Настоящее исследование, посвященное кельтам — первому из заселявших земли к северу от Альп великих народов, чье название нам известно, — не является обычным изложением фактов, общепринятых точек зрения и предположений. Это скорее попытка описать и обсудить некоторые аспекты жизни кельтов, а также наметить пути дальнейших изысканий, которые должны коснуться малознакомых нам племен, отстоящих как во времени, так и в пространстве.

Обилие археологического материала по кельтской культуре дополняется свидетельствами античных историков, национальной литературной традицией и результатами современных филологических исследований; совокупность этих источников служит основой для обобщений, но поиски истины продолжаются, и, возможно, данная книга внесет новый штрих в знакомую картину и прольет еще немного света на жизнь удивительных и загадочных предшественников исторических наций Западной и Средней Европы.

Кельтское литературное наследие, сохраненное с давних времен в Ирландии и Уэльсе, — древнейшее в Европе после греческого и латинского. Оно представляет собой зеркало, отражающее нравы и обычаи архаического общества умеренной климатической зоны Европы, колыбели европейской культуры. Изучение происхождения кельтов, таким образом, помогает отыскать корни европейцев, а «варварская классическая литература» заслуживает более пристального внимания и признания, чем она получала до сих пор.

Несколько слов следует сказать о том, как работать с этой книгой. Ради массового читателя я не стал перегружать текст ссылками на персоналии и отдельные работы, при этом не колеблясь включал в повествование имена и термины на других языках в тех случаях, когда это было необходимо для прояснения спорных или плохо освещенных в исторической литературе вопросов. Иллюстрации на вклейке сопровождены подробными комментариями в конце книги. Их можно рассматривать отдельно, как альбом, призванный дать общее впечатление о кельтах, их внешности, ремеслах, ритуалах и окружении и вовсе не претендующий на звание учебного пособия по археологическим образцам и периодам. Одни иллюстрации рассказывают о том, как кельты представляли самих себя, другие помогают увидеть их образ, сложившийся в сознании современников — греков и римлян.

При написании этой книги я много полезных сведений почерпнул из трудов других авторов. Поиски иллюстративного фотографического материала охватили огромные территории, и я, по возможности, старался отбирать наименее известные и редко воспроизводимые в исторической литературе предметы. Выражаю искреннюю благодарность за неоценимую помощь в работе над этим исследованием мистеру Р.Дж. К. Аткинсону, профессору Х.Г. Банди, профессору Герхарду Берсу, профессору Карлу Блюмелю, мистеру Рейнберду Кларку, полковнику Марио Кардосо, профессору Вольфгангу Дейну, мадемуазель Габриэль Фабр, профессору Яну Филипу, мистеру Р.У.Хатчинсону, доктору Зигфриду Юнгансу, доктору Йозефу Келлеру, герру Карлу Келлер-Тарнуццеру, доктору К.М. Краай, профессору Хуану Малукеру де Мотесу, доктору И. Менцелю, доктору Фр. Мортону, профессору Ричарду Питтиони, полковнику Альфонсо де Пасо, доктору Майре де Паору, доктору Адольфу Риту, мадемуазель О. Таффанель, мисс Элайне Танкард, профессору Хулио Мартинесу Санта-Олалья, доктору Дж. К. Сент-Джозефу, мистеру Р.Б.К. Стивенсону, доктору Рафаэлю фон Услару, месье Андре Вараньяку, мадемуазель Анжель Видаль-Аль и, наконец, доктору Глину Дэниелу и первым издателям этой книги за любезное приглашение к сотрудничеству и терпение, с которым они сносили всевозможные отсрочки, случавшиеся по вине автора.

Теренс Пауэлл

Источники и толкования. Древнейшие из дошедших до нас сведений о кельтах отрывочны и совершенно случайны. Геродот в середине V века до н. э. упоминает об этом народе, говоря о местонахождении истока Дуная, а Гекатей, который прославился чуть раньше (ок. 540–475 до н. э.), но чья работа известна лишь по цитатам, приводимым другими авторами, описывает греческую колонию Массалия (Марсель), располагавшуюся, по его словам, на земле лигуров рядом с владениями кельтов. В другом отрывке Гекатей называет кельтский город Ниракс — это место, по всей вероятности, соответствует Нории на территории древнего Норика, который можно приблизительно соотнести с современной австрийской провинцией Штирией.

В своем великом труде «История» Геродот уделяет мало внимания как истоку Дуная, так и кельтам. Это прискорбно, поскольку археологические исследования доказали всю ценность и точность его суждений о других племенах, в особенности о скифах, информацию о которых он получал из первых уст. Однако важным представляется тот момент, что и Геродот, и, по всей видимости, Гекатей не считали необходимым подробно рассказывать грекам о нравах и обычаях кельтов.

Геродот сетует на то, что его познания о дальнем западе Европы скудны, однако упоминания историка о кельтах представляют определенный интерес. Он дважды повторяет, что Дунай протекает по их землям и что кельты — самый западный народ в Европе, не считая кинетов, заселявших, предположительно, Южную Португалию. В первом случае Геродот помещает исток Дуная вблизи Пирены — это название можно было бы соотнести с Пиренеями, однако известно, что именно так называлось греческое торговое поселение на северо-восточном побережье Испании. Далее историк говорит, что кельты жили на некотором удалении от Геракловых столбов, то есть от Гибралтарского пролива, — едва ли он мог так нелепо ошибиться, поместив и Пирену в том же районе. Таким образом, сообщения Геродота о кельтах Иберийского полуострова свидетельствуют, что эти племена заселяли обширные территории, в том числе области, прилегавшие к Массалии, и, весьма вероятно, древний Норик.

Следует заметить, что название Сеltici сохранилось в Юго-Западной Испании до римских времен — это единственный пример того, что имя многочисленного кельтского народа было увековечено географией.

Как ни ошибочны были представления Геродота о местоположении верховий Дуная, его убежденность в том, что эта река протекает во владениях кельтов, основана не только на соотнесении истока с Пиреной. О Нижнем Дунае Геродот был осведомлен гораздо подробнее: он знал, что на корабле можно заплыть далеко вверх по течению и что река несет воды по обитаемым землям на всей своей протяженности. Резонно предположить, что именно этим путем в Грецию доходили сведения о кельтах из северных пределов. Археологические исследования с большей степенью достоверности доказывают, что берега Верхнего Дуная были прародиной кельтов, откуда некоторые племена переселились в Испанию, а чуть позже в Италию и на Балканы. Таким образом, на одну и ту же точку на карте указывают два источника информации.

Прежде чем перейти к обобщению остальных раннеисторических свидетельств о кельтах, необходимо несколько слов сказать о том, почему название этого народа было столь широко распространено в ту эпоху. С чем это связано?

Представляется очевидным, что во времена Геродота греки считали кельтов крупнейшим варварским народом, жившим на западе и севере Западного Средиземноморья, а также в районе Альп. Эфор, трудившийся в IV веке до н. э., называет кельтов в числе четырех величайших варварских народов известного мира (остальные три — скифы, персы и ливийцы), а географ Эратосфен в следующем веке упоминает о том, что кельты заселяют Западную и трансальпийскую Европу. Вероятно, это связано с тем, что греки не делали различий между отдельными кельтскими племенами. Не вызывает сомнения, что Геродот, рассказывая о других варварах, например о скифах или гетах, видел в них как самостоятельные народы, так и содружества племен. Его интересовали их политические институты, нравы и обычаи; что до языков, греки не утруждали себя лингвистическими изысканиями, и языковые различия между племенами варваров Геродот в расчет не принимал. Разумно предположить, что даже если он ни разу не общался с представителями кельтов, то знал их по описаниям и мог выделить среди других варваров. Следовательно, термин «кельты» несет сугубо этнологический смысл и вовсе не обязательно должен означать «кельтоговорящие», вопреки современной академической концепции, основанной на работах пионера лингвистических исследований Джорджа Бьюкенена (1506–1582) и Эдварда Ллуйда (1660–1709).

Итак, на протяжении четырех веков, со времен Геродота до эпохи Юлия Цезаря, образ жизни, политический уклад и внешний облик кельтов были хорошо известны их просвещенным южным соседям. Все эти сведения достаточно расплывчаты, поверхностны и поддаются множеству толкований, однако на их основе можно сделать определенные выводы о различиях между популяционными группами.

Что касается самого слова «кельты», греки записали его на слух как кеltoi, и, за исключением его использования в узкоплеменном контексте в Испании, о чем уже упоминалось выше, в других случаях оно широко употреблялось для обозначения совокупности племен с разными названиями — этот вывод базируется на более поздних источниках, нежели сочинения Геродота. Применительно к населению Британии и Ирландии античные авторы, насколько это известно, никогда не употребляли термин «кельты», и не сохранилось никаких свидетельств того, что сами обитатели островов так себя называли (однако это вовсе не означает, что островитяне не были кельтами). В современном, популяризированном, значении слова «кельт» и «кельтский» ввела в обиход эпоха расцвета романтизма в середине XVIII века, затем они вышли за рамки лингвистического контекста, в котором их использовали Бьюкенен и Ллуйд, и стали необоснованно применяться в самых разнообразных областях: в физической антропологии, по отношению к островному христианскому искусству и фольклорной жизни во всех ее проявлениях.

Далее следует прояснить еще один вопрос: действительно ли речь кельтов времен античности родственна живым языкам, которые в филологии принято называть кельтскими? Убедительнее всего об этом свидетельствуют труды античных авторов, где приводятся имена вождей, названия племен и отдельные слова, принадлежавшие кельтам. Этот пласт лингвистического материала находится в полном соответствии с кельтской ветвью индоевропейской семьи языков, и есть множество примеров тому, что записанные в глубокой древности слова сохранились в средневековых и современных языках кельтской группы.

Изучение языка древних кельтов опирается на три источника. Прежде всего это дошедшие до наших дней многочисленные надписи, в основном на латыни, реже — на греческом, зафиксировавшие кельтские слова и имена (фото 69, 70, 74). Они обнаружены на алтарях и других архитектурных памятниках кельтских земель, входивших в Римскую империю. Территория их распространения обширна: земли от вала Адриана до Малой Азии, Португалия, Венгрия и т. д. Второй источник — нумизматика — сродни первому, но менее рассредоточен в пространстве (фото 47, 75). В историческом и археологическом плане надписи на монетах особенно важны, поскольку свидетельствуют о том, что их чеканили кельтские вожди или отдельные кланы. Третья группа доказательств связана с географическими названиями. К ним относятся названия рек, гор и холмов, а также поселений и крепостей. Их прямую связь с современными языками так же можно установить прежде всего на материалах античных авторов, упоминающих в своих произведениях кельтов; локализация же таких названий, «выживших» в Западной и Центральной Европе, тесно связана с районами, где кельтское влияние было особенно сильно и сохранялось достаточно долго. Сравнительный анализ кельтских, тевтонских, славянских названий, в том числе трансформировавшихся в результате заимствований одними народами у других, дает богатейший материал для самых разных интерпретаций, однако этим должна заниматься специальная область филологии, и достоверная карта кельтских названий Европы еще ждет своего составителя. Пока же с уверенностью можно сказать, что за пределами Британских островов кельтские названия сохранились в большом количестве во Франции, Испании, Северной Италии, реже они встречаются между Дунаем и Альпами и дальше на восток к Белграду, а в Северо-Западной Германии кельты оставили след на берегах Рейна, дошли до Везера и, возможно, до самой Эльбы. Разумеется, эта картина дает далеко не полное представление о территории рассеяния кельтских названий в прошлом, и, кроме того, можно найти множество различных причин тому, что часть из них сохранилась до наших дней, а часть была предана забвению.

Джордж Бьюкенен, который ввел термин «кельтский» в языкознание, первым доказал, опираясь на античные источники, что современные ему гэльский и валлийский языки выросли из древнекельтской речи. Таким образом, филологическое значение этого термина выведено на основе этнических изысканий Геродота и вторивших ему более поздних историков и географов.

Большая протяженность земель, которые некогда заселяли кельты, дает возможность привлечь археологические данные для изучения их цивилизации.

Строго говоря, археология — это наука, исследующая материальные свидетельства человеческой деятельности в прошлом. Ее объектом может быть материальная культура целых народов и исторических эпох либо периоды и географические пространства, существовавшие до появления развитых цивилизаций, владевших письменностью. В последнем случае археология превращается в «немую» науку — она лишается языка, на котором можно описать различные проявления человеческой жизни, отраженной в случайных и разрозненных остатках анонимной материальной культуры. Цель же современных археологических исследований — заглянуть как можно глубже в прошлое, понять и воссоздать жизнь древнего общества, а не просто составить точную опись предметов и памятников; однако нередко к археологии предъявляют чрезмерные требования, которые, по своей сути, она не способна удовлетворить. Таким образом, в отношении кельтов археологические изыскания должны быть в первую очередь направлены в узкие рамки нескольких веков — от Геродота до Юлия Цезаря, чья деятельность знаменует собой начальный и конечный пределы исторической эпохи, оставившей письменные свидетельства об этих племенах. И данные археологии действительно подтверждают, что в течение указанных столетий на уже упоминавшихся территориях существовала обширная культурная провинция. Найденные остатки варварской цивилизации связывают с известными науке кельтскими племенами и датируют начиная с IV века до н. э. в Северной Италии, со II века до н. э. в Южной Франции и с I века до н. э. почти на всей протяженности Римской империи.

Кельты в древней истории. Временно оставим в стороне материальные источники и предпосылки — на первый план снова должны выйти античные историки, чьи произведения позволяют оценить степень вмешательства кельтов в жизнь просвещенного мира древнего Средиземноморья. Здесь мы попытаемся составить лишь хронологическую канву событий, более подробная информация непосредственно о кельтах будет проанализирована в следующих главах.

Примерно через четверть века после смерти Геродота в Северную Италию вторглись варвары, пришедшие по альпийским перевалам. Описания их облика и имена свидетельствуют о том, что это были кельты, но римляне называли их galli (отсюда Gallia Сis- и Тransalpina — Цизальпинская и Трансальпийская Галлия). Более двух веков спустя Полибий упоминает захватчиков под именем galatae — это слово использовали многие древнегреческие авторы. С другой стороны, Диодор Сицилийский, Цезарь, Страбон и Павсаний говорят о том, что galli и galatae были тождественными обозначениями для keltoi/сеltae, а Цезарь свидетельствует, что современные ему galli именовали себя сеltae. Диодор употребляет все эти названия без разбора, но замечает, что вариант keltoi более верен, а Страбон сообщает, что это слово было известно грекам из первых уст, поскольку keltoi жили в окрестностях Массалии. Павсаний тоже отдает предпочтение названию «кельты» по отношению к галлам и галатам. Сейчас невозможно установить, с чем связана такая терминологическая неопределенность, однако с уверенностью можно заключить, что кельты долгое время называли себя именно keltoi, хотя на протяжении V и IV веков до н. э. могли появляться и другие названия.

Галлы. Galli, или галлы, поначалу обосновались в верхней долине реки По и на берегах притоков. Они начали теснить и изгонять этрусков, чья цивилизация в те времена уже клонилась к упадку. Возможно, именно неспособность этрусков противостоять захватчикам и, как результат, раздолье для грабежа, богатая добыча и обжитые земли подвигли трансальпийских жителей преодолеть горные перевалы. Тот факт, что они знали этрусков и даже длительное время торговали с ними, подтверждают археологические раскопки.

Позднеримские историки полагали, что кельтские захватчики пришли с северо-запада, из Gallia Transalpina, называвшейся так со II века до н. э. Археологические данные свидетельствуют, что они прокладывали путь по центральным альпийским перевалам и что их родина находилась на территории современных Швейцарии и Южной Германии. Античные историки сохранили для нас названия основных племен. Первыми через Альпы переправились инсубры и со временем основали свое главное поселение, назвав его Медиолан (современный Милан). За инсубрами последовали по меньшей мере четыре племени, которые расселились в Ломбардии; бойи и лингоны вынуждены были пройти через их владения и обосноваться в Эмилии, а последним мигрантам, сенонам, достались менее богатые земли Адриатического побережья — они нашли приют в Умбрии.

Кельты путешествовали не только как переселенцы — в поисках новых земель, с семьями и домашним скарбом. Легкие на подъем отряды воинов совершали набеги на далекие южные территории, опустошая Апулию и Сицилию. Около 390 года до н. э. они успешно разграбили Рим, служивший для них мишенью номер один до 225 года до н. э., когда большое галльское войско, укрепленное свежими силами из североальпийских районов, было окружено двумя римскими армиями и разгромлено. Конец независимости Цизальпинской Галлии был положен в 192 году до н. э., когда римляне одержали победу над бойями и разрушили их крепость, которая находилась на территории современной Болоньи.

Согласно историческим источникам, на востоке кельты впервые появились в 369–368 годах до н. э. — тогда отдельные их отряды служили наемниками на Пелопоннесе. Этот факт позволяет предположить, что численность кельтских миграций на Балканы еще до указанной даты была достаточно велика. В 335 году до н. э. Александр Великий, воевавший в Болгарии, принимал делегации от всех народов, живших на территориях Нижнего Дуная; среди них было и посольство кельтов, о которых известно, что они пришли с Адриатики.

Галаты. Сменились два поколения, и орды гала-тов наводнили Македонию в середине зимы — только большие беды могли заставить их пуститься в путь в такое время года, тем более что с ними были семьи и повозки с имуществом. Галаты принялись грабить местных жителей и продвигаться вперед в поисках пригодных для поселения земель. Однако захватчики встретили серьезное сопротивление — дальнейшее развитие событий подробно описано древнегреческими историками. Известны имена Болга и Бренна — предводителей кельтских миграций, однако не исключено, что это были прозвища богов-покровителей, а не смертных вождей. Так или иначе, люди, ведомые Бренном, атаковали Дельфы, но потерпели поражение. Греки, признанные знатоки национальных различий, добавили кельтские щиты к персидским, уже вывешенным в качестве трофеев в дельфийском храме Аполлона, — это, без сомнения, можно назвать одной из первых экспозиций на тему сравнительной этнологии.

Кельты были вполне способны удерживаться на Балканах еще длительное время, но два племени, отделившиеся от тех, что захватили Македонию, предприняли самое любопытное путешествие, зафиксированное древнегреческими учеными в истории кельтских миграций. Они двинулись на юго-восток, к Дарданеллам. Постоянные раздоры с местными жителями в конце концов заставили их переправиться в Малую Азию, где перед ними снова открылись широкие возможности для грабежей и завоевания земель. Вскоре к двум племенам присоединилось третье — тектосаги, которые предпочли покинуть Грецию после неудачи под Дельфами. Некоторое время все три племени безнаказанно предавались всевозможным бесчинствам и грабежам, но в конце концов угомонились и обосновались в Северной Фригии, которая с тех пор стала именоваться Галатией. У этих племен была общая столица, носившая кельтское название Друнеметон, а тектосаги поселились в области современной Анкары.

Галатам удавалось сохранять индивидуальность в течение многих веков. Отрезанные от европейских корней, они оставались в изоляции, а со временем дали свое имя христианским общинам, которым и было адресовано знаменитое послание апостола Павла. Позднее, в IV веке н. э., галаты стали предметом весьма любопытных записок святого Иеронима, который, в частности, сообщает о том, что, помимо греческого, они говорили на собственном языке, родственном наречию треверов. Святой Иероним, путешествовавший по римской Галлии, несомненно, был знаком с треверами, жившими в районе Триера на реке Мозель. Возможно, он слышал из их уст кельтскую речь, сохраненную в более чистой форме, отличной от языка обитателей сильно латинизированного запада Галлии, и, таким образом, в его записках нужно видеть сугубо научный сравнительный анализ, иначе сложно истолковать такое особое отношение к этому племени. Что касается языка, сохраненного галатами, история знает подобные примеры: язык готов, вторгшихся на Крымский полуостров в III веке н. э., постепенно вытеснялся славянскими языками, но исчез окончательно лишь через много столетий — последние его носители умерли в XVII веке.

До сих пор речь шла о самых ранних свидетельствах древних историков о кельтах, был сделан вывод, что к началу III века до н. э. эти племена занимали обширные территории от Испании до Малой Азии и что их прародиной, предположительно, были лишенные цивилизации области Европы к северу от Альпийских гор, куда редко заглядывали просвещенные обитатели Средиземноморья. Исторические источники, касающиеся II и I веков до н. э., лишь упоминают о расширении владений кельтов; становится ясно, что они занимали всю территорию Галлии (современной Франции) и что по крайней мере часть из них пришли из зарейнских областей.

В I веке до н. э. Галлия вошла в состав Римской империи и таким образом попала в поле зрения историков, удостоившись более пристального внимания. Цезарь описывает Галлию, этнографически разделенную между аквитаниями на юго-западе, белгами на северо-востоке и заселенную кельтами по всей территории. Это сообщение можно рассмотреть в свете археологии, но в данный момент для нас особый интерес представляют белги, которые были самыми воинственными и стойкими противниками римского полководца.

Белги. Это племя занимало северо-восточные пределы Галлии и, согласно Цезарю, гордилось своими «германскими» корнями, что, по всей видимости, означало всего лишь их зарейнское происхождение, поскольку говорили они на языке, очень похожем на речь остальных кельтов, обитавших в Галлии, а их вожди носили кельтские имена. Вопрос о первоначальном значении слова «germani» чрезвычайно важен, однако временно оставим его в стороне, чтобы проследить дальше намеченную Цезарем историческую линию, которая приведет Британию в границы кельтского мира. Цезарь сообщает, что задолго до современной ему эпохи белги основали поселения на юго-востоке Британии. Это первое и единственное прямое историческое свидетельство о кельтских — или отчасти кельтских — миграциях в Британию. Есть масса других — археологических — доказательств того, что на этом острове существовали более ранние кельтские поселения, такой же вывод можно сделать и на основании письменных источников. Так в чем же состоит ценность ранних упоминаний о Британии и Ирландии в античной литературе?

Британия и Ирландия. В VI веке до н. э., точнее, не позже 530 года, жители Массалии предприняли путешествие мимо восточного берега Испании, через Геракловы столбы и вдоль Атлантического побережья к городу Тартессу (карта 1). Очевидно, это было не первое такое плавание из Массалии, но важно то, что один из вернувшихся на корабле мореходов составил отчет, в котором привел сведения не только о берегах Испании, но и о землях, лежащих дальше к северу вдоль атлантических морских путей Европы. Описание этого путешествия известно под названием «Массалиотский перипл» и сохранилось в отрывках, процитированных в IV веке н. э. Руфом Фестом Авиеном в поэме «Оra Maritima». Некоторые особенности этого перипла свидетельствуют о том, что он был сочинен до завоевания Тартесса карфагенянами, приведшего к прекращению для колониальной Греции торговли в Атлантике.

Карта 1. Массалия и западные морские пути

Кельты предстали на страницах истории как варварский народ, появившийся на свет в Североальпийском регионе в первые века последнего тысячелетия до н. э. и являвший собой некую общность самостоятельных племен.

Схожие черты в материальной культуре, земледельческом хозяйственном укладе, социальной организации и языках — плод смешения чужеродных, по крайней мере отчасти, носителей культуры полей погребальных урн с древним местным населением, — достигли тождественности с появлением правящих династий, чьи представители похоронены в «княжеских» погребениях, относящихся к гальштатской и латенской культурным эпохам. В V–IV веках до н. э. кельтский мир пережил расцвет, территория его экспансии растянулась на всю Европу. Затем могущество кельтов пошло на убыль, что обусловлено прежде всего естественными причинами развития и заката цивилизаций; последний, решающий удар ему нанесла победоносная кампания Юлия Цезаря. И только в Британии, а в конечном счете в Ирландии отдельные популяционные группы поколение за поколением пережили эпоху Средневековья, сохранив наследие кельтов — правда, в иных, местных, обличьях.

Эта глава посвящена в основном бытовым аспектам жизни кельтского общества и опирается на дополняющие друг друга и не содержащие противоречий сведения, почерпнутые из островной народной традиции, античных источников и комплекса археологических данных. Но прежде всего необходимо несколько слов сказать о внешнем облике представителей кельтского народа, благо греческие и латинские авторы не обошли вниманием эту тему.

Внешний облик кельтов. Выше уже упоминалось о том, что греки во времена Геродота без труда узнавали кельтов среди других варваров по разнообразным национальным чертам, точно так же, как еще совсем недавно можно было отличить друг от друга жителей большинства стран Европы по одежде и внешнему виду. Доминировавший у кельтов физический тип стал предметом комментариев античных авторов после эпохи великой кельтской экспансии, охватившей и Северную Италию. Во II веке до н. э. Полибий, использовавший, возможно, ранние источники, упоминает об устрашающем облике могучих галльских воинов, более подробное их описание можно найти в трудах, созданных немного позже, в том числе у Страбона, Диодора Сицилийского и Плиния.

Жители Средиземноморья узнавали кельтов по высокому росту, светлой коже, развитой мускулатуре, голубым глазам и белокурым волосам. Следует отметить, что люди с подобными физическими характеристиками встречались и среди самих средиземноморцев, а в случае с кельтами описания такого типа внешности относились не столько ко всему населению, сколько к наиболее приметным его сословиям — вождям и свободным воинам. Внешность кельтов, обрисованная античными авторами, вполне соответствует стандартам красоты, принятым у островной кельтской знати и воспетым в древнеирландской литературе, так что оставим в стороне современные представления о том, как должны выглядеть истинные кельты, например в Уэльсе или на Гебридских островах, и обратим внимание на эволюцию высокого, светлокожего и светловолосого генетического типа.

Следует сразу сказать, что концепция возможности существования чистых рас, демонстрирующих перманентные признаки в телосложении и пигментации их представителей, давно опровергнута с позиций науки. Термин «раса», не имеющий точного определения, используется лишь в самой общей классификации, выделяющей черную, белую и желтую расы. Однако в наиболее четко выраженных популяционных группах все же присутствует некая общность физических характеристик. Даже неподготовленный сторонний наблюдатель, встретившись с людьми, принадлежащими к такой популяционной группе, заметит совокупность незнакомых ему черт, но каждый человек при этом будет носителем лишь части общих признаков.

Раз уж речь зашла о физическом типе кельтов, кроме описаний, присутствующих в древней литературе, можно упомянуть еще два источника информации. Во-первых, это изобразительное искусство античных и кельтских мастеров, а во-вторых, анатомический материал — останки из кельтских погребений, число которых сравнительно невелико. Ценность последней группы вещественных доказательств будет возрастать с развитием технологии эксгумации и пластической реконструкции, а также с обнаружением новых захоронений, содержащих трупоположения. Их пригодность для исследований, к сожалению, зависит от вида почв в той или иной местности, сохранности могил и счастливого случая, который может привести археологов к новым объектам раскопок.

В кельтских погребениях, уже известных науке, обнаружены останки носителей гальштатской и латенской культур. Среди них представлены как до-лихо-, так и брахицефалы. Последние, очевидно, принадлежат к более древнему населению бронзового века, занимавшему североальпийскую зону, в то время как долихоцефалы (есть основания причислить их к аристократическому сословию кельтского общества), очевидно, ведут свое происхождение от обитателей Центральной Европы, мигрировавших к западу. В целом изученный анатомический материал позволяет нарисовать картину, знакомую любому этнологу: современные этнические группы тоже демонстрируют смешение генетических типов и существование физических характеристик, присущих как определенным слоям общества, так и всему населению.

Изобразительное искусство в вопросе изучения внешнего облика кельтов являет собой значительное подспорье. Оно дополняет анатомический материал, и хотя исконно кельтской латенской культуре свойственна предельная стилизация в изображении людей и человеческих масок, вследствие чего невозможно сделать выводы о форме голов (фото 2, 31–33; рис. 7), определенные черты — обвисшие усы и зачесанные назад буйные шевелюры, — которыми на-делены многие скульптурные портреты и фигурки божеств, дают представление об идеале красоты, принятом у кельтов.

Античные скульптурные изображения кельтских воинов, принадлежащие в основном к пергамской школе и созданные в память о победе над галатами в Малой Азии, подтверждают встречающиеся в литературе описания рослых людей с гибкими мускулистыми телами, круглыми или овальными головами и волнистыми или кудрявыми волосами (фото 3). Скульптурные портреты служат прекрасной иллюстрацией тому, что кельты следили за своим внешним видом. Настало время уделить внимание этому вопросу и сказать несколько слов о кельтском стиле в одежде и украшениях.

Захватывающий рассказ Полибия о решающей битве при Теламоне, которая состоялась между римлянами и галльскими захватчиками в 225 году до н. э., содержит первые в истории сведения о внешности и одежде кельтов. По-видимому, историк опирался на свидетельства очевидцев или участников этого события, и его отчету можно доверять. Он пишет о том, что инсубры и бойи — племена, осевшие к тому времени в Северной Италии, — носили штаны (bracae) и легкие плащи. Гезаты, воины, пришедшие из заальпийских районов, выступали в авангарде галльского войска обнаженными — их тела украшали лишь золотые шейные обручи, или гривны, и браслеты (фото 1). Пожалуй, одно из лучших описаний кельтских воинов принадлежит Диодору Сицилийскому — весьма вероятно, что и он тоже использовал в своей работе более древние отчеты из первых уст. По его словам, знатные кельты отпускали усы до невероятной длины — у некоторых они даже закрывали рот — либо, напротив, были тщательно выбриты, подтверждением чему служат работы бронзовых дел мастеров и скульпторов, в том числе знаменитый «Умирающий галл» и скульптурная группа «Ludovisi» — портрет поверженного воина, который сводит счеты с жизнью, убив перед этим свою жену. Оба эти произведения имеют пергамские прототипы, а значит, изображают галатов, завоевавших в свое время Малую Азию.

Диодор утверждает, что некоторые кельты — принадлежавшие, вероятно, опять-таки к воинскому сословию — носили короткие бороды, но самые интересные сведения он приводит об их прическах. Диодор пишет, что кельты смачивали волосы известняковым раствором и странным образом зачесывали их со лба назад — на манер лошадиной гривы. Похоже, этому есть лишь одно материальное свидетельство в греческой скульптуре — плохо сохранившаяся голова из Гизы, которая сейчас находится в Каирском музее. Выполнена она, вероятно, в более древнем, чем пергамский, и отличном от него художественном стиле. Что касается подобных изображений в кельтском искусстве, маски и скульптурные портреты уже упоминались; похожий стиль в прическах можно заметить также на изображениях людей на галльских и бриттских монетах, отчеканенных на исходе эпохи кельтской независимости.

В древнеирландских текстах нет ни одного упоминания об использовании для мытья волос известнякового раствора, однако похоже, что эта или подобная практика у кельтов существовала. Известны описания людей с такими жесткими волосами, что на них можно было накалывать яблоки. Одно из описаний относится к Кухулину, о его же волосах говорится, что они были трехцветными — темными у корней, светлыми на концах и переходного цвета посередине. Все это вполне может быть результатом использования известнякового раствора, о том же свидетельствует и смена цвета волос, продолжавших расти после смерти у людей, чьи останки обнаружены в кельтских погребениях.

Одежда. Пора вернуться к теме кельтских нарядов, штанов и плащей. Страбон подробно рассказывает о том, что bracae имели узкий покрой, подогнанный по фигуре, однако есть указания на то, что в ходу были и более свободные фасоны, по крайней мере у современных ему галлов (фото 4; рис. 25). Сам факт, что кельты носили штаны, вызывает ряд весьма любопытных вопросов — ведь не похоже, чтобы этот предмет одежды происходил из умеренной климатической зоны Европы, а средиземноморцам он был и вовсе чужд. Знания о европейской доисторической одежде базируются на обнаруженных археологами вещах, относящихся к культуре датского бронзового века и прекрасно сохранившихся в деревянных гробах. Если позволительно расширить территорию их распространения, можно сделать вывод, что до появления полей погребальных урн обычным мужским нарядом был кусок полотна, перекинутый через одно плечо, расправленный на теле и перехваченный поясом на талии; сверху набрасывали плащ; все было сделано из шерсти. А вот в евразийских степях штаны были и остались основным атрибутом мужской одежды. Возможно, свое происхождение они ведут из субарктических регионов, а будучи удобной и незаменимой одеждой для наездников, стали пользоваться популярностью и у других народов, в том числе у скифов и даже у иранских коневодов, основавших великую Персидскую империю. Резонно предположить, что многочисленным предшественникам скифов на окраинах Европы, прежде всего фракийцам и киммерийцам, тоже был знаком этот предмет одежды, и обычай носить штаны среднеевропейские кельты переняли именно у них. В первой главе уже упоминалось о продолжительном влиянии, не сказать — давлении, со стороны обитателей понтийских пастбищных земель, которое становится очевидным при изучении содержимого захоронений, относящихся к эпохам полей погребальных урн и Галыптата. Одежда, удобная для верховой езды, вероятно, была естественным приложением к комплексу навыков разведения и использования в хозяйстве лошадей, привнесенному с востока.

Поскольку уже заходила речь о кельтских поселенцах в Северной Италии, стоит упомянуть, что воинские сословия бойев и инсубров, очевидно, тоже носили штаны, даже если это означало для них отступление от архаического обычая вступать в бой обнаженными. Что касается ирландцев, сведения, содержащиеся в древней островной литературе, были критически пересмотрены в последние годы. Можно сделать вывод, что наряды ирландской знати состояли из двух предметов: туники, или рубахи, на ранних фазах существования — без рукавов, и плаща. Их носили представители обоих полов. Рубаха (léine), сотканная изо льна, у мужчин доходила до колен или чуть ниже, у женщин — до лодыжек, а на талии перехватывалась ремнем или поясом (criss) (ср. фото 1). Поверх надевали шерстяной плащ (brat) — четырехугольный, возможно прямоугольный, но ни в коем случае не овальный, как у представителей культуры датского бронзового века. У ирландского плаща не было ни прорезей для рук, ни капюшона — он представлял собой цельный кусок полотна, закреплявшийся застежкой, или фибулой. Его длина, вероятно, зависела от уровня благосостояния и общественного положения владельца. В одном из древнеирландских текстов есть упоминание о королевских плащах с пятью фибулами, в другом описывается мифологическая героиня: она стоит в колеснице, а ее плащ стелется по земле.

Во-первых, неизвестно, какое слово ирландцы использовали (и использовали ли вообще) для обозначения штанов до того, как стараниями тевтонов на острове вошло в обиход название bróc; во-вторых, этот предмет в письменных памятниках упоминается лишь при описании одежды слуг, включая, впрочем, и возниц. Все это позволяет предположить, что штаны никогда не были частью экипировки кельтских воинов, мигрировавших на острова с запада, либо что мигранты переняли стиль одежды у местных жителей.

Ирландские рубахи и плащи находят аналоги и в одежде континентальных кельтов, описанной античными историками. О легких плащах упоминает Полибий, один из них носил воин, изображенный в скульптурной группе «Ludovisi». Диодор повествует о людях в разноцветных плащах, закрепленных фибулами, и в рубахах с вышивками и красочными орнаментами, перетянутых поясами с золотыми и серебряными украшениями. Страбон к этому добавляет, что рубахи (tunicae) были с разрезами по бокам и имели рукава. Поздние ирландские сочинения содержат чрезмерно подробные витиеватые описания одежды, в ранних текстах фигурируют цветные плащи — в основном пурпурные, малиновые и зеленые. Сохранились также упоминания о пятнистых и полосатых плащах; декоративные элементы, по-видимому, изготавливались отдельно и затем пришивались к полотну. Живописность и пестрота кельтских нарядов была отмечена Диодором, Плинием и другими авторами. Что касается обуви, в Ирландии носили кожаные башмаки и сандалии. Похоже, в головных уборах кельты не испытывали большой необходимости — это и понятно, если вспомнить их специфические прически.

Остается добавить последний штрих к портрету кельтов и уделить внимание украшениям, к которым они, очевидно, питали особое пристрастие.

Украшения. Самым характерным кельтским украшением была шейная гривна из золота или бронзы, реже — из серебра (фото 29, 30, 42, 43). Ее принято называть «торк», от латинского torquis[1] — это слово использовали при описании древнеримские авторы, хотя образцы, сделанные из перекрученных металлических прутьев или пластин, встречаются крайне редко. Тем не менее термин сохранился — в силу своего античного происхождения и краткости. Торки вошли у кельтов в моду с бурным развитием латенского художественного стиля в середине V века до н. э. Этот период ознаменовался расширением контактов — главным образом за счет торговли и разбойных набегов — между кельтами, которые находились тогда на пике политического и военного могущества, и их соседями на юге и востоке. Идея создания торков была заимствована у восточных народов, и некоторые кельтские образцы напоминают работы персидских мастеров (фото 35, 36).

Обычные кельтские шейные гривны представляли собой согнутые дугой металлические прутья или полые трубки, концы которых соприкасались либо между ними оставался небольшой зазор. Металл, вероятно, был довольно гибким — обруч раскрывался, и концы расходились на достаточное расстояние, чтобы его можно было надеть на шею. У некоторых торков подвижная часть была устроена таким образом, что его концы смыкались и со стороны украшение казалось цельным, охватывающим шею кольцом. Наиболее характерные торки имеют разнообразные декоративные навершия — их носили люди, увековеченные греческими и римскими скульпторами и кельтскими мастерами.

Самые изумительные золотые торки и браслеты относят к ранней латенской культуре и датируют примерно серединой V — концом IV века до н. э. Любопытно, что большинство таких изделий исходит из женских захоронений и лишь некоторые из них обнаружены в могилах воинов, чьи останки покоятся на погребальных колесницах. Возможно, в те времена торки служили женщинам вовсе не шейным украшением, допустимо предположить, что их носили на голове — по аналогии с найденными в женских погребениях гальштатского периода бронзовыми обручами или с золотой диадемой «княгини» из Викса, чья могила открыта возле Шатийон-сюр-Сен. Очевидно, что среди живых торки чаще носили мужчины, не только простые смертные, но и божества, а женщинам это украшение предназначалось для появления в Ином мире.

Даже в самых богатых женских погребениях последующих периодов латенской культуры не найдено ни одного торка — источниками этих изделий стали другие объекты раскопок.

Поскольку на изображениях культового характера многие персонажи носят торки (фото 67, 68), представляется вероятным, что эти украшения имели социально-религиозное значение и на них имели право все свободные люди, обладавшие особым обрядовым и социальным статусом. В таком случае мужские шейные гривны могли переходить по наследству как основной символ главы рода или племени. Это лишь одно из возможных объяснений тому, что в мужских погребениях крайне редко встречаются золотые торки; в его пользу говорит и тот факт, что золотые украшения всегда были привилегией правящих слоев. При этом бронзовые шейные гривны находят в более скромных захоронениях воинов, которые, без сомнения, были рядовыми членами племени и имели статус свободных людей.

Золотые браслеты и кольца тоже носили в период ранней гальштатской культуры (фото 29), но с появлением менее богатых захоронений в поздние времена трудно определить степень распространения этих украшений в обществе.

С точки зрения археологии чрезвычайно важны бронзовые фибулы, или броши, с безопасными застежками. Впервые в трансальпийской Европе они появились в эпоху полей погребальных урн и по сути своей сохранили популярность до наших дней. Разнообразие форм и декора, отражающее изменения в моде, внешние влияния, региональные предпочтения, придает им особую ценность, поскольку именно с их помощью удается датировать многие погребения, а иногда и поселения. Часто находят парные броши, лежащие на груди покоящихся в кельтских захоронениях людей, — свидетельство того, что подобные украшения использовались в основном для закрепления плащей, но в целом их число варьируется, иногда в могиле присутствует лишь одна брошь. Наиболее примечательны фибулы, которые кельты носили в период ранней латенской культуры, — они представляют собой стилизованные человеческие и птичьи маски на бронзовом дугообразном щитке с застежкой. Некоторые фибулы украшали кусочками коралла, что указывает на налаженные в те времена торговые связи с обитателями южных побережий. Позднее место коралла заняла эмаль — изготовление инкрустированных эмалью украшений стало одним из важнейших народных художественных промыслов кельтов.

Кельтский темперамент. Идеал красоты, пристрастие к украшениям и предпочтения в одежде, принятые у кельтов, подводят нас к вопросу об их характере, и, по счастью, античные авторы снова могут прийти на помощь и пролить свет на этот вопрос.

«Народ сей […] одержим войной, горяч и ловок в битве, при том же простодушен и неотесан». Несколько слов Страбона очень точно выражают то впечатление о кельтах, которое создается после прочтения любых письменных свидетельств о них, не противоречит мнение историка и образу кельтов в ирландской литературной традиции. Страбон дает понять, что его описание относится к кельтам периода независимости, до римского завоевания, и нельзя забывать, что он, так же как Диодор Сицилийский и другие авторы, использовал более ранние свидетельства, принадлежавшие людям, которые, вероятно, были не понаслышке знакомы с кельтами и их образом жизни. Храбростью, доходившей до безрассудства на поле брани, радушием и безупречной учтивостью по отношению к гостям в доме кельты могут сравниться, а то и превзойти многих своих европейских преемников, чье существование оставило более заметный след в истории. Что касается общего впечатления насчет их горячности, не сказать — повышенной возбудимости, и неспособности к согласованным действиям, ему можно противопоставить свидетельства о существовании у них индивидуальной ответственности и обязательств в жестких рамках определенной социальной системы. Любовь к ярким цветам и украшениям, похвальбе и увеселениям, пирам и дракам — европейцам и поныне присущи все эти слабости, и нет ничего более естественного для сельских жителей умеренной климатической зоны Европы.

О кельтских женщинах (фото 6) известно немногое. В заключение данного параграфа можно привести краткое, но весьма ценное замечание Диодо-ра Сицилийского о том, что подруги галлов не только не уступали своим мужчинам ростом и мощным телосложением, но могли сравниться с ними и отвагой.

Общественный уклад. Изучение социальной структуры кельтского мира чрезвычайно важно, поскольку она представляет собой зеркало, где отражаются и жизнь всей дороманской трансальпийской Европы, и силовые линии, связывающие кельтов с богатейшим социальным и лингвистическим наследием, которое в различных формах сохранили основные индоевропейские народы. Археологический фон был очерчен в первой главе, теперь же, опираясь на сравнительную филологию и правоведение, можно сказать, что язык и социальная система вводят кельтов в рамки огромной индоевропейской семьи: наследие ариев, дожившее до нынешних времен в богатейшей устной традиции, демонстрирует прямое родство, параллели можно найти в жизни общества гомеровской Греции, а обитатели Италии, говорившие на италийских языках, имели, возможно, самые тесные связи с кельтами до вторжения этрусков и насаждения общественных институтов урбанистической Римской империи. Кельтская и арийская традиции сохранились почти в незамутненном виде во многом потому, что их воспреемникам на окраинах Древнего мира посчастливилось избежать последовавшего после распада Римской империи периода смуты и переселений, который пришлось пережить обитателям центра.

В связи с вышеизложенным представляется сомнительным, что древнейшие положения ирландского обычного права так уж сильно расходились с теми, что были приняты у континентальных кельтов, от которых островитяне и переняли общественный уклад, чему есть подтверждения в античных источниках.

Общественный уклад в Ирландии. Обитатели Ирландии объединялись в túath — это слово изначально имело смысл «народ, люди», но затем приобрело значение территориальной единицы. По заселенности и протяженности túath были достаточно малы и обычно соответствовали ареалам с естественными топографическими границами. Социальное устройство внутри túath было трехуровневым: король, знать и свободные люди. Короля выбирали из членов семьи его предшественника — не обязательно из сыновей. Королевский род принадлежал к аристократическому сословию воинов, но в языческие времена высшим социальным статусом обладали чародеи-мудрецы, друиды, провидцы и прочие кудесники, хотя они не создавали наследственных каст. Свободные люди занимались в основном земледелием, но к этому классу принадлежали и некоторые категории ремесленников. Нужно подчеркнуть, что в языческие времена ритуальная функция короля была не менее важна в жизни общества, чем руководящая — на совете или на поле брани, — а трехуровневый уклад создавал некое социальное и ритуальное единство, все элементы которого имели свободный статус (saor) и сакральное, или ритуальное, свойство (nemed). Было в túath и несвободное население, не имевшее ни определенного статуса, ни прав на его получение и состоявшее из жителей покоренных королевств, рабов и деградировавших семей.

Социальной единицей в границах túath формально был род (fine), но в вопросах наследования и выполнения семейных обязательств учитывалось только очень близкое кровное родство потомков общего пращура по мужской линии. В этом смысле родственные связи, создававшие мелкие социальные объединения (derbfine), простирались до троюродных братьев по мужской линии. Семья в такой системе родственных отношений состояла из мужа, жены (или жен) и детей, включая взрослых сыновей с их супругами и отпрысками. Браки, по всей видимости, заключались за пределами рода, а знатные женихи и невесты находили себе пару за пределами

Земля в Ирландии не могла принадлежать отдельному человеку — даже главе семейства. Она находилась во владении рода и не подлежала отчуждению. Нет никаких указаний на то, что кельтские короли вольны были распоряжаться землей, жалуя ее своим подданным за воинскую службу; с другой стороны, не похоже, что существовали общинные земли или участки, принадлежавшие отдельным деревням. Ни одна из этих форм собственности не могла зародиться в условиях доисторической Европы, хотя часто звучат утверждения, что они обе были известны древним индоевропейцам. Утверждения эти основываются на письменных микенских и хеттских источниках, но ведь микенские и хеттские завоеватели сами адаптировались к чужому образу жизни, воспринимая уклад урбанистической цивилизации и образ правления, отличные от хозяйственного и общественного уклада их предков, который, однако, сохранился у других индоевропейских народов — кельтов и ариев.

Маленькие королевства, состоявшие из одного-единственного túath, ни в коем случае нельзя считать государствами — там не было централизованной административной власти и диктата закона, любые споры решались на совете рода. Каждый род сам защищал права своих представителей и поддерживал порядок в своем поселении.

Все свободные обитатели túath, независимо от сословия, имели определенную «цену чести» (lóg n-еnech), отражавшую их общественное положение и напрямую связанную с их благосостоянием. Таким образом, разбогатев, человек мог значительно повысить свой социальный ранг, а поскольку «цена чести» колебалась в зависимости от размера его состояния, он сильно рисковал, пускаясь в авантюры. Помимо родственных связей и обязанностей, в túath существовал другой вид социальной зависимости — celsine, — близкий, по сути, к клиентеле и подразумевавший оказание военной помощи и других услуг жителем королевства (céle) своему покровителю (flaith). Взамен céle мог рассчитывать на защиту и материальную поддержку, не теряя при этом статуса свободного человека, права держать скот и обрабатывать землю. Со временем celsine приняла более сложные формы, но никогда не имела ничего общего с феодальной зависимостью.

Еще одним способом индивидуального участия в общественной жизни было поручительство, которое принимало самые разные формы. В общих чертах поручитель отвечал за успех затеи своего соплеменника — уступал ему ради дела часть своего имущества, осуществлял за ним надзор или же гарантом служило его доброе имя. В первом случае поручитель рисковал «ценой чести», ведь он мог разориться. По крайней мере одна из форм поручительства выросла, вероятно, из практики внесения залогов, нашедшей отражение в ирландском судопроизводстве и связанной прежде всего с поручительством перед королем.

Своими правами человек мог пользоваться только в границах túath — за его пределами он лишался социального статуса, и ему оставалось полагаться на волю судьбы. Впрочем, таковым было положение вещей во всех уголках Древнего мира.

Очевидно, что в деле поддержания порядка центральная власть играла не такую уж важную роль — закон, освященный веками и обладавший ритуальной силой, почитался людьми, а залогом его соблюдения был страх перед карой, которая заключалась в понижении социального статуса или полном его лишении.

Вероятно, на первых порах закон не отличали от магического или религиозного знания. Он передавался изустно и сохранялся в памяти «специалистов» до тех пор, пока не был записан в VIII, возможно в VII, веке н. э. Бритема (brithem) — правоведа — нельзя назвать судьей в современном понимании. Как носитель и толкователь закона, он помогал королю в отправлении правосудия и выступал в роли третейского судьи в спорах между отдельными родами или даже королевствами. Готовили правоведов в особых школах, где слушатели прилежно заучивали наизусть огромные массивы информации (об этом способе передачи знаний будет подробнее сказано в следующей главе).

Подходы к обучению в школах правоведов, находившихся в разных землях, могли незначительно отличаться друг от друга, но бритемы, как и их собратья, принадлежавшие к тому же социально-религиозному классу, пользовались свободой странствий, что обусловливало обмен профессиональными знаниями и, помимо этого, повсеместное сохранение древнего языка, на котором произносились положения закона. Приспособление обычного права к постоянно менявшимся условиям жизни было, по-видимому, заслугой бритемов, толковавших его по своему разумению, но некоторые изменения могли вносить и короли на собрании (óenach) всего túath. Собрания устраивались по праздникам, а в случае необходимости и в обычные дни. Помимо выполнения законодательных функций, они были призваны решать вопросы, связанные с хозяйственными и религиозными нуждами, и проводились в резиденции короля либо на священной земле, которая часто соотносилась с местом погребения его предков. На таких собраниях король пользовался правом распоряжаться о проведении различных публичных акций, в том числе мог собирать воинство для похода на врага или заключать мирный договор с соседним túath. Установление дружеских связей между одним túath и другим могло происходить на равных условиях, но чаще в дело вступали вассальные отношения. В таких случаях какой-нибудь могущественный король становился покровителем остальных, послабее, а их отношения строились по принципу обычной личной зависимости celsine: король покорившегося túath давал торжественную клятву, подкрепленную залогами и дарами, служить верой и правдой в обмен на военную поддержку и защиту от внешних врагов.

Далее можно было бы проследить, как на место мелких политических союзов в Ирландии пришли крупные региональные объединения, на основе которых создавались королевства, однако этот феномен не менее убедительно представлен и в Галлии, так что настало время обратиться к ситуации на континенте.

Общественный уклад в Галлии. Единственное существенное отличие ирландской социальной системы от той, что, по словам античных авторов, существовала у континентальных кельтов, заключается в отношении к королевской власти. Известно, что во времена Цезаря некоторыми крупными галльскими племенами управляли аристократы во главе с одним или несколькими верховными магистратами, или вергобретами (vergobret). Причиной такого небрежения к королевской власти Цезарь считал разрастание системы личной зависимости celsine и злоупотребление ею, приведшее к тому, что местная знать, обретя непомерное могущество, смогла забыть о собственном верноподданническом долге перед королем.

Интересно, что все эти племена, похоже, обитали только в Кельтике — огромной части Галлии, описанной Цезарем. Кроме того, стоит принять во внимание, что самые многочисленные из них — арверны, эдуи и гельветы — занимали территории, открытые влиянию Нарбонской провинции (Provincia Narbonensis), находившейся под властью римлян с конца II века до н. э. Тому, что эти племена предпочли вергобретов королям, можно назвать две причины: во-первых, влияние римских обычаев, а во-вторых, внутренний разлад, обусловленный наступлением римлян с юга и набегами варваров с севера. В двух других частях Галлии — в Аквитании, чьи обитатели были родственны иберам, и в Белгике, заселенной племенами, имевшими зарейнское происхождение, — королевская власть была сильна. Даже в Кельтике она не исчезла полностью: известно, например, что король Каварин правил сенонами. Правда, это племя обитало на границе с Белгикой, вдали от римской провинции.

В целом свидетельства античных авторов и этимология многих кельтских имен собственных доказывают, что институт королевской власти издревле существовал у континентальных кельтов.

С конца II века до н. э. в общественной жизни Галлии прослеживается новая действующая сила, которая чуть ранее могла значительно повлиять на картину кельтских социальных институтов в Северной Италии. Речь идет о росте оборонительных поселений; их еще нельзя назвать городами, но они знаменуют собой начало отхода от земледельческого уклада архаического кельтского общества, для которого характерно было рассеяние жителей на огромных территориях. В Италии для кельтов примером служили этрусские города, а в Трансальпийской Галлии, где долгое время существовали маленькие племенные крепости, лишь в конце II века до н. э. появились крупные поселения, или городища, объединившие сотни людей, постоянно живших бок о бок. Связано это было отчасти с набегами кимвров и тевтонов, от которых приходилось защищаться, но главную роль сыграло бурное развитие городов на Средиземноморском побережье, и в первую очередь в римских провинциях, в том числе в Нарбонской Галлии. Такие изменения не могли не отразиться на жизни племен, и прежде всего на ослаблении ритуальной значимости королевской власти древних земледельческих общин.

По сравнению с ирландскими túath племенные ареалы в Галлии и, ранее, в Северной Италии, по всей видимости, были очень велики. В случае с галльскими племенами, чьи границы обитания соответствовали римским административным единицам, а позднее — диоцезам средневековой Франции, ясно, что их общие названия говорят о существовании политических объединений, где многочисленные мелкие группы населения подчинялись одной, правящей.

Слова Страбона о том, что на посвященном цезарю Августу алтаре в Лугдуне (современный Лион) были начертаны названия шестидесяти племен, а сам город служил им центром, можно истолковать следующим образом: все эти племена жили не далее чем в паре дней езды от Лугдуна, поскольку общий центр политического союза должен был находиться в удобном и доступном месте, даже под владычеством римлян. С другой стороны, политические союзы континентальных кельтов должны были занимать значительно большие территории, чем в Ирландии и Британии, где жесткие условия среды — ограниченная протяженность и разнообразие ландшафтов природных регионов, окруженность океаном — «привязывали» людей к определенным местам обитания, у жителей континента же до начала роста городов такой проблемы не возникало. Кроме того, представляется вероятным, что появление мелких и крупных племенных образований могло быть связано и с другими обстоятельствами. Многочисленные земледельческие общины позднего бронзового века, появившиеся во времена экспансии культуры полей погребальных урн, очевидно, вели замкнутый образ жизни и были самодостаточными. То же самое можно сказать о поселившихся в Британии носителях культуры железного века А. В отличие от них мобильные и воинственные династии эпохи Гальштата и Ла-Тена были способны создать обширные доминионы, но после первых завоеваний их владения распались на части, вероятно в результате раздела наследства. Серьезную перегруппировку и возникновение более крупных социальных образований можно допустить в период кризиса и миграций, как это было в Италии и на Балканах. В таких условиях разнородные группы населения покорялись верховным вождям других племен и принимали их родовое имя, но из этого не следует, что целые племена полностью исчезали с лица земли. В подтверждение тому можно вспомнить бойев, основавших поселения в Северной Италии, — при этом часть из них все же остались в Богемии, а позднее, во времена Цезаря, нашли убежище в Галлии. Соседями бойев по Средней Европе были вольки, и можно с уверенностью назвать вольков-тектосагов из Южной Галлии и Малой Азии их сородичами. В других случаях география древней Европы не может помочь в установлении первоначальных ареалов расселения тех или иных племен, известны лишь их боковые ветви, перебравшиеся в другие земли. Пример тому — сеноны из Северной Италии и Северной и Центральной Галлии, суессионы, оставившие след в Центральной Испании и белгской Галлии, откуда, по свидетельству Цезаря, переправились в Британию, а также битуриги, чье название упоминается в двух разных контекстах. Во времена Цезаря это племя обитало в низовьях Луары и на небольшой территории на западном берегу Жиронды. В легенде, пересказанной Ливнем, говорится о могущественном короле битуригов Амбигате, чьи племянники повели воинства в Италию, на земли Верхнего Дуная и Рейна. Возможно, эта история содержит в себе отголоски миграций V века до н. э. с севера Центральных Альп. Место обитания одной из ветвей этого племени примерно в I веке до н. э. свидетельствует о том, что битуриги мигрировали к западу, возможно, вслед за белгскими переселенцами из Шампани, важного центра ранней латенской культуры. О катувеллаунах, белгских поселенцах в Британии, осевших на острове примерно в первой четверти I века до н. э., историкам известно больше. Племя, от которого отделились катувеллауны, вверило себя покровительству ремов во времена завоевания римлянами белгских земель, а сами катувеллауны не упоминались под этим названием до Аммиана Марцеллина (IV век н. э.).

Возвращаясь к вопросу о политическом и социальном укладе континентальных кельтов, можно привести пример существования социальной зависимости одного племени от другого и выполнения ими своих обязательств покровителя и вассала. Для этого нужно обратиться к череде событий, произошедших во времена столкновений римлян с могущественным племенем арвернов и предшествовавших присоединению Трансальпийской Галлии к Римской империи.

В 124 году до н. э. римская армия нанесла поражение салиям — племени по крайней мере отчасти кельтскому, выступившему войной на Массалию. Тридцатью годами раньше этот греческий город уже получал военную помощь от Рима в схватках с ли-гурийскими племенами, чинившими препятствия массалиотской торговле. Когда салии были разбиты, римляне выстроили военное укрепление в Аквах Секстиевых (современный Экс-ан-Прованс), но ни одно варварское племя не решилось покуситься на эту твердыню. Затем римляне потребовали выдачи салийских беглецов, нашедших убежище у аллобро-гов, однако последние им в этом отказали. Тогда аллоброги были в свою очередь атакованы и разбиты. Тут уж вмешались арверны, горевшие жаждой мести. Принимая во внимание продолжительные успехи римской армии, они должны были руководствоваться мотивом более серьезным, нежели надеждой упредить нападение на них самих, — в дело вступили обязательства племени-покровителя защищать своих верноподданных, и от добросовестности исполнения этого долга зависели дальнейшие отношения арвернов со всеми остальными племенами, над которыми простиралась их опека. Картина межплеменных политических связей, нарисованная Цезарем в «Галльской войне», демонстрирует сложные переплетения отношений между зависимыми и господствующими племенами, а также свидетельствует о том, что подкрепление обязательств залогами было основополагающим условием клиентелы на уровне племени.

О личной зависимости в рамках племенного союза у континентальных кельтов впервые упоминает Полибий, описавший, сколь выгодным было положение галльских вельмож, окруженных многочисленными вассалами. Цезарь также отмечает разнообразные преимущества, которые клиентела давала покровителю и его приспешникам. Очевидно, что эта система социальных отношений вполне соответствует той, что существовала в Ирландии и была описана выше. То же самое можно сказать о трехуровневом социальном устройстве, известном со слов Цезаря, разделившего галльское общество на druides, equites и plebs[2]. Пренебрежительное отношение Цезаря к классу свободных членов варварского общества можно объяснить тем, что галльские «плебеи», разумеется, не допускались до участия в делах на высшем уровне, и римлянин об их положении просто не знал. Впрочем, в результате событий, происходивших в Галлии со II века до н. э. и приведших к отмиранию земледельческого уклада, статус свободных галлов мог существенно понизиться, но это всего лишь гипотеза.

Еще одну занятную параллель с ирландскими обычаями можно найти в словах Цезаря о том, что галлы, не подчинившиеся решению судей, подвергались отлучению от жертвоприношений, лишались доброго имени и теряли право жить в нормальном обществе. Здесь будет уместно вспомнить уже упоминавшиеся ирландские понятия «nemed» и «saor». Цезарь также сообщает, что в Галлии сыновья не могли появляться на публике в обществе своих отцов до достижения возраста, в котором дозволялось носить оружие, из чего можно сделать вывод о существовании у галлов, так же как и у обитателей Ирландии, обычая отдавать детей на воспитание в другие семьи. В Ирландии мальчиков в раннем возрасте препоручали заботам наставников из семей высшего ранга, которые возвращали их в отчий дом по достижении семнадцати лет — возраста мужской зрелости. Девочки, которых тоже отдавали на воспитание приемным родителям, возвращались в семью четырнадцатилетними — в «возрасте выбора», когда приходило время подыскивать жениха. Приемные родители отвечали за их обучение ремеслам и искусствам, которыми приличествовало владеть представительницам семей определенного социального ранга. Как и в случае с мальчиками, наставники получали плату за опеку и обучение.

Точность сведений Цезаря о приданом и, в частности, о разделе имущества после смерти одного из супругов вызывает сомнение. Ирландская традиция свидетельствует о том, что за невест издревле платили выкуп, при этом развивалась особая система приданого, согласно которой невеста должна была принести в семейный бюджет определенную долю от состояния жениха. В Ирландии, как и в Галлии, мужчина мог иметь нескольких жен, но, по ирландским обычаям, в семье была только одна старшая жена (cetmuinter), для остальных существовала строгая иерархия.

Что касается абсолютной власти главы семьи над своими женами и детьми, здесь ирландский и галльский обычаи всецело совпадают и служат иллюстрацией основополагающего индоевропейского принципа патриархата. Далее необходимо сказать несколько слов о статусе кельтских женщин. Общепринятая точка зрения состоит в том, что право женщин владеть собственностью, как и право дочерей наследовать отцовское имущество, — продукт позднейшего развития общества, нашедший отражение в различных индоевропейских законодательных системах. С другой точки зрения, более либеральной, эти права существовали в самые разные эпохи у ариев, римлян и кельтов. Стоит вспомнить роскошные «княжеские» погребения, например в Виксе и Рейнхейме, — в них среди пышного убранства, украшений и богатого погребального инвентаря в одиночестве покоятся кельтские женщины. В этих случаях можно говорить и о высоком положении, и о праве владеть собственностью, в целом же факты свидетельствуют о том, что полное бесправие слабого пола было следствием господства законов первобытного общества во времена миграций и тяжелых испытаний, хотя законодательная система была все же достаточно гибкой для того, чтобы в периоды спокойствия и процветания предоставить женщинам большую свободу в семейной и общественной сферах.

Сельское хозяйство. Теперь, после обзора обширных территорий, занимаемых кельтами, должен последовать вывод о том, что сельское хозяйство, которое было для них основным источником пропитания, имело свои региональные особенности. Ремесленное производство, торговля и, конечно, грабежи приносили определенный доход, но средние кельтские túath или племена жили все же главным образом за счет земледелия, скотоводства или смешанного натурального хозяйства. И в этом состоит одно из отличий кельтов от современных им варварских народов на востоке, таких, как скифы и фракийцы, чьи бескрайние владения — пастбищные земли — диктовали большую степень единообразия занятий.

Материалы археологических раскопок свидетельствуют о том, что, помимо выращивания сельскохозяйственных культур, кельты занимались разведением крупного рогатого скота, свиней и овец. Источником этих сведений являются найденные фрагменты хозяйственных построек, в том числе для высушивания и хранения зерна, а также кости домашних животных, которые в больших количествах обнаруживают в мусорных ямах древних поселений. В настоящее время трудно воссоздать кельтскую земледельческую практику. На землях, где раньше жили кельты, селились новые обитатели, так происходило в течение многих веков, и следы древних полевых систем в большинстве своем утрачены. Сохранились они — вместе с пограничными рвами, пастбищами, загонами для скота и жилыми постройками, относящимися к позднему бронзовому и железному векам, — лишь в Южной Англии, высоко на склонах меловых холмов, и только благодаря тому, что в свое время жители покинули эти земли в поисках равнинных, более плодородных почв. Похожие полевые системы были открыты археологами в Западной Дании, которая не вполне относится к кельтской зоне; что касается древней кельтской прародины, на ее территории о земледельческой практике можно судить лишь по остаткам жилых домов и хозяйственных построек — свидетельств о способах обработки земли и полевых системах не осталось.

Поселения: региональные контрасты. Напомним, что в период зарождения кельтского мира носители культуры полей погребальных урн Верхнедунайского региона занимались преимущественно равнинным земледелием, а более древней формой ведения хозяйства было экстенсивное скотоводство на склонах холмов и нагорий. Несмотря на безусловное смешение культур и народов в последующие века, можно проследить сохранение и параллельное сосуществование этих двух разных практик в сельском хозяйстве, что, впрочем, может быть обусловлено не столько приверженностью старому хозяйственному укладу, сколько вынужденным приспособлением к природным условиям. Рассмотрим два типа поселений — разные по сути, они оба имеют важное значение. На первом месте стоят кельтские поселения в Лангедоке — именно там греческие торговцы с Западного Средиземноморья могли впервые услышать о кельтах, — и на втором месте — Ирландия, чья народная литературная традиция берет начало в доисторическом прошлом.

Лангедок. В первой главе говорилось о том, как племена из североальпийской зоны расселились в Южной Франции и вблизи Пиренеев. Сосредоточив внимание на Лангедоке, можно сказать, что оседлые общины иммигрантов, занимавшихся земледелием на прибрежных равнинах, соседствовали там с поселениями на вершинах холмов. Позднее эти поселения были укреплены и превратились в оппидумы, отражавшие натиск римских завоевателей. Несмотря на контакты с местным населением и огромное влияние греческих торговцев, материальная культура обитателей оппидумов выдает их североальпийское происхождение и трудно не увидеть в них народ преимущественно кельтский.

Археологические сведения указывают на существование в ту же эпоху общин скотоводов, имевших, возможно, более древнее происхождение и обитавших на известняковых garrigues[3], которые формируют южную оконечность Севенн и переходят в прибрежную равнину. Подобные им пастушеские племена бродили по предгорьям Пиренеев; в обычаях и тех и других было возводить небольшие курганы над кремационными погребениями, в которых находят глиняные и металлические изделия, схожие с теми, что оставили после себя обитатели равнин, и также несущие печать североальпийского и галь-штатского культурного влияния.

Таким образом, скотоводы на этих землях тоже были чужаками. Их принято считать кельтами, но на современном этапе развития науки было бы опрометчиво заявлять, будто образ жизни этих племен обусловлен древним среднеевропейским скотоводческим наследием, а не естественными обстоятельствами миграций. Нельзя с уверенностью сказать, что они были кочевниками; хотя археологи не обнаружили следов их поселений, можно предположить, что небольшие крепости из камня строили именно скотоводы. Единственное указание на приверженность этих людей кочевому скотоводческому укладу — возведение погребальных курганных насыпей, служивших вечными памятниками и надежными ориентирами, тогда как в зонах оседлости совершенно плоские поля погребальных урн имели чисто номинальные межевые вехи — деревянные столбики или ограды, как это было принято у обитателей равнин.

Британия. Появление таких «общежитии», как лан-гедокские оппидумы, подразумевает определенную плотность населения и, как следствие, налаженное земледельческое хозяйство, а также наличие экономических и социальных предпосылок, обусловливающих способность людей сообща создавать надежные и функциональные крепости. Носители культуры полей погребальных урн в североальпийской зоне были на это способны, о чем свидетельствуют возведенные ими укрепления. В Южной Британии городища — укрепленные поселения (фото 45, 46, 77) — обнаружены главным образом в зоне оседлости носителей культуры железного века А, которые занимались земледелием и вели смешанное хозяйство. Для них крепости, по всей видимости, не были местом постоянного обитания — прежде всего они служили убежищем и общественным центром, а кельты, принадлежавшие к классу свободных людей, жили в собственных домах, окруженных хозяйственными постройками.

На территориях, где было мало поселенцев — носителей культуры железного века А и где землей владели в основном иммигранты железного века Б, например в Линкольншире и Йоркшире, городища встречаются редко и едва ли являются делом рук новых переселенцев. Похоже, этим людям, имевшим рейнские или марнские корни и принадлежавшим к латенской культуре, не нужны были большие крепости, что и неудивительно, ведь на древней кельтской родине шел процесс миграций, вызванный ухудшением субатлантического климата, — приспособление к изменившимся природным условиям требовало от человека большей мобильности и экономической свободы действий, а это означало отказ от земледелия и обращение к скотоводству. О том, что это было лишь временной мерой, необходимой для выживания, свидетельствует самоотдача, с которой поселенцы в Цизальпинской Галлии бросались обрабатывать землю, о чем с удивлением писали некоторые античные авторы. В Британии, на территориях, занятых смешенным населением железных веков А и Б, земледельческая традиция тоже продолжала существовать и была конечно же значительно сильнее благодаря появлению там белгских поселенцев непосредственно перед эпохой римских завоеваний. Сами белги принадлежали к той же смешанной культуре полей погребальных урн и Гальштата, что и народ железного века А, но их приемы ведения сельского хозяйства и строительства укреплений между тем достигли значительного развития (фото 56, 57).

Ирландия. В железном веке население Восточной и Северо-Восточной Британии занималось преимущественно скотоводством; то же самое можно сказать и об обитателях Ирландии. На этом острове крупные доисторические укрепления встречаются редко, а некоторые поселения, которые можно было бы назвать городищами или оппидумами, так и не были достроены до конца. Вероятно, их возводили общины беженцев, которые не имеют отношения к появлению в Ирландии латенских металлических изделий, колесниц и других атрибутов героического общества, фигурирующих в ранней ирландской эпической литературе. Все эти атрибуты сопутствовали обществу воинов, чье благосостояние оценивалось поголовьем крупного рогатого скота и чьи героические устремления были направлены на похищение чужого стада, что считалось настоящим подвигом. Как мы увидим в дальнейшем, даже языческие праздники в Ирландии были частью скорее скотоводческого, нежели земледельческого цикла.

Все эти факторы вкупе с влажным ирландским климатом обусловили дальнейшее процветание на острове скотоводства, которое служило основным источником пропитания для значительной части кельтской правящей верхушки. Все это объясняет и рассеяние населения на больших территориях, и появление мелких круговых земляных укреплений (ráth, lios и др.), защищавших хозяйский дом, вокруг которого пасся скот. Все вышесказанное касается в основном северных и западных земель Ирландии, где сохранились археологические свидетельства, позволяющие проследить культурную преемственность островных поселенцев через культуру железного века Б Восточной Британии до континентальных латенских истоков, а героический дух, пронизывающий легенды о похищении скота, вполне может быть отголоском обычаев среднерейнских или шампанских воинов, которые прославились своими боевыми колесницами в более ранние века. Если ирландские кельты отдавали предпочтение скотоводству и не уделяли особого внимания земледелию, значит, должна была существовать определенная часть населения, поставлявшая необходимые продукты, и здесь в первую очередь на ум приходят жители кранногов, но с археологической точки зрения этот вопрос изучен недостаточно. Литературная традиция, прежде всего некоторые мифы и сказания о королях (правда, география их распространения в Ирландии немного отличается от географии распространения сказаний о похищении скота), свидетельствует о важной роли зерновых культур. Ирландские законы содержали множество пунктов, касавшихся пахоты и пахотных земель, хотя это может быть связано с бурным развитием сельского хозяйства, начавшимся с появлением там в V и VI веках н. э. монастырей. С этого периода и на всем протяжении Средневековья выращивание зерновых стало основным занятием ирландских земледельцев, но картина поселений осталась прежней: отдельные фермерские хозяйства, обнесенные валом или окруженные рвом.

Поля и плуги. Площадь доисторических «кельтских», или «квадратных», полей, сохранившихся, например, в Южной Англии, редко превышает 120 на 78 метров, а зачастую они и того меньше. Вопреки закрепившемуся названию, такие поля обычно имеют прямоугольную, а не правильную квадратную форму, и их ширина намного превышает длину, что, очевидно, подразумевало распашку как вдоль, так и поперек. В условиях сухого климата только такой прием обработки земли позволял с большой тщательностью разрыхлить почву, чтобы сохранить влагу. С установлением в Северо-Западной Европе устойчивого влажного климата распространилась пахотная техника в одну борозду — плуг пересекал поле снизу вверх и сверху вниз, — с этим связаны появление длинных, распаханных на ровные борозды полей и изобретение тяжелого плуга, способного взрезать и переворачивать пласты плотной, напитанной влагой земли. Похоже, что первыми эти новшества использовали кельтские или смешанные кельто-тевтонские племена, жившие на северо-западе Германии. Белги принесли эту практику с собой в Юго-Восточную Англию, а расцвета она достигла в эпоху последнего завоевания Британии в железном веке, когда, после римлян, там поселились англо-саксонские племена.

Древний тип полей, приспособленный для перекрестной распашки, обрабатывали легким плугом, не имевшим ни резака, ни отвала и представлявшим собой обычный лемех из дерева или камня, а впоследствии из железа, который мог разве что слегка поцарапать поверхность почвы. Эта архаическая техника обработки земли сохранилась не только в самых сухих и бедных уголках Европы, прежде всего на Средиземноморье, но и продолжила свое существование, несмотря на влажный климат, также на западе и севере Британии и в Ирландии.

Дома. Изучение жилищ в совокупности с полевыми системами, загонами для скота и пограничными рвами находится пока на начальной стадии, но, основываясь на анализе археологического материала, касающегося Британии и Ирландии, можно сказать, что общая схема отдельных хозяйств соответствовала кельтской социальной структуре, очерченной выше: патриархальные семьи, владевшие различными по размеру наделами земли, жили в собственных домах, окруженных хозяйственными постройками, или в укрепленных пунктах, вместе со своими слугами и невольниками, вступая при этом в различные социальные отношения зависимости и покровительства в соответствии со своим рангом.

При таком общественном укладе различия в местах поселений и формах домов, обнаруженные археологами, неудивительны. Что касается формы домов, на землях, принадлежавших носителям смешанной культуры полей погребальных урн и Гальштата, а также латенской культуры, на континенте преобладают прямоугольные постройки, при этом в городищах Испании и Португалии (фото 53, 54) встречаются и круглые конструкции, а для обитателей Ирландии и Британии последняя форма была наиболее привычной. Делать какие-либо выводы на основе анализа формы домов без долгих рассуждений и споров было бы неблагоразумно; скажем лишь, что прямоугольная форма домов в Средней Европе имеет очень древнее происхождение, тогда как круглые постройки на Атлантическом побережье восходят к эпохам неолита и раннего бронзового века. К сожалению, греческие и латинские авторы уделили этому вопросу недостаточно внимания, лишь Страбон упоминает о галльских куполообразных жилищах, которые, без сомнений, можно причислить к круглому типу. Можно предположить также, что племена, которые вели смешанное скотоводческо-земледельческое хозяйство, переняли формы домов у своих предшественников-скотоводов, чьи жилища представляли собой легкие круглые постройки из дерева, затянутые сверху шкурами, заменявшими крышу. Такие конструкции были незаменимы во времена миграций, а описанные Страбоном свевы и родственные им народы, скитавшиеся по земле с груженными скарбом повозками, вероятно, мало отличались в этом от кельтских и тевтонских племен в Средней Европе.

В настоящее время круглые деревянные постройки, служившие людям постоянным жилищем, открыты археологами лишь в Британии. В Литл-Вуд-бери (Уилтшир) найден большой дом, обнесенный частоколом, а в Уэст-Харлинге (Норфолк) — два круглых дома и прямоугольное строение, все вместе относящиеся к одному крестьянскому хозяйству. Обе находки принадлежат к культуре железного века А. В Ирландии все обнаруженные до сих пор древние жилища относятся к раннехристианской эпохе и свидетельствуют о сосуществовании круглых и прямоугольных построек, современных друг другу и находившихся в одной местности. Число известных науке поселений слишком мало и слишком рассредоточено в пространстве, это позволяет надеяться, что в будущем археологические раскопки еще дополнят общую картину.

Укрепленные поселения и «города». По размеру домов в тех поселениях, где сосредоточено большое количество построек, указывающее на существование там в прошлом крупного социального и экономического союза либо подворья вождя, можно сделать выводы о статусе их древних обитателей. Так, особое месторасположение и внушительный масштаб одного или нескольких соседствующих строений свидетельствуют об их принадлежности правителю. Например, в сохранившемся со времен полей погребальных урн поселении под Альтиохом на Кохель-Зее в Баварии просторный прямоугольный дом стоит во внутреннем круге укреплений, ниже располагаются дома поменьше и хозяйственные постройки. В гальштатском городище близ Гольдбер-га, в Вюртемберге, прямоугольный дом и еще одно большое строение, обнесенные бревенчатым частоколом, окружены двумя дюжинами построек самых разных видов, а все вместе они находятся внутри внешнего круга укреплений.

Обитатели упомянутых поселений занимались сельским хозяйством, но с появлением таких крупных постоянных «общежитии», как лангедокские оппидумы, обычный хозяйственный уклад и социальный строй кельтов, видимо, претерпели некоторые изменения, и уж конечно, они не могли сохраниться в изначальном виде в больших «городах» Центральной Галлии, таких, как Герговия, Бибрак-та и Аварик, сыгравших важную роль во времена Галльской кампании Цезаря.

Зернохранилища. Примечательной особенностью, о которой нельзя не сказать несколько слов, в кельтском сельском хозяйстве было использование глубоких ям (silos), предназначенных, по-видимому, преимущественно для хранения зерна. В Британии их выкладывали изнутри плетенными из соломы циновками и использовали в течение всего лишь нескольких сезонов, поскольку зернохранилища быстро приходили в негодность из-за большой влажности. Тогда их заполняли мусором и землей и вырывали новые. Такие ямы представляют собой важный источник археологического материала; к сожалению, те, что обнаружены в Британии, относятся исключительно к культуре железного века А. В известных археологам лангедокских оппидумах Кайла-де-Майяк и Ансерюна найдены очень глубокие ямы, вырытые в известняковых пластах и тоже забитые мусором, как и их уменьшенные копии в Британии. Позднее в Лангедоке отказались от использования ям для хранения зерна — волна греческого культурного влияния принесла им на смену большие глиняные бочки (dolia).

Вопрос распространения на территории доисторической Европы практики использования силосных ям еще недостаточно разработан, но такой способ хранения зерна имеет, по-видимому, очень древние корни, уходящие в прошлое Восточного Средиземноморья; применялся он и во времена среднего бронзового века обитателями некоторых деревень в Венгрии. Появление зернохранилищ, свидетельствующих о значительном увеличении урожаев вследствие совершенствования приемов обработки земли, стало результатом заимствования с востока, которое постепенно укоренилось в культуре полей погребальных урн североальпийской зоны.

Ремесла и торговля. Достижения кельтов в искусствах и ремеслах, не имеющие аналогов в культуре других древних обитателей трансальпийской Европы, — не подивились бы таланту мастеров разве что их евразийские соседи скифы, — обусловлены разнообразием среды обитания и природных ресурсов, веселым нравом, которым отличался этот народ, и гибкостью социальной структуры внутри свободных классов. В одной книге невозможно описать и проанализировать огромное количество творений из камня, золота, серебра, бронзы, железа и глины, сохранившиеся фрагменты деревянных поделок и образцы тканей, свидетельствующие об удивительном мастерстве и художественном вкусе кельтов. Это должно стать предметом отдельного археологического исследования, и потому нам придется ограничиться лишь некоторыми общими соображениями, которые необходимо принять в расчет.

Главной чертой хозяйства кельтских общин была их относительная самодостаточность — они сами добывали пропитание, сами изготавливали одежду, но при этом часть плодов их труда уходила на покупку оружия, инструментов и других необходимых предметов, которые можно было получить лишь наладив связи с ремесленниками и торговцами. Следовательно, повсюду, за исключением общин, занимавших невыгодно расположенные территории, появлялись люди, специализировавшиеся на каком-нибудь ремесле, что позволяло любому социальному объединению — от семьи до племени — повысить благосостояние за счет продажи своих изделий. Основным товаром были шкуры, шерсть и тому подобное; с открытием железорудных залежей на всей территории кельтских владений главным предметом торговли стало легкое в обработке железо, пользовавшееся большим спросом, чем бронза — сплав, чьи компоненты довольно редки в природе.

Богатство многих кельтских общин, о котором можно судить по найденному археологами погребальному инвентарю, объясняется доступом к металлорудным ресурсам, в первую очередь это относится к тем территориям, где крупномасштабное производство поставляло железо ненасытным рынкам урбанистического мира по ту сторону Альп; сначала кельтами была налажена торговля с греками и этрусками, позднее — с римлянами. При раскопках гальштатских погребений в местечке Зальц-каммергут найдены указания на торговые связи местных солеваров с обитателями далекой Северо-Восточной Италии. Погребальный инвентарь из могил вождей позднего гальштатского периода в Бургундии, содержащий, помимо прочего, изделия этрусских и греческих мастеров (рис. 8), свидетельствует о развитой местной металлургии железа и его экспорте водным путем, которым служила Рона. Торговлю оловом на землях от Корнуолла и Бретани до прибрежных районов Южной Галлии, чему осталось не так много материальных доказательств, можно считать важным культурным и экономическим фактором в жизни кельтов Атлантического побережья Европы.

Культурное значение торговли вином. В установлении международных торговых связей значительных успехов достигли уже упоминавшиеся бургундские кельты, племена Среднего Рейна и Верхнего Дуная. Похоже, что для кельтов главной целью коммерции было вино, взамен они поставляли на рынок золото, рабов и железо. Первостепенное значение такого товарообмена связано не столько с развитием экономики, сколько с расцветом латенского искусства, зародившегося именно в зоне виноторговли с центром на Среднем Рейне, где вместе с вином стали появляться роскошные, диковинных форм сосуды для пития с растительными орнаментами, оказавшие основополагающее влияние на умы кельтских ремесленников и вкусы их покровителей (фото 16, 17).

Как уже говорилось, подкрепленная археологическими доказательствами история Европы началась в середине VI века до н. э. Именно к этому периоду относятся найденные в позднегальштатских «княжеских» захоронениях, содержащих погребальные повозки, в Каппель-ам-Рейне (Баден) и Вильсингене (Вюртемберг), родосские бронзовые бутыли для вина (рис. 9). Возможно, эти сосуды предшествовали налаживанию поставок греческих чернофигур-ных кубков, присутствие которых в кельтских поселениях служит хронологической вехой для датирования таких важных с исторической точки зрения крепостей, как гёнебургская (фото 9) возле Райдлингена, что возвышается над Дунаем, несущим свои воды по Вюртембергу, укрепленное поселение в Кан-де-Шато во французском департаменте Юра и крупный оппидум на вершине Мон-Лассуа около Шатийон-сюр-Сен на Кот-д'Ор (карта 5). Условия для зарождения латенского художественного стиля создавались именно в таких укрепленных пунктах — центрах политической власти и международных торговых связей. Есть основания полагать, что туда не только стекались товары из дальних уголков, но и приходили ремесленники-южане; эти люди могли приспособить греческие художественные стили в создании оружия и декоративных форм к местным требованиям, а также внедрить новые способы строительства — например, возведение бастионов и стен из сырцового кирпича, обнаруженных недавно в процессе археологических раскопок в Гёнебурге (фото 8).

Очередная волна этрусского влияния, принесшая с собой металлическую посуду тонкой работы и усовершенствованную модель легкой двухколесной боевой колесницы, вдохновила кельтов на создание собственных произведений ремесленного искусства. Первый всплеск латенского творчества знаменуют собой предметы, найденные в захоронениях с погребальными колесницами на Среднем Рейне (карта 6) и являющиеся частью аристократической культуры, распространившейся из этого источника. Экономическая и политическая подоплека этого события в культурной жизни неизвестна, но очевидно, что у истоков латенской культуры стояли не все кельты, а лишь господствующие племена центральной группы. Любопытно, что лангедокские кельты, чьи земли были открыты греческому и этрусскому влиянию, не участвовали в создании нового художественного стиля — объяснением может служить тот факт, что их обошла стороной традиция восхваления героической доблести вождей на поле брани и в пиршественном зале, существовавшая у «княжеских» династий, чьи представители отправились в Иной мир на погребальных колесницах и повозках, также увековеченная в древнеирландской литературе.

Каким бы основополагающим ни было южное влияние на вкусы и технические навыки кельтских ремесленников и их покровителей, именно кельтские мастера способствовали развитию и распространению нового искусства и новых стилей в создании оружия, фибул, керамики. Здесь уместно вспомнить об особом статусе, которым обладали люди искусства (aes dana) в древней Ирландии. В социальной градации они составляли особую прослойку между воинами и свободными фермерами, но все же были ближе к воинскому сословию — и по природе своих привилегий, и благодаря обоюдной заинтересованности в услугах.

Карта 5. Кельтская территория, охваченная греческими виноторговцами. В отмеченных на карте крепостях и «княжеских» погребениях «бургундского» региона, относящихся к поздней гальштатской культуре, найдены греческие изделия тонкой работы из метала и глины (ок. 550–470 до н. э.)

Карта 6. Экспансия кельтов в конце V — середине III века до н. э.

Кельтская первобытная религия. Кельты были одержимы магией и привержены ритуалам не в меньшей, но и не в большей степени, чем остальные обитатели Древнего мира. Необходимо подчеркнуть слово «магия», поскольку религии как таковой они не знали, хотя в соответствии с современной антропологической концепцией их верования и можно назвать первобытной религией.

Подобно многим простым деревенским жителям последующих эпох, кельты верили, что магические силы пронизывают окружающий мир, влияют на все аспекты человеческой жизни и, таким образом, их можно использовать в своих интересах с помощью ритуалов, жертвоприношений и чтения вслух мифов — священных сказаний, которые служат божествам напоминанием, услаждают слух и побуждают снизойти до нужд простых смертных. Любые попытки выстроить верования кельтов по схеме великих мировых религий, сопоставить различные мифы о жизни после смерти, отношениях человека со сверхъестественным, с богами и сущностями, не поддающимися четкому определению, отыскать в них логику и иерархию, бесполезны и свидетельствуют о неверном понимании сути всей трансальпийской варварской цивилизации дороманской эпохи. Развитого, организованного, общепринятого пантеона, такого, как у греков и римлян, в кельтском мире не существовало, но во многих кельтских сказаниях, культах и сакральной терминологии просматриваются ростки индоевропейской традиции, к которой кельты принадлежали наравне с арийскими предками индусов и италийскими предшественниками римлян.

Источники сведений о религии кельтов достаточно разнообразны, хотя до недавних пор большая часть фактического материала интерпретировалась неверно. На первом месте находятся богатейшие пласты древнеирландской литературы, которые пощадила церковная цензура. Они содержат множество мифологических трактатов, сохраненных под видом легендарных историй, имена многочисленных божеств, названия главных языческих праздников, сведения о деятельности друидов и прочее. Нельзя забывать и о несущих отпечаток языческих верований фрагментах в литературе Уэльса, а также о валлийских и ирландских свидетельствах, имеющих множество аналогов в континентальных источниках.

Основной массив данных о религии континентальных кельтов связан с надписями на исторических памятниках, созданных под владычеством и при поощрении римлян на кельтских землях, входивших в состав Римской империи. Надписи на латинском, реже на греческом языках обычно посвящались широкоизвестным и почитаемым римским богам, соотносившимся с местными богами или выступавшим в паре с кельтскими богинями. Изваяния и памятники, в основном в типично римском стиле, могут помочь в восстановлении иконографии более ранних веков, не оставивших материальных свидетельств. Некоторые пробелы восполняют замечания античных авторов, самые подробные и ценные суждения принадлежат Цезарю, однако эти источники содержат больше информации о друидах и разнообразных доктринах кельтов, нежели собственно о божествах. Определенные выводы можно сделать на основе сравнительного филологического анализа имен кельтских божеств и слов, связанных с культом; существует также касающийся протоистории археологический материал, источником которого служат погребения, вотивные клады и, в значительно меньшем объеме, места поклонения и храмы. Наряду с этим можно упомянуть изображения на галльских и бриттских монетах последнего периода независимости кельтов (фото 5, 47, 75).

Приблизиться к миру сверхъестественного можно прежде всего изучив обыденную жизнь тех, кому он представлялся вполне реальным, и в случае с кельтами наиболее подробные сведения об этом содержат ирландские источники. Для начала обратимся к языческим праздникам, которые знаменовали собой начало и конец сельскохозяйственных работ.

Ритуальный год. У кельтов, по крайней мере в Ирландии и Галлии (фото 76), год делился на два сезона — теплый и холодный. В Ирландии каждая половина года, в свою очередь, была отмечена временными вехами — всего там справляли четыре основных праздника, главный из которых известен под названием Самайн (Samain). В переводе на современный календарь он устраивался 1 ноября, но главные торжества приходились на канун этого дня. Самайн символизировал конец одного года и начало следующего, занимая пограничное положение между ними, а его позиция во времени по отношению к природным сезонам свидетельствует о том, что он знаменовал собой поворотный момент скорее скотоводческого, нежели земледельческого цикла. Самайн соответствует окончанию пастбищного сезона в условиях примитивного сельского хозяйства; в это время овец и рогатый скот собирали в одно стадо и вели на убой, в живых оставляли лишь часть животных — для размножения. Эта древняя скотоводческая практика в умеренной климатической зоне Европы была известна еще в эпоху неолита и как нельзя более подходила кельтам — любителям нескончаемых пиров. Слово «samain», скорее всего, означает «всеобщий сход», или «собрание», и, вероятно, именно в этот период в Ирландии устраивались óenach обитателей túath. Значение, которое придавалось Самайну, огромно — об этом свидетельствует древнеирландская литература. Почти все описанные в ней важные события, относящиеся к дохристианскому периоду, происходили в течение этого праздника, но его истинный ритуальный смысл состоял в обретении гарантии, что природа возродится, земля вновь начнет плодоносить, а людям будет сопутствовать удача. В пору Самайна, таким образом, засевались семена благоденствия, которые должны были дать всходы грядущими весной и летом.

Жертвоприношения на этом празднике наверняка имели место, хотя никаких записей или материальных свидетельств о них не сохранилось. Специфика кельтских жертвоприношений будет освещена ниже, в данный же момент для нас больший интерес представляют мифы, связанные с Самайном. Они посвящены возрождению плодородия земли и ее обитателей, залогом которого служит союз бога — покровителя племени и богини природы, питавшей все живое на территории túath и часто выступавшей персонификацией реки или другого элемента природного ландшафта. Этот мифологический аспект иллюстрируют сказания о союзе бога Дагды с богиней Морриган или, по другим источникам, с Боанн — божеством реки Бойны. По крупицам сведений из разных источников можно попытаться понять, как представляли себе кельты этих божеств.

Имя Дагда означает «Хороший Бог», но «хороший» не в этическом смысле — здесь имеется в виду, что он «хорош во всем», то есть всемогущ и всеведущ. Дагда — отец племени, его покровитель и благодетель. Можно сразу сказать, что это типичный, основополагающий образ всех кельтских мужских божеств в Ирландии и за ее пределами. У кельтов не было «специализированных» богов войны, мудрости или солнца, что указывает на всеобъемлющие полномочия их племенных покровителей. Это умозаключение помогает понять, почему на протяжении всей кельтской зоны оседлости почиталось огромное количество богов, а, за редкими исключениями, территории, на которых поклонялись каждому из них, ограничены. Кроме того, на этом основании можно сделать вывод, что для кельта имели значение лишь местные божества, равно мужские и женские, покровительствовавшие его племени, а мир сверхъестественного, существовавший бок о бок с миром реальным, был открыт для простого смертного лишь в те дни, когда совершались магические обряды, с целью привлечь внимание к нуждам всего племени.

Как уже говорилось, супругой Дагды на время Самайна становилась богиня природы. Под именем Морриган, Королева Призраков, она часто упоминается в ирландских сказаниях; соотносимы с ней и такие наводящие ужас имена, как Немайн (Паника) и Бадб Катха (Ворон Битвы); в других контекстах присутствуют имена, к примеру Маха, Медб или Мэва, несущие символику, связанную с лошадью, вернее, с кобылой. Кельтские богини схожи по функциям с богами, но имеют не просто племенное или общесоциальное значение. Они олицетворяют собой природу и покровительствуют определенным территориям независимо от того, кому эти территории принадлежат — кельтским племенам или захватчикам, — и несут в себе одновременно созидательное, соотносящееся с изобилием и плодородием, и разрушительное начало; с ними связана солнечная, лунная, зооморфная или топографическая символика. Таковы главные действующие лица Самайна, которым возносились почести. В ночь накануне праздника, единственный раз в году, земной мир становился ареной действия магических сил. Волшебные существа выходили из пещер и холмов, простые смертные могли получать приглашение погостить в Ином мире, а чудовища злоумышляли против королей, и даже крепостные стены не служили преградой яду и огню.

Бельтайн (Beltine), или Сетсамайн (Cetshamain), второй значительный праздник в Ирландии, тоже по преимуществу скотоводческий, отмечался по современному календарю 1 мая и предварял начало теплого времени года, когда домашний скот переводили на подножный корм, выпуская на открытые пастбища. Одним из главных атрибутов этого праздника были огромные костры — подобное увеселение сохранилось и в христианские времена, а традиция проводить животных между двумя кострами, чтобы защитить их от болезней, зафиксирована в письменных источниках как языческий обряд, совершавшийся под присмотром друидов. Название «Beltine», включающее в себя кельтское слово, которое означает «огонь», возможно, связано с именем бога Белена (Belenus), широко почитавшегося в Северной Италии, Юго-Восточной Галлии и Норике (карта 8). Белен, по-видимому, — один из древнейших среди известных кельтских богов, и его культ связан прежде всего со скотоводческим укладом.

Два других ирландских сезонных праздника, Имболк (Imbolc) и Лугназад (Lugnasad), отмечались, соответственно, 1 февраля и 1 августа. Меньше всего известно о Имболке: во-первых, с давних времен считается, что он знаменовал собой начало дойки овец, а во-вторых, с наступлением христианской эры он совпал с праздником святой Бригиты в христианском календаре. Языческой предшественницей этой святой была ведунья Бригита — дочь Дагды, богиня плодородия, покровительница учености и врачевания. Следы увековеченного надписями и названиями местностей культа Бригиты, чье имя созвучно с санскритским Brhati (Благородная, Возвышенная), можно проследить и на континенте. Предположение, что Имболк мог быть связан с овцеводством, представляется разумным, поскольку, хоть эти животные и не обладали особым обрядовым статусом, в отличие от быков, кабанов и собак, названия которых входили как элементы в имена божеств и простых смертных, обработка овечьей шерсти была важной составляющей домашнего хозяйства кельтов.

Нельзя исключать возможность того, что изначально Имболк был общинным торжеством какой-то одной культурной или профессиональной группы населения. Сказания о боге Луге (Lug), ясно указывают на то, что если не сам праздник, то по крайней мере его название было принесено в Ирландию извне поздними переселенцами. По своей сути Имболк больше, чем все остальные известные ирландские праздники, соответствовал аграрному циклу. Он отмечался 1 августа — в разгар летнего перегона овец на пастбища — и, таким образом, плохо соотносился с циклом скотоводческим. Скорее он был предвестником созревания зерна, и в этом опять можно усмотреть специфику отношений кельтов с миром сверхъестественного: устраивавшиеся торжества служили гарантией того, что осенью будет собран обильный урожай, и вовсе не являлись проявлением благодарности за дары природы. Понятие благодарности не укладывалось в схему магического культа — общество заранее совершало ритуал, который, при соблюдении всех правил, должен был непременно привести к желаемому результату. Образ Луга в мифах свидетельствует о том, что этот бог — «новичок» среди ирландских божеств. Он тоже племенной бог, но имеет менее архаический характер, по сравнению со всеми остальными, владеет разнообразным оружием, а его эпитет Самилданах (Samildanach) означает «искусный во многих ремеслах» и указывает скорее на специализацию, чем на покровительство знаниям и творчеству вообще. Имя Луга входило в состав названий многих континентальных городов, в том числе Лугдуна (Lugudunum; современный Лион). В Ирландии центральной фигурой поклонения во время Лугназада был, очевидно, не сам бог, а богиня природы, например Таильтиу, в честь которой он, по одной из версий, и учредил этот праздник, или Маха, почитавшаяся в те времена в Ульстере. Предположение о том, что культ Луга в Ирландию принесли с собой галльские переселенцы примерно в I веке до н. э., пока что ждет исчерпывающих археологических доказательств.

У ирландского августовского праздника было и другое название — Брон Трограйн (Bron Trograin — «Неистовство Трограйна»). Этому божеству, не упоминающемуся в другом контексте, приносились жертвы ради изобилия и плодородия; в нем также можно усмотреть смутный образ племенного бога, которого затмил своим появлением Луг.

Из античных и ирландских источников известно, что календарь, по которому отмечались все праздники, был основан на наблюдениях за луной и исчислял не дни, а ночи. Можно предположить, что выбор даты торжеств был привилегией друидов, решавших, благоприятно ли время для праздника, или исходивших из каких-либо других соображений.

Итак, ритуальная сторона кельтского года, временными вехами которого служили праздники, была подчинена насущным бытовым нуждам, но считалось, что благополучие 1иаШ или племени зависит еще и от способности короля или вождя выполнять возложенные на него обрядовые функции. Этот вопрос подробно освещен в древнеирландских текстах, и можно заключить, что неурожай хлеба, болезни скота и прочие беды обычно объясняли несостоятельностью короля в качестве посредника между сверхъестественным и земным мирами, а причиной этой несостоятельности мог стать физический или сакральный недостаток — ведь каждое действие властителя было публичным и сопровождалось многочисленными обрядами.

Тема ритуального значения королевской власти достаточно разработана в научной литературе и не требует подробного обсуждения в данном исследовании, но об основных аспектах упомянуть все же необходимо. Прежде всего, в Ирландии король выступал смертным супругом местной богини природы. В Таре королей брали в мужья Этайн или Медб. Богиня преподносила своему избраннику кубок, что символизировало в кельтском обществе заключение брачного союза; в некоторых мифах молодой король встречает богиню возле колодца или родника, где она поджидает его в облике прекрасной девы. Второй спутницей короля становилась смертная женщина, но ее обрядовые функции не вполне ясны, в отличие от ритуального статуса цариц арийской Индии. Мифы о Таре посвящены в основном восхвалению «совершенного правления», рассказам о королях, под властью которых земля дарила обильные урожаи и весь миропорядок был устроен идеально. Но короли старели, и появлялись опасения, что их немощь станет причиной повсеместного упадка, земля истощится, людям перестанет сопутствовать удача. Божественная супруга дряхлеющего короля превращалась в гнусную ведьму, теряла свой благотворный дар по мере того, как силы покидали ее смертного мужа, и, наконец, возникала необходимость подыскивать нового спутника — залог дальнейшего процветания королевства. Без сомнения, кельтские вожди, по крайней мере в расцвет языческой эпохи, зачастую принимали лютую, но полную сакрального смысла смерть: в мифах присутствуют многочисленные иносказательные пассажи о том, как они погибали от ран, в воде и в огне, среди верховных чародеев, в присутствии ведьмы и бога — покровителя племени.

Племенные и природные божества. Возможно, более подробный разговор об уже упоминавшихся кельтских божествах следует начать с описания их поведения и внешности такими, какими они предстают в ирландской мифологии, а не с абстрактной классификации на основе других источников, например изящной иконографии, представленной римскими скульпторами, — так будет честнее по отношению к древним кельтам.

В сказаниях, связанных с Самайном, Дагда — гротесковая фигура. Он наделен великой силой и неумеренным аппетитом, носит куцую одежонку слуги, его оружие — огромная палица, которую приходится возить на телеге, а принадлежащий ему волшебный неисчерпаемый котел изобилия обладает свойством дарить вечную молодость и вдохновение. Вероятно, известняковая скульптура, портрет обнаженного мужчины с палицей (Керн-Аббас, Дорсет), посвящена богу со схожими полномочиями, а в Галлии подобный архетип, хоть и в более цивилизованном варианте, воплощает в себе Суцелл (Sucellos — «хорошо ударяющий»), владеющий молотом и чашей или блюдом, которые в данном случае выступают аналогом котла.

В древней Ирландии котел считался символом изобилия, и о котле Дагды сказано, что «никто не ушел от него голодным». Этим предметом утвари пользовались и другие ирландские боги, например мунстерский Курой и Гоибниу, варивший в нем пиво бессмертия. Котлы племенных богов тоже имели сакральное значение — некоторые короли находили в них свою смерть. Гротесковые мужские образы фигурируют во многих ирландских мифологических сказаниях и в валлийской литературе, например в мабиноги о Бранвен, дочери Ллира, великан с котлом на спине появился из озера, следом за ним шла женщина. Впрочем, эта история принадлежит к культурной традиции ирландских язычников, основавших поселения в Западном Уэльсе в позднеримские времена.

Образ Луга создан в рамках менее примитивной концепции. Его изображали молодым мужчиной, лишенным грубых черт, которыми наделен Дагда. И хотя не существует таких детальных и ярких портретов Луга, каких удостоился Дагда, можно вспомнить один из его эпитетов — Ламфада (Lámfhada), то есть Длинная Рука; под стать владельцу было и оружие — длинное копье и праща, ставшие впечатляющим нововведением в арсенале ирландских воинов.

О превращениях богини природы из прекрасной девы в омерзительную ведьму уже говорилось. Но были у нее и другие ипостаси, заслуживающие внимания. Таков образ разрушительницы, предсказывающей грядущее бедствие или проносящейся по полю брани. Знаменитому ульстерскому герою Кухулину явилась облаченная в красный плащ рыжебровая Бадб на колеснице, запряженной гротесковой лошадью, а сопровождала богиню уродливая мужская фигура верхом на корове. Вся сцена проникнута символизмом, но главная цель причудливой пары состояла в том, чтобы внушать, ужас. Затем Бадб приняла свою птичью ипостась — облик ворона или вороны — и со злорадным наслаждением взирала на кровопролитие, сея панику среди сражавшихся воинов и лишая их сил.

Бадб Катха, Ворон Битвы, — пример зооморфизма, характерный для многих кельтских божеств обоих полов. Посвященные им мифы были не столько проявлением архаического мышления, способного угадывать сверхъестественное в образе животных, сколько данью всемогуществу божеств, владевших искусством изменять обличье. Сравнительное исследование показало, что индоевропейские народы с давних времен поклонялись антропоморфным богам, и потому зооморфная концепция в чистом виде сохраниться не могла. Однако этимологически имя Lug может означать «рысь», в Галлии были известны имена Cernunnos («рогатый»), Tarvos Trigrannos («трехрогий бык»), а галаты принесли с собой в Малую Азию имя Deiotaros («божественный бык»), обладатели которого, как свидетельствуют письменные источники, жили в I веке до н. э.

«Лошадиный» элемент в создании имен мужских божеств заметной роли не играл, только в ирландской мифологии встречаются такие имена, как Ro-Ech, что означает «большой конь», и Eochaid (от ech — «лошадь»). Символизм, связанный с лошадиной тематикой, в большей степени присущ богиням; одним из самых распространенных имен было имя Эпона (Ероnа) — так звали богиню-кобылицу, изображенную на многих галло-римских алтарях. Она выступает двойником Этайн Эхрайде (Etaín Echraide), Медб из Тары, Махи из Ульстера, а также Рианнон, Великой Королевы, известной по мабиноги о Пуйлле, владыке Диведа. Лошадиная ипостась, типичная для кельтских богинь, имеет важное значение в общей культурной традиции кельтов — народа, использовавшего в хозяйстве лошадей, — и указывает на их ранние евроазиатские культурные связи. (Фото 70, 73; карта 8.)

Триады. Еще одна особенность кельтских женских и мужских божеств — тройственность. Она не связана ни с религиозной концепцией триединства, ни с союзом трех разных сверхъестественных сущностей. По сути, тройственность — это свидетельство всемогущества божества, указывающее на его «тройную силу». Само число «три» было благим, священным и почиталось далеко за пределами кельтского мира, в том числе в Индии.

Триады женских и мужских божеств имеют свои характерные черты. Так, богинь обычно наделяли тремя разными именами: Морриган, Бадб и Немайн все вместе эквивалентны Морригне. Существовало три Бригиты и три Махи. Триада Эйре — Банба— Фодла по сравнению с остальными родилась довольно поздно, хотя все три имени в отдельности появились в глубокой древности. Среди других примеров — Кармен и Тлахтга, подарившие жизнь каждая троим сыновьям-близнецам.

Триады ирландских богинь перекликаются с галло-римскими богинями-Матерями, которым посвящены многочисленные памятники и надписи. Матери (Matres, Matronae) обычно изображались в образе трех женских фигур, несущих символы плодородия. Среди прочих эпитетов они, как правило, имели местные имена, что свидетельствует об их отождествлении с богиней природы, покровительствовавшей данному краю.

Триады мужских божеств принимали разные обличья. Основные персонажи пантеона — Дагда и Луг — не вполне тройственны, хотя первый приписывал себе еще два имени, а у второго было два брата, и в Тару он явился с двумя спутниками. Посвящения богу по имени Lugoves, найденные в Швейцарии и Испании, указывают на одну из трех ипостасей Луга, чье имя в единственном числе, как известно, увековечено названием города Лугдуна. В римской Галлии мастера создавали скульптуры местных божеств с тремя головами или тремя лицами, в Ирландии также найдена каменная голова трехликого бога (рис. 14). Прямое указание на существование в мифологии кельтов подобных устрашающих существ из мира сверхъестественного — Эллен Трехенд, появившийся из пещер Круахана и опустошивший Ирландию. Впрочем, тройственный архетип можно усмотреть в любом кельтском боге. В галльской иконографии некоторые детали изображений божеств — общие для всех, но при этом в ней просматриваются региональные или племенные особенности.

Нельзя забывать о том, что информация о кельтских божествах собрана из разных источников и касается культурных традиций и особенностей различных веков, архаических и более «молодых» популяционных групп, поэтому попытки обобщить фактический материал и выстроить его по определенной схеме, как если бы он исходил из одного общего центра или временного периода, бессмысленны. И в связи с этим нельзя не упомянуть о некоторых других ирландских божественных триадах. Так называемые «три бога ремесел» (Na tri dee dana), чьей персонификацией обычно выступают Гоибниу, Кредне и Лухта, похоже, не имеют никакого отношения к миру простых смертных — в мифологических сказаниях они действуют исключительно в мире сверхъестественного, среди других божеств. Еще одна триада, куда входят Мак Куйлл (Маc Сшll — «сын орешника» или «одноглазый»?), Мак Кехт (Мас СесМ — «сын плуга»?) и Мак Грене (Мае Сrёnе — «сын солнца»), вероятно, являются персонификацией племенных богов, вступающих в общение со смертными. Где-то между этими двумя архетипами можно поместить «трех королевских сыновей Иру-ата», чьи имена в мифах связаны не с обычным племенным сообществом, а с фианой — особой, присутствовавшей в большинстве ирландских племен группой людей определенного возраста, чьим занятием были охота и война. В случае с фианой связь между триадой и смертными была, по всей видимости, не так уж прочна, а магические услуги, которые получали члены военного братства, оплачивались не восхвалениями и дарами, а сохранением нейтралитета — невмешательством в дела богов. Это наводит на мысль об особом ритуальном статусе фианы, отрезанной, по крайней мере временно, от остального общества и жившей по своим законам.

Мифологические сообщества. Факт упоминания в ирландских сказаниях «трех богов ремесел» подводит нас к сложному вопросу: существовал ли у кельтов особый пантеон в противовес всемогущим и всеведущим племенным и природным божествам. В Ирландии ответ на него нужно искать прежде всего в мифах, связанных с Tuatha De Danann — Племенами богини Дану. В это божественное сообщество, чьим верховным королем был Нуаду Аргатлам (Аrgatlám — «серебряная рука»), входили многие из уже упоминавшихся богов, в том числе Дагда, Луг и Гоибниу. Нуаду, владевший мечом и лишившийся в бою одной руки, был вынужден уступить трон Лугу из-за своего физического недостатка. Важнейшим свидетельством наличия в кельтской мифологии «специализированного» пантеона служит сказание «Пир Гоибниу» (Fled Gobniu). На этом пиру варился волшебный напиток, придававший богам силы в битве против злокозненных фоморов (fomoire). По всей вероятности, это очень древний миф, не получивший развития в племенном культе и сохраненный особым сословием ученых мужей и чародеев, которые были носителями более старой мифологической традиции, в отличие от остальных членов разрозненного кельтского общества, поклонявшихся племенным богам.

Вопрос о том, действительно ли существовал изначальный общеиндоевропейский пантеон богов, характеризовавшийся иерархией функций и полномочий его представителей, остается за рамками данного исследования, но необходимо сказать, что «специализация» богов, различия в полномочиях и символике, как, например, в случае с Марсом и Меркурием, — продукт средиземноморского урбанистического сознания, о котором кельты не имели представления до начала военных походов римлян и вне сферы влияния завоевателей. Это утверждение, однако, не отменяет тот факт, что кельтский мир сверхъестественного в определенной мере отражал порядок, действовавший в мире смертных, — боги и богини, по представлениям кельтов, были обременены семьями, окружены свитой и, являясь, по сути, не столько богами в религиозном смысле, сколько всемогущими волшебниками, зачастую прибегали к магии для сохранения высокого положения в собственном мире.

Еще одним, более сложным, фактором в мифологической эволюции Тйа1Ьа Вё Оапапп было создание крупного союза народов или появление главенствующего племени, чей бог-покровитель подчинил себе богов племен, попавших в социальную зависимость. Отголоски этого события прослеживаются в иконографии на некоторых галльских памятниках, а вывод о том, что основными действующими лицами в ней выступают представители Tuatha De Danann, можно сделать на том основании, что среди изображений есть не только племенные боги, но и сверхъестественные существа из Иного мира.

Галло-римские памятники. Настало время обратить внимание на памятники римской Галлии и рейнских земель, иконография которых сохранила образы местных божеств, часто выступающих в паре с римскими богами и несущих отпечаток interpretatio romana[6].

Цезарь, не утруждавший себя увековечиванием подлинной истории галльских культов, мимоходом замечает, что кельты считали величайшим из богов Меркурия, а Аполлон, Марс, Юпитер и Минерва тоже были у них в чести. Латинские надписи на поздних галло-римских памятниках свидетельствуют, что принимать на веру это утверждение не стоит. В ассоциативном ряду, который вызывали у кельтов многочисленные имена местных божеств, высеченные на алтарях, первое место занимает Марс, за ним следуют Меркурий, Аполлон, Юпитер и другие. Но подобное на первый взгляд уподобление кельтских богов римским, по сути, — не более чем указание на сходство между каким-либо римским богом и одной из ипостасей любого кельтского племенного божества. Иногда кельтское имя связано одновременно с именами Марса и Меркурия — и даже в таких случаях природа кельтского божества не раскрывается полностью.

Неосведомленностью или же равнодушием к кельтским культам объясняется и неточность, допущенная в I веке н. э. Луканом, наделившим необыкновенно высоким статусом трех известных ему кельтских богов — Тараниса (Taranis), Тевтата (Teutates) и Езуса (Еsus) (фото 74). Массив галло-римских надписей не дает ясного представления о божествах, которым принадлежат эти имена, однако в них можно усмотреть эпитеты, подходящие любому кельтскому племенному богу. Комментаторы поэмы Лукана «Фарсалия» обычно сравнивают Тараниса с Диспатером и Юпитером, а Тевтата и Езуса — с Меркурием и Марсом. Этимология кельтских имен очевидна: Taranis соотносится со словом, означающим «гром», Teutates содержит корень слова «народ, люди», а Еsus, возможно, означает «хозяин».

Не все посвящения, содержащие имена кельтских божеств и обнаруженные на алтарях или вотивных пластинах, сопровождаются иконографией, но иногда с их помощью можно идентифицировать неподписанные изображения — к примеру, памятники рогатому богу Цернунну, великой королеве и богине-лошади Эпоне, Суцеллу и Нантосвельте. Но это не означает, что по характерным атрибутам изображения всегда удается угадать, какому богу оно посвящено; практически невозможно это сделать в тех случаях, когда речь идет об изваяниях, найденных за пределами территорий, где сохранились письменные свидетельства. Существует также значительное число изображений и символов, местные древние названия которых восстановить нельзя.

Прежде всего это фигуры трехголового или трехликого бога и сидящего божества, изображавшегося со змеей, с колесом или на лошади, попирающей коленопреклоненного великана. Карта территориального распространения подобных памятников демонстрирует как предельную концентрацию культов, так и их рассеяние на обширных землях (карта 7). Трехголовому богу поклонялись в белгских владениях между Уазой, Марной и Мозелем, но его изваяния находят также в Бургундии и в более южных районах. Изображения бога с колесом обнаружены в Центральном массиве и долине Нижней Роны, изредка они встречаются и на территориях к северо-востоку от этих земель, до Шампани и Рейна. Культ всадника и коленопреклоненного великана был сосредоточен на большом пространстве по обе стороны Среднего Рейна, отдельные его следы присутствуют также в Восточной и Центральной Галлии. Можно привести и другие примеры, но тенденция ясна и без того: региональные предпочтения в рамках общей для всех иконографии.

Широта географического распространения вышеуказанных памятников свидетельствует о том, что в процесс было вовлечено большое количество племен, и можно заподозрить существование в ту эпоху особой группы людей, чьим долгом была романизация местных культов и отбор изображений, при этом любое из них могло быть не местным, а заимствованным кельтами из других культур. Однако нет никаких сомнений, что времена, когда создавались такие памятники, отмечены великим смешением имен кельтских божеств. В более ранние периоды это проявлялось не так отчетливо, но, к примеру, на землях треверов поклонялись богиням, которых называли Матроны, или богини-Матери, Эпона, Сирона и Росмерта; этот список можно дополнить и другими именами.

До сих пор речь шла о происхождении и формировании кельтского народа, его образе жизни и отношении к сверхъестественному. Последняя глава посвящена исчезновению кельтов и их наследию, сохраненному после крушения Римской империи в средневековой Европе небольшими народностями на северо-западных окраинах. Эти народности можно признать кельтскими, поскольку они говорили на древних кельтских языках и восприняли древние социальные институты, но называть их кельтами в сугубо историческом смысле было бы неверно. Они жили в Ирландии, на севере и западе Британии, и мы рассмотрим историю происхождения названий некоторых из них, таких, как гэлы, пикты, скотты и валлийцы, чтобы избавиться от широко распространенных заблуждений.

Кимвры и тевтоны. Об отстранении кельтов от участия во всеобщей европейской политической жизни в период римского завоевания говорилось в первой главе, теперь обратим взгляд на соседей континентальных кельтов — северных и восточных варваров, которые со временем сокрушили Римскую империю и сказали свое слово в переделе европейской политической карты. В этом контексте начать следует с событий конца II века до н. э., ставших предвестниками грядущего распада. В 113 году до н. э. римская армия, посланная на помощь кельтскому королевству Норик в Восточных Альпах, была разгромлена войском захватчиков, явившихся с севера. Победители известны под названием кимвры (сimbri) и, согласно письменным свидетельствам, пришли из Ютландии, по всей видимости значительно пополнив свои ряды по дороге на юг. Двигались они хорошо известным в древности трансконтинентальным путем — по Эльбе в Богемию и затем к Среднему Дунаю и Восточным Альпам. В Богемии кимвры совершили нападение на бойев — кельтский народ, ранее соседствовавший с галльскими поселениями в Северной Италии, часть которого затем отправилась на поиски безопасных земель к западу, осев в итоге на берегах Рейна.

В течение нескольких лет после победы над римлянами кимвры бродили по кельтским землям, простиравшимся от Норика до Сены и Роны. За это время к ним присоединились тевтоны (teutones) — племя вероятно, но не наверняка имевшее также северное происхождение, — и объединенные войска нанесли новые поражения римлянам в 108-м и 105 годах до н. э., на этот раз в Южной Галлии. Побесчинствовав еще немного в Галлии и у западной оконечности Пиренеев, разбойники наконец встретили отпор и были разбиты римской армией при Аквах Секстиевых (Экс-ан-Прованс) в 102 году до н. э., а в 101-м окончательно уничтожены при Верцеллах (Верчелли). Не следует делать поспешных этнологических выводов по поводу кимвров, исходя только из того, что они явились с севера. Их предводители, насколько это известно, носили типично кельтские имена, а некоторые замечания Диодора, Страбона и Плиния позволяют заключить, что кимвры говорили на кельтском языке. Название «teutones» представляет собой латинизированную форму кельтского слова, означающего «народ, люди», корень которого присутствует в ирландском слове «túath» и в имени галльского божества Теutates.

Один любопытный пассаж Цезаря касается белгов. Он пишет, что в его эпоху, через полвека после разгрома кимвров и тевтонов, белги — воинственный союз племен из Северо-Восточной Галлии — бахвалились, будто они единственные из галлов, кто сумел достойно сразиться с завоевателями. При этом в другом отрывке Цезарь говорит, что белги пришли из зарейнских областей и кичились своей ратной доблестью и происхождением из Германии (Germania). О кельтском племени треверов, обитавшем на берегах Мозеля, Цезарь тоже сообщает, что они имеют «германские» корни, но треверы, разумеется, не входили в белгский союз. Современные археологические изыскания подтверждают рейнское (или зарейнское) происхождение этих племен.

Германцы. Следующий вопрос — история слов «Germania» и «germani». Последнее из них, согласно Атенею, использовал Посидоний в конце II века до н. э. Более раннее, но менее убедительное свидетельство встречается в записи о битве при Кластии (222 год до н. э.) во фрагментах Acta Triumphalia в Риме. Сохранившаяся надпись была сделана гораздо позже самого события, и слово «germani» рядом с инсубрами, возможно, было добавлено от себя ее автором в I веке н. э. Первостепенное значение имеет использование названия «германцы» на рейнских землях, и в этом контексте археологические материалы, касающиеся кельтских поселений к востоку от Рейна, кельтские топонимы, сохранившиеся на территориях от Рейна до Везера и Эльбы, а также упоминавшиеся свидетельства о белгах и треверах все вместе внушают мысль о том, что Germani изначально было кельтским родовым именем и в; давние времена этот род занимал положение сюзерена, или «княжеского» племени. Очевидно, что в: эпоху Цезаря германцами называли всех без разбора самозванцев, вторгавшихся в Галлию из зарейнских областей. Дионисий Галикарнасский в своем произведении «Римские древности» (конец I века до н. э.) немного проясняет существо вопроса. Описывая Кельтику, он говорит о том, что земли, лежащие по ту сторону Рейна и простирающиеся к Скифии и Фракии до самого Герцинианского леса, зовутся Германией (Germania). Во времена Дионисия географическая карта выглядела немного по-другому, но его утверждение вполне согласуется с той ситуацией, которая могла существовать раньше, и это объясняет, почему галлы награждали прозвищем «германцы» любой народ, мигрировавший на запад из-за Рейна, будь то беженцы-кельты или разбойничьи отряды из дальних земель.

В связи с этим необходимо сделать еще одно уточнение. Нет никаких указаний на то, что кельты, чье название было известно во всей Европе, от края до края, кимвры, тевтоны, свевы и их союзники под предводительством Ариовиста, имели общие национальные самоназвания или претендовали на них, хотя слово «suevi» использовалось довольно широко. «Германцами» или «германскими» чужеземные племена называли другие народы. Есть еще вариант «тевтоны», его мы и предпочтем для ясности и в дальнейшем именно так будем именовать вое некельтские племена, появлявшиеся на кельтских землях в рассматриваемый период.

Тевтонские племена. Слово «teutones» созвучно немецкому Deutsch, произошедшему от thioda, что означает «народ, люди» в филологической семье тевтонских языков. Нет нужды подробно говорить о том, что все эти слова происходят от того же индоевропейского корня, что и упоминавшиеся уже кельтские примеры (tuath, Теutates).

Первое упоминание о тевтоноговорящих племенах связано с противостоянием Цезаря и Ариовиста, возглавлявшего союз народов. Очевидно, что туда входили кочевые кельты, существенно отстававшие в развитии от родственных им оседлых жителей Галлии, а также племена, которые можно признать отчасти кельтскими, отчасти тевтонскими. Делая выводы, нельзя забывать о природе варварского общества — в те времена шел постоянный культурный, лингвистический и политический обмен между обитателями разных земель, и процесс этот восходит к той эпохе, когда не существовало ни «кельтов», ни «тевтонов», а были только «древние европейцы». Таким образом, бесполезно искать какую бы то ни было фундаментальную разницу между кельтоговорящими и тевтоноговорящими племенами Германии. Замечания Цезаря, а позднее Тацита о многих аспектах жизни этих племен и их политике демонстрируют тесное переплетение интересов, а Тацит с облегчением говорит о том, что все силы варвары тратят на ожесточенные свары между собой, вместо того чтобы направить их на борьбу с римскими легионами.

Нашествия захватчиков из зарейнских областей в I веке до н. э. и в I веке н. э. — лишь первая волна прилива, который позднее будет приносить на запад все новые и новые тевтоноговорящие племена. Они покидали друг за другом свою древнюю родину на востоке от Эльбы и становились причиной целой серии переселений, но только с крушением Римской империи в V веке н. э. прочно закрепились на страницах истории — уже под названиями «вандалы», «готы», «франки», «саксы» и др., с которыми напрямую связана судьба средневековой и современной Европы.

Прежде чем перейти к теме кельтского наследия в V веке и последующих эпохах, нужно сказать несколько слов о раннем периоде отношений между кельтами и их тевтоноговорящими соседями. Военное и культурное превосходство кельтов в период с V по II век до н. э., археологически проявившееся в распространении латенской культуры, выразилось и в мощнейшем влиянии на варварские племена северных и восточных соседних земель. Об этом свидетельствует не только интенсивный импорт произведений латенского искусства, но и появление множества копий и подражаний металлическим и глиняным латенским образцам, а мастера кельтской традиции продолжали творить на землях Центральной Европы и после заката кельтской цивилизации. Проследить культурный обмен, совершавшийся благодаря династическим бракам или военным авантюрам, не представляется возможным, но он, по всей видимости, играл важную роль, и один из примеров тому — произведения кельтского ремесленного искусства, обнаруженные в Дании.

Изделия кельтских мастеров в Дании. Особого внимания заслуживают четыре места раскопок. В торфянике Хьортспринг на острове Альс обнаружено большое количество длинных деревянных щитов кельтского типа, копья с деревянными древками и железными наконечниками, а также другое оружие, деревянная лодка и кости животных. Все эти предметы, очевидно, представляют собой вотивные дары, хранившиеся в озерце в центре болота. Клад можно датировать приблизительно концом III века до н. э.

Примерно к тому же периоду относится большой бронзовый котел, найденный в Брё возле Хорсенса (Восточная Ютландия). Он лежал в земле, и, поскольку поблизости нет следов поселений или погребений, можно заключить, что тоже являлся вотивным даром. Вместимость котла — около ста тридцати галлонов, но примечательно другое: изображения бычьих голов вдоль нижнего края ободка и выполненный в латенском стиле выпуклый орнамент из совиных масок у мест крепления двух круглых ручек. Вероятнее всего, котел из Брё создан кельтскими мастерами из богемско-моравского региона и в Данию завезен речным путем — по Эльбе.

К I веку до н. э. принадлежат найденные в торфянике возле Дейбьерга (Западная Ютландия) детали для пары четырехколесных повозок. Изначально они были помещены на островке в середине болота и обнесены, по крайней мере одна из них, оградой. Мастерство, с которым сработаны повозки, и особенно металлические детали, в том числе украшения в виде кельтских человеческих масок, свидетельствует о том, что они были привезены с юга, возможно из Галлии.

Самая примечательная из кельтских находок в Дании — большая серебряная чаша, обнаруженная неподалеку от Гундеструпа (Химмерланд). Она была разобрана на составлявшие ее пластины и оставлена, по всей видимости, прямо на поверхности торфяного болота, а со временем ее затянула трясина.

Основание чаши, внутренняя и внешняя стороны пластин украшены горельефным изображением мифологических сцен, большинство участников которых напоминают персонажей галльской иконографии, а сюжетные параллели можно провести с древнеирландскими сказаниями. Воины, одетые в brасае, несут длинные кельтские щиты и саrnух — трубы (рис. 25). Горельеф на днище представляет сцену заклания быка, в которой некоторые исследователи усмотрели митраические мотивы. Как бы то ни было, стилистические особенности изображения европейских животных и экзотических созданий, в том числе грифонов и слона, вкупе с редко использовавшимся в те времена материалом — серебром, указывают на происхождение гундеструпской чаши из областей Среднего Дуная. Уместно вспомнить и сообщение Атенея о том, что обитавшее в тех краях кельтское племя скордистов ценило серебро превыше золота.

Описанные выше предметы в древние времена люди спрятали в торфяных болотах или закопали в землю, отказавшись, таким образом, от их использования, тем не менее нельзя с уверенностью сказать, что все эти вещи были частью добычи, которую грабители пожертвовали божествам, вернувшись домой после набега на кельтские земли. Хьортсп-рингская находка больше других напоминает собрание воинских трофеев, но здесь возникают некоторые сомнения: лодка изготовлена в манере северных мастеров, а щиты могли создать как кельтские ремесленники, так и местные подражатели, наслышанные о славе кельтского оружия.

Кельтское влияние на тевтонов. Вклад кельтов в развитие варварской цивилизации на территории между Эльбой и Рейном, без сомнения, велик, но отследить его в духовной сфере значительно сложнее, чем в материальной. Причиной появления многочисленных параллелей в кельтских и тевтонских культах и мифологиях, в социальных институтах и лексическом запасе могли стать не только межплеменные заимствования, но и существование общей древней культурной традиции, к которой принадлежали предки этих народов. Обитатели западных балтийских земель тоже подверглись мощному влиянию со стороны носителей культуры полей погребальных урн, но центр этого влияния находился не в североальпийской зоне, а восточнее Альп, обряд же кремации, повлекший за собой изменения в ритуальной и социальной сферах, прочно укрепился на севере к началу последнего тысячелетия до нашей эры. В должное время на датских островах, в Южной Швеции и Северной Германии стали пользоваться популярностью железные мечи гальштатского типа и конская упряжь с бронзовыми деталями. Все эти факторы, вкупе с неопределенной лингвистической ситуацией, указывают на то, что в эпоху превосходства кельтов в Европе, проявившегося в распространении латенской культуры, по крайней мере некоторые тевтоноговорящие племена принадлежали к одной с ними культурной традиции.

Возможно, самым значительным заимствованием тевтонских племен у кельтов в области культа стала практика возведения храмов. Тацит писал о священных рощах и лесах германцев — по-видимому, в его времена это были обычные места поклонения повсюду в зарейнских пределах. С появлением романо-кельтских храмов, прочно укоренившихся на территориях, подвластных Римской империи, началось их строительство — правда, из дерева — и на непокоренных землях варваров. Дальнейшее развитие этой практики связано с созданием таких крупных сооружений, как в Уппсале и во многих других местах, что стало отличительной чертой северного язычества, сохранявшей свою значимость вплоть до наступления христианской эры.

От Тацита известно также имя Веледы, провидицы, почитавшейся племенем бруктеров, которое участвовало в восстании Цивилиса (68–69 годы н. э.). «Veleda» — кельтское слово для обозначения женщины, занимающейся прорицаниями, и бруктеры были скорее кельтами, обитавшими по ту сторону Рейна (и в этом смысле — германцами), нежели тевтоноговорящим народом, заимствовавшим у соседей имя для своего оракула.

На страницах данного исследования подробное филологическое обсуждение кельтских заимствований в тевтонском языке не вполне уместно. Достаточно сказать, что современные немецкие слова «reich[9] и «amt»[10] имеют древнее происхождение и свидетельствуют о волне кельтского влияния в политической и социальной сферах. И наконец, нельзя забывать о наблюдении Страбона: германское общество, по его мнению, очень походило на то, что существовало в Галлии до того, как римский урбанизм оказал на него свое разрушительное воздействие, а образ жизни и обычаи перемещавшихся по Средней Европе племен — взять хотя бы свевов с их кочевыми повозками и повсеместное использование кельтских личных имен — были продуктом смешения культур.

Кельтское наследие после крушения Римской империи. Настало время распрощаться с истинными кельтами Древнего мира и обратить взгляд на те народы, которые можно считать их потомками. Прежде всего, не вызывает сомнений, что большую часть Галлии до падения западной империи в V веке заселяли выходцы из кельтских племен. Последовавшие затем нашествия тевтонских завоевателей — вандалов, висиготов и франков, — будучи кратковременными, не смогли существенно повлиять на этнический состав населения. Франки дали стране новое имя и новый политический уклад, французская нация в значительной степени ведет свое происхождение от кельтских предков, и все же фундаментом этой цивилизации стали культура римских провинций, латинский язык, христианство и концепция гражданского правления. Лишь на окраинных северо-западных островах, в Британии и Ирландии, наследие древних кельтов стало основополагающим фактором формирования народов и языков и сохранялось на всем протяжении их истории. Помимо того что это наследие представляет собой богатейший материал для изучения жизни древней Европы, оно, к сожалению, служит благодатной почвой для прорастания бесчисленных псевдонаучных концепций, выдуманных политиками и писателями, которые вольно толкуют вопрос о том, кого можно считать кельтами, кого — нельзя. Впрочем, вместо того, чтобы лишний раз заострять на этом внимание, лучше перейдем к краткому обзору событий на островах, прежде всего в Британии, между I и VI веками н. э. Именно в этот промежуток времени создавались литературное наследие и эскиз языковой и политической карты Европы, которая окончательно оформилась в последующие века.

Римская Британия. Этапы римского завоевания Британии и судьба северных границ, пролегавших между Фортом и Клайдом (вал Антонина), а также между Тайном и Солуэем (вал Адриана), в данном контексте не имеют отношения к делу. Для нас важны племена, династии и даже отдельные личности, которые способствовали сохранению кельтского образа жизни и формированию новых, мелких народностей после крушения Римской империи. В период римского завоевания, начавшийся с вторжения в Британию легионеров Клавдия, главную роль в островной политике играла белгская династия Кунобелинов, правившая катувеллаунами. Вытесненные римлянами из своих владений на юге и востоке, именно они под предводительством Каратака возглавили союз небелгских племен на западе, призвав к сопротивлению силуров и ордовиков на территории современного Уэльса и рассчитывая в дальнейшей борьбе на поддержку бригантов, которые обитали у подножия Пеннинских гор. Но Каратака выдала римлянам Картимандуа, королева бригантов, возможно, так же как и он, имевшая белгское происхождение. Археологические материалы позволяют сделать вывод, что семьи белгских беженцев скрывались на западе Британии — об этом свидетельствуют такие произведения ремесленного искусства, как пивная кружка из Траусфинидда, железная подставка для дров из Кейпел-Гармона и множество металлических изделий белгских мастеров, найденные в торфянике Ллин-Керриг-Бах. И неудивительно, что устная традиция, существовавшая в Уэльсе до эпохи Средневековья, сохранила генеалогию королевского дома катувеллаунов.

Племена, обитавшие на западе Британии в гористых районах между Северном и Ди, находились под постоянным военным контролем римлян, но бурное развитие городов и гражданских институтов, начавшееся на равнинных землях, их не коснулось. Крепости на вершинах холмов пришли в упадок, некоторые были разрушены до основания, а в Честере и Кэрлеоне выросли дозорные башни легионеров. Таким образом, в процессе романизации Британии кельтская национальная традиция постепенно уступала место новому социальному укладу на восточных и южных территориях, а на западе, у обитателей нагорий, угасала в неразберихе и распаде племенной жизни. Аристократия и особенно ученое сословие потеряли свой статус в условиях римской оккупации, и это — основная причина того, что древнейшие пласты сохранившейся валлийской традиции не созданы коренным населением Уэльса, а привнесены извне другими кельтами на закате военного могущества римлян. Новое влияние исходило из Ирландии, откуда в Уэльс переправлялись поселенцы и разбойничьи шайки, а также из Северной Британии в форме целенаправленной колонизации, возможно являвшейся частью римской оборонительной политики (карта 9).

В конце III века ирландские иммигранты появились в Уэльсе и, судя по следам культа Ноденса в Лидни, продвинулись достаточно далеко на восток, по крайней мере до эстуария Северна. В Юго-Западном Уэльсе новые колонисты, известные под именем десиев (dési), заняли древние племенные владения деметов (demetae; от этого слова происходит название поселения Дивед (Dyfed). Поскольку особой военной активности римлян на землях к западу от Тоуи и Кармартена (древний Маридун) археологией не выявлено, можно предположить, что деметы были зависимым племенем, враждебным силурам, и пристального внимания со стороны римских властей здесь не требовалось. Каковы были отношения между деметами и десиями, неизвестно, но ирландское племя основало династию, правившую в Диведе на протяжении пяти веков, и внесло вклад в создание валлийской литературы — свидетельства того, что высадка десиев в Британии была не простым разбойничьим набегом.

В Северном Уэльсе складывалась совершенно противоположная ситуация. Здесь ирландцы предавались грабежам и пытались закрепиться на землях, которые оставались театром военных действий со времен походов Агриколы. Этимология названия северной местности Гвинедд (Gwynedd) и другие признаки свидетельствуют, что это были фении (feni), самая влиятельная часть населения Центральной Ирландии тех времен. Возможно, именно под давлением их правящей династии десии мигрировали из центральных областей Ирландии на юг, а затем, как минимум, некоторые из них вынуждены были перебраться на другой остров. Очевидно, десии и фении враждовали, о чем свидетельствует и то, что римляне по-разному отреагировали на их появление в Британии.

Карта 9. Основные направления миграций кельтов в IV–V веках н. э.

1. Эта бронзовая статуэтка, найденная в окрестностях Рима, датируется примерно концом III века до н. э. Древний мастер воссоздал типичный образ кельтского воина таким, каким его видели античные авторы. Возможно, это скульптурный портрет одного из гезатов — обнаженного копьеносца, сражавшегося в битве при Теламоне в 225 году до н. э. Поза внушает мысль о том, что в правой руке воин держал копье. Торк (шейная гривна) и пояс — произведения кельтского ремесленного искусства, а рогатый шлем, по-видимому, был приобретен прототипом скульптуры в южноальпийских областях. Высота примерно 13 см. Берлинский государственный музей.

2. Голова мужчины, вытесанная из опоки. Мшецке-Жех-ровице, Богемия. Великолепный пример сочетания натуралистичности и абстракции, характерного для кельтского искусства портрета. Глаза, уши и усы стилизованы в типичной латенской манере, выражение лица ничем не напоминает мрачные и таинственные лица рейнских скульптур (фото 60, 63, 64). Обратите внимание на прическу — зачесанные назад волосы — и торк. Среднелатенский период. Возможно, культовый предмет. Высота примерно 24 см. Национальный музей, Прага.

3. «Умирающий галл», римская мраморная копия бронзового оригинала, установленного в Пергаме при Аттале I. Прекрасный образец физических характеристик кельтских воинов. Обратите внимание на короткие волнистые волосы и торк. Овальный деревянный щит и пара изогнутых боевых труб имеют кельтское происхождение, меч же, несомненно, — боевой трофей из дальних земель. Капитолийский музей, Рим; копии хранятся во многих музеях мира.

4. Скульптурный портрет спящего (?) галла, найденный в Алезии. Бронза. Галло-римское, возможно вотивное произведение. Кельтские штаны (Ьгасае) — длинные, свободного покроя — отличаются от тех, в которые одеты воины на чаше из Гундеструпа (рис. 25). Длина 10 см. Музей Сен-Жермен-ан-Ле.

5. Монеты, воспроизведенные на этой странице, помогают, помимо прочего, увидеть образ кельтов глазами их соотечественников и римских чеканщиков.

а — денарий Гостилия Сасерны (ок. 48 до н. э.). На аверсе — голова галла; ошибочно считается, что это портрет Вер-цингеторига. Примечательны зачесанные назад жесткие волосы. Слева от головы — длинный кельтский щит в миниатюре. Изображение на реверсе, предположительно, служит иллюстрацией к раннеирландскому эпосу: обнаженный длинноволосый воин, стоя в колеснице, прицеливается, чтобы метнуть копье в преследователей; в левой руке он держит щит; возница погоняет пару лошадей. Сюжет, по-видимому, намеренно выбран очень древний, но использование колесниц в некоторых частях Галлии времен Цезаря нельзя полностью исключить;

Ь — денарий Юлия Цезаря (примерно 54–44 годы до н. э.). Реверс. Над латинской надписью «САЕSAR» («Цезарь») изображены воинские трофеи: слева кельтский щит, справа — длинный боевой рожок (саrnух), украшенный звериной головой. Под надписью — фигурка пленного галла; он сидит со связанными за спиной руками и, полуобернувшись, смотрит вверх. Обратите внимание на торк и пояс;

с — серебряная монета карнутов. Аверс. Это племя обитало между средним течением Сены и Луары, и, по словам Цезаря, именно на их землях проходили ежегодные собрания друидов. Голова мужчины изображена в более натуралистической манере, чем на других монетах кельтской чеканки, — мастер взял за основу греческий образец. Волосы стилизованы в типично кельтской манере: прическа напоминает латен-ский орнамент из лепестков луковицы, а усы очень похожи на те, что украшают каменную голову из Мшецке-Жехрови-це (фото 2). На шее изображенного на монете человека — торк;

d — аверс серебряной монеты баиокассов — племени, жившего в окрестностях Байо. Восторженное выражение лица — широко распространенная черта в изобразительном искусстве кельтов. На данном образце присутствуют мифологические символы: кабан и пунктирные линии, напоминающие рога и сравнимые с «короной из листьев» (ср. фото 60). Волосы разделены на три локона, заканчивающиеся шариками;

е — аверс золотой монеты арвернов с изображением головы и надписью «VERCINGETORIX» («Верцингеториг»). Римское влияние на племена, соседствовавшие с Нарбонской провинцией, проявилось в стилистических особенностях портрета и наличии надписи.

6. Бронзовая голова, найденная в Финтане возле Майн-ца. Галло-римское произведение, считающееся скульптурным изображением богини Росмерты, чей культ преобладал на этих землях. Кельтский идеал женской красоты. По-видимому, прическу венчало украшение или символ, ныне утерянный. Высота 31 см. Музей древностей, Майнц.

7. Железный меч с инкрустированными золотом рукояткой и головкой. Штернберг (Гомадинген, Вюртемберг). Появление в VII веке до н. э. больших железных мечей в руках воинов-носителей ранней гальштатской культуры свидетельствует о важных политических и экономических событиях, предшествовавших выходу кельтов на европейскую историческую сцену в следующем столетии. Длина меча 1 м 6 см. Краеведческий музей, Штутгарт.

8. 9. Гёнебург (район Заульгау, Вюртемберг). Археологические раскопки показали, что это крупное укрепленное поселение на берегу Дуная принадлежало богатой общине, которая торговала с греками-массалиотами на протяжении VI века до н. э. Местные жители не только закупали посуду тонкой работы (чернофигурную керамику) и амфоры с вином, но и возводили укрепления в средиземноморском стиле. Выявлено пять исторических периодов застройки этого места. Второй, отмеченный средиземноморским влиянием, ознаменовался строительством наружных стен из сырцового кирпича и бастионов над крутыми склонами плато. Огромная земляная насыпь, укрепленная бревнами и камнями, защищала поселение с той стороны, откуда врагам легче всего было напасть. На фотографии 9 представлен вид поселения с северо-запада; слева протекает Дунай. На фотографии 8 — расчищенное археологами каменное основание бастиона из сырцового кирпича.

10. Курганное захоронение, содержащее погребальную повозку, заснятое в процессе раскопок. Бель-им-Гуншрюк, район Зиммерн. Могила не относится к числу самых древних такого типа, но в ней присутствуют все основные атрибуты «княжеских» погребений. Внешние линии, образующие прямоугольник, — это все, что осталось от деревянной могильной камеры. Внутри прямоугольника видны отметины, по которым можно судить о расположении четырех колес погребальной повозки с железными ободами. Вилкообразный предмет в центре — несущая ось повозки. Слева от него — вместительная бронзовая бадья. Сохранилась также маленькая брошь раннелатенского типа и большой наконечник копья. Погребальный инвентарь находится в Краеведческом музее в Бонне.

11. Захоронение, содержащее погребальную повозку, в Бад-Каннштате возле Штутгарта. Датируется последней фазой гальштатской культуры и, таким образом, относится к более раннему периоду, чем могила в Бель-им-Гуншрюке. На фотографии видны два железных обода из четырех и массивная ступица. Стенки повозки украшены рельефными полосами листовой бронзы. Тело убрано золотыми украшениями, справа от него лежит наконечник копья. Золотая чаша и два бронзовых кубка найдены в дальнем конце повозки. Погребальный инвентарь находится в Краеведческом музее в Штутгарте.

12. Украшение из листового золота с рельефным орнаментом, найденное в бадканнштатском захоронении. Подобные предметы часто встречаются в богатых погребениях вождей позднего периода гальштатской культуры, но их назначение не вполне ясно. Большинство ученых считают, что это украшение носили на голове. Недавно выдвинуто предположение, что это шейное кольцо, которое скручивали в форме цилиндрической оправы вокруг сердцевины из менее прочного материала. Диаметр примерно 17,5 см.

13. Золотая чаша из бадканнштатского захоронения. Посуда для питья составляет важную часть инвентаря могил, содержащих погребальные повозки и колесницы. Чаша — творение среднеевропейских златокузнецов конца VI века до н. э. Высота примерно 7 см.

14, 15. Гальштат. Этот маленький городок в Зальцкаммергуте дал название первой культуре железного века, зародившейся в североальпийской зоне. В начале XIX века в небольшой долине, лежащей в окрестностях современного Гальштата, был обнаружен могильник, относящийся к этому периоду. На фотографии 14 представлен вид города на берегу озера; долина доисторических погребений уходит вправо. Могильник находится слева от города, а соляные копи, обеспечившие безбедное существование общине, обитавшей здесь в древние времена, — в глубине долины (фото 15).

16, 17. Богатое погребение вождя, обнаруженное в Кляйн-Ашпергле (Людвигсбург, Вюртемберг), — одно из самых древних и важных для изучения латенской культуры. Особое значение для хронологии и выявления торговых связей имеет расписная аттическая чаша, созданная около 450 года до н. э. и запечатленная на фотографиях. Эта чаша и еще одна, без рисунка, попав в руки североальпийских кельтских ремесленников, были украшены орнаментом из золотых листьев — по-видимому, с целью скрыть трещины и щербины. Сохранилась лишь часть орнамента, но общая композиция внушает мысль о том, что кусочки золота обильно покрывали и внутреннюю и внешнюю поверхность обеих чаш. Диаметр 15,3 см.

18. Золотые навершия двух рожков для питья из погребения в Кляйн-Ашпергле. Головы животных отличаются по размеру, и можно предположить, что мастер изобразил здесь барана и овцу. Кельтская работа, подражание греческим изделиям. Длина головы барана около 2 см.

19. Ойнохой (слева) и стамнос (справа). Оба предмета сделаны из бронзы и найдены среди погребального инвентаря могилы в Кляйн-Ашпергле. Ойнохой — довольно точная копия этрусского оригинала, выполненная кельтскими ремесленниками. Стамнос — собственно этрусское изделие. Вероятно, эти предметы утвари вместе с аттическими чашами предназначались для вина, а рожки с золотыми навершиями — для местных напитков. Высота ойнохоя 34,4 см. Вещи хранятся в Краеведческом музее в Штутгарте.

20. Этот бронзовый шлем с двумя рельефными железными ободками, целиком покрытый золотой фольгой, найден в Амфревиле (французский департамент Эр). Вдоль нижнего края он когда-то был инкрустирован эмалью. Лировидный орнамент на боках шлема не сохранился, и, тем не менее, это чудо ремесленного мастерства представляет собой великолепный образец раннелатенского искусства и основных декоративных мотивов той эпохи. Высота 15,6 см. Оригинал хранится в Лувре, копия — в музее Сен-Жермен-ан-Ле.

21, 22. Реконструкция раннелатенского захоронения, содержащего погребальную колесницу, в Ла-Горж-Мэйе (французский департамент Марна). Вырытые в меловых пластах могилы (некоторые из них, возможно, имели деревянную кровлю) в районе Марны пришли на смену более древним, гальштатским, погребальным камерам из дерева. Тело вождя покоилось на колеснице, колеса которой были опущены в специально выкопанные ямы. Военное снаряжение состояло из золотого поруча, железного меча в ножнах, железного наконечника копья и высокого бронзового шлема, установленного между ног покойного вождя. Этрусский ойнохой, глиняная утварь местного производства, широкий нож, железные вертелы, куски свиной и бычьей туши предназначались для пира в потустороннем мире. На том месте, где должно было заканчиваться дышло колесницы, обнаружены пара мундштуков и другие детали конской упряжи. Над могилой вождя найдены скелет мужчины — вероятно, его возничего и слуги — и железный меч.

23. Бронзовый шлем из погребения в Ла-Горж-Мэйе. Один из самых красивых кельтских шлемов, которые были редкостью во все времена. Рельефные диски, выбитые вокруг нижнего края, были инкрустированы кораллами. Орнамент из пересекающихся линий на гладкой поверхности бронзы основан на мотиве свастики. Высота 36,3 см.

24. 25. Глиняный сосуд и бронзовый ойнохой из погребения в Ла-Горж-Мэйе. Сосуд с узкой, длинной ножкой, крутыми боками и красной отполированной поверхностью свидетельствует о высоком уровне развития гончарного дела на этих землях в период ранней латенской культуры. Эта ремесленная традиция оказала сильное влияние на мастеров из других регионов, ее отголоски прослеживаются даже в белг-ских глиняных изделиях, найденных на территории Галлии и Британии. Ойнохой — предмет торговли с этрусками. Декоративные детали, прежде всего растительные орнаменты, именно таких изделий стали основой создания некоторых элементов латенского художественного стиля в ранний период. Высота глиняного сосуда 31,3 см, ойнохоя — 26,3 см.

26–28, 30. Бронзовые и золотые изделия из открытого в Вальдальгесгейме (район Крёйзнах) захоронения, содержащего погребальную колесницу. Это захоронение имеет важное значение для исследования дальнейшего развития ла-тенского художественного стиля и, помимо прочего, несет указание на международные торговые связи: среди погребального инвентаря присутствует италийская situla — бронзовая бадья, которую можно датировать концом IV века до н. э. (фото 28). Высота бадьи 22,5 см. Бронзовый кувшин с носиком (фото 26), сделанный руками кельтских мастеров, древнее остальных предметов. В некоторых местах сосуд охватывают полосы чуть заметного орнамента, в основном лировидного. У мест крепления ручки выкованы голова барана (вверху) и человеческое лицо (внизу) с длинными вьющимися усами, остроконечной бородкой и «короной из листьев» (фото 27). Фигурку животного, венчающую крышку сосуда, идентифицировать сложно — по всей видимости, это лошадь. Высота кувшина 40 см. Среди золотых украшений, найденных в погребении, — торк с изумительным рельефным орнаментом на концах дуги и навершиях, витой кольцеобразный браслет и два разъемных браслета с рельефным орнаментом на дуге и навершиях, выполненным в том же стиле, что и на торке. Диаметр торка 18,3 см, цельного браслета — 8 см, разъемных браслетов — 6,3 см. Краеведческий музей, Бонн.

29, 31–33. Погребение «княгини» из Рейнхейма, открытое возле Саарбрюкена в 1954 году, — одно из самых известных и значимых для изучения ранней латенской культуры. В дубовой могильной камере не обнаружено ни погребальной повозки, ни колесницы. Примечательны золотые украшения, часть из них представлена на фотографии 29: витой торк, цельный и разъемный браслеты, пара ажурных колец. Увеличенные фрагменты рельефа на навершиях торка и разъемного браслета даны на фотографиях 32 и 33. Количество детально проработанных масок людей и хищных птиц, вплетенных в орнамент, и обилие других элементов декора уникально. Среди погребального инвентаря присутствует также бронзовый кувшин с носиком, похожий на тот, что представлен на фотографии 26. Его крышка увенчана фигуркой мифического зверя, а на верхнем конце ручки выкованы человеческие лица, переходящие одно в другое (фото 31). Стилистические характеристики предметов свидетельствуют, что это погребение относится к более раннему периоду, чем вальдальгесгеймское, возможно к началу IV века до н. э. Диаметр торка 17 см. Музей Саарской области, Саарбрюкен.

34. Ла-Тен на берегу озера Невшатель. Вид с воздуха. Это местечко в Швейцарии дало название культуре и художественному стилю железного века, пришедшим на смену галь-штатской культуре. В озеро врезаются дамбы канала Тьель; в том месте, где короткая дамба касается суши, были обнаружены древние деревянные опоры, а также крупный клад, содержавший оружие и воинское снаряжение. После дренажных работ уровень воды в озере понизился, и на фотографии видно старое устье реки Тьель, обозначенное черными линиями, где хранился вотивный клад. Ла-Тен находится недалеко от Префаржье, на северо-восточной оконечности озера. На фотографии примерное направление канала Тьель — с северо-востока на юго-запад.

35. 36. Этот торк, найденный в Трихтингене (Зульц, Вюр-темберг), имеет железную сердцевину, покрытую толстым слоем серебра. Он весит больше 13 фунтов и, очевидно, является вотивным предметом, не предназначенным для людей. Навершия в форме глядящих друг на друга голов животных характерны для культурной эпохи Ахеменидов, но довольное выражение на мордах быков и перекрученные торки на их шеях — типично кельтские черты, позволяющие датировать изделие средним периодом латенской культуры. Похожие образцы археологам пока неизвестны, но использование серебра и стилистические аспекты изображения бычьих голов внушают мысль о происхождении трихтингенского торка из более восточных кельтских земель, чем место находки. Ширина 24,5 см. Краеведческий музей, Штутгарт.

37, 38. Два бронзовых трензеля, найденные в сокровищнице в Ринстиде (Норфолк) в 1950 году. Великолепные произведения кельтских ремесленников британской школы ла-тенского искусства. Мундштуки отлиты из бронзы, защечные кольца сделаны из железа, покрытого слоем бронзы. Орнамент на каждом конце мундштуков разнится, но вместе они составляют пару, предназначавшуюся для двух лошадей из одной упряжки. По стилистическим признакам трензели датируются серединой I века до н. э. Длина вместе с кольцами 25,5 см. Музей Норвич-Касла.

39–41. Фрагменты бронзовых рожков (фото 39, 40) из Торрса (Керкадбрайтшир). Новейшие исследования показали, что изначально эти рожки служили для питья, а не для извлечения звука, как считалось раньше. Изделия из листовой бронзы, навершием одного из них служит литая птичья голова. Орнамент на каждом рожке разный, но выполнен в одной гравировальной технике и основан на декоративных мотивах ранней фазы британского латенского стиля, так что они, вероятно, составляли парный комплект (ср. фото 18). Фрагменты датируются второй половиной III века до н. э. Реконструкция целого рожка представлена на фотографии 41. Длина птичьей головы примерно 4 см. Национальный музей древностей, Эдинбург.

42, 43. Золотые украшения из Снеттисгема (Норфолк). Представленные на фотографиях предметы составляют одну из пяти групп украшений, известных под общим названием «снеттисгемское сокровище». Три предмета найдены переплетенными, как показано на фотографии 42. Это торк с кольцеобразными навершиями, отдельно воспроизведенный на фотографии 43, браслет и еще один, сломанный, торк. Первая шейная гривна (диаметр 20 см) — уникальное произведение; пластический рельеф и гравированный орнамент («циновка») выполнены в традициях восточной школы британского искусства второй половины I века до н. э. На одном из наверший этого торка найдена маленькая монета галльского племени атребатов. Браслет оформлен в том же стиле и, возможно, создан тем же мастером. Сломанный торк имеет более древнее происхождение и, возможно, предназначался для переплавки. По-видимому, «снеттисгемское сокровище» было спрятано примерно в год рождения Христа. Музей Норвич-Касла.

44. Круглый раструб бронзовой трубы из Луг-на-Шада, графство Арма. Симметричная композиция и элементы пластического орнамента, украшающие это изделие ирландских мастеров, характерны для восточной британской традиции латенского искусства. Труба, сделанная, вероятно, не раньше I века н. э., напоминает рог быка и похожа на те, что представлены на фотографии 3. Диаметр раструба 20 см. Национальный музей, Дублин.

45. Олд-Осуэстри (Шропшир). Эти земляные укрепления на вершине холма — самые примечательные из тех, что сохранились на границах Уэльса. В процессе раскопок выявлены четыре исторических слоя, к самому раннему относятся две земляные насыпи и рвы, окружающие внутреннюю территорию. Они были созданы примерно во II веке до н. э., а защитный вал на подступах к холму и укрепленные линии обложения — в последующие столетия, до римского завоевания в третьей четверти I века н. э. Особая конструкция по крайней мере двух линий укреплений была продиктована появлением на вооружении бриттских воинов пращи — новая практика ведения боя попала в Британию с Атлантического побережья Европы.

46. Сиссбери-Рингс (Сассекс). Одно из самых крупных городищ на вершинах холмов южной части Британии, стоящее в ряду других больших крепостей, возможно охватывавших целиком отдельные племенные владения. Классический пример городища с двойной линией укреплений. Построено не ранее середины III века до н. э. Этот и другие видовые снимки дают представление об окружающей среде и внешних условиях жизни кельтских племен, о чем бессильны поведать музейные экспонаты.

47. Монеты, запечатленные на этой странице, выбраны из-за специфики изображенных на реверсах и аверсах предметов, но две из них имеют и важное историческое значение.

а — этолийская тетрадрахма. Реверс. Персонаж, победоносно восседающий на груде кельтских и македонских щитов, символизирует Этолию. У его ног лежит кельтская труба (саrnyх), ее раструб загибается вверх возле посоха. Подобные монеты чеканились в 279–168 годах до н. э., но поскольку изображенные на этой тетрадрахме воинские трофеи — результат этолийских побед в 279 году, она имеет особое значение для датировки кельтских щитов и труб. Британский музей;

b — бронзовая монета ремов, белгского племени, исторически значимого с точки зрения его отношений с Юлием Цезарем. Под властью римской администрации племенным центром ремов, чье имя отчеканено на обеих сторонах монеты, стал Реймс (remi — Reims). На аверсе изображены три головы — здесь прослеживается явная связь с символизмом триады в кельтской мифологии. Крылатая фигура и сама композиция изображения на реверсе имеют греческий прототип, но колесница — кельтская (ср. фото 5а);

с — денарий Коскония. Реверс. Воин, стоя в колеснице, одной рукой бросает копье, в другой держит длинный щит и сагпух. Герой и его оружие представляют некоторый интерес, но отсутствие возницы делает сцену нереалистичной, а колесница изображена схематически — в духе небрежных греческих набросков, часто служивших образцом чеканщикам арвернов и туронов. Монету принято датировать между 112-м и 109 годами до н. э., но в последнее время ее соотносят с датой основания colonia Narbo — 118 год до н. э. Галльский воин, изображенный на ней, — по всей видимости, Битуит, король арвернов, плененный в 121 году до н. э.;

d — денарий времен восстания Цивилиса (69–70 годы н. э.). Принадлежит к одной из независимых монетных систем, появившихся во времена гражданских войн. По стилю чеканки этот денарий ничем не напоминает древние галльские образцы и, тем не менее, свидетельствует о возрождении национальной гордости: аверс несет символическое изображение Галлии (на шее у нее — торк) и боевого рожка; на реверсе запечатлены освященный веками кельтский символ — кабан, рукопожатие, два колоска и неуслышанный призыв: «FIDES» («Верность»). Британский музей.

48, 49. Кельтские трофеи, высеченные на балюстраде храма Афины Никефоры в Пергаме. Памятник относится ко времени правления Евмена II (197–159 годы до н. э.), сына Аттала I Пергамского, покорившего галатов. Тщательная проработка деталей рельефа на всех панелях фриза балюстрады говорит о том, что скульпторы имели перед глазами подлинные кельтские трофеи. На фотографии 48 особое внимание привлекает предмет, увенчанный бычьей головой, — вероятно, это кельтская труба (саrnyх); на фотографии 49 примечательно ярмо колесницы, точно скопированное создателями рельефа с деревянного оригинала и очень похожее на те, что были найдены в Ла-Тене и в Ирландии. Длинный щит с умбоном и нервюрой типичен для кельтской ремесленной традиции, но кольчуга, щит с изображением бегущего животного и шлемы отмечены влиянием средиземноморского стиля, который могли перенять галатские мастера к концу III века до н. э.

50, 51. Фрагменты рельефа с триумфальной арки в Оран-же (французский департамент Воклюз) с изображением галльского оружия и батальной сцены. Арка была создана не раньше второй половины I века до н. э. Ее история и цель сооружения не вполне ясны, но тот факт, что в битве галлы потерпели поражение, не вызывает сомнений. Общая концепция рельефа соответствует скульптурной работе на фризе балюстрады пергамского храма, но не является копией греческого оригинала, а римское и галльское оружие, увековеченное на триумфальной арке, относится к I веку до н. э. На фотографии 50 хорошо различимы длинный щит и саrnyх, на некоторых щитах можно прочесть кельтские личные имена. В композиции присутствуют также отрезанные головы — добыча галлов. Батальная сцена на фотографии 51 — прекрасная иллюстрация к описаниям из античной литературы; по внешнему виду можно различить римских и галльских воинов.

52. Кастро-де-Монте-Бернорио, Паленсия. Вид с воздуха. Одно из самых крупных городищ на территории кельтской культурной провинции железного века в Северной Испании. Главную линию укреплений составляет массивная каменная стена, когда-то возвышавшаяся над землей, предположительно, на 10 футов, а ныне лежащая в руинах. Она стала заключительным этапом строительства защитных сооружений — выявлено еще несколько исторических пластов. В процессе раскопок обнаружены также прямоугольный фундамент дома и могильник. Крепость была покинута обитателями во II веке до н. э.

53. 54. Ситанья-ди-Санфинш, Пасуш-ди-Феррейра. Одно из многочисленных городищ в Северной Португалии. Его обитатели были носителями смешанной культуры, включавшей в себя «постгальштатский» элемент, привнесенный кельтскими завоевателями, и местные черты. Хорошо сохранились фундаменты и нижние ряды кладки домов (фото 53), свидетельствующие о том, что круглые, местного типа постройки преобладали над прямоугольными. Признаков римского влияния не обнаружено, за исключением клада, содержащего большое количество римских монет, — в I веке до н. э. жители крепости все еще сохраняли независимость. На фотографии 54 видны внешние стены поселения и фундаменты домов. Сооружения на склоне холма, за пределами крепостной стены, очевидно, предназначались для содержания скота.

55. Ситанья-ди-Бритейруш. Вид с воздуха. Самое крупное из многочисленных городищ на плодородных землях бассейна Рио-Ави, в 9 милях к северу от Гимарайнша. Люди жили здесь примерно с III века до н. э. до начала IV века н. э. Поселение было обнесено двумя массивными каменными стенами; найдены культовые памятники и могильник; прослеживается влияние римской культуры, но дома долгое время строились в древних местных традициях.

56. Крупное городище близ общины Святого Фомы (французский департамент Эна) в 12 милях к юго-востоку от Лана. Линии укреплений окружают плоскую вершину холма, который в настоящее время является частью сельскохозяйственных угодий. Можно выделить два периода строительства укреплений. Ко второму принадлежат огромный крепостной вал и ров, сократившие охраняемую территорию и пересекающие вершину холма с запада на восток. Крепость была заселена в I веке до н. э., если не раньше, и ее можно классифицировать как один из типов белгских оппидумов, попадавшихся на пути Цезаря.

57. Сите-де-Лим, Бракемон (французский департамент Нижняя Сена), к северо-востоку от Дьепа. Оборонительные рубежи огромной крепости, типичной для белгских поселений в этой части Северной Франции, соответствуют линии высоких известняковых скал, как может показаться на первый взгляд, но в древние времена прибрежная полоса была намного шире, так что цитадель стояла на некотором удалении от моря. Самые мощные защитные сооружения начинаются на востоке, возле скал (на фотографии — справа). Здесь сохранились вал 9-метровой высоты и широкий ров. Далее линия укреплений сворачивает на запад вдоль долины, где раскинулся Бракемон. На территории крепости есть valleuse[12], расположенная напротив скал и не являющаяся частью фортификаций.

58. 59. В конце II века до н. э. кельты начали строить огромные укрепленные поселения, способные вместить многочисленные сообщества. Такие оппидумы, описанные Цезарем и другими авторами, появившись в Галлии, выросли затем на землях Южной Германии, стали возводиться в Богемии и за ее пределами. Запечатленные на этих фотографиях руины крепости, которая была построена предположительно треверами, найдены в Отценхаузене возле Триера. Вы видите перед собой результат полевой работы археологов, протекавшей в условиях, отличных от тех, что представлены на фотографиях 45, 46 и 77. Общий вид холма (фото 58) не содержит никаких намеков на присутствие оппидума, а обрушенная каменная стена (фото 59), когда-то стоявшая на открытом пространстве, скрывается в чаще современного леса.

60. Украшенная рельефом каменная колонна из Пфальцфельда (район Санкт-Гоар в Гуншрюке). Самый примечательный из сохранившихся кельтских каменных памятников. Его создатель, в отличие от скульпторов прованских святилищ в Антремоне и Рокепертюзе, не испытал на себе прямого влияния средиземноморской художественной и технической традиции. Изначально высота колонны составляла примерно 2 метра — ее венчала высеченная из камня голова, отколотая в VII веке (см. рис. 16). Отдельные детали, например шнуровой орнамент на гранях и основание, имеют этрусские прототипы, но композиция в целом — кельтская; изображение грушевидной головы, увенчанной «короной из листьев», повторяется на всех четырех сторонах, так же как и стилизованный растительный орнамент. Лоб божества украшен трилистником (ср. рис. 17), под подбородком — перевернутая лилия, вызывающая ассоциации с расположением трех кисточек под лицом, выкованным на рейнхеймском торке (фото 33). Колонна была создана, предположительно, на рубеже V и IV веков до н. э. Высота сохранившегося фрагмента 1 м 50 см. Краеведческий музей, Бонн.

61. 62. Покрытый рельефом камень из Вальденбуха (Вюр-темберг). Уникальный памятник, первоначальный вид которого, к сожалению, восстановить невозможно. Почти горизонтально прижатое к туловищу предплечье свидетельствует о ритуальной позе изображенного персонажа, известной по ирландским рельефам и представленной на фотографии 63. Геометрический орнамент создан в традициях местных мастеров, чьи изделия присутствуют также в вальдальгесгеймском погребении, и позволяет датировать памятник концом IV века до н. э. Возможно, криволинейный узор в нижней части камня украшает подол длинного одеяния, а прямолинейный, вверху, является частью квадратной накидки, вроде тех, которые видны на статуях из Рокепертюза (рис. 15). Возможно также, что изначально каменная фигура была достаточно высока и полоса прямолинейного орнамента в таком случае обозначает пояс, тем более что криволинейный узор продолжается и над рукой. Высота сохранившегося фрагмента 1 м 23 см. Краеведческий музей, Штутгарт.

63. Статуя «Януса» из Хольцгерлингена (Вюртемберг). Два каменных лица статуи изначально были точными копиями, но то, которое представлено на этой фотографии, сохранилось лучше. Реконструкция «короны из листьев» дана на рисунке 19. Обратите внимание на единственную руку, прижатую к телу, и пояс. Образ двуликого бога, имеющий этрусское происхождение, получил известность на севере благодаря международным торговым связям — чужеземные образцы могли попасть в Хольцгерлинген по водному пути, которым служила Рона. По техническим особенностям исполнения статуя из Хольцгерлингена имеет нечто общее с более утонченными скульптурными работами из Рокепертюза. Высота 2 м 28 см. Краеведческий музей, Штутгарт.

64–66. Каменная голова двуликого бога из Ляйхлингена (район Рейн-Вуппер). На фотографии даны два лица и вид сбоку. Более грубая, по сравнению с вышеописанными образцами, работа кельтских каменотесов северной рейнской группы, но клиновидный нос выполнен в той же манере, что и нос хольцгерлингенской статуи. Обратите внимание на приподнятые уголки губ, круглые выпуклые глаза и наличие ушей. Выступ у основания шеи и неровный нижний край свидетельствуют о том, что каменная голова венчала собой подобие колонны. Высота около 12 см. Краеведческий музей, Бонн.

67. Каменная статуя из Эфинье (французский департамент Верхняя Марна). Антропоморфное божество с изображением кабана — важного галльского символа в последний период независимости. Могла быть посвящена любому племенному богу. Стилистические особенности изображения кабана позволяют датировать работу I веком до н. э. Высота 26 см. Музей Сен-Жермен-ан-Ле.

68. Бронзовая статуя из Буре (французский департамент Сена и Уаза). Сделана из листовой бронзы, из шести деталей, соединенных вместе; отдельные элементы вычеканены, но голова и лицо полностью отлиты из металла. Сохранился один глаз из белого и голубого стекла. На шее — торк, ноги скрещены в так называемой йогической позе, которая могла быть привычной для кельтов. Статую принято считать работой бронзовых дел мастеров, специализировавшихся на котелках, и датировать ранней галло-римской эпохой. Недавно была предложена новая датировка: III век до н. э. Высота 41,3 см. Музей Сен-Жермен-ан-Ле.

69. Вотивная пластина, найденная при раскопках галло-римского поселения возле Ализ-Сент-Рен (французский департамент Кот-д'Ор), сохранила для нас слова галльского языка, записанные латинскими буквами, а упоминание в нижней строке названия «Алезия» помогло идентифицировать поселение. Именно здесь находилась крепость Алезия — последний оплот Верцингеторига в борьбе с римлянами. Первое слово надписи — латинское имя ее автора, остальные слова — галльские. «GOBEDBI» в четвертой строке означает «кузнецы» и созвучно с ирландским и валлийским эквивалентами. Само посвящение довольно туманно, но очевидно, что оно адресовано богу Кветису (Cuetis). Оригинал находится в Музее Алезии.

70. Бронзовая вотивная пластина с вычеканенным рисунком и надписью, найденная в Ла-Фандроль, Ализ-Сент-Рен. Изображение двухколесной повозки и лошади выполнено небрежно и схематично — по нему нельзя определить тип конской упряжи. Надпись содержит простое посвящение богине Эпоне, сделанное Сатигеном, сыном Солемниса. Эта пластина и другие вещественные доказательства свидетельствуют о том, что Алезия была важным центром культа Эпоны. Высота 14 см. Музей Сен-Жермен-ан-Ле.

71. Эмайн Маха (современный Наван-Форт), графство Арма, Ирландия. Вид с воздуха. Это место служило традиционным королевским центром уладам — народу, чьи деяния увековечены Ульстерским циклом древнеирландской эпической литературы. Земляные укрепления на холме, по-видимому, имели сакральное значение или предназначались для погребальных ритуалов. Богиня Маха — ирландский аналог Эпоны, ей так же присущ символизм, связанный с лошадью.

72. Алезия, вид с воздуха. На переднем плане — городок Ализ-Сент-Рен. Галльский оппидум стоял на холме, поселение простиралось на восток по склону, подступы к нему блокировались оборонительными укреплениями. Главные осадные сооружения Цезаря были сосредоточены на покатом склоне (на фотографии слева) и с другой стороны холма, где ныне проложена железная дорога на Ле-Лом. Галло-римский город, возведенный после победы над Верцингеторигом в 52 году до н. э., находился восточнее галльской крепости. По сравнению с другими оппидумами того периода Алезия не могла похвастаться ни размером, ни более мощными укреплениями. Вероятнее всего, выбор галльских мятежников, сделавших своим последним убежищем именно эту крепость, объясняется особым сакральным статусом Эпоны, «священной королевы», особо почитавшейся в тех краях.

73. Каменный рельеф из Байхингена (Вюртемберг). Изображение, не сопровожденное надписью, ясно и без того. Вверху, в центре, сидит Эпона, справа и слева от нее — тройки лошадей. В нижней части еще три лошади, погоняемые возницей, тащат четырехколесную повозку, справа представлена сцена заклания свиньи. Три тройки лошадей — важный мифологический символ. Высота каменной плиты 59 см. Краеведческий музей, Штутгарт.

74. Алтарь из Бёкингена (Вюртемберг), посвященный Таранукну. Один из многочисленных примеров упоминания в эпиграфике римской эпохи кельтского бога, чье имя созвучно или совпадает с именем Тараниса, о котором сообщает Лукан. Имя произошло от кельтского слова, означающего «гром», и могло быть эпитетом многих кельтских божеств. Высота алтаря 97,5 см. Краеведческий музей, Штутгарт.

75. Одна римская и три кельтские монеты, представленные на этой фотографии, интересны с точки зрения изображенных на них предметов и объектов культа. Кельтские монеты важны также для воссоздания географической картины денежного обращения в древней Европе, и среди них брит-тская монета особенно значима в плане исторических и лингвистических связей.

а — золотая монета из Паннонии, бывшая в ходу у бойев и других восточных кельтских племен, которые обитали на землях от Богемии до Нижнего Дуная. На аверсе — голова с двумя лицами, символ божества. На реверсе — лошадь, несущая всадницу; возможно, это изображение Эпоны или местного аналога богини природы;

b — золотая монета туронов, племени, жившего в окрестностях современного Тура. Композиция на реверсе скопирована с монет арвернов, бравших за образец статеры Филиппа II Македонского. Сцена изменена в духе кельтского мифологического символизма: акцент сделан на изображение лошади, декоративные элементы, присутствующие и на многих других галльских монетах, и фигуру возницы неопределенного пола с характерной кельтской прической; очертания колесницы лишь намечены;

с — золотая монета Тасциована, преемника, возможно сына, белгского короля Кассивелавна, противостоявшего Цезарю в Британии. На аверсе дано сокращенное написание имени Тасциована в сопровождении слова «RIСОН», которое представляет собой вариант кельтского слова, означающего королевский сан. Тасциован был первым из властителей кассивеллаунов, чье имя украсило монеты, а слово «ricon» стало достойным ответом королям атребатов на южном побережье, покорившимся Риму и довольствовавшимся латинским титулом «rех». На реверсе — изображение лошади, широко известный кельтский символ. Тасциован умер примерно в 15 году н. э., препоручив королевство заботам своего сына Кунобелина;

d — денарий Августа с монетного двора в Малой Азии. На реверсе изображено здание, нехарактерное для классической архитектуры и имеющее множество деталей, свойственных романо-кельтским храмам. Прямой связи с кельтами выявить нельзя, но есть некоторые указания на то, что они имели отношение к подобным монетам Августа; существует предположение, что здание, изображенное на монете, посвящено Юлию Цезарю. В этом здании можно опознать высокое святилище (cella), с одним окном над дверью, и колоннадой, которая, вместо того чтобы поддерживать фронтон, образует внешнюю крытую галерею. Архитрав несет надпись «IМР САЕSАR», на фронтоне изображена крылатая богиня победы в сопровождении двух воинов. Британский музей.

76. Фрагменты бронзового календаря, обнаруженные в Ко-линьи (Бур, французский департамент Эн), — древнейший крупный памятник кельтского письменного языка. На фотографии дана его левая часть. По филологическим и историческим признакам датируется концом I века до н. э. или, по крайней мере, периодом царствования Августа. По общей композиции произведение типично галльское, созданное, вероятно, местным ученым сословием — друидами, незадолго до их истребления. Сохранилось достаточно пластин, для того чтобы можно было определить изначальную величину календаря — 150 на 105 см — и сделать вывод, что он разделялся на 16 вертикальных колонок, составлявших таблицу последовательной смены 60 лунных месяцев и 2 добавочных («интеркалярных»). Возможно, последовательность месяцев составляла девятнадцатигодичный цикл, заключительная часть которого была представлена на недостающих пластинах. Каждый месяц делился на «светлую» и «темную» половины, переходная точка обозначалась словом «ATENOUX» — «возвращающаяся ночь», или «поворотная ночь». Дни пронумерованы от I до XV в «светлых» половинах и от I до XIV или XV в «темных». Некоторые дни помечены специальными аббревиатурами, а месяцы — сокращенными словами «МАТ» и «АNМ» — «хороший» и «не хороший», то есть благоприятный и неблагоприятный. Названия месяцев, по-видимому, придумали просвещенные составители календаря — рядовые члены варварского общества не нуждались в таком подробном делении года. Названия праздников не упоминаются, хотя есть указания на дни, соответствующие Бельтайну и Лугназаду, но Самайн, в Ирландии знаменовавший собой конец одного года и начало нового, не отмечен вовсе. Первая колонка начинается с интеркалярного месяца, затем следуют SAMON и DUMANN, в остальных колонках — по четыре месяца, за исключением девятой, в которую, как и в первую, вписаны два обычных месяца и один интеркалярный. Часто встречающиеся сокращения и тот факт, что календарь не был сакральным предметом, доступным лишь для избранных, свидетельствуют о широком распространении грамотности. Круглые вмятины возле каждой даты и другие признаки роднят галльский календарь с греческими образцами более раннего периода. Оригинал хранится в Лионском дворце искусств.

77. Аффингтон (Беркшир). Городище на вершинах меловых холмов было возведено носителями культуры железного века А. Примечательна конструкция оборонительной линии на подступах: валы расположены таким образом, что образуют «навесной» вход, возможно имевший двойные ворота и укрепленный бревнами. Обитатели покинули городище до того, как на меловом откосе появилось гигантское изваяние лошади. По стилистическим особенностям изображения установлено, что оно создано белгскими поселенцами в конце I века до н. э. или чуть позже. Возможно, оно было связано с местом поклонения либо служило меткой племенных владений. Длина изваяния 111,3 м.

18. Центральная группа земляных сооружений на холме Тары, графство Мит, Ирландия. В древнеирландской литературе этот холм — важнейший королевский центр, а его географическое положение и прекрасный обзор с вершины известнякового гребня (лежащие вокруг пастбищные угодья — как на ладони) объясняют его выбор для ранних поселений. Древнейший исторический памятник на холме — могильная камера под курганной насыпью; круговые укрепления относятся к традиционно датируемому периоду завоеваний (первые века до и после наступления христианской эры). В процессе археологических раскопок найдена римская глиняная утварь, датированная 1—111 веками н. э., но сооружения, представленные на фотографии, предназначались, по-видимому, для проведения погребальных или иных обрядов, а не для обитания.

79. На последней фотографии представлен медальон, украшающий бронзовую раку из Мойлоу (графство Слайго). Сердцевину медальона составляет серебряная пластина с ажурным трискельным орнаментом, вокруг — бронзовый обод со вставками выемчатой эмали и стекла; навершия симметричного креста вынесены за пределы круга. Эта вещица включена в иллюстративный материал книги как напоминание о кельтском наследии в культуре Европы, преображенном ирландской церковью. Диаметр медальона примерно 3 см. Национальный музей, Дублин.