– Итак, дочь моя, вы покидаете нас, чтобы вернуться в мир. Что ж, так тому и быть. Однако должна вас предупредить, это весьма порочное и безнравственное место! – Огонек, сверкнувший в черных глазах аббатисы, несколько противоречил суровости ее слов.

Но стоявшая перед ней в простом форменном платье Кэтрин Каррутерс ничего не заметила. Ее глаза были устремлены вдаль, за частые прутья решетки, загораживающей окно. Забыв обо всем, она жадно любовалась верхушками деревьев, на которых уже набухли почки, и вдыхала аромат цветущего миндаля.

– Да, но такое прекрасное место! – возразила она.

– Это верно, – сухо согласилась аббатиса. – В мире все прекрасно, кроме человека, который поистине создание слабое и греховное. Слава Создателю, что у тебя, дитя мое, есть защитница от грехов и мерзостей, которые поджидают тебя по ту сторону монастыря, – твоя добрая мать. Помни, Кэтрин, об этом всегда. Слушайся ее во всем, потому что она хочет тебе только добра. Впрочем, мне кажется, нет нужды напоминать тебе об этом.

– Совершенно верно, – резковато бросила Кэтрин, чуть заметно порозовев. – Поверьте, матушка, я всегда буду ей признательна. И может, наступит день, когда я смогу, наконец, сполна воздать ей за то, что она для меня сделала.

На самом деле Эдвина Каррутерс, о которой шла речь, приходилась ей теткой, а не родной матерью. Родители Кэтрин погибли в автомобильной катастрофе, когда девочке еще не было пяти лет. Заплаканную, ошеломленную свалившимся на нее несчастьем, ее тогда отвезли в приют. В это время Эдвина, известная писательница, талантливому перу которой принадлежали широко известные книги о путешествиях, странствовала по всему миру в надежде заглушить собственное горе – потерю любимого мужа и смерть крохотной дочери. Но, услышав о трагедии, она примчалась откуда-то из другого полушария, разыскала осиротевшую племянницу, забрала ее из приюта, увезла в принадлежавший ей домик у подножия Пиренеев и три долгих года полностью посвятила девочке, словно та была ее родной дочерью. Только повзрослев, Кэтрин до конца поняла, скольким она обязана официально удочерившей ее тетке, единственному близкому ей человеку.

Когда девочке исполнилось девять, Эдвина отослала ее в монастырь Божественного Сердца и смогла наконец пожить в свое удовольствие, пока ее воспитанница находилась под присмотром монахинь. Правда, как только начинались каникулы, неизменно возвращалась в свой маленький домик в Пиренеях, за которым в ее отсутствие приглядывала пожилая чета французов – Пьер и Мари Леру, просто обожавших Кэтрин. В этом доме девочка провела немало счастливых дней, бродя вместе со своей приемной матерью по окрестностям или катаясь под ее руководством на лошадях, которых Эдвина завела специально, чтобы племянница научилась держаться в седле. Однако ни одна из них никогда не делала попыток свести знакомство с кем-нибудь из соседей. Да и в монастыре у Кэтрин так и не появилось среди пансионерок подруг. Девочки там постоянно менялись: как только им исполнялось одиннадцать лет, они покидали обитель, чтобы продолжить образование уже за ее стенами. И только Кэтрин оставалась там жить по соглашению, заключенному между Эдвиной и аббатисой. Впрочем, она всей душой привязалась к застенчивым и ласковым монашкам и даже какое-то время не сомневалась, что со временем сама станет одной из них.

Само собой, идея эта пришлась Эдвине не по душе. Но, слишком умная, чтобы открыто протестовать, она промолчала и лишь молча наблюдала за приемной дочерью. Как показало время, выбранная ею тактика оказалась блестящей – через некоторое время Кэтрин и сама убедилась, что служение Богу не ее призвание. Между тем она росла, постепенно расцветая и превращаясь в очаровательную девушку, заботливо оберегаемую от всех соблазнов и опасностей, подстерегающих ее сверстниц, и даже не подозревала, что это почти полное уединение было строгим требованием Эдвины.

И вот сейчас аббатиса с грустью смотрела на блестящие каштановые локоны, красиво обрамлявшие личико Кэтрин, и думала, а была ли та справедлива к своей осиротевшей племяннице, пожелав, чтобы она выросла вдали от мирских соблазнов? Добрые сестры должны были сделать ее добродетельной и послушной, научить вести дом и заниматься хозяйством, поскольку со временем ей предстояло провести жизнь там, где превыше всего ценились именно эти женские добродетели. Однако настоятельница сильно подозревала, что сама Кэтрин понятия не имеет об уготованном ей жребии. Подавив готовый вырваться из груди вздох, она спросила:

– Значит, ты собираешься вернуться к приемной матери? Я правильно тебя поняла? И кажется, надеешься стать ее спутницей в многочисленных путешествиях?

– О да! Я всей душой хотела бы этого, достопочтенная мать! Просто сгораю от желания... ведь это такая возможность повидать мир! – Девичье лицо просияло. – И потом, я ведь могу помочь Эдвине! Например, печатать ее заметки, ведь бедняжка, увы, пишет как курица лапой. Но я научилась разбирать ее почерк.

– Да, это верно, – согласилась аббатиса, которой тоже в свое время немало трудов доставили каракули Эдвины. – А ты, значит, называешь приемную мать просто по имени? – В ее голосе прозвучал легкий упрек.

– Она сама попросила меня об этом. Сказала, что теперь, когда я выросла и стала взрослой, это вполне нормально. Многие так сейчас делают.

К счастью, ни Кэтрин, ни аббатиса даже не подозревали о том, что испытывала бедняжка Эдвина, когда слово «мама» слетало с губ ее племянницы. Ведь для нее это магическое слово было и оставалось привилегией лишь покойной Каролины – забавная и трогательная сентиментальная причуда женщины, всегда гордившейся тем, что не забивает себе голову разной чепухой.

– Понимаю. – Пожилая женщина замолчала. Потом, неловко помявшись, тихо спросила: – Стало быть, ты пока не думаешь о замужестве?

На лице Кэтрин отразилось недоумение.

– Нет, – растерянно прошептала она. – Да и кому придет в голову жениться на такой простушке, как я?

Само собой, женское тщеславие в стенах монастыря отнюдь не считалось добродетелью. В глазах Кэтрин олицетворением красоты были светло-золотистые локоны, голубые глаза и сдобное миловидное личико – эдакая скучная, пресная куколка с обложки журнала. Себя она красивой не считала – в чертах ее лица было слишком много оригинального, да и краски его были неяркими, скорее приглушенными. Девушка простодушно думала, что в лучшем случае может казаться лишь хорошенькой.

– Да и потом, – продолжала она, – меня ведь назвали в честь святой Екатерины – покровительницы девственниц и оставшихся в девичестве. Поэтому я почти уверена, что и мне на роду написано быть одной и служить Эдвине утешением до ее последних дней.

Аббатиса подавила вздох. Кэтрин никогда не доставляла ей особых хлопот, но и назвать ее бесхарактерной или слабой она тоже не могла. Достаточно было взглянуть на твердую линию маленького, упрямого подбородка, на мягкие, чувственные очертания губ, чтобы угадать в ней страстную, пылкую натуру. Старушке не раз приходило в голову, что Кэтрин могла бы со временем превратиться в восхитительную женщину, будь у нее шанс расти в нормальной обстановке. Имеет ли право Эдвина Каррутерс вручить приемную дочь супругу, выбранному не по ее желанию, да еще когда чувства девушки не проснулись, а девственное, никем не тронутое сердце трепещет в ожидании будущего? Не случится ли так, что Кэтрин взбунтуется, не в силах смириться с тем, что кто-то грубо распоряжается ее жизнью? Остается только надеяться, вздохнула матушка, что если это и произойдет, так только до того, как над головой ее воспитанницы прозвенят свадебные колокола!

– Эти святые стены всегда останутся для тебя надежным убежищем, дитя мое, – печально сказала она. – Не забывай об этом, если мир вдруг окажется слишком жесток к тебе.

На губах Кэтрин расцвела очаровательная улыбка, и она лукаво отозвалась:

– Держу пари, матушка, с этим я как-нибудь справлюсь.

– С Божьей помощью, дочь моя, – сурово поправила настоятельница.

– Надеюсь, матушка.

Кэтрин опустилась на колени и склонила голову, а аббатиса ее благословила.

Кэтрин сбежала вниз по лестнице в трапезную, где уже собрались сестры, чтобы с нею попрощаться. Они приготовили ей прощальный подарок – маленькое серебряное распятие на цепочке, и Кэтрин, растроганно поблагодарив, тут же повесила его на шею. Наконец наступил решающий миг – ворота монастыря распахнулись, и она села в поджидавшее ее такси.

Эдвина Каррутерс родилась и прожила большую часть юных лет в южной части Испании, где ее отец был одним из партнеров винодельческой компании. Компания находилась в Хересе, но Эдвина с младшей сестрой, которая была более красивой и впоследствии стала матерью Кэтрин, жили в Севилье. Среди друзей семьи особенно близкими им была чета Агвиларов. Эдвина стала подругой Хуаны де Агвилар, а вскоре отчаянно влюбилась в ее мужа Сальвадора, который был намного старше жены. Их сблизила страстная любовь обоих к лошадям. Эдвина всегда была превосходной наездницей, а в конюшнях Сальвадора стояло несметное множество белых как снег андалузских скакунов. Вскоре, заметив нежные чувства девушки, он ответил на ее любовь, но, поскольку оба были людьми весьма порядочными, отношения их остались безупречными. Взаимная любовь, однако, крепла день ото дня, превратившись с годами в верную дружбу. Сальвадор откровенно восхищался умной, честной и бесхитростной англичанкой. К тому же она обладала тем, что он ценил превыше всего, – истинным, безграничным мужеством. Потом Эдвина решилась стать женой Саймона Каррутерса, и у них родилась Каролина. Когда умер Саймон, влюбленным пришла в голову сумасшедшая мысль – породниться, обручив малютку с внуком дона Сальвадора Хосе. Но Каролина вскоре тоже умерла. Однако Эдвина не видела причин, почему бы Кэтрин со временем не занять место, которое предназначалось ее дочери. Такие заранее оговоренные родителями союзы в Испании были делом вполне обычным.

Правда, дона Сальвадора мучили мрачные предчувствия относительно этого союза. По мере того как Хосе рос, дед, потерявший обоих сыновей в трагической экспедиции к горным вершинам, которая должна была принести славу его родине, все больше разочаровывался во внуке. Мальчик, увы, не унаследовал ни смелости, ни решительности, присущих его отцу и ему самому. Если бы Каролина осталась жива, думал Сальвадор, она, скорее всего, выросла бы похожей на Эдвину – такой же дерзкой и безгранично мужественной, готовой в любую минуту бросить вызов судьбе. И, чем черт не шутит, может быть, тогда бы их дети унаследовали от матери то, чего не мог дать им бесхарактерный Хосе. Но Каролина умерла, а Кэтрин, что ни говори, не была родной дочерью Эдвины. Малышке, считал Сальвадор, еще придется показать, чего она стоит.

Помня о том, что Сальвадор весьма консервативен, придерживается обычаев своих аристократических предков и, стало быть, терпеть не может современных эмансипированных девиц, Эдвина отправила племянницу в монастырь, чтобы его будущая невестка получила традиционное для молоденькой испанки воспитание. Но она ни словом не обмолвилась о том будущем, которое ей уготовила, опасаясь, что девушка встретит ее план в штыки. Эдвина надеялась, что, когда они обе приедут в Севилью, юная, неопытная девушка, не видевшая никого, кроме старух монахинь, влюбится в красивого, изящного молодого человека с первого взгляда.

Она вернулась из очередной поездки на Крит слишком поздно, чтобы самой забрать Кэтрин из монастыря, но, когда девушка приехала, была уже дома. Такси затормозило у дверей, и Эдвина выбежала на улицу, дрожа от нетерпения увидеть приемную дочь. Они обнялись, но женщина почти тотчас же нетерпеливо отстранилась, чтобы окинуть Кэтрин критическим взглядом. Перед ней стояла тоненькая, грациозная и изящная девушка. Светло-серые глаза под тонкими, красиво изогнутыми бровями смотрели прямо и бесхитростно. И хотя ослепительной красавицей назвать ее было трудно, достоинство и оригинальность, сквозившие в каждой черте ее лица, чудесный цвет лица и коротко подстриженные волосы цвета лесного ореха делали ее очаровательной. Юной прелести Кэтрин не могло испортить даже грубоватого покроя платье и тяжелое, покрытое пылью дорожное пальто. Впрочем, все туалеты вчерашней пансионерки отличались крайней простотой, даже аскетизмом. А у Эдвины и вовсе не было вкуса. Ее хрупкая фигурка всегда прекрасно смотрелась в простых твидовых костюмах, поэтому она с легким сердцем поручила заботу о платьях девушки добрым сестрам из монастыря. Само собой, ее гораздо больше интересовал характер девушки, а не ее внешность. И судя по всему, та выросла чистой и неиспорченной, как весенний цветок. Эдвина мысленно порадовалась, представив, в какой восторг придет Сальвадор при виде неискушенности юной невесты. Девочка придется ему по душе, решила она, а большего нечего и желать.

– Ты такая худенькая, – немного резко сказала она, догадываясь, что Хосе втайне предпочел бы в качестве жены более пышную девицу. – Они что, там, в монастыре, голодом тебя морили?

– Ну конечно же нет, – расхохоталась Кэтрин, – хотя, разумеется, пиров не устраивали. Да и вообще... сейчас пост.

– Ну, тогда мы сейчас устроим пир, – решительно заявила Эдвина. – Мари уже суетится на кухне – готовит роскошное угощение по случаю твоего приезда домой. И если ты не отдашь ему должное, бедняжка обидится до смерти!

– Ни за что этого не допущу, – торжественно пообещала Кэтрин. – К тому же я голодна как зверь!

Выскочившая на крыльцо Мари Леру бурно приветствовала ее и вслед за Эдвиной принялась сокрушаться по поводу хрупкости девушки.

– Господи, спаси и помилуй, вылитый скелет! – запричитала она. – Ну, ничего, худышка, от моей стряпни у тебя живо мясо на костях нарастет!

– Ну... вообще-то я всегда такая, – протянула Кэтрин и, набравшись духу, решительно добавила: – А потом сейчас модно быть тоненькой!

– Чушь! Теперь ты не монастырская воспитанница, а молодая леди, стало быть, надо нагулять немного жирка, – непререкаемым тоном заявила Мари, у которой его самого было более чем достаточно. – Да и молодые джентльмены, знаешь ли... хм... не очень-то любят, когда у них под боком не жена, а мешок с костями!

Ее простодушная откровенность заставила Кэтрин слегка порозоветь.

– Молодые джентльмены меня мало интересуют, – рассмеялась она. – Кроме них на свете столько всего интересного!

– Но ты ведь уже не в монастыре, – напомнила ей тетка, отчаянно надеясь в душе, что племянница со временем переросла свое детское желание сделаться монахиней.

Как только они встали из-за стола, Эдвина вытащила свои тетради, в которых делала заметки о путешествиях, и принялась рассказывать:

– Бык считался на Крите священным животным. Думаю, и легендарный Минотавр был, скорее всего, попросту одним из них, хотя его и объявили чуть ли не богом. А критский священный танец с быками – не что иное, как самый настоящий предшественник испанской корриды... – И тут неожиданно заметила, что девушка как-то странно притихла. – В чем дело?

Ее приемная дочь с детства обожала животных. Девочкой она неосознанно наделяла их всеми чертами характера и даже чувствами, свойственными людям, поэтому даже намек на жестокое обращение с бессловесными тварями причинял ей боль. Однако и теперь лишь одно упоминание о корриде заставило Кэтрин содрогнуться.

– Надеюсь, тебе не придет в голову отправить меня в Испанию, – пробормотала она, – Эти испанцы, должно быть, ужасно жестокие.

– О, перестань говорить глупости! Можно объехать всю Испанию вдоль и поперек и ни разу не увидеть боя быков. Да и потом, насколько я слышала, коррида сейчас по популярности уступает футболу. Он стал почти что национальным видом спорта. А кстати, ты мне напомнила – мы как раз собираемся на Пасху съездить в Севилью. Мой старый друг, Сальвадор де Агвилар, прислал письмо. Приглашает нас обеих на свадьбу его старшей внучки.

По рассказам Эдвины Кэтрин была хорошо знакома с семейством Агвиларов. Сейчас, насколько она знала, семья состояла из самого старого дона Сальвадора, его овдовевшей снохи Луизы и внуков Инесс, Хосе, Пилар. По словам приемной матери, старик был воистину замечательным человеком, представителем старой школы, ярым консерватором, упрямо пытающимся повернуть вспять ход истории, вернуть в Испанию все старые обычаи и традиции. Но девушка вовсе не горела желанием с ним познакомиться. Ко всему прочему она не забывала, что помимо дома в Севилье у дона Сальвадора в Андалузии есть ферма, где выращивают быков бойцовой породы, специально предназначенных для участия в корриде. И хотя Кэтрин давно мечтала попутешествовать вместе с Эдвиной, от одной мысли о том, где состоится ее первый выход в свет, ее бросило в дрожь.

– Мне не хочется ехать, – с несвойственной ей резкостью напрямик заявила она. – Я не знакома с ними, да и меня они не знают. Разве я не могу побыть здесь вместе с Пьером и Мари, пока тебя не будет?

– Что за ерунда?! – возмутилась Эдвина. – Конечно, ты поедешь! Все Агвилары давно хотят с тобой познакомиться. Кроме того, на свадьбе будет много молодежи, а тебе полезно бывать среди своих сверстников. Из трех внуков дона Сальвадора Пилар ближе всего тебе по возрасту, остальные двое немного старше. Тебе наверняка понравится эта милая девочка!

Стиснув руки, Кэтрин опустила глаза:

– Но ты когда-то рассказывала мне, что у дона Сальвадора есть ферма, где выращивают быков для корриды. Я... я не могу...

– Ах вот в чем дело? Какой вздор! – недовольно фыркнула Эдвина – Что ты в этом понимаешь, глупышка? Эти быки просто кровожадные звери! Но вовсе не обязательно бывать на ферме, если тебе это неприятно. Или ты хочешь, чтобы я написала моему старому другу, что ты отказываешься иметь с ним дело, потому что он, видите ли, занимается тем, чем занимались несколько поколений его предков?! Стыд какой! Сальвадор подумает, что ты просто глупая маленькая гусыня, и будет совершенно прав!

Вспыхнув от обиды, девушка уныло повесила голову.

– К тому же, – немного смягчившись, добавила Эдвина, – ты увидишь не только корриду, но и религиозное шествие на Святой неделе. И хотя оно уже не то, что во времена моей молодости, все же это зрелище нелегко забыть. Учитывая твое монастырское воспитание, думаю, ты будешь в восторге. – И она пустилась расписывать красоты древней Севильи, обещая, что они непременно сходят полюбоваться, как танцуют фламенко, послушать старинные испанские песни, от которых в жилах кровь бежит быстрее. И вдруг встревоженно спросила: – А кстати, милая, как продвигается твой испанский?

– Не очень хорошо... я имею в виду разговорную речь. Но писать уже немного могу.

– О, ну тогда все в порядке, не переживай! – весело воскликнула тетка. – Вообще, лучший способ выучить незнакомый язык – это поехать в страну, где все вокруг на нем говорят. И кстати, все Агвилары превосходно владеют английским.

– А им известно, что ты меня удочерила? – поинтересовалась Кэтрин.

– Это знает только старый Сальвадор. Но в чем дело? Ты же дочь моей родной сестры, стало быть, моя родственница.

Между ними воцарилась вдруг какая-то странная неловкость. Было такое впечатление, что Эдвина говорит с Кэтрин не как мать, а скорее как старшая сестра. Впрочем, в ее отношении к девушке и раньше было мало материнского. Между ними всегда стоял призрак бедной маленькой Каролины. Кэтрин почти не помнила своих покойных родителей, зато в памяти навсегда сохранилось то ужасное чувство одиночества, которое ее охватило, когда они погибли. Тогда ее спасла Эдвина. И вот сейчас она хочет, чтобы они вместе поехали в Испанию. Имеет ли она право, отказавшись от поездки, разочаровать тетку, которая так много для нее сделала?

– Хорошо, я поеду, – сказала Кэтрин.

Когда путешественники подкатили к «Каса де Агвилар» в старом квартале Севильи, было уже темно. Кэтрин с удивлением разглядывала выходивший на улицу фасад каменного здания, в котором не было ни одного окна, и невольно поежилась – таким мрачным и угрюмым показался ей этот дом.

– На первый взгляд выглядит довольно угрюмо, – заметил Сезар, словно угадав ее мысли. – В те незапамятные времена, когда он строился, хозяева больше всего заботились о том, чтобы туда не мог заглянуть ничей любопытный взгляд. Поэтому жилище сильно напоминало средневековую крепость. Правда, Сальвадор позаботился провести к ним водопровод, электричество и телефон, но тем и ограничился – он недолюбливает новомодные штучки. До центрального отопления дело так и не дошло...

Сезар взбежал по каменным ступенькам крыльца и потянул за шнурок железного колокольчика. Кэтрин проводила его взглядом. Глаза ее слипались. В темноте фигура Сезара вдруг показалась ей неправдоподобно высокой и немного мрачной. Он до странности соответствовал сейчас этому дому – угрюмому и суровому, похожему на тюрьму. В ее душе внезапно возникло странное отвращение к этому месту, а при мысли о том, что сейчас придется выйти из машины и переступить порог, ей еще больше стало не по себе. Наконец дверь отворилась, и пожилой слуга проводил их внутрь, в огромный холл, пол которого был выложен плиткой, а сам отправился к машине за их багажом. Кэтрин с любопытством огляделась. Чудовищных размеров вестибюль тянулся через весь дом. В противоположном его конце виднелась полуоткрытая дверь, судя по всему ведущая во внутренний дворик – патио. Падавший из окон свет мягко золотил листья растущих в нем апельсиновых деревьев, а струйка воды, бьющая из мраморного фонтана, сверкала, будто россыпь бриллиантов. Широкая мраморная лестница вела из холла на второй этаж. Толстые каменные стены старинного особняка надежно укрывали его обитателей от любого уличного шума. Но и внутри было удивительно тихо. И вообще, казалось, время здесь остановилось. Девушка зябко поежилась – ей почудилось, что она вдруг попала в какую-то арабскую сказку.

Однако вскоре тишину нарушил стук высоких женских каблучков. Затем из примыкавшего к холму бокового коридора донесся радостный возглас, и к ним навстречу бросилась дона Луиза де Агвилар. Лицо ее сияло, но одета она была во все черное – траур по умершему много лет назад мужу, который эта женщина поклялась соблюдать до своей кончины. Приземистая и пухленькая седовласая дама повисла на шее Эдвины.

– Дорогая моя, добро пожаловать! А это, наверное, твоя дочка, о которой ты нам столько рассказывала? Ну вот, наконец-то мы встретились!

Кэтрин была почти на голову выше почтенной доны Луизы, но та, ничуть не смутившись, привстала на цыпочки, чтобы ее поцеловать, и смущенная девушка была вынуждена подставить ей сначала одну, а затем и вторую щеку.

– Сезар, ну что же ты стоишь?! – вдруг воскликнула дона Луиза. – Беги скажи сеньору, что гости приехали! Он ждет не дождется!

Юноша молча повернулся и исчез в одном из коридоров. А дона Луиза обратилась к приехавшим, немного понизив голос:

– Увы, годы берут свое. Сальвадор уже совсем не тот, что был раньше, хотя все еще молодец, по-прежнему неукротимый! – По-английски она говорила хоть и свободно, но с сильным акцентом.

Насколько дона Луиза правильно подобрала слова, рассказывая о свекре, Кэтрин поняла тотчас же, как только на пороге появился хозяин дома. Не очень высокий, как и большинство испанцев, не более пяти футов с небольшим, он тем не менее выглядел на редкость внушительно. Может, причиной тому была гордая посадка седой головы и то, как прямо он держался. Из-под его лохматых, белых как лунь бровей сверкали удивительно живые темные глаза. Кэтрин даже невольно поежилась – казалось, ничто не могло укрыться от их проницательного взгляда. Подбородок дона Сальвадора украшала небольшая, аккуратно подстриженная эспаньолка. Он тоже был весь в черном, если не считать белой словно снег, накрахмаленной рубашки и такого же пояса-шарфа поверх старомодного длинного сюртука.

Взяв руку Эдвины, старик церемонно поднес ее к губам, потом ласково сжал пальчики Кэтрин – она уже знала, что незамужним девушкам в этих краях не положено целовать руку, – и приветствовал их на безупречном английском.

– Мой дом – ваш дом.

Между тем сбежалась прислуга – судя по всему, хозяева дома не испытывали в ней недостатка, – чтобы проводить дам в отведенные им комнаты. Сказав, что с радостью будет ждать их, чтобы лично проводить к обеду, Сальвадор ласково позвал с собой Сезара и удалился.

К величайшему своему облегчению, Кэтрин обнаружила, что их с Эдвиной поселили рядом. Узкое окно ее огромной комнаты открывалось прямо на балкон, который выходил в патио. Мебели было совсем немного – туалетный столик, исполинских размеров гардероб, большая старомодная высокая кровать и один-единственный стул. Блестящие полированные доски пола прикрывали несколько ковров. На белых оштукатуренных стенах не было ничего, если не считать небольшой картины, изображающей Пресвятую Деву Марию с младенцем на руках, которая висела в изголовье постели.

Через несколько минут появилась Эдвина, чтобы помочь Кэтрин выбрать платье для предстоящего обеда. Ее выбор остановился на длинном, до пола, туалете из бледно-голубого шифона, в котором девушка стала похожей на сказочную принцессу.

– Не удивляйся, что все, кроме нас с тобой, будут в черном, – предупредила тетка. – В этом доме строго соблюдаются традиции. На Страстной неделе принято носить траур.

– А много будет народу? – с тревогой в голосе спросила Кэтрин. Если бы не терзавший ее голод, она охотнее отправилась бы не к столу, а в постель. От усталости перед глазами все плыло, ноги дрожали. Девушке казалось, что день этот тянется бесконечно.

– Если честно, дитя мое, я не знаю. Наверное, обе девочки и, конечно, Хосе. Но сколько еще родственников съехалось в дом на праздники, понятия не имею.

Чувствуя себя под крылышком Эдвины уверенно, Кэтрин вошла вслед за ней в гостиную, где собралась вся семья в ожидании обеда. По старинным традициям он никогда не подавался раньше десяти часов, а часто и позже. Начались поцелуи, радостные слезы, объятия. Инесс де Агвилар, невеста, оказалась темноволосой пухленькой девушкой с очаровательными бархатными глазами. Ее брат Хосе, с каштановыми волосами и нервным лицом, был мало похож на испанца. Зато младшая из сестер, Пилар, оказалась истинной уроженкой Кастилии. Кэтрин даже немного смешалась – контраст белокурых, отливающих золотом волос и бархатных карих глаз в первое мгновение производил ошеломляющее впечатление. Пилар можно было бы смело назвать красавицей, если бы не надутые губы и не выражение недовольства на лице. Вопреки ожиданиям Эдвины, гостей в доме не было, если не считать жениха Инесс Рикардо Ларалде – невысокого, полнотелого мужчины с сальными волосами. Но его уже тоже можно было считать членом семьи.

Хосе с изысканной вежливостью на безупречном английском принялся расспрашивать женщин о путешествии. Не успели они ответить, как в разговор без малейшего стеснения вмешалась Пилар:

– Ах, как я вам завидую, сеньорита, – проехать одной через всю Испанию! Увы, такой свободой пользуются только английские девушки. Для нас, испанок, это невозможно.

– Но сеньорита Каррутерс ехала не одна, – напомнил ей брат, – с матушкой.

Пилар бросила косой взгляд в сторону Эдвины, которая в этот момент беседовала с доном Сальвадором и не слышала, о чем говорили молодые люди.

– Ну, она-то ничуть не похожа на наших испанских матушек! И все равно, надо иметь большую смелость, чтобы проехать всю страну вдвоем, без мужчины! Говорят, что в горах возле Бургоса по-прежнему полно волков!

– Честно говоря, мы не видели ни одного, – усмехнулась Кэтрин. Слава Богу, она узнала об этом только сейчас! – Самое страшное, что нам пришлось пережить, так это небольшой снегопад.

– Снегопад?! Он бывает в тех местах, дай Бог, раз в пятьдесят лет! Ах, сеньорита, какая вы счастливица! Как бы я хотела тоже посмотреть мир! – Темные, взволнованные глаза девушки остановились на смущенном лице Кэтрин. – Мама отказывается даже шагу ступить из Севильи. Мне придется ждать, пока я выйду замуж, а потом... Господи помилуй, могу себе представить! Тогда будет еще хуже! Придется всю жизнь просидеть в четырех стенах, плодя детей!

Кэтрин, не привыкшая к столь прямолинейным и откровенным высказываниям, слегка порозовела. Но полные неприкрытой горечи слова младшей сестры достигли ушей Инесс, и она обернулась, чтобы прочитать ей весьма суровую проповедь:

– Ты говоришь как неразумный ребенок, Пилар. Ни одна женщина не может хотеть от жизни большего, чем любящего супруга и детей. Что касается меня, то я буду благословлять небеса, если они пошлют мне такое счастье! – Выпалив это, Инесс послала в сторону Рикардо восторженный взгляд, а он в ответ с легким поклоном прижал руку к сердцу.

Явно стараясь унять разгоревшиеся страсти, в разговор сестер вмешался Хосе:

– Успокойся, Инесс. Пилар не хотела никого обидеть. Просто ей тяжело день за днем видеть молоденьких туристок, которые пользуются неограниченной свободой и наслаждаются жизнью, в то время как она, бедняжка, вынуждена подчиняться старым традициям нашей семьи.

В эту минуту Сальвадор, который, как оказалось, слышал и замечал абсолютно все, хотя и был поглощен разговором с Эдвиной, сурово глянул на внука и заявил:

– Свобода – это вседозволенность. Есть я дам свободу Пилар, можешь себе представить, кем она станет?!

Глаза юной испанки засверкали, и ярко-багровые пятна вспыхнули на ее щеках.

– Я стану женщиной, дедушка, – сердито воскликнула она, – а не просто товаром, выставленным на продажу, который получит тот, кто предложит больше!

Густые брови дона Сальвадора сурово сдвинулись, и Кэтрин вдруг с ужасом поняла, что эта изящная, очаровательная девушка злится потому, что ей не позволено самой выбрать свою судьбу. Эдвина не раз рассказывала ей, что в знатных семействах Испании принято обручать детей чуть ли не с детства, однако Кэтрин никогда не приходило в голову, что родительская воля может стать для них непосильным ярмом. Только сейчас она в полной мере поняла весь трагизм этого старинного обычая. Интересно, что бы она сама почувствовала, если бы ее приемная мать в полном соответствии с ним также нашла ей жениха?!

Суровое неодобрение, столь недвусмысленно выраженное главой семьи, положило конец спорам. И как раз в эту минуту слуга отворил дверь и церемонно объявил, что кушать подано. Сальвадор галантно подал руку Эдвине, Хосе подошел к Кэтрин, а Рикардо повел к столу дону Луизу. Маленькую процессию замыкали сестры Агвилар. Сезар куда-то исчез. Пока они шли по коридору, отделявшему гостиную от столовой, Хосе незаметно наклонился к уху Кэтрин и прошептал:

– Пилар еще очень молода и к тому же упряма. Бедняжке даже не приходит в голову, что любая женщина нуждается в защите и покровительстве мужа.

Кэтрин предпочла промолчать, хотя у нее вертелась на языке ехидная фраза о том, что ни у нее, ни у Эдвины нет никакой нужды искать себе защитников и покровителей, они отлично обходятся без них. Ей хватило ума вовремя прикусить язык – судя по всему, независимые женщины были в Испании не в почете.

Массивный обеденный стол был накрыт камчатной скатертью. Множество свечей в старинных бронзовых канделябрах заливали его ослепительным светом. Первым за стол уселся Сальвадор, но не во главе его, как ожидала Кэтрин, а немного сбоку. По правую руку от него устроилась Эдвина, по левую – дона Луиза. Кэтрин усадили напротив старика, между Хосе и Инесс, возле которой сел Рикардо.

Когда все рассаживались, в столовую вошел Сезар. Сердце Кэтрин пропустило один удар, а потом заколотилось как сумасшедшее. В костюме он показался ей неотразимым и выглядевшим немного старше, чем в пуловере и широких брюках. Пробормотав какое-то извинение за опоздание, Сезар отодвинул для себя стул возле Пилар. Недовольная гримаска тут же слетела с лица девушки, и она звонко защебетала. «Так вот в чем тут дело», – подумала Кэтрин, украдкой поглядывая, как темная голова молодого человека и золотистая головка Пилар склоняются друг к другу. И сердце ее вдруг заныло.

– Завтра вам и вашей очаровательной дочери, скорее всего, захочется отдохнуть, – услышала она между тем слова дона Сальвадора, обращенные к Эдвине. – Но послезавтра я отправляюсь в Валдегу посмотреть, как идут дела на ферме. Надеюсь, вы обе не откажетесь составить мне компанию. Там многое изменилось, и мне очень хотелось бы, чтобы вы это увидели.

– Мы с удовольствием поедем с вами, – с улыбкой ответила Эдвина, не замечая, что Кэтрин бросила на нее полный упрека взгляд.

– В этом году у нас появилось несколько отличных экземпляров, – с энтузиазмом продолжал Сальвадор. – Животные прошли достаточно жесткий отбор. Вы ведь знаете, скоро Пасха. После нее начнутся праздники, а значит, и корриды.

Кэтрин похолодела и, собравшись с духом, подняла голову.

– Если вы не возражаете, я бы предпочла остаться дома, – поспешно пробормотала она.

Приняв ее нежелание ехать за вполне естественный для такого юного и неопытного создания страх, Хосе попытался ее успокоить:

– Вам не стоит бояться. Это совершенно безопасно. Все быки там на привязи.

– Я вовсе не боюсь быков. И вообще не боюсь животных, – живо возразила девушка. – Но ведь их специально выращивают для корриды, не так ли? Что ж, мне нисколько не стыдно признаться, что я ненавижу корриду и не желаю видеть ничего, что имеет к ней хоть какое-то отношение.

В столовой воцарилась гробовая тишина. Глаза всех сидящих за столом обратились к Кэтрин. И на нее в эту минуту стоило посмотреть: от возмущения обычно бледные щеки порозовели, всегда кроткие серые глаза зажглись огнем. В эту минуту она стала настоящей красавицей. А еще посторонний наблюдатель, случись он рядом, легко заметил бы молчаливое одобрение в глазах всех троих молодых людей, сидящих за столом, и выражение безграничного изумления, почти комичного, на лице старого дона Агвилара. Тем не менее не он, а Пилар, опомнившись первой, ринулась на защиту любимого национального развлечения.

– Вы говорите как невежественная дурочка! – воскликнула она. – Вы ведь, несомненно, не видели ни одной корриды... я угадала? Тогда что вы в этом понимаете?! Вы же не знаете, как вскипает кровь в жилах у каждого при первых же звуках пасодобля[1], как беснуются зрители... вы не способны оценить несравненное искусство и несгибаемое мужество храбрецов, противостоящих грубой силе этих страшных животных. А все они настоящие герои! И я не могу представить себе, что может польстить женщине больше, чем цветок из рук самого матадора!

Кэтрин в ужасе воззрилась на раскрасневшуюся Пилар. Оказывается, эта очаровательная, хрупкая, как весенний бутон, девушка не только с удовольствием посещает корриду, но и осмеливается выступать в защиту такого возмутительного зрелища! Нет, это просто немыслимо!

– Мне и в голову не могло прийти, что женщин тоже пускают на бои быков, – слабым голосом пробормотала она.

Сезар рассмеялся:

– Знаете, сеньорита, в некоторых вещах женщины куда более выносливы, чем представители сильного пола, – с легким презрением в голосе произнес он. – И не обманывайтесь насчет крошки Пилар. Просто она не теряет надежды, что однажды какой-нибудь пригожий тореро обратит на нее внимание и в знак этого бросит к ее ногам свой алый плащ и шпагу, а все вокруг будут умирать от зависти. Вот, собственно, и все. Сама коррида ей не так уж и интересна, уверяю вас.

– А почему я не имею права восторгаться, когда столько благородных и мужественных людей рискуют собственной жизнью?! – сверкая глазами, возмутилась Пилар. – Они – настоящие мужчины, чья храбрость давным-давно известна и ни у кого не вызывает ни малейших сомнений! И, в отличие от других, доказывают ее не на словах, а на деле!

Сезар отлично понял намек и побагровел:

– Что ж, в один прекрасный день я докажу тебе...

– И не думай! – перебил его Сальвадор. – Молодые люди, наследники древнейших испанских родов, не смеют даже помышлять о том, чтобы унизиться до публичного выступления на арене перед чернью.

– Мне и самому, признаться, противно думать об этом, – опустив голову, признался Сезар. – Единственная вещь, которую меня научили уважать в английской школе, – это честная игра.

– И это притом, что сами англичане обожают травить лисиц? – сухо осведомился Сальвадор.

– Кстати, очень многие англичане осуждают кровавые виды спорта, – ввернула Эдвина.

– Трусливые людишки с цыплячьими сердцами! – прорычал старый дон в седеющую бороду.

– Ну, положим, о Сезаре этого никак не скажешь, – сердито вмешалась Пилар.

Кэтрин бросила на нее удивленный взгляд. Интересно, чего она добивается? Неужели ей до смерти хочется, чтобы ее возлюбленный рискнул жизнью, приняв участие в этом кровавом побоище, и все только для того, чтобы эта девчонка могла пыжиться от гордости?

Между тем, наградив побагровевшего Сезара лукавым смешком, Пилар повернулась к деду:

– Я не стану ходить на корриду, если ты позволишь мне участвовать в каких-нибудь других, более современных развлечениях, – промурлыкала она. – Отец Карлоса Фонсеки – один из спонсоров футбольной команды, всегда присутствует на открытии в городе нового пляжа, бассейна или даже танцевального зала. Карлос сто раз предлагал мне пойти вместе с ним и его отцом повеселиться как следует, но ты всегда против, дедушка!

– Точно так же будет и впредь! – прогремел старик. – Да, верно, этот твой Фонсека загребает кучу денег, но он не кабальеро и никогда им не станет! И пока я жив, ты не будешь болтаться с туристами, которые наводнили нашу страну! Мне говорили, как танцуют эти бесстыжие англичане, – щека к щеке! – От такого кощунства лицо его исказилось судорогой.

Сезар, успевший за время этой перепалки взять себя в руки, повернулся к Кэтрин и полюбопытствовал:

– Неужели и вы так же танцуете? Это, должно быть, просто восхитительно! – Прищурившись, он пронаблюдал, как краска смущения залила ее щеки.

Девушка не смела поднять на него глаза.

– Я... я совсем не умею танцевать, – едва слышно пролепетала она, не зная, куда деваться от стыда. – Во всяком случае, так, как вы сказали...

Конечно, Кэтрин прекрасно знала, что ее сверстницы – пансионерки монастыря во время каникул танцевали все ночи напролет, но самой ей еще ни разу не приходилось кружиться под музыку в объятиях мужчины.

– Кэтрин воспитывали не так, как современных девушек, привыкших к неограниченной свободе, – наградив молодого человека свирепым взглядом, сквозь зубы процедила Эдвина.

Чувствуя себя на редкость неловко, Сезар уткнулся в тарелку.

– Жаль, – пробормотал он, за что Сальвадор наградил его хмурым взглядом из-под сурово сдвинутых бровей.

– Все, хватит! – твердо сказал старик. – Все вы успели наговорить достаточно глупостей! – Он повернулся к оробевшей Кэтрин. – И все же, сеньорита, невзирая на ваши взгляды на старинные обычаи нашей страны, надеюсь, вы будете настолько любезны, что составите компанию сеньоре, вашей матушке, во время нашей поездки в Валдегу. Поверьте, ферма расположена в весьма живописном месте. Да и потом, думаю, вы не станете оспаривать тот факт, что скот можно выращивать для самых разных целей.

В глубоко посаженных глазах дона загорелся странный огонек, и Кэтрин поежилась, понимая, что не очень-то ему понравилась. Но пока ломала голову, что бы такое сказать, дабы хоть немного успокоить его раздраженную испанскую гордость, вмешалась Эдвина:

– Конечно, она поедет. На ферме есть несколько прекрасных, породистых лошадей. Уверена, Кэтрин, ты с удовольствием на них посмотришь.

– Хорошо, – уступила девушка, сообразив, что у нее нет выбора. Теперь она даже жалела, что не согласилась сразу же. По крайней мере, удалось бы избежать этой неприятной сцены.

Когда обед подошел к концу и все встали, собираясь вернуться в гостиную, Кэтрин даже показалось, что Агвилары потихоньку ее сторонятся. Вниманием Сезара безраздельно завладела Пилар, а Эдвина снова завела разговор с Сальвадором. Потоптавшись, Кэтрин отвернулась и подошла к огромному, до пола, французскому окну. Оно было открыто, и благоухающий ароматом цветов ветерок врывался в комнату. Девушка рассеянно прислушалась к лепету фонтана, думая, что если бы она не устала до смерти, то никогда бы не позволила спровоцировать себя на подобную нелепую выходку.

Но тут к ней подошел Хосе.

– Знаете, я тоже не люблю корриду, – признался он, – но никогда не посмел бы признаться в этом при дедушке. Потому что он до сих пор считает, что бой быков – это нечто вроде души Испании.

– Темной души! – повинуясь безотчетному импульсу, взорвалась Кэтрин и тут же, придя в себя, рассмеялась. – Ну вот, похоже, я снова взялась за свое! Что-то я сегодня не в меру разговорилась...

Его темные глаза с симпатией остановились на ее раскрасневшемся лице.

– Когда человек высказывает то, что думает, это не так уж плохо, – доброжелательно сказал он и, слегка пожав плечами, добавил: – Но видите ли, в этом доме слишком много вещей, о которых не принято говорить.

С этим Кэтрин охотно согласилась.

Когда наконец пришло время расходиться по комнатам, она с удивлением обнаружила, что в семье Агвиларов это настоящий ритуал. Ей пришлось обменяться со всеми мужчинами рукопожатиями, а с женщинами – поцелуями.

Сальвадор, задержав в своей руке тонкие пальчики девушки, оглядел ее с ног до головы проницательным взглядом и проговорил:

– Знаете, с первого взгляда я было подумал, что вы эдакая скромная серая мышка. Но за обедом понял, что ошибся. Оказывается, вы настоящая львица, моя милая!

– Надеюсь, я ничем вас не обидела? – смущенно пробормотала она.

Он рассмеялся и отечески похлопал ее по руке:

– Нисколько, моя дорогая, нисколько! Рад видеть, что у вас есть темперамент. Остается только сожалеть, что у многих в этом доме его нет. – И он с легким презрением покосился на собственного внука.

Кэтрин оставалось лишь догадываться, в чем провинился перед старым доном бедняга Хосе.

Сезар едва дотронулся до ее руки. Он казался рассеянным, погруженным в свои мысли. Глаза его были прикованы к Пилар. Явно думая о чем-то другом, молодой человек пожелал Кэтрин спокойной ночи.

Эдвина проводила ее в спальню. И как только они закрыли дверь, девушка заговорила о том, что ее больше всего занимало в эту минуту:

– Интересно, между Сезаром и Пилар что-нибудь есть?

– Официально, во всяком случае, нет, – ответила тетка, пожав плечами. – Конечно, он по уши в нее влюблен, что видно невооруженным глазом, но и не он один! Все молодые люди, которые приезжают погостить в Каса, без ума от этой вертушки. Впрочем, чему тут удивляться? Каждый раз, как я ее вижу, она все хорошеет. Превращается в красавицу просто на глазах!

– Да, чудо как хороша! – признала Кэтрин. – Но, по-моему, может быть очень жестокой.

Эдвина беззаботно рассмеялась:

– О Боже, что за мысли приходят тебе в голову? И все только потому, что девочка бывает на корридах? Уверяю тебя, из этого вовсе не следует, что она настоящее чудовище! – Сама она была безумно счастлива, что Сезар явно проявлял интерес к очаровательной внучке старого Сальвадора, и еще больше от того, что и Кэтрин это заметила. Девочка слишком горда, чтобы бегать за мужчиной, влюбленным в другую, думала Эдвина. К счастью, и Хосе вроде не остался к ней равнодушен. – Боюсь, тебе и в самом деле придется поехать с нами в Валдегу, – продолжила она, – тем более что Сальвадору очень этого хочется. Он страшно гордится своей фермой. Но обещаю, ты не увидишь ничего такого, что могло бы тебе не понравиться. Обо всех своих животных он нежно заботится, так что нечего так волноваться.

– Мне казалось, за обедом я достаточно ясно высказала свое отношение к этим вещам, – поморщилась Кэтрин.

– Уж куда более ясно! – сухо обронила Эдвина. – Спокойной ночи, дорогая, и приятных снов.

Но девушка была слишком возбуждена, чтобы сразу же уснуть. Несмотря на усталость, сон бежал от нее. В комнате было душно и жарко, поэтому, проворочавшись в постели некоторое время, она встала и, погасив свет, подошла к окну. Потом раздернула шторы, позволив прохладному ночному ветерку ворваться в комнату, и наконец решилась выйти на балкон. Его изящные каменные пилястры устремлялись вверх, поддерживая крышу дома, а посаженный под самым балконом плющ покрывал их сплошным ковром. В комнате Эдвины свет не горел. Окна были плотно закрыты – вероятно, она боялась напустить комаров. С другой стороны еще одно окно, выходящее на этот же балкон, тоже было темным. Кэтрин осмотрелась. Два крыла дома смыкались вокруг патио. В некоторых комнатах кое-где еще горел свет. Прямо напротив нее тянулась высокая, глухая стена, заросшая жасмином и розами. Слабые отблески на небе с другой ее стороны и едва слышный шум говорили о том, что город еще не спит. А под балконом лежало погруженное в темноту патио. Только чуть заметно поблескивала вода в фонтане.

Вдруг что-то белое мелькнуло в густых зарослях апельсиновых деревьев, и через мгновение до ушей Кэтрин донеслось сонное воркование. Патио был пристанищем для яванских голубей. Девушка прислушалась. Откуда-то снизу, с той стороны, где были комнаты слуг, донеслось мелодичное бренчание гитары. Казалось, даже воздух вокруг был полон едва сдерживаемой страсти. Да и могло ли быть иначе в городе легендарного Дон-Жуана, где ночи будто созданы для любви? Она вспомнила взгляд темных, как ночное небо, глаз, который обжег ее огнем, и тут же сурово одернула себя. Сезар не для нее, он без ума от прелестной Пилар, напомнила себе Кэтрин и невольно вздохнула. Неужели только красота достойна любви? Или, может быть, только таким незаметным, сереньким созданиям, как она, позволено в полной мере оценить ее дары? Почему-то девушка была уверена, что очаровательная Пилар вовсе не стремится использовать наилучшим образом те преимущества, которые давала ей ее красота, а именно оказать благотворное влияние на душу влюбленного в нее мужчины. Что-то ей подсказывало, что Пилар и в голову не могло прийти нечто подобное. Она инстинктивно догадывалась, что любовь к ней понемногу губит душу Сезара.

Наконец свет во всех окнах погас, исчезло и зарево огней над городом. Севилья погрузилась в сон. Кэтрин со вздохом вернулась в комнату, собираясь лечь в постель. И вдруг в патио раздался мелодичный звук перебираемых гитарных струн и мужской голос запел по-испански простенькую цыганскую песню о любви:

Солнце уже клонилось к горизонту, но по-прежнему было страшно жарко. Кто-то предложил ей веер, и Кэтрин, не переставая, обмахивала им разгоряченное лицо, правда не столько надеясь освежиться, потому что воздух был горячим, как в печке, сколько рассчитывая отогнать мух, которые казались ей сущим наказанием. Веер был сделан из дешевой плотной бумаги, выкрашенной в яркие цвета, и украшен изображением сценки из корриды. Судя по всему, ей придется с этим смириться, устало подумала девушка, ведь в этой стране бык – настоящее божество, от которого никуда не скрыться. Оставалось только надеяться, что своим приездом в Валдегу они в полной мере ублажили дона Сальвадора и он больше не станет их сюда приглашать. Ну а если будут настаивать, придется отговориться головной болью, решила она, и, словно в ответ на ее мысли, голова у нее и впрямь разболелась. С того места, где устроилась Кэтрин, было видно, как в облаке пыли мелькали силуэты вакеро, сновавших по выгону между корралями, и она вдруг поймала себя на том, что щурится, стараясь различить среди них высокую фигуру Сезара. Разозлившись на себя – этот человек преследовал ее, как какое-то наваждение! – девушка постаралась думать о чем-нибудь другом. Ей вдруг захотелось вернуть в дом, отыскать Марию, поиграть с ее малышом... но жара ее так разморила, что не было сил пошевелиться.

Внезапно Кэтрин увидела маленького Хайме, направлявшегося в ее сторону, и приветливо ему улыбнулась. Впрочем, скорее всего, это был уже подросток лет двенадцати – тринадцати, но такой невысокий и щуплый, что вначале она решила, будто он гораздо моложе. Через плечо паренька была перекинута старая красная скатерть, что придавало ему забавный вид маленького разбойника с большой дороги. Он был чем-то страшно взволнован и тараторил без умолку. Девушка не поняла ни слова из его забавной скороговорки, но все же догадалась, что мальчишке очень хочется, чтобы она куда-то пошла вместе с ним. Наконец он нетерпеливо дернул ее за юбку, потом схватил за руку. Не желая расстраивать его, Кэтрин последовала за ним, но вскоре догадалась, что они направляются к корралю с быками, и решительно остановилась:

– Нет, нет, только не туда, малыш!

Однако Хайме еще сильнее стиснул ее руку. В его темных, блестящих глазах светилась мольба. Ей вдруг пришло в голову, что случилось что-то неладное и, вполне возможно, малыш умоляет ее о помощи. Она кивнула и последовала за ним дальше. Лицо паренька просияло. Убедившись, что девушка согласна, он бросился бежать. Побежала и Кэтрин, уже не сомневаясь, что случилась какая-то беда. Они промчались по проходу между двумя загонами, огороженными высокой стеной, и тут только он выпустил ее руку. Девушка тяжело привалилась к стене и, хватая воздух ртом, спросила:

– Кому-то плохо?

Мальчишка покачал головой:

– Не плохо... хорошо.

Притащив валявшийся поодаль бочонок, он приставил его к стене, поспешно стащил с себя ярко-красную скатерть, одарил Кэтрин лучезарной улыбкой, вскарабкался сначала на бочонок, потом на самый верх стены и исчез за ней. Изумленная девушка тоже встала на бочонок, приподнялась на цыпочки и в свою очередь заглянула за стену.

Судя по всему, излюбленной игрой здешней малышни было подражать взрослым тореро. Чаще всего кто-нибудь из мальчишек, приладив к голове длинные, изогнутые, как турецкие ятаганы, рога, изображал быка. Но на этот раз все было по-другому. Выбрав загон, где бегал настоящий бык, Хайме привел к нему Кэтрин, которая ему понравилась с первого взгляда, чтобы она полюбовалась на его отвагу. Бык – огромное, злобное черное чудовище – заставил ее содрогнуться от ужаса. Чутко насторожив уши, он следил за ними из дальнего угла загона. Но это было еще не самое худшее. Спрыгнув с высокой стены, Хайме жалобно вскрикнул и упал. Похоже, он подвернул лодыжку и теперь лежал у стены, со стонами поглаживая ногу. А бык, низко опустив страшную голову, грозно поводил ею из стороны в сторону.

Забыв обо всем, Кэтрин вскарабкалась на стену и, свесившись вниз, попыталась дотянуться до Хайме, но безуспешно. Как мальчик ни старался, он никак не мог схватить ее руку. Тут ужас происшедшего дошел и до него. Совершенно беспомощный, он был полностью во власти жуткого чудовища. Бык мог броситься на паренька в любую минуту. Хайме повернул к девушке белое как мел лицо, а потом со стоицизмом, свойственным его народу, опустил голову, принимая уготованную ему ужасную судьбу. От такой молчаливой покорности ее сердце болезненно сжалось.

Она дико огляделась вокруг. Они были совсем одни, не считая нескольких верховых в самом дальнем загоне.

– Помогите! – крикнула Кэтрин, потом поспешно повторила то же самое по-испански.

Однако она прекрасно понимала, что, прежде чем подоспеет помощь, для маленького Хайме все будет кончено. Поэтому, пробормотав коротенькую молитву, соскочила со стены в загон и упала на колени возле сжавшегося в комочек малыша. Краем глаза девушка успела заметить, как бык опустил голову и принялся свирепо рыть копытом землю. Облачко пыли окутало его. Он был так близко, что она слышала его свирепое фырканье. Не зная, что делать, Кэтрин вытянулась во весь рост, закрывая маленького Хайме своим телом. И вдруг он вложил ей что-то в руку – краем глаза она увидела красную скатерть. В это же мгновение бык двинулся вперед.

Уже ничего не соображая от страха, Кэтрин беспомощно взмахнула рукой с зажатым в ней куском красной тряпки – жалкая попытка отвлечь взбешенное животное. В ту же секунду ее укутало облако пыли. Бык вихрем пронесся мимо. Девушка и опомниться не успела, как скатерть со страшной силой вырвало у нее из рук. Она только растерянно заметила, что животное, подцепив ее рогами, яростно мотает головой. Смерть была так близко, что Кэтрин почувствовала ее жаркое дыхание у себя на щеке. В том, что бык вернется, у нее не было сомнений. Но теперь уже не было ничего, что могло отвлечь его внимание. Бык развернулся с быстротой, почти невероятной для такого громадного животного, однако почему-то замер на месте. Видимо, его сбила с толку неподвижность девушки. Он стоял, низко опустив к земле увенчанную острыми рогами голову, и ждал. Вдруг за его спиной громко хлопнули ворота корраля, и бык молниеносно повернулся, чтобы встретить нового врага. В корраль вбежала группа мужчин. Впереди всех Сезар. Махнув вакеро, чтобы те отвлекли животное, он бегом бросился к Кэтрин, бесцеремонно схватил ее в охапку и понес к выходу.

– Сезар! – едва шевеля губами, прошептала она и вдруг, вспомнив, вскрикнула: – Хайме!

– Маленький паршивец. Будь он проклят! – яростно выругался Сезар. – Жаль, что разъяренная скотина не вздернула его на рога! Был бы ему урок на всю жизнь!

Кэтрин изумленно покосилась в его сторону и заметила помертвевшее от ужаса, белое лицо. Сурово сдвинутые брови Сезара сошлись в одну черту, глаза яростно сверкали.

– Он просто пытался подражать вашим героям. – Она сделала неловкую попытку защитить мальчика. Только сейчас до ее сознания дошло, какой смертельной опасности она подвергалась.

Девушку забила крупная дрожь. Сезар крепче прижал ее к груди, но суровые морщины на его лице так и не разгладились.

– Каких еще героев? – сердито буркнул он. – Для чего вам вообще понадобилось туда соваться, хотел бы я знать?! Вы что, не понимаете, что были на волосок от смерти?

– Ну, не могла же я вот так оставить его, даже не попытавшись помочь? – пробормотала девушка, стараясь говорить как можно более убедительнее, хотя голос ее прерывался. – Он подвернул ногу... ему было больно. – И, собравшись с духом, решительно попыталась освободиться, несмотря на слабость, от которой все плыло перед глазами. – Я... со мной уже все в порядке. Пожалуйста, отпустите меня.

К этому времени они оказались одни в узком проходе между корралями. И вместо того чтобы выполнить ее просьбу, Сезар неожиданно склонил голову, прижался губами к ее губам долгим, томительно страстным поцелуем. Ни один мужчина еще никогда не целовал Кэтрин. Да она и вообразить себе не могла, что кто-нибудь, тем более Сезар, осмелится на это. Однако, как ни странно, сочла его поступок вполне естественным. Забыв обо всем, повинуясь лишь мгновенному импульсу, девушка обвила руками шею молодого человека и всем телом крепко прильнула к нему, чувствуя себя в полной безопасности. Под его натиском губы ее покорно приоткрылись, и все закружилось у нее перед глазами. На какое-то время они забыли обо всем, прижавшись друг к другу. Им казалось, что они остались одни во вселенной.

Вдруг Сезар поднял голову и посмотрел на нее.

– О, бедный я, несчастный! – нежно проговорил он. – Какая ты сладкая, Каталина! – И, вздрогнув, отстранился. Руки его разжались, и ноги Кэтрин коснулись земли.

Девушка стояла перед ним и смотрела на него широко раскрытыми, ничего не понимающими глазами, тщетно пытаясь справиться с ураганом чувств, пробудившихся в ее душе. Ноги ее слегка подгибались. Само собой, в монастыре, который она только что покинула, слово «секс» запрещено было даже произносить, но Кэтрин успела достаточно узнать об этой стороне жизни из довольно-таки грубых выражений крестьян – жителей ближайшей деревушки. Да и Мари Леру порой была несдержанна на язык. Самой же ей не раз внушали, что она должна остерегаться дурных мужчин, у которых единственное желание – похитить честь невинной девушки. Но Сезар, она нисколько не сомневалась в этом, просто не мог быть одним из них. Однако Кэтрин оказалась совершенно не готова к тому, как отозвалось на его ласки ее собственное тело. Она была слишком невинна, и ей еще предстояло узнать, что главная опасность в любви, страсти и вожделении исходит не снаружи, а изнутри. И все-таки при всей своей неопытности Кэтрин была неглупа. Ей и в голову не пришло вообразить, будто молодой человек в нее влюблен. Но если нет, думала она, зачем он это сделал? Что означал его поцелуй? В ее глазах застыл немой вопрос.

Сезар ответил ленивым, оценивающим взглядом, от которого ее сердце больно заныло.

– Ты как белоснежная роза, – пробормотал он, – которая расцвела на монастырской стене, такая же свежая и невинная. Но лепестки твои еще только чуть приоткрылись, и можно лишь догадываться о том, сколько сладости таится в их благоуханной глубине. – Из его груди вырвался легкий вздох. Краем глаза Кэтрин успела заметить, что он сжал кулаки, словно для того, чтобы удержаться от искушения. Затем, отвернувшись, сказал: – Было бы жестоко с моей стороны сорвать этот дивный цветок, чтобы потом равнодушно бросить его под ноги. Нам лучше уйти.

Она вдруг почувствовала себя страшно разочарованной, хотя и сама не знала, чего ждала. Объяснения в любви? Но уж во всяком случае, не этого дурацкого сравнения с белой розой! Кэтрин была оскорблена. Поэтому, не сказав ни слова, пошла вперед, стараясь привести мысли в порядок. А немного погодя спросила, радуясь, что ее голос звучит ровно:

– Вы всегда так поступаете с девицами, попавшими в беду?

Он с насмешкой посмотрел на нее:

– А чем не классический конец? Прекрасная леди желает наградить бросившегося ей на помощь отважного рыцаря, разве нет? Правда, на этот раз особой храбрости от меня не потребовалось. Героиней сегодняшнего происшествия оказались вы.

«Итак, его поцелуй ни о чем не говорит», – устало констатировала она. Миг величайшего блаженства миновал. Наваждение развеялось без следа. Инцидент, можно сказать, исчерпан. И все же Кэтрин как-то не верилось, что на этом все закончилось. Ураган чувств, разбуженный в ней Сезаром, потряс ее до глубины души.

– Но я вовсе не чувствую себя героиней, – запротестовала она, стараясь говорить так, будто ничего не произошло, хотя его насмешливый тон уязвил ее гордость. – Слава Богу, что у Хайме оказалась эта дурацкая красная скатерть. Она-то нас и спасла. Бык поднял ее на рога вместо меня.

При этих словах лицо молодого человека исказилось судорогой, он схватил ее за руки и судорожно стиснул их, словно для того, чтобы убедиться, что она жива. По спине девушки пробежала дрожь.

– Бык всегда кидается на то, что движется, – проговорил Сезар прерывающимся голосом. – Именно на этом и основан бой быков.

– Знаете, сейчас мне даже немного жалко этих ваших тореро, – смущенно призналась Кэтрин.

– Не стоит. Все они просто мясники.

Пораженная в самое сердце тем, что его мнение настолько совпадает с ее собственным, она вскинула на него удивленные глаза.

– Только не вздумайте передать мои слова дону Сальвадору, – усмехнувшись, предупредил Сезар. – Он придет в ярость, если узнает.

– Вы хотите сказать... он накажет бедного Хайме?

Темные глаза молодого человека полыхнули гневом.

– Маленького негодника стоило бы высечь розгами!

– Но ведь он и так уже наказан. Подвернул ногу. Хотите, я сама поговорю с доном Сальвадором?

Сезар остановился как вкопанный и недоверчиво посмотрел ей в глаза:

– Что? Вы осмелитесь?

– Конечно. Вы ведь не откажетесь поддержать меня, правда?

Его губы изогнулись в саркастической усмешке.

– Ну а если я буду согласен с доном?

– Неужели вам не жалко Хайме? – взмолилась она. – Вы же говорили, что никогда не решитесь не принять брошенного вам вызова.

Глаза Сезара коварно сузились.

– Ладно. Только запомните, вы с Хайме тоже, так сказать, приняли вызов. Но лично у меня на это не хватило бы храбрости.

Она удивленно посмотрела на него. Длинные ресницы молодого человека бросали лиловые тени на смуглые от загара щеки, в темных глаза мерцал огонек – было похоже, что он думает о чем-то своем, неизвестном ей.

– Кто же сомневается в вашей храбрости? – удивилась Кэтрин. – Разве вы не ринулись нам на помощь?

– М-да... с целой армией вакеро в придачу. Большого мужества для этого не нужно.

– Но раз вы имеете дело с быками, – продолжала настаивать она, – значит, вам постоянно угрожает опасность.

– На самом деле это занятие вовсе не так уж опасно, как представляется с первого взгляда, – буркнул Сезар, – надо только всегда делать то, что нужно, и в нужный момент. Однако о чем это я, Каталина? Это непростительно! – Он усмехнулся. – Говорю с девушкой о своих делах, вместо того чтобы осыпать ее комплиментами!

Кэтрин опустила голову и весело рассмеялась. Между ними возникла какая-то новая близость, и молодые люди, казалось, наслаждались ею оба, отнюдь не стремясь поскорее вернуться в дом. Сезар выпустил руки девушки и теперь стоял, прислонившись к стене корраля, не сводя с неё темных, выразительных глаз.

– Но мне вовсе не хочется слушать ваши комплименты, сеньор, – подчеркнуто церемонно сказала она. – Комплименты редко бывают искренними.

– Только не мои. Знаете, я так рад, что вас воспитывали в монастыре! Может, поэтому вы такая прямодушная, искренняя... В вас не чувствуется ничего фальшивого... любой мужчина может с радостью вверить вам свою душу.

– О, перестаньте, сеньор! – запротестовала Кэтрин. – Будет вам! Вы, как всякий испанец, просто привыкли говорить языком средневековых баллад! Ну, подумайте сами, на что мне ваша душа? Что я с ней буду делать?!

– Меня зовут Сезар, – вкрадчиво напомнил он и как ни в чем не бывало добавил: – А вы предпочли бы получить не душу, а тело? – И, заметив, как Кэтрин побагровела от смущения, расхохотался. – Простите меня, Каталина, я просто умирал от желания заставить вас покраснеть! У вас это получается просто восхитительно! И кстати, я не испанец. Может, все было бы для меня куда проще, если бы я им был. Тогда, возможно, я мог бы лучше понять и сумасшедшую гордость, и жестокость, свойственную этому народу.

Его глаза вдруг затуманились, Кэтрин почувствовала, что он унесся мыслями куда-то далеко, и невольно задумалась, о ком же он вспоминает.

– Сальвадор... – поколебавшись, начала она.

– О, он, можно сказать, ископаемое! – нетерпеливо бросил Сезар. – Старик до сих пор живет в своем любимом восемнадцатом веке и сам этого не замечает! Хотя, надо признать, он весьма добр к вашему покорному слуге, но для этого у него есть свои причины!

– Неужели должны быть какие-то особые причины, чтобы быть добрым и внимательным к другим людям? – удивилась Кэтрин.

– А как же? Большинство из нас держат ушки на макушке, чтобы ухватить удачу за косу, – ответил он. – Однако, думаю, этому вас никак не могли научить в вашем монастыре. Уж вам-то подобные мотивы должны быть совершенно непонятны.

– Достопочтенная мать не раз предупреждала меня, что этот мир греховен, – с вызовом проговорила она. – Так что мне, пожалуй, иной раз стоит только порадоваться собственному невежеству!

– Слава Богу, так оно и есть! – пылко отозвался Сезар. – Если бы вы только знали, как я безумно устал от ужимок и кривлянья других женщин, которыми они прикрывают свои намерения. И все лишь ради одной-единственной цели – золота, денег, богатства! А с вами мне так... так удобно...

– Удобно?! – Кэтрин пришлось не по вкусу выбранное им слово. – Как с сестрой?

– Только не как с сестрой, – усмехнулся он.

Оттолкнувшись от стены, Сезар шагнул к ней, обхватил ладонями ее смущенное лицо и заглянул в глаза. Кэтрин, не дрогнув, встретила его взгляд, лишь щеки ее слабо порозовели, а сердце от какого-то непонятного волнения гулко заколотилось в груди.

– По-моему, вы никогда не согласились бы стать чьей-то женой только потому, что этот человек владеет всеми богатствами мира. – Его слова прозвучали не как вопрос, а как утверждение.

– Конечно. Я считаю, что для брака может быть только одна-единственная причина.

– И какая же, моя прекрасная Каталина?

Она отвела его руки от своего лица и высвободилась.

– Любовь! Что же еще, по-вашему? А теперь, думаю, нам лучше вернуться, и поскорее! – И почти побежала по дорожке.

– Нет нужды так торопиться! – взмолился он, догоняя ее. – В конце концов, можно сказать, само небо послало нам счастливую возможность хоть немного побыть вдвоем. Я был бы счастлив узнать немного больше о том, какой вам представляется любовь между мужчиной и женщиной... и брак. А потом... может, вы подарите мне еще один поцелуй?

Кэтрин насторожилась.

– Нет, – твердо отрезала она и пошла быстрее, снова и снова повторяя себе, что не может считать этого мужчину своим другом – он опасен, непредсказуем и обладает над ней какой-то странной властью, заставлявшей ее сердце биться сильнее. Все, что Сезар говорил ей... не могло ли это быть лишь прелюдией перед тем, как попытаться завести с ней интрижку? В конце концов, наверное, он один из тех порочных мужчин, относительно которых ее предупреждали в монастыре. Увы, взгляды Кэтрин на мир были пока еще весьма примитивны.

Они повернули за угол дома, и их тут же увидели. Кэтрин вздрогнула, заметив бежавших им навстречу Эдвину и Хуана Гуэрву. Новость о том, что произошло, уже облетела всю ферму и достигла ушей обитателей дома, их с Сезаром искали. При виде молодого человека Эдвина недовольно нахмурилась, и тонкая морщинка залегла у нее на лбу. Счастье явно повернулось к ней спиной. Если уж Кэтрин самой судьбой суждено было попасть в какую-то неприятную историю, то следовало бы Хосе, а вовсе не Сезару стать благородным спасителем неопытной девушки!

– Где вы были? – крикнула Эдвина. По ее лицу было ясно, что она что-то подозревает. – Мальчика отнесли в дом, я бросилась искать тебя, Кит. Испугалась, что тебе тоже стало дурно. Ты ведь не ранена, девочка?

– Ни единой царапины, – заверила Кэтрин.

– Но, как вы верно подметили, сеньора, она несколько взволнована. Еще бы, такое потрясение! – вкрадчивым тоном сказал Сезар. – Я решил побыть с нею... дать ей время немного прийти в себя и только потом проводил к дому.

Невольно припомнив методы, которыми он пользовался, чтобы, так сказать, привести ее в себя, Кэтрин снова и отчаянно смутилась.

– Вот как? – Вздернув брови, Эдвина решительно взяла дочь под руку. – Мне, конечно, жаль это слышать, но сейчас она, по-моему, совершенно пришла в себя!

– Со мной все в порядке, – поспешно подтвердила девушка.

– Что ж, в таком случае я вас оставляю, – с улыбкой произнес Сезар. – До свидания, сеньора и сеньорита, увидимся на допросе.

Его слова заставили Кэтрин вспомнить о маленьком Хайме. Выдернув руку у Эдвины, она бросилась за молодым человеком.

– Но вы ведь будете там, Сезар? Помните, вы обещали поддержать мою просьбу!

– Конечно, сеньорита! Естественно, я там буду. – Он отвесил дамам легкий поклон и удалился.

– Сезар?! – с легким упреком в голосе повторила Эдвина.

– Ну, по-моему, глупо соблюдать формальности с человеком, который, можно сказать, только что спас тебе жизнь! – возразила Кэтрин.

– Глупо рассчитывать на то, что, подпустив к себе человека, подобного Сезару Баренне, можно не нажить неприятностей, – жестко ответила Эдвина. – Не сомневаюсь, он не упустил представившейся ему возможности, – сухо произнесла она и добавила: – Жаль все-таки, что Пилар не смогла поехать с нами.

Пилар! Как же она могла забыть о ней, спохватилась Кэтрин. Впрочем, похоже, и Сезар тоже забыл. Но достаточно было лишь упомянуть это имя, чтобы девушку охватило раскаяние. Как она могла позволить себе подобную вольность?! Ведь знала же, что он влюблен в другую, и его слова о свойственной испанцам гордости и одновременно жестокости, скорее всего, относились именно к Пилар. Сезар подло воспользовался ее невинностью и неопытностью, и все лишь для того, чтобы смягчить раны, нанесенные юной испанкой его мужскому тщеславию. Вне всякого сомнения, покорность Кэтрин была для него приятной неожиданностью после надменности гордой Пилар.

Увы, у расстроенной бедняжки не оставалось даже времени, чтобы выругать себя за глупую доверчивость, потому что в этот момент они уже подошли к дому и присоединились к собравшимся там людям. Сальвадор, как и предположил Сезар, намеревался провести расследование несчастного происшествия и сурово наказать виновных.

Повинуясь его приказу, все, кто, так или иначе, имел касательство к этому делу, уже находились в просторной кухне. В центре ее, с белым от ужасных предчувствий лицом, стоял бедняга Хайме. Сальвадор, как и положено судье, сидел в кресле на небольшом возвышении, у его ног утопала в слезах несчастная Мария. Лицо стоявшего рядом с женой Хуана потемнело от тревоги. Вся атмосфера этого судилища удивительным образом напоминала картины кисти Гойи, которыми столько раз любовалась Кэтрин. Она не сомневалась, что юный Хайме за свою выходку непременно будет сурово наказан, но эта средневековая сцена привела ее в трепет. Похоже, роль великого инквизитора была дону Сальвадору весьма и весьма по вкусу и он не испытывал ни малейшего сочувствия к юному преступнику, который от страха едва держался на подгибающихся ногах.

Поскольку допрос велся на андалузском наречии, Кэтрин понимала далеко не все.

Сезар пришел и держался возле Хуана Гуэрвы. А когда Сальвадор назвал его имя, выступил вперед. Кэтрин тщетно пыталась перехватить взгляд молодого человека. По ее мнению, сейчас только он мог пробудить в душе дона Сальвадора жалость к юному Хайме. К сожалению, она так и не поняла, что сказал Сезар, однако по выражению его лица догадалась – попытка представить проступок мальчика в менее мрачном свете оказалась безуспешной. Возможно, он упирал на обычную для малышей склонность к проказам и желание поразить воображение девушки, которая ему так понравилась. Только, судя по всему, все это было не по душе старому дону. Он заговорил по-английски, вероятно, для того, чтобы Кэтрин не пропустила ни слова.

– Сезар, ты пытаешься найти оправдание этому проступку. Но никаких оправданий быть не может. Жизнь гостя – священна. Сегодняшнее происшествие нанесло урон для чести всем хозяевам Валдеги. Мы все должны принести глубочайшие извинения нашим гостьям.

Кэтрин решительно шагнула вперед, но Эдвина схватила ее за локоть и вполголоса предупредила:

– Не вздумай вмешиваться, Кит!

Далее Сальвадор огласил приговор. Он сказал, что мальчика следует немедленно отослать с ранчо. Если невозможно найти каких-нибудь родственников, которые согласятся его приютить, то отправить в приют. Семейство Гуэрва обязано понять, что они не имеют права покрывать негодяя, посмевшего подвергнуть смертельной опасности жизнь девушки, гостившей в доме его господина и рискнувшей ею, чтобы спасти никчемное существование мальчишки. Честь дома Агвиларов требует, чтобы Хайме навсегда удалили отсюда.

Хуан застыл, словно пораженный громом, Хайме сморщился, пытаясь удержаться от слез, а Мария стала в отчаянии рвать на голове волосы, умоляя старика не разлучать ее с сыном-первенцем.

Однако лицо дона Сальвадора было каменным. Сезар, обойдя Марию, будто она была неодушевленным предметом, приблизился к Кэтрин, и девушка схватила его за руку.

– Сезар, скажите ему, что так нельзя поступать, – взволнованным шепотом взмолилась она. – Это невозможно! Он же не имеет на это права!..

Пользуясь тем, что из-за истерических воплей Марии их никто не может услышать, Сезар ответил вполголоса:

– Имеет! Мне очень жаль, Каталина, я сделал все, что мог, но стоит мне только подумать, какой опасности подверглась ваша жизнь из-за маленького паршивца... – Он осекся и судорожно сжал ее ладонь.

– Разве это так уж важно? – вспыхнула она, выдернув свою руку. – Какие же вы, испанцы, безжалостные!

– Вы так считаете? – Глаза Сезара вспыхнули огнем. Но, перехватив враждебный взгляд Эдвины, он круто повернулся на каблуках и отошел в сторону.

Взбешенная его черствостью, Кэтрин забыла обо всем. Жалость, разрывающая сердце, заставила ее броситься вперед. Протолкавшись к стоявшей на коленях Марии, она попыталась помочь ей подняться. Но неожиданно скрюченные пальцы женщины мелькнули в воздухе и сомкнулись на ее запястье, будто стальной капкан. Кэтрин отскочила в сторону как ужаленная и повернула к тетке непонимающее лицо.

– Мария винит тебя в том, что ее сына постигло такое тяжкое наказание, – торопливо зашептала ей на ухо Эдвина. – Говорила же я тебе, не вмешивайся! Пойдем, Кит, нам тут нечего делать.

Но девушка не двинулась с места.

Между тем Сальвадор снова заговорил, и его голос был холоден как лед:

– Похоже, мои слуги снова посмели нанести урон чести моей гостьи. Забери свою жену, Хуан! Ее следует высечь. Может, кнут научит ее покорности.

Хуан уже сделал шаг вперед, но Кэтрин, вскрикнув, кинулась между ним и Марией.

– Нет, – закричала она, – оставьте ее! Горе матери так естественно! – Потом повернулась к дону Сальвадору: – О, прошу вас, сеньор, не отсылайте Хайме! В конце концов, это была лишь мальчишеская шалость.

– Шалость, которая могла стоить вам жизни. А также жизни лучшего быка моего ранчо. Мы никогда не дразним быка плащом, пока не выпустим его на арену. Иначе потом с ним не справиться.

Кэтрин с трудом подавила улыбку, вспомнив кусок полинявшей красной тряпки, которой махала перед носом животного.

– Но это же был не плащ, а только старая скатерть! И краска на ней почти исчезла. Умоляю вас, сеньор, простите его!

Старый дон упрямо наклонил голову:

– Жизнь моего гостя священна. Как бы я взглянул в глаза сеньоре Каррутерс, если бы вы погибли?

Кэтрин бросила тревожный взгляд на Эдвину, потом на Марию, громко всхлипывающую у ее ног, глянула на посеревшее лицо Хайме, и вдруг гнев захлестнул ее с такой силой, что она забыла обо всем и закричала:

– Но я же не погибла! И нечего об этом говорить! Да и вообще, это была моя вина. Конечно, я не должна была вмешиваться, но... Видите ли, я считаю, что жизнь ребенка важнее и священнее, чем моя собственная жизнь, а его счастье значит гораздо больше, чем ваш драгоценный бык и все ваши рассуждения о собственной чести!

Те, кто понял ее сбивчивую речь, ахнули. Эдвина оцепенела. Взгляды Кэтрин и старого дона скрестились, как две шпаги. Это был настоящий поединок.

– И если вы совершите подобную несправедливость, – твердо продолжила Кэтрин, – ноги моей больше не будет в вашем доме!

Конечно, она не успела подумать, куда денется в таком случае, но знала, что больше не сможет пользоваться гостеприимством столь жестокого человека.

В кухне воцарилась гробовая тишина. Противники молча смотрели друг на друга. Наконец Сальвадор моргнул и опустил глаза.

– Что ж, видимо, у нас с вами разные ценности, – учтиво произнес он. – Восхищаюсь вашим мужеством, дитя мое. Вы очень храбрая девушка, сеньорита Каталина. И раз уж вы так просите за этого юного негодяя, считайте, что инцидент исчерпан.

Рыдания вмиг стихли, Мария рухнула на колени перед Кэтрин, осыпая ее руки поцелуями. Ошеломленная девушка молча стояла, не зная, что делать. В это время Сальвадор наклонился к маленькому Хайме и о чем-то вполголоса его спросил. Вероятно, о том, кем он хочет стать, когда вырастет, потому что юный преступник, сообразивший, что его простили, отбросил с заплаканного лица прядь иссиня-черных волос и гордо произнес:

– Тореро! – Затем, повернувшись к Кэтрин, разразился потоком слов.

Сезар опустил руку на его худенькое плечо и, глядя на девушку смеющимися глазами, перевел:

– Хайме говорит, что, когда в один прекрасный день его мечта станет явью, он выйдет на арену перед вами и посвятит всех убитых быков вам одной! Вот боюсь только, что эта честь вряд ли придется вам по вкусу!

– Нет, в его устах это действительно высочайшая честь. Скажите, что я буду этим гордиться, – попросила Кэтрин и заставила себя улыбнуться мальчику. «Нет, эти люди просто неисправимы», – тоскливо подумала она.

Этот полный событиями день завершился посещением конюшен дона Сальвадора. Белые как снег андалузские лошади изящные, словно статуэтки, были просто восхитительны. Сальвадор с гордостью поведал Кэтрин, что они одной крови со знаменитыми скакунами Испанской школы верховой езды в Вене.

– Их специально привезли сюда для представления во время Страстной недели, – сообщил он, украдкой бросив в ее сторону вопросительный взгляд. – Я все же не теряю надежды убедить вас перед отъездом сходить на корриду.

– Это невозможно, – тихо прошептала девушка.

– А вам не кажется, что долг гостя – считаться с желаниями хозяина дома? – раздраженно спросил старик. – И хотя мой дом – ваш дом, все же хозяин в нем я! Ваше упрямство начинает действовать мне на нервы.

– Поверьте, мне очень жаль это слышать, сеньор, – ледяным тоном отрезала она, – но мне кажется, испанский джентльмен вряд ли сочтет возможным навязывать свою просьбу даме.

К ее удивлению, старый дон добродушно хихикнул:

– Что ж, вы правы, моя дорогая. Вижу, у вас хватает мужества отстаивать свои убеждения. Вот уже в третий раз за сегодняшний день вы с честью вышли из этого испытания!

– А что, это так уж необходимо – устраивать подобные испытания? – недовольно спросила Кэтрин.

– Почему бы и нет? – уклончиво ответил Сальвадор. – Вы только взгляните на эту кобылу! Ну разве не красавица?

Он души не чаял в своих лошадях. И когда говорил о них, нежные словечки так и сыпались с его языка. Кэтрин в который раз только подивилась глубокой противоречивости этого странного старика.

Впрочем, она рассеянно слушала его рассказы о скакунах, поскольку все время поглядывала по сторонам, надеясь увидеть Сезара. Но он так и не появился. Когда же наконец собрались возвращаться обратно в Севилью, выяснилось, что Сезар остается в Валдеге, но он даже не вышел с ними попрощаться. У Кэтрин все больше и больше крепла уверенность, что молодой человек намеренно ее избегает. Конечно же он вовсе не собирался связывать себя с нею какими-то обещаниями, поэтому и предпочел теперь остаться на ранчо до тех пор, пока все случившееся не изгладится из ее памяти. Что ж, если ему так хочется, с горечью подумала девушка, то и она тоже будет с ним холодна и равнодушна.

Кэтрин ждала у машины, пока Сальвадор отдавал последние распоряжения Хуану Гуэрве. Эдвина, устроившись на заднем сиденье, что-то писала в своей записной книжке. Неожиданно подошел Хосе и принялся сокрушаться, что в ту страшную минуту не оказался рядом с девушкой.

– О, забудьте об этом! – с досадой сказала она. – Все хорошо, что хорошо кончается.

Хосе не сводил с нее темных глаз, в которых сияло неподдельное восхищение.

– Вы были поистине великолепны, когда осмелились противоречить дедушке! – заявил он.

– А я и не знала, что вы тоже там были, – удивленно протянула Кэтрин. – Да, с вашим дедушкой и правда бывает нелегко. Как он мог приказать отнять ребенка у матери только ради того, чтобы смыть какой-то воображаемый позор со своей чести?! Смешно, ей-богу!

– Не следует насмехаться над понятием чести, – жестко отозвался Хосе. – Ужасно даже подумать, что беззащитную девушку мог растерзать бык, да еще на ранчо, где их выращивают!

Кэтрин предпочла промолчать, почувствовав, что ступила на скользкую почву.

– И я вовсе не считаю, что дед был слишком суров, – продолжал между тем Хосе. – Хотя жаль, что не мне, а Сезару выпала честь спасти вас от опасности. Увы, я и понятия не имел, что происходит. Но в обращении с быками я не так искусен, как он.

Едва Хосе успел договорить, как Сальвадор подошел к ним. Кэтрин поспешно залезла в машину и, усевшись возле Эдвины, задумалась. Интересно, если бы Хосе, а не Сезар вынес ее на руках из загона, осмелился бы он ее поцеловать? Может, это естественная реакция испанца при виде девушки, беспомощно склонившейся ему на грудь? И все-таки что-то подсказывало ей, что Хосе никогда не решился бы на такое. Он, сдержанный аристократ до мозга костей... нет, не осмелился бы! Потом ей пришло в голову, что Сезар, должно быть, искусен в обращении не только с быками. Наверное, ему случалось сотни раз целовать других девушек. Эта мысль задела ее гордость. А она, вместо того чтобы дать пощечину дерзкому наглецу, еще и ответила на его поцелуи! Да, сатана, как ей не раз говорили, действительно всегда начеку. И если ее так легко сбить с пути истинного первым же поцелуем, то в кого она превратится, когда придет время последнего?! Все, решила Кэтрин, больше никаких поцелуев, тем более с Сезаром.

Огромный автомобиль несся по равнине, а заходящее солнце ласково золотило землю из-под занавеси собравшихся на горизонте пурпурных облаков. Аромат полевых цветов наполнил машину. Сальвадор о чем-то вполголоса беседовал с Хосе по-испански, Эдвина по-прежнему сосредоточенно что-то писала. Мало-помалу Кэтрин успокоилась. В конце концов, подумала она, надо же когда-нибудь набираться опыта. Прошлая жизнь не подготовила ее к подобным ситуациям. И в конце концов, успокоила себя девушка, пока ничего страшного не произошло. Она забудет Сезара Баренну, как, вне всякого сомнения, и он уже забыл о ней.

Близилась Страстная неделя, вместе с нею праздники, карнавалы, пышные процессии, а Сезар все оставался в Валдеге. И с каждым днем намерение Кэтрин выкинуть его из головы становилось крепче. Она очень старалась забыть о нем и поэтому думала все чаще. Без него «Каса» казался унылым и скучным. А вот Пилар, вне всякого сомнения, виделась с ним – пару раз под благовидными предлогами она ездила на ранчо, откуда возвращалась довольной и счастливой. Кэтрин ждала приближения Страстной недели, преисполнившись намерением покаяться и подавить в своей душе непонятные чувства, разбуженные в ней Сезаром, снова превратиться в скромную, похожую на монахиню девушку, которой могла бы гордиться преподобная мать.

Накануне Пасхи Севилью, кроме пилигримов, наводнили толпы туристов, съехавшихся со всего света, чтобы поглазеть на знаменитую корриду и принять участие в святочных торжествах. Это привело старого дона Сальвадора в бешенство.

– Их следовало бы выгнать из города поганой метлой, – недовольно брюзжал он, – чтобы не устраивали тут балаган, не насмехались над тем, что свято для каждого из нас.

– Зато лавочники и содержатели гостиниц рады до смерти, – возразил Хосе. – Вряд ли они тебя поддержат!

Старик возвел глаза к небу:

– Когда-то Испания предпочитала оставаться пусть и нищей, но гордой, а теперь готова поступиться и честью, и гордостью ради дурацких транзисторов и автомобилей!

– Твои взгляды слегка устарели, милый дедушка, – вздохнула Пилар. – Да и потом, что плохого в транзисторах и в автомобилях? Не можешь же ты остановить прогресс, верно?

– Прогресс! – глухо пробормотал старик. – Что ты называешь прогрессом? Обесценивание идеалов? Торжествующую серость? В моем доме этого не будет! И если тебе, Пилар, так нужен этот прогресс, придется подождать, пока я умру.

После этого разговора старик заперся у себя в кабинете и всю Страстную неделю отказывался выходить из дому.

Как это повелось с шестнадцатого века, празднество начиналось с литургии, за которой последовали торжественные шествия монашеских братств, состоящих из сотен кающихся грешников. Многие держали в руках большие зажженные свечи. Остальные везли на платформах или несли на носилках статуи с изображением Пречистой Девы Марии. За ними валили толпы людей с трубами и барабанами, исполняя положенные для этого дня траурные марши.

Кэтрин и сестры Агвилар получили возможность целую неделю наблюдать это замечательное зрелище с балкона семейства Ларалде, где им достались стоячие места. Эдвина предпочла наслаждаться атмосферой празднества, затесавшись в толпе. Дона Луиза оставалась дома, объявив, что уже слишком стара, чтобы толкаться среди зевак и глотать пыль в такую жару. Тут она была абсолютно права: на улицах царили пыль и пекло, а от пронзительных воплей продавцов сладостей, напитков и грошовых сувениров закладывало уши.

Большая часть процессий проходила по городу вечерами. Увидев впервые статую Пречистой Девы Марии Упование, Кэтрин была поражена. Одетая в ослепительно-белое платье из парчи и черный бархатный плащ, она вся сверкала бриллиантами. Цепи и ожерелья, усыпанные драгоценными камнями, обвивали ее шею, на голове сияла золотая корона, а вылепленное из воска лицо в свете множества горящих свечей казалось живым. Аромат, исходивший от охапок розовых и ярко-алых гвоздик, смешивался с благоуханием ладана и мирры и вместе с пылью от бесчисленных ног поднимался кверху. Глядя на такую варварскую роскошь, дикое смешение красок и запахов, Кэтрин невольно подумала, что этот обряд лишь с большой натяжкой можно было считать христианским. Заметив озадаченное выражение лица девушки, стоявший рядом с ней Рикардо – жених Инесс и гостеприимный хозяин балкона – вполголоса произнес:

– Настоящая мешанина, правда? Истинная вера пополам с бурным весельем и желанием подзаработать. Однако многие из этих людей сейчас испытывают поистине религиозный экстаз. – И указал на группу женщин, стоявших на коленях. Их глаза, устремленные на фигуру Пречистой Девы, сияли восторгом и обожанием.

– Все это кажется мне таким... непривычным. – Кэтрин чуть было не сказала «варварским», но вовремя прикусила язык.

Весь город, казалось, сошел с ума – всю неделю напролет, похоже, никто не ложился спать. Непрерывный, назойливый грохот барабанов, рев труб и гвалт проникали даже сквозь толстые стены Каса.

Между тем Сезар так и не появился. И все эти дни, забыв о принятом ею решении, девушка с нетерпением ждала. Наконец, не выдержав, осторожно поинтересовалась у Хосе, неужели ему не интересно полюбоваться шествиями?

Тот слегка пожал плечами:

– Скорее всего, он просто слишком занят в Валдеге.

И Кэтрин невольно задумалась над тем, какое же положение занимает в этой семье Сезар? Насколько ей было известно, он приехал в Испанию, чтобы посмотреть, как ведутся дела на ранчо дона Сальвадора. Может, Сезар простой ковбой, будущий скотовод и стоит на социальной лестнице лишь несколькими ступеньками выше, чем Хуан Гуэрва? В этом случае семья Агвиларов вряд ли может считать его достойным претендентом на руку Пилар. Должно быть, бедняга день и ночь ломает голову над тем, как приблизиться к предмету своей любви? А ослепительная красота юной испанки лишь разжигает в его груди желание принять брошенный ему судьбой вызов.

– По-моему, ваш кузен порой бывает несколько безрассудным, – с деланным безразличием проговорила она.

На губах Хосе мелькнула улыбка.

– Несколько?! Да он просто сумасшедший! Никто никогда не может сказать, что он выкинет в следующую минуту. Дедушка тоже уже понемногу начинает беспокоиться. Хотя моя младшая сестренка доставляет ему гораздо больше хлопот – ведь она попросту провоцирует Сезара. Ему не следовало бы принимать ее всерьез, но, боюсь, уже поздно. Пилар как та леди из поэмы Броунинга, которая бросила свою перчатку на арену со львами. – Он улыбнулся. – Видите, я знаком с вашими английскими поэтами, несмотря на то что дедушке они не нравятся!

– Боюсь, как раз эту я не читала, – со стыдом призналась Кэтрин. – А почему ей вздумалось бросить перчатку на арену, где были львы?

– Потому что она хотела, чтобы ее возлюбленный доказал свою любовь. Он принес перчатку, но швырнул ее ей в лицо.

– Боюсь, эта история относится совсем к другой эпохе, – заключила Кэтрин. – Пилар никогда не решилась бы на такую жестокость. Впрочем, и Сезар не настолько глуп, чтобы принять подобный вызов.

– Испания во многом и сейчас средневековая, – возразил Хосе. – Вы же сами только что в этом убедились, глядя на то, как празднуют у нас Страстную неделю. – Он смущенно огляделся по сторонам, вспомнив, что вопреки существующему в этом доме порядку девушка провела наедине с ним слишком много времени.

Но в эту минуту в дверях, ведущих в патио, показалась дона Луиза, и на лице Хосе отразилось явное облегчение, что не укрылось от внимания Кэтрин. В ее душу впервые закралось легкое презрение к этому худощавому, изысканному аристократу – он же настоящий узник в доме собственного деда, связанный по рукам и ногам древними традициями и запретами! На душе у нее стало тревожно.

С отъездом обоих молодых людей дом Агвиларов сразу опустел. Ранним воскресным утром Кэтрин в сопровождении Эдвины послушала заутреню в кафедральном соборе, хотя он и был католическим. А за ленчем разговор зашел о свадьбе Инесс, до которой оставалось всего два дня. Кэтрин сидела молча. Мысли ее были далеко, с Сезаром. Она гадала, что он делает в эту минуту, и вздрогнула, услышав, что Сальвадор обращается к ней:

– Вы ведь тоже наденете карнавальный костюм во время праздничного шествия, не так ли?

– Не знаю... у меня ведь его нет, – удивленно ответила она.

Пилар, с щедростью, свойственной ее народу, тут же предложила подарить Кэтрин один из своих нарядов.

– Пойдемте ко мне во время сиесты, – предложила она. – Я с удовольствием что-нибудь для вас подберу.

И вот, когда все остальные устроились в шезлонгах, предавшись приятному безделью, Кэтрин поднялась в спальню Пилар. Комната девушки оказалась точной копией ее собственной, только без балкона. Более того, на окне была установлена железная решетка. Заметив, что Кэтрин с удивлением рассматривает ее, Пилар хихикнула:

– Эта штука должна защитить мою честь... на тот случай, если мой суженый будет слишком уж нетерпелив.

Кэтрин подумала, что, если бы подобное сооружение украшало ее комнату, она чувствовала бы себя как в тюрьме.

Пилар между тем распахнула дверцы объемистого гардероба и принялась перебирать его содержимое в поисках подходящего наряда для Кэтрин.

– Это просто чудо, что дедушка позволил мне ехать верхом во время шествия, – бормотала она. Ведь он мне почти ничего не разрешает. Эта решетка, – она кивнула в сторону окна, – вот что такое моя жизнь.

– Разве вы не ходили в школу? – вежливо поинтересовалась Кэтрин.

Пилар вынырнула из шкафа с целой охапкой платьев, с размаху бросила их на кровать и покачала прелестной белокурой головой:

– Нас воспитывали гувернантки. Одна из них была англичанкой – вот откуда я знаю ваш язык. Я всегда была способной к языкам, не то что бедняжка Инесс. Ах, какое это было бы счастье – поехать учиться в университет, но дедушка и слышать об этом не хочет. Он вообще не понимает, зачем женщинам образование. Послушать его, так нам достаточно уметь вести дом и угождать супругу! Будто мы какие-то рабыни, ей-богу!

– Но если есть любовь, разве это рабство? – робко возразила Кэтрин.

Пилар насмешливо фыркнула:

– Любовь?! Понятия не имею, что это такое! Вот Сезар вроде любит меня, но его любовь – эгоизм чистейшей воды. Он хочет, чтобы я пожертвовала ради него всем на свете. Ладно, Бог с ним! У меня есть великолепный план. Если он удастся, в один прекрасный день в доме все просто рты разинут от удивления! – Расхохотавшись, она вытащила из груды платьев одно – ярко-алое, украшенное оборками в черный горох. – Вот это, думаю, вам подойдет. Примерьте! Пожалуйста!

Кэтрин нехотя переоделась, а Пилар набросила ей на плечи цветастую шаль.

– Господи, а моя прическа! – спохватилась англичанка, глядя в зеркало на хвост из волос.

Пилар критически оглядела ее шелковистую головку.

– Волосы надо скрутить узлом пониже на затылке и украсить цветами, – посоветовала она, – или заколоть совсем высоко, на самой макушке. Но у вас для этого волосы слишком короткие – цветы не будут держаться. Знаете, наверное, вам лучше накинуть на голову шарф – тогда вы будете вылитая цыганка.

– Ради Бога, все, что угодно, – сухо отозвалась Кэтрин, чувствуя отвращение ко всей этой затее. Она терпеть не могла подобных маскарадов и была совершенно уверена, что ни один наряд в мире не заставит ее выглядеть настоящей испанкой.

Пилар опять нырнула в гардероб.

– Простите, мне еще надо сегодня кое-что дошить, – сказала она. – Если вы не торопитесь, побудьте со мной. Возможно, нам с вами есть о чем поговорить.

Кэтрин сильно сомневалась в этом, но и отказать молоденькой испанке было бы невежливо. Оставалось только надеяться, что она не захочет поделиться с нею своими любовными тайнами. Кэтрин аккуратно сняла с себя яркое платье, осторожно сложила его и надела свое. Мысли ее все еще были далеко. Итак, Пилар даже не сделала попытки убедить ее, что влюблена в Сезара. Хотя и не отрицала, что пустила в ход все свое обаяние, чтобы заставить его привести в исполнение какой-то задуманный ею план. Кэтрин краешком глаза глянула в сторону занятой шитьем Пилар, и сдавленный крик сорвался с ее губ.

Усевшись на низенький табурет возле окна, девушка распорола белую ткань, в которую было завернуто ее шитье, расстелила его на коленях и проворно клала стежок за стежком. Ворвавшийся в окно солнечный луч упал на Пилар, и та будто вспыхнула огнем. Золотое шитье, блестки, янтарного цвета шелк, расстеленный у нее на коленях, и золотистая головка самой Пилар засверкали так, что Кэтрин невольно зажмурилась. И на фоне этого сверкающего великолепия еще страшнее выглядело то, что шила девушка. Это был золотой костюм, который обычно надевают тореро. От отвращения к ее горлу подступил комок. Она вздрогнула так, будто увидела змею. В ее глазах эта великолепная, словно сошедшая с полотен Гойи одежда была воплощением сатаны.

Пилар подняла на нее глаза, и Кэтрин ужаснулась, заметив в них злобный огонек.

– Камзол нужно немного подштопать, – холодно объяснила испанка. – Я взяла его напрокат для Сезара. Надеюсь, придет время, когда он ему пригодится.

– Но он же... не может же он... – запинаясь пролепетала Кэтрин.

– Сможет! – гордо заявила Пилар. – Он дал мне слово зайти в Мадриде в одно агентство – я дала ему его адрес, у нас там есть влиятельные друзья. И нисколько не сомневаюсь, что, если в нем разглядят настоящий талант, эти люди сделают все, чтобы Сезар смог стать начинающим тореро. – Уронив работу на колени, Пилар судорожно сжала тонкие белые руки. – Я и просила, и уговаривала, и дразнила его, как-то раз даже бросила ему в лицо, что он трус! О, Сезару это не слишком-то понравилось! А я еще сказала, что аргентинец и в подметки не годится ни одному испанцу, когда речь идет о храбрости. Тогда он поклялся доказать мне, что это не так.

Кэтрин опустилась на стул. Итак, предчувствие ее не обмануло. «Только тот мужчина, кто осмелится принять брошенный ему вызов», – говорил Сезар, а теперь и признание Пилар подтвердило ее худшие опасения. Значит, он, сомневаясь в собственной мужественности, решился поднять брошенную ею перчатку. Поэтому и попросил у нее на счастье талисман! А молодая испанка, точь-в-точь как та красавица из поэмы Броунинга, не постеснялась пустить в ход свою красоту, чтобы заставить влюбленного в нее юношу рискнуть собственной жизнью. И похоже, его уже не остановить. Но разве у него хватит смелости пройти через это испытание?! Кэтрин похолодела. И тут же устало подумала, что, скорее всего, так оно и есть. Молодой, отчаянно дерзкий и к тому же честолюбивый, он мог вбить себе в голову, что для него это единственная возможность добиться славы и богатства, в которых он так отчаянно нуждается, чтобы добиться руки Пилар. Но что, если он будет убит?! Неужели Пилар об этом не думает? И неужели гордые Агвилары согласятся принять Сезара в качестве зятя, если он вернется к ним, овеянный славой? Насколько Кэтрин было известно, матадорами восхищаются, но путь в общество им заказан.

Поколебавшись, она спросила:

– А Сальвадор знает об этом?

– Конечно нет. И не должен. Он выйдет из себя. Слава Богу, что Сезар уже совершеннолетний.

– Но не можете же вы и в самом деле желать, чтобы он... – воскликнула Кэтрин, – тем более если любите его...

– Я ведь уже говорила, что ничего не знаю о любви. Это Сезар совсем потерял из-за меня голову. – В голосе Пилар ей почудилась легкая нотка презрения. – Впрочем, так ведь и должно быть, верно? Только у меня нет ни малейшего желания ехать с ним в Аргентину. Вот еще! Выйти замуж за ранчеро, фу! С таким же успехом можно перебраться в Валдегу. А я хочу жить полной жизнью! Хочу, чтобы вокруг меня были люди, чтобы везде кипела жизнь, чтобы мною восхищались! Хочу, чтобы моим мужем стал человек, овеянный славой, и другие женщины умирали от зависти, что он принадлежит мне, а не им! Хочу разделить его славу и его триумф!

Застыв в благоговейном ужасе, Кэтрин не могла оторвать глаз от молоденькой испанки. Ей вдруг вспомнились все коварные обольстительницы древности – Цирцея, Медея. Есть ли у Сезара, запутавшегося в сетях ее чар, шанс устоять?

– Но... неужели вам не страшно за него? Ведь это опасно... – прерывающимся голосом промолвила она.

– Опасность существует всегда, – философски заметила Пилар. – Вы ведь читаете в газетах об автомобильных авариях, крушениях поездов, верно? Мужчины гибнут каждый день просто так... но эта опасность другого рода. Она приносит славу! Впрочем, вам трудно понять. Вы же не испанка!

– Но если Сезар погибнет... неужели же вы не почувствуете угрызений совести? – дрожащим голосом спросила Кэтрин.

– Чего ради? – пожала плечами ее собеседница. – Если он умрет, значит, такова Божья воля. Но похоже, вы неравнодушны к его судьбе? Имя Сезара так естественно и привычно слетает с ваших уст. Что у вас общего с ним, Каталина? Вы, такая чопорная и правильная, лишь забавляете его, поверьте! Не позволяйте ему вольничать с вами, даже притом, что вы англичанка! Поверьте, он будет лишь презирать вас за это.

Кэтрин почувствовала себя так, словно ей прилюдно дали пощечину. Неужели Сезар рассказал Пилар о том, что случилось на балконе? Но тут же сообразила – на это у него просто не было времени, ведь он уехал в Мадрид на рассвете. Может, Пилар знает о том случае в Валдеге, когда она позволила ему поцеловать себя? Кэтрин представила, как они вдвоем потешались над ней, и похолодела от жгучего стыда. Да, эта юная испанка знала, как больнее нанести удар.

– Благодарю вас за совет, я непременно его запомню, – проговорила Кэтрин невозмутимым голосом.

По завершении свадебных торжеств в доме воцарились тишина и покой. Несколько раз Кэтрин лишь мельком видела Сезара. Он старался даже не смотреть в ее сторону.

Алое платье висело в шкафу, и Сальвадор не раз уже прозрачно намекал, что жаждет увидеть в нем Кэтрин. Она охотнее надела бы свое собственное, но, поскольку впереди ее ждал нелегкий разговор по поводу предполагаемого брака с Хосе, решила не тратить нервы на такие пустяки, как дурацкий наряд, хоть и считала маскарад делом глупым. Старый дон пока что не решался поговорить с ней напрямик, но Кэтрин не сомневалась, что их беседа еще впереди, и с трепетом ее ожидала.

В утро открытия ярмарки Кэтрин в алом платье спустилась вниз как раз в тот момент, когда Сезар вместе с Пилар отправлялись принять участие в праздничном шествии. Все семейство столпилось на крыльце, чтобы полюбоваться их отъездом. Юная испанка в белоснежном платье с воланами и высоко подобранными на темени золотистыми волосами, украшенными короной белоснежных цветов, была прекрасна. От нее невозможно было оторвать глаз. На Сезаре был национальный костюм – короткий жакет, накрахмаленная рубашка и расклешенные книзу брюки, обтягивающие бедра. Тонкую талию туго перетягивал широкий яркий пояс, а на голове красовалась широкополая шляпа. Он выглядел как настоящий идальго. Сальвадор разрешил молодым людям взять великолепного жеребца, белого как снег, с роскошной, развевающейся по ветру гривой. Зрелище было поистине великолепным. Сидя боком позади своего кавалера, Пилар сияла от счастья. Несмотря на терзавшую ее сердце боль, Кэтрин не могла скрыть восхищения. Это была на редкость красивая пара, и Сальвадор с гордостью любовался ими.

Сезар дал шпоры коню, и они исчезли за углом. Кэтрин с Эдвиной отправились пешком, поскольку заходить далеко они не собирались, а машинам во время ярмарки было вообще запрещено появляться на улицах Севильи. В своем попугаечно-ярком платье девушка чувствовала себя неловко, пока не заметила, что каждая вторая женщина на улицах одета точь-в-точь как она. Мимо них то и дело проносились лошади и открытые коляски, битком набитые хорошенькими девушками в ярких нарядах. Казалось, весь город, высыпав на улицы, беспечно веселится, ничуть не утомленный только что закончившейся Страстной неделей. И Кэтрин вдруг почувствовала, что на сердце у нее стало легче. Да и могло ли быть иначе? Ведь она так молода, в небе ярко сияет солнце, а вокруг раздаются шутки и звенит смех!

Сама ярмарка представляла собой целое море киосков и ларьков, выстроенных рядами и разукрашенных яркими флагами, гирляндами цветов, фонариками. Тут же были сооружены и специальные павильоны для знатных семейств Севильи, чтобы они могли принять своих друзей и знакомых. Само собой, такая честь была предоставлена и Агвиларам, но Эдвина сказала, что время встреч наступит позже, когда спадет жара.

Они присоединились к тем, кто пришел полюбоваться праздничным шествием – нескончаемой вереницей гарцующих лошадей и сияющих весельем девушек в сопровождении кавалеров. Пилар, узнав их в толпе, послала им ослепительную улыбку, но Сезар с каменно-неподвижным лицом смотрел куда-то вдаль, поверх голов.

Когда, утомившись, Кэтрин захотела вернуться в «Каса» передохнуть, ее вызвался сопроводить Хосе.

– Вот это и есть истинная Севилья, – сказал он. – Сегодня вам наконец удастся послушать, как поют народные песни!

– Жду не дождусь, – кивнула она. – Как танцуют фламенко, я уже видела.

– Это любители! – презрительно фыркнул он. – Вечером вам представится случай увидеть настоящих танцоров. Кстати, ваше платье удивительно идет вам, сеньорита Каталина.

– Но чувствую я себя в нем на редкость неловко, – призналась она. – Наверное, потому, что я не испанка.

– Вы можете ею стать, – негромко произнес Хосе, бросив на нее выразительный взгляд.

Кэтрин смешалась. Впервые он дал ей понять, что знает о планах деда.

– Нет, сеньор, – поспешно возразила она. – Несмотря на платье, в душе я навсегда останусь англичанкой.

– Кто знает? – многозначительно прошептал он.

«Я знаю», – подумала Кэтрин. Однако глупо было бы обсуждать это сейчас, на улице. Но когда они добрались до дому, Хосе тут же галантно с нею распрощался.

Вечером над городом стояло сплошное море разноцветных сверкающих огней. Кэтрин, вернувшись на ярмарку, остановилась у павильона, отведенного Агвиларам, наблюдая за представлением в центре площади. Тем танцевали сегидилью и севильяну – страстные, огненные пляски, во время которых мужчина и женщина с полным целомудрием изображают самое естественное из всех вожделений – плотскую страсть. В павильоне Агвиларов было полно народу. Сальвадор с видом гостеприимного патриарха восседал в огромном кресле, а Пилар в немного помятом платье кокетливо строила глазки молодому испанцу, Карлосу Фонсеке, прячась за веером от строгого взгляда доны Луизы. Сезара нигде не было видно. И вдруг Кэтрин обнаружила, что он стоит возле нее.

Сердце девушки на мгновение замерло, а затем заколотилось как бешеное. Сезар был так близко, что почти касался ее, однако стоял молча, как изваяние, наблюдая за молоденькой цыганкой, танцующей в двух шагах от них. Ноздри его чуть заметно трепетали, грудь тяжело вздымалась. Неожиданно он повернулся, заглянул ей в глаза, похожие на суровое северное море, и между ними словно проскочила искра. С губ Сезара сорвался негромкий смешок, и Кэтрин почувствовала, как его пальцы сомкнулись вокруг ее руки чуть повыше локтя.

– Пойдем, – глухо прошептал он, и тут же стал пробираться сквозь толпу зрителей.

Кэтрин не понимала, куда и зачем он ведет ее, но ей не было до этого дела. Достаточно было услышать его голос, почувствовать прикосновение его руки, чтобы она забыла обо всем. И потом, как сказала Эдвина, во время ярмарки все немного сходят с ума. Он провел ее в танцующую толпу, где в воздухе оглушительно трещали кастаньеты, трепетали на ветру широкие юбки и слышался глухой топот каблуков, выбивающих дробь.

– Танцуйте, – велел Сезар и задвигался в такт музыки.

– Я не могу... не умею, – забормотала Кэтрин, но, к своему изумлению, начала, двигая ногами и руками, пристукивать каблучками.

Испанские народные танцы всегда немного сладострастны, и этот не был исключением. Сезар исполнял его превосходно. Положив руки на бедра, надменно вскинув голову, он медленно кружил вокруг девушки. Взгляд его горящих глаз был прикован к ее лицу. Тела их почти соприкасались, но он ни разу не дотронулся до нее. Отдавшись яростному ритму, Кэтрин ничего уже не замечала, кроме его лица, покрытого темным загаром, его пылающих огнем глаз. Она отдавалась ему так же безотчетно, как если бы лежала в его объятиях, и, хотя Сезар ни разу не коснулся ее, чувство близости, охватившее их, было ошеломляющим. Все вокруг куда-то исчезло, остались только они вдвоем – мужчина и женщина, которых неудержимо тянуло друг к другу.

Когда это наваждение кончилось, Кэтрин испытала почти физическую боль. Она покачнулась, руки ее упали, перед глазами все плыло. Сезар замер перед ней и отбросил со лба непокорную прядь.

– Должно быть, я выпила слишком много мансанильи, – запинаясь, пробормотала девушка.

– Я тоже немного пьян, – мрачно сообщил он, – но не от вина.

Немного сонное, чувственное выражение его лица заставило ее сердце глухо забиться. Кэтрин дрожала. Волны возбуждения прокатывались по ее телу. Глаза сияли, как звезды, губы мягко алели, сейчас она казалась настоящей красавицей.

– Сердце мое, – хрипло пробормотал по-испански Сезар.

Кэтрин замерла. И в этот момент какой-то маленький оборванец дернул Сезара за рукав, прося милостыню. Юноша вздрогнул, будто очнувшись ото сна.

– У меня нет с собой кошелька, – растерянно прошептала Кэтрин. – Дайте ему что-нибудь... пожалуйста.

Он вытащил из кармана горсть мелочи и сунул ее в смуглую ручонку.

– Вот тебе... и убирайся! – Затем повернулся к ней и прерывающимся голосом проговорил: – Простите, Каталина, я, кажется, забылся. Мальчишка вернул меня с небес на землю. Во всем виновата музыка – она сводит с ума и пьянит, как молодое вино.

– А мне нравится, когда вы такой, – дерзко заявила воспитанная в монастыре скромница, прекрасно сознавая, какое впечатление должны произвести на него эти слова.

Он удивленно вскинул брови, затем буркнул:

– Интересно, куда запропастился этот осел, Хосе? Господи Боже мой, хорош бы я был, если бы позволил моей девушке гулять во время ярмарки с другим мужчиной!

Кэтрин отчаянно искала нужные слова, которые могли бы его убедить.

– То, что сказал вам Сальвадор, – это неправда, – начала она, но Сезар резко ее оборвал:

– Не трудитесь оправдываться! Я просто забылся. Это была лишь игра.

Игра? Ее сердце заныло. Так, значит, он просто забавлялся, заставив ее забыть обо всем, а она, наивная глупышка, поверила. Волна возмущения поднялась в ней. Да как он смеет играть с ней, будто она марионетка, которую можно заставить танцевать, дергая за ниточки!

– Сезар... послушайте, вы должны выслушать меня... – твердо произнесла девушка.

– О, так вот вы где! – раздался голос Эдвины. Она торопливо протолкалась к ним сквозь толпу и бросила на Сезара уничтожающий взгляд. – Право же, Сезар, тебе не следовало уводить ее!

– Сеньорита сказала, что ей немного жарко, – с ледяной невозмутимостью ответил он. – Уверяю вас, со мной она была в полной безопасности!

Они стали пробираться сквозь толпу. Кэтрин проклинала злосчастную судьбу, которой было угодно в столь важный момент послать им Эдвину. Случись это чуть позже, хоть на несколько минут, ей удалось бы объясниться с Сезаром.

Павильон был заполнен мужчинами, женщины уже разошлись по домам. В самом центре импровизированной сцены девушка в белом платье под аккомпанемент гитары пела низким, чувственным голосом. Внезапно Кэтрин охватила усталость.

– Пора возвращаться в «Каса», – сказала Эдвина, и она с несчастным видом кивнула.

В павильоне Сезар почти сразу же покинул их и подошел к дону Сальвадору, который, несмотря на усталость, поздний час и преклонный возраст, выглядел на удивление бодро. Воздух был сизым от сигарного дыма.

Вдруг перед ними выросла фигура Хосе.

– Позвольте мне проводить вас домой, – попросил он.

Эдвина с благодарностью согласилась. А веселье вокруг закипело с новой силой. Что же касается Кэтрин, то она совсем упала духом. Сезар даже не взглянул в ее сторону. Склонившись к старику, он, смеясь, что-то ему рассказывал. Выходит, то, что произошло между ними, для него ничего не значило, он просто забавлялся, выставляя ее на посмешище. А то, что он при этом считал Кэтрин невестой Хосе, делало его намерение еще более гнусным. Ему, скорее всего, нравилось демонстрировать свою власть над ней, хоть он и презирал ее за корыстолюбие и расчетливость. Теперь же, когда его тщеславие удовлетворено, она ему уже не нужна.

Ярмарка продолжалась еще целую неделю, но Кэтрин вынуждена была оставаться в своей комнате. Ее приковало к постели обычное для туристов на юге отравление. Впрочем, девушка была даже рада возможности побыть одной. Дона Луиза часто заходила навестить ее и засиживалась подолгу. Появлялась и Пилар, но гораздо реже. Сальвадор и Хосе передавали приветы. Только от Сезара не было ни слова. Кэтрин мечтала лишь об одном – поскорее поправиться, чтобы в понедельник, как обещала Эдвина, уехать. Она больше не хотела оставаться в «Каса де Агвилар». Лежа на низенькой кушетке, которую специально для нее принесли из патио на балкон, девушка подолгу вглядывалась в царивший внизу полумрак, надеясь хоть одним глазком увидеть Сезара, услышать его голос, но он не появлялся. Должно быть, наслаждается праздником, горько думала Кэтрин, танцует с какой-нибудь девушкой под звон гитар и рокот кастаньет.

Единственный, кто даже не пытался заговаривать с Кэтрин о будущем, был сам Хосе. Видимо, о его согласии никто и не спрашивал, поскольку он в жизни ни в чем не противоречил деду. Поэтому, когда Хосе неожиданно пригласил девушку провести с ним весь день на побережье, она была изумлена.

Дона Луиза в ужасе всплеснула руками:

– Вдвоем?! Но ведь так не принято! Это Испания!

– Да, только Каталина – англичанка, а в Англии это вполне допустимо, – ответил Хосе. – Там принято сначала познакомиться поближе, а уж потом идти под венец. И по-моему, это разумно.

Дона Луиза бросила беспомощный взгляд на дона Сальвадоре:

– Отец, вы должны запретить это!

Однако на сей раз сеньор де Агвилар решил отступить от традиций. Он, без сомнения, прекрасно понимал, что Кэтрин отнюдь не в восторге от его матримониальных планов, хотя ему и нравилось делать вид, что это не так. И если в Хосе еще осталось хоть что-то от настоящего мужчины, решил старик, он сможет переубедить ее, а если поползут сплетни, что ж, тем лучше – девушка побоится оказаться скомпрометированной.

– Мне часто говорят, что я отстал от жизни, – старик лукаво блеснул глазами, – но если у сеньоры, – он глянул на Эдвину, – нет возражений, то я постараюсь жить в ногу со временем. У тебя есть машина, Хосе, поезжайте, и Бог с вами!

Кэтрин с готовностью согласилась, обрадовавшись возможности хоть ненадолго вырваться из этого дома. На сердце у нее было тяжело. Она знала, что больше никогда не увидит Сезара, и мечтала только о том, чтобы Эдвина поскорее поправилась и они могли уехать. Предполагаемая поездка, рассчитывала она, даст ей возможность объясниться с Хосе начистоту.

И вот на следующий день он повез девушку в Коста-де-Люс, один из испанских курортов, открытых для туристов. Хосе, одетый в белый льняной костюм, сидел за рулем мощной спортивной машины. Она тоже оделась в белое и прихватила темные очки, потому что солнце уже с утра нещадно слепило. Они помчались на юг вдоль Гвадалквивира, над которым висела пелена утреннего тумана.

Украдкой поглядывая на своего спутника, Кэтрин ломала голову, неужели Эдвина и вправду хочет, чтобы она прожила свою жизнь с совершенно чужим и незнакомым ей человеком? К тому же он ведь до сих пор ни слова не сказал ей о любви. И вдруг с опаской подумала, уж не собирается ли Хосе это сделать сегодня? О, если бы она только могла забыть Сезара!..

Песчаные пляжи Коста-де-Люс пока еще пустели. Море и пляж, пронизанные серебристым мерцанием, сливались воедино, и невозможно было различить, где кончается песок и начинается вода.

– На наше счастье, день сегодня тихий, – сказал Хосе, когда они вышли из машины. – Обычно здесь всегда сильный ветер. Хотите искупаться?

Кэтрин остолбенела. Это настолько не вязалось со средневековыми традициями Агвиларов, что она не сразу нашлась что сказать. Но прохладная чистейшая вода после долгой поездки манила невероятным искушением.

– Боюсь, я не захватила купальник.

– Он в багажнике. Пока готовили ленч, сеньора Каррутерс принесла ваши вещи. Сейчас я его достану.

По правде говоря, Кэтрин вообще не подозревала, что у нее есть такая вещь, как купальник. Вероятно, Эдвина, прослышав о планах Хосе, сообразила, что он может понадобиться, и позаботилась его купить. Открыв сумку, Кэтрин замерла – там был не только изящный, но достаточно скромный купальник, но и широкий махровый халат, яркое полотенце – Эдвина, как всегда, подумала обо всем. Слезы навернулись Кэтрин на глаза. Неизменная любовь и забота приемной матери глубоко тронули ее.

– Боюсь вас разочаровать, – пробормотала она, – но должна признаться, плавать я не умею.

– Здесь неглубоко, – ответил Хосе. – А потом, если позволите, я мог бы дать вам первый урок.

Кэтрин, укрывшись за огромной скалой, поспешно переоделась и осторожно зашла в воду, очень скоро убедившись, что Хосе был прав. К тому же он оказался превосходным наставником. Кэтрин и оглянуться не успела, как уже без страха барахталась в воде, пока он осторожно поддерживал ей подбородок. Разделявший их невидимый барьер условностей вдруг будто испарился. Забыв обо всем, они с хохотом плескались в теплой воде.

Выбравшись наконец из нее, девушка распаковала корзинку с едой. В ней оказались холодный омлет, буханка хлеба, сыр, помидоры, оливки, желе из айвы и большая бутыль с вином. Устроившись в тени скалы, молодые люди принялись за еду, лениво поглядывая на море.

Неожиданно, приподнявшись на локте, Хосе взглянул на Кэтрин и сказал:

– Поскольку дедушка все сделал за меня и сам попросил вашей руки у сеньоры Каррутерс, мы с вами обручены. Однако это как-то несовременно... и неловко. Я хочу, чтобы вы знали – если вы станете моей женой, это для меня не только величайшая честь, но и огромное счастье.

Кэтрин смущенно покосилась на него, но в глазах юноши не было и тени насмешки. Всю эту тираду он произнес так, будто выучил ее наизусть. И она поняла – Хосе привез ее сюда, чтобы лично попросить ее руки, потому что видел в ней подходящую жену. Правда, о любви не было и речи. Он настолько не скрывал своего полнейшего равнодушия, что Кэтрин невольно опять вспомнила пылкого, легко загоравшегося Сезара. Конечно, он тоже ее не любил, но хоть не скрывал, что его к ней тянет. Надо было что-то отвечать.

– Это для меня не менее лестно, – начала она, осторожно подбирая слова и ломая голову, как же поаккуратнее сообщить, что вовсе не собирается выходить за него замуж. – Но, Хосе, хотя мне известно, как хотят этого брака и ваш дедушка, и моя мать, решать все равно нам. А не им. Все дело в том, что мы с вами едва знаем друг друга. Было бы не совсем красиво, если бы я согласилась стать вашей женой только лишь ради вашего богатства или высокого положения в обществе...

– Богатство... положение в обществе... – с гневом перебил ее Хосе. – А что из этого принадлежит мне по-настоящему? Никогда в жизни мне не было позволено делать то, чего я хочу, идти туда, куда хочу, жить собственной жизнью и быть самим собой. В моей родной семье я, как муха в паутине, бессильно барахтаюсь, пытаясь освободиться. Да куда там! Даже в этом деле... дед сам выбрал мне жену...

Это было похоже на бунт. Кэтрин возликовала:

– Тогда, коли вы не хотите на мне жениться...

– Нет, дорогая, этого я не говорил! Вы милая, очаровательная девушка, и, хотя ваше приданое не слишком велико, моего состояния с избытком хватит на нас двоих. Я буду горд и счастлив, если вы станете моей.

Она растерянно уставилась на него – мысли о приданом ей никогда не приходили в голову.

– Хосе, – мягко произнесла девушка. – Я хочу быть до конца честной с вами. Вы мне нравитесь, но... я не люблю вас.

На лице его отразилось удивление.

– Но этого я и не ждал от вас! – пробормотал он. – Что тут странного? Множество браков заключается вовсе не по любви, и это не мешает супругам жить счастливо. К тому же я могу многое предложить вам, Каталина.

– Вот то-то и оно! – возмутилась она. – А я считаю, что было бы нечестно выходить за вас замуж лишь ради того, что вы можете мне предложить!

Удивление на его лице сменилось замешательством. Хосе был явно сбит с толку.

– Но разве женщины выходят замуж не поэтому? – пробормотал он. – Не ради положения в обществе? По крайней мере, в нашей семье браки устраиваются именно так. А ваша честность, прямота, храбрость – разве это ничего не стоит? Думаю, мы с вами сможем стать со временем настоящими друзьями. А это уже не мало. Согласитесь, что не каждая супружеская пара сможет похвастаться этим.

Кэтрин набрала полную пригоршню песка и рассеянно смотрела, как он сыплется между пальцами. Стало быть, она напрасно боялась пылкого изъявления чувств со стороны своего жениха. Но холодность Хосе почему-то больно задела ее. Слава Богу, подумала девушка, что она не влюблена в него. Но дружба – это тоже не мало, и впервые мысль о браке с ним закралась в ее сердце. Достаточно только сказать «да», и Эдвина будет счастлива, а Сальвадор доволен. Да и что ее ждет, если она откажется? Тоскливое одиночество, вечное прозябание в старых девах? Сезар уехал, ей не суждено увидеть его снова.

– Не знаю, достаточно ли одной дружбы, чтобы стать мужем и женой, – неуверенно протянула она. – Но я поняла, что у вас много идей и планов, как помочь вашей стране, и если я смогу быть вам полезной, Хосе...

Мысль о том, что можно сделать свою жизнь хотя бы полезной, и тогда она пройдет не зря, запала ей в душу.

– Так оно и есть, – с готовностью подхватил он. – Вы только подумайте, что такое Испания в глазах обычного иностранца? Серенады да бой быков. А у нашей страны гигантский потенциал для экономического развития. Поэтому я хочу посвятить свою жизнь прогрессу, и вы... вы поможете мне. Как только умрет дедушка, мы тут же продадим «Каса»... – Он вдруг осекся. – Но, может, это вам не по вкусу? Наверное, вы мечтаете стать хозяйкой огромного дома?

– Нет! – почти крикнула она. – Я с радостью поселилась бы в обычной квартире. Но мне казалось, вы любите «Каса», ведь это ваш фамильный дом, не так ли?

– Это как раз те узы, которые я хотел бы порвать, – заявил он. – Дом, конечно, старинный, вот пусть и станет музеем. Но, если я правильно понял, Каталина, вы не против?

– Конечно нет, – пробормотала она и, невольно покраснев, торопливо добавила: – То есть я хочу сказать, мне надо подумать. Есть и еще кое-что, о чем вам следует знать. Я... я люблю другого, хотя знаю, что никогда не смогу стать его женой.

– Сердце порой неподвластно разуму, – рассудительно проговорил он, не отрывая глаз от моря. Судя по всему, мысли его были далеко и смысл сказанного Кэтрин даже не сразу дошел до его сознания. И вдруг резко повернулся к ней. Густые брови, сошедшиеся на переносице в одну прямую черту, и пытливый взгляд глубоко посаженных глаз делали его настолько похожим на деда, что девушка ужаснулась. – Не пытаетесь ли вы дать мне понять, что обладаете... хм... некоторым опытом?

Она даже не сразу поняла, что он имеет в виду. Потом, сообразив, багрово покраснела от стыда:

– Конечно нет!

– Тогда какое это имеет значение? – спросил он. – К чему было вообще упоминать об этом?

Сбитая с толку, Кэтрин не знала, что сказать.

– Ну... я хотела быть с вами совершенно откровенной...

Хосе смерил ее испытующим взглядом. Лицо его просветлело.

– Вы такой невинный, милый ребенок, Каталина. Простите мне мою грубость. Когда слышишь так много о распущенности среди англичан, чего мы никогда не допустим в нашей стране, то чему удивляться? Вы хоть представляете, о чем я подумал, когда заявили, что собираетесь мне в чем-то признаться?

– Ох, Хосе! – рассмеялась Кэтрин. – Похоже, вы и в самом деле забыли, что я воспитывалась в монастыре и только-только покинула его! Наверное, вообразили Бог знает что. Ну ладно, забудьте об этом.

Некоторое время Хосе молча смотрел на море. Кэтрин уже раскаивалась, что, повинуясь безотчетному порыву, рассказала ему о Сезаре. Хорошо еще, сердито думала она, что ей хватило ума не упомянуть его имени.

И вдруг он сказал:

– Прошлым вечером я видел на вашей руке свой браслет...

Кэтрин почувствовала, как заполыхало ее лицо. Эти слова воскресили в ее душе прежнюю боль. Сразу вспомнилось, как разозлился Сезар, когда увидел этот браслет. Она опустила глаза в землю и натянуто подтвердила:

– Да, мне дал его сеньор де Агвилар. Я и понятия не имела, что это подарок от вас.

– Конечно от меня! Этот браслет – символ нашей помолвки. Разве вы не знали, что жених дарит невесте браслет в знак того, что она теперь связана с ним нерасторжимыми узами?

– Да, теперь знаю, – коротко буркнула она. – Но в Англии обычно дарят кольцо.

– Вы получите и кольцо.

– Только не сейчас, – взмолилась она. – Я еще не решила!

Судя по всему, Хосе не хотелось слишком уж сильно давить на нее. И он решил переменить тему. Поболтав несколько минут о всяких пустяках, юноша отправился переодеваться, а Кэтрин собрала в корзинку остатки завтрака.

Усевшись в машину, они двинулись в Тарифу, откуда многочисленные туристы, собирающиеся пересечь океан, посылают Испании последнее прости. Они долго бродили по городу, обнесенному высокой крепостной стеной, полакомились в харчевне салатом из креветок, запивая его местным вином, а потом отправились домой. Потихоньку смеркалось. И Кэтрин вдруг почувствовала, как в сердце ее понемногу просыпается теплое чувство к сидевшему рядом с ней мужчине.

На самом верху лестницы Кэтрин остановилась. От слабости у нее дрожали ноги. На душе было тяжело. Почему-то, когда она готовилась к разговору с Хосе, ей представлялось, что он примет сообщение о разрыве их помолвки с присущим ему спокойным достоинством, совсем забыв, что он испанец, человек, в жилах которого течет горячая кровь. И еще вовсе не чувствовала никакой благодарности к Сезару за его вмешательство. Эти двое словно облили ее грязью. А больше всего ей не хотелось теперь оставаться с ними под одной крышей.

Какой-то едва различимый звук, донесшийся снизу, заставил ее обернуться. Монашенка – сиделка из ордена сестер милосердия – поднималась по лестнице. Она шла в комнату дона Сальвадора на смену сестре Терезе, которая уже вышла ей навстречу. Женщины обменялись негромкими приветствиями. Дождавшись, когда незнакомая монахиня скроется в дверях, девушка поспешно подошла к той, что собиралась уйти.

– Сестра Тереза, – обратилась она по-испански, – могу ли я побыть сегодня в монастыре? Я нуждаюсь в убежище.

Монахиня ошеломленно посмотрела на нее:

– Уже поздно, сеньорита, а наш монастырь, увы, находится в квартале, пользующемся дурной репутацией. – Однако она умела распознавать горе, и от нее не укрылись измученное лицо и грустные глаза Кэтрин, которая, безусловно, была несчастна и нуждалась в утешении. – Ладно, пойдемте со мной, дитя мое, – приветливо сказала сестра Тереза и терпеливо подождала, пока девушка, заскочив в свою комнату, собрала с собой кое-какие вещи.