Вооруженные топорами варвары появились возле моей двери уже под вечер. Солнце, скрывшееся за западными укреплениями, окрасило небо и землю в медно-красный цвет. Ветер совершенно стих, и многочисленные навесы стали такими же недвижными, как и высившиеся над ними башни и купола царицы городов. Из десятков окрестных церквей доносились приглушенные молитвословия. Весь день на улицах бурлила толпа, жители Византия[1] отмечали праздник святителя Николая и наблюдали за императорской процессией, которая проследовала через центр города; теперь же людская волна схлынула обратно в аркады и многоквартирные дома, откуда и появилась. Я сидел на крыше своего дома и разглядывал прохожих, неспешно попивая вино, поскольку очередной недельный пост закончился.

О прибытии варваров меня известила Зоя, младшая из моих дочерей. Я увидел краем глаза, как в проеме наверху лестницы появилось ее удивленное личико, обрамленное кудряшками.

— Тебя хотят видеть какие-то люди, — выпалила она на одном дыхании и, чуть подумав, добавила: — Великаны. Титаны. Три гиганта с огромными топорами. У одного из них огненно-рыжая борода, прямо как у Прометея!

Моя дочка всегда отличалась поэтическими наклонностями, а в последнее время они проявлялись особенно часто.

— В дверь-то они пройдут? — спросил я. — Или мне придется седлать крылатого скакуна и взлетать вверх, чтобы заглянуть им в глаза?

— Должны пройти, — ответила Зоя, немного подумав.

— А через проем, в котором ты сейчас стоишь?

— Наверное. Вот только лестница, пожалуй, не выдержит их веса. И тогда ты останешься на крыше на веки вечные.

— Ничего подобного. Они купят нам новую лестницу.

Личико Зои исчезло, и тут же в комнате, находившейся прямо подо мной, что-то загрохотало. Моя дочь, видимо, не преувеличивала: судя по тяжелой поступи, эти незваные гости могли бы за полдня сровнять с землей все семь холмов Рима. Лестница тяжело содрогнулась. Ее перекладины наверняка изгибались сейчас подобно молодым лукам. Мне казалось, что еще немного, и я услышу громкий треск и звук падения грузных тел, однако замечательно прочная лестница, изготовленная из вифинского дуба, выдержала и эту чудовищную нагрузку.

В следующее мгновение на крыше появились три великана в доходивших до колен кольчугах, подпоясанных широкими кожаными ремнями, на которых висели тяжелые железные булавы. На своих могучих плечах великаны несли грозные двусторонние боевые топоры. Даже без опознавательного знака их легиона — отороченного мехом матерчатого синего квадрата на груди — я тут же признал в них варягов, отборных дворцовых гвардейцев, занимавшихся охраной самого императора. Я медленно поднялся на ноги, приветствуя неожиданных гостей, и почувствовал, как внезапно всколыхнулось вино в чаше, которую я держал в руке.

— Деметрий Аскиат, открыватель тайн? — обратился ко мне один из трех гигантов.

Как и его собратья, он был светлокожим, но жаркое южное солнце подрумянило его физиономию, оставив лишь небольшую молочно-белую полоску, видневшуюся из-за края воротника. Огненно-рыжие волосы были под стать буйному нраву, совершенно не характерному для наших людей. Короче говоря, передо мной стоял типичный представитель народа, населявшего холодный остров Фула (наши предки называли его Британией, когда правили там), хотя этот человек, судя по его уверенному владению греческим языком, давно уехал оттуда.

Я ответил на его вопрос утвердительным кивком, чувствуя всю нелепость моего обычного титула перед лицом этой грубой силы. Сам варяг, конечно же, не стал бы кропотливо раскрывать тайну: он превратил бы ее в пыль, обрушив на нее булаву, или рассек бы ее ударом меча, подобно Александру, разрубившему хитроумный Гордиев узел. Но чего же в таком случае он хотел от меня?

— Тебя приглашают во дворец, — сказал он, постукивая пальцами левой руки по темной, покрытой странными зарубками рукояти топора.

Уж не помечал ли он такими зарубками свои жертвы? Эта мысль смутила меня настолько, что я машинально кивнул ему несколько раз подряд.

— Но зачем?

— Об этом ты узнаешь на месте, — угрюмо ответствовал варяг.

К тому моменту, когда мы вышли из дома, на город уже начинали опускаться сумерки. Улицы, с которых лавочники успели убрать столы, практически опустели, лишь кое-где виднелись торопливо расходившиеся по домам случайные прохожие. Никто не хотел бы оказаться на улице после наступления темноты, когда проходит ночная стража. И уж тем более никто не пожелал бы столкнуться с дюжиной дворцовых гвардейцев, которые, к моему ужасу, выстроились прямо перед домом. Я уныло подумал о том, какой урон это нанесет моей репутации в глазах подозрительных соседей. Только теперь мне стало ясно, почему с окрестных улиц так быстро исчезли игравшие на дороге дети, продавцы сладостей и торговцы фруктами.

Дорога до дворца занимала полчаса, но на сей раз, в компании вооруженных северян, топавших у меня за спиной, и их рыжеволосого командира, шагавшего впереди, она показалась мне бесконечной. Я то и дело ловил на себе исполненные жалости или подозрения взоры прохожих: одни удивлялись отсутствию на мне кандалов, другие — многочисленности эскорта для такой малозначительной фигуры. Везде, где мы проходили, в воздухе все еще продолжали витать запахи, наполнявшие эти улицы днем: пахло то дубильной корой, то свежим хлебом, то кровью, то духами.

В конце концов мы оказались возле мраморных аркад площади Августеон, за которыми виднелись дворцовые врата и огромный купол величественного храма Святой Софии. Мое волнение усилилось еще больше после того, как командир неожиданно свернул направо, на длинную узкую улицу, одна из сторон которой была образована внешней стеной ипподрома. На мое плечо опустилась чья-то могучая рука, заставившая меня последовать за ним в темноту.

— Но ведь дворец находится там! — воскликнул я в отчаянии.

— У дворца много ворот, — ответил командир, не поворачивая головы. — У каждых ворот свое назначение. Существует даже особый вход для торговцев рыбой. — Немного помолчав, он добавил: — Чтобы вони было поменьше.

Стена, возвышавшаяся над нами и уходившая куда-то в бесконечность, насколько хватал глаз, была испещрена арками и украшена самыми разнообразными языческими и священными статуями. Мы двигались вдоль нее, пока не достигли железных ворот, дверь в которых почему-то оказалась незапертой. Какое-то время мы шли в полной темноте, сопровождаемые отзвуками наших шагов по камню; затем над нашими головами вновь открылось вечернее небо, приобретшее багровый оттенок, и я почувствовал, как между ремешками сандалий просачивается теплый песок. Мы очутились на арене ипподрома, на беговой дорожке, взрыхленной копытами лошадей. Арена была пуста, и молчание сотен тысяч отсутствующих зрителей только усугубляло давящую огромность пространства. Центральная перегородка арены ощетинилась множеством колонн и обелисков, похожих на связки копий.

— Идем, — сказал командир, голос которого потерял звучность в этой гнетущей атмосфере.

Увязая по щиколотку в желтоватом песке, мы перешли через дорожку и поднялись по узкой лестнице, прорезавшей центральную перегородку. Вскоре мы оказались прямо под монументами, походившими на пальцы гигантской руки, и на какое-то мгновение я вообразил, что они сжимаются вокруг нас в каменный кулак. Это было забавное видение, но я не смог сдержать дрожи.

Мои провожатые, несмотря на свой исполинский рост, тоже чувствовали себя здесь крайне неуютно. Впрочем, мы быстро перевалили через перегородку и опять спустились на арену, оказавшись на дальней стороне стадиона. Немного пройдя по дорожке в направлении противоположной стены, мы стали взбираться по ступеням, шедшим между рядами пустых скамей. Ступени привели нас на террасу, с которой наверх уходило сразу несколько причудливо извивающихся лестниц. Небо совсем потемнело, лишь узкий серп луны выглядывал из-за стены, однако и в этом мраке воины продолжали ступать так же уверенно. В конце концов, запыхавшись и полностью потеряв ориентацию, я оказался на широком балконе, откуда открывался превосходный вид на арену ипподрома.

— Добро пожаловать в Кафизму, — произнес рыжеволосый варяг.

Я едва не разинул рот от изумления. Да, я знал, что меня ведут во дворец, но полагал, что мы войдем в него через какую-нибудь боковую дверь и окажемся во внутреннем дворике покоев одного из дворцовых сановников, но уж никак не в Кафизме — парадной императорской ложе, с высоты которой император являл восхищенному миру свое недоступное величие. Я и сам не один десяток раз видел его в этой ложе, правда, с изрядного расстояния.

Один из гвардейцев зажег висевшее на потолке паникадило, и оно тут же заблистало всеми стеклышками и золотыми цепочками, освещая искрящиеся золотом мозаики над арками и пустой вызолоченный трон в самом центре ложи. Внезапно я оказался в окружении целого войска царей и героев — их мерцающие в неверном свете изображения готовы были соскочить с золотого фона стен, а огромные старинные колесницы неслись прямо на меня, словно хотели унести меня на небо, как пророка Илию.

— Деметрий, открыватель тайн? Осветитель теней? Истолкователь откровений?

Голос, обратившийся ко мне, был сладок, будто мед, но при первых же словах я сжался, как кошка: мне показалось, что он исходит из самих стен. В нем не было ни угрозы, ни злобы, однако я с дрожью в сердце обратил взгляд к источнику этого голоса — и на какой-то миг испугался, что стены действительно ожили, ибо сразу заметил фигуру, выдвинувшуюся из золотых теней. Только когда обладатель голоса вышел на свет, я увидел, что это безбородый мужчина с круглой головой, облаченный в дорогие одежды, расшитые драгоценными каменьями и знаками отличия сановника высшего уровня. Он пристально смотрел на меня яркими глазами, поблескивающими в свете ламп, как масло на его темных волосах.

— Да, я Деметрий, — пробормотал я наконец.

— А я — Крисафий, — учтиво ответил он. — Советник его блаженнейшего величества императора Алексея.

Я молча кивнул в ответ. Обычный порядок встречи с клиентами, конечно же, был бы совершенно излишним в столь царственной обстановке, к тому же, судя по взгляду евнуха, он уже успел составить мнение обо мне.

— Говорят, ты способен разгадывать загадки, которые кажутся неразрешимыми другим людям, — произнес он. — Ты раскрываешь тайны и проливаешь свет на истинное положение вещей.

— По милости Божьей иногда мне это и впрямь удается, — скромно ответил я.

— Ты смог отыскать дочь эпарха,[2] когда родня уже оплакивала ее кончину, — продолжил евнух. — Ты талантливый человек, и я хотел бы воспользоваться твоими талантами.

Все это время он прятал руки за спиной, но сейчас протянул ко мне пухлую мягкую руку, сжимавшую совсем не мягкий предмет. Вне всяких сомнений, мой вызов во дворец был связан именно с этим предметом. Конечно же, пока я мог только гадать о сути дела, но, судя по его срочности и секретности, оно было весьма щекотливым и, хотелось надеяться, достаточно прибыльным для меня.

Загадочный предмет был длиной примерно в человеческую ладонь и толщиной в палец и состоял из деревянного древка с железным концом, который при помощи обработки был превращен из грубой кованой заготовки в устрашающе острый треугольный наконечник. Этот наконечник и добрая половина древка были покрыты веществом винно-красного цвета, увы, слишком хорошо мне знакомым. На другом конце древка сохранились обтрепанные остатки чего-то похожего на оперение.

— Стрела? — спросил я, осторожно взяв странный предмет пальцами и невольно поразившись его тяжести, несоответствующей размерам. — Но для стрелы эта вещь явно коротковата, она сойдет с лука прежде, чем воин натянет тетиву. — Я лихорадочно размышлял, сознавая, что евнух наблюдает за мной. — Стрелять же такими штуками из баллисты — все равно что запрягать в плуг собак. — Я рассуждал слишком громко и слишком по-дилетантски, а это выглядело непрофессионально. — Однако у меня нет сомнений: это оружие или инструмент, который можно использовать в качестве оружия.

Крисафий вздохнул, и на его гладкой, как мрамор, коже на мгновение проступили морщины.

— Этим предметом выстрелили сегодня в одного из дворцовых гвардейцев. Выстрелили наподобие стрелы, но с огромной силой — мы не знаем как. Мощь выстрела была такова, что острие пробило доспехи и вошло глубоко между ребрами. Он умер почти сразу.

— Невероятно…

Его слова поставили меня в тупик — они казались нелепыми. А возможно, нелепыми были мои представления о неизвестном оружии. Пока эти мысли блуждали в моей голове, я решил прибегнуть к спасительной помощи банальных фраз:

— Мне жаль этого воина и его осиротевшую семью. Мои молитвы…

— Свои молитвы прибереги для церкви, — фыркнул евнух. — Дело тут вовсе не в воине. Куда важнее то, что в этот момент он стоял всего в паре шагов от императора.

Я выругал себя за ошибку. Вознаграждение в данном случае могло быть не просто большим — оно обещало превзойти все мои ожидания. Если бы, конечно, я его заслужил.

Я осторожно начал:

— Хочешь, чтобы я выяснил, кто покушался на жизнь императора?

Сама мысль об этом казалась мне смешной, как и слова, прозвучавшие из моих уст, однако евнух утвердительно кивнул головой.

— То есть кто-то пытался убить императора и я должен поймать этого человека?

— Полагаешь, тебе это по силам? — сухо спросил Крисафий. — Или я ошибся и напрасно оторвал тебя от чаши с вином? Эпарх уверял меня, что ты именно тот человек, какой нужен, хотя я, конечно же, не рассказывал ему всю правду о поручении, которое собирался дать тебе.

— Я справлюсь с этим делом, — ответил я с самонадеянностью, о которой мог пожалеть уже на следующее утро. — Но за какую цену?

— Ты о своем вознаграждении, Аскиат? Полагаю, мы столкуемся. — Судя по небрежной ухмылке, евнух не привык считать деньги. — Плата будет двойной — две золотые монеты в день.

— Я говорю не об этой цене, — огрызнулся я, раздраженный его уверенностью, что меня так легко купить. — Хотя меньше чем за пять золотых в день я вряд ли соглашусь работать. Важно другое: насколько опасным будет для меня это предприятие? Ведь речь идет не о каких-то там хитроумных торговцах, бесчестных свечниках или жуликоватых бакалейщиках!

— Это твои обычные жертвы? — язвительно усмехнулся Крисафий. Мерцающие золотые панели за его спиной как будто слегка потускнели. — Торговцы, укравшие у зазевавшегося покупателя монету-другую? Если тебя больше устраивает их компания, Аскиат, я попрошу варягов тут же вернуть тебя обратно. Прежде, чем ты успеешь завоевать славу и получить благодарность от самого императора.

— Благодарность императора стоит немногого, когда император мертв. К тому же ты забыл упомянуть еще и ненависть его врагов.

— Если ты справишься с этой работой, император останется жив. А даже если он и умрет, ненависть его врагов будет волновать тебя в последнюю очередь. Неужели за пятнадцать лет твоя память так ослабела? Ты забыл о пожарах? О разграбленных храмах? О воплях женщин, которых насиловали прямо на улицах?

Конечно же, я ничего не забыл. Когда пал предыдущий император, мне было девятнадцать и моя юная жена только что родила мне дочь. Узурпатором, чье вступление в этот город пятнадцать лет назад повлекло за собой те ужасные события, был мой предполагаемый наниматель, его священное величество император Алексей. При этой мысли мои глаза вспыхнули, но, поймав на себе испытующий взгляд Крисафия, я предпочел промолчать.

— Увы, сделанного не воротишь, — произнес он бесстрастным тоном. — Однако с тех страшных дней минуло уже пятнадцать мирных лет, за что мы, конечно же, должны благодарить нашего императора. Да, мы можем возвести вокруг города новые укрепления и поставить на них десять тысяч воинов, но в конечном счете лишь жизнь одного-единственного человека стоит между миром и разрухой. И отец, воспитывающий двух юных дочерей, должен особенно ценить эту жизнь.

Мне очень не понравилась та небрежность, с какой он вплел в разговор моих дочерей, и я готов был ударить этого ублюдка, столь высокомерного и в то же время столь коварного. Но, окруженный со всех сторон варягами, я вынужден был держать кулаки при себе. Кроме всего прочего, евнух был безусловно прав. Презирая самого себя, я кивнул головой в знак согласия.

Донельзя довольный победой, Крисафий по-волчьи ухмыльнулся и сказал напоследок:

— Стало быть, господин Аскиат, тебе придется потрудиться для того, чтобы наш император оставался жив. За три золотые монеты в день.

Взвалив на свои плечи судьбы приговоренного к смерти монарха и неразборчивого в средствах евнуха, я мог, по крайней мере, утешаться тем, что мне удалось выторговать недурные условия.

Крисафий страстно желал, чтобы расследование началось с опроса членов императорской семьи, заинтересованных в его смерти, однако я решил в первую очередь осмотреть место преступления. Поэтому на следующее утро я стоял возле дома костореза Симеона и обводил изучающим взглядом аркады, расположенные на Месе поблизости от форума Константина. Здесь находилось множество мастерских резчиков по слоновой кости, над их арками были вывешены эмблемы с перекрещенными рогом и ножом. Дом Симеона я узнал но закрытым ставням, запертым воротам и двум вооруженным варягам, стоявшим перед дверьми. Соседи Симеона, уже успевшие выставить товар на продажу, старались не обращать на них внимания.

Я перешел на противоположную сторону улицы и, опустившись на колени, принялся разглядывать покрытую сетью серых прожилок поверхность мраморной мостовой, надеясь найти следы вчерашнего убийства. Ночью, лежа без сна в своей постели, я слышал шум дождя, но у меня оставалась надежда, что запекшуюся кровь смыть не так уж легко. Я стоял голыми коленями на холодном камне, изучая мостовую и стараясь не обращать внимания на многочисленных прохожих, которые в любой момент могли оттоптать мне пальцы. В конце концов мне удалось найти на белом мраморе небольшое розоватое пятно. То ли верный телохранитель пролил здесь кровь за императора, то ли торопливый красильщик выплеснул на улицу остаток содержимого одного из своих чанов.

— Можешь не сомневаться, он упал на этом самом месте. Я стоял всего в двух шагах от него.

Я поднял голову и увидел над собой рослого голубоглазого варяга. Блеск его топора в первый момент показался мне нимбом. Тронутые сединой волосы и изрезанное морщинами лицо говорили о весьма почтенном возрасте. Во всяком случае, для дворцового гвардейца он был явно староват.

Я поспешил подняться на ноги и представился:

— Деметрий Аскиат.

— Элрик, — ответил он, протягивая мне свою десницу.

Я подал ему руку, и он крепко сжал мое запястье сильными пальцами.

— Командир ждет тебя в доме.

— Ты говоришь, воин упал именно здесь?

Последовал кивок.

— Это случилось внезапно?

— Как удар молнии. Он рухнул на бок, словно вепрь, и тут же испустил дух. Я и глазом моргнуть не успел! Стрела пробила его латы с такой легкостью, будто они были из шелка!

— В какой бок попала стрела — в левый или в правый?

Воин развернулся, встав лицом к началу улицы, переступил с ноги на ногу, изображая сраженного стрелой товарища, и уверенно постучал себя по правой стороне груди.

— Вот сюда, — медленно сказал он. — С той стороны, где ехал верхом император.

— Значит, стреляли откуда-то сверху — иначе стрела не могла бы пройти выше императора, сидевшего на лошади, — и через улицу. То есть стреляли из дома костореза.

— В котором тебя ожидает наш командир, — настойчиво повторил воин.

— Останься здесь. Я хочу увидеть то же, что видел убийца.

Я неспешно пересек улицу, поднялся по лестнице, ведущей к двери дома костореза, и остановился перед зарешеченным входом. Внутри было мало света, но все же я различил неподалеку слабое поблескивание кольчуги.

— Деметрий Аскиат! — громко назвался я, прижав лицо к прутьям решетки.

Некогда косторез соорудил ее, чтобы защитить свой дом и имущество; теперь же она, по-видимому, стала для него тюремной решеткой.

— Я знаю, кто ты такой, — послышался изнутри знакомый хриплый голос, и уже в следующее мгновение в дверях появился давешний рыжеволосый командир варягов и открыл ключом замок.

Я вошел в полутемную комнату, заполненную разными безделушками, реликвариями, зеркалами и шкатулками. Богатые мужчины и женщины заплатили бы за любое из этих изделий кругленькую сумму, однако в нынешних обстоятельствах эти предметы заставили меня вспомнить скорее о могиле, о склепе, нежели о роскошной жизни.

— Косторез наверху, — сказал командир, указывая на потолок. — Он живет прямо над мастерской. Там же находятся оба подмастерья и все его семейство.

«Неужели их держали взаперти всю ночь?» — подумал я, поднимаясь по находившейся в углу крутой лестнице. Просторная комната на втором этаже была усыпана белыми, как снег, стружками. В центре комнаты стояли длинные столы, на них лежали брошенные инструменты и заготовки. Высокие окна выходили на черепичную крышу аркады. Заглянув за ее край, я смог увидеть только верхушку шлема Элрика, стоявшего на том же месте, где я его оставил.

— Стрела была пущена не отсюда, — сказал я командиру варягов, не отстававшему от меня ни на шаг.

Мы поднялись на следующий этаж. Здесь с потолка свисали шерстяные занавеси, разделявшие помещение на небольшие комнатки. Я пробрался через них к фасадной стене, из окон которой, куда более низких, чем на втором этаже, тоже была видна улица. Хотя мы находились теперь выше, но над краем крыши аркады по-прежнему торчала лишь голова Элрика. Я кивком подозвал к себе командира.

— Ты тоже был там, когда его убили? — спросил я, памятуя о его иностранном происхождении и потому стараясь говорить медленнее.

— Да.

— Если я правильно понял, он стоял прямо за конем императора, верно?

— Верно.

— И ты думаешь, что стрела могла вылететь отсюда, пройти над конем — а возможно, и над всадником — и поразить человека, стоявшего позади коня?

Командир хмуро глянул в окошко.

— Наверное, нет, — проворчал он. — Но с другой стороны, я никогда не видел стрелы, способной пробить кольчугу, неважно, есть на ее пути лошадь или нет. Спроси у костореза.

— Спрошу, — сказал я более резко, чем это стоило делать в присутствии вооруженного топором гиганта. — Но сначала я хотел бы осмотреть крышу.

— Мы схватили костореза и его подмастерьев на лестнице, ведущей в дом, — попытался возразить мне командир. — Они просто не успели бы так быстро спуститься с крыши!

— Возможно, они непричастны к этому преступлению.

Я отдернул еще один занавес и оказался в задней комнатке. Там находились стол, несколько скамей и лестница, ведущая к люку в потолке. Быстро взобравшись по лестнице, я открыл люк, запертый на прочную задвижку, и выбрался на крышу. Огражденная по краям только низкими балюстрадами, она тянулась налево и направо от меня на большое расстояние, так как крыши стоявших на этой стороне Месы зданий образовывали единое целое. Таким образом, убийца, находись он здесь, мог спуститься на Среднюю улицу по любой из соседних лестниц. Я непроизвольно задержал взгляд на статуе Константина Великого, венчавшей колонну центрального форума, за которой вздымались купола Святой Софии — храма Премудрости Божьей. Премудрости, которая мне очень бы пригодилась.

Переведя взгляд вниз, я увидел на людной улице неподвижно стоявшего на прежнем месте Элрика. Хотя с такой высоты он казался еще меньше, но зато отсюда мне была видна гораздо большая часть его туловища, чем снизу. Он тоже хорошо видел меня, потому что приветственно помахал мне рукой.

— Ага… — пробормотал я себе под нос. Человек, стрелявший с этого места в императора, вполне мог попасть в грудь одного из его охранников. Я опустился на колени возле парапета, шедшего по краю крыши, и тут же обратил внимание на то, что в одном месте камень покрыт свежими царапинами. Внизу же, у поросшего мхом затененного основания стены, валялись…

— Финиковые косточки?

Командир варягов проследил за направлением моего взгляда и тоже заметил небольшую горку косточек финиковых плодов. Он откинул назад голову и захохотал утробным смехом. Это был не слишком приятный звук.

— Поздравляю тебя, Деметрий Аскиат! — сказал он, взяв в свободную руку одну из косточек. — Ты нашел убийцу, который стреляет не хуже Ульра-егеря и обожает сушеные фрукты. Чудо, да и только!

Я пересек дорогу и свернул на боковую улочку, шедшую вниз в направлении торговых кварталов и Золотого Рога. Крутая и извилистая дорожка то и дело прерывалась короткими лестничными маршами в тех местах, где спуск становился особенно опасным, и я возблагодарил пепельно-серые небеса за то, что они не пролились дождем, иначе я бы уже сто раз сломал себе шею. По обе стороны от меня поднимались высокие глухие стены, двери в которых были редкостью, а окон и вовсе никаких не было: венецианские торговцы, владельцы этих домов-крепостей, не привыкли рисковать ни жизнью, ни товаром. Улицы были по большей части пусты, лишь изредка раб или слуга проскальзывал через створки отделанных бронзой ворот.

Чем ниже я спускался, тем проще и скромнее или, если угодно, беднее становились выходившие на улицу постройки. Вскоре появились и всевозможные лавки, их хозяева на разные голоса зазывали прохожих, предлагая лучший в своем роде товар за баснословно низкую цену. Верхние этажи домов сходились здесь так близко, что улица походила на высокую базилику огромного храма. Наконец я оказался возле дома мастера, занимавшегося изготовлением луков и стрел.

— Деметрий!

Едва я переступил порог, как мастер отложил в сторону связку перьев, встал из-за стола и проковылял мне навстречу, чтобы обнять меня по-братски.

— Лука! — Обняв его в ответ, я слегка отступил назад, памятуя о его больной ноге. — Как идет торговля?

Лука рассмеялся, достал из-под стола бутылку и две видавшие виды кружки и наполнил их почти до краев.

— Как видишь, на вино хватает. Пока турецкие и норманнские женщины будут рожать сыновей, для моих стрел хватит мишеней! — Он слегка наклонился вперед и тихо добавил: — Ходят слухи о новой войне, Деметрий. Огромная армия варваров собирается прийти сюда, чтобы оттеснить турок в Персию.

— Я тоже это слышал. Но с тех пор как мы с тобой сражались бок о бок на берегах озера Сорока Мучеников, я слышал подобное едва ли не каждый месяц. И что же? Если кто сюда и явился, так только искатели приключений, польстившиеся на наше золото, или мечтательные крестьяне.

Лука пожал плечами и подлил мне вина.

— Варвары они или нет, главное, чтобы стрелы покупали. Хочу тебе сказать, что за прошедшие с той поры двенадцать лет дворцовый заказ ни разу не уменьшался.

Мы обменялись еще несколькими ничего не значащими фразами, после чего я достал из складок плаща таинственную стрелу Крисафия и протянул ее Луке.

— Что ты можешь сказать об этой штуковине? Смог бы ты изготовить лук, который выпускал бы подобные стрелы с силой, достаточной для того, чтобы пронзить стальную кольчугу?

Лука пристально рассматривал стрелу, щурясь в тусклом свете.

— Лук для этой стрелы сделать можно, — заговорил он, тщательно взвешивая каждое слово. — Если тебе нужна игрушка для дочери, чтобы она могла отгонять назойливых поклонников. — Он поднял бровь. — Но эта стрела была бы очень опасной игрушкой — ею можно и пораниться. — Он провел пальцем по запекшейся крови. — Похоже, кто-то уже поранился.

— Так и есть, — согласился я.

— И этот кто-то носил стальную кольчугу? — спросил Лука, испытующе глядя мне в глаза.

— Возможно.

Лука вернул мне стрелу.

— Нет. Если пустить эту стрелу из лука, в лучшем случае она пробила бы древесину. Мне неизвестно столь смертоносное оружие.

Я вновь спрятал стрелу в складки плаща, радуясь тому, что здесь нет командира варягов, который не преминул бы ухмыльнуться при виде моей неудачи.

Лука просил меня остаться, но время неумолимо бежало вперед, а мне не хотелось, чтобы первый день, оплаченный золотом Крисафия, не принес никаких результатов. Я поспешил в Платею и кружил по ее улочкам добрых три часа, стараясь выведать хоть что-нибудь у знакомых осведомителей и наемников, коротавших время в тамошних притонах. Разумеется, ни один из них и слухом не слыхивал о столь необычном оружии, хотя все хотели бы заполучить его в свои руки. Некоторые из моих собеседников начинали гадать о моих истинных целях, другие же заверяли меня, что за известную плату они могут убить любого человека, как в кольчуге, так и без оной, даже голыми руками. Один из них, явно сумасшедший, попытался заколоть меня — к счастью, без особого усердия. В конце концов, сидя в маленькой таверне за порцией свинины, я пришел к выводу, что, коль скоро коллективная память разбойников и отборных наемников не содержит ответа на этот вопрос, разгадку следует искать вне пределов византийского опыта.

В скором времени я смог убедиться в справедливости этого вывода. Все устроилось само собой, когда я обнаружил в маленькой таверне, находившейся сразу за еврейским причалом, низкорослого полного человечка с жирной кожей и скудным словарным запасом.

В дворцовых залах я чувствовал себя словно на небесах; на следующее же утро я оказался в раю. Или, по крайней мере, в месте, носящем, хотя и незаслуженно, то же название — Парадиз.[5] Говорят, некогда на этом самом месте находились поля пшеницы и тучные пастбища, но все это давно исчезло. Зерно обратилось в прах, скот забили, а вчерашние поля были поглощены окраинами разрастающегося города. В этой дикой мешанине неказистых домишек и сараюшек находили приют те, кто истратил все свои деньги и силы, чтобы добраться до города. Многим так и не удавалось вырваться отсюда. Здесь, совсем близко от сторожевых башен гарнизона, процветали некоторые определенные ремесла, всегда сопутствующие бедности и отчаянию.

Такова была репутация этого места, и она не показалась мне преувеличенной, когда я прокладывал себе путь между рытвинами и разбитыми камнями Селимбрийской дороги. По обочинам дороги играли дети, пожилые женщины брели к реке, сгибаясь под тяжестью огромных тюков с бельем, и на каждом шагу я натыкался на уличных торговцев, в лотках которых лежали орехи, финики и сушеные фиги. Подойдя к одному из них и опустившись на корточки, я заглянул ему в глаза и произнес старую, как мир, формулу, соответствующую профессии наемника:

— Я ищу человека для выполнения опасной работы.

Мужчина искоса посмотрел на меня. По его ноге полз вверх какой-то жучок, направляясь к лотку с фигами. Несколько мгновений торговец мучительно размышлял о чем-то, затем внезапно протянул мне горсть фиг.

Я нетерпеливо мотнул головой:

— Спасибо, не надо. Я ищу человека…

Вторая горсть фиг возникла рядом с первой. Торговец нахмурился и разочарованно затряс руками. Меня вдруг осенило:

— Ты говоришь по-гречески?

Продолжительное молчание было мне ответом.

Я поднял руки в знак извинения, отодвинул от себя его товар и, поднявшись на ноги, направился дальше, решив не обращать внимания на камень, брошенный им вослед мне.

После трех или четырех столь же неудачных попыток завязать разговор со случайными прохожими и лоточниками я понял, что нахожусь вне границ цивилизованного мира: все вокруг говорили только на варварских языках. Я подумал, что придется вернуться сюда с переводчиком из числа тех, что постоянно ошиваются в гавани, предлагая свои услуги чужеземным купцам. И конечно, день будет потерян для визитов к сановникам из списка Крисафия, о чем он, разумеется, сразу узнает.

Кто-то дернул меня за полу плаща, и это вернуло меня к реальности. Я инстинктивно схватился за кошелек, чтобы убедиться в его целости. Кошелек был на месте, и я заметил укоризну в глазах мальчонки, оказавшегося рядом со мной.

— Ты понимаешь по-гречески? — спросил я на всякий случай.

К моему изумлению, мальчонка утвердительно кивнул головой.

— Действительно понимаешь?

Еще один утвердительный кивок и блеск белых зубов.

— Не подскажешь, где бы я мог найти человека? Человека, готового выполнить опасную работу?

Я изобразил, будто машу в воздухе двумя мечами. Немного подумав, мальчик кивнул мне в третий раз.

— Элимас, — прочирикал он. — Ты видеть Элимас.

— Элимас?

— Да. Ты видеть Элимас.

Я позволил ему взять меня за руку и пошел вслед за ним по узкой дорожке, вившейся меж неровными рядами строений. Опасаясь попасть в засаду и стать жертвой грабежа, я стрелял глазами во всех направлениях. В тот день у меня было с собой изрядное количество золотых монет, полученных от Крисафия, а моим единственным оружием был спрятанный в голенище сапога нож. Но мой проводник в оборванной тунике и с босыми ногами вел меня все дальше и дальше в лабиринт жалких покосившихся хибар. Я то и дело ловил на себе недобрые взгляды местных жителей, выглядывавших из-за драных выцветших полотнищ, которыми они прикрывали свои окна и двери. Мужчины, стоявшие группами вдоль дороги, замолкали при нашем приближении и провожали нас дерзкими взглядами, а женщины задирали юбки и делали непристойные предложения. Если меня что-то и утешало, так это то, что мой спутник не обращал на них ни малейшего внимания.

В конце концов мы оказались возле костерка, над которым висел большой прокопченный чан. Седая старуха помешивала его содержимое, бормоча что-то себе под нос. Рядом стояла импровизированная палатка, сделанная из пурпурного полотнища, какими обычно украшают улицы во время императорских процессий.

— Элимас, — сказал мальчонка и убежал.

Я проследил за тем, как он скрылся за грудой камней, которая, вероятно, была чьим-то домом, и меня охватило острое желание побежать за ним. Но я зашел слишком далеко и теперь должен был сделать последний шаг, пусть даже неблагоразумный и безрассудный. Не обращая внимания на старую каргу, заливавшуюся идиотским смехом, я согнулся в три погибели и влез в палатку.

Эта пурпурная ткань была, должно быть, прекрасной выделки, потому что внутри палатки было темно, хотя едкий дым от костра все же проникал сюда. Я закашлялся, и глаза мои начали слезиться. Услышав какие-то неясные звуки, я машинально потянулся за ножом и тихо спросил:

— Элимас?

Из глубины палатки слышалось тяжелое свистящее дыхание.

— Элимас, — раздалось наконец в ответ.

Судя по выговору, голос этот принадлежал отнюдь не ромею.

— Ты говоришь по-гречески? — спросил я, опустив нож, но все еще готовый отпрыгнуть в случае необходимости.

Элимас ничего не сказал. Мои надежды вновь начали таять. И тут в полной тишине дважды пролаяла собака — так близко от меня, что моя рука непроизвольно взметнулась вверх в защитном жесте. Из-за этого движения я потерял равновесие и неуклюже сел на песчаный пол.

— Не бойся, — спокойно заметил Элимас. — София ответит на все твои вопросы.

— София?

Я понадеялся, что речь идет не о старой карге, хлопочущей возле огня.

Собака пролаяла еще два раза. Мои глаза постепенно привыкли к полумраку, и я увидел перед собой сгорбленного седобородого старика, сидевшего скрестив ноги. Его правая рука лежала на большом черном предмете, который можно было принять за подушку… когда он не лаял.

— София, — подтвердил старик, и собака опять пролаяла дважды.

Мне в голову пришла на удивление нелепая мысль.

— София — это твоя собака?

Двукратный отрывистый лай развеял все мои сомнения.

— Значит, София ответит на мои вопросы?

Наверное, в этом костре, дым которого наполнил мои легкие, горели не только дрова…

— Выходит, — продолжал я, — она владеет греческим языком?

Собака гавкнула всего один раз.

— Что это значит? Она не говорит по-гречески?

Собака вновь пролаяла два раза.

Я оглянулся на дверной проем, который необъяснимым образом оказался закрыт. Интересно, что сказал бы Крисафий, если бы узнал, что я трачу свое время и его золото на разговоры с дрессированными животными?

Элимас ласково погладил собаку.

— Не говорит, — отрывисто произнес он. — Только понимает.

— Собака понимает по-гречески? — ядовито спросил я.

Двукратный лай подтвердил, что так оно и есть.

— Тогда ответь мне, София, — начал я, не зная, куда заведет меня желание разгадать эту загадку. — Смогу ли я найти где-нибудь поблизости наемника?

София пренебрежительно взглянула на меня и, положив голову между лап, громко засопела.

— В чем дело? — спросил я, раздраженный этим внезапным приступом сонливости.

Какое-то время Элимас задумчиво раскачивался из стороны в сторону, после чего костлявым пальцем нарисовал на песке круг, а внутри его — меньший кружок с глазками и ротиком.

Долгий опыт общения с шарлатанами, а также недвусмысленность картинки подсказали мне ответ.

— Ты хочешь денег за разговор с твоей собакой?

Старик поморщился, решительно замотал головой и указал на лежащую рядом черную суку.

— Твоя собака хочет денег за возможность поговорить с ней?

София приподняла морду ровно настолько, чтобы гавкнуть два раза. Кляня себя за непроходимую глупость, я извлек из кошелька обол и бросил его на песок перед собакой.

Смерив меня высокомерным взглядом, она принялась вылизывать зад.

Я вздохнул и прибавил к первому оболу второй, а затем и третий. София даже не посмотрела в мою сторону. Мне не оставалось ничего иного, как только бросить на песок серебряный кератий.

София повернулась ко мне и удовлетворенно пролаяла два раза.

— Отлично. Так я смогу найти поблизости наемников?

Собака вновь пролаяла дважды. Впрочем, ответ на этот вопрос знала любая собака. Я хотел бы получить за свои деньги немного больше.

— И где же я их найду?

Собака и ее хозяин окинули меня презрительными взглядами.

— На Селимбрийской дороге?

Гав.

— Рядом с дорогой?

Гав-гав.

Я сделал паузу, стараясь придумать вопросы, которые вывели бы меня прямо к цели.

— Много ли людей смогли бы мне помочь?

Гав.

— Всего один человек?

Гав-гав.

— Это варвар? Франк?

Гав.

— Такой же ромей, как я?

Гав-гав.

— Этот человек поможет мне найти наемников?

Гав-гав.

— У него есть имя?

Гав-гав.

Я вновь остановился, на этот раз перед тем непреложным фактом, что собака, конечно же, неспособна назвать мне ни имя, ни местонахождение этого субъекта. А значит, она не сообщила мне ничего такого, что я и сам не мог бы узнать или предположить. В этом-то и была суть их трюка. Все это время меня, что называется, водили за нос, охмуряли при помощи дыма, темноты и гавканья. Я злобно глянул на черную суку.

В тот же самый момент, когда мы встретились с нею взглядами, она — клянусь, так оно и было! — подняла голову, открыла пасть и отчетливо произнесла:

— Вассос.

Я разинул рот от удивления.

— Вассос?

Гав-гав.

— Его зовут Вассос? — переспросил я. — Я должен найти человека по имени Вассос?

Дважды пролаяв, собака повернулась ко мне спиной и принялась охотиться за своим хвостом.

Незадолго до полудня я вновь разыскал дом Вассоса. Утром я сделал кое-какие приготовления к встрече с ним, но потом до меня вдруг дошло, что родственники Вассоса будут не очень охотно делиться своими сведениями, ежели проситель явится в сопровождении четырех вооруженных с ног до головы воинов. Учитывая это обстоятельство, я подошел к знакомой двери один. Не успел я постучать, как передо мной появился давешний цыган, которого на сей раз сопровождали трое жуликоватых подростков. Они выстроились под окном и лениво уставились на меня.

— Мне нужен Вассос, — обратился я к ним с подчеркнутой учтивостью.

— Вассос занят, — буркнул в ответ ближайший ко мне мальчишка.

Судя по шрамам, он побывал не менее чем в дюжине драк с поножовщиной, но что по-настоящему портило его мордашку, так это прыщи. Мальчишка был одет в грязную зеленую тунику, подпоясанную кожаным ремнем. Правую руку он держал за спиной, что, конечно же, не сулило ничего хорошего.

— Неужели он не сможет уделить мне немного времени?

У меня в руке как бы случайно возникла золотая монета. Я повертел ее между пальцами, но, когда юнец наклонился вперед и впился в нее взглядом, монета исчезла. Я продемонстрировал ему пустую ладонь и с хитрым видом пожал плечами:

— Вассос должен встретиться со мной.

— Он встретится с тобой.

Мальчишка трижды постучал в дверь, и та бесшумно открылась внутрь. Отвесив мне шутовской поклон, он жестом пригласил меня войти в дом.

Оказавшись в полутемной комнате, я увидел, что меня не так уж сильно обманули: Вассос действительно был занят и только что закончил свое дело, а сейчас обертывал вокруг раздобревшей талии кусок ткани и вытирал пот с груди, поросшей черными волосами. Рядом с ним молодая женщина неспешно натягивала платье на грудь, не слишком заботясь о скромности. На кровати, видневшейся у нее за спиной, лежала на животе вторая девушка, бесстыдно обнаженная, с блестящей от пота кожей. На мгновение я позволил себе выразить откровенное восхищение ею, надеясь склонить Вассоса на свою сторону; к тому же прошли годы с тех пор, как я участвовал в подобных развлечениях, а ведь у меня были те же желания, что и у любого другого мужчины. Потом я заметил красные линии, процарапанные по изгибу ее спины, худобу ее бедер и гладкость кожи и внезапно осознал, что она лишь ненамного старше моей Елены, если вообще не ровесница ей. Мне стало не по себе, и я поспешил отвести глаза в сторону.

Вассос неправильно истолковал мой взгляд.

— Не в твоем вкусе, да? Не волнуйся, у меня их много. Каких ты предпочитаешь? Деревенских девчонок из провинции, которые трахаются как мулы? Или смуглых арабок из челяди султана, знающих семьсот способов, как удовлетворить мужчину? А может, златовласых девственниц из Македонии? Если ты чувствуешь прилив патриотизма, могу предложить тебе даже норманнскую шлюху — ты сможешь выместить на ней свое негодование предательским поведением ее народа. Но если после этого я больше не смогу ее использовать, это встанет тебе дороже.

Я смотрел на этого монстра, едва прикрытого тканью. На его звериные плечи ниспадали длинные жирные волосы, обрамлявшие лицо с плоским носом и мощными челюстями, более подобающее быку, нежели человеку. Толстыми пальцами он перебирал висевшую у него на шее массивную золотую цепочку. С каким наслаждением я сейчас врезал бы ему!

— Я пришел сюда не за девицами, — ответил я. — Мне нужны…

— Мальчики? — довольно усмехнулся Вассос. — Могу помочь тебе и в этом, мой друг, если ты предпочитаешь коринфские удовольствия. Я и сам иногда позволяю себе это лакомство: должен же я понимать вкусы моих клиентов! Правда, тебе придется немного повременить, так как мальчики сейчас все заняты.

Молодая женщина вышла из комнаты, но тут же вернулась, неся в руках дорогой, украшенный разноцветными каменьями кубок. Она подала его Вассосу. Тот опорожнил его одним глотком и небрежно швырнул кубок на пол, а я, воспользовавшись этой паузой, вновь заговорил:

— Мальчики меня тоже не интересуют. Мне нужны мужчины, причем не для плотских удовольствий, а для опасной работы. Я слышал, что такой товар у тебя тоже водится.

Я почти не надеялся на успех. И поделом мне: в другой раз не буду доверять словам какого-то жалкого шарлатана и его собаки.

Но Вассос внезапно замер.

— Мужчины для опасной работы? — задумчиво повторил он. — Более опасной, чем подставлять тебе зад?

— Я говорю о работе для мужчин, а не для шлюх.

— Я мог бы продать тебе мужчин для любой работы. — Вассос взвешивал каждое слово. — Любой работы, которая нравится мне. Но я почему-то не уверен, что мне нравится эта твоя работа.

— Но ведь ты продаешь подобные услуги и другим, — предположил я.

— Мои дела с другими тебя не касаются! А мое дело с тобой… — Он немного помедлил. — Я не хочу иметь с тобой дела. Ты знаешь условную фразу и говоришь об опасности, но, по-моему, ты и сам опасен, дружище! Пожалуйста, покинь мой дом.

— Скажи, кто приходил к тебе с такою же просьбой в течение последней недели или последнего месяца? За эти сведения я заплачу тебе немалые деньги!

В моей руке опять на мгновение возникла золотая монета.

Вассос захохотал. При этих ужасных звуках лежавшая на кушетке девушка вздрогнула и испуганно посмотрела в мою сторону.

— Ты можешь купить моих девочек, но у тебя не хватит золота, чтобы купить меня. Я дорожу своей репутацией, — важно пояснил Вассос. — А теперь уходи.

— Скажи, кто хотел купить у тебя наемников, и я…

Вассос засунул пальцы в рот и пронзительно засвистал.

— Тебе все-таки придется убраться из моего дома, — произнес он с гнусной ухмылкой. — Все наслышаны о гостеприимстве Вассоса, но это не значит, что им можно злоупотреблять. Тебя проводят мои ребята.

Я не двинулся с места. Снаружи послышался топот бегущих ног, чьи-то истошные крики и звуки ударов. На лице Вассоса возникло недоумение, но не успел он что-нибудь предпринять, как дверь с треском распахнулась и в комнату ввалились два великана. Словно львы на арене цирка, они одним прыжком преодолели пространство и припечатали Вассоса к каменной стене. Обух боевого топора безжалостно вжался в его жирный живот, и торговец живой плотью взвыл от боли. Ткань соскользнула с его бедер и упала на пол, явив миру его съежившиеся органы. Затем рукоять второго топора надавила ему на шею, едва не сломав гортань, и вопли сразу оборвались.

В проеме разбитой двери возникла третья фигура — всего лишь темный силуэт на фоне дневного света, но это огромное туловище и мощные руки были мне уже хорошо знакомы, и принадлежали они Сигурду, командиру варягов. Он приставил топор к скамейке и, сняв с пояса страшную булаву, направился к съежившемуся возле стены жирному своднику. При его появлении женщина, подававшая Вассосу кубок, с визгом юркнула в соседнюю комнату, а девушка, лежавшая на кровати, поспешно села, позабыв про свою наготу.

Сигурд взглянул на ее тощие ребра и едва наметившуюся грудь, поднял с пола ткань, в которую был завернут Вассос, и набросил на девушку, приказав ей:

— Прикройся!

Я сомневался, что она поймет его, так как полагал, что Вассос обычно использует для своих грязных делишек чужестранцев и переселенцев. Однако девушка прижала ткань к груди и закутала в нее голые плечи. Сигурд, кажется, остался доволен.

— Ну, — грозно сказал он, поворачиваясь к Вассосу, — хочешь, чтобы я сделал тебя еще уродливее, чем ты есть? Говори, кто нанимал у тебя людей, пытавшихся убить императора?

Я заморгал: это была совсем не та тактика, к которой я собирался прибегнуть, но, с другой стороны, в моем распоряжении не было ни булавы, ни двух дюжих подручных, прижавших Вассоса к стенке. Поэтому я продолжал молча наблюдать за происходящим.

— Я такими вещами не занимаюсь, — захныкал Вассос — Я люблю нашего императора и…

Сигурд отвесил ему тяжелую пощечину. Варяги носят на руках много колец, и рука Сигурда после удара оказалась запачкана кровью.

— Ты не любишь императора, — сказал он Вассосу. — Это я его люблю. А вот ты готов убить его за пригоршню серебра.

Вассос посмотрел на варяга с нескрываемой ненавистью и попытался плюнуть ему в лицо. Однако горло сводника было слишком сильно сдавлено рукоятью топора, и он сумел добиться лишь того, что кровавая слюна потекла по его подбородку.

Сигурд смерил его презрительным взглядом.

— Это ты зря сделал, — предупредил он. — Попади на меня твоя слюна, я бы вышиб тебе разом все зубы.

Он твердой рукой поднял булаву и ткнул утыканной шипами головкой в лицо Вассосу. Тот захныкал, как младенец.

Девушка, сидевшая на кровати, неожиданно пошевелилась.

— Сюда приходил монах.

Ее вмешательство было столь неожиданным, что булава в руке Сигурда дернулась, оцарапав Вассосу угол рта. Девушка дрожала — видимо, от страха, предположил я, потому что она закуталась в покрывало по самое горло и холодно ей уж точно не было, — но голос ее звучал уверенно.

— Монах, говоришь? Что за монах? Наш, ромейский?

Она пожала плечами, при этом покрывало соскользнуло с одного плеча.

— Просто монах. Я была здесь. Вассос позволил ему использовать меня, потому что он заплатил уйму денег. — Голос ее стал несчастным. — Монах взял меня как мальчика. Как животное.

Сигурд воспринял это сообщение молча, хотя, судя по сжатым челюстям, его смутило признание девушки. Воспользовавшись наступившей тишиной, я ласково спросил:

— Как тебя зовут?

— Ефросинья, — ответила девушка, удивленная тем, что кому-то это может быть интересно.

— Откуда ты, Ефросинья?

— Из Дакии.

— Давно ли ты находишься в нашем городе?

Она вновь пожала плечами, но на этот раз ей удалось поймать соскользнувшее покрывало.

— Месяцев шесть. А может, уже и восемь…

— Ты сказала, сюда приходил какой-то монах. Как давно это было?

— Три или четыре недели назад. Он приходил несколько раз. После первого раза я старалась спрятаться, когда он должен был прийти, но иногда он являлся без предупреждения. А иногда Вассос разыскивал меня и отдавал ему.

— А бывало так, что он приходил только к тебе?

По щекам девушки покатились слезы. Я подошел к кровати и сел рядом с нею, обняв ее за тонкую талию.

— Ефросинья, теперь ты можешь не бояться ни этого монаха, ни Вассоса, ни кого-либо еще. Посмотри на Сигурда. — Кивком головы я указал на варяга, державшего свою булаву у того же объекта. — С таким защитником тебе никто не страшен.

Девушка вытерла слезы и пригладила волосы.

— Монах приходил за воинами. Я была для него только развлечением. Ему нужны были четыре наемника… и ребенок.

Девушка закусила губу, а мы с варягами переглянулись, не скрывая отвращения: можно было себе представить, зачем монаху понадобился ребенок.

— Он говорил, зачем ему нужны наемники?

Ефросинья отрицательно покачала головой:

— «Для опасной работы» — вот все, что он сказал. Он дал Вассосу много золота. Вассос был так доволен, что даже купил мне серебряное колечко.

— А когда же ты видела его последний раз?

Она на мгновение задумалась.

— Монаха — недели две назад. Он приходил сюда встретиться с болгарами и забрать их с собой.

— Ты знала этих болгар?

— Нет.

— Видела их когда-нибудь прежде?

— Нет.

Убедившись в том, что Ефросинья успокоилась, я убрал руку с ее талии и хотел было подняться с кровати. Но, оказывается, Ефросинья еще не закончила.

— Я видела одного из них совсем недавно. Его позвал Вассос, хотел поручить ему какое-то другое дело.

Я застыл.

— Недавно? Ты видела этого болгарина недавно?

К удивлению присутствующих, девушка улыбнулась.

— Конечно, — ответила она. — Он был здесь этим утром и ушел прямо перед твоим приходом.

В комнате установилась гробовая тишина, которую нарушил Сигурд. Он убрал булаву от лица Вассоса и придвинулся к нему так близко, что его борода, должно быть, щекотала своднику шею.

— И какое же дело ты поручил этому болгарину, а, слизняк? — прорычал варяг. — Где находится сейчас этот болгарин? — Он перевел взгляд на обвисший живот Вассоса, а потом еще ниже и ласково провел по жирной плоти сводника концом булавы. — Где он?!

Никогда прежде мне не доводилось бывать в дворцовых темницах, и я предпочел бы не попадать туда вновь. Я спустился вслед за гвардейцем по узкой винтовой лестнице глубоко под землю и оказался в достаточно просторном помещении, освещенном светом факелов. Массивные кирпичные колонны, соединенные наверху поперечными арками, походили на ребра огромного левиафана. На стенах между ними висели ужасные на вид инструменты. В центре помещения стоял грубо сколоченный стол и скамьи, на которых сидело несколько варягов, занятых игрой в кости. Даже сидя, они почти доставали головами до свисающих сверху закопченных светильников.

Высыпав на стол полную горсть монет, Сигурд поднял глаза.

— Ну наконец-то! — прорычал он. — Не надоело разыгрывать из себя доброго самаритянина?

— Я нашел мальчику врача, — холодно ответил я. — Где болгарин?

Кивком головы Сигурд указал на низкую арку, находившуюся у него за спиной.

— Там. Подвешен за руки. Мы его пока не трогали.

— Напрасно вы ждали меня. Его показания могут быть очень важными.

Сигурд помрачнел.

— Мне казалось, что евнух платит тебе за каждый день работы. В любом случае мы ждали не тебя, а переводчика. Или ты и сам говоришь по-болгарски, а?

Я пожал плечами в знак поражения, но Сигурд уже отвернулся и продолжил игру. Он не пригласил меня присоединиться к играющим, и после некоторого замешательства я отступил в темный угол, где и оставался сидеть, стараясь не прислушиваться к мрачным звукам, доносившимся в комнату охраны.

Примерно час или два я наблюдал за перепадами настроения Сигурда, которое менялось в зависимости от количества выигранных или проигранных им монет. Наконец сверху послышались какие-то звуки, и на лестнице появилось целое созвездие несомых слугами маленьких огоньков. Слуги с лампами стали вдоль стен, после чего с лестницы сошли еще две фигуры: священник в красном облачении и важный сановник в золотистых одеждах. Я сразу узнал Крисафия.

Варяги немедленно вскочили на ноги, попрятав по сумкам серебро и кости.

— Мой господин, — произнес Сигурд с неуклюжим поклоном.

— Скажи-ка, командир, — спросил у него евнух, — где находится заключенный?

— В соседней камере. Обдумывает свое неправедное житье. К сожалению, у нас нет переводчика.

— Отец Григорий посвятил всю жизнь изучению болгарского языка, — сказал Крисафий, указывая на священника. — Для наставления болгар он перевел на их язык жития более трехсот святых.

«Это, несомненно, пополнило его словарь в том, что касается мучений», — подумал я.

— Если ваш пленник заговорит, — продолжал Крисафий, — отец Григорий переведет его слова.

— Он заговорит, — мрачно пообещал Сигурд. — Как только я им займусь.

Мы оставили безмолвную свиту евнуха в главном зале и проследовали через низкий коридор в соседнюю камеру. Впереди шел Сигурд, за ним — Крисафий и отец Григорий, я замыкал процессию. Воздух в камере был спертым и неприятным, но еще более неприятно было пленнику. Руки его были привязаны к вбитым в свод камеры толстым крюкам так, что все это время ему приходилось стоять на цыпочках. Он слегка раскачивался взад-вперед и тихо стонал. Одежды с него были сорваны, осталась лишь узкая набедренная повязка, запястья кровоточили там, где в них врезалась веревка, и он до жути напоминал мне Христа, распятого на кресте. Я вздрогнул и немедленно прогнал эти богохульственные мысли.

— Деметрий, — обратился ко мне Крисафий, — ты у нас известный специалист по этой части. Выясни, что известно этому человеку.

Я был специалистом по выпытыванию сведений у мелких воришек и осведомителей на рыночной площади, но совсем не умел вырывать признания у заключенных императорской тюрьмы. Однако в присутствии своего патрона я не мог ударить в грязь лицом. Сделав шаг вперед, я сразу обнаружил, что не знаю, на кого смотреть: на священника или на заключенного. Мои глаза бесцельно перебегали с одного на другого, и, чтобы скрыть смятение, я скрестил руки и сделал глубокий вдох.

— Какой-то монах нанял тебя у человека по имени Вассос, — начал я наконец, повернувшись к несчастному болгарину.

Не успел я договорить, как моя мысль была прервана тихим монотонным голосом священника, который тут же стал переводить мои слова для узника. Я запнулся и начал снова:

— Итак, три недели назад монах нанял тебя для того, чтобы убить нашего императора. Ты должен был использовать для этого необычное орудие, называемое варварами цангрой. Убийство должно было произойти во время торжественного императорского выезда в день праздника святителя Николая.

Я сделал паузу, чтобы священник смог перевести мои слова. Когда он закончил, все присутствующие обратились в слух, дожидаясь ответа. Тишину в камере нарушало лишь позвякивание кольчуги Сигурда.

Болгарин поднял голову, окинул нас всех презрительным взглядом и произнес одно-единственное слово, смысл которого был понятен и без перевода:

— Нет.

Я выразительно вздохнул и сказал священнику:

— Спроси, исповедует ли он нашу веру.

Сначала болгарин проигнорировал этот вопрос, однако после недолгих переговоров с переводчиком признался, что это так.

— Скажи ему, что он совершает тяжкий грех и будет прощен, только если покается. Скажи, что он служит злым господам, которые обманули его. Но мы поможем ему.

— Поможем отправиться на тот свет! — вмешался Сигурд.

Я резко взмахнул рукой, заставив его заткнуться, и понадеялся, что священник не станет переводить его слов. Однако я заметил, что глаза болгарина метнулись к Сигурду, когда тот заговорил.

— Если он будет молчать, ему никогда не выбраться из темницы. — Упорное молчание заключенного раздражало меня, но, по крайней мере, я научился говорить, не обращая внимания на бормотание переводчика. — Зато монах и Вассос свободны, они пьянствуют, предаются разврату и плетут свои заговоры. Почему он должен страдать, а эти злодеи — нет?

Позади меня зашуршал шелк: Крисафий решил вмешаться.

— Кажется, он тебя не слушает, Деметрий. Возможно, тонкости твоей риторики теряются при переводе?

Увы, мои спутники не понимали того, что получение информации от человека, несклонного ее сообщать, обычно требует немало времени. Крисафий, видимо, привык, что его желания исполняются незамедлительно, и не хотел ждать, пока чужеземный преступник соизволит заговорить. Я опасался, что вскоре он потребует более решительных мер воздействия.

— Скажи нам, как ты собирался убить императора? — спросил я более настойчиво. — Чего хотел монах и почему он остановил свой выбор на тебе?

Пока мы с Крисафием спорили, голова болгарина поникла, но теперь он снова приподнял ее. Он открыл рот и сглотнул. Я подумал, что он пытается заговорить, и уже хотел было попросить принести ему воды, как вдруг он дико изогнулся и плюнул в мою сторону. Но хотя я стоял совсем близко, у него не хватило сил достать до меня.

Я шагнул назад и сокрушенно покачал головой. Допрос обещал быть долгим, что, конечно же, вряд ли могло обрадовать Крисафия.

Одному человеку он уже показался слишком долгим. Не успел плевок болгарина упасть на пол, как у меня за спиной раздался утробный рык. Сигурд, одним прыжком преодолев расстояние, отделявшее его от пленного, сделал ему подсечку, и тот, завизжав от боли, закачался на веревках подобно маятнику. Набедренная повязка была сорвана, и он остался нагим и беззащитным, когда Сигурд поднес к его лицу свой страшный топор.

— Мой друг Деметрий взывал к твоему здравому смыслу, — злобно зашипел он, не обращая внимания на переводчика, который еле поспевал за ним. — Я же поступлю куда как проще. Ты, дерьмо болгарское, пытался убить нашего императора. Ты хотел возвести на трон узурпатора. А известно ли тебе, что мы обычно делаем с такими узурпаторами? — Он приставил топор к переносице болгарина. — Мы выкалываем им глаза и срезаем носы, чтобы никому больше не хотелось провозглашать их императорами.

Сигурд отступил на шаг, потом небрежно ударил пленника кулаком по напряженному животу. Тот снова взвыл и забился в своих оковах.

— Ты перевел ему мои слова, священник?

Переводчик неистово закивал, дрожа под свирепым взглядом варяга.

— Скажи ему вот еще что, — продолжал Сигурд. — Когда мы хотим быть уверены, что узурпатор больше не доставит нам хлопот, мы не останавливаемся на лице. О нет! — Он злорадно захохотал. — Мы отрезаем его мужество, чтобы навсегда лишить его возможности стать императором и навязать нам своих ублюдков. — Он ухватил топор обеими руками и задумчиво глянул на него. — Конечно, ты, болгарин, никогда не сядешь на наш трон, но мне, пожалуй, стоит попрактиковаться на тот случай, если я поймаю того, кто захочет на него сесть. Ну что? Обратить тебя в евнуха прямо сейчас? Заставить тебя изображать из себя суку, если когда-нибудь тебе вновь захочется испытать самое большое удовольствие в твоей несчастной жизни?

Он скользнул глазами вниз по животу пленника и усмехнулся. Я бросил короткий взгляд на Крисафия, но его гладкое лицо оставалось совершенно невозмутимым.

— Я могу повысить твою ценность, — вкрадчиво произнес Сигурд. — Я не стану уподоблять тебя армянским мальчикам, родители которых просто запихивают их яички внутрь. Нет, я сделаю тебя совсем гладким, как девочка, не оставлю ни малейших следов твоей плоти. Тогда ты будешь стоить даже больше, чем стоил в качестве наемника.

Он закончил свой монолог и замолчал. Священника, переводившего каждое его слово, била дрожь. Кажется, Крисафий был единственным из всех, на кого не оказали воздействия угрозы Сигурда. Что до болгарина, то его глаза в ужасе застыли на лезвии варяжского топора, который завораживающе подрагивал в руках Сигурда, пока тот говорил.

— Нет! — запротестовал я, но у меня пересохло во рту, и слова не шли из горла.

К тому же я опоздал: топор со свистом рассек воздух и высек из каменного пола целый сноп искр. Пленник закричал по-звериному и заметался в своих оковах. По его запястьям потекла свежая кровь, и священник завизжал от ужаса. Однако из бедер болгарина не била фонтаном кровь, и на полу не валялся отвратительный кусочек безвольной плоти. Острое лезвие прошло всего на волосок от тела.

Сигурд поднял топор и удивленно воззрился на него.

— Неужто я промахнулся? Придется повторить…

Ему пришлось подтолкнуть священника, чтобы тот начал переводить, но не успел тот открыть рот, как пленника словно прорвало. Впрочем, перспектива кастрации, похоже, не только развязала ему язык, но и напрочь лишила его разума. Переводчик смог разобрать его путаные речи только после того, как Сигурду было приказано отойти в дальний угол.

Болгарин назвался Калояном и признал, что действительно работал на Вассоса, занимаясь неучтивыми клиентами и девицами, пытавшимися сбежать от своего работодателя. Время от времени ему приходилось исполнять и более опасные поручения не в меру амбициозного Вассоса, пожелавшего собрать под своим началом целую армию из бывших воинов и атлетов, которые пьянствовали и бранились друг с другом целые дни напролет. И тут однажды к ним явился какой-то монах.

— Опиши его, — коротко приказал я, нервно теребя край туники.

— Он не может этого сделать, — сообщил мне священник, обменявшись с пленником несколькими фразами. — Монах никогда не снимал с лица капюшон, даже в лесу.

— В лесу? — изумился я. — Ладно, неважно. Чего же хотел от них этот монах?

— Ему нужны были пятеро мужчин. Сводник предоставил их в его распоряжение, среди них был и Калоян. Монах отвел их в какой-то дом, находившийся в лесу, и в течение двух недель обучал одного из них стрельбе из странного варварского орудия, подобного которому Калоян еще не видел.

— Это была цангра? — спросил я, подробно описав означенное устройство.

— Да, — ответил переводчик. — Она самая. Она пробивает сталь! Калоян хотел попробовать пострелять из нее, но монах ревностно сторожил ее и позволял брать только своему ученику. Один из сотоварищей Калояна пытался стащить оружие, пока монах спал, но он так и остался лежать в лесу.

— Выходит, наемным убийцей был вовсе не Калоян, — заключил я, не зная, радоваться или огорчаться этому. — Может быть, он знает истинного преступника?

Болгарин слабо покачал головой.

— Он никогда не видел его прежде, — подтвердил священник. — Вассос нашел этого человека где-то в трущобах.

— Не говорил ли монах о том, каковы были его намерения? Почему он потратил столько усилий, чтобы обучить другого человека пользоваться этим оружием?

Мои вопросы сыпались один за другим, потому что каждое слово болгарина требовало объяснений, и меня все больше угнетали длинные паузы, отделявшие вопрос от ответа.

— Монах никогда не делился с ними своими планами и не позволял задавать вопросы. Правда, он говорил, что у него есть могущественный враг, с которым ему не совладать в одиночку.

Мне на ум пришла неожиданная мысль.

— Если он учил стрельбе из цангры только одного наемника, тогда зачем ему были нужны все остальные, включая Калояна? Монах опасался за свою жизнь? Может быть, у него были и другие враги, о которых мы ничего не знаем?

— Нет, он не опасался за свою жизнь, — озадаченно произнес переводчик. — Он опасался, что его ученик удерет при первой же возможности.

— Зачем бы ему удирать? — удивился я.

Ясно, что монах платил своим наемникам неплохие деньги, раз уж он был в состоянии держать целых четырех телохранителей.

Последовала еще более долгая пауза.

— Все дело в его возрасте. Болгарин говорит, что этот ученик — совсем еще мальчишка, непослушный упрямый мальчишка.

Я услышал лязг металла о камень. Переводчик вздрогнул, а болгарин закричал от страха, хотя Сигурд всего лишь уронил свой топор. Потребовалось несколько мгновений, чтобы все успокоились, и все это время я сгорал от нетерпения, готовясь задать последний вопрос.

— Мальчишка? — наконец спросил я. — Убийцей был мальчишка? А болгарин встречался с ним после этого?

Прошла целая вечность, пока мой вопрос был переведен на болгарский язык и пока переводчик, сосредоточенно нахмурившись, выслушивал пространный ответ болгарина. Он нервно пощипывал бородку и ел меня глазами, чувствуя особую важность этого вопроса, но не понимая, в чем эта важность заключается.

— Да, — сказал он просто. — Он встречался с мальчишкой. Говорит, что собирался убить его сегодня утром.

Не успел священник договорить, как я уже понесся к выходу из темницы. Миновал шеренгу слуг с лампами, взлетел по винтовой лестнице и оказался во дворе, судорожно вдыхая благословенный свежий воздух. Позади слышались чьи-то крики и топот, но я не обращал на них ни малейшего внимания: всего за несколько часов до этого я держал в руках преступника, спасенного мною от неминуемой смерти. Оглядевшись, я увидел вокруг себя огромные колонны, показавшиеся мне прутьями гигантской клетки, и остановился, сообразив, что даже не знаю, как выбраться из дворца.

— Куда ты его отнес?

Я стремительно обернулся и увидел перед собой Сигурда. Варяг тяжело дышал, крепко сжимая в руке топор.

— В монастырь…

Я запнулся, тут же представив, что сделает варяг с мальчишкой, пытавшимся убить императора. Разумеется, подобные преступления должны караться смертью, но я спас мальчику жизнь и тем самым, согласно солдатскому суеверию, даровал ему частичку собственной жизни.

— В какой монастырь? — прорычал Сигурд. — Господи! Скорее всего, он уже скрылся! В любом случае времени у нас в обрез!

— В монастырь Святого Андрея, в районе Сигма.

— Следуй за мной!

Мы вновь принялись кружить по дворцовым коридорам. Доспехи варяга лязгали подобно кандалам. Писцы и вельможи провожали нас удивленными взглядами, охрана почтительно уступала нам путь, двери открывались словно сами собою, и порой казалось, что темные комнаты впереди чудесным образом освещаются при нашем приближении. Вскоре светильники стали попроще, а ступени покруче. Теперь нам на пути встречались только рабы, спешившие при нашем появлении потупить взоры. Я почел за лучшее нагнать Сигурда.

В конце концов колонны и мраморные полы остались позади, и мы оказались в узком темном проходе. Кивком головы Сигурд указал на кирпичные своды:

— Ипподром.

Мы молча миновали подземный ход, ступая по песчаному полу, и оказались перед массивной дверью. Едва Сигурд отворил ее своим ключом, как мы услышали чьи-то громкие крики и смех. Судя по запаху, мы оказались на конюшне.

— Гиппарх![6] — взревел Сигурд. — Гиппарх! Нам нужны две лошади, оседланные и взнузданные!

— Опять опаздываешь на свидание с возлюбленной? — осведомился изысканно одетый рослый мужчина.

— По крайней мере, у меня есть женщина, а ты только и знаешь что своих лошадей! — ответил Сигурд, хлопнув его по плечу. — Но женщине сегодня придется подождать.

Гиппарх удивленно поднял брови.

— Это так срочно? У меня сейчас есть только два скакуна, ожидающие депеш логофета.[7]

— Стало быть, депеши подождут. Пошли мальчишку к советнику и передай ему, что мы отправились в монастырь Святого Андрея, что в Сигме. — Тут варяг внезапно остановился. — Ты ведь умеешь ездить верхом, Деметрий?

Я, конечно, умел, но скакать на жеребце, предназначенном для доставки срочных донесений, по сумеречным улочкам нашего огромного мегаполиса мне еще не доводилось. Мне пришлось призвать на помощь всю свою удачу и сосредоточиться на том, чтобы не вылететь из седла. Хорошо, что к вечеру народ убрался с улиц, а немногочисленные стражники почитали за благо отступить с нашей дороги под аркады.

Наконец мы подъехали к монастырю. Сигурд ловко соскочил с коня и направился к монастырским воротам. Те оказались запертыми, но это нисколько не смутило варяга. Он принялся бешено барабанить по ним рукоятью топора, желая оповестить о нашем появлении не только монастырских насельников, но и обитателей окрестных кладбищ.

Небольшая дверца в воротах приоткрылась примерно на ширину пальца.

— Кто там? — послышался голос, из которого страх и подозрительность изгнали всякие остатки сна.

— Сигурд, командир варягов и охранник императора. Мне нужно свидеться с мальчишкой, который находится в вашем монастыре, — прокричал Сигурд, словно бросая вызов на арене.

К моему изумлению, монах ответил на это грозное требование отказом.

— Монастырь закрыт, братия занята молитвой. Вы можете вернуться сюда завтра утром. С наступлением темноты мы запираем ворота.

— Я так спешил попасть сюда, что едва не загнал двух лучших скакунов логофета! — возмутился варяг. — И не собираюсь сидеть на монастырском пороге!

С этими словами Сигурд без предупреждения ударил ногой по двери, и она распахнулась, а тот, кто стоял за ней, жалобно вскрикнул от боли.

Мы вошли внутрь, причем Сигурд еле протиснулся в дверной проем. Бедный монашек потирал ушибленное плечо и осыпал нас словами, которых не должен знать ни один Божий человек, но мы не обращали на него ни малейшего внимания. Я прошел к нужной келье и, памятуя о манерах варяга, тихонько постучал в дверь.

— Когда-нибудь терпение лопнет и у тебя, — раздраженно заметил Сигурд. — Ну, где там этот жалкий докторишка?

— Однажды ты ошибешься дверью, — заметил я, — и наживешь себе столько врагов, что затупишь о них свой топор прежде, чем сможешь с ними совладать!

Сигурд пожал плечами.

— Ничего страшного. Я проломлю им головы рукоятью.

— И кто же будет залечивать их раны?

В этот момент дверь отворилась, и мы увидели на пороге молодую женщину-врача, которой я доверил мальчика. Она держала в руке свечу и была одета только в длинную шерстяную рубашку без рукавов. Ткань вздымалась в тех местах, где ее приподнимали соски женщины, и от этого зрелища вдруг что-то всколыхнулось во мне. Но лицо ее было исполнено крайнего негодования.

— Как вы посмели ломиться в столь поздний час в ворота монастыря, а потом отвлекать меня от работы? Если у вас нет никакого уважения к законам Божьим, могли бы хотя бы уважать мастерство целителя!

— Нам нужен парнишка, доставленный сюда утром, — произнес Сигурд прежде, чем я успел принести ей извинения. — Он здесь?

Она презрительно уставилась на него. Я с замиранием сердца ждал ее ответа. Неужели именно сейчас, когда мы вплотную приблизились к разгадке, мое сострадание к раненому погубит все наши надежды?

Наконец женщина кивнула головой:

— Да, здесь. Он чудом остался в живых. Ему нельзя не только ходить, но и стоять. Сейчас он спит.

— Мы должны увидеть его немедленно, — грозно произнес Сигурд. — Это дело государственной важности.

В темных глазах врача вспыхнули опасные огоньки.

— Сам император не смог бы сейчас поднять больного с ложа. У него высокая температура, и его мучают кошмары. Как я уже сказала, он спит, и это самая полезная вещь для него. Разбудить его сейчас посмел бы, пожалуй, только тот негодяй, который разрубил ему ногу. Или это ты и есть?

— Я его спас, женщина.

Сигурд сделал шаг вперед, но молодая женщина, казавшаяся рядом с ним крошечной, словно Андромеда перед морским чудовищем,[8] тут же преградила ему путь.

— Нет, — сказала она. — Вам придется дожидаться, пока мальчик проснется.

— А что, если он сбежит через черный ход? — не сдавался Сигурд.

— Здесь нет черного хода, командир. Что до окон, то в них вряд ли пройдет и твоя рука. Спокойной ночи.

Женщина задула свечу и исчезла за дверью. Послышался звук задвигаемого засова.

Сигурд остался стоять, молча уставившись на свой топор, на котором играл свет луны.

— Только не вздумай проламывать им дверь, — предупредил я его и, присев на ступеньку, добавил: — Главное, что мальчишка здесь. Нам остается только подождать.

Сигурд тяжело вздохнул и, опустив страшное оружие наземь, сел возле меня.

— Будем сидеть на этом самом месте, — предупредил он меня. — Главное — не спать. Любой, кто попытается выйти через эту дверь до рассвета, напорется глоткой на мой топор.

Я не стал интересоваться тем, что может произойти со мной, если я все-таки засну.

Мальчик недвижно лежал на своем ложе в простой тунике, надетой поверх повязок. На лбу у него лежала влажная тряпица, благодаря чему он был похож на мертвое тело, приготовленное для погребения, но его голубые глаза широко раскрылись от страха, когда мы с Сигурдом нависли над ним. Я был весьма удивлен, обнаружив, что ночью спал на соседней с ним кровати. Варяг хмуро глянул на Анну, которая стояла у мальчика в ногах и, похоже, не собиралась уходить.

— Мы не будем его мучить. Немного поболтаем, и все. — Он потер затылок, одеревеневший после холодной ночи, проведенной на каменной подушке. — Вот только ты не должна знать, о чем тут будет говориться.

К моему облегчению, за все время нашего ночного разговора Анна ни разу не спросила меня, чего мы хотим от мальчика. Но теперь она сложила руки на груди и решительно покачала головой.

— Говорить с ним вы будете лишь в моем присутствии.

— Я поговорю с ним, женщина, хочешь ты того или нет, — взревел Сигурд, на манерах которого плохо отразилась усталость. — А если я говорю, что ты не будешь в этом участвовать, значит, ты должна выйти за дверь и ждать, пока я тебя не позову, иначе мои люди сволокут тебя в дворцовую темницу и быстро научат послушанию, поняла?

Надо сказать, что к этому времени в монастыре находилось уже никак не меньше дюжины варягов, взявших под охрану все двери и ворота.

Анна и бровью не повела.

— Кто из вас владеет языком франков?

Мы недоуменно переглянулись.

— Языком франков? — переспросил я. — С какой это стати мы должны им владеть?

— Значит, вы не найдете с ним общего языка. Я занималась мальчиком целый день и потому знаю, что он говорит только на языке франков.

— И ты, конечно же, владеешь им в совершенстве! — возмущенно вскричал Сигурд.

Анна пожала плечами.

— Во всяком случае, я могу на нем изъясняться. Мне доводилось лечить франков уже не раз и не два.

В комнате установилось напряженное молчание. Я мысленно проклял таинственного монаха, окружившего себя варварским сбродом из всевозможных болгар и франков. Сознательно ли он так поступил или нет, но это сильно затрудняло нам расследование.

— Мы заберем мальчишку во дворец, — сказал наконец Сигурд, еле сдерживая гнев. — Один из тамошних секретарей владеет франкским наречием. Помимо всего прочего, сбежать оттуда невозможно.

— Если вы сдвинете мальчика с места, а тем более увезете в тюрьму, он не доживет и до рассвета, — спокойным тоном ответила Анна.

— В любом случае он умрет, — заявил варяг, с силой сжав рукоять боевого топора, словно шею врага. — Подобные преступления караются смертной казнью.

— Мы не желаем ему смерти, — вмешался я в разговор, чувствуя, что он опять принимает нежелательное направление. — Слово врача для нас — закон. — Жестом руки я указал на узкие оконца кельи, через которые не пролетела бы и пташка. — Для того чтобы защитить мальчика и исключить возможность побега, достаточно выставить одного охранника снаружи и одного внутри. Мы и так потеряли немало времени, и потому каждый лишний миг играет на руку врагам императора, поведать о которых нам может теперь только этот мальчик. И потому я предлагаю немедленно воспользоваться познаниями Анны.

Сигурд набрал в грудь столько воздуха, что я испугался, как бы не лопнула его кольчуга. Он соединил обе руки в огромный кулак и изо всех сил хватил им по столу.

— Я немедленно отправлюсь во дворец и разыщу там кого-нибудь, кто говорит по-франкски, — проскрежетал он. — Кого-нибудь надежного. Конечно же, ты, Аскиат, волен до моего возвращения делать все, что тебе угодно, но ты один ответишь за это!

— Я отвечу за это перед тем, кто мне платит! — вспылил я, изрядно устав от неистового варяга. — А он платит мне не за то, чтобы я тут сидел сложа руки.

Сигурд презрительно фыркнул и выскочил за дверь. Пробегая по двору, он на ходу бранил своих людей за воображаемые провинности. Наконец стало тихо, лишь слышалось стройное пение монахов, служивших обедню.

Я повернулся к Анне, сгорая от стыда.

— Я прошу прощения за его поведение. Он привык надеяться единственно на силу собственного оружия.

Анна слабо улыбнулась мне:

— Тебя не в чем упрекнуть. Но если ты не хочешь зря терять время, тебе тоже придется выйти.

— Что?! Ты разве не слышала нашего разговора? Мне нужно немедленно переговорить с этим мальчиком!

— Ты узнаешь куда больше, если посидишь там, на ступеньках. Посмотри на него. Вы же перепугали его до полусмерти, да и сама смерть не так уж далеко!

Она была права. Пока мы спорили, парнишка затаился под одеялом, вцепившись в подушку, как в родную мать. Глаза его были крепко зажмурены.

— Скажи, о чем я должна его спросить, — настаивала на своем Анна. — А после этого оставь нас одних.

Я испытующе посмотрел ей в лицо, пытаясь понять, могу ли я довериться ей. Узнай кто-либо о том, что находящийся в этом монастыре подросток едва не убил императора, нам — и уж тем более мне — было бы несдобровать. Впрочем, в сложившейся ситуации иного выхода у меня, похоже, попросту не было.

Глубоко вздохнув и собравшись с мыслями, я рассказал Анне обо всем: о покушении на императора, о своднике Вассосе, о болгарине Калояне и о нанявшем его таинственном монахе, а также о том, где мы нашли мальчика. Помимо прочего я рассказал ей и о цангре, варварском оружии немыслимой силы, которое, надо сказать, интересовало меня далеко не в последнюю очередь. Закончив рассказ, я последовал совету Анны: вышел за дверь и уселся на знакомую ступеньку, стараясь не обращать внимания на подозрительные взгляды подручных Сигурда.

Вернувшись домой, я встретил весьма сдержанный прием со стороны моих дочерей. Елена, которая уже лежала в кровати, пробормотала что-то себе под нос, когда я зашел взглянуть на нее. Зоя же подала мне холодные овощи, приправленные бессвязной болтовней. На следующее утро за завтраком Елена дала волю своим чувствам.

— Ты пренебрегаешь отцовскими обязанностями, — заявила она. — А если бы ночью меня похитил норманнский мародер? Или, к примеру, я воспользовалась бы твоим отсутствием и сбежала с сыном кузнеца?

— Но этого все-таки не произошло, не так ли? И кстати, первейшая моя обязанность — добывать хлеб наш насущный.

Я громко зачавкал, демонстрируя дочери, насколько серьезно я отношусь к данной обязанности.

— Раз тебя никогда не бывает дома, можешь хотя бы побеспокоиться и найти мне другого защитника!

— Я бы лучше выбрала хлеб, — сказала Зоя, откусывая кусочек хлеба, и подмигнула мне.

Я попытался принять серьезный вид и сказал ей, чтобы перестала поддразнивать сестру, но, боюсь, это получилось у меня не слишком убедительно. Елена продолжала гнуть свое:

— Вчера к нам заходила тетка торговца пряностями, хотела поговорить с тобой о своем племяннике. Она же заходила и позавчера. Похоже, она отчаялась застать тебя дома.

— Она к нам больше не придет, — мрачно произнесла Зоя. — Ты так и не выйдешь замуж и проведешь остаток жизни за прялкой, как Пенелопа.

Я поперхнулся крошками. Мне было известно, что семейство торговца пряностями давненько интересуется моей Еленой, и собирался переговорить с его мамашей о приданом, но так и не смог выкроить для этого времени.

— Если она опять придет в мое отсутствие, обговорите вопрос о приданом без меня.

— А если я соглашусь на какие-нибудь непомерные требования? Скажем, она объявит, что ее племянник стоит столько золота, сколько весит?

— В таком случае, — сказал я, вытирая губы, — ты будешь благодарна мне за то, что благодаря моим тяжким трудам я могу выполнить эти требования.

Некоторые знакомые мне мужчины предпочитали обедать в одиночестве, считая совместные семейные трапезы праздным и вредным времяпрепровождением. Если бы я последовал их примеру, то стал бы действительно одиноким. Но бывали времена, когда я спрашивал себя, нельзя ли извлечь больше пользы из этой уважаемой традиции — садиться за обеденный стол всей семьей.

С другой стороны, благодаря этому я был хорошо подготовлен к стычкам с упрямыми и любящими поспорить женщинами. И одна из таких ждала меня во дворе монастыря Святого Андрея.

На следующий день я опять попытался вывезти Фому в лес, но Анна опять ответила мне отказом. В качестве утешения мне не оставалось ничего иного, как вернуться к списку Крисафия. Как я и ожидал, означенные в нем важные персоны не сообщили мне ничего нового, но, по крайней мере, я смог продемонстрировать евнуху свою покорность его воле. Я уже стал подумывать о том, что смогу поехать в лес и без мальчика, руководствуясь его ответами на мои вопросы, однако он отвечал настолько расплывчато и сбивчиво, что мне пришлось отказаться и от этой идеи. На третий же день Анна совершенно неожиданно передала мне через посыльного, что мальчик поправился и я могу взять его с собой в лес.

Мы выехали из города затемно. Сигурд вместе с варяжским отрядом поджидал меня возле дома. Их сопровождал уже известный мне отец Григорий, который, как оказалось, знал язык франков не хуже болгарского и потому мог взять на себя роль переводчика. Ночная охрана, все еще стоявшая на перекрестках пустынных улиц, почтительно расступалась перед нашей кавалькадой, поспешно салютуя варварам, мчащимся куда-то в туманную даль.

Возле монастыря мы остановились. Дюжина варягов выстроилась полукругом возле ворот, мы же с Сигурдом спешились и направились за мальчиком. По двору бродили несколько монахов, видимо занимаясь утренней уборкой, а больше никого не было. Я обвел пристальным взглядом двор монастыря и крыши окрестных строений. Меня мучили какие-то мрачные предчувствия, и я побаивался вывозить парнишку за пределы монастыря. Должно было пройти немало месяцев, чтобы из моей памяти исчезло ужасное видение зияющей расселины в горле болгарина. Была ли то работа таинственного монаха, его подручных или каких-то иных сил, но они не успокоятся, пока несостоявшийся убийца жив. С другой стороны, трехдневные расспросы вельможных лиц и богатых торговцев не дали ровным счетом ничего, и только Фома мог привести меня к логову заговорщиков. К тому же я не хотел подвергать Анну излишнему риску.

Анна уже проснулась. Она вышла из кельи, кутаясь в теплую шерстяную накидку — паллу, и передала мне небольшой ларец с лекарствами.

— Эту мазь ты будешь наносить на его раны, — сказала она, указывая на маленький глиняный горшочек. — В этой коробке находится материал для перевязок. Повязки нужно менять каждый день. Если у него вновь начнутся сильные боли, дай ему пожевать кусочек коры. И желательно время от времени промывать раны родниковой водой.

Я поморщился: этим ранним утром мой голодный желудок не выдержал и взбунтовался.

— Мне довелось участвовать в десятке битв, — напомнил я ей. — Я видел, как воины куда с более тяжелыми ранениями проходили после них по двадцать миль. Полевую медицину я осваивал практически.

Она проигнорировала мое не слишком учтивое замечание.

— Сигурд получил все необходимые инструкции. Он присмотрит за Фомой. Кормите мальчика получше — ему нужно восстановить силы.

— Ясное дело.

Конечно же, я не желал мальчику зла, но понимал, что с полным выздоровлением к нему вернется и былая прыть. А если он сбежит, нам всем не сносить головы.

Все это время Фома молча стоял в углу. Анна нашла для него грубый монашеский подрясник, который оказался ему несколько коротковат, и плащ. Поцеловав мальчика в щеку, она натянула ему на голову капюшон, скрывавший его лицо, и легонько подтолкнула его ко мне.

— Вам придется поторопиться, — сказала она. — Скоро рассвет.

Я думал о том же, но при этом втайне надеялся на то, что Анна чмокнет в щеку и меня. Кто бы мог подумать, что мне, отцу двух дочерей и старому вдовцу, в подобной ситуации может прийти на ум такая мысль!

Так и не дождавшись поцелуя, я вывел Фому на улицу. Он не сопротивлялся, пока я связывал ему руки, стараясь не перетягивать узел, дабы мальчик мог самостоятельно держаться в седле. Почувствовавшая мое настроение лошадка занервничала. Я ласково потрепал ее по загривку и забрался в седло, после чего Сигурд посадил Фому передо мной. Обведя взглядом округу, я обратил внимание на то, что во многих домах уже открылись ставни. Сидевший передо мной мальчишка совсем недавно стоял на крыше дома резчика по кости с цангрой в руках, дожидаясь подхода императорской процессии. Кто знает, быть может, таинственный монах успел подготовить ему замену?

Эта мысль тут же привела меня в чувство, и я направил свою лошадь к Элрику и Сигурду.

— Поедем через Харисийские ворота, — объявил Сигурд. — Так будет быстрее всего.

— Слишком очевидно, — поспешно возразил я. — Возможно, за ними наблюдают. Лучше выехать из города через ворота Святого Романа и переправиться через реку выше по течению.

Сигурд сверкнул на меня глазами. Я заметил, что он приторочил к седлу кожаную петлю, предназначавшуюся для боевого топора.

— Наблюдают?! О ком это ты? Или ты полагаешь, что с нами воюет незримая армия тьмы, у которой шпионы сидят на каждом углу? Речь идет всего лишь о каком-то монахе и о горстке болгарских наемников.

— Если мы будем медлить, они разыщут нас без особого труда. Крисафий согласился бы со мною. Мы поедем через ворота Святого Романа.

Сигурд натянул поводья и показал мне свой огромный кулак.

— Все решает сила, Деметрий, сила мужской руки. Если наши недруги поджидают нас, тем хуже для них.

— Твоя рука, как, впрочем, и твои доспехи, не устоит против оружия, которым обладают эти люди, если только мы сами не выберем время нашей встречи с ними. Ты так долго топтал коридоры дворца, Сигурд, что забыл о столь важной вещи, как разведка?

Не давая ему ответить, я пришпорил лошадь и направил ее вперед. К моему облегчению, позади меня послышался звук копыт, следующих за мной.

Уже начинало светать. Мы быстро миновали грязные городские улочки и вскоре оказались у ворот Святого Романа. Охрана ворот, знавшая Сигурда в лицо, не стала чинить нам препятствий, и вскоре мы выехали в широкие поля, простиравшиеся во все стороны от стен города. Урожай был давным-давно убран, однако то тут, то там виднелись группы людей, распахивавших на своих волах целинные земли. Встающее солнце едва пробивалось сквозь серые облака, но из-за того, что я отвык подолгу держаться в седле и прикладывая слишком много ненужных усилий, мне вскоре стало так жарко, что пришлось сбросить плащ и затолкать его в седельную сумку. Я попридержал лошадку, памятуя о нездоровье своего седока, и невольно залюбовался округой, стараясь при этом не смотреть в сторону мрачного, словно туча, Сигурда, с которым после отъезда из монастыря мы не перемолвились ни словом.

Услышав слева бряцание железа, я обернулся и увидел, что меня нагоняет Элрик. Несмотря на почтенный возраст, он держался в седле более чем уверенно и что-то тихонько напевал.

— Ты расстроил нашего командира, — заявил он, прервав мурлыканье. — Он воин, и не стоит напоминать ему о том, что он еще и украшение императорской свиты. Ему пристало сражаться с норманнами, а не впечатлять своим видом знатных господ и послов.

Я нервно глянул на Сигурда, но тот либо не слышал этих слов, либо притворился, что не слышит.

— Я уже знаю о его нелюбви к норманнам. Он говорил, что они забрали себе ваше королевство, так же как забрали у нас Сицилию и едва не захватили Аттику, если бы император не оказал им сопротивление.

Элрик кивнул:

— Они пришли тридцать лет назад, и даже могущественный король, правивший на нашем острове, не смог противостоять их страшному натиску. Сигурд был тогда совсем еще ребенком, мне же довелось воевать с ними.

— Ты сражался с норманнами? — изумился я, с трудом представив, как этот почтенный старец косит своим топором врагов в горах Фулы.

— Мы воевали с их союзниками, — поправил меня Элрик. — Норманны напали на наш остров со стороны южного моря, с севера же на нас двигались норвежцы. Произошли две великие битвы на реке Денло. В первой мы потерпели поражение, зато во второй победили. И норвежскому королю пришлось сделать неприятное открытие: последний бой решает все.

Я совершенно запутался: он явно проводил весьма тонкие разграничения между норвежцами, норманнами и северянами с Фулы, подобные тем, которые наши предки проводили между своими феодальными городами. Но видимо, для Элрика тут все было ясно, потому что он продолжал без всяких запинок:

— Эта вторая битва запомнится мне на всю жизнь. Я собственноручно убил семнадцать вражеских воинов, однако враг продолжал сражаться до последнего. Эту битву помнит даже Сигурд.

Я обернулся на командира варягов, который по-прежнему пребывал в дурном настроении.

— Неужели и ты там побывал? — полюбопытствовал я, не обращая внимания на его враждебность. — Но ведь тридцать лет назад ты был слишком мал и не мог поднять топор!

Сигурд вскинул голову.

— Я держал в руках боевой топор, когда ты еще спал в колыбельке! — ответил он. Но гордость не позволила ему соврать. — Конечно, я не участвовал в битве. Тогда мне было всего шесть, но мой отец, воевавший на стороне короля Гарольда,[14] принес меня туда и посадил под деревом за нашими линиями обороны.

— Оттуда Сигурд видел куда больше, чем мы в пылу сражения, — вмешался в наш разговор Элрик.

— Помню, как знамя норвежского короля Харальда Разорителя Земель[15] реяло высоко над полем боя, когда вся его армия уже была разбита. — Грубый голос Сигурда стал на удивление задумчивым. — Его телохранитель в одиночку бился с десятками английских воинов. Когда же он пал и когда бой закончился, нашим воинам, чтобы добраться до тела Харальда, пришлось оттащить в сторону семь тел его приближенных, пытавшихся защитить собою своего короля. Впоследствии я узнал о том, что они научились ратному делу не где-нибудь, а именно здесь, в Византии.

Норманны и норвежцы, Гарольд и Харальд… Неужели у всех варваров одинаковые имена? Или они звучат похоже лишь для моего неискушенного слуха?

— Но ведь совсем недавно ты говорил, что норманны украли ваше королевство. Так кто же все-таки выиграл сражение?

— Мы разгромили Харальда и его норвежское воинство на севере, — ответил мне Элрик. — Но через неделю норманнский герцог Вильгельм[16] высадился на южном побережье. Мы совершили стремительный бросок на юг и тут же вступили в сражение, в котором наш король был убит. Тогда-то они и захватили наш трон. Как я уже говорил, все решает последняя битва.

— После этого вы покинули родину и прибыли сюда?

— Не сразу, — покачал головой Элрик. — В течение трех лет Бастард довольствовался нашими южными уделами, разделив их между своими сподвижниками. Затем он решил покорить и весь север. Некоторые из наших лордов, не желавших подчиняться его власти, подняли восстание, однако оно оказалось запоздалым — армия Вильгельма уничтожила их одного за другим. Бастард обратил плодородные прибрежные земли в пустошь; улицы городов и сел были усыпаны тысячами трупов; оставшихся в живых ждала голодная смерть. Он уничтожал все: дома, поля и припасы. После этого он пригласил датчан, и те продолжали разграблять нашу несчастную землю и уничтожать те немногие ростки жизни, которые появлялись в ее пределах. Север практически вымер. Можно было ехать по его землям целыми днями, не встречая ни единой души. Именно тогда я и перебрался в Византию.

— И я тоже, — сказал Сигурд. Его лицо под бронзовым шлемом стало бледным как мел, глаза ввалились. — Однажды вечером норманны захватили нашу деревню. Они убили отца и ворвались в наш дом. Всю ночь я слышал крики своей матери и сестер. К утру они были мертвы. Я не смог даже похоронить их, поскольку напоследок норманны сожгли наш дом. Дядя чудом умудрился увезти меня сначала в Каледонию, затем в Данию. В конце концов мы оказались здесь.

Рукой в перчатке он смахнул что-то со щеки, а потом ухватил свой боевой топор поближе к обуху и вынул его из кожаной петли.

— Видишь эти зарубки, Деметрий? Их число равно количеству убитых мною с той поры норманнов. — Он фыркнул. — Точнее, с той поры, как у меня появился новый топор.

— Могло быть и хуже, — заметил Элрик. — Вспомни евнуха.

— Какого евнуха? — удивился я, переставая что-либо понимать.

— Советника Крисафия.

— А что такое? — Судя по платью, манерам и языку, Крисафий принадлежал к настоящим ромеям. — Он-то ведь не пришел с Фулы, верно?

В ответ на мой безобидный вопрос Элрик и Сигурд разразились громким хохотом, от которого их лошади с перепугу стали брыкаться.

— Ну ты и шутник, Деметрий! — еле выговорил сквозь смех Сигурд. — Разве он хоть чем-то похож на нас?

Я живо представил себе смуглого безбородого Крисафия рядом с этими косматыми голубоглазыми гигантами и признал:

— Не слишком похож.

— У Крисафия особый счет к норманнам, — стал объяснять Элрик, справившись с веселостью. — В молодости он жил в Никомидии.

— Не в Никомидии, а в Малагине, — поправил Сигурд.

— По-моему, все-таки в Никомидии. Впрочем, неважно. Это произошло около двадцати лет назад, в правление Михаила Дуки.[17] Норманнский императорский наемник по имени Руссель оказался таким же вероломным, как и все прочие его соплеменники, и восстал против своего господина. Прежде чем его пленили, он вместе с другими бунтовщиками сумел захватить несколько азийских провинций. По слухам, однажды ночью они схватили Крисафия, тогда еще совсем мальчишку, и утащили в свой лагерь. Утром его отпустили, но…

Подобные истории я слышал не впервые. Мне было известно, что западные варвары всегда относились к людям так называемого третьего пола с восхищением и в то же время с отвращением; что они высмеивали нас за наше доверие к таким людям и считали, что весь наш народ осквернен их бесполостью. Не нужно было обладать богатым воображением, чтобы представить, какие мучения может причинить беззащитному пленнику банда пьяных наемников с подобными убеждениями. Оставалось лишь поражаться выдержке Крисафия, умудрившегося не только сохранить волю к жизни, но и дослужиться до столь высокого ранга.

Голос Сигурда вторгся в мои мысли:

— Император доверяет нам, варягам, еще и потому, что мы ненавидим норманнов. Теперь ты можешь судить, насколько он доверяет евнуху.

На этом наш разговор иссяк, и какое-то время мы скакали молча. Лишь отец Георгий, ехавший последним, то и дело жаловался вслух на то, что ему дали хромую лошадь, старое седло и фляжку с тухлой водой. Похоже, долгие прогулки верхом ему доводилось совершать нечасто.

Вскоре мы перешли вброд небольшую речушку и выехали на главную северную дорогу. Справа, примерно в полумиле от нас, появились высокие арки акведука, шедшего параллельно дороге. Редкие чахлые кустики постепенно сменились рощицами и наконец настоящим лесом. Местность стала холмистой. Где-то неподалеку журчала бегущая вода, и иногда сквозь ветви мы могли разглядеть выложенные замшелым кирпичом берега какого-то водоема или канала. Немногие морозостойкие лесные птицы насвистывали свои песенки. За все это время мы встретили всего нескольких паломников и торговцев. Лес становился все гуще, сосны, дубы и буки — все выше. Каждый звук, будь то треск сучка, шелест упавшей ветки или шорох земли под ногами лесного зверя, заставлял меня тревожно озираться вокруг, выискивая малейшие признаки готовящегося нападения. Наверное, многие поколения беспечных путешественников на своей шкуре испытали, что это место идеально подходит для засады.

Сигурд, по-видимому, разделял мои опасения. Когда мы остановились на лесной поляне, чтобы отобедать, он выставил по ее краям четверых дозорных. Наши лошадки мирно пощипывали травку, но даже открытое небо над головой не подняло нашего настроения, и мы торопились поскорее расправиться с нашей нехитрой снедью.

— Скорее бы Рождество, — нарушил молчание Сигурд. — Праздник рождения Христова. Как говорится, не хлебом единым жив человек, а уж солдат тем более не может жить на одном хлебе.

— До праздника осталось всего десять дней, — успокоил его Элрик. — Тогда и отъедимся.

— Если только нам посчастливится вернуться отсюда живыми. — Сигурд выплюнул оливковую косточку. — Если этот парень доведет нас до нужного места и не сбежит при первой же возможности.

Тем временем Фома, равнодушный к нашим словам, лакомился принесенными мною финиками. Повязка, которую Анна наложила на его ногу, оставалась сухой, хотя мы проделали верхом немалое расстояние, и я надеялся, что благодаря свежему воздуху и смене обстановки щеки его немного порозовеют. Когда я увидел его впервые, он одной ногой стоял в могиле, но теперь дело явно шло на поправку. Меня поразило то, что он одновременно казался и юным, и умудренным жизнью. Как это зачастую бывает у подростков, руки и ноги были длинноваты для его тела, однако он обладал достаточной силой, чтобы управляться с арбалетом. Гладкое, лишенное растительности лицо, обещавшее через год или два удивить суровой красотой, и светлые нечесаные волосы, развевавшиеся на ветру, выдавали его юный возраст. Однако в голубых глазах застыла непреходящая боль, делавшая его старше. Чувствовалось, что ему знакома горечь утраты. Но сейчас, в этой пасторальной обстановке, он казался безмятежным.

— И что же дальше?

Слова Сигурда вновь отвлекли меня от раздумий. На сей раз он обращался не ко мне, а к отцу Григорию.

Священник кивнул и, повернувшись к мальчику, обменялся с ним парой коротких фраз на неведомом мне языке, после чего сообщил недовольным голосом:

— Он утверждает, что сможет найти этот дом. Он запомнил дорогу.

— Он что, разматывал клубок, как Тесей в лабиринте? — презрительно усмехнулся Сигурд. — Или, быть может, он понимает язык птиц?

Григорий перевел и этот вопрос, причем, насколько я мог судить, без всякого оттенка сарказма.

— Он говорит, что не собирался проводить остаток жизни в столичных трущобах и потому пытался запоминать каждую тропку, чтобы при случае сбежать.

— Тогда не будем мешкать. В лесу смеркается рано, — буркнул Сигурд, усаживаясь на коня. — Даже с самой замечательной памятью он не найдет этот дом в темноте.

Мы опять отправились в путь, по-прежнему почти никого не встречая на пустынной дороге. Часа через два наши лошадки заметно подустали, а отец Григорий перестал жаловаться вслух на свою горемычную долю. Мне пришлось пару раз обернуться, чтобы удостовериться, что лошадь не сбросила его в кусты. Свет стал постепенно слабеть, и вскоре на лес опустились сумерки.

Внезапно Фома хватил меня острым локтем по ребрам и указал на стоявший возле дороги дуб, могучий ствол которого был увит плющом.

Я подал сигнал к остановке и подозвал к себе отца Григория.

— Спроси, что он хочет нам сказать.

Выслушав мальчика, священник перевел:

— Он узнал это дерево. Дорога, ведущая к дому, уходит влево сразу за следующим поворотом.

— Узнал дерево, вот как? — Сигурд подпрыгнул в седле от возмущения. — Здесь что, хвоя у сосен длиннее?

Но сомнения варяга тут же рассеялись: стоило нам свернуть, как мы увидели дорожную развилку. Ответвления от главной дороги встречались нам и прежде — одни были узкими, словно звериная тропа, другие своей шириной ничуть не уступали главной дороге. Отходившая влево дорога была довольно широкой, но находилась в ужасном состоянии. Видимо, хозяева не желали привлекать к себе излишнего внимания.

Вскоре я заметил явные свидетельства того, что недавно по ней проезжали какие-то люди: на земле лежали засохшие конские яблоки, а возле лужи виднелись следы копыт. В лесу стояла полнейшая тишина, и от этого он казался еще более зловещим. Сигурд и несколько других варягов взяли свои боевые топоры наизготовку. Внезапно я с ужасом понял, что сидящий передо мной мальчик совсем беззащитен и представляет собой прекрасную мишень для вражеских стрел, причем любой выстрел, направленный в него, неминуемо поразит и меня.

К счастью, никто и не думал на нас нападать. Мы проехали между двумя каменными столбами с резными василисками, а дальше дорога пошла круто в гору, вершина которой терялась в лесной поросли. Я коснулся плеча Фомы и указал рукой на каменные изваяния. Он утвердительно кивнул. Листвы на деревьях почти не было, и между деревьями виднелось небо. Добрую четверть часа я готов был поклясться, что вершина скалы находится прямо перед нами, но повороты и извивы дороги следовали один за другим, никуда не приводя.

И вдруг, совершенно неожиданно, мы выехали на широкую прогалину, венчавшую холм подобно монашеской тонзуре. Чувствовалось, что мы находимся на большой высоте, однако высокие деревья, растущие у самой стены, возведенной по периметру прогалины, полностью закрывали обзор. В центральной части площадки стояло с полдюжины заброшенных строений, а за ними виднелся большой двухэтажный дом. Мы поскакали к нему.

— Вроде тихо… — пробормотал Сигурд и тут же кликнул двух дюжих воинов: — Вульфрик, Хельм, посмотрите, есть ли там люди, чтобы задать корм нашим лошадкам.

Варяги направили своих коней к хлеву, один из них спешился и, взяв топор наизготовку, скрылся за распахнутыми настежь воротами.

Я подозвал к себе отца Григория.

— Спроси, то ли это место? Сюда ли монах привез мальчика и болгар?

Я мог бы и не задавать этого вопроса: мальчишка вцепился в седло с такой силой, что костяшки его пальцев побелели.

Варяги тем временем вернулись из хлева.

— Командир, мы никого не нашли. Похоже, здесь не осталось ни души.

Мы продолжили путь к дому. Для того чтобы построить его в столь отдаленном месте, требовались поистине геркулесовы усилия. Чем ближе мы к нему подъезжали, тем очевиднее для нас становилось царившее в нем запустение: по стенам вился плющ, стекла были выбиты, штукатурка растрескалась или обвалилась, обнажив кирпичную кладку. Короткая лестница вела к главному входу.

Сигурд соскочил с коня и подал поводья одному из своих людей.

— Это то самое место? — спросил он у мальчика.

Фома кивнул.

— Ты видел здесь каких-то других людей?

— Только тех, с которыми приехал, — перевел священник. — Монаха и четырех болгар. Дом был пуст и находился в том же состоянии, что и ныне.

— В том, что он совершенно пуст, я пока не уверен, — задумчиво произнес варяг и ткнул в деревянную дверь рукоятью топора.

Дерево откликнулось низким зловещим гулом, однако дверь и не подумала открыться.

Сигурд взялся за бронзовую дверную ручку в виде ревущего кабана и повернул ее. Дверь легко подалась.

— Ты не помнишь, запирал ли монах эту дверь в момент отъезда? — спросил я у Фомы.

Конечно же, он этого не помнил.

— Сейчас мы все узнаем, — хмыкнул Сигурд, входя внутрь. — Вульфрик останется с лошадьми. Все остальные пойдут со мной.

Мы переступили порог старого дома, настороженно оглядываясь по сторонам, и оказались в узком коридоре, выходившем в полуразрушенный квадратный перистиль,[18] полы которого были украшены выцветшей плиткой с изображениями полуобнаженных воинов, борющихся с медведями и львами. То тут, то там поблескивали лужи, в дальнем углу меж каменными плитами рос невзрачный кустик. Глянув на отходившие в разные стороны темные коридоры, Сигурд приказал:

— Обыскать дом! Четверо в одну сторону, четверо — в другую. Деметрий и Элрик останутся здесь вместе с мальчишкой и священником. При необходимости мы сразу перегруппируемся.

Мы с Фомой сели на мраморную скамью. Элрик стал расхаживать по внутреннему дворику, а отец Григорий занялся разглядыванием мозаичных изображений. Топот варяжских сапог затих в отдалении, и мы остались одни. Где-то в глубинах дома громко капала вода.

Я повернулся к Фоме. Тот сидел, подперев голову руками, и мрачно взирал на пол.

— Где вы тут жили?

Выслушав перевод священника, он указал налево.

— Все в одном месте?

— Да.

— Может быть, монах оставлял здесь какие-то вещи?

Мальчик решительно замотал головой. И впрямь, надеяться на это было глупо: монах, избавляющийся от живых свидетелей заговора, вряд ли мог оставить здесь что-то, что помогло бы нам поймать его.

— Деметрий!

Я поднял глаза. На галерее верхнего этажа стоял Сигурд с двумя воинами.

— Здесь действительно никого нет. Несколько лежанок, стол и пара гнилых скамеек — только и всего.

— У нас тоже ни души, — присоединился к нему один из его помощников, появившийся с противоположной стороны галереи. — Здесь пусто, как в склепе. Зато вид отсюда неплохой.

Он сказал сущую правду. Третий коридор вел из перистиля на широкую террасу в задней части дома, с которой открывался прекрасный вид на лежавшие внизу земли. Какое-то время мы молча любовались окрестными холмами и долинами, поросшими лесом. На западе небо пламенело заревом заката, а на юго-востоке можно было разглядеть поблескивающие купола храмов Константинополя. Это место идеально подходило для наблюдательного пункта, а росшие внизу деревья скрывали его от посторонних глаз.

Изрядно замерзнув, мы уже хотели вернуться в дом, как вдруг Фома удивил нас длинной сбивчивой речью. Отец Григорий даже не смог сразу ее запомнить и переводил довольно долго.

— Фома говорит, что монах часто приходил сюда. Он смотрел на царицу городов и молил Бога уничтожить ее так же, как некогда Он уничтожил Содом и Иерихон.

— Он говорил все это на языке франков? — спросил я.

Мне показалось странным, что монах обращался к своему Богу на чужом языке. Отец Григорий перевел мальчику мой вопрос.

— Он говорил на латыни, языке древних римлян. Фома немного знает этот язык, поскольку франки и норманны используют его во время своих богослужений.

Все равно это было странно, и я непонимающе покрутил головой. При каждом повороте событий возникали десятки новых вопросов, но ни на один не было ответа.

Сигурд посмотрел на небо.

— Спать будем в хлеву, вместе с животными. Я не хочу, чтобы ночью какой-нибудь конокрад связал меня и увел наших лошадей. К тому же там всего один вход.

Откуда-то с востока послышались раскаты грома.

— Да и крыша там вроде бы целее, — добавил Сигурд.

Я исследовал этот мрачный дом в течение примерно получаса, но не нашел в нем ничего, кроме истлевшего тряпья и давно сгнившей мебели. Гроза постепенно приближалась. Закончив свои изыскания, я с немалым облегчением присоединился к варягам — они к этому времени уже завели лошадок в хлев и грелись возле небольшого костерка, на котором жарили соленую рыбу и овощи. Все это напоминало мне обычный солдатский привал на марше.

Молча отужинав, мы улеглись прямо на земляном полу, мысленно кляня злодеев, похитивших из хлева всю солому. Стоило мне закрыть глаза, как по крытой свинцом крыше застучал дождь.

Ничто больше не нарушало мой сон, хотя нарушать-то было и нечего. Остаток ночи я пролежал с открытыми глазами, тревожно прислушиваясь к каждому скрипу и шороху, пока не начало светать и не защебетали те немногие птицы, которые не улетели с наступлением зимы. Обрадовавшись, что можно наконец покинуть негостеприимное ложе, я встал, прошел мимо выставленных у двери караульных и вновь направился к дому.

Голова у меня болела от бессонницы, и холодный воздух ничуть не облегчил моего состояния, но, по крайней мере, дождь прекратился. Я огляделся вокруг, проверяя каждую пядь земли между мной и растущими по периметру деревьями, но не заметил ничего подозрительного.

При входе в дом мое сердце учащенно забилось, и даже вид пустого дворика не успокоил меня. Я обвел глазами галерею, не в силах избавиться от предчувствия, что меня здесь что-то поджидает. На всякий случай я обошел колоннаду, проверяя, не прячется ли кто за колоннами.

Больше всего меня интересовал тот угол двора, где мы обнаружили парнишку. Его поведение казалось мне необъяснимым. Если он хотел удрать от нас, то ему незачем было приходить сюда. Кроме того, нужно было уж совсем отчаяться, чтобы пытаться бежать в такую бурю из этой глухомани, да еще со связанными руками и повязками на ногах. Он не продержался бы в лесу и дня. Так почему же он так рисковал, пробравшись в этот заброшенный дом, где какой-нибудь рьяный варяг мог в темноте снести ему голову?

Я посмотрел на пол. Мозаичные плитки были приподняты и расколоты кустом, протиснувшимся между ними. Я подсунул под одну плитку большой палец и потянул вверх — она отделилась от пола и осталась у меня в руке. Известковый раствор рассыпался в пыль, превратившись на мокром полу в серую жижу.

Я снял еще полдюжины плиток, выбирая те, что держались похуже. Такие плитки должны были находиться ближе к основанию куста, и я поцарапал руки, подлезая под ветки, чтобы достать их. Возможно, это была пустая затея и напрасная трата времени, но ведь и вся наша экспедиция была такой же, так какое значение могли иметь еще несколько мгновений, потраченных впустую?

И тут я понял, зачем мальчик рисковал, придя сюда. Черная плитка, составлявшая часть полоски на боку тигра, легко подалась, и, просунув палец в пустое пространство под ней, я нащупал холодную поверхность полированного металла. Это оказалось золотое кольцо с красным камнем, видимо гранатом. Золото слегка потускнело от пребывания под землей, а по камню змеилась извилистая черная трещина. Вокруг камня по оправе шла корявая надпись, выполненная латиницей.

— Командир просил передать, что завтрак готов.

Я повернулся к Элрику.

— Скажи Сигурду, что я кое-что нашел. Пусть он пришлет сюда мальчика и переводчика.

Едва я успел вымыть руки в лужице и подолом туники вытереть грязь с кольца, как ко мне доставили Фому. У него был чрезвычайно хмурый вид, повязки на ногах почернели от грязи.

— Спроси у него, что он делал здесь этой ночью, — обратился я к отцу Григорию. — Он и в самом деле думал, что сможет убежать от нас?

— Он говорит, что вышел справить нужду.

— И был настолько стыдлив, что не посмел облегчиться возле хлева и направился под проливным дождем к дому? — Я покачал головой. — Спроси, не это ли он разыскивал?

При этих словах я разжал руку с перстнем, не сводя глаз с Фомы. Возможно, он многому научился в городских трущобах, но все же не смог скрыть удивления.

— Где ты его нашел? — поинтересовался священник.

— Под камнем. Что здесь написано? Маленький священник взял кольцо в руки и прищурился.

— «Святой Ремигий, наставь меня на праведный путь», — перевел он.

Мне никогда прежде не доводилось слышать о таком святом, но я тут же понял назначение этой безделушки. Это был паломнический перстень, подобный тем, что во множестве продаются возле храмов с мощами святых. Я вспомнил, что родители мальчика были паломниками. Наверное, это их кольцо?

— Спроси, это колечко принадлежало его матери?

Фома покраснел и сердито заговорил о чем-то.

Я вертел кольцо в руках, ожидая, пока отец Григорий будет готов перевести.

— Он говорит, что это его кольцо. Монах носил его на шнурке на шее. Однажды ночью Фома перерезал шнурок и спрятал кольцо. Хватившись его, монах пришел в неистовство и везде искал его, однако вскоре решил, что оно просто-напросто потерялось. Забрать же его из тайника мальчик уже не успел. — Священник откашлялся. — Фома говорит, что вспомнил о кольце среди ночи и пришел забрать его, чтобы отдать тебе.

Какая признательность!

— Скажи, что я ему не верю.

Фома ответил всего несколькими словами, перевод которых почему-то вызвал у отца Григория серьезные затруднения.

— Он сказал, что ты… Короче говоря, он настаивает на своем.

— То есть я должен думать, что утром он взял да и отдал бы мне кольцо? — спросил я, подняв брови. — От краденого так легко не отказываются.

Священник перевел мои слова, но на застывшем лице мальчишки ничего не отразилось.

— Каковы бы ни были его намерения, — продолжил я, — скажи ему, что, попытавшись убежать от нас под покровом ночи, он не улучшил своего положения. Кстати, его ранам тоже вряд ли полезно, что он заляпал их грязью. — Я покосился на его жалкую одежонку и перепачканные повязки. — Тут в саду, кажется, есть родник. Надо омыть его раны.

Мы — Элрик, священник, Фома и я — обогнули дом и спустились но полуразрушенной лесенке к обнесенному стеной заброшенному саду. В центре его находился низкий цоколь, от которого отходил петляющий между деревьями каменный желоб, некогда подводивший воду к резервуару под домом. Сейчас желоб был разрушен, и там, где вода уходила в землю, образовалось маленькое болотце. Но родник жил, и вода даже переливалась через поросший мхом край желоба.

Я омыл раны Фомы, вытер их полой плаща и стал накладывать на них новую повязку из запасов Анны, когда мальчик неожиданно заговорил.

— О чем это он? — полюбопытствовал я, потуже натягивая полотняную ленту.

Отец Григорий перевел:

— Он говорит, что именно в этом месте монах учил его стрельбе из арбалета. Большую часть времени они упражнялись в стрельбе по целям, находившимся у дальней стены сада.

Закрепив повязку, я направился к стене, на которую указал Фома. Как и вся усадьба, сад тонул в зарослях сорняков, а стена обросла лишайниками и мхами, но я тут же заметил на ней множество свежих выбоин. Видимо, сюда было пущено немало стрел, и с каждым выстрелом глаз юноши становился все точнее при попадании в цель, каковой должен был стать император. Похоже, стрелок здорово набил руку.

Послышавшийся откуда-то сверху крик прервал мои мысли. Я поднял голову над парапетом и окинул взглядом поляну. Один из стражей пытался остановить всадника, въехавшего на холм на красивой белой кобыле. Из хлева выскочил Сигурд и побежал навстречу незнакомцу, а за ним широкой цепью следовали остальные варяги. Я поспешил туда же.

Кордон вооруженных боевыми топорами варягов, похоже, нисколько не смутил всадника, взиравшего на них с высокомерной усмешкой.

— Что вы здесь делаете? — спросил он.

Незнакомец был одет в дорогой зеленый плащ и отличной выделки сапоги, однако произношение выдавало в нем простолюдина.

— До нас дошел слух, что здесь прячутся недруги императора, — спокойно ответил Сигурд. — Мы заняты их поисками.

Всадник прищурился.

— Ну и как, нашли кого-нибудь?

— Нет. Пока что.

Сигурд произнес последние два слова с угрозой, но это вызвало у незнакомца смех.

— Меня зовут Косма, и я не отношусь к числу врагов этого или любого другого императора. Вообще-то я лесничий и к тому же присматриваю за имением, которое принадлежит моей госпоже.

Сигурд медленно осмотрелся вокруг, намеренно задерживая взгляд на ветхих постройках и запущенном саде.

— И много ли она тебе платит?

— Достаточно для того, чтобы я не пускал сюда незваных гостей. Если вы уже нашли всех, кого тут можно найти — то есть никого, — вам лучше уехать.

Заметив выражение лица Сигурда, я поспешил вмешаться в разговор.

— Скажи-ка мне, лесничий, и как же зовут твою негостеприимную госпожу?

— Моя госпожа весьма гостеприимна к тем, кого она приглашает. Я служу Феодоре Трихас, жене севастократора Исаака и невестке императора Алексея Комнина. — Он улыбнулся. — Вряд ли это семейство станет прятать у себя предателей и изменников.

Подобный оптимизм мог бы показаться забавным, но нам все равно пришлось покинуть имение.

Рано утром я направился прямиком во дворец, полагая, что Крисафий немедленно примет меня. Увы, я просчитался. Прислужник отвел меня в длинную галерею, уставленную скамейками, на которых томилось несколько десятков просителей. Они сидели так неподвижно, что почти не отличались от стоящих вокруг мраморных статуй, словно сюда явилась сама Горгона и взглянула на них. Я попытался объяснить прислужнику важность своего визита, но тот ничего не желал слушать. Пообещав, что мое имя будет записано, он исчез.

Я остановился возле холодной колонны — все скамейки оказались заняты — и стал ждать. Бледное солнце медленно поднималось над находившимся у меня за спиной фонтаном; слуги и секретари, мужчины и евнухи сновали туда-сюда, торопливо переговариваясь на ходу и не обращая на безмолвных просителей ни малейшего внимания. За целый час ни один из ожидающих не был приглашен за тяжелые двери в конце коридора. Да и куда они могут вести, эти двери? Вряд ли за ними меня ждет император Алексей или хотя бы его советник Крисафий. Скорее всего, я буду допущен к другому секретарю, а тот направит меня в какую-то другую прихожую, где другой секретарь спросит мое имя и попросит меня подождать. В столь высоких сферах люди перемещаются словно звезды, подчиняющиеся каким-то высшим законам, которые неведомы простым смертным.

Я решил уйти оттуда. Меня беспокоила мысль о мальчишке и двух варягах, оставшихся в моем доме, и я не хотел попусту терять время, пусть даже оплаченное золотом евнуха. Я оттолкнулся от колонны, собираясь уходить, и в то же мгновение понял, что совершаю серьезную ошибку: в дальнем конце коридора послышался звон кимвалов, вызвавший вокруг настоящий переполох. Люди, у которых за все утро не дрогнул и мускул, неожиданно повскакали с мест и рухнули на колени, прижав лбы к полу и бормоча слова величания. Услышав мерный топот множества ног и заунывную музыку флейт и арф, я тоже опустился на колени, но не стал кланяться слишком низко, чтобы видеть, что происходит.

Возглавлял шествие отряд незнакомых мне варягов. На плечах они держали отполированные топоры, украшенные перьями огромных птиц, и даже в этом слабом свете их доспехи ярко блестели. За ними следовали музыканты с сосредоточенными лицами, затем священник, который помахивал перед собой кадилом, наполняя воздух пряным ароматом. Последним шел их господин. Его остроконечные разномастные сапожки едва касались пола, как будто он плыл по воздуху; голова в усыпанной жемчугами короне слегка склонилась в торжественном раздумье и словно светилась в сиянии его расшитых золотом одежд. Он разительно отличался от того человека в белой далматике, что стоял рядом со мной возле незаконченной мозаики. Это был севастократор Исаак, чья жена владела заброшенным охотничьим домом, в котором я побывал всего за день до этого.

Как только брат императора поравнялся со мною, я дерзнул к нему обратиться:

— Живи и здравствуй тысячу лет, мой господин. Это Деметрий. Мне нужно поговорить с тобой.

Ни один волосок не колыхнулся в бороде севастократора, и глаза его по-прежнему были устремлены на нечто невидимое для остальных людей. Он прошел мимо, и все пространство заполонила его свита, несколько десятков придворных, следующих за ним, как стая ворон за армией. Прошло немало времени, прежде чем последний из них скрылся за бронзовой дверью.

Едва проход очистился, я поднялся с колен и собрался уходить, но тут меня тронул за локоть низкорослый плотный слуга.

— Следуй за мной, — прошептал он, сверкнув глазами. — Тебя вызывают.

— Куда? — удивился я.

Но карлик уже скрылся за колонной, и мне пришлось пуститься за ним вдогонку. Он подвел меня к двери — не той огромной, в которую вошел севастократор, а к маленькой дверце, больше подходивший к его росту, чем к моему. Дверца эта находилась немного в стороне от парадного входа, и за ней открывался не какой-нибудь роскошный зал, а узкий коридор с низкими сводами, да к тому же плохо освещенный, так что продвигаться по нему было нелегко из-за беспорядочных поворотов и непонятно откуда взявшихся ступенек. Мы не встретили там ни одной живой души. Внезапно коридор уперся в глухую стену.

— Иди направо, — шепнул мне карлик.

Я послушно свернул направо и неожиданно оказался в просторном, ярко освещенном зале. Высокий купол с множеством окон был расписан изображениями древних правителей; покрытые позолотой стены сверкали подобно застывшему закатному солнцу. Я часто заморгал и посмотрел назад, однако, к собственному изумлению, увидел совершенно гладкую стену. От моего низкорослого проводника и от коридора, по которому я шел, не осталось и следа.

— Деметрий!

Я вновь обратил взор к центральной части зала, где между мраморными колоннами стояли два человека. Одним из них был Крисафий, одетый в необычайно изысканные одежды, а другим…

Второй раз за это утро я распростерся перед севастократором. Тот усмехнулся и жестом руки приказал мне подняться и приблизиться к нему.

— Я заметил тебя в галерее, Деметрий, и тут же велел позвать сюда. До меня дошло известие, которое в определенном смысле касается и тебя, и я спешу поделиться им с теми, кто сумеет извлечь из него должную пользу. — Он наклонил голову и заглянул мне в глаза. — От своей супруги я узнал ужасные новости. Ее лесничий прислал сообщение о том, что в ее охотничий домик, находящийся в большом лесу, вторгся некий монах в сопровождении нескольких болгар. Боюсь, что эти злоумышленники готовили там покушение на моего брата, которое, к счастью, оказалось неудачным. Я немедленно рассказал об этом императорскому советнику, ибо меня тяготило то, что я, пусть даже невольно, оказал помощь врагам моего брата.

Настала моя очередь испытующе заглянуть ему в глаза.

— А не докладывал ли лесничий твоей жены о том, что вчера в тот же дом нагрянула дюжина варягов и что они узнали обо всем этом прежде, чем их изгнал оттуда негостеприимный лесничий по имени Косма?

Севастократор и бровью не повел.

— Этого я не знал, Деметрий. То сообщение пришло только сегодня утром. Видимо, оно долго добиралось до меня. Я хотел отправить к тебе посыльного, но подумал, что поступлю умнее, если сразу расскажу все советнику. У меня были опасения, что с тобой ему будет труднее встретиться, чем со мной.

— Действительно, — согласился Крисафий. — Иногда у меня есть более безотлагательные дела, чем выслушивать устаревшие и малоубедительные слухи.

Говоря это, он смотрел на меня, но я чувствовал, что его слова обращены к севастократору.

— Более безотлагательные дела? — заступился за меня Исаак. — Что может быть более безотлагательным, чем безопасность императора?

— Безопасность империи, как тебе хорошо известно, господин.

— Это одно и то же. И где сейчас мой брат?

— Он на городской стене, осматривает оборонительные сооружения. Каменщики трудятся с самого рассвета, латая прорехи.

— Но в чем дело? — вмешался я, вспомнив селян, толпившихся вчера вечером перед городскими воротами.

— Дело в том, что в скором времени мы будем атакованы, — фыркнул евнух. — Только и всего. Однако это уже не твоя забота, Деметрий. Твоя забота — не допустить, чтобы монах-убийца, который может погубить нашего императора, разгуливал на свободе, когда варварская армия подступит к нашим воротам. Но вряд ли ты поймаешь этого монаха, если будешь попусту тратить время в этих покоях.

Он небрежно махнул рукой, и позади меня бесшумно отворились двери. Правильно истолковав его слова, я поклонился и вышел, пройдя через толпу музыкантов и придворных лизоблюдов, которые попусту тратили время в соседних покоях. Они ненадолго удостоили меня своим вниманием, но тут же забыли обо мне.

Всю следующую неделю в городе росло напряжение, словно сами стены давили на нас. Каждый день толпы на улицах становились все гуще, и каждую ночь колоннады главных улиц переполнялись людьми, искавшими там приюта. Церкви не закрывались ни днем ни ночью, а ипподром превратился в огромную гостиницу под открытым небом. Цены росли, а запасы съестного таяли. Не жаловала город и погода. С севера подул пронзительный ветер — его называли русским по названию дикого племени, жившего в той стороне, — и даже самые богатые горожане прятали свои изысканные наряды под плащами. По ночам улицы озарялись трепетными огоньками свечей священников и монахов, которые без устали трудились, чтобы спасти бедных и бездомных от замерзания, и на каждом углу пахло дымом от костров. Никогда еще пекари не были так популярны.

Тем временем по городу бродили самые противоречивые слухи о приближении огромной армии варваров. Одни говорили, что эта армия будет сражаться на стороне императора с турками и сарацинами. Другие, настроенные пессимистически, утверждали, что пришедшие с запада варвары продолжат дело норманна Боэмунда,[22] который захватывал наши земли и предавал мечу наши города. Они недоумевали, почему император Алексей не выдвигает против варваров своего войска, ведь улицы города были переполнены пехотой и кавалерией. Может быть, император поддался панике или, того хуже, предал свой народ? Иначе чем еще можно объяснить то, что он перестал появляться на людях и не пытается разъяснить обстановку?

Знакомые, прознавшие о том, что я бываю во дворце, искали ответа на эти вопросы у меня, однако мне было известно не больше, чем им. Крисафий пропустил мимо ушей мое сообщение о том, что покушение на императора может повториться, и с тех пор я его не видел. Не видел я и Сигурда: он, по словам Элрика, постоянно находился на городских укреплениях и вот уже трое суток не ночевал в казарме. Элрик по-прежнему охранял Фому, я же, будучи предоставлен самому себе, проводил все дни, задавая неприятные вопросы благородным господам, которые чувствовали себя при этом очень неуютно. Я ни на миг не забывал, что лесное имение принадлежит супруге севастократора, но, осторожно расспросив его слуг, ничего не добился: ни один из них и слухом не слыхивал о том, чтобы их хозяин вел переговоры с чужеземным монахом. Мне оставалось только признать — по крайней мере, пока я не добуду твердых доказательств, — что монах мог воспользоваться заброшенным имением и без ведома его хозяев.

Анна появлялась у меня дома через день. Она осматривала раны Фомы и меняла ему повязки. Если что-то и радовало меня в эти тревожные дни, так это ее визиты. На третий раз я предложил ей отобедать с нами.

— Моралист Кекавмен рекомендует нам быть осторожнее, обедая с друзьями, чтобы нас не заподозрили в составлении заговора и предательстве, — сказала она с улыбкой, пряча свободные концы повязки.

— Этот старый мизантроп помимо прочего говорит, что гость может высмеять моих слуг и соблазнить моих дочерей. Но, как видишь, слуг у меня нет, а дочерей я мог бы смело оставить на твое попечение. Не знаю, правда, понравится ли тебе их стряпня.

Анна убрала упавшую на лицо прядку волос.

— Ладно. Как насчет завтрашнего вечера?

Я надеялся, что она придет уже этим вечером, когда воскресное ослабление строгости поста позволит приготовить для нее какое-нибудь особенное блюдо. Но мне пришлось подавить разочарование и согласиться. Итак, в холодный понедельник накануне праздника Рождества Христова мы собрались за столом: Анна, Фома, Элрик, мои дочери и, естественно, я.

— Вы прекрасно справляетесь, несмотря на церковные ограничения, — похвалила Анна моих дочек, наливая себе в тарелку еще одну порцию горячей овощной похлебки. — Ох и толстые же будут у вас мужья!

Я потер рукой висок. Со стороны Анны было очень неосторожно заговорить об этом. Елена тут же безжалостно начала развивать любимую тему:

— Никаких мужей не будет, если папа не раскачается. Сколько раз к нам заходила тетка торговца пряностями, так он до сих пор не встретился с ней! Видно, он хочет, чтобы я заботилась о нем до самой смерти, пока сама не стану сморщенной старухой. И уж тогда мне точно не найти счастья с другим мужчиной.

— На твоем месте я перестала бы готовить так вкусно, — посоветовала Зоя. — Я бы варила ему какую-нибудь гороховую бурду да еще плевала бы в кастрюлю!

Я заметил, что Элрик и Фома пристально уставились в тарелки и стали есть маленькими порциями, как будто пытаясь что-то найти в еде.

— Когда я заработаю достаточно денег на приданое, чтобы ты могла выбрать достойного человека, то сразу с ним встречусь, — пообещал я. — Не захочешь же ты тратить свою жизнь на какого-нибудь жалкого бедолагу, от которого разит чесноком!

— Да ты не захотел бы, чтобы я тратила свою жизнь даже на принца из дворца, чьи владения простираются от Аркадии[23] до Трапезунда! — Лицо Елены запылало от негодования. — И кстати, как я узнаю, достойный это человек или нет, если мне приходится общаться только с рыночными торговками?

— Муж — это еще не все, — осторожно сказала Анна. — Вот я, например, прекрасно живу без мужа.

— Но ты сама это выбрала! У тебя нет отца, который скорее увидел бы свою дочь замужем в подземном царстве, чем в этой жизни. Наверное, папа считает меня Персефоной![24] К тому же тебе дает силы твое благородное призвание, я же только и умею, что готовить овощи.

— И делаешь это замечательно, — заметил Элрик.

Я повернулся к Анне, стараясь сменить тему разговора.

— Кстати, о призвании. Я должен поблагодарить тебя за исцеление Фомы. Это настоящее чудо. Когда я подобрал этого истекавшего кровью мальчишку, мне казалось, что он не доживет и до вечера.

Анна, кожа которой при свете свечей отливала золотом, улыбнулась.

— Жизнью и смертью распоряжается только Бог. Единственное, что я сделала, так это остановила кровотечение и очистила рану от грязи. Очень хорошо, что ты так быстро доставил мальчика ко мне. А потом взял к себе домой. В тюремной атмосфере немногие выживают.

Я смущенно пожал плечами.

— Я руководствовался эгоистическими соображениями. Фома нужен мне для работы. Впрочем… я рад, что помог ему. Мальчик нуждается в заботе.

— Ха! — воскликнула Елена.

Она сложила руки на груди и устремила испепеляющий взгляд на свою пустую тарелку. Я нахмурился.

— Ты не согласна? Да-а, глядя на тебя, начинаешь понимать, что решение запереть его в твоей компании трудно назвать актом милосердия.

— Ха! Его счастье, что в этом доме есть я! Ему нужно не только внимание, но и понимание. Ты же совсем не думаешь о его чувствах, о том, что творится у него в душе, пока он сидит здесь, как овца в загоне. Ты слишком редко бываешь дома, чтобы замечать подобные вещи.

— А ты, значит, печешься о нем, словно добрая самаритянка?

— Как будто он ребенок! — захихикала Зоя.

Елена вскинула голову:

— Зато я знаю, что он заслуживает гораздо больше сочувствия, чем ты способен к нему проявить.

Встревоженный ее словами, я сердито взглянул на Элрика.

— Предполагалось, что ты находишься здесь для того, чтобы между моими дочерьми и Фомой ничего не происходило. Иначе я просто не смогу уходить из дома!

Варяг с невинным видом развел руками.

— Можешь не беспокоиться. Мы со Свейном только и делаем, что следим за ним. Ничего не может произойти. Хотя, — добавил он, — в мою задачу входит охранять от всяческих напастей этого мальчишку, а вовсе не оберегать добродетель твоих дочерей.

Елена зашипела, как кошка:

— Моя добродетель защищает меня лучше, чем стены Константина и Феодосия,[25] вместе взятые. Я всего лишь поговорила с бедным юношей, но даже и это, по-видимому, раздражает моего отца!

— Поговорила? — переспросил я с недоверием. — Неужто ты освоила язык франков? Или, быть может, ты приглашала отца Григория, чтобы он служил тебе переводчиком?

— Если бы ты сам хоть раз попробовал, то обнаружил бы, что Фома понимает греческий куда лучше, чем ты думаешь. Мало того, он немного говорит по-гречески.

Какое-то время я молчал, ошеломленный этим открытием, судорожно стараясь припомнить, не мог ли я задеть мальчика нечаянным словом или сболтнуть при нем что-нибудь лишнее. Но Елена еще не закончила.

— И если бы ты поговорил с ним и выслушал его историю, то проникся бы к нему состраданием.

— Что же это за история?

— Тебе правда интересно?

— Да, — коротко ответил я.

Анна коснулась плеча Елены.

— А если твоему отцу неинтересно, мне-то уж точно интересно. В конце концов, этот мальчик — мой пациент.

Елена уселась поудобнее, на ее юном лице было написано торжество.

— Не думаю, что когда-нибудь слышала более грустную историю. Еще там, на родине мальчика, его родители поддались на уловки какого-то шарлатана и, словно околдованные, оставили свои поля и пошли странствовать по миру. Их предводитель проповедовал, что каждый христианин должен бороться с исмаилитами. Этот мошенник убеждал их, что, даже если они не будут вооружены, рука Господа защитит их и сокрушит их врагов. — Она потрясла головой. — Никогда не слыхивала подобных глупостей.

— Зато я слышал. Продолжай.

— Они оказались в нашем городе в августе, за две недели до праздника Успения. Наш император дал им пищу и помог переправиться на тот берег Босфора.

— Я их видел, — вмешался я. — Толпа, состоящая в основном из крестьян и рабов, вооруженных плужными лемехами и инструментами для обрезки деревьев. Они направились прямиком в турецкие земли, в Вифинию, и, насколько мне известно, не вернулись оттуда. Я слышал также, что они устраивали резню в каждой деревне, попадавшейся на их пути.

— Этого Фома мне не рассказывал. Вскоре эти люди начали ссориться между собой. Одни откололись и занялись грабежом, другие остались дожидаться приказов своих командиров, чтобы решить, что делать дальше. До них дошли слухи о том, что их передовому отряду удалось овладеть Никеей, и они возрадовались, однако вскоре стало известно, что турки наголову разбили этот отряд и расположились лагерем совсем неподалеку. Некоторые из этих рыцарей хотели было напасть на вражеский стан, но угодили в засаду и повернули обратно. Турки преследовали их и ввергли их лагерь в безумие смерти. Фома видел, как порубили на куски его родителей, и потерял в суматохе сестру.

Я заметил, как Елена коснулась под столом руки Фомы, но не стал упрекать ее.

— Те, кому посчастливилось уцелеть, нашли прибежище в заброшенном замке на берегу моря. Фома говорит, что земля между горами и морем была сплошь покрыта трупами, но он и его товарищи сумели использовать это во благо — завалили все входы и выходы из замка останками своих родичей — и выдержали турецкую осаду. В конце концов император прознал об их бедственном положении и послал им на выручку флот. Он спас их и вернул в наш город. Уцелела лишь десятая их часть.[26]

Что-то такое я уже слышал прежде, какие-то неясные слухи, но в них не упоминалось о подобных ужасах. Меня поразила необычайная живость рассказа: вряд ли Елена нашла все эти слова в скупом, корявом рассказе мальчика. Я всегда замечал у своей дочери поэтические наклонности.

Я сочувственно взглянул на Фому, удивляясь, как ему удалось выжить в столь суровых испытаниях. Он действительно многое понял из слов Елены: его голубые глаза увлажнились от непролитых слез, а руки сжались в кулаки.

— Когда это случилось? — спросила Анна.

— Два месяца назад. Через месяц он появился в нашем городе, всеми забытый. Жил неделю на улице, пока его не подобрал какой-то бесчестный человек, посуливший ему золото за участие в их грязных планах. Что ему оставалось делать?

Элрик похлопал Фому по плечу.

— А ты смелый мальчишка! И на удивление удачливый, пусть сейчас тебе и не кажется, что это так. У себя на родине я видел много таких же, как ты.

— Ты хорошо сделала, что поговорила с ним, — сказала Анна Елене. — Душевные раны лечатся особым способом.

Елена просияла от удовольствия.

— Однако проявляй побольше уважения к своему отцу. Тебе не удалось бы помочь этому мальчику, если бы сначала Деметрий не спас его.

«Сущая правда», — подумал я, приосанившись.

С этого момента обед проходил гладко, хотя несколько раз я видел, как остальные собравшиеся за столом искоса поглядывали на Фому. Анна рассказала о своей профессии, получив особенно благодарных слушателей в лице Зои и Елены, а Элрик поделился с ними дворцовыми слухами, описал наряды придворных дам и поведал о вкусах императрицы. К тому времени, когда Анна засобиралась к себе, от стоявшей на столе свечи остался жалкий огарок.

— Я провожу тебя до монастыря, — предложил Элрик.

— Я доберусь и сама. С тех пор как распространились слухи об армии варваров, городская стража и думать забыла про комендантский час. На улицах сейчас столько народу, что при полной луне нетрудно спутать полночь с полднем.

— Но сегодня новолуние, а поскольку ночная стража занята чем-то другим, то вполне можно нарваться на какое-нибудь отребье.

— Возьми с собой Элрика, — поддержал я варяга. — Подумай только, какое удовлетворение получат моралисты, если с тобой что-нибудь произойдет из-за того, что ты пренебрегла их наставлениями по поводу обеда.

Элрик отправился за плащом, а мы с Анной спустились по лестнице на улицу. Я помог ей закутаться в накидку. Ночь выдалась морозная, и в свете лампы видно было, как в воздухе неуверенно кружат робкие снежинки.

— Бездомным сегодня придется еще хуже, — покачала головой Анна. — Я уже видела десятки семей с простудой и обморожениями, вынужденных искать лекарства, а ведь их могло бы спасти простое тепло очага.

— Быть может, мороз прихватит и варварскую армию, если она на самом деле существует. Тогда твои пациенты смогут вернуться в свои деревни.

Анна подергала ворот накидки.

— Деметрий, ты не поможешь? Фибула[27] расстегнулась.

Мои неловкие руки коснулись холодного металла. Чтобы увидеть, как работает застежка, мне пришлось наклониться поближе, и от сладкого аромата ее духов голова моя пошла кругом. Это настолько выбило меня из колеи, что впоследствии я затруднялся сказать, действительно ли ее горячие губы на мгновение прижались к моей ледяной щеке.

— Готово, — пробормотал я и, услышав тяжелую поступь Элрика, поспешил сделать шаг назад. — Спасибо тебе за компанию… и за то, что отважилась пойти наперекор моралистам. Я редко принимаю в своем доме друзей.

— Мне все очень понравилось. — Крупная снежинка упала ей на кончик носа, растаяла и скользнула капелькой воды к губам. Анна слизнула ее. — И твоя семья тоже. Такие самостоятельные, волевые дочери делают тебе честь.

— Только когда они не бранят и не обижают меня.

Появившийся на улице Элрик взглянул на небо. Снег стал падать гуще, и земля успела спрятаться под мягким покрывалом.

— Вернусь через час, — сказал варяг. — Постараюсь не разбудить вас.

Он взял Анну за руку, и я ощутил мгновенный укол ревности оттого, что она не отдернула руку сразу же. Ну и гусь же я! Уж если мне недосуг заняться поисками мужа для дочери, то смею ли я думать о собственных удовольствиях? Елена уж точно никогда не простила бы меня.

Я пожелал Анне спокойной ночи и смотрел вслед этим двоим, пока они не скрылись за снежной пеленой.

Я проснулся ни свет ни заря. В доме стоял лютый холод, и я свернулся клубком под одеялом, стараясь сохранить тепло. Несмотря на старания Елены, мне страшно хотелось есть, отчего холод казался еще злее. Последние два дня поста обещали стать самыми трудными.

Я приподнялся на локте и заглянул через край кровати, чтобы посмотреть, как там чувствует себя Фома. Анна отругала меня за то, что мы уложили мальчика на полу, и прочла целую лекцию о вредных испарениях, стелющихся по земле. Она успокоилась только тогда, когда Элрик притащил откуда-то соломенный матрас и Фома был устроен со всеми возможными удобствами.

Однако сейчас это место пустовало. Я протер глаза и взглянул опять. Одеяла были откинуты в сторону, и постель хранила отпечаток его тела, но самого Фомы там не было.

Я тут же вскочил на ноги, отодвинул занавеску и вышел в главную комнату, надеясь, что Фома решил полакомиться остатками вечерней трапезы.

Мальчишки не оказалось и там. Мало того, матрас, на котором обычно спал Элрик, также пустовал.

Я забеспокоился, но только самую малость. Последние несколько дней Элрик вставал очень рано и ходил за хлебом к пекарю. Я предположил, что на сей раз он прихватил с собой Фому, и двинулся к окнам, надеясь увидеть варяга и мальчика на улице.

Ставни, петли которых оказались прихвачены морозцем, подались далеко не сразу, но когда они наконец распахнулись, внутрь хлынул ослепительно яркий свет. Безлюдная улица стала совершенно белой, превратившись в снежный океан. Ничто, кроме ветра, не потревожило его поверхности, такой же гладкой, как мраморные полы во дворце. И такой же холодной.

Одна-единственная фигура нарушала эту девственную чистоту — одинокий человек, стоявший под моим окном. Он носил монашескую одежду, причем, несмотря на мороз, его капюшон был откинут назад и выбритая тонзура уставилась прямо на меня. Из его рта вырывался пар от дыхания. Он не двигался, но явно чего-то ждал.

На мгновение я замер, словно душа моя застыла от холодного воздуха. Неужели это тот самый монах, который готовил покушение на императора? Зачем он стоит спозаранку возле моего дома? С другой стороны, кто же еще мог бы стоять тут? И Фома пропал…

Я стряхнул с себя оцепенение и поспешил в комнату, где спали девочки.

— Елена! — позвал я. — Зоя! Вставайте! Человек, которого я ищу…

Как только мои глаза привыкли к полумраку, слова застряли у меня в горле. Но по крайней мере, одна загадка разъяснилась.

— Фома! Какого черта ты здесь делаешь?!

Он сидел на краешке девичьего ложа, закутавшись в одеяло, и смотрел на меня с необъяснимым страхом.

— Елена, это твои проделки? Ты что, сошла с ума? — Возмущение боролось в моей душе с настоятельной необходимостью действовать. — Ладно, мы поговорим об этом позже. Один очень опасный человек, поисками которого я и занимаюсь, находится сейчас возле нашего дома. Я не могу позволить ему сбежать. Когда Элрик придет, скажи ему, чтобы следовал за мной, если это будет возможно. А ты, — обратился я к Фоме, — убирайся с постели моих дочерей и немедленно ступай на свое место. Я разберусь с тобой немного погодя. И с тобой тоже, Елена.

В полнейшем смятении я натянул на ноги сапоги, схватил свой нож и понесся вниз по лестнице.

Выскочив на улицу, я растерянно заморгал: монах исчез. Может, он мне только пригрезился? Но нет, на снегу ясно виднелись следы его ног: вытоптанный кружок там, где он ждал, и две параллельные линии, обозначавшие его бегство. Я проследил за ними взглядом и там, у ближайшего перекрестка, успел заметить свернувшую за угол темную фигуру.

Не раздумывая, я бросился вдогонку, хотя холодный воздух раздирал мне глотку, а ночная туника совсем не защищала от холода. На заснеженных улицах следы отчетливо выделялись, однако догнать монаха мне не удавалось. Снег, достигавший лодыжек, забивался в сапоги и таял, отчего ноги мои онемели и промокли. Несмотря на бешеную гонку, я дрожал от холода и горько жалел о том, что не успел перед уходом накинуть на себя что-нибудь теплое. Но ведь иначе я окончательно упустил бы монаха, потому что те несколько мгновений, пока я разбирался с Фомой и Еленой, дали ему изрядное преимущество, и я никак не мог его наверстать. Каждый раз я едва успевал заметить лишь край его одежды, мелькнувший за очередным поворотом.

К счастью, монах направился не к центру города, где его следы тут же смешались бы со следами других прохожих, а к городским стенам. Я несся вслед за ним по извилистым улочкам и скрипучим лесенкам, то и дело проваливаясь в занесенные снегом выбоины и спотыкаясь о незримые камни. Над моей головой висело на веревках забытое с вечера белье, замерзшее до состояния свинцового листа, но никто не появлялся из окон, чтобы втянуть его внутрь. Казалось, снежная буря убаюкала весь город, кроме меня и человека, за которым я гнался.

Тишина растаяла, когда я совершенно неожиданно выскочил на Адрианопольскую дорогу. По ней уже ехало несколько смелых путников, в основном на лошадях. Я заметил, что монах повернул на запад, и припустил за ним, сокращая расстояние, благо снег здесь был тоньше, а дорога — ровнее. Несколько жизненно важных мгновений я оставался незамеченным, но потом монах обернулся через плечо, увидел меня и перешел на бег. Я пытался еще увеличить шаг, но от холода ноги мои совсем закоченели. Хорошо хоть, что на этой широкой ровной дороге мне трудно было потерять его из виду. Мы неслись мимо прохожих, отбрасывая назад снежные комья. Вскоре мы должны были достичь городских стен, и там он оказался бы в ловушке. Вероятно, он тоже понял это, потому что резко свернул вправо, на одну из боковых улиц. Я замахал руками, пытаясь удержать равновесие на повороте, и последовал за ним, но опоздал: он куда-то исчез. Я проклял свою судьбу и его хитрость, но не поддался отчаянию, тем более что снег здесь был толще и следы монаха хорошо различались.

И вдруг они резко оборвались посреди дороги, как будто он взлетел в воздух. Я приближался к этому месту, озираясь по сторонам из страха, что монах выпрыгнет из-за какой-нибудь двери и нападет на меня. Но в таком случае ему пришлось бы сделать поистине гигантский прыжок. Неужели он использовал еще одно генуэзское изобретение, позволяющее людям летать по воздуху?

Я дошел до конца и все понял. Монах исчез не в воздухе, а под землей: его следы пропадали в узкой дыре, темным кругом выделявшейся на незапятнанном снегу. Железная крышка люка была немного сдвинута в сторону, и, заглянув внутрь, я увидел первую ступеньку лестницы, ведущей вниз. На самом дне, далеко внизу, поблескивало зеркало темной воды, подсказывая мне, что это цистерна.[28]

Более осторожный человек стал бы дожидаться помощи, чтобы вместе с другими людьми, вооруженными факелами и мечами, попытаться выкурить монаха из его логовища. Однако я был разгорячен погоней и к тому же опасался, что из этого места отходит в разные стороны несколько подземных туннелей. Недолго думая, я спустил ноги в люк и соскользнул вниз по лестнице. Шершавое дерево обожгло мне ладони, но спускаться медленнее я боялся, ведь монах мог затаиться у основания лестницы и проткнуть меня мечом, когда я поравняюсь с ним. Увидев, что дно уже близко, я оттолкнулся ногами от ступеньки и прыгнул в темноту. Вокруг меня сомкнулась обжигающе холодная вода, и я взвыл. Будь монах где-нибудь поблизости, он мог бы зарубить меня одним ударом, потому что я застыл от холода. В крепких объятиях ледяной воды я вдруг испугался, что никогда больше не смогу пошевелить ногами. Мой крик раскатился по темному помещению, эхом отдаваясь от стен, куполообразного потолка и выстроившихся в ряды колонн, чьи смутные очертания различались в скудном свете, сочившемся сверху. Затем наступила тишина. А потом где-то рядом послышался громкий плеск.

«Монах!» — мелькнуло у меня в голове. От этого звука ноги мои снова ожили, и я устремился вперед, шагая по грудь в воде. Двигаться быстро было невозможно, но уже через несколько мгновений я вышел из светового колодца и очутился в кромешной тьме.

Неужели именно так чувствовал себя Иона в чреве кита? Поднятые мною волны с плеском набегали на колонны и возвращались ко мне, разбиваясь о мою грудь. Чувства оставляли меня одно за другим: сначала я лишился зрения, затем слуха, ибо плеск волн слышался теперь отовсюду, и наконец осязания, ибо члены мои начинали неметь от нестерпимого холода. Я продирался сквозь какие-то стойки и пьедесталы, не замечая этого, хотя грубый камень ранил мою сморщившуюся кожу. Однажды моя рука натолкнулась на что-то холодное и скользкое, и я вскрикнул от испуга, но тут же понял, что это всего лишь рыба, живущая глубоко под городом в акведуке. Похоже, что мои шансы выбраться отсюда были ненамного больше, чем у нее.

Только теперь я стал осознавать всю тщетность моих надежд, всю мою самонадеянность. Даже двум десяткам людей с факелами трудно было бы найти монаха здесь, где он мог спрятаться за любой колонной. А уж одному человеку нечего было и пытаться. Мне так захотелось выбраться из этой мрачной бездны, вновь увидеть свет! Я развернулся и стал мучительно вглядываться во тьму, ища тот островок света, который обозначал собой вход в подземелье.

— Господи! — пробормотал я, стуча зубами. — Господи! Из глубины взываю к Тебе, Господи; услышь мою молитву.

Мне показалось, что слева от меня что-то сереет, причем гораздо ближе, чем я рассчитывал. Неужели я хожу по кругу?

— Господи, помилуй, Господи, помилуй, Господи, помилуй!

Словно ревностный послушник, я повторял эту молитву снова и снова и с каждым «Господи» делал шаг вперед. Холодный, рассеянный, безмолвный свет становился все ближе, укрепляя мою надежду. Я уже ясно различал ступени лестницы и маленький кружок вверху, за которым меня ждал целый мир. И вдруг внизу прямо под ним я увидел темную фигуру монаха, подобно мне спешившего выбраться из воды. В мокрой, облегающей тело рясе он походил на угря или змея, поблескивающего чешуей. Я издал слабый булькающий звук и рванулся вперед, разводя руками воду, чтобы успеть схватить его.

Даже гулкое, множащее все звуки эхо не помешало монаху услышать, что я приближаюсь. Он завертел головой по сторонам, а потом руки его резко дернулись вверх, к перекладинам лестницы. Я стремительно вытянул руку вперед и схватил его за ногу; она соскользнула со ступеньки, и я завалился назад, но не разжал руки. С пронзительным визгом монах ослабил хватку и рухнул прямо на меня всей своей тяжестью. Уйдя под воду, я невольно сделал судорожный вдох, и в мои легкие попала изрядная порция ледяной воды. Я попытался пустить в дело нож, но руки мои оказались пусты: видимо, в суматохе я незаметно для себя выронил его.

Вместе с ножом исчезла и моя последняя надежда, потому что мой враг обрел опору под ногами и удерживал меня возле дна, ожидая, пока вода не выдавит из меня жизнь. У меня не осталось сил сопротивляться, хотя я и нанес ему несколько слабых ударов, впрочем не возымевших действия. Я был безмозглым дураком, когда думал, что смогу поймать его в этой пещере, и теперь мне приходилось расплачиваться за свою гордыню.

Мною овладел поразительный покой, и я перестал сопротивляться. Монах, видимо, был почти так же вымотан, как и я: он удовольствовался тем, что просто держал меня под водой и позволял самой природе довершить дело. Я повис в хладной пустоте; воды сомкнулись над моей головой, и меня приняла в свои объятия бездна. Пальцы, обхватившие мое горло, казались мне всего лишь плавающими водорослями. Мне не раз доводилось слышать от разных людей, особенно после битвы, что в миг смертельной опасности человек нередко переносится в более раннюю пору своей жизни, но я ничего такого не чувствовал. По моим венам разлилось безмятежное тепло уверенности, что моя борьба закончена и скоро я попаду к ангелам. И к Марии, моей жене.

Но не на этот раз. Внезапно душившие меня руки разжались. Я начал подниматься сквозь толщу воды. Сначала моя голова, затем плечи и спина почувствовали резкие укусы холодного воздуха. Я нащупал ногами дно и встал во весь рост, удивляясь, что никто не держит мою голову и не заталкивает меня обратно под воду. Содрогаясь в конвульсивном кашле, я изверг из легких целое море воды и почувствовал, что голова разрывается от сильнейшей боли. У меня в ушах звучал чей-то голос, зовущий меня по имени:

— Деметрий! Деметрий!

Я с трудом разлепил глаза. Это была не Мария и уж тем более не ангелы. Это был — вопреки всем надеждам и чаяниям — не кто иной, как Сигурд.

Он вытащил меня из подземелья и взвалил к себе на плечо, выдавив из меня еще фонтан воды, когда его доспехи вонзились мне в живот. Мокрый и отупевший, я безучастно смотрел с высоты его роста на занесенный снегом город, а он без устали, ни разу не остановившись, нес меня по бесконечным дорогам, улицам, проулкам, лестницам. Наконец я был доставлен в какую-то комнату и уложен на постель. Глаза мои закрылись, тихие голоса, звучавшие вокруг, перестали тревожить мое сознание, и я забылся беспробудным сном.

— Это все меняет. — Я три дня добивался встречи с Крисафием и теперь, когда эта встреча наконец состоялась, дал волю чувствам. — Можно ли считать обычным совпадением то, что всего через три недели после покушения на императора возле наших стен появляется огромная армия варваров?

Крисафий потер свой безволосый подбородок.

— Это ничего не меняет, — хладнокровно сказал он. — Разве что изменилась мера твоей ответственности в случае, если ты допустишь ошибку.

— Наемного убийцу направлял монах, молившийся по западному обряду и использовавший оружие варваров, неведомое нашим людям. Теперь же по ту сторону Золотого Рога встали лагерем десять тысяч его соотечественников. Неужели все это — простая случайность?

— Ты разочаровываешь меня, Деметрий. Я думал, что ты — проницательный человек, способный постигать сокрытую от прочих людей истинную суть происходящего. А ты цепляешься за какие-то случайности.

— Когда я вижу человека, стоящего над бездыханным телом с окровавленным ножом в одной руке и чужим кошельком — в другой, я не пытаюсь искать каких-то хитроумных объяснений его поступку.

— Но сейчас, возможно, стоит поискать. — Крисафий сложил ладони. — Три недели назад армия варваров еще не пересекла наших границ. Даже если бы попытка покушения на жизнь императора удалась, они от этого ничего бы не выиграли. К тому же они пришли, чтобы помочь нам, чтобы изгнать турок и сарацин из наших азийских земель и вернуть эти земли их законным владельцам. Как бы ни боялся их простой люд, они — наши союзники, наши желанные гости. — Советник не пытался скрыть скептицизм, звучавший в его словах. — Император не просто терпит их присутствие — он обеспечивает варварское войско всеми необходимыми припасами.

— Тем не менее, — не отступал я, — мне хотелось бы встретиться с этими людьми. Пусть эта затея кажется тебе никчемной, но я привык доводить все до конца, ты же знаешь.

— Примером чего является цистерна?

Крисафий издевался надо мной. Элрик и его товарищи простояли возле цистерны целые сутки, но оттуда так никто и не вышел. Они сделали заключение, что монаха уже нет в живых, однако я заставил их заняться поисками его тела. Мы спустились вниз с сетями и с факелами, но не поймали ничего, кроме рыбы. Монах словно растворился в воде. А вероятнее всего, как предположил гидрарх, он выбрался наружу через одну из питавших цистерну труб.

— Вот именно. — Меня не остановили возражения варягов, и я не собирался отступать перед насмешками евнуха. — У меня здоровые инстинкты, Крисафий, хоть они порой и ошибаются. Мне нужен пропуск в лагерь варваров и, возможно, рекомендательное письмо к их командирам.

Крисафий опустил глаза в раздумье.

— В конце концов, — добавил я, — если допустить, что убийца императора остается в нашем городе, то он не может не заметить, что появление иноземной армии дает ему дополнительные возможности для совершения злодейства.

Крисафий взглянул на меня.

— Боюсь, ты слишком легко уходишь в сторону от главного, Деметрий, и становишься жертвой своего воображения.

— Мое воображение неплохо мне служит.

— Именно поэтому я и выполню твою просьбу. Завтра император отправит к варварам своего посланника, которому ты сможешь составить компанию. Если, конечно, выдержишь их вонь. Я буду ждать твоего отчета в новом дворце.

Я надеялся часок-другой побродить по лагерю вместе с отцом Григорием, чтобы поискать каких-нибудь следов пребывания здесь монаха, однако стало ясно, что это невозможно. Да, герцог Готфрид вел себя достаточно любезно, но неприкрытая злоба его брата Балдуина была ближе к тому настроению, что читалось на лицах людей, окруживших нас, едва мы вышли из палатки. Когда мы снова сели на лошадей, я заметил, что на сей раз граф Гуго не посмел занять место в голове колонны, а затерялся среди варягов. Нам с отцом Григорием такого счастья не подвалило: мы опять оказались позади всех и провели следующие полчаса в неприятном ожидании, что нас вот-вот стащат с седла и разделают на кусочки или всадят стрелу промеж лопаток. Только миновав кордон печенегов, мы вздохнули с облегчением.

У Озерных ворот мы вновь остановились, дабы Гуго мог покинуть нашу колонну и через вторые ворота попасть в первый внутренний двор нового дворца. Вспомнив об инструкциях Крисафия, который ожидал моего отчета именно здесь, я последовал за графом.

В отличие от старого дворца, непомерно разросшегося за несколько столетий, новый дворец являл собой достаточно компактное здание, росшее скорее ввысь, чем вширь. Дворец этот был построен на холме, с которого открывался вид как на Золотой Рог, так и на южную систему укреплений. Хотя кирпич по большей части все еще не был оштукатурен, здесь не наблюдалось того строительного хаоса, какой я застал в доме Доменико.

Из ворот вышел мальчик и взял под уздцы наших лошадей, а один из стражей повел нас по крутой лесенке к террасе, откуда, миновав две пары бронзовых дверей, мы попали в палату с высокими сводами. Стены ее были лишены каких-либо украшений, мраморные полы поражали строгостью и простотой. Зато от вида, открывающегося в ее дальнем конце, перехватывало дыхание: ряд высоких, от пола до потолка, стрельчатых окон выходил прямо на темное бесформенное пятно военного лагеря варваров. Только очень доверчивый человек остановился бы сейчас возле этих окон, и я заметил, что никто из присутствующих такой доверчивостью не грешил.

— Каковы успехи, граф Гуго? — спросил Крисафий, прервав беседу с севастократором Исааком.

— Никаких. — Гуго направился к изящному креслу, инкрустированному золотом, и рухнул в него. — Мои земляки просто невозможны. Они горды и спесивы и сыплют беззубыми угрозами. У них нет понятий ни о благородстве, ни об уважении к тем, кто выше их. Я не могу с ними разговаривать.

— Угрозы? — пронзительно глянул на него Исаак. — Что за угрозы?

— Ничего такого, чего стоило бы опасаться человеку с твоим положением. Они говорят, им нужны только корабли, чтобы переправиться через пролив, и они тут же покинут нас. Однако они наотрез отказываются выполнять требование императора и давать клятву верности.

— С кораблями они получат возможность атаковать морские стены, отвлекая наши силы. — Исаак возбужденно зашагал по комнате. — Каковы конкретно их угрозы?

Гуго отер лоб расшитым рукавом, на котором осталось пятно грязи.

— Они сказали, что идут в авангарде огромного войска — что, как я уже говорил, вполне возможно, — и когда они соберутся все вместе, император больше не сможет их игнорировать. Они сказали… не могу припомнить в точности. Кажется, ваши секретари делали записи.

Исаак и Крисафий повернулись ко мне.

— Итак, мой тайный секретарь, что ты можешь добавить? — обратился ко мне евнух.

— Совсем немного, — признался я. — Они предпочитали задавать вопросы, а не отвечать. Их было двое: герцог Готфрид и его брат Балдуин. Готфрид, на мой взгляд, честен, но упрям. Так просто его с пути не свернешь. Балдуин же куда опаснее. Терять ему нечего, он жаждет денег, и его обуревают гордость и зависть. По-моему, он и сам не прочь стать королем, причем неважно где.

— Полагаешь, он мог бы пойти даже на убийство императора, чтобы добиться своего? — резко спросил Крисафий. — Он в союзе с тем монахом?

— Вряд ли, — ответил я, поразмыслив. — Он не показался мне умным человеком.

— То есть умный человек, по твоему мнению, пошел бы на такой союз?

— Кстати, по словам Балдуина, они находятся здесь по приглашению императора. Это правда?

— Ха! — Исаак остановился и взглянул на меня. — Два года назад мы направили туда посланников, надеясь, что их церковь поможет нам собрать наемников. Разумеется, мы не приглашали сюда десятитысячную армию, возглавляемую нашими давними неприятелями, вынашивающими какие-то собственные планы. Наш призыв о помощи, Деметрий, был использован ими в качестве формального повода, ибо всем известно, что они давно мечтают о захвате власти на востоке.

— Я позволю себе не согласиться с тобой, господин, — вмешался в разговор Гуго. — Я не могу отвечать за всех своих соотечественников, но говорю от лица большинства. Мы движимы самыми благородными побуждениями — освободить Святую Землю и великий город Иерусалим от турецкого ига, чтобы любой христианин мог пройти по стопам нашего Господа Иисуса Христа. Амбиции меньшинства не должны заслонять собой добродетели большинства.

— Когда султан решил завладеть Никеей, армия, отправившаяся на освобождение Иерусалима, не смогла этому помешать, — заметил Исаак. — А ведь численностью она не уступала воинству, расположившемуся сейчас возле стен Константинополя. Если они действительно хотят молиться у Гроба Господня, пусть поклянутся в искренности своих намерений и продолжат путь. Угроз же с их стороны мы не потерпим.

Гуго сложил руки на груди.

— Господин Исаак, ты мог бы и не говорить этого. Не погуби морская стихия мое воинство, я сейчас был бы уже в Иерусалиме. Но эти люди неблагоразумны и к тому же подозревают греков в нечестности. У них извращенное мнение о вашем народе, который, я уверен, полон христианского милосердия.

— Если они отказываются принимать наши дары, значит, обойдутся без них, пока не обретут здравый смысл, — сказал Крисафий. — Я прикажу эпарху сократить количество отпускаемого им зерна — посмотрим, сколько они продержатся с пустыми желудками под зимними дождями. И позабочусь об их перемещении через Рог в Галату. Там они будут подальше от беды, и содержать их будет легче.

— А как насчет моих обязанностей? — рискнул спросить я. — Чем, по-твоему, я должен теперь заняться?

Крисафий обжег меня взглядом.

— Действуй по своему усмотрению, Деметрий. Выступит против нас предводитель варваров или нет, но он, несомненно, воспользуется любой возможностью, чтобы причинить нам как можно больше зла. Кто бы ни желал смерти императора, ты должен найти его, и побыстрее. Теперь ступай.

Раздался звон кимвалов, и тысяча гвардейцев как один отпечатали шаг на месте. Не успел смолкнуть мрачный звук одинокой трубы, как снова вступил хор, причем при каждом повторе певчие брали на полтона выше. Свет бесчисленного множества свечей причудливо играл на начищенных топорах, доспехах, расшитых золотом и серебром одеяниях придворных, а также на изумрудах, сапфирах, рубинах и аметистах, украшавших одежды знати.

Хвалебное песнопение заполнило весь зал:

Стоявшие впереди пресвитеры начали воскурять ладан, покачивая кадилами и распевая собственное приличествующее случаю песнопение. В конце каждого стиха смуглый египтянин ударял в барабаны, обтянутые козлиной кожей, после чего все присутствующие в один голос восклицали: «Радуйся!»

— Мне кажется, император мог бы выразить хоть какую-то благодарность за все эти восхваления, — тихо произнес стоявший возле меня Элрик.

Мы стояли на галерее, находившейся над главным залом, и следили за происходящим из-за занавеса, прикрывающего арку. Внизу, на троне, установленном на мраморное возвышение, неподвижно, словно статуя, восседал сам император. Из-под сверкающего самоцветами лора, прикрывающего грудь и плечи василевса,[32] виднелась далматика из блестящего пурпурного шелка с тончайшим тканым узором. Мерцающая созвездиями жемчужин и драгоценных камней императорская диадема венчала его голову, а у ног императора лежали на страже бронзовые львы. Справа от него, на более низком постаменте, сидел севастократор Исаак; его пышное одеяние затмевало всех, кроме, конечно же, его брата. Слева от императорского трона стоял евнух Крисафий. Вокруг них толпились представители знатных семей и епископы, соперничающие между собой роскошью нарядов.

Священнический хор замолк, осталась лишь барабанная дробь. В полной тишине барабаны били все громче и громче, уподобляясь раскатам грома, отражающегося от колонн и стен зала. Мне показалось, что в дальнем конце зала этот гром становится даже еще сильнее. Я повернулся посмотреть и сразу понял, что кто-то громко колотит в обитые золотом двери.

Крисафий поднял руку, и двери распахнулись под напором рук полуодетого великана, который неуклюже ввалился внутрь, как легендарный Полифем. Он был на целую голову выше Сигурда, его кожа блестела, умащенная маслом. За ним следовали восемь евнухов, несущих на плечах серебряные носилки, в которых сидели двое варваров. Бедняги явно чувствовали себя не в своей тарелке. На них были одежды тускло-коричневого цвета без каких-либо признаков украшений или вышивки, принятых у нашего народа. Казалось, сам воздух вокруг них утратил сияние. Обоих я видел впервые.

Евнухи опустили носилки на пол перед императором, низко поклонились и поспешили удалиться. Послы, похоже, не знали, что делать дальше. Один из них начал было вставать, и в тот же миг лежавшие у ног императора бронзовые львы ожили. Их страшные пасти раскрылись, гривы встали дыбом, и они забили хвостами по полу. Варвары смотрели на них разинув рты, словно опасались, что эти механические игрушки сожрут их.

— Добро пожаловать во дворец правителя-миротворца, — возгласил Крисафий. — Он предлагает изложить ваши просьбы.

Один из франков, нерешительно глянув на львов, застывших в неподвижности, поднялся на ноги и отвесил короткий поклон. Толпа заволновалась, и я понял, что посол нарушил протокол, но франк, не обращая на это внимания, заговорил на своем родном наречии:

— Я — Готфрид из Эша, спутник Готфрида, герцога Лотарингского. — Возможно, на его языке это звучало величественно, однако монотонный голос переводчика лишил его слова всякой пышности. — Я прибыл сюда по повелению герцога Готфрида, о благороднейший император, подобный утренней звезде!

— Переводчику явно даны указания избегать проблем, — пробормотал Элрик. — Сомневаюсь, чтобы подлинные слова посланника были хоть вполовину так смиренны.

Голос варяга звучал глухо и отрывисто, совсем не похоже на его обычную речь. Костяшки его пальцев побелели — с такой силой он ухватился за перила балюстрады, как будто боялся упасть без поддержки. Наверное, он, так же как и я, опасался за жизнь императора. Тем временем в зал вошла группа варваров, сопровождавших посла. Они угрюмо столпились у дверей, и я озабоченно вгляделся в них, проверяя, не затесался ли среди них монах. От дыма свечей и фимиама глаза у меня слезились, а из-за яркого света, лившегося в двери, вообще трудно было что-либо рассмотреть.

Варвар вновь заговорил, хотя ни единая складка на одеянии императора не шелохнулась в знак ответа.

— О властитель мира, мы проехали много миль и преодолели много опасностей, дабы прийти к вам на помощь, присоединиться к вашей священной войне против сарацин и исмаилитов, наводнивших собою Святую Землю. Дорога была долгой, и вот уже месяц мы стоим здесь, а впереди нас ждут новые тяжкие испытания. Мы просим тебя, великий император, позволь нам пройти здесь и помоги переправиться на тот берег пролива, чтобы мы могли выполнить Божью волю.

Переводчик замолчал, и все присутствующие замерли, слушая ответ Крисафия.

— Почтенные гости, прибывшие сюда из дальних пределов христианского мира! Императору близки ваши устремления. Он благодарит Бога за то, что вы пришли сражаться с врагами нашей веры, и не хочет, чтобы ваши острые мечи потускнели от безделья. Однако прежде, чем вы отойдете от наших стен, он хотел бы, чтобы вы произнесли клятву, обычную для нашего народа, — служить ему верой и правдой и вернуть ему азийские земли, которыми издревле владели ромеи.

В дальнем конце зала поднялся легкий шум. Лицо посланника помрачнело. Он заговорил напористо и гневно, то и дело тыча пальцем в сторону невозмутимо сидящего императора, и переводчику, несмотря на все усилия, не удалось завуалировать смысл его слов.

— О великое утреннее светило! Мы нижайше просим тебя о снисхождении. Поверь, мы хотим видеть твою империю такой же сильной и славной, какой она была прежде. — Переводчик замялся. — Но мы, франки, ревностно относимся к своим клятвам и не даем их так легко. Мы просим дать нам время на размышление.

Крисафий скривил губы.

— Мы хорошо знаем, что вы привыкли держать слово. И потому считаем вас своими союзниками. Но наш необычайно щедрый император хочет напомнить вам, что он всегда готов отблагодарить тех, кто ему помогает.

Принесшие носилки евнухи появились вновь. На сей раз они несли четыре сундука красного дерева. Приблизившись к помосту, на котором стоял императорский трон, евнухи опустились на колени и наклонили сундуки вперед. Крышки откинулись, и варвары ахнули при виде царских сокровищ, хлынувших через край на пол. Там были золотые потиры и блюда, чаши и браслеты, жемчужные ожерелья, тысячи драгоценных безделушек и великое множество золотых монет, которых с лихвой хватило бы на содержание армии. Оба варвара вскочили на ноги и склонились над сундуками, изумленно глядя на такое богатство. Один из них зачерпнул горсть золотых монет и позволил им тонкой струйкой пролиться между дрожащими пальцами. Другой застыл с золотым кубком в руках, уставившись на него так, словно это чаша Христа — святой Грааль.

— Мы щедро вознаграждаем своих друзей, — сказал Крисафий.

Варвары, однако, не спешили с ответом. Они стали вполголоса переговариваться друг с другом, время от времени указывая на раскрытые сундуки, — видимо, никак не могли прийти к согласию.

— Смотри, как всполошились, — хмыкнул Элрик. — Впрочем, блеск золота способен свести с ума кого угодно.

— Покупка союзников — дорогостоящая привычка, — заметил я. — Построенные на золоте союзы подобны мясу на солнце — они очень быстро разлагаются.

Варвары закончили спорить и повернулись к Крисафию. Несмотря на сокровища, лежащие у их ног, они не выглядели особенно счастливыми.

— Дружба с греками для нас большая честь, — перевел их слова переводчик. — Однако в таких делах лучше не спешить. Мы просим сделать перерыв, чтобы доложить об этом предложении нашему господину, герцогу Готфриду.

— Герцог Готфрид должен был направить сюда послов, способных принимать самостоятельные решения, — сказал Крисафий. — Но, возможно, вы желаете удалиться в отдельную комнату и посовещаться там наедине.

Послы неуверенно кивнули. Евнухи подбежали к носилкам, однако варвары проигнорировали их и направились к дверям.

— Стойте! — воскликнул Крисафий.

Они остановились.

— Император еще не отпустил вас!

Внезапно по залу прокатился ужасающий грохот, и возвышение с императорским троном исчезло в клубах дыма. Варвары задрожали и схватились друг за друга, словно ожидая, что их грешную плоть вот-вот поразит молния.

Дым начал рассеиваться. Я взглянул туда, где только что сидел император, и не поверил своим глазам: император исчез, а с ним и его золотой трон, и бронзовые львы. Остался только гладкий круг из белого мрамора.

Заметив, что я побледнел от ужаса, Элрик коснулся моей руки:

— Не переживай, Деметрий. Варварское оружие здесь ни при чем. Они всегда так делают, просто чтобы произвести впечатление на иноземцев.

В его голосе прозвучали презрительные нотки, но тогда я был слишком взволнован и не обратил на это внимания. Сквозь остатки дыма мне было видно, как послы и их свита торопятся покинуть зал, нервно оглядываясь назад. Я заметил, что Крисафий и Исаак тоже куда-то подевались.

— Что ж, монаха среди варваров я не видел. А ты, Элрик?

— Нет.

— Впрочем, если он предпочитает нанимать других людей для выполнения своей работы, то это мог быть любой из свиты.

Думать о монахе мне мешали мысли о том, как близко я находился к императору и какое великолепие его окружало. Я как раз вспоминал об эффектном появлении варваров, когда дверь у меня за спиной отворилась. Легкое движение на галерее заставило меня насторожиться, но окончательно вырвал из царства грез звук чьего-то голоса.

— Зачем только мы устраиваем весь этот театр? Посмотри, Крисафий, от дыма мое облачение покрылось пятнами, а щеки обварились — просто чудо, что бороду не подпалило. Как бы я предстал перед варварами с обожженной и выстриженной щекой?

— Это представление сослужило определенную службу, мой повелитель.

Я резко обернулся, забыв даже упасть на колени. Человек, так неподвижно и невозмутимо сидевший на троне, властитель мира и утреннее светило, — этот человек расхаживал по галерее всего в нескольких шагах от меня. Под ухоженной бородой его щеки пылали румянцем, как у крестьянина; густые брови нависали над сверкающими глазами. Несмотря на бесформенное одеяние, нетрудно было заметить ширину его груди и плеч, почувствовать крепость мышц на его руках. Он безостановочно вышагивал туда и обратно, отрывисто разговаривая с Крисафием и севастократором, которые почтительно стояли возле двери.

Я рухнул наземь, прижав лоб к полу и боясь поднять глаза. Вот уже почти два месяца я не думал ни о чем другом, кроме как о безопасности императора и о возможных планах и мотивах его убийц. Но при этом Алексей был для меня какой-то абстракцией или загадкой, а не живым, дышащим человеком. Теперь же, когда он расхаживал по этому небольшому помещению, невозможно было представить его каким-то другим.

— Кто это? — резко спросил император, оборвав свои сетования по поводу церемониала. — Что он здесь делает?

— Это Деметрий Аскиат, мой повелитель, — прошелестел Крисафий. — Он — единственный человек, который видел монаха, покушавшегося на вас в праздник святителя Николая. И он пришел сюда, чтобы защитить вас.

— Встань, Деметрий Аскиат! — Император смотрел на меня с любопытством. — Мне доводилось слышать твое имя. Но скажи, сможешь ли ты защитить меня от огнеопасных излишеств, применяемых для воздействия на легковерных варваров?

— Мой повелитель… — запинаясь, выговорил я.

— Можешь не отвечать. Восходя на этот трон, я знал, что разные убийцы, злопыхатели, захватчики и узурпаторы будут пытаться свергнуть меня с него. Однако я и представить себе не мог, что буду вынужден сидеть, как статуя, в окружении густого обжигающего дыма. Пожалуй, мне придется стащить мраморного императора Константина с его колонны и водрузить на трон. Он прекрасно меня заменит.

— Но разве ты не видел, как они перепугались? — весело воскликнул Исаак. — Наверное, они приняли тебя за языческого бога древности, за грозного Зевса, пришедшего по их души!

— Мне показалось, что золото впечатлило их куда сильнее. Как ты считаешь, Крисафий?

— Боюсь, даже блеск золота не согреет их сердца. На их лицах было написано коварство. Военачальник варваров послал их сюда, чтобы отвлечь наше внимание, внушить нам ложную надежду на то, что они дадут обещание. Когда они подтянут к городу свои основные силы, уже не мы, а они будут выдвигать требования.

— Советник прав, подтвердил Исаак, крутя пальцем жемчужину, болтающуюся в его ухе. — Если бы герцог Готфрид действительно желал разить сарацин во имя церкви, он не только дал бы требуемую клятву, но и давным-давно осадил бы Никею, вместо того чтобы стоять под нашими стенами! Эти проволочки благоприятны для него.

Император прислонился к стене и поднял глаза на икону Богородицы.

— Итак, мы знаем, что варвары двуличны. Как ты предлагаешь мне действовать, брат?

— Собрать наше войско и выставить против армии варваров, — без тени сомнения ответил Исаак. — Увидев нашу мощь, они немедленно согласятся на все наши условия.

— А если нет? — задумчиво произнес Алексей. — Наши легионы уже не столь непобедимы, какими они были во времена нашего деда или даже нашего дяди. Именно поэтому варвары и решились пересечь наши границы.

Из-за двери послышались чьи-то крики, и в следующее мгновение на галерее появился Сигурд. С плеч его свисала накидка, сшитая из волчьих шкур; кольчуга при каждом движении отбрасывала на пол серпики света.

— Прости меня, мой господин, — произнес он, преклонив колена пред императором. — Послы просят, чтобы ты позволил им уйти. А ты-то что здесь делаешь? — добавил он с удивлением.

Я подумал, что он обращается ко мне, но его глаза были устремлены на Элрика.

— Пусть варвары подождут, — сказал Крисафий. — Они смогут уйти, когда император отпустит их.

— Опять игры… — недовольно пробормотал Алексей.

Трудно было разглядеть в этом нерешительном, бездеятельном человеке самодержца, определявшего судьбы целых народов.

Исаак взглянул на варяга:

— Но что они говорят? Они согласились дать нам клятву?

— Послы умоляют разрешить им посоветоваться со своим командующим. Хотят отложить принятие решения на более позднее время.

— Раз уж им так необходимо согласие командующего, почему он не явился сюда сам? — Исаак ударил кулаком по ладони. — Нет, брат, они явно водят нас за нос, пока собирают силы для нападения. Наше единственное спасение — ударить первыми.

— А что, если они не уступят и тогда, когда мы сосредоточим у стен города наши войска? Что, если они откажутся выполнять наши требования, а я уже буду сидеть на своем жеребце во главе конницы? Тогда, чтобы не прослыть трусом, я буду вынужден вести бой до победного конца. Раздоры между нами и варварами только на руку султану и совсем не помогут вернуть наше наследие. А если мы потерпим поражение? Город останется без защиты, и варвары возьмут его голыми руками. В этом случае мы потеряем все.

— Мы не потерпим поражение. Ведь это же жадные франки! Брось перед ними на землю золото, и они перегрызут друг другу глотки из-за него!

— Неужто ты забыл битву при Диррахии, Исаак? Быть может, потому, что тебе не напоминают о ней ни триумфальные арки, ни величественные колонны? Но я о ней не забыл. Там мы потерпели поражение. Независимо от их порочности варвары могут сражаться не хуже нашего, а в тех случаях, когда речь идет о богатой поживе, — даже вдвое лучше нас. Это племя авантюристов, и если им взбредет в голову захватить наш город, они все поставят на эту карту.

Стоявший возле двери Сигурд переступил с ноги на ногу, обратив на себя внимание императора.

— Но ты спрашиваешь, что делать сейчас? Командир, передай им…

Мне очень хотелось узнать, что же решил предпринять Алексей, но тут какое-то движение сбоку отвлекло меня от его речей. Элрик, который все это время молча стоял рядом со мною, неизвестно зачем двинулся вперед. Он слегка пошатывался, словно под тяжелой ношей, а его глаза ничего не выражали. Можно было подумать, что он в стельку пьян, если бы не та размеренность, с какой он снял с плеча свой боевой топор и ухватил его обеими руками. Тяжесть топора как будто придала ему уверенности: его шаг окреп и мускулы на руках напряглись, поднимая страшное оружие для замаха.

— Что ты…

Почти онемев от удивления, я уже в следующий миг осознал невероятную правду и прыгнул вперед. Император стоял к нам спиной, но, видимо почувствовав что-то неладное, как раз начал поворачиваться. Крисафий смотрел куда-то в сторону, а Исаак разговаривал с Сигурдом. На остром лезвии топора блеснул радужный отсвет от подвесной лампы, и из глотки Элрика вырвалось рычание.

Мне показалось, что сердце у меня в груди остановилось, однако тело, к счастью, сохранило способность двигаться. Я бросился под ноги Элрику, вытянув руки, чтобы схватить его. Топор варяга пропорол воздух, но мои пальцы успели сомкнуться на его сапогах. Я крепко обхватил его лодыжки и изо всех сил дернул к себе, пытаясь сбить его с ног.

Раздались крики, и громче всех кричал сам Элрик. Колени его подогнулись, и он рухнул вперед, отбиваясь от меня ногами. Топор с лязгом ударился об пол — мне страшно было подумать, что еще он мог задеть на своем пути. По инерции мы проехали по гладкому мрамору еще несколько шагов и наконец остановились. Но Элрик и не думал сдаваться. Освободившись от моей хватки, он начал подниматься на ноги, по-прежнему держа топор в руке.

Откуда-то сверху раздался рев, и я поднял взгляд. Сигурд возвышался надо мной, как оплот гнева и ярости. Его лицо стало пепельно-серым и подергивалось, но в глазах не было ни тени сожаления.

— Ты предал нас! — выдохнул он. — Подлый изменник!

Его топор просвистел в воздухе, и в лицо мне брызнула горячая кровь. В следующее мгновение я увидел, как голова Элрика катится по полу.

На какое-то время мы все — Сигурд, Алексей, Крисафий, Исаак и я — застыли, словно иконы на стенах. Я чувствовал, что мои одежды насквозь пропитались кровью, хлеставшей из горла Элрика, но боялся даже шелохнуться. По щекам Сигурда стекали то ли капли пота, то ли слезы, а стальные кольца на бурно вздымающейся груди то натягивались, то расслаблялись. Первым обрел голос севастократор Исаак.

— Это варвары, — прошипел он. — Наверняка в этом и состоял их план: убить тебя в тронном зале и подхватить корону, упавшую с твоей головы. Давай убьем их, а затем нападем на их сородичей в лагере.

Крисафий молча кивнул за его спиной, однако император поспешил остановить их, подняв дрожащую руку. Рукав его мантии был разорван, однако, судя по всему, топор варяга лишь скользнул по руке василевса.

— Я запрещаю трогать послов, — приказал Алексей, справившись с волнением. — Находясь на положении заложников, они вряд ли пошли бы на подобное преступление. В этом случае послы тут же расстались бы с жизнью. — Сделав небольшую паузу, император продолжил: — К тому же в роли соискателя короны мог выступить и кто-то другой.

Он пристально посмотрел на каждого из нас по очереди, причем на Исааке его взгляд, как мне показалось, задержался чуть дольше.

— Мы быстро найдем тех, кто имел претензии на трон, и установим их местонахождение, — пообещал Крисафий. — И надо усилить охрану на улицах, на случай если кто-то из них уже поторопился выступить против тебя.

— Можно ли полагаться на охрану? — усмехнулся Алексей. — Кому я вообще могу доверять, если один из варягов, служивших мне доныне верой и правдой, предал меня?

Сигурд часто заморгал. Казалось, еще немного — и он заплачет.

— Варяги готовы отдать за тебя жизнь, властитель! Но если ты утратил доверие к нам, то забери у нас оружие и сделай нас своими рабами!

Он опустился на одно колено и протянул окровавленный топор императору.

— Забери его, мой господин, — посоветовал Крисафий, злобно пнув ногой безголовое тело Элрика. — После того как один из варягов совершил столь ужасающее преступление, нельзя не думать, что и другой может совершить такую же попытку. Неужели он был предателем все это время и терпеливо выжидал подходящего момента? Если так, то почему именно сейчас? Быть может, он на миг поддался безумию? Или он и впрямь действовал от имени своего отряда?

— Принимая все это во внимание, — подытожил я, — приходится только сожалеть, что Сигурд поспешил расправиться с ним. Было бы очень полезно узнать о его истинных мотивах.

Я взглянул в остановившиеся, безжизненные глаза и содрогнулся. Этот человек совсем недавно ехал верхом рядом со мной и ел в моем доме, и мне нелегко было видеть его таким.

Сигурд, который до сих пор стоял на одном колене, прорычал:

— Гадюку можно прижать к земле, Деметрий, но куда безопаснее сразу отрубить ей голову! Моя обязанность — охранять императора от опасностей, ты же обязан находить тех, кто хочет причинить ему вред, причем находить до того, как они подберутся к нему. Так кто же из нас больше виноват сегодня?

— Ты сильно облегчил бы мою задачу, если бы не стал помогать монаху, оборвав единственную ведущую к нему ниточку.

Сигурд смерил меня таким взглядом, словно собрался снова пустить в дело топор, но тут в наш разговор вмешался Исаак:

— При чем здесь монах? Когда императора чуть не убивают в его собственном дворце, пора забыть о каких-то шпионах и пехотинцах и подумать о том, что здесь задействованы куда более серьезные силы. Забудь о монахе, если тот вообще существовал, и займись поисками его господ.

У меня чуть было не сорвалось с языка резкое возражение, ибо в этих спорах как-то совершенно забылось о том, какую роль я сыграл в обезвреживании убийцы. Но мне помешали торопливые шаги за дверью и чьи-то громкие голоса в коридоре под галереей. Мы повернулись к двери, а Сигурд вновь взял топор наизготовку, хотя Алексей даже не пошевелился.

— Кто смеет беспокоить императора? — зло спросил Крисафий.

— Прости меня, мой господин, но дело не терпит отлагательств, — ответили ему из-за двери. — Дозорные, стоящие на башнях, докладывают, что над окрестными деревнями появился дым. Армия варваров взбунтовалась, требует немедленного освобождения послов.

— Видишь, брат! — взорвался Исаак. — Они пытаются упредить нас и здесь. Я предлагаю надеть на заложников кандалы и выйти навстречу неприятелю!

Алексей оставил эти слова без внимания.

— Командир, — сказал он Сигурду, — я не стану разоружать твой отряд. Вы доказали свою преданность многими годами верной службы. Я не настолько глуп, чтобы разбрасываться такими воинами из-за одного предателя.

«К тому же, — подумал я, — он просто не может терять хороших солдат, когда у стен города стоят варвары».

— Собери своих людей, — продолжал тем временем император, — и проводи послов до ворот. Передай им, что я буду ждать ответа в течение нескольких ближайших дней. — Он поправил свой лор и стер капельку крови с одной из жемчужин. — Если с их голов упадет хоть один волос, по вине ли твоих людей или кого-нибудь из толпы на улице, ты ответишь за это головой, командир. Тебе все ясно?

Сигурд утвердительно кивнул, положил поклон и поспешил к двери, провожаемый сердитым взглядом Исаака.

— Найди командира отряда печенегов, — приказал император Крисафию. — Я не держу зла на варягов, но после случившегося не могу доверить им охрану дворца. Мне нужны по-настоящему надежные люди в это непростое время, пока опасность еще не миновала.

— Она не минует до той поры, пока варвары не отойдут от наших стен, — пробормотал Исаак.

— Если только опасность уже не успела проникнуть внутрь, — заметил, поворачиваясь ко мне, Крисафий. — Деметрий, ты помнишь список, который я однажды показал тебе?

С того дня прошло почти два месяца, однако я помнил большую часть входивших в него имен.

— Тогда возьми с собой отряд печенегов и попытайся установить, где именно находятся сейчас эти люди. Если кто-то из них неожиданно отбыл в загородное имение, устроил склад оружия в своих подвалах или попытался незаметно ускользнуть за ворота, немедленно доложи мне об этом. Я отбуду вместе с императором в новый дворец.

Я кивнул в знак повиновения.

— Но как же быть с Элриком? Кому-то должно быть известно, что заставило его пойти по пути измены. Быть может, кому-то из его товарищей или его домашних?

Крисафий нетерпеливо дернул плечом.

— Все может быть. Спроси об этом у Сигурда, когда он вернется. Но только не ищи его во дворце: к ночи все варяги будут находиться в своих казармах возле Адрианопольских ворот.

Я поклонился присутствующим и поспешил покинуть галерею, переступив через отрубленную голову Элрика. На его поседевших волосах запеклась кровь, челюсть отвисла, но взгляд оставался все таким же уверенным и был направлен туда, где его остановил карающий меч Сигурда.

Меховой рынок, куда я поспешил на следующее утро, являл собою достаточно унылое зрелище. С самого рассвета шел дождь, и как ни старались торговцы защитить от него свой товар, шкуры имели весьма жалкий вид. Общей участи смогли избегнуть только самые богатые торговцы, чье положение в гильдии позволило им занять места под крытой колоннадой. Они сидели за прилавками, дрожа от холода, и изредка приподнимались, чтобы поторговаться с покупателями. С дальнего конца рынка доносился неприятный запах выделываемых дубильщиками и скорняками кож и разлагающихся туш.

Струйки дождя просочились мне за воротник и пропитали водой тунику на плечах и спине. Со всех сторон на меня жалобно взирали морды убитых животных: подвешенных за уши кроликов и зайцев, сложенных штабелями длинномордых волков, безрогих оленей — их рога уже были проданы косторезам — и огромного медведя, шкура которого была надета на шест.

Я спросил у нескольких торговцев об Асгарде и получил совершенно противоречащие друг другу ответы. Один из них махнул рукой в сторону западного крыла рынка, его сосед уверенно указал на север, третий же продавец стал уверять меня, что Асгард вообще бросил торговлю, поскольку качество его товара оставляло желать лучшего. Иные отвечали, что видели его, но не помнят где, а другие знали его, но именно сегодня не видели. Это был обычный набор ответов, однако в то мрачное утро, когда дождь заливал мне глаза, подобная «помощь» казалась издевательством.

Нельзя сказать, чтобы торговцы мехами представляли собой приятную компанию. Как говорится, каково стадо, таков и пастух. Все они были волосатыми и бородатыми, с широкими лицами, на которых застыло недоверчивое выражение. Многие из них наверняка состояли в родстве с норвежскими торговцами и перемежали членораздельную речь странными звуками, приличествующими скорее бессловесным тварям, чем людям.

Но все-таки мне удалось разыскать свою жертву. Асгард не имел ни места под колоннадой, ни даже обычной крытой палатки на площади. Одетый в погрызенную крысами меховую накидку, он сидел в дальнем углу. Его седые волосы прилипли к черепу, голубые глаза сощурились от дождя. Перед ним на земле лежал лоток со шкурками мелких хищников.

— Почем горностаи? — полюбопытствовал я, изображая из себя покупателя.

— Четырнадцать оболов, — смело заявил он и впился в меня испытующим взглядом.

— Слишком дорого. А подешевле что-нибудь есть?

Он покачал головой:

— Увы, весь мой товар лежит на прилавке. Гильдия не позволяет мне ничего другого.

Слегка вздрогнув от промозглой сырости, я поднял шкурку горностая и задумчиво взвесил ее на руке. Под прикрытием шкурки моя правая рука залезла в кошелек, подвешенный к поясу, и извлекла оттуда золотую монету.

— Вообще-то меня не интересуют дохлые крысы, — сказал я, встряхнув шкурку за загривок и небрежно отбросив ее.

Асгард никак не отреагировал на это, его глаза были прикованы к моей правой руке.

— Мне нужна кое-какая информация. Наблюдательный человек, который целыми днями сидит на людном рынке, может увидеть очень и очень многое.

— Многое, но не все. Не забывай, я прихожу сюда торговать, а не пялиться на людей.

Я поднял другую шкурку.

— Это местный товар?

Асгарду явно не понравилось, что мои вопросы ушли куда-то в сторону, и сомнение в его глазах сменилось подозрительностью, но он не мог не вступиться за свой товар.

— Местный? Ничего подобного! Эти меха привезены сюда из великой Руси, из дремучих северных лесов. Сначала их везли по рекам, потом по водам Эвксинского Понта, и все для того, чтобы украсить твою одежду. Нигде вокруг ты не найдешь мехов лучшего качества, уж поверь мне!

Я подозревал, что ему довольно редко приходится толкать подобные речи, и все же его слова прозвучали как-то уныло.

— Ты хорошо знаешь о происхождении своего товара. Ты тоже из росов?

— Нет, — осторожно произнес он, — но они мои сродственники. Я приехал сюда из королевства Английского, которое зовется здесь Британией, находится же оно на большом острове, лежащем у берегов Руси.

— Это там наш святейший император, да продлится его жизнь тысячу лет, набрал себе телохранителей?

— Именно там. Собственно говоря, я и сам служил в варяжской охране. Император ценил меня за честность.

— Серьезно? — Я убрал с глаз упавшую прядку волос. — Я ищу человека, хорошо знакомого с варягами. Вернее, человека, пытающегося узнать их получше. Монаха, который бродит по городу и заключает сделки с гвардейцами, нынешними и ушедшими на покой. Ты не видал такого человека?

Золотая монета выскользнула из моих пальцев и беззвучно упала на лоток со шкурками. Я не спешил поднимать ее. Асгард пришел в волнение: он опустил глаза вниз, повел ими в одну сторону, затем в другую и стал нервно теребить застежку плаща. Его взгляд то и дело возвращался к блестящей монете.

— Почему ты решил, будто я что-то знаю? — хрипло спросил он. — В этом городе полно варягов, и много таких, кто оставил службу после долгих лет верной и честной службы. Я сижу тут, в дальнем углу вонючего рынка, на месте, которое ценится гильдией столь низко, что я плачу за него всего один обол в день. Кто бы стал приходить сюда и задавать вопросы неудачливому торговцу?

— Человек, не пожалевший больших денег за то, что поведал ему этот торговец, — ответил я. — Так же, как делаю это я.

На шкурки упали еще две золотые монеты.

— Нет, — пробормотал старик. — Нет. Не видел я твоего монаха.

— Видел! Ты отвел его к своему старому товарищу Элрику и открыл ему какую-то ужасную тайну, тем самым вынудив Элрика предать все, что ему дорого. Не отпирайся.

Асгард испуганно вскочил и попятился назад, шаря глазами по сторонам в поисках путей к отступлению. Я переступил через его лоток, сбив наземь все шкурки, и достал нож.

— Я непременно узнаю, о чем ты говорил и что ты сделал, Асгард. У тебя есть выбор между золотом и сталью. Ты знаком с командиром варягов Сигурдом?

От изумления у Асгарда отвисла челюсть.

— С Сигурдом?! Это настоящий берсеркер! Ради императора он готов убить собственную мать! Некогда я служил под его началом.

— А теперь ты погубил Элрика, склонив его к измене. Если не ответишь мне, как это тебе удалось, за ответом придет Сигурд со своим топором.

Асгард остановился, упершись спиной в массивную колонну. Я следил за ним, готовясь нанести удар, если ему вздумается бежать. Но он был не в том возрасте, чтобы бороться со мной или скрываться бегством.

— Он убьет меня! — взмолился торговец. — Монах поклялся убить меня, если я скажу кому-нибудь хоть слово!

— Если бы монах собирался покончить с тобой, он бы давно убил тебя. Я же даю тебе возможность сохранить жизнь.

— Но я не делал ничего дурного. И Элрика я не предавал, — он сам всех предал! Я никогда не убивал своих соотечественников, не обрекал ни в чем неповинных людей на верную смерть, не сжигал домов и полей и не травил колодцев. Нет, я такого не делал! Почему ты наставил клинок на меня? Ведь это шея Элрика должна почувствовать остроту его лезвия!

— Шея Элрика уже приняла последний удар, — резко ответил я. Что это за ужасы он приписывает добродушному варягу? — Не пытайся спасти себя, очерняя имя покойного!

— Если он мертв, стало быть, получил по заслугам! Человек живет верностью, а у него ее не было.

— В таком случае тебе тоже следовало бы отрубить голову. Вступив в сговор с монахом, ты предал не только Элрика, но и императора.

— Императора? — Асгард издал какое-то кудахтанье. — Какое мне дело до императора? Когда-то он платил мне за службу, но теперь ведь не платит. Что до Элрика, то он предал не каких-то самоуверенных греков, — он предал собственный народ, своих настоящих соплеменников, англичан.

Несмотря на владевший им страх, он умудрился изобразить злобную ухмылку.

Мне вспомнились путаные рассказы старого варяга о норманнах и норвежцах.

— Элрик боролся вместе с вашим королем против захватчиков. Неужели это была ложь?

Торговец пушниной пожал плечами.

— В какой-то степени он говорил правду. Но он забыл рассказать тебе о том, что уже через три года после начала нашествия, когда Бастард отправился на север, его сопровождал господин Элрика, а Элрик, конечно же, был вместе с господином. Ты и представить себе не можешь, какие беззакония они творили! И отвратительнее всех вели себя именно англичане. Элрик говорил, что он всего лишь исполнял приказания своего господина, но разве кто-нибудь этому поверит?

— Элрик рассказывал о себе подобные вещи? Варягам?

Вновь та же презрительная усмешка.

— Конечно же, не варягам. Они зарубили бы его на месте! Он рассказывал об этом только мне, долгими ночами во время нашего бегства из Англии. Элрик то и дело плакал, вспоминая о былых деяниях, и хотел исповедоваться в грехах. Я наслушался самых разных ужасов, однако хранил все эти истории в тайне. В один прекрасный день меня выгнали из казармы, но он даже не вступился за меня, хотя я хранил его тайну многие годы. Поэтому когда монах спросил у меня, знаю ли я нелояльных охранников, ему не понадобилось много золота, чтобы выманить у меня имя Элрика.

— И после этого ты отвел монаха в дом к Элрику? Ты вынудил его предать императора?

— Я его ни к чему не принуждал, только пригласил выпить. Когда он пришел, я познакомил его с монахом. Монах предложил ему выполнить какое-то поручение, которое могло стоить Элрику жизни, но зато обеспечивало его жене безбедную жизнь. В случае отказа монах пригрозил Элрику позорной смертью, обещал раскрыть правду о его давнишнем предательстве, и его жене пришлось бы продавать себя норманнам, просто чтобы выжить. Как только Элрик ответил ему согласием, я получил обещанную сумму и поспешил оставить их наедине.

— Где проходила эта встреча?

Мое отвращение было так велико, что я придвинулся ближе, едва не нанизав Асгарда на свой клинок. Он захныкал, вытер нос рукавом накидки и еле слышно пробормотал:

— В таверне у гавани. Он пришел позже нас, и с той поры я его ни разу не видел.

— Стало быть, ты не знаешь, где его можно отыскать? Он не оставлял тебе инструкций на случай, если ты найдешь еще одну жертву, верность которой он мог бы подвергнуть испытанию?

Асгард замотал головой так решительно, что я ему почти поверил.

— Придется отвести тебя в дворцовую темницу, — сказал я. — После этого я найду Сигурда и повторю ему твою историю. Он наверняка поможет тебе вспомнить еще какие-нибудь подробности.

Асгард испуганно съежился, вжимаясь в колонну.

— Только не приводи ко мне Сигурда! — взмолился он. Его глаза хитро прищурились. — Кажется, я вспомнил кое-что еще.

— Например?

Он вызывающе вздернул голову.

— Монах не оставлял мне никаких инструкций, но я не так глуп и решил предпринять самостоятельное расследование. Асгарда на мякине не проведешь.

Я насторожился.

— И что же тебе удалось узнать?

— Мои знания стоят недешево.

— Ты участвовал в заговоре, имевшем целью убийство императора, — напомнил я, — и потому потерял право на жизнь, разве что тебе удастся обменять ее на что-то имеющее равнозначную ценность. Эти сведения стоят твоей жизни?

Асгард выглядел очень несчастным, однако нож у горла и угроза появления Сигурда не оставляли ему никакого выбора.

— Я послал одного мальчонку проследить за монахом. Не мальчик, а просто золото! Монах оказался на редкость осторожным человеком и оглядывался чуть ли не на каждом шагу. И тем не менее мальчонке удалось прокрасться за ним до дома в Либосе.

— Где именно в Либосе? Когда это произошло?

— Две или три недели назад. Дом этот стоит к западу от колонны Маркиана, на северном берегу Ликоса. На первом этаже находится лавка бакалейщика Викоса.

Я заглянул в его испуганные глаза, пытаясь понять, насколько правдивы его слова.

— Если нам удастся найти монаха, ты будешь жить. — Хотя и без особых удобств, добавил я про себя. — Пока же тебе придется проследовать вместе со мною во дворец.

Асгард выпучил глаза и упал передо мной на колени.

— Нет! — взмолился он. — Куда угодно, но только не во дворец! Они тут же расправятся со мною! Я помог тебе всем, чем сумел, так прояви же ко мне милосердие! Разреши мне уйти, и я уже через час покину город. Тогда это будет честная сделка.

— Мне решать, что честно, а что нет! — ответил я, не испытывая по отношению к этому мерзавцу ни малейшей жалости. Он ошибался во мне, пытаясь взывать к милосердию. — Вставай!

Но змеиный ум Асгарда припас последнюю порцию яда. Когда он встал, я вынужден был немного отодвинуться, и это позволило ему предпринять один маневр. Он неожиданно прыгнул вперед, прямо мне на ноги, толкая меня от себя. Ноги мои заскользили по влажному камню, и я упал, тяжело приземлившись на спину. Когда я пришел в себя, его уже и след простыл.

Мне некогда было ругать себя. Я не поверил по крайней мере половине истории, рассказанной Асгардом, и подозревал, что он утаил кое-что еще, однако это могло подождать: ночная стража наверняка схватит его еще до полуночи, если, конечно, монах не найдет его первым. Сейчас самым главным было разыскать дом в Либосе, дом бакалейщика Викоса. Если монах действительно находится там, то бегство Асгарда не будет иметь никакого значения.

— Это не он.

Месяц, проведенный в монастыре, сотворил чудеса, и Фома вполне прилично говорил по-гречески; впрочем, я был не в настроении замечать это. Присмотревшись получше, юноша беззвучно пошевелил губами, подыскивая нужное слово, и наконец заявил:

— Но похож.

— Похож? Что это значит? Похож на монаха?

Фома напряженно наморщил лоб, и мне пришлось повторить те же вопросы помедленнее.

Он кивнул:

— Похож. На него.

— Может быть, это его брат? — Я повернулся к пленнику, слышавшему каждое наше слово. — Твой брат монах? Он живет вместе с тобой?

Я повысил голос, пытаясь вытрясти из него ответ, но он лишь жалобно всхлипнул и опустил голову на колени. Один из печенегов отвесил ему звонкую пощечину.

Я взглянул на сержанта.

— Спустись вниз и спроси у бакалейщика, бывал ли у его постояльца монах. Извинись за причиненный его дому ущерб и скажи, что эпарх возместит ему все убытки.

У сержанта мои слова вызвали сомнение, но я был единственным в этой комнате, кто мог поручиться за эпарха. Мы молча слушали, как он топает вниз по лестнице. Затем снизу послышались возбужденные голоса сержанта и бакалейщика, истеричные вопли хозяйки, выкрикивающей обвинения, и грохот разбиваемой глиняной посуды.

Вскоре сержант поднялся наверх с побагровевшим лицом.

— Здесь часто ночевал другой мужчина. Жена бакалейщика постоянно ругалась со своим жильцом — она зовет его Павлом — из-за того, что тот отказывался платить за гостя. Она никак не могла взять в толк, с какой это стати она должна давать ночлег божьему человеку, который невесть почему не спешит возвращаться в монастырь.

Я едва не запрыгал от радости, но, сдержав себя, спросил подчеркнуто спокойным тоном:

— Что отвечал ей на это Павел?

— Что это его родной брат, совершающий паломничество, и не приютить его у себя он просто не может.

— И когда же тот приходил сюда в последний раз?

Сержант довольно заулыбался.

— Два дня назад.

Я повернулся к пленнику.

— Твой брат и есть тот монах, которого я разыскиваю, — монах, готовивший покушение на нашего императора. — Подойдя так близко к разрешению загадки, я уже и не знал, что чувствую: радость или гнев. — Сержант, отведи его во дворец и передай в руки палачей. Пусть они немедленно займутся делом. Шестерых людей мы оставим здесь на тот случай, если монах заявится сюда вновь.

Как я и ожидал, одного упоминания о палачах оказалось достаточно, чтобы развязать Павлу язык.

— Вы не поймаете здесь моего брата. Он ушел.

Я холодно посмотрел ему в глаза и заметил:

— Я так и знал, что ты это скажешь. Но посмотрим, что ты запоешь после того, как проведешь месяц в темнице.

Пленник принялся нервно покусывать губу. Он переплел пальцы с такой силой, что у него побелели ногти.

— Он убежал, честное слово! Вчера вечером я встречался с ним на форуме Аркадия, и он сказал, что покинет город с наступлением темноты. Чего бы вы от него ни хотели, вы это теперь не получите.

— Значит, получим это в темнице.

— Но мне больше нечего вам сказать! — Пленник обвел комнату взглядом, явно ища сочувствия. — Брат ушел, будь он проклят, и не вернется. Ты говоришь, он хотел убить нашего императора, да продлится его жизнь тысячу лет. Может, это и так. Когда мой брат появился здесь, я понял, что он очень изменился, в его сердце пустило корни зло, но что я мог с этим поделать? Не закрывать же перед ним дверь! Он говорил, что, привечая путников, мы привечаем ангелов.

Я фыркнул:

— Сам-то он отнюдь не ангел!

— Он так и не считал. — Павел задвигал плечами, пытаясь расправить тунику. — Чего только я не наслушался от него ночами! Мол, империя нуждается в очистительном огне, который сожжет все засохшие ветви. — Павел посмотрел на меня с мольбой. — В юности он был совсем другим!

По сравнению с его прежним молчанием на меня обрушилось столько сведений, что я не знал, за что хвататься. Я решил начать с самого начала.

— Ты говоришь, в юности? Сколько же лет минуло с той поры?

— Наверное, лет тридцать, — ответил Павел, пожимая плечами. — Я и не считал. Мы выросли в горах Македонии, в крестьянской семье. Михаил и я…

— Михаил? Твоего брата зовут Михаилом?

Павел покачал головой:

— Это было раньше. Но когда я назвал брата этим именем после его возвращения, он наказал меня и сказал, что возродился во Христе и принял имя Одо. Потом он требовал, чтобы я называл его только новым, варварским именем.

Нить его повествования вновь начала ускользать от меня.

— После возвращения откуда? И когда он ушел?

— Как только стал взрослым, так сразу и ушел. Они не сошлись во мнениях с отцом.

— По поводу чего?

Павел поднял связанные руки и вытер запястьями лоб.

— Наш отец нашел для него невесту, но Михаил не хотел жениться на той девушке. Когда отец стал настаивать, Михаил просто-напросто ушел. Он покинул нашу деревню и поселился здесь, в царице городов. Он решил совершить паломничество к мощам Иоанна Крестителя и получить отпущение грехов.

— И что же? Получил?

— Не здесь. Он недолго здесь оставался. В этом большом городе его окружало множество соблазнов, и, хотя сам он об этом молчит, но я думаю, что он связался с дурной компанией. Сбежав от них, он продолжил странствия и дошел до самого края земли, где живут кельты, франки и прочие варвары. Там-то ему и отпустили грехи.

— Выходит, он перешел в западную церковь? Неудивительно, что у него варварское имя. И когда же это произошло?

— Довольно давно. Точно я не знаю. — Павел посмотрел на меня с отчаянием. — После того как он ушел из деревни, я много лет ничего о нем не слышал. Все это я узнал от него самого, когда он вернулся. Примерно три месяца назад, — добавил он, предвосхищая мой вопрос. — От него не было перед этим никакой весточки, и я вообще не понимаю, как ему удалось меня разыскать, ведь я перебрался сюда только после смерти отца. Как-то раз, вернувшись с работы, я увидел Михаила — Одо, — сидящего на камне перед домом бакалейщика. Я бы его и не признал, но он узнал меня сразу и сказал, что поживет какое-то время у меня. Как я мог ему отказать?

— Он говорил с тобой, зачем приехал?

— Ни разу. Я пытался спрашивать его об этом, но он не отвечал. Мой брат всегда отличался скрытностью, а за годы странствий стал совсем замкнутым. Он не ставил меня в известность о своих планах и мог неожиданно исчезнуть на несколько дней или даже недель. Я порой думал, что он вернулся к своим друзьям на западе. А потом он снова являлся и просил приютить его. Но вчера он сказал, что уходит отсюда навсегда.

— И куда же?

— Этого он не сказал.

Чему тут было удивляться?

— Не слышал ли ты от брата имен каких-нибудь знатных горожан? — спросил я на всякий случай.

Павел в очередной раз покачал головой, но потом в его глазах мелькнуло сомнение.

— Однажды вечером я упрекнул его за то, что он съел весь мой обед. Я не приготовил на его долю, думая, что в тот вечер он не вернется. Как обычно, Михаил произнес в ответ пламенную речь о преимуществах своей работы: он, мол, трудится на одного могущественного господина и все остальные должны смиренно уступать ему дорогу.

— Он упоминал имя этого господина?

— Конечно же нет. Я полагал, что он имеет в виду Бога. Он нередко называл себя инструментом Божьего мщения, очистительным пламенем Святого Духа.

— Он говорил тебе, в чем будет состоять отмщение?

В первый раз за все это время на губах Павла появилась еле заметная улыбка.

— Каждый Божий день. Он хотел очистить город от грязи и гнусных ересей. Константинополь для него — тот же Вавилон, мать блудницам и мерзостям земным, упоенная кровью святых. Михаил клялся, что в час ее гибели ее разорят, и обнажат, и плоть ее съедят, и сожгут ее в огне, а он, Михаил, исполнитель Божьей воли. — Его улыбка стала немного шире. — Если вы читали Откровение Иоанна Богослова, то поймете.

— Я знаю Откровение.

— Во время пребывания в Реймсе брат окончательно утвердился в мысли, что в этом-то и состоит его предназначение.

— Как ты назвал это место?

— Реймс. Есть такой варварский город. Какое-то время брат учился в тамошней школе, а затем проходил послушничество в аббатстве. Именно там он возродился как Одо. Не знаю, где находится этот город.

Я тоже этого не знал, но зато вспомнил, что уже слышал о Реймсе. Я как будто снова очутился в пыльной библиотеке, где строгий архивариус просвещал меня по поводу франкских святых.

— А о святом Ремигии Михаил когда-нибудь говорил? Или, может, показывал тебе кольцо с написанным на нем именем святого? — Я выудил из кармана колечко с треснутым камешком, которое всегда носил с собой после той поездки в лес, как будто владение амулетом монаха поможет мне схватить самого монаха. — Вот это кольцо?

Равнодушный к моему волнению, Павел пожал плечами.

— У него было кольцо, да только я к нему не присматривался. Камень был красный. Может, это оно и есть. Брат говорил, что оно является символом того варварского города.

— Не видел ли ты других людей с такими кольцами?

— Никогда. Как я уже сказал, к брату никто не приходил.

Я допрашивал пленника примерно час, проверяя все детали и заставляя его вспомнить любую мелочь, которая могла дать ключ к разгадке. Попутно выяснилось, что Павел не женат и работает младшим помощником нотариуса, получая какие-то жалкие гроши за подготовку документов. Он сказал мне название своей родной деревушки, и я записал на тот случай, если бы кому-нибудь взбрело в голову поехать туда и задавать вопросы о его брате. Это было явно не для меня: я мог найти своему времени и таланту лучшее применение, чем шататься зимой по горам Македонии.

За окном начали сгущаться сумерки, и мне пора было уходить. Оставалось задать всего один вопрос, да и то скорее из любопытства, чем для пользы.

— Скажи-ка, Павел, твой брат — жестокий человек?

От этих слов пленник неожиданно пришел в волнение. Не отвечая, он дернул головой, словно вытряхивая воду из ушей.

— Развяжите меня, и я вам кое-что покажу.

Я приказал печенегу разрезать его путы. Почувствовав, что его руки свободны, Павел облегченно вздохнул и закатал рукав. У меня перехватило дыхание: вся его рука сверху донизу была черная, словно обугленная. Лишь через несколько мгновений я понял, что она сплошь покрыта кровоподтеками.

— Нелегко человеку дурно отзываться о собственном брате, — мрачно произнес Павел, — но Михаил был жестоким с самого детства. Раньше я сказал тебе, что он ушел из деревни, не согласившись с отцом в выборе невесты. На самом же деле он сбежал, убоявшись мести отца своей невесты, которую замучил до полусмерти! Каким только новым гадостям он не научился за время странствий! Если бы брат мог разом уничтожить весь этот город, он сделал бы это с превеликой радостью!

Мы стояли возле Адрианопольских ворот, дрожа от холода даже под плащами. Дождь, прекратившийся было вчера днем, снова пошел ночью и барабанил по крыше с такой силой, что я почти не сомкнул глаз. За два часа до рассвета мы — Анна, Фома и я — встретились у ворот при слабом свете факела, защищенного сводами арки. Горящие капли смолы с шипением падали с него в грязь под нашими ногами. Не слишком благоприятное начало для столь ненадежного предприятия!

— Если тебя будут расспрашивать, расскажи свою подлинную историю: как ты пришел сюда, какова судьба твоих родителей, как ты старался выжить в городских трущобах. Можешь обвинить во всех невзгодах ромеев, которые не помогли вашей армии и не оказали вам никакой помощи, когда вы вернулись в город.

Я не ждал, пока Анна закончит переводить мои слова, и не слишком заботился, поймет ли меня Фома. Все это я повторял ему прошлым вечером не меньше десяти раз, а сейчас говорил больше для того, чтобы успокоить нервы.

— Тебе нужно обогнуть Золотой Рог и выйти на другую сторону бухты. Прогулка эта будет не самой приятной, но переправляться отсюда на лодке значило бы подвергать тебя слишком большому риску. Дай мне твой плащ.

Фома неохотно снял промокший плащ и подал его мне, оставшись в тонкой тунике, которая была специально разодрана и выпачкана в грязи.

— Он умрет от холода, прежде чем доберется до озера, — пробормотала Анна.

Я почти надеялся, что она все-таки попытается отговорить юношу от участия в моем плане.

— Он должен выглядеть грязным, замерзшим и несчастным! — сказал я с нарочитой резкостью. — Как и полагается мальчишке, несколько недель прожившему в трущобах. Строго говоря, для этой роли он уже несколько толстоват!

Я вновь повернулся к Фоме.

— Твоя история должна вызывать в слушателях жалость. Найди рыцаря подобрее и попросись к нему в слуги или конюхи. Когда немного освоишься, попытайся отыскать монаха и разузнать, где бы мы могли его схватить. Как только выяснишь это, тут же беги в Галату и разыщи там дом торговца Доменико. Я показывал тебе это место на карте, помнишь?

Фома кивнул, хотя, наверное, только потому, что я закончил говорить.

Из караульного помещения вышел закутанный в накидку стражник. Мельком глянув на выписанный Крисафием пропуск, он без лишних слов принялся открывать засовы массивной двери. Я надеялся, что дождь, заливающий глаза, помешает ему как следует рассмотреть Фому: лучше, чтобы никто не видел, как юноша покидает город.

— Не нравится мне эта затея, — грустно сказала Анна. — Но Фома сам пошел на это, и мешать ему я не вправе.

Стражник открыл последний засов и налег плечом на дверь. Снаружи была только темнота и дождь.

— Ступай, Фома, — сказал я, легонько подтолкнув юношу вперед.

Фома шагнул к Анне, неловко обнял ее, затем повернулся ко мне спиной и мгновенно исчез в непроглядной ночи.

Дождь лил почти две недели, и я постоянно ходил с мокрыми ногами. Я проводил много времени возле ворот, наблюдая за входившими в них варварами, желавшими посмотреть на наш город. Обычно они входили в городские ворота молча, некоторые же из них, желая скрыть волнение, начинали отпускать неуместные и оскорбительные шутки. Из-за этого дело порой едва не доходило до потасовок, но бдительные стражники тут же растаскивали задир. Судя по всему, они действовали согласно распоряжению императора. Впрочем, меня интересовал только Фома.

Первые два дня после его ухода я не мог думать ни о чем другом, хотя и понимал, что первые вести от него смогу получить лишь через несколько недель. Жизнь юноши была на моей совести, и мне ужасно хотелось расспросить о нем заезжих торговцев, имевших дело с франками, но я не осмеливался сделать это. По крайней мере, не приходило вестей о его смерти, и постепенно мои мысли обратились к более насущным заботам. Но этот груз постоянно лежал на моем сердце, и порой тревога за Фому вторгалась в мои сны.

Мне приходилось проводить немало времени и во дворце. Подобно бесплотному духу я бродил по его бесконечным коридорам, разговаривая с гвардейцами и слугами, выискивая любые признаки неполадок, — словом, весь обратившись в зрение и слух, как велел Крисафий. Этого было явно недостаточно за те деньги, что платил мне евнух, но все же я ощущал большое напряжение, ибо каждый час, проведенный мною во дворце, был наполнен ужасом, что вот сейчас явится раб и объявит, что император мертв. После аудиенции, данной мне императором в искусственном саду, я видел его только единожды, и то с большого расстояния: он восседал недвижной статуей в центре процессии, состоящей из монахов, охранников и знати. Он вновь стал казаться мне обитателем какого-то иного мира.

С братом же его я встретился примерно через неделю после означенной аудиенции. Утро того дня я провел на городских стенах и потому чувствовал себя слишком усталым для того, чтобы беседовать с высокомерными секретарями, которым все равно нечего было мне сообщить. Я решил немного отдохнуть и побродить по пустынным, безлюдным галереям. Однако стоило мне свернуть в одну из них, как я услышал звук голосов. Не веселый гомон придворных и не болтовню служанок, а приглушенный шепот людей, не желающих, чтобы их услышали. Голоса доносились из-за дверцы между колоннами, приоткрытой на маленькую щелочку, не позволяющую разглядеть тех, кто находился внутри.

Заслышав мои шаги, говорящие притихли. Быстро оглядев пустынную галерею, я подошел к дверце и открыл ее ударом ноги.

— Деметрий?

Севастократор повернул ко мне голову, и я упал на колени, но все же успел заметить второго человека, который отступил в дальний угол, когда Исаак шагнул вперед. Поначалу брат императора растерялся, но пока я оценивал обстановку, он сумел взять себя в руки.

— Вставай, — приказал он мне. — Что ты делаешь в этой части дворца?

— Я заблудился, — ответил я. — Услышал голоса и решил справиться о том, как мне отсюда выйти.

Исаак нахмурил брови.

— Граф Гуго, позволь представить тебе Деметрия Аскиата. Он помогает нам расстроить планы наших врагов.

Я низко поклонился. Похоже, граф Гуго совершенно забыл писца, сопровождавшего его в посольской поездке в становище варваров. Что до меня, так я и через несколько месяцев не сумел бы забыть щеголеватого франка, на которого чуть не помочились прямо в палатке командующего.

— Граф Гуго — один из немногих франков, понимающих, что христианам надлежит объединиться под знаменем Бога и поставленного Им на царство императора, — объяснил Исаак. — Он надеется воззвать к здравому смыслу своих соотечественников.

— Увы, пока без особого успеха, — мрачно произнес Гуго, поигрывая агатовой фибулой на мантии. — Некоторые из них весьма разумны, но беда в том, что они слишком внимательно прислушиваются к ядовитым речам этого щенка Балдуина.

Исаак испытующе посмотрел мне в глаза.

— Подобные заботы Деметрия не касаются. Если ты действительно искал выход отсюда, пройди через северные двери этого коридора и не сворачивай до тех пор, пока не окажешься возле церкви Святого Феодора. Дальше и сам найдешь дорогу.

Я поклонился севастократору.

— Благодарю тебя, всемилостивый повелитель!

Исаак ответил на мой поклон натянутой улыбкой.

— Долг кесаря — направлять своих подданных. Возможно, мы увидимся на будущей неделе, во время игр?

Великий пост в этом году тянулся особенно медленно, и причиною этого был прежде всего страх. Казалось, что над городом нависла мрачная туча. Ненависть сотен тысяч горожан к лишившим их покоя и достатка варварам усиливалась день ото дня. Варвары отняли святость даже у самого поста, ибо нарушить его теперь было невозможно даже при всем желании. Елена каждый день ходила на рынок в надежде купить хоть что-нибудь съестное. Остались не у дел не только торговцы. Жившие в дальнем конце Месы косторезы и златокузнецы целыми днями праздно сидели на ступеньках. Работы хватало только у священнослужителей, не устававших возносить молитвы о ниспослании достатка и мира.

И все это время на другом берегу Золотого Рога, у стен Галаты, горели костры в лагере варваров. Их становилось все больше по мере того, как с запада подходили все новые и новые отряды, и главной задачей императора и его несгибаемых печенегов было удерживать вновь прибывших в отдаленных деревнях, не давая им соединиться с их соотечественниками в Галате. Стычки между ромеями и забредавшими в город франками также случались все чаще. Когда же один из караульных едва не лишился глаза, пытаясь защитить молодого оруженосца от толпы, варваров и вовсе перестали пускать в город. Круг моих обязанностей свелся к обходу дворцов.

Это было нудное, утомительное занятие, ведь мне не нужно было ничего делать, только ходить и наблюдать. В начале марта я даже попросил Крисафия освободить меня, но он отказался, сославшись на императора, который был непреклонен в том, что необходимо устранить любой возможный риск. Так что я продолжал выполнять эту работу, хорошо оплачиваемую, но не приносящую удовлетворения.

В эти мрачные дни, когда зима все еще удерживала свои бастионы против наступления весны, единственным утешением стала наша дружба с Анной. Хотя Анна и не могла простить мне авантюру с Фомой, она все-таки приняла мое приглашение на обед перед Великим постом, затем пришла еще и еще раз и вскоре стала являться к нам без всякого приглашения. В нашем доме она была желанным гостем и проводила у нас целые вечера. Если монахи в монастыре и мои соседи по улице имели что-то против этого, они не выражали своего недовольства вслух. Те, кто хорошо знал нашу семью, заявляли, что присутствие женщины в доме — большое благо для моих дочерей, которым всегда не хватало внимания со стороны отца, вечно занятого делами. Вероятно, они были правы, потому что моим девочкам эта зима далась нелегко, а Анна умела успокоить и подбодрить их. В последнее время Елена держалась особенно замкнуто и даже перестала пикироваться со мной по поводу устройства ее замужества. И это было кстати: ни одно приличное семейство не стало бы заключать брачных союзов в столь ненадежное время.

А оно было ненадежным: все восемь недель Великого поста нам казалось, что мы сидим на ворохе сухой лучины для растопки, на которую то и дело сыплются искры. Например, произошла крупная стычка с вновь прибывшими варварами, не желавшими оставаться в Сосфении на Мраморном море. Ходили слухи, что император на всякий случай собрал близ Филеи, находившейся на расстоянии одного дневного перехода от города, большую армию. Торговцы поговаривали, что эпарх приказал существенно ограничить объемы доставлявшихся варварам товаров, дабы склонить франков к повиновению. Ни одна из этих искр не привела к пожару, однако все понимали, что ситуация может измениться в любое мгновение.

В Великую среду, то есть в среду на Пасхальной седмице, последней неделе поста, паутина, которой император опутал варваров, начала распутываться. Вернувшись с вечерней службы, Анна, я и мои дочери сели ужинать и, как зачастую случалось в последнее время, принялись обсуждать возможности нашего избавления от варваров.

— Папа, — обратилась ко мне Елена, — ты целыми днями находишься во дворце. Что там слышно о варварах?

В присутствии Анны моя дочь вела себя куда сдержаннее и благоразумнее, чем обычно.

— Почти то же, что и повсюду на улицах. В этом смысле сановники мало чем отличаются от бакалейщиков. Правда, сегодня один торговец зерном шепнул мне на ухо, что получил приказ прекратить продажу зерна варварам. Если они не начнут выращивать собственную пшеницу, то умрут от голода. Я знаю, что им уже две недели не привозят фуража.

Анна доела свою похлебку.

— Мне кажется, это глупо. Моя двоюродная сестра, которая живет в Пикридии, говорит, что франки день ото дня становятся все наглее и наглее. Вчера они оставили свой лагерь и ворвались в их деревню. Печенеги с трудом их остановили.

— Почему же они не уходят? — спросила Зоя. — Наши стены слишком высоки для нас, а армия слишком сильна. Зачем же им оставаться здесь и делать нас несчастными?

Я положил руку на ее маленький, крепко сжатый кулачок.

— Потому что и им, и императору нужно одно и то же — наши утраченные земли в Азии, и никто не хочет уступать. Варвары не могут достигнуть этих земель без разрешения императора, а он не хочет давать это разрешение, пока они не согласятся принести ему клятву. Император не может прогнать их без применения силы, а применив силу, он разрушит союз и потеряет последнюю возможность вторгнуться в Азию. Мы похожи на двух змей, которые свились между собой так тесно, что не могут укусить друг друга.

— И те и другие ведут себя как варвары, — заявила Елена, у которой всегда имелась своя точка зрения. — Почему великие люди бывают такими вздорными и упрямыми, как Ахилл у стен Трои? Ведь главная цель состоит в освобождении ромеев — христиан — из-под турецкого ига, так какая разница, чья именно армия их освободит?

— Разница есть, и огромная, — твердо возразил я. — Спроси у Сигурда, во что норманны превратили его родину. Весь народ попал в рабство, а само королевство подверглось разграблению. Они коварны и жестоки, и правление их мало чем будет отличаться от правления турок. Именно поэтому император настаивает на своем.

— Тогда почему…

Анна внезапно замолчала, услышав яростный стук в дверь, донесшийся снизу. От неожиданности я подскочил на месте и разлил по столу похлебку. Анна с любопытством посмотрела на меня.

— Ты ждешь каких-то гостей?

— Все, кого я приглашал, уже здесь, — ответил я, поднимаясь из-за стола. — Пойду взгляну.

Я зашел в спальню, чтобы достать из сундука нож, и стал спускаться по ступенькам.

— Кто там?

— Сигурд. Евнух приказывает тебе немедленно прибыть во дворец.

Я застонал от досады. Видимо, Крисафий решил не давать мне покоя ни днем ни ночью.

— Неужели он не может подождать до завтрашнего утра?

Варяг мрачно покачал головой.

Я взбежал вверх по лестнице и увидел три повернутых ко мне лица, на которых было написано ожидание.

— Меня вызывают во дворец, — быстро заговорил я. — Когда вернусь — не знаю. Анна, ты не могла бы остаться с девочками? Можешь лечь на мою кровать. А я… я лягу на полу, если вернусь.

Елена попыталась возразить, что она вполне в состоянии присмотреть за собой и за Зоей, но сразу утихомирилась под строгим взглядом Анны.

— Разумеется, — сказала Анна. — Однако утром мне придется вернуться в монастырь.

— Надеюсь, что даже советник не осмелится задерживать меня чересчур долго.

Влахернские ворота встретили меня холодно, а еще холоднее было из-за того, что я вообще не спал. Расстаться с уютным теплом Анны оказалось довольно трудно, но пока я тащился по пустынным улицам к городской стене, мною овладели сомнения, стыд и чувство вины. Как я мог поддаться подобной страсти, да еще в самую священную неделю года? Что скажет мой духовный отец? Простит ли меня Господь Бог? О чем я думал, нарушая Божьи заповеди прямо перед тем, как отправиться в долгий поход, в конце которого меня ждали десять тысяч враждебно настроенных варваров?

Сигурд уже стоял у ворот. Помимо своего обычного вооружения, состоявшего из топора, булавы, короткого меча и щита, он принес с собой еще один щит и меч.

— Это для тебя, — буркнул он. — Я стащил их со склада.

Похоже, этой ночью никому не хотелось разговаривать. Я молча надел щит на руку и повесил меч на пояс. Предстоящая дорога сразу показалась мне длиннее.

— Вроде бы они стали куда тяжелее с той поры, как я служил в легионах, — пожаловался я. Неужели с этим оружием можно сражаться?

— Я думаю, что тяжелее с той поры стал ты, а не они.

— Это кто? — Печенежский командир, тот самый, с которым мы ходили ловить монаха, ткнул в Сигурда пальцем. — Мы и без варягов обойдемся!

— Сигурд — мой телохранитель, нашелся я. — Он должен идти с нами.

Печенег равнодушно пожал плечами и направился в голову колонны.

Сигурд смерил меня взглядом.

— Два месяца назад я был телохранителем императора, теперь же охраняю только тех, кто не нуждается ни в какой охране.

— Как знать, — ответил я, подтягивая щит повыше. — Посмотрим, что ты скажешь через часок-другой.

В голове колонны раздалась громкая команда «Вперед!», и строй печенегов пришел в движение. Воины маршировали, подстраиваясь под пронзительный скрип, издаваемый колесами груженных зерном телег. Запряженные в них волы сердито мычали, их шкуры лоснились от сырости, из ноздрей валил пар. Мы с Сигурдом заняли место в самом конце колонны. Высоко над нами светились прямоугольники окон нового дворца, за которыми, быть может, прямо сейчас император грезил о новых завоеваниях. Но эти желтые огоньки исчезли, едва лишь мы прошли под аркой ворот и вышли на равнину. Ночь была безлунная, а звезды скрылись за тучами, и мы были вынуждены идти впотьмах, сопровождаемые лишь фырканьем волов и грохотом телег.

Возможно, эти телеги были отличным прикрытием, но в нашем ночном походе они только создавали помехи. Одна из них застряла в выбоине на дороге, и печенегам пришлось вытаскивать ее. Из-за тяжелого груза мы не могли воспользоваться мостами и тащились вокруг всей бухты. Щит оттягивал мне руку, а когда я попытался передвинуть его на спину, как делал в армии, меня чуть не придушило ремнем.

— Подумать только, ведь сегодня Великий четверг! — пробормотал я скорее себе, чем Сигурду. — Сегодня все христиане должны молиться, а не воевать друг с другом!

— Если они думают так же, то к полудню ты будешь в церкви, — отозвался Сигурд, не сбавляя шага, и я заторопился, чтобы не отстать от него. — Если нет, то у тебя все равно найдется сегодня время поговорить с Господом.

Колонна растянулась, и я был благодарен волам, потому что они единственные двигались медленнее, чем я. Наконец мы обогнули оконечность бухты и вышли на ее северный берег. Вдали стали появляться редкие огоньки на вершинах холмов, хотя большая часть города все еще оставалась объята тьмой. Чувствовалось, что мы приближаемся к Галате.

Как бы в подтверждение этого впереди раздался оклик, и двое печенегов заговорили о чем-то на своем отрывистом языке. Судя по всему, мы оказались возле одной из сторожевых застав, и это означало, что от лагеря нас отделяет всего несколько сотен шагов. На востоке небо уже начинало сереть, и я действительно увидел вдали темные силуэты стен Галаты. Время прибытия было выбрано идеально: часовые варваров позевывали и протирали глаза, мечтая о сне и благодаря своего бога за еще одну спокойную ночь, а остальные обитатели лагеря наверняка еще спали.

Мы с Сигурдом перебрались в начало колонны.

— Ты помнишь наш план? — спросил я у командира печенегов. — Как только они откроют ворота, мы оставим обоз и пройдем через весь лагерь по главной дороге.

Командир зловеще ухмыльнулся.

— Если монах здесь, мы его разыщем.

— Его нужно взять живым, — напомнил я.

Стоило нам приблизиться к воротам, как из-за них послышался окрик. Судя по звонкому голосу, часовой этот был совсем еще мальчишкой, ненамного старше Фомы.

— Открывай ворота! — крикнул я. — Император прислал провиант для вашего войска — пять повозок с зерном.

— А почему вы привезли их еще до рассвета? — Юный голос дрожал то ли от волнения, то ли от подозрительности. — И почему рядом с повозками столько вооруженных людей?

— Чтобы вам было чем позавтракать и чтобы по дороге зерно не расхитили разбойники. Наш император не хочет, чтобы вы голодали.

Послышался смешок, после чего мальчишка надолго замолчал — видимо, отправился советоваться с начальством. Я вдруг засомневался в состоятельности плана Крисафия, поскольку мне пришло в голову, что франки могут пропустить за ворота только телеги. И что нам тогда делать? Окружить Галату силами двухсот воинов невозможно, к тому же мы должны быть очень осторожны в действиях, чтобы не разжечь войну.

Стоило мне об этом подумать, как ворота распахнулись настежь.

Даже печенеги, которые, будь им приказано, бросились бы штурмовать стены самого ада, попритихли, когда мы вошли на территорию лагеря. Как мы и надеялись, франков в этот час было совсем немного, однако все они стояли вдоль дороги и молча смотрели на нас голодными глазами. На исхудалых лицах была написана ненависть. Даже вид телег с зерном, катившихся позади нас, не смягчил их, хотя несколько детишек оторвались от своих родителей и убежали в боковые улочки, вероятно чтобы сообщить о нашем прибытии.

— Приходится только удивляться, что император дозволил варварам устроить лагерь в хорошо укрепленном поселении, — сказал я Сигурду, разрывая окружающую нас враждебную тишину. — Живи они в палатках, были бы куда сговорчивее.

— Возможно, он таким образом демонстрировал им свое доверие. А может, хотел запереть их в этих стенах, чтобы было легче за ними следить. Ведь стены есть не только у крепостей, но и у тюрем.

— И кто теперь попался в эту ловушку?

Наконец мы достигли главной площади Галаты.

Франков стало куда больше, в основном это были женщины и дети с корзинами для зерна. Они хлынули к телегам, как только волы остановились. Однако колонна печенегов продолжала двигаться вперед. Сзади нас послышались крики с требованием остановиться, но мы не обратили на них внимания. Я вынужден был отдать должное хитрости Крисафия, предвидевшего реакцию голодных франков. Оказавшись перед непростым выбором — пытаться задержать отряд печенегов или поесть впервые за несколько дней, — они предпочли позаботиться о своих желудках.

Мы беспрепятственно пересекли площадь и вышли на извилистую улицу, о которой сообщал агент севастократора. Она шла вдоль береговой линии, находившейся всего в нескольких десятках шагов, но была так густо застроена, что воды мы почти не видели. Улица эта была практически безлюдной; видимо, ее обитатели либо еще спали, либо набивали животы на площади. Это нас вполне устраивало: чем меньше народу увидит, как мы хватаем монаха, тем легче нам будет выбраться отсюда.

По мере того как отряд углублялся в город, магазины и таверны сменялись тяжеловесными складскими строениями. В них было очень мало окон и еще меньше дверей, и полностью отсутствовали восхитительные запахи, окружающие их двойников на другом берегу Золотого Рога. Я слышал, что с приходом варваров торговое дело здесь совсем захирело. Куда-то подевались портовые грузчики, посредники и купцы, запомнившиеся мне по последнему визиту в Галату.

Впереди уже виднелась западная стена Галаты, в которую упиралась улица. И прямо там, между двумя заброшенными складами, стоял ветхий домик.

Я хлопнул командира печенегов по плечу и поразился той скорости, с какой он обернулся ко мне. Широкоплечий и приземистый, он напоминал медведя, и кольчуга чуть не лопалась на его мощной груди, но в серых глазах застыло беспокойство, отчего мне тоже стало немного не по себе.

— Вот этот дом, — сказал я, указывая на жалкое строение. — Стоило бы послать часть людей обойти его сзади, но за крышами складов, по-моему, следить не стоит.

Крыши эти возвышались над домиком на приличную высоту, и запрыгнуть на них смог бы разве что Геракл.

Командир кивнул и тут же послал две дюжины воинов за дом, дабы отрезать монаху пути к отступлению.

— Будем стучаться в дверь? — ехидно спросил он.

— Нет, мы ее вышибем.

Командир отдал приказ, и шестеро печенегов побежали к дому. Вместо мечей у них в руках были топоры — не боевые, как у Сигурда, а самые обычные, для рубки деревьев. Большая часть отряда собралась напротив двери, приготовившись к штурму, остальные же на всякий случай перекрыли улицу с обеих сторон. Казалось смешным выставлять такие силы против одного-единственного человека, но я слишком хорошо знал монаха и не считал, что мы чрезмерно осторожничаем.

— Руби! — приказал я.

Два топора с размаху вонзились в дерево и прорубили в нем глубокие щели. Печенеги с усилием выдернули топоры и ударили еще раз. Дверь задрожала, от нее полетели щепки, но она не поддавалась. Ее прочность смутила печенегов, они вновь высвободили топоры и нанесли третий, сокрушительный по мощи удар.

Один из воинов выругался, повернулся к командиру и что-то крикнул ему на родном языке.

— Что он тебе сказал?

— Он говорит…

Командир захлебнулся собственными словами, схватился за шею и повернулся ко мне. Я взглянул на него и широко раскрыл глаза от ужаса: стрела пронзила ему горло, из-под руки хлестала кровь. Он рухнул на колени, а я все смотрел на него, ничего не понимая, пока до меня не дошло, что вокруг раздаются крики и слышится жужжание летящих стрел.

— Они на крыше! — закричал Сигурд. — Быстро в дом! И прикрывайте головы щитами!

С этими словами он устремился к двери, пытаясь сокрушить ее могучим плечом. Он врезался в нее как вепрь, однако его отбросило назад, словно это была не дверь, а скала.

— Они забаррикадировали дверь, — крикнул он. — Это западня! Подними щит, олух окаянный!

Я все еще плохо соображал, но успел прикрыться щитом за мгновение до того, как в него угодила вражеская стрела. Сила толчка сбила меня с ног, и я повалился на бок. Сигурд тут же поставил меня на ноги и затащил за угол склада.

— Их лучники засели на крышах, — мрачно сообщил варяг. — Стало быть, нас ждали.

— Но как они умудрились успеть…

— Как видишь, успели, — перебил меня Сигурд. — И неизвестно, чего еще ждать. Мы должны уйти отсюда, прежде чем к ним подойдет подкрепление.

Я выглянул за угол, прикрывая голову щитом. На дороге лежало не меньше дюжины тел, однако оставшиеся печенеги успели сбиться в четыре группы и сомкнули щиты над собой, отражая бешеный натиск лучников.

— Сохраняя такой порядок, они могут отступить к пристани, — подумал я вслух. — Там наверняка найдется какой-нибудь корабль.

Я уже хотел броситься к ближайшей к нам группе воинов и изложить им свой план, но Сигурд удержал меня.

— Нам не найти такого судна, чтобы смогло взять на борт двести человек и просто уплыть. На берегу мы окажемся в ловушке: нас загонят в море или изрубят на куски. Надо пробиваться обратно к воротам.

— До них не меньше полумили, — возразил я. — Невозможно преодолеть такое расстояние, двигаясь подобно крабам!

— Возможно, если нет другого выбора. К тому же как только мы удалимся от складов, лучники нас не смогут достать. Разве что они расставлены на всех крышах по нашему пути.

Не успел я обдумать это предположение, как обстрел прекратился — так же внезапно, как и начался. Печенеги слегка раздвинули плотно сомкнутые щиты и стали выглядывать из своего импровизированного укрытия.

— Неужели у них кончились стрелы? — удивился я.

— У всех сразу? — Сигурд мрачно посмотрел вверх. — Сомневаюсь. Скорее, это еще один неприятный сюрприз. Нужно двигать отсюда.

Не успел он договорить, как из земли раздался рокочущий звук, будто перед землетрясением. Неужели даже сам Господь выступил против нас? Печенеги немного опустили щиты и начали тревожно озираться по сторонам. Рокот становился все громче, и Сигурд, вероятно, раньше других понял, что это за звук, потому что за миг до того, как из-за поворота стремительно вылетела вражеская конница, он скомандовал печенегам построиться в линию. Кое-кто из гвардейцев окаменел от ужаса, но большинство подчинились дисциплине и инстинкту и перегородили улицу, выставив щиты перед собою. У нас не было копий, однако не так-то просто направить лошадь на людей, и если бы одна из лошадей остановилась, их строй смешался бы и мы смогли бы воспользоваться этим обстоятельством.

Но у нас ничего не вышло. Засевшие на крышах лучники вновь выпустили град стрел по печенегам, внимание которых было приковано к приближающимся всадникам. Оказавшись между двух огней и не зная, куда повернуться, беспомощные печенеги гибли. Сигурд носился между ними, пытаясь отдавать команды, но о каком-то сопротивлении уже не могло идти и речи.

Конники обрушились на нас шквалом копий и мечей. Они кололи, рубили и кромсали всех, кто попадался им на пути. Один из них пронесся совсем рядом со мной, но меня спасло то, что удар его меча приняла на себя стена, к которой я оказался прижат. Я слепо замахнулся собственным мечом, однако всадник пронесся мимо, и я лишь разрубил воздух. Потом пространство вокруг нас расчистилось, и я вывалился на улицу. Земля была покрыта кровью, щитами и телами поверженных воинов. Иные из них смогли подняться на ноги, но большинство остались лежать. Посреди этой кровавой резни стоял неколебимый, словно утес, Сигурд, вытаскивая топор из груди зарубленного им франка и выкрикивая команды, которых почти никто не слушал. Возле моих ног в землю впилась стрела, и я отпрянул назад, но у лучников, видимо, действительно кончились боеприпасы и они ограничивались единичными выстрелами.

Я махнул рукой в конец улицы, где кавалерия готовилась к повторной атаке, и выкрикнул:

— Следующая атака сметет и нас. Нам нечего им противопоставить.

— Я буду драться до последнего! — ответил Сигурд. Его лицо побагровело от чужой крови и собственного гнева. — Сдаться им — это бесчестье!

— Еще большее бесчестье — оставить моих дочерей сиротами. Хочешь умереть за императора — умри, только не трать последние силы на подобную болтовню! Для варваров мы ценнее в качестве заложников, а не трупов.

Франкские конники, державшие копья наперевес, уже пришпоривали коней. Их отделяли от нас какие-то мгновения.

— Варяги никогда не сдаются! — дико завопил Сигурд. — С поля боя нас можно только унести! Стой и дерись!

Его призыва никто не услышал. Я не знаю, действительно ли варяги привыкли сражаться до последнего, но печенеги такой привычкой явно не обладали. Оставшиеся в живых побросали оружие и подняли руки вверх. Сначала мне показалось, что франки не пощадят печенегов, однако в последний момент они просто взяли их в кольцо. Сражаться пытался один только Сигурд, но и он почти сразу лишился своего топора и тоже вынужден был сдаться.

Варвары не разговаривали с нами, за них говорили их копья. Часть конников поехала вперед, часть подгоняла нас сзади. Нам даже не дали времени, чтобы поднять с земли раненых, и многие из них были заживо растоптаны копытами лошадей. Стыд и ярость были написаны на наших лицах, но мы были бессильны: франки тут же изрубили бы нас.

Нас погнали, как свиней, к городской площади. Телеги с зерном исчезли, разумеется полностью освобожденные от груза, но толпа неизмеримо выросла. Видя радостное оживление вокруг, я внезапно понял, что нас здесь ждали, точно так же как ожидали нас и лучники и кавалерия. Мне было больно думать, с какой легкостью нас заманили в ловушку.

На дальней стороне площади были составлены вместе четыре стола, образуя некое подобие помоста, на котором стояла дюжина одетых в латы франкских командиров. Все они были в доспехах, и лица многих скрывались под шлемами, но у человека, стоявшего в центре, голова была не покрыта, и его лицо показалось мне знакомым. Это был не кто иной, как светловолосый герцог Готфрид, принимавший в командирской палатке посольство графа Гуго. Я вспомнил, что тогда он вел себя куда учтивее своего брата. И хотя я был угнетен сражением, изнурительным маршем и безнадежностью нашего положения, его присутствие показалось мне добрым знаком.

Впрочем, мои надежды тут же рухнули, как только командир конного отряда, галопом проскакавший вокруг площади, осадил гнедого жеребца перед помостом и стащил с головы шлем. Я тут же узнал эти спутанные черные кудри и бледное лицо. Это был Балдуин, безземельный брат герцога.

Он спешился и, поднявшись на помост, встал возле брата, торжествующе улыбаясь. Речь его, чрезвычайно эмоциональная и быстрая, обращена была не столько к брату, сколько к собравшейся на площади толпе. Он говорил на языке франков, но злобное ликование, звучавшее в его голосе, не требовало перевода. Балдуин как будто пытался спорить с братом, потому что несколько раз герцог довольно резко прерывал его, однако народ, судя по всему, поддерживал именно Балдуина. Когда он обращался напрямую к толпе, раздавались одобрительные возгласы, когда же он тыкал пальцем в брата, люди свистели и язвительно усмехались.

В конце концов братья все-таки о чем-то договорились, потому что Балдуин спрыгнул с платформы и направился к нам.

— Похоже, он хочет назначить сумму выкупа, — прошептал я Сигурду. — Ты не понимаешь, что он говорит?

Сигурд покачал головой, все еще терзаемый позором своего пленения.

Тем временем военачальник варваров, не дожидаясь прибытия переводчика и не пытаясь выяснить, кто из нас главный, приблизился к одному из печенегов. Проткнутая копьем рука гвардейца кровоточила, но он вскинул голову и расправил плечи, когда Балдуин с презрением уставился на него. Насладившись зрелищем униженного врага, Балдуин плюнул ему в лицо. Тот вздрогнул, но не сделал никакого другого движения. Балдуин с широкой улыбкой повернулся к толпе, благосклонно принимая ее одобрительный шепот. Затем, не меняя выражения лица, он снова повернулся к пленнику, выхватил из ножен меч и, продолжая движение, полоснул печенега по горлу. Не успев ничего понять, убитый гвардеец упал на землю. Кровь, хлещущая из его тела, просачивалась сквозь камни.

Народ на площади издал восторженный рев, и Балдуин отвесил шутливый поклон и вытер клинок о рукав поверженного печенега. Его брат взирал на это с молчаливым презрением, но он не мог бросить вызов толпе, взревевшей еще громче, когда Балдуин направился к следующему пленнику. Сначала он помахивал своим клинком перед лицом печенега, а когда тот попытался отклониться, резко повернул меч и проткнул тому ногу. Пленник взвыл от боли и согнулся пополам, подставив шею прямо под ненасытный клинок Балдуина. Несчастный даже не видел удара, который прикончил его.

Я на миг закрыл воспаленные глаза, потом открыл их и посмотрел на Сигурда.

— С меня хватит, — прошипел я. — Он зарубит нас ради забавы, если, конечно, толпа не растерзает раньше. Надо бежать!

— Помнится, ты говорил, что мы для них ценнее в качестве заложников, а не трупов, — произнес Сигурд с невыразимой горечью.

— Я ошибался. Но если нам суждено умереть, я предпочел бы умереть на моих условиях. А если мы вообще не хотим умирать…

На этой площади нас, пленников, было около восьмидесяти человек, и Балдуин, очевидно, вознамерился расправиться с каждым по очереди. Один из печенегов, не желая становиться добровольной жертвой и подставлять голову под меч, бросился к краю площади, где толпа была заметно реже. Один из рыцарей хотел было нанести ему удар мечом, но печенег поднырнул под его коня, ухватил франка за ногу и резким движением выдернул его из седла. Рыцарь с воплем свалился на землю, а печенег завладел его мечом и с победным кличем стал пробиваться через толпу.

Отчаяние придало мне сил.

— Вперед! — крикнул я, указывая Сигурду направо, где образовался просвет, поскольку вся франкская конница и прочая чернь ринулась в погоню за печенегом.

Я метнулся в этот просвет, на ходу врезал кулаком единственному человеку, заступившему мне дорогу, и для верности дал ему коленом в пах. Он заорал и согнулся от боли. Гораздо больше воплей раздавалось позади Сигурда, который ломал и выкручивал руки тем, кто пытался его остановить.

Мы были свободны, но позади слышался топот множества ног, бегущих за нами. Были ли то варвары или же печенеги, последовавшие нашему примеру, я не знал, а оглянуться не осмеливался, но этот звук заставил меня свернуть на отходившую от площади узкую улочку. Пробежав по ней три квартала, мы нырнули в пустынный проулок, надеясь, что он не закончится тупиком. Я заметил возле каменного строения старый покосившийся сарай и устремился к его двери, молясь про себя, чтобы она была не заперта. Сигурд промчался мимо, чтобы разведать обстановку впереди.

С первого раза дверь не поддалась. В отчаянии я изо всех сил пнул ее ногой, ржавчина на петлях выкрошилась, и дверь распахнулась. Я повернулся и хотел позвать Сигурда, но слова замерли у меня в горле.

Варвар все-таки нашел меня. Он стоял прямо за моей спиной и смотрел на меня с вялым любопытством, хотя в его руках и плечах не было никакой вялости. Да и клинок, который он держал у моей шеи, совершенно не дрожал.

За те два месяца, что мы не виделись, он заметно возмужал и в то же время как будто высох. У него отросла бородка, правда пока совсем короткая, а голод сделал черты лица более определенными, превратив ребенка в мужчину. Но он очень исхудал по сравнению с тем, каким вышел из монастырской больницы. Тяжелая работа помогла ему укрепить мышцы рук и ног, но она также слегка ссутулила его спину. Оставалось понять, как она отразилась на его духе.

Похоже, он не знал, что сказать, но сейчас молчать было некогда.

— Собираешься убить меня, Фома? Или отдашь на растерзание этому демону Балдуину?

— Вы — враги моего народа, — сурово произнес он.

— Я твой друг. Если помнишь, не так давно я спас тебя от верной смерти.

— Ты связал меня как вора!

— Но потом отпустил.

Я заметил, что кончик меча слегка опустился, но лишь чуть-чуть.

— Вы — враги моего народа! — повторил Фома. — Вы хотите заморить нас голодом до смерти!

— Ты хочешь сделать моих дочерей сиротами только потому, что мы служим разным господам?

Упоминание о сиротстве разбередило его душу: он сразу как-то притих, и в устремленных на меня глазах промелькнуло что-то детское. Я хотел добавить что-нибудь еще, воззвать к памяти его родителей, но мне не хотелось поворачивать нож в этой ране. Он не мог забыть их, сказал я себе. Если эта потеря заставит его поколебаться, тогда все обойдется; если же нет, тогда я умру.

— Ладно, — прошептал он наконец. — Я сделаю это ради твоей дочери. И потому, что ты спас мне жизнь.

— Спаси тебя Господь.

С соседней улицы послышались громкие крики и стук копыт.

— Ты не поможешь мне добраться до бухты и найти какую-нибудь лодку?

Фома покачал головой.

— Лодок нет. Греки увели их все. Кроме того, наши люди будут искать тебя именно там. Тебе лучше уйти. Уйти к своему другу на холм.

Мною вновь стала овладевать паника, но тут я понял, кого он имеет в виду.

— Ты говоришь о торговце Доменико? Неужели он все еще здесь?

Фома пожал плечами.

— Я иногда его вижу. Он тебе поможет.

Как я мог забыть об этом? Я не видел Доменико с Рождества, а ведь он был куда ближе к варварам, нежели к ромеям. Фома был прав и в другом: стремясь полностью изолировать варваров от внешнего мира, император действительно распорядился увести с Галаты все лодки, и нас действительно скорее всего будут искать в нижней части города, рядом с доками и воротами.

— Ты отведешь нас туда?

Ничего не ответив, Фома повернулся ко мне спиной и побежал вверх по улице. Я последовал за ним вместе с Сигурдом, который до этого молча слушал наш разговор.

— Ты ему доверяешь? — спросил варяг шепотом, едва мы добежали до угла.

— Разве у нас есть другие варианты?

— Быть может, это тоже не вариант. Лучше бы мы прихлопнули его на месте и забрали меч.

— Чтобы выбраться из этой ловушки, одного меча будет маловато.

Я замолчал, потому что Фома, немного опередивший нас, не остановился на углу, а выбежал на середину перекрестка. Его появление вызвало взрыв неистовых воплей на языке франков. Повернувшись к соотечественникам, он что-то крикнул им в ответ, сопровождая свои слова уверенными взмахами рук. Я следил за ним в полном отчаянии. Неужели он нас предаст? Трудно было устоять на месте, не зная, что все это значит: нашу гибель или спасение. Стоявший рядом со мной Сигурд весь подобрался, готовый выпрыгнуть вперед и свалить Фому с ног. Я схватил его за руку и остановил: в данной ситуации мы были бессильны.

Фома повернулся и с безмятежным видом пошел в нашу сторону. Но едва скрывшись из виду тех, кто рыскал по главной улице, он отбросил всякое притворство и заторопился к нам.

— Я сказал им, что здесь никого нет, — коротко бросил он. — Они ушли.

— Ты отослал отсюда франков? Своих людей?

Прислушавшись, я понял, что это правда: голоса действительно стали удаляться. Дождавшись, пока они почти совсем смолкли, мы вслед за Фомой миновали опасный перекресток и стали пробираться узкими улочками к вершине холма. Фома уверенно вел нас, и чем дальше мы уходили от берега и от варваров, тем быстрее он двигался, стремительно преодолевая повороты и выискивая укрытия в случае грозящей опасности. В какой-то момент мне даже показалось, что он хочет завести нас в какую-нибудь глухомань и там бросить, но он всегда возвращался и показывал, куда идти.

И вдруг мы оказались на улице, вдоль которой шла выбеленная известью стена, и я увидел ворота, в которые уже входил как-то раз ненастным декабрьским днем. Указав рукой на стену, Фома произнес:

— Доменико.

Желая отблагодарить юношу, я взял его за руку, но Фома резко отстранился.

— Можешь пойти с нами, — предложил я ему. — После всего этого ты заслужил свободу. Теперь сможешь жить в городе и начать совершенно новую жизнь!

Не сказав ни слова в ответ, Фома молча зашагал обратно к своим соплеменникам.

Мы подошли к воротам и целую вечность упрашивали чересчур подозрительного привратника назвать хозяину дома наши имена. В конце концов он нехотя открыл нам ворота, и мы вошли в знакомый мне двор. Со времени моего первого визита к Доменико здесь мало что изменилось. Апельсиновые деревья, не прижившиеся на новом месте, растеряли большую часть листвы. Фасад так и остался незавершенным и неокрашенным, но я не заметил вокруг ни мастеровых, ни их инструментов. Наверное, хозяин не желал привлекать к своему дому излишнего внимания варваров. Сам Доменико, несмотря ни на что, оставался таким же упитанным и холеным. Только круги под глазами выдавали его внутреннее напряжение.

— Ты слишком вольно трактуешь законы гостеприимства, Деметрий, — упрекнул он меня, когда мы оказались в небольшой комнате, расположенной в глубине дома. — Я не привык принимать у себя преступников.

— И продолжай в том же духе. Законы империи действуют здесь и поныне.

Доменико нервно захихикал и отер пот с лица рукавом халата.

— Стало быть, законы империи допускают, чтобы франкский безумец публично казнил императорских воинов? И чтобы разнузданная толпа вершила мечом правосудие на улицах Галаты?

Я наклонился к нему и настойчиво спросил:

— Ты был на площади и видел, что там происходило?

— Я? Конечно нет. Но до меня дошли кое-какие слухи.

— Два военачальника варваров, герцог Готфрид и его брат Балдуин, о чем-то спорили. Ты не знаешь о чем?

Наш разговор прервало появление слуги, принесшего большую бутыль с вином и блюдо с копчеными куропатками. Я тут же опорожнил предложенную мне чашу и жадно набросился на нежное мясо.

— Я смотрю, ты перестал соблюдать пост, — заметил Доменико.

— Сегодня можно, — ответил я, подумав про себя, что все грехи замолю позже. — Ты бы лучше рассказал нам о варварах.

Доменико облизал жир с пальцев.

— Как мне сообщили, Балдуин, младший из этой парочки, объявил, что император наконец-таки явил свои истинные намерения. Мало того, что он хотел уморить своих братьев христиан голодом, так он еще и объявил им войну! На это, по мнению Балдуина, возможен лишь один ответ: франки должны захватить город и низринуть нечестивца с трона.

— Пусть только попробуют, — проворчал Сигурд. — Что-то я не заметил в их лагере ни одной осадной машины. Если же эти варвары попытаются взять город штурмом, они узнают, что значит вести войну с императором!

+— Именно это и сказал герцог Готфрид. Однако Балдуин тут же заявил в ответ, что в городе находится его шпион, который откроет городские ворота так же, как Господь отворил врата Иерихона пред Иисусом Навином. Затем он позволил себе несколько язвительных замечаний по поводу доблести вашего народа — я предпочел бы их не повторять, но толпа отнеслась к ним весьма одобрительно. Особенно после того, как он продемонстрировал, с какой легкостью умирают ваши воины.

Я поспешно плеснул себе еще вина, перелив его через край чаши.

— Он назвал имя этого шпиона?

Доменико посмотрел на меня с насмешкой:

— А также сообщил время начала атаки и рассказал об уловке, с помощью которой тот откроет ворота? Ты думаешь, он настолько глуп? Но он сказал еще пару любопытных вещей, и они, я думаю, тебя очень заинтересуют. К городу приближается норманнская армия…

— Знаю, — перебил я торговца. — Через две недели она будет здесь, и тогда количество варваров удвоится. Для меня это не новость. Балдуин, разумеется, дождется их прихода.

Доменико тяжело вздохнул.

— Ты не понимаешь, как устроены их мозги, Деметрий. Балдуин отправился в поход вовсе не для того, чтобы увидеть святыни Иерусалима или помочь своим норманнским соперникам завладеть троном. Он ищет только собственной выгоды, и его терзают опасения, что, если он промедлит, главный приз достанется другим. Можешь не сомневаться, что прямо сейчас, пока мы разговариваем, его армия готовится к бою.

— Я смотрю, ты прекрасно осведомлен о планах варваров! — Сигурд сжал пальцы в кулак и медленно расслабил их. — Хотелось бы знать, откуда тебе известны их замыслы?

— Оттуда же, откуда на моем столе вино и мясо, в то время как вся округа питается крысами. Я слушаю то, что меня интересует, и щедро плачу за возможность услышать это. Балдуин и его брат правят Галатой, поэтому я собираю о них всевозможные сведения, надеясь, что в один прекрасный день мои знания принесут мне выгоду.

Каждый из нас погрузился в свои мысли, и в комнате воцарилось молчание. Я нарушил его первым:

— Если варвары действительно собираются напасть на город, рассчитывая на помощь предателя, нам нельзя тут задерживаться. Мы должны доставить это сообщение во дворец и предупредить императора об их намерениях.

— Вы вряд ли сможете выйти из дома, — покачал головой Доменико. — Балдуин спустил с привязи всю чернь, всех подонков в Галате. Это был точно просчитанный акт с целью взбудоражить их кровь и укрепить их верность. Так что если вы появитесь на улицах Галаты в ближайшее время, толпа вас растерзает. Лучше подождать, когда всеобщий гнев утихнет, а армия покинет городские пределы. Тогда мы сможем уйти отсюда под покровом ночи. — Заметив, что я собираюсь возражать, Доменико добавил: — У них нет ни одной лодки, а вокруг Золотого Рога дорога довольно длинная. Их появление у городских стен Константинополя не станет неожиданностью.

— А как же быть с их шпионом? — В глубине души я уже называл этого шпиона «монахом». — Что, если он совершит злодеяние прежде, чем мы успеем предупредить императора?

Доменико пожал пухлыми плечами.

— И что из того? Когда бы вы ни вышли, он может успеть сделать свое дело до вашего появления. Но если вы покинете мой дом прямо сейчас, то уж точно опоздаете, просто потому, что не дойдете туда.

— Ну а ночью-то ты нам поможешь? — спросил Сигурд.

— На все Божья воля. Если чернь не сожжет мой дом и не разграбит все мое имущество. Впрочем, я надеюсь, что сюда они не доберутся — им не захочется взбираться на холм.

— А пока что делать?

— Оставайтесь здесь. Ешьте, сколько хотите. Или молитесь. В конце концов, сегодня день для молитвы.

Мне казалось, что я вижу картины Апокалипсиса, ибо по всему побережью в небо взмывали языки пламени. В Галате огонь уже начинал медленно умирать, но по степени разрастания пожаров в прочих прибрежных поселениях можно было проследить за продвижением варваров. К моему ужасу, они не задержались на мосту и продолжали идти по южному берегу, пока не приблизились вплотную к городским стенам. Я мучительно вглядывался в темноту, стараясь понять, что происходит в районе моего дома. Где сейчас варвары? Неужели Балдуин выполнил обещание и они действительно вошли в город, как о том вроде бы объявляли разгоравшиеся огни? Неужели империя пала? Мне хотелось плакать, но глаза оставались сухими. Во время последних случившихся в городе беспорядков я три дня и три ночи, не смыкая глаз, простоял возле входной двери с мечом в руке, опасаясь за свою семью. Но я мог потерять своих родных и теперь…

Сигурд был неважным гребцом, но все же сумел благополучно пересечь бухту, лавируя между стоящими на якоре судами, и доставил нас к морским стенам города. Они были отчетливо видны, ибо в эту ночь даже сами волны пламенели: разлитое по поверхности моря свечение отпугивало всех, кто мог бы явиться с этой стороны, и освещало тех, кто, несмотря ни на что, направлялся к берегу. Я ощущал запах нефти и слышал шипение, с каким пламя плясало и извивалось на воде.

— Куда это ты? — спросил я Сигурда, заметив, что мы движемся на северо-запад, к главным причалам. — Высади меня возле ворот Святого Феодосия, я хочу поскорее вернуться домой и найти своих детей.

Сигурд даже не посмотрел в мою сторону.

— Мы держим курс к новому дворцу. Скорее всего, император, как обычно, находится там. Мы должны предупредить его об опасности.

Я чуть не рассмеялся.

— Оглянись вокруг! По-моему, он уже давно предупрежден — если, конечно, еще жив. Я должен позаботиться о своей семье!

— Семьи есть у всех, Деметрий. Но если империя окажется во власти франков, нам всем останется только мечтать о смерти.

У меня не было сил спорить, и я молча наблюдал, как Сигурд подгребает к каменному пирсу возле нового дворца. Мы подошли совсем близко к заграждению из горящей нефти, и мне стало страшно, что течение увлечет нас туда, но Сигурд обнаружил оставленный в огненной полосе небольшой проход и ловко провел лодку через него. К нам поспешили стражники, и я вздохнул с облегчением: город все еще находился в руках ромеев. В свете огня их лица отливали оранжевым, так же как и камень, вода и даже воздух вокруг нас, но я не заметил в их поведении ни малейших следов паники.

— Кто вы? — послышалось с берега. — Назовитесь, иначе сгорите в море!

— Я — Сигурд, командир варяжского отряда, с важными новостями для императора. Он здесь?

— Да. Руководит военными действиями со своего трона.

— Военными действиями? — повторил я. — Неужели началась война и варвары вошли в город?

Стражник ухмыльнулся:

— Они захватили окрестные деревни и выстроились перед стенами, но этому сброду наши укрепления не по зубам. Город в безопасности, по крайней мере на данный момент.

— Но кто же устраивает поджоги?

— Наша собственная чернь. Днем они вышли на улицы, требуя, чтобы император обрушился на варваров всей своей мощью и окрасил Ликос их кровью. Когда император отказался выполнить их требования, они подожгли здание налоговой службы. Охране быстро удалось взять зачинщиков беспорядков и восстановить порядок на улицах.

— Слава Богу! — вздохнул я с облегчением.

— Поблагодаришь Его, когда все закончится! — укоризненно заметил стражник. — Варвары по-прежнему стоят у наших стен, а в городе по-прежнему царит страх. Ну ладно, я пропущу вас во дворец.

Мы выбрались из лодки и прошли через ворота. В новом дворце все было в движении: между первым и вторым рядами стен быстро перемещались отряды воинов, во дворах вертелись точильные колеса, высекая снопы искр из стальных клинков. Повсюду виднелись стойки со щитами и копьями, кухонная прислуга таскала корзины со стрелами. Мы долго поднимались по лестницам, часто останавливаясь, чтобы пропустить группу гвардейцев, и наконец оказались перед тяжелыми бронзовыми дверьми. Дюжина вооруженных до зубов печенегов перекрыла нам путь.

— Император проводит совет, — прорычал сержант. — Он никого не принимает. Его секретарь…

Я перебил его:

— Секретарь находится там же? Передай ему, что Деметрий Аскиат и варяг Сигурд вернулись из Галаты. Скажи, что мы принесли важные новости.

То ли удивившись, что ему осмелились возражать, то ли услышав в моем голосе твердую уверенность, сержант подчинился мне и скрылся за дверью. Вскоре он вышел оттуда, заметно присмирев, и сообщил, что советник готов принять нас немедленно.

Утром Великой пятницы, святого дня, когда был распят наш Господь Иисус Христос, я проснулся от страха. Меня страшили не армии варваров, собиравших силы для нанесения удара, не убийцы, затаившиеся в дворцовых коридорах, и даже не толпа, готовая разорвать город напополам из-за нерешительности императора. Я боялся, что мои дочери, спящие в отведенной нам маленькой комнате, вот-вот проснутся и увидят, как их отец бесстыдно возлежит на одном матрасе с женщиной, которая не является их матерью.

Анна, видимо, почувствовала, что я проснулся. Она повернулась и взглянула мне в лицо.

— Я, пожалуй, пойду. После вчерашних беспорядков здесь наверняка есть люди, нуждающиеся в помощи врача. — Она встряхнула спутанными волосами. — Пусть твои дочери и догадываются о многом, но некоторые вещи им лучше не видеть.

— Тем более если в этом участвует их отец, — тихо добавил я.

Мое настроение сразу поднялось, как только Зоя и Елена появились во дворце вместе с Анной — та все еще оставалась у нас дома, когда пришли гвардейцы. Закончив далеко за полночь свой обычный обход коридоров, прилегающих к покоям императора, я нашел утешение в ее объятиях, хотя нам и приходилось быть предельно осторожными.

Бесцеремонный стук в дверь отвлек меня от этих мыслей. Я тут же сбросил с себя одеяло и вскочил на ноги, Анна же откатилась к стене и притворилась спящей. В дальнем углу послышалось шевеление, но к тому времени, как Зоина голова высунулась из-под одеяла, я уже стоял у двери и смотрел в непроницаемое лицо гвардейца.

— Тебя вызывают.

Мне успела надоесть эта короткая фраза, судя по всему, единственная форма приглашения, известная телохранителям императора. Но я с радостью ухватился за этот предлог, чтобы покинуть комнату, и охотно последовал за гвардейцем. Небо за окнами только-только начинало сереть, однако в коридорах дворца вовсю кипела жизнь, и мы с трудом пробивали себе дорогу среди суетящихся чиновников с заспанными лицами. Наконец мы оказались у двери, охраняемой четверкой печенегов. Мой сопровождающий произнес что-то неразборчивое, и они расступились по сторонам.

— Иди наверх, — сказал он. — Мы подождем здесь.

Стараясь казаться невозмутимым под неприветливыми взглядами печенегов, я прошел в дверь и стал подниматься по лестнице.

Спустя какое-то время я начал думать, что гвардейцы подшутили надо мной, потому что лестница казалась бесконечной — сплошная череда лестничных маршей, неумолимо ведущих все выше и выше. Странно было и то, что по ней больше никто не пытался подняться. Я не встретил ни одного человека, не видел, чтобы кто-нибудь спускался вниз, и не слышал ничего, кроме звука собственных шагов. Даже узкие окна бы ли так глубоко утоплены в стенах, что разглядеть через них можно было разве только серый свет.

Свернув за очередной угол, как две капли воды походивший на предыдущие, я увидел над головой узкую полоску неба, преодолел последнюю дюжину ступеней и оказался на широкой площадке. Никогда в жизни я не бывал на такой высоте. Наверное, человек просто не может строить дома выше этого, не вызывая зависти у Бога. Днем отсюда, вероятно, открывался потрясающий вид на город и его окрестности, но в этот предутренний час я смог разглядеть лишь разбросанные по округе россыпи затухающих угольков — следы далеких пожарищ. По краю башни шла невысокая стена, совершенно несопоставимая с глубиной бездны, от которой она меня отделяла. И конечно, несоразмерная с величием императорской жизни, которую она в данный момент защищала.

Я упал на колени, радуясь возможности спрятаться от пугающего меня бесконечного пространства вокруг, и распростерся на полу.

— Вставай. Завтра, быть может, ты захочешь приберечь свою почтительность для другого человека.

Голос императора звучал спокойно, но усталость, проглядывавшая в чертах его лица, придавала его словам оттенок горечи.

— Твоя уверенность во мне настолько низка, мой господин?

Наверное, от высоты я немного повредился рассудком, иначе как объяснить мою дерзкую попытку шутить с императором?

Его губы чуть дрогнули в улыбке под густой бородой.

— Уверенность? Деметрий Аскиат, ты один из немногих людей, в которых я сколько-нибудь уверен. Все до единого военачальники считают меня трусом, если не хуже, а мои подданные открыто поносят меня на улицах. Иным из моих предшественников за меньшие прегрешения выкалывали глаза и отрезали носы.

— Они молятся о том, чтобы ты жил тысячу лет, — возразил я.

Император раздраженно поморщился.

— Я правлю империей вот уже пятнадцать лет, — сказал он. — Дольше, чем любой другой со времен великого Болгаробойцы.[34] Но что напишут о моем царствовании будущие Феофаны и Прокопии?[35]«Он всю жизнь сражался с варварами, когда они на него нападали, но охотно уступил им империю, когда они пришли к нему как гости». — Он повернулся к востоку, где уже начинала разгораться алая заря, возвещавшая о восходе солнца. — Я стоял на этом самом месте, когда Халкидон был сожжен дотла турецкой армией, а нас спасла от нашествия турок только узкая полоска воды. Без франков, норманнов, кельтов, латинян и прочих варваров, которых посылает к нам с запада Папа Римский, турки снова придут, и на этот раз они не остановятся на берегу Босфора.

Он пнул ногой стену, и я невольно сжался, испугавшись, что он споткнется и перевалится через эту невысокую преграду.

— Мои советники и их подручные не понимают, что мы не обладаем мощью наших предков. Мы не можем победно идти по миру, как это делали Юстиниан[36] или Василий. У нас много золота, но мало воинов, и чтобы защитить свой народ, я должен призвать других сражаться вместо нас.

— Тогда неудивительно, что твои военачальники недовольны, мой господин.

Император рассмеялся.

— И впрямь неудивительно, а вот что действительно удивляет, так это почему они до сих пор позволяют мне оставаться на троне. Все эти пятнадцать лет я избегал войн, да и зачем они мне? В случае победы мои полководцы обрели бы опасную силу и позарились на мой трон; в случае же поражения я обрек бы на страдания многие тысячи ромеев. Я защищал империю, стравливая наших врагов друг с другом. Но теперь совсем иная ситуация, и этот сомнительный метод, который стал основой моей политики, оказывается всего лишь трюком фокусника.

— Однако стены остаются неприступными, — возразил я. — Пока они охраняются, варвары только и могут что грабить предместья.

— Крепость стен зависит от преданности охраняющих эти стены гарнизонов. Как долго они будут поддерживать труса, отказывающегося отвечать на провокации варваров?

Из-за горизонта поднималось ярко-алое солнце, заливая восток холодным красноватым светом, а над нашими головами медленно двигалась огромная гряда облаков, наползающих друг на друга. Где-то внизу зазвонили колокола церквей, уже можно было разглядеть их многочисленные купола, отливающие рассветным румянцем. Я вздрогнул, и, заметив это, император сказал совсем другим тоном:

— Продолжай хранить верность, Деметрий, и держись поближе ко мне. У тебя нет предположений относительно их планов?

Кое-какие предположения у меня были. Ночью я продумывал сотни уловок, к которым могли бы прибегнуть варвары, но ни одна из них не представлялась вероятной.

— Сегодня они намерены убить меня, — хладнокровно произнес император. — Мертвый, я тут же превращусь из труса в мученика. Тогда жители города и мои военачальники распахнут городские ворота, дабы отомстить за мое убийство, и варвары разгромят их наголову. Пока мы остаемся за городскими стенами, варвары не могут причинить нам вреда, следовательно, они должны выманить нас. А пока я продолжаю править, мы будем оставаться за стенами, следовательно, они должны устранить меня.

— Мой господин, ты мог бы остаться здесь, на башне, — предложил я. — Сюда никто не проникнет, и ты будешь в полной безопасности, пока варвары не уйдут.

Алексей грустно покачал головой.

— Какая разница — умереть или оказаться в полной изоляции? Мои военачальники станут отдавать приказы, которых я не смогу отменить, и это неизбежно приведет к битве. Нет, я должен находиться среди них, используя всю власть, какую имею; ты же будешь следить за тем, чтобы агенты варваров — возможно, твой таинственный монах — не одолели меня. Пока мы находимся за стенами, нам ничто не угрожает.

Я взглянул на запад и увидел в сероватом утреннем свете огромное войско, готовое начать войну. Варвары провели ночь на поле, в холоде и сырости, но я не сомневался, что их мечи надежно защищены от ржавчины. Где-то там среди них обретался и Балдуин, проверял снаряжение и мечтал о том, что к вечеру империя будет принадлежать ему.

Император ничего больше не сказал. Я проследовал за ним вниз по длинной лестнице, слушая звуки, доносившиеся из двора, в котором собиралось наше собственное войско.

Императору некуда было деваться: он оказался в ловушке собственного трона. Любой другой на его месте застыл бы от ужаса, но Алексей, обладавший чутьем воина, в тот же миг рванулся вперед. Однако было уже поздно. Пока два священника тупо смотрели на них, потеряв дар речи от такого убийственного зрелища, монах с силой опустил массивный крест на голову императора, орудуя им как булавой. Жемчужная диадема разлетелась на кусочки, из-под густых волос хлынула кровь и заструилась по шее и плечам императора, рухнувшего на пол лицом вниз. Я думал, что монах занесет свою «булаву» для второго удара, но он неожиданно ухватился за верхушку креста, стянул ее с древка и бросил на пол. Вместо обычного древка у него в руке оказалось копье, острый наконечник которого был спрятан в распятии. В зале все оцепенели при этом внезапном нападении. Император застонал и попытался приподняться на руках, но монах пнул его ногой в лицо и поднял копье над его головой. Он с неистовым торжеством выкрикнул что-то на чужом языке, направляя острие копья в шею Алексея.

Все это время — какие-то несколько мгновений — я прорывался через зал к монаху, и наконец в последнем безумном броске мне это удалось. Предотвратить удар я не успел, однако сумел изменить его направление. Копье врезалось императору в спину, и он взвыл от боли, а монах под моим напором рухнул наземь. Тощие пальцы вцепились мне в лицо, стараясь выцарапать глаза, и пока я пытался защититься, монах перекатил меня на спину и отпрыгнул назад. Копье торчало из спины императора, раскачиваясь из стороны в сторону, как молодое деревце в бурю. Монах рывком вытащил его и взмахнул им перед собой, описав полукруг, чтобы держать на расстоянии любого, кто попробует приблизиться.

Но никто, кроме меня, и не думал приближаться. Зал был битком набит гвардейцами и сановниками, однако ни один из них не тронулся с места. Возможно, причиной тому были трусость или потрясение, а еще более вероятно — трусливый расчет, ибо никто не хотел открыто принимать ту или иную сторону, когда судьба империи повисла на волоске. Как бы то ни было, все отпрянули назад и образовали плотный круг напряженных лиц, окруживших нас, как на арене. Все выглядело так, будто мы с монахом — два великих воителя, этакие Гектор и Аякс,[38] и весь мир приостанавливает войны, пока мы ведем наш смертельный поединок.

Увы, у меня не было ни меча, ни тем более Аполлона, чтобы направить мою руку. Монах приближался ко мне, подняв копье явно с недобрыми намерениями. То ли он узнал во мне преследователя, загнавшего его в ледяную цистерну, то ли просто примирился со смертью ради смерти, но было в нем какое-то жуткое спокойствие, когда окровавленный кончик копья следовал за моими перемещениями. Я попятился назад, пристально глядя ему в глаза. «Удар копья начинается на лице человека» — так однажды сказал мне наш сержант, и пока я удерживал взгляд монаха, ему было трудно застать меня врасплох.

Но мне помешали сконцентрироваться. Сделав очередной шаг назад, я почувствовал, как моя рука на что-то наткнулась. Инстинктивно я перевел глаза на человека, с которым столкнулся, — это оказался один из священников, — и в тот же миг монах сделал выпад.

Спас меня тот же священник — не каким-то поступком или словами (хотя, возможно, в душе он и молился обо мне), а единственно силой своего страха. Он раньше меня заметил движение монаха, неловко бросился на пол и при этом сбил меня с ног. Копье пронеслось у меня над головой, так как монах не успел изменить направление удара. Выбросив вперед руку, чтобы смягчить падение, я ощутил под собой железную цепь. Это оказалось кадило, которое уронил испуганный священник. И когда монах по инерции шагнул вперед и навис надо мной, я изо всех сил швырнул кадило вверх. Оно треснуло монаха по лицу, горячее масло выплеснулось, и раздался пронзительный вопль, уж не знаю чей — монаха, священника или же мой собственный.

Потом я обнаружил, что стою на коленях. Кожа моя горела от брызнувших на нее капель масла. Подо мной жалобно скулил священник, но монах все еще стоял на ногах и по-прежнему держал копье. Половина лица у него была обварена и приобрела ярко-красный цвет, глаза крепко зажмурились от нестерпимой боли, однако он еще мог собраться с силами и нанести последний удар.

Внезапно рот его широко раскрылся и копье выпало из руки, по подбородку хлынула кровь, а глаза вылезли из орбит. Тощее тело конвульсивно вздрогнуло, прощаясь с отлетевшей душой, и осело на пол.

Сигурд, стоявший позади него, с омерзением посмотрел на короткий меч в своей руке — клинок был в крови почти по рукоять — и молча бросил его на тело монаха. Потом помог мне подняться на ноги, и мы бросились к императору. Чары, наведенные действиями монаха, рассеялись, и в зале поднялся шум, раздавались выкрики и взаимные обвинения. Об императоре все как будто забыли. Неужели он мертв? Неужели все, над чем он трудился и что я поклялся защищать, пошло прахом? Когда мы подбежали, Крисафий, опустившийся на колени рядом с ним, поднял на нас глаза и сказал:

— Он еще жив, но очень плох. Я велю гвардейцам отнести его к врачу.

— Мы будем сопровождать его.

Сигурд хотел последовать за гвардейцами, выполнявшими приказ Крисафия, но тот внезапно остановил его:

— Нет, тебя ждут куда более серьезные дела. Взгляни! — Он ткнул пальцем в сторону окна, откуда было видно, как войско варваров теснит остатки катафрактов назад. — В скором времени варвары подойдут к стенам, и если мы не подтянем силы, чтобы удерживать ворота, наша конница будет уничтожена на глазах у всей толпы. Можешь представить, что тогда произойдет!

Покушение на императора, схватка с монахом, шум и смятение притупили мой ум, и я с трудом понимал, о чем говорит евнух, но упоминание о воротах пробудило в глубине моей памяти важные воспоминания, и я с усилием вытянул их на поверхность.

— Ворота, — пробормотал я.

Крисафий посмотрел на меня как на идиота.

— Да, ворота. Мы должны взять их под защиту.

— В этом и состоял их план! Император был прав. Если бы монах убил его, разбушевавшаяся толпа открыла бы ворота и варвары ворвались бы в город. Но монах потерпел неудачу, а значит, их план провалился!

Сигурд взглянул в сторону окна.

— Похоже, они не подозревают, что их план провалился.

— Тогда нам придется их огорчить. — Острота момента помогла мне собраться с мыслями. — Мы должны доказать вождям варваров, Балдуину и Готфриду, что их усилия тщетны, что ворота никогда не откроются, что мы откроем их разве только для того, чтобы нанести удар всей мощью нашей армии.

— Нет ничего проще, — сказал Сигурд. — Давайте прямо сейчас нанесем удар всей мощью нашей армии. Это уж точно их убедит, что они проиграли.

— Ни в коем случае! Именно этого и страшился император! Он не поблагодарит нас, если мы погубим последнюю надежду на мирное разрешение ситуации.

Крисафий и Сигурд посмотрели друг на друга, потом на меня, и несколько мгновений мы трое представляли собой единственный островок тишины в этом гвалте.

— Ну предположим, — сказал Крисафий. — Но как ты собираешься попасть к варварам?

Под огромным куполом Святой Софии повисло облако фимиама, и извивающиеся струйки дыма играли в солнечных лучах, падавших сквозь окна. Один из этих лучей уперся в сверкающую позолотой спинку трона сразу за головой императора, и в дымном воздухе образовалось подобие нимба. Справа от императора стоял патриарх Николай, слева — его брат Исаак, и вместе они составляли триумвират непобедимой славы. Город праздновал светлый день Пасхи, отовсюду слышался звон колоколов и праздничные песнопения, но здесь огромная толпа в глубоком молчании наблюдала за проведением церемонии.

В передней части храма на стульях, выложенных серебром, восседали вожди варваров: герцог Готфрид, его брат Балдуин, три посланника, которых я уже видел на императорском приеме в тот день, когда Элрик попытался зарубить императора, несколько неведомых мне персон и, в дальнем конце ряда, граф Гуго. Судя по всему, он успел помириться со своими соотечественниками, всего несколько дней назад высмеивавшими и презиравшими его, хотя и испытывал в их обществе известную неловкость. Достаточно неуютно чувствовали себя и его товарищи, сидевшие с кислыми лицами.

Запели трубы, глашатай выкрикнул имя герцога Готфрида и перечислил все его титулы. Тот поднялся со стула и приблизился к трону. Со своего места в западном нефе я не видел его лица, но благодаря полной тишине каждое слово отчетливо слышалось под сводами храма. Вслед за переводчиком Готфрид стал произносить слова клятвы, текст которой был определен прошедшей ночью. Он поклялся уважать древние границы ромеев, служить императору верой и правдой и вернуть ему все земли, коими некогда по праву владели предшественники императора. Семеро писцов, сидевших за столом, записывали каждое его слово. Когда клятва была принесена, зять императора Вриенний выступил вперед и вручил герцогу венок из чистого золота. И это наверняка было не единственное золото, которым его одарил император, всегда щедрый к побежденным врагам.

Герцог Готфрид тяжело опустился на свое место. Золотой венок на его голове походил на терновый венец. Глашатай вызвал брата герцога, и на какое-то мгновение я напрягся: мне показалось, что он подошел к трону слишком близко и варяги могут наброситься на него. Но в следующий миг он уже стоял коленопреклоненный и давал то же клятвенное обещание. Он не стал дожидаться, чтобы Вриенний выполнил свою часть церемонии, а поспешил вернуться на место. Его бледное лицо вспыхнуло от стыда, на щеках появились лихорадочные пятна.

Церемония принесения клятвы длилась не меньше часа, затем прозвучали приветственные гимны и началось пасхальное богослужение. Когда патриарх поднес чашу Христа к губам Балдуина, я испугался, что он плюнет в нее, но он с трудом сделал глоток под суровым взглядом брата. Потом снова пелись хвалебные гимны в честь нашего единения (для варваров это было, наверное, как нож острый), и наконец длинная процессия двинулась через толпы народа, собравшиеся на Августеоне. Двойная цепь варягов образовала живой коридор, соединявший храм с дворцом, и когда я вышел на солнечный свет, последний человек из императорской свиты исчезал в воротах. Я подумал, что император щедр к своим врагам, но не очень добр: три часа в церкви да еще званый обед со всеми полагающимися церемониями доведут франков до плачевного состояния.

— Неужели тебя не пригласили к императорскому столу?

Я вскинул голову и увидел возле колонны Сигурда. Он со спокойной гордостью наблюдал за своими людьми.

— Я уже достаточно наболтался с варварами, — сказал я. — И мало виделся со своими девочками.

Сигурд кивнул:

— Скоро варваров здесь будет куда больше. Логофет сказал, что норманны подойдут к городу уже через неделю.

— Они не доставят хлопот. — По крайней мере, мне очень хотелось на это надеяться. — Весть об унижении франков быстро долетит до них, так что они дважды подумают, прежде чем открыто выступать против императора.

— И к тому же больше нет безумного евнуха-подстрекателя. А если таковой и появится, — добавил Сигурд, — то он поостережется включать Деметрия Аскиата в свои планы.

Мне было приятно услышать этот комплимент, хотя и незаслуженный.

— Я отлично послужил целям Крисафия, ему было бы грешно жаловаться на меня. Он хотел, чтобы я выяснил, что монах состоит в сговоре с варварами и они замышляют убить императора. Тогда у него появились бы основания настаивать на их уничтожении. Он прекрасно знал мои возможности, а вот чего он недооценил, так это упорства императора.

Сигурд подавил смешок.

— Это варягов он недооценил, — возразил он, махнув рукой в сторону сверкающего доспехами отряда. — Если бы не мой меч, Деметрий, твоя голова висела бы на копьях франков рядом с головой императора!

Я рассмеялся.

— Вы вновь в чести. Евнуха же больше нет…

В глубине души мне было даже жаль Крисафия, перенесшего страшные муки и ступившего на путь предательства, однако я не мог простить ему того, что он едва не привел империю к гибели.

— Крисафий так и не смог усвоить уроков прошлого, — сказал я вслух. — Он принадлежал к тому поколению, которое считало государственную власть средством достижения собственных целей. Именно по их вине войны и мятежи продолжались у нас более полувека. Они не понимали того, что трон удивительно похож на змеиное яйцо: он опасен именно тогда, когда он пуст!

Мои грустные раздумья вызвали у варяга смех.

— Хочешь использовать награду, полученную от императора, на то, чтобы удалиться от дел и заняться сочинением эпиграмм? Неужели это тот самый Деметрий Аскиат, который всего четыре месяца назад с такой неохотой шел во дворец?

— Что я могу поделать? Теперь я известен как человек императора, со всеми сопутствующими этому положению преимуществами и опасностями.

«Когда ты спасаешь другому человеку жизнь, ты платишь за это частичкой собственной жизни», — подумалось мне.

Я посмотрел на тучку, затмившую собою солнце, и улыбнулся.

— А ты, Сигурд, где будешь сегодня обедать? У меня или у императора?

Сигурд принял важный вид.

— Уж не думаешь ли ты, что император позволит себе войти в помещение, полное его врагов, не позаботившись о предосторожностях? Я буду находиться в зале Девятнадцати лож и следить за каждым франком, который посмеет бросить в его сторону хоть косточку от финика.

Этот проект был бы немыслим, если бы его полноправными участниками не стали два благородных историка — принцесса и рыцарь. Не проходило практически ни дня, чтобы я не брал в руки «Алексиаду» Анны Комниной и «Историю крестовых походов» сэра Стивена Рансимена (обе названные работы опубликованы издательством «Penguin»), которые и стали исторической основой представленного здесь повествования. Общая хронология событий, и прежде всего битв, происшедших на Святой неделе, взята именно из этих достаточно занимательных и вместе с тем строгих источников.

Подобно Алексею Комнину и его империи, многим в реализации собственных амбиций я обязан удачной женитьбе и поддержке семьи. Мои греческие тесть и теща любезно согласились принять участие в работе над черновым вариантом этой книги; моя мать сделала ряд ценных замечаний, касающихся Священного Писания и религии. Моя сестра Айона сопровождала меня в моем межконтинентальном путешествии и помогала мне при разыскании тех или иных историй и при переводе греческих слов. Идея книги принадлежала моей жене Марианне, которая в дальнейшем оказала на меня неоценимое влияние как почитатель, критик, корректор и муза.

Помимо домашних я многим обязан Джейн Конвей-Гордон, заставившей меня задуматься о специфике агентурной работы в Византии, а также великодушному и веселому редактору издательства «Century» Оливеру Джонсону. Мне хотелось бы выразить благодарность сотрудникам Бодлианской библиотеки, а также своим многочисленным друзьям в Оксфорде и Лондоне, которые давали мне отдохновение от трудов и терпеливо выслушивали мои рассказы о евнухах.

Византий — древнее название Константинополя (до 330 г.).

Эпарх — градоначальник Константинополя в Византийской империи.

Трирема — военное гребное судно с тремя рядами весел.

Севастократор — один из новых титулов, введенных в правление Алексея I Комнина. Присваивался лишь членам императорской фамилии.

Парадиз по-персидски означает «райский сад».

Гиппарх — командующий кавалерией.

Логофет — в Византии название некоторых высших государственных должностей.

Андромеда, дочь эфиопского царя Кефея и Кассиопеи, была прикована к скале для принесения в жертву морскому чудовищу, которое грозило затопить ее страну.

Битва при Диррахии состоялась 18 октября 1081 г. После поражения византийцев часть Византийской империи — Северная Греция — на несколько лет оказалась под властью норманнов.

Паракимомен — придворный, который надзирает над слугами, охраняющими императорскую опочивальню.

Никифор III Вотаниат — император Византии в 1078–1081 гг.

Далматика — просторная длинная туника с короткими рукавами.

Никифор Мелиссин — малоазийский аристократ.

Английского короля Гарольда II (ок. 1020–1066).

Харальд III Сигурдсон (1015–1066).

Вильгельм I Завоеватель (1028–1087) — английский король. Носил прозвище Бастард (Незаконнорожденный), поскольку был сыном герцога Нормандии Робера Великолепного и дочери кожевника.

Михаил VII Дука — император Византии в 1071–1078 гт.

Перистиль — прямоугольный двор, окруженный крытой колоннадой.

Левант — историческое название Восточного Средиземноморья.

Нимфей — святилище нимф, павильон с фонтаном.

Это название произошло от знаменитого маяка, построенного в III в. до н. э. на острове Фарос.

Боэмунд I Тарентский (ок. 1050–1111) — участник норманнского вторжения 1081 г.

Аркадия — горная область в центральной части полуострова Пелопоннес.

Персефона — богиня мертвых, подземного царства и плодородия, дочь Зевса и Деметры. По желанию Зевса Аид, царь подземного мира, похитил Персефону и увел ее супругой в свои владения.

Константин I Великий (324–337) — римский император. Феодосий II Малый (408–450) — восточноримский император. Стены Константина и Феодосия, а также морские стены, выстроенные в V в., надежно защищали Константинополь в течение многих столетий. Стены Феодосия, защищавшие город с суши, тянулись через весь полуостров на протяжении 5,5 км, состояли из трех рядов и имели 96 башен.

Речь идет о событиях июля 1096 г., когда передовые отряды крестоносцев под предводительством Петра Пустынника, не дождавшись подхода основных сил, переправились в Малую Азию и были разгромлены турками под Никеей.

Фибула — пряжка для застегивания верхней одежды.

Цистерна — резервуар для сбора дождевой воды. Иногда несколько цистерн соединялись между собой. Такие цистерны, питавшие водой крупные города, достигали порой гигантских размеров. Например, для перекрытий самой большой античной цистерны в Константинополе (возможно, именно о ней и идет здесь речь) потребовалось 420 колонн.

Гуго Вермандуа был братом французского короля Филиппа II Августа.

Готфрид Бульонский, герцог Лотарингский (ок. 1060–1100).

Генрих IV (1050–1106) — император Священной Римской империи.

Титул византийского императора.

Ромбовидный кусок ткани, нашиваемый на далматику для украшения.

Василий II Болгаробойца (958–1025) — византийский император с 976 г. В 1018 г. покорил Болгарию.

Феофан Византиец — византийский историк 2-й половины VI в., автор 10-томного труда по истории Византии 566–581 гг. Прокопий Кесарийский (ок. 500 — после 565) — византийский историк, советник полководца Велисария. Написал «Историю войн Юстиниана».

Юстиниан I (482–565) — византийский император с 527 г. Завоевал Северную Африку, Сицилию, Италию. При нем был построен храм Святой Софии в Константинополе.

Катафракты — особый вид конницы: всадник и лошадь защищены чешуйчатым панцирем, на голове всадника шлем с забралом. Основное вооружение — копье.

Герои «Илиады» Гомера.

Говорить! Говорить! (искаж. фр.)

Катамит (лат.) — любимчик.

Шеол — в иудаистической мифологии царство мертвых, «нижний» мир.