. На пьяцца он зашел в магазин, купил марки и бросил письма в почтовый ящик. У него оставалось еще десять минут. Рэй не торопясь обошел площадь и наконец увидел маленькую аккуратную фигурку Инес — проворно постукивая каблучками, она направлялась в его сторону от угла Святого Моисея.

— Доброе утро, — сказал Рэй, и только тогда она заметила его и остановилась.

— О! Здравствуйте! Я опоздала?

— Нет. Напротив, вы пришли даже раньше, — с улыбкой успокоил ее Рэй.

Прямо над ее головой, хлопая крыльями, пролетел голубь. На Инес была крохотная шляпка из желтых перьев с несколькими большими павлиньими, прикрепленными сбоку. При ярком свете дня Рэй разглядел маленькие морщинки у нее под глазами и чуть более крупные по уголкам рта, но они нисколько не уменьшали ее привлекательности. Рэй задумался, попытавшись представить, могла бы эта женщина заинтересоваться им как любовником. Такая женщина, как Инес, любила бы его очень сильно хотя бы потому, что он был моложе, и это льстило бы ей.

Под открытым небом у «Флориана» в этот час за столиками сидели немногочисленные посетители, закутанные в пальто и шарфы. Рэй отодвинул для Инес стул. Она попросила просто кофе. Положив руки на стол и скрепив пальчики в рыжеватых замшевых перчатках замочком, она проговорила:

— Итак, я повторюсь. Я считаю, что вам лучше уехать из Венеции. Если можно, сегодня.

В холодном прозрачном воздухе ее слова казались такими же сухими и ясными. Посмотрев друг на друга, они не смогли сдержать улыбки. Было просто невозможно иначе в такое утро и в таком месте.

— Ну что ж, возможно, я и уеду завтра. У меня нет особого желания здесь оставаться.

— Я знаю, вы хотите поговорить с Эдвардом, но повторяю вам, от этого не будет никакого толку. Вы можете даже предоставить ему личный дневник Пэгги, где будет написана вся правда, каковой бы она ни была, но Эдвард все равно будет верить в то, во что ему хочется верить. — Чтобы придать больше убедительности своим словам, она, сняв перчатку, взмахнула рукой.

— Я знаю, о чем вы говорите. Я все прекрасно понимаю, но… — Рэй поправил на себе пальто и чуть подался вперед. — Я мог бы снова изложить все Эду. Причем за пять минут.

— И что бы вы сказали ему?

— Я рассказал бы ему о Пэгги. И о себе. Об атмосфере, которая была между нами. О том, что мы делали и о чем говорили. Я думаю, его интересует именно это.

Инес покачала головой, пытаясь убедить его в безнадежности этой затеи:

— Это правда, что Пэгги пробовала наркотики? В частности ЛСД?

— Господи, конечно же нет! Кто угодно, только не Пэгги! Она не проявляла к этому ни малейшего любопытства. Я знаю это точно, потому что мы часто бывали в компаниях, где их употребляли. Причем многие, чуть ли не все.

— Видите ли, Эдвард думает, что она употребляла наркотики.

— Ну что ж, в этом я мог бы его разубедить.

Официант принес им кофе и положил счет под пепельницу.

— Кроме того, у него могут быть и другие мысли. Ну я не знаю… например, что у вас были другие женщины.

— Он уже интересовался этим вопросом на Мальорке. Встречался кое с кем из наших друзей, расспрашивал. Но боюсь, тут ему не повезло.

Несколько секунд они молчали. Рэй понимал всю бессмысленность этой встречи с Инес.

— Я чувствую, что вы желаете мне добра, — сказал он. — Но вы же видите, что Эд не прав. Я просто не могу оставить все как есть.

— А я думаю, будет лучше, если вы это сделаете и даже не попытаетесь изложить ему все это в письменном виде. — Она посмотрела на голубей, хорохорившихся друг перед дружкой на мостовой. — Я старше вас и немножко знаю Эдварда. Так что поверьте, я пытаюсь дать вам лучший совет.

— И я ценю его, — сказал Рэй, хотя по тону, с каким были произнесены эти слова, было совершенно ясно, что он не имеет ни малейшего намерения следовать ее совету.

— Эдварду хочется свалить всю вину на вас. Мне даже показалось, что он может попытаться убить вас, — сказала Инес, понизив голос.

Рэй откинулся на спинку стула и рассмеялся. Сердце его вдруг забилось быстрее.

— Но как? Разве у него есть пистолет?

— О нет, конечно! Но… за него это мог бы сделать кто-нибудь другой.

— Кстати, я хотел поинтересоваться у вас насчет Антонио. Как вы думаете, мог бы Эд нанять Антонио?

— О нет! Только не Антонио! В этом будьте уверены. Антонио не выносит ссор. От них ему делается дурно. Видите ли, он родом из какой-то аристократической семьи, и у него нет привычки к подобным вещам. Вчера вечером ему чуть ли не сделалось дурно. Он слушал, слушал и вдруг понял, что не может больше этого выносить. Он позвонил мне сегодня утром и извинился за то, что ушел так скоро.

Действительно ли Антонио испытывал дурноту от ссор? Инес явно была убеждена в этом.

— Как вы думаете, мог бы я увидеться с Эдом сегодня днем? И не могли бы вы помочь устроить эту встречу? А тогда я завтра уехал бы.

— Я уверена, что он будет тянуть время. Заставит вас ждать два или три дня, чтобы только вывести вас из себя. Ведь он знает, что вы хотите поговорить с ним.

— Но эту встречу не так уж трудно устроить. Я же виделся с ним в Риме. — Рэй вдруг повысил голос, так что даже оглянулся по сторонам посмотреть, не привлек ли этим чьего-либо внимания. — Плохо только, что он в тот вечер хотел говорить лишь о прошлом.

Несмотря на то, что слова эти были чистой правдой, Рэй чувствовал, что старается выкрутиться, чтобы не рассказывать о выстреле.

— Он был в отличном настроении, все время рассказывал о школьных годах Пэгги, о каникулах, которые они проводили вместе, когда она приезжала домой из Швейцарии, о том, как у него едва хватало денег, чтобы не ударить перед нею в грязь лицом, и о том, как ему приходилось копить на эти поездки в Венецию и Париж, потому что у нее самой всегда было денег в избытке.

— О, я могу это представить, — сказала Инес.

— Но когда я пытался заговорить о том, что произошло, он и слушать ничего не хотел. А теперь хочет. Вы сами видели.

— Он всего-навсего хочет выплеснуть наружу свою злость. Как вчера вечером. Помните? Сколько вам лет, Рэй?

— Двадцать семь.

— Мне было двадцать один год, когда вы родились. Понимаете? Хотя бы поэтому я знаю больше вас. Во-первых, потому, что у меня было два мужа. — Она подавила в себе неожиданный прилив веселости. — Мой последний муж бросил меня чуть больше года назад ради другой женщины. Они теперь расстались, и я знала, что так произойдет. Знала. Так я, например, знаю, что вы не могли напугать такую девушку, как Пэгги, постелью… сексом.

— Я сказал вам вчера то же самое.

— Нет, вы просто ответили на мой вопрос, боялась ли Пэгги секса. А это совсем разные вещи.

Рэй постарался собраться с мыслями.

— Нет, я бы не назвал это страхом. Ей очень нравился секс. Только не в его обычном понимании. Я хочу сказать, она всегда пыталась представить его как нечто таинственное, мистическое. Разумеется, в сексе и в самом деле есть что-то мистическое, но она все время ждала большего. Да-да, большего.

Этот словесный порыв отнял у Рэя много сил. Плоские, убогие слова не могли вместить того, что он хотел в них вложить. Они путались у него в голове, и он понимал, что выставляет то, о чем хочет сказать, в смешном и нелепом виде. Получалось так, будто Пэгги хотела попросту переменить в постели позу в то время, как на самом деле все было и так хорошо. Высказать это словами было невозможно. Рэй нервно кусал губы и в то же время пытался сдержать улыбку.

— Да, и это я тоже могу представить, — сказала Инес. — Что ей нравился секс.

Рэй был благодарен ей.

— Да, — сказал он. — Только не совсем в обычном его понимании. Я никогда не говорил этого Эду. Это очень непросто. Я даже не пытался говорить об этом с Пэгги. Точнее, я попробовал один раз, но она не поняла, что я имею в виду, а может быть, я просто плохо излагал свои мысли. Теперь понимаете, что я чувствую себя виноватым из-за того, что не поговорил с ней тогда? А ведь я намного старше ее и куда лучше знаю мир.

— А Пэгги, похоже, совсем не знала его, — заметила Инес, стряхнув пепел в пепельницу, откуда его сразу же унесло ветром.

Слова, которые выбирала Инес, и спокойный, ровный тон, с каким она их произносила, успокаивали Рэя, чего с ним не случалось с самого момента смерти Пэгги. Потом перед его мысленным взором снова возникла картина, преследовавшая его по десять раз на дню, — ванна, наполненная кровью. Глядя на выдержанную в желто-коричневых тонах одежду Инес, он вспомнил уродливую красно-белую картину ванной на Мальорке и длинные темные волосы Пэгги, медленно шевелившиеся под водой. Она вовсе не захлебнулась, потому что в ее легких оказалось совсем мало воды — так сказали в полиции. И ванна конечно же не была наполнена одной кровью, но эта картина, этот ужасный цвет!… Рэю казалось, будто из Пэгги выкачали всю кровь после того, как она приняла решение уйти из жизни.

— Вы любили ее, — сказала Инес.

— Да, любил. Жаль, что вы не были с ней знакомы. — Рэй сначала не решался, потом все-таки достал из кармана пальто сложенный шарф. — Вот… Это не ее шарф. Я купил его здесь вчера. Он почему-то напоминает мне о ней, словно какая-то ее частичка. Поэтому я и купил его.

Инес улыбнулась, коснувшись шарфа кончиками пальцев:

— Красивый и очень романтичный.

Рэй, почему-то вдруг смутившись, сказал:

— Знаете, для меня он словно ее фотография. — И, снова убрав шарф в карман, прибавил: — Хотя вы ведь, наверное, видели ее фотографии?

— А вы оставили себе другие ее вещи?

— Нет. Одежду я раздал в поселке бедным, украшения отдал Эду. Очень многие ее вещи были в его римской квартире.

Они некоторое время молчали, потом на площади заиграл струнный оркестр, и Инес спросила:

— В чем же вы чувствуете себя виноватым?

— Не знаю. Мне кажется, когда кто-то совершает самоубийство, тот или те, кто был к нему ближе всех, чувствуют себя виноватыми в этом. Разве не так?

— Да, обычно так и бывает, — согласилась Инес.

— Если я виноват, что вполне возможно, то только в том, о чем даже не подозревал, — признался Рэй.

— Значит, вы не должны чувствовать себя виноватым.

— Думаете?

— Конечно. Если вы не виноваты, то вам незачем выглядеть виноватым, — просто и непринужденно проговорила Инес.

Рэй улыбнулся:

— Спасибо. Я постараюсь.

— Если вы завтра соберетесь уезжать, не могли бы вы сначала позвонить мне в отель, а если меня не будет, то оставить сообщение? Просто передайте: «Все в порядке». Хорошо?

— Да.

— Если даже будете уезжать не завтра, все равно сначала позвоните мне. — Инес допила свой кофе.

— Скажите, что вам так нравится в Эде? — спросил Рэй, сознавая всю бестактность своего вопроса, но не в силах удержаться.

Инес улыбнулась и вдруг сделалась словно моложе.

— В нем есть смелость. Он ни на йоту не уступит этому миру. В нем есть уверенность.

— И вам это нравится? Только это?

— В нем есть какая-то сила, а женщинам нравится сила. Возможно, вы не способны этого понять. Во всяком случае, пока.

Рэй как раз мог понять это. Только если бы это был кто-нибудь вроде Эррола Флинна, бравирующего перед условностями и даже перед законом. Но такой сморчок, как Коулмэн… Нет, подобное не укладывалось в голове у Рэя, он чувствовал, что просто сбит с толку.

Инес это почувствовала и спросила:

— Вас, наверное, удивляет, что он совсем не похож на Пэгги? Или, вернее, она совсем не похожа на него.

— Да, судя по фотографиям, совсем. Она похожа на мать.

Рэй видел фотографию матери Пэгги, которая хранилась в римской квартире Коулмэна (у Пэгги на Мальорке не оказалось ни одной). Это была броской красоты брюнетка. Слегка тронутые едва заметной улыбкой губы напоминали ему Пэгги, а в глубоком взгляде чувствовалось несколько больше уверенности, нежели в мечтательном личике Пэгги. Она умерла в тридцатилетнем возрасте.

— Мне пора идти, — сказала Инес, поднимаясь. — Я сказала Эдварду, что иду покупать туфли. Теперь, пожалуй, скажу, что не смогла подыскать ничего подходящего.

Рэй, поискав глазами официанта, оставил деньги на столе.

— Я пройдусь с вами.

— Только не долго. Я не хочу, чтобы Эдвард застал нас вместе.

Они шли по площади.

— Я не думаю, что пробуду с Эдвардом всю жизнь, — сказала Инес, тряхнув головой. У нее была легкая, изящная походка. — С ним хорошо тому, кто одинок. Я была одинока полгода назад. Эдвард удобен для женщин тем, что не создает им осложнений. Он никогда не скажет: «Будь со мной навеки!» А когда он говорит: «Я люблю тебя!» — что бывает очень редко, я не верю ему. Зато он хороший партнер…

Она осеклась на полуслове, но Рэй понял, что она хотела сказать «в постели». В этом он был не судья.

— …и хороший спутник, — закончила она, причем ветер, подхватив, унес ее слова, так что Рэй едва расслышал их.

Да, он действительно был ее спутником. Женщины любят, когда их сопровождают.

— Вам не нужно идти дальше, — сказала Инес, останавливаясь.

Они пришли на улицу, где был расположен ее отель. Рэй проводил бы ее и до отеля, но понимал, что, если Коулмэн увидит их вместе, удар ей придется принимать на себя.

— Как долго вы еще здесь пробудете? — спросил он.

— Не знаю. Дней пять, наверное. — Она пожала плечами. — Вы должны обещать мне, что уедете завтра. Эдвард злится, что вы приехали сюда, и ваше присутствие в Венеции вряд ли поможет уладить что-либо. Поверьте мне.

— Тогда я хотел бы увидеться с ним сегодня. Инес покачала головой:

— Сегодня у нас поездка в Реццонику, а вечером мы все вместе ужинаем в Лидо. Я просто уверена, что Эдвард не сможет сегодня с вами встретиться. Не позволяйте, чтобы он вас так унижал.

При ярком солнечном свете глаза ее приняли огненно-желтый с зеленцой оттенок.

— Хорошо, я подумаю. — Рэй сделал ей прощальный знак рукой, резко повернулся и пошел.

Он решил, что пообедает в пенсионе, но перед этим, независимо от того, будет ли Инес в номере или нет, он все-таки позвонит Коулмэну и попробует договориться с ним о встрече. А после обеда напишет Брюсу о том, как нашел в Риме Гуардини, и назначит ему встречу в Париже в отеле «Поп Руайяль».

В «Пенсионе Сегузо» девушка за стойкой протянула Рэю ключ и записку, в которой он прочел: «В 11.00 звонил мистер Коулмэн. Пригласил на ужин в Лидо сегодня вечером. Звонить в отель «Бауэр-Грюнвальд».

Итак, Коулмэн предлагал ему провести еще один склочный вечер. Рэй собрался спросить телефон отеля «Бауэр-Грюнвальд», но его опередили две пожилые англичанки — они расспрашивали девушку за стойкой, как им лучше добраться до музея Ка д'Оро. Та объяснила им, тогда одна из дам спросила:

— Мы думали, не взять ли нам гондолу. Не подскажете, как нам ее найти? Или, быть может, у вас здесь есть свои?

— О да, мадам, мы могли бы договориться насчет гондолы для вас. На какое время желаете?

Рэй разглядывал в холле огромные часы с медным маятником, думая о том, что надо найти ателье, где бы ему залатали дырки на рукаве. Наконец девушка освободилась, и он изложил ей свою просьбу. Та дала ему номер отеля, и Рэй направился в одну из телефонных будок, стоявших неподалеку.

Трубку взял Коулмэн:

— А-а, Рэй! Мы сегодня ужинаем в «Эксельсиоре» в Лидо. Не хочешь присоединиться?

— С удовольствием приеду, только с условием, что мы сможем поговорить наедине после ужина, — сказал Рэй, стараясь, чтобы его слова прозвучали как можно вежливее.

— Не сомневаюсь, что мы сможем это сделать, — приветливо проговорил Коулмэн. — Отлично. Значит, договорились? В половине девятого или в девять в «Эксельсиоре».

— Большое спасибо, но я присоединюсь к вам после ужина. До свидания.

Рэй положил трубку.

Рэй решил, что ехать в «Эксельсиор» к одиннадцати, пожалуй, будет рановато. В десять он перекусил в баре сырными тостами, запив их бокалом вина, и направился к пирсу на Рива дельи Скьявони, от которого уходили катера в Лидо. На пирсе ему пришлось подождать четверть часа. Свинцовые серые тучи медленно заволакивали звездное небо, Рэй решил, что будет дождь. Рядом шумно ссорилась супружеская чета средних лет, тоже ожидавшая катера. Причиной ссоры оказались деньги, которые муж одолжил брату жены. Жена утверждала, что ее брат не способен их вернуть, а муж, картинно пожимая плечами, выразительно закатывал глаза к небу и отвечал своей дражайшей половине на извечном языке всех супругов:

— Да он их уже вернул!

— Только половину. Ты что, не помнишь? — не унималась она.

— Ну так вернул же.

— Не вернул, а прикарманил. Больше мы их никогда не увидим, можешь помахать им ручкой.

Когда подошел катер, муж торопливо засеменил к нему, словно пытаясь удрать от своей второй половины хоть куда-нибудь, хоть по воде, но та неизменно следовала за ним.

«Мы с Пэгги никогда не ссорились», — подумал Рэй. Быть может, это-то как раз и было неправильно. Рэй считал себя — об этом ему многие говорили — уживчивым и спокойным, что, как он полагал, являлось полезным качеством для брака. С другой стороны, и Пэгги никогда ничего не требовала, никогда не настаивала на том, что он считал нецелесообразным, поэтому у них попросту не бывало причин для ссор. Например, ему не очень-то хотелось жить целый год на Мальорке, а Пэгги как раз хотелось (в этом первобытном, простом местечке, даже еще более простом, чем южная Италия), поэтому Рэй решил расценивать жизнь там всего лишь как продолжительный медовый месяц. Он решил, что сможет проводить много времени за рисованием и чтением, в особенности за чтением книг по истории искусства, и поэтому легко согласился. Первые четыре месяца он действительно ничем не тяготился и был счастлив. Даже можно сказать, первые восемь месяцев. Приятная новизна босоногой жизни успела ему наскучить именно к тому времени, зато Пэгги много и плодотворно занималась живописью. Но на смену этим мыслям, как обычно, пришла другая — о смерти Пэгги. Рэй снова и снова ломал голову над ее причиной. Работы Пэгги теперь были у Коулмэна, он присвоил себе все ее картины и даже рисунки, отвез их в Рим, даже не спросив у Рэя, не хочет ли тот забрать себе хотя бы одну из них. Рэй корил себя за то, что допустил подобное, и был обижен на Коулмэна так сильно, что все время пытался заставить себя забыть об этом.

Впереди узкой полоской протянулись огни Лидо. Рэю вспомнилась «Смерть в Венеции» Томаса Манна и жаркое, палящее солнце, обжигающее эту полоску земли. Одержимость и недуг… А сейчас? Погода совсем другая, нет никакого недуга, а одержимость живет только в Коулмэне.

Сжав зубы от холода, Рэй шел за притихшей супружеской парочкой до самой пьяцца Санта-Мария-Элизабетта, потом спросил человека в билетной будке, в какой стороне находится «Эксельсиор». Ему предстояло пройти десять минут пешком в глубь острова по широкой Виале Санта-Мария-Элизабетта, потом повернуть направо, на набережную Маркони. С обеих сторон улицы на него мрачно взирали темные стеклянные фасады домов — пустующие летние резиденции. По пути ему встретилось всего несколько открытых баров и кафе. «Эксельсиор» оказался огромным освещенным зданием. С первого взгляда можно было сказать, что оно хорошо отапливается. Рэй расстегнул пальто, пригладил волосы и вошел.

— Благодарю вас. Меня здесь ждут, — сказал он подошедшему метрдотелю.

Посетителей было немного, и, войдя в зал, Рэй сразу же увидел столик Коулмэна. Он слегка поморщился, заметив, что Смит-Питерсы тоже здесь, зато с удовлетворением отметил, что им уже подали кофе.

Инес помахала ему рукой и улыбнулась.

— Привет, Рэй! — сказал Коулмэн.

— Добрый вечер, — поздоровался Рэй со всеми.

Антонио был тоже здесь, но сегодня его улыбка казалась более естественной.

— Как мило с вашей стороны, что вы все-таки приехали в такую даль, — заметила миссис Смит-Питерс.

Рэй сел:

— Это была приятная прогулка.

— Вот и мы сочли ее приятной, — сказал слегка разрозовевшийся Коулмэн. — Нельзя сказать, чтобы здесь как-то особенно вкусно кормили. В обычных тратториях я едал и получше.

— Ш-ш! Не забывай, нас пригласила миссис Перри, — нахмурясь, напомнила ему Инес.

Стройная женщина, лет шестидесяти, в синем вечернем платье и украшениях на руках и шее, подошла к их столику. Только тогда Рэй заметил на их столе еще один прибор — полную чашку кофе. Он поднялся, и Инес представила их друг другу:

— Познакомьтесь, миссис Перри, это — мистер Гаррет, зять мистера Коулмэна.

— Бывший зять, — поправил ее Коулмэн — видно, никак не мог удержаться.

Миссис Перри села за стол. Улыбаясь и запрокинув голову, словно сзади ее кто-то дергал за удила, она проговорила:

— Ну что? Может, теперь по бренди? Кто что предпочитает? А может, у кого-то другие пожелания? — На ее покрытой мелкими морщинками шее играли сухожилия, узкие веки покрывал слой розовато-лиловых теней.

— Благодарю, мне бренди, — сказал Антонио.

— Пожалуйста, «Курвуазье», — проговорил Рэй, заметив, что пожелания гостей доставляют ей удовольствие.

Когда подали бренди, миссис Перри вовлекла Рэя в разговор о его галерее, так как знала от Инес, что он открывает ее в Нью-Йорке. Она спросила, как будет называться галерея.

— Это пока не решено. Назовем пока «Галерея Гаррета», а потом, может быть, придумаем что-нибудь поинтереснее. Я надеюсь получить помещение на Третьей авеню.

Миссис Перри сказала, что обожает живопись и что дома у нее имеется два полотна Гогена и один Сутин. Дом ее находился в Вашингтоне. Заметив ее грустный вид, Рэй машинально почувствовал к ней жалость, возможно, потому, что не знал, чем эта грусть вызвана, а если бы и знал, то вряд ли смог бы помочь. Он знаком показал Коулмэну, что пора заканчивать. Инес допила свой бренди. Смит-Питерсы тоже засобирались.

— Нам сказали, что в полночь будет катер, и мы с Фрэнсисом надеемся успеть на него, — сообщила миссис Смит-Питерс. — Спасибо, Этель. Все было очень мило.

— Вам обязательно уезжать сейчас? Мы можем потом нанять частный катер, — предложила миссис Перри.

Но те не хотели менять своего решения, и Инес в свою очередь сказала Антонио по-итальянски, что им лучше ехать со Смит-Питерсами, так как Эдвард хочет еще поговорить с синьором Гарретом. Антонио послушно поднялся.

— Эдвард, мы можем оставить «Марианну» тебе, и ты отвезешь Рэя назад вместе с Коррадо, — сказала Инес Коулмэну.

Тот было запротестовал, но потом проговорил:

— Ну что ж, если последний вапоретто идет в двенадцать…

— Это вряд ли, — сказал Рэй, хотя не был уверен.

— Ну почему? Может быть. — Инес улыбнулась Рэю. — Мы на четыре дня сняли катер. Может, вы захотите с нами покататься, если останетесь здесь?

Рэй кивнул и ответил ей улыбкой, догадавшись, что Коррадо — это водитель катера.

Инес с Антонио и Смит-Питерсы ушли. Миссис Перри закурила еще одну сигарету — она все время выкуривала только по половинке, — потом сказала, что если им нужно поговорить, то она желает им спокойной ночи. Коулмэн с Рэем поднялись, поблагодарили ее, и Коулмэн попросил у нее разрешения позвонить ей завтра утром. Он проводил ее к выходу — неуклюжий и маленький по сравнению с ней, он совсем не смотрелся как эскорт. Наконец он вернулся — все-таки хотел поговорить. Или, по крайней мере, они остались теперь одни.

— Может, еще бренди или кофе? — спросил Коулмэн, садясь за стол.

— Нет, благодарю.

— Ну что ж, а я, пожалуй, выпью. — Коулмэн позвал официанта и заказал себе еще бренди.

Рэй налил себе в чистый стакан простой воды из кувшина. Они не начинали разговора, дожидаясь, когда официант принесет бренди и уйдет.

— Я хотел поговорить с вами, — начал Рэй, — так как чувствую, что до сих пор вы не совсем понимаете… — Он замешкался только на секунду, но Коулмэн успел перебить его:

— Не понимаю чего? Я, например, очень хорошо понимаю, что моя дочь сделала неправильный выбор. Ей нужен был не такой человек.

У Рэя загорелись щеки.

— Возможно. И очень может быть, что такой человек где-нибудь существует.

— Да брось ты эти пустые цветистые фразы, Рэй! Я говорю с тобой чисто по-американски.

— Я полагаю, я тоже.

— Все эти «возможно», «я полагаю»… Ты не знал, как с ней обращаться. Не знал, а потом было уже поздно. Потом она уже была близка к концу. — Наклонив свою круглую лысую голову вперед, Коулмэн смотрел Рэю прямо в глаза.

— Я знал, что она стала рисовать меньше, но она не выглядела угнетенной или подавленной. Мы по-прежнему виделись с людьми, и довольно часто. Пэгги это нравилось, она получала от этого удовольствие. За два дня до случившегося у нас были гости — мы давали ужин.

— Интересно, что за люди? — риторически спросил Коулмэн.

— Кое с кем из них вы знакомы. Вполне достойные люди. Но главное, что она не была подавлена, угнетена. Да, она все время мечтала, все время говорила о каких-то сказочных садах и райских птицах с оперением невиданной красоты.

Рэй облизнул пересохшие губы. Разговор не клеился. Все выглядело так, будто Рэй взялся пересказывать содержание фильма, начав с середины.

— И главное, не было никаких намеков на помышление о самоубийстве, она не проявляла никаких признаков депрессии. Кто бы мог догадаться? Ведь она всегда выглядела счастливой! Помните, я говорил вам, что ходил в Пальме к психиатру? И она могла бы у него проконсультироваться, если бы захотела. Но она не сочла нужным это сделать.

— Значит, все-таки было что-то, раз ты обратился к психиатру?

— Ничего особенного. Если бы я действительно заметил что-то неладное, я бы пригласил психиатра к нам домой. Аппетит у нее был нормальный…

— Это я уже слышал.

— Просто я подумал, что Пэгги нужно поговорить с кем-то еще, кто попытался бы ей объяснить, что такое реальность.

— Реальность? — В голосе Коулмэна звучали гнев и подозрение. — А ты не считаешь, что она получила изрядную дозу этой реальности, выйдя замуж?

Для Рэя это был сложный вопрос.

— Если вы имеете в виду физические аспекты…

— Именно их.

— Это была и реальность и нереальность. Но не надо думать, что Пэгги боялась, она… — Рэй осекся на полуслове — ему было трудно говорить о таких вещах с Коулмэном.

— Она была удивлена и потрясена.

— Вовсе пет. Проблема заключалась не в этом. Просто центром ее жизни стал я, и это после того, как все эти годы у нее были только вы. — Коулмэн хотел перебить его, но Рэй поспешил продолжить: — Все дело в том, что Пэгги всегда опекали, она выросла в изолированном мире, и вам это прекрасно известно. Что она видела? Частные школы и ваше общество на каникулах. Вы же сами понимаете, что лишали ее той свободы, какую обычно получают девочки в этом возрасте.

— А по-твоему, я должен был сознательно предоставить ей возможность собственными глазами увидеть все грязные стороны жизни и постичь их, как это делает большинство девиц-подростков?

— Разумеется, нет. Я рад, что Пэгги не познала этой стороны жизни. Но быть может, она хотела чего-то более сказочного и волшебного, чем я мог дать ей… или чем вообще может дать брак.

— Волшебного?

Рэй был сбит с толку, затруднялся в выборе слов и не мог выразить свои мысли.

— Видите ли, Пэгги была очень романтична… Романтична в опасном смысле. Она полагала, что брак — это какой-то другой мир, что-то вроде страны поэзии или райского сада, а не продолжение всего лишь этого мира. Но там, где мы жили, и без того был настоящий рай. Климат, плоды на деревьях прямо под окном — только протяни руку… У нас была прислуга и множество свободного времени. Пэгги не нужно было возиться с детьми или с утра до ночи заниматься стиркой и уборкой. Мы просто наслаждались жизнью…

— Ну, знаешь ли, деньги не могли сделать Пэгги счастливой. Они были у нее всегда, — коротко возразил Коулмэн.

Рэй понял, что сказал не то, использовал неверное сравнение, так как знал, что Коулмэна возмущал тот факт, что у него есть деньги, хотя он никогда бы не отдал дочь за того, у кого их нет.

— Разумеется, дело было не только в деньгах. Я просто хочу описать вам атмосферу. Я много раз пытался поговорить с Пэгги, я хотел, чтобы мы поселились на некоторое время в Париже, сняли там квартиру. Это было бы шагом к реальности. Да, там хуже климат, там шум и суета, но там жизнь… Там существуют такие понятия, как часы и календарь.

— Зачем городить всю эту чепуху насчет реальности? — спросил Коулмэн, попыхивая сигарой. Глаза его слегка налились кровью.

Рэй понял, что Инес была права, все без толку. Они некоторое время молчали, и Рэй, как это уже было на Мальорке, почувствовал, что злость Коулмэна растет. Коулмэн откинулся на спинку стула, давая понять, что ему все ясно и что он хранит достоинство даже в состоянии тяжкой утраты. Пэгги была для него жизненным стимулом, единственным источником его гордости, Пэгги, которую он взрастил и поднял самостоятельно, если не с пеленок, то лет с четырех-пяти. Она была для него образцом красоты, изящества и хороших манер. Рэй буквально видел, как мысли эти проносятся в голове Коулмэна, и понимал теперь, что никакие объяснения и уверения с его стороны не смогут ничего изменить. Он также понимал, что не сможет изложить это на бумаге, — глаза Коулмэна, как и его уши, были наглухо закрыты.

— Честно говоря, мне противно обсуждать все это, — сказал Коулмэн, — так что давай-ка закончим. — Он обвел скользящим взором зал, словно ища официанта, и пробормотал: — И пусть все обиды останутся в прошлом.

Но слова эти прозвучали отнюдь не как призыв к примирению. Рэй так их и воспринял. Он надел пальто и вышел вслед за Коулмэном. Никто из них даже не попытался заплатить за последний бренди. Рэй сунул руку в левый карман пальто в поисках зажигалки и случайно вытащил ключ от номера, который, как ему казалось, он оставил у дежурной внизу, а вместе с ним и сложенный шарф. Он сразу же убрал ключи обратно, но Коулмэн успел заметить шарф.

— Что это? — спросил он.

Они проходили по холлу.

— Ключ от номера.

— Нет. Шарф или платок?

Рэй снова вытащил шарф из кармана:

— Шарф.

— Он принадлежал Пэгги. Я заберу его, если не возражаешь.

Слова Коулмэна слышали дежурный у стойки и мальчишка-посыльный у дверей. Коулмэн протянул руку, чтобы забрать шарф. Рэй мгновение колебался — ведь он имел право не отдавать шарф, — потом все же решил не препираться и отдал:

— Возьмите.

У самых дверей Коулмэн развернул его и, разглядывая, сказал:

— Так напоминает о Пэгги. Спасибо. — Уже на улице он прибавил: — В конце концов, ты же раздал ее вещи на Мальорке. — Он убрал шарф в карман.

— Я не знал, что вам захочется оставить что-нибудь из них себе, — возразил Рэй. — И потом, вы же забрали себе ее работы — все картины и рисунки. — Рэй сожалел, что позволил обиде прорваться наружу, но шарф был ненастоящий, и это успокоило Рэя, он даже получил что-то вроде удовлетворения, обманув Коулмэна.

Их шаги звонко раздавались по мерзлой дороге точно так же, как три дня назад в Риме. Но теперь Рэй следил за каждым движением Коулмэна, ожидая, не вытащит ли тот пистолет — Коулмэн явно считал его жизнь не стоившей ни гроша, — поэтому Рэй шел от него на расстоянии. Рэй вдруг понял, что Коулмэн хочет, чтобы он и сам считал свою жизнь не стоящей ни гроша, — это было что-то вроде наказания, определенного ему Коулмэном.

— Мне вовсе не обязательно возвращаться вместе с вами, — заявил Рэй. — Не сомневаюсь, что еще будет вапоретто.

Ему показалось, что Коулмэн слегка пожал плечами.

— А что за проблемы? Нам ведь по пути, — сказал он. — А вот и «Марианна». — Он направился к привязанным у причала трем моторным лодкам. На корме одной из них Рэй прочел название: «Марианна». Ни одна из лодок не была накрыта брезентом.

Коулмэн огляделся по сторонам. Около билетной кассы ежились от холода, кутаясь в пальто, трое или четверо мальчишек. Сама касса, как заметил Рэй, была закрыта. Он пристально вгляделся в даль — вапоретто не было видно. Часы показывали час двадцать ночи.

— Проклятый Коррадо! Не иначе как смылся домой, — пробурчал Коулмэн. — Ну и провались он пропадом! Без него обойдемся.

Коулмэн наклонился, отвязал коротенький трап и, спустившись по нему, неуклюже плюхнулся на корму лодки. Он собирался вести ее сам. Рэй отступил назад, пытаясь найти повод отказаться, но тут же понял, как это сейчас сложно и в то же время глупо — искать отговорку, чтобы спасти себе жизнь. Ему вдруг стало все равно, и он улыбнулся.

— Вы что, собираетесь сами вести? — спросил он у Коулмэна.

— Конечно. Я управляю ею целый день. Коррадо только приходит покататься вместе с нами. Он живет на Лидо, только не знаю, где именно. — Коулмэн выудил из кармана ключи. — Давай, поехали.

«Ладно, с ним я справлюсь», — подумал Рэй. Он не сомневался, что Коулмэну вряд ли удастся захватить его врасплох во второй раз. Если Коулмэн предпримет такую попытку, он просто навешает ему хорошенько. Короче говоря, отступать сейчас было бы вопиющей трусостью, и Коулмэн только порадовался бы. Рэй забрался в лодку. Борта лодки в кормовой части были окантованы медными поручнями, панель управления располагалась в крытой кабине.

Коулмэн завел мотор и осторожно дал задний ход. Когда лодка развернулась, он набрал скорость. Шум мотора неприятно резал уши. Рэй поднял воротник и застегнул пальто на верхнюю пуговицу.

— Я возьму курс на канал Джудекка. Высажу тебя где-нибудь на Дзаттере! — прокричал ему Коулмэн.

— Можно на Скьявони! — крикнул ему в ответ Рэй. Он сидел на низеньком сиденье на корме. Это был, конечно, быстрый транспорт, но уж очень холодный. Рэй перебрался в кабину, чтобы спрятаться от ветра. Коулмэн оторвался от управления и повернулся к нему.

— Подержи руль, — сказал он, указывая в сторону мотора.

Кивнув, Рэй подошел, держась за поручни, чтобы сохранить равновесие. Лодку мотало из стороны в сторону. Боясь налететь в темноте на буйки или другую лодку, Рэй пристально вглядывался вперед. Коулмэн отвернулся и наклонился, чтобы зажечь сигару. Держась за крышу кабины, Рэй собрался снова забраться внутрь, но Коулмэн вдруг подошел к нему и, не вынимая сигары изо рта, изо всей силы ударил под дых. Рэй согнулся пополам, правой рукой хватаясь за хлипкие поручни. А Коулмэн тем временем нанес ему мощный удар кулаком в лицо и сразу же ногой в грудь. Правая рука Рэя неуклюже вывернулась и разжалась под весом навалившегося на нее тела. Рэй почувствовал, как летит за борт.

Секунда — и он ощутил себя в воде. Его изо всех сил тянуло вниз, он барахтался, пытаясь удержаться на поверхности, а тем временем лодка была уже за много ярдов отсюда, жужжание ее мотора постепенно стихало в залитых водой ушах Рэя. Ботинки и пальто неумолимо тянули его в ледяную пучину. Вода обжигала, и он уже чувствовал, как немеет тело. Рэй проклинал самого себя: «Так тебе и надо, безмозглый осел!» В животном порыве борьбы за жизнь, пытаясь удержаться на плаву, он отчаянно хватал ртом воздух. Рэй попытался содрать с себя ботинки, но это невозможно было сделать, не уйдя с головой под воду. Тогда он сосредоточил все силы на том, чтобы удержаться на поверхности. Вода вела себя жестоко и неумолимо, словно приняла сторону Коулмэна. Вокруг не было ни одной лодки. Венеция казалась отсюда еще дальше, чем с лодки, но остров Лидо на самом деле был еще дальше, Рэй это знал точно. В одном ухе внезапно что-то чпокнуло, и оно прочистилось от воды — Рэй услышал слабый звон. Это был колокольчик на бакене. Первые несколько секунд он не мог определить, с какой стороны доносится звук, но ему показалось, что слева, со стороны Венеции, и он стал напряженно всматриваться туда, в надежде увидеть огонек бакена. Движения, которые он умудрялся производить, никак нельзя было назвать плаванием, это было просто какое-то беспомощное барахтанье, но даже это он делал с величайшей осторожностью, боясь исчерпать последние силы. Он был хорошим пловцом, всего лишь хорошим, но в одежде и в ледяной воде пловец из него получился неважный.

— Помогите! — из последних сил крикнул он. И по-итальянски: — Aiuto!

Колокольчик зазвенел ближе, но силы его уменьшались куда быстрее, чем приближался звук. Рэй решил передохнуть, опасаясь, что усилится судорога, которую он чувствовал в правой икре, хотя еще мог шевелить ногой. Наконец, гораздо быстрее, чем ожидал, он увидел бакен, на котором не было фонаря. Ветер относил звук колокольчика в противоположную сторону, и Рэй надеялся, что течение поможет ему. Он сейчас едва шевелил конечностями, стараясь держаться на плаву и потихоньку продвигаясь вперед.

Бакен возник впереди, словно огромная застывшая капля, наполовину ушедшая под воду. Рэй не нашел за что ухватиться, только на самой верхушке была решетка из сплетенных металлических прутьев, защищающая колокольчик, но она находилась слишком высоко, чтобы до нее дотянуться. Рэй коснулся жирной, скользкой поверхности бакена кончиками пальцев, потом ладонью. У него ушло много сил на то, чтобы обхватить его обеими руками, зато это существенно прибавило ему моральных сил. «Лодки и катера стараются обходить бакен стороной», — подумал Рэй с мрачным сарказмом. Он попытался нащупать ногами опору, но ему это не удалось. Вода доходила ему до горла. До металлических прутьев ему не хватало сантиметров тридцать. Прижавшись одной рукой к накренившемуся бакену, другой он кое-как развязал галстук и попытался накинуть его на решетку. Прутья торчали вверх, но бакен все время мотало то в одну, то в другую сторону. Рэй заплыл с другой стороны. С четвертой или пятой попытки ему удалось забросить галстук. Соединив концы, он ухватился за него, и галстук выдержал. Повиснув на нем, поддерживаемый водой Рэй попытался ухватиться за металлические прутья, но промахнулся. Боясь порвать галстук, он ослабил его натяжение и, подождав несколько секунд, чтобы перевести дыхание, предпринял следующую попытку. Упираясь коленями в бакен, он наконец кое-как ухватился за прутья и вскарабкался на него.

Теперь ему предстояла проверка на выносливость — как долго он сможет выдержать холод, пока не ослабеет, не замерзнет, не впадет в сон, или что там обычно делают люди в подобных ситуациях. Но теперь он, по крайней мере, находился не в воде, и отсюда легче было увидеть какое-нибудь судно.

И он его увидел — движущуюся в четверти мили отсюда лодку с мотором на корме, походившую на грузовую баржу.

— На помощь! На помощь! Помогите! — крикнул Рэй по-итальянски.

Лодка не изменила курса. Рэй закричал снова, но было ясно, что тот, кто был на ее борту, не слышал его.

Рэй начал падать духом, так как чувствовал, что это единственная лодка, которой суждено было пройти мимо него. Кроме того, у него появилось какое-то странное чувство, будто ему все безразлично, во всяком случае, более безразлично, чем пять минут назад, когда он еще находился в воде. Но он прекрасно понимал, что и сейчас находится в такой же смертельной опасности. Идея снять пальто и как-то привязать себя им к металлическим прутьям была почти неосуществима. А удалявшаяся баржа тем временем явно демонстрировала ему бесстыдный (откуда у баржи возьмется стыд?) и вопиющий отказ в праве на жизнь. Буквально за несколько секунд на Рэя напала сонливость. Он наклонил голову против ветра и еще крепче сжал руками прутья. Пронизываемые холодом уши разрывались от боли, уже не улавливая звука колокольчика.

Снова подняв голову и оглядевшись вокруг, Рэй увидел вдалеке слева какой-то прыгающий огонек, который тут же исчез. Рэй не сводил глаз с того места, и огонек появился снова.

Собрав все силы, Рэй крикнул:

— Э-эй! Кто там?!

Ответа не последовало, но, по крайней мере, он не слышал шума мотора, и у него появилась слабая надежда, что его могут услышать. А может, это такой же бакен, только с фонарем вместо колокольчика? Вдалеке, на большом расстоянии от огонька, в сторону Лидо двигалось что-то вроде вапоретто, но докричаться до него было невозможно, словно их разделяли тысячи миль.

— Э-эй! Кто там?! На помощь! Soccorso![5] — крикнул Рэй в сторону огонька и заметил, что тот начал двигаться. Неосвещенный бакен Рэя мотался из стороны в сторону, звеня колокольчиком и предостерегая лодки. Рэй не мог определить, в какую сторону движется огонек — к нему или, наоборот, от него. — Soccorso! — снова крикнул он, почувствовав, что содрал горло.

— Ау-у! — послышался в ответ голос со стороны огонька — это был типичный оклик гондольера. — Э-ге-гей! Кто здесь?

Рэй не знал, как назвать бакен по-итальянски.

— Колокольчик! Sulla campana! Veni, per favore! Пожалуйста, на помощь!

— La campana! — донесся издалека подтверждающий оклик.

Рэй понял, что спасен. Руки его едва не разжались от ужасной усталости. Чтобы не расслабляться, наблюдая за медленным приближением лодки, Рэй опустил голову. На это могло уйти еще минут десять.

— Ау-у! — Этот звук казался таким же естественным, как кошачье мяуканье, как уханье совы или ржание лошади.

Рэй услышал всплеск — быть может, гондольер сильно зачерпнул веслом.

— Сюда! Qua! — позвал Рэй ослабшим хриплым голосом.

— Vengo! Vengo![6] — где-то совсем близко послышался в ответ низкий голос.

Вглядываясь в темноту, Рэй наконец увидел в свете фонаря человека — стоя на корме качающейся лодки, он ловко работал веслом.

— Эй! Что случилось? Вы что, упали за борт?

Слова эти были сказаны на таком диалекте, что Рэй едва разобрал их.

— Меня столкнули. — Рэй уже заранее придумал эту версию — что его в шутку столкнули друзья. Но сейчас у него не было сил говорить. Шевеля онемевшими ногами, он спрыгнул с бакена, и сильные руки итальянца втащили его на борт гондолы. Рэй беспомощно растянулся на ее днище, с удовольствием ощутив под собой долгожданную твердь.

Итальянец склонился над ним, бормоча имена святителей.

— Вас столкнули?! И как долго вы пробыли в воде?

Зубы у Рэя стучали, и почти фальцетом он только и смог выдавить:

— Минут десять… Очень холодно.

— Ах да! Uno momento! — Итальянец ловко перешагнул через Рэя, открыл ящик, расположенный на носу гондолы, и проворно извлек оттуда одеяло и бутылку. — Вот, выпейте. Это коньяк.

Рэй прильнул ртом к бутылке и сделал глоток, сразу же почувствовав рвотный позыв — в бутылке был плохой и к тому же разбавленный бренди. Но Рэй все же проглотил его.

— Давайте-ка туда, вовнутрь, — сказал итальянец, видя, что Рэй не способен пошевельнуться, взял у него бутылку, заткнул ее пробкой, положил на пол и, ухватив Рэя под мышки, втащил в крытую часть гондолы и уложил на двухместное сиденье. Обмякший и беспомощный, Рэй лежал на скамье, совсем не чувствуя своей правой руки. Судя по всему, она была напрочь отморожена.

— Санта-Мария! Это что же за друзья такие?! И что за шутки ночью, да в такой холод! — Итальянец снова протянул Рэю бутылку и укутал его одеялом. — Куда вам нужно? На пьяцца Сан-Марко? Вы остановились в отеле?

— На Сан-Марко, — ответил Рэй машинально, не способный ни о чем думать в эту минуту.

— Вы остановились в отеле?

Рэй не ответил.

Проворный и гибкий итальянец, одетый во все черное, на мгновение заглянул в низенький дверной проем крытой части гондолы, потом снова перебрался на корму. Весло ударяло по воде, и Рэй начал понимать, что лодка движется вперед. Он вытер лицо и волосы уголком одеяла. По мере того как силы возвращались к нему, ему становилось все холоднее. «Надо бы сказать итальянцу, что мне нужна «Академия», — подумал он. С другой стороны, Сан-Марко ближе, там можно найти бар или погреться в теплом фойе какого-нибудь отеля. Путь им пересек вапоретто, его освещенный салон, в котором уютно расположились пассажиры, казался Рэю хорошо растопленной печкой.

— В каком отеле вы остановились? Давайте я отвезу вас туда, — предложил итальянец.

«Надо будет хорошенько отблагодарить его», — подумал Рэй, пытаясь занемевшей рукой расстегнуть пуговицы пальто. Это ему не удалось, но, кажется, бумажник был на месте.

— Это неподалеку от Сан-Марко, — сказал он. — Думаю, я смогу дойти сам. Спасибо.

Гондола плавно рассекала водную зыбь. Ветер хлестал по бокам кабины, в которой укрывался Рэй. Наверное, еще никому не приходилось кататься на гондоле при столь неромантических обстоятельствах, подумалось ему. Он кое-как выжал полы пальто, потом штанины брюк. Впереди виднелась Сан-Марко. Они держали курс на Пьяцетту, между Дворцом дожей и высившейся поодаль колокольней.

— Простите, что намочил вам тут все, — сказал Рэй итальянцу.

— Э-э, пустяки! «Розита» ведь не пассажирская лодка. Во всяком случае, не сейчас. Зимой на ней перевозят масло и овощи. Это выгодней, чем туристы, которых сейчас почти нет.

Рэй с трудом понимал, что говорит гондольер.

— Вы заканчиваете… — хрипло начал он, — заканчиваете работу так поздно?

Итальянец рассмеялся:

— Нет. Наоборот, начинаю. Я приплываю к железнодорожной станции, там сплю немного прямо в лодке, а в половине шестого или в шесть мы начинаем работу.

Рэй притопнул ногами, проверяя, вернулась ли в них сила. Может, ему все-таки удастся дойти пешком от Сан-Марко до отеля «Луна»?

— А ваши друзья большие шутники. Тоже американцы?

— Да, — сказал Рэй. Берег был уже совсем близко, и он попросил: — Высадите меня где-нибудь здесь. Я вам очень благодарен. Вы спасли мне жизнь.

— Не я, так кто-нибудь другой подобрал бы вас, — сказал итальянец и прибавил: — Вам нужно обязательно принять горячую ванну и хорошенько прогреться коньяком, иначе…

Дальше Рэй не разобрал, но догадался, что имел в виду итальянец, — что если он не последует этому совету, он может попросту умереть.

Золоченый нос гондолы уткнулся наконец в причал. Итальянец развернул ее боком, к лестнице. Рэй встал, покачиваясь на нетвердых ногах, потом опустился на четвереньки и ухватился руками за каменные ступеньки. «Вот уж зрелище так зрелище!» — подумал он, представив, как все это выглядит со стороны.

Итальянец добродушно рассмеялся:

— Все в порядке? Может, мне проводить вас?

Рэй взобрался на твердую ступеньку.

— Нет, спасибо. Я бесконечно вам благодарен. — Расстегнув пуговицы пальто, он вынул бумажник. Из двадцати бумажек, сложенных пополам, он вытянул что-то около половины и протянул деньги лодочнику. — Вот, это еще на одну бутылку коньяку. Огромное вам спасибо.

— Ah, signor, е troppo![7] Не стоит благодарности! — Он рассмеялся, как бы отмахиваясь, однако деньги принял.

— Это лишь скромный знак благодарности. Addio[8].

— Addio, signor. — Он крепко пожал Рэю руку. — Желаю вам здоровья.

Рэй повернулся и пошел, заметив, как остановились двое прохожих, провожая его взглядом. Рэй не обращал на них внимания, а медленно брел своей дорогой, дрожа от холода и время от времени встряхивая штанинами, чтобы они не прилипали к ногам. На Сан-Марко только в двух или трех заведениях горел свет, но они пока были закрыты. Рэй повернул направо, направляясь к отелю «Луна», но потом вспомнил, что в «Луне» слишком большое фойе — там он наверняка привлечет к себе внимание, начнутся расспросы. Неожиданно он набрел на небольшое кафе. Там был бар. Подойдя к стойке, Рэй заказал себе капуччино и коньяк. Парень за стойкой налил ему «Сток», который Рэй терпеть не мог, но сейчас он находился не в том состоянии, чтобы протестовать. В ожидании кофе он вспомнил о Коулмэпе, и его охватил приступ ярости — словно смертельная опасность, угрожавшая ему весь последний час, на время притупила все остальные эмоции. Состояние это длилось всего несколько секунд, и очень скоро ощущение злости притупилось. Рэй обхватил руками горячую чашку. Парень за стойкой время от времени поглядывал на него. Рэй поправил воротник. Пальто было новое, из водонепроницаемой ткани и постепенно начинало приобретать приличный вид. Оставались мокрыми ботинки и брюки — они выглядели ужасно. Рэй решил снять номер в каком-нибудь небольшом отеле неподалеку, где у него не стали бы спрашивать паспорт, оставшийся в «Сегузо». Он заказал еще коньяк и капуччино, купил сигареты и спички, посидел еще немного, расплатился и ушел.

В узеньком переулке он увидел что-то вроде отеля. На светящейся голубой вывеске значилось: «Альберго интернационале». Отделка фойе была выполнена в псевдовенецианском стиле. Внизу, в баре, беседовали двое итальянцев.

— Что желаете, сэр? — спросил подошедший к стойке бармен в белой курточке.

— Комнату на одну ночь.

— С ванной, сэр?

— Да. Горячая вода есть?

— О да, сэр.

И через несколько минут Рэй, не отягощенный багажом, был уже в небольшой комнатке. Как это сказал бармен? «Управляющий запер бумаги в столе, так что вы можете зарегистрироваться завтра утром». Он выдал Рэю карточку, которую постояльцы должны были заполнять для полиции. В ванной Рэй открыл горячий кран, заполнил ванну, разделся и погрузился в воду. Вскоре его одолела сонливая слабость, тогда он выбрался из воды и кое-как вытерся крошечным полотенцем. Здесь же, на перекладине, висело и большое банное, но у Рэя не было сил с ним возиться. Он старательно развесил одежду и забрался под простыни. Горло уже болело, и Рэй не представлял, чем все это кончится.

Утром он проснулся, сел на постели и протер глаза, вспоминая, где находится. Он, оказывается, уснул с включенным светом и теперь погасил его. Воспаленное горло саднило, голова кружилась. Рэю стало страшно, и не только потому, что он боялся получить воспаление легких. Его охватил какой-то смутный, безотчетный страх. Он взглянул на свои водонепроницаемые часы — они не остановились и показывали девять двадцать. Брюки так и не высохли. В голове у него созрел небольшой план, такой примитивный, что Рэй не мог не подивиться собственному слабоумию — он закажет себе завтрак, попросит выгладить его одежду, а сам тем временем поспит. Он надел пальто, у которого влажной оставалась только подкладка, и сделал по телефону заказы. Наткнувшись на какую-то выпуклую неровность пальто, он вдруг вспомнил, что во внутреннем кармане оставалась чековая книжка туриста. Вот счастье, что он не вытащил ее в свое время, эту чековую книжку на целых две тысячи! Каждый чек достоинством в сто долларов. Рэй вспомнил, что в пенсионе у него осталась еще одна книжка, на несколько сотен долларов. Он разгладил страницы, в свое время заполненные водостойкими чернилами. Подписи остались невредимыми, но разъединить страницы было невозможно. Рэй положил книжку на батарею.

Вскоре ему принесли завтрак. Рэй отдал горничной мокрый костюм и рубашку.

Позавтракав, Рэй заполнил карточку, подписавшись чужим именем и указав вымышленные паспортные данные.

Проснулся он в одиннадцать, когда принесли костюм. Повесив его в шкаф, он снова лег в постель, решив поспать примерно до часу, а потом сходить куда-нибудь пообедать. В четверть первого он встал и оделся. Галстука и бритвы у него не оказалось, но это было не самое страшное. Рэй стоял у окна, задумчиво глядя на черепичные крыши, верхушки деревьев и виноградники в палисадниках — типичный для Италии пейзаж, и его снова охватил безотчетный, парализующий страх, какое-то чувство беспомощности и поражения. Словно наяву ему послышался голос: «Ты должен быть мертв. Тогда как же получилось, что ты жив?» Рэй поежился. Коулмэн наверняка думает, что он мертв, и при этом даже не удосужился убедиться в этом. «А все потому, что он считает тебя ничтожеством и ты просто ничего не значишь для него». Рэй задумался над тем, что же делать дальше. Нужно оплатить здесь счет и, не возвращаясь в «Сегузо», посмотреть, что будет делать Коулмэн. Решение это, как ни странно, принесло Рэю облегчение.

Внизу он попросил счет и, представившись неким Томпсоном, заплатил за восемьдесят четвертый номер четыре тысячи шестьсот шестьдесят лир. Паспорт у него не спросили. Рэй вышел из отеля на улицу и тут же поймал себя на мысли, что совсем не хочет встречаться с Коулмэном, Инес или Антонио. Он шел крадучись, внимательно вглядываясь в лица прохожих, чем сразу же привлек к себе несколько любопытных взоров, и вынужден был прекратить это. Магазины закрывались на дневной перерыв, но Рэй все-таки успел в один. Он купил бледно-голубую рубашку и синий в красную полосочку галстук и сразу же надел их в примерочной кабинке.

Очень осторожно он вышел на улицу, где располагался отель «Бауэр-Грюнвальд», и сразу же повернул от него влево. Он не встретил ни Коулмэна, ни Инес, только бесконечные прохожие, не обращавшие на него никакого внимания, попадались ему навстречу. Рэй завернул в тратторию под названием «Читта ди Витторио», местечко слишком скромное для Инес и Коулмэна, но он на всякий случай огляделся по сторонам, заходя туда. Купив газету, он неторопливо и более чем плотно пообедал — даже не доел, что было на тарелке. Щеки его разгорелись, и, к сожалению, он вынужден был признать, что заболевает. По идее, ему следовало бы посетить врача, чтобы тот сделал ему укол пенициллина. Но что сказать? Как объяснить? «Вчера вечером я упал в воду и…»

Рэй все-таки зашел к доктору в пыльное обшарпанное здание, что за Часовой башней на Калле Фьюбера. Доктор измерил ему температуру, определив жар, однако укол делать не стал, а дал ему целую пачку каких-то белых таблеток и велел идти домой и ложиться в постель.

День стоял пасмурный, но дождя не было. Рэй зашел в ателье починить пальто. Странным было все же переплетение человеческих судеб, когда такая простая вещь, как пальто, соединила его и Коулмэна, словно мост через реку. Но, как бы то ни было, дыры были зашиты, пальто выглядело как новое, и Рэй спокойно надел его. Он зашел в бар выпить чашку кофе и выкурить сигарету. Приближалась ночь, и пора было что-то решать. Он достал две таблетки и, запив водой, проглотил. В памяти почему-то всплыла картина из детства — это было в Париже. Тогда ему, заболевшему мальчишке, помнится, дали огромную пилюлю, и он спросил доктора по-французски: «Почему эти пилюли такие большие?» — «Чтобы медсестры не роняли их», — ответил тот. Рэю тогда показалось ужасно неприятным, что перед тем, как попасть к нему в горло, пилюли побывали в чьих-то пальцах. Сегодняшний доктор прописал ему по шесть таблеток в день.

За чашкой ароматного, бодрящего кофе Рэй почувствовал прилив сил, в голове кружились всевозможные идеи, правда, ни одна из них не казалась ему осуществимой. Он мог бы познакомиться с девушкой, рассказать ей душераздирающую историю, та пригласила бы его к себе домой и позволила остаться, в особенности если бы он дал ей денег. Или он мог бы познакомиться с какими-нибудь американцами и тоже наплести им что-нибудь, например, что он скрывается от подружки, которая разыскивает его по всем отелям Венеции. Но тут же Рэй понял, как трудно найти американцев, которые имели бы квартиру в Венеции да к тому же оказались бы настолько богемными, чтобы приютить у себя незнакомого человека.

Рэй попытался придать своим мыслям хоть сколько-нибудь логичный ход, но снова, уже в третий раз, на ум ему приходила девушка с персиково-нежной кожей. Миловидная, прелестная… Он рассказал бы ей вполне пристойную, но волнующую историю. Лучше всего, конечно, ближе к правде. И мог бы задать ей вполне приличный вопрос — не знает ли она каких-нибудь людей, которые приютили бы его у себя в доме на несколько дней, разумеется за определенную плату? В частном доме у него не спросили бы паспорт — местные жители зачастую скрывают от властей сведения о дополнительных доходах.

Рэй вышел из бара, решив поискать парикмахерскую. В парикмахерской, где, развалясь на скамье, лежал десятилетний мальчишка с приемником, из которого доносились звуки американского джаза, Рэй попросил мастера оставить только небольшие усики и короткую бородку. Он вовсе не ставил целью изменить внешность, да борода в этом и не помогла бы, просто у него возникла потребность в новом имидже. На Мальорке за несколько месяцев он отрастил густую бородищу, и Пэгги она поначалу очень понравилась, но потом Пэгги почему-то переменила мнение, и он сбрил бороду почти начисто. В огромном зеркале, занимавшем полстены, за двойным рядом бутылочек с лосьонами и шампунями Рэй увидел свое отражение. Его буквально поразил устремленный в одну точку, горящий, безумный взгляд.

У него были густые темные брови, крупный, правильный рот и полные губы. Нос прямой, крупнее, чем у его красавицы матери. Каштановые с рыжинкой волосы достались ему не от родителей — точно такой же оттенок был у брата матери Рэйбурна, в честь которого и назвали Рэя, так что, всякий раз получая письмо на имя Рэймонда Гаррета, он уже заранее знал, что пишет ему человек малознакомый. От отца, в юности трудившегося простым рабочим на нефтяной скважине, а впоследствии ставшего миллионером и владельцем собственной нефтяной компании, он унаследовал широкоскулость. В общем, это был чисто американский тип лица, не лишенный красоты, но слегка подпорченный постоянным выражением осмотрительности и сомнения, чтобы не сказать откровенной нерешительности.

Рэю не нравилась его внешность, держался он чуть наклонившись вперед, словно прислушиваясь к чьим-то тихим словам или готовясь отвесить раболепно низкий поклон. Он как будто постоянно чувствовал за собой какую-то вину и прекрасно знал, что легкость, с которой ему все доставалось в жизни, связана исключительно с родительскими деньгами. Брать деньги у родителей по-прежнему считалось не по-американски. Друзья Рэя, в большинстве своем тоже художники, в основном жили небогато, и ему иногда хотелось помочь им деньгами, но он удерживался — не мог себе позволить пускать пыль в глаза. Обычно каждый платил за себя, за исключением тех случаев, когда он угощал, с удовольствием произнося: «Плачу я». Его не покидало грустное ощущение, что он находится в стороне от гущи событий, живет не на полную катушку, и причина заключалась в отсутствии необходимости работать. Оплачивая на равных счет с кем-нибудь из друзей, он, возможно, делал это слишком подчеркнуто.

Сидя в кресле парикмахерской, Рэй снова вспомнил эпизод из детства, особенно запечатлевшийся в памяти и возникавший перед его мысленным взором по меньшей мере дважды в год. Когда ему было девять или десять лет, он зашел в гости к школьному приятелю, жившему в многоквартирном доме. Он узнал, что квартира не принадлежит родителям одноклассника и они только снимают ее, а раньше ее занимали другие люди. Вечером дома он рассказал об этом отцу и спросил: «А наш дом всегда принадлежал нам?» — «Конечно. Я сам построил его», — ответил отец. Рэй тогда понял эти слова буквально, подумав, что отец построил дом собственными руками. Тогда он почувствовал себя каким-то особенным, не таким, как все, и ему тоже захотелось жить в доме или квартире, где до этого жили другие люди. Ему казалось, он поступает не по-товарищески, живя с родителями в собственном доме. Квартира, где жил одноклассник, хотя и имела несколько запущенный вид, выглядела все же довольно прилично. С тех пор прошло много лет, но и теперь при виде обычных многоквартирных домов Рэй вспоминал этот эпизод, и его снова беспокоила мысль: люди испокон века ютятся слоями друг над другом, а его семья всегда имела пусть небольшой, но зато собственный участок поверхности, и Рэю было неведомо обычное для людей стремление обосноваться на земле и закрепить за собой право на ее владение.

В двадцать лет, во время учебы в Принстопе, Рэй заключил помолвку с девушкой из Сент-Луиса, которую знал с восемнадцати лет. Он искренне полагал, что любит ее, но так и не понял, как дело дошло до помолвки. Разумеется, он сделал ей предложение, и родители с обеих сторон одобрили его. Год спустя, перед самым окончанием, Рэй вдруг понял, что не любит ее, и разорвал помолвку. Опыт этот печально сказался на его состоянии. Он едва сдал экзамены и чувствовал себя подлецом, считая, что нанес ей непоправимую травму и разрушил жизнь. Но, узнав, что она вышла замуж, он почувствовал себя счастливейшим из людей. Родители его не имели и малейшего представления о том, что ему довелось пережить за этот последний год, хотя они всегда живо интересовались его учебой и знакомствами.

Он вслушивался в звуки джаза с большим удовольствием. Ни толстяк парикмахер, колдовавший сейчас над его головой, ни двое других мастеров, ни клиенты в креслах, казалось, не обращали внимания на эту музыку, и Рэй вдруг понял, что любое его желание в жизни могло быть осуществимо. Теоретически, конечно. Он понял, что ему никогда не хватало смелости на осуществление своих желаний. Виной всему была его природная робость, делавшая его не похожим на отца, чье слово всегда считалось законом. Рэю всегда хотелось стушеваться, отодвинуться на задний план, собеседник он был неинтересный, говорил невнятно, запинаясь. К деньгам он питал отвращение. Но имелось множество способов от них избавиться, и Рэй охотно пользовался этим. Он оказывал финансовую поддержку кое-кому из нью-йоркских художников и делал пожертвования (едва ли идущие в сравнение с пожертвованиями миллионеров — Рэй к тому времени еще не вступил в право владения отцовскими деньгами) в пользу пришедших в упадок английских церквей, комитетов по спасению итальянских и австрийских горных деревень, пострадавших от оползней, или международных организаций по оздоровлению межрасовых отношений. Тратил он много, но деньги на счете не убавлялись, несмотря на то что пять тысяч долларов было снято на оплату машины и десять — на катер, который они с Пэгги купили на Мальорке.

Выйдя из парикмахерской, он побрел в сторону кафе-бара на Кампо Манин. Было пять, и уже темнело. Девушка из кафе, должно быть, уже закончила работу, если начала так рано утром.

За стойкой ее действительно не оказалось. Рэй огорчился. Он заказал у мальчишки капуччино, хотя вовсе не хотел пить, и подумал, не спросить ли у того насчет комнаты. Итальянцы охотно оказывают помощь в подобных вопросах, да и мальчик показался Рэю доброжелательным, но он все же не рискнул. Но тут появилась сама девушка в голубом передничке. Что-то словно осенило Рэя, когда он встретился с ней глазами.

— Buona sera, — улыбнулась она ему и принялась обслуживать двоих мужчин, только что вошедших в бар и заказавших красного вина.

Ему следовало бы заговорить поскорее, пока не начал прибывать народ, подумал Рэй. Дождавшись, когда она снова оказалась рядом, он, лихорадочно подбирая слова, начал по-итальянски:

— Простите. Вы не знаете, где бы тут можно было снять комнату? Желательно по соседству.

— Комнату? — Ее серые глаза округлились от удивления, она задумалась. — Может быть, у моей соседки, синьоры Кальюоли… Ларго Сан-Себастьяно. — И она махнула куда-то рукой.

Рэй спросил:

— А не могли бы вы назвать номер дома?

Девушка покачала головой:

— Номер трудно запомнить, да и таблички нет на дверях. Если хотите, я могу проводить вас после работы. Я заканчиваю в шесть. Подождете?

Часы показывали семнадцать минут шестого. Рэй допил кофе и расплатился, оставив чаевые на блюдечке. Потом, кивнув девушке, сказал: «Я вернусь в шесть» — и вышел на улицу.

У синьоры Кальюоли могло не оказаться свободной комнаты, а другого места девушка могла и не знать, но Рэй почувствовал себя свободным и беззаботным. Он вернулся в бар ровно в шесть.

Надев черное пальто, девушка улыбнулась и махнула ему рукой. Из кухни появился дюжий молодец в белой куртке — должно быть, заступил в вечернюю смену. Она что-то сказала ему и тоже улыбнулась, потом посмотрела на Рэя:

— Это недалеко, пешком четыре минуты.

Рэй кивнул и хотел было из вежливости назвать свое имя, но тут же спохватился и решил, что лучше представиться вымышленным.

— Меня зовут Филипп. Филиппо, — сказал он и прибавил: — Гордон.

— А меня Элизабетта.

— Piacere.

— На сколько дней вам нужна комната? — спросила девушка, быстро шагая по улице.

— На три-четыре. Или, скажем, на неделю. Если синьора не будет возражать.

Они завернули за угол, и на них вдруг обрушился такой мощный порыв ветра, что Рэю пришлось согнуться. Внезапно девушка остановилась и нажала кнопку звонка у двери, выходившей прямо на улицу. Рэй осмотрелся, вокруг пятиэтажного дома не было ни одного канала.

— Кто там? — раздался голос откуда-то сверху, вероятно из окна.

— Элизабетта. — Далее последовали объяснения, которых Рэй не смог разобрать.

Заскрежетал засов, и дверь открылась. На пороге их встретила женщина в черном. Она пригласила Рэя подняться и осмотреть комнату. Девушка поднялась вместе с ними, разговаривая о чем-то с хозяйкой.

Квадратная, средних размеров комната, довольно чистая, не изобиловала мебелью — не слишком ровная, полутораспальная кровать с ярким цветастым покрывалом, высокий гардероб, картины на стенах.

— Вы поняли? Восемьсот лир в день, включая завтрак, — сказала Элизабетта.

— Отлично. Я согласен, — сказал Рэй, обращаясь к синьоре Кальюоли.

Она улыбнулась, и вокруг рта у нее разбежались глубокие дружелюбные морщинки.

— Ванная внизу, на первом этаже, — сказала она. — Туалет на один этаж выше.

— Grazie.

— Подходит? — улыбнулась Элизабетта.

Рэю захотелось обнять ее.

— Огромное спасибо, — сказал он по-английски и добавил: — Grazie tanto[9].

— Ваш чемодан? — спросила синьора Кальюоли.

— Я привезу его завтра, — небрежно сообщил Рэй и вытащил бумажник. — Вот, это за пять ночей, — сказал он, протягивая хозяйке пятитысячную купюру. — Простите, что нет мелких.

Синьора взяла банкнот.

— Спасибо, сэр. С меня тысяча лир, — сказала она и вышла.

Рэй пропустил девушку, они вышли из комнаты и спустились вниз. Рэю захотелось пригласить ее поужинать, но он подумал, что лучше этого не делать. Синьора Кальюоли ждала их внизу, приготовив сдачу.

— Спасибо, синьор Гордон. Вы уходите?

— Ненадолго.

— У нас всегда кто-нибудь есть дома, так что ключ вам не понадобится.

Но Рэй уже не слушал — словно какая-то пелена отделила его от остального мира. Он вдруг почувствовал прилив энергии и оптимизма и, когда они вышли на улицу, сказал:

— Я хотел бы проводить вас.

— А мы уже пришли, — ответила девушка, взявшись за ручку соседней двери.

— Тогда еще раз спасибо за то, что нашли для меня комнату.

Рэй сделал шаг назад и улыбнулся:

— До свидания, синьора Элизабетта.

— До свидания, — с улыбкой ответила она, вставляя ключ в замок.

Рэй вернулся в свое новое жилище и прилег, намереваясь немного отдохнуть, но уснул и проспал до половины восьмого. Ему снилось землетрясение и будто бы он вместе с другими школьниками плывет по какому-то каналу, чтобы выбраться на берег. Потом ему приснились две девочки, сидевшие свесив ноги на высокой стене, и он разговаривал с ними, стоя по колено в жидкой грязи. Он все пытался докричаться до них, но они игнорировали его. Разрушенные, исковерканные обломки зданий преследовали его на протяжении всего сна. Проснувшись, он принял еще две таблетки. Жар не унимался. Он решил, что следует где-то пообедать и только тогда снова залечь в постель. «А перед обедом можно бы принять чего-нибудь крепенького», — подумал Рэй. Он оделся и вышел на улицу. Выпив в баре двойную порцию виски, он направился к «Граспо ди Уа». Путь до ресторана утомил его, и Рэй решил, что вернуться может на вапоретто.

В «Граспо ди Уа» благодатная атмосфера тепла и уюта сразу же окутала его, но, подняв глаза, он увидел перед собой, чуть правее, Коулмэна, громко смеявшегося и что-то говорившего Инес, сидевшей к Рэю спиной. Рэй, словно загипнотизированный, не мог оторвать от него взгляда.

— Сколько вас, сэр? — спросил подошедший метрдотель.

— Нет-нет. Спасибо, — ответил Рэй и вышел на улицу.

Автоматически он побрел в обратном направлении, потом передумал и повернул в сторону моста Риальто, надеясь сесть там на вапоретто. «А Инес тоже смеялась, — подумал он. — Интересно, что она думает? И что думает Коулмэн — что он мертв? Звонил ли Коулмэн в «Сегузо»? Тайком от Инес или нет? Скорее всего, не звонил. А в «Сегузо», наверное, соберут мой чемодан и перенесут куда-нибудь вниз. Быть может, обратятся в полицию или в американское консульство. Но с этим вряд ли будут спешить. Наверняка уже бывали случаи, когда недисциплинированные постояльцы-туристы уезжали внезапно, а потом забирали багаж по почте».

Коулмэн смеялся! Нет, конечно, он ничего не сказал Инес, кроме того, что они расстались на причале Дзаттере. А если Инес удивило, что Рэй наутро не перезвонил, Коулмэн мог сказать ей что-нибудь вроде: «Должно быть, уехал в Париж. И с какой стати ему перед нами отчитываться?» Разумеется, Инес может помнить, что взяла с него обещание позвонить в случае отъезда. Но что это меняет?

Рэй внезапно почувствовал слабость. Из носа текло. Он вернулся в дом на Ларго Сан-Себастьяно, его впустила некрасивая девочка-подросток, которой он прежде не видел. Поднявшись к себе, он принял еще пару таблеток и лег в постель.

Ему снился какой-то кошмар — огонь и розовые пляшущие тела, тонкие, стройные, бесполые. Проснулся он весь в поту и понял, что жар прошел. «Спасибо таблеткам», — подумал он, снова уронив голову на подушку и погрузившись в забытье.

Очнулся он от стука в дверь. На пороге стояла некрасивая девочка. Она принесла на подносе завтрак. Рэй накинул на голые плечи одеяло.

— Синьора спрашивает: вы больны?

— Спасибо, сейчас уже лучше, — хрипло ответил Рэй.

— Простудились?

— Да. Но сейчас мне лучше.

Девочка ушла.

Рэй выпил еще две таблетки, оставалось восемь. Он лежал, оберегая себя от каких бы то пи было мыслей, как оберегают больного, все еще находящегося на грани кризиса или даже жизни и смерти, и был счастлив, что ему полегчало. Сегодня он купит свитер, ботинки и чемодан, какой-нибудь красивый, если хватит денег. В бумажнике сейчас что-нибудь около семидесяти — восьмидесяти тысяч лир. Нужно будет подумать о том, как снять без паспорта деньги с чековой книжки туриста. А еще можно зайти в бар к Элизабетте и пригласить ее поужинать.

Он купил бритву, зубную пасту, щетку и пару ботинок и, придя домой, побрился. Было около часу дня. Он вышел и направился в сторону Кампо Манин. По дороге он встретил Элизабетту — должно быть, она шла домой обедать.

— Здравствуйте, — поприветствовал ее Рэй.

— Здравствуйте. — Она остановилась. — Я вижу, вам лучше.

— Да. Но откуда вы знаете?

Он пошел рядом с ней.

— Вчера вечером синьора Кальюоли заходила к нам в бар и сказала, что у вас больной вид и что вы рано легли.

— Да. Я сильно промерз пару дней назад. Очень сильно промерз.

— В Венеции можно замерзнуть, — заметила девушка и вдруг прибавила: — Извините, мне нужно купить хлеба. — И она скрылась в дверях хлебной лавки.

Когда она вышла, Рэй сказал:

— Я хотел пригласить вас поужинать сегодня вместе со мной. Я должен как-то отблагодарить вас.

Из-за ограниченного итальянского ему пришлось оборвать предложение на этой куцей фразе. Говорил он медленно, степенно, как старик, и вдруг почувствовал, что привлекательность девушки, еще такая неоспоримая минуту назад, куда-то исчезла. И все же он ждал от нее ответа.

— Спасибо, но сегодня я не могу. Сегодня у нас ужинает тетя, — беззаботно сказала девушка.

— Жаль. А завтра?

Она вдруг искоса посмотрела на него и лукаво улыбнулась:

— А знаете, я, пожалуй, смогу сегодня. Ведь тетя ужинает у нас каждую субботу.

— Замечательно! Когда? В восемь? В половине восьмого?

Они подошли к ее двери.

— В половине восьмого. Мне нельзя поздно возвращаться — дверь закрывают. До встречи.

Ровно в половине восьмого Рэй стоял на пороге в новой рубашке, галстуке и ботинках. Он уже заказал столик (на имя Гордона) в «Граспо ди Уа», подумав, что вряд ли Коулмэн и Инес будут ужинать там два вечера подряд.

Элизабетта встретила его на пороге в бледно-голубом платье. Этот цвет явно шел ей.

— Добрый вечер. Поднимитесь на минутку. Я уже скоро.

В столовой за накрытым столом с бокалами красного вина сидели родители Элизабетты и ее тетя. Тетя походила на отца, зато мать Элизабетты, улыбчивая блондинка, была очень похожа на дочь. Рэй заметил, что она внимательно изучает его.

К столу Рэя не пригласили, Элизабетта, напротив, поскорее надела пальто.

— Я живу здесь по соседству, у синьоры Кальюоли, — объяснил Рэй, обращаясь к матери Элизабетты, хотя понимал, что в этом нет необходимости.

— Вы здесь надолго?

— На несколько дней.

— Элизабетта, ты должна быть дома к одиннадцати, — сказал отец девушки.

— Разве я не знаю, что мне вставать с петухами? — ответила та.

— Где вы собираетесь ужинать? — спросила ее мать.

Рэй прочистил хриплое горло:

— В «Граспо ди Уа».

— А-а, очень хорошо, — заметила тетя.

— Да, думаю, не плохо, — сказал Рэй.

— Пойдем. — Элизабетта подошла к тете и чмокнула ее в щеку.

Элизабетте — фамилия ее была Стефано — ресторан понравился. Это Рэй сразу заметил, как только они вошли.

Коулмэна не было видно.

Рэй заказал виски, девушка — чинзано. На вид ей было лет двадцать пять. Рэй по-прежнему чувствовал себя неважно, все тело ломило, но он постарался скрыть свое состояние приветливыми манерами и разговором.

— Вы всегда жили в Венеции? — спросил он.

Элизабетта ответила, что она, как и ее мать, родилась в Венеции, а вот отец был родом из маленького городка к югу от Флоренции. Он служил управляющим в магазине кожаных товаров возле моста Риальто.

— А вы? Вы не полицейский агент? — в свою очередь спросила Элизабетта, смерив Рэя серьезным и внимательным взглядом.

— Бог ты мой! Нет, конечно! Вам, наверное, интересно, почему я не остановился в отеле? Я скажу вам почему. Дело в том, что я скрываюсь от одних своих друзей-американцев.

Она недоверчиво нахмурилась:

— И зачем же вы скрываетесь?

— Они хотят, чтобы я поехал с ними в Рим. Если я остановлюсь в отеле, они разыщут меня, потому что не поверили, когда я сказал, что уезжаю в Америку. Теперь вы поняли?

Слова эти прозвучали неубедительно, во многом из-за его примитивного итальянского. Было заметно, что девушка не верит ему и чувствует себя неловко. Он посмотрел на часы:

— Давайте вместе следить за временем. Ведь вам нужно вернуться к одиннадцати? Сейчас пять минут девятого.

Девушка мило улыбнулась:

— Ой, мои родители не такие уж и строгие.

У нее были красивые полные губы и крепкие белые зубы. Должно быть, она хороша в постели, подумал Рэй, гадая про себя, девственница она или нет. Он хотел было продолжить свою историю, но подошел официант. Когда он принял заказ, Рэй вернулся к разговору:

— Мои друзья — бывшие сокурсники. Это сугубо мужская, грубоватая компания. Когда я заявил, что не поеду с ними в Рим, они бросили меня в воду. Это было два дня назад. Вот почему я простужен.

— В воду?! Где же? — В глазах Элизабетты появилась тревога.

— В один из каналов. Я сразу же выбрался на берег, но было так холодно… Мне пришлось долго идти пешком до отеля, и я ужасно промерз. Я сказал друзьям, что уезжаю, и собрал чемодан, но…

— Они извинились?

— Ну, в некотором роде да. — Рэй улыбнулся. — Только я точно знаю: они не поверили, что я уезжаю. Я оставил свой чемодан на вокзале в камере хранения — так хорошо побыть свободным без вещей несколько дней.

Рассеявшееся было недоверие вернулось к девушке.

— Я не верю вам. Не верю ни одному слову.

— Почему?

— Чем вы занимаетесь в Америке?

— У меня картинная галерея, — ответил Рэй.

Элизабетта снова хихикнула.

— Вы говорите одну неправду за другой. — Она огляделась по сторонам и мягко добавила: — Я думаю, вы совершили что-то скверное и теперь прячетесь.

Рэй тоже огляделся по сторонам, думая увидеть Коулмэна.

— Мне кажется, вы хотите меня обидеть, — с улыбкой проговорил он, принимаясь за суп.

— Я так устала от Венеции, — со вздохом сказала она.

— Почему?

— А все одно и то же. Зимой холодно, летом полно туристов. И всегда вокруг одни и те же люди. Я имею в виду не туристов, а тех, кто рядом со мной. — Минуты две-три она продолжала в том же духе, с наивным, детским выражением на лице жалуясь на скуку.

Рэй вдруг понял, что она ужасно примитивна, но вежливо слушал. Таким девушкам, подумал он, обычно предлагают только одно — выйти замуж, сменив одну скуку на другую. Наконец он спросил:

— А вы не можете куда-нибудь поехать? Или поработать в другом городе? Например, во Флоренции.

— А, Флоренция… Я была там однажды, — уныло проговорила она.

У Рэя оставался только один вопрос:

— А замуж вы не хотите?

— Ну, когда-нибудь выйду. Я не спешу. Правда, мне уже двадцать два. Но ведь это еще не очень много? Скажите, я выгляжу на двадцать два?

— Нет. Я бы сказал, вы выглядите на двадцать.

Комплимент порадовал ее. Она выпила свое вино, и Рэй налил ей еще.

— Этот парень из бара, Альфонсо, хочет жениться на мне, — сообщила она. — Но мне он не очень нравится.

Элизабетта разговаривала с ним на равных: как с приятелем или подружкой, но постепенно ее привлекательность таяла в глазах Рэя. У нее могло быть прекрасное тело, но то, что она говорила, вызывало у Рэя тоскливую скуку и убивало всякие желания.

Она принялась рассказывать о родителях, об их бесконечных ссорах по пустякам. Ее мать считала, что деньги нужно как можно больше вкладывать, отец же мечтал купить ферму близ Кьоджи и уйти на покой. Братьев и сестер у нее не было, и она никак не могла определиться, чью же сторону принять — матери или отца, — и призналась, что их споры заставляют ее разрываться надвое. Половину заработка она отдавала родителям, предоставляя им решать, как поступить с этими деньгами. Тетя Розалия была куда более здравомыслящим человеком, но, к сожалению, не имела на них никакого влияния.

Подали десерт. Рэй разлил по бокалам остатки вина и спросил:

— Хотите, я расскажу вам правду о себе?

— Хочу. — Она серьезно смотрела на него, должно быть мысленно перебирая в памяти свою собственную жизнь.

— Мой тесть сейчас в Венеции, и он хочет убить меня. Моя жена умерла месяц назад. Это тесть столкнул меня в воду между Лидо и сушей.

— Понятно. В заливе, — задумчиво пробормотала Элизабетта. — Так ваша жена умерла?

— Да, покончила с собой, — пояснил Рэй. — А ее отец винит в этом меня. Только я не виноват. Но он хочет убить меня. Вот я и скрываюсь, чтобы спастись.

— Почему же вы не уедете из Венеции?

Рэй задумался, медля с ответом, и, похоже, опять переборщил — девушка снова не верила ему.

— Теперь вы придумываете новую историю. Почему вы все время лжете? — Она улыбнулась. — Вам вовсе не обязательно говорить мне неправду. И правду тоже… А уж если беретесь рассказывать, тогда сочините что-нибудь получше. — Она рассмеялась.

Рэй вскользь бросил на нее торопливый взгляд — он все пытался понять, стоит иметь с ней дело или нет.

— Почему бы вам не забрать с вокзала чемодан? — спросила она. — Вы понимаете, о чем я? Я считаю, что вы совершили какой-то нехороший поступок. — Она наклонилась вперед и зашептала: — Может быть, украли что-нибудь. Например, драгоценности. Или не смогли оплатить счет в отеле, сбежали оттуда и скрываетесь. Вот так.

— Вот так, — тупо повторил Рэй, лишь бы что-нибудь сказать.

— Я думаю, вы что-то украли, — заключила Элизабетта и принялась за десерт.

— Неужели я похож на вора?

Она подняла на него заблестевшие глаза:

— У вас такой виноватый вид, будто вы что-то совершили. — Она словно испугалась сказанного.

«Виноватый… А в чем моя вина? Нет, это не так…» Рэй тоже смутился, словно ему сказали, что у него дурно пахнет изо рта или горб на спине, — одним словом, что-то, от чего он не может избавиться.

— В этом вы правы, — сказал он, заметив, что не произвел на нее своим признанием никакого впечатления.

Она лукаво смотрела на него:

— Конечно, вы не обязаны рассказывать, что натворили, если не хотите. Скажу честно, вы не похожи на настоящего преступника… На профессионала.

«Значит, на любителя», — заключил про себя Рэй. В голове у него зазвучала мелодия, которую он слушал в парикмахерской, — «Милая Лорейн». На Мальорке джаз не давал ему читать, работать и даже думать. Пэгги была помешана на джазе, слушала его целыми днями, заставляя Рэя уходить из дому. Так было и в день ее смерти. Но вчера в парикмахерской он сам заслушался и даже наслаждался этой музыкой. Может, жар подействовал как анестезия? «Не нужно посвящать девушку так подробно в свои дела», — подумал Рэй. Элизабетта все равно не поверит, так пусть же эта драгоценная тайна останется при нем. Он вдруг ощутил чувство вины перед ней и, словно желая загладить ее, спросил:

— Вы любите танцевать?

Она улыбнулась, склонив голову набок:

— Какой вы странный! Всегда меняете тему.

Из «Граспо ди У а» они направились в ночной клуб, долго шли по темным улицам, куда-то сворачивали, но девушка хорошо знала дорогу, и Рэю оставалось только удивляться ее способности чувствовать верное направление. Она уверенно шла по этому лабиринту, и наконец они очутились перед освещенной красным фонарем дверью, за которой ступеньки вели вниз.

Рэй заказал шампанское, разглядев в мерцающем свете огней небольшое помещение, лишь наполовину заполненное людьми. Две-три танцующие девушки явно работали здесь. Оркестр состоял из четырех человек.

— Я была здесь всего один раз, — сообщила Элизабетта, прижимаясь к Рэю в танце. — С одним морским офицером.

Танцевала она хорошо, но духи у нее были ужасные. Рэй вдруг почувствовал дикую усталость. Завтра он покажется на глаза Коулмэну — устроит ему сюрприз. Он пока не знал, где и как, но уже твердо решился. А если Коулмэн уехал из города, он разыщет его.

Оркестр сделал перерыв на пару минут и заиграл самбу. Танцевать Рэю больше не хотелось.

— Вы устали. Давайте посидим, — сказала Элизабетта. — Мне кажется, вы еще не совсем здоровы.

Громкая музыка мешала разговаривать. Элизабетта не хотела больше шампанского, и Рэй наполнил свой бокал. Он посмотрел на ступеньки у входа и представил себе, как по ним сюда спускается Инес в сопровождении Коулмэна. Инес теперь, наверное, все знает — должно быть, уже пыталась позвонить ему в «Сегузо», скорее всего тайком от Коулмэна, и там ей сказали, что синьора Гаррета нет уже два дня. Рэй представил себе взволнованный голос девушки-дежурной. Тогда Инес наверняка принялась расспрашивать Коулмэна, и тот сказал, что они расстались у «Академии» или на причале Дзаттере, по Инес наверняка не поверила ему. Но какова была реакция Инес? Как она поступила? Она или любой другой на ее месте? Ведь разные люди по-разному повели бы себя в подобной ситуации.

— Чем вы обеспокоены? — спросила Элизабетта, немного развеселившись от шампанского.

— Не знаю. Ничем. — Рэй совсем обессилел и находился в состоянии полной опустошенности. В ушах стоял какой-то отдаленный звон, и ему казалось, что он умирает. Девушка что-то тараторила сквозь шум, но он не слушал, чувствуя себя одиноким и несчастным. Он тяжело хватал ртом спертый, пропитанный табачным дымом воздух, но она не замечала. Наконец приступ слабости прошел.

Несколько минут спустя они вышли на улицу. Девушка сказала, что до их дома отсюда недалеко и незачем ждать лодку. Под ногами чавкала грязь. Держа его под руку, девушка щебетала что-то о том, как провела свой последний отпуск, как ездила погостить к родне в Тичино. У родственников был большой дом, они держали коров и брали ее с собой в Цюрих. Цюрих показался ей куда чище Венеции. Рэй чувствовал тепло ее руки у себя под локтем. Слабость прошла, но он по-прежнему ощущал свое полное одиночество и потерянность. «Интересно, — подумал он, — было бы это странным, если бы я действительно умер, а все происходившее сейчас было как в сказке про привидение, которое видят только некоторые люди, например эта девушка или синьора Кальюоли?»

Но погруженные во мрак каналы выглядели вполне реально, как и крыса, перебежавшая им дорогу, — выскочив из-под стены дома, она с писком шмыгнула под парапет, ограждавший канал, где сонно покачивалась на воде привязанная к столбу баржа. Увидев крысу, девушка только охнула, но продолжала рассказ. Над головой у них горел фонарь, прикрепленный к углу дома и освещавший сразу четыре улицы, — казалось, он терпеливо ждал, когда кто-нибудь из прохожих совершит хоть что-то под его покровительством.

— Как долго вы пробудете здесь? — спросила Элизабетта.

Рэй заметил, что они идут уже по своей улице.

— Дня три-четыре.

— Спасибо за сегодняшний вечер, — сказала Элизабетта в дверях своего дома и торопливо посмотрела на часы, хотя Рэй сомневался, что она могла разглядеть на них время. — Сейчас, наверное, около одиннадцати, так что мы просто молодцы.

Рэю было совсем неинтересно слушать, что она говорит, и все же ему не хотелось расставаться с ней.

— Вы чем-то обеспокоены, Филиппо. Или просто очень устали? — Она почти шептала, словно боясь побеспокоить соседей, которых знала очень хорошо.

— Нет, я не устал. Спокойной ночи, Элизабетта. — Он сжал на прощание ее руку. — У вас есть ключ?

— Конечно. — Она тихо открыла дверь и, войдя, обернулась, чтобы на прощание помахать ему рукой.

Рэю открыла незнакомая пожилая женщина в черном. Он извинился за беспокойство в столь поздний час, услышав в ответ, что старушка никогда не ложится спать и что он вовсе не побеспокоил ее. Рэй, стараясь не шуметь, осторожно поднялся наверх. Что значит — никогда не ложится? Кто эта женщина? Может быть, мать синьоры Кальюоли? Рэй устало прислонился к перилам на своем этаже. Свет внизу погас, во всем доме не слышалось ни звука.

На следующее утро, в четверть одиннадцатого, Рэй отправился на улицу Святого Моисея, где находился отель «Бауэр-Грюнвальд». В такое время люди вроде Коулмэна и Инес выбираются по своим делам — кто за покупками, кто на экскурсию, кто просто прогуляться. Рэй шел пригнув голову, словно ожидая в любую секунду получить пулю в затылок. Остановившись на противоположной от отеля стороне улицы, он встал у дверей какого-то магазина. В воскресный день большинство магазинов было закрыто. Минут двадцать он простоял впустую, за это время из отеля вышло человек десять-пятнадцать, включая снующих туда-сюда посыльных. Рэй действовал безотчетно и не думал о том, что собирается предпринять, но одно знал точно — он хочет увидеть Коулмэна или Инес и посмотреть, как они себя поведут. Но они все не появлялись, и Рэй почему-то представил себе, как они препираются в своем номере по поводу того, жив он или нет, хотя понимал, что они могут просто завтракать или болтать о чем-нибудь, пока Коулмэн бреется в ванной.

Рэй прошелся по улице и нашел бар с телефоном. Разыскав в справочнике номер «Бауэр-Грюнвальда», он позвонил:

— Синьора Коулмэна, пожалуйста.

— Алло? — послышался в трубке голос Инес. — Алло?!

Рэй молчал.

— Кто это? Рэй? Это вы? Эдвард, иди скорее сюда!…

Рэй повесил трубку.

Да, Инес, конечно, потрясена. Ну что ж, Коулмэн расстроится. Если ему известно, что Рэй не возвращался в «Сегузо», — а в этом Рэй теперь не сомневался, — значит, он думает, что Рэй утонул. А раз так, Коулмэн сочтет этот телефонный звонок случайностью, подумает, что неправильно соединили на станции или разговор неожиданно оборвался. И все же Коулмэна будут терзать смутные сомнения. Что бы он ни говорил Инес, этот телефонный звонок наверняка добавит сомнений и ей. Конечно, она будет недоумевать. Кто звонил? Рэй? Интересно, мог Коулмэн сказать ей правду? Рэй медленно брел мимо «Бауэр-Грюнвальд» и вдруг буквально подпрыгнул на месте, увидев за стеклянными дверями отеля Инес в черной меховой шубке, направлявшуюся к выходу. Инес торопливо прошла мимо, всего в каких-нибудь двадцати шагах. Рэй наблюдал за ней на расстоянии. Она свернула направо на улицу Калле Валларессо, которая вела мимо бара «Гарри» к причалу вапоретто. Рэй последовал за ней. На причале в ожидании транспорта собралось несколько человек. Рэй встал в дальнем углу причала, повернувшись спиной к толпе, но так, чтобы видеть подходившие катера. Инес прохаживалась вдоль причала, и Рэю ужасно хотелось заглянуть ей в лицо, но он боялся привлечь к себе внимание. Подошел катер, и Инес, как и большинство ожидавших пассажиров, прошла по трапу. Рэй взошел на борт в числе последних и остался на корме. На следующей остановке у Санта-Мария делла Салюте Инес не сошла. Рэй издалека наблюдал за ней. Инес сидела на скамье спиной к нему в уже знакомой ему шляпке из желтых перьев. Катер снова остановился.

— Джильо! — выкрикнул кондуктор.

Инес снова не двинулась с места.

— Следующая остановка — «Академия»! — объявил кондуктор.

Катер плавно приближался к деревянному, в виде арки мосту «Академии». Инес встала и подошла к двери. Сохраняя безопасное расстояние — их разделяло десять или двенадцать человек, — Рэй тоже сошел. Инес остановилась, осмотревшись по сторонам, словно не зная, куда идти, потом обратилась к прохожему. Тот указал в сторону широкой улицы, пересекавшей остров.

Рэй медленно шел следом. Теперь ему ни к чему было торопиться — он точно знал, куда она идет. У «Пенсионе Сегузо» Рэй свернул налево, обогнув пенсионе со стороны канала, где, как он знал, был тупик. Инес скрылась в арке, ведущей к дому Рескина. Рэй замедлил шаг и перешел на другую сторону улицы к маленькому каналу. По мостику он перешел на другой берег и свернул вправо. Теперь «Сегузо» был справа от него, на другом берегу.

Инес не показывалась. Интересно, она все еще разговаривает с дежурной пенсионе или уже вышла? На набережной ее не было видно. Рэй облокотился на парапет моста, через плечо наблюдая за входом в «Сегузо». Он поднял глаза на окна четвертого этажа, узнав среди них свое, и тут же увидел и узнал фигурку Инес в ее перьевой шляпке и темной шубке. Рэй быстро отвернулся.

Значит, Инес попросила, чтобы ей показали его комнату. Выходит, его вещи еще не упаковали. Жаль, конечно, что счет остался неоплаченным, зато у них по крайней мере есть его чемодан. Интересно, что говорит им Инес? Уж конечно, не о том, что он может быть мертв. Тогда о чем она спрашивает? Этих вопросов может быть бесконечное множество: сказал ли он что-нибудь перед уходом, и если сказал, то что, не звонил ли?… На эти вопросы ей ответят сразу, но загадка останется неразгаданной — Рэй исчез. Ему на мгновение стало стыдно за свое поведение, за этот молчаливый телефонный звонок, но стыд мгновенно перерос в злость, в злость против Коулмэна.

«Не пойду я к нему в отель! Что мне там делать?!» Рэй словно наяву представил себе возмущенную тираду Коулмэна: «С чего ты взяла, что с ним что-то произошло? Может, он просто сбежал! Бросил свои шмотки и сбежал. Сама же знаешь, что у него совесть нечиста из-за Пэгги!»

Поверит ли Инес этому? Скорее всего, нет. Будет ли она допытываться у Коулмэна, пока он не скажет ей правды? Рэй сомневался, что Коулмэн может рассказать кому-нибудь правду о той ночи. Сам-то он наверняка ждет, когда найдется тело. Думает, что его все-таки выудят.

Из пенсионе вышла Инес. Рэй занервничал, опасаясь, как бы она не пошла в его сторону. Но она медленно брела в направлении набережной Дзаттере, еще более задумчивая, чем прежде. Рэй шел на расстоянии и мог наблюдать не столько за ней, сколько за темным пятном ее меховой шубки. Она вышла на набережную и, миновав причал, свернула направо. У «Академии» она перешла по мосту на другую сторону. Она шла не торопясь, хотя воздух был морозный и люди на улице спешили, чтобы не замерзнуть, потом вдруг остановилась у одной из витрин, перешла к другой, полностью развеяв возникшую у Рэя мысль о том, что она подозревает о его слежке. Ему стало немного неловко. В самом деле, кто он такой для Инес? Человек, которого она знает всего несколько дней, зять ее нынешнего любовника.

Казалось, Инес хотела скоротать время, словно у нее где-то было назначено свидание чуть позже. Часы показывали четверть двенадцатого. Рэй видел, как она зашла в бар, возле которого под открытым небом на улице словно примерзли к земле столики и выстроенные в ряд стулья. У Рэя самого зуб на зуб на попадал от холода, и он пожалел, что не купил себе свитер. Рэй прошел мимо бара, заметив через стекло, как Инес расплачивается в кассе. Поблизости, к несчастью, не было ни одного магазина, где бы он мог укрыться. Он завернул за угол, опустив подбородок в высоко поднятый воротник пальто. Выглядывая из своего укрытия, он наблюдал за баром. Застывшая зимняя улица была погружена в безмолвие. Рэй почувствовал, как после вчерашнего улучшения на него снова надвигается нездоровье. Наконец он увидел табачную лавку и вошел, чтобы купить пачку сигарет. Прикурив, он принялся изучать выставленные на подставке открытки, поглядывая время от времени на улицу — не пройдет ли мимо Инес. Он боялся столкнуться с ней неожиданно, при выходе из лавки.

Подождав, пока группа молодых людей поравняется с дверью лавки, он вышел. Проходя мимо бара, он через окно увидел Инес — заказав кофе, она что-то писала за столиком. Ее неясный расплывчатый силуэт в глубине интерьера, обрамленный ромбовидным окном, напоминал ему полотна Сезанна. Он переменил точку наблюдения и отошел к небольшому соседнему магазинчику, витрина которого была заполнена швейными и вязальными принадлежностями. Прошло минут пять. Когда Инес, выйдя из бара, направилась в его сторону, Рэй, застигнутый врасплох, торопливо шмыгнул в открытую дверь бакалейного магазинчика и смешался там с посетителями.

В следующий раз ему пришлось затаиться, когда Инес остановилась у витрины кондитерского магазина. Она дважды оглянулась через плечо — направо и налево, — возможно чувствуя его взгляд, затем отправилась дальше, в сторону Сан-Марко. Похоже, она собиралась вернуться в отель, но на Калле Валларессо вдруг повернула налево, потом направо, перешла через улицу и вошла в отель «Монако». Может, Смит-Питерсы остановились там? А может, у нее там назначена встреча с Коулмэном? Рэй подумал, что ему следует быть осторожнее, и внимательно огляделся по сторонам. Единственным местом, куда можно было ретироваться, оставался бар «Гарри» или причал на канале. Его часы показывали двенадцать тридцать пять. Рэй прошел мимо входа в отель, внимательно вглядываясь внутрь, однако Инес в вестибюле не заметил, правда, вестибюль имел загнутую форму, и Инес могла находиться в его дальнем конце. Тогда Рэй решил войти. Неторопливо пройдя по вестибюлю в направлении бара, он неожиданно увидел Инес. Она смотрела прямо в его сторону, но в это время распахнулась боковая дверь, заслонив от него Инес. Рэй остановился, выжидая, посреди пустынного коридора.

В вестибюле появились Смит-Питерсы, Рэй повернулся как раз в тот момент, когда мимо, по коридору, всего в каких-нибудь пятидесяти шагах от него, прошел Коулмэн. «Они могут все вместе зайти в бар», — подумал Рэй и, чтобы не привлечь внимания, решил поскорее уйти. Все той же неторопливой походкой он прошел Мимо дверей вестибюля, где они сидели вчетвером, и вышел из отеля на улицу. Если он будет продолжать в том же духе, рано или поздно кто-нибудь из них все же заметит его. Правда, сейчас они слишком заняты разговором — Инес, оживленно жестикулируя, что-то рассказывает, мистер Смит-Питерс, наклонившись вперед, смеется. Если Инес и собирается сообщить им о своем посещении «Сегузо», то наверняка приберегла это на потом.

В магазине на Калле Валларессо Рэй купил себе темно-синий свитер и сразу же надел его под пиджак. Покупая его, он все же следил краем глаза за улицей и знал точно, что Коулмэн с компанией здесь пока не проходили. Может, решили остаться на ленч в «Монако»?

Рэй медленно побрел обратно к «Монако», на этот раз остерегаясь встретиться с Антонио, который мог присоединиться к ним.

Однако четверки в вестибюле уже не было, не было их и в ресторане. Может, зашли в «Гарри» или, пока он покупал свитер, сели на вапоретто? А может, сидят в баре отеля? Рэй понимал, что глупо совать сейчас туда свой нос, но что-то словно толкало его. Он осторожно подошел к бару и заглянул внутрь — там было человек пять посетителей, но Коулмэна и его компании среди них не было. Рэй заказал себе виски.

Минут через пятнадцать Коулмэн, Инес и Смит-Питерсы снова показались в дверях отеля и прошли в вестибюль. Наверное, были в баре «Гарри». Рэй выждал еще пять минут и, не в силах больше сдерживаться, пошел заглянуть в вестибюль. Там их не было. Он прошел в ресторан, где были заняты только половина столиков. В дверях его встретил старший официант. Рэй заметил Коулмэна сразу и заказал себе столик в самом дальнем углу. Он не поднимал глаз в сторону Коулмэна в течение нескольких минут, пока не выбрал, что будет есть, и не заказал себе полбутылки вина.

О чем бы они ни говорили, но им явно было весело. Не то чтобы они дружно покатывались со смеху, но на всех лицах сияли улыбки. Может, Инес уже успела рассказать им о своем визите в «Сегузо» еще в «Гарри» и они уже закончили обсуждать исчезновение Гаррета? А может, Инес не намерена рассказывать об этом в присутствии посторонних.

Инес была очаровательна, когда, смеясь и оживленно разговаривая, грациозно проводила рукой по волосам. Да, она могла считать его погибшим от руки Коулмэна, но это никак не отражалось на ее манере держаться за столом. А между тем она в любую минуту могла повернуть голову и заметить его, сидящего всего в каких-нибудь пятидесяти шагах от нее. И Коулмэн был доволен собой и вел себя так, словно совершил нечто похвальное или, по крайней мере, не совершал ничего, за что придется отвечать перед законом. Складывалось впечатление, будто все они относились к исчезновению Рэя и его возможному убийству как к обыкновенной примерке в магазине. Рэй находил подобное положение дел увлекательным, но постепенно в нем закипал гнев. Рэй вдруг почувствовал, что больше не может есть. Ему подали сыр и блюдо с фруктами, но он отказался. Допив вино, он оплатил счет и, стараясь быть незаметным, вышел. Никто не окликнул его, словно он был призраком-невидимкой.

Редкие снежинки падали с неба, но, касаясь земли, сразу же таяли. Магазины почти все закрылись, однако Рэй все же разыскал открытую табачную лавку, где всегда имелась в продаже карманная литература. Рэй выбрал себе одну брошюру о технике рисунка пятнадцатого-шестнадцатого веков, имевшую даже раздел иллюстраций. Его обратный путь пролегал мимо кафе-бара, где работала Элизабетта. Рэй заглянул, не особенно ожидая ее увидеть, но она оказалась на месте — стояла за стойкой, сверкая своей белозубой улыбкой, и разговаривала с низенькой коренастой женщиной — должно быть, соседкой или подругой. Рэй вспомнил, что Элизабетта собиралась работать сегодня с девяти до двух. Элизабетта и эта женщина были вполне реальны, но Рэя почему-то не покидало ощущение, что, если он войдет сейчас в бар, они его не увидят.

Рэй быстро зашагал в сторону дома. У него не оставалось никакого сомнения, что он все еще нездоров.

Дверь ему открыла синьора Кальюоли, с улыбкой проговорив:

— Холодный сегодня день. И снежок идет.

— Да, — согласился Рэй, чувствуя разносившийся по дому запах томатного соуса. — Скажите, могу я принять горячую ванну?

— Да, конечно. Через пятнадцать минут вода будет горячая.

Рэй поднялся к себе. Час назад он подумывал о том, чтобы написать своему другу Маку в Ксэньюэнкс, но теперь понял, что не напишет никому до тех пор, пока считается исчезнувшим. Он был подавлен и остро чувствовал свое одиночество. Погружаясь в ванну с горячей водой, он вспомнил Пэгги. В углу ванной комнаты оранжевым жаром пламенела электрическая плита, освещая уродливыми красновато-зелеными бликами покоробившийся линолеум. Совсем как на полотнах француза Боннара. В Сент-Луисе у Рэя была одна картина Боннара, и он со знанием дела немедленно высчитал ее современную стоимость. Он вдруг понял, что неподготовленность к восприятию живописного произведения может лишить его эстетической ценности. «Тебе никогда не казалось, что мир несовершенен?» Этот вопрос Пэгги задавала ему по меньшей мере два раза в жизни. Рэй пытался добиться от нее, почему она считает мир несовершенным, и Пэгги в конце концов ответила, что человеческому разуму (а возможно, Пэгги считала это душой) требуется нечто большее. Возможно, это был ее предсмертный крик: «Этот мир недостаточно совершенен, и поэтому я ухожу». Определенно, что-то вроде этого она испытывала и по отношению к сексу, потому что раз за разом…

Здесь Рэй останавливался в своих воспоминаниях, словно боялся натолкнуться на что-то страшное. У него всегда оставалось ощущение, что как бы Пэгги ни наслаждалась сексом, она всегда оставалась неудовлетворенной и единственным выходом для нее было сказать: «Давай сделаем это снова» или «Давай уедем отсюда пораньше, поедем домой и ляжем в постель». Поначалу это было так сладко — сексуальная женщина, женщина-мечта, и все такое прочее… Но потом появилось ощущение однообразия и даже усталости, долгое время, быть может целых восемь месяцев, скрываемые под личиной физического удовольствия, когда ему казалось, что их интимная жизнь была абсолютно самостоятельна и независима от них самих. Рэй много раз думал именно так, когда ему не хотелось заниматься любовью, но при этом его тело было по-прежнему полно желания. А еще он помнил случаи, быть может раза три, когда они ложились в постель перед тем, как отправиться в гости, и долго занимались любовью и он вдруг становился несдержанным, с его губ готовы были слететь (иногда и слетали) обидные, резкие слова, за которые ему потом было стыдно. Да, именно тогда у него появилась привычка часов в пять-шесть дня уходить из дому по делам. Он был вполне откровенен с Пэгги, когда честно заявил однажды: «Если мы ляжем сейчас в постель, к ночи я буду усталым». Это было сказано мягко, но он помнил, как изменилась в лице Пэгги. И хотя с тех пор она больше никогда не предлагала ему лечь в постель днем, он чувствовал, как ей хочется этого. И тем не менее Рэй не мог обвинить себя в том, что проявлял невнимание к Пэгги в постели или, напротив, доводил ее до переутомления. Теперь Рэй пожалел, что у него нет друга, с которым он мог бы поговорить об этом. Он думал о том, чтобы поговорить с Маком, но чувствовал, что недостаточно знаком с ним и не слишком хорошо узнал его из-за своей преувеличенной щепетильности. Именно об этом он так и не сказал Коулмэну, считавшему, что он замучил Пэгги той ночью, когда они ездили на Лидо. Рэй знал, отчего страдает: от непонимания и обвинений в свой адрес, связанных с невозможностью высказаться в свою защиту или хотя бы просто найти слушателя — обстоятельство, кажущееся смехотворным и нелепым тому, кто сам не находился в таком положении. Он понимал, что подобное состояние может постепенно довести человека до паранойи.

Рэю очень хотелось ребенка, зачатого и выношенного в Ксэньюэнксе и рожденного где-нибудь в Риме или Париже. Но Пэгги всегда хотела чего-то «лучшего», она никогда не кончала в момент, подходящий для зачатия ребенка. Ее объяснения всегда звучали примерно так: «Не сейчас, а чуть позже». Поскольку основная тяжесть легла бы на ее плечи, Рэй не мог настаивать или спорить. А между тем ребенок мог бы удержать ее от самоубийства. И этот странный Коулмэн никогда не спрашивал об этом. Наверное, он не считал возможным обсуждать эту тему. Рэю сейчас припомнилось одно из писем отца, когда они были женаты уже год, и приписка к нему: «Есть ли у нас надежда на внуков? Когда появится, дай знать». Но давать знать было не о чем.

Жаль, что Пэгги была не слишком увлечена живописью. Она вовсе не стремилась к мастерству и совершенству. Рэй даже не мог представить себе Пэгги работающей по-настоящему и без устали, как, например, ее отец. Рэю могли нравиться или не нравиться его работы, но он вынужден был признать, что Коулмэн всегда с головой уходил в творчество. В то время как Пэгги занималась только набросками, работая недели по трис большими перерывами. В свое время Рэй много слышал об этих набросках и даже видел их в Риме за несколько месяцев до их свадьбы. Этот год с небольшим на Мальорке показался ему затянувшимся медовым месяцем — во всяком случае так, судя по всему, к нему относилась Пэгги. Но разве можно было жить в такой атмосфере постоянно? Рэй вышел из ванной, досадуя на себя за собственные пошлые мысли.

Без десяти три Коулмэн входил в свой номер в «Бауэр-Грюнвальд», оставив Инес со Смит-Питерсами на причале Сан-Марко, где те ожидали прогулочного катера. Коулмэн сказал, что у него возникла идея и он хочет поработать, что было правдой, но он также хотел побыть какое-то время без Инес. Она держалась с ним холодно и была готова снова начать расспросы о Рэе, а Коулмэну не хотелось показать, что он вовсе не обеспокоен отсутствием зятя. С другой стороны, у него не было желания и демонстрировать обратное, хотя его менее всего заботило, что думает по этому поводу Инес.

Побыть одному в идеально прибранном двухкомнатном номере было для Коулмэна блаженством. Сняв пиджак и галстук и переобувшись в шлепанцы, он прошел в свою комнату. Здесь он обычно рисовал и писал письма, в основном ответы на соболезнования по поводу смерти Пэгги (хотя делал это далеко не всегда, так как считал себя выше, а быть может, ниже этой условности). Здесь он никогда не спал, несмотря на то что Инес каждый вечер приводила в беспорядок его постель, не давая горничной изнывать от безделья. Он достал из ящика письменного стола карандаш и блокнот и принялся за набросок воображаемого кафедрального собора, представив его как вид сверху. Перед собором он нарисовал семь человеческих фигур, точнее, их макушки и торчащие носы, несколько выступающих коленок, ног и поднятых рук.

Это было его новшество — изображать человеческие фигуры строго сверху. Он отдавал себе отчет в том, что такая манера может показаться несколько вычурной, зато будет неординарной. Она как нельзя лучше передает злобность и двуличность персонажей-заговорщиков, ибо название для будущей картины у него уже имелось — «Заговор». Ботинок одного из стоявших перед храмом людей принадлежал деловому человеку, другой, с заостренным поднятым мысом, — шуту. Один из персонажей был лыс, другой носил котелок, на плечах третьего были погоны морского офицера, причем американского. Коулмэн работал над наброском около часа, потом оторвал его от блокнота, приставил к стоявшей на столе коробке с красками и ретировался в ванную, чтобы посмотреть на него издали.

Решив, что композиция недостаточно продумана, он снова засел за работу, начав на другом листе следующий набросок. Он как раз работал над ним, когда вернулась Инес. Коулмэн поздоровался с ней, не поворачивая головы. Один шлепанец уже соскочил с него, а рубашка торчала поверх брюк.

— Ну как прошел день? — спросил Коулмэн, не отрываясь от рисунка.

— В музей не пошла — слишком холодно. Мы просто выпили еще по чашке кофе и расстались. — Она пошла повесить пальто.

Слыша, как закрывается дверь, Коулмэн подумал, что она в ванной, но, оглянувшись через плечо, увидел, что Инес ушла к себе. Продолжая работать, он слышал, как она что-то говорит по телефону. Может, снова названивает в

«Сегузо» узнать о Рэе? Кто ей там ответил? Может, сам Рэй?

Через пару минут Инес снова вошла в комнату, предварительно постучав по открытой двери ванной:

— Послушай, Эдвард, оторвись на минутку. Я понимаю, что мешаю тебе, но это очень важно.

Коулмэн, сидя на постели, повернулся и выпрямился:

— Что такое, дорогая?

— Сегодня утром я ходила в «Сегузо» узнать, нет ли у них новостей о Рэе. Им ничего о нем не известно. Никаких сообщений…

— Ну… Ты это и так знала, — перебил ее Коулмэн.

— Да, знала. Но они тоже несколько обеспокоены, ведь его вещи все еще там. Утром их еще не упаковывали, а теперь уж наверное. И паспорт остался у него в номере. — Инес, маленькая, аккуратная, стройная, стояла в дверном проеме, словно на картине в раме.

— Ну и что? — пожал плечами Коулмэн. — Мне-то откуда знать, куда он делся? Я же говорил тебе, он, скорее всего, сбежал. Бросил все и сбежал.

— Я только что звонила в американское консульство, — продолжала Инес. — Там о нем ничего не знают, зато им звонили сегодня из «Сегузо», сообщили о паспорте. Не только о паспорте, но и о чековой книжке туриста и личных вещах. — Она огорченно развела руками.

— Это не мое дело, — сказал Коулмэн. — Думаю, и не твое тоже.

Инес вздохнула:

— Ты сказал, что высадил его на набережной Дзаттере.

— Да, прямо около отеля. В каких-нибудь пятидесяти шагах. — Коулмэн энергично жестикулировал. — Значит, он просто не собирался ложиться и решил не идти домой. Может, его потянуло на приключения.

— Да, но ведь он не был пьян.

— Не был. Но я же говорил тебе, в каком состоянии он находился. Он чувствует свою вину. Еще как чувствует! — Коулмэн мгновение смотрел задумчиво перед собой, страстно желая вернуться к рисунку. — Не сомневаюсь, что при нем были деньги. Они у него всегда при себе. Он мог купить на вокзале билет и уехать на поезде. Переночевал в другом отеле, а на следующий день сбежал.

— Сбежал?

— Ну да, скрылся. — Коулмэн пожал плечами. — А что удивительного? Это только подтверждает мои мысли. Разве нет? Подтверждает то, о чем я всегда говорил. Он не мог предотвратить смерти Пэгги, даже не потрудился позаботиться об этом.

Инес возвела глаза к потолку, всплеснув руками:

— Ты помешался на этой идее. С чего ты это взял?

В голосе Коулмэна послышалось раздражение.

— Я разговаривал с ним, и мне этого достаточно.

— В консульстве сказали, что они намерены известить его родителей в Америке… в…

— Сент-Луисе, это штат Миссури, — уточнил Коулмэн.

— Да, там.

— Ну и хорошо. Пусть известят.

Коулмэн отодвинулся от рисунка, почувствовав, что должен встать и уделить Инес внимание, которого она ждала. Она была расстроена, даже рассталась со Смит-Питерсами, чтобы пойти домой и поговорить с ним. Он подошел и, обняв за плечи, поцеловал ее в щеку. От волнения она сейчас выглядела старше, однако с готовностью подняла к нему навстречу лицо, ожидая от него слов утешения или даже каких-нибудь рекомендаций, поэтому Коулмэн сказал:

— Любимая, думаю, это не наше дело. Рэй прекрасно знает, на каком свете находится. И если он задумал убежать от самого себя, то разве это не его личное дело? Между прочим, тебе известно, что полиция не имеет права вмешиваться, если человек хочет исчезнуть? Я самолично прочел это в какой-то статье. Они имеют право выследить человека и вернуть обратно только в том случае, если он бросил семью или наделал долгов. — Коулмэн нежно похлопал ее по плечам и рассмеялся. — Видишь ли, даже в современном бюрократическом обществе человек имеет кое-какие права, — заключил он, собираясь вернуться к своему занятию.

— А мне кажется, я видела Рэя сегодня, — сказала вдруг Инес.

— Это где же? — через плечо спросил Коулмэн, моргая, чтобы скрыть раздражение.

— Кажется, где-то между «Академией» и Сан-Марко. На одной из улиц. Не знаю, может, я ошибаюсь. Во всяком случае, голова, плечи были очень похожи. Со спины. — Она посмотрела на Коулмэна.

Тот пожал плечами:

— Ну что ж, все может быть.

Он знал, какой вопрос не дает ей покоя и о чем она собирается снова спросить его: «У вас не было ссоры в ту ночь на Лидо? А на катере вы не подрались?» Коулмэн тогда предусмотрительно рассказал ей сам (чтобы она не узнала это от Коррадо), что они с Рэем возвращались на катере одни. И два дня назад она уже расспрашивала его, не подрались ли они тогда, и Коулмэн сказал, что нет. Расскажи он о драке, она могла бы подумать, что он столкнул Рэя за борт бесчувственного или даже мертвого. Коулмэн смотрел на Инес, и беспокойство его росло. Он пожалел, что выбросил пистолет. Он купил его в Риме, и тот пробыл у него всего двенадцать часов. Он выбросил его, завернув в газету, в мусорный бак в ту же ночь, когда подумал, что Рэй теперь мертв. Коулмэн попытался успокоиться и спросил:

— Насколько я понимаю, ты не подошла к нему, чтобы убедиться?

— Я упустила его из виду, иначе подошла бы.

— Ну что ж, дорогая, теперь остается только гадать, он это был или не он.

Коулмэн сел на постели, но теперь с другой стороны, чтобы видеть лицо Инес. «Никто не сообщал о найденном теле», — напомнил он себе. А ведь тела всегда прибивает к берегу. С другой стороны, прошло всего только три дня. И все же при таком количестве островов вокруг Венеции — Лидо, Сан-Эразмо, Сан-Франческо-дель-Дезерто — его тело уже давно прибило бы где-нибудь к берегу, если бы он утонул. Коулмэн просматривал газеты ежедневно — и утренние, и вечерние. Теперь он пожалел, что столкнул его за борт живьем — поторопился. «Ну что ж, очень хорошо, если мне придется сделать это еще раз. Я это обязательно сделаю», — подумал он с мрачной решимостью и посмотрел на Инес.

— Чего ты ждешь от меня? Зачем рассказываешь мне все это?

— Ну… Видишь ли… — Инес поставила одну ногу на другую, в самом подъеме — неудобная и удивительно нетипичная для нее поза. — Полиция наверняка станет задавать тебе вопросы. Разве нет? Возможно, не только тебе, а всем нам, но ты был единственным, кто видел его последним.

— Полиция?… Ну не знаю, дорогая… Может быть, портье в «Сегузо» видел его последним.

— Я уже задавала им этот вопрос. Во вторник он не возвращался.

— Ну так пусть задают свои вопросы, — сказал Коулмэн. До сих пор он думал, что Рэй мертв, хотя прекрасно понимал, что мысль эта необоснованна. Он не мог знать наверняка, и это буквально сводило его с ума. Рэй мог обратиться в полицию, заявить, что он, Коулмэн, дважды покушался на его жизнь. Коулмэн вдруг рассмеялся и посмотрел на Инес. Нет, у Рэя не хватит духу сделать это, он не станет обращаться в полицию.

— Ну и что же тут смешного?

— Серьезность, с которой мы говорим обо всем этом, — сказал Коулмэн. — Вот, посмотри лучше мой новый рисунок. Меня посетила новая идея.

Инес подошла и села рядом, положив ему руку на плечо. Посмотрев на рисунок, она спросила с улыбкой:

— Это что, люди?

— Да, изображенные сверху. Так я рисую впервые. — Он ткнул пальцем в рисунок, но тот слетел с коробки и упал. Коулмэн снова поставил его вертикально. — Мне нравится. А тебе? Когда люди изображены вот так, сверху.

— Очень забавно. Особенно торчащие носы.

Коулмэн довольно кивнул:

— Вот, хочу теперь, попробовать в цвете. Может, я теперь всегда буду изображать людей сверху.

— Эдвард, давай уедем отсюда, — сказала вдруг Инес.

— Уедем из Венеции? А я думал, ты хочешь остаться еще на недельку.

— Но тебе же не нужна Венеция для работы. Ты же не рисуешь Венецию. — Она указала на рисунки. — Поедем ко мне домой? Там и центральное отопление есть. Только что провели. Не то что у Смит-Питерсов — они-то своего, похоже, вовек не дождутся. — Она улыбнулась.

Она имела в виду свой дом близ Сен-Максена на юге Франции. Коулмэн вдруг понял, что не хочет уезжать из Венеции, пока не узнает, что с Рэем. Не только не хочет, но и не уедет.

— Да мы тут и недели не пробыли!

— Ну и что? Погода такая ужасная!

— Во Франции не лучше.

— Зато там мой дом. Наш дом.

— Которого я отродясь не видел, — усмехнулся Коулмэн.

— Ты мог бы устроить там себе студию. Не то что в отеле. — Инес обхватила его руками за шею. — Пожалуйста, давай уедем. Уедем прямо завтра.

— Разве мы не собирались на это празднество послезавтра?

— Ну и что? Не так уж это и интересно. Давай лучше подумаем, можно ли успеть на завтрашний самолет до Ниццы.

Коулмэн осторожно убрал с шеи ее руки.

— С чего ты взяла, что я не рисую Венецию? Посмотри сюда. — Он указал на первый рисунок. — Вот это венецианская церковь.

— Мне здесь не нравится. Я чувствую себя неуютно.

Коулмэн не хотел спрашивать почему. Он и так знал. Подойдя к своему пиджаку, он вытащил из черепашьего портсигара предпоследнюю сигару. «Надо было купить сигар на вечер», — подумал он. В комнате Инес зазвонил телефон, Коулмэн обрадовался, так как не представлял, что ей ответить.

Инес подошла к телефону поспешнее, чем обычно.

— Алло? Кто это? А, Антонио? Привет!

Коулмэн мысленно застонал, собираясь закрыть дверь, но потом подумал, что Инес может обидеться. Из слов Инес Коулмэн понял, что Антонио находится внизу.

— Пожалуйста, Антонио, не сейчас. Лучше я сама спущусь. Я буду ровно через минуту. Выпьем по чашечке кофе.

Наливая в ванной стакан воды, Коулмэн наблюдал, как она надевает туфли.

— Антонио ждет внизу, — сообщила Инес. — Пойду спущусь к нему на несколько минут.

— Вот как? И что ему нужно?

— Ничего. Я просто подумала, что должна к нему выйти, раз он пришел. — Она надела одну шубку, без шляпки, и посмотрелась в зеркало. — Губы красить не буду, — сказала она сама себе.

— Когда ты вернешься?

— Минут через пятнадцать. — Она грациозно помахала ему рукой. — Пока, Эдвард.

Ее столь необычная поспешность удивила Коулмэна, заставив его гадать, что сказал ей Антонио. Антонио собирался вернуться в Неаполь или в Амальфи, и Инес намеревалась уговорить его остаться. Коулмэну Антонио не нравился. Правда, у него не было к нему и стойкого отвращения — он видывал экземпляры и похуже, — но симпатии к Антонио он точно не испытывал. Антонио, судя по всему, подозревал его в причастности к исчезновению Рэя, быть может, даже считал его убийцей, и явно хотел остаться в стороне. Коулмэн предположил, что Инес виделась с Антонио наедине по меньшей мере один раз после той ночи во вторник, и не сомневался, что они поговорили по душам. Коулмэн вздохнул, задумчиво попыхивая сигарой.

Он подошел к окну и посмотрел на улицу. За крышами домов открывался прекрасный вид — величественный берег Большого канала, огоньки судов, мерцающие в сгущавшихся сумерках. Тепло от батареи, окутывавшее Коулмэна, создавало ощущение безопасности и комфорта. Он представил себе, как вся Венеция сейчас ютится у горячих печей и каминов, а кто-то, с потрескавшимися от холода ладонями, хлопочет по хозяйству, и как греют у очагов руки заезжие художники — целая толпа этих упрямцев плотно заполняет Италию, словно красная черепица крыши. Но у него дома просто роскошное тепло, и у него есть прекрасная женщина. Коулмэна нисколько не стеснял тот факт, что он берет деньги у такой женщины, как Инес. Антонио тоже делает это, но только каким-то забавным образом. Антонио считает нахлебничество честной игрой, не видя необходимости даже скрывать это. Не то что Коулмэн.

«И относительно другой вещи, — подумал Коулмэн, попыхивая сигарой, — у него тоже нет сомнений — относительно Рэя Гаррета. С ним он тоже вел честную игру. Если его прижмут за это, что ж — очень плохо, значит, так распорядится злодейка судьба, но Коулмэн твердо знал, что игра эта стоит риска, знал, что ни за что не сдастся, если его обвинят в убийстве. По крайней мере, Гаррет будет мертв. И Гаррет заслужил смерть. Потому что, если бы не Гаррет, не его безмозглое малодушие и аристократические американские замашки, Пэгги была бы сейчас жива».

Коулмэн подошел к пиджаку, висевшему на стуле, — в нем он носил фотографию Пэгги, — но остановил себя. Сегодня он уже смотрел на нее. В последнее время у него стало привычкой разглядывать ее по меньшей мере дважды в день по нескольку минут, и он уже изучил на ней каждую черточку, каждый блик, помогавший вызвать в памяти образ Пэгги. Теперь он мог уже представить себе ее даже без фотографии, мысленно рисуя ее портрет, как, собственно говоря, и было в пятницу, когда он отмечал про себя что-то вроде праздника, которым считал смерть Рэя. Да, он считал Рэя мертвым, даже вопреки здравому смыслу. А тело наверняка найдут через пару дней, быть может даже завтра.

Тут ему вдруг пришло в голову, что Инес может догадаться, что он хочет остаться в Венеции, чтобы здесь, на месте, узнать, жив Рэй или нет. Коулмэн почувствовал себя неуютно, сообразив, что слишком многое открыл Инес. Она всегда защищала Рэя, вечно вела эти разговоры вроде «нужно учитывать ситуацию», только все они в конечном счете сводились к тому, чтобы защитить Рэя. Инес разлюбила бы его и рассталась с ним, узнай, что он убил Рэя. С другой стороны — и Коулмэн не раз уже думал об этом, — если тело Рэя выбросит на берег, кто сможет сказать наверняка, столкнули его или он сам прыгнул в воду? Молодой человек, совершающий самоубийство всего через несколько недель после смерти жены, — разве ситуация неправдоподобна? Коулмэн еще раз напомнил себе, что ему нет дела до того, что подумает или сделает Инес или что она скажет в полиции. Впрочем, он не сомневался, что она ничего не скажет. То, что произошло на катере, попросту не может быть никем доказано из-за отсутствия свидетелей.

Коулмэн много раз припоминал свою драку с отцом, когда ему было шестнадцать. Коулмэн вышел из нее победителем. Они пару раз ударили друг друга, причем отец бил сильнее, но Коулмэн все равно победил. Подрались они из-за того, куда Коулмэну поступать: в школу архитекторов или в инженерный колледж. Отец Коулмэна был посредственным архитектором — строил бунгало для небогатой публики в Винсенесе, в штате Индиана, — и хотел, чтобы его сын тоже стал архитектором. Коулмэна же всегда интересовала техника и изобретения. Вопрос встал ребром, когда ему исполнилось шестнадцать и пришло время выбирать. Коулмэн тогда уперся не на шутку и выиграл противостояние, ставшее как бы поворотным пунктом в его отношениях с матерью, о чем Коулмэн не без удовольствия вспоминал теперь. С тех пор мать зауважала его и стала относиться как к мужчине. Коулмэн гордился не тем, что поднял руку на отца, а тем, что сумел отстоять свои убеждения. После этой драки ему еще раз пришлось настоять на своем, чтобы добиться права встречаться с девушкой по имени Эстелла, которую отец считал ему не парой. Отец не разрешал ему брать машину на свидания с Эстеллой и в конечном счете запретил пользоваться ею совсем. Однажды вечером Коулмэн выгнал машину из гаража и не быстро, но уверенно поехал на отца, вставшего у него на пути с раскинутыми руками. Отцу пришлось сойти с дороги, он только в ярости треснул кулаком по капоту, когда сын проезжал мимо, но с этих пор споры из-за машины прекратились.

Коулмэн никогда не считал себя жестоким, хотя по сравнению с другими людьми, может, и был таким. Ему было интересно, что стало с его приятелями из колледжа. Ведь они, быть может, тоже были чуточку жестче остальных людей. За последние пятнадцать лет — с тех пор, как он стал художником, — он потерял с ними связь, но хорошо помнил, когда всем им было по двадцать и как жестоко они обращались со стариком вахтером. Коулмэн припомнил, как один из его дружков, Денис, однажды ударил старика под ребра, благодаря чему им удалось вырваться на свободу. Старик, приставленный охранять спальню в общежитии, вечно сидел перед дверью или за нею — в зависимости от погоды. Компании Коулмэна захотелось ночью выйти погулять по городу, и они потребовали, чтобы старик отпер дверь. С тех пор он выпускал их всегда и никогда не жаловался, боясь, что его снова побьют.

Припомнился Коулмэну и другой похожий случай, в Чикаго, когда некий Квентин Дойл взялся заигрывать с его женой Луизой, намереваясь закрутить с ней роман. Коулмэн тогда купил себе пистолет и однажды вечером как бы невзначай показал его Дойлу, после чего тот оставил Луизу в покое. «Как легко все тогда получилось», — думал Коулмэн с удивлением. У него имелось разрешение на пистолет, но ему даже не пришлось стрелять, он только показал его, и это произвело такой потрясающий эффект.

Коулмэн открыл шкаф и достал из-под стопки новых носовых платков, подаренных ему Инес, шарфик Пэгги. Взглянув на дверь и прислушавшись, он развернул шарф и поднес его к свету, представив, как тот обвивается вокруг нежной, тонкой шеи Пэгги, как покрывает ее голову от ветра на Мальорке. Глядя на его флорентийский дизайн в стиле ар нуво, он представлял себе ее легкую, грациозную походку, словно наяву слышал ее голос. Черный цвет шарфа придавал ему драматичности, и для Коулмэна он означал смерть. И все же он напоминал о Пэгги. Коулмэн прижал его к лицу и нежно поцеловал. Только вот запаха тот не имел. Коулмэн постирал его в ту ночь, когда вернулся из Лидо, чтобы смыть прикосновение Рэя. Он тогда развесил его у себя вдоль дальней стенки в гардеробе, и шарф так и остался неглаженым, но по крайней мере чистым. Стоя спиной к двери, Коулмэн быстро свернул шарфик и убрал его обратно.

Конечно, он мог жениться снова и завести другого ребенка, мальчика или девочку, — не важно. Коулмэн знал, что был бы отличным отцом, но, родись у него дочь, она бы никогда не смогла заменить Пэгги. К тому же у него попросту оставалось мало времени, чтобы ребенок мог вырасти у него на глазах. Нет, никогда в жизни никто не заменит ему Пэгги.

Коулмэн извлек из гардероба припрятанную бутылку виски. Он никогда не пил виски раньше шести часов, но сейчас было уже шесть ноль пять. Взяв в ванной стакан, он налил себе немного и быстро выпил, с наслаждением почувствовав, как все обожгло внутри, потом снова встал у окна. «Клянусь, — мысленно проговорил он, — если этот ублюдок еще жив и ошивается здесь, в Венеции, я доберусь до него!» Он вспомнил лицо Рэя Гаррета, его умоляющие глаза — они словно напрашивались… Коулмэн от души рассмеялся, почувствовав необыкновенную легкость и удовлетворение.

За спиной закрылась дверь — на пороге стояла Инес. Она включила свет и спросила:

— Над чем ты смеялся?

— Я тут думал над следующей картиной. Тоже будет вид сверху. А ты не долго пробыла с Антонио.

— Да. У него на семь назначена встреча.

— С девушкой? Это мило.

— Нет. Он встретил здесь, в Венеции, двух приятелей.

«Значит, будут новые разговоры», — подумал Коулмэн. Антонио конечно же расскажет своим друзьям о знакомом американце-художнике, о женщине, которую они якобы делят, и об интересном исчезновении некоего Рэя Гаррета. «Только вряд ли они смогут мне напортить», — подумал Коулмэн. Для них этот рассказ будет все равно что газетная заметка о совершенно незнакомом человеке.

Инес переоделась в платье и умылась.

Коулмэн все-таки никак не мог понять ее материнской терпимости к Антонио — переспать с человеком всего два-три раза и при этом не спешить избавиться от него. Точно такой же молокосос увивался вокруг Инес, когда Коулмэн познакомился с ней год назад в Асконе.

— Надеюсь, ты не давала ему больше денег? — осведомился он.

— Эдвард, я дала ему всего несколько тысяч лир. — Инес говорила терпеливо, но в ее голосе Коулмэн все же уловил легкое раздражение — это было начало сопротивления. — В конце концов, у него нет своих денег, и не забывай: это я пригласила его в это путешествие.

— Если человек не работает, неудивительно, что у него нет денег. Мне просто интересно, как долго это будет продолжаться, вот и все.

— Антонио сказал, что уезжает через несколько дней. Кстати, он остановился в очень дешевом отеле.

Коулмэну хотелось сказать, что если Антонио нашел себе другую богатую женщину и намерен переехать к ней, то Инес его больше не увидит, но сдержался и промолчал.

Инес протирала лицо лосьоном. Коулмэну нравился этот запах, напоминавший ему аромат каких-то старомодных цветов. Он подошел к Инес сзади и, обняв, прижал ее к себе.

— Ты сегодня потрясающе выглядишь, — прошептал он ей на ухо. — Как насчет бокальчика шампанского? — Так Коулмэн обычно приглашал ее в постель. Иногда Инес заказывала бокал шампанского, иногда — нет.

Коулмэн затушил в своей комнате сигару, дымившуюся в пепельнице. До чего же приятно залечь в постель в половине седьмого вечера, перед ужином! Поэтому, когда Инес с улыбкой согласилась, Коулмэн почувствовал прилив радости и бодрости. Он отнес одежду в свою комнату и сказал:

— Приходи ко мне.

И Инес пришла.

В течение следующих двух дней Коулмэн не раз — а точнее, трижды — чувствовал на себе взгляд Рэя. Один раз — пересекая площадь Сан-Марко: на этом открытом пространстве любой в ситуации Коулмэна почувствовал бы на себе такой взгляд. Поистине площадь Сан-Марко совсем не место для тех, кто страдает агорафобией. В другой раз он испытал его на себе во время ленча в «Граспо ди Уа». Коулмэн тогда оглянулся, понимая, что если Рэй и здесь, то, должно быть, у него за спиной, и Инес заметила это. С тех пор Коулмэн тщательно следил за собой, стараясь не подавать виду, что ищет глазами Рэя. Если он жив и все еще в Венеции, удивлялся Коулмэн, то чего он ждет и зачем прячется?

А однажды, проходя мимо табачного магазина, Коулмэн почувствовал, что Рэй следит за ним изнутри. Коулмэн развернулся и пошел обратно, заглянув в открытую дверь магазина, но Рэя там не было. В другой раз он, как и Инес, заметил на улице знакомый силуэт — голова и плечи напоминали Рэя. Коулмэн не знал, что и думать. Конечно, Рэй мог наблюдать и за «Бауэр-Грюнвальдом». Если бы Коулмэн был один, он бы переехал в другой отель, но предлагать это Инес ему не хотелось.

С другой стороны, он ждал, как развернутся события после сообщения о случившемся родителям Рэя. Ведь они весьма состоятельные люди и наверняка предпримут что-нибудь.

Утром в четверг, восемнадцатого ноября, в комнате Инес раздался звонок. Это была миссис Перри с Лидо. Коулмэн в домашнем халате, сидя на постели Инес, сам снял трубку.

— Вы еще не видели утренние газеты, мистер Коулмэн?

— Нет. А что такое?

— Там ваш зять. Его фотографию напечатали в «Гадзеттино». Там сообщается, что он пропал. Как раз в ту ночь, в прошлый четверг. Помните? Когда мы вместе ужинали.

— Да, мне это известно, — проговорил Коулмэн, стараясь придать голосу как можно больше непринужденности, что ему, впрочем, удалось. — То есть мне это стало известно пару дней назад. Но я не думаю, что он пропал, — скорее всего, уехал куда-нибудь. — Коулмэн прикрыл трубку ладонью и, обращаясь к Инес, пояснил: — Миссис Перри.

Инес, стоя с расческой в руках, внимательно вслушивалась в разговор.

— Я не помню его имени, — продолжала миссис Перри, — зато сразу узнала его лицо. Полагаю, вы уже заявляли в полицию?

— Нет. Я не счел это необходимым.

В дверь постучали, и Инес открыла, приняв поднос с завтраком.

— Но вам, наверное, следовало бы это сделать, — сказала миссис Перри, — потому что полиция хочет знать, кто видел его последним. Ведь вы в тот вечер возвращались вместе с ним?

— Да, я высадил его на Дзаттере, у самого пенсионе.

— Но полиция наверняка захочет знать это. Я могла бы сказать, что видела его в тот вечер, но только до полуночи. А вы остались с ним после меня. Я еще не звонила Лоре и Фрэнсису, хотя, мне кажется, следует сделать это. Скажите, он имел привычку уезжать вот так неожиданно?

— Я бы сказал, что да. Род его деятельности предполагает полную свободу, и он привык путешествовать.

— Но в газете написано, что в номере остался его паспорт. Я сама не смогла все прочесть по-итальянски, но мне помогли. Насколько я поняла, он из хорошей семьи и его родственников уже оповестили. Так что видите? Совсем не похоже на то, что он просто уехал.

Коулмэну хотелось повесить трубку.

— Я куплю газету, миссис Перри, и подумаю, что можно предпринять.

— И пожалуйста, держите меня в курсе дела. Хорошо? Мне это небезразлично, ведь он такой симпатичный молодой человек.

Коулмэн пообещал.

— Ну и что там в газете? — спросила Инес.

— Давай выпьем кофе, дорогая, — предложил Коулмэн, махнув рукой в сторону подноса с завтраком.

— Они нашли что-нибудь?

— Нет.

— Тогда что же там в газете? Что это за газета? Мы раздобудем ее.

— «Гадзеттино». — Коулмэн пожал плечами. — Нет ничего удивительного в том, что консульство было извещено.

— А что насчет Рэя? Там не сказано, где он?

— Нет. Только заметка о его исчезновении. Зря я не заказал апельсиновый сок. Ты будешь?

Инес принесла Коулмэну кофе, потом сняла трубку и заказала по телефону два апельсиновых сока и «Гадзеттино»

«Теперь позвонят Смит-Питерсы», — думал Коулмэн. Вчера они все вместе ходили в театр, и Фрэнсис спросил, как поживает Рэй. Коулмэн, опередив Инес, ответил, что они в последнее время не виделись. «Но он еще в Венеции?» — спросила Лора. «Не знаю», — ответил Коулмэн. Смит-Питерсы собирались уехать к себе во Флоренцию — ждали только, когда у них дома включат центральное отопление, все время названивая домовладельцу. Но история с отоплением все тянулась и тянулась, и похоже было, что они пробудут здесь еще неделю. А Коулмэну так хотелось, чтобы они поскорее уехали.

— Может, тебе сходить в полицию, Эдвард? — сказала Инес.

— Давай сначала посмотрим газету. Я схожу в полицию, если понадобится.

Им принесли сок и газету.

Фотография Рэя Гаррета, вероятно из паспорта, была напечатана крупным планом на первой странице, а под ней поместили заметку высотой примерно в пять сантиметров. В ней сообщалось, что двадцатисемилетний американец Рэйбурн Кук Гаррет, остановившийся в «Пенсионе Сегузо», расположенном в доме номер 779 по набережной Дзаттере, не возвращался домой с прошлого четверга, то есть с одиннадцатого ноября. Его паспорт и личные вещи остались в номере. Полиция просит всех, кто видел его в тот вечер или позднее, обратиться в ближайшее отделение. Далее говорилось, что Гаррет является сыном президента крупной нефтяной компании Томаса Л. Гаррета, проживающего по такому-то адресу в городе Сент-Луис в штате Миссури. Коулмэн понимал, что полиция или представители американского консульства, возможно, уже связались с родителями Рэя по телефону, однако по-прежнему оставался невозмутимым.

— Если он в Венеции, его могут узнать по фотографии, — предположила Инес. — Где он может остановиться без паспорта?

— В частном доме, где сдают квартиры, — сказал Коулмэн. — Паспорт спрашивают не везде.

Инес налила в стаканы сок.

— Обещай мне, Эдвард, что сходишь сегодня в полицию.

— А что я скажу им? Я высадил его на набережной Дзаттере, и больше мы с ним не виделись.

— Но ты видел, куда он пошел? В свой пенсионе?

— Мне показалось, да. Я же не стоял там и не смотрел.

Коулмэн понимал, что Инес не успокоится, пока не заставит его сходить в полицейское отделение. Он готов был отказаться, даже если бы Инес рассердилась, даже если бы ему пришлось расстаться с ней и вернуться в свою римскую квартиру. Но если он не пойдет в полицию, сама Инес, или Смит-Питерсы, или миссис Перри все равно сделают это, и его имя тоже будет упомянуто, поэтому лучше всего было пойти в полицию самому. Коулмэна это ужасно раздражало, он готов был отдать все, что угодно, лишь бы только не делать этого. «Если бы у Рэя не было денег, если бы он был обыкновенным американским битником, его исчезновение вряд ли вызвало бы такую вонь», — думал Коулмэн. Родители Рэя могли телеграфировать в американское консульство в Венеции с просьбой сделать все возможное.

Итак, Коулмэн обещал Инес, что сходит сегодня утром в полицию. Они вышли из номера около десяти, и Коулмэн порадовался про себя, что теперь ему не придется объясняться по телефону со Смит-Питерсами. Звонок они услышали уже из коридора, и Инес вернулась. Коулмэн хотел было направиться пока к лифту, но ему было интересно, что скажет по телефону Инес, поэтому он вернулся следом за ней.

— Да, да… Она нам тоже звонила… Мы собираемся пойти сейчас в полицию… Эдвард был последним, кто видел его. Той ночью в четверг он высадил его на Дзаттере прямо возле пенсионе… Этого я не могу сказать — я его не слишком хорошо знаю… О да, конечно, Лора, обязательно! До свидания. — Инес повернулась к Коулмэну. — Миссис Перри позвонила Смит-Питерсам. Они еще не видели газеты. Ну пойдем, дорогой.

В первом же полицейском отделении, возле Сан-Марко, Коулмэн с радостью обнаружил, что старший офицер ничего не слышал о Рэе Гаррете. Он куда-то позвонил и попросил Коулмэна подождать минут десять, когда придет другой офицер. У Инес замерзли ноги, и они с Коулмэном решили пока пойти выпить где-нибудь кофе.

Другой офицер оказался бравым молодцем лет сорока, с чуть седеющими висками, в аккуратной униформе. Звали его Дель Изола. Коулмэн рассказал ему о своем родстве с Рэйбурном Гарретом и о том, что они вместе с синьорой Шнайдер и тремя другими людьми ужинали с Гарретом в четверг вечером на Лидо, после чего Коулмэн отвез его домой на нанятом им катере, называвшемся «Марианна».

— Где именно вы его высадили?

Коулмэн сказал, что у «Пенсионе Сегузо» на набережной Дзаттере.

— В котором часу это было?

Разговор происходил на итальянском, в котором Коулмэн разбирался вполне сносно, но все же был далек от совершенства.

— Насколько я могу припомнить, в половине второго ночи.

— Он был пьян? — вежливо поинтересовался офицер.

— О нет, ни в коей мере.

— А где его жена? — спросил Дель Изола, держа наготове карандаш, намереваясь записать показания.

— Моя дочь умерла около трех недель назад, — сообщил Коулмэн. — В городке Ксэньюэнкс, что на Мальорке. — Он произнес название по-итальянски и объяснил, что его дочь и Гаррет жили там.

— Простите, сэр. Она, должно быть, была очень молода? — Сочувствие Дель Изолы казалось вполне искренним.

Но Коулмэна почему-то задел его доброжелательный тон.

— Ей было всего двадцать один. Она покончила с собой. Насколько я понял, синьор Гаррет сильно переживал по этому поводу, и я не знаю, что ему могло прийти в голову в ту ночь. Возможно, он решил уехать из города.

Трое или четверо полицейских, переводя глаза с Коулмэна на Дель Изолу, стояли рядом, словно манекены, и слушали.

— В тот вечер он не говорил, что собирается уехать? — Дель Изола перевел взгляд на Инес — она стояла в нескольких шагах от них, несмотря на то что ей предложили стул. — Вы говорите, он находился в подавленном состоянии?

— Разумеется, он не светился радостью после смерти моей дочери. Но насчет отъезда ничего не говорил.

Ему задали еще несколько вопросов. Не страдал ли синьор Гаррет помрачением рассудка или потерей памяти? Не было ли у него намерения спрятаться от кого-то? Имел ли он долги? На эти вопросы Коулмэн ответил, что, «насколько ему известно», нет.

— Как долго, синьор Коулмэн, вы пробудете в Венеции?

— Дня два-три.

Он спросил у Коулмэна, в каком отеле тот остановился, записал его римский адрес, поблагодарил его и сказал, что передаст все это в американское консульство.

— А вы, синьора, присутствовали на том ужине на Лидо? — спросил он у Инес.

— Да.

Он записал адрес Инес в Венеции. Казалось, ему нравилось проводить дознание, хотя он и сказал, что работает не в этом здании.

— А где те, другие, люди? Могу я узнать их имена?

Коулмэн назвал чету Смит-Питерсов, остановившихся в отеле «Монако», и миссис Перри, проживающую в отеле «Эксельсиор» на Лидо.

Разговор был окончен. Коулмэн и Инес снова вышли на холодную улицу. Коулмэн, бодрый и веселый, предложил Инес посмотреть церковь Санта-Мария Зобениго, не имевшую, по его словам, на своем фасаде ни одного религиозного сюжета. Инес прекрасно знала эту церковь и намеревалась купить себе черные перчатки.

Сначала они пошли в церковь.

В отель они вернулись после трех. Коулмэн изъявил желание порисовать, а Инес предложила заказать горячего чая, так как продрогла до костей. В четыре зазвонил телефон, трубку сняла Инес.

— Да, да, Лора. — С минуту она слушала. — Ну что ж, очень милое предложение, только я должна сначала посоветоваться с Эдвардом. — Лежа на спине, она сообщила Коулмэну: — Они приглашают нас поужинать в «Монако», а для начала выпить чего-нибудь в баре «Гарри».

Коулмэн скривил гримасу, но согласился. Инес договорилась на семь в баре «Гарри».

— Да, мы ходили. Нет, они ничего не знают. До встречи.

В бар они немного опоздали. Он был заполнен на три четверти. Первым делом Коулмэн на всякий случай быстро огляделся по сторонам, думая увидеть Рэя, потом заметил за дальним столиком яркую прическу Лоры Смит-Питерс. Она сидела напротив мужа. Коулмэн направился к ним вслед за Инес. Между столиками, грациозно удерживая в равновесии подносы с мартини и всевозможными закусками, проворно скользили официанты в белом.

— О, привет! — радостно встретила их Лора. — Как мило, что вы поддержали наше предложение в такой пасмурный вечер!

На улице слегка моросило.

Коулмэн сел рядом с Инес.

— Что вы сегодня делали? — поинтересовалась Лора.

— Были в церкви Санта-Мария Зобениго, — сообщила Инес.

Они заказали коктейль для Инес, виски для Коулмэна. Смит-Питерсы пили мартини.

— Очень вкусно, только ужасно крепко! — сказала Лора.

«Как будто мартини когда-то был слабым. Если, конечно, туда не набухать льда, который растает», — подумал про себя Коулмэн.

— Как может чистый мартини быть слабым? — оживленно проговорил Фрэнсис, и Коулмэну стало досадно, что этот зануда произнес вслух его мысль.

«Видно, еще не побывали на допросе в полиции», — подумал Коулмэн. Он приготовился к смертельно скучному вечеру, решив, что закажет еще одно виски, как только увидит официанта. Тот вскоре появился с салатницей оливок и блюдом горячих крокетов, которые Коулмэн предложил остальным. Официант разложил крокеты по тарелкам, поставив рядом с каждой сложенную треугольником салфетку.

— Мне бы следовало посидеть на диете, но ведь живем-то мы один раз, — посетовала Лора, принимаясь за еду.

Коулмэн заказал еще виски, не сводя при этом глаз с двери. В зал вошли мужчина и женщина.

— Значит, вы ходили сегодня в полицию, Эд? — проговорил Фрэнсис, наклонившись к нему. Его седоватые волосы были гладко зачесаны назад и казались мокрыми, словно их только что напомадили.

— Я рассказал им все, что знал, — ответил Коулмэн. — То есть очень немного.

— У них есть какие-нибудь ниточки? — спросила Лора.

— Нет. В отделении даже не слышали о Рэе Гаррете. Им пришлось послать еще за одним полицейским, он, правда, тоже ничего не знал, но записал мои показания. — «Этим, пожалуй, следует ограничиться», — подумал Коулмэн.

— А он не говорил, что собирается уехать? — снова поинтересовалась Лора.

— Нет.

— Он был в подавленном состоянии? — спросил в свою очередь ее муж.

— Я бы не сказал. Вы же видели его в тот вечер. — Коулмэн зацепил вилкой оливку.

Прочистив горло, Фрэнсис Смит-Питерс проговорил:

— Знаете, я сам хотел пойти в полицию. Просто из чувства долга, как его соотечественник… Но потом подумал: раз вы видели его последним…

Коулмэна раздражал тоненький голосок Фрэнсиса, напоминавший звук электропилы. Да и глаза у него, как заметил Коулмэн, были все время настороже, несмотря на всю демонстрируемую дружбу. Если бы Фрэнсис пошел в полицию, он счел бы себя обязанным рассказать там — после наводящих вопросов, конечно, — о том, что Коулмэн не любил Рэя Гаррета и не раз высказывался в его адрес весьма недружелюбно. Коулмэн чувствовал, что он способен на это. И Лора тоже.

— Я тоже так подумала, — вставила Лора. — Вы знали его намного лучше и к тому же видели его последним.

«Возможно, именно Лора и удержала своего мужа от того, чтобы пойти в полицию», — подумал Коулмэн. С другой стороны, Фрэнсис настолько плохо владел итальянским, что Коулмэн мог понять причину его сдержанности. «Давай не будем вмешиваться, Фрэнсис. Ты же знаешь, Эд недолюбливает его. Да и потом, откуда нам знать, что случилось той ночью?» — так Коулмэн примерно представил себе их разговор в номере отеля.

— А я с трудом представляю, что это за район — набережная Дзаттере, — сказал Фрэнсис. — Что это за район?

— О, там даже спокойнее, чем здесь, — ответил Коулмэн.

— А вы как думаете, Инес, что могло случиться? — спросила Лора. — Можете что-нибудь предположить? Ведь у вас так развита интуиция.

— Об этом ничего не могу сказать, — ответила Инес. — Он… — Она беспомощно дернула плечиком. — Нет, даже не знаю, что и думать.

— А что вы только что хотели сказать? — спросил Фрэнсис. — Он — что?…

— Я подумала, что если он был угнетен, подавлен, то мог все бросить и уехать. По-моему, такое вполне возможно.

Коулмэн чувствовал, что Смит-Питерсы сомневаются в ее словах и даже в том, что она сама верит в это.

— Улочки, — сказал он. — Улочки в Венеции такие узкие — очень удобно для грабителей. Огрел чем-нибудь тяжелым по голове, а тело в канал.

За соседним столиком шумели американцы, смех одного из них походил на собачий лай.

— Но это же так ужасно! — воскликнула Лора, закатывая глаза.

— А вы никого не видели поблизости, когда высадили его? — спросил Фрэнсис.

— Я не сходил с катера, поэтому не мог увидеть ничего особенного, — сказал Коулмэн. — Во всяком случае, ничего подобного не припоминаю. Я развернулся и направился в сторону Сан-Марко.

— А где был в ту ночь Коррадо? — спросила у Инес Лора.

Та пожала плечами и, не глядя на нее, ответила:

— Не знаю. Быть может, дома.

Инес сама уже задавала этот вопрос Коулмэну.

Коулмэн посмотрел на дверь и, вдруг вскочив, снова сел, дернувшись всем телом — в дверях показался Рэй.

— Что случилось? — спросила Инес.

— Чуть… Чуть не проглотил оливковую косточку, — сказал Коулмэн. Даже особенно не всматриваясь, он видел, что Рэй снова вышел, заметив его.

— Все-таки я ее проглотил, — с улыбкой проговорил Коулмэн, понимая, что у него нет во рту оливковой косточки, чтобы показать остальным. Он был ужасно рад, что Инес, испугавшись за него, не заметила Рэя и что Смит-Питерсы сидят к двери спиной. Он заметил, что Рэй отрастил бороду. А убрался как быстро!

— Фу-х!… Перепугался до смерти! Мне показалось, она попала в дыхательное горло, — уже со смехом проговорил Коулмэн.

Разговор перевели на другую тему, но Коулмэн не слышал ни единого слова. Значит, Рэй жив и что-то задумал. Но что? Натравливать на него полицию он явно не собирается, иначе давно бы уже сделал это. А может, полиция уже ждет его за дверью? Коулмэн снова украдкой посмотрел на дверь. Двое мужчин, смеясь, неторопливо выходили из зала. Дверь, так же как и окна, была сделана из непроницаемого серого стекла, через которое ничего нельзя было увидеть. Прошло минут пять, но все оставалось по-прежнему.

Коулмэн заставил себя включиться в беседу.

Интересно, где прятался Рэй все это время? Но, где бы он ни скрывался, сегодня ему, наверное, пришлось поменять свое убежище из-за напечатанной в газете фотографии, если, конечно, он не сказал правды тому, у кого остановился. Только это вряд ли, думал Коулмэн. А может, у него здесь друзья? Коулмэн чувствовал, что начинает злиться, и ему стало немного страшно. Живой Рэй представлял для него опасность — опасность быть заподозренным в покушении на убийство, а точнее — в двойном покушении. Правда, доказать можно было только второе — кто-нибудь мог видеть Рэя в воде в ту ночь или даже вытащить его, или каким-то невообразимым чудом он мог доплыть до Пьяццале, где его тоже могли увидеть промокшего до нитки. Коулмэн пришел к выводу, что ему следовало завершить уничтожение Рэя, и хотя мысль эта была навеяна эмоциями — главным образом страхом, — он все же чувствовал, что логика вскоре подскажет ему более верный способ, нежели те, что он использовал до сих пор.

Рэй перешел через улицу Святого Моисея, на которой располагался отель «Бауэр-Грюнвальд», и свернул на Фреццериа. Он шагал быстро, словно Коулмэн преследовал его, хотя прекрасно понимал, что сейчас Коулмэн ни за что не стал бы этого делать. Коулмэн, как всегда, в кругу друзей! И Инес с ним, хотя наверняка подозревает что-то, но так или иначе они сегодня снова окажутся в одной постели. Похоже, никому и впрямь нет дела до того, жив он или нет. Коулмэн мог убить его, и никто бы этого не заметил.

Мысль эта задержалась у него в голове всего на пару секунд, потом он вспомнил, что ему предстоит разработать план своего поведения дальше. Он ушел из дома синьоры Кальюоли в одиннадцать утра. Около одиннадцати, увидев свою фотографию на первой странице «Гадзеттино» на уличном стенде и прочитав заметку, он поспешил вернуться. Ему открыла пожилая женщина, которая, как ему сказали, никогда не спит. Рэй объяснил ей, что вынужден срочно съехать с квартиры, за которую уплачено по завтрашний день включительно, — что он якобы только что звонил в Цюрих и теперь срочно должен выехать туда по делам. Он поднялся в свою комнату и быстро собрал немногочисленные вещи, торопясь уйти поскорее, пока синьора Кальюоли, отправившаяся за покупками, или Элизабетта в баре не увидели в газете его фотографию. Старушка топталась в прихожей, когда Рэй спустился вниз с чемоданом. На лице ее выразилось сожаление, когда он попросил ее передать слова благодарности синьоре Кальюоли.

Поначалу чемодан не казался тяжелым, но постепенно Рэй начал уставать. Зайдя в бар, он заказал себе чашку капуччино и порцию неразбавленного виски. Он вспомнил о лодочнике-гондольере, перевозчике овощей, вытащившем его из воды, но тут же подумал, что на вокзал, где он мог бы попытаться его найти, пока лучше не соваться. Придумать что-нибудь подходящее ему не удавалось. Основная проблема была связана с паспортом, но даже если бы он, придя в любой отель, назвал фальшивые паспортные данные, все равно многие могли бы узнать его по фотографии, опубликованной в газете. Знакомиться с новой девушкой у него не было ни малейшего желания, а вздумай он снять комнату по объявлению, любая хозяйка могла бы признать в молодом американце, пусть и с бородой, человека, чью фотографию напечатали в газете, и заподозрить неладное.

Рэй зашел в небольшой ресторанчик и выбрал себе место возле батареи. Достав из чемодана книгу, он постарался просидеть за столом как можно дольше, чтобы скоротать время. В конце концов к нему вернулась бодрость, и он прокатился на вапоретто от Джильо до Пьяццале Рома. Там, как он и ожидал, ему удалось найти гостиницу без ночлега, где он принял душ, побрился и немного отдохнул. Паспорта у него никто не спрашивал. На вокзале Рэй боялся наткнуться на полицейских, поэтому старался ни на кого не смотреть, и все обошлось благополучно.

К ночи похолодало. Рэй спросил у кассира в будке, где загружаются маслом и овощами гондольеры, и ему указали куда-то в сторону моста Скальци. Рэй медленно брел в темноте мимо железнодорожного вокзала. Рядом на канале покачивались на воде привязанные на ночь гондолы. На некоторых из них светились в темноте масляные печурки. Наконец Рэй увидел человека.

— Простите, в котором часу обычно бывает загрузка?

— Около шести утра, — отозвался коренастый мужчина, гревшийся возле печки на палубе своей баржи.

— А я думал, некоторые гондольеры приплывают раньше и спят в лодках до утра.

— В такую-то погоду?

Рэй поблагодарил лодочника и пошел прочь, едва не наступив в кучу собачьего дерьма, от непогоды разросшегося до размеров человечьего. Рэй тупо смотрел на него, потом, сообразив наконец, что это такое, отвернулся и подумал: «Я больше не Рэй Гаррет, а значит, могу чувствовать себя, как никогда, свободно». Сейчас он испытывал те же чувства, что и в то утро, когда выбрался из воды, и, глядя из окна отеля, думал: «Вид как вид, обычный для итальянского города, а я могу быть теперь кем угодно, потому что теперь я никто и мне все равно». От былого беспокойства и тревог не осталось и следа. Он просто был никем — теперь у него не было ни Пэгги, ни чувства вины, ни комплекса неполноценности (или превосходства), ни дома (постоянного или временного), ни даже паспорта. Зато появилось ощущение легкости, словно он скинул с плеч тяжелую ношу. Должно быть, те же чувства испытывают преступники, находящиеся в бегах, с той лишь разницей, что им приходится прятаться от закона.

Он огляделся по сторонам — ни одной гондолы на воде. Рэй подумал, не вернуться ли ему в свою гостиницу, но потом решил снова обратиться к человеку на барже.

— Могу я кое-что у вас спросить? Не знаете ли вы кого-нибудь из здешних гондольеров?

— Кое-кого знаю.

— Я разыскиваю человека, который приходит со стороны залива. У него своя гондола, и он каждое утро развозит с вокзала масло и овощи. Примерно вот такого роста. — Он показал. — Волосы с проседью, коротко подстрижены, небрит, говорит на местном наречии.

Итальянец призадумался, и это придало Рэю бодрости.

— Лет пятидесяти?

— Около того.

— Может, Луиджи? Он все бредит морскими драконами. — Незнакомец рассмеялся и вдруг осторожно спросил: — А зачем он вам?

— Я должен ему четыре тысячи лир, — отчеканил Рэй заранее приготовленный ответ.

— Да, наверное, вам нужен Луиджи Лотто. Что-нибудь он вам говорил? Жена у него есть? Внуки?

— Этого я не знаю.

— Если это Луиджи, то он мог приболеть. Он не всегда выходит.

— А где он живет?

— На Джудекке, за тратторией «Ми фаворита», — с готовностью выпалил незнакомец.

— А где это? Какая остановка?

Человек пожал плечами.

— Точно не знаю. Спросите кого-нибудь еще, — сказал он, потирая руки возле печи.

— Grazie, — сказал Рэй.

— Prego.

Рэй сел на ближайший вапоретто в сторону Большого канала. На Рива дельи Скьявони он пересел на другой катер, идущий в сторону Джудекки. Было половина второго ночи. Искать Луиджи Лотто было все равно что иголку в стоге сена, но для Рэя он, похоже, был единственным другом во всей Венеции.

На Джудекке он зашел в первый попавшийся бар и спросил, как найти траторию «Ми фаворита». Бармен не знал, зато один из посетителей объяснил Рэю, как туда пройти.

— Только она может быть уже закрыта, — предупредил его посетитель.

— Non importa. Grazie[10], — сказал Рэй и вышел.

«Ми фаворита» располагалась в глубине двора, окруженного какими-то колючими растениями. Рэй вошел и спросил у женщины, занимавшейся уборкой, не знает ли она, где живет семейство Лотто. Та не знала, но сообщила, что в доме за тратторией проживает пятнадцать семей. Рэй отправился туда.

Дом имел пятизначный номер, заканчивавшийся буквой «А», но названия улицы Рэй нигде не увидел. Что еще хуже, на табличках внизу не было фамилий жильцов, кроме одной — Вентура. Рэй, содрогнувшись от холода, посмотрел на часы — они показывали два. «Все не так, — подумал Рэй. — Я все делаю не так». Фасад дома утопал во мраке — ни единого огонька.

Слева послышались чьи-то уверенные шаги. Темная фигура приблизилась, и Рэй подумал о Коулмэне, но этот человек, хотя и был невысок и тоже ходил вперевалочку, был гораздо моложе. Он даже держал во рту сигару, как Коулмэн. Рэй отступил к дому, встав к нему спиной, и приготовился удирать или драться. Человек посмотрел на него и направился к двери.

— Простите, сэр, — обратился к нему Рэй. — Вы не знаете, здесь живет семья Лотто?

— Лотто? Да, живут такие, — ответил тот, вынимая изо рта сигарету (теперь Рэй увидел, что это не сигара). — На четвертом этаже. — Он открыл дверь ключом.

— Как вы думаете, может, они еще не спят? Дело в том, что…

— Может, и не спят. Он ведь работает на своей гондоле, а шум у них, по-моему, не прекращается круглые сутки. Я живу под ними. Хотите войти?

Рэй поблагодарил мужчину и поднялся вслед за ним по лестнице. В запущенном здании с облупившимися стенами, казалось, было холоднее, чем на улице.

— Самая дальняя дверь справа. — Мужчина указал наверх.

Рэй поднялся еще на один пролет. Из-под двери пробивалась полоска света, и Рэй, сочтя это добрым знаком, вздохнул с облегчением. Он постучался.

— Кто там? — послышался за дверью женский голос.

Рэй внутренне собрался и зычно произнес по-итальянски:

— Это Джованни. Могу я поговорить с Луиджи? Я его друг.

— Un amico di Luigi[11], — эхом отозвался голос, однако дверь не открылась. — Un momento[12].

Через некоторое время дверь открыл мужчина в сером жилете и черных брюках. Это был тот самый гондольер.

— Buona sera, — поздоровался Рэй. — Я американец, которого вы вытащили из воды. Помните?

— Ah, si, si! Входите, пожалуйста. Костанца! — позвал он жену и тут же быстро объяснил ей на местном наречии, кто такой Рэй.

Интересно, видели ли они «Гадзеттино», и если видели, то узнал ли его Луиджи? Рэй расшаркался перед супругой Луиджи. Сумма, которую он в ту ночь вручил лодочнику, составляла примерно тридцать пять тысяч лир, или пятьдесят долларов, что супруги Лотто, несомненно, оценили.

— Жена моя подумала, что я опять сочиняю байки, — сказал Луиджи, натягивая свитер. — Я, знаете ли, люблю сочинять небылицы про то, что будто бы нашел в море. Да вы присаживайтесь, синьор. Может, хотите стаканчик вина?

Костанца что-то проворчала, потом обратилась к Рэю:

— Приболел он, синьор, а все равно хочет идти на работу. — Из другой комнаты послышался детский плач, Костанца всплеснула руками. — Господи! Ну надо же, еще не спит! — Она вышла.

— Луиджи, простите за столь поздний визит, но…

— Ведь это вашу фотографию напечатали в «Гадзеттино» сегодня утром? — осторожно прервал его Луиджи. — Я не был уверен, но теперь…

— Да, мою. И я… — пересиливая себя, начал излагать просьбу Рэй, понимая, что лучше сделать это сейчас, чем в присутствии жены Луиджи. — Я пришел спросить, нельзя ли снять где-нибудь комнату. Может, вы знаете кого-нибудь? Дело в том, Луиджи, что у меня здесь девушка. Девушка, которую я люблю. Но у меня есть соперник. Он-то и столкнул меня в воду в ту ночь. Понимаете?

Луиджи смекнул довольно быстро. Откинув назад голову, он понимающе протянул:

— А-ха…

— Ваша жена знает о фотографии в «Гадзеттиио»? Лучше бы, конечно, не знала.

— О, за нее не волнуйтесь. Ей достаточно одного моего слова. А газету я ей сам показал сегодня, потому что все это время она не верила, что я спас кого-то. Думала, я выиграл эти деньги в карты. Она не хочет, чтобы я играл, да я и не играю. Вот некоторым женам и впрямь не везет — мужья у них картежники. А про вас я уж не знал, что и думать, — может, напали на вас или в канал столкнули. Я рад, что вы живы-здоровы.

Рэй кивнул:

— Видите ли, мне никак нельзя возвращаться в отель. Соперник найдет меня там. Единственное, что мне нужно, — это поговорить с моей девушкой. Дождаться вот только подходящего случая.

— Понимаю, — проговорил Луиджи, поглядывая на дверь, за которой скрылась жена.

— Вам надо как-то избавиться от него. — Луиджи потер руки, чтобы согреться. — Давайте выпьем по стаканчику вина. Или кофе. Что вы предпочитаете?

— Ну так как насчет комнаты, Луиджи? Не знаете вы кого-нибудь? — спросил Рэй, заметив, что вернулась жена Луиджи.

— Луиджи, поздно уже. Или отправляйся на работу, или ложись спать, — проговорила она.

Во всяком случае, так понял ее слова Рэй. Какое-то время они громко спорили о том, идти Луиджи на работу или ложиться в постель. Луиджи заявил, что и Так проспал весь день, как, впрочем, и ребенок, и что поэтому обоим теперь не хочется спать.

— Нет, на работу я сегодня не пойду. Мне нужно оказать услугу моему американскому другу, — сказал Луиджи жене, потом обратился к Рэю: — Сегодня поспите здесь, а сначала выпьем вина. И не обращайте внимания на всякие неудобства. У нас вечно что-нибудь происходит. Это ребенок моего сына. У них очень тесно, да к тому же нагрянули родители его жены, вот мы и забрали старшенького к себе на время.

Его сухопарая жена о чем-то тихо проворчала.

Луиджи провел Рэя на кухню, усадил за стол и налил три стакана красного вина.

— Если жена не захочет, мы сами выпьем за нее, — сказал он.

— Думаете, вам удастся разузнать насчет комнаты? — спросил Рэй. — Это очень важно.

Луиджи не сомневался, что найдется два или даже три варианта.

— Я должен держать свое имя в секрете, — сказал Рэй, боясь лишний раз упоминать его и уповая на то, что Луиджи не запомнил того, что было указано в газете. — Я вынужден называть себя Джованни — Джон Уилсон. Я вынужден всем так представляться. Даже вашей жене, на случай, если она разговорится с соседями… — Рэй пристально посмотрел на Луиджи, давая ему понять всю серьезность этой затеи. — Ваша жена уже разговаривала с соседями?

— О нет. Я показал ей газету только в семь часов.

— А вы с кем-нибудь говорили?

— Я развернул газету только дома, а до семи часов вечера таскал ее в кармане. Нет, нет, я все понял: вы — Джованни Уилсон. — Луиджи поставил ногу на стул, отхлебнул вина и задумчиво потер руки. — Не волнуйтесь — мы победим. А она, наверное, хорошенькая? Американка?

Примерно через час, лежа в неуютной постели в крохотной и холодной комнатушке, несмотря на стоявший в углу обогреватель, Рэй услышал сквозь дремоту, как кто-то пришел. До него донесся короткий бурный разговор между Луиджи и другим мужчиной. Луиджи, помнится, говорил что-то о втором сыне, живущем вместе с ними и работающем барменом в каком-то крупном отеле. Возможно, это и был сын, вернувшийся с работы и, к своему недовольству, обнаруживший, что его постель занята. Рэй почувствовал себя виноватым и подумал, что нужно будет заплатить им сколько-нибудь денег.

На следующее утро — холодное, ясное, солнечное — Луиджи отвел Рэя домой к своему другу Паоло Кьярди, предварительно послав к нему мальчишку, чтобы тот предупредил об их приходе. Было половина одиннадцатого утра, и они зашли по дороге опрокинуть стаканчик вина.

— Говорю вам, вся жизнь сплошь состоит из неудобств. Разве нет? И все же жизнь интересная штука, — философствовал Луиджи.

Его дочь вскоре должна была родить своего первого ребенка, хотя при этом у нее были нелады с мужем. Но Луиджи не сомневался, что все наладится.

— Ее волнует только одно — как бы родить на свет малыша, — сообщил Луиджи.

Рэй уговорил Луиджи представить его синьору Кьярди под вымышленным именем. Луиджи, правда, придерживался другого мнения, считая, что необходимо рассказать Паоло правду, объяснив ему тем самым смысл укрывательства. Но Рэй заявил, что чем меньше людей будет посвящено в эту историю, тем меньше будет вероятности кому-то из них проболтаться. Луиджи в конце концов уступил, согласившись представить его синьору Кьярди как Джона Уилсона.

— Если я дам вам чековую книжку туриста, вы сможете где-нибудь воспользоваться ею без предоставления паспорта? — спросил Рэй — ему почему-то казалось, что Луиджи может знать кого-нибудь и по этой части.

— Да, смогу. Только он возьмет немного за труды. Процентов пять.

Рэй подписал два чека на сто долларов каждый.

— Сможете такую большую сумму? Я и за сотню был бы вам благодарен.

— Двести долларов? — Луиджи вытаращил глаза, но сумма все же была не астрономическая, поэтому он уверенно кивнул.

— Сможете сделать это сегодня? — спросил Рэй, когда они продолжили путь.

— Постараюсь. Во всяком случае, завтра уж точно.

— Отлично. И вам тоже пять процентов.

— Ну что вы! — улыбнулся довольный Луиджи.

— Нет, нет, ведь вы оказываете мне услугу.

— Я принесу деньги завтра к Паоло. А если никого не будет, передам в конверте через Жюстину.

— Кто это — Жюстина?

— Кухарка Паоло.

— А еще было бы лучше, — проговорил Рэй, когда они подошли к красному кирпичному дому, в котором, по словам Луиджи, жил синьор Кьярди, — чтобы синьор Кьярди не думал, что у меня при себе много денег. — Рэю было неприятно произносить это, но он чувствовал бы себя в большей безопасности, если хозяин не будет знать о его деньгах.

— Si, d'accordo[13], — кивнул Луиджи.

— Но я бы заплатил за обогреватель в моей комнате — я только что был сильно болен и еще не вполне выздоровел.

— Si, capisco[14].

Луиджи потянул за кольцо в стене, в доме раздался звонок, и вскоре на пороге появился улыбающийся коротышка в свитере и стареньком костюме.

— Ah, Luigi! Come va?[15] — Он бросился обнимать Луиджи.

Луиджи представил друг другу синьора Джона Уилсона и синьора Паоло Кьярди и сразу же перешел к делу, заведя разговор о комнате.

— На несколько дней, ну, может быть, на пару недель, — сказал он.

Синьор Кьярди любезно провел Рэя и Луиджи по неопрятному внутреннему дворику в дом, в котором хотя и было холодно, зато имелась каменная лестница и прекрасная массивная мебель. Рэю предложили на выбор две комнаты, и он выбрал меньшую, надеясь, что ее легче будет прогреть. Они договорились, что Рэй будет платить за комнату пятьсот лир в день и отдельно за дрова. Вдобавок к небольшому камину в комнате имелась красная кафельная печурка. Туалет находился на террасе, ванная — ниже этажом. Под окном располагался садик, и одна виноградная лоза вилась прямо над окном Рэя. Жильем он остался доволен, уплатив за неделю вперед, после чего синьор Кьярди позвал худенькую женщину-прислугу лет шестидесяти, чтобы та растопила печку в комнате синьора Уилсона.

— Пойдемте выпьем с нами по стаканчику вина, — предложил синьор Кьярди Рэю.

Они спустились в огромную кухню, и синьор Кьярди налил из большой оплетенной бутыли три стакана вина. Как следовало из рассказа Луиджи, синьор Кьярди занимался оптовой продажей рыболовецких снастей и имел на Фондамента Нуове свой магазин, однако по большей части находился дома. Луиджи, как они и уговорились с Рэем, рассказал синьору Кьярди, что синьор Уилсон вчера утром подошел к нему на улице и спросил, нельзя ли где-нибудь снять комнату в, как он выразился, «настоящей Венеции». Синьор Кьярди явно был доволен гостем, щедро платившим за постой, и совсем не интересовался им лично, за что Рэй был ему благодарен.

— С тех пор как жена моя умерла, дом стоит пустой, — сказал синьор Кьярди. — А детей у меня нет. — Он с грустной улыбкой пожал плечами. — А у вас, синьор, есть дети?

— Я не женат, — ответил Рэй. — Может быть, когда-нибудь…

— Sicuro, — кивнул синьор Кьярди, расправляя свитер на круглом животе — он носил два свитера.

Рэй попросил ключ и сразу же получил его. Луиджи и синьор Кьярди разговорились о рыболовных снастях, Рэю этот разговор был непонятен, и он, извинившись, сказал, что хочет подняться к себе.

— Синьор Уилсон только что переболел гриппом, — многозначительно пояснил Луиджи. — Ему, наверное, хочется отдохнуть.

Хозяин не обижался. Рэй пообещал зайти завтра к Луиджи или прислать весточку и удалился в свою комнату.

В натопленной комнате Рэй почувствовал себя уютно. Открыв чемодан, он понял, что повесить в шкаф нечего, кроме пальто, которое он пристроил на крючок возле двери. Поддавшись овладевшей им усталости, умиротворенный атмосферой только что обретенного крова, он надел пижаму и лег в постель. Последнее, что он увидел перед тем, как уснуть, — это была вьющаяся за окном мощная, узловатая плеть виноградной лозы толщиною в его руку.

Он проспал больше часа. Дом был погружен в безмолвие, когда он проснулся. Рэй полежал некоторое время в теплой постели, подложив руки под голову, и к нему снова вернулись мысли о Коулмэне. Проблема не была решена. Конечно, можно позвонить Коулмэну и сказать, что он, Рэй, собирается сообщить в полиции, что упал в канал, например возле «Сегузо», и на несколько дней потерял память. Рэй улыбнулся. Интересно, поверят ему? Одно дело страдать от амнезии пару дней, а потом очнуться и все вспомнить, но страдать отсутствием памяти такое долгое время и при этом пользоваться своей анонимностью — это уже выглядит как-то странно. Но в конце концов, это дело полиции — верить или не верить. Рэй усмехнулся. Во всяком случае, он мог бы уверить Коулмэна, что собирается наплести в полиции какую-нибудь невинную историю, — это освободило бы Коулмэна от страха, ведь он наверняка боится, что Рэй расскажет правду. С другой стороны, Коулмэн, напротив, может вообще не беспокоиться, что Рэй скажет в полиции, как это было после первой неудавшейся попытки в Риме. Наоборот, он держался высокомерно и еще более враждебно, когда они увиделись в Венеции. И все же Коулмэн теперь знает, что Рэй скрывается намеренно и, быть может, что-то замыслил против него. Нет, Коулмэн наверняка сейчас обеспокоен. Рэю показалось, что он все-таки стушевался, когда увидел его недавно в баре «Гарри».

В общем, факт оставался фактом — он не сможет предпринять никаких шагов, пока не даст понять Коулмэну, что никому не намерен рассказывать правду. Можно написать Коулмэну письмо — тогда уж Инес точно не сможет подслушать их разговор или узнать, Что он звонил.

Но тут Рэй начал понимать, что злость Коулмэна, скорее всего, только усилилась, поглотив все остальные чувства. Поддавшись этой злости, Коулмэн наверняка рискнул бы жизнью или свободой, согласившись сесть в тюрьму. Так часто бывает, когда людьми движет любовь, а Коулмэн руководствовался ненавистью.

Рэй так и не смог прийти ни к какому решению. В постели ему лежать надоело, и он встал. Одеваясь, он подумал, что все-таки нужно написать Коулмэну, и решил не откладывать это в долгий ящик. Достав из чемодана купленные еще раньше бумагу и конверты, он расположился за плетеным столиком, подложив под листок газету.

Это было днем девятнадцатого ноября, в пятницу, когда Коулмэн встретил Рэя Гаррета в аркаде на пьяцца. То, что Рэй прогуливался в одном из самых заметных мест в Венеции (не говоря уже о том, что днем раньше он посмел сунуть свой нос в бар «Гарри»), то, что Рэй самонадеянно считал, что Коулмэн побоится заговорить с ним или рассказать кому-нибудь о том, что он видел Рэя, повергло Коулмэна в самое что ни на есть отвратительное настроение, которое он пытался скрыть от Инес. Но это удалось ему лишь частично. В тот вечер Инес поинтересовалась, в чем дело, и, поскольку он не ответил ей ничего вразумительного, заявила, что он похож на человека, страдающего нервным расстройством. Это еще больше взвинтило Коулмэна.

В ту ночь Инес была с ним холодна — не дала даже обнять за плечи и поцеловать в щечку. Отвергнутый Коулмэн впервые спал в своей постели. На следующее утро, в субботу, во время завтрака раздался телефонный звонок. Звонили из полиции. Коулмэну предлагалось явиться в отделение на Пьяццале Рома к четырем часам. Коулмэну ничего не оставалось, как согласиться. Прогулка не обещала быть приятной, так как день выдался дождливый. Под порывами ветра дождь стучал в стекло словно крупная дробь.

Коулмэн сообщил Инес о том, что намерен сегодня делать, потом сказал:

— Давай съедем сегодня из этого отеля. Переберемся в другой.

— В какой? — спросила Инес с подчеркнутым безразличием.

— В «Гритти», например. Очень симпатичное местечко. Я как-то останавливался там.

На самом деле Коулмэн никогда там не жил, а лишь однажды заходил туда пообедать с друзьями. Но это не имело никакого значения. Его раздражало, что Рэй знает, где он живет, а он не знает, где живет Рэй.

— Как хочешь, — ответила Инес тоном, каким разговаривают с капризным ребенком.

Коулмэн порадовался, что она не предложила вообще уехать из Венеции. Он был не очень уверен, что ему сейчас позволят уехать из города, да и Инес, вероятно, тоже это понимала.

— К двенадцати мы совершенно спокойно можем съехать. Самое подходящее время для выписки.

— По-моему, лучше сначала узнать, есть ли там свободные номера.

— В это время года? Конечно есть. — Но Коулмэн все-таки позвонил и заказал двухкомнатный номер с двумя ваннами, так как с одной не было. Инес всегда хотела иметь свою комнату, даже если они все время проводили в какой-то одной.

Через несколько минут посыльный принес на подносе письмо. Коулмэн сразу заметил, что оно адресовано ему, и дал мальчишке монетку в сто лир.

— Из Рима, — сказал он.

Инес находилась в другом углу комнаты и не могла видеть этого аккуратного, угловатого, похожего на печатный текст почерка, в котором Коулмэн сразу же узнал руку Рэя Гаррета.

Он неторопливо проследовал в свою комнату, на ходу открывая письмо, и уже на пороге небрежно обронил:

— Да, точно. От Дика Перcела.

Коулмэн знакомил Инес с Диком Перселом в Риме. Переел был американским архитектором и соседом Коулмэна.

Коулмэн встал у изголовья постели возле ночника, но так, чтобы видеть, если войдет Инес. Он читал письмо, и с каждой строкой сердце его билось все сильнее, «…что бы вы там ни думали…» Ха! Можно подумать, что все эти извинения и объяснения могут оправдать Рэя. Даже в его собственных глазах. На фразе, начинавшейся со слов: «Мне кажется совершенно очевидным, что оба мы переживаем сильнейшую травму после ее смерти…» — Коулмэн усмехнулся. Такое впечатление, будто ее взяли из учебника по этикету, из раздела, где учат писать письма соболезнования. В конце письма Рэй несколько расхрабрился:

Все воскресенье Коулмэн провел в Кьодже и вернулся в Венецию только в одиннадцать вечера, не застав в номере Инес. Из отеля она не съехала, но и записки никакой не оставила. Но Коулмэн не переживал по этому поводу — он очень устал и к тому же ушиб колено, поскользнувшись, забираясь в рыбачью лодку. Колено ныло, и Коулмэн вовсе не собирался разыскивать Инес в «Монако» или даже внизу, в ресторане отеля. Он принял ванну и улегся в постель с лондонской «Обсервер», которую купил на Пьяццале Рома.

Около двенадцати зазвонил телефон.

— Алло, Эдвард? — послышался в трубке голос Инес. — Ты не спишь?

— Нет. Только лег. Ты где? У себя?

— М-м… Я сейчас к тебе зайду.

— Заходи. — Коулмэн положил трубку.

Инес вошла с улыбкой на лице, в своей коротенькой шубке и шляпке.

— Ну как? Хорошо провел день?

— Отлично. Только вот рыбы никакой не привез да колено ушиб.

Инес осмотрела колено, потом принесла из ванной полотенце, смоченное в холодной воде, и приложила к больному месту. Она рассказала, что в Санта-Мария делла Салюте будет празднование годовщины спасения Венеции от чумы, постигшей город в семнадцатом веке, в честь коего события и была построена церковь Санта-Мария делла Салюте. Коулмэн слушал, невозмутимо разглядывая свою волосатую ногу с мосластой коленкой, которая теперь еще и раздулась и которую Инес заботливо массировала своими нежными, ухоженными ручками. Колено просто гротескное, отметил про себя Коулмэн безо всякого удивления и совершенно забыв о боли, — словно вышло из-под руки Иеронима Босха.

— Ну а ты как провела день? Наверное, встречалась с этими занудами? — поинтересовался Коулмэн.

— Да. И с Антонио тоже. Он собирается уезжать. — Инес убрала полотенце и накрыла ногу простыней.

— И куда же он собирается уезжать?

— В Постиано. Завтра утром. Я заказала для него билеты на самолет до Неаполя.

«И наверняка дала денег на билет», — подумал Коулмэн. Впрочем, он был рад, что Инес взяла инициативу в свои руки и отвязалась наконец от Антонио. Он чувствовал, что она сделала это для него.

— Вы не поссорились?

— Нет. Но ты же знаешь, какой он любопытный. Мы встретились с ним в пять, он пробыл с нами до семи и еще хотел остаться с нами на ужин, а мне этого совсем не хотелось, потому что он все время задавал вопросы.

— О Рэе?

— Да. Даже Смит-Питерсы признали, что он вел себя несколько грубовато. И даже, я бы сказала, глупо. Мне кажется, он нервничал. А вот за Лору и Фрэнсиса можно не волноваться.

— То есть? — поинтересовался Коулмэн.

— Они не намерены сообщать, что об этом думают. А они думают, — Инес медленно повернулась к нему, — что ты столкнул Рэя за борт. — Она нервно рассмеялась. — Мне кажется, они и в полицию-то стесняются идти из-за своего плохого итальянского. Представляешь? Прожили здесь год и до сих пор могут только заказать чашку кофе.

Коулмэн промолчал. Он понимал, что такие люди, как Смит-Питерсы, будут держать язык за зубами, возможно, даже никому не расскажут об этом даже у себя во Флоренции. Коулмэну вспомнилась миссис Перри, но ему не хотелось упоминать ее имени вслух. Может, она уже уехала из Венеции?

— Значит, Антонио завтра утром отбывает?

— Да, дневным рейсом.

— А сегодня вы о чем говорили?

— Он все задавал вопросы. Где Рэй? Слышали ли мы о нем что-нибудь? Он даже как-то умудрился спросить, не считаем ли мы, что синьор Коулмэн «избавился» от него. Он говорил по-английски, обращаясь, в сущности, скорее к Фрэнсису и Лоре, чем ко мне, и хотел все представить как шутку. Но им было не смешно, да и мне тоже.

Коулмэна потянуло в сон. Если Антонио уедет в Рим или Постиано и будет там болтать языком, что это меняет? Очередная драматичная история, возможно не имеющая под собой оснований, рассказанная молодым итальянцем, к тому же не имеющим к ней никакого отношения. Гаррет действительно пропал, но это не означает, что другой американец, его тесть, убил его, — это скорее похоже на вымысел.

— Но Эдвард!… — Инес взяла его за руку.

Коулмэн разлепил отяжелевшие веки.

— Я не призналась перед Фрэнсисом и Лорой. Я не призналась бы ни перед кем. А Антонио сказала, что он, должно быть, сошел с ума, если говорит такие вещи. Так что тебе, Эдвард, теперь лучше всего держаться со Смит-Питерсами естественно. Пусть думают что хотят, доказательств-то все равно нет. Они могут что-то подозревать, но не могут знать наверняка.

— Спасибо тебе, любимая, только я надеюсь, что больше с ними не увижусь.

Инес быстро покачала головой:

— Если ты станешь избегать их, это будет выглядеть странно. Ты и сам это понимаешь, Эдвард.

И он это понимал.

— Знаешь, дорогая, я ужасно хочу спать.

— Да, я понимаю. Только дай я еще разок разотру тебе колено и уйду.

Она снова смочила полотенце, приложила его к ноге, укрыла Коулмэна простыней и одеялом, поцеловала на ночь и погасила свет.

Коулмэн уснул почти сразу же.

Выяснилось, что у синьора Кьярди чуть ли не каждый день бывают застолья — не то чтобы большие, но пятеро-шестеро его друзей создавали столько шума на маленькой кухне, как если бы там собиралось человек пятьдесят. Как правило, гости приходили в девять и пировали до полуночи. В первый же вечер синьор Кьярди пригласил Рэя присоединиться к их компании, и тот принял приглашение, правда ненадолго, всего на полчаса. Рэю не очень-то хотелось показываться на людях. В последующие вечера он вежливо уклонялся от приглашений, ссылаясь на то, что ему нужно немного поработать. При знакомстве он сообщил синьору Кьярди, что область его занятий — архитектура.

Архитектурой он действительно интересовался и даже купил себе книгу (такая же имелась у него дома) по истории зодчества Венеции пятнадцатого столетия. Он много бродил по городу, сравнивая оригиналы с фотографиями в книге, с трудом удерживаясь от соблазна сделать наброски некоторых церквей, но рисование на улице могло привлечь к нему внимание, тогда как, склонив голову над книгой, он выглядел как заправский турист. Рэй в свое время, намереваясь стать художником, начинал с этого, но в двадцать четыре года бросил свои безуспешные занятия, понимая, что хороший художник из него не получится.

Район Сан-Марко он старательно обходил стороной, сделав исключение лишь дважды: в понедельник днем и сегодня (во вторник) утром, когда зашел на почту узнать, не пришел ли ответ от Коулмэна. «Гаррет», — сказал Рэй, надеясь, что почтовый служащий не всполошится, услышав имя «пропавшего» человека, о котором писали в газетах. Он действительно ничего не заметил, спокойно поискал, но так и не нашел письма. Рэй оба раза поспешил удалиться, свернув на Фреццериа. Он подозревал, что родители наверняка пришлют сюда детектива или даже двух, у которых обязательно будут его фотографии. Рэй решил — завтра он зайдет сюда в последний раз узнать, не прислал ли Коулмэн письмо, хотя сомневался, что Коулмэн сделает это, если только, конечно, не почувствует желания оскорбить его. Если Коулмэн к завтрашнему дню, к среде, не пришлет ответа, значит, он чувствует, что не способен осуществить свою затею, да и Инес, наверное, не перестает отговаривать его. К тому же, по всей вероятности, Коулмэн собирается уехать из Венеции или уже уехал, если ему позволила полиция, а стало быть, нет никакого смысла драматизировать ситуацию. Полиция вряд ли задержала Коулмэна, а если и задержала, Рэй был уверен, что он не признал бы свою вину, даже попав за решетку. Коулмэн скорее умер бы, но ни в чем бы не признался ни итальянской, ни американской полиции. Тщательно анализируя прошедшие события, Рэй пришел к двум выводам. Во-первых, людей, даже таких чувствительных и сердобольных, как Инес, вряд ли слишком беспокоит, совершил человек самоубийство или нет. А во-вторых, вряд ли Коулмэна можно умиротворить. Рэй представил себе, как завтра днем придет в полицию и расскажет дурацкую историю о том, как хотел исчезнуть на некоторое время, не думая о том, какое беспокойство он доставит родственникам, что теперь вызывает у него сожаление и стыд. Он объяснит, что находился в самом что ни на есть плачевном состоянии души и что, прочтя несколько дней назад о себе в газете и ничего не найдя в ней в последующие дни, надеялся, что его исчезновение не вызвало серьезных проблем. О том, что Коулмэн столкнул его за борт, Рэй говорить не собирался.

В тот же день, только позже, прогуливаясь в районе Сан-Тровазо, что неподалеку от «Пенсионе Сегузо», на узкой улочке он столкнулся лицом к лицу с Антонио.

Оба на мгновение замерли и уставились друг на друга. Какое-то время они молчали. Наконец Антонио вышел из состояния столбняка и, закрыв рот, изобразил приветливую улыбку:

— Синьор Гаррет?! Это вы?! Значит, с вами все в порядке!

— Да. — Рэй все никак не мог прийти в себя, пока Антонио буквально выкручивал его ладонь в рукопожатии.

— Господи! А ведь все думают, что вас нет в живых!

— Я тоже рад вас видеть, — проговорил Рэй дежурную фразу, ужасаясь про себя его аляповатому галстуку и невыносимому запаху лака, исходившему от волос.

— Где вы были? Что с вами случилось?

— Ничего. — Рэй с трудом отделался от назойливого рукопожатия. — Ничего. Со мною все в порядке, Антонио.

— Вам нужно сообщить в полицию! — Антонио все еще смотрел на него так, словно не верил своим глазам, потом более спокойно проговорил: — А знаете, все думают, что Эдвард убил вас. — Он облегченно расхохотался, так что чуть не потерял равновесие. — Давайте зайдем в какое-нибудь кафе.

Рэй колебался. Этот сопляк мог испортить все дело. С другой стороны, за чашкой кофе можно было убедить его не говорить никому об этой встрече, поэтому Рэй согласился.

Сразу за углом они нашли крохотный бар всего с одним столиком, расположенным прямо рядом со стойкой. Антонио заказал два кофе.

— Значит, вы просто были… где-то еще?…

— Да, снимал комнату. Неподалеку отсюда, — объяснил Рэй. — Но вы, Антонио, не должны ни о чем расспрашивать. Просто мне нужно было скрыться ото всех и даже забыть на время, кто я такой. Вы меня понимаете?

— Конечно понимаю, — ответил Антонио со всей серьезностью, не сводя возбужденного взгляда с Рэя. — Но той ночью… Той ночью на Лидо… Что же все-таки случилось?

— Ничего. Он высадил меня у Сан-Марко, а дальше я пошел пешком. Той же ночью снял номер в другом отеле.

Антонио нахмурился:

— У Сан-Марко? А Эдвард сказал, на Дзаттере.

— Или, быть может, на Дзаттере, точно не помню. Хотя да… Да, именно там. — Он прочел на лице Антонио сомнение. — Конечно на Дзаттере. В «Сегузо» у меня остался неоплаченный счет, но я обязательно оплачу его.

Антонио неопределенно махнул рукой и, нахмурившись, выставил вперед нижнюю губу.

— Видите ли, Инес считает, что Эдвард убил вас, и очень обеспокоена. Она ничего не говорит, но я это точно знаю. Она попросила меня уехать из Венеции. — Он улыбнулся. — Но уехать из Венеции так быстро я не захотел. Я знаю, ей бы это не понравилось, поэтому вчера перебрался жить в другое место, здесь неподалеку. — Он снова махнул рукой. — Венеция слишком прекрасна, чтобы уезжать из нее! К тому же мне было интересно узнать, что случилось с вами. Только знаете… — Он наклонился к Рэю, бросив взгляд на хозяина, хотя они говорили по-английски. — Она попросила меня уехать, потому что думает, что я могу сказать что-нибудь против Эдварда.

— Вот как? И что же вы можете сказать?

— Ну, не знаю. Не знаю… Все, что угодно. — Антонио ухмыльнулся. — В общем, Инес обеспокоена. Возможно, Эдвард сказал ей, что убил вас. А быть может, она всего лишь подозревает. Понимаете? — Антонио почти перешел на шепот. — Вы-то, быть может, и не понимаете, зато я понимаю. Сегодня я видел, как они все вместе шли по улице — Смит-Питерсы, Эдвард, Инес, — одним словом, все друзья в сборе. И все они думают, что Эдвард убил вас. Или подозревают. Но они не хотят в своей компании итальянцев. Понимаете, о чем я? Я думал, что только итальянцы стараются держаться вместе, но никак не американцы. — Он тихонько рассмеялся.

Рэй улыбнулся:

— Не знаю. Все это очень странно.

— Все они прекрасно знают, что Эдвард ненавидит вас, — шепотом проговорил Антонио. — Но они не станут говорить этого полиции или прекращать общаться с Эдвардом. Ведь так? — Антонио помолчал. — Я думаю, Эдвард мог хвастаться перед Инес, что убил вас. Иначе почему она так обеспокоена? Значит, он говорил ей. Ведь он никогда не уступит, вы же знаете.

Рэй действительно знал. Он слушал болтовню Антонио, вполне сносно говорившего по-английски.

— Он сказал в полиции, что высадил вас на Дзаттере, а Инес — что убил вас. А может, и не говорил, что убил, а просто высадил, только она не верит. — Антонио крутил в руках спичечный коробок. — И что вы собираетесь теперь делать?

Вопрос вызвал у Рэя раздражение, но он понимал, что лучше ответить, хотя бы из соображений приличия или для того, чтобы Антонио не разуверился в здравости его ума.

— Через денек-другой пойду в полицию и скажу, что у меня все в порядке. Только знаете, Антонио, мне бы хотелось, чтобы вы никому не говорили, что видели меня. Даже тем, кто меня не знает. Вы можете обещать мне это?

Антонио был явно удивлен и чуточку разочарован.

— Почему?

— Мне бы хотелось еще несколько дней побыть инкогнито. Может быть, только до завтра. — Рэй отдавал себе отчет, что Антонио вряд ли способен понять его, но решил попробовать убедить его. — Я прячусь для того, чтобы подозрения относительно моей смерти пали на Коулмэна, но, как вы видите, это не срабатывает, потому что никому нет до этого дела, да к тому же я жив. — Объяснить мотивы своего поведения было не так-то просто, да Рэю этого и не хотелось. — Думаю, все выправится само собой. У меня ведь было… — Он хотел сказать о постигшем его горе, но передумал, не желая упоминать имя Пэгги, поэтому сказал: — Давайте уйдем отсюда.

Антонио поднялся:

— Могу я пройтись с вами немного? Я до семи свободен.

— Хорошо, давайте пройдемся, — согласился Рэй.

Они шли вдоль канала Сан-Тровазо по направлению к Дзаттере, не выбирая маршрута.

— Вы где-то здесь снимаете комнату? — спросил Антонио.

— Да, — ответил Рэй, глядя на видневшуюся отсюда Джудекку, этот огромный остров, окруженный со всех сторон водой, остров, где находился его нынешний приют, который он вовсе не собирался выдавать.

— Эдвард высадил вас где-то здесь? — снова поинтересовался Антонио, махнув в сторону набережной Дзаттере и «Пенсионе Сегузо».

— Да, примерно где-то здесь.

Они свернули вправо. Становилось темно, на улице зажглись фонари.

— Мы сейчас выйдем на Мариттима и не сможем там пройти. Давайте пойдем здесь, — предложил Антонио.

Они свернули на узкую улочку и перешли по мосту через канал. Рэй понял, что ему придется возвращаться этим же путем, чтобы сесть потом на катер до Джудекки. Ему хотелось поскорее освободиться от Антонио, и он решил, что поговорит с ним еще минут пять, а потом они расстанутся, причем Рэй обязательно проследит, чтобы Антонио не пошел за ним.

— Быть может, полиция не разрешает Эдварду уехать из Венеции, — предположил Антонио. — Мне известно, что Инес собирается во Францию.

— Этого я не знаю, — ответил Рэй, поднимая воротник пальто.

— Зачем вы отрастили бороду? Чтобы вас не узнали?

— Нет, просто для разнообразия. По-моему, это не изменило меня до неузнаваемости. Как по-вашему?

— Знаете, я тоже думал, что Эдвард убил вас, — признался Антонио доверительным тоном. — Я еще подумал: надо же, как странно! Такое случилось, и никто ничего не предпринимает.

«Включая тебя самого», — подумал Рэй, впрочем безо всякого осуждения.

— Думаю, люди не склонны выносить такие обвинения.

— Но Инес… Ведь она до сих пор остается с…

Рэй резко остановился. Впереди в треугольнике тени, отбрасываемой небольшой церквушкой, он увидел Коулмэна — тот, озираясь по сторонам, явно кого-то высматривал.

— Что случилось? — спросил Антонио.

— Ничего. Мне показалось, я кого-то увидел.

Антонио осмотрелся по сторонам:

— Кого?

Но Коулмэн уже исчез, юркнув в узенькую аллею слева от церкви.

— Мне показалось, я увидел Инес, — сказал Рэй. — Но это не важно. Мне на самом деле пора. Очень рад, Антонио, что встретил вас. Только помните, о чем я просил вас, — никому не говорите, что видели меня. Я сам разберусь. Хорошо?

— Но… Я и не увижу никого из них. Честное слово. Рэй, я очень рад, что вы живы. — Он протянул на прощание руку.

Рэй пожал ее.

— Arrivederci[18], Антонио.

— Arrivederci, Рэй!

Рэй свернул в направлении, противоположном тому, в котором скрылся Коулмэн, нисколько не думая, куда приведет его этот путь. Через некоторое время он оглянулся — Антонио не было видно. Вскоре улочка, по которой он шел, завернула. На следующем углу он остановился, огляделся по сторонам и подождал. Антонио не появлялся. Рэй облегченно вздохнул и направился в сторону набережной. Он поискал глазами стрелку-указатель, какие часто рисуют на стенах домов, но не нашел ни одной. Выйдя на набережную Дзаттере, он вздохнул с облегчением. Спина и плечи ныли от усталости. Он обернулся и посмотрел назад, думая увидеть Коулмэна, но не увидел и зашагал еще медленнее. Он полагал, что можно верить Антонио — тот никому ничего не скажет, тем более что Антонио теперь не видится с Инес. Кроме того, он действительно собирался через пару дней наведаться в полицию, а пока ему предстояло по кусочкам собрать свою растерзанную душу и налаживать разрушенную жизнь. У него уже был примерный план из четырех или пяти пунктов.

Написать Брюсу Мэйну в Нью-Йорк; дать телеграмму родителям (быть может, даже завтра); поехать в Париж и заняться там делами; написать Маку и узнать, как у него идут дела с продажей катера и мебели на Мальорке; а в Париже, в почтовом отделении «Пон Руайяль», его, возможно, ждут новости от Брюса, которому к этому времени, возможно, удалось заполучить помещение на Лексингтон-авеню. Проблема до сих пор заключалась в том, будут ли это здание сносить.

На Дзаттере в газетном киоске он купил «Корьере делла сера» и, сунув ее под мышку, зашагал дальше, намереваясь сесть на катер до Джудекки.

На катере он стоял прислонившись к кабине, укрывавшей его от ветра, и смотрел на приближавшуюся Джудекку. Неужели Коулмэн снова вышел на его след? Или, наоборот, он пытался избежать встречи с частным детективом? Но зачем детективу вслепую искать Коулмэна в Венеции, когда ему известно, в каком отеле тот проживает. Рэй знал, что все это время Коулмэн искал его. И возможно, пистолет остался при нем. Коулмэн вряд ли откажется от своей идеи убить его. Стараясь рассуждать трезво, Рэй понимал, что ему лучше заявить в полицию завтра же и завтра же уехать из Венеции.

Вернувшись, он обнаружил, что синьора Кьярди нет дома, — по крайней мере, пройдя через двор и поднявшись к себе, он никого не заметил. В его комнате все оставалось по-прежнему, только было прибрано. Рэй взглянул на свои книги, на новый чемодан, на виноградную лозу за окном. Часы показывали десять минут седьмого. Завтра утром он пойдет в полицию (даже если на почте на пьяцца Сан-Марко его будет ждать ответ Коулмэна) и будет уже другим человеком — человеком по имени Рэй Гаррет. Имя было чем-то вроде ярлыка, привычное до боли и приевшееся, словно багажная бирка, на которой написано: «В этой коробке двенадцать поллитровых банок», — не одиннадцать, не тринадцать, а именно двенадцать. Он не стал беспокоить Жюстину и просить ее подогреть воду для ванной, а, сняв рубашку, обмылся в холодной воде над каменной раковиной, которую обнаружил в темном алькове этажом ниже. Растеревшись хорошенько грубым полотенцем, он бодро и энергично поднялся по ступенькам к себе в комнату. У него еще оставалось время на покупку сувениров из Венеции, к тому же он хотел подарить что-нибудь Элизабетте.

Около семи он уже шагал по набережной Дзаттере по направлению к «Академии», по мосту перешел через канал, миновал Кампо Морозино, церковь Святого Маурицио, направляясь к Сан-Марко. Для Элизабетты он купил сумочку в довольно дорогом магазине — черную, из добротной кожи, с отделкой из превосходной бежевой лайки. Потом он отправился на Ларго Сан-Себастьяно и позвонил в дверь Элизабетты. Было половина восьмого, и Рэй надеялся, что хозяева не заняты ужином.

За дверью послышались легкие шаги, потом голос Элизабетты:

— Кто там?

— Это я, Филиппо.

Дверь открылась. Элизабетта смотрела на него, округлив глаза и приоткрыв от удивления рот, потом улыбнулась:

— Ах, это вы?

— Да. Я уезжаю и пришел попрощаться. У меня для вас небольшой подарок. — Он протянул ей сверток.

— Вы были все это время в Венеции? — спросила она шепотом, оглядываясь.

— Да. Элизабетта, может быть, выйдете на несколько минут? Выпьем по чашечке кофе.

— У меня есть минут двадцать до ужина. Подождете? — Она закрыла дверь.

Рэй ждал на улице. Ему было приятно, что у девушки нашлось время, значит, она доверяла ему.

Она вышла в пальто. Рэй все еще держал в руках подарок.

— Куда бы вы хотели пойти? — спросил Рэй.

— Нам никуда не нужно идти. — Она смотрела на него круглыми глазами. — Где вы были все это время? Я видела вашу фотографию в газете.

— Ш-ш… Я был здесь, в Венеции. Нам, наверное, лучше выпить кофе или чего-нибудь еще. Чтобы согреться.

Они зашли в бар, расположенный через два переулка, Элизабетта попросила горячего шоколада, а Рэй заказал себе разбавленное виски.

— Я показала вашу фотографию синьоре Кальюоли, — зашептала Элизабетта, беспокойно поглядывая на парня за стойкой, чье внимание она уже успела привлечь. Она обхватила лицо руками. — Я сказала ей: «Вот американец, который жил у вас несколько дней. Вам надо обратиться в полицию». Но она ответила, что не очень уверена, что это вы, хотя я точно знаю, что она вас узнала. Просто она не хотела, чтобы в полиции знали, что она сдает жилье. — Элизабетта тихонько хихикнула, но тут же осеклась. — За это ведь тоже надо платить.

Рэй улыбнулся:

— Ну и хорошо. Я не хотел, чтобы обо мне докладывали.

На этот раз духи девушки не казались ему такими противными, как в тот вечер, когда он пригласил ее поужинать, хотя это были все те же духи. Да и сама она выглядела очаровательно — свежая, персикового оттенка кожа, красивые чистые волосы были тщательно причесаны.

— Почему вы скрывались? — Она наклонилась через стол, напряженно ожидая ответа. — Вы и сейчас не хотите сказать мне правду?

Рэй положил сверток на стол и придвинулся к ней поближе.

— То, что я говорил вам, и есть правда, — тихо сказал он. — Мой тесть пытался убить меня, и я вынужден был скрываться. — Он не стал вдаваться в детали, но в общих чертах поведал всю историю: он прятался, чтобы защитить себя, иначе синьора Кальюоли или сама Элизабетта могли сообщить о его местонахождении полиции, а стало быть, выдать его тестю. — А кроме того, я испытывал горечь и чувство вины, потому что моя жена на самом деле покончила с собой.

Его итальянский был предельно прост, но он заметил, что Элизабетта поняла и поверила ему.

— Почему она сделала это?

— Не знаю. На самом деле не знаю.

Она не сводила с него взгляда.

— А теперь?

— Я собираюсь пойти завтра в полицию, — прошептал Рэй. Он был рад, что парень за стойкой, быть может из вежливости, перестал наконец смотреть на них в упор после того, как они откровенно начали шептаться. — Я скажу им, что у меня все в порядке, только…

— Только — что?

— Только не стану говорить, что мой тесть пытался убить меня

— Но почему?

— В этом нет необходимости. Я не думаю, что он попытается сделать это снова. К тому же он одержим своим горем. Понимаете?

Девушка молчала, но он догадался, что она поняла.

— Мне так приятно видеть вас, — сказал Рэй.

Она улыбнулась. Сегодня на ее губах была совсем другая помада — коричневато-лиловая.

— И где же вы жили все эти дни?

— На Джудекке.

— А вам идет борода.

— Спасибо. Вам лучше взять это сразу, а то потом забудем.

Она взяла сверток, улыбаясь как ребенок в предвкушении красивой игрушки:

— Что это?

Вытащив сумочку из обертки, она воскликнула:

— Боже, какая красота! Squis-s-sito!

— Я рад, что вам нравится. Это в знак благодарности за все, что вы для меня сделали.

— Но я не сделала ничего!

— Нет, сделали. И очень много. У меня во всем городе не было ни одного друга, кроме вас. — Он посмотрел на часы. — Я всегда стараюсь следить за временем ради вас.

Он расплатился, и они вышли на улицу, взявшись под руку.

— Как жаль, что наш путь такой короткий, — сказал Рэй.

Она со счастливым видом рассмеялась:

— Вы поцелуете меня?

Он крепко прижал ее к себе, почувствовав, как внутри закипело желание, словно он знал ее уже очень давно. Они поцеловались еще раз, потом она отодвинулась и проговорила:

— Мне на самом деле пора домой.

На память ему пришли стихи.

— Знаете такие строки? — начал он. — Правда, они на английском и я не знаю итальянского перевода. Вот они:

Это написал Эндрю Марвел.

О Марвеле она не слышала, и он перевел ей строки, с трудом подбирая итальянские слова.

— А я обманул смерть, — сказал Рэй. — Немногим это под силу.

Она поняла и рассмеялась.

— Я увижу вас снова? — спросила она уже в дверях.

— Не знаю. Завтра я хочу уехать. После того, как зайду в полицию. — Он снова перешел на шепот. — Но если останусь, постараюсь увидеться с вами снова. — Он вдруг сообразил, что не может обещать ей этого на самом деле и что это совсем не важно для него. Их встреча прошла замечательно, но зачем другая?

— Будем надеяться. Спокойной ночи, Филиппо… или как там вас по-настоящему. И большое вам спасибо за сумочку. — Она скрылась за дверью.

Целый час Рэй бродил по городу словно в тумане, не думая ни о каких собственных проблемах. В холодном, прозрачном ночном воздухе Венеции каждый огонек светился отчетливо, словно звезда. Он все вокруг видел по-новому. Так бывает, когда влюбляешься, подумал Рэй, но он точно знал, что не влюблен в Элизабетту. Его все радовало — и детишки, игравшие возле древней церкви, стоявшей здесь со времен Марко Поло, которым давно пора было спать, и три паршивых кота, изогнувшие спины на темной аллее. Рэй поужинал в ресторане, в который еще ни разу не захаживал, и прочел одну из газет, лежавших в кармане.

Выйдя в половине одиннадцатого из ресторана, он не понял, где находится, хотя подозревал, что где-то в районе Риальто. Он решил идти в одном направлении, пока не встретит что-нибудь знакомое или не увидит стрелку, указывающую в сторону вапоретто. Оказавшись на какой-то подозрительной улице и повернувшись, чтобы пойти в обратном направлении, он вдруг увидел в каких-нибудь тридцати шагах от себя Коулмэна. Коулмэн наблюдал за ним, и Рэй понял, что тот все это время шел за ним следом. Рэй подумал было подойти к Коулмэну и рассказать ему о своих планах, о том, что он собирается завтра в полицию. Но, как и в прошлый раз, воспользовавшись его минутной нерешительностью, Коулмэн развернулся и пошел прочь.

Раздосадованный, Рэй повернулся в первоначальном направлении и пошел дальше по подозрительной улочке. В конце концов все улицы в Венеции обязательно приводят к воде, к какому-нибудь из каналов, где можно сесть на вапоретто. Через минуту Рэй оглянулся. Коулмэн шел за ним следом. Рэй почувствовал страх. Вправо и влево от улочки расходились темные аллеи, дававшие Коулмэну возможность улизнуть. Рэй быстро направился к одной из них, уходившей вправо. На улице было довольно людно, и Рэй надеялся, что Коулмэн не заметит, куда он свернул, но все же свернул еще раз, теперь уже влево, и вскоре вышел на узенькую набережную какого-то капала. Он остановился, не желая идти дальше, так как чувствовал, что канал может завести его в тупик. Рэй осторожно пошел в обратном направлении, но, завидев приближающегося Коулмэна, остановился. Рэй вернулся к каналу и пошел вдоль него, потом побежал. Коулмэн неотступно следовал за ним — Рэй даже слышал его громкие шаги. «Нужно снова выбраться на широкую улицу», — подумал Рэй и свернул вправо, тут же сообразив, что совершил ошибку. Он попал в тупик и, повернувшись, побежал в обратном направлении еще быстрее.

Рэй не успел добежать до угла — Коулмэн уже ступил на аллею. Рэй сжал кулаки, намереваясь оттолкнуть Коулмэна, если тот преградит ему путь. Он пытался промчаться мимо, когда Коулмэн сделал резкий выпад рукой, и что-то жуткое ударило Рэя в голову слева. Он услышал треск и тяжело осел на землю. Подхватив Рэя под руки, Коулмэн попробовал поднять его. Рэй сопротивлялся, чувствуя, что борется за жизнь. Коулмэн протащил его порядком — они теперь были почти у кромки канала. Рэй увидел, как Коулмэн, держа камень в руке, снова замахнулся, и тогда мгновенно перекатился ему под ноги, едва не сбив его. Коулмэн промахнулся. Обхватив Коулмэна за ноги, Рэй изо всех сил дернул его вниз. Шляпа слетела с головы Коулмэна, он попятился и рухнул, треснувшись затылком о мостовую, в нескольких шагах от Рэя. Подобрав с земли камень, Рэй, шатаясь, поднялся на ноги и запустил камнем в Коулмэна. Удар пришелся в шею или в ухо.

Рэй стоял, покачиваясь и тяжело дыша. Голова кружилась, и все было словно в тумане. Его дыхание казалось единственным громким звуком. Наконец он закрыл рот и почувствовал теплую струйку крови за левым ухом. Ноги его вдруг зашевелились сами, вынося его на середину мостовой. «Как тихо вокруг!» — подумал Рэй, свернув влево и слыша где-то справа журчание воды. Приглядевшись, он заметил в свете уличной лампы небольшой фонтанчик у стены одного из домов. Намочив носовой платок, Рэй кое-как приложил его сбоку к голове, которая словно горела огнем. Губы тоже были в крови. Пока он стоял, склонившись над фонтаном, какой-то человек быстрыми шагами прошел мимо, но тут же скрылся за дверью одного из соседних домов, лишь мельком взглянув на Рэя. Рэй несколько раз отжал платок, вытирая лицо, потом, пошатываясь, пошел прочь.

Минут через пять он наткнулся на стрелку, указывающую в направлении остановки вапоретто. Там Рэй сел на трамвайчик, идущий до Рива дельи Скьявони, где можно было пересесть в сторону Джудекки. На Скьявони можно было взять гондольера и добраться на нем до самого дома, но Рэй побоялся привлечь к себе внимание, хотя понимал, что, должно быть, не слишком ясно представляет себе ситуацию. На вапоретто несколько пассажиров удивленно разглядывали его, а двое мужчин даже поинтересовались, все ли у него в порядке и не нужен ли ему доктор. Рэй ответил, что просто неудачно упал. Высадившись на Джудекке, он прошел до дому пешком.

Хозяйская вечеринка была в полном разгаре. На кухне играли в карты, Рэй заметил это еще с улицы через окно. Он тихо постучался. Ему открыл синьор Кьярди. Рэй устало опустился на стул, и гости сразу же накинулись на него с расспросами. К губам поднесли стакан вина, который тут же заменили на бренди.

— Я упал… Просто упал, — твердил Рэй.

Вызвали доктора. Тот, сбрив часть волос, зашил рану, и Рэя отвели в постель.

— Я пошлю за Луиджи, — сказал синьор Кьярди. — Завтра он зайдет к вам.

Доктор дал Рэю снотворное, за что тот был ему ужасно благодарен, потому что голова к тому времени, несмотря на обезболивающее, начала раскалываться.

На следующее утро, в девять часов, пришла жена Луиджи с кастрюлей мясного бульона. Синьор Кьярди вошел вместе с ней в комнату. Рэй уже давно проснулся — в шесть его разбудила ужасная боль, — но поскольку в доме обычно спали до восьми, он не стал беспокоить синьора Кьярди или Жюстину, чтобы попросить у них аспирин.

— Вы должны поесть, пока он горячий, — сказала энергичная синьора Лотто, снимая с кастрюли крышку и наливая бульон в широкую чашку. — Ну и что, что сейчас утро? Бульон подкрепит вас больше, чем чашка кофе. Я только что подогрела его на плите у Жюстины.

— Grazie, синьора Лотто, — сказал Рэй. — И вам спасибо, синьор Кьярди, за вашу доброту. Вы обязательно должны сказать, сколько я вам должен за доктора. А еще я был бы вам очень признателен за таблетку аспирина.

— Ah, si! Обезболивающее! Subito![19] — сообразил тот.

— Но скажите, синьор Уилсон, что такое с вами случилось? — допытывалась синьора Лотто, сидя на стуле, выпрямив спину и сложив худощавые руки на коленях. — Мой Луиджи скоро будет здесь. Правда, сейчас он на работе — заступил с ночи и пока еще ничего не знает. К нам прибежали от Паоло только в восемь часов. Что же все-таки с головой? Череп не проломлен?

— Нет, нет. Я просто упал на каменных ступеньках. — Рэй с радостью отметил, что синьора Лотто по-прежнему называет его Джоном Уилсоном.

Она, казалось, была удивлена.

— Так это была не драка? Не грабители? Тогда хорошо. А все остальное цело?

— Думаю, да. — В голове у Рэя пульсировало, словно какой-то черт, изо всех сил размахивая кувалдой, бил по одному и тому же месту. — Очень вкусный бульон! Огромное вам спасибо.

Синьор Кьярди вернулся с аспирином. Рэй принял сразу две таблетки.

— Я доставляю вам столько хлопот! — проговорил Рэй, поднимаясь, чтобы посмотреть, не запачкал ли он подушку кровью. К счастью, обошлось без этого — повязка, наложенная доктором, держалась крепко.

— Да какие хлопоты?! Вам просто не повезло. Вы — друг Луиджи, а друг Луиджи — мой друг. Правда, Костанца?

— Si, — кивнула та в ответ и заерзала на стуле. — Давайте-ка доедайте бульон!

Она пробыла у него еще двадцать минут и ушла вместе с синьором Кьярди. Рэй сказал, что попробует встать и одеться. Добрейший синьор Кьярди тут же предложил ему свою помощь. Поскольку у него в доме не было телефона, Рэй решил добрести до ближайшего бара, так как чувствовал, что до полицейского участка ему не добраться. Превозмогая слабость и передвигаясь очень медленно, он надеялся, что у него получится, однако, спустившись вниз, понял, что ошибся. Он в изнеможении опустился на стул в столовой, где его и нашел синьор Кьярди.

— Вот видите, синьор Уилсон? Костанца была права — вам следует оставаться в постели.

— Мне очень нужно позвонить. Это чрезвычайно для меня важно, — сказал Рэй. — Не могли бы вы помочь мне дойти до ближайшего места, где есть телефон?

— Конечно, конечно! Можно сходить к моим друзьям Занаросам — они живут тут по соседству.

— Благодарю вас. Только мне хотелось бы позвонить из будки. Это личный звонок. Понимаете? — Было почти одиннадцать. — И я хотел бы сделать это прямо сейчас, если вы будете так добры.

Синьор Кьярди надел пальто, и они добрели до ближайшего бара. Рэй спросил разрешения у хозяина и подошел к телефону, висевшему на голой стене. Синьор Кьярди деликатно вышел. Несколько посетителей, сидевших в баре, поначалу пялились на повязку Рэя, но потом потеряли к нему интерес. На самом деле Рэю было все равно — слушают они или нет.

— Могу я поговорить с кем-нибудь, кто занимается делом Рэйбурна Гаррета? — начал он, с трудом подбирая итальянские слова.

— Да. А кто это говорит? Кто говорит? — терпеливо поинтересовался голос на том конце провода. — Chi parla, per favore?…

Рэй повесил трубку, казалось весившую пять килограммов, и прислонился к стене.

К нему подскочил синьор Кьярди и, взяв под руку, помог добраться до стула. В ушах у Рэя стоял пронзительный звон, и он не слышал, что говорит синьор Кьярди.

— Acqua! Un bicchiere d'acqua, per favore![20] — крикнул синьор Кьярди в сторону стойки.

«Что лучше — уступить слабости или постараться побороть ее?» — думал Рэй. Он глубоко вздохнул, звон в ушах стих.

— Простите. Наверное, я вчера потерял много крови.

— Вам неплохо было бы выпить кофе. Может, даже с коньяком. — Синьор Кьярди заботливо склонился над Рэем.

После капуччино Рэй почувствовал себя лучше. От коньяка он отказался, насыпав в кофе побольше сахара.

Когда к Рэю вернулись силы, он испытал нечто вроде радостного подъема, вспомнив вчерашний вечер. Впервые за все время он дал сдачи. Коулмэн просто надоел ему и теперь, должно быть, понял это. Он сегодня, наверное, тоже чувствует себя не очень хорошо. Рэй подумал, что у Коулмэна, возможно, дела и вовсе плохи, если камень попал ему в голову. Интересно, что было потом, после того, как он запустил в Коулмэна его же камнем? Рэй не помнил. Пинал он его или бил кулаками, пока тот лежал? Бить лежачего? На Рэя это было не похоже. Должно быть, у него помутилось сознание от страха и ярости. И все же он дал отпор Коулмэну, и это дает ему право уважать себя и чувствовать совершенно другим человеком.

— Я бы выпил еще кофе, — сказал Рэй. — А вы, синьор Кьярди, чего хотите? Кофе или, быть может, стаканчик вина?

— Да, стаканчик вина, — сказал синьор Кьярди, довольный явным улучшением состояния своего подопечного.

Рэй сделал заказ.

Синьор Кьярди вдруг нахмурился:

— И где же именно вы упали?

— На какой-то каменной лесенке неподалеку от моста Риальто. Было очень темно.

Рэю вдруг подумалось: а не мертв ли Коулмэн? Тогда его тело могут найти, быть может, уже нашли. Рэй терялся в догадках, и в нем заговорило чувство собственной вины из-за того, что он ударил Коулмэна камнем.

— И что же, никого не было вокруг, чтобы помочь вам? — спрашивал синьор Кьярди.

— Нет. Я нашел какой-то фонтанчик и умылся. Как видите, все не так уж страшно. — Рэя вновь одолела слабость, он поставил чашку на стол.

Синьор Кьярди, к тому времени допивший свое вино, заметил это и сказал:

— Пойдемте-ка домой.

Рэй вытащил из кармана бумажку в пятьсот лир и, несмотря на протесты синьора Кьярди, заплатил. Он вспомнил, не без удовольствия, как прошлой ночью ему удалось выстоять благодаря собственной силе воли. Вне всякого сомнения, от такого мощного удара кто угодно упал бы замертво. И теперь он гордо шел, высоко подняв голову и выпрямив спину, хотя все еще и поддерживаемый синьором Кьярди.

В своей комнате он проспал несколько часов кряду и проснулся в четыре часа дня, когда Жюстина принесла поднос с чаем, хлебцами и мисочкой вареных яиц. Он наслаждался состоянием покоя и умиротворенности, хотя и временным. Такое значительное улучшение он ощутил впервые за все время после смерти Пэгги. Когда Пэгги была еще жива, он с удивлением и ужасом обнаружил, что их брак не делает счастливыми ни одного из них, несмотря на все имеющиеся блага: свободное время, отсутствие недостатка в деньгах, прекрасные условия для жизни и наличие целей. Его личной целью было создание художественной галереи в Нью-Йорке, в которой Пэгги была тоже заинтересована. На Мальорке у нее были знакомые художники, занесенные теперь в его список. Их идея заключалась в работе именно с молодыми художниками, проживающими в Европе, а не со старыми и маститыми, которых и без того давно знал весь Нью-Йорк. Открытия выставок никогда не проходили без присутствия самого художника, хотя в залах галереи всегда вывешивалась его биография и фотографии. Многие из выставлявшихся заявлялись на вернисаж в малиновых бархатных костюмах или, напротив, в каких-нибудь живописных обносках, чтобы привлечь к себе внимание, но далее все зависело от того, с кем они были знакомы. Идея Рэя заключалась как раз в том, чтобы создать галерею без этого общепринятого циркового духа — никакого эпатажа, музыки в стиле «бэкграунд», только хорошие ковры под ногами, побольше пепельниц и правильное освещение. Галерея не должна была привязывать его и Пэгги к Нью-Йорку, они могли находиться где угодно, оставив ее на Брюса. И для осуществления замысла Рэй не видел преград.

Но смерть Пэгги и неистовство Коулмэна нахлынули на него словно река, по которой сплавляют лес. И он едва выжил. Но теперь он наконец почувствовал, что снова стоит на ногах. Ему припомнились истории Коулмэна, которые тот рассказывал в Риме, когда они только познакомились, — Коулмэн любил прихвастнуть. Сам проложивший себе дорогу в жизни, рвавшийся в общество самых состоятельных людей Америки, Коулмэн получил в качестве приза богатую жену, добрался до верха руководящей лестницы инженерной фирмы, в которой работал, а потом спокойно и хладнокровно ушел из бизнеса. Ушел в поисках новой славы, которую зарабатывал не столько своими художествами, сколько вниманием женщин. «Я люблю, когда они солидные. Чем солиднее предмет страсти, тем солиднее потом победа», — помнится, сказал Коулмэн года два назад. «Сейчас он, должно быть, в ярости», — подумал Рэй.

Рэй позвал Жюстину, позвонив в большой колокольчик, стоявший прямо за дверью, вернул ей поднос, поблагодарил и попросил приготовить горячую ванну. В шесть зашел доктор вместе с синьором Кьярди. Доктор не обнаружил жара, а рану осматривать пока не стал, строго-настрого предписав Рэю покой.

— Скоро подойдет Луиджи, — твердил через каждые две минуты синьор Кьярди, и вскоре они действительно услышали звонок в дверь.

Жюстина побежала открывать. Луиджи появился на пороге, как всегда небритый, с беретом в руке, в своей полосатой гондольерской рубашке, видневшейся из-под куртки.

— Ciao, Луиджи, — поприветствовал его Рэй. — Не бойся, у меня все в порядке. Садись.

— Синьор Уилсон! Джованни! Костанца сказала, что… — И он снова перешел на местное наречие.

— Твоя жена была очень добра и принесла мне бульона, — непонятно зачем сообщил Рэй.

Дальше разговор шел на взволнованных нотах. Луиджи, уже однажды спасший жизнь Рэю, теперь снова помогал ему с помощью своих друзей сохранить ее. Это Рэй сумел выразить вслух, к великому удовольствию синьора Кьярди и Жюстины, которые были польщены столь цветистыми излияниями чувств со стороны Рэя, хотя, быть может, не совсем уразумели, о каком спасении идет речь. Синьор Кьярди попросил Жюстину принести вина. Потом всех, за исключением Жюстины, Рэй угостил американскими сигаретами. Луиджи извлек из кармана куртки два огромных апельсина и положил на ночной столик Рэя. Он стал расспрашивать Рэя, на какой улице тот упал, и посетовал на недостаток освещения. Они могли бы сидеть еще долго, но вспомнили, что доктор прописал Рэю покой, и разошлись. Жюстина принесла на подносе ужин с крепленым вином. Рэй набирался сил для будущего дня. Он попросил Жюстину купить ему «Гадзеттино». На следующее утро она выполнила его просьбу, положив газету на поднос с завтраком. Даже заранее подготовившись, Рэй не мог не удивиться, когда его предчувствия оправдались и на первой странице газеты он увидел фотографию Коулмэна. «Американский художник Эдвард Веннер Коулмэн, пятидесяти двух лет, проживающий в Риме, пропал вечером 23 ноября. Его подруга, сорокавосьмилетняя парижанка мадам Инес Шнайдер, проживающая в отеле «Гритти», днем 24 ноября заявила в полицию о том, что Коулмэн не вернулся в отель накануне вечером. Просьба ко всем, кто видел Коулмэна 23 ноября после девяти тридцати вечера, обратиться в полицию». В газете также упоминалось, что Коулмэн приходится тестем двадцатисемилетнему Рэйбурну Куку Гаррету, пропавшему одиннадцатого ноября.

Легкая тревога охватила Рэя. Значит, Коулмэн мертв? Но он не мог убить его! Если только в беспамятстве не сбросил в канал. Нет, Коулмэн наверняка прячется где-нибудь, решив сражаться с Рэем его же оружием. Рэй понял, что не сможет молчать в полиции и обязательно расскажет о драке.

Рэй выбрался из постели, побрился и умылся, воспользовавшись кувшином с горячей водой, который принесла ему на подносе Жюстина. Надел свежую рубашку. Рэй чувствовал себя гораздо лучше, чем вчера, однако по лестнице спускался медленно. Внизу он встретил Жюстину.

— Жюстина, я отлучусь примерно на полчаса, — сказал он. — Спасибо за завтрак, все было очень вкусно.

— Un mezz' ora, — повторила она за ним по-итальянски.

— Si. О forse un ora. Или, быть может, на час. Arrivederci.

Осторожно ступая, Рэй добрался до вчерашнего бара, откуда пытался позвонить в полицию, и снова набрал шестизначный номер. Ему ответил тот же голос.

— Могу я поговорить с кем-нибудь, кто занимается делом Рэйбурна Гаррета? — начал Рэй.

— Да, синьор. Но кто это говорит?

— Это говорит Рэйбурн Гаррет.

— А-а, синьор Гаррет! Benissimo![21] Подождите минуточку. Мы ужасно рады вас слышать!

Рэй подождал. Потом уже другой голос спросил его, не может ли он как можно скорее приехать в полицейский участок на Пьяццале Рома. Рэй ответил, что приедет.

По дороге до Пьяццале Рома Рэй продумывал, как он будет рассказывать свою не слишком веселую историю. Единственным, хотя и не вполне убедительным утешением для него был тот факт, что и до него многие признавались в своих куда более неблаговидных поступках — в убийствах или грабежах, например. К тому же он не собирался рассказывать о покушениях Коулмэна на его жизнь, попадая таким образом в категорию людей, о которых обычно говорят: «У богатых свои причуды».

С чистой, аккуратной повязкой, с гордо поднятой головой Рэй вошел в здание квестуры на Пьяццале Рома, которое нашел без особого труда. Он назвал свое имя, и его проводили к капитану Дель Изоле.

— Синьор Гаррет! Что это с вами?! — сразу же бросился ему навстречу невысокий, интеллигентного вида человек.

— У меня была встреча. Позавчера вечером. Встреча с синьором Коулмэном.

— Подождите. Мы должны все зафиксировать. — Капитан сделал знак секретарю.

Тот достал бумагу и ручку и приготовился записывать.

— Прежде всего, синьор Гаррет, нужно дать телеграмму вашим родителям. Полагаю, вы не возражаете?

— Нет.

— Кроме того, мы должны поставить в известность частного детектива синьора Зордая. Нам не удалось связаться с ним после вашего звонка, но мы оставили для него в отеле сообщение о том, что вы нашлись, так что, я надеюсь, он скоро будет здесь. Вам необходимо дождаться его. А пока начнем. — Капитан, улыбаясь, стоял возле письменного стола подбоченясь. — Где вы были все эти… — Он заглянул в бумажку на столе. — Все эти четырнадцать дней?

— В Венеции. Снимал комнату. Прошу простить меня за беспокойство, которое я вам доставил, но… я был поглощен своим горем, и мне захотелось на время исчезнуть.

— Вам это определенно удалось. А теперь расскажите о встрече, которая произошла позавчера вечером, двадцать третьего ноября. Прежде всего, где она имела место?

— На одной из улочек неподалеку от Понте ди Риальто. У меня было ощущение, что синьор Коулмэн преследует меня. Я попытался убежать. Это было примерно в половине одиннадцатого вечера. Совершенно случайно я оказался в тупике. У синьора Коулмэна был в руке камень. Он ударил меня в голову, я тоже ударил его. Мне кажется, когда я уходил, он был без сознания.

— Вы можете точно назвать улицу? — спросил Дель Изола и посмотрел на секретаря, желая убедиться, ведет ли тот запись.

— Нет, не могу. Рядом был канал. Возможно, я мог бы найти это место снова. Остановка вапоретто «Понте ди Риальто» метрах в ста пятидесяти от этого места.

— И чем же вы ударили синьора Коулмэна?

— Я бросил в него камень. Тот же самый камень. А перед этим, кажется, сбил его с ног. Сам я в тот момент был почти без сознания.

— Вам известно, что синьор Коулмэн пропал?

— Да, я прочел сегодня об этом в газете.

— В каком состоянии вы его оставили?

Рэй перевел взгляд на секретаря, который ловил каждое его слово.

— Он лежал на земле. На спине.

— Вас кто-нибудь видел? — спросил капитан.

— Нет, никто. Все произошло очень быстро. Рядом был небольшой канал и узкий… — Рэй вдруг запнулся, не в силах сообразить, как будет по-итальянски слово «тротуар». В задумчивости он коснулся рукой лба и наткнулся на повязку. — Не думаю, что нас кто-то видел.

В дверь постучали.

— Войдите, — отозвался капитан.

В комнату вошел высокий американец в коричневом пальто и приветливо улыбнулся, увидев Рэя.

— Доброе утро! — поприветствовал он капитана и обратился к Рэю: — Вы — мистер Гаррет?

— Да.

— Меня зовут Сэм Зордай. Ваши родители поручили мне найти вас. Итак, где же вы были? В больнице?

— Нет. То, что вы видите, произошло позавчера вечером. Я уже рассказывал капитану. — Рэй смутился при мысли о том, что придется повторить рассказ. — Все это время я снимал комнату, так как мне хотелось побыть одному. А во вторник вечером я случайно наткнулся на Коулмэна, и между нами произошла драка. — Рэй заметил, что капитан слушает очень внимательно и, возможно, даже понимает по-английски.

К Зордаю Дель Изола обратился по-итальянски, предложив ему сесть. Опустившись на стул, тот задумчиво уставился на Рэя. У него были большие голубые глаза, и он производил впечатление человека энергичного и деятельного.

— Наверное, нужно сейчас же послать телеграмму вашим родителям, — сказал Зордай. — Или вы уже сделали это?

— Нет еще, — ответил Рэй.

— А вы, сэр? — обратился он к Дель Изоле и прибавил по-итальянски: — Вы сообщили его родителям, что он нашелся?

— Нет, синьор. — Дель Изола глубоко вздохнул и проговорил: — Я вот думаю… Синьор Гаррет говорит, что потерял сознание от удара, который нанес ему синьор Коулмэн. Он помнит, что синьор Коулмэн лежал на земле, возможно тоже без сознания. Так вот я и думаю — мог ли синьор Гаррет в гневе, вполне, на мой взгляд, оправданном, после того как синьор Коулмэн напал на него первым, нанести ему такие уж, как он думает, тяжкие повреждения? — Дель Изола перевел взгляд на Рэя.

— Я бросил в него камень только один раз и, кажется, попал в шею. — Рэй нервно пожал плечами, чувствуя, что выглядит виноватым. — А перед этим он просто упал на землю, потому что я дернул его снизу за ноги. Если, конечно, он не разбил себе голову, когда упал…

— А что все-таки произошло? — спросил Зордай.

Рэй рассказал ему по-английски о том, как Коулмэн преследовал его с камнем в руке — он даже изобразил пальцами в воздухе овал, чтобы показать его размеры (с большое авокадо), — и о том, как, опомнившись, он нанес Коулмэну ответный удар и ушел, оставив его лежать на земле.

— Где это произошло? — спросил Зордай.

Рэй снова объяснил, как мог.

Зордай нахмурился:

— Позавчера вечером вы видели Коулмэна в первый раз? Я имею в виду, за последние две недели. — Он прервался, обратившись к Дель Изоле на довольно скованном, но вполне правильном итальянском: — Надеюсь, капитан, вы понимаете, о чем идет разговор?

— Si.

Рэй предвидел, что перед ним возникнет колодец, который будет становиться все глубже и глубже, и очень осторожно сказал:

— Я видел его как-то раз в ресторане. Не думаю, что он видел меня.

— Вы что, избегали встречи с ним? Ну да, судя по всему, избегали. Почему?

— Я избегал встречи не только с ним, а со всеми. Мне было страшно.

— Но, приехав в Венецию, вы виделись с Коулмэном? — продолжал пытать Зордай. — Мадам Шнайдер — я только что беседовал с ней — утверждает, что вы виделись с Коулмэном пару раз. Так что же произошло тогда?

Рэй колебался, не решаясь сказать, что они обсуждали Пэгги, но Зордай продолжил:

— Что произошло той ночью, когда Коулмэн вез вас на лодке с Лидо?

— Ничего. Мы просто… немного поговорили. Он высадил меня на набережной Дзаттере. Той ночью у меня было мрачное настроение, и я решил прогуляться. Потом я переночевал в каком-то маленьком отеле, а на следующий день снял комнату. Паспорта у меня при себе не было.

— Где вы сняли комнату? — спросил по-итальянски Дель Изола.

— Это важно? — спросил Рэй. — Дело в том, что я не хочу доставлять хлопот ни в чем не повинным людям. Ведь за сдачу жилья полагается…

Дель Изола улыбнулся:

— Хорошо. Мы вернемся к этому позже.

— Вы ссорились с Коулмэном в ту ночь на Лидо? — поинтересовался Зордай.

— Нет, — ответил Рэй, понимая всю бессмысленность подобного вранья. — Я только безуспешно пытался объяснить ему, почему его дочь покончила с собой. Безуспешно потому, что, быть может, я и сам этого не понимаю.

— Коулмэн винил вас в ее смерти? Да?

Рэй не знал, говорила ли об этом Зордаю Инес, но тот, располагая всеми фактами, мог придти к такому заключению и сам.

— Я не знаю, винил он меня или только хотел выяснить, существует ли причина для таких обвинений. К каким выводам он пришел, мне неизвестно.

— Он был зол? Когда он начал злиться?

— Он не мог понять, почему она так поступила, — с видимой горечью проговорил Рэй. Он вдруг почувствовал усталость. Усталость от своих тщетных попыток что-либо объяснить.

— Я разговаривал с Коулмэном и с другими людьми о вашей жене. Все они считают, что она была… не совсем обычным человеком. Она была лишена чувства реальности. Могу только догадываться, какой ужас и страдания вы испытали, когда она покончила с собой.

«Зачем он говорит это? Какое это имеет значение?» Рэй чувствовал, как Зордай, нащупывая почву, движется по кругу, сужая его и пытаясь найти слабое место в центре, чтобы ударить в него простым вопросом.

— Я чувствовал себя идиотом, потому что не сумел предвидеть и предотвратить ее самоубийство.

— Коулмэн когда-нибудь угрожал вам? — сухо поинтересовался Зордай.

— Нет.

— Никаких высказываний типа «Я отомщу тебе» или «Ты свое получишь»?

— Нет.

Зордай поерзал на стуле:

— Вы прибыли в Венецию специально, чтобы повидаться с тестем? Не так ли?

Рэй насторожился — Зордай вел себя подозрительно. Работа, ради которой его наняли родители Рэя, была закончена. Тогда к чему эти вопросы?

— У меня были дела в Венеции, связанные с картинной галереей. Но и с ним я тоже хотел повидаться.

— Зачем?

— Чтобы объясниться. Я знал, что он был не удовлетворен моими объяснениями относительно самоубийства его дочери.

— Он был зол на вас. Иначе не стал бы нападать на улице с камнем в руке. — Зордай улыбнулся, обнажив здоровые белые зубы.

— Да, у него случались приступы гнева. Ведь он обожал свою дочь.

— Когда случались? А той ночью на Лидо? Она прошла спокойно?

— Да, все прошло хорошо, — проговорил Рэй с несвойственным ему спокойствием.

— Мистер Гаррет, скажите, где вы получили пулевые дыры, которые мы обнаружили на вашем пиджаке, оставшемся в «Пенсионе Сегузо».

Рэй обратил внимание, что итальянца-полицейского этот вопрос совсем не удивил.

— Видите ли, эти дыры не имеют ничего общего с предметом нашего разговора.

— Ну что ж, дело ваше — говорить или нет. — Зордай снова улыбнулся. — Но может быть, вы все-таки скажете, где получили их? Здесь? В Венеции?

— Нет-нет, это произошло давно.

— Кто-то стрелял в вас? Может быть, Коулмэн?

— Нет, не он.

— Значит, эти пулевые дыры не имеют отношения к Коулмэну? — уточнил Зордай.

— Нет.

— Тогда скажите, мистер Гаррет, есть ли у вас враги? — Зордай снова улыбнулся, словно ему доставляло удовольствие клещами вытягивать из Рэя ответы. — Поймите, я заинтересован в том, чтобы защитить вас, а не в том, чтобы обвинять в чем-то или подозревать.

— У меня нет врагов, — пробормотал Рэй, покачав головой.

Все ненадолго замолчали, потом капитан Дель Изола спросил:

— Как вы думаете, мистер Гаррет, что могло случиться с синьором Коулмэном?

Рэй колебался:

— Не знаю. Он мог на время потерять память, а возможно, его убили, ограбили и сбросили тело в канал. — Рэй старался избегать главного и наиболее очевидного — что Коулмэн мог специально скрыться, чтобы навести на Рэя подозрение в убийстве. Но если они не могут сделать этот вывод сами, почему он должен им подсказывать?

— Так вы говорите, ударили его камнем? — уточнил Дель Изола.

— Я бросил в него камень. По-моему, он попал в шею или в ухо.

Секретарь не переставал делать записи.

— И он лежал на земле? Без сознания?

— Не знаю. Я только видел, что он упал. — Рэй с трудом выдавливал из себя слова.

Зордай поднялся:

— Синьор капитан, я хотел бы отправить телеграмму, а еще лучше позвонить.

— Да, да, пожалуйста. В соседней комнате есть телефон.

Рэй тоже поднял усталое тело с жесткого стула.

— Хотите поговорить с родителями, мистер Гаррет? Там сейчас примерно четыре часа утра, — с улыбкой проговорил Зордай.

— Спасибо, но не сейчас. Пожалуйста, передайте им, что у меня все в порядке.

— А эта рана у вас на голове…

— Всего лишь царапина.

Когда Зордай вышел, Дель Изола сказал:

— Синьор Гаррет, нам для отчета необходимо знать точное место вашего пребывания. Я обещаю, что у людей, сдавших вам жилье, не будет неприятностей.

Рэй очень неохотно назвал ему имя синьоры Кальюоли, чей номер дома он не помнил, назвав только улицу. Дель Изола попросил указать точные дни, и Рэй сообщил ему — с двенадцатого по семнадцатое ноября.

— А где вы живете сейчас?

— Уверяю вас, синьор капитан, что я никуда не денусь и буду держать с вами связь.

— Но нам необходимо знать, — настаивал на своем капитан, начиная терять терпение под давлением профессиональных обязанностей. Рэй понял, что, если он откажется назвать свой адрес, они просто последуют за ним.

— Это некто синьор Кьярди. Калле Монтезино, Джудекка. Номер дома не помню.

— Благодарю, — сказал Дель Изола, проверив, записывает ли секретарь. — Скажите, синьор Гаррет, вы знакомы с американкой синьорой Перри?

Рэй покопался в памяти. Лидо. Хозяйка того вечера, одиннадцатого ноября.

— Да, я виделся с ней однажды.

— Я разговаривал с ней вчера днем. II американец тоже. — Он махнул в сторону соседней комнаты, куда ушел Зордай. — От этой синьоры мы узнали, что синьор Коулмэн питал к вам неприязнь. — Что-то увесистое и солидное слышалось в этом слове. — Признаться, это выудил у нее синьор Зордай, а не я. Нам она этого не сказала. Видите ли, мы все подозревали, что синьор Коулмэн убил вас.

— Да, мне это известно.

— Известно? Вы, быть может, хотели, чтобы мы так думали?

Рэй нахмурился:

— Нет, я просто хотел побыть самим собой, забыть все, что наболело за последние недели, уйти от всего, оставив даже вещи и паспорт…

У Дель Изолы был озадаченный, недоверчивый вид.

— Но если синьор Коулмэн питал к вам неприязнь, то вы, должно быть, тоже не любили его? Вы не любили его?

— Я не испытывал к нему ни любви, ни неприязни.

Вернулся Зордай.

— Прошу прощения. Связаться с Америкой не так-то просто, я послал телеграмму. Позже попробую перезвонить, — сообщил он Рэю.

— У нас тут речь шла о синьоре Перри, которая рассказала вчера о неприязни синьора Коулмэна к синьору Гаррету, — доложил Дель Изола.

— О да. И не одна она сообщила это. Мадам Шнайдер также вынуждена была признать, что Коулмэн не был от вас в восторге. Она будет рада слышать, мистер Гаррет, что у вас все в порядке. — И, повернувшись к Дель Изоле, он прибавил: — Ваша следующая задача — найти синьора Коулмэна.

Тот кивнул и осведомился у Рэя:

— У синьора Кьярди есть телефон?

— Нет.

— Тогда я бы хотел, чтобы, придя домой, вы сразу же позвонили мне и сообщили номер дома. Разумеется, он нам нужен только для отчетности и будет похоронен под грудами бумажек.

— Хорошо. Я перезвоню вам в течение часа.

— Мистер Гаррет, я бы хотел, чтобы вы подписали одну бумагу, — сказал Зордай, доставая какие-то листки из кармана пальто. — Это что-то вроде письменного показания, что вы — это на самом деле вы.

Рэй подписал бумагу. Зордай поставил дату и тоже расписался.

— Вы уезжаете из Венеции, синьор Зордай? — поинтересовался капитан.

— Нет. Во всяком случае, не сегодня, — ответил тот. — Если я узнаю что-нибудь о Коулмэне, я обязательно сообщу вам.

Они распрощались. Зордай вышел вместе с Рэем. На улице он сказал:

— Почему бы нам не пообедать вместе, мистер Гаррет? У вас есть время?

Рэю не хотелось обедать с Зордаем, хотя он понимал, что отказ будет выглядеть грубостью.

— Прошу прощения, но я обещал своему хозяину синьору Кьярди пообедать сегодня с ним.

— Тогда и вы меня извините. — Зордай смотрел на него несколько свысока, так как был сантиметров на пять-семь выше. — Послушайте, у вас на самом деле нет никаких соображений относительно того, где может быть Коулмэн?

— Я на самом деле не знаю, — ответил Рэй.

Зордай оглянулся на здание полиции.

— А не могли вы, случайно, убить его в этой драке? — спросил он, понизив голос. — Я спрашиваю ради вашего же блага. Я пытаюсь избавить вас от неприятностей, так что можете говорить со мной свободно, не таясь.

— Нет, не думаю… Не думаю, что убил его, — проговорил Рэй, с трудом выдавливая слова, буквально застревавшие у него в горле, словно это была ложь.

Зордай испытующе посмотрел на него, потом улыбнулся:

— Тогда, быть может, он специально слинял — не смог пережить позора? Ведь вы вышли победителем из этой драки. Насколько я понял, он самонадеянный тип — привык во всем быть первым.

Рэй усмехнулся:

— Что верно, то верно.

— Я остановился в отеле «Луна» и пробуду там по меньшей мере до завтра, а быть может, и дольше. А вы, мистер Гаррет? Где вы живете?

— На Калле Монтезино, Джудекка. В доме синьора Кьярди. Я уже сказал капитану, что не знаю номера дома и что там нет телефона.

Зордай кивнул. Рэй понял, что он пытается запомнить название улицы и имя хозяина.

— Мне бы хотелось, чтобы вы позвонили мне в отель и сообщили номер дома. Если меня не будет, оставьте сообщение.

Рэй пообещал.

— Я сообщу в американское консульство, что вы нашлись, — проговорил Зордай с отсутствующим видом, глядя перед собой в пространство. — Если, конечно, итальянцы сами не додумаются. Ну а каковы теперь ваши планы?

— Я собираюсь в Париж.

— Когда?

«Он думает, что я намерен снова исчезнуть», — подумал Рэй и сказал:

— Через день-другой.

— Вы свяжетесь сегодня с родителями?

Рэй сказал, что даст телеграмму или позвонит. На этом они распрощались. Зордай направился дальше, мимо железнодорожного вокзала, а Рэй сел на вапоретто до Рива дельи Скьявони, но сошел на Сан-Марко и отправился на почту, куда Коулмэн так и не прислал ни единого письма. Там он отправил телеграмму родителям в Сент-Луис:

Эдвард Коулмэн, представившийся рыбаку из Кьоджи как некто Ральф, провел четверг, двадцать пятое ноября, в доме Марио и Филомены Мартуччи. Это с Марио он выходил на рыбалку в море каких-нибудь дней десять назад. Двадцать пятого числа день выдался непогожий — ветреный и дождливый, и Коулмэн остался дома: попивая красное домашнее винцо Филомены, он писал письма. Он написал в Рим Дику Перселу с просьбой заглянуть к нему на квартиру и проверить, все ли там в порядке, и сообщил, что очень скоро вернется. Но письмо это Коулмэн пока не отправил, как, впрочем, и остальные.

На шее его, чуть ниже правого уха, красовался огромный лиловый синяк, другой синяк, под глазом, уже начал желтеть. Марио он сказал, что на него напал на темной улице какой-то человек, пытавшийся его ограбить, но ему удалось отбиться и сохранить свой бумажник. К сожалению, у Коулмэна было с собой только двадцать тысяч лир, то есть примерно тридцать долларов. Пять тысяч он сразу отдал Марио в знак благодарности за то, что тот приютил его. Коулмэн приехал к Марио ранним утром двадцать четвертого числа, промыкавшись перед этим всю ночь со вторника на среду по барам в Местре. Свой приезд он объяснил тем, что хочет избежать встречи с мужем своей подружки, якобы приехавшим в Венецию на несколько дней. Марио конечно же не сомневался, что именно этот самый муж и избил Коулмэна.

Коулмэну очень хотелось дать денег Марио или кому-нибудь из его друзей, чтобы этот человек пошел в полицию и сказал, что двадцать третьего ноября в одиннадцать часов вечера видел, как кого-то сбросили в канал. «Вот было бы здорово перебросить мяч на другую сторону», — подумал Коулмэн, но не отважился обратиться к Марио с подобной просьбой. Конечно, будь в его бумажнике на какую-нибудь сотню тысяч лир побольше, это, несомненно, придало бы Марио вдохновения, но, к сожалению, Коулмэн такой суммой не располагал.

В соседнем дворе лаяла собака, Коулмэн знал, что она на привязи, потому что сам видел это в окно.

Около пяти вошла без стука Филомена и спросила, не желает ли Коулмэн отведать только что приготовленного brodo — супа из угря.

— Нет. Спасибо, дорогая Филомена. Обед, которым вы угощали меня, был очень сытным, и я еще не проголодался, — ответил довольный Коулмэн. — Но я с удовольствием выпью с Марио стаканчик вина, когда он вернется. Ведь он придет в шесть?

— Да, синьор, — ответила Филомена, худая, смуглая женщина, у которой не хватало передних зубов. Выглядела она лет на тридцать и родила уже четверых детей, один из которых умер. — Тепло вам здесь, синьор?

— Очень! Очень тепло. Спасибо. — На самом деле Коулмэну было холодно, но Филомена так старательно поддерживала огонь в печи, что ему не хотелось жаловаться.

Филомена ушла, а Коулмэн подошел к окну и, закусив губу, стал думать об Инес. Он сожалел, что заставляет ее волноваться, а в этом он не сомневался. Она так не хотела, чтобы он уходил в четверг после ужина на прогулку — ту самую, во время которой он выследил Рэя, — но Коулмэн буквально заставил себя выйти на улицу. Вернуться в тот вечер в отель к Инес он просто не мог. А еще раньше, в середине того же дня, его выследил Зордай, и Коулмэн удачно улизнул от него на Мерчерие. «Да и вообще, где можно без труда улизнуть от кого угодно, если не в Венеции?» — думал Коулмэн. Зордай был профессионалом, и Коулмэну было приятно, что он сумел перехитрить его. И где же еще ему избавиться от Рэя, как не в Венеции? Удача явно была на его стороне, когда помогла ему найти Рэя и даже подходящий камень. Коулмэн именно так и представлял себе глухой тупик — точно такой, в который загнал Рэя, — и точно такой же канал. Единственное, чего он не мог предвидеть, — что Рэй встанет на ноги после удара таким булыжником. Коулмэн насупился и в который раз чертыхнулся. Рэй, должно быть, теперь не очень хорошо себя чувствует, и все же он наверняка жив. Эта мысль приводила Коулмэна в бешенство, от которого он скрежетал зубами, а сердце его начинало колотиться. Допив остатки вина, он все же решил уговорить Марио пойти в полицию. Ему нужно было придумать причину, по которой Марио якобы оказался в Венеции той ночью. А может, будет лучше, если Марио напишет анонимное письмо? Нужно будет как-то обработать Марио — пусть считает, что мужа «подруги» Коулмэна следует немного наказать за ночное нападение. Можно договориться с Марио, что он заплатит ему за услугу тридцать тысяч лир, но чуть позже, как только доберется до денег.

Когда утром Марио ушел на работу, Коулмэн послал Филомену купить ему «Гадзеттино», безошибочно угадав, что та даже и не заглянет в газету. Обнаружив там свою фотографию и прочитав сообщение о своем исчезновении, Коулмэн сжег газету в печке. Он надеялся, что Марио не увидит сегодня газету, хотя помнил, что просил его купить по пути домой вечернюю.

Наконец он услышал, как крикнул Марио и как ему ответила Филомена, — это означало, что Марио вернулся домой. Коулмэн спустился вниз.

Трое ребятишек вертелись возле отца, вернувшегося с целой корзиной рыбы на голове.

— Эту рыбу я не поймал, а купил, — весело сообщил Марио. — А наловил я совсем другой рыбы.

— Ну и как улов? Удачный? — спросил Коулмэн. В кармане у Марио он заметил газету.

— Ветрено сегодня, но рыба идет хорошо, — сказал Марио.

Разговор происходил на кухне, служившей также и столовой, соседняя комната с двуспальной кроватью была отведена под детскую.

— Выпьешь вина или, может, съешь тарелочку супа? — спросила Филомена у мужа.

— Моя дорогая женушка, когда ты, наконец, запомнишь, что я не ем супа, пока не выпью вина? Ужинать будем через час, а пока просто посидим за столом. — Марио чмокнул ее в щеку и ласково шлепнул.

Коулмэн рассмеялся:

— Марио, можно мне посмотреть газету?

В дешевой, судя по всему, популярной газетенке, которой Коулмэн раньше не видел, на первой странице ничего не было. Он развернул ее и в верхнем углу увидел фотографию Рэя. Коулмэн внимательно пробежал глазами текст и узнал следующее. Рэй сам явился в полицию и рассказал, что поздно вечером двадцать третьего ноября имел драку со своим тестем Эдвардом Коулмэном на одной из улочек Венеции. «Молодой американец, в течение последних пятнадцати дней считавшийся пропавшим, заявил, что просто хотел побыть в одиночестве под влиянием тягостных переживаний, вызванных недавним самоубийством его жены Пэгги на Мальорке. После встречи с ним поздним вечером 23 ноября Эдвард Коулмэн не возвращался. Полиция ведет расследование».

— Что вы читаете? Тут что-то про вас написано? — поинтересовался Марио.

Коулмэн поспешно распрямился — увлекшись чтением, он не заметил, как склонился над газетой. Но Марио уже успел заметить фотографию.

— Вы что, знаете этого американца? Он, наверное, и есть муж вашей подружки? — спросил Марио, проявляя неожиданный интерес.

— Нет, нет.

Чтобы отвлечь внимание, Коулмэн поспешно взялся за стакан вина, а Марио тем временем поднес газету к глазам, чтобы получше рассмотреть.

— Хм… Драка? Странно… — недоуменно пробормотал он, прочтя заметку.

— Что случилось? — спросила его жена.

«Черт бы побрал их любопытство!» — подумал Коулмэн.

— Это ведь не тот человек? Не тот, с кем вы дрались, Ральфо?

Марио не знал настоящего имени Коулмэна, а если Коулмэн когда-нибудь и называл себя, то Марио, скорее всего, забыл.

— Да нет же! Говорю вам, нет. — Коулмэн чувствовал, что бледнеет, а Филомена, суетившаяся у плиты, услышав его раздражительный тон, даже обернулась.

— Той же ночью, когда и вы подрались. Разве нет? — не унимался Марио, на лице его появилась недобрая улыбка.

— Да, той же ночью, но не с ним, — сказал Коулмэн.

— Какое же ваше настоящее имя? — напирал Марио.

Филомена забеспокоилась:

— Не надо ссориться, Марио. У синьора Ральфо могут быть свои секреты.

Коулмэн неторопливо вынул из кармана портсигар, пытаясь придумать, как выйти из неловкого положения. Марио наблюдал за ним, и Коулмэну никак не удавалось взять себя в руки, его пробирала нервная дрожь.

— Ну что ж, ладно, — сказал Марио, пожав плечами и посмотрев на жену. Брови его нервно подергивались. На левой, там, где остался шрам от рыболовного крючка, не росли волосы. — Насколько я понял, синьор Ральфо, у вас неприятности. Ведь ваша дочь покончила с собой?

— Марио! — вскричала Филомена.

— Это неправда! — возмутился Коулмэн. — В этом нет ни одного слова правды! Она… — Он со стуком поставил стакан на стол, расплескав вино.

— Эй, смотри, что делаешь! — огрызнулся Марио.

Все произошло в считанные доли секунды. Коулмэна словно прорвало — он бросился на Марио, схватив его за грудки. В этот момент он думал только о предательстве Марио. Марио, которому он доверял, на чью дружбу, верность и помощь в трудную минуту он рассчитывал. Марио, его добрый товарищ, с которым он выходил в море рыбачить и который гостеприимно приютил его у себя. И вот теперь от гостеприимства не осталось и следа. С грохотом опрокинулся то ли стол, то ли стул, и они покатились по полу. Коулмэну все никак не удавалось ухватить итальянца за руки, молотившие словно два цепа. Дети и Филомена кричали. Вдруг что-то обожгло Коулмэна. Нестерпимая боль сковала поясницу и ноги, заставив забыть обо всем. Марио поднялся с пола, и тогда Коулмэн увидел, что произошло, — Филомена вывалила на него кастрюлю с горячим супом.

Сама она, прижавшись к стене, заливалась слезами. Марио чертыхался, но не от злости, а от страха и растерянности. Дети продолжали вопить хором, а в дверях стояли соседи.

Коулмэн поднялся и принялся дергать себя за штаны, пытаясь отлепить дымящуюся ткань от тела. Кровь капала на пол, словно осыпающиеся красные лепестки. Она сочилась у него изо рта.

— Филомена! Ради всего святого! — вскричал Марио. — Сделай что-нибудь! Помоги ему! Дай, что ли, соды…

Принесли соды и какой-то желтый жир в высоком кувшине, скорее всего рыбий. Коулмэн пришел в себя и попросил Марио и Филомену выставить за дверь соседей и детей.

— Мне нужно снять брюки, — сказал он.

Марио выгнал всех за дверь, а сам суетился вокруг Коулмэна, который, не обращая на него внимания, снял брюки и, оттянув трусы, начал прикладывать соду к больному месту. Он злился на Марио, хотя и понимал его. В конце концов, все произошло очень своевременно.

— Мне очень жаль, что так получилось, — сказал он Марио. — Да и суп жалко. — Он натужно рассмеялся. — Поймите, Марио, я очень нервничаю. А когда вы сказали это о… о моей… — Он никак не мог произнести слово «дочери» — ему сразу вспоминались слова из газеты: «…самоубийство его жены Пэгги», выставлявшие чужое горе напоказ. Они приводили Коулмэна в ярость. — Я просто потерял голову. Я возмещу Филомене убытки, во всяком случае, куплю угрей для нового супа и приберусь здесь.

— Ah, non importa[22], — сказал Марио, продолжая наблюдать за ним.

— Мне нужно умыться. — Коулмэн кувшином зачерпнул воды из ведра. — Я возьму это с собой в комнату.

Филомена с ребятишками отсиживались в детской, так что Коулмэн без особого стеснения проследовал без штанов к себе, умылся и кое-как почистил брюки и трусы над корытом. Одевшись, он спустился вниз, намереваясь помириться с Филоменой.

На кухне сидел Марио со стаканом вина. Коулмэн вдруг смекнул, что Марио боится полиции.

— Синьор Марио, еще раз примите мои извинения, — сказал он. — У вас есть какая-нибудь тряпка?

— О, Филомена вымоет. Филомена! Думаю, она укладывает детей.

— В такой час?!

— Она всегда их укладывает, когда разволнуется, — сказал Марио, пожав плечами, и заглянул в соседнюю комнату. — Филомена, что ты их укладываешь? Ведь ничего не случилось, только суп немного разлили.

Филомена что-то прокричала в ответ, скорее взволнованно, чем гневно. Марио закрыл дверь.

Коулмэн нашел швабру с тряпкой и принялся за работу. Уж что-что, а пол мыть он умел. Он давно освоил это занятие и упражнялся в нем последние пятнадцать лет, пока жил в Риме, а до этого в Таосе, Тулузе и Ареццо. Марио подбросил в печку дров.

— Ну вот, теперь можно доложить Филомене, что здесь прибрано, — сказал Коулмэн.

— Спасибо, синьор Ральфо. Хотите стаканчик вина?

— Я понимаю, Марио, что стесняю вас. Если хотите, я могу сегодня съехать. Если подскажете куда. Дело в том, что у меня нет с собой паспорта, поэтому я не могу устроиться в отель.

В кухню вошла Филомена, она слышала последние слова и больше уже не плакала.

— Синьор извиняется, Филомена. Видишь? Он вымыл кухню, — сказал Марио.

— Примите тысячу извинений, синьора, — проговорил Коулмэн. — Я старался прибраться как можно лучше. Я уже сказал вашему мужу, что благодарен вам за ваше гостеприимство, но мне нужно будет съехать, только…

Марио не слишком заботился о деликатности, он красноречиво пожал плечами и сказал:

— Кажется, я знаю, куда вас пристроить. К Донато. Только у него холодновато. Живет-то он в…

Коулмэн не знал слова, но догадался, что оно означает «хижину». Ну что ж, можно попробовать переночевать там, а завтра подыскать что-нибудь получше. Конечно, такая перспектива не улыбалась ему, но гордость не позволяла Коулмэну попросить у Марио разрешения остаться. Кроме того, он чувствовал, что Филомена теперь настроена против него из-за того, что он затеял драку. Коулмэн извлек из кармана брюк влажный бумажник и достал из него пятитысячную бумажку.

— Это вам с Филоменой, Марио. Спасибо за все.

— О нет, синьор. Ведь мы уже получили, — запротестовал Марио.

Зная, как бедно они живут, Коулмэн настоял на своем. После этого поступка великодушия у него прибавилось, оно подстегнуло его отказаться от предложения пожить у Донато, сославшись на то, что он и так доставил Марио немало беспокойства — seccatura, как он выразился. Потом Марио прочел ему нечто вроде назидания, которое Коулмэн внимательно выслушал. Суть его была примерно такова: в наше время опасно путешествовать без документа, подтверждающего личность. Одним словом, попал в самую точку. Коулмэн знал, что Марио не доверяет ему после полученной из газеты информации, поэтому решил вообще уехать из Кьоджи. Он допил свое вино, и Марио тут же налил ему еще.

Филомена снова хлопотала у плиты.

— Вы бы сначала поужинали, — предложил Марио. — Нельзя же идти голодным. Эх, если бы только я не боялся иметь дело с полицией! Все мы боимся иметь с ней дело. Ну что это за жизнь, Филомена!

— Уж и не говори, Марио. — Она налила на горячую сковороду масло. Рядом с плитой лежала принесенная Марио рыба, уже разделаннная и готовая к жарке.

— Мне и впрямь грозит опасность, — сказал Коулмэн. — Один раз на меня уже, как видите, напали. Поэтому я так нервничаю. У меня есть дочь, которая неудачно вышла замуж. Она заявила, что покончит с собой, но пока, к счастью, этого еще не сделала.

— Ну и слава богу! Вот бедняжка! — воскликнула Филомена.

— Эта заметка в газете напомнила мне о ней. Но моя дочь в Калифорнии. Она несчастлива, но жива. Я часто вспоминаю о ней. Моя жена, ее мать, погибла в автокатастрофе, когда ей было всего четыре годика, и я вырастил дочку сам.

Филомена опять заохала, Марио сочувственно кивнул.

— Вышла замуж, а он ей изменяет. Ну что ж, ничего не поделаешь, она сама сделала такой выбор. Я вот, например… не отважился бы жениться еще раз. От этих женщин у меня всегда одни неприятности, как, например, сейчас. — Он улыбнулся Марио. — Эх, Марио, жизнь моя жестянка! Ну что ж, мне пора.

Он попрощался с Филоменой, поцеловав ей руку. Марио вышел с ним на улицу, проводив до небольшого ресторанчика, где Коулмэн намеревался поужинать и поспрашивать насчет жилья. Кьоджи напоминал Венецию, но был лишен ее прелести — такие же каналы, такие же аккуратно расчерченные дорожки, и все же это была не Венеция. К тому же здесь не было Рэя, и Коулмэн моментально потерял к нему интерес. В дверях ресторанчика он попрощался с Марио, поблагодарив его еще раз.

— Когда я приеду в другой раз, выйдем снова вместе на рыбалку? — сказал Коулмэн.

— Конечно, — ответил Марио, и Коулмэн знал, что тот не кривит душой.

За ужином Коулмэн размышлял. Он вполне может скрываться еще неделю. Рэй же это сделал, а он чем хуже? Только вот писать в полицию он, пожалуй, не станет. А через недельку можно будет нагрянуть в Венецию и попробовать снова разделаться с Рэем. Все к тому времени будут считать его мертвым, наверняка забудут о нем. Инес, в числе немногих, конечно, погорюет. Но как долго? Час? День? Да уж наверняка не дольше. Вот Дик Персел еще долго будет скучать, как и его старый нью-йоркский друг Лэнс Дюкесн, художник, с которым Коулмэн познакомился, когда сам работал инженером. А другие? Коулмэн не слишком обольщался, зная, что о его персоне слезы прольют немногие.

Поужинав, он разговорился с молодым официантом насчет комнаты.

— Я вообще-то остановился в Венеции, но сегодня уже поздновато возвращаться. Не знаете, где тут можно переночевать? Разумеется, я заплачу, только вот паспорта у меня с собой нет… — Так он объяснил свое нежелание обращаться в отель.

Молодой официант знал, где можно переночевать, — в его собственном доме. Он назвал цену — пятьсот лир.

— У нас очень тепло, кухня есть.

Коулмэн согласился.

Идти пришлось недалеко. Парень выкроил пять минут между посетителями и, проводив Коулмэна к себе домой, познакомил его со своей семьей. Вопросов никто не задавал, например — почему это американец не идет в отель? Коулмэн побеседовал с родителями юноши за чашкой кофе в столовой. Фамилия семейства была Ди Риенцо.

— Мне нравится в Кьоджи, — сказал Коулмэн, представившийся им как некто Тэйлор, якобы писатель. — Быть может, вы знаете, где тут можно снять комнату примерно на неделю? Я хочу съездить в Венецию за своей пишущей машинкой.

Посмотрев на жену, муж сказал:

— Я мог бы найти вам комнату. Или вы могли бы остаться у нас, если супруга не будет возражать. Вот сегодня переночуете, и посмотрим, как дело пойдет.

Коулмэн улыбнулся. Он нарочно уселся так, чтобы свет не падал ему на лицо, и сейчас буквально расточал все свое обаяние, нахваливая стоявший в углу резной деревянный сундук, который и в самом деле представлял собой образец мастерства и изящества. Ему сказали, что это свадебный подарок отца синьоры Ди Риенцо.

— А я сейчас пишу книгу об истории обоев.

— Истории чего?

— Ну, обоев, то есть бумаги, которой оклеивают стены.

Вернувшись в дом синьора Кьярди, Рэй узнал от Жюстины, что хозяина нет дома и когда будет — неизвестно. Часы показывали четверть первого. Рэй снова вышел на улицу, решив позвонить Инес Шнайдер, но вспомнил, что обещал полиции и Зордаю сообщить свой номер дома. Он посмотрел на полустертую табличку, висевшую на углу дома, и направился в кафе-бар. Сначала он набрал номер полиции, потом Зордая, но того на месте не оказалось, и он оставил свои координаты. Потом он связался с отелем «Гритти», где, как сообщалось в газете, проживала мадам Шнайдер. Рэю очень хотелось поговорить с ней, успокоить. Рэй ожидал, что мадам Шнайдер не окажется на месте, но его сразу же соединили с ее номером, и в трубке послышался ее голос:

— Рэй? Здравствуйте! Как у вас дела? Где вы сейчас?

— На Джудекке. Я только хотел вам сказать, что у меня с Эдом была во вторник вечером драка и что я оставил его там в некотором роде… без сознания. Но я не думаю, что он мертв.

— Без сознания? Где?

— На небольшой улочке возле Риальто. Я рассказал об этом в полиции. Это было во вторник вечером, около одиннадцати.

— А вы? Где вы были все это время?

— На Джудекке. Скрывался от всех.

— Мне нужно увидеться с вами. Вы сейчас что делаете?

Рэю не хотелось встречаться с ней прямо сейчас, но он чувствовал, что не имеет морального права отказать ей, поэтому сказал:

— Да, я могу с вами встретиться.

— В час у меня встреча со Смит-Питерсами, но я отменю ее. Вы можете приехать в «Гритти»? Или давайте я приеду, куда скажете.

Рэй сказал, что приедет к ней в отель минут через сорок пять. Он перебрался на материковую часть и пошел по направлению к остановке «Джильо» — следующей после «Делла Салюте». Это было самое красивое место в Венеции — набережная Скьявони, громада церкви Санта-Мария делла Салюте, затмевающей все вокруг, Дворец дожей, колокольня Сан-Марко почти над самой водой. Коулмэн, конечно, жив, думал Рэй, а сам он теперь снова стал Рэем — Рэйбурном Гарретом, одолеваемым комплексом неполноценности, в меру красивым, невероятно богатым, хотя и не имеющим особых талантов. Он снова вернулся к обычному ритму жизни, к родителям и друзьям, хотя у последних наверняка не было времени скучать без него, за исключением разве что Брюса, который, должно быть, уже неделю назад написал ему в Париж и теперь ждет ответа. Родителям он все объяснит подробно, и они, конечно, поймут, может, не сразу, но со временем точно. Мать наверняка поймет сразу, а вот отец любит обычно подумать, покритиковать, считая его слабоватым или нервным. Но тут уж ничего не поделаешь.

К своему величайшему раздражению, Рэй увидел рядом с Инес в холле «Гритти» Смит-Питер-сов. С другой стороны, подумал он, почему бы не увидеться со всеми сразу? Это потребует от него напряжения немногим больше.

— Рэй! Buon giorno![23] — приветствовала его Инес, и он заметил, что она хотела протянуть ему руку, по удержалась.

— Здравствуйте, Инес! — сказал он и улыбнулся Смит-Питерсам.

— Здравствуйте, мистер Гаррет, — сказал мистер Смит-Питерс, сдержанно кивнув. Казалось, он не знал, как себя вести — дружески улыбнуться или, наоборот, держаться холодно.

— Вы ранены, Рэй? — спросила его жена, впрочем без видимого интереса.

— Ничего серьезного. Просто царапина, — ответил он.

— Это еще со вторника? — спросила Инес.

— Да, со вторника.

— Я рассказала Лоре и Фрэнсису о вашей встрече с Эдом, — несколько нервно объяснила Инес. — Мы все так хотели увидеть вас… — Она беспомощно махнула рукой. Она похудела и постарела, под глазами у нее темнели круги.

— Может, заглянем в бар? — предложил мистер Смит-Питерс. — Обедать-то еще, по-моему, рановато.

— Да, рановато, — согласилась Инес, глядя мимо Рэя в сторону двери. — Мне все время кажется, что Эдвард вот-вот войдет.

— Надеюсь, когда-нибудь так и случится, — сказал Рэй.

Все они, за исключением Инес, заказали себе «Кровавую Мэри».

— Ну и где же вы были? — поинтересовалась Лора Смит-Питерс, пытаясь выдавить улыбку.

— В основном на Джудекке, — ответил Рэй. — Мне хотелось какое-то время побыть одному.

Смит-Питерсы смотрели на него удивленно и молчали.

— А вы заставили всех поволноваться, — сказала наконец миссис Смит-Питерс.

— Очень сожалею. — Слева в голове Рэй вдруг почувствовал свербящую боль, отчего его ответ прозвучал механически.

— А во вторник вечером? — спросила Инес. — Что случилось во вторник вечером?

— Я гулял по Венеции и забрел в незнакомое место, — начал Рэй. — Около половины одиннадцатого или одиннадцати я заметил сзади Эда. Вид его показался мне недружелюбным, и я попытался избежать встречи с ним. — Он заметил крайнее удивление на лицах Смит-Питерсов, которые явно не верили, что неприязнь к нему Коулмэна может достигать таких размеров. И вообще Смит-Питерсы явно не годились в слушатели подобной истории. — Я оказался в тупике, а когда попытался выбраться оттуда, Коулмэн ударил меня камнем, который держал в руке.

— Да что вы?! — Миссис Смит-Питерс схватилась рукой за горло.

— Я чуть не потерял сознание, но все же дал сдачи. На самом деле я подобрал тот же камень и бросил в него. Он упал на землю, а я ушел, не выяснив, потерял он сознание или нет. Все это я рассказал в полиции.

— Но тогда где же он? — спросила миссис Смит-Питерс.

— Последнее, что я видел, — это как он лежал на дорожке у самого канала.

— У канала, — повторил мистер Смит-Питерс, наклоняясь к нему. — Как вы думаете, мог он упасть в него? Или утонуть?

— Фрэнсис! Что за ужасные предположения! — прошептала его жена.

— Это вряд ли возможно, — сказал Рэй. — Я думаю, он все-таки попытался встать и уйти. — Рэй облизнул губы. — Быть может, мне не следует говорить этого, так как я не очень уверен.

Мистер Смит-Питерс нахмурился:

— Много денег у него было при себе, Инес?

— Не знаю, но не думаю, что много. И потом, что значит «много»? Ведь это смотря кто грабит. Хотя я понимаю, о чем вы.

— Значит, вы оставили его там? — проговорила миссис Смит-Питерс, в голосе ее звучали обвинительные нотки.

— Да, — ответил Рэй. — Я сам едва держался на ногах. Не станете же вы… — Он не договорил фразы. Неужели нужно объяснять ей, что он не собирался возиться с Коулмэном, изображая доброго самаритянина?

— И что, неужели вокруг никого не было? — с недоверием в голосе спросил ее муж.

— Я никого не видел, — ответил Рэй.

— Как странно, что ни одного человека не… — начала было Инес, но осеклась.

Больше к этому не возвращались, а стали обсуждать, что теперь намерена делать полиция. Атмосфера становилась все напряженней. Рэй чувствовал, что все они настроены против него, считая, что он, будучи не в себе, поступил с Коулмэном гораздо хуже или просто не хочет признаться, хотя совершил это в ясной памяти.

— А той ночью, когда все мы ездили на Лидо… — завел мистер Смит-Питерс старую песню.

На Рэя снова посыпались вопросы, на которые он отвечал так: Коулмэн высадил его на набережной Дзаттере, он решил прогуляться по ночному городу и потом переночевал в небольшом отеле.

— Я не сомневаюсь, что Эдвард поступил с вами в тот вечер ужасно, — сказала Инес. — Я хочу, Рэй, чтобы вы рассказали мне правду.

«Ага, прямо в присутствии этих замечательных друзей», — подумал Рэй, краснея и чувствуя себя мальчишкой, которого поймали на вранье. В сущности же Инес сама вела себя не совсем честно. Ведь Антонио, помнится, говорил, что Коулмэн наверняка хвастался перед нею, что разделался с Рэем Гарретом. И если это так, то Инес, похоже, не сильно расстроилась. В полиции она ничего не сказала. А теперь ей нужна правда. Зачем? Ради любопытства? Или потому, что она порвала с Коулмэном?

— Он вел себя грубо, но не сделал ничего такого, о чем вы могли подумать, — сказал Рэй.

Инес заерзала на стуле и обратилась к Смит-Питерсам:

— Лора, Фрэнсис, что-то мне не хочется сегодня обедать. Вы не обидитесь?

Смит-Питерсы все понимали и согласились, что Инес лучше остаться и поговорить с Рэем наедине. Фрэнсис ждал только официанта, настаивая на том, чтобы заплатить за всех.

— А мы завтра не уезжаем, — сообщила Лора, стараясь выразить своим пискляво-гнусавым голосом искреннее сочувствие. — Мы так же, как и вы, Инес, волнуемся за Эдварда. Поскорее бы вам удалось что-нибудь узнать.

— Спасибо, Лора, — кивнула Инес.

Лора Смит-Питерс вопрошающе улыбнулась Рэю. Он чувствовал — она не знает, что ему сказать, и испытывает не только любопытство, но и страх перед ним.

— Вы, мистер Гаррет, полагаю, еще побудете в Венеции, — без особого сомнения в голосе спросил ее муж, очевидно считавший, что Рэя теперь будет удерживать здесь полиция.

— О, думаю, всего пару дней, — ответил Рэй.

— Мы позвоним вам сегодня попозже днем, — сказала Лора Смит-Питерс, похлопав Инес по плечу, и встала. — Вы ведь около четырех уже будете?

Инес кивнула.

Они попрощались с Рэем и ушли.

Рэй снова сел.

— Еще чинзано? — спросил он Инес.

— Нет, спасибо. — Она закурила. — Вы знаете, Рэй, о чем я хочу попросить вас. Рассказать мне всю правду. Когда я впервые встретила вас, вы показались мне очень искренним. Сейчас у меня другое ощущение.

Рэй снова смутился:

— Что касается вторника, я сказал вам совершеннейшую правду. Быть может, мне не следовало оставлять его лежащим на земле, но в конце концов… человек, преследовавший меня с камнем в руке и ударивший меня…

— Камень был большой?

Рэй описал ей размеры камня.

— Если вы убили его, — проговорила она шепотом, — и кто-то потом нашел его, он мог побояться сообщить об этом. Вы так не думаете? Некоторые люди боятся подобных вещей. Они скорее пройдут мимо или сбросят тело в канал. — Личико ее подрагивало.

«Да любой прошел бы мимо», — подумал Рэй. Он вдруг понял, что равнодушен к ее горю.

— Очень может быть, что он попросту прячется где-то, чтобы навлечь на меня неприятности. Полагаю, вы Думали об этом?

Но, к удивлению Рэя, для Инес эта мысль была новой. Похоже, она не обладала особым воображением, раз подобная вещь не пришла ей в голову.

— Как вы думаете, где он мог бы прятаться? — спросил Рэй.

Но на этот вопрос он не получил вразумительного ответа. Инес сказала, что Коулмэн оставил паспорт в номере и что у него при себе почти не было денег.

— Он становится таким жестоким, когда злится, — продолжала она. — Это прямо видно со стороны. И он всегда встревает во всякие неприятности. Я сама убедилась в этом в Риме.

— А что случилось в Риме?

— Он поспорил с полицейским, когда мы нарушили правила парковки. Это была моя машина, она сейчас стоит в Венеции в гараже, я сама пригнала ее сюда. Конечно, Эдвард пытался защитить меня. Итальянские полицейские привыкли, когда с ними спорят, но Эдвард почти ударил его. Мне пришлось удержать его за руку. Мы заплатили штраф, и Эдвард сказал мне: «Ну и чего ты добилась? Если бы ты не вмешалась, я бы сделал так, что нам вообще не пришлось бы платить штраф». — Инес грустно улыбнулась. — Вы не должны бояться рассказать мне… если думаете, что убили его.

Ее эмоции начинали ему надоедать. С какой стати стал бы он бояться рассказывать? Она бы не выдала его полиции, как не выдала Коулмэна, когда у нее были основания для подозрений. Убийцы вообще не боятся простых людей — пронеслось у него в голове.

— Я сказал вам: я не думаю, что убил его.

Инес вздохнула.

Рэй допил, что было в стакане, и молча наблюдал за ней. Неужели она действительно тревожится из-за такого человека, как Коулмэн? Может, только сейчас, а через несколько месяцев в ее жизни появится другой мужчина? Или даже через несколько недель? Внезапно вся ее таинственность и привлекательность — которые она с невероятным достоинством несла как визитную карточку — куда-то исчезли, и Рэй увидел в ней обычное человеческое существо, такое же эгоистичное или, быть может, даже более эгоистичное, чем он сам. С другой стороны, в нем вдруг проснулись великодушие и галантность.

— Вы не думаете, что он мог уехать в Рим?

— Я так не думаю. Дело в том, что Эдвард рассказал мне, что столкнул вас в воду той ночью. — Инес говорила, не глядя в его сторону. — Я очень рада, что это не так.

«И что она сделала, услышав такое? Продолжала спать с Коулмэном в одной постели, как чуть было не сказал Антонио?» — усмехнулся Рэй.

— Вы сказали об этом Смит-Питерсам?

— Нет. Я не знала, верить ли ему… И все же поверила. Ведь вы исчезли. А однажды, когда Эдвард не ночевал в номере, я осмотрела его гардероб, думая найти там пистолет. Под стопкой носовых платков я нашла ваш шарф. Тот самый, который вы показывали мне. — Она заглянула ему в лицо. — Помните?

— Да.

— Тогда-то я и подумала, что Эдвард мог убить вас и взять шарф себе. Поэтому вечером — это было в прошлый понедельник — я сказала ему: «Эдвард, я нашла у тебя под платками шарф. Где ты взял его?» Он ответил: «Это шарф Пэгги. Я взял его у Рэя. Он не имеет на него права…» — или что-то в этом роде. И я вдруг поняла, что он почти обезумел. Тогда, чтобы успокоить его, я сказала: «Знаешь, Рэй рассказывал мне об этом шарфе. Он купил его здесь, в Венеции. Купил, потому что он напомнил ему Пэгги, но он никогда не принадлежал ей». Эдвард разозлился еще больше, сказал, что вы все наврали и что я прекрасно знаю это и нарочно говорю так, чтобы мучить его. Он положил шарф в карман, как будто я как-то осквернила его. Понимаете?

— Да, — ответил Рэй, представляя себе эту картину. — Он увидел его у меня той ночью на Лидо. Я по ошибке вытащил шарф из кармана вместе с ключами, а он сразу же потребовал, чтобы я отдал его.

Он чувствовал некоторое облегчение от признания, что само по себе было странным, так как шарф не принадлежал Пэгги и не имел к ней никакого отношения. Внезапно на него нахлынул целый шквал эмоций, связанных с Пэгги, хотя сами события, отдалившись во времени, уже казались ему нереальными. Вина, все это время нависавшая над ним громадной черной тучей, приобрела реальное содержание, вызывающее обман зрения, обман сердца.

Рэй вздрогнул и опустил голову, потом заставил себя распрямиться.

— Что случилось? — спросила Инес.

— Подумать только, сколько неприятностей из-за этого шарфа! — Рэй улыбнулся. — А ведь я купил его просто так, под впечатлением минуты.

— Теперь он носит его с собой в кармане. Хранит как зеницу ока, — серьезно проговорила Инес.

Рэй сдержал улыбку.

— Люди любят носить талисманы, только зачастую не понимают, что эти талисманы ложные.— Спокойным, бодрым тоном Рэй добавил: — А я недавно встретил на улице Антонио. Он сказал, что все подозревают Коулмэна в убийстве. Он говорил, будто вы дружно обсуждали эту тему.

— Нет, мы не обсуждали, но я не сомневаюсь, что все они думают именно так.

— Но вы ничего не сказали об этом полиции?

— Нет. Мы не были абсолютно уверены.

— Даже после того, как Коулмэн признался вам?

— Да.

Инес, по предположению Рэя, как и большинство людей, обладала «бюрократическим» складом ума. Коулмэна она любила, поэтому всегда встала бы на его защиту. Смит-Питерсы были для нее «чужаками», представлявшими возможную опасность, поэтому она постаралась бы развеять их подозрения в отношении Коулмэна. Рэю уже не нужно было задавать вопросы, к тому же расспрашивать женщину о подобных вещах было не очень-то учтиво. В свое время он где-то прочел, что женщины лишены абстрактного чувства справедливости. Но разве это абстрактный вопрос, если она знает его лично? Он сказал:

— Мне кажется, вам следует сообщить в полицию, что он бывал в Кьоджи. У него там есть друзья, и он мог поехать туда. Я тоже буду искать его, Инес, а сейчас мне пора. — Рэй поднялся. — Вам лучше всего не покидать отель, тогда вы скорее узнаете новости, если они появятся. До свидания, Инес.

Это привычное «до свидания» почему-то растрогало ее.

— Где вы остановились на Джудекке? Мне бы хотелось не терять связи с вами.

Рэй назвал ей улицу, четырехзначный номер дома и сказал, что в доме нет телефона.

Она выглядела расстроенной и потерянной. Рэй хотел было сказать, что позвонит ей сегодня позже, но, задав сам себе вопрос: зачем? — добавил:

— В полиции знают, где меня искать. До свидания, Инес.

Рэй пошел к центру города, по направлению к театру «Феникс». Отсюда в разные стороны расходилось пять узких улиц. Рэй высматривал в толпе Коулмэна, понимая всю абсурдность этого занятия. Его праздный вид одинокого зеваки, да еще с повязкой на голове, бросался в глаза издалека. Рэй был виден со всех сторон, в то время как Коулмэн мог прятаться за каждым углом или в любом из многочисленных баров, тратторий, маленьких гостиниц и крупных отелей. Пройдя изрядный путь, Рэй устал и решил сесть на вапоретто. Ближайшей остановкой оказался Ка д'Оро, «Золотой дом», в этом Рэй усмотрел некую насмешку судьбы, так как прекрасно знал, что уж здесь-то Коулмэна точно не будет. Но чтобы исключить любое, даже самое невероятное предположение и не сомневаться в этом, Рэй все же купил билет в музей и прошелся по всем залам.

Когда он вышел из музея, на улице начало смеркаться и похолодало. Рэй вспомнил, что не обедал, хотя не ощущал голода. Он направился к остановке вапоретто.

А что, если он убил Коулмэна? Что, если его вынесло через один из каналов в море? В ожидании вапоретто Рэй задумчиво смотрел на пурпурно-синее небо, сказочным куполом нависшее над крышами Венеции. Что, если Коулмэну суждено уже никогда не увидеть этой красоты, а он, Рэй Гаррет, повинен в этом? Рэй упал духом, почувствовав себя преступником и изгоем. Он содрогнулся, когда представил, что одним или несколькими ударами лишил человека жизни. И в самом деле, сколько раз он швырял камнем?

Элизабетта, появившись на пороге своего дома, вскрикнула при виде повязки на голове Рэя.

— Все не так серьезно, как выглядит, — выдал Рэй заранее приготовленную фразу.

Прежде чем закрыть за собой дверь, девушка осмотрелась по сторонам, и они быстро свернули направо — Элизабетта всегда выбирала это направление.

— Я только что видела вашу фотографию в газете, — сообщила Элизабетта. — Только что, за ужином. Родителям я ничего не сказала, а сами они не заметили, иначе не разрешили бы мне встретиться сегодня с вами. И даже попрощаться не разрешили бы. Но что это у вас была за драка с тестем?

— Куда мы идем? Пойдемте в какое-нибудь красивое место. Может, на пьяцца? Зайдем в «Квадри'с»?

Элизабетта с улыбкой кивнула:

— Ладно. Полиция же вас не разыскивает?

Он рассмеялся:

— Я уже сделал там сегодня утром полное признание. Вы, наверное, читали. Так что полиция знает, где меня искать. На Джудекке.

— Ага, значит, вот где вы скрывались!

— Да. Только, быть может, мы поговорим сегодня о чем-нибудь другом? — Рэй попробовал переменить тему, спросив, как поживает Альфонсо — парень из бара «Дино».

Но об Альфонсо Элизабетта говорить не захотела.

— А это правда, что ваша жена покончила с собой? — спросила она шепотом, в котором слышался благоговейный страх или даже ужас.

— Да, — ответил Рэй.

— И правда, что ваш тесть столкнул вас в воду в заливе?

— Да. И правда то, что я занимаюсь устроением выставок. Или, по крайней мере, начинаю этим заниматься. Как видите, кое-что из того, что я вам говорил, действительно правда.

Элизабетта промолчала, но Рэй понял, что она поверила.

— Но… Видите ли, это очень важно… Я ничего не хочу рассказывать полиции о том, что произошло в заливе. Об этом знаете только вы и еще один человек. Поэтому если вам случится иметь дело с полицией… — Рэй тут же пожалел, что сказал это. — Да с какой стати вам беседовать с ней? Просто мне не хотелось бы, чтобы вы сказали кому-то, что мой тесть столкнул меня в воду.

— Почему?

— Потому что он очень переживает и очень рассержен.

— Но он пытался убить вас.

— Да, пытался.

— Он сердится из-за дочери?

— Да, из-за нее. Но она уже сделала это, и я ничего не могу изменить. И если позволите, Элизабетта, я не хотел бы говорить сегодня об этом. Я хотел увидеться с вами именно потому, что мне не нужно будет думать и говорить об этом. Я вспоминаю то утро, когда впервые увидел вас, и как вы улыбались, когда в тот же вечер провожали меня к синьоре Кальюоли.

Ей было приятно слышать это, а ему — говорить, потому что слова эти были чистой правдой.

Они пришли на пьяцца и зашли в «Квадри'с». Элизабетта отказалась от шампанского, и Рэй заказал ей кофе с коньяком, а себе порцию бренди. Целых полчаса стараниями Элизабетты они умудрились проговорить ни о чем. Элизабетта расспрашивала его о доме, в котором он поселился на Джудекке, и он подробно рассказал ей обо всем, не упоминая лишь имени синьора Кьярди, о котором Элизабетта деликатно не расспрашивала. Она заявила, что кофе с коньяком слишком крепкий, потом сказала:

— Вы — самый необычный человек, какого я когда-либо встречала.

— Я?! Да я самый обыкновенный. Это вы — самая необычная девушка, какую я когда-либо встречал.

Она рассмеялась, откинувшись на спинку стула:

— Да что вы! У меня такая скучная жизнь!

Искренность и открытость девушки в общении очень нравились Рэю. Быть может, она оказалась бы хороша в постели, а может, и нет. Ему так странно было испытывать новые ощущения и при этом сознавать собственное безразличие к тому, будут ли они когда-нибудь заниматься любовью или нет, и то, что он, скорее всего, никогда не захочет жениться на Элизабетте. Но сейчас он был просто счастлив, словно действительно сделал ей предложение, а она ответила согласием. Ему хотелось продлить эти приятные минуты, и он спросил:

— В котором часу вам нужно вернуться домой?

Она улыбнулась:

— Знаете, еще никто не задавал мне таких вопросов. Думаю, в одиннадцать. Я сказала матери, что иду к своей подружке Натали. — Элизабетта хихикнула.

«Да, кофе с коньяком, наверное, и впрямь крепок для нее», — подумал Рэй.

— Можете не волноваться, потому что мне нужно быть дома еще раньше. — Ему было приятно произнести это слово — «дома», как и то, что его там действительно ждали.

— У вас еще одна встреча? — спросила она.

— Да, — сказал Рэй, откровенно разглядывая ее и стараясь запечатлеть в памяти образ венецианки Элизабетты.

Больше кофе с коньяком она не захотела. Они медленно, словно нехотя, побрели к ее дому. Рэй хотел было пригласить ее посидеть в компании синьора Кьярди и Луиджи, если тот придет, но передумал — не из-за позднего времени, а из-за того, что не хотел делить ее общество с кем бы то ни было. Тогда ему придется объяснять, как они познакомились, а она может проговориться, упомянув имя синьоры Кальюоли, — одним словом, ненужные осложнения. Рэй хотел, чтобы Элизабетта осталась для него чем-то вроде эмалевого портретика, который носят в кармане и не показывают никому. Он чувствовал, что сегодня видит ее в последний раз. В этом предчувствии не было ничего удивительного, он собирался пробыть в Венеции не более двух-трех дней.

— Спокойной ночи, Элизабетта, — сказал он в дверях.

Она грустно улыбнулась:

— Спокойной ночи, Рэйбурн.

И, быстро чмокнув его в губы, она повернулась к двери, так что он даже не успел ответить на поцелуй.

«Не такой будоражащий поцелуй, как два предыдущих, — подумал он, — зато куда более реальный». Как бы там ни было, Рэй Гаррет заработал его. В прошлый раз она называла его Филиппо. Рэй медленно шел по улице в приятном забытьи, не обращая внимания на прохожих, пялившихся на его повязку. Он подумал, что любовь — эротическая или романтическая — есть не что иное, как одна из форм проявления человеческого «эго». Только ориентировать это «эго» нужно не на людей, а на что-нибудь другое, а если на людей, то только на тех, от которых ничего не ждешь. Любовь может быть чистой, если она бескорыстна и лишена эгоизма.

Он остановился в задумчивости, пытаясь сформулировать для себя какую-то мысль. Ее концепция пришла из далеких веков, из времен рыцарства. «Очень важно, — подумал он снова, — чтобы объект любви был только получающей стороной». Любовь — это бескорыстное чувство, и никто не вправе ждать ответных даров взамен того, что дал сам. Должно быть, Стендаль говорил об этом, и Пруст тоже, только другими словами, — это у них он почерпнул такую мудрую философию любви, которую, к сожалению, не смог применить по отношению к Пэгги. И не из-за каких-то ее особенностей — просто он никогда не задумывался о такой простой вещи, как любовь, лишенная эгоизма.

Когда он вернулся, было десять минут двенадцатого и Луиджи еще не пришел, хотя его ждали с минуты на минуту. У синьора Кьярди для Рэя было сообщение, доставленное офицером полиции. На сложенном вчетверо желтом листе бумаги с просьбой позвонить в полицию стояла неразборчивая подпись. Рэю ужасно не хотелось, но пришлось снова выходить и тащиться в бар.

Капитана Дель Изолы на месте не оказалось, и с Рэем говорил совсем другой человек.

— Синьора Шнайдер очень обеспокоена, — сообщил он. — Она попросила нас убедиться, действительно ли вы находитесь там, где сказали. Вы ведь остановились в доме Кьярди?

— Да.

— Вы знакомы с синьором Антонио Сантини?

— Да, — неохотно признался Рэй.

— Синьора Шнайдер разговаривала с ним. — Голос в трубке звучал таинственно. — Она очень обеспокоена и боится, что вы причинили вред ее другу синьору Коулмэну. — Он сообщил это так бесстрастно, словно это была сводка погоды. — Она хочет, чтобы мы подтвердили ей, что вы на месте. Вот и все, синьор Гаррет. Спасибо.

Рэй повесил трубку. «Значит, еще и Антонио внес свою лепту, — с горечью подумал он. — Инес обеспокоена, а Антонио, похоже, не удалось успокоить ее». Рэй возвращался к дому синьора Кьярди с испорченным настроением, жалея, что позвонил. Магическое очарование вечера улетучилось.

— Рэйбурн! — услышал он чей-то голос. — Привет!

Ему навстречу шагал Луиджи.

— Привет, Луиджи! Как дела?

— Я разглядел твою повязку еще за километр! — сказал Луиджи, хлопнув Рэя по плечу. — Как себя чувствуешь?

— Спасибо, отлично. Надеюсь, завтра доктор снимет эту повязку. Или хотя бы наложит не такую широкую, а то люди смотрят на меня будто на Лазаря. — Настроение у Рэя вдруг поднялось. — На Лазаря, только что вышедшего из могилы!

Луиджи расхохотался и достал спрятанную под мышкой и завернутую в газету бутылку:

— Вот, бутылочка отличной «Вальполичеллы» для нас.

Они позвонили в дверь, хотя у Рэя имелся свой ключ, их впустила Жюстина.

— Эй, а ты, наверное, здорово врезал этому Коулмэну! — сказал Луиджи, направляясь на кухню.

Рэй был рад, что Луиджи так легко воспринял всю историю.

— Да, похоже, врезал так врезал. Он, кажется, потерял сознание.

— Отлично. И где он сейчас? — спросил Луиджи, как будто Рэю это было известно.

— Не знаю. Где-то прячется.

На кухне было весело и празднично. И повод моментально нашелся — дочь Луиджи должна была родить через неделю, и они решили отметить это событие заранее. Однако Луиджи еще не закончил свои расспросы. Его интересовало все. Как началась драка? Почему Коулмэн так сильно ненавидел Рэя? Луиджи посочувствовал Рэю по поводу самоубийства его молодой жены, перекрестился и пробормотал какую-то молитву, обращенную к Деве Марии, с просьбой простить ее и упокоить ее душу. Потом поинтересовался, где именно произошла драка и крепкий ли мужик этот Коулмэн и все ли у него в порядке с головой. Потом, бросив осторожный взгляд на синьора Кьярди, который все это время внимательно слушал, словно эта история была ему в новинку, Луиджи спросил:

— А той ночью, когда мы с тобой впервые встретились, ты, случайно, не был с Коулмэном?

Рэй медленно покачал головой и слегка нахмурился, надеясь, что Луиджи догадается, что он не хочет говорить об этом.

— Нет, я был с друзьями, — ответил он и выпил из своего стакана.

— Тоже мне друзья! — усмехнулся Луиджи и схватил со стола сигареты.

Пальцы его казались огромными по сравнению с сигаретой, которую он вытащил из пачки. Его плоская голова и грубые черты лица напоминали корявое дерево, но глаза светились добротой, и Рэй вспомнил, что этот человек спас ему жизнь. Рэй просил Луиджи никому не рассказывать о том, что произошло в заливе, и заплатил ему, можно сказать, за это. Он дал Луиджи пятнадцать тысяч лир. Но Рэй понимал, что Луиджи не долго продержит язык за зубами и очень скоро проболтается, быть может даже сегодня, после нескольких стаканов вина. Теперь-то он наверняка считает бессмысленным скрывать это.

— А почему ты скрывался, Рэйбурн? — спросил Луиджи сквозь облако выпущенного дыма.

— Мне хотелось побыть одному, забыться. И мне это почти удалось.

— А ты не боялся Коулмэна?

«Луиджи убежден, — подумал Рэй, — что это Коулмэн столкнул меня за борт в заливе. Да и с какой стати Луиджи должен думать по-другому?»

— Нет, не боялся, — ответил он.

Синьор Кьярди внимательно наблюдал за ним. «Подсознательное сопротивление властям», — можно было прочесть в его нахмуренном взгляде.

— Чего хотела от вас полиция? — спросил он.

— Они хотели убедиться, что я живу именно у вас.

— А ну-ка, Рэйбурн, расскажи, хорошенько ты вмазал этому синьору Коулмэну? — спросил Луиджи, с удовольствием потягивая свое «Вальполичелла».

— Может, и вмазал, но не убил, — ответил Рэй и, посмотрев на синьора Кьярди, заметил по его приподнятым бровям и закушенной губе, что тот сомневается в правдивости сказанного. — Но разумеется, полиция будет считать, что убил, до тех пор, пока он не найдется. Завтра я хочу прокатиться в Кьоджи поискать его там, — сообщил Рэй.

— В Кьоджи? — удивился Луиджи.

Рэй объяснил, почему в Кьоджи, — Коулмэн ездил туда однажды на рыбалку.

— А что это за синьора, подруга Коулмэна? — поинтересовался Луиджи и, вытащив из кармана куртки газету, пробежал глазами заметку.

— Инес. Инес Шнайдер.

— Ты с ней знаком?

— Немножко.

Рэю хотелось сменить тему. Он чувствовал, что они никогда не поймут его до конца, что, обладая совершенно другим темпераментом, они будут представлять себе все эти вещи в совершенно ином свете. Он чувствовал также, что его нежелание обсуждать эту тему заставляет их думать, что он что-то скрывает. Разумеется, отчасти это было так. Например, то, что произошло в заливе. Рэй задумался. Луиджи с лукавым видом пристально изучал его, и Рэй отвел глаза в сторону. Если Луиджи все расскажет и синьор Кьярди узнает, это сразу станет известно полиции. Они даже могут нанести визит синьору Кьярди, если уже не сделали этого сегодня днем.

— Синьор Кьярди, надеюсь, полицейские не беспокоили вас сегодня днем, когда принесли сообщение для меня? Они не задавали вам вопросов?

— Нет, нет. Да и приходил-то всего только один полицейский. Он спросил, правда ли, что я синьор Кьярди и что вы остановились у меня. — Он улыбнулся и предложил: — Да вы сядьте, синьор Гаррет, выпейте винца!

Испытывая неловкость и стеснение, Рэй уселся на табуретку. Он подумал, что Коулмэн мог рассказать Инес всю правду о том, что произошло в заливе, когда хвастался ей, что убил его. Конечно, Инес не станет рассказывать этого полиции. Рэю вдруг пришло в голову, что Коулмэн мог рассказать ей это уже после того, как видел его, Рэя, на пороге бара «Гарри». Это было бы очень похоже на Коулмэна — хвастаться вещами, которых нет на самом деле, — что-то вроде дикого, чисто коулмэновского юмора. Рэй усмехнулся при этой мысли.

— Та-ак, уже лучше! Он уже улыбается, — проговорил Луиджи, наблюдая за ним. — А скажи-ка, Рэйбурн, почему ты защищаешь этого Коулмэна? — Луиджи смотрел на Рэя со все возрастающим любопытством. — Вот ты говоришь, что поедешь завтра в Кьоджи, чтобы найти его. Чтобы найти и убить? Да? — Он рассмеялся.

— Ну-у, нет. Это слишком опасно! Здесь вам не Сицилия. — Слова эти, произнесенные синьором Кьярди, еще больше насмешили Рэя, потому что синьор Кьярди, оказывается, воспринимал речи Луиджи всерьез.

— Правильно мыслишь, Луиджи. В самом деле, почему я защищаю его? Вот признайся, ты рассказывал синьору Кьярди о той ночи, когда подобрал меня в заливе?

— Э-э, нет, синьор! Ты же просил меня держать это в секрете! — Луиджи от переизбытка чувств схватился за планку на рубашке. — А что, хочешь, чтобы я рассказал?

— Теперь мне уже все равно, лишь бы только это не дошло до полиции. Спасибо, Луиджи, что до сих пор никому не сказал.

Но эти слова благодарности прошли мимо ушей Луиджи, готовившегося произвести эффект захватывающим рассказом. Он поведал синьору Кьярди всю историю итальянской скороговоркой, сопровождая ее экспрессивными жестами, к тому же на местном диалекте, так что из всего рассказа Рэй понял только четверть.

Слушая, синьор Кьярди кивал, смеялся, вздыхал и охал, становился испуганным, ухмылялся и сокрушенно качал головой.

— А потом, дня через три-четыре… — И Луиджи рассказал о ночном визите Рэя к нему домой, на Джудекку. — Представляешь себе это чудо? Когда он неожиданно явился ко мне прямо домой! В ту ночь он остался у нас… Но нам должны были привезти внука, и мы послали мальчишку с весточкой к тебе, Паоло…

Синьор Кьярди слушал, в буквальном смысле раскрыв рот от удивления.

— И вот теперь этот самый Коулмэн снова преследует этого человека. — Луиджи указал на Рэя, потом спросил: — Вы были одни в ту ночь в заливе?

— Да, мы были в лодке одни, — ответил Рэй.

— Вот видишь? И теперь, после всего случившегося, этот человек, — он снова махнул рукой в сторону Рэя, — защищает того, кто дважды пытался убить его! Спрашивается — почему? Только потому, что он твой тесть? — спросил он у Рэя.

Рэй подумал еще о том выстреле в Риме, но говорить о нем, разумеется, не собирался.

— Да нет, не поэтому. Просто после смерти дочери он немного не в себе. Это у него что-то вроде безумия, — сказал Рэй, чувствуя всю тщетность своей попытки объяснить причину Луиджи и синьору Кьярди. — Да и сам я был подавлен горем из-за смерти жены. Быть может, слишком сильно подавлен, чтобы чувствовать к Коулмэну ненависть. — Рэй наконец оторвал взгляд от стола. Как легко и просто было ему сейчас объяснить все это простыми итальянскими словами, в которых не заключалось ни фальши, ни лишних эмоций, а только элементарная и чистая правда! — Ну вот, теперь вы, наверное, поняли… — Ему вдруг почему-то стало трудно выражаться на итальянском, и он, смутившись, закончил: — Простите, я, наверное, не слишком ясно выражаюсь…

— Нет-нет, ничего подобного! — поспешил разуверить его синьор Кьярди, легонько похлопав по столу рядом с тем местом, где лежала рука Рэя. — Я вас очень хорошо понимаю.

— Я помогу тебе завтра искать синьора Коулмэна, — сказал Луиджи.

Рэй улыбнулся:

— Спасибо, Луиджи, но у тебя есть и своя работа.

Луиджи подался вперед, протянув Рэю правую руку:

— О чем речь? Ведь мы друзья! Тебе надо помочь, и я помогу. В котором часу ты собираешься завтра ехать?

Рэй понял, что ему не отвертеться, — во-первых, Луиджи страстно хочет помочь, а во-вторых, ему жутко интересно поучаствовать в предстоящих поисках.

— Во сколько, Луиджи? В девять? В десять?

— Давай в девять. Заходи за мной — все равно по пути. А лодку я знаю где взять.

— Где? — спросил Рэй.

— Не важно. Знаю, и все. У моего друга. — Луиджи улыбнулся, глядя на Паоло. — Ведь мы, венецианцы, должны помогать друг другу. Правда, Паоло? Может, тоже хочешь поехать?

— Слишком грузный я, да и хожу медленно, — сказал Паоло.

— У тебя есть фотография Коулмэна? — спросил Луиджи, заранее изобразив на лице разочарование на случай, если таковой не окажется.

— Можно раздобыть. Пару дней назад ее напечатали в газете. Да я и так могу описать тебе его — пятьдесят два года, чуть повыше тебя, поплотнее и почти лысый…

Проснувшись в пятницу, двадцать шестого ноября, в своей новой, похожей на люльку постели, Коулмэн не чувствовал себя отдохнувшим — матрас, похоже набитый старой соломой, давно слежался и потерял всякую упругость. Его нижняя губа распухла и выпятилась вперед из-под нарыва, образовавшегося на разбитом месте, и Коулмэн надеялся, что нарыв не придется вскрывать. Вывернув губу, он, стоя перед зеркалом, обнаружил довольно глубокий разрыв, к счастью безо всяких следов заражения.

Было двадцать минут десятого, и Коулмэн полагал, что все семейство давно на ногах. Он решил одеться и выйти из дому, чтобы купить газету и выпить где-нибудь кофе, но, направившись к двери, встретил синьору Ди Риенцо с подносом, на котором помимо кофе и молока лежало несколько ломтиков хлеба без масла или джема. Разумеется, ему пришлось остаться и позавтракать за круглым обеденным столом, накрытым кружевной скатертью. Это было как раз одним из многочисленных неудобств, с которыми он на каждом шагу сталкивался в доме Ди Риенцо. В комнате его было вечно нетоплено, но при этом никому не приходило в голову предложить ему как-то обогреть ее. Видимо, в этом доме считалось, как понял Коулмэн, что люди заходят в спальню, чтобы спать, а в этом случае они и так укрыты. В гостиной тоже было холодно, хотя там стоял переносной электрический обогреватель, включать который самостоятельно Коулмэн почему-то побаивался. А вчера вечером было невозможно воспользоваться туалетом, совмещенным с ванной. В доме жила девушка-прислуга, выглядела она лет на шестнадцать, не больше, и, судя по всему, была умственно отсталой. В семействе Ди Риенцо старались не загружать ее работой и держали, скорее всего, из жалости. Всякий раз, когда Коулмэн обращался к пей, она только хихикала.

В то утро в газетах он не нашел никакой информации ни о себе, ни о Рэе. Коулмэн гадал, что сейчас делает Рэй и где он находится. Газеты о его местонахождении не сообщали, и Коулмэну было интересно узнать, разрешит ли полиция Рэю уехать из Венеции, если он захочет, или задержит по подозрению в умышленном или непредумышленном убийстве. И ему снова захотелось, чтобы кто-нибудь написал анонимку в полицию, заявив, что видел, как какого-то человека сбросили в канал во вторник ночью. Потом Коулмэна осенило, что Рэй может сам отправиться на его поиски. И если Инес в разговоре с полицией упомянула, что он ездил однажды рыбачить в Кьоджи, полиция нагрянет сюда. Или это сделает Рэй. Пожалуй, придется поменять место жительства.

Местре. Местре на материковой части — вот куда можно податься. Коулмэн хотел было отправиться в парикмахерскую, чтобы побриться, но потом передумал, решив, что теперь ему следует экономить каждую лиру и наверняка в ванной найдется бритва синьора Ди Риенцо. Можно воспользоваться ею. Он решил, что сегодня ему лучше отсидеться дома. Быть может, у Ди Риенцо найдутся в доме какие-нибудь книги.

Коулмэн успешно побрился и уютно устроился с книжкой в постели, предварительно набравшись смелости и попросив у синьоры Ди Риенцо разрешения перенести к себе электрический обогреватель. Вдруг в половине двенадцатого дом начал наполняться шумными детьми. На слух Коулмэн определил, что их было по меньшей мере десять, он тихонько приоткрыл дверь и выглянул. Синьора Ди Риенцо несла в столовую блюдо с пирожными, а вокруг нее вертелись и пронзительно визжали, задирая друг друга, трое ребятишек. Тем временем дом разрывался от непрекращающихся звонков в дверь — дети все прибывали.

Раздраженный и сердитый, Коулмэн вышел из своей комнаты и направился в ванную, зная, что обязательно встретит в прихожей синьору Ди Риенцо или толстую служанку. Толстуха и впрямь открывала дверь, и он спросил ее:

— Что случилось? Какой-то детский праздник?

Та, по-идиотски прикрыв рот рукой и опустив голову, прыснула со смеху. В это время из кухни вышла синьора Ди Риенцо. На этот раз она несла огромный белоснежный торт, украшенный бирюзовой глазурью.

— Buon giorno, — уже во второй раз за сегодняшний день поздоровался Коулмэн и поинтересовался: — Что у вас такое? Детский день рождения?

— Да! — с радостью ответила она. — Моему маленькому внуку сегодня три годика, и у нас в гостях будет больше двадцати детей. Правда, не все еще подошли, — доложила она, словно Коулмэн сгорал от нетерпения увидеть их всех.

— Прекрасно, — изрек Коулмэн, решив поскорее убраться из дому. Не то чтобы он не любил детей, но этот шум!… — Пойду пообедаю где-нибудь.

Коулмэн отправился в бар, где за чашкой эспрессо и стаканом белого вина долго и мучительно размышлял, где ему раздобыть денег. Кроме того, он никак не мог решить, написать ему самому письмо в полицию или нет, и в конечном счете решил попробовать. Написать сейчас, отправить из Кьоджи, а самому перебраться в Местре. Коулмэн попросил у бармена листок бумаги, решив, что конверт купит в табачной лавке. Он уселся за стол и печатными буквами начал выводить по-итальянски:

На следующее утро, в одиннадцать часов, Рэй забрал свой чемодан в «Пенсионе Сегузо» и заплатил по счету. Там с ним были очень любезны, вопросов не задавали, и он прибавил еще две тысячи лир как чаевые для горничной. Почты для него не было, так как он никому не давал этого адреса.

Молодая женщина за стойкой окинула его изумленным взглядом:

— У вас рана?

— Пустяк, царапина, — сказал Рэй. — Я прошу у вас прощения за те хлопоты, что доставил. Огромное вам спасибо за ваше терпение.

— Ну что вы! Не стоит. Надеемся увидеть вас снова.

Рэй улыбнулся. Вот уж поистине добрые люди!

— Вам нужен носильщик?

— Нет, спасибо, я управлюсь сам.

В полдень у Рэя была назначена встреча с Инес в кафе «Флориан», и он не знал, как поступить — отвезти чемодан на Джудекку и вернуться или взять его с собой. В конце концов он решил не отвозить чемодан, в котором лежали почти все его вещи. Рэй прошел весь остров и сел у «Академии» на вапоретто, испытывая щемящее чувство, будто покидает что-то навсегда.

Сегодня утром Инес прислала ему записку, которая застала его перед самым уходом. Она просила связаться с ней по телефону и сообщила, что сегодня рано утром Коулмэн явился в «Гритти» после вчерашней операции на локте, чтобы забрать свои вещи. Рэй догадался, хотя Инес и не сказала об этом, что Коулмэн больше не хочет ее видеть. Инес уезжала из Венеции сегодня во второй половине дня и перед этим хотела повидаться.

Рэй сошел у Сан-Марко и направился в сторону площади, то и дело останавливаясь у витрин, чтобы скоротать свободное время. Неподалеку отсюда находился бар «Дино», он мог заглянуть туда и выпить чашку кофе, но ему не очень хотелось. К тому же Элизабетта может не работать по субботам. Ему было приятно представить ее за стойкой улыбающуюся посетителям и оживленно болтающую с завсегдатаями. Ему приятно было представить ее дома — как она моет волосы или делает педикюр, стирает свитер или жалуется родителям на скучную жизнь в Венеции. А еще ему было приятно думать, что когда-нибудь, через год-другой, она выйдет замуж.

Ступив на площадь Сан-Марко, он словно услышал гулкое эхо и почувствовал себя совсем крошечным и беззащитным. Рэй оглянулся и поискал глазами Инес, которую ждал с той же стороны, откуда пришел сам. Но ее пока не было видно. Одноногий забияка голубь, раздававший направо и налево тумаки своим сородичам, забавно переваливался на своем хромом обрубке, словно старый моряк. Рэй не мог сдержать улыбки. «Обязательно поищу его, когда в следующий раз приеду в Венецию», — подумал Рэй.

Оказалось, что он в общем-то не так уж рано пришел — на часах было без десяти двенадцать. Подойдя к кафе «Флориан» и оглянувшись, он увидел Инес. Она шла очень медленно, но голову по-прежнему держала высоко. Рэй пошел ей навстречу.

— Привет, Рэй! Привет! — сказала она, пожимая ему руку. — Бог ты мой, ну что сегодня за утро!

— Плохое? Тогда давайте выпьем чего-нибудь легенького и приятного. Чинзано? Шампанского?

— Лучше горячего шоколада.

Они заняли столик.

— Вы тоже уезжаете? — спросила она.

— Я только что забрал свой чемодан в «Сегузо». Поздновато, правда. — Он сделал заказ официанту.

— Что произошло вчера? По-моему, Эдвард говорит мне неправду.

«Да, скорее всего», — подумал Рэй.

— Он шел за мной с обломком трубы.

— С обломком чего?

— Трубы. С обломком водопроводной трубы. — Он показал руками. — Но ударить не успел. Луиджи, мой спутник-итальянец, толкнул его, он упал и повредил себе локоть.

— Это было в Кьоджи?

— Да. Судя по всему, он провел там пару ночей.

— Он говорит, вы искали его. Зачем? Что вы хотели ему сделать?

Рэй вздохнул:

— Все очень просто. Я искал его, чтобы доказать, что он жив.

— Он сумасшедший, — с жаром проговорила Инес. — Совершенно потерял рассудок. Из-за вас и своей дочери.

Рэй вспомнил, что Инес уже говорила это во время их первой встречи.

— А что случилось у вас сегодня утром? — спросил он.

Инес медленно, но выразительно пожала плечами:

— Он приехал без звонка. Но я знала, что он провел ночь в больнице. Я пыталась звонить ему туда, но там был настоящий сумасшедший дом, и мне так и не удалось поговорить с ним. А сегодня утром он просто сказал: «Я пришел за вещами». И забрал их. И потом только: «До свидания».

В ее глазах стояли слезы, но, как заметил Рэй, разрыдаться она была еще не готова.

— Надеюсь, полиция его не задержит?

— Не знаю. Он сказал мне, что уезжает в Рим. Только мне кажется, он бы сказал это в любом случае, куда бы ни уезжал на самом деле.

— А от Зордая что-нибудь слышно?

— Да, он позвонил мне после ухода Эдварда. Сказал, что… вина за все лежит на Эдварде. Сначала камень, потом этот обломок трубы. — Инес пустым взглядом смотрела прямо перед собой. — Он не верит, что Эдвард ничего не сделал вам той ночью на Лидо.

Значит, Коулмэн не сломался. Сам не зная почему, Рэй почувствовал облегчение. Потом до него дошло: он больше не злится на Коулмэна и не чувствует себя обороняющейся стороной. Теперь он скорее мог бы почувствовать к Коулмэну жалость и даже симпатию. Рэй также понял, что Коулмэн больше никогда не будет покушаться на его жизнь, так как выложился по полной программе в этот последний раз. Рэй представил себе твердого, неприступного как скала Коулмэна, упорствующего перед расспросами Зордая, и понял, что не может не восхищаться им. Коулмэн отстаивал свои убеждения, даже если эти убеждения граничили с безумием. Рэй надеялся, что самому ему больше не придется отвечать на вопросы Зордая или итальянской полиции.

— Зордай сказал, что уезжает?

— Да. Думаю, сегодня. Он сказал, что на Эдварда, скорее всего, наложат штраф. Насколько я понимаю, о тюрьме речь не идет.

По ее глазам Рэй видел, что она действительно искренне на это надеется.

— Я тоже так думаю. Вы же знаете, я не выдвигал против Эдварда никаких обвинений.

— Вы очень добры, Рэй.

Рэю показалось, что она пытается вложить в эти слова больше чувств, нежели испытывает на самом деле.

— А Смит-Питерсы? Они все еще здесь?

— Да. Но сегодня тоже уезжают. Мне кажется, они даже не хотели увидеться с Коулмэном. Это так скверно. По-моему, они теперь боятся его.

Рэя это позабавило, но он сдержал улыбку.

— А что они сказали?

— После того, как я рассказала им об этом обломке трубы… Правда, пока вы мне не объяснили, я не совсем понимала, что это такое… Они сказали вот что: «Это ужасно! А не сделал ли он чего-нибудь Рэю той ночью на Лидо?» Я ответила: «Нет. Потому что так сказал сам Рэй». Они думают, что это было что-то вроде нервного срыва.

— В самом деле? — Рэй откинулся на спинку стула и рассмеялся. — А вы? Вы еще увидите Эдварда?

— Думаю, нет. Он все-таки поистине человек-одиночка.

— И очень интересный художник, — вежливо заметил Рэй, чувствуя, что их беседа подходит к концу. Он разглядывал интерьер «Флориана», как недавно разглядывал «Квадри'с», когда напротив него сидела Элизабетта. Да, и этот образ — образ Инес — он тоже запомнит. Ее чувства к Коулмэну, судя по всему, не были такими уж сильными, во всяком случае настолько сильными, чтобы изменить ее жизнь. Наверное, с Коулмэном ей пришлось трудно. А настоящую страсть, похоже, испытывал как раз сам Коулмэн. Рэй вдруг остро ощутил всю бессмысленность и ненужность этих разговоров, и ему захотелось уйти, предоставив Инес ее собственной судьбе — которая уж наверняка будет безбедной — и заняться своей собственной.

На площади она сказала:

— Вам, Рэй, надо бы побольше веры в себя. Найдите себе девушку и женитесь.

На это Рэй не нашел что ответить.

Они попрощались, пожав друг другу руки, и она направилась в сторону Святого Моисея. Рэй смотрел ей вслед. Выждав несколько мгновений, он поднял с земли чемодан и тоже пошел, только медленнее, чем Инес.

Когда он вернулся на Джудекку, у синьора Кьярди была для него телеграмма. Рэй прочел ее на кухне:

Что случилось? (ит.)

Ничего! (ит.)

Вапоретто — пароходик, речной трамвайчик (ит.).

Очень приятно! (ит.)

Помогите! (ит.)

Сейчас! Сейчас! (ит.)

Ах, синьор, это слишком! (ит.)

Прощайте (ит.).

Большое спасибо (ит.).

Это не важно. Спасибо! (ит.)

Друг Луиджи (ит.).

Минутку (ит.).

Да, хорошо (ит.).

Да, понимаю (ит.).

А, Луиджи! Как дела? (ит.)

Что-нибудь еще, синьор? (ит.)

Нет, спасибо (ит.).

До свидания (ит.).

Здесь: быстро! (ит.)

Воды! Стакан воды, пожалуйста! (ит.)

Отлично! (ит.)

Не важно! (ит.)

Добрый день! (ит.)

Пожалуйста, доктора, синьор капитан! (ит.)