Джон Шварц, задержанный за обычную драку, живет, как выясняет полиция, под именем и по паспорту человека, умершего в Канаде. По отпечаткам пальцев, хранящимся в интерполовской картотеке, — это Джон Мейер Фрай, который был приговорен к смертной казни за убийство девушки, но, согласно поддельным документам, умер своей смертью в американской тюрьме. Ожившему преступнику теперь не избежать возмездия, о котором мечтает отец погибшей девушки, Эдвард Финниган…
Дело не в том, что ему предстоит умереть. И не в том, что он уже сидит и ждет этого четыре с половиной года. Не в том.
Наказание, настоящее наказание — знать, когда именно это случится.
Не когда-нибудь потом, когда состаришься, — настолько нескоро, что можно перестать думать об этом.
А в том, что знаешь точный срок.
Тот год, месяц, день, минуту.
Когда перестанешь дышать.
Когда перестанешь чувствовать, различать запахи, видеть, слышать.
В некий миг.
Только тот, кто приговорен к смерти и точно знает свою последнюю минуту, способен понять, сколь это ужасно.
Другим смириться с мыслью о смерти помогает неведение — чего не знаешь, о том не думаешь.
Но он знает.
Он знает: его жизнь оборвется через шесть месяцев, две недели, один день, двадцать три часа и сорок семь минут.
Минута в минуту.
Он оглядел камеру. Этот запах! Можно было бы уже привыкнуть. Ведь запах словно стал уже частью его самого.
Но нет — он никогда к нему не привыкнет.
Его зовут Джон Мейер Фрай, пол, на который он уставился, был цвета мочи и странно блестел, эти словно надвигающиеся на него стены когда-то явно были белыми, потолок над головой горько плакал влагой, которая сквозь круглые пятна просачивались и капала на зеленоватое дно камеры, так что оно казалось еще меньше своих пяти квадратных метров и двадцати сантиметров.
Он вздохнул глубже.
Все-таки хуже всего — часы.
Он свыкся с бесконечными коридорами, где одна решетка следовала за другой, запирая всех, кто мечтал лишь о побеге, привык к звяканью ключей, отдававшемуся эхом снова и снова, так что голова едва не лопалась и мысли разлетались в стороны, привык даже к крикам колумбийца из девятой камеры, которые становились к ночи все громче.
Но только не к часам.
Охрана щеголяла в здоровенных «котлах» цыганского золота, циферблаты которых словно преследовали его, когда кто-нибудь из караульных проходил мимо. Вдали в коридоре между восточным блоком и западным на водопроводной трубе тоже висели часы, он никогда не мог понять, за каким чертом их туда водрузили, но они красовались там, тикали и приковывали взгляд. А порой ему казалось, что до его слуха доносится звон церковных колоколов из Маркусвилла: там на площади была церковь из белого камня и с узкими башенками, звон часов был хорошо слышен, особенно на рассвете, когда наступала почти полная тишина, а он лежал на койке без сна и глядел в зеленоватый потолок, и тут сквозь стены проникал этот звук, отсчитывая время.
Вот что они все делали. Считали. Вели обратный отсчет.
Час за часом, минута за минутой, секунда за секундой, и он с ненавистью думал о том, сколько времени уже ушло, а ведь еще недавно жизнь была на два часа длиннее.
Так было и в то утро.
Ночью Фрай почти не сомкнул глаз, ворочался, пытался заснуть, потел, считал минуты и снова ворочался. Колумбиец раскричался громче обычного, начал в полночь и угомонился лишь после четырех, страх отдавался эхом от стен, как лязг ключей, голос час от часу становился громче, заключенный выкрикивал что-то по-испански, но что — Джон не мог понять: одна и та же фраза вновь и вновь.
Фрай задремал лишь в пять, он не смотрел на часы, но и без того знал, который час, у него внутри шел свой отсчет времени, даже когда он пытался думать о другом, тело словно само по себе продолжало считать.
В полседьмого, не позже, он проснулся.
И сразу в нос ударила вонь камеры, один самый первый вдох, и к горлу подступила тошнота, Джон поспешил склониться над загаженным стульчаком — всего-навсего фарфоровая воронка без крышки, явно низковатая для парня ста семидесяти пяти сантиметров росту. Он встал на колени и ждал, что его вырвет, и, не дождавшись, сунул пальцы в глотку.
Надо освободиться.
Надо выблевать первый вдох, избавиться от него, иначе ему не подняться, не встать.
С тех пор как Фрай попал сюда четыре года назад, он не проспал напролет ни одной ночи и уже перестал надеяться, что когда-нибудь такое случится. Но эта ночь и этот день вымотали его больше, чем все прежние.
Для Марвина Вильямса они были предпоследними.
В полдень этого старика поведут по длинному коридору в Дом смерти и оставят там в одной из двух камер.
На последние двадцать четыре часа.
Марв — его сосед и приятель. Марв просидел в Death Row[1] дольше всех. Марв — умный и гордый, так не похожий на всех остальных тутошних придурков.
Клизма стесолида, потом у Марва потекут слюни, когда его поволокут, а потом он совсем успокоится под наркозом и медленно, в полусне, побредет между двух конвоиров в форме и позабудет, едва за ним закроется дверь восточного блока, как там когда-то воняло.
— Джон.
— Да?
— Не спишь?
Марв тоже глаз не сомкнул. Джон слышал, как он ворочался, как вышагивал круг за кругом в тесной камере, как напевал что-то, напоминающее детские песенки.
— Нет. Не сплю.
— Я боялся закрыть глаза. Понимаешь, Джон?
— Марв…
— Боялся заснуть. Боялся спать.
— Марв…
— Можешь ничего не говорить.
Сливочно-белая решетка, шестнадцать железных прутьев от одной стены до другой. Джон встал и наклонился вперед, он часто так делал — большим и указательным пальцами он обхватил один прут и крепко его стиснул. Каждый раз повторялось одно и то же: одна рука, два пальца, он стискивал то, что стискивало его самого.
Снова раздался голос Марва — низкий спокойный баритон:
— Да и все равно теперь.
Джон молча ждал. Они частенько беседовали друг с другом, в самое первое утро дружелюбный голос Марва заставил Фрая подняться на ноги и стоять не падая. С тех пор они вели эту непрекращающуюся беседу, говоря в воздух — обращаясь друг к другу сквозь решетку, которая смотрит на глухую стену. И так несколько лет, не видя друг друга. На этот раз голос сел. Джон откашлялся. Что сказать человеку, которому осталось жить одну-единственную ночь и один-единственный день, а потом — смерть?
Марв тяжело дышал.
— Ты ведь понимаешь, Джон? Я не могу больше ждать.
В каждом дне был только час.
И это все.
Снаружи сутки куда длиннее. Но здесь им отпущен лишь час на то, чтобы подышать воздухом во дворе для прогулок, обнесенном забором с колючей проволокой, с вооруженными охранниками на вышках.
А остальные двадцать три часа — лишь 5,2 квадратных метра пола цвета мочи.
Иногда они читали. Прежде Джон никогда не читал. По собственной воле. Через несколько месяцев знакомства Марв заставил его прочитать «Приключения Гекльберри Финна». Детская книжонка. Но Джон прочел ее. И еще одну. Теперь он читал каждый день. Чтобы не думать.
— Какие планы на сегодня, Джон?
— Хочу поговорить с тобой.
— Тебе надо читать. Ты ведь знаешь.
— Не сегодня. Завтра. Завтра еще начитаюсь.
Black Marv. Черный Марв. Единственный негр в поселке.
Так он обычно представлялся. Именно так он и назвался в то самое первое утро, когда Джону отказали ноги. Этот голос, донесшийся из-за стены, из соседней камеры, Джон по привычке послал ко всем чертям собачьим. Единственный негр в поселке. Джон смог собственными глазами в этом убедиться, когда четыре охранника провели его по коридору, открыли, а потом закрыли дверь — в самый первый раз. Других белых в восточном блоке не было. Джон был один. Ему было семнадцать лет, и он был напуган, как никогда прежде. Он плюнул в стену и пнул ее так, что посыпалась штукатурка и, словно пыль, осела на его ботинки. Он заорал: «Проклятый черномазый, вот я до тебя доберусь!» — и кричал так, пока не сорвал голос.
А вечером — продолжение. Привет, меня зовут Марв, я единственный негр в поселке. У Джона больше не было сил кричать. А Марв как ни в чем не бывало принялся рассказывать, что вырос в какой-то дыре в Луизиане, как в тридцать лет перебрался в горную деревушку в Колорадо, как в сорок четыре он зашел к одной красивой бабе в Колумбусе, штат Огайо, а потом заглянул не в тот китайский ресторан, да к тому же в неподходящий момент, и увидел, как два типа отдали там богу душу прямо у него под ногами.
— Тебе страшно?
Смерть. То единственное, о чем им не следовало думать. То единственное, о чем они думали.
— Не знаю, Джон. Теперь уж и не знаю.
Они непрерывно говорили друг с другом в то утро, столько всего надо было успеть сказать, а времени оставалось все меньше.
Они видели, как уводили других, они выучили распорядок дня — циркуляр, составленный Department of Rehabilitation and Correction,[2] что висел едва ли не на каждой стенке и где было расписано, как следует прожить каждый час последних суток. Уже приходила женщина-врач и ввела Марву стесолид, теперь наркоз начал действовать, Марв запинался, подбирая слова, и казалось, будто сплевывает, когда говорит.
Джону очень хотелось его увидеть.
А то стоишь вот так рядом, а все равно далеко, чувствуешь — вот он! — а не дотронуться, даже руку на плечо не положить.
Где-то открылась дверь.
Грохот каблуков по полу цвета мочи.
Высокие фуражки, форма цвета хаки, начищенные черные ботинки; четыре охранника маршировали по двое, приближаясь к камере Марва. Джон следил за каждым их шагом, видел, как они остановились в нескольких метрах от него, лица их были обращены к тому, кто находился в соседней камере.
— Руки впред!
Голос Вернона Эриксена был довольно высокий, судя по диалекту, он был из Южного Огайо, homeboy — домашний мальчик, который в свои девятнадцать устроился летом на подработку в исправительное учреждение Маркусвилла, да так там и остался, а потом получил повышение и стал начальником охраны в Death Row там же.
Дальнейшего Джон уже не видел, — только широкие спины в зеленой форме.
Но он и так догадывался.
Марв высунул руки в отверстие в решетке, и Эриксен защелкнул наручники у него на запястьях.
— Открыть шестую камеру!
Вернон Эриксен был единственным тюремным охранником, которого Джон постепенно научился уважать. Единственного. Он заботился о быте приговоренных, хотя это и не входило в его обязанности.
— Шестая камера открыта!
Громкоговоритель на центральном посту затрещал, дверь камеры Марва скользнула вверх. Вернон Эриксен подождал, кивнул сослуживцам и остался стоять на месте, а двое охранников вошли в камеру. Джон не сводил с Эриксена взгляда. Он знал, что начальник охраны не любит эту процедуру: уводить заключенного, которого успел узнать, вести его в Дом смерти, готовить эту смерть. Эриксен никогда в этом не признавался, да и некому было, но Джон понял это и почувствовал, уже довольно давно, он просто знал, и все. Начальник охраны был высокого роста, не толстый, нормального сложения, с плешью на затылке, вокруг которой, будто у старинного монаха, — кружок седеющих волос, выбивающихся из-под форменной фуражки. Вот Эриксен заглянул в камеру Марва, поглядел на охранников, провел руками в белых перчатках по двум цепочкам для ключей, прикрепленным к ремню.
— Вставай, Вильямс.
— Пора, Вильямс.
— Я же знаю, что ты меня слышишь, Вильямс, вставай же, черт тебя подери, или мне придется тебя самому подымать.
Джон слышал, как охранники заставляли его соседа встать с койки и слабые протесты накачанного наркотиками шестидесятипятилетнего мужчины. Он опять покосился на Вернона Эриксена: его лицо все еще было обращено к камере. Джону хотелось закричать, но кричать на начальника охраны бессмысленно, ведь тот явно сочувствует заключенным. И тогда он отвернулся, стянул брюки и облегчился в воронку, которая служила унитазом. Слов не осталось, и мыслей тоже. Пока Марва выводили из камеры там, за стеной, Джон забавлялся с клочком бумаги в наполненном водой сливном отверстии, он гонял струей бумажку взад и вперед до тех пор, пока она не прилипла к белому фаянсу.
— Джон.
Голос Марва, где-то у него за спиной. Он подтянул штаны и обернулся.
— Хочу тебе кое-что сказать, Джон.
Джон покосился на начальника охраны, тот коротко кивнул, тогда он подошел к решетке, к металлическим столбам между дверным замком и кирпичной стеной. Он, как всегда, наклонился вперед, обхватив один из прутьев двумя пальцами. И оказался напротив того человека, с которым почти не виделся, но по нескольку раз на день разговаривал — все четыре года.
— Привет.
Такой знакомый голос, приветливый, надежный. Гордый человек с прямой спиной, черные волосы, давно поседевшие, тщательно причесаны — таким Джон себе его и представлял.
— Привет.
У Марва текла слюна, Джон видел, что он старается сосредоточиться, но мышцы лица его не слушаются. Заключенный, которого вот-вот поведут на казнь, должен быть спокоен, лишний страх ни к чему. Наверняка это делается ради охранников, чтобы они сами не струхнули.
— Вот. Это тебе.
Джон увидел, как Марв поднял руку к шее, пошарил неслушающимися пальцами и наконец ухватил то, что искал.
— Мне бы все равно пришлось его снять.
Крест. Для Джона — полная чепуха. А для Марва — все. Два года назад Марв крестился, так же как и многие другие, ждавшие своего срока в этом коридоре.
— Не надо.
Старик стянул серебряную цепочку, обмотал ее вокруг креста и протянул Джону.
— У меня никого нет. Больше отдать некому.
Джон посмотрел на цепочку, которую теперь сжимал в руке, и перевел тревожный взгляд на Вернона Эриксена.
Он никогда не видел у начальника охраны такого выражения лица.
Тот стал весь красный. Пылающее лицо словно судорогой перекосило. А голос звучал слишком громко, слишком властно.
— Откройте камеру восемь!
Это камера Джона.
Но это было не положено. Джон посмотрел на Черного Марва, но тот, казалось, не реагировал, потом перевел взгляд на трех охранников, те стояли не шевелясь и косились друг на дружку.
Дверь решетки была по-прежнему закрыта.
— Повторите, сэр. — Из громкоговорителя донесся голос с центрального поста.
Вернон Эриксен раздраженно вскинул голову, показывая, что видит охранника в другом конце коридора и обращается именно к нему.
— Я сказал, откройте восьмую камеру. Ну же!
Эриксен не отрываясь смотрел на решетку и ждал, когда откроют дверь.
— Сэр…
Один из трех охранников развел было руки, но не успел и рта раскрыть, как начальник оборвал его:
— Сам знаю, что иду на нарушение. Если вы возражаете, изложите свои претензии письменно. Потом.
Еще один взгляд в сторону центрального поста. Еще несколько секунд колебаний.
Все застыли в молчании, когда дверь камеры медленно заскользила вверх.
Вернон Эриксен подождал, пока она открылась полностью, потом обернулся к Черному Марву и кивнул в сторону камеры:
— Можешь войти.
Марв не шелохнулся.
— Вы что, хотите, чтобы я…
— Войди и попрощайся.
Потом стало холодно и сыро, из окна, расположенного почти под потолком в коридоре, дуло — тихий свистящий звук, опускавшийся к полу. Джон застегнул на все пуговицы комбинезон — оранжевый хлопчатобумажый, бесформенный, с отпечатанными белой краской буквами DR на спине и бедре.
Он мерз.
Словно подступила стужа.
Или отчаяние, с которым он столько боролся.
Он медленно шел против сильного ветра. На открытой палубе никого не было. Все были внутри этого плавучего скопления ресторанов, танцплощадок и магазинов беспошлинной торговли. До него донесся чей-то смех, а затем гвалт, звон бокалов и грохот электронных басов с одной из палуб, где собрались молодые и красивые.
Его звали Джон Шварц. И он думал о ней. Как думал постоянно.
Она была первой женщиной, с кем он по-настоящему сблизился. Первая, которую он увидел обнаженной, — он до сих пор осязал ее кожу, видел во сне, тосковал.
Она умерла восемнадцать лет назад.
В тот самый день.
Он подошел к двери, еще раз вдохнул холодный балтийский ветер и вошел; внутри судна пахло машинным маслом, перегаром и дешевыми духами.
Пять минут спустя Джон стоял на узкой сцене в просторном помещении и окидывал взглядом сегодняшнюю публику, тех, кого предстояло развлекать среди коктейлей, украшенных зонтиками, и вазочек с арахисом.
Две пары. В самом центре танцпола. Больше никого.
Джон покачал головой. Будь его воля, он бы не стал проводить вечер четверга на пароме Стокгольм — Турку. Если бы не деньги. Но дома Оскар, и деньги нужны ему теперь как никогда.
Три быстрые композиции, нарочито разухабистые, на четыре четверти, призванные расшевелить публику, и вот теперь уже восемь тесно обнявшихся пар ждут, что следующая мелодия снова будет медленная, как первая, когда можно вовсю прижиматься друг к дружке. Джон пел и скользил взглядом по танцующими, по тем, стоящим чуть поодаль и надеющимся, что их заметят и пригласят. Там была одна женщина, очень красивая: длинные темные волосы и черное платье, она рассмеялась журчащим смехом, когда кавалер наступил ей на ногу, и Джон, глядя на нее, думал об Элизабет, которая умерла, и о Хелене, которая ждала его в квартире в Накке, — в той женщине словно соединились они обе — тело Хелены и движения Элизабет, интересно, как ее зовут, подумал он.
Наступил перерыв, можно было попить минералки. Дым и свет прожекторов обволакивал его, и рубашка, бирюзовая с черной окантовкой по вороту, потемнела под мышками. Женщина, с которой он все еще пытался встретиться взглядом, не уходила с танцпола, она пару раз сменила партнеров и тоже вспотела так, что лицо и шея блестели.
Джон посмотрел на часы. Оставался еще час.
Пассажир, которого он приметил еще в прошлое Рождество, теперь подошел к танцующим, поддатый, но расчетливый, из тех, кто не упустит случая полапать женщину за ляжку. Он двигался среди танцующих пар и уже ухитрился коснуться груди одной из молоденьких женщин, Джон не понял, заметила она это или нет, обычно они не замечают: музыка гремит и столько тел скользит вокруг — вот рука была, и вот исчезла.
Джон возненавидел этого типа.
Он видывал таких и прежде, их влечет танцевальная музыка и крепкое пиво, трусливые мужики, страх так и брызжет из них на всех, кто попадется на пути, вот и эта женщина, к ней он тоже мог прижаться в темноте, дотронуться и сразу убрать руку.
Вот он направился к той женщине.
Той, что напоминала Элизабет и Хелену.
К женщине Джона.
Она наклонилась, мужчина протянул руку к ее заду, подался вперед и, словно в неком танцевальном па, прижался лобком к ее бедрам. Женщина оказалась такой же, как и все, среди всеобщего веселья и толчеи она и не заметила, что он у нее украл. Джон пел и все видел, его трясло, он ощущал ту злобу, которая прежде не раз переходила в ярость и мучила, пока не врежешь как следует. Он уже давно никого не бил, разве что в стену саданет или по мебели, но этого гада надо осадить — хватит ему тереться об женщин.
Джон лег на койку и попытался читать. Ничего не получилось. Слова путались, он не мог сосредоточиться. Все повторялось, как в самом начале, когда он был тут еще новичком; лишь пару недель проколошматив по стенам и решетке, он понял, что ему остается только одно — постараться выжить, научиться дышать, пока будут рассматриваться прошения о помиловании, и не считать часы.
Но этот день, он не такой. Сегодня Джон сознавал — он делает это не ради себя самого. Он думал о Марве. И читал он для Марва. Каждое утро один и тот же вопрос: Джон, что у тебя на сегодня? Для Марва это было важно. Стейнбек? Достоевский?
Вот только что четверо охранников в форме провели шестидесятипятилетнего старика по длинному коридору с запертыми камерами; от лекарств, которыми его накачали, изо рта у него сочилась слюна, а ноги то и дело подгибались. И все же Марв держался молодцом, не кричал, не плакал; колючая проволока наверху слабо мерцала в лучах света, пробивавшихся сквозь маленькие оконца в дальнем конце коридора.
Марвин Вильямс был для Джона Мейера Фрая самым близким человеком, ближе у него никого никогда не было, другие бы сказали — настоящий друг. Пожилой мужчина постепенно заставил обозленного и перепуганного семнадцатилетнего мальчишку начать говорить, думать, мечтать. Наверное, это и заметил начальник охраны, это чувство родства, столь сильное, что даже его побудило нарушить строгие правила внутренней безопасности. Они стояли друг против друга в камере Джона и разговаривали вполголоса, взгляд Вернона Эриксена следил за ними из коридора, охранник понимал: им осталось лишь несколько минут побыть вдвоем.
Теперь Марв умрет.
Марв в Доме смерти, в одной из двух камер, имеющихся в Маркусвилле, — последняя станция на жизненном пути, пристанище на двадцать четыре часа, камера номер четыре и камера номер пять. Больше камер с такими номерами — номерами смерти — нет ни здесь, в восточном блоке, — нигде во всей этой махине. Один, два, три, шесть, семь, восемь. Так ведут счет во всех отделениях, во всех коридорах.
Единственный негр в поселке.
Марв рассказал об этом, когда Джон после нескольких месяцев нытья начал читать книги, которые тот ему рекомендовал. Еще до китайского ресторана и тех двух типов, что свалились замертво у его ног, Марв жил в горной деревушке в Колорадо, в Теллурайде — старом горняцком поселке, оставленном жителями, когда истощились запасы руды, это было в шестидесятых годах, незадолго до того, как хиппи из больших городов устремились туда и устроили там поселение — сообразно своим представлениям о том, как следует жить. Пара сотен белых просвещенных молодых американцев, веривших в то, во что тогда приятно было верить: свобода, братство и право каждого курить травку.
Две сотни белых и один черный.
Марв в самом деле был единственным негром в том поселке.
И вот он, то ли ища неприятностей на свою задницу, то ли чтобы как-то подчеркнуть это братство или постоянное безденежье, через несколько лет заключил фиктивный брак с белой женщиной из Южной Африки, у которой не было вида на жительство. Он регулярно высиживал перед чиновниками и объяснял, что единственный чернокожий мужчина в поселке не мог не воспылать истинной любовью к белой женщине, прибывшей с родины апартеида, и он так здорово наловчился это растолковывать, что, когда они потом разводились, она уже получила гражданство.
Это из-за нее он потом поехал в Огайо и вошел не в тот ресторан.
Джон вздохнул, крепче вцепился в книгу и попытался читать снова.
Все время после обеда до самого вечера он читал все те же несколько строчек и видел перед собой Марва в камере смертников, где нет койки: может, он теперь уже сел на тот синий стул в углу, а может, улегся свернувшись на полу, уставив взгляд в потолок.
Еще несколько строчек, один раз Джон даже осилил целую страницу, но потом его мысли снова вернулись к Марву.
Свет тихо покинул маленькие окошки, и настала ночь. Трудно было засыпать рядом с пустой камерой, откуда больше не доносилось тяжелого дыхания Марва. Удивительно, но Джону удалось проспать пару часов: колумбиец кричал меньше обычного, а усталость накопилась еще с прошлой ночи. Джон проснулся около семи, оказалось, он уснул на книге, он полежал еще пару часов, потом перевернулся и встал почти отдохнувшим.
Джон ясно слышал — тут посетители.
Так легко отличить голоса свободных людей от голосов тех, кто обречен на смерть. Особый тембр, который бывает лишь у того, кто не знает точно, когда умрет, не знаешь — значит, нет нужды вести отсчет.
Джон посмотрел в сторону центрального поста. Он насчитал пятнадцать человек.
Было еще рано, до казни оставалось три часа, и люди шли медленно, с любопытством оглядывая коридор. Сначала начальник тюрьмы, его Джон уже как-то раз видел раньше. За ним гуськом свидетели. Наверное, так заведено: родственники жертвы, друг того, кого сейчас казнят, несколько представителей прессы. Они были в верхней одежде, и снег все еще лежал у них на плечах, а щеки были красными, словно от мороза или возбуждения — сейчас они увидят, как кто-то умрет.
Джон плюнул в их сторону сквозь решетку. Он хотел отвернуться, но вдруг услышал, как начальник охраны отпирает дверь и впускает одного из посетителей в коридор восточного блока.
Коренастый усатый мужчина с зачесанными назад темными волосами. Поверх серого костюма надета меховая куртка, снег растаял, и звериная шерсть намокла. Посетитель быстро шел по коридору, и его черные мокасины на резиновой подошве, мягкие на вид, стучали по каменному полу. Джон сразу догадался, куда тот направляется, к чьей камере.
Джон беспокойно пригладил волосы и привычным жестом провел рукой за ушами и по длинной косичке на спине. Когда он сюда попал, у него была короткая стрижка, с тех пор волосы отросли, каждый месяц прибавлялось по сантиметру, это служило дополнительной мерой отсчета — на тот случай, если вдруг откажут часы, тикавшие внутри него.
Теперь он ясно видел посетителя, тот остановился у его камеры, именно это лицо преследовало Джона во сне, и никак не удавалось улизнуть от него. Когда-то оно было покрыто прыщами, а теперь остались лишь рубцы, которые не сгладили ни время, ни полнота. Эдвард Финниган стоял в коридоре белый как полотно, и взгляд его казался усталым.
— Убийца.
Его губы напряжены, он сглотнул и повторил громче:
— Убийца!
Быстрый взгляд в сторону центрального поста: все же придется говорить тише, а то его выведут прочь.
— Ты отнял у меня дочь.
— Финниган…
— Семь месяцев, три недели, четыре дня и три часа. Все точно подсчитано. Можешь сколько хочешь просить о помиловании. Я добьюсь, чтобы твое прошение отклонили. Точно так же как я добился разрешения стоять перед тобой вот так сейчас. Ты знаешь это, Фрай.
— Уходи.
Мужчина пытался говорить тихо, но у него не получалось, он прикрыл рот рукой, прижал палец к губам.
— Тсс! Не перебивай! Не хватало еще, чтобы меня перебивал убийца.
Он убрал палец и продолжал с прежней силой в голосе, силой, которую может вызвать только ненависть.
— Сегодня я, Фрай, по поручению губернатора прослежу, как казнят Вильямса. А в сентябре приду по твою душу. Понял? У тебя осталась одна-единственная весна, одно-единственное лето.
Мужчине в меховой куртке и мокасинах трудно было стоять на месте. Он переминался с ноги на ногу, махал руками, едва сдерживаемая ненависть рвалась наружу из его нутра, подчиняя себе суставы и мускулы. Джон стоял молча, как прежде во время процесса; поначалу он пытался было отвечать, но потом перестал, мужчина, стоявший перед ним, не нуждался в его ответах, ему не нужны были объяснения, он к ним был не готов, и никогда не будет готов.
— Уходи отсюда. Тебе нечего мне сказать.
Эдвард Финниган пошарил в кармане пиджака и достал книгу в красном переплете с позолоченным обрезом.
— Послушай-ка, Фрай.
Он полистал несколько секунд, поискал закладку и нашел ее.
— Это книга Моисеева, двадцать первая глава…
— Оставь меня в покое, Финниган…
— …двадцать третий, двадцать четвертый и двадцать пятый стихи.
Он снова покосился на пост охраны, закусил губу и сжал Библию так, что пальцы побелели.
— …А если будет вред, то отдай душу за душу, глаз за глаз, зуб за зуб…
Эдвард Финниган читал текст как пономарь.
— …Руку за руку, ногу за ногу, обожжение за обожжение, рану за рану, ушиб за ушиб.
Он улыбнулся и захлопнул книгу. Джон отвернулся, лег спиной к решетке и коридору, уставился в замызганную стену. Он лежал так, пока не затихли шаги, пока дверь вдалеке не открылась и снова не захлопнулась.
Осталось пятнадцать минут.
Часы Джону не требовались.
Он точно знал, сколько времени пролежал.
Он смотрел на светящуюся трубку под потолком, заляпаную маленькими черными точками. Мухи слетались к лампе, которая светила постоянно, они подлетали слишком близко и тотчас сгорали от жара. Первые ночи Джон закрывал глаза руками, мало ему было собственных страхов и новых звуков, так еще и лампа, которая никогда не выключалась, трудно было заснуть, когда свет прогонял тьму.
Ему придется смотреть на это, пока все не кончится.
Порой Джон надеялся, что потом еще что-то будет.
Что угодно, только бы больше чем это короткое жалкое ожидание смерти, больше чем просто сознание — вот сейчас я умру, а потом конец.
Сильнее всего это чувствовалось в такие минуты, как сейчас, когда уходил кто-то другой, тот, кому уже больше незачем было считать.
Тогда Джон обычно ложился, закусывал рукав куртки, он чувствовал, как бьется сердце, и ему становилось тяжело дышать, а потом начинала бить дрожь, которая не утихала до тех пор, пока его не выворачивало на пол.
Языки пламени, вырывавшиеся из головы, трясущиеся пальцы…
Казалось, всякий раз умирал он сам.
Джон крепко вцепился в койку, когда свет внезапно погас — моргнул, снова загорелся и снова потух. Свет сменялся тьмой в восточном блоке, в западном блоке и во всех других отделениях тюрьмы Маркусвилла, пока тело Марва Вильямса чуть ли не целую минуту корежили разряды тока от шестисот до девятисот вольт. Скорее всего, его вырвало уже от первого разряда, но с каждым новым тошнило, видимо, снова и снова, пока он не стал совсем пустым.
Свет снова вспыхнул, Джон знал, что истерзанное тело на несколько секунд осядет в кресле, все еще продолжая жить. Он закусил рукав и подумал: а думает ли о чем-то Марв, или боль подавила все мысли?
Второй удар всегда продолжался семь секунд, тысяча вольт, тогда соляной раствор в медных электродах, прикрепленных к голове и правой ноге, начинал шипеть.
Джон уже больше не кусал оранжевую ткань. Он расстегнул две кнопки на шее и достал серебряную цепочку с висящим на ней крестом. Пока он сжимал его, лампа гасла и вспыхивала несколько раз, третий и последний разряд обычно продолжался немного дольше, двести вольт в течение двух минут.
Вот лопнули глаза.
Вот потекли моча и кал.
Вот из всех отверстий тела хлынула кровь.
Он ненавидел все то, что называли религией, но поступил так, как поступил бы Марв, — одной рукой сжал распятие, а другой вывел крест в воздухе перед собой.
Оставался только час, и лучше бы Джону смотреть в другую сторону. Паром уже побывал в Турку и теперь шел домой, еще парочка мелодий — сперва что-нибудь быстрое, чтобы выгнать с танцпола самых набравшихся, а потом медленное — для тех, кто все-таки не пожелает уйти, и всё, потом несколько часов в каюте, и снова Стокгольм.
Не тут-то было. Джон не мог смотреть в другую сторону, не мог отвести глаз; тип, что терся о женщин на танцполе и который был ему уже знаком, еще раз прижался передом к ее бедру, а она снова ничего не заметила.
Джон следил за ней целый вечер.
Темные волосы, смех; конечно, здорово, что можно вот так танцевать до упаду, что даже пот прошиб; она была красивой, и она была Элизабет и Хелена одновременно.
Его женщина.
— Ты что же это, гад, делаешь?
Джон вдруг, сам того не заметив, оборвал песню, уже не в силах сдерживать ярость, другие музыканты, стоявшие за ним, продолжали поначалу играть — еще несколько тактов, но потом опустили инструменты и молча стали ждать.
Надо было ему смотреть в другую сторону.
Джон снова заговорил со сцены, обращаясь к мужчине, все еще стоявшему рядом с ней:
— А ну отстань от нее. Сейчас же!
Дребезжание стекла где-то у двери. Сильный ветер не на шутку разыгрался за иллюминаторами. И больше ни звука — полная тишина. Так бывает, когда музыка смолкает внезапно, если певец вдруг оборвет припев.
Тринадцать пар замерли на месте.
Они словно застыли посреди танца под попурри из знакомых мелодий восьмидесятых и все еще тяжело дышали, а когда постепенно начали понимать, что произошло, один за другим поворачивались в ту сторону, куда указывал Джон, к высокому светловолосому мужчине, стоявшему среди них на танцполе.
Микрофон затрещал, когда Джон заговорил в него слишком громко:
— Ты что, не понял? Мы не будем играть, пока ты не уйдешь.
Мужчина попятился на шаг, пошатнулся, он уже не прижимался к женщине. Снова обретя равновесие, он обернулся к сцене и к Джону и поднял вверх средний палец. И так стоял, ничего не говоря и не двигаясь.
Кто-то предпочел уйти с танцпола.
Кто-то склонился к партнеру и зашептал что-то на ухо.
Но были и те, кто нетерпеливо захлопал: играй же, мы хотим танцевать.
Держа палец вверх, мужчина стал пробираться между парами, направляясь к сцене, к Джону.
Откуда-то сзади донесся голос Ленни: «Наплюй, Джон, подожди, пока с ним разберутся охранники», а Джина вздохнула: «Да ладно, пусть уж, раз он так нарезался», даже их басист, всегда молчаливый, на этот раз вмешался: «Зря ты, завтра придет другой такой же».
Джон слышал их.
И не слышал.
Пьяный тип стоял внизу у сцены и лыбился, тяжело дыша, его лицо было примерно на уровне талии Джона. Он все еще держал вверх палец, а другой рукой сложил из большого и указательного пальцев кольцо, встретился с Джоном взглядом и медленно ввел торчавший палец в кольцо, два раза, три.
— Я танцую с кем хочу.
У кого-то упала вилка.
Может, это затрещало в динамике?
Джон никого не замечал. И потом ему некому будет об этом рассказать. В этот самый миг он сосредоточился на счете. Это-то он умел! Если я буду просто считать, эта чертова ярость стихнет, я успокоюсь.
Он научился этому.
Не драться.
Никогда больше не драться.
Джон посмотрел вниз на этого ухмыляющегося, на его пальцы и провел рукой по волосам, которых уже не почти осталось, стараясь заправить их за уши — он так всегда поступал, когда беспокойство и страх подтачивали самообладание. Он увидел лицо шестнадцатилетней Элизабет и лицо Хелены, которой было тридцать семь, а потом посмотрел на женщину, разгоряченную от танцев, теперь она стояла чуть поодаль, спокойно, не шевелясь, затем перевел взгляд на руки пьяного — которыми он ее лапал, — и внутри него все вдруг словно взорвалось, все эти годы бесконечного счета, все чертовы годы, когда он сдерживал ярость, рвавшуюся из груди, пытаясь заснуть. Не сознавая, что делает, Джон поднял ногу и изо всей силы, накопившейся за годы, саданул прямо в эту ухмылку; а потом он почти ничего не слышал — ни суматохи, ни возмущенных выкриков обступивших его людей.
Это было очень красивое утро, Стокгольм вдали был окутан легкой дымкой, солнце лилось с небес, клубы пара плясали над водой. Оставалось еще полчаса, а потом — причал, город, дом.
Джон смотрел в иллюминатор. Огромный паром медленно скользил по фарватеру, несколько узлов, не больше, волны, расходившиеся от носа корабля, были мягкими, словно от маленького суденышка.
Ночь была долгая. Он устал, попытался прилечь после четырех, но не смог заснуть, так уже иногда случалось: недавние события переплетались с тем, что было раньше. Болели глаза, болел лоб, болело все тело. Он чувствовал резь в глазах, боль сжимала лоб, все тело болело. Джон был напуган. Давненько он так не психовал, давно наступили так называемые будни, когда рядом спала Хелена, а Оскар сопел в кроватке в соседней комнате. У них была своя жизнь, своя квартира — пусть тесноватая, но своя, иногда казалось, что ничего другого и не было, что все забыто.
Из окна сквозило. В каюте было прохладно, как всегда в январе. Два вечера на борту, приличное вознаграждение, отдельная каюта и бесплатная еда — вполне достаточно, и работа сносная. Танцевальная музыка и подвыпившие участники конференций; постепенно Джон научился с ними управляться, как-никак он теперь отец семейства, и постоянный заработок почти что возмещал то мучительное, что на него иной раз накатывало прямо на сцене, посреди песни: желание плюнуть на все эти потные смеющиеся пары внизу на танцполе, побыть одному, онеметь и застыть. Он пнул его прямо в лицо.
Джон моргнул, до боли сжал веки, а потом снова открыл глаза. Приближавшийся Стокгольм вырисовывался очертаниями Сёдермальма, словно стекающими на набережную Страндгордскайен.
Этого не должно было случиться.
Нельзя было драться!
Но чертов мерзавец держал руку у самой ее юбки и прижимался, а когда она попыталась увернуться, его рука оказалась на ее бедре. Джон одернул наглеца, и люди перестали танцевать, а когда этот тип отпустил ее, ухмыльнулся и встал совсем рядом, то Джон словно перестал быть собой, ему казалось, что он смотрит на все со стороны, что ярость эта — не его.
Кто-то постучал в дверь каюты. Джон не услышал.
Они называли это низкий самоконтроль. Тогда, давно. Его осматривали, с ним разговаривали, чтобы понять, что же не так с этим подростком, который лез в драку направо и налево. Вспомнили его маму, которая рано умерла, поговорили о том, как ему жилось потом, после ее смерти, но он уже тогда лишь посмеивался над такими разговорами и не верил, что, копаясь в детстве, в этих дурацких горшках и старых игрушках, можно хоть что-то объяснить, он бил всякого, кто ему попадался, потому что у него не было выбора: ему хотелось бить.
Стук в открытую дверь каюты, еще и еще.
Стокгольм за окном разрастался, контуры зданий постепенно делались четче. Джон научился любить такие вот зимние дни, Стокгольм, залитый теплым солнцем, которое согревает щеки, но, как только наступает темнота, город снова становится холодным, это словно борьба между жизнью, которая ждет впереди, и прошлым, которое нужно прогнать. Он оглянулся на мост, мимо которого они только что проплыли, на большую виллу, на которую он всякий раз засматривался, расположенную так красиво, почти у самой кромки воды, на ухоженный садик под тонким слоем снега. Потом Джон посмотрел на лед у покинутого причала, где летом обычно покачивалась дорогая моторная яхта. Наледь. Одно из самых красивых шведских слов, какие он знал. Когда теплело, вода поднималась и набегала на лед, а холодной ночью снова замерзала. Наледь. Ледяная корка в несколько слоев с прослойками воды. Он не знал такого слова по-английски, никогда его не встречал, может, его вообще не существует.
Снова стук в дверь.
Теперь он услышал. Удары словно издалека, они проникали в его мысли. Джон отвел взгляд от иллюминатора и оглядел каюту: койка, шкаф, белые стены, а в дальнем конце дверь, оттуда доносился звук.
— Не побеспокою?
Мужчина в зеленой форме, высокий, широкоплечий, с рыжей бородой. Джон узнал его. Один из частных охранников.
— Нет.
— Можно мне войти?
Он указал пальцем внутрь каюты. Джон понятия не имел, как его зовут.
— Конечно.
Охранник прошел к круглому иллюминатору и рассеянно посмотрел на город вдалеке.
— Красивый вид.
— Да.
— Приятно будет сойти на берег.
— Что вам нужно?
Охранник махнул рукой в сторону кровати, не стал ждать ответа, сел.
— Я по поводу вчерашнего вечера.
Джон посмотрел на него:
— Да?
— Я его знаю. Того типа, что старается всех облапать. Он и прежде этим занимался. Но в любом случае не годится бить ногой в зубы.
Пачка сигарет на полке, заменяющей тумбочку. Джон достал одну, закурил. Охранник демонстративно отстранился от дыма.
— На вас написали жалобу. Пятьдесят свидетелей — это многовато. Полиция уже ждет на набережной.
Только не это.
Страх, о котором он давно не вспоминал. Который он почти что сумел забыть.
— Мне правда жаль, парень.
Зеленая форма на койке. Джон смотрел на нее, не в силах пошевелиться. Только не это.
— Джон, вас, кажется, так зовут? Я вот что хотел сказать. Сам-то я плевать хотел на всех этих поганцев, они вполне заслуживают, чтобы им разок двинули как следует. Но на вас написали рапорт. И теперь потащат в полицию на допрос.
Джон не кричал.
Ему лишь показалось, что он крикнул, но на самом деле не издал ни звука.
Один-единственный немой крик, длившийся до тех пор, пока в легких не кончился воздух, потом он сел на кровать, опустил голову и сжал лицо руками.
Неведомо как, но на миг он оказался в другом месте, в другом времени: ему было пятнадцать, и он только что ударил учителя стулом, — мистер Каверсон как раз обернулся, и один-единственный тяжелый удар пришелся по лицу. После этого мистер Каверсон потерял слух, и Джон до сих пор помнил, с каким чувством он встречал учителя во время процесса, именно тогда впервые осознав, что у каждого удара есть последствия. И заплакал, хотя никогда не плакал, даже на маминых похоронах, — а тогда, на процессе, понял, по-настоящему понял, что старик всегда теперь будет слышать только одним ухом, и решил: все, с дракой покончено; три месяца в той паршивой тюрьме для малолетних не изменили этого решения.
— Они остановят ваш гастрольный автобус.
Охранник все еще сидел, поражаясь столь бурной реакции: казалось, ужас внезапно заполнил каюту. А что такого — ну, допросят в полиции. Ну, впаяют за нанесение тяжких телесных. Ясное дело, ничего хорошего. Но не до такой же степени! Чтобы вот так голова тряслась и лицо стало белым как полотно, чтобы утратить дар речи — нет, этого охранник уже понять не мог.
— Они будут ждать вас. Там, на автостоянке.
Его слова проносились над головой Джона и исчезали в сигаретном дыму.
— Но если не выезжать с борта на вашем автобусе, а выйти пешком вместе с другими пассажирами, то можно выиграть часа два.
Джон покинул паром в толпе людей с пакетами дьюти-фри и дорожными сумками на колесиках, влился в утреннюю городскую суету на берегу, потом быстро пошел по улице, которая вела из центра к Накке. Воздух был напитан влагой, углекислотой и чем-то таким, что заставило Джона, когда он, вспотев, дошел до таможни Данвикстулл, махнуть таксисту и назвать адрес — Альпхюддевэген, 43. Шесть лет он страшился этого дня и уже давно принял решение не сбегать. Но он должен добраться до дома. До Хелены и Оскара. Он обнимет их, и они договорятся о будущем, он съест рисовую запеканку с черничным вареньем так, как вкушают последнее причастие.
Утро обжигало щеки Эверта Гренса. Он терпеть не мог эти проклятые нескончаемые зимы, и вот теперь, в самом начале января, с ненавистью встречал каждый морозный день. Шея с трудом ворочалась, левая нога плохо слушалась — все болячки словно обострялись пропорционально усилению холодов. От всего этого Гренс чувствовал себя стариком, куда старше своих неполных пятидесяти семи, — каждый сустав, каждый немолодой уже мускул молил о тепле и весне.
Гренс стоял на лестнице у подъезда на Свеавэген. Того подъезда, что вел в квартиру на четвертом этаже, где он жил уже тридцать лет. Три десятка лет на одном и том же месте, и за этот срок не познакомиться ни с кем из соседей.
Он хмыкнул.
Да неохота было. И не было времени. Они только мешают жить. Клеят записки на доску объявлений перед входной дверью, призывая перестать кормить птиц с балконов. И общаются с другими, только когда те слишком громко и слишком поздно завели музыку, — грозят пожаловаться в муниципалитет и в полицию. Какого черта с такими знакомиться!
Он направлялся к Анни, но застрял в пробке и только тогда вспомнил, что как раз в этот понедельник посещение было перенесено на обеденное время. Каждый понедельник по утрам, столько лет подряд — и вдруг кто-то из персонала назначил на это самое время лечебную гимнастику. Усталый и раздраженный Гренс выбрался из вереницы машин, развернулся через сплошную линию и покатил назад, чтобы припарковаться на том же самом месте, с которого только что уехал, но оно теперь оказалось занято, он громко выругался и поставил машину там, где это было запрещено.
В Крунуберге его не ждут как минимум еще часа два, поэтому он решил было подняться домой, но вдруг остановился на площадке второго этажа. Не надо туда. Там слишком просторно. Слишком пусто. Вообще-то он давненько не был дома. Диван в обжитом кабинете в глубине полицейского здания был, конечно, узковат и едва вмещал его большое тело, но спалось там лучше, всегда.
Поэтому Гренс молча побрел по улице. Прошел по Свеавэген, Оденгатан, мимо церкви Густава Васы, свернул на Далагатан. Один и тот же путь, двадцать пять минут в любое время года, тонкие седые волосы, лицо в морщинах, заметная хромота, когда левая нога отказывалась слушаться, — комиссар уголовной полиции Эверт Гренс был из тех, перед кем расступались прохожие, из тех, кому не надо было говорить, чтобы их услышали.
Он напевал на ходу.
Миновав пьяных на скамейках в Васапарке и унылый вход в больницу Саббатсберг, Гренс обычно прибавлял шагу, это было необходимо его легким для нормальной работы, по этой же причине он начинал петь и пел до самого здания полиции на Бергсгатан — пел, разгоняя кровь по неуклюжему телу, пел громко и фальшиво, не обращая внимания на тех, кто останавливался и глазел на него. Он всегда напевал что-то из песен Сив Мальмквист, песен давно прошедшей поры.
То самое утро. «Не читай мое письмо», оркестр Гарри Арнолъдса, 1961. Он пел и вспоминал дни, когда он не был одинок, вспоминал жизнь, такую долгую, что не охватить взглядом.
Тридцать четыре года прослужил он в полиции. У него было все. Тридцать четыре года. И вот теперь у него ничего нет.
Посредине моста Барнхюсбрун, переброшенного через железнодорожные пути и соединявшего Нормальм и Кунгсхольмен, он запел еще громче. Перекрикивая шум машин и сильный ветер, который вечно здесь его поджидал, Гренс пел для всего Стокгольма, отгоняя тревоги, докучные мысли, а может, и досаду:
Гренс расстегнул пальто, стянул с шеи шарф, позволяя старой песне свободно струиться среди машин, кативших на второй передаче, и людей, втянувших головы в плечи и спешащих кто куда. Он уже подобрался к припеву, когда почувствовал в кармане пиджака нетерпеливую вибрацию. Раз. Два раза. Три.
— Да? — сказал он громко в мобильный телефон.
Пара секунд, потом этот отвратительный голос:
— Эверт?
— Да.
— Что ты делаешь?
Какое твое собачье дело, жополиз несчастный! Эверт Гренс презирал своего шефа. Как, впрочем, и всех других, с кем работал. И не скрывал этого. Пусть видят. И особенно сам этот интендант, сопляк и аккуратист.
— А что?
Он услыхал, как его начальник вздохнул, и приготовился.
— У нас разные роли, у тебя и у меня, Эверт. Разные полномочия. Например, это я решаю, кому тут работать. И чем заниматься.
— Как скажешь.
— Вот я и удивляюсь, как же так случилось, что ты принял человека на вакансию к себе в подразделение, а я об этом узнаю только что! К тому же человека, чей стаж и близко не дотягивает до того, который требуется для инспектора криминальной полиции.
Надо было отключить долбаный телефон, лучше бы петь себе и петь, солнце только что взошло, и Стокгольм проснулся раскрасавцем, это время — его, Эверта Гренса, личный ежедневный ритуал, когда он имеет, черт побери, право не якшаться со всякими придурками.
— Такое случается. Все зависит от расторопности.
Внизу под мостом прошел поезд, звук его ударился о перекрытия и поглотил голос в телефоне. Ну и пусть.
— Я тебя не слышу.
Голос попробовал повторить.
— Ты не имел права принимать на работу Хермансон. У меня есть другой кандидат. Более квалифицированный.
Скорее бы запеть снова.
— Ясно. Но уже поздно. Я подписал заявление еще вчера вечером. Потому что догадывался, что ты сунешь нос в это дело.
Он отключил телефон и сунул его назад в карман пиджака.
Можно продолжать прогулку. Он откашлялся: придется снова петь с самого начала.
Десять минут спустя Гренс открыл тяжелую дверь центрального подъезда на Кунгсхольмсгатан.
Все эти придурки уже сидели там внутри в очереди и ждали.
Талончики на подачу заявлений — каждый понедельник одно и то же, полна коробушка, проклятье выходных дней. Он оглядел собравшихся: вид у большинства усталый — ясное дело, у кого квартиру обокрали, пока хозяева были на даче, у кого автомобиль угнали из общего гаража, у кого разбили и обчистили витрину в магазине. Он направился к запертой двери своего коридора, там, за ней — его кабинет, пара этажей вверх и несколько дверей после кофейного автомата. Он уже собрался набрать код и войти, но тут заметил мужчину, лежавшего на диване. В руке у того был зажат талончик, лицо повернуто набок, струйка крови, вытекшая из уха, запеклась на щеке. Он что-то бормотал, но слов было не разобрать, Гренс решил, что человек говорит по-фински.
У нее из уха сочилась кровь.
Он подошел еще на шаг. Но от лежащего так разило алкоголем, что подходить ближе Гренс не стал.
Лицо. Что-то тут не так.
Теперь Гренс дышал только ртом. Два шага вперед, и вот он склонился над лежащим.
Мужчина был страшно избит.
Зрачки разной величины — один маленький, другой большой.
Глаза, он видел их перед собой, ее голова на его колене.
Он же не знал, тогда еще не знал.
Он быстро подошел к регистрационному столу. Пара коротких фраз. Руки Гренса сердито взметнулись вверх, молоденький полицейский вскочил и поспешил вслед за комиссаром уголовного отдела к тому пьяному — его, кстати, привезли на такси полчаса назад, и с тех пор он лежал там на диване.
— Отвезти на патрульной машине в неврологическую неотложку Каролинской больницы. Сейчас же!
Эверт Гренс был в ярости. Он поднял палец вверх.
— Сильнейший удар по голове. Зрачки разной величины. Кровотечение из уха. Нечеткая речь.
«А что, если уже поздно», — подумал он.
— Все признаки кровоизлияния в мозг.
Уж он-то в этом разбирается. Знает, что может быть поздно. Что тяжелую травму головы не так-то просто бывает вылечить.
Он более двадцати пяти лет живет с этим знанием.
— Ты принял его бумаги?
— Да.
Гренс посмотрел на значок с фамилией на груди полицейского, удостоверился, что подчиненный это заметил, и снова глянул ему в глаза.
— Дай сюда.
Эверт Гренс открыл кодовый замок и вошел в коридор — ряд тихих, ждущих кабинетов.
У неизвестного только что текла из уха кровь, а когда он осмотрел его, то у него оказались зрачки разной величины.
Единственное, что он увидел.
Единственное, что тогда можно было увидеть.
Поэтому он еще не мог знать, что этот вроде бы рядовой случай нанесения особо тяжких телесных повреждений станет продолжением истории, начавшейся давно, много лет назад, с жестокого убийства, и станет, может быть, самым значительным расследованием из тех, что выпали ему за все годы в полиции.
В окне верхнего этажа горел яркий свет. Если бы кто-то в это время прогуливался по Мерн-Риф-драйв и бросил взгляд на роскошную двенадцатикомнатную виллу, то он или она увидели бы в окне мужчину лет пятидесяти — невысокого, усатого, волосы зачесаны назад. Он или она заметили бы, что мужчина бледен, у него усталые глаза, и он стоит почти неподвижно, равнодушно вглядываясь в темноту. Но вдруг он расплакался, и слезы медленно потекли по щекам.
В Маркусвилле, штат Огайо, все еще была ночь. До рассвета оставалось несколько часов. Притихший маленький городок спал.
Но не он.
Не тот, кто плакал от горя, ненависти и утраты там, в окне комнаты, которая когда-то принадлежала его дочери.
Эдвард Финниган надеялся, что когда-нибудь это пройдет. Что он наконец прекратит эту охоту, перестанет рыться в прошлом, снова сможет лечь рядом с женой, раздеть ее, любить ее.
Восемнадцать лет. Но с годами становилось только хуже. Его горе делалось все больше, а ненависть — сильнее.
Он замерз.
Поплотнее запахнул халат вокруг тела, босые ноги отступили на шаг — с темного деревянного пола на толстый ковер. Он отвел взгляд от городка за окном — эти улицы, на которых он вырос, эти люди, которые были так хорошо ему знакомы, — отвернулся и оглядел комнату.
Ее кровать. Ее письменный стол. Ее стены, пол, потолок.
Она все еще жила здесь.
Она мертва, но эта комната по-прежнему ее.
На столе в морге лежит обнаженная женщина, вес 65 кг, рост 172 см.
Нормальное телосложение, мускулатура развита нормально. Нормальный волосяной покров.
На лице нет никаких повреждений. Наличествует размазанный след кровотечения справа от ноздрей.
Финниган закрыл дверь. Алиса так легко просыпалась, а ему хотелось посидеть в тишине; здесь, в комнате Элизабет, он мог, никого не тревожа, плакать, ненавидеть, мечтать о мести. Иногда он просто стоял у окна и смотрел в никуда. Иногда опускался на пол или опирался на ее кровать, плюшевые мишки и розовые подушечки так и остались лежать там. По ночам он ждал за ее письменным столом, в новом кресле, на котором она так и не успела посидеть. Он сел.
Перед ним горкой лежали ручки и ластики. Дневник, такой с замочком. Три книги, он рассеянно пролистал их, Элизабет, как в детстве, любила книги про лошадей. На стене доска для записок, с левого края пожелтевший листок: расписание уроков средней школы Вэлли — одной из двух муниципальных гимназий Маркусвилла. Они сами решили, что она пойдет в обычную школу. Если бы дочка ближайшего помощника губернатора отказалась учиться в обычной школе, это вызвало бы пересуды, но ведь смысл политики заключается именно в этом — уметь вызывать реакцию, правильную реакцию. Над расписанием — еще один такой же пожелтевший листок, несколько телефонных номеров, помеченных галочками. На самом верху — записка от тренера футбольной команды Маркусвилла о матче против клуба из Отуэя, вызов на прием к врачу в окружную больницу Пайка в Уэверли, свидетельство об ознакомительном посещении радиостанции WPAY, 104,1 FM в Портсмуте.
Ее жизнь оборвали в самом начале пути. У нее все было впереди — а тот тип всего ее лишил.
14. На спине обнаружены трупные пятна синеватого оттенка, расположенные симметрично внизу спины и на ягодицах.
15. Спереди и сзади на теле — несколько пулевых отверстий, обозначенных номерами.
Эдвард Финниган ненавидел его. Навсегда вырвавшего Элизабет из завтрашнего дня, из жизни, из этого дома.
Ручка двери повернулась. Финниган поспешно отвел взгляд.
Она смотрела на него глазами полными отчаяния.
— Ну не надо хоть сегодня ночью!
Он вздохнул.
— Алиса, иди спи. Я скоро приду.
— Ты просиживаешь здесь ночи напролет.
— Не в этот раз.
— Всегда.
Она вошла в комнату. Его жена. Ему бы следовало обнять ее покрепче. Но это больше не получалось. Словно все умерло тогда, восемнадцать лет назад. Несколько лет спустя они попробовали заниматься сексом — по два раза каждый день, она должна была забеременеть, чтобы у них появился новый ребенок. Но ничего не вышло. И это было их общее горе. Или просто подтверждение того, что она стареет, что ее тело со временем утрачивает способность к зачатию. Но это уже не играло особой роли. Они оба сделались одинокими. И больше не держались друг за дружку.
Она присела на кровать. Он передернул плечами.
— Чего ты от меня хочешь? Чтобы я забыл?
— Да. Наверное.
Финниган резко поднялся из-за письменного стола дочери.
— Забыл? Элизабет?
— Свою ненависть.
Он покачал головой:
— Я никогда не забуду. И никогда не перестану ненавидеть. Какого черта, Алиса, он убил нашу дочь!
Она сидела молча, в глазах ее была усталость, ей было трудно смотреть на него.
— Ты не понимаешь. Речь не об Элизабет. Ты уже забыл ее. Ты ничего больше не чувствуешь.
Она замолчала, глубоко вздохнула, собралась с духом, прежде чем продолжать.
— Твоя ненависть. Твоя ненависть всё затмила. Ты не можешь любить и ненавидеть одновременно. Вот в чем дело. И ты сделал выбор, Эдвард. Ты выбрал давным-давно.
32. В плевре левого легкого женщины обнаружено чуть менее двух литров крови, отчасти свернувшейся.
33. В левом легком женщины есть входное отверстие спереди и выходное сзади, соответствующее каналу выстрела 1–5.
— Я так и не увидел, как он умирает.
Финниган расхаживал взад и вперед по комнате, злоба, клокотавшая в нем, не давала ему стоять на месте.
— Мы ждали. Двенадцать лет ждали. И вот он умер! Не дождавшись казни. Мы так и не увидели ее. Он сам решил, когда положить всему конец. Не мы!
Алиса Финниган сидела на кровати дочери. Единственного своего ребенка. Ей бы тоже хотелось вечно оплакивать ее. Если бы не эта ненависть Эдварда! Их супружество перестало быть супружеством, она была готова все бросить, она уже забыла, что такое жить по-настоящему. Если она еще пару лет проживет, облепленная этой злобой, то не выдержит и уйдет отсюда, бросит то, чему уже не в силах подобрать названия.
— Я пойду лягу. И тебе советую.
Он покачал головой:
— Я останусь здесь, Алиса.
Она поднялась с кровати, пошла к двери, но он вдруг попросил ее остаться.
— Такое чувство… такое чувство, будто тебе изменили. Алиса, выслушай меня, ну еще немного. Вот ты кого-то любишь и поэтому чувствуешь себя брошенной. Но дело не в этом, на самом деле не это так мучает, причиняет такую дикую боль, что все тело горит огнем. Будь добра, Алиса, дослушай. Дело во власти. Которой нет. В том, что зависишь от чужого решения. Не сам решаешь, когда закончить отношения. Это ведь куда мучительней, чем то, что самой любви уже не существует. Понимаешь?
Он с мольбой посмотрел на жену. Она ничего не ответила.
51. Печень весит около 1750 г. В ее задней части есть пулевой канал, продолжающийся под желчным пузырем.
— Так это воспринимается теперь. И так это ощущалось с тех пор, как он умер. Если бы я мог стоять там и видеть, как он умирает, видеть, как постепенно он перестает дышать, если бы я сам мог принять в этом участие и со всем покончить… тогда бы я смог жить дальше, я это знаю, Алиса. Но видишь! Это все он сам решил. Сам со всем покончил. Алиса, ведь ты же понимаешь, ты должна понять. У меня все тело горит, горит, понимаешь!
57. Левая почка весит 131 г. Правая почка прострелена слева направо. Большое кратерообразное отверстие с кровотечением в верхней доле, размером примерно с мяч для гольфа.
Она ничего не сказала.
Только посмотрела на мужа, а потом отвернулась и вышла. Эдвард Финниган остался стоять посреди комнаты. Он слышал, как она закрыла дверь в их общую спальню.
Он прислушался к тишине, заметил, что на улице поднялся ветер, ветка тихонько била в стекло. Он подошел и вгляделся в темноту. Маркусвилл спал, и еще долго будет спать, до рассвета оставалось три часа.
Когда наступило время обеда, Эверт Гренс вызвал по телефону такси и поспешно прошел по коридору полицейского управления. Он опаздывал, чего терпеть не мог; она уже ждет, сидит там и верит, что он вот-вот придет, ее принарядили, причесали, как обычно, помогли надеть одно из ее голубых платьев. Он попросил шофера — невысокого худого мужчину, очень смешливого и всю дорогу рассказывавшего про Иран, откуда был родом, — о том, как там красиво, как он там жил и как уже никогда больше не будет жить, — после того как они не торопясь проехали несколько кварталов Кунгсхольмена, Гренс все же попросил его ехать быстрее, показал свое удостоверение и объяснил, что это полицейское задание.
Четырнадцать минут по городу, сто десять километров в час на мосту в Лидингё.
Гренс велел остановиться в стороне от главного корпуса, хотел чуть-чуть пройтись. Ему необходимо было собраться с мыслями. Она ведь все равно уже ждет.
Он был очень сильно избит. Да, надо сначала разобраться с тем типом, что бормотал по-фински. Из уха текла кровь. Полдня прошло, а Гренс все никак не мог забыть лежавшего на полицейской кушетке человека. Разные глаза: один зрачок маленький, другой увеличен.
Нанесение умышленного вреда здоровью. Нет, этого мало.
Попытка убийства.
Он достал мобильник, позвонил Свену Сундквисту, единственному, кого мог выносить в учреждении, где проработал всю свою сознательную жизнь. Он попросил Свена отложить другие дела, Эверту Гренсу нужны сведения о человеке, который бьет людей ногами по голове, пусть его привезут на допрос, за такое полагается приличный срок за высокими стенами.
Последние сто метров до санатория он прошел медленно.
Гренс приходил сюда двадцать пять лет, по крайней мере раз в неделю: навещал единственного человека, который действительно не был ему безразличен.
Вот сейчас он снова пойдет к ней. Он сделает это с достоинством.
У них была впереди целая жизнь.
Пока он не сбил её.
Он уже давно понял, что картины того дня никогда не оставят его в покое. Каждая мысль, каждое мгновение, они в любой момент могли вновь ожить в памяти, секунда за секундой.
Проклятая покрышка.
Он не успел.
Он не успел!
От воды дуло, Балтика дышала в лицо своими отрицательными градусами. Гренс уставился взглядом в землю, гравиевая дорожка частично обледенела, на здоровую ногу приходилась слишком большая нагрузка, так что Гренсу было трудно держать равновесие, дважды он едва не упал, громко выругался, кляня идиотскую смену времен года и плохую уборку пешеходных дорожек.
Он почувствовал, как машина накренилась, столкнувшись с ее телом.
Гренс прошел большую автостоянку перед санаторием, отыскал взглядом ее окно, обычно она сидела у окна и просто так смотрела в никуда.
Но он ее не увидел. Он опоздал. А она так доверяет ему.
Гренс торопливо поднялся на крыльцо, девять ступенек были заботливо посыпаны песком. Женщина его лет сидела в, пожалуй, слишком большой приемной, одна из тех, кто уже работал здесь, когда они в первый раз приехали сюда на полицейском фургоне, он это устроил, чтобы она чувствовала себя уверенней.
— Она сидит у себя.
— Я не увидел ее в окне.
— Она там. Она ждет. Мы оставили для нее обед.
— Я опоздал.
— Она знает, что вы придете.
Он посмотрел в зеркало, которое висело у туалета между приемной и коридором. Волосы, лицо, глаза, он постарел, выглядит усталым и к тому же вспотел, пока шел по этой чертовой обледенелой тропинке. Он подождал немного, пока пройдет одышка.
Он сидел, держа на коленях ее голову, из которой текла кровь.
Гренс прошел по коридору мимо запертых дверей, остановился у номера четырнадцать, цифры были написаны красной краской поверх ее имени на табличке у дверной ручки.
Она сидела посреди комнаты. Она смотрела на него.
— Анни.
Она улыбнулась. Его голосу. Или звуку открывшейся двери. Или свету, который теперь падал в комнату с двух сторон.
— Я опоздал. Извини.
Она рассмеялась. Высоким переливчатым смехом. Он подошел к ней, поцеловал в лоб, достал носовой платок из кармана брюк и вытер ниточку слюны, которая текла у нее по подбородку.
Красное платье в светлую полоску.
Он был уверен, что никогда раньше его не видел.
— Ты просто красавица. В этой обновке. Ты в нем такая молоденькая.
Она не постарела, во всяком случае, постарела меньше, чем он. Щеки были все еще гладкими, а волосы такими же густыми, как и прежде. Он там, снаружи, каждый день терял силы. А она словно законсервировалась, день за днем в инвалидном кресле у окна, и все вроде как по-прежнему при ней.
Светлая кровь все текла и текла из ушей, носа, рта.
Его ладонь теперь на ее щеке, он отпустил тормоз, который удерживал заднее колесо инвалидного кресла, выкатил его через дверь и повез по коридору в пустую столовую. Гренс подвинул кресло к столику у большого окна с видом на воду, усадил Анни, принес приборы, стакан и слюнявчик из твердого пластика, им оставили обед в холодильнике: мясная запеканка с рисом.
Они сели друг напротив друга.
Гренс понимал, что надо сообщить новость. Но он представления не имел, как это сделать.
Он кормил Анни и ел сам, питательная запеканка на ее тарелке превратилась в коричневые, зеленые и белые крошки. Она ела хорошо, у нее был отличный аппетит, как всегда. Видимо, поэтому она и чувствует себя хорошо — столько лет в инвалидном кресле, вдали от чужих пересудов — пока она ест, у нее есть силы, она живет, хочет жить и продолжает жить.
Гренс нервничал. Он должен рассказать.
Анни сглотнула, кусок попал не в то горло, она закашлялась, Гренс поднялся, обнял ее и держал так, пока дыхание не пришло в норму. Тогда он сел и взял ее за руку.
— Я принял на работу женщину.
Трудно было встретиться с ней взглядом.
— Молодую женщину, как ты тогда. Она смышленая. Думаю, у нее работа пойдет.
Интересно, понимает ли она, о чем он. Ему бы хотелось, чтобы Анни понимала то, что слышит, если, конечно, она в самом деле слушает.
— Это не меняет наших с тобой отношений. Вовсе нет. Она нам в дочери годится.
Анни захотела добавки. Еще несколько ложек коричневого и одну белого.
— Просто хочу, чтобы ты знала.
Когда он снова вышел на крыльцо, в лицо задул снег с дождем. Гренс потуже завязал шарф, застегнул пальто на все пуговицы, спустился по ступенькам и пошел через автомобильную стоянку, и тут зазвонил мобильник. Свен Сундквист.
— Эверт.
— Да.
— Я его нашел.
— Вызови его на допрос.
— Он иностранный подданный.
— Он разбил человеку голову.
— Канадский паспорт.
— Приведи его.
Дождь зарядил еще сильнее, капли, смешанные со снегом, казались еще больше, еще тяжелее.
Эверт Гренс знал, что это не поможет, но глянул в небо, чертыхнул эту вечную зиму и мысленно послал ее ко всем чертям.
На юге штата Огайо в маленьком городке, главным зданием в котором является большая тюрьма, окруженная высоким забором, занимался рассвет. На улице было холодно, опять падал снег, как и всю зиму, и жителям Маркусвилла предстояло начинать день с расчистки дороги к собственному дому.
Вернон Эриксен совершал последний обход по коридорам с запертыми в камерах людьми.
Было полшестого, еще час, а потом ночное дежурство закончится, он переоденется в штатское и направится по Мейн-стрит к ресторанчику «Софиос» — двойная порция блинчиков с черникой и как следует зажаренный бекон.
Эриксен оставил западное крыло и направлялся в восточный блок, его шаги отдавались эхом от бетонных стен, которые все еще казались ему новыми, хотя им было уже более тридцати лет. Он отлично помнил эту стройку на окраине городка, которой предстояло превратиться в тюремные стены и камеры для приговоренных; пока тюрьма росла, жители Маркусвилла разделились на два лагеря — тех, кто надеялся на новые рабочие места и новые перспективы для городка, и тех, кто предвидел снижение цен на жилье и постоянную тревогу от такого криминального соседства. Сам-то он не больно раздумывал. Ему было девятнадцать лет, он устроился на службу в только что открывшуюся тюрьму, да там и остался. Поэтому он никогда не покидал Маркусвилла, стал одним из тех, кто пустил тут корни, молодой человек, который держался за свою работу, ставшую повседневной рутиной. Меж тем годы шли, и вот теперь, когда ему перевалило за пятьдесят, уже было поздно что-то менять. Порой он ездил на танцы в Колумбус, однажды поужинал с одной женщиной в Уилерсберге, что в нескольких милях к югу, но тем все и кончилось, не более того, никакой большей близости — как всегда.
Его жизнь словно вращалась вокруг смерти.
Иногда он задумывался: как же так вышло?
Не то чтобы это его пугало, вовсе нет, просто он постоянно это ощущал, жил с этим, работал. Мальчишкой он частенько сбегал с верхнего этажа, где они жили, и сквозь деревянные лестничные балясины наблюдал, как его отец принимал клиентов в единственном похоронном бюро Маркусвилла. Потом, уже подростком, Вернон стал участвовать в семейном бизнесе, помогал обмывать, причесывать, одевать тела, которые покинула жизнь. Он научился возвращать ее, пусть и на время; как сын распорядителя похорон он знал, что с помощью румян и профессиональных средств можно сделать так, что мертвый будет казаться живым, — родные и близкие, когда приходят проститься, бросить последний взгляд и оплакать, хотят, чтобы это было так.
Эриксен огляделся вокруг.
Стенам уже больше тридцати лет.
Почти тысяча заключенных, приговоренных к наказанию, которых надо сторожить, а иногда выпускать на свободу. И почти столько же персонала и охраны, семь-восемь сотен. Пятьдесят пять миллионов долларов оперативного бюджета, тридцать семь тысяч долларов на одного заключенного в год, сто три доллара восемьдесят два цента на одного в день.
Его мир, который он знал, где чувствовал себя уверенно.
Жизнь, смерть — то же самое и здесь, только иначе.
Эриксен прошел центральный пост и коротко кивнул новичку, читавшему журнал, но поспешно отложившему при виде начальника, теперь он сидел выпрямившись и внимательно разглядывал на мониторах картинки из разных камер.
Вернон Эриксен открыл дверь, ведущую в коридор восточного блока.
Death Row.
Двадцать два года он здесь начальником охраны, среди осужденных и приговоренных к смерти за capital murder,[3] которые считают каждый час и уже никогда не будут жить ни в каком другом месте.
В этой тюрьме сидело двести девять заключенных, ожидавших смерти.
Двести восемь мужчин и одна женщина.
Сто пять black,[4] девяносто семь white,[5] три hispanic[6] и четверо, согласно записи в статистической колонке, — other.[7]
Рано или поздно большинство попадает сюда.
Они либо отсиживали положенный срок в одной из камер, выходящих в коридор, где теперь стоял Эриксен, либо их перевели сюда, когда им осталось прожить последний день. Здесь, в Маркусвилле, казнили всех, кого приговорили к смерти в штате Огайо.
«Они тут под моим присмотром», — думал Вернон.
«Я знаю каждого. Они моя жизнь, семья, которую я так и не завел, я каждый день как среди родных.
Пока смерть не разлучит нас».
Вернон потянулся, разминая длинное тело. Он был по-прежнему строен, что называется, в форме, короткие светлые волосы, худое лицо, глубокие морщины на щеках. Он устал. Это была долгая ночь. Стычка с колумбийцем, который бушевал больше обычного, а новичок из двадцать второй камеры, конечно, не спал, ревел как ребенок, все они так поначалу. Потом еще эта стужа. Эта проклятая зима выдалась в Южном Огайо самой холодной за много лет, а отопление, едва заработав, сразу отключилось, систему давно надо было менять, но бюрократы все тянули и тянули, ясное дело — сами-то тут не работают и не мерзнут.
Он медленно шел серединой коридора. Все было спокойно, из нескольких камер доносилось тяжелое дыхание, видимо, кто-то заснул перед самым рассветом.
Он направлялся туда, куда обычно заглядывал, когда ночь отзывалась усталостью и отвращением, когда нужны были новые силы, чтобы вернуться сюда на следующий вечер.
Эриксен проходил камеру за камерой. Быстро поглядывал направо-налево — с обеих сторон спокойно.
Он подошел ближе, отступил от линии, проведенной посередине на полу, пошел теперь вдоль длинного ряда металлических решеток с правой стороны коридора. Заглянул в камеру двенадцать, посмотрел на Брукса, который лежал там на спине, в камеру десять — на Льюиса, тот сунул одну руку под подушку и прижался головой к стене.
Потом Вернон остановился.
Камера восемь.
Он заглянул в нее, как делал уже много раз.
Пуста.
В этой камере заключенный скончался, и с тех пор они решили никого туда не помещать. Суеверие, конечно. Но заключенным не положено умирать раньше срока, они должны целыми и невредимыми доживать до исполнения приговора.
Вернон Эриксен на миг вгляделся в пустоту. В горе и в радости. Лампа всегда светила на потолке, койка не застелена. Пока смерть не разлучит нас. Его взгляд задержался на одной из грязных стен, которая больше ни у кого не вызывала ненависти, услышал звук из сливного отверстия, которым уже никто не пользовался.
Он почувствовал, как к ногам возвращаются силы, головная боль слабеет.
Он улыбнулся.
Джон был дома один, и ему следовало навести порядок, приготовить ужин и забрать Оскара из садика, всего через два дома.
Он попробовал заснуть. Все время после обеда он пролежал на застеленной двуспальной кровати, ворочался и пытался закрыть голову подушкой: свет проникал в спальню сквозь жалюзи и отражался от светлых крашеных стен, он чувствовал себя совсем паршиво, голова просто разламывалась.
Джон сел на постели Хелены и опустил ноги на мягкий коврик. Почувствовал, что вспотел. Он ударил его прямо в лицо. Джон чувствовал, как дрожат руки, он прижал ладони к коленям, но руки продолжали дрожать.
Скоро придет Хелена. Она тихонько вздохнула, когда Джон позвонил ей и попросил забрать Оскара, объяснив, что устал, что у него выдалась долгая ночь и ему нужно несколько часов, чтобы выспаться в одиночестве.
Что бы ты ни делал, Джон, избегай контакта с полицией, никогда с ними не связывайся.
Это прошептал отец, потом обнял его и долго не отпускал, а затем повернулся и исчез навсегда.
Джон слышал, как снаружи в подъезде ходит лифт, кто-то поднимался наверх. Лифт остановился, вышли две пары ног, высокий голосок крикнул так, что эхом отдался на лестнице, а затем маленькие пальчики нажимали звонок настойчиво и долго, пока мама искала свои ключи в большой матерчатой сумке.
— Папа!
Оскар промчался через холл, но споткнулся о порог двери в спальню и упал. На короткий миг воцарилась тишина, но мальчик решил, что не станет плакать, поднялся и, вытянув вперед руки, сделал последние шаги к кровати.
— Папочка! Ты дома!
Джон посмотрел на сына: все личико — сплошная улыбка. Он наклонился вперед, поднял сынишку, прижал и не отпускал до тех пор, пока худое тельце не стало ерзать: мальчик устал стоять смирно и хотел высвободиться. Джон пошел за пятилетним ребенком, который бегал по квартире, словно впервые здесь очутился и все ему внове. Джон услышал и ее шаги, посмотрел на дверь: в проеме стояла Хелена.
— Привет.
Она была красивая — рыжие волосы, взгляд, который рождал в нем ощущение, что он любим.
— Привет. Заходи.
Он протянул руку, притянул ее к себе и обнял, ощутив на щеке холод ее пальто.
Джон попытался заняться обычными делами. Хелена поглядывала на него с упреком, так она смотрит, когда устанет, а он не замечает этого, но она уже почувствовала, что с ним что-то не так, и хоть ничего не сказала, все равно это было ясно. Но если он будет делать все как обычно, у нее не будет повода заподозрить неладное.
— Что стряслось?
— Ничего.
— Джон? Я ведь вижу: что-то не так.
Оскар ушел к Хильде, которая жила на четвертом этаже. Хильде было шесть, и она обладала такой же неуемной энергией, как и ее гость. Пока не было Оскара, Джон мог рассказать обо всем жене.
— Ничего особенного. Может, устал немного.
Он взялся мыть посуду. Это обычное занятие.
Хелена встала с ним рядом. В руках два недопитых стакана с молоком, она поставила их перед ним под струю воды.
— Тебя не было трое суток. Сейчас середина дня. Оскара нет дома. Обычно ты в таких случаях занимался со мной любовью, Джон. Ты спешил оказаться рядом.
Хелена ждала подле него. Вдруг она отступила на шаг, краем глаза Джон увидел, как она стянула через голову толстый пуловер, расстегнула джинсы, уронила на пол майку, бюстгальтер, трусы. Она замерла перед ним, красивая, чуть озябшая, светлый клин жестковатых волос на лобке, его пальцы помнят их на ощупь.
— Я хочу, чтобы ты взял меня.
Он был не в силах пошевелиться.
— Погляди на меня, Джон.
Проклятая тяжесть в груди!
Хелена подошла к нему, ее обнаженное тело было совсем рядом. Ему хотелось обнять ее. Она так нужна ему!
— Я не могу. Сначала я должен рассказать тебе одну вещь.
Джон взял свой халат и укутал в него ее озябшее тело. Они сели за кухонный стол, он попросил у нее разрешения закурить, и она к его удовлетворению не возразила, только передернула плечами. Он достал пачку с верхней полки шкафчика, где стояли глубокие тарелки и стаканы.
— Когда-то была женщина, которую звали Элизабет. Мне тогда было семнадцать. Она была единственной, кого я любил. До того, как встретил тебя.
Он зажег сигарету.
— Я увидел ее вчера. Не совсем ее. Но почти такую, как она. И как ты.
Он затянулся, подержал дым внутри, прежде чем выдохнуть. Он первый раз взял сигарету в этой квартире.
— Она танцевала, когда мы играли. И потела, так же как ты. Ей было весело, она смеялась. Пока какой-то пьяный финн не стал приставать к ней. Домогаться. Он вставал рядом с ней и не давал ей прохода.
Джон нервничал. И как обычно, когда он волновался, злился, обижался или радовался, его акцент сделался сильнее, стал более американским.
— Завязалась склока. Я дал ему в морду.
Она сидела не шевелясь.
— Прости, Хелена.
Она все еще не двигалась, только смотрела на него, долго, пока не решилась заговорить:
— Элизабет. Я. Потная женщина. Ты кого-то ударил по лицу. Я ничего не понимаю.
Он хотел рассказать. Всё. Но ничего не вышло. Прошлое было так плотно запечатано, что он не мог его достать. Он вновь заговорил о драке, о человеке, который без сознания упал перед ним. И Хелена отреагировала так, как он и ждал. Она закричала. Что это все неправильно. Что он рискует снова попасть в тюрьму, причем за нанесение тяжелых телесных повреждений. Потом она заплакала. Потому что не понимала, что он за человек. Этот человек, который бьет других людей, — его она совсем не знает, не понимает, кто он такой.
— Хелена, выслушай меня.
Джон обнял жену, просунул руки под халат, ее кожа была теплой и давала ощущение уверенности, а он был напуган, больше, чем когда-либо, тем одиночеством, которое сидело рядом с ним.
— Я должен объяснить.
Он взял ее ладони, прижал их к своей щеке.
— Есть еще — то, что я тебе не рассказывал. Теперь расскажу.
Джон попытался дышать нормально. Волнение разрывало его изнутри. Он собрался с духом, чтобы сформулировать правду — единственную, какую знал, но тут раздался звонок в дверь.
Он посмотрел на Хелену, помедлил, раздался еще звонок.
Он поднялся и пошел на этот звук.
Свен Сундквист с силой жал на кнопку звонка, которая казалась новенькой и была крепко прикручена к белому пластиковому косяку, обрамлявшему дверь. Резкий сигнал напомнил ему о ранних утренних часах в автобусе, отправлявшемся из Густавсберга в Стокгольм. Мобильные телефоны в руках подростков — раздражающие игрушки, дребезжавшие всю дорогу до школы в городе.
Он посмотрел на дверь. Ему тут не нравилось.
Вокалист из танцевального оркестра, ударивший одного из своих слушателей ногой по голове, ордер на его арест был выписан дежурным прокурором в его отсутствие. Теперь этого типа надо доставить на допрос, по подозрению в попытке убийства, и сообщить о его праве на адвоката. Эверт звонил несколько раз и настаивал, требовал, чтобы Свен и Хермансон поехали сами. Свен Сундквист возражал, в их отделении он лучше всех вел допросы, и ему не хотелось нарушать первейшее в этом деле правило: никогда не встречаться с подозреваемым в негативной обстановке.
Это же так просто.
Создать доверительное отношение между следователем и тем, кого допрашивают. И поддерживать это доверие. Использовать его.
Свен предложил послать наряд. Так обычно и поступали. Но Эверт оборвал его на полуслове, попросил перестать нести чепуху, а доставить того подлеца, он не хочет никаких ошибок, и ему не по душе, что на финляндском пароме людям проламывают черепа.
Свен Сундквист громко вздохнул. Стоять вот так на лестничной площадке перед дверью на четырнадцатом этаже и ждать встречи с психом.
Он покачал головой, покосился на свою коллегу. Молодая женщина, темные волосы, короткая стрижка, говорит с протяжным сконским акцентом. Она держалась спокойно, рассматривала закрытую дверь, — напряженная, но дыхание ровное.
— Что думаешь?
Сундквист указал на почтовый ящик и табличку. Фамилия совпадала.
— Он сейчас подойдет.
Она ему нравилась. В первый раз они встретились прошлым летом. Стажерка из Мальме, она участвовала в одном из самых удивительных расследований, которые выпадали на долю Свена: проститутка захватила заложников в морге при одной из самых больших больниц Швеции. Тогда никому мало не показалось, им пришлось работать бок о бок под руководством Эверта Гренса, и Свен в тот раз проникся к ней уважением — она проявила ум, профессионализм и уверенность в себе.
Теперь она стала инспектором криминальной полиции. Всего через три года.
Свен прислушался к тишине. Времени в обрез. У него на столе три следственных дела об убийстиве — более чем достаточно, а тут — максимум попытка убийства, еще одно расследование — это уже слишком.
Он начинал терять терпение, снова нажал на кнопку и дал длинный звонок.
— Он уже идет.
Хермансон кивнула в сторону двери. Кто-то шел к ней с той стороны, медленные шаги приближались.
Он не выглядел таким уж громилой. Членовредительство и побои, нанесенные острыми носками ботинок, как-то мало вязались с обликом человека, с которым Свен Сундквист встретился взглядом. Невысокий, не выше метра семидесяти пяти, худой, бледное незагорелое лицо, тонкие, торчащие во все стороны волосы. Свен был уверен, что он плакал.
— Свен Сундквист и Мариана Хермансон, муниципальная полиция. Мы разыскиваем Джона Шварца.
Человек в дверях посмотрел на два протянутых полицейских удостоверения, потом отвернулся и тревожно посмотрел назад в квартиру. Там был кто-то еще.
— Ваше имя Джон Шварц?
Он кивнул. По-прежнему не оборачиваясь к ним, словно хотел убежать, но не мог.
— Пожалуйста, следуйте за нами. У нас внизу машина. Думаю, вы догадываетесь о причинах.
Что бы ты ни делал, Джон, избегай контактов с полицией, никогда с ними не связывайся.
— Пять минут. Дайте мне пять минут.
Канадский паспорт. Возможно, так и есть. Явный акцент — такой, как у англоговорящих. Свен коротко кивнул, конечно, пять минут. Они прошли за ним в прихожую и остались там ждать, а Джон Шварц исчез в ближайшей комнате, той, куда только что посмотрел. Свен покосился на Хермансон. Все так же спокойна. Она улыбнулась ему, он улыбнулся в ответ. Они услышали голоса, доносившиеся из комнаты. Голос Шварца и какой-то женщины, они говорили тихо, но женщина явно была взволнована, насколько можно было понять, она плакала и повышала голос, Свен Сундквист собрался было войти, но тут тот парень с худым лицом и растрепанными волосами появился вновь. Схватил кожаную куртку с вешалки под полкой для шляп и длинный шарф из корзины на полу, потом вышел к ним и закрыл за собой дверь.
Джон Шварц молчал всю дорогу от улицы Альпхюддевэген в Северной Накке до Бергсгатан на Кунгсхольмене в центре Стокгольма. Свен то и дело поглядывал на него, сначала опасаясь, что тот начнет буйствовать, а потом с беспокойством: арестованный, казалось, совершенно ушел в себя, отсутствующий взгляд, именно так они иногда выглядели, прежде чем окончательно сломаться, уйти в иное психическое измерение.
Хермансон вела машину, не хуже него разбираясь в перегруженной транспортной сети города. Свен размышлял о разговоре, который у них произошел, как раз перед тем, как они остановились перед многоэтажным домом и поднялись на лифте.
Она спрашивала его, снова и снова, и не отступалась, пока не получила ответ. Она хотела знать, как произошло ее назначение. Почему ей удалось обойти длинную очередь полицейских с большей выслугой лет? И насколько к этому причастен комиссар криминальной полиции Эверт Гренс? Свен отвечал как есть. Что это решение Эверта. А если Эверт что-нибудь решил, то так и будет. Его неформальная власть у них в управлении была большей, чем они осмеливались себе признаться. Он редко считался с иерархией и пренебрегал формальными путями, на самом деле всем у них заправляет Эверт.
Джон Шварц по-прежнему молчал. Он ничего не видел, ничего не слышал, словно его и не было. Даже когда машина затормозила, даже когда они вышли из нее, даже когда в Крунубергской следственной тюрьме заключения открылся лифт и они направились к камере досмотра. Два охранника встретили его, проследили, чтобы он разделся, обыскали его голое тело, а потом выдали новую одежду, которая оказалась ему порядком велика, на рубашке и штанах был логотип тюрьмы. Но когда один из охранников распахнул дверь в камеру, Джон вдруг остановился, огляделся вокруг, и его затрясло. Перед ним было крошечное помещение, размером с маленький туалет, с простой койкой: нет, ни за что! Он качнулся вперед, назад и, сбившись на английский, в страхе закричал:
— No! Not in there![8]
Джон замолотил руками, и два охранника едва уняли его, прижав к стене, но он продолжал кричать, тут подоспели Свен Сундквист и Хермансон.
— I can't breath! Not in there! I need to breath![9]
Джон увидел полицейских и охранников, и, возможно, то, как они его держали, вызвало у него это «Я не могу!», или сильный запах от голых стен камеры заставил выкрикнуть «Я не могу дышать!». Он чувствовал, как кричал, и ничего не мог с этим поделать, чувствовал, что ноги — не могу! — не слушаются его, осознавал, как то, что было белым, вдруг стало черным.
Свен Сундквист бросил торопливый взгляд на Хермансон. Она кивнула. Охранники переглянулись. Они понимали друг друга. Человек, которого они схватили и которого, согласно документам, звали Джон Шварц, рвался прочь. И они отпустили его бунтующие руки.
— Успокойтесь. Вы можете там присесть. Только войдите туда сами. А дверь мы оставим открытой.
Старший из двоих охранников лет шестидесяти, поседевшие, когда-то темные волосы, он уже столько раз все это видел. Бить людей по лицу — это они могут. А войти в камеру боятся. Прежде он запирал дверь, они того заслуживали, но теперь у него не было охоты слушать эти крики и поганое нытье, если кто снова начинает психовать. А этот тип, похоже, на грани. Он покосился на молодого напарника, попросил его зайти в камеру и посидеть рядом с арестованным в открытой незапертой камере. Не хватало еще, чтобы подозреваемый забился на полу в конвульсиях, ну уж нет — только не в их дежурство.
Джон чувствовал, что они отпустили его руки — кто-то дает мне воздух, — те, кто стоял вокруг него, отошли на пару шагов, они на что-то указывали, кто-то говорит мне «дыши» — дверь в камеру была открыта — кто-то дает мне вздохнуть через этот мешок, — он попытался пошевелиться, его ступни тяжело шаркнули по твердому полу, он вошел.
Свен Сундквист держал в руках паспорт в темно-синей обложке, блестевшей под яркой лампой дневного света в коридоре. Schwarz, William John, nationality canadian/canadienne.[10] Он рассеянно пролистал паспорт: фотография мужчины, того самого, что сидел согнувшись в камере предварительного заключения всего в нескольких метрах от него, дата рождения вроде соответствует, тридцать пять лет, родился в какой-то дыре, о какой Свен слыхом не слыхивал.
Свен протянул паспорт Хермансон и попросил ее передать его криминалистам на исследование.
— Хорошо, отнесу. Чуть погодя. Когда мы тут закончим.
Она улыбнулась: пусть я и новенькая, но не у тебя на побегушках, я охотно это сделаю, но сама решу когда. Свен улыбнулся в ответ, конечно, тебе решать, я и сам так же поступал.
Тюремный врач оказался молодым, не старше тридцати, Свен увидел, как он тихо приближается по длинному коридору, и подумал: вот так всегда — молодые, едва сдавшие экзамены, приходят работать в тюрьму, хоть место и незавидное, но надо же где-то начинать, набираться опыта. Шварц уставился в пол, что-то неслышно бормоча, врач уверенно поднял его руку и взял анализ крови на ДНК. Страх в тесной камере словно улегся, Шварца перестало трясти, и дышал он уже не так тяжело, но вдруг вскочил и снова закричал, корчась в судорогах:
— Not again![11]
Он указал на руки врача, на клизму со стесолидом, сейчас его введут ему в задний проход.
— Not again!
Молоденький тюремный врач, взявший анализ крови, за которым и пришел, просто попытался в завершение своего визита дать пациенту успокоительное. Теперь он посмотрел на охранника, сидевшего в камере, потом на Свена и Хермансон, покачал головой, развел руками и убрал тюбик с молочно-белым содержимым назад в сумку.
Кто-то дал мне лекарство. Кто-то положил меня в мешок. Кто-то давал мне кислород, один вдох раз в две минуты.
Джон Шварц сидел согнувшись на койке в открытой камере. Он больше не кричал и не шевелился.
Свен Сундквист и Хермансон не уходили, пока Шварц не сел, кажется, паника улеглась, по крайней мере на какое-то время. Они подождали еще несколько минут, Свен ответил на звонок Эверта Гренса, тот хотел, чтобы они оба присутствовали при обыске, который примерно через час проведут в квартире Шварца, — рутинная процедура, чтобы подтвердить те сведения, которые может дать экспертиза одежды и ботинок. Все же подозреваемый сбежал с места драки, так что его признания и показаний нескольких свидетелей может оказаться недостаточно для того, чтобы судья принял решение о взятии Шварца под стражу.
Бросив последний взгляд на мужчину, который теперь смирно сидел в камере, они ушли, спустились вниз на лифте и зашагали к своим кабинетам.
— Это так всегда?
— Ты про Шварца?
— Да.
Свен порылся в воспоминаниях почти двадцати лет полицейской службы.
— Нет. Некоторые как-то сжимаются, когда оказываются в камере. Но чтобы подобное… Нет. Пожалуй, такой отчаянной реакции я никогда не видел.
Они двинулись дальше, набрали код на двери, отделявшей один коридор от другого, они шли медленно и пытались понять, что же в прошлом Шварца могло вызвать подобную панику, какое событие в прежней жизни могло повлиять настолько сильно и вызвать такой страх замкнутого пространства?
— Мой сын.
Свен произнес это, повернувшись к Хермансон.
— Его зовут Юнас. Ему семь, скоро будет восемь. Приемный. Первые годы мы с Анитой не понимали, точнее, первые два года — он был почти как Шварц сейчас.
Они почти пришли, поэтому замедлили шаги, хотели успеть завершить разговор.
— Он так же вот кричал. В панике. Если мы его слишком крепко держали, если слишком долго обнимали, если ему было тесно и трудно двигаться. Мы тогда переговорили со всеми, с кем только могли. Но так до сих пор ничего и не узнали. Его пеленали в детском доме в Пномпене. Там так было принято. Туго заматывать в пеленку все тело целиком.
Они прошли мимо ксерокса и остановились у двери Свена.
— Не знаю. Но что-то в этом Шварце есть знакомое.
Он посмотрел на Хермансон.
— Я уверен. Он уже сидел в тюрьме.
Мариана Хермансон спала беспокойно. Звук, напоминавший те крики, которые Джон Шварц издавал накануне в длинном коридоре следственной тюрьмы, будил ее как минимум дважды. Она не знала, был ли это ее собственный голос, или это кто-то прошел под окном ее спальни, а может, ничего и вовсе не было, может, ей все приснилось, просто сбой уставшего мозга.
Ей было двадцать пять лет, уже полтора месяца она жила в квартире, которую снимала вподнаем в западной части Кунгсхольмена. Квартира была дорогая и вся заставлена стульями хозяина-краснодеревщика, производившего их в собственной мастерской. Но возможность жить в Стокгольме, с его вечными квартирными очередями, да еще почти в двух шагах от полицейского управления, отчасти примиряла с бессмысленной тратой лишних тысяч крон.
Было все еще прохладно, когда Мариана заперла за собой дверь квартиры в многоэтажке у северного конца улицы Вестербрун и через парк Роламбсхов направилась к пешеходной дорожке Норр-Мэларстранд, идущей вдоль берега. Десять минут по парку, где пахнет водой, до того, как снова ступить на асфальт.
Мариана никак не могла отделаться от того ночного звука, который не давал ей уснуть.
Ей казалось, что она все еще в камере предварительного заключения, возле незапертой двери, и перед ней — дрожащий человек, трясущийся на койке, пытающийся спрятаться от тех, кто стоит рядом, и тех, кто держится поодаль.
Этот ужас был так силен, что справиться с ним никак не удавалось, он был словно тяжелая инфекция — раз заразившись, трудно от нее избавиться.
Мариана вдыхала воздух, почти физически ощущая его чистоту, она дышала полной грудью и смотрела на воду, следила за удаляющимся кораблем, который вдруг пропал из виду среди белоснежных деревьев на берегу Лонгхолмского канала.
Она начала привыкать к столице. Ненормальных тут было побольше, автомобильные пробки длиннее, а чувство, что она лишь случайно оказалась здесь, по-прежнему оставалось все таким же явственным, но все же с каждым днем ей все легче удавалось не подпускать к себе ощущение одиночества. Дни были заняты делами, вечера тоже, но так и надо, пока душа наконец не обживется в этом городе. Мариане нравилось старое здание полицейского управления в Крунуберге. Гренс был такой, какой есть: деятельный и шумный, хотя в глазах его затаилась какая-то печаль. Свена она начинала понимать все лучше, то, что она поначалу приняла за стеснительность, было на самом деле осмотрительностью, он был умным и доброжелательным — такому мужчине можно доверять; Мариана так и видела его с женой и приемным сынишкой за столом на кухне их таунхауса в Густавсберге.
Вот она и добралась, стряхнула снег с сапог, постучав ногами о стенку, и вошла — дверь налево, лестница наверх — в технический отдел. Старый криминалист, Нильс Кранц, наверняка из тех, кто начинал обычным полицейским, а потом выучился без отрыва от службы, пообещал, что паспорт Шварца утром уже можно будет забрать. Потом, как обычно, вздохнул, взял документ, ушел к своему столу и, не глядя больше на Хермансон, принялся листать его.
Теперь, когда она открыла дверь, Кранц уже был на месте.
На лбу очки для чтения, волосы, как всегда, нечесаные.
Мариане ничего не надо было говорить, паспорт уже лежал на столе, можно забирать. Кранц встал, когда Хермансон вошла, указал на паспорт и, покачав головой, улыбнулся, она все еще не могла понять — приветливая у него улыбка или ироничная.
— John Doe.
Она решила, что не расслышала.
— Что вы имеете в виду?
— Вот это. Личность не идентифицируется. Таких по-английски называют Джон Доу. Поздравляю.
Эверта Гренса в кабинете не было. Сколько она ни смотрела на его стул. А Хермансон спешила. Где-то внутри трепыхалось беспричинное беспокойство, словно за ней гонятся, оно заставляло торопиться, раздражало и сбивало дыхание. Был ли тому причиной разговор с врачом, сообщившим, что пострадавший Юликоски находится в критическом состоянии, так что в любую минуту их работа может стать расследованием убийства, или виной тому стала паника Шварца перед камерой предварительного заключения, его крик ужаса, или вот это — фальшивый паспорт в ее руке, она не знала, чувствовала только, что хочет с этим поскорее разделаться, что оно пожирает ее силы, и поэтому ей хотелось сбежать прочь из пустого кабинета Гренса.
Но вместо этого она отыскала Ларса Огестама — прокурора, отвечавшего за предварительное следствие, и коротко доложила то, что сообщил Кранц. Потом вернулась в Крунуберг, в свой кабинет, прочла сначала заявление, которое было составлено накануне, потом свои собственные рапорты — о задержании в Накке и об обыске по тому же адресу.
Мариана была удручена. Это случалось с ней редко.
Все то же чувство, снова это лицо, искаженное страхом и в то же время ничего не выражающее, — хотелось двигаться дальше, но оно мешало, поэтому она взялась перебирать высокую стопку ожидавших своего часа дел.
Нет, ей от этого так не избавиться.
По поручению Огестама она позвонила в канадское посольство и задала вопросы насчет паспорта, который лежал перед ней на столе. Чиновник ответил. Именно то, чего ей не хотелось услышать. Она перебила его, поднялась, держа трубку в руке, предупредила, что направляется к ним, чтобы продолжить разговор на месте.
Торопливые шаги по коридору, она еще не успела застегнуть куртку, когда проходила мимо кабинета Гренса.
Теперь он был на месте, она издалека догадалась об этом: в коридоре громко звучала та музыка — что-то из времен, когда ее еще и на свете не было, — пела Сив Мальмквист, а Эверт в такт раскачивался на стуле. Прежде Хермансон несколько раз видела, как он в одиночестве, думая, что никто его не видит, танцевал в кабинете под бессмысленную музыку; интересно, кто была его партнерша, которую он вел в танце, там у письменного стола, под один из припевов Сив Мальмквист?
Хермансон постучала по распахнутой двери. Гренс раздраженно поднял взгляд, словно его оторвали от важного дела.
— Да?
Она не ответила, а просто вошла и уселась в кресло для посетителей. Гренс посмотрел на нее с удивлением, он не привык, чтобы в его кабинет входили без приглашения.
Хермансон посмотрела на него.
— Я…
Эверт Гренс поднес палец к губам.
— Минуточку. Пусть она закончит.
Он закрыл глаза и стал слушать голос, наполнявший кабинет дыханием шестидесятых, ощущением юности и будущего. Минута-другая, и голос умолк, а следом и оркестр.
Эверт встретился с ней взглядом.
— Ну?
Мариана колебалась: не выложить ли ему начистоту все, что она думает про эту его музыку, из-за которой его вечно приходится ждать.
Но на этот раз передумала.
— Утром я была у Кранца. Он вчера весь вечер с этим просидел.
Гренс нетерпеливым жестом показал, что хочет знать больше. Хермансон продолжала, но вдруг почувствовала, что задыхается, словно слишком торопясь.
— Паспорт Джона Шварца. Он фальшивый, Эверт. Фотография и печать — Кранц совершенно уверен, что они липовые.
Эверт Гренс громко вздохнул. На него вдруг навалилась усталость. Вот чертов денёк!
С самого начала, с тех пор, как он вошел в это здание чуть позже шести утра, во всех коридорах словно воцарился какой-то следственный мрак. Недоумки, рапортующие о бессмысленных допросах, вернувшиеся из безрезультатной слежки или раздающие ничего не значащие протоколы вскрытий. Он выждал пару часов, потом прогулялся в маленьком безымянном парке и вернулся в кабинет, который был так же пуст, как когда он его оставил.
— John Doe.
Неизвестный иностранец в предвариловке. Только этого недоставало!
— Прошу прощения.
Гренс встал, вышел из кабинета и прошел по коридору. Он остановился у кофейного автомата — эспрессо, без всего, — пластиковая чашка жгла ладонь, пока он медленно шел обратно, стараясь ничего не пролить на ковер.
Подув на жидкость, он поставил чашку на письменный стол, остыть.
— Спасибо.
Он вопросительно посмотрел на Хермансон.
— За что?
— За то, что принес кофе и для меня тоже.
— А ты разве хотела?
— Да, спасибо.
Эверт Гренс демонстративно поднял горячую чашку и поднес к губам, отпил немного, чтобы попробовать вкус.
— Неидентифицируемый иностранец. Понимаешь, в какой жуткий переплет мы можем попасть?
Он уловил, но проигнорировал ее иронию. Мариана сглотнула, от злости, но заговорила снова:
— Конечно, я тут новичок. Но я уверена. По реакции Шварца. Она не давала мне покоя весь вчерашний вечер, всю ночь и утро. С ним что-то не так.
Гренс слушал.
— Я позвонила в канадское посольство. А сейчас туда поеду. Понимаешь, Эверт, номер паспорта, он верный.
Хермансон подняла руку.
— И он на самом деле выдан мужчине по имени Джон Шварц.
Тяжело дышать, снова навалилась тяжесть.
— И, несмотря на переклееную фотографию и фальшивую печать, мы можем теперь констатировать: никто никогда не заявлял о его пропаже.
Она помахала паспортом, который сжимала в руке.
— Эверт, тут что-то не сходится.
Дверь камеры предварительного заключения в Крунубергской тюрьме все еще стояла открытой. Джон Шварц сидел на койке, обхватив руками голову — так он просидел со вчерашнего вечера, всю ночь. Он считал каждый вдох, боясь, что вдруг перестанет дышать: «Я должен следить, чтобы мне хватало воздуха, контролировать, что он проходит сквозь горло в легкие, я не смею спать, не могу спать: уснешь и не будешь знать — дышишь или нет, а перестанешь дышать — умрешь».
Теперь.
Охранник, сидевший перед ним, всего пару минут назад сменил своего товарища. Он попытался было заговорить с подозреваемым, поздоровался с ним, но тот сидел опустив голову и ничего не слышал и не видел, весь погрузился глубокоглубоко в собственное тело.
Теперь я умру.
Дважды за ночь Джон вставал и, прижавшись лбом к решетке, стоял так, пока его не оттаскивали, он что-то кричал по-английски, но понять было невозможно, ни слова, это был лишь вопль, звериный крик.
Теперь я умер.
Уже давно никто не занимал так много места в тюремном коридоре. Он не был буйным, вовсе нет, но дежурные охранники потребовали подкрепления и вызвали дежурного врача: явно чувствовалось — все, капец, человек разваливается прямо на глазах.
Рассвет сменился утром, потом днем.
Было уже полдесятого или чуть больше, когда Джон Шварц вдруг встал, поглядел на двух охранников и впервые, с тех пор как попал сюда, заговорил связно:
— От меня воняет.
Охранник, сидевший с ним в камере, теперь тоже поднялся.
— Воняет?
— Этот запах, мне надо от него избавиться.
Охранник повернулся к напарнику, стоявшему ближе всех снаружи, к тому седому, который вернулся и заступил вновь на дежурство. Старший кивнул:
— Можешь принять душ. Но мы с тебя глаз не спустим.
— Я хочу остаться один.
— Обычно мы закрываем дверь и охранник сидит снаружи. Но не на этот раз. У нас нет времени возиться с подозреваемыми в нанесении особо тяжких, которые, чего доброго, надумают покончить с собой в нашей душевой. Можешь мыться. Но в нашем присутствии.
Он сел на мокрый пол над сточным отверстием, подтянув колени к животу, оперся спиной о твердую поверхность стены. Глаза Элизабет, они так смеялись. Вода била по его телу, он увеличил напор и сделал потеплее, чтоб горячими струйками кололо кожу. Их ненависть, я не понимаю этого. Джон поднял лицо вверх, зажмурился, вода обжигала, он пытался вытеснить прочь эти мысли, отказывающиеся уходить. Отец плачет, он держит меня, я никогда прежде не видел его плачущим. Так он просидел тридцать минут, уже не замечая охранника, который ждал совсем рядом. Вода, ее жар заставил его встать, хотя бы на время.
Теперь Джон Шварц знал.
Ему надо выбраться отсюда.
У него не хватит сил умереть снова.
Хермансон вышла от Эверта Гренса. Едва она оказалась в коридоре, как снова услышала музыку — такую же громкую, как и прежде. Она улыбнулась. У него свои причуды. Ей нравились люди с причудами.
Она держала в руках паспорт человека, которого не существует.
Она еще не понимала, что это только начало чего-то намного большего, но уже чувствовала. Этот Шварц не отпускал ее уже почти сутки, отказывался уходить из ее мыслей. Поэтому она торопливо шла по Бергсгатан, Шеелегатан, Хантверкаргатан, — небольшая прогулка в западном направлении к центру Стокгольма, и вот она уже увидела дурацкое здание рядом с отелем «Шератон». Остановившись на минутку, Хермансон поискала взглядом окна канадского посольства на верхнем этаже, и тут ее вдруг окликнули.
— Эй, ты, куколка!
Хермансон обернулась.
Мужчина средних лет стоял у высокой железной решетки на газоне кладбища у Кунгсхольменской церкви и пялился на нее.
— Куколка, посмотри-ка сюда.
Он расстегнул пуговицу на брюках и теперь возился с молнией.
Этого было достаточно. Она уже все поняла.
— Ну, доставай свой причиндал, старый пердун!
Она сунула руку в куртку, всего на несколько секунд, и в руке ее оказался служебный пистолет.
— Ну же, давай.
Она не сводила с него взгляд и говорила спокойным голосом.
— И я тебе его отстрелю. Новеньким полицейским оружием. Допоказывался, хватит!
Он остолбенел, не в силах отвести взгляд от «куколки», наставившей на него пистолет. Надо же: она из полиции! Потом отскочил, попытался застегнуть ширинку, споткнулся о поросшую мхом надгробную плиту с трудноразличимой надписью и помчался прочь не оглядываясь.
Хермансон покачала головой.
Сколько же психов развелось!
Большой город порождает их, кормит и прячет.
Мариана Хермансон подождала, пока он скрылся в зарослях кустарника, а потом продолжила свою прогулку — мимо ратуши, потом под железнодорожным мостом, и через пару минут — на лифте вверх к стеклянным дверям, те открылись, едва она позвонила: ее ждали.
Сотрудник канадского посольства представился как Тимоти Д. Краус — высокий молодой человек со светлыми, коротко постриженными волосами. У него было приветливое лицо и обычная для дипломатов походка и манера говорить. Хермансон уже приходилось сталкиваться с подобными типами во время различных расследований, и она не раз удивлялась, как они похожи друг на дружку, эти люди в посольствах, независимо от национальности и происхождения, они ходили и двигались именно как дипломаты, говорили как дипломаты. Были ли они такими с самого начала и потому выбрали дипломатическую карьеру, или приобрели по ходу дела эти манеры, помогающие им быть незаметными?
Хермансон протянула ему паспорт, принадлежавший человеку, который в это время сидел в следственной тюрьме по подозрению в попытке убийства. Краус потрогал темно-синюю обложку, провел пальцем по страницам внутри, изучил номер и персональные данные.
На все ему понадобилось не так много времени; когда он заговорил, его голос звучал уверенно:
— Паспорт подлинный. Я в этом убежден. Все правильно. Я уже проверял номер. И персональные данные совпадают с теми, которые были внесены при выдаче.
Хермансон посмотрела на служащего посольства. Она сделала пару шагов вперед и указала на компьютер.
— Я бы хотела посмотреть.
— Других сведений нет. Мне очень жаль. Это все, что мы можем вам предоставить.
— Я бы хотела увидеть того человека.
Краус задумался над ее требованием.
— Это важно.
Он пожал плечами:
— Конечно. Почему бы и нет. Раз уж вы пришли. Я уже передал вам всю прочую информацию.
Он взял стул и предложил ей сесть рядом с ним, налил стакан воды, извинился, что на подключение к Сети понадобится время.
Теперь за стеклянной дверью стояли два человека в темных костюмах, они вошли, и их встретила одна из сотрудниц. Они прошли мимо Крауса, кивнули ему, как знакомому, и прошествовали дальше.
— Еще немного. Сейчас соединимся.
Экран ожил, Краус набрал пароль и открыл страничку, напоминавшую указатель в книге. Затем открылись еще два окна: имена в алфавитном порядке, двадцать два канадских гражданина носили фамилию Шварц и имя Джон.
— Пятый Джон Шварц сверху. Видите. Это его номер паспорта. — Краус кивнул на экран. — Вы хотели посмотреть, как он выглядит.
Фотография Джона Шварца, которая была в паспорте, что лежал теперь на столе, того Джона Шварца, который, согласно миграционной службе, имел постоянный вид на жительство в Швеции, заполнила весь экран.
Краус смотрел туда, ничего не говоря.
Он наклонился вперед, полистал паспорт, раскрыл страницу с фотографией и личным номером.
Хермансон догадывалась, о чем он думает.
Человек на фото в паспорте был белым.
Тот мужчина, которого описывали как подозреваемого в попытке убийства и который сидел в камере, — был белым.
Но тот, кто улыбался на фото в досье канадского полицейского управления, тот, кто некогда был законным владельцем паспорта, который Краус сейчас держал в руках, он-то был цветным.
Эверт Гренс был раздражен. День начался наперекосяк уже в шесть часов утра, едва он открыл входную дверь в полицейское управление, а теперь, когда время подходило к обеду, стало еще хуже. Он не выносил всех этих идиотов. Если бы можно было закрыться от всех и пустить музыку погромче, методично расправляясь с кипой следственных дел, которые надо было уже давным-давно завершить. Но не успел он и подступиться к работе, как кто-то постучал в дверь. Очередные бессмысленные вопросы и плохо обоснованные отчеты, он презрительно фыркнул, — а еще требуют, видите ли, чтобы он прикрутил звук, — да пошли они к черту! Он скучал по Анни.
Ему хотелось обнять ее, почувствовать ее ровное дыхание.
Гренс был там накануне, обычно потом он несколько дней ждал, но на этот раз он отправится туда уже сегодня после обеда, съест гамбургер в машине и как раз успеет коротко с ней повидаться.
Гренс подождал, пока Сив закончит свою песню, затем поднял новенький беспроводной телефон, в котором он еще не очень-то разобрался, и позвонил в санаторий. Ответила молоденькая дежурная, одна из его знакомых. Он сказал, что собирается заехать в течение ближайшего часа и хотел убедиться, что это не нарушит никаких врачебных осмотров или групповых занятий.
Ему сразу полегчало. Злоба, которая постоянно жила в груди, немного поутихла, чуть-чуть потеснилась, он снова смог напевать.
Он еще и насвистывал «Горести любви», 1964, фальшивя, пронзительный звук резал пространство в клочья.
Десять минут. Все. Потом снова стук в дверь, кому-то опять неймется. Гренс вздохнул, отложил папку, которую только что взял в руки.
Хермансон. Он жестом разрешил ей войти.
— Садись.
Гренс все еще не решил, как вести себя в этой новой ситуации. Но он был рад видеть ее. Молодая женщина, да ну, нет, не в том дело, конечно.
Это что-то другое.
Он все чаще стал задумываться, не вернуться ли ему ночевать в свою большую квартиру, возможно, он там и выдержит.
Он мог бы просмотреть киноафишу в «Дагенс нюхетер» — это он-то, не ходивший в кино со времен Джеймса Бонда и «Moonrecker», 1978! — да и на том фильме он вообще заснул, уж больно долго не кончались утомительные космические приключения.
Иногда Гренс подумывал: а не выбраться ли ему как-нибудь на одну из тех дурацких торговых улиц в центре, не присмотреть ли себе новый костюм — дальше этого, правда, дело так и не заходило, но он ведь почти собрался.
Хермансон положила ему на стол листок формата А4. Мужское лицо, фотография на паспорт.
— Джон Шварц.
Мужчина лет тридцати. Черные короткие волосы, карие глаза, темная кожа.
— Изначальный владелец паспорта.
Гренс посмотрел на изображение, подумал о том человеке, который называет себя Джоном Шварцем и который, судя по рапортам Свена и Хермансон, а также тюремных охранников, находится в ужасном состоянии. Теперь это вообще никто. Для шведской полиции это человек без имени. С его необычным поведением, с его страхом, манерой колотить людей по голове; этот человек что-то носит в себе, он откуда-то ведь взялся.
Кто он? Откуда? Почему?
Расследование попытки убийства постепенно разрастается.
— Готовься к допросу.
Гренс, как обычно, беспокойно вышагивал по комнате — от письменного стола до потертого дивана, на котором частенько спал, и обратно к столу, потом снова к дивану.
— Ты сможешь заставить его говорить. Не Свен и не я, уверен, ты с этим справишься лучше нас, ты сможешь влезть к нему в душу.
Гренс остановился, сел на диван.
— Ты должна узнать, кто он такой. Я хочу понять, какого черта он тут делает. Почему вокалист танцевального оркестра прячется за фальшивым именем?
Он откинулся на спинку, тело привыкло к жесткой поверхности, как-никак он пролежал на этом диване немало ночей.
— И на этот раз докладывай прямо мне, Хермансон. Я не желаю впредь получать сведения через Огестама.
— Тебя не было утром, когда я приходила.
— Но это я твой начальник. Это понятно?
— Если ты окажешься тут в следующий раз или с тобой можно будет как-то связаться, я с удовольствием доложу тебе. Но если это будет невозможно, то я доложу тому прокурору, который руководит предварительным следствием.
Хермансон вышла в коридор разозленная и недовольная собой и направилась в свой кабинет. Но не успела она сделать и пары шагов, как вдруг повернулась, почувствовав, что не может не спросить еще об одном.
Она снова постучала в дверь, второй раз за двадцать минут.
— Еще одно.
Гренс так и сидел на диване. Он вздохнул, достаточно громко — чтобы она слышала, махнул рукой: дескать, продолжай.
— Я должна знать, Гренс.
Хермансон сделала шаг в комнату.
— Почему ты взял меня на эту должность? Как случилось, что я обошла всех полицейских, которые служили намного дольше меня?
Услышав ее вопрос, Эверт Гренс подумал: уж не издевается ли она над ним?
— Это так важно?
— Я же знаю, как ты относишься к женщинам-полицейским.
Нет, не издевается.
— Ну и?
— Так объясни.
«Муниципальная полиция дает новые назначения почти шестидесяти полицейским в год. Что ты от меня хочешь услышать? Что ты хороший работник?»
— Я хочу знать почему.
Он пожал плечами.
— Потому что ты такая… Отлично работаешь.
— Но я женщина-полицейский?
— То, что ты хорошо работаешь, ничего не меняет. Вообще женщины-полицейские никуда не годятся.
Полчаса спустя Гренс уже ехал на машине к той, по кому тосковал. Гамбургер и безалкогольное пиво в кафешке на Вальгаллавэген как раз перед поворотом на Лидингё. На улице все еще было холодно, даже днем термометр никак не поднимался до нуля. Гренс немного зяб, как обычно сразу после еды, а проклятая печка в салоне совсем не грела.
Он позвонил Огестаму, тот ответил запыхавшись, высоким голосом, почти срывавшимся на фальцет. Гренс изрядно недолюбливал этого молоденького прокурора, и неприязнь была взаимной. В прошлом году они встречались, работали вместе и противостояли друг дружке, пожалуй, слишком часто, и с каждым следствием их противостояние становилось все очевиднее. Эверт Гренс ничего не мог с этим поделать. У него вызывали отвращение те, кто носит костюмчик в тонкую полосочку, как некую форму, как защиту от обычного мира и не столь ученых людишек, которые, по их мнению, ничего не понимают.
Но сегодня Гренс сдерживался. Он собирался к Анни и хотел сберечь в душе предвкушение этой встречи, поэтому он не дал волю сарказму.
Он объяснил прокурору, что хотел бы получить информацию о результатах его участия в предстоящих сегодня судебных слушаниях о взятии под стражу человека, который по документам проходит все еще как Джон Шварц. Они поговорили об отеке мозга у Юликоски, в отделении нейрохирургии Каролинской больницы его все еще держали под наркозом, так как он мог дышать только при помощи аппарата искусственного дыхания, отметили вопиющую клаустрофобию у того типа, что кричал в тюремном коридоре, потом пара слов — о фальшивом паспорте и «Шварце», решение о задержании которого уже практически принято, это они оба понимали.
— Нанесение тяжких телесных повреждений.
Эверт Гренс перестроился в левый ряд и уже собрался было пересечь сплошную разделительную, как вдруг крепче сжал руль, развернул машину обратно и покатил дальше в правом ряду.
— Тяжкие телесные повреждения? Я тебя правильно понял, Огестам? Это же была попытка убийства!
— Шварц не хотел убивать его.
— Да ты же понятия не имеешь, что такое кровоизлияние и отек мозга! Ты не можешь себе представить последствия. Он что есть силы саданул этого парня ногой по голове!
Теперь Гренс ехал быстрее, он неосознанно жал на газ, пока ждал ответа молодого прокурора.
— Я слышу, что ты говоришь, Гренс. Но это я обладаю юридической квалификацией, я возглавляю предварительное следствие, и я решаю, по какой статье он будет на нем проходить.
— Но все же…
— И только я.
Эверт Гренс не стал кричать, как поступал обычно, когда Огестам слишком уж начинал пыжиться. Он устало положил трубку и, сбавив скорость, съехал с моста в Лидингё и погнал мимо многоэтажек и дорогих вилл во все более редеющем потоке машин. Он-то знал. Он ехал к ней, и он знал.
Санаторий был красиво освещен, хотя была еще середина дня, на фасаде старинного дома горело несколько гирлянд, что-то новенькое, прежде такого не бывало.
Гренсу стало теплее, когда он вылез из автомобиля. Каждый раз одно и то же чувство, все напряжение словно отступает. Не надо быть начеку, и не надо проклинать все на свете. Этот дом вселял доверие, был оплотом постоянства. А та, что ждала его внутри, обладала терпением, он, Гренс, оставался таким, какой есть, и этого ей было достаточно.
Анни, как обычно, сидела у окна. Она, конечно, понимала, что жизнь продолжается там, за окнами, своим чередом, и в меру сил тоже принимала в ней участие.
В дверях его встретила молодая дежурная сиделка. Белый халат был надет поверх ее обычной одежды. Эверт Гренс знал, что девушка учится на врача, а здесь зарабатывает на то, чтобы выплатить образовательный кредит, она была расторопная, отлично ухаживала за Анни, и он надеялся, что она проработает тут до самых выпускных экзаменов.
— Она ждет вас.
— Я видел ее. В окно. Кажется, у нее хорошее настроение.
— Она обрадовалась, что вы придете.
Анни не услышала, когда он открыл дверь в ее комнату. Он остановился на пороге, посмотрел на ее спину, поднимавшуюся над инвалидным креслом, длинные светлые волосы были только что расчесаны.
Я держал тебя, когда у тебя из головы лилась кровь.
Гренс подошел к ней, поцеловал в щеку, ему показалось, что Анни улыбнулась. Он переложил кофту, висевшую на стуле у кровати, и сел рядом с ней. Она все еще смотрела в окно, не отводя взгляд. Он попытался догадаться, что привлекло ее, и посмотрел в ту же сторону. Открытая вода. Корабли двигались вдалеке в заливе между Западным Лидингё и Восточным Стокгольмом. Интересно, видела ли Анни это на самом деле? И сознавала ли в этом случае, что ищет там, за окном, дни напролет?
Если бы я действовал быстрее. Если бы я понимал. Тогда, возможно, ты по-прежнему была со мной.
Он положил ладонь на ее руку.
— Ты красивая.
Она услышала, что он заговорил. По крайней мере, обернулась.
— Сегодня у меня все наперекосяк. Я просто не мог не приехать. Ты мне нужна.
Теперь она засмеялась. Высоким переливчатым смехом, который так ему нравился.
— Ты и я.
Они сидели рядом и почти полчаса смотрели в окно. Молча, вместе. Эверт Гренс дышал с ней в такт, он думал о другом времени, когда они медленно гуляли бок о бок, о днях, которые могли быть совсем иными, о прошедшем дне и о завтрашнем, и о неопознанном подозреваемом, который отнимает время от других дел, о Свене, которого стоило бы чаще хвалить, о Хермансон, с которой не знаешь, как себя держать.
— Я говорил тебе вчера, что взял на работу молодую женщину? Что она очень похожа на тебя. Ее не проведешь. Знает себе цену. Кажется, будто это ты снова ходишь там по коридору. Понимаешь? Но это ничего не значит для нас. Иногда я забываю, что это не ты.
Гренс задержался дольше, чем собирался. Они еще посидели у окна, Анни закашляла, и он принес ей воды, у нее потекла по подбородку слюна, и он вытер ее.
А потом это произошло.
Анни сидела рядом с ним, и корабль, столь ясно различимый, прошел мимо в проливе. Она махнула рукой.
Гренс заметил это, он был совершенно уверен: она в самом деле махнула рукой.
Когда большой белый прогулочный теплоход Ваксхольмского пароходства дал гудок, Анни засмеялась, подняла руку и несколько раз махнула.
В нем все перевернулось.
Он знал, что она не может этого сделать. Все эти долбаные неврологи утверждали, что она наверняка никогда не сможет сделать таких осознанных жестов.
Гренс выскочил в коридор, неуклюжее тело рванулось вперед и замерло, он окликнул молоденькую дежурную, которая встречала его. Та побежала вместе с ним назад в комнату, и он описал ей то, что увидел.
Сиделка, которую звали Сюсанна, все внимательно выслушала. Ее рука лежала у него на плече. А другая на руке Анни. Потом она медленно попыталась убедить его, что он ничего такого не видел. Она объяснила, что понимает, как он ее любит и как ему ее не хватает, и поэтому он видит именно то, о чем говорит, но что Гренс должен признать, что это невозможно, что этого не было.
Она несколько раз провела рукой туда-сюда.
Но он-то, черт побери, знает, что он это видел!
Эверт Гренс поспешил уйти, он почувствовал, что покоя вновь как не бывало. Когда он подъезжал к центру Стокгольма, Анни все еще была внутри него, и весь остаток дня тоже. Вообще-то Гренс ненавидел опаздывать, и, чтобы отогнать это противное ощущение, взял телефон, лежавший в портфеле, и набрал один из немногих записанных в памяти номеров.
Уже после двух сигналов он услышал протяжный сконский говорок Хермансон:
— Да?
— Как дела?
— Я прочла все, что было. Думаю, я хорошо подготовилась. Я допрошу его сразу после предварительных слушаний.
Она махнула рукой.
— Отлично.
Она махнет снова.
— Так зачем ты звонил, Эверт? Что-то еще нужно?
Гренс внимательно следил за впередиидущим автомобилем, надо на время просто забыть, а потом он снова сможет думать об Анни. Сейчас в Каролинской больнице лежит тот финн — возможно, еще один человек, рискующий пополнить ряды тех, кто обречен смотреть на жизнь только через окно.
— Да. Мне нужно кое-что еще. Я хочу знать, кто этот тип.
— Я уже…
— Интерпол.
— Сейчас?
— Я хочу, чтобы его опознали. Должен же он где-то числиться. Такая агрессивность… он наверняка уже не раз такое вытворял.
Гренс не ждал ответа.
— Сходи к Йенсу Клёвье и в контору Интерпола в корпусе «С». Выпытай из него, черт возьми. Возьми с собой фотографию и отпечатки пальцев.
Огестам хотел получить побольше. Вот и получит.
— Мы уже завтра будем знать, кто такой Джон Шварц. Он ведь должен быть в каких-нибудь досье в какой-либо, черт возьми, стране. Я в этом совершенно уверен.
Хермансон потребовалось ровно пять минут, чтобы дойти от своей комнаты до просторного кабинета Йенса Клёвье в корпусе «С». Это было ее первое посещение шведского бюро Интерпола, но, несмотря на это, она хорошо знала того, с кем шла встречаться. Клёвье был одним из многочисленных приглашенных преподавателей в полицейской академии. Ровесником Гренса. Когда Хермансон открыла дверь, он рассеянно кивнул, и она с тоской подумала, что вот снова приходится кого-то беспокоить.
Хермансон положила на письменный стол фальшивый паспорт, а рядом — свежие отпечатки пальцев.
— John Doe.
Клёвье вздохнул:
— Опять?
— Он называет себя Джон Шварц. Возраст, рост, данные в паспорте — все совпадает.
— Это срочно?
— Его дело будет слушаться в ближайшие часы.
Клёвье полистал паспорт, страница за страницей, потом изучил отпечатки пальцев, он что-то напевал, но Хермансон не могла определить что.
— Это все?
— Завтра мы сможем прислать результаты анализа на ДНК. Но нам не хотелось бы ждать до завтра. Гренс совершенно уверен, что он есть в какой-нибудь базе данных.
Йенс Клёвье сложил полученные свидетельства в пластиковый пакет и рассеянно покачал его в руке.
— Как он разговаривает?
— Что вы имеете в виду?
— Он говорит по-шведски?
Хермансон вспомнила, как Джон Шварц, закрыв лицо руками, молчал на заднем сиденье автомобиля, как кричал по-английски в тюремном коридоре, вытянув перед собой руки.
— Он не так-то много и говорил. Но, судя по тому, что я успела услышать, когда мы арестовывали его… да, он говорит по-шведски.
— С акцентом?
— С британским. Или американским. Паспорт-то канадский.
Клёвье улыбнулся.
— Это немного сужает круг поисков.
Он положил пластиковую папку в лоток у компьютера.
— Я разошлю это через пятнадцать минут. Для начала ограничусь англоговорящими странами. Учитывая разницу во времени, на это потребуется несколько часов, но я свяжусь с вами, как только получу первый ответ.
Хермансон кивнула, и он кивнул в ответ. Она повернулась и направилась к выходу.
— Кстати, я согласен с Гренсом.
Он продолжал говорить, когда она уже выходила.
— Этот тип наверняка у нас числится.
На старой каменной лестнице эхом отдавался стук крепких каблуков охранников вперемешку с монотонным криком, который издавал тот, кто называл себя Джоном Шварцем, пока его вели в зал судебных заседаний, расположенный на втором этаже стокгольмской ратуши. Он начал кричать, когда один из охранников застегнул наручники на его худых запястьях, и этот раздражающий, пронзительный, режущий уши звук все нарастал по мере их приближения к залу суда.
Ткань великоватой, не по мерке, тюремной одежды была колючей и слишком тонкой ткани, Джон мерз, на улице было холодно, и почти такой же холод стоял в огромном здании с высоченными потолками. Те же охранники, что и вчера вечером: старший — с сединой в волосах и молодой — высокий в очках в синей оправе — шли рядом с ним, он шаг — и они шаг, но он едва их замечал, крик стал более напряженным, Джон сжал челюсти и смотрел прямо перед собой.
Деревянная дверь была распахнута, и внутри ждали люди.
Прокурор Ларс Огестам (ЛО). Во время обыска, проведенного в понедельник в доме Джона Шварца, были обнаружены данные брюки и ботинки.
Защитник, адвокат Кристина Бъёрнсон (КБ). Шварц признал, что ударил Юликоски ногой по голове.
Кто-то зажег люстры под потолком. До сумерек ещё далеко, но это был один из тех дней, когда кажется, что свет кончился уже до полудня и мрак спрятал город в своих широких объятиях. Седой охранник посмотрел Джону в глаза и расстегнул наручники. Тот, кто называл себя Джоном Шварцем, не прекращая монотонного крика, покосился на окно — большое и сверкающее. До земли слишком далеко, прикинул он, это-то он сумел — и не решился на прыжок.
ЛО. Техническая экспертиза ткани брюк показала наличие следов слюны Юликоски, а на ботинках — его волос и крови.
КБ. Шварц признает, что ударил Юликоски, но утверждает, что сделал это для того, чтобы заставить Юликоски прекратить преследовать женщин на танцполе.
Джон Шварц сидел рядом со своим адвокатом. Та нервничала, он это чувствовал, но улыбалась она дружелюбно.
— Этот звук. Прекратите его.
Он не слышал, что она сказала, звук продолжался, и Джон не осмеливался прекратить его, поскольку только так мог удержать челюсти сомкнутыми.
— Это вам только повредит. Это мычание.
Звук. Он его не прекращал.
— Вы понимаете, о чем я говорю? Или вы хотите, чтобы я говорила с вами по-английски? Это предварительное слушание. Мой опыт убедил меня, что подозреваемый больше выигрывает, если он или она ведет себя как можно более нормально.
Он чуть приглушил звук. Но не прекратил его.
Звук был единственным, что принадлежало ему в этом помещении.
ЛО. Настоящая фамилия Шварца не Шварц. Нам неизвестно его подлинное имя. Я требую для него лишения свободы в связи с нанесением им тяжких телесных повреждений, во избежание возможного противодействия следствию с его стороны или попытки скрыться.
КБ. В действиях Шварца не было осознанного намерения нанести тяжкие телесные повреждения. Кроме того, он страдает тяжелейшей формой клаустрофобии. Решение о заключении его в тюрьму, таким образом, было бы крайне негуманным.
Когда судья вынес решение о заключении Джона под стражу по подозрению в нанесении тяжких телесных повреждений, тот замолк, опустился, скрючившись, на пол, зажал руками уши, словно не желал ничего слышать. Председательствующий смущенно провел рукой по рыжим волосам и снова попросил его подняться.
Охранники крепко схватили Джона под руки и потянули вверх, чтобы он выпрямился. Снова наручники. Джон трясся всем телом, когда его выводили из зала заседаний № 10 и вели вниз по каменной лестнице.
Звуки снова отдавались эхом, седовласый, казалось, почти выбился из сил, он шел рядом с Джоном и говорил то тихо, то повышая голос:
— Это ты, со своей адвокатшей, что ли, придумал такую игру? Тебе придется посидеть подольше. Пока не выяснится, кто ты такой. И не узнают твое имя.
Джон посмотрел на охранника, покачал головой. Ему было все равно.
Он ничего не хотел слышать и говорить.
Но седой полицейский не унимался, он сделал пару шагов вперед и встал лицом к Джону Шварцу на самой нижней ступеньке, теперь они были одного роста, их дыхание смешивалось.
Охранник развел руками.
— Так ты не понимаешь? Крунубергская тюрьма полным-полна таких вот придурочных иностранцев, у которых нет никаких документов. И они там сидят бесконечно. Почему бы тебе не сказать, кто ты такой на самом деле? И дело бы сдвинулось с места. Они все равно своего дождутся. Это займет столько времени, сколько потребуется. Тебе же первому это невыгодно: придется дольше сидеть за решеткой, отгороженному от всех близких.
Тюремная одежда натирала кожу, худой мужчина, которого только что взяли под стражу на очевидных основаниях, устал, он посмотрел на седого охранника и проговорил слабым голосом:
— Вы не понимаете.
Он беспокойно, точно пробуя на ощупь, постучал ботинком по твердой каменной ступеньке.
— Меня зовут…
Он откашлялся и продолжил громче:
— Меня и зовут Джон Шварц.
Было начало четвертого, когда Йенс Клёвье разослал по факсу несколько документов, касающихся мужчины тридцати пяти лет, называвшего себя Джоном Шварцем, для которого только что потребовали лишения свободы и назначили предварительное тюремное заключение. Клёвье сконцентрировался пока на тех странах, где английский был государственным языком, Хермансон уверенно подтвердила, что у подозреваемого был явный акцент, по которому легко определялся его родной язык.
Пару минут спустя в бюро Интерпола по всему миру самые разные руки вынули из факсов запрос шведских коллег.
Кто-то вздохнул и отложил документы в сторону, кто-то решил провести поиски позже днем, а кто-то начал немедленно искать в базах данных, открывшихся на экране.
Марк Брок в вашингтонском Интерполе был одним из этих последних. Перед ним на столе стояла полупустая чашка кафе-латте — каждое утро он покупал кофе в бумажной кружке с пластиковой крышкой в «Старбаксе» на Пенсильвания-авеню, он медленно пил его, не особенно вчитываясь в только что полученный факс.
Запрос означал работу и сидение перед компьютером, а Брок устал. Такое уж выдалось утро.
Он посмотрел в окно.
Одиннадцатое января, все еще холодно, но до весны уже недалеко. Марк Брок зевнул.
Факс по-прежнему лежал сверху на кипе документов. Он придвинул его к себе. Запрос из Швеции.
Брок знал, где это. Северная Европа. Он даже бывал в Стокгольме, и был тогда молод и влюблен, та женщина была красавица.
Суть дела была изложена на хорошем английском языке. Человек явно не шведского происхождения помещен в тюрьму предварительного заключения за нанесение тяжких телесных повреждений. Некто, называющий себя Шварц, расхаживал с фальшивым паспортом, а теперь отказывается сообщить свое истинное имя.
Марк Брок внимательно рассмотрел фотографию — бледный мужчина с застывшей улыбкой и тревожным взглядом.
Возможно, он видел это лицо прежде.
Брок включил компьютер, открыл нужную базу данных, ввел информацию, которую прислали из шведской полиции вместе с просьбой об оперативной помощи — фотография, известные персональные данные, отпечатки пальцев.
Потребовалось не так уж много времени, он всегда действовал быстро, даже когда уставал.
Брок допил кофе, снова зевнул и не сразу понял, что, собственно, он увидел.
Он покачал головой.
Ерунда какая.
Он сидел не шевелясь и смотрел на монитор, пока изображение не начало расплываться перед глазами. Потом Брок встал, прошелся по комнате, снова сел и решил повторить весь поиск заново. Он вышел из системы, отключил компьютер, подождал несколько секунд, затем снова включил, открыл ту же базу данных и еще раз начал поиск по тем же параметрам, описывавшим мужчину, которому всего час назад назначена мера пресечения в виде заключения под стражу в городе на севере Европы и который называет себя Джоном Шварцем.
Брок ждал, уставившись взглядом в крышку письменного стола, потом медленно перевел взгляд на экран.
Тот же ответ.
Марк Блок похолодел.
Неправда… Потому что это просто не могло быть правдой.
Человек на фотографии, тот, кого, ему показалось, он прежде видел, был мертв.
Эверт Гренс был уверен, что сам видел это. Он ждал этого двадцать пять лет. И плевать ему, что такое якобы невозможно. Анни видела корабль, и она махнула, несколько раз, рука качнулась вперед и назад. Это было сознательное действие. Гренс, как никто, знал каждый ее жест, каждое выражение лица, какое она была способна принять, знал, как может знать только тот, кто много лет прожил с ней рядом.
Это был один из прогулочных теплоходов, что ходит по Стокгольмскому архипелагу. Они там все одинаковые. Гренс отпихнул донесение о Шварце на угол письменного стола, положил перед собой пустой блокнот и позвонил в Ваксхольмское пароходство, обслуживающее все маршруты по стокгольмским шхерам. Громко выругался, услышав электронный голос, предложивший ему набрать добавочный номер, а потом еще один. «Я хочу поговорить с живым человеком!» — крикнул он в трубку и отшвырнул телефон. И остался сидеть с пустым блокнотом и лежащей перед ним трубкой. Чуть погодя он повернулся к кассетному магнитофону и поставил один из трех альбомов Сив Малмквист. Он прокрутил до «Песенки про Йона Андреаса», 1968, она отличалась от других и очень ему нравилась. Он прослушал ее от начала до конца — время звучания 4 минуты 15 секунд, — немного успокоился, промотал обратно, сделал тише звук и включил еще раз, а сам тем временем снова взял трубку. Тот же проклятый электронный голос, он нажимал туда и сюда, ждал там, где полагалось, и наконец услышал в ответ нормальный человеческий голос.
Эверт Гренс сообщил время и место, спросил, как называется судно, которое проходит мимо санатория. Он также выразил желание забронировать два билета на один из ближайших выходных.
Она была готова помочь, эта дама с настоящим голосом.
Корабль, которому Анни, как он знал, махнула, называется «Сёдерарм», он отходит от пристани Госхага в Лидингё и спустя сорок минут причаливает к острову Ваксхольм.
Ты сказала это.
Ты хочешь прокатиться.
Он снова прибавил громкость, в третий раз «Песенка про Йона Андреаса», он начал подпевать, встал и один затанцевал по комнате, представляя, что ведет Анни.
Кто-то постучал в его открытую дверь.
— Извини. Я пришла немного раньше.
Гренс посмотрел на Хермансон, кивнул ей, приглашая войти, и указал на стул для посетителей. А сам тем временем продолжал двигаться по ковру, оставалось еще несколько тактов.
Наконец он сел, на лбу у него выступил пот, он тяжело дышал.
Хермансон посмотрела на него и улыбнулась.
— Всегда та же самая музыка.
Эверт подождал, пока отдышится.
— Другой здесь нет. В этом кабинете.
— А ты открой окно. Там, Эверт, настоящая жизнь. Теперь другое время.
— Ты не понимаешь. Ты слишком молодая, Хермансон. Память. Единственное, что остается, когда многое прожито.
Она покачала головой:
— Ты прав. Мне этого не понять. Не очень-то я верю, что все так, как ты говоришь. Но танцуешь ты хорошо.
Гренс чуть было не рассмеялся. Редкий случай!
— Я немало танцевал. В свое время.
— Давно?
— Лет двадцать пять назад.
— Двадцать пять?
— Ты же видишь, как я выгляжу. Хромой, и шея не ворочается.
Они немного посидели молча. Потом Эверт наклонился и притянул к себе телефон.
— Подожди в коридоре, пока другие не придут. Мне нужно позвонить.
Она вышла из комнаты и закрыла за собой дверь. Гренс набрал номер санатория, попросил соединить с заведующим. Объяснил, что заберет Анни на морскую прогулку и хочет, чтобы с ними поехала сиделка. Та молодая женщина, Сюсанна, та, что учится на врача. Ему известно, что это будет для нее сверхурочной работой, и поэтому настаивает на том, что сам ей заплатит, но ему важно, чтобы это была именно она. Он выслушал возражения, но добился своего и выглядел очень довольным, когда снова распахнул дверь и впустил в кабинет троих, ожидавших в коридоре перед кофейным автоматом.
Свен пил кофейное нечто с искусственным молоком, Хермансон — что-то напоминающее чай, а Огестам, судя по запаху, шоколад. Гренс пригласил их сесть, а потом сам сходил за кружкой черного эспрессо без сахара.
Он допил его до половины и почувствовал, как тепло разливается по телу.
— Шварц.
Он посмотрел на собравшихся, они чувствовали то же самое. Кто бы это выдержал?
— Значит, Клёвье объявил прохвоста в розыск. Все англоговорящие страны уже получили ту информацию, которая нам о нем известна. Если он значится в какой-либо базе данных, мы узнаем об этом в ближайшее время.
Они все сидели на стареньком диване, на котором он обычно спал. Хермансон в середине, Свен и Огестам по краям.
— Что скажете?
Прежде чем заговорить, Хермансон подула на чай.
— В Канаде существует двадцать два Джона Шварца. Я просила сотрудника посольства на Тегельбаккен, того самого, что помог нам вчера, проверить всех.
— И?
— Ни один не имеет ничего общего с тем мужчиной, который в настоящий момент сидит в Крунуберге.
На верхней губе у Огестама осталась шоколадная полоска.
— Мы не знаем, кто он такой. И откуда взялся. Но зато нам известно, что он способен ударить человека ногой по лицу и в то же время до смерти боится своего прошлого. Вчера на слушании это было просто безобразно: он упал на пол и затрясся, когда объявили, что ему назначено взятие под стражу. Никогда ничего подобного не видывал!
Эверт Гренс хмыкнул:
— Охотно верю. У тебя шоколад на губе, как у ребенка. Да что ты вообще видел?
Ларс Огестам встал и забегал на тоненьких ножках по комнате, несколько раз провел ладонью по волосам, удостовериться, что челка зачесана как надо, он всегда так поступал, когда волновался.
— Я не видел, чтобы текущие расследования откладывали ради сравнительно незначительного дела. Я не помню, чтобы следователь пытался повлиять на выбор прокурором квалификации преступления.
Он еще раз провел рукой по волосам.
— Гренс, может, какие-то личные мотивы заставляют тебя уделять особое внимание этому делу?
Эверт Гренс с размаху ударил по одному из выдвинутых ящиков письменного стола.
— Да уж можешь не сомневаться! Знай ты, что это такое — причинение тяжкого вреда здоровью по башке, ты бы тоже «уделил особое внимание» этому делу, дружок.
Тут Гренс ухватился за выдвинутый ящик стола и, с силой оттолкнувшись от него, повернулся на своем стуле на полоборота, спиной к Огестаму, демонстрируя полное презрение.
Свен Сундквист не мог больше выносить эту перебранку между комиссаром уголовной полиции и руководителем предварительного расследования, он поспешил нарушить тишину, установившуюся, пока Огестам таращился на спину Гренса, и заговорил:
— Реакция Шварца. Не думаю, что это хоть как-то связано с тем нападением, в котором его теперь обвиняют.
— Продолжай.
— Я думаю, Эверт, что та покорность, которую он проявил во время ареста, та отрешенность, которая потом сменилась этим противным криком, свидетельствует о шоковом состоянии. Он напуган. Он боится чего-то, что случилось в прошлом, но связано с нынешним его поведением. Запертый. Под охраной. Арестованный. Он уже проходил через подобное, и это его тогда травмировало.
Эверт Гренс слушал. «А он не дурак, этот Свен, я порой забываю об этом, надо будет похвалить его при случае». Прежде чем заговорить, он молча посмотрел на всех троих, на каждого по очереди.
— Я хочу, чтобы вы его допросили. Сейчас. Как только мы разойдемся.
Огестам кивнул и повернулся к Свену:
— Это твое дело, Свен, с твоей теорией, я в нее верю.
Но Гренс снова перебил его:
— Я тоже. Но этот допрос пусть проведет Хермансон.
Следователь Мариана Хермансон (MX). Здравствуйте.
Джон Шварц (ДШ). (Не слышно)
MX. Меня зовут Мариана.
ДШ. (не слышно)
MX. Я не слышу, что вы говорите.
Ларс Огестам с довольным видом посмотрел на Эверта Гренса:
— Хермансон? При всем моем уважении — не кажется ли тебе, что Сундквист больше подходит?
— О чем, черт побери, ты говоришь, Огестам? Я уверен, что молоденькая женщина сумеет продвинуться в этом деле гораздо дальше мужчины средних лет.
MX. Вам удобно сидеть?
ДШ. Да.
MX. Я понимаю, что вы нервничаете. Оттого, что сидите здесь. Непривычная ситуация.
— Речь идет о доверии. Хермансон сможет добиться его доверия. Для начала по мелочи.
MX. Вы курите, Джон?
ДШ. Да.
MX. У меня есть сигаретка. Хотите?
ДШ. Спасибо.
— Она будет держаться приветливо, заботливо, в отличие от нас, паршивцев.
MX. Как вас зовут?
ДШ. Джон.
MX. Как вас зовут на самом деле?
ДШ. Так и зовут. Джон.
MX. ОК. Пусть так. Джон?
ДШ. Да?
MX. Вам известно, что ваша жена была здесь пару часов назад?
— Понимаешь, Огестам, не так-то просто заставлять себя солгать тому, кто хочет тебе добра. А Хермансон — Шварц в этом скоро убедится — Хермансон чертовски желает ему добра.
MX. Ваши контакты теперь строго ограничены. Пока вы не заговорите. Пока будете затягивать следствие. Так что вам не встретиться с вашей женой. Понимаете?
ДШ. Да.
MX. Она пришла с ребенком, с мальчиком, лет четырех-пяти. Это ваш сын, верно? С ним вам тоже не разрешено встречаться.
ДШ. Я должен…
MX. Но я могу это устроить.
— Через какое-то время руководитель допроса Хермансон объявится и за стенами комнаты для допросов. Она станет помогать ему и там. Она добрая. Она понимает.
MX. Рядом с этим зданием есть небольшой парк. Вы его знаете?
ДШ. Нет.
MX. Вы могли бы встретиться с ним там. Если я буду с вами. Не думаю, что, если вы встретитесь с пятилетним мальчиком, это повредит следствию. Что скажете?
— Он заговорит, Огестам. Все они этим заканчивают. Наступит момент, когда скажутся все добрые поступки Хермансон: ее дружелюбие, участливость, умение понимать — и когда Шварц почувствует это, тогда она сделает следующий шаг, начнет выдвигать условия, станет требовать чего-то взамен.
Эверт Гренс встал и направился к двери. Он подождал, пока трое других тоже поднимутся с дивана.
— И вот тогда настанет его очередь платить добром за добро.
Встреча закончилась.
Он был убежден: Шварц скоро заговорит.
Они скоро узнают, кто он и откуда взялся.
Кевин Хаттон сидел с опущенными жалюзи в кабинете 9000 дома 550 по Мейн-стрит в Цинциннати. Он всегда так поступал, дневной свет раздражал, когда надо было читать с экрана компьютера, а они все чаще задерживались в конторе, чтобы пообщаться в Сети. Ему было тридцать шесть, и он работал в управлении ФБР в Западном Огайо уже почти десять лет. Работа изменилась в результате разразившегося в электронном мире информационного взрыва, он был special agent in charge[12] — лучшая должность в местной конторе ФБР, хотя задания были не совсем такими, как он представлял себе, когда впервые открыл дверь в комнату, которая с тех самых пор стала его кабинетом. Ему хотелось вырваться за стены здания, в реальную жизнь. А здесь — одни бумажки, так что порой Кевин Хаттон мечтал оказаться где-нибудь совсем в другом месте.
Он пил много воды. Было десять часов вечера, и он приканчивал уже третью бутылку дорогой минералки, купленную в магазинчике на углу у гаража. Он стал прибавлять в весе, а все эта проклятая сидячая работа; вода вместо вечернего кофе хоть и заставляла, конечно, частенько бегать в туалет, но все же помогала.
Хаттон только налил себе еще стакан, как на связь вышло главное управление в Вашингтоне.
Ему сказали не так уж много, но он понял: лучше отставить стакан, теперь все пойдет по-другому.
Ему сообщили номер телефона некоего Марка Брока из Интерпола, и велели позвонить ему, потому что вся соответствующая информация находится у него.
За последние часы Марк Брок постепенно осознал, что кажущиеся невероятными факты, а он трижды пробил их по доступным базам данных, на самом деле соответствовали истине.
Мужчина на фотографии, тот, о ком запрашивали информацию, этот человек был мертв. Все три раза. Но с таким же успехом это могло быть не так. С учетом того, где он умер.
Брок позвонил тому, кто прислал запрос, в то управление, которое попросило о помощи, человеку по фамилии Клёвье из Швеции. Он снова вспомнил Стокгольм, женщину, чье имя он до сих пор не забыл, и, пока ждал ответа, представил себе красивый город, построенный на островах, город, где повсюду была вода. Они несколько дней гуляли там, держась за руки. Не убирая трубки от уха, он размышлял, кем бы сейчас был, если бы остался с ней.
Шведский голос звучал официально и говорил на правильном английском со скандинавским акцентом. Брок извинился, признал, что понятия не имеет, который сейчас там час; да, конечно, вечер — пока Клёвье отвечал, он вдруг вспомнил: разница во времени шесть часов.
Застывшая улыбка, тревожный взгляд.
Брок настаивал. Он хочет проверить фотографию, которую получил, — того мужчины, который называл себя Джоном Шварцем. Он хочет сравнить ее, не с фотографией из канадского паспорта, а с подлинным человеком.
Двадцать минут спустя Клёвье подтвердил достоверность фотографии. Он наведался в тюрьму, в ту камеру, где сидел подозреваемый, и своими глазами убедился, что в паспорте и в жизни перед ним было одно и то же лицо.
Марк Брок поблагодарил, попросил разрешения позвонить еще и, едва положив, снова поднял трубку, хотя ничуть не сомневался, что коллеги, сидящие не так далеко в главном управлении ФБР, решат, что он совсем свихнулся.
Кевин Хаттон получил приказ позвонить в Интерпол, некоему Броку.
Ему надлежало сделать это немедленно.
Он повернулся на стуле и посмотрел на Цинциннати, где жил с тех пор, как нашел и получил работу в местном управлении. Высокие дома, оживленное движение на развязках магистралей.
Еще несколько глотков воздуха, несколько секунд молчания, его все еще трясло.
Если это правда, если первые короткие сообщения из главного управления не ошибка, то остается распахнуть окно и закричать на весь этот шумящий город. Потому что такого не может быть.
Уж кто-кто, а он-то знает.
Марк Брок подтвердил все.
Хаттон почувствовал беспокойство в его голосе и догадался, что и Броку трудно было поверить, что он более чем охотно сплавил это дельце ему, Хаттону, и отвязался наконец от этой чертовщины.
Ты же, черт побери, мертв.
Кевин Хаттон сразу же узнал человека на фотографии.
Лицо было на двадцать лет старше. Волосы короче, кожа бледнее.
Но это он. Никакого сомнения.
Хаттон открыл окно, высунулся на морозный январский воздух, зажмурил глаза, ему было холодно; он зажмуривал глаза, как делает человек, когда отказывается понимать.
Она махнула рукой.
Ему бы следовало петь, смеяться, может быть, плакать.
Но Эверт Гренс не мог.
За все эти годы он почти утратил надежду и вот теперь не знал, как быть, он чувствовал печаль, вину, утрату. Словно проклятие какое. Она махнула, и тем яснее стало все остальное. То, чего она по-прежнему не может делать. Чувство вины, которое он приучил себя не замечать, теперь преследовало его, Гренс не пытался увернуться, он сознавал свою вину, и она пятнала его теперь своим безысходным мраком.
Они принадлежали друг другу. Он сбил ее, удар пришелся по голове. Один миг — и все навеки застыло.
Он любил Анни.
Никого другого у него не было.
Сегодня вечером он не пойдет домой. Останется здесь, будет заниматься делом Шварца, пока глаза не устанут, а тогда уляжется на диван, уснет и проснется еще затемно, ему легче вставать в сумерках.
Гренс съел бутерброд с сыром из автомата, стоявшего рядом с кофейной машиной в коридоре; пластиковая пленка, в которую тот был завернут, казалась липкой — в масле, что ли.
Она провела отличный допрос, эта Хермансон. Шварц наверняка скоро проникнется к ней доверием. Странный тип. Словно пытается спрятаться от них, даже когда они сидят напротив и смотрят на него в упор.
В комнате было тихо. Тихо как никогда. Гренс посмотрел на полку на стене, на кассетный магнитофон и портрет Сив, но это не помогло, Анни махнула рукой, и музыке не осталось места в комнате. Так не годится. Никуда, никуда не годится, черт побери.
Такого с ним прежде не бывало.
Ее голос утешал его, наполнял собой комнату.
Но не сегодня. Не сейчас.
Йенс Клёвье постучал и распахнул дверь, приоткрытую наполовину. Лицо его раскраснелось: он быстро шел по коридорам, спускался по лестницам, торопясь сюда из своего корпуса «С». Он держал в руке пачку бумаг, только-только из факса, Эверт наверняка захочет прочитать их, поэтому он решил сам их передать, а потом вернется назад к своему письменному столу, ждать новых донесений.
Гренс дожевал бутерброд, смахнул крошки со стола и выкинул вместе с липкой пленкой в корзину для бумаг.
Пятница, 25 сентября 1988 года, 16.23 Направлен патрульный автомобиль 903 с инсп. Ковальски, ассист. Ларриганом и ассист. Смитом на 31 Мерн-Риф-драйв в Маркусвилле в связи со стрельбой.
Он посмотрел на тонкую стопку документов, насчитал пять штук и поднял их.
Мы сразу отметили, что входная дверь в дом не заперта. Портьера перед дверями задернута. В доме горел свет и было тихо.
Гренс прочел уже тысячи рапортов, написанных придурковатыми полицейскими ассистентами. Эти были, правда, американцы, носили другие имена и жили по другим адресам, но были такими же обстоятельными, так же боялись погрешить против заведенной формы, как и все остальные.
Гренс поднялся. Он не находил себе места. Мысли его занимало куда более важное событие, чем этот Шварц и его прошлое.
Она совершила то, что эти умники считали невозможным.
На это потребовалось двадцать пять лет, но она это сделала, и он это видел.
Он знал, что спешки нет, но не удержался: снова сел и набрал номер санатория.
— Гренс. Я слишком поздно звоню?
Короткое замешательство.
— Мне очень жаль. Но в это время вы не можете с ней поговорить.
Он узнал голос, который ему ответил.
— Вы же знаете, ей необходим сон. Она уже легла.
Сюсанна, молоденькая сиделка, которая учится на врача и которая поедет с ними на морскую прогулку. Он попытался говорить приветливо:
— Я хотел поговорить с вами. О нашей совместной прогулке в конце недели. Я просто хотел убедиться, что вам сообщили об этом.
Вздохнула она или ему показалось?
— Мне передали. Я поеду с вами.
Гренс извинился и положил трубку, может, она еще раз вздохнула, он не знал и предпочитал этого не слышать.
Согласно табличке у входной двери, дом принадлежал Эдварду и Алисе Финниган. В доме, состоящем из восьми комнат, был произведен обыск по так называемой С-методике.
Гренс снова взял американский факс и на этот раз прочел внимательнее, ведь он уже позвонил в санаторий: Анни спит, у нее все хорошо. Теперь он мог продолжать работать, искать того, кто некогда был Джоном Шварцем.
Дверь в спальню, которая расположена справа от входа, приоткрыта. Когда ассист. Ларриган попытался открыть дверь спальни, он обнаружил, что за ней лежит женщина.
Гренс наклонился ниже над листком.
Это предчувствие. Что-то начинается.
Он читал и постепенно понимал, что имел в виду Клёвье, почему он так запыхался, почему его отечное лицо было таким красным.
Ларриган вошел в комнату и, удостоверившись, что у женщины, в которую стреляли, нет никакого оружия — ни в руках, ни на теле, — крикнул, чтобы врач и санитары скорой помощи срочно вошли в дом. Ларриган успел отметить, что женщина лежала лицом вниз на правом боку. Ее глаза были полуоткрыты, и она чуть шевельнула головой.
Погибла женщина. Она тогда лежала на полу в доме в какой-то дыре под названием Маркусвилл и умирала.
Бригада скорой помощи на машине А 915 и врач Руденски вошли в дом несколько минут спустя, они немедленно подняли женщину и уложили ее на спину в холле. Потом они попытались оказать ей первую помощь, одновременно у женщины был констатирован слабый пульс. Через несколько минут женщину отправили в окружную больницу Пайка, куда она прибыла в 17.16. Поступившую зарегистрировали под номером 1988-25-6880.
Йенс Клёвье сказал, что ждет еще информацию. Материалы предварительного следствия, проведенного восемнадцать лет назад против человека, который теперь называет себя Джон Шварц и сидит в тюремной камере всего в паре сотен метров отсюда.
Эверт Гренс вдруг заторопился.
По-прежнему холодно.
Вернон Эриксен зло посмотрел на батарею, которая мертвым грузом висела на бетонной тюремной стене. Он мерз, следовало бы распустить заключенных на недельку, пока все не наладится и тепло не вернется в тюрьму Маркусвилла; они же не животные, заключенные, хоть народ там, снаружи, и высказывается иной раз в таком духе.
Хуже всего дела обстояли в восточном блоке и Death Row, который там находился. Приговоренные к смерти мерзли по ночам как собаки, а поскольку они не спали, то жизнь там была еще та, вечно орущий колумбиец и новичок в двадцать второй камере, который плакал уже вторую ночь подряд. Одного этого бы хватило с лихвой, но теперь, из-за чертова холода, и другие тоже подали голос, даже те, кто раньше и пискнуть боялся.
Вернон осмотрел длинный ряд металлических клеток.
Все, кто сидел здесь, знали свой приговор.
И вели отсчет. Что им еще оставалось? Они ждали, просили то о помиловании, то о новом переносе даты, но никуда не выходили, сидели там, где сидели, и ждали — дни, месяцы, годы.
Вернону пора было домой. Его дежурство закончилось четыре часа назад. В это время он уже обычно направлялся в «Софиос», где ел блинчики с черникой, а потом шел окольной дорогой по Мерн-Риф-драйв и, проходя мимо того дома, всякий раз заглядывал в их кухню, и ему становилось теплее, когда он мельком видел ее спину. Да пожалуй, к этому времени он бы уже добрался до своего дома на окраине городка, а возможно и спал, по крайней мере, уже бы лежал в кровати с непрочитанной утренней газетой на соседней подушке.
Вернон Эриксен медлил сознательно.
Скоро.
Скоро он пойдет.
Уорден, вызвав его в свой кабинет, застал Вернона врасплох. Они редко разговаривали, хотя хорошо знали друг друга, — пока все шло своим чередом, у них не было необходимости встречаться.
Но уже по его звонку чувствовалось: что-то не так.
Голос Уордена был напряженным, каким-то чересчур четким, словно он был встревожен и пытался скрыть это, стараясь, чтобы никто ничего не заподозрил.
Уорден улыбнулся Эриксену и пригласил пройти в свой просторный начальнический кабинет — кожаный диван, стол для совещаний, большое окно, размером как два, с видом на главный тюремный вход, — предложил фрукты и мятное печенье и, отведя взгляд, словно для того, чтобы собраться с духом, спросил, как долго, собственно говоря, Вернон работает начальником охраны тюрьмы Маркусвилла, в Death Row исправительного учреждения Южного Огайо.
— Двадцать два года, — ответил Вернон.
— Двадцать два года, — повторил Уорден, — это изрядный срок. А ты их всех помнишь, Вернон?
— Кого это «всех»?
— Ну, тех, кто сидел здесь. В твоем отделении.
— Да. Их я помню.
Уорден постучал пальцами по листку бумаги, лежавшему перед ним на письменном столе. На листке было что-то написано. Именно из-за этого Вернона и позвали. Пальцы скользнули вдоль края листа, Вернон попытался разглядеть, что там написано, но буквы были слишком маленькими, чтобы прочитать их вверх ногами.
— Их прошло тут больше сотни за твой срок, Вернон. Кого-то освободили, кого-то казнили, но большинство только ждало своей участи. Неужели ты помнишь их всех?
— Да.
— Почему?
— Почему?
— Мне любопытно.
Эта бумага. Вернон наклонился вперед, ему хотелось прочесть, что в ней, но ничего не получилось, мешала рука Уордена.
— Я помню их, потому что работаю здесь охранником. Моя задача — заботиться об этих людях и пытаться исправить их. Я заботился о них. Кроме них, у меня никого почти и не было.
Уорден снова предложил ему фрукты, Вернон поблагодарил и отказался, но взял еще одно печенье и дал ему растаять во рту — после второго он начал понимать, к чему клонит начальник.
Он не был к этому готов.
Хотя и должен был бы.
— Тогда ты, наверное, помнишь, — сказал Уорден, — заключенного, которого звали Джон Мейер Фрай?
Возможно, Вернон тяжело вздохнул или заерзал на этом кожаном диване, трудно сказать наверняка, вопрос застал врасплох, Вернон выслушал его и, как мог, попытался отразить. В этот момент ему сложно было увидеть себя со стороны, все происходило у него внутри: в груди что-то сжалось и стало трудно дышать.
— Конечно. Как сейчас. Я хорошо помню Джона Мейера Фрая.
— Отлично.
— И?
— Сколько человек, Вернон, скончались здесь, не дождавшись казни?
— Немного. Такое случалось. Но их было немного.
— Джон Мейер Фрай. Когда он умер? Не помнишь ли ты каких-то особенных обстоятельств?
— В каком смысле особенных?
— В каком угодно.
Вернон попытался использовать паузу, возникшую, пока он делал вид, что задумался, он попытался сосредоточиться, собраться с мыслями, найти тот ответ, который он заучил.
— Нет. По-моему, не было там ничего особенного.
— Не было?
— Он был ведь молод, верно? Смерть молодого человека всегда кажется чем-то из ряда вон. А так — больше ничего.
— Ничего?
— Нет.
— Ты понимаешь, Вернон, похоже, у нас тут возникла небольшая проблема. Час назад я разговаривал с одним человеком по имени Кевин Хаттон. Из ФБР в Цинциннати. У него есть несколько вопросов.
— Да?
— Он, например, спрашивал, кто признал Фрая мертвым.
— Почему?
— Он также интересовался, где находится протокол вскрытия тела Фрая.
— Зачем ему?
— Я сейчас объясню, Вернон. После того как мы вместе, ты и я, подумаем, кто мог признать его мертвым и где находится протокол вскрытия. Поскольку ФБР нигде не нашло этих бумаг.
Возможно, Вернону Эриксену следовало бы взять еще одно печенье. И посмотреть некоторое время в большое окно. Но как только все прояснилось, когда Уорден объяснил причины интереса ФБР, он вежливо поблагодарил, попросил разрешения вернуться, если вспомнит что-нибудь, и медленно спустился по лестнице в Death Row.
Ряд металлических решеток все еще был на месте.
По крайней мере, он не выдал себя.
От неработающего обогревателя тянуло холодом.
Вернон снова сердито зыркнул на один из них и пнул его черным сапогом. Надо поскорее пойти домой, уже несколько часов, как его смена кончилась.
Вот только пройдет по тому коридору мимо восьмой камеры.
— А ты их всех помнишь, Вернон?
— Кого это «всех»?
— Ну, тех, кто сидел здесь. В твоем отделении.
— Да. Их я помню.
Он, как обычно, остановился перед решеткой, посмотрел на пустую койку.
Но не улыбнулся, на этот раз — нет.
А ночка, поди, выдастся долгой.
Эверт Гренс понял это примерно на середине идиотского рапорта американского полицейского ассистента. Такое чувство появлялось у него несколько раз за год, когда занудные рутинные расследования превращались в нечто иное. Последний раз такое произошло прошлым летом, когда проститутка из Литвы взяла заложника и попыталась взорвать морг, и позапрошлым, когда один папаша взял исполнение закона в свои руки и застрелил убийцу дочери.
И вот теперь снова — то же чувство.
Поскольку в прошлом Шварца обнаруживалось немало странного, поначалу не замеченного комиссаром.
Теперь Гренс не сомневался, что нанесение тяжких телесных повреждений было непреднамеренным, но, чтобы прийти к этому выводу, пришлось немало потрудиться, поломать голову и несколько раз от души выругаться.
Женщина умерла до прибытия в окружную больницу. Ее попытались оживить, но безрезультатно. Смерть констатирована в 17.35.
Клёвье трижды за вечер, примерно раз в полчаса, объявлялся с новым донесением, полученным по факсу.
В теле Элизабет Финниган обнаружено 3 пулевых отверстия. Два — с левой стороны груди в области сердца. Одно — примерно на один дюйм ниже адамова яблока, посередине шеи.
Гренс служил давно, так что понял и почувствовал, как постепенно приходит в боевую готовность.
В разговоре с комиссаром уголовной полиции Харрисоном было решено, что женщина останется в морге больницы Пайка, откуда ее перевезут в клинику судебной медицины в Колумбусе.
Две пластиковые чашки с черным кофе. Машина, втиснутая между недавно купленным копировальным аппаратом и допотопным факсом, тряслась и дребезжала, особенно по ночам: видимо, злилась, что ей не дают покоя, который необходим даже кофейному автомату. Первую чашку Гренс выпил залпом — тепло разлилось в груди, и сердце забилось быстрее.
Гренс брал листок за листком из стопки Клёвье, которая за вечер порядком подросла. Еще донесения: другие полицейские повторяют ту же самую историю почти слово в слово. Протокол вскрытия трупа, абсурдный по набору слов и стремлению к точности. Описание мертвого тела на полу, сделанное криминалистом на месте преступления.
Эверт Гренс сидел за столом и пытался разобраться, что к чему. За окном было темно.
Он крепко держал последний документ — из пенитенциарного учреждения, называвшегося Southern Ohio Correctional Facility.[13] Из тюрьмы в Маркусвилле. В том городке, где обнаружили мертвую женщину.
Эверт Гренс прочел его.
Еще раз.
И еще.
Это, как он понимал, было началом чего-то, что ударит по людям далеко за границами его страны. И будьте уверены, скоро какой-нибудь идиот начнет оказывать давление на следствие и разоряться, что дело-де следует переместить со стола следователя на стол политика.
Черта с два!
Гренс взял трубку, набрал номер абонента в Густавсберге, к югу от Стокгольма. Он знал, что уже поздно. Но ему было наплевать.
Никто не отвечал.
Гренс не клал трубку, слушая сигналы, пока на том конце не ответили.
— Да?
— Это Эверт.
Звук, словно на том конце сглотнули, откашлялись, пытаясь разбудить собственный, все еще сонный голос.
— Эверт?
— Мне надо, чтобы ты был здесь рано утром — в семь.
— Но я начинаю работать позже. Ты же знаешь: Юнасу в школу, я…
— В семь часов.
Гренсу показалось, что Свен сел в кровати.
— В чем дело, Эверт?
Он не слышал зевков, которыми инспектор уголовного розыска Свен Сундквист наполнял свою спальню, не чувствовал, как тот мерзнет голый на краю кровати.
— Шварц.
— Что-то случилось?
— Нас ожидают горячие денечки. Тебе придется отложить все остальные расследования. Дело Шварца отныне самое важное.
Сундквист говорил шепотом: рядом спала Анита.
— Объясни, Эверт.
— Завтра.
— Да я все равно уже проснулся.
— В семь часов.
Гренс не пожелал ему спокойной ночи. Он положил трубку, но, едва раздались короткие сигналы, поднял ее снова.
Хермансон не спала. Трудно было сказать, одна она была или нет. Лучше бы не одна.
Огестам как раз собирался ложиться. Его голос звучал удивленно, он знал, как к нему относится комиссар, и никак не ожидал, что тот позвонит ему домой.
Хермансон и Огестам поинтересовались, в чем дело, и, не получив ответа, сразу пообещали сидеть друг рядом с дружкой на стульях в кабинете Эверта Гренса ровно в семь.
Гренс почитал еще с полчаса, затем поднял свое массивное тело и прошелся туда и обратно по комнате.
Еще полчаса, потом он улегся на вытертый диван и уставился в потолок.
Вдруг он рассмеялся.
Неудивительно, что ты так перетрусил!
Рокочущий смех Эверта Гренса, который вырывался на волю только здесь, в одиночестве. Комиссар не помнил, чтобы когда-либо хохотал на людях.
Шварц, черт подери, тебе некуда деваться!
Он думал о документе из тюрьмы Маркусвилла, который перечитал уже несколько раз, об огромной стране, которая носится со своим мифом о смертной казни, словно та — важная часть их образа жизни, о том, что здорово все же лежать так, посмеиваясь, и знать, что всего в нескольких метрах поджидает, сидя за письменным столом, сам Сатана и что он скоро его выпустит на волю.
В Америке был поздний вечер, начало одиннадцатого, когда из Швеции поступил запрос о правовой помощи. В его ожидании Кевин Хаттон задержался в кабинете на Мейн-стрит с видом на Цинциннати. Знаменательный вечер, знаменательная ночь. Он курил одну сигарету за другой и пил минеральную воду, пока живот не запротестовал, последние часы он чередовал сигареты с жесткими хлебцами, которые нашел на кухне для сотрудников. Он устал, но не хотел идти домой, информация от Брока из Интерпола ошеломила его, поначалу Кевин проклял все на свете, а потом навалилась эта дьявольская пустота и не отпускала до тех пор, пока он не почувствовал, что не в силах подняться со стула.
Ты же мертв.
Столько лет он проработал в ФБР и никогда не слышал ни о чем подобном! Так близко, так явственно. Разве не ради вот такого и живешь, не о таком мечтаешь? Этот день можно будет потом вспоминать, он отличается от всех прочих, которые приходят и уходят. Невероятный случай, когда нет ответов, потому что никому и в голову не приходило, что могут возникнуть подобные вопросы. Час спустя Хаттон уже сидел в автомобиле и ехал на юг, а рядом — его коллега и подчиненный assistent special agent in charge[14] Бенджамен Кларк. Хаттон объяснил все тому по телефону, чувствуя, как чертовски неправдоподобно это звучит, однако Кларк все правильно понял и помчался в контору, едва они закончили разговор.
Снаружи было темно, дорогу покрывала пленка льда.
Кевину Хаттону следовало бы ехать медленнее, но теперь, когда они уже были в пути, ему казалось, что они едут недостаточно быстро. Он уже давно не бывал в Маркусвилле. Он прожил там почти двадцать лет, но это ничего не значило. Другая жизнь, другое время. Порой, когда ему попадалась на глаза собственная фотография тех времен, Хаттону казалось, что это кто-то другой, не он, да это и не был он. Хаттон прекратил все отношения с родителями много лет назад, а когда потом из Маркусвилла уехали оба его брата, там не осталось никого, о ком бы он вспоминал, от страны его детства сохранился лишь тот снимок, засунутый куда-то на полку и с тех пор собирающий там пыль.
И вот теперь ему предстоит стереть часть этой пыли.
До Маркусвилла они доехали меньше чем за полтора часа. Хаттон всматривался в даль сквозь темноту за ветровым стеклом, все было и знакомо, и все же незнакомо. Тогда он не понимал, насколько в Маркусвилле все иначе. Малюсенький городок, не больше двух тысяч жителей на четыре квадратных километра. Такой маленький. Такой крошечный. Такой бесперспективный. Чтобы это понять, приходилось уезжать, рвать связи. Незачем сравнивать с остальными США, достаточно сравнить с остальным Огайо. Доходы на семью ниже среднего уровня. Накопления на семью — тоже. Доля черного населения — значительно ниже среднего уровня. Доля латиноамериканцев — гораздо ниже среднего уровня. Доля родившихся за границей — значительно ниже среднего уровня. Число студентов колледжей — ниже среднего уровня. Число жителей с высшим образованием — ниже среднего… он мог бы продолжать сколько угодно. Разве можно, уехав, о таком тосковать?
В столь поздний час улицы были почти пусты. Некуда пойти, некуда стремиться. Кевин Хаттон узнавал каждый дом. Во многих из них за цветами в горшках и пестрыми занавесками горел свет, Хаттон видел, что там движутся люди, жители Маркусвилла. И он бы стал одним из них, если бы не отправился искать другой жизни.
Они проехали по Мерн-Риф-драйв, и он кинул взгляд на тот дом, в котором когда-то жила Элизабет Финниган. Он знал, что ее родители все еще живут там, что они все еще скорбят. Ей было шестнадцать.
Рубен Фрай жил здесь же на углу, коротенькая улочка под названием Индиан-драйв. Тот же дом, все как и было. Кевин Хаттон остановил автомобиль и посмотрел на своего коллегу. Ему хотелось рассказать о том, что он чувствует, а он несомненно чувствовал, как что-то шевельнулось внутри, пока он сидел в автомобиле, стоящем у газона, и смотрел на входную дверь и окно, выходившее на улицу. Он столько раз ночевал здесь! Рубен был невысокого роста, толстый, порой странноватый, но он понимал все, чего не хотели понимать родители Кевина. Рубен не ругался на мальчишек, когда те разбили фонарь у дома, и не устраивал проблемы, когда они, забыв о времени и месте, вламывались в грязных ботинках на дорогой паркет. Рубен не придавал этому значения. Он просил их снимать ботинки, просил вытирать за собой пол, но никогда не повышал голос, и в нем никогда не звучало тех металлических нот, которые потом еще долго отдаются в голове.
Такой вот милый человек, и такая несправедливость.
Теперь Хаттон вылезет из автомобиля, постучит в дверь и объяснит, что должен задать несколько вопросов.
Кевин мерз, он был в пальто, но все равно ему было холодно.
Рубен Фрай открыл почти сразу. Он тоже не изменился. Пожалуй, только волосы чуть поредели, да чуть похудел, а в остальном — можно было подумать, что он проспал все эти двадцать лет. Они посмотрели друг на друга, их окружала темнота, и на морозе было видно, что они оба тяжело дышат.
— Да?
— Извините, что приходится беспокоить в такой поздний час. Вы меня не узнаете?
Они снова молча посмотрели друг на друга.
— Я узнал тебя, Кевин. Ты стал старше. Но все же это ты.
— Рубен, это Бенджамен Кларк, мой коллега из ФБР в Цинциннати.
Они поздоровались, низенький старичок и высокий молодой человек.
— Так получилось, Рубен, что мы должны задать вам несколько вопросов. А вернее, довольно много.
Рубен слушал, глядя Кевину в глаза.
— Скоро полночь. Я устал. Что такое? Что, нельзя подождать до утра?
— Нет.
— Тогда в чем дело?
— Можно нам войти?
Когда он вошел, комната словно завладела им. Кевин разглядывал обои, паласы, маленькую деревянную лестницу, что вела на второй этаж, медные цветочные кашпо во всех углах. Но главное все-таки этот запах. Этот воздух, будто сохранившийся с тех времен, чуть-чуть спертый, пах чем-то, связанным с юношескими воспоминаниями, и немного — трубочным табаком и свежеиспеченным хлебом.
Они сели за кухонный стол с красной рождественской салфеткой посередине, она, поди, пролежит тут до конца лета.
— Все как прежде!
— Ты знаешь, как бывает. Привыкаешь и не замечаешь, как все выглядит.
— Все красиво, Рубен. Мне здесь всегда было хорошо.
Рубен Фрай сел с торца, на этом самом месте он сидел еще тогда. Бенджамен и Кевин уселись за длинную сторону. Они оба смотрели на хозяина, и, кажется, Рубен немного сжался под их взглядами.
— Чего вы, собственно, хотите, мальчики?
Кларк полез во внутренний карман пиджака, достал фотографию и положил ее на стол перед Рубеном Фраем.
— Это касается вот этого человека. Нам кажется, что вы знаете, кто это.
Фрай уставился на фото. Лицо тридцатипятилетнего мужчины, бледное, худое, короткие темные волосы.
По трубочке капает лекарство, я это вижу, еще я вижу, как врач вкалывает иглу и вводит противоядие куда-то в бедро, мальчик должен очнуться, морфин лишь приостановил дыхание, я пытаюсь удержать его ноги, когда автомобиль поворачивает, я вижу его глаза, в них страх человека, который не понимает, что происходит.
— Что это, Кевин?
— Мне бы хотелось, чтобы вы ответили на этот вопрос.
Рубен Фрай продолжает смотреть на фотографию. Он протягивает вперед руку, поднимает снимок, держит его перед собой.
— Я не знаю, что это. Ты-то сам понимаешь, что это такое?
Кевин Хаттон смотрит на человека, который ему так симпатичен. Он пытается прочесть хоть что-то на этом круглом лице, в опущенных глазах, которые глядят на фотографию. Он не знает, удивление ли это или смятение. А что, если это все просто театр?
— Но ведь вы узнаете его, Рубен.
Рубен Фрай покачал головой:
— Мой сын мертв.
Я вижу его. В последний раз. Я это знаю. Так надо. Он выглядит испуганным. Он поднимется на борт самолета, и все кончится. Мне не нравится, что он так напуган. Но потом ему станет лучше. Так надо.
— Рубен, посмотрите на фотографию еще раз.
— Это мне ни к чему. Волосы короче. Кожа светлее. Этот человек похож на него. С одной, видимо, разницей, что этот — жив.
Хаттон подается вперед — если сидеть ближе, то, возможно, сказать будет легче.
— Рубен, я хочу, чтобы вы выслушали меня. Эти снимки сделаны двадцать восемь часов назад. В Стокгольме. В столице Швеции. Человек с фотографии утверждает, что он Джон Шварц.
— Джон Шварц?
— Но это ненастоящее имя. Мы получили отпечатки пальцев и пробы ДНК из шведской полиции. Они идентичны тем, которые есть у нас, которые были взяты раньше.
Хаттон немного подождал, надо убедиться, что их взгляды встретились, прежде чем закончить:
— Они идентичны тем, что были взяты у вашего сына.
Рубен Фрай вздохнул, или хмыкнул, трудно было понять.
— Ты знаешь, что он умер.
— Лицо на этой фотографии принадлежит Джону Мейеру Фраю.
— Ты сам был на похоронах.
Кевин Хаттон положил ладонь на руку Рубена, рукав закатан до локтя, как всегда.
— Рубен, мы хотели бы, чтобы вы поехали с нами в Цинциннати. Мы там вас допросим. Сейчас уже поздно. Так что вы доспите там. Я найду для вас хорошую кровать. А утром мы проведем обстоятельный допрос.
Кевин Хаттон и Бенджамен Кларк ждали в прихожей, пока Рубен Фрай медленно упаковывал туалетные принадлежности и смену белья в слишком большую сумку.
Они не торопили его.
Как-никак он только что увидел своего умершего сына на недавно сделанной фотографии.
Казалось, что новый год наступил уже давно, а ведь всего несколько дней прошло, но у Вернона Эриксена стало легче на душе: наконец-то все кончилось — это постоянные нескончаемые разговоры и ожидания, когда все вокруг готовятся к этому главному в жизни празднику, чтобы разодеться в самые лучшие свои наряды, а потом в очередной раз испытать разочарование, поняв, что мечты остались лишь мечтами.
Всякий раз эта досада.
Тяжесть последних часов, которые словно липнут к коже, последний день года следовало запомнить, а Вернон испытывал к нему отвращение, почти страх, вспоминались все, кто покинул его, и одиночество становилось еще ощутимее.
Его мать внезапно умерла от рака, когда ему не исполнилось и двадцати, он вспомнил, как отец прибирал ее в их похоронном бюро, Вернон стоял чуть поодаль и видел, как отцовские руки осторожно обмывали белое лицо и как он плакал, когда расчесывал ее волосы.
Шесть недель спустя отец повесился на потолочной балке в подвале.
Вернона до сих пор преследовал вид ног, болтающихся в воздухе, и налившихся кровью глаз. Я распоряжаюсь жизнью и смертью. Отец всегда произносил это с блеском в глазах, приговаривал это, когда наряжал мертвецов, наполнял их жизнью перед прощанием с родственниками. Видишь, Вернон, это не Бог, не кто-то другой, это все я. Работа у него спорилась, он очень нравился Вернону; отец и сын, они всегда наблюдали друг за другом, они выдерживали, несмотря на ремесло, о котором другие и думать боялись. В тот вечер, найдя отца висящим на потолочной балке, Вернон подумал именно об этом, повторял отцову присказку себе самому снова и снова, и это помогло: он смог спустить тело сверху, удержать его. Может, это не самоубийство, может, просто отец решил показать таким образом, что распоряжается и своей собственной жизнью и смертью.
Прошли последние часы старого года. И этих накрепко приклеившихся картин и навалившегося одиночества больше нет.
Новый год.
Всю ночь валил снег, воздух был чистый, и дышалось легко, Вернон Эриксен слушал, как хрустит снег под ногами. Было совсем рано, когда он вышел из дома в Маркусвилле, еще не рассвело, когда он сел в автомобиль и поехал кружной дорогой через Мерн-Риф-драйв, всякий раз тот же самый ритуал с тех самых пор, когда ему было двадцать. Проезжая мимо, он взглянул украдкой на большой дом Финниганов, освещенная кухня и гостиная, и снова это чувство, оно возникало всякий раз, когда он видел Алису там внутри — порой это было ощущение утраты, порой печаль, раза два — радость, что хоть на миг можешь оказаться рядом с ней.
Вернон верил, что они обещали друг другу вечность, ему было девятнадцать, и он не желал принимать ее отказ, она оставила его, как раз в те самые недели, когда сперва рак забрал мать, а потом шнур, завязанный на потолочной балке, — отца.
И тогда его самого вдруг охватила огромная пустота, и он утонул в ней.
Вернон продолжал путь по Индиан-драйв и прихватил Рубена Фрая, тот уже закрыл свою дверь и ждал его на веранде. Они не снимали пальто, печка в автомобиле в ту зиму плохо работала, следовало ее починить, но это влетело бы в копеечку, и он все откладывал ремонт, неделя за неделей — еще пара месяцев, а там уже и весна.
Они сидели молча на передних сиденьях. Вернон вывел машину на шоссе 23 и проехал несколько километров на север к Колумбусу. Они были знакомы уже много лет, поначалу так же, как и все жители Маркусвилла, перебрасывались парой слов в магазине или встречаясь на улице. В тот день, когда все полетело к черту, когда Элизабет Финниган нашли застреленной на полу со спермой Джона Фрая внутри, эти отношения быстро изменились. Вернон был начальником охраны в отделении приговоренных к смерти в восточном блоке тюрьмы Маркусвилла, а Рубен был отцом семнадцатилетнего мальчишки, который там оказался.
Прошло несколько лет, Рубен избегал появляться на людях, а когда все же они встречались с Верноном, то отворачивался, как поступают те, кому стыдно.
Как-то утром в «Софиосе» они сидели каждый за своим столиком, ели блинчики с черникой и читали «Портсмут пост», но потом посмотрели друг на друга, слегка улыбнулись, и Рубен Фрай указал рукой на пустой стул рядом с собой: подойди сюда, подойди, поговорим, как прежде.
Вернон смотрел на дорогу, фары, словно два огромных глаза в кромешной темноте. Влажный воздух в машине начал медленно согреваться. Вернон почувствовал, как напряжение уходит, руки не так крепко сжимают руль. Возле Пайктона он прибавил скорость, до Колумбуса оставалось миль девять, они будут там через час.
— Я отказался участвовать в казнях. Я рассказывал?
Рубен Фрай повернулся к Вернону и покачал головой:
— Вообще-то нет. Но я тебя понимаю.
— В первый раз мне было двадцать два года. Нас было двенадцать охранников, мальчишка был черный, и звали его Вильсон, ему было девятнадцать. Его приговорили за два убийства и несколько нападений. Я должен был вместе с другими охранниками крепко привязать парнишку к стулу. Потом я просто наблюдал, учился.
Вернон Эриксен сглотнул и свернул на боковую дорогу, он снова представил себя там, в той комнате, где впервые увидел, как казнят человека.
— Но первый разряд в две тысячи вольт сжег электрод у него на ноге. Тот просто отвалился. Охранник плохо побрил правую ногу. Так что мне пришлось брить заново. Я все сделал, как надо, крепко держал ногу, пока кто-то прилаживал электрод.
Вернон искоса посмотрел на своего пассажира. Рубен ничего не сказал, просто смотрел вперед в темноту.
— Следующий разряд продолжался три минуты. Я никогда не забуду эту страшную картину. Жилы у него на шее вздулись, словно встали дыбом. Руки сперва покраснели, а потом побелели. Ногти на руках и ногах скрючились, а лицо перекосилось от судороги, и звук, ужасный звук — такой, как когда жарят мясо. Понимаешь? Его глаза, на нем был капюшон, но все равно его глаза вылезли из орбит и вытекли на щеки. Он обделался. У него текла слюна. Его рвало кровью.
Поворот, потом еще один, и дорога вновь пошла прямо. Вернон переключил скорость и прибавил газу.
— Третий разряд, Рубен, и он загорелся! Мы принялись тушить огонь, который вырывался из его тела! Но главное, это трудно объяснить, главное — это был запах. Сладкий запах горящего мяса. Как на вечеринке с барбекю. Который, словно туман, стелется вечером в каждом саду в Маркусвилле.
Рубен Фрай слушал, забрезжил рассвет, утро уступало место дню. Он видел перед собой своего сына и тот длинный коридор с рядом камер.
Джон сидел там и ждал — каждый день, каждую неделю, каждый месяц, когда же оборвется его жизнь, ждал смерти, которая быстро приближалась.
— Я уже тогда решил. В тот первый раз. Что все — хватит: я не могу распоряжаться жизнью и смертью, я больше в этом не участвую. Так что, когда настал черед следующей казни, я взял больничный, и с тех пор поступал так каждый раз.
Последние мили они проехали в сероватом рассвете, контуры Колумбуса показались рано. Что-то между полумиллионом и миллионом жителей, один из самых больших городов в Огайо, центр штата, где можно найти работу. Многие вот так ездили ежедневно по десять миль туда и обратно из Маркусвилла.
Парковка перед больницей «Здоровье Огайо» была уже полностью занята. Вернон сделал два круга, прежде чем заметил женщину, которая неторопливо направлялась к своему автомобилю, — когда она уехала, он поспешил занять ее место, но подъехал к освободившемуся пространству одновременно со внушительных размеров джипом. Они остановились лоб в лоб, и Вернон зло уставился на водителя, в конце концов тот уступил, но, отъезжая, поднял средний палец.
— Столько лет, Рубен! Все эти убийцы, я всяких навидался.
Они продолжали сидеть в машине, Вернон хотел договорить и был уверен, что Рубен захочет дослушать.
— Я знаю, как они выглядят. Знаю, как себя ведут, что думают. Как те, кто виновен, смотрят на меня. Я знаю, что Джон невиновен. Рубен, я совершенно в этом уверен. Иначе бы я сюда сегодня не приехал.
Вернон уже несколько раз бывал здесь. Он уверенно вошел в двери главного входа, прошел мимо стойки справочной — к лифтам, которые соединяли девятый этаж с остальным зданием. Они стояли в лифте рядом друг с другом перед двумя большими зеркалами, от которых было не скрыться. Вернон — высокий, редкие волосы зачесаны поперек макушки, и Рубен — низенький, тридцать-сорок кило лишнего веса.
— Вот так, Рубен. Исследования, несколько штук по всему миру, показали, что два, а может, и три процента из тех, кто сидит в тюрьме, осуждены ошибочно. Собственно говоря, приговорены не за то преступление или вообще невиновны. Некоторые криминалисты утверждают, что таких еще больше. И Джон, твой Джон, я уверен, так же, как и ты, что он — один из них.
Невысокий полный мужчина, отражавшийся в зеркалах, поднял руку к лицу, если бы кто-то присмотрелся, то заметил, что он молча плачет.
— Эти два процента, Рубен, они, конечно, тоже сидят у меня. В Death Row. Ждут смерти. И это мы, государство, лишаем их жизни.
Вернон посмотрел в зеркало на ссутулившегося мужчину и обнял его.
— Вот почему это невыносимо. По крайней мере, для меня.
Молитвенная комната находилась немного в стороне в коридоре девятого этажа.
Две белых горящих стеариновых свечи стояли на том месте, которое Вернон привык считать алтарем.
Несколько стульев в сторонке, перед ними стол.
Священник был там, отец Дженнингс, и оба врача, мужчину звали Лотар Гринвуд, а женщину — Биргит Биркоф. Вернон поздоровался с ними, потом представил Рубена, и они все пожали друг другу руки. Эриксен объяснил, что они рады его видеть и что вместе постараются сделать так, чтобы его сын не умер.
На третьей неделе февраля в исправительном учреждении Южного Огайо в Маркусвилле была произведена первая за несколько лет казнь. Эдвард Финниган ждал на зеленом пластиковом ковре, который должен был вместить пятьдесят человек — так называемую группу свидетелей. Несколько минут он простоял не шевелясь, рассматривая вместе с двадцатью другими людьми круглую железную клетку, выкрашенную в тот же самый зеленый цвет, что и пластиковый ковер, на каждой стороне клетки были большие окна. Там внутри лежал мужчина сорока лет, который почти десять лет ждал смерти в коридорах Death Row. Черный, довольно худой, его звали Берри, он был осужден за убийство пятидесятилетнего человека с целью грабежа — тридцать долларов, а потом выстрел в висок у кассы в булочной.
Казалось, Берри спал. Голова свесилась немного набок, глаза закрыты, два ремня вдоль тела и шесть поперек, он был крепко связан, пока умирал на этой белой койке с толстым матрасом, на вид довольно мягким.
Охранник в тюремной форме открыл дверь кабинки и подошел к только что умершему мужчине. Он осторожно поднял руки умершего и вынул первую иглу из трех.
Эдвард Финниган не мог пошевелиться.
Он смотрел на того, кто уже перестал дышать, смотрел на сестру и шурина убитого, которые стояли перед тем, кого ненавидели; они плакали от горя и облегчения: их родственника не вернешь, но человек, посмевший разлучить их, теперь тоже был мертв, он получил заслуженное наказание, а семья — ощущение свершившегося возмездия.
Теперь они могли жить дальше.
После того, как это свершилось.
Дальше.
Дальше.
Финнигана передернуло, он почувствовал, как его тело пришло в движение помимо его воли. Он и сам так долго ждал. Десять лет. Уже десять лет убийца его дочери сидит неподалеку отсюда, в другой части большого здания, и все продолжает и продолжает жить. Дважды адвокатам и этим треклятым противникам смертной казни удалось добиться отсрочки исполнения приговора. Но дальше так продолжаться не может. С этого самого дня в штате Огайо казни возобновились. Скоро и на его улице будет праздник. Праздник для него и Алисы. И тогда к ним, наконец, вернется покой. Свершится возмездие. Чтобы они могли жить дальше. Жить дальше.
Мальчишка, — тогда он был еще мальчишкой! — который отнял у них дочь, заплатит за все.
Скоро он тоже будет лежать там, в камере, и три канюли для смертельных инъекций будут подсоединены к его телу, в котором перестанет биться сердце.
Финниган, как обычно, мешкал. Другие уже насмотрелись вдоволь и торопились уйти, он же медленно прошел мимо трех окон. Ему нравилось смотреть на тех, кому суждено было умереть, жизнь за жизнь, и хотелось плюнуть в стекло — в тех, кто больше ничего уже не отнимет.
Финниган договорился с Уорденом и предупредил на центральном посту восточного блока, что после казни пройдет через Death Row. Давненько он уже там не был. Только посмотреть, как он выглядит, изменился ли, начала ли уже смерть подтачивать его.
Воздух был влажным. Как всегда. Но он успевал забыть это за время, проходившее между посещениями, забыть духоту в том коридоре с камерами по обе стороны.
Он остановился, не дойдя пару метров. Этот негодяй ни о чем не подозревал. Несколько широких шагов, и вот он уже стоит перед решеткой камеры номер восемь.
— Твой черед следующий. После лета.
Джон Мейер Фрай лежал, отвернувшись лицом к противоположной стене. Он не спал, просто лежал в оцепенении.
— Уходи.
Джон снова услышал этот голос, который он пытался научиться не слышать.
— Как время бежит, Фрай!
— Уходи же.
— Я только что видел одного из твоих дружков. Его больше нет. До осени, Фрай, тогда и тебя не станет. И уже никакие прошения о помиловании не помогут.
— У меня нет дружков.
Джону Мейеру Фраю недавно исполнилось двадцать восемь. Когда он попал сюда, ему было семнадцать. Он почти ничего не понимал. Что-то произошло, и он вдруг оказался здесь и должен ждать.
— Твоя сперма. В ее теле!
— Я любил ее.
— Ты убил ее!
— Ты знаешь, что это не я.
Джон смотрел на усатого мужчину с зачесанными назад волосами — в его глаза, он таких никогда раньше не видел, даже среди здешних безумцев.
— Вот уже несколько лет я тебе не читал.
Книга в руках Финнигана, красный переплет, золотой обрез.
— Сегодня Четвертая книга Моисеева, тридцать пятая глава, шестнадцатый и девятнадцатый стих. Я просто не хочу, чтобы ты забывал, Фрай.
Джон молчал. Это невыносимо.
— …Если кто ударит кого железным орудием так, что тот умрет: убийцу должно предать смерти.
Финниган напрягает голос, словно припечатывает тем, что носит в себе.
— …Мститель за кровь сам может умертвить убийцу; лишь только встретит его, сам может умертвить его.
Он захлопывает книгу, звук эхом отдается в коридоре.
— Увидимся после лета, Фрай. В Огайо теперь настали новые времена. После лета противники смертной казни могут требовать отсрочку сколько им заблагорассудится. Я работаю там, где работаю. И знаю то, что знаю. Вот кончится лето, и я прочту тебе в третий раз, это будет последнее, что ты услышишь.
— Моя смерть не вернет Элизабет.
Финниган сделал шаг вперед, он мог дотронуться до прутьев решетки. Он плюнул в камеру.
— Зато я смогу жить дальше! Алиса сможет жить дальше! И все остальные прочтут, услышат, получат урок: тот, кто отнял, должен и отдать.
Джон не шевелился.
— Оглянись вокруг, Финниган. Думаешь, почему здесь столько людей? Потому что другие извлекли урок?
— Ты умрешь! Она была нашим единственным ребенком!
— Это не я.
Снаружи дул ветер. Но в Death Row не существовало погоды, никто не видел, как там снаружи. Но они ее слышали. Постепенно те, кто ждал здесь своей участи, учились слышать дождь и ветер; Джону даже казалось, что порой он слышит, как на крышу падает снег. Вот так и сейчас. Когда Финниган начал свои издевки. Вроде там снег пошел.
— Я знаю все решения суда, которые оглашались для таких, как ты, Фрай!
Финниган побежал по коридору, грозя рукой камерам и запертым в них людям, все они теперь повернулись и смотрели на человека, который не мог больше сдерживаться.
— Вот здесь, Фрай, полюбуйся! Кровожадный зверь, который сидит там, приговорен за убийство несовершеннолетней. И он пытался уверить суд, всех этих чертовых судейских, что невиновен!
Эдвард Финниган раскачивался взад и вперед, тыкал пальцем в людей в камерах и не слышал донесшихся издалека звуков — кто-то открыл дверь на центральном посту, и трое охранников в форме побежали по бетонному коридору.
— И здесь, Фрай. Этот длинный черный черт, по имени Джексон, осужден за изнасилование при отягчающих и убийство. Согласно заключению судебного медэксперта, он занимался содомией с трупом! И представь себе, Фрай, он тоже утверждал на суде, что невиновен!
Три охранника быстро добежали до разошедшегося Финнигана и окружили его, их белые перчатки вцепились в его тело. Длинные связки ключей звякали на бедрах, когда охранники подхватили его и повели к выходу. Никто из них ничего не сказал по поводу рук с поднятым вверх средним пальцем, что тянулись им вслед из всех камер.
Джон совсем вымотался.
Ненависть отца Элизабет опустошала его больше, чем он мог себе признаться. И в эти последние посещения выкрики Финнигана, что вот-вот наступит срок, что надежды на отсрочку все меньше, на самом деле были не просто пустыми угрозами, желанием припугнуть. Джон знал, что это так. Что времени остается все меньше. Что поражение неизбежно.
Он снова лег на койку.
Он прислушался. И услышал.
Хотя в феврале его и так выпало немало, он все шел и шел, чаще всего вот в такое время, когда наступал вечер, именно тогда Джон различал то, что, возможно, было звуком падающего снега.
Были последние дни марта, Вернон Эриксен в восемнадцатый раз за последние три месяца вел машину по маршруту от своего дома в Маркусвилле до больницы «Здоровье Огайо» в Колумбусе, рядом с ним на переднем сиденье сидел Рубен Фрай. С каждой поездкой Рубен немного сжимался, могучий мужчина все еще казался большим, но как-то сгорбился, так случается, когда покидает надежда, когда все труднее за нее держаться и не выпускать.
Срок приближался. Он чувствовал это.
На этот раз свободных мест на парковке было много, и даже лифт, который шел до девятого этажа, был свободен. Дверь в молитвенную комнату была открыта, отец Дженнингс ждал внутри, и, как обычно, оба врача, Лотар Гринвуд и Биргит Биркоф, стояли рядом с ним. А чуть подальше в глубине комнаты два новых лица — молодые женщины-юристы Анна Мосли и Мария Морхаус. Вернон и Рубен поздоровались с ними и поблагодарили за то, что те пришли.
Когда месяц назад Вилфорд Берри был казнен за убийство пятидесятитрехлетнего булочника, им показалось, что все, ради чего они работали все вместе на протяжении нескольких лет, было разом уничтожено. В Огайо так давно не проводили казней, словно наконец-то появилось место и для иных точек зрения, словно доводы против смертной казни перевесили.
Написанное на четырех листах заключение губернатора штата все изменило.
Юридические доводы адвокатов были выкинуты в мусорные корзины. Общественное мнение угодило туда же. Заключение медиков — Берри страдал тяжелым психическим расстройством — и этические аргументы церкви, ссылки на Иисуса, который благословил убийц, распятых на крестах рядом с ним, — всё в корзину.
Губернатор Огайо в своем четырехстраничном заключении отмел все эти аргументы. Он включил в свою выборную кампанию обещание вернуть смертную казнь и теперь выполнял обещанное, смертельная инъекция, сделанная психически больному Берри, была лишь первой пробой сил, подтверждавшей его власть, после этого он захочет еще. Было ясно и то, что, возобновив казни, штат Огайо не остановится, и за первой последуют еще и еще. Вернон предвидел это. Рубен Фрай предвидел это. Отныне приговоренных одного за одним начнут отводить из Death Row в Дом смерти и делать им инъекции, успокоительные для властей.
Они заняли места за столом, стоявшим перед алтарем, — Дженнингс, врачи, юристы и Вернон с Рубеном, небольшая часть той группы, которая называла себя Коалицией штата Огайо против смертной казни.
Они знали, что надо спешить.
Уилфорду Берри вынесли приговор весной 1989 года, таким образом, он десять лет ждал, пока его приведут в исполнение.
Джону Мейеру Фраю, все еще ожидавшему своей участи в камере в том же самом коридоре, который совсем недавно покинул Уилфорд Берри, вынесли смертный приговор в том же году, всего на пару месяцев позже.
В середине апреля возникло ощущение, что казнь Уилфорда Берри всерьез повлияла на положение дел в штате Огайо. Два месяца назад сердце психически больного убийцы было остановлено ста граммами хлористого калия, это явилось символическим действием, которое еще больше расширило пропасть между сторонниками и противниками смертной казни. Аргументы против права штата лишать человека жизни разбивались об аргументы в пользу права родственников на возмездие, действенность превентивных мер, направленных на предотвращение преступлений, объявлялась менее эффективной, чем действенность того страха, который призвана была вызвать казнь.
В течение многих лет обе камеры в Доме смерти пустовали, и большинству жителей Огайо просто-напросто снова хотелось поглядеть на смерть.
И очередь была длинной.
Приговоренные к смерти в Death Row тюрьмы Маркусвилла от этого еще громче кричали по ночам и снова считали время.
Джон Мейер Фрай сидел под замком в камере восемь.
Он знал, что теперь, когда губернатор вновь провозгласил право штата убивать, конец его приблизился.
И когда дул сильный ветер, Джон снова слышал его вой.
Этот звук проникал сквозь узкое окошко под потолком, вместе с криками, раздававшимися по ту сторону тюремной стены, — криками демонстрантов, которых становилось все больше, и голоса их звучали все решительней.
Он узнавал один голос.
Он знал, что Эдвард Финниган был в первых рядах, это он громче всех кричал «Burn, John, burn».[15]
Выдался хороший денек, в самом деле — весна, зелень и ожидание, первая неделя мая. А между тем все вот-вот полетит к черту.
Вернон Эриксен проснулся рано, ночью он принял решение: он снова отправится в Колумбус, в больницу к Гринвуду и Биркоф, они оба как раз дежурили. Больше ждать нельзя. Время бежит, пока они раздумывают, им уже пора минуты считать. Казнь Джона Мейера Фрая стала для канцелярии губернатора Огайо делом принципа и престижа. Он должен умереть. Именно этого хотели власти предержащие. Его смерть станет для сторонников смертной казни символом, а для Эдварда Финнигана — долгожданным возмездием. Поэтому государство обязано лишить жизни человека, который, как знал Вернон, был невиновен.
Перед полуночью Рубен Фрай появился на крыльце Эриксена и постучал в дверь. Вернон сразу открыл и, весьма грубо зажав ему рот двумя руками, втащил его в дом. Он еще раз попытался втолковать отцу Джона, что ни при каких обстоятельствах не может показывать, что общается с родственниками осужденного, что его, так же как и его коллег, наверняка постоянно проверяют, за ними наблюдают, и, чтобы сохранить работу, следует демонстрировать позитивное отношение к смертной казни.
Рубен Фрай не желал ничего понимать, и Вернону пришлось залепить ему пощечину, у него просто не было другого выхода. Потом он опустил жалюзи, они уселись за кухонный стол, налили себе по стакану канадского виски и с полчаса просидели молча, лишь после этого Фрай смог снова заговорить.
Голос у него был хриплый и сдавленный.
— Я поддерживаю смертную казнь, — почти прошептал он. — Я почти поверил в ее необходимость. Можешь ты это понять, Вернон?
— Нет.
— Я верю, что если кто-то взял чужую жизнь, то должен поплатиться своей.
— Все не так просто, Рубен.
— Посмотри на меня, Вернон! Если бы Джон был виноват, если бы он убил Элизабет Финниган, то его было бы позволительно сжечь.
Рубен Фрай осушил стакан, прежде чем Вернон успел поднять свой. Он ткнул пальцем пустой стакан, Вернон кивнул и налил ему снова.
— Но я-то знаю, что он этого не делал!
Он попытался дотянуться до руки Вернона, но не достал, тот отодвинул ее, подумав, что они сидят слишком близко.
— Черт побери, они не могут так поступить с ним, если он ничего дурного не сделал! Если он ничего не совершил, если он не…
Полный мужчина с добрыми глазами так и не успел закончить предложения, он вдруг обмяк и рухнул головой на кухонный стол.
Вернон испугался, что это инфаркт.
Что Фрай вот так умрет у него на глазах.
Но тот лишь на миг потерял сознание, его прошиб пот. Вернон помог Рубену подняться и, поддерживая, отвел в спальню наверху, где осторожно уложил его прямо в одежде на единственную в доме кровать и укрыл одеялом. Он посидел подле Фрая, которого била дрожь, пока тот не заснул, а потом спустился снова в кухню, где ждало виски и долгая ночь.
Тогда-то он и принял решение.
Один в темноте, в доме, где раздавался храп Рубена.
Джон Мейер Фрай не умрет связанным на койке с подсоединенными канюлями.
Как обычно, Вернон выехал из Маркусвилла затемно и, несмотря на легкий туман, пролетел на большой скорости значительную часть штата Огайо. Он остановился на автозаправке и попросил разрешения от них позвонить — тут его точно не прослушают. Он предупредил врачей, что едет к ним. Они оба дежурили в отделении скорой помощи, и в то утро у них работы было невпроворот: на шоссе возле Колумбуса несколько часов назад, когда было еще совсем темно, произошло две автобусные аварии. Но врачи согласились: раз уж он выехал, они найдут где-нибудь укромный уголок и сумеют выкроить часок между осмотрами и срочными операциями.
Потом Вернон сделал еще один звонок.
Смущенный Рубен Фрай взял трубку, голос его звучал устало, он все еще оставался в постели Эриксена. Вернон попросил его обратиться в одну из контор Сберегательного банка Огайо в Колум-бусе, того, что на Вест-Хендерсон-роуд, и оформить закладную на свой дом. Они рассудили, что у сотрудников банка, находящегося за пределами Маркусвилла, возникнет меньше вопросов, а деньги понадобятся им для того, чтобы сделать следующий шаг.
Вернон, как обычно, вошел в больницу через главный вход, но на этот раз свернул сразу направо, прошел пару сотен метров по прямому и очень светлому коридору мимо нескольких красных толстых металлических дверей.
Он открыл последнюю и пошел дальше. Приемный покой скорой помощи выглядел как поле битвы. Люди, в сознании и без, лежали на каталках, расставленных в коридоре. Здесь толклись родственники — кто-то плакал, кто-то ждал, кто-то взволнованно спорил с людьми на приеме. Врачи, медсестры и санитары в белых, зеленых и оранжевых халатах. Сперва он увидел Гринвуда, а несколько минут спустя и Биркоф. Но те его не замечали, они сновали между пациентами и смотровыми палатами. Вернон сел на жесткую скамейку светлого дерева и решил подождать, пока коридор чуть-чуть опустеет, пока люди, истекающие кровью, не получат помощи.
Спустя полтора часа они уселись в единственной свободной палате приемного отделения скорой помощи, молодое лицо Лотара Гринвуда было мокрым от пота, а у Биргит Биркоф выступили пятна под мышками. Вернон попросил их обождать, вышел в опустевший на время приемный покой и направился к автомату с напитками, стоявшему в углу возле полки с детскими книжками и затрепанными гламурными журналами. Три монетки по пятьдесят центов, и вот он держит обеими руками кружки с черным кофе, они оказались горячее, чем он ожидал, и жгли ладони.
Все трое сели на стулья для посетителей, поставили горячий кофе на пустую каталку, расположившись за ней, как за столом. Врачи пили, и тепло медленно распространялось по их уставшим телам.
Решение, которое им предстояло принять, должно было навсегда изменить их жизнь.
Это касалось не того, что им предстояло сделать. Это они уже знали. В предыдущие встречи они — шаг за шагом — обсудили то, что считали выходом в крайнем случае.
Теперь они обсуждали, следует ли им делать это.
Вернон допил кофе последним и посмотрел на врачей. Это ему предстояло подвести итог апелляциям; совместные призывы адвокатов, врачей, священнослужителей к милосердию, их мольбы — чтобы государство не забирало жизнь у человека — и на этот раз были отправлены в корзину. Губернатор Огайо принял решение. Больше никаких помилований, никаких отсрочек. Сейчас май месяц, срок уже назначен. Джона Мейера Фрая должны лишить жизни посредством инъекции третьего сентября в 21.00.
У них оставалось меньше четырех месяцев.
— Мистер Эриксен?
— Да?
— Это для вас важно?
— Да.
— Насколько важно?
Вернон колебался — поймут ли его врачи, имеющие семьи и детей.
— Настолько… насколько мне кажется. Я не желаю видеть, как кончается еще один мой друг. С меня хватит. Они мне как семья… у меня больше никого и нет. Может, это трудно понять. Вам, я хочу сказать. Но так обстоит дело.
Лотар Гринвуд медленно поднял голову и опустил снова, словно кивнул.
— Звучит трагически.
Вернон Эриксен тяжело вздохнул.
— Я ведь хожу туда и охраняю их. Тех людей, которых общество требует казнить. Которым общество хочет отомстить. Убить их. Я охраняю их каждый день. И я словно бы становлюсь… физически причастным. Я в этом участвую и привожу в исполнение. Убийство. Понимаете?
Он развел руками.
— Но это не моя месть. Я уже давно не верю в это чертово возмездие, в месть, в общество, которое лишает жизни. И Джон… я уверен, что Джон невиновен.
Вернон посмотрел на двух молчавших врачей, попросил их несколько минут подумать, а сам вышел снова в приемный покой и взял три новые кружки кофе.
Когда он вернулся, они приняли решение.
Он догадался об этом по их лицам. Они, собственно, так ничего и не сказали, просто склонились слегка друг к другу и повторили то, что уже репетировали. Лотар Гринвуд и Биргит Биркоф уже этим вечером устроятся в Маркусвилл на должность тюремного врача — одну из вакансий, объявленных весной и до сих пор не занятых. Они разделят ставку, мотивируя это тем, что хотят продолжать работать в больнице в Колумбусе, и скажут, что согласны приступить к своим обязанностям уже с первого июня.
Вернон у себя в кабинете продолжит крошить и добавлять по чуть-чуть галоперидол и рвотный корень в пищу Джона, как он делает уже с начала года.
Гринвуд и Биркоф, как только приступят к работе, должны обследовать приговоренного к смерти в камере восемь, который последние месяцы жаловался на плохое самочувствие. Они достаточно быстро при помощи рентгеновских снимков, которые уже припасли в банковской ячейке, поставят диагноз кардиомиопатия и объявят, что сердечная мышца Джона работает неудовлетворительно, что сердце постепенно все увеличивается и увеличивается.
А затем летом они просто станут выжидать — до середины августа. И тогда осуществят задуманное. План, который они разработали до мельчайших деталей, шаг за шагом, секунда за секундой, минута за минутой.
Джону Мейеру Фраю предстоит совершить то, чего еще никто никогда не совершал.
Побег из Death Row.
Ему предстоит умереть, чтобы избежать смерти.
Эверт Гренс все же поспал с часок между пятью и шестью, скрючившись на узком диване в кабинете, — ему этого хватило. Гора факсов, которые Клёвье все подносил и подносил весь поздний вечер и начало ночи, разлетелась по полу: протокол вскрытия тела, рапорты патрульных, заключения экспертов-криминалистов лежали здесь и там, вперемешку. Хорошо, что хоть страницы пронумерованы.
Выписка из материалов следствия по делу заключенного из тюрьмы в Южном Огайо все еще лежала на животе — мятая, на многих страницах пятна от еды.
Он вспомнил того чертова кота.
Только было Гренс заснул, как тот завопил как оглашенный под окном на стоянке для полицейских машин. Была ли это серенада, или угроза, или вопль тоски от одиночества, Гренс не разобрал, да и охоты большой у него не было. Зверюга орал, как орут только коты. Гренс вспомнил, что в какой-то момент даже достал служебный пистолет и, чтобы утихомирить гуляку хоть на несколько минут, сделал пару предупредительных выстрелов, предусмотрительно целясь чуть выше, но все же достаточно близко, чтобы эта тварь, наконец, замолкла. Конечно, потом тот снова принялся за свое, и Гренс подумал было: а не пальнуть ли еще раз, но уж теперь наплевать на всё и стрелять на поражение, но удержался, а кот постепенно то ли сам примолк, то ли Гренс перестал его слышать и задремал.
Гренс поднялся.
Такое ощущение, что у него дырка в спине.
Он посмотрел на будильник, стоявший на другом конце письменного стола.
Возможно, он и поздновато позвонил Свену, Хермансон и Огестаму, но они его поняли и через час, ровно в семь, будут сидеть в этом кабинете и слушать его рассказ о том, что он прочел за эту длинную ночь — ничего подобного они в жизни не слыхали.
Они все пришли заранее.
Эверт Гренс с довольным видом посматривал на них, пока они рассаживались. Глаза у всех были усталые, лица еще бледнее, чем обычно зимой. Огестам явился первым, он был растрепан, а ведь обычно пробор у него безукоризненный.
— Джон Шварц, — проговорил Гренс тихо.
Только эти два слова. Такая отличная история. Он словно хотел подержать публику в напряжении.
— Он мертв.
Их лица, Гренс с удовольствием отметил на них недоумение. Закричали бы, что ли, что он голову им морочит или что, — но, может, просто устали и толком еще не врубились.
— Вчера, Эверт, я ведь видел…
Эверт Гренс махнул рукой на Свена: сиди и слушай.
— Он все еще лежит там в своей камере в Крунубергской тюрьме. — Гренс указал на стену у себя за спиной, тюрьма была в той стороне. — И можно сказать, чувствует себя неплохо. Для человека, который умер почти шесть с половиной лет назад.
— Гренс, о чем ты толкуешь? — Прокурор Ларс Огестам поднялся с места, ему не сиделось.
— И ты, Огестам, тоже сядь.
— Прежде объясни, что ты имеешь в виду.
— Вот ты сядь, и я объясню.
Эверт улыбнулся. Подождал.
— Когда ты сядешь, я объясню тебе, почему иногда полезно прислушаться к собственной интуиции.
Огестам огляделся вокруг и снова сел.
— Джон Шварц умер, пока ждал исполнения своего смертного приговора в тюрьме в Маркусвилле — какой-то дыре в Южном Огайо.
Снова их лица. Все такие же непонимающие.
— Тогда его звали Джон Мейер Фрай. Он больше десяти лет просидел в Death Row, осужденный за убийство шестнадцатилетней девушки. Он умер в своей камере от чего-то, что, кажется, называется кардиомиопатия. — Гренс пожал плечами. — Это когда сердце всё увеличивается и увеличивается, пока полная хана не наступит.
Он потянулся к стакану с водой, стоявшему на письменном столе рядом с будильником. Выпил, налил снова, и так — пока в графине не осталось ни капли.
— Кто-нибудь хочет воды?
Они покачали головами.
Он снова выпил, три глотка, и стакан пустой.
— Джон Шварц, он же John Doe, — это, таким образом, Джон Мейер Фрай. Умерший американский гражданин.
Он улыбнулся.
— Друзья мои, мы совершили нечто небывалое.
Улыбка стала еще шире.
— Мы упекли за решетку труп.
Часы на башне церкви Хедвиг-Элеоноры пробили семь, когда Торулф Винге распахнул входную дверь здания на Нюбругатан и вышел на легкий, но промозглый ветерок. Как обычно, несколько шагов на ту сторону улицы, и кружка свежевыжатого апельсинового сока в кафе, где уже спозаранку пахнет булочками с корицей.
Кошмарное выдалось утро!
В половине пятого он закончил срочный разговор с Вашингтоном, из министерства иностранных дел звонок переключили на его домашний номер. Государственный секретарь по международным делам Винге за годы службы привык к такому. Ничего необычного в том, что порой выпадают подобные ночи: есть вопросы, требующие незамедлительного ответа, и распоряжения, которые надо отдать, не дожидаясь утра.
Но такого еще ни разу не случалось!
Американский заключенный, приговоренный к смертной казни, скончавшийся в камере в Death Row в ожидании исполнения приговора. Человек, который умер и похоронен шесть лет назад, теперь вдруг оказывается в Крунубергской тюрьме в Стокгольме.
Торулф Винге шел от Нюбругатан к Эстермальму, к центру города и площади Густава-Адольфа, где располагалось министерство иностранных дел. Пару лет назад ему исполнилось шестьдесят, но он был в хорошей форме — стройный, спина прямая, волосы все еще густые и темные. Винге работал непрерывно, однако, в отличие от тех, кто постепенно сгорал от нехватки отдыха и времени на восстановление сил, оставался молодым и деятельным именно благодаря этим долгим часам, они были для него как воздух, кроме них, у него мало что было.
Он отпил сока с большим количеством мякоти, вдохнул зимний воздух и опять вернулся мыслями к тому длинному разговору и удивительной информации. Постепенно у него начало складываться решение. Вот так часто бывало: если что-то случалось, он шел размеренным шагом и искал решение, и умел находить его, это было известно и ему, и его сослуживцам.
Но этот случай может обернуться чертовскими неприятностями.
Пропавший заключенный, преступник, избежавший наказания, разгуливал себе преспокойно на свободе, и вот снова оказался за решеткой.
Но не в этом даже дело.
Тут вопрос престижа, дело принципа, все символично, можно сказать.
Преступление и наказание, американское общество особо чтит право жертвы на возмездие. За последние годы там понастроили новых тюрем, и это еще только начало: все эти губернаторы, сенаторы и даже президенты побеждали на выборах благодаря тому, что обещали ужесточить наказания и таким способом остановить раскручивающуюся спираль насилия. Человек, который сейчас сидит в шведской тюрьме, — значительная и опасная фигура для политиков, которые мечтают быть переизбранными. Его любой ценой захотят вернуть на родину, в его камеру, а потом казнят под аплодисменты народа и властей, око за око — вот закон, который правит там.
США потребуют выдачи осужденного на смертную казнь.
Они ждут, что Швеция, маленькая страна на севере Европы, конечно, подчинится.
Но в последние годы, с тех пор как начались переговоры о новом соглашении между Евросоюзом и США о выдаче преступников, шведские министерства юстиции и иностранных дел не раз заявляли, что ни одно европейское государство ни при каких обстоятельствах не должно выдавать никого, приговоренного к смерти.
Торулф Винге поглядывал по сторонам, пока переходил круглую площадь перед министерством иностранных дел, перед зданием, называвшимся Дворец наследного принца. Было еще довольно тихо, машин не так много. Редкие прохожие шли через правительственный квартал, пешеходная улица вела отсюда к зданию риксдага и правительственной канцелярии в Русенбаде.
Винге открыл дверь и вошел в огромное здание.
Ему необходимо время.
Ему необходим покой.
Ему необходима полная свобода действий. Чем дольше никто ни о чем не будет знать, тем лучше.
Эверт Гренс посмотрел на них, он все еще широко улыбался. Ларс Огестам был уверен в том, что Гренс упивается ситуацией. Когда комиссар излагал обстоятельства, когда с иронией произнес: мы упекли за решетку труп, — то словно ожил. Усталое тело явственно распрямилось, угрюмые черты разгладились, случилось нечто странное и сверхъестественное — Гренс засиял так, как, по рассказам тех, кто работал с ним прежде, он сиял в свои лучшие годы.
Огестам сидел не шевелясь. Такого он еще никогда не слышал. Он как раз собирался задать один из тех вопросов, что вертелись у него на языке, но тут у него зазвонил телефон. Он потянулся рукой к карману пиджака, извинился и, не обращая внимания на раздраженную мину Гренса, вышел из кабинета комиссара уголовной полиции в коридор, где пахло пылью и чем-то еще, какой-то едой.
Он знал, кто это звонит.
Хотя прежде никогда с ним не разговаривал.
— Доброе утро. Меня зовут Торулф Винге, я государственный секретарь по международным делам.
Ларсу Огестаму этого было достаточно. Он догадался, о чем пойдет речь, еще до того, как Винге продолжил:
— Я хотел бы убедиться, что мои сведения верны. Вы ведь руководите предварительным следствием по делу недавно помещенного в тюрьму Джона Шварца?
— Почему я должен вам отвечать?
— Бросьте эти глупости.
— Вам известно, что я не имею права сообщать о лицах, находящихся или не находящихся в следственном изоляторе.
— Пожалуйста, не надо мне кодекс зачитывать.
Огестам увидел приближающихся по коридору полицейских. Только что заступили на смену или работали всю ночь и теперь идут по домам? Он отошел чуть в сторону: не хотел, чтобы их разговор услышали.
— То, на что вы намекаете, то, что хотите знать… должен я понимать это как директиву министерства?
Он услышал, как Винге сделал глубокий вдох, готовясь повысить голос.
— Никакого дела Джона Шварца официально не существует. Поэтому ни при каких обстоятельствах в дальнейшем не отвечайте на вопросы об этом задержанном. Рот на замок, Огестам, рот на замок.
Ларс Огестам сглотнул, проглотив и свою злость, и изумление.
— Должен ли я истолковать этот… приказ государственного секретаря по международным делом о… ну, назовем это дымовой завесой, — как директиву непосредственно от… министра иностранных дел?
— Больно вы шустрый… подождите пять минут. Вам позвонят.
Огестам стоял у кофейного автомата. Дрянной кофе, который вечно хлебает Гренс. Он прочел надписи у кнопок и нажал на одну. На вид не больно хорош. Но он взял только что наполненную кружку и выпил — это было ему необходимо.
Ровно через пять минут ему снова позвонили.
Теперь голос казался более знакомым. Главный прокурор. Его непосредственный начальник.
Сообщение было коротким.
Дело сидящего в заключении мужчины, которого зовут Джон Шварц, отныне следует вести в обстановке полной секретности.
Ларс Огестам еще немного постоял в коридоре, допил безвкусный кофе. Попытался собраться с мыслями. Он получил прямой приказ. Совершенно некорректный, но все же приказ. Ему и раньше не нравился этот голос, это шипение государственного секретаря по международным делам — вонючий старикашка, больно много они на себя берут, это старичье, которое так привыкло командовать, что уже иначе не умеет.
Огестам стоял перед закрытой дверью и смотрел на ее ручку, наконец он собрался с духом и вошел.
Гренс все еще стоял, он держал в руке несколько донесений и цитировал их. Свен Сундквист и Хермансон по-прежнему сидели в сторонке и слушали, похоже, им не очень-то нравилось то, что они слышали. Все они в упор смотрели на Огестама, пока тот шел к своему стулу, который оставил двадцать минут назад.
— Ну? Что такое чертовски важное заставило тебя покинуть нашу встречу? — Эверт Гренс махнул пачкой бумаг в сторону молодого прокурора.
— Это на самом деле было важно.
Гренс в нетерпении несколько раз взмахнул пачкой вверх и вниз.
— Ну и?
— Это дело. Джон Шварц. С этого момента оно должно вестись в обстановке полной секретности. Мы не можем обсуждать его с кем-либо, вообще ни с кем.
— Что ты такое городишь?
Гренс швырнул бумаги, которые держал в руке, они, словно белые листья, пролетели через всю комнату и упали на пол.
— Это приказ.
— К черту, Огестам, пойди и причешись! Возможно, тебе все же следует сперва открыть расследование, а уж потом придавать ему секретность. А пока я знаю только, что веду расследование по делу Джона Шварца, который подозревается в нанесении тяжких телесных повреждений. Какого черта я должен молчать об этом?
Хермансон повернулась и искоса посмотрела на Свена. Она была наслышана о гневе Эверта Гренса. Но ни разу, хоть и прослужила в полицейском управлении центрального округа уже шесть месяцев, не видела его. Свен лишь незаметно покачал головой, и она поняла, что не стоит вставать на пути этой силы, этого агрессивного напора, способного проломить стену.
— Я хочу знать, Огестам, откуда взялся такой приказ?
Ларс Огестам провел рукой по брюкам; гонец, принесший весть, я только гонец, и сам не верю в ту весть, которую принес.
— От моего шефа.
— Твой шеф? Главный прокурор?
— Да.
— Когда ты у него сосал в последний раз?
— Считай, я этого не слышал.
— Главный прокурор. Этот жополиз! Ясное дело — это исходит от кого-то повыше. Вы с ним, Огестам, одного поля ягоды, он тоже причесанный и шустрый и всегда готов прогнуться.
Хермансон не выдержала. Эверт теряет достоинство, Огестам вот-вот набросится на него с кулаками, а Свен сидит, словно все это его не касается. Она встала, посмотрела каждому из них в глаза и тихо, почти шепотом, произнесла:
— Хватит.
Попытайся она перекричать их, ее голос бы потонул в общем гаме, но теперь он прозвучал отчетливо — она заставила их слушать себя.
— Прекратите. Я не собираюсь смотреть, как вы тут выделываетесь друг перед дружкой. Я понимаю, что это расследование у вас в печенках сидит. Но я хочу сказать: если все так, если он действительно сидел в Death Row и ухитрился оттуда выбраться, должны ли мы помогать тому, чтобы его отправили назад, послали на казнь, которую мы не признаем? Ясное дело, это потребует сил, куда проще вот так стоять и ругаться друг с другом. Но у нас нет времени на это. Сверху. Приказы приходят сверху. Понимаете? Это потребует еще больше сил. Так давайте побережем их. Попробуем сотрудничать.
Она заговорила еще тише, теперь уже шепотом.
— Иначе… думаю, иначе все полетит к черту.
Вернон Эриксен сам удивлялся своему спокойствию.
«Мне следовало бы удариться в бега.
Мне следовало бы спрятаться.
А сердце мое должно было бы биться с перебоями: сколько раз с тех пор, как ношу в себе эту ложь, я думал, что вот сегодня, сегодня все лопнет, все кончится, со мной все будет кончено.
Но вот я по-прежнему стою здесь. В коридоре между камерами в Death Row.
Я слышу, как они спят, я подхожу к камере номер восемь, она пуста, я все это делаю, и все равно чувствую себя… спокойно».
Половина второго по американскому времени в тюрьме в Маркусвилле, ночь со вторника на среду. Почти сутки с тех пор, как его вызывали к Уордену — фрукты и мятное печенье в большом кабинете с толстыми красными коврами на полу и хрустальной люстрой под потолком; почти сутки, как Джон находится в тюрьме где-то там, в Северной Европе, и больше шести лет с момента его смерти в камере в Огайо, которая озадачивает и вновь требует внимания.
«Ты же умер там.
Я помог тебе умереть.
Ты сохранил жизнь.
Я помог тебе выжить».
Вернон, как часто бывало, задержался у опустевшей камеры. Их план сработал. Не без огрехов, конечно, но они ничем не рисковали, ведь Джону тогда оставалось до казни всего пара недель.
Он ничего не знал.
Это-то и было условием. Джон не должен был ничего знать. Несколько месяцев он чувствовал себя плохо, его мутило от галоперидола и рвотного корня, он искренне испугался, когда ему сообщили о кардиомиопатии, после чего ему было предписано наблюдение врачей; два новых доктора, делившие одну ставку, должны были регулярно посещать его и лечить от несуществующей болезни — и все это для того, чтобы осуществились остальные условия плана побега.
Вернон улыбнулся.
Джон на самом деле умер.
В то утро Джон чувствовал себя хуже, это был именно тот самый день. Вернон, предупрежденный Гринвудом, как обычно, добавил галоперидол и рвотный корень в еду Джона Мейера Фрая, но на этот раз присовокупил еще и большую дозу бета-блокатора, тоже мелко растолченного, у Джона началось головокружение, упало давление, и он рухнул на пол камеры, как раз в те полчаса, когда Гринвуд и Биркоф вместе дежурили в восточном блоке.
Вернон сделал шаг вперед и взялся обеими руками за металлический косяк двери камеры: не оставили ли они следов там внутри; нет, не оставили.
Каждое из лекарств показало себя превосходно.
Биргит Биркоф первой пришла в камеру, она опустилась на колени перед Джоном, тот покрылся испариной и обеими руками держался за живот. Она громко, во весь голос, объявила, что это сердце, кардиомиопатия, и что заключенного следует перевести в лазарет.
Она дала ему первые лекарства. Бензодиазипам. Джон не должен был ничего помнить. Биркоф стянула с него оранжевые штаны, ввела клизму стесолида в задний проход, седатив, она заранее объяснила, что для успеха операции он должен быть под седацией.
Лотар Гринвуд примчался бегом из другой части здания. Проходя мимо Вернона, который вместе с тремя другими охранниками стоял у камеры, он встретился с ним взглядом, оба знали, что происходит, но не подавали виду. Биркоф коротко рассказала Гринвуду то, что ему и так было известно, — ее действия они спланировали за несколько месяцев, он заранее раздобыл быстродействующее средство, которое влияло на память пациента, вызывая в дальнейшем амнезию, — вызывающий потерю памяти и приостанавливающий дыхание чистый морфин. Джона положили на пол, он был в забытьи, штаны у него были спущены. Одной рукой Гринвуд взял его пенис, в другой у него был шприц, он сделал инъекцию в вену полового члена. Павулон, препарат, сходный по действию с кураре, полностью парализующий. За несколько дней до этого на их последней встрече он объяснил Вернону, что может выбрать локтевой сгиб, или пах, или шею, но предпочитает пенис: там складки кожи, будет меньше следов.
Джон теперь угодил в ад.
Он ничего не знал, у него началась агония, он стал живым мертвецом.
Он находился в сознании, но был парализован.
Полная атрофия мышц, он не мог пошевелиться, даже дышать не мог.
Те несколько минут, которые заняла эта процедура, Вернон стоял у двери и следил за происходившим, это было тяжелое зрелище.
Парень, лежавший на полу, был на волосок от смерти, а он стоял в стороне и только наблюдал.
Они знали, что возможен и худший исход, и много говорили об этом: в их распоряжении всего несколько минут, не больше.
Биркоф тем временем достала маленький флакончик с глазными каплями.
Атропин, от него зрачки должны были расшириться и не реагировать на свет.
Зрачки мертвого человека.
Вернон вспомнил, каково ему было стоять там за дверью, пока человек, к которому он успел так привязаться и который, как он знал, был несправедливо осужден, лежал там внутри и умирал. Все выглядело именно так. Вернон застыл на месте, но он все видел, и ему было трудно удержаться и не ворваться в камеру.
Пульс сделался почти неразличимым.
Полностью удалить его было невозможно. Гринвуд использовал кодеин, он значительно ослаблял пульс, и тот становился таким слабым, что врачи с трудом могли его обнаружить, со стороны все выглядело вполне достоверно, можно продолжать дальше.
В их распоряжении не больше восьми минут.
Им приходилось делать ему искусственную вентилияцию легких, раз в две минуты выдыхая воздух ему в рот.
Должно сработать. В случае, если дыхание возобновится в течение этих восьми минут. Малейшее промедление — и… неизбежно повреждение мозга, серьезное и необратимое.
Гринвуд поднялся, повернулся к Вернону и трем его подчиненным и громко обратился к ним и заключенным, следившим за происходившей драмой из своих камер. Голос Гринвуда все еще звучал в ушах Вернона, как тот почти прокричал: «Он мертв».
Четверть второго, за окном уже ночь, ветер выл, как обычно. Вернон посмотрел на оконце под потолком, следовало бы его закрыть, этот звук раздражал.
Он вышел из восьмой камеры, прошел вдоль ряда запертых дверей к выходу, который вел к служебным помещениям.
Нельзя рисковать. Вернон вдруг понял, что надо спешить: ему следовало бы уже предупредить их, это его долг. Он вошел в один из кабинетов в служебной части, в комнату секретарей, маловероятно, что кто-то станет прослушивать стоящий здесь телефон.
Он выучил их номера наизусть.
Сначал он позвонил в Австрию. Он понятия не имел, который там сейчас час. Но это не играло никакой роли: она должна ответить, если телефон зазвонит, она ответит.
Разговор с Биргит Биркоф занял не больше минуты.
Вернон повесил трубку, затем позвонил в Денвер в Колорадо. Лотар Гринвуд почти ничего не сказал, выслушал и поблагодарил.
Уже шесть лет, как у них новые имена, новые биографии, новые медицинские лицензии, новая жизнь.
Они живы — но их как бы и нет.
Мариана Хермансон так и не решила, как ей отнестись к недавней гневной вспышке шефа, Эверта Гренса. Она казалась такой… напрасной. Конечно, Мариана признавала, что это глупость — ради политики замалчивать дело, даже безотносительно этических соображений, как в случае с Джоном Шварцем. Но злоба, которая вырвалась из Эверта, та агрессия, которую он носит в себе и чуть что выплескивает ее на первого встречного, пугая окружающих, — и не первый год, судя по всему, — это вызывало у Марианы недоумение и огорчало.
Она знала, что такое агрессивность. Она выросла в ее атмосфере.
Но вот такого она не понимала.
Ее мать была шведкой, а отец цветным, первые годы жизни она провела среди людей сотни разных национальностей в той части Сконе, которая называется Русенгорд — особый район города Мальме. Там политики словно бы и не властны, там живут сплошь иммигранты, многие их недолюбливают, а некоторые сторонятся, но у них есть своя собственная сила, своя собственная жизнь и чертовски много агрессии, которая то и дело вырывается наружу, вспыхивая, как огонь.
Но не более того. Агрессия. Вспыхнет и так же быстро погаснет.
А вот эта тяжелая злоба Эверта, она словно навалилась на него, облепила и причиняла боль, с ней-то и не знаешь, как что делать, она безобразна и только делу помеха. Надо с ним поговорить — потом, когда будет время, разузнать, откуда она взялась, замечает ли он сам, что с ним происходит, может ли он сдержаться.
Прежде чем получить постоянное место, Хермансон проработала в Стокгольме шесть месяцев. Не так уж и долго, но здесь, в коридоре Крунубергской тюрьмы, она бывала уже не раз. Рядом с ней шел Свен Сундквист, он молчал с тех пор, как они вышли из кабинета Эверта. Она понимала, что он привык к таким вспышкам, и, возможно, махнул на них рукой. Хотя и его, несмотря на десять лет работы бок о бок, это все-таки смущало, и он шел и думал об этом, но не хотел разговаривать, словно его здесь и не было.
Шварц сидел в камере в дальнем конце коридора. Или Фрай, как его, видимо, звали на самом деле. Но здесь, здесь он все еще был Джон Шварц. Хермансон посмотрела на табличку у двери: его имя и ниже — предписание: строгая изоляция.
Она перечитала еще раз, ткнула пальцем в надпись и попробовала вернуть Свена к действительности.
— Что скажешь об этом?
— Шварц?
— Строгая изоляция.
Сундквист пожал плечами:
— Я понимаю, что ты имеешь в виду. Но я не удивлен.
Она не выдержала и сняла записку.
— А вот я — нет. Мне непонятно. Почему Огестам предписал Шварцу полную изоляцию? Шварц в своем нынешнем положении никак не может повлиять на следствие. Почему же он не имеет права встретиться со своей женой и сыном?
— Я слышу, что ты говоришь. И согласен с тобой. Но повторяю: я не удивлен.
Хермансон повесила записку назад, та смялась, и скотч отказывался приклеиваться снова.
— Я ведь в принципе пообещала ему. Во время допроса.
— Ладно, попробуй. Если это на пользу расследованию, думаю, Огестам может и дать поблажку. Дело-то только в этом. В стратегии расследования. И ни в чем другом. Огестам и сам никогда не верил, что полная изоляция играет хоть какую-то роль. Ему, как и нам, известно, что Шварц ничего особенного не выкинет, даже если бы захотел. Но, ужесточив ему режим, он рассчитывал заставить его заговорить. Они часто так поступают, прокуроры эти. Оказывают давление, чтобы сдвинуть с места допрос и ускорить признание. Никто никогда тебе в этом не сознается, но мне-то известно, что это так.
Хермансон остановилась у запертой двери. Она не знала, кем был на самом деле тот, кто сидел внутри. Его посадили за нанесение тяжких телесных повреждений, и он фактически все признал. И вот теперь ему запретили читать газеты, слушать радио, смотреть телевизор, писать и получать письма, встречаться с кем-либо, кроме своего адвоката, тюремного священника, охранников и еще парочки полицейских вроде нее самой — тех, кто занимается расследованием. Она была убеждена, что это лишние строгости.
К ним подошел один из тюремных охранников. Он заглянул в глазок, остался доволен тем, что увидел, и открыл дверь.
Джон Шварц, он же Джон Мейер Фрай, был бледен.
Он сидел на полу и смотрел на них пустыми глазами.
— Джон.
Он не ответил.
— Мы бы хотели с вами немного поговорить, Джон.
Хермансон вошла в камеру и приблизилась к нему, положила руку ему на плечо.
— Мы подождем, пока вы наденете тапки и соберетесь.
Он продолжал сидеть, только пожал плечами:
— Зачем?
— У нас есть несколько новых вопросов, которые мы хотели бы вам задать.
— Сейчас?
— Сейчас.
Они вышли из камеры и оставили дверь открытой. Они ждали, он не спешил, но все же вышел. По пути в комнату для допросов, где уже сидели Гренс и Огестам, Джон еле ноги волочил.
Он остановился на пороге, огляделся, словно пересчитал их и решил, что четверо — это многовато.
— Заходите, пожалуйста, Джон. Он замер в нерешительности.
— Ну же, Джон. Входите и садитесь.
Эверт Гренс был раздражен и не пытался этого скрыть.
— Это неформальный допрос, поэтому мы не будем говорить об умышленном причинении вреда здоровью пассажиру финского парома.
Джон опустился на единственный свободный стул в этой комнате с голыми стенами. Остальные уселись напротив него: трое полицейских и прокурор, они следили за выражением его лица, его реакцией.
— Но ты жил под чужим именем. И мы хотели бы разобраться в этом. Подковаться, прежде чем двигаться дальше. Нам хотелось бы получить от тебя… скажем так, некоторые разъяснения. Хочешь, чтобы мы разговаривали в присутствии адвоката?
Одно-единственное зарешеченное окно на противоположной стене. Больше ничего.
— Нет.
— Адвокат не нужен?
Джон покачал головой:
— Сколько раз я должен повторять — нет?
— Ладно.
Гренс посмотрел на худого мужчину в одежде не по росту. Короткая пауза, затем он продолжил:
— Для начала совсем простой вопрос? Тебе известно, Джон, что ты умер?
В комнате было так же тихо, как до того, как они все туда вошли. Джон не двигаясь сидел на стуле. Эверт Гренс довольно ухмылялся. Огестам не сводил глаз с самодовольного комиссара уголовной полиции. Хермансон чувствовала, как недовольство все возрастает, заполняя каждый уголок вокруг них и Свена Сундквиста, который уставился в пол, чтобы не видеть, как человек, сидящий перед ним, провалится в иное время.
Передо мной стоит молодой врач.
Он говорит, что я мертв.
Он подтверждает мою смерть, говорит, что Джон Мейер Фрай умер…
…что я умер в девять часов тринадцать минут в исправительном учреждении Южного Огайо в Маркусвилле.
А я тут.
Гренс надеялся на его реакцию — какую угодно, но чтобы стало ясно: негодник смекнул, что влип не на шутку.
Ничего.
Даже бровью не повел.
— Я не умер. Вы сами видите, что я живой.
Гренс резко поднялся с места, отпихнул легкий стул, так что тот опрокинулся.
— Вчера вечером и ночью мы связались с Интерполом в Вашингтоне и с ФБР в Вашингтоне и Цинциннати. Их документы показывают — и вот это я хочу, чтобы ты выслушал, черт побери, внимательно, — что ты и Джон Мейер Фрай — одно и то же лицо.
Сидевший перед ними на стуле бледный худой мужчина вздрогнул, не сильно, но они это заметили.
Это имя, он давно его не слышал, никто не произносил его уже больше шести лет.
— Итак, Фрай, согласно тем же самым документам, умер в камере в Маркусвилле, приговоренный к смерти за capital murder — тяжкое убийство шестнадцатилетней девушки. Ты сперва ее трахал, а потом всадил в нее несколько пуль. Девушку нашли умирающей на полу в доме родителей.
Джон уже не просто дрожал, теперь его трясло, тело словно колотилось в судорогах, он прошептал:
— Я любил ее.
— Ты был таким идиотом, что сбежал, а сперма-то осталась у нее внутри.
— Мы занимались любовью. Ведь мы любили друг друга. Я бы никогда…
— Согласно данным ФБР, ты умер в камере всего за несколько месяцев до казни. Признаюсь, Фрай, я тебя даже немного уважаю.
Джон встал со стула, сел на пол, прислонившись спиной к стене, закрыл лицо руками.
— Твоего отца зовут Рубен Фрай, так?
Джон еще больше сжался, на полу было холодно, откуда-то тянуло сквозняком, но он мерз не от этого, он мерз так, как никогда в жизни.
— Несколько часов назад ФБР в Цинциннати начало его первый допрос. Конечно, он утверждает, что понятия не имеет, что ты здесь делаешь. Утверждает, что ты мертв. Что ты похоронен на кладбище в Отуэе, поселке в нескольких милях от Маркусвилла, на том же кладбище, где и твоя мать. Он сказал, что уверен в этом, потому что сам организовал и оплатил похороны. Он заявил, что не сомневается в этом, поскольку сам на них присутствовал и видел, как гроб опускали в могилу, и поскольку простился с тобой в присутствии двадцати человек.
Его голос.
Я не слышал его голос больше шести лет.
— Твой отец может сколько угодно утверждать, что ему угодно. Ты идентифицирован на сто процентов.
Я знаю, что он в этом участвовал. Но как, он не рассказывал, но я все еще помню его лицо на заднем сиденье автомобиля.
— Хочешь что-нибудь сказать по этому поводу? Он, такой законопослушный, такой уважительный с властями!
Теперь его снова вызвали на допрос в ФБР.
Из-за меня!
Ради меня.
Хермансон сидела рядом с Гренсом и слушала, постепенно поборов душащее ее недовольство. Она на службе, она полицейский, это она провела первые допросы этого человека, арестовала его на квартире по подозрению в нанесении тяжких телесных повреждений, предложила ему сигарету, кормила его обещаниями, что устроит ему свидание с семьей, и почти добилась доверия подозреваемого.
Хермансон положила руку на плечо Эверта, попросила его придержать следующий вопрос, дала понять, что хочет спросить сама.
Эверт Гренс кивнул.
— Джон.
Хермансон подошла к нему, присела, тоже оперлась о стену.
— Вот так обстоят теперь дела. Мы знаем все то, что вы только что услышали. Сейчас ничего нельзя поделать. Но вы должны помочь нам. Ради себя самого.
Она достала пачку сигарет из внутреннего кармана пиджака, потрясла, пока одна сигарета не высунулась.
— Хотите закурить?
Он посмотрел на сигарету:
— Да.
Она дала ему ее, зажгла ее и подождала, пока он ее не докурил.
— Сначала я хочу поговорить с моей женой. Она ничего не знает. Она имеет право услышать это от меня.
Хермансон протянула ему еще одну сигарету, потом обернулась и посмотрела на Огестама.
— Ну?
— Исключено.
— Что ты такое говоришь?
— Строгая изоляция. Вот что я говорю. Это касается и жен.
Она не сводила с него глаз:
— Тогда я прошу, чтобы ты еще раз все взвесил и обдумал. Она не помешает следствию. А нам надо знать, в чем дело.
— Нет.
— Могу я минутку поговорить с тобой наедине? — Хермансон указала на дверь.
Огестам пожал плечами:
— Конечно.
Они вышли из комнаты, первым Ларс Огестам, следом за ним Хермансон, она не оглянулась на остальных, когда закрывала дверь.
Она знала, что права. Но понимала: если хочешь добиться от прокурора справедливого решения, не надо ставить его в неловкое положение перед другими.
Хермансон посмотрела на него, голос ее был ровным:
— Мы сделаем это одновременно. Он расскажет все нам. А она будет присутствовать при его рассказе. Будет слушать вместе с нами. И узнает все от него, это же его единственное требование. Так что же?
Прокурор ничего не ответил.
— Огестам, ты ведь понимаешь, что таким образом мы успешнее всего продвинем вперед расследование. Расследование, главная цель которого — прояснить все факты.
Ларс Огестам провел рукой по волосам, проверил пробор.
Он понимал, что в ее словах есть логика. Это было совершенно не по правилам и никак не вязалось с предписанием о строгой изоляции, но ведь расследование должно продвигаться вперед.
Он вздохнул, повернулся и снова распахнул дверь.
— Мы прерываем на время неформальный допрос. Пока не приведем сюда вашу жену. Раз только она способна заставить мертвого человека заговорить.
Возможно, Кевину Хаттону следовало лечь спать. Было три часа утра по местному времени, он чувствовал, как у него слипаются глаза, когда вел машину по широкой темной, почти пустой дороге между Цинциннати и Колумбусом.
Но нельзя бросить дело незавершенным.
Он должен был узнать, куда подевался этот придурок, что же все-таки произошло, жив ли в самом деле приятель его юности, которого он оплакал, на чьих похоронах присутствовал, не ухитрился ли он сбежать из одной из самых надежных тюрем в стране, сбежать из Death Row всего за несколько месяцев до казни.
Двадцать миль. Он проехал половину пути, оставался еще примерно час. Хаттон остановился у ночного придорожного кафе, купил бутерброд с колбасой на странном желтоватом хлебе и один из этих энергетических тоников на глюкозе. Он не очень-то и устал, но снегопад, тьма кромешная и включенные фары встречных машин раздражали глаза и туманили мозги, так что на миг у него закружилась голова. Глоток свежего воздуха, колбаса и напиток с глюкозой — и вот он снова бодр и в порядке.
Рубен Фрай все еще оставался в Цинциннати. Его почти час допрашивали в конторе ФБР, так что засиделись за полночь, смотрели в темноту за окном и задавали вопросы отцу, утверждавшему, что его сын мертв, что он скорбит о нем вот уже шесть лет и что больше ему ничего не известно.
Рубен Фрай не смог им объяснить, почему он за четыре месяца до смерти Джона заложил свой дом и получил за него сто пятьдесят тысяч долларов в Сберегательном банке Огайо в Колумбусе, а когда они продолжили давить на него, не получая ответа, он спустя какое-то время расплакался и попросил их перестать растравлять его раны.
Фрай теперь спит за казенный счет в кровати в отеле «Рамада-Инн» в пригороде. Цены в гостинице несусветные, при таком-то убожестве. Бенджамен Кларк ночевал в соседней комнате: не то чтобы они опасались, что Рубен Фрай вдруг возьмет, откроет дверь и сбежит, но Кевин Хаттон хотел все сделать по правилам, он более десяти лет служил в ФБР, но такого дела у него еще ни разу не было.
Он никогда даже не слышал, чтобы в какой-либо тюрьме сбегали из Death Row.
Ни разу ему не приходилось иметь дело с ожившими мертвецами.
И никогда прежде не проходил у него по делу столь близкий ему человек.
Они были знакомы столько, сколько он себя помнил. Жили по соседству в Маркусвилле, вместе играли красными пожарными машинками в песочнице на общей детской площадке, учились в школе в одном классе, каждый день сидели бок о бок за одной партой, вместе играли в футбол в молодежных командах Маркусвилла, вместе мечтали о девчонках, забирались в зеленую комнату на чердаке и разглядывали порнографические журналы из мусорного бака старика Стивена, — разведали, когда тот выбрасывал их раз в две недели, когда приходил новый.
Потом приятели несколько отдалились друг от друга, когда Джон познакомился с Элизабет и уже трахался с ней по-настоящему, да еще он отсидел два срока в исправительной школе, оба раза за причинение особо тяжких.
Обоим было тогда всего семнадцать, но они уже знали, что их пути разойдутся.
Кевин стал ответственным оперативным сотрудником ФБР.
Джон был осужден за убийство.
Но Хаттон так по-настоящему и не понял, что там произошло. Конечно, Джон горячая голова и, казалось, сам искал драки, они ему словно нравились, но он был не из тех, кто сначала переспит с девчонкой, а потом пристрелит ее и преспокойно уйдет своей дорогой.
Хаттон поначалу навещал приятеля в тюрьме, хотел показать, что верен дружбе. Само собой, он приходил как частное лицо и не использовал своих полномочий, но все эти чертовы процедуры, которые надлежало проходить всякий раз, когда он туда отправлялся, — истерическая служба безопасности и сознание того, что ничего нельзя сказать, потому что все вокруг слушают и записывают; из-за этого у него быстро пропала охота заходить в это заведение, он появлялся там все реже, а в последние годы вообще перестал.
И вдруг Джон возьми и умри.
Конечно, Кевин собирался навестить его перед казнью. Он следил по газетам за рассмотрением прошений о помиловании, которые подавали Рубен и его адвокат, и понимал, что от губернатора милости ждать нечего: Джону суждено умереть от инъекции яда и своей смертью подтвердить, что Огайо в самом деле решил вернуться в статистические отчеты о приведенных в исполнение приговорах.
И вот он умер в камере.
Кевин крепче сжал руль, допил остатки тоника. Паршивое все это дело.
Он не больно-то ценит их дружбу, убедил он себя, настали новые времена, они не так много теперь друг для друга и значат, и посещения он прекратил потому, что их дружба сошла на нет, кончилась.
Он до сих пор это чувствует.
Кевин стоял тогда на кладбище и слушал священника и тех немногих, кто произносил короткие речи; и надо признать, что именно тогда ощутил, что, пока смотрит на похороны, в нем самом тоже что-то умирает.
Осталось сорок километров. Он прибавил скорость.
Не хочется опаздывать.
Сидя за рулем весьма дорогого автомобиля, он вдруг услыхал собственный смех, — он, Хаттон, мчит в ночи на скорости сто километров в час и хохочет в полном одиночестве и без всяких оснований для радости.
Надо радоваться, сказал он вслух.
Если ты на самом деле жив.
Только ничего из этого не выйдет. Понимаешь?
Какой-то зверек пробежал по краю дороги в лучах фар, Хаттон вздрогнул, подождал, пока довольно крупный заяц скроется в кустах, и снова прибавил скорость.
Господи, Джон, ведь тебя же осудили за убийство!
Ты отнял жизнь.
Значит, ты виновен.
Он звонил Линдону Робинсу, раньше, еще когда они отправлялись за Рубеном Фраем в Маркусвилл. Робинс работал главным врачом в тюрьме Маркусвилла в то время, когда умер Джон, теперь он живет в Колумбусе, служит главным врачом университетской клиники Огайо, больницы при университете, это где-то на 10-й авеню.
Они договорились встретиться в больнице в четыре часа ночи. Робинс спросил, не может ли это подождать до утра или даже лучше до полудня, но Кевин Хаттон не стал препираться, а просто сказал, что надеется застать Робинса у входа в клинику ровно в четыре ноль-ноль.
Линдон Робинс оказался рослым мужчиной, значительно выше Кевина, и к тому же еще и весьма плотным, так что тот решил, что врач, поджидающий его у входа в больницу, весит не меньше ста тридцати килограммов.
Они поздоровались, глаза у врача были усталые, волосы растрепанные, но держался он приветливо, терпеливо. Когда они вошли в большое здание клиники, Робинс указал на коридор, конец которого терялся вдали, и они шли по нему какое-то время, потом — дверь, два этажа вверх по лестнице и еще одна дверь.
В кабинете Робинса было тесно — громоздкий письменный стол и штабеля папок. Закрыв за собой дверь, Кевин безуспешно поискал взглядом, где бы сесть.
Казалось, комната не желает терпеть никого, кроме Робинса, его крупное тело заняло оставшееся пространство, стены прилегали к нему плотно, словно одежда. Доктор указал на табурет, стоявший посреди всего этого разора в углу у окна, Кевин наклонился, взялся за него и сел.
Линдон Робинс тяжело дышал, после прогулки по коридору и подъема по лестнице его, несмотря на январский мороз, прошиб пот.
— Кевин Хаттон, ответственный оперативный сотрудник, так?
— Верно.
— Чем могу быть полезен?
Голос Робинса звучал спокойно. И это спокойствие не было притворным, скрывающим волнение.
Кевин обычно сразу замечал, если что не так, любую тревогу — ее не услышать, но она все равно выдает себя. Но на этот раз ничего такого не было. Линдон Робинс вытер лоб салфеткой, улыбнулся, сказал именно то, что думал: он готов помочь.
— Да. Возможно, вы смогли бы мне помочь. Вот с этим.
Кевин Хаттон прихватил с собой тонкий портфель. Теперь он поднял его с пола, открыл и достал конверт с одним листком бумаги.
— Свидетельство о смерти. Более чем шестилетней давности. Заключенного звали Джон Мейер Фрай, он умер в тюрьме в Маркусвилле.
Робинс поискал очки для чтения, нашел их в кармане пиджака. Он взял у Кевина бумагу и прочитал.
— Да, это свидетельство о смерти. Так это из-за него мы сидим здесь среди ночи?
— Это ваша подпись?
— Да.
— Тогда мы сидим среди ночи из-за него.
Робинс еще раз прочел свидетельство, а потом махнул рукой:
— Я не понимаю. Я был главным врачом в уголовной тюрьме в Маркусвилле. Один человек умер, и я подписал свидетельство. В чем проблема?
— Проблема? Проблема в том, что этот человек, тот, кто скончался, в это самое время сидит в тюрьме в Стокгольме, то есть на севере Европы.
Крупный мужчина посмотрел на Кевина, на бумагу, которую все еще держал в руках, потом снова на Кевина.
— Теперь я ничего не понимаю.
— Выходит, он жив. Джон Мейер Фрай жив. Несмотря на то, что вы подписали свидетельство о его смерти много лет назад.
— Как это жив?
— Как? Да просто жив, и все тут.
Кевин Хаттон взял бумагу, которая уже немного помялась в руках Робинса. Он сунул ее назад в конверт и убрал в портфель.
— Мне необходимо задать вам ряд вопросов. Я бы хотел, чтобы вы на них ответили. На каждый.
Линдон Робинс кивнул:
— Хорошо.
Кевин уселся поудобнее на жесткой табуретке и внимательно посмотрел на озадаченное лицо Робинса.
— Так вот.
— Между прочим, Хаттон, это что — допрос?
— Пока нет. Пока мы можем называть это сбором сведений.
Робинсон снова вытер лоб.
— Я знаю, что он мертв.
Взгляд главного врача был пуст, тот смотрел на что-то на стене, но смотрел не видя.
— Понимаете, я работал в тюрьме Маркусвилла шесть лет. И за это время умерло лишь несколько человек. Хотя многие были старше и сидели дольше. И никто больше не умирал в Death Row. Поэтому я, мистер Хаттон, хорошо это запомнил. Я помню его. Джон Мейер Фрай. И я помню тот день, когда он умер.
Хелена Шварц напоминала птичку — тоненькая, хрупкая, в слишком большом свитере и таких широченных брюках, что ее тело терялось под одеждой. Но все же именно ее лицо вызвало у Эверта Гренса мысль о птице. Глаза, тревожно осматривавшие комнату для допросов, непрерывно движущиеся щеки, рот, который был готов издать предостерегающий крик, пронзительный вопль отчаяния.
Когда она замерла на пороге и нерешительно заглянула внутрь, Джон тяжело поднялся с места, крикнул что-то и устремился ей навстречу. Огестам хотел было удержать его, но Эверт преградил путь шустрому прокурору и вместе с Хермансон заставил сесть на место: если муж и жена хотят обняться, прежде чем разверзнется преисподняя, не надо им препятствовать.
Они стояли на пороге, лоб ко лбу, и, держась за руки, тихо плакали и целовали друг друга в щеки. Огестам, Хермансон, Эверт и Свен пытались каждый заняться каким-нибудь своим делом, смотрели в пол или перебирали бумаги, чтобы не таращиться на них и даже здесь дать этим двоим хоть как-то побыть наедине.
Потом Гренс подошел к ним, попросил Джона вернуться на свое место, а Хелену Шварц сесть на стул, который внесли в комнату и поставили у дальней стены.
Было душно, маленькая комнатенка была рассчитана на двоих, ну от силы на троих, а их набилось шестеро, и кислорода не хватало.
— Джон.
Эверт Гренс наклонился вперед, оперся локтями на холодный стол и повернулся в тот угол, где сидел Джон — глаза красные, взгляд ищет Хелену.
— Мы ведь договорились, верно? Тебе предписаны строжайшие ограничения, но мы организовали тебе встречу с женой. А ты, Джон, обещал рассказать нам все, ничего не скрывая.
Джон слышал его слова и даже попытался заговорить, но не произнес ни слова.
— Я правильно сказал?
Хелена Шварц сорвалась было с места, чтобы кинуться к мужу, но Свен остановил ее.
— Я не понимаю, что здесь происходит? Не могу поверить, что он кого-то ударил, мой Джон не драчун. Ну даже пусть так, разве можно за такое сажать за решетку и не давать свиданий? И эта комната, вы все здесь собрались и требуете, чтобы он рассказывал… Господи, да что вы такое творите!
Хелена ударила Свена кулаком в грудь, а потом по руке, она кричала, но Свен крепко держал ее, пока она не затихла, тогда он отвел ее на прежнее место.
Гренс посмотрел на Джона, потом на Хелену и сказал нарочито резко:
— Еще хоть раз. Если еще хоть раз такое повторится, вы отправитесь в полицейской машине домой — туда, откуда приехали. Вы здесь только потому, что Джон об этом попросил. Сядьте и сидите тихо. Понятно?
Хелена Шварц села и опустила голову, она едва кивнула.
— Вот так-то.
Эверт Гренс снова повернулся к Джону — короткое раздраженное движение, достаточно понятное тому, от кого ждут новой информации.
— Попытаемся еще раз, Джон.
Худой мужчина с бледным лицом и большими темными кругами под глазами нервно сглотнул, облизал губы, выдохнул через нос.
— Хелена.
Он поискал ее взглядом.
— Хелена, пожалуйста, посмотри на меня.
Она подняла голову и, прищурившись, посмотрела через всю комнату.
— Любимая.
Ему было непросто собраться с духом.
— Моя любимая, ты столького не знаешь! Того, что никто не знает. Но я должен был тебе рассказать. По крайней мере тебе.
Еще один глубокий вдох и длинный выдох.
— Вот какая история. Послушай, Хелена.
Он вздохнул.
— Хелена… Меня зовут не Джон Шварц. Я… я родился не в Галифаксе в Канаде. И я приехал в Швецию не потому, что встретил женщину и влюбился в нее.
Он смотрел на нее, она смотрела на него.
— Меня зовут… на самом деле… на самом деле меня зовут Джон Мейер Фрай. Я родился в маленьком городке, который называется Маркусвилл и находится в штате Огайо. Я никогда прежде не знал того человека, которого звали Шварц. Я понятия не имел, где находится Швеция. Я оказался здесь потому, что тот человек, который согласился продать свои документы, имя и биографию, постоянно проживал именно тут, потому что я сбежал, потому что я сидел в тюрьме. Более десяти лет я просидел в Death Row.
Слезы в его глазах и суровый блеск.
— Хелена, меня приговорили к смерти. Понимаешь? Я ждал исполнения приговора. И я сбежал. Я до сих пор точно не знаю, как все произошло, я смутно помню катер из Кливленда, самолет из Детройта до Москвы и другой — до Стокгольма.
Он несколько раз кашлянул.
— Я был осужден за преступление, которого не совершал. Послушай меня, Хелена! Мне было семнадцать, и меня обвинили в убийстве, к которому я не имел никакого отношения! Я должен был умереть, Хелена! Суд определил точную дату моей смерти.
Он поднялся, отер тюремной рубашкой мокрое лицо.
— Я не умер. Я не умер! Я сижу здесь, у меня есть ты, у меня есть Оскар, я не умер!
Эверт Гренс видел такое несколько раз прежде. С ним самим такое случалось.
Человек вдруг совершенно преображается. Вся жизнь может быть стерта несколькими фразами. Прошлого — того, что было совместной жизнью, больше не существует. Только ложь, ничего больше, огромная жирная мерзкая ложь.
Конечно, нет правил без исключений. Но Хелена Шварц отреагировала именно так, как все другие.
Ее предали, обманули, напугали, через нее просто перешагнули.
Конечно, она расплакалась, конечно, закричала, и они ей это позволили. Но они не успели остановить ее, когда она вдруг вскочила, бросилась через комнату и ударила мужа со всей силы по лицу.
Джон не попытался увернуться.
Не закрыл лицо руками, не пригнулся, дал ей ударить себя.
Хелена повернулась к Гренсу, закричала на него: «Так скажите же что-нибудь!» Но он не ответил, не пошевелился, она снова закричала: «Вы-то этому верите?» Он пожал плечами: «Я ничему не верю». Она пристально посмотрела на него, потом отвернулась и вновь ударила того, кого на самом деле только что узнала: «Я тебе не верю!» Голос ее стал хриплым: «Ты лжешь, черт тебя побери, я тебе не верю!»
Грузный Линдон Робинс неподвижно сидел на стуле в тесном кабинете. Он попытался ответить на вопросы сотрудника ФБР о том человеке, который по идее был мертв. Робинс объяснял, что ему было всего двадцать восемь лет, когда он приехал в Маркусвилл, где спустя три года занял пост главного врача. Он добавил, что это совсем не так странно, как кажется, что такие должности часто бывают вакантны. Врач, решившийся работать в пенитенциарном заведении, делает это не ради упрочения своего статуса — ничего такого подобная должность не сулит, — а лишь желая помочь тем, кто оказался самым слабым, кто очутился на нижней ступеньке социальной лестницы. Ну и заодно это место, где можно начать работу, накопить опыт, необходимый для поступления на более привлекательные должности в более привлекательных местах. В его собственном случае было и то и другое. Он был молод, совсем новичок, и был благодарен за первое свое назначение, но, конечно, лелеял мечты и о чем-то настоящем, которые потом как-то забылись, желание приносить пользу постепенно увяло, поскольку он так редко чувствовал хоть какую-то отдачу.
Кевин Хаттон слушал, но чувствовал, как начинает сказываться недосыпание, пару раз он даже зевнул украдкой. Извинившись, Кевин вышел из комнаты, отыскал в коридоре пару торговых автоматов и вернулся с двумя банками минеральной воды и парой миндальных коржиков, покрытых толстым слоем глазури.
Полбанки минералки, полмарципана, потом он продолжил задавать вопросы, а Робинс ему отвечал.
— Кардиомиопатия?
— Да, так это называется.
— Объясните.
— Увеличение сердечной мышцы. Его сердце просто-напросто стало слишком большим. Такое редко, но случается.
Кевин Хаттон разломил вторую половинку миндального коржика, смочил ее сухую кромку остатками воды.
— Я достаточно долго был знаком с Джоном Мейером Фраем. Но не припомню, чтобы слышал что-то о его больном сердце.
— Но это не значит, что оно было здоровое.
— Я имел в виду…
— Кардиомиопатия часто проявляется поздно и обнаруживается с запозданием. В случае Фрая, если я правильно помню, всего за три-четыре месяца до его смерти.
Хаттон достал из портфеля блокнот и стал записывать медицинские сведения, которых прежде не знал.
— Как это определяется? В случае с Фраем, например?
— Несколько различных взаимодополняющих факторов. У Фрая симптомы были обычные. Головокружение, усталость, упадок сил. Но он все же был молод, при таком возрасте не сразу подумаешь на сердце.
— Да?
— И только когда Гринвуд и Биркоф сделали ему рентген сердца, мы поняли, в чем дело. Достаточно было посмотреть снимок.
Хаттон записал еще два имени после коротких строчек с медицинским объяснением.
— Гринвуд и Биркоф?
— Лотар Гринвуд и Биргит Биркоф. Два совсем недавно принятых на работу, но весьма знающих врача, они делили ставку, работали еще в больнице «Здоровье Огайо», это клиника здесь в Колумбусе.
— Знающие, говорите?
— Более опытные и знающие, чем большинство из тех, кто работает в тюрьмах в этой стране.
— Значит, они не могли ошибиться? Касательно сердечных нарушений.
— Я сам видел рентгеновские снимки. Тут двух мнений быть не могло.
Хаттон отложил блокнот в сторону, потянулся к телефону, который стоял чуть поодаль на письменном столе.
— Можно воспользоваться? Мне надо сделать звонок, прежде чем мы продолжим разговор.
Линдон Робинс кивнул, на миг откинулся назад и закрыл глаза. Он слышал, как Кевин Хаттон набирает номер, после нескольких гудков он-таки разбудил своего коллегу, которого звали Кларк, и попросил этого разбуженного бедолагу поискать в своем компьютере двух врачей — Гринвуда и Биркоф.
Хаттон положил трубку, и они посмотрели друг другу в глаза.
— Протокол вскрытия.
— Да?
— Известно ли вам, где он находится?
Робинс покачал головой:
— Должен быть там. В его деле. Среди прочих бумаг.
— Должен быть. Но его там нет.
Линдон Робинс громко вздохнул:
— Господи! Что же это такое?
Кевин Хаттон вновь достал блокнот, пролистнул несколько страниц и снова принялся писать.
— Что именно известно вам о вскрытии?
— Что мне известно? Нет так уж много. Что у меня было два в высшей степени компетентных врача, которым я доверял, честно сказать, более компетентных, чем я сам в то время, они-то и занимались умершим и вместе с охранником перевезли труп к судмедэксперту для вскрытия.
Робинс поначалу отложил свой миндальный коржик, поблагодарил и объяснил, что пытается следить за весом, старается питаться правильно и уж всяко избегать вот этого добра с розовой глазурью.
Но теперь он еще раз вздохнул, в третий раз отер лоб салфеткой и взял-таки мягкий коржик, откусил большой кусок и проглотил.
— Вот так всегда, когда я волнуюсь. Всякий раз.
Кевин Хаттон пожал плечами:
— Я и сам ногти грызу. Особенно когда запарка, даже не замечаю, как это делаю. Но сейчас, сейчас я хочу точно понять, что вам известно о протоколе вскрытия.
Несколько крошек вокруг рта. Робинс смахнул их, прежде чем заговорить.
— Сказать по чести, Хаттон, мне не так-то много и известно. Он же был мертв. Или как? У меня было других дел полно, в Маркусвилле, понимаете. Фрай умер, мы знали причину смерти, и два моих врача занимались трупом. Этого было вполне достаточно. Так что — нет, мне ничего не известно. Поскольку у меня не было ни времени, ни оснований соваться в это дело.
— Но разве это не было вашей обязанностью? Знать.
— Я и сегодня, сложись подобная ситуация, сделал бы то же самое заключение. И вы бы тоже так поступили.
Было без двадцати пять, утро среды. За окнами еще темно, рассветало по-зимнему поздно. Кевин Хаттон понял, что они выяснили все, что могли, и убедился, что его первое ощущение оказалось верным: у Линдона Робинса не было причин скрывать правду, он понятия не имел, что смерть Джона была чем-то совсем иным. Кевин собрался поблагодарить Робинса за уделенное ему время, за точные ответы, но тут где-то в глубине портфеля зазвонил телефон, пять длинных сигналов до того, как он его нашарил.
Это был Бенджамен Кларк.
Он сообщил, что таких врачей нет. Лотара Гринвуда и Биргит Биркоф больше не существует.
Эверт Гренс и Ларс Огестам решили прервать неформальный допрос. Хелене Шварц позволили вдоволь поколотить мужа, тот стоял не шевелясь, и принимал ее отчаяние, и разделял его. Женщина кричала, они оба плакали. Свен предложил Эверту, Огестаму и Хермансон выйти на время в коридор и оставить их вдвоем на столько, на сколько потребуется.
Они прождали час, на Кунгсхольменской церкви пробило двенадцать, все проголодались и пошли на Хантверкаргатан в весьма дорогое место с пальмами в окнах. Они ели молча, но молчание не было гнетущем — скорее уместная пауза, когда по молчаливой договоренности каждый может подумать о своем. Когда они встали и собирались уходить, Свен Сундквист подошел к кассе и купил две порции «салата дня». Он попросил упаковать его в пластиковые коробки с пластиковыми ножами и вилками, чтобы можно было взять с собой: тем двоим, Джону и Хелене Шварц, тоже надо подкрепиться, чтобы восстановить силы.
Они застали их сидящими на полу в центре комнаты.
Джон обнимал птичье тельце Хелены — щека к щеке, руки сплетены.
Свен, входя, покосился на женщину: интересно, на самом деле она все поняла или была из тех, кто знал, как надо изображать прощение?
Вошел Ларс Огестам, наклонился, присел на корточки и объяснил этим двоим, что им надо перекусить, им это не повредит, и добавил, что Джон, когда закончит, сможет подняться в зарешеченную клетку на крыше тюрьмы, Огестам договорился, чтобы ему дали несколько минут подышать свежим январским воздухом.
Хелена Шварц сидела на стуле в тюремном коридоре и ждала, пока Джон в сопровождении охранника отправился наверх. Она попросила разрешения закурить, Эверт Гренс, стоявший ближе всех, пожал плечами, и Хелена истолковала это как согласие, пошарила в карманах куртки и достала ментоловые сигареты.
— Я пять лет не курила.
Она зажгла сигарету, затянулась торопливыми затяжками, словно спешила.
— Вы ему верите?
Она немного дрожала, когда говорила это.
Эверт неохотно ответил:
— Я ничему не верю. Я уже говорил.
— Он правду рассказал?
— Не знаю. Вы знаете его лучше, чем мы.
— Выходит, что нет.
Два охранника маячили в другом конце коридора, уборщик драил пол немного поодаль.
— Он сидел в тюрьме?
— Если верить американским властям, то да.
— Десять лет?
— Да.
— Приговоренный к смерти?
— Да.
Она заплакала, очень тихо.
— Значит, он убил человека.
— Этого мы не знаем.
— Но его осудили за убийство.
— Да. И, черт побери, он, видимо, виновен. Но в то же время то другое, что он рассказывал: имя, наказание, побег, — все совпадает. Поэтому, возможно, он и правду говорит, когда утверждает, что невиновен.
Он протянул Хелене носовой платок, который всегда носил в кармане брюк. Она взяла его, вытерла глаза, нос и снова посмотрела на него.
— Такое случается?
— Когда осуждают невинного?
— Да.
— Не так уж часто.
Когда Джон вернулся, у него были мокрые волосы, бледные щеки покраснели: на улице было холодно и шел снег, долбаная зима продолжалась.
Все ждали его возвращения.
Трое полицейских, прокурор, Хелена.
Все они смотрели на него, следили за каждым его шагом, пока он шел к стулу, ждали, когда он продолжит свой рассказ.
— Приятно, когда морозец. Мне даже нравится, когда ветер пробирает до костей, тогда можно прийти домой и согреться.
Он встретился с ней взглядом.
— Так было там, где я вырос, в Огайо.
Хермансон давно сидела молча. Она знала, что скоро наступит ее черед. И вот он настал.
— Джон, мы слушаем. И ваша жена, Хелена, тоже слушает.
Это она, Хермансон, несколько дней назад начала с ним разговор, и ей его заканчивать.
— Но мы, Джон, все думаем: чему нам верить? Говорит ли задержанный правду? И почему, почему в таком случае он делает это только сейчас?
Джон кивнул:
— Думайте что хотите. То, что я рассказываю сейчас, — это то, что я знаю.
Хермансон подождала, потом протянула вперед руку — продолжайте, пожалуйста.
На стене у него за спиной висели часы, они раздражали его — часы, он все еще ненавидит их.
— Я знаю, что был прямо бешеным… Неуправляемый, вспыльчивый, я кидался на всех и каждого. Два раза меня отправляли в исправительную школу, а я этого заслуживал каждый месяц.
Он повернулся к часам, этой красной пластмассовой штуковине.
— Можно мне их снять?
Хермансон проследила за его взглядом.
— Конечно. Снимите.
Джон поднялся, снял часы и крюк, на котором они висели, подошел к двери, открыл и поставил с другой стороны у порога, прислонив к стене, затем снова закрыл дверь.
— Я знаю, что, когда мне было шестнадцать, я встретил ту единственную женщину, которую я, кроме тебя, Хелена, на самом деле любил.
Он посмотрел на жену долгим взглядом, потом опустил его — на пол из пластика, какого-то зеленоватого цвета.
— Я знаю, что однажды вечером ее нашли мертвой на полу в спальне ее родителей. Финниганы. Так их звали. Я знаю, что в ее теле обнаружили мою сперму, мои отпечатки пальцев были по всему ее телу и во всем доме. Но мы, черт побери, встречались дольше года! Я знаю, что судебный процесс был сплошной неразберихой, журналисты и политики набились в зал заседаний: а она была несовершеннолетняя и красавица, она была дочерью человека, работавшего в штабе губернатора. Я знаю, им просто нужен был какой-нибудь мерзавец, чтобы его ненавидеть, — кто-то, кто должен был умереть, раз она умерла. Я знаю, что был приговорен к смерти. Я знаю, что мне было семнадцать лет и что я был безумно напуган, когда меня привели в камеру в Death Row в Маркусвилле. Я знаю, что сидел там и ждал смерти десять лет. И я знаю, что однажды вдруг проснулся в большом автомобиле, который мчался по шоссе между Колумбусом и Кливлендом.
Он положил руку себе на грудь.
— Это все. Все, что я знаю.
Хермансон поднялась, посмотрела на сидевших в комнате, а потом указала на дверь.
— Здесь очень душно. Хочет кто-нибудь что-то выпить? Я, по крайней мере, умираю от жажды. А вы, Джон, похоже, вам тоже не помешает выпить чего-нибудь.
Она вернулась с шестью чашками кофе, конечно, все разные — с молоком и без, с сахаром и с молоком, с сахаром и… она несла их заказы на крышке от бумаги для ксерокса, какое-то время все просто пили и ждали, когда Джон продолжит рассказ.
— Все прочее… как я оттуда выбрался… этого я не знаю. Мне это неизвестно.
Он покачал головой.
— Помню только звуки. Какие-то запахи, размытые картины. А между ними — темнота. Свет. И снова темнота.
Хермансон пила кофе, с молоком и сахаром.
— Попытайтесь. Должно вспомниться больше. Мы хотим знать, мы должны узнать, что еще произошло.
Джон немного вспотел в этой душной комнате, где не было вентиляции. Он рассказал о сердце, которое тогда начало барахлить, как он в течение нескольких месяцев чувствовал слабость, а в тот самый день ему стало хуже.
— Охранник, кажется это был сам начальник охраны, Вернон, так его звали, вдруг открыл камеру и вошел внутрь. За ним следом еще два охранника. Мне полагалось носить наручники. Так всегда было. Если кто-то входил в камеру или тебя вели куда-то — надевали наручники, и несколько охранников шли следом.
— Хотите еще? — Хермансон указала на его пустую чашку.
— Спасибо. Чуть позже.
— Тогда сами скажите когда.
Джон говорил, уставившись в пол, но время от времени поднимал взгляд, искал свою жену, ее взгляд, словно проверял, понимает ли она то, что он рассказывает.
— Пришла врачиха. Попросила меня снять штаны. Пипетка. Кажется, это так называется. Она была у нее в руке, она вставила ее вот сюда и ввела какое-то лекарство.
Он указал на свой зад.
— Эта усталость… даже еще хуже, словно… не знаю, чувствовал ли я себя когда-нибудь так же… вяло. Кажется, пришел еще один врач. Я не уверен, может, мне это и привиделось, но кажется, это был мужчина, моложе той женщины, он принес таблетки, помню, что я что-то проглотил.
Эверт Гренс беспокойно заерзал, неудобный стул и проклятая спина, которая вечно болит, он украдкой покосился на Свена, Огестама и Хермансон, сидевших рядом, попытался сменить позу так, чтобы не спугнуть странный рассказ, который рождался у них на глазах.
— Я лежал на полу, не знаю почему, просто лежал, и все… не мог подняться. Потом… я почувствовал укол. Прямо вот здесь. Понимаете? Мне сделали инъекцию, я почти уверен в этом, какое-то лекарство ввели мне прямо в член.
Он провел рукой по лбу и так и не опустил руку. Заплакал. Не сильно, не отчаянно, слезы текли медленно, словно вынося изнутри то, что просилось наружу.
— Я научился считать время. Каждая секунда тикала во мне. Мы ведь только этим и занимались. Обратным отсчетом времени. Но потом… после укола… потом я уже ничего не помню. Случилось ли это сразу. Или немного погодя. Я… я после этого не мог дышать. Не мог пошевелиться. Не мог моргнуть, перестал чувствовать сердце, я был парализован, в сознании, но совершенно парализован!
Хермансон взяла его пустую чашку и скрылась в коридоре. Когда она вернулась, Джон больше не плакал, он взял кофе, выпил полчашки и снова наклонился вперед.
— Я умер. Я был уверен в том, что умер! Кто-то поднял мои веки и капнул в глаза несколько капель. Я хотел спросить зачем, но не мог пошевелиться… меня словно не было. Понимаете? Понимаете! Такое ощущаешь перед смертью, какая-то бешеная сила вырывается изнутри. Кто-то крикнул: «Он умер!» Кажется… кажется, мне сделали еще один укол. В сердце. И что-то в шею… И я заснул. Или исчез. Иногда мне кажется, что я на время умер, кто-то ведь крикнул: «Он мертв!» Я был в сознании, лежал на полу в камере и слышал, как меня объявили мертвым! Назвали время, мое имя, я слышал это. Понимаете? Я это слышал!
Его последние слова закружились в тесной комнате и, рикошетом отскочив от собравшихся, вернулись к нему.
— Я умер. Я был в этом уверен. Когда я очнулся… когда я увидел… я знал, что я уже неживой. Было так холодно. Я лежал в комнате, которая казалась холодильником, а рядом, как и я, на носилках, лежал другой человек, совершенно белый, лицо его было обращено к потолку. Я ничего не мог понять. Как я мог видеть, как я мог мерзнуть, если я мертвый?
Он допил всю чашку залпом.
— Я исчез. Просто исчез. Потом… я уверен, что потом оказался в мешке. В пластиковом. Пластик так шуршит. Знаете… знаете, что когда пытаешься высвободиться, а на руках наручники, то ничего не получается. Руки можешь развести лишь на двадцать сантиметров, не больше. И если хочешь ударить… ничего не выходит.
Огестам и Хермансон переглянулись, они подумали об одном и том же. Теперь им следует вмешаться. Больше он не выдержит. Они продолжат позже, когда наступит вечер, пусть Джон пока отдохнет в камере.
— Один последний вопрос.
Огестам повернулся к Джону.
— Вы сказали, что знаете, что очнулись в автомобиле на шоссе между Колумбусом и Кливлендом?
— Да. Я это знаю.
— Тогда скажите нам, Джон, кто был за рулем этого автомобиля? И был ли там кто-то еще рядом с вами?
Джон покачал головой:
— Нет. Пока нет.
— Пока нет?
— Я еще до этого не дошел.
Два охранника, поджидавшие за дверью, отвели Джона назад в его камеру. Он несколько раз оглядывался, Хелена Шварц стояла у двери, их взгляды встречались. Рядом с ней были Огестам и Хермансон, они говорили о чем-то, жестикулировали.
Эверт Гренс посматривал на них: на Фрая, которого приговорили к смерти, и на его жену, которая об этом даже не догадывалась, на Хермансон, что с таким спокойствием провела допрос, и на Огестама, который на время даже показался ему почти разумным.
Дело, грозившее, как он предчувствовал, обернуться дипломатической бомбой, проще не стало. Особенно для тех чиновников, которые попытаются отказаться выполнять договор ЕС о выдаче преступников, когда великая сволочная родина Джона Мейера Фрая потребует вернуть его назад.
И будет настаивать на своем праве казнить его, как положено.
Этим они думают укрепить доверие избирателей, которые голосуют за безопасность, жесткие меры и крепкий порядок.
Гренс повернулся к Свену Сундквисту, который еще не вышел из комнаты:
— Ну, что думаешь?
Сундквист скорчил гримасу:
— Эта работенка… она никогда не перестанет меня удивлять.
Эверт подождал, пока они окажутся рядом, и сказал, понизив голос:
— Мне нужна твоя помощь.
— Конечно.
— Приведи сюда тюремного врача, кто там у нас теперь, отведи его в сторонку и расскажи немного о том, что мы узнали. Я хочу, чтобы он немедленно обследовал Фрая. Хочу знать, как теперь его сердце. Была ли это только часть плана побега или ему правда нужен надлежащий уход. Доложи, как только получишь ответ.
— Я об этом позабочусь.
Свен уже шел по коридору, когда Эверт добавил, уже громче:
— Мы же не хотим, чтобы он умер здесь в камере. Это может войти у него в привычку.
В Огайо было еще утро, — среда, которая в Стокгольме уже добралась до середины дня, здесь только начиналась, ее только предстояло прожить. Вернон Эриксен запер свою форму в шкаф у себя в кабинете в тюрьме Маркусвилла. Все, последнее ночное дежурство на этой неделе, слава богу, на выходные он снова выходит в дневную смену.
Когда он работал по ночам, то еще явственнее ощущал, как уходит жизнь.
Он не был душой компании и вообще не очень-то любил вылезать из дому, но так вот — работать по ночам и спать днем, от этого он постоянно чувствовал усталость и к тому же ни с кем не мог видеться — в той другой реальности, за стенами тюрьмы.
Вернон открыл дверь во внутренний двор и направился к запертым главным воротам. Он позвонил Гринвуду и Биркоф. Ни один из них не говорил с ним взволнованно или испуганно. Казалось, будто они ждали, предполагали, что такое может случиться, и подготовились. Может, даже хорошо, что это известие наконец пришло: не надо больше надеяться — что вот еще день пережили, и еще один.
Вернон вышел в ворота, которые открывались с центрального поста, и почувствовал облегчение.
Оба врача все прекрасно понимали.
На встречах они четко отбарабанивали названия лекарств, диагнозы и возможные меры: кардиомиопатия, бензодиазепам, галоперидол, павулон, кодеин… Они задумали на время умертвить человека, перевезти его из камеры в Death Row в холодильник морга, потом в мешке отправить на вскрытие, автомобиль на север… все прошло в точности как было задумано. После этого они еще несколько месяцев проработали на своих должностях: уволься они сразу, это могло бы вызвать подозрение, но при той текучке кадров их уход лишних вопросов — зачем да почему — не вызвал. Джона уже давно похоронили, когда Лотар Гринвуд и Биргит Биркоф оставили свои белые халаты в Маркусвилле и уехали на автобусе в Колумбус, а оттуда разъехались кто куда, с новыми документами и лицензиями на медицинскую деятельность в чемоданах.
Шел легкий снежок, Вернон посмотрел вверх, большие снежинки кружили в небе и мягким ковром стелились на землю. Он приближался к своему городку, Маркусвиллу, где знал каждую улицу, каждое дерево, он жил здесь столько, сколько себя помнит.
Они пытались оживить его, по крайней мере, они делали вид, чтобы со стороны казалось, что они пытаются.
Никто из тех, кто вблизи следил за ними, не смог бы потом описать это иначе, как попытку сделать все ради спасения человека.
Гринвуд делал Джону интубацию, благодаря чему тот получал необходимый кислород, одновременно Биркоф делала ему массаж сердца.
Один из них потом позвонил и попросил доставить дефибриллятор, и охранник примчался с ящиком, сердцу Джона необходимо дать сильный электрический импульс.
Они много говорили о минимизации электрошока, о том, что ему достаточно будет одного-единственного разряда, а затем, ссылаясь на прямую линию на ЭКГ, констатировали — никаких сокращений.
Последняя инъекция, они сделали ее прямо в сердце, точно куда следовало, но в шприце был физраствор, а не адреналин.
В какой-то момент Вернон, которому все это казалось невероятным, хотя он стоял совсем рядом, почувствовал даже гордость и смутился.
Его задачей было подладить показания ЭКГ.
И он справился с этим при помощи пары кусков пластиковой пленки.
Накануне вечером он вырезал тонкие прозрачные кусочки точно по размеру электродов. Оказалось, это проще простого — прикрепить их к внутренней стороне электродов и таким образом создать невидимую преграду и обмануть измерительный прибор, так что когда они касались обнаженного тела, то не воспринимали удары сердца Джона.
Маркусвилл только что проснулся, когда Вернон под падающим снегом шел по маленьким улочкам, он видел семьи, собравшиеся за кухонным столом, свечи, все еще стоящие на окнах, хотя Рождество уже давным-давно миновало. Было время завтрака, дети торопливо ели свои хлопья, а их родители носились вокруг, пытаясь одеть их и одеться сами. Поглядывая на эти маленькие домики с маленькими газонами, он на миг, всего лишь на миг, ощутил себя изгоем, он не часть целого, у него нет семьи за тюремными стенами, о которой заботишься, вместе с которой живешь.
Джон умер там, на полу камеры. Те, кто ни о чем не подозревал, ничего другого и не увидели. Они объявили его умершим. Гринвуд громко произнес: «Джон Мейер Фрай умер в 9.30 в исправительной тюрьме Южного Огайо в Маркусвилле, а Биркоф стояла рядом, медленно кивала и старалась изобразить беспомощность и разочарование, как они и договаривались заранее.
В их распоряжении было восемь минут.
Протяни они дольше, сердце Джона сильно бы пострадало.
В своем отчете они потом объяснили, что неприятный инцидент вызвал большое волнение среди заключенных и что они не хотели осложнять дело, опасаясь, что подобное событие может подтолкнуть других приговоренных к бесчинствам: всегда трудно предугадать реакцию тех, кто стал свидетелем внезапной смерти, особенно в тюрьме, среди осужденных, которые и сами ждут смерти.
Поэтому они поспешили убрать тело прочь из восьмой камеры — подальше от заключенных восточного блока.
Каждые две минуты, пока они шли по тюремным коридорам, Биркоф склонялась над носилками, приближая свой рот ко рту Джона, и, когда была уверена, что никто не видит, делала ему искусственное дыхание — так она украдкой вентилировала его легкие, которые были по-прежнему совершенно парализованы.
Когда потом они оставили его в холодильной комнате морга, всем стало не по себе.
Но у них не было выбора. Джону пришлось лежать там, в том ледяном помещении, Гринвуд и Биркоф объяснили, что должны поскорее снизить уровень метаболизма, чтобы организм потреблял меньше кислорода.
Вернон долго, сколько мог, простоял в дверях холодильной комнаты.
Сколько лет прошло с тех пор, как он побывал там в первый раз! Он подсчитал — больше двух десятков, но ни разу с тех пор, как он стал брать бюллетень, чтобы не присутствовать при казнях. Каждый умерший, которого Вернон знал, охранял и заботился в отделении, попадал в конце концов сюда, — пустая оболочка, он всегда считал, что нужна еще одна комната — для душ, отлетевших от тел.
Он стоял и смотрел на недвижное тело, которое то приходило в сознание, то погружалось в забытье, на тело, которое не могло пошевелиться и не понимало, что, собственно, происходит. Ужас, тот чертов ужас, который все трое легко могли себе представить, должен был охватить Джона, как только они закроют дверь: проснуться одному-одинешеньку в холодильной комнате, не знать, жив ты или мертв, медленно, по чуть-чуть, вспоминать фрагменты произошедшего и все же не понимать, что к чему.
Вернон остановился и обстучал о бордюрный камень снег с ботинок, немного подождал, потом пошел дальше — оставались последние шаги.
Мерн-Риф-драйв выглядела так же, как все прочие улицы в Маркусвилле.
Хоть эта улица и была совсем рядом, но Вернон редко там останавливался, приучил себя проходить мимо, хоть и заглядывая в их дом, сам-то он жил на другом конце городка, а тут дома были подороже, побольше, здесь было место для тех, кто рангом повыше.
Дом Финниганов был в самом конце улицы, с левой стороны. Вернон знал Эдварда Финнигана всю свою жизнь, они были почти ровесники, в одно и то же время ходили в школу, но друг с дружкой не знались, и делить им было нечего, кроме времени, в которое жили, да любви к женщине, жившей в том же городке в Южном Огайо.
Вернон старался пореже сюда захаживать, ему нестерпимо было видеть ее в доме, который принадлежал другому.
Открывая калитку в высоком заборе, он попытался вспомнить. Два раза. Он прожил в этом городке пятьдесят лет и лишь дважды бывал в этом доме. Первый раз — когда Эдвард получил пост в администрации губернатора Колумбуса и пожелал пригласить всех, кого посчитал «значительными персонами», на коктейль. Вернон, начальник охраны в Маркусвилле, тоже заслуживал приглашения, Финниган посчитал его пост «значительным». Вернон был непривычен к таким празднествам, дышавшим пустотой, но все же заставил себя пойти туда, поздравил с назначением, выпил несколько приторных коктейлей и при первой же возможности незаметно улизнул. Второй раз — когда Элизабет нашли мертвой, на следующий день он пришел к ним выразить свои соболезнования. Она выросла у него на глазах, это была красивая, веселая, общительная девочка, и он разделял их скорбь.
Белый снег повалил еще сильнее. Он постучал в дверь.
Открыла Алиса.
— Вернон? Входи.
Она была необыкновенная женщина, Алиса. Молчаливая, прячущаяся в тени своего влиятельного мужа, но, когда Вернон время от времени встречал ее в магазине или на почте, с ней всегда было легко разговаривать. Она тогда вдруг расцветала, становилась такой, как прежде, могла улыбнуться, даже засмеяться, чего никогда не случалось, если рядом с ней был муж.
Эдвард Финниган не просто был дурным человеком, он был плохим мужем.
И вот теперь они глядели друг на друга, Алиса казалась усталой, но смотрела приветливо. У Вернона мелькнула было мысль: а не жалеет ли она порой, что в свое время ошиблась с выбором, не думает ли о том, как все могло обернуться, реши она иначе.
— Раздевайся. Я заварю чай.
— Я ненадолго. Извини за ранний звонок, но я знаю, что вы захотите услышать это, вы оба.
— Ну, по чашечке-то мы выпить успеем. Входи и садись.
Вернон оглядел большой холл и комнаты. Все так, как он помнил. Обои, мебель, толстые ковры на полу, Финниганы почти ничего тут не поменяли. Последний раз он был здесь восемнадцать лет назад. Ее нашли на полу, Вернон невольно посмотрел в ту комнату, словно ожидал, что она все еще лежит там. Их скорбь все такая же, возможно, даже стала больше, во всяком случае, он ощутил ее, едва войдя, она била в глаза.
Он остановился на пороге кухни.
— А Эдвард дома?
— В подвале. Ты, может, помнишь, что он любит пострелять.
— Он показывал свой тир, когда я был здесь первый раз.
— Это вошло у него в привычку.
В кухне пахло корицей и пирогом, кажется яблочным, в окошке плиты Вернон разглядел фарфоровую форму для выпечки.
— Я его позову. Заодно еще разок полюбуюсь.
Он улыбнулся ей, она улыбнулась в ответ, нетрудно было догадаться, что ей противно заглядывать в подвал, где устроен тир.
Вернон открыл дверь в подвал, почувствовал легкий запах сырости в застоявшемся воздухе — пора бы проветрить. Коридор был почти двадцати метров длиной и достаточно широкий, чтобы можно было пройти вдоль стены в то время, пока другой человек стреляет. В дальнем конце — мишень, пять отверстий почти у самого центра. Финнигану осталось выпустить еще пять пуль, он стоял не шевелясь и всякий раз, прицеливаясь, делал глубокий вдох. Вернон следил: совсем неплохо — десять пуль почти одна в одну.
Финниган заметил гостя и знаком попросил его подождать, потом нажал красную кнопку, располагавшуюся на уровне плеча на светлой бетонной стене. Мишень с тихим скрипом подъехала по проволоке. Он взял ее в руки, рассмотрел, подсчитал.
Вернон следил за его довольным лицом.
— Ты хорошо стреляешь.
— Особенно по утрам. Если сосредоточусь как следует. Если я спущусь сюда сразу после очередной бесконечной ночи, представлю себе лицо Фрая и буду думать о нем, делая каждый выстрел.
Его глаза! Вернон работал среди полубезумцев и приговоренных к смерти, но он редко встречал глаза, исполненные такой ненависти.
— Я пришел поговорить с тобой и с Алисой.
— Мы с тобой не так уж часто беседуем. Что стряслось?
— Расскажу, когда поднимемся. Чтобы вы оба услышали.
Финниган кивнул. Вынул магазин из пистолета, вытряхнул последнюю гильзу. Подошел к шкафу для оружия, привинченному к стене чуть в стороне.
Вернон следил за ним взглядом. Все это оружие, думал он, полуавтоматическая винтовка, автоматическая винтовка, пистолеты разного калибра — все это оружие, хранящееся вот в таких же шкафах по всей стране. И этот пистолет, который он запер за стеклянной дверцей, на нем теперь остались его отпечатки пальцев.
Финниган повернулся к Вернону, он был готов, смял и сунул в карман мишень, показал на дверь и медленно направился к лестнице.
Поначалу, как порой случается, воцарилась неловкая тишина. У каждого чашка чая, кусок теплого яблочного пирога, пожалуй, чересчур сладкого для этого времени суток, но Вернон ел, и ему нравилось.
Сто пятьдесят тысяч долларов это стоило. Сбежать от собственной смерти.
Он украдкой посмотрел на их лица.
Финниган об этом не догадывается.
Они не подозревают, что где-то в Канаде живет человек, который все еще получает деньги за свой паспорт и свое прошлое.
Немного поговорили о снеге, который валил не переставая, немного — о новом кафе возле почты, оформленном в мексиканском стиле, немного о соседях, которые завели огромного черного пса, лающего на всех прохожих.
Финниган ждал, когда же он заговорит о причине своего прихода.
Потребовалось четыре месяца, чтобы найти Шварца.
Он снова посмотрел на их лица.
Человек одного возраста с Джоном, обладавший постоянным видом на жительство сразу в двух странах, за сто пятьдесят тысяч долларов согласился передать ему свой паспорт и историю своей жизни в придачу.
Дольше тянуть было нельзя, не важно, как он это скажет и как они это воспримут.
Вернон поставил чашку на стол и подождал, пока они сделали то же самое.
— Джон Мейер Фрай.
Он посмотрел на них, на каждого, и потом сообщил им правду шестилетней давности:
— Джон Мейер Фрай жив. Он сейчас сидит в камере следственной тюрьмы в Стокгольме, столице Швеции, это на севере Европы. Он сидит там уже несколько дней под чужим именем.
Они ждали продолжения.
— И это подтверждено. Это он.
Потом он рассказал им то немногое, что было известно. Фрай умер, его похоронили. Но, несмотря на это, в начале нынешней недели его арестовали и посадили в тюрьму за насильственные действия на пароме, шедшем из Финляндии в Швецию. Потребовалось несколько дней, но усилиями Интерпола и ФБР его личность была установлена. Он жив. Вернон выдержал их потрясенные взгляды и последовавшие вопросы, на которые у него не было ответов: как, когда, почему; единственное, что им на сегодня известно, — Джон Мейер Фрай жив.
Удивительно, до чего уродливы бывают люди! Вернон и раньше видел такое при вынесении смертного приговора: родственники жертвы словно получают удовольствие оттого, что еще один человек умрет и они упьются местью: смерть за смерть, око за око. Он наблюдал и размышлял о том, как их тела, их манера двигаться, их лица — все то, из чего они состоят, в один миг меняется и делается безобразным.
Эдвард Финниган сидел от него слева, постепенно осознавая, что пытался сказать Вернон. Непонятное постепенно стало понятным, тогда он встал, бросился в гостиную к буфету со стеклянными дверцами и вернулся с бутылкой коньяка в одной руке и тремя бокалами в другой. Он шагал легко, из груди его рвался клекочущий звук — предвкушение скорого убийства.
— Гаденыш, так он, значит, жив!
Он поставил бокалы на стол, возле каждой чашки, и наполнил их.
— Значит, я все-таки увижу, как он умрет!
Вернон поднял руку, он не хотел пить, Алиса покосилась на него и поступила так же. Эдвард Финниган покачал головой и пробормотал что-то. Вернону показалось: «Неженки», но он не был уверен. Финниган одним залпом выпил свой бокал и хлопнул ладонью по столу.
— Восемнадцать лет! Я ждал восемнадцать лет, чтобы эта тварь подохла на моих глазах! Мое возмездие! Теперь-то вы понимаете: настал мой черед!
Финниган сделал по кухне круг с воздетыми руками, опять заклекотал, взял бутылку и налил себе еще, пил и пил, продолжая вышагивать по кругу.
Вернон наблюдал за Алисой, та сидела опустив голову и смотрела на стол, на крошки пирога, приставшие к фарфоровому блюдцу. Интересно, а она тоже жаждет возмездия — это слово такие, как Финниган, употребляют вместо слова «месть». Ее глаза, в них стояли слезы, казалось, что муж и жена уже не раз говорили об этом прежде.
— Я пойду наверх и снова лягу. Не хочу здесь больше сидеть.
Алиса посмотрела на мужа.
— Теперь ты доволен, Эдвард? Получил что хотел? Получил, да?
Она поспешила к лестнице и поднялась на второй этаж. Восемнадцать лет горя, которое проступало в каждом слове.
Вернон остался сидеть. Откашлялся.
Отвращение.
Он попробовал проглотить его, но оно все стояло поперек горла.
Эверт Гренс закрыл дверь в свой кабинет и сел на стул у стола. Он моргнул, послушал ее голос, они на время остались одни — только Сив и он, прошлое, просачивавшееся между папок и следственных дел, с каждым куплетом он уносился назад еще на несколько лет, пока не оказался в том времени, когда они с Анни были молодыми полицейскими, только-только начали узнавать друг друга, первые неловкие фразы, которые он пробормотал, как впервые обнял ее, кажется, что все это было так давно в прошлом, целую жизнь назад.
Гренс повернулся к непомерно большому кассетному магнитофону и включил громкость на полную мощь.
«Твидл ди», запись 1955 года. Оркестр Харри Арнольда. Ее голос казался таким нежным, таким юным, возможно, это была вообще первая песня, которую она записала, он не знал наверняка, но раскачивался в такт, рука Анни в его руке — все только начиналось, все, что так и не успело начаться.
Эверт Гренс слушал, две минуты сорок пять секунд, он точно знал, сколько длится песня, потом повернулся и немного убавил громкость. Он возвратился назад. Всего на тридцать минут назад. Подумал о Шварце: у того чуть ноги не подкосились, когда он увидел жену, которая ни о чем не догадывалась. Гренс поначалу сомневался, что жена ничего не знает, это казалось невероятным, как можно было столько прожить рядом с другим человеком, не подозревая о его темном прошлом? Но его сомнения рассеялись. Хелена на самом деле не знала. Этот тощий чертяка ухитрился скрыть от нее всю свою жизнь, немало, поди, пришлось туману напустить, а остальное забыть. Уж Эверт Гренс, как никто, знал, как это бывает.
Он громко фыркнул.
Он-то думал, что за тридцать лет службы в полиции всего уже наслушался. Но эта чертова историйка, такой он и вообразить себе не мог, а она с каждым днем все круче. Теперь Гренс понимал: это все правда, каждое слово, Шварцу действительно удалось то, что никому и не снилось. Сбежал от своей казни, которой ожидал в одной из самых охраняемых тюрем США. Черт, ай да молодец! Этот придурок их всех обвел вокруг пальца! Гренсу было особенно приятно, что надули страну, которая продолжает упорно строить новые тюрьмы и остается непоколебима в своей уверенности, будто длительный срок тюремного заключения есть основной способ остановить раскручивающуюся спираль насилия. Здорово, черт подери, просто шикарно! Он услышал, как в дверь постучали.
— Я не помешаю?
— Нет, если дашь мне дослушать.
Они все похожи, эти Гренсовы песенки. Но Эверт почти разомлел, сидел закрыв глаза, и грузное тело покачивалось в такт.
Хермансон подождала, она уже научилась этому.
— Тебе чего?
Музыка кончилась, и Гренс вернулся назад, в настоящее.
— Да я подумала, что мы с тобой могли бы пойти потанцевать.
Эверт Гренс вздрогнул.
— Ты так подумала?
Он помнил вопрос, который она задала накануне, давно ли он танцевал в последний раз. Он помнил и свой ответ. Ты же видишь, как я выгляжу. Хромой, и шея не ворочается.
— Чего ты хочешь?
Она покосилась на дверь.
— Хелена Шварц. Она скоро сюда придет. Я ее попросила.
— Ну?
— Нам надо с ней поговорить. Ты сам видел, она совсем обескуражена. Наша обязанность поддерживать ее, пока все это продолжается.
— Я в этом не уверен.
— Но так он больше расскажет. Когда она здесь. Я уверена, что это только начало.
Эверт Гренс пригладил жидкие волосы, зачесывая их на лысину, нахмурился. Хермансон права, ясно, что права.
— Ты здорово держалась. Во время допроса. Ты смогла его успокоить, внушить к себе доверие. А тот, кто тебе доверяет, расскажет то, что ты хочешь узнать.
— Спасибо.
— Это не комплимент. Просто констатация.
— Так пойдем танцевать?
Она заставила его почувствовать неуверенность. Почти смутиться. Гренс повысил голос, как обычно, чтобы скрыть волнение:
— Что за ерунду ты несешь?
— Двадцать пять лет, Эверт. Ты же сам сказал, что не танцевал двадцать пять лет. Почти всю мою жизнь! И вот ты сидишь за столом, слушаешь, раскачиваешься. Тебе же хочется танцевать, это и слепой бы увидел!
— Хермансон!
— Вот я тебя и приглашаю. Вечером. В одно местечко, где играют музыку, как раз какую ты любишь. Я заказываю музыку и приглашаю тебя на танец.
Он все еще был смущен.
— Хермансон, так не годится. Я уже разучился танцевать. А кроме того, если бы я и умел, если бы я захотел — я как-никак твой начальник.
— И что с того?
— Это никуда не годится.
— Если бы ты меня приглашал. Но это же я приглашаю тебя. Как друг, а не как подчиненная. Думаю, тут есть разница.
Гренс снова погладил лысину.
— Не только в этом дело. Черт побери, Хермансон, ты что, смеешься надо мной? Ты молодая красивая женщина, а я некрасивый старый мужик. Да даже если мы пойдем как друзья, я буду чувствовать себя… я всегда презирал стариков, которым только бы полапать молоденьких.
Она поднялась со стула и подбоченилась.
— Послушай, клянусь, я совершенно спокойна на этот счет. Ты не из тех, кто лапает. Просто повеселимся немного. Мне хочется увидеть, какой ты, когда смеешься.
Гренс только собрался ответить, как в дверях появились Свен и Хелена Шварц.
— Я обещал проводить ее сюда.
Эверт кивнул ему.
— Можешь остаться? Я бы хотел, чтобы ты тоже послушал.
Хелена Шварц опасливо вошла в кабинет, настороженно оглядела стены. По-прежнему как птица… Большой вязаный свитер с чересчур длинными рукавами и толстый воротник, который словно съедал ее шею, мешковатые джинсы, будто купленные для кого-то покрупнее, взъерошенные волосы, она была настороже, готовая в любой момент упорхнуть, если бы могла вылететь в окно, то без сомнения сделала бы это.
— Присядьте вот здесь.
Гренс указал на стул рядом с Хермансон. Хелена Шварц прошмыгнула туда и села, она не проронила ни слова, просто смотрела перед собой.
— Почему у него нет адвоката?
Она попыталась взглянуть на Гренса, ее тревожные глаза бегали.
— Ему назначен официальный защитник, Кристина Бьёрнсон, но он сам не захотел, чтобы адвокат присутствовал при допросе.
— Почему?
— Понятия не имею. Вот его и спросите.
Эверт Гренс махнул рукой в сторону тюремного коридора.
— Я понимаю, что вы взволнованы. Я и сам ничего подобного не слыхивал. Но я верю ему. К сожалению. Верю, что он рассказал правду, что он приговорен к смерти за убийство своей ровесницы.
Хелена Шварц вздрогнула, словно Гренс ее ударил.
— Но вы должны знать, что это не все. И для вас в этом есть и хорошая сторона.
Ее голос был по-прежнему слабым, как и раньше в комнате для допроса, но сидевшие вокруг услышали, как он изменился, уловили интонацию, которой не было прежде:
— Хорошая? Господи!
Эверт Гренс сделал вид, что не заметил ее сарказма.
— Во-первых: Юликоски недавно очнулся, теперь он в полном сознании и, по словам дежурного невролога Каролинской больницы, не имеет никаких хронических последствий травмы, которую Джон нанес ему ногой по голове.
Хелена никак не отреагировала, по крайней мере, ничем это не проявила. Гренс подумал: а сознает ли она, как важно то, что он сейчас ей сообщил. Видимо, она еще не понимает этого, пока нет.
Он продолжил:
— Во-вторых: существует человек, о котором Джон еще не упоминал. Кто-то, кого, я уверен, он выгораживает.
— Вот как?
— Вы, возможно, помните, что я спросил его, кто еще был в том автомобиле, который увозил его. И он не захотел ответить.
Хелена подтянула свитер, и зеленые вязаные рукава стали еще длиннее.
— Не спрашивайте меня. Я почти ничего не знаю, как вы, возможно, успели заметить.
— Я и не спрашиваю. Поскольку сам догадываюсь, кто это был.
Он посмотрел на нее:
— Его зовут Рубен Фрай. И в настоящее время его допрашивают в местном отделении ФБР в Цинциннати. Это о нем, думаю, умолчал Джон.
— Фрай?
— Отец Джона.
Хелена Шварц простонала, коротко и негромко, но тревожный звук эхом отдался в замкнутом пространстве кабинета.
— Я не понимаю.
— Рубен Фрай — отец Джона. Ваш свекор.
— Он же умер.
— Вряд ли.
— Джон говорил, что его родители умерли.
— Его мать и впрямь умерла довольно рано, если я правильно понял. Но отец жив-здоров, как вы и я.
Хермансон обняла Хелену Шварц за худенькие плечи. Свен тем временем отлучился из кабинета, принес стакан воды и протянул Хелене. Она выпила весь стакан в пять больших глотков, а потом наклонилась вперед.
— Рубен Фрай?
— Рубен Мейер Фрай.
Она сглотнула, запнулась, снова сглотнула, словно решила больше не плакать.
— Значит, у меня есть свекор.
Ее лицо, в первый раз с тех пор, как она переступила порог кабинета, чуть порозовело, перестало быть таким бледным, почти белым.
— Я должна с ним встретиться.
Щеки покраснели, взгляд отсутствующий, она снова заговорила:
— И мой сын. Оскар. Он должен его увидеть. Ведь он, я хочу сказать, он же его… дедушка.
Эдвард Финниган остался сидеть один на кухне, после того как Вернон Эриксен откланялся, сказав, что должен идти домой, выспаться после долгого ночного дежурства в тюрьме. Еще пара бокалов коньяка, Финниган потянулся: трудно усидеть на месте, когда в груди все клокочет. Он не знал, куда направить всю эту энергию. Ему хотелось бежать, прыгать, даже заняться любовью, они с Алисой уже много лет не обнимали друг друга, он все эти годы не мог решиться на близость с ней, не хотел этого, а тут вдруг почувствовал вожделение, он снова был крепок и жаждал ее груди, ягодиц, лона, хотел войти в нее, ощущать себя в ней; это утро было совсем не таким, как все прошлые.
Он разделся прямо у кухонного стола и голый прошел через холл, поднялся по лестнице в комнату для гостей, дверь в которую она закрыла полчаса назад.
Он забыл об этом.
Ее мягкое тело. Ладонь, которой он гладил ее кожу, словно вспомнила это. Финниган открыл дверь.
— Алиса?
— Эдвард, оставь меня одну.
— Алиса… ты нужна мне.
Тишина, которая сначала была просто ожиданием и тяжелым дыханием, постепенно наполнилась мучительной обидой: отвергнут! Он снова стал неуверенным мальчишкой, который хочет, чтобы его заметили.
— Алиса? Что с тобой такое?
Она лежала, натянув одеяло почти до ушей и отвернувшись, луч света, проникавший из окна, освещал часть ее лица. Финниган вошел в комнату, невысокий, полноватый, бледнокожий.
— Неужели ты не понимаешь, Алиса? Это такое облегчение: оказывается, он жив, его еще можно казнить, мы сможем увидеть, как он умирает, расплачиваясь за Элизабет! Все кончится! Мы сможем поставить точку. Неужели ты не понимаешь? В этот дом вернется покой. Он снова станет нашим домом, в нем не будет этого негодяя, он умрет, и мы увидим, как это случится!
Финниган присел на край кровати и опустил руку на ноги жены.
Она поджала их, словно ей стало больно.
— Я не понимаю, Алиса, да что на тебя нашло!
Он встал на колени на полу, заставил ее посмотреть на себя.
— Алиса, скоро все кончится.
Она покачала головой:
— Никогда.
— Никогда? Что ты имеешь в виду?
— Это не будет играть никакой роли. Ты переполнен ненавистью. Ты не слушаешь. Эдвард, когда этот мальчик умрет, когда ты добьешься своего возмездия, все останется как было.
Финниган замерз. Эрекция прошла. В комнате было холодно, они не очень-то топили здесь наверху, а зима есть зима.
— Это обязательно кончится. Именно этого, черт побери, мы ждали!
Алиса посмотрела на него и демонстративно натянула одеяло на голову. Теперь он не мог видеть ее лица.
— Ты будешь продолжать ненавидеть. Неужели ты этого не понял? Эдвард, ты будешь продолжать ненавидеть, только тебе уже некого будет убить. Твоя ненависть, твоя проклятая ненависть отняла у нас все, все! Она уселась у нас на кухне, хохочет нам в лицо и всем заправляет. Так будет всегда, Эдвард. И его смерть ничего не изменит, а умереть он может только один раз.
Эдвард Финниган, по-прежнему голый, снова сел за стол в кухне. Энергия, плясавшая в нем, не сдавалась и требовала выхода. Он взял телефон, висевший на стене у кухонной вытяжки, и позвонил на работу — своему ближайшему и самому высокопоставленному начальнику, губернатору штата Огайо. Ему потребовалось всего несколько минут, чтобы объяснить, что произошло, удивление губернатора быстро преобразовалось в деятельную энергию, он сразу понял, чем чревата ситуация, когда приговоренный к смерти разгуливает по Европе, наплевав на него лично и на все американское правосудие в целом. Губернатор попросил Финнигана повесить трубку: он позвонит в Вашингтон в министерство иностранных дел, он знает, с кем там поговорить, и не успокоится, пока они там не потребуют официальной выдачи. Этот негодяй должен быть здесь! Его необходимо вернуть на родину, в Огайо, в тюрьму в Маркусвилле, где его ждет казнь.
Они вместе прошли по зданию полицейского управления и вернулись назад в комнату для допросов. Хермансон несколько раз спрашивала Хелену Шварц, хочет ли та слушать все это дальше, и всякий раз ответом ей был уверенный взгляд. Хелена Шварц ни при каких обстоятельствах не собиралась покидать место событий. Ведь это ее жизнь, в такой же мере, как и его, в многолетнюю ложь Джона поневоле оказались вовлечены и она, и их сын, так что теперь она выслушает все и, возможно, узнает правду.
Эверт Гренс придерживал дверь, пока Свен, Хермансон и Хелена Шварц заходили в комнату.
Джон уже сидел там, и Огестам тоже, они разговаривали, но замолчали, когда все уселись на те же самые места, что и пару часов назад.
Гренс вопросительно посмотрел на Огестама: о чем же вы беседовали? Но молодой прокурор только махнул рукой: да ни о чем — о погоде и долгой зиме, просто чтобы помочь подследственному чуть-чуть расслабиться.
Джон Шварц выглядел усталым.
Допрос вымотал его, он явно впервые облек в слова то, что с ним произошло: мнимая смерть, которую он пережил, как настоящую. Он рассказал, как умер в камере, а очнулся в помещении, которое, как он потом понял, было холодильной комнатой морга, а в следующий раз пришел в сознание в автомобиле.
Теперь должно стать легче, думал он. Продолжать. Огромные стены страха сломаны, и осталось только то, что осталось.
— Я лежал на заднем сиденье. Помню, что за окном было темно. Была ночь, и уличные фонари выглядели странно, когда на них смотришь, проезжая лежа.
Теперь и правда стало легче. Джон предвидел это, и так и случилось. Он был в сознании, все было настоящим, реальным.
— Я так… устал. Меня мутило. Словно вот-вот вырвет. Я спросил, где мы, они ответили, что мы едем на север в Кливленд и только что проехали Колумбус.
— Они?
Хермансон попыталась встретиться с ним взглядом.
— Это не важно.
— Кто еще сидел в машине? Кто сидел рядом с вами? И кто был за рулем?
— Эта история касается только меня.
Джон закрыл глаза и на миг оказался в своем собственном мире, где никто не мог до него добраться.
— Мы остановились у бара на въезде в Кливленд и купили еду, потом поехали дальше и добрались до маленького городка, кажется, он назывался Эри.
У Ларса Огестама кончилось терпение. Он снял пиджак, ему было жарко в этой тесной комнатенке, он вспотел.
— Мы? Кто это — «мы»?
— Этого я не скажу. Ни вам, ни ей.
Джон посмотрел на Огестама и указал на Хермансон.
Огестам произнес тихо:
— Конечно. Пожалуйста, продолжайте.
«Хелена.
Ты сидишь такая притихшая прямо передо мной. Ты веришь мне?
Ты единственная в этой комнате, кто знает меня. Мне плевать на остальных. Но ты-то веришь тому, что я рассказываю?»
— Я был в сознании. Но все еще… как бы в тумане, не совсем пришел в себя. Мне кажется, что мы остановились на подъезде к Эри, на частном пляже с частным причалом и темной водой насколько хватает глаз. Там был катер. Я не больно-то разбираюсь в катерах, но понял, что этот был мощный и быстроходный.
«Хелена.
Ну скажи хоть что-нибудь! Даже на процессе об убийстве были те, кто не покидал меня и верил мне, они верили в то, что я говорил.
А ты веришь сейчас?»
— Не знаю, сколько мы проплыли. Кажется, я заснул. Но это было красивое место, называется Лонг-Пойнт — мыс на канадской стороне и симпатичная деревушка возле Сент-Томаса. Там нас ждал автомобиль. С ключами внутри. Три часа до Торонто. Уже светало, ведь было лето.
Пока Джон рассказывал, Ларс Огестам перебрался к дальней стене, поближе к воздухозаборнику, который, впрочем, не работал.
— Прошу меня извинить, эта духота, мне нужен воздух.
Джон встал, распрямил спину и, расставив руки в стороны, чуть наклонился вперед и несколько раз потянулся. Огестам в другом конце комнаты дважды стукнул по вентиляционной трубе, но безрезультатно и, смирившись, сел на место и подал рукой Джону знак продолжать.
— Кажется, мы с час ждали в аэропроту Торонто. В автомобиле мне дали новые документы, я увидел имя: Джон Шварц. Реально существовавший человек, чье имя и прошлое теперь принадлежали мне.
Он продолжал:
— Восемь, а может и все девять часов до Москвы на «Юнайтед эйрлайнз». Потом несколько часов ожидания и еще один перелет — до Стокгольма.
Огестам утер пот со лба.
— Кто летел с вами?
Джон рассмеялся и покачал головой.
— И что же в Стокгольме? Когда вы здесь очутились? Кто-то ведь должен был вам помогать.
— Все это неинтересно. Вот теперь я сижу здесь. И я сделал то, о чем вы меня просили. Рассказал, кто я такой, откуда появился, как оказался здесь. Я бы хотел поговорить с Хеленой, если это возможно.
— Нет.
Огестам был резок и дал понять, что не желает никаких встречных вопросов.
— Вы не можете разговаривать с ней наедине.
— Нет?
— Нет.
— Тогда отведите меня назад. В камеру.
Джон встал и повернулся к двери, словно ему не терпелось уйти.
— Подождите немного. Присядьте.
Эверт Гренс молчал на протяжении всего этого неформального допроса. Он сознательно предоставил инициативу Хермансон и Огестаму: чем больше подозреваемый встревожится, тем лучше. Но больше ждать нельзя.
— Я одного не понимаю, Шварц, или Фрай, или как ты там себя называешь.
Громогласный комиссар уголовной полиции пошевелился на стуле и вытянул длинные ноги.
— Я понимаю, что ты мог притвориться мертвым в камере. Весьма талантливо, должен признать. Ясно, что пара врачей может вызвать чисто медицинскими средствами искусственную смерть, или хотя бы сделать так, чтобы это выглядело как смерть. А если эти самые врачи работают в тюрьме и решили вызволить осужденного из камеры, спасти его от смерти, тот, вполне вероятно, окажется на свободе. Мне все понятно и с автомобилем, и с катером, и с чужими документами, и с перелетом в Стокгольм через Москву. Надежные связи в криминальном мире, хороший проводник в пути, достаточная сумма денег — и все пройдет как по маслу.
Эверт неловко размахивал руками, пока говорил.
— Но вот чего я не понимаю, Шварц, так это того, как из холодильной комнаты ты попал в автомобиль? Как выбрался из надежнейшей американской тюрьмы, охраняемой по четвертой категории?
Гренс встретился с Джоном взглядом, пусть это был не официальный допрос, но все же он не даст ему уйти, пока не получит ответ на этот вопрос.
Джон пожал плечами:
— Я не знаю.
Гренс не отступал:
— Не знаешь?
— Нет!
— Тогда, Шварц, я понимаю еще меньше.
Бледный человек в тюремной одежде заговорил:
— Все, что я помню, что я знаю… это то, что я оказался там, потом я догадался, что это была холодильная комната в морге. А потом… в автомобиле. Все остальное… мне неизвестно.
— И вы не спрашивали?
— Нет. Не спрашивал. Я только что умер. Или, по крайней мере, верил, что это случилось. Были и другие вопросы, требовавшие ответа. Вот я сидел десять лет в тюрьме и раз — оказался в самолете, летевшем в Европу. Ясное дело, меня самого это потом интересовало, но уже некого было спросить.
Эверт Гренс не стал больше настаивать.
Это была правда. Он чувствовал это. Шварц понятия не имеет, как все произошло. Они действовали ловко, позаботились, чтобы он ничего не знал, и в этом был залог их успеха.
Гренс вздохнул.
Они разыграли его смерть, а потом исчезли без следа. Ясное дело, американские власти теперь начнут на всех давить. Престиж и власть легко замарать, если позволить осужденным на смерть разгуливать по Европе.
Это был длинный день, и, хотя уже наступил вечер, было ясно, что пройдет еще много часов, прежде чем можно будет погасить настольную лампу, выйти из кабинета в министерстве иностранных дел и пойти по городу назад на Нюбругатан.
Государственного секретаря по международным делам Торулфа Винге разбудил в полпятого утра срочный звонок из Вашингтона, после чего он посвятил весь день встречам, необходимым, чтобы понять обстоятельства всей истории о приговоренном к смерти американце, который с фальшивым канадским паспортом сидит в камере предварительного заключения Крунубергской тюрьмы. Торулф Винге не чувствовал усталости и не жаловался, он был почти доволен. Он отлично умел справляться с невероятными ситуациями и дипломатическими каверзами, и его окружение надеялось, что он примет именно то решение, которое теперь становилось все очевиднее. Винге был готов, он проработал два различных сценария и, независимо от того, какую позицию выберут американские официальные лица, знал, какие советы даст министру иностранных дел. Кроме того, ему удалось заткнуть рот этому молодому нахальному прокурору: дело Джона Шварца не следует считать внутренним шведским делом до тех пор, пока на то не будет решения МИДа.
Торулф Винге потянулся — его стройному телу явно не было его шестидесяти, он каждый день ходил пешком на работу и обратно и все еще продолжал дважды в неделю заниматься в министерском спортзале. Винге наслаждался жизнью и хотел, чтобы тело еще долго не подводило его.
Зазвонил телефон — раньше, чем государственный секретарь ожидал. Винге предвидел, что этот разговор состоится, но не думал, что с того момента, как новость достигнет Вашингтона, и до того, как она уже вернется обратно в Швецию, пройдет всего полсуток.
Секретарь американского посольства коротко поставил Винге в известность, что желал бы провести неформальную встречу, если господин государственный секретарь по международным делам сочтет это возможным.
Винге не сомневался, о чем пойдет речь, и ответил, что встреча возможна в любое время этим вечером.
Винге изучал американского посла, пока тот входил в дверь его большого кабинета. После телефонного разговора прошло ровно пятнадцать минут, и вот он уже доложил о своем прибытии охране на входе в министерство. Леонардо Стивенс был приятным человеком, Винге не раз приходилось иметь с ним дело в последние годы, когда трагедия одиннадцатого сентября показала необходимость и на какое-то время потребовала весьма тесных контактов между американскими посольствами и их окружением не только в Швеции, но и в большинстве стран мира. Немного старомодный мужчина, с изысканными манерами старого актера, седые, аккуратно причесанные волосы, чистое лицо. Винге частенько приходило в голову, будто посол словно только что сошел с экрана, эта его манера двигаться и глубокий голос с характерной интонацией западного побережья.
Короткая встреча была отмечена той ритуальной корректностью и приветливостью, на которой держится вся дипломатия.
Стивенс объяснил, что министерство иностранных дел в Вашингтоне скоро официально потребует выдачи и депортации из Швеции американского гражданина, опознанного как Джон Мейер Фрай.
Запрос будет направлен непосредственно шведскому правительству в соответствии с договором между ЕС и США, декларирующим, что страны ЕС должны содействовать выдаче лиц, подозреваемых в преступлениях на территории США.
Затем он, пожалуй, слишком долго и слишком нарочито превозносил хорошие отношения между двумя государствами, установившиеся в последние годы. Отметил, сколь важно такое сотрудничество как для американского, так и для шведского правительства, и выразил надежду на его дальнейшее развитие.
Торулфу Винге не требовалось посторонней помощи, чтобы расшифровать дипломатическую болтологию.
Он и сам свободно ею владел и всю жизнь использовал.
Посол только что ясно дал понять, что США не согласятся ни на какой иной вариант, кроме выдачи Джона Мейера Фрая, и, таким образом, тот вновь окажется в камере смертников, где будет ждать исполнения казни.
Винге подготовил решения для двух различных сценариев.
Это был худший, тот, которого он надеялся избежать.
У них была назначена встреча у парка Бьёрнс-Трэдгорд, перед сосисочным ларьком, что выходит на площадь Медборьерплатсен. Эверт Гренс пришел, как всегда, заранее и, пока ждал, беспокойно, почти нервно вышагивал взад и вперед по асфальту. Решить, что надеть, оказалось непросто. Все его костюмы были десятилетней давности, когда он достал их из шкафа и разложил в ряд на кровати, то оказалось, что плечи пиджаков побелели от пыли. Семь штук, всех возможных цветов — от бледно-серого, как летние сумерки, до похоронно-черного. Он перемерил их все и с удовлетворением отметил, что они все еще ему впору. Спустя сорок пять минут он наконец остановился на двух: темно-сером с легким металлическим блеском и светлом льняном, что был куплен ради корпоративной вечеринки — последней, на которую он ходил. Уж больно жалкое зрелище представляли собой сослуживцы, подкалывавшие друг дружку после нескольких бокалов вина, пока мужья и жены ждут их дома. Он решил никогда больше не общаться с идиотами в свое свободное время. После некоторого колебания он выбрал серый: все же зима, да и темные оттенки его стройнили.
Наркоманы кучковались на лестнице, что вела вниз к игровым площадкам парка, еще дальше — несколько воришек, которых он узнал спустя много лет, парочка проституток, мерзнувших в коротких юбчонках и тонких сапогах, и у всех — ужас в глазах, что бабок не хватит на очередную дозу. Все как обычно. За все эти годы, с тех пор как он сам ходил в патруле, словно ничего и не изменилось.
Полицейские в машине, появившейся с Черхувсгатан, приветствовали его, проезжая мимо, и он коротко кивнул им в ответ.
Хермансон пришла ровно в полдевятого, как они и договаривались. Она приехала на метро, вышла из перехода и теперь лавировала по тротуару мимо мужчин, оборачивавшихся ей вслед. Она махнула ему, и он поднял руку в ответ. Она выглядела радостной, и он тоже обрадовался.
— Всё это… черт, я же говорил, что я всего этого побаиваюсь… стар я для всего такого… а вот ты просто красавица!
Хермансон улыбнулась, почти смущенно.
— Спасибо. А ты, я смотрю, при костюме, Эверт. Я и представить себе не могла, что он у тебя есть.
Они пошли не спеша, заглянули в одно местечко на площади Медборьерплатсен, там было довольно пусто. Пожилая пара, зашедшая перекусить, несколько подростковых компаний, забредших сюда без особенной цели, да какие-то уставшие за день одиночки, восстанавливавшие силы перед следующим днем. Теперь Гренс радовался, что Хермансон проявила настойчивость, а как он тогда прятался, вилял и притворялся, пока у него не осталось никаких отговорок, а как он ругался несколько часов назад, а Хермансон просто вышла и купила газету, чтобы посмотреть, где открыто, и объяснила ему, что подыщет такое местечко, где мужчины, слушающие Сив, смогут потанцевать.
На площади дул холодный ветер, они шли совсем рядом, Эверт указал в ту сторону, куда они направлялись, и тихо сказал:
— «Гёталандский погребок». Ни разу здесь не бывал.
Она заметила, что он волнуется: от властности, которая удерживала всех в полицейском управлении на почтительном расстоянии от комиссара Эверта Гренса, не осталось и следа. Теперь он совсем другой, в костюме и при галстуке и в первый раз за двадцать пять лет собирается потанцевать с женщиной. Хермансон все понимала и старалась помочь ему вновь расправить плечи и смело глядеть людям в глаза.
Они оставили пальто в гардеробе. Гренс вновь почти смущенно повторил, какая она красивая, и покраснел, когда Хермансон взяла его под руку и сообщила, что он очень элегантен в этом костюме.
Был вечер среды посреди утомительной январской недели, до зарплаты еще долго, а рождественское и новогоднее похмелье все еще давало себя знать, однако зал оказался почти полон. Хермансон огляделась с удивлением и любопытством — посетители большей частью были вдвое ее старше. И все такие веселые — на танцполе, в баре, за столиками с антрекотами на тарелках, все исполнены радостного предвкушения — они пришли сюда, потому что хотели, чтобы жизнь на время снова сделалась простой и ясной и можно было посмеяться во весь голос и, обнявшись с кем-нибудь, потеть вместе на четыре четверти.
Оркестр и танцующие теснились под мощным прожектором на просторном деревянном танцполе чуть в стороне. Эверт узнал музыку, «О Кэрол», он слышал ее по радио, и на короткий, едва уловимый миг некое чувство затрепетало внутри, как бабочка, и Гренс успел догадаться, что это — счастье. И, шагнув вперед, качнулся из-за хромоты, так что со стороны казалось, словно он собрался танцевать.
— Уже, Эверт?
Хермансон рассмеялась, Гренс пожал плечами и сделал еще шаг вперед. «О Кэрол, ты прекрасна, как летний день!» Они добрались до бара и немного потеснили тех, кто уже порядком там подзадержался. Гренс заказал пиво себе и Хермансон, а потом попытался, лавируя между нарядными людьми, не разлив, донести его к свободному столику.
— Они играют с конца шестидесятых. Я уже пару раз танцевал под их музыку.
Эверт Гренс указал на оркестр — пятеро немолодых мужчин в черных костюмах с рубашками навыпуск. Он заметил, что им, видимо, и самим нравится здесь, и они искренне улыбаются со сцены. Как только это им удается — вечер за вечером те же самые аккорды и те же самые тексты.
— «Тоникс». Так они называются. Десять раз попадали в шведскую десятку. Девятнадцать пластинок. Представляешь, Хермансон? Их музыка задевает за живое.
Они прихлебывали пиво и рассматривали собравшихся, пару раз переглянулись. Вдруг стало трудно найти тему для разговора. Говорить об оркестре или посетителях не хотелось, о работе — тем более, и тут стало ясно, сколько лет их разделяет и как мало на самом деле они друг друга знают.
— Хочешь потанцевать, Эверт?
Она явно хотела потанцевать и уже было поднялась.
Он прислушался, «Ты — весь мой мир», хорошо, это подходит.
— Не знаю. Пожалуй, нет. Чуть позже.
Они еще выпили, еще поглазели на публику, а потом Мариана осторожно спросила, о ком он печалится. Ведь это видно, она догадывается, что он печалится о какой-то женщине конечно же.
Эверт немного помолчал. А потом заговорил, и заметил про себя, что делает это впервые. Он рассказал о женщине, которой было когда-то столько же лет, что и Хермансон, она была его сослуживицей, и они нашли друг друга, это было так просто, так ясно, пока всё не полетело к черту.
Потом он умолк, и она больше не спрашивала.
Они допили то, что оставалось в бокалах, и Эверт уже собрался пойти и заказать еще, но тут зазвонил его мобильник. Он беззвучно, одними губами произнес «Свен», и она кивнула. Через пару минут разговор закончился.
— Объявился наконец тюремный врач. Он обследовал Шварца, а потом послал его на рентген в Санкт-Йоран. Всё как я и ожидал. С сердцем у него полный порядок. Молодое и здоровое. Ни следа никакой кардиомиопатии.
Хермансон придвинула свой стул чуть поближе к столу, когда мимо в сторону танцпола протиснулся внушительных габаритов мужчина под руку с не менее крупной женщиной. Она с любопытством следила за парой взглядом, как они, обнявшись, скользят в медленном танце.
— Значит, диагноз был ошибочным.
— Если то, что он рассказал, правда, то разрази меня бог, если диагноз не был преднамеренно ошибочным. Они вызвали у него болезнь с помощью лекарств. Чтобы потом сделать медицинское заключение. И иметь разумное объяснение, почему молодой парень в один прекрасный день взял и умер на полу в своей камере.
Одна медленная мелодия сменилась другой, такой же медленной. Теперь и Гренс следил за парой, которая только что прошла мимо, они все еще танцевали обнявшись.
— Если мы все-таки сомневаемся, если хотим окончательно убедиться, он предлагает провести еще одно обследование, называется биопсия сердца. Но объяснил, что это немного рискованно. Я попросил Свена передать ему, чтобы он пока повременил с этим.
Он усмехнулся.
— Черт, Хермансон, как они ловко все устроили! Заранее, за много месяцев, соорудили ему такое серьезное заболевание!
Они немного посидели молча, подождали, пока закончится медленная мелодия. Затем Хермансон вдруг встала, поспешила к танцполу, пробралась среди пар, которые стояли и ждали начала следующей песни. Гренс увидел, как она разговаривает с одним из исполнителей — тем, кто пел и играл на гитаре, у него были длинные белые волосы, — а потом направилась назад и встала у стола.
— Теперь пошли танцевать, Эверт.
Он хотел было отказаться, но тут услышал, что заиграл оркестр. Сив. «Тонкие пластинки». Его самая любимая.
Он посмотрел на Хермансон, покачал головой и рассмеялся, громко, раскатисто. Мариана подумала, что в первый раз слышит такой его смех — сердечный, настоящий, когда радость идет из самого нутра.
Она взяла его за руку, когда они шли к танцполу. Эверт все еще смеялся.
Он знал все слова, каждую паузу, смены тональностей и был уверен, что сможет двигаться в такт и не будет казаться неловким, и хромота ему не помешает. Как давно он не стоял вот так, среди по-настоящему счастливых людей, как давно не прикасался к женщине, которая не была подозреваемой в преступлении и не лежала мертвая на столе для вскрытия в отделении судебной медицины. Он посмотрел на Хермансон, на ее лицо. На миг он помолодел на тридцать лет — на него смотрела та, другая женщина, он обнимал ее и вел в танце под музыку оркестра.
Они станцевали еще два раза — под какую-то медленную мелодию, которой Гренс раньше никогда не слышал, а потом под что-то побыстрее, в духе американских шлягеров шестидесятых.
Гренс поднял руку и поблагодарил оркестр за Сив. Солист с гитарой, тот длинноволосый, улыбнулся и поднял вверх большой палец. Они вернулись к столику, за которым сидели раньше и где их поджидали два полупустых бокала.
Было жарко, и они выпили все до дна.
— Все еще хочешь пить? Заказать еще?
— Эверт, я и сама могу за себя заплатить.
— Ты меня сюда затащила. Я рад этому. Ты сделала достаточно.
Он подождал, чтобы она приняла решение.
— Пожалуй, колу. Завтра рано вставать.
— Значит, две колы. Я принесу.
Гренс повернулся и направился к бару, Мариана пошла следом, было уже поздновато, и ей не хотелось оставаться за столиком одной и отказывать тем, кого могла привлечь одинокая женщина.
У барной стойки была по-прежнему теснота, они встали с края, чтобы не толкаться с наиболее жаждущими. Через пару минут Гренс вдруг почувствовал, что кто-то похлопал его по спине.
— Эй, ты, сколько тебе лет?
Перед ним стоял долговязый мужчина с черными усами, явно крашеными, как и волосы. Лет сорока, и от него разило спиртным.
Эверт Гренс посмотрел на него и отвернулся.
Снова эти пальцы на спине.
— Я с тобой разговариваю. Я хочу знать, сколько тебе лет.
Гренс сглотнул подступившую злость.
— Не твое собачье дело.
— А ей? Ей сколько лет?
Пьяный с крашеными усами подошел еще на шаг, он указывал на Хермансон, держа палец всего в паре сантиметров от ее глаз.
Это уже было слишком.
Он не мог сдержать ее, эту злость, она уже клокотала в груди.
— Шел бы ты отсюда по-хорошему.
Но этот тип только рассмеялся:
— Никуда я не пойду. Тогда скажи, сколько ты ей дал. Этой черномазой проститутке из Ринкебю.[16]
Сперва Хермансон увидела глаза Эверта. Внезапная ярость преобразила его, или, может, сделала снова самим собой. Костюм пошел складками, тело выпрямилось, Гренс словно сделался выше ростом: теперь он был таким, каким его привыкли видеть в коридорах полицейского управления.
Его голос, она такого никогда прежде не слыхала.
— Слушай меня внимательно, дружок. Считай, что я ничего не слышал. Потому что ты сейчас валишь отсюда, и немедленно.
Усы расплылись в усмешке.
— Раз ты не расслышал, так я повторю. Я спрашивал, сколько ты заплатил этой шлюхе из Ринкебю, которую сюда приволок.
Хермансон почувствовала, как в Эверте закипает ярость, и поняла, что должна успеть вмешаться первой.
Она подняла руку и со всего размаха врезала пьяному по щеке. Тот покачнулся, ухватился за барную стойку, а Мариана тем временем отыскала свое удостоверение в бумажнике.
Сунув его алкашу прямо в лицо, так же близко, как тот только что держал свой палец перед ее глазами, она объяснила ему, что женщину, которую он только что обозвал шлюхой, зовут Мариана Хермансон, что она работает инспектором уголовной полиции, и если он еще раз повторит то, что сказал, то проведет остаток вечера в Крунубергской следственной тюрьме.
Потом они станцевали еще раз.
Чтобы отделаться от неприятных воспоминаний.
Охранники в зеленой форме, увидев два полицейских удостоверения, живенько вывели пьяного из бара. Но этого было недостаточно. Он все еще как бы присутствовал там, его слова прочно прилипли к стенам душного помещения, и никакая танцевальная музыка в мире не способна была их смыть.
Они вышли на морозный январский воздух и вздохнули с облегчением.
Они, почти не разговаривая, миновали Слюссен, прошли по мосту Шепсбрун, потом мимо Королевского дворца, дальше по мосту на площадь Густава-Адольфа и остановились между величественных зданий — сзади Опера, впереди — министерство иностранных дел.
Хермансон жила на Кунгсхольмене, у моста Вестербрун. Он — на Свеавэген, у пересечения с Уденгатан. Так что они недолго шли вместе и скоро разошлись в разные стороны.
Эверт Гренс смотрел ей вслед, пока она медленно исчезала из виду. Потом пару минут постоял в нерешительности. Домой идти не хотелось.
Это сволочное одиночество, как же оно надоело!
Он задрал голову и посмотрел в небо, снежинки падали на лицо. Он успел озябнуть и раскраснеться, когда, повернувшись, уперся взглядом в здание министерства иностранных дел; в окне третьего этажа все еще горел свет.
Гренсу показалось, что он различает силуэт человека.
Тот стоял у окна и вглядывался в темноту.
Гренс готов был поклясться, что этот чиновник именно сейчас занимается делом Джона Шварца и всякой дипломатической казуистикой, которая с ним связана.
Что ж, пусть поломают голову.
До полуночи еще полчаса. Государственный секретарь по международным делам Торулф Винге стоял у окна и рассеянно смотрел на площадь Густава-Адольфа. Он заметил внизу мужчину в летах и молодую женщину, кажется, они прощались. Женщина поцеловала спутника в щеку, и они разошлись.
Торулф Винге зевнул, потянулся, подняв над головой руки, и вернулся в комнату.
Усталость давала о себе знать. Длинный день несколько часов назад сделался еще длиннее. Официальный запрос о выдаче Джона Мейера Фрая пришел по факсу сразу после того, как Леонардо Стивенс сердечно пожелал Винге приятного вечера и спустился по лестнице к черному автомобилю, который должен был отвезти его назад в посольство на Ердет.
Винге и жил ради вот таких часов.
Дипломатический поединок, о котором никто и не догадывается.
Он несколько раз за день разговаривал с министром иностранных дел. Два раза с премьер-министром. Последние три часа он с двумя коллегами сидел запершись в своем кабинете, рассматривая со всех сторон каждый пункт в договоре о выдаче преступников, заключенном между ЕС и США. Они обсуждали альтернативные решения и взвешивали последствия, которые отказ от выдачи будет иметь для отношений двух стран. А также пытались предугадать реакцию общественности и прессы, если факт выдачи станет известен.
Винге снова потянулся, наклонился вперед, потом назад, как учил его тренер по лечебной гимнастике. Потом принес кипяток и налил всем в чашки через ситечки со свежим чаем.
Впереди целая ночь, много часов.
К рассвету у них должно быть решение о будущем Джона Мейера Фрая — такое, которое бы имело минимальные негативные последствия.
Эверт Гренс шел по городу холодной и очень тихой стокгольмской ночью. Он попытался убедить Мариану ехать на такси: не так-то безопасно красивой нарядной женщине прогуливаться ночью по столице, но она была упряма, заставила его отменить заказ и заверила, что сумеет за себя постоять. Еще бы — Гренс был в этом уверен, она всегда со всем прекрасно справлялась. Но все же эта идея ему не нравилась, и он заставил Хермансон пообещать, что она будет держать в кармане телефон с его набранным номером на дисплее — так, чтобы в случае чего только кнопку нажать.
Хермансон поцеловала его в щеку и поблагодарила за приятный вечер, и Гренсу сделалось так радостно и так одиноко, как не бывало уже много лет.
Теперь, когда перед ним открылась входная дверь в большую пустую квартиру, ощущение бессмысленности словно рукой перехватило горло.
Гренс выпил ледяной воды из-под крана в кухне.
Полистал книгу, которая лежала недочитанная на столе в кабинете.
Даже включил телевизор и посмотрел кусок полицейского сериала, который несколько лет назад видел уже по другому каналу. Полицейские там бегали под монотонную музыку и всегда держали револьвер двумя руками, когда стреляли.
Эверту Гренсу все это обрыдло.
Он снова оделся, вызвал по телефону такси и поспешил спуститься к подъезду.
Он отправился в Крунуберг, в свой кабинет, к Сив Мальмквист и делу Шварца. Там ночи казались короче и все было знакомо.
Чашка с кофе выскользнула из рук Свена Сундквиста. Это было уже слишком! Он громко ругнулся, так что его слова эхом разнеслись по коридору, и со всей силы пнул по коричневой металлической обшивке, а потом нагнулся и попытался по возможности вычерпать рукой бежевую жидкость.
Было шесть утра, он устал, был раздражен и вовсе не походил на того полицейского, который в обычное время излучает терпение и рассудительность.
Свен мечтал попасть домой, в постель.
Уже вторую ночь кряду Эверт Гренс звонил и будил его. Второй раз назначал раннюю встречу по делу Шварца.
Но мало этого. Поначалу Эверт все говорил и говорил о Джоне Шварце и о том, что такое полицейская работа, а затем вдруг завел речь совсем о другом — о жизни и о многом таком, о чем обычно предпочитал помалкивать. В конце концов Свен спросил, не выпил ли Гренс, и тот признался, что пропустил пару бокалов пива, но это было несколько часов назад, и с недоумением поинтересовался: а что, собственно, так беспокоит Свена?
Потом Свен лег в постель, вытащил телефон из розетки и поклялся, что не поедет на работу раньше, чем обещал Аните.
И вот теперь он брел по темным коридорам с новой пластиковой чашкой кофе в руке и уже собирался зайти к Эверту, как вдруг замер на пороге. Там внутри кто-то уже был. Стоял спиной к двери, слегка нагнувшись вперед. Весьма дорогой серый костюм. Свен Сундквист отступил на шаг и решил подождать, пока человек не выйдет.
— Свен, какого черта! Куда это ты собрался?
Сундквист опять повернулся к двери. Покосился на незнакомца в сером костюме. Голос был Эверта, но все остальное!
— Да что с тобой, парень?
— Эверт?
— Да. Ну?
— На кого ты похож?
Эверт Гренс, танцуя, приблизился к двери.
— На клевого чувака.
— Чего?..
— Клевого чувака. Ты что, Свен, никогда раньше клевых чуваков не видел?
— Вряд ли.
— Клевый чувак — это значит красавчик. Я был вчера в городе, танцевал с Хермансон. Она меня так назвала. Такое модное словцо, молодежное. Клевый чувак, Свен, черт меня подери!
Сундквист пришел на несколько минут раньше назначенного срока, он сел на диван, обтянутый похожей на вельвет тканью в жесткий рубчик, когда-то темно-коричневой. Эверт стоял перед ним, в этом новом костюме он выглядел как типичный чиновник. Свен изучал лицо Гренса, пока тот рассказывал, Эверт выглядел каким-то беспечным, описал ему, как после двадцатипятилетнего перерыва делал первые танцевальные па, как ему было страшно, о Хермансон, как она попросила оркестр сыграть «Тонкие пластинки» и как он рассмеялся и сам с изумлением услышал собственный смех.
Ларс Огестам явился ровно в шесть. Хермансон три минуты спустя.
Оба выглядели на удивление бодрыми, и Свен вдруг почувствовал себя еще более усталым, откинулся на спинку дивана и отметил, что Хермансон радостно улыбнулась, заметив, что ее начальник все еще ходит во вчерашнем нарядном костюме.
— Ты сторонник смертной казни, Огестам?
Гренс задал этот вопрос, продолжая рыться в куче бумаг, разбросанных на полу.
— Ты же знаешь, что нет.
— Свен?
— Нет.
— Хермансон?
— Нет.
Эверт Гренс сидел на корточках, доставал то одну бумагу, то другую и откладывал в сторону.
— Так я и думал. А поскольку я тоже не из их числа, то у нас будут проблемы.
Он взял получившуюся небольшую стопку — десять-пятнадцать машинописных страниц — и поднялся с пола. Свен, как и все остальные, следил за этим крупным мужчиной и не мог перестать думать о его костюме и о том, как он преобразил человека, которого сослуживцы привыкли вечно видеть в чем-то мятом и разношенном, слишком длинном или коротком.
— Я за ночь переговорил с кучей народу.
Никто из собравшихся в комнате в этом не усомнился.
— Теперь они все зашевелились. Эти жополизы, велевшие Огестаму держать рот на замке.
Ларс Огестам покраснел и хотел было встать, но передумал. Этот злобный черт все равно никогда не поймет.
Эверт Гренс обстоятельно рассказал им про каждый свой ночной звонок, объяснил, что министерства иностранных дел двух стран теперь вовсю занимаются делом человека, который сидит в камере двумя этажами выше и которого стокгольмская полиция арестовала по обвинению в нанесении тяжких телесных повреждений. Вероятность выдачи его значительно увеличилась, и непонятно, что предпринять, чтобы ее не допустить.
Гренс протянул Свену пачку бумаг, которые поднял с пола.
— Прочти еще раз. Это все, что есть на Шварца в США. Мы содействуем увеличению числа казней в этой стране. Ведь мы подводим под смертный приговор человека, предположительно виновного только в нанесении тяжких телесных повреждений.
В 6.45, на четверть часа раньше срока, рейс «Юнайтед эйрлайнз» JA 358 из Чикаго приземлился в стокгольмском аэропорту Арланда. Пилот, говоривший с незнакомым Рубену Фраю акцентом, рассказывал пассажирам по громкоговорителю про сильный попутный ветер над Атлантикой. Рубен спросил сидевшего рядом мужчину, который показался ему бывалым путешественником, как такое возможно, чтобы ветер оказывал влияние на самолет, летящий на высоте десятков тысяч метров, и получил длинный и мудреный ответ, вроде бы логичный, который сразу же забыл.
Рубен Фрай никогда прежде не бывал в Европе. И вообще ни разу не летал на самолете. Ему вполне хватало территории штата Огайо, где он регулярно совершал поездки из Маркусвилла в Колумбус, а путешествия в Кливленд хватило, чтобы удовлетворить его тягу к приключениям на много лет вперед. Этот день в Маркусвилле начался рано. В рассветных сумерках Рубен Фрай вел свой старенький «мерседес», прослуживший ему уже почти двадцать лет, на запад — к аэропорту в Цинциннати. Он зарегистрировался за два часа до вылета, именно так, как его и предупреждали, когда он покупал билет, а затем съел дорогущий ланч в шумном ресторане, где было полным-полно пассажиров, направлявшихся кто куда. Короткий перелет между Цинциннати и Чикаго, самолет еще не успел набрать высоту, как уже пора было приземляться. Потом пару часов пришлось ждать в аэропорту размером не меньше графства Сайото. Перелет из Чикаго до Стокгольма занял значительно больше времени, и, хотя стюардессы были приветливы, а фильм, который показывали на маленьких экранах, висевших между рядами, оказался отличной комедией, Рубен Фрай решил, что когда доберется до дому, то больше из Огайо никуда и ни за что.
В Стокгольме оказалось холоднее, чем в Маркусвилле. Фрай ехал на такси из аэропорта в город и дивился на высокие сугробы по обочинам дорог. Шофер неплохо говорил по-английски и сообщил ему подробный прогноз погоды, предвещавший в ближайшие дни новые снегопады и еще большее понижение температуры.
У Рубена Фрая закололо в груди.
Последние дни выдались такими, какие не дай бог пережить снова! Восемнадцать лет прошло с тех пор, как убили дочь Финниганов и как обвинили в этом его сына — осудили и приговорили к смертной казни. Восемнадцать лет, и никак это все не закончится.
Как непросто отрицать то, что, насколько он знал, на самом деле правда. Допрос в Цинциннати оказался вещью малоприятной, врать этому пареньку Хаттону и его сослуживцу прямо в лицо было чертовски трудно. Фрай несколько раз едва не поднялся и не признался в том, в чем признаваться не имел права. Еще труднее было изображать радость и благодарность, как подобает отцу, которому сообщили, что его единственный сын, которого он сам похоронил, оказался жив. Рубен громко вздохнул, так что шофер покосился на него в зеркало заднего вида. Ведь он чуть не раскололся, ведь только по чистому везению не оказался задержан по требованию ФБР. Интересно, насколько исход допроса зависел от того, что по другую сторону стола сидел именно Кевин Хаттон?
Путь до Бергсгатан и Крунуберга занял больше получаса. Рубен Фрай поспрашивал о Стокгольме, пока летел в самолете, узнал, что это красивый город, много воды, городские районы расположены на разных островах, а шхеры тянутся в море чуть не до самой Финляндии.
Город, конечно, красивый. Но Фрай этого не замечал. Сказать по правде, ему было на это наплевать. Он приехал сюда не на экскурсию, а чтобы во второй раз спасти своего сына от смерти.
Он расплатился и вышел. Время было раннее, и главный вход в здание еще не открыли.
Он знал, кого ищет.
Кевин Хаттон по окончании последнего допроса показал Рубену Фраю кое-какие бумаги. Выложил их на стол, как бы случайно, а сам отвернулся к окну и подождал достаточно долго, чтобы Рубен успел все прочесть.
Это было официальное ходатайство о допросе Рубена Фрая.
Оно пришло по факсу из Швеции и было составлено по всем правилам в министерстве иностранных дел, там было указано, что копия направляется комиссару уголовной полиции Эверту Гренсу.
Свен Сундквист рассеянно взвесил в руке пачку бумаг, потом положил ее на колени и посмотрел на Эверта, который выбирал одну из двух магнитофонных кассет на полке над письменным столом.
— Врач не имеет права принимать участие в казни. Тебе это известно?
Эверт не ответил, Огестам и Хермансон тоже промолчали, поскольку вопрос не предполагал ответа.
— Клятва врача, которую они дают, и врачебная этика, которую они обещают соблюдать, не позволяют им присутствовать в тот момент, когда общество лишает человека жизни. Но с другой стороны, и вот это-то интересно, они участвуют во всем этом и обязаны предоставлять для казни наркотики.
Сундквист по-прежнему не ждал от коллег никакой реакции. Он даже не был уверен, слышали ли остальные его слова. Эверт все выбирал, какую из записей Сив поставить, ту или эту, а Огестам и Хермансон читали документы, с которыми их попросили ознакомиться. Ну и пусть. Раздражение, кружившее вокруг головы Сундквиста, словно надоедливая муха, наконец исчезло, усталость после вынужденно бессонной ночи начала отступать. Эверт, его костюм и веселый треп, какой он клевый чувак, хорошее настроение Хермансон и Огестама, невероятная история, к которой все они прикоснулись, и осознание, что все очень и очень серьезно, — в общем, теперь Свен был согласен сидеть на этом вытертом диване, пока не рассеется тьма за окном.
— Ему было семнадцать. — Ларс Огестам покачал головой и посмотрел на остальных. — Можете себе представить, насколько редко несовершеннолетних приговаривают к казни? Шварц, или, наверное, его надо звать Фрай, был осужден как взрослый. Семнадцать лет и такой приговор — это уже слишком!
Огестам слышал, как Гренс, прикрутив звук, завел очередную свою глупую песенку, так что пришлось говорить на этом дурацком фоне.
— Там такая штука: в США никто из членов жюри присяжных, принимающих решение по преступлению, которое может караться смертью, не может быть принципиальным противником смертной казни. Понимаете? Уже с самого начала присяжные выбираются из числа сторонников смертной казни. И если потом эти самые присяжные заключат, что некто, например, в нашем случае — Фрай, виновен и подлежит capital punishment, тогда они могут вынести одно из трех решений: пожизненное заключение с возможностью помилования через сорок лет, пожизненное заключение без права на помилование и третий вариант — смертная казнь.
Эверт Гренс прибавил звук в кассетнике с Сив Мальмквист, ее спокойный голос помогал ему думать, и одновременно с интересом слушал прокурора, которому было известно то, чего он сам не знал. Огестам раздраженно зыркнул на Гренса и его музыкальную машину, но тот лишь рукой махнул: продолжай, я слушаю.
— Они решили признать его виновным и выбрали третий вариант: смертную казнь. Еще бы — его отпечатки пальцев нашли по всему дому. А в половых органах у девушки обнаружена его сперма, что подтвердил анализ на группу крови. Но, слава богу, несколько свидетелей подтвердили, что они имели близкие отношения больше года. Ясное дело, что его отпечатки пальцев должны были быть в доме и что судмедэксперт мог найти его сперму. Присяжным ничего не стоило учесть и это.
Лицо Ларса Огестама еще больше раскраснелось, его тощее тело двигалось все беспокойнее, он встал и прошелся по комнате, не прекращая говорить.
— Я не утверждаю, что убил ее не он. Такое тоже возможно. Я только хочу сказать, что этого явно недостаточно для вынесения обвинительного приговора, а тем более решения о смертной казни для семнадцатилетнего мальчишки. Прокурор, который этого добился, неплохо поработал. Я бы никогда так не смог. Не уверен, что я смог бы добиться даже возбуждения дела. С такими-то ничтожными доказательствами!
Огестам почти свирепо огляделся вокруг и, сам того не замечая, заговорил громче:
— Никто не видел его там в момент убийства. Никаких следов его крови на месте преступления. Ни строчки о том, что на его теле или одежде обнаружены следы пороха. Все, что у нас есть и чем довольствовались присяжные, — это сперма и отпечатки пальцев бойфренда, который много раз бывал в этом доме и регулярно на протяжении целого года имел половые сношения с погибшей. У нас есть также рассказ о его прошлом: он и прежде проявлял насилие и дважды отсидел по нескольку месяцев в исправительной школе для трудных подростков. Джон Мейер Фрай не был ангелочком. Но это не делает его убийцей. С такой-то длинной цепочкой косвенных улик!
Рубен Фрай сообщил о своем прибытии на вахте и попросил соединить его с комиссаром уголовной полиции Эвертом Гренсом. Он старался четко выговаривать слова и держаться спокойнее, чем он был на самом деле. Охранник в зеленой форме сидел за стеклянной перегородкой в окружении нескольких мониторов, которые показывали черно-белые изображения различных частей внешней стороны здания, он говорил по-английски правильно, но медленно и неестественно, так же как и таксист. Он предложил неизвестному посетителю присесть на один из трех стульев, стоявших вдоль стены в узком коридоре, и подождать.
Рубен Фрай чувствовал, как начинает сказываться недосып. Он пытался заснуть в самолете, но не смог из-за непрестанного гула неумолкающих разговоров и яркого света ламп в салоне. И теперь Рубен тер глаза, пару раз зевнул, рассеянно полистал газету, в которой не понимал ни слова, но все равно кое-что разобрал — например, фотографии знаменитостей, позировавших парочками на красной ковровой дорожке, которая вела на какую-то важную культурную премьеру. Такие же точно газеты он мог найти и в парикмахерской в Маркусвилле, или на столике в углу в ресторане «Софиос» — другие слова, другие люди, но содержание одно и то же.
Спустя четверть часа Фрай услыхал, как охранник в зеленой форме окликнул его по имени, и поспешил подойти, держа в руке громоздкий коричневый чемодан. Подошла женщина в такой же зеленой форме и рукой указала ему, куда идти. Ее английский был значительно лучше, чем у охранника, она не так много и сказала, но говорила без запинки. Они прошли по малопривлекательным коридорам с запертыми дверями и остановились у комнаты, дверь в которую была открыта и оттуда доносилась негромкая музыка.
Женщина постучала, и голос из комнаты крикнул что-то вроде «Войдите».
Это оказался довольно просторный кабинет, значительно больше, чем контора ФБР в Цинциннати, в которой Рубен Фрай провел накануне несколько часов, отвечая на вопросы. В центре кабинета стоял высокий мужчина в красивом сером костюме, это он пригласил их войти. Рубен решил, что они с ним ровесники. Чуть дальше в глубине, ближе к окну, на котором не было штор, сидели на широком коричневом диване еще три человека — женщина и два мужчины.
Он сделал еще один шаг в комнату и поставил на пол свой громадный чемодан.
— Меня зовут Рубен Мейер Фрай.
Он надеялся, что они поймут его: похоже, все люди в этой стране говорят по-английски. Они внимательно, не произнося ни слова, смотрели на него, видимо ожидая, что еще скажет этот низенький полноватый краснощекий американец с усталыми глазами.
— Я пришел поговорить с Эвертом Гренсом.
Высокий мужчина в костюме кивнул:
— Это я. Чем, по-вашему, я могу вам помочь?
Рубен Фрай попытался улыбнуться и указал рукой на магнитофон:
— Я узнал эту песенку Конни Фрэнсис. «Everybody's somebody's fool». Только ни разу не слышал ее на этом языке.
— «Тонкие пластинки».
— Что?
— Она так называется. По-шведски. Поет Сив Мальмквист.
Рубен Фрай решил, что, пожалуй, удостоился в ответ чего-то, напоминающего улыбку. Он вынул из кармана рубашки фотографию. Не очень удачную, изображение человека на ней казалось немного смазанным, солнце было слишком ярким для правильной цветопередачи. Парень сидел на камне обнаженный по пояс и, казалось, нарочно напрягал мышцы рук. Молодой совсем, еще подросток, длинные темные волосы падают на глаза, остальные забраны в косу на спине, прыщи на обеих щеках, пробивающиеся усики на верхней губе.
— Это мой сын. Джон. Много-много лет назад. Это о нем я хотел бы с вами поговорить. Наедине, если это возможно.
Посетитель, знавший Конни Фрэнсис и «Everybody's somebody's fool», уже отчасти завоевал уважение Эверта Гренса. Через полчаса они сидели друг напротив друга за столом комиссара уголовной полиции и, кажется, еще больше прониклись взаимным уважением.
Рубен Фрай довольно быстро решил вести себя максимально открыто, в отличие от предыдущего дня. У него просто не было выбора. Эверт Гренс предупредил, что, коль скоро возможное преступление, о котором они собираются говорить, произошло в США, оно находится далеко за пределами его юрисдикции, так что, даже если бы он, Гренс, захотел, то мало на что мог бы повлиять.
За окном разгулялся сильный ветер, утро сменялось полуднем, а ветер по-прежнему то и дело ударял, грохоча, в оконную раму, с такой силой, что они пару раз умолкали и прислушивались, не треснуло ли стекло.
Рубен Фрай отказался от предложенного кофе, предпочтя минералку. Эверт купил им по банке в автомате, проглотившем у него десять крон. На аппарате вечно красовалась чья-нибудь записка, приклеенная скотчем. Неровным почерком сообщалось, что такой-то или такая-то устали оттого, что аппарат постоянно глотает их деньги, ничего не давая взамен, и требуют вернуть убытки, а внизу телефонный номер. Эверт Гренс частенько думал, чем все это кончается, удавалось ли хоть кому-нибудь связаться с владельцем аппарата и получить назад свои проглоченные десятки?
Фрай пил прямо из банки — пара глотков, и она опустела.
— А у вас есть дети?
Он спросил это серьезно, и Гренс вдруг опустил взгляд.
— Нет.
— Почему?
— Простите, но это не ваше дело.
Рубен потер толстые гладкие щеки, и Эверт подумал, что у толстяков не бывает морщин.
— О'кей. Я задам вопрос иначе. Способны ли вы понять, каково это — ждать, что вот-вот потеряешь ребенка?
Эверт Гренс вспомнил отца той пятилетней девочки, которая погибла от сексуального надругательства несколько лет назад, он вспомнил, какое страшное у того было лицо — боль, которую невозможно унять.
— Нет. Поскольку у меня никогда их не было. Но я видел горе родителей. Я видел это и, черт побери, чувствовал, как оно сжирает их изнутри.
— Можете ли вы понять, как далеко готовы зайти родители, чтобы спасти детей?
Тот убитый горем отец пытался отыскать и застрелить негодяя, убившего его дочь, и Эверт во время расследования почувствовал, что не осуждает его.
— Да. Думаю, что да.
Рубен Фрай искал что-то в кармане брюк. Пачку сигарет. Красная пачка, в Швеции таких не продают.
— Можно мне закурить?
— Вообще-то в этом чертовом здании курить нельзя. Но я не стану вас хватать за шкирку, если вы нарушите запрет.
Фрай улыбнулся и зажег сигарету. Он откинулся на спинку, попытался расслабиться, сделал пару затяжек и выпустил дым серыми облачками.
— Я сторонник смертной казни. Всегда голосовал за губернаторов, которые боролись за это. Если бы мой сын, если бы Джон был виновен, он бы тоже заслуживал смерти. Я верю в эти слова: око за око. Но понимаете… Джон не убийца. Горячая голова — да. Слабые сдерживающие центры, так это, что ли, у психологов называется. Они пытались все объяснить смертью его матери, дескать, эти центры ослабила его скорбь об Антонии. Я-то сам эти высосанные из пальца теории ни в грош не ставлю, всегда найдется удобное объяснение, лишь бы снять с человека ответственность. Он был трудным подростком. Но, комиссар Гренс, он не был убийцей.
Еще с полчаса Эверту Гренсу не надо было задавать никаких вопросов. Рубен Фрай курил и говорил, говорил. Он рассказал, как разгоралась злоба в городке, когда нашли убитой дочку Финниганов. О таких убийствах газеты охотно печатают одну статью за другой, наполняя трагедию эдаким символическим смыслом, так что сюжет про Элизабет Финниган прекрасно продавался по всему Огайо. Общественность жаждала увидеть виновного, чтобы потом приговорить его к тяжелейшему из всех возможных наказаний, и эта жажда возмездия все возрастала день ото дня с каждой новой статьей. Убийство стало общим достоянием, общим горем, но главное — оно стало политикой. Никто в Огайо не смеет безнаказанно лишать жизни красивую девушку, которую ожидало блестящее будущее. Рубен Фрай держался очень спокойно, обстоятельно излагал в хронологической последовательности все события этой истории, в том числе рассказал и о том дне, когда арестовали Джона, и описал ненависть, с которой потом столкнулся — с самого первого дня до того момента, когда суд присяжных огласил приговор в зале суда.
Он рассказывал о том, о чем, возможно, никогда прежде не говорил. Щеки его горели, лоб взмок, Фрай не менял одежду с тех пор, как вышел из своего дома в Маркусвилле, и от него уже немного пахло — потом и чем-то еще. И хоть Гренса это не раздражало, он все же спросил, не хочет ли посетитель по окончании их беседы смыть с себя дорожную пыль у них в душевой. Фрай поблагодарил и попросил извинения за свой недостаточно свежий вид: у него сегодня был длинный день.
Шквалистый ветер все чаще бил в стекло. Снежная буря за окном разыгралась не на шутку, то вздымая снег, то вновь швыряя его на землю. Эверт Гренс подошел к окну и смотрел на белую мглу, он ждал: Фрай явно устал, но ему было еще о чем рассказать.
— А его побег?
— Что вы имеете в виду?
— Что вам об этом известно?
Рубен Фрай предчувствовал, что настанет черед этого вопроса. Он поискал еще одну сигарету, но пачка оказалась пустой.
— Это разговор только между нами?
— Я тут больше никого не вижу.
— Можете вы дать мне слово, что то, что я сейчас скажу, останется между нами?
— Да. Обещаю. Я никому не доложу.
Фрай смял пачку с красной этикеткой и швырнул ее в корзину под письменным столом Гренса, но не попал. Он наклонился и потянулся за ней всем своим полным телом, поднял смятую картонку и швырнул еще раз. Она отлетела еще дальше от корзины.
Он развел руками, оставив ее так и лежать на полу.
— Всё.
— Всё?
— Конечно всё. Я участвовал в этом с самого начала, до того момента, когда самолет вылетел из Торонто и, скрывшись в облаках, взял курс на Москву. Это был кружной путь, но люди, которым мы доверились, обычно использовали именно его. Все было организовано на мои деньги.
Он вздохнул.
— Шесть лет прошло. Я его не видел с тех пор, не знаю, поймете ли вы, но каждый день, когда я о нем не слышал, каждый тихий день был для меня хорошим днем.
Прежде чем Рубен Фрай отправился в душевую полицейского управления, он успел подробно описать все обстоятельства побега, которые частично изложил его сын. В рассказе Джона было несколько пропусков, но все то, что он вспомнил, совпадало с тем, что подтвердил его отец на условиях конфиденциальности. Эверт Гренс решил, что верит всему услышанному: Рубен Фрай, охранник тюрьмы по имени Вернон Эриксен, два врача, которые потом сменили фамилии и всю свою биографию, все вместе спланировали и осуществили освобождение человека, в чьей невиновности были убеждены.
Синюю рубашку в белую полоску сменила белая в синюю, а черный кожаный жилет сменился коричневым замшевым. Волосы мокрые, лосьоном после бритья повеяло еще до того, как Рубен открыл дверь, чистый и уже не с такими усталыми глазами. Он поставил на прежнее место свой чемодан и спросил, где можно купить что-нибудь пожевать. Гренс указал в сторону коридора, Фрай сделал было пару шагов, но потом обернулся:
— У меня есть еще один вопрос.
— У меня спешное дело. Но спрашивайте, а я решу — могу я ответить или нет.
Рубен Фрай провел ладонью по мокрым волосам, поправил ремень на брюках под торчащим животом.
На улице по-прежнему было ветрено, они оба это слышали.
— Шесть лет. Я вспоминал о нем каждый день. Я хочу с ним увидеться. Можете вы это устроить?
Двадцать минут спустя Эверт Гренс шел с Рубеном Фраем по тюремному коридору. Да, существуют правила, но существуют и способы их обойти. Гренс сопровождал посетителя до самой камеры, а потом встал у окна и наблюдал за ними. Отец и сын обнялись и заплакали, без рыданий, тихонько и как-то осторожно, так плачут люди, которые не виделись много лет.
Эверт Гренс гнал машину на полной скорости и как минимум в двух переулках проехал навстречу одностороннему движению. Он уже опаздывал и не хотел опоздать еще больше.
Было трудно заставить Рубена Фрая расстаться с сыном.
Пришлось напомнить им, что неформальное свидание закончилось, и пора уходить. Худое лицо Джона и круглые щеки Рубена прижались друг к дружке, отец и сын стояли совсем рядом и говорили вполголоса. Гренс не мог, да и не хотел их слышать. Он позаботился, чтобы Рубена Фрая отвезли в отель «Континенталь» на Васагатан, и дал ему свою визитную карточку, где был указан его рабочий телефон, а на обороте от руки — домашний.
Гренс посмотрел на часы на панели управления. Две минуты двенадцатого. Теплоход отходит от пристани Госхага в 11.17. Еще можно успеть.
Всего три дня назад он стоял рядом с Анни у окна, она подняла руку и махнула.
Он видел это своими собственными глазами.
Он был убежден, что она это сделала, когда белый теплоход проплывал мимо по Хёггарнс-фьорду. А потом персонал пытался объяснить ему, что с точки зрения неврологии это невозможно. Ну и что с того? Взмах оставался взмахом, и он видел то, что видел. И плевать, возможно это или нет.
Три дня прошло, а кажется, что все случилось давным-давно. Ему следовало почаще о ней вспоминать. Анни всегда словно обволакивала собой все, что он делал, все, чем дышал, она сопровождала каждый его шаг, и он привык радоваться этому и уже не мог без нее.
Но в эти последние дни ему словно не хватало на это времени. Он пару раз спохватывался, а когда почувствовал, что забывает ее, то попытался вспомнить ее лицо, ее палату и вновь почувствовать, как тоскует по ней, но это оказалось непросто: для таких мыслей требовались особые внутренние силы и впервые ему их не хватило.
Гренс проехал мост Лидингё, как обычно, с превышением скорости, потом еще пять-шесть километров на восток через весь этот большой остров, через кварталы, где жилье стоит так баснословно дорого, что даже смешно. Он никогда не мог понять, чем уж тут так особенно хорошо, но считал, что, по крайней мере, Анни тут удобно, покой, вода, и ему не так далеко ездить ее навещать. Но, господи, это все решалось двадцать пять лет назад, цены на жилье в те времена были совсем другие!
Наконец Гренс затормозил, вылез из автомобиля и вновь посмотрел на часы: у него в запасе четыре минуты. Несколько человек, ждущих внизу, чуть в стороне автобус для инвалидов закрыл задние двери и уехал. Гренс спустился по склону, холодный ветер дул в лицо.
Пристань была незатейливая, будто кто-то просто вывалил горкой цемент прямо в воду. Вокруг был толстый крепкий лед, казалось, он прирос к причалу, и под снегом было не разглядеть, где кончается причал и начинается лед. Полоска открытой воды, уходящая в море, была неширокой, так что Гренс забеспокоился, сумеет ли пройти по ней такой большой корабль.
Анни сидела в инвалидном кресле, на голове у нее была большая белая шапка, а худое тело было укутано в теплое пальто с коричневым меховым воротником — его подарок на позапрошлое Рождество. Гренс снова почувствовал это знакомое ощущение. Стоило ему увидеть Анни, и в нем вновь пробудилась нежность, он на время успокаивался, и ему не надо было больше никуда спешить. Он ничего не сказал ей, когда подошел, только погладил по щеке, румяной от мороза, а она прижалась к его руке.
В тот раз она видела теплоход.
И вот вдалеке с небольшим опазданием появился прогулочный кораблик, он направлялся к пристани Госхага. Согласно расписанию в 11.17 он должен остановиться здесь и подождать, пока новые пассажиры взойдут на борт.
Анни увидела судно и не сводила с него взгляд. Эверт Гренс продолжал гладить ее по щеке, он был уверен, что она и в самом деле счастлива.
Он поздоровался с Сюсанной, студенткой-медиком, которая подрабатывала сиделкой в санатории и которую он специально попросил поехать с ними и сам оплачивал ее почасовую работу в этот день. Она была ровесницей Хермансон, чуть повыше и поплотнее, блондинка, а не брюнетка, они вовсе не были похожи, но чем-то напоминали друг друга — наверное, манерой говорить, решительной и уверенной. Может, все молодые девушки такие, подумалось ему, а он просто не обращал на это внимания?
Пожилая пара на самом краю пристани, одинокий мужчина в черной кожаной куртке и толстых ботинках на покрытой снегом скамейке, впереди в паре метров — две девушки, истерически хихикавшие, поглядывая на Гренса и Анни, когда те не смотрели в их сторону, — все ждали, посматривая на часы и притопывая на снегу, чтобы не замерзнуть.
Корабль приближался, маленькая точка постепенно делалась все больше. На открытой воде он дал два гудка, Анни, вздрогнув, издала звук, который Гренс привык считать смехом: рокочущий, шипящий, рождавшийся где-то глубоко в горле.
«Сёдерарм». Тот самый корабль, которому Анни тогда махнула.
И вот теперь она поплывет на нем, ей этого хотелось, она дала это понять.
Теплоход оказался больше, чем Гренс себе представлял. Метров сорок длиной, две палубы, ослепительно-белый с сине-желтой трубой, от кормы до носа были натянуты разноцветные флажки, которые развевались и хлопали на ветру. Он покатил ее кресло перед собой, маленькие колесики застряли на трапе, и пришлось повозиться, чтобы освободить их и перебраться на борт. Гренс повез Анни в нижний салон, там было тепло и имелись пустые скамейки. Из буфета в дальнем углу сильно пахло кофе.
Сюсанна сняла с Анни шапку и расстегнула пуговицы на пальто. У Анни растрепались волосы. Эверт достал расческу, стальную с редкими зубьями, и осторожно водил ею по спутанным волосам до тех пор, пока не расчесал как следует.
— Кофе?
Эверт посмотрел на Сюсанну, которая занималась креслом, она двигала его взад и вперед, пока не пристроила у торца столика.
— Нет, спасибо.
— Я плачу.
— Нет, мне просто не хочется.
— Я настаиваю. Мне важно, что вы сегодня здесь с нами.
Сюсанна, не поднимая взгляда, опустив голову, закрепляла тормоз на колесе кресла.
— Ну, если вы настаиваете.
Гренс пошел по узкому проходу, стараясь удерживать равновесие, несмотря на качку. «Сёдерарм». Ему нравилось это название. Он много раз слышал, как его произносили монотонным голосом в морских сводках шведского радио: Сёдерарм, юго-восточный ветер восемь метров в секунду, видимость хорошая. Он бывал там несколько раз в молодости, ходил под парусом туда вместе с отцом, у них с Эвертом было мало общих интересов, но вот эти плавания разве забудешь — как мигал маяк Чэрвен, вода и небо сливались и становились одного цвета, на островке было пусто, голо и почти безжизненно, словно на бесплодной горной вершине, а вокруг уходило вдаль бесконечное море.
— Он называется «Сёдерарм», этот корабль.
Мальчик — а за коричневой деревянной буфетной стойкой находился почти мальчишка, — налил кофе в три чашки и вопросительно посмотрел на Эверта:
— Что-то еще?
— Почему он так называется?
Напряженное прыщавое лицо, взгляд убегает от таких странных вопросов.
— Не знаю. Я здесь новичок. Хотите еще чего-нибудь?
— Три бутерброда. Таких круглых с сыром.
Они пили кофе, жевали бутерброды и глядели в иллюминаторы, пока корабль рассекал волны, которые были даже в этом узком проходе между ледяными краями. Морская прогулка продолжалась сорок минут. В 11.57 они должны были сойти на берег в Ваксхольме и пообедать в отеле «Ваксхольм», где предлагалось рыбное меню. Эверт зарезервировал столик на троих — у окна с видом на море.
Он расслабился. Чувствовал себя спокойным. Но проклятые мысли о Шварце настигли его и тут. Несмотря на море, лед и шхеры. Побыть бы в покое, всего пару часов! Он сможет распутать эту чертову историю до конца, если только удастся хоть на эти несчастные два часа забыть о ней. Гренс моргнул и попытался заставить себя думать о чем угодно, только не о Шварце. Но не прошло и пары минут, как перед глазами возник Рубен Фрай и вновь стал допытываться, как далеко мог бы зайти Эверт ради спасения своего ребенка.
«Нет у меня никаких детей. У нас не было детей. Мы не успели. Анни, мы не успели. Если бы они у нас были. Например, Хермансон. Если бы у нас была такая вот дочь, как Хермансон. Но у нас ее нет. Но если бы была, Анни, я бы на все пошел, чтобы защитить ее».
Эверт нагнулся над столом и стряхнул красной рождественской салфеткой крошки с ее подбородка. Он предложил: может, выйти воздух? Ему казалось, что Анни нужно ощутить ветер, море, после всех этих долгих дней в помещении и часов, которые она просиживала у окна, разглядывая мир, к которому больше не принадлежала. Нельзя, чтобы она упустила такую возможность, — она ведь махнула тогда рукой.
Теплоход шел не очень-то быстро. Гренс не особенно разбирался в скорости на море, но прыщавый буфетчик сказал, что максимальная скорость двенадцать узлов — не больно внушительно. Гренс на руках поднял Анни по лестнице, обнимал ее и покачивал, его хромота уравновешивала качку. Сюсанна поднималась вслед за ним, она несла кресло, которое на время сложила, чтобы пройти в дверь, выходившую на палубу.
Там ветер был еще сильнее. Трудно было устоять на месте, и они лишь вдвоем могли удержать кресло. Иногда соленые капли попадали на щеку, но все равно было здорово, мороз бодрил, как холодный душ по утрам. Гренс посмотрел на Анни, она сидела у поручня, который доходил ей как раз до подбородка, и могла снова беспрепятственно участвовать в жизни окружающего мира. Снова вернулось то ощущение радости, которое Анни дарила Эверту порой, просто показывая, что сама радуется.
— Я знаю, что вы продолжаете надеяться. И мне нравится в вас это, и все то, что вы для нее делаете, но я бы хотела, чтобы вы не надеялись на слишком многое.
— Зовите меня Эверт.
— Я просто хочу сказать, что это может причинить боль.
— Она махнула рукой.
Студентка-медичка по имени Сюсанна теперь одной рукой держала Анни за плечи, а другой по-прежнему придерживала ее кресло. Она не смотрела на Гренса, пока говорила это, ее взгляд был устремлен в сторону Ваксхольма, приближавшегося по левому борту.
— Я знаю, что вы верите, что видели это. Но мне известно и то, что с точки зрения неврологии это невозможно. Просто рефлекс. Я считаю, что это был двигательный рефлекс и ничего больше.
— Я, черт побери, знаю, что вижу.
Она обернулась к нему:
— Мне не хочется причинять вам боль. Но вам не избежать боли, если вы станете слишком много от этого ждать. Я хочу сказать, что вот такая поездка — это для нее очень хорошо, но, может, этого и достаточно? Вам, я имею в виду. Просто знать, что ей хорошо.
Он и сам не понимал, на что рассчитывает. Что Анни, увидев корабль, снова махнет рукой? И подтвердит то, во что никто не желает верить? Они обедали в молчании, рыба и впрямь оказалась вкусной, как ему и рассказывали, но разговаривать стало больше не о чем. У Анни был хороший аппетит, у нее текла слюна, и она то и дело перемазывалась едой, так что Эверт с Сюсанной кидались наперегонки ее вытирать. Гренс заказал автобус для инвалидов на половину второго, и тот прибыл точно в срок, час спустя они распрощались на пристани Госхага, он поцеловал Анни в лоб и пообещал приехать в следующий понедельник. Потом помчался на машине по городу, чтобы успеть до часа пик. С дороги он позвонил Свену Сундквисту спросить, что новенького за последние часы, а также Рубену Фраю в отель «Континенталь» — захотелось поговорить с этим беднягой, подготовить его, чтобы он не надеялся на слишком многое…
Последние сутки не были похожи ни на один из пережитых им ранее дней. Даже на тот день восемнадцать лет назад, когда его единственную дочь нашли умирающей на полу в его собственной спальне. Тогда он был более чувствительным и открытым миру. Он впустил в себя ее смерть, признал, что это в самом деле произошло, и много раз хотел наложить на себя руки, ведь ему незачем было больше жить. Потом он замкнулся. И с тех пор, не считая того времени в самом начале, когда они отчаянно пытались зачать нового ребенка, он не мог заставить себя пожелать Алису, да и вообще никого, он ходил вокруг, словно живой труп.
Эдвард Финниган вел машину по двадцать третьему шоссе на север. Сколько он уже работает советником губернатора, они оба уже с трудом могли припомнить. Они встретились на юридическом факультете Университета Огайо за два десятка лет до того, как Роберта избрали на эту должность. Когда долгая кампания, которую они вели сообща все эти годы, завершилась избранием однокашника на пост губернатора, приятели просто перенесли свой офис на Южную Хай-стрит в Колумбусе. Вся изнурительная стратегическая подготовка окупилась, он стал ближайшим помощником губернатора — тем, кто посвящен и участвует во всем, что бы официально или неофициально ни исходило из столицы штата Огайо.
Казалось, смерть Элизабет сделала Финнигана еще более энергичным. Чтобы заглушить боль, он стал работать еще усерднее, словно надеялся, что карьерный успех заменит ему личную жизнь.
Финниган опустил боковое стекло и со злостью плюнул в холодный воздух. Какая неслыханная наивность!
Он понял это за те несколько часов, что прошли с тех пор, как начальник охраны Вернон Эриксен нанес ему ранний визит. Вдруг, спустя столько лет, все снова ожило. Когда Эриксен излагал то, ради чего пришел, когда объяснял, что Фрай жив и сидит за решеткой в каком-то городе на севере Европы, он словно лупил Финнигана кулаком наотмашь — раз, и еще, и еще, пока все не убедились, что он прочувствовал это как следует. Фрай жив. Значит, он еще может умереть. Когда Эриксен ушел, Эдвард Финниган разделся догола и снова почувствовал вожделение, эрекция была такой же сильной, как когда-то давным-давно, но Алиса не поняла его и попросила уйти.
Он, конечно, позвонил. И Роберт, конечно, понял и сразу связался с Вашингтоном. Они должны любой ценой вернуть Фрая. Возможно, у них разные цели: Финниган жаждал отмщения, а губернатор — переизбрания, но это не играло особой роли, этот негодяй должен был быть выдан, и они вдвоем полюбуются, как он будет умирать.
Между Маркусвиллом и Колумбусом не больше двенадцати миль, Финниган ездил туда и обратно на своем «форде», которому был всего год, по нескольку раз за неделю. Конечно, он мог ночевать в собственной квартире, обставленной профессиональным дизайнером на деньги штата, всего в паре сотен метров от офиса, на самом верху красивого высотного здания, но ему там не нравилось: тесные комнаты были наполнены одиночеством, а он, как ни странно, несмотря на внутреннюю замкнутость, не хотел чувствовать себя одиноким, вот и мотался туда-сюда всякий раз, — если выехать пораньше и гнать побыстрее, то можно избежать пробок и добраться всего за час.
Но на этот раз движение было плотным, Финниган ехал медленнее обычного и из-за коварной темноты он уже пару раз оказывался слишком близко к обочине. Теперь, на подъезде к городу, который как с политической, так и с географической точки зрения был сердцем Огайо — больше семисот тысяч жителей с более высокими доходами, образованием и уровнем жизни, чем в Маркусвилле, — он позвонил и попросил губернатора встретиться с ним пораньше утром в их офисе. Он хотел знать, что нового по делу Фрая. Или, вернее, почему за последние двадцать четыре часа ничего нового, похоже, вообще не произошло.
Офис находился на тридцатом этаже дома 77 на Южной Хай-стрит. Ничего особенного, приятели, навещавшие его за эти годы, с трудом могли скрыть свое разочарование при виде того, что ближайший к губернатору человек работает в обычном кабинете, какой мог бы быть в любом учреждении у служащего любого уровня. Но Эдвард Финниган превратил это в достоинство: из его светлой комнаты открывался вид почти на половину Колумбуса, но обстановка в кабинете была скромной, мебель простой и функциональной — тем самым он давал понять, что знает цену деньгам и соблюдает умеренность: весьма важное качество, ведь штат всячески борется с вечной угрозой повышения налогов.
Когда он вошел, Роберт уже сидел в кресле для посетителей. Два липких пончика на тарелке на письменном столе. Губернатор только что вернулся после короткого отпуска, катался на лыжах почти на самом верху Скалистых гор в Колорадо в местечке Теллурайд. Высокий, в отличной физической форме, с загорелым лицом и светлыми волосами, он выглядел моложаво, по крайней мере гораздо моложе Эдварда. А ведь на самом деле он старше на месяц — однако, увидев их, никто бы теперь этого не сказал. Стройность против тучности, шевелюра против начинающейся лысины, загар против бледности, но прежде всего эта проклятая скорбь, превратившаяся в отрешенность. С тех пор как он потерял Элизабет, Эдвард Финниган проживал за один год два.
— Да, Эдвард, выглядишь ты, прямо скажем, неважно.
Финниган вошел в кабинет, сделал несколько торопливых шагов по мягкому ковру, остановился у окна. Солнце, показавшееся вдалеке за высотными домами, светило вовсю, этот чертов свет раздражал, Финниган опустил темные жалюзи, чтобы даже мысли о наступающем дне не возникало.
— Боб, я хочу знать, почему ничего не происходит.
Губернатор взял пончик, откусил половину, а другую так и держал в руке.
— Ты ждал восемнадцать лет. Восемнадцать лет, Эдвард! Я как никто понимаю, что ты чувствуешь и чего добиваешься, но дай чиновникам поработать немного, наберись терпения, раз ты уже так долго ждешь. Он вернется сюда. Его снова посадят в Death Row в тюрьме Маркусвилла, и там же его казнят. Всякий раз, когда вы с Алисой соберетесь пройтись по городку, заверяю тебя, всякий раз, как вы увидите эту уродскую стену, которая возвышается над домами, вы будете знать, что он сидит там внутри и там же закончатся его дни.
Эдвард Финниган фыркнул. Разве он хоть раз поступал так по отношению к своему старшему другу? Он порылся в портфеле, который принес с собой, конверт спрятался между двумя пластиковыми папками, он выругался вслух, пока наконец нашел его. Финниган высыпал его содержимое на письменный стол и предложил губернатору ознакомиться.
Фотография. Человек в темной рубашке пытается избежать фотокамеры.
— Знаешь, кто это?
— Могу догадаться.
— Я ненавижу его.
— Он остриг волосы, похудел, глаза стали словно темнее, и морщин много. Но это он. Я знаю его с тех пор, как он пошел в начальную школу. Это он, Боб!
Губернатор взял фотографию, поднес ее к настольной лампе, чтобы лучше видеть в полумраке комнате.
— Тебе не о чем беспокоиться. Он будет здесь.
— Я не могу больше ждать!
Финниган нервно ходил по кабинету, он говорил слишком громко, и губернатору это не нравилось.
— Эдвард, если хочешь, чтобы я остался, сядь и успокойся. Мы уже столько раз об этом говорили. Я твой друг. И считаю тебя своим другом. Я видел, как росла твоя дочь. Тебе известно, что я с радостью подписал решение о его казни. И мы ее дождемся. Если ты только не потеряешь голову.
Они уже столько раз думали об этом вместе, так бывает, когда люди много лет работают бок о бок. Распределение ролей стало ясно еще в студенческие времена, Роберт нацелился в политики, а Эдвард был его постоянным советчиком. Нельзя сказать, что это было их решение, просто так вышло, роли определились, и они устраивали обоих. Но между Эдвардом и Робертом никогда не существовало иерархии: они были друзьями, а друзья не кричат друг на друга. То, что Роберт сейчас повысил голос и выказал раздражение, было так непривычно, что оба на миг замерли, Эдвард сделал шаг вперед и вырвал фотографию из рук друга.
— Я шесть лет считал его мертвым! Он попытался обмануть меня, отнять у меня право на месть. И вот я узнаю, что он живет в какой-то жалкой стране у Северного полюса! Я хочу видеть его здесь! Сейчас! Я не желаю больше ждать.
Губернатор тщательно проверил, хорошо ли закрыта дверь в кабинет Финнигана. Затем, несмотря на его протесты, поднял жалюзи и впустил свет, чтобы тот придал ему сил, он даже распахнул окно и впустил шум машин, доносившийся снизу, чтобы тот наполнил комнату и заглушил их громкие голоса.
Потом они кричали друг на друга так, как ни разу прежде.
Все эти годы они сознательно избегали конфронтации. Они выстроили отношения, исключавшие грубые слова, страшась дня, который рано или поздно наступит. Но вот он пришел, этот день, и вдруг оказалось, что это даже приятно — высказать все, что накопилось, и кричать до хрипоты и на время забыть о подчиненных, которые могут их услышать, и наплевать на то, что они там подумают.
Их спор на повышенных тонах через двадцать минут закончился дикой вспышкой.
Роберт, потеряв самообладание, прижал друга к стене и прохрипел ему в самое ухо, что если Эдвард хочет добиться своего, то чертовски важно, чтобы никто не мог истолковать это как его личную вендетту, что надо действовать политическими методами и руководствоваться политическими аргументами, что, как и в прошлый раз, надо подобрать журналистов, чтобы те написали об убийце женщин, разгуливающем на свободе и плюющем на американское правосудие.
Он замер, держа своего советника за ворот пиджака.
Вдруг Финниган вырвался, ударом кулака свалил Роберта на пол и, схватив подставку для ручек, швырнул ее тому в лицо.
У губернатора хлынула кровь из рассеченного лба. Потом он услышал, как лучший друг послал его к черту, открыл дверь и выскочил вон.
В Стокгольме день клонился к вечеру. Было по-прежнему холодно, по-прежнему ветрено, и до весны, казалось, было долго, как никогда. Государственный секретарь по международным делам Торулф Винге только что вместо обеда выпил чашку чая «Эрл Грей» и съел черствую булочку с корицей, которая осталась на столе с позднего совещания накануне вечером. Он макал ее в чай, булочка была безвкусной, но все же какая-никакая, а еда. Все эти дни у Винге просто-напросто не было времени.
Короткое расстояние между министерством иностранных дел и правительственной канцелярией в Русенбаде он шел пешком. С опущенной головой и взглядом впившимся в обледенелый асфальт он был похож на всех прочих пешеходов, которые пытались увернуться от январского холодного ветра, дувшего прямо в лицо. Винге шел по набережной вдоль здания риксдага, — его всегдашние угодья, между зданиями в правительственном квартале, где он служил всю свою жизнь.
Он кивнул охраннику в светлой форменной рубашке и коричневом берете с какой-то медной кокардой, сидевшему в стеклянном стакане. Охранник, пожилой мужчина, который служил здесь почти столько же, сколько и Винге, кивнул ему в ответ, как старому знакомому, и нажал кнопку, отпиравшую закрытую входную дверь.
Винге хорошо подготовился. Это была первая встреча с премьер-министром и министром иностранных дел по поводу дела Джона Мейера Фрая, ее с трудом удалось втиснуть в их и без того перегруженный график.
Торулф Винге сделал глубокий вдох и покосился на часы на стене.
У него есть ровно пятнадцать минут, чтобы объяснить, почему уже завтра рано утром они должны выдать арестованного гражданина США.
Лицо Эдварда Финнигана, отражавшееся в длинном зеркале, блестело от пота. Он все еще тяжело дышал: повысить голос на Роберта, вырваться из его хватки, а потом швырнуть ему в голову письменным прибором! Он словно бежал несколько часов подряд: физических усилий вроде бы затрачено немного, но он устал, почти обессилел. Какие-то люди заходили и выходили из лифта, пока тот шел вниз, но он их едва замечал, кто-то загораживал ему обзор: пятидесятипятилетний мужчина в отчаянии смотрел на него из зеркала, недоумевая, что ему теперь делать. Финниган был напуган.
Он не сожалел о том, что накричал и распустил руки.
Просто он почувствовал страх, когда вдруг понял, что способен на такое. На насилие. Он, который никогда прежде не дрался. Неконтролируемая ярость, которой он позволил взять над собой верх здесь, в этой обстановке, где привык всегда держать себя в руках.
Мужчина в зеркале не сводил с него взгляда.
Финниган всегда опасался открытой конфронтации с Робертом. Был уверен, что и Роберт тоже. Двадцать лет вместе, и ни разу не выпустить пар, словно их дружба была такой хрупкой, что они оба боялись испытать ее на прочность. Теперь эта уверенность пропала, сменившись беспокойством. В груди тревожно ныло — а последствия? А что, если, накричав и подравшись, он лишится поддержки власти в тот самый момент, когда больше всего в ней нуждается?
Он вышел из лифта, едва тот остановился на нижнем этаже. На улице было холодно, люди словно сжались от ветра и стужи. Финниган немного подождал в приемной, коротко кивнул цветному мужчине, который каждое утро стоял у дверей в ярко-красной униформе и приветливо улыбался всем приходившим, кажется, никаких других обязанностей у него не было, разве только еще расставлять желтые пластмассовые щитки, предупреждавшие, что мраморный пол может быть влажным, так что ходить по нему надо осторожно. Финнигана всегда раздражали эти предупреждающие знаки, смысл которых — просто стоять здесь на всякий случай, если кто-нибудь поскользнется, а потом решит пойти со своей распухшей ногой к адвокату и подать в суд на владельца здания за ненадлежащее состояние полов. Система правосудия слишком занята вот такими ничего не значащими пустяками, и этим утром ему очень хотелось хорошенько пнуть этот знак.
Финниган подождал немного в тепле, пока не решил, как ему следует поступить.
Он не стал пинать пластиковый щиток, а вместо этого поспешил к автомобилю, ждавшему его в не положенном для парковки месте почти у самого входа.
До международного аэропорта Колумбуса было недалеко, сидя за рулем, Финниган достал из кармана телефон, набрал прямой номер билетной кассы и заказал билет на рейс «Юнайтед эйрлайнз», отправлявшийся в 10.20.
Полет продолжался час, а потом внизу появился Вашингтонский международный аэропорт имени Даллеса. Пилот начал готовиться к приземлению, которое должно было произойти в 11.35. Эдвард Финниган преодолел расстояние в несколько раз большее, чем он мог припомнить за последние годы, за долгое путешествие он успел просмотреть «Юэсэй тудэй» и «Нью-Йорк таймс», выпить пива и съесть бутерброд, а потом в такси прочитал свежий номер «Вашингтон пост», пока доехал до центра столицы.
Ты отдаешь, и ты получаешь.
Он уже очень давно усвоил золотое правило власти.
Он попросил высадить его в стороне от Ди-стрит. Дневной ресторан «Монокль» на Капитолийском холме оказался значительно хуже, чем его репутация, но Финниган пришел туда не ради еды. Они встречались здесь несколько раз за одним из столиков в глубине красивого зала, когда необходимо было обменяться информацией и заручиться взаимной поддержкой.
Ты отдаешь, и ты получаешь.
Ему нравились столы, накрытые скатертями в красно-белую клетку, мягкие и в то же время хорошо прожаренные куски мяса, овощи в салатах — кажется, только что с грядки. Ему нравились и суетливые официанты, чуявшие, где пахнет чаевыми. Но больше всего ему нравилась просторная планировка: сразу было видно, кто входит и кто выходит, так что можно вовремя понизить голос так, чтобы не показаться испуганным.
Норман Хилл был на пятнадцать лет его старше. Приятный, сдержанный джентльмен, который, казалось, родился здесь, такие начинают учиться на сенатора еще в начальной школе. Теперь Хилл был худым, еще худее, чем Финниган его помнил, и он несколько раз порывался спросить, не болен ли тот, но удержался: глаза и лицо сенатора Нормана Хилла излучали ту же силу, что и всегда, он был из тех, кого люди слушают и кому доверяют. Социальный вес, подумал Эдвард Финниган, ничего общего не имеет с физическим.
Где-то в середине разговора Финниган начал улыбаться. В первый раз после визита Вернона Эриксена он расслабился, почувствовал, как медленно опустились плечи, как расслабились мышцы шеи. Странным образом это казалось знакомо и даже вселяло уверенность. Вот так же сидели они восемнадцать лет назад в другом ресторане в паре сотен метров отсюда, и Финниган взывал о политическом давлении, чтобы власть надавила на прессу. В тот раз речь шла о семнадцатилетнем убийце, который лишил жизни школьницу на год моложе себя, и о том, чтобы создать общественное мнение и тем самым добиться самого строгого наказания, несмотря на то что убийца еще не достиг совершеннолетия. Сенатор Хилл тогда нажал на все рычаги, какие только мог, на те, о которых Финнигану приходилось слышать, и те, о наличии которых он стал догадываться лишь позже, пожив в квартале между Двадцать седьмой улицей и Северной Кэпитол-стрит.
Эварду Финнигану не пришлось долго объяснять. Он жевал розоватый кусок говядины, запивал пивом, подливая себе из бутылки с европейской этикеткой, в то время как Хилл тыкал вилкой в салат «Цезарь» и заказывал еще минеральной воды. В самолете Финниган приготовил длинную речь о том, как важно укрепить веру в американскую судебную систему и доверие к партии, о необходимости постоянно подчеркивать важность смертной казни как средства устрашения и предотвращения преступлений. Ничего этого не понадобилось. Потребовалось не больше пары минут, чтобы изложить историю смерти Джона Мейера Фрая и его воскрешения. Потом Норман Хилл остановил его, взмах тощей руки и эти глаза. О взаимных услугах даже речи не было. Маленький сенатор поблагодарил за угощение, двумя руками взял ладонь Финнигана и заверил, что тот может не беспокоиться по этому поводу.
Тридцать пять минут спустя он заказал два двойных эспрессо в кафе «Старбакс» неподалеку на Пенсильвания-авеню. Конгрессмена звали Джейн Кеттерер, она старела с достоинством, Эдвард Финниган не припоминал, чтобы когда-либо считал ее красивой, но теперь он был в этом убежден: когда она улыбнулась, он испытал то же страстное желание, которое отвергла Алиса, ему захотелось обнять эту женщину, почувствовать ее кожу под длинным платьем, но он был здесь для того, чтобы обсудить, что теперь делать, и она слушала и взволнованно кивала. Он желал ее еще больше, когда они немного погодя расстались, допив кофе, и с интервалом в пару минут покинули кафе.
Финниган отправился на такси к «Мистеру Генри». Это заведение находилось на той же самой улице, но между домами 237 и 601 было порядочное расстояние, как-то раз несколько лет назад он прошел всю Пенсильвания-авеню, и больше никогда этого не повторит: тогда он был значительно моложе, но черные штиблеты натерли ноги так, что даже неделю спустя все еще было трудно ходить.
«Мистер Генри» был одним из немногих баров в Вашингтоне, куда Финниган охотно возвращался. Тихий разговор, бармен, не пытающийся отпускать шутки, здесь все достойно и не встретишь горластых посетителей, что ищут дешевое пиво, чтобы поскорее нагрузиться.
Джонатан Апанович был значительно моложе Финнигана, на вид — не старше сорока. Это был высокий блондин, с глазами как у Нормана Хилла, почти полжизни проработавший журналистом в «Вашингтон пост». Эдвард Финниган подсчитал, пока ждал: уже в двенадцатый раз они встречаются здесь, и оба довольны сотрудничеством, Финниган излагал те мысли, которые хотел укоренить, а Апанович укреплял свой статус пытливого журналиста, у которого нюх на новости.
На этот раз история была столь хороша, что Финниган растягивал ее сколько мог, ловя себя на странном ощущении; смерть дочери, величайшее горе его жизни, на миг стала его триумфом, СМИ жаждут его информации, а для него самого это, пожалуй, единственный способ вернуться к жизни.
Финниган назвал Апановичу имена двух людей, которые, как он знал, смогут прокомментировать его сообщение, — сенатор Норман Хилл и член конгресса Джейн Кеттерер.
У него было одно условие: это надо опубликовать быстро. История о приговоренном к смерти американце, который, инсценировав собственную смерть, сбежал из камеры и теперь сидел в европейской тюрьме, должна быть напечатана уже завтра утром.
Ты отдаешь, и ты получаешь.
Джонатан Апанович поблагодарил за пиво, которое не допил, и вышел прочь, к автомобилю, который он, как они договорились заранее, припарковал в квартале от этого бара.
Было поздно, часы на церкви в старом городе, названия которой он не помнил, пробили двенадцать, красное правительственное здание все яснее выступало из темноты по мере того, как он к нему приближался. Торулф Винге второй раз за день шел от министерства иностранных дел к Русенбаду, минул вечер и добрая часть ночи с тех пор, как он получил пятнадцатиминутную аудиенцию у премьер-министра, чтобы объяснить ему, почему Джона Мейера Фрая через несколько часов надлежит выдворить из страны.
Винге мерз. Дорогое пальто поверх костюма защищало от холода не больше, чем тонкая бумага. Солнце уже давным-давно село, а ясная ночь была красива, но источала мертвенную стужу, словно раковая опухоль, которая разрастается и забирает у организма последние силы; минус семнадцать — это больше, чем он мог выдержать.
Пожилой охранник, всегда узнававший его, ушел домой, и на вахте сидела теперь молодая женщина. Винге раньше ее никогда не видел, и она его тоже. Он предъявил документы, и женщина сначала сверила его данные с компьютером, а потом еще позвонила по телефону, так что он довольно долго стучал костяшками пальцев по металлическому ограждению, прежде чем она открыла широкие стеклянные двери и пропустила его внутрь.
За предоставленные ему пятнадцать минут Торулф Винге сумел изложить министру иностранных дел и премьер-министру свои доводы касательно необходимости выдачи Фрая, в соответствии с желанием, высказанным как американским послом, так и напрямую из Вашингтона. Все трое были единодушны в том, что паршивец, убивающий молодых женщин и лупящий пассажиров финского парома ногой по голове, ни при каких обстоятельствах не должен ставить под угрозу добрые отношения, которые премьер-министру с таким трудом удалось наладить после эпохи правления премьера Пальме, когда громогласно осуждалась американская политика во Вьетнаме. Теперь шведское правительство медленно, шаг за шагом, подходило к взаимопониманию с единственной оставшейся на сегодняшний день сверхдержавой, и портить эти отношения из-за какого-то заключенного, осужденного за убийство, — это никак не содействовало их политической работе и не соответствовало их политическим взглядам.
Винге удалось втолковать им, что делать.
Но не как.
Он попросил еще немного времени, когда весь загодя расписанный министерский рабочий день окончился, и получил его в двадцать минут первого, во тьме между ледяным четвергом и такой же пятницей.
На столе стоял термос с кофе, чайник, несколько бутылок минеральной воды, а в центре — банки со всякими прохладительными напитками, по вкусу похожими на колу. В этой системе все привыкли к сверхурочной работе, к тому, что на любой вопрос всегда надо иметь четко сформулированный ответ, анализировать все снова и снова при малейшем сомнении, расследовать подоплеку всякого пустого ответа и быть готовым, что тебя попросят в отставку при любом неправильно принятом решении. Они устали, им хотелось пойти домой, но данный вопрос надлежало решить до рассвета.
Торулф Винге налил чаю министру иностранных дел и премьер-министру, а себе — черного кофе, спать до конца этой ночи он уже не рассчитывал.
Это была красивая просторная комната: много воздуха, высокий потолок, мебель исключительно шведского дизайна, даже лампы были приятными для глаза. Винге успел подумать, что сейчас решение по такому делу можно вынести только здесь, когда глаза устали за день от слишком яркого света.
Винге посматривал на обоих мужчин, сидевших в широких деревянных креслах с мягкой обивкой, возможно шелковой, к такой ткани приятно прикоснуться щекой, если позволить себе на миг наклонить голову.
Теперь не время болтать всякую ерунду: они все понимали, зачем собрались.
Министры смотрели на Винге, пока тот не заговорил:
— Вот это будет в «Вашингтон пост» завтра утром.
Он сделал увеличенную копию факса, полученного час назад, — часть статьи, которая появится на первой полосе столичной газеты. Он положил на стол два экземпляра — перед каждым из министров.
— Репортер, некто Апанович, переслал ее нам с просьбой прокомментировать.
Оба мужчины достали очки из твердых черных футляров, бумага зашелестела у них в руках, они внимательно читали, не говоря ни слова. История приговоренного к смерти американского гражданина, который через несколько лет после своей смерти в камере смертников обнаружился живехонек в шведской тюрьме. Предыстория — о преступлении Фрая и его осуждении, две фотографии, одна — парня в оранжевом тюремном комбинезоне, сделанная в зале суда, другая — мужчины значительно старше, с коротко остриженными волосами, бледного, худого, — сделанная в фотоавтомате и вклеенная в фальшивый канадский паспорт. Потом описание того, как он по подозрению в нанесении тяжких телесных повреждений был арестован шведской полицией и помещен в тюрьму в шведской столице. Апанович сослался на несколько анонимных источников, а под конец предоставил слово для возмущенных комментариев сенатору Хиллу и депутату конгресса Кеттерер.
Винге разглядывал своих коллег, пока те читали. Полноватые, седые, в дорогих и свежих костюмах, которые, как всегда, сидели на них кое-как. Он знал обоих еще с юности, они встречались и работали вместе еще в молодежном движении, они доверяли друг другу, им случалось принимать решение с глазу на глаз и прежде.
— Опишите Хилла.
Формулировки сенатор Норман Хилл подбирал понятные, и в то же время безупречные, он хотел, чтобы читателю стало ясно: нельзя, чтобы страна, которую едва разглядишь на карте, игнорировала право амерканского правосудия на смертную казнь, однако он излагал это другими словами, он был корректен и опытен и ухитрился соблюсти все тонкости дипломатии и в то же время не уронить свой авторитет в глазах соотечественников.
Винге посмотрел на своего главного начальника.
— Хиллу шестьдесят восемь лет. Тридцать из них он был сенатором. Он человек политически ответственный, неофициальный campaign manager предстоящей избирательной кампании нынешнего президента. Он искусно держится на заднем плане, но все считают его одним из самых влиятельных людей в Республиканской партии.
Гудки автомобилей где-то вдалеке, чей-то громкий крик прозвучал и замер среди ветра и стужи. Стокгольмская ночь жила своей обычной жизнью, люди двигались по городу, который предоставлял им для этого пространство. Местоположение правительственной канцелярии — в центре города, на оживленной торговой улице, среди ресторанчиков, бездомных и туристов — было символично, власть среди народа, но в этом была и ирония — там за стенами здания кто-то напивался в «Розите» и мочился на фасад дома, а здесь внутри сидели влиятельнейшие люди страны и решали вопросы жизни и смерти.
Торулф Винге налил себе еще черного кофе, показал на термос остальным, но те покачали головами. Он выпил и повернулся к своим начальникам, он хотел продолжения обсуждения.
— Они не отступятся. Мы можем решить это сейчас. А можем потянуть и огрести за это дерьма, только потом нам все равно придется принять то же самое решение. Они уже держат в руках шприц со смертельной инъекцией.
Министр иностранных дел провел рукой по седым волосам, он всегда так делал, когда раздумывал, когда ощущал, что на него пытаются давить.
— Это политическое самоубийство.
— И посол, и Вашингтон ясно дали понять, что Швеция обязана выдавать США подозреваемых в преступлении — даже если этого не одобрят наши сограждане. И Фрай, он ведь американец, да еще приговоренный к смерти.
— Политическое самоубийство. Если все это станет достоянием гласности.
Винге ждал, что скажет премьер, который до сих пор не проронил ни слова. Они были вместе в Люксембурге три года назад, где участвовали в обсуждении нового договора между ЕС и США о взаимной выдаче преступников. Инициатива американского правительства после теракта 11 сентября 2001 года. Теперь премьер-министр поднялся, снял очки для чтения, повесил пиджак на кресло, обтянутое красной мягкой тканью.
— Торулф, мы сидели там оба. Мы помним, какие там звучали вопросы, верно? Я, по крайней мере, не забыл, как по вашему совету улыбался, в ответ на выражения обеспокоенности — есть ли достаточные гарантии, что тем, кого выдадут, будет обеспечено справедливое судебное разбирательство и их никогда не осудят на смертную казнь.
— Я тоже это помню. Само собой разумеется, что ни одна из стран ЕС не выдаст того, кто рискует быть приговоренным к смертной казни. Но разве вы не понимаете? Джон Мейер Фрай не рискует быть приговоренным. Он уже приговорен.
Премьер-министр был высокого роста, когда он стоял под люстрой, хрустальные подвески казались сверкающей шапкой на его вспотевшем лбу Его усталые глаза блуждали по комнате, нервным жестом он поднес ладонь к носу, бессознательно облизал губы.
— Я знаю, что у вас есть предложение; я выслушаю его, как поступаю всегда. Потом мы прервемся. Время позднее. Мне надо позвонить домой и предупредить, что задержусь еще дольше. После этого я сообщу свое решение. Торулф?
Они уже давно поняли, что делать. Теперь им надо втолковать как.
— Я бы не хотел появления подобных статей.
Винге указал на листки с распечаткой завтрашней передовицы «Вашингтон пост», которые все еще лежали среди чашек на столе.
— Мы все с этим согласны. Дальше.
Премьер-министр выказал раздражение, совершенно неуместное, Торулф Винге подумал, не указать ли на это, но воздержался. Они все устали и отлично понимали, что независимо от принятого ими решения, несмотря на то, что они действуют в интересах Швеции, их выбор все равно будет отчасти аморален, а никто из них не считал себя безнравственным.
— Я хотел бы предложить решение.
Премьер-министр, стоявший под хрустальной люстрой, и министр иностранных дел, сидевший в кресле обхватив голову, внимательно слушали.
— Нам известно, что Фрай прибыл сюда через Канаду и Россию. Перелет из Торонто в Москву, а оттуда в Стокгольм. Нам неизвестны причины такого кружного пути, но теперь это и не важно. А важно то, что Россия может рассматриваться как транзитное государство. Вот туда нам и следует его выслать. И там его не казнят.
Премьер-министр замер на месте.
— Что вы такое говорите?
— Я говорю, что Фрай прибыл из…
— Я слышал, что вы сказали. Но хочу надеяться, что ослышался. Если мы отправим его в Москву, его живенько оттуда перешлют в США.
— Это нам неизвестно.
— В Death Row.
— Это спекуляции. Мы ничего не можем знать наверняка.
— На верную смерть.
— При всем моем уважении, это уже не наша проблема. И формально нас не в чем обвинить. Мы его США не выдавали.
Винге покосился на позолоченные часы, висевшие над диваном. Без трех минут час. Нужна пауза. Министрам необходимо осознать то, что он сейчас изложил, и понять, что это единственный возможный выход. Он снова открыл черный портфель и положил новую бумагу поверх факсов.
— Вот еще, пока мы не сделали перерыв.
Премьер махнул рукой в его сторону:
— Просто скажите, что это такое.
Винге поднял две странички.
— Решение об отказе в виде на жительство. Из миграционной службы. Я получил его сегодня вечером. Так вот, здесь написано, что он подлежит высылке.
Он улыбнулся, в первый раз за весь этот вечер.
— В Россию.
Та еще была ночка.
Эверт тревожно вышагивал по своей большой квартире, борясь с пустотой, которая тут же обступала его, стоило дать слабину. Уж лучше бы остаться на диване крунубергского кабинета. Там он мог спать, даже когда голова болела от мыслей. А здесь ничего не получалось. В доме стояла такая тишина, что каждый шаг отдавался эхом, правая нога, на которую он опирался при ходьбе, стучала о паркет, и звук разносился по комнате, отдаваясь в затылке. Гренс уже было решил позвонить Хермансон и Анни. Он стоял с трубкой в руках и набирал их номер, но потом вешал трубку, прежде чем начинались гудки. Он никогда особо не страшился одиночества, просто не подпускал его близко, а когда оно все же давало о себе знать, то церемонился с ним не больше, чем со случайным посетителем. Но теперь контраст словно сделал его особенно заметным: часы, проведенные с Хермансон на танцах и с Анни на корабле, — это все было такое живое в сравнении с его необитаемыми комнатами.
Гренс пошел в кухню — два бутерброда с дорогим печеночным паштетом и пол-литра апельсинового сока — он слишком много ел, когда не мог уснуть по ночам, но уже давно перестал беспокоиться, что это скажется на его фигуре. В тишине квартиры раздавался лишь хруст хлебцев, Гренс протянул руку к транзистору на другом краю стола, он привык слушать ночную программу на «П-3»: голоса и музыка несли покой и тишину, никаких визгливых заставок и тупых шутников, только уважительное отношение ко всем, кто по различным причинам бодрствует, пока другие спят.
Поэтому телефонный званок прозвучал так неожиданно и странно.
Он смешался с тишиной и медленной джазовой мелодией и заглушил их.
Гренс посмотрел на наручные часы. Половина третьего. Трезвый человек в такое время звонить не станет. Он продолжал жевать, но сдался, когда в большой кухне эхом раздался седьмой сигнал, телефон висел на стене, и ему достаточно было протянуть к нему руку.
— Да?
— Эверт Гренс?
— Смотря для кого.
— Мы встречались раньше. Меня зовут Торулф Винге, я государственный секретарь по международным делам.
Гренс протянул руку к транзистору и убавил громкость, пока бархатный женский голос объявлял следующую мелодию. Не помнил он этого типа, который называл себя государственным секретарем по международным делам.
— Это вы так говорите.
— Хотите сами перезвонить?
— Меня больше удивляет, откуда вы вызнали мой номер.
— Хотите перезвонить?
— Скажите просто, что вы хотели сказать, и повесим трубки.
У него уже возникло нехорошее предчувствие. Гренс не сомневался, что позвонивший именно тот, кем себя назвал. Но время как-никак полтретьего ночи, от таких звонков ничего хорошего не жди.
— Это касается человека, который сидит у вас в тюрьме и дело которого вы расследуете. Некоего Джона Шварца. Или, точнее, Джона Мейера Фрая.
— Я плевать хотел на то, что вы тот самый чиновник, который всюду сует свой нос, угрожает и требует ото всех держать рот на замке и прочую ерунду.
— Я уже сказал. У меня в руках решение миграционной службы. О высылке. Фрай должен пересечь границу не позже семи утра.
Эверт Гренс сидел молча, а потом заговорил на повышенных тонах:
— О чем вы толкуете?
— Решение принято вечером, в 19.00, и должно быть исполнено в течение двенадцати часов. Я обращаюсь к вам, потому что хочу, чтобы вы оказали содействие при проведении высылки.
Гренс крепко сжал трубку.
— Как только вам удалось провернуть такое за одни сутки!
Винге ни на секунду не терял самообладания, у него было поручение, и он должен его выполнить.
— У Джона Мейера Фрая нет вида на жительство.
— Вы посылаете его на верную смерть.
— Джон Мейер Фрай нелегально проник на территорию Швеции через Россию.
— Я никогда не стану содействовать тому, чтобы человек, арестованный в Швеции, был приговорен к казни.
— И когда его вышлют, согласно решению, которое я сейчас держу в руках, он вновь окажется в России.
Свену Сундквисту следовало бы спать. Обычно он легко засыпал, когда рядом дышала Анита и он чувствовал ее кожу, — все источало покой, который помогал ему расслабиться.
А началось все с того, что они решили лечь на четыре часа раньше. Свен лег рядом с ней, и Анита спросила, в чем дело. Он понятия не имел, что она имеет в виду.
— Ты не такой, как обычно.
— Разве?
— Я знаю, что что-то не так.
Сам он этого не сознавал. До тех пор, пока Анита не сказала. Тогда он действительно лег и попытался понять, что же это такое, почему мыслями он не здесь, он так и этак поворачивал вопрос и всякий раз получал один и тот же ответ.
— Шварц.
— Я не понимаю, Свен. Шварц?
— Наверное, это я о нем думаю.
— То, о чем ты рассказал, и впрямь страшно. Но, милый, неужели это надо тащить с собой сюда, в нашу спальню?
Он в самом деле хотел, чтобы она поняла. Дело в сыне Шварца. Когда Свен понял, что у того еще и ребенок есть, то увидел эту историю другими глазами. Потому что уже давно понял, чем все это может закончиться.
— Мне не важно, виновен он или нет.
— А должно было бы.
— Я думаю об этом ребенке.
— Ребенке?
— Вот думаю, как может такое быть? Ведь власти, приводя в исполнение смертный приговор, берут на себя право лишать ребенка одного из родителей.
— Это закон, Свен.
— Но ведь ребенок, ребенок-то не виноват.
— Такие у них законы.
— И все же это не дает им права.
— Народ решил это демократическим голосованием. Как и здесь. У нас ведь есть пожизненное заключение. Или другие большие сроки, без права на свидание в течение нескольких лет. Ты же сам рассказывал. Или что?
— Это не одно и то же.
— Это именно то же самое. Для ребенка. Смертная казнь или отказ в свиданиях на… скажем, двадцать лет, в чем разница?
— Не знаю. Знаю только, что сынишка Шварца, мальчик, которому только что исполнилось пять лет, рискует навсегда потерять отца, если мы допустим, чтобы его выдали. Неужели ты не понимаешь, Анита? Всегда страдают близкие. Думаю, что сильнее всего мы наказываем именно родственников.
Так они лежали, пока не исчерпали все доводы, а потом вместе встали с кровати и пошли на кухню, сели за стол и принялись решать кроссворд, как поступали иногда. На Аните был его большой черный свитер, она была красива, и немного погодя, когда кроссворд был решен, а разговор о Шварце ничем не закончился, они снова вернулись в спальню, и он крепко обнимал ее, пока они любили друг друга. Потом она уснула, ее дыхание перешло в легкое похрапывание. Но Свен продолжал лежать без сна.
Эверт Гренс стоял с телефонной трубкой в руке и не мог решить, поставить ее обратно в гнездо на стене, где ей и место, или хряснуть что есть силы об стол, чтобы она разлетелась вдребезги. Он не сделал ни того ни другого. Просто выпустил ее из руки и отметил, что она упала на стул, на котором он только что сидел, потом распахнул дверь на балкон, босиком вышел на лед и почти двадцатиградусный мороз и под гул автомобилей, доносящийся со Свеавэген, рычал и ругался так, что чертям было тошно.
Босые ноги покраснели. Когда через несколько минут в кармане его зимнего пальто зазвонил мобильник, Гренс поспешил вернуться в холл.
Не так часто он разговаривал со своим начальником.
У Гренса был свой участок работы, и, если его не дергали, он работал лучше и эффективнее любого другого, так что с годами между ним и начальством сложилась негласная договоренность: не трогайте меня, и все будут довольны. А уж звонить вот так посреди ночи, он не мог припомнить, когда они в последний раз разговаривали в столь неурочный час.
— Я только что беседовал с государственным секретарем по международным делам Винге. Так что я знаю, что ты не спишь.
Эверт Гренс так и видел шефа перед собой. На десять лет моложе его самого, тщательно причесанный, в костюме, он немного напоминал ему Огестама, что-то в них было общее — что-то, что Гренс всегда узнавал и научился презирать.
— Слушаю.
— Я понял, что ты не вполне осознал свою задачу.
— Можно и так сказать. Чтобы какой-то хрен, который корчит из себя политика, забирал у меня подследственного за границу, когда тут у меня в госпитале пострадавшего едва-едва откачали…
— Это я дал Винге твой телефон. Так что это я сформулировал задание. Так что…
— В таком случае тебе же прекрасно известно, черт побери, как я отношусь к этому вонючему дерьму.
— Так что это я тебе как начальнику полиции Центрального Стокгольма приказываю проследить, чтобы решение о высылке было выполнено.
— Ты сейчас в пижаме?
Эверт попробовал представить, как его шеф сидит на краю постели в бело-голубой полосатой фланелевой пижаме. Этот типчик не из тех, кто посреди ночи расхаживает по своему огромному дому одетым.
— Что?
— Ты понимаешь, что в мои обязанности не входит исполнение решений, за которыми стоят коррумпированные мерзавцы.
— Я…
— Кроме того, тебе, так же как и мне, прекрасно известно, что эта высылка означает для Фрая неизбежную смерть.
Начальник, которого звали Йорансон, откашлялся.
— Его отправят в Москву. Там ему не грозит казнь.
— Не пытайся казаться глупее, чем ты есть.
Йорансон кашлянул снова, на этот раз громче, а голос стал резче.
— Ты можешь, скажем прямо, думать, как тебе угодно, Эверт. Когда находишься там, где ты сейчас. Дома. Но на службе ты подчиняешься приказам. Я прежде никогда тебе об этом не напоминал. И не стану впредь. Но если ты на этот раз не исполнишь мой прямой приказ, предупреждаю тебя, что в ближайшие дни тебе придется искать другую работу.
Гренс схватился за ручку балконной двери, открыл ее, высунулся наружу. Там было все так же холодно, но он словно не замечал мороза. Он сел на один из пластиковых стульев, стоящих там еще с осени. Сиденье обледенело, бетонный пол тоже. Его голые ноги почти закоченели, кожа словно липла к гладкой поверхности.
Небо было все в звездах.
Освещение в большом городе почти никогда не позволяет небу быть черным, но этой ночью оно было таким черным, как только возможно, и всякий яркий светлый предмет выделялся на нем. Это было красиво, и Гренс на пару минут залюбовался. Железная крыша, автомобили в отдалении, он подумал, что редко сидел вот так на балконе, и уж точно ни разу босиком зимней ночью.
Его нетрудно было разозлить. Злость вскипала в нем по нескольку раз на дню. Но на этот раз чувство иное, не обычная его ярость. Он был зол, напуган, разочарован, возмущен, сердит, он паниковал, чувствовал себя беспомощным — все сразу, вперемешку.
Гренс сидел на балконе, почти не шевелясь.
Наконец он понял, куда ему идти, по крайней мере сейчас.
Следующий час он проведет у телефона. Ему надо сделать несколько звонков. Набрав первый номер, он посмотрел на свои голые покрасневшие ноги и удивился тому, что странным образом не чувствует холода.
Был четверг, четыре часа вечера по американскому времени, когда Эдвард Финниган спустился в бар отеля в Западном Джорджтауне, где он поселился несколько часов назад. В принципе он останавливался здесь всякий раз, когда по служебным делам наведывался в город, и женщина с красивыми глазами и улыбкой Моны Лизы кивнула ему как знакомому, когда он спросил, свободен ли номер 504.
Норман Хилл уже сидел за столиком в дальнем углу, перед ним стоял бокал красного вина. Он был из тех, кто пил немного, зато дорогие вина, и знал все о годах их производства и процессе брожения, он говорил о винах с такой страстью, с какой другие о любовницах. Финниган обычно пробовал и вежливо расспрашивал, но ничего толком не понимал, для него алкоголь был лишь средством расслабиться, а какой сорт винограда этому способствует, совершенно не важно.
Хилл заказал еще один бокал вина из той же бутылки, которую сам выбрал. Финниган попробовал и прокомментировал, как положено. Потом он посмотрел на распечатку статьи для «Вашингтон пост», лежащую на столе, через несколько часов она пойдет в печать. Журналистское расследование — история о преступнике, приговоренном к смерти, но сбежавшем от исполнения приговора, и о требовании его выдать и вернуть в камеру. Финниган прочел, а потом внимательно выслушал рассказ Хилла о последних контактах с представителями шведского правительства и о постановлении местных властей, которое гарантировало, что Фрай уже на следующий день будет выдворен из страны.
— Из одной коммунистической страны в другую.
— А там?
— Терпение, Эдвард.
— Когда?
— В соответствии с меняющимся планом.
Эдвард Финниган поднялся, купил в баре сигару. Он пообещал Хиллу сперва допить вино, это был австралийский виноград, из какого-то виноградника возле Аделаиды, а как известно, настоящие ценители вина не мешают запахи и вкусы. Он закурил; когда опустеет бокал, может, он даже позвонит Алисе, он скучал по ней.
Хелена Шварц отреагировала именно так, как и опасался Гренс. Он разбудил ее и сынишку и услышал испуганный голос мальчика и сонный крик вдалеке. Он, конечно, предвидел, что разговор в четыре часа ночи получится именно таким, но рассудил, что другого выхода нет. Еще сидя на ледяном балконе, Гренс решил плюнуть на профессиональные правила, в том числе и на тайну следствия. Он сочувствовал жене Шварца: ее реакция на допросе — сперва злость и удивление, а потом понимание — вызвала его симпатию, поэтому он позвонил ей первой.
Хелена то плакала, то кричала на него, и он не останавливал ее. Ей тоже было ясно, что высылка на Восток — лишь политический маневр по пути на Запад. Она несколько раз прошептала «они не имеют права так поступать» и повторяла, что у них есть сын, что Джон доказал свою невиновность и что законы о выдаче исключают смертную казнь, а Гренс терпеливо слушал, пока она успокоится и замолчит.
Она попросила его подождать, ей надо сходить проверить сынишку и выпить воды, а потом они тихо говорили о чем-то, чего Гренс уже не мог вспомнить. И вдруг Хелена стала умолять его проводить Джона.
Поначалу Гренс не понял.
Проводить? Куда?
Хелена принялась объяснять, расплакалась и начала объяснять все снова.
Если теперь Джона выдворят из страны. Раз теперь комиссар уголовной полиции над этим не властен.
Она умоляет Эверта Гренса сопровождать ее мужа, и чтобы его коллеги тоже там присутствовали, тот молодой мужчина, такой приветливый, и та молодая женщина с чуть иностранной внешностью, которой Джон, кажется, доверяет.
Тогда, по крайней мере, его будут окружать знакомые лица.
Бар все еще был почти пуст — молодая парочка, сидевшая в обнимку через два столика от него, одинокий мужчина, читавший у окна газету и ждущий, когда ему принесут чизбургер и жареную картошку. Норман Хилл только что удалился — тощая фигура, упрятанная в серый плащ и шляпу, высота которой точно равнялась ширине. Эдвард Финниган заказал еще бутылку пива и чуть помедлил, держа мобильник в руке, а потом набрал номер.
Да, он ударил своего самого старого друга, а затем швырнул ему в голову письменный прибор. Они еще поговорят об этом, потом. А сейчас у него к Роберту совсем другое дело.
Роберт слушал, пока Финниган рассказывал о своих дневных встречах и заключительном вечернем разговоре с Хиллом. Ни один из них не упоминал о том, что губернатор еще рано утром при их встрече попросил своего ближайшего помощника дать процессу развиваться спокойно, обуздать свою ненависть и свой пыл и подождать, пока все прояснится.
Тревога, поначалу клокотавшая у Финнигана в груди так, что он не знал, как от нее спрятаться, постепенно улеглась, превратилось в ничто, а ничто не может страшить. Значит, ни криком, ни мордобоем он не уничтожил ту поддержку, которая скоро понадобится ему больше, чем когда-либо. Их дружба выдержала первое сведение счетов, которого они оба так давно опасались и старались избежать.
Роберт остался его другом, он выслушает его.
Уже через несколько часов Джон Фрай отправится в обратный путь.
У губернатора Огайо еще есть время связаться с судьей, который уже однажды приговорил убийцу Элизабет Финниган к смерти, и поторопить его назначить новую дату казни.
Свен Сундквист сдался, ночь была потеряна, бессмысленно вот так лежать без сна, до тех пор пока в груди не защемит от нетерпения. Он надел коричневые тапочки и свитер с длинными рукавами и высоким воротником и медленно прошелся по дому. Они жили здесь уже почти десять лет, и он не мог себе представить, что смогли бы жить и стареть где-то в другом месте.
Свен остановился на пороге комнаты Юнаса. Их малыш скоро вырастет. Ему и годика не было, когда они взяли его в поселке в двадцати милях к западу от Пномпеня, мальчик был удивительно красивым и спокойным, о таком можно только мечтать.
Теперь ему вот-вот исполнится восемь, он ходит во второй класс и учит английский и природоведение. Свен вспомнил недавний спор с Анитой о том, есть ли у детей выбор. То, что Юнас спит теперь, слегка посапывая, именно в этом доме, не было его выбором — однако Свен надеялся, что приемный сын никогда не упрекнет его за это. А если все же спросит, надо будет попытаться как-то объяснить.
Но вот если спросит сын Шварца? Что, если его отца отправят назад, туда, где ждет смертная казнь? Кого потом будет спрашивать мальчик, кому тогда придется отвечать?
Свен хотел было подойти и поцеловать Юнаса в лоб, но тут раздражающая электронная трель прорезала тишину. Мальчик беспокойно заворочался в постели, и Свен кинулся в спальню, где оставил мобильник, и вздохнул, увидев номер. Эверт. Еще одна ночка!
Гренс тут же позвонил по очереди Свену Сундквисту, Хермансон и Огестаму и обрисовал положение.
У него не было времени отвечать на их вопросы, каждый разговор всего пара минут — достаточно, чтобы и Свен, и Хермансон поняли, что им надо приехать в Крунуберг к шести утра и, если понадобится, быть готовыми к полету за рубеж и к тому, что они могут задержаться на работе дольше, чем предусмотрено служебным графиком.
Эверт Гренс стоял в кухне, смотрел в окно, до утра еще было очень далеко. Он понимал, что надо спешить. И что ему второй раз за час придется нарушить тайну следствия.
Винсент Карлсон ответил сразу.
Голос его звучал бодро, значит, он работает по ночам, Гренс на это и надеялся.
На то, чтобы понятно изложить всю историю, понадобилось десять минут. Винсент Карлсон сразу понял, с кем он разговаривает и что новость, которая только что покинула закрытый кабинет в обычное время столь неразговорчивого комиссара уголовной полиции, имеет первостепенную важность.
Оставалось еще немало времени до отправки первых утренних новостей.
До того, как вся распланированная сетка вещания изменится и все пункты заменит единственная новость, которая важнее всего прочего — всех сегодняшних передач, да и всех других на неделю вперед.
Карлсон посмотрел на часы: без двух четыре — и вызвал всех, дежуривших ночью в редакции, на большое совещание.
Было еще темно, когда полицейский микроавтобус въехал в ворота главного терминала аэропорта Бромма. Стояла ясная морозная погода, свет фар отражался в пятнах льда, а газовые выхлопы ехавшего впереди автомобиля повисали облаком в воздухе, как часто бывает в сильный мороз.
Два часа назад Эверт Гренс на такси уехал из дома на Свеавэген и направился в Крунуберг. Хелена Шварц успела за это время позвонить ему дважды с перерывом в десять минут, как и при первом разговоре, она умоляла, чтобы Гренс и его коллеги-полицейские были рядом с ее мужем, если решение о высылке из страны не отменят.
И вот Гренс сидит на заднем сиденье микроавтобуса рядом с Хермансон, перед ними Свен с наручником на правом запястье, другой браслет защелкнут на левой руке Джона Шварца. За рулем автобуса — молодой рослый полицейский-ассистент, имени которого Гренс не знал, да и не хотел.
Поганые это были часы.
Он поднял на ноги всех, кто хоть как-то мог помочь в этом деле, кричал и посылал некоторых к черту, и в глубине души был готов к тому, что Джона Шварца все же вышлют, не важно, при его содействии или без, тут оказалась замешана политика, и власти предержащие повели себя значительно расторопнее, чем он предполагал.
Гренс ненавидел любого, кто назывался журналистом, и никогда не скрывал этого, но с яростью в груди он впервые за свою полицейскую карьеру сам пошел на контакт с одним из них. Он встретил Винсента Карлсона два года назад во время следствия по делу убийцы-педофила. Карлсон оказался знаком с отцом, который тогда застрелил убийцу своей дочери, и, в отличие от остальных тележурналистов, показался Эверту почти что вменяемым и осмотрительным. За последние часы они успели переговорить три раза, Карлсон находился теперь в отеле «Континенталь» в комнате Рубена Фрая, одновременно его коллеги громко скандировали перед Русенбадом и министерством иностранных дел, требуя ответа на свои вопросы. Гренс не верил, что это даст хоть какие-то результаты: наверняка уже поздно, но СМИ, по крайней мере, осветят все это дерьмо как следует и заставят бюрократов хоть немного зажмуриться.
Ночью он позвонил еще и Кристине Бьёрнсон, официально назначенному адвокату, которую Джон отказался приглашать на допрос. Она не спала, и у Гренса даже мелькнуло в мозгу: почему? — прежде чем он кратко проинформировал ее насчет решения о высылке, а затем попросил обжаловать его. Кристина Бьёрнсон сделала глубокий вдох и собралась было ответить, но он продолжил и попросил ее разузнать, какие есть возможности предоставления политического убежища. Когда Гренс наконец умолк, адвокат, спросив усталым голосом, может ли она теперь говорить, объяснила, что Джон не позволил ей сформулировать подобные предложения, что он, как ей показалось, сдался, потерял надежду и желание бороться, да и времени совсем не осталось, самолет с Джоном на борту успеет приземлиться в Москве прежде, чем миграционная служба включит свой коммутатор, последние слова она произнесла почти шепотом. Но Гренс то ли не слушал, то ли отказывался понимать, он продолжал то просить, то уговаривать, пока не понял, что она права, что этими возможностями уже никогда не воспользоваться.
Он повернулся и посмотрел на Джона Шварца.
Тот словно сделался еще меньше.
Сжавшийся, с опущенной головой, словно болтающейся на шее, бледное лицо стало совсем серым, пустой взгляд; Джон как бы отгородился от всего, был где-то в другом месте. Он не промолвил ни слова, ничего не отразилось на его лице, когда они открыли камеру и попросили его надеть свою одежду и пройти с ними. Свен несколько раз пытался заговорить с ним — о том о сём, задавал вопросы, пытался добиться хоть какого-то отклика, но в ответ получал лишь молчание. Шварц на контакт не шел.
Они миновали длинный ряд такси, выстроившийся после того, как пассажиры утренних рейсов отправились на раннюю регистрацию. Усталые путешественники, выйдя из машин, выставили свои чемоданы прямо на проезжую часть перед главным входом, водитель полицейского микроавтобуса им сердито посигналил, и те, видя раскраску его машины, поспешно переместились с вещами на тротуар.
Микроавтобус проехал еще пару сотен метров вдоль терминала и остановился у решетчатых ворот в ограде в ожидании, пока мужчина в комбинезоне наземной службы их откроет. Наконец тот обернулся и, кивнув водителю, заглянул внутрь микроавтобуса, безуспешно пытаясь рассмотреть человека, которому был выделен такой спецтранспорт.
Ветер, казалось, совсем стих. Но на открытом пространстве все же дуло — несильно, но при почти минус двадцати не так много и требовалось для того, чтобы за короткую прогулку от микроавтобуса до самолета обжечь морозом незащищенные лица.
Эверт Гренс рассмотрел правительственный самолет, прежде чем направиться к нему.
Модель называлась «Гольфстрим», он был белоснежным и намного меньше, чем Гренс себе представлял. Его купили пять лет назад, как раз перед началом шведского председательства в ЕС, для быстрых перелетов ответственных лиц из одной европейской столицы в другую, формально самолет принадлежал военно-воздушным силам и вызвал немало воя, когда общественности стало известно, что за него было заплачено двести миллионов крон. Гренс знал, что теперь им регулярно пользуются правительство и королевская семья, и не сомневался, что теперь его впервые заправляют ради того, чтобы депортировать из страны человека, подозреваемого в тяжком преступлении.
Несколько работников аэропорта суетились на заасфальтированной площадке и дальше у взлетно-посадочной полосы, другие продолжали загружать чемоданы в багажное отделение самолета Мальмё-Авиашун, вылетавшего ранним рейсом на юг, и больше никого, никаких посторонних глаз. Но Свен Сундквист все же снял свою толстую зимнюю куртку и закрыл ею наручники, соединявшие его и Шварца: чем меньше привлекаешь внимания, тем лучше.
Внутри самолет оказался на удивление просторным. Пятнадцать пассажирских кресел, обтянутых мягкой белой кожей. Все расселись так же, как перед этим сидели в автобусе. Свен рядом со Шварцем, Эверт и Хермансон — сзади для присмотра. Четыре человека сидели рядом, в ожидании полета, который будет не очень долгим. Топливный бак самолета был достаточно вместителен, хватило бы и на перелет через Атлантику, а путь до Москвы не требовал промежуточной посадки.
Когда пилот завел моторы, Гренс наклонился вперед между сиденьями и попытался посмотреть на Шварца, обратился к нему, но не получил ответа. Приговоренный к смерти по-прежнему был отрешен и замкнут в себе, его поза явно говорила: этот человек отправляется в дальний путь.
После того как шведское телевидение в шесть утра передало десятиминутный сюжет о новостях минувшей ночи и раннего утра, Джон Мейер Фрай и его история приковали всеобщее внимание на целую неделю. Каждый выпуск новостей на шведском телевидении и радиоканалах, каждая новостная колонка в шведских газетах сообщали сведения о приговоренном к смерти американце, который совершил побег, а несколько лет спустя попал в тюрьму за нанесение тяжких телесных повреждений и теперь, с согласия шведского правительства, выдворялся из страны туда, где его ждет смертная казнь.
Несколько коротких интервью с комиссаром уголовной полиции открыли широкой публике те обстоятельства, которые немногочисленная группа лиц, принимавших решение, надеялась скрыть.
Винсенту Карлсону скоро исполнялось пятьдесят, но все, кто с ним встречался, не давали ему, несмотря на седину в темных волосах, больше тридцати пяти: в теле зрелого мужчины обитала душа мальчишки, устремленного в будущее. Когда Эверт Гренс позвонил ему среди ночи, во время подготовки к первому утреннему выпуску новостей, журналист сразу понял, что разговор будет важный. Обычно комиссар уголовной полиции Гренс лишь огрызался на журналистов и прятался от них до конца следствия, а потом позволял специально натасканному человеку из пресс-службы коротко ответить на вопросы. И то, что теперь сам он взял и позвонил и на условиях анонимности сообщил информацию, казалось столь же невероятным, как и те факты, о которых он рассказал.
Пресс-конференция в Русенбаде была назначена на половину восьмого.
Уже заранее стало ясно, что давление прессы с требованием немедленного ответа будет столь мощным, а количество журналистов, столпившихся с утра пораньше у входа в министерство иностранных дел, столь большим, что пресс-конференция станет единственно возможным решением.
Большой зал для пресс-конференций в правительственном здании был уже полон. Семнадцать рядов стульев, обтянутых синей материей, были заполнены журналистами — впереди фотокорреспонденты и операторы настраивали объективы над лесом микрофонов, в конце зала — звукооператоры судорожно проверяли записывающую аппаратуру, — звук, прорываясь сквозь гул голосов ста пятидесяти человек, отражался от холодных стен и замирал где-то у окна под потолком на высоте двенадцати метров.
Винсент Карлсон давно не вел репортажи с места событий, уже пару лет он работал редактором утренних новостей, что означало более удобный рабочий график и более высокий оклад, но также в некотором смысле и большую изоляцию от жизни за стенами просторного помещения новостной редакции, увешанного мониторами.
Теперь на несколько дней ему предстояло вернуться в тот прежний мир, к лихорадке и толчее, которые он так любил.
Карлсон сделал еще шаг вперед, прислонился к стене и остался стоять в проходе, в то время как двое мужчин одного возраста и в одинаковых костюмах усаживались на зеленом деревянном подиуме наискосок от него.
Один был министром иностранных дел, другой был похож на государственного секретаря по международным делам Торулфа Винге.
В Москве занимался погожий день. Было холодно и ясно, легко дышалось. Вот-вот взойдет солнце, и заснеженное Подмосковье засверкает в его лучах.
Примерно в километре к северу от Шереметьева, в той стороне, где проходила взлетная полоса, находился вспомогательный терминал — новый, недавно построенный, отделенный от старого, давно введенного в эксплуатацию, где каждую минуту взлетали и приземлялись самолеты, отправлявшиеся по всему миру и прибывавшие из разных стран.
Два утренних рейса, обычно следовавшие отсюда рано утром, перевели на другой терминал. Широкая заасфальтированная полоса оставалась пустой, ожидая, когда на нее вступит небольшой вооруженный отряд русских пограничников.
В большом пресс-зале правительственного здания было невыносимо жарко.
— Почему выдворяют из страны человека, задержанного за нанесение телесных повреждений?
Слишком много людей в замкнутом пространстве, слишком сильные юпитеры, необходимые для ведения прямой трансляции, слишком тесные брюки и слишком толстые свитера, которые только недавно защищали от зимней стужи.
— Почему решение миграционной службы было засекречено?
Еще до вступительной речи министра иностранных дел на щеках и лбах проступили капли пота, кожа зудела от жары, злости, ожидания.
— Как удалось правительству всего за двое суток добиться решения о высылке?
Винсент Карлсон стоял в первых рядах, рядом с ним телеоператор, с камерой, обращенной объективом к подиуму, где сидели два высших чиновника МИДа. Тележурналист начал задавать вопросы, едва затихли вежливые приветственные фразы, и всякий раз министр иностранных дел, отвечая, ссылался на интересы проводимого расследования, государственной безопасности и собственные обязательства не комментировать те или иные аспекты.
Винсент нетерпеливо выслушивал пустые отговорки и осматривал зал.
Его коллеги сидели молча.
Значит, пока это только его история, ему придется и дальше продолжать задавать вопросы самому.
Он улыбнулся про себя: пресс-конференции по поводу новостей с сильным душком иной раз превращаются в детский сад. Он такое уже много раз наблюдал: сперва саванна, где самцы бьются за охотничью территорию и право есть вдоволь, а в следующий момент уже детская песочница: я первый, а ты отвали, я первый.
Хотелось бы избежать такого на этот раз.
— Я буду задавать вопросы, пока не услышу чего-либо мало-мальски похожего на ответ.
Винсент Карлсон сделал шаг вперед, оператор следом, они стояли так близко, что лицо человека занимало весь кадр.
— Господин государственный секретарь по международным делам Винге, можете вы объяснить нам и зрителям, которые ждут вразумительного ответа, как удалось правительству всего за двое суток добиться решения о выдворении из страны? Ведь всем нам известно, что обычно рассмотрение таких вопросов занимает несколько месяцев.
Два человека на подиуме не спали всю ночь. Глаза усталые, кожа посеревшая. Сто двадцать журналистов только и ждут, чтобы прицепиться к любому слову, малейшему признаку сомнения.
Торулф Винге метнул быстрый взгляд в сторону журналиста, задавшего вопрос, и его оператора.
— Джон Мейер Фрай шесть лет находился в Швеции незаконно, без вида на жительство. Так что «решение о высылке из страны», о котором вы спрашиваете, заняло отнюдь не «двое суток», а шесть лет и двое суток.
Госсекретарь по международным делам прошел специальные курсы — как давать интервью. Он заранее принимал решение, что следует сказать, и в дальнейшем говорил только это. Он не сомневался, не отводил взгляд. Он знал, что малейший жест во много раз увеличивается линзами камер, а любое произнесенное слово звучит сильнее, пройдя через микрофон.
Он был стреляный воробей, Винсент видел это.
— Господин государственный секретарь по международным делам Винге, существует давняя шведская традиция прогибаться под крупные державы. Начиная с нацистских транспортов, проходивших через территориальные воды нашей нейтральной страны, и вплоть до нынешнего дня, когда шведы незаконно удерживаются в тюрьме на Кубе, а мы делаем вид, что не замечаем этого. Так вот… Создается впечатление, что мы продолжаем эту традицию. Продолжаем прогибаться, я хочу сказать.
— Это вопрос?
— А у вас есть ответ?
— Выдворение нелегального иммигранта, совершившего тяжкое преступление в Швеции, едва ли можно расценить как желание прогнуться.
Винсент теперь стоял совсем близко, он наклонился к подиуму, рука с микрофоном почти у самого рта Винге, он одернул пиджак, чертова жара, пот так и льет по спине.
— Вы высылаете приговоренного к смерти, которому грозит казнь. Разве это не противоречит самой идее договора о выдаче преступников, заключенного между ЕС и США?
Взгляд по-прежнему тверд.
— Мне кажется, вы неверно поняли. Джона Мейера Фрая выдворяют не в США. Его высылают в ту страну, откуда он прибыл в Швецию. В Россию.
Через два часа двенадцать минут после вылета из аэропорта Бромма в Стокгольме шведский правительственный самолет приземлился в Шереметьеве недалеко от Москвы. И проехал по полосе на несколько сот метров в сторону, к небольшому и в этот утренний час закрытому терминалу.
За время полета Джон Шварц не произнес ни слова.
Сначала он сидел нагнувшись вперед, подпирая голову свободной рукой. Где-то над Финляндией он захотел было встать, Свен Сундквист попытался его удержать, но покосился на Гренса, и тот кивнул. Они стояли не шевелясь, ощущая, как самолет слегка покачивается, а когда Шварц чуть погодя стал беспокойно ходить, Свен следовал за ним до открытой кабины и назад, пока, наконец, они не уселись на пустые кресла во втором отсеке самолета. В это самое время Шварц запел. Невнятно, тихим голосом, английские слова были едва различимы. Один и тот же монотонный куплет, без остановки — всю вторую половину полета.
Джон, похоже, немного успокоился, взгляд его стал вновь осмысленным, будто он решил вернуться в этот мир.
А Эверту Гренсу расслабиться удавалось с трудом. Его ждало поражение, и это бесило его. В жизни много такого, чего предугадать невозможно. Как, черт побери, подготовиться к тому, что кажется невероятным? Что человек, много лет назад приговоренный к смерти, окажется фигурантом его расследования, по его приказу будет задержан, а несколько дней спустя под его же, Гренса, надзором отправлен на смерть. Ночью на балконе и потом в Крунуберге с телефонной трубкой в руке Гренс проклинал все и вся, а вот теперь он был опустошен, устал и хотел лишь тихо склонить голову на плечо Анни. Оказаться рядом с ней в ее палате, провести рукой по ее щеке, а потом просто сидеть там и пытаться понять, что она рассматривает за окном, чему махнула тогда рукой — а она махнула, это он точно знал.
Когда самолет остановился и пилоты выключили моторы, воцарилась тишина. Все оставались сидеть на своих местах, пока подавали трап. Разница во времени два часа, снаружи светило очень яркое солнце, здесь день уже близился к полудню.
Когда Винсент Карлсон вдруг перестал задавать вопросы, а вместо этого попросил Торулфа Винге дать слово маленькому полноватому мужчине, стоявшему рядом с ним, никто не отреагировал. Поскольку никто не знал, кто это. Мужчина взял микрофон Винсента и громко заговорил по-английски с явным американским акцентом.
— Меня зовут Рубен Фрай. У меня есть сын. Почему вы хотите убить его?
После разговора с Эвертом Гренсом Винсент отправился в отель «Континенталь», разбудил Фрая, сообщил ему о принятом ночью решении и о высылке, намеченной на утро. Потом попросил его одеться и отправиться вместе с ним на утреннюю пресс-конференцию; Фрай прошел туда по удостоверению и аккредитации репортера одного с ним возраста.
Голос у Фрая был низкий и сильный, так что всем было хорошо слышно.
— Ответьте мне! Я хочу знать, почему вы решили убить моего сына!
То, что теперь произошло, выходило за рамки закона саванны. Но Винге понял, что при работающих камерах, ведущих прямую трансляцию, он наверняка проиграет, если начнет объяснять находящемуся на грани отчаяния отцу, что тот не имеет права задавать здесь вопросы о своем приговоренном к смерти сыне. Сделай он так или реши он в сердцах покинуть зал, его поражение будут вновь и вновь показывать в новостях. Поэтому Винге спокойно смотрел на мужчину почти одних с ним лет, на раскрасневшееся от волнения и отчаяния лицо.
— Мистер Фрай, при всем моем уважении, ваш сын — находящийся в бегах преступник, осужденный в США за убийство. Это не мы убиваем. Это ваша страна применяет смертную казнь.
Маленький человек обернулся к Винсенту, словно прося поддержать, помочь достучаться до чиновника, стоящего перед ним. Он чувствовал страх, переходящий в ярость, и такую беспомощность, что хотелось ударить этого Винге.
— В США его казнят. Вы знаете это!
— Мистер Фрай, Россия была транзитным государством, откуда ваш сын…
— Будь ты проклят, убийца!
— …нелегально перебрался сюда. Его высылает туда миграционная служба. А вовсе не шведское правительство.
Голос Рубена Фрая сорвался.
Он схватился за грудь, словно от боли в сердце, и заплакал, кривя лицо и пробираясь к выходу.
Русский офицер, согласно полученной информации, имел чин полковника, Эверт Гренс присмотрелся к погонам — все верно.
Полковник ждал на заасфальтированной площадке, пока они сходили по трапу самолета, Гренс вдруг подумал, что стоящий в нескольких метрах перед ним человек скорее напоминает карикатурного российского военного, как их изображают в фильмах. Высокий, с преувеличенной выправкой, коротко стриженный, лицо словно забыло, что такое смех или даже улыбка, глубокие складки на бледных щеках, мощный, торчащий вперед подбородок. Яркое солнце светило ему в спину, мешая рассмотреть остальных шестерых или семерых вооруженных мужчин, стоявших за ним. Но все они были в форме.
И с чем-то вроде автоматов Калашникова наперевес.
Гренс поймал себя на том, что на мгновение чуть не улыбнулся столь явным киношным шаблонам: именно так русских показывают по всему миру, даже марка оружия совпадает.
Но он не улыбнулся.
Наверное, картина была красивая: белый снег и зимнее солнце над аэродромом Шереметьево, где он прежде никогда не бывал. Но если и так, Гренс этого не замечал.
Он поздоровался, русский полковник пожал ему руку, и они подождали в молчании, и тут Гренс, к собственному удивлению, вдруг показал сначала на себя, а потом на Джона и заявил, что он от имени Джона Мейера Фрая просит для него политического убежища в России. Они уставились друг на друга, а время шло, чужаки, между которыми пропасть, а всего в нескольких сотнях метров продолжалась обычная жизнь. Офицер ответил, что не понимает школьного английского Гренса, и тогда Хермансон коротко пересказала его просьбу. Полковник ответил, что это невозможно, шведские полицейские должны понимать: невозможно предоставить политическое убежище тому, кто мертв.
Ветер крепчал, в открытом поле он пробирал до костей; Гренс смотрел на вьющуюся по бетону снежную поземку и следил за танцем снежинок.
Он все время держал в руках пластиковую папку с документами, они почти ничего не весили и пытались улететь с каждым порывом ветра, бумаги едва не выпорхнули, когда он неохотно протянул их. Полковник просмотрел каждую страницу, достал ручку и подписал каждый лист прямо на ветру, держа бумаги на весу.
Гренс покосился на Хермансон, которая ждала слева от него. Ее лицо ничего не выражало. За ней — Свен, чуть нахмуренный, как всегда при волнении, но не более того, — казалось, он излучает покой, и только тот, кто успел хорошо его узнать за много лет, мог заметить, что на самом деле это не так. Другое дело Шварц. Он почти повис на наручниках, другой браслет которых был защелкнут на запястье Свена. И все тот же звук, вроде бы песенка, монотонная, все те же английские слова, которые он бормотал еле слышно всю дорогу.
Рубен Фрай выбежал из зала в здании правительственной канцелярии, промчался по короткой лестнице белого мрамора и вышел на улицу через большую стеклянную входную дверь. Он был без пальто и не знал, куда ему идти, лишь бы подальше от этой пресс-конференции, где он не мог дышать.
Он плакал, и две встретившиеся ему женщины изумленно покосились на него, а когда он прошел мимо, обернулись и смотрели ему вслед, пока он не скрылся вдали на Васагатан.
Избыточный вес, как обычно, давил на колени и бедра, и Рубен Фрай вскоре остановился, прислонился к стене дома: от боли он не мог идти дальше.
Фрай не обращал внимания на прохожих, пристально поглядывавших на мужчину, вспотевшего, несмотря на мороз. Он подождал, пока сердце перестало колотиться, и когда понял, что может говорить нормально, то достал телефон из внутреннего кармана пиджака и набрал номер пенитенциарного учреждения в Маркусвилле.
Потом он поступил так, как они договаривались: услышав голос Вернона Эриксена, коротко попросил начальника охраны перезвонить с другого телефона. Эриксен заранее предупредил его, что придется ждать минут пятнадцать. Они оба знали, что он ненадолго выскочит с работы и позвонит из ресторана «Софиос», там возле туалетов был телефон-автомат, которым они обычно пользовались.
После того как Свен Сундквист расстегнул наручники и состоялась передача Шварца полковнику, подписавшему документы из пластиковой папки, американского гражданина окружила группа вооруженных военных.
Затем незамедлительно последовало дальнейшее перемещение. Шесть военных в форме зашагали прочь, впереди и сзади человека, которого должны были препроводить на расстояние в триста метров, к внешней части недавно построенного терминала.
Яркий свет позволял разглядеть лишь контуры ожидавшего их самолета.
На крыльях, казалось, был нарисован американский флаг.
Русский офицер остался стоять с тремя шведскими полицейскими, он почувствовал, как Эверт Гренс оценивающе разглядывает его. Лицо его было все таким же непроницаемым, спина все такой же прямой, он размахивал руками, когда во второй раз попытался заговорить по-английски, медленно и с сильным акцентом:
— Вы смотрите на меня. Мы делаем так же, как и вы.
Гренс хмыкнул, его английский был таким же корявым.
— О чем вы?
— О том.
Офицер указал на Шварца и военных, его окружавших, и на самолет, к которому они приближались. Через пару минут Шварц будет доставлен на борт.
— Вы избавились от проблемы у себя в Швеции. А мы избавляемся от той же проблемы в России.
Вернон Эриксен сел в большое коричневое кожаное кресло в гардеробе ресторана «Софиос» и прижал к уху трубку телефона-автомата. Он услышал, каким голосом говорил Рубен Фрай, и догадывался, что это означает, но все же надеялся, как продолжают надеяться, пока не узнают наверняка.
Теперь он знал. Он добрался до телефона, который, как они считали, не прослушивался, и перезвонил. Рубену понадобилось почти десять минут, чтобы объяснить, что произошло. Всего пара дней, и шведское правительство сдалось. Крошечное государство наделало в штаны, стоило большим мальчишкам только кашлянуть. Он словно опять увидел Джона перед собой. Прошло шесть лет. Джон тогда надеялся, что прошлое останется здесь, на другом краю Атлантики.
Рубен говорил с трудом, голос его несколько раз срывался. У Вернона не было детей, но ему казалось, что за последние годы он научился понимать чувства Рубена: каково отцу, все время рискующему потерять сына.
Он повесил трубку и оглядел ночной ресторан.
Несколько одиноких посетителей сидели за столиками, перед кем-то был бутерброд и тепловатый виски, кто-то держал одной рукой пиво, а другой вечернюю газету, а Майлз Дэвис играл тем временем что-то медленное в динамиках над барной стойкой.
Вернон Эриксен понимал, что все кончено.
Все давно уже кончено.
Он не хотел жить в обществе, убивающем своих собственных граждан. На этот раз он осуществит свой план. Он вынашивал его с самого начала, но потом, когда все завертелось, у него не хватило мужества осуществить его. Теперь все уже не важно. Джон ведь снова на пути к смерти. Терять больше нечего.
Вернон слушал одинокого трубача и смотрел в темноту.
На этот раз.
На этот раз у него должно хватить решимости довести все до конца.
Эверт Гренс, Свен Сундквист и Хермансон успели подняться на борт самолета, откуда увидели в овальные иллюминаторы унизительнейшую сцену.
На пару минут яркое солнце закрыла небольшая туча, так что без труда можно было разглядеть, что происходит совсем рядом.
Шесть вооруженных солдат оставили Джона Шварца у американского самолета. Новым охранникам. В темных костюмах, четверым, а может быть, пятерым.
Потребовалось совсем немного времени, чтобы разрезать на нем одежду. Стояла зима, был мороз, бледное худое тело дрожало. Джона осмотрели и заставили нагнуться, чтобы ввести в задний проход успокоительное.
Памперс, который на него надели, был обычный, белый, а оранжевый комбинезон украшали крупные буквы — «DR» на спине и по бокам. Никаких ботинок, босиком по асфальту.
Наручники на запястьях и на щиколотках.
Шаги Джона стали совсем короткими, пока его вели в самолет.
Когда Рубен Фрай остановился у регистратуры отеля «Континенталь», чтобы взять ключ от номера, из глубины комнаты ему махнул рукой пожилой мужчина в темно-синей форме. Фрай взял свой ключ у молодой женщины, которая приветливо улыбнулась ему из-за стойки, а потом остановился и подождал окликнувшего его мужчину.
— Мистер Фрай?
— Да?
Мужчина улыбался так же приветливо и так же протокольно, как и дежурная, которая только что подала ему ключ.
— Звонила женщина, она искала вас. Она очень хотела поговорить с вами, не успокоилась, пока я не пообещал лично проследить, чтобы вам передали это сообщение. Я выполнил обещание. Вот. Она оставила свой номер.
— Женщина?
Рубен Фрай поблагодарил и попросил разрешения воспользоваться телефоном в регистратуре, он не хотел пользоваться собственным мобильником, чтобы не оставлять следов, потому что не знал, кто ему ответит.
У нее оказался высокий голос.
— Рубен Фрай?
Она выговорила его имя на прекрасном английском. Она нервничала, он почувствовал это.
— С кем я разговариваю?
— Меня зовут Хелена Шварц.
У него закололо в животе, под самыми ребрами. Словно кто-то изо всех сил ударил его туда, где он был менее всего защищен.
— Алло?
Было трудно говорить.
— Шварц?
— Я взяла эту фамилию, когда вышла замуж за Джона. Наш сын, Оскар, тоже носит ее.
Рубен Фрай опустился на стул перед длинной стойкой регистратуры.
— Я должен с вами встретиться.
— Я не знала о вашем существовании. Что у меня есть свекор. Что у Оскара есть дедушка.
— Где вы сейчас?
Дыхание понемногу возвращалось, и он почти успел прийти в себя прежде, чем она ответила.
— Если вы повернетесь. Столик у окна, чуть в глубине большого зала.
Они обнялись и расплакались. Два человека, которые прежде никогда не видели друг друга. Фрай поцеловал Хелену в лоб, а она погладила его по щеке и улыбнулась. Когда он наконец отпустил ее, она отвела его в сторонку, чтобы они могли рассмотреть друг друга.
— Там. — Она указала за его плечо. — Видите его?
В другом конце холла было устроено что-то вроде детского уголка. Ярко раскрашенные картонные фигурки в индейском вигваме, рядом две полки с книгами, бумага, карандаши и большой разноцветный конструктор «Лего». За одним из столиков сидел мальчик и сосредоточенно рисовал что-то на зеленой бумаге. Рубен затруднялся сказать, сколько ему было лет, он так давно не имел дела с маленькими детьми, — должно быть, лет пять-шесть.
— Пять. Через год после того, как Джон приехал сюда. Наверное, я забеременела сразу, как мы встретились.
Она взяла Рубена за руку и медленно повела его к мальчику. Они остановились за его спиной, не шевелясь, а мальчик по имени Оскар ничего не заметил, для него существовал лишь большой дом, который он рисовал красным мелком.
Ноги у Рубена были толстые, короткие и обычно такие устойчивые. Но теперь они дрожали, и он ничего не мог с этим поделать.
— Оскар.
Хелена Шварц присела на корточки перед сынишкой, обняла его одной рукой за плечи.
— Я хочу познакомить тебя с одним человеком.
Дом был еще не закончен. Надо было пририсовать к трубе дым, а на окнах — цветы в горшках и еще солнце, которое должно было наполовину выглядывать из правого верхнего угла.
— Nice house.[17]
Рубен сглотнул, он чувствовал себя глупо, потому что сказал это по-английски, ведь он ни слова не знал по-шведски.
Дом был готов, и мальчик повернулся к мужчине, который только что заговорил с ним.
— Спасибо.
Оскар рассеянно улыбнулся и отвернулся снова. Рубен догадался, что он сказал ему что-то вроде thank you.[18] Он посмотрел на Хелену, она рассмеялась, легко и неожиданно громким смехом, странно контрастирующим со всей ситуацией.
— Он у нас двуязычный. Я всегда говорила с ним по-шведски, а Джон — по-английски. Нам казалось, так лучше, чтобы у него естественным образом было два родных языка. Так что вы можете разговаривать друг с другом.
Рубен Фрай присел за длинный детский столик перед пестрым индейским вигвамом и просидел так два часа. Прожить шесть лет за оставшееся утро было непросто и порой столь же мучительно, сколь легко и приятно оказалось в один миг принять друг друга. Фрай избегал вопросов мальчика, которые тот задавал время от времени: знает ли он, где его папа, когда папа вернется, почему его нет.
Они пообедали вместе в ресторане отеля, а потом поднялись по лестнице в его номер. Оскар лег на кровать и стал смотреть мультик по какому-то детскому каналу, рисованные персонажи все были на одно лицо, а Рубен и Хелена сели в кресла в глубине комнаты и тихо разговаривали.
Рубен Фрай рассказал о сыне, который вырос в Маркусвилле один с отцом, и как с ним в юности не было сладу, об агрессивности, которая бралась неизвестно откуда, и о том, что сын по решению суда дважды на непродолжительный срок попадал в исправительную школу за драки. Все это было непросто, и Джон порой бывал не слишком симпатичным.
Рубен крепко держал свою невестку за руки.
Этот багаж Джона — уголовное прошлое — обернулся против него, когда дочку Финниганов нашли убитой в спальне родителей.
Он не убийца.
Рубен на миг забыл об Оскаре, сидевшем перед телевизором, и повысил голос.
Он никакой не убийца.
Джон просто был молодым балбесом, и у него без сомнения был роман с Элизабет Финниган, и в тот день они занимались сексом, вот его следы и обнаружили по всему дому, но это не делает его убийцей.
Рубен Фрай признался жене своего сына, что он сторонник смертной казни, что он голосовал за нее на всех выборах, с тех пор как стал совершеннолетним, и будь Джон виновен на самом деле, то заслуживал бы смерти. Но Рубен был уверен, и юристы, которых он после попросил изучить материалы дела, все подтверждали, что он прав: в деле — куча пробелов, есть только длинная цепочка косвенных улик, но ничего больше.
Рубен рассказал ей о побеге.
Хелена Шварц слушала и видела, что отрывочные воспоминания Джона совпадают с тем, что она только что узнала.
Значит, на допросе он рассказывал правду.
Он тогда тоже сказал, что был невиновен.
Хелена крепко сжала руки полного мужчины, посмотрела на своего сына, который почти заснул на неразобранной кровати под знакомые звуки из телевизора, она не решалась подумать о том, где сейчас ее муж.
Ничего более возмутительного, чем это намеренное унижение Джона Шварца, Эверт Гренс в жизни не видел. За тридцать четыре года работы в полиции ему приходилось расследовать самые невероятные преступления, порой трудно было поверить, что их мог совершить человек, он встречал людей настолько порочных, что их трудно было и людьми-то назвать. Всего пару лет назад, когда он, увидев на вскрытии половые органы пятилетней девочки, развороченные металлическим предметом, подумал, что человека невозможно изнасиловать с большей жестокостью.
Но это было не менее жестоко.
Дело не в физической боли, не в физических последствиях того, чему они стали свидетелями: Шварц выстоял голым на пятнадцатиградусном морозе и ветру и смог вынести то, что ему засовывают свечи в задний проход, а потом ведут босого по асфальту.
Но сразу стало ясно, кто на самом деле был насильником.
Человек, совавший острые металлические предметы в лоно маленькой девочки, был больным безумцем, которого следовало держать за решеткой, Гренс был в этом уверен, — так же как и всякого насильника. В том мире, в котором пытался жить Эверт Гренс, каждый человек, сознательно совершивший насилие, должен понести наказание. Это простое правило, а когда случалось такое, чему трудно найти объяснение, все же можно было предположить, что это дело рук больных людей из числа тех, кого ему не раз приходилось задерживать.
Но вот такое…
Это явно были здоровые люди, на службе у власти, которая им платит и дает приказ.
Унижать.
Как можно сильнее.
Когда мы снова заполучим его, следует раздеть его прямо на улице, пусть его голый член рассматривают все, кому не лень, заставьте его наклониться вперед, и мы засунем ректальную свечку ему в зад, а потом напяльте на него памперс, пусть знает, что мы на него смотрим, пусть поймет, что государство, если захочет, может изнасиловать кого угодно.
Эверт Гренс смотрел в иллюминатор, на облака, такие белые и легкие, когда сквозь них пролетаешь.
Он ни разу не встречал более безликого преступника. Власть. Государство. На этот раз объяснение о психе-одиночке не годится; государство — есть соглашение избирателей, народа.
На обратном пути никто из них не проронил ни слова.
Они слушали музыку через маленькие наушники и листали утренние газеты, лежавшие на столике с момента отлета из Швеции. Гренс, Сундквист, Хермансон старались даже не смотреть друг на друга, боясь, что кому-то захочется поговорить.
Они попрощались в аэропорту Бромма. Эверт Гренс попросил Свена и Хермансон ехать прямо домой, взять отгул на оставшийся день, а потом за выходные попытаться все забыть, провести их с людьми, которые им дороги и близки. Свен проворчал, что как же, возьмешь тут отгул с таким начальником, как Гренс, и они даже сумели немного посмеяться этой шутке, прежде чем он забрался в такси: весь путь от аэродрома до дома в Густавсберге оплачен стокгольмской полицией.
Он давно уже не видел свой дом днем в будни.
Свен позвонил и попросил Аниту вернуться домой немного раньше, а Юнаса остаться дома, а не бросать, как обычно, ранец в прихожей и, схватив коньки, мчаться на каток. Пусть в эту пятницу они хоть чуть-чуть побудут семьей. Вместе. Единственные близкие ему люди, а больше ему никого и не надо.
Но все вышло не больно удачно.
Свен обнял их, еще не успев снять пальто, они сидели за столом в кухне и пили апельсиновый лимонад с булочками с корицей. Они посмотрели последние фотографии, которые Юнас принес из школы, и громко засмеялись, когда Свен достал свои школьные фотографии и они их сравнили. Юнас упал на пол, давясь от смеха, когда понял, что коротышка с длинными светлыми волосами с левого края снимка — это его отец, в том же возрасте, что и он теперь.
Но это не помогло.
Свен чувствовал, как оно подступало с самого утра. Когда они вдоволь насмеялись над мальчишкой, не желавшим стричься, он больше не мог сдерживаться. И расплакался. Слезы текли по щекам, и он не хотел их скрывать.
— Ты что, папа?
Анита смотрела на него. И Юнас тоже.
— Не знаю.
— Что случилось?
— Не могу объяснить.
— Что случилось, папа?
Он посмотрел на Аниту. Как объяснить ребенку то, что и взрослому-то не понять? Она пожала плечами. Она не знала. Но не останавливала его.
— Это из-за одного мальчика. Поэтому я так расстроился. Такое иногда случается, и это ужасно, особенно если у тебя тоже есть сын.
— Какой мальчик?
— Ты его не знаешь. Его папа, может быть, скоро умрет.
— Ты точно знаешь?
— Нет.
— Я не понимаю.
— Он живет в другой стране. Ты знаешь, в США. Там многие считают, что он убил другого человека. И там… там убивают людей, которые совершили убийство.
Юнас снова уселся на табурет и допил остатки сладкой оранжевой газировки. Он смотрел на своего отца, как смотрят дети, когда они чем-то очень недовольны.
— Я не понимаю.
— И я тоже.
— Я не понимаю, кто же их убивает?
Свен Сундквист гордился вопросами сына, выходит, мальчик научился думать самостоятельно, научился задаваться вопросами, вот только разумных ответов на них отчаянно не хватает.
— Государство. Страна. Не могу лучше объяснить.
— А кто решает, что он должен умереть? Ведь кто-то должен принять решение. Так?
— Присяжные. И судья. Ты же знаешь, в суде, ты видел по телевизору.
— Присяжные?
— Да.
— И судья?
— Да.
— А они люди?
— Да. Они люди. Обычные люди.
— Тогда кто же убьет их?
— Их никто не убьет.
— Но раз они решают, что кто-то должен быть убит, значит, они его убивают. И тогда их тоже должны убить. Кто это все сделает, папа? Я не понимаю.
Эверт Гренс прямо из аэропорта Бромма поехал в Крунуберг, в полицейское управление, рядом на заднем сиденье ожидавшего их микроавтобуса примостилась Хермансон. Гренс понятия не имел, что станет делать на работе. Он съел в кабинете обед — две булочки с сыром и упаковка апельсинового сока, купленные в автомате, что стоял в коридоре. Гренс позвонил в санаторий и поговорил с дежурной в приемном покое, та сообщила, что Анни спит, устала после обеда и уснула прямо в кресле-каталке, с ней все в порядке, она чувствует себя хорошо, выглядит умиротворенной, голова склонилась на одно плечо и через дверь слышно легкое похрапывание. Потом Гренс сидел перед кипой текущих уголовных дел, которые неделю пролежали в забвении, полистал парочку: жестокое избиение водителя, показавшего другому водителю средний палец в самый час пик на Хамнгатан, а потом оттуда уехавшего, убийство в Ворберге с помощью чилийского лассо, причем свидетели утверждают, что ничего не видели, и серия допросов через переводчика, который едва отваживался переводить, — все это лежало тут и протухало по мере того, как таяли надежды взять преступников.
Надо бы ему пойти домой. Здесь покоя не найти. Гренс обошел комнату, включил свою музыку. Нет, не пойдет он домой.
Кто-то постучал в дверь.
— Разве я не отправил тебя домой?
Хермансон улыбнулась, услышав его сердитый голос, спросила, можно ли ей войти, и зашла, не дожидаясь ответа.
— Отправил. Но что толку? Не могу я идти домой после такого. Что я с этим дома буду делать? От такого не отделаешься в квартирке, снятой вподнаем.
Хермансон присела на свое обычное место посередине его большого потертого дивана. Она выглядела усталой, ее молодые глаза постарели за это утро.
— Как это?
Она сглотнула, посмотрела в пол, а потом на своего начальника.
— Помнишь теорию Огестама о том, что два процента сидящих в тюрьмах невиновны или осуждены ошибочно?
Красавчик-прокурор. Хорошо, что он отпустил его сегодня.
— Это старая истина.
— Я навела справки у кое-кого из так называемого Department of Rehabilitation and Correction штата Огайо. Только там, в штате Огайо, в Death Row сидят двести девять человек, приговоренных к смерти, и ждут своей казни. Двести восемь мужчин и одна женщина. Если верить этой теории, то четверо из них будут казнены невиновными. Эверт, посмотри на меня, ты понимаешь, что я говорю? Если хоть раз подтвердится, что это правда, что казнят невинного, то, значит, справедливости нет вовсе. Понимаешь?
Гренс посмотрел на нее, как она и просила. Хермансон была взволнована, скорее опечалена, чем сердита, — молоденькая девушка, только-только приступившая к работе. Сколько еще всякого дерьма ей предстоит навидаться, через сколько грязи пройти! Он помахал ей вечерней газетой, которую держал в руке.
— Хочешь, пойдем поедим куда-нибудь вечерком? На представление в «Гамбургер Бёрс»? Сив Мальмквист. Она поет, а посетители едят. Я не видел ее уже тридцать лет.
— Эверт, о чем ты? Я говорю о тех, кому угрожает казнь.
Он перестал размахивать газетой и сел, вдруг почувствовав себя маленьким, ему трудно было смотреть ей в глаза.
— А я говорю о том, что ты вытащила меня на днях на танцы, когда я и не подозревал, как мне это нужно. А теперь я хочу вытащить тебя. Хочу, чтобы ты думала о чем-то другом, а не об этом.
— Ну, не знаю.
Еще раз. Он должен заставить себя повторить это еще раз и смотреть на нее, чтобы видеть, что она слушает.
— Я не приглашал женщин… не знаю… уже очень давно. И не хочу, чтобы ты приняла меня за… ну, ты знаешь… просто приятно ответить приглашением на приглашение. Не более того.
При входе и в гардеробе, где за каждое пальто надо было заплатить двадцать крон, пахло жареным мясом, цветочными духами и едким потом. Эверт Гренс был в том же самом сером костюме, что и на прошлой неделе, он улыбался и пытался чувствовать себя беззаботным и почти счастливым, радость поднималась из живота, разливалась по всему телу, лучилась в глазах. На несколько часов он сможет отвлечься от всего этого дерьма, которое целый день стояло перед глазами, он забудет этих идиотов и унижение, свидетелем которого стал. В обществе умной молодой женщины и Сив Мальмквист, которая вот-вот поднимется на сцену, ему было хорошо, хоть эта проклятая жизнь и подносит сволочные сюрпризы.
Хермансон надела бежевое платье с чем-то блестящим поверху. Она была красива, и Гренс смутился, говоря ей это. Мариана поблагодарила, положила свою руку на его, и он с гордым видом повел ее по большому залу с белыми скатертями и сверкающим фарфором. На его взгляд, в зале было около четырехсот посетителей, может, чуть больше, все ели, разговаривали, выпивали и ждали Сив.
Она ему очень нравилась. Дочь, которой у него никогда не было. Хермансон сумела сделать так, что он почувствовал себя счастливым, нужным, существующим. Эверт не скрывал этого, и она понимала его. Он надеялся, что это не испугает ее.
Их окружали люди, они громко смеялись и заказывали еще вина. Оркестр вдалеке играл какую-то американскую музыку шестидесятых годов. Пожилой господин справа от Хермансон развеселился, отставив в сторону палку, он попытался заигрывать с хорошенькой соседкой. Хермансон улыбнулась: он мил в свои, пожалуй, лет восемьдесят, но вскоре это ей наскучило.
Им надо было забыться. Именно это было их главной задачей на сегодняшний вечер.
— Тебе известно, когда в Швеции отменили смертную казнь?
Хермансон отодвинула свою тарелку и наклонилась над столом. Гренс не был уверен, что расслышал правильно.
— Мне жаль, Эверт. Ничего не выйдет. Это не проходит. И ты такой нарядный, и еда отличная, и скоро запоет Сив. Но ничего не помогает. Я никак не могу забыть сегодняшнее утро и Шереметьево.
Отвлечься от дерьма бывает не так-то просто.
Старик, сидевший справа, похлопал Мариану по плечу и что-то прошептал, ожидая, что она рассмеется. Но она не засмеялась.
— Извините. Но я разговариваю с моим спутником.
Она обернулась к Гренсу.
— Тебе это известно, Эверт?
— Что, Хермансон?
— Когда в Швеции отменили смертную казнь?
Он вздохнул, осушил бокал с красным вином.
— Нет. И я здесь по другой причине.
— В тысяча девятьсот семьдесят четвертом.
Он решил было не слушать, но теперь не смог скрыть удивления.
— Что ты такое говоришь?
— По закону тысяча девятьсот семьдесят четвертого года. До этого времени и у нас существовала смертная казнь. Хотя мы перестали применять ее гораздо раньше..
За его спиной пробежал официант, неся бутылки на серебряном подносе. Гренс остановил его и попросил наполнить их опустевшие бокалы.
— Три года спустя был приведен в исполнение первый смертный приговор в США, после того как там вновь ввели смертную казнь. Расстрельная команда Солт-Лейк-Сити оказалась тогда в центре внимания СМИ. В штате Юта человека буквально изрешетили пулями.
Она хмыкнула, затем продолжила:
— Такой вот по-христиански милосердный город.
Гренс поднял свой бокал и отпил, не чувствуя вкуса.
— Ты хорошо подковалась.
— Читала, когда мы вернулись из Броммы. Я не могла ни на чем сосредоточиться, не могла ничем дельным заняться.
Когда Сив Мальмквист через десять минут появилась на сцене всего в нескольких метрах от него, Гренс почувствовал, что жизнь, несмотря ни на что, способна иногда остановиться: есть только миг, вот этот, сейчас, нет ни вчера, ни завтра, только теперь: Сив вот тут, перед ним, и каждая строка ее песни, хранимая им в груди, теперь вскипает и рвется наружу, так что он решается даже подпевать вслух.
Гренс помнил, как впервые увидел Сив на сцене — в Народном парке в Кристианстаде. Он тогда подошел поближе и смог сделать черно-белую фотографию, которую до сих пор иногда доставал и любовался. Она была такой бесстрашной, такой сильной, и он, несмотря на Анни, был издали влюблен в эту поющую женщину. Гренс до сих пор испытывал то же самое. Она сверкала там наверху, она была уже немолода, двигалась медленнее, и голос стал глубже, но она оставалась для него той же, и он по-прежнему был заочно в нее влюблен.
Во время исполнения ею пятой песни его мобильный телефон прервал музыку пронзительным электронным сигналом. «Только подумать, что ты на коленях», он вспомнил обложку, Сив на пластинке «Метронома» — с ярко-красным шарфом на голове и губной помадой того же цвета, она улыбалась тем, кто купил ее пластинку.
Прежде чем Гренс успел нашарить телефон в кармане брюк, тот прозвонил три раза, и многие раздраженно обернулись на этот звук.
Хелена Шварц.
Он не расслышал, что она говорила, ее голос был слишком пронзительным.
Гренс попытался успокоить ее, но тут музыка вдруг замолкла после третьего куплета. Один из самых больших стокгольмских мюзик-холлов затаил дыхание, четыре сотни человек пораженно смотрели то на сцену, где певица застыла с микрофоном в руке, не произнося ни слова, то на высоченного мужчину лет пятидесяти за одним из передних столиков, сидевшего с телефонной трубкой у рта и что-то громко шептавшего.
— Я вам не мешаю?
Сив Мальмквист обернулась к столику, за которым они сидели, ее голос звучал приветливо, но вопрос был сформулирован жестко.
— Не обращайте на меня внимания, бога ради. Я, конечно, подожду, пока вы закончите.
Весь зал рассмеялся. Все были в приподнятом настроении от вина и жареной говядины и восхищались легендарной актрисой, которая так ловко справилась с досадной ситуацией. Хермансон смотрела в стол, меж тем как Эверт Гренс поднялся и, пробормотав еле слышно, что он из полиции, поспешно удалился через ту самую дверь, в которую вошел пару часов назад.
Хелена Шварц продолжала говорить, не понижая голоса, до тех пор пока Гренс не отошел достаточно далеко от двери зала, чтобы так же громко попросить ее отдышаться, успокоиться и нормально объяснить, что случилось.
Хелена заговорила сквозь слезы.
Она только что узнала, что судья в штате Огайо определил дату казни Джона Мейера Фрая.
Джон Шварц едва успел покинуть аэродром Шереметьево и Москву, когда обычно долгое вынесение решения о сроках казни было уже поспешно завершено.
Шварц еще не успел приземлиться в той стране, куда его перевозили, как суд уже рассмотрел его дело и назначил точное время его смерти.
Эверт Гренс пару минут выслушивал сбивчивый монолог жены Джона, а потом попросил ее повесить трубку, пообещав связаться с ней позже, ему надо было сделать пару звонков.
Он позвонил дежурному в министерстве иностранных дел и получил ответ, который ему был необходим. Потом он снова открыл дверь в большой зал, Сив пела «В нашем кафе», и он, улыбаясь, постоял, раскачиваясь в такт старому шлягеру, прежде чем еще раз посреди выступления пройти через зал под раздраженные взгляды. Женщина одних с ним лет с ядовито-рыжими волосами, завязанными в хвост, погрозила Гренсу кулаком, когда тот проходил мимо.
Он остановился за Хермансон, которая сделала вид, что не замечает его, и прошептал, нагнувшись, ей на ухо, что просит прощения, но вынужден закончить ужин, что она, конечно, может остаться, если захочет, и вернуться домой на такси за его счет.
Мариана, пытаясь спрятаться за его широкую спину, чтобы не замечать ненавидящих взглядов, вышла вслед за ним из зала.
Ее светлое пальто, на вид совсем новое, и его темный плащ, который видал лучшие дни. Паренек в гардеробе отнес пустые вешалки и удивленно покосился на пару, уходившую, пока весь зал подпевал исполнительнице.
— Эверт, что стряслось?
На улице было холодно, как и рано утром. Этот чертов день никак не желал кончаться!
— Я поеду в МИД. Поговорю там с влиятельными людьми. Один такой звонил мне среди ночи меньше суток назад.
— Я же вижу, что ты в ярости.
— Звонила Хелена Шварц. Дата казни уже назначена.
Гренс ни разу не видел, чтобы Хермансон по-настоящему разозлилась. Самообладание, вот то слово, которое первым приходило ему на ум, когда он пытался описать ее отношение к чувствам. А теперь она задрала лицо к темному небу, чтобы не закричать, не заплакать.
— Я поеду с тобой.
— Сам справлюсь.
— Эверт…
— Это не обсуждается. Я вызвал тебе такси.
— Ты не будешь платить за то, чтобы я уехала домой.
Кто-то вошел в зал за их спиной, до них долетели звуки аплодисментов. Люди внутри наслаждались вечером.
— Ладно, не буду. Но я хочу, чтобы ты поехала домой на машине. Такая старомодная мужская привычка.
Гренс, несмотря на ее протесты, набрал номер полицейского участка и вызвал служебный автомобиль на площадь Якобсторьет, пусть доставят инспектора уголовной полиции Хермансон к ее дому в Западном Кунгсхольмене. Потом он зашагал прочь. Часы на церкви Святого Иакова пробили два раза, Гренс поглядел на освещенный циферблат — половина одиннадцатого. До министерства иностранных дел оставалось не больше пары сотен метров. Нарядный мужчина с прихрамывающей походкой направлялся туда, он никого не встретил по дороге, и его красное от ярости лицо не привлекло ничьего внимания.
Первые четыре недели Джон пролежал на койке. Словно уже умер. Зеленый потолок был перекрашен в светло-голубой цвет. Но запах оставался тот же. Единственный вдох — и шести лет свободы словно и не бывало. Он пытался побороть тошноту, но безрезультатно, его рвало до тех пор, пока он не почувствовал себя совершенно опустошенным, но стоило вдохнуть этот запах, и снова начинало мутить. Джон лежал и смотрел на лампу, которая горела постоянно, он не мигал, так что глаза заболели, и через пару дней он почти ничего не видел. Он не сказал ни слова. Ни индейцу в соседней камере, ни латиносу в камере напротив. Даже начальнику охраны, которого хорошо знал. Вернон Эриксен останавливался напротив его решетки и задавал доброжелательные вопросы, но Джон ни разу не смог заставить себя подняться или даже открыть рот.
Было по-прежнему холодно, из прямоугольных окошек высоко под потолком в коридоре дуло. Март, снег еще не полностью растаял, последний снег перед началом весны.
Эверт Гренс заснул в полночь, он пролежал, свернувшись, на коротком диване у себя в кабинете до тех пор, пока сны не перестали преследовать его. Теперь он поднялся, сна ни в одном глазу, спина болела, шея затекла хуже обычного.
Служебное расследование по его делу прекратили, и он снова вернулся на службу. Никто так и не понял, что, собственно, произошло, когда он два месяца назад в парадном костюме и с легким запахом алкоголя прямо из мюзик-холла, не дослушав концертную программу, направился в министерство иностранных дел, прошел мимо дежурного и заявился прямо в кабинет к государственному секретарю по международным делам. Свидетели утверждали, что слышали их спор, а некоторые из проходивших мимо говорили, что различили и громогласные высказывания комиссара полиции, каковые Торулф Винге впоследствии в своем заявлении трактовал как угрозу насилием — факт, впрочем, подтверждения не получивший.
Гренс посмотрел на будильник, стоявший на письменном столе. Начало четвертого: в Стокгольме — ночь, в Огайо — вечер.
Он вдруг догадался: вот почему он проснулся.
Ровно сутки до казни.
Он поднялся, вышел из комнаты, бесцельно побрел по темным коридорам полицейского управления. Кофе из автомата, кусок черствого белого хлеба из плетеной хлебницы на столике в буфете: тут, видно, что-то праздновали и пили кофе с булочками, вот кое-что осталось.
Эверта Гренса ни разу прежде не отстраняли от работы. Целый месяц он не имел права приходить сюда. Служебная проверка и связанное с ней временное лишение пропуска в управление превратили его дни в кошмар, он не знал, куда пойти, чем заняться, чтобы убить время. Если он раньше этого не замечал, то теперь ему стало ясно: ничего другого у него в жизни не было.
Прихрамывающие шаги в темноте коридора отдавались эхом. Здесь он дома, и пусть у него на душе сейчас кошки скребут — что произошло, то произошло, извиняться он не собирается.
До казни осталось двадцать четыре часа. Процесс, которому он сам невольно дал ход, приближался к завершению. Человек, очень вероятно, что невиновный человек, погибнет во имя государства. Да, всяких идиотов он, Гренс, и дальше будет ловить, и улыбаться, когда те станут плевать в него из-за решетки. Но убивать? Если он когда-либо прежде задумывался, как сам относится к смертной казни как наказанию, то теперь он знал ответ.
Еще кусочек хлеба из хлебницы по пути назад, к себе в кабинет. Гренс сел за письменный стол.
Он должен позвонить. Давно уже следовало это сделать.
Гренс поднял трубку, пожелал телефонистке на полицейском коммутаторе доброй ночи и попросил соединить с номером в Огайо, США. Приятно было через несколько секунд услышать удивленный голос Рубена Фрая. Просто захотелось сказать ему и Хелене Шварц, что он все время о них думает.
Уорден, начальник исправительного учреждения в Маркусвилле, смотрел на телефон, разрывавшийся у него на столе, потом отвернулся, позволяя сигналам биться о стены большого кабинета. Уорден медленно переместился из-за письменного стола на диванный уголок, где стояла ваза с мятным печеньем, а оттуда — к окну с видом на городок, расположившийся в километре от тюрьмы. Поначалу Уорден отвечал на звонки, объяснял каждому журналисту и каждому любопытствовавшему, что он только что начал расследование и, как никто другой, желает узнать, каким образом шесть лет назад заключенному удалось сбежать из надежнейшей тюрьмы от своей казни.
Он смотрел в темноту, где протянулась цепочка фонарей, соединявшая тюремную стену с остальным миром, светящиеся шары выхватывали из мрака пятна голой земли, наконец-то освободившейся от снега.
Восемь недель прошло, а он так ничего и не узнал.
Фрай отказывался отвечать, как ФБР, так и службе тюремной охраны. Опросили и всех остальных: охранников и тех, которые хоть раз оказался поблизости от Фрая. Все вместе они составляли большую часть населения Маркусвилла. Столько проведено допросов, и все безрезультатно!
За окном вечер, так хотелось выйти на улицу.
Осталось двадцать четыре часа. Уорден отвернулся, посмотрел на телефон, который продолжал трезвонить, пусть себе: скоро все кончится. Бесполезные расследования и заковыристые расспросы, чтобы вызнать, все ли было в порядке в тюрьме, когда исчез Джон Мейер Фрай.
То, что случилось, случилось.
Чем раньше правда о побеге забудется внутри и вокруг тюрьмы Маркусвилла, тем лучше.
Джон помнил разговоры с Черным Марвом. Поговорить бы с кем-нибудь о смерти, ему это было нужно, с кем-то, кто бы тоже знал точно когда.
Марв часто рассказывал об одном поселке.
Двести белых и один черный.
Теперь Джон это понимал. Он тоже всю свою жизнь провел в подобном захолустье. Подростком — среди газончиков Маркусвилла, больше десяти лет в коридорах восточного блока, шесть лет и два дня в стране под названием Швеция. Он знал, кто единственный негр в этом поселке. О, эта проклятая стенка, всегда окружавшая его, из-за нее он не мог ни до кого дотронуться, люди никогда его не примут.
Он раз даже постучал в стену Марва и подождал ответа. Такое знакомое ощущение, словно не было всех тех лет, что прошли с тех пор, как они в последний раз разговаривали друг с другом, прежде чем его увели.
Алиса Финниган вешала свою одежду на стуле у кровати, когда почувствовала, как чьи-то руки ласкают ее спину, они сзади обхватили ее за грудь и сжали так, как никто не сжимал уже много лет. Она почувствовала горячее дыхание мужа на своем затылке. И не смела повернуться, чтобы не совершить ошибки. Эдвард уже давно не приближался к ней. Даже не пытался, за исключением того дня, когда узнал, что Джон Мейер Фрай все еще жив и, значит, может быть убит. Тогда она оттолкнула мужа. Больше она так поступить не смеет. Она почувствовала его сильную эрекцию и повернулась. Щеки Эдварда раскраснелись, шея пылала, он так стиснул ее, что сделал больно, когда они ложились. В глазах его светилось почти счастье, и он двигался взад-вперед с силой, которой она уже от него не ожидала, с таким напором, он так хотел почувствовать себя внутри нее.
Алиса пыталась подавить отвращение, пронзившее ее, когда муж после всего лег рядом с ней и липкий член коснулся ее бедра.
Свен сидел на стуле в комнате Юнаса. Анита уже несколько часов как уснула в соседней комнате, а сын глубоко дышал в кроватке перед ним, — беззаботный детский сон. С тех пор как Свен расплакался на глазах у семьи, они несколько раз говорили с сыном о заключенном, которого Свен сопровождал, когда его выдворяли из страны и который теперь должен был умереть. Юнас живо интересовался часто появлявшимися в газетах и на телевидении новостями по этому делу. В школьных сочинениях на уроках шведского он писал о людях, которых ожидает смертная казнь, а на уроках рисования изображал людей в черных колпаках на лице, лежащих перед палачами — каталог самых причудливых способов казни, выполненный восьмилетним мальчиком.
Свен смотрел на сынишку, на маленькое тело, которое время от времени поворачивалось под одеялом, и на лохматых игрушечных зверьков у подушки. Наверное, это правильно — поговорить с сыном о жизни и смерти, сам-то он давно собирался сделать это. Но не так. Потому что детские размышления о смерти не должны начинаться с вопроса о праве государства отнимать жизнь.
Джона Мейера Фрая проинформировали, что циркуляр № 2949.22 дает каждому заключенному право выбрать способ, которым его казнят, и что Department of Rehabilitation and Correction штата Огайо заверяет: независимо от способа, которому Джон отдаст предпочтение, все будет проведено профессиональным, гуманным, заботливым и достойным способом.
Джон с горькой усмешкой попросил о расстрельной команде — чтобы разделаться поскорее, но начальник тюрьмы, сидевший перед ним, ожидая ответа, коротко разъяснил ему, что штат Огайо больше не расстреливает людей.
Тогда он попросил его повесить — шея переломится и не придется долго мучиться: чик — и все, вот только что жил, а потом раз — и умер, — но штат Огайо больше не вешает людей.
Ему оставался выбор между электрическим стулом или смертельной инъекцией.
Джону часто снились сны, и в ту ночь тоже.
Хелена Шварц стояла в холле большого дома Рубена Фрая в Маркусвилле. Она смотрела на спину своего свекра, тот весь сосредоточился на телефонном разговоре, который подходил к концу. Хелена слышала его ответ и поняла, что кто-то интересовался, как себя чувствует Джон и как они все чувствуют себя в ожидании неизбежного. Она не была уверена, кажется, это звонил тот пожилой полицейский из Стокгольма, судя по паре реплик Рубена, это так. Трудно было понять, события тогда развивались настолько стремительно. С тех пор как почти шесть недель назад она приехала сюда, Хелена и думать забыла и о нем, и о ком-либо еще. Все, что у нее осталось, было здесь.
— Мистер Гренс.
Значит, это был он.
— Чего он хотел?
— Ничего, думаю. Узнать, как мы тут, только и всего.
Хелена Шварц с восьми часов пыталась уложить сына. Теперь было уже половина десятого. Оскар, конечно, тоже догадывался, что происходит нечто важнее, чем сон, что его мама и дедушка волнуются и переживают, он понимал это и сам волновался и переживал.
Дольше притворяться было невозможно.
Хелена больше не таилась, не скрывала свои чувства, впервые с приезда в Огайо она заплакала на глазах у сына, пожалуй, он имеет право видеть ее слезы, ей, во всяком случае, уже было все равно.
Она сидела на диване в крупный цветочек в гостиной у Рубена и читала длинную, прекрасно написанную статью в «Цинциннати пост» о том, как двенадцать человек из специального подразделения для совершения казней в исправительном учреждении Южного Огайо весь последний месяц специально тренировались, готовясь привести в исполнение смертный приговор Джону Мейеру Фраю в 21.00 на следующий день. Непонятно, почему она вдруг стала читать это, ведь прежде она сознательно избегала любой подобной информации, но теперь словно сдалась, словно смирилась с тем, что Джон на самом деле умрет. В этом случае ей важно знать все — ради Джона, а может — для самой себя.
Самым сложным, по мнению журналиста, который сравнивал несколько казней и даже беседовал с теми, кто их исполнял, было попасть иглой в нужную вену. С того момента, когда в тысяча девятьсот восемьдесят втором году в Хантсвилле была проведена первая казнь смертельной инъекцией — цветного мужчины по имени Чарльз Брукс, — не раз случались осложнения, поскольку исполнители казни не могли найти хорошую вену. Журналист перечислял пример за примером, когда приговоренный к смерти лежал привязанный к койке, а поиск вены продолжался тридцать — сорок пять минут, и все это на глазах у ожидающих развязки свидетелей. В паре случаев приговоренные к смерти, из тех, кто долгое время прежде употреблял наркотики, предлагали сами указать подходящую вену. В других случаях казнь вообще приходилось приостанавливать, поскольку иглы обламывались и капельницы разбрызгивали препараты по всей камере и застекленной перегородке, за которой стояли зрители.
— Мама?
На Оскаре была синяя пижама — разноцветные крокодилы среди чего-то похожего на воду.
— Да?
— Я хочу пойти с тобой.
— Не в этот раз. Вечером я встречусь с папой одна.
— И я хочу.
— Завтра. Тогда и ты пойдешь.
Малыш притулился к ней, свернулся калачиком на диванной подушке. Хелена погладила его по щеке, по волосам. Телевизор показывал один из местных каналов, которые она так и не научилась различать. Стоявший перед толстой стеной маркусвиллской тюрьмы репортер взволнованно сообщал о том, что до третьей за этот год казни в Огайо осталось менее суток, рассказывал о побеге Джона Мейера Фрая и водворении его назад, о приговоре, который теперь наконец-то свершится. Потом короткий репортаж с пресс-конференции губернатора Огайо, который вдруг оборвался на незавершенном ответе, когда на сцену с криками выбежала группа противников смертной казни и вручила губернатору сотни писем протеста и длинные подписные листы.
Хелена Шварц слушала, но не была уверена, что понимает.
Что речь о ее муже. Что все это происходит на самом деле.
Когда показали интервью с католическим епископом, который осудил смертную казнь как пережиток варварства в современном обществе, она снова взглянула на своего сына: понимает ли он? Догадывается ли, что его папа должен умереть, что это именно о нем говорят совершенно незнакомые им люди?
Она еще несколько минут смотрела в молчании, потом встала, подняла сынишку, взяла его на руки, объяснила ему, что ей надо уходить, а он пусть спит, с ним побудет дедушка.
На улице было холодно, дул ветер и шел снег.
Хелена Шварц шла в тюрьму, ей предстояло в последний раз встретиться с мужем, в новой камере — двухчасовое свидание.
Она знала, что не принято приходить сюда так поздно, и была благодарна Вернону Эриксену за то, что он постарался устроить это свидание, но в то же время она ненавидела каждый свой шаг, ей хотелось повернуться, возвратиться домой, закрыть глаза и проснуться, лишь когда все будет позади.
Джон услышал их еще до того, как они прошли центральный пост охраны. Не потому, что они что-то сказали, и не из-за неприятного звяканья ключей. Просто в коридоре раздались шаги пяти человек, крепкие каблуки черных армейских ботинок стучали по замызганному бетону. Он лежал на койке головой к проходу и решетке и ждал, когда они остановятся у его камеры и когда откашляется Вернон Эриксен. Джон чувствовал, как тот собирается с духом, чтобы заговорить.
— Ты готов, Джон?
Он несколько минут продолжал лежать — свежевыкрашенный потолок, горящая лампа, запах, который он больше не мог проглатывать. Он встал и посмотрел на начальника охраны, которого уважал, и на четверых других, стоявших чуть поодаль, которых не знал.
— Нет.
— Пора, Джон.
— Я не готов.
— Тебе еще предстоит свидание.
Наручники на руках и ногах. Джон видел, как уводили других. Знал, как это выглядит. Они направлялись в Дом смерти — еще меньшую камеру с красным полом, которая лишь стеной отделялась от той, где через двадцать четыре часа его привяжут к койке на глазах у зрителей, столпившихся за стеклянной перегородкой и не сводящих с него взглядов.
Тревога в коридорах маркусвиллской тюрьмы за ночь разрослась — громкие крики о помощи, панический страх того, что долгое ожидание вот-вот кончится; и, как всякий раз, когда кого-то поведут на казнь, своя собственная смерть станет еще ближе. Ничего нового, беспокойство ненасытно, как злокачественная опухоль; с тех пор как штат Огайо несколько лет назад возобновил исполнение смертных приговоров, многочисленный персонал тюрьмы часто бывал свидетелем подобных вспышек тревоги.
Поэтому ни у кого не вызвало возражений решение тюремной администрации запереть все камеры во всех коридорах на сутки начиная с 9.00. Беспокойство может вылиться в протесты и бунт, так что запереть все двери на день казни и последующую ночь представлялось самым простым решением, гарантирующим безопасность.
Джон Мейер Фрай сидел на стуле в одной из двух камер в так называемом Доме смерти. Камера была меньше обычной, и в ней царила почти стерильная чистота, здесь не было ничего индивидуального и никаких запахов — только стул, раковина, унитаз и красный ковер на полу. Джона предупредили, что видеокамера на стене напротив постоянно включена и что изображение передается на монитор в помещении охраны, где неотлучно находятся по меньшей мере три охранника. За двенадцать часов до смерти вероятность нервного срыва у человека значительно возрастает.
На коленях у Джона лежал листок бумаги, в руке он держал ручку.
Он уже пару часов пытался написать распоряжения насчет своих похорон и завещание, но у него ничего не получалось: невозможно описать словами то, что будет после твоей собственной смерти!
Джон покосился на видеокамеру и, протянув к ней руки, вслух попросил тех, кто смотрит на монитор, прийти к нему, забрать назад бумаги и выбросить их, пусть все будет как будет.
Анна Мосли и Мария Морхаус были совсем молодыми юристами, когда шесть с лишним лет назад работали вместе с Рубеном Фраем и Верноном Эриксеном в Коалиции штата Огайо против смертной казни, которая базировалась в молитвенной комнате больницы в Цинциннати. Теперь они обе стали адвокатами с собственным маленьким бюро на первом этаже ветхого дома на Северной Девятой улице.
В день, когда Джона нашли мертвым на полу в камере, обе были в отчаянии.
Все эти шесть лет они не имели никакого представления о том, что это побег, подготовленный и проведенной маленькой частью их группы сопротивления.
Возможно, Анна Мосли и Мария Морхаус справедливо негодовали, что их не допустили к осуществлению этого плана, но в любом случае виду они не подавали. После того как Джон был возвращен в камеру в Маркусвилле, обе вновь включились в борьбу, и значительная часть их неоплачиваемого рабочего времени теперь уходила на то, чтобы добиться отсрочки, — они бомбардировали все возможные юридические инстанции в Огайо своими обоснованиями необходимости отложить исполнение приговора.
И вот осталось двенадцать часов, они сидят рядом в просторной приемной в центре Колумбуса. Они нужны друг другу, как нужно бывает чье-то плечо, когда уже хочется лечь и сдаться. Они устали, работали всю ночь и сознавали, что их шансы повлиять на ход событий почти нулевые; смертный приговор Джону Мейеру Фраю стал важнейшим делом для всего Огайо; его смерть должна была показать торжество справедливого возмездия.
Женщины крепко сжимали пачку бумаг, они были почти совсем одни в огромной приемной, которая казалась чересчур большой — зеленый мраморный пол и нечто вроде античных колонн у центрального входа.
Они не сдались.
Они подготовились и вот-вот произнесут свою последнюю речь перед Верховным судом штата Огайо. А потом прыгнут в машину и помчатся в Цинциннати — в Апелляционный суд Шестого округа США. Джон Мейер Фрай уже один раз умер и выжил, значит, это может повториться еще раз.
Это еще не конец. Совсем даже нет.
Когда Джон встал и с завещанием в руке повернулся к видеокамере, группа наблюдавших срочно поставила в известность Вернона Эриксена. На момент приведения приговора в исполнение осужденный должен быть здоров и невредим, а этого заключенного уже начала поедать смерть. Вернон помчался по холодным коридорам с запертыми дверями, когда он добрался до Дома смерти, то попросил одного из охранников впустить его в камеру к человеку, которому осталось жить двенадцать часов. Он сел на стул перед ним и завел разговор о самых разных вещах, кроме смерти, голоса их звучали приглушенно, порой Вернон клал руку Джону на плечо.
Охранники следили за их беседой сквозь помехи на черно-белом мониторе и видели, как умело их начальник смог успокоить впавшего было в панику приговоренного к смерти. Но они не уловили близости между ними и не заметили, с каким удивлением Джон слушал признание Вернона в том, какую большую роль тот сыграл в его побеге. Они также не могли слышать, как осужденный вдруг начал благодарить человека, приставленного охранять его до смертного часа, за эти дополнительные шесть лет жизни, за то, что этот человек, которого он почти не знал, рисковал всем, чтобы дать ему возможность продолжать дышать.
Эверт Гренс нисколько не устал. Сон переоценивают. Он продолжал ходить в коридор за кофе, пока ночь сменялась сумерками, а потом утром, и все, что у него было к началу дня, — это неуемная энергия, порожденная тревогой и яростью, которым было тесно внутри него, и они рвались наружу. Он вызвал Свена, бледного от бессонных часов, и попросил пойти с ним в центральную диспетчерскую — два месяца интенсивного слежения СМИ за принятием политического решения о выдворении задержанного, приговоренного к смертной казни с уже назначенным сроком исполнения приговора, должны были сегодня достигнуть своей кульминации. Ожидались многочисленные, заранее заявленные демонстрации и яростные несанкционированные акции протеста. Гренс расположился в комнате, сменив одного из операторов, и, когда пришел первый запрос из американского посольства, с требованием прислать полицейское подкрепление, чтобы сдерживать все увеличивающуюся толпу, угрожающую вот-вот ворваться на территорию миссии, он взял трубку и спокойно ответил: «Sorry, no cars available».[19] Проигнорировав тревожный взгляд Свена, он переключился на следующий разговор. Когда испуганный сотрудник посольства описывал все более угрожающую толпу демонстрантов, он ответил точно так же: «Sorry, no cars available». Третий раз, когда в трубке послышались громкие крики демонстрантов и сотрудник в истерике взмолился о помощи полиции, Эверт Гренс с улыбкой прошептал: «Then call in the marines»[20] — и повесил трубку.
Хелена, ее сын Оскар и свекор Рубен во время своего последнего совместного посещения тюрьмы получили от Вернона Эриксена разрешение на свидание с осужденным в его камере в Доме смерти. Тогда они смогут увидеть его через довольно редкую решетку в стене, а не сквозь стеклянное окно в квадратной стальной раме, через которое обычно посетители общались со смертниками в последний день.
Тем, кто наблюдал это свидание на мониторе, было трудно понять, почему они совсем не разговаривают, казалось, они просто сидят друг напротив друга — Джон Мейер Фрай на стуле перед запертой дверью, а его семья — в коридоре снаружи. Посторонние не понимали, что только этого им и хотелось: просто быть рядом, никаких слов, все уже сказано.
Торулф Винге пришел из своего дома на Нюбругатан в министерство иностранных дел на площади Густава-Адольфа задолго до рассвета. Судя по всему, ему предстоял еще один долгий день — еще больше телекамер, еще больше вопросов.
Этот день, которого он ждал с нетерпением.
Когда он пройдет и наступит ночь и темнота, закончатся эти два проклятых месяца. Ему стукнуло шестьдесят, всю свою взрослую жизнь он провел в коридорах власти и смог отбиться от некоторых глупостей, скрыть в дипломатической тени десятки скандалов, своим посредничеством предотвратить в зародыше кое-какие национальные и международные кризисы. Но этот чертов убийца девчонки, он перечеркнул все это! Порой вечерами, когда на время отступала ненависть, Винге спрашивал себя: а не начал ли он уставать, может, силы ему уже изменяют, может, он просто-напросто состарился. Что ни день — новые заявления, новые интервью, рейтинги мнений, требования отставки. А все из-за этой злополучной высылки опасного преступника. Газеты, телевизионные каналы, их хлебом не корми, читатели, зрители — они такие вещи обожают. И все это тянется и тянется, разве что когда Фрая казнят, может, все и закончится, может, тогда весь интерес пропадет.
Он услышал крики демонстрантов, наполнявшие площадь перед зданием: «Швеция — убийца». Они скандировали это беспрерывно с самого обеда: «Швеция — убийца!» Как только у них сил хватает, что ли им нечем больше заняться, разве они нигде не работают?
Торулф Винге отошел от окна и вернулся к письменному столу, сегодня он не станет отвечать на вопросы, останется сидеть в своем кабинете в министерстве, а когда крикуны разойдутся и когда свершится казнь, он пойдет домой.
Три охранника, следившие за Джоном Мейером Фраем при помощи видеокамеры, установленной в Доме смерти, только было расслабились, как вдруг один из посетителей, пятилетний ребенок, вырвался из рук мамы и подбежал к решетке, отделявшей его от отца. На черно-белом мониторе было четко видно, как к мальчику бросился начальник охраны и попытался отцепить ручонки от прутьев решетки, он тянул ребенка за одну руку, а подоспевшая мать — за другую. Звук на пленку не записывался, поэтому они не слышали голосов, но малыш рыдал, лицо его сморщилось, и мама непрерывно что-то ему повторяла, прошло две-три минуты, прежде чем мальчик разжал руки и лег на пол, поджав колени к груди.
Прошло всего два месяца с тех пор, как Джон сошел с парома вместе с пассажирами, которые несли пластиковые пакеты с беспошлинной водкой «Абсолют» и смущенно поглядывали друг на дружку. Тогда он мечтал поскорее попасть домой, торопливо шел по тротуару, пахнущему сыростью и углекислотой, пока в нетерпении не остановил такси, которое отвезло его к многоэтажному дому номер 43 по Альпхюддевэген. Он жил там с женой и сыном, и эта жизнь могла бы продолжаться.
Они поужинали рисовой запеканкой с черничным вареньем. Это был выбор Оскара: папа уезжал и вот вернулся, и теперь будем есть все вместе, это самое радостное, что он знал.
Было трудно глотать.
Джон сидел над тарелкой, подняв ложку, сине-белая масса в ней словно разбухала все больше по мере приближения ко рту.
Последний ужин.
Какой идиотизм! Человек, которого через шесть часов казнят, должен выбрать, что будет у него в желудке на момент возможного вскрытия. Он отказался: зачем есть, если все равно скоро все кончится. Но Вернон, начальник охраны, был убежден, что это важно, если не для него, то, по крайней мере, для его близких: они хотят быть уверены, что все нормально, а еда, она-то как раз и свидетельствует об этом в куда большей степени, чем Джон себе может представить.
Он выбрал рисовую запеканку, которую так любил Оскар. И на самом деле постарался ее съесть. Но стоило ему сделать первый глоток, как она застряла у него в горле, — поесть он так и не смог.
Джон попросил Вернона Эриксена посидеть с ним. Он умный, они вели беседы еще тогда, когда Джон семнадцатилетним подростком оказался в тюрьме, в отделении для осужденных на смерть. Джон знал, что такая задушевность охранникам запрещена, и они никогда не разговаривали, если их могли подслушать. Теперь, в этой камере, люди, следившие за ними с помощью видеокамеры, видели лишь, что сотрудник тюрьмы делает все возможное, чтобы успокоить заключенного перед предстоящей казнью.
— Я не могу.
— Ты хоть попытайся.
— Я не могу ни ложки проглотить. Можешь попросить, чтобы пришли и забрали поднос?
Вернон был немногословен, все, что можно было сказать, уже было сказано, остались лишь небольшие формальности, а утешитель из него всегда был неважнецкий.
— Я скоро уйду. И тогда прихвачу поднос с собой.
Джон хотел спросить, какая сегодня погода. В тюрьме не было ни смены дня и ночи, ни погоды. Камера без окон выходила в коридор без окон. Но какая, собственно, разница, идет ли снег или настала оттепель?
— Джон, ты не выбрал никого из близких.
Вернон смотрел на мужчину, который был на двадцать лет его моложе, с каждой остававшейся минутой тот словно уменьшался.
— Ты должен это сделать.
Джон покачал головой:
— Нет.
— Там будет полно народу. Те, кого ты не знаешь. Кого никогда не видел. Тебе нужны будут глаза, в которые ты мог бы посмотреть, которым ты бы доверял.
— Хелена не должна этого видеть. И папа тоже. И Оскар… а больше никого нет.
— Подумай хорошенько, Джон. Когда ты будешь там лежать, с тобой много такого случится, чего ты и представить себе сейчас не можешь.
Джон закрыл глаза и снова покачал головой.
— Не они. Может быть, ты? Я бы этого хотел. Чтобы ты там присутствовал. Глаза, которые мне знакомы, взгляд, которому я доверяю.
Эверту Гренсу с каждым часом становилось все труднее сдерживать беспокойство. Когда количество демонстрантов превысило число, которое власти могли себе представить, он попросил Свена оставаться в центральной диспетчерской, а сам направился к автомобилю и поехал в Юргорден к американскому посольству, чтобы воочию увидеть, что там происходит.
Толпа была огромной. Уже на Страндвэген машины встали, потому что люди, желавшие присоединиться к демонстрантам, скандировавшим у посольства, перепрыгивали через ограждения, не обращая внимания ни на автомобили, ни на автобусы. Гренс спешил, ехал по тротуарам и парковкам, а потом остановился в отдалении, посмеяться над придурками, которые сидят там внутри и кладут в штаны. Они получили по заслугам, может, и не совсем справедливо, но, по крайней мере, на несколько часов они прочувствовали, как их державе вставили в толстую задницу.
Потом он поехал прочь и вдруг сообразил, что направляется к мосту Лидингё, к санаторию на том берегу.
Ему надо было повидаться с Анни, она умеет слушать. Длинный рассказ о человеке, которого казнят через шесть часов, о том, что это, возможно, была его, Эверта, вина, о том, что даже после двадцати четырех лет службы в полиции он так и не научился разбирать, какие камни стоит переворачивать, а какие лучше оставить лежать, как лежали.
У Анни в тот раз усилилось слюноотделение.
Ничего хорошего, оно всегда вызывало у него беспокойство.
Из-за этого Гренсу время от времени приходилось оставлять ее и выскакивать в коридор, в приемную, настаивать на разговоре с врачом, с кем-то из старших и наиболее опытных.
При виде его медсестра не смогла подавить вздоха, но послушно пошла за ним назад. С первого взгляда все было ясно. Но она знала, что лучше чуть задержаться, рука на лбу Анни, пульс, дыхание, она несколько минут осматривала ее, а потом заявляла, что сегодня она так же хорошо себя чувствует, как во всех тех прочих случаях, когда Гренс метался в панике.
Эверт снова посмотрел на Анни, она глядела в окно и улыбалась, он поцеловал ее в щеку, пожал руку.
Он сказал как можно осторожнее, чтобы она не пугалась так, он без нее долго не протянет.
Когда пришел ответ, что Верховный суд Огайо единогласно проголосовал против пересмотра дела Джона Мейера Фрая и переноса даты казни, Анна Мосли и Мария Морхаус поехали на машине домой в Цинциннати. Анна Мосли затормозила и свернула к кафе, которое они только что проехали, она была слишком взволнованна, чтобы продолжать путь, ей необходима была чашка горячего чая и сигарета, чтобы не заорать в полный голос от разочарования.
В большом доме Рубена Фрая пахло карри и курицей. Затейливый фартук в сине-белую полоску на круглом животике — Рубен любил готовить и занимался этим каждый день, хотя всегда ел в одиночестве. С тех пор как Джона почти двадцать лет назад увели из его комнаты на допрос по делу об убийстве Элизабет Финниган, Рубен жил один и ел один.
И вот сейчас все стало так непривычно. Его сына должны вот-вот казнить, через несколько часов оборвется его жизнь. Но именно поэтому жизнь Рубена Фрая была богаче, чем когда-либо. Пятилетний внук, поселившийся в бывшей комнате Джона и спавший в его постели, красивая молодая женщина, его невестка, которая сидела ночами напротив него за кухонным столом, пила виски двенадцатилетней выдержки и рассказывала о себе и Джоне и о своем сынишке и одаривала его таким чувством родства, какого Рубен никогда и представить себе не мог, — все это было так ново. Глубинная радость, странным образом связанная со смертным приговором, и, как с этим всем быть, Рубен не знал.
Когда Мария Морхауз позвонила из какого-то придорожного ресторанчика на шоссе № 40 в сторону Цинциннати, к телефону подошла Хелена. В голосе Морхауз явно слышалось разочарование полученным отказом, они так старались и постепенно внушили семье Фрая-Шварца надежду, даже веру, что аргументация этих молодых, но умелых адвокатов, облеченная в юридические формулировки, возымеет действие.
Хелена Шварц не могла плакать. Морхауз объяснила, что остались еще некоторые задействованные инстанции, что в течение трех ближайших часов ожидается решение Апелляционного суда Шестого округа США и судьи Энтони Гленна Адамса из Верховного суда США — инстанций достаточно влиятельных, чтобы приостановить и отменить постановление об исполнении приговора в 21.00.
Потом Хелена села за стол в кухне, съела то, что уже два часа благоухало карри, и продолжала отвечать на вопросы сына о том, чего сама не в силах была понять, — что сегодня ему больше нельзя встретиться с папой, потому что папа уже не будет жить в том доме за высокой стеной, которую видно из спальни дедушки, что конечно он их всех по-прежнему любит, но все же, возможно, больше домой не придет.
Вернон Эриксен не был готов. Вопрос был задан неожиданно, он не успел его продумать, не нашел подходящих слов, чтобы объяснить свой отказ.
— Я не могу сделать этого, Джон. Меня не будет среди зрителей.
Он взял руку Джона и слегка пожал ее.
— Я не присутствовал при казнях более двадцати лет. И никогда не стану. Я получил врачебное освобождение — всякий раз, когда того, кого я охранял, уводят на казнь, я остаюсь дома.
Джон поднялся, попытался пошевелиться в узкой камере, но им с Верноном и так в ней было тесно. Он нагнулся к решетке, взялся руками за металлические прутья, как поступал частенько, пальцы крепко сжали холодный металл, пока ладонь не побелела.
— Тогда я хочу, чтобы ты привел меня в порядок.
— Что ты имеешь в виду?
— Когда я умру.
Джон посмотрел на сына похоронного агента. Они оба выросли в Маркусвилле, где свобода означала, что все знали всех. Единственное воспоминание о Джоне, ясно сохранившееся в памяти Вернона, маленький мальчик лет четырех держит папу Рубена за руку, их мама только что умерла, и они пришли в похоронное бюро. Вернон тогда еще работал на дому, это было в тот же год, когда построили тюрьму, и он принимал их в комнате, заставленной гробами.
Вернон наклонился и поднял поднос с нетронутой едой. Привести в порядок человека, который перестал жить. Словно это я распоряжаюсь жизнью и смертью. Он посмотрел на Джона, собрался уходить.
— Хорошо.
Он знал, что лжет. Если Джона действительно казнят, его там не будет. Но этого он говорить не стал.
— Хорошо. Я сделаю это.
На лице Джона, кажется, отразилось слабое облегчение.
— И еще одно, Джон.
Руки на решетке, пальцы сжали ее еще крепче.
— Не знаю, играет ли это какую-нибудь роль теперь. Но я уверен, что ты невиновен. Я не верю, что ты убил дочку Финниганов. Так я считал с того первого раза, когда заговорил с тобой, и так же продолжаю думать сейчас.
На улице стемнело, Джон не видел этого, но все равно знал: в Маркусвилле день сменился вечером. Люди сидели на своих кухнях, большинство только что вернулось домой, лишь некоторые разбрелись по двум местным кабачкам, у них в городке это никогда не было принято. Джон вспомнил раннюю юность, энергию, кипящую в груди, и этот Маркусвилл, словно большой пластиковый пакет, в котором невозможно дышать. Джон рвался прочь, как и все его сверстники, жизнь начиналась у самого выезда из городка.
Три часа.
Джон скосил глаза на левую руку стоявшего поблизости охранника — буйная темная растительность, часы в корпусе из серебристого металла.
Осталось три часа.
Они ждали снаружи у камеры. Черные фуражки надвинуты на глаза, темно-зеленые рубашки и брюки, начищенные до блеска черные ботинки. Связки ключей на металлических цепочках звякали при каждом движении, каждом шаге, четыре охранника в одинаковой форме, всего пятьдесят метров до ванной комнаты, где воняло высохшей канализацией. Двое из них шли на полшага перед ним, двое — на полшага позади. Никто ничего не говорил, он был не уверен, что они хотя бы смотрят на него, как будто его уже и не было.
Джону дали на мытье в душе десять минут. Вода была горячей, и это ему понравилось, он задрал лицо вверх, чтобы струи обжигали тонкую кожу. Он еще прибавил температуру, когда привык, почти до боли, которая казалась приятной.
Потом они тщательно закрепили на нем памперс. Джон должен был нагнуться, и на миг словно вернулся назад, на аэродром Шереметьево в Москве, все происходило почти так же, как тогда. Только памперс был другой, с липучками на бедрах, хотя выглядел примерно так же.
Тогда Джон не задавал вопросов, и сегодня тоже. Он знал, почему ему надели памперс.
Темно-синие брюки были только что выстираны и все еще пахли ополаскивателем. Красный кант, вшитый по длине штанины, — это тоже что-то новое, прежде Джон таких брюк не видел. Белая футболка с треугольным вырезом и короткими рукавами — чтобы найти вены.
Уже на пути назад один охранник, тот, с часами, наклонился и прошептал что-то. Сперва Джон не понял, и тому пришлось повторить.
Пятнадцать судей вынесли единогласный приговор.
Он получил отказ и в Апелляционном суде Шестого округа США.
Больше всего он думал о ее улыбке. У Элизабет была такая улыбка, что любой, кто ее видел, терялся. Нежность, насмешливость, неуверенность — никогда нельзя было судить наверняка. Джон тосковал по этим улыбающимся губам, жаждал их несколько лет. Они ходили в одну и ту же школу по одной и той же дороге, ему было шестнадцать, когда Элизабет попросила его поцеловать ее в губы. Мягкие, вот первое, что он подумал, такие удивительно мягкие.
Хелена? Возможно, ее манера держать бокал. Разве это объяснишь? Она держала его осторожно и крепко. Он не разбился.
Джон покосился на видеокамеру на стене. Люди, сидевшие в одной комнате и следящие за другим человеком — минута за минутой. Нравится им это? Или для них это просто работа? Восемь часов следить за осужденным на казнь, а потом пойти домой и приготовить ужин? Может, теперь они играют в карты? Смотрят теннисный матч по какому-нибудь спортивному каналу — один-один, решающий сет — на соседнем мониторе?
Джон громко окликнул одного из охранников, и тот поспешно подбежал. Он передумал. Он хочет воспользоваться правом позвонить по телефону, который стоит в коридоре и по которому можно звонить, если отвечающий согласится оплатить звонок.
Он знал, что этого будет ему слишком мало.
Но все-таки — их голоса, еще раз.
Известие о том, что судья Энтони Гленн Адамс в Верховном суде США отклонил просьбу об отсрочке исполнения приговора, так и не достигло осужденного, который сидел и ждал в одной из двух камер Дома смерти. Адамс, наделенный правом единолично решать вопросы, требующие незамедлительного вмешательства, перепоручил это девяти членам суда для вынесения коллективного вердикта, — как поступал и прежде, когда дело касалось смертной казни.
Их решение было единогласным.
Один из трех стационарных телефонов, висевший на простой деревянной стенной панели в комнате позади камеры смертников, был соединен с офисом губернатора в Колумбусе.
Линия должна была оставаться свободной до приведения приговора в исполнение.
Только звонок губернатора Огайо в эти последние пятнадцать минут мог предотвратить казнь Джона Мейера Фрая.
— Мистер Фрай?
— Да.
— Меня зовут Родни Вайли. Я медбрат здесь в Маркусвилле. Сядьте, пожалуйста.
Джон стоял посреди камеры, когда этот коротышка в большом белом халате открыл дверь и протянул тощую потную руку. Оставалось меньше пятнадцати минут, возможно десять, у Джона были часы, которые тикали внутри, он носил их с семнадцати лет, с тех пор как понял, что единственное, что ему осталось, — это считать дни и часы.
Он никогда прежде не видел Родни Вайли, не был с ним знаком, а теперь тот оказывался одним из последних людей, которого ему суждено увидеть и с которым разговаривать.
— Не шевелитесь, пожалуйста, мистер Фрай.
Жидкость, которую медбрат налил на клочок ваты, сильно пахла. Какое-то дезинфицирующее средство, худая рука еще и еще раз тщательно протерла его локтевой сгиб влажной ваткой. Вайли предстояло ввести две канюли в вены на обеих руках, и все должно быть стерильно, чтобы не занести инфекции, с теми, кто еще жив, надо обращаться, как с живыми.
— Гепарин. Разжижитель крови. Именно его я сейчас введу. Мы ведь не хотим осложнений, верно, мистер Фрай?
Это прозвучало так абсурдно, что Вайли сразу пожалел о сказанном. Он нервничал, боялся: всякий раз это оказывается все так же трудно, никогда ему не научиться заговаривать зубы человеку, которого он готовит к смерти.
Еще несколько секунд медбрат, стараясь не встречаться взглядом с осужденным, сосредоточился, как обычно, на обнаженных руках и на том, чтобы ввести в них достаточную дозу препарата.
— Я закончил, мистер Фрай. Теперь я ухожу. Больше вы меня не увидите.
Снова худая рука, слабое рукопожатие, они держали друг друга за руку столько, сколько Вайли смог выдержать.
Четыре охранника стояли и ждали снаружи. Когда медбрат торопливо ушел, они вошли в камеру, посмотрели на Джона и попросили его самостоятельно выйти в дверь. До камеры смерти была всего пара шагов, но они следили за каждым его шагом, за людьми, обреченными на смерть, нужен глаз да глаз.
Комната была круглой, не больше четырех квадратных метров, стены — стеклянные панели, за которыми стояли в ожидании зрители. Койка от стены до стены покрыта какой-то толстой белой тканью, которая издавала скрипучий звук, когда его тело зафиксировали шестью черными широкими ремнями — четыре поперек и два вдоль, те, что проходили по груди, туго впились в кожу.
Трубки, которые присоединили к обеим канюлям, были прозрачными, так что было видно, как по ним течет жидкость.
Он узнавал некоторые лица, смотревшие на него из-за стеклянной панели, согласно альтернативному правилу номер 5120-9-54 эти люди имели право стоять там.
С самого левого края — Чарльз Хартнет, он выглядит намного старше, чем помнил Джон, ныне он уже на пенсии. Это он тот самый полицейский, который арестовал его тем утром в его мальчишеской комнате, семнадцатилетнего и еще не проснувшегося, именно этот посторонний человек велел ему встать у кровати и расставить ноги.
Рядом с ним Джейкоб Холт, глава Департамента исправления и перевоспитания штата Огайо, за два часа до каждой казни он выбирался из своего большого кабинета в центре Колумбуса и ехал на юг в Маркусвилл: наблюдать, как умирают люди, было одной из его обязанностей.
Рядом с его плечом Уорден — начальник тюрьмы Маркусвилла, высокий смуглый человек одних лет с Джоном, из тех, что откидывают голову назад, когда на кого-нибудь смотрят, словно хотят казаться еще выше.
Длинный ряд людей, очевидно журналисты. Несколько человек в костюмах, он их никогда не видел.
Священник, тот, что несколько лет назад регулярно посещал Марвина Вильямса, Джон слышал, как они беседовали в соседней камере, молились вместе. После этого Марв всегда чувствовал себя легче, свободнее.
Позади на полшага — четыре охранника, фуражки еще ниже надвинуты на глаза.
Единственная женщина.
Он так хорошо ее знал. Алиса Финниган. Она всегда ему нравилась, она была такой гостеприимной, даже к мальчишке с дурной репутацией, который ухаживал за ее дочерью.
Джон старался не смотреть на отца Элизабет, который ненавидел его, на красное лицо того, кому разделявшее их расстояние казалось слишком большим.
Джону предлагали самому пригласить трех свидетелей, но он отказался.
Не хотел, чтобы там был кто-то, небезразличный ему.
Стало почти совсем тихо.
Последние четыре минуты состояли из сплошного долгого ожидания. Все ждали, что время вот-вот пойдет снова, посматривали на часы и надеялись, что скоро все закончится. Было ясно, что никто из них не был привычен к обратному отсчету.
Телефон на деревянной панели на стене. Единственная оставшаяся надежда. Один разговор с губернатором, и все остановится.
Казалось, он почти слышал его, этот звонок, звучавший громче других, — тот, который так и не раздался, но от которого все равно заболели уши, когда несуществующий звук сделался еще громче.
Осталось сорок пять секунд — на всякий случай, который был абсолютно невозможен.
Потом начальник тюрьмы кивнул пожилому мужчине с ухоженной седой бородкой. Патрик Маккартни, гордая осанка, прямая спина, он дольше других охранников прослужил в Маркусвилле. Он ждал у аппарата, который должен был подавать препараты в капельницу, он кивнул в ответ, и его пальцы легко нажали на большую пластиковую кнопку.
Натрия тиопентал, 5 граммов, Джон зевает и отключается.
Панкурония бромид, 100 миллиграммов, мускулы слабеют, дыхание прекращается.
Калия хлорид, 100 миллиграммов, инфаркт.
Когда тюремные врачи осмотрели тело Джона Мейера Фрая и тихими голосами доложили начальнику тюрьмы, что казнь состоялась, жизнь словно вернулась к людям, стоявшим рядом в помещении для свидетелей. Молчание, ожидание — все это осталось в прошлом. Остальные живут дальше. Начальник тюрьмы поступил, как обычно: дважды хлопнул в ладоши, чтобы привлечь всеобщее внимание, а потом объявил, что тюремные врачи заключили, что приговоренный мертв, смерть наступила в 21 час 10 минут 7 секунд.
Эдвард Финниган сделал шаг вперед. Он хотел разглядеть недвижимое тело и почувствовать освобождение, о котором так мечтал. Угрюмая тревога, ненависть, то, за что Алиса его так осуждала, — все это должно было теперь кончиться.
Финниган смотрел на лицо, которое было совершенно расслабленным.
Ненависть.
Она осталась.
Финниган несколько раз плюнул в стекло, за которым снимали с койки тело — белая ткань, черные ремни. Алиса бросилась вперед и принялась колотить мужа по спине, она кричала ему, чтобы он успокоился, она плакала и кричала, пока Эдвард, не оборачиваясь, не вышел из комнаты.
Утро было холодным и ясным, в воздухе была особая легкость, как бывает, когда зима начинает уступать место весне.
Вернон Эриксен проснулся на несколько часов раньше обычного, в темноте его охватила тревога — снова этот сон, будто он маленький, забрался наверх и следит за отцом, смотрит, как при помощи одежды и грима мертвых на время превращают в живых, а родственники меж тем ждут и горюют за дверями. Вернон встал, стряхнул с себя ночь, — горячее молоко и бутерброд уже в полчетвертого. Он сидел за столом в кухне и смотрел на усталые улицы Маркусвилла, который медленно просыпался: проехал на велосипеде разносчик газет, парочка птиц слетела на пустой асфальт, одетые в пижамы соседи выскакивали в тапочках из домов взять газету — чтобы потом почитать, за хлопьями и ванильным йогуртом. Он все еще был на больничном, весь день до ночной смены, так что до шести вечера никто в тюрьме его не хватится.
Ему было известно то, чего никто больше не знал: туда он никогда больше не вернется.
Вернон огляделся. Ему нравилась его кухня. Дом его родителей, он прожил здесь всю жизнь. Ему было девятнадцать, когда они оба, не объясняя причины, ушли от него. Потом он выкупил другую половину дома у своей старшей сестры, та всегда была более непоседливой, более любознательной, чем он, за несколько лет до этого она перебралась в Кливленд учиться, а потом так и осталась там.
Сам он никуда не уезжал.
Служба охранником в Death Row, редкие встречи с людьми, пугавшими его своими попытками сблизиться, много книг и длинных прогулок; после месяцев, проведенных с Алисой, а потом ее ухода тогда же, когда умерли его родители, в жизни Эриксена наступила бесконечная пустота, ему ни до кого не было дела. До тех пор, пока не началась деятельность группы противников смертной казни. Ему нравилось считать себя участником движения сопротивления, его солдатом, активным борцом против устаревших общественных принципов. Он всегда оставался в тени, действовал неофициально, понимая, что тюремному охраннику негоже светиться в подобной компании. А его работа была ему нужна, чтобы рядом с теми, кто отсчитывает время, находился живой сочувствующий человек, это важно, возможно, не менее важно, чем митинги и петиции протеста и общение с адвокатами, которых надо было убеждать заниматься за гроши спасением осужденных на казнь.
Вернон подождал, пока часы над вытяжкой покажут восемь, потом поднял трубку телефона, висевшего на стене, набрал номер больницы Маркусвилла и попросил соединить с Алисой Финниган. Когда телефонист соединил его и она ответила, он положил трубку.
Ему просто захотелось еще раз услышать ее голос.
Утренний морозец щипал его щеки, из-за небольшого ветра на улице оказалось холоднее, чем он предполагал. Но ему было недалеко идти, всего пару минут, он зяб, но терпел.
Не так много ему было и нужно. Бумажная сумка, белая с зеленой эмблемой тюрьмы, он все приготовил еще накануне. Теперь он держал ее свернутой в трубочку в руке, она почти ничего не весила.
Большой дом Финнигана стоял на Мерн-Риф-драйв. С предыдущего его посещения прошло два месяца. Вернон тогда рассказал о Джоне, о том, что тот жив и находится в одной из стран Северной Европы. При воспоминании о реакции Эдварда Финнигана его снова замутило. Тогда Вернон подумал: до чего же уродливы бывают люди! Вернон видел это много раз: стоило назначить точную дату казни, и родственники жертвы ликовали: ненависть и жажда мести наполняли их жизнью. Вспомнил он и печаль Алисы, ей было стыдно. Брезгливость, которую она испытывала к своему мужу, была такой сильной, что Вернон ушел от них, потрясенный безграничным одиночеством этой замужней женщины.
Лишь после третьего звонка он услышал, что в доме кто-то зашевелился.
Тяжелые медленные шаги вниз по лестнице, открылась внутренняя дверь, еще шаги, а потом отрешенное лицо Эдварда Финнигана.
— Эриксен?
Кожа Эдварда была бледной, глубокие морщины вокруг глаз, крупное тело запахнуто в махровый халат.
— Наверное, мне надо было сначала позвонить.
Финниган держал дверь полуоткрытой, босые ноги начали мерзнуть.
— Чего тебе надо?
— Могу я войти?
— Не очень-то подходящее время. Я сегодня отдыхаю.
— Я знаю.
— Ты знаешь?
— Слышал. Так ты меня впустишь?
Финниган приготовил кофе в громко фыркающей кофеварке. Он был непривычен к такому занятию, это было видно, обычно этим занималась Алиса.
— Черный?
— Немножко молока.
Они пили из белых фарфоровых чашек с дорогой маркировкой на донышках и старались не смотреть друг на друга. Вернон знал Финнигана всю жизнь, и в то же время совершенно не знал его.
— Ты чего-то хотел.
— Хотел поговорить об Элизабет.
— Элизабет?
— Да.
— Не сегодня.
— Сегодня.
Финниган тяжело опустил чашку, на белой скатерти расплылось коричневое пятно.
— Ты хоть имеешь представление, что вчера произошло?
— Да.
— Тогда ты, черт возьми, можешь догадаться, что сегодня у меня нет желания говорить о моей умершей дочери с человеком, который мне совершенно безразличен.
В большой красивой гостиной висели часы. Из тех, что громко тикают, каждая секунда словно удар грома. Вернон всегда удивлялся, как люди выносят это, но сейчас звук показался ему приятным, он разрушал плотную тишину.
— Тебе не понять.
Финниган впервые с тех пор, как они сели пить кофе, встретился с Верноном взглядом.
— Ты не представляешь, каково почти двадцать лет каждый день, каждый час думать о смерти человека. Ты, черт подери, и вообразить себе не можешь, как сильно можно ненавидеть.
Глаза Финнигана были красными и блестели, казалось, он сейчас расплачется.
— Ты не понимаешь! Теперь он мертв! Я видел его мертвым! И это не помогло!
Он поднес руку к глазам и сильно потер их.
— Нисколечки не помогло! Она была права. Алиса была все время права. Понимаешь ты, как тяжело мне сознавать это? Что из моей ненависти ничего не вышло! Моей дочери нет. Ее так и нет!
Эдвард Финниган наклонился к столику, лицо почти касалось столешницы. Поэтому он не увидел, как на лице Вернона, прежде чем тот заговорил, на миг мелькнула улыбка.
— Туалет? Могу я воспользоваться им?
Вернон пошел туда, куда указал ему Финниган, — через кухню и холл. Но, дойдя до туалета, он не остановился, а поспешно спустился в подвал, к тиру, где ждал Финнигана в прошлый раз. Он остановился перед висящим на стене оружейным шкафом, намотал на руку полиэтиленовый пакет и открыл дверцу. Пистолет, который он искал, лежал в глубине на второй полке. Он помнил, что Финниган положил его туда, предварительно разрядив. Вернон поднял его, осторожно, не снимая с руки пакета, чтобы сохранить имеющиеся отпечатки.
Это заняло не больше пары минут.
Он снова поднялся, положил пистолет в бумажную сумку, потом вошел в туалет и слил воду. Финниган сидел в той же самой позе, уставившись пустым взглядом в крышку стола.
— Я пришел поговорить об Элизабет.
— Ты уже это сказал. А я ответил, что сегодня неподходящий день.
— Вполне подходящий. Тебе понравится. Но сперва немного о Джоне.
— Ни слова больше о нем в этом доме!
Финниган ударил кулаком по столику так, что стеклянный подсвечник, стоявший на краю, упал на паркет и раскололся надвое.
— Больше никогда!
Вернон сохранял спокойствие, он говорил тихим голосом:
— Я не уйду отсюда до тех пор, пока ты не выслушаешь то, что я хочу сказать.
Казалось, Финниган вот-вот набросится на него с кулаками. Они стояли друг перед другом, бледное лицо Финнигана пошло красными пятнами, он тяжело дышал, но Вернон Эриксен был высоким и плечистым, Финниган постоял, сверля его злобным взглядом, а потом почти без сил опустился на диван.
Эриксен внимательно следил за ним, хотел удостовериться, что верно понял его реакцию.
— За побег Джона Мейера Фрая в первую очередь отвечаю я.
Эдвард Финниган сжался, когда начальник охраны встал перед ним и начал рассказывать, как приговоренный к смерти заключенный, убийца его дочери, выбрался из камеры в Death Row и потом шесть лет жил на свободе в другой части света. За полчаса Эриксен сообщил ему в малейших деталях все обстоятельства побега: медицинские приготовления, которые создали иллюзию смерти осужденного, потом поездка в Канаду, а оттуда через Россию в столицу Швеции. Он долго объяснял, как была организована транспортировка из тюремного морга в автомобиль, ждавший за воротами, это был его любимый момент: побег из тюрьмы — это было ему ближе, чем возня с лекарствами и фиктивный паспорт. Широко улыбаясь, Вернон описывал мешок для трупов, в котором, как заявили два врача, необходимо доставить тело на вскрытие в Колумбус. Никому и в голову не пришло раскрыть мешок и проверить, а когда транспортный автобус разгрузили и тот поехал назад в Маркусвилл, мешок быстренько перенесли в автомобиль, ожидавший на той же самой парковке.
Финниган не пошевелился. Не сказал ни слова. Вернон смотрел на человека, который лежал на диване обхватив руками живот, и почувствовал успокоение. Все эти годы он думал об этом, теперь он был у цели.
— Но это не Джон убил твою дочь.
Он словно ударил Финнигана.
— Человек, которого вчера казнили, чего ты так долго ждал, был невиновен.
Финниган попробовал подняться, но рухнул назад — руки не держали его.
— Вы с Алисой редко бывали дома до восьми вечера. И до этого времени дом был в полном распоряжении Элизабет. Я видел, когда Джон ушел отсюда, они обнялись на прощание в дверях, а потом он ушел.
Вернон продолжал следить за Финниганом, хотел видеть его лицо, как оно изменится, когда он все узнает.
— Я вошел сюда через десять минут после его ухода. Он обнимал ее, они занимались любовью, как обычно, когда вас не было дома. Вы этого не знали? Отпечатки пальцев, его сперма — они были по всему ее телу. Мне потребовалось всего несколько минут, не больше, она осталась лежать на полу, когда я закрыл за собой дверь.
Вернон говорил и говорил, пока Финниган не бросился на него в ярости, пытаясь ударить его по лицу сжатыми кулаками. Все так, как и было задумано. Побагровевший человек кричал, дрался и кусался, а Вернон позволял ему это до тех пор, пока не убедился, что они обменялись кровью и частичками кожи.
Тогда он нанес один-единственный точный удар Финнигану в грудь, и тот сразу потерял сознание. Затем Вернон поспешил в холл, достал из пакета тонкую тряпку и флакон с эфиром.
Он все рассчитал — Эдвард Финниган пролежит без сознания полтора часа: ровно столько, сколько требуется.
Вернон Эриксен никогда прежде не встречался с Ричардом Хайнсом, хотя уже больше десяти лет читал его статьи в «Цинциннати пост» о системе правосудия. Он не всегда разделял оценки журналиста, но ценил точность и выверенность его формулировок. Результаты расследований Хайнса всегда подтверждались, а его утверждения, пусть неудобные, оказывались верными.
Они договорились о встрече в маленьком кафе на въезде в Маркусвилл, в десяти минутах ходьбы от дома Финнигана. Вернон знал, что тесный зал в это время обычно почти пуст. Одинокая официантка, какой-нибудь шофер-дальнобойщик, а в остальном — только крошки на столах да заезженная музыка из дешевых динамиков.
Ричард Хайнс уже сидел за столиком, — легкое пиво и бутерброд с чем-то, похожим на ростбиф. Он оказался меньше ростом, чем Вернон себе представлял, худощавый мужчина от силы килограммов шестидесяти, с живыми глазами и улыбкой шириной во все его узкое лицо.
— Эриксен?
Вернон кивнул и, прежде чем сесть напротив, посмотрел на официантку и указал на бутылку пива перед Хайнсом.
— Спасибо, что пришли.
Хайнс развел руками.
— Поначалу я хотел отказаться. Вы показались мне, если уж говорить начистоту, каким-то чокнутым. Звонят порой такие, борцы за правду, прочли что-то и решили, что я могу стать их доверенным лицом. Но я проверил ваше служебное досье и был бы идиотом, если бы отказался выслушать то, что хочет сообщить мне начальник охраны Death Row в одной из самых строгих тюрем штата, тем более что он звонит и назначает встречу через двенадцать часов после назначенного времени казни и утверждает, что обладает сенсационными сведениями.
Официантка подала Вернону пиво — совсем молоденькая, почти девчонка, у нее еще вся жизнь впереди, — удивительно все же, что она тут делает в этой отстойной забегаловке этого захолустного городишки, когда вокруг лежит весь мир.
— Вы получите свою сенсацию. И у меня только одно условие. Вы напечатаете ее уже завтра.
Хайнс рассмеялся и ответил чуть высокомерно:
— Это уж мне решать.
— Завтра.
— Давайте сразу договоримся. Ценность новостей определяю я. Если ваша история стоит того, я о ней напишу. А нет — мы просто попили пива.
— Она стоящая.
Назойливая музыка раздражала. Вернон извинился, подошел к официантке и попросил ее убавить громкость, потом снова сел за маленький столик из сосновых досок, поверх которых лежали четыре красные пластиковые подложки для тарелок.
— Вот так. Теперь мы слышим друг друга.
Он посмотрел на Хайнса и начал рассказ:
— Я проработал в тюрьме Маркусвилла всю свою сознательную жизнь. Я фактически жил там, среди заключенных, больше тридцати лет. И всего навидался. Всяких преступников, всех возможных видов преступлений. Я верю в необходимость наказания. Общество, которое карает, — это общество, имеющее моральные нормы.
Перед окном затормозил трейлер. Короткий взгляд в окно, они оба увидели, как крупный мужчина с волосами собранными в хвостик вылез из кабины и направился к входу.
— За одним исключением. Смертная казнь. Общество, имеющее моральные нормы, не может позволить государству отнимать у человека жизнь. Я понял это, проведя несколько лет на службе в Доме смерти. Понимаете, в каждой тюрьме есть невиновные или несправедливо осужденные. Я это знаю, все, кто работает в тюрьмах, знают это. Я убежден, что несколько моих подопечных — из их числа.
Шофер-дальнобойщик сел за столик в другом конце зала, Вернон, понизивший было голос, когда он вошел, теперь снова заговорил, как прежде.
— Достаточно казнить одного невиновного. Одного-единственного, и все — система не работает! Ведь если впоследствии вскроется ошибка, уже ничего не изменишь. Верно? Мертвого назад не вернешь.
Он готовил эту речь восемнадцать лет. И вот теперь ему вдруг стало трудно подбирать слова.
— Право жертвы на возмездие… Хайнс, это всего-навсего жажда мести. Это что касается справедливости. Которую мы якобы блюдем. Вы верите в это? В такую вот справедливость? Ее нет и не было. Я наблюдал это каждый день. Месть… вот что движет государством.
Он отпил из бокала, покосился на Хайнса, который по-прежнему слушал его с интересом.
— А иногда… иногда приходится отнимать жизнь, чтобы спасти другие. Вам это известно, Хайнс? Я голосовал за Эдварда Финнигана. Да, я его выбирал. Финниган из тех, кого люди слушают. Последовательный сторонник смертной казни, влиятельный человек в этом штате. Все совпадает. У него была дочь, о которой ему следовало заботиться. У дочери был парень — мальчишка, на которого легко можно было свалить всю вину. Две жизни. Это стоило того, Хайнс. Я решил пожертвовать двумя жизнями, чтобы заставить людей понять, как ошибочна их вера в справедливость смертной казни. Если две жизни могут поставить под сомнение систему, которая лишает жизни намного большее число людей, тогда игра стоит свеч.
Ричард Хайнс сидел не шевелясь. Он перестал делать записи, он не был уверен, что правильно понимает то, что слышит.
— Я убил Элизабет Финниган. Я знал, что Джона Мейера Фрая приговорят к смерти, ведь она была несовершеннолетней. После его казни я решил сделать то, что делаю сейчас: выступить и рассказать, что случилось на самом деле.
Хайнс заерзал, ему было не по себе. Перед ним сидел высокий чин тюремной охраны и утверждал, что одно из самых громких убийств в их штате было делом его рук.
Хайнс был человек, и ему хотелось броситься отсюда бегом и сообщить о сумасшедшем, но он был журналист, и ему хотелось узнать больше.
— Фрай сбежал. С тем, что вы говорите, это как-то не очень стыкуется.
— Что-то произошло. Вдруг я почувствовал, что не могу осуществить до конца свой план. Мне… мне начал нравиться этот мальчишка. Джон был умным, ранимым… я никогда прежде так близко не сходился с людьми. Другие, не знаю, всякий раз, как кто-то из моих подопечных умирал, мне казалось, будто это мой родственник испустил последний вздох. А Джон стал для меня как сын, не могу это лучше объяснить. Это было выше моих сил, я не мог позволить ему умереть. Понимаете?
— Нет. Не понимаю.
— Я давно уже работаю в различных организациях противников смертной казни. Я начал сотрудничать с группой, которая пыталась защитить Джона. Мы вместе спланировали его побег.
Он развел руками.
— А потом… Один-единственный проступок после шести лет свободы — и все! Я сразу понял, что все свершится очень быстро. Всех заботил только этот чертов престиж. Да еще учитывая должность Финнигана. Поэтому я теперь поступлю иначе. И сделаю то, что наметил много лет назад.
Последние капли пива, оно уже давно стало теплым, но у Вернона пересохло горло, и он допил все, что оставалось на дне. Он пошарил в карманах брюк, вынул четыре долларовые купюры и положил их возле пустого бокала.
— Хайнс, это я совершил убийство. А казнили Джона Мейера Фрая. Так что система, опирающаяся на смертную казнь, не действует. Я знаю, что вы напишете об этом. Уже завтра. Хорошо, что вы или кто-то другой сможет прекратить это. Когда все узнают, когда люди узнают… система рухнет.
Вернон встал, застегнул пальто и направился к выходу из кафе.
— Сядьте.
— Я спешу.
— Мы еще не все выяснили. Вы по-прежнему хотите, чтобы я напечатал вашу историю?
Вернон посмотрел на часы. Оставалось пятьдесят пять минут. Он сел.
— Это слишком просто. Это хорошая история. Но мне надо знать больше. Нужны доказательства, что это правда.
— На вашем письменном столе, когда вы вернетесь, вас будет ждать посылка.
— Посылка?
— Там то, что могло быть лишь у того, кто убил Элизабет Финниган. Ее браслет, например. Она всегда его носила. Я не видел, чтобы он упоминался в делах следствия. Ее родители подтвердят, что это ее вещь.
— Еще?
— То, что мог знать лишь тот, кто устраивал побег Джона. Вы получите документ, где на восьми листах в подробностях описывается, как все произошло. Когда вы прочтете его и сравните с тем, что записано в протоколах, хранящихся в архиве, о его… смерти, вы поймете.
— Это только ваши слова.
— Фотографии. У вас будут фотографии, которые мог сделать только тот, кто был там. Её тела на полу. Тела Джона в морге и в мешке для трупов, и даже когда он входит в самолет в Торонто.
Ричард Хайнс отвел взгляд и посмотрел в окно, уж лучше смотреть в сторону, хотя бы на дорогу за огромным трейлером.
— Я никогда ничего подобного не слышал. Если вы спросите меня… вы тяжелобольной человек.
— Больной? Нет. А вот те, кто считает, что государство может отобрать жизнь, вот те-то больны. Смотреть, как происходит казнь, разве это здоровое занятие?
Хайнс покачал головой:
— Не мне, слава богу, решать. Против вас дело возбудят. И вынесут приговор.
Вернон Эриксен улыбнулся — впервые за весь их разговор, словно успокоившись, — он сделал почти все, что наметил, и у него еще оставалось время.
— Вы же знаете, что этого не случится. Это бы означало признание того, что система бесполезна. Штат Огайо никогда, никогда не признает, что по ошибке казнили невинного. Ни один обвинитель не возьмется вновь за эту историю. Разве не так?
Вернон поднялся, чтобы на этот раз уж точно уйти. Он не подал руки, но дружелюбно кивнул репортеру, который сейчас помчится в Цинциннати и напишет самую значительную статью в своей жизни.
— Спасибо, что приехали. А теперь мне надо навестить Эдварда Финнигана. Уверен, он тоже не откажется меня выслушать.
Вернон посмотрел на свои часы. Оставалось сорок пять минут. Он должен успеть.
Было все еще холодно, он застегнул пальто на верхнюю пуговицу и надел перчатки. Он шел к Мерн-Риф-драйв, сбавил шаг, проходя мимо большого притихшего дома Финниганов, если кто-то увидит его из окна, то подтвердит потом, что он действительно был здесь в это самое время.
Вернон прошел еще с километр по лесной дорожке, начинавшейся там, где кончалась Мерн-Риф-драйв. Это была его прогулочная тропа, несколько раз в неделю он выходил подышать воздухом, пахнущим деревьями и мхом, а в самом конце тропинки — немного озером. В детстве он частенько ездил сюда летом на велосипеде, вода была холодной, но чистой, на дне — ил и острые камни, но если не ставить туда ноги, то плавать в озере было приятно, это было единственное купальное место в Маркусвилле.
Вернон стоял не шевелясь, смотрел на спокойную водную гладь, на деревья, закрывавшие его от посторонних глаз, на ледяную синеву неба.
Хороший денек.
Он подошел к дереву, самому большому, оно росло в пятнадцати, а может быть, двадцати метрах от воды. Его любили сороки. Листьев не было, лишь голые ветки с голыми сучками, но их было не разглядеть из-за сотен сорок, которые делали дерево еще мрачнее, и оно казалось живым, словно птицы заменяли ему листву.
В бумажном пакете у Вернона был пистолет Финнигана. Отдельно лежал магазин всего с несколькими пулями. Вернон зарядил его и прицелился поверх дерева.
Птицы всполошились, как всегда, когда он стрелял, и взлетели, испуганно треща. Но не более того. Немного покружив в воздухе, они снова опустились на дерево и расселись по ветвям.
Вернон ничего не чувствовал, кроме непривычной пустоты.
Прошло двадцать лет, и вот он у цели, осталось всего несколько минут, не больше. Не Бог распоряжается жизнью и смертью. Последнее было особенно важно. А я сам. Он все время был убежден, что смерти двух молодых людей довольно, чтобы убедить целый штат, а то и всю нацию отказаться от смертной казни. Этот процесс начнется завтра, когда «Цинциннати пост» расскажет, что же случилось на самом деле. А вот это — это заставит людей еще больше задуматься, и споры за кухонным столом получат еще одно измерение. Когда главному стороннику смертной казни в Огайо, отцу погибшей девушки, тому, кто все эти годы твердил о праве жертвы на возмездие и о том, что нравственное общество должно жить по принципу «око за око», придется прочувствовать этот принцип на себе.
Стрекот нескольких птиц, слабый ветерок в ветвях, а в остальном — тишина.
Вернон достал из пакета остальное содержимое. Тонкий пеньковый шпагат. Маленький шарик сала с сильным запахом. Несколько шагов к каменистому берегу, он порвал пакет на мелкие кусочки и бросил их в воду, а затем пошел прочь.
Он остановился под деревом, укрывшим его своими мощными ветвями, присел на корточки и натер пахучим салом шпагат — от одного конца до другого, — пока тот не заблестел, как серебряный. Пусть сороки полюбуются. Сороки узнают запах. Он уже проверял и знал, как тот на них действует.
Он будет все делать левой рукой. Когда он упадет, левая рука ляжет так, что никто не заподозрит самоубийство.
Каждое движение отработано заранее.
Один конец липкого шпагата Вернон свободно повязал себе на запястье, а другой перебросил через ветку, так, чтобы тот свисал у самой головы. Пистолет лежал в правом кармане, он достал его и переложил в левую руку, потом поймал свободный конец веревки.
Он убил единственного ребенка Эдварда Финнигана.
И позаботился о том, чтобы репортер узнал, что он собирается в течение дня открыть Эдварду Финнигану правду.
Это был мотив.
Техническая экспертиза обнаружит потом следы его присутствия в доме Эдварда Финнигана и даст заключение о том, что оружие, из которого произведен выстрел, зарегистрировано на имя Финнигана и на нем есть его отпечатки пальцев, а также обнаружит на теле Вернона Эриксена следы крови и частицы кожи и установит, что они тоже принадлежат Эдварду Финнигану.
Непросто спустить курок левой рукой с привязанной к ней веревкой, но если не закрывать глаза, а щеку придвинуть чуть ближе, то он наверняка попадет в висок.
Выстрел вспугнул сотни сорок, сидевших на верхних ветках дерева, к корням которого упал человек. Птицы взлетели, покружили немного, погомонили, а потом вернулись на свои насиженные места. Внизу что-то блестело и пахло салом, это заставило их через минуту слететь на землю. Через полчаса сороки склевали короткую тонкую пеньковую веревку и снова расселись на голых ветвях.
Им не было никакого дела до мертвого человека внизу, застреленного в голову из пистолета, который впоследствии найдут в нескольких метрах от его тела.
Снаружи было лето, из длинного коридора Death Row тюрьмы Маркусвилла этого было не видно, но в узкие окошки высоко под потолком проникал поток ярких солнечных лучей. Майкл Окен работал здесь всего девять недель, но уже привык по два раза на дню совершать обход вдоль длинного коридора с холодным бетонным полом, внимательно заглядывая в каждую камеру, чтобы запомнить, кто там сидит, и чтобы всем было ясно, что, несмотря на смену начальника охраны, сохраняется и прежний порядок, и неукоснительный контроль.
Обычно он ненадолго останавливался у одной из камер, той, что долгое время пустовала, она была почти посередине. Заключенный на койке в тесном помещении был единственным, от кого он до сих пор не услышал ни единого слова. Он всегда лежал уставившись в потолок, так что трудно было сказать, в сознании он или нет.
Вот и на этот раз как всегда. Полный мужчина лежал на спине, лицом к потолку, отвернувшись от прохода, оранжевый комбинезон с буквами DR на бедрах. Майкл Окен посмотрел на него немного, ему хотелось, чтобы заключенный повернулся и заговорил, о стольком хотелось бы его расспросить.
Этот сумасшедший, застреливший предшественника Окена, настоящая расправа — выстрел в висок, — он ведь был ближайшим помощником губернатора.
Майкл Окен вздохнул, у каждого своя история, но он многое бы дал, чтобы услышать эту.
«Возмездие Эдварда Финнигана» — это роман.
Так что все действующие лица — вымышленные.
Даже Эверт Гренс, который нам так симпатичен. А другие и подавно.
Конечно, никакого Маркусвилла не существует.
А штат Огайо не несет никакой ответственности за две описанные здесь казни, поскольку ни Джон Мейер Фрай, ни Марв Вильямс, сидевший в соседней камере, никогда не были даже задержаны.
И кстати о возмездии — то, что и шведские, и международные политики хотели бы свести борьбу со всевозрастающим числом тяжелых преступлений к простой риторике о праве жертвы на возмездие — это тоже, ясное дело, выдумка авторов.
Джонни, Тиму, Синт, Энди и Рону за неоценимую помощь.
Бобу Блэку — за то, что всех перехитрил.
Лассе Лагергрену за медицинские сведения, Яну Стольхамре за сведения о работе полиции, а Ларсу-Оке Петтерсону — за его информацию о Крунубергской следственной тюрьме.
Фии Свенсон — за потраченные на предварительное чтение часы, редакторское чтение и прочие виды чтения, о существовании которых мы даже не подозревали.
Никласу Бреймару, Эве Эйман, Микаэлю Нюману и Ване Свенсон за очень дельные соображения.
Нашему агенту Никласу Саломонсону и Эмме Тибблин — за то, что вы по-прежнему не оставляете усилий.
Эрику Тунфорсу — за его обложки, с которыми мы уже сроднились.
Астрид Сивандер — за тяжкий труд корректора.
Маттиусу Бустрёму, Лотте Бюквист Леннартсон, Чери Фуссер, Лассе Екселю, Мадлен Лавасс, Анне Карин Сиглинг, Анн-Мари Скарп и Лоттис Вале в издательстве «Пират» — за высокий профессионализм, доброжелательность и любезность.
Отдельное спасибо Софии Браттселиус Тунорс, нашему издателю.
Коридор с камерами осужденных на смертную казнь. (Прим. пер.)
Департамент исправления и перевоспитания (англ.).
Тяжкое убийство, караемое смертной казнью (англ.).
Черные (англ.).
Белые (англ.).
Латиноамериканцы (англ.).
Прочие (англ.).
Нет, только не туда! (англ.)
Я не могу дышать! Только не туда! Мне надо дышать! (англ.)
Шварц, Уильям Джон, национальность — канадец (англ. и фр.).
Больше не надо! (англ.)
Ответственный оперативный сотрудник (англ.).
Исправительное учреждение Южного Огайо (англ.).
Помощник ответственного оперативного сотрудника (англ.).
Гори, Джон, гори (англ.).
Ринкебю — пригород Стокгольма, населенный в основном иммигрантами.
Красивый дом (англ.).
Спасибо (англ.).
К сожалению, в данный момент у нас нет свободных машин (англ.).
Вызывайте тогда морскую пехоту (англ.).