Выскочив из Мазурского леса, кавалькада «мерседесов» свернула на шоссе, ведущее к Растенбургу. Оказавшись на трассе, водители прибавили газу. Резкие порывы весеннего ветра сгибали ветви старых буков, росших по обеим сторонам шоссе, и взбивали белые барашки пены на поверхности Мазурского озера.

Однако сидевшим в машинах высокопоставленным офицерам, одетым в полевую форму вермахта, серое однообразие которой чуть-чуть оживляли малиновые канты на их брюках, свидетельствующие о принадлежности этих военных к штабным работникам, было совсем не до весенних красот Восточной Пруссии. Положение на русском фронте было слишком тяжелым. Шестая немецкая армия оказалась разгромленной под Сталинградом, и четверть миллиона немецких солдат и офицеров попали в плен к русским. И теперь фюреру предстояло принять единственно правильное решение, что же делать дальше, и принять его очень быстро, иначе весь Восточный фронт мог рухнуть под тяжестью чудовищных ударов, которые наносила по нему Красная армия.

Ехавший первым автомобиль генерал-оберста Моделя остановился перед воротами номер один, которые вели в особую зону «Вольфшанце». Стоявшие на страже перед воротами эсэсовцы отдали Моделю честь. Но, даже несмотря на то, что в ставке Гитлера все отлично знали генерал-оберста в лицо, эсэсовцы все равно настояли на том, чтобы Модель предъявил свое служебное удостоверение. Пробормотав ругательство, тот со вздохом подал документ рослому унтерштурмфюреру, который был старшим в группе охраны, и уставился в пространство перед собой, где в лесу прятались здания ставки фюрера. Как же генерал Йодль однажды назвал это место? Ах, да — «наполовину монастырь, наполовину концлагерь»! Что ж, это название действительно было очень подходящим для гитлеровской ставки, укрытой в глубине восточно-прусских лесов.

Проверив удостоверение Моделя, рослый эсэсовец вернул его генерал-оберсту и сделал знак поднять полосатый красно-белый шлагбаум перед капотом «мерседеса». Машина въехала на территорию. Вслед за ним туда же проскочили и остальные «мерседесы». «Стоит лишь одной бомбе сейчас упасть здесь — и это будет означать конец всей немецкой армии», — мрачно подумал Модель. Ведь в кавалькаде автомобилей сейчас ехали все высшие военачальники германской армии — Манштейн, Гудериан, Гот… Их специально вызвали с Восточного фронта и направили сюда, чтобы они ознакомились с планом действий, который приготовил для них бывший баварский пехотный гефрайтер Адольф Гитлер.

Несколько секунд спустя строй «мерседесов» преодолел последнюю линию заграждений и оказался на территории, внутри которой свободно носилась любимая эльзасская овчарка фюрера по кличке Блонди, готовая вцепиться в гениталии любого незваного гостя. Машины остановились возле домика, в котором жил Гитлер и где сегодня должно было пройти совещание.

Йодль, начальник оперативного отдела Верховного главнокомандования, вышел из дверей, чтобы встретить генералов, и провел в помещение, где на большом дубовом столе уже были разложены сверхсекретные карты.

— Можете садиться, господа, — сказал Йодль, указывая на стулья, расставленные вокруг стола. — Разумеется, в присутствии фюрера нельзя курить. Прошу вас, не забывайте об этом, Гудериан.

Он выразительно посмотрел на генерал-оберста Гудериана, считавшегося «отцом» концепции блицкрига, и все рассмеялись, поскольку страсть «Быстрого Гейнца» к дешевым десятипфенниговым сигарам была общеизвестна.

— Можете освежиться с дороги — безалкогольные напитки расставлены здесь, на столе. Кто желает, может выпить ячменного настоя, который так любит наш фюрер. Но, боюсь, вы не сможете пригубить ничего крепкого — по крайней мере до тех пор, пока не закончится это совещание. Впрочем…

— Йодль, — нетерпеливо прервал его Модель, — мы уже не раз слышали все это. Лучше быстро введите нас в курс дела, пока сюда не вошел фюрер. Вы же прекрасно понимаете — никто из нас не хочет, чтобы фюрер застал его врасплох, задавая свои острые вопросы! Мы должны подготовиться к ним.

В хитрых глазах Йодля блеснул неожиданный огонек.

— Ну что ж, я могу сказать, что вас ждет. Вы, Модель, и вы, Гот, — и, разумеется, вы, фельдмаршал, — он учтиво кивнул Эриху фон Манштейну, — получите сейчас самое грандиозное задание, которое когда-либо получали за всю свою военную карьеру. То, что собирается поручить вам фюрер, станет самым потрясающим…

— Господа, — вдруг раздался резкий прусский выговор фельдмаршала Вильгельма Кейтеля, — внимание, фюрер!

Высшие военачальники рейха немедленно вытянулись во фрунт, точно взвод молодых рекрутов, к которым приближался грозный фельдфебель. Кейтель, лицо которого сохраняло непроницаемое выражение, распахнул двери. Адольф Гитлер вошел в помещение. Он окинул быстрым взглядом своих военачальников и рявкнул: «Хайль!».

— Хайль Гитлер! — Группа высших военачальников Германии, которые определяли военную судьбу державы на протяжении последних трех лет, вскинули вверх правые руки, приветствуя фюрера.

Застыв на середине комнаты, Гитлер медленно и внимательно оглядел каждого из них, впиваясь в лицо своих генералов долгим гипнотизирующим взглядом, точно надеясь разглядеть так что-то ведомое лишь ему одному. Перед ним стоял Эрих фон Манштейн — умный, циничный и, по всей вероятности, наполовину еврей; недаром настоящей фамилией Манштейна была Левински — явно иудейская. По соседству с ним вытянулся Гейнц Гудериан — на вид не очень ловкий, но в действительности блестящий военный мыслитель и стратег. Однажды Гитлер уже отстранил его от командования, но потом понял, что не может обойтись без него. Он смотрел на Вальтера Моделя — грузного, сильно пьющего, но при этом умеющего, как лев, держать оборону. Рядом с ним стоял Герман Гот — седой, тихий на вид, но на самом деле настолько талантливый, что Гитлер доверил ему командовать крупнейшей танковой армадой, которую когда-либо собирали в истории человечества. Наконец, фюрер перестал изучать лица своих военачальников.

— Можете садиться, господа, — негромко произнес он.

Когда генералы и фельдмаршалы расселись, Гитлер сразу же приступил к делу:

— Господа, я отлично знаю, что думают некоторые из вас. Я согласен, мы действительно получили тяжелый удар под Сталинградом. В этой связи кое-кто думает, что мы должны теперь перейти к обороне.

Он с вызовом посмотрел на них, словно ожидая, что они выскажутся и начнут опровергать его. Но все молчали—даже обладавший взрывным темпераментом Гудериан, который лишь хмуро уставился в разложенную перед ним на столе карту.

— Однако мы не станем переходить к обороне. Так мы лишь подыграли бы большевикам, а я совсем не собираюсь делать что-то, что может помочь этой жидовской клике, которая правит сейчас Советской Россией. О, нет!

Он сделал паузу, с вызовом выдвинув вперед подбородок, точно произносил сейчас свою ежегодную, полную драматизма речь на партийном съезде в Нюрнберге.

— Господа, я с гордостью заявляю вам, что национал-социалистическая Германия не удовлетворится лишь удержанием того, что удалось завоевать за 18 месяцев в России. Нет, Великая Германия перейдет в наступление! — Гитлер сильно ударил кулаком по столу. — Через три месяца — самое позднее 1 июля 1943 года — ваши армии вновь двинутся на восток; и они будут наступать, чтобы победить — победить окончательно!

Даже несмотря на въевшуюся привычку к строгой дисциплине, немецкие военачальники не смогли удержаться от удивленных возгласов. С лица Эриха фон Манштейна исчезло его обычное скучающее выражение — точно кто-то взял и стер его тряпкой.

Гитлер еле заметно улыбнулся. Он был доволен тем впечатлением, которое произвело на генералитет его заявление. Затем выражение лица фюрера вновь стало жестким и суровым.

— Господа, этим летом две огромные немецкие армии перейдут в наступление, которое будет иметь решающее значение. Наступление, которое должно закончиться быстрой и безусловной победой. Этим армиям будут приданы лучшие подразделения, им будет дано лучшее вооружение, лучшие боеприпасы, которые производятся в Германии, — то есть, иными словами, лучшие в мире. — В его глазах блеснул огонек. — Победа под Курском станет новым этапом в истории мира!

— Курск! — выдохнул Модель. Вот, значит, о чем шла речь!

Гитлер дал знак подойти к карте, разложенной в центре стола.

— Как вы можете видеть, господа, большевистские войска сумели глубоко вклиниться в наши боевые порядки в районе Курска. Это представляет огромную опасность для всего Восточного фронта. Очевидно, именно отсюда они попытаются предпринять летом наступление в надежде расчленить наши силы.

Склонившиеся над картой военачальники кивнули в знак согласия с этими словами. Несмотря на то, что в прошлом не раз бывали случаи, когда они частенько не соглашались с бывшим гефрайтером в вопросах стратегии, сейчас все понимали, что он абсолютно прав.

— Если же мы перейдем в наступление первыми, господа, — продолжал фюрер, — то мы не только сможем свести «на нет» все приготовления русских к наступлению и защитить наши позиции, но и сумеем глубоко вклиниться в их собственные боевые порядки. Поверьте мне, после того, что случилось под Сталинградом, они совсем не ждут, что мы попытаемся перейти в наступление. Сделав это, мы совершенно точно застанем их врасплох.

— Но, мой фюрер, — спросил Модель, — где же мы возьмем солдат для этого?

Гитлер с триумфальным видом посмотрел на Моделя.

— Я ожидал, что вы зададите мне этот вопрос, Модель, — сказал он и повернулся к Йодлю. — Генерал, я надеюсь, вы будете так любезны и объясните, какими ресурсами мы располагаем. Это важно, если среди нас есть кто-то, кто, быть может, сомневается в нашей способности проводить широкомасштабные наступления.

Модель густо покраснел, но ничего не сказал. Все внимание теперь было приковано к Йодлю.

Начальник оперативного отдела оказался в своей стихии. Он никогда особенно не любил сражаться непосредственно на поле боя, обожая прежде всего штабную работу. Здесь подчинявшиеся ему войска представали не в виде людей, а в образе сухих цифр и стрелок на картах.

— Господа, впервые после поражения под Сталинградом нам удалось создать величайшую в истории вермахта ударную группировку. В первом эшелоне наступления мы будем располагать пятьюдесятью дивизиями, 16 из которых являются танковыми или моторизованными. Всего они будут насчитывать 900 тысяч человек личного состава. В их составе будет 10 тысяч артиллерийских орудий и 3 тысячи танков. С воздуха их будут поддерживать 2 тысячи самолетов. В резерве у нас будут находиться еще 20 дивизий. — Собравшиеся перед Йодлем военачальники со все большим воодушевлением слушали его. — Одним словом, господа, — заключил Йодль, — народ Германии, немецкие рабочие и члены национал-социалистической партии Германии передают в ваши руки самое мощное оружие, которое когда-либо было известно в истории человечества, зная, что вы используете его так, чтобы не подвести их надежды.

Он остановился, чтобы остальные смогли ощутить скрытую угрозу, заключенную в его словах, и осознать свою ответственность. Однако те были слишком возбуждены гигантскими цифрами свежих сил, которые Гитлер, точно фокусник, извлек неизвестно откуда, чтобы обращать на это внимание.

— О Боже, Йодль, — выдохнул Модель. Монокль едва не выпрыгивал из его правой глазницы. Он точно позабыл о том, что рядом с ними присутствует сам фюрер. — Откуда вы взяли столько войск?

— Я могу ответить на ваш вопрос, — проронил Гитлер. — Источником явились самопожертвование и воля к победе немецкого народа. Немцы готовы трудиться по 18 часов в день, довольствуясь лишь самой скудной пищей, подвергаясь ежедневным варварским налетам англо-американских воздушных гангстеров, — и при этом отправлять на войну своих семнадцатилетних сыновей, чтобы великий германский рейх сумел добиться окончательной победы в этой войне. — Голос Гитлера достиг крещендо, на его потный лоб упал клок волос, а в уголках рта показалась пена. — Для вас битва под Сталинградом явилась поражением. Но для меня она стала своего рода победой. Да, именно победой!

Фюрер с вызовом посмотрел на своих военачальников.

— Дело в том, что Сталинград объединил нашу нацию. И точно так же, как после поражения под Дюнкерком английский народ вручил свою судьбу в руки этого грязного еврейского ублюдка Черчилля, после Сталинграда немецкий народ вручил свою судьбу мне. Теперь каждый в Германии знает, что нам остается либо идти вперед, либо сдохнуть. Помните, как мы говорили, сражаясь в годы Первой мировой войны? И сейчас немецкие люди готовы отдать все свои последние силы — отдать саму свою жизнь — ради того, чтобы победить в этой борьбе за выживание. Мы все знаем, что будет означать эта победа под Курском для национал-социалистической Германии!

Он со всей силы ударил себя кулаком в грудь. Его австрийский акцент стал еще более явственным, когда он принялся с жаром рассказывать своим военачальникам:

— Наши бронетанковые части будут сконцентрированы в составе двух ударных групп, которые будут располагаться с обеих сторон от Курского выступа. Вы, Модель, станете командующим Девятой армией на севере. Вам, Гот, будет вручена Четвертая танковая армия на юге. И знайте, Гот: я доверю вам также командование моими самыми отборными войсками — бронетанковыми частями СС. — Глаза Гитлера впились в лицо седовласого Гота.

— Я крайне высоко ценю такую честь и ваше доверие, мой фюрер! — быстро ответил тот. — Я уверен, что смогу…

Но Гитлер уже не слушал его.

— Когда приказ будет отдан, то вы, Модель, и вы, Гот, пойдете в наступление во главе самых крупных танковых армад, которые когда-либо существовали в истории войн. Врезавшись в ряды большевиков этими гигантскими танковыми клиньями, вы застанете их врасплох. И вы заставите советскую змею испустить дух, — Адольф Гитлер отчаянно искал нужные слова и наконец нашел их,—разодрав ее этими двумя стальными когтями.

Обершарфюрер Шульце громко перднул. Но остальные унтер-фюреры[3], растянувшиеся на теплой травке и слушавшие, что рассказывал им штурмбаннфюрер фон Доденбург об устройстве нового танка «тигр», пребывали в столь благодушном расположении духа, что почти не обратили на это внимания.

Впрочем, и сам здоровенный гамбуржец не ощущал никакого неудобства. Ему казалось, что он совершенно счастлив. Шульце чувствовал себя отлично. Штурмовой танковый батальон СС «Вотан» отдыхал от боев уже целых три месяца. Вальтраут, супруга гауляйтера Шмеера[4], готовила им лучшие шницели во всей Вестфалии. Правда, взамен она тоже требовала от Шульце кое-каких ответных услуг, но ему не составляло никакого труда оказывать их ей. К тому же у ее горничной Хейди были самые большие груди, которые он встречал за всю свою 27-летнюю жизнь, и ему доставляло несказанное удовольствие ласкать их… а также и все остальное. Шульце лениво потянулся и попытался сосредоточиться на том, о чем сейчас рассказывал им Куно фон Доденбург.

— Те из вас, кому повезло сражаться в составе нашего батальона в России, — офицер кивнул в сторону гауптшарфюрера Метцгера, сидевшего рядом с ним, — конечно, сразу вспомнят, что наш танк Pz-IV, оснащенный короткоствольной 75-миллиметровой пушкой, был не способен справиться с русским Т-34. Снаряды, которые выстреливал Pz-IV, отскакивали от лобовой брони «тридцатьчетверки», точно мячики.

Фон Доденбург вытер пот со своего загорелого лба, хмурясь от не слишком приятных воспоминаний.

— Однако с «тигром» все обстоит совершенно по-другому. — Он постучал по плакату, изображавшему новый танк в разрезе, который был прикреплен к меловой доске рядом с ним. — «Тигр» оснащен мощной 88-миллиметровой пушкой. Стандартный боекомплект—92 выстрела для орудия и 5700 патронов для двух пулеметов.

Куно перевел дух и продолжил:

— Вскоре, когда к нам начнут поступать «тигры» прямо с заводов, вы сами увидите, чего стоит эта машина. Знаете ли вы…

— Да, господин штурмбаннфюрер[5]! — воскликнул Шульце. Он знал, что, являясь одним из самых старых ветеранов «Вотана» и единственным из унтер-фюреров, награжденным Рыцарским крестом, имеет право на более вольное обращение с командирами, чем другие. — Я знаю, господин штурмбаннфюрер, чего бы я хотел, — опрокинуть в себя литр холодного пенящегося пива! Мое нутро страдает от нестерпимой жажды. Я весь горю!

— Как это типично для Шульце, — рассмеялся фон Доденбург. — Он всегда думает лишь о собственном комфорте. Я вижу, что здесь, в Вестфалии, вы здорово расслабляетесь. У вас тут слишком много пива и слишком много шницелей. Интересно, что вы станете делать, когда нам снова придется воевать с русскими?

— Я знаю, господин штурмбаннфюрер! — бодро ответил Шульце. — Я просто открою рот и дыхну на них. У меня так все пересохло внутри, что мое дыхание будет не просто горячим — оно будет раскаленным, и сожжет всех русских в радиусе ста метров, точно выстрел из огнемета!

Гауптшарфюрер Метцгер злобно покосился на Шульце. Фон Доденбург обвел взглядом бойцов «Вотана», сидевших и полулежавших на теплой траве, и кивнул:

— Ну, хорошо, герои. На сегодня достаточно. Метцгер по прозвищу Мясник торопливо вскочил на ноги. Несмотря на июньскую жару, он выглядел так, словно собирался отправиться на ежегодный парад по случаю дня рождения фюрера. Мундир безукоризненно сидел на нем, а вся грудь гауптшарфюрера была увешана наградами. Он даже привесил на плечо «обезьяний хвост»[6].

— Внимание! — крикнул Мясник так громко, точно бойцы находились в тысяче метрах от него, а не в десяти, и отдал честь фон Доденбургу. — Разрешите разойтись, господин штурмбаннфюрер?

Фон Доденбург небрежно приложил руку к околышу фуражки:

— Разрешаю, Метцгер. Разойдитесь!

Фон Доденбург и Шульце медленно направились к своим квартирам, которые располагались возле древнего готического собора Падерборна. Унтер-фюреры помоложе двигались вслед за ними на почтительном расстоянии. Они не хотели мешать разговору этих двух людей, которые сражались плечом к плечу начиная еще с 1939 года.

— Итак, господин штурмбаннфюрер, что вы думаете об этом новом танке? — спросил Шульце.

Фон Доденбург пожал плечами:

— Мы должны получить новые танки, Шульце. Это всё.

— Да ладно, господин штурмбаннфюрер. Все прекрасно знают, что мы — не что иное, как пожарная команда фюрера. Когда где-то случается пожар, нас посылают туда, чтобы его тушить.

— Ты, как всегда, прав, Шульце.

Обершарфюрер пропустил ироничное замечание фон Доденбурга мимо ушей и уставился на него, дожидаясь ответа по существу.

— Если бы ты нашел время для того, чтобы читать газеты, Шульце, вместо того, чтобы обжираться в доме гауляйтера Шмеера и заниматься там другими предосудительными вещами, о которых я вообще ничего не желаю знать, то ты был бы в курсе, что в настоящее время нигде не полыхает никакого пожара. И в первую очередь — на Восточном фронте. Там Генерал Грязь перенял эстафету от Генерала Мороза. Сейчас на фронте вообще ничего не двигается. Ни одна вещь.

— Значит, тогда мы должны где-то сделать жарко, — задумчиво протянул Шульце.

Фон Доденбург пристально посмотрел на него:

— Очень может быть. Но почему ты сам так жаждешь этого, Шульце? Я не думал, что ты такой охотник за славой…

— Я — охотник за славой?! — вздохнул Шульце. — Я нахлебался славой достаточно. Вот по сюда.—Он провел ребром ладони себе по горлу. — Знаете, господин штурмбаннфюрер, когда я был в последний раз в отпуске в своем родном Гамбурге, то увидел, что от моего Бармбека[7] почти ничего не осталось. Томми не переставая бомбят его — и занимаются этим, несмотря на то, что наши замечательные ребята из люфтваффе…

— Наш фюрер все знает об этом. Он справится с чертовыми англичанами, уж поверьте мне, — вклинился в разговор поравнявшийся с ними гауптшарфюрер Метцгер.

Куно фон Доденбург с серьезным видом кивнул:

— Да, Метцгер, вы совершенно правы. Мы во всем можем полагаться на фюрера.

Шульце ничего не сказал. Но когда он бросил взгляд на фон Доденбурга, то заметил выражение легкой растерянности на лице своего командира. «Да, господин штурмбаннфюрер, — подумал он,—ты начинаешь постепенно чему-то учиться, не так ли? Начинаешь узнавать про то, что это проклятые ами и томми схватили нас за горло и держат так…»

Фон Доденбург медленно шагал по направлению к бывшей школе, превращенной в офицерскую столовую «Вотана», когда три месяца назад они прибыли сюда, в этот провинциальный католический городок. Рассказ Шульце о разбомбленном Гамбурге действительно заставил его призадуматься. Лицо фон Доденбурга стало мрачным. Конечно, Шульце был совершенно прав. На их родину и в самом деле крепко навалились иностранные воздушные бандиты. Огромный урон в результате непрерывных бомбардировок был нанесен за последние месяцы Берлину. А его отец, старый генерал фон Доденбург, был вынужден уйти в отставку, чтобы срочно заниматься созданием системы местной обороны в районе их поместья в Восточной Пруссии — на случай, если туда придут русские. Однако больше всего Куно тревожили даже не бомбежки, а общий упадок духа в Германии. С тех пор как два года назад их батальон отправился воевать в Россию, настроения немцев изменились самым драматичным образом. Распространилось чувство всеобщей безнадежности и бесперспективности. Люди стали лихорадочно гнаться за удовольствиями, точно смерть уже поджидала их за ближайшим углом.

Неожиданно фон Доденбург вспомнил женщину, которую встретил на одной вечеринке в Берлине во время своего последнего отпуска. На ней была одежда скромного покроя и темной расцветки — несмотря на то, что в Германии официально было запрещено носить одежду черного цвета в знак траура по погибшим. Это со всей очевидностью указывало на то, что эта женщина являлась вдовой, потерявшей мужа на фронте. На первый взгляд она показалась фон Доденбургу одной из многих немецких женщин, живущих только ради окончательной победы. Но после того, как всем разнесли спиртные напитки, он вдруг почувствовал, как ее рука настойчиво коснулась его. Он дважды отпихивал эту руку, решив, что женщина просто не приучена пить. Однако когда она попыталась —уже открыто — расстегнуть ему брюки, он понял, что столкнулся со вполне опытной и отдающей себе отчет в своих действиях дамой, прекрасно понимающей, чего она хочет, и знающей, что ей нужно от мужчин. Через полчаса он уже был в ее квартире, и они занимались любовью. В середине ночи она неожиданно рассмеялась:

— Моего первого мужа убили во время Польской кампании в 1939 году; он был кавалером Железного креста второго класса. Второго разорвало на куски в Руре во время авианалета; тот был кавалером Креста за военные заслуги первого класса. Все становится лучше и больше — как и та чудесная штука, которую я сейчас сжимаю в своих руках!

Эта вдова была отнюдь не единственной женщиной, с которой Куно удалось встретиться в интимной обстановке за две недели пребывания в отпуске в Берлине. Но в столице Германии он столкнулся не только с охочими до плотских удовольствий дамами. Он увидел и наглых дельцов черного рынка, и барышников, и тыловых крыс, которые изо всех сил держались за свои теплые местечки в тылу и смертельно бледнели при одном лишь упоминании Восточного фронта.

— Здравствуйте, штурмбаннфюрер фон Доденбург, — вторгся в его размышления девичий голос. — Как вы себя чувствуете сегодня?

Он удивленно повернулся. Перед ним стояла Карин — единственная дочь гауляйтера Северной Вестфалии Шмеера. На ней была черно-белая форма «Союза немецких девушек»[8]. Несмотря на то, что она держала в руках портфель, набитый школьными учебниками, в самой ее фигуре не было ничего от неоформившихся контуров школьницы: она была рослой, хорошо сложенной, с большими голубыми глазами, длинными ногами и вызывающе торчащими вперед грудями, которые так и грозили вырваться из чересчур тесной для них белой шелковой блузки.

— А, это ты, Карин, — протянул он. — Возвращаешься домой из школы?

— Нет. Уроки закончились в час дня. Я была на собрании «Союза немецких девушек». Нам читала лекцию эта лесбиянка — руководительница окружного отделения Союза. Тема лекции звучала так: «Методы контрацепции и немецкая женщина». — Карин Шмеер надула губки. — Как будто она может что-то знать об этом, верно?

Фон Доденбург покачал головой:

— Карин, где ты научилась так разговаривать — в твоем-то возрасте?

— Мне уже почти шестнадцать. Если бы я жила в Индии, то давно была бы замужем, и у меня к этому времени было бы уже как минимум двое детей. — Она выпятила свои аппетитные груди. — Вы были бы действительно удивлены, если бы узнали, что я знаю, господин фон Доденбург. — Она опустила длинные ресницы и посмотрела сквозь них на Куно. Взгляд Карин был очень соблазнителен.

Фон Доденбург рассмеялся:

— Я уверен в этом. — Он приложил руку к околышу фуражки. — Передай мои наилучшие пожелания гауляйтеру.

Карин Шмеер сделала грациозный книксен. Перед глазами фон Доденбурга на миг мелькнула очаровательная ложбинка между ее грудей. Она повернулась и пошла домой, пленительно покачивая при этом бедрами — так, как совсем не должна была делать девушка-член «Союза немецких девушек».

Когда фон Доденбург вошел в офицерскую столовую, он увидел, что командир батальона Гейер по прозвищу Стервятник, восседая на кавалерийском седле в центре помещения, злобно качает ногой в безукоризненно начищенном сапоге и через равные промежутки времени с крайне недовольным видом постукивает себя стеком по голенищу.

— А, это вы, фон Доденбург, — произнес штандартенфюрер своим скрипучим голосом с отчетливым прусским акцентом. Он поправил монокль. — Не угодно ли вам будет взглянуть на это?

— А что это такое?

— Рапорт молодого идиота Хортена, который в прошлом месяце был назначен заместителем гауптштурмфюрера Шварца, командира нашей второй роты. Этот остолоп не только посмел повести личный состав роты на экскурсию в чертов музей культуры и антропологии в Берлине — без всякого на то разрешения с моей стороны, прошу отметить, — но и имел наглость прислать мне рапорт с отчетом об этой экскурсии! — Гейер раздраженно ударил стеком по бумаге. — Оказывается, поход был посвящен выяснению различий между арийскими и еврейскими членами и подобной чепухе. Насколько я знаю, личный состав роты провел целый день в Берлине, измеряя длину крайней плоти евреев и остальных… — Гейер был не в силах говорить дальше от возмущения.

Фон Доденбург с трудом сумел подавить улыбку.

— Согласно приказам рейхсфюрера СС, — отчеканил он так, как предписывалось армейскими уставами, — военнослужащих СС следует ознакомлять с основными признаками германского расового превосходства.

— Расовое превосходство, — процедил сквозь зубы Стервятнике — Гиммлер думает, что здесь у нас училище, в котором обучают незрелых студентов? Или все-таки серьезная военная организация, в которой бойцов тренируют, как им уклоняться от пуль, которым, в свою очередь, абсолютно все равно, какой длины крайняя плоть солдата, или же она была когда-то отпилена тупой бритвой раввина?

Фон Доденбург почел за лучшее промолчать. Стервятник был совершенно непредсказуем, если впадал в ярость. А это происходило всегда, когда репутации или статусу его любимого «Вотана» что-то угрожало.

Снова хлестнув себя по голенищу сапога, Гейер устремился к высокому окну. Подбежав к нему, он резко повернулся и вытянул стек в направлении фон Доденбурга:

— Это все вписывается в общую картину, фон Доденбург. Батальон размяк прямо на глазах. Бойцы больше не испытывают голода, не страдают от вшей, в них не стреляют русские — и эсэсовцы превращаются невесть во что. В прошлом году в то же самое время они голодали в окопах и были готовы сожрать все, что попадалось им на глаза. Они были точно голодные псы. Прошлой зимой кое-кому из них пришлось даже пожертвовать своим собственным мясом, чтобы накормить других, когда у нас закончились консервы с тушенкой. А сейчас?

Молодой офицер прекрасно понимал, на что намекал Гейер. Когда прошлой зимой они голодали в Кубанских степях, были зарегистрированы три случая каннибализма. Тогда же обершарфюрер Шульце мрачно пошутил, что если у них закончится конина, из которой варился суп на обед, то им придется покрошить в котел кого-то из самих поваров.

— Наши бойцы раскисают, фон Доденбург, и я не намерен этого терпеть. К тому времени, как закончится война, я хочу стать генералом, как и мой отец. И бойцам «Вотана» придется сделать все, чтобы помочь мне заполучить эти генеральские звезды на погоны — нравится им это или нет!

— Они просто устали, — мягко произнес Куно фон Доденбург.

— Ну, конечно же они устали, — резко бросил Стервятник. — Вся Германия давно устала. Черт побери, мы же сражаемся с доброй половиной мира, в конце концов! — Он ткнул стеком в сторону фон Доденбурга, чуть ли не обвиняя его самого. — Именно поэтому мы и обязаны проявлять твердость. Немецкий солдат должен стать таким твердым и жестким, чтобы с ним одним не смогли бы справиться сразу двое ами, томми или Иванов. А боец СС должен быть вдвойне более жестким, чем обычный немецкий солдат! Мы же элита нации, разве не так? — Лицо Стервятника исказила циничная ухмылка, и фон Доденбург догадался, о чем сейчас думал штандартенфюрер Гейер. Служба в Ваффен-СС являлась для него всего лишь удобным средством для того, чтобы с удвоенной скоростью карабкаться вверх по служебной лестнице. В отличие от многих других Гейер никогда не относился трепетно ни к делу, ни к идеологии национал-социализма. Не зря он так часто хвастливо заявлял другим офицерам в столовой: «Я никогда в своей жизни ни за кого не голосовал на выборах. А с тех пор, как я покинул школу, я вообще ничего не читал, кроме служебных бумаг. Меня не интересует вообще ничего на свете, кроме этих чертовых генеральских звезд на погонах!».

Пытаясь избежать очередной язвительной тирады Гейера, фон Доденбург спросил:

— Вы полагаете в этой связи, что нас вскоре опять пошлют на фронт?

— Да. Этим утром я получил извещение из штаба. Выяснилось, что мы находимся в стадии готовности номер три.

— И куда же нас направят?

Стервятник пожал плечами:

— Я не знаю точно, но, конечно, могу догадаться. На Восток — чтобы опять сражаться с проклятыми русскими.

Задумчиво опустив голову, он вновь повернулся к окну.

— Но все дело в том, что наши бойцы пока еще не готовы к этому, фон Доденбург. Они — совсем не те ребята, которых мы повезли сражаться в Россию в прошлый раз. У них нет того духа.

Резко повернувшись, он вдруг с вызовом уставился на фон Доденбурга:

— Но, клянусь дьяволом, я вобью в них этот дух — даже если мне придется вбивать его палкой! — Он ударил стеком по ближайшему столу. — Тысяча чертей, фон Доденбург, когда наш батальон снова отправится на Восточный фронт, он будет лучшим подразделением во всех немецких вооруженных силах. А теперь послушайте, что я намереваюсь сделать, когда к нам прибудут эти новенькие «тигры»…

Среди ветеранов «Вотана» помимо Стервятника и фон Доденбурга, имелись и некоторые другие люди, которых не удовлетворяло состояние дел в рейхе. Одним из таких людей был гауптшарфюрер Метцгер, которого за глаза прозывали Мясником. Ибо после того, как он целый год отсутствовал на родине, его любимая жена Ханнелоре встретила мужа совсем не так, как он этого ожидал.

Всю дорогу, пока их три дня везли на поезде в отпуск в Германию, Метцгер хвастал своим приятелям:

— Когда я приду домой и сброшу с плеч свой ранец, я скажу ей, чтобы она хорошенько посмотрела на пол и запомнила, как он выглядит, потому что в течение последующих двух недель она сможет видеть только потолок. Господи, у меня уже стоит так, что когда я поднимаюсь из-за стола, то невольно сбрасываю на пол все миски!

Но в действительности все произошло несколько по-другому. Нет, Ханнелоре вела себя достаточно послушно, и по возвращении Метцгера в Германию они провели первые сорок восемь часов на огромной двуспальной кровати. Повешенные на стену изображения Иисуса и его апостолов неодобрительно взирали сверху на их потные переплетенные тела внизу своими святыми глазами. Однако в Ханнелоре совсем не было той яростной страсти, которую следовало бы ожидать от женщины, к которой на протяжении целого года не приближался ни один мужчина. А один раз, когда Метцгер полез под кровать, чтобы достать там новый презерватив и сделать добрый глоток хорошего вестфальского пива, он заметил, что Ханнелоре попросту зевает. Точно ей наскучило все, чем они с ним занимались.

— Вот так вот, парни, — сокрушался он потом в пивной, куда заходил с другими унтер-фюрерами каждый день, — я трахал ее так, что с меня градом катился пот, моя задница летала туда-сюда, точно молотилка, — а она зевала. Словно я спросонья чесал ей спину.

Гауптшарфюрер Метцгер был не слишком умным человеком, и не зря его прозвали Мясником. Однако даже в не очень-то сообразительной голове здоровяка постепенно сформировалась мысль о том, что с его супругой явно что-то не в порядке. Вот что он сказал своим дружкам за столиком в пивной через несколько недель по возвращении из России:

— Тут что-то не так, парни, это точно. Молодая здоровая женщина должна была бы хотеть этого каждую ночь, тем более что ей пришлось провести так много времени вообще без мужчины. Если я только узнаю, что в ее постели побывал кто-то другой, я… я… — Он задохнулся от ярости и сделал быстрое движение правой рукой, точно отсекая что-то, что находится у каждого мужчины внизу живота. У его приятелей не осталось ни капли сомнений в том, чего лишится тот парень, которого Мясник вдруг застанет вместе со своей блондинкой-женой.

После этого Метцгер дважды словно ненароком забегал домой в середине дня, однако каждый раз заставал Ханнелоре одну, одиноко сидевшую в квартире. Однажды, когда за ним заехал «кюбельваген»[9], чтобы отвезти его в расположение части, гауптшарфюрер специально дождался, когда машина свернет за угол, выскочил из нее и проскользнул в сигарную лавочку Гаккеншмидта, где провел битых два часа, следя за подъездом дома. Но никто подозрительный туда за это время так и не проник.

В конце концов Метцгер решил специально заплатить шестнадцатилетнему итальянцу Марио, помогавшему здесь своим родителям, работникам военных предприятий Падерборна, присматривать за домом в качестве привратника, чтобы тот проследил за поведением Ханнелоре. Марио должен был немедленно оповещать Метцгера обо всех подозрительных субъектах, которые захаживали бы в его отсутствие в квартиру гауптшарфюрера.

Но, несмотря на то, что этот маленький итальянец отнесся к выполнению поручения Мясника с удивительной ответственностью и добросовестностью, ему было нечего доложить Метцгеру. Лишь один-единственный раз к Ханнелоре зашел один молодой клирик из близлежащего католического храма, по ошибке решивший, что женщина придерживается католического вероисповедания.

— Вы только понимать — священник! — возбужденно выкладывал Марио Метцгеру на своем ужасном немецком однажды вечером, когда Мясник, пошатываясь, пришел домой из пивной. — А ведь им хотеть только это, синьор. — Он соорудил из своего большого и указательного пальца кольцо и стал остервенело тыкать туда указательным пальцем другой руки. — Девочек не иметь, всегда думать об это. — Он снова проделал свои непристойные движения, уставившись на Метцгера горящими глазами.

Но тот оттолкнул его, прорычав:

— Нет, чертов ты макаронник, большинство этих священников даже не знают толком, для чего Господь наградил их членами. А если и знают, то занимаются лишь суходрочкой — ведь стоит им согрешить с живой женщиной, и они попадут прямиком в ад. Вот почему у них ладони обычно заростают волосами — они слишком много дрочат. — И он, качаясь, направился вверх по лестнице.

Но когда с танкового завода в Штутгарте стали прибывать первые «тигры», гауптшарфюрер Метцгер получил наконец первое подтверждение того, что его подозрения в отношении Ханнелоре были, скорее всего, обоснованными. Марио, как обычно, встретил его под лестницей и сделал свой отчет:

— Ничего, синьор. — Мальчишка выразительно пожал плечами. — Никто не приходить.

Метцгер показал на расстегнутую ширинку Марио.

— Возможно, ты сам приходить к ней. — Он передразнивал ломаный немецкий Марио. — И мало-мало дрочить, а?

Мальчишка густо покраснел и принялся лихорадочно застегивать ширинку. Метцгер протопал по лестнице вверх. На его широком глуповатом лице играла беззаботная улыбка. Но она немедленно исчезла, когда Ханнелоре крикнула ему:

— Обязательно вытри свои проклятые грязные сапоги, прежде чем вваливаться в квартиру!

Метцгер побагровел и с яростью уставился на дверь, точно перед ним был один из новобранцев, которого он хотел поставить на место. Однако прежде чем войти в их маленькую квартирку, он все равно старательно вытер ноги — так, как сказала ему жена.

Ханнелоре полулежала на диване в одной черной ночной рубашке из искусственного шелка. Почему-то ее щеки покрывал румянец. Судя по всему, на ней не было трусиков. «Очевидно, это из-за жары», — решил про себя Мясник.

— Ну что, вытер сапоги? — спросила она, не глядя в его сторону.

— Да, — прорычал он. — Я вытер оба своих сраных сапога. Тебе не нужно кричать мне об этом — я же не глухой.

Она села, широко раздвинув ноги. В глаза Метцгеру бросилась густая поросль темных волос внизу ее живота.

— Послушай, Ханнелоре, неужели ты должна сидеть вот так? — пробурчал он, стягивая с себя кожаную портупею с кобурой.

— Как? — Она посмотрела на него с вызовом.

— Точно шлюха с Реепербана[10] ценой в пять марок за час, — процедил Метцгер и ткнул себя толстым пальцем в грудь. — Черт побери, я — старший унтер-фюрер батальона СС «Вотан», человек, который не раз проливал свою кровь за отечество, народ и фюрера. У меня есть определенное положение, которому я должен соответствовать.

— Единственное положение, которому ты можешь соответствовать — это положение лежа на своем толстом брюхе, когда ты валяешься на мне и втыкаешь в меня свой член, — с презрением ответила она. — Больше ты вообще ни о чем не способен думать.

— Эй, смотри, поосторожнее! — вспыхнув от гнева, Метцгер стиснул кулаки. Он с удовольствием ударил бы ее. Но было слишком жарко. К тому же он думал поразвлечься с ней после ужина. Поэтому он просто плюхнулся в кресло и вытянул вперед ноги: — Снимай с меня сапоги!

Вздохнув, Ханнелоре склонилась перед ним и стащила с ног Метцгера сначала один сапог, а потом второй.

— А тебе я бы посоветовал все-таки носить трусики, — произнес Мясник. — Что, если к тебе войдет Марио и увидит, как ты разлеглась на диване в таком вот виде? Знаешь же, каковы эти чертовы итальяшки: им стоит только взглянуть разок на то, что у женщин находится между ногами, — и они уже сходят с ума и расхаживают вокруг с торчащими членами. — Метцгер фыркнул и, немного подумав, добавил: — Впрочем, может быть, Марио не стоит бояться. Он в целом неплохой парень, к тому же еще слишком молодой. Скорее всего, просто занимается онанизмом, вместо того чтобы лезть на баб. Но вот его папаша — это уже другое дело…

— Ты просто отвратителен! — вздохнула Ханнелоре. — Сам все время думаешь только об этом. — Она с раздражением уставилась на него. — Непонятно, как ты вообще находишь время для того, чтобы исполнять свои обязанности на военной службе, когда у тебя вся голова забита только одними скабрезностями. Надо же, подумать такое о Марио! — Она рассерженно откинула назад голову. — Ему же едва исполнилось шестнадцать.

Метцгер надулся.

— Знаешь ли, милая, когда мужчина сражается за свою страну и не видит ее в течение целых двенадцати месяцев, то, возвратившись домой, он ожидает несколько более…

Он не сумел докончить фразы — в этот момент громко зазвенел дверной колокольчик.

Метцгер вздрогнул.

— Кто, черт подери, будет звонить в дверь в такое позднее время? — злобно закричал он. — Они что там, думают, что это место — что-то вроде военного пересыльного пункта, или что?

Он замолчал, увидев, что дверь отворилась, и в ней показалась грузная фигура Шмеера. В руках он держал металлическую кружку для сбора пожертвований. Пухлое лицо партийного бонзы было очень похоже на рыло одной из свиней, которых он сам выращивал на своей ферме до того, как после прихода нацистов к власти в 1933 году занять пост гауляйтера Северной Вестфалии.

— Сбор средств в рамках «Зимней помощи»[11]! — пророкотал он, потряхивая кружкой для сбора пожертвований. — Дайте несколько пфеннигов, чтобы помочь нашим парням на фронте! — Вдруг он заметил гауптшарфюрера. — А, это ты, Метцгер! Не знал, что ты сейчас дома.

Ханнелоре торопливо бросилась в спальню, чтобы накинуть на себя халат. Маленькие глазки Шмеера жадно проследили за тем, как под тонким пеньюаром колышутся ее пышные бедра.

— Да, такие сокровища можно продавать килограммами, и всегда будут желающие купить это, не так ли, Метцгер? — Гауляйтер с видом знатока подмигнул Мяснику. — Да, жарковато сейчас, даже для июня!

Не дожидаясь приглашения, он плюхнулся в ближайшее кресло. Старые пружины кресла взвизгнули, протестуя против его непомерного веса. Вытащив из кармана большой платок, Шмеер вытер влажное от пота лицо.

— Я прошагал, должно быть, целых десять километров с этой кружкой, собирая чертовы пожертвования, — пожаловался он Метцгеру. — Почему, интересно, этим не могут заниматься полные сил юноши из гитлерюгенда? Впрочем, видимо, таков наш удел, удел старых бойцов партии — мы обязаны не выпускать из рук нашего знамени. — Он облизал губы: — Боже, как же пересохло в горле!

— Вы не хотели бы прохладную «блондиночку»[12], гауляйтер? — спросила Ханнелоре, снова входя в комнату. Теперь на ней был халатик, но и он едва ли прикрывал ее пышную грудь.

— В моем-то возрасте? — расплылся в улыбке Шмеер, заговорщицки подмигивая Метцгеру. — Малость староват я для этого. Пусть над этим усердствуют молодые ребята, вот как Метцгер… Но от пивка не откажусь!

Ханнелоре повернулась к мужу.

— Ты слышал, что сказал гауляйтер, — бросила она. — Пойди на кухню и принеси пива.

Метцгер, который все еще не мог до конца оправиться от шока, вызванного неожиданным появлением Шмеера в их потрепанной маленькой квартирке, поплелся на кухню.

— Захвати также бутылку корна[13], Метцгер, — донесся ему вслед зычный голос гауляйтера. — Чуть-чуть крепкого не помешает даже в такую жару, верно? Нельзя же пить одно лишь пиво — как нельзя стоять на одной ноге.

Когда Метцгер возвратился в гостиную, он увидел, как Шмеер торопливо отдернул свою пухлую руку, которой только что поглаживал аппетитную коленку Ханнелоре.

«Ах ты, свинья!» — со злобой подумал Мясник, едва не опрокинув бутылки, которые стояли у него на подносе.

Но Шмеер и бровью не повел. Он спокойно взял бутылку холодного пива и, сорвав крышечку, торжественно поднял ее вверх, глядя на Ханнелоре.

— За милых дам — да будут они счастливы! — со значением произнес он. И, повернувшись к красному от ярости Метцгеру, спокойно добавил: — И за тебя, товарищ, — сегодняшняя ночь обещает быть холодной.

Он отпил из горлышка и с довольным видом выдохнул:

— Да, вот это то, что я называю хорошим пивом!

И тут же сделал глоток из бутылки с корном, которую держал в другой руке, а затем ухмыльнулся:

— Вот это — то, что обычно всегда ждет меня в доме, хозяйкой которого является фрау Метцгер! — Он опять непринужденно потрепал аппетитную коленку Ханнелоре.

Метцгер с трудом сдержался.

— Что означают ваши последние слова, гауляйтер? — процедил он сквозь зубы.

— Знаешь, Метцгер, я ведь всегда обычно захожу проведать славных женушек наших доблестных товарищей, которые служат во имя народа, отчизны и фюрера на фронтах, — охотно поведал ему гауляйтер. — Можно сказать, что я играю роль священника, который регулярно посещает свою паству. И когда ты воевал в России, я каждую неделю как минимум раз заходил сюда проведать фрау Метцгер, и меня всегда ждало здесь что-то хорошее.

— О да, господин гауляйтер, — просияла Ханнелоре. Ей явно льстило подчеркнутое внимание столь высокопоставленного лица.

«Да, можно спорить, тебя всегда ждало здесь что-то очень, очень хорошее, жирная свинья!» — мрачно подумал про себя Метцгер. Теперь ему все стало ясно. Все время, пока он сражался на Восточном фронте, рискуя своей жизнью ради Германии, к Ханнелоре наведывался Шмеер. Именно он постоянно давал жене Мясника то, что ей требовалось. Вот почему она так холодно встретила его самого.

Подливая Шмееру корна и изображая на своем широком глуповатом лице натужную улыбку, Метцгер тихо поклялся, что когда-нибудь жестоко отомстит господину «золотому фазану»[14].

Стоя на соборной площади, гауляйтер Шмеер деловито перекладывал деньги, которые он успел собрать в близлежащих домах, в свой карман. Его раскрасневшееся лицо приобрело красно-кирпичный оттенок. Именно в этот момент он едва не столкнулся с гауптштурмфюрером Шварцем, командиром второй роты «Вотана». Несмотря на то, что было уже довольно темно, а в голове шумело после выпитого в доме Метцгера, гауляйтер сразу узнал Шварца.

— О, Шварц! — радостно заголосил Шмеер и протянул эсэсовцу пухлую руку. — Гауптштурмфюрер Шварц из «Вотана»!

Офицер, который шагал по темной улице, постоянно держа руку на эсэсовском кинжале, врученном ему лично рейхсфюрером СС Гиммлером, уставился на гауляйтера своими безумными глазами с таким видом, точно жирный функционер нацистской партии вполне мог оказаться переодетым русским партизаном.

— Кто вы? — спросил Шварц. — Откуда вам известно, как меня зовут?

— Но вы же — Шварц, племянник обергруппенфюрера Гейдриха[15] Всем нам, членам партии, живущим здесь, в Падерборне, это прекрасно известно. — Шмеер расплылся в улыбке, увидев, что Шварц перестал так судорожно сжимать рукоять кинжала. — Глава местного гестапо криминалькомиссар Теркин постоянно информирует меня о всех выдающихся членах партии, приезжающих к нам. К тому же я хорошо знал вашего покойного дядю. Он был здесь в 1938 году, когда мы проводили тут чистку среди евреев. Вы же, конечно, помните события Хрустальной ночи[16]… Пока все эти чертовы монахи стенали в своем соборе и воздевали к небу руки от ужаса, мы устроили всем местным жидам хорошую взбучку!

Шварц медленно кивнул. Он хорошо помнил, как жестоко немецкие национал-социалисты отомстили евреям, узнав про совершенное в Париже убийство сотрудника германского посольства, третьего секретаря Эрнста фон Рата, погибшего от руки 17-летнего еврея Гершеля Гриншпана. Он сам принял в тот день непосредственное участие в преследованиях берлинских евреев, хотя был в ту пору всего лишь одним из руководителей гитлерюгенда. Какая же это была ночь! Тогда в окна синагог градом летели булыжники, а они врывались вовнутрь и безжалостно втаскивали наружу толстых упирающихся раввинов, чтобы вздернуть их на ближайших фонарных столбах. Эта ночь стала поворотным пунктом во всей его жизни. То, что он пережил тогда, убедило его посвятить всю свою жизнь делу уничтожения всемирного еврейства и борьбе с международным сионистско-большевистским заговором против национал-социалистической Германии.

Но через два года после того, как Шварц со всем пылом отдался этому благородному делу, его дядя Гейдрих неожиданно сознался ему — в момент, когда, находясь в состоянии глубочайшего опьянения, ненавидел себя и все вокруг, — что его собственную бабушку звали Сара и что она была еврейкой. Каким же ударом стало для Шварца это неожиданное страшное открытие! Оно разрушило всю его жизнь. Он, офицер СС и боец элитного подразделения, подчинявшегося непосредственно фюреру, оказался потомком какого-то грязного еврея![17]

Шварц постарался избавиться от этих ужасающих мыслей. Он боялся, что его мозг просто не выдержит их, ведь ему постоянно приходилось жить раздвоенной жизнью и лгать не только другим, но и самому себе.

— Да, — продолжал жизнерадостно вспоминать между тем Шмеер, — помню, как мы выволокли наружу старого раввина Хиршбаума. Мы стащили с него штаны и выставили его на бочку на всеобщее обозрение, чтобы все могли видеть его маленький сморщенный обрезанный член. И заставили его в таком виде петь песню «Хорст Вессель»[18]…

Неожиданно гауляйтер замолчал и весьма учтиво поклонился пожилому священнику, который следовал мимо них в собор.

— Добрый вечер, ваше преподобие, — произнес Шмеер. Сейчас он был похож на лавочника, который прекрасно знал, что без одобрения со стороны церкви никто не захочет покупать товар в его лавке и он разорится через месяц. — Сегодня стоит такая хорошая погода, не правда ли, ваше преподобие?

Пожилой священник что-то неразборчиво пробормотал в ответ и проследовал мимо. Когда он удалился достаточно далеко, Шмеер сказал Шварцу извиняющимся тоном:

— Пока еще эти уроды в сутанах нам нужны, господин гауптштурмфюрер, но как только война закончится, мы хорошенько поквитаемся с ними, обещаю вам.

И он улыбнулся Шварцу:

— Мне надо идти, господин гауптштурмфюрер, но я был бы крайне польщен, если бы племянник великого Гейдриха оказал бы мне честь и навестил мой дом в один из тех вечеров, когда моя супруга не занята с этими страшными коровами — членами «Веры и красоты»[19].

Тут Шмеер подтолкнул Шварца локтем в бок и пробормотал:

— Думаю, что даже здесь, в этом святом Падерборне, я смогу обеспечить вам кое-что, от чего ваши глаза полезут на лоб. Как насчет следующей субботы, а, гауптштурмфюрер?

Не дожидаясь ответа Шварца, он жизнерадостно пророкотал:

— Ну и отлично, значит, условились. Встречаемся в следующую субботу. И не забудьте все это время кушать сельдерей, гауптштурмфюрер. Как известно, он сильно улучшает потенцию!

Шмеер еще раз рассмеялся, довольный, и скрылся из глаз. Молодой офицер СС остался стоять один на темной площади, в ярости стискивая до боли кулаки и негодуя на судьбу, которая обошлась с ним столь жестоко и несправедливо.

Однако Шварцу было пока не суждено вкусить тех небывалых сексуальных радостей, которые щедро сулил ему Шмеер. Когда наступила суббота, на Гамбург был совершен крупнейший авианалет британских ВВС. Весь город горел, и «Вотан» был срочно вызван на помощь.

Гамбург погибал. Его по частям пожирало яростное пламя, которое породили сотни и тысячи сброшенных на него фосфорных бомб. Когда грузовики с бойцами «Вотана» проследовали по мостам через Эльбу, эсэсовцы явственно учуяли жуткий запах сгоревшей человеческой плоти. Весь берег реки был объят пламенем. Закрывая лицо ладонью от нестерпимого жара, фон Доденбург видел, как старинные дома XVIII века разваливаются на куски и обрушиваются, словно театральные декорации. Резко повернувшись, Куно крикнул обершарфюреру Шульце:

— Пусть все наденут противогазы, быстро!

Шульце повторил приказ фон Доденбурга и прокричал, перекрывая рев пламени:

— Когда мы вылезем из грузовика, помочитесь на носовые платки и обмотайте их вокруг шеи. И не трясите головами слишком сильно, а то они отвалятся!

Но впервые за много лет в его голосе не было слышно никакого веселья. Застыв от ужаса, он смотрел, как его родной город гибнет у него на глазах.

Колонна грузовиков с бойцами «Вотана» медленно продвигалась по задымленным улицам. Дважды им пришлось резко затормозить из-за того, что прямо по курсу перед ними на землю обрушивались 200-килограммовые авиационные бомбы, взрывавшиеся с ужасающим грохотом. В конце концов им все-таки удалось добраться до места назначения — грузового двора главного городского железнодорожного вокзала.

— Всем выбраться из грузовиков, живо! — приказал фон Доденбург. Вокруг все пылало. От жара едва не плавились булыжники, покрывавшие грузовой двор, и ему приходилось пританцовывать на них, чтобы не обжечь ноги.

Эсэсовцы торопливо выпрыгнули из грузовиков. Фон Доденбург начал разделять их на небольшие отряды, но в этот момент в гущу бойцов «Вотана» врезалась толпа объятых паникой инвалидов с ампутированными конечностями, которые пытались спастись от страшного пожара. Некоторые из них ковыляли на одной ноге, помогая себе костылями, другие тащили под руки своих товарищей, у которых вообще не было ног. Фон Доденбург похолодел от ужаса, заметив, что некоторые из этих инвалидов к тому же еще и слепые. Они беспомощно звали на помощь тех, кто мог бы перевести их через бушующее пламя.

— Роттенфюрер Ден! — крикнул он унтер-фюреру, стоявшему рядом с Шульце. — Возьми свое отделение и помоги этим людям добраться до укрытия в здании вокзала!

— Слушаюсь, господин офицер! — Ден побежал исполнять приказание.

Мимо них с криками пробежала женщина. На ее обнаженной груди пылали комочки попавшего на нее фосфора. Шульце попытался остановить ее, но не сумел.

— О, Боже, — выдохнул гамбуржец. — Вы видели эту несчастную, господин офицер?

Фон Доденбург кивнул, не сказав ничего. Единственным способом потушить пылавший на груди этой женщины фосфор было погрузиться в воду по самую шею. На воздухе же потушить горящий состав было попросту невозможно.

— Пока остальные бойцы будут пытаться помочь этим несчастным, Шульце, наша задача — патрулирование улиц Гамбурга в целях предотвращения случаев мародерства. Ясно тебе?

— Это ясно и без письменного приказа, господин офицер, — буркнул Шульце. Он прекрасно понимал, что имеет в виду фон Доденбург. Гамбург кишел дезертирами, дельцами черного рынка и иностранными рабочими, которые наживались во время таких бомбежек, грабя разбомбленные дома и полуразрушенные жилища, а затем с выгодой сбывая захваченные в них ценные вещи.

Они двинулись в путь. Фон Доденбург шагал впереди со «шмайссером»[20] в руках, Шульце с пистолетом замыкал их небольшую колонну. Они прошли мимо городской пожарной машины. Ее двигатель все еще работал, но сами пожарники уже задохнулись в пламени и дыму пожара. Они так и остались сидеть на своих местах. Их тела обуглились до костей, и сохранились только металлические каски.

— Быстро вперед! Бегом! — крикнул фон Доденбург.

Эсэсовцы перешли на бег. Осколки стекла захрустели у них под ногами. Никто не смел оборачиваться назад. Мгновение спустя пожарная машина взлетела на воздух. То, что от нее осталось, окутали яростные языки пламени.

Они подбежали к гордости Гамбурга — внутреннему озеру Альстер. По всему Альстеру плавали люди — жертвы бомбардировки фосфорными бомбами, — пытаясь сбить лютое пламя.

На углу улицы пожилой полицейский складывал мертвецов, которых он вытаскивал из сожженной гостиницы. Большинство от жара пламени превратились в подобие пигмеев, и он складывал их останки в штабеля, точно сооружая кладку дров.

— О, Боже! — вырвалось из груди Шульце. Его глаза расширились от ужаса. — Нет, вы только посмотрите!

На противоположной стороне улицы выстроился ряд деревьев. Их ветви были обожжены дочерна и частично сломаны взрывом. Но не это заставило Шульце вскрикнуть от ужаса. Все увидели, что на ветвях деревьев повисли трупы младенцев. Их выбросило взрывной волной из разбомбленного родильного дома, и они повисли, зацепившись за ветви, словно страшные перезрелые плоды.

Фон Доденбург отвернулся, почувствовав неумолимо подступающую к горлу рвоту. Он сам уже чувствовал себя чем-то вроде мертвеца.

Через некоторое время эсэсовцы услышали, как перестали стрелять зенитки. В северных районах Гамбурга раздались первые сирены, оповещавшие об окончании воздушной тревоги. Англичане улетали, оставляя за собой разрушенный город. Солдаты прошагали мимо сожженного отеля «Четыре времени года». Впереди лежал «Юнгфернштиг» — один из крупнейших магазинов в городе.

— Будьте начеку, — распорядился фон Доденбург. — Сейчас они могут появиться.

Эсэсовцы крепче сжали в руках оружие. Однако «Юнгфернштиг» весь сгорел, и люди, сгрудившиеся вокруг его почерневшего остова, были не мародерами, а обычными гражданами, которые пытались спастись от последствий пожара. Они обмотали головы мокрыми тряпками, и пар валил от их пропитанной водой одежды. Везде валялись обожженные трупы. Какая-то маленькая белая собачка отчаянно носилась кругами, истошно лая, точно призывая своего мертвого хозяина. Шульце поднял пистолет и выстрелил в нее, попав точно в голову. Лапы собачки подогнулись, и она упала замертво.

Эсэсовцы проследовали сквозь толпу беженцев и горстку представителей городских властей, которые безуспешно пытались навести хоть какое-то подобие порядка.

Бойцы «Вотана» двинулись дальше. Вскоре им попался на глаза пожилой мужчина, выбегавший из здания торговой лавки, таща с собой мешок. Но он оказался не мародером, а владельцем самой этой лавочки. И он, рискуя жизнью, вытаскивал из огня мешок с письмами, которые прислал ему с фронта его родной сын, погибший под Сталинградом.

— Но это же все, что у меня теперь осталось… все, что у меня осталось, — повторял мужчина.

Потом они наткнулись на совершенно голую старуху, которая прижимала к своей иссохшей груди мертвого младенца. При этом она издавала чмокающие звуки, которые издают матери, когда пытаются побудить своих детей сосать молоко. Она сидела неподвижно, не двигаясь, и не отвечала на вопросы, которые кричали ей прямо в ухо. В конце концов эсэсовцы были вынуждены оставить ее в покое и побежали дальше. А пламя пожара подбиралось к ней все ближе.

Затем их заставили стоять в оцеплении, чтобы сдержать толпу, мешавшую работе военных саперов. Им надо было взорвать дом, в подвале которого находилось подземное бомбоубежище, чтобы преградить путь дальнейшему распространению огня.

— Но там же внизу остались еще женщины и дети! — истерически вопила на молодого офицера-сапера пожилая женщина, волосы которой были обожжены пламенем пожара и превратились в короткий ежик. — Я точно знаю это! Я слышала, как они кричали, взывая о помощи. Вы должны послушать — там, внизу, находятся дети!

Но офицер не слушал ее. Его пальцы лихорадочно сновали, готовя взрыватель. Женщина разразилась безудержными рыданиями.

— Если есть Бог, то он не позволит этому случиться! — кричала она.

— Оставьте Бога в покое! —зло бросил пожилой мужчина, похожий на унтер-офицера довоенной кайзеровской армии. — Войны ведет не Бог, а люди.

Офицер-сапер надавил кнопку взрывателя. Высокий дом, в подвале которого находилось бомбоубежище, сложился пополам. На его месте выросла гора обломков. Все, кто находился в подвале, оказались погребены там заживо.

Эсэсовцы мрачно зашагали вперед, оставив позади толпу плачущих женщин.

Наконец, они наткнулись на двух полицейских в возрасте, которые конвоировали семерых летчиков британских королевских ВВС.

— Это англичане? — спросил фон Доденбург странно напряженным голосом, останавливая полицейский конвой.

Полицейские встали по стойке «смирно».

— Так точно. Они выбросились из подбитых самолетов и приземлились в районе Рыбного рынка. Мы ведем их в центральное полицейское управление. Представители военных властей смогут забрать их там…

— Никуда вы их не поведете, черт бы вас побрал! — вдруг заорал Шульце. Его зубы были бешено оскалены, он точно превратился в дикое животное.

— Шульце! — рявкнул фон Доденбург.

Но гамбуржец сейчас был не способен никого слушать. Он в бешенстве уставился на группу военнопленных британских летчиков. Его глаза вылезали из орбит.

— Эти ублюдки не заслуживают того, чтобы просидеть вплоть до окончания войны в удобном лагере для военнопленных, питаясь посылками, получаемыми через Красный Крест, — заорал он, прицеливаясь в пленных из пистолета. — Они не солдаты — они хладнокровные убийцы.

— Осторожнее, обершарфюрер, — сказал более рослый полицейский. — Нельзя так говорить. У нас есть приказ…

— Засунь его себе в задницу! — крикнул Шульце и повернулся к фон Доденбургу. — Что скажете, господин офицер? Разве мы дадим томми уйти безнаказанными после того, что они тут совершили? Разве не наша обязанность наказать их — здесь и сейчас?

Фон Доденбург закусил губу. Он подумал о слепых инвалидах, которые с трудом передвигались на своих культяпках, пытаясь укрыться от огня в убежище на вокзале, о голой старухе с мертвым ребенком на руках, о детских телах, которые висели на ветках деревьев. Затем он перевел взгляд на англичан.

— Поставьте их к стене! — резко приказал Куно.

— Эй, вы не смеете поступать подобным образом! — попытался возразить ему полицейский.

— Заткнись и спасай свою жизнь, — прорычал Шульце, отталкивая его в сторону. Полицейский безуспешно пытался загородить пленных собственным телом.

Второй полицейский попытался было навести свой пистолет на эсэсовцев, но стоявший ближе всех к нему боец «Вотана» ударил его по руке прикладом, и пистолет полетел на мостовую.

— Что здесь происходит?—закричал на ломаном немецком рослый англичанин с большими закрученными усами, которые были красными от крови, сочившейся из угла его рта. — Мы же военнопленные… — Он вдруг замолчал. Выражение лиц эсэсовцев сразу рассказало ему все, о чем он хотел спросить.

Рыжий англичанин, которому было на вид не больше семнадцати лет, что-то спросил у соотечественника с красными от крови усами. Тот лишь покачал головой и выставил вперед руку, пытаясь остановить его. Но юноша все равно рухнул на колени перед немцами и взметнул вверх руки, умоляя их о прощении. При этом он кричал что-то по-английски. Один из эсэсовцев в бешенстве ударил его кулаком в лицо, и молоденький англичанин затих.

После этого английские летчики не произносили больше ни звука. Они молча позволили эсэсовцам подвести себя к стене дома и выстроить напротив нее. Англичане стояли у стены — на их потных грязных лицах плясали отблески пламени — и смотрели на своих палачей пустыми безжизненными глазами, не выражавшими ни ненависти, ни страха, — точно у мертвецов.

Фон Доденбург выстроил своих бойцов в шеренгу. Не дожидаясь его приказа, они подняли винтовки. Сам фон Доденбург навел на пленников свой «шмайссер». Двое полицейских, в ужасе застыв, молча смотрели на них. Они прекрасно понимали, что им стоит сказать хотя бы одно слово — и их постигнет та же судьба, что и англичан.

Несколько секунд ничего не происходило. Пленные молча смотрели на эсэсовцев, которые готовились расправиться с ними. Было слышно лишь, как потрескивает пламя в развалинах домов, да глухо рыдает семнадцатилетний рыжий юнец в британской форме.

— Огонь! — закричал фон Доденбург. В следующую секунду его палец надавил на спусковой крючок. Несколько мгновений спустя все было кончено. Полицейские уставились на тела англичан, которые сползли вниз вдоль стены. Затем более рослый из них повернулся к фон Доденбургу и, наставив на него указательный палец, с трудом проговорил:

— Вы…

Он не смог закончить фразу.

Фон Доденбург сглотнул комок в горле.

— Следуйте за мной, — хрипло пробормотал он, обращаясь к своим людям.

Бойцы послушно повернулись и пошли вслед за ним. Они с трудом пробирались через завалы, лежавшие на улицах Гамбурга. Их дыхание было тяжелым и прерывистым, точно им только что довелось пробежать огромную дистанцию. Позади них остались двое пожилых полицейских. Они так и стояли у стены, возле которой лежали расстрелянные английские летчики. А рослый полицейский все так же обвиняюще указывал пальцем в сторону фон Доденбурга, точно превратившись в статую — символ вечного осуждения.

Приказ пришел из берлинской штаб-квартиры войск СС. Он гласил:

Даже Стервятник не смел противиться приказу, исходившему от рейхсфюрера. Нехотя он позволил всему личному составу батальона уйти в трехдневный отпуск, подписав соответствующий приказ, который подготовил фон Доденбург.

Однако эта передышка не принесла особого удовольствия бойцам «Вотана», перед глазами которых все еще стояли ужасные картины разрушений и массовой гибели людей в разбомбленном Гамбурге. Пытаясь вытравить из памяти эти страшные картины, они не придумали ничего лучшего, кроме как поглощать в огромных количествах спиртное. Только алкоголь в чудовищных дозах помогал им хоть как-то отрешиться от страшных воспоминаний. И даже семнадцатилетние новобранцы, которые даже не успели попробовать пиво до призыва в армию, напивались в доску в местных кабачках, мешая пиво со шнапсом и заставляя стариков-завсегдатаев, сидевших со своей обычной ежевечерней кружкой пенного и играющих в скат[22], коситься на них со скрытым неодобрением.

Что касается Шульце, то он с трудом дождался, когда гауляйтер Шмеер наконец уедет из дома, взяв с собой свою дочь. Ввалившись на кухню, он застал там фрау Шмеер, внимательно следившую за тем, как Хейди жарит для Шульце шницель с картошкой, которые он так любил. Фрау Шмеер была на десять лет моложе своего мужа, но почти такая же толстая.

— Все будет готово очень скоро, мой герой, — проворковала фрау Шмеер, с любовью смотря на Шульце.

Хейди склонилась над плитой, делая вид, что не замечает присутствия обершарфюрера. Но гамбуржец, уже сильно опьяневший от шнапса, который заливал в себя весь день, не желал ни шницеля, ни жареной картошки. Все, чего ему действительно хотелось, —это забыться.

— Засунь свой шницель себе в зад! — заорал он, едва не упав. — А ну-ка, беги быстрее в подвал и принеси мне бутылку шнапса… нет, две бутылки!

И подтолкнул Хейди к подвалу. Она попыталась отскочить в сторону, но он схватил ее за блузку. Блузка порвалась, и ее огромные груди, уже ничем не сдерживаемые, выскочили наружу. Служанка взвизгнула и попыталась заслониться ладонями.

— Убери свои чертовы руки! — заревел обершарфюрер Шульце. — Я хочу видеть твои сиськи!

— Но, мой большой герой, — попыталась возразить фрау Шмеер, — ты не можешь…

— У тебя что, уши заложило? — завопил Шульце. — Поэтому ты не слышишь меня? Я сказал — лети в подвал и притащи мне выпивку. А я пойду наверх вместе с Хейди. Мне надо выпить, прежде чем я вгоню в нее свой член. Быстро тащи эту чертову бутылку, ясно тебе?

— Но Хейди — моя служанка. Ты не можешь…

— Тащи мне бутылку, я сказал!!! — Шульце замахнулся на нее огромным кулаком, и фрау Шмеер в страхе улизнула из кухни. А бывший докер потащил упирающуюся полураздетую Хейди наверх.

Но когда фрау Шмеер робко постучала в комнату служанки и вошла в нее с подносом в руках, то она увидела, что вся ярость Шульце куда-то бесследно испарилась. Сама Хейди стояла в центре комнаты, недоуменно уставившись на Шульце, который лежал на кровати лицом вниз, даже не глядя на ее огромные обнаженные груди, и безнадежно рыдал. Время от времени он ударял по кровати кулаком, всхлипывая:

— Почему, ну, почему должно происходить все это?

Но не только он был не в состоянии ответить на этот вопрос. Фон Доденбург мучился примерно тем же. Он бесцельно брел, ничего не видя, по улицам ночного Падерборна, а рядом с ним тащился гауптштурмфюрер Шварц; оба они набрались практически в дым. Пьяные эсэсовцы встречались на улицах городка почти на каждом шагу, шокируя добропорядочных граждан своей нетвердой походкой, хмельными громкими возгласами и тем, что время от времени останавливались и, не стесняясь, мочились прямо на стены домов.

Фон Доденбург даже не думал о том, что подобное поведение пьяных эсэсовцев разрушает репутацию батальона СС «Вотан». Перед его глазами стояли лишь мертвые младенцы, повисшие на ветвях обожженных деревьев в разбомбленном Гамбурге.

— Теперь мне уже все равно, Шварц, уже все равно, — в который уже раз пробормотал Куно—и, оступившись, едва не растянулся на мостовой. Шварц с трудом поддержал его и мотнул головой, невнятно пробормотав что-то неприличное.

— Добрый вечер, господа! — внезапно услышали они чей-то жизнерадостный голос. — Как я рад встретить вас! Здравствуйте, штурмбаннфюрер фон Доденбург! Здравствуйте, гауптштурмфюрер Шварц! — Чья-то рука схватила Куно за локоть и заставила его остановиться.

Фон Доденбург с трудом заставил себя сфокусировать зрение. Перед его глазами возникла толстая фигура гауляйтера Шмеера в сопровождении его дочери, на которой была черно-белая форменная одежда члена «Союза немецких девушек».

— Я вас не знаю, — с трудом произнес фон Доденбург. Его язык заплетался. — Что за черт! — Он оттолкнул руку Шмеера и зашагал дальше.

— Пожалуйста, займись им, Карин, — обеспокоенно произнес Шмеер. — Проследи за тем, чтобы господин офицер благополучно добрался до своей квартиры. Иначе он попадет в беду. В таком состоянии его легко могут арестовать фельджандармы.

— Слушаюсь, отец! — звонко воскликнула девушка и побежала вслед за фон Доденбургом.

Шмеер дождался, когда его дочь догнала Куно и взяла его под руку; походка фон Доденбурга стала чуть более твердой. Улыбаясь, Шмеер наклонился к Шварцу:

— Ну что ж, гауптштурмфюрер, сейчас мы можем выпить еще по кружечке пива, — а потом я смогу отвести вас туда, где нас ждут те маленькие развлечения, о которых я рассказывал вам в прошлый раз, помните?

— Пиво… развлечения… — механически пробормотал вслед за ним Шварц. Его глаза были мутными.

Шмеер взял эсэсовца за руку.

— Пошли, гауптштурмфюрер! — настойчиво прошептал он и потащил за собой Шварца.

Они пересекли широкую площадь перед собором и двинулись по старинной узкой улице. Каменные стены ее домов, казалось, были пропитаны въевшимся в них многовековым ароматом распутства; в воздухе словно носился многолетний несвежий запах обнаженных человеческих тел, которые непрерывно терлись здесь друг о друга на протяжении веков. Шварц бросил взгляд на католический собор сзади. Казалось, его мрачный фасад взирает на них с затаенным молчаливым неодобрением.

Руки Карин Шмеер обвили шею фон Доденбурга, и она поцеловала его, засовывая свой язык глубоко ему в рот. От офицера пахло пивом, но Карин было все равно. Все ее тело уже подрагивало от желания, и она чувствовала, как быстро набухают ее соски. Она потерлась о него своим мягким животом. Но тело фон Доденбурга не отозвалось.

— О, черт, — вполголоса выругалась она.

Куно словно ничего не слышал. Он стоял на середине комнаты, пьяно раскачиваясь. Казалось, все его силы были направлены лишь на то, чтобы не упасть.

Карин торопливо стянула с себя юбку и сбросила на пол белую блузку, представ перед фон Доденбургом обнаженной. Но даже ее неожиданная прелестная нагота не произвела никакого впечатления на опьяневшего офицера.

На несколько секунд девушка застыла в неуверенности, не зная, что ей делать. Она медленно провела руками по своим грудям, ощутив задорно торчащие соски. Затем решительно стянула с себя белые трусики и выпятила вперед живот—так, чтобы фон Доденбургу стал хорошо виден темный треугольник волос между ее ног. Но это вновь не вызвало никакой ответной реакции

— Ну давай же, миленький, — пробормотала Карин. — Сделай так, чтобы он встал. Я хочу его!

Она приблизилась к Куно и, взяв его за руки, прижала ладони эсэсовца к своим грудям. Как бы ей хотелось, чтобы он крепко сжал их своими сильными ладонями с длинными аристократическими пальцами! Она давно мечтала об этом — с тех пор, когда впервые встретилась с симпатичным благородным молодым офицером.

— Но тебе же всего шестнадцать лет, — произнес вдруг фон Доденбург. Это были первые слова, сказанные им с тех пор, как они оказались в этой комнате.

Девушка рассмеялась циничным смешком.

— Какая разница? — Она прижалась к нему всем телом и, засунув кончик языка ему в ухо, жарко облизала его. — И в шестнадцать, и в шестьдесят лет все происходит одинаково. Разве что у шестнадцатилетней всё туже и уже.

Опытной натренированной рукой дочка гауляйтера расстегнула ширинку его форменных брюк, действуя с отчетливой сноровкой, точно работница фабрики, привычно поворачивающая рычаг своей машины, и жадно погладила мужское достоинство фон Доденбурга.

Неожиданно — словно водой наконец прорвало плотину — член Куно вдруг ожил. Карин с вожделением почувствовала, как он наливается кровью и твердеет у нее на ладони. Уже не в силах сдерживать дрожь, которая пронизывала все ее тело, она отвела Куно к постели и легла, широко и призывно раздвинув ноги. Она едва могла сдерживаться.

— Тебе будет больно. — Голос фон Доденбурга немного изменял ему, но уже не от выпитого, а от сильного сексуального возбуждения.

— О чем ты говоришь?

— Об этом. — Он прикоснулся своими длинными чуткими пальцами к ее маленькой влажной щелочке.

Карин едва не рассмеялась ему прямо в лицо. Но ей не хотелось разочаровывать его.

— Не бойтесь, фон Доденбург. Все будет хорошо.

Девушка быстро развела ноги в сторону так, чтобы ему было удобно поместить между ними свое сильное мускулистое тело.

— Думаю, что вам наступило время подняться на борт, господин офицер, — прошептала она. Ее губы неожиданно пересохли, а сердце застучало с неистовой силой.

Когда он погрузился в Карин, перед ее глазами мелькнул висевший на стене портрет фюрера, косившегося с явным неодобрением на ее поведение, совсем не подходящее для члена «Союза немецких девушек». Затем из груди Карин вырвался вздох безграничного удовольствия, и она забыла обо всем на свете.

Шлюхи были чернявыми и смугловатыми. Их красота была какой-то нездешней, хотя все они без исключения разговаривали на чистом немецком языке с заметным вестфальским акцентом. И было очевидно, что они все испугались при виде эсэсовского мундира Шварца с серебристыми рунами в петлице. Как ни был пьян сам Шварц, он сразу же заметил это.

Шмеер, впрочем, чувствовал себя здесь как дома. Он похлопал хозяйку борделя по увесистому заду и жизнерадостно прокричал:

— Рашель, сегодня мы не будем пить пива. В честь моего молодого друга, который пришел сегодня сюда, поставь-ка нам шампанского!

— О, шампанское! — с хорошо разыгранным поддельным энтузиазмом хором воскликнули проститутки.

— Господин гауляйтер, вы и так задолжали за этот месяц пятьсот марок, — с усталым видом проговорила бандерша. Похоже, она уже не раз напоминала об этом своему постоянному клиенту — и без особого успеха.

— Знаю, знаю, моя прекрасная Рашель, — хохотнул Шмеер. — Но если я не смогу с тобой расплатиться, то рейхсфюрер СС легко решит эту проблему, не так ли, дорогуша? — Он с хитрецой покосился на нее и покрутил в воздухе своим толстым пальцем, изображая дым, уходящий спиралью сквозь трубу. Лицо хозяйки борделя залилось мертвенной бледностью.

— Сейчас я принесу шампанское, господин гауляйтер, — торопливо бросила она и скрылась.

Шмеер подмигнул Шварцу:

— Вот как надо обращаться с ними. Как говаривал фюрер, кусочек сахара в одной руке и кнут в другой — вот что заставляет их шевелиться!

Шварц кивнул и плюхнулся в ближайшее кресло. На колени к нему тут же уселась одна из проституток и принялась привычными уверенными движениями ласкать его.

В помещение внесли бутылки дешевого французского шампанского. Вскоре оно полилось рекой. Девочки раскраснелись и принялись хохотать. Двое из них засунули средний палец Шварца в бокал с шампанским и громко заявили, что искаженное изображение преломленного в шампанском пальца показывает точную длину его члена.

Шлюхи стянули со Шмеера сначала сапоги, а затем и брюки. Затем две из них, раздевшись, принялись танцевать, откровенно изгибаясь и чувственно поглаживая друг друга в самых пикантных местах. Шварцу показалось, что помещение начало вращаться перед его глазами. До его слуха, точно приливные волны, доносилось взвизгивание девушек и грубый хохот «золотого фазана». Сидевшая у эсэсовца на коленях и целующая его проститутка была чем-то вроде миража — он почти не чувствовал, что она делает. Хохот и смех становились все громче, комната все быстрее кружилась у него перед глазами — и вдруг все померкло. Шварц провалился в темное небытие.

Придя в себя, гауптштурмфюрер обнаружил, что лежит на смятой кровати в какой-то темной комнатке. Над ним озабоченно склонилась худая темноволосая проститутка с усталым лицом. Заметив, что Шварц открыл глаза, она бережно обтерла его лицо мокрым полотенцем. Ее жест был полон почти материнского сочувствия.

— Вы в порядке, господин офицер? — спросила она.

Он недоумевающе уставился на нее, а затем медленно обвел взглядом небольшую грязноватую комнатку. На стенах темнели небольшие пятнышки — следы раздавленных клопов. Занавески, которыми закрывали окна для того, чтобы поддерживать режим затемнения, были сшиты из старых простыней.

Вдруг его взгляд остекленел. На кривом гвозде возле двери висело женское пальто. Оно было старым и вытертым, как и вся комната. Но Шварц остолбенел не от этого, а от шестиконечной желтой звезды, которая была нашита на это старенькое пальто на уровне груди.

— Это твое пальто? — с трудом выдохнул он.

Женщина кивнула.

— Но это же звезда Давида!

— Все верно, господин офицер. Я — еврейка.

— Еврейка? — в ужасе эхом откликнулся он. — Наполовину?

— Нет, — она покачала головой, — стопроцентная. Мои родители были верующими религиозными евреями. Впрочем, сама я не такая. — Она без всякого волнения посмотрела на него, точно не было ничего не обычного в том, что она, еврейка, сидит перед офицером СС и признается ему в этом.

— Но… как… — Он не мог говорить от ярости.

— Как? — Она цинично рассмеялась. — Очень просто. Сюда наведываются очень многие немцы — включая самого гауляйтера Шмеера. И они прекрасно знают, что все мы, работающие здесь, — еврейки. В этом они видят особую прелесть — все эти партийные функционеры, эсэсовцы, офицеры германской армии. Они могут унижать нас. Могут избивать. Могут потворствовать здесь своим извращениям. И занимаются этим с особым удовольствием, потому что они делают это с нами, еврейками. Ну а что касается нас — ведь это же лучше, чем сидеть в концлагере, верно?

Женщина громко отчеканила хорошо известную нацистскую формулировку:

— Евреи являются раковой опухолью общества и должны быть вырезаны с безжалостностью хирурга. — Она горько рассмеялась и потянулась к нему.

Шварц отпрянул назад.

— Не прикасайся ко мне! — закричал он.

Но ее пальцы уже ласкали его тело.

— Но почему, мой маленький эсэсовец? — прошептала она. — Мужчины всегда остаются мужчинами, неважно, кто они по национальности — арийцы или евреи. — Ее пальцы расстегнули форменные брюки и гладили его член. — Не надо воевать со мной. Позволь мне любить тебя. Позволь мне показать тебе, что мы, еврейки, ничем не отличаемся от всех остальных женщин. У нас такие же тела, такие же сердца, такие же…

Собрав всю свою волю в кулак, Шварц оттолкнул ее.

— Не трогай меня! — прохрипел он. — Мне надо уйти… уйти…

Женщина удивленно уставилась на него. А Шварц в панике бросился к двери. Распахнув ее, он побежал вниз, и, зацепившись за что-то, вдруг растянулся на узкой деревянной лестнице. Но эсэсовец даже не почувствовал боли, так ему хотелось как можно скорее выбраться отсюда. Он сделал еще несколько шагов и оказался в обитой красным плюшем гостиной, в которой находились гауляйтер Шмеер и склонившаяся над ним тощая проститутка в черных шелковых чулках. Шварц едва не опрокинул кресло, в котором сидел гауляйтер.

— О, святой Иисус, святая Мария, святой Иосиф! — раздраженно вскричал Шмеер. — Что на вас нашло, гауптштурмфюрер? Куда вы несетесь?

Но Шварц, не обращая на него внимания, уже боролся с входной дверью. Он никак не мог открыть створки, и, наконец, распахнул их отчаянным пинком ноги. Выскочив на ночную улицу, офицер побежал вперед, а затем остановился в каком-то темном закоулке, в которой воняло тухлой капустой и кошачьей мочой. Шварца стало неудержимо рвать. Казалось, он никогда не сможет остановиться.

К нему подбежал Шмеер, наскоро прикрывший наготу сорванной со стола скатертью, и проститутка-еврейка в своем стареньком пальто с нашитой на груди звездой Давида. Они в изумлении уставились на неудержимо блюющего гауптштурмфюрера СС.

В конце концов им все-таки удалось убедить Шварца вернуться в бордель. Проститутка вытерла с губ Шварца остатки рвоты и, бережно взяв его под руки, вместе со Шмеером повела его обратно. Вскоре эта странная процессия скрылась за дверью борделя.

Из-за стоявших напротив мусорных баков медленно поднялся наблюдавший за всем этим гауптшарфюрер Метцгер. Он отряхнул с колен грязные капустные листья и чуть не упал — его сильно пошатывало после обильных возлияний в пивной. Но глаза Мясника все равно светились от радости — как бы ни был пьян унтер-фюрер, он все равно сумел четко рассмотреть звезду Давида, нашитую на пальто той женщины, которая шла вместе с гауляйтером Шмеером. С тем самым мерзавцем, который каждую неделю развлекался с его законной супругой все то время, что он воевал на Восточном фронте.

— Ну что ж, фазанчик, — злорадно процедил он сквозь зубы, — теперь-то я схватил тебя, схватил прямо за твои жирные яйца!

Метцгер попытался поправить фуражку на голове, но у него ничего не вышло — она продолжала сидеть все так же криво. Впрочем, теперь это его не волновало. Он быстро вышел на площадь, где высилось здание собора, и, выпятив грудь, точно на параде, зашагал вперед, по направлению к своей квартире. Его маленькие глазки мстительно сияли. С гауляйтером Шмеером, считай, было уже покончено.

— Вы все превратились в жалких слизняков, обожравшихся мяса с картошкой и перепивших пива! — стоя на броне новенького «тигра», яростно выкрикнул Стервятник в лицо 800 бойцам «Вотана», застывшим перед ним.

— Вы слишком долго околачивались без дела на родине, — продолжал орать Гейер. — Вы были слишком заняты набиванием своих кишок. Вы не занимались никакой серьезной работой. Вы забыли, что Германия ведет напряженную борьбу за выживание, и что в это самое время сотни молодых людей, гораздо лучших, чем вы сами, гибнут на Восточном фронте, чтобы вы, паразиты, могли жить счастливо в благополучной Вестфалии. Но все это должно закончиться! Тысяча чертей, это должно обязательно прекратиться!!

Стервятник резко хлестнул стеком по своим начищенным сапогам. Стоявшие в передней шеренге бойцы невольно вздрогнули. Командир батальона обвел эсэсовцев тяжелым взглядом и продолжил:

— Вы должны твердо уяснить себе, что здесь, в штурмовом батальоне СС «Вотан», мы не в бирюльки играем. Мы — элита СС, мы — личная пожарная команда нашего фюрера! Именно так нас неофициально называют в Генеральном штабе. Но пока вы представляете собой сброд слабаков, которые не в силах затушить даже горящую траву. — Он с презрением уставился на бойцов «Вотана». — Почему? Да потому, что вы все слишком мягкотелые. Мягкотелые, понятно? Но с сегодняшнего дня с этим будет покончено. С вами перестанут наконец обращаться, как с маленькими. И вы узнаете, что означает на деле высокая честь служить в пожарной команде фюрера!

Стервятник перевел дыхание. Он казался бесконечно взволнованным, однако с восхищением следивший за ним фон Доденбург отлично знал, что в действительности Стервятник целиком и полностью контролирует себя, и всё, что они слышат сейчас, — тщательно и четко продуманное представление. Его целью было вызвать соответствующую реакцию солдат — ту реакцию, которая требовалась Гейеру.

— Позади меня вы можете увидеть 37-миллиметровую противотанковую пушку[23], — рявкнул штандартенфюрер. — По всем показателям это не очень мощное оружие. Однако если из такой пушки выстрелить по танку с близкой дистанции, то можно создать очень много проблем. — Гейер улыбнулся, но его улыбка была предельно холодной.

— Сам я стою сейчас на железном монстре, который не способна остановить ни одна существующая в мире противотанковая пушка, если только правильно управлять им. — Он пнул ногой башню «тигра». — Даже на дистанции в 200 метров выстрел из 37-миллиметровой противотанковой пушки не способен пробить лобовую броню «тигра». Конечно, не очень-то приятно сидеть внутри танка и слышать, как противотанковые снаряды бьют тебе прямо по лбу. Но ведь есть и такие, кто вздрагивает даже оттого, что неожиданно хлопает оконная форточка.

Повысив голос, Стервятник продолжал:

— Итак, начиная с сегодняшнего дня я начну превращать вас из сопляков в настоящих мужчин. Каждый танковый экипаж сядет в «тигр» и проедет по проложенному для танков учебному маршруту со скоростью 20 километров в час. Как только танк достигнет отметки, обозначенной зеленым цветом, Шварц и фон Доденбург откроют по нему огонь из этой 37-миллиметровой противотанковой пушки.

Услышав это, бойцы «Вотана» раскрыли от удивления рты. Довольный такой реакцией Стервятник продолжил:

— Из 37-миллиметровой пушки по каждому танку будет произведено по три выстрела. Когда же вы достигнете отметки, обозначенной белым цветом, то должны будете повернуть вправо и уехать с поля. Но я предупреждаю: если у кого-то сдадут нервы и он попытается улизнуть с поля раньше, чем танк достигнет обозначенной белым отметки, то я отдам приказ Шварцу и фон Доденбургу выстрелить такому танку в бок. И не сомневайтесь— выстрел из 37-миллиметровой противотанковой пушки, произведенный в бок танку, легко пробьет в этом месте броню даже такого несокрушимого монстра, как новый «тигр»[24]. И тогда кто-нибудь не только наложит себе в штаны, но и окажется с разбитым носом.

Стервятник сделал паузу, чтобы до бойцов «Вотана» хорошенько дошел смысл его слов. Затем он поднес к тонким губам свисток и дунул в него.

Стоявший вдалеке танк под управлением обершарфюрера Шульце начал двигаться по направлению к ним. Шварц и фон Доденбург подбежали к противотанковой пушке.

Когда «тигр» проехал мимо отметки, обозначенной зеленым цветом, Стервятник рявкнул:

— Огонь!

Шварц выстрелил. Снаряд попал точно в центр лобовой брони «тигра». По ней стало расползаться пятно раскаленного металла. Но в следующую секунду болванка снаряда, отразившись от броневой плиты, взмыла высоко в небо.

Фон Доденбург торопливо перезарядил пушку. Через несколько секунд Шварц вновь выстрелил. Противотанковый снаряд врезался в броню «тигра» с противным металлическим клацаньем. Бронированную махину качнуло в сторону. Но болванка снаряда вновь отскочила, оставив лишь раскаленную отметку на броне.

И уже за мгновение перед тем, как «тигр» достиг отметки, обозначенной белым, Шварц выстрелил в третий раз. Когда снаряд ударил в лоб танку, во все стороны полетели искры. «Тигр» вздыбился, точно норовистый конь, которому натянули узду, — но все же устоял, а мгновение спустя покатился дальше. Затем механик-водитель совершил поворот, и «тигр» скрылся в густом клубе пыли.

— Три прямых попадания, — прокричал Стервятник в громкоговоритель, стоя перед пораженными увиденным бойцами «Вотана», — и при этом бронебойный снаряд ни разу не смог пробить лобовую броню. Это со всей очевидностью делает «тигр» танком, которому не может противостоять ничто. А теперь…

— Командир, разве мы можем позволить себе, чтобы наши новые танки подвергались таким испытаниям и, возможно, были повреждены в результате них? — неожиданно подал голос унтерштурмфюрер Хортен, заместитель Шварца. — Думаю, что той демонстрации, которую мы только что наблюдали, вполне достаточно для того, чтобы убедиться в превосходстве и надежности танков, которые выпускают на военных заводах Германии наши товарищи.

Стервятник удивленно уставился на молодого офицера, только что закончившего Офицерскую школу СС в Бад-Тельце и успевшего прослужить в «Вотане» всего один месяц.

— Мой дорогой Хортен, — произнес он своим скрипучим голосом, — те товарищи, про которых вы говорите, — это человеческий мусор, который пригнали со всей Европы для работы на немецких военных заводах. Часть из них соблазнили высокой платой, часть просто заставили работать насильно. И прежде чем я доверю свою жизнь произведению, созданному руками какого-нибудь полячишки или итальяшки, я хочу убедиться, что то, что они сделали, сварено и собрано действительно хорошо. К сожалению, мой дорогой Хортен, во время боя, как вам наверняка придется убедиться, русские не позволят никому сделать паузу, чтобы исправить обнаруженные в танке недочеты, которые могут являться следствием плохой работы — или скорее саботажа — со стороны так называемых товарищей, про которых вы здесь упоминали.

Лицо Хортена вспыхнуло. Он открыл было рот, чтобы сказать что-то еще, но Стервятник не дал ему такой возможности.

— Экипажи, в танки! — прокричал он в громкоговоритель. — Вперед!

Один за другим бронированные машины начали выкатываться на обозначенные разными цветами рубежи. Шварц и фон Доденбург стреляли по ним, затем танки поворачивали вправо, и из них с трудом выбирались экипажи, оглушенные грохотом выстрелов. Кое-кто блевал себе под ноги. После попадания противотанковых снарядов почти у всех неудержимо кружилась голова.

Но Стервятник не давал людям ни малейшей поблажки. Он не позволил ни одному бойцу «Вотана» уклониться от прохождения этой тренировочной дистанции. А рядом с противотанковой пушкой росла гора отстрелянных дымящихся гильз.

Вдруг все увидели, как после попадания снаряда в лобовую броню «тигра» командир очередного экипажа испугался и приказал своему механику-водителю немедленно отвернуть в сторону. Он явно опасался, что не выдержит третьего попадания. Стервятник не колебался ни секунды.

— Шварц! — крикнул он. — Всади-ка ему снаряд справа от башни!

Гауптштурмфюрер быстро прицелился и выстрелил. Снаряд попал в самое уязвимое место «тигра» — в узкий промежуток между его корпусом и башней. Из моторного отсека вырвалась струйка желтоватого дыма. Все охнули от ужаса.

— Вылезайте из танка! Немедленно! — закричал фон Доденбург. Он бросил на землю снаряд, который держал в руках, и стремительно побежал по направлению к горящему танку. Из него, корчась в огне и дыму, полезли маленькие фигурки танкистов.

Вслед за фон Доденбургом к пылающей машине помчались и все остальные. Но их помощь пришла слишком поздно — по крайней мере для командира экипажа, который, испугавшись обстрела, приказал отвернуть в сторону, и теперь неподвижно распростерся на обожженной земле.

Стервятник носком сапога небрежно перевернул труп на спину и с деланным удивлением уставился на его почерневшее лицо.

— А, все произошло так, как я и думал, — процедил он. — Это наш друг Хортен, любитель сравнительной антропологии. — Гейер с циничным видом взглянул на фон Доденбурга: — Ну что ж, теперь он узнал, что длина крайней плоти никак не может служить мерилом храбрости в бою, верно, фон Доденбург?

И, перестав улыбаться, штандартенфюрер стукнул стеком по голенищу своего сапога.

— Ну что ж, сосунки, — крикнул он бойцам «Вотана», которые расширившимся глазами смотрели на мертвое тело офицера, распростершееся на почерневшей обожженной земле. — Вы увидели первый труп. Отлично, продолжим наше занятие!

Времени на подготовку было в обрез. Это было ясно даже последнему новобранцу батальона. Поэтому каждый день Стервятник устраивал все более интенсивную боевую учебу и тренировки. Он учил бойцов «Вотана» ходить в наступление по отделениям, повзводно, поротно и всем батальоном. Он обучал бойцов отражению партизанских и ночных атак. А в промежутках между занятиями ветераны «Вотана» делились своими добытыми кровью и потом практическими знаниями с новобранцами. Они рассказывали им следующее:

— Если ночью на вас вдруг выкатится русский Т-34, не бойтесь. Просто выстрелите пару раз в его сторону осветительными ракетами. Это ослепит механика-водителя танка, и тогда даже вы, молокососы, сможете поразить его первым выстрелом.

— Лучше всего дождаться, когда Т-34 окажется на вершине какого-нибудь склона. Тогда его можно будет поразить выстрелом под днище. Оно у него совершенно не защищено, и вы сумеете быстро и легко вывести его из строя. Это все равно что быстренько засунуть свой член в подружку. Конечно, речь идет о тех, кто предпочитает в постели подружек, а не друзей…

— Их танки практически никогда не оснащены радио[25]. У русских радио просто нет. Как же они тогда готовят общее наступление? Сейчас мы расскажем вам, сосунки. Они достают маленькие разноцветные флажки и принимаются подавать ими сигналы. Что же следует делать в таком случае? Надо навести пулемет на ивана, который вылез из своего танка и принялся махать флажками, и срезать его хорошей очередью. И тогда вся атака русских захлебнется. Потому что тот, кто будет размахивать флажками, наверняка окажется командиром роты или даже батальона. А оказавшись без командира, русские не посмеют перейти в атаку — они сразу теряются без своих офицеров и в отсутствие их приказов.

— Всегда старайтесь зайти русским танкам в бок. Помните: наш «тигр» настолько хорош, что может без труда справиться с любым русским танком или даже группой танков. Надо лишь сделать точный выстрел или пару выстрелов из его мощной пушки. Но желательно стрелять русским танкам именно в бок. В катки, в систему подвески, в башню, в моторный отсек. Стрелять русским танкам в лоб — практически бесперспективное занятие: пробить их лобовую броню практически так же нереально, как и броню нашего собственного «тигра». Так что если вы не желаете отдать жизнь за народ, родину и фюрера раньше, чем запланировали, старайтесь заходить русским танкам в бок.

И так продолжалось каждый день без остановки. Через какое-то время фон Доденбург почувствовал себя таким измотанным, что его не возбуждала даже мысль о прекрасном молодом теле юной Карин Шмеер. И даже неутомимый любитель вкусной еды обершарфюрер Шульце больше не рвался, как раньше, в дом гауляйтера Шмеера, чтобы отведать там шницели с жареной картошкой. Что же касается гауптшарфюрера Метцгера, то его беспокойство по поводу возможных измен жены уступило место глубокой тревоге по поводу возможной отправки их батальона на Восточный фронт. Судя по столь интенсивной подготовке, это было практически неизбежно. И опасениям Метцгера суждено было подтвердиться. 20 июня 1943 года старших офицеров «Вотана» вызвали на совещание в Билефельд, которое проводил сам Зепп Дитрих — командир дивизии «Лейбштандарт Адольф Гитлер».

Обергруппенфюрер Дитрих, коренастый ветеран-танкист Первой мировой войны с грубым обветренным лицом, встретил офицеров СС со своей обычной грубоватой непринужденностью, чему несомненно способствовало то обстоятельство, что, как обычно, он уже успел подкрепиться с утра бутылочкой шнапса. Не тратя времени, любимец фюрера сразу же, по своему обыкновению, приступил к делу:

— Господа, на этот раз верховное командование поручило нам выполнение действительно грандиозной задачи. Мы будем действовать совместно с дивизией «Великая Германия»[26]. Наша первоначальная цель — Прохоровка. Прорвав фронт под Прохоровкой, мы сможем обойти Курск с фланга. И, клянусь Богом, нам вполне по силам сделать это: ведь в нашем распоряжении будет 700 танков, включая 100 новейших «тигров». Далее мы должны двигаться в северном направлении и соединиться с группировкой под командованием Вальтера Моделя.

Зепп Дитрих протянул руку к стакану шнапса, который адъютант поставил справа от него, и осушил его одним глотком.

— Большинство из вас, я вижу, и так уже заработали все жестянки[27], какие только можно. Но за это сражение нам суждено заработать еще больше наград. Тот, кто будет воевать хорошо, получит и продвижение по службе. Но вы не должны думать, будто это будет легкой прогулкой. Советское командование организовало под Курском очень глубокую эшелонированную оборону. — Он ударил по карте кулаком. — Русские зарылись глубоко в землю и везде наставили противотанковые укрепления. Если верить людям Старого Лиса[28], иваны ожидают в этом районе танковый удар — и готовятся к нему. Но при этом они полагают, что мы сначала пошлем вперед танковые группы, чтобы совершить прорыв их линий обороны, а уже затем в образовавшиеся бреши двинется наша пехота, чтобы развить успех. Соответственно, они готовятся к тому, чтобы пропустить наши танки вперед и, дождавшись появления здесь пехоты, измотать и уничтожить ее. А потом расправиться с прорвавшимися далеко вперед танками. Но они могут дожидаться этого шанса хоть до второго пришествия, потому что мы не дадим им его! Наша пехота не пойдет вслед за танками — она рванется вперед вместе с бронетехникой, пехотинцы поедут вперед на броне и будут выполнять свои задачи одновременно с танкистами, а не после них. Сейчас же начальник штаба Кремер доложит вам, какие точно силы собрали русские в районе Курска. А ты, адъютант, принеси-ка мне еще выпить, пока я не сдох тут от жажды!

Начальник штаба дивизии Кремер, который всегда выручал в подобных случаях Дитриха, не обладавшего систематическим военным образованием и не умевшего читать даже штабную карту, выступил вперед и принялся излагать точные данные о состоянии оборонительных рубежей русских в районе Курска:

— Глубина линий обороны в местах сосредоточения войск Центрального и Воронежского фронта составляет от 120 до 170 километров.

Эта громадная цифра произвела сильное впечатление даже на закаленных офицеров СС. Но Кремер, точно не заметив их вытянувшихся лиц, спокойно продолжал:

— Русские вырыли в общей сложности 5 тысяч километров траншей и окопов и установили 400 тысяч мин и противотанковых фугасов. На один километр фронта у них приходится до 2400 противотанковых и до 2700 противопехотных мин. Это в шесть раз превышает плотность минирования во время битвы под Москвой и в четыре — под Сталинградом. Русские также уделили огромное внимание организации противовоздушной обороны. Согласно данным военной разведки, у них в этом районе сосредоточено 9 дивизий ПВО и 40 полков…

— Хватит, хватит, — поморщился вдруг Зепп Дитрих. — Кремер, ты что же, хочешь испугать всех нас?

— Я просто излагаю факты, — ответил начальник штаба.

— Факты! — фыркнул Дитрих. — Настоящие солдаты не должны позволять фактам гипнотизировать себя. Иначе они никогда не осмелятся перейти в атаку. — Командир дивизии обвел глазами выстроившихся перед ним офицеров и ухмыльнулся: — Господа, раз я ознакомил вас всех с планом предстоящих боевых действий, а Кремер рассказал о системе обороны русских, которую нам придется преодолевать, я предлагаю на этом закончить. Теперь пусть каждый боец займется тем, что обычно делает перед боем всякий солдат — хорошенько напьется и переспит с ядреной девкой, если только сможет.

Он повернулся к адъютанту и рявкнул:

— Принести шнапс!

В помещение вбежали одетые в белую форму официанты с серебряными подносами, на которых были расставлены запотевшие рюмки с охлажденным шнапсом. Они быстро раздали его присутствующим офицерам.

Зепп Дитрих высоко поднял свою рюмку.

— Господа, выпьем за успех операции «Цитадель»! — проревел он.

— За успех операции «Цитадель»! — хором откликнулись офицеры.

Одним глотком они опорожнили свои рюмки. В следующую секунду помещение наполнилось звоном разбиваемого стекла — по традиции, все швырнули пустую посуду в камин.

Фон Доденбург потряс головой, пытаясь сфокусировать зрение. Когда это ему наконец удалось, он увидел, что по всей комнате разбросана одежда Карин. На полу валялись ее белые трусики и юбка, а свитер свешивался с изголовья кровати.

Повернувшись, он увидел, что сама Карин безмятежно спит рядом с ним. Видимо, во сне ей стало жарко, и она откинула одеяло, как это порой делают маленькие дети. Но в обнаженном теле девушки уже не было ничего детского. В глаза фон Доденбургу бросились пленительные округлые очертания ее полной груди, крутые бедра и темный пушок между ногами. Все это наглядно свидетельствовало о том, что она — женщина, вполне сформировавшаяся женщина.

Вчера, когда Шульце привез его из Билефельда после совещания у Зеппа Дитриха, то Карин, ничуть не колеблясь, схватила его за руку и сама увела в свою спальню. Там она, не давая фон Доденбургу опомниться, принялась дрожащими от желания руками срывать с себя одежду.

После этого они занимались любовью почти всю ночь, точно она никак не могла удовлетворить ту страсть, которая переполняла все ее юное гибкое тело. В конце концов фон Доденбург не выдержал и взмолился о том, чтобы она дала ему хоть немного поспать. И, несмотря на ее горячие возражения и слезы в ее глазах, он заснул и уже не помнил ничего.

Карин открыла глаза, увидела его и обвила его шею своими сильными руками.

— Поцелуй меня, — попросила она. Ее губы были слегка потрескавшимися после жгучих ночных ласк.

Он поцеловал ее. Но в его движении не было настоящей страсти, и Карин сразу почувствовала это. Она отодвинулась и пристально посмотрела на Куно, затем откинула со лба густую прядь белокурых волос.

— Что случилось? — Ее голос был спокоен и вполне трезв.

Он пожал плечами.

— Понимаешь, Карин, все это как-то неправильно… нехорошо. Ты же все-таки школьница. А я взрослый офицер СС. Я… — Он неловко замолчал, не в силах подобрать нужные слова, чтобы выразить свою мысль.

— Куно, ну неужели ты думаешь, что у меня до тебя не было мужчин?

— Ну конечно, я так не думаю. Но что, если твой отец заметит, как мы с тобой…

— Не беспокойся! — воскликнула она. — Ему в принципе все равно. Все, что его волнует, — это как набить собственные карманы и закатиться в гости к еврейским шлюхам в старом городе, которые беспрекословно обслуживают его и делают все, чего только не продиктует его фантазия, чтобы лишь он не распорядился отправить их в концентрационный лагерь.

— Набить карманы и закатиться к еврейским шлюхам… и все это происходит в национал-социалистической Германии? — в изумлении уставился на нее фон Доденбург. — Ты шутишь?

Карин Шмеер улыбнулась и достала из пачки сигарету.

— Известно, что немецкая женщина не должна красить губы и курить, — протянула она, делая глубокую затяжку и выпуская густое облачко синеватого сигаретного дыма. — Но, как ты видишь, лично я это делаю. Только не смотри на меня так, Куно. Где ты был все эти годы начиная с 1939-го, черт побери?

— На фронте, — лаконично бросил Куно фон Доденбург.

— А, на фронте! — беззаботно бросила она, точно речь шла о поездке на отдых. — Тогда понятно. Но ты тоже должен понять, что за это время страна изменилась. Германия образца 1943 года — это уже не Германия образца 1939 года. Очень многое здесь поменялось.

— Но каким образом все могло поменяться? — спросил он. Карин уже ласкала рукой его член, по ее лицу блуждала блаженная улыбка.

— Просто поменялось, и все. Люди хотят думать о себе. О своих удовольствиях. Этим живет теперь каждый.

— Но ты же еще только ребенок, откуда ты можешь знать все это? — Ее нежная рука продолжала трудиться над его членом, и Куно почувствовал, как в нем вновь пробуждается желание.

— Ребенок! — хрипло прошептала она. — Обними меня, и тогда ты узнаешь, ребенок я или нет.

Фон Доденбург попробовал убрать ее руку со своего члена, но Карин крепко вцепилась в него и не отпускала, как будто не могла позволить себе лишиться столь волшебного источника неземного наслаждения. Он почувствовал, как она вся дрожит от страсти.

— Давай, иди ко мне! — прошептала она, раздвигая ноги.

Подчиняясь голосу плоти, фон Доденбург взобрался на нее, готовый погрузиться в бархатные глубины, дарящие ему непередаваемое наслаждение.

Однако судьбе было угодно распорядиться иначе. В дверь громко постучали.

— Это я, господин офицер! — раздался знакомый голос.

В следующий миг Шульце распахнул дверь и ввалился в комнату вместе со служанкой фрау Шмеер. Служанка была совершенно голая и беспрерывно хихикала. На самом Шульце были только сапоги и китель. В огромной волосатой руке он сжимал полупустую бутылку шнапса.

— О, господин офицер, я не знал, что… — смущенно пробормотал он, увидев, что собирается сделать фон Доденбург.

Фон Доденбург упал на спину и торопливо натянул одеяло на себя и на Карин.

— Что, черт побери, ты себе позволяешь, Шульце? — зло вскричал он.

— Не злитесь на меня, господин офицер — я всего лишь выполняю свои служебные обязанности.

— Какие, к черту, обязанности?!

— Вы знаете роттенфюрера Дена?

Фон Доденбург кивнул.

— Он только что приехал сюда и сообщил, что батальон отправляется на фронт. Готовность — двенадцать часов. Ден ждет нас в «Кюбельвагене» снаружи.

Растущее осознание того, что их батальон вот-вот могут послать на фронт, заставило торопиться и гауптштурмфюрера Метцгера. Выйдя из расположения батальона, он направился не в пивную, чтобы полакомиться там так называемым «вторым завтраком», состоящим из пива и шнапса, а в штаб-квартиру гауляйтера Вестфалии Шмеера.

Когда Метцгер сообщил секретарше гауляйтера, что хотел бы увидеть ее шефа, она отрицательно покачала головой:

— Господин гауляйтер — очень занятый человек. С ним нельзя встретиться без предварительной записи.

— Уверяю вас, лично мне — можно. Очень срочное дело. — Мысль о том, что он собирается сообщить Шмееру, придавала Метцгеру дерзости.

Женщина фыркнула, но все же направилась в кабинет Шмеера доложить ему о посетителе. Она проторчала там очень долго. За это время Метцгер успел рассмотреть находившийся в приемной бронзовый бюст Бисмарка, изображение фюрера, сидящего на белом коне и держащего в руках флаг со свастикой, и картинку с изображением маленького мальчика, который писал в пруд. Надпись на картинке предупреждала: «Не пейте воду — в нее писают дети».

Наконец секретарша возвратилась в приемную.

— Господин гауляйтер готов уделить вам пять минут, — объявила она Мяснику.

— А от меня он получит срок в пятьдесят лет заключения, если не проявит осмотрительность, -— буркнул себе под нос Метцгер.

Войдя в кабинет гауляйтера, он вытянулся и проревел:

— Хайль Гитлер!

— Хайль Гитлер! —усталым голосом ответил Шмеер. — Пожалуйста, Метцгер, не ори так — у меня голова раскалывается после вчерашней ночи. Было слишком много пива и всего остального…

— Меня это ничуть не удивляет, господин гауляйтер, — мрачно процедил Мясник. — Вы же обожаете свои ночные посиделки, не так ли?

Шмеер в недоумении уставился на Метцгера. Его жирное лицо начало наливаться кровью.

— Что с тобой, Метцгер? Какая муха тебя укусила? У тебя что, не все дома?

— Да нет, господин гауляйтер. Со мной-то как раз все в порядке. Это вам следует нервничать. Вам — и вашей подруге по имени Сара.

— Какая Сара?!

— Не пытайтесь обмануть меня, гауляйтер, — зло бросил Мясник. — Я своими собственными глазами видел вас в компании проститутки-еврейки, совсем недавно.

— А, так ты об этом, — рассмеялся Шмеер.

— Да, именно об этом! Как вы думаете, как отреагирует гестапо, когда там узнают, что видный член нацистской партии поддерживает половую связь с чистокровной еврейкой?

— Если бы ты только знал, Метцгер, чем занимаются сами сотрудники гестапо у нас в городе, — хмыкнул Шмеер. Он, казалось, вообще ни капли не испугался.

— Пока такие, как я, проливают кровь на фронте, тыловые крысы вроде вас, гауляйтер, — Мясник с презрением покосился на Крест за военные заслуги второго класса, висевший на толстой груди Шмеера, — развлекаются с нашими законными супругами — помимо того что поддерживают половые контакты с еврейками!

— А, так вот в чем дело, Метцгер, — воскликнул гауляйтер. — Значит, ты думаешь, что я и твоя Ханнелоре… — Он не закончил своей фразы. Вместо этого он соорудил из своего большого и указательного пальца кольцо и стал тыкать туда указательным пальцем другой руки.

— Я именно так и думаю, — кивнул Мясник. — И намерен немедленно положить этому конец.

Шмеер почесал нос.

— Я не скажу тебе, Метцгер, что мне будет легко отказаться от Ханнелоре, — задумчиво произнес он. — Ведь у нее такие роскошные сиськи. И почти ни капли жира при этом. — Он вздохнул, — Но, боюсь, тебе придется разбираться не только со мной.

— Что? — взорвался Метцгер. — Что вы имеете в виду, черт побери?

— То, что я тебе сказал. Еще до того, как я познакомился с твоей Ханнелоре, с ней уже забавлялся другой парень.

— Кто же? — заревел Мясник.

— Да тот малыш, который работает у тебя в доме привратником. Ты что, никогда не замечал, как согнуты его плечи? Это всегда говорит о том, что он таскает между ног весьма увесистый кусок мяса… Ты что же, Метцгер, не видишь, что происходит у тебя прямо под носом? Я же говорю про этого маленького итальянца.

— Про Марио? — Лицо Метцгера приобрело багровый отлив.

— Точно. Как раз про него.

Влетая в свою квартирку, Метцгер слышал, как отчаянно скрипит всеми пружинами его двуспальная кровать. Звуки были совершенно отчетливыми, и Метцгеру сразу стало ясно, что его Ханнелоре отнюдь не меняет на кровати постельное белье.

— Прекрасно! — вне себя от ярости процедил он. — Слава богу, что я захватил с собой пистолет! Я пристрелю обоих прелюбодеев.

Но когда он вбежал в спальню и увидел то, что там происходит, то действительность превзошла даже его самые мрачные ожидания. Ханнелоре лежала на спине с бесстыдно задранными вверх ногами, широко разевая рот, точно выброшенная на берег рыба. А миниатюрный парень с темной кожей прыгал на ее белом теле, точно пытаясь накачать ее воздухом при помощи той штуки, которую он ритмично втыкал в темную промежность между ее ног. По нему градом катился пот. По тому, как Ханнелоре закатывала в истоме глаза, было ясно, что она получает от всего этого несказанное удовольствие.

— Ах ты, сука! — заорал Метцгер. — Грязная прелюбодейка!

Марио вздрогнул. Он обернулся, и его лицо пошло зеленоватыми пятнами.

— Ханнелоре, — закричал он в страхе, пытаясь соскочить с женщины. — Это твой муж приходить!

— Заткнись! — прохрипела она в экстазе и со всей силой притянула его к себе. — Мне так это нравится, львенок. Давай еще, еще!

— Еще?! — завопил Метцгер. — Сейчас я дам тебе еще, дрянь!

Марио отчаянно дергался на Ханнелоре, стараясь высвободиться из ее крепких объятий. Наконец, ему это удалось, и он соскочил на пол. Ханнелоре открыла глаза и обомлела. Прямо перед ней с перекошенным от ярости лицом стоял ее муж.

— Это ты, — выдохнула она.

— А кого, интересно, ты ждала — Деда Мороза? — Мясник так разозлился, что едва мог говорить. Он сжал свой огромный кулак и занес его над ней, готовясь изо всей силы ударить ее по лицу. Но ему так и не удалось сделать этого. Снизу донесся настойчивый звук автомобильного клаксона, и официальный офицерский голос повелительно закричал:

— Гауптштурмфюрер Метцгер! Тревога! Приказываю немедленно вернуться в расположение части. Мы выступаем на фронт!

— Что за чертово время мы выбрали для того, чтобы пойти на смерть, — фыркнул Шульце, уставившись на бесконечный степной простор, расстилавшийся перед ними. — Июльский полдень. Самое пекло. Когда ходишь в атаку на рассвете, то в это время по крайней мере хоть прохладно.

Лежавший в жесткой выжженной солнцем траве по соседству с ним фон Доденбург вытер пот со лба и бросил:

— Мой дорогой Шульце, русские уже привыкли к тому, что мы атакуем их на рассвете. Поэтому было решено напасть на них именно сейчас, когда они этого не ждут, чтобы попытаться застать их врасплох.

— Хотелось бы увидеть, что из этого получится, — протянул обершарфюрер.

— Увидишь, увидишь, не беспокойся.

Фон Доденбург повернулся назад и взглянул на своих бойцов. Несмотря на удушающую жару, все были наготове. Вокруг людей летали мухи, и время от времени солдаты яростно отмахивались от них.

— Время — тринадцать пятьдесят, — произнес Стервятник и поднялся на ноги. В руках у него был зажат кавалерийский стек — единственное оружие Гейера.

Фон Доденбург тоже вскочил на ноги и присоединился к командиру. Если даже русские и заметят их, то они решат, что эти два офицера просто вышли на разведку местности. Они никогда не подумают, что за их спиной в полной готовности к наступлению сосредоточились несколько десятков танков и несколько сотен отборных бойцов.

Сколько ни вглядывались Гейер с фон Доденбургом в линию укреплений русских в восьмистах метрах впереди, они не смогли заметить там ни единой души.

— Видимо, все они спят после сытного обеда, — проронил Куно. — Как и всякие уважающие себя представители рабочего класса.

— Скорее они никак не могут прийти в себя от дешевой водки, которую все время поглощают, фон Доденбург, — фыркнул Стервятник.

— В любом случае, меня радует то, что их совсем не видно. — Фон Доденбург еще раз обвел взглядом огромную равнину, которая казалась совершенно пустой. Лишь где-то очень далеко вился тонкий синеватый дымок. — Мне кажется, в этот раз нам действительно повезет, и мы сможем застать их врасплох.

— Согласен. У меня такое чувство, что сейчас мы сумеем справиться с ними без особого труда. Черт побери, даже фельдфебель, который командует нашей дивизией, — Стервятник имел в виду Зеппа Дитриха, — не сможет провалить наступление в таких комфортных условиях.

— Давайте будем молиться о том, чтобы вы оказались правы, — проговорил Куно фон Доденбург с неожиданным жаром. — Ведь все будущее германского рейха зависит от результатов Курской битвы.

Стервятник фыркнул и потер кончик своего огромного носа.

— Да, и мои генеральские погоны — тоже. Об этом не следует забывать, мой дорогой фон Доденбург!

Куно открыл было рот, чтобы возразить против такого циничного отношения к великой битве, в которой безусловно должна была решиться судьба и будущее всей Германии, но Гейер не дал ему этого сделать — он сунул в рот свисток и пронзительно свистнул.

Дожидавшиеся этого сигнала бойцы «Вотана» немедленно пришли в движение. Панцергренадеры[29] принялись натягивать на себя ранцы, подсумки и амуницию, унтер-фюреры раздавали им дополнительные гранаты, которые все охотно брали из их рук, точно это были вафельные рожки с мороженым. Танкисты торопливо забирались в свои машины. Кто-то нервно оправлялся перед боем, пуская струю прямо на колеса, чем вызывал недовольные ремарки механиков-водителей: «Ты что, думаешь, это тебе угол для ссанья в Санкт-Паули[30], или что?!».

Прожевав плитку шоколада, которую выдавали бойцам перед боем, Шульце с безмятежным видом зашагал к командирскому танку фон Доденбурга. У гамбуржца был такой вид, точно ему предстояло самое рядовое задание, а не имеющая прецедентов в истории попытка прорвать с боем самую мощную оборонительную систему в мире.

— Первая рота готова! — закричал фон Доденбург, обращаясь к Гейеру.

Стервятник приложил стек к тулье своей фуражки в знак того, что все понял.

— Вторая рота готова! — крикнул гауптштурмфюрер Шварц.

Когда о готовности к бою объявил командир последней роты, Стервятник обвел глазами обветренные лица бойцов, точно видел их в первый раз.

— Заводи моторы! — приказал он.

Механики-водители нажали кнопки стартеров. Моторы танков взревели. Панцергренадеры торопливо полезли на корпуса железных монстров. Казалось, это школьники готовятся отправиться на увлекательную экскурсию на своих школьных автобусах.

Неожиданно раздался страшный рев и грохот, в котором потонули даже мощные звуки работающих танковых двигателей. Задрожала земля, загудел воздух. Это стала бить по позициям русских немецкая артиллерия. Передовую линию обороны неприятеля заволокло дымом. А артиллерия сразу же перенесла свой огонь дальше, уничтожая и взрывая следующую линию обороны. Затем заработали шестиствольные минометы[31], укрытые в двухстах метрах позади от линии, на которой в готовности к наступлению замерли танки «Вотана». Передний край обороны русских полностью потонул в дыму и грохоте разрывов, которые перепахивали там землю и уничтожали все живое.

— Вперед! — приказал Стервятник.

Танк, в котором сидел фон Доденбург, помчался вперед. Перевалив через небольшой холм, Куно увидел перед собой передовую линию обороны русских. Она вся тонула в дыму. Казалось, здесь все было исковеркано, смято, перевернуто и вырвано с корнем. Здесь не могло остаться ничего живого. Но вдруг справа раздался выстрел. Мимо его «тигра» пронесся русский снаряд. От грохота у фон Доденбурга заложило уши.

— Готовься к постановке дымовой завесы, стрелок, — приказал фон Доденбург. — Оказывается, иваны все-таки реагируют на наше продвижение.

В следующую секунду фон Доденбург заметил, как из-за пелены дыма выскочил Т-34.

— Русские впереди! — прижимая ко рту микрофон, закричал штурмбаннфюрер, предупреждая всех остальных, и глянул на стрелка: — Направление на два часа, огонь!

Тяжелый «тигр» вздрогнул все своим массивным корпусом. Башню заволокло едкими пороховыми газами. Было слышно, как снаружи на броню со звоном плюхнулась пустая гильза. Стрелок тут же зарядил орудие новым снарядом и нажал на кнопку вытяжки, чтобы освободить башню от едкого дыма.

Напрягая зрение, фон Доденбург разглядел, что русский Т-34 остановился.

— Стреляй в него снова, добей его! —закричал он своему стрелку.

Пушка русского танка медленно разворачивалась в их сторону. Наверное, стрелок-наводчик Т-34 был тяжело ранен и едва мог действовать и соображать. «Тигр» выстрелил первым. Русский танк отбросило назад. С его правых катков соскочила разорванная гусеница. Пушка Т-34 медленно опустилась вниз, и он стал похож на дикое животное, которое поразили копьем в голову.

— Прекратить стрельбу! — приказал фон Доденбург. Ему не хотелось больше тратить драгоценные боеприпасы. Он ясно видел, что эта «тридцатьчетверка» и так навсегда выведена из строя.

Но в следующую секунду он услышал по радио голос Шварца, оравшего на своего стрелка:

— Вдарь по нему… вдарь по нему еще раз! Я хочу увидеть, как этот чертов русский танк загорится!

Снаряд, вылетевший из пушки танка Шварца, ударил искалеченный Т-34 прямо в топливный бак. Оттуда вырвался сноп огня, затем весь танк окутало густым черным дымом. Однако самих танкистов, которые находились внутри Т-34, видно не было.

Но Шварца не так-то легко было обмануть. Он терпеливо выжидал, когда из танкового люка показалась фигура человека в черном комбинезоне. Фон Доденбург услышал, как гауптштурмфюрер возбужденно приказал своему стрелку:

— По русскому танкисту — огонь из пулемета! Живо!

Комбинезон русского горел. Он упал на траву и стал кататься по ней, отчаянно пытаясь сбить с себя пламя.

Стрелок Шварца, очевидно, колебался, потому что фон Доденбург услышал по радио истерический возглас офицера:

— Я приказал открыть огонь из пулемета по ивану, ты, молокосос! Ты что, не слышишь меня?

В следующую секунду разящая очередь пронзила тело русского танкиста. Он нелепо изогнулся, хватая обожженными пальцами воздух, и затих. Следующей очередью стрелок Шварца поразил механика-водителя Т-34, который тоже попытался выбраться из горящей машины. Очередью из скорострельного танкового пулемета ему просто срезало голову, как бритвой. Третий член экипажа, который вылез из башни, вскинул вверх руки, безоговорочно сдаваясь и умоляя пощадить его. Но все было бесполезно. Пулеметчик Шварца снова нажал на гашетку — и точно пропустил тело русского через мясорубку.

Сидевший за рычагами «тигра» фон Доденбурга обершарфюрер Шульце вздохнул и произнес:

— Похоже, начало положено неплохое, как вы считаете, господин офицер?

Фон Доденбург ничего не ответил ему. Когда они поехали мимо горящего Т-34, он специально отвернулся, чтобы не смотреть на обожженный танк и валявшихся возле гусениц расстрелянных членов экипажа.

Вскоре артиллерийские орудия и минометы немцев перестали стрелять. Однако русские точно только и ждали этого момента. Их артиллерия тут же открыла ответную стрельбу по наступающим немцам. К орудиям присоединились «сталинские органы»[32]. Снаряды падали совсем рядом с танком фон Доденбурга.

— Ставьте дымовую завесу! — закричал он. — Скорее!

Танкисты «Вотана» немедленно отстрелили дымовые заряды. Плотное облако дыма окутало наступавшие немецкие танки. Русские артиллеристы, которые теперь не могли видеть наступавшие «тигры», в отчаянии принялись стрелять еще интенсивнее. Они прекрасно понимали, что им надо во что бы то ни стало остановить немцев раньше, чем те окажутся вблизи от передовой линии, где их будет уже не достать. В рядах наступающего батальона тут же появились первые жертвы. Фом Доденбург услышал, как по радио взволнованно заговорили:

— Два пулемета ведут интенсивный обстрел моих боевых порядков с левого фланга. Среди пехотинцев есть серьезные потери… У меня сорвало выстрелом гусеницу. Я встал. Что делать?… Мой двигатель поврежден прямым попаданием. Ничего не вижу. Можно мне выбраться из танка?…

В этот момент танк фон Доденбурга неожиданно выскочил из облака дымовой завесы. Передовая линия русских была всего в ста метрах впереди. Вражеская артиллерия продолжала безостановочно работать, но все снаряды разрывались где-то сзади, где уже давно не было бойцов «Вотана».

Однако среди бесчисленных воронок, усеявших раскинувшееся перед ними поле после интенсивного обстрела, уцелели блиндажи и доты русских. Из них немедленно начался обстрел наступающих эсэсовцев. Заработали десятки русских пулеметов. Пули обрушились на наступающие «тигры», точно летний град. Но теперь уже ничто не могло остановить надвигавшуюся немецкую танковую армаду.

Оснащенный огнеметом передовой танк первой роты «Вотана» подкрался поближе к позициям русских, и из жерла огнемета вырвался длинный язык обжигающего пламени. Пламя окутало передовой дот русских. Его бетонные стены тут же покрыла густая копоть, а строчивший секундой назад пулемет внезапно замолчал.

Откуда-то выскочили два Т-34 и помчались на боевые порядки «Вотана». Но они так спешили, что не рассчитали траектории движения и столкнулись друг с другом на полпути. В следующую секунду точный выстрел с фланга пронзил сразу оба русских танка. Не уцелел ни один человек из их экипажей.

— Рассредоточьтесь! Приказываю — рассредоточьтесь! — закричал в микрофон фон Доденбург. — Растяните боевые порядки!

Наверное, это надо было сделать еще раньше. С дистанции всего в 75 метров по ним уже открыла яростный огонь русская противотанковая пушка. Фон Доденбург увидел, как прямо на них летит снаряд, с каждым мигом набирая скорость.

Но стрелок его танка увидел противотанковую пушку русских еще раньше, чем сам Куно, и тут же выстрелил в ее сторону. Выпущенный иванами снаряд пролетел над башней танка фон Доденбурга, не причинив ему вреда, а ответным выстрелом из танковой пушки русское орудие было уничтожено. На том месте, где оно только что стояло, образовалась глубокая воронка.

Схватившись за рычаги, Шульце резко развернул их «тигр». От неожиданности фон Доденбурга бросило вперед, он ударился головой о металлическую обшивку и почувствовал, как его рот наполнился кровью, которая потекла из разбитых десен. Но сейчас не было времени думать об этом. Русские промахнулись, стреляя по ним из противотанковой пушки, и тут же были уничтожены. Но на них уже мчался новый Т-34. Их отделяло от него всего 50 метров.

— Стрелок! — отчаянно завопил фон Доденбург. — Русский танк… направление на три часа!

Стремясь выиграть время, Шульце включил заднюю передачу и резко попятился назад. Он сделал это как раз вовремя: сзади к ним подкрадывалась группа русских бойцов, вооруженных гранатами. Все они попали под широкие гусеницы «тигра». Тяжелый танк проехался по телам, и они превратились в бесформенные куски мяса.

Снаряд, выпущенный из Т-34, просвистел над башней «тигра». Слава богу, он все-таки пролетел мимо. В следующий миг Т-34 начал карабкаться на горящий дот. На секунду перед глазами фон Доденбурга мелькнуло незащищенное днище русского танка.

— Стрелок, ради бога, успей выстрелить по нему! — раздался снизу истошный голос Шульце.

Стрелок торопливо навел пушку и выстрелил. До них донесся ужасающий грохот. Т-34 подбросило в воздух. Он медленно перевернулся в воздухе и упал на башню.

«Тигры» продолжали наступать. Первой шла машина фон Доденбурга. Немецкие танки расплющивали своими широкими гусеницами убитых и раненых русских солдат. Неожиданно пыльная земля степи стала темно-красной от крови. Из дотов и дзотов стали выбегать иваны, готовые сдаться. Но немцы были беспощадны. Танковые пулеметы без устали били по врагам, кося шеренгу за шеренгой.

Из-за угла одного из бетонных дотов выкатился небольшой русский танк. В него сразу же одновременно ударили три 88-миллиметровых снаряда. Танк исчез, точно мгновенно испарившись.

Русские теперь повсюду бросали оружие и стремились сдаться. Но бойцы «Вотана» не хотели брать никаких пленных.

— Вперед, ребята! — услышал фон Доденбург чей-то истошный голос по радио. — Проедемся по ним и раздавим их всех в лепешку — ничего другого эти ублюдки не заслуживают!

Русских уничтожали из пулеметов, давили гусеницами. Они гибли сотнями. А танки эсэсовцев неудержимо рвались вперед. Фон Доденбург, бешено ругаясь, старался внести в их наступление какое-то подобие порядка. Нельзя было допустить, чтобы отдельные машины чересчур вырвались вперед и стали бы беззащитными. Ему удалось добиться этого как раз вовремя: они проехали мимо последних дотов и бетонных бункеров передовой линии обороны русских, и внезапно перед ними появилось сразу двадцать Т-34.

Взглянув на них, фон Доденбург, не колеблясь, приказал:

— Шульце, надо выжать из мотора все, что можно!

Шульце тут же включил наивысшую передачу. Набирая скорость, 60-тонный «тигр» понесся вперед на русских.

— Поворачивай направо! Мы должны обойти их с фланга! — распорядился Куно.

«Тигр» рванул вправо. Стрелок приник к прицелу, отсчитывая быстро сокращавшееся расстояние до русских Т-34:

— Триста метров… двести метров… сто пятьдесят.

Но первыми выстрелить удалось все же русским. Неожиданно рядом с ближайшим к ним Т-34 мелькнула ослепительная вспышка света, а в следующую секунду они услышали резонирующий грохот выстрела. Стрелок фон Доденбурга вскрикнул, точно их танк подбили. Но на самом деле выпущенный Т-34 76-миллиметровый снаряд промчался мимо них, хотя и совсем близко. Просто взрывная волна была такой силы, что их танк закачался, точно корабль в бурном море. Тугой, горячий звон ударил им в головы, к горлу подкатила тошнота, рот наполнился слюной. Но в следующий миг, справившись с собственной растерянностью и страхом, стрелок фон Доденбурга выстрелил в ответ.

Затем все смешалось. Слышно было только страшное железное лязганье и рычание танковых моторов, бешеные удары металла о металл, вой снарядов и глухие взрывы топливных баков. Немецкие и русские танки гибли в этой чудовищной мясорубке, и над ними в воздухе поднимались густые столбы черного дыма, уходящие высоко в небо. Дважды по их башне чиркали выпущенные почти в упор снаряды русских, и весь экипаж фон Доденбурга замирал на мгновение, ожидая немедленной смерти. Но броневая плита «тигра» справлялась с русскими снарядами, и они отлетали в сторону, оставив только угасающие пятна раскаленного металла на броне. За каждый такой выстрел русские расплачивались собственной гибелью: ответными выстрелами экипаж фон Доденбурга подбил два Т-34, и теперь они пылали посреди поля, застилая копотью и дымом небо.

Куно так и не понял, сколько времени длилось это страшное танковое сражение. Может быть, несколько часов, а может, всего пару минут. Дважды он приоткрывал крышку люка, чтобы осмотреться, и всякий раз видел вокруг себя десятки подбитых и пылающих танков, как русских, так и немецких. Казалось, их горящие железные остовы усеяли все огромное поле.

И вдруг танковая атака неприятеля захлебнулась. Фон Доденбург увидел, как командир группы русских танков высунулся из башни своей командирской машины и принялся махать флажками, приказывая своим отходить. Но точная очередь из немецкого пулемета прошила его, и он рухнул грудью на красную звезду, намалеванную масляной краской на башне танка. Увидев, что командир убит, русские танкисты запаниковали. Они торопливо развернулись и стали откатываться назад. При этом несколько машин в спешке едва не столкнулись друг с другом. Немцы посылали им вдогонку свои снаряды, безжалостно расстреливая Т-34, которые теперь были обращены к ним своими незащищенными задними частями.

Но связь у русских, похоже, работала по-прежнему, потому что стоило только танкистам «Вотана» рвануться вперед, как на них обрушились залпы «сталинских органов». Все поле заволокло дымом и грохотом близких разрывов.

Фон Доденбург схватил микрофон:

— Назад! Всем назад! Отходить! —закричал он.

— Немецкие солдаты никогда не отходят со своих позиций! — зло прокричал по радио чей-то незнакомый голос.

— Эй, ты, идиот! — яростно заорал в микрофон Шульце. — В следующий раз ты, наверное, будешь доказывать мне, что веришь в Деда Мороза. Лучше побыстрее уноси отсюда ноги, пока русские не отрезали твои не в меру крутые яйца тупым перочинным ножом.

Шульце мгновенно развернул свой 60-тонный «тигр» и покатил назад. Остальные танки первой роты «Вотана» последовали его примеру. Так закончился первый день грандиозного немецкого наступления под Курском.

Когда бронетехника первой роты вернулась в немецкий тыл, фон Доденбург увидел, что Шварц вместе с несколькими бойцами своей второй роты расстреливает захваченных в плен иванов. Все происходило очень организованно и методично. Правда, время от времени кто-то из русских пленных отказывался выходить вперед на место расстрела, но тогда его с такой силой били ружейным прикладом по спине или по бритой голове, что ему волей-неволей приходилось это делать. Впрочем, большинство русских безучастно воспринимало то, что их выводили вперед, прижимали дуло пистолета к затылку и нажимали на спусковой крючок, отправляя их в небытие.

Фон Доденбург покосился на груду трупов русских военнопленных, наваленных возле командирского танка Шварца. Зрелище было не очень-то приятным.

Распрямив плечи, Куно чеканным шагом приблизился к Стервятнику и доложил:

— В ходе боя три танка подбиты и не подлежат восстановлению, два получили повреждения, которые еще можно отремонтировать. Десять человек убито, пятнадцать — ранено.

Стервятник коснулся стеком околыша своей фуражки и кивнул:

— Неплохо, фон Доденбург. Совсем неплохо.

Потом Гейер взял Куно за руку и повел прочь от Шварца, который все еще достреливал русских военнопленных:

—Давайте-ка отойдем в сторону, фон Доденбург. Сегодня и так было слишком шумно. К тому же я опасаюсь, что с этих русских на меня могут перепрыгнуть вши. Лучше держаться от них подальше.

— Да, конечно, — кивнул Куно.

Они зашагали вперед, механически переступая через валявшиеся на земле трупы иванов и воронки от снарядов.

— Это был замечательный день. Ясно, что мы застали русских совершенно врасплох, — сказал Стервятник. — Судя по всему, они ожидали, что мы будем проводить свое основное наступление на северном направлении — там, где расположены части под командованием Моделя. Мы проникли через порядки 52-й гвардейской стрелковой бригады — или дивизии, нам еще не удалось выяснить это. Вы же знаете, как медленно работает разведслужба Гелена[33]. Но я догадываюсь, что нам удалось рассечь Шестую гвардейскую армию русских, — и завтра мы без особого труда овладеем Прохоровкой.

Они переступили через труп русского солдата, лицо которого было полностью сожжено и представляло собой почерневшую спекшуюся массу. На том месте, где когда-то были глаза, краснели две страшные впадины.

Несмотря на то, что фон Доденбург очень устал, новости, которыми поделился с ним Стервятник, заставили его широко улыбнуться:

— Это действительно замечательные известия. — Он покачал головой: — Правда, я что-то не заметил частей из армейской группы «Кемпф», которые должны были прикрывать нас с флангов…

Стервятник окинул взглядом огромную равнину, усеянную темнеющими остовами сгоревших танков.

— Они действительно где-то потерялись. А ведь Дитрих очень рассчитывал, что вермахт обеспечит нам надежное прикрытие на флангах. Впрочем, что тут удивительного — эти части ведь не относятся к элите СС, как мы…

Фон Доденбург махнул рукой:

— В конце концов мы можем вполне обойтись и без флангового прикрытия. Сколько раз мы обходились без этого раньше! Переживем и сейчас. — Молодой офицер рассмеялся: — Мы будем двигаться так быстро, что русские просто не успеют напасть на нас с флангов.

Стервятник выдавил слабую улыбку,

— Полагаю, вы правы, фон Доденбург. А сейчас проследите за тем, чтобы ваши люди побыстрее легли спать. Мы должны выступить рано утром на рассвете. Наша задача — пробиться к деревне Покровка, а оттуда на всех парах мчаться в направлении Прохоровки.

Неожиданно командир батальона замолчал. Неподалеку от них группа ремонтников возилась с ручной помпой, промывая внутренности подбитого «тигра». Из дренажных щелей в днище танка сочилась розовая вода — это была грязь, смешанная с кровью. Но у ремонтников что-то не получалось — сколько они ни качали воду, процесс шел очень медленно. Видимо, внутри что-то сильно засорилось.

Стервятник приблизился к ремонтникам и обратился к мокрому от пота штурману, который без устали качал воду:

— В чем дело, возникли какие-то проблемы?

— Да, господин офицер. Мы никак не можем промыть танк.

— Значит, засорились дренажные щели. Почему бы не залезть в танк и не прочистить их?

Штурман почесал затылок.

— Знаете, господин офицер… этот «тигр» получил прямое попадание русского снаряда, — он указал на круглое отверстие с рваными краями, зиявшее в башне танка. — Значит, всех, кто находился там внутри, разорвало на куски. И нам как-то не…

— Короче говоря, вы просто боитесь? — оборвал его Стервятник. — Вот в чем проблема, не так ли?

Эсэсовец сконфуженно молчал. Стервятник оттолкнул его в сторону и легко забрался на броню «тигра».

— Мне надо, чтобы этот танк снова встал в строй к рассвету, — бросил он, косясь на смутившихся ремонтников. — У меня нет времени разбираться с вашими глупыми страхами.

Гейер залез в танк. Ремонтники слышали, как он двигался внутри вышедшей из строя машины. Неожиданно смешанная с кровью вода широким потоком хлынула из дренажных отверстий «тигра».

Через несколько секунд Стервятник вылез из башни. Он морщил свой огромный нос — как видно, запахи, которые ему пришлось нюхать внутри танка, были не слишком-то приятными. Штандартенфюрер поднял вверх руку, и все увидели, что он держит за волосы оторванную человеческую голову. Внезапно фон Доденбург узнал ее. Это была голова роттенфюрера Дена.

— Вот из-за чего засорился основной сток, — спокойно произнес Стервятник и отшвырнул оторванную голову в сторону. Группа ремонтников инстинктивно пригнулась, чтобы та не задела их.

Стервятник спрыгнул на землю и вытер окровавленные ладони о свои брюки.

— А теперь — все за работу, — проговорил он. — Осталось ровно семь часов до наступления рассвета.

Ремонтники принялись лихорадочно качать воду, промывая подбитый танк. Невдалеке от них в пыли валялась оторванная голова роттенфюрера Дена. Безжизненные глаза без всякого выражения уставились в вечернее небо.

В тридцати километрах от того места, где бригада немецких ремонтников промывала внутренности подбитого «тигра», срочно готовя его к завтрашнему бою, в подземном командном бункере проходило совещание генерал-лейтенанта Катукова и члена Военного совета Воронежского фронта генерал-лейтенанта Никиты Хрущева. Командующий Первой танковой армией только что отдал приказ перебросить два артиллерийских полка из своего резерва в распоряжение основательно потрепанной и измотанной в боях Шестой гвардейской армии. Теперь Катуков выжидательно смотрел на Хрущева, размышляя, какие еще меры потребует предпринять член Военного совета фронта для поддержки войск, сражавшихся на передовом рубеже.

Однако, как ни удивительно, Хрущев не стал требовать от Катукова принятия никаких дополнительных мер. Он обвел своими маленькими хитрыми глазками командующего и офицеров его штаба и сказал:

— Следующие два или три дня будут чудовищными, товарищи. Либо мы выдержим атаку немцев, либо они возьмут Курск. Сейчас фрицы поставили на карту все. — Он поднял вверх указательный палец жестом, который когда-то в будущем узнает и станет бояться весь мир. — Для немцев победа под Курском — вопрос жизни и смерти. Поэтому мы должны хорошенько позаботиться о том, чтобы именно здесь они и сломали себе шею. — Хрущев рассмеялся. При этом складки его толстых щек заметно подрагивали.

Неожиданно он поднял вверх правую коленку и с размаху шлепнул по ней ладонью.

— Вот так вот, товарищи, — сказал Хрущев, оглядывая военных. — Так мы должны поступить здесь с фрицами. Ясно?

Он опять рассмеялся. Но в его холодных глазах не было ни капли веселья. И, несмотря на тепло, которое царило в подземном бункере, офицеры невольно вздрогнули. Им совсем не хотелось бы оказаться на месте немцев завтра утром.

Движение танковых колонн «Вотана» по направлению к деревне Покровка оказалось легкой прогулкой. Фон Доденбург невольно сравнивал его со стремительными бросками немецких танковых колонн по Европе в самом начале войны, когда они легко продвигались вперед на много километров, практически не встречая сопротивления. Им пытались помешать лишь отдельные штурмовики и снайперы русских. Но штурмовиков в небе было совсем немного, и бомбы они бросали крайне неточно. Что же касалось снайперов, то специальный взвод стрелков «Вотана» легко вычислял их практически после первого же выстрела и безжалостно уничтожал. Вся дорога, по которой двигался вперед батальон, была усеяна повешенными русскими стрелками, которых вздергивали на окаймлявших эту дорогу деревьях.

По сути, единственной серьезной проблемой, с которой столкнулись эсэсовцы, была иссушающая жара. Доставалось прежде всего панцергренадерам, бронетранспортеры которых были практически все подбиты русскими в предыдущий день наступления и которым поэтому приходилось идти пешим строем. Часть из них не выдерживала жары и брела, точно сонные мухи. Представители фельджандармерии согнали к обочине дороги перепуганных русских крестьян с ведрами с водой, чтобы те обливали наступающих немцев и давали им напиться. Но вскоре воды стало не хватать, и тогда Стервятник специально распорядился выслать вперед особый дозор, чтобы тот разведывал и готовил запасы воды для приближающихся колонн «Вотана». В одной деревне дозору удалось даже обнаружить пожарную машину устаревшей конструкции, и когда эсэсовцы маршировали мимо, их с головы до ног обливали тугими струями воды. Но даже эта экстренная мера помогала мало: вскоре невыносимая жара вновь досуха высушивала серую эсэсовскую форму, и бойцам приходилось с трудом тащиться вперед, проклиная жгучее солнце и неимоверную жару.

Тем, кто ехал в танках, было чуть-чуть полегче — когда машины двигались вперед, членов их экипажей хотя бы обдувал легкий ветерок. А экипаж командирского «тигра» фон Доденбурга к тому же дополнительно развлекал своими бесконечными веселыми рассказами обершарфюрер Шульце. Он так и сыпал историями из своей довоенной жизни, которую провел в родном Гамбурге.

— Да, житуха в те годы была очень недурна, — вспоминал Шульце, прижав к губам микрофон. — Хотя и тогда за удовольствия приходилось платить. Помню, как я подцепил и сифилис, и гонорею в 1938 году. Это случилось всего за несколько недель до того, как наш фюрер в своей бесконечной мудрости решил, что нам нужно прибавить к своей территории немного австрийских пейзажей, чтобы сделать Третий рейх более привлекательным местом для американских туристов…

— Не отвлекайся, Шульце! — предостерегающе бросил фон Доденбург. Он знал, что переговоры по радио внимательно слушают в штабе, причем не только штабные офицеры, но и сотрудники гестапо. Ему совсем не хотелось, чтобы Шульце арестовали за его несдержанный язык.

— Ну так вот, — продолжал уже без прежнего воодушевления Шульце. — Когда выяснилось, что я умудрился подхватить полный комплект венерических заболеваний, то доктора набросились на меня, словно свора волков. Может, вам это и смешно, но лично мне тогда было совсем не до смеха. Их было пять или шесть, этих докторов, которые обступили меня и уставились на мой поршень с таким видом, точно я в любой момент должен отбросить копыта. Черт, я был действительно до смерти перепуган. Но это еще не конец. Один из этих эскулапов схватил меня за член, и когда он…

Но Шульце так и не было суждено закончить свое горестное повествование. Возглавлявший колонну «Вотана» танк, в котором ехал сам Стервятник, внезапно остановился. Вслед за ним резко затормозили и все остальные машины. От столь резкой остановки в воздух поднялась густая пыль, и только когда она наконец рассеялась, все увидели причину, по которой Стервятник вдруг решил затормозить. На телеграфных столбах висели два человека в форме вермахта. Их головы были прикручены к столбам жгутами из колючей проволоки. С них также специально стащили сапоги, чтобы каждый проходящий мимо боец Красной армии мог пронзить их лодыжки своим штыком.

Эсэсовцы в ужасе сгрудились вокруг телеграфных столбов и уставились на двух бойцов с нарукавными нашивками дивизии «Великая Германия», совершенно позабыв при этом и о русских штурмовиках, и о русских снайперах.

— О, Боже, — вдруг произнес один эсэсовец отчаянно дрожащим голосом. — Вы только посмотрите, куда садятся мухи!

Все проследили за направлением указательного пальца эсэсовца, и наконец поняли, что он имел в виду.

— Какое свинство! — проревел гауптшарфюрер Метцгер, выскочивший на башню командирского танка. Его лицо было багровым от ярости. — Русские отрезали этим несчастным яйца!

Услышав этот крик, один из распятых на телеграфном столбе бойцов «Великой Германии» медленно поднял голову и открыл глаза. Эсэсовцы в ужасе уставились на него.

— Это сделали русские… НКВД, — хрипло произнес немец. — Они поймали нас вчера. Их комиссар приказал им это сделать.

Он замолчал, не в силах говорить больше. Его темные глаза были полны невыносимой боли.

— О, черт! — закричал один из бойцов «Вотана». — Вы слышали, что он сказал? Это сделала их тайная полиция, НКВД. Только бы они попали мне в руки! Я сам отрежу им яйца битым стеклом!!

— Верно, верно, так и надо поступать, — хором прокричали сотни голосов. — Именно этого и заслуживают русские ублюдки. Им надо всем отрезать яйца!

— Всем по машинам, — раздался резкий голос Стервятника. — Я сам разберусь с этим. — Он положил руку на кобуру пистолета.

— Но, штандартенфюрер Гейер, что же делать с этими двумя несчастными? — закричал один из эсэсовцев, указывая на распятых на телеграфных столбах бойцах «Великой Германии».

— Предоставьте сделать это мне, — скрипучим голосом произнес Стервятник. — А теперь, черт бы вас побрал, по машинам! Или вы хотите, чтобы русские расстреляли вас тут, как в тире?

Танкисты бросились к машинам. Стервятник вытащил из кобуры «Вальтер» и, не целясь, выстрелил в солдата, висевшего на телеграфном столбе. Тело несчастного конвульсивно дернулось, а в следующую секунду его голова окончательно поникла. Стервятник засунул пистолет обратно в кобуру.

— Гауптшарфюрер Метцгер, — приказал он, — на всякий случай, дай по ним обоим очередь. Только целься им в лицо — я не хочу, чтобы те бойцы, которые последуют за нами, видели, как вороны выклевывают им глаза.

Мясник наставил на распятых солдат свой «шмайссер» и дал по ним яростную очередь. Пули раскромсали лица бойцов, превратив их в подобие фарша. Танкисты «Вотана» молча проехали мимо, избегая глядеть в их сторону.

Через тридцать минут эсэсовцы заняли деревню Покровка. Со всех сторон они согнали захваченных в плен русских солдат. Их всех предстояло уничтожить. Но только теперь эсэсовцы собирались сделать это не спеша, причинив иванам как можно больше страданий. Русским предстояло испытать то же самое, что и двум бойцам, распятым на телеграфных столбах.

Загнав группу русских военнопленных в деревянную церковь, эсэсовцы заперли ее и подожгли. Как только церковь заполыхала, бойцы второй роты «Вотана» под командованием Шварца оцепили церковь, внимательно следя за тем, чтобы ни один русский не смог выбраться из нее. Слыша, как люди кричат от нестерпимой боли, задыхаясь в пламени страшного пожара, эсэсовцы злорадно хохотали.

Бойцы третьей роты пригнали другую группу русских военнопленных на центральную деревенскую площадь и принялись убивать их при помощи саперных лопаток. Они остервенело рубили русским головы, которые раскалывались под ударами остро заточенных лопаток, только спелые арбузы. Вся площадь оказалась густо залита человеческой кровью.

В это время несколько эсэсовцев под командованием гауптшарфюрера Метцгера рыскали по деревне в поисках дизельного топлива, чтобы залить его в опустошенные баки «тигров». Пытаясь отыскать горючее, они прежде всего направились на колхозную ферму. Там они наткнулись на истерзанное тело представителя фельджандармерии, лежавшее в куче навоза. У него были отрублены кисти рук и выколоты глаза. А в задний проход полицейскому неизвестные мучители вогнали серебряную пластину с цепочкой, которую все фельджандармы обычно носили на шее.

— О, Боже! — простонал стоявший рядом с Метцгером молодой эсэсовец. В следующий миг он стал блевать.

Эта жуткая новость мгновенно обошла всех бойцов «Вотана». Несмотря на то, что Стервятник предпринимал отчаянные усилия, чтобы сохранить дисциплину, его бойцы точно с цепи сорвались. Они содрали обмазанные известкой доски, покрывавшие деревенский канализационный отстойник, и согнали к нему всех жителей деревни. В следующую секунду они стали толкать их прямо в зловонную коричнево-зеленоватую жижу. Мужчины, женщины, дети — все полетели вниз. Тех, кто не тонул сразу и отчаянно барахтался на поверхности, эсэсовцы добивали прикладами. Размозжив этим людям головы, они смотрели, как их истерзанные тела погружаются в вонючую жижу отстойника.

В это время обследовавшие колхозный амбар эсэсовцы наткнулись на комиссара. Они грубо выволокли этого толстого черноволосого мужчину наружу. Вне себя от ужаса, он бормотал:

— Только не стреляйте… прошу вас, только не стреляйте!

Эсэсовцы уставились на его жирную физиономию и жесткие курчавые волосы.

— Э, да ты, похоже, жид, — протянул один из бойцов «Вотана».

— Нет, нет! — в панике закричал комиссар.

— Не ври, жид! — грубо заорали эсэсовцы. — Лучше признайся сразу.

— Нет, нет, что вы! — лепетал комиссар.

— Давайте просто спустим ему штаны и посмотрим, обрезан он или нет, — решительно предложил один из ССманнов.

— Да, да! — загалдели эсэсовцы. — Спустить с него штаны!

С комиссара стащили штаны. Под ними показалось шелковое нижнее белье.

— Ну что ж, — произнес грузный роттенфюрер, — сейчас посмотрим!

Кончиком штыка он приспустил трусы комиссара и присвистнул:

— Ну вот, он обрезан — так, как и полагается у евреев.

— Нет, нет! — заверещал комиссар. — Это была операция.

Это сделали согласно медицинским показаниям…

Роттенфюрер наотмашь ударил его по лицу, и комиссар заткнулся.

— Послушай, жидяра, мы отлично знаем, что ты и твои подручные сделали с этим несчастным фельджандармом здесь, в деревне, — проговорил он. — Вы отрубили ему руки. Выкололи ему глаза. И точно вам этого было мало, еще и засунули его служебный знак ему в задний проход. — Роттенфюрер покачал головой. — Как вы только можете делать подобные вещи?

— Но лично я не имею к этому никакого отношения! Я этого не делал!

— Ну конечно, не ты, — захохотали эсэсовцы. — Сейчас, когда ты стоишь перед нами со спущенными штанами, ты вообще больше ни на что не способен. Но зато раньше… — Они грозно надвинулись на него: — Признайся, Эренбургу[34] это понравилось бы? Он бы это оценил?

— Но…

Роттенфюрер снова хлестнул комиссара по лицу. Тот отступил на шаг назад, сплевывая на землю кровь вперемежку с выбитыми зубами. В его глазах вспыхнул панический ужас.

Воцарилась напряженная тишина. Слышны были лишь тихие всхлипывания комиссара да тяжелое дыхание обступивших его эсэсовцев.

— Ну хорошо, жид, — медленно проговорил грузный роттенфюрер. — Знаешь, что мы сейчас сделаем? Мы немножко укоротим твой вонючий еврейский член.

— Что, что? — залепетал комиссар. И сразу замолк, когда увидел, что роттенфюрер вытащил из заднего кармана брюк небольшой перочинный нож, которым немецкие солдаты обычно крошили табачные листья для своих пенковых трубок. Немец раскрыл нож и провел лезвием по коже большого пальца руки, проверяя его остроту. Комиссар с ужасом следил за его движениями.

— Положите его на землю, — спокойно распорядился роттенфюрер. — И держите крепче!

Десяток рук повалили комиссара на землю и крепко прижали его к ней. Русский смотрел на своего мучителя взглядом, полным ужаса и ненависти, но уже не пытался протестовать. Казалось, теперь он смирился со своей судьбой.

Роттенфюрер наклонился над ним и приготовился резать его член. Но чья-то рука перехватила нож.

— Отдай мне! — произнес повелительный голос.

Эсэсовец резко повернулся. Ругательство, готовое сорваться с его языка, застыло на губах, потому что на него пристально глядел Шварц. В темных глазах гауптштурмфюрера полыхала неукротимая ненависть.

— Эту работу сделаю я, — произнес Шварц.

— Конечно, господин гауптштурмфюрер, конечно, — пробормотал роттенфюрер и отдал Шварцу перочинный нож.

Шварц опустился на колени перед пленным комиссаром и проверил пальцем остроту лезвия — точно так же, как совсем недавно делал это роттенфюрер. Затем схватил левой рукой член комиссара. Тот не произносил ни звука. С его жирного лица исчезло выражение панического страха, которое заменила ненависть — обнаженная, открытая ненависть. Шварц невольно облизал свои внезапно пересохшие губы и покрепче перехватил нож. Неожиданно пленный комиссар плюнул ему прямо в лицо.

— Немецкая свинья! — выдохнул он в лицо Шварцу. — Грязная немецкая свинья!

Шварц сглотнул, но ничего не сказал в ответ. Даже не сделав попытки стереть с лица плевок, он принялся кромсать член комиссара.

…Три часа спустя штурмовой батальон СС «Вотан» наткнулся на второй рубеж линии обороны русских. И уже не смог продвинуться дальше ни на шаг.

Заходящее солнце заливало зловещим оранжевым светом передний край обороны русских за проволочным заграждением, охватив своим багровым пламенем все их укрепления, доты и дзоты. Догорая на них мрачным заревом, оно четко высвечивало каждую деталь.

— Судя по всему, у русских появился действительно талантливый военачальник, который относится к своим обязанностям не так, как это обычно делают члены коммунистической партии, — пробормотал Стервятник, опуская бинокль и почесывая кончик носа. — Кто бы он ни был, ему удалось создать очень крепкую линию обороны. Действительно очень крепкую.

Фон Доденбург и Шварц, стоявшие рядом, ничего не сказали. Было слышно, как потрескивает пламя, лизавшее два подбитых «тигра».

— Не буду объяснять вам, господа, что в этом месте русские имеют полное превосходство над любым нападающим, — продолжал Стервятник. — Справа здесь течет река, а слева возвышается железнодорожная насыпь высотой в три метра. Это означает, что наступать можно только в промежутке между этой рекой и насыпью, то есть на фронте шириной всего в один километр. А этот километр, как вы можете видеть, отлично прикрыт оборонительными сооружениями русских, в том числе и расположенными на возвышенных местах.

— Дайте мне приказ наступать, — проговорил гауптштурмфюрер Шварц с фанатично горящими глазами, — и я пробьюсь сквозь любую оборону противника.

Опустив бинокль, Стервятник с сожалением посмотрел на него.

— Мой дорогой Шварц, вы потеряете половину вашей драгоценной второй роты, не пройдя и первых двухсот метров. Посмотрите на огневые позиции противотанковых орудий русских, устроенные в районе железнодорожной насыпи. Как только вы подставите им свой бок, они расстреляют все ваши «тигры», точно в тире. Один танк за другим.

— Значит, остается лишь попытаться проникнуть через заднюю дверь, — усталым голосом произнес Куно фон Доденбург.

Стервятник кивнул:

— Точно. Идти в лоб будет самоубийством, а атака с фланга попросту невозможна. — Он рассмеялся циничным смешком.—Честно говоря, я ожидал, что в этом деле нам как-нибудь поможет Всевышний. Ведь в конце концов русские — официальные атеисты, а мы, немцы, ведем здесь священную войну. Но, кажется, Господь в последнее время не желает оказывать нам помощь. Так что остается лишь попытаться проникнуть в тыл русским через черный ход.

Фон Доденбург пропустил мимо ушей циничные реплики командира батальона и рассудительным тоном произнес:

— Лучше всего попытаться проникнуть в русский тыл, используя реку. Мы могли бы тихо перебраться через нее и неожиданно атаковать их справа. Остальные подразделения батальона должны будут также ударить в этот момент с фланга. Объединенными усилиями, думаю, мы сможем сделать это.

— Не сможем, а должны, фон Доденбург! — воскликнул Стервятник.

Стоявший рядом с ним гауптштурмфюрер Шварц щелкнул каблуками:

— Я вместе со своей второй ротой хотел бы пойти добровольцем и выполнить эту боевую задачу.

Стервятник отрицательно покачал головой:

— Нет, Шварц, это сделаете не вы, а фон Доденбург. После сегодняшнего боя его рота и так фактически превратилась из панцергренадерской в пехотную. А у вас пока еще осталось в целости и сохранности большинство ваших «тигров». Фон Доденбургу будет поручено скрытно переправиться через реку, вы же ударите русским во фланг.

— Но…

Стервятник отмахнулся от его возражений. Через пять минут план боевой операции был готов.

— Вы должны атаковать позиции русских в три ноль-ноль, фон Доденбург, — подвел итог Гейер, — как только услышите шум ложной атаки, которую будет проводить третья рота. Желаю вам удачи!

— Благодарю вас.

— А теперь я предлагаю вам немного поспать перед тем, как вы станете переправляться через реку.

Но, несмотря на сильную усталость, фон Доденбург так и не смог заставить себя сомкнуть глаз. Не могли заснуть и все остальные бойцы его роты. Вместе с Шульце и другими бойцами Куно сидел у костра, на котором эсэсовцы разогревали консервы с тушенкой. Со стороны второй роты доносился треск пистолетных выстрелов — Шварц, как обычно, проводил расстрел военнопленных.

Шульце скрутил самокрутку, набив ее захваченной у русских махоркой, глубоко затянулся — и тут же закашлялся.

— Черт бы побрал эту махорку! После нее рот воняет так, точно это подмышка гориллы.

Фон Доденбург рассмеялся:

— Ты еще должен быть счастлив, что у тебя есть хотя бы это. В третьей роте уже давно курят высушенные чаинки, завернутые в полоски из «Черного корпуса»[35].

— Да. Этого, мне кажется, уже достаточно, чтобы навсегда отвратить человека от курения. — Лицо Шульце было хмурым, на нем напрочь отсутствовала обычная для него задорная ухмылка.

— В чем дело, Шульце? — спросил фон Доденбург. — Что ты все время сидишь такой нахохлившийся?

Обершарфюрер ответил не сразу.

— Я думаю о будущем, господин офицер, — наконец произнес он. — И я боюсь даже подумать о том, что оно нам принесет.

— Что ты, черт побери, имеешь в виду?

Шульце махнул рукой в сторону расположения второй роты:

— Вот это.

— Но почему ты, черт подери, вдруг решил, что нас должны расстрелять? — уставился на него фон Доденбург.

— А вы думаете, мы сумеем остаться безнаказанными после всего того, что натворили тут? — Шульце погладил серебряные руны СС на воротнике своего мундира.—Половина мира ненавидит нас. А другая половина хочет лишь одного — чтобы все мы сдохли. На наших руках слишком много крови, пролитой в Бельгии, во Франции, а теперь и здесь, в России. Нас везде ненавидят, господин офицер.

— Но кто-то же должен делать то, что делаем мы, — веско произнес фон Доденбург. — Рейх ведет борьбу за выживание. А мы — не что иное, как пожарная команда фюрера.

— Знаю, знаю. Но вы только посмотрите, во что мы все здесь превратились. Те парни, которые топили русских в канализационном отстойнике, всего полгода назад заучивали наизусть в школе чертовы романтические поэмы Шиллера и рассуждали вслух о благородстве немецкого духа. А возьмите того роттенфюрера. — Шульце указал на грузного эсэсовца, который первым выхватил перочинный нож, чтобы искромсать им член советского комиссара. — Год назад, когда этот парень только записался в «Вотан», он больше всего переживал о том, что рядом с ним нет его любимой мамочки. А теперь посмотрите, в кого он превратился, — в убийцу, хладнокровного убийцу. Точно так же, как и все мы здесь.

Фон Доденбург запальчиво посмотрел на Шульце:

— Мы не убийцы, обершарфюрер Шульце. Мы — солдаты. Мы — элита немецкой нации. Мы — лучшее, что есть в Германии.

Но велеречивая тирада Куно не произвела никакого впечатления на Шульце.

— Мы прокляты, — с горечью произнес он. — И вы, и я, и весь наш «Вотан», все СС — все мы и каждый из нас прокляты!

Под чьей-то ногой хрустнула ветка.

— Смотри под ноги! — тут же рассерженно зашипели остальные бойцы.

Фон Доденбург осторожно зашел в реку. Течение было довольно заметным, но все же не слишком сильным. Обвязавшись веревкой, он двинулся вперед. Оставшиеся на берегу эсэсовцы удерживали свой конец веревки, страхуя его.

Фон Доденбург шел, держа автомат высоко над головой. Течение все больше сносило его, но он уже разглядел темные заросли кустов на противоположном берегу и двинулся прямо к ним. Вскоре он выбрался на берег, привязал веревку к дереву и дважды дернул, давая сигнал, что все в порядке и что остальные могут перебираться вслед за ним.

Вскоре рядом с ним на берег плюхнулся мокрый Шульце. Он даже не запыхался.

— И где же русские? — шепотом спросил обершарфюрер.

— А ты что, не чувствуешь их по запаху?

Шульце принюхался и кивнул:

— Теперь чувствую. Иваны, конечно, умеют здорово маскироваться, но совершенно не способны скрыть свой запах.

Фон Доденбург улыбнулся. Каждый русский солдат пах махоркой, желтым хозяйственным мылом и чесноком. Этот характерный запах всегда выдавал Иванов.

— Они, скорее всего, сидят там, на пригорке, видишь? В пятидесяти метрах от нас, в направлении на два часа? — прошептал фон Доденбург.

— Понял, — протянул Шульце.

— Скорее всего, они окопались на противоположной стороне этого пригорка, где-то в районе куста.

Несколько секунд двое эсэсовцев молча присматривались к темнеющему впереди пригорку, за которым, скорее всего, затаился их противник. Потом Шульце шепотом спросил:

— И каков же наш план действий?

Вместо ответа фон Доденбург молча извлек тускло блеснувший в лунном свете штык, который специально захватил с собой.

— Я понял вас, господин офицер, — прошептал гамбуржец. — Но только сам я лучше буду пользоваться своим старым проверенным кастетом.

Он надел на пальцы тяжелую свинчатку и плюнул на нее — для удачи.

— С помощью этой штуковины я уложил в Гамбурге больше подонков, чем вы за всю свою жизнь съели шницелей.

— Я не сомневаюсь в этом, Шульце, — прошептал фон Доденбург. — Но прежде чем ты вспомнишь свои старые уличные навыки, давай сначала переправим на этот берег всех остальных бойцов.

— Ну да, конечно, это надо успеть сделать, прежде чем наши сосунки обмочат со страха свои штанишки, — пробурчал Шульце.

С помощью натянутой через реку веревки они обеспечили быструю переправу всех остальных бойцов роты. Фон Доденбург вместе с Шульце тихо двинулись к первому русскому посту.

Как обычно, иваны так умело замаскировали свою позицию, что фон Доденбург понял, что обнаружил ее, только когда увидел прямо перед собой фигуру русского солдата. Несколько секунд они молча вглядывались друг в друга. Затем до русского наконец дошло, что темная фигура перед ним—это немец. От изумления у неприятеля отвисла челюсть. Фон Доденбург рванулся к нему, чтобы не дать ему закричать. Подмяв ивана под себя, он покатился вместе с ним по жесткой траве.

«Только не бить штыком ему в голову, ведь на голове у него каска, и она отразит удар. Бить только в горло!» — промелькнула мысль в мозгу штурмбаннфюрера, и он всадил штык глубоко в шею русского. Они вместе скатились на дно окопа. Фон Доденбург почувствовал, как тело ивана обмякло. Он вновь всадил штык ему в шею. Брызнула горячая кровь, оросившая его пальцы и рукав. Но враг все не умирал.

— Да сдохни же ты наконец! — прошептал фон Доденбург и в бешенстве опять ударил штыком часового.

Лицо ивана исказила агония, из угла его рта выкатилась струйка крови; голова упала набок. Теперь Куно стало ясно: русский мертв. Он почувствовал странное опустошение. В голове было пусто. Но вскоре странные звуки, указывающие на новую опасность, привлекли его внимание, и офицер, торопливо выскочив из окопа, увидел, что на Шульце бегут со штыками наперевес сразу двое русских бойцов. Шульце не двигался, спокойно дожидаясь их.

— Осторожно! — выдохнул фон Доденбург.

В тот момент, когда неприятели, казалось, уже проткнут Шульце своими штыками, тот неожиданно резко повернулся и пнул одного ногой по яйцам, а второму с бешеной силой ударил кулаком по лицу. Первый иван, громко вопя, упал на землю. У второго изо рта вылетели, блеснув при свете луны, металлические зубы.

— Надо сделать так, чтобы этот ублюдок замолчал! — прохрипел Шульце, набрасываясь на второго русского.

Фон Доденбург кинулся к первому и одним быстрым движением всадил ему штык в горло. В течение очень долгого времени, казалось, ничего не происходит. Но затем шея жертвы густо окрасилась кровью. Фон Доденбург зажал ивану рот ладонью и снова всадил в него штык.

Находившийся совсем рядом с ним Шульце бешено ударил кулаком по лицу второго русского. Фон Доденбург услышал, как хрустнул сломанный нос вражеского солдата. По его лицу густо потекла кровь, но он продолжал стоять на ногах. Шульце ударил его снова и подбил русскому правый глаз, но, несмотря на то, что неприятель раскачивался теперь из стороны в сторону, он все равно каким-то чудом ухитрялся держаться на ногах.

— Давай, падай, идиот! — вполголоса выругался Шульце. — Или ты хочешь принять геройскую смерть?

Его противник что-то пробормотал в ответ. По его лицу обильно струилась кровь. В этот момент фон Доденбург почувствовал, что первый русский, горло которого он несколько раз проткнул штыком, наконец испустил дух.

— Ну что ж, храбрец, тогда получай! — угрожающе процедил Шульце и ударил русского кастетом в лоб.

Иван упал на спину. Шульце не дал ему возможности подняться: он набросился на него, и кастет вновь обрушился на окровавленную физиономию русского бойца. Снова удар… еще и еще. Фон Доденбург слышал, как хрустит и крошится череп ивана, но тот все равно не сдавался и все еще пытался подняться с земли.

— Что за дьявол? — вне себя от ярости, вскричал обершарфюрер. — Ты что же, хочешь жить вечно?

Он нанес ему чудовищный удар по челюсти. Голова русского безвольно откинулась назад. Наконец-то он был мертв.

Пять минут спустя в небе над головами эсэсовцев прогремел страшный гром, сравнимый по силе с грохотом бомбежки «штук»[36], и хлынул чудовищный ливень. Воздух стал непрозрачным из-за стоявшего стеной дождя. В небе беспрерывно мигали молнии. Неистовый вихрь, прыгая и крутясь, обдавал брызгами мундиры эсэсовцев. Капли яростно ударялись о землю, колотили по стальным шлемам бойцов «Вотана». С трудом передвигая ноги, увязавшие в сразу же раскисшей почве, солдаты двигались вперед. Однако эта неожиданно разразившаяся гроза была на самом деле на руку немцам: она скрадывала шум их шагов и позволяла незаметно подкрасться к позициям русских.

— Подумать только, — пробормотал за спиной фон Доденбурга один молодой боец, — а ведь сейчас мы могли бы нежиться в чистой и теплой постели… И на завтрак нам подавали бы кофе с горячими булочками…

— И абрикосовым джемом, — поддержал его другой эсэсовец. — Вместе с горячими булочками всегда дают абрикосовый джем.

— А может быть, вам на завтрак дают еще потрогать женскую сиську? — вмешался в эти сладостные размышления грубый голос Шульце. — Лучше бы помолчали, идиоты! Вы что, думаете, это пикник?

Несмотря на то, что из-за яростного ливня фон Доденбург уже насквозь промок, он не смог сдержать улыбку. Как всегда, Шульце был в своем репертуаре. Он мог буквально несколькими словами спустить любого мечтателя с небес на землю.

Вдруг до них донесся незнакомый голос:

— Эй, фриц — слышишь меня?

С мокрого лица фон Доденбурга улыбку стерли будто губкой. Он застыл. Все остальные бойцы также замерли под дождем.

— Никому не двигаться! И ничего не отвечать русским! — еле слышно прошептал обершарфюрер, направляя свой «шмайссер» в ту сторону, откуда доносился незнакомый голос.

— Эй, фриц, — снова раздался все тот же голос. — Что с тобой случилось? Почему не отвечаешь?

— Молчать… молчать… ничего не отвечать! — бешено прошептал фон Доденбург.

Ветераны «Вотана» зажали грязными, перепачканными в мокрой глине руками рты молодым бойцам, чтобы те сдуру не отозвались на призыв неприятеля. Неподалеку прозвучал одиночный выстрел. Потом еще один. Затем выстрелили в другом месте.

Немцы неслышно опустились на землю. Все страшно нервничали. Лежа на мокрой земле под тугими струями дождя, фон Доденбург взмолился про себя, чтобы ни у кого из его людей случайно не сдали нервы и он не выстрелил в русских, выдавая тем самым позицию всей роты.

Над головами эсэсовцев простучала пулеметная очередь. Затем кто-то выстрелил из автомата сзади. Но потом пальба внезапно прекратилась.

— Терпите. И молчите. Ничего не делайте, — еле слышно приказал фон Доденбург. Он знал, что это — самое тяжелое испытание из всех. Им нельзя было двинуться ни вперед, ни назад. Стоило им только обнаружить себя, и на них обрушилась бы вся мощь огня русских — и тогда бы от них ничего не осталось. Слава богу, все бойцы проявляли недюжинную выдержку.

Медленно тянулись минуты. Затем они услышали тихие шаги слева. Очевидно, иваны двигались по направлению к ним — настолько тихо, насколько возможно. Вероятно, они обмотали тряпками ноги, чтобы не было слышно шагов, и оружие, — чтобы ничего случайно не звякнуло в темноте.

Фон Доденбург ткнул Шульце локтем в бок:

— Слышишь, как они идут?

— Да.

— Передай это всем.

Штурмбаннфюрер почувствовал, что русских очень много. Он осторожно вытащил и приготовил гранату.

В десяти метрах впереди мелькнула человеческая тень. Затем рядом с ней выросла еще одна. По тому, как они стояли, было ясно, что русские не представляли, насколько близко оказались от немцев.

— Огонь! — закричал фон Доденбург и швырнул гранату.

Он увидел, как исчезла в пламени разрыва фигура русского солдата. По неприятелям забили бешеные автоматные очереди эсэсовцев, косившие русских солдат одного за другим.

Но в следующую секунду иваны, опомнившись, устремились в атаку на немцев. Раскисшее под дождем поле превратилось в арену ожесточенной ночной схватки. Бойцы резали, кололи, убивали друг друга, поскальзываясь на мокрой глине и то и дело падая. Со всех сторон доносились душераздирающие стоны раненых.

Огромного роста русский, от которого издалека несло махоркой и чесноком, бросился на фон Доденбурга. Куно остановил его на бегу прицельной очередью из автомата в живот. Русского отбросило назад, и он упал в грязь. Подбежав к нему, Куно бешено ударил прикладом автомата по его лицу. Затем из-за пелены дождя вынырнул еще один русский. В руках у него был автомат с круглым диском. Но фон Доденбург опередил его, выстрелив первым. Русский нелепо замахал в воздухе руками, из его простреленного горла доносились невнятные хрипы.

Затем заработал единственный огнемет первой роты. Неожиданно вырвавшись вперед, длинный язык обжигающего пламени облизал передовые укрепления врага. До фон Доденбурга донесся душераздирающий вскрик коренастого офицера, тело которого исчезло в огне. С насыпи скатился объятый пламенем молодой боец, и еще один. Неожиданное применение огнемета посеяло панику в рядах иванов. Не в силах противостоять этому страшному оружию, русские обратились в бегство. Ряды их расстроились. Бойцы «Вотана» незаметно проскочили сквозь них, словно тени, и растворились в ночном степи.

Через некоторое время русские спохватились. В воздух взлетели осветительные ракеты. Снаряды «сталинских органов» обрушились на то место, где сейчас только что находилась первая рота фон Доденбурга. Но немцев здесь уже не было. Бросив мертвых и тяжелораненых, они под прикрытием непрекращающегося ливня ускользнули в неизвестном направлении, где русские уже не могли их достать.

Точно серые волки, эсэсовцы выскользнули из темного ночного ельника. Время приближалось к трем часам ночи — к тому моменту, когда русских должны были атаковать основные силы батальона. Вокруг было относительно тихо. Вражеские минометы давно перестали бить по степи. Слышны были лишь отдельные пулеметные очереди. Видимо, иваны думали, что немцы бродят где-то рядом по степи.

Перед эсэсовцами застыли хорошо укрепленные позиции русских. Фон Доденбург беззвучно дал условный сигнал, и двое ветеранов «Вотана», вооруженные лишь ножами, неслышно скользнули вперед. Русские часовые даже не сообразили, что происходит. Эсэсовцы мгновенно уложили их, расчистив путь для всех остальных.

Впереди темнели силуэты реактивных минометов «Катюша». Рядом с ними высились деревянные ящики со снарядами. Заметив полусонного часового, Шульце, не раздумывая, ударил его кастетом в зубы. Часовой безжизненным кулем свалился на землю.

— Приготовить гранаты, — приказал фон Доденбург.

К офицеру подполз ССманн здоровенного роста, который тащил на себе несколько увесистых связок гранат и три ленты патронов для пулемета MG-42. Он снял с себя гранаты и аккуратно положил их на землю.

— Тебе я поручаю взорвать их главное орудие, — сказал фон Доденбург. — Заложишь в него часовую бомбу. — Он посмотрел на светящийся циферблат своих наручных часов. — Время взрыва — ровно через пять минут.

Огромный эсэсовец уполз вперед. Фон Доденбург дал знак остальным, чтобы они приблизились к нему.

— Разбейтесь на двойки. Проверьте, чтобы у всех были гранаты. Встанете перед входами в доты русских. Начнете действовать, как только увидите первые вспышки сигнальных ракет на юго-востоке. Это означает, что там пошли в атаку основные силы батальона. Схема действий следующая: бросаете гранаты внутрь дота, дожидаетесь взрыва, затем врываетесь туда и добиваете всех, кто уцелел.

— А пленных брать?

— Нет. У нас нет на это времени. Да и людей, чтобы сторожить пленных, тоже нет. Просто уничтожьте всех Иванов, которые засели в дотах, и всё. Общая задача такова: мы должны захватить эту позицию и удерживать ее до прихода сюда второй роты под командованием гауптштурмфюрера Шварца. Вопросы есть?

Фон Доденбург обвел пристальным взглядом бледные лица бойцов, по которым стекали струйки дождевой воды.

— Шульце, ты пойдешь вместе со мной. Всем остальным я желаю удачи.

— Вам тоже удачи, господин офицер! — откликнулись эсэсовцы.

Панцергренадеры разбежались и застыли при входе в доты русских. Из них доносился лишь храп ничего не подозревавших солдат противника. Вдалеке стучал неприятельский пулемет.

Фон Доденбург взглянул на циферблат часов. До условленного времени начала операции оставалось еще две минуты. Казалось, время вообще остановилось. Напряжение все возрастало, становясь невыносимым. Фон Доденбург почувствовал, как всего тело покрывается потом. Это было вызвано чудовищным волнением.

Неожиданно в воздухе раздалось странное шипение. Фон Доденбург удивленно повернулся. В небо взлетела осветительная ракета. За ней — еще одна. Свет залил застывшее лицо Шульце, замершего рядом с фон Доденбургом. В небо взмыла еще одна ракета. Неподалеку заработал пулемет. Русские, находившиеся внутри дота, беспокойно зашевелились. Фон Доденбург понял, что надо действовать немедленно.

— Вперед! — крикнул он.

Шульце одним ударом сапога распахнул дверь дота и швырнул внутрь гранату. В следующее мгновение он закрыл дверь.

Раздался приглушенный грохот взрыва. Послышались человеческие крики. Шульце опять распахнул дверь и отскочил назад. Прижимая автомат к бедру, фон Доденбург дал длинную очередь. Промахнуться с такого расстояния было невозможно. Русские полегли как подкошенные. Лишь двоим — с черными, обожженными взрывом лицами — удалось, шатаясь, выбраться наружу. Они шли, точно пьяные, бессвязно выкрикивая единственное немецкое слово, которое знали:

— Камарад, камарад…

Шульце сбил их с ног, заставив распластаться в грязи, и добил ударами ножа. По мокрой глине растеклась лужа крови. Фон Доденбург ворвался в дот, держа автомат наготове. Внутри стоял стойкий запах немытых тел, который не сумел рассеять даже взрыв гранаты; воняло русской махоркой. Куно перепрыгнул через лежавшие на полу трупы, на которые падал свет керосиновой лампы, по-прежнему горевшей на деревянном столике в центре дота. Неожиданно Фон Доденбург услышал слабый стон и резко обернулся. Его нервы были напряжены до предела. Справа от него темнел проход в стене. Вытащив последнюю гранату, он швырнул ее в проход и бросился назад, стремясь укрыться от осколков. Оказавшийся у него на пути раненый русский застонал и попытался приподняться. Фон Доденбург бешено пнул его в лицо. Шейный позвонок ивана хрустнул, и голова безжизненно откинулась назад.

Раздался взрыв. Фон Доденбург побежал назад, строча из своего «шмайссера». Но он мог бы и не тратить лишние патроны. Все те, кто находился в большом внутреннем помещении дота, который, очевидно, являлся командным пунктом русских, были уже поражены осколками разорвавшейся гранаты. Лишь один неприятель в форме полковника пытался подняться; его шея была густо окрашена кровью. Фон Доденбург мгновенно срезал его очередью. Полковник рухнул вниз, и все стихло. Теперь было слышно лишь, как монотонно капала кровь из раны у него на шее.

Фон Доденбург прислонился спиной к стене. Его грудь ходила ходуном. Им все-таки удалось сделать это — несмотря ни на что! Но теперь у него было такое ощущение, словно из его тела ушла вся энергия. Точно кто-то открыл невидимый кран и выпустил ее всю—до последней капли. Казалось, молодой офицер больше никогда не сможет заставить себя двигаться снова. Но когда Куно услышал крик Шульце, который звал его, и до его слуха донесся грохот немецкой артиллерии, принявшейся обстреливать позиции русских, он заставил себя вновь собраться.

— Я здесь, Шульце, — закричал штурмбаннфюрер. — Здесь!

В ответ на немецкий обстрел русские тоже открыли огонь. Над крышей дота принялись один за другим пролетать огромные снаряды и с грохотом разрываться неподалеку. Все сооружение начало дрожать мелкой дрожью. Фон Доденбург понял, что сейчас им опять станет очень жарко.

Постепенно русские сосредоточили весь артобстрел на своих собственных укрепленных позициях, занятых теперь эсэсовцами. Снаряд за снарядом вонзался в землю в месте расположения захваченных дотов. Но все было бесполезно: враг слишком хорошо укрепил свои позиции, чтобы причинить немцам хоть какой-то существенный ущерб. Наверное, только прямое попадание крупнокалиберного снаряда могло бы вывести такой дот из строя. Но пока, слава богу, все снаряды падали рядом. Раскрасневшийся Шульце даже прокричал в промежутке между залпами:

— Думаю, стоит провести здесь все время обстрела. Тут безопаснее всего, господин офицер!

Поднеся ладони ко рту, фон Доденбург крикнул в ответ: — Черт побери, Шульце, только тебе может понравиться тут. Лично я чувствую себя как на палубе корабля во время жуткой качки — ты только посмотри, как здесь все ходит ходуном!

Через некоторое время артобстрел внезапно прекратился, и штурмбаннфюрер увидел, как на них со всех сторон надвигаются шеренги русских пехотинцев. Засевшие в дотах эсэсовцы открыли по русским кинжальный огонь. Вскоре буквально в двадцати метрах от них выросла стена из трупов высотой несколько метров. Атаки русских захлебнулась, и они отступили.

Вскоре по дотам опять заработала русская артиллерия. По бункеру, в котором сидели фон Доденбург и Шульце, начали стрелять 105-миллиметровые артиллерийские орудия и минометы. Но Куно уже знал, что это им практически ничем не грозит, и поэтому обратился к гамбуржцу:

— Дружище, я пока покараулю здесь русских, а ты попробуй найти какую-нибудь еду. Честно говоря, от голода уже кишки сводит.

— Господин офицер, — покачал головой Шульце, вешая на спину два русских автомата, которыми ему приходилось теперь пользоваться после того, как кончились все патроны к его «шмайссеру», — имейте в виду, что здесь можно найти только русскую еду. Я не уверен, что она вам понравится.

— Сейчас любая еда покажется мне деликатесом из ресторана отеля «Кемпински», парень! — воскликнул фон Доденбург.

Шульце принялся рыскать по доту в поисках съестного. Вскоре он вернулся с двумя буханками черного хлеба, колбасой и водкой. Эсэсовцы набросились на еду. Приткнувшись спиной к стене, фон Доденбург набил полный рот хлебом и колбасой. Отправив в рот пару долек чеснока, сидевший напротив него на земле Шульце достал из кармана монетку и щелчком пальца отправил ее в сторону фон Доденбурга. Когда монетка докатилась до офицера, тот схватил ее и поднес к глазам.

Это была золотая 20-рублевая дореволюционная монета. На одной стороне было выбито изображение двуглавого орла, на другой — профиль какого-то русского самодержца.

— Эта монетка сделана из практически чистого золота, господин офицер, — проговорил Шульце. — И здесь этих кругляшков столько, что на них можно купить ласки великой блудницы Вавилонской в течение целой недели!

— Да неужели? — присвистнул фон Доденбург.

— Да, да. — Не сводя глаз с лица штурмбаннфюрера, Шульце сделал добрый глоток водки и вытер рот рукавом.

Фон Доденбург внимательно посмотрел на Шульце. Выражение лица гамбуржца было каким-то необычным.

— Ну хорошо, Шульце, — бросил он, — я вижу, что ты хочешь мне что-то сказать. Давай, говори, не томи.

— Когда вы бросили гранату вон в тот проход, то убили какого-то очень высокопоставленного русского военного. От его верхней части осталось немногое, но, судя по количеству жестянок на груди, ему мог бы позавидовать любой наш старший офицер, а звезды на погонах говорят, что этот русский был генерал-майором.

— У него есть при себе какие-нибудь документы, карты и так далее? — подался вперед фон Доденбург.

Шульце покачал головой:

— Если честно, ничего этого я даже не искал. Зато нашел на его теле вот что — и мне этого показалось вполне достаточно. — Шульце извлек из-за пазухи самодельный пояс для хранения денег и ценностей и швырнул его своему командиру. — Здесь почти три сотни таких золотых монеток.

— Ну что ж, Шульце, за эти деньги ты можешь купить себе немало девочек.

— Конечно, могу, господин офицер, но мне не нужно покупать ласки продажных шлюх. Я, черт побери, и так выгляжу неплохо. Мое обаяние тоже никуда не делось. Так что мне совсем не требуется торговать любовь за деньги.

— Чего же ты тогда хочешь, Шульце? — Рядом с ними в землю врезался 105-миллиметровый артиллерийский снаряд, и дот ощутимо тряхнуло. — Говори же, парень, — чего ты тогда на самом деле хочешь?

— Я хочу отделаться от всего этого, — лаконично произнес Шульце. Его голос был очень твердым.

— Отделаться от чего, Шульце?

— От всего этого дерьма. От «Вотана». От СС. Вообще от Германии.

Фон Доденбург уставился на него, не веря своим ушам:

— Что ты сказал, обершарфюрер?

— Вы прекрасно слышали, что я сказал вам, господин офицер! Только поймите меня правильно. Я хочу унести отсюда ноги вовсе не потому, что по природе своей трус. Вы и так знаете, что смерти я совсем не боюсь. Но я страшно боюсь того, что нас всех ожидает. Черт побери, господин фон Доденбург, я просто не выдержу лагеря, в котором мне придется сидеть после войны вместе с остальными эсэсовцами. Там, в лагере, не будет ни баб, ни выпивки, ничего… Это не для меня, поверьте мне! — Шульце решительно покачал головой.—А эти монетки — не что иное, как наш пропуск на свободу.

— Наш? — механически повторил вслед за ним фон Доденбург.

— Да, я хочу убежать вместе с вами, господин штурмбаннфюрер!

Наклонившись к Куно, Шульце торопливо растолковал ему свой план. За пару монеток они могли бы легко купить предписание на отправку в рейх для лечения. Приехав же в Германию, они обратились бы к одному старому приятелю Шульце, асу в области подделки документов, чтобы тот сделал им новые удостоверения личности. С этими удостоверениями они могли бы перебраться во Францию — а там вступить в контакт с профессиональными контрабандистами из Каталонии и оказаться в Испании.

— Ну а уж там для нас будет открыт весь мир, — объяснял Шульце фон Доденбургу, который смотрел на него, не в силах поверить собственным ушам. — Оттуда мы можем отправиться куда угодно — в Аргентину, в Бразилию, в Чили… неважно. Главное, чтобы там не было войны и не было СС. — Шульце пристально посмотрел на Куно. — Ну, что скажете, господин фон Доденбург? Как ни крути, но это единственный реальный способ спасти свою шкуру, пока не стало слишком поздно!

Уставившись на Шульце, фон Доденбург только отчаянно хватал ртом воздух, как рыба, выброшенная из воды на берег.

— Ты… ты… — Лицо фон Доденбурга окрасилось в совершенно неестественные тона. Его голос дрожал от ярости. — Ты что, мог подумать, что я когда-либо…

Но ему так и не удалось закончить фразу. Звуки артобстрела русских внезапно стихли. В наступившей тишине раздалось рычание моторов «тигров» и скрежет их гусениц.

Снаружи до фон Доденбурга и Шульце донесся хорошо знакомый голос Гейера:

— Все бойцы «Вотана» — ко мне!

Батальон сумел наконец пробиться сквозь линию обороны русских.

Наступление немецких войск под Курском продолжалось. После того как батальон СС «Вотан» сумел взять штурмом вторую линию обороны русских, над его позициями появился целый флот старых трехмоторных «Тетушек Ю»[37]. Невзирая на огонь русских зениток, они отцепили и отправили в свободный полет огромные планеры DFS-230. Из них вылезло новое пополнение. Правда, принимавший его гауптшарфюрер Метцгер не выразил по этому поводу никакого восторга — это были юнцы, только-только закончившие 6-недельные базовые курсы молодого бойца. К тому же они говорили по-немецки со странным акцентом, поскольку гиммлеровские «охотники за головами», занимавшиеся набором пополнения в СС, набрали их при помощи посулов и угроз по всей Европе.

Вооружение, прибывшее вместе с новобранцами, также оставляло желать лучшего. Это были устаревшие танки Pz-IV, вооруженные короткоствольными 75-миллиметровыми пушками и наскоро подлатанные после предыдущих боев, в которых им здорово досталось.

— В общем, к нам прибыло двести второсортных бойцов, которые едва говорят по-немецки, и восемь игрушечных танков, — доложил Стервятнику Метцгер. Однако штандартенфюрер был в глубине души рад и этому: за последние четыре дня батальон потерял в боях половину личного состава, и свежие бойцы были как никогда необходимы.

Двенадцать часов спустя третья рота «Вотана», в которую была направлена основная масса нового пополнения, получила задание штурмовать следующую линию обороны русских. Но когда рота выдвинулась вперед, она угодила в хорошо замаскированную неприятельскую ловушку. Погнавшись за эскадроном казаков, бойцы подразделения не заметили, что их танки очутились в западне. Русские вкопали на этом участке местности в землю свои 76-миллиметровые самоходные артиллерийские установки СУ-76, тщательно замаскировав и укрыв их от наблюдения, и когда немецкие танки оказались на расстоянии прямой видимости от орудий, те ударили по ним прямой наводкой. Они уничтожали один «тигр» за другим, а немецкие танкисты ничего не могли с ними сделать — самоходные установки русских надежно защищали от попадания немецких крупнокалиберных снарядов тщательно оборудованные земляные укрепления. Не прошло и нескольких минут, как третья рота была практически полностью уничтожена. Уцелели лишь два танка — и сам 20-летний командир роты.

Вернувшись в расположение «Вотана», молодой офицер официально доложил Стервятнику о понесенных потерях, а затем попросил извинения и направился к ближайшему дереву. Все решили, что он хочет помочиться. Но вместо этого командир роты достал из кобуры пистолет, приложил его к виску и нажал на спусковой крючок. Несколько капель крови из разбитого черепа попали на начищенные сапоги Стервятника, который стоял рядом.

Достав носовой платок, Гейер стер кровь. Рядом с ним замер смертельно побледневший гауптшарфюрер Метцгер.

— Похорони этого идиота, Метцгер, — произнес Стервятник без капли эмоций, — и подготовь для покойного представление на получение какой-нибудь награды. Скажем, Железного креста второго класса. — И штандартенфюрер снова внимательно посмотрел на сапоги, желая убедиться, что на них не осталось кровавых пятен. — Это все, чего он заслуживает за то, что так бездарно потерял всю роту. Если бы дело происходило в 1940 году, то его судил бы военный трибунал. Но сейчас времена изменились… Давай, Метцгер, шевелись!

Ночью в расположение «Вотана» прибыли грузовики с танкистами из состава 8-й бронетанковой дивизии, находившейся в резерве. Выпрыгнув из грузовиков, танкисты выстроились в шеренгу. К Стервятнику приблизился командовавший ими офицер и доложил:

— Гауптман Штуке, командир первой роты 7-го танкового батальона. Двести человек личного состава построены!

Стервятник молча рассматривал его. Фон Доденбург догадывался, о чем думает Гейер. Гауптман не походил на настоящего боевого офицера. Судя по отсутствию наград и нашивок за ранения (единственным знаком отличия являлся Имперский спортивный значок в бронзе), он провел всю свою службу в районе тыловых подразделений.

— Добро пожаловать в штурмовой батальон СС «Вотан», Штуке, — произнес наконец Стервятник.

— Штурмовой батальон СС «Вотан»? — удивленно повторил вслед за ним другой офицер 8-й бронетанковой дивизии. — Но нам никто не сказал, что мы должны влиться в состав Ваффен-СС!

— Ну что ж, пусть это будет для вас приятным сюрпризом, — процедил Стервятник. — Ведь не каждый же день солдату предоставляется возможность стать бойцом такого элитного подразделения, как штурмовой батальон СС «Вотан»!

— Да, да, это понятно, — проговорил Штуке. Его лицо покраснело от волнения. — Но для того, чтобы принять подобное решение, необходимо время. Извините, но я не могу просто так взять и вступить в войска СС.

— Так вы готовы к этому или нет? — ледяным голосом осведомился Стервятник. Его глаза опасно заблестели. Фон Доденбургу стало жаль незадачливого гауптмана из бронетанковой дивизии вермахта.

— Нет, — произнес стоявший рядом со Штуке другой офицер.

— Благодарю вас, солдат! — рявкнул Стервятник. Протянув руку вперед, он стремительным движением сорвал погоны с плеч Штуке и второго офицера. — Можете встать обратно в строй, ССманны!

— Но… так же нельзя… это недопустимо, — растерянно забормотал второй офицер-танкист.

Стервятник демонстративно пропустил его слова мимо ушей. Он повернулся к штурмшарфюреру Баршу. Барш был старым ветераном «Вотана». После того как в 1941 году он лишился одной руки во время боя, его уволили из рядов СС как инвалида. Но недавно он подал заявление о зачислении его обратно в батальон как добровольца, и оказался в рядах «Вотана» на Восточном фронте. Всю грудь Барша украшали многочисленные награды за храбрость.

— Барш, я назначаю тебя командиром третьей роты «Вотана», — объявил Стервятник. — Проследи за тем, чтобы у каждого бойца роты до наступления утра на рукаве появилась нашивка с эмблемой «Вотана».

— Слушаюсь! — звонко прокричал штурмшарфюрер, точно находился не на Восточном фронте, а на плацу Офицерской школы СС в Бад-Тельце, в Баварии.

Затем бравый инвалид шагнул к только что прибывшим в расположение батальона танкистам.

— Добро пожаловать в штурмовой батальон СС «Вотан». А теперь — за мной, бегом!

Новое пополнение, тяжело топая, побежало вслед за Баршем. Разжалованные офицеры, с которых Стервятник сорвал погоны, замыкали колонну…

Повернувшись к фон Доденбургу, Гейер негромко произнес:

— Скажу вам доверительно, фон Доденбург: я специально передал все новое пополнение в третью роту Баршу. Пусть она будет у нас самой укомплектованной… пока ее состав не поредеет в ближайших боях. Как офицер, Барш немногого стоит, но зато он храбрец. Лично он возражать не будет. А опытных ветеранов вроде вас я хочу сберечь для главного боя.

— Для главного боя? — недоуменно переспросил фон Доденбург.

— Когда я был сегодня утром в штабе дивизии, там обнародовали самые свежие данные, поступившие от разведки, из ведомства генерала Гелена. Оказывается, основная масса бронетанковых сил русских по-прежнему сосредоточена под Курском. Она стоит там почти нетронутой — пока русские бросили в бой меньше половины того, что у них имеется. И мне понадобятся мои самые надежные и стойкие ветераны — в тот день, когда они введут все эти силы в действие. — Стервятник пожал плечами. — Получается, что пока русские лишь забавлялись с нами. Главный бой с ними еще впереди.

Стоявший рядом с ними Шульце тихонько простонал:

— Если то, что мы видели, было лишь первым актом, то, будь я проклят, не хотел бы я увидеть второй…

Утром 9 июля 1943 года в «Вотан» неожиданно позвонили из штаба дивизии, приказав срочно уйти с передовой и переместиться на 8 километров в глубь тыла. Там батальон должен был обеспечить встречу «важного лица». Это «важное лицо» оказалось не кем иным, как рейхсфюрером СС Генрихом Гиммлером.

Гиммлер был облачен в серую полевую форму генерала войск СС. Его впалую грудь украшали Имперский спортивный значок в бронзе и орден Крови[38]. Когда рейхсфюрер вылезал из своего «шторьха»[39], сопровождаемый коренастым мужчиной в военном френче, похожим на располневшего экс-боксера полутяжелого веса, Шульце, стоявший позади фон Доденбурга, прошептал:

— Как вы думаете, шефу удастся использовать этот визит на фронт, чтобы заработать себе Рыцарский крест? Я слышал, что у него побаливает горлышко и что излечить его может лишь орденская ленточка[40]…

— Приказываю тебе заткнуться, Шульце, — процедил фон Доденбург, не оборачиваясь. — Не то у тебя сейчас заболит задница!

— Штурмовой батальон СС «Вотан» — смирно! — раздался громкий голос Гейера.

Бойцы «Вотана» вытянулись во фрунт. Чеканя шаг, штандартенфюрер подошел к рейхсфюреру СС и к его спутнику, фигуры которых казались почти карликовыми на фоне окружавших их адъютантов двухметрового роста.

— Штурмовой батальон СС «Вотан» в составе четырех сотен ССманнов и унтер-фюреров, восемнадцати офицеров и одного офицера-стажера построен, рейхсфюрер!

Гиммлер прикоснулся своей тонкой рукой к околышу фуражки. В углах его губ дрогнула легкая, но многозначительная улыбка:

— Благодарю, мой дорогой Гейер. Рад снова встретиться с вами. Кстати, вам присвоено звание оберфюрера. Я вчера подписал соответствующий приказ.

По лицу Стервятника расплылось выражение искреннего удовольствия. Продвижение по служебной лестнице было единственной вещью, которая действительно интересовала его — за исключением разве что смазливых пареньков с напудренными лицами, которые с наступлением темноты появлялись в районе берлинской станции Лертер…

— Благодарю вас, рейхсфюрер! — рявкнул он. — Уверен, что батальон польщен оказанной ему честью!

Рейхсфюрер СС внимательно обошел все шеренги «Вотана», пристально вглядываясь в лица эсэсовцев, в их измятую форму и запачканное в бою оружие. При этом он вел себя скорее не как руководитель СС, а как придирчивый фельдфебель кайзеровской армии. Казалось, что он находится не в эпицентре грандиозного сражения, которое вела в самом сердце России германская армия, а в мирном довоенном Берлине. По окончании этой инспекции Шульце с неудовольствием бросил:

— Он так близко наклонился ко мне, желая рассмотреть висящий у меня на шее Рыцарский крест, что меня всего обдало его зловонным дыханием. Господи, его дых был настолько тошнотворным, что я удивляюсь, как мой Крест вообще не свернулся в трубочку!

При помощи рослых адъютантов Гиммлер взобрался на броню одного из «тигров». Обращаясь к выстроившимся перед ним эсэсовцам, он заговорил:

— Бойцы «Вотана»! Товарищи! Я счастлив, что мне выпала возможность поговорить сегодня с вами. В то же время я опечален при виде того, как сильно поредели ваши ряды. Но такова суровая привилегия вашего батальона, которая является следствием того, что ваш батальон всегда находится на самом острие всех сражений за народ, родину и фюрера! Однако понесенные вами жертвы, товарищи, отнюдь не напрасны! Как вы знаете, мы отбрасываем большевистского зверя назад — последовательно и неукоснительно. Мы побеждаем — и это очевидно! В настоящее время вы, находясь на острие главного удара немецких войск, удостоены исключительно важной чести — нанести советскому зверю смертельный удар.

Гиммлер сделал драматическую паузу. Его лицо покрылось болезненным румянцем.

— Самое позднее через сорок восемь часов вы достигнете четвертого — и самого главного — рубежа обороны русских под Курском. Здесь у врага будет лишь один выбор — или обороняться до последнего, или же бросить оружие и бежать. Согласно данным нашей разведки, русские будут стоять на этом рубеже до последнего. Вам выпадет честь нанести по ним первый — и самый важный — удар.

Гиммлер замолчал, чтобы набрать в грудь побольше воздуха. Прибывший вместе с ним коренастый мужчина в военном френче откровенно зевнул. При этом он даже не удосужился прикрыть свой рот ладонью. «Интересно, кто это такой? — подумал фон Доденбург. — Чтобы сметь так открыто демонстрировать свое неуважение к Гиммлеру, надо самому быть очень крупной шишкой. Кто же это может быть?»

— Товарищи, я не имею права поделиться с вами деталями всего, что мне известно. Как вы сами прекрасно понимаете, все это — совершенно секретная информация. Однако я могу сообщить вам следующее: битва, в которой вам доведется участвовать спустя сорок восемь часов, станет крупнейшим танковым сражением в истории человечества. И те из вас, кому будет суждено участвовать в ней и выжить, будут потом вспоминать о ней как о главном событии во всей своей жизни. — Гиммлер улыбнулся хищной улыбкой. — А теперь, товарищи, прежде чем я и партайгеноссе Борман[41] попрощаемся с вами, мы хотели бы попросить вас разделить с нами скромную солдатскую трапезу.

Когда армейские повара принялись расставлять миски с гороховым супом и сосисками на столах, установленных позади того места, где выстроился батальон, Гейер шагнул к Гиммлеру и Борману и во всю силу своих легких прокричал:

— Зиг хайль!

Стервятник был настолько польщен только что присвоенным ему новым воинским званием, что совершенно позабыл в этот момент свое собственное цинично-насмешливое отношение к помпезным ритуалам и церемониям, введенным в Германии национал-социалистами.

— Зиг хайль!!! — слитно повторили вслед за Стервятником несколько сотен здоровых глоток. В этом громоподобном крике можно было явственно различить неподдельный энтузиазм и веру — те самые чувства, следы которых фон Доденбург тщетно пытался отыскать в себе и окружающих на протяжении вот уже многих последних месяцев. Но теперь они неожиданно вернулись. Раскрасневшийся Куно неожиданно почувствовал, как его снова наполнила былая уверенность. Все сомнения, которые успел посеять в его душе Шульце, сразу отпали. Они должны одолеть русских. И они обязательно это сделают!

— Зиг хайль! — кричал Куно. Его глаза блестели фанатичным блеском. — Зиг хайль!

Гауптшарфюреру Метцгеру было поручено отобрать из числа бойцов батальона тех, кому можно было поручить обслуживать стол рейхсфюрера СС во время обеда. Непосредственно руководить этой импровизированной группой официантов должен был обершарфюрер Шульце — единственный унтер-фюрер из состава «Вотана», награжденный Рыцарским крестом.

Вызвав к себе перспективных кандидатов, Метцгер принялся просматривать их одного за другим.

— Произнеси-ка эту фразу, парень: «Можно предложить Вам соль, рейхсфюрер?» — обратился он к рослому новобранцу родом из Румынии.

Парень повторил за ним сказанные слова, но его немецкий был так плох, что Метцгер побагровел.

— Нет, ты совершенно не годишься! — заорал он. — На каком немецком ты вообще разговариваешь? Ты что, думаешь, наш батальон — это что-то вроде вонючего Иностранного легиона[42]?

Пара других кандидатов была отвергнута из-за того, что они не были блондинами, — ведь всем было известно, что рейхсфюрер СС предпочитал видеть вокруг себя блондинов. Наконец, Мясник обратил внимание на высокого парня в конце выстроившейся перед ними шеренги кандидатов. Это был один из бывших танкистов из состава 8-й бронетанковой дивизии, накануне влившихся в ряды «Вотана».

Метцгер ткнул пальцем в его сторону:

— Ты подходишь! Только смени этот танкистский комбинезон. Ты же служишь теперь в СС, не стоит об этом забывать!

— Разве можно забыть о таком крупном событии в жизни, как зачисление в ряды СС, гауптшарфюрер? — лениво осклабился солдат. — Сегодня ты можешь разделить с рейхсфюрером гороховый суп и сосиски, а завтра тебя втиснут в деревянный гроб. Служа в СС, можно действительно наслаждаться жизнью!

— Прикуси-ка язычок, ты, сопляк! — угрожающе бросил Метцгер. Но сейчас у него совсем не было времени заниматься воспитанием новобранца. Главным в данный момент было как можно более срочно подготовить бойцов для обслуживания стола рейхсфюрера. К тому же Гиммлеру вдруг срочно потребовалась минеральная вода, а ее нигде не было. Метцгер торопливо повернулся к Шульце:

— Шульце, вот твои помощники! Проследи затем, чтобы руки у них были чисто вымыты. И чтобы под ногтями у них не чернела грязь, собранная со всех русских степей! Для очистки ногтей можешь использовать вот это!

Он швырнул Шульце русский штык-нож, которые повара «Вотана» использовали для разделки мяса, и побежал искать чистую питьевую воду, которую потребовал рейхсфюрер.

Шульце вручил штык ближайшему бойцу и проследил за тем, как тот вычищает себе грязь из-под ногтей. Затем он передал оружие другому. Наконец, очередь дошла до вчерашнего танкиста из состава 8-й бронетанковой дивизии.

— Ну что ж, парень, давай-ка проверим, в какой чистоте ты содержишь свои когти! — Шульце вручил бойцу штык и вдруг заметил, что на пальцах его левой руки выколоты какие-то буквы.

— M-A-R-C-H-E, — прочитал Шульце. — Marche? Что, черт побери, это означает?

Вместо ответа мужчина протянул ему правую руку. На каждом пальце его правой руки тоже были синей краской выколоты буквы — но уже другие.

— Вместе это читается так: «Marche ou creve», — произнес он после небольшой паузы. — Если ты не настолько культурный, как я, то я тебе объясню: в переводе с французского это означает: «Иди вперед или сдохни».

— Значит, ты служил в Иностранном легионе? — с внезапным интересом посмотрел на него Шульце.

— Да, — кивнул Хартманн. — В течение восьми лет. Когда в 1941 году в Северной Африке высадился ваш Африканский корпус, я дезертировал из Легиона и перешел на вашу сторону.

— Значит, ты был в Северной Африке… Ну, ну, — задумчиво произнес Шульце. — Думаю, мне найдется о чем побеседовать с тобой, парень.

— Готов побеседовать с тобой в любое время, обершарфюрер. Но только не рассчитывай, что я сразу же влюблюсь в тебя. Дело в том, что я оставил в Африке свою единственную настоящую любовь. — Новобранец с усмешкой смотрел на Шульце.

В ответ гамбуржец лишь сделал непристойный жест рукой. Но в его душе этот обмен колкостями совсем не оставил неприятный осадок. Скорее наоборот… В его голове уже начал постепенно складываться кое-какой смутный план.

Мартин Борман жадно накинулся на гороховый суп. Он ел так, словно не принимал пищу вот уже несколько дней. При этом партайгеноссе совершенно не обращал внимания ни на Гиммлера, ни на офицеров СС, которые сгрудились вокруг его стола.

Покончив с супом, Борман воткнул вилку в сосиску — и так и съел ее, прямо с вилки. При этом по его подбородку стекал жир. Он рыгнул, вытер подбородок и резко вклинился в общий разговор.

— Сам я — мекленбуржец. — Голос Бормана был резкий и грубый, и офицеры «Вотана» удивленно покосились на него. — Тысячу лет назад Мекленбург был населен славянами. Они жили там, пока мы, немцы, не вышвырнули их оттуда. После этого десятки поколений добрых немцев неустанно трудились, чтобы превратить земли Мекленбурга и других восточных областей Германии в настоящую сказку. — Борман повысил голос, и все невольно почувствовали, что, несмотря на всю внешнюю грубость, этот человек обладает исключительно большой властью. Было ясно, что он привык отдавать приказы — и привык к тому, что его приказы неукоснительно исполнялись. — И если мы не сумеем разгромить большевиков в июле нынешнего года, то они сами начнут выталкивать нас из России. Но при этом они не остановятся ни в Польше, ни даже в Восточной Пруссии. Нет, господа, они дойдут до самой Эльбы, которая и была границей первоначального исторического расселения славянских племен. И границей их древнего славянского государства. Тогда земля Мекленбург вновь станет славянской. Вот почему то сражение, в котором вам очень скоро предстоит участвовать, является столь важным для судеб германского рейха. Это очень просто.

Наступила неловкая тишина. Борман с вызовом уставился на лица офицеров «Вотана», точно ожидая, что кто-то из них попытается опровергнуть его весьма резкое заявление.

— Ты, разумеется, прав, Мартин, — произнес Гиммлер и изящно пригубил стакан с минеральной водой. — Предстоящее сражение станет очень важным для рейха. Но не думаешь ли ты, что сейчас придаешь всему этому делу чересчур драматический окрас? Я имею в виду, что если ты думаешь, будто…

— Нет, — резко оборвал его Борман, и фон Доденбург мгновенно почувствовал, что рейхсляйтер бесконечно презирает шефа СС. — Я совсем ничего не драматизирую, Генрих. Пришло время разговаривать начистоту. В ходе этого сражения будет решаться вопрос о том, сможет ли рейх выжить. Времени становится все меньше и меньше. Если мы не сумеем сокрушить большевиков этим летом, то тем более не сможем сделать этого зимой. Полагаю, все помнят, какая участь постигла нас прошлой зимой?

Несколько офицеров кивнули в ответ на эту реплику Бормана. Катастрофическая неудача немецкой армии под Сталинградом в конце 1942 года навсегда врезалась в память каждому из них.

Мартин Борман вперил жесткий взгляд в обветренные лица офицеров «Вотана».

— Поверьте мне, фюрер знает обо всех тех страданиях и лишениях, которые вам уже пришлось перенести. Но он знает также, что должен требовать от вас еще большей самоотверженности и самопожертвования в ходе предстоящей битвы. Если бы вы находились рядом с ним двадцать часов в сутки, как я, и видели, как страшно беспокоится он за вас и за будущее Германии, то вы наглядно убедились бы в том, что ни один акт самопожертвования и самоотверженности с вашей стороны не проходит незамеченным для фюрера. Его сердце пронзает острой болью от потери даже одного немецкого солдата. Но он был вынужден воспитать в себе твердость по отношению к нашим потерям, иначе ему было бы невозможно руководить рейхом в столь трудный час. Вы тоже обязаны проявлять подобную твердость. Вы должны стать твердыми, как крупповская сталь. В предстоящем сражении вы должны добиться подлинного самопожертвования со стороны ваших бойцов. В конце концов в ваших руках находится судьба всего германского рейха.

Борман замолчал и взглянул на свою пустую миску с таким видом, точно судьба страны больше уже не занимала его холодный логический ум. Непринужденным тоном он обратился к Стервятнику:

— Я бы с удовольствием отведал еще пол-литра этого замечательного горохового супа. И сосиску. Вас можно попросить об этом, оберфюрер…

— Гейер, — назвал свое имя вспыхнувший Стервятник.

— Да, оберфюрер Гейер. Вы могли бы это организовать?

— Метцгер! — рявкнул Стервятник. — Обеспечьте еще одну порцию супа для рейхсляйтера. Не хотелось бы, чтобы он улетел с фронта, думая, что мы, воюющие здесь солдаты, стараемся оставить голодными тех, кто прилетает навестить нас из тыла, где, как каждый знает, еды катастрофически не хватает. — Сарказм Стервятника был более чем очевиден, однако Борман, похоже, его просто не ощутил.

— Благодарю вас, — безмятежно проронил он.

— Только не опускай свой палец в этот суп, парень, а то он у тебя отвалится, — сказал бойцу «Вотана», который должен был отнести порцию горохового стула на стол Бормана, бывший легионер Хартманн.

— Что? — удивленно вздыбил брови боец.

— Я плюнул в суп, чтобы приправить его; но дело в том, что меня еще не вылечили до конца от сифилиса, — прищурился Хартманн.

Шульце швырнул в миску с гороховым супом сосиску и пробурчал:

— Не слушай ты его. Этот комик просто подшучивает над тобой. А теперь беги, не стой здесь. А не то я придам тебе быстрое ускорение своей ногой.

Дождавшись, пока боец отойдет достаточно далеко, Шульце повернулся к Хартманну:

— А теперь рассказывай, в чем заключается твой план. И не вздумай дурить меня, а не то отведаешь моего кастета. — И Шульце угрожающе сунул руку в карман.

Но Хартманн опередил его. Прежде чем бывший докер сумел нащупать свою свинчатку, он уже выхватил остро заточенный с обеих сторон нож и наставил его на обершарфюрера.

— Первое, о чем узнаешь в учебной роте Иностранного легиона, Шульце, — это то, что ветераны легиона обожают молоденьких мальчиков. И упругие молодые задницы. И если только ты не желаешь подставлять им свою задницу все время службы в легионе, ты должен научиться мастерски обращаться с ножом. Только тогда от тебя отстанут. — Хартманн улыбнулся. Его улыбка была необычайно заразительной. Шульце невольно улыбнулся ему в ответ. Хартманн сделал неуловимое движение рукой, и острый нож исчез так же неожиданно, как и появился.

— Ты совершенно прав, — сказал Шульце. — Ладно, давай отойдем и присядем где-нибудь в тенечке. Чего нам все время стоять на ногах! Думаю, что этот жирный ублюдок из Берлина, который прилетел вместе с рейхсфюрером, уже сожрал свою вторую порцию и больше не нуждается в наших услугах.

Они молча подошли к ближайшему дереву и присели в его тени. Неподалеку от них бойцы «Вотана» распивали пиво, которое привез на своем самолете Гиммлер.

— Одна бутылка на двоих. Очень щедро, ничего не скажешь, — фыркнул Шульце. — Впрочем, этим молокососам достаточно просто понюхать фартук у кельнерши, чтобы свалиться с ног.

— У меня есть пол-ящика пива, — спокойно проронил Хартманн. — Я незаметно утащил его, когда ты нарезал сосиски.

— Вот это да! — восхитился Шульце. — Да ты просто гений. Ты слишком хорош, чтобы прозябать среди этого дерьма.

— Я знаю, поэтому-то и не намереваюсь продолжать прозябать туг. — Бывший легионер вытащил миниатюрную трубку и кисет самого странного вида, который когда-либо видел Шульце.

— Послушай, а что у тебя за чудной кисет?

— Этот кисет сделан из сиськи кабильской[43] женщины, — проронил Хартманн, деловито набивая табаком свою трубочку. — В 1934 году я сам отрезал ей грудь и высушил кожу. Она, очевидно, была молодой девственницей — об этом говорит состояние ее соска и кожи в целом. Видишь, нигде нет ни одной морщинки?

— Что за чертовщина! — с отвращением сказал Шульце. —Лучше убери этот кисет с глаз долой. Ты представляешь, что могут подумать другие?

— У нашего капрала Гримальди был кисет, сделанный из мошонки одного негра, — непринужденным тоном проронил Хартманн. — Этот кисет был таким огромным, что в него можно было смело запихать хоть килограмм табаку. — Он все-таки спрятал мешочек, сделанный из женской груди, и продолжил: — Мой план очень прост, Шульце. Существуют десятки способов, как сделать это. Конечно, я не стану заражать себе глаз гоноррейной инфекцией — так можно и зекалки лишиться — но, например, я вполне могу помазать себе свежую ранку налетом из-под зубов, и на этом месте образуется абсцесс. Можно пару раз капнуть в глаз касторовым маслом — и тогда у тебя разовьется замечательный конъюнктивит. Наконец, можно засунуть себе в сапог пробку и спрыгнуть с двухметровой высоты — и перелом обеспечен.

— Прекрасно, старина, я это и так все знаю! Не надо мне больше рассказывать. Я тебя понял. Но только что даст тебе все это?! Ты в любом случае останешься в армии. И когда костоломы поставят тебя на ноги, то отправят потом туда же, откуда ты и пришел — то есть в батальон СС «Вотан». А ты знаешь, что это означает?

Улыбка на лице бывшего легионера внезапно померкла.

— Да, — вздохнул он, — быструю смерть за короткое время.

— Точно, старина! Сейчас мы уже в третий раз воюем в России. И это пребывание на Восточном фронте ничем не будет отличаться от двух предыдущих, поверь мне. — Шульце махнул рукой в сторону бронзовых от загара бойцов, которые пили пиво. — Большинству этих молокососов, которые сейчас с таким увлечением хлещут баварское, суждено погибнуть еще до конца этого месяца.

— Но ты-то ведь не хочешь оказаться среди них, не так ли, обершарфюрер?

— Нет, Хартманн, — и в этом ты совершенно прав. Красивый маленький сынок фрау Шульце чувствует, что сейчас начнется настоящая мясорубка, и совсем не желает попасть под нож!

— И как же ты собираешься решить эту задачу? — спросил бывший легионер.

— Пока еще преждевременно говорить тебе об этом, Хартманн. Но не сомневайся: я этого добьюсь. И знаю, как добиться. Единственный вопрос состоит в следующем: могу ли я полагаться на тебя, когда наступит нужный момент? Мне нужен опытный напарник. Такой, который знает мир…

Но, прежде чем Хартманн успел ответить Шульце, перед ними возникла огромная туша Метцгера.

— Давай, Шульце, шевелись! Ты что, думаешь, у нас тут воскресная школа или что-то в этом роде? Рейхсфюрер СС собирается отбыть, и мы должны торжественно построиться, чтобы проводить его. Давай, Шульце, и ты тоже, Хартманн, бегом! Становитесь быстрее в строй!

Пропеллеры личного самолета Гиммлера начали стремительно вращаться. Перед «шторьхом» под палящим июльским солнцем выстроились все имевшиеся в наличии силы батальона СС «Вотан». Стоявший справа от фон Доденбурга новоиспеченный оберфюрер Гейер приложил руку к фуражке. По его лицу стекали капли пота.

Взбежав по трапу самолета, Гиммлер и Борман на мгновение задержались в проеме открытой дверцы. Гиммлер бросил последний взгляд на бойцов «Вотана», которые выстроились перед ним. Даже сквозь рев авиационных моторов он мог различить уханье немецких орудий, которые уже принялись обстреливать советские позиции перед решающим танковым ударом. К глазам Гиммлера подступили слезы. Он сорвал свое пенсне, которое делало его похожим на школьного учителя из провинции, и торопливо вытер их.

— Товарищи, — сдавленным от волнения голосом произнес он, — я, рейхсфюрер СС, отдаю вам честь! — Гиммлер щелкнул каблуками и выбросил вверх руку в нацистском приветствии. — Хайль Гитлер!

Стоявший позади фон Доденбурга обершарфюрер Шульце поднатужился, чтобы громко перднуть и выразить тем самым свое презрение по отношению к тыловым крысам, которые так легко посылали на смерть столь многих людей, совершенно не задумываясь над этим. Но стоявший рядом с Гиммлером Мартин Борман опередил его. Он взял Гиммлера за руку и непринужденным тоном произнес:

— Ради бога, Генрих, давай поспешим. Сегодня вечером в ставке фюрера нас ждут жареные цыплята, и если мы не успеем вовремя, то этот ненасытный Гофман, личный фотограф фюрера, просто сожрет все, — и нам уже ничего не достанется.

Когда над горизонтом показался оранжевый солнечный диск, русский генерал-лейтенант поднес к глазам бинокль и принялся внимательно рассматривать передовую линию немцев.

Он увидел сломанные ящики от боеприпасов, брошенные канистры из-под бензина, ржавые мотки колючей проволоки, подбитые русские и немецкие танки, которые уже поблескивали в лучах восходящего солнца. За ними располагались немецкие склады и их «тигры» и «пантеры», укутанные в брезент. Вдруг ему показалось, что с немецкой стороны стали доноситься какие-то слабые звуки — что-то вроде позвякивания металла и человеческих шагов. Приглядевшись, военный убедился, что слух не подвел его: вокруг немецких танков засуетились техники и члены их экипажей, готовя машины к предстоящему бою.

— Фрицы, я смотрю, поднимаются рано, — процедил он, обращаясь к своему собеседнику — командующему Пятой танковой армией генерал-лейтенанту Ротмистрову.

— Немцы—это великий народ, товарищ Хрущев, — ответил Ротмистров, считавшийся одним из наиболее выдающихся военачальников-танкистов Красной армии. — Они умеют работать — и воевать тоже.

— Верно. И товарищ Ленин тоже считал их великим народом. В течение многих лет он верил, что именно немцы положат начало мировой пролетарской революции. Но в этом он ошибся, не так ли? — Хрущев улыбнулся, обнажив свои желтоватые зубы. Однако, несмотря на улыбку, в его глазах не было никакой теплоты. Он ткнул себя пальцем в грудь:

— Тем не менее я убежден, что не ошибусь, если скажу вам, товарищ Ротмистров, что сегодня в этой степи под Курском мы, русские, победим фрицев. И нанесем им такое поражение, от которого они уже никогда не оправятся. — Он сделал паузу. — Сегодня, товарищ Ротмистров, мы фактически выиграем войну!

Накануне, по окончании инструктажа в штабе «Вотана», гауптштурмфюрер Шварц спросил:

— Ротмистров — это еврейская фамилия?

— Не имею ни малейшего представления, мой дорогой Шварц, — сухо ответил ему Стервятник. — И, если честно, то мне решительно наплевать, кто его родители. Хотя бы даже его мать была проституткой с Реепербана, а папаша — евреем из Львова. Все, что представляет интерес для меня — и что должно представлять интерес также и для вас — это то, что этот человек является исключительно высококвалифицированным командующим танковыми соединениями. Тем самым, который доставил всем нам очень много неприятных минут под Сталинградом и который завтра поведет в бой против нас полторы тысячи танков.

Последняя фраза Стервятника заставила собравшихся в штабе офицеров невольно вздрогнуть. Заметивший их реакцию, Гейер холодно рассмеялся:

— Я так и думал, что эта новость действительно поразит вас, господа, особенно если учесть, что командующий нашей танковой группировкой генерал-оберст Герман Гот сумел собрать под свои знамена всего лишь полтысячи танков и самоходных артиллерийских установок. Таким образом, русские будут иметь над нами почти двукратное превосходство.

— Но мы же — СС! — горячо воскликнул Шварц.

Несколько мгновений Стервятник молчал. Затем он почесал кончик своего огромного носа и процедил:

— Да, мой дорогой Шварц, мы, как вы совершенно верно заметили, СС. Будем надеяться, что русские понимают это так же хорошо, как и мы сами.

Но сейчас, когда сотни немецких танков один за другими выкатывались на стартовые позиции, когда воздух был наполнен грохотом их двигателей, лязганьем металла и хриплыми криками команд, фон Доденбург уже не чувствовал страха перед сокрушающим превосходством русских. Им должна была противостоять не менее фантастическая по размерам мощь и сила немцев. Глядя на немецкую танковую армаду, штурмбаннфюрер ощутил, что ничто на свете не сможет остановить ее. Перед его глазами разворачивалась и готовилась к бою элита германских танковых войск. Это были лучшие машины, которые вели лучшие командиры и экипажи, бесконечно верившие в торжество национал-социалистических идей, являвшихся единственным спасением Европы от коммунистической заразы.

Командирский «тигр» Гейера встал в центре линии, образованной танками «Вотана». По сигналу Стервятника все боевые машины покатили вперед со скоростью 10 километров в час. Расстилавшаяся перед ними равнина оставалась удивительно тихой и пустой.

Фон Доденбург почувствовал, как находящийся рядом с ним Шульце напряженно вглядывается вперед, стараясь различить первую угрожающую вспышку выстрела из вражеского орудия. Но сам он старался сохранять предельное спокойствие и невозмутимость. Как еще можно было противостоять тому чудовищному напряжению, которое неуловимо охватывало их всех в эти страшные минуты перед решающей схваткой?

Новый механик-водитель Хартманн вдруг сильно дал газу. Их «тигр» резко рванул вперед. Фон Доденбург едва не подпрыгнул на своем сиденье от неожиданности.

— Хартманн! — зло прокричал он в микрофон. Но затем решил отказаться от того, чтобы сделать ему замечание, и выключил микрофон. Наверное, новый механик-водитель решил просто прочистить сопла в двигателе или что-то в этом роде. Не стоило нападать на него за это. Фон Доденбург снова глянул на часы. Время ползло вперед с ужасающей медлительностью. Он в сотый раз облизал пересохшие губы. Но горизонт оставался все таким же чистым и безмятежным, как и прежде. Солнце светило прямо в глаза немцам, слепя их, и они не могли разглядеть, что происходило там, где сосредоточились русские. Впрочем, похоже, пока там все было тихо.

Неожиданно в неподвижном утреннем небе вспыхнула яркая серебристая звезда. Это взлетела в воздух сигнальная ракета. Рассыпая вокруг себя сотни маленьких искр, она повисела некоторое время в небе, а потом, тускнея на глазах, начала медленно опускаться. И вдруг до слуха фон Доденбурга донесся чудовищный треск. Казалось, кто-то разорван пополам гигантское полотно. Рядом с линией горизонта справа от себя он заметил сотни разом вспыхнувших злых красных огоньков.

— По нам бьют противотанковые пушки русских! — раздался по радио встревоженный голос Стервятника. — Немедленно открывайте по ним ответный…

Его заключительные слова потонули в безумном грохоте разрывов. Ехавший рядом с «тигром» фон Доденбурга танк Pz-IV неожиданно подпрыгнул, точно вставая на дыбы, и резко остановился. Везде с визгом носились снаряды. Воздух наполнился пороховой гарью, запахом горящего металла и человеческой плоти. Фон Доденбург зарычал в микрофон:

— Стрелок, развернуть башню вправо! Дистанция — 100 метров. Огонь по 57-миллиметровому противотанковому орудию русских!

Шульце торопливо развернул тяжелую башню «тигра» вправо и принялся почти нежно колдовать над подъемно-поворотными механизмами, наводя орудие на цель.

— Вижу цель, — выдохнул он.

— Огонь! — приказал фон Доденбург.

Шульце выстрелил. Фон Доденбург торопливо вставил в казенник новый снаряд и, посмотрев в обзорную трубу, простонал:

— Недолет, Шульце!

— Ах, черт!

— Учти его, Шульце! Давай наводи снова.

Шульце лихорадочно настроил прицельные механизмы и выстрелил. Весь «тигр» снова вздрогнул от катков до верхнего башенного люка. Фон Доденбург прижался глазницей к обзорной трубе. Все пространство перед ними застилал дым.

Когда он чуть-чуть рассеялся, Куно увидел, что там, где только что находилось 57-миллиметровое противотанковое орудие русских, теперь зияла дымящаяся воронка. А вокруг нее были раскиданы куски тел тех бойцов, которые за секунду до этого составляли расчет этого орудия.

— Мы уничтожили эту чертову пушку! — закричал фон Доденбург. — Мы сделали это!

— О Боже, господин офицер, вы только посмотрите, что тут творится! — врезался в его радостные крики встревоженный голос Хартманна. — На нас нацелились сразу три противотанковых пушки русских — в направлении на одиннадцать часов!

Одно из вражеских орудий выстрелило, и «тигр» командира третьей роты, однорукого Барша, оказался подбит. Но Шульце уже лихорадочно крутил рычаги управления пушкой. Грянул выстрел. Первое из противотанковых орудий русских, о которых предупреждал Хартманн, исчезло в ярко-алом пламени разрыва. Все, его можно больше не опасаться — оно было выведено из строя. Но два других, хорошо замаскированные в небольшой ложбине всего в трехстах метрах от них, тут же нацелились на «тигр» фон Доденбурга. Мгновение — и прямо над башней их танка просвистел снаряд. Затем — второй.

— Хартманн,—закричал фон Доденбург, — разверни танк так, чтобы мы встречали их снаряды лобовой броней!

— Слушаюсь, господин офицер! — мгновенно откликнулся бывший легионер.

Он дал полный газ, и «тигр» въехал прямо в облако белого дыма, который струился из подбитого танка Барша. Это облако несколько скрыло их от русских, загородив, точно защитным экраном. В тот миг, когда их «тигр», казалось, уже должен был врезаться прямо в корпус подбитого танка, Хартманн резко свернул вправо и, еще больше прибавив газу, выскочил из облака дыма. При этом он на миг подставил «тигр» боком к русским, но это длилось так недолго, что они не успели прицелиться. Уже в следующую секунду «тигр» въехал в небольшую ложбинку и замер там, повернувшись к русским противотанковым орудиям лобовой броней—так, как и хотел фон Доденбург.

— Отличная работа, Хартманн! — воскликнул штурмбаннфюрер.

— Не беспокойтесь о том, чтобы подписать мне представление о награждении, господин офицер, — спокойно ответил механик-водитель, у которого даже не сбилось дыхание, — с меня будет вполне достаточно перевода на некоторое время в финансовую службу армии.

Фон Доденбург только расхохотался в ответ.

— Шульце, стреляй же! — заорал он буквально в следующую секунду, когда русские принялись всаживать в лобовую броню их «тигра» один противотанковый снаряд за другим.

Шульце тщательно прицелился и выстрелил. Мощный снаряд вспахал степь в 50 метрах от русского противотанкового орудия.

— Недолет, Шульце! — зло закричал фон Доденбург. — Ради бога, следи за своими руками!

— Но, господин офицер…

Возглас Шульце потонул в резком стрекотании пулеметной очереди. Это Хартманн бил по уцелевшему расчету первого противотанкового орудия русских, которое Шульце совсем недавно вывел из строя своим метким выстрелом. Первыми же пулями он уложил троих врагов, которые пытались отбежать в сторону. Четвертый тоже упал на землю, но Хартманн чувствовал, что он только притворяется, имитируя свою смерть. И бывший легионер дождался, когда иван неожиданно вскочил на ноги и побежал дальше. Но не сумел он преодолеть и пяти метров, как короткая яростная очередь прошила его тело насквозь.

— Неужели они так никогда ничему не научатся? — насмешливо бросил Хартманн в микрофон. — Если бы он просто остался лежать там, где лежал, он мог бы рассказывать потом об этом сражении своим внукам.

— Каким внукам? О чем ты, Хартманн? — вскипел Шульце. Судя по всему, он был весьма обижен на фон Доденбурга за ту критику, которой Куно подверг его самого. — Кто вообще захочет иметь внуков после всего этого?

— Хватит болтать, Шульце! — оборвал его фон Доденбург. — Лучше всади в следующее противотанковое орудие русских все снаряды, которые у тебя имеются. Из-за этой пушки задерживаемся не только мы — из-за него сковано продвижение вперед целой роты!

Двигавшийся справа от них Pz-IV опасно задымился. Командир танка выскочил из люка. Его комбинезон был весь в огне. Он несколько раз перекатился по земле, пытаясь сбить с себя пламя, но это не помогло. Громко крича от боли, танкист опять вскочил на ноги и побежал вперед, ничего не видя перед собой. Пламя уже охватило его всего, превратив этого человека в живой факел. На бегу он наткнулся в другой немецкий танк, чей водитель тоже не заметил его — и через секунду попросту проехался по нему, превратив в лепешку.

Шульце произвел выстрел по второму противотанковому орудию русских. Осколки с неистовой силой застучали по орудийному щиту и разорвали правую шину орудия. Его перекосило набок. Расчет запаниковал и бросился бежать, но этого уже дожидался Хартманн. Его пулемет мгновенно застрочил по русским, и через несколько секунд с ними было покончено.

— Отлично, фон Доденбург, — проскрежетал по радио знакомый голос Стервятника. — Но попробуйте все-таки возобновить движение вперед. Пока вы лишь топчетесь на месте.

— Понял вас, оберфюрер. Двигаться в прежнем направлении?

— Да. — Голос Стервятника был совершенно спокоен, словно сейчас он присутствовал на учениях «Вотана», проходящих дома, в Вестфалии. — Я внимательно следил за огнем русских, фон Доденбург. Сначала он бы очень хорош. Но потом стало ясно, что у иванов что-то не ладится. У них, очевидно, сдают нервы. И чем больше мы приблизимся к тем позициям, где у них установлены противотанковые орудия, тем больше они будут нервничать. А значит, у нас появится шанс. Я уверен, что если мы хорошенько ударим по ним, то они не смогут сдержать наш атакующий порыв при помощи всех своих противотанковых орудий, и тогда мы заметно продвинемся вперед. Вы согласны со мной, фон Доденбург?

— Абсолютно!

— Тогда желаю вам удачной охоты.

— Благодарю вас!

Но едва только первая рота «Вотана» возобновила яростное движение вперед, у фон Доденбурга отвисла челюсть. Выкатившись из-за дымовой завесы, которая до сих пор скрывала их, он увидел перед собой не только сотни новых противотанковых орудий русских, но и — что было гораздо страшнее — целую свежую танковую армию, выстроившуюся напротив них на равнине в ярких лучах утреннего солнца. Русские танки, казалось, растянулись от одного края горизонта до другого. Их были сотни, а может быть, даже тысячи.

Сидевший рядом с фон Доденбургом обершарфюрер Шульце выдохнул:

— Тысяча чертей и одна ведьма, господин офицер, вы видите все это?

Фон Доденбург не знал, что ему ответить. Он сам был испуган при виде такого зрелища. Пожалуй, еще ни разу во всей своей жизни он не видел ничего подобного.

В следующее мгновение две огромные танковые армии, русская и немецкая, стали медленно и неуклонно сближаться.

По мере того как офицеры штаба наносили на карту все новые и новые значки, обозначавшие положение только что выявленных русских дивизий и бригад, костяшки пальцев Гитлера все больше белели. Это был зримый сигнал, свидетельствовавший о крайней степени волнения фюрера. Он с изумлением следил за тем, как поверхность карты покрывали десятки новых значков, как из свежих дивизий русских складывались сначала корпуса, затем армии, а потом и целые фронты. Гитлер повернулся к бледному Йодлю:

— О Боже, Йодль, откуда только большевики добывают свежее пополнение? — Не дожидаясь ответа, он тут же грубо бросил: — А вы проверили сами, соответствуют ли действительности все эти оценки, сделанные Геленом?

В разговор Гитлера с Йодлем вмешался помощник последнего майор Бухс. Он был одним из самых опытных офицеров германского штаба и принимал непосредственное участие в планировании и подготовке грандиозного наступления армий вермахта на Западе в 1940 году.

— Считаю, мы можем вполне полагаться на данные, добытые Геленом, мой фюрер, — веско проговорил он. — Его оценка сил русских абсолютно реалистична.

Гитлер зло посмотрел на него.

— Отлично, Бухс, но вы уверены при этом, что когда Гелен сообщает о появлении у русских новой дивизии, то он точно знает, какова ее численность? Вы уверены, что если он сообщает о появлении полка, то этот полк действительно укомплектован в полном соответствии со штатной численностью полка, а дивизия — в строгом соответствии со штатной численностью дивизии?

— Разумеется, у русских точно так же имеются недоукомплектованные дивизии и полки, как и у нас, мой фюрер. Но когда Гелен заявляет о появлении в составе русских сил нового полка, это означает, что в их состав действительно влился целый свежий полк.

Лицо Гитлера приобрело болезненно-красноватый оттенок. Бросив на него быстрый взгляд, Йодль сказал себе, что Гитлер не протянет и года — несмотря на все стимулирующие средства, которыми неустанно пичкал его личный врач доктор Морелль, известный шарлатан от медицины.

— Благодарю вас, Бухс, вы можете быть свободны, — холодно произнес Гитлер.

Лицо майора вытянулось. Он прищелкнул каблуками и удалился строевым шагом. Йодль с трудом сдержал улыбку. Ему-то приходилось терпеть перепады настроения фюрера на протяжении вот уже четырех лет. Он так ко всему привык, что подобное уже никак не могло вывести его из себя.

Адольф Гитлер схватил Йодля за руку.

— Давайте прогуляемся. Блонди, за мной!

Виляя хвостом, овчарка Блонди последовала за ними на улицу. Снаружи царила невыносимая жара. Стоявшие возле огромных елей часовые-эсэсовцы с трудом встряхнулись при виде фюрера и стиснули в потных ладонях оружие.

— Йодль, мне никогда не нравилась идея операции «Цитадель». Это вы, вместе со своими друзьями-военными, уговорили меня назначить ее. А теперь сами видите, в какое дерьмо вы меня втянули.

— Так точно, мой фюрер, — покорно кивнул Йодль. Про себя же он с горечью подумал: «Как обычно, у победы — множество отцов, а поражение — всегда сирота».

Не глядя на него, фюрер заговорил снова:

— Но откуда, скажите мне, Йодль, большевики сумели набрать такие гигантские новые силы? Конечно, мы всегда знали, что Россия превосходит нас по численности населения. Но откуда, черт побери, взялись эти 1500 новых танков, которые внезапно оказались на поле сражения? А новые танки, которые продолжают прибывать и прибывать туда? В это просто трудно поверить. Разве это может быть правдой? Что вы думаете по поводу всего этого, Йодль?

Однако на этот раз Йодль не был готов утешить Гитлера— так, как он не раз утешал его на протяжении предшествующих лет.

— К сожалению, все это — истинная правда, — медленно произнес он.

Чего толку было скрывать правду от фюрера? Когда-нибудь ему все равно надо было узнать ее. Германия проигрывала войну.

Но Гитлер оправился гораздо раньше и нашел выход гораздо быстрее, нежели думал Йодль.

— Хорошо, — вдруг выпалил фюрер, останавливаясь и снова хватая генерала за руку. — Если мы не можем выставить против русских такое же количество танков, которое они сумели выставить против нас, мы должны компенсировать это неравенство в силах каким-то иным способом. — Его лицо вдруг расползлось в улыбке — улыбке сумасшедшего. — Ну почему же я не подумал об этом раньше?

— Не подумали о чем, мой фюрер? — осторожно поинтересовался Йодль и почувствовал, как все его тело невольно цепенеет от нехороших предчувствий. В прошлом ему уже не раз пришлось убеждаться, к чему приводили «гениальные прозрения» фюрера.

— Рудель — ну конечно же Рудель! — с энтузиазмом воскликнул Адольф Гитлер. — Оберст Рудель из люфтваффе[44]. Что бы ни твердили о люфтваффе, которым руководит Геринг, никто не может при этом отрицать, что оберет Рудель — настоящий ас. Никто не ставит под сомнение ни его умение, ни его храбрость. Сколько раз он уже был ранен с начала войны?

— Девять раз, мой фюрер, — мгновенно откликнулся Йодль, недоумевая про себя, почему он, глава штаба, обязан держать в своей памяти подобные мелочи. Но в то же время генерал прекрасно понимал, что, если не сможет запомнить все подобные мелочи, то не продержится в ближайшем окружении Гитлера и суток. — Он был ранен девять раз, и дважды — очень тяжело.

— Вот-вот! — с воодушевлением воскликнул фюрер. — Это как раз и говорит обо всем. Перед нами — человек, который продолжает летать и успешно сражаться после столь многих ран. — Он ударил по ладони кулаком. — Один такой человек стоит целого советского корпуса! Отлично, Йодль. Передайте в штаб люфтваффе, что я приказываю пяти эскадрильям штурмовиков оберста Руделя немедленно принять участие в сражении под Курском. Вы понимаете смысл приказа? Немедленно!

Но прежде чем Йодль смог изобразить на своем лице подобающий ситуации энтузиазм, из здания ставки Гитлера выбежал майор Бухс с искаженным от волнения лицом.

— Мой фюрер! — закричал он. — Мой фюрер!

— В чем дело, Бухс? — рявкнул Гитлер.

Майор сунул фюреру листок бумаги.

— Только что получено от фельдмаршала Роммеля, мой фюрер! Совершенно срочное сообщение! — выпалил он.

Гитлер поискал свои очки в тонкой золотой оправе, в которых никому никогда не было позволено снимать его — даже его личному фотографу Генриху Гофману. Надев их, он вперил глаза в срочное донесение Роммеля. Внезапно из его груди вырвался длинный протяжный стон — стон раненого животного. В углу рта конвульсивно задергался мускул.

— Что такое, мой фюрер? — встревоженно осведомился Йодль. Он даже протянул к Гитлеру обе руки, точно собираясь поддержать его, чтобы тот не упал.

Адольф Гитлер беззвучно протянул ему сверхсекретное донесение. Оно было очень кратким и простым. Но Йодль мгновенно понял, что эти несколько простых слов означают конец Тысячелетнего рейха: «Сегодня утром союзники высадились в Сицилии. Эрвин Роммель».

На огромной равнине под Курском было жарко, как в раскаленной печи. Ослепительный солнечный счет резал глаза, точно нож. Само же небо над головами бойцов «Вотана», затянутое пеленой дыма от пожарищ, выглядело угрожающим. Но, несмотря на убийственную жару, они были полностью готовы. Все танки батальона были аккуратно обозначены свежими опознавательными знаками, чтобы немецкие самолеты без труда могли отличить их сверху, а по направлению к позициям русских были выложены на траве огромные черные стрелки. Хорошо видимые с воздуха, они должны были точно указать самолетам германских люфтваффе, куда именно им следует наносить удар.

— Вот они! — закричал обершарфюрер Шульце, указывая рукой на запад.

— Они летят, они летят! — восторженно загалдели вслед за ним все остальные бойцы «Вотана». Они вскарабкались на броню своих Pz-IV и Pz-VI, чтобы получше рассмотреть приближающиеся бомбардировщики. Эсэсовцы были охвачены таким энтузиазмом и радостью, что даже не думали в этот момент о том, что их самих теперь могут легко обстрелять русские снайперы.

Немецкие «штуки» быстро приближались к ним. Издали они были похожи на черные силуэты ястребов.

Самолет-лидер трижды покачал крыльями, подавая условный сигнал остальным. И тут же один из бомбардировщиков устремился прямо к земле, включив на полную мощность сирены. В ответ по нему заработали русские зенитки. Корпус «штуки» окутали белые облачка разрывов. Однако сидевший в кабине самолета оберет Рудель, один из лучших асов люфтваффе, невзирая ни на что, продолжал свою атаку, круто пикируя к самой поверхности земли, где находились русские танки. И в тот момент, когда, казалось, столкновение с землей неизбежно, он вдруг резко вывернул руль, взмывая вверх. Одновременно вниз посыпались бомбы. Они стали рваться с ослепительным светом и ужасным треском, словно рвалась парусина.

Взобравшиеся на свои танки бойцы «Вотана» громко ликовали. Было видно, как загорались один за другим Т-34. Русские зенитные орудия яростно обстреливали немецкие бомбардировщики, но без какого-либо успеха. Темные и рыжеватые комки разрывов густо испятнали небо перед самолетами люфтваффе, но те по-прежнему наносили один успешный бомбовый удар за другим.

— Давайте, давайте, ребята, — орали эсэсовцы, — наподдайте хорошенько этим большевистским ублюдкам!

Бомбы сыпались с разной высоты. Их отвратительный вой, казалось, проникал в мозг и кровь, сверлил кости. Вокруг повисло облако из пыли и черного густого дыма от пылающих танков. Стало трудно дышать. Небо затянуло непрозрачной пеленой. Вокруг стоял невообразимый грохот, сквозь который до эсэсовцев доносились лишь смутные приглушенные вопли умирающих русских танкистов. А затем, так же неожиданно, как и началась, воздушная атака немецких пикирующих бомбардировщиков внезапно прекратилась. Самолеты развернулись в небе над степью и полетели назад, оставив за собой огромное поле, усеянное остовами мертвых танков. Вся передняя линия русских была разбита.

Но это был еще не конец немецкого налета. Едва стих шум моторов «штук», как в небе над Курском появилась следующая волна самолетов. Это были две эскадрильи «Хеншель-129»[45]. Когда фон Доденбург увидел их, его лицо осветилось.

— Смотрите, — крикнул он, — к нам летят штурмовики. Сейчас русским еще наподдадут жару!

— Но это, однако, не танки, — мрачно проронил Шульце. — А самолеты. А новых танков нам так и не дали.

—Ладно, хватит тебе ныть, — возбужденно прикрикнул на него фон Доденбург. Прикрыв глаза ладонью, он внимательно рассмотрел «хеншели». Их было восемнадцать. Подлетая все ближе, они уже начали выстраиваться для выполнения боевого задания. Немецкие самолеты разделились на три колонны, образовав в воздухе что-то вроде гигантского трезубца, направленного в центр обороны русских. В эту же секунду яростно заработали русские зенитки. Один из «хеншелей» оказался подбит, из его двигателя повалил густой белый дым. Пилот старался всеми силами удержать машину в воздухе, но у него ничего не получалось. Тогда он начал осторожно снижаться, очевидно, собираясь посадить машину прямо в степи. Стиснув кулаки, бойцы «Вотана» напряженно следили за его снижением. Но вдруг «хеншель» неожиданно взорвался, превратившись в облако огня и дыма и разлетевшись на тысячи кусков. Однако все остальные самолеты продолжали лететь вперед.

Когда под ними оказались русские танки, командир эскадрильи покачал крыльями и тут же бросил свой самолет в пике. За ним последовали остальные «хеншели». На скорости 300 километров в час они понеслись к земле, паля из всех своих скорострельных пушек. Один за другим Т-34 взрывались и исчезали в густых облаках дыма. Было видно, как русские танкисты выскакивают из своих еще не подбитых танков и стремительно разбегаются в разные стороны, стремясь сохранить себе жизнь. Совершая отчаянные противозенитные маневры, немецкие штурмовики вновь и вновь пикировали вниз и наносили смертельные удары по танкам противника.

Эсэсовцы ликовали. Они орали от восторга, размахивали руками, подбадривая экипажи «хеншелей», которые проносились над их головами так низко, что бойцам «Вотана» были ясно видны головы пилотов.

Однако на этот раз немецким люфтваффе не было суждено наслаждаться полным господством в небе. С востока на «хеншели» уже летели советские истребители «Як». Подлетев ближе, они немедленно открыли ураганную стрельбу по немецким самолетам. Немецкие штурмовики являлись достаточно тихоходными машинами для быстрых «Яков», и это обстоятельство оказалось для них роковым: один за другим немецкие самолеты стали загораться и падать.

Один подбитый «хеншель» едва не упал на склад боеприпасов «Вотана». Он врезался в землю в каких-то метрах от него, подпрыгнул на добрые тридцать метров, снова ударился о землю и перевернулся. Другой «хеншель» врезался в два стоявших рядом дерева. Его крылья сразу отскочили. Пилот этого самолета, как ни удивительно, сам выбрался из кабины. С неестественной усмешкой на искаженном лице он подошел к эсэсовцам и попросил выпить. Но в следующую секунду он рухнул на землю, потеряв сознание.

Повсюду «Яки» торжествовали над «хеншелями». Закончив их истребление, они низко пронеслись над немецкими танками, демонстрируя свое полное превосходство в воздухе. Несколько уцелевших немецких штурмовиков, сумевших каким-то чудом избежать огня русских, торопливо удирали на запад. Все небо целиком досталось Иванам.

Сплюнув вниз, Шульце стал следить за тем, как постепенно расползается дым, окутавший во время немецкой бомбардировки позиции русских. Когда он более-менее расчистился, стало ясно, что танковой группировке русских был нанесен весьма серьезный урон. Везде горели и дымились десятки подбитых и искореженных танков. Однако за ними темнели сотни и сотни совершенно новых бронированных машин, готовых вступить в сражение с немцами.

— О, дьявол, — выдохнул Шульце. — Я дважды закрывал глаза, думая, что это кошмар и что он исчезнет, но русские танки так и стоят на том самом месте, где я их увидел, Хартманн!

С лица бывшего легионера куда-то совсем исчезла его уверенная циничная усмешка.

— Если эти танки не исчезнут…

Он замолчал и испытующе посмотрел на Шульце.

— Я понял твою мысль, Хартманн, — медленно проговорил обершарфюрер. — Мне не нужно посылать телеграмму в письменном виде. Если эти танки отсюда не исчезнут, значит, отсюда должны исчезнуть мы. Так?

Но прежде чем Хартманн успел ответить ему, офицеры «Вотана» принялись свистеть, призывая бойцов занять свои места. Взревели танковые моторы. К «тигру», у которого стояли Шульце с Хартманном, подбежал фон Доденбург, только что совещавшийся со Стервятником в его командирском танке.

— Залезайте в «тигр»! — рявкнул он. — Быстрее! Мы должны успеть ударить по ним до того, как они оправятся.

Грохот немецкой артиллерии напоминал рычание разъяренного дикого зверя. В воздухе проносились тысячи тяжелых снарядов, превращая передний край русских в месиво искрошенной вздыбленной земли, искореженных танков и пушек, уничтожая там все живое. Земля безостановочно содрогалась. Даже сидевшие внутри тяжелых «тигров» эсэсовцы чувствовали, как все вокруг дрожит и ходит ходуном. Снаряды с ревом проносились в воздухе. Не успевал рассеяться дым от первого залпа, как уже обрушивался следующий. Залпы орудий и шестиствольных минометов слились в один протяжный и все заглушающий гул. Передний край русских совершенно исчез в пыли и дыму. Фон Доденбург и Шульце зажали ладонями уши, чтобы им не разорвало барабанные перепонки.

— Вражеские танки в направлении на два часа! — неожиданно прокричал по радио чей-то незнакомый голос. — Их тысячи! Тысячи!

Фон Доденбург приник к обзорной трубе и невольно застыл. Вынырнув из дыма и пыли, прямо на них катила стальная лавина русских танков.

В наушниках раздался треск, и он услышал голос Стервятника — почти радостный:

— Думаю, господа, пришло время всем нам исполнить свой долг и свое призвание. Вперед, в атаку!

Хартманн вдавил в пол педаль газа. Находившиеся слева и справа от них танки «Вотана» также помчались вперед. По башне «тигра», в котором находились фон Доденбург, Шульце и Хартманн, пробарабанила очередь из русского пулемета.

— Не стреляй в ответ, Шульце! — крикнул фон Доденбург. — Они только пристреливаются к нам.

— А я и не собирался, господин офицер, — необычно тихим голосом отозвался бывший докер. Он выглядел как человек, в душе которого происходит какая-то невидимая борьба. Но фон Доденбургу было некогда задумываться над этим. Его воспаленные глаза напряженно вглядывались в пространство перед их «тигром». Куно считал вражеские танки, но, досчитав до ста пятидесяти, в отчаянии бросил это дело. Все равно у батальона оставалось всего лишь сорок боевых машин…

Первой в бой вступила вторая рота гауптштурмфюрера Шварца, танки которой двигались чуть впереди остальных. Шварц, как обычно, мечтал о славе настоящего воина. Увидев перед собой армаду русских танков, он смело пошел прямо на них.

— О Боже, Шварц, — потрясенно зашептал фон Доденбург и осекся.

Заметив, что на них движутся танки второй роты, ехавшие единым строем, «тридцатьчетверки» неожиданно остановились. Их пушки стали лихорадочно разворачиваться в направлении Шварца. Командиры поднялись из башен, отчаянно махая флажками и показывая остальным танкам, что им следует делать.

Конечно же пулеметчики Шварца не упустили столь редкостную возможность — и немедленно начали стрелять по командирам русских танков. Многие были убиты на месте; остальные, захлопнув люки, спрятались внутри своих бронированных машин.

Русские открыли бешеную стрельбу по танкам Шварца. Над полем потянулся густой дым. По радио до фон Доденбурга и других донесся победный возглас гауптшарфюрера:

— Мы привели их в замешательство, парни! Давайте же, поддержите меня! Покажем им, чего на самом деле стоит штурмовой батальон СС «Вотан»!

Немецкие танки открыли разящий огонь по русским машинам. Воздух наполнился воем и грохотом. Казалось, какой-то гигантский кузнец изо всех сил бьет молотом по исполинской наковальне. Танки один за другим превращались в горящие факелы.

Шварц врезался в самую гущу боевых порядков русских. Вокруг него пылало уже множество Т-34. Но и немало танков под командованием самого Шварца оказалось подбито. Фон Доденбург видел, как иваны выводят их из строя один за другим.

— О Боже, господин офицер, вы только посмотрите на это! — вдруг закричал Шульце, ткнув штурмбаннфюрера локтем в бок.

Куно увидел того самого эсэсовца огромного роста, который легко перетащил на себе несколько тяжеленных связок гранат, когда они переправлялись ночью через реку, чтобы скрытно атаковать позиции русских. Тогда перенесенных им через реку гранат с лихвой хватило на всю роту. А сейчас этот человек стоял на броне горящего «тигра», стараясь помочь другому члену экипажа танка выбраться наружу из объятой пламенем машины. Сначала фон Доденбургу показалось, что гигант стоит на коленях. Но, приглядевшись, он с ужасом осознал свою ошибку: оказывается, обе ноги ниже колен у этого человека были оторваны, и он стоял лишь на кровоточащих культяпках. Сзади него находились деревянные ящики с пулеметными патронами. Они уже начали дымиться.

— Прыгай вниз! — отчаянно закричал фон Доденбург. — Не жди, сам прыгай вниз, а то будет поздно!

Однако здоровенный блондин не слышал его. В следующий миг ящики с боеприпасами взорвались, и он исчез в дыму и пламени этого взрыва.

Теперь от всей второй роты Шварца остался лишь один-единственный танк—его собственный. Русские безжалостно били по нему со всех сторон, однако Шварц все равно не отступал. Он упрямо двигался вперед, явно не желая ставить дымовую завесу, чтобы под ее прикрытием откатиться назад.

Одна «тридцатьчетверка» зашла Шварцу во фланг и выстрелила в его «тигр» сбоку. Снаряд попал в задний каток Pz-VI. В воздух взметнулись злые раскаленные искры металла. «Тигр» содрогнулся, его заволокло густым дымом. Фон Доденбург с безнадежным видом приник к обзорной трубе. Казалось, это был конец… Но когда дым наконец рассеялся, он увидел, что машина Шварца продолжала катиться вперед, хотя и заметно медленнее.

— Гауптштурмфюрер Шварц, приказываю вам выйти из боя, — раздался по радио командный голос Стервятника. — Вы слышите меня, Шварц? Приказываю вам выйти из боя!

Но в ответ по радио донеслись лишь неразборчивые звуки помех. В эту секунду «тигр» Шварца стали обстреливать сразу с полдюжины Т-34. Немецкий танк закачался из стороны в сторону, точно корабль в бурную погоду. Весь его правый бок оказался исполосован блестящими отметинами от попавших в него осколков снарядов. Из-под крышки моторного отсека поползла вверх тонкая струйка белого дыма. И тем не менее огромный танк продолжал упрямо катиться вперед. Его длинное орудие рыскало из стороны в строну, словно выбирая себе жертву для последней яростной атаки.

Русские резко усилили огонь, но Шварцу каким-то чудом удалось самому подбить один Т-34. Экипаж в панике выскочил из горящей машины, и пулеметчик Шварца тут же скосил его прицельным жестоким огнем. И в этот момент меткий выстрел из русского танка перебил «тигру» левую гусеницу. Она соскочила с катков и вытянулась на земле. Танк Шварца наконец замер. У командира хватило ума тут же поставить дымовую завесу. Подбитый танк заволокло густым облаком дыма.

— А теперь, Шварц, ради бога, беги оттуда! — заорал по радио Стервятник.

Шварц так и сделал. Но при этом он проявил поистине дьявольскую хитрость: пропустил свой экипаж вперед. Как только немцы выскочили из плотной пелены дыма, окатывавшей его танк, их сразу же скосила пулеметная очередь русских.

— Ах, чертовы идиоты! — взорвался Шульце. — Ну почему они всегда покидают подбитые танки так глупо?

Он вдруг осекся, увидев Шварца, который полз по земле, держа в одной руке «шмайссер». Из другой его руки сочилась кровь. Гауптшарфюрер осмотрелся, осторожно поворачивая голову то влево, то вправо, и пополз к подбитому Т-34, чтобы укрыться за ним. Рядом с русской машиной на земле распростерлись члены ее экипажа, убитые немцами. Шварц прополз пять метров, потом еще столько же. Казалось, ему везет — русские не стреляли в него. Фон Доденбург не сводил глаз с маленькой фигурки немецкого офицера, которая упорно ползла вперед. Ему вдруг показалось, что если Шварцу удастся сейчас уцелеть, то и им всем — тоже.

Внезапно русские разглядели ползущего Шварца. По нему стали бить трассирующими очередями. Эсэсовец вскочил на ноги и помчался вперед, стараясь побыстрее преодолеть те метры, которые защищали его от спасительного для него сейчас корпуса подбитого русского танка. Пули взбивали пыль прямо рядом с его ногами.

— Давай, давай! — кричал фон Доденбург. — Ради бога, Шварц, постарайся сделать это!

Но пули русских попали тому прямо в спину.

— Шварц… — безнадежно выдохнул фон Доденбург.

Колени гауптштурмфюрера подогнулись. Он нелепо взмахнул в воздухе руками. «Шмайссер» выпал из его внезапно онемевших пальцев, и Шварц медленно повалился лицом в пыль.

В этот момент в бой вступили остальные танки «Вотана». Но, глядя на лежащего на земле товарища, фон Доденбург почувствовал, что сегодня они уже точно не смогут победить.

Генерал артиллерии Йодль делал свой доклад с детальной точностью хирурга, подробно описывающего сложную операцию. Фюрер и высшие военачальники рейха внимательно слушали его, погруженные в тяжелое молчание.

— Фельдмаршал Монтгомери высадился со своей Восьмой армией вот здесь. Мы уже установили, что 12-й и 30-й корпуса в составе его Восьмой армии прибыли непосредственно из Африки, из района Сахары. Американский же ковбой Паттон со своей Седьмой армией высадился вот тут.

По лицу Йодля промелькнула холодная улыбка, но в глазах его не было ни капли юмора.

— Мы, без сомнений, увидим эту победную высадку Паттона на итальянском побережье в следующих выпусках американской военной кинохроники. У этого генерала явная тяга к публичности и личной популярности.

Йодль притронулся своей наманикюренной рукой к большой карте Сицилии:

— Союзники уже взяли Сиракузы и, вне всяких сомнений, вскоре овладеют Гелой. Наши доблестные союзники-итальянцы, конечно, сделают вид, что собираются сопротивляться им в районе Катании. Но я отвожу самое большее одну неделю на то, чтобы Монтгомери полностью овладел Сицилией. Как бы медленно он ни продвигался вперед, через неделю янки обязательно выйдут к Мессинскому проливу.

— Значит, мы потеряли Сицилию, — жестко подытожил Модель. — Он поправил монокль и уставился на Гитлера, словно тот лично был ответственен за потерю Сицилии. — Это означает конец операции «Цитадель», не так ли?

Гитлер не среагировал на обвиняющий взгляд Моделя. Его воображение целиком захватила новая угроза, которая неумолимо надвигалась на рейх с южного направления. От этого он почувствовал небывалый прилив возбуждения. Мысли его прояснились, жесты стали энергичными, и он вновь напомнил всем присутствующим того Гитлера, которого они привыкли видеть перед собой в самом начале войны:

— Бездарность итальянского военного руководства неумолимо приведет к тому, что вся Сицилия будет потеряна. Это очевидно. А уже завтра Эйзенхауэр сможет высадиться хоть в континентальной части Италии, хоть на Балканах. И когда это случится, весь наш южный европейский фланг окажется под ударом. Я обязан это предотвратить!

Он двинулся к окну, сжимая и разжимая кулаки, точно внутри него шел какой-то диалог и обмен мнениями, в ходе которого решалась какая-то важная проблема. Фюрер словно взвешивал про себя один вариант действий, другой, третий, прикидывая, какой все-таки лучше.

Затем Гитлер неожиданно развернулся и в упор посмотрел на своих военачальников.

— Мне потребуются дивизии в Италии, господа. Поскольку их неоткуда больше взять, придется брать из России.

— Из-под Курска? — бросил Модель.

— Да, Модель, из-под Курска. Я также переброшу 1-ю танковую дивизию из Франции на полуостров Пелопоннес. Но на южном направлении мне понадобится иметь значительно больше танков — так, чтобы я мог быстро отреагировать на любые угрозы со стороны англо-американских союзников. Мне придется взять из России большую часть группировки Гота. Прежде всего — все бронетанковые части СС. Ведь они — самые лучшие.

«Они были такими», — подумал про себя Йодль, которому совсем недавно доложили свежие цифры потерь среди частей СС под Курском. Но, как обычно, он ничего не сказал вслух фюреру. Повернувшись к нему, Адольф Гитлер приказал:

— Йодль, отдайте распоряжение о том, чтобы все бронетанковые части СС были немедленно отозваны из-под Курска.

— Но это безусловно означает конец операции «Цитадель», как я уже и говорил, — пробасил Модель. Его лицо стало еще более красным, чем обычно.

Гитлер повернулся к нему.

— На данный момент — да. — Он стиснул кулаки. Его лицо стало жестким и непреклонным. Было видно, что внутри него полыхает тот самый неукротимый внутренний огонь, который когда-то вознес его из венских трущоб и поставил во главе сильнейшей нации в Европе. — Но мы еще вернемся, Модель. Поверьте мне — мы обязательно вернемся!

Йодль вздохнул и принялся мысленно составлять приказ о переброске частей СС с русского фронта на юг, пока Гитлер и его военачальники глядели друг на друга в немом молчании.

— Внимание всем командирам! Внимание всем командирам! — прорезался сквозь радиопомехи голос Стервятника. — Повторяю: прекратите стрелять!

Наступила мгновенная тишина. И в ней вновь прозвучал голос Гейера:

— Хочу пожелать вам всем удачи, господа! И метких выстрелов!

Впервые за все время, что фон Доденбург знал Стервятника, он различил в его голосе нотки искренних эмоций.

— Он желает нам метких выстрелов! — взорвался Шульце, когда радио замолчало. — Но нам, черт побери, нужно нечто большее, чем просто меткие выстрелы, чтобы справиться с такой немыслимой армадой русских танков, которые наседают на нас!

— Заткнись, Шульце! — рявкнул фон Доденбург и приник к окуляру обзорной трубы, вглядываясь в стальную лавину русских танков, которая неумолимо надвигалась на них.

Обершарфюрер что-то обиженно пробормотал себе под нос, но тоже приник к прицелу орудия и затих.

На них сейчас катилось не меньше сотни русских танков. Фон Доденбург видел, что иваны дополнительно прикрепили на лобовую броню своих «тридцатьчетверок» куски траков, чтобы обеспечить дополнительную защиту.

Штурмбаннфюрер посмотрел, как расположились танки «Вотана», стоявшие слева и справа от него. Надо было отдать должное Стервятнику — тот расставил все наличные бронированные силы батальона просто превосходно. Находившиеся слева машины прятались в небольших низинах и находились к противнику своей лобовой броней, то есть были практически неуязвимы для удара. Они могли бы легко выдержать в течение весьма длительного времени самый свирепый обстрел, удерживая при этом свои позиции. Танкам третьей роты, которые находились справа, отводилась более мобильная роль. В случае необходимости они должны были ударить русским во фланг. Его же шесть «тигров» должны были удерживать центр обороны. При помощи мощных 88-миллиметровых пушек они должны были держать русских на почтительном расстоянии и ни в коем случае не подпускать их ближе.

Да, система обороны «Вотана» была глубоко и хорошо продумана. И в то же время двигавшаяся сейчас на них лавина русских танков была слишком мощной, слишком превосходящей их по численности, чтобы можно было мечтать о том, чтобы задержать, а тем более опрокинуть ее. Даже в самых страшных своих снах фон Доденбург никогда не видел перед собой такой неприятельской стальной армады.

Неожиданно в его тягостные размышления вмешался срывающийся голос молоденького унтерштурмфюрера, который был назначен командиром третьей роты:

— Внимание всем… внимание всем! Собираюсь вступить в бой с русскими. Дистанция до ближайшего русского танка— 300 метров. Пожалуйста, пожелайте мне удачи!

Фон Доденбург торопливо повернул обзорную трубу. Находившийся справа от них один из танков третьей роты — устаревший Pz-IV — выстрелил по русской «тридцатьчетверке» и промахнулся.

— Тупица! Идиот! — зло выругался фон Доденбург. — Тебе следовало подождать, прежде чем стрелять. Ты должен был подпустить их на прицельную дистанцию и только после этого открывать огонь!

Однако стоявший рядом с Pz-IV другой танк третьей роты — мощный «тигр» —первым же выстрелом вывел из строя ближайший Т-34. Фон Доденбург услышал в наушниках хриплые одобрительные возгласы.

— Глядите-ка — они сумели подбить еще одного! — возбужденно воскликнул обершарфюрер Шульце. Меткий выстрел другого танка из третьей роты остановил еще один русский Т-34. Его экипаж выскочил из башни, но их тут же скосила прицельная пулеметная очередь.

Командир советской танковой группы — а судя по количеству машин под его началом, это должен был быть человек в звании не меньше генеральского — отреагировал немедленно. Он отдал приказ тем танкам, которые встретили отпор со стороны третьей роты «Вотана», прекратить бой и медленно отъехать назад, не подставляя при этом своих боков немецким пушкам. Все же остальные танки лишь увеличили темп движения и понеслись на боевые порядки «Вотана» со скоростью 50 километров в час. Расстояние между русскими и немецкими танками на глазах сокращалось. Пятьсот метров… четыреста… триста пятьдесят… ровно триста.

— Думаю, нам пора открывать по ним огонь, — бросил фон Доденбург.

Ему ответил по радио Стервятник. Голос командира прозвучал жестко, но очень спокойно. Казалось, он находится не на поле боя под Курском, а руководит обыкновенными учениями где-то под Берлином:

— Можете открывать по ним огонь, фон Доденбург. Но имейте в виду: танки «Вотана» в атаку не пойдут. Мы встретим их здесь, на этих позициях, находясь по отношению к ним лобовой броней. И не позвольте им обойти себя с флангов.

Конец фразы Стервятника потонул в оглушительном металлическом звоне и грохоте. Это два русских бронебойных снаряда стукнулись о лобовую броню «тигра» фон Доденбурга и, срикошетировав о нее, ушли высоко в небо.

— Огонь! — яростно прокричал Куно.

«Тигр» выплюнул снаряд. Только что выстреливший в них русский Т-34 внезапно остановился. Правда, при этом он не горел и не дымился, и никто не вылезал из него. Но он и не ехал больше, и не стрелял. Значит, это был выстрел «в яблочко».

— Отличный выстрел, Шульце! — похвалил фон Доденбург обершарфюрера. — Продолжай в том же духе! — И ловко загнал в казенную часть орудия новый снаряд.

Но Шульце и не требовалось дополнительно уговаривать. Т-34 накатывали на шестерку их «тигров» со всех сторон. Шульце всаживал в цель снаряд за снарядом, пытаясь остановить иванов. Его спина вся взмокла. Фон Доденбург заметил, как стремительно уменьшается боекомплект, который приходилось теперь тратить с такой бешеной скоростью. Однако им требовалось во что бы то ни стало удержать русских на дистанции, не дать им приблизиться слишком близко. Когда неприятель подойдет вплотную, это будет означать смерть.

Все пространство перед шестью немецкими танками было усеяно горящими обломками русских машин. Мертвые члены их экипажей или валялись на земле, скошенные пулеметным" огнем, или свешивались из распахнутых люков танковых башен. Но, казалось, у врага было бесконечное количество танков, которые он без передышки бросал в атаку на немцев, совершенно не заботясь о потерях. И вот случилось самое страшное: один из «тигров» второй роты не заметил, как Т-34 подкрался под прикрытием дыма к нему с фланга и всадил снаряд точно в его задний каток.

— Сплотить ряды! — закричал в микрофон фон Доденбург. — Немедленно сплотить ряды, черт бы вас побрал! Вы что, хотите, чтобы большевистские ублюдки вклинились между нами?

Два «тигра», находившиеся слева и справа от центра группы, начали торопливо маневрировать, чтобы подъехать поближе. Но было уже слишком поздно. Сразу три Т-34 зашли в бок тому «тигру», который был левее, и в него врезалось несколько 76-миллиметровых снарядов. Танк содрогнулся, точно под бешеным порывом ураганного ветра. В его боку образовалась пробоина, из моторного отсека пополз дым. Но фон Доденбургу некогда было смотреть на подбитый «тигр». Русские сразу почуяли свой шанс. Еще пять Т-34 откололись от основной массы наступающих русских танков и бросились на центральную группу из их Pz-VI.

— Всем, всем! — отчаянно заорал в микрофон фон Доденбург. — Сконцентрируйте весь огонь на этих пяти русских Т-34, которые заходят слева. Огонь!

Шульце отреагировал первым. Он произвел три быстрых выстрела по переднему Т-34. Один из его снарядов просвистел мимо цели, но два других попали в точку. Русский танк остановился и загорелся. Когда члены его экипажа посыпались из распахнутого люка, Хартманн встретил их прицельной очередью из пулемета и скосил за доли секунды. Но остальные танки продолжали неудержимо надвигаться на них. Им удалось подбить еще один «тигр», который сразу исчез в малиновом пламени мощного взрыва.

Очевидно, сдетонировали все его снаряды, находившиеся внутри.

Фон Доденбург уже перестал испытывать страх. Им овладела одна лишь безграничная ярость. Куно никогда раньше так не злился. Он был зол на русских, на плохо обученные экипажи немецких танков, на войну и на себя самого.

— Хартманн! — в бешенстве прокричал он в микрофон. — Сейчас мы перейдем в наступление!

— Что?! — не поверил своим ушам бывший легионер.

— Ты слышал, что я сказал. Или ты какого-то дерьма объелся, от которого у тебя заложило уши? Сейчас мы перейдем в наступление!

— Но, господин офицер…

— Если ты немедленно не направишь этот железный ящик вперед, я прострелю тебе башку и сам сяду за рычаги. Знаешь девиз «Вотана»? «Иди вперед — или сдохни!» Сейчас тебе лучше идти вперед!

Хартманн повиновался фон Доденбургу. Их «тигр» рванул вперед.

Подъехавший на мотоцикле связной резко повернул свой покрытый пылью мотоцикл и бросил его рядом с Pz-VI Стервятника. Низко пригибаясь, он подбежал к танку и постучал по его броне прикладом своего «шмайссера». Над головой связного тут же взвизгнули пули русских, которые сразу заметили его.

— Откройте! — закричал связной. Он боялся, что вражеские пули заденут его прежде, чем он успеет справиться со своей миссией. — Откройте чертов люк, прошу вас!

Наконец внутри танка услыхали его стуки и крики. Люк распахнулся. Гейер высунул голову наружу.

— В чем дело? — крикнул он.

Связной прижал ладони рупором ко рту.

— Срочное сообщение из штаба дивизии. — Косясь на приближающиеся к ним русские танки, он сунул листок бумаги в руку Стервятника. — Держите.

Гейер быстро прочитал сообщение.

— Отлично. Дайте мне форму для ответа, — бросил он связному.

Тот вручил ему чистую форму. Стервятник торопливо нацарапал несколько слов. Снаряды, выпущенные по ним из русских танков, рвались совсем близко.

— Держите, — протянул он ответ связному. — И проследите за тем, чтобы это попало в руки командиру дивизии.

— Слушаюсь, господин офицер! — Связной схватил послание и, низко пригибаясь, опрометью бросился к своему мотоциклу. В следующую секунду он исчез, подняв огромное облако пыли, словно за ним по пятам гналась вся Красная армия. Довольный Стервятник прищелкнул языком. То, что он прочитал, ему очень понравилось.

— Что случилось, господин оберфюрер? — встревоженно спросил Метцгер. Его глаза перебегали с лица Стервятника на приближающиеся к ним русские танки и обратно.

— Нам удастся дожить до будущих сражений, Метцгер. Получен приказ немедленно отходить.

— Слава богу! — с нескрываемым облегчением промолвил гауптшарфюрер.

— О да. И мне удастся продолжить гонку за генеральскими звездами. Тем, кто сидит на теплых должностях в тылу, не удастся расхватать все самые лакомые повышения. А теперь, Метцгер, давай-ка обеспечим быстрый отход, пока русские не опередили нас.

Он захлопнул люк танковой башни и быстро поднес к губам микрофон:

— Всем, всем! Слушайте мой приказ. Ставим дымовую завесу и отходим. Немедленно!

Перепуганным молодым командирам немецких танков не требовалось повторять этот приказ дважды. Русские били по ним уже практически в упор. Немцы быстро поставили дымовую завесу и стали торопливо отходить назад, непрерывно отстреливаясь.

«Тигр» фон Доденбург неожиданно тряхнуло, и танк вдруг резко остановился. Сидевший внизу Хартманн жалобно прокричал:

— В Дешнера попали! — Он имел в виду второго механика-водителя. — Осколком ему срезало всю верхнюю часть черепа!

Фон Доденбург на несколько секунд застыл, не в силах осознать слова Хартманна. У него звенело в ушах, в голове гудело. Вся башня «тигра» была пропитана едкой удушливой пороховой гарью. Затем Куно увидел густой белый дым, поднимавшийся снизу. Он закашлялся, задыхаясь, и, собрав последние остатки сил, прокричал:

— Всем выбираться из танка! Все наружу! Сейчас он взорвется!

Рядом прогремел еще один оглушительный взрыв, заставивший их «тигр» содрогнуться всем своим многотонным корпусом. Теперь русские Т-34 вели себя очень уверенно. Иваны видели, что полностью контролируют положение на поле боя. Им уже удалось подбить все немецкие танки, и они сейчас уничтожали последние очаги сопротивления.

Согнувшись и моргая от едкого дыма, от которого страшно щипало глаза, фон Доденбург на мгновение заглянул туда, где должен был находиться Дешнер. Тот так и остался сидеть на своем месте. Он сжимал руками рукоятку танкового пулемета, точно собираясь открыть огонь. Но головы у него на плечах уже не было — она лежала на полу. На ней все еще сидели наушники, и фон Доденбургу показалось, что мертвая голова Дешнера скалится на него в какой-то странной ухмылке. Куно резко распрямился. Нет. Они ничего уже не могли сделать для бедняги стрелка. А сам Хартманн уже успел выскочить из горящего танка.

— Пошли, Шульце, — прорычал фон Доденбург. — Пора валить!

Он выбрался из дымящегося «тигра» и спрыгнул на траву. С другой стороны танка спрыгнул Шульце.

Неподалеку от фон Доденбурга разорвался снаряд, и офицера обдало сильной взрывной волной. Неподалеку застучал русский пулемет. Пули пролетели совсем близко. Фон Доденбург с трудом распрямился. Он чувствовал себя бесконечно усталым. Все, чего хотел сейчас Куно — это растянуться на обожженной земле, закрыть глаза и провалиться в сон. Провалиться, чтобы забыть о трагедии своей роты, от которой фактически ничего не осталось.

Из облака дыма появился Шульце. Его лицо было черным от копоти. Над правым глазом темнела глубокая рана, из которого густо сочилась кровь. За Шульце следовал Хартманн, потерявший где-то свой шлем. Бывший легионер на ходу стягивал свой ремень. Наконец он сумел расстегнуть его и швырнул на землю — вместе с пистолетной кобурой.

— В чем дело, Хартманн? Зачем ты это сделал?—спросил фон Доденбург не слишком твердым голосом.

— С меня достаточно. Я решил отвалить, — прохрипел Хартманн и вдруг резко присел — рядом с ними разорвался еще один снаряд.

Фон Доденбург вытер пот со лба и уставился на Хартманна в полном изумлении.

— Что ты сказал? — произнес он наконец.

— Вы же слышали… Я решил отвалить. Мы все решили отвалить.

— Но ты не имеешь права так поступить! Это означает дезертировать перед лицом противника. За это тебя просто поставят к стенке! — закричал фон Доденбург.

Фон Доденбург был так разъярен, что не заметил, как Хартманн быстро подмигнул обершарфюреру Шульце.

— Пусть те, кто хотят, продолжают вести эту чертову войну, господин офицер, — сказал Хартманн. В это время Шульце тихонько подходил к фон Доденбургу сзади. — Ас нас — уже достаточно! Разве вы сами не видите этого? — Глаза бывшего легионера вылезли из орбит — он был в бешенстве. — Германия проиграла эту проклятую войну. Чертовы русские победили нас. И сейчас каждый должен быть уже только за себя. Если у вас хватает сообразительности, господин фон Доденбург, то и вам следует поступить точно так же.

Фон Доденбург стал судорожно расстегивать кобуру, стараясь нащупать пистолет.

— Хартманн! — закричал он, перекрывая грохот наступления русских танков, которые сейчас двигались в направлении того места, где находился командирский «тигр» Стервятника. — Ты, должно быть, сошел с ума! Речь пока идет лишь об одном проигранном сражении. С Германией еще не покончено, о, нет! Черт побери, Хартманн, как ты только можешь произносить такие…

Фон Доденбургу так и не удалось закончить фразы. Что-то ударило его сзади по голове. Все поплыло у него перед глазами. Ноги подкосились, и он потерял сознание, провалившись в черную пустоту.

Стоя на холме, с которого открывался широкий вид на все поле битвы, генерал Ротмистров опустил бинокль и потер лицо, на которых остались глубокие круги от окуляров. Стоявший рядом с ним Никита Хрущев секундой позже тоже опустил бинокль, сквозь который внимательно рассматривал отступающих фашистов.

— Фрицы бегут, — медленно проговорил он — точно ему приходилось убеждать самого себя в том, что то, что он сейчас видел, не является иллюзией.

— Вы же сказали, что они обязательно побегут, товарищ Хрущев, — произнес Ротмистров.

Хрущев подмигнул.

— Знаю, знаю. Но в тот момент, когда я это говорил, то, если честно, не до конца верил самому себе.

Ротмистров улыбнулся, несмотря на то, что в душе недолюбливал стоявшего перед ним человека. Но в такой великий день он не мог сердиться на него — даже несмотря на то, что его постоянно раздражало, с какой бесцеремонностью Хрущев влезал в дела, касавшиеся одних только военных.

— А что теперь, товарищ Хрущев? — спросил он. — Что мы будем делать теперь?

Хрущев вытянул толстый указательный палец в том направлении, куда двигались танки «Вотана». Они вырвались из-за облака дымовой завесы, которую поставили, чтобы обеспечить себе безопасный отход, и теперь быстро отходили на запад.

— Мы будем наступать, товарищ генерал. Наступать на запад.

— И какова же будет цель нашего наступления?

— Цель наступления? — повторил вслед за ним Никита Хрущев. — Какова будет цель нашего наступления, товарищ Ротмистров? Цель будет очень простая. Берлин!

Окрашенный в защитный цвет «Опель Вандерер»[46], на котором фон Доденбург ехал из аэропорта «Уба», остановился, чтобы пропустить колонну низкорослых бойцов итальянской милиции, одетых в черное. Они шли по дороге, поднимая пыль своими потертыми сапогами. При этом они распевали по-итальянски:

Но в их голосах совсем не слышно было подлинного энтузиазма — в них сквозили лишь цинизм и бесконечная усталость от войны.

Когда они промаршировали мимо, высокий мощный парашютист, охранявший вход в немецкий штаб, сплюнул себе под ноги. Его презрение по отношению к итальянским союзникам немцев было совершенно очевидным.

— Проклятые макаронники, — хрипло бросил он, пока фон Доденбург вылезал из машины. Заметив в петлицах и на погонах Куно знаки различия оберштурмбаннфюрера и изображение мертвой головы на его фуражке, часовой вытянулся во фрунт.

— Доброе утро, господин офицер! — выпалил он.

Фон Доденбург осторожно приложил руку в околышу фуражки. Голова все еще болела после ранения.

— Доброе утро, обергефрайтер. Не могли бы вы мне помочь?

Парашютист вновь щелкнул каблуками сапог:

— Так точно, господин оберштурмбаннфюрер!

— Я ищу штаб штурмового батальона СС «Вотан».

— Очевидно, вы имеете в виду боевую группу «Вотан», — поправил его часовой. — Ее штаб находится вон там — вам надо пересечь эту площадь и пройти по той улице, мимо трах-магазинов… ой, извините, итальянских борделей, господин оберштурмбаннфюрер.

Фон Доденбург улыбнулся ему холодной покровительственной улыбкой:

— Не стоило думать, будто я не знаю этот термин — «трах-магазин», обергефрайтер. Благодарю!

Он вновь приложил руку к околышу своей фуражки и, старясь держаться в тени, пошел в направлении, указанном ему часовым.

«Чертов эсэсовец, — пробормотал себе под нос парашютист и сделал непристойный жест. — Какие же они все надменные! Думают, что солнечный свет исходит исключительно из их задниц!»

Пока фон Доденбург следовал по направлению к штабу «Вотана», он везде видел парашютистов из 11-го воздушно-десантного корпуса генерала Курта Штудента. Видимо, их было так много потому, что высшее командование с минуты на минуту ожидало беды — то ли появления в Риме американских десантников, то ли самовольного выхода ненадежных союзников-итальянцев из «Стального пакта».

«Но даже если американцы будут продвигаться вперед по территории Италии еще медленнее, рано или поздно наступит момент, когда они все-таки окажутся здесь, — пронеслось в голове фон Доденбурга. — И тогда уже "Вотану" придется вступать в бой».

Когда фон Доденбург появился перед штабом «Вотана», стоявший в карауле гауптшарфюрер Метцгер звучно щелкнул каблуками:

— Рад снова видеть вас, господин оберштурмбаннфюрер!

— Благодарю за добрые слова, Метцгер. — Куно заметил новую награду на широкой груди Мясника. — Как я вижу, ты успел получить серебряный знак за ранение?

— Так точно! — Метцгер поднял вверх правую руку, затянутую в черную перчатку. — Видите, что сотворили со мной эти чертовы русские! Лекари сказали, что я никогда больше не смогу толком пользоваться своей клешней.

Фон Доденбург сочувственно прищелкнул языком:

— Мне очень жаль тебя, Метцгер.

— Ничего страшного, господин оберштурмбаннфюрер, — произнес Метцгер с наигранной скромностью. — Мне еще повезло. Многих ведь просто уже нет в живых. А я могу пока продолжать службу.

Фон Доденбург кивнул:

— Да, это все, что нам теперь остается — продолжать нашу службу. Но скажи-ка мне, Метцгер, я могу увидеть командира?

— Разумеется, господин оберштурмбаннфюрер. Разрешите, я доложу ему о вашем прибытии.

Метцгер приблизился к внутренней двери и очень громко постучал. Подождав несколько секунд, он приоткрыл ее, сунул голову в проем и громким голосом доложил:

— Оберштурмбаннфюрер фон Доденбург, господин оберфюрер!

— Пусть войдет, Метцгер! — послышался из-за двери знакомый голос Стервятника.

Дверь распахнулась еще шире, и из-за нее выскользнул невысокий, но исключительно изящно сложенный молодой лейтенант-итальянец. Несмотря на жару, он был в шинели.

— Чао! — пропел итальянец, блеснув белозубой улыбкой. Когда он вышел, после него остался сильный аромат одеколона.

— Что это, черт побери, за тип? — вопросительно посмотрел на Метцгера фон Доденбург.

Метцгер фыркнул.

— Такое впечатление, что у этого макаронника в шесть раз больше зубов, чем у любого человека, которого я когда-либо встречал. — Но больше он не добавил ничего, что могло бы хоть как-то просветить фон Доденбурга.

Куно вошел в кабинет Стервятника. Оберфюрер Гейер сразу поднялся ему навстречу. Фон Доденбургу показалось, что лицо командира было чуть зардевшимся. Гейер отчего-то одергивал свой безупречный мундир, словно его надо было привести в порядок.

— Мой дорогой фон Доденбург, очень рад увидеть вас снова! И поздравляю вас с повышением.

— Благодарю вас, господин оберфюрер!

— Как ваша голова?

— По свидетельству врачей, состояние головы постепенно улучшается. Хотя я ума не приложу, как меня могло ранить в этом месте. Ведь на мне был шлем.

Стервятник предложил ему сесть.

— Вы прекрасно проявили себя в сражении под Курском. Судя по тому, что рассказал обершарфюрер Шульце и тот второй парень, которым удалось выбраться из танка и спасти вас, ваш «тигр» получил прямое попадание. Вытащи они вас минутой позже, фон Доденбург, и уже ни о каком бы повышении не могло идти и речи…

— А что случилось обершарфюрером Шульце? Как он?

— Он был тяжело ранен. Когда этот здоровяк притащил вас, он сам был весь в крови. Мы погрузили всех раненых, в том числе вас и Шульце, в санитарную машину и немедленно отправили в тыл. — Стервятник пожал плечами и попытался незаметно застегнуть ширинку своих брюк. — Видимо, Шульце находится сейчас в каком-то госпитале и умоляет докторов выписать его. В данный момент, скажу вам прямо, фон Доденбург, мне нужен каждый опытный офицер и унтер-фюрер, чтобы успеть поставить на ноги нашу боевую группу прежде, чем американские войска окажутся в Риме. — Стервятник на мгновение замолчал, а затем продолжил: — Кстати, к нам снова вернулся Шварц. Правда, ему необходимо ежедневно бегать в военный госпиталь на обязательные медицинские процедуры. Ему повезло, что он лишился только левой руки — иначе я не смог бы зачислить его обратно.

— Да, ему действительно повезло, — с иронией в голосе согласился фон Доденбург.

— Я назначил Шварца своим адъютантом. Мне нужно иметь рядом с собой дельного помощника, потому что наша боевая группа будет очень быстро разрастаться. А вам, фон Доденбург, я хотел бы предложить командование панцергренадерским батальоном в составе нашей боевой группы.

— Благодарю вас, господин оберфюрер. Если дело пойдет так и дальше, мы не заметим, как превратимся в целую дивизию, — засмеялся Куно.

Однако Стервятник не поддержал его смех. Он посмотрел на фон Доденбурга с совершенно серьезным выражением лица.

— В этом-то и состоит мой план, фон Доденбург. Послушайте, что нам предстоит для этого сделать…

События в Италии начали развиваться так стремительно, что за ними едва можно было поспевать. Союзники высадились в Салерно вблизи Неаполя. Итальянского диктатора Муссолини свергли и посадили под арест. Он был освобожден группой немецких парашютистов под командованием Отто Скорцени. Связывавший Германию и Италию «Стальной пакт» распался, и расквартированные в Италии немецкие войска начали вступать в стычки со своими недавними союзниками. Американцы двинулись к Неаполю, намереваясь взять его штурмом. В этих условиях оберфюрер Гейер и его крошечный штаб делали все возможное и невозможное, чтобы укрепить боевую группу «Вотан», наполнить ее людьми и насытить военной техникой.

Однажды ночью Стервятник застал пьяным молодого гауптмана, который командовал ротой парашютистов, охранявших штаб немецких сил в районе расположения «Вотана». Этот гауптман получил значок парашютиста еще в 1941 году, но так и не успел поучаствовать ни в одной настоящей боевой операции. Стервятник разговаривал с ним всю ночь — а наутро гауптман вместе со всей своей ротой записался добровольцами в боевую группу «Вотан».

При помощи своего любовника, молодого итальянского лейтенанта, Стервятник пробрался на полигон итальянских горных стрелков под Римом. Там находился десяток «тигров», которые немецкое командование ранее передало итальянским горным стрелкам для обучения. Бойцы «Вотана» увели эти танки с полигона и пригнали в расположение своей боевой группы. Так «Вотан» пополнился десятью практически новыми «тиграми».

Далее Стервятник послал Шварца в печально знаменитую военную тюрьму в Торгау. Оттуда тот прилетел с полусотней «добровольцев», которые после беседы со Шварцем предпочли вместо прозябания в тюремных стенах с перспективой последующего направления в штрафной полк выбрать службу в Италии в составе «Вотана». Справиться с бандой этих головорезов было нелегко, но после того, как Стервятник собственноручно пристрелил перед строем одного из тех, кто, прибыв из Торгау, попытался сбежать и был пойман, остальные стали потихоньку подчиняться суровой дисциплине.

Фон Доденбург предпринял экспедицию в горную местность в районе североитальянского города Больцано и вернулся оттуда с полусотней крепких тирольских парней. Все они числились по документам итальянцами, но по крови были такими же немцами, как и сам фюрер, родившийся в соседней Австрии. Правда, когда они начинали говорить на своем родном диалекте, фон Доденбург уже не мог понять ни слова…

За счет этого боевая группа «Вотан» быстро разрасталась, хотя Метцгер и жаловался, что она превращается в подобие какого-то чертового Иностранного легиона, укомплектованного к тому же тюремным отребьем. Действительно, теперь «Вотан» представлял собой совсем иную картину, нежели в 1939 году, когда состоял из молодых немцев энтузиастов, безоговорочно веривших в идеи национал-социализма. У тех, кто маршировал в рядах «Вотана» сейчас — у всех этих вчерашних заключенных, ветеранов-парашютистов, тирольских крестьян и остатков прежнего «Вотана», уцелевших в той мясорубке, в которую превратилась операция «Цитадель» на Восточном фронте, — уже не осталось никаких иллюзий, никаких убеждений и никакой веры ни во что, кроме как в самих себя и в свою боевую группу.

Когда однажды утром фон Доденбург направлялся с Гейером на учебные занятия, Стервятник, поглядывая на новобранцев «Вотана», проронил:

— Перефразируя одного британского генерала[47], который помог нашему соотечественнику маршалу Блюхеру выиграть битву при Ватерлоо, мой дорогой фон Доденбург, я могу сказать об этих парнях следующее: не знаю, сумеют ли они устрашить противника, но лично у меня душа уходит в пятки, когда я вижу их перед собой.

Фон Доденбург лишь натянуто улыбнулся. Ему и самому становилось немного не по себе рядом с этими отъявленным громилами. Но у них уже не было времени заниматься улучшением личного состава. Вскоре их группу перевели на положение боевой готовности, и обучение новобранцев вообще прекратилась. По приказу Стервятника те из состава группы, кто умел водить танки и имел представление о том, как стрелять из танковой пушки, были сконцентрированы в составе танкового батальона «Вотана». Тех же, кто не умел ничего, отправили в панцергренадерский батальон под командованием фон Доденбурга. Стервятник прокомментировал это так:

— Не беспокойтесь, фон Доденбург, в конце концов они сами всему Научатся. Те, кому посчастливится выжить, станут опытными и хорошо обученными бойцами; ну а те, кому придется сложить свои головы, послужат хорошим примером для всех остальных: глядя на них, другие поймут, что имеет смысл добросовестно проходить курс обучения, если хочешь служить в СС и при этом уцелеть.

Фон Доденбургу не оставалось ничего, кроме как согласиться с таким циничным подходом. Ситуация в Италии стала слишком напряженной, чтобы беспокоиться о такой мелочи, как обучение личного состава. Весь немецкий фронт мог рухнуть в любую минуту.

— Кроме того, — добавил оберфюрер Гейер, — каждый знает, что томми и ами не умеют воевать по-настоящему. Стоит только убить их офицеров — и солдаты в панике разбегутся. Они совершенно не способны проявлять личную инициативу.

Но, несмотря на все это, фон Доденбург тем не менее старался изо всех сил, чтобы его бойцы были полностью обеспечены всем необходимым вооружением и боеприпасами. Из-за этого он каждый раз возвращался к себе очень поздно, едва не падая от усталости. А когда он уставал так, что это не давало ему спать, то шел в один из офицерских борделей на улице Марио ди Фьори и напивался там до бесчувствия с одной из итальянских шлюх.

В тот день, когда Восьмая британская армия соединилась с американскими силами восточнее Эболи, чтобы нанести завершающий удар по Неаполю и овладеть городом, Стервятник срочно собрал боевую группу «Вотан» и объявил:

— Завтра утром мы вступим в бой с противником.

Фон Доденбург посмотрел на своих пехотинцев. Объявленная Стервятником новость, казалось, не произвела на них никакого впечатления. Правда, большинство из них все еще чувствовали тяжелое похмелье после ночи, проведенной в местных кабаках, а плохо говорившие по-немецки тирольцы, очевидно, просто не поняли слов оберфюрера, произнесенных с сильным прусским акцентом.

«Но даже если они и поняли, что он сказал, — подумал про себя Куно, — пройдет еще целых полчаса, прежде чем слова Стервятника по-настоящему дойдут до их задубевших горных мозгов».

Гейер, стоявший на ящике из-под снарядов в центре небольшой площади, которую окаймляли со всех сторон живописные старые итальянские здания, поправил свой монокль и провозгласил:

— Сейчас мы будем собирать вещи и паковать все необходимое нам оружие и снаряжение. Весь остаток дня я отдаю в ваше полное распоряжение. Равно как и ночь. — Он ухмыльнулся, но никто опять не среагировал на его слова.

Краем глаза фон Доденбург увидел, как на площадь въехал небольшой желтый спортивный «фиат», в котором сидел лейтенант-итальянец — любовник Стервятника. Он помахал рукой оберфюреру; тот едва заметно покраснел и заговорил быстрее:

— В это время вы имеете право делать все, что хотите. Я ставлю лишь два условия. Во-первых, будьте осторожны, чтобы не подцепить никакой венерической болезни. Я буду рассматривать подобное заболевание как сознательно нанесенное самому себе ранение с целью добиться признания негодным к прохождению службы. А вы знаете, как по законам военного времени караются те, кто наносят себе такие раны. Во-вторых, вы обязаны прибыть в расположение части до шести ноль-ноль утра. — Он улыбнулся. — Итак, удачной охоты — и удачной стрельбы сегодня ночью. Разойдись!

Фон Доденбург быстро подошел к Стервятнику, чтобы выяснить, даст ли он ему какие-то поручения. Но у Гейера на это совершенно не было времени. Его глаза были прикованы к смазливому молодому итальянцу, который лениво развалился в своей броской спортивной машине.

— Меня ждет Лотарио, — произнес он слегка сдавленным голосом, — а времени так мало — так дьявольски мало. — Он быстро пошел к итальянцу, бросив через плечо: — Если у вас будут какие-то вопросы, фон Доденбург, обращайтесь к моему адъютанту Шварцу.

Фон Доденбург подошел к Шварцу. Но, заглянув в его глаза, он увидел там лишь сумасшедший блеск.

— Итак, Шварц… Если сам командир позволяет себе это, значит, то же самое можем позволить себе и мы. Как насчет того, чтобы выпить, а потом закатиться к девочкам на улице Марио ди Фьори?

— Все, что угодно, фон Доденбург! — Шварц похлопал рукой по кобуре. — Все, что угодно, пока мы вооружены. Ведь этим итальянцам доверять нельзя.

Фон Доденбург рассмеялся:

— Я всегда вооружен, Шварц, когда отправляюсь на улицу Марио ди Фьори, но немного по-другому.

По пути к своим квартирам, куда они поспешили, чтобы переодеться, офицеры встретили гауптштурмфюрера Метцгера. Он отдал им честь. Фон Доденбург заметил, что нагрудный карман Мясника топорщится от толстой пачки итальянских лир, на которые он собирался погулять в «веселом квартале».

— Разрешите сходить в увольнительную, господа офицеры? — пророкотал густым басом Метцгер.

Фон Доденбург взглянул на него с напускной строгостью.

— Сходить в увольнительную, Метцгер? Но хороший унтер-фюрер никогда не стремится отдыхать, особенно если служит в таком элитном подразделении, как «Вотан». Думаю, сегодня ты мог бы взять на себя руководство нашей канцелярией. В конце концов тебе и так крупно повезло — в отличие от остальных тебе не придется начиная с завтрашнего дня участвовать в активных боевых действиях из-за своего увечья. — Он показал на затянутую в перчатку руку Метцгера.

Метцгер вспыхнул, но ничего не сказал. Однако когда офицеры удалились, он разразился яростными ругательствами:

— Проклятые офицеры, срал я на все их племя! Кто они такие? Ублюдки, идиоты, надутые индюки, пригодные лишь для того, чтобы транжирить денежки! Дерьмо, а не люди!

В таком отвратительном настроении он ворвался в канцелярию «Вотана», чтобы задать писарям жару на весь этот длинный сентябрьский день.

Торговля живым товаром на улице Марио ди Фьори была в самом разгаре. Грудастые итальянские шлюхи, щеголявшие широкими бедрами и большими темными глазами, вместе со своими худощавыми сутенерами, одетыми в стандартные костюмы в полосочку, активно зазывали клиентов — мужчин в военной форме, которые, облизываясь, бродили взад-вперед по Марио ди Фьори в поисках развлечений. Перед борделями, которые были зарезервированы для нужд итальянской армии, выстраивались самые длинные очереди — здесь до сих пор сохранялись официальные низкие цены.

Напротив домов терпимости тоже вытянулись не менее длинные очереди — тех, кто уже посетил их. Здесь солдаты под присмотром бдительных чинов военной полиции проходили обязательную медицинскую обработку после посещения проституток. Им по очереди впрыскивали в мочеиспускательные каналы густо-алый раствор перманганата калия для того, чтобы убить все возможные инфекции.

Фон Доденбург и Шварц с трудом продрались сквозь густую толпу рядовых, вызвав несколько неодобрительных замечаний.

— Чего бы мне хотелось, — не обращая на них внимания, сказал фон Доденбург, — так это найти прелестную маленькую блондиночку — хрупкую и изящную, не такую мясистую, как все эти итальянки.

Они свернули за угол и наткнулись на целую толпу солдат, которые кольцом обступили трех женщин. Фон Доденбург взглянул на эту троицу — и обомлел. Он в жизни не встречал более безобразных созданий. Первая женщина была совершенно карликового роста, с бледным, как смерть, лицом, и остриженными под машинку черными волосами; казалось, ее только что выпустили из сиротского приюта. Вторая, напротив, была необъятных размеров, с огромными косящими глазами. Третья же обладала высоким ростом, а на правом виске у нее выросла огромная жировидная шишка, похожая на торчащий рог какого-то животного.

Однако фон Доденбурга поразил не столько отвратительный вид этих трех женщин, сколько показавшийся ему странно знакомым голос человека, который, судя по всему, являлся их сутенером.

Этот человек, одетый в темный костюм, сейчас стоял к ним спиной, продолжая красноречиво превозносить сексуальные таланты и умение своих «трех кобылиц», как он их ласково называл. Да, его голос, черт побери, было невозможно спутать ни с каким другим голосом на свете!

— Этих девочек, что стоят перед вами, зовут Вера, Надежда и Милосердие, — говорил сутенер. — Вера — эта та, которая ниже всех. Ее зовут Верой потому, что она раздвигает свои ноги не за деньги. Нет, совсем нет! Она больше похожа на — скажем так — благотворительное учреждение: она не желает, чтобы вы тратили свои денежки на спиртные напитки, которые, как известно, являются порождением дьявола. Поэтому она собирает их у вас и отдает папе римскому — притом лично! Что же касается Надежды — той, у которой все четыре глаза, — знаете ли вы, что она ждет, когда же наконец появится настоящий мужчина? Тот мужчина, который сможет доставить ей подлинное удовольствие? — Сутенер доверительно понизил голос: — Вы, может быть, не сразу поверите в это, но это действительно правда — она до сих пор девственница!

— Шульце! — громко закричал фон Доденбург.

Сутенер резко обернулся, точно от выстрела. Его рука, которой он энергично жестикулировал, описывая достоинства своих подопечных, так и застыла в воздухе. Над его правым глазом белел свежий глубокий шрам, но никаких сомнений не возникало: это был обершарфюрер Шульце собственной персоной.

Гамбуржец уставился на Куно и пробормотал:

— О, тысяча чертей! Это же сам фон Доденбург!

Шварц удалился наверх с проституткой по прозвищу Вера. Шульце сделал добрый глоток красного вина и, облизав неожиданно вмиг пересохшие губы, приступил к своему рассказу.

— Все случилось следующим образом… Кстати, позвольте поздравить вас с очередным повышением!

— Давай, Шульце, валяй, не заговаривай мне зубы, — угрожающе оборвал его фон Доденбург. — Ближе к теме.

— Ну, в общем, мы вытащили вас тогда из горящего «тигра». У вас на голове была сильная рана. Как только мы доставили вас в полевой госпиталь, врачи решили, что нам тоже нужно подлечиться. Ведь и меня, и Хартманна тоже серьезно ранило. Тогда для ускорения дела я вручил медикам пару золотых монеток. И нас всех троих отправили в главный военный госпиталь во Львов.

— Так вот, значит, где я пришел наконец в сознание, — сказал фон Доденбург. Наверху отчаянно скрипели пружины кровати, на которой занимались любовью Шварц с Верой. — Но тебя рядом не оказалось. Не оказалось там и Хартманна.

— Верно, господин офицер, нас там не было. Дело в том, что мы решили, что сумеем быстрее вылечиться — а значит, и быстрее вернуться в родной батальон, — если нам окажут медицинскую помощь дома, в рейхе. Вы же сами знаете, насколько выше уровень медицинского обслуживания в Германии… Мы прибыли в Мюнхен и решили там, что будет еще лучше, если мы двинемся куда-то южнее. Знакомый доктор из военного госпиталя «Швабинг» сказал, что для выздоровления нам потребуется чистый горный воздух Австрии. Если мы будем дышать им, то очень скоро вернемся в батальон. И направил нас в госпиталь в Бад-Ишль[48]. Там мы лечились и гуляли и однажды, гуляя, поняли, что заблудились. Выяснилось, что мы ненароком перешли границу и оказались на земле этих макаронников. Конечно, мы хотели вернуться немедленно. Но потом подумали, что если проведем в Италии денек или два, то это никому не повредит. Я всегда слышал, что Италия — это страна великой культуры. Сюда ведь не раз наведывался Шиллер, верно? — Он вопросительно посмотрел на фон Доденбурга.

— Гёте, — поправил его Куно.

— В общем, я знал, что это был кто-то из наших великих писателей и поэтов. И мы решили, что то, что оказалось так хорошо для них, должно было подойти и нам.

Яростное скрипение кровати над их головами прекратилось, но с потолка все еще продолжали сыпаться мельчайшие частицы побелки.

— Продолжай, Шульце. Каким же образом ваше культурное путешествие в Италию в конечном счете сделало тебя сутенером? — Он ткнул пальцем в потолок.

— Виной всему Хартманн, господин офицер. Этот ублюдок, если вы позволите мне так его называть. Ему вдруг захотелось посмотреть на лодки в Генуе.

— Ты имеешь в виду, что вы двое вздумали дезертировать, уплыв из Италии!

—Я бы не стал делать столь жесткие заявления, господин офицер. Скорее речь могла идти о том, чтобы съездить для лечения в Испанию… на какое-то время. Для ускорения процесса восстановления здоровья, естественно! Все, о чем мы думали, — это о том, чтобы как можно скорее поправиться и возвратиться в родной батальон, господин фон Доденбург! Или по крайней мере это было то, к чему всегда стремился лично я… С Хартманном, конечно, дело обстояло иначе.

— Что ты имеешь в виду?

Шульце коснулся глубокого свежего шрама у себя на лбу.

— В тот вечер, когда мы познакомились с одним испанским судовладельцем, этот ублюдок Хартманн незаметно исподтишка ударил меня по голове. Я пролежал без сознания целых двенадцать часов. Когда я очнулся, то обнаружил, что он исчез. И все мои золотые монетки тоже исчезли вместе с ним.

— Но почему же ты не сообщил об этом происшествии в ближайшее подразделение фельджандармерии? — жестко спросил фон Доденбург.

— Мне было стыдно заявлять об этом, господин офицер. — Шульце повесил голову. — Ведь я же только тем и занимался, что старался как можно быстрее вылечиться, чтобы поскорее вернуться в свою родную часть. А в результате я не только не вылечился, но и получил свежую травму — и оказался никому вообще не нужен.

Фон Доденбург услышал, как по шаткой лестнице вниз спускается Шварц. Ему надо было принять решение, и принять его очень быстро.

— Ну что ж, Шульце… ССманн Шульце! Все, на этом мы прекращаем разговор о твоем дезертирстве. Больше на эту тему не будет сказано ни слова. Ты возвращаешься в «Вотан» в качестве рядового бойца. Сейчас в «Вотане» полно негодяев, так что появление еще одного, думаю, не внесет никакой существенной разницы.

Шульце вскинул голову. Глаза его блистали прежним огнем.

— Вы не пожалеете об этом, господин оберштурмбаннфюрер! — с энтузиазмом произнес он.

— Знаю, что не пожалею, Шульце. В следующий раз с тобой будет разбираться уже расстрельный взвод. А теперь ты должен навсегда расстаться со своими тремя «кобылицами» и немедленно явиться в расположение части. Полагаю, гауптшарфюрер Метцгер с удовольствием встретится там с тобой.

— Можно попросить вас об одной вещи, господин оберштурмбаннфюрер, перед тем, как я вернусь в часть?

— Что такое? — нетерпеливо бросил фон Доденбург.

— Дело вот в чем, господин офицер… — В голосе Шульце

вдруг прорезалась странная неуверенность. — В прошлый месяц мне удалось сделать так, что мои девочки очень хорошо заработали. Я не думаю, что будет хорошо, если я возьму и брошу их прямо так. Это ведь будет неправильно, как вы считаете?

— Давай, Шульце, выкладывай быстрее, что ты хотел мне сказать!

— Думаю, господин офицер, мне надо бы напоследок разок трахнуть их. Не Веру, конечно, — ее только что трахнул сам гауптштурмфюрер Шварц. Но вот Надежду и Милосердие я должен трахнуть сам — вы просто не представляете себе, как они это обожают!

Фон Доденбург взорвался:

— Шульце, ты просто невозможный негодяй! А ну возвращайся в расположение части немедленно, пока я не передумал и не пристрелил тебя прямо здесь, на месте!

Неаполь пылал. С расположившейся в глубине Тирренского моря американской эскадры его обстреливали из огромных 16-дюймовых корабельных орудий. Бойцы «Вотана» не видели сами американские корабли, которые были слишком далеко, но каждый раз, когда раздавался выстрел, казалось, что на линии горизонта вспыхивает огнедышащее жерло вулкана.

Одновременно десятки двухмоторных «митчеллов»[49] бомбили все города и даже маленькие деревушки вдоль шоссе номер 6 — важной автомобильной дороги, которая вела из Неаполя до Кассино и оттуда продолжалась уже до самого Рима.

Но боевая группа «Вотан» надежно укрылась от вражеских бомбардировок, оборудовав глубокие окопы по обе стороны от шоссе. Там, где трасса переходила в мост, пересекавший реку Вольтурно, были вкопаны в землю «тигры» «Вотана». Танки тщательно замаскировали, и их практически невозможно было увидеть на фоне окружающей местности. Они должны были стать очень неприятным сюрпризом для американцев, если бы те вздумали двигаться дальше по шоссе в сторону Кассино.

Неожиданно на дороге показался один из пехотинцев, которые защищали шоссе в составе наспех собранных пехотных подразделений. Он бежал вперед с выпученными глазами, едва разбирая дорогу. Было видно, что солдат парализован животным страхом. Он промчался мимо окопов, в которых затаились бойцы «Вотана», крича:

— Они наступают! И их тысячи, тысячи!

Эсэсовцы даже не попытались остановить его. Этот человек окончательно обезумел и не представлял для них ровно никакой ценности. К тому же они знали, что представители фельджандармерии заблаговременно заблокировали шоссе сразу за мостом, чтобы отлавливать там подобных дезертиров. Они наверняка пристрелят его и бросят прямо на шоссе в назидание всем остальным, кто вздумает последовать его печальному примеру. А то, что таких будет немало, было тоже ясно. И действительно, вскоре мимо бойцов «Вотана» пробежало еще с полсотни пехотинцев. Они нелепо размахивали руками и швыряли на бегу свое оружие. Но эсэсовцы даже не шелохнулись. А один из бывших парашютистов, влившихся в состав боевой группы, презрительно сплюнул и пробормотал:

— Как это типично для пехоты Великой Германии — стоит противнику лишь один раз по ним выстрелить — и привет, у всех уже мокрые штаны!

Через пять минут начался обстрел позиций «Вотана» американской артиллерией. На них сотнями обрушивались снаряды. Казалось, запасы их были бесконечными — ами вели огонь непрерывно, лишь слегка изменяя направление обстрела. Они не оставили необстрелянным, казалось, ни одного квадратного метра территории. Но «Вотан» выдержал это: скорчившись на дне своих окопов, немцы благополучно переждали там артиллерийский налет. Осколки, толстым слоем усеявшие поверхность земли, не причинили им чересчур больших потерь.

Когда артиллерийский обстрел прекратился, эсэсовцы осторожно выглянули из окопов. Везде зияли воронки от разорвавшихся снарядов. Казалось, по всей местности вокруг них поработали сотни гигантских кротов. Но когда фон Доденбург решил выяснить размеры потерь, он с облегчением узнал, что они сводятся всего лишь к шести убитым и десяти раненым.

— Сложите убитых в одну из воронок. А раненых отправьте пешком в штаб части, — приказал он и вернулся в свой окоп, где устроился Шульце со своим тяжелым пулеметом.

Время двигалось невыносимо медленно. Впереди все было тихо. Было лишь видно, как к небу поднимается дым от пожаров.

— Я думаю, янки решили сделать паузу, чтобы перекусить и выпить один из своих любимых молочных коктейлей, — проронил Шульце, вытирая пот со лба. — Вы, конечно, помните довоенные фильмы, в которых они пили эти коктейли, господин офицер?

— Помню, — кивнул фон Доденбург. — Да, это интересная мысль, но мне все-таки кажется, что мистеры из Штатов довольно скоро нанесут нам визит. Не стоит расслабляться, Шульце.

— Все может быть, — мрачно проговорил Шульце. — Все может быть… — Вдруг его широкое лицо осветилось. — Господин оберштурмбаннфюрер, я рассказывал вам о бюстгальтерах, которые выдают «фронтовым подстилкам»? Ну, бабам, которые проходят службу во вспомогательных частях вермахта?

— Нет, — покачал головой фон Доденбург, не сводя глаз с широкой равнины, в центре которой текла река Вольтурно. — Не думаю, что ты когда-либо рассказывал мне об этом.

— Итак, господин офицер, им выдают бюстгальтеры пяти размеров — маленького, среднего, большого, а затем… — Он закатил глаза. — А затем следует… — Он сделал драматическую паузу, готовясь к взрыву смеха, — затем следует… нет, вы не поверите…

— Заткнись! — вдруг резко бросил фон Доденбург. — Вот они! — Он перевел дух и громко приказал: — Передай дальше остальным: пусть все приготовятся! Америкашки уже прибыли!

Все панцергренадеры «Вотана» тут же приготовили свое оружие к бою. А фон Доденбург пристально следил за тем, как на равнине появились первые одетые в форму цвета хаки фигурки американцев. Они осторожно двигались вперед, напряженно сжимая в руках винтовки и ступая на землю так, словно готовясь в любой момент развернуться и побежать назад. «Очевидно, это — разведчики», — решил Куно.

Постепенно фигурок в форме цвета хаки все прибавлялось. И в какой-то момент фон Доденбургу показалось, что вся равнина буквально кишит ими. Их действительно были тысячи, а может быть, даже десятки тысяч.

— О, дьявол! — выдохнул Шульце. Он плотно установил сошки пулемета на земле, проверил, хорошо ли вставлена патронная лента, а затем плотно упер деревянный приклад пулемета в свое мощное плечо. — Посмотрите на этих ублюдков — их же тысячи! Они везде, эти чертовы америкашки! Должно быть, они размножаются, как кролики, в своих проклятых Соединенных Штатах!

Фон Доденбург ничего не ответил на это. Неожиданно он почувствовал себя очень старым. За последние четыре года оберштурбаннфюрер уже столько раз сталкивался с этим! Сначала против них были бельгийцы, затем — французы. Потом — англичане, за ними — русские. А теперь к ним прибавились еще и американцы.

«Они размножаются, как кролики», — сказал Шульце. Да, похоже, что это было именно так. Казалось, ненависть к Германии и зависть к ней других государств порождала все новых и новых врагов рейха повсюду в мире. И, сколько бы их ни убивали, всегда на месте разгромленных армий возникали все новые и новые, готовые снова идти в поход против немцев. Фон Доденбургом овладело неистовое желание близко вглядеться в лица этих новых врагов Германии, которые проделали путь в пять тысяч километров — только за тем, чтобы быть убитыми на раскаленной итальянской равнине. Он схватил бинокль и навел его на передовую шеренгу американцев.

Они все были чистенькие, хорошо накормленные и разного роста. Большинство из них выглядели совсем юными. Двое хохотали, точно это наступление было для них чем-то вроде прогулки под жарким итальянским солнцем. Казалось, они думали, что настоящую войну за них будут вести какие-то механизмы или само их оружие. Фон Доденбург смотрел на них, пораженный. Он видел перед собой лица, на которых застыло выражение полной невинности, которые не знали ни компромиссов, ни жестокости, ни ужасов тотальной войны. Все это заставило фон Доденбурга почувствовать себя очень старым — и очень злым.

Он выпустил из рук бинокль и одним прыжком выскочил из траншеи. Встав так, чтобы все видели его, он взмахнул рукой в сторону американских солдат. Эсэсовцы взялись за оружие и прицелились в фигурки наступавших.

— Добро пожаловать в Европу, американцы! — в ярости прокричал фон Доденбург. И резко опустил вниз правую руку.

Шульце нажал на гашетку своего пулемета. Через всю долину протянулись очереди трассирующих пуль. Воздух загудел от свинца, пули безжалостно полосовали его во всех направлениях. Американские солдаты принялись валиться на землю. Их лица были искажены болью, ужасом и недоумением.

Началась новая битва «Вотана» с новым противником.