Поскольку самой первой моей «Европой» оказалась Греция, то я полюбила ее, как любят первенца, от которого ждешь так много, и все, что получаешь, буквально окрыляет.

Переезжая через две недели в Италию, в глубине души я опасалась, что с моими первыми заокеанскими днями ничто уже не сравнится. Не может ведь послеполуденный свет падать на руины стен так же, как падал в Греции. И кому еще придет в голову крепить скатерть к столу широкими резинками, как это делают в греческих уличных ресторанчиках? Вдоль берега по черному песку вели древних мулов, навьюченных арбузами на продажу. Одним махом большого ножа погонщик рассекал арбуз пополам, и красная сладкая мякоть так освежала в послеполуденный зной.

И я была права — все это относилось только к Греции, и постепенно я выучилась не искать этого где-нибудь еще. Но в том-то и заключался самый удивительный сюрприз моего нового мира: искать было вовсе не обязательно, потому что «где-нибудь еще» я выглядывала из окна старой корчмы в Бретани и видела овец, пасущихся на солончаках у серого океана. «Где-нибудь еще» я видела свежую кровь на лицах дублинцев и понимала, что «кровавый разлад», о котором раньше приходилось только читать, действительно кровав. «Где-нибудь еще» фуникулер поднимался по заснеженному склону австрийских Альп и на полпути делал остановку на крошечной станции, чтобы в котел паровоза производства начала века (если не конца прошлого) залили воду.

Милан являл собой контраст уличной суеты и тихих проходных двориков. Я устроилась в берлицевскую школу[16], где обучала итальянских дельцов из молодых, да ранних говорить на американском английском. График у меня был гибкий донельзя, и большинство моих учеников составляли хорохорящиеся юнцы, которые никак не могли решить, заниматься им языком или лучше пофлиртовать с учительницей. Мы привыкли друг к другу, и я научилась не расстраиваться, когда не все в жизни выходило точно так, как задумывалось.

Но освоиться в Европе было ой как нелегко. Осваиваться в Европе и впервые жить не одной часто оборачивалось сплошным разочарованием, неподъемным грузом ответственности и чередой дней, когда единственное, чего мне хотелось, — это биться головой о стену и чтобы меня никто не трогал.

Например? Дэнни был жуткий неряха, а я — аккуратистка. Первый раз, когда он по пути к кровати разбросал свою одежду где попало, я вытаращила глаза, но смолчала. Во второй раз сложила ее наутро в платяной шкаф. В третий раз наорала на Дэнни. Он улыбнулся, как будто не понимал, о чем это я, и сказал, что я похожа на Оскара из «Странной парочки»[17].

Еще меня бесила его полная неспособность к языкам точнее, отсутствие у него малейших комплексов на этот счет. Он мог зайти в лавку на углу, попросить на своем безупречном американском английском пару клубней ямса, соус табаско, немного свежего базилика и две бутылки кока-колы; потом вернуться домой с двумя бутылками колы и как ни в чем не бывало пожать плечами: «Наверно, ямс у них кончился». Я же, поглощенная приготовлением свежего песто[18], нередко срывалась и запускала кухонной ложкой в удаляющийся затылок Дэнни: «Живо сюда, мешай!» — и, схватив итальянский словарь, устремлялась к двери, понимая, что отчасти виновата сама, нечего было его посылать.

Когда я сердилась на Дэнни, то бранила его на все корки. Когда он сердился на меня, то ограничивался четырьмя краткими словами или писал мне записку и приклеивал ее скотчем на зеркало в ванной или на моем туалетном столике.

Но это все мелочи, и я выяснила, что можно прекрасно обойтись без базилика — если тот, кто сидит за обеденным столом напротив, тебе по душе.

Дэнни стал аккуратнее и занялся изучением словаря. Я стала поспокойнее и закатывала истерики гораздо реже.

Другие проблемы? В Италии два часа пополудни — это четырнадцать ноль-ноль. «Кваттордичи». Попробуйте разобрать такое словечко, когда спешите. Все измерялось в метрах и этто[19]. Старые приятели — слова наподобие «масло» или «горячая вода» — подверглись радикальной пластической операции и внезапно обернулись совершеннейшими незнакомцами по имени «бурро» и «аква кальда». Разве «calda» не похоже на английское «cold»? По-моему, очень похоже. Так я ошибалась две недели кряду.

И тэ дэ и тэ пэ. Я мельтешила тут и там, как писклявая мультипликационная мышь, пытаясь в пять минут освоить незнакомые язык и культуру и без сучка без задоринки наладить отношения с мужчиной, в которого влюблялась чем дальше, тем больше.

Тем временем Дэн выкладывался на полную катушку для своей команды. Как и многое другое в Италии, местные баскетбольные матчи граничили с откровенным буйством (но тем и потешнее) и были жутко шумными. Болельщики вскакивали с мест, в притворном отчаянии хватались за голову и оглушительно обзывали судью кто во что горазд, скажем «маскальцоне сенце кальцоне» («мерзавец беспорточный»). Они приносили на матч, как на пикник, корзины, набитые снедью, и щедро делились с соседями. Наверное, в тот сезон я поправилась фунта на четыре, потому что, когда матчи проводились на миланском стадионе, я все время сидела в одном и том же секторе и успела перезнакомиться со всеми соседями, а у них всегда находился для меня на пробу какой-нибудь новый сорт колбасы или конфет. По-моему, в глубине души им казалось, что, подкармливая меня, они способствуют приливу сил у Дэнни.

Дэнни говорил, что именно благодаря мне так хорошо выступал в том году и забросил столько мячей, но я думаю, все дело в том, что он был молод, в хорошей форме и впервые жил в Европе с любимым человеком. Чего еще можно хотеть от жизни? Так мы друг другу и говорили, каждый по-своему.

В промежутках между матчами и языковыми курсами мы путешествовали всюду, где только могли: Флоренция, Сиена, Ассизи, Рим. Рождество мы провели на вилле на берегу озера Маджоре с замечательным товарищем Дэнни по команде, католиком, который каждое утро водил нас (и всю свою огромную семью) на мессу и твердил, что нам нужно завести по меньшей мере одиннадцать детей.

В то Рождество однажды вечером я ни с того ни с сего разревелась. Дэнни совершенно спокойно отложил свою книжку и поинтересовался, в чем дело.

— Не знаю. Это так глупо. Просто мне очень грустно.

— Я могу чем-нибудь помочь?

— Нет, иди спи. Все будет хорошо.

— Калл и, это из-за меня?

— Да нет конечно! Просто я впала в детство. Хочется, чтобы так все и осталось и никогда-никогда не кончалось — как фотография в бумажнике. Понимаешь? Карточка, которую носят в бумажнике в специальном кармашке и всем показывают. Там все всегда такие веселые и счастливые. Но понятно же, что потом они всегда грустили. Через пять минут после того, как была снята фотография, или через день кто-то, кого они любили, умер, или они потеряли работу… и все пошло прахом. Я хочу, чтобы все оставалось как сейчас, никогда уже не менялось и всегда было хорошо.

Когда баскетбольный сезон закончился, мы целый месяц катались по Европе на дэновской шизофренической машине. В промежутках между отказами двигателя и заменами глушителя мы побывали всюду. В Милан вернулись с пустыми кошельками, тридцатью не-проявленными пленками и морем воспоминаний.

Осенью мы поженились и пообещали родителям прилететь следующим летом погостить.

Второй год начался так же великолепно, как и первый. Жизнь с Дэнни не оставляла шансов на колебания. Чуть ли не каждое утро он просыпался бодрым и полным сил, вне зависимости от того, что это был за день. Своим постоянным примером он научил меня не бояться препятствий и надеяться на лучшее. В январе, после долгих вечерних дискуссий, многие из которых оканчивались слезами, я перестала принимать таблетки. И месяцем позже обнаружила, что беременна. Когда я сказала об этом Дэнни, он закрыл лицо ладонями и проговорил сквозь пальцы, что это самый счастливый день в его жизни. Беременность неизбежно заставила меня вспомнить об аборте. Не может ли быть так, думала я, что согласно некоему высшему плану я вынашиваю того самого ребенка, которого по своей воле потеряла. Совершенно безумная идея, у меня и в мыслях не было говорить об этом Дэнни — но почему это невозможно? Кто сказал, что так не бывает?

Я замечательно себя чувствовала и объедала, наверно, пол-Италии. Без малейших колебаний предавалась обжорству в любое время дня и ночи, особенно налегая на сладкое. Однажды Дэнни застал меня с шоколадкой в каждой руке. За четыре месяца я набрала восемнадцать фунтов.

В отличие от большинства беременных я чувствовала себя превосходно и была полна сил. Даже взяла дополнительные группы в школе, и весь флирт прошлого года быстро сошел на нет, когда студенты заметили, что я «инчинта».

Первый из моих, по выражению Дэнни, «ясмудских снов» приснился мне в Милане ранней весной, в первую же ночь, когда мы оставили окна нашей спальни открытыми.

Итак, начало: я сижу в салоне самолета и разглядываю в иллюминатор незнакомый аэропорт, над которым мы кружим. Потом я повернулась к ребенку в соседнем кресле. Откуда-то мне было известно, что это мой сын. Его звали Пепси. Он походил на маленького ирландца: курчавый шатен с голубыми глазами, полными чертиков и любопытства. Я тут же обняла его за плечи и привлекла к себе, чтобы он тоже взглянул в иллюминатор. Самолет начал снижение, а я заговорила:

— Помню, когда-то в море было полным-полно рыб с загадочными названиями — мудрагора, кукуроза, ясмуда — и можно было почти целый день ничего не делать. Облака плыли по небу, как корабельные форштевни. Музыка их лилась печально и серебристо. Твой отец водил юркую спортивную машину, которая гудела, как пчелка, и возил меня всюду, куда мне захочется.

Вот, собственно, и все. Больше ничего не происходило, по крайней мере, это было все, что я помнила, проснувшись на следующее утро. Дэнни уже встал и, когда я восторженно рассказала ему свой сон, только переспросил:

— Ясмуда?

Я была горда своим бессознательным достижением и заявила Дэнни, что он просто ревнует. Выбравшись из-под одеяла, я записала сон во всех подробностях, что было несложно, поскольку воспоминание оставалось очень ярким. Я понятия не имела, к чему бы это все, но и что с того? Сотворив рыбу ясмуду и сына по имени Пепси, я почувствовала себя странно и очень своеобразно.

Иногда сны кусаются как блохи и оставляют по всей коже маленькие зудящие бугорки. Но вы понимаете, что вам это только кажется: просто мозг избавляется от лишнего хлама… Прекрасно понимаете — но от этого ничуть не легче. Подобно блошиному укусу, сновидение оставляет бугорок, который почти невозможно игнорировать. Мне жутко хотелось знать, куда самолет заходил на посадку; хотелось побольше разузнать о Пепси… о Пепси Джеймсе?

Дэнни предположил, что это все физиология пошаливает, но меня такое объяснение не устраивало. Я была убеждена, что происходит нечто куда более занимательное, и твердо вознамерилась выяснить, что именно.

Несколькими ночами позже я получила ответ на часть своих вопросов. Как обычно, я выпила за обедом два бокала вина, но вместо привычной уютной теплоты ощутила свинцовую тяжесть в голове и немедленно отправилась на боковую.

— Мам, а снег будет?

— Да, Пепси, и еще звери. Ты с ними обязательно подружишься, и вдобавок будет снег. Они нас ждали.

Самолет — только сейчас я заметила, что он винтовой, — быстро снижался. От резкого падения высоты меня стало подташнивать. Я выглянула в иллюминатор, и увиденное поразило меня до глубины души, придав сил: все поле было занято исполинскими зверями, крупнее натуральной величины, крупнее, чем это может представиться даже во сне. С высоты в сотни футов я видела их морды, обращенные к небу, к нам. Глаза их — самые маленькие размером с октябрьскую тыкву — светились радостным предвкушением. Они не просто ждали самолет; они ждали нас.

Пепси растянулся у меня на коленях, завороженно прилипнув носом к иллюминатору.

— Мам, и ты их всех знаешь? Каждого-каждого? Взъерошив его кудри, я ткнула пальцем в иллюминатор:

— Видишь огромную собаку, вон там?

— Да! В шляпе!

— Это мистер Трейси. Он будет нашим проводником.

— Мистер Трейси?! Каллен, свет жизни моей, на будущее давай ограничиваться одним бокалом вина, хорошо?

Я уткнулась взглядом в плошку с завтраком и сконфуженно кивнула. Дэнни глуповато скалился во весь рот, но потянулся через стол и — наверно, из жалости — взял меня за руку.

А может, тебе повезло. Некоторым снится, что их всякие чудища преследуют. По крайней мере, ясмуда и мистер Трейси дружелюбны. Но не теряй бдительности — остерегайся собак в шляпах!

Сон приходил и уходил, как весенний ветерок. Большинство ночей не происходило ничего; мне снился Дэнни или обычные незначительные пустяки. Однажды мне приснилось, что мистер Трейси показывает нам фокусы, но сразу после того, как он проговорил: «Фокуснику ни в коем случае нельзя повторяться. Иначе все волшебство пропадет», — я проснулась.

Но время от времени на «экране» моего сновидения возникали новые эпизоды, и я поочередно то восхищалась открывавшимся передо мной миром, то ужасалась ему. Я понятия не имела, часто ли встречаются сны с продолжением, укладывающиеся кирпичик к кирпичику согласно некоему таинственному плану.

Во сне все было необычно, так или иначе удивительно. Остров назывался Рондуа. Из его обитателей мы пока видели только гигантских животных: мистера Трейси, волчицу Фелину[20], верблюда Марцио и других. Я научилась не доверять своим ожиданиям и не возводить барьеров перед волнами новых открытий, накатывавшими чаще и чаще. Схожий урок — только наяву — я усвоила с Дэнни. Но остров Рондуа пользовался абсолютнейшей свободой самовыражения, так как находился по другую сторону сна, где может случиться все, что угодно, а верблюды-великаны говорят по-итальянски.

Сперва Дэнни это забавляло, потом он встревожился. Попросил меня сходить к доктору, что я и сделала.

Весьма темпераментная «дотторе» Анна Дзенья заявила, что все со мной в порядке и, вообще, как это супруг посмел указывать мне, что можно видеть во сне, а что нельзя. Она разошлась настолько, что я была вынуждена едва ли не наорать на нее и выкатилась из кабинета, хлопнув дверью. Никому не позволю говорить о моем муже в таких выражениях!

В конечном итоге я завела дневник, куда заносила все о Рондуа и происходящем там. Я по-прежнему думала, что на основе увиденного можно сочинить замечательную детскую сказку, но что-то удерживало меня от каких-либо записей, кроме конспективных, чисто для себя, набросков об удивительных — и чем дальше, тем более удивительных — вещах, которые там встречались. Иногда мне даже становилось боязно от того, насколько плавно, без сучка без задоринки разворачивается история, но я прибегла к простейшей рационализации: это все из-за моей беременности. Я грызла шоколадки, и дважды в неделю мне снился остров Рондуа. Что тут плохого? Я считала, что мне повезло.

Летное поле на Рондуа окружали черные гряды холмов, и весь пейзаж был черным. Когда-то здесь жили вулканы — и оставили свой след.

Самолет завел моторы и начал выруливать на взлетную полосу; мы провожали его глазами. Когда он поравнялся с нами, из пилотской кабины высунулась женщина-пилот и широко нам помахала:

— Удачи, Пепси! Каллен, не забудь книжный формуляр!

Это была миссис Айль, ужасная учительница, мучившая меня в шестом классе. Я не видела ее старой, толстой морды лет пятнадцать, но вспомнила тут же, как вспоминается лик былой немезиды[21]. Она-то здесь что делает, спрашивается? На ней даже был старый кожаный летный шлем с «ушами», как у Красного Барона[22].

Самолет набрал скорость и помчался по взлетной полосе, усыпанной черным гравием. Оторвавшись от земли, он круто пошел вверх, в синее, как море, небо.

Я обернулась к верблюду Марцио, к его смешной печальной коричневой морде:

— Куда она полетела?

— К Тюленьему Счастью. Это на юге Второго Маха. Я кивнула и сделала вид, как будто понимаю, о чем это он. Тюлени? Мах? Добро пожаловать на Рондуа!

Мистер Трейси и Пепси уже направились к большому железному сооружению, похожему на ангар для легкомоторной авиации. Я прибавила шагу, но нагнала их, только когда они остановились у дверей.

— Каллен, не хочешь сказать Пепси, что там внутри, или лучше я скажу?

— Э… лучше вы. Я еще не вполне сориентировалась.

— Хорошо.

Пес был таким высоким, что Пепси и мне приходилось задирать голову, обращаясь к нему.

— Пепси, за этими дверьми все игрушки, какие только были у твоей мамы в детстве. На той стороне. Если захочешь, можешь взять с собой в путь две из них. Волшебной силы Костей в них нет, но они принадлежали твоей маме, когда ей было столько же лет, сколько тебе, и поэтому иногда смогут утешить, если будет страшно. Ну, взглянешь?

— Да, да! Какие игрушки?

Пепси взялся за ручку, но створка ворот оказалась слишком тяжелой, тогда волчица Фелина осторожно взяла ручку в зубы и потянула на себя.

В ангаре — ни окон, ни электрического освещения, но почему-то там было светло как днем. Я не сразу осознала, что передо мной, но, когда через несколько секунд до меня дошло, я только и смогла, что вымолвить:

— Господи боже ты мой!

На деревянном столе посреди ангара лежали сотни игрушек всевозможных размеров. Я сразу узнала плюшевую собаку, рыжевато-коричневую и черноносую, с которой спала не один год, когда была маленькой. Каждый вечер перед сном я крепко обнимала ее, целовала в нос, который отзывался писком, и говорила: «Спокойной ночи, Фарфель».

— Фарфель?! Где вы его нашли?

— Каллен, здесь все твои игрушки.

Меня то бросало в жар, то начинало знобить; казалось, передо мной раскрыли полный драгоценных воспоминаний и давно потерянный фотоальбом или капсулу памяти. Я приблизилась к столу и медленно ощупала любимые вещи, утраченные и позабытые; вещи, которые когда-то значили для меня так много и теперь напоминали об этом с шокирующей силой. Балерина, оставленная в номере вашингтонской гостиницы; зеленое морское чудовище с желтым языком, который вываливался наружу, если сжать чудище покрепче. Набор «Винки-динк» для рисования на экране телевизора и светло-вишневая статуэтка, изображающая отца со мною на руках, которую я вылепила из глины: оба мы были лысыми пухляками, а дырочки на месте глаз, носа и рта я проделала зубочисткой.

Пепси выбрал две игрушки, которых я совершенно не помнила: белую ковбойскую шляпу «екай кинг» и резиновую куклу Попай. Я полюбопытствовала, почему именно их, но он пожал плечами и в свою очередь поинтересовался, кто такой Попай; ему понравилось, какие у матросика потешные руки.

— Это из мультфильма. Он питается исключительно шпинатом.

— А что такое мультфильм?

Разве бывают мальчишки, которые не знают, что такое мультфильмы?

С другой стороны, разве бывают мальчишки, которых звать Пепси?

Я спросила у мистера Трейси, можно ли и мне взять одну игрушку. Почему-то из всего, что там было, я больше всего захотела бейсбольную перчатку; тем летом мне исполнилось шесть, и я что ни день отчаянно сражалась в бейсбол, изо всех сил изображая мальчишку-сорванца. К моему удивлению, пес-великан ответил твердым отказом.

На улице только что закатилось солнце и небо было цвета персиков и слив. Сложив огромные лапы, волчица и верблюд ждали нас возле кожаных рюкзаков. Воздух пах пылью и последним теплом. Кроме наших шагов, не раздавалось ни звука.

Пепси нахлобучил свою ковбойскую-шляпу и тщательно выровнял. Закинув за спины рюкзаки, мы двинулись на север. По-моему, на север.

Однажды на вечернем матче вскоре после этого сна недоносок по имени Дефацио ростом шесть футов девять дюймов обрушился всем своим весом на Дэнни и вдребезги разнес ему коленную чашечку. Меня там не было, но мне передали, что Дэнни, как это принято, тут же его простил.

Далее действие перенеслось в травмпункт «скорой помощи» — в итальянском варианте «пронто соккорсо», — где единственное, что действительно было «пронто», так это всеобщее замешательство по поводу того, что же делать с ногой бедного моего мужа.

Мне никто не позвонил, поэтому о случившемся я узнала, только когда Дэнни приковылял домой на алюминиевых костылях, с коленом, закованным в гипс и… загубленным.

Я не знала, возмущаться мне или плакать, но держала рот на замке, опасаясь, что Дэнни будет только хуже.

Следующие несколько дней мы старались вести себя как можно осторожнее, быть добрее друг к другу и не подавать виду, как мы перепуганы. Разумеется, все последние месяцы я прекрасно понимала, что не может такое везение быть вечным, но разве кто-нибудь когда-нибудь бывает готов к катастрофе? Конечно, в жизни полно мерзавцев и мерзких ситуаций, но кому хочется думать об этом? Да и вообще, что это за жизнь, если трясешься от каждого стука в дверь, от каждого письма в почтовом ящике?

Дэнни делал вид, что сохраняет спокойствие, но его страх перед будущим был очевиден: жена ждет ребенка, а на его спортивной карьере окончательно поставлен крест. Жизнь уготовила ему крепкий удар, и даже стойкий, невозмутимый Дэнни не имел ни малейшего понятия, что делать дальше.

Руководство клуба оплатило две необходимые операции, но потом все свелось к тому, что вот, мол, приятель, последний чек и заходи как-нибудь на огонек. Столь скорое, хоть и вполне понятное безразличие до крайней степени меня взбесило и никак не способствовало тому, чтобы разрядить атмосферу.

Хорошо хоть сезон уже подходил к концу, да и в любом случае мы планировали выбраться в Америку. Как-то вечером за кухонным столом мы взвесили все «за» и «против» и решили, что лучше будет вернуться.

За неделю мы все упаковали и распрощались с жизненным укладом, к которому успели очень привыкнуть. Будь я одна, было бы очень тяжело, но у меня были Дэнни и ребенок, и я, конечно, жалела, что все вышло не так, как хотелось, но — подумаешь!

Дэнни буквально расцвел, когда, сделав всего два звонка за океан, тут же умудрился найти работу. Это была замечательная должность в Нью-Йоркском департаменте парков и организации досуга — в обязанности ему вменялось заведовать летними баскетбольными программами для ребятишек из гетто.

— Два звонка! Да я бы, наверное, оба раза не туда попала. Как тебе это удалось?

Он достал из кармана монетку, сделал пасс руками, и она исчезла у меня на глазах.

— Киска, твой муж волшебник, один из лучших. С помощью моих родителей мы нашли квартиру в Доме на Девяностой стрит, рядом с Третьей авеню. После яркого дебюта нашего соседа с нижнего этажа я при-Думала прозвище нашим апартаментам — отель «У Маленького Мясника». Квартира была хорошая, солнечная и достаточно просторная как для нас двоих, так и для будущего ребенка.

К тому времени, как мы вернулись в Штаты и окончательно вселились в новую квартиру, Дэнни уже мог нормально ходить. Но что-то в нем изменилось, что-то серьезное. Может, он осознал, что и ему не чуждо ничто человеческое, в том числе хрупкие кости, коленные вывихи и прочая, и прочая? Первые несколько дней после возвращения он был необычно молчалив и порой предавался мрачным раздумьям, что было для него совсем нехарактерно. Нет, Дэнни вовсе не начал придираться к мелочам, философствовать или вести себя как-то странно. Просто он стал немного тише и… чуть более замкнутым. Когда мне удавалось рассмешить его или вызвать улыбку, это была настоящая победа.

Что хорошо, работа пришлась ему по душе, и каждое утро он вставал на службу с радостным предвкушением.

На уик-энд мы стали ездить к моим родителям, у которых был дом на берегу Лонг-Айленда. Как я и думала, Дэнни полюбился им с первого же взгляда, и мы замечательно проводили время вчетвером, греясь на солнышке, поедая летние фрукты и радуясь, что мы вместе.

Одним из множества открытий этого лета явилось то, что я никогда больше не поплаваю на пару с отцом. Ему уже исполнилось семьдесят, и он опасался за свое сердце; после очередной операции он сильно сдал и предпочитал осторожничать.

Раньше мы обычно проводили в родительском доме на Лонг-Айленде весь июнь. Такое ощущение, будто мы только тем и занимались, что плавали в океане. У нас были автомобильные камеры, надувные матрасы и нарукавники — целая флотилия, предназначенная для того, чтобы помогать держаться на воде, когда собственные конечности устанут.

От тех лимонно-ярких дней в памяти засели корзинки, полные пляжной снеди — холодная курица, теплый лимонад, замороженный десерт с сиропом, — и ярко блестящие, прилипшие к черепу волосы отца, который плывет в прибое бок о бок со мной. Казалось, ему принадлежит весь океан.

Мы с отцом часто гуляли — и в детстве, и когда я вернулась из Европы. Слушая мои воспоминания о старых добрых деньках, он улыбался и медленно мотал головой: так улыбаешься, вспоминая какую-нибудь несусветную глупость, совершенную в незапамятные времена. Совсем несусветную — но о которой ни капельки не жалеешь.

В один прекрасный день он удивил меня, бесцеремонно — однако предельно осторожно — коснувшись моего округлившегося живота:

Скоро сам уже будешь плавать, точно?

Я улыбнулась и крепко-крепко его обняла. Он был немного похож на Дэнни — оба предпочитали не афишировать своих эмоций. Мы подставляли щечку при встрече и расставании, но этим все и ограничивалось. Иногда мне казалось, что он стал стесняться меня, когда я выросла. Пока я была маленькой, он мог обнимать меня, целовать, качать на коленке, но когда оформилась грудь и начались звонки от ухажеров, то отношения с отцом… нет, менее теплыми они не стали, но определенная дистанция возникла.

Однако его операция, травма Дэнни и моя беременность способствовали нашему сближению. Операция — так как он в полной мере осознал, что смертен и что в мгновение ока можно лишиться всего; искалеченное колено Дэнни и то, что я жду ребенка, — так как… да по той же самой причине. В мгновение ока можно лишиться абсолютно всего, особенно счастья и определенности, но чем лучше ты умеешь противостоять ударам судьбы или даже… чем больше останется после тебя на земле, тем лучше. К тому же у моего отца это должен был быть первый внук (или внучка), и в глубине души я молила всех святых, чтобы папа успел погулять с ним или с ней у моря. Пусть даже не поплавать (что папе удавалось лучше всего), но хоть потыкать вместе мечехвостов.

Настоящее чудо, но нам с Дэнни опять удалось приземлиться на ноги. К таким оборотам я не была приучена, и потребовалось почти целое лето, чтобы я свыклась с фактом, что все у нас будет хорошо.

Остров Рондуа возвратился. Удобно устроившись на шее у зверей, мы с Пепси ехали по нескончаемой равнине. Вдали виднелись оранжево-розовые пирамиды, резко контрастирующие с черным вулканическим пейзажем вокруг.

Волчица Фелина рассказывала нам историю своих предков — как они вышли из моря красными рыбами и расстались с чешуей, достигнув суши. Выяснилось, что все животные, попав на Рондуа, претерпевают видовую метаморфозу. Умница Пепси поинтересовался, не придется ли пройти через это и нам, раз мы здесь. Мистер Трейси, чья бархатистая шляпа сидела на покачивающейся при ходьбе голове как влитая, ответил, что мы через это уже прошли.

Верблюд Марцио часто брал на себя роль гида, обращая наше внимание то на голубых птеродактилей, пролетевших вдалеке однажды утром, то на солнце, начавшее расходиться пополам, что означало конец очередного рондуанского месяца.

Многие из этих первых снов сводились к долгим пейзажным панорамам. Говорились разговоры, но зачастую я теряла нить беседы, потому что меня гораздо больше интересовало то, что открывалось глазам. К тому же впоследствии я осознала, что слушаю так невнимательно, поскольку многое слышала раньше. Анекдоты, которые мгновенно забываются, пока кто-нибудь не начнет рассказывать по новой; я сто раз могла перебить животных и сама рассказать сыну, что было дальше: как горы научились бегать; почему рисовать карандашами позволено только кроликам; когда все птицы решили стать одного цвета… Несмотря на такой багаж знаний, я по-прежнему не имела ни малейшего понятия, что мы делаем на Рондуа.

Наше первое после возвращения американское лето выдалось приветливым, и, несмотря на мучительную нью-йоркскую жару и влажность, мы приспособились к темпу и некогда привычному образу жизни. Приятно было, что можно спокойно пойти посмотреть новейшие фильмы, причем опять на языке, понимание которого не требует чудовищных усилий. Я ходила по книжным магазинам и выставочным залам, а раз в неделю мы с мамой тайком выбирались пообедать в какой-нибудь дорогой ресторан, где все официанты писаные красавцы, но еда совершенно одинаковая на вкус, какой бы ни объявлялась в меню — турецкой или китайской.

Я очень стеснялась этого, но толстела и толстела. Как-то я поинтересовалась у Дэнни, возможно ли родить дирижабль. Скорее, сказал он, это будет четырнадцатифунтовый «Сникерс».

Иногда, но только иногда, я думала о мальчике из моих снов и гадала, кто у нас родится. Что, если сын? Назвать его тогда Пепси Джеймс? Нет. Вопрос имени мы уже обсудили и решили, что, если будет мальчик, назовем его Уокер, а если девочка — то Мей. Мы с Дэнни любили старомодные имена.

Я приобрела пять книжек о детском воспитании и накупила столько детской одежды, что Дэнни счел, будто в глубине души я уверена, что рожу тройню, только ему пока не говорю.

Накануне родов мы с Дэнни часов до одиннадцати смотрели телевизор, а потом пошли спать. Через несколько часов я проснулась; мне было неудобно и мокро. Воды уже отошли, но мы с Дэнни не позволили застать себя врасплох: сохраняя спокойствие, собрали мои сумки и отправились в больницу.

Доктор был само участие, роды — кошмарными… и ребенок явился на свет, оглушительно голося, красный и сморщенный, как перезрелый живой фрукт. Мей Джеймс. Ее наскоро привели в божеский вид и дали мне подержать. Я пребывала в эйфории, как это всегда бывает сразу после родов, прежде чем снова накатят приливными волнами боль и утомление. На первый взгляд Мей была если и не весела, то вполне бодра. Непонятно откуда возник Дэнни и замер у противоположной стенки, смущаясь и лучась счастьем, как электрическая лампочка.

Папаша, подойдите взглянуть на дочку.

Дэнни двинулся к нам, заранее вытягивая руки принять Мей. Внезапно я ощутила, что меня захлестывает черный вал усталости, и отключилась.

Потом Дэнни рассказывал, что не сводил с меня глаз и потому, к счастью, догадался, что я вот-вот выроню нашу новорожденную на пол. В последний момент, в подкате, он успел ее поймать.

Я проснулась на Рондуа; под головой у меня были колени Пепси.

— Мам, ты так долго спала!

Во сне я понимала, что только-только родила, но на мне была все та же одежда, и я прекрасно себя чувствовала. Я опять была готова двигаться дальше. Приподнявшись, я посмотрела в сторону гор, Монетной и Кирпичной: если все сложится удачно, через несколько дней мы за них уже перевалим. Куда нам дальше, я не знала. Никто из животных не хотел об этом говорить.

Марцио и Фелина стояли поодаль, спокойно ожидая, когда мы скомандуем выступать. Они были такие огромные, что закрывали мне, сидящей на земле, полнеба.

— Ну вот, Каллен проснулась. Теперь можно двигаться к горам, — проговорил сидящий рядом мистер Трейси, не сводя своих добрых глаз с далеких утесов.

— Мистер Трейси, это из-за Мей? Нам нужно туда из-за нее?

— Каллен, в твоем распоряжении три вопроса. Два ты уже задала, и ответы на них значения не имеют. Это было совершенно не обязательно. Но третий вопрос может потом очень сильно помочь Пепси, так что будь осторожна.

Он ожидал моей реакции, понимая, что я не стану тратить третий вопрос, мой третий вопрос, на какую-нибудь ерунду. Наверно, это вопрос, ответ на который будет получен в свое время; что ж, поживем — увидим. Прежде чем задать его, придется хорошенько подумать.

— Самый короткий путь — через равнину, но он же и самый опасный. Как поступим?

Все повернулись ко мне — три зверя и маленький мальчик ждали моего ответа.

Я обвела взглядом равнину и увидела вдалеке едва различимые, но зловещие силуэты Забытых Машин. Изобретенные в эпоху, когда все механическое считалось безусловно положительным и в то же время волшебным, они с легкостью обращали камень в железо, а зеленые растения — в лекарства, ткань, коричневое топливо. Впоследствии заброшенные из-за несбывшихся надежд или ради новых, более удачных сочетаний, они были предоставлены сами себе в расчете на то, что остановятся и умрут. Но они не умерли. Машины не умирают — лишь замирают в ожидании. Как и многое другое на Рондуа, однажды они просто возникли посреди равнины.

— Идем мимо Машин, — решительно произнесла я, расправив плечи, чтобы выглядеть отважнее. — Так надо. Пошли.

Я сама не знала, что такое говорю, но чувствовала, что от меня ждут именно этого. Подойдя к Фелине, я вскарабкалась по ее лапе и устроилась на шее позади угловатой головы, покрытой лоснящейся шерстью. Я души не чаяла в этой голове и в глазах волчицы, колючих, но в то же время добрых.

Давным-давно перед нашей городской библиотекой стояли три огромных бетонных льва. Все дети обожали лазать по ним вдоль и поперек и не слезали, пока не устанут или пока им не передастся холод камня. Помнится, мне эти львы нравились своей основательностью, да и габаритами тоже. На них можно было положиться, они будут всегда — подобно родителям. Когда я стала старше, мне их очень не хватало — и своих чувств к ним.

Рондуанские животные были размером с тех львов. Только они разговаривали и могли двигаться, и от них несло жаром, как из печки. Но я их не боялась. С самого начала они были такими же надежными и знакомыми, как те львы перед библиотекой.

Чтобы ободрить наш маленький отряд, я затянула песню про деревянных мышей, которые отправились на войну. Не знаю, почему я ее запела, не знаю даже, откуда она взялась, но я помнила ее от первого до последнего слова. Остальные подхватили (Пепси, немного послушав, стал мурлыкать мотив, не открывая рта), и напряжение отчасти спало.

— Смотрите! Она приходит в себя!

Впервые с того момента, как мне стали сниться сны о Рондуа, я не хотела просыпаться. Я боялась того, что ждет нас впереди, но любопытство возобладало. Просыпаться в белой больничной палате после красочности и сумятицы новой фазы ясмудского сна — даже с учетом моего новорожденного чуда — было сродни разочарованию.

И мне было так больно! Мей вознамерилась прийти в этот мир ногами вперед. Соответственно, после всех манипуляций, которые пришлось произвести, чтобы она таки появилась на свет, значительная часть моей утробы превратилась в настоящую зону бедствия.

Позже доктор сказал, что наложил пятьдесят швов, только чтобы ликвидировать ущерб. Я потом еще долго ковыляла вперевалку, медленно и очень осторожно — ни дать ни взять астронавт в лунной невесомости. Им, правда, доводилось перескакивать с места на место большими, как в мультфильмах, прыжками. Мне же стоило только ступить чуть не так, и вся болевая сигнализация в организме поднимала оглушительный трезвон.

Само собой, все эти дни я была, мягко говоря, не сахар, но Дэнни проявил чудеса предупредительности. Принес цветы и шоколад — и пару зеленых бархатных шлепанцев, настолько чудовищных, что от любви к нему мне захотелось расплакаться.

В перерывах между всем этим я медленно ковыляла по коридору взглянуть на свою дочку. А через несколько минут отправлялась обратно в палату, изумленная до глубины души, что Мей никуда не делась. Она в самом деле существует и она — наша!

Единственным облачком, омрачившим небосклон однажды перед сном, явилось воспоминание, что прошлый раз я была в больнице, когда делала аборт. Уставившись в черный потолок палаты, я помолилась обо всех: о Мей, о Дэнни, о мертвом ребенке, о себе, о моих родителях. Облегчения молитва не принесла, но сами слова звучали достаточно утешительно, и я сумела заснуть. Той ночью мне снились волшебники, в огромных руках которых появлялись и исчезали младенцы, как у Дэнни — монеты.

Снов о Рондуа больше не было, пока мы с Мей не вернулись домой. Тут-то все и началось, через несколько дней.

Началось. Да, все началось одним утром — из тех, когда кажется, что все встречные на улице пахнут хорошим одеколоном.

В Нью-Йорке октябрь — это месяц с норовом. Он может быть обходительным, как Фред Астер[23], или сердитым и неприветливым, как судебный исполнитель с повесткой. Первую неделю после больницы он был паинькой, но потом все изменилось. Час за часом я просиживала у окна в кресле-качалке, кормила Мей и наблюдала первые осенние ливни.

Дождь — не менее захватывающее зрелище, чем огонь. Оба они нарочиты и в то же время прихотливы — и в мгновение ока всецело поглощают ваше внимание.

Когда Дэнни уходил на работу, я подкатывала Мей к окну гостиной, усаживалась в кресле-качалке, укрывала нас белым одеялом и готовилась к созерцательному приему дневной дозы дождя. Мей заглатывала свой завтрак, а я смотрела, как светлеют по мере наступления дня серебристо-синие мокрые стекла. Ливень хлестал нещадно, однако мне это нравилось, я чувствовала себя под его защитой.

Однажды утром облака разошлись и проглянуло солнце, как большой яичный желток. Оно решило ненадолго остаться с нами. К тому времени я настолько привыкла сидеть и смотреть в окно, что от неожиданного ярко-желтого блеска так и подскочила — словно кто-то хлопнул в ладоши у меня над ухом.

Я сразу засуетилась, готовя нас к выходу, и в мгновение ока мы оказались на мокро блестевшей улице. Мей была наряжена в костюмчик персикового цвета, и перемена обстановки, судя по всему, ей очень даже нравилась.

— Здрасьте, миссис Джеймс. Правда, странная погода?

Алвин Вильямc вышел из дома сразу за мной и начал говорить, прежде чем я успела обернуться. Голос его звучал достаточно дружелюбно, но, когда я повернулась, лицо его ничего не выражало. Можно было подумать, он смотрит не на меня, а на дверь.

— Привет, Алвин. А где Лупи?

— Иногда он такой зануда. Мне просто захотелось выйти, на облака глянуть. Ничего себе цвета! Можно подумать, у них там кулачный бой или типа того, правда?

Образ мне понравился, и я улыбнулась Ал вину, даже не посмотрев на небо. Я понимала, о чем он говорит, но этот образ как-то плохо увязывался с Алвином Вильямсом, с его вечно грязными очками и прической, как у Бадди Холли[24].

— А у нас сегодня исторический день. Для Мей Джеймс это первая в жизни прогулка.

— Правда? — улыбнулся он, заглядывая в коляску. — Ну, поздравляю. Надо бы вам и мистеру Джеймсу это отметить, с шампанским.

Мы поболтали еще несколько минут, но потом он вроде занервничал и сказал, что ему пора. Меня это устраивало, потому что я хотела уже двигаться.

— Итак, Мей, добро пожаловать на Девяностую стрит! Вот универсам, где я покупаю для нас продукты. А вон там книжный магазин, который нравится твоему папе…

Я устроила для нее краткую экскурсию по микрорайону, и, кроме Алвина, абсолютно все пахли хорошим одеколоном.

Долгие хождения еще причиняли мне боль, поэтому через пятнадцать минут я остановилась перед кафе-мороженым «У Маринуччи» — излюбленным водопоем семейства Джеймс. Зайдя внутрь, я заказала кофе, а заодно проверила, укутана ли Мей как надо.

Незнакомая официантка принесла мне кофе и даже не покосилась на ребенка. — Вот идиотка.

Взяв чашку, я скорчила рожу удаляющейся спине официантки. Чашка оказалась не горячей, а кофе, когда я отхлебнула, — едва теплым.

Громко звякнув, я отставила чашку на блюдце и повернулась к окну. Терпеть не могу теплый кофе. Кофе должен быть горячим, почти кипяток, едва ли не обжигать язык. Официантка читала у прилавка журнал, и я уже хотела подозвать ее, чтобы пожаловаться, но тут обратила внимание на чашку. Над той вился парок, и я почуяла аромат свежемолотого кофе.

Как это? На всякий случай я потрогала чашку. Действительно горячая. Гормоны? Наверняка гормоны, должно же быть какое-то физиологическое объяснение, организм никак не может перестроиться после родов, после всего стресса. Или же у меня настолько поехала крыша от сидения дома и от серо-синего дождя, что некоторые вещи перестали восприниматься вообще или воспринимаются как-то не так — например, тепло, время и память.

Пожав плечами, я взяла чашку и подула на кофе, остужая. Он был таким горячим, что я едва могла удержать палец, просунутый в керамическую ручку. Дэнни, послушай, со мной сегодня такое приключилось… Я мотнула головой, понимая, что ничего ему не скажу, слишком глупо буду выглядеть.

Так что я допила кофе, расплатилась и вышла. Проходя мимо того же окна с другой стороны, я бросила взгляд на свой столик, но чашки уже не было. Однако.

По мере нашего приближения шум Забытых Машин становился отлаженным, размеренным, оглушительным. Я начала различать отдельные детали: поршни и клапаны, вихрящиеся в ослепительной буре меди, хрома и плотного сжатия. Машины ничего больше не производили, но продолжали функционировать. Занятая ими земля являлась их собственностью, и посторонним проход был воспрещен.

До первой Машины оставалось несколько сотен футов, когда она неожиданно замедлила ход, словно старый паровоз, приближающийся к станции. На ее боку блестела красная с золотом табличка, гласившая: «Лизль-зайлер. Прага». Поршни и клапаны снизили темп едва ли не вдвое, хотя лязг и шипение стали громче. Я была уверена, что Машина как-то оигущает наше присутствие. Остальные Машины пугающе быстро подхватили ее темп, ее интонацию. Словно по команде, они замедлились до того же ритма, хотя были совершенно разными.

Я почувствовала, как дрожит подо мной волчица, и поняла, что говорить надо мне.

— Пропустите нас. Вы знаете, кто мы. Мы вам не враги. Нам нужно пересечь равнину, а потом горы.

Поршни Машин с издевательской точностью воспроизвели ритм моих заключительных слов. Я умолкла, и работа продолжилась в прежнем темпе.

— Не трогайте нас. Так-так-так.

Вместе взятые, они звучали как самая большая в мире пишущая машинка. Я перевела взгляд на Мар-Цио, но не смогла прочесть никакой подсказки на его округлой верблюжьей морде.

— Пожалуйста, просто остановитесь. Ненадолго.

Так-так-так.

Шло время. Если молчать, темп Машин оставался прежним, и лишь в сухом воздухе свирепо свистел выпускаемый клапанами пар.

— Каллен, им нужно слово.

Я в ужасе обернулась к мистеру Трейси — ведь он осмелился сказать об этом прямо здесь, перед Машинами! Но когда он умолк, те не стали клацать.

Пепси крепко обхватил переднюю лапу волчицы, на лице его отражался испуг. Он посмотрел на меня снизу вверх, как будто я знала, что делать дальше.

— Но зачем, мистер Трейси?

— Затем, что это единственное доказательство, кто вы. Слово доказывает, зачем вы здесь.

— Но разве оно не понадобится нам позже? Машины ускорили темп, оскорбленные моей нерешительностью.

— Нет, сейчас. Ну же!

Голос мистера Трейси звучал негромко, но твердо. У меня не оставалось выбора.

— Кукунарис! Машины остановились.

Через час со мной поравнялась волчица, и Пепси наконец нарушил молчание, установившееся после того, как мы торопливо и тревожно миновали Равнину Машин.

— Мам, а что это значит? Что такое «кукарри»? Я перевела взгляд на мистера Трейси — он был в нескольких футах впереди, но, услышав вопрос, обернулся и кивнул. И тогда я преподала своему сыну первый урок волшебства:

— Кукунарис, Пепси. Это «сосновые шишки» по-гречески.

Доктора звали Роттенштайнер, а на стенах кабинета бы пп развешаны веселые фотографии его семьи и золотистых ретриверов.

Я уселась на стул напротив его стола и рассказала о своих снах от начала до конца. Я нервничала, ведь исповедовалась уже второй раз за год — сперва по одну сторону океана, потом по другую, — но последний сон меня испугал. Я хотела избавиться от Рондуа или по крайней мере найти какой-нибудь приемлемый угол зрения.

Когда я закончила, доктор сложил пальцы домиком и пожал плечами:

— Честно говоря, миссис Джеймс, никакой патологии я не вижу. Мне с таким сталкиваться не приходилось, но это известный феномен. Насколько я могу судить, ваш итальянский доктор был совершенно прав. Сны не подчиняются нашему диктату. Они гуляют сами по себе… Повторяющиеся сны или сны с продолжением обычно случаются после какого-нибудь травматического опыта — серьезной аварии или смерти кого-нибудь из близких, — когда нервная система не может оправиться от шока. Однако ваша жизнь складывается вполне счастливо, бесконфликтно, значит, Рондуа снится вам потому, что вам это пусть бессознательно, но нравится. Не более. Скажу вам как на духу: ума не приложу, почему сон продолжается так долго и откуда такое четкое деление на эпизоды. Но как доктора меня это не тревожит. Самый очевидный момент — это включение в ваши сны фрагментов яви, лучший пример которому — те же греческие сосновые шишки. Почему именно они? Понятия не имею. Ваше подсознание решило задействовать именно этот фрагмент; ну, приглянулся он чем-то. Слово действительно странное, но в этом плане наш мозг работает совершенно непредсказуемо. Нечего и пытаться понять его или как-то обуздать, все равно он поступит по-своему.

— Значит, мне не о чем беспокоиться?

— Разумеется, вы можете приходить ко мне раз в неделю и рассказывать о своей жизни, о событиях, происходящих в ней. Но с моей стороны это был бы обман. Насколько я могу судить по вашему рассказу, с вами все в порядке. Вы с мужем живете душа в душу, любите своего ребенка… словом, все протекает очень и очень гладко. Однако если вы вдруг увидите во сне что-нибудь плохое, тогда милости прошу снова ко мне, обсудим. Только я в этом сомневаюсь. На вашем месте я бы предоставил Рондуа свободу действий. Если вам этот сон действительно не нравится, то чем меньше вы сопротивляетесь, тем больше вероятность, что все пройдет.

В психиатрии и психологии я была еще необстрелянным воробьем, а поэтому, услышав одно и то же суждение от двух докторов подряд, постаралась задвинуть тревоги типа «не схожу ли я с ума» куда подальше — забот у меня и без того хватало.

Дэнни ничего не знал о моем визите к Роттенштай-неру, как и о том, что сны продолжаются. Но через несколько недель после того, как я вернулась из больницы, он спросил, как поживают ясмуда и компания.

Я вручила ему мокрую Мей и уставилась в окно. Дэнни принял дочку, но глаз от меня не отвел, ожидая моего ответа. Он беспокоился за меня, и, как всегда в таких случаях, мне захотелось крепко его обнять. Я сказала ему, что мне до сих пор снится Рондуа, но ничего похожего на то, что было раньше. Он спросил, не тревожит ли меня это.

Меня? По-моему, когда все началось, волновался больше кое-кто другой.

— Да, волновался. Просто… ты прямо светилась, когда рассказывала. Мне даже нравилось слушать, как там и что дальше: волчица Фелина, мистер Трейси — этот пес в шляпе…

— Ты их помнишь?

— Как я мог забыть?

Пришла настоящая зима; дни стали холодными, льдистыми, оцепеневшими.

Быть матерью оказалось гораздо труднее и монотоннее, чем я это себе представляла. Я, конечно, понимала, что придется вкалывать без сна и продыху, но рассчитывала на чувство глубокого морального удовлетворения и счастливую улыбку моего ребенка. Однако дел находилось столько, и все время одно и то же, все время одно и то же… В общем, удовлетворение было не более чем мимолетным. Стоило только отвернуться или на секундочку закрыть глаза, как снова приходилось мыть рожки, менять пеленки, не говоря уж о груде белья, загруженной в машину час назад. Мей была золото, а не ребенок и требовала внимания только по делу, но дел этих было столько, что временами у меня просто опускались руки, я вот-вот готова была сорваться.

Вдобавок к вечеру, когда Дэнни возвращался с работы, я всегда старалась навести дома шик-блеск. Мне было очень важно, чтобы он не застал такого же бардака, как у некоторых наших друзей, тоже с маленькими детьми. При одной мысли о разбросанных повсюду игрушках, измазанных шоколадом физиономиях, тошнотворном запахе давно не купанного ребенка мне становилось дурно.

Наверно, в глубине души я хотела, чтобы Дэнни думал обо мне как о «Чудо-женщине»[25] во всех возможных смыслах. Привлекательная, умная, очень сексуальная — но, главное, способная выдержать нагрузку. Все мы хотим, чтобы нас любили не только за то, какие мы есть, но и за то, какими хотели бы представляться со стороны.

По выходным было легче, так как Дэнни был дома и мог помочь со стиркой и покупками. Иногда мы оставляли Мей на приходящую няню, а сами выбирались в кино или пообедать в ресторан. Это очень помогало, но что самое приятное, после такого перерыва мы возвращались домой с новыми силами и успев соскучиться по ребенку.

Постоянно шел снег. Почти каждый день на улице было слишком холодно, чтобы гулять с Мей, а дома — чересчур жарко. Однажды в середине особо мрачного дня, сидя с Мей на коленях, я вдруг ощутила, что если срочно не найду чем заняться, то стены слопают меня без остатка. Я довольно давно не видела во сне Рондуа, о чем жалела — так бы хоть было чем занять мысли по ходу бесконечных кормлений. В качестве упражнения я попыталась припомнить подробности того, что видела и испытала: таинственные сочетания красок, янтарные отсветы на склонах рондуанских гор на рассвете и закате.

Повседневные детали — и те обычно вспоминаются с превеликим трудом. Что уж говорить о снах, которые видела несколько дней, а то и месяцев назад.

Когда Мей наелась и задремала, я положила ее в кроватку. Порывшись в ящике стола, откопала дневник, который завела, когда сны только начинались. Я не прикасалась к нему с Европы и теперь спешила поскорее запечатлеть на бумаге новейшее развитие событий, пока те совсем не изгладились из памяти. Чем больше я писала, тем больше вспоминала: цвет верблюжьих глаз шорох песка под кожистыми подушечками лап фелины.

Мой мозг, впавший с рождения Мей в состояние, близкое к оцепенению, наконец встряхнулся, и возбуждение раскатывалось волнами до самых дальних закоулков. Это можно было сравнить с побудкой в казарме: сперва вскакивает кто-нибудь один, потом другой, и вскоре шум и гомон доносятся со всех сторон, шуршат одеяла, ударяют об пол пятки.

Я с ходу заполнила несколько страниц, не заботясь ни о хронологии, ни о логике событий. Это был дневник, а дневник — это разговор с самим собой. Я-то понимала, что хотела сказать, — какая лично мне разница, что в записях сам черт ногу сломит?

Часы не так чтобы «летели незаметно», но я провела за этим занятием всю вторую половину дня и устала, как не уставала давно, — той усталостью, что наступает по окончании трудной работы, которая много для тебя значит.

Когда Дэнни пришел домой, я была очень оживлена и рада его видеть. Однако ничего не сказала ему о дневнике, потому что сперва хотела сама как следует разобраться, зачем его веду. Чтобы достичь катарсиса — или просто убить время? Не исключено, что я просто делаю заготовки для детской книжки, которую раньше думала написать. Глубинных — мотивов сегодняшнего поступка я не понимала, так что решила преждевременно не распространяться.

Через несколько дней я купила в канцелярском магазине шикарную тетрадь в кожаной обложке и стала переносить туда все свои записи. Выкладывая двадцать семь долларов за тетрадь, я понимала, что это уже не игрушки, — последний раз я покупала тетради еще в колледже. Такое количество неприветливо чистых страниц действовало на меня возбуждающе, но в то же время немного пугало. Почерк у меня не ахти, поэтому я писала медленно и очень тщательно, получая удовольствие от самого процесса письма и впервые понимая, почему монахи прежде тратили столько времени на украшение рукописей.

Для начала я попыталась свести все мои ясмудские сны воедино и нащупать некий стержень. Начала с самого первого сна и первых моих слов, которые адресовались Пепси в самолете, снижающемся к Рондуа:

«Помню, когда-то в море было полным-полно рыб с загадочными названиями — мудрагора, кукуроза, ясмуда — и можно было почти целый день ничего не делать».

Мей спала или разглядывала повешенный над кроваткой розовый мобиль в виде совы, а я прилежно скрипела пером.

В один холодный ветреный день мама пригласила меня и Мей в ресторанчик «У Эми и Джо» — претенциозное, «чисто американское» заведение, где нам подали приличное мясо по-мексикански с соусом чили, семь долларов порция.

На обратном пути мама завладела коляской и ни на какие мои уговоры не поддавалась. Когда-нибудь, сказала она, мы устроим девичник и пообедаем все втроем. И расплылась в улыбке.

Я задумалась и попробовала представить себе Мей Джеймс достаточно взрослой, чтобы самой сидеть за столом, с ногами достаточно длинными, чтобы доставать до пола, лицом достаточно интересным, чтобы привлекать внимание мужчин.

— О чем ты думаешь, милочка? — О том, какое все-таки у родителей преимущество перед детьми, даже нечестно. Их рождение — для нас это второе начало, но наша смерть — для них это начало конца.

— Очень поэтично, милочка, не надо только так мрачно, это вредно для лица. Подожди, это уже ваш дом? Что там такое творится?

Я вздрогнула: перед самым нашим подъездом под произвольными углами стояли пять полицейских машин. Водители слишком торопились, чтобы нормально припарковаться.

Слава богу, я точно знала, что Дэнни спокойно сидит на работе. Звонила ему десять минут назад предупредить, что обедать будем позже из-за «ланча с мамой».

— Каллен, похоже, у вас там что-то случилось. Может, лучше к нам поехать? Возьмем такси, позвонишь Дэнни от нас.

— Нет, мам, не надо, я хочу узнать, что там такое. Вдруг это у нас. Может, я газ забыла выключить?..

Мы подошли к полицейскому ограждению.

— Извините, офицер, но я тут живу. В чем дело, не скажете?

— Пара трупов. Какой-то псих прикончил мать и сестру. Просто кошмар.

Обычно в таких случаях любят говорить: мол, стоило это услышать, и тут же стало ясно, о ком речь; но что касается меня, это было бы явным преувеличением. В тот момент я даже не помнила, что Алвин Вильямc живет в нашем доме. Он вообще плохо запоминался, кроме как своими преступлениями.

— Ну ни хрена ж, только посмотрите на него!

Мы стояли и беседовали с полицейским из ограждения, который ничего больше не знал. Однако он первым увидел, что Алвина выводят из дома. Была середина дня, но Алвин был одет в клетчатую пижамную рубашку и, по-моему, юбку. Точно не уверена, потому что сперва меня накрыла волна шока, а потом мое внимание приковало выражение на его знакомом лице. Спокойствие, полное и абсолютное спокойствие. Руки его были сцеплены спереди наручниками, и, спускаясь к полицейской машине, он спотыкался чуть ли не на каждом шагу.

— Не, ты глянь, кровищи-то сколько!

Рядом с нами торчали два чернокожих подростка в одинаковых ветровках и зеленых шерстяных шапочках. Они жадно впитывали глазами происходящее.

— Да он там, наверно, всех почикал.

— Ну да, блин. Нож-то куда заныкал?

— Каллен, хватит. Поехали к нам.

Мы стали отходить от ограждения, когда Алвин вдруг выкрикнул:

— Эй, миссис Джеймс!

Его радостный оклик поймал меня, как лассо, и я застыла на месте, не в силах обернуться и посмотреть на Алвина.

— Здрасьте, миссис Джеймс! Как дочка?

Ко мне подошел мужчина в лыжной куртке и продемонстрировал свою полицейскую бляху. Он показался мне симпатичным. Сзади хлопнули дверцы, взвыла сирена.

— Прошу прощения, вы не возражаете ответить на пару вопросов?

— И вот что странно… Чуть ли не в последний раз, когда говорила с Алвином, я потом зашла сюда выпить чашку кофе.

Мы сидели в кафе-мороженом «У Маринуччи». Детектива звали Гейб Флоссманн, у него был негромкий голос с сильным нью-йоркским акцентом.

— Миссис Джеймс, насколько хорошо вы были знакомы? Он бывал у вас когда-нибудь или вы — у него?

Меня невольно передернуло.

— Да нет, какое там. Просто встречались иногда внизу, здоровались. «Привет, доброе утро, как песик?» Не более того.

— Значит, говорите, собачку звали Лупи? — справился он в своем блокноте.

Удивительно, как много он успел записать.

Я кивнула, затем помотала головой, пытаясь расслабить мышцы в основании шеи, которые будто сплелись в тугой ком.

Флоссманн отложил карандаш и повернулся к окну:

— Знаете что, миссис Джеймс? Это не город, а натуральное гнездо чокнутых. Когда я только пришел на службу, двенадцать лет назад, какой-нибудь такой кошмар случался… ну, раз в несколько месяцев. Плюс там еще мафиозные разборки, итого серьезных убийств за год… м-м, штук десять-двенадцать, не больше. А теперь? Чуть ли не каждый вечер у кого-нибудь срубает крышу, и каждый раз что-нибудь новенькое. Вот неделю назад, на Восемьдесят четвертой стрит… Одна дамочка рассердилась на своего ребенка, совсем еще младенца, и в результате распяла малыша на двери ванной! Ну? Можете себе такое представить? Это ж какое воображение нужно. И знаете что еще? У нее по всей квартире распятий разных штук десять было. Золотые там, с лампочками… Как только такое в голову приходит?

Перед моим мысленным взором застыла картина: Мей, распятая на стене в нашей квартире. Сердце в груди у меня забилось как сумасшедшее. Я зажмурила глаза и велела себе прекратить. Стараясь дышать как можно глубже, крепко стиснула руки, ладонь к ладони, и подняла взгляд на Флоссманна:

— Что теперь будет с Алвином?

— Ему предъявят обвинение, дадут адвоката, а потом, наверно, переведут под наблюдение в Бельвю. Миссис Джеймс, вы хорошо себя чувствуете? Что-то вы очень побледнели.

Неделей позже Дэнни смотрел по телевизору автогонки, «Формулу-1». Я же занималась какими-то делами по дому, преследуемая доносящимся из гостиной слишком громким ревом автомобильных моторов.

Выходя из кухни, я мельком глянула на экран, и как раз в этот момент одна машина — гонщика звали ПедроЛопес, Колумбия, — вылетела с трассы, врезалась в ограждение и взорвалась.

Я оцепенела в дверном проеме, не в силах отвести взгляд от пламени взрыва, от разлетающихся и усеивающих трассу горящих обломков машины.

— Без шансов, — произнес Дэнни самым тихим, самым печальным голосом, на какой был способен.

Следующие несколько минут явили сцену подлинного героизма. Пожарники в комбинезонах, персонал и зрители в рубашках и футболках — все бросились к огню. Казалось, их не останавливают ни ревущее пламя, ни мысль об опасности. У некоторых были огнетушители, у других — только голые руки и надежда. Они шли сквозь пламя, всеми силами прорывались к злополучному гонщику, чья неподвижная фигура ярко выделялась в покореженной кабине и не подавала признаков жизни.

Комментатор старался сохранять самообладание, но даже его профессионально поставленный голос дрожал при виде несчастного водителя, горящего заживо, и наконец снизился почти до шепота.

Лишь через несколько секунд я осознала, что стою и мысленно повторяю как заведенная:

— Не умирай, не умирай…

В конце концов пламя удалось погасить химическими огнетушителями; все усеивал мертвенно-белый порошок. На трассу приземлился вертолет, из него выскочили санитары с носилками и аптечкой.

— Не умирай, не умирай… — твердила я, как литанию, как магическую формулу, слышную мне одной.

Комментатор объявил, что Лопесу двадцать четыре и это его первый сезон в «Формуле-1». Его извлекли из-под обломков, уложили на синие носилки и отправили вертолетом в больницу.

Дэнни выключил телевизор, и в хрупком мерцании остывающей электронной трубки мы стали ждать невозможного — продолжения человеческой жизни.

В вечерней передаче новостей рассказывали о гонке и слишком часто воспроизводили в замедленной съемке аварию. Показали фотографию улыбающегося Лопеса и сообщили, что он еще жив, хотя состояние критическое. Чудо, что он жив до сих пор, и врачебный прогноз не внушал надежд.

Забравшись под одеяло, я помолилась за Лопеса. Сколько себя помню, я произносила перед сном «Отче наш», но за кого-нибудь или за что-нибудь конкретное молилась редко. Я верю, что Бог есть, только Он не нуждается в наших указаниях, как вести дела. Он и сам все знает. Но на этот раз я просила, чтобы Лопес остался жив.

В следующем рондуанском сне все мы стояли у подножия горы и, не веря глазам своим, разглядывали небольшой мертвенно-белый предмет, напоминающий кусочек прибитого к берегу и выбеленного солнцем плавника. Мистер Трейси повернулся ко мне и, с трудом сдерживая дрожь в голосе, возбужденно проговорил:

— Каллен, ты была права, вот она! Иди и возьми.

— Мам, что это? — испуганно спросил Пепси сзади и словно бы издали.

Не отвечая ему, я двинулась к находке, нагнулась и подобрала ее. Она была тяжелая, и твердая, и совсем не деревянная. Я обернулась к остальным и продемонстрировала находку на вытянутых руках:

— Это Кость, родной мой. Одна из Костей Луны.

Ничего особенного я не ощущала, никаких изменений. Я знала, что представляет собой находка, но относилась к ней совершенно ровно.

Ко всеобщему удивлению, Фелина издала крик — наполовину волчье рычание, наполовину ликующий лай. Он эхом отразился от горного склона, и огромная стая железных птиц в панике сорвалась с насиженных мест и заметалась над только что пройденной нами равниной.

Мистер Трейси и я поглядели друг на друга; он улыбнулся и одобрительно кивнул. Вот для чего я вернулась на Рондуа — помочь отыскать первую Кость Луны. Теперь я это понимала — это, но ничего больше.

Я опустила взгляд на Кость и ощутила сильное желание забросить ее от греха подальше. Чем дольше я ее держала, тем лучше осознавала, что это такое и какую мощь в себе скрывает. Когда-то она учила меня заклинаниям, наделила меня волшебной силой, которой я не хотела и не понимала. Из-за нее я чуть не погибла. Это я тоже вспомнила. Кости слишком могущественны, и после стольких лет я снова усомнилась, способен ли кто-нибудь совладать с ними. — В чем дело, мам?

Судя по всему, Пепси абсолютно растерялся, в его взгляде так и застыл испуг. Только теперь сын боялся не загадочной находки, а меня. Он был слишком мал, чтобы уловить смысл происходящего, а на объяснения я была не способна. Еще я очень боялась за всех нас, только не понимала почему. Я чувствовала себя, как чувствует зверь, как птица, внезапно ощутившая неодолимый порыв улететь подальше от земли. Приближается землетрясение — в птичьем языке таких слов нет, однако у птиц хватает благоразумия осознать, что близится страшное и что спасение в бегстве.

Над рекой молча вились пчелы величиной с кофейную банку. Смеркалось, и водой овладевала тьма. Река стала коричневой, как хорошо выделанная кожа, и текла лениво, словно что-то сдерживало ее течение.

Я взяла Пепси за руку и подвела к кромке воды: — Приглядись как следует, Пепси, и ты увидишь там рыб. Сегодня мы поплаваем с ними.

Однако было слишком темно, чтобы разглядеть на глубине хоть что-нибудь. Я вовсе не хотела его пугать, но позабыла всю силу детской доверчивости, особенно когда речь о чудесном. Стоило ему подумать о ночном купании в сопровождении волшебных рыб, и лицо его озарила улыбка.

Я разделась, раскидывая одежду где попало. Пепси так торопился, что через пару секунд рукава и штанины сплелись в плотный узел ниже колен.

Звери терпеливо ждали, пока я помогу ему выпутаться. А затем первыми двинулись в воду. Держа Пепси за руку, я последовала за высоким горбом Марцио. Вода была холодной, но приятной. Я почувствовала под ногами гладкое илистое дно, между пальцев просочился ил. Пепси вздрогнул от холода и стиснул мою ладонь.

Рыбы в едином порыве поднялись нам навстречу. Их формы и расцветки были неописуемы. Можно было бы сказать, что эта похожа на фару с глазами, а та — на ключ с плавниками, но слова здесь лишние.

Мы глубоко ныряли и могли оставаться под водой сколько угодно — и Пепси тоже, хотя незадолго до этого он сказал, будто не знает, что такое плавать.

Животные были рядом и подолгу катали нас на своих спинах. Мы плавали наперегонки, ныряли и, развернувшись на месте, торопились обратно к старту. Я цепко держалась за шерсть волчицы и любовалась фосфоресцирующими следами рыб. Подводные кометы сбивались в стайки, порскали прочь и тут же возвращались.

Наконец ко мне подплыл мистер Трейси с первой Костью в зубах. Я взяла ее за горячие концы и резко надавила. Кость легко сломалась пополам, и я ощутила в руках энергетический разряд, словно пузырьки в стакане лимонада. Половинки оказались гораздо легче. На суше Кость была тяжелая и твердая, как камень, но в водной среде, где господствовала Луна, ее можно — и нужно — было разломить пополам, чтобы наша миссия имела успех.

Я подплыла к Пепси и жестом показала ему, чтоб он взял одну половинку; затем немного отплыла и развернулась к нему лицом. Подняв свою половинку над головой, я кивнула Пепси, чтобы он сделал то же самое. Когда он последовал моему примеру, между обломками Кости протянулась ровная дуга фиолетового света. Не было слышно даже характерного шипения статического электричества, как в генераторе Ван-де-Граафа[26]. Просто между половинками Кости бесшумно пульсировала неяркая фиолетовая дуга. Очень красиво и совсем не страшно.

Обсыхали мы прямо в одежде, у огня, принесенного Фелиной откуда-то издалека. Мистер Трейси вручил мне два обсидиановых ножа, и один я передала Пепси. Мальчик принял его и несколько раз воткнул в землю.

— Пепси, сегодня ночью мы должны вырезать себе костяные трости. Смотри на меня и делай так же.

Звери отступили во тьму, и мы занялись резьбой по Костям Луны. Время от времени я косилась на воду: все рыбы маячили у поверхности, не сводя с нас мерцающих глаз.

Пепси внимательно следил, что я делаю, и за несколько часов узнал о резьбе столько, сколько иной не узнает и за три жизни. Листья и оцелоты, человечек, похожий на Алвина Вильямса, поднятая женская рука с лягушками и камнями в ладони — непрерывный витой орнамент испещрял кривые белые трости по всей длине, переходя на конце в неровный край лунного диска.

Пламя бросало на наши занятые резьбой руки желто-оранжевые отсветы. Я то и дело поднимала взгляд убедиться, что Пепси все делает правильно, что он не порежется. При виде его личика, такого нахмуренного и сосредоточенного, сердце кувыркалось у меня в груди словно дельфин. Резкие морщины — пока лишь непрошеные гости — когда-нибудь пропишутся на его лице по праву, и он станет мужчиной. Тогда мы станем говорить как взрослые, и будет уже мой черед задавать слишком много вопросов и претендовать на его постоянное внимание. Меня грела мысль, что он будет мужчиной. И корежило при мысли о том, что от мальчика останутся только фотографии в семейных альбомах да маленькие, протертые до дыр джинсы, которые в конце концов пустят на тряпки для мытья окон.

Заканчивая вырезать гоночный автомобильчик, он ощутил мой взгляд — или мою грусть. Неожиданно подняв глаза, он поинтересовался, можно ли ему лизнуть свою трость, когда мы закончим.

— Это еще зачем?

— По виду она должна быть вкусная.

Я рассмеялась, сказала «да», и у меня отлегло от сердца. Пепси еще расти и расти.

Гонщик Лопес был жив. Я нашла в газете статью, где говорилось, что он сильно обожжен и находится в глубокой коме, подключенный к медицинской аппаратуре. Но он — жив. У меня никак не шли из головы гоночные автомобильчики, которые мы вырезали на наших рондуанских тростях.

Однажды в середине дня, сидя у окна с Мей, я вдруг представила себе больничную койку и неподвижную фигуру, спеленатую, словно мумия. Не доносилось ни звука, лишь тихо гудели аппараты жизнеобеспечения. Живой труп; я хорошо знала, кто это, и меня невольно передернуло. Я подумала о семье Лопеса, об их нынешней боли и неосуществимых надеждах на будущее. Не затянется ли такая жизнь на годы — вечное упование на милость прозрачных трубочек и желтых датчиков, отмечающих равномерную электроэнцефалограмму и изменение температуры тела на один градус?

Я подумала о Дэнни и попыталась представить свои ощущения, если бы на месте Лопеса был он, привязанный к жизни неосязаемыми электротоками с периодом в несколько секунд. Конечно, жизнь — бесценный дар, но смерть иногда тоже, причем даже в большей степени. Самым тихим шепотом я проговорила:

— Дай ему умереть.

Он умер на следующее утро.

Мы крепко сдружились с Элиотом Кильбертусом, потому что без конца сталкивались в подвальной прачечной-автомате. С одного взгляда было понятно, что он голубой, голубее не бывает. Левая бровь его зачастую горбилась островерхим домиком, а когда он говорил, его руки не знали ни секунды покоя, — но как он говорил!

— Я буквально шпионил за вами и вашим мужем, как только вы въехали. Вас зовут Каллен Джеймс, верно? А я Элиот Кильбертус. На самом деле меня зовут Клейтон Друри, но я сменил имя, когда мне было семь. Слишком похоже на «дурь» или «тру-ру-ру». Куда это годится, идти по жизни с именем, как у диккенсовского персонажа? Откуда у вас этот свитер?

— Из «Блумингдейла».

— Так я и думал. Дорогуша, покупать нужно только итальянское. Износу не будет.

— Элиот, нельзя ли немного подвинуться? А то вы мне сушилку заслоняете.

В ту первую нашу беседу он так завелся, что можно было подумать, будто он пробуется на роль в какойнибудь постановке и принял меня за начальника актерского отдела. Он трещал без умолку, причем легко перескакивал со славословий итальянским дизайнерам на простуду, подкосившую элиотовского мопса по имени Дзампано.

— А как же, Каллен, собаки тоже простужаются. Да бросьте, вы с ума сошли! Представьте только, босиком по нью-йоркским тротуарам, шлеп-шлеп. Чего там только не подхватишь! СПИДа — хоть завались. Настоящий рай для всякой заразы, киндер[27]. Как насчет зайти ко мне в гости, когда тут закруглимся? Мне осталось еще разок сполоснуть. Каллен, ваша дочка что-то подозрительно молчит. Она там не умерла?

В квартире его праздновал бал нарочитый кич. Элиот работал кинообозревателем для одной из нью-йоркских «голубых» газет, и стены у него были увешаны плакатами дурацких фильмов: «Нападение помидоров-убийц», «Выпускной бал» и прочих[28].

Элиот заварил превосходный капучино в изящной серебряной кофеварке «гаджа»[29] — точно такой же, как стоят во всех итальянских эспрессо-кофейнях. Затем подобрал с пола одну из собачьих резиновых игрушек, как следует вымыл в раковине и несколько раз пискнул над коляской, пока Мей не расплакалась.

— Милочка, но чего же ты хочешь? Я не капитан Кенгуру![30]

— Элиот, по-моему, она не в восторге. Но спасибо за попытку.

В течение дня он более или менее успокоился, и, когда я, взглянув на часы, удивилась, как, оказывается, поздно, он уже говорил почти нормально. Мы договорились завтра сходить вместе перекусить, и я отправилась домой, замечательно себя чувствуя.

Дэнни он тоже понравился. Когда Элиот первый раз пришел к нам в гости, то был на удивление застенчив и вел себя тише воды ниже травы. Первое время. Но стоило ему увидеть, насколько мой муж вежлив и непредвзят, он тут же принялся за старое, и на протяжении всей лазаньи со шпинатом мы не могли удержаться от хихиканья.

— Каллен, так вы действительно вегетарианка! А я-то думал, вы просто такая стройная. Но Мей надо обязательно давать мясо; я совершенно серьезно. Взять, к примеру, моего друга, Роджера Уотермана, так вот он тоже вырос в семье вегетарианцев — и что? Стал бухгалтером!

В промежутках между восклицательными знаками и непрестанными хохмами Элиот Кильбертус был отзывчив и очень щедр, даже до чрезмерности. Работал он обычно дома и частенько звонил спросить, не нужно ли посидеть с Мей, чтобы я могла куда-нибудь выйти. Иногда я пользовалась его любезным предложением, потому что оно шло от чистого сердца и не подразумевало обязательного «ты мне — я тебе». Ему нравились мы, нам нравился он, и чем дальше, тем больше времени мы проводили вместе.

Когда мы познакомились поближе, он признался, что хорошо обеспечен, потому что был единственным ребенком в семье, а его родители до самой смерти торговали недвижимостью во Флориде. Они оставили ему «жуткую уйму» денег, которые он вложил в акции — с разбором и успешно. К обеду он каждый раз приносил какое-нибудь экзотическое вино, хлеб или паштет, никак не сочетавшиеся с тем, что я готовила, но все равно очень вкусные.

Он всегда одевался как истый франт, причем только в европейское: раз в полгода ездил в Европу, где «предавался самому разнузданному шоппингу и чревоугодию». Услыхав, что мы прожили год в Италии, он покачал головой и заметил, что мы, должно быть, недоразвитые, коли вернулись в Соединенные Штаты «Макдональдса». На вопрос Дэнни, что в таком случае делает здесь Элиот, тот лишь пожал плечами и сказал, что не может читать итальянские киножурналы, да и, в любом случае, в тамошних аптеках не продается вощеная нить для чистки зубов.

Если денек выдавался хорошим, мы вместе отправлялись выгуливать Мей: я — слева от коляски, Элиот — справа. Тут-то он и проявил себя с совершенно неожиданной стороны. Я вскоре осознала, что нигде, кроме Нью-Йорка, Элиот жить не способен, это была настоящая любовь. Прогулка с ним оборачивалась непрерывной лекцией об архитектуре, о первоначальном замысле Фредерика Лоу Олмстеда[31] насчет Центрального парка и о том, где в городе можно найти лучшие шоколадные пирожные с грецкими орехами.

Он сводил нас на открытие художественной галереи и на элитарный концерт в Сохо, где тридцать два человека слушали, как шестеро стригут ножницами воздух, причем все тридцать восемь сохраняли совершенно серьезное выражение лица. По окончании концерта Дэнни заскочил в мелочную лавку и купил три пары серебристых, с закругленными концами ножниц, как в детском саду.

— Поехали домой, сыграем на бис!

Успела сложиться традиция, что по средам мы вместе с Элиотом полдничаем в нашей квартире. Он обычно ел сэндвич с тефтелями или сувлаки[32], я же сметала греческую брынзу с оливками или спагетти-аль-бурро. Покончив с трапезой, мы устраивались на пару часов почесать языками.

В один из таких моментов и выяснилось, что Элиот увлекается оккультизмом. Он рассказал мне о вечеринке, на которой устроили спиритический сеанс и попытались вызвать дух Амелии Эрхарт[33]. На это я картинно закатила глаза и поинтересовалась, влетела она на самолете или просто возникла посреди комнаты. Таким рассерженным я его еще не видела. Элиот искренне верил в потусторонние силы и очень обиделся на мою шутку. Это был чуть ли не единственный раз, когда он на меня сердился.

— Каллен, ты такая всезнайка. Давай-ка глянем на твою ладонь.

Перед моим мысленным взором промелькнули рондуанские сцены, и я замялась.

— Ну хватит, Каллен. Я же не прошу тебя раздеться. Дай мне посмотреть твою ладонь, я хочу знать, что тебя ждет.

Насколько я знала, левая ладонь отражает то, что в человеке заложено, а правая — то, как эти задатки Удалось проявить. Я никак не могла решить, которая из них меня скорее выдаст и какую показать.

— Да нет, правую. Ну-ка, посмотрим.

После моих снов я бы не удивилась, подскочи он на полметра в воздух при первом же взгляде на мою руку. Однако ничего подобного — Элиот лишь помял подушечки моих пальцев, затем перевернул ладонь и изучил тыльную сторону. И так несколько раз.

— Что ж, дорогуша, боюсь, с точки зрения хиромантии ничего интересного. Тут сказано, что ты будешь счастлива в браке, с детьми тоже все будет хорошо и ты меня переживешь.

— Элиот, ты что, серьезно веришь во все эти оккультные штуки?

Он мог и не отвечать — таким красноречивым было его лицо.

— Безусловно, Каллен. Я слишком много повидал, чтобы не верить.

— Тогда обещаешь никому не говорить, если я тебе кое-что расскажу? Особенно Дэнни?

— Честное благородное, миссис Джеймс!

Я набрала полную грудь воздуха и четвертый раз за год принялась рассказывать о Рондуа.

Пока я говорила, Элиот жевал нижнюю губу и разглядывал ногти, но я-то знала, что он внимательно слушает.

— И Дэнни обо всем знает?

— Кроме последних частей. Про гонщика и Алви-на Вильямса я ему тоже не рассказывала. Он и раньше очень волновался, думал, у меня что-то с головой.

— Но врачи говорят, что все в порядке? Да они все недоумки и ничего не понимают! Я как-то ходил к психиатру, который сказал, что мне станет значительно лучше, если я перекрашу квартиру в зеленый цвет.

— Нет, они оба заявили, что такой идеальный порядок снов не совсем нормален… но ничего серьезного.

Немного погодя нам пришлось прервать обсуждение, поскольку Мей проснулась и стала жаловаться. Но вечером Элиот позвонил и сказал, что говорил со своей знакомой, которая держит книжный магазин. Знакомая эта очень любила Дорис Лессинг[34] и когда-то в разговоре с Элиотом упомянула одно обстоятельство, которое теперь всплыло у него в памяти.

— Каллен, у тебя действительно что-то с головой, но ты не так уж и оригинальна. Эта моя знакомая, Элизабет Добель, говорит, что у Дорис Лессинг тоже были, как она их называет, «многосерийные сны». Вот, послушай, это из лондонского интервью Дорис: «Мне снились многосерийные сны. Нет, не обязательно со сквозным сюжетом. Но я точно знала, что это одна и та же область у меня в голове… Нет, не как фильм, который заканчивается в определенном месте или определенным событием. Для моих снов характерно единство пейзажа, действующих лиц — но главное, одно и то же ощущение, одна атмосфера».

Я закрыла глаза и глубоко вздохнула. Все было так знакомо.

— Да, Элиот, очень похоже, но все-таки не совсем. — Оглядевшись, я убедилась, что Дэнни в пределах слышимости нет. — При чем тут тогда Алвин Вильямc и этот гонщик?

— Да при том, что они часть твоей-жизни, глупая! Каллен, готов прозакладывать миллион, что у Дорис Лессинг тоже есть свой Алвин Вильямc. Все мы заимствуем из яви какие-то детали и вставляем в свои сны, обычно со всякими искажениями. А вы с Дорис — хорошая пара. Спокойной ночи, миссис Норман Бейтс[35]. Привет супругу.

Однажды рано утром мы поднялись на сыпучий гребень и в миле-двух перед собой увидели широкую мощеную дорогу, которая простиралась до самого горизонта.

Я сидела на высоком горбе Марцио и прижимала к себе Пепси. Рядом стоял мистер Трейси, наши трости были заткнуты за ленту на тулье его исполинской шляпы.

— Мистер Трейси, мне должна быть знакома эта дорога?

— Не думаю, Каллен. Ее проложили уже после тебя. Это все Машины с равнины, сами по себе. Ни с того ни с сего начали строить дорогу и не остановились, пока не пересекли весь остров из конца в конец. Никто из нас не знает, зачем она, но по ней можно путешествовать вдвое быстрее. Если захочешь когда-нибудь навестить Джеки Биллоуз в Переговорных банях, иди по дороге и дойдешь на неделю раньше, чем рассчитывала.

— И кто-нибудь здесь ходит?

— Насколько я знаю, нет.

Он умолк и поглядел на Марцио и Фелину; те мотнули головами.

Изогнув шею, Марцио, насколько позволял горб, посмотрел на нас:

— Когда-нибудь здесь будут устраивать празднества, смотря на каком Махе находишься. Очень удобная поверхность для танцев.

Мы были далеко от дороги, но я все же сумела различить на ней какое-то стремительное движение, от горизонта к нам.

— Смотрите, кто это? Сюда направляется…

— Точно, мам! Что это, мистер Трейси?

— Это? Это просто скорость звука. Иногда, если очень повезет, можно разглядеть и скорость света, но очень уж редко. Это все Кипучий Палец — он предпочитает хранить на территории своего Маха как можно больше света. Но скорость звука встречается часто, и ее так много… Обычно мы вообще не обращаем на нее внимания. Сейчас, подождите минутку, сами услышите.

Звук с дороги достиг нас через несколько секунд. Это был шум, знакомый мне с детства — машины, гудки, голоса, шаги, — только сильно уплотненный. Секунду-другую воздух вокруг нас вибрировал, но это быстро прошло.

Пепси повернулся к мистеру Трейси.

— Куда нам теперь, мистер Трейси? — очень серьезно, по-взрослому спросил он.

— Нам нужно найти вторую Кость, Пепси. Точнее, тебе. Но сначала стоит навестить Кипучего Пальца. Каллен, помнишь его?

Мальчик и трое животных не сводили с меня глаз. Мотнув головой в ответ, я почувствовала себя полной дурой. Какой еще Кипучий Палец?!

Элиот осторожно постучал в дверь апартаментов — никогда не видела, чтобы он так нервничал. Он пригласил меня составить ему компанию, взять интервью в отеле «Пьер» у Вебера Грегстона, о чьем новом фильме «Горе и сын» все только и говорили. Я уже посмотрела картину, и она мне очень понравилась, но на самом деле все платили за то, чтобы увидеть, что еще новенького учудит этот Грегстон.

Он был большим оригиналом: за десять лет снял всего три фильма, и ему было наплевать на то, чего хочет Голливуд или публика. А десять лет назад Грегстон являлся малоизвестным молодым поэтом, но внезапно привлек внимание тем, что (1) получил Макартуровскую стипендию[36], а затем (2) истратил львиную долю денег на съемки малобюджетного черно-белого фильма о человеке, который был уверен, что сам себе жена. Фильм получил специальный приз Берлинского кинофестиваля и якобы вызвал массовые беспорядки в Сент-Луисе, штат Миссури. В первом фильме, среди прочего, мне понравилось название: «Ночь — это блондинка».

Однако больше всего в его картинах меня впечатляла операторская работа. Визуальные образы Вебера Грегстона либо воздействовали на ваше подсознание (хм, об этом я раньше не думала, по крайней мере в таких словах), либо изумляли неожиданными ракурсами, сочетаниями цветов и взглядами на жизнь, неповторимыми и неотразимыми, но одновременно вполне узнаваемыми, хорошо понятными.

Пока мы ждали, Элиот перекладывал портфель из руки в руку и строил мне рожи. Грегстон редко давал интервью и согласился принять Элиота лишь потому, что счел его рецензию на свой предыдущий фильм («Как надевать шляпу») «обидной и любопытной».

Когда же наконец он открыл дверь, ни я, ни Элиот не знали, что делать, поэтому стояли столбом и ждали первого шага Грегстона. А тот, в свою очередь, невозмутимо разглядывал нас и, похоже, даже не думал брать на себя инициативу. Первыми словами, пришедшими мне на ум, были «Шотландия» или «Уэльс». Я бы очень удивилась, не будь его предки шотландцами или валлийцами. Крупный, привлекательный мужчина лет под сорок, крепкий и обветренный, похожий на легкоатлета или регбиста, не гнушающегося ребячьей бучи… Глубоко посаженные зеленые глаза смотрели спокойно и сдержанно, рыжеватой шевелюре не помешало бы знакомство с расческой. Грегстон был одет в футболку с надписью крупными буквами: «АИДА, НИИ ЧАЯ И КОФЕ, ВЕНА, АВСТРИЯ» — и кожаные брюки шоколадного цвета, которые стоили, наверное, не меньше «мерседеса». Плюс белые носки; обуви не было.

— Кильбертус?

— Да. Будем знакомы.

Элиот протянул руку для пожатия, но Грегстон проигнорировал ее и посмотрел на меня.

— А это еще кто? — пробежал он по, мне удивительно холодным, оценивающим взглядом.

Ах так, мысленно произнесла я, да пошел ты, Вебер.

— Моя приятельница, Каллен Джеймс. Если вас ее присутствие не устраивает, интервью отменяется.

— Ой, боюсь-боюсь! — Грегстон расплылся в ухмылке и по-каратистски разрубил рукой воздух. — Крутые парни! Заходите, оба. Значит, Каллен? Это еще что за имя?

Ждать ответа он не стал. Элиот показал его удаляющейся спине средний палец, а мне послал воздушный поцелуй. Следуя за Грегстоном, мы оказались в гостиной, где на приставном столе неаппетитно красовались остатки чьего-то завтрака.

Пока Элиот устанавливал свой диктофон, Грегстон хлопнулся на кушетку и снова оглядел меня с ног до головы:

— Вы не ответили на мой вопрос. «Каллен» — это откуда?

Я пожала плечами; мне хотелось домой. Он успел напрочь отбить у меня желание восхищаться знаменитостями, и я твердо вознамерилась не дать ему расширить плацдарм. У меня было такое чувство, как у тонущего, который теряет последние силы, — только перед моими глазами мелькала не собственная жизнь, а скорее Грегстона. Отборный экземпляр мерзопакостного, удачливого сукина сына, перед которым, наверное, все только рады плюхнуться лапки кверху в ответ на плевок в душу. Сколько неуверенных в себе, слабохарактерных женщин позволяли ему это, а потом хвалились как привилегией: мол, сам Вебер Грегстон подмял меня под себя… Подмял во всех смыслах.

Но когда началось интервью, он разоткровенничался и проявил редкий ум и понимание, так что стало ясно, откуда берутся его замечательные фильмы. Почти все время он говорил негромко и без выражения; позже Элиот сказал, что таким голосом по радио зачитывают биржевые сводки. Не меняя тона, он мог рассказывать о былой подруге, которая покончила с собой, или об австралийском соревновании по метанию карликов[37]. Не знаю, рисовался он или нет, но, судя по грубости, с которой он нас встретил, и по дальнейшему равнодушному тону, ему было наплевать, что мы о нем думаем.

В середине беседы Элиот извинился и удалился в ванную. Грегстон тут же поинтересовался, не хочу ли я провести с ним остаток дня.

— Спасибо, нет.

— Чего так?

— Ну, во-первых, вы мне не нравитесь; но главное, мне нравятся мои муж и дочь.

— Стойкий оловянный солдатик. — По-моему, он не ожидал такого ответа, однако в голосе его чувствовалась издевка. Он потер колени и покивал в такт своим мыслям. — Теперь можете похвастаться дома перед супругом, что отказались. Ему это понравится.

— Послушайте…

Я хотела выдать тираду, но вместо этого решила уйти. Встав, я попросила его передать Элиоту, что поехала домой.

— Может, лучше попросить Элиота отсосать? — задумчиво произнес он. — Хоть какая-то радость.

— Было бы что сосать.

Я уже развернулась к двери, поэтому не увидела, как он встал. Но в мгновение ока его пальцы стиснули мне плечо и рывком повернули меня на сто восемьдесят градусов. Такого со мной ни один мужчина себе не позволял. Вплотную он показался мне на несколько голов выше и готовым на все. В ужасе я вскинула руки, защищая лицо.

Он отвел руку — наверное, хотел влепить затрещину. Я машинально попыталась блокировать удар и, несмотря на весь бушующий в крови адреналин, не смогла не отметить: как глупо я, должно быть, смотрюсь — словно постовой-регулировщик.

Из середины моей ладони полыхнула исполинская дуга фиолетового света. Я знала его — видела во сне: рондуанский свет, свет Костей Луны.

— Не подходите!

Свет ударил Грегстона в грудь и отшвырнул к противоположной стенке.

Потом погас, а я так и стояла, вытянув руку к Грегстону.

Няня уже ушла, и, когда прозвенел звонок, я лежала на кушетке, крепко прижимая к себе Мей. Поднявшись, я впустила Элиота.

— Каллен Джеймс, что ты натворила? — зачастил он с улыбкой до ушей. — Я отлучился всего на пять минут! Прихожу, тебя нет, а Грегстон сидит на заднице и таращится на дверь, словно только что из комнаты вышел Гитлер. Что там произошло?

— Ничего. Он жуткий, кошмарный, честное слово, кошмарный тип!

— И поэтому ты ушла? Ну и что, я вот тоже кошмарный тип, однако тебе же нравится.

— Элиот, помолчи, пожалуйста. Мне надо побыть одной, хорошо?

Мей потрепала меня по щекам, и я с трудом удержалась от слез.

— Каллен…

— Элиот, ну уходи! Я потом позвоню.

— Хватит! Успокойся. Чаю хочешь? Озабоченно посмотрев на меня, он отправился на кухню. С одной стороны, я готова была в клочки его разорвать за то, что он остался; с другой — была благодарна за компанию. Одна я бы совсем, наверное, с ума сошла.

Перед моим мысленным взором снова и снова разворачивалась сцена в гостиной. Моя поднятая рука и растопыренные пальцы, волнистая фиолетовая вспышка. Мне это напомнило программы новостей после аварии Лопеса; воспроизведение за воспроизведением в замедленной съемке — сам того не желаешь, а запомнишь даже самую мелкую деталь из творящейся жути. Но на этот раз кадр за кадром крутила я, а не какой-нибудь молодой да ранний режиссер в телестудии. Поднятая рука, растопыренные пальцы, вспышка света…

— Элиот!

Он выскочил из кухни с чашкой и блюдцем в руках.

— Элиот, сядь, пожалуйста, и послушай, что я расскажу. Только не перебивай.

Я рассказала ему все. И он — вот за что я его люблю — не задал ни одного скептического вопроса.

— Хорошо, Каллен. Давай я позвоню Мэри. Она объяснит, в чем дело. Хоть что-то прояснится.

— Какой еще Мэри?

Только посторонних мне тут не хватало, в собственной гостиной. Казалось, моей жизни угрожает худшее в обозримой памяти землетрясение.

— Мэри — моя хорошая знакомая; возможно, лучший хиромант в Нью-Йорке. Если кто-нибудь и способен сказать, что с тобой происходит, так только она. Каллен, ты должна мне поверить. Случись такое со мной, я бы тут же позвал Мэри и, пока она не посмотрит на мою руку, никуда бы не дергался.

— Черт, надоело. Слов нет, как мне все это надоело.

Через час в дверь позвонили, и Элиот пошел открывать. Я не то чтобы успокоилась, просто у себя дома и в присутствии друга, который был в курсе всей чертовщины, я чувствовала себя немного увереннее.

Элиот вернулся в сопровождении симпатичной женщины — лет за тридцать, короткая стрижка, большие добрые глаза и теплая улыбка. Мэри мне сразу приглянулась.

— Каллен Джеймс, познакомься, это Мэри Миллер. Мэри, будь так добра, нам нужен полный анализ. От начала и до конца, хорошо?

— Как скажешь, Элиот. Привет, Каллен. Раньше приходилось обследоваться? Нет? Все очень просто, бояться совершенно нечего.

Она присела рядом и, к моему удивлению, достала резиновый валик вроде тех, что используются для ксилографии по линолеуму, тюбик типографской краски и несколько чистых листов бумаги.

Отвинтив крышку тюбика, она щедро выдавила краску мне на ладони. Ни о чем подобном Элиот не предупреждал, и я удивленно посмотрела на него.

— Некоторые хироманты работают именно так. Им не надо смотреть на твою ладонь — достаточно отпечатка на бумаге.

Мэри ровным слоем раскатала краску и приложила мои руки к бумаге. Результат ее не удовлетворил, и процедуру пришлось повторить. Я словно очутилась в полицейском участке, где снимали отпечатки моих пальцев.

— Вот и чудненько. Сойдет. Теперь помойте руки, краска спокойно стирается. А я пока взгляну на отпечатки. Можете не торопиться.

Я отправилась в ванную, преследуемая по пятам Элиотом. Пока я оттирала руки мылом и пемзой, Элиот напомнил, что, когда Мэри начнет анализ, я должна держать язык за зубами. Нужно дать ей выговориться, а самой молчать в тряпочку — и о себе, и о происшедшем. Лишние сведения только отвлекут ее или собьют, и тогда все насмарку.

Когда мы вернулись в гостиную, мне было страшно. Однако Мэри выглядела совершенно спокойной.

— Не знаю, Элиот, что там у вас произошло, но, насколько я вижу, с ней все в порядке.

Она опустила взгляд на листы с отпечатками моих ладоней и кивнула:

— Каллен, я могу сделать анализ жизненного пути и кризисный анализ. Судя по всему, для вас актуальнее кризисный анализ. Так?

— Пожалуй.

Я посмотрела на Элиота; тот кивнул и приложил палец к губам.

— Хорошо. Так вот, беспокоиться вам не о чем. На самом деле я очень удивлена, что у вас вообще какие-то проблемы. Судя по вашей ладони, все должно быть в порядке. Брак ваш удался, да вы и сами это знаете. Иногда вам хочется, чтобы муж как-то поярче себя проявил, но в остальном… Ваши дети унаследовали эту здоровую уравновешенность. Вдобавок они вам доверяют, что чрезвычайно важно.

— Вы хотите сказать, ребенок. У меня только дочка. Элиот шикнул на меня и погрозил пальцем.

— Если вы верите в реинкарнацию, то, согласно ладони, прожили несколько очень интересных жизней, и это пошло вам на пользу. Что самое важное при таком кризисном анализе, смерть в ближайшее время никому не угрожает. — Она подняла на меня глаза и ободряюще улыбнулась. — Ваш отец недавно тяжело болел, верно? И вы опасаетесь, что он скоро умрет, но это не так. У него есть несколько лет в запасе, и они с матерью очень рады за вас. Просто на седьмом небе от счастья, что появилась внучка; это прибавляет им сил, они чувствуют, что нужны. У вашего мужа несколько месяцев назад были серьезные неприятности — что-то со здоровьем и одновременно с работой. Как бы то ни было, он уже полностью поправился и не жалеет, как все обернулось. Кстати, он очень вас любит. Так тут сказано. — Она ткнула пальцем в отпечаток моей ладони, и я покивала, словно бы понимая, о чем речь. — Когда я делаю кризисный анализ, людей обычно беспокоит, не грозит ли кому смерть или что-нибудь катастрофическое. На вашей руке ничего подобного нет и в помине… Собственно, как раз наоборот! Это довольно сложно описать, но такое впечатление, что сейчас в вашей жизни все складывается… под знаком покоя. С подобным сочетанием линий мне приходилось сталкиваться у смертельно больных, которые наконец преодолели страх смерти. Не поймите меня неправильно — ни вам, ни кому бы то ни было из близких смерть не грозит, но вы словно разрешили некую проблему, справиться с которой большинству из нас крайне сложно. Опять же, преодолеть страх перед смертью… Когда вы были моложе, вас, как и многих других, буквально раздирали противоречия. Вы не шли на откровенность, старались держать дистанцию, но потом развернулись на сто восемьдесят градусов и доверились человеку, который сожрал вас заживо. Это была настоящая катастрофа, верно? Как Тянитолкай в «Докторе Дулитле»[38] — помните? Половина смотрит в одну сторону, половина в другую, точно? Вот и с вами было так же. Но сейчас все иначе. Вы твердо стоите на ногах, так как подсознательно понимаете, что вас любят, вы нужны, а именно этого большинство и хочет от жизни. Вы желаете быть любимой и знать, что есть люди, которым нужны вы, именно вы. Если бы вы попросили проанализировать жизненный путь, я бы сказала, что вам очень повезло. Честное слово! В вас очень много любви, причем обоюдной. Понимаете, о чем я? Такого мне давненько не приходилось встречать. Этой любви столько, что она буквально расплескивается. Любовь — это ваш фундамент, главный ваш элемент. Каллен, я не вижу никакого кризиса. Могу это гарантировать, а я слов на ветер не бросаю.

Я понимала, что Элиоту это не понравится, но не могла не спросить:

— А как насчет моих снов? Последнее время мне снятся очень странные сны. Иногда они такие сильные и яркие, что мне страшно.

— С фантазией у вас действительно все в порядке. У вас очень яркое воображение, и сны вполне могут быть такими же яркими. Вы это имели в виду?

— Не совсем. А если я скажу, что, мне кажется, я владею… сверхъестественными силами?

Я чувствовала себя полной дурой и даже не могла заставить себя поднять глаза, чтобы увидеть выражение ее лица.

— Нечего стесняться, Каллен, есть люди, которые действительно ими владеют. Но если у вас эти силы в самом деле имеются, ладонь об этом ничего не говорит. Впрочем, иногда они возникают лишь в определенной ситуации, а не присущи с рождения. Понимаете, о чем я? Ну, как когда на ребенка наезжает машина и мать, чтобы его спасти, поднимает автомобиль за бампер. Или нам что-нибудь физически угрожает — и мы вдруг обнаруживаем в себе огромную силу для защиты, но, когда угроза проходит, сила тут же улетучивается. Это явление признают даже ученые, хотя списывают все на приток адреналина. Но кто ж его знает… Так вот, Каллен, никакие сверхъестественные силы на вашей ладони не отмечены. Значит, если они у вас и есть, то откуда-нибудь со стороны. И вообще, ладонь говорит, что вас надежно защищают близкие вам люди, а не какие-то там сверхъестественные материи. Кто бы это ни был, ваши защитники постараются не допустить, чтобы с вами что-нибудь случилось.

Она поднесла мою ладонь к глазам и разглядывала, наверное, целую минуту.

— Нет, никаких сил не вижу. Любви просто море, но сверхъестественного — ничегошеньки.

Как это странно — питаться стеклом и светом. На стол накрывали истинные мастера своего дела. Итог их трудов смотрелся бы весьма аппетитно, не будь все яства прозрачными и не расплескивай они свет люстры, подвешенной высоко над хрустальным банкетным столом, в мириадах льдинок-подвесок.

Пепси взял прозрачный хот-дог и откусил большой кусок от прозрачной булочки. Трость его, прислоненная к стулу, была единственным поблизости ярким пятном. За время, проведенное нами в пути, трости обгорели под лучами солнца или налились спелостью… сменили цвет с первоначального серо-коричневого на яркий, насыщенный фиолетовый.

Мою трость держал на коленях Кипучий Палец и гладил, словно кошку.

— Ваши пленки прибыли без цыплят.

Когда мы достигли его замка, он приветствовал нас у подъемного моста следующим заявлением:

— Не забудьте, пышки и штапель!

К счастью, мистер Трейси предупредил нас, а теперь выступал переводчиком:

— Он нас приветствует. Говорит, что его дом — наш дом и мы можем оставаться здесь сколько хотим. Дай ему свою трость, Каллен.

Я послушалась, и выразительное лицо старика вспыхнуло восторгом:

— Пугало торцовое, пинок сливовый! Кипучий Палец был первым человеком, увиденным нами на Рондуа, и, несмотря на абракадабру, его присутствие чрезвычайно обнадеживало. Как и все в замке, он был наряжен в костюм, сшитый из одних газет. При ближайшем рассмотрении я увидела, что это та самая газета, для которой пишет Элиот, — «Тик-так».

Седобородый весельчак правил всем Четвертым Махом Рондуа — южным участком, в пределах которого мы находились с момента прибытия, — и его замок стоял на границе северных земель. От меня требовалось отдать ему первую Кость, если мы хотели беспрепятственно следовать дальше. О той половинке, что была у Пепси, не говорилось ничего.

Король Четвертого Маха боготворил свет, поэтому все в замке было призвано служить свету или дополнять его, а не перечить или искажать. С нами обращались уважительно, но сдержанно — как с послами далекой, сомнительной державы. Нашу разноцветную одежду и кроссовки разглядывали с поголовным недоумением. Животных вообще не замечали.

Для нас устроили экскурсию по замку и продемонстрировали автомобильчики на солнечной тяге, склады отражений, музеи, где хранились идеальные алмазы и стеклянная лапша. Все было реальным, вещественным, но я никак не могла избавиться от ощущения, будто обкурилась или нахожусь под водой. Уже под конец экскурсии я робко спросила, почему все носят костюмы из газет. Улыбнувшись, Кипучий Палец протянул руку, и один из дворецких вложил в нее увеличительное стекло. Король подошел к окну и, крутя линзу то так, то эдак, сфокусировал солнечный луч посреди живота. Через несколько секунд костюм задымил, и под линзой с негромким «пуф!» занялся огонь. Я встревоженно глянула в глаза старику — убедиться, понимает ли он, что делает.

— Жаркий свет! — промолвил он, глядя, как пламя охватило костюм сверху донизу.

Через несколько секунд оно бушевало вовсю, но никто из слуг и пальцем не шевельнул. В воздухе, будто черная метель, реял пепел. Кипучий Палец взмахнул руками, как крыльями, вверх-вниз, словно охваченная пламенем толстая птица. Воздух был полон пепла и горящих газетных клочков.

Через несколько минут король стоял перед нами в чем мать родила, совершенно невредим и весел как никогда.

Когда банкет окончился и каждый выпил за здоровье каждого, Кипучий Палец (в новом, с иголочки, костюме) постучал по столу кубком, требуя тишины:

— Похоже, у шляпы есть что сказать.

Кивая и улыбаясь, я ждала перевода мистера Трейси.

— Кипучий Палец говорит, что погода на севере крайне неблагоприятная. Это сильно затруднит нам поиски второй Кости. Он считает, что нам не поможет даже трость Пепси, но лично я в этом сомневаюсь.

— Мистер Трейси, а на что ему моя?

Не без грусти я посмотрела на трость, лежащую у старика на коленях; я так привыкла ощущать в ладони знакомый набалдашник.

— Это его защита, Каллен. Четвертый Мах теперь в безопасности.

— А мы? Мы тоже в безопасности?

— Да, пока у Пепси остается его трость.

— А он не маленький еще? Он же столького не понимает…

Повернувшись, мистер Трейси кивнул Пепси, который сидел по другую сторону от него:

— Расскажи своей маме Закон Похищенного Полета.

— Лишь крылатые, пламя и дым. Терпеть укусы остальным.

— Мистер Трейси! Это еще откуда?

— Ниоткуда, Каллен. Ты должна бы все это помнить. Пепси начал меняться. Он обязательно найдет вторую Кость, потому что у него есть главная половина первой. Первую нашла для него ты. Когда же он найдет вторую Кость, то станет сильнее любого из нас.

На севере хмуро бродили тучи и предчувствие надвигающейся войны. Как только мы пересекли границу, то сразу наткнулись на драгунов короля Хеэга, повелителя ящериц. Они ехали на огромных игуанах цвета камня и травы и носили аляповатые мундиры наподобие габсбургских, которые мы с Дэнни видели в военном музее в Италии.

Стоило продемонстрировать им трость Пепси — и настороженность сменилась уважением, но без излишних церемоний. Тем не менее они предупредили нас, чтобы мы передвигались только днем, иначе патрули могут принять нас за противника, который уже несколько недель наступает с запада.

На следующий день мы встретили «противника». Они выглядели точно так же, как драгуны Хеэга, только полностью серые — мундиры, сабли, игуаны. Но трость Пепси внушила им трепет, и они спросили, не могут ли чем-нибудь нам помочь. В итоге нас угостили вкуснейшей серой едой.

Расставаясь, мы гадали, кто из них выживет в предстоящих баталиях.

Волчица потерла нос лапой. Верблюд молча жевал свою жвачку. Пес посмотрел на меня.

— Мистер Трейси, раньше ведь все было не так? Когда-то мы ездили на север смотреть грозы и стирать под дождем белье.

— Так, как сейчас, не было никогда, — отозвалась вместо мистера Трейси Фелина. — Мои приморские родичи ходят строем и точат зубы о мокрый коралл. Повсюду измена и алчность. Прежде мы лишь сетовали, но теперь боимся. Правда?

Она посмотрела на собаку и верблюда, те кивнули.

— Мы тоже собираемся на войну? — Пепси взмахнул тростью в воздухе, словно мечом.

— Мы собираемся остановить войну, Пепси. Точнее, не мы, а ты — ты и твоя мама.

Марцио вытянул длинную верблюжью шею и уставился вдоль рельсов в молчаливую, пустую даль. Недавно снова прошел дождь, и стальные железнодорожные стрелы отсвечивали мокрой, серебристой голубизной.

— Пепси, не садись. Штаны промочишь.

— Мам, я устал! Спать хочу!

Не в его привычках было ныть или жаловаться; видно, северный переход до железнодорожной ветки дался ему тяжелее, чем мы думали. В путь мы вышли на рассвете. Кипучий Палец сказал, что на территории Третьего Маха нам следует идти пешком, а ехать верхом ни в коем случае нельзя. Это снизило нашу скорость раз, наверно, в десять.

Поезд мог прийти в любой момент. Станции здесь не было, только пересечение дороги с узким петляющим рельсовым путем. Поезд должен был отвезти нас в Кемпински[39], столицу Рондуа, где Пепси предстоит пройти первое из главных испытаний.

Под коричневым небом, в преддверии сумерек говорить никому не хотелось. Оставалось только ждать и думать о том, что мы в этот день видели и слышали.

На севере жили Фиолетовые Джейки. И вдобавок Желто-Полосатые Дрю, евшие творожный пудинг и спавшие в ярости или в страхе перед всем на свете. От первого до последнего — яркие неоновые сполохи на фоне темного землистого ландшафта. Если бы меня попросили описать их, я бы только улыбнулась.

Знаете картинки, которые рисуют дети, когда им первый раз попадают в руки бумага и мелки? Беспорядочные красные штрихи или жирные неровные синие круги, угрожающие выйти за край листа и никак друг с другом не связанные? Джейки и Дрю являлись основными обитателями этого Маха Рондуа. Правил здесь Хеэг, но для меня оставалось загадкой, что могут держать под контролем он и его люди, кроме участка холмистой местности на карте. Не считая серых солдат и их ящериц, тут не было «живых» существ, имеющих сколь-либо узнаваемый облик.

И вот еще что: понятия не имею, на каком языке они говорят да и, собственно, как общаются — тоже, потому что, кого бы мы ни видели в этот странный день, они обязательно находились далеко и двигались в противоположном направлении.

Фелина сказала, что ей не доводилось слышать, чтобы кто-нибудь видел Джейка или Дрю вблизи. Как застенчивые птицы, они чураются компании. Единственная характерная примета — их яркая расцветка.

— Если они все время убегают, зачем тогда Хеэгу армия? Кого тут завоевывать? Кто противник?

— Сама земля, Каллен. Хеэг хочет владеть Махом. Но если земле не нравится правитель, она восстает.

— Восстает? Как это?

— Посмотри на небо. Оглянись. Повсюду вокруг либо сплошная сырость, либо ярко так, что глазам больно — как Джейки.

— Но, Фелина, я помню, тут и раньше шел дождь. Тогда нам было весело.

— Каллен, ты была слишком мала, чтобы понять, что происходит на самом деле. А все начиналось уже тогда. Но мы знали, что ты не задержишься, поэтому не хотели тебя расстраивать. Мы знали, что когда-нибудь ты вернешься. Все, что ты пока видела, появилось уже после того, как ты отправилась на другую сторону.

Вдалеке пискнул свисток поезда.

— А много на Рондуа таких, как Хеэг?

— Каллен, когда пасмурно, теней не видать. Тем более перед бурей, когда темнеет повсюду. У нас уже давно пасмурно. Третий Мах — это лишь один пример из многих.

Свисток поезда опять прорезал воздух, на сей раз гораздо ближе. Пепси, Марцио и Фелина двинулись на звук. Мистер Трейси и я остались на месте.

— Когда ты была здесь первый раз, Каллен, мы возлагали на тебя огромные надежды. Но стать нашим избавителем у тебя не получилось, хотя ты подошла очень близко. Мы отпустили тебя, когда ты была ребенком, потому что дети — удивительные эгоисты и помнят только то, что для них в данный момент важно. А это всегда какие-нибудь пустяки: цвет пирога в день рождения или кто вручил открытку-валентинку на никудышной вечеринке в прошлую среду. Но взрослые помнят гораздо больше, хотят они того или нет. Когда ты была ребенком, нам было нужно, чтобы у тебя остались от Рондуа только хорошие воспоминания. В таком случае ты когда-нибудь по собственной воле привела бы к нам наследника, который будет в силах все исправить.

Его последние слова заглушил шум прибывшего поезда, замедляющийся стук колес, шипение раскаленного металла и смазки.

— Это Пепси? — крикнула я, перекрывая шум. — Это он вам нужен?

— Да! Наверно! Если повезет!

— А если вы ошибаетесь? Если это не он?

— Тогда мы все погибнем.

Кемпински показался бы чудом, не будь мы на Рондуа так долго и не повидай столько всякой всячины. По улицам расхаживали огромные животные наподобие троих наших друзей. На людях были немыслимые наряды, стайками порхали живые шляпы. Повсюду нас сопровождала самая разная экзотическая музыка — в основном пронзительная, таинственная и восточная. Подходящий фон для танцовщиц живота и глотателей огня, для прогулки по базару в Багдаде или Иерусалиме.

Я не смогла удержаться от смеха, увидев на кинотеатре афишу: «НОВЫЙ ШЕДЕВР ВЕБЕРА ГРЕГ-СТОНА — „ГОРЕ И СЫН“».

Пепси держал меня за руку и сыпал вопросами о том, что мы тут делаем и что видим. Я по возможности отвечала, но столицу помнила довольно смутно, за годы отсутствия многое подзабылось. Кое-что все же всплывало — я знала, что эта улица ведет к авеню Дремлющих Бультерьеров и что надо обязательно купить у разносчика немного спиралек, поскольку лучшей жевательной резинки тут не сыщешь, — но немногим более.

Мы прибыли рано утром и большую часть дня просто гуляли по городу, осматривали достопримечательности, пытались вспомнить, как все было в прошлый раз. Покормили крохотуль и оленей-однодневок в Зоопарке Слепых Животных, до отвала наелись маруками и напились тучевого сока в рисовых полях за городом.

Когда начали сгущаться лавандово-серые сумерки, мы двинулись к амфитеатру в центре города. Днем это здание маячило из-за каждого угла, невероятно огромное и древнее, но в превосходном состоянии. Теперь в его многочисленные ворота вливались толпы народа, и я не видела ни одного билетера.

Накануне вечером мистер Трейси сказал, что самое главное для нас в Кемпински — это сходить в театр. От того, что там произойдет, зависит, насколько долго мы задержимся в столице. Что нам там делать и что будет происходить на старинной арене, он так и не сообщил.

Мы усаживались на каменную скамью, когда гомон толпы внезапно стих: на небольшом помосте в центре ^арены появился человек. Одежда его была совершенно непримечательной, а голос звучал немного пискляво:

— Третий день Поиска объявляется открытым. Если соперникам и сегодня не удастся собрать Губы Ветра, следующий раунд состоится как обычно — через два месяца.

Наши соседи никак не отреагировали. Судя по всему, они знали речь ведущего наизусть и сейчас с нетерпением ждали начала соревнований.

— Будьте так добры внести модели.

В течение следующих десяти минут ассистенты в маскарадных костюмах овощей выносили на помост прозрачные, как стекло, параллелепипеды, похожие на детские кубики, только гораздо больше — больше и легче, потому что выносили их штук по шесть-семь сразу.

Когда они закончили, сбоку помоста взгромоздилась неровная куча прозрачных кубиков самой разной величины. Одни напоминали коробки для длинностебельных роз, другие превышали размерами телефонную будку.

— Мам, зачем это?

В голове у меня стало возникать воспоминание, подобно медленно всплывающей из пучины рыбе. Что мы вообще знаем? Как много позабыли? Не живет ли история Рондуа в глубинах памяти у каждого из нас, там, где всегда темно и могут таиться любые чудовища?

— Мам, ну зачем? — потянул меня за рукав Пепси.

— Однажды, Пепси, ребенок играл точно с такими же кубиками. Совершенно случайно из них сложились так называемые Губы Ветра. Стоило ветру подуть, и они начинали насвистывать идеальные песни.

— Кто, ветер или губы?

— Ну, чтобы дуть, нужны губы, верно?

— А что стало с теми губами? Они умерли?

— Давным-давно кто-то их рассыпал. С тех пор их пытаются собрать заново. Но пока что никому это не удавалось.

— А если получится, мам? Тогда песни вернутся? Наш трехрукий сосед слушал и улыбался. Перегнувшись, он произнес то, что я и ожидала услышать:

— Если у тебя, сынок, это получится, ты получишь одну из Костей Луны.

— А до соревнований допускаются только дети, да? — взглянула я на соседа.

— Естественно! Ведь их же ребенок собрал, так что снова это получится только у детей. Давай, парень, попробуй. Верни нам нашу музыку и выиграй для мамы Кость!

Он смерил нас взглядом и покатился с хохоту — и никак не мог остановиться, словно ничего смешнее сегодня не видел.

После первых изумленных возгласов над амфитеатром повисла тишина. Пепси отступил на шаг и вместе со всеми прислушался к музыке, громче и громче звучащей из составленных им кубиков. В конце концов у него вышло нечто высотно-футуристическое — и сработало. Конструкция извергала самые разные звуки, какие только можно представить: иракское горловое пение, французские детские песенки а капелла, птичьи посвисты, диско-мотивы. В какой-то момент я разобрала несколько тактов песни Фрэнка Синатры — Дэнни эту вещицу очень любил. Организация объединенной музыки, право слово. Ко всеобщему восхищению, Пепси развернулся и беспомощно пожал плечами — сам, мол, не понимаю, как это у меня вышло.

На арене появился мэр столицы Ларко Хеднат и вручил Пепси приз — зеленоватую с золотом Кость Луны, по форме напоминающую лицо с надутыми, как при свисте, щеками.

Люди и животные устроили бурную овацию. Но вот что самое странное — по окончании церемонии большинство зрителей двинулись на выход, проявляя эмоций немногим больше, чем по пути к амфитеатру: никто не распевал осанну, не порывался выносить победителя на плечах… Бабушки отчитывали внуков за безделье, а два желтых льва никак не могли решить, куда пойти обедать.

Выждав немного, я спустилась на арену. Хеднат положил руку на плечо Пепси, и, судя по серьезному лицу мэра, у них имел место мужской разговор.

— Пепси?

— Привет, мам. Хеднат говорит, что знает Марцио. Мэр повернулся ко мне и отвесил низкий поклон:

— Нить-часы, пройдоха-пьянь.

Опять абракадабра. Где, интересно, мистер Трейси? К моему удивлению, Пепси так и прыснул — разве что на спину не повалился и ножками не засучил.

— Мам, ты поняла? — наконец пролопотал он, давясь от смеха. — Хеднат говорит, что, когда последний раз тебя видел, ты все время теряла обувь!

Хеднат продолжал тараторить, а Пепси отвечал, и я осознала, что он понимает каждое слово этой абракадабры В испуге я крепко стиснула кулаки. Вторая Кость возрастающие возможности Пепси или нечто другое стремительно забирало его от меня… но куда?

_ Мистер Трейси, я ничегошеньки не понимаю.

Наши друзья ждали у выхода из амфитеатра. Все трое поздравили Пепси и восхитились Костью, но в общем и целом отнеслись к новому его успеху на удивление сдержанно.

— Если собрать эти Губы Ветра — такое выдающееся достижение, почему тогда потом все вели себя как ни в чем не бывало?

— Потому, что их уже столько раз собирали… И ты, Каллен, собрала их, когда была маленькой.

— Я?! Я их собрала?

— Собрала.

— И выиграла Кость? Ту же самую? — Да.

Я задумчиво пожевала щеку, прежде чем задать следующий вопрос:

— А дальше что? Когда я ее получила?

— Каллен, всего Костей — пять. Ты еще не вспомнила, как они называются?

— Да, вспомнила — сегодня, когда гуляли по городу. Обной, Кат, Доменика, Слее и Мин.

— Правильно. Вместе они символизируют Четыре Маха Рондуа и столицу Кемпински… Если кто-то хочет править Рондуа, нужно собрать все пять Костей. Очень грамотный закон, потому что завладеть Костью можно, только проявив определенное положительное качество. Например, чтобы найти первую, Обной, нужно быть любимым, то есть обладать привлекательностью. Вместе взятые, эти свойства характеризуют великого правителя.

— И я отдала Обной Кипучему Пальцу?

— Ты отдала ему свою половину. Но главная половина осталась у Пепси. Чтобы получить сегодняшнюю Кость, Кат, требуются воображение и находчивость. Раз он смог собрать Губы Ветра, значит, обладает этими качествами.

— Но вы сказали, что я их тоже когда-то собрала.

Я не сводила глаз с шедшего передо мной Пепси; маленькая белая ладошка его покоилась на высоком коричневом верблюжьем боку.

— Да, когда ты была маленькой девочкой, мы так на тебя надеялись, потому что ты очень быстро собрала первые четыре Кости. Никто и не сомневался, что следующим правителем станешь именно ты.

— Но я пролетела?

— Да, пролетела.

— Почему? Что я сделала не так?

— Чтобы заполучить пятую Кость, Мин, нужна очень большая отвага. Ее-то тебе и не хватило.

— Ага.

Повисла угрюмая тишина; я не сводила глаз с маленькой спины моего сына. Во рту у меня отвратительно пересохло.

— Мистер Трейси, для него это очень опасно?

Собака невесело улыбнулась и кивнула большой головой.

Мне позвонил Вебер Грегстон.

— Что вам нужно? Откуда у вас мой номер?

— Из телефонной книги. Пришлось обзвонить всех Джеймсов. Послушайте, надо с вами поговорить. И… прошу прощения.

— Очень мило. А теперь оставьте меня в покое. Не звоните больше.

— Не могу, это очень важно. Пожалуйста, Каллен, не вешайте трубку. Мне действительно очень нужно увидеться с вами.

Голос его звучал неожиданно хрупко. Будто нам по пятнадцать и он приглашает меня на первое свидание. Похоже, что у него дрожали руки.

— Вебер, скажите мне одну вещь, ладно? У вас дрожат руки? Только честно.

— Точно! — рассмеялся он. — А вы откуда знаете? Я ровно минуту назад снял перчатки — думал, сварюсь.

— Телепатия. О чем вы хотите поговорить?

— Надеюсь извиниться. Мне нужно рассказать… Послушайте, я просто обязан вас увидеть. Ну пожалуйста, буквально несколько минут.

— Даже не знаю. Звучит неубедительно. Я принимаю ваши извинения, но о чем еще говорить? Вы нагрубили, теперь извинились, и все. Баста финито[40].

Каллен, я уже полчаса торчу в этой телефонной будке, обливаюсь потом и обзваниваю полгорода. Вы даже не догадываетесь, каких сил мне стоило собраться с духом и попробовать вас найти. Честное слово.

Я не стала переодеваться (хотя искушение было) и даже не притронулась к косметике. На всякий случай захватила с собой Мей. Отправляясь на первую встречу с Вебером Грегстоном, я из кожи вон вылезла, стараясь выглядеть так, чтобы ах. Теперь же я походила на персонажа из рекламы шампуня от перхоти (часть первая, «До»).

Мы встретились в нескольких кварталах от моего дома. Он стоял на углу, засунув руки в карманы кожаной куртки от Джанни Версаче, рекламу которой я видела в последнем номере «Вог». Сказать, что она красивая, — ничего не сказать; именно так, видимо, и должен одеваться знаменитый кинорежиссер. Куртка шла его массивной фигуре и немного сглаживала резкие черты лица.

— Спасибо, что пришли. А это, значит, ваш отпрыск?

Грегстон выглядел довольным.

— Да, это мой отпрыск.

— Привет, отпрыск. Как звать?

— Мей.

— Здорово, Мей. Странное имя для мальчика. Несмотря на былую решимость держаться холодно и скептически, я не выдержала и прыснула. Мне нравятся люди, умеющие шутить странно, с безуминкой. Вебер, судя по всему, крайне удивился, что я рассмеялась его шутке.

— Что вам нужно, Вебер? И не оттягивайте так карманы, кожа вытянется.

— У меня такое ощущение, словно мне девять лет. Каллен, я целую неделю не могу прогнать вас из головы. Сегодня вообще-то я должен был быть во Флориде, но из-за вас остался. Честное слово, из-за вас!

— Не изображайте такое удивление, комплимент испортите. Вебер, я вас не понимаю. Прошлый раз вы вели себя как свинья. Теперь вовсю строите паиньку. Ехали бы лучше в свою Флориду.

Я проверила, надежно ли укутана Мей.

— Нет, все не так просто. Я должен кое-что рассказать. Зайдем куда-нибудь, где можно нормально побеседовать?

— Нет, не зайдем, но мне надо пройтись по магазинам, так что, если хотите, можете составить компанию.

— Ладно, ничего не попишешь. Но вы точно уверены, что не хотите перекусить, сэндвич там или что? Может, отпрыск ваш от гамбургера не откажется?

Однако я наслаждалась временной властью над Грегстоном и не собиралась расставаться с нею ради какого-то сэндвича:

— Нет. Либо идете с нами в универсам, либо ниенте[41].

Зайдя в универсам, он надел очки в потертой роговой оправе и стал совершенно на себя не похож — скорее, Кларк Кент[42], только рыжий.

Он поймал мой удивленный взгляд:

— Знаете, откуда у меня эти очки? Ужасные, точно? Их носил мой дед. Золи Дейл. Правда, все в нашей семье звали его Золи Дейл Неграмотный, потому что он не умел читать. Кошмарное прозвище, правда?

— Откуда они у вас?

— Это самое интересное. Когда я последний раз видел деда, он лежал с раком желудка и сказал мне, чтобы после его смерти я взял очки и поменял стекла под свои диоптрии. «Тогда, внучек, они наверстают все, что не могли прочесть раньше».

Изображая дедушку, Вебер с точностью воспроизвел южный акцент.

Коляску мы оставили у дверей, и Вебер усадил Мей в магазинную тележку. Производя все эти привычные пустяковые действия с кем-то настолько знаменитым, я чувствовала себя крайне странно. Ненадолго мне почудилось, будто мы снимаемся в кино, словно где-то в стороне стрекочет камера, окруженная съемочной группой. «Дубль первый — Каллен и Вебер в универсаме. Мотор!»

Здравствуйте, миссис Джеймс!

Доктор Лейври говорит, что я делаю успехи. Не знаю точно, что он имеет в виду, но поверю ему на слово.

Тем временем я столько всего прочел и в принципе решил стать ветеринаром, когда меня выпустят. Сомневаюсь, правда, что это будет очень скоро! По-моему, меня здесь не очень хорошо понимают. Притворяются, будто слушают меня, но я-то вижу, что смотрят они совсем в другую сторону, когда я говорю. Даже не думал, что доктора могут быть такими нечестными. Мало кому в наши дни можно верить, правда? Должен сказать, что, по-моему, вам верить можно. Вот почему я вам пишу. Надеюсь, вы не очень против.

Пока что мои любимые книжки — эти популярные бестселлеры о ветеринаре, который работает в Англии. Знаете, по ним еще сняли очень удачный телесериал на образовательном канале?[53] Хотя я его не смотрю, потому что, по-моему, телевидение — для идиотов. В нашем заведении много больших цветных телевизоров, которые включены круглый день. От их шума почти невозможно укрыться, где бы ты ни находился и что бы ни делал.

Наверняка кто-нибудь просматривает все мои письма к вам и недоволен этой моей непримиримостью, но я не специально, честное слово. Я только хочу, чтобы эти адские устройства сделали потише. Не такое уж сверхъестественное желание, верно? Отнюдь не всем здесь хочется сотый раз смотреть про «Супермена», честное слово! Некоторых интересуют вещи поважнее. Мне вот хватило бы тихого уголка, где я мог бы спокойно посидеть, почитать или просто подумать, но даже это среди здешнего шума почти невозможно.

Что ж, никогда не бывает, чтобы все было как хочется.

Как ваши дела? Как поживает мистер Джеймс? Искренне надеюсь, все у вас в порядке. Мей еще не говорит? В последнем письме вы упомянули, сколько ей, так что я пошел в библиотеку и несколько часов просидел за литературой на этот счет. Знаете, оказывается, дети зачастую начинают говорить на удивление рано! Прислушайтесь как следует — может, это уже не воркование, а настоящая речь?

Что ж, пока, пожалуй, все. Надеюсь, я вас не очень утомил. Наверное, я это каждый раз упоминаю, но я в самом деле тщательно продумываю свои письма. Только почему-то мне никогда не удается сказать именно то, что хочется, или так, как хочется.

Что ж, все равно я сказал, что хочу быть ветеринаром, а не писателем, так что ничего страшного. Ха-ха!

Через несколько дней напишу еще, так что готовьтесь.

Искренне ваш, Алвин Вильямc

— Каллен?

— Да?

— Откуда у тебя эта кожаная куртка? Такая красивая!

Я вскинула брови домиком, а глаза плотно зажмурила. Кожаная куртка Вебера Грегстона! Я спрятала ее в самом дальнем, самом темном углу шкафа и никогда не надевала при Дэнни. Он проявлял обостренное внимание к тому, что я ношу, и сразу замечал обновку. Я решила, что если выжду несколько месяцев, то смогу при случае обмолвиться, на какую невероятную вещь наткнулась в «секонд-хэнде» прямо в нашем квартале…

«Мы счастья ждем, а на порог валит беда».[54]

— Какая куртка?

— Вот эта, кожаная. — Он вошел в комнату, держа ее перед собой. — Откуда у тебя такое? Просто фантастика!

— Ага. Раскопал. Только не злись.

— Злиться? Каллен, ты, надеюсь, не слишком много отдала за нее? Милая, я понимаю всю твою любовь к одежде, и когда у нас есть деньги…

— Да нет, Дэнни, погоди! Ничего я не отдавала. Это от Элиота, на день рождения.

— День рождения? Он же у тебя только через месяц!

Я пожала плечами — воплощенная невинность.

— Ну… да, он подарил заранее. Что еще я могу сказать? Мы понимали, что ты начнешь возмущаться, поэтому я тебе ничего не сказала. Ты злишься?

— Каллен, насколько я понимаю, «Джанни Версаче» означает, что это из Италии. А итальянские кожаные куртки стоят дороже национального долга. Элиот, конечно, богат, но это уж слишком.

Дэнни подошел к телефону, набрал номер Элиота и попросил зайти на пару минут.

— Всем привет! Ух ты, здорово, видели бы вы себя со стороны. Вы что, драться собрались? Можно посмотреть?

— Элиот, ты действительно подарил Каллен на день рождения эту куртку?

— Нет. — Лицо его не отражало ровно ничего.

— Элиот! — Еще немного, и я сорвала бы голос. — Не ври! Скажи правду. Ты ведь подарил мне ее на день рождения!

— Ничего подобного, Каллен. Я ее подарил, потому что люблю тебя.

Мое давление выровнялось, чего нельзя было сказать о Дэновом. Он вручил мне куртку и, не переставая хмуриться, сел рядом на диван.

— Эл, так же нельзя.

— Дэниел, старый приятель, у меня и к твоему дню рождения припасено кое-что сногсшибательное. Могу спуститься принести.

— Не надо, Элиот. Ты ставишь меня в очень неловкое положение. Это неправильно… Очень мило, конечно, но все это совершенно неправильно.

— Чистая правда, но таким образом вы будете передо мной в неоплатном долгу, так что теперь попрошу со мной поласковей, а то вам будет стыдно.

— Ну хватит тебе, Дэнни. Сам же широкая натура. Не цепляйся к Элиоту, он просто берет пример с тебя.

Впервые за все время нашей совместной жизни мой супруг всплеснул руками:

— Не в том же дело, Каллен. Я не Эбенезер Скрудж![55]

— Боже, благослови наши подарки. Все до единого!

— Ну хватит, Элиот. Ты прекрасно понимаешь, о чем я.

— Дэнни, поскольку я тут обвиняемый, у меня есть право сказать несколько слов. Семейство Джеймсов — единственные люди на всем земном шаре, ради которых я готов в огонь и в воду. И вы оба это прекрасно знаете. В огонь и в воду! Все прочие мои знакомцы остроумны, очаровательны и насквозь фальшивы. Сплошной внешний лоск, ничего кроме. Кого-то из них я люблю, кого-то терпеть не могу — но не доверяю никому, кроме вас двоих. Как на духу! Если мы поссоримся, я просто умру… Дело в том, что мой адвокат все уши мне прожужжал и наконец добился своего: полтора месяца назад я составил завещание. Бенифициаром я объявил Мей. За мной примерно четыреста тысяч. Вашим бандитским рожам я такую сумму не доверю, но моя крестная дочь может отправляться учиться хоть в Радклифф, если захочет[56]. Протесты не принимаются. Баста. Точка.

Я улыбнулась ему, очень криво:

— Элиот, ты, старый…

Дэнни поднялся и сгреб его в объятия. Они долго так стояли, замерев, а я смотрела на них, стискивая забытую кожаную куртку.

Когда-то я думала, что сила характера — результат очерствения; замысловатая система защиты, позволяющая примириться с правдой жизни и не давать себе повода для волнений. Но любым системам выработки характера дорога прямиком на свалку, если вы обнаруживаете, что никакой правды не осталось… или она неузнаваемо преобразилась.

После происшествия с курткой я очень боялась рассказывать Дэнни о том, что было между мною и Вебером, и о новом развитии событий на Рондуа. Впервые за всю историю наших отношений я усомнилась в своем муже, и это мне очень не понравилось. Я усомнилась в нем, потому что он не был тем человеком, которому я хотела бы поведать все без утайки. На том этапе оптимальным доверенным лицом для меня являлся Элиот — с его умением понять, почему люди иногда совершают глупости; с его благожелательным вниманием и чистосердечной верой в неведомое. Я не хотела замыкаться в себе или утаивать от мужа что-нибудь существенное, но опасалась, что он не проявит достаточного понимания. Максимум, на что можно было рассчитывать, это на сочувствие, симпатию. Элиот же владел эмпатией и вместо того, чтобы снова толкать меня к психиатру, хотел вместе со мной понять, что же творится у меня в голове, самостоятельно распутать весь клубок причин и следствий.

— Да подумаешь, Каллен! Ну сделала ты аборт. Все делали аборт; это старо как мир. Даже я делал аборт — жестоко абортировал свою последнюю пассию, Шерифа Томпсона.

— Шерифа? Его действительно так звали?

— К сожалению, да. Невысокий такой негр в ковбойской шляпе. Он на полном серьезе хотел, чтобы я купил ему шпоры!

— Элиот, а почему ты никогда не рассказываешь о своих «пассиях»?

— Потому что это грустная тема. Мне очень не везет в любви. Но не будем сейчас об этом. Видишь, как я был прав насчет Рондуа? Любой сон сводится к разрешению конфликтов. Психоанализ для бедных, понимаешь? Ты сделала аборт и чувствовала себя отвратительно. Ощущала вину и носила ее в себе долго-долго, хотя, по-моему, это полный бред. В общем, как бы то ни было, эти твои рондуанские сны помогают тебе прочистить систему. Так это ж великолепно! Помоги малышу Пепси найти Кости Луны, и ты свободна! Сколько их уже? Три?

— Да. Последняя — за благородство. Пепси спас жизнь Фелине, а потом пощадил Зной:

— Какой еще зной?

С большой буквы — это имя собственное. Он плясал в пустыне и попытался съесть Фелину.

— Фелина — это волчица?

— Верно. А Марцио — верблюд, мистер Трейси — пес…

— …В большой черной шляпе, правильно?

— Правильно.

Зазвонил телефон, и Элиот привстал снять трубку. Несколько секунд поговорив, он, к величайшему моему удивлению, передал трубку мне. Лицо его так и искрилось лукавством.

— Милочка, это твой друг Вебер Грегстон. Откуда он знает мой номер?

Я осторожно взяла трубку, словно ядовитую змею.

— Алло?

— Алло, Каллен? Послушайте, извиняюсь, что отвлекаю, но мне надо с вами поговорить. Обязательно надо.

Судя по голосу, усталому и напряженному, он не врал.

— В чем дело, Вебер? С вами все в порядке? Мне хотелось поблагодарить его за все открытки и телеграммы, но речь явно шла о чем-то куда более серьезном.

— Нет, не в порядке. Нужно встретиться — может, прямо сейчас? Я только что прилетел, и мы обязательно должны поговорить. Каллен, это не шутки. Пожалуйста, только не изображайте застенчивость. Происходит что-то нехорошее — и, по-моему, из-за вас. Простите, но так оно и есть. Как насчет встретиться прямо сейчас? Это возможно?

Элиот, замерший со мной ухо к уху, энергично закивал. Я показала на Мей, и он прошептал, что посидит с ней.

— Хорошо, Вебер. Вы где?

— В телефонной будке у вас на углу. Спускайтесь, я буду ждать. Минут буквально на пять, хорошо?

— Ладно. Держите себя в руках, уже иду.

— Что скажешь? — спросила я Элиота, повесив трубку.

— Голос у него не ахти.

— Я заметила. Как ты думаешь, в чем дело?

— На этот раз не в любви. Он на грани срыва.

Вебер стоял перед нашим домом. Вид у него был, словно он вернулся с обратной стороны Луны.

— Ничего себе! Вебер, да что с вами?

— Об этом-то мы и поговорим. Где можно посидеть?

— Зайдем к «Лене», это прямо за углом.

Он прижал ладони к щекам и с силой потер. Волосы — влажные и зачесаны назад, щеки свежевыбриты, но весь подбородок — в крошечных красных оспинках.

— Просто черт-те что. Я целую неделю толком не спал.

В ресторанчике — где, к слову сказать,_ч очень неплохо готовили — заправляли две симпатичные женщины, которые не скупились на порции и отличались редким тактом. Хотя еще был день и заведение пустовало, мы выбрали самый дальний столик.

— Так в чем дело, Вебер?

— Подождите, — поднял он руку. — Сперва ответьте на пару вопросов. Кто такие Пепси и мистер Трейси?

— Откуда вы о них знаете? — вскинулась я. — Кто вам рассказал?

— Никто мне ничего не рассказывал. Они мне снятся, Каллен. Снятся каждую ночь! Пепси, мистер Трейси и вы. В основном вы. Каллен, что происходит? Кто они такие? Говорю же, я стал плохо спать. И знаете, когда все началось? Я прикинул в какой-то момент. Все началось после нашей встречи — когда вы мне врезали.

— Расскажите, что вам снится, Вебер. Во всех подробностях. Поточнее.

— Вы понимаете, о чем я, да?

Я ощутила, как мышцы в основании шеи сплетаются в тугой клубок. Вспомнила слова Элиота — мол, Вебер заинтересовался мной, потому что я его «зачаровала».

— Да, понимаю. Продолжайте. Добро пожаловать на Рондуа.

— Рондуа! Точно! Именно так!

Мы проговорили три часа без перерыва. Ни капли не колеблясь, я рассказала ему обо всем: об аборте, о том, как начались сны, о Пепси, о поиске Костей, о Городе Мертвых.

По ходу дела мы проголодались и заказали два внушительных ланча. Потом, часов около пяти, ресторанчик стала заполнять предобеденная толпа, наперебой заказывая коктейли. Я позвонила Элиоту и сказала, что мне нужен еще час. Он сообщил, что у него все нормально, но — что происходит?

— Веберу тоже снится Рондуа. С того дня, как я ему врезала.

— Ни хрена себе!

— Именно. Похоже, Элиот, ты был прав. Ладно, до скорого. Обязательно все расскажу.

— Уже не терпится. Главное, руки больше не распускай, ладно?

Вебер побывал на Рондуа в таких местах и встречался там с такими существами, о которых я слыхом не слыхивала: хулиганы крокодильих шахмат, Облако-Ад, ночной рынок старых светильников в Гарри. Он заглянул в Пещеры Лема и Горный Кабинет Садовника. Среди его спутников был журавль по имени Спорт-и-Досуг. Впоследствии же его сопровождал только голос по имени Солярис.

Мы так и не смогли понять, почему Вебер бродил именно там, а не где-либо еще, но согласились, что искать в этом какую-то логику бессмысленно. Не стоит и пытаться.

С запинками я изложила трактовку Элиота: здесь, мол, не обошлось без своего рода чар.

Вебер улыбнулся и стянул с моей тарелки палочку картофеля-фри.

— Почему бы и нет, Каллен? Мысль не безумнее прочих.

Он стянул еще один картофельный ломтик. Похоже, Вебер немножко успокоился — теперь он улыбался чаще, особенно когда мы сравнивали рондуанские впечатления.

Но вместо того, чтобы сунуть ломтик в рот, Вебер наставил его на меня и произнес:

— Знаете, все бы ничего, если бы только там не было так страшно. Форменный кошмар. Джека Чили не встречали еще?

— Какого-какого Джека?

— Джека Чили. Лучше и не встречать. Послушайте, мы уже доели, а так и не решили, что делать. Каллен, хватит с меня этих снов, откуда бы они ни брались. Меня даже не волнует, какой там механизм. Вы дотронулись до меня, шарахнули фиолетовой молнией — и трах-бах! Я на Рондуа. Хорошо, допустим, такое случается… бред какой-то, но я готов это допустить. Однако теперь я хочу одного — убраться оттуда к чертовой бабушке. Прошлой ночью мне приснилось, как два деятеля снесли себе черепа. Снято просто класс: самый ближний план, мозги летят в объектив. Хватит, не могу больше. — Он бросил картофельный ломтик себе на тарелку и раздавил вилкой. — Каллен, что мне делать? Что вы можете?

— Кажется, я знаю, как все исправить.

— Знаете? Серьезно? И как?

Я рассказала ему о нашем противостоянии с Машинами на равнине. Поведала о волшебном слове, которое помогло нам выбраться из этой передряги, и о том, что могу воспользоваться волшебным словом еще раз, но уже в ином месте — откуда-то я это знала. Другой вопрос, распространяется ли действие волшебства на ресторан в Нью-Йорке.

— То есть вы можете попробовать? Так скажите его — и посмотрим, что выйдет. Господи, Каллен, да я на все готов! Все, что угодно, лишь бы не видеть больше этого кошмара. Умоляю!

Я протянула руку через стол, приложила ладонь ко лбу Вебера и произнесла:

— Кукунарис.

Он зажмурил глаза и накрыл мою ладонь своей:

— Пожалуйста, еще раз.

Я повторила. Вот только не почувствовала ничего особенного — в отличие от того дня, когда меня защитила фиолетовая молния. И Веберу я об этом не сказала — побоялась.

За все время на Рондуа мы первый раз увидели океан. Он был розовый, а пена на волнах — желтой. Неуютные цвета, словно в детских грезах, пошедших наперекосяк.

Пепси стоял возле нашей «лодки» — перевернутой карнавальной маски величиной со старую ванну. У воды было холодно — даже от моей тени веяло холодом.

После Кемпински, Офир Цика и нашего поединка с пляшущим Зноем прошло несколько недель. Фелина, спасенная Пепси, вскоре тихо умерла во сне. Марцио и мистер Трейси, немедленно узнавшие об этом, всю ночь простояли в карауле над ее телом. Черный пес-великан разбудил нас только на рассвете — печальным и мелодичным лаем, похожим на полнозвучные ноты, извлекаемые из старинной виолончели.

Нам не пришлось хоронить ее: тело исчезло, как только Пепси возложил три Кости — на лоб Фелины, против сердца и на левую заднюю лапу. Через несколько минут на земле остались лишь Кости — там, где волчица последний раз легла спать.

Марцио сказал, что ветры донесут собачью песню до семейства Фелины и к концу дня все будут знать, что волчица умерла.

Вчетвером мы продолжили путь к морю. Нам очень не хватало ее ненавязчивого присутствия. В голове у меня то и дело вертелась одна мысль, словно важная сводка из глубин подсознания: «Земного счастья нет, но есть покой и воля». Понятия не имею, что бы это значило.

Офир Пик — Город Мертвых для людей; но куда отправляются после смерти здешние животные? Этот вопрос удивительным образом вызвал в памяти другой, которым я задавалась в детстве и с тех пор совершенно выбросила из головы. Если на других планетах есть жизнь, абсолютно не похожая на нашу, куда отправляются после смерти эти существа? Или рай — это «Мирное царство» Эдварда Хикса[57], где земляне будут кормиться рядом с пучеглазыми марсианами, а рондуане — лежать вместе с опасными тварями с Альфы Центавра?

Времени на всякие раздумья было предостаточно, поскольку путь предстоял долгий, и все пешком. Места и встреченные нами тамошние обитатели были не менее удивительными, чем раньше — Джеки Биллоуз в Переговорных банях, цирк, на арене которого выступали воспоминания, — но смерть Фелины опустошила нас во многих смыслах, сделала невосприимчивыми к чудесам. Однажды в сгущающихся сумерках мы увидели черную лошадь, галопом несущуюся по рельсам лоб в лоб встречному поезду. В последнее мгновение лошадь изящно взмыла в воздух и полетела. Мы промолчали.

Слангисты указали нам путь через Пещеры Лема, а деревянные мыши, о которых я пела столько месяцев назад, со всей осторожностью провели нас через Мост Искусства. Мы пересекли лес, разукрашенный неподвижными светлячками, — Пепси упорно называл их жар-пчелами. Следующим утром мы проснулись на дне кратера не менее мили в поперечнике, черно-зеленого и фосфоресцирующего, над которым зловеще клубился пар.

Тревожиться о еде не приходилось. В синих рощах мы собирали лео и шестишляпники, по берегам бурных рек — налтензию. Вся еда была очень вкусной, только я давным-давно перестала обращать внимание на то, что кладу в рот. Мы ели, когда организм этого требовал, спали, когда усталость — подобно силе тяжести — приковывала нас к земле. Мы должны были успеть к Бриннскому морю до следующего лунного затмения, поэтому спешили, словно тайные гонцы, несущие военачальникам депеши с королевским приказом.

Я уставала раньше всех и нередко первой объявляла о привале, хотя двигаться мы должны были как можно быстрее, ведь получить четвертую Кость Луны, которая таится где-то среди бескрайних розовых просторов Бриннского моря, можно только ночью, во время полного лунного затмения, руководствуясь единственно звездным светом.

За несколько дней пути до цели мы вышли к захолустному перекрестку, посредине которого неизвестный юморист выложил звездой восемь дохлых кроликов. Не дожидаясь подсказки, Пепси взял первую, покрытую резьбой, Кость и переложил кроликов так, что теперь они составляли неровный круг. Мистер Трейси спросил, не лучше ли квадрат, но Пепси лишь помотал головой и продолжил сосредоточенно двигать кроликов тростью.

Теперь большинство решений принимал за нас Пепси. Иногда мне с трудом верилось, что он ребенок, тем более мой собственный. Представляю, как был бы шокирован его папа, Петер Граф! Кстати, а почему его не видать на Рондуа? Только потом до меня дошло, что окончательное решение об аборте принадлежало мне, тогда как Петер был просто малодушен и самонадеян: он полагал, что аборт — не более чем разновидность контроля за рождаемостью. Это именно я забралась на операционный стол и сказала: «Да, я готова». Ага, так и сказала, слово в слово.

Странно, но я по-прежнему не считала аборт чем-то недопустимым. Наши поступки и ответственность сугубо индивидуальны, и невозможно предугадать или до конца понять, какое решение потом заставит нас ликовать или казниться.

Я подошла к лодке, то есть к карнавальной маске, когда Пепси уже залезал в нее. Теперь маска молчала, но вжатое в песок лицо продолжало широко улыбаться. В ней располагались несколько деревянных ящиков с едой и пластмассовыми бутылями, в которых, наверное, была питьевая вода.

Пепси обустраивал наше плавсредство. Хотя все было в идеальном состоянии — дерево натерто до блеска, — внутри маска выглядела как самая обычная гребная лодка, которую берешь на воскресные полчаса на станции проката в Центральном парке. Только Бриннское море — это вам не озеро, оно простиралось до горизонта, и, согласно моим прикидкам, мы-должны были провести на воде как минимум целую ночь.

— Мам, у нас есть парус, но можно поймать течение. Оно само отнесет нас от берега.

— Пепси, откуда ты все это знаешь?

Он пожал плечами и улыбнулся, а на лице его ясно читалось: не приставай, мам, знаю, и все.

— Мистер Трейси, вы дождетесь нашего возвращения?

— Если найдете Кость, то да.

Далеко позади тишину нарушили приглушенные раскаты грома. Обернувшись, мы увидели там, где совсем недавно проходили, столбы густого черного дыма, уродливые мазки на фоне неба.

— Конец кошкам, — констатировал Марцио и посмотрел на мистера Трейси. — Кошкам, идеальным ископаемым и пресноводным колодцам.

Верблюд медленно опустился на колени и замер. Мистер Трейси неотрывно разглядывал столбы дыма.

— Кошкам, новой музыке и запотевшему стеклу. Их не осталось. Как и многого другого. Пепси, тебе нужно поторопиться.

Навалившись на борт, мы сдвинули лодку к воде. Море недобро волновалось, кипело пенными барашками. Подкидывая на волнах, течение отнесло нас от берега, а животные глядели нам вслед. Стоило поднять коричневый парус, тот один раз хлопнул и наполнился ветром. Сын сидел на руле и правил с уверенностью старого морского волка. Он не переставал удивлять — своими талантами, интуицией, волшебством. Зачем надо было перекладывать кроличью звезду? Откуда Пепси знал, как сделать так, чтобы тело Фелины исчезло? По какой карте он ориентируется в море?

— Пепси, а что, если бы ты родился в моем мире?

— Мей была бы моей сестрой, — ответил он, избегая моего взгляда.

— Это понятно, а что еще? Как сложилась бы твоя жизнь — тебе и это известно?

Он помотал головой, продолжая смотреть в море. — Пепси, не отворачивайся. Ты меня ненавидишь?

— Ты же моя мама, с чего мне тебя ненавидеть? Ты здесь, чтобы помочь мне. Ты мой лучший друг! О'кей, смотри, вон там, видишь остров? Он называется Аис. Видела бы ты, что там!

Я посмотрела на остров Аис и задумалась, что в нем такого, что он означает. Может, для кого-то он — как для меня Рондуа? Или это просто клочок земли посреди розового океана, где скалы плачут, а облака молча караулят железный скот, блеющий по-человечьи?

Рондуа. В этом мире я могу кое-что изменить — могу вызволить своего ребенка из Города Мертвых. Но что потом (и будет ли у нас «потом»)? Да и разве возможно что-то менять, когда знаешь так мало и при каждой встрече с чем-то новым или незнакомым чувствуешь себя абсолютно глупой и слабой?

— Вроде приплыли, мам! Точно, приплыли. Получилось! Мам, посмотри вниз. Прямо в воду. Там все видно!

День медленно подошел к концу, только солнце почему-то не спешило уйти за край земли. Заговорившись, я не обратила внимания, как море из полностью розового стало темно-фиолетовым и золотистым с примесью огненно-оранжевого — словно радужная нефтяная пленка на поверхности лужи.

Вначале я поразилась только цветовой метаморфозе, но потом сделала, как говорил Пепси, — перегнулась через борт и глянула вниз. Господи боже, внизу — земля! Зеленая, бежевая и контрастно-синяя, словно смотришь из самолета, летящего на большой высоте. Но синева означает воду… и только тогда я поняла, что Бриннское море — это вовсе не море, а небо. Наша карнавальная шляпа, она же лодка, медленно плыла по закатному небосклону. Вместо того чтобы любоваться закатом снизу, мы парили в переменчивом сумеречном свете на высоте многих миль над поверхностью… даже не догадываюсь чего. Вряд ли Земли.

Я постаралась, чтобы голос мой звучал как можно спокойнее:

— Пепси, где мы?

— Мам, нужно поторопиться. Лучше сядь.

Ветер, благоухающий гвоздикой и апельсинами, ровно нес нашу лодку по темнеющему воздушному океану. Вокруг резвились рыбы, выкрикивая собственные имена, которые я и так знала: мудрагора, кукуроза, ясмуда. Следом появились красные рыбы — они выпрыгивали из воды и на некоторое время превращались в огромных волков. Я тут же вспомнила рассказы Фелины о происхождении ее предков — при виде летучих волков, разбрызгивающих крупные капли, боль потери резанула особенно остро. Больше часа нас сопровождала стая чисто белых дельфинов, и наше потешное плавсредство держалось с ними вровень. Их предводительницу звали Уллой; прежде чем распрощаться, она вскинула нас на спину цвета слоновой кости и подвезла с ветерком.

Я помню все. Это чистая правда, и я никогда этого не забуду. Стоит мне закрыть глаза, как я снова чувствую аромат розового моря, гвоздики и апельсинов.

Много часов спустя, когда наступило затмение, ветер совсем стих и звезды как одна погасли. Движение наше стало замедляться, замедляться… Нос нашей маски во что-то ткнулся, громко стукнув, — в маленький каменистый островок.

— Ага! Приплыли, мои мореходы. Очень хорошо. Добро пожаловать, гости дорогие, как раз вовремя. Минуточку, сейчас включу свет. Давайте-ка на берег.

Тихий плеск воды о борта лодки был заглушён чирканьем спички. Затем последовало медленное жутковатое шипение, запахло пропаном, и во тьме затеплился огонек газовой лампы.

— Каллен, вы у нас вегетарианка, для вас я сделал пару сэндвичей с сыром и помидорами. Не возражаете? А для Пепси бутерброды с арахисовым маслом и джемом. Настоящее американское арахисовое масло, между прочим! Давайте сперва поедим, а потом можно и поболтать. Совсем заждался вас в этой темноте…

Радушный хозяин вручил нам сэндвичи, плотно обернутые алюминиевой фольгой.

— Каллен, с Пепси мы уже знакомы. Но вы меня наверняка забыли. Мы так давно не виделись. Меня звать Дефацио.

На нем были туфли для гребли, джинсы и белый спортивный свитер. Мужчина лет пятидесяти, не больше; стрижка «под ежик»; на лице — выражение усталого служащего среднего звена, который возвращается по окончании рабочего дня в свой пригород и зашел в вагон-бар пропустить рюмочку-другую: неприметный, владелец микроавтобуса с бортами под дерево, Дом заложен, постоянный стресс.

— В самую точку, Каллен! Я — один из миллиона людей в серых фланелевых костюмах. Беспомощен — но от рюмки до рюмки умудряюсь улыбаться во весь рот. Да, чтобы все было честно, спешу предупредить: я умею читать мысли. Ну-ну, не пугайтесь, это все равно не важно. Еще по сэндвичу? Нет? Ну ладно, тогда, пожалуй, приступим. У меня есть четвертая Кость. Собственно, прямо здесь. Минуточку…

Порывшись в белой полотняной сумке, он извлек нечто черное и круглое, напоминающее бейсбольный мяч.

— Странно выглядит, правда? — Он покатал Кость в ладони. — Если хотите, она ваша. Забирайте и отправляйтесь на все четыре стороны… Ой, какое удивление! Вы что, думали встретить огнедышащего дракона? Нет, это совершенно не обязательно. И так уже вон сколько вас по волнам носило в этой смехотворной лодчонке. Наверное, хватит на сегодня приключений, а?

Должно быть, лица наши выражали крайнюю степень недоверия, потому что он широко улыбнулся и покачал головой:

— И все же вы мне не верите. Да ничего я с вами не сделаю, ничего. В самом деле все совсем не так, как вы думаете. Четвертая Кость — ваша, нате, берите. Как раз за нее-то сражаться и не нужно. Каллен, ну неужели вы вообще все позабыли? Четвертая Кость — самая интересная, самая забавная. Чтобы добраться до нее, нужно через столькое пройти, что человек думает: «Ого, а что же меня ждет, когда я наконец дойду до этой Кости?» И резко дает задний ход. Множество народу отсеивается… Кстати, все равно вы уже видели, как дела обстоят. Ну да, верховодит Джек Чили, но повсюду такой разброд и шатания, что ни малейшей разницы, кто у власти, точно? С одной стороны, есть этот ваш Кипучий Палец, Хеэг, Солярис и великий могучий старикан Чили собственной персоной. Насколько я понял, вы пока не встречались? Ничего, это легко поправимо. Однако есть и другие претенденты, среди которых животные, растения, даже минералы. И каждый рвется к власти. Каждый хочет пору-лить. Но знаете что? Они, конечно, все из себя правильные, но больно ограниченные. Забавно… Страна Шуток, право слово[58]. Только это сплошь те еще шуточки… Доходит, о каких я шутках? Смешные, да не очень. Типа когда какая-нибудь бездарь рвется выступить на конкурсе «Алло, мы ищем таланты». Или там карлик вышагивает по улице с большой сигарой в зубах. Понимаете? И смех и грех!

Дефацио покачал головой и откусил от своего сэндвича.

— Я, разумеется, утрирую. Рондуа — чудесное место; да вы и сами успели убедиться. Иногда я удираю с этого чертова острова и ненадолго возвращаюсь глянуть, что там и как… Как вам, кстати, пещеры Лема? Просто чудо, правда? Даже ваш приятель Грегстон впечатлился. Прошу прощения; что-то меня понесло. Вот что вам нужно знать: я, Дефацио, оставлен присматривать — среди прочего — за четвертой Костью Луны. Можете ее забирать прямо сейчас. Ключи в замке, бак заправлен, залога не надо. Только не думайте, что я оказываю вам услугу. Отдать вам Кость без предупреждения — самое подлое, на что я способен… Послушайте, если вы заберете ее и вернетесь на Рондуа, то рано или поздно встретите Джека Чили. И предстоит борьба с ним за пятую Кость. Больше я ничего не могу сказать, но, чтобы подняться против него, нужно иметь совершенно немыслимую отвагу. Как бы то ни было, давайте я доиграю свою роль до конца; должны же вы иметь полную картину. Пятая Кость — это конец игры. Получив ее, становишься правителем Рондуа. Чили выбывает, и вы заступаете на его место… Но в этом-то, Пепси, главная шутка и заключается. Без обмана! Потому что, став правителем, ты вовсе не правишь — а только пытаешься править. Собираешь под свои знамена всех этих правильных, ограниченных и, кстати, подловатых тварей — и объясняешь им, что для них лучше. Правильно объясняешь, потому что — не стану отрицать — Кости, вместе взятые, наделяют тебя достаточной мудростью. Но, думаешь, твари прислушаются? Да ни в жизнь! Нет, слушать тебя они будут, потому что уважают твои достижения. Самим-то слабо. Но в конце все равно примутся злобно зыркать глазами и ненавидеть любого, у кого есть что-то, чего нет у них самих. А слушать — пожалуйста, и очень даже почтительно. Только потом они разбегутся по домам и станут собирать свои идиотские игрушечные армии для очередной правильной ограниченной войны.

Он поднялся и вышел из маленького круга света, отбрасываемого лампой. Отойдя на несколько шагов — песок оглушительно скрипел в темноте под его ногами, — он продолжил:

— Знаете что? История учит нас, что великие правители — это мертвые правители, на которых мы смотрим в музеях или в книгах по истории и говорим: «Ах, как он был прав! Ну почему никто из этих идиотов его не слушал? И кому могло прийти в голову на него покушаться?» В общем, так, Пепси. Допустим на секундочку, ты добьешься в точности того, чего хочешь, и станешь правителем Рондуа. Ничего не изменится! Уверяю тебя, абсолютно ничего. Да, у тебя будет власть, но можешь даже не сомневаться: тебя за это будут люто ненавидеть, даже презирать. И стоит тебе на секунду отвернуться, как эти твари тут же примутся за любимое дело — извлекут свои мечи, когти, огненные языки и обрушат на ближайшего врага. Ты меня слушай, слушай! Ни одному правителю, каким бы мудрым или даже великим он ни был, никогда не удавалось положить конец ненависти и вражде. Разве что ненадолго притушить. Вот почему Джеку Чили в свое правление так здорово все удается: чтобы мутить воду, и палец о палец ударять не нужно. Человек превосходно справляется сам. Перпетуум мобиле![59]

— Вы мне не нравитесь, мистер Дефацио, — негромко подал голос Пепси, и я от неожиданности заморгала.

Из темноты прозвучал невеселый смешок:

— Я и сам себе не нравлюсь, маленький король. Каллен, ваш сын недолюбливает меня ворсе не из-за того, что я тут говорил, а потому, что я доставлял его в Офир Цик, когда он… только прибыл. Я, конечно, мог бы отговориться, что такая, мол, у меня работа, но это очень слабая отговорка. Дело в том, что, как и огромное множество других существ, населяющих эту вселенную, я стал совершенно равнодушен… даже к тому, чтобы доставлять детей в Город Мертвых. И в то же время сделался ярым поборником, так сказать, статус кво. Я считаю, что не следует раскачивать лодку, и надеюсь, что когда гром грянет, то поразит кого-нибудь другого. Я ничего не спрашиваю, ни в чем не сомневаюсь, ни о чем не спорю. В точности исполняю то, что мне велено, а потом отправляюсь домой пропустить рюмочку-дру-гую… Знаете, я пришел к выводу, что жизнь, грубо говоря, страдает от прыщей, но излечиться даже не пытается, потому что тогда не будет повода глядеться в зеркало по пятьдесят раз на дню и так себя жалеть.

— Какая умная философия, мистер Дефацио, и какая гадкая.

Пепси хихикнул, и я тоже улыбнулась, довольная как его смешком, так и своим ответом.

— Такие, как вы, Каллен, предпочитают отсиживаться в башне из слоновой кости. Доблесть и слава! Да здравствует!.. Я поступлю так, и когда-нибудь мне поставят статую в парке! Да берите вы свою Кость!

Он уже несколько минут перебрасывал ее из руки в руку; положив Кость на песок, Дефацио катнул ее к Пепси.

— Мы свободны?

— Конечно! Зачем мне вас задерживать? Думаете, я жажду сразиться с Джеком Чили? Каллен, статуя в парке — это, конечно, хорошо, но есть две сложности. Во-первых, сначала нужно умереть. Во-вторых, когда поставят, тебя всего загадят птицы. Предоставляю эти удовольствия вам. Четвертая Кость ваша. Мое дело — предупредить. Удачи с Джеком Чили!

— Мам, наши друзья! Вон они!

Мистер Трейси и Марцио стояли в полосе прибоя и приветственно махали лапами. Какое долгожданное зрелище! Обратный путь обошелся без приключений и показался мне бесконечным: хотя нас подгонял попутный ветер, я места себе не находила, вся в тревогах о будущем.

Отдав Пепси Кость, Дефацио не сказал больше ни слова и сидел, сгорбившись, у огня. На его лице читалось все то, чего мне совершенно не хотелось знать: предстоят невзгоды, боль с заурядностью ветра, тридцать оттенков страха. До этой встречи я не испытывала ненависти ни к кому и ни к чему на Рондуа, но его самодовольный фатализм пугал меня сильнее любого из плеяды рыкающих чудищ и оживших кошмаров, встретившихся нам на пути. Такой же Дефацио был знаком мне по колледжу, да и после выпуска подобные типы не раз попадались. Творчество, радость и восторг воспринимались ими как чудачества природы — возможно, прелестные, но невозможные, а следовательно, обреченные, подобно птице додо. «И посмотрите, чем она кончила», — любили они вставлять между зевками, вздохами и усталым пожатием плеч. Всю их суть выражала попавшаяся мне где-то строчка из одного французского стихотворения: «И плоть скучна, увы, и книги надоели»[60]. С их точки зрения, факт неизбежной смерти учит лишь равнодушию, поскольку рано или поздно все мы станем пищей червей, так что какой толк?

Самое страшное — почти всегда они правы, и далеко ходить за примерами не требуется.

Но я была вознаграждена — или мне повезло случайно на него наткнуться — знанием, что великие вещи существуют и постоянно доступны, просто надо силой выбивать их из жизни, потому что она бережет эти сокровища как зеницу ока и готова расстаться с ними, только если вы проявите себя достойным противником.

Мне-то большинство моих сокровищ достались как раз без боя, но оттого, что мне так повезло, я лишь острее осознавала, насколько важно ценить их каждую минуту. И насколько важно отбиваться что есть сил, когда эти сокровища пытаются отнять.

Пепси выпрыгнул из лодки и, расплескивая воду, побежал к берегу, где по очереди обнял зверей и, захлебываясь, рассказал о наших морских приключениях и о встрече с мистером Дефацио. Я тоже подошла, подождала, пока он выговорится, и только тогда задала свой вопрос:

— Мистер Трейси, кто такой Джек Чили?

Пепси десятый раз висел на шее у Марцио и снова казался маленьким мальчиком. Верблюд счастливо улыбался и не сводил с нас глаз.

— Он человек с крыльями. Рыба с плавниками. Не знаю, Каллен, каким увидишь его ты, потому что всем он видится по-разному. Лично я первый раз увидел его, будучи совсем молодым, — так вот, он представился мне книгой с одним и тем же словом на каждой странице.

— А почему его зовут Джек Чили?

— Это лишь одно из его имен. Что интересно, когда ты его встретишь, у тебя для него найдется свое имя.

— Но кто он на самом деле? Почему все его так боятся?

— Его боятся, потому что он ненавидит все, что принадлежит не ему. Живет в красивой долине и повсюду мутит воду. Каллен, ты его совсем не помнишь?

— Абсолютно.

— Наверное, это и к лучшему. Как насчет поспать? Можем пока не торопиться; вы, должно быть, с ног валитесь от усталости.

Мы улеглись вчетвером на сыром песке: Пепси и я — в середине, звери — по бокам. Прижимаясь к теплому животу Марцио, я глядела в чистый перламутр утреннего неба. Мне хотелось спать, но я решила немного оттянуть этот момент, посмаковать недолгое затишье и мягкость живой постели. Потом попыталась подстроиться под ритм верблюжьего дыхания, но Марцио дышал так медленно, что я тут же сбилась. У меня оставалось множество вопросов, которые на самом деле могли подождать, пока мы не отдохнем, — пусть воспоминания о последних событиях немножко потускнеют. Наконец я заснула, и мне приснилась большая черная перьевая ручка, выводящая на небе какие-то слова — бессмысленные, но прекрасные.

Когда мы проснулись, от моря не осталось и следа. Даже Пепси удивился его исчезновению. Вместо моря возник необъятный луг, где росли дикие цветы и порхали бабочки немыслимых раскрасок. Было очень тепло и солнечно.

Рядом было разложено все для пикника, и мне хватило одного взгляда, чтобы понять, как я проголодалась. Животные куда-то подевались, однако сейчас главное — утолить голод. Мы с Пепси набросились на еду и подмели все до крошки.

Мы уже настолько привыкли к рондуанским чудесам, что ни словом не обмолвились о превращении Бриннского моря в цветущий луг. Все равно ждать объяснения метаморфозе не приходилось.

Это напомнило мне о том, как я приноравливалась к европейскому укладу жизни. На все про все у меня ушел год. В Европе было принято мыть ступеньки перед домом. Спички не прилагались к сигаретам бесплатно, их нужно было покупать. В России считалось незаконным выгуливать собаку в дневное время суток. Откуда что берется? Кто его знает. Таков уклад, и постепенно под него подстраиваешься.

На Рондуа, конечно, масштабы несколько иные, но принцип тот же.

Целый час мы бездельничали — сидели и переваривали съеденное. Возвращения животных мы ожидали с минуты на минуту, и нам в голову не приходило тревожиться, пока не возник первый негнаг. Они так бесшумно передвигались в мягкой высокой траве, что мы с сыном и не подозревали о их присутствии, пока один из них не пробежал под согнутым коленом Пепси.

— Скорее! Скорее, а то будет поздно!

Угольно-черный, с мехом гладким, как у домашней кошки, зверек напоминал миниатюрного муравьеда с носом-воронкой и яркими глазами-изюминками.

Но сильнее всего меня потрясло, что я их вспомнила! В детстве я рисовала негнагов стаями и даже, тщательно поразмыслив, придумала им это имя — семи лет от роду. Я все время рисовала этих зверушек: негнаги за рулем, в кровати на клетчатой подушке и с грелкой для ног, на колесе обозрения. Мама хранила эти рисунки, говоря, что они ужасно милые и своеобразные. Часть она отдала мне, когда я училась в колледже, — мои детские негнаги до сих пор лежат в каком-то из ящиков моего стола.

— Не думай о прошлом! Думай о настоящем! Скорее, Каллен!

Сквозь мысленный туман толщиной в двадцать с лишним лет я различила высокий, дурацкий, надоедливый голос, который, как я тогда считала, должен быть у негнагов.

Рядом с первым зверьком появился второй, потом третий. Они были чем-то очень встревожены и, когда ни Пепси, ни я не двинулись с места, стати подскакивать вверх-вниз.

— Мам, что они говорят? — улыбался Пепси. — Ты их понимаешь?

Второе потрясение! Я понимала их, а он — нет. Их появление явно привело его в восторг, но он не понимал ни слова.

— Скорее! Скорее! Мистер Трейси! Он ранен! Может умереть! Ну скорей же!

Мы рванулись за ними — негнаги, конечно, способны были бежать в десять раз быстрее, но задерживались специально ради нас. Вначале мы с Пепси держались за руки, но потом он вырвал ладонь и обогнал меня:

— Мам, я вперед! Догоняй!

Через десять минут сытный завтрак начал притормаживать меня. Затем в боку возникла острая резь, и я перешла на трусцу, но и та давалась нелегко. К счастью, буквально еще через несколько минут я увидела лежащее на боку огромное черное тело, совершенно неуместное посреди цветущего луга.

Пахло сиренью, хотя я никогда не видела на Рон-Дуа сирени. Мой сын сидел на коленях рядом с мистером Трейси и декламировал незнакомые мне заклинания. Одна из задних лап собаки отсутствовала, причем обрубок выглядел словно после хирургической ампутации.

Глаз мистера Трейси был открыт, но лишен малейших признаков жизни. Кошмарная и тревожная картина; однако мгновение спустя я вспомнила один фрагмент из своего далекого прошлого — и фрагмент этот нес в себе спасение.

Метнувшись к мистеру Трейси, я оттолкнула сына и заняла его место. Затем порылась в его рюкзачке и достала четвертую Кость Луны, Слее.

— Разожми ему челюсти! Чтобы Кость вошла.

Вместе с Пепси мы раздвинули окоченевшие собачьи челюсти и в конце концов сумели просунуть туда четвертую Кость. Когда же мы разжали пальцы, зубы захлопнулись с громким костяным щелчком. Ужасный, неживой звук.

Негнаги разразились писком и забегали как сумасшедшие. Я ждала, сложив руки, — чуть ли не единственный раз на Рондуа, когда я точно знала, что делать.

Прошло некоторое время, и вот мистер Трейси медленно моргнул. Что-то в нем возвращалось из чудовищной дали.

Мне вдруг показалось, что я стала легче. Я понимала, в чем дело: это ушла последняя память о волшебстве. Она пребывала со мной с возвращения на Рондуа, только я об этом не знала.

Зато меня захлестнул исполинский вал воспоминаний, и я вспомнила все, о чем забыла. Будучи рондуанским ребенком и разыскивая пятую Кость, я неправильно применила Слее. В результате все мои спутники, сопровождавшие меня в том долгом и опасном путешествии, бессмысленно погибли. В последнюю секунду я запаниковала и спаслась сама, не подумав про остальных. Я бездумно, эгоистично применила волшебство одной из Костей…

Самое сильное оружие страха — способность ослеплять; можно сделаться слепым к чему угодно. Пребывая в его власти, мы не помним о других, забываем, что не одни мы заслуживаем спасения. В этом заключалась моя величайшая, неисправимая ошибка. Паника и эгоизм не дали мне заслужить пятую Кость Луны.

Когда мистер Трейси заговорил, голос его звучал очень устало, слова давались с большим трудом:

— Я так ошибался. Я доверял ему… во всем! Глаз его смотрел прямо на меня, исполненный печального изумления.

— Кому? О чем вы, мистер Трейси?

— Марцио, — пояснил из-за спины Пепси. — Мам, Марцио — это Джек Чили. Он дурачил нас с самого начала. Теперь он все знает.

Здравствуйте, миссис Джеймс!

Доктор Лейври все спрашивает, почему я выбрал именно топор, чтобы сделать больно маме и сестре. Он сказал, что это поможет мне лучше осознать содеянное, если я пока сосредоточусь только на этом. А еще он сказал, что, если я не могу сказать ему прямо, почему бы не попробовать сделать это в одном из писем к вам. Так я и поступлю.

Меня серьезно интересует смерть. Я много думаю о ней и перечитал кучу книг на эту тему. Не знаю, есть ли рай и ад, но думаю, какая-то загробная жизнь все-таки существует.

Я прочел эту книгу, «Сёгун», о Японии и самураях[61]. По-моему, они все понимали правильно: если живешь как следует, смело и отважно, тогда главное — это умереть с честью. Некоторые в этой книге даже упрашивали, чтобы им позволили умереть за начальника. Если они получали разрешение (и поверьте, это еще не всем удавалось!), то считали, что им повезло, и тут же кончали с собой. Мои мать и сестра были очень хорошие, и я думал, что если они умрут в этот момент жизни, то наверняка им будет позволено отправиться туда, куда отправляются после смерти хорошие люди. Согласен, иногда сестрица слишком громко включала музыку, а мама относилась ко мне не лучшим образом, но по большому счету это не важно. Они были очень хорошие, и обе достигли такого уровня, когда если умрешь, то сможешь двигаться дальше. Прежде чем взять инициативу в свои руки, я надеялся, что они разобьются на самолете, когда полетят к моему дяде во Флориду, но, к сожалению, этого не случилось. Они благополучно пережили поездку, так что мне оставалось только принять меры самому, чтобы препроводить их на ту сторону, что я и сделал.

Почему именно топор? Не знаю. Может, потому, что он все время был под рукой, с того времени, когда у нас был дом за городом. Слышали о таком месте, Добс-Ферри?[62] Вот как раз там. Это были лучшие годы моей жизни. Мы с сестрой были еще маленькие и очень друг друга любили.

Не знаю почему… Черт, как все глупо вышло. Я хотел объяснить вам про топор, и вот куда занесло. Глупость! Просто глупость. Доктор Лейври все время спрашивает, жалею ли я о том, что сделал. Конечно жалею, но, с другой стороны, чувствую, что они умерли когда надо — как самураи в «Сегуне», которым повезло. Фактически я оказал им большую услугу. По-мое-^МУ> это частично компенсирует вред.

Я вас не очень утомил?

Искренне ваш, Алвин Вильямc

Теперь поспевать за мистером Трейси не составляло труда. Он с усилием ковылял на трех лапах и очень быстро уставал. Вдобавок его тормозил снег.

На Пепси и на мне были неуклюжие парки, наспех скроенные из нерльмуевых шкур. От них невыносимо пахло тыквенным пирогом, зато нам были не страшны ни холод, ни буран — который, казалось, не прекращался ни на минуту, бушевал день за днем.

Мы переходили через Броцхуль, рондуанский аналог Альп. К счастью, настоящее скалолазанье нам не грозило, и все ограничивалось пешим штурмом перевалов — в снегоступах размером с дорожные знаки.

Возглавлял шествие мистер Трейси; под самым его брюхом вышагивали четверо негнагов, защищенные таким образом от снега. Понятия не имею, почему они решили нас сопровождать, но это оказалось очень кстати. Крохи отличались серьезным нравом и не были расположены шутить, но на свой манер взяли нас под опеку.

И главное, эта местность была знакома им как свои пять пальцев.

Мистер Трейси не возражал против того, что они нас ведут, и это меня очень тревожило. Жестоко просчитавшись с Марцио и лишившись лапы, пес-великан будто утратил некий стержень, словно бы обвис, едва колыхаясь, как тяжелый флаг на слабом ветерке. Не знаю, какая потеря оказалась невыносимее — доверенных друзей, лапы или просто желания двигаться дальше, — но теперь мистер Трейси представлялся усталым незнакомцем, которого ничем не проймешь. Когда мы останавливались на ночлег, физически пес был с нами, но замыкался в себе настолько, что достучаться до него можно было лишь с превеликим трудом. В конце концов мы перестали и пытаться.

За Броцхулем нас ждал Джек Чили. Мы должны были перебраться через горы, бросить ему вызов, вступить (я так полагала) в схватку и попробовать взять верх. Этот этап путешествия мы в своих разговорах дружно игнорировали — что толку-то? В возможностях нашего противника мы более чем убедились. Вдобавок, поскольку ему уже не надо было притворяться верблюдом Марцио, Чили в полной мере проявил свои злодейские таланты.

Пример? Каждый вечер негнаги выводили нас к какой-нибудь горной хижине, где мы останавливались на ночлег. Они говорили, что хижины эти поставил Стастны Паненка[69], переходя Броцхуль несколько веков назад со своими Боевыми Псами в поисках Ароматического Молота. Когда мы с Пепси услышали это объяснение, то уже с ног валились от усталости и не стали выпытывать подробности ни о Стастны, ни о его Молоте.

Войдя в первую из хижин, мы были потрясены, обнаружив, что в очаге весело горит огонь, а на столе посредине комнаты накрыт ужин. Но в хижине не было ни души — как и во всех последующих.

Так продолжалось целую неделю — при том, что хижины отстояли друг от друга миль на десять-пятна-дцать. Здорово, конечно, но очень уж загадочно, а потом и страшновато. Вскоре я старалась проглотить ужин побыстрее, то и дело оглядываясь через плечо.

В девятой или десятой хижине нам предстала в общем и целом та же картина, что и раньше. Но за одним исключением: на блюде в центре стола красовалась задняя лапа мистера Трейси — жареная и украшенная веточками петрушки.

Нас начал преследовать дирижабль. Как-то утром мы вышли из хижины и ни с того ни с сего увидели дирижабль. Огромный и надувной, как над стадионом, когда играется важный матч. Только этот летел так низко и близко, что мы слышали гудение его черных моторов. Напугалась я до полусмерти. Непонятно, как ему вообще удавалось маневрировать в узких ущельях. Но как-то удавалось, и с того дня дирижабль неотступно следовал за нами. Мы понятия не имели, кто на нем и что им нужно.

Через горы мы перебрались благополучно — хотя, конечно, никакого сравнения с армией Ганнибала, стремительно скатывающейся на золотых слонах с альпийских вершин и готовой разгромить всех в пух и прах. Мистер Трейси умудрился потерять свою таинственную шляпу, а Пепси прихрамывал, оступившись однажды утром на ледяном поле и далеко не сразу сумев затормозить.

Последний широкий снежный язык вывел нас к зеленому горному лугу, где меланхолично паслись толстые коровы. Со всех сторон доносился аромат высоких сосен, льда и мокрой земли — дар ветра.

Я легла и закрыла лицо руками. Проснувшись через час, услышала смех и быструю болтовню. До чего желанный звук, после долгих дней в тревоге и безмолвии! Приподнявшись на локте, я повернулась к Пепси и мистеру Трейси и увидела, что они беседуют с человеком очень изысканного вида, в смокинге и белых шелковых перчатках. Даже мистер Трейси явно оживился и на каждую реплику незнакомца кивал. Когда Пепси глянул в мою сторону, лицо его освещал ребячий восторг.

— Мам, здесь Стастны Паненка со всем своим отрядом. Это был их дирижабль. Они за нас!

Незнакомец поднялся и приблизился. Взяв меня за руку, он приложился губами к самым кончикам пальцев и отвесил поклон. Истинный джентльмен.

— Дрово прадач, Цульби. Трас-треэч.

— Пепси, ты не подойдешь? Я ни слова не понимаю.

Прежде чем подойти, Пепси срочно обсудил что-то с мистером Трейси. Пес-великан больше слушал, чем говорил. Когда они закончили, Пепси извлек из рюкзачка знакомую первую Кость и принес мне:

— Мам, закрой глаза.

Крепко прижав Кость к моему горлу, он произнес что-то сладкозвучное, но, как всегда, непонятное. Затем он повторил то же самое с моими ушами.

— Мам, теперь ты можешь разговаривать. Потом это пройдет, потому что вообще-то тебе не положено, но пока ты все будешь понимать. Приготовься, это очень быстро.

Эффект был примерно такой же, как если входишь с тихой улицы на вокзал или в аэропорт. В мгновение ока все окружающее обрело голос, который ни на секунду не умолкал. Трава жаловалась на непостоянство ветра, облака вещали о небесном поиске идеальной скорости. Камни, цветы, насекомые… Голоса складывались в замысловатую — и не сказать, что неприятную, — какофонию. Ничего подобного слышать мне еще не доводилось, и я даже подумать не могла, что такое бывает.

В детстве одной из моих любимых книжек был «Доктор Дулитл», но я завидовала его умению говорить на языке свинки Хрю-Хрю или смеяться над шутками лошадей. Теперь я тоже могла смеяться над чьими угодно шутками, и как это было замечательно!

Освоившись с первой приливной волной гомона, я научилась отфильтровывать большинство звуков, чтобы можно было выслушать красавчика Стастны Паненку.

— Вот-вот из Первого Маха должны прибыть Вук и Здравко. В этом я уверен. Проблема с Эндакси и его Лающими Флейтами… Тут можно чего угодно ждать. Сами подумайте: десять братьев, и все женаты на одной женщине. Ну как на них можно положиться? Приношу за них извинения. Они хорошие бойцы. Если соберутся, значит, будут.

Гордо поглядывая на реющий неподалеку дирижабль (который, казалось, пасся на пажитях небесных так же меланхолично, как прямо под ним коровы на лугу), Стастны Паненка оттараторил имена тех, кто присоединится к нашему выступлению против Джека Чили.

Единственное, что произвело на меня впечатление, — это имя (или слово) «Эндакси». По-гречески «эндакси» — то же, что в Штатах «о'кей». («Еще колы?» — «Эндакси».) Осталось выяснить, чем или кем стало Эндакси на Рондуа и кто такие Лающие Флейты. Ответ станет ясен через несколько дней.

— Прямо как жар-пчелы, правда, мам?

Вечером Стастны отправился на воздушное патрулирование, и мы составили ему компанию; теперь дирижабль возвращался к лугу, где собирали силы все наши союзники. В сотнях футов под нами повсюду горели костры. Мерцающие огни действительно напоминали светлячков.

Глядя с Пепси в иллюминатор, я вспомнила наше прибытие на Рондуа. Насколько мы с тех пор изменились… В тусклом свете кабины я пристально вгляделась в профиль моего ребенка. Волосы у него отросли, а лицо осунулось. Было слишком темно, чтобы рассмотреть его выражение, но память говорила мне, что лицо Пепси осталось таким же искренним и живым, как в тот далекий день, когда мы тоже взирали из поднебесья и внизу нас ждали исполинские животные — мистер Трейси, Фелина, Марцио.

Но то, что ждало нас внизу теперь, воистину не поддавалось описанию.

Они явились изо всех уголков Рондуа — из городов, ульев, лесов, башен, гнезд, пещер, джунглей, водных глубин, из-под камней… Явились присоединиться к нам, так как повсюду было известно, что эта битва будет последней — нам давался последний шанс сделать все, что в наших силах, дабы спасти мир, который иначе бесповоротно погибнет. В мировой истории последние битвы не новость — и все равно нет ничего страшнее таких битв. Это последняя надежда, и к ней прибегают лишь безумцы или вконец отчаявшиеся. Когда на тонкой грани вынуждена балансировать целая цивилизация, нет ничего опаснее.

— Хотите еще немного полетать? Топлива у нас достаточно, внизу вроде все под контролем.

Пепси мотнул головой и пояснил, что осталось слишком много дел, которые нужно переделать перед сном. Стастны немедленно приказал спустить веревочные лестницы. Что бы мой сын теперь ни сказал, рон-дуане бросались исполнять это с готовностью, которая меня поражала. Не стал ли он — вдруг, тайно — кем-то совершенно другим? Да, конечно, он — Пепси, собравший четыре Кости, но это было уже так давно, и прежде никто по такому поводу не устраивал шума. Что же произошло? Или, точнее, что происходит на Рондуа, если отношение к Пепси так изменилось? Может, дело в неизбежности Джека Чили и грядущей схватки с ним?

Час назад, когда мы патрулировали ночные небеса, Стастны совершенно спокойно указал на скудно освещенную деревушку в одной из горных долин, милях в десяти от нашего луга.

— Вот оно. Вот там он и живет.

— Джек Чили? Прямо там?!

Сверху казалось, что во всем городке наберется от силы домов двести, и то вряд ли.

— Да, прямо там.

— Но я ничего не вижу! Сплошное сонное царство. Где все его войска — или силы, или как это называется?

— Все еще в детских головах, — отозвался Стастны таким тоном, будто я и сама должна была это знать.

— О чем вы?

Минуты через две-три Паненка отдал приказ заглушить все моторы. Нажав кнопку на одной из мигающих красными лампочками панелей, он включил яркий прожектор по левому борту гондолы. Поводив туда-сюда лучом по земле, он наконец нашарил то, что искал, — длинное здание на склоне холма в лесной чаще. В резком, неестественном свете прожектора оно казалось бинтовой повязкой на темном лбу холма.

— Что это такое?

— Кафе «Дойчлянд».[70]

— В каком смысле кафе?

Здание ничем не напоминало место, где пьют кофе.

— Джек Чили присваивает имена. Часто никто, кроме него, не понимает, что они значат. Этот дом он называет Кафе «Дойчлянд». Там живут психически больные дети.

— Господи боже. И что он с ними делает? — Я содрогнулась, словно кто-то положил мне на шею холодную ладонь.

— С детьми? Абсолютно ничего. Не поймите меня неправильно. Говорят, там очень чисто и уютно. С детьми обращаются хорошо.

— И?

— И… Чили умеет использовать детские кошмары. Он как бы подключается к тому, что они видят во сне, и выбирает фрагменты, которые хотел бы воплотить.

— В смысле, стоит кому-нибудь из этих бедных больных детей увидеть во сне…

Мягким безнадежным голосом Стастны перебил меня, едва ощутимо сжав мое предплечье:

— Ненормальный ребенок видит во сне всякие ужасы, верно? Джек Чили входит в их сны, выбирает что-нибудь по вкусу и делает себе солдат.

— Господи боже! У нас ведь никаких шансов! Против этого? Детские кошмары? Ненормальные дети? Гигантские шестиголовые жуки? Горящие крысы? Как в фильмах ужасов, только в тысячу раз больше? — Я перешла на крик, но остановиться не могла: — И это наш враг? Стастны, там же ад. Даже у нормального ребенка воображение…

— Мам, успокойся, пожалуйста.

— Хорошо. Простите.

— Стастны, летим обратно.

Множество огней на лугу действовали успокаивающе, но того, что мы узнали час назад, было достаточно, чтобы у кого угодно отвалилась челюсть и наступил паралич. Всю обратную дорогу я молча сидела в кресле, с мазохистским упорством стараясь припомнить кое-какие из своих детских кошмаров.

Когда мы снова очутились на земле, я попросила Стастны, чтобы он ненадолго оставил меня наедине с Пепси.

— Милый, ты точно знаешь, что делаешь? И ты знаешь, что делать дальше?

— Думаю, да. Но сначала, мам, я должен поговорить с мистером Трейси, убедиться, что все верно.

— А мне можешь сказать?

— Прости, мам, нет.

Мы стояли лицом к лицу, и я не могла удержаться от искушения протянуть руку и убрать у него со лба прядь волос.

— Ладно, Пепс. Ты в курсе, что вырастешь красавцем?

Он взял меня за руку и, повернувшись спиной к дирижаблю, потащил за собой.

Мы лавировали между группами людей и самых разных тварей, и все тепло приветствовали нас, как старых друзей или товарищей по оружию. Они умели плавать, летать и невероятно быстро бегать. Их изощренное оружие могло наносить любые раны, поражать сердца за самой толстой сталью.

Во всем ощущалось всамделишное единство: не доносилось ни боязливых шепотков, ни ропота колеблющихся, только смех со всех сторон. Впрочем, вынуждена признать, что при звуке смеха наиболее экзотических из наших… союзников можно было не на шутку перепугаться.

— Каллен! Эй, Каллен! Да здесь же!

Я сощурилась во тьму, и мне показалось, что от одного из костров мне машет Вебер Грегстон, — но не могу ручаться. Я хотела остановиться и проверить, однако Пепси решительно тянул меня за руку.

Вдобавок со всех сторон звучала музыка — странная, красивая и часто завораживающая. То и дело мне хотелось остановиться и прислушаться — к голосу ли, к шороху ли крыльев. Один инструмент напоминал микроскоп и звучал ни на что не похоже.

Но Пепси не останавливался. Он тянул меня и тянул — и явно раздражался моими непрестанными вопросами, что это была за песня или что за создание ее играло.

С момента, как мы достигли луга, мистер Трейси почти не двигался. Для нас раскинули тент величиной с шатер шапито, и пес почти все время проводил внутри — спал или, если хватало сил, совещался с командирами прибывающих отрядов.

Когда мы достигли тента, нас ждал старый знакомый.

— Гусиные маски и кофе, венецианские танцоры.

— Кипучий Палец!

Старик расплылся в улыбке и отсалютовал нам взмахом знакомой резной трости. Благодаря Пепси я теперь понимала, что он говорит.

— Твоя мама видела?

— Да, она все видела.

— Пепси, — повернулась я к сыну, — а ты и раньше знал о кафе?

— Да, мам, но никогда не видел. Только слышал от мистера Трейси.

— Каллен, ты там ничего не вспомнила?

— Нет. А должна была?

Судя по взглядам, которыми обменялась эта троица, я должна была вспомнить, ой как должна была.

— Ладно! — вскипела я. — Сдаюсь. Что на этот раз я пропустила?

Опираясь на трость, вырезанную из первой Кости Луны, Кипучий Палец медленно поднялся на ноги и подошел ко мне вплотную. Им владел гнев.

— Как же ты могла забыть, Каллен? Там же все и погибли! На этом холме, у самой цели! — Он хотел что-то добавить, но был настолько разгневан, что не смог — или же самообладание оказалось сильнее.

Взяв за руку, Пепси повел его к выходу из тента. Больше я Кипучего Пальца не видела и не знаю, что с ним стало. Когда он ушел, мистер Трейси сообщил мне, что единственные дети Кипучего Пальца, Умляйтунг и Тукат, погибли в той битве[71]. В день, когда я использовала четвертую Кость, чтобы спастись! Теперь я понимала его гнев. Давным-давно в двух шагах отсюда я погубила его семью, а сейчас даже не вспомнила об этом.

— Мистер Трейси, если я ничего не помню, какой от меня будет прок, когда начнется сражение?

Он задумался и уже хотел ответить, когда вбежал Пепси.

— Мам, пошли выйдем!

Голос его и выражение лица красноречиво свидетельствовали, что нужно бросать все и бежать во всю прыть.

Я помню немногие из своих детских снов, но этот помню четко — он повторялся много раз. Я сижу где-то на улице, одна. День ясный, и я занята чем-то своим — может, у меня на коленях кукла и я с ней разговариваю. Что-то заставляет меня поднять голову, и там — во все небо, от горизонта до горизонта — я вижу чье-то лицо. Я напугана, но дети с чем угодно способны свыкнуться, поскольку их мир не знает границ: когда тебе восемь, возможно все. Лицо во все небо — это, конечно, невероятно, но отнюдь не смертельно. Кто это был — Бог? Понятия не имею, потому что самого лица я не помню — только то, что оно занимало все небо надо мной. Это лицо мужчины; он ничего не говорит, но смотрит прямо на меня. Воздух напоен острым, пряным ароматом, и нет ничего невозможного. Я просыпаюсь.

Выскочив из тента вслед за Пепси, я тут же ощутила тот самый аромат — острый и пряный. Ночь как языком слизнуло, и ярко освещенное небо снова занимало одно исполинское лицо. На лугу толпились сотни наших друзей, но, даже вместе взятые, они были микробами по сравнению со всемогущим ликом. Когда он заговорил, оказалось, что голос его звучит негромко и мелодично:

— Ну что, помните меня?

Здравствуйте, миссис Джеймс!

Спешу вас обрадовать: это мое последнее письмо. Мне приходится заплатить одному человеку, чтобы вынес его из клиники и отправил вам. Надеюсь, хотя бы на этот раз вы будете так «любезны» не сообщать о нем доброму доктору Лейври.

Он объяснил ваше решение, и я все понимаю, но мне от этого не легче. Нет, точнее, если хотите знать правду, мне гораздо тяжелее. Я думал, что во всем мире у меня остался единственный человек, на которого можно положиться, — вы. Что ж, человеку свойственно ошибаться, верно? Не могу не считаться с вашим решением. Так поступил бы сёгун. В качестве компенсации доктор Лейври предложил мне начать вести дневник; наверно, так и сделаю. Не знаю, заметили вы или нет, но, когда я пишу, мне гораздо проще выражать свои мысли. С дневником одна только проблема: ты единственный читатель, и никакой обратной связи, поскольку обычно соглашаешься со всем сказанным. Ха-ха! До свидания, миссис Джеймс. Спасибо за почти что-то — если понимаете, о чем я. Но вы же понимаете, правда?

Искренне ваш, Алвин Вильямc

Расстаться с мистером Трейси оказалось легче, чем я себе представляла. Втроем мы медленно шли по опустевшему лугу. Ни серебристого дирижабля, ни музыки, ни экзотических говоров и смеха вокруг сотен костров. Войско отправилось по домам ожидать исхода нашего противостояния с Джеком Чили — решающего противостояния.

— Если бы я мог еще чем-нибудь помочь… Совсем недавно, Пепси, я думал, что кое-что могу, но наш друг Марцио меня разубедил.

— Как по-вашему, мистер Трейси, мой план сработает?

— Нет. Я уже говорил — и не понимаю, зачем тебе даже пытаться. Джек Чили слишком безрассуден и злобен, чтобы тебя понять. Ты совершенно прав, и от того, что ты предлагаешь, всем на Рондуа было бы только лучше; но Чили в принципе не способен понять этого.

В голосе мистера Трейси звучало только поражение.

Что бы с нами потом ни произошло, я была уверена: мистеру Трейси недолго осталось — либо из-за страха, разъедающего организм, словно рак, либо просто от усталости. От него прежнего осталось так мало, что я в некотором смысле была рада, что мы не будем присутствовать, когда упадет занавес. Сила и отвага мистера Трейси так долго нас поддерживали. Увидеть, как они иссякают до последней капли, грозило приступом вселенской скорби.

— Пепси, ты помнишь дорогу? Следуешь Мертвому Почерку, и так до Жарких Туфель. Кармезия знает, как идти, но у Туфель вам придется распрощаться, и дальше рассчитывай только на себя.

Пепси кивнул и, не сказав больше ни слова, повернулся уходить. Лицо его было перекошено, словно от свежего ножевого пореза. Такое прощание было не по мне. Я подошла к мистеру Трейси и, сколько хватило рук, обняла за шею. Слезы хлынули прежде, чем я успела произнести хоть слово.

— До свидания, мистер Трейси. Вы замечательный. Я вас очень люблю.

— До свидания, Каллен. Постарайся сделать для него все, что можешь. Потом отойди в сторону и не мешай. Теперь это его работа, ты свою сделала. Он очень хороший мальчик.

Едва шевельнув лапой, пес отстранил меня, развернулся и похромал обратно к тенту. От его поступи земля у меня под ногами дрожала. Я смотрела ему вслед, пока это не стало совсем невыносимо. К счастью, подкатилась негнаг Кармезия и сказала, что нам пора — Пепси уже «отчалил».

Мы вышли к долине, одна сторона которой была нефритово-зеленой, а с другой высилась отвесная скальная стенка черного цвета. Вся ее поверхность была покрыта врезанными глубоко в камень исполинскими буквами и числами, загадочными словами, неоконченными набросками зверей, футуристических построек и мебели, подобных которым я никогда не видела на Рондуа, рисунками почти человеческих лиц. Кармезия сказала, что многие думают, будто это рассеянные каракули кого-нибудь из ранних богов, размышлявшего, как дальше поступить с Рондуа.

Пока мы разглядывали стенку, Кармезия пригнулась к земле и стала активно принюхиваться, словно идущая по следу охотничья собака. Мы с Пепси переглянулись, одинаково озадаченные.

— Прямо по курсу — зной, чую направление. Туфли должны быть очень близко.

Теперь все казалось очень просто. Миновать Жаркие Туфли (что бы это ни было), распрощаться с негнагом Кармезией и шагать прямо вперед навстречу Джеку Чили и тем ужасам, которые он для нас приготовил.

Когда-то я смотрела документальный фильм про африканских животных. Кроме обычных газельих скачек и смешно возмущающихся бегемотов там была одна часть, которая меня буквально потрясла. Лев, поджарый и чуть ли не все время в полете, преследовал по саванне зебру и наконец догнал. Вцепившись зебре в нос, он стал возить ее, как тряпку. Смотреть на это было крайне тяжело, но самое потрясающее — это реакция зебры. Стоило льву схватить ее, она замерла как вкопанная и беспрепятственно позволила себя пожрать.

Закадровый голос бесстрастно объяснил, что, сколь жестокой ни представлялась бы нам эта сцена, на самом деле природой для таких случаев предусмотрен своего рода предохранитель. Зебра ни на что не реагирует, поскольку пребывает в отключке. Шок такой глубокий, что, насколько могут судить ученые, с этого момента она вообще ничего не чувствует.

Шагая следом за Пепси и глядя себе под ноги, я размышляла, не нахожусь ли сама в подобном шоке. Грозящие опасности, конечно, тревожили меня, но уже не страшили. Может, я в чем-то выросла, стала сильнее, пока мы искали пятую Кость Луны? Или этой ново-обретенной невозмутимостью я обязана знанию, что мы с Пепси в полной власти Джека Чили и единственное, что нам остается, — это наблюдать собственную гибель? Шок — или безграничная смелость, неведомая прежде?

Мертвый Почерк внезапно прервался, хотя скальная стенка, в природных потеках и выбоинах, продолжалась. Тропинка была очень узкая, и мы могли идти только гуськом, с Кармезией во главе. Под ноги нам ложились плоские гладкие камни, и, если не смотреть, куда ступаешь, можно было поскользнуться и подвернуть ногу. Далеко не сразу до меня дошло, что «камни» эти — на самом деле бутылочное стекло, причем все стеклышки одинакового цвета, такого же, как найденное мною на греческом пляже.

Почему-то я стала думать о миланских трамваях — о том, как меня восхищали названия конечных остановок: «Греция», «Бразилия», «Тирана». Если день был солнечный и я бездельничала, то садилась в трамвай, закрывала глаза и говорила себе, что еду в Бразилию.

Легко и просто! И если мы с Дэнни встречались потом в нашем любимом кафе напротив Кастелло Сфорческо, он обязательно замечал особый блеск у меня в глазах и спрашивал: «Куда сегодня плавали, капитан?» А я с чистой совестью могла ответить: «В Венгрию».

В нашей квартирке возле Кастелло шум трамваев слышался весь день и до поздней ночи. Я была без ума от них. Почему-то в их желанном лязге мне всегда слышалось: «Это Европа. Мы живем только в Европе».

Тропинка из бутылочного стекла завернула за угол, и прямо перед нами возникли Жаркие Туфли — три пары докрасна раскаленных туфель высотой по меньшей мере в пару этажей. Обычные мужские полуботинки, над которыми начинались брюки из твида шириной с калифорнийскую секвойю. Ноги, верхушки которых терялись в облаках, стояли совершенно неподвижно. Мне следовало ужаснуться, но страшно почему-то не было. Зебра и лев?

По мере приближения к ним жара нарастала. Когда Кармезия остановилась, Пепси залез в рюкзачок и достал третью и четвертую Кости. Третью он отдал мне.

— Когда пойдем мимо, покрепче прижимай Кость к груди. Она тебя защитит.

— Пепси, мне пора назад, — произнесла Кармезия, встав между нами.

Пепси присел и взял негнага на руки. Я впервые заметила, что он тоже понимает их язык. А у Бриннского моря, когда мы первый раз встретили негнагов, еще не умел.

— Кармезия, обязательно передай мистеру Трейси, что Туфли стоят неподвижно. Это его обрадует. Еще передай, что пока все в порядке. До свидания. И спасибо!

Он чмокнул Кармезию в макушку и осторожно опустил на землю. Старательно вскинув лапку, словно честь отдавала, она метнулась назад по тропе. Двигалась Кармезия так стремительно, что мы и глазом не успели моргнуть, а она уже исчезла.

Приложив к груди четвертую Кость, Пепси кивнул, чтобы я следовала за ним. Под аккомпанемент каменного треска и шороха, возникающих при каждом шаге, мы двинулись к Туфлям — к Туфлям, от которых пыхало жаром, словно от нелепого исполинского звездолета с планеты Большая Нога.

Крепко прижимая Кость к груди, я по-прежнему чувствовала исходящий от Туфель жар, только значительно слабее, словно на расстоянии. По мере приближения к Туфлям стеклянные камни у нас под ногами принялись переливаться изменчивым огненным цветом.

Мы уже почти миновали преграду, когда Пепси засунул свою Кость за пазуху и, к моему ужасу, направился прямиком к последней паре голиафовых ног. Медленно вскарабкавшись по дырочкам, которыми был усеян носок Туфли, он добрался до верха, перехватывая шнурки и вставляя ноги в окантованные медью отверстия. А затем, как будто этого зрелища было недостаточно, чтобы заработать сердечный приступ, Пепси стал карабкаться по неровной отвесной стенке шерстяного носка. Я что есть сил щурилась, пытаясь побороть ощущение удручающей ясности. Когда захват сорвался и Пепси чуть не упал, я отвернулась… но ненадолго.

Хуже всего мне пришлось, когда Пепси вскарабкался на отворот штанины и исчез за краем. В это же мгновение все шесть Туфель полыхнули ослепительными вспышками. О боже! Ничего не видя, я завопила как оглашенная, зовя Пепси. Однако, когда зрение наконец вернулось ко мне, я увидела, что он уже соскакивает на землю, улыбаясь во весь рот.

— Зачем тебе это было нужно?

Подойдя, он крепко обнял меня — его макушка едва доставала мне до талии.

— Пока не могу сказать. Подожди немного.

И вот мы снова отправились в путь — как выяснилось, в последний раз. Элиот назвал бы это завершающей стадией волшебного поиска.

Мы сидели на валуне бутылочного стекла и разглядывали туман, мрачно клубящийся под нами. В настоящий момент слово «мрачно» являлось ключевым, так как по ту сторону частично скрытой долины находились Кафе «Дойчлянд», Джек Чили и тэ дэ и тэ пэ. Мы ждали, пока туман рассеется, так как несколько миль назад тропа стала петлять как безумная и резко пошла под уклон. Чего нам сейчас не хватало, так это подвернуть ногу и растянуть сухожилие.

Меня так и подмывало спросить Пепси, как он думает, что ждет нас при встрече с нашим… противником. Но затишье грозило стать одним из последних на долгое-долгое время. Так зачем все портить, задавая неуютные, зловещие вопросы, ответ на которые все равно прозвучит угрожающе? Например: «Пепси, как, по-твоему, он нас съест? Ножом и вилкой? Или, может, просто макнет головой в горчицу, словно сосиски по-венски?»

— Нет, мам, наверно, как-нибудь иначе. Он уже показал нам, на какие художества способен. Придумает что-нибудь новенькое.

— Теперь, значит, и ты можешь мои мысли читать? Он смущенно кивнул.

— И как часто вы этим занимаетесь, молодой человек?

— Только когда ты чем-нибудь огорчена или сильно напугана. Честное слово, мам.

— Хм-м. Спасибо, конечно, за заботу, но будь так любезен впредь от этого воздерживаться.

Я выдала ему последний из сэндвичей, полученных нами еще на лугу. Честно говоря, с моей стороны это было не такое уж самопожертвование, потому что я давным-давно не испытывала голода. Иногда, конечно, я питалась — но, убей бог, не помню, где и когда.

— Мам, пошли. Туман, похоже, рассеивается. Подобно любому ребенку, он откусывал от сэндвича на ходу — так, жуя, и нырнул в туман.

Нам понадобилось пройти какое-то расстояние, прежде чем мы наткнулись на первого из детей. Раньше их скрывал туман, качественно скрывал.

Вдоль тропинки, через каждую пару футов, были расставлены легкие светлые плетеные стулья. На стульях сидели дети. Лица одних были противоестественно искажены — или мать-природа постаралась не в лучшую свою минуту, или невменяемый хирург-садист: черные кровоподтеки, незатянувшиеся желто-коричневые шрамы — сплошная зона стихийного бедствия.

Другие выглядели жертвами несчастных случаев, уцелевшими по нелепой случайности, тогда как, будь на земле хоть толика милосердия, их мучениям давно пришел бы конец — сплошные окровавленные бинты. Некоторые из детей явно сидели на подпорках, поскольку, когда мы проходили мимо, они медленно заваливались набок.

Было абсолютно тихо. Не доносилось ни криков, ни стонов, ни плача. Но самое худшее — это мягкая белая туманная дымка, окружающая нас со всех сторон и скрывающая пейзаж, который мог бы смягчить непосредственность сцены.

Стискивая мою ладонь, Пепси вел меня сквозь этот ад розово-голубых пижам и окровавленных марлевых повязок… крошечные тельца, которым полагалось бы раскачиваться на качелях, играть в песочнице, кататься на детских велосипедах с тренировочными колесиками, прикрепленными для баланса к ступице заднего колеса.

— Кто эти дети?

— Наверно, мам, они из Кафе. Идем быстрее. «Выставка» все не кончалась, и в какой-то момент я поняла: еще один ребенок — и все, не выдержу, так что я закрыла глаза и доверилась Пепси. Но стоило зажмуриться, в уши мне ударил звук голосов, исполненных боли. Кто звал маму, кто — папу, кто просил воды. Кто звал брата, кто просил любимую игрушку, кто молил боль прекратиться. Дети все переживают гораздо острее — как же им должно быть больно. Я постоянно спотыкалась, но не могла заставить себя открыть глаза. Воображение стократно усиливало крики, однако куда хуже было бы, если бы я снова увидела их. Нет, только не это!

— Мам, туман рассеивается. Тропа появилась.

— Сколько еще?

— Не знаю. Впереди холм. Наверно, тот самый, на котором Кафе.

Очередной раз споткнувшись, я почувствовала, что земля под ногами пошла вверх. Я крепко сжала ладонь Пепси, он в ответ сжал мою.

— Мам, уже все. Откроешь глаза?

— Нет, с меня хватит.

Тропинка забирала вверх, и детские крики звучали в моих ушах громче и громче. Я ощущала силу притяжения, которое тянет нас назад. Как мне хотелось отдаться на ее волю! Вернуться на тысячу… на миллион миль, туда, где нет всего этого.

Опять нахлынули отвращение и страх, победой над которыми я так гордилась. Все тело начало болеть, словно какая-то зараза растеклась по венам. Какая глупость — боль появилась только потому, что я запаниковала. Я ненавидела свою панику, поскольку понимала, что она сильнее, — вот оттуда и боль. Меня начало трясти, даже волшебная ладошка сына в моей руке не помогала.

— Проклятье! Ну, черт побери!

Я напрягла все мышцы, потом расслабила, надеясь, что хоть это поможет. Не помогло. Пепси остановился.

— В чем дело? Что-нибудь не так?

Ответа не было. Пепси замер как вкопанный. Ладошка его совершенно обмякла; ничего не попишешь, пришлось открыть глаза.

До Кафе «Дойчлянд» — его я узнала сразу — еще идти и идти. Я даже сперва подумала, что Пепси остановил сам вид здания, но нет, дело было не в этом.

Возбужденная, но также испуганная близостью злополучного строения, я не сразу смогла отвести от Кафе глаза и обернуться к детям. Так вот почему остановился Пепси.

Со всех детских голов разом исчезли бинты, обнажив жуткие раны. Более того, все дети стали на^-одно лицо — это был Пепси Джеймс. Безглазый Пепси, в черных кровоподтеках и шрамах, или бледно-зеленый после избиения, или желтушный. Все они стали Пепси — страшные, чудовищные возможности смерти или почти смерти на любимом, по-прежнему узнаваемом лице.

Я возмутилась. Это уж слишком. На это у Чили нет никакого права. Нельзя так.

— Ах ты подонок! Пепси, пошли. Это ненастоящее. Не смотри, побежали скорее. Держи руку!

Мы понеслись со всех ног. Ничего не оставалось — только бежать к Кафе.

Футах в двадцати от здания мы перешли на шаг и наконец увидели, что нас ждет.

Нас ждали Мей и я. Я сжимала ее в объятиях, хотя и она, и я были мертвы. Мой лоб, руки и дочку пронзали блестящие стальные шипы. Один шип прорвал ткань брюк между ног, два прошли сквозь лодыжки. Один входил Мей в висок и дальше — мне в грудь. Нас можно было узнать, но лопнувшая сморщенная кожа придавала обеим совершенно непристойный, бесчеловечный вид.

— Ни за что! Нет!

Я выпустила руку Пепси, и меня вырвало.

— Пепси, используй Кость! — прохрипела я, отплевываясь. — Ради бога, Пепси, вытаскивай нас отсюда, пожалуйста!

Подняв голову, я увидела, что он уже стоит у входа в Кафе.

— Нет!

Но он был там, и я не могла помешать ему протянуть руку и нашарить за мертвыми спинами дверную ручку. Секундой позже дверь отворилась, увлекая наши с Мей тела по медленной скрипучей дуге.

— Мам, смотри!

Я ничего не видела, но меня звал мой сын, и я направилась к нему. Вслед за Пепси я переступила порог Кафе «Дойчлянд».

И оказалась на углу Девяностой стрит и Третьей авеню в Нью-Йорке! Моя улица — улица, где я жила с Дэнни и Мей в реальном мире. Я была потрясена и напугана ничуть не меньше, чем при виде изуродованных детей или лица Джека Чили во все небо.

— Пепси, ты знаешь, где мы?

Он повернулся ко мне, весь внимание:

— У твоего дома, да, мам?

— Но почему? — Я стиснула его плечо, наверное, слишком сильно. — Что здесь такое? Как это может быть? Что происходит?

— Потому что, мам, Джек Чили ждет нас у тебя дома.

У меня уже не было сил удивляться. Зябко поежившись, я подумала, как далеко может зайти Рондуа. Насколько ему дозволено вторгаться в явь, прежде чем он получит отпор и отправится восвояси? Способен ли сон пойти вразнос и все подмять под себя? Вправе ли он селиться, где только захочет? Или это я одна достигла точки, где любые законы, приличия и правила игры потеряли силу? Достигла грани, за которой все, что есть у меня в голове или в жизни, доступно любому, только налетай?

Не чувствуя под собой ног, я шла по улице вместе с сыном. Часов у меня не было, но, судя по ощущениям, стояла вторая половина дня. Солнце клонилось к зданиям на западе, ветерок не приносил ощущения свежести. Было очень тихо — ни шума, ни людей, ни признаков жизни. Это настолько не соответствовало порядку вещей, что я подумала: а может, это какая-нибудь другая Девяностая улица — порождение чьего-то изощренного, но ограниченного воображения? Обычно мой квартал бурлит жизнью и даже минутку не может посидеть спокойно, не то что помолчать. Больше всего происходящее напоминало декорации перед съемками, открытку с фотографией, которая выглядит вроде знакомо, но чем дольше вглядываешься, тем все неправильнее.

Пепси медленно шел вперед, неторопливо впитывая окружающее. Напряжение на его лице сменилось едва ли не восторженным трепетом — таким своего сына мне еще не приходилось видеть.

— Мам, а ты здесь еду покупаешь? Вопрос прозвучал скорее как жалоба.

— Да.

— А твоя машина тоже здесь стоит?

— Нет.

Дверь нашей парадной была открыта, и мы вошли. Еще одна серьезная ошибка: дверь всегда, абсолютно всегда запиралась.

Но знакомый запах однозначно подтверждал, что это наш дом. Дэнни любил говорить: так пахнет на автовокзале по утрам.

Дэнни… О мой Дэнни!

Я решительно направилась к лестнице, но Пепси удержал меня за руку и покачал головой:

Не спеши, мам. Я хочу посмотреть твой дом. Хочу все посмотреть.

Граффити на стене рядом с разбитыми почтовыми ящиками гласили: «Думаете, это круто? Позвоните Барри, он вам покажет кузькину мать!» А ниже другой рукой — приписка: «Барри, я звонил, но тебя не было дома».

На втором этаже я увидела дверь Элиота и подумала, а какова здесь его роль. И Дэнни. И Мей.

На следующем пролете, в десяти футах от собственной квартиры, я остановилась и прикусила губу. Почувствовала, что кожа у меня на макушке самопроизвольно оттягивается назад. Всем телом ощутила, как бьется мое сердце — под мышками, в горле, под коленками, в животе.

Пепси достиг последней ступеньки и, миновав меня, ступил на площадку.

— Мы пришли? Почему ты стоишь?

— Вот наша квартира, угловая.

Он подошел к двери и остановился, дожидаясь меня. Я прикоснулась к ручке. Теплая, словно только что на ней задержали ладонь, прежде чем войти. Легонько толкнула, и дверь широко распахнулась, издав на полпути металлический скрип, знакомый до последней ноты. Все было так знакомо — и в то же время всецело, от начала до конца, неверно.

Три шага через прихожую. Синий ковер — сюрприз, который Дэнни принес домой одним снежным вечером. Оттиск Роберта Манфорда со львами[75], на который я смотрела каждый день — так он мне нравился; одна из первых вещей, купленных мною после переезда в Нью-Йорк. Старый клетчатый зонтик Дэнни, никогда не раскрывающийся до конца, и мой зеленый резиновый плащ — бок о бок на деревянной вешалке. На полу, одна на другой, стояли зимние галоши Дэнни, черные и блестящие. Не удержавшись, я протянула руку и дотронулась до зонтика. Настоящий зонтик. Зонтик Дэнни. Я дома.

На кушетке в гостиной — в сером костюме с белой рубашкой и черным галстуком — сидел Джек Чили, на сей раз в натуральную величину. Лицо его озаряла улыбка.

— Добро пожаловать домой, миссис Джеймс. Негромкий мелодичный голос, первоначально звучавший с неба, был здесь совершенно неуместен.

— Вам не нравится мой голос, миссис Джеймс? Тогда как насчет чего-нибудь более простецкого? «Каллен, это песня».

В точности как Дэнни в нашу первую ночь.

— Нет? Что, в сексуальности мне тоже отказано? Никак нельзя? Сейчас, секунду, подумаю: «Да ладно тебе, Каллен, пусти его на растопку».

Элиот!

— Хватит! Это не ваши голоса! Притворяйтесь сколько угодно, но они не ваши.

— Милочка, все на свете мое. — Скромная улыбка. — Хорошо-хорошо, хватит так хватит. Пепси, не хочешь как следует осмотреться, пока не начали? Потом такой возможности может не представиться. Посмотри, посмотри, как живет твоя мамочка. А вон там кроватка твоей сестренки, там она спит.

— Хватит!

Но он обращался только к Пепси, как будто меня не было вовсе.

— Пепси, а как тебе эти шарики на простынке? Здорово, правда? А песик?[76]. А кроватка-то, кроватка! Кому захочется расти, если спишь в такой кровати? Идеальное место для ребенка.

Пепси стиснул двумя руками верхнюю перекладину кроватки и печально, растерянно уставился на одеяльце.

— Каллен, почему бы тебе не сделать своему сыночку что-нибудь перекусить? Например, сэндвич с арахисовым маслом и джемом — его любимый. Разве ты не видишь, он же проголодался!

Пепси обошел комнату, впитывая все без остатка. Долго разглядывал нашу с Дэнни фотографию, провел ладонью по выпуску газеты Элиота, улыбнулся белому резиновому дракону, которого Мей оставила на полу. Когда он вышел в прихожую, я не последовала за ним. Я даже Джека Чили не боялась. Слишком много боли, чтоб еще и бояться. Чили и я сидели, каждый в своей тишине, слушая, как Пепси обходит квартиру.

Не забудь посмотреть фотографии на стенах в спальне! Там есть очень хорошая, с Дэнни, Мей и родителями твоей мамочки — с твоими бабушкой и дедушкой.

— Почему бы вам не оставить его в покое? Что вы замышляете?

— Я? Ровным счетом ничего. Теперь, Каллен, все зависит от вашего сына. — Он кивнул на соседнюю комнату.

— Что это значит?

— Не беспокойтесь. Как вам, кстати, мое творчество — со снами тех ребятишек? Правда, здорово? А как они вдруг превратились в Пепси?! Ну признайте же, признайте, это было эффектно — до полусмерти перепугались, верно? Прямо как в прошлый раз, помните?

Он вскинул руки, будто сдаваясь, и внезапно на полу между нами возникли мои родители. Вам когда-нибудь приходилось видеть серьезную автомобильную аварию, со смертельным исходом? Или эти немыслимые фотографии с места падения самолета, массовых убийств, из концлагерных рвов? Вот так и выглядели мои родители, лежа передо мной на полу, — новый подарок Джека Чили. Однако было ясно, что они вполне живы и всецело осознают, как над ними надругались.

Они стонали… и слегка подергивались.

Вот что я увидела на склоне холма по пути к Кафе «Дойчлянд» — в тот самый, первый раз на Рондуа, когда еще была маленькой девочкой. Вот почему я воспользовалась четвертой Костью Луны, чтобы спасти себя и родителей. Мне казалось, что я их спасаю…

Я зажмурилась:

— Ничего этого нет.

— А вот и неправда! Очень даже есть.

Пепси, вошедший в гостиную у меня за спиной, выкрикнул что-то короткое и неразборчивое.

Раздался громкий щелчок, и наступила полная тишина. Когда я открыла глаза, тел не было. Пепси подошел и положил сзади руки мне на плечи. Наклонив голову, я прижалась щекой к костяшкам его пальцев:

— Спасибо.

— Ах ты поганец! Ладно, ладно, приступим. Очевидно, Пепси, что Кости у тебя, иначе ты бы так не смог. Ну-ка, дай поглядеть. Все равно так положено.

Пепси присел на другой угол кушетки — обычно там сидел Дэнни, — пристроил свой рюкзачок на коленях и стал по одной вынимать Кости, медленно раскладывая на диванной подушке. Когда он закончил, их было пять. Пять? Я не верила своим глазам. Пятая? Откуда она взялась? Где же он нашел пятую Кость Луны? Я перевела взгляд с Костей на Пепси, потом на Джека Чили.

— Удивлена, мамочка Каллен? Вот так-то, не щелкай клювом. Твой малыш — тот еще фрукт!

— Мам, не слушай его. Просто я не мог сказать раньше, нельзя было. Это от Жарких Туфель. Помнишь, когда я забирался в штанину?

Я сумела только кивнуть, а потом чуть не рассмеялась. Да какая разница? Меня уже ничего не удивляло. Ни пятая Кость Луны, ни корчащиеся на полу родители, ни Джек Чили, удобно расположившийся на кушетке в моей гостиной.

Я поднялась и снова села — в любимое кресло Элиота, купленное мной на аукционе Армии Спасения и заново перетянутое тканью с узором пейсли[77]. Из любопытства я опустила взгляд на подлокотник, проверить, на месте ли пятно, которое посадил Элиот, капнув шоколадным пломбиром. Пятно было на месте. Почему-то меня это обрадовало, и я накрыла его ладонью, словно оно принадлежало мне одной.

— Пепси, ты в курсе, что дальше?

— Нет.

Чили вздохнул:

— Так я и думал. Ладненько, значит, сейчас нам предстоит урок рондуанской истории. Слушай внимательно. Никто, кроме меня, всего этого не знает, потому что только я нашел другие пять Костей.

— Другие пять Костей? Откуда?

— Молчи и слушай. Творец Рондуа, кем бы он ни был, оказался честным малым. В любой момент времени существуют десять Костей Луны. Те пять, которые нашел ты, вместе зовутся Костями Дыма. Мои же — Костями Печати. И не спрашивай, что значат эти названия, потому что я не в курсе. Наверно, что-нибудь связанное с богами или Богом — короче, кто тут за главного. Но это лишь мое частное мнение. Как бы то ни было, есть два набора Костей, и всегда были. Все, что происходит на Рондуа, зависит только от того, какой набор найден.

— Погодите…

— Каллен, хватит перебивать. Уверяю, когда я закончу, у вас не останется вопросов. Итак, существуют два набора Костей, но чтобы проявилась их сила, кто-нибудь должен их найти. Давным-давно я нашел Кости Печати и с того времени правлю на Рондуа. С моими методами вы знакомы, но спорить о политике мы сейчас не будем, без толку. Я правлю так, как мне нравится… Если бы ты, Пепси, не нашел Кости Дыма, я бы оставался у власти еще в течение трех Миланов. Знаешь, сколько длится Милан?

Пепси кивнул; взгляд его был спокоен и внимателен.

— Хорошо. Так вот, нашедший пять Костей, тех или иных, правит в течение пяти Миланов. Затем необходимо пройти испытание, но об этом чуть позже… Однако то, что сделал ты, вносит определенные коррективы. В прошлом часто случалось так, что оба набора Костей находили одновременно или почти одновременно. Последними совпали Киган Мерль и Нильские Тени[78]. Согласно закону, если такое произошло, оба должны сразу пройти испытание, и выживает только один. В тот раз победил Мерль и правил свои пять Миланов. Кстати, если вы не знали, Мерль был отцом мистера Трейси… После него наступил краткий период безвластия, а потом появился я. Должен сказать, что пять Костей Печати я нашел быстрее всех за всю историю Рондуа.

Довольный собой, Чили протянул руку к кушетке и взял четвертую Кость Луны — так безразлично отданную нам Дефацио, когда мы приплыли на его остров; похожую на бейсбольный мяч; использованную мной в прошлой жизни, чтобы спастись.

— То, что сказал вам Дефацио, не столь далеко от истины. Будучи правителем, вы в полном праве проводить свой курс и затевать большие перемены — но, увы, старые верования и те, кто их исповедует, умирают очень медленно. Как бы вы ни были умны и изобретательны, вам всегда придется бороться с кем-то, кто упорно не желает идти вашим путем, хоть кол на голове теши. В моем случае это были такие идиоты, как Трейси и Стастны Паненка, не говоря уж о Кипучем Пальце, который стар, как кремень, и так же упрям… Как только я не пытался их убеждать! Я приходил к ним как Джек Чили, как Алвин Вильямc, как Огненный Сэндвич… вы не поверите, в какие тяжкие мне приходилось пускаться, чтобы попробовать убедить их перейти на мою сторону!.. Из этого, дражайший мой Пепси, вовсе не следует, что если сегодня тебе повезет, то завтра ты не столкнешься ровно с теми же проблемами. Разве что тебе придется разбираться с моими сторонниками — а они, смею заверить, от своего не отступятся… Власть у тебя будет. Но если ты не примешься убивать всех и каждого, кто с тобой не согласен — а теоретически это в твоих силах, — тебе придется убеждать и уламывать… Жутко скучно, но без этого никак.

Слушая разглагольствования Чили, я немного расслабилась; можно было подумать, мы беседуем со старым правителем, который делится воспоминаниями о временах, когда занимал высокий пост. Разве что этот правитель по-прежнему находится у власти и, судя по тону, планирует там и остаться.

— Итак, ты находишь Кости, становишься правителем, и, если, пока ты у власти, никто не найдет другие пять Костей, тебе позволено править как заблагорассудится в течение пяти Миланов. Вот вся история Рондуа в нескольких фразах, пусть и длинных. Изложенная Джеком Чили, Алвином Вильямсом, Марцио, Огненным Сэндвичем и тэ дэ и тэ пэ.

— А что потом, после пяти Миланов?

— Ты проходишь испытание и погибаешь. Наступила долгая тишина — по ходу которой Чили разглядывал нас с непроницаемым выражением на лице/ лицах.

— Почему тогда это зовется испытанием? Обычно испытание можно пройти или не пройти.

— Каллен, какая ты несносная. Это не школа; пересдачи не будет, — издевательски отозвался он голосом Элиота. — И вообще, я давно мог бы тебя выгнать. Так что не наглей. Это называется испытанием, потому что так повелось, усвоила?

Но под угрозой находился мой сын, и я не могла молчать:

— Хорошо, даже если вы победили, жить вам всего пять Миланов. А сколько это?

— Не твое дело. Однажды у тебя был шанс, но теперь Рондуа для тебя — только сон. Мы же там живем. Пепси, ты нашел пять Костей Дыма и должен теперь пройти испытание. Я тоже… А еще ты должен понять, что, каким бы хорошим или плохим ты себя ни считал, предсказать, кто победит, невозможно. Все определяет случай. И я напуган ничуть не меньше тебя.

Наклонившись к нам, он растопырил ладони, и в них возникли два огромных пистолета. Размером с обувные коробки, иссиня-черные, отблескивающие смазкой.

— Выбирай.

Ни секунды не колеблясь, Пепси выбрал оружие. Для его ладошки пистолет был велик, так что держать пришлось двумя руками.

— Подождите!

Чили сверкнул глазами, и я осела в кресле.

— Ствол нужно вставить в рот, вот так… — Чили широко открыл рот и засунул туда ствол, так что спусковая скоба уперлась в нижнюю губу, а потом опять вынул, чтобы можно было говорить. — У тебя есть все причины не доверять мне, очень хорошо понимаю, так что начну я. Я спущу курок, и ты услышишь выстрел.

Но ничего не случится: решение не будет принято до тех пор, пока мы оба не выстрелим. Такова система, и если побеждаю я, то продолжаю править.

Сердце замерло у меня в груди, превратилось в лед.

— Пепси… Пепси, это обязательно?

— Да, мам. Обязательно. Мистер Трейси сказал, непременно будет что-то такое, иначе ничего не выйдет.

— Буквально минутку! — повернулась я к Чили. — Можно нам с ним вдвоем, совсем недолго?..

— Ну конечно, миссис Джеймс. Только кулачного боя не надо, как тогда облака.

Ну вылитый Алвин Вильямc. Встав, Чили обменялся взглядами с моим сыном, и я знала, что они абсолютно понимают друг друга, а мне на такое понимание нечего и рассчитывать. Чили вышел в кухню и отвернул кран — набрал стакан воды.

Я впилась взглядом в сына, словно тонула, и в предсмертное мгновение увидела всю нашу жизнь вместе. Сказать мне было нечего. Да и что тут скажешь? Какими словами можно выразить любовь? Словами, которые что-нибудь значат теперь, когда все сказано, сделано и почти уже позади…

Встав с кушетки, Пепси подошел, присел на корточки и положил голову мне на колени. Со всей нежностью, на какую была способна, я погладила его по голове. Волосы его были такими густыми и мягкими — словно у маленького мальчика, — взлохмаченными и мягкими, как во сне.

Смерть несет вовсе не печаль, а опустошение. Это-то и плохо. Большая черная дыра стремительно засасывает все твои чары, убеждения, смешные привычки, и внезапно понимаешь, что их больше нет, поскольку ты остался ни с чем.

Игруны, хохотуны, В шлемах, с галстуком вруны. Цып-цып-цып. Всегда любя Ты меня, а я — тебя.

Песня деревянных мышей. Единственное, что осталось у меня в этой новой пустоте, но сойдет и мышиная песня, голос еще не совсем пропал, так что я промурлыкала ее своему сыну Пепси.

Крепче вжавшись лбом в мои колени, он стискивал мне лодыжки, изо всех сил.

Деревянные мыши все выше и выше, А мышата и сыр из опилок — на крыше.

Он плакал, а я была его мама, вот и все. Только это мгновение нам и оставалось.

— Пепси, ты самый лучший. Я горжусь всем, что ты делал. Буду любить тебя всегда. А если потом что-нибудь есть, то буду любить тебя и после смерти. Понимаешь?

— Да, мам.

Чили беззвучно зашел к нам за спину. Громко рыгнул.

— Начнем, пожалуй.

Пепси стал подниматься, но запнулся о мою ногу и упал прямо на меня — я едва успела его поддержать.

— Вставай! Хватит тут возиться! Бери пистолет, и начинаем!

Голос Чили звучал необычно высоко. Это был чей-то другой голос — кого-то, кого я не знала. Чили тоже боялся.

Они сели на противоположные углы кушетки. Чили засунул ствол в рот и выжидающе замер. Пепси попытался сделать так же, но пистолет был слишком велик, и он закашлялся.

— Просто сунь в рот, глупый! Не обязательно так глубоко. Не трать время!

Пепси закрыл рот, сглотнул. Открыв рот, сделал, как велел Джек Чили.

— Как уже сказано, я буду первый.

У меня даже не было времени поглядеть. Грохот выстрела заполнил комнату без остатка.

Я резко повернула голову, и прогремел второй выстрел.

— Пепси! — выкрикнула я, остановив взгляд на Джеке Чили…

Который выглядел точно так же, как мгновением раньше.

Я проснулась. Проснулась дома. Я была дома, в реальном мире. Также я знала — моментально, инстинктивно, — что никогда больше не увижу Рондуа, что бы там ни произошло с моим сыном. Вот почему Чили позволил мне присутствовать, пока объяснял условия испытания: он тоже знал, что я больше не вернусь.

Отбросив одеяло, я метнулась прочь из комнаты, из кровати, отовсюду. В квартире было темно, хоть глаз выколи; только сквозь шторы пробивался свет фонарей. Я вбежала в гостиную, проверить, кто там — Пепси или Чили. Но там никого. Нет, не совсем…

— Ой!

Элиот, спавший на кушетке в гостиной со времени отъезда Дэнни, вскинулся и непонимающе воззрился на меня:

— Что такое? Каллен, в чем дело?

— Где ребенок? Где Мей?

— Господи, Каллен, что случилось? Что такое?

— Да где ребенок?!

— Баиньки, в кроватке. Успокойся ты! Что с тобой такое? Что-нибудь не так?

Одолев последние несколько шагов, я уткнулась взглядом в темную колыбель, моля, чтобы моя девочка — хотя бы она — была на месте, чтобы все было в порядке. Все нормально. Мей не спала и очень сердито смотрела на меня.

Выхватив ее из кроватки, я прижала малышку к своей пылающей груди. Мей расплакалась, но это было не важно. Важно, что она в порядке и ей ничего не грозит.

Прижимая дочь к себе, я оглядела комнату. На кушетке — только простыни и отвернутое одеяло, примятая подушка у подлокотника.

— Каллен, не будешь ли ты так добра сказать мне, в чем, черт побери, дело?

— Мне приснился рондуанский сон. По-моему, Пепси погиб. Я… не хочу говорить. Мне нужно немного походить, потом расскажу.

Элиот сел на кушетке и не сводил с меня глаз, пока я мерила шагами гостиную. На нем была красная фланелевая пижама, и волосы на голове стояли торчком. Мне вспомнилось прикосновение к волосам Пепси — это было только что. Я прибавила шагу.

В конце концов я опустила взгляд на Мей и увидела, что она заснула у меня на руках. Подойдя к кроватке, я осторожно уложила дочку и накрыла одеялом, которое совсем недавно трогал Пепси. Я не сводила с нее глаз. Мне обязательно было нужно знать, что она здесь, даже во сне.

Пересекла гостиную и специально села в кресло Элиота. На подлокотнике по-прежнему оставалось шоколадное пятно. Я чувствовала себя совершенно обессиленной.

— Кофе хочешь? Сейчас заварю, — произнес Элиот уже на полпути к кухне.

Я слушала, как он там возится, и вспоминала Джека Чили, пьющего воду из-под крана. Интересно, стакан так и остался в раковине?

— Каллен, без кофеина у вас не осталось. Сходить принести?

— Да нет, все нормально.

— Ладно тебе. Подожди секунду, я спущусь и принесу. У меня как раз есть твой любимый сорт, от «Дейли грайнд». Я быстро.

У двери он обернулся и громко спросил, не хочу ли я чего-нибудь еще. Я ничего не хотела; я хотела лишь узнать, как там мой сын. Со стороны двери донесся лязг многочисленных замков, и Элиот сказал, что, мол, сейчас — одна нога здесь, другая там.

Дверь с оглушительным грохотом ударилась о стену. Элиот ойкнул и вскинул руки — на площадке что-то происходило.

Затем послышался другой звук — звук резкого глухого удара, самый громкий в моей жизни.

Элиот неразборчиво буркнул и рухнул плашмя на площадку. Все произошло слишком быстро, чтобы я успела что-либо осознать. Я видела, как Элиот упал; видела, как из головы его выплеснулась кровавая радуга и запятнала пол.

Кто-то склонился над ним и размозжил ему голову. Раз, другой, третий. Каждый удар звучал глуше и мокрее.

Затем Алвин Вильямc вскочил с колен, и вот он уже у меня в квартире, втаскивает за собой Элиота.

Наконец я поняла, что происходит. Метнулась налево, к Мей, но Алвин Вильямc крикнул, чтобы я не двигалась. Захлопнул дверь ногой, и я увидела, что на нем новенькие белые кроссовки.

В правой руке Алвина была, кажется, монтировка, вся заляпанная кровью и чем-то еще.

— Не шевелитесь! Даже не думайте!

Он склонился над Элиотом и снова обрушил монтировку на его неподвижное тело. Выпрямившись, обтер инструмент ладонью, а ладонь — о штаны.

— Наника нонимасэ. Это по-японски. Означает: «Хотите выпить?» Теперь я знаю японский. Я учился!

Он переступил порог гостиной, и я вскинула руку, как с Вебером Грегстоном и цыганкой. Из моей ладони ударил фиолетовый дуговой разряд, замкнувшийся на монтировке, по которой побежали зеленые и золотые огоньки.

— Здорово! — воскликнул Вильямc, разглядывая их свечение.

Но это был просто свет, за ним не крылось никакой волшебной силы. Я вскинула другую руку. Опять ничего. Алвин сделал еще шаг. Монтировка светилась.

— Вы перестали мне писать! Я вам не нравлюсь! Я встала, потеряла равновесие, снова села. Он не сводил с меня глаз.

— Что тебе нужно, Алвин?

— Что? Мне нужно письмо! Вы должны написать мне письмо!

Вне себя от злости, он резко махнул монтировкой и зацепил торшер. Тот упал и погас. В комнате стало наполовину темнее, вдобавок подала голос Мей.

— Письмо? Хорошо, письмо так письмо. Вот, уже пишу: «Здравствуй, Алвин…»

— Нет, не так! Настоящее письмо, с марками. Из Японии. Аригато![79] На имя сегуна!

— Хорошо, Алвин, я должна взять бумагу. Бумага есть в спальне. Пройдем в спальню.

— Черт побери, как мне нужно это письмо! Почему у вас здесь нет бумаги?

В пяти футах от меня он сделал шаг к кроватке. Я повторила его движение:

— Не трогай ребенка? Ребенка только не трогай, Чили! Не смей его трогать!

Услышав это имя, Алвин явно растерялся и замер. В отчаянии я снова вскинула руку. Сработало же это с Вебером.

Опять зажегся разряд, на сей раз медленно и лениво. Над комнатой поплыла разноцветная радуга. Подняв руку, Вильямc собрал свет в ладонь. И проглотил.

Он сделал еще два шага к кроватке и теперь глядел прямо на нее. Однако я опередила Алвина и заслонила кроватку собой.

Монтировка продолжала светиться. Сквозь живот Алвина Вильямса тоже мерцал свет. Мой свет. Мое волшебство. Исчезли без остатка.

— Здравствуйте, миссис Джеймс. Помните меня? Искренне ваш, Алвин Вильямc.

Он поднял над головой светящуюся монтировку. Он хотел меня убить, так что я прыгнула как можно дальше от кроватки. Может, покончив со мной, он остановится…

Комнату сотряс грохот, словно взрыв бомбы, и на мгновение я подумала, что Алвин меня уже ударил, потому что в то же время ярко полыхнул белый свет.

Вильямc развернулся как пружина, не опуская монтировки.

Свет был повсюду, но звук стих. Только яркий белый свет и тишина.

Что-то с лязгом брякнулось о паркет. Алвин неразборчиво буркнул, дернулся и упал рядом со мной. Мертвое обезображенное лицо… Удар пришелся в самую середину, и лицо словно бы вмялось.

— Мам?

Из белого света выступил Пепси. Я потянулась к нему, но он мотнул головой. Касаться его было нельзя.

— Пепси, ты победил! Он кивнул и улыбнулся:

— Мам, это Мей? Так вот она какая…

Голос был его, только глуше и словно доносился из чудовищной дали.

Он подошел к сестре и уставился на нее сквозь прутья кроватки. Первую встречу моих детей я наблюдала на четвереньках.

Заметив Пепси, Мей вытянула ручку. Она открыла рот, закрыла и улыбнулась — по-моему, она знала, кто такой Пепси.

— Привет, Мей. Я закрыла глаза.

— Я люблю вас обоих. Пепси, Мей тебя видит. Точно знаю, она тебя видит. Я люблю вас обоих, и вот вы вместе.

Пепси вытянул мизинец и чуть-чуть не коснулся ладошки сестры.

— Мам, обещай, что всегда будешь петь ей о мышах.

— Обещаю.

Пепси ткнул пальцем в окно. Нью-йоркскую панораму сменила морда мистера Трейси. Он улыбался, как в старые добрые времена.

— Мам, всегда пой ей о мышах. И еще о паучьем клубе. Эта тоже хорошая.

В комнате вспыхнул свет. Сперва синий, как вода в бассейне, потом оранжевый, желтый, еще желтее, белый. Он стал таким ярким, что мне пришлось зажмуриться. Открыв глаза, я обнаружила, что и Пепси, и мистер Трейси бесследно исчезли.

Когда приехала полиция, я сидела в кресле с Мей на руках и монтировкой на мокрых коленях. Кровь просочилась сквозь хлопковую ночную рубашку на мои бедра. Ощущение было не из неприятных.

Алвин Вильямc сбежал из больницы два часа назад. В суматохе доктор Лейври совершенно забыл про меня. А когда вспомнил, то сразу позвонил в полицию. Но надо же было еще доехать…

Вильямc остановил такси, задушил водителя и украл его деньги, а также лапчатый лом из багажника.

Лом лапчатый. Так полицейский называл монтировку. Лом лапчатый. В кармане у Алвина остался ключ от нашей парадной. Он носился с ключом как с писаной торбой, и в больнице разрешили его оставить.

Я не позволила полицейским забрать у меня Мей или лом лапчатый. Тогда они забрали Элиота. А потом — Алвина. Но я не позволила им забрать Мей или лом лапчатый.

На вопрос, как мне удалось вырвать его у Алвина, я пожала плечами и сказала, что это не я, а Пепси.

Меня оставили в покое.[80]

Дэнни похоронил Элиота и через девять дней после происшедшего устроил переезд. Теперь мы живем на Риверсайд-драйв, откуда чуточку видать Гудзон. Дэнни смеется и говорит, что пришлось подкупить троих чиновников, — просто он хотел, чтобы я могла любоваться видом из окна.

Вчера ночью в постели он снова обнял меня и сказал, что хочет говорить со мной до конца жизни. Говорить со мной, просыпаясь, и говорить, ложась спать. А еще сказал, что мы поможем друг другу состариться.

Знаете, о чем я думала? О чем я много-много думала? Не с Пепси ли сейчас Элиот. Даже если сначала ему пришлось отправиться в Офир Пик, наверняка Пепси вызволит его оттуда. Это было бы здорово. Им будет так весело вместе.

Слов нет, чтобы выразить, как мне их не хватает.

Очень трудно убедить себя, что там, где ты живешь сейчас, — твой дом. Иногда у меня это получается, иногда — нет.

Литературно-художественное издание

Джонатан Кэрролл

КОСТИ ЛУНЫ

Редактор А. Жикаренцев

Художественный редактор С. Киселева

Технический редактор О. Шубик

Компьютерная верстка М. Львов

Корректор М. Ахметова

Подписано в печать 19.02.2009. Формат 80x100 '/₃₂. Печать офсетная. Бумага тип. Усл. печ. л. 14,06. Тираж 4000 экз. Заказ № 9786.

Отпечатано с предоставленных диапозитивов в ОАО «Тульская типография». 300600, г. Тула, пр. Ленина, 109.