Как, собственно, даются названия посёлкам и городам… Сами по себе такие только что начинающие жить поселения как бы и не имеют личных особенностей — они при чём-то, возле чего-то: Озерища — у Озёр, Петрозаводск — к заводу прилепился, Дивное — не такое, может, и дивное, но имя как бы на счастье — пусть будет дивным. Имя тому курортному городку, где ты родился и жил в детстве, было Угорск — то есть у горы. Некий опознавательный знак, видный издалека. Сколько ты себя помнишь — из окна, с улицы ли, со двора ли ты видел гору. Она так и называлась: Гора. Просто Гора, без каких-либо обозначений: не острая, не тупая, не скалистая, не двугорбая, ни ещё какая-нибудь. Гора — и Гора. Не то чтобы очень высока, но и не впаяна ни в какой хребет — сама по себе, локалит, как называют такие горы, лесистая, хотя и не сплошь — с каменистыми проплешинами. Подальше, хотя и не сливаясь с нею, были и другие такие же горы, и связывало их только лесистое одеяло, кое-где сползшее, обнажившее прихотливые их тела.
Сама Гора вопросов как бы и не вызывала, зато нечто за Горой было загадочно, неведомо, тайно.
Мальчиком ты был домашним, далеко от дома не отходил, поэтому день, когда тебя повели впервые вокруг горы, очень запомнил, собственно, даже не день, а само это — Вокруг Горы. «Вокруг Горы» — так это и называлось, а ещё по-курортному — «Маршрут №3». Так тебе и обещано было: «Пойдем Вокруг Горы» — ещё за несколько дней до того, как сошёл ты с городской улицы, с асфальта на землистую, присыпанную песком дорогу.
Сама-то Гора при этом как раз исчезла. И не было этого «вокруг». Пространственная геометрия была тебе ещё неведома, но «вокруг» ты уже понимал. Как вы крутились с Лилей вокруг столба у дома: кайф, дыхание, бег, голова кружится, пьянеешь, хохочешь, шатаешься. Здесь не было этого «вокруг», дорога шла прямо, и её, эту дорогу, срезала впереди пустота, воздух. Черта.
Похоже на давний, частый твой сон. Черта. В том сне ты поднимался вверх по пологой дороге средь красных камней и гор. Ты шёл вверх, и, сколько хватало взгляда, вокруг были красные горы. Никогда наяву ты не видел таких красных камней и гор. Там не было никого, кроме тебя. Ты слышал только дыхание. И что-то вроде песни — чей-то голос, больше похожий на голос самих гор, самого воздуха, самих камней. Только звук дыхания и голос прерывистый. Ты не знал, откуда и чей это голос, ты даже не знал, один это голос или их много — тихих, как возлетащие паутинки голосов. А потом снова только дыхание. Может, твоё собственное, во сне. И уже и голоса не слышно. Красные камни. И черта перевала, к которому ты идёшь. Но ты так никогда и не доходил до этой черты — каждый раз ты просыпался, когда черта была уже совсем близко.
Сейчас, наяву, вы шли по дороге, и взрослые говорили и смеялись, раздражая тебя. Ты был возбуждён, растревожен, боялся пропустить.
Ещё вначале, едва вы вошли в большую тень Горы, ты ощутил: здесь по-другому, не так, как в городе. Но есть ли здесь То? И секундно, торопливо, раздражённо, без слов: нет, не так, не то, что в городе, но и этого нет. Ведь и во сне красные камни были ещё не То — они были только знаком, предупреждением: уже здесь всё не так, но главное откроется там, на черте.
А через минуту ты был уже убеждён, что ничего особенного здесь вообще нет. Прохладно, душисто, тенисто, отгорожено от жары, но ведь и в городе в некоторых местах так же. Здесь птицы — но ведь и там же. Человечьи, жилые звуки сместились, правда, куда-то в долину, влево от Горы и дороги вокруг неё, но и они слышны: железо и уханье об него, машинные, мотористые звуки. Сумятица деревьев, мешанина зелени — всё это было знакомо.
Ты торопился к черте впереди. Именно впереди. Сбоку, слева и справа была всё та же листва, ощущаемая как масса, как теснота, как заграждение взгляду. Там, впереди, должно было что-то открыться.
Во сне черта была сверху, здесь — впереди. Там идти было вязко, замедленно, но черта ждала тебя. Здесь же она ускользала. Сколько ты ни забегал вперёд — края, среза всё не было: черта ускользала, она опять была впереди.
Так догоняешь девочку, а она увёртывается, бежит влево и вправо, вскрикивает, хохочет. Ты разозлился, не хочешь больше за ней бежать, лучше отвернуться, не обращать на неё внимания — и она вдруг дотрагивается до твоего плеча. Не торопись оборачиваться — она опять ударит о тебя дурным своим смехом.
И вот она никуда не бежит, стоит подле тебя, отдувая сбоку с лица влажную прядь, и глаза её оказываются не ровно голубыми, а будто с веснушками, с жёлтыми пятнышками, и они уже не цвет, а свет, они прозрачны, её глаза, пронизаны светом, и золотисты реснички, и волосы тоже золотые, и мелкие-мелкие капельки на носу, на верхней губе, на лбу.
Однако чуть позже опять досада: всё это, такое необыкновенное, твоя поражённость и нежность через некоторое время, когда ты вспоминаешь, уже ослабели. Нужно опять бегать за этой девочкой и поворачивать её к свету, но всё равно уже не то. Лучше не вспоминать — как вроде и не было, — а это ужасно, как выбросить любимую игрушку. Лишь выбросишь, уже невозвратна она, и мама не может понять, зачем ты выбрасываешь. «Почему ты такой злой, мой мальчик? Зачем ты ударил Лилю? Зачем ты топчешь кита?»
Так и тут, так и тут будет, предчувствуешь ты с тоской, даже если черта вдруг остановится и даст тебе ступить на неё. Но как ни бежал, как ни подкрадывался ты — черта убегала. А на том месте, где только что была она, не было ничего нового. Снова была мешанина зелени и стволов, сквозь которую вдруг ударял острый свет, словно окликающий тебя. Как в догонялках, когда не можешь поймать, а убегающий исчезает и вдруг окликает тебя сбоку. Пока не обессилешь, пока не надоест. Но снова маячила черта, просвет. Пробегал, а были только новые деревья, новые куски дороги. Какой-то фокус, обман. С надсадой и раздражением ты познавал сокрытость поворота. Ты был как эйнштейновский жук, который в неуклонности, последовательности, прямизне знать не знает, как крив прямой его путь, но отчего-то ему не по себе.
Предшествуемый запахом влаги и старого камня, обрывая чреду одинаковых деревьев дырою в скале, выложенной обтёсанным камнем, пред нами предстал источник. Из старого камня в оспинах выветренности, в окалинах переможения истекал, журчал, веял холодом неровный, прерывистый, смешанный с воздухом водопадик минеральной воды. Вода была приятно-холодная, но неприятно пахнущая, пузырчатая. Ты вообще не любил минеральной воды. Когда же тебе сообщили, что теперь повернут назад, в город, потому что отсюда ближе, чем вернуться с другой стороны, и потому что дома ждут неотложные дела, ты был оскорблён. Они тебя обманули. Ведь ты думал: это только привал у источника. Если бы вы пошли дальше… Теперь ты был убеждён, что тебе просто не дали дойти. Злые слёзы жгли тебе глаза. Теперь ты плёлся сзади, всё ещё оглядываясь на черту дороги. Потом уже смотрел только вниз, на ноги. Ты не хотел ни с кем разговаривать, ты не хотел больше ничего видеть.
Но незаметно, исподволь — или свет теперь падал уже по-другому — медленно и необоримо начинали проступать вокруг деревья: как раз настолько выше тебя, чтобы ты шёл, как в соборе; с мановением в воздухе, в небе, ветвей, вершин; с рождением неба из этих ветвей, вершин — и ты мог пить небо и воздух через эти деревья. Как огромные птицы, чуть приспускали деревья вниз крылья-ветви, чтоб устремиться стволами ввысь, — не только ты, сама дорога была короче этих стволов. И выплывал, вплывал в просвет меж деревьев незамеченный раньше, когда ты бежал к черте, бок Горы — так что это был уже не просвет, а протень — тёмный бок Горы, почти заслонивший небо и солнце, вдруг остужал, шевелил, протягивал воздух. И сумрак был сладостен, и прекрасно серы, пятнисты, с курчавостью моха высокие стволы.
Идя вперёд, ты покушался на черту и запределье. Возвращаясь — обрёл пропущенные, обойдённые душою Деревья. Продвиженье вперёд искушало и обманывало тебя, но копило такое ни с чем не сравнимое: эту дорогу под высокими сводами крон прекрасных Деревьев. Первое наоборотное. Первое данное тебе не там, куда ты устремлялся, не тем, что ты искал, — в другом месте, другим.
Потом-то ты узнавал ещё и ещё обратное, оборотное. Подъём и спуск с Горы — тоже ведь было когда-то впервые и тоже ведь поразило, обескуражило. Ты поднимался к небу, но ширилось не оно, а земля. Ты поднялся на вершину, но вновь обрёл не его, а землю — и небо, очень густое небо было уже не над тобой, а у самой земли. Но спускаясь с Горы вниз, в эту ширь, ты входил в теснину, и не было больше просторности Земли.
И настоящий свет ты обретал из-за спины — на обыкновенной стене дома, которая, как скрижаль, сияла, пламенела божественным словом. Солнце находило тебя из-за твоей спины, оно было не в маленьком сгустке плавленья, а во Взгляде из-за твоего плеча.
Ты узнавал, ты познавал поворот и возвращенье, спуск и подъём. И тут же знанье твоё отступало, как бы исчезало совсем — ты заранее уже знал обманность черты и место, где появляется сцементированная из камней стена источника и где на обратном пути сумрачно проступает меж деревьев склон Горы, которую ты огибал, не видя ни её, ни закругленья прямизны. Ещё позже ты будешь держать, как карту, представление о Горе, огибаемой дорогой, и каждый новый вид будет не своевольной плотностью, а картиной в рамке, ландшафтами, развешанными природой по сторонам дорог.
Пока не вспомнишь однажды вживе, как увидел ты это впервые.