Карлос Миссириан его имя. Впрочем, называли его по-разному.

Родом он с Кипра.

Напротив Карлоса, у другого конца длиннющего стола, медленно разрезал толстеннейший кровавый стейк Вальборг Свенсон. У этого типа имен вообще не перечесть.

Родом он из ада.

Они поедали свои бифштексы в гнетущей тишине громадного зала, вырубленного в граните Швейцарских Альп. Черные чугунные светильники освещали стены тусклым мерцанием. Никого и ничего, лишь Карлос Миссириан да Вальборг Свенсон со своей полусырой говядиной в холодных голых стенах этого мрачного зала.

Карлос взрезал толстый шмат мяса острейшим ножом, следя, как раздается багровая зажаренная плоть. «Как море Красное расступается». Он резанул еще раз, прислушался. Единственный звук — мелкие зубчики ножа скребут фарфор, пройдя сквозь волокна мышц. Своеобразный звук для того, кто умеет слушать.

Карлос сунул мясо в рот, сжал зубами. На Свенсона он не глядел, хотя знал, что тот исподтишка, исподлобья сверлит его взглядом, вглядывается в лицо с длинным шрамом на правой щеке, в остекленевшие черные глаза. Карлос дышал глубоко и спокойно, наслаждался медным привкусом разжеванного, пропитанного родною слюной мяса.

Мало кому дано запугать Карлоса. Когда-то в юности те странные люди в Израиле пытались внушить ему страх — ну да ладно, это уже в прошлом… Он не знал страха, им руководила только ненависть. Ценное качество для прирожденного киллера. Но Свенсон одним своим взглядом мог и скалу заставить трепетать. Не сказать, что Карлос его испугался, но ухо держал востро. Не потому, что ощущал угрозу, нет. В любой момент он мог едва заметным движением руки метнуть столовый нож в глаз или в сонную артерию этого типа. Чего же он остерегался? Карлос и сам не мог постичь.

Никакое этот Свенсон, конечно, не исчадие ада. Швейцарский деляга с половиною швейцарских банков за пазухой и с половиной фармацевтических фирм вне Штатов за тою же пазухой. Правда, провел он здесь, в альпийской глубинке, полжизни, но оставался обычным двуногим рода человеческого, таким же уязвимым для Карлоса, как и все остальные.

Карлос запил мясо глотком сухого шардоне и в первый раз с момента, когда сели за стол, взглянул на Свенсона. Этот человек, как всегда, игнорировал его. Физиономия изрыта оспинами, нос торчит острым крюком. Глаза темные, волосы черные, похоже, даже крашеные. «Красавец».

Свенсон прекратил орудовать ножом, но глаз так и не поднял. Повисла гнетущая тишина. Оба замерли, как статуи. Карлос смотрел на собеседника, словно гипнотизируя его. Он знал, что Свенсон уважает его, и это придавало ему уверенности.

Свенсон вдруг положил нож и вилку, промокнул усы и губы салфеткой, встал и направился к двери. Двигался он медленно, как южноамериканский ленивец, приволакивая правую ногу. Берег ее. Про ногу свою он молчал, в объяснения никогда не пускался. Не бросив в сторону Карлоса ни единого взгляда, Свенсон покинул комнату.

Карлос не двигался. Он выждал минуту — ровно столько, сколько надо было его сотрапезнику, чтобы преодолеть холл и войти в библиотеку. Затем встал и последовал за ним. Карлос встретил Свенсона три года назад, когда работал над секретным проектом русских, призванным бросить на весы мирового баланса сил эффективное биологическое оружие. Новый поворот старой байки: что проку в большой ядерной дубине Штатов, занесенной над земным шаром, если у противника в рукаве дремлет тихая бацилла, вирус, биодрянь, от которой нет защиты. Дунул легкий ветерок — и многомиллионное население мегаполиса корчится в агонии…

Это может поставить на колени целый мир.

Карлос остановился перед дверью библиотеки, толкнул ее. Окутанный сигарным дымом Свенсон стоял у прозрачной стены, уставившись в белизну отделенной стеклом лаборатории. С каждым выдохом густое сизое облако вокруг него увеличивалось.

Карлос прошел мимо стены, сплошь закрытой корешками кожаных переплетов, не обращая на эту книжную премудрость никакого внимания, поднял графин с виски, налил себе, не скупясь, и уселся на высокий табурет. Биологическая угроза могла бы, конечно, уравновесить ядерную. Био легче использовать, а последствия могут быть не менее тяжелыми. Могли БЫ! Советский Союз, традиционно начхав на подписанный им же договор 1972 года о нераспространении химического и бактериологического оружия, бросил тысячи исследователей на разработку этого самого оружия. В благородных целях обороны от империалистических хищников, разумеется. И Свенсон, и Карлос были прекрасно осведомлены обо всех предыдущих советских усилиях, удачах и провалах. В итоге гора родила мышь. Советские «сверхжучки» оказались не слишком-то «сверх-». Скорее, «недо-». Были слишком хрупкими и уязвимыми, вели себя крайне непредсказуемо, а обезвредить их не составляло особого труда.

Цель Свенсона, как и его советских братьев по духу, особой сложностью не отличалась. Нужно было всего лишь разработать в высшей степени контагиозный и стабильный вирус, переносимый по воздуху, с инкубационным периодом от трех до шести недель. Реагирующий на антивирус, которым располагал бы лишь он, Свенсон, и более никто в мире. И, Боже упаси, ни к чему убивать население всего земного шара. Заразить обширные регионы планеты в течение краткого периода и предложить единственное средство излечения.

Такого вот солдатика Свенсон собирался бросить на поле боя вместо многочисленных армий, вооруженных дурацкими железяками. Таким вот образом Карлос Миссириан собирался освободить мир от проклятого Израиля без единого выстрела. Разумеется, для этого сначала следовало получить желаемый вирус и иметь возможность его контролировать.

Но, как в один голос заверяли все господа ученые, это всего лишь вопрос времени.

Свенсон задумчиво глядел в сторону лаборатории. Волосы швейцарца были разделены на прямой пробор, черные локоны ниспадали на плечи. Черный пиджак придавал ему сходство с летучей мышью. Он сочетался браком с темными религиозными принципами, требующими длительных ночных бдений и блужданий. Карлос видел его бога облаченным в черную хламиду вроде длинного бесформенного плаща, сосущим скорбь, смакующим страдания. Иногда Карлос как бы со стороны оценивал свою лояльность в отношении этого типа. Свенсон был одержим неутолимой жаждой власти, а те, на кого он работал, — той же страстью в еще более гипертрофированном виде. Власть — их пища, их наркотик. Карлосу было по большому счету наплевать на то, к чему эти безумные ублюдки стремились и чего они, по всем признакам, должны были достичь. Главное, чтобы он смог достичь при этом своей цели — возрождения Ислама.

Карлос снова приложился к скотчу и задумался. Тысячи ученых работали над биологическим оружием, и не только в советских программах. Ведь должен же хоть кто-то, хоть один из них наткнуться на что-то дельное за все эти годы! Свыше трех сотен платных агентов внедрил Свенсон в ведущие фармацевтические фирмы планеты. Карлос подробнейшим образом опросил пятьдесят семь бывших советских исследователей, влез к ним в душу, проник в их подсознание. И — ничего! Хоть бы одна полезная мысль… Во всяком случае, ничего из того, что они искали.

Резкий звонок телефона, возвышающегося на широком столе сандалового дерева, прервал его раздумья.

Телефон надрывался, Свенсон дымил, глядел вниз, за стекло. Карлос медленно вертел в руке стакан. Интересно, о чем сейчас размышляет этот швейцарец?

Телефон умолк, и Свенсон, наконец, заговорил.

— Вы нам нужны в Бангкоке, — проскрипел он голосом, напомнившим Карлосу скрежет работающей бетономешалки, в которую только что засыпали гравий. — В Банг… — пауза — Коке. Да, Бангкок. «Рейзон фармасетикаль»…

— Вакцина Рейзон? — уточнил Карлос. Уже больше года они через своего агента внимательно следили за развитием событий в лабораториях «Рейзон». Карлос внутренне слегка усмехнулся иронии случая, вознамерившегося дать шанс французской компании Raison — по-английски произносится прямо-таки как «зона луча», а переводится как «здравый смысл» — выпустить в мир вирус, который сможет этот мир погубить. Или поработить — это уж как получится.

— Не думаю, что от их вакцины будет толк, — отозвался он.

Свенсон медленно проковылял к столу, подобрал листок белой бумаги и уставился в него.

— Вы, конечно, помните сообщение трехмесячной давности о неустойчивых мутациях вакцины.

— Да, помню. Источник сообщил, что мутации затухали в течение нескольких минут. — Карлос, конечно, не ученый, но о биологическом оружии знает намного больше среднестатистического жителя мегаполиса.

— Таковы заключения Моники де Рейзон. Но вот другое сообщение. Наш источник в Центре контроля заболеваний сегодня принял странного нервного посетителя, утверждающего, что мутации культуры «Рейзон ваксин», вакцины Рейзон, устойчивы при поддержании повышенной температуры и при некоторых других специфических условиях. Результатом, как утверждает нервный посетитель, будет смертельный вирус воздушного распространения с инкубационным периодом в три недели. Таким образом, все население земного шара можно заразить за двадцать дней.

— Откуда у этого психа такая информация?

— Сон. Всего лишь необычный сон. Очень выпуклое и убедительное видение об ином мире, население которого думает, что его сны о нашем мире суть всего лишь сны. Еще в том мире живут говорящие летучие мыши.

Теперь уже Карлос выдержал паузу.

— Летучие мышки, — усмехнувшись, повторил он. — Говорящие.

— У нас есть причины обратить внимание на это происшествие. Я вас направлю в Бангкок для беседы с Моникой де Рейзон. Если сведения подтвердятся, любыми средствами добудьте эту вакцину.

— Значит, мы теперь до летучих мышей докатились. Ну-ну… — как бы мысля вслух, насмешливо пробормотал Карлос. Его собеседник как будто не заметил иронии.

Насколько помнил Карлос, Свенсон достаточно хорошо перекрыл ЦКЗ, как сокращенно именовался Центр контроля заболеваний, ведавший эпидемиологическими вопросами. Туда, в Атланту, стекались сообщения даже о сравнительно невинных случаях инфекционных заболеваний, отслеживались, сортировались, и Свенсон регулярно получал соответствующие сводки.

Однако — СОН! Дожили… Как-то не вяжется с привычной логикой воззрений этого циничного типа с жестоким сердцем и непроглядной тьмой в душе. С другой стороны, если уж и его проняло…

Свенсон буравил его пронзительным взглядом прищуренных темных глаз.

— У нас есть основания полагать, что человек этот знает нечто такое, что ему знать совершенно не нужно. Независимо от источников получения информации.

— Например?

— Это вас не касается. Достаточно сказать… Да хотя бы то, что этому Томасу Хантеру совершенно ни к чему знать, что вакцина мутирует, что уж там устойчиво или неустойчиво.

Карлос нахмурился.

— Случайное совпадение.

— Ни к чему мне такие случаи! От одного вируса и его управляемости зависит судьба всего мира. И этот вирус не должен попасть ни к кому другому, кроме нас.

— Я не уверен, что Моника де Рейзон рвется беседовать со мной.

— Вы ничем не ограничены. Примените силу.

— А Хантер?

— Любыми средствами выведайте все, что он знает, а затем уничтожьте.

Все началось днем раньше с одной-единственной пульки, выпущенной из оружия, оборудованного глушителем.

Томас Хантер шел домой привычным путем, по той же тускло освещенной улочке, по которой ходил каждый вечер, привычно заперев дверь маленькой кофеенки на углу Колфакс и Девятой. Щелк! Резкий звук перекрыл отдаленный гул уличного движения. Красные кирпичные брызги взметнулись в стороны от дюймовой дырки в стене, в двух футах от его физиономии. Томас Хантер замер с задранной ногой, шага не завершив.

Щелк!

В этот раз Томас Хантер увидел, как дырка образовалась, как пуля ввинчивалась в кирпич. В этот раз кирпичная крошка стегнула его по щеке. В этот раз дернулась каждая мышца его тела.

Кто-то в него стрелял!

Кто-то в него стреляет.

Том сжался, присел, раскинув руки и не отрывая глаз от двух дырочек в кирпичной кладке над его головой. Это какая-то ошибка. Ему все чудится! Воображение разыгралось. Его тяга к сочинительству обернулась стиранием грани между фантазией и реальностью, вызвала к жизни эти две пустые глазницы, уставившиеся на него из массива красного кирпича.

— Томас Хантер!

Нет, милый, какое уж тут воображение! Что, имя свое позабыл? Имя его прогрохотало над аллеей, а вслед за именем в кирпиче появилась третья дыра.

Не вставая, он отпрыгнул влево. Длинный шаг, падение на правое плечо, кувырок… Щелчок иной тональности, звонкий — и очередная пуля, отскочив от стальной ступеньки пожарной лестницы, вжикнула вдоль проулка.

Том вскочил и понесся вдогонку за отскочившей пулей, гонимый инстинктом и ужасом. Такое уже когда-то случалось с ним! Когда-то давно. На задворках Манилы, на Филиппинах. Тогда он был подростком, и шайки филиппинцев размахивали ножами и мачете, а не пушками, но сейчас, в проулке возле Девятой и Колфакс, Том не сравнивал арсеналы противников разных времен и локусов.

— Хана тебе! — вопил горячий воздух.

Ясно, откуда они. Не из Манилы, а из Нью-Йорка, сволочи…

Проулок вел к следующему, в тридцати ярдах впереди. Тусклый свет почти незаметно играл оттенками, но он знал, где можно свернуть.

Еще две пули свистнули возле левого уха, даже ветерком от них повеяло. Очень освежает! Сзади раздался топот. Двое. Как минимум… Том нырнул в тень.

— Отрезать его! — проквакало радио.

Рация! Надо же, оснащение у них… — мелькнуло в сознании Тома, усиленно работающего пятками.

Адреналин, понимаешь ли, ослабляет голову, услышал он спокойный голос Макацу, своего сенсея по карате, увидел палец Макацу, направленный на его, Тома, голову. У тебя груда мускулов для драки, а чтоб думать, ни одного не остается.

У них рация. Зайдут спереди — и проблемы его ждут в высшей степени серьезные.

Том лихорадочно осмотрелся в поисках укрытия. Вон там, в стороне, пожарная лестница до самой крыши. Еще дальше — здоровенный мусорный контейнер. Россыпь картонных коробок слева. И ни одного надежного укрытия. Надо что-то делать, пока эти не вышли в проулок.

В мозг вонзились тупые когти страха. И снова спокойный голос Макацу: Если адреналин отупляет разум, то паника его убивает. Тома однажды изметелила шайка филиппинцев, поклявшаяся укокошить каждого американо, который покусится на их территорию. «Их территория» окружала базу. Макацу отругал его, настаивая, что он вполне мог избежать нападения. В тот вечер паника чуть не стоила ему жизни. Мозг в его разбитой голове превратился тем вечером в рисовую кашу-размазню, а глаза не раскрывались из-за синяков. И поделом — по большому счету, сам виноват.

В этот раз вместо ног и дубинок работали пули, оставляющие нечто иное вместо синяков. И время поджимало.

Ни мыслей, ни времени, лишь бездна отчаяния. Том нырнул в канавку у поребрика. Шершавый бетонный скат рванул кожу. Он быстро перекатился влево, ткнулся в кирпичную стену и замер в густой тени.

Из-за угла кто-то выбежал и, топая, начал приближаться к нему. Один. Невероятно: как они откопали его в Денвере, через четыре года? Наверное, это уже неважно, но раз уж они приложили столько усилий, то так просто не уйдут.

Бегущий приближался, не сворачивая. Том уткнулся носом в грязный угол, выдох из ноздрей отражался от бетона и отдавал в лицо. Он постарался приглушить дыхание — легкие тут же отозвались жгучей болью.

Бегущий протопал мимо.

Остановился.

По телу Тома прошла едва заметная дрожь. Со времени его последнего боя прошло шесть лет. И какой он, скажите на милость, боец, против бандюгана с пистолетом? Ему отчаянно захотелось, чтобы тот исчез. Уйди, уйди, родимый!

Но тот не уходил. Стоял, скреб подошвами.

Том чуть не взвыл от безнадежности. Надо двигаться, пока он не потерял преимущества во внезапности.

Он рванулся влево, кувыркнулся, вскочил на ноги и стал набирать скорость. Противник замер — лицом к нему с пистолетом в руке.

Инерция несла Тома боком, к противоположной стене. Дуло пистолета полыхнуло, пуля пролетела мимо. Инстинкт вытеснил панику.

Какие на мне башмаки?

Этот вопрос вспыхнул в мозгу Тома, когда левая нога его махнула к стене. Вопрос критической важности.

Ответ пришел в момент соприкосновения подошвы с кирпичом. Резина! Подошвы резиновые. Вторая нога последовала за первой на увеличенном трении. Том выгнулся, оттолкнулся от стены, развернулся движением, несколько похожим на движение велосипедиста, как будто забытым за долгие годы. Только в этот раз глаза его не были направлены на футбольный мяч, отпасованный ему одним из манильских приятелей.

На этот раз глаза гипнотизировали пушку.

Этот успел еще раз нажать на курок, прежде чем нога Тома врезалась ему в руку, и пистолет отлетел прочь. Ветерок от пули приятно охладил шею.

Надежды Тома на легкое и изящное приземление не оправдались. Он рухнул на руки, свалился, вскочил в седьмую боевую позицию напротив мускулистого ублюдка с коротко подстриженной черной, как смоль, волосней. Приземлился грубо, тяжело, да и поднялся довольно неуклюже. Простительно, впрочем, если учесть, что шесть лет не дрался.

Мужик, похоже, окосел от неожиданности, да так и не успел очухаться. Судя по его позе, с боевыми искусствами он был знаком примерно на уровне «Матрицы». Даже на уровне сидящих в зале зрителей фильма. Но у Тома не было времени, чтобы вопить и плясать от радости по этому поводу. Надо было вырубить этого достойного гражданина, пока тот сам не подал голос своим дружкам.

Удивление противника завершилось неясным хрюканьем, и Том увидел в руке его неведомо откуда возникший нож. Что ж, мужик, возможно, больше искушен в искусстве уличной войны, чем Том заключил по его идиотской гримасе.

Этот ринулся на Тома.

Том почувствовал ярость. Желанную и своевременную. Как смеет эта падаль в него стрелять! Как смела она не рухнуть гнусной рожей в грязь после такого блестящего удара!

Том увильнул от ножа и заехал кулаком в челюсть этой скотины.

Хрусь!

Мало. Мужик здоровенный, вдвое тяжелее Тома, вдвое больше мышц, вдесятеро больше подлой крови.

Том взвинтился вертикально, вопреки здравому смыслу, заверещав от натуги. Нога его на скорости миль восемьдесят в час врезалась в челюсть противника.

Приземлились они одновременно: Том — на ноги, готовый к еще одному удару, противник — на спину, готовый к погребению. Или почти готовый.

Пистолет серебрился у стены. Том шагнул было к нему, но передумал. На кой? Пристрелить собаку? Замараться и получить срок? Безрадостная перспектива. Он сплюнул, развернулся и понесся туда, откуда прибежал.

Пусто. Свернул — и тут пусто. Вдоль стены, сливаясь с ней, к пожарной лестнице, вперед и вверх, а там… Крыша плоская, подпирает стену соседнего флигеля, южного, более высокого. Он помчался ко второму, задержался у большого вентилятора, уже в квартале от места, где уложил эту суку из Нью-Йорка.

Том рухнул на колени, вжался в тень, вслушался в гулкое буханье сердца.

Жужжание миллиона покрышек об асфальт. Отдаленный гул самолета высоко над головой. Где-то неторопливо треплются двое, где-то шипит на сковородке масло или растопленный жир, а может, вода сливается с подоконника. Скорее первое, ибо здесь Денвер. Не Филиппины. И никаких нью-йоркских звуков.

Он откинулся назад, закрыл глаза. Попытался выровнять дыхание.

Что за бред! Одно дело — драки подростков в Маниле, совсем другое дело — в Штатах в возрасте двадцати пяти почтенных лет. Нечто невообразимое! Просто не верится, что все это с ним приключилось.

Ха, «приключилось»! Еще не конец. Еще выпутаться надо. Знают ли они, где он живет? На крышу за ним пока никто не полез.

Том подполз к карнизу. Внизу проулок между двумя оживленными улицами. Силуэты денверских кровель вырисовываются вокруг. Странный запах… Как будто сахарная вата замешана на резине, и все это тлеет.

Где-то он это уже нюхал. Но где? Не здесь же! В горячем летнем воздухе замелькали красные, желтые, голубые огоньки, как будто кто-то швырнул в небо горсть самоцветов. Можно поклясться, что…

Голова Тома вдруг мотнулась влево. Он взмахнул руками, но мир завертелся, и Том понял, что влип.

Что-то врезалось в него. Что-то здоровенное, тяжеленное, как кузнечный молот. Как пушечное ядро. Он почувствовал, что падает, но не осознал, на самом ли деле падает или просто теряет сознание. Голова, казалось, раскалывается на части.

Он как подкошенный рухнул навзничь, в черную подушку, поглотившую весь его разум.

Глаза его открылись. Он увидел черное беспросветное небо. Ни огней, ни звезд, ни домов. Чернота. И малая луна…

Моргнул, попытался вспомнить, где он. Кто он. Но вспомнил лишь, что видел сон. Яркий, живой, динамичный.

Закрыл глаза, попытался проснуться. Снилось ему, что он пытался удрать от каких-то людей, пытавшихся с ним расправиться. Он уложил одного из преследователей и вскарабкался вверх по стене. Затем увидел огни. Прекрасные огни. И вот теперь он проснулся. Но где именно?

Он сел, огляделся. Тени высоких деревьев падали на скалы, на валуны просеки, в которой он спал. Глаза постепенно привыкали к темноте.

Приглядевшись, заметил впереди какое-то поле.

Поднялся, чуть расставил ноги для устойчивости. Оглядел себя. На ногах кожаные мокасины. Темные штаны, рыжая замшевая рубаха с двумя карманами. Рука сама собой потянулась к левому виску. Тепло и сыро. Посмотрел на пальцы — кровь.

Ударили его, видимо, во сне. Неслабо так вмазали по башке. Он повернулся, посмотрел на темное пятно на скале там, где лежал. Стукнувшись о такую скалу, можно и сознание потерять. Но, кроме сна, он ничего не помнил. Где этот город? Улицы, уличное движение, выстрелы, оружие…

Здесь скалы с редкими большими деревьями. Но что это за место? Он понимал, что удар по голове мог отключить память.

Как его зовут-то? Томас. Человек во сне орал ему его имя: Томас Хантер. Том. По фамилии Хантер.

Кровоточащая шишка на голове ноет и саднит. Поверхностная ссадина над левым ухом смочила волосы кровью, они спутались, слиплись. Из него вышибли сознание, но, слава Богу, не мозги.

Ночь растеряла темноту. Он уже различал деревья.

Опустил руку и уставился на дерево, все еще плохо соображая. Массивные ветви как-то неестественно торчали из ствола, отбегали от него и резко загибались к небу, как будто пытаясь его поцарапать. А сама кора была неестественно ровной, гладкой и казалась металлической либо пластиковой, к живой природе никакого отношения не имеющей.

Что за деревья? Почему их вид так раздражает и беспокоит его?

— Отлично выглядит!

Том подскочил и развернулся на мужской голос.

— А?

Какой-то рыжий, одет так же, как и он сам, стоит в десяти футах, уставившись на камни у себя под ногами. Они знакомы?

— Вода. Выглядит совершенно нормально. Чистая вода.

Том сглотнул.

— Что случилось?

Он проследил за взглядом мужчины и увидел, что тот смотрит на лужицу, скопившуюся во впадине на поверхности валуна. Странное что-то в этой воде, но вот что… Не понять.

— Попробовать, что ли? Очень пить хочется.

— Где мы? — спросил Том.

— Хороший вопрос. — Человек поглядел на него, наклонил голову, улыбнулся. — Что, и вправду не помнишь? Тебя, похоже, по маковке задело?

— Похоже. Я ничего не помню.

— Как тебя звать-то?

— Том. Кажется…

— Хорошо, хоть имя свое не забыл. Сейчас нам надо отсюда выбираться.

— А тебя как звать?

— Ого! А ты не помнишь? — Мужчина смотрел на воду.

— Нет.

— Билл, — рассеянно сказал мужчина, вытянул вперед руку, погрузил пальцы в воду. Обнюхал пальцы, закрыв глаза.

Том оглядывался вокруг, пытаясь вспомнить местность. Странно, что одни вещи он прекрасно помнил, другие — нет. Он знал, что эти высокие штуковины называются деревьями, что на теле его так называемая одежда, что внутри у него насос, называемый сердцем. Он даже знал, что такая частичная потеря памяти называется амнезией. А что с этого проку? Как он сюда попал? Кто такой Билл, и почему Билла так притягивает вода? Откуда он, этот рыжий мужик, здесь взялся?

— Мне снилось, что за мной гонятся по улице, — сказал Том. — Так я сюда и попал? Поэтому?

— Если бы! Мне прошлой ночью снилась Люси Лэйн. Если б она и вправду так по мне сохла! Ха-ха.

Том прикрыл глаза, потер лоб и уставился на Билла, пытаясь найти какую-нибудь связь с ним, установить контакт.

— Так где же мы?

— И пахнет отлично. Надо нам напиться, Том. Ты давно пил? — Билл пристально рассматривал пальцы. Вот еще одно, что Том вспомнил: эту воду пить нельзя. Но Биллу, кажется, на это плевать.

— Плевать!

Какой-то звук, хихиканье или тихое ржанье… Том всмотрелся в деревья.

— Слышал?

— Тебе уже мерещится?

— Нет, не мерещится. Там кто-то есть!

— Да нет, тебе показалось.

Билл снова сунул пальцы в воду. На этот раз он поднял их над головой, и капля упала в рот, на язык.

Подействовало мгновенно. Билл ахнул и с ужасом уставился на пальцы. Рот его медленно растянулся в улыбке. Он сунул пальцы в рот, обсосал их с такой жадностью, что Тому показалось, он потерял рассудок.

Билл рухнул на колени, сунул физиономию в лужицу и принялся с шумом хлебать воду, как лошадь на водопое. От жадности он притоптывал одной ногой.

Наконец он выпрямился, дрожа и облизывая губы.

— Билл!

— Чего тебе?

— Что ты делаешь?

— Пью. Воду пью, идиот, не видишь? Зрение отшибло?

Отвернувшись, он снова пригнулся к воде и запустил в нее пальцы. С трясущимися руками и блуждающей улыбкой он походил на одержимого.

— Том, попробуй! Ты должен попробовать.

И тут, резко замолчав, Билл выпрямился, перескочил через камень, быстро зашагал прочь и скрылся за деревьями.

— Билл!

Том растерянно смотрел вслед. Идти за ним? Он подбежал к камню с водой.

— Билл!

Ни звука.

Том шагнул вперед, оперся рукой о камень, чтобы через него перепрыгнуть — холодная волна взлетела по руке. Он опустил взгляд уже в прыжке — и как будто замер. Как будто замер весь мир.

Указательный палец его касался воды.

По руке вверх от этого пальца хлынул какой-то поток, к плечу, к позвоночнику, словно мощный электрический разряд. Основание черепа сладостно заныло, голова сама потянулась вниз, желая немедленно опуститься в воду.

Тут его ноги опустились на скалу за валуном, и иная реальность оторвала его от воды. Боль. Жгучая боль резанула сквозь мокасины. Том охнул и рухнул плашмя. Как только вытянутые руки коснулись земли, он понял свою ошибку. Нахлынула тошнота. Острые края сланцевых пластин взрезали предплечья, как сливочное масло. Он отпрянул, подвывая от боли. Голова шла кругом.

Том стонал, старался не потерять сознание. В глазах сверкали искры. Вверху смеялись над ним листья деревьев. В деревьях хихикали тысячи…

Хихикали? Том широко открыл глаза. К боли добавился страх. Кто там? С кем он? Какая еще опасность ему угрожает?

С ветви примерно в пяти футах над ним свисала какая-то… как будто бесформенная гроздь черного винограда. Если бы он не упал, может, стукнулся бы об нее головой.

Ближайший из таких наростов вдруг зашевелился.

Том заморгал. Гроздь выпустила два крыла и обнаружила треугольную голову, на которой отчетливо выделялись большие красные глаза без зрачков. Черные губы разжались и выпустили тонкий розовый язык, лизнувший воздух.

Сердце Тома в ужасе сжалось, к горлу подступил комок. Взгляд его метнулся к другим подобным образованиям. С тысячу зловещих гроздей висело на ветках, отовсюду глядели на него красные глаза, слишком большие для угловатых физиономий.

Ближайшая летучая собака обнажила грязные желтые клыки.

Том закричал. Мир вокруг него погрузился во тьму.

Тьма отползала медленно, еще медленнее избавлялось сознание от больших черных летучих крыс. Дыхание не радовало ни регулярностью, ни глубиной, плюс ко всему его мучил страх, что какая-нибудь летучая животина сорвется с ветки и вопьется ему в горло.

Вонь редкостная. Тухлое мясо и прочая гниль в ассортименте. Он весь покрыт этой гадостью. Возможно, дерьмо летучих обезьян, их недоедки… А может, какая-нибудь из них на нем издохла… Что-то расположилось на его физиономии, копошилось и старалось влезть в рот и нос.

Он дернулся, отплюнулся. Никаких мышей, крыс, крокодилов… Большие черные пластиковые мешки, расползшиеся картонные коробки. Да, гнилое мясо и прочие отходы. Бывшие помидоры, бывший латук… чего тут только нет! Помои.

Вверх убегает стена здания, как водится, увенчанного кровлей, карниз почти над здоровенным помойным контейнером. Врезали ему по головушке, и свалился он прямо в помоечку. Слава мерзкой гнили, спасшей его молодую жизнь!

Том уселся в вонючей слизи, повернул шею… вроде даже ничего не сломал… Внезапно он ощутил огромное облегчение, даже запах уже казался не таким противным. Все же не шакалы летучие.

А эти… шакалы из Нью-Йорка?

Он осторожно подтянулся к краю, высунул нос и огляделся. Никого. Что-то кольнуло в виске, он даже пискнул. Волосы в крови. Снова повезло — пуля лишь лизнула. А могла бы… Что ж, еще не все потеряно. И для него, и для следующей пули.

В зависимости от того, сколько времени он здесь, в помойке, валялся, существуют два варианта. Или его еще ищут, или смылись, не найдя. Во всяком случае, в помойку за ним никто не заглядывал.

Так или иначе, надо пошевеливаться, двигать отсюда, пока никого не наблюдается. Живет он близко, надо бы добраться поскорее.

Опять же, если они знают, где он живет, то, должно быть, там его и поджидают.

Он выполз из контейнера и заторопился прочь, внимательно оглядываясь. Конечно, если они знают, где он живет, предпочтут спокойно дожидаться там, а не засвечиваться среди улиц.

Надо добраться до квартиры и предупредить Кару. Его сестра — сестра медицинская, смена ее заканчивается в час ночи. Сейчас около полуночи… впрочем, черт его знает, опять же, сколько он провалялся без сознания. А если несколько часов? А то и сутки?

Голова раскалывалась, новая белая футболка «Банана Рипаблик» в дерьме и в крови. Девятая стрит все еще гудит оживленным ночным движением без пробок. Чтобы попасть домой, надо пересечь улицу, но его почему-то не тянет в таком виде прогуливаться до перекрестка по тротуару.

Этих придурков, нападавших, и след простыл. Он присел в проулке, дожидаясь, пока схлынет поток машин. Перевалить через ограду, пересечь парк, потом перелезть через заднюю стену — и дома.

Том закрыл глаза, вдохнул, задержал дыхание, медленно выдохнул. Сколько напастей может свалиться на одного бедолагу в течение двадцати пяти лет? Ну, ладно, родился он на военной базе. Папаша, армейский капеллан Хантер, два десятка лет проповедовал любовь к ближнему и прочую елейную ахинею. Ну, и возлюбил одну ближнюю филиппинку, вдвое себя моложе. Ну, ладно, вырос он в районе, по сравнению с которым Бронкс выглядит институтом благородных девиц. Ну, ладно, к десяти годам он, «сын полка», столько повидал, сколько средний американец за всю жизнь не увидит.

Вот тебе папаша слинял, а вот тебе мамаша пошла по баллистической траектории, закончившейся в яме глубокой депрессии. И вот вам результат: эти придурки здесь сейчас по его душу. Потому что папочка бросил мамочку, мамочка свихнулась, а Томас, добрый старина Томас, оказался вынужденным вытягивать мамулю из дерьма.

Конечно, кое-кто возразит, что выручать человека можно по-разному, но главное — у него получилось, так ведь?

А вот и дыра. Пятьдесят ярдов между двумя стадами четырехколесного металлолома — и Том бросается в зияние промежутка. Отчаянно загудел какой-то нервный водила, опасающийся за непорочную чистоту железной шкуры своего «мерседеса», и вот она, другая сторона улицы. Через забор, через парк, потихоньку, незаметно, в тени осин, подальше от столбов с лампами…

Удивительно, насколько выпуклый, реальный сон с этими летучими…

Еще через три минуты он взбирается по наружной лестнице на четвертый этаж к своей квартире, приглядываясь, прислушиваясь и принюхиваясь к возможным признакам появления этих, из Нью-Йорка. Ничего и никого. Но это вопрос времени, они еще появятся, «успокаивает» он себя.

Том скользнул в квартиру, запер дверь, задвинул засов и, тяжело дыша, припал головой к дверному полотну. Так. Прорвался!

Взглянул на стенные часы. Одиннадцать вечера. Получаса не прошло, как первая пуля взрыла кирпичную стену. Все случилось за полчаса! Невероятно… Сколько у него еще получасов в запасе, и что за них придется проделать?

Том подошел к сундуку, стоявшему под окном. Квартирка у него простенькая, с двумя спальнями, но одного взгляда достаточно, чтобы самый невнимательный наблюдатель понял, что живут здесь люди неординарные, отличающиеся от среднего обывательского уровня — вопрос только, в какую сторону.

Северная стена комнаты выглядит как декорация экстравагантного цирка. Карнавальные маски кольцом окружили половинку громадного глобуса шестифутового диаметра. Глобус выступает из стены, как будто погружен в нее наполовину. Под ним растянулся шезлонг, на нем и вокруг него разбросаны два десятка декоративных подушечек разного размера, формы и узора. Весь этот реквизит — память о многочисленных начинаниях, путешествиях и авантюрах Томаса.

На южной стене вокруг четырех больших церемониальных щитов висят два десятка дротиков и духовых трубок из Юго-Восточной Азии. Под ними на полу примерно такое же количество резных фигур из дерева, в числе которых скульптура льва в натуральную величину из железного дерева. Остатки лопнувшей затеи ввоза экзотических артефактов из Азии для продажи на аукционах и в галереях. Если бы Кара знала истинное предназначение этих фигур: они снабжались внутренними полостями-тайниками для контрабандного провоза крокодиловой кожи, перьев райских птиц и иного запретного барахла, — то наверняка выкинула бы его из дому, не раздумывая ни минуты. Улицы Манилы преподали суровые уроки и старшей сестре Тома, но не сломили, а лишь закалили ее, и она прекрасно справлялась с собственными проблемами и отлично ладила с окружающими. К счастью, Том взялся за ум раньше, чем сестра обнаружила его прегрешения против правопорядка.

Он опустился возле сундука на колени и откинул крышку. Еще раз обернулся в сторону двери, убедился, что она надежно заперта, и принялся рыться в залежалом барахле. Выгребал бумаги, выкладывал их на пол. Квитанция желтая, он хорошо это запомнил. Четыре года назад, когда он прибыл в Денвер, чтобы в нем обосноваться, он засунул эту бумажонку в сундук.

Том вытащил из сундука толстую стопку листков, хмыкнул. Тяжелая, как кирпич. Нет, это совсем не то, что он искал, но все равно внимание его зацепилось за находку. Последнее звено длинной цепи его провалов. Эпохальный роман под интригующим названием «Убить со смыслом». Второе его литературное детище. Он снова запустил руку в сундук и вытащил еще одну стопку — первый опус, «Сверхгерои в супертумане». Завлекающее название, ничего не скажешь! Но это не помешало литературным воротилам, роющимся в словесной руде в поисках самородков, похоронить оба опуса, несостоявшиеся жемчужины мирового культурного наследия. Сам Томас воздерживался от оценки своих произведений, но Каре оба романа понравились.

Кара для него — своего рода бог.

Он задержал оба бумажных булыгана в руках. Веса достаточно, чтоб к шее привязать, если утопиться захочешь. Скользнул взглядом по названию. «Гиперсуперсверхгерои в суперпупер…» В суперсупе! Три года убил он на этот бред, прежде чем с кучей отказов похоронить его в сундуке.

Глядеть — с души воротит. А выкинуть жалко. Жизнь показала, что продажа кофе приносит больше денег, нежели сочинение бессмертных шедевров, способных воссиять на небосводе времен. И ездить никуда не надо за всякой дрянью, за резной скульптурой и за спрятанной в ней нелегальщиной.

Он гулко бухнул рукописи на пол и продолжил раскопки в сундуке. Желтая. Желтая бумажная полоска, заполненная под копирку. Не на машинке, от руки заполненная. И на ней имя. Он даже не мог вспомнить, кто ему выдал деньги. Какая-то скотина, ссудная-подсудная. Без этой бумажки даже не знаешь, где начать.

Вот она! Наконец…

Том уставился на помятую желтую бумажонку. Реальная, ощутимая. Сумма, имя, год, число, месяц. Конкретная и однозначная, как смертный приговор. Реальнее не бывает! Голова пошла кругом. Конечно, Том не сомневался в ее достоверности, но теперь он держал ее в руке, и все вокруг показалось ему вдвойне реальным.

Он опустил руку, вздохнул. На дне сундука покоился старый вороненый клинок — мачете, купленный в мелкой лавчонке на одной из кривых улочек Манилы. Он сжал рукоять, рванул нож к себе, вскочил, рванулся к выключателю возле двери. К черту этот фейерверк! Одна из ошибок, которые могут стоить жизни. Так выражаются в своих нетленных шедеврах маститые маэстро высокохудожественного пустозвонства.

Том выключил свет, подскочил к шторе, отодвинул, выглянул. Пусто. Оставил штору, обернулся. Пустыми глазницами уставились на него со стены карнавальные маски Кары, смеялись над ним и хмурились. Издевались.

Ноги под ним подкашивались. Одолевала слабость от потери крови, голова гудела от вызванной пулей контузии, от осознания, что ему потребуется куча везения и еще не одна стычка, чтобы хоть как-то выправить ситуацию.

Том поспешил на кухню, положил мачете на стол, набрал номер осевшей в Нью-Йорке матери. Она сняла трубку после десятого гудка.

— Алло!

— Ма!

— Томми…

Он облегченно выдохнул.

— Томми, Томми. У тебя все в порядке, ма?

— Сколько сейчас? Уж точно больше часа ночи.

— Извини. Я только хотел проверить, как там у тебя.

Мать молчала.

— У тебя все в порядке? — повторил вопрос Том.

— Да, Томми. Все в порядке. Спасибо за заботу.

— Извини, что поздно.

— Как у вас дела?

— У нас все хорошо.

— В субботу с Карой говорила. Она тоже не жаловалась.

— Да, с Карой тоже все в порядке. — Том чувствовал по голосу, когда мать «крутило». Депрессию трудно спрятать. Но вот уже два года, как с ней ничего серьезного не происходило. Если повезет, то этот зверь когтистый больше к ней не вернется. Но сейчас его больше заботило, не стоит ли над нею какой-нибудь тип с пушкой, и по голосу ее он понял, что там все чисто, никто его мать в заложники не захватил.

— Ладно, я побежал. Если что надо будет, звони!

— Конечно, Томми. Спасибо за звонок.

Он опустил трубку на рычаг, облокотился на стол. Влип он, конечно, никуда не денешься! А надо деться. Хотя в голове никаких гениальных мыслей не наблюдается.

Шевелись, шевелись!

Том подхватил мачете и, преодолевая головокружение, рванулся в ванную. Остановился перед зеркалом, осторожно ощупал рану. Кровь остановилась, и это радует. Но голова… кипящий котел какой-то. Контузия, сотрясение мозга. Постельный режим, ха-ха!

Не прошло и пяти минут, как он, уже вымывшись, облачился в чистую одежду и напялил на голову кепку-бейсболку. Вернувшись в комнату, рухнул на диван. Рану Кара уже обработает как следует, когда вернется.

Он расслабился, подумал, не позвонить ли сестре на работу, но объясняться по телефону… слишком сложно. Комната начала вращаться, и он закрыл глаза.

Он дал себе час, чтобы все обдумать. И принять решение.

Но ничто не снизошло на его буйную голову.

Кроме сна.

Том не понял, что его разбудило, жара или жужжание, но проснулся он сразу, как от толчка. Резко дернулся, приоткрыл глаза и скосил их направо, потом налево.

Впечатления отражались в его мозгу, как падающие камни домино. Голубое небо. Солнце. Черные деревья. Одинокая гигантская летучая мышь, похожая на изуродованного — если возможно представить себе что-то еще более уродливое — грифа. Уродина торчала над ним на ветке, как будто на часах. Томас не шевелился, оглядывался, пытался сориентироваться в обстановке.

Только что ему приснился еще один сон о месте под названием Денвер, сон, неотличимый от реальности.

Долю секунды он ощущал облегчение оттого, что все случившееся произошло во сне, что он не ранен в голову, что никто за ним не гонится, что его жизнь вне опасности.

Но сразу же вспомнил, что и наяву его жизнь в опасности. Ушиб головы, порезы о сланец… Кошмарные клыки летучей сволочи… Чего следует бояться больше — ужасов сновидческих или реальных?

Билл!

Том окончательно разлепил глаза и огляделся, пока еще не двигаясь. Что и где жужжит, пока не ясно. Мощные ветви, лишенные листьев, торчат из сухих обугленных стволов безжизненных деревьев.

Том сосредоточился, пытаясь вспомнить. Но ничего, предшествующего падению, оживить в памяти не удавалось. Окружение выглядело знакомым, как будто он бывал здесь ранее, но связь не устанавливалась, он чувствовал какую-то отстраненность от этого чудного пейзажа.

Голова раскалывалась.

Правая нога ныла.

Летучая мышь выглядела миролюбивее, чем в его прошлое пробуждение.

Том медленно приподнялся, опершись на локоть, огляделся с этой «господствующей позиции». Черный лес. Слева, между ним и крохотным прудом, большое черное поле. Сажа, пепел? На деревьях висят фрукты, которых вчера он не заметил. Поразительное многоцветие. Красные, синие, желтые, резко выделяющиеся на черном фоне. Что-то здесь казалось очень странным, неестественным, пугающим. Что-то неясное вызывало в нем тревогу, еще большую, чем странный ландшафт, чем исчезновение Билла. Но что?

Летучие мыши, все, кроме одной, застывшей в вышине, исчезли. Об этих летучих мышах Том помнил кое-что. Когда-то ему довелось довольно близко с ними познакомиться. Он знал, что они опасны и агрессивны, что у них очень острые зубы. Забылось, однако, как от них избавиться. Забыл он, как легко сломать шею летучей мыши.

Черный покров поля зашевелился. Жужжание усилилось.

Том поднялся на ноги, прищурился. Нет, не сажа покрывала поле. То, что он принял за сажу, оказалось черным жужжащим одеялом из мух. Чернокрылая гадость зловеще гудела, не поднимаясь выше чем на фут, снова оседала… Мухи взлетали, садились, ползали по земле, переползали одна через другую. Живой ковер. Живой кошмар.

Том невольно отпрянул, поддавшись приступу паники. Прочь отсюда! Надо поскорее найти кого-нибудь, кто бы растолковал ему, что происходит. Он даже не знал, от чего бежать.

Но спасаться-то надо, в этом он был уверен. Вот чем объясняются сумасшедшие сны о Денвере. В Денвере он убегал, потому что и вправду надо было рвать когти. Здесь, в черном лесу — из черного леса.

Он оглянулся, ища направление, откуда он появился, и осознал, что представления не имеет откуда. За ним острые ребра сланцевых пластин, располосовавших его руки и ноги. За сланцами опять черный лес. Впереди мушиное поле и опять черный лес. Повсюду черные угловатые деревья.

Справа донеслось какое-то квохтанье. Том медленно повернулся. Вблизи появилась вторая летучая гадость. Она сидела на ветви, не сводя с него взгляда. В глазницы ее, казалось, кто-то воткнул две красные вишни и отрезал веки.

Почудился шум и какое-то движение наверху. Том поднял голову. Летучие крысы! Множество летучих крыс устремилось к ветвям. Ближайшая к нему оставалась неподвижной, хранила молчание. Она не шевелилась и даже не мигала. Деревья тем временем облеплялись множеством этих существ, как будто на ветвях вырастали плоды.

Не сводя взгляда с этой одиночки, Том подался назад к скале, вытянул руку, чтобы на нее опереться. Рука коснулась воды.

Прохладой плеснуло в пальцы, рука заныла от наслаждения. Вода! Да, конечно, с водой что-то не в порядке, что-то с ней неладно, но что? Он знал, что следовало мгновенно отдернуть руку, но поза его не позволяла этого сделать без потери равновесия. Он не сводил глаз с летучей мыши, она следила за ним выпуклыми красными глазами, а рука оставалась в воде.

Он оперся на локоть и вынул пальцы из воды, одновременно поворачиваясь.

Лужица пульсировала оттенками изумрудного цвета. Эта жидкость притягивала его. Лицо его в полутора футах от мерцающей поверхности, восемнадцать дюймов, которые легко преодолеть, окунуть голову… Но он знал, он точно знал…

А что он, собственно, знал?

Он знал, что нельзя отводить взгляда и смотреть на что-то иное, на жужжащий луг, на кроны деревьев, заполняющиеся черными летучками.

Летучие мыши восторженно скрежетали где-то в глубине его сознания.

Он медленно обмакнул палец в воду и снова испытал наслаждение. Ощущение это нравилось ему все больше и больше. Одновременно он почувствовал, как нарастает боль, но наслаждение перевешивало. Не удивительно, что Билл…

Пронзительный крик с неба.

Том широко раскрытыми глазами уставился на руку. С пальцев стекало нечто красное. Его кровь, сок его жизни.

Кровь?

Он отступил.

Еще один крик сверху. Он глянул в небо и увидел, как одинокая летучая мышь белого цвета несется мимо ветвей, усыпанных черными тварями.

Черные забеспокоились. Они срывались с ветвей, бросались в погоню, очевидно, не желая терпеть присутствия белой, более крупной, лавировавшей между ними.

«Если черные мне враги, то белые, может быть, союзники?» — подумал вдруг Том. Но с чего он взял, что черные — его враги?

Он перевел взгляд на воду. Как же все-таки чудесно она выглядела! Он осознал, что с трудом шевелит мозгами, в голове как будто туман.

Со стороны белой мыши донесся трубный клич. Том резко повернул голову и увидел, что белая несется над полем, сквозь тучи черных мух. И тут Том мельком заметил глаза белой мыши, зеленые глаза.

Он узнал эти глаза!

Если хочешь пережить этот день — следуй за ней! Его настолько переполнила уверенность в этом, что он в ту же секунду рванулся к лугу. Тут же острой болью дали знать о себе вчерашние порезы, кости как будто вспыхнули жарким пламенем, но в голове заметно прояснилось. Следуй за ней, если не хочешь подохнуть!

Не обращая внимания на боль, он помчался по лугу. Удалось же ему в конце концов добежать до черного леса! Значит, можно пробежаться еще разок.

Сначала мухи как будто его не заметили. Монолитный рой их оторвался от пруда, взмыл и плотным облаком закружил в воздухе, озадаченно жужжа, как будто такой оборот событий застал их врасплох. Том домчался уже до середины поля, когда гнусные твари вдруг опомнились и бросились в атаку. Тем же роем они налетели на него слева, врезались в лицо и тело, как бомбардировщики-камикадзе на авианосец.

Он в ужасе вскрикнул, вскинул руки, защищая лицо. Может быть, он и ринулся бы обратно, но уже забежал слишком далеко.

Плечи его вдруг вспыхнули, и одного панического взгляда оказалось достаточно, чтобы убедиться, что мухи проникли под рубашку и впились в его тело. Том бешено захлопал по плечам, истребляя нечисть, и припустил что было сил. Мухи покрыли тело, жрали его на бегу.

Пятьдесят ярдов.

Он принялся хлопать себя по физиономии, чтобы отогнать их от глаз, но на место десятков убитых налетали тысячи новых и метили именно в глаза. Он завопил, но мухи впились в язык, и Том крепко сжал челюсти. Нет, ему их не одолеть!

Сзади поднялась жуткая какофония. Забеспокоились черные летучки, снялись с ветвей, догоняют. В левую икру вонзились когти, боль рванулась вверх по ноге и по спине. Пространство и время перестали существовать. Осталась только реакция. Сигналы от мозга поступали лишь к его мышцам: приказы сокращаться, работать, драться. Беги или умри, убей, или убьют тебя.

Он с силой ударил по ноге. Черная упала, но прихватила с собой кусок его плоти.

Двадцать ярдов.

Еще одна впилась в бедро. Орать нельзя! Молча, руками, раз, два…

Лес! Мухи мгновенно отстали, но черные летуны — твари упорные.

Одежда его болталась клочьями, от рубахи практически ничего не осталось. Кожа вспорота решетом, кровь течет, сочится, капает… Голова идет кругом: слишком много крови потерял. К горлу подкатывает тошнота.

Черная летучая мышь впилась в плечо, но Том уже не чувствовал новой боли, не чувствовал и веса твари. Еще одна запустила когти сразу в обе ягодицы. Он устремился вперед, не обращая внимания на то, что с ним происходит.

Где белая? Ага, вон, слева! Том скорректировал курс, перестарался, врезался в дерево, рухнул. Сдуру выставил вперед правую руку, чтобы смягчить падение, и предплечье сломалось с жутким хрустом. Теперь он снова почувствовал боль, боль, от которой чуть не потерял сознание.

Кровопийцы свалились с него при падении, протестующее завопили. Том с трудом поднялся и поковылял дальше. Правая рука безвольной плетью свисала вдоль тела. Летучие мыши снова вцепились в тело, устроились поудобнее, вгрызлись в него.

Том шатался, из последних сил продвигаясь дальше, чувствуя, что ни одежды на нем не осталось, ни обуви, лишь какие-то обрывки сохранились вокруг бедер. Он чувствовал, как в спине и в бедре ковыряются когти.

— Со мною обретешь ты судьбу свою, Том Хантер, — услышал он низкий, зыбкий, дрожащий голос за деревьями. Голос этот принадлежал одной из летучек, это бесспорно. Но лес позади, он вырвался на берег реки и забыл обо всем.

Белый мост над водою. На другом берегу могучий лес, живой, многоцветный, вздымается к небу. Стволы, как коробка карандашей, увенчанных зеленым покровом. Он даже замер от неожиданности.

Зелень. Мираж. Райское видение.

Том похромал к мосту, стараясь не замечать гадов, рвущих его сзади, едва дыша и почти ничего не видя перед собой. Эти, сзади, наконец, отстали. Одинокая белая союзница его опустилась на ветку за рекой. Крупная, ростом ему по колено, а то и по пояс. Размах крыльев, естественно, втрое больше. Смотрит на него добрыми зелеными глазами.

Ведь он ее знает, правда? Во всяком случае, знает, что больше ему не на кого надеяться, кроме нее.

Боковым зрением Том увидел множество черных на ветках крайних деревьев. Он ступил на мост, вцепился за ограждение, сознание поплыло вослед течению реки. Быстро течет река, быстро улетучивается его сознание. Вот он на другом берегу, вот он падает в изумительную изумрудную траву.

Смерть. Скоро она придет… Это была его последняя мысль, прежде чем боль окончательно выключила его мозг.

Он так и не понял, что же его разбудило. Может быть, шум, может, сквозняк. Что-то вырвало его из жутких снов. Том заморгал в темноте. Дыхание восстанавливалось, сознание прочищалось. Нет, летучие мыши — не плод воображения! Все реально. Зовут его Том Хантер. Упал он на камень, потерял память, только что выбрался из темного леса. Кое-как. Мог бы и там остаться. Потерял сознание, заснул…

Во сне видел, что он Том Хантер, за которым гонятся шестерки нью-йоркских ростовщиков, которых он четыре года назад нагрел на сто тысяч зеленых.

Вот только сон про Денвер казался таким же реальным, как и действительность в черном лесу. Есть, конечно, способы определить, что ему снится, а что в действительности происходит, лежит он в зеленой травке на берегу потока или под потолком городского жилища в Денвере. Очень просто проверить: встал, прошелся, огляделся… Но чем это поможет, если сон ощущается как реальность? Он увидит, сломана ли рука, в каком состоянии одежда и кожа. В черном лесу он сломал руку, но в сне о Денвере рука в порядке. Да и все остальное в относительном порядке. Состояние во сне не обязательно соответствует действительному. Во сне безногий и сплясать может.

Том шевельнул рукой. Все цело, все в порядке! Хватит валяться, надо вставать и уходить по берегу, пока не подох здесь, в мягкой травке.

Открылась дверь, и Том рефлекторно отреагировал. Схватил мачете, скатился с дивана и замер в позиции 1, лезвие к двери.

— Том!

Кара стоит в дверях, смотрит на него большими глазами. Она выглядит реально, как настоящая Кара. На ней ее белый сестринский балахон, длинные светлые волосы прикрывают шею, глубокие голубые глаза ясны и бесстрашны. Все как обычно. И реагирует так же.

— Ждешь кого-то? — спросила она, щелкнув выключателем.

Комнату залил яркий свет. А свет в этой ситуации — в реальной, не во сне — мог привлечь светолюбивых животных. Тех, из Нью-Йорка.

— А что, похоже? — невинно спросил Том.

— Для чего иначе вот это? — Она указала на мачете.

Он опустил руку. Какой же сон… Он в своей квартире, ни у какой не у реки… Ха-ха… «травка выросла у моста, по мосту идут овечки…»

— Мне черт знает что приснилось.

— Ну-ну…

— Ощущение реальности. Стопроцентной реальности!

Кара медленно подошла к столу, положила на него сумочку.

— Что, кошмары снятся?

— Не совсем… Скорее, другая реальность. Не такая, как в обычном сне. Совсем другого типа кошмары. Я засыпаю во сне, а просыпаюсь здесь.

Она уставилась на него непонимающим взглядом.

— Я хочу сказать, что просыпаюсь здесь только после того, как засну там.

Снова недоумение.

— Ну и что?

— А то, что я не уверен, что я сейчас не сплю и что все это, — он обвел рукой вокруг, — мне не снится.

— Но я здесь, рядом, и могу тебе точно сказать, что ты не спишь.

— Конечно, можешь. И во сне можешь. Почему тогда ты думаешь, что ты настоящая, а не сон?

— Томас, ты слишком лихой романист, и твое, с позволения сказать, творчество не пошло тебе на пользу. Уже поздно, я спать хочу.

Она, конечно, права. Но если она права, то их проблемы не столь просты, как иллюзии чокнутого романиста, преследуемого чернокрылыми летучими дракончиками.

Кара повернулась к своей комнате.

— Э-э… Кара…

— Том, у меня нет сил и времени на твои дурачества.

— Почему ты думаешь, что я дурачусь?

Она развернулась обратно.

— Брат, ты хороший парень, и я тебя люблю, но, извини меня, если ты просыпаешься среди ночи с мачете в руке и рассказываешь мне, что я тебе снюсь, я могу только подумать, что у тебя крыша поехала.

Что ж тут возразишь… Том глянул в окно. По-прежнему непроглядная темень.

— У меня часто раньше крыша ехала? Что-то не припомню.

— Да ты вообще живешь без крыши… Без царя в голове. — Она помолчала. — Извини, я неправа. Если не считать идиотской закупки этих статуй на двадцать тысяч баксов, которые никто не покупает, да крокодильей кожи в них…

— Ты знала?

— Ох, Томас… Спокойной ночи.

— В меня сегодня стреляли, задели голову. — Том подбежал к окну и уставился в зазор между шторами. — Если это не сон, то у нас серьезные проблемы.

— Теперь ты не спишь, а бредишь!

Он смахнул с головы кепку. Очевидно, рана была видна хорошо, так как глаза Кары расширились.

— Никакого бреда и никаких шуточек! За мной гнались типы из Нью-Йорка, стреляли, задели. Я потерял сознание в мусорном контейнере, но удрал, прежде чем они меня нашли.

Кара подбежала к нему, потянулась к голове.

— Тебя действительно ранили! — К ране она прикоснулась уже не как родная сестра, а как медицинская, профессионально и компетентно.

— Ничего страшного. Мне еще повезло. Хотя могло бы и меньше повезти.

— Но это опасно! Нужно перевязать.

— Пустяки, царапина.

— Извини, Томми. Я не знала.

Он закрыл глаза и тяжело вздохнул.

— Если бы ты знала, извиняться пришлось бы мне. — Он чуть помолчал и намного тише добавил: — Не могу поверить, что до этого дошло.

— До чего?

— У нас крупные неприятности, Кара. — Он нервно зашагал по комнате. Она его убьет за это, но куда теперь денешься… — Помнишь, что было с матерью после развода?

— Помню. И что?

— Я был с ней в Нью-Йорке. Работать она не могла, задурила, наделала дурацких долгов и чуть не оказалась на улице.

— Ты ей помог, — кивнула Кара. — Продал свою долю туристического агентства и выкупил ее.

— Ну да, я ей помог. А потом помог тебе.

Она насторожилась.

— Но ты не продал свою долю? Это ты хочешь сейчас сказать?

— Нет, я ее не продал. Там уже нечего было продавать, фирма к тому времени уже лопнула.

— И ты занял деньги у этих жуликов, о которых заикался?

Он промолчал.

— Томас! — Она в отчаянии взмахнула руками. — Нет!.. Господи, нет! Сколько?

— Слишком много, чтобы можно было отдать сразу. Я над этим работаю.

— Сколько?!

Он вытащил квитанцию, передал ей и отошел к шторе, отчасти, чтобы держаться подальше и не глядеть ей в глаза, отчасти, чтобы проверить, что происходит на улице.

— Сто… Сто долларов?

— Тысяч.

Она ахнула.

— Сто тысяч долларов? Это безумие!

— Безумие или нет, но если я не сплю, это реальность. Матери нужно было шестьдесят, чтобы выпутаться, тебе нужен был новый автомобиль, мне надо было начать новый бизнес. Со скульптурой.

— И ты удрал из Нью-Йорка, воображая, что им это очень понравится?

— Я не просто удрал из Нью-Йорка. Я оставил им хороший, верный след в Южную Америку, а потом смылся, надеясь к определенному времени набрать нужную сумму. У меня в Лос-Анджелесе есть покупатель на скульптуру. Даст полста тысяч без всякой контрабанды. Вот только задержка во времени…

— Задержка… А мать в Нью-Йорке? Ей наверняка грозит опасность!

— Нет. Все шито-крыто. Числится, что она получила деньги как компенсацию за развод от папаши. Так что это пустяки. А вот не пустяки, что они вышли на меня. И ничем их не отмажешь, кроме наличных. И только сейчас, безо всяких задержек.

До Кары начал доходить зловещий смысл сказанного. Жалость к раненому брату сменилась раздражением.

— Еще бы они тебя не нашли, придурок! Это тебе не Манила. Здесь тебя за сто тысяч выпотрошат и поджарят. Упусти они одного, и завтра каждый, кому не лень, начнет грабить бедных бандитов.

— Знаю, знаю! Вот, на голове подтверждение.

— Они нас обоих пристрелят. Какого дьявола ты сюда приперся?

Она попала в больное место. Томас вздохнул и закрыл глаза, внезапно ощутив всю тяжесть ситуации. Он не страшился риска, выкручиваясь, стараясь помочь матери. Он хотел встать на ноги при помощи внешнеторговых операций. И ему в голову не приходило, что он притащит этих за собой в Денвер и подвергнет свою сестру опасности.

Какого дьявола он сюда приперся, спросила она. Приперся, потому что их обоих бросили родители. Потому что у них у обоих не было друзей. Не было дома. Потому что они болтались между странами и людьми, не зная, куда приткнуться. Он стремился стать для нее настоящим братом, хотел, чтобы они всегда выручали и поддерживали друг друга.

— Мне было тогда двадцать с небольшим.

— Ну и что?

— А то, что я не думал ни о каких опасностях. Лихое время было.

Она хлопнула себя по бедрам.

— Да знаю, знаю. Ты всегда готов был помочь. Но это… Просто не верится, что ты вляпался в такое дерьмо.

— Извини. Виноват.

Кара нервно зашагала по комнате. Злилась она на брата, еще как злилась, но не убивать же его теперь… Тем более что его уже пытались убить. Слишком много они вместе вытерпели. Выросли отщепенцами в чужой стране. Крепкой веревочкой связаны они друг с другом.

— Ох, и дураком же ты бываешь, Томас!

Конечно, может эта веревочка иной раз и натянуться.

— Слушай, Кара, плохо, конечно, но не так уж и страшно.

— И то верно. Живы пока, ходим и дышим. И слава Богу. Дырка в голове зарастет. Сейчас я ее залатаю.

— Они не знают, где мы живем.

— Вот она, проблема! От одного перешло на обоих. И ничего теперь не поделаешь.

Боль вернулась, в голове у Тома потемнело. Он застонал, подошел к шезлонгу и неуверенно опустился в него.

Кара вздохнула и исчезла в своей комнате. Через минуту вышла с бинтом, бутылочкой перекиси водорода и тюбиком неоспорина.

— Давай посмотрим.

Он повернулся поудобнее, тихо сидел, стараясь не мешать сестре.

— Если бы они знали, где мы живем, уже были бы здесь.

— Тихо сиди, не болтай!

— Не знаю, сколько у нас в запасе.

— Я никуда отсюда не уйду, — заявила она категорически.

— Нельзя нам здесь оставаться, пойми! Они нашли меня по рекламе… Или по какому-нибудь списку спонсоров театра. Сеть арткафе рекламирует по всей стране, мне бы сообразить надо было.

Она забинтовала голову, закрепила повязку.

— Выстрел в голову — очень милая концовка «Алисы в стране чудес», не правда ли? — усмехнулась Кара.

— Ох, Кара, не смешно.

— Вот и мне не до смеха!

— Ладно. Я дурак, признаю. Но все же мы все еще живы, хотя эти подонки продолжают охотиться на меня.

— Ты сообщил в полицию?

— От полиции проку не будет. Полиция их не остановит.

Том пощупал повязку, встал. Мир вокруг него поплыл и завертелся.

— Сядь, не прыгай, — приказала Кара.

Раскомандовалась! Что ж, она это заслужила. Пусть покомандует. Кроме того, уступи ей в малом, дай покомандовать — и любая трещина в отношениях быстро затянется.

Он сел.

— Прими. — Она вручила ему две таблетки. Том небрежно зашвырнул их в рот, проглотил, не запивая.

Кара снова вздохнула.

— Итак, пройдемся с самого начала. Ты нагрел каких-то бандюг на сто тысяч зеленых, и они теперь гоняются за тобой. Через четыре года грехи твои тебя догнали, возможно, через арткафе «Волшебный круг» или через твою сеть кофеен. В тебя стреляли, ты удрал. Но они знают, что ты живешь где-то рядом, потому что шел пешком. Значит, не слишком долго им придется искать, где ты живешь. Так?

— Ну да…

— Для довершенья чуда удар по башке, сотрясение мозга, контузия или что там еще… И ты вообразил, что живешь в ином мире. Опять все так?

Он кивнул.

— Может быть. Что-то в этом роде.

Она закрыла глаза.

— Черт знает что! Ты чокнулся.

— Вероятно. Но все равно отсюда надо убираться.

— Куда? И как ты это себе представляешь? Я работаю. Я не могу просто так бросить все и уехать.

— Мы можем уехать на время. Но нельзя сидеть здесь, сложа руки и дожидаясь их. — Он встал и прошелся по комнате неуверенной покачивающейся походкой. Голова шла кругом, в глазах все расплывалось. — Может, стоит на время вернуться на Филиппины. У нас паспорта. У нас друзья, которые…

— Забудь! Я десять лет стряхивала с себя эту чертову Манилу. И теперь меня туда арканом не затащишь.

— Ой, Кара, я тебя умоляю! В тебе больше филиппинского, чем американского. Нельзя же вечно держаться за свои бредовые идеи.

— За тебя пуля говорит, которая тебя по башке стукнула. Хватит уже бегать! Здесь наш дом. Я американка. Я живу в Денвере, штат Колорадо, и мне нравится моя жизнь.

— Мне тоже нравится. И твоя, и моя. Но если они меня достанут, жизнь если не оборвется, то уж точно превратится в ад.

— Раньше надо было соображать.

— Да, да, ты права! Но не надо вколачивать меня в землю своей правотой. — Он остановился, вздохнул. — Может быть, удастся имитировать мою смерть.

— Как ты вообще умудрился заставить их раскошелиться на сто тысяч?

Он пожал плечами.

— Убедил их, что торгую оружием.

— Обалдеть!

Проглоченные им таблетки начали действовать. Том ощутил вялость во всем теле, сел, откинулся назад, закрыл глаза.

— Надо что-то делать.

Долгую минуту просидели молча. Кара всегда утверждала, что счастлива здесь, в Денвере, но ей двадцать шесть, она красавица и уже три года живет без кавалеров-ухажеров, несмотря на свои постоянные разговоры о замужестве. О чем это говорит? Да о том, что она чужая, что живет в чужой стране, как и он. Как ни пытайся, от прошлого не сбежишь.

— Придумай что-нибудь, — сказала Кара. — Не хочу я уезжать.

— Но одну я тебя здесь не оставлю. Это большой риск. — Голова его тяжелела с каждой секундой. — Что за дрянь ты мне дала?

— Димедрол. — Она встала, подошла к окну. — Полнейшее безумие.

Том что-то пробормотал. Что-то о том, что надо немедленно бежать. О том, что нужны деньги. Но язык заплетался, слова терялись. Может быть, димедрол действовал. Может быть, удар по голове. Может быть, агония умирающего в траве, на берегу реки, с содранной кожей…

Кара что-то ответила.

— Ч-ч-шьто? — просипел он.

— …до утра. А пока…

Больше он ничего не понял.

У подножия дуги моста, уткнувшись лицом в сочную зеленую траву, валялось окровавленное мужское тело, судя по всему, мертвое. Черные бестии покинули ветви черных деревьев противоположного берега. Два белых существа склонились над распростертым телом, сложив крылья на покрытых мягкой шерстью торсах, покачиваясь на коротких тонких ногах. Издали они слегка смахивали на пингвинов.

— Быстро в лес, — бросил Микал.

— А осилим? — спросил Габил.

— Конечно! Хватай за вторую руку.

Они склонились над телом — далеко тянуться не пришлось, ростом они не превышали трех футов каждый — и поволокли лежащего прочь от берега. Тащили по травке, к деревьям, под деревьями, приволокли на полянку, окруженную плодовой рощицей. На земле ни камней, ни осколков, ни щепок, но живот жертвы, конечно, от перемещения немного пострадал. Впрочем, скоро это окажется неважным.

— Вот и сладили. — Микал уронил руку мужчины. — Вряд ли он нас слышит.

— И уж точно, он нас не понимает. Нет, мой повелитель, не понимает, — отозвался Габил, отпуская вторую руку и опускаясь возле мужчины на колени. — Как же он может нас понять, если он без сознания?

Микал ткнул обездвиженного парня в плечо хрупкой лапой, напоминающей птичью.

— Говоришь, ты вывел его из черного леса… — Нельзя сказать, что он не доверял словам друга, но вытянуть из Габила подробности всегда было непросто. Вопрос Микала звучал как бы высказанной вслух мыслью.

Габил кивнул и наморщил свой покрытый легкой шерстью лоб. Его округлое мягкое лицо приняло странное выражение.

— Ему повезло, очень повезло. — Габил махнул крылом в сторону, откуда они вышли. — Он чуть не рухнул в черных деревьях. Ты бы посмотрел, как за него взялись шатайки. Десяток, не меньше. — Габил запрыгал вокруг лежащего. — Ты бы посмотрел… Ты бы посмотрел… Он, должно быть, с дальней стороны. Не узнаю его! Не узнаю.

— Да как его вообще можно узнать? Кожи совсем не осталось.

— Я видел его, прежде чем кожу сняли, видел! И говорю тебе, Микал, не был он еще здесь никогда, не был. — Габил остановился над телом, слегка покачиваясь.

— Главное, он не пил воду, вот что хорошо, — сказал Микал.

— Но выпил бы, выпил бы, если б я не прилетел, — воодушевленно заверил Габил.

— А почему ты все-таки прилетел?

Теперь они избегали связываться с черными. Это когда-то было время геройства, время великих битв… Но давно прошло это время, уж тысяча лет тому…

— Потому что небо почернело от шатаек, на милю почернело от них небо. Высоко летел я, но когда увидел его, спустился. Жуткое зрелище, жуткое! Тысяча шатаек, не меньше, кружат, кружат, скрежещут…

— И как ты справился с тысячей шатаек, как?

— Микал, я тебя умоляю! Это ж я! Гроза шатаек! — Он торжественно воздел крыло и тут же вывел им незамысловатую загогулину. — Тучи тварей, красных и черных — всех во тьму! — Он насмешливо склонил голову, глядя на Микала, ответа не дождался и продолжил: — Ну, я застал их врасплох. От солнца подлетел, от солнца. А мухи! Видел бы ты, как я промчался сквозь мух! Как сквозь воздух.

— Да-да, конечно! Молодец.

Микал склонил голову, рассматривая тело. Кровь все еще сочилась из развороченной шеи, из ягодиц, из правого бедра, проеденного до кости. Плоть трепетала, подвяливаясь в жарких лучах солнца. Что-то странное чудилось ему в этом человеке. Странно уже то, что житель дальних деревень оказался в черном лесу. Такое раньше случалось лишь однажды. Но не только в этом заключалась странность. Он чувствовал зловонное дыхание этого человека — так воняет выдох черных шатаек.

— Что ж, надо что-то делать. Вода с собой?

— Привет! — раздался новый голос. Оба обернулись. На поляну вышла молодая женщина и остановилась, широко распахнув глаза.

Рашель.

В три часа ночи Кара проснулась от страшной головной боли. Она попыталась усилием воли подавить боль и снова заснуть, но тут вспомнила о несчастье, свалившемся на ее дом по милости Тома, и сон пропал окончательно.

Она вылезла из-под одеяла, направилась в ванную и проглотила две таблетки адвила, запив их холодной водой. В очередной раз горько пожалела, что в квартире нет кондиционера.

Кара вышла в общую комнату, подошла к шезлонгу. Том лежал под узорным стеганым одеялом. Она укрыла его этим одеялом, как только он заснул, и, похоже, с тех пор он даже не пошевелился. Лежал неподвижно, даже голову не повернул.

Спутанные каштановые волосы прикрыли брови. Рот закрыт, дыхание ровное, глубокое. Квадратная чисто выбритая челюсть. Тело сильное, подтянутое, мускулистое. И разумом брат ее не обижен.

Конечно же, несправедливо с ее стороны обвинять его в том, что он привлек бандитов в Денвер. Ведь он прибыл сюда ради нее. Дитя семьи, он стал ее хранителем. И в Гарвард не поступил только из-за того, что мать нуждалась в нем после развода. А после того, как устроил мать, потребовала поддержки сестра. И снова учеба отодвинулась на второй план. Он устраивал их жизнь за счет своей. Она могла, конечно, орать на него сколько угодно, но никогда бы не посмела всерьез обвинять брата ни в небрежении, ни в авантюризме.

А занять сто тысяч долларов у нью-йоркского нелегального ростовщика, конечно же, чистейшей воды авантюризм. Со временем Том надеялся расплатиться, но время играет против них.

Итак, теперь этот вопрос повис на них обоих. Что же делать?

Может быть, разбудить его, проверить рану? Но куда больше, чем рана, беспокоили Кару его странные сны. Том отличался скорее рассудительностью и основательностью, чем склонностью к фантазированию. Иной раз он, правда, принимал решения быстро, творчески, можно сказать, спонтанно, но всегда сохранял трезвость ума. Удар по голове, очевидно, как-то повлиял на мозг.

Что ему снилось?

Ей вспомнился переезд в Штаты, когда она была в десятом классе, а он в восьмом. Первые две недели он бродил по школе как потерянный, пытался приткнуться к кому-нибудь, ища общения и не находя его. Он отличался от всех, и всем это сразу бросалось в глаза. Однажды его одноклассник, футбольный защитник с бицепсами обхватом с бедро Тома, после уроков в школьном дворе обозвал его пидором полукитайским, и Том не выдержал. Одним ударом он отправил парня на больничную койку. После этого его оставили в покое: ни врагов, ни друзей, все время один.

Силу тела и силу духа воплощал Том Хантер в те дни — но только днем. По ночам же из его комнаты доносились жалобные вскрикивания, и она спешила на помощь. Впоследствии ей казалось, что именно в те дни появилась в ней неприязнь к «стопроцентным американцам». Она ставила своего брата выше любого накачанного фунтами мышц кретина, будь то хоть самый известный боксер или футболист.

Кара подошла к Томасу, нагнулась над ним, поцеловала в лоб.

— Не бойся. Справимся. Выстоим! Не впервой…

Открыв глаза, Том понял, что опять случилось то же самое.

Лежит он на бежевом шезлонге в своей квартире в Денвере, штат Колорадо, под узорчатым батиком стеганого одеяла. Слева сквозь щель в занавесе просачивается свет. Справа диванная спинка, за ней запертая дверь. Над ним потолок. Текстура шкурки апельсина покрыта краской колера «белая ночь». В небе облака и тысячи миров над ними, как, впрочем, и в трещинах потолка. Том лежит, не двигаясь, но дышит громко и взволнованно.

Снова сон.

Конечно, сон! Это не может быть реальностью, потому что он знает, какова реальность. В черном лесу он стукнулся о черный камень. Удар отшиб память и вызвал странные сны, в которых он представлял себя живущим на древней Земле, спасающимся от гангстеров, которых они с Микалом тоже уже успели обсудить.

И вот опять он погрузился в подобный сон. Древняя Земля. Другая Земля.

Он сел. Поразительно! Насколько реальны ощущения… Пальцы ощущают текстуру ткани. Мозаика из маскарадных масок Кары выглядит настоящей. Он дышит, чувствует гадостный утренний привкус во рту. Потрясающая выпуклость и четкость ощущений! Как будто он бодрствует — так же, как и в цветном лесу, где он недавно съел три сладких плода, принесенных Габилом. Очень, очень убеждающая реальность!

Ладно, теперь он знает, почему так происходит. И знает, почему сон выглядит таким правдоподобным.

Том опустил ноги на пол, откинул одеяло. Так. Что он может делать во сне, чего не мог бы наяву? Он вытянул вперед пальцы и покрутил ими. Летать, к примеру.

Встал. Как и ожидал, голова не болит. С чего ж во сне голове болеть-то… Уперся подошвами в пол, поднатужился — нет, не воспарил.

Ладно, полета не получилось — а иногда летал ведь во сне… Что еще? Ну, боли не ощущаешь… тоже интересные возможности открываются, можно поэкспериментировать забавы ради.

Том сделал несколько шагов, остановился. Интересно, что шаги во сне очень похожи на шаги в реальности, но разница заметна. Ноги не вполне настоящие. Если закрыть глаза — что он и сделал, — ноги не ощущаются. Подошвы чуют пол, он чует подошвы, но между ними и задницей как будто ничего и нет. Вот тебе и парение! Невероятно.

Том обошел комнату, удивляясь тому, насколько все реально. Не совсем так, конечно, как при прогулке с Микалом и Габилом, но, не знай он, что спит, подумал бы, что комната настоящая. Удивительно, как устроен разум, сознание, как оно работает…

Том погладил черную резную фигуру казуара, привезенную из Индонезии. Каждую неровность ощутил он, каждую зазубринку. Может, она даже… да, действительно. Понюхав, Том уловил слабый запах дыма, в точности как и ожидал. Дерево закалено обжигом. Что, резчик тоже во сне работал?

— Томас!

Ага, Микал вернулся. Долго его не было, теперь вернулся и будит, пора идти дальше. Тому не очень хотелось просыпаться. Интересный сон.

— Том!

Нет, голос выше, чем у Микала. Наверное, Габил.

— Как дела?

Он повернул голову. Возле дивана стояла Кара в ночнушке в синий цветочек и в широких трусах типа мужских семейных.

Нет, он все еще спит! Спит.

— Привет, сестрица.

Она ему, конечно, никакая не сестрица, потому что в действительности ее не существует. Но в этом-то сне она ему сестра. В реальности сна, а не в реальной реальности.

— Как самочувствие, больной?

— Прекрасно. Как я выгляжу?

— Гм… Значит, больше не мечешь икру из-за того, что случилось вчера?

— Вчера? — Он покосился в сторону, уже снова желая, чтобы Микал его поскорее разбудил. — Ты имеешь в виду гонки с пальбой и с дракой и ранение в голову? Не хочется тебя разочаровывать, но не было всего этого. Не было.

— Не понимаю тебя. Ты что, выдумал все? — На лице ее обозначилось облегчение. — Вот дурак…

— Не совсем. Это случилось, но случилось здесь, а то, что здесь, — не считается. Корова выше луны не прыгнет, а если во сне падаешь, можешь падать вечно, не приземляясь, потому что в действительности никуда ты не падаешь. — Он ухмыльнулся. — Здорово, правда?

— Что ты несешь? — Она поморщилась и перевела взгляд на бутылочку с таблетками, стоящую на краю стола. — Еще таблетку принял, что ли?

— А, димедрол? Нет, не принимал. И — нет, я не брежу, не галлюцинирую. — Он вытянул вперед руку и возгласил истину: — Это сон, дорогая сестрица! Мы здесь с тобою во сне.

— Перестань валять дурака. Не смешно.

— Говори что хочешь, но все это не происходит в действительности. Все понарошку. Можешь называть меня сумасшедшим, но ты — часть сна.

— И повязка на твоей голове тоже сон? Совсем свихнулся. — Она направилась к кухонному буфету.

Том потрогал повязку.

— Повязка мне снится, потому что я упал на камень в черном лесу. Хотя почему-то не все совпадает. Ведь там я руку сломал, а тут… — Он выжидающе уставился на предплечье, как будто обижаясь на то, что оно не сломано.

Кара недоверчиво смотрела на него. Она молчала, и Том даже подумал, что убедил ее. Может быть, если запастись терпением, людей из сна можно убедить в том, что их не существует.

— Ты обдумал нашу ситуацию? Я имею в виду нью-йоркских бандитов.

Нет, не убедил…

— Ты меня не слышишь, Кара? Не было никакой погони. Рана от удара головой в черном лесу. Это сон…

— Томас! Прекрати! И убери свою дурацкую улыбку.

Очень эмоциональным персонажем сна оказалась его сестра. Том озадаченно поджал губы.

— Неужели ты всерьез порешь такую ахинею, Том?

— Еще как серьезно! Подумай только. Ну хотя бы допусти такую возможность. Что, если все это, — он обвел руками вокруг себя, — существует только в твоем воображении? То есть в моем воображении. Поверь, не во сне я стукнулся головой. Не во сне напали на меня шатайки. Если ты ничего об этом не знаешь, это еще не значит, что черных летучих тварей с красными глазами не существует…

Он замолчал. Пожалуй, зря он так старается, вникает в подробности. Кара, не видевшая этого, конечно же, не сможет себе ничего представить.

— В действительности я живу на другой Земле. Сейчас я жду Микала, он где-то задержался, и я присел к дереву, заснул. Понимаешь? — Он усмехнулся.

— Нет, не понимаю.

— Я сплю, Кара, сплю! Сейчас я сплю под деревом. Скажи мне, пожалуйста, как я могу здесь стоять, если точно знаю, что сплю под деревом и жду Микала? Скажи!

— Значит, ты живешь в мире с черными летучими мышами… — Она вздохнула. — Ты сам себя слышишь, Томас? Братец, ты меня пугаешь. Я не хочу, чтобы тебя упрятали в психушку. Надеюсь, что это из-за лишних таблеток…

Том подавил растущее раздражение. В конце концов, это всего лишь сон, чего зря икру метать. Если сейчас вдруг появится какое-нибудь кошмарное привидение, надо рассмеяться ему в физиономию, и оно исчезнет. И спорить с Карой ни к чему, она-то в чем виновата? Если ее невозможно убедить, можно и подыграть, поддаться. Скорей бы, что ли, Микал его разбудил.

— Ладно, ладно, Кара. Только что, если я тебе докажу?

— Ничего ты мне не докажешь. Надо сообразить, что делать дальше. Мне надо одеться и отвести тебя в больницу. У тебя серьезное сотрясение мозга.

— Нет, а все-таки, что, если я тебе докажу, что мы сейчас во сне? Вот посмотри. — Он махнул рукой перед собой. — Не видишь ничего неестественного? А я вижу. Не чувствуешь, что воздух какой-то разреженный?

— Томас, прекрати болтать глупости! Ты меня пугаешь.

Он опустил руку.

— А если я докажу тебе логически?

— Это невозможно.

— Что, если я скажу тебе, как погибнет наш мир?

— Ах, так ты еще и пророк! Живешь с черными мышами и по мышиному помету предсказываешь будущее? Слушай, тебе не смешно? Значит, дело плохо. Значит, ты и вправду заснул беспробудно.

— Подожди. Я могу сказать, как погибнет мир, потому что он уже погиб, и это зафиксировано историей.

— Да-да, конечно.

— Так вот, это начнется со штамма Рейзон, вируса, который выпустит французская фармацевтическая фирма. Все будут думать, что это вакцина, но она мутирует при нагревании и угробит мир в 2010 году. Ну, подробностей я не знаю.

— Доказал! Очень убедительно. Можно и вправду поверить — после того, как мир погибнет по твоему предсказанию. И ждать недолго осталось, меньше года.

Тому пришла в голову другая мысль. Интересная мысль. Он подошел к двери квартиры, отодвинул засов, открыл дверь.

— Сейчас увидишь. — И он вышел.

— Что ты делаешь? А если они там?

— Их там нет, потому что они не существуют. Вот ведь… говоришь тебе, говоришь, и все впустую!

Свет ударил в глаза, он прищурился. Пересек площадку, подошел к перилам ограждения. Четыре этажа, внизу бетон автостоянки.

Кара подбежала к дверному проему.

— Томас! Что ты задумал?

— Я сейчас спрыгну. Во сне ведь не можешь ушибиться, так? Если я спрыгну…

— Идиот! Ты не ушибешься, ты убьешься! Тебе дырки в голове мало?

— Дырка в голове от ушиба о камень в лесу, я тебе уже это сказал.

— Ты, значит, идеальный, безупречный и не ошибаешься. А если все-таки ошибаешься?

— Нет!

— А если? Совсем не хочешь допустить такой возможности? Самой крохотной? Что, если все иначе?

— То есть?

— Если реальный мир здесь, а не там?

— Рана в голове от ушиба о камень, и если ты…

— От ушиба, если не от пули. А если все-таки от пули? Если камень тебе приснился? Отойди от перил, Томас. У тебя дурь в голове.

Том глянул вниз.

Действительно, вид отрезвляющий, внушающий сомнения. Яркий утренний свет заставляет задуматься. А если она права? И там, в черном лесу, и здесь заработал он травму головы. Тогда какая же из них реальная?

— Том… Прошу тебя.

С внезапно бешено заколотившимся сердцем он отступил от ограждения. О чем он только думал? А она?

— Ты думаешь?..

— Да, да! Я думаю… Я знаю! — воскликнула Кара.

Он растер пальцами что-то невидимое, посмотрел на нее. Сейчас она стала для него сестрой. Если он спит, то ее не существует.

Под дверью утренняя газета. Если она права, то они в опасности. Он подобрал газету.

— Ладно, зайдем.

Она быстро скрылась в квартире, он вошел следом и запер за собой дверь.

— Ох, задал ты мне жару, — укоризненно произнесла Кара, отобрала у брата газету и подтолкнула его в кухню. — Столько времени угробил. Пулька-то больше тебе голову повредила, чем мы сначала полагали.

Она бросила газету на стол, пустила воду. Сунув руки под струю воды, пробежала глазами заголовки.

— Извини. Я просто… — Собственно говоря, Том не понимал, что он «просто». Ясно, что надо соображать и на что-то решаться. Следовало принять, что он в Денвере не снится самому себе, а существует на самом деле. И нужно действовать соответственно обстоятельствам. Что думать о черном лесе, о том, что ему рассказал Микал, — тут ум за разум заходит. Пока не сообразить. Но если его действительно гоняли по городу нью-йоркские гангстеры, то хлопот полон рот.

Внутри что-то сжалось. Вон из города, и поскорее!

— Том…

Он поднял голову.

— Надо сматываться, Кара.

Она не слушала. Мокрые руки ее неподвижно повисли над раковиной. Глаза расширились, скосились влево, поедом едят газету.

— Том, как твой вирус кличут?

— Какой вирус? Штамм Рейзон?

— Французская компания?

Он подошел, заглянул в газету. Жирный заголовок:

Китай…

Она схватила газету, не заботясь о темных мокрых пятнах от невытертых пальцев. Он перевел взгляд на заголовок бизнес-блока, ниже, в середине, с левой стороны полосы.

Том подтянул к себе газету, отыскал отдел экономики, нашел статью. Набранное черным название фирмы вспыхнуло перед глазами ярким пламенем. «Рейзон фармасетикаль»! Пульс загрохотал в ушах курьерским поездом.

— Как… — пробормотала Кара, не знающая, что думать о столь неожиданном совпадении. Оба склонились к газете.

«Рейзон фармасетикаль», известная французская фирма с многочисленными филиалами и дочерними компаниями по всему миру, основана Жаком де Рейзоном в 1973 году. Специализируется на вакцинах, генетических исследованиях… Предприятия расположены в разных странах, но штаб-квартира находится в Бангкоке, где гораздо меньше законодательных ограничений. Известна побочными исследованиями в области болезнетворных вирусов, по контрактам работала с Советским Союзом, чем неоднократно навлекала на себя критику.

В последнее время фирма сосредоточилась на разнообразных каплях для носа, микстурах и пилюлях. Ее средства, основанные на рекомбинантных ДНК, не угрожают побочными эффектами передозировки. К примеру, вакцину от оспы диблоксин-42 можно вводить в систему водоснабжения крупных городов, охватывая все население. Это может стать оптимальным решением для стран Третьего мира.

Несколько продуктов компании, однако, подвергнется строгому пересмотру, дополнительному тестированию, если конгресс США примет новые законы и поправки, предложенные сенатором Мертоном Гейнсом — до того, как он стал госсекретарем.

Фирма «Рейзон» только что сообщила, что в ближайшие дни представит новую многоцелевую аэрогенную вакцину, способную решить проблему сразу нескольких болезней. Так простенько они ее и назвали: вакцина Рейзон…

Кара еле слышно простонала. Том раскручивал длиннющие закрученные фразы экономического обозревателя.

…В случае если заявленные представителями фирмы свойства действительно оправдают себя, у вакцины Рейзон есть все шансы вывести на новый уровень профилактическую медицину… Интересна ожидаемая реакция биржи на эти новости, с учетом решения руководства фирмы закрыть филиал в штате Огайо в интересах сосредоточения усилий на подготовке производства вакцины Рейзон на территории Таиланда…

Далее статья развивала финансовые аспекты, особо смакуя прогнозы этой самой реакции биржи. Руки Тома дрожали.

— Как ты об этом узнал? — спросила Кара.

— Да я в жизни не слыхал об этой фирме! Только…

— Только во сне. Но это невозможно.

Том выпятил челюсть.

— Тогда скажи сама, откуда я это мог узнать.

— Услышал где-нибудь.

— Если бы я даже слышал о компании — а я о ней слыхом не слыхивал! — то уж о вакцине-то я никак не мог узнать. Не было ее, этой вакцины! До сегодняшнего утра никто нигде о ней не упоминал.

— Читал в вечерней газете, видел по телевизору в новостях.

— Не видел газет, к телевизору не подходил! А эту газету только что принесли, она лежала там, где каждое утро лежит.

Она поднесла палец к губам и принялась ожесточенно обгрызать ноготь. Так она поступала лишь в минуты особо сильного беспокойства. Том вспомнил рассказ Микала о штамме Рейзон, как будто это происходило только что. Да это и происходило только что. Сколько он спит под деревом… Спит? Спал?

Где сон? Где реальность?

— Значит, Том, во сне ты узнаешь такие вещи… Что еще ты узнал о будущем?

Он сосредоточился.

— Только то, что вакцина Рейзон в результате неувязок переродится в вирус «штамм Рейзон» и заразит население всей Земли…

— За какое время?

Том поскреб затылок.

— За очень короткое.

Она хрипло вздохнула.

— Точнее! Черт, даже не верится, что я такое спрашиваю.

— Несколько недель, кажется.

Кара, все еще точа зубами ноготь, зашагала по кухне.

— Радость неописуемая! Вчера еще главной заботой моей жизни было, стричься мне или нет и как именно подстричься, если все-таки решусь. Но приперся мой чокнутый братец, и бандюганы дышат в затылок, а весь мир полетит вверх тормашками из-за вируса, который мой чокнутый братец увидел в своем чокнутом сне. И, скажите на милость, как мой прелестный братец узнал об этом вирусе? Ему нашептала чокнутая черная леталка с чокнутыми красными гляделками? Извините, дамы и господа, я без противогаза. В спешке забыла.

Ее распирали эмоции, и Том прекрасно понимал сестру. Да кого угодно сведет с ума все, что с ним происходит…

— Не черная. Белая. Руш. И глаза у рушей зеленые.

— Да-да. Зеленая. В крапинку. Бело-зеленая мышка-норушка ему нашептала. Сорока-воровка. Во сне. И мы снимся сами себе. А раз это сон, о чем волноваться? Нечего зря психовать, проспимся и забудем.

Нельзя сказать, что эта последняя фраза бессмысленна, подумал Том. Он направился в гостиную, проверив взглядом, следует ли она за ним. Она шагала следом. Бледная. Ошеломленная. Выбитая из колеи.

— Ну, в то, что мы себе снимся, ты, конечно, ни на секунду не поверила. Значит, то, другое — сон. Прекрасно! То есть еще хуже. Значит, вирус и вправду сожрет мир.

Кара подошла к шторе, выглянула на улицу. Сомнения ее не улеглись, но уверенность исчезла полностью.

— Как там?

— Никого. — Она опустила штору. — Но получается, что жалкие гангстеришки из Нью-Йорка сейчас не главная наша проблема.

— Послушай, Кара, ты не могла бы оставить этот тон? Это презрение, пренебрежение, там, снисхождение знатной госпожи… Да, виноват, я навлек на наши задницы этих бандитов! Уже просил прощения, еще раз прошу… Но в остальном я не виноват, извини. Я этих снов не заказывал.

— Но все это так дико звучит, Том! Сам видишь. Как будто ребенку снится. Только в этом случае твоя молодость тебе не на пользу…

Том промолчал.

Кара вздохнула, уселась на подлокотник дивана.

— Хорошо, хорошо. Сны… Значит, твои сны… О чем они?

— Прежде всего, не согласен, что это сны. Они слишком реальны. Ты рассматриваешь эту комнату как настоящую, реальную, так? И не хочешь, чтобы я с балкона прыгал. Так вот, поверь мне, там все так же реально. Сейчас я там дрыхну под деревом. Но как только проснусь, на меня навалится реальная жизнь с ее проблемами.

— Ладно. Давай представим, что и то и это реально. Расскажи об этом… о том… где мыши…

— Все?

— Ну, что считаешь самым важным.

— Там все важно.

Том вздохнул и принялся рассказывать Каре о пробуждении в черном лесу, о черных шатайках, которые гнались за ним, о женщине и белых рушах, о лесе и о деревне. Зла в цветном лесу он не видел, все зло было сосредоточено в черном. Он рассказывал, а она слушала, время от времени презрительно фыркая. Фырканье, однако, прерывало повествование все реже и, наконец, вовсе стихло.

— И каждый раз, когда ты засыпаешь в одном месте, просыпаешься в другом?

— Точно!

— И время не совпадает. То есть ты можешь весь день провести там и проснуться здесь, как будто прошла минута-другая.

— Да, кажется, так. Целый день там сжимается здесь до нескольких часов или даже минут.

Она резко вскочила и понеслась в кухню.

— Ты куда?

— Сейчас мы проверим твои прыжки во сне. И безо всяких прыжков через перила.

Он заспешил за Карой.

— Ты знаешь, как это проверить?

Она схватила газету и принялась ее пролистывать.

— Знаю. Тебе там обо всяком говорят. Может, и об этом скажут.

— Как? Что?

— А вот как. Заснешь, узнаешь, а проснешься — проверим.

— Гм…

— Проверим, проверим… Ты говоришь, они там историю знают. А всякие спортивные результаты?

— Н-не знаю… Это же пустяки. Станут они запоминать всякую дрянь…

— Да вся история из дряни состоит! Большинство только этой дрянью и дышат. Что за история без спорта?

Она открыла раздел спорта и просмотрела страницу. Нашла что-то и ткнула пальцем в нижнюю колонку.

— Ты скачками когда-нибудь интересовался?

— Скачками? Вот еще!

— Назови мне какую-нибудь лошадь.

— Любую?

— Любую. Одну навскидку.

— Да не знаю я этих лошадей. Ну, Счастливчик. Есть такой?

— Только что выдумал?

— Ну, выдумал.

— Неважно. Главное, я убедилась, что в скачках ты не разбираешься. В том числе и в сегодняшней.

— В какой?

— Кентукки-дерби.

— Сегодня скачки? — Он протянул руку за газетой, но Кара спрятала ее за спину.

— Не тяни лапы. Ты в скачках не разбираешься, вот и не разбирайся. — Она сложила газету. — Скачки в шесть. — Она посмотрела на часы. Никто на свете не знает, кто сегодня победит. Дуй к своим косматым друзьям и узнай, какая лошадь придет первой. Если совпадет, я пересмотрю свое отношение к твоим россказням, — ее миниатюрный рот растянулся в едва заметной улыбке.

— Не знаю, смогу ли вызнать такую мелочь.

— Почему нет? Слетай в свою золотую небесную библиотеку, спроси у небесного дежурного библиотекаря… Архивариуса.

— Если это не сон, то я не могу вытворять там все, что пожелаю. Так же, как и здесь. История передается устно, записей они не ведут. Откуда им знать, кто выиграл гонку!

— Кто-нибудь знает.

— Мудрецы знают много. Микал, к примеру. Но даже Микал вряд ли знает, кто выиграл дерби в Кентукки в 2010-м.

— Почему бы и нет?

— Мне кажется, это маловероятно.

— Ой, перестань!

— Сейчас я там сплю на холмике. Проснусь — и сразу задам идиотский вопрос об идиотском зрелище для идиотов?

— Засыпаешь там — просыпаешься здесь. И хочешь, чтобы я в это поверила. Вот тебе шанс, доказывай.

— Курам на смех. Ничего не получится.

— Пошел на попятный?

— Гонка через шесть часов. Что, если я не успею?

— Ты сам сказал, что соответствия во времени нет. Я дам тебе поспать здесь полчаса, потом разбужу. Все равно у нас нет времени рассиживаться здесь.

Том запустил пальцы в волосы. Ее предложение все еще казалось ему диким, но очень уж он хотел, чтобы она поверила ему. Да и какие у него основания полагать, что он не сможет узнать нужную информацию? Может быть, Микал поймет его и сразу все выложит. И Кара разбудит его, и…

А вдруг сработает?

— Ладно.

— Согласен?

— Согласен. А как я засну?

Она посмотрела на него так, как будто все еще не верила, что он согласился.

— Точно в лошадях не разбираешься?

— Ни уха, ни рыла. Да и какая разница, если бы и разбирался? Откуда я знаю, кто выиграет?

— Ладно, ладно. — Кара смерила его еще одним недоверчивым взглядом и направилась в свою спальню, крепко сжав газету. Через полминуты вернулась с очередной бутылочкой.

— Хочешь меня накачать по горло? А как потом разбудишь, если нашпигуешь снотворным? А потом я должен буду весь день балдеть от твоих таблеток?

— Есть у меня и чем тебя разбудить. Довольно-таки сильное средство, но и ситуация у нас особенная. Не каждый день такое…

Что ж, все-таки она медичка, напомнил себе Том. Ей можно доверять.

Через десять минут он лежал на диване, проглотив три здоровенные таблетки. Они с сестрой спокойно обсуждали планы на ближайшее время. Город следовало покинуть. К его удивлению, Кара теперь тоже склонялась к этой идее.

— Что… с этим… со шт… штаммом… Рейзон… — спросил он ее заплетающимся языком.

Она еще не была ни в чем уверена. Потому и напичкала его этой дрянью. Кошмарного размера таблетки, настоящие колеса, здоровенные, как…

Том услышал шум крыльев и тяжко вывалился из сна. Кувырком в реальный свет, вдыхая реальный воздух, обоняя что-то, похожее на гардении. Глаза открылись полностью.

Микал как раз складывал крылья в нескольких шагах от него. Вокруг цветной лес. Он спал под крупным янтарного цвета деревом, снилась ему древняя история Земли, он жил в ней, дышал ее воздухом. На этот раз он вернулся оттуда с заданием Кары. Так это можно определить. Миссия древней истории.

— Для тебя уже день прошел, как я вижу, — сказал Микал, подходя ближе. Снова раздался шум крыльев, и на землю с кувырком рухнул Габил.

Том встал и помотал головой, прогоняя остатки сна. Трава зеленая, лес сияет синим, желтым, деревня во всем своем многоцветии. Он шагнул вперед, почувствовав, что его тянет туда, вниз, к этим домикам, что желает воссоединиться с прошлым.

— Идем?

— Идем, идем, — заверил его Габил.

— Да, идем, — подтвердил Микал. — Хотя, боюсь, Сбор ты проспал. — Он глянул через плечо, и Том заметил хвост толпы, исчезающей за деревьями в отдалении, в нескольких милях. Деревня, казалось, опустела.

— Очень жаль, но догнать их теперь проблематично. Тебе лучше всего подождать их возвращения здесь.

— А почему вы так задержались?

— Может быть, следовало сначала отвести тебя в деревню, но я не хотел рисковать. Ты, конечно, поймешь, насколько это необычно. Воду ты в черном лесу не пил, но шатайки на тебя каким-то образом, разумеется, повлияли. На память, например. Я хотел увериться, что не ошибусь.

Они сошли с холма при свете уже опускающегося солнца. Первым Микал, затем Том, замыкающим скакал зигзагами, отвлекаясь то вправо, то влево, Габил.

Древность. Миссия древности. Тяга к древней истории. Кара в его сне настояла, чтобы он выполнил ее поручение.

Кто выиграет дерби в Кентукки?

Неужто история удержит в веках этакую мелочь? Надо же, важность какая — кто победитель дурацкой гонки вздрюченных лошадей под вопли толпы возбужденных придурков! Разве что кто-то с совершенной памятью может запомнить такую мелочь. Микал, к примеру, у которого память, похоже, безупречна.

Но спросит об этом Микала — и будет выглядеть в глазах руша чуть ли не сумасшедшим. Это как раз то, что называют идиотским вопросом. Впрочем, это не большее сумасшествие, чем уверять Кару, что она не существует, а лишь снится Тому…

Здесь, в цветном лесу, Микал предложил вполне приемлемое объяснение его снам о Денвере. Том стукнулся головой и поэтому грезит старой Землей. Вполне логично.

Но в Денвере у него нет объяснений, с чего ему вдруг приснился штамм Рейзон. Как и всех сопутствующих обстоятельств. Информация у него от Микала, знающего историю планеты. Но это лишний раз доказывает, что мир, в котором он получил эту информацию, реален. Если этот мир реален, то другой мир — сон. Или же оба они реальны…

— Много народу живет в деревне? — спросил Том.

— Эта деревня самая маленькая. На планете сейчас три трибы, в каждой несколько деревень. Но эта первая. Танис перворожденный.

— Народу здесь больше тысячи, — пискнул Габил.

— Одна тысяча пятьсот двадцать два, — уточнил Микал. — В этой трибе семь деревень, но сейчас все ушли на Сбор. Две другие трибы гораздо крупнее, живут они далеко отсюда. Ты из другой трибы. Всего живущих сейчас больше миллиона.

— Угу. И как долго мы живем? Я имею в виду срок жизни…

Микал остановился, и Том чуть не врезался в него. Габил не успел остановиться и ткнулся в ноги Тома.

— Прошу прощения. В чем дело?

Микал глядел на парня, как будто тот сошел с ума.

Том отступил на шаг в сторону.

— Я что-то не то сказал?

— Смерти нет. Смерть лишь в черном лесу. Ты путаешь древнюю Землю с нынешней. Потеря памяти — это я понимаю, но надо разделять мир снов и реальный мир.

— Конечно, — неуверенно согласился Том, думая, что надо будет тщательнее взвешивать свои вопросы.

Микал вздохнул.

— Придется напомнить тебе кое-что из вашей истории. Танис, вождь этой деревни, перворожденный. Он соединился с Мириум, женой своей, и в течение двухсот лет у них родилось восемнадцать сыновей и двадцать три дочери. Двое старших сыновей отправились на восток и на запад и в месяце пути основали еще два поселения. Так сформировались три трибы. Каждая из них живет жизнью полностью самостоятельной, независимой. Торговли или обмена между трибами нет, но в гости друг к другу ездят часто, связь поддерживают. Трижды в год две другие трибы проделывают путешествие сюда, устраивается грандиозный праздник под названием Большой Сбор — совсем не то, что ежевечерний Сбор каждой трибы.

Микал проводил исполненным нежности взглядом исчезающих на дальней тропе поселян.

— Сбор — главное событие дня, с полудня все уже начинают к нему готовиться. Жизнь здесь несложная, во многом привлекательная. Тебе можно позавидовать, Том Хантер.

Солнце медленно садилось, ветерок затих.

— Значит, я тоже потомок Таниса? — спросил Том.

— Через много поколений, но да, потомок.

— И моя теперешняя семья прибудет на праздник? Когда?

— Через… Габил, сколько? Шестьдесят дней?

— Пятьдесят три! Всего через пятьдесят три дня!

— Габил у нас мастер увеселений. Знает, когда они происходят, знает, как их наилучшим образом организовать.

Микал продолжал медленно спускаться с холма.

— Я видел очередной сон, — выдохнул Том.

— Что ж, сны всем снятся: взрослым и детям, мужчинам и женщинам. Рушей тоже сны посещают.

— Но мой сон вновь начался там, где закончился предыдущий. Это было как бы его продолжение. Может быть, вы можете мне помочь кое в чем? Хранит история записи о спортивных состязаниях?

— История все хранит.

— Да ну? Здорово! Могу я узнать, какая лошадь победила в дерби в Кентукки в определенный год?

— История у нас передается устно, как я уже упоминал. Она записана и в книгах, в исторических хрониках. Но книги… — Он помолчал. — Книги теперь недоступны. Велика сила этих книг. Во всяком случае, устная традиция была передана Танису и далее передается по наследству.

— И никто не знает, кто победил дерби в Кентукки?

— Кого интересует такая мелочь? Представляешь, какую голову надо иметь, чтобы запомнить каждый пустяк.

— Значит, этого никто мне не скажет.

Микал с некоторым, как показалось Тому, сомнением в голосе разуверил его.

— Я бы так не сказал. Танис знает историю лучше, чем любой другой из людей. Знает столько, что диву даешься. Правда, слишком много знания иной раз до добра не доводит. Танис то и дело пытается получить у меня информацию то об одном, то о другом… Его жажда знаний ненасытна.

— Но ведь у тебя совершенная память. Ты знаешь, кто выиграл дерби в Кентукки в 2010 году?

— А если и знаю?

— Можешь сказать мне?

— Мог бы. Но следует ли?

— Да! Моя сестра хочет это знать.

— Ты помнишь сестру? Просыпается память?

— Нет, сестра из снов, — сказал Том, ощущая себя идиотом.

— Уже что-то, так ведь, Габил? Его сестра из снов о древней истории хочет знать что-то о древней истории. Забавный стишок сочинить можно.

— М-да. — Том отвел глаза. — Головастик поймал себя за хвостик.

— Я не уверен, следует ли это тебе сообщать. Более того… Думаю, что не следует.

— А кто-то еще мог бы мне это сказать?

— Тилей, — протянул Габил. — Он тоже мудр… был…

Том по интонации понял, кто такой этот Тилей.

— Вождь шатаек, — тихо произнес Том.

— Да, — подтвердил Микал.

Том вернулся к вопросу о бегах.

— То, о чем я вас прошу, прямо касается связи между тем, о чем мы говорим, и моими снами. Обладая этой информацией, мне легче будет уладить вопрос со снами.

— Может быть, может быть. Я не любитель рыться в истории ради истории. Мы заняты современностью, творим свою историю, и этого достаточно. А у тебя уже и без того слишком мощным потоком течет история сквозь сознание, сбивает тебя с толку. Я скажу тебе, о чем ты просишь, при одном условии…

— Чтобы я больше ни о чем не спрашивал. Согласен!

Микал нахмурился.

— Совершенно верно. Больше никаких вопросов по истории.

— Я согласен. Итак, как звали лошадь?

— Победитель дерби Кентукки 2010 — Птица Счастья.

— Птица Счастья! — воскликнул Габил. — Прекрасное имя. — Он разбежался и взлетел. Набрав высоту, Габил сделал круг и пустился в сторону Сбора.

Птица Счастья…

Деревня показалась Тому знакомой, но не настолько, чтобы он не в силах был унять учащенное биение сердца при приближении к деревянным домикам.

Они прошли под большой сине-золотой входной аркой и пустились по широкой бурой тропе между рядами цветных хижин. Том остановился возле первого же домика, привлеченный рубиновым свечением его сруба. Газон окружал дом густым однородным зеленым одеялом, на котором симметричным узором были рассажены цветы разных окрасок и размеров. Между цветами торчали резные фигуры синего и золотистого дерева.

— Вспоминаешь? — спросил Микал.

— Что-то шевелится. Но слишком смутно.

— Ничего, вспомнишь. Не все сразу. Остановишься у семьи Рашель.

— Рашель… Женщина, которая меня выбрала?

— Да.

— Но я не могу. Я ничего не знаю о Великой Любви… Или как там она… Высокое Чувство…

— Следуй инстинкту, Томас. А если инстинкт откажется вести тебя — притворись. Прикинуться влюбленным вовсе не трудно.

— А если я не хочу ни быть, ни казаться влюбленным?

— Прекрати пороть чушь, — спокойно приказал Микал. — Ты не можешь не хотеть любви. Ты человек. — Он повернулся к тропе. — Ты меня пугаешь, молодой господин.

Том рассеянно прошел несколько шагов, погруженный в размышления, затем отвлекся на прекрасный пейзаж вокруг себя. Сочная трава, роскошные цветы — куда ни глянь. С обеих сторон тропы — ухоженные газоны, окружающие разноцветные домики. Домики похожи на драгоценные шкатулки, на изысканные ларцы. Порхают пестрые попугаи, по траве разгуливают жирные коты, вплетающиеся в ландшафт, как искусно вписанный стаффаж.

Так, глазея по сторонам, Том приблизился к центральной постройке. Нельзя сказать, что в планировке и архитектуре господствовала симметрия, но продуманность всей композиции несомненно бросалась в глаза. Каждый дом, каждый куст, каждый цветок казался уместным и необходимым, все складывалось в единый прекрасно продуманный ансамбль. Передвинь тропу — и все испортишь. Убери один цветок — и конструкция развалится.

Тролл — так назвал его Микал — по сравнению с окружающими домишками казался грандиозным. Если вся застройка образовывала прекрасный цельный ансамбль, то Тролл представлял собой его венец, достойное завершение, апофеоз.

Том задержался у подножия широкой лестницы, ведущей к круглому зданию. Нефритового цвета купол казался прозрачным, как будто пропускал свет изнутри.

Том осторожно поставил ногу на первую ступень и начал подниматься. Микал шагал со ступеньки на ступеньку, казалось, забыв о спутниках. Том поднялся за ним и обернулся, чтобы осмотреть селение сверху.

Деревня выглядела, как цельное ювелирное изделие из рубинов, топазов, изумрудов, опалов, перламутра; изысканно, но в то же время просто и элегантно. Том еще раз подивился искусству создателей этого шедевра.

— Кто все это создал?

— Вы, люди, — ответил Микал. — Идем.

Том последовал за ним внутрь.

Подкупольный зал оказался внушительным, но не подавляющим. Купол поддерживали четыре колонны разных цветов: рубиновая, изумрудная, яшмовая и золотисто-янтарная. Мебели там было немного, но она была очень тщательно подобрана, весь зал казался единым, цельным идеальным сооружением. Том завороженно смотрел на пол, на круглый участок под куполом. Он, казалось, втягивал в себя. Том подошел к краю, опустился на колени и вытянул вперед руку. Совершенно однородная поверхность без единого изъяна, как будто масса смолы, вылитая на громадный изумруд. Он погладил пол и, ощутив легкую вибрацию, отдернул руку.

— Все в порядке, мой друг, — успокоил Микал. — Я и сам до сих пор не могу привыкнуть. Пол сделан из тысячи зеленых деревьев. И ни пятнышка! Вы, люди, иногда меня удивляете.

— Как вода, — сказал Том, поднимаясь.

— Нет, вода — особое вещество. Но Элион создал и воду, и дерево. Сейчас я тебя здесь оставлю. Дела. Йохан и Рашель заберут тебя отсюда, когда вернутся со Сбора. Запомни, если будут сомнения — подыгрывай. Играй по правилам. А правила несложные.

Микал направился к выходу, и Тому показалось, что он пробормотал:

— Ох-хо-хо, не слишком ли большой кусок Рашель откусила…

Том хотел было возразить — уж очень не хотелось оставаться одному в торжественной обстановке купольного зала. Но если поразмыслить, то чего ему здесь опасаться? Как сказал Микал, надо играть по правилам…

Долго ждать не пришлось. Вскоре в Тролл ворвался светловолосый подросток лет двенадцати, одетый в синюю тунику с желтой повязкой на голове. Он глянул на Тома, развернулся и помчался обратно, крикнув кому-то, следующему за ним:

— Здесь, здесь!

Сразу же вошла женщина, в которой Том узнал Рашель. То же самое красное платье дополнил желтый шарф, перекинутый через плечо. От неожиданности он замер в своем затененном уголочке.

— Ты его видел, Йохан?

— Нет, но Микал сказал, что он здесь.

Тут Йохан увидел Тома и замер. Рашель поняла его движение и вгляделась туда, где сидела едва различимая фигура.

Том резко выдохнул, прочищая горло, и шагнул навстречу вошедшим.

— Привет!

Стоя совершенно неподвижно, она смотрела на него без смущения, без всяких женских ужимок, нефритовыми глазами, напоминавшими два глубоких водоема.

Роста для женщины немалого, но стройная, тонкая, гибкая. Лет двадцати с небольшим. Кожа гладкая, бронзово-смуглая. Серьезное выражение лица ее постепенно сменилось мягкой улыбкой.

— Приятно на тебя смотреть, Томас.

Том сглотнул. Должно быть, подобные высказывания здесь вполне в порядке вещей, но проклятая потеря памяти заставила его воспринять эту реплику странно: как чересчур смелую и откровенную… Ну что ж… Играть по предложенным правилам… Так требовал Микал.

— Спасибо. И ты тоже… И на тебя смотреть приятно. — Он запнулся. — Приятно. Ты такая… смелая.

— Смелая?

— Да, прекрасная и отважная. — Том почувствовал, что лицо залилось жаркой краской.

— Отважная! — Рашель повернула голову к Йохану. — Слышишь, Йохан? Томас считает меня отважной.

Йохан смотрел на обоих поочередно.

— Ты мне нравишься, Томас! — И он засмеялся.

Рашель глядела на него, улыбаясь, как улыбалась бы совсем юная робкая девица, однако без робости. Что от него теперь требовалось?

Она протянула ему руку. Он попытался ее удержать, но снова его ладони коснулись лишь пальцы.

Это легкое прикосновение произвело на него настолько сильное впечатление, что он лишился дара речи. Открой он сейчас рот, из него вылетело бы какое-нибудь идиотское бессвязное бормотание. Прикосновение обожгло его чувственностью и одновременно показалось совершенно невинным.

Сердце Тома колотилось так, что его охватила паника. Да что же это? Его коснулись рукой, и он уже примерз к полу. Это, что ли, и есть та самая любовь?

А ведь он ее даже не знает…

Она вдруг взяла его за руку и потянула к двери.

— Идем, нас ждут.

— Кто?

— Пора ужинать! — крикнул Йохан. Он открыл дверь и понесся вниз по ступеням. На тропе у подножия лестницы стояли двое. — Отец, у нас очень интересный гость. Томас Хантер!

В голове Тома мелькнули две мысли. Во-первых, Рашель все еще держит его руку. Во-вторых, этим людям неведомо чувство стыда. Отсюда вывод: раз он один из них, то ему это чувство тоже должно быть чуждо.

Рашель выпустила его руку и тоже сбежала по ступеням. Человек, которого мальчик назвал отцом, обнял его и повернулся к Тому. На нем была рыжевато-коричневая туника, скрывающая бедра, от правого плеча до левого бедра ткань пересекала широкая синяя полоса. По краю выткан сложный узор тех же цветов. На поясе золотистого цвета висел небольшой мех с водой.

— Гость с другой стороны, — произнес отец мальчика и, притянув Тома за руку поближе, обнял его. — Добро пожаловать! Меня зовут Палус. Рады принять тебя в нашем доме. — Он отстранился, с улыбкой оглядывая Тома. — Добро пожаловать, — повторил он.

— Спасибо, ты очень добр ко мне, — ответил Том, кивнув.

Палус отступил на шаг, вытянул руку в сторону второго мужчины.

— Это Микнас, хранитель Тролла, — произнес он с гордостью. — Он уже больше ста лет управляет танцами и праздниками на зеленых лугах.

Микнас выглядел лет на сорок. Интересно, сколько лет перворожденному, Танису? А, ладно, какая разница… Том отмахнулся от своего интереса, кивнул и Микнасу.

— Большая честь, — пробормотал он.

Микнас шагнул к Тому и обнял его так же, как и Палус.

— Очень рад. Очень, очень рад! Редкий гость. Добро пожаловать!

— Пора идти, — сказал Палус и повел их по тропе.

Они задержались у сапфирового цвета арки дома, соседнего с Троллом, попрощались с Микнасом. Каждый обнял его и пожелал ему приятной трапезы. Далее Палус провел их мимо нескольких домов и подвел к домику, по цвету сливающемуся с окружающей его травой. Через зеленую дверь они вошли в крытое куполом жилище.

Том переступил через порог, надеясь, что внутри найдет привычную домашнюю обстановку. Но то, что он увидел, показалось ему почти сказочным. Дерево в доме казалось покрытым слоем смолы толщиной в несколько дюймов. Вся мебель была сделана из такого же дерева. Некоторые предметы были одноцветными, но большинство переливались радужным муаром. Все излучало свет — свет, идущий изнутри предметов, не отраженный…

Невероятно! И совершенно незнакомо…

— Карил, жена моя, — представил Палус и сообщил жене: — Рашель коснулась его руки.

Том неуклюже улыбнулся матери семейства и, опасаясь развития темы, выпалил:

— Прекрасный дом, мадам.

— Мадам? Интересно. Что это такое?

— Э-э-э…

— Никогда не слышала этого слова. Что оно означает?

— Ну, что-то уважительное… вроде «друг». Слово «друг» вы употребляете в вашей деревне?

— Да, вполне вероятно.

Все с любопытством уставились на него, как на некую невидальщину.

— Выпей воды, прошу тебя, — прервала неловкую паузу Карил, подходя к миске с водой и погружая в нее ковш. Она протянула ковш Тому, и он поднес его к губам.

Вода охладила губы и согрела все его тело. Он с поклоном вернул ковш.

— Спасибо.

— А теперь поешь с нами. Прошу.

Она взяла его за руку и подвела к столу. В центре стола он увидел большой поднос с фруктами и некоторые даже узнал. Габил угощал его такими. Том удивился охватившему его при виде фруктов чувству голода. Он с трудом отвел глаза от блюда и встретился взглядом с Рашель.

— Вы очень добры ко мне. Извините мне мою неловкость, но вы знаете, что я утратил память.

— Да, Микал упоминал это обстоятельство, — кивнул Палус.

— Не бойся, я тебе все покажу и расскажу, — мягко промолвила Рашель. Она взяла плод топазового цвета и надкусила его, глядя Тому прямо в глаза. После этого поднесла плод к его губам. — Съешь этот кирим.

Том колебался. Может, это тоже что-то вроде касания рук?

— Давай-давай, — подбодрила Карил.

Все выжидающе смотрели на него, даже Йохан.

Том слегка наклонился и впился зубами в плод. Зубы пронзили кожуру, сок потек по подбородку. Как только сок коснулся языка, он ощутил прилив сил, как от наркотика. Сильнее, чем от фруктов Габила.

— Возьми, — сказала Рашель.

Он принял плод, коснувшись ее пальцев. Она не сразу отняла руку. Затем потянулась к следующему плоду. Ее примеру последовали другие, и все принялись за еду. Конечно, ничего наркотического эти фрукты не содержали — это дары Элиона, как объяснял Микал. Дары Элиона приносят радость, наслаждение. Пища, вода, любовь… Полет.

«Полет» вызвал у него какой-то неясный отзвук, но он не понял, какого рода. Ничего, еще поймет.

Том еще раз откусил и огляделся. Вдруг послышался смех. Йохан засмеялся первым, еще с набитым ртом. К нему вскоре присоединился Палус и почти сразу же Рашель и Карил. Медленно жуя, Том с недоумением косился на них, дивясь странному поведению хозяев. Но он один из них. Если все смеются, значит, ему тоже следовало бы… И ему действительно захотелось смеяться.

Йохан бесконтрольно трясся всем телом, запрокинув голову и выставив вверх подбородок. Из горла Тома вырвался нервный смешок, и он захохотал, тоже утратив контроль над своим поведением, словно сто лет не смеялся, как будто накопленный в нем за долгие годы смех вырвался наружу.

Йохан соскользнул со стула на пол и валялся там, перекатываясь с боку на бок. О пище все забыли, и прошло минут десять, прежде чем они снова принялись за еду.

Том стер с глаз слезы и поднес к губам плод. В голове шевельнулась мысль о нереальности происходящего. Он спит неестественным таблеточным сном в Денвере… Но твердая поверхность стола и отчетливый вкус ароматного плода убеждали его в абсолютной реальности происходящего.

Сцена с сюрреалистическим душком: он сидит в комнате, освещенной радугой сияния стен и мебели, воздух светится сиренью и золотом, лазурью и изумрудом, он жует какую-то невиданную экзотику, заставляющую беспричинно смеяться до упаду.

Впрочем, приступ веселья уже миновал, все сидят довольные, спокойные, нарушая тишину лишь звуками, связанными с поглощением сочных фруктов.

Сюрреализм. Бред. Сон.

Но очень, очень реальный! Поистине незабываемый ужин.

Йохан вдруг вскочил.

— Отец, может, споем?

— О… Петь, плясать — это хорошо… — Палус загадочно улыбнулся.

Не обращая внимания на неубранный стол, Карил поднялась и скользнула к центру комнаты, где к ней присоединились Йохан, Рашель и Палус. Том наблюдал, чувствуя себя неуклюжим увальнем, не зная, следует ли ему тоже покинуть свое место за столом. Но, казалось, никто не обращал на него внимания, и он остался сидеть.

Тут он впервые заметил в центре комнаты невысокий пьедестал. Взявшись за руки, четверо окружили его, подняли головы, затянули тихую простую мелодию и двинулись вокруг пьедестала со стоящей на нем вазой.

Том сразу осознал, что слышит нечто большее, чем мелодию. Жалобные звуки говорили больше, чем слова, чем ноты. Мелодия и танец ускорились, но по-прежнему оставались совершенно незнакомыми Тому. Семейство о нем забыло, увлеклось происходящим. Том сидел, охваченный эмоциями, ошеломленный внезапным непониманием, удивленный чувствами любви и доброты, заполнившими его сердце. Йохан лучился всенаправленной мудрой улыбкой. Улыбающийся Палус выглядел почти ребенком.

Рашель танцевала с неподражаемой грацией. Каждое движение ее казалось выверенным и отрепетированным под руководством опытного хореографа. Создавалось впечатление, что она руководит всем процессом.

Том ощутил желание вскочить и присоединиться к действу, но куда уж ему, неуклюжему! Он и двигался-то с трудом, не говоря уже о танце.

Затем каждый из них спел соло. Но когда дошла очередь до Йохана, Том сразу же понял, кто здесь истинный певец.

Ясный, чистый звук юного голоса заполнил помещение. Певец забирал все выше и выше, ноту за нотой, октаву за октавой, и Тому показалось, что все в комнате растворяется в песне.

Казалось, дальше уже некуда, но голос парня взбирался еще выше, и Том почувствовал, как холодок пробежал по его позвоночнику. Йохан пел, как будто вообще не напрягаясь, как будто мышцы, тело его не участвовали в создании звука. Ни флюктуаций тона, ни дыхания не было заметно, лишь звук взвивался, вырывался из раскрытого рта парня, как бы без его участия.

А в следующее мгновение, после едва заметной паузы, как будто чей-то еще голос прозвучал в комнате. Низкий богатый бас, солидный, уверенный. Том почувствовал резонансную вибрацию стола, вызванную этим новым голосом Йохана. У него даже рот открылся от удивления. Колдовская мелодия захватила его всего, грудь сжала какая-то неведомая сила, Том почувствовал, что на глазах его выступили слезы.

А Йохан все пел да улыбался. Пение его проникало в сердце, будоражило и успокаивало одновременно.

Песни и танцы продолжались, должно быть, до глубокой ночи, но Том не дождался окончания спектакля, единственным зрителем которого ему довелось стать. Усталость сморила его, и он заснул.

— Подъем, подъем… Просыпайся!

Кто-то сжимал его щеки, крутил уши, тряс, тормошил. Том попытался отмахнуться — не получилось. Он с трудом заставил разжаться налитые свинцом веки, сквозь щелочки зарегистрировал свет неясного происхождения. Ага, Кара нависла над ним, ее светлые длинные волосы подсвечены сзади, окружены сиянием.

Еще одно усилие, и Том уселся, отделавшись от мучительной хватки цепких лап сестрицы. Двигался он словно в какой-то вязкой массе. Ничего необычного, так во сне очень часто перемещаются. Парение вместо падения, а бега вообще не существует, какая-то размазня вместо быстрого мелькания конечностей.

— Просыпайся, просыпайся, — приговаривает Кара. — Как самочувствие?

Она просвещает его насчет действия лекарственных средств. Транквилизатор, а затем лошадиная доза кофеина, вроде так.

— С-самощ-щусс… С-сочус-с… — По голове как будто стадо носорогов пробежало.

— На, выпей. — Сестра протянула ему стакан воды. Он припал к краю, мозг слегка прояснился, туман рассеялся. Сон, не сон, да шел бы он… Не хотелось думать вообще ни о чем.

— Ну как? — Кара отставила стакан в сторону.

— Чего — как?

— Спал? Снилось?

— Сплюсь. Снюсь. Отстань. Не знаю. — Он осмотрелся, вытянул вперед руку, ладонью ткнул Кару в лоб.

— Ты что? — опешила Кара.

— Проверка. Если я сплю, рука может запросто пройти сквозь твою голову. Кажется, не прошла…

— Том, прошу тебя. Ради всех лет, что мы провели вместе, избавь меня от этих фокусов. Представь, что здесь ты в реальном мире. И то, что прошло сквозь твою тыкву, пока ты спал, было сном.

— Я и сейчас сплю.

— Том, прекрати!

— Ладно. — Он попытался встать — не получилось. — Нелегкая это работа.

— Понимаю. — Она встала, взяла стакан, вышла на кухню. — Ну, что, у своих косматых, небось, ничего не узнал? Надо всерьез подумать о твоем состоянии и как нам из него выкарабкаться.

— Победитель гонки — Птица Счастья. Выиграет. Выигрывает. Уже выиграла. Ну, в общем, неважно.

Кара моргнула. Еще раз. И Том понял, что попал.

— Ну? — вызывающе, насколько позволяло состояние, уставился он на сестру. — Я представления не имел об этой дряпаной птахе прухи, ты мне даже список участников не показывала. Я об этой трюханой курице четырехкопытной ни в жизни не слыхал. И неоткуда мне узнать было. Но в их архивах зафиксирована Птица Счастья из сегодняшнего дерби в Кентукки.

Она схватила газету и уставилась в спортивную страницу.

— Как пишется?

— Иди ты в задницу! Откуда я знаю? Я не читал, мне сказали. Микал сказал мне! Не будь полной дурой.

— Тут написано, что у Птицы Счастья шансов не густо. — Она углубилась в текст. — Откуда ты вообще имя выкопал?

— Оглохла, что ли? Я уже сказал, откуда.

На этот раз Кара не спорила.

— Гонка начнется через пять часов. Мы еще не знаем, кто победит.

— Гонка закончилась давным-давно, на древней Земле, хотя тебе это и тяжело слышать. — Говоря по правде, ему и самому эти слова не доставляли радости.

— Невероятно! Выходит, ты действительно узнаешь о будущем из собственных снов, как будто оно уже в прошлом.

— Я тебе об этом уже сколько времени толкую!

— Долго ты там был? Что еще расскажешь?

— Ну… Часов пять, может быть…

— Спал ты только полчаса. Что еще узнал?

— Ничего. Кроме штамма Рейзон, о котором уже рассказал.

Они молча уставились друг на друга. Потом Кара вцепилась в газету, с шумом вороша ее листы.

— Что ты еще узнал о штамме Рейзон? — спросила она, пробегая глазами статью о французской фармацевтической фирме.

— Ничего. Я о нем и не спрашивал.

— А стоило бы! Если уж отважился спросить о какой-то лошади, то о вирусе, который сотрет с лица Земли миллиарды людей, мог бы тоже отважиться спросить.

— Ага, начинаешь шевелить мозгами, наконец, — сказал Том, опуская ноги на пол и ощущая, что сознание его проясняется, а в теле появляется сила. Он огляделся, потрогал повязку над правым ухом, сдернул ее с головы и ощупал рану. То есть место, где она была… Раны на месте не оказалось. Странно…

— Кара!

— Фармацевтическая фирма «Рейзон» работает в районе Бангкока, где находится их новая фабрика. Основатель, Жак де Рейзон, руководит этой фабрикой. Его дочь, Моника де Рейзон, отвечающая за исследования и новые разработки, в среду должна выступить в Бангкоке с представлением.

— Кара!

Она оторвала взгляд от газеты.

— Что?

— Глянь-ка. — Он подошел к ней. — Это как?

— Что — как?

— Где? Куда делось? Я ничего не чувствую.

Кара оттолкнула его пальцы, сунула в его волосы свою пятерню и отступила, внезапно побледнев.

— Что это?

Она не могла шевельнуть языком от волнения.

— Пропало. Бесследно. Восемь часов назад здесь была открытая рана, а сейчас даже шрама нет. Как это может быть?

— Этого не может быть никак, — разъяснила Кара деревянным голосом.

Звучало это, надо признать, несколько странно.

— Я говорю тебе, Кара, все это реально!

Пальцы ее задрожали.

— Ладно. — Он потер руками лоб. Бандюги из Нью-Йорка все еще оставались реальной угрозой, но штамм Рейзон куда опаснее, не так ли? Почему именно ему довелось узнать эту важнейшую для всего населения планеты информацию — вопрос открытый. Почему ему, бродяге, закинутому судьбой из Филиппин в Штаты, арендатору жалкой кофейни, жалкому актеришке жалкого любительского кружка, писателишке-неудачнику?

Непонятно… Но значение того, что он знает… У него закружилась голова.

— Ладно, — повторил он, опуская руку. — Может быть, мы сможем это остановить.

— Остановить? Мне поверить-то в это трудно…

— Я имею в виду Бангкок, — пояснил Том.

— И что же ты собираешься предпринять в Бангкоке, скажи на милость? Штурмовать фабрику?

— Нет. Но нельзя, обладая этой информацией, сидеть сложа руки.

Она отшвырнула газету и нервно зашагала по комнате.

— Надо кому-то сообщить!

— Кому?

— В Центр контроля заболеваний в Атланте, например.

— И что ты им скажешь? Что мохнатая летучая мышь сообщила по секрету твоему брату, что штамм Рейзон уничтожит планету?

— Скажу, что вакцина Рейзон мутирует и убьет нас всех, как крыс. Звучит, конечно, нелепо, но что поделаешь?

Он почесал макушку.

— Да, наверное, ты права.

Она подняла взгляд к его виску, недавно еще обезображенному, разорванному, развороченному. Замерла на мгновение и повернулась к телефону.

— Надо звонить!

Хорошо хоть, что она перенесла свое возмущение с него на другую цель, на ситуацию с вирусом.

— Ну, позвонишь ты какому-нибудь протирателю штанов в этом заразном центре, — скептически заметил Том. — И он сразу примет тебя за «ку-ку», сбежавшую из дурдома.

— А кому тогда звонить? Шерифу, что ли?

Она просмотрела список, который когда-то вложила в начало телефонной книги, нашла номер, набрала. Том потянул книгу к себе и принялся ее листать. Руши упоминали вирус Рейзон в связи с каким-то «обманом».

— Предположим, что я узнал это потому, что призван предотвратить опасность. Но кто в силах ее предотвратить? Этот твой центр? Скорее ФБР или ЦРУ. Или Госдепартамент.

— А в Госдепартаменте, думаешь, меня иначе воспримут?.. Да, здравствуйте, Мелисса, это Кара Хантер из Денвера, Колорадо. Я медсестра. Хочу сообщить о возможном возникновении… э-э… очага заболевания. — Она прервалась. — Нет, я не от больницы. Я лишь хочу сообщить сведения, вызывающие беспокойство. — Снова пауза. — Да, заразное. Кто? Спасибо, я жду.

Кара повернулась к Тому.

— Ну, и что я ему скажу?

— Я думаю, что…

Она подняла руку.

— Да, здравствуйте, Марк. — Кара набрала в легкие воздуха и, стараясь изъясняться кратко и доходчиво, на одном дыхании выложила все, что знала. И тут же встретилась с недоверием.

— Я не могу вам сказать точно, почему у меня такие подозрения. Я хочу лишь, чтобы вы проверили вакцину. Вы получили информацию из заслуживающего доверия источника. Теперь следует ее проверить.

Она заморгала и опустила трубку.

— Что? Даже слушать не стал?

— Он сказал: «Информация зафиксирована» и повесил трубку.

— Я ж тебе говорил.

Том взял у нее телефон и набрал номер в Вашингтоне, округ Колумбия. Еще три набора и семь внутренних переключений — и на проводе заместитель начальника Бюро по борьбе с наркотиками, а сам начальник вроде бы подотчетен заместителю госсекретаря. Неизвестно, что это означало, но важнее было другое: Глория Стивенсон показалась Тому разумной личностью. Она, во всяком случае, не удивилась тому, что некий Том Хантер владеет информацией, важной для безопасности Соединенных Штатов, и что он желает эту информацию немедля довести до сведения компетентного лица.

— О'кей, минуту, мистер Хантер. Я попытаюсь соединить вас напрямую.

— Жду. — Куда-то он сейчас попадет? Три гудка — и трубку сняли.

— Боб Маклрой.

— Очень приятно, Боб. Вы кто?

— Офис бюро по борьбе с наркотиками. Вас слушает заведующей.

Ага, крупная шишка! Сам. Отлично!

— Доброе утро, мистер Маклрой. Меня зовут Томас Хантер, у меня информация о серьезной угрозе, которую я хочу предоставить как можно более точно по адресу.

— Каков характер угрозы?

— Вирус.

Повисло молчание.

— У вас есть номер Центра по контролю заболеваний?

— Да, но мы уже звонили им. Они не отнеслись к этой информации серьезно. — Что-то говорило Тому, что такая персона, как Маклрой, не будет висеть на трубке, слушая его, целый день. Поэтому надо довести до него суть вопроса как можно более сжато. — Я понимаю, что все это может звучать странно, что вы не имеете представления о том, кто я такой, но я прошу меня выслушать.

— Слушаю.

— Вы слышали о вакцине Рейзон?

— Не могу похвастаться.

— Аэрогенная вакцина, которая вот-вот появится на рынке. Но есть одна существенная загвоздка. — И он одной длинной фразой выложил все о мутации и связанных с этим опасностях.

Молчание.

— Алло!

— Угроза всему населению Земли, правильно я вас понял?

Том сглотнул.

— Да, именно так, как ни странно это звучит.

— Вы в курсе, что существуют законы, преследующие распространение информации, порочащей фирму-производителя без…

— Я не пытаюсь никого опорочить, я сообщаю о серьезной угрозе, требующей немедленного вмешательства.

— Извините, но вы обратились не по адресу. Это компетенция Центра по контролю заболеваний. И еще раз извините, но я опаздываю на встречу.

— Конечно, опаздываете! Когда хочешь отделаться от кого-то, сразу начинаешь опаздывать. — Кара урезонивающее замахала ему рукой, пытаясь успокоить. — Послушайте, мистер Маклрой, наше время истекает, мы все можем опоздать. Франция или Таиланд, или под чьей там юрисдикцией находится фирма «Рейзон», должны это проверить.

— Можно узнать ваш источник информации, мистер Хантер?

— Что вы имеете в виду?

— Я имею в виду, что при таких серьезных обвинениях вы должны базироваться на сведениях из очень надежного источника.

Слова выскользнули изо рта, прежде чем он сумел сообразить, что лучше бы промолчать.

— Увидел во сне.

Кара схватилась за голову и закатила глаза.

— Спасибо. Знаете, Том, мы попусту тратим время и деньги.

— Я могу доказать! — разгорячился Том.

— Извините, но я уже на самом деле опаздываю.

— Я знаю, кто выиграет сегодня дерби в Кентукки! — заорал он в трубку. — Птица Счастья!

— Всего доброго, сэр.

Послышались короткие гудки.

Том уставился на Кару, нервно вышагивающую перед ним и покачивающую головой. Бросил трубку на рычаг.

— Кретины! Неудивительно, что страна трещит по швам.

На стоянке перед домом хлопнула дверца автомобиля.

— Так… — задумчиво произнесла Кара.

— Что — так?

— По крайней мере, попытались. Что ж, все это звучит странно, сам понимаешь.

— Что толку от этих попыток? — Том подошел к окну и чуть оттянул в сторону штору. — Давай намалюем транспаранты да встанем на углу. Может, обратят внимание.

— Ага. «Армагеддон близок!»

Том отпрыгнул от окна.

— Что?

— По наши души!

Они уже там. Уже на их этаже, проверяют дверь за дверью.

Том прыгнул в свою спальню.

— Сматываемся! Хватай паспорт, деньги, что еще…

— Я не одета!

— Так шевелись! У нас минута… Если повезет.

— Куда мы собираемся ехать?

Он не слушал.

— Томас!

— Шевелись! Живей!

Он сгреб документы, сунул в черный походный мешок. Денег всего две сотни. Может быть, у Кары чуть побольше. Зубная щетка, штаны, три футболки, трусы, одна пара носков… Что еще? К черту!

Время не ждет.

Томас выбежал в гостиную.

— Кара!

— Идиот! Убила бы своими руками.

Хватит орать.

— Живей! — просипел он.

Она пробубнила что-то себе под нос.

Что еще? Счета? Он сгреб бумаги, засунул в мешок, схватил мачете. Выбежала Кара в черных капри и желтом топике, волосы увязаны в лошадиный хвост. Под мышкой белая сумка. Отпускная канарейка.

— Но мы ведь вернемся? — спросила она беспокойно.

— Тихо, спокойно, держись за мной.

Том подбежал к задней стеклянной отдвижной двери, выглянул — сзади пока пусто. Выскользнули, он закрыл дверь.

— Пока никого не видать. Держись рядом.

Сбежали по металлической лестнице, прошмыгнули к «Целике» Кары. Никого и ничего подозрительного. В их дверь тем временем, возможно, уже тарабанят.

— Ключи!

Она протянула ему ключи на колечке с брелочком.

— Откуда ты знаешь, что это они?

— Оттуда! Один с перевязанной мордой. Я ему вчера зубы башмаком почистил. Жаль, мало.

Влезли в машину, он запустил двигатель.

— Пригнись.

Кара согнулась на переднем сиденье и поднялась лишь через два квартала по сигналу Тома. Тут же обернулась и уставилась в заднее окно.

— Ну, что?

— Ничего не вижу. Куда теперь?

Своевременный вопрос.

— Паспорт не просрочен?

— Том, не валяй дурака! Мы не можем удрать в Манилу или Бангкок.

— У тебя есть идея получше? Это же не сон, так? Реальные бандюги с настоящими пушками. Вакцина Рейзон тоже реальная штука, как и птичка с копытами из дерби в Кентукки — реальная лошадь.

Она смотрела в сторону, в боковое окно.

— Дерби еще не состоялось.

— Что я там говорил, сколько осталось до штамма Рейзон?

— Ты даже толком не знал, в каком году это случится. — Она повернулась к Тому. — Если вся эта сонная реальность и вправду реальность, тебе нужна более достоверная информация. Не шататься же по всему земному шару из-за того, что Птица Счастья действительно лошадь.

— И что ты предлагаешь? Решить в один ход ближневосточные проблемы?

— А ты бы мог?

— Шутишь?

— А почему нет?

И правда, почему нет?

— Что тебе сболтнула черная шалтайка? Что-то про судьбу. Может, тебе надо было с черными связаться, а не с белыми?

— Нельзя. Они живут в черном лесу. А это запретная территория.

— Запретная? Ты сам себя послушай. Том, это же сон! Согласна, очень сложный сон, разветвленный, но все равно сон.

— Сон… Тогда откуда я все знаю? Куда девалась дырка с головы?

— Не знаю. Но знаю, что это, — она стукнула ладонью по приборной доске, — не сон! Сны у тебя еще те… Ты как-то узнаешь то, чего знать никак не можешь. Я это признаю. Более того, я это принимаю и поощряю. И говорю: давай, давай, еще… Но бежать, задрав хвост, в Бангкок, чтобы спасти человечество, не имея представления, как это сделать и что надо сделать, — извини. Сначала надо разузнать побольше.

Тем временем они добрались до развязки между I-25 и I-70. Впереди показался международный аэропорт Денвера.

— Все же ты признаешь, что информация важная и верная.

Она откинула голову.

— Что ж, не спорю.

— Значит, надо на нее как-то реагировать. Ты права, мне надо узнать больше. Но как? За рулем уснуть, что ли? И не можешь же ты меня постоянно накачивать пилюлями.

— Пожалуй.

— Маклрой ссылался на Центр контроля заболеваемости.

— Ну да…

— Что ж, давай, дунем в Атланту. Сколько у тебя денег?

Она подняла брови.

— Так прямо улететь в Атланту? Но я не могу бросить работу, не предупредив.

— Позвони в больницу. И, знаешь, звонить в этот Центр — не лучший способ привлечь их внимание. Им каждый день, должно быть, звонят десятки стебанутых. Надо туда лично заявиться.

— Не в Бангкок?

— Нет! В Атланту. В квартиру возвращаться опасно. Кто знает, сколько времени они будут ее пасти…

Она обдумала его фразу. Вздохнула, закрыла глаза.

— Ладно, — промолвила, наконец, Кара. — Атланта, так Атланта.

Как ни уговаривала его Кара, и как ни пытался он сам, в самолете ему заснуть так и не удалось. Сна не было ни в одном глазу.

Мало-помалу Кара избавлялась от сомнений в отношении Томаса. Правда, она все еще не до конца доверяла ему, особенно его фанатичной уверенности в предстоящем конце света. Но она прекрасно отдавала себе отчет, что сведения, которые он получал в своих снах, никакими иными средствами получить невозможно. Она снова и снова спрашивала себя, насколько реальна и адекватна преломленная его живым воображением информация. Выглядела она, прямо скажем, не вполне правдоподобно. Чего стоят его летающие белые мохнатые мыши!

Том отчаянно пытался обратить ее в свою веру. Где доказательства, что «Боинг», в котором они летели, не часть какого-то сумасшедшего сна? И кому судить, какая реальность убедительнее?

— Вспомни-ка, что отец говорил нам, когда мы еще пешком под стол ходили, — убеждал Том. — Все христианское мировоззрение базируется на альтернативной реальности. Мы воюем не против плоти и крови, а против приоритетов. Весь мир верит: то, что случается, происходит без нашего ведома, и мы не способны это увидеть и предвидеть. Таковы основы любой религии.

— Нет, я в это не верю. И ты тоже не веришь.

— А следовало бы верить! И не ради христианства, а вообще, как в основополагающий принцип. Почему нет?

— Потому что я не верю в призраков. Если есть Бог и если он создал нас с пятью чувствами, то почему он не показывается нам через эти пять чувств? А в снах смысла нет.

— Может, он нам и показывается, да мы его не видим. Не готовы к этому или просто не хотим. Может, не в чувствах дело, а в мозгах.

Она повернулась в его сторону.

— Какая разница! Вспомни, Том, кто говорил отцу, что вся его религия — несусветная глупость?

— Я бы и сейчас это сказал. Что изменилось? Но я настаиваю, что иную реальность следует принимать во внимание. Вспомни «Матрицу». Фильм. Все думают, что это так, а на самом деле все совсем иначе.

— Ну да, цветной лес и мохнатые белые летунчики — реальность, а все остальное — сон, игра воображения.

— Мохнатые белые летунчики вылечили мне голову и сообщили, кто выиграет дерби в Кентукки. И если уж выбирать между реальностями, я выберу эту. В том, другом мире обе реальности осмысленны. Эта в качестве прошлого, а та в качестве настоящего. В этой реальности другая реальность не имеет смысла, если эта реальность действительно реальна. Разве что она — это «реальное будущее».

— Все. Хватит! У меня уже голова кругом идет от твоих реальностей. Засыпай и решай ближневосточный кризис.

— Сейчас не до Ближнего Востока. Штамм Рейзон ударит раньше.

— Если его не остановить. Но возможно ли изменить будущее? Или, лучше сказать, изменить историю?

Том промолчал.

Через час с небольшим их самолет приземлился в Атланте, и еще полчаса ушли на улаживание различных вопросов. Кара должна была объясниться со своей больницей и наведаться в филиал банка, а Том — проверить расписание рейсов. К половине четвертого они встретились снова.

— Сколько у нас? — спросил Том, открывая дверь на улицу, к такси.

— У нас? На моем счету около пяти тысяч. Не припомню, чтобы ты на него что-то переводил.

Билет на вечерний рейс на Бангкок через Лос-Анджелес и Сингапур тянул на две тысячи. Весомо! Он нахмурился.

— Ты ожидал, что будет больше?

— Я ожидал, что у тебя тысяч двадцать.

— Три месяца назад так и было. Но я кое-что прикупила с тех пор. Пять тысяч нас вытянут, если не будем прыгать по Манилам и Бангкокам.

Такси подкатило к зданию Центра по контролю заболеваний в четверть пятого, за три четверти часа до окончания рабочего дня. Кара расплатилась с водителем и догнала Тома, направлявшегося к центральному входу в правительственное здание.

— Итак, какая у нас сейчас основная цель? — спросила она.

— Воскрешение мертвецов.

— А точнее не можешь?

— Заставить им нам поверить. Надо добиться, чтобы кто-то, обладающий реальной властью, согласился заняться этим проклятым штаммом.

Кара глянула на свои часы.

— О'кей.

Они вошли и направились к приемному отделу, отгороженному толстым оргстеклом и обозначенному соответствующими табличками. Да уж, на таблички это заведение не поскупилось! Том изложил цель визита рыжеволосой даме по имени Кэти — об этом тоже сообщали таблички, целых две: у окошечка и на несколько расплывшемся бюсте самой Кэти. Служащая известила, что их примет эксперт, и Том выразил надежду, что это произойдет сию минуту. Однако сначала ему вручили ворох формуляров с множеством граф и вопросов, не имеющих, на первый взгляд, ничего общего с инфекционными болезнями: дата рождения, номер страхового полиса, образование, размер обуви… Они отошли к мягким стульям, быстро заполнили анкеты и вернули их Кэти.

— Сколько нам ждать? — спросил Том.

В тот же момент перед ней зазвонил телефон. Она сняла трубку, и Том для нее перестал существовать. У кого-то из ее коллег, очевидно, были сложности с мышиным населением дома. Том терпеливо ждал, постукивая пальцем по прилавку стойки.

Кэти положила трубку, но телефон тут же зазвонил снова.

Том поднял палец:

— Простой вопрос: сколько еще ждать?

— Как только кто-то освободится.

— Но уже четыре тридцать пять! Скоро конец рабочего дня.

— Мы приложим все усилия, чтобы принять вас сегодня. — И она снова срослась с трубкой, просвещая все того же сослуживца в вопросах сдерживания несметных полчищ настырных грызунов. Рассказывала что-то о необходимости резиновых перчаток при удалении их из ловушек.

Том шумно вздохнул и вернулся к Каре, сидящей в сторонке.

— Эту Кэти выпустил какой-то питомник идиотов!

— Терпение, Томас… Может быть, лучше мне с ними поговорить? — Кара взглянула на часы.

— У меня ощущение, что мы зря сюда приехали, — поморщился Томас. — Даже если мы их убедим, когда еще провернутся колеса этой бумажной мельницы! Месяцы, если не годы администрация тянет с решениями по разрешению выпуска лекарственных препаратов. Наверное, волокита по их запрещению такая же бесконечная. Надо было нам сразу лететь в Бангкок. Презентация намечена через два дня. Встретиться с этой Моникой де Рейзон, объяснить проблему. Возможно, они поверят нам и найдут решение.

Кара глянула на часы и встала.

— Не думаю, что это так просто. Погоди, мне нужно кое-что проверить. Сейчас вернусь…

Том ерзал на стуле еще минут десять, затем не выдержал и снова направился к Кэти. На этот раз она не стала дожидаться его вопросов.

— Извините, сэр, — начала она елейным голосом. — У вас проблемы со слухом, или вы просто слишком упрямы? Я, кажется, сказала вам, что вызову вас, как только эксперт освободится.

Том вытаращил на нее глаза, пораженный непривычной грубостью государственной служащей. Рядом никого не было, поэтому Кэти могла не особенно стесняться в выборе выражений.

— Что?.. — пробормотал он.

— Что слышали! Я вызову вас, если эксперт освободится до окончания рабочего дня.

Том подошел вплотную к прозрачной перегородке.

— Этот вопрос не может ждать до завтра!

— Раньше надо было думать.

— Послушайте, леди, мы специально прилетели из Денвера. Что, если со мной что-то серьезное? Может быть, у меня болезнь, которая уничтожит все население Земли.

Она откинулась на спинку кресла, ни на секунду не сомневаясь в абсурдности его довода.

— У нас не больница. Я не думаю, что вы…

— Откуда вы знаете? Может, у меня полиомиелит… — Он сообразил, что сморозил глупость. — Ну, скажем, Эбола или кое-что похуже?

— Здесь черным по белому указан какой-то Рейзон, — ткнула она пальцем в анкету. — Никакая это не Эбола! Присядьте, мистер Хантер.

Том вспылил.

— Вы даже не знаете, что такое штамм Рейзон! По сравнению с ним вирус Эбола не более чем насморк. Если этот штамм…

— Сядьте! — Кэти вскочила, упершись кулаком в бедро. Пальцем другой руки она повелительно указала на стулья для ожидающих. — Немедленно сядьте!

Том не стал вникать, что на него так повлияло: боевой задор, безвыходность положения, природная изворотливость… а может быть, трясущийся от праведного гнева тройной подбородок дамы за прозрачной перегородкой — но в следующий момент он уже схватился обеими руками за свое горло, стукнулся головой в оргстекло и завопил:

— На помощь! Умираю! Умираю от вируса Рейзон!

— Сядьте немедленно! — в бешенстве взвизгнула женщина. — На место!

— Умираю! — вопил Том, колотясь о перегородку. — Помогите! На помощь!

— Томас! Томас! — Кара в ужасе подбежала к нему.

Он захрипел и закатил глаза.

Из отгороженной части зала высунулись головы сотрудников, привлеченных непривычным в этих стенах шумом.

— Прекратите немедленно! — визжала Кэти.

— Томас, да что с тобой! — с тревогой воскликнула Кара.

Он сделал ей знак рукой и снова ударился головой в оргстекло, на этот раз довольно сильно, так, что голова загудела.

— Прошу прощения, что здесь происходит? — спросил выросший за Кэти человек в сером костюме.

— Этот человек, — Кэти взмахнула рукой, — добивается приема.

Том опустил руки и выпрямился, попытался принять пристойный вид.

— Вы тут главный?

— Слушаю вас внимательно, — заверил серый костюм.

— Прошу прощения за эти фокусы, но я просто в отчаянии, и в моем положении любые средства хороши, — развел руками Том. — Нам необходимо незамедлительно сообщить очень важную информацию!

Костюм мельком оценил пунцовую физиономию Кэти.

— Существуют определенные процедуры, мистер…

— Хантер. Томас Хантер. Поверьте, случай исключительный, взрывающий все рамки и условности. Когда услышите, сами поймете.

Человек в сером костюме колебался недолго. Он вышел из-за перегородки и протянул Тому руку.

— Меня зовут Аарон Ольсен. Извините за задержку. Иной раз у нас тут, знаете, и заторы случаются. Прошу, пройдемте в мой кабинет.

Том пожал протянутую руку и, схватив за локоть Кару, направился в кабинет Ольсена.

— В следующий раз вздумаешь попридуриваться — предупреди, — прошипела сестра ему на ухо.

— Ладно, извини.

Кара едва сдерживала улыбку.

— Что там у тебя?

— Потом, потом…

Через восемь часов после разговора с Вальборгом Свенсоном Карлос Миссириан шагал по Бангкокскому международному аэропорту. Его с комфортом доставил сюда самолет Свенсона. Память с предельной ясностью прокручивала детали беседы со швейцарцем.

«Наш человек в Центре контроля заболеваний принял сегодня нервного посетителя, заявившего, что вакцина Рейзон, если ее выдержать при повышенной температуре некоторое время, мутирует в смертельный аэрогенный вирус с инкубационным периодом в три недели».

«Откуда у этого психа такие сведения?»

Свенсон как будто прожевал нечто неудобоваримое.

«Сон. Несколько необычный сон. Очень выпуклый и убедительный сон об ином мире…»

Каблуки туфель громко цокают по бетонному полу… Может, они сами обнаружили этот вирус? Хотя… Имеющимися у них средствами и при таком подходе… Он глубоко вздохнул. Скоро наступит время, когда простой вдох может привести к смерти. Незаметный вирус, принесенный ветром, ищущий среду обитания, любой человеческий организм. И это не простая «безобидная» игрушка вроде Эболы, которой нужны недели, чтобы толком развиться. Это продукт генной инженерии, которому покорится вся атмосфера, который заразит все население земного шара. Пандемия, которая походя захватит такой вот аэропорт в течение нескольких минут, смертельная болезнь, которая через три недели проявится у всех, кто хоть раз вдохнул этот воздух, а через сутки после появления первых симптомов убьет их.

И никакой защиты от этой заразы! Кроме антивируса.

Он уселся в прокатный «мерседес» и поехал по городу. Моника де Рейзон должна выступить в «Шератоне» через двадцать четыре часа. Времени достаточно, чтобы как следует подготовиться. Предусмотреть всевозможные непредвиденные обстоятельства, изменения, способные сорвать операцию. И приложить все усилия, чтобы задуманное свершилось.

В течение последних пяти лет они испробовали множество возможностей. Десятки раз впереди маячила надежда обнаружения желанного вируса, обладающего нужными характеристиками. Однажды ими даже овладела уверенность в успехе. Но ни разу еще они не реагировали на такой странный доклад. Надо же — сон! Что побудило Свенсона клюнуть на эту приманку? Но чем больше Карлос задумывался, тем больше ему самому нравилась эта идея.

Почему бы и нет? Почему ответ на молитвы не может явиться в виде сна? Что не в воле Аллаха? Карлос вовсе не мистик, но это не значит, что Бог не может являться Мухаммеду в видениях, в уединенной пещере. Если это оружие может нанести такой удар по врагам Его, то вполне понятно стремление Аллаха открыть людям истину, проникнуть в разум человеческий во время сна, в забытьи. То, что означенный Томас Хантер не только увидел этот сон, но и явился в Центр контроля заболеваний, знаменует действие Провидения.

Если говорить о возможностях получения такого вируса, то «Рейзон фармасетикаль» как нельзя лучше подходит в качестве продуцента. Карлос не встречался с Моникой де Рейзон, но слышал, что ее лаборатории подняли достижения русских на более высокий уровень. Карлос служил смерти, применяя грубую силу, но при этом интересовался и достижениями в области ядов и биологического оружия.

В ушах его как будто еще звучал тихий скрипучий голос Свенсона. Семью годами раньше с крыши «Хилтона» они любовались… — а способны ли они чем-то любоваться? — предположим, любовались они со Свенсоном ночным Каиром.

— Когда вам было шесть лет, отец ваш, компьютерный программист, консультировал ПЛО на Кипре, — сказал Свенсон. — Его выкрали агенты израильской Моссад. Больше его никто не видел.

— Вы неплохо осведомлены, — холодно заметил Карлос, не впервые удивившись тому, что этот человек знает то, о чем мало кто имеет представление.

— Неудивительно, что многие молодые люди настолько ожесточены. Однажды это ожесточение может побудить их к решительным действиям. Но ваше состояние эти слова передают лишь весьма приблизительно. Слишком слабо, я бы сказал.

Карлос проводил глазами сизый дымок, лениво покидающий кончик сигары Свенсона.

— Возможно, — неохотно проронил он.

— Из дома вы убежали в двенадцать, пятнадцать лет провели в тренировочных лагерях арабских террористов, включая два года в лагере Аль-Каиды. И, наконец, вам надоела эта мышиная возня. Ваши горизонты расширились, ориентиры сменились.

Карлосу чрезвычайно не нравился этот тип.

— Но годы обучения не прошли впустую. Говорят, что в рукопашной вам нет равных. Вы согласны? — Глубокая затяжка.

— Пусть обо мне судят другие, — отозвался Карлос.

Свенсон обозначил улыбку.

— Как вы думаете, что требуется для покорения мира?

— Выбор оружия.

— Вирус.

— Тоже оружие.

— Один лишь вирус… и к нему один антивирус.

Карлос подавил острое желание перерезать глотку этому мерзкому типу. И не потому, что Свенсон представлял для него опасность, а просто из-за сильнейшей антипатии, вызванной сочащейся из этого мерзавца злобой, его кривой усмешкой. Очень, очень не нравился ему этот человек…

— Один вирус, а против него одна вакцина… И один человек, который с умом их употребит. — Свенсон медленно повернулся к Карлосу. — И этот человек — я!

— Честно говоря, мне плевать на то, кто он, — охладил его Карлос. — Меня интересует судьба моего народа.

— Вашего народа… Отлично. Вопрос: чего вы хотите добиться для своего народа?

— Нет, вопрос ставится иначе: чего я добьюсь для своего народа? А ответ таков: я устраню его врагов.

— Если, разумеется, израильтяне не устранят вас раньше, — ответил взаимностью Свенсон.

Через три месяца они пришли к простому соглашению. Свенсон предложил Карлосу базу в Альпах, непредставимый прежде уровень информационного обеспечения и средства проведения биологического нападения. В качестве ответной услуги Карлос обязался выполнять силовые операции Свенсона.

Они оперировали в рамках широкого международного плана, вовлекавшего лидеров государств. За всю работу отвечал некий Арман Фортье, непосредственный начальник Свенсона. Карлос встречался с Фортье лишь дважды, но после каждой встречи все его сомнения улетучивались. Тщательно просчитывались все вообразимые ситуации, все возможные последствия применения вирусов с разными характеристиками. Главный приз — ядерные державы, к каждой применялся индивидуальный подход. Однажды историки оглянутся на прошлое и ужаснутся, увидев, сколько ясных сигналов они пропустили мимо ушей, прозевали, прошляпили. Больше всех потеряют, разумеется, Соединенные Штаты. За несколько недель мировая история претерпит коренные изменения. Страшно даже представить, какие…

И все же возможность вполне реальная. Если однажды утром сто миллионов американцев проснутся и узнают, что они заражены вирусом, от которого умрут через неделю-другую, и что лишь один человек на свете владеет средством для их спасения, то они не замедлят заплатить за исцеление любую цену.

Беспрецедентная власть.

И все, что нужно для достижения этой власти, — соответствующее оружие. Один вирус и одно средство против него.

Карлос глубоко вдохнул и выдул воздух между презрительно искривившихся губ. Американец на его пути. Томас Хантер. Согласно полученной им информации, Хантер прибудет в Бангкок через несколько часов. Через сутки Карлос будет знать все, что нужно.

Краткая молитва вознеслась к Аллаху, и «мерседес» свернул с шоссе.

Проснулся Том с ощущением, что сознание его окончательно раздвоилось. Кровать мягкая, удобная, маленькое оконце над ним пропускает в комнатку мягкий свет. Дом Рашели, дом Йохана. И пока что единственный дом, который он может считать своим в этом цветном лесу.

Он застонал, помотал головой, стараясь отогнать древнеисторические образы, выкарабкался из кровати. Комнатка маленькая, простая, но голубое и золотистое сияние дерева придают ей вид роскошный, парадный, неподобающий скромной спаленке.

Том медленно открыл дверь и тут же вспомнил предыдущий вечер. Он опустил руки в небольшой тазик с водой, стоявший возле двери, плеснул водой в лицо.

— Томас!

Он резко повернулся в сторону неожиданного окрика и встретился взглядом с улыбающимся Йоханом.

— Поиграем, Томас?

— Поиграем? Вообще-то мне стоило бы делом заняться. Определиться со своей деревней, например. — О том, что еще больше его беспокоил вопрос отношений с Рашель, Том решил не упоминать.

— Танис может тебе помочь с деревней. Отец ждет тебя.

— Твой отец? И Рашель?

Парень широко ухмыльнулся.

— Хочешь сестру мою увидеть?

— О, нет, нет… Не обязательно. Я только…

— Ну, она-то рвется тебя повидать. И отец, наверное, об этом с тобой потолковать хочет. Да, да, хочет, конечно. Здорово, да?

— Э-э… — Как это понимать? Это теперь дело всей деревни, что ли? — Я не совсем понимаю, как это там…

Улыбка Йохана расцветала все шире.

— Говорят, что ты упал и потерял память. Здорово, правда?

— Не сказал бы…

— Но если пойдешь со мной, будет здорово. Идем, идем! Наши ждут. — И он выбежал прочь.

Том последовал за ним. Память не улучшилась ни на йоту, даже после хорошего сна в мягкой постели.

Он вышел из дому, прищурился, привыкая к яркому свету. Тут и там люди занимались чем-то, в основном собравшись группами. Ближе всего к нему находилась небольшая стайка женщин. Они сидели на траве и перебирали цветы и листья. Кажется, они что-то делали с одеждой — украшали ее, что ли… Женщины разной комплекции, некоторые худые, другие упитанные. Все они следили за ним понимающими зелеными глазами.

Слева двое мужчин терли руками увесистый чурбан красного дерева. Рядом с ними стояла женщина возле длинного столика, на котором красовались пятнадцать ящиков с разными фруктами. По тропе шагали несколько человек. Неизвестно откуда доносился монотонный звук непонятного происхождения. Том отметил все это, надеясь на отклик сознания, но тщетно: память молчала.

Йохан взял его за руку.

— Вот мои друзья, — он указал на двоих детей, с любопытством глазеющих на Тома. — Ишмаэль и Латфта. Они тоже поют, как и я.

Оба светловолосые, зеленоглазые, как и все остальные. Оба чуть выше Йохана.

— Привет, Томас, — воскликнули они дуэтом.

— Привет, Ишмаэль и Лаффта.

Левый прикрыл рот рукой и хихикнул.

— Латфта! — воскликнул он. — Латфта, не Лаффта.

— О, извини, Латфта.

— Да, правильно, Латфта.

Том отважился покоситься на женщин. Одна из них, пухлая, круглолицая, с прекрасными глазами и длинными ресницами, заулыбалась и отвела глаза в сторону. Проследив направление ее взгляда, Том увидел стоявшую под деревом со скрещенными на груди руками Рашель. Босоногая, с растрепанными волосами, она стояла спокойно и улыбалась. Выглядела она потрясающе.

Вдруг девушка сделала шаг и направилась к нему. Какое-то мгновение Тому казалось, что все вокруг замерло, лишь ее платье взметнулось до середины бедер, и волосы развевались на ветру, да изумрудные глаза поглотили его…

Рашель подмигнула.

Его сердце замерло. Вся деревня видела это. Все наблюдали ее соблазняющую демонстрацию. Невероятную откровенность.

Но так же разом все и закончилось. Рашель вдруг отвела взгляд, убрала улыбку и без единого слова, расправив плечи, как для драки, свернула вправо и, не оглядываясь, прошагала мимо. До Тома донесся сдержанный мужской смех. Он почувствовал, как запылало его лицо.

— Ну, что я говорил? — пробормотал Йохан.

Ребята потащили Тома по тропе. Он следовал за ними, избегая встречаться с кем-либо глазами, глядя прямо перед собой, лишь украдкой стараясь замечать, что происходит вокруг. Он не понимал, что означало поведение девушки, но признаваться в этом ему было неловко.

Вне черного леса нет зла, учил его Микал. Значит, Рашель не может испытывать к нему недобрых чувств, верно? Поскольку недобрые чувства — форма зла. Однако божество — к примеру, Бог его отца в древней истории — могло испытывать недобрые чувства, не будучи злым. Потому и творения этого божества могли испытывать недобрые чувства, не будучи злыми. Но они отвергают любое проявление зла. Могут ли они предпочесть одного человека всем остальным? Могут ли выбрать единственного мужчину или женщину из числа многих? Очевидно, да.

Шагов через двадцать Йохан остановился.

— Марла! Доброе утро, Марла.

Зрелая женщина подошла к парню и взъерошила его волосы.

— Элион улыбается, Йохан. Как солнце в небе, он тебе рад.

Она перевела взгляд на Тома.

— Пришлый?

— Да.

— Значит, тебя зовут Томас Хантер? Добро пожаловать, Томас Хантер! — Она прикоснулась к его щеке, вглядываясь в глаза, изучая черты лица. — Я дочь Таниса. Сказала бы я, что мать твоя из линии брата моего Тео. Да, щеки те же, похожие глаза и рот совсем такой же. — Она опустила руку. — Брат мой всегда был симпатичным. Я рада тебе.

— Спасибо. Значит, ты думаешь, что отца моего зовут Тео?

Она засмеялась.

— Нет-нет. Можно сказать, что он твой предок. Но ты ничего не помнишь?

— Нет… Я ударился головой.

— Гм… Интересно. Позаботься о нем, Йохан.

— Танис и Палус его ждут, — сообщил Йохан.

— Что ж, не стану вас задерживать. Может быть, вы четверо и в знаменитую экспедицию отца войдете. — Она подмигнула и улыбнулась.

Прошли мимо ремесленника, формовавшего кусок красного дерева. Том чуть задержался, наблюдая за работой. Дерево поддавалось массирующему нажиму пальцев человека, внимательно следившего за результатами своего труда. Он как будто убеждал, уговаривал материал принять желаемую форму.

— Что он делает? — прошептал Том.

— Лепит из дерева. Кажется, ковшик. Может быть, подарок для кого-нибудь. Ты не помнишь, как это делается?

— Удивительно! Нет, ничего не вспоминается.

Йохан повернулся к товарищам и заговорил возбужденно, размахивая руками:

— Видите? Он ничего не помнит! Это же клад для рассказчика! — Он повернулся к Тому. — Танис прекрасный рассказчик! — Йохан вытащил из кармана маленькую фигурку льва, выполненную из красного дерева, вручил Тому. — Возьми! Может быть, он поможет вспомнить. — И снова Йохан и Латфта подхватили его под руки и потащили, как захваченного в бою пленника.

— Прошу прощения, сэр. — Тонкие пальцы нежно коснулись его плеча.

Он напрягся, еще не вполне проснувшись. Где-то над ним парит улыбка стюардессы.

— Прошу вас перевести спинку кресла в вертикальное положение.

Кресло Кары пусто. Должно быть, отлучилась в туалет.

Том трижды моргнул.

— Приземляемся?

— Самолет пошел на посадку. Бангкок.

Стюардесса двинулась дальше.

«Боинг-747», самолет-слон Сингапурской авиакомпании, набитый под завязку скотский туристический салон эконом-класса. Желто-голубая спинка кресла перед носом Тома поехала вверх вместе с закрепленным на ней экраном бортового телевидения. Красная линия маршрута пересекает Тихий океан. Жизнь во сне.

В самолете пахнет уютно, по-домашнему. Ароматы индокитайского дома. Соевый суп, арахисовые подливки, лапша, какой-то невероятно душистый травяной чай… Том освежил в памяти события последних восьми часов. До Сингапура они летели, не спуская глаз с экранов мониторов, переключая каналы и вспоминая годы, проведенные в Юго-Восточной Азии. Хамелеонские годы, в течение которых приходилось сидеть меж двух стульев, приспосабливаться к двум культурам.

Так же он прыгал сейчас из одного сна в другой. А что, к подобным прыжкам он привык с детства.

— Двинься! Расселся тут… — Кара чувствительно ткнула его в колено, и Том пересел в центральное кресло, чтобы не заставлять сестру перелезать через себя.

— Добро пожаловать на родину! — Она уселась, защелкнула пряжку ремня. — Поговорим?

— О чем?

— О том, как муравьи строят города в пустынях. Тебе подсказывать, о чем? Что нового вызнал?

Том вскинул на нее глаза и внезапно замер, пораженный глубиной своей любви к ней. С виду лихая, палец в рот не клади, а на поверку хрупкая и ранимая…

— Том!

— Ничего…

Брови Кары одним синхронным прыжком оказались на лбу.

— Прошу прощения, я, может быть, ослышалась? Ты продрых пять часов! Мы пересекаем океан, летим в Банг-черт-его-знает-куда из-за твоих снов, а ты… Ты еще скажи, что эти твои видения прекратились!

— Нет-нет, не прекратились. Кое-чему я научился, кое-что узнал. И… Кажется, я знаю, почему это происходит.

— Да ну! Просвети меня.

— Мне кажется, что эти сны о событиях древней истории снабжают меня информацией, которая сможет предотвратить что-то ужасное в будущем. Полагаю, Элион ниспослал мне эти сны. Может быть, для того, чтобы не дать возможности Танису впутаться в эту дурацкую авантюру с экспедицией.

Она чуть заметно вздохнула, не отрывая от него взгляда.

— А может быть, не совсем так. Может быть, я должен предотвратить что-то здесь, в древней истории.

— Триста сорок пять тысяч на моем счету в банке подтверждают последнее. И по этой же причине ты сейчас сломя голову несешься в Бангкок, чтобы что-то там сделать. Это и так известно. И ты возвращаешься из сна ни с чем!

— Нет, нет, поверь мне, это не так! Когда я там, я занят не только моими снами здесь. Поверь, у меня там тоже проблемы, и весьма серьезные. Мне надо определить, кто я. И узнать, что такое Высокое Чувство.

— Чувства одолели? Втрескался в девицу, которая тебя, дурака, исцелила? — Кара уже была наслышана о подробностях его пребывания в цветном лесу.

Том еще был наполнен переживаниями, вызванными последней встречей с Рашелью. Ее взгляд, ее улыбка, ее молчание, ее шаги… Прикосновение ее руки… На физиономии, должно быть, что-то отражалось, ибо Кара поморщилась и отвернулась.

— Дурак, и не лечишься, — проронила она вполголоса.

— Кара, она очень интересная девушка.

— Да я разве спорю? С чего бы ей быть неинтересной… Наверняка очень красива и сложена, как богиня. И конечно, она нашла тебя неотразимым и задушила в объятиях.

— Нет. Она ушла прочь. Но Танис, вождь племени, и Палус, ее отец, учат меня, как добиться ее, как завоевать.

— От души желаю успеха! Покоряй красотку, добивайся! Кто не подвержен действию фантазии… Но у нас серьезная проблема. Здесь и сейчас.

Самолет лег на крыло в развороте, в иллюминаторе возникла панорама Бангкока, не слишком отличающаяся от манхэттенской. Современный город, сохранивший экзотическое своеобразие. Как сельди в бочку впихнуты в него восемь миллионов человек. День в разгаре. К востоку Камбоджа. К югу Таиландский залив, несколько сотен миль до Малайзии.

— Не могу понять, что к чему, да и не пытаюсь, но ты меня пугаешь, Том, — произнесла она негромко.

— И себя тоже, — кивнул он.

Она повернулась к нему.

— Нет, правда, Том. То, что происходит здесь, не сон. И насколько я могу судить, тот, другой мир — тоже не сон. Но я не хочу, чтобы ты рассматривал происходящее здесь как сон. Ты меня слышишь? Ты знаешь то, чего знать никак не должен. Тебе известны страшные вещи! Насколько я понимаю, только ты один на всей планете можешь предотвратить неизбежное.

Том не собирался спорить с Карой. Да и не приходило ему в голову рассматривать этот громадный «Боинг» как игру воображения. В конце концов, ведь он сам убедил ее пуститься через океан. Сделал бы он это, если бы считал все происходящее лишь сном? Да ни за что!

— И не обижайся, Том, ты выглядишь ужасно. Серый, помятый… Мешки под глазами. Осунулся весь.

— Осунулся?

— Ты переутомился. Впрочем, неудивительно: ты ведь толком и не спал с тех пор, как все это началось.

Том опустил голову. Верно! Ощущение такое, как будто он вообще не спал.

— Согласен. И что теперь? Что ты можешь предложить?

— Свою помощь. Попытаюсь поддерживать тебя в тонусе. В фокусе.

— Я и так в тонусе и в фокусе. Если бы не я, так мы бы здесь не оказались.

— Нет-нет, я не об этом! Ты мечешься между мирами, между снами или реальностями и из-за этого теряешь опору под ногами, вынужден перестраиваться, предвосхищая самого себя. Так?

— Предвос… Н-ну, вроде понимаю. Да, может быть.

— Поверь, это так. Вот сейчас ты, возможно, думаешь, что спишь себе в своем пестром лесочке, а Бангкок и все прочее — всего лишь сон про древнюю историю. В этом случае ты прав и неправ одновременно, и я хочу, чтобы ты все понял и чувствовал себя увереннее.

— Ну, спасибо.

— Я предлагаю считать обе реальности существующими в действительности. Что тут такого уж нового, в конце концов? Сколько уже долдонят про все эти параллельные миры, расходящиеся реальности, искажения времени, черные дыры и всякий подобный бред. Так что давай условимся, что обе эти реальности настоящие. Я верю в цветной лес и в эту твою пассию, как ее звать-то?

— Рашель.

— Рашель… Красивое имя! Красивая крошка Рашель, которая втрескалась в тебя без памяти.

— Я этого не говорил.

Она отмахнулась.

— Неважно. В общем, ты понял. И делай там то, что считаешь нужным. Хочешь влюбиться — влюбляйся. Я не стану вмешиваться, а если понадоблюсь — помогу, чем смогу. Может, даже соображу, как поскорее уложить крошку на лопатки.

— Ага. Если я готов улечься с первой встречной крошкой, которая свалится на лопатки. За кого ты меня принимаешь?

— Ладно, ладно, пусть она не первая встречная крошка. Не это главное, не отвлекайся. Главное, что это реально! Цветные дома и деревья существуют. Все, что там происходит, реально. Я этого не забуду и тебе не дам забыть. Больше ни слова о том, что это тебе «только снится». Предположим для простоты, что это просто другая страна. Экзотическая. И мохнатые летучие мыши тоже вполне реальны.

Мышей она помянула чуть погромче, и к ним тут же повернулся высокий темноволосый европеец с седыми усиками.

— Слушаю вас внимательно, — окрысилась на него Кара. Мужчина тут же отвернулся.

— Так что давай придерживаться этого правила, Томас Хантер. Значит, этот мир тоже реален, только и всего.

Самолет коснулся взлетно-посадочной полосы, подпрыгнул и покатился, сбавляя скорость. Над головами пассажиров в закрытых багажных полках подпрыгивали сумки, портфели и прочая ручная кладь.

— Мы только что реально приземлились в Бангкоке, вакцину Рейзон завтра собираются представить всему свету, и ты об этой вакцине кое-что можешь рассказать.

— Две стопроцентные реальности, — пробормотал Том, глядя перед собой. — Для нас обоих?

— Во всяком случае, для тебя. Что касается меня… Я готова во всем тебя поддерживать и всячески помогать.

Что ж, ничего более разумного он за последние двое суток не слышал. Ему захотелось обнять Кару.

— По рукам!

— Договорились. — Она перевела дыхание. — Итак, мы в Бангкоке. Что теперь?

— Узнать все, что можно, о «Рейзон фармасетикаль».

— Хорошо, — кивнула Кара. — Но каким образом?

— Поедем к ним за город, или где они там обосновались.

— О'кей. А потом?

— Потом надо сделать все, чтобы помешать поставкам образцов продукции. Еще лучше, если мы предотвратим завтрашнюю презентацию.

— Вот здесь я предвижу затруднения. Я, конечно, не биржевой маклер, но не надо играть на бирже, чтобы понять, что отзыв товара с биржи не способствует росту курса акций. А отмена презентации равнозначна отзыву продукции.

Том кивнул и продолжил:

— Мы должны убедить их уничтожить все существующие образцы и средства производства вакцины.

— Вряд ли нам это удастся. Да нас вообще дальше ворот не пропустят: предприятие такого рода тщательно охраняется.

— Ну, это мы все еще увидим и оценим.

Она вздохнула, покачала головой.

— В следующий раз, отправляясь в другой мир, постарайся разузнать побольше. Сейчас тебе нужна какая-нибудь информация отсюда, которая могла бы помочь тебе там? Подумай.

Она серьезно, даже чересчур серьезно взглянула на брата.

— Повторяю, Томас, мы рассматриваем оба этих… ну, назовем их мирами… рассматриваем оба этих мира как реально существующие. Объективно они не могут не существовать. И если что-то оттуда может помочь нам здесь, то что-то отсюда, какая-то информация, может помочь там!

Он покачал головой.

— Нет, сомневаюсь я… Там ведь ничего не происходит. Я там ничего не помню, память отшибло, и не вижу, что отсюда может мне там пригодиться.

— Вот уж не сказала бы, что там ничего не происходит! А как насчет твоей красавицы? Надо совет, как ее лучше разложить?

— Кара, прошу тебя…

— Скажем иначе: как завоевать ее любовь и преданность.

— Нет, спасибо.

— Добрый совет: не пукай ей в нос.

— Кара, ты можешь вести себя серьезнее?

— Я вполне серьезно! Романы свои ты нашпиговал абстрактными идеями, а я даю тебе практические житейские советы. Не забывай чистить зубы, пользуйся дезодорантом, чаще меняй подштанники.

— Спасибо, спасибо. Ценю твою заботу. — Он ухмыльнулся. — Знаешь… Мне кажется, она очень религиозна.

— Ну так сходи с ней в церковь. Проверь, во что она там верит. Только смотри, на иглу не сядь.

— По сути, все мы религиозны. Уверен, что Элион — тот же Господь.

Она подняла брови.

— Ты же в Бога не веруешь, забыл, что ли? Папаша верил и чуть нас всех своей верой не прикончил. Бог — тут бы я и девицу гулять отправила, вместе с Богом. Уж крошку, там, цыпку или Елену Прекрасную. В таких делах лучше обойтись без религии и политики, поверь. Может, лучше найдешь себе другую женщину?

— Томас! Очнись. Рот открой…

Томас ощутил приятный вкус и ароматную свежесть. Прохладный сок оросил его губы, полился в горло… Он дернулся, фыркнул, отплюнулся.

— Спокойно, спокойно, все в порядке!

Рядом ухмылялся Танис, рядом с ним стоял Микал.

— А? Что?

— Отключился ты, — сообщил Танис. — Кусочек плода — и снова жив-здоров.

— Ты еще не совсем оклемался, — озабоченно сказал Микал. — Все еще, наверное, падение сказывается. Как себя чувствуешь?

— Отлично.

Голова, конечно, слегка кружится, но это не страшно. Снился ему Бангкок, драка с двумя охранниками, точнее, избиение их. Потом шикарный отель «Шератон Гранд-Сухумвит», где они с Карой сняли номер, прогулялись по улицам и, наконец, свалились спать, наверстывая разницу во времени.

Том тряхнул головой.

— И долго я тут… валялся?

— Да пару минут, — просветил его Танис.

И за эти пару минут он целый день куролесил в Бангкоке! С ума сойти…

Две мысли гудели набатом в его голове: во-первых, считать оба мира реальными; во-вторых, информацию, информацию, добывать информацию!

А это значит, что надо узнать, как он попал в черный лес. Выведать у Таниса. Если он не сможет убедить Микала помочь ему. Но ведь в черный лес нет ему дороги. Никому нет туда дороги.

— Съешь еще. — Танис вручил ему фрукт.

Том вонзился в плод, жадно втягивал сок, кусал снова и снова и вдруг осознал, что полностью сконцентрировался на процессе поглощения этого дара природы. Все. Съел до последнего кусочка.

— Видел что-нибудь? — спросил Танис.

— А? Что? — он как будто снова пришел в сознание.

— Что-нибудь из истории видел?

— Так ведь… всего-то времени прошло…

— Сны времени не подвластны.

Да, от Таниса не спрячешься.

— Вообще-то видел.

— Про Наполеона читал?

Каково Микалу слушать все это? Выходит, Танис ничего не скрывал! Значит, он такой наивный? Или ему все равно?

— Нет, какой там Наполеон!

— Ты что, забыл? Я учу тебя драться, ты меня истории. Мы ведь договорились.

— Да?

— Я именно это имел в виду. Микал, ты как думаешь? Раз Томасу Хантеру открыта история, а я умею драться, то из нас получится отличная пара для экспедиции в черные леса. Так ведь?

Том ожидал от Микала гневной отповеди, но не дождался. Тот лишь поежился, нахмурился и промычал нечто невразумительное:

— Г-м-м…

Казалось, Микал в какой-то степени остерегается Таниса. Но он все же сохранил свою точку зрения и готов был ее отстаивать.

— Вы двое и вправду прекрасная пара. Но мысль об экспедиции как была дурацкой, так и остается. Но кажется, тебе не терпится найти утес повыше и свеситься вниз. Упаду или не упаду, разобьюсь или не разобьюсь? Так, Танис? Очень хочешь сломать шею? И не себе одному.

— Все равно Томас мог бы поучить меня истории. Я понимаю, почему ты не хочешь. Ты говоришь, что не хочешь вмешиваться в наши дела, что история может повлиять на настоящее и будущее. Все так, согласен! Но Томас Хантер не руш. И то, что он здесь, и что ему снятся сны, говорит о том, что Элиону это угодно. Может быть, Элион даже желает этого и умышленно так устроил! Так что наш союз совершенно логичен и осмыслен.

Уж наивный Танис или нет, а рассуждает он вполне здраво.

— Неспроста история передается в виде рассказов, из уст в уста, и не мне нарушать эту традицию, — сказал Микал.

Том шагнул вперед.

— Видите ли… — Он смолк, вспомнив данное Микалу обещание.

— Что, Томас? — спросил Микал.

— Честно говоря, у меня тоже есть кое-какие неясности, вопросы, касающиеся истории. Я застрял во времени как раз перед Великим Обманом. Во снах моих мы с сестрой, кажется, можем предотвратить распространение вируса. Мы считаем, что это наше предназначение. Может быть, ты мог бы помочь нам в этом?

— Нет, нет, это бессмысленное занятие. Как ты можешь предотвратить то, что уже произошло? Вот видишь, нет проку от этих снов. Они лишь сбивают с толку. Может быть, они и есть причина твоей потери памяти. Сосредоточься на других, более важных вещах, а не на этих явлениях давно минувших дней. Ты меня понимаешь?

— Да, да, ты прав, ты совершенно прав! Но в своих снах я начинаю сомневаться в твоей правоте.

— И ты хочешь, чтобы я способствовал твоим снам? Танис, что ты об этом думаешь?

— Я думаю, что во всем есть какой-то смысл. И что если сны затягивают, можно им придать иное направление. К примеру, поинтересоваться, как изготовить оружие.

— Оружие! Опять ты за свое, — возмутился Микал. — Зачем тебе оружие? Разумеется, бить шатаек!

Микал возбужденно запрыгал по траве.

— Ты должен воевать с ними своим сердцем, а не оружием! — выкрикнул он. — Забудь про оружие! Вот я сейчас вспомню об истории и больше никогда не буду о ней вспоминать. Была такая древняя заповедь, которой тогда никто толком не придерживался. Но она вам очень пригодится теперь. «Любовь вершите, не войну!» — гласила эта заповедь. Вот о чем думай, а не об оружии. Люби, а не воюй.

Танис опешил. Он пожал плечами и развел руки ладонями кверху.

— И ты это мне говоришь! Да есть ли вообще человек, более поднаторевший в Высоком Чувстве, чем я? Поищи — не найдешь! Я спасаю, как Элион спасает. Если мне нужно оружие против черных летучек, то какие это может вызвать сомнения? В чем я не прав, спрашивается?

— Ни в чем. И во всем. Ты, конечно, верный последователь Элиона. Я ни на секунду не усомнюсь в этом, Танис, ни на секунду.

Глаза Таниса засверкали. Он воздел к небу сжатый кулак и выкрикнул:

— Элион, о, Элион! Никогда не отвращу я от тебя любви своей! К груди твоей припаду, сердцем твоим стану! Всегда с тобой! Всегда!

В глазах Микала появились слезы. Такой реакции от сдержанного руша Том никак не ожидал.

Танис принялся нервно вышагивать взад-вперед.

— История, история для Элиона. Вдохновение накатило, вдохновение. Я должен рассказать о моей любви, о Высоком Чувстве, о спасении всего и всех. Спасибо, спасибо, Микал. Спасибо вам обоим! — Он повернулся к Тому. — Мы еще побеседуем, мой юный ученик. Готов ли ты завоевать красу ненаглядную?

Этот вопрос вскружил Тому голову. Он вспомнил о Рашели.

— Да, да… Думаю, что готов. Все возвращается, возвращается… Только слишком медленно.

— Отлично, отлично, мальчик мой! — Танис гулко хлопнул его по спине. — Чудесно. Помни, он выбирает!

Том кивнул.

— Выбирает, понял.

— Он преследует!

Пауза. Надо повторить.

— Он преследует.

— Он спасает!

— Он спасает.

— Он ухаживает!

— Он ухаживает.

— Он защищает!

— Он защищает.

— Дарами осыпает!

— Этого не было.

Танис взмахнул кулаком.

— Он дарами осыпает! Мне нравится, я включу это в мою оду, которую сочиню сейчас.

Том взмахнул кулаком, подражая Танису.

— Он дарами осыпает!

— И ты тоже!

— И ты тоже.

— Нет, ты скажи: «И я тоже».

— И я тоже.

— Все, я уже ушел. Сочинять, сочинять и сочинять. — Танис махнул рукой обоим. — До Сбора. — Он понесся прочь, но через несколько шагов обернулся. — Сказать ей, что ты ждешь?

— Кому?

— Красе твоей. Рашели. Рашель, парень!

Прямо сейчас? Что-то он еще нетвердо усвоил технику завоевания красавицы. Но в данный момент, получив озвученную Микалом заповедь, следовало согласиться.

— Конечно! — с энтузиазмом выпалил Том.

— Ха-ха! — И Танис понесся дальше.

Микал поглядел ему вслед.

— Чудесно, великолепно, потрясающе!

— Ты, кажется, никак не можешь составить о нем единого мнения, — скептически произнес Том.

— Он человек. Я не могу не восхищаться каждым человеком.

— Да-да, конечно, — поспешно, однако с некоторым сомнением в голосе согласился Том.

Танис уже казался маленькой фигуркой, бегущей по главной улице деревни, вероятно, на ходу распространяя новость о том, что лихой посетитель из дальних краев сейчас на холме готовится ухаживать, преследовать и завоевывать свою красу ненаглядную Рашель.

Микал отвернулся от долины.

— Высокое Чувство. Сбор. Иногда я готов на все, лишь бы стать одним из вас, быть причастным ко всему этому. — Он отпрыгнул на несколько ярдов и тоскливо уставился в сторону горизонта. — Иногда тяжко становится. Трудно просто сидеть и наблюдать.

Вот так! И попробуй поспорить с Микалом по поводу его отношения к истории, по поводу его решимости удержать ее от людей.

Краешком глаза Томас заметил фигуру, быстро приближающуюся со стороны деревни. Сердце его подпрыгнуло в груди. Рашель! Лица не видно, но знакомое платье развевается в ритме знакомой походки. Она направлялась к выходу из деревни, как ребенок, спешащий к тележке мороженщика.

Значит, Танис сказал ей…

Том ощутил панику. Во что он ввязался? И в каком темпе! Он и дня еще не пробыл в деревне. Они тут все, похоже, помешаны на любви. Естественно, большой и чистой, и без всякого разбивания сердец.

Сие означало, что он, Том, тоже полон любви. Сторицею воздастся! Так и повелось.

Приблизившись к арке, Рашель замедлила шаг и, зачем-то сворачивая то вправо, то влево, направилась вверх по склону. Трудно представить, что кто-то так жаждет встречи с ним, общения с ним. Неужто он столь привлекателен? Тоже мне, нашли красавца!

— Микал! — Он кашлянул. — Микал!

Руш глядел вниз, покачиваясь от нетерпения.

— Микал, ты бы мне помог, что ли…

— И лишил бы песню слов? Нет, Томас, она в твоем сердце, завоевывай ее.

— Я… Я не знаю как. Забыл!

— Ничего ты не забыл. Есть вещи, которые не забываются.

— Она сюда идет! — Том заметался. — Я не знаю, чего она ждет от меня.

— Ага, нервничаешь! Это хорошо, это добрый признак.

— Правда?

— Конечно! Это выдает твои чувства.

Том остановился, уставился на Микала. Действительно, почему он так психует? Потому, вероятно, что боится опозориться, хочет произвести выгодное впечатление на поднимающуюся к нему по склону женщину.

Но от того, что он это осознал, легче не стало. Наоборот, стало только хуже.

— Подскажи хоть, где мне стоять. Здесь ждать?

— Танис не сказал? Хорошо. — Микал поднял крыло и повел Тома вверх, к лесу. — Не из опыта, а из наблюдений… А видел я немало… Лучше ждать среди деревьев. — Он повел крылом. — Таинственность, интрига… Это завлекает. Вы это любите. Ага, она уже близко. Я удаляюсь…

Микал подпрыгнул, взлетел — и пропал.

— Микал, куда… — крикнул Том вослед. Разочарованно махнул рукой и повернулся в сторону Рашели. Она поднималась по склону прогулочным шагом, заложив руки за спину, глядя по сторонам, увлеченная, по всей видимости, исключительно природой и погодой. Он пригнулся, хотя и понимал, что она заметила его, и понесся вверх.

— Конечно, я ей нравлюсь!

Том проспал полночи, но все же чувствовал себя, как в тумане.

Он сидел напротив Кары за столиком на узорных железных ножках, в кафе, открывающемся в атриум, где планировалась презентация фирмы «Рейзон фармасетикаль».

Вокруг уже мельтешили репортеры, местные чиновники и еще какая-то публика, привлеченная этим событием, взрывающим узкие местные рамки.

Кара насмешливо глянула на него через столик.

— Не спеши с выводами, дражайший братец! Пока в ее поведении я не вижу ничего серьезнее желания покататься-поваляться, чтоб затем навек расстаться.

Суета в атриуме нарастала. Можно было подумать, что ожидается прибытие какого-нибудь «монарха». Здесь, в Азии, любой повод хорош, из всего раздуют событие мирового масштаба.

Том не удивился бы, если бы и алую ленточку натянули для парадного перерезания золотыми ножницами.

Том в который раз процеживал толпу взглядом, взвешивая варианты. Контакт с Моникой де Рейзон — не проблема. Убедить ее провести дополнительные испытания — тоже опция в пределах разумного. А вот время… Контакт с госпожой де Рейзон до презентации. Убедить ее провести испытания до начала поставок…

— Предчувствия меня не радуют, — проворчал он. Не радовало и самочувствие. Ощущал он себя сношенной подошвой. Голова раскалывалась, глаза болели.

— Сам-то ты выдюжишь? — озабоченно спросила Кара. — Вид у тебя ужасный, несмотря на все твои заверения.

— Ну, устал. Ну, толком не отдохнул. Только и всего. Разделаемся с этим — отосплюсь!

— Может, и не отоспишься.

— Ты о чем?

— Все о тех же снах. Они — реальность. И ты не отдыхаешь, потому что, когда спишь здесь…

— …не сплю там. Понимаю.

— Подумай над этим. Ты устаешь и там и тут. Ты только что заснул на склоне холма, размышляя о высоких чувствах и любовных шашнях.

— Размышляя о том, как вернуться в черный лес по велению сестрицы любимой.

У входа раздался какой-то шум. Том увидел, что с багажной тележки свалились чемоданы какого-то постояльца, и несколько коридорных бросились устранять непорядок.

— Да, Кара, я и там такой же уставший, истрепанный. Все время в сон клонит. Но… Пожалуй, это чуть ли не единственное, что объединяет. Все остальное по-разному. Одежда разная. По-разному говорю.

— Как ты там говоришь?

— Ну, примерно как и они. Такой, знаешь ли, красноречивый становлюсь… Романтично изъясняюсь, высоким штилем. Как сто лет назад.

Кара ухмыльнулась.

— Очаровательно.

— Тебе бы понравилось.

— Ох, брат…

Том почувствовал румянец на своем лице.

— Толком я этого, наверное, не выражу, но там все иначе.

— Ясно. Но главное, что ты так долго не протянешь. Ты выдохся, ты нервничаешь, потеешь, ногти жуешь. Тебе надо отдохнуть.

Том вытащил палец изо рта.

— Попробуй не вспотей. Климат!

— Но здесь-то, внутри, кондиционеры работают.

Пожалуй, впервые Том задумался всерьез о своем состоянии. Что, если Кара права, если он фактически вообще лишен сна? Он задумчиво запустил руку в волосы, якобы чтобы привести их в порядок. Впрочем, прическа его в этом не нуждалась, ибо представляла собою авангардную скирду, над которой Кара иной раз привычно потешалась. Ансамбль удачно дополняли поношенные джинсы «Лаки» и черная футболка, по настоянию Кары заправленная в штаны — для данного торжественного случая. На футболке серо-молочные шизоидные буквы выплясывали шизоидную мудрость:

— Может, я и дрыхну. Просто мозг работает и во сне, поэтому хрен отдохнешь.

Толпа в атриуме всколыхнулась, заволновалась, туда хлынули люди из кафе и из фойе. Том вскочил, опрокинув стул.

— Вот она!

— Том, Том! Спокойно. Спокойствие и собранность, — напомнила Кара.

Он спокойно и сдержанно поправил стул и рванулся ко входу. Кара понеслась за ним, пытаясь сдержать его порыв.

— Степеннее, степеннее!

Но он не остепенился.

Дверь открылась, вошли два крепыша в черном. Предплечья их украшала таиландская татуировка «сак». В Таиланде чаще всего встретишь две разновидности татуировки: узоры «хом» взывают к силам любви, тогда как «сак» помогает устоять против смерти. «Сак» предпочитают люди опасных профессий, к примеру, охранники. Том, в общем-то, не имел ничего против охраны. Ведь не собирался же он нападать на бедную женщину. Двое в черном окинули помещение цепкими взглядами.

Два красных шнура, натянутых между отполированными латунными подставками, маркировали импровизированный проход к атриуму. Крепкие парни в черном блокировали пространство между крайними подставками и входом, перегородили руками проход и впустили охраняемый объект.

Дама с лицом решительным и уверенным вошла в фойе походкой столь же решительной и уверенной. Шаг печатали дорогого вида темно-синие туфли на каблуках, голые ноги безо всяких колготок, икры скульптурные. Юбка и пиджак того же «военно-морского» темно-синего, белая шелковая блузка, золотое ожерелье с подвеской, изображающей нечто среднее между акулой, дельфином и морским змеем. Темно-голубые глаза и темные, до плеч волосы. Совершенный ансамбль.

Моника де Рейзон!

— Ну и ну, — только и пробормотала Кара.

Засверкали вспышки. Большинство народу уже оккупировало атриум, где среди цветущих зарослей экзотических пальм соорудили имевшийся для подобных случаев сборный подиум. Моника помещению внимания почти не уделила, а сразу зашагала к атриуму.

Том рванулся к красному шнуру.

— Прошу прощения! Мадам!

Никто его не услышал. А ходок из нее неплохой!

Том перешел на бег.

— Извините!

— Том, не ори! — напутствовала его Кара.

Моника и ее охрана не слышали или не обращали внимания. За шефиней и охранниками по проходу гордо шествовали сотрудники фирмы.

— Мадам, вы оглохли?

Первыми головы в его сторону повернули двое с грозными татуировками. За ними — неторопливо — Моника, мгновенно оглядевшая рвущегося к ней американца в потертых джинсах и помятой черной футболке. Оглядела свысока, не проявив никакого почтения к нему и к великой державе, им представляемой. Таким же взглядом она могла смерить бродячую шавку, задравшую лапу возле тротуарной тумбы.

Том взбеленился.

— Я из Центра контроля заболеваний! — заорал он. — Я потерял чемоданы и остался без костюмов! Я должен переговорить с вами до вашего выступления!

Моника остановилась. Охранники замерли по обе стороны от нее с видом доберманов, жаждущих сигнала хозяйки, чтобы разорвать в клочья нагло тявкающую шавку. Моника, похоже, увлеклась прочтением прыгающих по груди Тома шизофренических букв идиотической надписи. Надо еще было напялить футболку задом наперед или наизнанку. Кара подскочила к брату.

— Мой ассистент, Кара Хантер! А меня зовут Томас.

Он сделал еще один шаг, и ближайший к нему охранник зеркально повторил его движение.

— Всего минуту!

— Минутой не располагаю, — совершенно спокойно просветила его Моника на языке Шекспира и Би-би-си, с легким французским акцентом.

— Вы меня не поняли. С вашей вакциной серьезная проблема… — Едва открыв рот, Том понял, что говорит совсем не то, что следовало бы. Не надо было упоминать ничего, бросающего тень на детище фирмы, на перспективы грядущих прибылей. Брови Моники слегка приподнялись.

— Да что вы говорите?

Путь к отступлению отрезан.

— Да! Если вы не хотите, чтобы я все выплескивал здесь, при свидетелях, уделите мне минуту.

— После презентации. — И она отвернулась.

Том прыгнул за ней.

— Эй!

Охранник преградил ему дорогу, и Том всерьез вознамерился снести его. Мышечной массой тот его вдвое превосходил, но Том уже уверился в надежности приобретенных навыков.

Кара схватила его за руку.

— Ладно, можно и потом.

Мимо, бросая на Тома и Кару любопытные взгляды, проследовала свита мадам Рейзон. Интересно, узнан ли он? Без сомнения, камеры видеонаблюдения зафиксировали его вчерашнюю авантюру у ворот.

— Ладно, позже. Давай не слишком высовываться. Нас могут опознать.

— Вот-вот! Без эксцессов. Я не для того прибыла сюда, чтобы познакомиться с условиями содержания заключенных в местных тюрьмах.

Отель «Парадиз» — вшиво-блохастая дыра, в которой толклась всякая улично-розничная торговая мелюзга. Время от времени туда забредал и очередной лох, позарившийся на обещанные Интернетом прелести сочной полноценной экзотики за треть цены и вкусивший этих прелестей сполна. Или чокнутый американец, похитивший упрямую французскую тетку и желающий вдолбить ей в голову свою точку зрения.

А что делать? Ведь она его вынудила!

Кара не переставала ужасаться содеянным, Том не переставал настаивать, что иного выхода не оставалось. Если этой зажравшейся француженке наплевать на жизни нескольких миллиардов людей, то надо как-то вбить ей в башку то, чего она не хочет понять. Разъяснить истинное положение вещей. Доступными средствами убеждения. Доступными в его реальном мире.

Проржавевшие насквозь створки лифта со скрежетом разъехались в стороны. Кара вышла в подземный гараж, позвякивая нанизанными на кольцо только что полученными ключами, и подошла к машине, в которой находились Том и захваченная им Моника де Рейзон.

— Спокойно, — кивнул Том, как бы невзначай поводя перед носом француженки пистолетом девятимиллиметрового калибра. — Тихо-мирно поднимаемся наверх. Убивать я вас, мадам, не собирался и не собираюсь, но если станете выпендриваться, всю оставшуюся жизнь будете маникюрить на один-два пальца меньше. Надеюсь, ясно излагаю. Пистолет остается при мне.

Моника глядела на него, сжав челюсти.

— Ваше молчание считаю признаком согласия. Поехали! — Он распахнул дверцу, жестом приказал женщине выйти.

— Этаж верхний?

— Верхний. Том, не знаю, смогу ли я это осилить…

— Тебе ничего не надо осиливать. Ты тут ни при чем. Сны мои, я за все в ответе, и я должен вдолбить каплю разумения в башку этой долбаной дряни.

— Не ругайся.

— Прошу прощения.

Машина заняла место на стоянке.

— В лифт!

Он нажал кнопку пятого этажа и почувствовал облегчение, когда лифт послушно дернулся вверх.

— Что с вами, французами, происходит? Вам деньги важнее спасения мира.

— Смешно слышать такое от человека, который тыкал мне пистолетом под ребра. Кроме того, я не во Франции живу, как вы знаете. Мы с отцом не одобряем политику французского правительства.

— Ишь ты… — непонятно почему, но услышанное Тома удивило. Духи Моники де Рейзон заполнили тесное пространство. Какой-то душный мускусно-цветочный аромат. Совершенно не подходит к этому жаркому климату. И не по возрасту старушечий. — Если у вас нормально работает голова, через полчаса окажетесь на свободе.

Она не ответила.

Неудивительно, что номер не отличался дворцовой роскошью. Оранжевый ковер оказался грязно-бурым. Две шаткие двуспальные кровати под цветастыми покрывалами. Заросший грязью плетеный шкаф-комод с зеркалом. Телевизор работающий, но лишенный звука и всех цветов радуги, кроме зеленого.

Том молча указал Монике на единственный стул в углу, покосившуюся развалину. Положил пистолет на комод рядом с собой и повернулся к сестре.

— Значит, так. Мне надо, чтобы ты незаметно выбралась из этой дыры, нашла полицию и вышла на контакт с Жаком де Рейзоном. В полиции скажешь, что удрала. Скажи, что я чокнутый или что-то в этом духе. Мне нужно, чтобы ты осталась чистой, ясно?

— Не устаю поражаться твоей благоразумности. — Она покосилась на заложницу. — И что я скажу ее отцу?

— Скажешь то, что мы знаем. А если он не согласится задержать поставки, скажи, что я начну пальбу. — Он повернулся к пленнице. — Только по мизинчикам, само собой разумеется. Вы же понимаете ситуацию.

— Да, понимаю. Совершенно очевидно, что вы сошли с ума.

Том кивнул.

— Вот-вот. И потому мне нужен резервный вариант. Если она не начнет соображать, может, папаша ее окажется умнее. Он должен понять, что моей целью была не ты, а его дочь.

— А что я скажу о твоем местонахождении?

— Скажи, что удрала из машины. Выпрыгнула на повороте. Не помнишь где. И, естественно, не имеешь представления, куда меня понесло.

— Еще одна ложь. Нагромождение лжи!

— Ложь во спасение. Эта ложь простительна.

— Надеюсь, ты хорошо все продумал. Как я узнаю, что происходит?

— От Жака. Уверен, что он не откажется поговорить с дочерью, если нам это понадобится. Если нужно будет выйти на меня, позвони, только осторожно, чтобы никто не увидел.

Кара подошла к прикроватной тумбочке, подняла телефонную трубку, поднесла к уху, дождалась гудка.

Слишком долго она жила в Юго-Восточной Азии, чтобы слепо доверять местной технике.

Потом подошла к брату, обняла его.

— С ума сойти…

— Удачи, сестренка!

— И тебе, братец! — Она отступила, еще раз глянула на Монику, направилась к двери. — Удачи с дамой, — усмехнулась она и прикрыла за собой дверь.

— Да, удачи с дамой, — иронично повторила Моника де Рейзон. — Крутой заокеанский ковбой заарканил телку. Киногерой, ничего не скажешь.

Том подобрал пистолет, оперся о комод, уставился на пленницу. Способ лишь один: сказать все как есть. Теперь, во всяком случае, она вынуждена будет его выслушать.

— Поверьте, вы ошибаетесь. Ведь я действительно пересек океан, чтобы с вами поговорить. Я действительно рискую головой, чтобы этого добиться. С чего вдруг я пустился бы во все тяжкие ради того, чтобы пообщаться с заносчивой француженкой? Потому что, если я не ошибаюсь, вы можете оказаться единственным человеком, способным предотвратить ужасные последствия. Вопреки произведенному мною на вас впечатлению, я весьма приличный и вменяемый парень. И несмотря на все ваши усилия доказать обратное, надеюсь, что вы весьма разумная и адекватная женщина. Я хочу поговорить с вами, поговорить так, чтобы вы меня услышали. Я очень устал, я на пределе сил, так что не нужно запутывать ситуацию больше, чем она уже запутана. Не слишком многого я от вас требую.

— Согласна. Но если вы ожидаете, что я предам интересы тысяч акционеров, доверивших средства нашей фирме, я вас разочарую. Я не собираюсь распространять какую-то клевету, даже под угрозой обещанной вами потери мизинцев. Могу предположить, что вы наняты конкурентами «Рейзон фармасетикаль». Если же вы приличный парень, как вы утверждаете, тогда почему вы так убеждены в осмысленности ваших действий?

Том оторвался от комода, подошел к окну, выглянул. По улице снуют тысячи таиландцев, не подозревающих, какая драма развивается над их головами, в захудалом номере захудалой гостинички.

— Сон. — Он повернулся к ней лицом. — Сон, ставший реальностью.

Том проснулся, как от толчка, вскочил, всмотрелся в сторону деревни. Сгущались сумерки. Народ уже устремился к озеру. Время вечернего Сбора.

В голове промелькнули две мысли.

Первая: туда, к ним, к людям! Бегом еще можно успеть. Вторая: в черный лес. И немедленно!

Все так же, как и прежде? Нет, что-то изменилось. Впервые он проснулся с твердым намерением, с задачей, поставленной в бангкокском сне, с четкой, реальной задачей. Но это было не просто дело осознанного выбора, нет. Что-то засело в его сердце. Чувство долга, заставлявшее рассматривать сон в качестве реальности. Две реальные реальности.

Если Бангкок реален, ему нужно содействие Моники де Рейзон. Единственный способ добиться ее содействия — выполнить задачу, добыть информацию. Ее он надеялся получить в черном лесу.

Том резко развернулся и понесся по тропе, ведущей к шатайкам.

Надо, наконец, узнать правду. Большой Обман, штамм Рейзон, Моника де Рейзон… Откуда взялись эти сны? К черту сомнения и страхи! В черный лес! Он уже вышел оттуда живым однажды, выживет и во второй раз.

Том бежал рысцой. Тропа скоро затерялась в густой траве, но он держался принятого направления. К реке, прямо вперед! Лес подсвечивался неярким сиянием деревьев. В этом лесу не заблудишься и ночью.

Том замедлил шаг, восстанавливая дыхание. Отдохнув, снова перешел на рысцу. Нет, он не войдет в черный лес. Он крикнет, вызовет их. А если черные не ответят? Посмотрим, решил он. В любом случае без ответов назад пути нет.

Что там она от него потребовала? Число базовых пар нуклеотидов вакцины, занятых приобретенным иммунодефицитом? Кажется, так…

Если верить ощущениям, шел и бежал он примерно час. Место, где его исцелили, он узнал. Остановился, тяжело дыша. Еще участок леса, и вот наконец берег.

Он побежал дальше. В памяти всплыл гостиничный номер в Бангкоке.

Лес закончился неожиданно. Деревья внезапно расступились, перед ним простирались лишь высокая трава и река.

Том остановился, переводя дух. Потом отскочил назад, под защиту деревьев, прижался к массивному красному стволу, выждал немного, высунулся. Мост примерно в пятидесяти ярдах, белеет в лучах восходящей луны. Река поблескивает, отсвечивает, отражая исходящий от деревьев свет. За рекой непроглядная тьма.

Том вгляделся в черный лес, и внезапно его охватила дрожь. Нет. Никакая сила не заставит его туда вернуться. Представились бусины красных глаз там, впереди… и вверху. Он медленно поднял взгляд. Тьма кромешная, ничего не видать. Вслушался в звуки ночи, пытаясь вычленить шум водного потока.

Вот оно! Скрипучее хихиканье шатаек. Приглядевшись, Том обнаружил одинокий темный силуэт в кроне одного из черных деревьев, вблизи верхушки. Он отпрянул под защиту цветного леса, сердце громко стучало, подпрыгивало до ушей. Шатайки! Но силуэт исчез. Сбежал? Почудился?

Он закрыл глаза, вздохнул. Назад, назад! Бежать отсюда. Но нет… нельзя.

Минут десять он стоял под деревом, набираясь мужества. Спокойно журчала река, лес, казалось, чего-то ждал. Ничего не происходило. Наконец, решимость снова победила, страх отступил.

Том вышел из леса, остановился на берегу, в свете вышедшей на прогулку луны. Никого. Слева мост, река течет, за рекой мертвый лес. Том направился к мосту. Все по-прежнему. Река журчит, сзади мягкое свечение стволов, спереди за рекой непроглядная тьма, хоть глаз выколи.

Еще один глубокий вздох, и Том решительно зашагал к мосту. Опустив руку на ограждение, он вдруг подумал, что мост, в отличие от остального дерева, от других виденных им деревянных конструкций, не светится. Это что же, выходит, его построили шатайки? Он поднял взгляд к черным деревьям, как будто мгновенно подросшим. Отсюда можно позвать. И что крикнуть? Эй, привет?

Уголком глаза он зарегистрировал красную искру. Повернувшись в ту сторону, увидел красные глаза, перемещавшиеся за линией прибрежных деревьев. Он крепче схватился за перила, затаил дыхание.

И с другой стороны сверкнули красные искорки, он заметил дюжину шатаек на границе леса. Число красных точек росло, и очень скоро на него уставились тысячи глаз шатаек, выступивших на берег из-за черных деревьев.

Том приказал себе бежать прочь, но ноги приросли к земле. С ужасом наблюдал он за колеблющейся линией, составленной из ярких красных точек, уходившей вдоль берега в обоих направлениях. Летучки сидели, глазея на него, принюхивались, подпрыгивали, толкались. Появились красные точки и на ветках. Как публика, слетевшаяся на даровое массовое зрелище.

Том почувствовал, что у него дрожат колени. Ноздри его заполнил запах серы, дыхание замерло. Нет, это была дурацкая затея. Он обречен. Надо поскорее, пока не поздно, вернуться в цветной лес.

Стена шатаек перед мостом внезапно раздалась, вперед выступило странное существо и направилось к мосту, волоча за собою сверкающие синие крылья. Крупное создание, выше человека и намного крупнее здешних тварей. Золотистый торс его отсвечивал красными блестками. Потрясающе выглядел этот зверь! Остальные раскудахтались, защебетали, а «главный» медленно, очень медленно, оберегая правую ногу, продвигался к мосту.

Том внимательно следил за зверем. Глаза у него зеленые, но, как и у остальных, без зрачков. Облик ужасающий и чем-то привлекающий. Притягательный. Заманивающий.

Вот когти его уже заскребли по выцветшим, выбеленным доскам моста. Томас услышал шорох громадных крыльев. Дойдя до середины моста, зверь остановился, поднял одно крыло, и шум позади него стих.

Где-то в глубине парализованного сознания Тома послышался робкий голос, заверяющий, что это существо не замышляет ничего дурного. Разве может исходить вред от столь прекрасного создания? Он прибыл, чтобы поговорить. С какой еще целью он мог дойти до центра моста? Если верить рушам, шатайки не могут перейти через мост.

— Подойди, — услышал Томас голос, очень тихий, скорее поющий, чем шепчущий.

Вождь зовет его. Но каков смысл следовать этому зову? Он может спокойно разговаривать, оставаясь на месте. И снова, уже более настойчиво:

— Подойди.

В этот раз вождь открыл рот, Томас разглядел розовый язык. Пока он остается на этом берегу вне досягаемости когтей этого существа, он в безопасности, ведь так?

Том осторожно ступил на мост, двинулся вперед. На том берегу все замерло, его собеседник тоже не двигался. Том остановился в пяти метрах от зеленоглазого вождя, сверлившего его своими изумрудами, сверкающими в лунном свете. Том почувствовал холодок на спине. Очевидно, это и есть Тилей. Но он совсем не такой, каким ожидал его увидеть Том.

Тилей шевельнул плечами, слегка повернул голову. Он подобрал когти и изобразил на физиономии легкую улыбку.

— Добро пожаловать, друг мой. Давно надеялся тебя увидеть. — Теперь он говорил просто, негромко, без намеков на музыкальность голоса. — Понимаю, мое сопровождение может произвести на тебя тягостное впечатление. Но не обращай на них внимания. Они просто дурачки. Безмозглые тупицы.

— Кто? — спросил Том и понял, что издал какой-то неразличимый хрюкающий звук. — Кто? — повторил он более ясно и четко.

— Все эти несчастные, толпящиеся позади меня.

Откуда-то из-за спины прекрасное создание извлекло плод красного цвета и протянуло его Тому.

— Вкуси, друг мой.

Том уставился на предлагаемый ему дар, от ужаса не в силах даже шаг ступить, не говоря уж о том, чтобы взять что-то из лапы этого странного величавого существа.

— Конечно, ты испуган. Конечно, ты опасаешься. Жаль. Это один из лучших. — Не сводя глаз с Томаса, он поднял плод ко рту и вонзил в него зубы. Сок брызнул на доски моста, потек по шерсти зверя. — Может, даже наилучший. И наверняка самый действенный. — Он облизнул губы, проглотил откушенное, а остаток засунул обратно за спину.

Теперь он вытащил маленький мех.

— Пить?

— Нет, спасибо.

— Не хочешь? Что ж, времени впереди предостаточно.

Том начал понемногу приходить в себя.

— Я пришел сюда не для того, чтобы пить и есть. — Может ли Тилей оказаться его другом? По крайней мере, к черным шатайкам он явно особой любви не испытывал. — Как ты узнал, что я приду?

— Обширны мои возможности, друг мой, ты даже и вообразить не можешь, насколько обширны. Узнать о твоем приходе — это пустяк. В моем распоряжении легионы. Мне ль не знать, кто приходит и кто уходит? Недооцениваешь ты меня.

— Если ты так могуч, почему же живешь ты меж черными деревьями, а не в цветном лесу? — спросил Том, озираясь на ветви деревьев, где мельтешили шатайки.

— Цветной лес? Кто же в здравом рассудке польстится на цветной лес? Воображаешь, их фрукты слаще моих? Ошибаешься. Думаешь, их вода лучше? Хуже. Они всего лишь рабы.

Том переступил с ноги на ногу. Одно правило, только одно: что бы ни случилось, не пить их воду! Выпьешь воды — не оберешься беды.

— Что у тебя в кармане? — внезапно спросил Тилей.

Том сунул руку в карман и вытащил резную фигурку, полученную в деревне от Йохана.

Тилей отпрянул.

— Выбрось! Швырни это в реку!

Том как-то безвольно, послушно, не размышляя, швырнул красного льва с моста и для устойчивости схватился за перила.

Тилей медленно опустил руку, не отводя от Тома больших зеленых глаз.

— Это для нас отрава.

— Я не знал.

— Конечно. Они тебя обманули.

Том не отреагировал на это замечание.

— Как они тебя зовут?

— Кто?

— Они. — Том кивнул в сторону шатаек.

— Меня зовут Тилей.

— Тилей. — Ничего иного Том и не ожидал. — Так ты их вождь?

— Неразумные могут называть меня, как им заблагорассудится. Но я управляю тысячей легионов поданных в стране могучей, полной тайн. Страну эту называют черными лесами. — Он махнул громадным крылом назад, за спину, на свои владения. — Я называю это моим королевством. А пришел я сюда, чтобы освободить твой разум. Есть вещи, которые тебе следует узнать.

Том прекрасно понимал, что этому существу что-то от него требуется. Не случайно же он похвалялся своей мощью. Но пришел Том сюда не для того, чтобы послужить чьим-то интересам, а для того, чтобы самому получить информацию. Несмотря на свое замешательство, на непонимание сущности Тилея, Томас не собирался уступать ему первенства.

— Я тоже хочу, чтобы ты кое-что узнал, — сказал Томас. — Мне запрещено пить вашу воду, и я не собираюсь этот запрет нарушать. Так что не трать время попусту.

Глаза Тилея засверкали еще ярче.

— Говоришь, запрещено? Кто может что-то запретить существу, обладающему волей? Нет, друг мой. Запретить тебе можно лишь то, что ты сам себе готов запретить. Запрет происходит по собственному выбору. — Говорил он свободно, как будто эту тему обсуждал уже неоднократно. — Как лучше всего не дать кому-то испытать мою мощь? Мелкой ложью. Сказав, что глоток воды причинит вред. Конечно же, ты не можешь не понимать, что такие мелочные ограничения запирают жертву в клетку глупости, заставляют следовать богу, требующему преданности и отбирающему свободу. Ха! Запрещено. У кого есть власть запрещать?

Сильная аргументация, ничего не скажешь! Но Том не был расположен к долгим дискуссиям. Следующие слова он подбирал тщательно:

— Я также знаю, что если один из нас выпьет вашу воду, то вся страна попадет под власть этих безмозглых дурачков, как ты их называешь. И мы все станем вашими рабами.

Воздух содрогнулся от гневных воплей, скрежетания и возмущенного визга. Том от неожиданности опешил и отступил на шаг.

— Тихо! — загремел Тилей. Его голос перекрыл начавшуюся было какофонию. Том даже сжался, услышав этот возглас.

Тилей склонил голову.

— Прости их, друг мой. Трудно обвинять этих несмышленышей, если учесть все, что им пришлось перенести. Пережив обман и насилие, невольно возмущаешься при малейшем напоминании о пережитом. И, поверь мне, эти существа столкнулись с наиболее изощренными формами обмана и насилия, которые только можно себе представить. — Он замолчал и покрутил головой, как будто у него затекла шея.

Действительно, по виду шатаек и по их поведению легко можно было поверить, что они перенесли множество страданий и мучений. Том ощутил какое-то подобие жалости к ним и к Тилею. Для такого великолепного существа заключение в черном лесу казалось верхом несправедливости.

— Но вернемся к нашей теме, — произнес Тилей. — Ты должен знать, что сказки, которые тебе рассказывают, придуманы, чтобы обманывать людей цветного леса, чтобы контролировать их, обеспечивать повиновение. Ты считаешь это знанием, но это всего лишь изощренный обман. И я пришел, чтобы тебе это объяснить.

Знал ли Тилей о его потере памяти?

— Тогда почему ты пытался меня убить?

— Я не пытался тебя убить.

— Но я был в твоем лесу и едва спасся. Не доберись я до моста, меня сейчас не было бы в живых.

— Ты не пользовался моей защитой, и тебя приняли за одного из тех.

— Тех? Кого?

— Конечно же, ты не считаешь, что ты один из них, ведь так? Странно. И остроумно, надо признать! Они используют против тебя твою потерю памяти. Вполне типично для них. Обман, сплошной обман, снова и снова обман!

Значит, о потере памяти он знает. Что он еще знает?

— Откуда тебе известно о потере памяти?

— Билл сказал. Помнишь его?

— Билл?

— Да, Билл. Рыжий.

Том отступил на шаг. Очертания Тилея расплылись в его глазах.

— Билл — настоящий?

— Конечно, настоящий. И ты настоящий. Если ты настоящий, то и Билл настоящий. Вы оба из одного места.

Тома не покидало ощущение, что он стоит на пороге какого-то нового уровня понимания. Он пришел с парой вопросов по истории, но прежде этих вопросов сотня других возникли в его мозгу.

Он обернулся на цветной лес. Что он в действительности знал? Только то, что сказано ему другими. И больше ничего. Возможно ли, что все сказанное — ложь?

Опять сердце колотится в бешеном темпе. Грудь сдавило, дышать тяжело. Спокойно, спокойно… Не слишком-то выставляй напоказ свое невежество.

— Значит, ты знаешь о Билле. Расскажи мне о нем. Откуда мы?

— Ты все еще не помнишь?

Том прищурился, пристально глядя на Тилея.

— Что-то помню. Но что — не скажу. Ты скажешь мне, что знаешь, и я сравню. Выясню, обманываешь ты меня или нет.

Улыбка исчезла с лица Тилея.

— Ты с Земли.

— Земля? Мы на Земле? Точнее можешь?

Тилей уставился на Тома, слегка склонив голову.

— Ты и вправду не знаешь? Парень ты сообразительный, признаю, но вот надо же, не знаешь.

— Не торопись судить, — сказал Том, стараясь не выказывать беспокойства.

— Судить о чем? Что ты сообразительный или что не знаешь?

— Лучше просто скажи.

— Ты и твой второй пилот, Билл, попали в аварию в миле отсюда.

— Поэтому я здесь. Я нашел обратный путь.

Удастся ли таким неуклюжим маневром скрыть свою неосведомленность? Если да, то Тилей проще, чем полагал Микал. Главное, не подкачал бы он в истории.

Итак, поехали дальше.

— Ты знаешь про Билла и про космический корабль. Что еще?

— Еще я знаю, что ты ничего не помнишь, поэтому и в космический корабль веришь с трудом.

Вот так! Том заморгал.

— Вас выкинуло на далекую планету. Ваш корабль, «Дискавери-3», рухнул в лес три дня назад. От удара ты потерял память. А на мосту стоишь и слушаешь меня, потому что нечего тебе искать у этих простаков в цветном лесу. И это вполне естественно.

Том чувствовал, что уши его пылают, и гадал, укрылось ли последнее обстоятельство от Тилея. Он кашлянул.

— Что еще?

— Приятно слышать правду, верно? В отличие от жалких жителей цветного леса я не обману тебя ни единым словом.

— Что ж, давай правду!

— Изголодался по правде? Правда в том, что если бы ты знал о цветном лесе и о тех, кто в нем живет, то, что знаю я, ты бы их презирал.

Тем временем шатайки за спиной Тилея, похоже, устали от тишины. Они шумели все громче, в разных местах возникали ссоры, драки.

— Мы заперты в этом проклятом лесу. Вот в чем правда. Если шатайки коснутся земли за рекой, они мгновенно погибнут. Это тирания.

Шум сзади заглушал голос Тилея. Он поднял крыло — в лес вернулось молчание.

— Как они мне надоели, — посетовал Тилей, повернув голову назад, оглядывая свешивающиеся с веток гроздья подданных.

— А как насчет истории? — несколько не в тему спросил Том.

— История… Что ж, во сне ты живешь в истории, так ведь?

— Да. И, кажется, в реальной. Но почему вам так интересна история Земли, если здесь не Земля?

Тилей одобрительно пошевелил крыльями.

— Очень умная мысль. Действительно, почему история Земли, если мы не на Земле?

— И откуда ты знаешь, что мне снятся сны из истории?

— Я знаю это, потому что пил воду черного леса. Знание! История Земли — это ее будущее. Для тебя это история, потому что ты отведал плодов черного леса. Перед тобой открывается будущее.

Том озадачился. Он не помнил никаких фруктов черного леса. Возможно, перед тем, как расшиб голову о камень?

— Возможно, — согласился Том. — Тогда ты можешь мне сказать, что случилось в этом будущем. Расскажи о штамме Рейзон.

— Штамм Рейзон? Пожалуйста. Один из красноречивых периодов человеческой истории. Перед Большими Бедами. Или, иначе, перед Великим Обманом. Вакцина, мутировавшая в опасный вирус при нагреве.

Тилей облизнул губы, смакуя ситуацию из истории.

— Никто об этом не подозревал. Этой мутации не произошло бы, так как нужная температура не возникла бы сама собой. Но некий дурачок-простачок натолкнулся на информацию о возможной мутации. И ляпнул где не следовало. Вакцина попала в руки весьма… гм… беспокойного народа, они нагрели ее до 179,47 градуса Фаренгейта и выдержали при этой температуре два часа. И вот вам самый смертельный за всю историю человечества аэрогенный вирус.

Нечто весьма странное было в том, что и как рассказывал Тилей, но Том, несмотря на овладевшее им беспокойство, не смог определить, что именно. Во всяком случае, информация Тилея совпадала с данными его снов.

— Подойди ближе.

— Ближе?

— Ты хочешь знать о вирусе, так ведь? Чуть ближе.

Том сделал еще полшага. Коготь Тилей нежданно мелькнул в воздухе и чуть коснулся большого пальца руки Тома, которая все еще лежала на перилах. Том резко отдернул руку. Из крохотного пореза выступила капелька крови.

— Зачем ты это сделал?

— Ты хочешь знать, и я тебе помогаю.

— И каким же это образом порезанный палец помогает знанию?

— Всего лишь царапина, не обращай внимания. Маленький тест. Спрашивай, я тебя слушаю.

Все так необычно, так странно… Но Тилей и должен быть странным, не так ли?

— Знаешь число базовых пар нуклеотидов вакцины Рейзон, занятых приобретенным иммунодефицитом?

— Базовых пар 375 200, — не раздумывая, ответил Тилей. — Но интереснее то, что не штамм Рейзон вызвал катастрофические последствия, а антивирус. Очень удобно устроившийся в тех же руках, которые выпустили вирус. Владелец этих рук шантажировал мир. Отсюда и такое название: Великий, или Большой, Обман.

— Антивирус? — встрепенулся Том.

— Да. Срезать ДНК пятого и девяносто третьего генов и состыковать концы, — внушал Тилей. — Передай им, Томас. 179, 47 по Фаренгейту на два часа, пятый и девяносто третий гены, срезать и срастить. Скажи им. Повтори числа.

— Сто семьдесят девять и сорок семь сотых градуса на два часа.

— Так, теперь пятый ген…

— Пятый ген.

— И девяносто третий ген.

— Девяносто третий ген.

— Срезать и срастить.

— Срезать и срастить.

— И еще задний выход понадобится.

— И задний выход?

— Точно. А теперь забудь все, что я тебе сказал.

— Забыть?

— Забудь. — Тилей снова вытащил укушенный им плод. — Откуси. Очень тебе поможет.

— Нет. Не могу.

— Ерунда. Я только что доказал, что эти правила — тюрьма. Неужели ты такой упертый?

Тилей стоял неподвижно, держа в руке фрукт. Говорил он теперь еще тише.

— Этот плод откроет перед тобой новые миры, друг мой. Вода покажет глубины знания, о которых ты и мечтать не смел. Миры, о которых твои друзья в пестром лесу не имеют представления.

Том посмотрел на плод. Потом в зеленые глаза. А если за деревьями и вправду их космический корабль? Почему бы и нет?

— Предположим, все это верно. Но где тогда Билл?

— Ты хочешь его увидеть? Можно и это устроить.

— Ты можешь отправить нас домой?

— Я могу все. В том числе и это. Машину вашу мы уже привели в порядок.

— И ее можно увидеть? — Сердце Тома снова заколотилось. Увидеть корабль — и все встанет на свои места. Другое дело, что шатайки могут разорвать его в клочья прежде, чем он успеет что-то увидеть. Тем более опыт у них уже есть.

— Да, да. Все это можно! Но сначала мне нужно от тебя кое-что. Маленькое одолжение. Ничего сложного. — И он снова замолчал, как будто взвешивая, стоит ли развивать затронутую тему.

— Что?

— Приведи к мосту Таниса.

И полная тишина. Казалось, даже шатайки замерли на деревьях.

Все глаза устремились на Тома. Молчание нарушали лишь его бешено колотящееся сердце да река, журчащая под мостом.

— И тогда ты обеспечишь мне свободный проход до корабля?

— Да.

Том покрепче ухватился за перила.

— Привести Таниса к мосту, не переводя его через мост?

— Да, только к реке.

— А где гарантия, что я смогу дойти до корабля целым и невредимым?

— Я доставлю его к мосту. Войдешь в него, когда все шатайки удалятся из поля зрения. Еще до того, как я поговорю с Танисом.

Ну, если он увидит свой «Дискавери-3»… Какое еще требуется доказательство? А если нет, то можно и через мост не переходить. Вреда в любом случае не будет…

— Пожалуй, это вполне разумно, — высказался он осторожно.

Живая стена черных летучих существ издала громкий шипящий звук, как будто несметная туча осевшей на поле саранчи. Тилей, не отрывая взгляда от Тома, поднес к губам плод и вонзил в него зубы. Длинный и тонкий розовый язык заскользил по пальцам, слизывая стекавший по ним сок. А глаза все это время наблюдали за отчаянным пришельцем. Том поежился и огляделся по сторонам. Можно ли доверять этому зверю? Если то, что он сказал, правда, то у него появится космическое средство передвижения. Дорога к забытому дому!

Язык убрался в рот. Тилей протянул плод Тому.

— Съешь это, чтобы скрепить наше соглашение! Лучший из лучших…

Он уже однажды пробовал такой, если верить этому существу. Отсюда и все его сны. Переборов страх, он принял плод из когтей шатайки и отступил на шаг назад.

Поднял глаза на улыбающуюся физиономию Тилея, поднес наполовину обглоданный плод ко рту и уже собирался откусить, когда вдруг ночную тишину разорвал крик:

— То-омас-с-с-с!

Забыв о фрукте, Том развернулся в сторону кричавшего. Кто это? Билл? По голосу он не узнал. И тут увидел рыжую голову. Отбивающийся от дюжины шатаек Билл возник между деревьями. Одежды на нем практически не осталось, и на неестественно белом обнаженном теле жуткими черными пятнами дергались и извивались рвавшие его когтями шатайки. Спутанные рыжие волосы слиплись от крови, стекавшей по лицу и покрытому свежими шрамами, царапинами и кровоподтеками телу. Билл выглядел, как оскверненный труп.

Том почувствовал, как к горлу подкатила рвотная волна. Голова закружилась. Пальцы разжались, и фрукт шмякнулся о настил моста.

— Прочь от него! — оглушительно завопил Тилей, глаза которого вспыхнули ужаснувшим Тома огнем. — Как вы посмели!

Нападавшие шатайки немедленно оставили Билла, шарахнулись прочь.

— Укройте его в безопасном месте! — приказал Тилей. Две другие шатайки подхватили спотыкающегося Билла под руки, куда-то потащили.

Тилей повернулся к Томасу.

— Как видишь, Билл вовсе не иллюзия; он реально существует. Я вынужден его удерживать как гарантию того, что ты вернешься с Танисом. Но можешь быть уверен: отныне он в безопасности. С ним больше ничего не случится.

— Томас! — донесся из-за деревьев голос Билла. — На помощь! — Голос внезапно смолк.

— Вполне реален, друг мой, вполне. И хотя он причинил немало хлопот, будучи не слишком довольным тем, как с ним обошлись, я обещаю, что лично обеспечу ему защиту от дальнейших неприятностей.

Том не мог оторвать взгляда от деревьев, за которыми скрылся Билл. Реален ли Билл? Или все это ему лишь чудится? Голова шла кругом.

Позади Тома вдруг раздался крик:

— Томас! Беги! Быстро!

Одинокий руш появился над лесом. Микал!

Том развернулся, понесся к лесу. Добежав до первого ствола, обернулся, тяжело дыша. Тилей стоял на мосту, на том же месте, глядя на него в упор большими зелеными глазами.

— Скорей, скорей! — торопил Микал.

Том отвернулся и стремительно нырнул в лес…

Найти нужную комнату — пара пустяков. Достаточно сунуть дежурному администратору стодолларовую купюру и спросить, какой номер сняла блондинка из Штатов. К счастью, не так уж часто останавливаются в этой гостинице блондинки из Штатов.

Клерк проблеял: 517-й.

Карлос поднялся на верхний этаж, осмотрел холл, коридоры, направился влево. Подошел к двери, подергал ручку. Заперто! Естественно…

Он еще раз осмотрелся, прижал ухо к дверному полотну. Кроме кондиционера, ничего не слышно. Спят? Нет, вряд ли. Смылись? Нелепое предположение.

Карлос достал из кармана отмычку и принялся решительно шуровать в замке, пользуясь жужжанием и дребезжанием кондиционера. У американца пистолет, но обращаться он с ним толком не умеет, это Карлос сразу понял там, в «Шератоне». Да и по физиономии заметно. Конечно, он отчаянный малый. Рисковый, безумный. Возможно, даже храбрый и сильный. Но уж никак не киллер. Лопух.

Вспомнились ему азы подготовки в лагере террористов.

Карлос покрутил шеей, подвигал плечами. На нем черный клубный пиджак, футболка, широкие брюки, патентованные кожаные туфли. Бизнесмен из Меццоджорно. Но здесь показуха ни к чему. Пиджак лишь стесняет движения. Пистолет с глушителем Карлос достал из кармана и сунул за пояс. Встряхнул пиджак, перекинул его через левое предплечье. Пистолет взял в правую руку, левой повернул ручку двери.

Вдох, размах — и плечо врезается в дверь с силой, достаточной для преодоления большинства дополнительных запорных ухищрений.

Цепочка не выдержала удара, и Карлос с пистолетом ввалился в номер.

Сила и скорость. Не только скорость исполнения, но и понимания, оценки ситуации. Еще до завершения первого шага он увидел все, что нужно.

Женщина у кондиционера. Связанная простынями, с кляпом. Парень на кровати, без рубашки. Спит.

Женщина отреагировала лишь тогда, когда Карлос уже вплотную приблизился к ней. Пискнула еле слышно. Глаза расширились. Нет, она совершенно безоружна — даже рукой пошевелить не может…

Значит, единственная его забота — парень. Карлос направил на него пистолет, готовый всадить ему пулю в плечо, если тот хотя бы дернется.

Двигался Карлос быстро, экономно, при этом сознанием как будто замедляя все происходящее. Многолетняя привычка профессионала… Разбей движение на дюжину фрагментов, и ты сможешь управлять каждым фрагментом в отдельности, корректировать, изменять, дополнять… Почти всегда это позволяло обеспечивать себе преимущество.

Четыре шага до женщины, наклон, удар в висок — пистолет все это время направлен на плечо спящего.

Женщина простонала и обмякла. Пусть пока поваляется без сознания.

Карлос замер на три секунды. Американец дышит ровно и спокойно, грудь поднимается и опускается. Пистолет на кровати рядом с пальцами правой руки.

Легко. Слишком легко! Тьфу, даже неинтересно…

Он подхватил с кровати пистолет, подскочил к двери, запер ее. Вернулся к спящему, оценил ситуацию. Вот всегда бы так везло! Два по цене одного, как любят говорить в Америке. Одна связанная, второй дрыхнет.

У спящего парня шрамы на груди. Крепок, сложен хорошо. Боец! Сильнее, чем кажется на первый взгляд. Но чего он добивается, этот Томас Хантер? Что им движет? Сны его дурацкие, что ли? Ну ничего, скоро они это узнают. Оба у него в кармане. Все будут искать чокнутого америкоса, похитившего мадам де Рейзон, а тем временем… Свенсон от восторга будет визжать.

Кондиционер исправно громыхает, с улицы доносится постепенно стихающий в сумерках городской шум. Вторая женщина может появиться с минуты на минуту.

Карлос подошел к пленнице, освободил ей рот. Вынул из кармана маленький шарик, наподобие стеклянного из детской игры. Сам изготовил! Состоит из мощной взрывчатки с дистанционным взрывателем. Уже три раза применял.

Усадив женщину, он сжал ее щеки, чтобы открыть рот, засунул шарик внутрь. Левой рукой сжал ей горло, и рот непроизвольно распахнулся. Мгновенно указательный палец Карлоса протолкнул палец в пищевод жертвы. Она дернулась, судорожно глотнула. Убедившись, что шарик направился в желудок, мужчина еще раз припечатал висок дамы ударом кулака и позволил телу сползти на пол.

Теперь легкое движение пальца Карлоса, нажатие на крохотную кнопочку вызовет взрыв, от которого половина тела мадам де Рейзон разбрызгается по стенкам номера. В случае же нормального развития событий мини-бомба за сутки минует желудочно-кишечный тракт, а в течение этих суток послужит веским аргументом для обеспечения полного послушания обоих. Она будет шелковой по вполне понятным причинам. А этот, если Карлос его верно оценил, будет шелковым, чтобы сберечь ее.

— Ч… Что? — внезапно пробубнил спящий.

Карлос подступил к кровати. Взвесил, не разбудить ли его пулей сквозь плечо, но решил, что не стоит. Ведь еще спускаться, идти к машине… Лишних проблем не оберешься.

— Скаж-ж… 179,47 градуса на два часа… пятый и девяносто третий гены, срезать и срастить… за… задняя дверь…

Что он несет?

— Забу… забыть…

Ну да, конечно, сны! Его знаменитые сны. Пятый и девяносто третий гены, срезать и срастить… зад… задняя дверь. Ахинея, сонный бред. Мозг Карлоса автоматически, по привычке этот бред запечатлел.

Он повел стволом в сторону груди спящего. Легкое нажатие пальца — и еще один покойник на его счету. Соблазн велик, чего уж там… Но он пока нужен живым. Карлосу вспомнился еще один гринго, которого он отправил к праотцам. Конкурент Свенсона, которого следовало убрать.

Карлос еще немного продлил это соблазнительное мгновение.

Моника де Рейзон с трудом открыла глаза. Голова гудела. Она на боку, в глазах муть и рябь, щека вдавлена в ковер. Взгляд направлен под кровать, до которой десять футов. Что, она заснула и упала с кровати?

Заработала память, и сразу учащенно забилось сердце. Громила вломился, когда Томас спал. Ударил ее по голове… Что-то еще произошло, но что… Шею как будто поезд переехал, голова раскалывается.

Однако она все еще жива и все еще в комнате.

Надо разбудить Тома.

Моника собиралась поднять голову, когда увидела у изножья кровати два башмака. Над башмаками брюки. Мужчина стоит у кровати. Она замерла. Он еще здесь! Том, очевидно, спит.

Или…

Она закрыла глаза и попыталась обдумать ситуацию. Руки и ноги связаны, но рот свободен. Он освободил ее рот. Почему? Он из полиции? Спасает ее? Ага, и бьет по голове, чтобы лишить сознания.

Нет, его заботит не ее безопасность. И если его не остановить, ситуация не улучшится. Наоборот.

Она открыла глаза. Башмаки на том же месте. Подняла глаза, стараясь не шевелить головой, осмотрела бандита.

Черная рубашка. Длинный шрам на щеке. В вытянутой руке пистолет, направленный на Томаса. Сейчас раздастся выстрел!

Девушку охватила паника. Она дернулась и закричала как можно громче:

— Томас!

Неожиданный окрик дернул мужчину в ее сторону, вместе с пистолетом, тут же глянувшим дырочкой ствола ей в глаза. Томас подскочил на кровати, как заводная кукла. Бандит упал на одно колено и махнул пистолетом в сторону Томаса.

— Ни с места!

Приказ понятный, но запоздавший.

Томас метнулся влево. Ствол полыхнул, подушка отозвалась салютом из перьев. Томас рухнул на пол и взлетел с ковра, как с батута. В этот раз он летел в сторону захватчика.

Пистолет выдохнул еще одну пулю, с треском расщепившую деревянную панель изголовья кровати. Томас в каком-то затяжном прыжке несся по воздуху к стрелявшему и почти футбольным ударом вышиб пистолет из его руки.

Хлоп!

Пистолет врезался в стену над головой Моники и упал рядом с ней. Подобрать его она была не в состоянии, но прикрыла собой как могла. Томас после броска упал на кровать, но тут же вскочил, снова приняв исходную позицию.

Бандит глянул на обоих, усмехнулся.

— Неплохо. Я вас недооценил.

Левантийский акцент. Нет, не бандит. Наемный убийца. Вышколенный.

Моника попыталась выпрямиться, превозмогая боль в голове.

— Ты кто? — спросил Томас, как будто совершенно спокойно. — Я не хочу никому вреда.

— Неужто? Нет, пожалуй, переоценил.

— Тебе нужна вакцина, — сказал Томас.

Глаза убийцы чуть заметно сузились. Достаточно, чтобы Моника поняла, что Томас попал в точку.

— Откуда ты узнал о ней? — настойчиво продолжил он.

— Мне не нужна никакая вакцина. — Глаза убийцы метнулись к лежавшему у двери пиджаку. Том этот взгляд тоже заметил.

— Я выболтал, да? — не унимался Томас. — Если бы я не сказал никому, ты бы не знал. Ведь так?

Убийца пожал плечами.

— Я делаю то, для чего меня наняли. Не имею представления ни о какой вакцине. — Он двинулся к двери. Потер руки и поднял их вверх, изображая сдачу на милость победителя. — Меня наняли вернуть девицу папаше, чем я и занимаюсь. А на тебя мне плевать.

Томас скривился.

— Врешь! Моника, 375 200 базовых пар против иммунодефицита. Верно?

Она широко раскрыла глаза. Эта информация нигде не появлялась. Откуда он мог…

— Так?

— Да…

— Тогда слушай меня внимательно. — Он глянул на нее, потом на убийцу. В глазах его появились слезы. — Не знаю, что со мной. И не хочу вреда никому, никому, слышишь? Но мы должны остановить его, что бы ни случилось, любой ценой. Сны мои реальны, Моника, слышишь? Ты должна мне поверить.

Убийца сделал еще шаг к пиджаку. Она ответила скорее, чтобы успокоить Тома, чем чтобы выразить согласие.

— Да, да, понимаю. Томас, ему нужен пиджак.

— Стой! — приказал он.

Убийца поднял брови, усмехнулся. Казалось, он любуется собой.

— Идиот. Пытаешься меня остановить? Да ты хоть понимаешь, в каком ты положении? Ты безоружен. — Он небрежно сунул руку в карман и не спеша вытащил складной нож. Щелкнул им. — А я вооружен. Да будь я и не вооружен, ты против меня все равно бессилен.

И потянулся за пиджаком.

Таких быстрых движений Моника еще не видела. Томас не прыгнул, не шагнул, не взлетел. Он как будто выкинул свое тело вперед. И пулей пролетел от кровати до двери, где лежал пиджак.

Он сложился, выпрямился и нанес удар, быстроту которого глаз не успел зарегистрировать.

— Томас…

Сладкий, медовый голос. Его имя.

— Томас, проснись.

Женский голос. Нежное прикосновение пальцев к его щеке. Он просыпается, но не уверен, проснулся ли. Рука на щеке может быть фрагментом сна. Пусть этот сон продлится еще чуток.

Приятный сон. На щеке его рука Моники. Решительная дама, ужаснувшаяся тому, что он может умереть. «Томас, Томас!» — зовет она.

Нет, это не Моника. Рядом с ним Рашель. И это еще лучше! Она опустилась рядом с ним на колени, гладит его щеку. Наклоняется над ним, шепчет его имя. «Томас». Губы ее тянутся к его губам. Время будить прекрасного принца.

— Томас!

Он открыл глаза. Синее небо. Водопад. Рашель.

Он вздохнул, сел. Пляж, на котором он заснул ночью. Ни животных, ни рушей. Только прекрасная женщина с длинными волосами.

— Ты помнишь?

Помнит. Озеро… Он нырнул… Восторг… Отголоски чудесных переживаний все еще звучат в грохоте водопада.

— Да, начинаю вспоминать. Сейчас… утро?

— Нет, уже за полдень. Народ уже готовится.

Он вспомнил мост, сообщение Тилея об аварии его космического летательного аппарата.

— К чему готовятся?

— К Сбору, к чему же еще, — сказала она так, как будто он должен об этом знать. — Конечно, к Сбору.

Озеро притягивало взгляд Тома, приглашало окунуться еще раз. Интересно, можно ли ему повторять эту восхитительную процедуру снова и снова?

— Но я и теперь многого не помню, — объявил он решительно.

— Чего ты не помнишь?

— Ну… Откуда мне знать? Если бы знал, то вспомнил бы. Но насчет Высокого Чувства, кажется, понимаю. И Элиона постиг.

Ее глаза вспыхнули.

— Хорошо…

— О том, как выбирать и спасать и любовь завоевать, как делает это Элион.

— Да, да!

— И что мы так поступаем, потому что мы похожи на Элиона.

— Ты хочешь сказать, что… готов выбрать меня?

— Я?

— И не прикидывайся, что нет! Ты отчаянно хочешь моей любви и хочешь, чтобы я хотела твоей.

Он понял, что она попала в точку. Он впервые признался в этом себе самому, но, услышав ее слова, понял, что влюбился в эту женщину, стоящую перед ним на коленях на берегу озера. Он должен за ней ухаживать, а вместо этого она ухаживает за ним.

Она смотрела на него вопросительно.

— Да, — сказал он.

Рашель улыбнулась и легким движением вскочила на ноги.

— Идем!

Он поднялся, стряхнул с себя песок.

— Куда?

— В лес, — сказала она, задорно сверкая глазами. — Я помогу тебе разбудить воспоминания.

— Поможешь вспомнить лес?

Они направились вверх по склону.

— У меня были другие планы. Но и это неплохо. — Она вдруг остановилась и обернулась. — Что это?

Он проследил направление ее взгляда. Там, где он лежал, осталось большое красное пятно, выделявшееся на белом песке.

Кровь.

Он заморгал.

Сон! Его сон. Схватка в отеле «Парадиз» промелькнула перед глазами.

Нет, этого не может быть… Это же только сон! Он не ранен.

— Не знаю, — сказал Том. — Я плыл сквозь красные воды. Может быть, из озера?

— Что произойдет при встрече с Элионом, нельзя предугадать. Ясно лишь, что это чудо. Идем.

Они удалялись от берега все дальше и дальше, но Том продолжал думать о красном пятне. Он допускал вероятность, хотя и не слишком высокую, того, что они с Рашелью различной природы. Что он не принадлежит этому миру. Что Рашель полюбила того, кто вовсе не тот, кем кажется.

Что Тилей прав.

Но через час эти мысли исчезли.

Они шли рядом, радостно смеясь. Рашель играла с ним, как кошка с мышкой, усиливая его решимость завоевать ее. Мало-помалу они перешли от несерьезных упражнений в остроумии к более основательным вещам.

Девушка показала ему три новых приема, которым ее обучил Танис, два прыжка и один из положения лежа, на случай, если упадешь во время схватки. Он быстро освоил их, хотя и не в той степени филигранности, которую продемонстрировала она. Один раз ей даже пришлось поддержать его, когда он потерял равновесие.

Она снова спасла его, и это лишь подзадорило Тома.

Он реабилитировал себя, отбив атаку сотен воображаемых шатаек, походя смахнув ее с ног в процессе защиты. В отличие от демонстрации Таниса и Палуса, он не упал, чем сразу безмерно возгордился.

Шедшая рядом Рашель заложила руки за спину, потупилась, задумалась…

— Расскажи мне что-нибудь еще о своих снах, — сказала она, не глядя на него.

— Зачем? Ерунда это все. Не о чем там рассказывать. Бессмыслица.

— У Такиса другое мнение на этот счет… Я хочу знать больше. Насколько они реальны?

Танис интересуется его снами и говорит о них? Вот уж чего Том сейчас хотел меньше всего, так это обсуждать свои сны. Да еще с Рашелью. Но не мог же он ей врать.

— Кажутся весьма реальными. Но они все относятся к древней истории. К совершенно иной реальности.

— Да, понимаю. Значит, выглядит это так, будто ты живешь в древней истории.

— Когда сплю…

— Интересно… А что ты думаешь, когда спишь, об этом месте, о нашем лесе? — Она махнула рукой в сторону деревьев.

Самый неподходящий вопрос, который она могла задать.

— Когда я сплю, мне кажется, что я живу там, а не здесь.

— Но когда ты там, ты помнишь это место?

— Да, конечно. Я думаю о нем, как… как о сне.

Она кивнула.

— Значит, я тебе как будто снюсь.

— Нет, ты не сон. Ты идешь рядом со мной, я выбрал тебя.

— Кажется, мне эти твои сны не очень нравятся.

— И мне не нравятся.

— У меня есть отец и мать в этих снах?

— Да.

— У тебя есть своя жизнь, своя память, привычки, страсти и все, что делает нас людьми?

Нет, в недобрую сторону ведут ее вопросы.

Она остановилась, дожидаясь ответа. Не дождалась.

— Что ты делаешь в своих снах?

Рано или поздно пришлось бы ей и об этом сказать. Что ж, она сама выбрала момент.

— Ты действительно хочешь об этом узнать?

— Да, я хочу знать все!

Том принялся вышагивать, обдумывая, как лучше, правдиво, изложить, чтобы она поняла правильно, без недоразумений.

— Я живу в древней истории, перед Большим Обманом, пытаюсь остановить штамм Рейзон. Поверь, Рашель, это ужасная вещь. Это так реально! Как будто я вправду там, а все происходящее здесь — всего лишь сон. Я знаю, что это не так, разумеется, но когда я там, все воспринимается как реальность.

Правильно ли он изложил? Да как бы ни изложил, ничего хорошего из этого объяснения не последует.

Он продолжил, чтобы не дожидаться от нее следующего вопроса. Лучше, если он возьмет под контроль направление беседы.

— Есть у меня и биография в моих снах. Память, семья, все принадлежности реальной жизни.

— Это все глупости, — отрезала она. — Ты навыдумывал для себя воображаемый мир, воображаемую жизнь с подробностями настоящей жизни. Да еще к тому же во сне у тебя не отшибло память. Там у тебя есть биография, а здесь нету. Ведь так?

— Так.

— Но это же безобразие!

— Я и сам с трудом это переношу. Это сводит с ума. Как раз перед тем, как ты меня разбудила, я дрался с человеком, который хотел меня убить. Похоже, что он все же меня убил. Три выстрела в упор. Из пистолета. — Он изобразил нажатие на спусковой крючок и гулко стукнул себя кулаком в грудь.

— Из пистолета… Надо же… Сказочное оружие. А почему ты дрался с этим человеком? Из-за чего?

Следовало бы ему подумать, прежде чем отвечать.

— Он пытался захватить Монику, — с ходу ляпнул Том.

— Моника? Женское имя?

— У меня с ней ничего нет! — Нет, это не совсем так. — У меня с ней нет романтических отношений.

— Но ты в кого-то влюблен в своих снах? В другую женщину?

— Ни в коем случае! Конечно же нет! Ее зовут Моника де Рейзон, и она может быть ключевой фигурой в судьбе вируса Рейзон. Я помогаю ей, потому что она может помочь мне спасти мир, а не потому, что она красивая или что-то там еще. Не могу же я не видеть ее только потому, что ты этого не хочешь.

Слишком много наговорил.

Нет, ему не показалось: в глазах Рашели мелькнула вспышка. Ревность, стало быть, предусмотрена Элионом в арсенале чувств.

— Ты говоришь с таким жаром, что кажется, сны твои для тебя важнее действительности. Может быть, ты сомневаешься в том, что все это настоящее? — Она широким жестом обвела все вокруг. — Что я настоящая? Что наша любовь настоящая?

— Никогда! Только когда сплю.

Ну и идиот! Что он мелет? Лучше бы язык проглотил.

Рашель долго глядела на него. Он молчал, думая, что наболтал достаточно. От слов его никакой пользы. Один сплошной вред. Она скрестила руки, отвернулась.

— Мне не нравятся твои сны, Томас Хантер. Я хочу, чтобы они прекратились.

— Конечно, они прекратятся. Мне они тоже не нравятся.

— Ты здесь, со мной! Я видела, как ты спал на берегу озера, часа не прошло. Поверь мне, ни с кем ты не дрался, никто тебя не убивал. Тело твое лежало на песке. Ущипнула бы я тебя, ты бы сразу проснулся.

— Верно. И никакой Моники нет на свете. Она просто сон. Я знаю, что я здесь. С тобой.

Она смягчилась.

— Может быть, твои сны очень интересная штука. Но мне не очень по душе мысль о том, что тебе снится другая, когда ты обнимаешь меня. Понимаешь?

— Конечно, понимаю.

Рашель, казалось, все еще терзалась сомнениями.

— Ты там, значит, мир спасаешь… Чем-то еще занимаешься?

— Ну… Я писатель, кажется. Но не слишком хороший.

— Рассказчик! Ты рассказчик! Может быть, потому тебе и сны снятся. Стукнулся головой, потерял память, забыл, как рассказывать истории, как ты делал это в своей деревне. А твое подсознание не забыло. И вот ты сочиняешь во сне длинную-длинную историю.

Может быть, она недалека от истины. Скорее всего, так оно и есть.

— Может быть, ты и права. Что говорит Танис?

— Что вы с ним отлично поладите и справитесь с экспедицией в черные леса. Что твоя информация из древней истории поможет в этом походе. Мне кажется, что это разыгралась не на шутку его фантазия рассказчика, но он полон воодушевления.

Том встревожился. Очевидно, увещевания Микала на Таниса действия не возымели.

— Он что, и в самом деле так сказал?

— Да. Я еле отделалась от него. Когда он узнал — Микал сказал нам, — что ты спишь на берегу, он тоже хотел сюда направиться. Говорил, что хочет поделиться с тобой кое-какими соображениями.

Том решил про себя, что следует остерегаться встреч с Танисом, пока он не обдумает сложившуюся ситуацию.

— Я рад, что ты пришла одна.

— Я тоже.

— И постараюсь больше не видеть снов.

— Хорошо… Или лучше во сне ты будешь видеть меня.

— Томас…

Сладкий, медовый голос. Его имя.

— Томас, проснись.

Женский голос. Нежная рука на его щеке. Он просыпается, но не уверен, проснулся ли. Рука на щеке может быть фрагментом сна. Пусть этот сон продлится еще чуток…

Приятный сон. На щеке его рука Рашель. Решительная девица, обучившая его уже куче новых приемов.

Томас!

Он открыл глаза. Кара. Он ахнул, дернулся.

— Томас, ты в порядке? — Кара стоит возле кровати, лицо белее простыни. — Что стряслось? — Он в недоумении уставился на кондиционер, с консоли которого свисают обрезки простыней. Моника исчезла.

— Томас! Не молчи!

— Что? — Он повернулся к Каре. — Что… — Под ним мокро. Красное. Кровь?

Он приподнялся на кровати. Отшатнулся от простыней, пропитанных его собственной кровью. Схватился за грудь и за живот, вспомнил хлопки глушителя…

Да, было, было… Но произошло и более важное. Озеро, мальчик… Он вскинул глаза на Кару.

— Бог есть!

— Что? — Кара выпучила глаза.

— Бог… Он… Э-э… — В голове его вертелось озеро. Он ощущал диковатую улыбку, бродившую по физиономии, разум пока не синхронизировался с мышцами и с обстановкой. — Ну, во всяком случае, мне снилось, что он реален. Не просто реален в смысле «во, Бог есть!», а в смысле, что ты можешь с ним говорить, даже потрогать, что ли…

— Очень приятно, но здесь, где я живу, передо мной кровать, а на кровати лужа твоей крови.

— В меня стреляли!

Она недоверчиво уставилась на него.

— Правда? Куда?

— Сюда. И сюда. — Он показал. Грудь и живот. — Клянусь, в меня стреляли! Какой-то тип вломился, была драка, он выстрелил в меня и забрал Монику.

— Я звонила сюда. До звонка или после?

— Сначала ты позвонила. В это время он уже был здесь. — Том вдруг понял, что Бангкок для него важнее озера. — Похоже, твой звонок выбил его из колеи. Но главное… Дело в том, что… — Да, действительно, в чем дело?

— В чем дело?

— Что я не умер.

Кара уставилась на его живот. Потом в глаза.

— Не понимаю. Ты что, хочешь сказать, что тебя вылечили в твоих снах?

— Да. И не первый раз.

— Но он в тебя попал? Он тебя убил или что? Как это все… черт!

— Не знаю, убил или не убил. Я потерял сознание. Но во сне я лежал на берегу озера. В воздухе брызги водопада, туман из мельчайших брызг. Вода. Целебная вода. Возможно, я исцелился, не успев умереть.

Он стянул с кровати простыни, схватил матрас, перевернул. Кара следила за его движениями.

— Смертельный номер.

— Как видишь, не совсем.

Она отвела взгляд, отошла от кровати, вернулась.

— Ты понимаешь, что из этого следует?

— Не знаю, что происходит. — Он удалил рваные остатки тряпья с кондиционера. — Я вообще ничего не понимаю, но что Моника исчезла, очень хорошо вижу. И похитил ее не простой громила.

Она все еще не могла опомниться.

Том остановился.

— Слушай, я не бог неуязвимый, если ты об этом думаешь.

— А что же?

— Ты права в смысле реальности обоих мест. По крайней мере, отчасти. Очевидно, если меня ранили здесь, и я заснул, и на меня попала вода, прежде чем я умер, все проходит. Но если меня убьют здесь, а там не окажется воды, то мне конец. Скорее всего, так.

— Ты, значит, что-то вроде оборотня? Получишь пулю в грудь — и ни следа не остается? Невероятно!

Невероятно, конечно. Но было и еще кое-что, весьма несложное, что бередило его сознание после знаменательной встречи с Тилеем, с этим чудищем черного леса. Детали всплывали в мозгу, и Том ощутил первые признаки паники.

— Но это не главное. Прежде всего, я уверен, что типчик, пристреливший меня и укравший Монику, тот самый, кто собирается шантажировать планету.

Том принялся нервно вышагивать по комнате. Он собрал окровавленные тряпки и держал их в правой руке.

— Еще вероятнее, что он исполнитель, работает на тех, кто все это планирует. Но и это еще не все. Я уверен, что единственный путь, по которому до них дошла информация о вакцине Рейзон и о ее способности мутировать в смертельный вирус, начинается с меня. Я сообщил тем, кто сообщил им.

— Да ты что! Это значит, что, не будь тебя, не было бы и мутации? Ты что, считаешь себя причиной всего?

— Именно так я и считаю. Я узнал о штамме Рейзон во сне, сказал, кому не следует, что то-то и то-то может произойти, и они решили: пусть то-то и то-то произойдет в действительности. Самоисполняющееся пророчество, некоторым образом. Если бы я держал рот на замке, не болтал службам госдепа и ЦКЗ, никто бы и не знал, что этот вирус можно получить.

Она не сразу переварила услышанное.

— Значит, ты выпустил вирус, который теперь пытаешься поймать? Попался в ловушку, которую сам же и поставил?

— Куда сунуть эти проклятые простыни?

— Убери под кровать. — Она помогла ему спрятать тряпки.

— Но если это так, — продолжила Кара, — ты можешь что-нибудь изменить, чтобы нарушить ход событий? Вернись туда, найди, что там и как случилось, вернись и сделай так, чтобы этого не случилось.

— Не знаю. Может быть, да, может быть, нет. Не так-то просто там добыть нужную информацию.

— А в черном лесу?

— Был я там! Но больше не тянет. Нет, не пойду я туда.

— А что, если это сон? Сон, который спасет нашу реальность?

— И это еще не все. — Том вспоминал разговор с Тилеем, но что-то не учитывал, не понимая, что. Он собирался утвердить себя в глазах Моники и в этом преуспел. Но он что-то узнал и про антивирус…

— Что, если… — По позвоночнику пробежал холодок. Он повернулся к Каре, ошеломленный этой мыслью. — Что, если я им неумышленно выболтал, как это сделать?

— Сделать вирус?

— Нет, это они знают. Нагреванием. Могли бы и сами сообразить. Но от этого никому никакого проку. Выпусти вирус в воздух, и через три недели все покойники. Включая и того, кто этот вирус выпустил. Но если у него есть антивирус, вакцина или лекарство против вируса, дело оборачивается иначе.

— Контроль ситуации, — завершила мысль Кара. — Угроза силы. Как будто монополия на ядерное оружие.

— И, похоже, я дал им в руки эту монополию.

— Каким образом?

— Тилей. Он меня надул. Перед тем как дать мне сведения, он меня царапнул. — Том говорил, как будто в полусне. — Могу поклясться, что сам слышал, как произносил это вслух.

— Значит, у тебя тоже есть антивирус! Что для них толку в этом вирусе, если у тебя рецепт антивируса?

— Думаешь, есть? — Он наклонил голову, словно прислушиваясь к себе. Нет, не помнит! — Что-то пока не могу вспомнить.

— Том, я не хочу сказать, что понимаю и соображаю, что к чему, но, кажется, надо отсюда убираться. Полиция мне поверила, с папашей Моники я говорила. Я звонила, чтобы сообщить, что он согласился задержать отгрузку. Черт знает, с какими трудностями пробралась сюда после того, как ты не взял трубку. Беспокоилась. Думаю, смогу договориться с ее папашей о встрече, хотя он, конечно, здорово придавлен всеми этими новостями. И когда узнает, что дочь снова исчезла…

Она вздохнула.

Комнату они оставили в беспорядке, но катастрофические последствия своего пребывания замаскировали, как сумели.

Угроза жизни любимой дочери сильно подействовала на упрямого француза. Ему удалось отбить Тома у полиции Таиланда, на которую нажимали американские и французские сыщики. Тайские копы согласились считать Томаса Хантера содержащимся под домашним арестом в центре Жака де Рейзона. Том и Кара потратили уже почти час на обдумывание дальнейших действий. Наиболее очевидное решение — вспомнить условия получения антивируса, заданные Тилеем во время свидания на мосту. Но полчаса понуканий Кары и битья лбом Тома о невидимую стенку преткновения не привели ни к чему. Подробности напрочь выветрились из его головы. В конце концов, они решили, что остается лишь один выход.

— Мне нужно с ним повидаться, — заявил Том у двери кабинета де Рейзона.

— Он занят, — буркнул охранник.

— Вы смотрели видеозапись, где бандит укладывает вас и вашего коллегу?

Охранник напыжился.

— Это что, угроза?

— Нет, не угроза. Я просто поинтересовался, смотрели или нет. Но я тот самый бандит, узнаете? И мне очень нужно немедленно переговорить с мсье де Рейзоном.

— Сейчас. — Охранник всунул голову в дверь, задал вопрос, услышал ответ и пропустил Тома внутрь.

Осунувшийся Жак де Рейзон повернул нахмуренное лицо в сторону вошедшего.

— Что-нибудь новое? — спросил Том.

— Смеетесь? Трое суток!.. Есть простое решение. Я даю им то, чего они добиваются, они возвращают мне Монику. Потом пусть ими занимаются суды.

— Если я не ошибаюсь, выдав затребованное ими, вы серьезно осложните попытки создать антидот штамму Рейзон.

— Нет никакого штамма Рейзон! — Хозяин кабинета стукнул кулаком по столу.

— Моника, когда мы ее найдем, с вами не согласится. Но будет уже слишком поздно.

— Я дам им то, что они хотят, и оставлю у себя то, что нужно для продолжения работы. Головы они у нас не отберут.

— Вы потеряете время. И головы тоже! Вирус начнет действовать через три недели.

Они с отвращением отвернулись друг от друга. Том уставился в пол.

Что ему оставалось? Найти Монику, чтобы она расхлебала заваренную ею — или им — кашу? Предупредить, подготовить мир к смертоносному вирусу? Да, и то и другое.

— Господин де Рейзон, я хочу, чтобы вы поняли: эти люди не собираются освобождать Монику, как бы послушно вы ни выполнили их требования. Она для них слишком ценна. К счастью, живой. Если я не ошибаюсь…

— Да бросьте вы свою дурацкую присказку! Не ошибаюсь, не ошибаюсь…

— Что делать, я не слишком самоуверен. Думаю, единственный способ вернуть Монику — разыскать ее. — Том подсел к столу, пригнулся к непреклонному французу. — И для этого нам нужна помощь.

— Денег у меня хватит, но…

— Денег в этом случае не хватит. Потому что деньги не помогут. Нужны глаза и уши, и как можно скорее. Нужно задействовать правительства. Если я не ошибаюсь… Извините, опять сорвалось… Котел скоро закипит и сорвет крышку. Надо убавить давление. Ввести в дело партнеров.

Он говорил почти слово в слово, как репетировал с Карой.

Ему бы подучиться да попрактиковаться, и получился бы из него неплохой дипломат, «наемная улыбка».

— Вы хотите, чтобы я раструбил на весь мир, что моя вакцина смертельна? Уничтожить фирму на основании ваших подозрений?

— Ничего подобного я не предлагаю. Во всяком случае, сейчас. Предоставьте возможность говорить мне. Конфиденциально, с несколькими избранными партнерами.

— Доверить вам будущее моей фирмы?

— Будущее вашей фирмы — и не только вашей фирмы — и без того в моих руках. Если я не ошибаюсь, то в будущем вообще никаких фирм нигде в мире не останется. Дай бы Бог мне ошибиться, чтобы все мои опасения списали как бред сумасшедшего и процветания вашей компании. Звонить буду я, не вы. Если позвоните вы и признаете, что выпустили смертоносную вакцину, фирме вашей конец. Но я-то не представляю вашу фирму. Мой звонок — совершенно иное дело.

Жак де Рейзон покосился на Томаса.

— Поясните подробнее.

— Я прошу, чтобы вы мне позволили — и помогли — установить контакт с внешним миром. Без вас я на это не способен. Я ведь здесь всего-навсего пленник. Дайте мне расшевелить мир. Пусть они бросят необходимые силы на поиски похитителей Моники. Уж угроза вируса-то на них подействует!

По реакции Жака де Рейзона Том понял, что тот уже обдумывал услышанное.

— А я, стало быть, вроде как в стороне?

— Да. Я звоню без вашего официального одобрения.

Да, неплохой политикан из него бы получился.

— Гм. Получается, что вы просто просите меня допустить вас к телефону. И вы всерьез полагаете, что любое правительство ждет не дождется звонка славного Томаса Хантера?

— Вы подготовите почву. Госдеп США, французы и британцы… Может быть, Индонезия — многочисленное население, близко расположена. Надо убедить людей, располагающих ресурсами, что похищение вашей дочери выходит за рамки промышленно-научной конкуренции, что под угрозой национальная безопасность.

— Вы полагаете, я на это соглашусь?

— У вас нет выбора. Вам нужна дочь, в конце концов?

Тома разбудили возбужденные крики снаружи. Замешательство, вызванное переходом из одной реальности в другую, длилось лишь мгновение. Это ощущение стало уже привычным. Каждый раз, просыпаясь, он довольно быстро переключался. На этот раз, отвлекаясь от диалога с заместителем госсекретаря Мертоном Гейнсом. От весьма, кстати, плодотворного общения.

Том накинул на себя тунику и спешно выбежал из дому.

То, что предстало его взору, вытеснило из головы все мысли о Бангкоке и заставило забыть об успешном диалоге с Мертоном Гейнсом.

Где-то между небом и землей, на фоне цветного леса сиял источник ярчайшего света. Нет ничего удивительного в том, что с неба льется свет. Солнце, к примеру, с этой задачей вполне справляется. Но какого черта туда занесло лес — это уже другой вопрос.

Том задрал голову и уставился в небо. Вот только неба на месте не оказалось. Над ним навис зеленый покров леса.

Народ спешил к центру деревни, оживленно болтая, пританцовывая от восторга, почему-то радуясь тому, что знакомый мир вдруг вытворил что-то сумасшедшее. Том, разинув рот, озирал «свихнувшийся» ландшафт. Высоко над ним простирались луга. Справа на высоте свыше десяти тысяч футов по вертикальному лугу несся табун лошадей.

— Все вверх тормашками!

— Еще бы!

Том повернулся — рядом задержался Микал, улыбаясь новоявленному миру.

— Что происходит? Что случилось?

— Ну как? Нравится? — спросил руш с радостной широкой улыбкой.

— Не знаю… Не пойму, что это такое.

— Элион расшалился. С ним такое бывает. — И Микал, подпрыгнув, взмахнул крыльями, взлетел и понесся к Троллу. — Беги, беги! Увидишь…

Том послушно потрусил за Микалом, чуть не споткнувшись о деревянную скульптуру, оставленную кем-то во дворе.

— Микал, Микал! То есть ничего опасного? Так и задумано?

— Конечно! Сам увидишь.

Впечатление было такое, как будто весь ландшафт изобразили на внутренней поверхности гигантской полой сферы, и, соответственно, изменилось направление действия силы тяготения. Прямо перед ним дорога, ведущая к озеру, уходила вверх, а озеро скашивалось, загибалось кверху. Водопад грохотал, низвергаясь горизонтально. Не видно было лишь черного леса.

Масштабы тоже изменились самым невероятным образом — так, что небо, которое простирается высоко над головами, казалось много ближе. С другой стороны, остальные деревни должны были бы оказаться в пределах видимости — ан нет, ни одной из них Том, как ни пытался, не разглядел. Словно немыслимые ангелы, носилось по лугам и лесам всякое зверье, причудливые зигзаги выделывали птицы, легкомысленно резвились руши, демонстрируя фигуры высшего пилотажа и напоминая Тому Габила.

Том добежал до Тролла. Здесь народ, по большей части, утихомирился, словно ожидая еще каких-то необычных явлений.

Изменение атмосферы первым почувствовал Йохан. Изменения столь существенные, что, подпрыгнув, можно было оставаться в воздухе дольше, чем обычно. Том с интересом заметил, что Йохан, подпрыгнув, опускался на землю гораздо медленнее, чем обычно.

— Видал, Томас, видал? — Он подпрыгнул выше, необычно высоко, футов на десять, и завис там. — Томас! Я лечу!

Йохан взобрался уже на сотню футов над землей, потешно извиваясь и непрерывно смеясь. К нему присоединились еще трое пацанов. Заинтересовались и взрослые, вспомнив свои детские полеты во сне.

— Том! — услышал Том голос Микала. — Том, попробуй.

Том повернулся к Микалу и уставился на него, пытаясь что-то сообразить.

— Летать?

— Конечно! Элион немножко изменил для нас мир. Попробуй, пока есть возможность, это ведь ненадолго. Он просто играет! Попробуй.

Том осторожно схватился за шерсть на голове Микала и, чуть подпрыгнув, обнаружил удивившую его легкость. Улыбнулся, подпрыгнул еще раз, чуть выше. В третий раз оттолкнулся изо всех сил и взмыл ввысь, потеряв равновесие, кувыркаясь в воздухе.

Мимо пролетел Йохан, визжа от восторга. Он уже научился управлять полетом. Том тоже попробовал, используя инерцию движений. Кое-как получилось.

Казалось, что в воздухе народу больше, чем на земле. К Тому подлетели Рашель, Йохан и Микал, восторженно оглядываясь по сторонам. По-детски радуясь, болтая, обмениваясь впечатлениями, они отлетели на гребень изменившегося холма, со стороны любуясь деревней и происходящей над ней кутерьмой. Перелетели на луг, цветы которого росли теперь вниз головой, сами прошлись вверх ногами, осваиваясь с непривычным впечатлением. Попрыгали по травке, прошли по краю леса, подошли к озеру, погрузились в его нефритовые волны.

Нежась в теплой зеленой воде, пронизанной светом, они воспринимали восхищенный смех в полном диапазоне — от раскатистого басистого хохота до легкого детского, звонкого и прозрачного. Переглянувшись, они поняли, что это смех Элиона. Если их переполнял восторг от участия в неожиданном захватывающем приключении, то Элиона переполнял восторг от возможности принести радость людям. И они смеялись вместе с ним.

Время шло незаметно. Они забавлялись, как дети в городке аттракционов. Никаких ограничений, все возможности им открыты. Они летали, вертелись и кувыркались до полудня и за полдень, пока мир не начал меняться в обратном направлении.

— Что? — Том уселся на диване.

Над ним стояла Кара.

— Извини, ты сказал пять часов, но я проспала. Прошло почти восемь…

— Который час?

— Почти полдень. Слушай, что с тобой? Ты как будто с привидением столкнулся.

Он потер глаза.

— И сам похож на привидение?

Кара не обратила внимания на его вопрос.

— Ты что-нибудь обнаружил?

Том оторвался от дивана.

— Кажется, я могу отключать сны.

— Полностью?

— Да, полностью. Но не здесь, а там. Я могу прекратить видеть эту реальность. — Он обвел вокруг рукой.

— Ну, и что в этом хорошего?

— Они меня отвлекают. Я никак не могу вспомнить свою жизнь. Все время воюю с этим, здесь…

— Значит, ты будешь спать спокойно, без снов, ничего здесь не видеть, и все это просто пропадет?

— Надеюсь.

— Так вот, не смей и думать об этом, Томас! Ты же не знаешь, что здесь произойдет. Что ты еще узнал?

Остальной сон промелькнул перед глазами калейдоскопом образов, закончившись предсказанием Рашели, где ее искать. Он повернулся к Каре.

— О!

— Что?

— Карта! Рейзон не спит? — Он вскочил, понесся к двери. — Срочно нужна карта! Надо найти карту!

— Что случилось?

— Она сказала мне, где искать Монику. Жак не спит?

— Нет, не спит. — Кара побежала за ним в приемную. — Кто тебе сказал?

— Рашель!

— Откуда она знает?

— Не знаю. Скомпоновала картину. Может, все и не так. Но это наша единственная зацепка. У кого-то есть лучший вариант? — Том рванулся мимо опешившего охранника и распахнул дверь. Жак де Рейзон сидел у стола с почерневшими глазами, говорил по телефону.

— Кажется, я знаю, где искать! — выпалил Том.

Де Рейзон уронил трубку на рычаг.

— Вы знаете, где Моника?

— Похоже. Может быть, знаю. Нужна карта и кто-то знающий местность.

— Откуда у вас сведения?

— Рашель сказала. Во сне.

Старик де Рейзон поморщился.

— Очень обнадеживающая информация!

Том не был настроен терять время.

— Должна быть обнадеживающей. Если учесть, что для меня вы сами сон. — Он ткнул в старика пальцем. — Кончайте придираться!

С дипломатией у него в этот раз что-то не ладилось.

— Я вам снюсь? Что ж… Дополнительный весомый аргумент… Мистер Хантер, если вы думаете, что я буду…

— Я ничего не думаю, и вы ничего не будете! От вас требуется помочь мне найти вашу дочь! Если я не ошибаюсь…

— Вот-вот, опять ваши эти «если не…»

— Я знаю, где Моника! — заорал Том.

Кара выступила вперед.

— Я бы на вашем месте прислушалась к нему, мистер Рейзон. Он пока ни разу не ошибся.

— Тоже мне, еще один авторитет! Похитители-спасители высказались. Кобольды из сновидений нашептали им, где моя дочь. Прикажете заводить мотор вертолета?

Том выпучил глаза на хозяина кабинета. Явно сказывалось перенапряжение. Требовался шок, чтобы встряхнуть его.

Том развернулся и направился к двери.

— Прекрасно! Отец решил, что ей лучше гнить в камере.

Кара развернулась за ним, выпалив напоследок:

— Не смейте насмехаться надо мной, старый козел! Вы не представляете последствий своей ошибки.

Они уже дошли до двери, и вдруг Рейзон проговорил:

— Прошу прощения. Подождите.

— Чего ждать? — Том обернулся. — Мне некогда сидеть и ждать!

— Скажите мне, где она, по-вашему.

Том сжал губы. Он одержал маленькую победу и не хотел уступать ее. Скажи, что Моника заточена в большой белой пещере, наполненной бутылками, где река встречается с лесом, в дне ходьбы к востоку, и… — нет, не стоит, пожалуй.

— Мне нужна карта и кто-нибудь знающий юг Таиланда. И еще телефонный разговор с заместителем госсекретаря Мертоном Гейнсом.

— Вы снова предъявляете требования?

— Карту, Жак! Не тяните время.

Карлос со Свенсоном терпеливо ползли по бетонным ступенькам. Хромая нога Свенсона особенно затрудняла передвижение по неровным поверхностям, а лестницы представляли собой почти непреодолимые преграды. Швейцарец прилетел в Бангкок ночью и прибыл в лабораторию лишь час назад. Карлос заметил на его физиономии напряженное ожидание.

— Открывайте, — указал Свенсон на стальную дверь.

Карлос отодвинул засов и открыл дверь. Лаборатория ударила в глаза белизной, сияющей под двумя рядами голых люминесцентных трубок. Свенсон владел двумя дюжинами таких лабораторий по всему земному шару — на случай появления подходящего вируса. Появись вирус, скажем, в Южной Африке, с ним работали бы в Южной Африке. Затем, разумеется, работу перенесли бы в Альпы, в промышленные условия, но лишь после первоначального анализа на месте. Здесь, в Юго-Восточной Азии, сеть довольно густая: шесть лабораторий. Эта построена с учетом близости «Рейзон фармасетикаль» — и, как оказалось, не зря.

Комната уставлена оборудованием, обычным для средней фабричной лаборатории со всеми возможностями нагревания и охлаждения. В углу помещения сидела Моника, примотанная клейкой лентой к металлическому стулу. Карлос обращался с дамой гуманно. Пока что. Однако по ее презрительной реакции понимал, что вскоре придется применить иные методы общения.

— Ага! Вот и она, женщина, имя которой у всех на устах, — протянул Свенсон, хромая по белым плиткам пола. Он остановился в трех футах от Моники. — И которая еще не поняла, что к чему.

Карлос стоял, сложив руки перед собой, молчал. Сказанное Свенсоном его реакции не требовало. Он свое сделал, теперь пусть Свенсон поступает как знает. А Свенсон посчитал нужным отвесить даме оплеуху. Голова Моники мотнулась в сторону, лицо покраснело, но она не издала ни звука.

— Мы с вами виделись, — улыбнулся Свенсон. — Думаю, вы меня узнали. Мы встречались на симпозиуме в Гонконге два года назад. Мы с вашим папашей закадычные друзья… Ну, может быть, чуток преувеличиваю. Вам это ни о чем не говорит? Сложностей никаких не предвидите?

Она не ответила. Да и не могла ответить.

— Освободите ей рот, Карлос.

Карлос, не церемонясь, резким движением сдернул ленту со рта пленницы.

— Сложность в том, что вы теперь меня можете опознать. До того времени, когда мне это ничем не будет грозить, я вынужден буду держать вас взаперти. Потом, в зависимости от вашего поведения, я вас либо оставлю в живых, либо убью. Надеюсь, вы все поняли.

Она посмотрела ему в лицо, но не ответила.

— Сильная женщина! Может быть, удастся вас использовать, когда все будет позади. А это случится скоро, очень скоро. — Свенсон, разглаживая усы, прохромал перед ней. — Знаете, что произойдет с вашей вакциной Рейзон, если ее нагреть до 179,47 градусов и выдержать два часа?

Ее глаза сверкнули. Карлос полагал, что она не знает этого. Да они и сами толком не знали…

— Конечно же, не знаете, — покровительственно протянул Свенсон. — Вы не проверяли вакцину при таких неблагоприятных условиях. Нужды не было. Позвольте предположить. Если выдержать вашу вакцину в указанных условиях, она мутирует. О ее способности мутировать вы осведомлены, ибо мутирует она и при иных условиях, но штаммы погибают максимум в следующем поколении.

Глаза Моники на мгновение расширились. Конечно же, она не знала, что в лаборатории действовал шпион. Она только сейчас поняла, насколько опасен противник. Карлос сделал свои выводы из откровенности Свенсона. Разумеется, она не сможет никому рассказать о том, что здесь услышала.

— Да, мы обладаем огромными ресурсами. Мы знаем о мутациях, которые вы проверили, и знаем также о других, более опасных мутациях, при которых ваша вакцина превращается в наш штамм, в высшей степени опасный аэрогенный вирус с трехнедельным инкубационным периодом. — Свенсон улыбнулся. — Весь мир заразится, прежде чем у первого зараженного проявятся симптомы заболевания. А теперь представьте возможности того, кто контролирует антидот!

На лице Моники мгновенно отразилась реакция на услышанное. И сердце Свенсона забилось сильнее, когда он заметил эту реакцию. Он ведь импровизировал по ходу своего монолога, опираясь на сырые, непроверенные сведения. Но она действительно ужаснулась!

Да, лицо Моники красноречиво ответило Свенсону. Его этот ответ вполне удовлетворил. Да, она знала все это. Она провела несколько часов наедине с этим странным Томасом Хантером, убедившим ее, что ее вакцина таит в себе опасность.

— М-да, вакцина насчитывает 375 200 базовых пар… Так, что ли, Хантер вам вещал? Надо же, каков мудрец! Такая нашпигованность информацией для рядового заокеанского дурня! Жаль, что мы не можем им заняться. Он, к сожалению, почил в бозе.

Свенсон отвернулся и зашаркал к двери.

— Надеюсь, папочка любит дочурку. Очень надеюсь. А мы на этой любви построим определенные комбинации.

Правая нога Свенсона клацала по плиткам. Он был исполнен гордости, он торжествовал.

Карлос вытащил пульт.

— Не забудьте о взрывчатке внутри себя. Я могу взорвать вас нажимом кнопки, но если взрыватель потеряет сигнал — а он потеряет его при удалении более чем на пятьдесят метров, — вы взорветесь и без всякой кнопки. Так что лучше вообразите себя прикованной. И не надейтесь на спасителей. Они вас не спасут, а убьют.

Она закрыла глаза.

Может быть, ему не придется причинять ей боль. Так было бы лучше…

Все, что произошло в этот краткий отрезок времени, в памяти Тома разделилось на три сегмента.

Вот он несется к лесу, увиливая от пуль, вот уже до леса несколько шагов, крепнет уверенность, что он спасен… Сегмент первый.

Пуля обжигает череп. Как будто тяжкий молот врезался в затылок. Бег перешел в ускоренный пулей полет вперед, параллельно земле. Вселенная вопит от боли, затягивается мглой кромешной, погружается во тьму… Сегмент второй.

Приземление следов в памяти не оставило. Возможно, он умер или сознание потерял еще до того, как коснулся земли. Очнулся, дыша натужно, хрипло, вглядываясь в небо.

Однако не мертвый. В полном сознании. Пальцы метнулись к голове — грязная, волосы спутались, но целая. Ни царапины… Сегмент третий.

Том вскочил и понесся в джунгли, уделяя больше внимания вспыхивающим в голове мыслям, чем свистевшим рядом последним пулям.

Одна из них попала в голову. Сознание угасло. Но прежде чем умереть, он очнулся в цветном лесу, и, хотя он ничего не в состоянии вспомнить, очевидно, кто-то принес плоды, кто-то плеснул воды… И опять время выделывает курбеты: все тамошние процедуры уложились в доли секунды здесь.

В джунглях два часа ушло на радиопереговоры, выход в зону посадки, ожидание вертолета, полет обратно. Достаточно времени, чтобы подумать. Вернуться за Моникой, за Мутой.

Но он прекрасно понимал, что их уже не спасти…

Полицейский вертолет прибыл на территорию заброшенного завода еще до того, как вертолет де Рейзона забрал его. Полиция подтвердила его подозрения. Ни души.

Но даже если бы она все еще была там, забрать ее не удалось бы. Его способность выдерживать смертельные удары на нее не распространялась. Странная смесь ощущений: несокрушимость и бессилие.

А может быть, все это ему почудилось? Может, все пули пролетели мимо? Осталась ли кровь на траве? Спешка, все впопыхах, все в тумане… Лишь три сегмента.

Живой — мертвый — живой.

Том оторвал голову от подушки. Утро в доме Рашели.

В течение долгой секунды он сидел неподвижно, пропуская сквозь себя поток мыслей о сне из древней истории. Ситуация там накалилась до предела. Нужна информация о вирусе Рейзон.

Если все это, разумеется, не сон.

Но есть и другая тема, реальная. Ему нужно узнать, правду ли сказал Тилей о Билле и космическом корабле. Нужно отсеять возможности, не ставшие реальностью, иначе до истины не добраться.

Вчера Танис подсказал, как организовать свою мини-экспедицию в черный лес. Меч цветного дерева. Кошмар для Тилея.

Он выпрыгнул из постели, плеснул в лицо горсть воды, оделся. Расставшись вчера с Танисом и Йоханом, Том собирался съесть полученную от Йохана нанку и улечься спать. Но планы его не осуществились. До деревни он добрался как раз ко времени выхода на Сбор. А пропустить это событие никак нельзя.

Когда он во время Сбора погрузился в озеро, с ним случилось нечто странное. Какой-то мимолетный сдвиг перспективы вдруг поразил его, и он невольно представил, что ранен в голову.

Вернувшись после Сбора домой, они ели фрукты, как и в первый вечер. После застолья Йохан услаждал их слух пением, Рашель и Карил танцевали, Палус сплел прекрасную небылицу.

Какую же пользу приносит Том?

Он видит сны… Он не танцует, как Рашель, не поет, как юный Йохан, он не рассказчик историй, как Палус и Танис, ему история снится.

И вот приснился ему Бангкок.

— Доброе утро, повелитель снов. — Силуэт Рашели, подсвеченный солнцем, обозначился в дверном проеме. — Что ты делал во сне? Ну-ка признавайся! Мы целовались?

Том уставился на нее, пораженный ее привлекательностью. Снаружи доносились смех и щебетание женщин.

— Да, роза сердца моего, сдается мне, что сон мой был о тебе.

Она скрестила руки и склонила голову.

— Возможно, в твоих снах кроется больше возможностей, нежели мне ранее представлялось, дорогой.

Вполне можно сказать, не кривя душой, что ему снилась Рашель. Во всяком случае, в его сне шел разговор о Рашели. А если представить, что Моника — ее иная ипостась…

Том подошел к ней и оперся о стену.

— Если бы тебя похитили и я бы тебя спасал, где бы…

— Это уже было, — запротестовала она. — Опять тебя память подводит? Ты еще не спас меня из белой пещеры с бутылками.

— Ну… не было возможности.

— Да ты и не пытался.

Он не нашелся что ответить. Не так просто это оказалось.

— Пожалуй, я схожу в лес и поразмыслю, как это совершить.

Она отступила в сторону, пропустила его.

— Будь гостем моим.

Женщины, смех которых он слышал, топтались на тропе, наслаждаясь утренним солнцем. Они шептались, оглядывались, перемигивались.

— Я скоро вернусь.

— Не задерживайся, — сказала Рашель. — Мне не терпится услышать, что ты сочинишь. И побольше подробностей!

— Хорошо.

— Я буду ждать.

Из деревни он выбрался почти без помех, лишь дважды его задержали. По счастью, не Йохан и не Танис. По еще большему счастью, не Микал или Габил. Том не желал отвлекаться. И еще меньше желал, чтобы его отговаривали. Хотелось сосредоточиться на задаче, и если Рашель не желала проливать свет на местонахождение Моники, следовало попытать счастья с черным лесом, прежде чем улетучилась его решимость.

Час ушел на поиски полянки, у которой он вчера встретил Таниса. В двадцати футах влево нашелся меч. Том не удивился бы, если бы Танис вернулся за брошенным оружием, но этого не произошло.

Том подобрал меч, взмахнул им, залихватски рассек воздух, сделал выпад, сразил десяток невидимых шатаек. Неплохой меч, удобный, несмотря на плохо выточенную рукоятку. Лезвие полупрозрачное, острое, настоящая режущая кромка. Нет, не какая-то декоративная безделушка вышла из рук Таниса.

Вот он и проверит реакцию шатаек на это новое оружие. Что ему терять? Конечно же, бестии выставили посты наблюдения и, как только он появится, слетятся со всех сторон. Тогда он вытащит меч, посмотрит, как они отреагируют, и сделает соответствующие выводы.

Том покосился на солнце. До полудня еще далеко. Времени достаточно.

Как только Том вошел в лес, Тилей оставил его и взлетел на дерево. Том сжал свой красный меч, огляделся. Ни фруктов, ни зелени, тьма и чернота. Как будто пожарище.

— Куда идти?

Тилей глядел на него сверху. Странным казалось, что такая хрупкая с виду ветка выдерживает мощную бестию. Глаза Тилей выражали что-то среднее между удивлением и недоверием. Взгляд, казалось, ответил: «А иди куда хочешь!» Может быть, конечно, Том приписал противнику свои ощущения, свое недоверие.

Не отвечая, Тилей сорвался с ветки и полетел, очевидно, указывая направление. Том последовал за ним. Сердце билось ровно. Он понимал, что вторгся на чужую территорию, но страха не ощущал, шагал четко и уверенно.

Вокруг него лишь хлопанье крыльев да поскрипывание локаторов. Никакой переклички. Иногда когти скребут ветви или камни под деревьями.

Воздух прохладный. Темно. Странно, ведь листьев на деревьях нет, что же мешает солнцу…

Взглянув вверх, Том уткнулся взглядом в черный навес, сверкающий на него множеством красных бусин. Хлопанье, щелканье, скрип… Гигантский зонт сопровождал Тома в его прогулке по черному лесу.

Впереди показался просвет, Том ускорил шаг. Может, хоть там избавится он от этого навеса. Вообще-то, ему не следовало заходить в лес. Возможно, это станет для него роковой ошибкой. Теперь он это понял. Какая разница, есть там корабль или нет? А вот выберется ли он из лесу живым? Надо перевести дух на этой поляне и двигаться обратно. Хватит экспериментов. Переговоры можно вести на…

Том остановился. Его внимание привлек отблеск солнца на металлической поверхности.

Сердце екнуло.

Корабль!

Том рванулся вперед.

Конечно, он все время знал это! Он пилот с планеты Земля. Он ввинтился в черную дыру или что там у них, у космонавтов… свалился на эту захолустную планетенку, затерянную в пространстве и времени. Здесь добро и зло живут раздельно, не смешиваясь. Но он с Земли, где все по-иному.

Том понесся к кораблю. Шатайки кружили над поляной, пикировали и взмывали. Корабль сидел на брюхе, сияющий и величественный. Конечно, конечно! Челнок с широкими крыльями. Белый, сверкающий, как новый. На хвостовом стабилизаторе флаг. Звезды и полосы, Соединенные Штаты. На борту большими синими буквами: «ДИСКАВЕРИ-3».

Том нодбежал к кораблю. Шатайки стайками расселись по окружающим поляну деревьям. Изменений в их поведении не заметно. Том провел рукой по гладкому металлу фюзеляжа. Ни вмятины, ни царапинки. Все в полном порядке.

Том обошел машину, потянул рычаг — входной люк с легким шипеньем открылся. Гидравлика функционирует. Держа меч перед собой, Том вошел внутрь.

Меч светился и достаточно хорошо освещал дорогу. Его старый добрый кокпит. Он, конечно, ничего не помнит, но, должно быть, здесь тоже все полностью отремонтировано. Главный пульт управления. Общий силовой рубильник в положении «выключено». Энергия, конечно, на нуле. Хотя, кто его знает… Тот, кто ремонтировал, в технике, должно быть, разбирается.

Затаив дыхание, Том повернул красную ручку. Тут же в воздухе раздалось жужжание, замигали индикаторы, включилось освещение. Он стер пот со лба, уставился на освещенную индикаторную панель. Погладил кожу кресла пилота, прищурился на светильник. Но энтузиазм его скоро угас. Ни малейшего представления, как управлять этим чудом техники.

Билл. Ему нужен Билл! Живым.

Том вернул выключатель в исходное положение, вернулся к люку, выполз наружу.

А если шатайки убили Билла…

Он воткнул меч в землю и повернулся к люку. Двумя руками схватив тяжелую дверь, потянул ее, преодолевая сопротивление гидравлики.

Позади захлопали крылья. Он отпустил дверь и обернулся как раз вовремя, чтобы увидеть Тилея, опускающегося на воткнутый в землю меч. Сердце его подпрыгнуло до горла. Разве может шатайка прикоснуться к мечу? Дерево для них яд, говорил Танис.

Меч, однако, драматическим образом изменился. Красное свечение угасло. Тилей ухмыльнулся и вырвал бесполезный кусок дерева из почвы.

— Влип, кретин. Взять его!

Тома охватило отчаяние. С десяток истошно завопивших шатаек сорвались с деревьев и устремились к нему.

Корабль! Спрятаться внутри!

Том резко развернулся к кораблю.

Точнее, к тому месту, где он только что видел корабль.

ПУСТО!

Не было там никакого корабля.

Всплыли в памяти слова Микала о Тилее-обманщике, о наведенных оптических иллюзиях.

Из груди вырвался вопль отчаяния, душераздирающий крик — но на него уже налетели шатайки. Когти вонзились в его плоть, заставив Тома задохнуться, проглотить застрявший в горле вопль, подавиться им.

Щепка красного дерева сзади, за поясом! Надо ее достать!

Том протянул руку за спину, но мир опрокинулся, и Том опрокинулся вместе с ним, жестко ударившись при падении. Попытался отбиваться, но душил черный вонючий мех шатаек, острые когти тянулись к физиономии, мелькали перед глазами. Он инстинктивно подтянул колени в лицу, свернулся в позу эмбриона.

— В лес его!

Острый коготь прорвал кожу на спине, достал до позвоночника. Том со стоном выгнулся, вокруг шеи и ног мгновенно обвились веревки. Шатайки мелкими рывками поволокли пленника по земле, постанывая под его немалым весом, кляня его и переругиваясь между собой.

— Дубина, на меня тяни!

— Сюда, скотина!

— Не туда, олух!

— Смойся, тупарь, нос откушу!

— Ай! Гляди, куда прешь, идиот!

Тянувшие его шатайки не только активно переругивались, но и не скупились на иные средства убеждения. Том слышал удары, клацанье зубов; жалобно скулили обиженные и злобно рычали обидчики. Пленного обмотали еще несколькими веревками, и число такелажников увеличилось до сотни с лишком. Соответственно возрос и уровень производимого ими шума. Волокли его, не слишком обращая внимание на дорогу, и в тело постоянно втыкались сучки, врезались острые камни. Мир со стоном вращался вокруг Тома, и последний взгляд его упал на поляну. На которой не было и следа космического челнока.

Кара задумчиво созерцала лежащего на диване брата. Выглядел Том одновременно мирно и печально, и Бог знает, что там происходило, за его опущенными веками. Он спал уже два часа, а сколько времени прошло за эти два часа в цветном лесу…

Удивительно. Вот бы глянуть на эту Рашель! Сюда бы он ее захватил, что ли… Или Кару туда…

Просторная комната, которую они привыкли считать своим операционным центром, опустела, поток посетителей, секретарей, охранников и исследователей в белых халатах схлынул, она осталась наедине с братом, а брат — наедине со сновидениями.

С момента, когда де Рейзон приказал начать опыты с вирусом, прошло шесть часов, но ответ еще не получен. Сразу после того, как Том заснул, Питер из лаборатории вызвал всеобщую суматоху. В развевающемся халате, что-то невнятно бормоча, он ворвался в помещение и направился в кабинет шефа.

Кара понеслась вслед. Де Рейзон сообщил, что результаты не дают возможности прийти к определенному заключению. Придется повторить опыт.

Она глянула на часы. Если не разбудить его сейчас, то он, пожалуй, не сможет спать ночью, а отдых ему необходим. Кара осторожно затормошила брата.

— Томас…

— Танис! — закричал он, вскакивая. — Танис! — повторил он имя перворожденного из цветного леса.

— Это Бангкок, Томас.

Он ошалело взглянул на нее, закрыл глаза, уронил голову.

— Кошмар, кошмар…

— Что случилось?

Он помотал головой.

— Не знаю. Я был в черном лесу.

— Узнал что-нибудь?

— Нет никакого корабля. Он черный! Тилей…

Кара похлопала его по плечу.

— Успокойся, все в порядке. Теперь ты здесь.

Он кивнул и огляделся по сторонам.

— Что со штаммом Рейзон?

— Ничего. Он ничего мне не сказал. Я… — Том схватился за голову, и Кара заметила, как дрожат его руки. — Ох, Кара, это ужасно!

Она обняла его, прижала к себе.

— Успокойся, Томас. Я с тобой.

— Здесь что-нибудь ясно?

— Пока нет. Они все еще возятся.

Том вздохнул и уселся. Кара нахмурилась, зашагала по ковру.

— Том, я никогда не видела тебя таким испуганным.

— Нет-нет, я в порядке. — Но Кара видела, что это не так.

— Может быть, обратиться к психологу? Что, если психолог обнаружит в твоих снах то, чего мы не видим и не понимаем. Может быть, ими можно лучше управлять. Может быть, он посоветует, как себя вести.

— Нет уж, спасибо! Не хватает еще, чтобы у меня в мозгах рылся какой-то шарлатан. Ох, Кара, у них уже есть штамм Рейзон, а Тилей мне теперь никогда ничего не расскажет. Полная безнадега.

— И там тоже безнадега?

— Где?

— В цветном лесу.

Он вскочил, подошел к окну, выглянул. Прожарен до костей.

— Не знаю, — он повернулся к Каре. — Если не вернусь, кто знает… С Танисом неладное творится. Если он пойдет… — Он подбежал к сестре. — Кара, мне нужно обратно! Ты должна мне помочь.

— Но ты только что проснулся. Ты и здесь нужен. Кроме того, ты ведь сейчас там спишь.

— Я там без сознания.

— Очнешься, когда придет пора. Ведь сколько ты не спишь здесь, значения не имеет, время не соответствует, сам знаешь. Кто-то возле тебя, он может тебя разбудить, если нужно. И ты не можешь этим управлять. А вот сколько ты не спишь здесь, это и от тебя зависит. Ты нам нужен здесь и сейчас. В любую минуту могут поступить результаты проверки.

Том подумал, кивнул. Они уселись на диван.

— Значит, из черного леса больше информации не будет?

— Не будет, совершенно точно.

— И от Рашели ничего?

— Ничего.

— В таком случае… Что у нас остается?

Он нахмурился, задумался.

— Моника. Надо сосредоточиться на Монике. Надо ее найти. И может быть, что-то в цветном лесу поможет этим поискам.

— Что ж, ты прав, Моника — фигура ключевая.

— Я держал ее в руках. Я мог бы схватить ее и унести. Мне нужно было остаться с ней.

— Ты держал ее в руках?

— Она целовала меня для маскировки, чтобы прошептать о Свенсоне и вирусе. Хотя не это главное.

— Может быть, как раз это и главное. Она произвела на тебя впечатление, но ты ее совсем не знаешь.

— Да брось ты!

— Я серьезно. В другое время этим можно было бы пренебречь, но не сейчас. — Она встала с дивана. — Ты толкуешь о спасении Рашели, а в спасении нуждается Моника. И скорее всего, именно ты должен спасти ее. Может быть, акцент не на Свенсоне, а на Монике. И сны твои, наверное, о том же. С чего бы иначе ты в нее влюбился?

Он открыл рот, чтобы возразить, но передумал.

— Насколько я понимаю, помешать кому-то рассеять вирус почти невозможно. Пусть этим занимаются правительства.

— Ага, а Том сосредоточится на женщине. К черту профессионалов, ЦРУ, спецназ. Посторонитесь все, могучий Том идет!

— Сегодня утром ты проявил себя великолепно.

— Но повторить этого не смогу.

— Сможешь. Насколько я понимаю, это только начинается. Не исключено, что тебе придется еще чему-то подучиться.

Он не ответил.

— Я не шучу, Том. Сам посуди, ты не умираешь, дерешься, как черт. Ты…

— Дерешься? Да этот тип мог сломать мне шею одной левой. Собственно, он меня уже убил. Дважды.

— Ты не выглядишь убитым. Особенно по телефону. Убитые не влюбляются. Не упрямься, Том! Я ведь тебя не осуждаю, наоборот…

— Ох, Кара, — тяжко вздохнул он. — Я всего лишь парень по имени Том. Я не напрашивался на все это. Мне не надо этого геройства. Я устал, как собака. — Ей показалось, что он готов заплакать.

Кара подошла к брату, обняла его. Он опустил голову на ее плечо.

— Извини, Том, не знаю даже, чем тебя утешить. Разве что сказать, что люблю тебя. Ты прав, ты просто обычный человек, Том. Но я чувствую, что этот Том больше, чем кто-либо может себе представить. В том числе и я. И что это еще только начало.

Дверь открылась, в комнату вошел Жак де Рейзон. Бледный, испуганный.

— Что? Есть новости?

— Моника права. Вы правы. При 179,47 градуса вакцина мутирует. Итоговый вирус, насколько мы можем судить, в высшей степени контагиозен и, весьма вероятно, смертелен.

— Надо же, какой сюрприз. — Том скептически ухмыльнулся.

Танис сидел на склоне холма, отстраненно глядя на деревню. Утренние события еще не улеглись в голове. Впервые в жизни он увидел существо из черного леса, и впечатление оказалось неописуемым. Возбуждающим и многообещающим. А особенно его поразила песнь. Это восхитительное поющее существо оказалось вовсе не ужасным мрачным чудищем, каким всегда представлялись обитатели черных лесов.

Он спас Томаса. Чем не оправдание для посещения черного леса? Стало быть, надо эту идею осуществить.

Он еще немного посидел рядом с Томасом. Странно, но оставаться с этим человеком, когда он очнется, Танису не хотелось.

Он прошелся по деревне, чувствуя себя комфортно и уверенно. К полудню, однако, ему захотелось удалиться куда-то, обдумать события и возможности, беспокоившие его живой ум. И вот он взошел на холм, с которого видна вся долина.

Танис углубился в заросли, поискал меч, который забросил туда вчера, но не нашел его. Отсутствовал меч, отсутствовал и Томас. Танис не понял, почему он решил, что Томас забрал меч и отправился к мосту. Возможно, потому что он и сам собирался так поступить. Наискавшись Томаса и не найдя его, Танис решил сделать новый меч и тоже отправиться к реке.

Больше всего Таниса интересовало, как у Томаса получилось побывать в черном лесу и остаться в живых. Да еще не единожды, а дважды.

Существо… это что-то экстраординарное! Он ни за что не представил бы Тилея таким, каким его увидел. Да и как можно вообразить, что столь прекрасный зверь — житель кошмарного черного леса? Облик его покорял: большие зеленые глаза, золотая шерсть… А пение…

О, это пение!

Танис рвался увидеть это существо снова. Разумеется, у него не было желания пересечь мост, углубиться в черный лес, пить их воду. Это означало смерть. Более того, это было запрещено. Но встретиться у реки с черным существом — да еще на поверку и не черным — этого никто не запрещал.

Да и Томас это уже проделал.

Танис поглядел на солнце. Уже больше часа сидел он тут, на холме, раздумывая, взвешивая, решая. Если отправиться сейчас, он дойдет до черного леса и вернется, никого не обеспокоив своим отсутствием.

Он поднялся на затекшие от долгого сидения ноги. Воодушевление, его охватившее, вызвало в нем легкое недоумение. Он не помнил, когда еще чувствовал себя таким странно взбудораженным и окрыленным. Танис даже чуть было не решился вернуться в деревню и забыть о существе из черного леса, но отмахнулся от этой мысли. Ведь, если на то пошло, врага надо знать в лицо. А песня… Надо понимать врага, чтобы осилить его.

Да, Танис хотел этого всем сердцем, а каков резон избегать того, чего очень хочешь? Если к тому же это желание никоим образом не противоречит заветам Элиона. Элион не запрещал встречаться с неведомыми существами, где бы они ни жили.

Даже за рекою.

Бросив последний взгляд на долину и деревню, Танис развернулся и направился к черному лесу.

Ночь оказалась мучительной. В два часа Том проснулся, испуская истошные вопли, омываясь слезами и холодным потом. Заснуть снова не смог, не смог заставить себя и рассказать Каре о пережитом кошмаре. Он и сам не понимал, что означало все увиденное. Черная туча, перевалившая через холм и обрушившаяся на деревню, все еще застилала его внутренний взор.

С двух до шести Том маялся, чувствуя, что долго так не протянет. Надо чем-то снять навалившееся на него напряжение.

— Они тут подключены к Интернету? — спросил он Кару в шесть.

— Да, а что?

— Надо отвлечься. Кто знает, может, найду что-нибудь интересное по борьбе с мышами. Летучими.

Она с недоумением смотрела на него.

— Чего уставилась? — пробурчал он.

— Я думала, что надо больше интересоваться тем, как та реальность спасет этот мир, а не тем, как подстрелить мышку-другую для Таниса.

Если бы она знала!.. Но он не мог заставить себя рассказать ей. Пока не мог. Она не могла понять, как он сейчас переживает, что он чувствует.

— Мне нужно отвлечься.

— Знаешь, мне, пожалуй, тоже.

Три следующих часа они рылись в поисковиках и сайтах. Может быть, Танис был прав относительно оружия. Конечно, оружие не перенесешь с собой, как знание и навыки. Но если он будет знать, как смастерить оружие…

— Что проку в твоем умении смастерить ружье, если там нет металла, из которого его можно сделать? — недовольно морщилась Кара.

— Может быть, прочное дерево выдержит…

— Как же, держи карман шире.

Дерево… Есть ли там теперь подходящее дерево? Остался ли кто-нибудь, способный это дерево надлежащим образом оформить? Он открывал оружейные сайты, вникал в основы. Руда, выплавка металла, кузнечное дело… Мечи, колющее оружие, яды… Искусство выживания. Стратегия, полевая тактика…

Общий вывод неутешителен: что ни делай, ситуация в цветном лесу — или он уже черный? — совершенно безнадежна.

Впрочем, ситуация в этом мире едва ли лучше. Получены доказательства того, что вакцина Рейзон при высокой температуре мутирует в очень неприятную субстанцию, но никого это особенно не взволновало. Конечно… Всего за один день он слетал с Мутой на заброшенный завод, нашел Монику, едва удрал от смерти, в итоге подтвердил реальность штамма Рейзон. Но что от этого проку? Если Мертон Гейнс и развертывает свою обещанную бурную деятельность, то до него пока волны этой активности не добежали.

В комнату вошел Жак де Рейзон, и Том взорвался, прежде чем француз успел открыть рот.

— Я у вас как птичка в клетке. Как идиот сижу под этим домашним арестом, а эти там тоже сидят и лясы точат о том, что надо бы предпринять.

— Вы больше не под арестом. По моему запросу арест снят.

— Ну, спасибо… Когда?

— Час назад.

— Надо было сразу сказать!

Де Рейзон промолчал.

— Мне нужен мобильный телефон и несколько номеров. Сможете?

— Сделаем.

— Машина наша еще здесь?

— На стоянке.

— Она готова? Кара, ты готова?

— Когда бы я подготовилась? Нет, конечно. Куда ты собрался?

— Куда угодно, только подальше отсюда. Извините, Жак, я просто не могу больше сидеть без дела. Я могу вас покинуть?

— Да, но поиски дочери… Что, если вы понадобитесь? Мертон Гейнс может позвонить в любую минуту.

— Вот поэтому мне и нужен мобильник.

Первое, что Том осознал, — он вернулся. Проснулся в Тролле, увидел у своих ног спящих Рашель и Йохана. Во сне видел Бангкок, куда собирались прибыть люди, решившие заняться штаммом Рейзон.

Вечером они сбились в кучку, потому что вдруг похолодало — или им так показалось. Конечно же, настроение было подавленным. Рашель попыталась танцевать, но все время сбивалась с ритма. Отошла в сторонку, уселась, обхватила руками голову… Они замолчали, потом задремали и заснули.

Среди ночи их разбудило царапанье на крыше, но вскоре оно прекратилось, и все трое снова погрузились в сон.

Утром первым проснулся Том. Лучи солнца пронизывали купол. Он встал, подошел к двери, прижал к ней ухо. Если кто-то и подкарауливал там, то затаился он хорошо.

Выждав какое-то время у двери, Том направился к боковой дверце, которая, как сказала Рашель, вела в кладовую. Открыв дверь, спустился по лестнице в небольшую каморку.

У дальней стены увидел он прозрачный сосуд с десятком плодов и каравай хлеба. Уже неплохо… Том закрыл дверь и вернулся наверх.

Рашель и Йохан еще спали, и Том решил дать им отдохнуть. Снова направился к главному входу, снова прижался ухом к двери. Замер, вслушался. Постоял с минуту. Ничего.

Том отпер дверь и слегка приоткрыл ее, с ужасом ожидая услышать хлопанье мохнатых крыльев. Но не услышал ничего, кроме едва слышного скрипа двери. В воздухе повисла гробовая тишина. Том высунулся, огляделся. Воздух тих, но гадок, пропитан мерзкой вонью.

В деревне никого. Ни живых, ни мертвых. Кое-где лужи и высохшие пятна крови. Том оглядел крыши, отошел подальше и заглянул на крышу Тролла, высматривая шатаек. И там ничего.

Но куда делись люди?

И животных не видно. Дерево, из которого выстроены дома, погасло. Деревня выглядит так, будто ее покрыл слой пыли или серого пепла.

— Что случилось? — На него уставились пораженные Рашель и Йохан.

— Внутри все погасло, — сказал Йохан, глядя на деревню.

Действительно, внутри темно. Должно быть, воздух снаружи, проникший сквозь дверной проем, как-то повлиял на дерево.

Том снова перевел взгляд на деревню. К горлу подкатывала тошнота. Он испугался. Зло наступало, и, возможно, оно уже заразило и его.

— Все изменилось! — вскрикнула Рашель. Она схватила Тома за руку, и он почувствовал ее дрожь. Страх? Она знала, что такое осторожность, но не страх. Значит, на нее тоже подействовала общая трансформация.

— Что с землей приключилось? — испуганно спросил Йохан.

Чернота, везде черным-черно.

Долгое время они стояли, не двигаясь, пораженные увиденным. Наконец, Том повернулся влево, туда, где тропинка виляла по обожженной земле, уводя к озеру. Он обнял Йохана и Рашель.

— Нужно идти к озеру.

Рашель покосилась на него.

— Сначала позавтракать надо. Я с голоду умираю.

Ее глаза. Они больше не зеленые. Погасли изумруды ее глаз. Радужка посерела, как будто тоже покрылась пеплом. Том сдержался, подавил импульс отпрыгнуть от нее подальше и лишь осторожно отступил на шаг. Лицо Рашель потеряло свежесть, кожа посерела, высохла, сморщилась. Руки напоминали потрескавшуюся от засухи почву.

И с Йоханом приключилось то же самое.

Том опустил взгляд на свою руку. Иссохшая старческая кожа. Никакой боли, просто усохла. Тошнота усилилась.

— Завтракать? Может быть, сначала на озеро?

Он ждал ответа и боялся его. Боялся взглянуть на них. Боялся спросить, какие у него глаза. Они молчали. Тоже, должно быть, боялись. Они ведь его глаза видели.

Тут его внимание привлек какой-то звук. Он дернулся туда, опасаясь увидеть шатаек, но увидел Рашель и Йохана. Они сбежали с лестницы, подобрали какие-то плоды и с жадностью, давясь и чавкая, запихивали их в себя.

Что за плоды? Откуда?

Тилей, конечно же! Все остальное умерло.

— Не надо! — Он сбежал по ступенькам, подбежал к Рашели, вырвал плод у нее изо рта.

Она дико взвизгнула, развернулась и ударила его. Пальцы ее скрючились на манер когтистой лапы шатайки.

— Отстань!

Томас в ужасе отшатнулся. Прикоснувшись к щеке, он ощутил на пальцах кровь. Рашель прикончила один плод и принялась за второй.

Том перевел взгляд на Йохана. Тот забыл обо всем, одержимый поглощением того, что можно было поглотить. Йохан урчал и фыркал, похожий на голодного пса, нашедшего кость с остатками мяса.

Том отступил к лестнице. Йохан! Невинное дитя, еще вчера бегавшее по деревне, погруженное в мысли о том, как прильнуть к груди Элиона. И вот…

А Рашель… Его милая Рашель, красавица Рашель, которая часами танцевала в объятиях Создателя. С какой легкостью превратилась она в злобное, отчаявшееся животное с мертвыми глазами и шелушащейся кожей!

Том вздрогнул. Захлопали крылья, на лестницу опустился Микал.

— Микал! — Том понесся по ступенькам. — Ох, Микал, наконец… Я… — Слезы застлали его глаза. — Это ужасно! Это… — Он повернулся в сторону Рашели и Йохана, которые не видели ничего, кроме валявшихся в пепле плодов. — Ты только посмотри на них! Что происходит? — Он почувствовал, что ему тоже захотелось подобрать плод и засунуть его в рот.

— Приобщение к злу, — с философским спокойствием объяснил руш.

Том почувствовал, что успокаивается. Плоды выглядели совершенно нормальными; такие же он видел и на столе у Карил. Аппетитные; наверное, сладкие.

— Но они ведь с ума сошли.

— Да нет! Первая реакция, шоковая. Потом полегчает.

— Шок? — повторил Том, глядя на последний плод, к которому устремились Рашель и Йохан.

— Шок, причем весьма суровый. Ты-то это уже опробовал, на тебя так не подействует. Но, по сути, по природе своей ты такой же, как и они.

Быстроногий Йохан подскочил к плоду раньше сестры, но более крупная Рашель с угрожающим видом нависла над ним.

— А ну, отдай! — завизжала она. — Убери лапы! Это мое, ты не имеешь права к нему прикасаться.

— Еще чего! — злобно огрызнулся Йохан, красный, как свекла. — Я его нашел, я его и съем.

Рашель прыгнула на брата, замахнулась, выставила вперед ногти.

— Они сейчас убьют друг друга! — ужаснулся Том. Ужаснулся он, впрочем, почему-то не тому, что Рашель и Йохан могут нанести друг другу вред, а своему внутреннему равнодушию. Он смотрел на обезумевших людей, как прохожий смотрит на дерущихся собак, пытаясь угадать, которая из них одержит верх.

— Это голыми руками-то? Сильно сомневаюсь, — довольно-таки равнодушно проронил Микал. — Держи их на всякий случай подальше от всего, что можно использовать в качестве оружия. И как можно скорее отведи на озеро.

Рашель и Йохан расцепились и топтались по кругу, выжидая момент, чтобы возобновить схватку. Том краем глаза заметил в отдалении растущее темное облачко, однако основное его внимание сосредоточилось на плоде, зажатом в кулаке Йохана. Они уже оба умяли достаточно, невольно думалось ему. Может быть, надавать обоим по загривкам да употребить славно завоеванный трофей для собственного пропитания?

Том покосился на Микала.

— Помни, Том. Озеро. — Сказав это, руш взмахнул крыльями, подпрыгнул и улетел.

— Микал, Микал! — крикнул ему вслед Том и тут снова обратил внимание на черное облако, заметно выросшее в размерах. Шатайки!

— Рашель! — закричал он, сбегая по ступенькам и хватая обоих за запястья.

Черные бестии испугали его сейчас гораздо больше, чем тогда, в черном лесу. Шатайки приближались с громкими воплями. Рашель и Йохан тоже услышали зловещие звуки, поэтому они не только не оказали Тому сопротивления, но и охотно помчались вслед за ним к дверям Тролла. Сил у них, однако, осталось мало, и Тому пришлось тащить их за собой. Едва успели они запереться, как в двери ударили первые шатайки. Побушевав у запертой двери, черные бестии принялись драться друг с другом.

Расположившись на полу, Том задумался над последними словами Микала. В такой обстановке ему и одному-то добраться до озера необнаруженным было бы непросто. А с Рашелью и Йоханом в их теперешнем состоянии… Даже думать нечего.

Они неподвижно лежали на полу, в полумраке. Зеленый пол, стены, колонны — все угасло, потемнело. Свет проникал лишь сквозь не утративший прозрачности купол. Шатайки все еще колотились в дверь, но промежутки между периодами их активности удлинялись. Вряд ли им удастся вломиться в здание. Но больше всего он опасался не шатаек, а своих товарищей по заточению. И себя самого. Что с ними происходит?

Мысли Тома вернулись к фруктам в кладовке. Он поднялся на ноги и направился вниз. Испортились ли они? Он вспомнил, как падали плоды с деревьев в лесу. Они падали, не теряя привлекательного вида. Во всяком случае, сразу не чернели. Том дошел до двери, остановился. Эта дверь оставалась закрытой, когда он открыл двери храма. Если ее открыть, то испортит ли проникший туда воздух фрукты? И если да, то как скоро?

Придется рискнуть. Он распахнул дверь, проскочил внутрь и тут же захлопнул ее за собой. Сосуд у дальней стены. Том подошел, вытащил один плод и сразу же заткнул сосуд какой-то тряпкой. Вряд ли поможет, но, возможно, лучше, чем ничего.

Том поднял один красный плод, резко выдохнул, принюхался.

«Слишком поздно, — подумал он. — Плохой воздух…»

Но во всяком случае, плод пока не завял. Том засунул его в рот, сжал зубы. Сок потек по языку и подбородку, проник в горло.

Сразу стало легче. Желудок радостно заурчал. Не переставая жевать, Том опустился на колени. Съев половину плода, он вспомнил о Рашели и Йохане. Вытащил из сосуда оранжевый фрукт, снова аккуратно заткнул горловину, вышел и поднялся в зал.

Рашель и Йохан лежали на полу вяло, как брошенные тряпки.

Том опустился на колени, перевалил Рашель на спину, поднес плод к ее рту, сжал. Кожура лопнула, ручеек сока потек по его пальцам и на ее пересохшие губы, проник внутрь.

Она простонала, глотнула, открыла глаза. Разглядев в полумраке яркое пятно в руке Тома, она схватила плод и быстро засунула в рот, принялась жадно кусать, запихивать пальцами. Том усмехнулся, поднес недоеденную половинку ко рту Йохана. Тот очнулся, и реакция его оказалась такой же, как и у Рашели. Выхватил, не говоря ни слова, сожрал с кожурой и семечками.

Тому показалось, что кожа обоих немного порозовела, а синяки и царапины, нанесенные ими друг другу в схватке, заметно побледнели. Выходит, природа еще не утратила своих целебных свойств!

— Как самочувствие, ребята? — с напускной бодростью спросил Том. Оба тупо глядели на него, ни один не отреагировал.

— Эй, очнитесь! Вы нужны мне живыми! Как чувствуете себя?

— Хорошо, — неуверенно ответил Йохан. Рашель по-прежнему безмолвствовала.

— У нас есть еще. Может быть, дюжина.

Никакой реакции. А ведь надо доставить их к озеру.

И при этом самому не свихнуться.

— Сейчас вернусь, — сказал он, оставил их лежащими на полу и снова направился в подвальную кладовку. Там он умял целиком еще один белый сочный плод, кажется, сурсак — так его называли за столом в доме Палуса и Карил.

Осталось одиннадцать. По крайней мере, портились они не так быстро, как он опасался. Если состояние Рашели и Йохана ухудшится, придется дать им еще, но смогут ли они пополнить запасы? Надо экономить.

Следующие часы тянулись томительно, нудно, безмолвно. Шатайки перестали донимать их бесполезными атаками на двери и, должно быть, улетели. Том попытался завязать беседу, обсудить план действий, но откликнулся лишь Йохан, да и то не в желаемом ключе.

— Танис прав был, — ожесточенно заявил Йохан. — Надо было ударить по ним. Превентивный удар! — Он назидательно поднял вверх указательный палец. — Ошеломить! Разгромить! Уничтожить!

— Ты что, не видишь, к чему привели замыслы Таниса?

— Что ты понимаешь в стратегии! В экспедиции я возглавил бы главную атаку. На направлении главного удара. Танис мне обещал. И я бы им показал!

— Ты не соображаешь, что говоришь, Йохан.

— Это ты ничего не понимаешь. Надо было следовать за Танисом. А не за тобой. Вон, куда ты нас завел…

Тому не хотелось даже думать, куда может завести такого рода беседа, и он прекратил опасный разговор.

Два часа молчания утомили Тома. Вид Рашели и Йохана тоже не радовал. Кожа их снова приобрела пепельный цвет, они все больше беспокоились, чесались, раздирая кожу до крови. Тела покрылись мелкими чешуйками. Йохан даже принялся скрести свою левую руку зубами. Том выдал им обоим еще по плоду из кладовой и один съел сам. Осталось восемь. Да уж, такими темпами они и дня не протянут.

— Надо отправляться к озеру, — решительно объявил он.

После чего бесцеремонно схватил обоих за шкирки, вздернул на ноги и подтолкнул к задней двери. Они молча повиновались. Упоминание озера не вызвало у них, однако, никакого энтузиазма. Ослабла тяга к Элиону — или исчезла вовсе, подумал Томас. Помнят ли они теперь вообще, кто их Создатель?

— Когда выйдем наружу, прошу без драк и прочих глупостей. Слышите меня? Черные, похоже, улетели, но могут вернуться. Мы не должны привлекать внимания, надо держаться тише воды, ниже травы.

— Что-то ты много требуешь, — вдруг проговорила Рашель. — Не убьют нас твои мыши.

Услышав эту фразу, первую за несколько часов, Том удивился, но с ответом не замедлил.

— Ты уверена? Я тебя разочарую. Они тебя уже убили.

Рашель нахмурилась, но ничем более не возразила.

Том прижал ухо к двери. Тихо. Открыл дверь, вышел.

Они стояли на пороге, второй раз за день озирали опустевшую деревню. Шатайки улетели.

— Ладно, пошли.

Деревню и холмы прошли молча. Смерть витала в воздухе, торчала из земли черными стволами обгоревших деревьев. Смолкло журчание реки, от которой остался лишь грязный бурый ручеек. Неужели и к озеру опоздали? Лишь несколько часов назад Микал напоминал ему об озере.

Вдоль дороги ни львов, ни лошадей. Почерневшие цветы ждут малейшего ветерка, чтобы рассыпаться черным пеплом вслед за уже выгоревшей травой. Плодов на земле не видно. Шатайки подобрали?

Том шагал сзади, зажав под мышкой сосуд с плодами, а в руке — подобранную в качестве оружия черную палку. Он опасался, что в небе вот-вот появится стая шатаек и набросится на них, но низкое небо скучало над ними без всякого движения, без птиц, без мотыльков, без шатаек. Том подгонял Рашель и Йохана, поглядывая одним глазом в небо, другим следя за местностью.

Возле самого озера Йохан нарушил молчание, в очередной раз удивив Тома.

— Не хочу я туда, Том. Боюсь озера. Вдруг мы там утонем?

— Утонем? С каких это пор ты стал бояться воды, Йохан? Смешно даже слышать такое.

Они вышли к озеру и замерли.

С утеса вместо грандиозного водопада в маленькую серую лужу сливалась лишь хиленькая струйка. Белые пески пляжей понижались на сотню футов, прежде чем дойти до края остаточного бассейна. И никаких животных. Ни единого зеленого листа на скелетах деревьев.

— О, Бог… Элион… — Том шагнул вперед и снова замер.

— Он… ушел? — спросила Рашель, осмотревшись.

— Кто? — не понял Том.

Она показала на озеро.

— Гляньте! — Йохан вглядывался в кромку утеса.

Там, на скальном уступе, стоял одинокий белый лев, глядя вниз, озирая землю у подножия скалы.

Сердце Тома замерло. Рошу! Лев верхнего озера! А что с верхним озером приключилось? Где мальчик?

Рядом с первым львом вдруг появился второй. Затем третий, еще, еще, и вот уже сотня белых львов выстроилась на краю утеса, у пересохшего водопада. Том повернулся к своим попутчикам: они не отрывали глаз от великолепных зверей.

Львы в центре этого ряда вдруг забеспокоились, чуть раздвинулись, и между ними возникла фигурка мальчика. Львы сели, пригнулись, прижали морды к скале. Мальчик, босоногий, в узкой набедренной повязке, занял предназначенное ему место у водопада. Том даже дышать перестал.

Львы, павшие перед мальчиком, замерли. Взгляд мальчика устремился вниз, плечи его медленно поднялись и опустились, лицо исказила скорбь. Комок подкатил к горлу Тома. Мальчик поднял голову к небу, открыл рот, и Том услышал детский плач. Львы распластались по скале и хором взвыли.

Плач мальчика перешел в пение. Песнь печали вознеслась к небесам. Том упал на колени, задыхаясь. Он слышал подобное в недрах озера, когда сердце Элиона разрывалось в красных водах.

Мальчик опустился на колени.

Глаза Тома переполнились слезами, львы расплылись в нечеткую туманную полосу. Он закрыл глаза, не в силах переносить этого плача. Он хотел, чтобы мальчик замолчал.

Но мальчик не замолкал.

Песнь печали терзала слух, терзала небеса. Вопль перешел в стенания, затем в хныканье и поскуливание, в безнадежные звуки парализованного горла… Наконец и эти звуки смолкли.

Том поднял голову. Звери на утесе замолчали, но оставались распростертыми. Грудь мальчика вздымалась и опадала, воздух входил и выходил через расширенные ноздри. Том подумал было, что закончилось зрелище печали, но глаза мальчика вдруг сверкнули, он выпрямился и шагнул вперед.

Он вскинул кулаки над головой и испустил неожиданный вопль, разорвавший утреннюю тишь. Вопль бессильного бешенства мужчины, вынужденного наблюдать казнь своих детей, покрасневшего от ярости, с выпученными глазами. Но все это исполнял малыш.

Тома затрясло, он подался вперед, бросился на песок. Вопль мальчика оформился в песнь, воющую и рычащую над долиной. Том зажал уши, не в силах переносить этих ужасающих звуков, которые, казалось, заполнили всю планету.

Но вот мальчик снова смолк, лишь эхо долго еще разносилось над долиной.

Какое-то время Том не мог пошевелиться. Затем он приподнялся, опершись на локти, протер рукой глаза. Ребенок на скале постоял неподвижно еще несколько мгновений, затем развернулся и исчез. Львы поднялись, попятились, исчезли вслед за мальчиком. Над долиной вновь нависла тишина.

Мальчика больше не было.

Подавленный, растерянный, Том поднялся на ноги. Нет, это невозможно! Не оглядываясь, он рванулся вперед, вниз, в исчезающую воду.

Вода подействовала мгновенно. Том погрузил в нее голову, глотнул раз, другой… Встал, выпрямился, воздел руки над головой.

— Элион! — закричал он, обращаясь к затянутому облаками небу.

Опередив Рашель, Йохан подбежал к воде. Том благосклонно наблюдал, как оба жадно глотали воду, отмокали в ней, наслаждались влагой. Какой контраст между поглотившим землю ужасом и этим остатком мощи Элиона, напоминанием о былом величии! Том снова окунулся в воду.

Во всем ощущается разница.

— Элион! Элион?

Тишина. Молчание.

Том встал. Вода, кажется, убывает.

Рашель вышла из воды. За ней последовал Йохан. Кожа их вернула прежний лоск, но на лицах читалось смущение.

— Что случилось? — спросила Рашель.

Озеро исчезало, песок всасывал его. Том плеснул воду на лицо и снова принялся пить.

— Пейте! Пейте!

Все трое припали к воде.

Уровень понижался быстро. Вот воды уже по колено. Уже до лодыжек…

— Теперь вы все знаете, — произнес кто-то позади Тома. Он обернулся. К ним спустился с неба Микал. — Боюсь, я должен вас покинуть, друзья. Какое-то время мы не увидимся. — Покрасневшие глаза его были печальны.

Том вышел из пруда.

— Это все? Воде конец? Микал, ты не можешь нас бросить.

Руш отвернулся.

— Кто ты такой, чтобы знать, что я могу и чего не могу?

— Но мы умрем здесь!

— Вы уже умерли.

Оставшаяся вода быстро всасывалась в песок.

Микал глубоко вздохнул.

— Возвращайтесь к мосту. Идите через черный лес на восток. Придется пересечь пустыню. Если сможете выжить, найдете прибежище.

— Снова через черный лес? Какое убежище в черном лесу? Там же полно шатаек!

— Нет там больше никаких шатаек. Они рванулись в дальние деревни. Другие деревни намного больше вашей. Но у вас и без шатаек забот хватит. Плоды у вас остались, ешьте их.

— И вся планета такая? — спросила Рашель.

— А вы чего ожидали?

Микал подпрыгнул, как будто собираясь взлететь.

— И не пейте воду. Вода отравлена.

— Но нам нужна вода!

— Можно пить воду цвета Элиона. — Он снова подпрыгнул. — Только нескоро вы ее увидите.

Микал взлетел.

— Погоди! — завопил вслед ему Том. — А что с остальными? Где остальные?

Но руш не услышал или не захотел отвечать.

В центре конференц-зала огромный стол полированной темной вишни, за который можно усадить вдвое больше народу, чем присутствующие четырнадцать человек. В центре стола вазы и блюда с отборными тропическими фруктами, европейскими сырами, холодной говядиной, хлебом разных сортов. Участники восседают в темно-бордовых креслах, выглядят важно-вальяжно и, вне всякого сомнения, ощущают себя персонами весомыми, значащими.

Чего нельзя сказать о мистере Томасе Хантере, как с виду, так и по сути двадцатипятилетнем романисте-неудачнике, выскочке из собственных снов.

Однако нынче он герой дня. И чувствует себя здесь, в отличие от снов своих, весьма комфортно, несмотря на непривычную для него позицию во главе стола. Четырнадцать пар глаз направлены на него. Для этих людей он на несколько минут станет источником нового знания. А затем его, вполне вероятно, швырнут за решетку. Таиландское начальство дало понять, что, несмотря на все привходящие обстоятельства, мистер Хантер считается террористом, похитившим мадемуазель Монику де Рейзон. Разумеется, и привходящие обстоятельства хозяева территории готовы учесть, но каким образом и в какой степени…

Том переглянулся с сидящей рядом Карой, они обменялись улыбками. Он подмигнул сестре, но уверенности ему это не прибавило. Кара много раз намекала ему, что дипломатических навыков ему в сновидениях тоже не мешало бы нахвататься. Впрочем, теперь уже поздно…

Еще совсем недавно пустыня из его сна казалась Тому куда более реальной, чем этот шикарный стол, все эти люди и весь этот мир. Интересно, что случится, если он умрет от перегрева, истощения и переутомления там, в пустыне? Рухнет прямо здесь, сползет с кресла мертвым?

Слева от Тома — заместитель государственного секретаря Мертон Гейнс. Мало кто в Вашингтоне знает, куда он улетел и с какой целью. Мало кто знает, какие новости летали в эфире и по проводам за последние сорок восемь часов и что еще связано с этим чокнутым американцем, захватившим главного вирусолога «Рейзон фармасетикаль» во время презентации новой вакцины в далеком Таиланде. С подачи информационных агентств большинство считают, что движущими мотивами похищения были либо информация, либо деньги. Вопрос: кто его нанял, на кого он работал? Куда тянется ниточка?

Щеки Гейнса нуждаются в бритве. Лицо моложавое, но щетина седая. Напротив Гейнса — Фил Грант, длинный, сложившийся за столом плотницким метром. По длинному носу разбежались, словно собираясь спрыгнуть на длинный подбородок, очки в тонкой оправе, но чего-то испугались, зацепились за кончик. Третий представитель Штатов — Тереза Самнер из ЦКЗ, резолютивная дама, с ходу удостоившая Тома извинений за неласковый прием в ее штаб-квартире. Рядом с ней британец Тони Гиббонс из Интерпола. Справа — представитель австралийской разведслужбы и двое высокопоставленных тайцев с заместителями. Далее — делегат от Испании и Жак де Рейзон с двумя своими вирусологами.

Большой сбор ради его персоны. Выкинутый за порог в Атланте, он, можно сказать, принимает у себя мировых лидеров. А ведь прошло меньше недели!

Гейнс изложил причины, по которым он организовал эту встречу, после чего выразил уверенность в достоверности полученной от Тома информации. Том же максимально лаконично изложил суть, не вдаваясь в детали. Жак де Рейзон продемонстрировал компьютерную модель и подтвердил существование штамма Рейзон. Вопросы, ответы, уточнения и разъяснения заняли еще час.

— Значит, вы утверждаете, что Вальборг Свенсон, которого некоторые из собравшихся знают лично, не известный фармацевтический магнат, а махровый преступник? — спросил француз. — Что он в своих швейцарских подземельях ждет не дождется конца света?

Большинство присутствующих заулыбались.

— Ценю ваш юмор, Луи, — вместо Тома отозвался директор ЦРУ, — но мы с заместителем госсекретаря вряд ли пустились бы в столь дальний вояж, если бы все было так просто. Мы не можем пока подтвердить обвинения мистера Хантера против Свенсона, но ряд зловещих признаков нуждается в безотлагательном выяснении. И главная угроза на данный момент — реальное существование опасного вируса, который вам только что продемонстрировали.

— Тут нужны уточнения, — вмешалась Тереза Самнер. — Согласна, что опыты подтверждают мутацию. Но поведенческие данные штамма неполны. У нас имеются только модели. Мы не можем с уверенностью предсказать воздействие их на человеческий организм. Сомневаюсь, что вирус сможет выжить в такой сложной среде, как человек. Ведь точность моделирования всего 70 процентов?

— Теоретически 75, — уточнил Питер. — Но я бы предположил гораздо выше.

— Конечно, ведь это же ваша модель! Вы заражали мышей?

— Мышей и шимпанзе.

— Мышей и шимпанзе. Вирус в них чувствует себя уютно, но симптомов-то еще нет. Не так ли? До окончательных выводов еще далеко.

— Да, — согласился Питер. — Но…

— Извините, — перебил его Гейнс. — Подскажите ваше имя, прошу вас.

— Страйет. Питер Страйет. Так вот, этот вирус внушает нам очень большие опасения. Да, конечно, выводы свежие. Да, до окончания проверки еще далеко, но, поверьте, мы повидали немало вирусов, чтобы, с нашим опытом, сделать вполне авторитетные выводы даже априорно, до моделирования и до клинических экспериментов.

— Нужно знать, как он ведет себя в человеческом организме, — не сдавалась Тереза.

— Ну, если вы предлагаете себя в качестве добровольца…

Взрыв смеха раздался с обеих сторон стола. Не смеялась, пожалуй, только Тереза.

— Нет, но я против поспешности выводов. Начальная вспышка MILTS вызвала лишь тысячу летальных исходов при общем числе зараженных в пять тысяч человек. Это никак не назовешь пандемией, но вызванный ею страх нанес тяжкий удар по экономике Азии. Около пяти миллионов человек потеряли работу лишь в сфере туризма. Представляете, какая паника во всемирном масштабе разразится, если информация об этом вирусе появится в докладе Драджа? Обычной человеческой жизни придет конец. Уолл-стрит рухнет. Никто из дому носа не высунет. Вы, может быть, запаслись эшелоном скотча?

— Извините?

— Шесть миллиардов человек закупорятся в домах, обклеив окна и двери клейкой лентой. Вы разбогатеете. А миллионы престарелых и инвалидов умрут тем временем от отсутствия ухода.

— Может быть, излишне картинно, но, по сути, весьма верно, — закивал головой француз. Некоторые сидящие за столом призадумались. — Я ведь согласился прибыть сюда именно потому, что понимал эксплозивный характер того, что нам здесь так мило сервируют.

Мило сервировал он, понял Том. Кара сузила глаза, на скулах ее заиграли желваки. Тому захотелось высказать этому французишке много чего. Не сейчас, конечно. Что ж, здесь не дружеская вечеринка. Каждый прибыл сюда с четкой конкретной целью.

Француз тем временем развивал свою позицию.

— Вся эта затея вполне может оказаться одним из вариантов шарлатанских кампаний по поводу грядущего конца света. В связи с этим следовало бы рассмотреть допустимую степень безответственности…

— Я протестую против такой постановки вопроса, — перебил Гейнс. — Мистер Хантер не единожды сокрушал мой здоровый скептицизм. Его предсказания отличались поразительной точностью. Относиться к ним легкомысленно было бы непростительной ошибкой.

— И такой же ошибкой было бы воспринимать их всерьез, — тут же добавила Тереза Самнер. — Да, у нас есть вирус. Прекрасно! Когда он себя проявит, мы им займемся. Заметьте, не тогда, когда он станет неразрешимой проблемой, а как только он высунет нос. Когда у нас будет хотя бы один случай. Но не надо делать из него проблему, пока в этом нет уверенности. Как я уже отметила, паника может нанести гораздо больший урон, чем сам вирус.

— Согласен, — высказался испанец. — Это по крайней мере благоразумно. — Половина его полной шеи вывалилась через слишком тугой воротник рубашки. — Пока у нас нет четких доказательств, нет смысла будоражить мир проблемой, особенно если существует вероятность, что проблема надуманная.

— Совершенно верно, — обрадовался поддержке француз. — Есть вирус. Надо искать пути борьбы с ним. Но у нас пока нет никаких доказательств злонамеренного употребления этого вируса, и я не вижу оснований для паники.

— У него моя дочь, — мрачно напомнил де Рейзон. — Это вас не интересует?

— Заверяю вас, мы делаем все, чтобы найти вашу дочь, — сказал Гейнс, не сводя взгляда с Луи Дютетра. — Наши люди уже работают в Швейцарии с лабораториями Свенсона.

— Мы ожидаем доклада оттуда, мистер Рейзон, — добавил Фил Грант. — Мы вам глубоко сочувствуем и найдем вашу дочь.

— Разумеется, — присоединился Дютетр. — Но и тут мы не знаем, причастен ли вообще Свенсон к этому трагическому случаю. Мы полагаемся все на тот же источник, на мистера Хантера. Более того, даже если Свенсон замешан в этом прискорбном событии, я не вижу здесь связи со злонамеренным применением вируса. Который, возможно, еще и не столь опасен, как предполагается. Вы слишком доверчивы, господа. Я же этим качеством не отличаюсь.

— Вирус существует, смертельный он или нет, — это факт, — заговорил Гейнс. — Томас Хантер сообщил мне о вирусе, когда его еще не существовало в природе, — это тоже факт. Этих фактов достаточно, чтобы я сюда прилетел. Согласен, утечки информации допускать не следует, но ни в коем случае нельзя игнорировать потенциальную угрозу. Я не предлагаю заклеивать окна и двери, но считаю, что следует принять определенные меры.

— Разумеется! — с жаром согласился Дютетр. — Но полагаю, что реальная проблема здесь — это ваш молодой человек, а не вирус. Конечно, «Рейзон фармасетикаль» теперь можно списать со счетов, независимо от того, чем обернется эта история. Но мне интересно, сколько получил Томас Хантер за похищение Моники де Рейзон и фабрикацию всех этих басен.

На помещение навалилось тяжкое неловкое молчание. Как будто тонна муки рухнула из люка в потолке, засыпала и заглушила всех сидящих за столом.

— Мистер Хантер здесь по моему приглашению, — начал Гейнс.

— Погодите. — Том встал, подняв руку. — Все нормально, мистер Гейнс. Позвольте мне с ним самому разобраться.

Том отодвинул кресло и вышел из-за стола. Прижал палец к подбородку, прошелся вправо, затем влево. Казалось, из комнаты высосало весь воздух. Он должен сейчас изречь что-то остроумное, уничтожающее.

Однако он понимал, что остроумное с его точки зрения непременно покажется французу полной чушью. И все же сейчас, в его молчании, в его расхаживании взад-вперед перед сидящими за столом явно присутствовал элемент преходящей власти. Осознание этого растянуло его молчание секунд на пять.

Власть тоже может быть товаром.

— Вы давно работаете в разведке, мсье Дютетр? — спросил Том и засунул руку в карман. Рабочие штаны цвета хаки плохо сочетались с обстановкой, но его в данный момент это не интересовало.

— Пятнадцать лет.

— Ага. Значит, пятнадцать лет. И вас пригласили сюда, на этот сабантуйчик. А знаете, сколько я уже в этой игре?

— Не имею представления.

— Почти угадали. Отлично ваша разведка работает. Чуть больше недели, мсье Дютетр. И меня тоже пригласили на этот сабантуйчик. А вы не задавались вопросом, как это я умудрился склонить заместителя госсекретаря и директора ЦРУ к визиту за океан, чтобы на меня полюбоваться? Что я им такое наврал? Чем соблазнил? Что я такого знаю? Почему эти люди собрались в Бангкоке для встречи со мной?

Сейчас в комнате не просто царила тишина. Комната казалась пустой.

— Ведь это же невероятно, — продолжал Том. Он оперся кончиками пальцев о стол, наклонился вперед. — Причина этой встречи — нечто экстраординарное, сверхъестественное. А вы, напротив, кажетесь мне до жути ординарным, банальным и скучным. Вот я и решил продемонстрировать что-нибудь этакое, не от мира сего. Согласны, мсье Дютетр?

Француз покосился в сторону Фила Гранта.

— Цирк какой-то, — пробормотал он.

— Хотите, я, скажем, тут над столом полетаю, что ли? Это вас убедит?

Кто-то из сидящих за столом хмыкнул.

— Так и быть, полетаю только для вас. Не так, как вы могли бы ожидать, но то, что я сейчас скажу, окажется не менее сверхъестественным. И если мои слова до вас не дойдут, это уже не моя беда. Итак, вы готовы?

Молчание…

— Подготовим реквизит. Итак, я знал заранее, кто выиграет дерби в Кентукки, я знал, что вакцина Рейзон мутирует, я знал точные параметры среды мутации. Мсье де Рейзон, какова вероятность того, что даже вы, не я, точно определите такое?

— Ноль целых ноль десятых.

— Тереза, вы в статистике поднаторели. Какова вероятность?

Тереза Самнер молча глазела на него.

— Вот именно. Никакой вероятности, ибо сие невозможно. Так что, пожалуйте, я уже для вас летал. Сейчас я утверждаю, что могу полетать еще, а вы утверждаете, что я мошенник.

Француз криво улыбался.

— Значит, вы утверждаете, что знали условия мутации, а также могли знать информацию об антивирусе и даже передать ее этому Карлосу, но потом забыли?

— К сожалению, да.

— Очень удобно.

— Ну так слушайте… Внимательно слушайте! Сейчас взлечу. Штамм Рейзон — в высшей степени контагиозный смертельный аэрогенный вирус, который поразит большую часть планеты в течение трех недель, если не предпринять решительные шаги. Промедление на день может стоить жизни миллионам. Уверен, в течение семи дней мы узнаем, что вирус выпущен. Может быть, ООН получит требование о передаче суверенитета и всего ядерного оружия в обмен на антивирус. Таким вот образом завершится история.

Луи Дютетр откинулся на спинку кресла, постукивая карандашом по костяшкам пальцев.

— А то, что вы предлагаете предпринять, приведет нас к Третьей мировой войне. В этом мире монстров побеждают не герои на белых конях, мистер Хантер. Ваш вирус может убить нас всех, но вера в ваш вирус наверняка убьет нас всех.

— Значит, в любом случае мы все покойники. Вас это устраивает? — спросил Том.

Гейнс поднял руку.

— Полагаю, вы понимаете его точку зрения, Томас. Все очень неоднозначно, есть много сложностей. Мы не можем бегать и кричать: «Вирус, вирус!» Тем более что его у нас еще нет, то есть нет известных случаев использования. Что вы предлагаете?

Том вернулся на свое место за столом.

— Я предлагаю как можно скорее изловить Свенсона, прежде чем он сможет выпустить вирус.

— Это невозможно, — парировал Фил Грант. — У него гражданские права. Мы действуем, но мы не можем оглушить его дубиной по черепу.

— Предположим, вы правы насчет Свенсона, — сказал Гейнс. — Для успеха ему необходим антивирус, вакцина. Это дает нам время.

— Ничего подобного! Он не будет ждать готового результата. Как только он убедится, что создаст антивирус в течение недели-двух, он тут же выпустит вирус, заявляя, что противодействием уже обладает. Сейчас важно остановить Свенсона, прежде чем он сделает это. И необходимо ускорить формирование антивируса…

— Как долго это продлится? — Гейнс повернулся к де Рейзону.

— Без Моники — месяцы. С ней… — Он пожал плечами. — Несколько быстрее. Недели.

Он не упомянул о генетических ключах….

— Это еще одна причина, чтобы задержать Свенсона и найти Монику. От нее может зависеть судьба планеты.

— А что бы вы предложили помимо задержания Свенсона? — спросил Гейнс у Тома.

— Сейчас? Да ничего. Свенсона надо было брать вчера. И вся проблема уже решилась бы. А так… Чего вы от меня ожидаете? Я всего лишь писателишка-неудачник в штанах работяги.

— Вот именно, мистер Хантер, — встрепенулся француз. — Не забывайте об этом. Вы палите с обеих рук, как киноковбой в вестерне, и я бы слегка охладил стволы ваших шестизарядных.

Зачирикал телефон Гранта, он отвернулся, отвечая на звонок.

— Хотелось бы обсудить возможности по экстренным мерам на худший случай. — Гейнс повернулся к де Рейзону. — Мистер Рейзон, каковы ваши предложения по контрмерам?

— Зависит от того, как проявит себя вирус. Но если за этим стоит Свенсон, то он просчитает любые контрмеры. В этом главное различие между естественным распространением вируса и применением его в виде биооружия. В течение недели он может рассеять вирус в сотне крупнейших городов мира.

— Да, но…

— Извините, — Грант защелкнул свой мобильник. — Наши люди прочесали лаборатории Свенсона в Швейцарских Альпах. Ничего не обнаружили.

Том аж подпрыгнул.

— То есть как, ничего?

— Ничего необычного.

— А Свенсон там?

— Нет. Но его служащих прозондировали. Он вернется через два дня и прибудет на допрос в Швейцарскую разведку. В нашем присутствии. Он в Южной Америке, у поставщиков. Это мы проверили. Никаких признаков его причастности к похищению или к заговору с целью распространения вируса.

Пауза.

— Что ж, хорошая новость, — прервал молчание Гейнс.

— Вообще не новость, — фыркнул Том. — Мало у него лабораторий по свету, что ли! Где бы он ни был, у него и Моника, и штамм Рейзон. Его надо найти немедленно!

Гейнс успокаивающе вытянул к нему руку.

— Найдем, Том, найдем. Не все сразу.

Том понял, что все пропало. Все против него. Кроме Кары. Уж если и Гейнс… Все, игра проиграна.

Он встал.

— Полагаю, я вам более не нужен. Все, что я знал, рассказал. Повторяю для тех, кто туго соображает: весь мир находится перед крутым и очень опасным поворотом. Похоже, перед последним. Скоро вы все узнаете, какие немыслимые требования предъявит человек по имени Вальборг Свенсон. Хотя он, конечно, работает не один. Насколько я знаю, один из присутствующих здесь работает на него.

Присутствующие замерли в неловком оцепенении.

— Всего наилучшего! Если я по какой-то необъяснимой причине понадоблюсь, мой номер 913. В любом случае кто-то должен что-то предпринять.

Кара поднялась со своего кресла. Они вышли вместе, брат и сестра…

В сознании Тома всплыл яркий образ: мальчик стоит посреди ярко расцвеченной комнаты, вскинув голову к потолку, глядя вверх большими глазами, открыв рот.

Йохан. И кожа его гладкая и нежная. Песня гулко зазвучала из его губ, разбилась о потолок, рассыпалась, загрохотала об пол градом осколков, заставила Тома вздрогнуть во сне.

На мгновение ночь снова замерла в тиши. Но мальчик снова запел, на этот раз тихо, закрыв глаза и вскинув руки. Сладкие напевы птицами воспаряли в небеса. Звук взбежал вверх по нотоносцу, начал искажаться.

Искажаться? Нет-нет, песня Йохана всегда выходила оформленной безукоризненно, до самой высокой ноты. Однако сейчас она больше походила на плач, переходила в стенания…

Том открыл глаза. Мягкий утренний свет не слепил глаза. В ушах звенел все тот же детский плач, все тот же рыдающий звук. Том приподнялся на локте, огляделся и задержал взгляд на валуне в двадцати шагах от места, где лежали они с Рашелью. Там, лицом к оставленному вчера позади лесу, сидя, скрестив ноги под собой, Йохан выводил свою песню. Слабым голосом, запинаясь, нескладно. Но все же песню.

Рашель поднялась, уселась рядом, глядя на брата. Кожа ее суха, шелушится, облезает чешуйками. Как и его собственная. Том отвел от нее взгляд, вернулся к созерцанию Йохана, умолявшего с распростертыми руками:

— Элион, помоги, помоги нам… Элион, Элион, помоги нам…

Том встал. Тело Йохана трепетало от напряжения, от борьбы со звуками, от борьбы за звуки. Песня рыдала, и сам Йохан, казалось, плакал под воздействием исчезающей силы собственного голоса, от того, что не мог он больше петь так, как пел совсем недавно… как пел когда-то.

Рашель медленно поднялась, не отводя взгляда от поющего брата. По ее сухим щекам поползли скудные слезы. Том почувствовал, как сжимается его сердце. Йохан поднял к небу свои маленькие кулачки и завыл еще горше, еще громче. Сердце разрывалось от этой печали, тоски, гнева и отчаянной жажды любви.

Несколько долгих минут стояли они, глядя на Йохана, слушая его жалобу. Он жаловался за всех, кто мог его услышать. Печалился за всех, кто обратил внимание на крик души брошенного, измученного ребенка, медленно умирающего вдали от дома. Но кто услышал бы его здесь, в пустыне?

Если бы появились Микал или Габил, сказали бы, что следует сделать, как поступить… Если бы можно было поговорить с мальчиком с верхнего озера, хотя бы разок, хоть в последний раз. Если б можно было закрыть глаза и открыть их снова, и увидеть мальчика, стоящего на песчаном надуве слева. Да, именно такого, какой там стоит сейчас… Такого…

Том замер.

Ребенок стоял как раз там, на холмике между двумя валунами, глядя на Йохана. Мальчик с верхнего озера!

Как по мановению невидимого жезла, Йохан и Рашель прекратили всхлипывать. Мальчик сделал три маленьких шажка к валуну и замер. Руки его расслабленно болтались вдоль тела. Глаза сияли изумрудами. Большие, широко раскрытые глаза. Потрясающие глаза!

Нежные губы ребенка раздвинулись, как будто он хотел что-то сказать, но он так и не нарушил молчания. Посвежевший ветерок играл упавшей на лоб прядкой мягких волос.

Два мальчика не отрываясь глядели друг с друга, как будто соединенные невидимой связью. Глаза Йохана расширились, по лицу потекли слезы. Справа от Тома Рашель шагнула к Йохану, да так и замерла.

И тут мальчик издал первый звук.

Чистый, нежный, ясный звук оттенил утреннюю тишь, приласкал слух Тома и острой стрелою вонзился в его сердце. Грудь словно сдавили тугие обручи. В сознании замелькали образы ушедшего мира: пол изумрудной смолы, гром водопада, золотая рябь озера… Звуки сложились в мелодию.

Том упал на колени и заплакал.

Мальчик шагнул к Йохану, закрыл глаза, поднял голову. Песня его порхала в воздухе, овевала волосы, как ветерок от крылышек расшалившихся ангелочков. Лицо Рашели казалось выточенным из серого гранита.

Мальчик раскинул руки, словно обнимая весь мир, и издал низкий рокочущий звук, от которого содрогнулась земля. Затем полились слова, обрамленные нежной, ласкающей мелодией.

Я вас люблю…

Я вас люблю…

Я вас люблю…

Том прикрыл глаза. Тело его дрожало под властью звуков и слов. Мелодия взбежала по октаве, заполнила собой пространство…

Я сотворил вас…

И люблю вас такими, какими сотворил.

Проникнув в сердце Тома, песня резонировала так, что он опасался взрыва в груди своей. Наконец, как будто созвучием тысячи труб незримого органа, воздух взорвался завершающим аккордом, и все стихло.

Том поднял голову. Мальчик по-прежнему не отрывал взгляда от Йохана, который отошел от валуна и вытянул обе руки перед собой, в направлении чудесного певца. Они почти одновременно шагнули друг к другу. Первые шаги осторожные, в нерешимости… Но вот они разом взвизгнули и побежали, полетели, широко раскинув руки.

С гулким звуком столкнулись они, два мальчика почти одинакового роста, как два близнеца, потерявшихся, но нашедших друг друга. Визжа и хохоча, принялись возиться в песке.

Рашель засмеялась громко и радостно, принялась хлопать в ладоши. Том сомневался, что Рашель когда-либо встречала мальчика, но она сразу узнала его.

— Элион! — звенел ее голос. — Элион! — Рашель плакала и смеялась, хлопала в ладоши и размазывала слезы по лицу.

Мальчики вскочили и принялись носиться вокруг валуна, смеясь, толкаясь, дергая друг друга, о чем-то перешептываясь, как первоклашки на перемене.

И тут мальчик понесся к Тому.

Том все еще стоял на коленях, не отрывая от него взгляда. Глаза мальчика, два изумруда, проникали в душу. На губах измученная улыбка. Мальчик подскочил к Тому, обнял его рукой за шею, прижался мягкой, теплой щекой к щеке Тома. Его дыхание обожгло Тому ухо.

— Я люблю тебя, — прошептал мальчик.

Ревущий вихрь ворвался в сознание Тома. Сердце окатил могучий поток дикой невысказанной любви. Он услышал свой слабый стон.

А мальчик уже обнял Рашель, прижался к ее щеке. Рашель зарыдала, мальчик отскочил от нее, помчался дальше.

Отбежав на дюжину шагов к востоку, он остановился, повернулся к ним, озорно сверкая глазами.

— Идемте, идемте!

Он приглашающее махнул рукой и побежал вверх по склону бархана. Йохан, не чувствуя усталости, понесся следом.

Том и Рашель переглянулись, тяжело дыша.

Том с трудом поднялся на ноги, не сводя глаз с мальчика, уже одолевшего подъем и замершего на вершине песчаного холма. Помог подняться Рашели.

Бежали они молча. Томас все еще не мог опомниться после того, что случилось. Одежда его пропиталась потом. Бежал он через силу, в отличие от мальчика, который, казалось, прыгал по песочнице на игровой площадке в имении любящего дядюшки-миллионера. Но Том последовал бы за ним всюду, прыгнул бы за ним с утеса, веря, что у него вырастут крылья. Нырнул бы за ним в глубины моря, зная, что сможет дышать под водой. Его песня внушила эту уверенность. Его песня, его взгляд, его слова и его дыхание, память о его прикосновении…

Они бежали молча, не сводя взгляда с обнаженной спины мальчика, поблескивающей капельками пота. Мальчик замедлял темп на подъемах и шариком скатывался вниз по склонам песчаных куч. Не слишком быстро, чтобы они не отстали, но достаточно быстро, чтобы не дать остановиться, перевести дух, отдохнуть.

Солнце уже поднялось высоко, когда Том взобрался на гребень очередного бархана, отмеченный следами маленьких ног. Он остановился шагах в десяти от Йохана, стоявшего как раз за мальчиком, и проследил за направлением их взглядов.

От увиденного у него перехватило дыхание.

Под ними, посреди безнадежной белой пустыни, раскинулась широкая долина, покрытая зеленеющим лесом.

От неожиданности Том разинул рот, непонимающим взглядом блуждая по долине. Оазис простирался миль на двадцать, но в дальнем конце зеленый массив упирался в склон песчаной горы. Там, за горой, продолжалась пустыня. Лес не был цветным, он больше походил на леса из снов о Бангкоке.

— Гляди! — Рашель выкинула перед собой руку. Указательный палец ее дрожал. И Том увидел…

Озеро!

В чаще леса лучи солнца играли на поверхности маленького озерца.

Мальчик залихватски ухнул, взмахнул обеими руками и понесся вниз. Он упал, кувыркнулся, снова вскочил, побежал дальше.

Йохан заспешил вдогонку. Том и Рашель за ним; все трое издавали ликующие вопли.

Через двадцать минут они остановились у края леса. Высокие деревья стояли, как часовые, охраняющие долину от вторжения песков. Коричневая кора, крупные ветви, густая листва. Из кустов с криками вырвалась стайка красно-синих попугаев.

— Птицы! — воскликнул Йохан.

Мальчик оглянулся, посмотрел на них, затем, не говоря ни слова, вбежал в лес.

Том побежал следом.

Листва затеняла почву, заслоняла солнце.

— Скорей, скорей!

И вот под ногами уже не песок, а трава, опавшая листва, похрустывают сухие веточки. В траве и над травой шныряет и порхает всякая мелкая живность. Том старается не потерять из виду спину мальчика. Вон, между кустами… Вон там опять… Некогда любоваться лесом, цветочками, мотыльками да пчелками. Рашель и Йохан следовали за ним гуськом, им легче.

Том глянул вверх. Лес кажется знакомым. Слегка напоминает таиландские джунгли. День налета на заброшенный завод. День, когда он пытался спасти Монику.

Мальчик исчезал из поля зрения Тома лишь изредка, на несколько секунд. Они углубились в джунгли, направляясь к озеру. В ветвях деревьев мелькали птицы, то и дело попадались обезьяны, опоссумы. Пробежали по лужайке, поросшей невысокими деревцами, на ветвях которых краснели многочисленные плоды. Не такие, как в цветном лесу, но похожие.

Том подобрал упавшее яблоко, откусил на бегу. Очень вкусно, но привычного прилива силы он не ощутил. Подобрал еще одно, бросил Рашели.

— Держи! Это вкусно!

На краю лужайки гавкают какие-то собаки. Отнюдь не белые. Может, волки? Том увеличил скорость.

— Скорей, скорей!

Они спешили мимо высоких деревьев, мимо щебечущих птиц, мимо кустов, усыпанных яркими ягодами, перепрыгнули через сверкающий в траве ручеек, пробежали еще по одной поляне, вспугнув табун лошадей.

Рашель и Йохан, увидев лошадей, испугались, Том же не обратил на них внимания: некогда. И вот они неожиданно выбежали из леса и остановились на краю небольшой низины.

Почва плавно понижалась, переходя в береговую линию сверкающего зеленого озера. Над поверхностью кое-где заметна ленивая зеленоватая дымка. Ветви множества плодовых деревьев усыпаны яркими разноцветными пятнами фруктов.

Невдалеке пасутся дикие лошади. Справа у подножия утеса в озерцо впадает речушка, продолжение которой вытекает из водоема немного поодаль.

Мальчик подошел к ним, улыбаясь. Незаметно, что он устал: дышит спокойно и ровно, лишь на лбу блестит пот.

— Нравится?

Все трое молчали, не находя слов: слишком все неожиданно…

— Конечно, нравится, — продолжил мальчик. — Позаботьтесь об этой долине, о лесе. Ради меня.

— Ты… уходишь?

Мальчик слегка покачал головой.

— Не беспокойся, Томас. Я обязательно вернусь! Не забывай меня.

— Я никогда тебя не забуду!

— Почти все уже забыли. Мир быстро портится. Кровь прольют, как воду, даже легче. Но, — он указал на озеро, — если купаться раз в день, не заболеете. И не допускайте, чтобы кровь оскверняла воду.

Затем мальчик перечислил им шесть основных правил поведения.

— Где люди? — спросила Рашель. — Они живы?

Мальчик печально посмотрел на нее.

— Большей частью погибли. Но кто-то найдет другие мои леса — их всего семь. — Он улыбнулся. — Не беспокойтесь, я обо всем позаботился. У меня иногда появляются неплохие идеи.

— Прекрасные идеи…

— Когда кажется, что хуже и быть не может, вдруг появляется выход. Одним метким ударом мы сокрушим сердце зла. — Он подошел к Рашели, взял ее руку, поцеловал. — Помни обо мне.

Подошел к Йохану, заглянул в глаза. Тому показалось, что взгляд мальчика на миг потемнел. Он поцеловал Йохана в лоб, отошел к Тому, поцеловал его руку.

— Можешь ли сказать мне, — тихо спросил Том. — Я снова видел во сне Бангкок. Реально ли это место? Должен ли я спасти Монику?

— Лев я или агнец? Или младенец? Решай сам, Томас. Ты много для меня значишь. Пожалуйста, не забывай меня. Никогда не забывай меня. Я на тебя очень рассчитываю. — Он заморгал.

Затем отвернулся, побежал к берегу, оттолкнулся от камня и прыгнул ласточкой. На миг тело его повисло над водой и тут же исчезло, практически не взволновав поверхность.

«Он на меня очень рассчитывает». Эта мысль ужаснула Тома.

Первым очнулся Йохан. Он рванулся к озеру; Том и Рашель метнулись за ним. Они нырнули почти одновременно.

Вода ни тепла, ни холодна. Ясная, чистая; Том сразу увидел камни на дне. Значит, это озеро не бездонное… Да, эта вода очищала, но не покалывала кожу иголочками, не сотрясала тела, как вода в том озере. Том сразу понял, что этой водой не подышишь.

Но пить… И он пил, и все они пили, и смеялись, и плакали; плескались и плавали.

Почти сразу кожа приобрела привычный цвет, глаза снова стали зелеными.

Хотя и ненадолго.

Вальборг Свенсон стоял во главе стола, озирая собравшихся сановников, высокопоставленных представителей правительств, привлеченных жаждой новой власти. До сих пор никто из них не владеет достаточной информацией, чтобы ему существенно навредить. Но даже если бы они знали больше, все равно не смогли бы. Их семь, хотя в качестве базы для операций достаточно было бы и одного государства. Однако все семь будут полезны для осуществления мечты всей его жизни. Если бы они только знали…

Карлос уже в Бангкоке, через несколько часов он прикончит, наконец, этого Хантера. Арман Фортье договаривается о деталях с русскими и китайцами. А он, Вальборг Свенсон, бросает эту бомбу, которая… Да, конечно, операция не без риска. Но ведь риск так приятно щекочет нервы, так оживляет пресную скучную жизнь.

Вальборг Свенсон медленно взял указку и аккуратно прикоснулся к точкам городов на висящей слева от него карте.

— Штамм Рейзон уже выпущен в воздушное пространство Лондона, Парижа, Москвы, Пекина, Нью-Дели, Кейптауна, Бангкока, Сиднея, Нью-Йорка, Вашингтона — столицы США — Атланты, Лос-Анджелеса. Первые двенадцать. В течение восьми часов зараженных городов станет двадцать четыре.

— Э-э… В воздушное пространство… Как?! Э-э…

— Совершенно верно. Вирус аэрогенный, легко распространяется по воздуху. Доставлен курьерами на самолетах коммерческих авиалиний. Мы с вами заседаем, а распространение продолжается. Вирус в высшей степени контагиозный, то есть заразиться им чрезвычайно просто. Прелестное существо, уникальное, небывалое. Видите ли, большинство вирусов нуждаются в какой-либо поддержке, в благоприятных условиях. Ослабленный организм объекта; прикосновение, распространение при помощи кашля или чихания, хотя бы повышенная влажность воздуха. Но этот… Восхитительно! И один-единственный вирус может заразить здорового взрослого.

— Вы что, ставите нас перед свершившимся фактом?

— Естественно. К концу сегодняшнего дня по самым скромным оценкам носителями станут три миллиона человек. Через день — девяносто миллионов. В течение недели — четыре миллиарда.

Все сидели, как громом пораженные. Ни один из них толком еще не осознал преподнесенной им новости. Но он их в этом не винил. Слишком крупный кусок, чтобы разом проглотить.

— Вирус разошелся? И нет способа остановить его?

— Да, пожалуй, разошелся, — улыбнулся Свенсон. — И способа… нет, теперь его не остановишь.

Зашевелились.

— Кто конкретно заражен?

— Кто угодно. К примеру, я заражен. И вы. Все присутствующие заражены. — Он указал на маленький пузырек с желтой жидкостью. — Мы заразились в первую же минуту пребывания в этом помещении.

Молчание. Все уставились на пузырек. Зал взорвался многоголосием.

— Но у вас есть вакцина, нам надо немедленно принять меры!

— Кошмар!

— Что за идиотская шутка!

Свенсон так же мило улыбался.

— Шутка, признаю, несколько своеобразная. Более своеобразная, чем вы подозреваете. Вакцина еще не разработана.

— Тогда антивирус! Чем вы вообще здесь занимаетесь!

— Чем я занимаюсь, вы уже давно знаете. К сожалению, антивирус тоже еще не разработан. Но оснований для беспокойства нет, очень скоро появятся и антивирус, и вакцина. У нас задел в три недели, но я уверен, что уже к концу этой недели, а то и раньше…

— А если нет?

— Если нет, что ж… мы все разделим судьбу населения земного шара.

— Уточните, пожалуйста.

— К сожалению, точно сказать не могу. Гадкая смерть, неприятная. Это я вам могу обещать однозначно. Но, видите ли, еще никто от вируса Рейзон не умирал, так что клинической картины нет.

— Но это самоуправство! Мы так не договаривались!

— Мы именно так и договаривались. Надо внимательнее знакомиться с документами. Каждая из присутствующих сторон получала отчеты и инструкции. А теперь от вас тем более требуется безоговорочное содействие, ибо единственная надежда на антивирус связана с моей скромной персоной. Прошу это учесть. Если мне помешать, всему человечеству конец.

Представитель Швейцарии Брюс Свонсон побагровел, вскочил, с силой оттолкнув кресло, и заорал:

— Да как вы посмели!..

Свенсон быстро вынул из пиджачного кармана пистолет и с десяти шагов выстрелил Свонсону в лоб. Свонсон продолжал есть Свенсона глазами, но уже тремя. Прорезавшаяся во лбу дырочка третьего глаза заплакала красными слезами, Свонсон рухнул навзничь и замер на полу.

Свенсон опустил оружие.

— Остановить вирус невозможно. Мы можем лишь следить за ним. Так все было предусмотрено с самого начала. Сейчас всякие разногласия могут лишь затруднить ситуацию. Есть возражения?

Возражений не было.

— Хорошо. — Он положил пистолет на стол. — Сейчас соответствующие правительства получают соответствующие уведомления. Мгновенно они не отреагируют, разумеется. Это и к лучшему. Паника нам не нужна. Пока что не нужна. Ни к чему, чтобы люди сидели дома из страха подцепить болезнь. Пока мир осознает истинный характер угрозы, сдержать ее будет уже невозможно. Собственно, уже и сейчас невозможно.

Он вздохнул глубоко, полной грудью. Этот момент, когда он возвышается над семью персонами — шесть из них к тому же живы — стоил всех затрат. А ведь это лишь начало. Улыбка его расширилась.

— Прекрасный день, друзья! Вы выбрали верную сторону, и вы не раскаетесь. Жребий брошен.

И все-таки Рашель ошиблась. Не век пришлось Томасу глотать рамбутан.

Ел он его пятнадцать лет, и ни разу за все время не посетил его сон. Но потом, в худшие времена, когда казалось, что хуже и быть не может, как и предсказал мальчик, Томас увидел сон.

И во сне увидел он пистолет, парящий у его левого виска. И услышал всего три слова, произнесенные угрожающим шепотом:

— Гудбай, мистер Хантер.