Мы, всякого рода люди, руководствуемся святым крещением благословенного господа нашего Иисуса Христа; веруем и исповедуем единого Господа Бога, творца неба и земли, в трех лицах: отца, сына и святого духа, тройку единую и нераздельную, царствующую во веки веков. Аминь. А поскольку мы веруем, мы и принимаем святое крещение во имя отца и сына и святого духа. От Христа нашего мы называемся христиане во славу бога нашего. И поэтому мы, достойная святая троица, молимся твоей святой милости. Поспеши помочь своим христианам и отврати проклятых поганых. Аминь.

Поганые, которые приняли закон Магомета, различны: это аргины[61], персы, турки, татары, варвары[62], арабы и некоторые негры, которые не имеют на своих лицах огненных знаков[63]. Все они придерживаются Моисеевой книги[64] и ведут жизнь согласно проклятому Корану[65], в котором Магомет написал свой закон, веря в единого бога, творца неба и земли. Они справляют один большой праздник Брунк-Байрам[66], а перед ним постятся каждый месяц и каждый раз целый день ничего не едят и не пьют вплоть до звезды. Но ночью они едят мясо, пьют воду столько раз, сколько кто хочет, вплоть до наступления дня. И так же, когда наступает новый месяц, они торжественно отмечают праздник, три дня пируя. Однако тогда они не пьют и не имеют никакого кваса. Они раздают милостыню и сокращают на несколько лет невольникам срок рабства, а больных из их числа отпускают на свободу, и это делают главным образом богатые владельцы. Они устраивают обеды, режут баранов, коз и верблюдов, раздают, ради бога, мясо, хлеб, свечи, деньги. Будь то христианин, будь то поганый, кто бы ни пришел, каждому подают милостыню. У могил ночами они кладут поклоны. Кадят они и кадилом за души умерших.

А когда я спрашивал у поганых, для чего они зажигают свечи из жира и неужели не лучше зажигать восковые свечи на могилах умерших и в храмах, то они отвечали, что богу должен быть принесен в жертву домашний скот, а не мухи. И сказали мне: «Как это тебе кажется, хорошо это или нет?» Отвечал я им: «Если Мухаммед одно хорошо устроил, то не хуже и другое».

Другой праздник, который бывает осенью и который называется Кичик-Байрам[67], или, как они говорят, малый праздник. А пост во время него добровольный. Но все же и его они празднуют и дают милостыню, как и во время первого. Пятницу в течение недели они также празднуют, как евреи субботу или христиане воскресенье, говоря: «Мы потому ее празднуем, что бог в пятницу сотворил человека»[68]. Они делают обрезание. Не едят они свиного мяса. В этих пяти правилах они согласуются с евреями, но ни в чем другом. После обрезания они начинают зваться буброманы[69], желая стать лучше, чем христиане или евреи. Буброманы означают лучших людей в вере. Они считают христиан за заблудший народ из-за того, что мы исповедуем и хвалим святую троицу, а они говорят, существует не три бога, а один. И из-за того басурмане прозвали христиан гяурами, что они якобы заблудшие и отрекшиеся. А христиане называют басурман погаными за их нечестные поступки, о которых здесь я не хотел писать. Ибо поганые толкуются как жестокий, бесчеловечный, нечистый пес. Считая это за хорошее, они как думают, так и говорят. Но некто сказал: «Потому они заблуждаются, что не имеют хороших советников, которые бы их учили и давали совет». Они могли бы хорошо существовать, если бы. захотели. И все же было бы легче и полезней такому советнику что-либо сыпать в дырявый мешок, чем советовать столь непросвещенному народу.

Мухаммед имел единственную сестру, которую звали Фатима[70]. И ее он отдал в жены Али, своему помощнику, тогда, когда он расширял свою веру и таким образом учил и проповедовал, имея замысел осудить веру Христову. Ведь он устанавливал свою веру в соответствии с миром, видя, что люди более склонны к светским делам, нежели к делам божиим. Итак, тех, кто шел его путем и следовал его учению, он хвалил и считал добрыми людьми. Тех же, кто ему противоречил, Али различными способами преследовал. Этого-то Али поганые и считают за пророка, как и Мухаммеда, рассказывая, каким сильным и крепким он был мужем. И он, как рассказывают, имел саблю, которую назвал Зульфикари, дивной остроты и такой твердости, как они рассказывают, что на что бы Али ее ни обрушил, будь то железо или сталь, все перед ней было, как паутина. А другие рассказывают, что его жена Фатима была великая чародейка, и она-то своим волшебством и придавала такую остроту этой сабле.

Прожил Мухаммед в своей злобе 45 лет, размножая свою веру. Потом, лежа на смертном одре, он созвал всех своих последователей и повелел им: «Устройте мне погребение и будьте подле меня, пока я не воскресну. И исполняйте нерушимо мое повеление и не дайте совратить вас с того, чему я научил вас в правой вере. Будьте божьими избранниками для меня, как Израиль. А мое погребение совершите в Медине, слушаясь моего Али, ибо я в судный день встану и поведу вас туда, где все мы будем радоваться. Будьте все добрыми, один с другим поступайте по справедливости. Невольникам сокращайте срок рабства, потому что вы не боги, чтобы до смерти их держать в неволе. И благодаря этому вы будете умножаться, ибо, видя ваше правосудие, каждый будет вас держаться и следовать вашему учению». После смерти Мухаммеда Али с великой скорбью поехал к скале Гормсндзи, задумав сломать свою саблю в праведной тоске, и ударил ею по скале так, что она вся скрылась в скале. Увидев такое чудо, чего раньше он о своей сабле не знал, он так ей сказал: «Зульфикари, вернись, чтобы это не было противно богу». И после смерти Мухаммеда он еще жил девять лет. В последний год, лежа на смертном одре и собрав всех своих поганых последователей, он напомнил, чтобы они неколебимо держались повеления Мухаммеда, ибо вера его выше всех других вер, «а потому, — говорил он, — преследуйте гяуров, где можете, чтобы они вас не преследовали. Блюдите их в их домах, это для вас будет лучше, чем ждать их в своих домах». А когда он увидел, что его час пришел, он приказал взять свою саблю и бросить ее в морскую глубину. И рассказывают поганые, что когда его сабля была брошена, то три дня на этом месте море бурлило и крутилось из-за жалости к Али. И поэтому поганые держат при себе маленькие книги, сохраняя их при себе за их святость, и зовут их бамарли, а особенно держат ее на войне, как у нас евангелие, нося ее под мышкой, а на них нарисована сабля Зульфикари; рассказывают, что им она очень помогает в борьбе, а если кому они присягают на тех книгах, то твердо держат клятву каждому, кому ее дают. Но существуют другие, фальшивые книги, которые они делают из куска венени а некого мыла, и если кого хотят убить, то им на этом приготовленном мыле присягают как на подлинных книгах; тот, кому они так сделают, не может надеяться выжить, как это было с боснийским королем, о чем будет сказано ниже.

Турецкие храмы имеют малые и большие округлые башни[71], а вокруг них галерею; поганский священнослужитель семь раз за день и ночь выходит на башню и возвещает, ходя по галерее, вложив один палец в одно ухо, а другой в другое, громким, насколько может, голосом произнося на своем языке такие слова: «Лай лаха илла лахо», что означает: «Бог богов, Мухаммед — божий посланник, услышь меня, бог богов»[72].

Каждый из поганых, услышав этот призыв и имея всегда при себе воду, омыв части своего тела крест-накрест, идет в храм совершить поклонение. Первый час — это два часа пополуночи, который называется Темзит намази, другой — на рассвете, который зовется Сабах намази. Третий — три часа дня, который зовется Куслуг намази, четвертый — в полдень, который зовется Олей намази; [пятый — во время вечерни, называется Окинки намази][73][74]; шестой, совершаемый, когда зайдет солнце, называется Арсам намази, седьмой — в три часа ночи, который называется Я ни намази. А в эти семь часов ни один поганый не пропустит этого омовения, где бы он ни был: в храме, дома или же в дороге, когда наступит время, идет к воде и омывается так, как выше сказано; прервав путешествие, он совершает поклоны так, как положено, в какой час сколько поклонов подобает сделать. А если кто хочет больше совершить поклонов, то это его дело. А если же кто-то, совершающий поклонение, был бы чем-то запачкан, то тогда это омовение ему не засчитывается, и он должен снова омыться и потом заново совершать поклонение. Если же кто был в бане, то и тогда без такого омовения он не может обойтись, ибо это омовение у них как бы то, что у нас крещение; если бы кого заподозрили, что он неохотно ходит в храм, то, взяв его, привязывают к лестнице [перед храмом, где более всего поганых проходят в храм; каждый к нему тогда подходит и отчитывает его и, таким образом, после того, как он постоял на лестнице], его отпускают, и он должен при всех условиях волей или неволей быть примерным. И также ни одно лицо женского пола в храм не идет и вина не пьет. А женщины имеют особое закрытое помещение в храмах, в которое ни один мужчина не входит. А если бы какая из женщин попробовала вина, она была бы наказана добродетельными женщинами. Поэтому ни один правоверный турок не пьет вина. Некоторые придворные, слуги и господа пьют вино, но когда они идут на войну, то все они, как правило, не пьют его, ибо существует повеление Мухаммеда: если бы кто-либо пил вино и в таком состоянии был убит, тот навеки будет в аду[75]. Однако же христиане, которые идут на войну вместе с турками, свободно возят с собой вино и пьют его без всякого опасения и, более того, поганые заботятся, чтобы у них всегда было вино. У поганых есть такой обычай: если они куда-либо едут в храм совершать покломе-ние, то имеют всегда на себе чистую одежду, а если бы на них было бы какое-то пятно, то они в храм не пойдут [и совершать поклонения не будут. Так же и в обуви, которую они обычно носят, они в храм не входят][76], а придя в храм, складывают обувь в обычном месте и тогда уже входят в него, так как весь пол там устлан чистыми коврами и каждый становится на своем месте один возле другого и совершает поклонение. А все их храмы белые, как бумага. Никаких восковых свечей там нет, только в сторону восхода солнца стоят две толстые свечи из жира, а между ними три ступени с тремя ярко горящими светильниками наверху[77]. А посредине стоит престол наподобие кафедры[78], взойдя на который, юноши вслух читают Алькоран Мухаммеда, а все иные, сидя на коврах, внимательно слушают. А потом священнослужитель, которого называют мадин, держа в руке саблю, восходит на третью ступень, благословляя и говоря: «Вера, вера Мухаммеда выше всех иных, молитесь за все души и за тех, которые воюют против гяуров. А когда увидите их возвращающихся к себе, воздайте им честь и мир, целуя руки и ноги, и вы все будете участниками этой войны и угодите Мухаммеду. Ведь всемогущий бог дал нам саблю, чтобы мы оборонялись и уничтожали гяуров». А потом, поглядев вверх, на небо, и погладив бороду, они идут прочь из храма, славя бога. И никаких сборищ и ссор ни в храме, ни перед ним не бывает. А в главном храме есть три священнослужителя, и они отправляют торжественную службу, получая за это плату от того, кто построил храм. У турок же есть такой обычай: общество не имеет отношения к храму, но тот, кто его основал, его и содержит. Султан или какой-нибудь другой знатный господин или богатые купцы возводят храмы, а в каждом из них три священнослужителя: один держит саблю, другой стоит па башне, третий со своими помощниками следит за храмом. И так происходит в их самом главном храме, который называют Дромамечеть[79], куда ходит весь народ и особенно в ятницу пополудни. И они имеют этот обычай у себя, как это бывает в приходе.

Существует и другой храм, который называют Гемарах, как бы сказать, заупокойный, в нем бедным раздают милостыню, пищу, а каждую пятницу в полдень в том храме произносится проповедь на их языке. Я такой их проповеди не пропускал, чтобы узнать, о чем говорят и на что себя настраивают, но не мог попять иначе, кроме как то, что они сами себе противоречат, не понимая этого или не желая понимать. И, видимо, им бог не дает уразуметь. Христову доброту они приписывают Мухаммеду, а свою жестокость переносят на христиан. Эту проповедь они называют тезфир, а проповедника — тезфирды, и когда он поднимается на кафедру, он прежде всего начинает/ такую речь на их языке: «Аидемон Алах онере зе писиден то-1 бон стапхирба амин амии», что переводится так: «Боже приди!» А потом говорят: «Все мы отрекаемся от всего злого. Аминь. Аминь». Потом речь пошла о господе нашем Иисусе Христе, а после этой речи о Мухаммеде на их языке так: «Эссе раха пах Махомет расулах», что означает: «Иисус от духа божьего, а Мухаммед — божий посланник; Моисей старший пророк— брат Мухаммеда-пророка; перед Моисеем море расступилось, а Иисус-пророк мертвых воскрешал из гробов; а над Мухаммедом-пророком вознеслись скалы там, где он совершал поклонение богу. Ибо Мухаммед — последний пророк, и не может его пред богом превзойти ни один пророк». Поганые зовут христиан гяурами, а евреев чивутами, т. е. падалью. И они говорят: «Иисус взошел на небо и за это его гяуры назвали богом, а чивуты хотели его замучить и распять за его великую святость и великие чудеса, которые он творил на земле. Чивуты боялись, чтобы за ним не пошли люди так, как гяуры, которые называют его богом. Желая его схватить, они искали его, чтобы после мучений распять. Перед ними Иисус, войдя в один дом [и зная злобу евреев, вознесся из дома][80] на небеса. А чивуты, найдя одного человека, похожего на него, в этом доме схватили его, мучили и распяли и рядом с ним двух разбойников. А гяуры говорят, что Иисус мучен и распят. Не верьте вы этому: Иисус был такой святости, что никто не мог до него почти дотронуться, а не то что его могли схватить и мучить. А когда Иисус взошел на небеса, к нему приступили ангелы, приветствуя его, и, взявши его к себе, повели к высшим небесам, показать ему славу божию. Иисус, пройдя небеса, пошел с ангелами к вратам небесным, делая вид, что он хочет сойти на землю; замыслив это, сказал ангелам: „Я забыл в одном месте сапог“. И так, вернувшись за сапогом, Иисус остался на небесах и будет там вплоть до судного дня. А когда наступит судный день, тогда Иисус сойдет на землю и скажет гяурам: „Вы меня назвали богом“. А чивутам скажет: „Вы хотели меня мучить и распять, и за это все вы идите в вечный ад и будьте там навеки“». Здесь конец проповеди. Господи Иисусе Христе, сын бога живого, молимся мы, помилуй нас и из-бави нас от вечных мук и благоволи отпустить наши грехи, дабы мы могли видеть твою святую милость и в славе твоей вместе с тобой радоваться вечно.

Здесь приводится другая проповедь, которую на их языке священнослужитель произнес так: «Вы слышали в прошлую пятницу проповедь, как Иисус взошел на небеса и там остался, а с гяурами и чивутами быть не захотел; причина этого уже указана раньше. Но Мухаммед, подхваченный неким вихрем, не захотел для нас остаться на небесах, а обещал нам остаться с нами на земле и, как обещал, так по своей доброте и остался здесь. А когда придет время, он встанет из мертвых с нами и поведет нас в рай. А потому будьте усердны в исполнении его повелений. Буброманы, держитесь их усердно и не имейте зависти между собой, как гяуры один другому не желает ничего доброго, брат у брата, друг у приятеля ворует, один другого предает, думая, что ему бог помог; предают за деньги своего ближнего, пьют вино и едят хлеб и, веселясь, ест свое мясо, пьет свою кровь, похваляясь, что ему очень везет. А вам, которые с ними воюют, это хорошо известно. Но это их веселье обращается в жалость и печаль. Буброманы, пророк Иисус шел к Цимбимбареку или к Иерусалиму. А когда он шел среди виноградников, ему захотелось пить, и он вошел в один виноградник, ища воды [и там нашел один прикрытый жбан, сделанный из глины, полный воды; взяв его, он напился из него воды][81], которая хотя и была чистая, но горькая, как полынь. И сказал Иисус этому жбану: „Скажи мне, как это может быть, что ты содержишь воду чистую, но горькую, не пригодную для питья“? Жбан ответил: „Одна игла была украдена и продана за монету. А эта монета оказалась среди других денег, за которые я куплен“. А потому смотрите, милые буброманы, как малое воровство является большим грехом. А поскольку св. пророку явилось (откровение), как можно богу быть потаенному? Поэтому будьте милостивы, один другому не причиняйте зла и не воруйте, а если бы кто что нашел, верни и не прячь. Возгласи единажды, дважды, трижды, не отзовется ли кто, чья это вещь. Раздайте избыток богатства бедным, а себе ни в коем случае не присваивайте. В гяурские сады не входите, ибо это огрубевший народ, а если ты что в саду возьмешь, то он будет беспрестанно клясть тебя и не отпустит, призывая бога в отмщение. Потому подданным гяурам не причиняйте зла. А если кто нечто взял в бубромаиском саду, хотя вы и разгневаетесь, но отпустите его, чтобы вам отпустил господь бог. Не испытывайте долго гнева один против другого, как верблюды. Невольникам и невольницам устанавливайте годы их невольничества в соответствии с их возрастом. А кто бы захотел долго держать невольника, не определяя ему числа лет, то соседи не должны этого терпеть, потому что он не бог, чтобы мог держать человека в неволе всю его жизнь. А когда они станут свободными, помогайте им, чтобы они всегда вначале имели пропитание и дабы тем умножалась буброманская вера. Мухаммед остался с нами на земле. А когда наступит судный день, все люди должны умереть; также и ангелы. Наивысшее небо имеет четыре круга. А когда придет тот час, I тогда повелит господь бог четырем ангелам: „Держите крепко каждый свой круг“. Когда же каждый возьмется за свой круг, то все умрут, как если бы уснули. Но тотчас в мгновение ока они оживут и будут хвалить бога вовеки. А потом ангел Михаил вострубит в трубу, и тотчас все люди воскреснут. А Мухаммед, как бы пробудившись от сна, встанет и отрясет со своей бороды пыль и скажет: „Элхем до лахы Яратим о Дамин“, что означает: „Благодарю тебя, создатель мой. Аминь“. И вот тут же Мухаммед пойдет со всеми буброманами к богу и, став перед ним, скажет громким голосом: „Велика хвала, боже всемогущий, тебе одному во веки веков. Аминь“. И тогда скажет бог Мухаммеду: „Ты меня чтил со всеми своими и за это иди с ними в вечный рай и радуйтесь там во веки веков“. Произнеся эту проповедь, он сказал всему народу: „Молитесь за матерей, и за своих отцов, и за тех, которые воюют против гяуров, и хвалите бога“». И тогда все, возведя очи горе и обеими руками погладив бороды, пошли из храма.

Свое собрание они называют бахт, как бы сказать, беседа. Имеющие между собой этот обычай учителя и монахи устанавливают себе срок разбирательства перед наивысшим после султана господином[82]. И в то время, когда я был в Турции, они установили время разбирательства перед Махмуд-пашой[83], ибо среди них должен быть сильный арбитр, и один среди них бывает наивысшим монахом, которого называют салих. Он прежде всего так начинает речь: «Мухаммед, помоги и просвети разум своим монахам, которые тебе последуют». Потом начинают беседовать один с другим, говоря главным образом о пророках; одни признают господа нашего Иисуса Христа как пророка, другие же — как стоящего выше пророка, а третьи — как того, кто в судный день будет как наивысший пророк, у бога, творца неба и земли. А господь бог с того времени, как началась христианская вера, выбрал восемьсот верблюдов, которые являются некими невидимыми духами; они ходят каждую ночь и выводят плохих мусульман из наших погребений и несут в гяурские погребения и, выводя хороших гяуров, несут их в наши погребения. И потому хорошие гяуры восстанут с нашим буброманским собранием, а плохие бубромапы встанут перед богом с гяурским собранием в судный день. И он же говорит: «Гапри дунвандур имани яктури», что значит: «Христиане веру имеют, а дел не имеют. И потому буброман Мухаммед поведет в рай, а Христос приведет христиан в ад; Моисей обвинит евреев за то, что они не были ему послушны». А упомянутый салих находится среди этих учителей как человек набожный, и они его весьма почитают. И он так сказал: «Илья и Енох оба с телом и душой и пребывают в раю. А Иисус с телом и душой на небе; он единственный, кто не умрет смертью, но во веки веков будет жив. Мухаммед с душой и телом бывал на небесах, но, однако, остался на земле». А потом стали с ним (салихом) беседовать: один так, а другой иначе, и много разговоров было среди них. И, подняв шум, они друг в друга стали целиться книгами, так что я подумал, что они один другого намеревались бить. Но Махмуд-паша приказал им замолчать и это препирательство прекратить и по обычаю приказал принести им еду, и им принесли воду для питья, ибо они не пьют вина. Потом, поев, они совершили благодарение богу, молясь за души живых и мертвых, и за тех, которые воюют против христиан. Чтобы не затягивать рассказ, я здесь не написал и десятой части того, что происходит при их таких спорах.

Святого духа называют рухулах, что означает дух божий; душу называют дьян, ангелов — феллистилир; Михаила — Микаэл Дьян алади, что означает: Михаил, берущий души; Гавриила — Дебраил, Рафаила — Рафаил, рай — диенет, ад — ифеи халве-ти, мучения — скундже, судный день — киямет гини, пророка — пеамбар, Моисея — Муса реамбар, Соломона — Сулейман пеамбар, господа нашего Иисуса Христа — Эссе пеамбар; диавола называют — фегиатар.

И все же великое правосудие существует среди поганых. Они соблюдают правосудие между собой и также ко всем своим подданным, к христианам, евреям и всем, кто находится под их властью, ибо султан сам следит за его исполнением, как об этом подробнее будет рассказано; есть также подданные, которые им платят дань, но зато сами управляют своими землями, как, например, воевода волосский. Хотя правосудие у них и совершается, но всегда с затруднениями; впрочем, благодаря осведомленности султана вред получается небольшой; когда же поступает жалоба, то они велят рассмотреть всюду на местах, не найдут ли чего где, с тем, чтобы если что будет найдено, тому и было возвращено; другие же, проискав, бедняги, с печалью едут домой. Также и их охранная грамота никому не поможет, ибо у них такой обычай: кого хотят уничтожить, дают ему охранную грамоту, а когда он к ним придет, если кто что скажет, они ответят ему: «Я дал тебе грамоту стоя, а не дал сидя или не дал стоя», и так они отговариваются, чтобы в своем неблагородстве оказаться правыми. Если же они присягают на книжках из мыла, как написано выше, то этой клятвы не исполняют, а также и иных клятв, когда могут; невиновного делают виновным, чтобы всегда осуществлять свою злобу. Дары они раздают не по любви, а для славы султана, ибо в Турции существует такой обычай: ни один посол у поганых от великих властителей не может предстать перед султаном без даров, хотя бы дело было секретным, а султан всегда хочет, чтобы всем нравилось то, что ему самому нравится. Таким образом, такие дары не для любви, а ради прославления. Если же султан с кем-либо заключает мир или перемирие, то он всегда замышляет его нарушение, и когда с одним помирится, тогда с другим ведет борьбу, но вину всегда сваливает на своих подданных, и потому они лукавые, как бы крутятся в колесе, чтобы всегда христиане были угнетены, как об этом мы расскажем далее, а те, которые с ними ели похлебку, должны им заплатить мясом.

Турецкие султаны зовутся Османовичи, ибо правление Османа положило им начало. Осман был [сыном некоего человека по имени Ших][85], он был крестьянин греческого происхождения[86], неверный, но великолепный хозяин; он имел тридцать плугов, по их обычаю паша и сея; он имел много работников и к тому же верблюдов, коней, буйволов и всякий домашний скот, за исключением свиней. Жилище его было сделано из войлока, который называется олтан; летом оно было холодное, а зимой теплое; этот шатер он велел поставить в поле среди работников, и кухню он имел в поле, а когда приходило время и еда была готова, он велел вывешивать большой красный флажок, который бы. п у него, а когда его видели работники, как и другие люди, они освобождались от работы. Эта земля называлась Ак язи, т. с. белое письмо. А от нее была недалеко другая земля, называвшаяся черная, в которой был один замок. В том замке была одна госпожа по имени Каравида, или Чернови-да, — вдова. Осману довелось как-то ехать на прогулку в эту землю вдвоем с тем, чтобы осмотреть замок. Когда же он приехал в город к замку, люди были рады его видеть, слыша о его правлении, и это стало известно госпоже. Начал Осман ходить около замка для разминки. Видя из замка, что этот человек прохаживается вокруг в грубом крестьянском кожухе, госпожа велела его за это полить помоями, и Осман пошел облитый, опечаленный в город, и всем людям было жаль его из-за такого оскорбления. Он, поблагодарив (людей), поехал домой и велел челяди, чтобы было приготовлено сто двадцать коней и верблюдов и па этом скоте везли зерно на продажу в эту землю, где ему было нанесено такое оскорбление; он при-казал приготовить ^пятьдесят дубовых палок и вложить их в мешки с зерном, потому что знал, что никому не разрешается с оружием войти в замок. Подъехав к этому городу, он расположился на лугу с этим товаром как купец. Стало известно госпоже Каравиде, что Осман приехал с зерном, желая его продать; она велела его купить и отвезти в замок. А Осман, сколько ему было дано, за столько и отдал; и велел пятидесяти юношам, которые были к этому приготовлены, чтобы каждый взял на плечи мешок и нес в замок. И как он приказал, так они и сделали. Осман шел впереди, а они за ним. А когда они были уже в замке, госпожа Каравида, увидев Османа и насмехаясь над ним, назвала его маленьким. А когда пришла челядь с мешками, видя, что время наступило, он велел высыпать зерно из мешков и быстро взять палки и бить ими на все стороны по тому, кто захотел им сопротивляться. И таким образом Осман, добыв замок, велел госпожу Каравиду сбросить с самой высокой башни и по своему имени, как она его назвала, дал этому замку название Османик. И с той поры и до сих пор началось правление турецких султанов.

Мустафа сын Османа взял себе в жены дочь одного великого правителя из Анатолии[88], который завешал ему при жизни всю землю Анатолию, потому что у него не было ни одного сына, а только дочь. И Мустафа захватил еще некоторые земли, которыми владели другие поганые.

После Мустафы остался его сын Аладин. Он прежде других придумал пешее войско, которое называл ен кихае, как бы сказать, маршальцы. И он им дал белые шапки, чтобы они носили их, но чтобы никто другой не смел носить их на голове, кроме дворян, как это существует и ныне. Но не на какую службу он их не посылал, наделяя жалованием, продовольствием и оружием. И они никакой платы никому не давали, но только по первому приказу всегда готовы были идти пешими ко двору. Ими же он заселял замки, давая им жалование, чтобы они могли существовать. Таких и ныне существует две тысячи, но при нынешних султанах они стали очень бедными, и все свое имущество они возят на ослах. Этот же Аладин захватил несколько богатых городов и земель. И у него был сын по имени Мурад, и он правил после Аладина, своего отца.

Мурад сын Аладина захватил еще один город, название которого Брус[91], и все земли Анатолии. Он учредил другое пешее войско, ибо кто был большим властелином, тому и нужно было больше людей; это пешее войско называется азапы[92], что соответствует нашей пехоте; они добывают города, а султан им в поле платит за службу, каждому за десять дней — золотой, а старшему за пять дней — один золотой, а воеводе их каждый день — по золотому. А когда возникает необходимость, всюду на местах поступает приказ, сколько азапов надо отправить в поход. После Мурада остался его сын по имени Султан [он был четвертым турецким султаном][93].

Султан сын Мурада захватил у греков некоторые города и особенно знаменитый город Никею[95]. Этот Султан решил отбирать христианских детей, прятать их и весь двор наполнить ими, населить все спои замки. Эти воспитанники зовутся янычарами, т. е. новое войско[96]. Ниже о султанском дворе мы еще расскажем шире. После Султана был второй Мурад [он был пятым султаном][97].

Греческий император, находясь на смертном одре, поручил своего сына[100], маленького ребенка, Кантакузину[101] чтобы он взрастил его, и он также отдал под его опеку всю Греческую землю, чтооы он заботился о ней, пока ребенок не повзрослеет. Но когда молодой император вырос и греки захотели его возвести на престол, Кантакузин это не позволил сделать, желая удержать в своих руках власть. Однако, видя, что он этого не может осуществить, он обратился за помощью к Мураду и дал ему возможность, во вред своему государю, переправиться через море к Греческой земле; и тот беспрепятственно переправился на другую сторону ниже Галиполи[102] с помощью Канта-кузина; прежде всего он захватил крепость, которая называется Германелла[103]; тогда галипольцы, узнав, что турки перебрались на эту сторону, сразу же изготовились и двинулись на них, кто как мог и в большом беспорядке; они думали, что турки должны от них убежать. Турки, видя такой беспорядок, сев на коней, их дождались и, столкнувшись с ними, тотчас же поразили их передовые части, а потом уже побежал и их тыл. И так, преследуя их, турки дошли вплоть до города Галиполи и взяли его. Султан Мурад, заключив перемирие с греческим императором, двинулся на болгарского царя. Греки, разгневавшись на Кантакузина, забросали его камнями. Султан же Мурад благополучно достиг Болгарской земли и захватил там два замка: один Согальник[104], а другой Димотик[105] и вернулся за море в Анатолию, предварительно заселив эти замки.

Сербский король по имени Милутин[106] из рода первого сербского короля Уроша[107] велел ослепить своего сына по имени Стефан[108]. [Он же после смерти своего отца по некоему божьему соизволению прозрел и имел также сына по имени Стефан][109]. Этот его сын, собрав войско, двинулся на Болгарскую землю, на болгарского царя по имени Димитрий[110], и пошел к одной реке в Болгарской земле, которую называют Искра[111], и расположился с одной ее стороны со всем войском. Подошел и болгарский царь со всей своей силой. Оба они были благочестивы; и царь болгарский начал на той стороне реки на большие средства возводить церковь во имя Спасителя, а король Стефан также с этой стороны реки начал ставить богатый храм Матери божией. И строя эти церкви, они спокойно вели между собой переговоры без кровопролития. Эти церкви стоят и до сих пор в целости[112]. Сын сербского короля, собрав войско без ведома отца, переплыл через эту реку и напал на болгарского царя и, разгромив все его войско, самого его взял в плен и отвел к своему отцу, рацкому королю[113].

Король, видя столь неблагородный поступок своего сына, очень огорчился: он принял весьма почтительно царя, а когда они были на обеде, король посадил его выше себя, как подобает царю. И туда пришел королевский сын, держа в руке булаву, и он сказал отцу: «Не подобает своего неприятеля сажать выше себя», а потом ударил царя булавой, так что тот тут же умер. Отец, весьма опечалившись, велел его с почетом отвезти до могилы в город, который называется Тырнов[114], и тут же вернулся скорбный в сербскую землю, не желая завоевывать Болгарское царство из-за того неблагородного поступка, который совершил его сын; потом приехали болгарские вельможи, прося, чтобы он их принял и был их властителем. Король сделал это, а сын, боясь своего отца, уехал в Арбанасскую землю[115]. Хотя отец и не замышлял против него ничего плохого, когда он потом поехал в один замок, который называется Звечан[116], сын его [пригибаясь к земле так, чтоб никто его не увидел][117], прокрался в спальню и удушил своего отца. Король, как подобает, был погребен в монастыре, который называется Дечаны[118]. А после него его сын Стефан был королем сербским и царем болгарским, но его правление было весьма печальным из-за его неблагородных поступков. Поэтому он послал к патриарху, к митрополитам и к монахам Святой Горы ордена св. Василия[119], прося, ради бога, чтобы они за него молились и посоветовали ему, как он должен принести покаяние. Они ему ответили: «Не можем дать тебе иного совета, кроме как обратиться к господу богу с раскаянием в своих грехах, а чтобы ты ни делал сам для себя, пусть это будет с благодарностью к богу и с пользой для твоей души; это лучше, нежели ты бы велел строить храмы, чтобы больше заказывать литургий. Господь бог милостив к тем, которые взывают к нему». Услышав такие речи от духовенства, царь поехал в тот монастырь, где лежал его отец, с великим плачем и смирением. Подъехав к монастырю, он велел поставить крест около дороги, а сам пополз на голых коленях вплоть до отцовской могилы плача, стеная и говоря: «Прости мне, мой милый отец и повелитель». Вельможи, видя его такую скорбь, подняли его и не дали ему больше сюда приезжать. Во время этого покаяния он поставил тридцать монастырей, больших и малых, и на торжественных службах всегда был с милостыней. Отец его через девять лет был объявлен святым[120] и творил многие чудеса вплоть до сих пор; увидев их, поганые оставили монастырь в покое.

Потом сын его, который его задушил, умер, а после него королем стал Урош Стефан[121]. Он недостойно управлял царством: за грех его отца бог отнял у аего разум, и он, отпустив верных заслуженных слуг, склонился к иовым и неверным, которые его прозвали Урош Безумный. И он отдал двум братьям все, чем владел болгарский царь. И в этих землях был обычай, по которому ни один человек, кроме императора, короля и княжат, не носил красных сапог, а царь Урош дал этим братьям красные сапоги, и они, подданные Болгарской земли, видя это, воспротивились царю, а когда он к ним послал посла, чтобы они к нему приехали, они ему ответили: «Ты дал нам красные сапоги, которые нелегко сможешь с нас снять». А к тому же болгарская земля была к ним благосклонна из-за поступка царя[122]. А после этого появившийся турецкий султан Мурад и окружил Адрианополь[123].

И когда пришли вести в Рацкуго землю к царю Урошу Безумному, что обойден Адрианополь, он с большим войском приготовился идти против турок спасать Адрианополь, а когда приехал в Константинову землю[124], он лег (спать) в поле Беглигар[125], там он, увидев во сне, что к нему пришел ангел, взял из его руки саблю и отдал ее туркам; и увидев такое чудо, он задержался на один день в поле, а сам поехал к пустыннику в горах, рассказал ему о таком видении и, исповедавшись, сказал: «Боюсь отцовского греха». Пустынник, не желая его устрашать, ему отвечал: «Грех твоего отца будет явлен в четвертом поколении». И прямо от него царь поехал к Адрианополю, спасать его. И когда он был в четырех милях от Адрианополя, тогда два брата, которым он поручил Болгарское царство, во зло своему господину поехали к турку и поддались ему. Царь Урош, хотя и имел большое войско, но у него господь бог отнял разум; он не смотрел на неприятеля, а только на свою силу. Турецкий султан, увидев в его войске большой беспорядок, отойдя от города, со всем своим войском напал на него и, поразив стражу, ударил на войско и застал Уроша в шатре, где он и был убит. А другая часть всего войска была разбита наголову, и это место до сих пор называется Рацкое избиение[126]. Потом оба брата, которые выступили против своего господина, были вознаграждены по их заслугам — им было велено отрубить головы. И так, завоевав Адрианополь, султан занял всю Болгарскую землю без всякого сопротивления, хотя там и оставался один князь ^и.

Сербское королевство после царя Уроша стало княжеством, потому что они выбрали себе господином князя Лазаря[127], который был женат на племяннице короля Уроша по имени Милица. И так одни его поддерживали, а другие нет, как это теперь повсюду бывает, и не только между светскими, но и между духовными людьми. Где же нет единства, никоим образом не может быть добра. Султан Мурад, услышав, что Лазарь является наместником своего господина в Сербском королевстве, собрав войско, напал на Сербскую землю на Косовом поле[128], и князь Лазарь, не мешкая, тоже собрав войско, дошел к этому месту и расположился против султана на другой стороне на Смагове[129], возле реки Лядеш[130]. Тогда начался в среду на святого Вита[131] бой очень жестокий, и он продолжался вплоть до пятницы.

Господа, которые были верны князю Лазарю, мужественно и непоколебимо бились за него в поле, а другие, смотря сквозь пальцы, наблюдали за битвой, и благодаря их неверию и несогласию [и зависти злых и неправедных людей][132] битва была проиграна в пятницу в полдень. Там же Милош Кобыла[133], [рыцарь князя Лазаря][134], убил султана Мурада. И тогда же был убит его сын Мустафа[135], но другой сын, Илдирим Баязид[136], вступил на султанский престол. Там же был взят в плен князь Лазарь недалеко от одной церкви Божией матери под названием Самодержецы, и на этом месте поставлен высокий столб, построенный в память плена князя Лазаря. А с ним был схвачен Краимир, топличский воевода[137], и много других вельмож было перебито на том месте. А изменники, смотревшие на битву со стороны, стали предателями[138], что потом не вышло для них добром, ибо через некоторое время, забирая по одному, всех султан велел их умертвить, говоря: «Раз вы не были верны своему господину в его беде, то и со мной поступите также». Туда же к Баязиду был приведен князь Лазарь и воевода Краимир. Султан Мурад, его отец, и брат Мустафа оба лежали на носилках. И тогда сказал Баязид князю Лазарю: «Вот видишь лежащих на носилках моих отца и брата. Как ты смог дерзнуть противиться ему?» Князь Лазарь молчал. А Краимир воевода сказал: «Милый князь, отвечай султану, умная голова не пень от вербы, чтобы выросла второй раз». И тут князь Лазарь сказал султану: «Еще более удивительно, как твой отец смел покуситься на Сербское королевство. И я скажу тебе, султан Баязид: если бы я вначале знал, что я своими глазами ныне вижу, ты должен был бы лежать на третьих носилках. Но сам бог так судил по нашим грехам. Пусть свершится божья воля». А потом султан Баязид велел обезглавить князя Лазаря, а Краимир, умолив султана, встал на колени и держал полу под головой князя Лазаря, чтобы она не упала на землю. А когда она упала на полу, поднес эту голову к своей и сказал: «Клянусь господу богу, где будет голова князя Лазаря, там будет и моя». Потом и он был обезглавлен, и обе головы упали вместе на землю.

Тогда же один янычар принес голову Милоша Кобылича и бросил ее перед султаном, говоря: «Султан, катятся головы жесточайших твоих неприятелей». Потом рацы, или сербы, которые были при султане Баязиде, выпросили тело Лазаря и отнесли его в один монастырь под названием Раваница[139]^s и там похоронили, и он был объявлен святым[140]. Победив, султан Баязид остался на Косовом поле и на месте побоища там, где был убит его отец, соорудил памятник: на четырех столлах утвержден свод, покрытый оловом; и этот памятник стоит до сих пор[141].

И так эта несчастная битва закончилась, благодаря неверности злых людей. Царь Урош и князь Лазарь, два владетеля, честно воевали за веру христианскую против поганых и отошли из этого мира.

Султан Баязид правил после Мурада, своего отца, после того как он захватил Сербское королевство; славной памяти князь Лазарь имел одного сына по имени Стефан[142] и двух дочерей: одну — Деспину[143], а другую — Мару. Султан Баязид взял себе в жены сестру Стефана, Деспину, и дал ему землю по эту сторону Моравы[144], до Дуная. И этот Стефан был первым деспотом Сербского или Рацкого королевства[145], а господарю Буку султан дал землю, называемую Ситница. Его женой была другая сестра деспота — Мара. У этого Вука был сын по имени Георгий[146]. Потом султан Баязид, собрав войско, с деспотом ринулся на Венгрию через Саву[147] и там, пограбив, спалив и поубивав, он вернулся назад и переправился на том месте, где теперь стоит Белград, а в то время он еще не был основан. А тот самый первый турецкий набег на Венгрию произошел при императоре Сигизмунде[148] или незадолго до него.

Тогда султан Баязид переправился через Дунай и сказал деспоту, своему шурину: «Деспот, останься здесь и поставь себе замок на этом месте[149]; не двигайся отсюда, я предостерегаю тебя, что у меня много неприятелей при нашем дворе; если они будут посылать за тобой, не приезжай ко мне; а я тебя предоставлю самому себе, чтобы ты сохранил свою голову». Поблагодарив султана, деспот начал строить замок Белград, который стоит и поныне[150].

В то же время к султану Баязиду пришло посольство из Анатолии с вестью, что великий хан по имени Темир[151], татарский властитель, пришел с большим войском на Персидскую землю. Услышал это султан, выступил против него и взял с собою Георгия, племянника деспота и свою жену Деспину[152] и двинулся за море через Анатолию в Персию к одной горе, которая называется Звезда. И там великий хан напал на него, и они бились четыре дня, и великий хан поразил султана Баязида наголову, а самого его взял в плен. Георгий же, раненый, бежал. И тогда привели к хану султана Баязида[153], которому он приказал сесть вдали от себя; и приказал также привести жену его Деспину, и хан повелел ей стоять перед собой и подносить вино. Так он сделал для того, чтобы досадить султану Баязиду, дабы он больше не брал с собой жену па войну. Он не хотел причинить ему вреда, но собирался отослать его со всеми людьми в его землю[154].

Султан Баязид, видя, что его жена служит другому, от сильного огорчения отравился ядом из своего перстня, так как в нем был камень чудесной силы, и когда он его носил на руке, он помогал ему в различных делах, а когда он хотел кого-нибудь безболезненно умертвить, он поворачивал этот камень, чтобы тот выпустил из себя яд [или под камнем имел яд в кольце][155]. Итак, взяв этот перстень в рот и подержав его минуту, он умер. Видя этот горестный поступок, что сам султан отравился, великий хан сказал на своем языке: «Як кан дик смаки Мистур», т. е. «Странный человек — себя умертвил, а я его хотел достойно отпустить домой, и мне его жаль, что сам столь постыдно умертвил себя». Потом он всех пленных и Деспину отправил с почетом, велев их проводить до Бру-сы. до земли. Так произошла эта битва турок с великим ханом.

Тогда у Тамерлана было пехоты шестьсот тысяч, а кавалерии четыреста тысяч. Великий хан является повелителем татар, а столица его находится в большом городе, который называется Хайтай, или Чагатач[156], он лежит на север от восхода солнца. Господин (хан) является повелителем могущественным и независимым, с древности; некогда, в давние времена, его предок завоевал много земель на западе[157] и поныне существуют памятные знаки там, где он бывал: в полях большие курганы, которые он приказал насыпать. Римские императоры издавна владели всем светом от востока до запада, вплоть до императора Константина Великого. Он уступил Рим святому отцу папе Сильвестру[158], а сам отправился в Арбанасскую землю к одному городу по имени Драч[159]. Когда он построил его, то ему не понравилось там жилище, и он поехал в Грецию, в город, который назывался Византии, и великолепно отстроив город, он приказал сделать его наподобие Рима и взял с собой всю римскую силу, выведя из Рима семь господ, которые в то время владели Римом. И из этих домов всегда один был императором, называясь Палеологи, т. е. издавна славные. Дома этих господ в Византии он велел соорудить наподобие тех, которые у них были в Риме[160], и дал этому городу название Стамбул[161], как бы назвал императорской столицей, но теперь его называют Константинополь. Он приказал его также называть Новым Римом из-за величины и подобия Риму, но люди его называли Константинополь, т. е. город Константина[162]. А всю Македонскую землю, вплоть до Рима, он назвал Романия[163].

В те времена императоры приезжали в Рим как полновластные правители, со свитой в сто человек, ибо еще существовало единство во святой церкви. Потом единство прекратилось после императора Льва[164]. Папа с римлянами захотели выбрать себе императора Карла[165] из франков, и потом выбирали себе императоров из немецких князей, и обычай этот сохраняется и поныне. И с тех пор христианская империя стала шататься и никнуть, согласно некоему сочинению, которое гласит: «Горе тебе, семиглавый, ибо от тебя будет происходить все зло». А семиглавым обозначается Рим, ибо от него произошло семь домов, как мы выще писали. Мухаммед, видя такое несогласие среди христиан, отправился в персидские земли, проповедуя язычникам веру, и тогда вместо римского императора провозгласил султана [который правил в этих землях и позвал его н-а престол][166] в одном городе, который называется Мисир[167], где он и по сей день властвует, и будет султан, или жолдап, править, пока над ними верховной является власть великого хана.

Греки рассказывают об императоре Константине, что он был единым пастырем и было единое стадо в соответствии со словом евангелия[168], ибо он был освободитель христианства и языческое идолопоклонство упразднил. А иные слова говорят, что должен быть в судный день другой один пастырь и одна паства, что так понимается, что в судный день должен быть один судья, сын божий, [который будет судить живых и мертвых][169]. Но в действительности будут два стада и два пастыря. Одно стадо в царстве небесном, а пастырь этого стада — сын бога живого, а другое стадо будет в вечном огне, а пастырь ему — диавол. И так это и есть, если посмотреть на нынешние времена, когда трудно быть одному стаду и одному пастырю, и если бог этого не изменит, тогда греки останутся уже в вечной неволе, ибо поганые множатся, возникают разные ереси и сильно вредят христианству, ибо нет тех, которые его бы обороняли и умножали, кроме польского короля Ольбрахта[170], который много потерпел от людей своего государства, видимо, из-за того, что своих земляков он заставил трудиться за мир и свободу христианства, противостоя поганым. А святой отец папа в Риме со своим духовенством сидит спокойно, также и римский король в немецких землях пирует со своими рыцарями, так что о них ничего не слышно в Турции, ибо они ничего не предпринимают против поганых.

И потому и папа, и римский король, если будут долго взирать на это насилие и пролитие христианской крови, сами будут в ненадежном положении, ибо они сами будут виновниками гибели всей веры, от которой зависит все христианство; они могли бы с божьей помощью поднять христианство Римской империи и столицу, которой был Константинополь, освободить от поганых. А как это могло бы совершиться, об этом я потом с божией помощью расскажу.

Турецкий султан Мурад, третий сын Баязида[171] [после смерти своего отца][172], должен был выплачивать великому хану дань потому, что тот победил его отца. Великий хан, называемый на их языке Цихан-шах, то-есть «Властитель всего света», повелел султану Мураду, чтобы он выплачивал ему каждый год сто тысяч дукатов, а потом освободил его от этой дани, чтобы (он) усерднее боролся с христианством, и вместо нее приказал давать тысячу войлочных попон, чтобы прикрывать коней зимой, и тысячу покрывал для лета. И таким образом великий хан жил с султаном Мурадом в мире.

Султан Мурад правил после Баязида, своего отца, заключив союз с деспотом Стефаном. Потом деспот завоевывал Белград, и после этого долго жил деспот — этот как бы удельный правитель или князь[173]. С императором Сигизмундом[174] он жил в мире, приезжая к нему в Будзин[175] куда его ежегодно приглашал император, и он дал ему дом в Будзине — тот дом, в котором при короле Матиасе[176] жил архиепископ Острогомский[177]; потом деспот Стефан, находясь на смертном одре, свою землю отдал племяннику по сестре Георгию, а Белград отдал императору Сигизмунду[178]; и умер он на поле, которое называется Головы[179], и оттуда был перенесен в монастырь под названием Ресава[180] и там погребен.

После его смерти Георгий Вукович, племянник его, стал деспотом, а Белград передал императору. И таким образом Белград добровольно перешел Венгерской короне. Потом турецкий султан Мурад взял в жены дочь деспота по имени Мара и потребовал от деспота, чтобы с ней отправил своего сына Григория; и он отправил своего сына к Мураду, и, пользуясь при этом дружелюбием, деспот просил у султана, чтобы он разрешил беспрепятственно строить монастырь, и это разрешил султан и поклялся ему не препятствовать и позволил, чтобы он строил надежный город, клянясь ему свое слово держать надежно и честно. Деспот, полагаясь на обещания султана, строил Смедерево[181], когда же Мурад услышал, что деспот строит крепость, то он прежде, чем тот успел ее достроить и покрыть медью, тотчас же повелел сына деспота— Григория, своего шурина, бросить в тюрьму и велел отвести его в замок Димотик, а сам пошел с войском, чтобы осадить Смедерево[182]. Деспот, услышав, что султан идет походом, оставил своего второго сына в Смедереве[183], а сам поехал в Венгрию к королю Владиславу[184], брату Казимира, короля польского[185]. Султан, подойдя к замку Смедерево, обошел и осадил и захватил его по причине голода в нем и, захватив сына деспота, отослал к его брату в тюрьму. И таким путем он захватил всю Рацкую землю со всеми замками, а Смедерево ему добровольно досталось, и город предпочел (лучше) сдаться туркам, чем венграм, как об этом будет сказано ниже[186].

Султан Мурад, приехав в Адрианополь, велел обоих сыновей деспота послать в заключение в замок на море, который называется Токат, и жена Мурада не могла ничем им помочь; on секретно отправил посла, так чтобы жена об этом не знала, и повелел, чтобы обоим братьям были выколоты глаза; а когда она об этом узнала, она упала ему в ноги, прося его о прощении и чтобы он так быстро не спешил, и сказала ему: «Ведь они являются твоими пленниками и невольниками, и ты с ними сможешь сделать все, что захочешь». Султан тут же послал сказать, чтобы этого не делали, но его гонец не мог так быстро прибыть, и им были выколоты глаза. Султан, узнав, что тот, кому было поручено это делать, так поспешил, велел ему самому выколоть глаза.

Венгерский король Владислав в тысяча четыреста сорок первом году от Рождества Бога, собрав войско, отважно напал на турецкого султана Мурада, а с ним был и деспот Георгий Вукович; они друг другу поклялись, что не разъедутся без боя[187]. Тогда они двинулись вместе через всю землю Рацкую и Болгарскую; около города Пловдива их настиг турецкий султан Мурад и задержал их в горах, не давая им подъехать к Пловдиву. Эти горы называются Золотыми воротами, хотя некоторые их называют Железными воротами[188]. А когда они проникли через горы с одну долину, то там их встретили султанские янычары, не давая им проехать к Пловдиву, так как там находится чистая равнина. Король Владислав, видя, что он ее не может переехать, приказал тут же вкапывать повозки, чтобы они не могли повернуть назад. Без ущерба вернувшись, король Владислав двинулся назад к городу София, а уже стояла осень и, не имея возможности остаться п этой земле на зиму, он, предав огню город, двинулся в Рацкую землю.

А когда он достиг города Пирота[189], к нему пришли вести, что турецкий султан подошел к Софии, которую он сжег. Тогда он приказал деспоту, чтобы он шел сзади и понемногу двигался за ним со своим войском. И он шел, ожидая битвы, а когда они подошли к горе, называемой Рымовичи[190] и король Владислав уже был там, к деспоту пришли вести о том, что турки идут за ними с большими силами. Тогда он (деспот), повернувшись против турок и ожидая их, сообщил королю, что эти турки с большой силой двигаются за ним, и просил, чтобы он всех пеших оставил при повозках, а сам со всем войском поспешил к нему. Однако прежде чем король прибыл, уже началась битва с турками, которая была такой жестокой, что все турки были поражены наголову, а высокие их сановники одни перебиты, а другие взяты в плен. И один друг султана, который был с ними, заменяя султана, был там убит, и до сих пор стоит знак на его могиле в местечке Тайяницы[191]. И оттуда король Владислав, победив поганых, беспрепятственно с радостью двинулся в Рацкую землю и разместился на поле Добрыгич[192], намереваясь остаться там в Рацкой земле на зиму, а летом с божией помощью напасть на турок.

И туда пришло посольство от турецкого султана, прося, чтобы пленных сановников, которые были пойманы, он отпустил. Но он (Владислав) желал вернуть деспоту Смедерево со всеми замками и всей Рацкой землей, а также двух его сыновей, Георгия и Стефана. [Там был захвачен один турецкий гетман по имени Карамбег, и за него султан дал тысячу пятьсот золотых][193]. Король Владислав, посоветовавшись с деспотом и другими сановниками, удовлетворил его просьбу, и султан послал одного сановника — Балтаоглы, называемого Секирчин сын, и тот по приказу султана отдал Смедерево деспоту со всеми замками[194]; были привезены и оба слепых сына. И тогда были выпушены из тюрьмы все, которых просил султан. Деспот Георгий, взяв все свои земли, стоял там с королем и со всем войском четыре недели, все имея в изобилии; потом король с радостью поехал в Венгрию, одержав победу над погаными; он заключил с ними перемирие на семь лет. И так закончилась эта счастливая битва.

Турецкий султан стыдился того, что его не было в том вышеописанном бою, и от сильной печали он оставил империю и все свое государство передал сыну своему Мехмеду[195], а сам вступил в орден, который называют дервишским. Дервиши подобны нашим монахам[196], их храмы называются медресе, вроде наших монастырей; они имеют такой устав: ходят нагие и босые и ничего не имеют на себе, кроме шкуры оленя или какого-нибудь иного животного. А некоторые носят одежду из войлока по своему обычаю. Железными цепями они опоясываются крест-накрест и ходят с голой головой; детородные члены они оковывают железом, жгут огнем руки и режутся бритвами; в чем ходят, в том и спят, не пьют ни вина, ни какого кваса; никогда ничего не едят на обед, но всегда нищенствуют, а что после обеда останется — отдают нищим; так же поступают они и с ужином. И никогда они не имеют ничего своего, только ходят по разным городам, как блаженные, и каждый день во время вечерни танцуют, сходясь в круг, один другому положив руку на плечо, кивая головами, подскакивая на ногах и громко восклицая «Лаилаха илла-ллах», что означает: «Нет бога, кроме Аллаха»; и они очень быстро поворачиваются и так сильно кричат, что их далеко слышно, как будто бы лают псы, один грубо, другой тонко, и этот их танец называется сама; они смотрят на него, как на проявление великой святости и благочестия; и когда они так трудятся в этом танце, с них течет пот, а изо рта идет пена, как у бешеных пеон; и от сильного изматывания они падают один за другим; и так, натрудившись, каждый идет в свою берлогу[197].

Султан тогда вступил в этот орден, считая, что он не достоин оставаться султаном, так как он лично не участвовал в битве. Сын Мурада Мехмед, когда его отец находился, в монастыре, бросив все, отправился в леса, гоняясь за зверями и думая об охоте. Но при султанском дворе существует такой обычай, согласно которому каждую четверть года без исключения всем дворянам должно было выплачиваться жалованье, а тогда была пропущена выдача за две четверти года. Придворные, видя такой беспорядок и беспечность султана, возмутились и истребили все дома наиболее знатных и наиболее богатых фамилий из султанского совета, так что ни один вельможа в Адрианополе не был оставлен ими. Однако городу никакого вреда не нанесли. А потом, собравшись, пошли туда, где молодой султан был на охоте. Затем они уничтожили все шатры совета, который был с султаном, и они все должны были разбежаться, кто куда мог, кроме молодого султана, который сам к ним пришел в глубокой тоске, не зная, что происходит и что могло бы быть причиной происходящего. И он стал так у них спрашивать: «Мои милые ягнята, что случилось, в чем дело?». Они ответили ему: «Счастливый господин, произошло из-за твоего совета то, чего никогда не было со времен наших предков, и потому изволь узнать, что мы тебя не хотим иметь за господина, пока жив твой отец». И он поклялся немедленно послать за своим отцом, а все полагающееся им за службу выплатить и еще повысил оплату за службу каждому по полденьги на день, так что каждому пришлось по золотому и полорта[198] за его службу, и таким путем этот бунт был усмирен. Потом послали в монастырь за султаном Мурадом, говоря, чтобы он, «без промедления приехал, ибо янычары никому не хотят повиноваться, пока ты состоишь в ордене». Услышав об этой смуте, он приказал янычарам: «Если вы меня любите, то приготовьте мне чистый шалаш из зелени, и я к нему без промедления приеду». Султан сделал так потому, что он боялся некоей хитрости, ибо никому так не верил, как янычарам. А кто это такие— янычары, мы потом расскажем. Янычары, услышав о поручении своего господина, сейчас же с великой радостью бросились в леса, нанимая возы, чтобы привезти зелень. И так они разбили шатер, убрали его свежей зеленью для своего господина, и султан приехал на это место, которое было приготовлено. Туда же к нему приехал его сын Мехмед со всеми, служащими ему. Приветствовав султана, они просили, чтобы он им простил этот поступок, и он сказал своему сыну и всем другим: «Прощаю вам это, но, милый сын, сохраняй для себя янычаров, ибо это благо для тебя и для всего твоего государства». И так он исполнил долг султана и должен был вновь стать султаном и управлять людьми.

Король Владислав имел семилетнее перемирие с турецким султаном Мурадом[199]; и духовные, и светские властители, видя, как король ранее успешно воевал с погаными, подговорили его, чтобы он не соблюдал мира с турками[200]. И так астрологи, глядя на планеты, рыцарство, напиваясь вином, а Янкул, отец Матиаса[201], будучи правителем Венгерского королевства, уверили короля в том, что он будет иметь счастье в борьбе с турками. И тогда же король Владислав начал готовиться к войне с турками в лето господне тысяча четыреста сорок четвертого и послал к деспоту посла, чтобы он готовился выступить против поганых.

Деспот Георгий, узнав об этом повелении, весьма огорчился и послал своего друга Димитрия Райковича, знаменитого вельможу, к королю с такими словами: «Милостивый король, я внял твоей речи как первой, оставив за собой последнюю, и ты без моего совета ничего не должен затевать против поганых. Я не знаю, кто тебе дал такой совет, что ты это не хочешь оглянуться и так неожиданно и без необходимости собираешься на поганых. И потому имей в виду, что я сейчас не могу быть готов выступать никаким образом, ибо ты хорошо знаешь, что мне досталась разоренная земля. Я должен некоторые города отстроить заново и снабдить их пушками. И потому прошу, чтобы ты отказался от этой войны до окончания срока мира. Ибо к этому времени я готовлю для твоей чести пятьдесят тысяч мужей. И я хочу свою старую голову сложить возле твоей. И даже, более, помогу тебе чем только смогу, в том числе и своей казной, чего ныне не могу сделать. Я советую твоей милости от этой войны отказаться; в свое время я хочу вести полки, как и ранее был, добиться с божьей помощью того, чтобы ты одержал победу над погаными».

Когда король Владислав услышал это, он поистине захотел послушаться его совета, но Я и кул-воевода, будучи при короле, насмеявшись над словами деспота, опередил короля с ответом и сказал; «Господин Димитрий, твой властитель сидит на мели и потому так советует». Димитрий отвечал: «Господин Янкул, мой властитель честно и истинно советует королю и на тебя поистине не течет и не капает и если что твоей милости не нравится, то поручим это господу богу». И король передал свое повеление через Димитрия, говоря: «Если я пойду на эту войну, то прежде всего остановлюсь у вас в Смедереве, но с небольшим войском и там с ними обговорю все дела».

Услышав это повеление, деспот стал готовиться к встрече короля, как то подобает господину, поставил чистые и лучшие шатры, но сверх того приготовил одну очень дорогую, украшенную золотом и жемчугом икону, а так же породистых коней и множество других вещей, которые служат дарами. Потом король Владислав со всей своей силою двинулся к Белграду, чтобы переправиться через Дунай, а из Белграда поехал к деспоту в Смедерево и там встал перед городом с добрым намерением, чтобы все войско переправилось через Дунай. И король был одарен деспотом вышеописанными дарами и еще пятьюдесятью тысячами'дукатов. И он со слезами просил короля, чтобы он ехал домой, а на эту войну не ходил, но Янкул, будучи при том, отвечал ему: «Господин деспот, не может быть иначе, и ты должен выступить против поганых». Посмотрел король на деспота, а деспот на него. Видя, что иначе, чем сказал Янгул, не будет, они, горестно попрощавшись, разъехались[202], ибо Янкул обладал большей властью, чем сам король, и никому не желал уступать королевства. И потому он упрекнул деспота и говорил, что было бы благом быть вместе с королем.

Двинувшись тогда, король Владислав пошел равниной вдоль Дуная к городу Видину[203], который он велел ограбить и спалить, и оттуда отправился весьма далеко через турок вплоть до Варненского поля близ Черного моря. Турецкий султан Мурад подошел туда же, и сошлись оба войска: христианское и поганское, и битва началась в понедельник. Христиане вначале дрались счастливо, и у них все шло счастливо, так же и на второй и на третий день. И так было до тех пор, пока вся поганская кавалерия не была разгромлена наголову так, что только султан остался один с янычарами на поле битвы.

Янычары, видя, что их дело плохо, присмотрели одно место между ущельями, под горами либо глубинными оврагами и между высоким вереском, так чтобы наши не могли увидеть этих ущелий. И начали янычары убегать, обступив султана, чтобы он не уехал, и, пройдя между ущельями, встали посреди них и замаскировали вереском, а было то в вечернее время. Видя это, Янкул уговорил короля, чтобы он двинулся, на них со своей ратыо, ибо эти люди уже разбиты, и он сможет добыть себе честь; тогда король, не медля, прямо двинулся на них, опустив забрало шлема, покрывшись ветвями, и стремительно помчался к ним, желая быстро на конях поразить их и уничтожить, видя, что все они пешие. И так поспешив, не видя ущелий, они в них попадали так, что заполнили все их дно, а потом янычары, примчавшись к ним, били и убивали их, как хотели. Король Владислав остался в том ущелье, а Янкул-вое-вода отступил назад без всякого препятствия, ибо турки были поражены наголову и не было никого, кто бы за ним гнался. Турецкий султан от этой победы скорее был печален, чем весел, и говорил, что не хотел бы второй раз выиграть такой битвы[204].

О короле христиане ничего не знали, куда он делся, и поганые тоже не знали, был ли он в этом рву. Много вельмож и слуг его осталось там, янычары многих поймали, а потом стали выволакивать убитых, ища денег и сдирая с них одежды. И так один янычар напал на короля, не зная, что это был король; имя его (янычара) было Бухрикадер. Увидя дорогое оружие, на шлеме перья с дорогой небольшой застежкой, он отрезал ему голову и так с пером и шлемом принес к султану и, бросив ее перед ним, сказал: «Счастливый государь, вот голова какого-то знатного твоего неприятеля». Султан сейчас же послал за пленниками, что были взяты, чтобы они сказали, чья это была голова; а были среди пленных некоторые королевские слуги, и их спросили, они сказали, что это, несомненно, королевская голова. Некоторые слуги, глядя на королевскую голову, в глубокой тоске кричали и плакали, а султан с великой радостью велел тотчас нее всем пленникам отрубить головы, а с королевской головы, сняв с нее шлем, велел содрать кожу и эту кожу набить благовонными травами с ватой, чтобы она не испортилась, а волосы па ней велел расчесать и окрасить золотисто-пурпурной краской и велел се насадить на шест и носить по своим городам, возглашая: «Вот как господь бог дал мне победить неприятеля». А те, кто эту голову носил, были одарены знатными вельможами и горожанами так, что каждому досталось но нескольку сот золотых. Король Владислав имел одну штанину красную, а другую черную, и поэтому дворяне султана тоже несколько лет в знак победы носили те же цвета. Волосы же его были густые, жесткие и темные. [Потом, приехав в Адрианополь, султан эту голову послал калифу][205], а того янычара, который голову отрубил, он сделал знаменитым воеводой и дал ему с достатком коней и денег, так что он стал большим вельможей; многих других он также щедро одарил. Вот как везло этому султану, турецкому монаху[206].

А когда уже истекли семь лет мира, который был заключен с султаном Мурадом, воевода Янкул в лето господне тысяча четыреста сорок восьмое отправил посольство к деспоту, напоминая ему, чтобы он с ним выступил против турок[207]. Деспот ему отвечал: «Ты хорошо знаешь, что мы заключили мир с турецким султаном на семь лет, и султан поклялся нам, что не нарушит его эти семь лет, как и мы поклялись в том же. Ты же подговорил славной памяти короля Владислава на то, чтобы мир с туркам. не соблюдать, и начал войну с ними без моего совета и без моего ведома. А я не мог быть готов с теми, которые столь спешат, и должен был не ехать с королем, а что вы там нашли — известно всем землям. Я и по сей день об этом горюю, а тем более скорбел в то время. И потому, господин Янкул, господин губернатор, знай, что я тебе без короля не обещаю выступать против турок. И прежде так сделайте, чтобы вы имели у себя короля, а тогда и я готов со всеми другими рядом с королем ехать беспрекословно. А если, несмотря на этот мой совет, вы пойдете на турок, запомните, что будете меня вспоминать там, где мой совет будет для вас уже бесполезен». Губернатор, услышав эти слова, посмеялся над ними и сказал: «Господь бог поможет мне победить поганых, а вас найти в Смедереве». На эту речь деспот отвечал: «Пусть идет с господом богом, и за то, как он думает о нас, пусть так же господь ему воздаст».

Потом губернатор отправил к деспоту гониа с просьбой, чтобы он его свободно пропустил через свою землю вплоть до Косова поля, и тот немедленно дал приказ по всей своей земле, чтобы его свободно пропускали и оказывали добрый прием, как ему самому. Таким образом, он взял его под свое покровительство[208]. Потом губернатор двинулся со всем своим войском на Косово поле и там, увидев мощь и огромную силу турецкого султана, написал ему такое письмо: «Султан, у нас нет стольких людей, как у тебя, и хотя я их имею меньше, поистине знай то, что они добрые воины, стойкие, искренние и мужественные». Султан отвечал Янкулу: «Янкул, я предпочитаю иметь полный колчан обычных стрел, чем шесть или семь позолоченных». Начался бой утром в четверг, и бились они вплоть до вечера субботы. Всадники поганых были поражены наголову, но потом оправились. Видя это, губернатор повернул на придворных и был там разбит, так что едва сам с приближенными убежал в горы, а все иные остались на поле и были поражены наголову. Султан Мурад приказал все головы складывать на холме. И так он одержал победу на Косовом поле, и таким образом завершилась эта несчастная и печальная битва[209].

Губернатор приехал в иную область, называемую Загорье[210], в которой правил Белмужевич Стефан, и Янкул был приведен к нему, а он отвел его [к деспоту в Смедерево. Деспот, одарив его, отпустил себе на горе][211] в Венгрию[212]. Как говорят: дурному никогда не делай добра, и потом деспот имел много неприятностей от турецкого султана за то, что он отпустил его из своей земли, ибо если бы султан знал, что он находится в Смедеревс, он бы его сразу же захватил. И поэтому деспот не хотел, чтобы он долго был при нем и чтобы султан узнал об этом. Потом через два года Мурад умер, а сын его Мехмед стал султаном, и это было для него легко, ибо у него не было никакого другого брата. [А другие говорят, что имел, но велел его убить][213].

Потом султан Мехмед счастливо правил после своего отца Мурада[214]. И был он очень хитрый и кого только мог, обманывал с помощью перемирия; он редко держал слово, а когда кто-либо упрекал его за это, он набрасывался на него, как безумный. И он послал к деспоту жену своего отца Мурада, свою мачеху, его дочь по имени Мара; отправив ее с почетом, он выделил ей две области: Теплицу и Глипотлицу[215] и заключил с деспотом такое соглашение: покуда он жив, его сын Лазарь никогда не будет желать ему зла, и обусловил, чтобы он присылал ему на его нужды пятнадцать сотен коней и чтобы каждый год давал ему дань — пятнадцать тысяч золотых. Всему этому деспот подчинился и в полной мере это исполнил. Когда об этом услышали рацы, они выступили против этого, ибо они знали, что султан не станет выполнять такое соглашение, потому что он (сказали они деспоту) хочет или тебя обмануть, или кого иного, а когда он победит кого-то иного, тогда он внезапно начнет борьбу с нами, и это было правдой. И поэтому-то (объясняли они) он (султан) заключил соглашение с деспотом, чтобы себя обезопасить. Деспот отвечал своим подданным: «Я должен на это пойти до того времени, пока в Венгрии не будет короля», ибо Янкулу он не верил. И так, по этой причине был заключен мир.

Мехмед, заключив мир с деспотом, потом заключил его и с греческим императором[216] обещав соблюдать его верно и тайно; после этого соглашения он пошел войной на одного языческого князя, которого звали Караман, правителя древнего и знаменитого государства; некоторые говорили о нем, что он был потомком царя Дария; захватив некоторые его замки и города, султан занял их своими войсками и вернулся в свою землю[217]. [Землю этого князя называют Карамания, то есть Киликия][218].

Султан Мехмед, собрав войско, выступил так, как если бы хотел- напасть на Карамана, и взял с собой мастеров, плотников, строителей, кузнецов, мастеров изготовления извести и других различных ремесленников со всем снаряжением, что кому необходимо; затем он направился к Поясу Святого Георгия[219], якобы намереваясь со всем своим войском переправиться к Константинополю через море, и он попросил греческого императора, чтобы он дал ему лодки для перевозки. И, приплыв, он высадился на другом берегу в Поясе Святого Георгия в пяти итальянских милях от Константинополя и велел мастерам промерить пространство, намереваясь здесь поставить замок, и сам повелел немедленно начать носить камень. И другие, видя, что султан ие бездельничает, стали каждый носить камни, дерево и все, что необходимо для строительства; и он не двигался с этого места целых два года, пока замок не был закончен, и ни один человек не знал его замысла, для чего возводится замок. Когда греки это увидели, очи стали готовиться к тому, чтобы отобрать у него этот замок. Узнав об этом, он послал к их властителю, отговариваясь тем, что он ничего не имеет против него: «Я строго этот замок в ваших и наших интересах, так как поступает много жалоб от купцов, что совершаются злодейства каталонами[220] на Белом[221] и Черном море. И поэтому я хочу это прекратить, чтобы купцы могли совершать свои путешествия». Услышав это, греческий царь и греки не знали, что они должны были делать, полагали, что следует соблюдать мир, и потому не стали мешать султану закончить строительство замка. Но если бы греки заботились, чтобы султан быстро отступил, они должны были замок окружить и осадить. Они так думали, но султан турецкий думал иначе.

Итак, греки, полагаясь на мир с погаными, ничего не предпринимали; и они были так спокойны, что турки ездили из города в город, а греки — к их войскам беспрепятственно, при этом пили, ели, имели хороший скот и так было до того времени, пока султан не построил замок, который и поныне называется Енихисар [очень мощный и надежный замок, в котором хранится казна турецких султанов][222]. В то время турецкий султан еше не имел при себе никаких людей на море, и тогда он приказал сделать тридцать кораблей в лесу в четырех итальянских милях от морского берега; некоторые, которые об этом знали, считали, что султан делает глупость, говоря, что невероятно, чтобы он смог их (корабли) перевезти по суше до моря, не повредив, и особенно осуждали его потому, что местность была гористая. Тогда султан послал к деспоту гонца, требуя, чтобы он отправил ему пятнадцать сотен коней, согласно договору, говоря, что, построив замок, он хотел бы выступить против земли Карамана. Деспот послал одного воеводу Яксу из Бре-жичича, отчима тех Якшичей[223], которые были в Венгрии, и с ним отправил пятнадцать сотен коней, не зная замысла султана. Построив замок, султан, никому не говоря, ни своему, ни чужому, не разрывая мира, послал гонцов к Константинополю, чтобы они избивали, убивали, кого где не встретят вплоть до самых городских рвов. [Затем султан подошел со своей силой и обложил Константинополь][224]. И в самом городе было много турок, которые об этом не знали, и они были перебиты горожанами. Султан, подойдя со всей своей силой, обложил Константинополь, который называют Стамбул, как бы султанский престол. Те люди, которые были посланы деспотом и среди них был и я[225], слыша, что султан обложил Стамбул, [мы же хотели повернуть назад][226], были предостережены некими людьми, чтобы ни в коем случае не возвращаться, что все приготовлено для того, чтобы нас уничтожить, согласно приказу султана, если бы мы повернули вспять, и потому мы должны ехать к Стамбулу и помогать добывать его: и никак без нашей помощи он не был бы взят[227].

Когда мы подошли к Константинополю, то нам было велено залечь перед Адрианопольскими воротами, а когда мы там залегли, тогда султан, пойдя на большие затраты, чудесным образом перевез ладьи, чему удивлялись весь город и войско. А сделал он так: на верху был сделан перекоп, который внизу был обит толстыми досками, намазанными густым слоем жира, к тому же к каждой ладье был приделан чистый корпус; а поднятыми ветряными полотнищами все тридцать ладей одна за другой шли как бы по воде со знаменами, с бубнами, со стрельбой из пушек; в это время битва была приостановлена из-за большого удивления людей: ладьи, которые обычно тянули пешие люди и буйволы, по суше сами шли к морю. Греки, видя ладьи, устроенные таким образом, хотели обороняться, дабы их не могли привезти к морю, но они ничего не смогли с этим поделать. Также они добывали Константинополь и с суши, и с моря. Существует широкий морской залив величиной в два гона[228] между Константинополем и Галатой, или Перой[229]. Через этот залив султан велел сделать мост на судах, и он был так устроен, что по нему могли ездить.

Тогда-то турки обложили город на восемь недель, обстреливая его из больших пушек, стрелявших так, что они разрушили стену на пол-гона. Стамбул — огромный город, окруженный великолепными стенами, толстыми и высокими, с частыми башнями, его не смог бы взять султан турецкий, если бы не подлая измена[230]. Греческий император но причине обширности города ие мог иметь такого количества людей, чтобы были заняты все стены, как это бы следовало; и потому в том месте, где стена была разбита, султанские янычары во время штурма убили греческого воеводу, которому этот участок был поручен. А когда глава была поражена, то и другие, испугавшись, должны были отступить, и тогда янычары, собравшись с силами, бросились по стенам и начали резню и вся султанская сила обратилась на город, истребляя на улицах, в домах и церквах.

Греческий император имел на площади в городе пять тысяч пехоты, но он не мог быстро подоспеть к тому месту, где в стене был пролом, ибо турки здесь закрепились. Он мужественно сражался с ними, обороняясь так долго, как мог, и сам был убит там на месте. Голову ему, мертвому, отсек один янычар по имени Сарилес, он принес ее и бросил перед султаном, говоря: «Счастливый господин, вот тебе голова твоего жесточайшего неприятеля». Султан спросил одного греческого пленника, друга императора по имени Андрей, чья бы это могла быть голова. Тот ответил, что это голова императора Драгаша, нашего господина[231]. И тогда султан одарил этого янычара конями, деньгами, чистыми одеждами и лучшими должностями и дал ему воеводства Агиданское и Анатолийское. Так был захвачен Константинополь благодаря подлому обману и ложному миру с погаными.

По другую сторону залива существует иной город — Галата, или Пора, обширный и красивый; жители его заключили с турецким султаном перемирие в соответствии с принципом, если добыт Константинополь, то ему и все должны быть подчинены. А когда Константинополь был захвачен и все мужское население вырезано, кроме детей и женщин, которые все были розданы поганым, жители Галаты, видя, что Константинополь взят, принесли ключи к султану, и он их оставил в покое, поехал к их замку и к городам и захватил их без боя, а они все покорно подчинились ему. Оттуда он поехал в Адрианополь и, пробыв там, поехал в Рацкую землю, не разрывая мира.

Турецкий султан Мехмед, заключив договор с деспотом о том, чтобы до смерти его и его сына Лазаря никогда ему не вредить и честно и по правде поступать, как об этом я написал выше, исполнял все это до тех пор, пока не захватил Константинополь. Ибо он все это сделал только ради того, чтобы ему легче было подойти к нему [захватить Константинополь][232]. А как только он занял Константинополь, он сразу же, на следующий год, не разрывая договора с деспотом, двинулся на Рацкую землю вместе со всей своей силой. Услыхав об этом, рацы дали знать деспоту: «Турецкий султан двинулся на нас со своей силой. Что нам делать? Ведь мы и раньше тебе говорили, что турецкий пес должен нас обмануть. И потому знай, что мы думаем: „Неужели наши жены и дети на наших глазах будут схвачены и отвезены к поганым? Уж лучше мы готовы сложить свои головы и с ними биться“. А потому поспеши к нам на помощь с как можно большей силой. У пас есть одно войско в Ситнице, а другое — у Дубочицы или в Кислине. А потому с этим делом не мешкай».

Деспот отвечал им: «Я не могу так быстро собрать людей, потому что короля Владислава нет в Венгерской земле, который помог бы мне, а потому ничего такого не делайте, а если есть на то божья воля и вы поддадитесь турецкому султану, я вас с божьей помощью освобожу». Когда же султан Мехмед приехал в Константинову землю на одно поле, которое называют Жеглигово, на границе Рацкой земли, услышав о людях, которые были у Ситницы, а другие в Дубочице и у Кислины, он стоял там четыре педели, не зная, что предпринять и на каких людей он должен напасть; и тогда те, которые находились у Ситницы, мужественно бросились на его войско и побили и умертвили множество турок, и в том числе знаменитых турецких вельмож. Но потом султан, подойдя сам со всей своей силой, разбил их у горы, которая называется Трепаня[233]. Турки рассказывали, что никогда в жизни не слыхивали, чтобы столь малое число людей так сражалось и с такой силой, и говорили, что если бы они соединились вместе, то султан был бы разбит наголову. И так сербы одни были поражены, другие разбиты, третьи убежали, а один господин — Никола Скобалич[234] со своим дядей был посажен на кол.

Оттуда султан двинулся и осадил один город, который называется Ново Брдо[235] т. е. «Серебряная и Золотая гора», и взял его, но по условиям сдачи согласился оставить жителям имущество и пи женщин, ни молодых людей не брать. Когда же город сдался[236], то султан приказал ворота закрыть, оставив только с одной стороны открытые ворота. Турки, приехав в город, приказали всем господам, чтобы они каждый со своей челядью, мужской и женской, вышли воротами из города ко рву, оставив свое имущество в домах. И так вышли они один за другим. И султан, стоя перед воротами, отбирал и ставил юношей на одну сторону, а девушек на другую, а мужей также по одну сторону, а женщин по другую [а жены с другой стороны][237]; а тех из них, которые были главнейшими, всех их велел убить. А остальных велел отпустить в город, и ни у кого из них не было отобрано имущество. Юношей было триста двадцать, а женщин — 704, женщин он всех роздал поганым, а мальчиков взял себе в янычары и послал их в Анатолию за море там, где их воспитывают. Там, в этом городе [Ново Брдо, я, который это написал][238], был взят с двумя моими братьями, [и гнали нас турки, которым мы были поручены][239]. [А когда нас вели, мы всегда были начеку][240], где бы мы ни были, в больших лесах или горах, мы постоянно думали, как перебьем турок, а сами убежим, по мы были тогда так юны, что этого не сделали, только я с еще двадцатью ночью убежал из одного села, называемого Самоков[241], и за нами гнались по всей этой земле и, догнав, связали и мучили, волоча за конями; странно, как у нас остались целы души, а потом, когда нас привели, за пас поклялись другие, и среди них — два моих брата, что мы больше этого делать не будем, и так нас спокойно повели за море.

И [турецкий султан][242] отнял у деспота всю Рацкую землю вплоть до Моравы, оставив ему только то, что находится от Моравы до Смедерсва, и, приехав в Адрианополь, он взял себе восемь юношей в слуги из тех, которые были привезены из Рацкой земли[243]; а они сговорились убить султана во время ночной стражи, говоря между собой: «Если мы этого турецкого пса убьем, тогда все христианство будет освобождено, а если нас поймают, тогда мы будем мучениками перед господом богом». И когда наступил час их ночной стражи, они все были наготове и каждый имел при себе кинжал. Когда же султан должен был идти в спальню, один из них, по имени Дмитрий Томашич, отошел от них и как подлый изменник рассказал султану, что должно произойти. Султан сразу же велел их схватить и привести к себе и, видя у каждого кинжал, спросил их: «Кто вас научил тому, что вы смели дерзнуть на это и меня убить?». Они отвечали ему: «Никто иной, как наша печаль по нашим отцам и нашим милым друзьям». Потом султан велел принести птичьих яиц и нагреть их в горячем пепле, чтобы они как можно сильнее накалились, и, взяв из пепла, велел каждому из них привязать под колено по яйцу, чтобы жилы у них расплавились и свернулись, а потом велел их отвезти на возе в Персию, не давая им отнимать яиц, пока они сами не остынут, а через год велел их привести к себе и, видя, что ничего с ними не стало, велел обезглавить. И некоторые из нас, взяв ночью их тела, похоронили их у пустой церкви, которая называется «Не видит солнца».

А султан того юношу, которым он был предупрежден, сделал большим вельможей при своем дворе, но потом его одолела тяжелая болезнь, называемая сухоткой, и он весь высох и умер. А имя его (в поганстве) было Байдары. А это господь бог послал за его подлость и предательство; и с тех пор султан ни одного рацкого юношу не допускал до своей спальни. Других юношей он велел оскопить, и из них один умер. Турки называют это хадомляр, как бы говоря, что он евнух; они-то и стерегут султанских жен.

А потом был мор в Смедереве, и потому деспот оттуда уехал на гору близ Белграда и там жил, разбив лагерь, с малым числом людей, пока страшная эпидемия не миновала. При себе он держал сына Лазаря[244]. Его-то он и послал к Янкулу, венгерскому губернатору, а также к Михаилу Силаджи[245], который управлял Белградом, и попросил у них, чтобы ему было позволено здесь отдохнуть. Они лживо и коварно поклялись, торжественно уверяя его, что он может безопасно жить здесь днем и ночью, сколько ему угодно, и говорили: «Чего бы ты от нас ни захотел, мы рады это исполнить». Деспот, поверив их клятвам, отпустил от себя придворных и беспечно пребывал там, никого не опасаясь. А через две недели Михаил Силаджи выехал из Белграда с несколькими сотнями всадников и напал ночью на деспота, отсек ему два пальца на правой руке и взял его в плен, а сын его Лазарь скрылся. Деспота же отвезли в Белград и там посадили в темницу, требуя, чтобы он дал сто тысяч золотых, и он вынужден был оставить в залог свою жену по имени Ирину, а сам поехал в Смедерево, чтобы собрать эту сумму. И он поклялся отдать эти деньги без промедления некоему рыцарю по имени Галван. И так Голван, имея несколько сот всадников в своем отряде, вскоре приехал в Смедерево за деньгами, которые ему немедленно были выданы. Раны же, жалея своего господина, собрались без ведома деспота и его сына Лазаря и поехали сражаться с Галваном, и они прежде настигли его отряд, разбили его наголову, а потом убили и Галвана. Взяв деньги, они поехали прочь, и никто не знал, куда они скрылись. Король Владислав[246], услышав о столь неблагородном поступке Янкула, венгерского губернатора, и его шурина Михаила Силаджи, пожалел его, а также князя Цельского[247], дочь которого была женой деспота. И король Владислав повелел, чтобы жена деспота была отпущена без всякого препятствия, и она была отпущена. Потом рацы просили деспота, чтобы он простил им их вину, что они взяли те деньги без его приказания, а он (деспот) был строг в таких делах. Король же Владислав с князем Цсльским содействовали тому, чтобы им была прощена их вина, и они принесли всю сумму сполна и вручили ее деспоту, а он хотел послать ее королю Владиславу, но тот не захотел се взять и сказал: «У меня нет никакого права на эти деньги»; и поэтому деспот все же послал ему в подарок пятьдесят тысяч золотых, а в ответ на это король дал ему некий замок в Венгрии.

Благодаря таким поступкам губернатора произошло много плохого: был убит князь Цельский сыном Янкула из-за того, что Янкул его опасался из-за деспота. [Убийство было совершено старшим сыном Янкула — Владиславом, братом Матиаса, и его за это король Владислав велел казнить, а сам вскоре и умер от отравы. А Матиаса король схватил и взял с собой в Чехию: и там, некоторое время находясь в заключении, он вскоре сделался королем][248]. Замок же Смедерево и другие замки после смерти деспота и его сына Лазаря достались боснийскому королю Томашу[249], который был женат на дочери Лазаря. Но он был очень нерешителен в обороне, так как боялся турецкого султана. Рацы же из-за непорядочности губернатора скорее готовы были Смедерево отдать туркам, а не венграм, и, если бы все делалось по доброй воле, Смедерово никогда бы не попало в руки поганых. Ведь каждый властитель скорее к себе привлечет благородной добродетелью, нежели злобой и угрозой.

Возьмите пример с королем Матиасом. Какую он благодаря своей жестокой борьбе и огромным тратам оставил о себе память? Если бы он половину тех средств, которые потратил на войну с христианами[250], обратил на борьбу с погаными, он изгнал бы турок за море и прославился бы от востока до запада, от господа бога получил бы великое воздаяние, а от людей — честь; его бы в веках помнили христиане, а поганые бы дрожали при упоминании его имени. И так ты видишь, что когда христиане ведут войну между собой, это мерзко перед господом богом, перед всеми святыми и перед людьми. И знайте, что поганые смелы и мужественны не сами по себе, а благодаря нашему несогласию и нашей ненависти [и всеобщей неприязни][251], и мы сами куем их победу.

Султан Мехмед, узнав о поступке, который совершил по отношению к деспоту Янкул, венгерский губернатор, увидел, какой существует разлад у христиан; собрав войско, он двинулся к Белграду и решил пехоту перевезти через Саву на другую сторону и расположить у Дуная, там укрепиться и поставить пушки, чтобы они не дали возможности венграм устремиться к замку, однако некоторые ему это отсоветовали, говоря: «Счастливый повелитель, не делай этого, ибо в этом нет нужды»[253]. А потом подошли венгры и расположились у Дуная, и оттуда они входили в замок в таком количестве, сколько было нужно. И это была одна печаль султана по поводу того, что ему отсоветовали сделать; другая была более сильной, и была она по поводу того, что его наивысший вельможа по имени Караджа был убит следующим образом: он стоял в укрытии подле больших пушек, а пушкарь выстрелил из большой пушки в стену, и один камень, сорвавшись со стены назад, ударил по голове Караджа-пашу, наивысшего властителя после султана, и он через несколько дней умер[254]. Третья печаль заключалась в том, что султан хотел еще две недели разрушать стены, но Смаил-ага ему это отсоветовал, говоря, что больше в этом уже нет необходимости, полагаясь при этом на янычар, над которыми он был поставлен султаном. Послушавшись его совета, он [султан][255] приказал ему начать штурм, и, штурмовав, они вошли в город и там было ранено, как записано, четыреста с лишним янычар; и были там же убитые. А потом мы видели, как янычары бежали из города, а венгры по ним стреляли, убивали, засекали, и тут часть из них оставалась лежать, а остальные убежали. И таким вот образом это означает, что стены были захвачены большим числом людей, чем ранее. Четвертая лечаль посетила султана по поводу пушек: крепления и другие приспособления к пушкам были сложены в одну кучу, прикрытую одной соломой, и она ночью загорелась, и все сгорело без остатка, и остались одни пушки. Султан приказал оставить некоторые заставы, а сам двинулся, как если хотел бежать, для того, чтобы на эти заставы позарились те, кто находились в городе, как это и произошло; из города набросились на заставы и захватили их. Турки же, увидя, что пехота далеко отошла от города, захватывая заставы, внезапно повернули и, избивая пехоту, преследовали ее до рвов. Опасаясь, чтобы султан не припомнил ему его совета, когда султан, уже разбив пехоту, которая бросилась в атаку, отправился далее, Смаил-ага, возвратившись и желая совершить какой-нибудь подвиг, чтобы приобрести милость султана, и бросился на пехоту у рвов и там был убит. И то была самая большая досада поганым, потому что господь бог не дал им взять Белграда.

Морея — красивая и богатая земля, вся омываемая морем, кроме одного места в три итальянские мили[256], куда море не доходит. В том месте стены не были надежны[257]. Деспот Димитрий был родным братом греческого императора Драгаша, который был убит в Константинополе; этот деспот уже десять лет имел с турками мир, выплачивая им дань по двадцать тысяч дукатов[258]. А когда турок завоевал Рацкую землю, а Белград ему сопротивлялся, он, отступив от Белграда с полным снаряжением, двинулся на деспота Димитрия Морейского[259] и когда мы были уже недалеко от Фессалоник[260], около одного города, который называется Серез, там нас приняли после деспота принесшие дань султану, а он не хотел от них брать дани и им отвечать, но сейчас же отправил Махмуд-пашу и с ним — двадцать тысяч всадников, помимо своего собственного войска, чтобы они лучше взяли стены, нежели осаждали их, и чтобы они лучше внезапно штурмовали, нежели медленно добывали их. И, послав с таким заданием этих людей, он лишь тогда отвечал послам и всем, чтобы они поведали своему господину, что он не хочет от него дани, но сам едет к нему, и пусть он обороняется, как сможет[261]. Потом он прямо поехал к Морее, и прежде чем послы морейского деспота вернулись в Морею, ее стены были захвачены. И когда послы во второй раз прибыли с данью к султану, он ее взял и так сказал им: «Поезжайте и скажите, что вы увидели, и то, что я решил сам говорить с вашим господином, быть может, в этом году, быть может, в следующем».

Тогда султан, подступив в Морее, прежде всего велел разрушить ее стены вплоть до основания[262]; и недалеко оттуда был один замок на горе под названием Корфу[263], и нельзя было к замку по горе подвести пушки. И тогда (султан) приказал подвезти медь к замку к церкви св. Николая, и там было отлито четыре разрушительных пушки, и с ними он и стал завоевывать замок. Захватив его, он двинулся к Балибатру[264], где бывал св. Андрей, а потом — к одному замку, который называется Леоидар[265]; и туда прибыл морейский деспот с немногими людьми, так как он не ожидал, что будет там обманут султаном. И шесть тысяч его всадников были разбиты наголову. А потом султан двинулся к Леондару и осадил его; захватив замок, он велел всех, кто служил в нем, казнить; так же он сделал и в других замках. Оставив в них гарнизоны, он возвратился назад. И когда мы подъехали к городу, который называется Ливадия[266], неподалеку от Негропонта, приехали послы из Негропонта[267] к султану с дарами; отдав дары, они потом показали большое копье, толстое, кавалерийское, а также железную палицу, говоря так: «Если ты, султан, сможешь совладать с этим копьем и палицей, тогда ты сможешь добыть и Негропонт». Разгневавшись, султан отвечал им: «Возьмите же копье и палицу и скажите своим господам, чтобы они их хорошо берегли, а когда будет нужно, они бы защищались этим копьем и палицей». И добавил: «Если я захвачу Негропонт, я найду это копье с палицей и всем им перебью ноги этой палицей».

И оттуда он двинулся к Адрианополю, своей столице, и там находился всю зиму, а летом внезапно пошел к Морее на деспота Димитрия. И там, настигнув деспота, он стал захватывать замки, убивал людей, ломал им кости, и совершал другие жестокости этот злой турецкий пес. А делал он это, чтобы ему люди не сопротивлялись в замках; и все же в том году не смог овладеть всей землей и должен был в третий раз пойти походом на Морею, и, войдя в нее, он окружил Димитрия в одном городе, который называется Мисистра[268]. Там деспот должен был сдаться на милость туркам и только благодаря этому остался жив; и султан послал его с женой и со всей челядью в Адрианополь, чтобы он его там ожидал. А сам султан рассыпал свое войско по всей Морейской земле; занял замки и оставил там одного вельможу по имени Балабонач и сделал его воеводой, чтобы он управлял (этой землей). Однако же Коринфа[269] султан добыть не смог; город этот находится на морском берегу, он красив и укреплен. Потом оттуда султан поехал в Адрианополь, и, приехав туда, дал деспоту Димитрию одну хорошую область в Греческой земле, у моря, с городом, называемым Энос[270], красивым и богатым. И тогда стало известно, что деспот Георгий Рацкий умер; и султан послал к его сыну Лазарю, говоря, чтобы он вступал в правление землей и что он не хочет ему препятствовать в этом вплоть до самой смерти. А потом мы пошли походом на одного языческого князя, по имени Измаилбек за море к городу, называемому Синоп[271], и, захватив город и всю землю, принадлежащую ему, султан взял его с собой в Адрианополь и дал ему область в Болгарской земле и город Стапимак[272]. И тогда стало известно, что князь Караман, о котором выше упоминалось, умер. Султан[273] незамедлительно двинулся на его землю, вторгся в нее и всю ее захватил. Там-то и сказал Мехмед: «Отправился бы я захватывать султана и все его города, но боюсь прогневить бога обидой святых городов[274] и потому должен я отказаться от этого, ибо там есть места, где ходил господь Христос и другие пророки: Моисей, Давид, а также Мухаммед». И оттуда он поехал назад, в Адрианополь.

Трапезунд[275], как и Синоп, лежит по эту сторону Черного моря. Трапезундская земля гориста и обширна, со всех сторон она окружена погаными, все татары, такие, как Великий Хан и Узунхасан[276], Джанибек Гирей[277]; эти татарские властители предпочитали иметь соседом трапезупдского императора, нежели турецкого султана, хотя он и был их поганой веры. Потому-то, двинувшись к Трапезунду, мы имели немало хлопот и неприятностей от татар и греков, ибо выше Трапезунда, недалеко от Великого Хана, лежит некая большая и многолюдная земля одного властителя, в которой царит такое согласие, что ей ничего не может сделать ни один поганый. Эта земля называется Тархигористан[278], т. е. народная сила. Она зависит от трапезуидского императора[279], но, однако, имеет своего собственного властителя. И с большим трудом продвинулись мы к Трапезунду, не только войско, но и сам султан; во-первых, из-за далекого расстояния; во-вторых, из-за нападения людей; в третьих, из-за голода; в-четвертых, из-за высоких и больших гор; к тому же некоторые места были сырые и болотистые, и дожди шли каждый день, так что дорога была размыта, и вода была коням по брюхо. И так с огромным трудом достигли мы одной горы, уже на окраине Трапезунда, и когда мы спускались с этой горы, то дорога была испорчена и искарежена. Султан сам имел сто собственных возов; зная, что из-за этих возов войско не могло сдвинуться с места, так как все эти возы увязли в болоте, он велел все их сжечь и спалить, а коней раздал каждому, кто хотел; груз же, который был на возах, весь переложили на верблюдов, ибо султан, слыша рассказы людей, боялся плохой дороги и взял с собой восемьсот верблюдов. А оттуда передвигались мы с одной горы на другую и в одном месте скучились так, что один верблюд из нагруженных верблюдов свалился с горной дороги с сундуками, которые разбились на части и из них рассыпались все мешки, а в них были золотые монеты числом шестьдесят тысяч. Однако янычары, которые там оказались, с обнаженными саблями в руках стали их охранять, чтобы никто не взял этих денег, пока не приехал бы господин, который владеет этим сокровищем. И так из-за этого верблюда остановилось все войско, потому что никакой другой дороги не было, и в это время шел сильный дождь. Подъехав, султан стал спрашивать, почему стоит войско. Когда ему ответили, рассказав об этом случае, султан немедленно велел, чтобы золото брал каждый, кто может, лишь бы его войко не медлило. Хорошо было тем, кто там был, ибо другим довольно досталось. [Я при этом тоже был, но поздно, все золотые монеты были расхватаны, так что земля стала черной, ибо брали, кто как мог, с травой и гнилью, один вырывая у другого][280].

Узунхасан был татарским властителем, в землю которого вторгся турецкий султан: выехав из города Брусы, он расположился на поле, называемом Петнозалан. Узунхасан же отправил одного татарина, своего слугу, для того, чтобы он причинил турецкому султану какую-нибудь неприятность. И тогда этот татарин притворился слугой Мехмет-папш, наивысшего после султана властителя. И когда мы стояли на этом поле, вечером Мехмет-паша с двумя слугами вышел из своего лагеря на прогулку, а этот татарин поджидал его с луком и стрелами в руках и, дождавшись его, выстрелил, по или от страха, или от робости, неудачно, и ранил Мехмет-пашу под лбом, между глаз: и тот тут же упал, а слуги с криком побежали за ним и схватили его, а утром на следующий день рассказали султану, что случилось с Мехмет-пашой. Султан сам приехал к нему и ему до слез было его жаль. И потом он велел привести к себе того связанного татарина и положил его навзничь на землю и велел принести себе 2 толстых восковых свечи, а когда они сильно разгорелись, султан наступил ему на грудь одной ногой, а свечи повернул вниз, чтобы воск с пламенем капал ему на глаза так долго, пока они не выпали. Потом он приказал палачу, чтобы тот выдрал у него две полосы кожи по всей спине вплоть до плеч; и целую неделю он был жив; и ему каждый придумывал другие мучения и оставили его лежать на дороге, пока его не съели собаки.

Потом султан собрался и двинулся прямо на землю Узан-хасаиа, а Мехмет-пашу должны были носить пешим образом, пока он не поправится. Достигнув этой земли, султан захватил некоторые замки, а затем мы подошли к одному замку, сильно укрепленному, который они называют Карахисар, т. е. Черный Город[284]. И оттуда мы все время гонялись за Узунхасапом, но он нигде не хотел принимать боя, и мы подошли к Евфрату; а это река большая и широкая, наподобие Дуная, течет она на север и впадает в Черное море, как и Евфрат[285].

Видя, что он не может с ним сразиться, султан направил к нему одного шута, которого он хорошо знал; и тот притворился, что он убежал от султана, а сам султан сделал вид, что собирается с войском спасаться бегством. Этот шут переправился через Евфрат и попал к Узунхасану, который его стал расспрашивать, что это предпринял сын Оттоманов. И тот отвечал ему: «Счастливый повелитель, он не задумал ничего иного, как бегство, чтобы с твоей земли уехать прочь, так как гяуры с большой силой вторглись в его землю; и если бы ты хотел покончить с ним, то сейчас для этого самое время, пока он не доехал до гор». Узунхасан, полагая, что все так и есть, отправил вперед одного своего сына по имени Мустафа, а сам вслед за ним двинулся со всем своим войском. Когда же султан услыхал, что он идет за ним, он повернулся против него. Одноглазый Мустафа начал с ним биться, пока не подошел Узун-хасан, и после этого бились они два дня, пока Узунхасан не одержал победу. Мустафа был там убит, вся султанская кавалерия была наголову разгромлена, и если бы не янычары, был бы убит сам султан. Узунхасан, обратившись к своему войску, сказал ему: «Я не знал, что турецкий султан, сын Оттоманов, так слаб против меня конного, хотя когда мы пешие, он сильнее нас, и особенно у гор». И затем, повернувшись, он поехал в свою землю, а турецкий султан в свою.

Когда же мы достигли одной горы, называемой Каги, султан расположился там на целый день, и с той горы была видна другая очень высокая гора, которую называют Бабил[286], а под горой находится большой город Вавилония, в котором есть огромная и высокая башня, но она сломалась на три части. Одна из них стоит, а две лежат с западной стороны; люди в этой земле рассказывают, что эти два куска означают, что два века этого света миновали, а третий, стоящий, означает последний век. И от этого города течет Евфрат.

С этой горы султан отправился к одному острову на Черном море, ниже Синопа, а на этом острове есть город Мисистра, — одвластпый ему. Осадив его, он вновь его подчинил, но пришел на поле перед погаиским городом, называемым Агора[287]. И, остановившись на этом поле, он устроил смотр своей придворной пехоте, т. е. янычарам, и он был доволен, что оно шло так стройно, и сказал: «Если бы я мог иметь десять тысяч янычаров, я много бы отдал за них». И один солдат из числа той пехоты, которая наиболее приближена к султану, стоя около него, сказал: «Счастливый повелитель, не десять тысяч, а двадцать тысяч надлежит вам иметь». Султан залез в каран, где он всегда имел при себе золото, и дал ему сто золотых за эти слова. А оттуда он поехал к Брусе и, переправившись у поля через море, он приехал в свою столицу Адриаополь.

Дракула[288], валашский воевода, имел двух сыновей: старшего, о имени Влад[289], и младшего — Радул[290]. Обоих их он отдал лужить ко двору султана Мехмеда; а потом он (Дракула) умер. Услышав о его смерти, султан тут же одарил старшего сына Дракулы деньгами, копями, одеждами, великолепными Шатрами, которые подобает иметь господарю, и как можно скорее отправил его в Валашскую землю, чтобы он правил вместо своего отца, но с тем, чтобы он каждый год к нему приезжал, показывался ему и платил дань, как это было и раньше. Младшего же его брата он оставил при своем дворе.

Этот Влад два раза, один за другим, приезжал к султанскому двору, но по истечении нескольких лет не захотел более приезжать, и султан послал за ним одного вельможу, имя которого было Хамзабек. И когда тот приезжал к нему и достиг города, который называют Браила[291] он не захотел ему показаться и приказал слугам, чтобы они задержали султанского посла, пока он не приедет. Отъехав, он собрал войско[292]. А это была зима, и Дунай замерз. Переехав через Дунай по льду в землю султана со всем войском ниже Никополя[293], он отпустил своих людей, чтобы они брали в плен и убивали турок, как и христиан, по селам, по городкам, и этим он причинил большой вред султану. И всем, как мертвым, так и живым, он велел отрезать носы. И он послал их в Венгрию, похваляясь, что он столько турок перебил, сколько было этих носов. Потом он приехал в Браилу, к султанскому послу, а посол ни о чем не знал, что случилось; и тогда он велел схватить посла со всеми его слугами, которых было сорок, и сослал их в одну крепость, весьма мощную, стоящую среди вод и называемую Куриста[294]. Но прежде всего он велел посадить на кол султанского посла и рядом с ним всех его слуг[295].

Потом турецкому султану стало известно, что сделал Дракула, ибо по отцу его так же называли[296]. И тогда султан послал за его братом, чтобы он приезжал ко двору, и два высших вельможи из султанского дивана, один по имени или по прозвищу Махмуд-Кеша, а другой — Исак-Кеша, отправились к нему и, держа его с двух сторон, повели к султану туда, где султан сидел на своем престоле. А когда он пришел, султан поднялся, взял его за руку и посадил подле себя на другом, немного более низком престоле по правой стороне от себя и приказал принести синее одеяние из парчи и надеть на него, потом он приказал принести красную хоругвь и отдал ее ему, а к тому же золото, коней, шатры, какие подобают господарю, и тут же отправил с ним четыре тысячи коней вперед к Никополю, чтобы он его там ожидал, и сам, не мешкая, двинулся вслед за ним.

Когда же мы были в Никополе, на берегу Дуная, а с другой стороны стоял воевода Дракула с войском и оборонял перевоз, султан так сказал янычарам: «Мои милые овечки, что мое, то ваше, и прежде всего — мои сокровища; дайте мне совет, ведь от вас зависит, переправлюсь ли я на ту сторону и выступлю ли против моего неприятеля». И они ему отвечали: «Счастливый повелитель, вели приготовить лодки, а мы ночью сложим свои головы, но переправимся на ту сторону». Тогда султан велел дать им восемнадцать больших снаряженных лодок и других приспособлений: пушек, ружей, больших и малых пищалей. А когда наступила ночь, мы сели в лодки и быстро поплыли по воде вниз так, что звуков от весел и людей не было слышно. И мы приехали на ту сторону на один гон ниже того места, где расположилось их войско, и тут мы окопались, поставив орудия и прикрыв их вокруг большими щитами; около себя мы поставили дреколья для того, чтобы с нами ничего не могли сделать всадники. Потом лодки поехали на ту сторону, и все янычары переправились к нам.

Затем мы, будучи наизготове, двинулись постепенно к войску с пиками, щитами и орудиями, а когда мы к нему приблизились, то остановились и укрепили орудия, а враги тем времени перебили у нас без пушек двести пятьдесят янычар. А султан, видя, как на той стороне разворачивается битва, страшно жалел, что не может помочь со своим войском, и на него напал сильный страх. Потом, видя, что наши ряды так быстро редеют, мы стремительно вмешались в это дело, и, имея двадцать малых пушек, мы внезапно стали палить, так что все войско их отогнали с поля, а сами потом устроили смотр и пополнили недостающее снаряжение. Султан пустил в бой другую часть пехоты, которая называется азапы, то, что у нас пешие солдаты, и велел им быстрее переправиться к нам. Дракула же, видя, что он не может оборонить перевоз, отошел от нас прочь[297]. А потом и султан переправился со всей своей силой и дал нам тут же тридцать тысяч золотых, чтобы мы разделили их между собой, и, кроме того, всех тех янычар, которые не были свободными, освободил, чтобы они оставили после смерти свое имущество, кому хотели[298].

А оттуда мы пошли к Валашской земле вслед за Дракулой, а его брат — перед нами; и хотя валашский воевода имел небольшое войско, на нас нашел страх, и мы очень его остерегались, каждую ночь опоясывая лагерь копьями, однако от пеших воинов мы не убереглись; они на нас напали ночью и перебили; перерезали людей, коней, верблюдов, грабили шатры; они перебили несколько тысяч турок и принесли султану большой вред, а другие турки убегали от них к янычарам, но янычары их от себя отгоняли, убивали, чтобы не быть перебитыми ими. А потом турки привели несколько сот волохов, которых султан приказал обезглавить в поле. Волохи же, видя, что дела идут плохо, отступили от Дракулы и присоединились к его брату[299]. А он (Дракула) поехал в Венгрию, к королю Матиасу, но Матиас велел его бросить в тюрьму в наказание за его жестокие поступки, которые он совершал[300]. Султан же, поручив страну его брату, поехал прочь; потом турки стали рассказывать султану, какие тяжелые битвы произошли в Валахии и что там погибло много турок, и что это надо как следует обдумать. Султан же Мехмед отвечал: «Пока волохи владеют Килией и Белгородом, а венгры — Белградом Рацким, нам их не победить».

Приехав в Адрианополь, султан сразу же пошел на Калиполь[301], взяв с собой янычар, а там сел на военные суда, которые называются мауны[302], галеи[303], галаче[304], берганты[305] и разные другие. Взял он также с собой разрушительные пушки и приспособления, стреляющие вверх и мечущие камни на города, и он поехал на остров Митилен[306], туда, где св. Павла чуть не укусила змея[307], А он для того так быстро приехал туда, чтобы застигнуть господаря на Митилене, пока он не стянет туда людей. Прибыв туда, он стремительно окружил город и стал осаждать его с помощью пушек и метательных орудий с большими трудностями, но и упорством до тех пор, пока не захватил его, а сделал он это благодаря договору о сдаче, которого не сдержал, так как всех слуг, которые там были, он велел казнить, как и самого властителя.

Взяв все города и осадив все замки, он пошел в Адрианополь, а когда он приехал туда, он послал посольство к королю Матиасу в Венгрию, когда Матиас еще не был коронован, чтобы с ним заключить перемирие, потому (что) боялся более всего опасности с этой стороны. Когда же перемирие, было заключено, он повернул на арбанасского князя[308] и захватывал города один за другим очень легко, потому что пока один город хлопал глазами, они захватывали другой.

Один только воевода сопротивлялся ему; и было ему имя Скиндер Иванович[309]; он был взят юношей в янычары при султане Мураде, и все султанские дела он изучил, чтобы он мог вернуться на. свою землю, пользуясь султанской милостью. И султан сказал ему тогда: «Скиндер, попроси у меня какое угодно воеводство, и я дам тебе его». И он попросил, чтобы он дал ему Иванову землю[310], не сказав, что он был сыном Ивана. И султан дал ему эту землю и, кроме того, укрепления, но потом он вывел янычар, которые были в этих укреплениях, очистил их, и сам занял их[311]. Потом султан Мурад добывал их у него, но ничего не мог ему сделать. Так же и сын Мурада Мехмед должен был оставить его в своем княжестве до самой смерти, ибо тому легко сопротивляться туркам, кто знает расположение их укреплений. И Мехмед, захватив всю Арбанас-скую землю, за исключением земли Скандербега, вернулся в Адрианополь, а там его ожидали послы от боснийского короля Томаша, прося мира.

В то время король Томаш[312] стремился заключить с султаном Мехмедом мир на пятнадцать лет, и поэтому султан послал за людьми, чтобы все были наизготове и пришли в Адрианополь, но про это никто не знал, куда потом он должен отправиться с этим народом. Боснийские же послы должны были ждать ответа, не зная, что происходит, и так долго, пока все войско не было готово.

Случайно мне довелось быть в одном подвале, в котором находилась дворцовая казна, причем охранять этот подвал было поручено моему младшему брату и не велено было от него отходить. И ему было так скучно, что он послал за мной, чтобы я к нему пришел, и я тут же пошел к нему. И сейчас же вслед fea мной туда отправились два члена султанского дивана Мех-мет-паша и Исак-паша, и они вдвоем пришли в этот подвал. И, примчавшись ко мне, брат мой сказал мне об этом, и я ничего не мог сделать, чтобы меня не увидали, иначе как спрятаться среди сундуков, а когда они подошли, брат положил на Меня ковер. Сели они рядом и стали говорить о том, что касается боснийского короля. Мехмет-паша сказал: «Что нам делать? Какой ответ мы дадим боснийскому королю?». Исак-паша отвечал: «Никакой иной, как заключим с ним мир, а сами двинемся на них, потому что иначе мы не сможем захватить Боснийскую землю, ибо эта земля гориста, и к тому же к ней придут на помощь венгерский король, хорваты и другие государи и поддержат ее, так что мы ничего не в состоянии будев сделать. И поэтому заключим с ними (послами) мир с тем, что бы они могли выехать в субботу. А мы двинемся на них в среду к Ситнице[313], что недалеко от Боснии. И никто не узнает, куда султан намеревается повернуть». И так они посовещались и пошли к султану, а я тоже вышел вслед за ними.

Назавтра утром им (послам) было объявлено, что мир на пятнадцать лет будет соблюдаться точно и добросовестно. Я на следующий день в пятницу пошел на их постоялый двор и сказал им: «Милые господа, заключили вы с султаном мир или не заключили?». Они отвечали: «Благодарение богу, мы получили все, чего хотели». А я им сказал: «Поистине говорю, никакого мира у вас нет». Старший хотел от меня еще больше дознаться, но ему не дал младший, полагая, что я шучу. И я спросил у них: «Когда вы отсюда поедете?». Они ответили: «Бог даст, утром в субботу». А я им сказал: «А мы вслед за вами, бог даст, в среду и доедем вплоть до Боснии. И это я вам точно говорю, чтобы вы это помнили». И я отошел от них.

В том же разговоре между этими пашами было решено еще одно: султан двинется из Адрианополя, чтобы трапезундский император вскоре же был казнен. И в скором времени произошло следующее: мы выехали в среду, а император был казнен в пятницу. Мы же дошли до Боснии, и подъехали мы к некоей земле боснийского князя по имени Ковачевич[314], а когда на него напали, он тут же подчинился султану, и султан потом велел его казнить. А потом султан пошел на королевскую землю и прежде всего осадил замок Бобовац[315]. Пушек с собой у султана не было, и он приказал отлить их под замком и захватил замок с помощью этих пушек. Послы же, которые ездили заключать перемирие, говорили со мной, вспоминая, что было раньше, но было уже поздно.

После того как султан занял замок, мы двинулись к Яйце[316]. Султан послал впереди для быстроты Мехмет-пашу с двадцатью тысячами коней, чтобы они могли застигнуть короля Томаша в каком-нибудь замке; они слышали, что король не имел при себе никаких слуг. Король же, уже зная о турках, старался, бедняга, раздобыть побыстрее людей. Он выбрал замок Ключ[317], намереваясь там немного отдохнуть после полудня. Турки немедленно примчались к этому замку и стали ездить около него, не зная, что в нем находился король Томаш, но один предатель, убежав из замка из-за калача, рассказал туркам, что король в замке. Мехмет-паша, услышав об этом, окружил замок, а на следующий день короля уговорили выйти из замка вниз, поклявшись на молитвенниках, что его жизнь будет в неприкосновенности. Затем султан Мехмед приехал к Яйце и к нему был приведен король [вместе со своим другом][318]. Слуги же, которые были в замке, видя, что их властитель пленен, сдались туркам. И, ворвавшись в замок, султан велел короля и его приятеля казнить, а потом захватил всю его землю.

Заняв замок, он направился к своей столице, а меня оставил там, в одном из замков, называемом Звечай[319], неподалеку от Яйце, и дал мне пятьдесят янычар для того, чтобы занять замок, и дал плату на полгода для каждого; и, кроме того, у меня было тридцать турок на подмогу. Когда же султан выехал из этой земли[320], король Матиас, не мешкая, осенью двинулся на Боснию и осадил Яйце и Звечай, в котором я находился. И боснийцы, которые сдались туркам и с турками жили в замке и в городе, собрались в одной башне, на которой был вывешен турецкий флаг. Объединившись, они сбросили знамя вниз и перебили турок. Видя это, венгры подошли быстро и смело к этой башне, вошли в город и заняли его. Турки же убежали в замок и скрылись в нем.

А король Матиас восемь недель находился там, стараясь их захватить, а второе войско с пушками он послал к Звечаю, осадив его. Стены этого замка весьма плохие и поэтому разрушились, так что мы постоянно работали ночью, чтобы их починить. И это продолжалось до тех пор, пока замок не был взят[321]. И когда Матиас взял его, по условиям сдачи он отступил от крепости к своим в городе, а мы вынуждены были сдаться. И, таким образом, сколько турок ни было в Яйце и Звечае, в Турцию вернулось мало, ибо Матиас хотел, чтобы они остались при нем. А я благодарил бога, что с честью вернулся к христианам.

Тогда, когда Матиас взял Яйце и Звечай, в Боснии владычествовал некий воевода Мухаммед Мумиятович, а его наместником в Яйце (был) его слуга по имени Юсуф Гарами-паша, и он остался у короля Матиаса вместе со мной и с другими турками.

Султан Мехмед, услышав, что происходит в Боснии, через год появился, стал захватывать замки, но так как он не имел пушек, то послал за ними, и, стреляя из них, разрушил все стены Яйце, а потом стал его штурмовать, пока султанское знамя не оказалось на степе; но тут один детина из замка стал биться с янычаром из-за знамени. И так они за него ухватились, что оба упали вниз и разбились[322].

Видя их мужество и то, как замок и город оборонялись, султан приказал немедленно отвезти пушки к водопаду, называемому Всрбаб, поблизости от города, и велел их ставить туда, где вода падает со скалы, так чтобы их никто не мог достать, и оттуда он пошел прочь и больше ни на что не покушался. Но, идя в свою землю, он, однако, захватил одного боснийского князя[323]. Король Матиас, услышав о захвате Боснии, выступил ей на помощь против султана, но, услышав, что тот отошел, вернулся назад. И, таким образом, Яйце осталось незанятым. Потом Мехмед захватил Нсгропонт и спросил о железном жезле, а когда его не нашел, велел им отсечь ноги, чтобы в полной мере выполнить свое обещание [которое он никогда не выполнял, ибо он был обманщиком и мало заботился о присяге и честности][324].

После этих сражений султан Мехмед велел подсчитать все свои сокровища и все, что он накопил, чтобы ему знать, сколько тысяч людей и в течение скольких лет он мог бы содержать на эти деньги, не получая никакой помощи ни от своей страны, ни от доходов. Титрек-и-Синан, согласно султанскому приказу, за четыре недели все пересчитал и доложил султану, говоря: «Счастливый повелитель, ты можешь содержать в течение десяти лет 400.000 и оплатить им подковы и гвозди, т. е. все службы и расходы». А султан и не думал, чтобы ежегодно он мог содержать так много людей и в течение десяти лет, каждый год по сорок тысяч, так что всего их было четыреста тысяч. И тогда султан сказал: «Я еще не властитель, так как те земли, которыми я обладаю, все чужие», имея в виду те земли, которые насильственно захватил у христиан по ту сторону моря. В это время прошел слух, что папа со всеми христианами выступил против турок[325]. Султан, опасаясь, чтобы все христианские земли, которые он захватил, не поднялись против него, послал за главными вельможами в своей земле, чтобы они приехали к нему, и, держа с ними совет, говорил: «Мы слышали, что гяуры хотят на нас выступить с большой силой; что вы на это скажете? Как вы считаете, что я должен сделать, если могу содержать в течение десяти лет четыреста тысяч человек?». Они ответили ему: «Счастливый повелитель, имея столь много людей, выступи против них на их земле. Лучше выступить им навстречу, чем ожидать их дома». Султан велел принести большой ковер и расстелить его, по середине положил яблоко и загадал им такую загадку: «Может ли кто-нибудь из вас взять это яблоко, не вступая на ковер?». И они рассуждали между собой, думая, как взять это яблоко, не вступая на ковер, и как это может быть. И никто из них не постиг этой шутки. И султан, сам подойдя к ковру, взял обеими руками край ковра и скатывал его перед собой и шел за ним, пока не достиг яблока, а затем раскатал ковер, как он и был, и сказал вельможам: «Лучше гяуров теснить понемногу, нежели углубляться в их землю, так как это было бы небезопасно. Ибо если бы нам там в малом не повезло, то все земли восстали бы против нас». И сказал один вельможа по имени Эзебек Авранезович: «Счастливый повелитель, давно говорят об этом римском попе, что он намеревается со всеми христианами напасть на нас. Если бы он даже ехал на свинье, он давно был бы у нас. И поэтому, что вы начали делать, то и продолжайте, не обращая внимания на вести от гяуров». И все его речь и притчу султана похвалили.

А затем султан позвал одного грека, христианина, к которому он был милостив, по имени рыцарь Фома и сказал ему: «Что вы думаете о вашем римском папе?». И тот отвечал: «Счастливый повелитель, мы считаем, что до того самого папы, которого звали Формоз[326], все папы были святые, но после него ни один не был». И султан сказал: «Все вы заблуждаетесь, и потому, Фома, прими веру Мухаммеда, ибо она более истинная, чем ваша». Фома на это промолчал; а происходило это в Адрианополе, на новом султанском дворе[327]. Султан Мехмед, одарив вельмож, отпустил их по домам.

Из этого вы можете видеть, что турецкий султан весьма опасен, и турки очень боятся, чтобы христиане не выступили против них и не вторглись в их землю, ибо если бы это увидели те христиане, которые находятся у них под игом, они бы все, соединившись, восстали против них, о чем (я) многократно слышал и о чем мы просим у господа бога. Потом султан Мехмед умер и был погребен в Константинополе, и после него остались два сына, один по имени Джем-Султан, а другой Баязид.

Сыновья султана Мехмеда Джем-Султан и Баязид вели между собой борьбу за империю в течение нескольких лет. Джем-Султан был изгнан из страны, а Баязид стал султаном; он правит и поныне'. Он ни с кем не начинал никакой войны, потому что не имел, с кем воевать, поскольку его отец подчинил себе все христианство в этих землях, кроме Венгерского и Польского королевств. Правда, он завоевал Кафу[329] на той стороне Черного моря, а в Валашской земле — Килию и Белгород[330].

У турок есть такой обычай: когда после султана останутся (наследниками) два брата и ведут между собой борьбу, то тот из них, который первым займет с янычарами двор, тот и получает власть в империи; однако ни одному из них не дают казны, пока один из них не сядет на престол, и одна из частей этой казны хранится в пяти милях от Константинополя в замке Енихисар, как бы в Новом городе. Если же кто-либо из братьев захотел из казны кое-что взять, они никому из них не дадут, а замок этот надежный и укрепленный, как от неприятелей. И каждому из них, кто хотел бы взять средства из казны, они говорят: «Счастливый господин, пока вы между собой ведете борьбу, никому ничего выдано не будет». Но когда кто-либо из них сядет на султанском престоле, тогда тот, кому доверен замок, взяв ключ от замка и от всей казны, принесет его султану. И султан, одарив его, тут же вновь поручает ему ключ, чтобы он поступал так же, как и до этого, и как издавна было заведено.

Порядок и управление в Турецкой земле прежде всего зиждят-ся на том, что султан все замки во всех своих землях, заняв их янычарами или своими воспитанниками, крепко держит в своей руке, никакого замка ни одному из вельмож не отдавая; и тот город, который имеет укрепление и замок в нем, султан, заняв своими людьми[331], также держит сам. А тех янычар, которые находятся в замке, он снабжает сам, чтобы они на случай осады не имели нужды, но ни вина, никакого напитка в замке не бывает. А в другое время, когда нет осады, каждый кормится от своей службы. Жалованье они получают от двора каждую четверть года без задержек, а одежду им дают один раз в год. А управление в крепости таково: существует один человек, который владеет всеми и которого зовут диздар[332], наподобие бур-графа; следующее за ним должностное лицо они называют чехай[333], вроде маршалка, а за ним булюк-паша, как десятники[334]; чем больше крепость, тем больше в ней служащих, и они не имеют никаких других доходов, кроме службы. Диздары получают каждый день ползолотого, а чехай — на четыре дня золотой, десятники — на восемь дней золотой, а остальные — на десять дней золотой, и из того они кормятся, а султанских складов не трогают, за исключением периода осады. Сами они должны тщательно нести ночную службу, и у ворот всегда должно быть двое, и чтобы ворота всегда были закрыты, кроме места для выхода, кто бы ни шел вниз или вверх без ответа (на окрик), того они не пускают. А если бывает какая-то неотложная потребность, чтобы воевода въехал в замок, проверить нет ли в нем какого-либо недостатка, то он не может приехать с многими лицами, а только если с ним четыре или пять человек.

И так они снабжают султанские замки, а также и все турецкое государство от наивысшего человека до самого незначительного, будь то богатый или бедный, каждый смотрит на руку султана, а султан всех обеспечивает в соответствии с его достоинством и заслугами. И, таким образом, ни один господии не имеет ничего наследственного. Впрочем, некоторые 'большие вельможи имеют свои наследственные владения, но таких немного и поэтому, если бы султан отнял имение, они бы могли при себе задержать свою челядь и держать се до распоряжения султана, ибо султан возьмет у одного, когда захочет, и даст другому; тот, у которого он возьмет, идет ко двору и живет при дворе год или два. Султан же может снова взять у одного и дать другому^s. А таких, у которых забирают (имущество) и отдают другим, бывает при дворе около двухсот и называют их мазул. И султан помогает им деньгами, и они имеют в своей среде обычай, чтобы никогда ничего не добиваться, и говорят друг другу: «Подай, господь бог, здоровье султану, и он даст мне другое (имение), еще лучше». А причины, по которым имение у одних берут, а другим отдают, заключаются в том, что tкто-то чинит бедному несправедливость, и как только султан об этом узнает, он берет имение у одного и дает другому; другая причина состоит в нерадивости несения султанской службы, ибо для каждого установлено, кто и как обязан служить.

Есть еще обычай у турок: если кто имеет сыновей и они достаточно взрослые, он берет их с собой на войну и посылает их к султанскому двору. И султан дает каждому из них столько, сколько имеет их отец, и даже больше, и ни у кого без причины он ничего не отнимает. И собственной заботой султана является 'то, что каждый год он высылает со своего двора четырех вельмож в четыре конца своей земли, чтобы они следили, происходят ли обиды кому-либо из бедных от их господ. И эти вельможи имеют право карать смертной казнью и конфискацией имущества по заслугам. И этих посылаемых вельмож называют хайфсоруджи, т. с. расследующие насилия. И когда они приезжают в свои области, они велят спрашивать по городам, чтобы, кто испытывает несправедливости, шли к ним. И, рассмотрев все дела, они едут на султанский двор и получают вознаграждение[335].

И еще существует обычай: если бы придворный султана ехал или шел по своим делам, а случилось бы так, что он каким-то образом был убит, тогда тот, кто его убил, если бы был пойман, беспощадно подвергается смертной казнн, а та вся область, где это произошло, немедленно должна внести две тысячи в султанскую казну, а так делается из-за того, что они это допустили. А знатные вельможи так боятся султана, что если бы самый последний придворный султана кому-либо что-то приказал, он сейчас же это должен сделать под страхом гнева султана. И султанским придворным, куда бы они ни приехали, всегда оказывают честь в селах и городах и кормят их….—

При турецком дворе существует такое управление, что султанский совет является наивысшим и наиглавнейшим над всеми. И что члены совета решат, то и происходит. Турки его называют везирлер или пашалар, а советников в нем два. Султан делает так, чтобы не иметь для себя забот в Большом совете, не зная, кого прежде слушать и какое принять решение. И при дворе существует такой обычай, согласно которому никакой паша и никакой советник ничего нового не устанавливает, чтобы не колебать порядка правления двора, по как издавна осуществлялось правление, того и придерживаться, и тому следовать. Султанский совет никогда не вершит дела при султане, но только вдали от него и только вдвоем в одном помещении или если в поле, то тогда в поставленном шатре, который называют тани-шик чадиры,т. е. шатер совета. Другой же большой шатер стоит там, где султан находится в поле, и они называют шепира. Призвав туда к себе знакомых людей, они каждого спрашивают, где что происходит и, выслушав все, записывают, что кто сказал им. Потом вдвоем они это разбирают и что найдут лучшим и достойным, то докладывают султану. И только после того, как султан сам рассудит об этом и посоветуется с ними, на чем остановиться, они, полностью договорившись, уходят от султана, давая распоряжение, о чем необходимо, и султан это подтверждает печатью.

Если когда-либо они вторгнутся в какую-либо землю и захватят пленных, то султанский писарь идет вслед за ними, и сколько есть мальчиков, всех их он берет в янычары и за каждого дает пять золотых, а их посылает за море. Таких мальчиков бывает около двух тысяч. И если ему не досталось пленников от неприятелей, тогда он в своей земле у тех христиан, которые имеют Юношей, берет их в каждой деревне, определив, какая деревня может дать больше, но так, чтобы общее число было набрано сполна. А те юноши, которых он взял в своей земле, называют чилик, и после своей смерти каждый из них может отдать все свое состояние, кому захочет. Те же, которых он берет у врагов, называются пенджик, и они после своей смерти ничего не могут завещать, но все их имущество идет султану, а если кто выслужится и будет освобожден, то он может оставить (имущество) после своей смерти, кому захочет. А на тех юношей, которые находятся за морем, султан не налагает никаких обязанностей, но те, кому они поручены, должны их оберегать и потом отвезти, куда будет приказано. Затем их сажают в лодки, пригодные для этого, и возят на них и обучают боевым действиям. С этого момента о них уже заботится султан и дает им плату. Тогда он выберет из их числа людей к своему двору, которые уже выучены, и поручает им более ответственную службу. Младший должен служить старшему, а которые уже вырастают, тем он поручает гарнизоны городов, о чем уже написано.

А при дворе янычар бывает около четырех тысяч, и у них заведен такой порядок: они имеют над собой гетмана, которого называют ага — великий господин; он получает плату десять золотых в день, а его маршалок — золотой каждый день; сотникам дают на два дня золотой, и низшим чинам — на десять дней золотой. Их сыновья, когда они вырастают из детского возраста, также получают службу от султана. Ни один придворный, если он в чем-нибудь провинится, не наказывается понижением по службе, но только смертной казнью. И однако же они никого не казнят открыто, но только втайне от других придворных с тем, чтобы они не возмутились. Ни один янычар, ни их десятник не смеет ездить на коне, за исключением самого гетмана и его мар-шалка. У них там же установлено следующее: существуют стрельцы, которые стреляют из луков; иные из них — пушкари, одни из которых стреляют из мушкетов, а другие из самострелов; и каждый день они должны демонстрировать стрельбу перед своими гетманами. И каждому из них дают ежегодно по золотому на лук, и к тому же хазуку[336], рубашку и большие штаны по их обычаю, сделанные из трех локтей полотна, а рубашка — из восьми.

У султана также при его дворе есть шестьсот конных татар, которые имеют над собой двух гетманов; они называются га-риблар субашлати, у каждого из них под началом находятся триста человек. А они называются гариб игитлер, т. е. сироты на службе. Их гетманам полагается по два золотых на день, другим начальникам — по полтора, иным — по золотому, а иным — по половине, вплоть до орты; и кроме этих сирот, к султанскому двору никого иного не принимают, потому что все они являются воспитанниками двора. И из этих воспитанников выбирают шестьдесят лучших юношей в одну роту, которую называют солак, а ее гетмана — солак-паша; за свою службу он получает по золотому в день; перед султаном они ходят с луками. Другая дворцовая рота привратников — шестьсот человек, с двумя гетманами над ними, которые называются капиджи башлары, и каждый имеет под собой сто человек. Они ездят на конях. Их гетманы получают каждый день плату по два золотых, а иные на шесть дней — золотой. Третья дворцовая рота высшего разряда комплектуется из тех же воспитанников, и они также ездят на конях. Их шестьсот человек, и они имеют над собой двух гетманов, которые называются jlXaacpaS: раозХаЭ, каждый из которых имеет под своим началом триста человек. Они получают плату в полтора золотого ежедневно, а иные на четыре дня — золотой; эта рота называется встлафадир. Четвертая рота еще более высокого разряда, называется сулахдар и насчитывает триста человек; их командир называется сулахдар-паша; он получает каждый день по три золотых, а другие — но золотому, по полтора, по два. Их работа заключается в том, чтобы вести под султаном коня, когда в этом есть необходимость; иному достанется один раз в год или в полтора года раз вести его. Пятая рота наивысшего разряда называется спа-хи огланы, т. е. государевы сыновья; и они ездят на конях как господа, их насчитывается триста; их гетмана называют спахилар супаша; он имеет по пять золотых на каждый день, а иные — по два и по полтора, в зависимости от службы; и они имеют такую обязанность, что должны, опоясавшись саблей и луком со стрелами, сопровождать султана туда, куда он укажет. Такую службу достается нести раз в год; и конница, и сироты, и все вместе обязаны ночью лежать около султана и ночевать молча и оставаться каждый на своем месте, несмотря на дождь или снег, или холод; каждую ночь их бывает пятьдесят, и иногда и сто, если в этом есть необходимость. Никто не должен беспокоиться о своем вооружении; всем обеспечивает их султан в соответствии с должностью каждого, будь то конный или пеший. То же относится и к снаряжению коня согласно их обычаю.

А те, кто подносят еду, называются чешнегирлер; их восемьдесят человек, начальника их называют чешнегир-паша; он получает по два золотых на день, а другие — по золотому и по половине. Комнатных слуг насчитывается пятьдесят, их называют ич огланлары, а их начальника — кихтер-паша; каждый день они получают по два золотых: а слуги — по ползолотого и имеют еду, достаточную для них и для их коней. Сам султан имеет каждый год по тысяче свободных коней для своей службы, и он раздает их вместе с седлами и снаряжением, особенно когда идет большой бой. А конюхов насчитывается двести, которые и следят за конями, но имеют и своих коней, полученных от султана; каждый из них на восемь дней получает, золотой, а их начальники называются махтер-паша и имеют в день по два золотых.

При дворе содержится также шестьдесят отборных верблюдов, которые носят султанскую казну, каждый верблюд носит по шестьдесят тысяч в ящиках. Имеется еще сорок верблюдов, которые носят кухню и припасы. Столько и еще верблюдов, которые носят шатры, сто верблюдов носят вещи трубачей и все их принадлежности, а также четыре больших бубна: один верблюд несет два и другой два; называют они их кош и бьют в них во время сильного боя. А других бубнов, больших и малых, существует множество. А тех верблюдов, которые носят оружие, — триста. И поэтому они не имеют никаких повозок, чтобы с ними не задерживаться, когда они идут на войну.

Оружейников, которые чистят оружие и направляют его, насчитывается шестьдесят, и все они конные; их начальника называют джебежжи-паша, он в день получает золотой, а другие — на восемь дней золотой, и так всегда, из года в год. Тех же, которые расставляют султанские шатры, шестьдесят человек; их называют мехтермер, все они конные; старшего их называют мехтер-паша; он имеет каждый день по ползолотого, а другие на восемь дней — золотой. Имеется также двенадцать лучших возчиков, которые везут его постель и кровать, а также карманные деньги, как бы его личную казну; а тех верблюдов, которые это носят, имеется четыреста и еще двенадцать свободных для того, чтобы, если с каким-нибудь верблюдом что-то случилось, он мог занять его место. А оружейников и тех, которые расставляют шатры, тех, кто следит за верблюдами, поваров, трубачей — всего их насчитывается триста двадцать конных; всего же слуг насчитывается две тысячи двести пятьдесят человек. Дворцовых пеших янычар — три с половиной тысячи или немного более. И, таким образом, численность пеших и конных султанских дворян составляет около шести тысяч.

Военная подготовка, особенно к решающему бою, у турок такова: у них существует четыре султанских знамени, которые принадлежат двору. Одно из них — белое, с написанными золотом словами, и оно стоит надо всеми, ибо означает всю султанскую (воинскую) силу, а называется она алам сандиак, т. е. знамя всей силы. Другое знамя — красное, оно принадлежит придворным всадникам. Третье — зелено-красное, четвертое — красно-золотое; они принадлежат придворным пешим янычарам. А если где бы то ни было будут развернуты эти знамена, то это означает, что султан находится среди своих придворных. А придворное султанское войско обычно выстраивается в таком порядке: придворные всадники стоят возле него, перед ним янычары, за ним верблюды, а около них всегда бывает сделан ров и вал; перед рвами в землю втыкаются большие щиты. Сабли у них очень острые и украшенные; и иное боевое оружие также дорого украшено. Около рвов всегда выше насыпается вал, на котором всегда имеется частокол и сделаны стрельницы, чтобы можно было стрелять из мушкетов, а над большими щитами они густо ставят копья и другие предметы вооружения, которые необходимы; стрельба же из луков бывает очень густой.

Султан же, кроме своего придворного, имеет еще два войска: одно Анатолийское, за морем, другое — Румелийское.

Возле этих султанских окопов с правой стороны стоят другие пешие войска, которые называются азапы, т. е. пешие солдаты[337]; они, как и первые, также имеют валы с поставленным на них дрекольем, единственно у них нет таких, как у тех, приспособлений. Их насчитывается двадцать тысяч; у них есть новоучрежденный командир[338]. За ними также стоят верблюды и кони, на которых возят поклажу; эти азапы набираются по эту сторону моря, из Анатолии. Существует также анатолийский властитель, которого называют Анатоли-беглербег[339], как бы сказать анатолийский господин над господами. Ему подчиняются двенадцать воевод[340] каждый из которых имеет свое знамя, полученное им от султана; за ними идут по чину пятьдесят субашей[341], каждый из них стоит около своего воеводы, каждый возле того, кому он подчиняется. И этих войск конных бывает до Шестидесяти тысяч. Каждый воевода имеет свой отряд, особенно паша, и эти войска выстраиваются один возле другого.

С левой же стороны стоит происходящий с той стороны моря господин над всеми господами, который имеет свое знамя и свой отряд. Его называют Урминели-беглербег[342], господин над господами, наивысший после султана, ему подчиняются восемнадцать воевод, каждый со своим полком и со своим знаменем; они стоят, таким же образом, как это было рассказано о других. Возле них стоят субаши, которых сорок человек, и каждый из них стоит около своего воеводы, каждый по тому воеводству, в котором он служит. Конных бывает до семидесяти тысяч, тех, которые происходят с этой стороны моря и из Сарахоры[343] и о которых далее будет рассказано.

Возле султана с левой стороны стоят также другие пешие азапы, которых бывает до двадцати тысяч; они набраны с этой стороны моря, т. е. из Румелии, и так же стоят, окопавшись и воткнув дреколья, как и те, кто по правую сторону. Когда же султан прикажет каким-либо всадникам приступить к бою, то они без задержки едут и сражаются с громким криком и с барабанным боем. Султанские барабанщики так бьют в барабаны, что у них стоит сильный шум и грохот, как если бы тряслась земля или гремел гром. И тогда султан посылает к ним придворных на одетых в латы копях, дабы они наблюдали, кто насколько мужествен и кто как ведет себя в бою. Каждый из них держит в руках буздаваи, т. е. булаву, побуждая к битве; называются они чауши, а где они бывают, там как бы присутствует сам султан, и потому их все боятся, ибо кого они похвалят, тому будет хорошо, а на кого они пожалуются султану, тому бывает беда. Их командира называют чауш-паша. Таков порядок у турок во время битв. Султан же сам никуда не ездит, но всегда находится среди янычар, пока не кончится бой.

Когда против этой мощи поганых противостала христианская сила, как это было, когда король Владислав подошел к Варне, то против турок были поставлены повозки в круг, а между возами разместилась вся пехота, а на правой и на левой стороне — вся кавалерия[344], благодаря такому порядку христианская кавалерия превозмогала турецкую кавалерию, хотя петом они (христиане) сами нарушили этот порядок, неосторожно бросившись за придворными султана. Также и Янкул- воевода сам виноват в разгроме: поразив конных, он бросился на султанских придворных. А потому поистине знайте, что если кто-либо захотел вступить с турецким султаном в генеральное сражение, то он должен иначе себя вести, нежели те, кто име ли такой опыт, чтобы с божией помощью иметь возможность поразить его наголову; такому человеку надо знать, что у них есть недостаток, о котором они сами не ведают, а я хорошо его знаю, так как вполне мог к нему приглядеться; а именно: их пехота не может находиться долго в иоле, ибо они к этому не готовятся, полагая, что всегда счастье будет на их сто роне.

И еще одна вещь опасна Для них: если бы только султанские янычары были разбиты наголову и остались лежать на поле, турецкий султан никогда не мог бы оправиться и выступить где-либо против христиан, ибо если бы он потерял это войско, то все христианские земли, которыми он обладает, восстали бы против него, и он вынужден был бы бежать за море. И еще один недостаток есть у них: если бы христиане на них наступали, они не должны бросаться в лоб янычарам, а с тыла стрелять зажженными стрелами в верблюдов, которые так будут испуганы огнем, что бросятся на свое войско и передавят всех янычар; а с другой стороны из лагеря в это время надо стрелять из пушек. Они об этом никогда не догадывались, но я это испытал на одном большом верблюде; они допытывались об этом, но так и не узнали, кто это сделал, а было это в Валашской земле[345]. Среди них также возникает сильный страх, когда они слышат, что если один раз они проиграют битву и потерпят поражение, то, как это было сказано выше, они ничего не смогут исправить, как об этом говорил и сам султан.

Поскольку разум и порядок дают силу, то когда вы будете готовить поход против турок, должны помнить, что нельзя себя отягощать оружием, толстыми копьями, арбалетами и приспособлениями для их натягивания, вы должны готовить к войне и к решающей битве такое оружие, которым вы бы владели, не отягощаясь. В этом отношении турки намного впереди. Если ты их преследуешь, то они быстро убегают, а если они преследуют, то от них не скрыться; турки и их кони, благодаря их большой легкости, всегда быстрее; мы же всегда из-за тяжелых коней и тяжести оружия медлительны, ибо когда у тебя много на голове, тебе трудно действовать и к тому же ты не слышишь и никогда как следует не видишь и руками и сам собой из-за тяжести оружия не владеешь. Бывает так, что иные так себя закуют в тяжелые доспехи, как будто их надо бить камнем, когда уже сидишь на них; между тем человек с чистым и мужественным сердцем должен участвовать в бою. Лучше так ему подготовиться к бою, чтобы он мог с честью, если будет нужно, отступить и остаться невредимым и тут же начать снова сражаться, нежели на месте погибнуть, стоя как оловянный.

Мы также хорошо знаем, что татары таким же образом, как турки, строятся перед битвой, а турки не дают себя ни окружить, ни атаковать с фланга, единственно с ними возможно сражаться напрямую, лицом к лицу, чтобы в битве участвовал каждый; татары так же быстры на своих конях, как и турки, а к тому же они мужественны и тверды и много выгадывают от того, что держатся, как и турки. Самим же туркам не помогает такой порядок; потому-то татары часто одерживали победу над турками, а христиане никогда ее не одерживали, в особенности в обшей битве; и это потому, что они стремятся их окружить или напасть с фланга.

Когда турки видят вооруженных людей и их построение, они, согласно приказу султана, больше обращают внимания на коней, а не на людей. Обступив с обоих сторон с копьями и саблями и с другим различным оружием, чтобы перебить или ранить коней, им бывает легче биться и с людьми, и поэтому каждый должен опасаться отягощения доспехами, ибо если уж, будучи таким отягощенным, кое-как и слезешь с коня, то уж без помощи сам на него уже не сядешь. А в такой битве не всегда будет при тебе, хоть ты и господин, слуга, который бы тебе помог. И, таким образом, если кто-либо захочет начать с турками борьбу, он должен все нынешние приемы сражения отбросить, а придерживаться того, о котором мы выше говорили. [Важно и необходимо также помнить, чтобы пехота вся была вооружена копьями, ибо они более полезны, чем меч. Надо к тому же иметь людей, умеющих ими хорошо владеть][346]. И таким путем с божией помощью можно было бы одержать победу над турецким султаном.

Обязанность исполнения всего этого лежит на короле, так как он должен быть предусмотрительным воином и прежде всего подготовить себя, а потом и все войско, особенно для борьбы с погаными. Королю лучше всего быть среди пехоты, имея при себе несколько десятков отборных мужей на конях, и из их рядов ни в коем случае не выступать, даже если бы была большая необходимость. Ибо король должен обдуманно держаться и находиться в надежной безопасности, поскольку от его раны или болезни бывает сильное замешательство в войске, подобно тому, как если голова болит, то и тело бывает хилым. Потому-то все паны и все рыцари должны на том стоять, чтобы был выбран не столько сильный, сколь мудрый и умелый король, и такого короля они должны стеречь как зеницу ока, не давая ему биться врукопашную без необходимости.

Также необходимо, чтобы король имел при себе несколько десятков лучших мужей на закованных в броню конях, которые бы, объезжая от его имени полки, показывались бы перед рыцарями и пробуждали в них храбрость перед битвой именем короля, как если бы он сам был при этом. И, таким образом, одни бы приезжали, а другие уезжали, чтобы король всегда знал, где что происходит, для чего и турецкий султан держит при себе своих чаушей. И они должны быть снаряжены так хорошо, чтобы враги, видя их в разных местах, думали, что там командует сам король. А если с кем-нибудь из них что случится, другой должен сразу же встать на его место.

Тогда-то ты и поймешь, что турецкий султан не может собрать такой большой армии к решающему бою, как об этом говорят, как и о том, что якобы нет числа его людям; это^все неправда; каждый государь должен знать численность войска султана, чтобы уметь хорошо сообразовываться с этим. А как велика общая численность турецкого войска, об этом сказано выше.

Турки своих быстроходных всадников называют акандие, т. е. текущие; они подобны лавине червей, после дождя падающих с яблок. Из-за этих лавин происходят большие наводнения, стремительные потоки выливаются из берегов; если они что-нибудь захватят, то все несут с собой, но длятся они недолго. Таковы же и быстроходные всадники, или текущие турки, которые находятся недолго, но, пока они владычествуют, они всё захватят, все ограбят, перебьют и уничтожат так, что много лет после этого там не будет кричать петух.

Турецкие быстроходные всадники набираются добровольно и по своей воле и за свой счет ездят в походы. Некоторые турки называют их когмари, т. е. овчары, так они живут тем, что добудут; и для этого берегут коней, ожидая, когда их куда-либо позовут в поход; они всегда готовы и не нужно им приказывать или платить за службу и покрывать издержки. А если кто иной захочет поехать в поход, они таким одалживают своих коней исполу; и если те что-либо добудут и принесут, то они считают это удачей, а если ничего не принесут, они так говорят друг другу: «У нас не было добычи, но мы получили большое отпущение грехов так же, как и все, кто ведет борьбу с гяурами и участвует в походе против них, а в такой поход мы и ходили». А если они что-либо займут или раздобудут, как мужчины, так и женщины, за исключением юношей, то все они продают за деньги, а юношам платит сам султан. Эти быстроходные всадники имеют ротмистра, которого называют Aa/y]8tpi)p.

К нему от султана во всех областях приставлены воеводы. Прежде всего это направлено против христиан: воевода смедеревский и его помощник воевода крушовецкий, — против венгров, а против валахов воевода никопольский и его помощник воевода видинский; против хорватов и корутан[347] — верховный боснийский воевода и его помощник ситницкий воевода. И далее по областям сидят другие воеводы. На море же против каталоиов и влахов действует воевода галипольский и его помощник воевода морейский. Эти воеводы, или санджакбеги, контролируют все края и знают, что происходит в каждом королевстве. А если кто из них найдет, что пришло время, когда он со своими людьми может совершить набег, тогда он посылает гонца к султану, прося разрешить поход в гяурские земли. Султан, выслушав гонцов, отпустит их, и гонцы, после того как их отпустят, немедленно сразу же приказывают взывать по городам, называя воеводу и край, прославляя этот поход и говоря: «Вас приведут в эти края, и вы вдоволь добудете мужской и женской челяди и другого всякого добра». И тогда быстроходные всадники, услышав о столь расхваленном походе и призыве к нему, радуются с криками и сразу же отправляются и едут к обозначенному месту, где находится воевода. И воевода, дождавшись их, снабжает их лодками и другим снаряжением, которое необходимо, и таким образом устроив все дела, дает указание каждому, кто что должен делать. И таким способом совершив переход, он вторгается в христианскую землю, ведя их к тому месту, которое он наметил.

Приехав туда, он приказывает им пересесть на других, более быстрых коней, так как у каждого из них есть по два коня: одного он ведет, а на другом едет. Те кони, на которых они приехали, остаются на том месте, и другие турки присматривают за этими конями, пока их хозяева не вернутся: им дают за восемь коней золотой. Воевода отводит всадников немного далее и там приказывает им, чтобы они не медлили, и устанавливает день, которого они должны ожидать, и, ударив в барабан под названием таламбас, он распускает их; и у них бывает такое столпотворение из-за толкотни между собой, так как каждый хочет вырваться вперед, так что некоторые с конями падают и остаются лежать. И все они разъезжаются, кто куда хочет, поджигая, убивая, грабя — причиняя большую беду.

Воевода же приказывает на этом месте разбить небольшой лагерь; при себе он оставляет несколько отборных мужей на хороших конях и ожидает их там. Всадники ведут и несут к нему добычу со всех сторон. Воевода, дождавшись их, согласно своему приказу, отсылает захваченное впереди себя. А кто задержится, тот там и остается; сам же воевода задерживается в лагере и, распорядившись полками, не спеша отъезжает, опасаясь погони за собой врагов. Если бы неприятели, стремительно примчавшись, их настигли, тогда повернувшись, они сражаются с ними; если они не в состоянии выиграть битвы, то они приказывают всех захваченных пленных перебить, как стариков, так и молодежь; сами же они исчезают, как ветер.

И таким образом, им никто не может причинить вреда, разве что кто их настигнет в труднопроходимых горах или при широких реках, или в каком-либо болотистом месте, то там можно нанести им поражение, или если бы люди были наизготове и быстро примчались к тому месту, где они жгут и грабят, там бы небольшому числу людей удалось нанести им большой урон, так как они тогда наиболее боятся и на них находит сильный страх, потому что они разбрелись в разные стороны. И таким же образом с малым числом людей можно их разбить, подойдя к тому самому месту, где стоит воевода, и им бы сам воевода не мог противостоять, полагая, что у них большая сила. Вот так на нас нападают их быстроходные всадники.

Турки набирают славянских мальчиков в янычары. Гравюра XVI в.

Сарахоры — это то, что у нас солдаты. Они тоже набираются из добровольных всадников. Когда султан узнает, что на него движется христианская сила или какое другое большое войско, он приказывает по городам взывать: «Кто хочет поступить на службу, тот ее получит». И тогда всадники едут к султану, и им на каждого коня выдается золотой на четыре дня, и с этого момента их не называют всадники, ибо они уже служат не добровольно, а становятся солдатами, и им выплачивают каждый месяц, ибо их служба длится недолго. Их вооружение составляют сабля, щиты, копья; некоторые имеют панцири. Султан их держит при себе, пока в них есть потребность, а потом, заплатив, отпускает их. Их бывает около двенадцати тысяч в общем бою. Они стоят при султане, с левой стороны от янычар, как об этом написано выше.

Марталосы[348] являются христианами; особенно их много бывает на окраинах, за службу они получают на каждого копя за восемь дней золотой. Служба им оплачивается каждый месяц, как и сарахорам, но служба их длится столько, сколько каждый захочет. Снаряжение они имеют такое же, как сарахоры. Если он хочет иметь его больше, то это его дело. Некоторые христиане свободные; они никому ничего не платят и ни на какую службу не нанимаются. Их называют войнуки[349]. Они прислуживают султану и водят свободных султанских коней, куда потребуется. Марталосов и войнуков существует несколько сот.

Турецкий султан с большими потерями берет города и замки, только чтобы долго там не стоять с войском; [так как пехота не обеспечивается провиантом, а у кавалерии уходят кони, верблюды и мулы, и в это-то время со свежим и полным войском с божьей помощью его можно поразить. Он должен был бы в достаточном количестве приготовить припасы, прежде чем осаждать или брать город. Орудия они тоже не всегда возят с собой, особенно большие разрушительные, из-за их тяжести и трудности перевозки или потому, что они загружают верблюдов грузом и имуществом; а когда они подойдут к какому-либо городу, который хотят взять, там они и отливают большие пушки, а порох они имеют в достаточном количестве][350], й прежде всего разрушают из пушек степы города или замка, пока они (султану) не сдадутся. А когда они видят, что пришло время штурма, то тогда прежде всего он приказывает объявить войску, чтобы были приведены кони, верблюды и принесена вся добыча с пастбищ к войску [а это делается для того, чтобы, когда они перед штурмом отдыхают, неприятели не захватили бы их коней][351], а когда это произойдет, то он приказывает во второй раз по всему войску об этом объявить, назначив день штурма, чтобы все к нему готовились, а наиболее осторожно они себя держат в пятницу[352]. И так оповещая о предстоящем, они сулят вознаграждение таким образом: кто внесет знамя на стену, тому обещают воеводство, а кто за ним войдет — субашетво [вроде староства или подвоеводства][353], третьему— черибашетво[354], другим — деньги, не называя сумму; помимо этого, раздают различные одежды. А что они тогда обещают, все это исполняют независимо от того, захватят город или не захватят. Потом они кричат в сумерки или вечером всюду по всему войску, чтобы всюду поставили зажженные сальные свечи и чтобы ждали, пока звезды не будут ярко светить через облака [это является верным признаком штурма][355]. И так они ночь и следующий день готовятся к штурму вплоть до вечера.

Христиан турки называют гяуры, и султан знает численность всех, кто находится под властью турок, и сколько их в каждой земле. Султану платят дань каждый год с каждой христианской головы сорок аспров[357], что составляет один золотой; в год султан получает этой дани несколько сот тысяч. А если кто может заработать деньги, тот дает (султану) еще один золотой в год исключая детей и женшин; и все это, не считая других доходов, которые поступают к нему (султану) в его казну с моря, с земли и с серебряных гор. Христиане же дают своим господам, под которыми они находятся и которых они называют тимарерлер[358], половину султанской дани и к тому же с десяток голов всякого скота или зерно. Работы же никакой они ни на султана, ни на своего господина не выполняют и не поступают на службу.

Если же войско султана идет по его земле, то никто из воинов не смеет травить посевы, причинять какой-нибудь вред или без оплаты у кого-то что-либо взять, даже если этого было мало, что стоило меньше мелкой монеты. Турецкие властители не прощают этого один другому, не желая, чтобы бедным был причинен ушерб [как язычникам, так и христианам][359]. А если кто-нибудь возьмет умышленно без оплаты, он платит жизнью, ибо султан хочет, чтобы бедные жили спокойно. Христиане, которые находятся под властью султана, должны поставить десятки тысяч вьючных животных или коней, провиант, отдавая это своими руками, после чего над ними владычествуют по справедливости, не причиняя им вреда. Под таким-то управлением все живут. [Так продолжается издревле и до нынешнего времени][360].

При султане Мураде случилось так, что одна баба пожаловалась на некоего азапа, что он на ее дворе взял молоко и выпил его. Султан приказал его схватить и вспороть ему живот, чтобы удостовериться, есть ли в желудке молоко, так как он не знал, верить ли ему; если же молока там бы не было, то та же участь ожидала бабу. И таким образом несчастный воин лишился жизни, а баба — молока. А произошло это, когда султан ехал из Пловдива к Черному морю.

Размножение турок подобно морю, которое никогда не прибывает и не убывает, но никогда не бывает спокойным и другим приносит разрушение, там и сям колеблясь. Так и у поганых никогда нет спокойствия, всегда они колеблются. Ибо у них хотя в одной земле и тихо, но в другой волна бьется о берег. В некоторых землях, где морская вода густая и соленая, из нее делают соль, однако, если чистую воду не приправить небольшим количеством сладкой воды, соль из нее добыть невозможно; воды, разлившись все по миру, там и сям бывают сладкие и хорошие, и ко всему необходимые и полезные, но, когда они впадут в море и смешаются с морской водой, вся их пригодность к питью и сладость пропадает и они становятся, как остальная морская вода, плохими и солеными.

Турки подобны этому: они никогда не находятся в покое, всегда ведут войну, из года в год, от одних земель до других, а если где заключат мир, то только тогда, когда им это выгодно, а в других землях они причиняют одно только зло, захватывают людей, берут в плен, а кто не может ходить, тех убивают. И это они делают многократно в течение года: более десятка тысяч христиан они приводят к поганым, и они обрекаются, подобно водам, попадающим в море, ибо, оставив свою веру, принимают поганскую. А поступив так, эти христиане бывают хуже, чем подлинные поганые. И, таким образом, все служит к их размножению: когда одни-сослужат службу, другие служат, и они приводят иных, а тс заботятся о том, чтобы привести следующих, так чтобы их число никогда не убывало, как и приказал им Мухаммед.

И, кроме того, каждый год прибавляется немалое число добровольно отуречившихся, как это случилось в Галате, когда один знаменитый монах ордена святого Бернарда[361] по своей подлости навлек на доброго человека смерть, так что турки без всякой его вины велели его сжечь, а жена его осталась вдовой. Потом этот монах принял Мухаммедову веру, а Христову осудил и эту вдову выпросил у поганых. И они дали ее ему помимо ее воли, а впоследствии более сорока моряков-каталонцев приняли поганскую веру. И все же поганые не похвалили поступка этого монаха.

И так турки множатся, почему мы и можем видеть, что они берут людей, а не скот. И кто же им может дать отпор, если они, забрав все, быстро уезжают; прежде чем христиане подоспеют, они будут там, где им надлежит. А если бы к такой обороне люди захотели подготовиться, они понесли бы еще больший урон и потери. Пока головы змеи не разобьешь, не будешь от нес в безопасности. И пусть их кавалерия будет разбита, это не означает, что она исчерпана и не прибудет новая. Остальное можете себе представить.

Турецкий султан имеет такой обычай: в своем дворце он показывается придворным два дня в неделю, и там должны быть все придворные, стоя в отдалении. И тут же являются послы, откуда кто, поднося дары, и, представившись, больше не появляются во дворце, разве что в этом возникает крайняя необходимость. И таким образом они ожидают ответа. А султан потому должен показываться, что если бы этого не было, придворные думали бы, не произошло ли что-то, и опасались, как бы кто иной не захватил престол, а не его (султана) сын. И если бы он был болен, придворные по этой причине хотят знать о его болезни.

Султанские имена на турецком языке таковы: одно — Буюк-бек, т. е. великий господин; другой — Хункьяр, т. е. турецкий князь, третье — мирза, т. е. сила; четвертое — султан, т. е. император, а по своему предку он называется однамоглы, т. е. сын гетманов. Другие его называют падишах, что означает имя над всеми именами, но это имя не принадлежит ему, но только одному Богу, ибо они бога называют Ергок Ярадан Падишах, т. е. всемогущий творец неба и земли.

Король венгерский Владислав и король польский Ольбрахт — два брата, выношенные под одним сердцем и происшедшие от одной крови. Имея столь большую силу, по божьему произволению совершили бы крайне удивительное и неслыханное дело, если бы отважились пойти па турецкого султана и отомстили пролитие христианской крови и гибель людей, а особенно своих предков.

И как было очевидно, что пока Стефан Валашский воевода[362] держал Килию и Белгород в своей власти, польское королевство сидело спокойно, как за щитом. И пока венгерский король держал Белград Рацкий в своей власти, Венгерская земля была спокойна. Ибо Дунай, Сава, Тисса и Драва — четыре реки служат как бы запором. О Белграде же, как ключах Венгерского королевства, поэтому нужно было бы иметь постоянную заботу. Ведь поганые не спят; на короле же лежит обязанность заботиться о всех подданных, остерегать их и оборонять. И другой правильной дороги к этому нет иначе, как через братское согласие, единство и любовь всех христиан, дабы они были вызволены из рук поганых.

И не так надо поступать, как король Матиас, который, не обрашая внимания на поганых, вел борьбу с христианами. Видимо святой отец Павел Второй[363] и Римский император[364] были тому причиной, так как (они) побудили Матиаса вести войну с чехами[365], а когда он их не смог одолеть, он повернул на Рагузскую землю[366], на Римского императора. И таким образом между христианами шла война, а поганые умножали свою силу, ибо под защитой веры христиане способствуют многим плохим делам и напрасно ею похваляются.