Посвящается Нэнси — за спичку, Гэри Гивенсу — за искру, Кэрол и Томми — за пламя.

Создав небо и землю, Бог сотворил по образу и подобию своему первого человека и назвал его — Адам. Потом призвал Он все воинства Небесные, всех ангелов и архангелов, и повелел им склониться пред Адамом и почитать его, ибо хотел Бог наделить Адама властью над всей Землей и тварями ее. Но Люцифер, прекраснейший среди ангелов, позавидовал и отказался поклониться Адаму. Он собрал вокруг себя других, думающих так же, ^образовалось огромное воинство, восставшее против Создателя. Ужасная битва разразилась меж Божьими ангелами и теми, кто отвернулся от Него. Пролилось столько крови, что две великие реки потекли по знойной пустыне. В конце же великий воин, архангел Михаил, и все воинство Небесное одолели Люцифера и изгнали его и мятежников с Небес.

Падшим ангелам было запрещено впредь появляться на Небесах. И спустились они на Землю, и стали тайно ходить среди людей. Шли годы, ненависть их росла, и Люцифер поклялся, что однажды отомстит.

Но был меж них один, кто раскаялся и втайне стал искать прощения у Господа. Имя ему было Фурмиил, Ангел Одиннадцатого Часа. За его раскаяние Бог подарил ему смертность и позволил прожить оставшиеся дни как человеку. Дух Фурмиила не мог вернуться на Небеса, и Господь дал ему дочь, чтобы призвать ее при рождении занять место отца среди ангелов. Но поскольку Бог предчувствовал, что близится время Люциферова отмщения, он позволил жене Фурмиила произвести на свет близнецов, дабы другая дочь жила на Земле. Она выросла, не подозревая о том, что по венам ее течет кровь нефилим.

И назначено ей быть призванной — голосом своей крови.

Вылезай! — раздался в машине тонкий высокий голос водителя-иракца. Автомобиль затормозил, взметнув песок и пыль.

Коттен Стоун выпрямилась — сон как рукой сняло.

— Что? — Она пыталась хоть что-нибудь разглядеть в надвигающихся сумерках.

— Вон! Американцев не вожу.

В радиоприемнике визжал возбужденный голос иракского диктора.

— В чем дело? — спросила она. — Что-то не так? Водитель распахнул дверцу и побежал к багажнику.

Коттен стала дергать ржавую ручку, и та наконец со скрипом поддалась.

— Эй, что выделаете? — воскликнула она, выпрыгивая.

Тот открыл багажник и швырнул обе ее сумки на обочину шоссе.

— Вы что, хотите оставить меня здесь? — Она обошла машину сзади. — Посреди этой чертовой пустыни?

Водитель прислушался к радио. Коттен подняла большую сумку, в которой лежали ее видеопленки, и засунула обратно в багажник.

— Послушайте, я отдала вам все деньги. У меня больше нет наличных. — Она вывернула карманы. Почти не приврала. Она приберегла около двухсот долларов, спрятав их в пустой коробочке от пленки. Запас на крайний случай. — Понимаете? Видите, больше нет денег. Я вам заплатила, чтобы доехать до границы.

Водитель ткнул ее в плечо указательным пальцем.

— Конец дороги для американки.

Он снова вытащил сумку и швырнул ей. Коттен попятилась и споткнулась. Потом водитель обогнул машину, уселся за руль и заскрежетал передачами, разворачивая старый «фиат».

— С ума сойти, — произнесла Коттен. Она уронила сумку на землю рядом со второй и, глядя на удаляющиеся габаритные огни, заправила за ухо выбившуюся прядку волос цвета чая.

Ветер пустыни с тихим шелестом нес первую вечернюю прохладу, а розовое январское небо становилось темно-синим. Коттен вытащила куртку с капюшоном и надела ее, уже чувствуя, как холод пробирается внутрь.

Она попрыгала на месте, глубоко засунув руки в карманы. Темнота, густая, как сырая иракская нефть, наползала на пустыню. Кто-то обязательно проедет мимо — должен проехать, подумала она.

За десять минут не появилось ни одной машины. В конце концов она схватила сумки и пошла. Камешки и песок хрустели под ее походными ботинками, будто осколки стекла. Она оглянулась, надеясь увидеть свет фар, но там была только темная, бесплодная пустыня.

— Напрасно я поверила этому типу. — Ее голос прозвучал ломко и сухо. Должно быть, он что-то услышал по радио и до жути испугался. Коттен знала, что американская армия готовится ко вторжению. Несколько недель среди иностранных журналистов об этом ходили слухи, а в Вашингтоне и Лондоне все громче били барабаны войны. Не секрет, что в стране уже находились маленькие передовые отряды американцев и британцев. Вторжения можно ждать еще несколько месяцев, но было сложно скрыть, что в арабских странах у южных границ Ирака наращивают силы. На местном арабском новостном канале постоянно говорили о том, что среди ночи тут и там появляются и исчезают диверсионные и разведывательные отряды. Совершали стратегические облеты даже истребители, беспилотные «предаторы» и высотные разведывательные аппараты, которые испытывали эффективность иракских ракет и радарных установок. Коттен поддернула лямку.

— Сама виновата, — сказала она. — Все твое дурацкое упрямство.

Несколько недель назад она стояла в кабинете Теда Кассельмана, директора отдела новостей CNN, и умоляла, чтобы тот послал ее освещать влияние экономических санкций на женщин и детей в Ираке. Она считала это важной темой, и ее не волновала нестабильность в регионе. Американцы должны видеть, что их санкции делают с невинными людьми. И, говорила она Кассельману, если США собираются атаковать Ирак, она хочет быть там, в эпицентре событий.

Коттен не упомянула, что еще она хочет быть подальше от Торнтона Грэма. Она не сказала об этом Кассельману, потому что знала — если придется объяснять, она может расклеиться. Душевная рана была еще слишком свежа. Ее желание делать сюжет на такую тему было понятно само по себе — энергичная, жадная до славы журналистка хочет получить задание, чтобы попасть в заголовки мировых новостей.

«Сэтеллайт Ньюс Нетворк» не посылает новичков в горячие точки, повторял Кассельман. Да, он признавал, что у нее есть талант и есть будущее. Да, он понимал, что она способна работать в сложных условиях. И да, он соглашался, что задание на Ближнем Востоке именно в этот момент — прекрасная возможность начать успешную карьеру. Но Коттен не просто новенькая, она — женщина, а о том, чтобы в такое время послать женщину в Ирак, не может быть и речи. После начала войны туда отправлялись только те журналисты, которых отобрали сами военные и прикомандировали к действующим частям. И только мужчины. Правила есть правила, поэтому — нет.

Она возмутилась и разразилась тирадой о том, как это все несправедливо.

Кассельман прервал ее еще одним твердым «нет».

Успокоившись, Коттен смогла наконец убедить шефа отпустить ее с группой журналистов хотя бы до турецкой границы. Там она могла бы сделать репортаж о положении беженцев, которые устремятся на север с началом конфликта.

Он пришел в ярость, когда узнал, что она поехала дальше, в Багдад.

А сегодня утром позвонил и приказал ей уезжать.

— Скоро станет опасно. Хватай свои прекрасные ноги в руки и убирайся оттуда любыми способами. И я хочу тебя видеть сразу же, как только вернешься. Ясно?

Коттен попыталась успокоить его и выиграть время, но он повесил трубку, и она не успела изложить свои доводы.

Когда она вернется домой, он ее просто уморит своими «я тебе говорил» и «следовало бы тебя уволить». Вернее — если она вернется домой. Коттен поежилась. Она застряла посреди иракской пустыни и замерзает.

Чарлз Синклер смотрел из окна своего кабинета на кампус, раскинувшийся вокруг лабораторий «БиоГен-тек» неподалеку от Новоорлеанского университета. Вдали лежало голубое озеро Поншартрен. Синклер наблюдал, как маленькая армия садовников с желто-зелеными газонокосилками и на электромобилях движется по лужайке и среди деревьев — подстриженных и очень опрятных. Ему нравилась опрятность.

Зачирикал телефон на столе, и он подпрыгнул, пролив несколько капель кофе с цикорием на персидский ковер.

— Да?

— Доктор Синклер, на восьмой линии международный вызов, — сообщил его секретарь.

Синклер нажал мигающую кнопку. Он не будет отвечать по громкой связи.

— Синклер слушает.

Шипение на линии раздражало, и он прижал трубку к уху.

— Мы обнаружили вход в гробницу два дня назад, — произнес собеседник. — Сегодня после полудня открыли.

Синклер сжал трубку так, что пальцы побелели.

— Ахмед, надеюсь, у вас хорошие новости. — Он принялся мерить шагами кабинет.

— О да. Все в точности так, как предсказал Арчер.

— Что вы нашли?

— Множество артефактов и кости, — продолжил Ахмед. — Оружие, ритуальный хлам, несколько свитков и шкатулку.

Адреналин побежал по жилам, пальцы у Синклера задрожали.

— Как выглядит шкатулка?

— Черная, без надписей, квадратная, сторона около пятнадцати сантиметров.

Синклер взмок — пот пропитал белый накрахмаленный воротник рубашки от «Армани». Пока генетик молчал, паузу заполняли помехи.

— А что внутри?

— Я не знаю.

— О чем вы? Вы же там были, разве нет?

— Арчер ее не открывал. Пока мы разговариваем, он и остальные пакуют вещи. Нам нужно уезжать отсюда, становится слишком опасно. Все дергаются. Нет времени объяснять…

— Нет! — Синклер стиснул пальцами переносицу. — Немедленно ступайте туда и изымите шкатулку. Пусть Арчер покажет вам, как ее открыть. Позвоните сразу, как увидите, что внутри, и заберете ее. Понятно?

— Да. — Голос Ахмеда терялся среди помех.

— Ахмед, — сказал Синклер, стараясь говорить тихо и сдержанно. — Я приказываю выполнить задание. Это очень, очень важно.

— Я понимаю.

Синклер положил трубку и уставился на телефон. Араб даже понятия не имеет, насколько он ничего не понимает.

Внезапно Коттен услышала шум мотора. По неровному шоссе приближалась машина, вдалеке прыгал свет фар. Наконец-то, подумала она. А что, если это иракские солдаты? Она отступила на песчаную обочину, сердце отчаянно колотилось. Наконец машина приблизилась, и по огонькам на кабине и кузове девушка догадалась, что это топливная цистерна. Она сделала несколько шагов вперед, размахивая руками, но машина не остановилась. Прикрывая глаза от песка и камешков, взметнувшихся из-под колес, Коттен смотрела, как она с грохотом исчезает — столь же быстро, как и появилась.

Вообще-то, наверное, глупо вот так голосовать. Кто знает, что сейчас на уме у какого-нибудь иракца. Будет безопасней не показываться никому на глаза и пройти как можно дальше до наступления утра.

После часа ходьбы Коттен плюхнула сумки на землю и уселась на одну. От тяжести болели руки, и она дрожала от холода, пробравшегося под плотную куртку. Когда вернется в Штаты, поедет во Флориду и будет дол го-долго оттаивать. Обязательно.

Коттен опустошила одну сумку, вытащив все, что можно бросить здесь. Разбирая вещи, она думала, не глупо ли было ехать в Ирак. Может, она приняла дурацкое решение. Ничего не взвесила, а когда Кассельман начал протестовать, вцепилась в свою идею, как собака в кость. Для нее нашлись бы и другие задания — столь же важные, так же способные увести ее от Торнтона.

— Черт, черт, черт, — повторяла Коттен, откладывая самое необходимое: бумажник, паспорт и журналистское удостоверение, а еще фотоаппарат, объективы, пленки и пластиковую коробочку, в которой лежали деньги на крайний случай. Она засунула их в другую сумку, с видеокассетами.

Потом, бросив последний взгляд через плечо на кучку оставленных вещей, поплелась дальше.

Поднялась луна и осветила пустыню — достаточно, чтобы не сбиться с дороги. Коттен размечталась о своем диване и пледе, о чашке горячего кофе из «Старбакса» или, еще лучше, мягком «Абсолюте» со льдом.

Внезапно она остановилась и моргнула — убедиться, что впереди не мираж. Вдалеке сияли огни. Не фары автомобилей, но электрические огни какого-то поселения или лагеря. Она поставила сумку на землю и размяла плечо и локоть, чтобы восстановить кровообращение. Вытащив фотоаппарат, прикрутила телевик и навела резкость. Если это окажется лагерь Республиканской гвардии или даже иракских регулярных войск, американке, путешествующей в одиночестве, придется туго. Коллеги в Багдаде рассказывали о жестокости, изнасилованиях… мужчины ведут себя как животные, как дикие псы.

Она осмотрела площадку. Не видно ни оружия, ни военных автомобилей — ничего, напоминающего военные укрепления. Скорее похоже на котлован. Ковши, палатки, столы, кучи земли. Археологические раскопки? Коттен поняла, что оказалась где-то рядом с ассирийскими развалинами, которые разбросаны по всей стране.

Несколько старых грузовиков стояли возле полуразрушенного каменного сооружения. Вокруг суетились люди.

Вдруг это ее шанс безопасно доехать до границы? Она помедлила, решая, стоит ли рисковать. Наконец разобрала фотоаппарат и пошла на свет.

Вблизи стало видно, как люди носятся по всей площадке, загружая оборудование и ящики в грузовики. Должно быть, здесь стало опасно вести раскопки — из-за периодических стычек между иракскими военными и все более дерзкими курдскими повстанцами, которых поддерживают США. Она прислушалась, пытаясь различить голоса. Турки! Не иракцы. Коттен с облегчением приблизилась к площадке и подошла к одному из мужчин.

— Простите… — начала она.

На нем была темная рубашка с пятнами от пота под мышками. В холодном воздухе резко пахло немытым телом. Он с минуту рассматривал ее, словно недоумевая, откуда она взялась.

— Нет английский, — произнес он, поднимая ящик с тачки и швыряя его в кузов грузовика. Если бы она не отскочила, он бы ее этим ящиком смел. Коттен попробовала остановить другого мужчину, но тот шагнул в сторону и окинул ее раздраженным взглядом.

Кто-то похлопал ее по плечу, и она обернулась. Рядом стоял невысокий коренастый человечек.

— Американка? — Да.

— Я турок, — заявил он и улыбнулся, показывая полный рот кривых желтых зубов под усами, закрывающими губы.

— Мне нужно ехать, — она указала на север. Он кивнул в сторону развалин.

— Сходите к доктору Арчеру. Гэбриэл Арчер. Кто-то окликнул его, и турок, вежливо кивнув, поспешил прочь.

Несколько человек залезли в один из грузовиков. Двигатель кашлянул, и машина выехала на дорогу. Оставалось еще два, но и их быстро загружали. Не так много времени, чтобы найти этого доктора Арчера и упросить, чтобы ее подвезли.

При свете луны Коттен отыскала вход в каменное сооружение. Деревянные леса поддерживали стены; девушка нагнулась, проходя под низкой аркой. Впереди вдоль прохода висел ряд голых лампочек. Она дошла до ступеней, ведущих под землю. Поблизости стояли ведра с землей, приготовленные для выноса наружу, где их опрокидывали на решето. Слышался треск генератора, подающего энергию на лампы, которые цепочкой уходили вниз. Коттен заглянула в провал и позвала:

— Доктор Арчер! Вы здесь? Молчание.

— Доктор Арчер! — позвала она громче.

Она услышала, как снаружи хрипло завелся еще один грузовик и уехал. Осталась только одна машина.

Коттен пошла вниз по ступеням. В ледяном воздухе пахло склепом. Она лишь однажды бывала в склепе, но отчетливый запах плесени, сырой земли и камней врезался в память. В то время Коттен была маленькой, но похороны отца помнила хорошо: тошнотворно-сладкий аромат цветов, странное кислое зловоние химикатов и холодный каменный запах гробницы.

Лестница вела в маленькую комнату. Коттен пересекла ее и заглянула в короткий тоннель, переходящий в просторное помещение. Там стояли двое. Один — слегка сгорбленный, седой, в пыльной рубашке цвета хаки и линялых джинсах. Наверное, это Арчер, подумала она, потому что второй человек был смуглым и в арабском наряде.

Коттен протиснулась в узкий проход.

Арчер стоял в дальнем углу гробницы, рядом чем-то вроде алтаря, как показалось Коттен. Она заметила бурые кости и блеск металла. Доктор держал открытую шкатулку, на которую оба пристально смотрели.

Коттен уже открыла рот, чтобы позвать его, как вдруг араб достал из-под одежды пистолет. Девушка застыла. Араб навел оружие на Арчера.

— Отдайте это мне! — потребовал он.

Арчер закрыл крышку и отступил, крепко прижимая к себе шкатулку. Глаза его расширились, лицо побелело.

— Так вы один из них.

Коттен вжалась в деревянную опору. Они покачнулись, и на землю посыпались камешки и песок.

Мужчины обернулись на звук и секунду смотрели на нее. Арчер уронил шкатулку и потянулся к оружию. Он бросился на араба, и оба упали на грязный пол.

Араб ткнул пистолетом в голову археолога. Арчер выбросил локоть, сбив прицел, и выстрел в каменной комнате прозвучал оглушительно.

Араб навалился на Арчера, прижимая пистолет к щеке старика. Громко захрипев, Арчер толкнул араба, пнул его коленом и с силой ударил головой об стену. Оглушенный противник на миг ослабил хватку, и Арчер выбрался из-под него. Араб поднял пистолет, прицелился, но археолог увернулся и тяжело навалился на противника. Оружие оказалось между ними.

Раздался второй выстрел, но на этот раз грохот заглушили тела.

Коттен задержала дыхание; оба мужчины лежали без движения. В комнате стало тихо, лишь кровь стучала у девушки в ушах и сердце колотилось в груди.

Наконец Арчер пошевелился и медленно откатился от араба. Его рубашка была испачкана красным. Из груди араба сочилась кровь.

Арчер с трудом поднялся и склонился над убитым, вытирая рукавом лицо. Грудь его тяжело вздымалась. Затем поднял шкатулку и сжал ее так, что побелели костяшки пальцев.

Потом закашлялся и выпрямился, уставившись на Коттен. Он прищурился, сделал несколько неловких шагов и упал.

— Сердце, — произнес он, хватаясь за грудь.

Коттен выронила сумку и осторожно двинулась вперед, оглядываясь. Проходя мимо тела араба, она пристально взглянула на него.

— Что сделать? — спросила она, опускаясь на колени рядом с Арчером. — Я позову на помощь.

— Нет. — Арчер взял ее за руку. Снова закашлялся, и Коттен положила его голову к себе на колени. — Шкатулка… Возьмите ее. — Он оглянулся на мертвеца. — Теперь они ни перед чем не остановятся.

— Кто? О чем вы говорите?

Его лицо исказилось от боли. Дрожащими руками он протянул Коттен ящичек. Кожа его побледнела, губы потемнели.

— Не отдавайте им шкатулку.

— Что это? — спросила она.

— 26, 27, 28, Матфей, — слабеющим голосом прошептал мужчина.

— Я не понимаю.

Арчер не ответил — похоже, он смотрел сквозь нее. Потом потянул к себе, и она склонилась, чтобы расслышать его шепот.

Недоуменно покачала головой.

— Но это же бессмысленно. Вы хотите, чтобы я остановила солнце… зарю?

Он явно собрался с силами, поднял голову и произнес неожиданно окрепшим голосом:

— Geh el crip.

Коттен пошатнулась. Он просто не мог этого сказать. Это невозможно. Невозможно. Арчер говорил на языке, которого она не слышала с детства. Один-единственный человек говорил с ней на этом языке — ее сестра-близнец.

Ее умершая сестра-близнец.

Откуда вы знаете эти слова? — дрожащим голосом спросила Коттен. Но глаза Арчера уже закрылись. Руки его разжались, голова медленно откинулась назад, дыхание остановилось.

Археолог был мертв.

Лампочки мигнули и погасли. Должно быть, в генераторе кончилось топливо, догадалась Коттен. Она осторожно сдвинула голову Арчера с колена. Ему ничем не поможешь, а времени терять нельзя, остался только один грузовик.

Она зажала шкатулку под мышкой и, стараясь не споткнуться о камни, стала пробираться в темноте, надеясь, что двигается к коридору. Неожиданно земля задрожала, стены закачались. Коттен села на корточки и прикрыла голову, думая, что потолок рухнет. Посыпались песок и пыль, оседая у нее в волосах и на тыльной стороне рук. На спину падали мелкие камешки. Может, где-то рядом бомбят?

Грохот затих, и она поползла дальше. Ее сумка не так уж далеко, но в угольно-темном помещении двигаешься медленно.

Руки коснулись пола, и она отпрянула.

Кровь араба.

Коттен поежилась и вытерла руки о штаны мертвеца. Добравшись до стены, она ощупью нашла дорогу к выходу из тоннеля, где остались ее вещи. Пошарила в нейлоновой сумке, достала фонарик и повернула кончик, но лампочка мигнула и погасла.

— Ну же! — воскликнула она, встряхивая фонарик. Он снова засветился, но совсем слабо.

Зажав фонарик в зубах, Коттен выложила несколько кассет и еще кое-какие вещи на грязный пол и убрала шкатулку Арчера в сумку. Пока она снова укладывалась, свет опять погас. Девушка провела рукой по полу, проверяя, все ли собрала.

Помещение снова содрогнулось, потом еще и еще. Коттен явственно услышала хлопок — такой же, как в своем сюжете о современном вооружении ВВС: с подобным грохотом истребители преодолевают звуковой барьер.

— Арчер, — позвал мужской голос из прохода. — Мы больше не можем ждать.

Пауза.

— Вы слышите меня, Арчер? Мы уезжаем!

— Подождите, — закричала Коттен, застегивая молнию сумки и вскакивая на ноги.

Спотыкаясь в темноте, она добралась до прохода. Грузовик взревел и выехал на шоссе, когда она вылезла из руин.

— Стойте! — заорала она и побежала к нему.

В кузове поднялся турок и начал махать Коттен. Подбежав к грузовику, она подбросила свою сумку. Турок подхватил ее, потом нагнулся и рывком втянул девушку в кузов.

— Быстро бегаешь, — сказал он.

Она нервно засмеялась и села, тяжело дыша.

— А где Арчер? — спросил он, запинаясь: машина подпрыгивала на ухабистой дороге.

Брезент, натянутый на деревянные стойки и частично прикрывавший кузов, хлопал от ветра, мотор рычал, заглушая слова.

— Умер. Сердечный приступ. — Коттен показала на грудь.

Турок покачал головой и перевел новости нескольким мужчинам, ехавшим с ними в грузовике.

В темном небе ревели самолеты, над горизонтом выстрелили два оранжевых луча. Она смотрела и со страхом ждала, что ракеты попадут в американские истребители, если это они. Но ничего не случилось. Ракеты пролетели над пустыней и сгорели, словно падающие звезды.

Грузовик ехал на север, к турецкой границе, Коттен сжалась в углу, обхватив колени руками. Она пыталась осознать, что произошло в гробнице: один человек хотел убить другого из-за шкатулки с неизвестным содержимым. И эти странные слова умирающего, которые можно принять за бред, если бы не одно «но». Он обратился к ней на языке, который знали только она и ее сестра-близнец — сестра, умершая при рождении.

Ее разбудили чьи-то крики. Утреннее арабское солнце поднялось уже высоко и ослепило девушку, когда она села в кузове. Турки-землекопы выбирались из грузовика, словно муравьи. Коттен приподнялась и осмотрелась.

Люди шли вдоль шоссе, шагали по склонам, выходили из-за окрестных гор. Беженцы, подумала она, уходят, пока не началась война. Женщины, прижимая младенцев к груди и крепко держа за руки старших детей, обступили грузовик, нахлынули, как приливная волна. Коттен вглядывалась в их застывшие лица. Вот что должны увидеть американцы.

Она схватила сумку и спустилась на асфальт. Обогнув грузовик, увидела вереницу других машин с заглушёнными двигателями, с пустыми сиденьями и кабинами. Коттен поняла, что добралась наконец до турецкой границы — должно быть, где-то возле города Заху. Вдоль холмов тянулась высокая ограда из проволочной сетки, шоссе у пропускного пункта сужалось; дорогу преграждали танки и машины с вооруженными людьми. Сотни турецких солдат, все с оружием в руках, подгоняли беженцев к узкому проходу, где тех быстро досматривали и проверяли документы, прежде чем пропустить.

Коттен прижала к себе сумку и влилась в толпу. Когда перед нею осталось лишь несколько человек, она достала паспорт и журналистское удостоверение.

— Американская пресса, — закричала она, размахивая документами. — Американская пресса!

Она остановится и сделает несколько снимков происходящего, дайте только пройти контроль. Душераздирающие черно-белые фотографии: лица крупным планом, большие темные глаза детей, детские ручки, цепляющиеся за руки матерей. Она уже представляла, как снимки вставят в ее видеосюжет. Без музыки, без озвучки. Лишь застывшие образы отчаяния и страха. Это будет замечательная, трогательная концовка. Проберет всех.

Молодой турецкий солдат увидел Коттен и помахал рукой:

— Проходи, американка. Сюда.

Он схватил ее за плечо и втянул через границу в Турцию.

— Спасибо, — сказала она, но тот уже изучал документы следующего.

Неожиданно за руку ее схватил офицер и дернул в сторону.

— Документы! — потребовал он.

— Я американка, — сказала Коттен, глядя прямо в холодные глаза на суровом лице. — Я только что показывала свои документы солдату на контрольном пункте.

— А теперь покажете мне.

Коттен протянула ему паспорт и журналистское удостоверение.

— Я работаю на американском новостном канале CNN.

Он раскрыл ее паспорт и сравнил фотографию с той, что была в удостоверении.

— Сюда, — сказал он, подталкивая ее к грузовику в нескольких ярдах от них.

— А в чем дело? Я только что закончила съемки в Багдаде и возвращаюсь в Нью-Йорк. Вы не имеете…

Задний борт грузовика был открыт, и офицер указал внутрь.

— Кладите сюда сумку.

Спокойно. Это обычный досмотр. У них нет повода подозревать, будто она незаконно ввозит что-то в страну.

— Открывайте, — велел офицер, кивая на ее сумку. Коттен расстегнула молнию. Даже под кучей кассет виднелся угол шкатулки Арчера.

— Что на пленках?

— Мой материал. Это съемки детей и стариков.

— Детей, — произнес он, разглядывая кассету и наклейку. — Откуда мне знать, что вы не врете?

Коттен вытерла лоб рукавом:

— Придется просто поверить мне на слово. Он отложил кассеты в сторону.

— Где ваша камера?

— Я репортер, — ответила она. — Мой оператор еще в Ираке.

Он продолжал копаться в сумке.

— А это? — спросил он, вытаскивая шкатулку Арчера.

— Грузик.

— Для чего?

— Чтобы уравновесить штатив фотоаппарата.

— А где штатив?

— Пришлосьбросить.

— Но взяли эту деревяшку?

— Она уже, была в сумке, когда я уезжала. Я торопилась.

Он перевернул шкатулку, потряс, затем снова положил в сумку и достал фотоаппарат-зеркалку. У Коттен отлегло от души.

— «Никон», — произнес офицер, рассматривая его. — Очень хороший.

— Да, хороший, — согласилась она, теряя терпение. — Я могу идти?

— Смотря…

— Смотря что?

— Что произойдет с этим фотоаппаратом.

— Он стоит семьсот…

— Очень, очень хороший, — повторил он, поглаживая корпус.

Коттен потянулась за фотоаппаратом, но офицер отдернул руку.

— Хотите вернуться в Америку, а? — спросил он, снимая крышку с объектива. Потом посмотрел в видоискатель. — Мы уже задержали несколько американцев для допроса. Такие у нас правила. — Он повел объектив влево, потом остановился. — А вас надо задерживать?

Коттен неохотно выдохнула:

— Нет.

Офицер восхищенно повертел «Никон» в руках, затем перекинул ремешок через голову.

Коттен смотрела на свой фотоаппарат — очень хотелось сорвать его с шеи пограничника, но она решила, что в данных обстоятельствах придется им пожертвовать, выбора нет.

Со стороны пропускного пункта послышались крики.

— Чертовы придурки. — Офицер сунул ей в руки паспорт и удостоверение. — Вали домой, американка.

Он повернулся и поспешил на шум; «Никон» болтался у него на шее.

Коттен застегнула молнию на сумке, убрала документы в карман и пошла вперед.

За военными автомобилями по обеим сторонам шоссе было море машин, грузовиков, фургонов и автобусов. Люди стояли на крышах и подножках, с отчаянием высматривая своих родных в потоке иммигрантов. Коттен двинулась по дороге в поисках такси или рейсового автобуса.

Вдруг раздался пронзительный свист. Справа от нее из окна автобуса кто-то размахивал руками. Турок из отряда археологов.

— Едем в Анкару, леди! — заорал он. — Скорее!

Кажется, я люблю этого человека, подумала Коттен, бросаясь к автобусу. Порывшись в сумке, она вытащила свой неприкосновенный запас наличности и купила билет у водителя. Поднявшись в автобус, пробралась сквозь толпу пассажиров, по дороге с благодарностью похлопав по плечу нового друга. И втиснулась на последний ряд. Коттен прижимала к себе сумку, гадая, какую же контрабанду она только что вывезла из Ирака. Не терпелось остаться наедине со шкатулкой, чтобы рассмотреть ее.

Через минуту старый автобус задрожал, затрясся и выехал на шоссе. Она бросила быстрый взгляд назад, в окно. Поток беженцев превратился в наводнение.

Долгая поездка через всю Турцию была не очень приятной. В автобус набилось слишком много людей, и Коттен надышалась всех запахов, присущих человеческим телам. Она где-то слышала, что человек — самое вонючее животное. Это считается достоинством — отпугивать хищников. Теперь она убедилась, что так и есть. Но дело не только в удушливых ароматах — она не могла заснуть из-за постоянной тряски. Когда автобус наконец прибыл в Анкару, Коттен была такой голодной и грязной, как никогда в жизни.

Она угостила турка и его друзей обедом в небольшом кафе возле автобусной станции, расплатилась кредиткой, крепко пожала ему руку и поехала на такси в столичный аэропорт Эсенбога. Там она взяла билет до Кеннеди, с пересадкой в Хитроу.

Хотя ужасно не хотелось расставаться с сумкой, она решила сдать ее в багаж, чтобы не пришлось объясняться с турецкой службой безопасности насчет деревянной шкатулки. Сумка скорее пройдет досмотр, если ее не будет рядом. Оставалось только молиться, чтобы в шкатулке Арчера не оказалось взрывчатки или еще чего-нибудь, на что реагируют детекторы.

Коттен умылась в женском туалете аэропорта, но в самолете все равно ей было неловко, когда она села рядом с молодой женщиной, одетой в свежую синюю рубашку и отутюженные брюки. Женщина подчеркнуто отстранилась.

Коттен завернулась в самолетный плед; на горизонте разливались золотисто-пурпурные сумерки. Раздумывая, что за тайна лежит в ее сумке в глубине грузового отсека, она опустила шторку на иллюминаторе, закрыла глаза и погрузилась в беспокойный сон.

В британском аэропорту Коттен забрала сумку с транспортера и быстро проверила, на месте ли шкатулка. Очередь прибывших пассажиров тянулась к паспортному контролю на британской границе. Коттен крепко сжала ручки сумки, так, что ногти впились в ладонь.

К счастью, служащий, проштамповавший ее паспорт, не заметил, что она нервничает. Девушка направилась к таможне.

— Хотите что-нибудь задекларировать? — спросил таможенник, когда она поставила сумку на стол.

— Нет, — внутри все сжалось, когда мужчина вгляделся в ее лицо.

После паузы он произнес:

— Добро пожаловать в Великобританию, мисс Стоун, — и кивком показал, чтобы она проходила.

Коттен попыталась сглотнуть, но во рту пересохло. Она улыбнулась, взяла сумку и двинулась дальше. Может, удастся протащить ее на борт самолета до Нью-Йор-ка, а не сдавать в багаж. Не хотелось выпускать вещи из виду. К тому же сумка уже проделала полпути домой, не вызвав никаких вопросов службы безопасности.

Домой. Боже, как хорошо будет снова оказаться дома, подумала Коттен, проходя на посадку и поднимаясь на борт «Боинга-747».

Было пасмурно, дождь затуманил окно, когда самолет поднялся в воздух. Она услышала, как убрали шасси. Еще семь часов.

Как только погасла надпись «Пристегните ремни», Коттен стянула сумку с багажной полки и закрылась в одном из туалетов в хвосте «Боинга». Уселась на крышке унитаза и расстегнула молнию. Отодвинув кассеты, достала шкатулку.

На вид деревянная, тусклого черного цвета, старая и потертая, по бокам — несколько свежих царапин. Девушка попыталась открыть ее, но не нашла крышки. Странно, подумала она, непонятно, где низ, где верх, никаких петель или стыков. Но Арчер открывал ее и заглядывал внутрь. Ей запомнилось, как пристально он смотрел. Она встряхнула шкатулку, но ничего не услышала. Как же он ее открыл? Эта штука похожа на цельный кусок дерева. Что в ней такого важного, почему он потребовал, чтобы она ее забрала? Почему араб хотел из-за нее убить? Но больше всего ее тревожили слова Арчера. «Geh el спр». В конце концов она убрала шкатулку, вернулась на свое место и засунула сумку на полку.

В аэропорту Кеннеди Коттен быстро прошла таможенный и иммиграционный контроль. Пересекая оживленный терминал, она остановилась у банкомата, сняла деньги и вышла через автоматические двери на улицу. Зимний ледяной ветер Нью-Йорка ударил в лицо. В это время года на северо-востоке нет ничего хорошего, подумала девушка. Правильно, что она уезжала на праздники, подальше от снега и болезненного расставания с Торнтоном Грэмом. Коттен подозвала такси и забралась на заднее сиденье, пристроив сумку на коленях. Назвала водителю свой адрес в центре Манхэттена и откинулась на спинку.

Ей все вспоминались тревожные сны, приснившиеся в самолете. Никак не получалось от них отвлечься — забыть сырой запах древней камеры, оглушительный выстрел, все еще теплую кровь араба, бледную кожу и синеющие губы Арчера, его последнюю попытку поднять руку, его дыхание, когда он шептал: «Geh el crip». «Ты единственная». Не мог он сказать ей этих слов. Не мог. Но сказал.

Сквозь грязное окно машины она смотрела, как мимо проплывают искаженные очертания города.

Войдя в квартиру, Коттен оставила на автоответчике Теда Кассельмана сообщение о том, что вернулась. Она уже звонила ему из Анкары, потом из Великобритании. Но он все равно настоял, чтобы она позвонила, как только доберется. Наставник, заботливый друг — Тед очень рассердился, что Коттен так рисковала, и успокоится, лишь узнав, что она благополучно ступила на американскую землю.

Коттен полчаса простояла под горячим душем, потом взяла штопор и вытащила пробку из бутылки «шардоннэ». Наполнила бокал. Сегодня без водки. От вина ее всегда клонило в сон, а это сейчас самое подходящее.

Шкатулка Арчера стояла на кухонном стола. Девушка рассматривала ее, сидя в обеденном уголке и сжимая в ладонях бокал вина. Ни отметок, ни пазов, ни петель. Если там и есть стыки, они прячутся среди волокон дерева.

Она потерла шею. Мышцы болели, но душ помог расслабиться. Так прекрасно было ощущать, как по шее и спине льется горячая вода. Слава богу, кокосовый аромат шампуня помогизбавиться от запахов, которые, казалось, застряли в пазухах носа. Коттен отпила «шардоннэ», потом расстегнула заколку и отбросила влажные волосы назад, на банный халат.

Через несколько минут она поднялась и побрела в гостиную. На столе квартирный хозяин оставил накопившиеся письма.

— Счета и макулатура, — пробормотала она, собираясь смахнуть все в ящик. Там, частично заваленная еще более старой почтой, лежала фотография Торнтона Грэма в серебряной рамке. Коттен засунула ее туда накануне отъезда в Ирак. Их связь была ошибкой. Она отодвинула конверты, открывая его лицо.

Торнтон Грэм был ведущим новостей на CNN, на него смотрела за ужином вся страна. Красивый, уверенный, опытный — и женатый. Когда она получила свое первое задание на канале, именно он особо отметил ее работу. Его обаяние и красота ошеломляли ее, она им восхищалась.

Коттен запомнила первую встречу с Торнтоном — в прошлом году, под Рождество. Обычно она ходила на работу пешком, но в тот день взяла такси, потому что тащила украшения. Чтобы не ходить сто раз к машине, она взяла две коробки, перекинула через плечо сумку и ухватила пакет с голландскими шоколадками, которые собиралась положить в вазу на столе. Привратник придержал ей двери и помог донести все до лифта. Но, шагнув в лифт, Коттен задела дверь, и сумка соскользнула с плеча. Кто-то сзади поправил ей ремешок. Она обернулась, чтобы поблагодарить, заметив, что этот кто-то не торопится убирать руку, и уставилась прямо в лицо Торнтона Грэма, старшего обозревателя CNN. Ей удалось произнести «спасибо вам», но «вам» застряло в горле и прозвучало хрипло. Торнтон, явно польщенный ее восторгом, сверкнул своей знаменитой улыбкой. Коттен отвернулась, пытаясь казаться невозмутимой или хотя бы скрыть восхищение, но не удержалась и посмотрела на его отражение в латунных дверях лифта. А взглянув, смущенно заметила, что он смотрит на нее. Этот подъем длился вечно. Торнтон вышел на том же этаже, что и Коттен. Взял ее коробки и проводил до кабинета. А перед уходом пригласил пообедать. Так началась их пламенная любовная связь, длившаяся почти год. Теперь все закончилось — закончилось и осталось в прошлом.

Допив вино, Коттен согрелась. Мышцы шеи расслабились, она слегка опьянела. Смахнув пачку писем в ящик и закрыв лицо Торнтона, отправилась на кухню. Взглянув на шкатулку Арчера, решила на всякий случай спрятать ее в надежное место, пока не решит, что с ней делать.

Коттен сполоснула бокал. Вытирая его, подняла голову и посмотрела на чайник на плите. Кое-что придумав, она переставила чайник на стол и открыла духовку.

Бросила быстрый взгляд на шкатулку, затем в духовку. Осторожно поставила шкатулку между нагревательными элементами и со щелчком закрыла дверцу. Место не хуже других, подумала она. Потом вернула чайник на место, погасила свет и отправилась спать.

Впервые за многие годы ей снилось детство, игры на родительской ферме. Но в основном снилась ее сестра-близнец.

Утром Коттен порылась в ящичке с косметикой. Туши не оказалось. Нашлось несколько тюбиков тонального крема и новые румяна. Тени для глаз, подводка, помада, но туши нет. Она взяла единственный тюбик в Ирак и оставила его в пустыне. Девушка изучила свое лицо в зеркале. Золотисто-желтые глаза совсем невыразительны. Отбросив непослушную, все время выбивавшуюся прядь, она в последний раз взглянула на отражение. На миг показалось, что это лицо матери, а не ее собственное. Коттен дотронулась до кожи под глазами и вокруг рта. Воспоминания о прошлой жизни в Кентукки выбили ее из колеи. Она видела глубокие морщины и темные круги под глазами на женских лицах — женщины были ненамного старше, чем она сейчас. Двадцать семь — это почти тридцать, а после тридцати уже недолго до…

Мама называла ее выдумщицей и мечтательницей. Это правда. И на крыльях мечты она улетела из мира, в котором женщины слишком быстро старели, слишком рано теряли надежду… и слишком рано умирали. — Прости, мама, — прошептала она. Коттен капнула духами за уши и закрыла ящичек с косметикой. На кухне сгрызла батончик мюсли и выпила чашку растворимого кофе. Завтракая, она разглядывала плиту. На вид — плита как плита. На всякий случай Коттен вытащила сковородку из шкафчика и поставила на конфорку рядом с чайником. Отлично.

Она прошла десять кварталов от своего дома до штаб-квартиры CNN. Было холодно, но Коттен этого почти не заметила. Ей не терпелось получить ответы на свои вопросы.

Неожиданно заверещал мобильник.

— Алло, — произнесла она, лавируя в толпе.

— Привет, солнце. Ты вернулась!

— Несси! — Коттен улыбнулась, обрадовавшись звонку подруги.

— Ну, как оно прошло? Похоже, там становится очень жарко.

— Ты не поверишь, в каком дерьме я побывала за последние дни… — Она принялась рассказывать — но все же пропустила ту часть истории, где Арчер умолял ее взять шкатулку и смотрел жутковатым взглядом, словно знал ее, и говорил на языке, который существовал лишь в ее собственном мире. Языке, которого никто бы не понял. — Потом пришлось подкупить турков на границе. И я целый день ехала в автобусе, в котором от людей воняло козлятиной. И кажется, контрабандой протащила с Ближнего Востока в США какой-то артефакт.

Проходя мимо газетного киоска, она заметила заголовок в «Нью-Йорк Тайме»: «ПОДГОТОВКА К ВОЙНЕ УСКОРЯЕТСЯ».

— А больше ничего особенного не было. Ты соскучилась?

— Еще бы, — ответила Ванесса Перес. — Я за тебя волновалась. Как твой шеф, злится?

— Наверное, ему пришлось пить раза в два больше таблеток от давления, чем обычно. Я сейчас на работу иду. У меня с ним встреча в девять тридцать, а в десять монтаж.

— А как твой терновый венец?

— Несси, ну зачем?

— Он там будет?

— Может быть. А может, мне повезет, и он уедет на задание.

— Лучше подумай, что ты ему скажешь при встрече.

— У нас все кончено.

— Ага, я это уже слышала.

Сердце подпрыгнуло. Несси и правда это слышала, не один раз. Коттен всегда говорила это искренне, хотела верить, что с ним покончено. Но теперь все должно быть иначе. Отношения с ним были неправильными, мучительными, вели в тупик. Надо убедить себя, что Торнтон остался позади — этот чемодан упакован и отправлен в прошлое.

— У тебя сегодня есть съемки? — спросила Коттен.

— На Саут-Бич — это для «Гавайских тропиков». Скоро увидишь меня на рекламных щитах чуть ли не голышом, в одном крошечном бикини.

Коттен рассмеялась:

— Срази их наповал.

— Естественно, — повисла неловкая пауза. Потом Ванесса сказала: — Не поддавайся ему.

— Поверь в меня хоть немного.

Коттен обдало волной теплого воздуха, когда она проходила сквозь вращающиеся двери в здание CNN.

— Вот зачем нужны друзья. — Ванесса полупропела строчку из песни Берта Бакарэка[2]. Их личная мантра.

Коттен распахнула дверь в квартиру и бросилась в спальню. Она помнила, как вчера вечером сидела на кровати, распаковывала сумку и вытаскивала шкатулку. Кассета могла выпасть только в тот момент. Она опустилась на четвереньки, отодвинула ковер и заглянула под кровать.

Она села и запустила руки в волосы, разглядывая пол в спальне, застеленный потрепанным ковром. Она не открывала сумку, когда ехала на автобусе по Турции, а потом сдала его в багаж на рейс Анкара — Лондон. А по пути из Лондона домой она бы заметила, если бы кассета упала на пол в крошечном самолетном туалете. Остается только…

Гробница.

Но Коттен была уверена, что собрала все свои вещи, все кассеты, хоть и торопилась, чтобы не упустить грузовик… и там было темным-темно.

— Ну, здорово, — произнесла девушка. Кассеты не просто подписаны, на каждой пленке снята она. А сколько раз она объявляла свое имя и упоминала CNN? Любой сможет связать кассету с ней, а ее — со шкатулкой.

Пусто.

Отвергаете ли вы дьявола? — Да.

— И все его деяния? — Да.

Священник закончил службу, окунул пальцы в купель и оросил голову младенца.

— Крещу тебя во имя Отца…

Капли упали на кожу спящей малышки, она проснулась и заплакала.

— И Сына… Плач стал громче.

— И Святого Духа.

Мать смотрела на младенца, ее глаза наполнились слезами.

Чарлз Синклер стоял рядом, наблюдая за крещением своей единственной внучки. Жена крепко держала его за руку.

Высокий и худощавый, немного за пятьдесят, Синклер был одет в сшитый на заказ двубортный костюм. Широкие брови и густые черные волосы, тронутые сединой, смягчали резкие черты лица. Кожа была оливкового цве-^Та- в темных глазах светился ум, который, казалось, неутомимо работал.

Светлился сквозь витражи знаменитого собора Святого Людовика во Французском квартале. Под сводами церкви раздавался плач внучки Синклера.

Когда священник продолжил, Синклер отвлекся, скользнул взглядом по великолепным фрескам на сводах потолка. Пора бы уже получить какие-то известия, подумал он, беспокойно нахмурившись. Жена подтолкнула его локтем, возвращая к действительности.

Перед ним стоял священник.

— Поздравляю, доктор Синклер. Для нас большая честь ввести вашу внучку в Царство Божие.

— Спасибо, святой отец. — Синклер полез в карман пиджака и достал конверт с чеком. Потом обнял дочь и пожал руку зятю. Когда остальные стали позировать для фотографа, Синклер оглянулся и увидел своего помощника, Бена Гирхарта, который проскользнул внутрь и ждал в тени около входа.

— Я сейчас вернусь. — сказал Синклер жене. Вместе с Гирхартом он вышел из собора и перешел через дорогу, к площади Джексона. Они остановились у подножия статуи «Старого Гикори»[6].

— Какие новости? — спросил Синклер.

— Я не смог связаться с Ахмедом и послал человека выяснить, что там творится. Сегодня утром мне подтвердили, что и Ахмед, и Арчер мертвы. Все чисто.

Кожа Гирхарта была намного светлее, чем у Синклера. Щеки его пылали от холодного сухого ветра, продувающего площадь, голубые глаза слезились. Разговаривая, он тер нос платком.

— Сначала я думал, что связь пропала из-за военных действий, а потом заподозрил неладное, — произнес Гирхарт. — Я несколько раз пробовал связаться с ним, но безуспешно.

Он поднял голову, заглядывая в лицо высокого собеседника. Синклер запустил руку в волосы.

— Как они умерли?

— Ахмеда застрелили из его собственного оружия.

— А Арчер?

— Обнаружили следы борьбы, но он, похоже, умер своей смертью. Судя по всему, он дрался с Ахмедом, пристрелил его и рухнул, не выдержав напряжения.

— А артефакт? — лицо Синклера окаменело. Гирхарт шмыгнул носом и покачал головой.

— Раз вы молчите, надо полагать, мы не знаем, где сейчас шкатулка, а тем более — что внутри, — произнес Синклер. Сделал несколько шагов, сунул руки в карманы и снова повернулся к помощнику. — Так где она?

Голос у него был низкий, говорил он сдержанно и серьезно.

— Мой человек считает, что там был кто-то еще. Возле тел обнаружилась видеокассета. На ней сюжеты, снятые корреспондентом CNN. Девушкой по имени Коттен Стоун.

Чарлз Синклер смотрел, как его семейство проходит в тяжелые деревянные двери собора. Жена помахала ему рукой.

— Эта Стоун все еще в Ираке?

— Мы проследили за ней до Нью-Йорка.

— Она может все испортить.

— Я понимаю. Но в новостях ничего не появлялось. Вряд ли она знает, что это.

— Если это вообще у нее. — Синклер посмотрел на статую седьмого президента.

— У меня сейчас человек в Нью-Йорке, — сказал Гирхарт.

Шагнув вперед, Синклер подался ближе к помощнику:

— Больше никаких ошибок, друг мой.

Он нагнул голову, защищаясь от ветра, и пошел назад к церкви.

— Что случилось, Чарлз? — спросила жена, когда Синклер вернулся.

Он легко чмокнул ее в щеку:

— Ты езжай с детьми в «Бруссар». Я скоро.

— Плохие новости?

— Тебе не о чем беспокоиться.

Синклер помахал семейству, которое усаживалось в первый из двух лимузинов. Потом вернулся в собор. В воздухе стоял тяжелый запах свечей, их дым курился в столбах света из окон.

Старик ждал внутри. Синклер прошел между рядами скамеек и сел рядом.

— Как ваша внучка?

— Ей не понравилась холодная вода, — ответил Синклер.

— Понимаю. — Старик с волосами цвета пепла смотрел не на Синклера, а на алтарь. — Как оно идет? — почти прошептал он.

— Возникла небольшая заминка, но Гирхарт все уладит.

Старик взглянул на Синклера.

— Мне стоит беспокоиться?

— Нет. Вовсе нет.

— Рассказывайте. У нас не должно быть секретов, даже в мелочах.

Старик ждал. Церковь погрузилась в тишину.

Наконец Синклер заговорил.

— Журналистка… она могла что-то увидеть в гробнице. Я уже сказал, Гирхарт этим занимается.

— Вы знаете, кто она? — спросил пожилой собеседник.

— Ее зовут Коттен Стоун. Старик выпрямился:

— Стоун, — повторил он, потом медленно кивнул, словно что-то понял. — А знаете, Чарлз, вероятно, пора вам слегка помочь. — Он повернулся к Синклеру. — У меня есть давний приятель, который может посодействовать.

Синклер сдержал вздох.

— Все будет сделано, как вы просили. Не надо никого больше впутывать.

Старик похлопал Синклера по колену:

— Просто чтобы подстраховаться. В конце концов, кто знает… — Он снова уставился на алтарь и замолчал, словно давая понять, что разговор окончен.

Синклер встал и вышел в проход. Он по привычке преклонил колена и перекрестился, затем направился к выходу. Распахнув дверь, обернулся и посмотрел на распятие над мраморным алтарем. Солнечная мозаика придавала распятию почти неземной вид. Он отчетливо видел, как Иисус склоняет голову набок — усталый, измученный, в криво сидящем терновом венце.

В дверь ворвался холодный ветер, принес с собой листву, и Синклер, плотнее закутавшись в пальто, зашагал к лимузину.

Коттен Стоун вошла к себе, радуясь, что можно укрыться от нью-йоркской зимы. Она устала, ее вымотали не только новые тревоги из-за встречи с Джоном Тайлером и таинственной шкатулки, но и то, что время, оказывается, не исцелило ее сердце. Увидев Торнтона, она вспомнила прежние чувства, которые, казалось, остыли и умерли.

Коттен стянула тяжелое пальто и шарф, разобрала небольшой пакет с продуктами. В квартире было прохладно, она включила газовый обогреватель, и тот знакомо загудел.

Она потерла руки, пытаясь согреться, и задумалась о Тайлере. Сидя у него в кабинете и слушая теорию Арчера, она все больше и больше нервничала, понимая, что сама была в той гробнице, видела кости крестоносца… держала шкатулку. Должно быть, Тайлер счел ее полоумной грубиянкой.

Заявив, что получила всю нужную информацию, она чуть ли не бегом бросилась прочь из его кабинета. Стыд какой. А Джон был таким любезным, даже предложил задавать вопросы.

В мыслях возник Торнтон. Торнтон.

Она слишком глубоко увязла в их отношениях — еще одна из множества ее дурацких ошибок. А ведь он не только женат, он — практически идол в миллионах домов по всей стране. Вряд ли можно переспать с кем-то более знаменитым.

И, конечно, эта шкатулка. Очередная ошибка. Надо было оставить ее в гробнице. Но разве не этим она занималась почти всю жизнь — бежала от проблем, ответственности, отношений, надеясь, что все разрешится само собой?

Но ничего не разрешалось.

Коттен сделала бутерброд, убрала мясную нарезку в холодильник и побрела в гостиную смотреть новости. Тут-то и заметила мигающий индикатор автоответчика. Три сообщения.

Сев на диван, она нажала кнопку воспроизведения и откусила бутерброде ветчиной. Гудок.

«Коттен, это Тед. Я получил твое сообщение, что ты сегодня не вернешься. Что-то не так? Почему ты ушла с монтажа? Что происходит? Позвони мне».

Гудок.

«Коттен, это снова Тед. Твой сюжет почти доделали, не хватает одного куска. Что делать? Мы его ставим в эфир завтра вечером. Если ты со мной не свяжешься, скажу редактору поставить какие-нибудь кадры из архива. Позвони мне, как только сможешь».

Гудок.

«Привет».

Голос Торнтона.

Пауза.

«Мне с тобой очень надо поговорить. Я знаю, ты думаешь, что все кончено, но ничего не кончено. У нас была не просто интрижка. Я тебя люблю. И ты меня любишь, я знаю. Пожалуйста, Коттен, нам надо поговорить». Пауза.

«Давай пообедаем вместе, Я хочу просто поговорить, и все. Перезвони мне. Я тебя люблю.»

От его голоса внутри все сжалось — как и раньше, когда звонил телефон и она знала, что это Торнтон… молилась, чтобы это был Торнтон.

Когда они впервые занимались любовью, это была чистая похоть. Они иногда обедали вместе, строили глазки на работе — в коридорах, в лифте, на лестницах. Однажды вечером он пригласил ее выпить. Они встретились в баре какой-то гостиницы на Бродвее, недалеко от здания CNN, а уже через двадцать минут срывали друг с друга одежду в номере на восемнадцатом этаже. После трех тайных встреч к их любовной горячке наконец добавилось некое чувство. Но у Торнто-на оно быстро угасло, а ей все еще хотелось нежности, свежести, любви. Стало ясно, что ему нужен просто секс. И только. Он отвергал ее обвинения, оправдывался, что им достается лишь несколько минут украдкой, а она так его возбуждает… Коттен хотела ему верить, но почти каждый раз, когда они кончали — он кончал, — Торнтон уходил, возвращался на лимузине домой, к жене Шерил, а Коттен лежала на смятых простынях, в темноте, и плакала. Дура она, если думала, будто что-то изменится. Поездка в Ирак должна была помочь все забыть.

А теперь все началось вновь — его задумчивый искренний тон. Столько надежды в голосе. Как можно кого-то ненавидеть и в то же время желать? Глупость какая. Пить яд, потому что он вкусный.

Коттен оглянулась на кухню. В дверном проеме виднелась плита. Шкатулка — лишь очередная досадная мелочь.

Сняв трубку, она набрала номер его мобильника, почти надеясь, что Торнтон окажется дома, с женой, и не ответит.

— Алло.

— Привет, — почти прошептала она.

— Ну слава богу, — взволнованно произнес он. — Я чуть с ума не сошел. Нам надо срочно увидеться.

— По-моему, не стоит.

— Пожалуйста, Ко^ттен. Надо поговорить. Я принял решение.

Повисла пауза.

— Дай-ка угадаю. Ты хочешь ее бросить?

— Да.

Коттен не ответила. Все та же песня.

— Да, я уже говорил это. Но теперь все серьезно.

— Торнтон, не надо. У меня совсем нет сил.

— Я знаю, что был несправедлив. Просто давай увидимся. Пожалуйста. Ты не пожалеешь.

Уже жалею, подумала она.

Крепко зажмурившись и вздрагивая от собственных слов, она произнесла:

— Ну хорошо.

Будет все по-прежнему. Они встретятся. Поговорят. Займутся сексом. Неважно, что он там обещает.

— Ты можешь со мной встретиться? Коттен рухнула на диванные подушки.

— Когда?

— Я сегодня поздно, но через час закончу и уберусь отсюда.

Она молча повесила трубку.

Раньше они часто встречались у «Джованни» — в маленьком ресторанчике в десяти кварталах от ее дома. Он напоминал ей ресторан из «Крестного отца», в котором Майкл Корлеоне впервые совершил убийство. Непонятно, какой из ее грехов хуже, — прелюбодеяние или глупость.

В «Джованни» метрдотель поприветствовал ее:

— Добрый вечер, мисс Стоун. Мистер Грэм ждет вас. Он проводил ее к столику в глубине зала.

Стены украшали эстампы с видами Италии, пустые бутылки из-под кьянти и искусственные цветы.

— Коттен. — Торнтон поднялся и обнял ее. — Боже, я так рад, что ты пришла.

Он хотел поцеловать ее, но она отвернулась.

— Здравствуй, Торнтон.

Она опустилась в кресло напротив него. Он потянулся через стол и взял ее руки в свои.

— Я с ума сходил, беспокоился. Тед рассказал, как ты выбиралась из Ирака. Ты везучая!

— В каком-то смысле.

— Ну, как там было? Сделала репортаж своей мечты?

— Почти. Завтра вечером покажут.

— Я знаю. — Торнтон сжал ее руки. — Я его посмотрел перед уходом с работы. Просто замечательно. — Он помолчал. — Тед сказал, ты вчера расстроилась и убежала с монтажа. Говорит, весь день пытался дозвониться, но тебя не было дома. Пришлось монтировать без тебя. Что случилось, милая?

— Да, в общем, ничего, — сказала она. — Я перепутала кассету и нужную еще не нашла.

— Что-то важное?

— Там все важно, — ответила она, убирая руки при виде официанта.

— Что будете пить? — спросил тот.

— Мне большую порцию «Танкерея» и тоник, — заказал Торнтон. — Коттен, а тебе?

— «Абсолют» со льдом и лимоном, пожалуйста. Официант ушел, и Торнтон наклонился к ней:

— Мне завтра к врачу, надо проверить свертываемость крови. Мало мне забот. Не могут поддерживать уровень этого проклятого кумадина[7].

Она видела, что он уходит от разговора.

— Да, ты мне уже говорил.

Коттен развернула приборы и стала теребить салфетку на коленях.

— Кто бы мог подумать, тромбы в ногах могут появиться просто оттого, что сидишь в самолете! Боже сохрани, но с этим разжижителем я истеку кровью, даже если порежусь бритвой.

— Давай к делу, Торнтон. Кружишь вокруг да около. Пытаешься для начала надавить на жалость?

Он снова потянулся к ней, но она убрала руки подальше.

— Я знаю, ты хочешь сказать, что мы все это сто раз проходили, — произнес он. — Но сейчас все будет иначе, клянусь.

— Лучше скажи, что ты решил.

— Попрошу у Шерил развод.

— Зачем?

— Как это «зачем»? Потому что я люблю тебя. Я хочу быть с тобой.

— Когда ты ей скажешь?

— Сию минуту. — Она уставилась на него. — Очень скоро. Как только ее дизайнерский бизнес пойдет в гору. Чтобы ей было чем заняться, ну, чтобы справиться…

— Торнтон, черт возьми, она эту фирму уже два года пытается создать. — К концу фразы Коттен почти закричала, так что несколько голов повернулось в их сторону.

Он поднял руки, словно сдаваясь.

— Коттен, прошу тебя…

— Ты мне эту лапшу каждый раз вешаешь на уши. Ничего не изменилось, да? Мы с тобой знаем, что ты не можешь ее бросить. — Коттен посмотрела на дешевые искусственные цветы. Очень к месту, подумала она. — Черт, какая же я дура. Я знала, что ты затеял, и все равно пришла. Я была готова позволить тебе уболтать меня, затащить в постель. А потом ты бы меня трахал и шептал, что жить без меня не можешь, а сам на часы смотрел, чтобы не опоздать домой и не выдумывать оправданий. — Коттен потерла виски. Голос ее дрогнул. — Я больше так не могу. Не надо было приходить. Ступай домой к Шерил и оставь меня в покое.

Схватив сумочку, она побежала к выходу и в слезах пошла по улицам Манхэттена.

Почти час Коттен бродила под холодным дождем, затем поймала такси. Она проплакала до изнеможения. Может, зря она так бурно реагирует? Вдруг он и правда хочет уйти от Шерил? Она совсем запуталась. Может, уехать из Нью-Йорка, вернуться домой, в Кентукки? Но эта идея быстро отпала. Хватит уже, пора это прекратить раз и навсегда.

Я смогу жить без него, повторяла она себе. На Торнтоне Грэме свет клином не сошелся.

Коттен сидела в гостиной, уставившись на телефон на столе. Она знала, что придется видеть Торнтона на работе — это неизбежно. Лучше всего сразу обозначить правила. Она не станет говорить с ним, если это не связано с работой. Не будет отвечать на его звонки. И ни под каким видом не станет встречаться с ним наедине. Вот такие правила, так она ему и скажет. Все в прошлом. Конец.

Зазвонил телефон, и Коттен, взглянув на определитель номера, сняла трубку.

— Как дела, дядя Гас?

— Отлично, девочка. Вот, решил узнать, как там моя самая любимая племянница.

Это была их личная шутка. Ведь она у него единственная племянница. Услышав его смех, она представила своего дядю, так похожего на Санта-Клауса. Даже волосы белоснежные. Она любила Гаса и хотела, чтобы он похудел и меньше курил. На том конце провода раздалось щелканье зажигалки.

— Давненько мы с тобой не болтали, — сказал он.

— После того, как не стало мамы, я почти ни с кем из родственников не болтаю, — отозвалась она. — Но твой звонок — очень приятный сюрприз.

— Плохо, что молодежь совсем отрывается от семьи, когда уходит старшее поколение. Не только в нашей семье.

— Я знаю. Нужно поддерживать связь.

— Обязательно. Что у тебя интересного? Коттен подумала, не рассказать ли ему о шкатулке и Торнтоне, но сегодня она и так слишком устала от эмоций.

— Да так, ничего. А у тебя?

— Дела идут в гору. По-моему, нью-йоркцы совсем стали параноиками. Частные детективы сейчас на коне. У меня больше заказов, чем мне под силу.

— Рада за тебя, — произнесла она, обводя взглядом стол, стул, телевизор, книжные полки и застекленный шкафчик с посудой, — и вдруг поняла, что вещи расставлены как-то странно.

Ее охватил страх, ледяной, словно воды Гудзона.

— Дядя Гас, мне тут звонят по другой линии, — соврала она. — Я тебе перезвоню как-нибудь.

Не дожидаясь, пока он попрощается, она аккуратно повесила трубку. Потом снова осмотрела комнату, внимательно и неторопливо, замечая, что маленькая золотая лошадка на тумбе у телевизора — подарок матери — смотрит не в тут сторону, ящик стола слегка выдвинут, крышка кедрового сундука закрыта неплотно, книги на полках стоят неаккуратно.

Она быстро проверила остальные комнаты. Ценных вещей у нее было мало: несколько украшений, ноутбук, недорогой проигрыватель. Все на месте.

— Господи! — воскликнула она, бросаясь на кухню. Шкатулка.

Кастрюля и чайник стояли так, как она их и оставила. Коттен сняла их с плиты и схватилась за крышку духовки. Потянула за ручку, услышала металлический лязг.

Шкатулка была на месте — простой черный ящичек без надписей. Крышка духовки со щелчком захлопнулась.

Здесь кто-то был, обыскивал ее квартиру. Если они искали шкатулку, то не нашли, а это значит, что они вернутся.

Сердце заколотилось.

Коттен побежала к входной двери, проверила замок, закрыла на цепочку. Потом привалилась к двери и обвела взглядом гостиную.

Они нашли ее всего за несколько дней.

Подбежав к телефону, Коттен начала звонить в полицию, но, помедлив, передумала. Что она расскажет полиции? Они станут задавать вопросы, а она отвечать. Кто-то проник в квартиру?

Да.

Вы застали взломщика в квартире? Нет.

Что-то украдено, пропало? Нет.

Откуда вы знаете, что кто-то к вам вломился? Ну, некоторые вещи лежали не на своих местах. И все? Да.

Есть какие-то признаки незаконного проникновения? Дверь взломана, окно разбито? Нет.

Значит, если это не взлом, они открыли дверь ключом. У кого еще есть ключи? У квартирного хозяина. Может ли он входить к вам домой без вас? Да, он забирает мою почту, когда я в отъезде. Вы ему доверяете? Да.

Вам звонили какие-нибудь странные незнакомцы? Угрожали? Нет.

Есть ли у вас что-нибудь, что имеет смысл красть таким сложным способом? Ну, есть одна шкатулка.

Какая шкатулка?

Ничего особенного, я протащила ее в страну контрабандой из Ирака. Знаете, это одна из стран «оси зла», которую мы собираемся бомбить.

Что в шкатулке?

Не знаю, не смогла открыть.

Почему?

Там нет ни крышки, ни петель, ни замков. Просто цельный кусок дерева.

Но вы все равно думаете, что внутри этой шкатулки нечто ценное, хотя не можете ее открыть?

Да, я думаю, что в ней самая большая ценность христианского мира — предмет, который ищут вот уже две тысячи лет — не что иное, как знаменитый чертов Святой Грааль.

Ух ты, это потрясающе. Мисс Стоун, вы наблюдаетесь у врача или принимаете какие-то лекарства? Может, у вас депрессия? Вы одиноки? Неприятности с любовником?

Вообще-то как раз сегодня вечером у меня возникли неприятности с любовником…

— Черт! Вот дерьмо! — Коттен швырнула трубку на место. Ужасно бестолково! В полиции целую неделю будут потешаться. Почувствовав, что готова расплакаться, она закрыла лицо руками. Огорчение переросло в страх. Нужно выяснить, что, черт возьми, происходит. Надо что-то делать.

Нагнувшись, Коттен вытащила сумочку из-под пальто и достала из бумажника визитку. Повернувшись к телефону, она набрала номер.

В час ночи Джон Тайлер стоял у окна на кухне, поджидая Коттен Стоун. Было полнолуние, и замерзшее озеро недалеко от жилого комплекса казалось тускло-серой плитой, исчерченной жемчужными островками снега. Голые клены отбрасывали угловатые тени на стылую землю. Пейзаж — как на старых литографиях конца XIX века. Вид за окном напомнил, что он и сам часто представлял себя чистым холстом. Еще не написанная картина — вот метафора его существования. Должно быть что-то еще — нечто, способное заполнить внутреннюю пропасть. Он испробовал так много способов служения Богу, но ни один не принес ему мира с самим собой. Что же такого уготовил ему Господь? Годы самоанализа и поисков не дали ответа. Если Бог хочет, чтобы он жил так, как сейчас, он был бы умиротворен и счастлив. Но этого нет.

Джон смотрел на дорогу, ожидая увидеть свет фар. Коттен Стоун должна быть с минуты на минуту, если выехала сразу после телефонного разговора. Очень странного разговора — она настойчиво просила немедленной встречи с ним, заявила, что никак не может ждать до утра. В ее квартиру кто-то вломился, но она не вызывала полицию. Пообещала объяснить, когда приедет.

Он рассматривал блеклый пейзаж, удивляясь, что за важное дело заставляет эту девушку ехать к нему среди ночи. Почему-то он продолжал думать о ней и после того, как она ушла. Казалось, она боялась — словно что-то скрывала. Во время разговора Коттен ерзала, закидывала ногу на ногу, запиналась.

Странное поведение для профессиональной журналистки.

В дверь постучали, и он отвернулся от окна.

В поезде Коттен сто раз спрашивала себя, не стоило ли подождать до утра. Можно было просто уйти из квартиры, переночевать в отеле, а с ним связаться утром. Но теперь уже поздно. Она стояла у него на пороге, прижимая к себе большую кожаную сумку.

— Входите, — пригласил Джон, открывая дверь. Она прошла в гостиную. — Позвольте ваше пальто.

Она размотала шарф.

— Вы, наверное, думаете, что я спятила, приехала вот так, среди ночи, — говорила Коттен, пока Джон помогал ей снять пальто. Расхаживая по комнате и постепенно согреваясь, она не выпускала из рук сумку, словно оберегая что-то.

— Большая коллекция, — заметила Коттен, оглядываясь.

На полках лежали всевозможные древности: глиняные черепки, рисунки, карты, инструменты, несколько пожелтевших костей. Одну стену целиком занимали книжные полки; некоторые книги были старые и потертые, другие — новые. Еще там оказалось множество снимков — Джон на археологических раскопках, то в пустыне, то в лесистых горах. А на столе в серебряной рамке стояла фотография, на которой он был рядом с Папой, среди других священников. Коттен взяла снимок.

— Вы знакомы с Папой?

— Я был в Риме, помогал экспертам определять подлинность кое-каких реликвий. Кардинал Антонио Януччи — куратор Ватикана и заведующий Отделением изящных искусств и древностей — пришел как-то побеседовать с нами, узнать, как успехи. Во время перерыва он устроил нам экскурсию по трем реставрационным отделам Ватикана — там, где гобелены, картины и скульптуры. Мы зашли в один из залов, и Януччи сказал, что устроит нам сюрприз. Из двери в глубине зала как раз выходили священники, человек шесть. В центре шел Папа. Мы были поражены. Они приблизились к нашей группе и остановились. Он благословил нас, сверкнула вспышка, и Януччи проводил нас обратно, туда, где мы работали. Если это считается за знакомство, то да, я с ним знаком.

— Все равно, это должно быть потрясающе.

— Так и есть.

Коттен тихо села на диван и принялась крутить серебряный браслет на запястье.

— Вы, наверное, ждете, когда я перейду к делу и расскажу, почему примчалась сюда так безбожно поздно.

Джон придвинул стул и сел напротив нее.

— По телефону вы говорили очень взволнованно. Упомянули о взломе.

— Нуда, что-то вроде этого. В дом проникли, но я не знаю, как. И все равно, я уверена, там кто-то был. Я выходила из дома, а когда вернулась и огляделась, мне показалось, что вещи двигали, переставляли, осматривали.

— В полицию звонили?

Коттен откашлялась и стала теребить прядь волос.

— Нет, им я не сообщила. Хоть я и уверена в том, что говорю, но доказать это никак нельзя — полиция мне бы ни за что не поверила. Ничего не украли.

Джон подался вперед и зажал ладони между колен. Он хотел что-то сказать, но Коттен опередила его:

— Мне кажется, взломщики искали вот это. Открыв кожаную сумку, она достала шкатулку и подержала в руках, словно не желая отдавать.

— Можно? — спросил он, протягивая руку.

— Простите, — произнесла она, сообразив, что не дала ему взглянуть.

Джон повертел шкатулку в руках, рассмотрел все грани и поверхности, затем спросил:

— Где вы это взяли?

За несколько минут она объяснила, как шкатулка попала к ней, как она протащила ее через таможню, как не могла открыть и как спрятала в духовке.

— Ну и дела. — Джон потер лоб, словно задумавшись. — Печально слышать, что Арчер мертв. Несмотря на свои причуды, он был выдающимся человеком. Мне он нравился.

— Есть какие-нибудь идеи насчет этой штуки? — Коттен кивнула на шкатулку, которую Джон поставил на колени.

— Кажется, да, — ответил он, снова рассматривая древность. — Думаю, это кубик-головоломка. Они были очень популярны в Средние века среди богатых европейцев. Но такие мне редко попадались. Вроде у меня есть книжка, в которой объясняется, как их открывать.

— Как думаете, что внутри? Он слегка потряс вещицу.

— Обычно в подобных шкатулках скрывалась игрушка, украшение или, может, детали игры. Я слышал, в некоторых кубиках находились новые головоломки — шкатулка в шкатулке. Такими обычно развлекались аристократы. Существовало несколько видов головоломок, и каждая открывалась по-своему.

Глаза Коттен расширились.

— Доктор Арчер считал, будто это нечто особенное. Перед смертью он сказал мне две вещи. Сначала назвал несколько чисел и имя: 26, 27, 28, Матфей. А потом заявил что-то вроде того, что только я могу остановить солнце, рассвет.

— Это было бы непросто, верно? — улыбнулся Джон. — Судя по вашим словам, Арчер был немного не в себе. Мысли путались. Он бредил.

Коттен задумалась. Нет, Арчер не бредил. Он точно знал, какими словами привлечь ее внимание. «Geh el crip. Ты единственная». Ей не хотелось вдаваться в эти подробности, а то Джон решит, что она и правда не в своем уме.

— Но как же числа? Я посмотрела в Библии. Это из Евангелия от Матфея.

— «И, взяв чашу…» — Джон повертел кубик в руках. — Эти слова повторяют во всем мире каждый день, во время мессы. Именно это Иисус говорил на Тайной вечере, когда установил обряд причастия.

— Вы рассказывали, что Арчер думал, будто знает, где находится Чаша Тайной вечери. А вдруг она в этой шкатулке? Ведь в ней должно быть что-то ценное. Вряд ли кто-то пойдет на убийство из-за пустой шкатулки. А потом будет преследовать меня…

— А вы уверены, что эти события связаны между собой?

— Думаете, у меня тоже бред?

— Вовсе нет. — Слова прозвучали искренне, а не снисходительно. — Не думайте, что я не верю вам. С вами случилось много неприятного. И ваша реакция вполне объяснима. Вы пытаетесь связать разные события, чтобы в них появился какой-то смысл.

Повисла пауза. Джон весьма любезен, думала Коттен, но, похоже, не придает событиям такого значения, как она. И он вовсе не предполагает, что в шкатулке столь ценная вещь, как Святой Грааль. Может, вторжение в ее дом никак не связано со шкатулкой. Но еще была пленка…

— Есть кое-что еще. Кажется, я случайно оставила в гробнице видеокассету. Там в кадре часто появляется мое лицо, и сказано, что я работаю на CNN.

— Или вы могли ее просто где-то потерять. Вы сказали, что еще раньше вынимали вещи из сумки, когда оказались в пустыне.

— Надеюсь, вы правы, но у меня неприятное чувство, что я оставила ее в гробнице.

— Значит, кто-то мог подобрать кассету, увидеть, что вы там были, и выяснить, где вы живете.

— Да. — Ей полегчало. Он, должно быть, понял, что она приехала, потому что волнуется. Если бы Джон смог открыть шкатулку… — Вы сказали, у вас есть справочник?

— Он где-то здесь. — Мужчина поднялся, подошел к книжным шкафам и стал осматривать полку за полкой, пока не нашел потрепанную книгу в матерчатом переплете. — Здесь что-то должно быть.

Он положил книгу на журнальный столик и сел на диван.

Книга называлась «Мифы и магия Средневековья». Джон стал переворачивать хрусткие страницы.

— «Кубики-головоломки и шкатулки с сюрпризом», — прочитала Коттен название главы.

Далее шел текст, а когда Джон перелистал несколько страниц, она увидела рисунки и схемы, на которых изображались различные виды шкатулок.

Он внимательно изучил схемы и наконец произнес:

— Кажется, вот то, что нужно.

Поднял шкатулку и перевернул ее. Потом взял с двух сторон и потянул. Ничего не произошло.

— Что думаете? — спросила Коттен. Джон снова взглянул на схему.

— Нужно понять, с какой стороны тут крышка. Как только с этим определимся, она легко откроется.

Он повернул кубик другой гранью и снова потянул в стороны. Опять ничего. Повернув его шесть раз и еще раз сверившись с текстом, он наконец услышал негромкий щелчок. Крышка приоткрылась, стал заметен тонкий, аккуратный стык.

— Кажется, получилось, — произнес Джон.

Вконце первого крестового похода Иерусалимом завладели христиане. Приорат Сиона, группа монахов, добивавшаяся возвращения европейских престолов потомкам Меровингов, родословную которых они прослеживали от союза Иисуса и Марии Магдалины, создали орден монахов-воинов, чтобы защищать Иерусалим и путников, направляющихся туда.

Все началось с простых поисков приключений, однако новая организация росла — в нее входила европейская знать, занимающая высокое положение в политике, религии и экономике. Свободная от налогов, подчиняющаяся лишь Папе, через несколько сотен лет она стала одной из самых богатых и влиятельных организаций в мире. Ее назвали Орденом рыцарей-храмовников, или тамплиеров.

Джон поставил шкатулку на стол и осторожно сдвинул крышку. Та скользнула в сторону, обнажив миниатюрные петли.

Коттен заметила, что внутри лежит нечто, завернутое в белую ткань, похоже — льняную.

— Поглядите-ка, — она указала на ткань. В одном углу были вышиты крест и роза с пятью лепестками, в противоположном — два всадника на одной лошади, а вокруг них помещались слова: «Sigillvm MiUtvm Xpistl». Цвета потускнели от времени, но крест был красным, роза — розовой, а слова — золотыми.

— Секундочку, — отозвался Джон.

Из ящика письменного стола он достал белые хлопковые перчатки и натянул на руки, потом осторожно вынул предмет из шкатулки и развернул ткань.

Коттен прикусила губу, когда взору открылся потир. Он был из тусклого серого металла, около шести дюймов в высоту, диаметр чаши — четыре дюйма. По основанию шел простой орнамент из крошечных капель цвета олова, а горловина была украшена ожерельем из миниатюрных виноградных лоз.

— Удивительно хорошо сохранилась, — заметил Джон, — если ей действительно две тысячи лет. — Он потер пальцем небольшой дефект на поверхности Чаши. — О ней хорошо заботились, здесь только маленькая царапина. — Джон повертел потир. — «IHS», — произнес он, касаясь гравировки на боку.

— Это Грааль? — спросила Коттен.

— Не знаю. — Он аккуратно потрогал густое темное вещество, покрывающее чашу изнутри. — Должно быть, воск.

— Он такой… простой, — произнесла девушка. — Кажется, я ожидала чего-то более яркого.

— Насмотрелись фильмов об Индиане Джонсе.

— Вы ужасно спокойны, а ведь держите чашу, которая может оказаться Святым Граалем.

— Я уже обжигался на превосходно подделанных артефактах.

— Ну а для меня это первый, так что потерпите мое восхищение, — ухмыльнулась она, и он улыбнулся в ответ. Коттен указала на надпись. — Что такое «IHS»?

— Это символ имени Иисуса — вроде монограммы. Ранние христиане использовали эти три буквы во времена римлян, чтобы узнавать друг друга. А еще это три первые буквы имени Христа на греческом. А некоторые считают, что это латинский девиз: «In Hoc Signo Vinces», то есть — «с этим знаком победишь». Мне кажется, надпись выгравировали гораздо позже, возможно, когда чаша была в Антиохии.

— Так, значит, вы верите в теорию Арчера? Джон поднял реликвию и повернул, подставляя свету с разных сторон.

— Если бы я мог сказать наверняка… Признаюсь, теория Арчера кажется правдоподобной.

Он провел пальцами по вышивке на ткани.

— Эти слова что-то означают? А крест, роза, рыцари?

У красного креста было четыре равные стороны, которые расширялись и раздваивались на концах.

— Крест тамплиеров, — ответил Джон, дотрагиваясь до вышитых золотом слов «Sigillvm Militvm Xpisti». — Печать братства воинства Христова. Их символом был цветок шиповника, дикой розы. Он символизировал деву и непорочное зачатие, потому, что шиповник дает плоды, не нуждаясь в перекрестном опылении.

— Расскажите мне, — попросила Коттен. — Что это значит?

— В конце седьмого Крестового похода появилась группа религиозных фанатиков, известных как рыцари-тамплиеры. Они украшали свои белые одеяния восьмиконечным крестом — крестом тамплиеров, а на их гербе были два всадника на одной лошади, символизирующие обет бедности. Целью их была защита сокровищ Храма Господня в Иерусалиме. Подозревают, что на самом деле они разграбили Храм и спрятали сокровища. Они отнюдь не обеднели, а стали чрезвычайно богатыми и могущественными, и подчинялись лишь церкви. Некоторые тамплиеры утверждали, что ведут свой род от Бога, что они — потомки предполагаемого союза Иисуса и Марии Магдалины. Они также объявляли себя Хранителями Грааля. — Джон поднял потир. — Если это и правда Чаша Тайной вечери, то перед нами самая вожделенная реликвия христианской церкви.

— А воск зачем? — спросила Коттен.

— Могу предположить, что для защиты чаши от прикосновений или загрязнения. Если в нее собрали кровь Христа, она считалась бы священной.

Коттен рассматривала чашу; слова умирающего Арчера по-прежнему тревожили ее.

— А что насчет того, будто бы я единственная способна остановить солнце, рассвет? Как это может быть связано?

Джон покачал головой:

— Понятия не имею. Она поежилась.

— Меня это очень беспокоит, Джон. Если я могу сделать то, о чем говорил Арчер, значит, я и есть та, кого они ищут.

— Кто?

— Те, кто проник в мою квартиру. Вся эта история меня тревожит. Вас там не было, когда этот араб достал оружие и попытался убить Арчера. Он не просто хотел украсть старую пустяковую шкатулку. Его что-то заставило — я видела по глазам. Прямо мурашки по коже. Арчер верил, что нашел Грааль, и те, кто пытались убить его, тоже в это верили. Даже вы сказали, что если чаша подлинная, она была бы самой ценной реликвией на свете. Логично предположить, что те, кто рылся в моей квартире, искали именно ее.

— Может, вы и правы.

Коттен прижала ладони к губам и заговорила, словно не решаясь произносить эти слова:

— Возможно, я прятала в духовке величайшую религиозную сенсацию века.

— Вы католичка? — спросил Джон.

— Нет. — Удивление на ее лице сменилось озадаченностью.

— Христианка?

Она побарабанила пальцами по колену.

— Кажется, я не знаю, как на это ответить.

— Стесняетесь сказать мне, потому что я священник?

— Нет, я действительно не знаю, как отвечать. Я раньше ходила в церковь, верила в религию, в Бога, все такое.

Джон смотрел на нее, словно стараясь прочитать мысли.

— Я родилась в Кентукки, была единственным ребенком — моя сестра-близнец умерла при рождении. Отец был фермером, мы жили небогато. Когда мне исполнилось шесть лет, случилась страшная засуха, и мы все потеряли. Мы просрочили закладную банку, и отец покончил с собой. Мама всегда говорила, что было что-то еще, отец переживал не только из-за этого. Он довольно долго пребывал в унынии, еще до засухи, но никто не знал, почему. Оставил записку, в которой обвинял Бога в том, что тот разрушил нашу жизнь. В то время я с ним соглашалась. До засухи наша семья регулярно ходила в церковь. Когда-отец умер, мы с матерью перебрались в маленький дом, и она стала работать на текстиль-ной фабрике — несколько лет мы едва сводили концы с концами.

— Тогда получается, что вы верующая. Чтобы винить Бога, надо верить в его существование.

— Да, я раньше так и думала. Повзрослев, я поняла, что наклейки на бамперах говорят правду: «дерьмо бывает». Всего лишь засуха, черт побери, — она щелкнула пальцами. — Ничего сверхъестественного, никакая божественная кара не поразила семью Стоунов. Просто отцу надо было обвинить кого-то или что-то. И он винил бога. Я давно это выбросила из головы — и никогда больше не ходила в церковь.

— Сочувствую вашему отцу и семье.

— Почему вы спросили меня о вероисповедании?

— Просто стало интересно, что это значит для вас. — Он кивнул на Чашу.

— Вообще-то довольно много — но, наверное, не то, что вы думаете. Если она настоящая, это означает величайшую сенсацию в моей карьере. Это может стать моим пропуском наверх, сделать меня старшим репортером нашего канала.

Он молча смотрел на нее.

— Мы все по-разному смотрим на жизнь, Джон. Например, отец винил Бога, а я — то, что Бога нет. Эта реликвия могла бы стать вашим спасением. И моим тоже. Но по-другому. — Коттен откинула голову, закрыла глаза, потом снова посмотрела на него. — Извините, но мы с вами просто верим в разные вещи.

Он поднял руку:

— Это не страшно. Знаете, мой самый близкий друг — раввин. Мы вместе выросли. Он из таких друзей, с которыми редко видишься, но знаешь, что можешь на них рассчитывать. Что касается разных взглядов, мы с ним чрезвычайно странная парочка. Можете представить, что мы обсуждали все эти годы.

— Послушайте, — произнесла Коттен. — Если не считать карьерного роста, чем быстрее я сделаю об этом репортаж, тем раньше перестану бояться за свою жизнь. Когда я расскажу миру о Граале, все внимание переключится на него. А я останусь просто автором репортажа.

Она подвинулась к краю дивана, чувствуя на себе взгляд мужчины.

— Так как нам доказать его подлинность?

— Ну, по металлическому изделию довольно легко определить время изготовления и принадлежность к какому-то периоду. Дерево и петли шкатулки тоже можно датировать и атрибутировать, ткань тоже. А возраст воска можно узнать с помощью радиоуглеродного анализа.

— А дальше?

— Я бы хотел отвезти его в Рим. В Ватикане одна из лучших в мире технологий определения возраста.

— Зачем в Ватикан? Нет, я понимаю, что это ваша вотчина, но почему бы не провести анализ дома? Разве в Университете Брауна или в Нью-Йорке, в Колумбийском университете, нет факультета археологии?

— Есть, конечно. Но в Ватикане подлинность определяют уже много веков. У кого бы вы предпочли брать интервью для вашего репортажа — у какого-нибудь Джона Смита из местного университета или у кардинала Януччи, куратора величайшей в мире коллекции реликвий и религиозных артефактов?

— Ладно, убедили. — Коттен застенчиво улыбнулась. — Я кажусь вам алчной из-за стремления поймать сенсацию?

— Ну, все журналисты такие, — ответил Джон. — Этот сюжет был бы весьма выразителен, если его снять на фоне Собора Святого Петра.

— Или встать рядом с Микеланджело и взять интервью у кардинала, о котором вы говорили, — хорошо бы смотрелось в моем портфолио. — Она покачала головой. — Наверное, думаете, что у меня совсем стыда нет.

— Вовсе нет — я думаю, вы серьезно относитесь к своей работе и стараетесь стать лучшей. В этом нет ничего плохого. Я вам завидую.

Коттен удивилась:

— Правда?

— Людям редко удается осуществить свою мечту. Некоторым везет, как вам. У вас глаза светятся. Вам не терпится заняться этой историей. Вас это увлекает. Моему деду тоже так повезло. Он тоже был археологом и, когда я был маленьким, рассказывал мне о древних цивилизациях. Вот что значит огонь в глазах. Когда такой человек говорит, невольно заслушаешься и увлечешься. Его изумительные истории до сих пор со мной. Ведь именно из-за них я после рукоположения в сан продолжил учебу и получил степень по Средневековью и Византии, а потом еще по ранним христианам.

— Стыдно признаться, но я и не знала, что священники занимаются чем-то еще. Ну, знаете, не только богослужением.

Джон рассмеялся:

— Это я тоже делал. Какое-то время был помощником пастора в маленьком приходе.

— Вам не понравилось?

— Вы прямо как Барбара Уолтере[8], — сказал он. — Всю подноготную вытянете.

— Хотелось бы. По-моему, это интересная история. Так вам нравилось быть пастырем вашего маленького прихода?

— Вообще-то нравилось.

— Но?

— Но, мисс Уолтере, меня это не до конца удовлетворяло, не знаю, как сказать иначе. Я всегда хотел служить Богу. Тут никаких сомнений не было. Вопрос заключался в том, как это лучше всего делать. Может, все дело в дедушкиных рассказах о равнинах Африки, продуваемых всеми ветрами, или о древних могилах под мостовыми городов на Ближнем Востоке. Кто знает? Я взял отпуск и проверил некоторые из этих рассказов, хотел посмотреть, что сможет меня зажечь. — Джон скрестил руки. — Теперь вам известна история моей жизни.

Она посмотрела в его синие глаза. Красивые — неважно, горят или нет. Но Коттен казалось, что она ведет себя слишком настойчиво, слишком по-журналистски, особенно учитывая, что она же и обратилась к нему за помощью среди ночи.

— Кажется, мне надо извиниться, во-первых, за то, что не даю вам спать, а во-вторых, за то, что сую нос не в свои дела. Я не хотела надоедать.

— Я знаю. Если бы вы меня задели, я бы не стал так свободно рассказывать. Мне самому захотелось.

Они помолчали с минуту, потом Джон предложил:

— Не хотите перекусить? У меня есть пирог с ревенем.

— Здорово. Я помогу.

Коттен последовала за ним на кухню.

— Когда мы сможем поехать? — спросила она.

— Что? — Он открыл шкафчик. — Тарелки тут.

— В Рим. Когда поедем?

— Ну, думаю, сегодня, если смогу договориться. Коттен нашла два блюдца и поставила их на стол.

— Да, сегодня. Вы сможете это устроить?

Джон достал пирог из холодильника и взглянул на часы.

— Еще не так поздно. У меня есть довольно влиятельный друг, Фелипе Монтиагро. Он папский нунций, представитель Ватикана.

— Я не знаю, что…

— Папский нунций. Ватикан — это суверенный город-государство. Нунций соответствует послу. Архиепископ Монтиагро — посол Ватикана в США и работает в посольстве Ватикана в Вашингтоне. У нас с ними разница во времени. Пусть он доедет на работу, а потом я ему позвоню.

Он отрезал два куска пирога и разложил по тарелкам. Достав две вилки из ящика, объявил:

— Кушать подано.

Они сели друг напротив друга; Коттен наблюдала за ним, жуя пирог. Когда их глаза встретились, она опустила взгляд и отломила вилкой кусочек пирога.

— Мне нужно вызвать такси, — сказала она, прожевав. — Надо съездить домой, вещи собрать.

— Сейчас два часа ночи. Вы можете переночевать у меня в гостевой комнате. К тому же, если взлом связан со шкатулкой, в вашей квартире опасно.

Джон был прав. Наверное, ей вообще не стоит возвращаться домой. Нейлоновый рюкзак и все самое необходимое можно купить в аэропорту — а паспорт до сих пор в сумочке. А уж в Риме она оторвется и накупит всего, когда реликвия окажется в Ватикане, в надежных руках.

— Если я останусь у вас на ночь, соседи не станут сплетничать?

— В основном мои соседи — студенты, они еще даже домой не вернулись, — ответил Джон и добавил, весело улыбнувшись: — К тому же большинство из них учится у меня и хочет сдать зачет.

Они рассмеялись и доели пирог. Джон засунул тарелки в посудомоечную машинку, и они вернулись в гостиную.

— Это вы пирог пекли? — спросила она.

— Нет, меня угостили.

— Подружка? — поинтересовалась Коттен и тут же пожалела об этом.

Джон ухмыльнулся:

— Вроде того.

— Правда? А разве вам можно… Я не знала, что священник, даже в отпуске…

Джон захохотал:

— Моей приятельнице семьдесят восемь лет, у нее жестокая подагра, она страдает катарактой, но все равно находит время, чтобы по четвергам печь для меня пироги. На этой неделе — с ревенем.

Черт, подумала она. Зачем она спросила? С-в-я-щ-е-н-н-и-к, Коттен. До тебя дошло?

— Давайте уберем это до утра, — сказал Джон, заворачивая реликвию в ткань с символами тамплиеров и укладывая обратно в шкатулку. Он положил ее в сумку Коттен. — Пойдемте, я вас устрою.

Он провел ее по коридору в гостевую комнату, простую и скудно обставленную: узкая кровать, покрытая толстым пледом, на тумбочке лампа из цветного стекла, а также небольшое трюмо с зеркалом. Над кроватью висело простое распятие. Похоже, он не слишком старался сделать это место своим домом, подумала она. Должно быть, не определился, что хочет жить именно здесь или заниматься тем, что делает. Все еще в поисках призвания.

— Боюсь, тут не слишком уютно, — произнес Джон.

— Мне будет вполне удобно.

— Соседняя дверь справа — это ванная. Что-нибудь еще нужно?

Она покачала головой:

— Даже и не знаю.

Он положил ее сумку на кровать и пожелал спокойной ночи. Потом закрыл дверь и отправился к себе, половицы заскрипели.

Коттен уставилась в зеркало. Волосы растрепаны, макияж давно поблек, глаза потускнели от усталости.

— Что же он про меня думает?

Она разделась, затем снова взяла блузку, но передумала. Блузка к утру слишком помнется, если в ней спать. Значит, оставались только трусики. В комнате было довольно тепло, а плед казался очень уютным.

Откидывая покрывало, она вздрогнула от стука в дверь.

— Секундочку.

Девушка быстро набросила и запахнула блузку. Приоткрыв дверь свободной рукой, она выглянула в щель.

— Я вам тут пижаму принес, — сказал Джон. — Наверное, великовата, но можете закатать рукава.

— Ой, спасибо.

Она потянула пижаму сквозь щель, но та зацепилась за дверную ручку и выскользнула на пол. Коттен быстро наклонилась, чтобы подобрать ее.

Джон присел на корточки, чтобы помочь, поднял взгляд и задержал дыхание. Она поняла, что блузка распахнулась, и лихорадочно попыталась придержать ее, одновременно хватая протянутую пижаму.

— Простите, — сказал он.

Коттен отскочила за дверь, прижимая пижаму к груди. Господи, он только что увидел ее голой… священник, боже мой.

— Увидимся утром, — произнес он, отступая.

— Ты должен мне поверить, Тед, — говорила Коттен по телефону с самолета авиакомпании «Дельта». — Я сижу рядом с доктором Джоном Тайлером. Он эксперт и изучил реликвию. И на 99 % уверен в ее подлинности.

Она повернулась к Джону, тот неуверенно пожал плечами.

Они летели над Атлантическим океаном — прямым рейсом до Рима, в международный аэропорт Леонардо да Винчи.

— Пусть отдел маркетинга готовится к величайшей религиозной сенсации со времен Туринской плащаницы, — заявила она. — Только не говори никому, в чем дело. Еще рано. Сначала передадим ее в Ватикан.

— Я позвоню директору нашего отделения в Риме, — сказал Тед Кассельман. — Я хочу, чтобы ты была с ним на связи, держи его в курсе всех новостей. Он поможет со съемочной группой, монтажом, всем, чем захочешь. Как только подготовишь репортаж, немедленно передавай на спутник.

— Я главная, — правильно? — Да.

— А римское отделение мне только помогает, так? — Да.

Коттен откинулась на спинку кресла.

— Я тебя люблю, Тед.

— Ага, знаю. Но иногда хотелось бы думать, что именно я распределяю задания.

— Ты не пожалеешь.

— Ладно. — Он немного помолчал. — Это не то ли, о чем ты сообщила мне из Багдада?

— Это шанс, которого я жду, и сенсация, способная поднять мои провальные рейтинги.

— Осторожнее, Коттен. — И Тед Кассельман повесил трубку.

Она сунула телефон в спинку переднего кресла и повернулась к Джону.

— Что?

— Уверен на 99 %?

— Где же ваша вера?

— Веры-то у меня довольно. А вот научные доказательства — это кое-что другое.

Она потянулась и похлопала его по руке.

— Вы чересчур беспокоитесь.

А это кто? — спросил корреспондент научного раздела «Тайме», указывая на фотографию в рамке на столе.

— Моя внучка, — ответил Чарлз Синклер, — ее только на прошлой неделе крестили в соборе Святого Людовика.

— Красавица. Вы, наверное, очень гордитесь, доктор Синклер.

— Ода.

— И я вижу, вам нравятся океанские регаты, — репортер кивнул на коллекцию фотографий на стене. — Замечательные корабли. Вы сами за штурвалом?

— Нет, нет. «БиоГентек» спонсирует нескольких гонщиков. Однако мое хобби — посудины поменьше. У меня есть несколько скоростных парусников. Я иногда участвую в покерных гонках.

— Как это?

— Мы обычно начинаем с ресторана «Друзья» в Мэдисонвилле, плывем в «Док» в Слайделле, дальше устраиваем гонку на двадцать миль через озеро Пон-шартрен. Проплываем несколько местечек, потом назад через озеро к «Друзьям». На каждой остановке нужно выпить и вытащить по карте из колоды. В конце концов выигрывает тот, кто собрал лучшую покерную комбинацию.

— Вы всегда выигрываете, доктор Синклер? — спросил журналист.

— Всегда.

Оба рассмеялись.

— А другие хобби у вас есть?

— Я владелец нескольких чистокровных лошадей.

— И они тоже берут призы?

— Ну, конечно. Тройную корону[9] мы еще не взяли, но хорошо выступили на состязаниях в Эванджелине, Саратоге, на ипподроме «Акведук», в Бель…

— Так вам нравятся гонки и состязания?

— Я просто люблю скорость, не обязательно в состязаниях. Но дело не только в этом. Я восхищаюсь мастерством, совершенством конструкции гоночного судна. Там все продумано до мельчайших деталей.

— А лошади?

Синклер откинулся назад и сложил ладони домиком. На губах появилась тень высокомерной улыбки.

— Я ценю породу.

— Кстати… — Репортер сделал заметку в блокноте и взглянул на Синклера. — Вернемся к вашим словам о том, что в клонировании нет ничего нового.

— Клоны людей живут среди нас. Вы и сами наверняка видели таких. Их называют однояйцевыми близнецами — эти младенцы получаются в результате деления одной яйцеклетки в утробе матери.

— А что вы ответите критикам, которые говорят, будто, пытаясь клонировать человека, вы хотите сравняться с Богом? — Журналист сделал еще несколько пометок в блокноте. — Даже нобелевским лауреатам вроде вас приходится думать об этических вопросах.

— Я всего лишь ученый, я пытаюсь сохранять жизни. Занимаюсь исследованиями, ставлю эксперименты и делаю открытия. Не стоит искать в этом чего-то большего.

Синклер посмотрел на старинные часы над камином. Не хотелось ходить по минному полю этики. Сквозь застекленные двери особняка виднелось мощеное патио, старые магнолии, а дальше — Миссисипи. Над рекой собирались тучи.

— Некоторые борцы за социальную справедливость выступают против клонирования, — сказал корреспондент. — Они боятся роста неравенства между имущими и неимущими, если богатые родители захотят генетически улучшить своих отпрысков.

— Да, у наших исследований возможен такой побочный эффект. Но, как и во всем остальном, нужно учитывать преимущества. Мы пионеры, выходящие на новые рубежи, — заявил Синклер. — Клонирование в терапевтических целях позволяет получить ткани, идеально подходящие для пациента, неважно, чем он страдает — болезнью Паркинсона, диабетом, заболеванием спинного мозга — при этом его организм не отвергает новые клетки. Этим и занимается наш «БиоГентек». Мы не спорим об этике, не разыгрываем из себя Господа Бога — мы просто работаем и спасаем жизни.

— Но вы должны понимать…

На столе у Синклера зазвонил телефон. Он поднял руку.

— Извините, одну минуту, — сняв трубку, он произнес: — Слушаю.

— Они в самолете, летят в Рим, — произнес Бен Гирхарт. — Священник помогает ей отвезти объект в Ватикан.

Синклер улыбнулся:

— Прекрасные новости. — Он положил трубку и снова посмотрел на журналиста. — Что вы говорили?

Ваше Преосвященство, отец Тайлер и корреспондент CNN уже поднимаются, — объявил помощник кардинала Януччи. — Только что миновали пост охраны.

— Благодарю вас.

Кардинал смотрел в окно своего кабинета на втором этаже. Здание примыкало к музеям Ватикана, окна выходили во двор Бельведера. Он вспомнил, как однажды некий дипломат сказал ему, что в Америке такой большой кабинет назвали бы залом для приемов. Потолок покрывали фрески, на стенах висели средневековые гобелены, на паркетном полу XV века лежал персидский ковер размером с бассейн. Двухсотлетние диваны и кресла, обитые алой парчой, были удобно расставлены по комнате, ножки ручной работы украшала богатая резьба из золотых листьев.

Кардинал вернулся к столу и взглянул на плоский монитор.

В свои шестьдесят восемь лет двигался он очень легко, а каждое утро больше часа обязательно посвящал физическим упражнениям. Он родился в Италии, в семье англичанки и итальянца, и бегло говорил на обоих языках. Еще в юности его восхищали атрибуты и традиции католической церкви и духовенства. С ранних лет он задался целью и шел к ней, словно по тоннелю — никаких боковых ходов, никаких отклонений. Он знал, что призван, и хотел отдать служению Богу все силы, какие возможно.

Получив дипломы по теологии и каноническому праву, Януччи преподавал в Папском университете в Риме, затем поступил в Дипломатический колледж Ватикана. Став епископом в 1980 году, он больше десяти лет провел на государственной службе. В 1997 году поднялся до кардинала, а в 2000 году Папа назначил его куратором Ватикана. В узком кругу ватиканской элиты его считали одним из основных кандидатов в преемники Папы: цель в конце тоннеля — стать верховным служителем Бога.

Януччи был знаком с Джоном Тайлером, несколько раз встречался с ним, но решил перечитать биографию священника, чтобы освежить память. Там говорилось, что Тайлер сейчас в отпуске. Кардинал удивился, зачем ему понадобился отпуск, который столь редко просят или получают.

Когда ему позвонил архиепископ Монтиагро и рассказал о Тайлере и реликвии, возможно, небывалой ценности, Януччи изменил свое расписание, чтобы выкроить время для встречи. Новая находка, как всегда, взволновала его.

— Небывалая ценность, — прошептал он. — Я мог бы это использовать.

Монтиагро дал понять, что Тайлер обязательно хочет привезти с собой представителя прессы. Это озадачило кардинала — священник не показался Януччи охотником за славой. Возможно, придется напомнить Тайлеру о ватиканском протоколе — протоколе, по которому американские репортеры значатся отнюдь не в начале списка. К тому же у Януччи был собственный список избранных представителей мировой прессы — тех, кого он знал и кому доверял цитировать его дословно. Ватикан — суверенное государство, где служение Богу является целью любого движения, центром каждой мысли и каждого поступка. Неподходящее место для американских журналистов, которые либо охотятся за сенсациями, либо что-нибудь вынюхивают.

Кардинал закрыл файл и переключил компьютер в спящий режим.

— Ваше Преосвященство, гости уже здесь, — объявил помощник, постучавшись и приоткрыв массивные двери.

— Пригласите. — Кардинал встал и вышел из-за стола. — А, Джон, — произнес он, когда два посетителя приблизились. Протянув правую руку ладонью вниз, он произнес: — Рад снова тебя видеть.

— Ваше Преосвященство. — Джон взял протянутую руку, преклонил колена и поцеловал перстень с сапфиром, знак высокого положения. — Спасибо, что нашли время встретиться с нами. Позвольте представить Коттен Стоун, корреспондентку канала CNN. Мисс Стоун стала обладательницей некоего артефакта, когда ездила с заданием на Ближний Восток. Она будет делать репортаж об установлении его подлинности.

— Рад с вами познакомиться, мисс Стоун. Надеюсь, вы сжалитесь над стариком и в вашем репортаже будете говорить обо мне только хорошее.

— Иначе и быть не может, Ваше Преосвященство, — ответила Коттен, пожимая руку кардинала.

Януччи рассматривал ее: сдержанная, уверенная в себе. И все же ему стоит аккуратнее высказывать предположения.

— Пожалуйста, садитесь и расскажите, что у вас есть.

Кивнув Джону, он вернулся к своему креслу.

— Вы знакомы с доктором Гэбриэлом Арчером? — спросил Джон.

— О да, — ответил Януччи, барабаня пальцами по столу. — Я только сегодня утром прочитал, что его турецкая команда сообщила о его кончине — сердечный приступ, кажется. — Кардинал перекрестился. — Да покоится в мире.

— Значит, вам известно о его раскопках в Ираке?

— Да. Он проделал удивительную работу за время своей карьеры — какая печальная кончина, учитывая его одержимость поисками Грааля.

— Быть может, не такая и печальная, — произнес Джон. — Мисс Стоун была с ним, когда он умер. Пусть она вам расскажет.

Кардинал изогнул бровь; в груди что-то дрогнуло, словно птица взмахнула крылом.

— Прошу вас.

И она рассказала всю историю, закончив тем, как обратилась за помощью к Джону, как они открыли шкатулку-головоломку и нашли внутри чашу.

Кардинал покрутил большими пальцами.

— Вы говорите, в борьбе с Арчером был убит какой-то человек — араб?

— Ну, я подумала, что он араб. По одежде, внешности и акценту, — ответила Коттен.

— Странно, в статье говорилось только о том, что у Арчера случился сердечный приступ. Гм…

Коттен посмотрела на Джона, но ничего не сказала. Януччи гадал, что у журналистки на уме. С минуту подождал, давая ей возможность заговорить.

Она промолчала, и он продолжил:

— Предположим, человек, пытавшийся украсть реликвию у Арчера, был всего лишь похитителем древностей.

— Если бы мою квартиру не взломали, Ваше Преосвященство, я бы согласилась, — сказала Коттен. — Но слишком много совпадений. Поэтому я очень хочу передать шкатулку в руки организации вроде вашей, которая обеспечит ее сохранность.

— Вы привезли реликвию с собой?

— Да. — Коттен открыла сумку и достала шкатулку. Сердце Януччи забилось быстрее.

Она передала ее Джону, который точными движениями сдвинул крышку, и та откинулась. Он аккуратно поставил вещь на стол.

— Наши старые друзья, тамплиеры, — заметил Януччи, разглядывая крест, розу и вытканную эмблему. На лбу под алой камилавкой выступили капельки пота.

— Я тоже так подумал. Ваше Преосвященство, — сказал Джон, доставая из кармана белые перчатки. Он осторожно вынул Чашу, развернул и поставил на стол.

По спине Януччи побежали мурашки, пальцы задрожали. Гэбриэл Арчер не был дураком. Если он уверял, что это Святой Грааль, очень вероятно, что Чаша Тайной вечери находится перед ним, всего в нескольких дюймах.

Януччи открыл ящик стола и достал собственные перчатки. Натянув их, взял потир и стал его изучать, разглядывая выгравированную монограмму, узоры из капель и виноградную лозу, обвивающую чашу. Трудно было сдержать радостное волнение. Он указал на темное вещество, покрывающее чашу изнутри.

— Пчелиный воск?

— Думаю, да, — ответил Джон.

— Для тех времен — вполне подходящий способ предохранения. — Кардинал рассмотрел чашу со всех сторон и наконец поставил ее обратно. Откинулся в кресле и продолжил смотреть на реликвию, наклоняя голову то в одну сторону, то в другую. — Стиль и ковка похожи на другие предметы того периода. Гравировку, видимо, сделали гораздо позже.

— Согласен, — отозвался Джон.

— Радиоуглеродное исследование воска должно многое прояснить. — Внутри все трепетало, он закашлялся. Потом коснулся пальцами горла, чувствуя неровный пульс, не в силах отвести взгляда от потира. Сердце стало биться медленнее. Януччи поднял глаза. — У нас есть несколько сосудов, с которыми можно будет сравнить. Ладно. Давайте отдадим артефакт нашим экспертам и посмотрим, что они выяснят, — он поднялся. — Где вы остановились?

— В «Нова Домусе», — сказал Джон, тоже поднимаясь.

Коттен встала и повернулась к Джону:

— Это все?

— На сегодня да, мисс Стоун, — ответил Януччи.

— Но CNN готовы… Улыбаясь, кардинал поднял руки:

— Будьте терпеливы.

— Думаете, она настоящая? Как вам кажется? — спросила она.

Джон мягко взял Коттен за руку:

— Исследование займет какое-то время, и все будет известно наверняка.

Коттен отстранилась.

— Я понимаю, что понадобится время. — Она повернулась к Януччи. — Ваше Преосвященство, я прислушалась к совету Джона и согласилась привезти реликвию сюда. Но есть много других организаций, способных определить ее подлинность и гарантировать мне эксклюзивный репортаж. — Она сделала небольшой шаг к столу. — Если вы дадите мне слово, Чаша остается у вас.

Находка слишком важна, чтобы думать о том, кто первым расскажет о ней, решил кардинал. Он подарит девушке короткий миг славы. Она сядет в самолет и испарится, а он продолжит свой путь к высшей цели. История с Граалем сделает его еще более известным, возвысит в глазах коллег. Это понадобится, когда совет кардиналов соберется на очередной закрытый конклав в Сикстинской капелле, чтобы выбрать следующего Римского Папу, Его Святейшество, преемника апостола Петра, наместника Иисуса Христа.

— Будь по-вашему, мисс Стоун. Ядам вам знать, когда появятся новости. А теперь наслаждайтесь видами Рима, пока наши люди занимаются работой. Я уверен, отец Тайлер с удовольствием покажет вам город. — Кардинал Януччи кивнул, недвусмысленно показывая, что они могут идти.

Они поблагодарили Януччи и пошли по древним деревянным половицам. Смолкло эхо закрывшихся четырнадцатифутовых дверей, и Януччи подошел к окну, выходившему во двор дворца, ожидая, когда пульс замедлится. Только после этого он позволил себе снова взглянуть на Чашу.

Джон и Коттен последовали совету кардинала и в сумерках отправились осматривать достопримечательности Рима.

По дороге Коттен невольно вспомнила слова Януччи.

— Кто-то избавился от тела араба, чтобы не осталось ничего подозрительного, — рассуждала она, шагая рядом с Джоном. — Разве вы не видите, что это хитрость? Кардинал сказал, что в новостях не сказали ни слова о погибшем арабе, передали только, что Арчер умер от разрыва сердца.

— Странно, что об арабе не упомянули.

— Знаете, когда мы объявим о сенсации, я умолчу об этом. Не хочу, чтобы они снова стали искать меня. — Коттен подняла глаза и замерла. — О господи!

Перед нею в бликах света возвышался величественный Колизей.

— Удивительно, правда? Вечером он особенно поражает, — произнес Джон, когда они подошли ближе.

Коттен уставилась на сооружение, ставшее для всего мира символом Вечного города, воплощением римского величия.

— Я видела, его в кино и на фотографиях, но… — Она простерла руки к Колизею. — Вот что меня влекло, когда я росла в Кентукки. Вот почему я делаю то, что делаю. Столько всего можно увидеть. И я хочу увидеть все. — Она замолчала. — И вряд ли когда-нибудь насмотрюсь.

Она отвернулась, словно не в силах долго смотреть на Колизей. Дело не только в его великолепии, тут все вместе — ослепительная красота, удивительная архитектура, история.

— Слишком много болтаю, — сказала Коттен. — Простите. Давайте теперь вы. Расскажите о римлянах, о гладиаторах, об архитектуре. Правда христиан здесь бросали львам?

— Спорный вопрос, — ответил Джон.

Она шагнула к нему ближе.

— Расскажите мне все. Я хочу услышать все подробности.

— Когда-то это был самый красивый амфитеатр в мире. Один церковный историк, Беда Достопочтенный, когда-то написал: «Пока стоит Колизей, будет стоять Рим; когда падет Колизей, падет Рим; когда падет Рим, падет весь мир».

Коттен чувствовала, что он смотрит на нее, и повернулась к нему. Твердый панцирь, за которым она так старалась спрятаться, треснул, приоткрывая ему то, что внутри. Почему-то она больше не желала скрываться под доспехами. Она была мечтательнее и наивнее, чем любила признавать, но с Джоном ей не хотелось прятать эту часть себя. Так приятно быть Коттен Стоун, девочкой из Кентукки, чувствительной, иногда ребячливой. Так утомительно всегда держать себя в руках, быть сильной, притворяться, что все нипочем. Ей нравилось, что можно приоткрыться, показать свою нежность и женственность, перестать быть бескомпромиссной журналисткой. В последний раз она была такой раскованной, такой настоящей еще перед смертью отца. Все изменилось в тот день, когда он убил себя. Коттен, маленькая девочка с именем, нежным, как облака, превратилась в камень. Как часто она думала об иронии собственного имени: Коттен Стоун[10].

Она вдруг повернулась к Джону и схватила его за руки:

— Как можно бесстрастно смотреть на такое? — Коттен перевела взгляд на их руки. — Ох, так нельзя. Все время забываю.

Она разжала пальцы, но Джон не сразу отпустил ее.

— Все нормально. Нет ничего плохого в том, что друзья показывают свою привязанность.

Коттен сделала несколько шагов назади расхохоталась, согнувшись.

— Джон, знаете, что было бы подлинным бесчинством? Только я со своим везением могла бы влюбиться в священника. У меня все не как у людей. Словно ищу очередной способ не быть брошенной. Вы бы видели мой последний кошмар. Я была любовницей Торнтона Грэма. Вы это знали?

— Вообше-то нет.

— Он женат, и совсем не моего поля ягода. Он не мог бы отвергнуть меня или причинить боль, потому что вообще не мог мне принадлежать. Понимаете, о чем я? — Она запрокинула голову и посмотрела в небо. — Или это бессмыслица?

— Вы к себе несправедливы. Вы красивая, яркая, находчивая женщина. Посмотрите, через что вы прошли. Ведь это невероятно, из иракской пустыни — под своды Ватикана. Почему же вы боитесь, что кто-то может вас отвергнуть?

Она снова засмеялась, но на ресницах заблестели слезы.

— Вы умеете утешать. Если бы вы не были… ну, я бы вас обняла.

Джон сам прижал ее к себе.

— Священники постоянно всех обнимают, — заявил он. — Что бы ни случилось, никогда не забывайте о том, кто вы на самом деле, какой вы созданы.

Как же с ним легко, подумала она, когда Джон отпустил ее.

— Знаете, вы и сами можете воспользоваться своим советом.

Он просунул руку под воротник рубашки и достал крестик на цепочке.

— Это принадлежало моему деду. Символизирует то, что для меня важно, — служение Богу. Не то чтобы у меня были сомнения, просто не могу найти свою нишу. Что же Бог предназначил мне? — Джон тихо рассмеялся. — Кто я — пастырь или Индиана Джонс? Я знаю, Он укажет мне путь. Поведет меня туда, где я должен быть. — Он снова усмехнулся. — Иногда мне кажется, что у Него есть чувство юмора и страсть к загадкам.

Джон убрал крестик под рубашку.

— Может, вам просто нужно терпение. Вы сами сказали, Он укажет вам путь. Но разве, чтобы служить Богу, обязательно быть священником? Ведь должно быть множество способов для обычных людей… — Она не договорила. — Ладно, вам лучше знать.

Он расплылся в улыбке.

Коттен подумала, чувствует ли он то же, что и она. Как же сильно — прямо сейчас, в мерцающих бликах Колизея, в нежных густеющих сумерках, под легким ветерком, в этот прекрасный миг — хотелось взять его под руку, просто, чтобы ее держал человек, который ничего от нее не требует.

— На что вы смотрите? — спросил Джон. — У меня что-то с лицом?

— Нет, простите. Просто все так странно… Меня переполняет…

Она подошла к нему, Джон коснулся ее спины и слегка подтолкнул. Они пошли рядом, и он убрал руку.

Как же он тверд в своей вере, подумала Коттен. Она не представляла, как можно быть столь уверенным в том, что Бог укажет правильный путь. Джон отнял руку от ее спины — точно так же Бог давным-давно убрал Свою руку. В конце концов, у Него полно других дел. Она заработала, выцарапала, прогрызла свой путь сюда. Сама. Бог здесь ни при чем.

А теперь — «Крупным планом», специальный выпуск о событиях, которые особенно сильно влияют на нашу жизнь.

Торнтон Грэм читал текст с телесуфлера, стоя у заставки воскресных новостей CNN на фоне голубого задника. Позади него находился коллаж из видов Ватикана, лиц Коттен Стоун и Гэбриэла Арчера, различных религиозных символов, среди которых был и простой потир.

— Как мы передавали в последнем выпуске новостей, — говорил Торнтон, — Ватикан сегодня объявил о находке самой вожделенной реликвии христиан — таинственного Святого Грааля. В эксклюзивном репортаже для CNN наш корреспондент Коттен Стоун не только рассказала об этом, но и побывала в центре событий. Несколько недель назад, возвращаясь из командировки в Багдад, Стоун оказалась брошена в иракской пустыне. В поисках безопасной дороги к турецкой границе она наткнулась на археологические раскопки древней могилы, которые проводились под руководством этого человека, известного археолога, доктора Гэбриэла Арчера.

За спиной Торнтона появилось лицо старика.

— Доктор Арчер скончался от сердечного приступа, но перед смертью отдал Стоун шкатулку, которую обнаружил на раскопках, и попросил сохранить ее. Вернувшись домой. Коттен обратилась за помощью к известному историку, археологу и католическому священнику, доктору Джону Тайлеру, который сумел открыть шкатулку.

Изображение сменила фотография Джона и Коттен рядом с Пьетой.

— В шкатулке обнаружилось вот что. Наплыв фотографии потира.

— Сейчас считают, что именно из этой чаши пил Иисус Христос на Тайной вечере. По легенде, в ту же самую чашу собрали его кровь после распятия. Много веков ее называют просто «Святой Грааль».

Наплыв изображения Коттен и кардинала Януччи.

— Куратор Ватикана кардинал Антонио Януччи сообщил Стоун, что по предварительным исследованиям реликвия подлинна.

Во весь экран появился отрывок интервью. Коттен сидела напротив кардинала в богато убранной библиотеке, где-то в глубинах папского дворца.

— Мы учитывали множество деталей, — сказал Януччи, — таких, как форма металлической Чаши, патина, мастерство, исторические описания для сравнения и радиоуглеродный анализ вещества, которое, как выяснилось, является воском, — защитного слоя, покрывающего Чашу изнутри.

Вид чаши сверху, крупным планом.

— Были бы вы столь же уверены, не обнаружив еще один артефакт среди вещей, принадлежавших доктору Ар-черу в Англии? — спросила Коттен.

— Символы на том артефакте — табличке, обнаруженной доктором Арчером в Иерусалиме, — добавили множество недостающих частей мозаики, — ответил кардинал. — Его также исследовали и сочли подлинным. Расшифровав символы, мы с большой точностью проследили перемещение Грааля от его первого владельца, Иосифа Аримафейского, который путешествовал с апостолом Павлом, до последнего местопребывания, рядом с ассирийскими развалинами в Ниневии, на севере Ирака. Хотя нам известны не все подробности, другие документы из наших архивов позволили заполнить пробелы. Доказательства весьма убедительны.

— Как Ватикан планирует поступить с этой реликвией? — спросила Коттен.

— Это поистине дар Божий — важнейший элемент жизни Христа и нашей религии, и он принадлежит людям. Мы намерены чтить его и сделать доступным для публики. Его станут демонстрировать по особым праздникам, например в Страстную пятницу, а иногда мы будем возить его по миру.

Снова лицо Торнтона.

— Однако самое удивительное — не сама Чаша, но то, что может оказаться внутри. В последний момент кардинал Януччи поделился со Стоун невероятным открытием. Он рассказал, что с помощью современных методов изучения твердого вещества и технологии трехмерных изображений под воском удалось обнаружить микроскопические остатки субстанции, которая, как многие поспешили предположить, может оказаться кровью Христа. Понятно, что это заявление потрясло христиан всего мира и стало причиной множества дискуссий и споров.

Торнтон взглянул прямо в камеру.

— Итак, на фоне ежедневных сообщений о войнах и беспорядках по всей планете нам приятно рассказать вам историю со счастливым концом — историю, которая поддерживает христианскую веру и дает нам пищу для размышлений в повседневной суете. В завершение позвольте добавить, что компания CNN гордится Коттен Стоун, которая принесла нам весть об этом важнейшем открытии. Ее репортаж — еще одна причина смотреть новости канала CNN — новости, изменяющие вашу жизнь.

Торнтон в полный рост, на фоне логотипа «Крупным пуганом».

— Дополнительную информацию о Святом Граале, его истории и последних открытиях вы сможете найти на нашем сайте по адресу: satellitenews — точка — org. Оставайтесь с нами и смотрите вечерние новости CNN. С вами был Торнтон Грэм. До встречи.

— Ура! — завопила Коттен, подпрыгивая и вскидывая руки над головой. Экраны погасли, запись закончилась.

В конференц-зале, полном сотрудников CNN, раздались аплодисменты, зазвучали поздравления и восторженные возгласы.

— Хорошая работа, — сказал Тед Кассельман, подходя к Коттен.

Она обхватила его шею руками.

— Спасибо, Тед.

Потом повернулась к Торнтону, который смотрел запись, стоя рядом с ней.

— И тебе спасибо, Торнтон. — Она чмокнула его в щеку и отступила.

— Ты отлично поработала, малышка, — сказал он. — Мы все рады, что ты вернулась домой целой и невредимой.

— Ладно, народ, — наконец объявил Тед Кассельман. — У нас еще много новостей. Давайте-ка покажем их.

Когда сотрудники потянулись к выходу, Кассельман достал из кармана несколько записок.

— Кажется, некоторые хотят с тобой поговорить.

— Кто?

— Лено, Леттерман, Опра, «Вечерней строкой», «Сегодня», журнал «Люди», «Доброеутро, Америка», — стал зачитывать он. — Не говоря уж о миллионе религиозных организаций.

— Ты сможешь себя переплюнуть только репортажем о Втором Пришествии, — заметил Торнтон. — Ты теперь настоящая знаменитость.

— Что мне делать? — спросила Коттен, забирая записки.

— Нести свой крест, — ответил Кассельман. — Не повредит показать твое личико в некоторых ток-шоу — это полезно и для тебя, и для канала.

— Я очень рада, что все закончилось. Честно говоря, надеюсь, что больше никогда не увижу Чашу.

— Никогда не говори «никогда», — предостерег Торнтон. — Можно с тобой потом встретиться?

Она не ответила, и он вышел из комнаты вслед за остальными. Она смотрела, как он идет, такой знакомой быстрой походкой, почти бегом.

— Не терпится увидеть рейтинги, — произнес Кассельман, отвлекая ее от раздумий. — Но прежде, чем ты потребуешь повышения…

— Мы можем поговорить, Тед? — Коттен кивнула на два стула.

— Конечно. Они уселись.

— Мне нужен небольшой отпуск. — Девушка посмотрела ему в глаза. — Слишком много всего на меня свалилось.

— Понятно.

— Отпустишь меня на недельку?

— Я подумаю. — Но по лицу было видно, что он шутит.

— Правда, Тед. Мне нужно расслабиться.

— Тебя так доконали твои пятнадцать минут?

— Да нет, дело не в пятнадцати минутах. Я люблю внимание. Но с того момента, когда таксист выкинул меня посреди пустыни, столько всего произошло. Я выжата, мне нужно собраться. Всего на неделю, Тед. Хочу поехать в Майами. Моя соседка по колледжу — Ванесса, я тебе рассказывала — работает фотомоделью. Поживу у нее, погреюсь на солнышке, все переварю.

— Предлагаю тебе сделку. — Он на минуту замолчал, сложив пальцы домиком. — Помнишь Роберта Уин-гейта? Это тип, который собирается участвовать в гонке за президентское кресло?

— Я думала, им занимается Торнтон.

— Да. Но Уингейт в следующую субботу устраивает ознакомительный ужин для прессы в Майами, своем родном городе. Торнтон поедет на спецзадание в Вашингтон — он не может быть в двух местах сразу. А мы должны поймать момент, когда Уингейт объявит о своих намерениях. Если ты сходишь на ужин — оплачу твою неделю на пляже.

— Мне нужно просто пойти на ужин? Всего один вечер?

— Именно. И можешь взять свою подружку. От тебя требуются две вещи: наблюдай за Уингейтом и попробуй поболтать с ним, почувствуй его, может, договоришься об интервью. Потом запиши свои мысли и впечатления и отправь Торнтону.

— Договорились. — Коттен протянула руку, и он пожал ее. — Спасибо.

— Пообщайся с Торнтоном, пусть он тебе обрисует, что уже выяснил.

— Ладно, — неохотно отозвалась она.

Пока что ей удавалось ладить с Торнтоном. Никаких вспышек. Никаких слез.

— Коттен, мне все известно про тебя и Торнтона. Занимайся своим делом и не волнуйся. Я его попридержу, чтобы он тебя не доставал.

Девушка заправила волосы за уши.

— Все будет нормально, — сказала она, убеждая скорее саму себя. — Тед, ты чудо.

— Ну да, я знаю. Ладно, позвони кому-нибудь из этих людей и прикинь, сколько интервью успеешь дать перед отъездом. Помни, ты знаменитость. Наслаждайся.

Выходя из конференц-зала, она поняла, что среди всех этих волнений и празднований все больше думает о Джоне Тайлере. Особенно когда увидела на экране их общий снимок. Интересно, вернулся ли он уже из Рима? Хорошо бы поговорить с ним.

Вернувшись к своему столу, Коттен набрала номер Джона, но услышала автоответчик. Может, вообще не следует звонить, подумала она и повесила трубку, не дожидаясь звукового сигнала.

Потом снова взяла телефон и позвонила на мобильник Ванессы.

— Алло, — отозвался голос на том конце.

— Несси!

— С ума сойти! — завопила в трубку Ванесса Перес.

— Тише, подруга.

— Ты смеешься? Ты же настоящая звезда. Я тебя видела во всех вечерних новостях. Это невероятно. Я рассказываю всем друзьям, что знакома с тобой.

— Ну, пожалуйста, успокойся.

— Хорошо, хорошо.

— Я хочу приехать к тебе в гости. Ты на следующей неделе будешь дома или укатишь в какое-нибудь экзотическое…

— Я свободна на выходных, но в начале недели намечаются съемки в Нассау. Правда, всего на два дня. Можешь потусоваться одна, а потом я вернусь.

— Здорово. Тогда я приеду, если ты не против.

— Давай. Ты как раз вовремя, попадаешь на грандиозный фестиваль — что-то вроде «Калле Очо»[11] и Фестиваля грез одновременно. Называется Карнавал Призраков — полмиллиона человек танцуют на улицах как сумасшедшие...

Коттен помахала двум сотрудникам, заглянувшим поздравить ее, и сказала:

— Как раз то, что мне нужно. Вылетаю в пятницу вечером. В субботу я должна быть на политическом ужине. Могу достать два приглашения, если хочешь пойти со мной — там все будет на высшем уровне. А после ужина я свободна.

— Я довольно долго могу хорошо себя вести, чтобы сойти для ужина на высшем уровне.

— Возьму напрокат машину и приеду сразу к тебе. Что это за клуб на Саут-Бич, о котором ты мне говорила?

— «Тантра». Просто убийственный, Коттен. Ты уверена, что готова?

— Лучше, чем ты думаешь. Ну все, целую. Копен повесила трубку. Она соскучилась по Ванессе и отчаянно нуждалась в смене обстановки. Отдохнет, повеселится — и выбросит из головы Торнтона… или Джона Тайлера.

Коттен взглянула на пачку записок, быстро переворошила их и выбрала три.

— Начнем, — сказала она, снимая трубку.

По длинной аллее, обсаженной деревьями, Коттен подъехала на арендованной машине к вилле «Вискайя», роскошному особняку Джеймса Диринга[12] на побережье Бискайского залива в Майами. Особняк был построен в 1916 году в стиле итальянского Ренессанса, поместье составляло сто шестьдесят акров. Там Диринг хранил коллекцию картин и мебели последних четырехсот лет европейской истории. За несколько десятилетий в «Вискайе» побывали Папы, президенты и короли. Сегодня вилла превратится в великолепную декорацию для человека, который намерен баллотироваться на пост президента Соединенных Штатов.

— Это невероятное место, — произнесла Ванесса Перес. Она сидела на пассажирском сиденье и пальцами расчесывала длинные черные волосы. — У меня здесь раз десять были съемки, но все равно мурашки по коже.

Миллионы крошечных фонариков освещали сады, и Коттен словно оказалась в звездной стране чудес. Легкий ветерок с залива покачивал мерцающие ветви.

— Изумительно, — произнесла Коттен. Огоньки, фонтаны, ветер — все напоминало о Риме и вечере у Колизея.

Лакеи в белых рубашках открыли дверцы автомобиля. Коттен и Ванесса вышли к западному фасаду «Вис-кайи» и стали подниматься по величественным ступеням к пышному входу со старинными итальянскими решетками, расположенному в низкой стене между двумя каменными башнями.

Они вошли в холл и получили карточки со своими именами. В воздухе стоял гул голосов, шуршали вечерние наряды.

Ванесса пришла в коротком черном платье и на шпильках — ну просто сексуальный магнит, подумала Коттен. Мужчины оборачивались им вслед.

Один человек шагнул им навстречу.

— Ты удивительно элегантна, как всегда, — сказал он Ванессе.

Костюм — стоивший, как догадывалась Коттен, больше, чем она зарабатывает за месяц, — прекрасно сидел на его высокой стройной фигуре.

— Спасибо, Филипп. — Ванесса одарила его улыбкой, так часто появлявшейся на обложках журналов. — Познакомься с моей лучшей подругой, Коттен Стоун из CNN. Коттен, это Филипп Дюбуа, редактор «Модного ужина».

— Конечно же, мисс Стоун, — произнес Дюбуа, узнав ее. — Я видел вас на шоу Опры. То, что с вами произошло, удивительно.

— Вы о встрече с Опрой или о Святом Граале? — поинтересовалась Коттен, пожимая ему руку.

— И о том, и одругом, — искренне рассмеялся Дюбуа. — Вы думаете, это настоящий Грааль?

— Я не эксперт, но доказательства кажутся убедительными. По крайней мере, так говорит Ватикан.

— Ванесса, где ты так долго скрывала это восхитительное создание? — спросил Дюбуа. — Она должна быть на обложке «Вог», рядом с тобой.

Он картинно размахивал руками и растягивал слова в конце, будто медленно отлеплял их с языка, как ириски.

— Я много раз пыталась внушить ей эту мысль. — Ванесса подмигнула Коттен.

— Веди себя прилично, — воскликнула Коттен. — Извините, я пойду, пообщаюсь с людьми. Приятно познакомиться с вами, Филипп. Несси, встретимся за столом. Номер места у тебя в пригласительном.

Уходя, она обернулась и увидела, как полдюжины мужчин сражаются за внимание Ванессы Перес. Коттен позабавило, что большинство не понимали — у них нет ни малейшего шанса.

У особняка был внутренний дворик в стиле итальянской виллы XVJ века. Она побродила по дворику, полному гостей, прошлась по комнатам с высокими потолками и наконец вышла на величественную каменную веранду, тянувшуюся вдоль всей виллы. С веранды открывался вид на залив. В одном конце негромко играло джазовое трио, гости болтали, пили шампанское, угощались копченым лососем и крабами.

Когда она пробиралась в толпе, ноющая головная боль напомнила о вчерашней ночи. Сначала они с Ванессой зашли в ресторан «Голубая Текила», где им подали острые блюда и огромные «Маргариты», затем девушки перебрались в «Тантру». Едва войдя в клуб, Коттен прониклась чувственностью этого места — свежесрезанная трава на полу, аромат жасмина, водопады, люди курят египетский табак в стеклянных кальянах, длинный бар из красного дерева и меди, музыка нью-эйдж. Ванесса заявила, что в этом клубе собираются все красавцы и красотки Саут-Бич, и действительно — перед уходом они наткнулись на Дженет Джексон с телохранителем. Они протанцевали несколько часов, пили текилу, потом шампанское, снова танцевали, снова пили, к ним подходили знакомиться как мужчины, так и женщины, и в конце концов Коттен решила, что пора уходить. Взяла такси и поехала домой к Ванессе (та жила возле пляжа), оставив подругу с двумя заводилами «Дельфинов»[13], которые хотели научиться глотать огонь с помощью спичек и бутылки рома «151».

Негромкий джаз и свежий ветер с залива уняли головную боль. Коттен стояла у перил, глядя вниз, на роскошный патио со столами и возвышением для почетных гостей. Небольшая группа людей собралась в углу вокруг высокого мужчины в костюме в тонкую полоску. Он явно умел привлекать внимание и наслаждался этим. Его манеры и жесты говорили о немалой уверенности в себе. Либо он невероятно харизматичен, либо его этому научили, либо и то и другое. Вид у него уже президентский, подумала она. Заинтригованная, Коттен стояла и наблюдала за Робертом Уингейтом, идеальным кандидатом.

Когда гости начали рассаживаться, она присоединилась к Ванессе.

Шикарное меню обещало красного люциана на гриле, рис в кокосовом молоке и острый красный соус карри.

— Пальчики оближешь, — сказала Ванесса, потягивая белое вино. — Должно быть, у Уингейта денег куры не клюют.

— Похоже, да, — отозвалась Коттен, размышляя, насколько он богат. Скоро он должен произнести речь, и ей не терпелось узнать, соответствует ли его голос уверенному виду.

Они болтали с соседями, в основном — о Граале. Коттен то и дело поглядывала на Уингейта. Когда каждому гостю подали десерт — рисовый пудинг с карамелью, украшенный кусочками свежего манго и смородиной, — она заметила, что к нему кто-то подошел. Помощник, решила она. Мужчина прошептал что-то на ухо кандидату. Цветущая улыбка Уингейта погасла.

Обернувшись, он посмотрел в сторону классических садов «Вискайи» — акры фонтанов и дорожек, вьющихся в лабиринте редких экзотических цветов и растений. Он встал, похоже, извинился перед соседями и направился к садам.

Тед Кассельман просил Коттен наблюдать — этим-то она и займется.

— Сейчас вернусь, — шепнула она Ванессе, встала и двинулась к саду через море столов.

В сотне футов справа от Уингейта она ступила в лабиринт дорожек, бегущих мимо фонтанов, бассейнов и водопадов. Сады были освещены в основном факелами — их свет дрожал у ее ног и отражался от скульптур и декоративных ваз вдоль тропинки. Пройдя через двойной грот, Коттен оказалась в «Таинственном саду» за высокой изгородью — в уединенном месте, где члены семейства Ди-ринга обычно скрывались от формальностей главного здания. В 1987 году весь мир наблюдал, как в этом самом саду Папа Иоанн Павел II встречался с президентом Рональдом Рейганом.

Уингейт то и дело мелькал впереди, и Коттен не отставала. Слабый свет фонарей, спрятанных в живых изгородях и плюще, делал пейзаж похожим на «Звездную ночь» Ван Гога.

Прячась в тени, Коттен увидела, как Уингейт остановился у известняковых скамеек, окружавших флорентийский фонтан — каменные рыбки извергали воду изо рта. Рядом с ним появился человек, одетый буднично, не в вечерний наряд. Он протянул Уингейту нечто похожее на визитку. Тот поднес ее к свету и прочитал. Несколько минут они разговаривали — судя по их позам и жестам, горячо спорили. За шумом фонтана Коттен вроде бы расслышала обрывок фразы. В какой-то момент Уингейт ткнул пальцем в лицо собеседника и швырнул в него карточку, словно летающую тарелку. Та покружилась в воздухе и упала.

Уингейт отвернулся и заспешил прочь по тропинке, к вилле. Незнакомец смотрел ему вслед и через несколько минут ушел сам.

Когда стих шорох шагов по гравию, Коттен схватила визитку. Мельком взглянула на нее и последовала за незнакомцем, держась на некотором расстоянии. Он быстро прошагал через центральный двор, через холл, вышел из парадных дверей и сел в поджидавший лимузин. Коттен стояла на ступенях, пока фары черного автомобиля не исчезли в темноте, и лишь тогда вернулась в зал.

— У тебя все нормально? — спросила Ванесса, когда Коттен опустилась на стул рядом с ней. — Я уже начала беспокоиться.

— Все хорошо. — Коттен бросила визитку в сумочку с блестками. — Просто заводила деловые знакомства. Я что-то пропустила?

— Только Криса Мэттьюса с кабельных новостей «Эм-эс-эн-би-си». Клевый парень. Подходил здороваться. И еще выступали скучные политики. — Ванесса кивнула на подиум и сцену. — Твой приятель на время исчез, но теперь вернулся и готов к бою.

Коттен наблюдала, как Роберт Уингейт благодарит сенатора штата, который представил его.

— Приветствую всех собравшихся, моих друзей-журналистов, — объявил Уингейт, подойдя к микрофону. — Не могу вам передать, как я рад быть здесь, в Южной Флориде, в такой великолепный вечер.

— Это корреспондент CNN Коттен Стоун, — представил помощник.

Коттен и Ванесса минут десять простояли в очереди, чтобы познакомиться с Робертом Уингейтом.

— Очень приятно, мисс Стоун. — Уингейт протянул руку. — Поздравляю, вы сделали исключительный репортаж об этой удивительной истории с Граалем. Нечасто бывает, что корреспондент попадает в новости и сам же их преподносит. Отличная работа.

— Благодарю вас.

— Я заметил, что вы появлялись и на ток-шоу. Вы стали довольно знамениты.

— Мне было приятно рассказать людям о случившемся. — Коттен посмотрела вправо. — Познакомьтесь, это…

— Еще одна знаменитость, — произнес Уингейт, пожав руку Ванессе. — В наши дни просто невозможно стоять в очереди в кассу и не заметить вас на обложке какого-нибудь журнала, мисс Перес.

Я почему-то не могу представить вас в очереди, — улыбнулась Ванесса.

— Вы удивитесь, но я обычный человек. — Уингейт ответил ей не менее очаровательной улыбкой. — Вы кубинка?

— Мои родители с Кубы. А я американка, родилась в Майами, в больнице имени Джексона. — Ванесса слегка вскинула подбородок.

Коттен моргнула. Уингейт наступил Ванессе на любимую мозоль — она гордилась своим кубинским происхождением, но не любила, когда люди сомневались в том, что она американка.

— Значит, мы с вами уроженцы Флориды — редкие птицы в этих краях, — заметил Уингейт.

Перед тем как отойти, Коттен спросила:

— Вы не могли бы дать мне интервью, мистер Уингейт?

— С превеликим удовольствием. Позвоните мне. А потом, словно переключившись на другой канал телевидения, он повернулся к следующему гостю в очереди:

— А вы как поживаете?

Помощник кандидата кивнул, чтобы Коттен и Ванесса прошли дальше.

— На редкость очарователен, — произнесла Ванесса.

— Очередной политик, не более, — отозвалась Коттен. Но его что-то рассердило в «Таинственном саду». Может, она нашла брешь в его внешнем лоске?

— Ну, а теперь давай веселиться. — Ванесса шутливо потянула Коттен за руку.

— Вперед.

Грохочущие басы отдавались в груди Коттен, словно удары кулаком. Стробоскопические лампы извергали бурю света. Девушка попала в водоворот толпы, танцующей под громкую латиноамериканскую музыку. Вот уже два часа они с Ванессой переходили из клуба в клуб по улицам кубинского района Майами — Маленькой Гаваны. На каждом углу, в каждом доме и переулке веселились те, кто приехал на Карнавал Призраков. У Коттен кружилась голова от бесчисленных экзотических напитков, ноги ныли. Платье стало влажным от пота, тонкая ткань облепила ее, словно целлофан. Ее подташнивало, хотелось на свежий воздух и в туалет.

Она схватила Ванессу за руку, притянула к себе и закричала:

— Мне нужно в туалет!

Кивнув, Ванесса продолжила танцевать. В дальнем конце зала Коттен обнаружила проход, где женщины выстроились в очередь.

— Черт, — сказала она и посмотрела на девушку рядом, в надежде, что та говорит по-английски. — Это единственный туалет?

Девушка вопросительно уставилась на нее. Вспоминая испанский, который учила в школе, Коттен переспросила:

— Otros banos?

— Afuera[14], — ответила та. Коттен пожала плечами.

Широкий рот девушки приоткрылся, и она поднесла кулак к губам, словно задумавшись. Наконец указала через головы стоявших в очереди и произнесла:

— Наружи.

Коттен пробралась через танцпол к выходу. Протолкавшись к тротуару, она тут же застряла в толпе. Из-за ревущей музыки, которую исполняли вживую посреди улицы, было невозможно спросить дорогу.

Она двинулась сквозь толпу, прошла около квартала, свернула в переулок. Юная парочка сплелась в страстном объятии, прислонившись к стене. Ужасно не хотелось их тревожить, но очень нужно было найти туалет.

— Прошу прощения, не подскажете, где найти уборную?

Парень оглянулся, явно недовольный ее вмешательством.

— Туалет? — спросила Коттен тихо, словно извиняясь.

— Si, — девушка кивнула в сторону. — Там дальше есть ресторанчик.

— Спасибо.

Коттен прошла мимо нескольких закрытых магазинов и увидела закусочную, в витрине которой висели изображения кубинских сэндвичей и огромных бутербродов из разрезанной пополам булки с ветчиной и сыром, называемых «media noches»[15]. В помещении толпились люди — ужинали за пластиковыми столиками или стояли в очереди.

— Вапо? — спросила она у темнокожей женщины в фартуке с логотипом «Кафе Бадьи».

Но женщина то ли не услышала, то ли не поняла.

Где этот дурацкий туалет, ради всего святого?

Уборные должны быть в дальней части кафе, подумала она. Пройдя туда, Коттен увидела две двери без опознавательных знаков. Открыв ближнюю, она оказалась в кладовой, забитой коробками с припасами. За полками виднелась еще одна дверь, слегка приоткрытая, и девушка распахнула ее.

Увиденное ее изумило: в маленькой комнате мерцали свечи, и висела густая дымовая завеса. Несколько человек стояли на коленях на голом бетонном полу и что-то напевали.

В другом конце комнаты располагался стол, заставленный африканскими деревянными статуэтками и изображениями Иисуса Христа и Девы Марии. Степы были разрисованы кругами, стрелами и странными символами, которые Коттен не узнала.

Зрелище ее загипнотизировало. Шагнув в комнату, она молча стала наблюдать за старой женщиной — должно быть, некоей жрицей — в центре комнаты. У старухи была морщинистая черная кожа, гладкое лицо, она носила длинное белое платье, на голове — белый шарф, конец которого спадал на плечо. За ухом с левой стороны торчал большой желтый цветок. Закрыв глаза, она наклонила голову и, кажется, погрузилась в молитву или медитацию.

Похоже, никто не заметил Коттен, не обратил на нее внимания, песнопения продолжались. Из угла донеслись звуки бубна, кто-то отбивал ритм для молящихся.

Старая жрица не ответила. Она закрыла глаза и снова погрузилась в медитацию.

— О господи, этого не может быть, — прошептала девушка, отступая в проход.

Коттен протолкалась мимо людей, покупающих сэндвичи, и снова оказалась в переулке. Стараясь не закричать, она побежала-к кубинскому району и ревущей уличной музыке.

Словно плывя против течения, она пробиралась сквозь толпу танцующих и веселящихся людей и наконец оказалась перед клубом.

Происходящее сбило ее с толку, она не могла вспомнить, где же припаркована машина. Потом раздался знакомый голос:

— Коттен! — Из-под навеса над входом появилась Ванесса и подбежала к подруге. — Что такое, девочка? Что с тобой?

Коттен уставилась на Ванессу, словно впервые видела. Мир вокруг нее кружился.

— Что случилось?

— Забери меня отсюда, Несси, пожалуйста. Забери меня отсюда.

Щурясь от яркого рассветного солнца, Коттен стояла в прибое, недалеко от дома Ванессы на Саут-Бич. Солнечные лучи сверкали в воде, переливались, словно драгоценности. Утренний ветерок приятно холодил кожу. Забывшись, она покусывала ноготь на большом пальце и сквозь темные очки разглядывала контейнеровоз на горизонте. Еще в комнате она мельком посмотрела в зеркало и увидела, что глаза покраснели и опухли от слез.

— Видишь эту ракушку? — спросила Ванесса, поднимая половинку двустворчатого моллюска «крылья ангела» и рассматривая ее. — На пляже всегда валяются только половинки. Знаешь, почему?

— Нет. Но ты же расскажешь, правда? Ванесса ухмыльнулась:

— У этих моллюсков нет никаких связок, чтобы удерживать створки вместе. Они глубоко закапываются и держатся лишь за счет песка и маленьких мускулов-замыкателей.

— Откуда ты знаешь такие подробности? — спросила Коттен.

— Встречалась с морским биологом.

— Я ее помню. Кажется, она стала работать в парке «Подводный мир» в Орландо?

Ванесса кивнула.

— Несси, насчет прошлой ночи… Старуха сказала то же самое, что говорил Арчер, отдавая шкатулку — ну, про то, что я единственная способна что-то там остановить. — Коттен прижала руку к дрожащим губам и постаралась сдержать слезы. — Дело не в том, что они говорили, Несси, а в том, как.

— Угрожающе?

— Нет, — возразила Коттен. — Помнишь, я тебе рассказывала, что у меня была сестра-близнец, которая умерла при рождении?

Ванесса призадумалась.

— Да, ты называла ее Мотнис.

— Правильно. И еще, помнишь, я говорила, что в детстве видела ее и общалась с нею на нашем придуманном тайном языке.

— Но ты говорила, что она не настоящая, а воображаемая подружка для игр.

— Я просто не хотела, чтобы ты надо мной смеялась. Но я действительно верила, что она настоящая, совсем настоящая.

— Коттен, она умерла. И тебе пришлось все это выдумать. — Ванесса откинула волосы со лба. — А какое это имеет отношение к вчерашней старухе? Или тому человеку в Ираке?

Коттен сняла темные очки и посмотрела прямо в глаза подруге.

— Старуха и Арчер говорили на том самом придуманном языке — нашем с Мотнис. Никто не знает этого языка. Никто! Удивительно, что я его вспомнила после стольких лет.

Ванесса открыла рот, словно собираясь что-то сказать, но Коттен ее опередила:

— Допустим, Мотнис была просто плодом моего воображения. И еще предположим, что я выдумала собственный язык и притворялась, будто разговариваю со своей близняшкой. Но как об этом может знать кто-то еще?

Снова надев очки, Коттен повернулась к океану. Они немного помолчали, стоя на песке и глядя на воду.

Наконец Ванесса сказала:

— Знаешь, это самое жуткое из всего, что я когда-либо слышала.

Она бросила ракушку в воду.

— Что же это может значить? — Коттен смотрела, как маленькие рыбки в вечном поиске еды закружились там, где упала раковина.

— А ты уверена, что это те же слова, которые тот мужик сказал в гробнице?

— Тут нельзя ошибиться. «Geh el crip». Это значит: «Ты единственная». То, что говорил Арчер. Сначала он сказал, что я должна остановить солнце, или рассвет, или что-то такое. А потом добавил: «Geh el crip» — «Только ты одна». Вчера вечером жрица сказала: «Geh el crip ds adgt quasb» — «Только ты способна это остановить». Нет, даже больше, чем «остановить». Скорее «разрушить».

— Разрушить?

— Сначала она шептала по-английски. Было плохо слышно, но именно это говорил Арчер. Я единственная могу остановить рассвет и что-то еще. Я в конце почти не расслышала. Она тихо говорила. Но потом добавила на нашем с сестрой языке: «Только ты способна это разрушить».

— Коттен, ты должна признать: от всех этих разговоров с мертвой сестрой просто мурашки по коже.

Коттен хмуро посмотрела на нее.

— Прости. — Ванесса обняла подругу за плечи, они повернулись и пошли по песку. — Ладно, давай все обдумаем. Два разных человека в разное время говорят тебе, что ты единственная способна что-то остановить — не дать солнцу подняться или остановить рассвет. И выходит, что оба говорят на выдуманном языке, на котором ты общалась с мертвой сестрой-близняшкой, когда была совсем маленькой. Давай пока забудем, что это очень странно. — Ванесса кивнула на горизонт. — Вот тебе солнце, и как раз рассвет. Как ты вообще можешь это остановить? Это бессмысленно на любом языке.

— Мне нужно с кем-нибудь поговорить.

— С твоим приятелем-священником?

— Я пыталась с ним созвониться, но там автоответчик. Может, он еще даже из Рима не вернулся. Я не знаю, что делать.

Ванесса убрала руку:

— Коттен, ты только не кусайся, но вдруг тебе просто показалось, что ты все это слышала? Старуха ведь очень тихо говорила, тебе пришлось вслушиваться, чтобы понять.

Коттен перестала хмуриться и вздохнула:

— Кажется, я действительно много выпила.

И все же она никому не рассказывала о своей близняшке всего — о том, почему Мотнис перестала приходить к ней, почему они больше не разговаривали.

Коттен шла вдоль линии прибоя, Ванесса рядом. Несколько куликов прилетели на пляж и принялись искать в песке лакомые кусочки.

— Я утром улетаю в Нассау на съемки, — сказала Ванесса. — Два дня дом в твоем распоряжении. Поваляйся, отдохни и забудь о том, что произошло. Развлекись. Почитай какой-нибудь дурацкий роман, загорай, строй глазки парням на пляже — не все тут голубые. Черт, да переспи с кем-нибудь!

Коттен хихикнула. За весь году нее был секс только с Торнтоном. Она не умеет спать с кем попало. Девушка оглянулась на встающее солнце.

— Все это абсурд. Солнце… чертов рассвет, — Коттен поднимала ногами брызги. — Ну их нафиг.

— Вот и умница, — Ванесса взяла подругу за руку. — Пойдем, позавтракаем.

Коттен стояла на балконе и смотрела, как Ванесса идет по парковке к своей машине. Подруга обернулась и помахала, потом села в кабриолет «БМВ» и выехала со стоянки. Взглянув на пляж, быстро заполняющийся солнцепоклонниками, Коттен вернулась в квартиру. Ей вспомнился первый день в колледже, когда она познакомилась со своей соседкой по комнате, изумительно красивой латиноамериканкой из Майами. Коттен изучала журналистику, Ванесса — театральное искусство.

В тот первый год Коттен узнала три качества Ванессы: верность друзьям, щедрое сердце и чудесная способность смеяться в самые тяжелые минуты. Именно это нравилось ей в Ванессе и сейчас, много лет спустя. Когда Ванесса призналась в своих сексуальных пристрастиях. Коттен это не смутило. Они поклялись, что это никогда не помешает их дружбе. За годы учебы в колледже они стали ближе, чем сестры, — доверяли, делились всем и обсуждали несчастную любовь, трагичные расставания и бесконечные сомнения.

Коттен упала на кровать. Боже правый, как эта девчонка живет в таком ритме? Сегодня воскресенье, а в субботу они всю ночь протанцевали. Она без сил, у нее похмелье, а Несси уехала работать и выглядела на миллион долларов. И завтра Ванесса не расклеится, а полетит на Багамы. Просто вечный двигатель.

Коттен застонала, прижала подушку к груди и зевнула. Полежала еще минут десять; в голове крутились воспоминания об Ираке, детских глазах, глазах Джона, свечах, отражающихся в глазах старухи.

— Забудь, — сказала она себе, поворачиваясь на бок. Попыталась заснуть, но не смогла и в конце концов поднялась.

Вытащив органайзер из сумки, она полистала странички с телефонами, взяла трубку и набрала номер. Через три звонка ей ответили.

— Бюро расследований Руби.

— Привет, дядя Гас.

— Ну и ну, — произнес Гас Руби. — Удивительно — моя любимая племянница все еще разговаривает с нами, презренными батраками, после болтовни с Папой и прочего.

— Во-первых, дядя Гас, я с Папой не болтала — он занимался своими папскими делами. А во-вторых, никогда не думала, что ты презренный батрак. Ты один из самых высокочтимых батраков, которых я знаю.

— Ну, ты меня успокоила.

— Слушай, почему ты отвечаешь на звонки словами «Бюро расследований Руби»?

— Я отказался от этих никчемных секретарш-телефонисток, и по выходным все мои звонки переключаются на эту линию. У меня в конце недели много работы — благодаря пятничным и субботним развлечениям. Ну, рассказывай, каково это, когда тебя знает вся страна?

— Вот увижу свою фотографию на обложке «Нэшнл Инкуайер», рядом с историей о «Спелом ребенке, воспитанном червями», тогда поверю, что я этого достигла.

В трубке раздался довольный смех Гаса:

— У тебя прекрасное чувство юмора, девочка.

Они помолчали, затем Коттен произнесла:

— Я знаю, ты сейчас очень занят, но мне нужна твоя помощь, если найдешь минутку.

— Что такое?

— Ты когда-нибудь слышал о Роберте Уингейте?

— Видел рекламу в передаче «60 минут» и еще в каких-то журналах. Новый кандидат, что ли?

— Я уверена, что ты о нем еще услышишь. Об Уингейте ничего не известно — только то, что он богатый предприниматель, который решил заняться политикой. В один прекрасный день он взял и появился. Мы, как и все остальные, собираемся делать о нем репортаж. Но мне нужны приятные мелочи, которые ты всегда где-то находишь. Можешь узнать подробнее про его финансы, бизнес, общественное положение, предприятия? Или даже последить за ним, посмотреть, чем он дышит. У тебя есть кто-то свободный? Канал оплатит все расходы, как обычно.

— Где этот Уингейт?

— Сейчас он в Майами, это его родной город. Я тоже здесь.

— В Майами? А у нас снег валит. Черт, я приеду и сам все сделаю, лишь бы сбежать из этой морозилки. Ты сколько собираешься там быть?

— До конца недели.

— Опять остановилась у своей подружки?

— Да, у Ванессы.

— Господи, эта женщина такая горячая, просто динамит.

— Дядя Гас, разве я тебе не говорила, что Ванесса лесбиянка?

— Девочка, в твоем возрасте я был сексуальным тиранозавром. Мог бы ее в момент уложить.

— Может, тебе напомнить, что случилось с динозаврами?

Трубку снова сотряс раскатистый смех Гаса Руби:

— Ладно, скажи ей, что я еду, пусть готовится.

— Я ее предупрежу. Отсмеявшись, Гас добавил:

— Что ж, начинаю копаться в делишках этого Уингейта. Давай встретимся ближе к концу недели. К тому времени у меня должно кое-что появиться. Я позвоню.

— Здорово. Я тебя люблю. Увидимся… Ой, подожди, еще не все.

Коттен потянулась за своей блестящей сумочкой и достала визитку.

В пляжной сумке заверещал сотовый. Коттен лежала в бикини на брльшом полотенце, греясь под солнцем Южной Флориды. Она отложила дамский роман и достала мобильник.

— Алло.

— Привет, я из Вашингтона. — Голос Торнтона звучал приглушенно, словно он был не один и не хотел, чтобы кто-то слышал его разговор. — Когда ты возвращаешься?

— Никогда.

— Коттен, нам надо поговорить.

— Мы уже говорим.

— Я мог бы сесть на самолет и вечером прилететь в Майами.

— Нет.

— Почему нет?

— По той же причине, которую я называла уже сто раз. Торнтон, если ты только за этим звонишь, мне некогда.

— Что у тебя за срочные дела?

— Пытаюсь понять, как можно остановить рассвет.

— Что?

— Долгая история. — Она глубоко вздохнула. — Мне правда надо идти. Передай привет Шерил.

— Не вешай трубку. Подожди. Ладно, теперь только о делах.

Коттен убрала палец с кнопки отбоя.

— Давай, — наконец произнесла она. Она профессионал, и сумеет говорить только о делах. В любом случае, надо обсудить этого Уингейта с Торнтоном. У него нюх на новости.

— Тед сказал мне, ты была на ужине у Уингейта. Как все прошло?

— Интересно. Это скользкий и ужасно богатый тип. Он снял один из самых дорогих особняков в Майами, и все было первоклассно.

— Что он говорил?

— Распинался о семейных ценностях, защите детей, высокой морали — обычный треп.

— И все?

— Я попросила его об интервью, но еще не договаривалась.

— Значит, съездила впустую?

— Я сюда поехала не из-за Уингейта, Торнтон, а отдыхать. — Она прижала трубку к другому уху. — Есть кое-что еще. Прямо перед выступлением он ходил на тайную встречу с каким-то человеком, не из гостей. По-моему, это был просто курьер с сообщением. Идеальный кандидат вышел из себя. Он очень разозлился, махал руками, швырнул в курьера визитку.

— Знаешь, кто это был?

— Нет, но мне удалось подобрать визитку, когда они ушли. На ней только имя, и нацарапано два слова: «Немедленно перезвоните».

— Что за имя?

— Бен Гирхарт.

Над морем и пальмами разносился рэп Эминема. У бетонного столика для пикников, потягивая напитки из жестяных банок и кивая в такт музыке, сидели два подростка.

Гас Руби посмотрел на них и поднял бинокль. Не доросли еще пиво пить, подумал он. Наверняка школу прогуливают. Он наблюдал из-за кокосовых пальм сквозь ветровое стекло взятого напрокат «форда гранд-маркиз». На стоянке в Крэндон-Парке на острове Ки-Бискейн стояло около дюжины машин; в четырех милях позади, за дамбой Рикенбейкер, раскинулся Майами. Океан находился в нескольких сотнях ярдов, неутихающий ветер приносил звуки прибоя и музыки.

Из-за влажности Руби сильно потел. Уже скучая по холоду Нью-Йорка, он вытер лоб бумажной салфеткой, оторванной от рулона, который лежал на сиденье рядом с ним. Руби снова вспомнил, почему так и не переехал в Южную Флориду — его крупное тело не переносило такой влажности даже в январе. Летом будет просто невозможно.

Руби закрепил портативную видеокамеру на приборной доске, и время от времени посматривал на маленький экран, установленный на полу возле пассажирского сиденья. Снимал он уже минут пятнадцать — Роберт Уингейт в низко надвинутой бейсболке, темных очках и ветровке с поднятым воротником сидел в одиночестве у стола для пикников в двадцати ярдах от тентов. На столе лежал черный портфель. Уингейт смотрел на бирюзовые воды Атлантики.

Руби следил за ним с самого утра, когда кандидат сел в «порш 911 турбо», выехал из своего имения на Стар-Айленд и направился на юг по шоссе Макартура, Бискайскому бульвару и платной Рикенбейкерской трассе на остров Ки-Бискейн. Двадцать три года Руби проработал в Интерполе и еще десять лет управлял собственной охранной фирмой, так что стал мастером тайных операций. Хотя для его грузного тела требовалась большая машина, он всегда арендовал белые автомобили. Вообще-то белый цвет ему не нравился, даже раздражал, но для расследований был самым незаметным. А «гранд маркиз» с затемненными стеклами он выбрал потому, что эти «седаны» запрудили Южную Флориду — любимый автомобиль пенсионеров.

Собираясь закурить «Кэмел», Руби заметил, как один из подростков выключил музыку, вскочил и направился к Уингейту. Второй мальчишка пошел за ним.

Панки, решил он. Из-под штанов на бедрах торчали полоски трусов, в вырезах рубашек болталось по три фунта позолоченных и крашенных под золото побрякушек и широченных цепей. Руби терпеть не мог вызывающей одежды и нахальных манер. У первого парня на голове была черная бандана, резко контрастирующая с бледной кожей и бороденкой. Юнецдаже приличную бо-роду не успел отрастить, подумал он. У второго были дреды, смуглая кожа, очень густые брови и толстые губы. Оба шли вразвалку.

«Глок» лежал на сиденье рядом с Руби. Уингейта еще не охраняли спецслужбы — он ведь не объявлял официально о своих притязаниях. Человек вроде Уингейта, один, за рулем спортивной тачки стоимостью сто двадцать тысяч долларов, просто напрашивается на неприятности.

Пацаны остановились перед Уингейтом, и Руби переложил оружие на колени, так, на всякий случай. Бог с ним, с ограблением или даже хулиганским нападением — из-за этого не стоит раскрываться. Но нельзя позволить, чтобы с Уингейтом случилось нечто более серьезное.

Руби поднес бинокль к глазам и включил направленный микрофон. Маленький наушник соединялся с проводом усилителя, который он протянул в окно и закрепил на антенне, где сидел крошечный микрофон.

— Что вам надо? — послышался голос Уингейта.

— А что у тебя есть? — спросил Бандана.

— Что, например?

— Например, пожертвование для Клуба пацанов, — сказал Дред, махая растопыренными пальцами. Туго заплетенные косички качнулись вперед и назад.

Уингейт протянул им портфель.

— А чек дадите? Чтобы я с налогов списал, естественно.

— Открывай. — Дред протянул чемодан Бандане. Руби услышал, как щелкнул замок.

— Что это за фигня? — воскликнул Бандана, швыряя портфель в Уингейта, в воздухе закружились листки белой бумаги размером с долларовые купюры.

— Ты, урод. — Дред сел на корточки и встряхнул чемодан, по земле рассыпались остатки нарезанной бумаги.

На лице Уингейта показалась язвительная улыбка.

— Скажите вашему боссу, что я не стану делать никаких пожертвований в его клуб. Особенно учитывая, что у него кишка тонка прийти лично. Посылает детей на грязную работу.

Дред встал и помахал пальцем перед лицом Уингейта.

— Ты, бля, пожалеешь об этом, козел. Он с тобой не в бирюльки играет.

— Точно, — ответил Уингейт. — Никаких игр. И передай ему, пусть катится ко всем чертям.

Он встал из-за стола, повернулся спиной к мальчишкам и пошел к парковке.

Руби потянулся к пистолету, наблюдая, недостанет ли оружие кто-то из подростков.

— Иди в жопу! — заорал Дред.

— Да, иди в жопу! — Бандана пнул чемодан.

Гас Руби изогнул бровь. Найдется не один человек, кто хотел бы посмотреть эту запись.

Руби остановил пленку — в кадре Роберт Уингейт замер на полпути к своему «поршу».

Коттен поднялась и отошла к окну квартиры Ванессы, выходящему на пляж.

— Его шантажируют, — произнесла она, стоя спиной к дяде. — Но чем?

Она смотрела, как стая пеликанов планирует над пляжем.

— Этот тип собирается баллотироваться на пост президента, а ему угрожают головорезы-любители. Дело пахнет скандалом.

Гас Руби откинулся на спинку дивана. Вспыхнул огонек в зажигалке «Зиппо», и он прикурил «Кэмел». Коттен отпила водки, зазвенел лед.

— Может, он решил, что отпугнет их, если не поддастся. — Она повернулась к Руби. — А что делали пацаны после ухода Уингейта?

— Один позвонил по мобильнику. — Он быстро перемотал пленку. — Вот.

Коттен вернулась на диван и стала смотреть. Бандана говорил по телефону:

— Он хотел нас наколоть. — Пауза. — В чемодане была обычная бумага.

Дред повернулся к Бандане:

— Спроси, он нам все равно заплатит?

— Нам все равно заплатят? — Бандана послушал, потом кивнул Дреду. — Что теперь?

Гул аэробуса, подлетевшего к международному аэропорту Майами, заглушил ответ. Бандана закончил разговор, спрыгнул со стола и схватил радио. Оба исчезли из поля зрения, по экрану пошли помехи.

— У мистера Уингейта есть какая-то тайна, — заявила Коттен, допивая «Абсолют».

Коттен решила сначала позвонить Уингейту, прежде чем встречаться с ним лично.

— Здравствуйте, это Коттен Стоун из CNN. Могу я поговорить с мистером Уингейтом?

— Мистер Уингейт не отвечает на звонки прессы в своей частной резиденции. — Женщина, взявшая трубку, не назвалась.

— Извините, что звоню мистеру Уингейту домой, но У меня к нему несколько важных вопросов. Я его встретила на днях в «Вискайе», и он предложил позвонить.

Повисла долгая пауза, и женщина произнесла:

— Одну минуту, пожалуйста.

Коттен ждала, из трубки доносились приглушенные, голоса. Затем прозвучал характерный щелчок, словно трубку взяли в другом месте, а эту положили.

— Мисс Стоун, как хорошо, что вы позвонили. — Голос Уингейта прозвучал радостно и дружелюбно. — Надеюсь, вам понравилась наша субботняя вечеринка. По-моему, вилла «Вискайя» совершенно замечательна, вы согласны?

— Очень красивая. Хочу поблагодарить вас за вечер. Все было очень вкусно. И спасибо, что ответили на мой звонок.

— Что я могу сделать для женщины, которая нашла ценнейшую в мире священную реликвию?

— Я бы хотела встретиться с вами и устроить основательное интервью. Уверена, что зрителям CNN будет очень интересно узнать, что вы думаете о ключевых проблемах года президентских выборов. Вы еще не оказали такой чести ни одному каналу и изданию, и я бы хотела стать первой.

— И я бы хотел того же. Организацией занимается мой пресс-секретарь, я в это не вмешиваюсь. Я могу предупредить его о вашем звонке, чтобы он внес вас в расписание.

— Один из вопросов, которые я бы хотела обсудить, это ваша недавняя поездка в Крэндон-Парк.

Молчание.

— Боюсь, я не понимаю, о чем вы, — наконец произнес Уингейт.

— Вчера, в два тридцать. Два панка, портфель с резаной бумагой.

— Должно быть, вы ошибаетесь, мисс Стоун. Я весь день провел на совещании.

— Человек на кассете очень похож на вас. И голос тоже.

— Вы что, следите за мной? Снимаете на видео? Кем вы, черт возьми, себя возомнили?

В голосе, таком приятном и уверенном в начале беседы, зазвенела сталь.

— Кто вас шантажирует, мистер Уингейт?

— Что?

— Значит, вы отрицаете это?

— Да. О чем вы вообще говорите?

— Просто выясняю правду. Американцы видели достаточно скандалов. Они хотят знать о своих кандидатах заранее. Им нужен честный политик, пусть даже и не кристально чистый; нужен открытый человек — никаких масок, никаких фальшивых оправданий. Знаете, что говорят американцы? «Мне все равно, если ты в колледже покуривал травку, если ты изменяешь жене, мне все равно, только выложи карты на стол и не ври». Это может стать вашим преимуществом. Вы не хотите дать эксклюзивное интервью и во всем признаться?

— Нет, мисс Стоун. Кстати, о шантаже — разве сейчас не вы меня шантажируете? Рейтинги — вот все, что вас заботит. Вам все равно, вы можете ради сенсации сломать кому-нибудь жизнь. Вы всего лишь голодная пиранья.

— У вас репутация человека, который дружит с прессой. Видите ли, если я это выяснила, другие тоже могут узнать. Можно ведь сразу с этим покончить. А я вам предоставлю платформу. Вроде упреждающего удара.

— У меня нет причин защищаться. Я ничего такого не сделал.

Голос показался ей взволнованным, хоть он и пытался говорить бесстрастно.

— Мне кажется, другие с этим не согласятся. Они заметят тень на своей восходящей звезде. Я не буду гнать волну, если вы согласитесь на эксклюзив. В противном случае мне придется работать с тем, что есть.

— Я не хотел ссориться, но, по-моему, вы зашли слишком далеко. Расскажите своим дружкам в CNN, что сумели занести ваш канал в черный список. Понятно? Еще вопросы есть?

— Только один.

— Что?

— Кто такой Бен Гирхарт? Щелк.

Ну, что думаешь? — спросила Коттен у Торнтона Грэма, когда они посмотрели отрывок видеозаписи о поездке Уингейта в Крэндон-Парк. Они сидели в конференц-зале штаб-квартиры CNN в Нью-Йорке.

— Похоже, ты задела его за живое — особенно когда огорошила упоминанием о Гирхарте. Уингейт выдал себя с головой. Добей его.

— Я? Но это твой сюжет.

— Я закопался с Ираком. Тед сказал, что в конце недели мне, возможно, придется вести репортаж с места событий. Я тебе передам все, что у меня есть на Уингейта, и предложу Теду, чтобы ты им занялась.

— Думаешь, справлюсь? — спросила Коттен.

— Ты на гребне волны. Не сбавляй темп, покажи свое прекрасное личико камере. Это главное.

Он провел пальцем по ее нижней губе, но, оказывается, она уже не отзывалась на его прикосновения, как месяц или даже две недели назад.

— Пытаешься загладить вину? — спросила она. — Кидаешь малютке Коттен подачку, чтобы она не расстраивалась?

— Ты считаешь себя первоклассным репортером? — Да.

— Ну вот, я нас обоих таковыми считаю. И вижу, что мы сумеем помочь друг другу.

— Знаешь, чего я не хочу? Если из этой истории выплывет что-то ценное, я не хочу, чтобы ты расхаживал с видом мученика. С таким, знаешь, видом, словно крутой парень великодушно пожертвовал собой в пользу начинающей журналисточки.

— Я и не собираюсь так делать, Коттен. Слушай, я же тебе говорю, на мне слишком много висит, а ты и так уже в это ввязалась. Но если ты будешь по-дурацки упрямиться, попрошу Теда отдать это кому-нибудь другому.

Коттен скрестила руки.

— Точно нет ничего личного? Торнтон взъерошил себе волосы.

— Господи, ну почему ты все время что-то додумываешь? Иногда нужно просто запрыгнуть в седло и наслаждаться скоростью. Ради бога, я что, не могу сделать для тебя что-то хорошее и не получить за это по яйцам? — Он придвинулся ближе. — Ничего личного, вот те крест. Так ты хочешь этим заняться или нет?

— Хочу, — сказала она, изо всех сил пытаясь поверить ему.

Коттен сидела дома и смотрела вечерние новости. Торнтон был, как всегда, на высоте, рассказывал о последних событиях на Ближнем Востоке, о том, как разные страны стягивают туда силы. Нужно позвонить Гасу и рассказать, что теперь она — ведущий корреспондент, расследующий дело Уингейта. Она потянулась к телефону, и тут вдруг он сам зазвонил.

— Алло.

— Коттен, это Джон. Я только что вернулся из Рима. Она уселась в углу дивана и подтянула к себе подушку.

— Очень рада тебя слышать. Как долетел?

— Привыкаю к разнице во времени.

Сейчас ей совсем не хотелось вести светскую беседу. Она чуть не сказала, что соскучилась, но передумала.

— Обычно это занимает два-три дня.

— Коттен… — Да?

— Я подумал, может, мы как-нибудь пересечемся, обменяемся новостями?

— С удовольствием. Расскажу тебе кое-что интересное. — Она закрыла глаза и будто бы вновь оказалась в Маленькой Гаване, и старуха опять шептала ей на ухо.

— Правда? А что?

— Я лучше не буду по телефону. Как жаль, что его нет рядом.

— У тебя все нормально?

— Джон, конечно, Чаша за тысячи миль от меня, она ушла из моей жизни, но несколько дней назад кое-что случилось… и я до сих пор не пришла в себя.

— Может, пообедаем завтра? Я мог бы приехать в город и увидеться с тобой.

— Давай. Хотя, подожди. — Она задумалась. — Не могу. У меня деловой обед с директором службы новостей.

Пауза.

— Ну что ж, как только сможешь…

— Да, сразу же.

— Тогда… всего хорошего.

— И тебе тоже.

Коттен уже собралась повесить трубку, но помедлила и зажмурилась, надеясь, что он еще на проводе. — Ты еще тут? — спросила она.

Да.

— А может, сегодня вечером? Это, конечно, так неожиданно, но…

— Сегодня — просто замечательно. На поезде я доберусь часа За два.

Оба помолчали. Коттен откинулась на спинку дивана и уставилась в потолок.

— Куда хочешь пойти? — спросил он.

— Неважно. Выбирай.

— Говори свой адрес. Она продиктовала.

— Скоро буду, — пообещал он и положил трубку.

Коттен вытянулась на диване и закрыла лицо подушкой. Кажется, она влюбляется в священника. Кошмар.

— Может, сначала зайдешь, выпьешь? — спросила Коттен. — Священники вообще пьют?

— Очень смешно, — улыбнулся Джон, входя в квартиру.

— Ведь это не будет как на свидании, правда? Ну, если мы выпьем, прежде чем идти ужинать…

— Я с удовольствием выпью, — заявил Джон, снимая пальто.

Коттен пошла на кухню.

Садись, отдыхай, а я тебе расскажу, что тут ^есть- Она полезла в шкафчик, извлекла бутылку лимонада «Майке Хард», полбутылки рома «Капитан Морган» и квадратную бутыль виски «Баллантайнз», по очереди объявляя названия и выставляя их на стол. — Что будешь?

— Виски, пожалуйста, с водой и льдом.

— Мой отецлюбил скотч по праздникам. — Она налила виски в тяжелый стакан и разбавила водой. — Обычно он пил просто пиво, но по особым случаям доставал скотч.

Себе Коттен налила «Абсолют» со льдом.

— Держи, — она протянула ему напиток.

Сев на стул рядом с диваном, наклонилась к кофейному столику и подтолкнула к Джону поднос. Приятно видеть его в обычной одежде — бежевая рубашка, кремовый шелковый галстук с темным геометрическим орнаментом. Коричневая спортивная куртка прекрасно сочеталась с брюками. Он словно появился в ее квартире прямиком с обложки «Джи-Кью».

Джон отпил виски.

— Выглядишь прекрасно.

— Я то же самое подумала о тебе. Ты и в Риме хорошо смотрелся.

— Я заказал столик в «Зеленой таверне».

— Отлично. Каждый за себя, ладно?

— Нет-нет. В другой раз. Сегодня я тебя веду на ужин.

— Тогда в следующий раз я приглашаю.

— Посмотрим, — он выпил еще. — Ты сказала по телефону, что до сих пор беспокоишься из-за Грааля. Почему?

Коттен поднесла стакан к губам. Ей нравилось пить ледяную водку, чувствовать, как жидкость теплеет и мягко льется в горло.

— Я была в Майами, отдыхала и работала. Однажды пошла с подругой на кубинский фестиваль. Это длинная история, но в результате я оказалась одна на странном религиозном обряде — какой-то ритуал, что-то вроде ву-ду или Сантерии. Я хотела уйти, но старуха, жрица, которая вела церемонию, сказала мне те же слова, что говорил Арчер в гробнице в Ираке.

От одних только воспоминаний волосы становились дыбом.

Он откинулся назад, словно задумавшись.

— Это очень странно.

— Откуда они… что это значит? Джон покачал головой.

— Честно говоря, не знаю. Разве что удивительное совпадение… а иначе это какая-то бессмыслица. — Он потянул себя за ухо.

— Все началось, когда Арчер передал мне Грааль и сказал, что лишь я могу остановить рассвет, а теперь какая-то идиотская колдунья повторяет те же слова. — Она сделала большой глоток шведской водки.

— По крайней мере Чаша уже не у тебя, а на другом конце света. Это должно хоть немного успокаивать.

Отвечая, Коттен стянула волосы в тугой хвост:

— Должно… только не успокаивает. Мне почему-то кажется, что ничего не закончилось. И я даже не знаю, что именно.

— Вполне естественно, что ты переживаешь. Можно подумать, это некое послание, но я совершенно не понимаю, какое.

Она попыталась улыбнуться:

— Ты хотя бы не стал спрашивать, уверена ли я, что правильно поняла слова этой женщины. Да, я в тот вечер выпила, но все прекрасно расслышала. Там, конечно, было шумно, но я их не придумала, не вообразила. Ты мне веришь?

Он поставил полупустой стакан на стол.

— Знаешь что? Давай поймаем такси, и по дороге ты мне подробно все расскажешь. Может, что-то прояснится.

Коттен разгладила юбку на коленях. Придется все объяснить про Мотнис — то, что она никому не рассказывала, даже маме.

— Джон, — через силу произнесла она. — Я должна рассказать кое-что еще.

Джон допил скотч, и Коттен заговорила:

— Надеюсь, у тебя широкие взгляды. Потому что если ты хоть на миг заподозришь, что я чокнутая, на этом все закончится. — Она осушила стакан и выдохнула. — Ладно, начали. У меня была сестра-близнец. К счастью, я родилась здоровой, но сестре повезло меньше. У нее был порок сердца, она умерла сразу после рождения. Одно из моих самых ранних воспоминаний — то, что у меня была воображаемая подружка по играм. Ее никто не видел, но для меня она была так же реальна, как ты сейчас. По ночам, особенно когда мне было страшно, она залезала ко мне через окно и трепетала под потолком, в углу спальни, и я успокаивалась. Иногда мы болтали, пока я не засыпала. Мы почти каждый день играли вместе. Я пыталась объяснить родителям, что она настоящая, но мама не обращала внимания, а папа посмеивался и иногда притворялся, что верит мне. Но никто не воспринимал меня всерьез. Она сказала, что она моя близняшка. Я звала ее Мотнис, хотя мою сестру так не называли. Это было частью нашего придуманного мира.

Коттен посмотрела на Джона. Заметив искренний интерес, она продолжила:

— У нас с Мотнис был собственный язык. Я его не придумывала — он просто существовал всегда, ну, словно я родилась двуязычной. Мама считала его тарабарщиной и в шутку называла «языком сестричек», раз уж я настаивала, что Мотнис — моя сестра. Ее поразило, что мне вообще известно о близняшке. Она клялась, что ничего не рассказывала. Думала, я слишком маленькая, чтобы понять. Я читала статьи о языке близнецов — по-научному это называется «идиоглоссия». Это явление действительно существует. Иногда близнецы выдумывают свой язык и общаются еще до того, как научатся говорить нормально. Ты о таком слышал?

— Конечно. Это явление неплохо изучено.

— Когда мне было года четыре, я заболела. Сначала стали болеть уши, и мама напоила меня аспирином. Но это была не просто боль в ухе, а простуда. Мне стало лучше, но через две недели я слегла. Когда меня осмотрел доктор, он обнаружил, что печень и селезенка увеличены. Он спросил, не давала ли мне мама аспирин от простуды. Она это подтвердила, и он заподозрил синдром Рейе[17]. Меня тут же увезли в детскую реанимацию. Потом мы узнали, что при синдроме Рейе каждая минута на счету — состояние очень быстро ухудшается. В общем, мы приехали в больницу, мне сделали анализ крови, поставили капельницу и поместили в отдельную палату. Через несколько часов диагноз подтвердился. Мне полегчало, и я смогла вернуться домой, но симптомы не исчезали еще несколько месяцев. Селезенка оставалась увеличенной, анализы показывали, что я все еще больна, но врачи не понимали, в чем дело. Однажды мама пошла к ящику для писем, а я поехала за ней на трехколесном велосипеде. Пока она забирала письма, я выехала на дорогу и чуть не попала под грузовик. Мама услышала визг тормозов, схватила меня и шлепнула. Она испугалась и сказала, чтобы я никогда больше не выходила на дорогу. В тот вечер, переодевая меня в пижаму, она увидела кровавые волдыри на коже — кровь выступила в форме ее ладони. Утром она снова отвезла меня к врачу, и он спросил, насколько сильно она меня ударила. Мама сказала, что достаточно, чтобы я запомнила, что нельзя выбегать на дорогу, но не так сильно, чтобы остались такие следы. Он осмотрел меня, видимо, хотел убедиться, что меня не бьют, но, конечно, синяков не было. Потом, примерно через неделю, мама стала купать меня и на этот раз обнаружила кровавые волдыри под мышками и на спине. Она позвала папу, чтобы он взглянул. Он рассказал, что мы днем играли, и он схватил меня под мышки и закружил в воздухе. Волдыри появились от его рук. Папа очень расстроился от мысли, что мог повредить мне, даже заплакал.

Коттен откашлялась, горло сжалось от растревоженных воспоминаний.

— На следующий день мы снова поехали к доктору. Он отправил нас в городок Боулинг-Грин, к специалистам, которые заподозрили лимфому или лейкемию. Мне назначили биопсию лимфатических узлов и костного мозга. К счастью, я была слишком мала и не понимала, насколько это серьезно. Помню, в ночь перед операцией была ужасная буря. Мама спала в кресле у моей кровати, и тут появилась Мотнис. Она зашептала мне, что все будет хорошо, и болезнь отступит. Еще она сказала, что пришла ко мне в последний раз. На следующий день мне сделали биопсию, и анализы оказались нормальными. Никаких признаков болезни. Я была абсолютно здорова.

— Замечательная история, — произнес Джон. Оставалось рассказать только одно. Она прикусила губу.

— Все симптомы заболевания исчезли — ушли, испарились, напрочь, полностью. Врачи не могли этого объяснить. Но я знала, что произошло. Мотнис забрала мою болезнь. Больше я не видела ее.

Коттен помолчала. Теперь нужно взорвать бомбу. Она выпрямилась на стуле.

— В это, наверное, будет сложнее всего поверить, Джон. Язык, на котором разговаривали мы с Мотнис, — тот же самый, на котором говорили Арчер и старая жрица, когда заявили, что я единственная.

Когда они устроились на веранде «Зеленой таверны», Джон сказал:

— Может быть, ваш с сестрой язык — это язык Небес. О нем часто упоминают. Он называется енохиан-ским. Некоторые считают, что это язык ангелов. Логично предположить, что Мотнис была ангелом.

— Ты же знаешь, я не верю ни в рай, ни в ад. Но, возможно, иногда духи умерших возвращаются и какое-то время живут рядом с нами. Или, может, моя сестра была просто частью меня, мы же однояйцевые близнецы, совершенно одинаковые. Или мама была права, и я в детстве много фантазировала, и Мотнис существовала лишь в моем воображении. — Она перевела дух и задала все тот же вопрос: — Но тем не менее, Джон, откуда Арчер и старая жрица знали наш «язык сестричек»? Как я вообще его вспомнила?

— Я не знаю.

— Думаешь, я сумасшедшая?

— Ну, не до такой степени, — улыбнулся он.

— И на том спасибо, — ответила она немного сердито. — Слегка с приветом, но не совсем чокнутая?

— Коттен, я считаю тебя умной и рассудительной, отнюдь не чокнутой. Ты сама во всем сомневаешься. Расслабься. Поверь в себя.

Она опустила глаза:

— Иногда это очень сложно. Джон откинулся назад.

— Каждый день вокруг нас происходят необъяснимые вещи. Некоторые называют их чудесами и видениями, другие — судьбой и удачей. Выбирай, что тебе нравится. Но не надо убеждать меня, что твоя сестра-близнец может оказаться ангелом. Ангелы — это моя специальность. Они в моей команде. — Джон замолчал и улыбнулся.

— В твоей команде, а не в моей, — возразила она.

— В этом твоя ошибка. Перестань упрямиться и упираться. Коттен, если Бог пытается тебе что-то сообщить через Гэбриэла Арчера или колдунью в Майами, или с помощью китайского предсказателя, раз уж на то пошло, просто поддайся. Позволь этому случиться. Неужели ты считаешь, что все происходит само собой? Думаешь, сегодня вечером мы случайно здесь сидим? Мне бы было очень страшно так жить. Во всем есть цель, даже если происходящее кажется безумным. И то, что иногда кажется хаосом, — тоже часть Божественного плана. Бог все откроет, когда решит, что пора. Понимаешь?

Коттен отвернулась к окну.

— Извини, но у меня нет такой убежденности, как у тебя.

— Ладно. Я это принимаю. И Бог тоже. Просто не настраивайся так враждебно.

— Что ж, тебе лучше знать. — Ей хотелось поверить Джону, проникнуться его убежденностью, но все больше пугало, что события выходят из-под контроля. Интересно, Бог действительно пытается ей что-то сообщить, или она просто окончательно запуталась? Коттен снова посмотрела на Джона и постаралась прогнать мрачные мысли в тень, туда, где им и место. — Давай поговорим о чем-нибудь другом.

И они стали обсуждать события в мире, в том числе — политику на Ближнем Востоке и то, как она себя там чувствовала.

Джон перевел разговор на более приятную тему.

— Хочешь, расскажу историю «Зеленой таверны»? — спросил он.

— Конечно, — согласилась Коттен.

— Оглянись. Теперь попробуй представить это здание в 1870 году. Здесь был овечий загон. Когда-то в нем жило двести короткошерстных овец породы «саутдаун», они паслись в Центральном парке.

Он посмотрел на ее лицо, освещенное хрустальными люстрами. Красивая девушка, у нее наверняка есть собственный ангел-хранитель, а она даже не хочет в них верить. Но он знал, что в глубине души она верит — просто отгораживается от Бога стеной, чтобы не причинять себе боли. А ведь она намного ближе к Богу, чем любой из его знакомых. Он обсуждает овец с девушкой, которая на самом деле разговаривала с ангелами, разговаривала на языке Небес. А также, даже если она не осознает значение этого, вернула миру величайшую реликвию всех времен — Чашу Христа. Он бесконечно восхищался ею, но не мог выразить своих чувств, чтобы не смутить ее.

— А теперь и не догадаешься, что здесь был овечий загон, — сказала Коттен.

Подошел официант, и Джон заказал бутылку «Пи-но Гриджо».

— Расскажи о Риме, — попросила она. — Доказали, что это Грааль?

Джон положил на колени льняную салфетку:

— Это невозможно доказать. Есть лишь научное предположение. Металл, все детали сосуда, табличка Арчера и ее перевод, ткань и эмблема — все это подтверждает гипотезу, но стопроцентных доказательств никогда не будет.

— А что насчет вещества под воском? Это кровь? Кровь Христа?

Джон положил руки на стол.

— Это можно узнать, если удалить воск и взять пробу. Может, кровь, может, вообще что угодно. Я настаивал на анализе, но они отказали.

— Почему? Разве им не хочется узнать?

— Чтобы это выяснить, частью крови придется пожертвовать. В глазах Ватикана это будет равносильно святотатству.

— О, ради бога, — прошу прощения, — но разве католическая церковь до сих пор живет в Средневековье?

— Я привел тот же самый аргумент — ну, другими словами, конечно, — сказал, что Бог наделил нас знаниями, и я верю, что он хочет, чтобы мы ими пользовались. Представляешь, какой толчок получит христианство, если окажется, что это человеческая кровь, мужская, группа первая отрицательная — универсальная для донорства. Именно такой и должна быть кровь Христа. Его кровь. Не просто же так кто-то запечатал и сохранил нечто внутри Чаши. А проверить на ДНК? Есть ли там генетические маркеры? Можно ли научными методами обнаружить потомков Христа? Феноменальные последствия.

— И они все равно отказались?

— Если есть хоть минимальная возможность того, что в Граале сохранилась кровь Христа, значит, это все, что осталось от Его святого тела. Больше ничего нет. Немыслимо разрушить даже несколько молекул. Церковь консервативна во многих вопросах, пока ей не докажут обратное. Поэтому наука и религия так часто спорят.

Коттен вздохнула:

— Как насчет исследования стволовых клеток или контроля рождаемости. И не только католики. Фундаменталисты постоянно сопротивляются эволюции. — Она помолчала. — Я думала, на кровь можно как-то посветить, и ее становится видно, даже если ее пытались стереть. Это все время показывают в детективах. Такой способ не подойдет?

— Подошел бы, если бы не обработка луминолом[18]. А это значит, что нужно удалить воск и открыть то, что под ним. Они на это не пойдут.

Официант принес вино. Джон попробовал — терпкое, с легкой фруктовой ноткой — и одобрил.

— Смотри. — Коттен взглянула на город за окнами террасы. — Какая красота.

— А знаешь, твои глаза буквально сверкают, когда ты смотришь на что-то красивое — и лицо светится, как тогда, в Колизее.

— Может, потому, что я всю жизнь хотела посмотреть мир. Все называли меня мечтательницей, даже мама. Только папа меня поддерживал. Он говорил, что мне суждены великие дела. Я не могла дождаться, когда уеду из дома. Закончив колледж и получив первую работу, я так радовалась, что наконец смогу везде ездить и брать с собой маму. Она думала, что дальше пятидесяти миль от дома нечего смотреть. Я никогда этого не понимала. Она столько теряла.

— Некоторым нравится сидеть на одном месте.

— Неужели не любопытно посмотреть океан или пустыню? Как можно прожить всю жизнь в круге диаметром пятьдесят миль?

Джон улыбнулся:

— В каком-то смысле, Коттен, мы все ограничены пятьюдесятью милями. А мой круг еще меньше — он называется пасторским воротником.

Тамплиеры стали едва ли не самой богатой и влиятельной организацией западной цивилизации. Ни до, ни после них мир не видел такого головокружительного прихода к власти. Их благосостояние росло, а потомки до наших дней сохранили в своих руках большую часть богатств.

Чарлз Синклер сидел за массивным столом черного дерева в центре спутниковой связи у себя в поместье. Он смотрел на семь пустых плазменных экранов, установленных вдоль стены в темной, обшитой деревом комнате.

Сидящий рядом Бен Гирхарт потянулся к встроенной в стол панели управления.

— Мы готовы выводить их на связь.

Гирхарт нажал первый переключатель, и вспыхнул экран номер один. Появилось лицо канцлера Лихтенштейна из Вадуца.

— День добрый, Чарлз.

— Привет, Ганс, — отозвался Чарлз и сделал несколько пометок в линованном блокноте.

Гирхарт коснулся следующего переключателя, и на втором экране замелькало изображение — руководитель Международного банка в Цюрихе.

Нажимая кнопки по очереди, Гирхарт вывел на экраны еще несколько лиц. Среди них — бывший маршал Советской армии, занимающий высокий пост в Министерстве обороны России; британский премьер-министр; председатель Верховного суда Франции; министр финансов Германии из Берлина; а также — президент и основатель компании «Глобалстар» в Вене, крупнейшей в Европе телекоммуникационной сети.

— Всем хорошо меня слышно и видно? — спросил Синклер.

Семь лиц на телеэкранах закивали и сказали «да».

— Тогда начнем. — Повернувшись к канцлеру, он произнес: — Слушаю, Ганс.

— Спасибо, Чарлз. Я с гордостью сообщаю вам, джентльмены, что из двадцати семи сотен членов Совета по международным отношениям к нам прислушиваются почти 90 %. У членов Совета есть свои люди в Государственном департаменте США, также они налаживают связи с группами, выступающими за единое всемирное правительство в Канаде, Великобритании и Японии. Естественно, это ключевой фактор нашего успеха, поскольку Совет по международным отношениям ставит целью стирание национальных границ.

— Превосходно, — сказал Синклер, остальные Хранители зашевелились.

Британский министр произнес:

— Две другие группы наших приверженцев — Трех-стороння комиссия[19] и общество «Бильдерберг»[20] — практически полностью находятся под нашим влиянием. Как вам известно, Трехсторонняя комиссия занимается финансовыми и политическими вопросами, а деятельность бильдербергеров связана с военными и стратегическими проблемами. Поскольку некоторые из вас и ваших коллег являются членами этих групп, можно не рассказывать о наших достижениях.

— Позвольте мне сказать несколько слов, джентльмены, о некоторых достижениях Всемирного банка и Международного валютного фонда, — заговорил банкир из Цюриха. — Многие страны Третьего мира, не сумевшие выплатить огромные кредиты, полученные от западных банков, теперь вынуждены сотрудничать со Всемирным банком на его условиях, поскольку сейчас банкиры — наши банкиры — могут диктовать новые условия. Заемщикам некуда деваться, и они вынуждены использовать наши деньги. Мы видим это каждый день. Мы также видим прогресс в том, что общество переходит на безналичные расчеты, значительно выросло использование кредитных и пластиковых карт.

— Вы правы, — сказал Синклер. — Оплата по безналичному расчету и электронный перевод денег становятся одним из основных источников нашего дохода, особенно в США. Мы ожидаем, что к концу года доля этих доходов составит 60 %. Следующим нашим шагом станет выпуск в обращение банкнот со штрих-кодом. Технология штрих-кодов, разрабатываемая совместно с некоторыми нашими стратегическими партнерами, также готовится к использованию в биомедицинских целях. Новые нано-штрих-коды из золота и серебра настолько малы, что несколько сотен тысяч могут поместиться на одном сантиметре. Значение этого понятно — с помощью нано-кодов мы станем следить за гражданами.

— А как народ принял вашего кандидата в президенты? — поинтересовался президент «Глобалстар».

— Мы довольно долго готовили Роберта Уингейта, — ответил Синклер. — И по первой реакции думаем, что он справится.

Тут заговорил русский генерал:

— Моя разведка сообщает, что у Уингейта есть личные проблемы, которые могут снизить его шансы.

— Мне об этом известно. Мы принимаем соответствующие меры, чтобы разобраться с этими небольшими сложностями, — сказал Синклер. — Мы не видим причин менять наш план или какие-то его этапы.

— А что с этой женщиной, которая нашла Чашу? — поинтересовался председатель Верховного суда Франции. — Она может представлять угрозу?

— Этим мы тоже занимаемся, — сказал Синклер. — Мы за ней присмотрим.

— Когда вы поедете в Ватикан, Чарлз? — спросил президент «Глобалстар».

— Отправлюсь в конце недели.

— Почему вы считаете, что сможете убедить кардинала выполнить наши требования? — усомнился президент «Глобалстар».

— Его Преосвященству нужно лишь одно, а я — единственный, кто способен ему это дать. По крайней мере, он в это поверит. — Синклер улыбнулся. — Слабость кардинала Януччи — в его искренней вере и в том, что он думает, будто его наградят за преданность.

— Надеюсь, вы правы, — произнес президент «Глобалстар».

Синклер поднялся:

— Джентльмены, на протяжении многих веков Хранители шли к одной цели — созданию всемирной империи. Наша мечта о временах, подобных эпохе Древнего Рима, когда граждане могли свободно путешествовать на тысячи миль, говорили на одном языке, подчинялись общему своду законов и пользовались единой валютой, близка к осуществлению. Мы добьемся этого, ведь не за горами Второе Пришествие Иисуса Христа. Как было предсказано, Он вернется, словно тать в ночи, и никто не будет знать день и час. Так вот, говорю вам, мы знаем день и сами выберем час. Он поведет нас в новую эпоху — эпоху, когда все уверуют в Его слова. Синклер протянул руки.

— А говорить он станет в точности то, что мы ему скажем.

Ваше Преосвященство, благодарю, что так быстро согласились со мной встретиться. — Чарльз Синклер стоял в кардинальском кабинете, протягивая руку для пожатия.

— Разве я мог отказать человеку вашего положения? — Кардинал Януччи вышел из-за стола и поприветствовал Нобелевского лауреата. — Встреча с таким уважаемым ученым — большая честь и привилегия, хоть мы и придерживаемся разных позиций по некоторым аспектам ваших исследований. — Он тепло улыбнулся, чтобы смягчить свои слова. Вообще-то в стенах Ватикана Синклер был центром горячих теоретических и этических споров. Возможность клонирования человека являлась одним из самых противоречивых вопросов католической догмы.

— Вы так добры. — Синклер пожал кардиналу руку; в другой руке он держал небольшой серебристый чемоданчик из титана.

— Прошу вас. — Януччи кивнул на кресло с искусной резьбой — ножки его оканчивались львиными лапами, словно вцепившимися в восточный ковер. Вернувшись за стол, кардинал спросил: — Как прошел полет?

— Прекрасно. Особенно запомнилась утка в апельсинах.

— В наши дни в самолетах редко подают блюда для гурманов. Мне выпадает вкусно пообедать на борту только во время перелетов со Святым Отцом. — Он засмеялся. И, желая покончить со светскими формальностями, спросил: — Что Святейший престол может для вас сделать, доктор Синклер?

— Возможно, это я кое-что могу сделать для вас, Ваше Преосвященство.

— И что же?

— Можно ли устроить так, чтобы нас не прерывали в течение часа?

Януччи сверился со своим расписанием, потом снял трубку и попросил не мешать ему.

— Я весь внимание, доктор Синклер. Но максимум на полчаса.

— Тогда я не буду просить о большем. — Синклер откинулся на спинку стула, положил чемоданчик на колени и сложил руки на крышке. — Верите ли вы в то, что Библия — это слово Божье?

Кардинал прикрыл рот и глухо откашлялся.

— Ну конечно же, доктор Синклер, — с легким возмущением заявил он.

— Значит, вы верите, что в ней Бог раскрывает наше высшее предназначение?

— Верю.

Синклер улыбнулся:

— Четвертую часть Библии составляют пророчества, и мы не имеем права отвергать их или не прислушиваться к ним. Помните, что сказано в Деяниях апостола Павла о евреях? Поскольку они не слушали пророков, то фактически исполнили пророчество, приговорив Иисуса.

Кардинал подался вперед:

— Доктор Синклер, вы думаете, я достиг своего положения, не зная Библии?

— Разумеется, нет. Пожалуйста, не обижайтесь. Но я должен подготовить вас к тому, что собираюсь сказать. Я хочу, чтобы вы вспомнили Откровение Иоанна Богослова — Апокалипсис, то место, где сказано: «Се, стою у двери и стучу: если кто услышит голос Мой и отворит дверь, войду к нему»[21]. Ваше Преосвященство, я верю, что сегодня Бог стучит в наши двери. Мы должны прислушаться к пророчествам.

— Ваши уроки Библии кажутся мне утомительными, доктор Синклер.

— Прошу вас, потерпите, Ваше Преосвященство. Я скоро перейду к делу.

Кардинал неохотно кивнул — его ждал насыщенный день, и ему надоело слушать снисходительную болтовню Синклера.

— Не могли вы бы описать, как представляете себе Второе Пришествие? — спросил Синклер.

Януччи побарабанил пальцами по колену, К чему Синклер клонит?

— Интересный вопрос. Сейчас это популярная тема, столько книг об этом написано. Их называют «фантастика об Апокалипсисе». Что же, нас учили по классическим канонам: Христос вернется, и добро восторжествует над злом, и Он соберет к Себе тех, кто верил, и дарует им вечную радость и мир. Хороший сюжет для художников Возрождения, доктор Синклер, но не совсем реальный.

— Совершенно верно.

— Дело в том, что никто не знает, когда и каким образом вернется Христос. Пророчество — перед нами, в Библии, но существуют десятки толкований. Однако мы все согласны с тем, что сейчас есть много примет, говорящих о Его Пришествии. Конечно, время относительно. Все изучающие Писание спорят о том, когда Он придет. Я достаточно полно ответил на ваш вопрос?

В глазах Синклера засветилось самодовольство. Януччи опустил голову, удивляясь, чем вызвана такая реакция и почему доктор не торопится с ответом.

Наконец Синклер заговорил:

— Ваше Преосвященство, я знаю не только то, когда Христос вернется, но и то, как Он это сделает.

Януччи перегнулся через стол:

— Хотите сказать, у вас есть теория?

— Не теория. Я знаю.

— Доктор Синклер, долгие века многие посвящали свои жизни изучению слов Писания в поисках единственного ответа.

Та же легкая улыбка прорезала морщинки на лице Синклера, но он промолчал. Януччи поерзал в кресле.

— Вы считаете, что можете предсказать новое Пришествие Спасителя, и проделали весь этот путь, чтобы поделиться вашим знанием со мной? — поинтересовался кардинал.

— Я должен был, Ваше Преосвященство, потому что без вас этого не случится.

Януччи откинулся назади скрестил пальцы на животе. Не примкнул ли знаменитый ученый к последователям какого-нибудь культа Судного Дня? Сумасшедший или гений… Он потратит еще несколько минут на то, чтобы ублажить Синклера, а потом вежливо выставит его.

— Я слушаю.

— Большинство тех, кто живет по слову Божию, видят в пророчествах доказательства грядущего Апокалипсиса. Однако они зациклились на огне и сере из Откровения, и напрасно. Нам следует воспринимать это как обещание Господа снова послать Своего Сына на землю, чтобы человечество наконец обрело мир на земле — небеса на земле. Кто может сказать, как именно Христос вернется на Землю? Что, если это произойдет самым неожиданным способом — способом, отражающим дух времени, технологии? Я верю, что мы с вами избраны — выбраны Богом, чтобы помочь этому свершиться… Недавно мне было видение. Ваше Преосвященство. Я проснулся среди ночи от яркого белого света. Сначала испугался, но вскоре меня наполнило спокойствие. Я слышал голос — столь же явственно, как вы слышите меня. Голос читал Писание: «Тогда волк будет жить вместе с ягненком, и барс будет лежать вместе с козленком; и теленок, и молодой лев, и вол будут вместе, и малое дитя будет водить их»[22]. Разве наука и религия не противостоят друг другу, словно волк и ягненок? Однако в пророчестве сказано, что мы станем лежать вместе — объединимся ради общей цели. А вслед за наукой и религией последует весь мир: и теленок, и лев, и вол. Мир должен наступить. Обратите особое внимание на эти слова: «и малое дитя будет водить их». Именно они со всей ясностью раскрыли мне план Божий. Они показали мне мою цель на Земле — и вашу тоже. С той ночи вся моя жизнь изменилась.

— И какова же ваша цель — и моя?

— Бог наделил меня великими талантами, Ваше Преосвященство, также, как и вас. Знание генетики позволило мне усовершенствовать способ воспроизведения человека с помощью ДНК. А вас Бог благословил тем, что сделал великим духовным лидером, чтобы присматривать за христианской церковью и готовить ее к Страшному Суду. Он вел нас, направлял нас, и привел к этому дню. Каждое наше решение было обусловлено этой священной неизбежностью. У нас есть средства и власть, чтобы исполнить свое предназначение.

— Не уверен, что понимаю вас. Какая неизбежность? Какое отношение имеют генетика и клонирование к тому, что предназначил нам Бог?

— Бог дал вам Чашу Тайной вечери — Чашу, в которую на Голгофе собрали кровь Христа. Сокрытая много веков в темной гробнице посреди пустыни, она — единственное, что осталось от Иисуса Христа на Земле. Внутри Чаши, подзащитным слоем пчелиного воска, сохранилась кровь Христа — кровь, несущая тайну Его ДНК. Это дар Божий, средство достижения цели. А цель обозначена Его деяниями — Его священным планом. Иегова передал Чашу вам, духовному вождю, выбранному Им. И передал ее именно сейчас, в то время, когда у нас есть совершенная технология. Иисус Христос, Сын Божий, Мессия возвращается. А мы избраны, чтобы выполнить свое предназначение.

— Вы предлагаете, чтобы я передал вам Чашу Христа, и вы смогли клонировать… — Януччи ударил кулаком по столу и вскочил на ноги. — Это богохульство! Вон! Убирайтесь!

— Меня не удивляет ваше возмущение, Ваше Преосвященство. Мое предложение довольно необычно. Естественно, эта мысль чужда человеку, подобному вам. Я лишь прошу вас подумать о моих словах. Размышляя, вспомните историю, когда необычные или противоречащие догме идеи тут же объявляли богохульством, и лишь спустя годы или даже века была доказана их истинность. — Синклер достал из кармана сложенный листок бумаги и положил на стол кардиналу. — Просто полумайте об этом. Помолитесь. Господь ждет вас.

— Уходите, — тихо, с отвращением произнес Януччи. Синклер кивнул и встал. Не выпуская чемоданчик из рук, повернулся и вышел.

Януччи сел. Прежде чем взять и развернуть листок, долго смотрел на него. Потом прочитал записку и скомкал ее. Чтобы не думать о случившемся, пролистал ежедневник и позвонил справиться о том, как идет реставрация новоприобретенного полотна Рафаэля.

Но он не мог отвлечься, не мог сосредоточиться ни на чем, кроме слов Синклера. Закончив разговор, он не стал вешать трубку, а нажал кнопку отбоя пальцем. Посидел неподвижно, словно время застыло. Через несколько минут отпустил кнопку и набрал номер помощника.

— Отмените мои встречи, — попросил он. — Меня не будет до конца дня.

Януччи вышел из кабинета и закрыл дверь. Погрузившись в мысли, он не замечал проходящих мимо людей.

Боже мой, что, если Синклер прав? Что, если Христос должен вернуться именно так?

У себя Януччи опустился на колени у кровати, оперся локтями о матрас и уронил смятый листок на покрывало. И стал молить Бога направить его, указать путь.

До вечера он то молился, то перечитывал Писание. На закате подошел к окну и стал смотреть, как небо меняет цвет с золотого на алый и фиолетовый. Правда ли Бог взял его ребенком за руку и привел в такое будущее? Он всегда знал, что Господь любит его, знал, что должен подняться на вершину, возглавить церковь. Эта вера пронизывала каждую клеточку его тела. Но он никогда не смел предположить что-то большее. Может, он должен возглавить не только церковь, но и все человечество? Может ли быть так, что Всемогущий доверил ему Второе Пришествие?

Слезы закапали из глаз Януччи на сложенные руки. Он плакал до изнеможения, до дрожи. Уверенный, что сейчас услышит пение ангелов, посмотрел на распятие на стене.

Кардинал сел на кровать, развернул листок, полученный от Синклера, и вновь перечитал название отеля и номер комнаты.

Затем потянулся к телефону.

Кардинал посмотрел на часы. Он назначил Синклеру встречу в одиннадцать утра. Уже десять минут двенадцатого. Он побарабанил пальцами по столу. Может, не стоило звонить генетику. Но он хотел услышать подробности — по крайней мере этого желала какая-то его часть. С одной стороны, в аргументах Синклера не было логики, он это твердо знал. Разумеется, они так близки к богохульству, насколько возможно при современной свободе мышления. Однако в глубине души Януччи задавал себе одни и те же вопросы. Что, если это — наивысшее испытание для его веры? Что, если Христос вернется с помощью клонирования и волк станет жить с ягненком, церковь ляжет рядом с наукой? Молодой лев и вол вместе. И как станут судить кардинала, если он не услышит истинное слово Божье? Иначе говоря, что, если Синклер прав?

Телефонный звонок заставил Януччи вздрогнуть. Он снял трубку, выслушал сообщение и произнес:

— Пусть войдет.

Дверь открылась, кардинал выпрямился и расправил сутану на животе.

— Доброе утро, доктор Синклер. — Он указал на стул напротив.

— Ваше Преосвященство, — кивнул Синклер. Садясь, он, как и вчера, пожил на колени чемоданчик. — Я рад, что вы решили обдумать мои слова.

— Не поймите мое приглашение превратно. Мне лишь захотелось узнать, на чем основаны ваши предположения. Хотя бы для того, чтобы иметь возможность опровергнуть их.

— Ваша мудрость лишь подчеркивает, почему Господь избрал вас для этой особой миссии.

— Не стоит мне льстить, доктор. Помнится, мы начали обсуждать возвращение Христа.

— Совершенно верно. Его Второе Пришествие будет не таким, как традиционно ожидалось. Естественно, Иоанн, Матфей, Иезекииль — никто из тех, кто говорил о возвращении Христа, не мог четко описать это. Как бы они объяснили даже такие простые вещи, как телефон или самолет, не говоря уже о ДНК? Иисус придет в современный мир, наш мир, и будет властвовать над нами. Никто не смог определить, как или когда, потому что это событие описывали люди, жившие тысячи лет назад. Но после моего видения все прояснилось. Второе Пришествие близко, и мы с вами были избраны, чтобы помочь ему свершиться. Евангелие от Матфея, глава 24: на вопрос, когда Он придет снова, Иисус назвал время, когда народ восстанет против народа, начнутся голод, землетрясения и чума. Он называл это началом родовых мук. Разве не это мы наблюдаем по всему миру: землетрясения, извержения вулканов, наводнения, изменения климата, которые приводят к катастрофам? Откровение, глава 6, стих 8, видение Иоанна о всаднике на бледном коне — разве не открываем мы все новые болезни, которые человек не в силах остановить? Откровение, глава 6, стих 5 — голод. В этом году миллиард людей голодают. Разве это не поразительно в мире, где человек ходил по Луне? Писание учит нас, что поколение, которое увидит возрождение Израиля, увидит и обещанное возвращение Мессии. И мы видели ложных пророков, предшествующих Его возвращению — всех этих сектантов, Джимов джонсов и дэвидов корешей, ведущих своих последователей к массовым самоубийствам. Сегодня у нас есть оружие и технологии, чтобы уничтожить жизнь на земле. Разве это не подтверждает пророчества о нападениях из воздуха, об отравлении третьей части планеты, гибели миллиардов? План Бога, увиденный тысячи лет назад, исполняется. Время пришло. Его Божественная рука свела нас вместе: вас, князя церкви, и меня, недостойного слугу, которого Господь одарил знаниями, чтобы я исполнил Его волю и возродил Его сына к жизни. Нам понадобится мужество, чтобы стать орудиями Отца. Синклер пристально посмотрел на Януччи.

— У вас хватит смелости взяться за эту задачу, Ваше Преосвященство?

Мысли метались в голове Януччи, словно летучие мыши, — он пытался осмыслить слова Синклера, вспоминал упомянутые отрывки из Библии и другие тексты — Исайю, Даниила, Луку, Захарию, — чтобы найти подтверждение. Выводы Синклера казались логичными. Но это противоречило всему, во что верил кардинал, чему его всегда учили. Может, этот человек — душевнобольной? Да, точно. Синклер безумен — одержим своей властью и самолюбием.

— Вы сумасшедший. — Януччи встал и принялся расхаживать по комнате.

Синклер, по-прежнему спокойный, мягко возразил:

— Нет, Ваше Преосвященство, я не только нормален, я вдохновлен. Вы просто подумайте. Как вам кажет ся, почему Чашу принесли вам лично? Почему именно сейчас? Даже в Талмуде говорится о муках рождения Мессии… безответственное правительство, войны, нищета, распадающиеся семьи и великие научные достижения — время чудес. Разве это не чудо, если из крошечной капельки крови Он появится среди нас и с нашей помощью снова будет жить? Во времена Благословенной Девы кто смог бы вообразить чудо Непорочного рождения? Разве вы не понимаете? Это и есть Чудо.

— Вы ошибаетесь. Это неправильно, — сказал кардинал, потирая грудь, словно там появилась некая печать. — Хватит. Я больше не хочу слушать.

— Откуда вы знаете, что я ошибаюсь? Мир многогранен. Ваше Преосвященство. Христос сказал: «Блаженны не видевшие и уверовавшие»[23]. Он выбрал вас. Как вы можете отказаться?

Януччи повернулся спиной к Синклеру и посмотрел в окно, на двор.

— Клон Иисуса, даже будь это возможно, станет просто копией, а не самим… Христом, нашим Спасителем. Может, вы и сумеете клонировать человека, но можете ли вы вложить в копию душу Спасителя? — Кардинал посмотрел на доктора и заметил, что взгляд его смягчился.

— Я не могу, — произнес Синклер.

Слова повисли в воздухе, словно он хотел, чтобы Януччи обдумал их.

— Вы правы, — наконец сказал Синклер. — Клон будет лишь копией… пока в него не снизойдет Дух Святой. Так же, как Дух Святой снизошел к Деве Марии, чтобы она понесла и родила. Если вы верите, что это возможно, вы не можете отрицать мою правоту. А вы будете наставником. Вы будете отвечать за ребенка. Подумайте об этом. Бог выбрал именно вас. Вы не вправе отказаться.

— Наставлять ребенка-Христа? — У Януччи перехватило дыхание, сердце на миг замерло и неровно затрепетало. Кардинал кашлянул и указательным пальцем смахнул каплю пота с верхней губы. — Но Чаша пролежала в пустыне несколько веков. ДНК никак не могла сохраниться.

Синклер заговорил все с той же неясной улыбкой:

— Вы неправы по двум причинам. Во-первых, с научной точки зрения, хотя клетки крови и разрушились за тысячи лет, ядерное вещество белых кровяных телец должно сохраниться в виде хромосом. Хромосомы могли сохраниться, потому что кровь попала в Чашу после вина с Тайной вечери. Алкоголь должен был сыграть роль консерванта, который не даст ядерному веществу разрушиться под воздействием бактерий. Я могу выделить ядра и поместить их в человеческую яйцеклетку. После того как яйцеклетка будет оплодотворена, процесс остановят. Мы извлечем диплоидное ядро и заменим ядром, выделенным из вещества, полученного из Грааля. Примерно так была создана овечка Долли. Сконструированная зигота несколько раз делится в культуре, а потом ее пересаживают суррогатной матери.

Януччи поднял руку и покачал головой:

— Мне это ни о чем не говорит, доктор Синклер. Ни о чем. С тем же успехом вы могли бы говорить на марсианском языке.

Он вернулся к креслу и сел.

— Тогда скажу иначе. ДНК сохранилась потому, что это Кровь Христова — Божественная кровь. Она создана Отцом, и Он сохранил ее Своей рукой. Сейчас действительно время чудес, Ваше Преосвященство.

Слова Синклера потрясли кардинала. Внутри что-то треснуло, словно стекло, раскололось, разбилось. Возможно, Синклер вовсе не спятил, возможно, он в здравом уме… и абсолютно прав. Он все рассчитал. Кардинал с трудом заговорил:

— Уже решено, что воск нельзя удалять, и вещество под ним исследоваться не будет. Отменить это не в моей власти. Любые манипуляции с реликвией тут же обнаружат.

Синклер взял титановый чемоданчик и положил на стол перед кардиналом:

— У меня есть решение.

Януччи уставился на чемоданчик и коротко помолился про себя, попросив сил. Нужно нечто большее — то, что разрушит последние сомнения.

— Доктор Синклер, у вас поистине богатое воображение, но понадобятся не просто теории, чтобы убедить меня в том, что вы, или я, или кто-то еще на Земле избран, чтобы приблизить Второе Пришествие.

— Какой еще знак вам нужен после всего, что я рассказал, Ваше Преосвященство?

Мозг Януччи пылал, словно в огне.

— Неоспоримый, — ответил он. — Такой, который я не смогу не заметить.

Зазвонил телефон.

— Простите, — сказал Януччи Синклеру и снял трубку: — Я же просил, чтобы нас не прерывали.

Он слушал с полминуты, затем положил трубку. Его пробрал холод, он стиснул руки, чтобы унять дрожь, и вжался в кресло. Подняв глаза, он заметил пристальный взгляд Синклера.

Что с вами, Ваше Преосвященство?

Его Святейшество… — Голос Януччи дрогнул.

Что?

Его Святейшество скончался.

В полночь по шоссе 10 из международного аэропорта Нового Орлеана мчался на запад черный лимузин; затемненные стекла скрывали салон от взглядов. На мягком кожаном сиденье удобно устроился Чарлз Синклер, довольный, что вернулся из Рима домой. Он прекрасно выполнил свою работу и был этому чрезвычайно рад.

— Вид у вас удовлетворенный, Чарлз, — произнес старик. — Надо понимать, все прошло хорошо.

Синклер так торопился забраться в лимузин, что не заметил человека, сидевшего напротив. Глаза постепенно привыкали к темноте.

— Все прошло очень хорошо, — отозвался он. — Кардинал — идеальная кандидатура, благодаря его твердой вере. А также самолюбию.

Они не разговаривали со дня крестин в соборе Святого Людовика. Синклер до сих пор изумлялся, как, не раздумывая, вверил свое будущее этому пожилому человеку.

Все началось, когда Синклер пытался обойти бесконечные препятствия в своей научной работе. Старик пришел к нему и предложил решения, верность которых быстро подтвердилась и привела к международному признанию и известности. Спонсорство, гранты, щедрые гонорары за выездные лекции сделали Синклера одним из богатейших ученых мира. Университеты сражались за возможность использовать его имя. Корпорации настойчиво приглашали его в советы директоров, открыто признавая, что с его помощью хотят возвыситься. Он быстро приобрел повадки знаменитости, а его консультаций просили во всех уголках мира.

— Вы рассказали о своих успехах остальным Хранителям? — поинтересовался старик.

— Они довольны. Мы близки к достижению наших целей — ничто не стоит у нас на пути.

— Только женщина.

— Вы о журналистке? Но я предполагал, что, поскольку Чаша больше не принадлежит ей, она не представляет угрозы.

— Думаете, то, что Арчер отдал реликвию ей, а теперь она же мутит воду вокруг Уингейта, — просто совпадение?

Синклера бросило в жар — слова старика пронзили его, словно кинжалы.

— Она была избрана. Все идет по замыслу, Чарлз.

— О чем вы говорите? Она всего лишь репортер из отдела новостей, соплячка. Наткнулась на сенсацию, рассказала о ней, получила определенную известность и занялась своими делами. К тому же вокруг Уингейта крутятся все журналисты. — Ладони у Синклера вспотели, под мышками стало липко и влажно. — Что значит «избрана»?

— Как бы сказать, чтобы вы поняли… Это довольно сложный момент, и настолько важный, что вам непросто это осознать. — Старик несколько секунд помолчал, глядя в окно, на город, словно подыскивая слова. — Несколько лет назад бывший партнер предал меня — связался с моим конкурентом. Он был слаб, не сумел справиться с… жизнью. Какая жалость — наложил на себя руки. В счет обязательств он предложил свое семя, свою дочь. Она и есть эта журналистка.

У Синклера все внутри перевернулось. Конкурент? Связался? Предложил свое семя? Воздух сгустился, стало трудно дышать. Они никогда не говорили о том, кто такой старик, — Синклер намеренно не поднимал этот вопрос. Поскольку он не спрашивал, то и не должен был знать. А не зная, мог спокойно спать. Но после этих откровений больше нельзя притворяться, будто он ничего не знает, нельзя делать вид, что старик — всего лишь превосходный консультант. Синклер оказался на грани. Он отведал плодов, добытых с помощью старика: славу, богатство, власть, — понимая: это ерунда по сравнению с тем, что ждет его в Новом Мире, который он помогает создать. Теперь нужно сделать выбор. Он помнил вопрос репортера из «Тайме»: «Вы всегда выигрываете?»

Пути назад нет.

— Стоун направляет рука Божья? — спросил Синклер.

— Да, — ответил старик. — Наше единственное преимущество в том, что она пока не осознала свою истинную природу. Когда мы в последний раз говорили, я предложил воспользоваться помощью моего старого друга. Я пообщался с ним, и он сказал, что связывался с вами, но вы отвергли его предложение.

— Я ответил, что его помощь нам пока не нужна.

— Но она вам нужна, Чарлз. И он — именно тот, кто может помочь. Он может добыть для вас информацию, необходимую, чтобы держать все в своих руках.

Синклеру нужен был прямой ответ: хватит уже стариковских загадок.

— Но Стоун кажется такой слабой, запутавшейся. Податливой.

— Не следует ее недооценивать. То, что кажется вам слабостью, для нее — сила. Вы должны отвлечь ее, остановить до завершения проекта.

Всего несколько минут назад Коттен Стоун не стоила даже упоминания — она перестала быть поводом для беспокойства. Теперь у Синклера появились новые сложности. Но прежде чем заняться ими, нужно задать вопрос, тревоживший с самого начала: вопрос о самой Чаше.

— До сих пор нет научного подтверждения подлинности этой реликвии или того, что внутри на самом деле кровь, — произнес Синклер. — Ватикан отказался исследовать ее. Пока что это лишь ваша догадка.

— Вы все еще сомневаетесь? Какое неверие. Разве я когда-нибудь вас обманывал? Говорил то, что потом не подтверждалось?

— Но мы действуем только на основании ваших слов. Вы уверены, что реликвия подлинная?

— Чарлз, я понимаю, вам сложно осознать масштабы того, с чем вы столкнулись. Поверьте, Чаша подлинная, а внутри на самом деле кровь Иисуса Христа.

— Как вы можете это утверждать?

— Потому что я был там, когда Его распинали на кресте, — улыбнулся старик. — Это я запечатал Чашу воском.

Кардинал неслышно ступал по темному коридору под Башней ветров[24]. В тени по обеим сторонам виднелись книжные полки — если бы можно было составить их в ряд, они растянулись бы больше чем на семь миль. Словно видение в сумраке, фигура в красном капюшоне, сжимающая ручку серебристого чемоданчика, вошла в библиотеку. Вокруг были собраны тысячи исторических документов. К сожалению, со временем они покрывались пурпурной плесенью, от которой хранители не могли избавиться.

В два часа ночи в коридорах Секретных архивов было пусто — в целях экономии электроэнергии горело всего несколько ламп, едва освещая дорогу. Двигаясь от одного островка света к другому, кардинал чувствовал себя словно в подземном мире.

Он прошел мимо полок, на которых лежали записи с конклавов, собиравшихся для избрания Папы еще в XV веке. Внутри все дрожало от предвкушения. Появится ли однажды среди них его имя?

Визит Синклера и смерть Папы застали Януччи врасплох. Он несколько дней плохо спал, у него пропал аппетит, что было на него совсем не похоже. Он Молился о наставлении на путь истинный. Наконец, во сне ему было видение: он стоит на папском балконе, в тройной папской тиаре, и держит за руку маленького мальчика, а люди внизу падают на колени и возносят хвалу. Он верил, что это Бог пришел к нему. Сегодня он сделал первые шаги по дороге, избранной Богом. По щекам текли слезы, от сознания избранности его переполняли чувства.

В конце коридора показалась большая резная дверь из орехового дерева. Будучи куратором Ватикана, кардинал Януччи единственный, помимо префекта, владел ключом от нее. Он вставил ключ в замок. С тихим щелчком замок сработал, и дверь открылась.

Януччи вошел в старейшую часть Секретных архивов — туда, где хранились древнейшие и самые ценные экспонаты. Вдоль стен стояли огромные витрины с гербом Павла V, Папы из династии Боргезе[25], который в XVII веке создал эти архивы. Здесь хранились бесценные собрания писем и рукописных документов, некоторые датировались еще XI веком; в этом собрании были письма хана монгольского; записки Микеланджело к Папе; прошение Генриха VIII об аннуляции брака с Катериной Арагонской; последнее письмо Марии Стюарт, написанное за несколько дней до того, как на ее шею опустился топор Елизаветы; письмо на шелке императрицы династии Мин от 1655 года, в котором та просила прислать в Китай новых христианских миссионеров; а также подлинник догмата о Непорочном зачатии, в бледно — синем бархатном переплете: чернила пожелтели от времени, и казалось, что слова написаны золотом.

Цифровые копии этих документов казались Януччи стерильными и неживыми. По спине побежали мурашки. Он чтил красоту этих состарившихся рукописей как сокровище, вдыхал запах заплесневелых пергаментов, словно аромат духов. Но он признавал и необходимость новых методов. Железо в чернилах, которыми писал Ми-келанджело, стало ржаветь и съедать письма великого мастера, покрывая их множеством крошечных трещин. Пурпурная плесень, пробиравшаяся в каждый уголок архивов едва ли не за ночь, была неистребима. Хранители не могли остановить разрушение великих рукописей, и церковь была вынуждена обратиться к технологии. Церковь, столь закосневшая в прошлом, поднимала свою мутную голову и медленно выходила в новый мир. Волк и ягненок…

Синклер прав, подумал кардинал. Мир стал другим — миром чудесной техники. Конечно, раз Бог дал знания, то Он, разумеется, хотел, чтобы ими пользовались.

Януччи прошел через подвал и спустился по широкой винтовой лестнице на нижний уровень. Внизу была еще одна дверь. Рядом находился цифровой пульт сигнализации. Кардинал ввел свой код и подождал, пока откроются большие внутренние засовы и тяжелая дверь распахнется внутрь.

Он вошел в комнату размером со школьный спортзал. Узкие проходы между шкафами и витринами напоминали лабиринт. Пройдя мимо ценнейших реликвий: подлинных обломков Креста и фрагментов костей апостолов, — он остановился у большого черного сейфа с надписью «IHS». Под монограммой находился сейфовый замок. Кардинал опустил чемоданчик на пол и стал поворачивать колесо замка сначала по часовой стрелке, потом против часовой, и снова по часовой, пока наконец не раздался тихий щелчок. Януччи открыл дверцу, коснулся датчика, и внутренности сейфа осветились. Две или три полки были заполнены коробками, конвертами и сосудами. На верхней полке лежала средневековая шкатулка-головоломка.

Прежде чем коснуться шкатулки, кардинал дрожащими руками натянул белые хлопковые перчатки. Поставив реликвию на крышку сейфа, он повторил движения, которыми Джон Тайлер научил его открывать шкатулку, и осторожно достал завернутый в ткань потир. В ушах пульсировала кровь, грудь вздымалась от каждого удара сердца. Кардинал Януччи перекрестился, моля Бога сделать его достойным того, чтобы касаться Чаши Христа.

Он открыл титановый чемоданчик и достал копию Грааля, аккуратно завернул ее в ткань с символами тамплиеров и убрал в шкатулку. Затем поместил Чашу в выемку, вырезанную в пенопласте внутри чемоданчика, закрыл крышку и поставил кейс возле сейфа. Вернув шкатулку на место, кардинал снял перчатки и засунул их в карман, одновременно осматривая сейф. Все на месте. Он коснулся сенсора локтем, и подвал тут же погрузился во тьму. Потом медленно закрыл дверцу сейфа и набрал комбинацию цифр.

Тыльной стороной ладони Януччи смахнул пот со лба и нагнулся за чемоданчиком.

— Ваше Преосвященство! — раздался голос у него за спиной.

Кардинал застыл.

— Да? — произнес он, не поворачиваясь.

— Что вы делаете?

Коттен вытянулась на разобранной кровати и закинула руку за голову; в другой руке она держала телефонную трубку.

— Тебе придется ехать в Рим? — спросила она Джона.

— Вряд ли, я ведь только что оттуда. И, по-хорошему, мне там нечего делать.

— Когда они изберут нового Папу?

— Конклав должен собраться не раньше чем через пятнадцать дней после кончины прежнего. Чтобы все кардиналы, которые имеют право голоса, успели добраться до Рима. Также это дает время уладить все организационные и политические вопросы и, конечно, устроить погребение. Мне кажется, это примерно неделя.

— А они составят какой-нибудь список, вроде номинаций? И вообще, что нужно, чтобы стать избранным?

— Теоретически, можно избрать любого мужчину-католика.

Коттен устроилась поудобней, подвинула локоть под голову.

— Так просто? Любого католика? Я думала, нужно подняться по иерархической лестнице — сначала стать простым священником, затем епископом, кардиналом или что-то в этом роде.

— Нет. Могут избрать любого католика. Конечно, после выборов ему нужно согласиться на эту должность. На самом деле это смертный приговор. Став Папой, нельзя уволиться, уйти на пенсию или взять выходной. Это на всю жизнь.

— Можно уточнить? Следующим Папой может стать Микки Фииджеральд, мой знакомый бармен из немецкой пивнушки? Он католик, хотя, может, и не самый ревностный.

— Точно. Только Микки — не основной претендент. Ставить надо на одного из старших кардиналов, кого-то вроде нашего приятеля Антонио Януччи, но хорошие шансы есть и у полудюжины других.

В телефоне пискнуло.

— Подожти минутку, — сказала Коттен. — Мне звонит кто-то ещё.

Она нажала, мигающую кнопку.

— Алло.

— Коттен, это я, — произнес Торнтон Грэм.

— Я говорю по другой линии.

— Можешь там перезвонить? Звонок влетает мне в копеечку.

Коттен раздраженно вздохнула:

— Ладно. — Ей не хотелось прощаться с Джоном, но Торнтон звонил из Рима. Наверное, это будет правильно. Она снова переключилась на первую линию. — Джон, звонит Торнтон. Он делает репортаж о смерти Папы, и позвонил из другой страны. Извини, я должна с ним поговорить.

— Конечно. Потом поболтаем. Она переключилась на Торнтона.

— Я слушаю. Надеюсь, это важно.

— Я соскучился. И дело не в расстоянии. Это пропасть, которую ты создала между нами. Я не хочу…

Коттен перевернулась на бок.

— Перестань. Пожалуйста.

— Но как? Думаешь, можно просто нажать на слив, и все мои чувства к тебе смоются в канализацию?

— Хорошо сказано, Торнтон. — Коттен закрыла глаза. Забавно, в этот раз ее беспокоит, что она причиняет ему боль, а не наоборот. — Я это сделала. И ты тоже можешь. Пора идти дальше. По-моему, будет лучше, если мы станем говорить только о работе. Кажется, мы об этом уже договаривались.

— Я забрел в какой-то бар и сидел там, думая только о тебе. Набрался смелости позвонить только после пяти или шести рюмок «Гранд Марнье».

— Мне это неинтересно, Торнтон.

— Я просто хотел услышать твой голос. — Он горестно вздохнул. — Ты знаешь, что я после тебя ни с кем не спал? О чем это говорит?

Коттен села.

— О том, что ты озабоченный, и звонишь ради секса по телефону. У тебя не сердце болит, Торнтон, а член.

— Да ладно, Коттен. Что обидного в том, что я скучаю по твоему теплу? Тут вокруг меня полно людей, а я мысленно слышу лишь твои вздохи, твои…

Она взглянула на часы. Девять.

— У тебя должно быть часа три утра. Иди спать. Ты перебрал ликера. Утром пожалеешь.

— Не пожалею.

— Поверь мне. Хватит болтать, отправляйся в номер и забирайся под одеяло. Я тебе помогу. С этой минуты перестану отвечать на твои звонки домой. И не оставляй сообщений на автоответчике. Я их узнаю по определителю номера и сотру, не прослушав. Если тебе нужно будет поговорить о делах, позвони на работу. Спокойной ночи, Торнтон. Увидимся, когда вернешься.

— Я не сдамся.

— До свидания.

Реактивный след маленького чартерного самолета, направляющегося в Новый Орлеан, светился в лучах заходящего солнца. Единственный пассажир, кардинал Антонио Януччи, одетый в черный костюм с пасторским воротником, сидел в широком кожаном кресле и смотрел на исчезающие внизу Богалусу и Пикайюн. Впереди, в темных водах озера Поншартрен, отражался закат.

После долгого перелета из Рима самолет сел на дозаправку в Нью-Йорке, и на борт поднялись два сотрудника таможенной службы США. Кардинал предъявил им дипломатический паспорт — напоминание о годах государственной службы в Ватикане.

Он ничего не декларировал.

Вскоре после взлета подали ужин, и он насладился кальмарами на гриле по-сицилийски, эскалопом из телятины с дикими грибами и половиной бутылки вина «Ревелло Бароло».

— Ваше Преосвященство, принести вам что-нибудь еще? — спросила молоденькая стюардесса перед тем, как пилот объявил о заходе на посадку.

— Нет, благодарю вас. — Кардинал был доволен и сыт, внутри потеплело от вина.

Януччи откинул голову на спинку сиденья и стал думать о том, как две ночи назад в Секретных архивах столкнулся с префектом. Кардинал объяснил ему, что на следующее утро улетает в Америку навестить родственников, и хочет привезти им подарки: четки и священные символы, которые касались Святого Грааля. Этого оказалось достаточно, чтобы убедить префекта в невинности своего полуночного визита в Архивы. Умно, подумал он.

После этого кардинал вернулся к себе, в ватиканскую квартиру, упал на колени и стал молить Бога простить его за ложь. Ведь это необходимо, чтобы выполнить Божественное предназначение, Его волю.

В Ватикане царила суматоха, вызванная кончиной понтифика от инфаркта, и Януччи с легкостью ускользнул, объяснив подчиненным, что вернется в Рим через несколько дней.

Но потрясения в Ватикане не шли ни в какое сравнение с сумятицей в душе кардинала. Он постоянно вспоминал аргументы. Синклера и слова Писания. И смерть Его Святейшества… должно быть, Господь подал ему знак.

Он сунул пальцы под воротничок, чувствуя, что ему не хватает воздуха. Ладони и ступни покрылись ледяным потом. Все правильно, убеждал он себя. Чашу принесли ему — так действует рука Божья. С благословения Отца Небесного он принял миссию повести за собой церковь, подготовить паству ко Второму Пришествию и…

Он сморгнул слезы. Бог поручит ему наставлять ребенка.

Януччи посмотрел на огни города внизу, в темноте — они горели, словно глубокая вера в его душе. Он правильно поступил.

Все знаки указывают на это.

С глухим стуком самолет коснулся посадочной полосы и стал маневрировать, подъезжая к терминалу для частных самолетов. Когда рев турбин стих, Януччи достал с багажной полки титановый чемоданчик. Перед тем как спуститься по трапу, кардинал благословил экипаж.

Чарлз Синклер вышел из ожидающего лимузина и направился к нему с распростертыми объятиями.

— Ваше Преосвященство, добро пожаловать в Новый Орлеан. Надеюсь, полет прошел хорошо.

— Да, прекрасно долетел.

— Теперь будет еще лучше. — Он кивнул на чемоданчик. — Можно?

Януччи стиснул ручку чемодана, чувствуя, как нахлынула последняя волна сомнений.

— Ваше Преосвященство… Кардинал посмотрел на Синклера.

— Если не возражаете, я еще немного подержу его.

— Понимаю, понимаю, — кивнул Синклер, и они пошли к лимузину.

Несколько минут спустя длинный черный автомобиль отъехал от самолета, покинул аэропорт и влился в городской поток машин.

Огромные темно-зеленые магнолии украшали подъездную аллею к поместью Синклера на берегу Миссисипи. Януччи смотрел, как вдалеке, в тени деревьев, мелькнули огни особняка и вскоре превратились в потоки света.

— Я думал, мы поедем сразу в «БиоГентек», — произнес кардинал.

— Я долго готовился к этому дню, Ваше Преосвященство. Все необходимое можно сделать прямо здесь. Это поможет сохранить все в тайне. Я уверен, наша лаборатория поразит вас. Ее создавали с учетом нашей задачи.

Лимузин подъехал к главному зданию, и кардинал подождал, пока водитель откроет ему дверцу. Выходя из машины, он взглянул на трехэтажный особняк с колоннами, залитый светом. Белый, весь белый, какой прекрасный цвет. Чистый. Незапятнанный. Невинный. Совершенный.

— Очень красиво, доктор Синклер, — сказал Януччи, шагнув на мощеную дорожку. Он заметил, что прижал одну руку к груди, а другой вцепился в титановый чемоданчик. Так вот где должен быть зачат ребенок. Он перевел взгляд на небо — ясное-ясное, сияет каждая звезда. Да, он стрит на священной земле.

Кардинал чувствовал близость широкой реки, хоть и не видел ее. Вдалеке раздался гудок буксира. Мир жил своей жизнью, не подозревая о том, что вот-вот произойдет. Как тать в ночи..[26]

— Вещи отнесут в вашу комнату, — говорил Синклер, пропуская кардинала в величественный вестибюль с мраморным полом и лестницей под огромной хрустальной люстрой. — Не хотите ли освежиться с дороги?

— Не беспокойтесь, доктор, мне не терпится начать.

— Но вы, должно быть, устали. Мы можем подождать до утра. И честно говоря, Ваше Преосвященство, в лаборатории, как бы это сказать… скучновато — просто нагромождение пробирок, проводов, электронных приборов…

— Нет, нет. Вряд ли я смогу заснуть. К тому же в каком-то смысле я чувствую, что вот-вот войду в Новый Вифлеем — современные ясли, так сказать. Я должен это увидеть.

— Тогда прошу сюда. — Синклер махнул рукой и повел кардинала мимо библиотеки, центра видеосвязи, своего кабинета. Они вышли в пустой коридор, заканчивающийся металлической дверью, похожей на вход в банковское хранилище. В стену возле двери был вмонтирован сейфовый замок, напоминающий столовую ложку без ручки, закрепленную на небольшом выступе.

Синклер прижал к устройству указательный палец. В окошке над цифровым замком тут же загорелась надпись: «Доктор Чарлз Синклер. Личность установлена».

— Замок настроен на отпечаток вашего пальца? — спросил Януччи.

Синклер снисходительно улыбнулся:

— У нас тут не просто отпечатки пальцев, Ваше Преосвященство. — Он нажал несколько цифр на пульте, и возникла другая надпись: «Опознание нового пользователя». — Пожалуйста, прижмите указательный палец к сканеру так же, как я только что делал, и я объясню.

Кардинал выполнил указание и взглянул на Синклера.

— Щекотно.

— Знаю, Ваше Преосвященство. Теперь у нас есть образец вашей ДНК — самый надежный из всех известных способов установления личности. С вашего пальца был снят микроскопический слой эпидермиса — такой крошечный, что вы почувствовали лишь щекотку. За несколько секунд клетки кожи были проанализированы, и теперь в нашей базе есть полная структура вашей ДНК. Даже если вы измените рисунок на подушечках пальцев, чего, я уверен, вы не станете делать, мы все равно сможем установить вашу личность. В «БиоГентеке» новая система контроля ДНК работает со стопроцентной точностью.

Синклер снова снисходительно улыбнулся кардиналу и постучал по экрану, обращая на него внимание Януччи.

«Введите код».

— То, что мы сейчас собираемся сделать, требует особых предосторожностей, — заявил Синклер. — Каким бы точным ни было опознание по ДНК, система требует дополнительного подтверждения — кода доступа. Без этого дверь не откроется, даже если ДНК правильная.

Януччи смотрел, потирая подушечку указательного пальца.

— А какой код?

Синклер ввел комбинацию из шести цифр.

— Я думаю, вам он покажется самым подходящим.

Сидя с пультом на коленях, Коттен смотрела записанные новости. Три дня назад, рано утром, когда она еще лежала в постели, позвонил Джон и сказал, что Грааль украден. Это ее ошеломило. После разговора с Джоном она тут же позвонила Теду, который сообщил ей, что Торнтон уже этим занимается, и его репортаж из Рима покажут в вечерних новостях. Она весь день чувствовала себя не в своей тарелке, нервничала, беспокоилась, оглядывалась через плечо. Услышать о похищении Грааля — все равно как если бы жертва узнала о том, что ее преследователя выпустили из тюрьмы. Коттен записала репортаж Торнтона, зная, что захочет его пересмотреть.

Сегодня вечером она как раз и решила это сделать.

— Приготовления к погребению понтифика близятся к концу, но сегодня было объявлено, что в Ватикане произошла кража невиданного масштаба. — Торнтон Грэм стоял на площади Святого Петра и читал с телесуфлера. — Ученые из отдела оценки подлинности древностей подтвердили, что украдена величайшая реликвия в мире — Святой Грааль. Подробностей не сообщали, но CNN удалось выяснить, что реликвия, обнаруженная совсем недавно и доставленная в Ватикан одной из наших журналисток, пропала, и была заменена подделкой. Артефакт доставали из сейфа для короткой фотосессии по заказу журнала «Нэшнл Джиогрэфик». Именно тогда и обнаружилась фальсификация. Источник в Ватикане, пожелавший остаться анонимным, сообщил нам, что хотя копию, несомненно, создал мастер, тщательный осмотр выявил фальшивку. Во время первого исследования подлинной Чаши, на стороне, противоположной гравировке, обнаружилась небольшая неровность. В ходе фотосессии префект заметил, что у фотографируемого объекта такого дефекта нет. Фотосессию тут же прервали. В новостях показывали фотографии лишь передней стороны Чаши, той, где находится монограмма «IHS». Считается, что мошенник изготовил копию на основе этих изображений и не знал о существующей неровности. Чаша хранилась в самой защищенной части Вечного города. В настоящее время у следователей нет информации о том, каким образом произошла подмена.

Торнтон повернулся лицом к камере.

— Смотрите подробности о краже Святого Грааля в специальном выпуске «Крупным планом» сегодня, в восемь вечера. Продолжение репортажей о кончине и погребении Папы и о скорых выборах нового понтифика смотрите на нашем канале или зайдите на сайт CNN по адресу: satellitenews-точка-org. С вами был Торнтон Грэм из Ватикана. Теперь вернемся в нью-йоркскую студию и посмотрим остальные новости недели.

Коттен выключила телевизор. Торнтон прекрасно выглядит. Не похоже, что сохнет по ней. И голос совсем не тот, какой должен быть у человека, выпившего шесть рюмок из-за переживаний по поводу их разрыва. Перед объективом Торнтон был в своей стихии. Она покачала головой, встала и бросила пульт на диван.

Вечер был холодный и дождливый. Коттен хотела взять напрокат «Шарлотту Грей» в «Блокбастере», выпить вина и посмотреть фильм, свернувшись под одеялом. Телефон зазвонил, когда она уже стояла в дверях.

— Черт. — Коттен вернулась и посмотрела на высветившийся номер. Мобильник Торнтона.

Она потянулась к трубке, но передумала.

— Нет уж, — прошептала она. Опять мозги будет трахать. Снова, наверное, пьет в баре, ему одиноко или он хочет секса. Или и то и другое. Они и так скоро увидятся.

— Как дела с Уингейтом, Коттен?

Подняв глаза от блокнота, девушка улыбнулась сидящему рядом научному корреспонденту CNN. Она и еще с десяток репортеров собрались за большим столом на совещание по стратегии канала, которое проводилось каждый понедельник в семь утра.

— Пока довольно интересно. — Коттен взглянула на часы. — Мы все еще ждем Теда?

— Нуда, — отозвался корреспондент. — Похоже, он сначала встречается с Торнтоном — они оба опаздывают.

— Ох уж эти знаменитости. У Торнтона совсем нет чувства времени.

— Так-так, — произнес он. — Что я слышу? Женское презрение?

— Прости.

— Так что там интересного с Уингейтом? — спросил репортер.

— Ну, во-первых, похоже, кто-то пытается его шантажировать.

— Да ладно.

— А во-вторых, у него взрывной характер и низкое мнение о прессе, особенно о CNN.

— Ему придется быстро это пережить, — заметил корреспондент. — Он это здорово скрывает. Сейчас журналисты его обожают. Считают просто душкой.

Коттен пролистала блокнот.

— Меня он точно невзлюбил. Назвал пираньей от прессы.

Подняв глаза, Коттен увидела входящего Теда Кас-сельмана. Он шел ссутулившись, и виду него был измотанный и усталый.

— Доброе утро, — поздоровался Кассельман, обводя всех взглядом. — К несчастью, у меня плохие новости. — Он сел во главе стола, снял очки и продолжил: — Как многие знают, на этой неделе Торнтон был в Риме, освещал смерть Папы и похищение Грааля. Он должен был вылететь вчера, и собирался рассказать нам подробности на сегодняшнем совещании. — Кассельман замолчал, откашлялся и потер лоб. — Торнтон не попал на самолет.

Неудивительно — всю ночь пьянствовал, полумала Коттен.

— Горничная нашла его без сознания на полу в ванной отеля.

У Коттен перехватило дыхание.

— Не может быть, — прошептала она, качая головой, словно хотела стряхнуть слова Теда Кассельмана, желала, чтобы они оказались неправдой.

Кассельман взглянул прямо на нее, в глазах читалось: «Мне так жаль, Коттен».

— Его отвезли в местную больницу, но он умер. Кровоизлияние в мозг.

Коттен ворвалась в квартиру и застыла у автоответчика. Торнтон оставил сообщение. Она не смогла заставить себя стереть его, как обещала. Но и слушать не стала. Сообщение было все еще в телефоне — кнопка светилась красным. О чем она думала? Что однажды вечером, в приступе самоуничижения, захочет проверить себя и прослушает сообщение, чтобы оценить свою эмоциональную реакцию?

Девушка села к телефону и уставилась на мигающую кнопку.

— Это так похоже на тебя, Торнтон, — произнесла она. — Взял и умер, а я только начала приходить в себя, и уже не тону в твоих эмоциях. — Коттен вытерла слезы. — Черт.

Наконец она нажала кнопку воспроизведения.

«Коттен, это я. Сними трубки. Ты дома?»

Короткая пауза, и он снова заговорил:

«Я надеюсь… меня слышишь. Связь плохая. Коттен, что-то не так. Я… этой историей о похищении Грасигя. Наткнулся… кто-то с большими связями… Это не все… На самом деле, я думаю… верхушка… айсберга».

Голос его, оцифрованный, с металлическими нотками, то и дело затихал, ей было сложно вникать в смысл.

«Меня… опасность… боюсь за свою жизнь. Лечу… я должен… в понедельник утром».

Даже при такой плохой связи Коттен показалось, что в его голосе сквозит неуверенность — то, чего за ним не водилось.

— О господи, — прошептала она. «Кажется, нашел… международные связи. Если что-то случится… все равно люблю тебя». В трубке зашуршало и стихло.

Вводах северной А встралии живет почти невидимый убийца, медуза ируканджи, Carukia barnesi. На ее теле и щупальцах расположены стрекательные клетки, впрыскивающие яд в добычу или неудачливого пловца.

Вначале ожог не очень болезненный. Но затем, через пять или сорок пять минут, жертва начинает испытывать мучительную боль.

В январе 2002 Года туриста ужалило нечто, похожее на медузу ируканджи. Ожог быстро привел к смерти — ему недавно сделали пересадку сердечного клапана, и он принимал препараты для разжижения крови. От ожога у него подскочило давление, и кровоизлияние в мозг привело к смерти.

Яд довольно известный, однако выявить его наличие в крови невозможно.

Погода стояла холодная и снежная. Коттен Стоун выбралась из машины и вместе с Тедом Кассельма-ном и тремя сотнями других людей направилась к свежевырытой могиле. Она не спала после того, как услышала о смерти Торнтона, и знала, что глаза у нее усталые и красные. Девушка непрестанно спрашивала себя, могла ли она как-то спасти ему жизнь? Даже если бы она ответила на звонок Торнтона в ту ночь, ничего бы не изменилось. Но, возможно, он бы рассказал ей, что узнал — что его так встревожило.

В отчете итальянского медика было указано, что причина смерти — кровоизлияние в мозг. Там объяснялось, что его могло вызвать сочетание различных факторов, таких как повышенное кровяное давление и лекарства. Но она не могла в это поверить. Торнтон был слишком молод, чтобы умереть своей смертью. Что же до лекарств, он недавно сдавал анализы, проверял свертываемость крови. Но больше всего настораживал его последний звонок и сообщение на автоответчике.

Мужчины, несущие гроб, подошли к могиле. Ше-рил Грэм, на которой Торнтон был женат пятнадцать лет, следовала за ними вместе с родственниками и родителями Торнтона.

Коттен смотрела, как вдова становится у края могилы. Интересно, хотелось ли Шерил иметь детей, или их не хотел Торнтон? Вдова была в черном пальто и шляпе с широкими полями, глаза скрывали большие темные очки. Шерил вытирала нос платком.

При виде гроба у Коттен подкосились колени. Сложно кого-то разлюбить, подумала она.

Она как-то встречалась с Шерил Грэм в офисе CNN, когда отдел новостей устроил Торнтону на день рождения вечеринку. Это произошло через несколько недель после того, как начался их роман. Тогда Коттен старательно избегала Шерил и лишь поздоровалась с нею, когда их представили друг другу.

Теперь она смотрела на вдову в трауре и думала, догадывалась ли та о любовницах мужа. Для коллег внебрачные похождения Торнтона не были секретом, но знала ли Шерил о них… о ней? При взгляде на жену Торнтона ей стало плохо. Несправедливо, что Торнтон заставил их обеих пройти через такое.

Коттен еще никому не сказала о последнем звонке Торнтона. Хотя медицинское заключение было четким и ясным, совпадение казалось слишком странным: сначала Торнтон говорит, что он в опасности, а потом умирает. Она знала, как тщательно Торнтон заносил в блокнот все детали своих расследований. Может, он оставил некую запись, которая либо подтвердит его подозрения, либо покажет, что настоящей опасности не было. Как бы ей ни хотелось избежать общения с Шерил, обязательно нужно спросить, переслали ли из Рима вместе с вещами его записи. Если да, она могла бы их просмотреть, обсудить все с Тедом или развеять свое беспокойство. Несмотря на возможные неприятности, она должна поговорить с женой Торнтона.

Когда служба закончилась, некоторые руководители и сотрудники канала подошли, чтобы выразить Ше-рил соболезнования. Коттен стояла позади и терпеливо ждала на ледяном ветру, под начинающимся снегопадом, когда Шерил проводят к черному лимузину. Собравшись слухом, она побежала следом.

— Я сочувствую вашей утрате, — сказала она, касаясь руки Шерил.

— Спасибо, — тускло ответила Шерил, убирая руку. Отец Торнтона снова взял Шерил под локоть и повел к машине.

— Подождите, — попросила Коттен, шагая им навстречу. — Можно, я вам позвоню? Это важно.

Шерил хмуро посмотрела на нее, отвернулась и пошла прочь.

— В чем дело? — спросил Тед Кассельман, подходя к Коттен.

— Я надеюсь, они прислали записную книжку Торнтона вместе с телом. Я бы хотела на нее взглянуть, если она у Шерил.

— Что ты хочешь найти?

— Сама не знаю.

— Брось, Коттен. Я же тебя насквозь вижу.

— Холодно, — сказала она. — Пойдем в машину.

Они медленно направились к «линкольну», предоставленному каналом, и сели назад. Водитель выехал с кладбища и повернул к Манхэттену.

— Рассказывай, — произнес Кассельман. Коттен засомневалась, понимая, что может ошибаться.

— Торнтон мне звонил несколько дней назад. Я не взяла трубку. Он и раньше звонил, хотел возобновить наши отношения. Я не собиралась начинать все сначала. Но он оставил сообщение. Я его не прослушивала, пока ты не сказал, что он умер.

— Что за сообщение?

— Он звонил по мобильнику, связь была не очень, но то, что я разобрала, настораживает.

— И что же это?

— Торнтон сказал, будто наткнулся на что-то, и это его испугало.

— Не может быть. Торнтона Грэма ничего не пугало. Я видел, как он сталкивался лицом к лицу с террористами и мафией.

— У него был какой-то… странный голос. Он сказал, что связался с человеком, у которого большие связи.

— Связи где?

— Хороший вопрос. Я решила, что в Ватикане, потому что Торнтон делал там репортажи.

— Но он не сказал точно?

— Нет. Словно не хотел слишком много рассказывать по телефону.

— Что еще?

— Сказал, что опасается за свою жизнь, что-то вроде «верхушка айсберга» и что-то про международные связи.

— И что ты об этом думаешь?

— То ли он давил на жалость, чтобы привлечь мое внимание, то ли действительно попал в переделку. — Коттен откинула волосы со лба. — Теперь, после его смерти, я думаю…

— Но у него было кровоизлияние в мозг. Ничего подозрительного.

— Я знаю, знаю. Но что-то не сходится. Должен быть наркотик или яд, который может так действовать.

— Ты права, он принимал лекарство — кумадин… такой разжижитель крови. Может, у него была аневризма, он разволновался из-за проекта, повысилось давление, а тут это лекарство — и вот вам, пожалуйста. Ты же не винишь себя из-за вашего разрыва, а? Коттен раздраженно фыркнула.

— В любом случае мне нужно посмотреть его заметки.

— Пусть Шерил придет в себя, не дави на нее. Она нахмурилась:

— Я же не совсем бесчувственная, Тед.

— Я знаю, что нет, прости. Торнтон еще что-нибудь говорил?

— Сказал, если что-то случится, он все равно любит меня.

Такси въехало на стоянку, и Коттен обрадовалась, увидев, что Джон ждет ее у ресторана. Он предложил ей руку и помог выйти из машины. Ее ледяные пальцы сжали его теплую ладонь.

— Виду тебя слегка встрепанный, — заметил он. — Ты как?

Коттен расправила юбку и стала теребить воротник.

— Ужасно. He-могу сосредоточиться, не могу спать, не могу работать. — Она посмотрела на Джона, который открывал дверь ресторана. — Вот такой ответ — у меня все ужасно.

Они прошли в укромный уголок в глубине зала.

— Да, мы проговорили об этом несколько часов, — продолжила Коттен. — Но я все равно не верю, что Торнтон умер своей смертью. — Она достала резинку из сумочки и собрала волосы в хвост. Прядь выбилась и упала на правую щеку. — Черт… — Девушка сняла резинку и начала все заново.

Джон наблюдал, как она суетится.

— Спокойнее, — сказал он. Коттен натянуто улыбнулась:

— Нужно было взять трубку, когда он звонил. Я все думаю, вдруг я могла что-то сделать, помочь ему как-то… Не знаю.

— Он был очень далеко, Коттен.

— Это просто бессмысленно, — произнесла она. — Торнтон прекрасно знал свое дело — наверное, был лучшим в журналистских расследованиях. Я все думала о сюжетах, над которыми он работал. Если в смерти Папы нет ничего необычного, значит, то, на что наткнулся Торнтон, должно быть как-то связано с похищением Чаши. Его это до ужаса напугало. А вдруг Торнтон обнаружил тех, кто украл Грааль, похитители его преследовали, и у него были основания считать, что они его убьют? Единственное недостающее звено в моей теории — не пойму, кому же так сильно могла понадобиться Чаша? Кто пойдет на убийство ради нее?

Джон взял ее ладонь в свои руки:

— Ты рассуждаешь нелогично. Мы об этом уже говорили. Нет никаких доказательств того, что Торнтон умер не от кровоизлияния в мозг, а от чего-то другого. И ты говорила, что он мог преувеличить, когда диктовал то сообщение, чтобы вызвать твое сочувствие. Он не мог смириться с мыслью, что ты его больше не любишь. Ты терзаешь себя угрызениями совести.

— Нет, Джон, не терзаю. Но он не стал мне безразличен. Нельзя просто взять и наплевать на того, кто был частью твоей жизни. — Она убрала руку. — Со мной все хорошо.

Настолько хорошо, черт возьми, что я сидела тут, держась за ручки со священником, а потом убрала руку и надула губы, словно влюбленная девчонка. Господи, Коттен, он просто хочет успокоить тебя, а ты ведешь себя как неблагодарная тварь.

— Я не спорю с тобой, — сказал Джон. — Я хочу помочь тебе увидеть вещи такими, как они есть.

Он убрал руки со стола, и Коттен пожалела, что отдернула свою. На миг она подумала, не протянуть ли ладонь, вот так, открытой, через стол — но не решилась. Вместо этого снова стала возиться с резинкой для волос.

— Говорю тебе, я его хорошо знала, чтобы понять — что-то не так.

Джон с серьезным и задумчивым видом откинулся на спинку стула.

— Ну ладно, тогда давай поищем в этом какой-то смысл. Кому мог понадобиться Грааль? Коллекционерам антиквариата? Торговцам с черного рынка?

— Но они бы не смогли его продать. Они же не стали бы выставлять его на интернет-аукцион.

— Им бы и не пришлось. Покупатель уже должен был ждать, когда они сделают свою работу. Никто бы не стал подменять реликвию неизвестно зачем. Скорее всего, похитителю заплатили аванс, а остальное он должен был получить, добыв Чашу. Для некоторых частных коллекционеров обладание Святым Граалем — само по себе высшая награда. Они не пожалеют на это денег. Есть даже такие, кто готов потратить состояние, чтобы изготовить подделку, как в недавней мистификации с погребальной урной Иакова.

— Но такие люди — не убийцы. Им достаточно просто владеть шедевром или, как в нашем случае, величайшей реликвией. Не сходится.

— А по-твоему, кто подходит под такие характеристики? — спросил Джон. — Кто убьет, чтобы завладеть Граалем?

Чарлз Синклер смотрел в венецианское окно. Глядя на строгие сады и на реку, он решил, что не станет торопиться.

— Садитесь, — предложил он Роберту Уингейту и услышал, как заскрипела мягкая кожа кресла. — Река всегда вызывает у меня благоговение — это чистое могущество.

Синклер повернулся лицом к человеку, которого вызвал. Уингейт поерзал в кресле. Кивнув на окно, Синклер спросил:

— Думали когда-нибудь о могуществе? — Он уставился на Уингейта и заметил, как подергивается левое веко собеседника. Синклер прошел за свой большой стол красного дерева. — У реки есть только одна цель, одно намерение. Она течет две тысячи триста миль — иногда грохочет, иногда тихо вьется, но всегда течет, стремясь выполнить свое предназначение. Течение омывает или топит препятствия. А когда река достигает места своего назначения, то опустошает себя, становится одним целым с еще более великой, более зловещей силой, Мексиканским заливом. Люди думали иногда, что могут сдержать ее с помощью запруд и дамб. Строили через нее мосты, плавали по ней, но так и не сумели управлять ею. Дамбы рушатся, мосты смываются, корабли тонут, земли затопляются. И все — по одному лишь капризу реки. — Синклер сел и откинулся на спинку кресла. — Хранители похожи на реку, Роберт. У нас есть предназначение, цель, к которой мы идем несколько веков. Мы ничему не позволим остановить нас. Вы это понимаете, не так ли?

Веко у Уингейта дернулось, и он потер глаза.

— Конечно.

— Мы вложили наши средства в вас и ваших коллег в Европе и других частях света. Каждый из вас играет важную роль в создании нового мира — мира предсказанного. За вашей спиной огромные деньги, и, что еще важнее, вам доверена миссия. Мы не можем позволить, чтобы нечто встало у нас на пути. Мы — как великая река, Роберт, мы топим все препятствия. — Синклер помолчал и забарабанил пальцами по столу.

— Разумеется, — отозвался Уингейт.

— У нас есть проблема, Роберт. А мы не можем позволить себе проблем, не можем их допустить.

Уингейт покачал головой.

— Какая проблема? — Веки его дрожали, под глазом билась крошечная жилка. Он поднял руку к лицу, прикрывая глаз и скулу.

— История с шантажом. Это привлекло внимание Коттен Стоун. Она не отступает…

— Она ничего не знает. Тычется наугад, ищет слабое место. Не волнуйтесь, я об этом позабочусь.

— Она выискивает скелеты у вас в шкафу, Роберт. И она очень быстро все разнюхала. Она так же умна, если не умнее, чем ее мертвый приятель, вы так не считаете?

— Говорю вам, ей ничего не известно. Я могу с этим справиться.

Синклер достал карандаш из кожаного пенала и стал крутить его на столе.

— А этот скелет, который она раскопала, дело о шантаже — он как надоедливый комар. От него нельзя отмахнуться. Его нужно прихлопнуть… насмерть. И знаете что? По-моему, вы не все мне рассказали. Вы уже несколько раз ходили вокруг да около.

— Потому что это неважно. Я чист. Просто какой-то придурок пытается нажиться. Его сын был в одном из моих детских лагерей несколько лет назад. А теперь отец заявляет, что я приставал к парню, и требует денег за молчание. Он знает, что это вранье, но думает, что раз я баллотируюсь в президенты, то предпочту заплатить, чтобы он замолчал.

— Роберт, Роберт, — снисходительно произнес Синклер с тягучим южным акцентом. — Никого не волнует, виновны вы или нет. Вас уничтожит само обвинение. Вы должны быть безупречны. Стоун такой лакомый кусочек не упустит. Вы и оглянуться не успеете, как это станет главным сюжетом вечерних новостей.

Уингейт наклонился вперед, потирая ладонями шерстяные брюки на коленях.

— Позвольте мне уладить это. Хранителям не стоит беспокоиться.

— Беспокоиться — наша работа. — Синклер рассматривал Уингейта, раздумывая, на ту ли лошадку они поставили. — Дайте Стоун интервью и скажите, что произошло недоразумение, никакого шантажа нет. Извинитесь за грубость и переходите к выборам. А мы пока щедро заплатим отцу мальчика, чтобы он убрался.

— А что, если Стоун мне не поверит? Чарлз, у меня есть друзья, которые могли бы с ней разобраться раз и навсегда.

Синклер почувствовал, что кровь бросилась в лицо.

— Не может быть и речи. Не делайте ничего впопыхах, Роберт. Даже не думайте об этом.

Когда Коттен входила в квартиру, зазвонил телефон. Она бросила сумочку на софу и сняла трубку, одновременно стряхивая рукав пальто с левой руки.

— Алло.

— Мисс Стоун?

Коттен застыла, пальто осталось болтаться на одном плече.

— Мистер Уингейт, какой сюрприз.

Перемена в настроении Роберта Уингейта разбудила любопытство Коттен. Он согласился на эксклюзивное интервью, поэтому, едва закончив разговор с ним, Коттен тут же заказала билет на завтрашний рейс в Майами.

В аэропорту Майами она забрала в прокате заказанную машину и поехала к Ванессе на поздний ужин. Они не спали почти  всю ночь, потягивая вино и болтая. Утро наступило слишком быстро.

Коттен стояла у кухонного стола, все еще мокрая после утренней пробежки по пляжу. Она смаковала кофе с черничным кексом и наблюдала, как Ванесса мечется по кухне.

— Господи, я опаздываю, — причитала Ванесса Перес. Она откусила от кекса и запила апельсиновым соком из пакета. — Хочешь? — Она протянула пакет.

Коттен отказалась.

Ванесса поставила пакет и развернулась.

— Где же эти чертовы туфли? Только что их видела. — Она снова резко обернулась, опрокинув пакет.

Сок выплеснулся, капли забрызгали Коттен.

— Ох, черт, извини, — воскликнула Ванесса. Коттен взяла с раковины губку и стала промокать футболку и штаны.

— Пятен не останется, — заметила она. — Я их сейчас закину в стиралку. Давай, собирайся.

— По утрам я все вверх дном переворачиваю, — вздохнула Ванесса.

— Думаешь, я не помню, как в колледже мне приходилось вытаскивать тебя из постели, чтобы ты успела на первую лекцию? Тебе нужно ложиться пораньше, — закончила Коттен с серьезным лицом.

Обе засмеялись.

— Я бы тоже не отказалась бездельничать весь день, как некоторые, — произнесла Ванесса.

— Что значит «бездельничать»? У меня в полдень назначено эксклюзивное интервью с кандидатом в президенты, который хочет со мной помириться. Выметайся из ванной, тогда я тоже начну собираться.

— Не пыльная у тебя работка, — заявила Ванесса, обуваясь. — Целый день вопросы задаешь. Что тут сложного.

Коттен вышла в гостиную и уселась на диван.

— Ну да, а балдеть, пока кто-то тебя причесывает, будто куклу, и накладывает макияж? Это что, пыльно?

Ванесса задумалась:

— Ладно, ты выиграла. У меня самое теплое местечко.

Они снова рассмеялись. Ванесса схватила ключи, сумочку и пошла к двери. Потом остановилась, подбежала к дивану и чмокнула Коттен в щеку.

— Позвони своему приятелю-священнику. Тебе будет полезно. — Она ухмыльнулась. — Я тебя люблю.

Коттен помахала ей на прощание.

— Беги давай! Ты уже на полчаса опаздываешь.

— Да, но без меня все равно не начнут, — отозвалась Ванесса и исчезла.

Хорошо, что Несси платят просто за красивые глаза, подумала Коттен. В реальном мире ей бы пришлось попотеть.

Она откинулась назад и, глубоко вздохнув, решила позвонить Джону потом, после интервью — наверняка он уже устал слушать рассказы о Торнтоне и ее угрызениях совести.

Нужно просмотреть записи Торнтона, узнать, чем он занимался и не могла ли она предотвратить его смерть. Коттен нагнулась и закрыла лицо ладонями.

— Черт возьми. — Ну почему она не ответила на его звонок? Раскачиваясь, она обхватила себя руками, словно пытаясь собраться с мыслями. — Господи, пора это прекращать.

Коттен взъерошила волосы. Потом схватила блокнот со столика у дивана. Прежде всего нужно еще раз просмотреть заметки для интервью с Уингейтом. Тед Кассельман помог ей, подсказал много вопросов. Что она упустила? Ничего не забыла? Как держаться с Уингейтом? Холодно и настороженно или тепло и доброжелательно? Нужно вытянуть из кандидата как можно больше, главное, чтобы он не разозлился. Значит, тепло и по-доброму. Затопим его добротой: комплименты и сюсюканье. Как говорила мама, побольше меду. Цепь легче тянуть, чем рвать.

Внезапно дверь распахнулась, и в квартиру ворвалась Ванесса.

— Чертова машина не заводится и мобильник сдох! — Она схватила трубку беспроводного телефона. — Надо вызвать такси. Но они могут ехать сюда целый час.

— Подожди, Несси. — Коттен встала и взяла свою сумочку с обеденного стола. — Возьми мою машину.

Она достала ключи от прокатного автомобиля.

— А как ты поедешь на интервью?

— Я не хуже тебя могу вызвать такси. К тому же я не опаздываю.

— Точно?

— Вот зачем нужны друзья, — пропела она в лучших традициях Дионн Уорвик и протянула ключи. — Держи, и не спорь.

— Ты прелесть, — сказала Ванесса. — До вечера. — Схватив ключи, она рванула к двери. — Удачи с Уингейтом.

Коттен помахала, но дверь уже захлопнулась. Она отломила кусочек черничного кекса и, жуя, побрела на балкон. Вдалеке утренний бриз надувал паруса яхт. Разгар курортного сезона. Вдоль пляжа на полотенцах уже расположились туристы из северных штатов, сбежавшие от зимы, и прохладное утро им не помеха. Ну и стойкие же ребята, подумала она. С севера подул холодный ветер, под балконом зашуршали пальмы, и Коттен задрожала.

Раздался чей-то возглас. Парковка частично располагалась прямо под балконом, загораживая живописный вид. Ванесса бежала по асфальту. Она взглянула вверх и помахала, потом открыла машину Коттен и запрыгнула на сиденье.

Коттен подумала, что Несси — самый взрослый подросток из всех, кого она знает. У нее полно знакомых, но Несси — единственный настоящий друг. Она бросила последний взгляд на пляж и повернулась к комнате.

Вдруг что-то ослепительно вспыхнуло, загрохотало, ее швырнуло лицом на пол, в ушах раздавался пронзительный звон. Ее словно ударили кувалдой по спине, она не могла даже вздохнуть.

Наступила темнота.

Коттен медленно открыла глаза, но увидела лишь размытые пятна. В серой дымке кружились бледные иголочки света. Шею, ноги, руки пощипывало, словно она сожгла спину на солнце.

Сделав усилие, Коттен подняла голову и огляделась. Пол был усеян осколками стекла из окон и раздвижных дверей, словно колотым льдом.

Что-то стреляло и потрескивало. Пожар.

Стараясь подняться на колени, она слышала завывания автомобильных сигнализаций и далекие крики. С балкона несло жаром. Коттен сумела встать на ноги. В горле пересохло от страха, когда она взглянула на парковку. От увиденного девушка оцепенела, уже не чувствуя холода.

Из того, что осталось от ее машины, вырывались языки пламени и черный дым.

Автомобиля больше не было: крыша, двери, складной верх — все исчезло, металл искорежило. Соседние машины тоже горели.

— Несси! — закричала она, перегнувшись через перила.

Куда ни посмотри, везде валялись обломки: отломанная дверца, разорванный капот, обрывки ткани и набивки сидений, раскрывшийся чемоданчик, бумажки, осколки стекла… туфля Ванессы.

— Ох, господи боже мой, — прошептала она.

Вцепившись в перила, Коттен постаралась взять себя в руки. Вряд ли просто загорелся бензобак. Такие разрушения могли случиться лишь от мощного взрыва — пылали еще по крайней мере пять других машин. Взрывная волна даже сбила ее с ног, сорвала картины со стены. Окна и раздвижные стеклянные двери разлетелись вдребезги, мебель на балконе опрокинулась.

Бомба.

Догадка поразила ее больше, чем сам взрыв. Бомба предназначалась для нее, а не для Ванессы.

Вдалеке завизжали сирены. Замигали красные и синие огни.

Ванесса погибла. Господи, ее подруга… ее подруга… Нужно бежать. Кто-то хочет убить ее. Коттен схватила сумочку и бросилась к двери.

В коридоре она нажала кнопку лифта.

— Быстрей, быстрей. — Она снова нажала, глядя, как медленно меняются цифры, отсчитывающие этажи.

Наконец прозвенел звонок. Двери распахнулись, и Коттен прижалась к металлической стене лифта. Она раз пять надавила на кнопку первого этажа, нажимая так сильно, что даже палец заболел.

— О господи. О господи.

В ушах шумело. Кровь прилила к голове, к шее, даже к запястьям.

Двери раскрылись, и она вышла в вестибюль. Там уже собралась толпа зевак. Она переводила взгляд с одного человека на другого: лица, затылки, повернутые головы. Здесь ли он — тот, кто подложил бомбу? Может, убийца сейчас смотрит прямо на нее?

Коттен протиснулась через толпу к двери, ведущей на террасу к бассейну. Она не поднимала глаз, стараясь быть незаметной.

Она подавила желание побежать, хотя от ужаса сердце бешено прыгало, дыхание было частым и неровным.

Дверь! Нужно пройти в эту проклятую дверь!

Распахнув дверь, она обошла бассейн, обогнула здание и побежала к дорожке, идущей вдоль Саут-Бич.

Со всех сторон визжали сирены и аварийная сигнализация.

Коттен промчалась через Оушен-драйв и повернула на юг, навстречу потоку зевак, спешивших к месту происшествия.

— Прошу прощения, извините! — кричала она, проталкиваясь сквозь толпу. Потом бросила быстрый взгляд через плечо. Черный дым — красные машины спасателей — безумие.

Она побежала вниз по аллее, пересекла Коллинз-авеню, промчалась по парковкам, между зданий, и снова свернула на юг, на Вашингтон-авеню. Миновав ресторан «Каменные крабы Джо», она увидела слева парк.

Коттен бросилась к маленькому бетонному зданию в глубине парка — общественному туалету. Оглянулась проверить, нет ли преследователей.

Затем скользнула в женскую уборную и заперлась в кабинке. Там уселась на крышку унитаза и стала раскачиваться, обхватив себя руками.

— Ох, Несси, Несси, — в голове звучали голоса Ди-онн Уорвик, Глэдис Найт, Стиви Уандера и Элтона Джона.

Сможешь ты всегда положиться на меня… Вот зачем нужны друзья.

Коттен всхлипывала, пока слезы не иссякли. В горле и груди жгло.

Посмотрев на пол, она заметила каплю крови. Подняла руку и потрогала сначала лицо, потом затылок — прядь волос была влажной и липкой. Она посмотрела на окровавленные пальцы. Осторожно коснувшись головы, нащупала узкий осколок стекла. Коттен раздвинула волосы и, ухватив осколок, вытащила его. Где еще она поранилась?

Отмотав туалетной бумаги, она сложила ее в несколько раз и прижала к ране. Снова подумала о Ванессе, надеясь, что та не испытала боли, что смерть была мгновенной.

— О господи, Несси. Как ужасно…

Шли минуты, Коттен ждала. Далекий вой сирен наконец растаял в шуме уличного движения, криках чаек и детей, играющих где-то в парке.

Решив, что уже можно, девушка вышла из кабинки и умылась над раковиной. На воротнике виднелось лишь несколько пятен крови. Она смыла их, остались только бледные ржавые разводы.

В конце концов, собравшись с духом, она выбралась из туалета. В нескольких сотнях ярдов от нее остановился автобус, визг тормозов спугнул стайку голубей. Убегая из квартиры Ванессы, Коттен забыла мобильник. Он так и лежал на тумбочке у кровати, где его оставили заряжаться. Теперь за ним не вернешься.

За широким газоном у фонтана она заметила три телефона-автомата и направилась к ним, склонив голову. Несколько раз взглянув через плечо, подняла трубку и набрала «О».

— Соедините меня, пожалуйста, с Уайт-Плейнс, штат Нью-Йорк, за счет абонента, — сказала она. — Колледж Святого Фомы, доктор Джон Тайлер.

После паузы оператор попросила ее назваться.

— Коттен Стоун. Джон! Пауза.

Наконец раздался голос Джона.

— Коттен? Что случилось? Ты цела?

— Меня пытались убить!

Вглубине О рехового ущелья в Северной Каролине есть живописное озеро, которое «Нэшнл Джиогрэ-фик» назвал одним из самых красивых искусственных водоемов в мире. Сверкающие воды Броуд-ривер устремляются в самое сердце ущелья и там, в долине в форме тамплиерского креста, образуют озеро Искушений.

Разговаривая по телефону, Коттен все время озиралась по сторонам. Она сообщила Джону о гибели Ванессы.

— Тот, кто взорвал мою машину, наверняка считает, что Торнтон рассказал мне о своем расследовании. Они думают, я знаю все, что удалось узнать Торнтону. Что мне делать? Я не могу ехать домой. Они знают, где я живу.

— У тебя есть деньги?

— Долларов сорок или пятьдесят. У меня есть банковская карточка и несколько кредиток. Могу снять наличные.

— Тебе нужно уезжать из Флориды. Скрыться.

— Я не знаю, куда мне ехать и что делать.

— Слушай, Коттен, у моей семьи есть деревянный дом в горах возле озера Искушений, в Северной Каролине. В это время года там никто не живет. Ты будешь в безопасности, а мы пока выясним, что происходит. Возьми билет на рейс в Эшвилл. Это ближайший аэропорт.

— Хорошо, хорошо, — ответила Коттен. — Эшвилл.

— Правильно. Там возьми напрокат машину. Позвони, когда прилетишь, и я расскажу, куда ехать.

Коттен оглянулась и снова посмотрела на парк, крутя телефонный провод.

— Хорошо.

— Возле городка Чимни-Рок живет старый друг нашей семьи. Зимой присматривает за нашим домом, и у него есть ключ. Я ему передам, что ты приедешь.

Она с трудом сглотнула.

— Мне страшно.

— Я знаю, Коттен. Просто потерпи, пока доберешься туда. Поезжай в безопасное место, а мы попробуем все уладить.

— Джон… — Да?

— Ты приедешь… побудешь там со мной? Воцарилось долгое молчание.

— Да, — ответил он и повесил трубку.

— Мне нужен билет на ближайший рейс до Эшвилла, Северная Каролина. Эконом-класс. В один конец, — Коттен стояла у стойки «Дельты» в аэропорту Майами.

Кассир посмотрела на монитор:

— Наш следующий рейс отправляется без пяти час.

— Хорошо, — отозвалась Коттен, оглядываясь по сторонам, но стараясь казаться спокойной.

— В Атланте пересадка. Рейс прибывает в Эшвилл без четверти пять. Будете…

— Да, — она посмотрела на часы. Пять минут двенадцатого.

— С вас 561 доллар 50 центов, включая налоги и сборы.

Коттен полезла в сумочку, достала из бумажника «Визу» и отдала девушке.

— Можно поскорее, пожалуйста?

— Мне нужно ваше удостоверение личности с фотографией.

Она достала из кармашка в бумажнике водительское удостоверение и протянула через стойку.

— Это ваш фактический адрес в Нью-Йорке? — Да.

Вбив данные Коттен, кассир вставила карточку в считывающее устройство и стала ждать подтверждения.

Коттен наблюдала, как она еще раз вставляет карточку в аппарат.

— Извините, мисс Стоун, но эта карточка заблокирована.

— Это невозможно, — произнесла Коттен, чувствуя, как ее обдает жаркой волной. — Вы бы не могли попробовать еще раз?

— Я уже два раза попробовала. У вас есть другая карта?

Коттен достала дебетовую карточку, зная, что денег на текущем счету на билет не хватит.

— Я уверена, тут какая-то ошибка.

— Возможно, в банке что-то не так. — Кассир прокатала новую карточку и посмотрела на экран. — Прошу прощения.

Убирая карточки, Коттен покрылась липким потом. Она поняла, что, сколько ни старайся, карточки окажутся заблокированы. Тот, кто пытался ее убить, заблокировал все ее счета. О господи. Кто обладает такой властью?

— Может, наличные? — предложила агент.

— У меня нет…

Коттен отвернулась и пошла прочь, чувствуя на спине пристальный взгляд кассира. Боже мой, что происходит? Как им так быстро удалось это сделать? В кошельке было около пятидесяти долларов — и все. Банкомат тоже не сработает.

Она нашла таксофон и снова позвонила Джону. Коммутатор в колледже переключился на его кабинет, но там не ответили.

— Черт. А мобильник? Какой у него номер? — Коттен покопалась в сумочке, достала бумажник и просмотрела пачку визиток. Ну же, ну же! Наконец нашла. Его карточка сохранилась с их первой встречи. С трудом держа визитку в дрожащей руке, она набрала номер.

— Я не могла дозвониться, — всхлипнула Коттен, когда Джон ответил.

— Спокойно, — сказал он. — Возьми себя в руки и расскажи, в чем дело.

Коттен объяснила, что случилось.

— Дай мне полчаса, потом возвращайся к стойке «Дельты». Я забронирую и оплачу билет. И закажу на твое имя машину в прокате «Эвис» в Эшвилле.

— Извини, что пришлось… Даже не знаю, как тебя благодарить.

— Прорвемся, Коттен. Будь осторожна. Позвони, когда приземлишься. Я прилечу, как только смогу.

— Когда?

— Вечером, самое позднее — завтра. Хорошо? — Да.

Через полчаса Коттен снова подошла к стойке продажи билетов, на сей раз выбрав другую кассиршу.

— Чем вам помочь? — спросила девушка.

— У вас заказан для меня билет. На имя Коттен Стоун.

Девушка набрала имя.

— Можно ваше удостоверение личности?

Коттен достала водительское удостоверение и положила на стойку. Девушка проверила данные и вернула права.

— Посадка на ваш рейс начнется примерно через двадцать пять минут, сектор Д, выход 23. Будете сдавать багаж?

— Нет, — ответила Коттен. — Я лечу налегке.

— Господи, Коттен, я думал, ты погибла, — сказал Тед Кассельман. — Что, черт возьми, происходит?

— В машине была не я. Моя подруга. — Коттен шептала в трубку бортового телефона, глотая слезы. — Тед, они убили Ванессу.

Она всхлипнула и вытерла нос рукавом.

— Кто? О чем ты говоришь?

— И Торнтона они тоже убили.

— Коттен, ты несешь какой-то бред.

— Тед, они даже заблокировали мои кредитки. Меня преследуют, хотят убить, думают, будто я что-то знаю, будто мне Торнтон что-то сказал. Но он ничего не говорил. Я не знаю, кто эти люди. Я до смерти боюсь.

— Где ты?

Коттен молчала, уставившись на плотный покров облаков.

— Как я смогу тебе помочь, если не знаю, где ты? Молчание.

— Коттен, пожалуйста.

— Узнай, чего боялся Торнтон, над чем он работал, что он нашел.

— Попробую, Коттен, но сейчас-то как тебе помочь?

— Никак, — сказала она.

Шел снег. Коттен ехала из аэропорта Эшвилла по шоссе 64, через городок Бэт-Кейв к Чимни-Рок. Вспомнился фильм «Последний из могикан» и как ей хотелось увидеть то место, где его снимали. Вот скоро и будет такая возможность, подумала она.

Джон рассказал ей, куда ехать, и предупредил, что хотя хижина не так далеко от города, ехать туда по узким извилистым горным-дорогам будет непросто. Съехав с шоссе, Коттен в этом убедилась. Она не привыкла ездить по горным трассам, особенно в такую мерзкую погоду. Легкий снежок превратился в ледяную крупу с дождем, на темные горы опустились тусклые серые сумерки.

Коттен ехала по проселочной дороге, изредка замечая слабо освещенные окна фермерских домов, едва видимых сквозь изморось. Дворники постукивали по ветровому стеклу в такт незатейливой песенке по радио, и она чуть не пропустила почтовый ящик с фамилией Джона. По грязной дорожке она подъехала к старой двухэтажной ферме.

От стука в дверь фонарь над входом закачался. Ей открыл фермер в поношенном комбинезоне.

— Вы, должно быть, мисс Стоун, — произнес он. — А я Кларенс Джонс. Входите-ка в дом, пока до смерти не простыли.

Коттен решила, что ему, должно быть, лет семьдесят пять — восемьдесят. У него были густые седые волосы, морщинистые щеки, сгорбленная спина и жилистые руки человека, который всю жизнь тяжело трудился.

— Садитесь, а я принесу ключи от дома, — сказал Джонс, хлопая по диванчику.

— Спасибо, — поблагодарила Коттен. Мебель старая и потертая, но на вид удобная, подумала она, усаживаясь на диван. На стенах висели фотографии — видимо, членов семьи. Джонс в юности был красавчиком.

— А это ваша жена? — спросила она, кивая на портрет в позолоченной раме.

— Это моя Лилли. Скончалась пять лет назад. Надоедала мне с утра до ночи. А теперь тут одиноко. Мне ее не хватает. — Он положил ключ на кофейный столик перед Коттен. — Вот ключ от дома Тайлеров. Я уже сходил туда, газ включил. Когда придете, все равно нужно будет развести огонь, но там довольно тепло.

— Это так любезно с вашей стороны, — сказала Коттен.

— Сын Оуэна Тайлера сказал, что вам нужно на время скрыться. А это самое подходящее место.

— Надеюсь.

— Одна тут будете?

— Нет, Джон приедет.

— Тогда мне не нужно навещать вас, проверять, как дела.

— Я уверена, что все будет хорошо.

— Телефона там нет, так что, если что-то понадобится, приходите сюда. В Чимни-Роке есть бакалейная лавка и заправочная станция.

— Я запомню. — Она взглянула на часы. — Мне пора идти. Очень устала. — Она встала и направилась к двери.

— Ясно. С дороги всегда так. Езжайте в дом, отдохните. Дорога слегка запутанная, ну так вы уж помедленней, не спеша. — Джонс проводил ее на крыльцо. — Когда выедете отсюда, вернитесь немного назад, откуда приехали, там увидите белый знак с красной надписью «Риверстоун». Так у Тайлеров ферма называется. Сворачивайте на проселок. Это на север получится. Там довольно крутой подъем, но вы езжайте прямо к горе. Там только одна хижина. Свет на крыльце должен гореть. Как только доберетесь, сразу огонь разведите, станет тепло и уютно.

— Еще раз спасибо, мистер Джонс, — сказала Коттен, пожав ему руку.

Она включила обогреватель в машине на полную мощность и развернулась к главной дороге. Изморось снова превратилась в снег. Вскоре появился указатель «Риверстоун».

Коттен свернула на узкую дорогу и поехала в гору. Под колесами захрустел гравий.

Вдоль обочины росли высокие деревья, с некоторых листья облетели, другие были вечнозелеными. Дорога петляла, иногда на пути попадались каменные глыбы. Ближе к вершине поднялся ветер, все вокруг замело. Джонс оказался прав — очень крутой подъем. Пришлось несколько раз дать газу. Колеса проскальзывали в грязи, машину слегка заносило на обледенелых участках.

В свете фар наконец появилась хижина. Желтый фонарь над входом мерцал сквозь снег, как слабый маяк.

На маленькой кухне в правой части дома горела лампочка над раковиной. Затхлый пыльный запах ударил Коттен в нос, когда она пошла по дому, включая лампы и зажигая фонари. В холодильнике нашлась лишь упаковка из шести бутылок «Бадвайзера» и несколько жестянок содовой. В шкафчиках стояли банки с домашними заготовками — маринованные овощи и варенье, консервированная свинина с бобами, фруктовый компот и немного специй.

Осмотрев комнаты, Коттен разожгла огонь с помощью лучин для растопки, которые нашла в корзине у камина — «осмол», как называл их папа. Вскоре она подбросила полено, и огонь разгорелся сильнее, согревая гостиную.

На ужин Коттен открыла банку с компотом и бутылку пива. Она уселась на табурет. Классный ужин, подумала она, потягивая «Бадвайзер».

Потом ветер усилился, и она подбросила дров в камин — снег царапал стекло, будто гвозди. Она подумала о Торнтоне и Ванессе — бывшем любовнике и подруге.

Убиты.

Ее мир взорвался. Из всех, кому она доверяла, остался только Джон. И возможно, она и его жизнь подвергает опасности.

Старая хижина стонала под порывами ветра, деревья скрипели, словно корабли в шторм. Лежа на диване, она смотрела в огонь, пока не заснула.

Коттен снилась музыка — она гремела, перекрывая шум ветра. И еще смех. Крики и пение. Девушку подхватила и понесла волна тел.

Вдруг повеяло запахом горящих свечей и ладана. Голоса молящихся гудели как пчелы. На щеке она почувствовала горячее дыхание, губы что-то зашептали в ухо.

Geh el crip ds adgt quash. Только ты можешь остановить…

Коттен подскочила. Пытаясь стряхнуть сон, она отбросила волосы назад и уставилась на догорающие угли.

Но ее разбудило что-то еще, не только слова старой жрицы. Тяжелый удар в дверь.

Выглянув в окно, она увидела белые хлопья в лучах оранжевого света из окон. Чуть поодаль стояла засыпанная снегом машина.

Коттен приоткрыла дверь, и внутрь ворвался ледяной ветер. В полоске света из двери она увидела едва заметные следы на крыльце. Это она их оставила несколько часов назад, или следы свежие? Неужели ее уже нашли?

Коттен захлопнула дверь, заперла замок, накинула цепочку. Она пошла от окна к окну, проверяя задвижки. Удостоверившись, что дом заперт, снова стала разжигать огонь, пока он наконец не затрещал, заглушая стоны бури.

Одну за другой она погасила все лампы и стала ходить, высматривая чужаков за шторами и ставнями. Но в темноте лишь метался снег и качались ветви деревьев.

Коттен посмотрела на часы: три ночи. До рассвета еще далеко.

В верхнем ящике шкафа в спальне она нашла старый пистолет и патроны. Зарядив его, вернулась к дивану, села, положила оружие рядом и стала смотреть на дверь. Ожидая. Настороже.

Синклер сидел в зале для видеосвязи в своем поместье. Он смотрел на темные экраны еще долго после того, как с них исчезли лица Хранителей. Он запрокинул голову — устал от бесконечных требований, которые ему предъявляют. Теперь, с началом заключительного этапа, приходится связываться с Хранителями чуть ли не каждый день. Старика нужно ублажать — и при этом не отставать от расписания. К тому же именно он, Синклер, отвечает за самые сложные задачи: начиная с того, чтобы достать Чашу, и заканчивая научными мероприятиями. Иногда ему казалось, что его преданность проекту не ценят, не уважают, как следовало бы.

А еще этот Уингейт напортачил с проклятой Коттен Стоун. О чем, к дьяволу, Уингейт думал, когда нанял кого-то убить девку? Уингейт не умеет справляться с трудностями, это стало очевидно. И уж точно не может делать, что ему говорят.

Краем глаза Синклер заметил Бена Гирхарта.

— Входи.

— Ну как все прошло? — спросил помощник.

— Отлично, — сказал Синклер. Свои мысли насчет видеоконференции он держал при себе. Он крутанулся в кресле и посмотрел на герб над столом — крест тамплиеров и цветок шиповника. — Мы уже так близко, Бен. Столько приготовлений, столько работы — и все вот-вот окупится.

Гирхарт кивнул, но Синклер заметил, что у него еще что-то на уме.

— В чем дело? — спросил он.

— Чарлз… он здесь. Я видел его на лужайке.

— Вот дерьмо, — Синклер закрыл глаза и сжал переносицу пальцами. Сейчас это совсем ни к чему.

Пожилой джентльмен, как всегда сдержанный и спокойный, сидел на застекленной террасе в плетеном кресле с высокой спинкой.

— Добрый день, — поздоровался Синклер. — Какой сюрприз. Я не знал, что вы приедете. — Он шагнул на террасу. — Я твлько что закончил очередной сеанс видеосвязи, рассказывал Хранителям новости.

— Технология — это просто невероятно, Чарлз. Она меня изумляет.

Синклер подошел к скамье и сел. Кажется, он понял, что хочет обсудить старик.

— Проект движется по плану, все хорошо, — произнес он, не дожидаясь вопроса.

— Приятно слышать. Видите ли, Чарлз, у меня сложилось впечатление, что кое-что все-таки не уладилось. Все эти мелочи могут казаться весьма назойливыми. Впрочем, «назойливыми» — неподходящее слово. Лучше сказать — коварными.

Синклер поправил галстук. Внезапно показалось, словно что-то давит ему на горло — как будто чьи-то руки схватили его за глотку и сжимают, медленно-медленно.

— Наш добрый кардинал послушно привез Чашу, как и планировалось, — сказал он. — Януччи повел себя превосходно, как мы и ожидали.

Лицо старика окаменело.

— В Ватикане знают, что он произвел подмену. У Синклера внутри все сжалось.

— Мы предвидели, что они об этом догадаются. Но в новостях ничего не было.

— И не будет. Церковь не рискнет признать, что ее предал собственный служитель. Они не станут болтать, выметать сор из избы, но я ожидаю, что через несколько дней объявят об отставке Януччи. И это весьма кстати для нас.

Синклер чувствовал — старик к чему-то клонит. Это ясно по настойчивому, подчеркнуто негромкому голосу, по выражению лица, по тому, как он помолчал, прежде чем продолжить.

— Внимание к деталям очень важно, — произнес старик. — Вы это знаете. — Он прищурился. — Не теряйте кардинала из виду ни на секунду. И вы должны отвлечь Стоун. Нельзя о ней забывать. Как только Януччи выполнит свое предназначение, избавьтесь от него.

Синклер кивнул, глядя на реку. Она смывает все на своем пути.

— Мы начали работать в лаборатории, — сказал он, чтобы сменить тему. — Где-то на день раньше срока. Сейчас очень тонкий момент, не будем торопиться, чтобы не наделать ошибок.

— О, я уверен, по части науки все так, как и должно быть, Чарлз. Вы лучший в мире — самый подходящий человек, чтобы помочь свершиться нашему чуду, разве нет? — Он на минуту замолчал. — Совершенство во всем, Чарлз. И никаких компромиссов.

Старик посмотрел прямо в глаза генетика. Синклер узнал эту ярость — он словно видел, как в зрачках полыхает адское пламя.

Хватка на горле ослабла.

— А теперь расскажите о провале в Майами. Синклер качнулся и прислонился к спинке скамьи.

— Уингейт развел самодеятельность. Он не понимает. Мы сообщали ему только самое необходимое. Но я велел ему ничего не делать со Стоун, просто дать интервью, очаровать ее, отрицать все намеки на шантаж.

От взгляда старика Синклер почувствовал, как внутри все жжет, словно он глотнул кислоты.

— Мы ее нейтрализовали уже через час после покушения. Заблокировали ее банковский счет, кредитки. Отрезали ее, обездвижили. Но Стоун помог ее приятель-священник. Когда она попыталась купить билет на самолет в Эшвилл, мы кое-что проверили и выяснили, что у его семьи там дом. Она сейчас там. Приехала вчера вечером. Мы думаем, священник тоже направляется туда.

— И?

— Она и священник бегут. Мы на них давим. Это лишь вопрос времени.

Старик скрестил ноги и повернулся к огромной магнолии, растущей неподалеку.

— Я с нетерпением жду, когда она вновь зацветет, Чарлз. Цветки нежного кремового цвета. Тонкий аромат. Одно из прекраснейших созданий, вы согласны? — Он снова взглянул на Синклера. — Ведь вы открываете окна, чтобы ветерок принес аромат, правда? Было бы жаль это пропускать.

— Когда она зацветает, да, — ответил Синклер. Что это: просто старческая болтовня или…

— У идеального цветка нет пятен. Несовершенные бутоны оскорбляют взгляд. Садоводу ни к чему экземпляры с недостатками. Он избавляется от них без малейших сомнений. Уингейт — это пятно. Я уверен, вы меня понимаете.

Задремав, Коттен подпрыгнула от глухих ударов.

— Черт, — прошептала она, хватая пистолет и бросаясь к окну.

Она всю ночь смотрела и вслушивалась, иногда хватаясь за оружие. С рассветом немного успокоилась и смогла заснуть.

Теперь в комнату просочился бледный свет пасмурного утра. Коттен приоткрыла занавеску и выглянула на улицу.

Рядом с ее машиной стоял красный джип «чероки».

Коттен отпрянула от окна и прижалась к стене. Вряд ли это Джонс. Красный джип не в его духе, да и на ферме она не заметила такой машины.

Снова тот же звук. Теперь, проснувшись, она поняла, что это такое. Стук в дверь.

Подняв револьвер обеими руками, она посмотрела в глазок. На крыльце спиной к ней стоял какой-то человек, голову его скрывал капюшон теплой куртки.

— Кто это? Кто здесь?

Человек повернулся и, улыбаясь, стянул капюшон.

— Джон! — Она распахнула дверь и обняла его за шею. — Слава богу, ты здесь.

— Ты же не собиралась меня пристрелить, а?

— Даже подумать страшно.

— Ну-ка, иди в дом, пока не замерзла, — велел он, обнимая ее за плечи и подталкивая внутрь. — Коттен, мне так жаль твою подругу, Ванессу. — Джон закрыл дверь и снял куртку.

У Коттен сжалось горло.

— У Несси были недостатки, но она была доброй, мягкой, хорошей подругой. Она не заслужила такой смерти.

— Никто не заслужил. — Он повесил куртку и потер руки. — Ты знаешь, кто может желать тебе зла?

Коттен покачала головой:

— Нет. Ну, то есть, я многих злила, но не до такой же степени, чтобы они захотели меня взорвать.

Сначала Торнтон, потом Ванесса. Следующей буду я.

— Джон, если кто-то хотел убить Торнтона и представить его смерть как несчастный случай, это ведь несложно? Особенно учитывая его диагноз. Если они такие сильные, что могут вот так меня уничтожить, значит, они тем более могли узнать все, что надо, о Торнтоне. Они сделали так, чтобы его смерть списали на естественные причины.

— Да уж, взрыв автомобиля не собирались выдавать за естественные причины. Даже за несчастный случай.

Коттен уселась на диван, поджав ноги.

— Это меня и смущает. Они так тщательно организовали смерть Торнтона, а меня пытались убить так грубо. Я не понимаю. Одно убийство — такое умное, а другое — просто страшное. Никакой логики. Грааль — единственная ниточка, связывающая Арчера, Торнтона и меня. Ванессе просто не повезло.

— Кто-нибудь знает, что ты здесь? Ты с кем-нибудь говорила?

— Нет, только с тобой и Джонсом. — Коттен потерла кулаками глаза, надеясь унять легкую головную боль. — Никому не сказала. Позвонила из самолета Теду Кассельману, но не стала ему говорить, куда лечу.

— Ты хоть немного спала?

— Почти нет. Кажется, ночью кто-то приходил, но это может быть игрой воображения. Я уже ничего не понимаю. Я такая дерганая, что подпрыгиваю от любого шороха. Хорошо, что ты здесь. Может, теперь смогу немножко расслабиться.

— Давай чем-нибудь согреемся, и ты обо всем расскажешь.

Она пошла за ним.

— Я вчера вечером не нашла ни кофе, ни чая.

— Здесь есть тайные припасы, — отозвался Джон. Он открыл дверь в кладовку, вынул пылесос и швабру, и в глубине обнаружились узкие ступеньки.

— В кладовой прохладно круглый год, и не нужно беспокоиться о том, что кто-нибудь обчистит холодильник или шкафы и уничтожит мои запасы. Так я всегда уверен, что смогу сварить себе чашку кофе.

Даже сквозь небольшое отверстие в узком проходе она заметила, какой внизу кавардак.

— Я сейчас, — сказал Джон, протискиваясь в кладовку и исчезая внизу лестницы. Через пару минут он вернулся со старой жестянкой в руке. — Voila[27].

Вернувшись на кухню, он достал из буфета кофейник с ситечком и включил газ.

— А может, ночью приходил Джонс? — спросил он, заваривая кофе.

Красный «чероки» въехал на парковку библиотеки «Оукли» в Южном Эшвилле, в полумиле к западу от шоссе 240. Снег припорошил газон, виднелись ржавые пятна богатой железом почвы.

— Если ты зайдешь на сайт CNN в базу данных, разве тебя не смогут засечь и выяснить, где ты? — спросил Джон. Они с Коттен поднимались по ступеням библиотеки. — Нельзя ли найти информацию по именам из списка Торнтона, просто полазив в Интернете?

— Да, но в архивах CNN искать гораздо удобнее, — ответила Коттен. — Я зайду на CNN анонимно, через anonimizer.com. На этом сервере есть браузер, который позволяет скрыть уникальный адрес моего компьютера. — Коттен подождала, пока Джон откроет ей дверь. — Я все время им пользуюсь, чтобы меня никто не засек. Если я что-то расследую, необязательно всем знать, куда репортер сует нос. Люди сильно удивились бы, если бы знали, какой след оставляют за собой в Интернете.

Они подошли к стойке, и библиотекарь указала им на компьютеры.

У задней стены в ряд стояло пять компьютеров — за одним сидела молодая пара, остальные были свободны. Коттен выбрала дальний. Открыв «Нетскейп», она зашла на сайт anonimizer.com, ввела свои данные и набрала адрес поискового портала CNN. Система попросила ввести имя пользователя — «журналисточка», и пароль — «ле-диизкентукки». Она зашла в раздел биографий на сайте CNN и набрала «Ганс Фритч» — первое имя на обороте объявления о продаже гаража. Почти сразу появилась страница ссылок. Просмотрев их, она кликнула одну. Появилась фотография канцлера Лихтенштейна и короткая справка о нем. Коттен щелкнула по иконке «печать».

Следующим был Руди Бауман. В первой же ссылке его называли главой Международного банка в Цюрихе. Коттен распечатала биографические справки по каждому имени, все — важные шишки, обладающие огромной политической, военной и экономической властью в мире.

— Есть догадки, что связывает эти имена? — спросил Джон.

— Это очень большой айсберг, — ответила Коттен, направляясь к джипу.

— Может, те, кто украл Чашу, хотят за нее выкуп, — предположил Джон. Они с Коттен сидели в машине на парковке торгового центра «ФудЛайон» в нескольких милях от библиотеки.

— Или хотят продать ее на черном рынке антиквариата. — Коттен листала распечатки, пока не дошла до главы Верховного суда Франции. — Может, он ловкий юрист. Любой из них способен на это. — Она просмотрела биографию русского генерала. — Шантаж? Выкуп? Коллекционеры предметов искусства с черного рынка?

Неужели раскрытие имен так опасно для этих людей, что Торнтона убили?

Джон посмотрел на бумаги и пожал плечами:

— Список производит впечатление, но он может оказаться просто списком кандидатов на интервью.

— Ты прав. Может, мы гоним волну из-за ерунды. Но Торнтон отправил себе этот список. Почему? Он бы не стал так заморачиваться из-за списка будущих интервью. Может, хотел, чтобы кто-то увидел эти листки, если с ним что-то случится? — Она посмотрела на женщину, которая везла коляску с ребенком по парковке. — И где его заметки? Он как маньяк все подробно записывал. Даже меня ругал за то, что я этого не делаю. Он считал, что, пересматривая заметки, можно все для себя прояснить.

Джон откинулся на спинку стула.

— А что, если так: пропажа заметок подтверждает, что его убили из-зд похищения Грааля? Тогда убийца Торнтона, должно быть, забрал его блокнот.

— Значит, остается только список.

— Что ты теперь думаешь делать?

— Позвоню дяде Гасу. Пусть попробует связать эти имена. Только он сможет это сделать. Мне все равно надо кое-что спросить у него про Уингейта.

— Пока ты этим занимаешься, я пойду в магазин и куплю еды. — Джон посмотрел на листок с каракулями у Коттен в руках. — Ты тут еще что-то записала, мы это не обсудили. — Он показал на ее записи. — СЕН, СИН.

— Да, я понятия не имею, что это. Шерил сказала, что Торнтон обвел какие-то буквы внизу страницы. Столько раз обвел, что кружки закрыли часть надписи, ее теперь не прочитать. Она разобрала только начало. СЕН и точку. «Сен» — как «Св.», сокращение от «Святой». Святой Кристофер. Святой Людовик. Может быть чем угодно, хоть Святым Супермаркетом. — Она кивнула на торговый центр и пожала плечами. — А под этим снова написал СЕН, потом косая черта, слово СИН и еще что-то. Шерил пыталась разобрать, но ничего не поняла. Джон уставился на значки.

— Понятия не имею, что это. — Он покачал головой и взглянул на Коттен. — Иди, звони, встретимся здесь через двадцать минут.

— Договорились.

Джон начал открывать дверь, но она коснулась его рукава.

— Шерил еще кое-что сказала, но я не записала.

— Что?

— Мне сначала послышалось «великий министр», и я попросила повторить. Она сказала, что Торнтон написал «Великий магистр».

Джон удивленно открыл рот.

— Коттен, тамплиеры называли себя Хранителями Грааля. А к своему главе обращались «Великий магистр».

Ты думаешь, тамплиеры до сих пор существуют? — спросила Коттен из кухни, помешивая в кастрюльке соус для спагетти.

— Есть несколько организаций, которые ведут свое начало от тамплиеров. «Вольные каменщики», например.

— А, да, вроде «Клуба де Моле». Я буквально на днях о нем слышала.

Джон подбросил поленьев в огонь. Днем снова пришли тяжелые снеговые тучи, подморозило.

— Многие историки считают, что масоны — преемники тамплиеров. И знаешь, я вспомнил, что главу каждой масонской ложи называют «Великим магистром». — Огонь ожил, в комнате потеплело. — Кстати, пахнет очень вкусно.

— Спасибо. Мой отец очень любил это блюдо.

— Неудивительно, если вкус у него такой же замечательный, как и запах. — Джон вошел на кухню и посмотрел через ее плечо в кастрюлю.

Коттен зачерпнула немного густого красного соуса деревянной ложкой и протянула ему.

— Превосходно, — похвалил он, попробовав.

— Может, нальешь по бокалу кьянти, пока соус готовится?

Джон нашел штопор, открыл бутылку красного итальянского вина и достал две кружки.

— Извини, бокалов нет. У нас тут все по-простому.

— Я не в первый раз пью вино из кружки. — Коттен накрыла кастрюльку крышкой. — А зачем масонам понадобился Грааль?

— Вряд ли это масоны. Пусть они и тайное общество, но занимаются благотворительностью, а не убийством репортеров. Масонами были десятки уважаемых людей — к примеру, Джордж Вашингтон и Уинстон Черчилль, и такие знаменитости, как Кларк Гейбл и Ред Скелтон[28]. Список очень длинный. — Джон протянул Коттен кружку с вином. — Твое здоровье.

Кружки звякнули. Коттен сделала глоток.

— Пойдем на веранду?

— И замерзнем насмерть?

— На минутку. — Она отпила вина, улыбнулась и кивнула на его кружку. — Вино тебя согреет.

— Вот так пьяницы и замерзают насмерть. Им кажется, что тепло.

— Я сейчас. — Коттен направилась в коридор и вернулась с толстым шерстяным одеялом. — Пойдем, — она открыла заднюю дверь. В лицо ударил холодный ветер.

Джон вышел вслед за ней на веранду и закрыл дверь.

— Так красиво. — Коттен смотрела на горы. — Сумерки — это волшебство, правда?

Он кивнул, обхватив себя руками.

— Иди сюда, — предложила она, закутываясь в одеяло и приоткрывая для него уголок.

Джон встал рядом и натянул одеяло на плечи.

— Так лучше? — спросила она.

— Намного.

Глотнув еще вина, она вложила руку в его ладонь. Позади хижины местность резко менялась, каменные глыбы громоздились уступами, земля зимой была совсем голой.

— Там внизу есть ручей, — произнес Джон. — Не очень большой, но в детстве там хорошо было играть все лето. Я с утра до ночи лазил по этим горам. Знал каждый камень, каждую пещеру, каждое дуплистое дерево на много миль вокруг. Обычно просил отца остановить машину и выходил подальше от дома. Когда они с мамой подъезжали, я уже стоял на крыльце, скрестив руки и победно улыбаясь. Нет лучше места для ребенка — столько приключений.

Коттен посмотрела на Джона — в нем сочеталась невинность мальчика и мудрость мужчины. Этот контраст очаровывал.

— А ты где искала приключений, когда была девчонкой?

Коттен засмеялась.

— Я кормила цыплят.

— Да ну. Дети обычно выдумщики. Разве у тебя не было крепости или тайника?

Коттен минутку подумала.

— Было дерево. Огромный дуб посреди пастбища. Я приколотила к нему несколько дощечек, чтобы получилась лестница, а между ветвей приладила несколько досок — что-то вроде помоста. Я всегда убегала в свой дом на дереве. Первый раз там поцеловалась. Мне было лет двенадцать… Мы с Робби Уайтом сидели наверху, прятались от Томми Хипперлинга, и вдруг он наклонился и крепко меня чмокнул, вот сюда, — она коснулась губ. — А потом мы долго молчали. Я думаю, это и для него был первый поцелуй. Мы никогда не говорили об этом, но в ту весну часто залезали на дерево — тренировались. Потом он переехал, и я его больше не видела. Кажется, я потом не целовалась лет до шестнадцати, и это не шло ни в какое сравнение с поцелуем Робби Уайта.

— Так, значит, пока я лазил по горам и ловил головастиков, тебя целовал Робби Уайт.

— Вообще-то я была сорванцом, если речь не шла о поцелуях. Но целовалась по-девчачьи. Мне это нравилось ничуть не меньше, чем лазать по деревьям с мальчишками.

Джон набрал воздуха и открыл рот, собираясь что-то сказать, но, видимо, передумал.

Потом они вдруг заторопились к двери, подгоняемые ветром.

— Очень вкусно, — сказал Джон, пробуя спагетти.

— Спасибо. — Коттен думала не об ужине, а о Чаше. — Если тамплиеры считали себя Хранителями Грааля, тогда они могли украсть его, чтобы защитить, а не продать.

— Может быть.

— Возможно, Чаша уже укрыта в подвалах какого-то банка или в частной коллекции, и мы ее больше не увидим.

Джон взмахнул вилкой.

— Это не объясняет убийство Торнтона и покушение на тебя. Кто-то тебя очень боится — боится, что ты знаешь их тайну.

— Еще вина? — предложила она, робко улыбнувшись.

— Конечно. — Он протянул кружку, и она вылила ему остатки кьянти.

— Знаешь, однажды я читала книгу о писательских заметках. Автор, его звали Флетчер, рассказывал, как случайно услышал слова официантки о том, сколько вина остается в пустой бутылке. Она утверждала, что всегда остается тринадцать капель. Флетчер записал это в блокнот, как чудесную метафору для описания человека, которому кажется, будто ничего не осталось — вроде бы он опустошен и выжат, но в запасе всегда есть тринадцать капель. — Она поставила бутылку и посмотрела на Джона. — Надеюсь, что я найду свои тринадцать капель, если вдруг понадобится.

Они посмотрели на темное окно. Хижина заскрипела от порыва ветра.

— Невероятно, как тут быстро темнеет, — заметила Коттен.

— Совсем не так, как летом. В прохладную летнюю ночь кажется, что сумерки длятся вечно. Мы с дедушкой, бывало, часами сидели на крыльце и считали светлячков, пока их можно было отличить от звезд.

— Ты в юности когда-нибудь влюблялся?

— Вообще-то да. У Джонса есть внучка, и она сюда часто приходила, навещала нас. Я целый июль был безумно в нее влюблен.

— И что случилось?

— Почти ничего. Мы же были детьми.

— Ты ее целовал? — Коттен игриво подняла брови.

— А Робби Уайту нравилось сидеть на дереве? Они рассмеялись, потом Коттен спросила:

— Вы общаетесь?

— Нет. Она превратилась в светлячка и исчезла.

— А когда вырос? Влюблялся?

Джон откинулся на спинку кресла и посмотрел на нее через стол, потягивая вино.

— Что?

Он покачал головой и встал.

— Предлагаю распить еще бутылочку и все убрать.

Ветер ревел в горах и раскачивал хижину. Та стонала под натиском, но стояла крепко.

Вымыв посуду, Коттен и Джон вновь наполнили чашки и перебрались на диван к камину. Они долго сидели в тишине и смотрели, как языки пламени лижут воздух и в трубу летят искорки.

— Вот бы запереться от мира и остаться так навсегда.

Она сидела вполоборота к Джону, поджав ногу.

— Ты же знаешь, что это невозможно.

— А почему нет? Ненавижу постоянно бояться, думать о смерти Ванессы, смерти Торнтона… Ненавижу эту сумятицу чувств.

— Не позволяй им захватить тебя. Ты не одна. Я здесь, с тобой.

Коттен поставила чашку на пол. Как же объяснить, что ее гложет?

— Посмотри на меня, Джон. Внимательно посмотри. Кто-то убил мою лучшую подругу и хочет убить меня. Они прикончили Торнтона. Я даже не знаю, почему. И все повторяют, что я единственная. Единственная в чем? Я понятия не имею, что это значит. Я должна не дать солнцу подняться? — Она взглянула на огонь, потом снова на Джона. — Что за безумную жизнь я себе устроила? Все повторяется. Я хочу того, что не могу получить, и все, к чему я прикасаюсь, превращается в дерьмо… или умирает.

— Ты не виновата в этих смертях. Я знаю, тебе сейчас сложно. Не вини себя.

Она посмотрела в его темно-синие глаза.

— Я втянула тебя в этот кошмар, и боюсь, что ты тоже умрешь.

Джон взял ее за руки.

Коттен засмеялась сквозь слезы.

— А в довершение всего я стараюсь не влюбиться в тебя — Она тут же пожалела о своих словах. — Черт, извини, Джон. Зря я это сказала.

Его теплые ладони сжимали ее руки.

— Коттен… У тебя перемешались все чувства. Ты в опасности, тебе страшно, и поэтому ты стала такой чувствительной. Мы вместе пережили странные события, между нами образовалась связь, своеобразная любовь, но не такая, о какой ты думаешь.

Она опустила голову.

— Извини. Я поставила тебя в неловкое положение. — Она с минуту помолчала. — Чувствую себя дурой. Слишком много выпила. Я не должна была так говорить. В голове полный бардак. Господи, извини, Джон.

— Не за что извиняться, и бардак тут ни при чем, просто ты запуталась. Ты удивительный человек, ты славная, искренняя. Ты когда-нибудь думала, что если влюбляешься в человека, с которым не можешь быть вместе, это защита от выбора между браком и карьерой?

Коттен вздохнула. Ей вспомнилась мать. Она представила, как мама стоит у раковины на кухне, как невыразительно, бесстрастно, долго смотрит в окно. Лицо ее избороздили глубокие морщины, кожа загрубела, но не от солнца, а от бесцельности и безрадостности жизни. И в глазах нет искры, из них исчезло ожидание чуда. Иногда Коттен это снилось, и, словно акварель под дождем, картинка менялась и плыла, и она видела, как сама старится точно так же. В такие моменты Коттен резко просыпалась и обещала себе работать еще больше, тянуться, чтобы в один прекрасный день не оказаться загнанной, как ее мать.

И не останется тринадцати капель.

Джон взял ее за подбородок.

— Не будь я священником… то влюбился бы именно в тебя. Ты — та, с которой я бы прожил всю жизнь.

Коттен не могла отвести от него взгляд.

— Не надо меня утешать. Я знаю, что заигралась и все на придумывала.

— Я сказал то, что думаю. Я говорю правду, рассказываю, что чувствую.

— Ты всегда такой… решительный, такой надежный. Ты видишь вещи как они есть. Жаль, что я не такая.

— Помнишь, я говорил тебе, что взял отпуск, потому что не знаю, что должен делать? Моя жизнь не определилась. Ты знаешь, чего хочешь, Коттен. Понимаешь, какое это благословение?

Джон был прав в одном — она отчаянно хотела сделать карьеру, жить не так, как мама. Но она всегда умудрялась желать того, чего не могла получить — по крайней мере в том, что касалось мужчин.

— Когда встретится хороший человек, тебе не придется выбирать или жертвовать одним ради другого. Ты поймешь, как все совместить. — Он отвел волосы с ее лица. — И он будет самым счастливым на свете.

Коттен погладила его по щеке.

— И все-таки жаль, что ты священник… — прошептала она.

Тьма плотно окутала горы, снежная пыль рассеялась.

Коттен вышла из ванной, завернувшись в длинное белое махровое полотенце, которое они купили в городе. Мокрые волосы рассыпались по плечам.

— Привет, — сказала она, увидев, что Джон зажигает свечу на столике у зеркала. По спальне разлился тонкий аромат ягод шелковицы. Коттен заметила, что на полу расставлено множество горящих свечей. — А где ты?..

— Мы всегда их зажигаем, когда летом открываем дом, — сказал Джон. — После зимы пахнет затхлостью.

— Вкусно пахнет — так и хочется выпить весь воздух.

— Я решил, что это поможет тебе расслабиться. Упражняюсь в новомодной ароматерапии.

Она обхватила себя руками.

— Спасибо тебе за все.

— Я в соседней комнате. Если тебе что-то понадобится…

Коттен взяла золотой крестик, висящий у него на шее, и вложила в его ладонь.

— Ты тоже научишься совмещать. Мы оба сумеем.

Когда свет погас и слышалось лишь дыхание ветра, она лежала без сна и думала. Джон, наверное, прав, и она действительно запуталась в своих чувствах, но все равно что-то не давало покоя, мучило. С Джоном не нужно притворяться, не нужно играть. Рядом с ним она была собой, такой свободной, какой уже давно не могла себе позволить. Она открыла дверь в сердце, запертую со дня смерти папы.

Сон был беспокойный. Ей приснилась Ванесса, потом Торнтон и Гэбриэл Арчер — все в дымке, более плотной, чем туман, как матовое стекло. Затем она увидела отца — он опустился на колено, протянул руку, умолял прийти к нему. Он говорил, но слова звучали как далекие раскаты грома. Коттен двинулась к нему — не пошла, а скорее поплыла. Нем ближе она подходила, тем глубже он тонул в тумане.

Неожиданно сквозь дымку послышался голос. Она распахнула глаза, все еще не проснувшись.

— Коттен! — звал Джон. — Вставай, скорее. — Он встряхнул ее и потянул за руку.

— Что? — она моргнула, просыпаясь.

В комнате было темно, горела лишь одна свеча. Джон натянул фланелевую рубашку на одно плечо и лихорадочно просовывал руку в другой рукав.

— Быстрее, — сказал он, поднимая Коттен и сдергивая с кровати. — В доме пожар!

Она вскочила на ноги. Теперь чувствовался едкий запах горящего дерева, ткани, пластика. Джон схватил ее за запястье.

— Идем. — Он потащил ее в коридор. Остатки сна улетучились — она двинулась за ним, придерживая халат на груди. Дым стал гуще, из прихожей потянуло жаром. В гостиной полыхало жуткое оранжевое пламя — и они шли в ту сторону. Коттен застыла.

— Мы же идем прямо в огонь. — Она отпрянула назад, упираясь.

— Иди за мной, — хрипло произнес Джон и потянул ее за руку.

Она подумала, что они задохнутся раньше, чем сгорят. Кашляя, Коттен едва не потеряла Джона из виду в темноте, дым разъедал горло и ноздри.

В конце коридора он остановился и открыл дверь в кладовку. Расчистив проход, повел Коттен по узким ступенькам вниз.

Девушка жалась к стене, пытаясь нащупать перила. В темной кладовке было холодно, но хотя бы не так дымно.

Они обходили старую мебель, натыкались на сундуки, врезались в пластиковые ведра для мусора и пакеты, набитые, как ей показалось, тряпками или полотенцами.

Коттен задела груду тяжелых металлических труб, и те с грохотом покатились по голому цементному полу. Она упала на четвереньки.

— Черт.

Бедро пронзила боль в том месте, где она ударилась о трубы.

Джон подхватил ее за локоть и помог подняться.

— Там окно, — сказал он. — Вон там.

Она не видела окна, не видела ничего, просто брела за ним.

— Вот оно. — Джон забрался на старый верстак у стены. Открыл задвижку, толкнул окно, но оно не поддалось.

В подвале стало светлее, и Коттен оглянулась. Дверной проем наверху светился от огня, по ступеням стекал жар. Раздались треск и хруст, затем — грохот падающих досок. Бушующее пламя вскоре прожжет деревянные ступени и ворвется в подвал, чтобы спалить все вокруг.

— Мы умрем! — закричала она. Джон снова толкнул окно.

Коттен пошарила по верстаку и наконец нашла гаечный ключ.

— Попробуй этим. — Она протянула ему ключ.

Джон взял инструмент и ударил по стеклу. Со звоном посыпались осколки, Джон провел ключом по оконной раме, чтобы убрать оставшиеся куски стекла.

— Давай руку.

Коттен потянулась к нему, и он помог ей влезть наверх. Верстак закачался, дерево затрещало. Двоих он долго не выдержит.

— Я тебя подтолкну, — предложил Джон, переплетая пальцы. — Ставь ногу мне на руки.

Коттен поставила правую ногу на его ладони, и он поднял ее к окну. Она протиснулась наружу, коснулась земли ладонями, потом локтями, подтянулась, халат зацепился за раму. Коттен выбралась на маленький каменистый уступ прямо под верандой позади хижины.

Глаза тут же высохли от ледяного ветра, кожу покалывало, словно иголками.

Через минуту Джон ухватился за раму. Она вцепилась ему в запястье, потянула, помогая протиснуться в окно.

Он быстро вылез на каменный выступ.

— Ты цела? — Да.

— Нам придется лезть наверх. Справишься? Она посмотрела на скалы, казавшиеся отвесными.

— Придется.

Коттен последовала за ним по крутому подъему, ведущему к ровному участку у торца хижины. Она цеплялась за сухие кусты, выдирая некоторые с корнем. Поскользнувшись, упала на спину, поцарапавшись о жесткую землю. Затем снова попыталась вскарабкаться на скользкий уступ, нащупывая опору на обледенелой поверхности, хватаясь за землю, стараясь не запутаться в халате. Поднимаясь на ярд, она соскальзывала чуть ли не на два.

— Не могу! — воскликнула Коттен. — Слишком круто.

— Вставай, — велел Джон. — Ты сможешь. Еще всего несколько футов. — Он спустился к Коттен, обошел ее сзади и стал подталкивать. — Поднимайся.

Коттен посмотрела вверх. Справа пожар осветил небо. Она нащупала каменный разлом и уперлась ногой в ствол дерева.

Когда они выбрались на ровный участок, девушка оглянулась на дом. На сугробах блестели отсветы пламени. Огненные языки вырывались через крышу и ревели в окнах; крыльцо обрушилось. Хижина горела как лучина, словно была сделана из тонких деревянных палочек. Искры с крыши перекинулись на сухой орех рядом с домом.

Джон толкнул Коттен на землю и зажал ей рот рукой.

— Тихо, — прошептал он, указывая на что-то. — Смотри.

Вдали под деревьями, в отблесках пламени, виднелись две фигуры, два туманных силуэта; они наблюдали за пожаром. Ярдах в тридцати от них стояли машины Джона и Коттен. Чтобы добраться до автомобилей, пришлось бы пройти мимо этих людей.

— Мы не сможем попасть к машинам, — прошептала она.

— Нам и не нужно, — отозвался Джон.

Джонс! — Джон колотил по двери дома фермера, другой рукой поддерживая Коттен. — Откройте, Джонс!

Коттен стучала зубами, отчаянно сжимая порванный халат. Пальцы сперва покалывало, но теперь они онемели. И она уже минут пять не чувствовала ступней.

Джон снова постучал, и тут загорелся фонарь над крыльцом.

— Кто это? Что нужно? — раздался дрожащий старческий голос.

— Джонс, это Джон Тайлер. Нам нужна помощь.

— Джон? — дверь приоткрылась, в щель выглянул Кларенс Джонс. — В чем де… — При виде них у старика отвисла челюсть. — Сейчас достану одеяла.

Джон отнес Коттен на диван и стал растирать ей руки и ноги.

— Держите. — Джонс свалил одеяла рядом с ними. — Принесу вам горячего шоколада.

Он пошел на кухню.

— Я никак не согреюсь, — хрипло проговорила Коттен, дрожа.

Джон набросил на девушку оба одеяла и сел рядом. Он положил ее ноги себе на колени, подышал на руки и обхватил ее правую ступню.

— Ну что, пальцы оживают?

— Постепенно, — она свернулась клубком и опустила голову на подлокотник.

Мысли вертелись вокруг ужасного побега из кладовки и по склону горы. К тому же она была босиком, Джон нес ее, где мог, бежал, останавливался передохнуть, поднимал ее, перетаскивал через груды камней, тянувшиеся от задней части дома к ручью далеко внизу, в темноте огибал валуны и царапался о каменные выступы, обходил обледеневшие глыбы и упавшие деревья. Каждый раз, когда они останавливались и она становилась на ледяную землю, ноги обжигало, словно огнем.

Спускаясь с горы, Джон отыскал тропу, которую помнил по сотням детских путешествий. Он сказал Коттен, что не нужно бояться, он хорошо знает этот склон и может спуститься даже с закрытыми глазами.

Пытаясь собраться с мыслями, Коттен слабо улыбнулась, глядя, как Джон заворачивает ее, словно мумию, в толстые одеяла, старательно подтыкая края под ноги.

Вручив гостям дымящиеся кружки с какао, Джон налил и себе и сел к огню в кресло-качалку.

— Ну, теперь согревайтесь и рассказывайте, что тут творится?

Коттен взглянула на Джона.

— Хижина загорелась, — сказал тот. — Мы едва выбрались. Наверное, неполадки с электричеством.

Джонс качался в кресле, потягивая шоколад.

— Боже мой. — Он поднял морщинистую руку к небритому лицу. — И ты заставил эту девушку бежать с горы к моему дому? — Он сделал еще глоток, уставившись в огонь, и повернулся к ним. — Кажется, проте было бы доехать на машине. — Джонс прикрыл рот ладонью и откашлялся. — Не хочу лезть не в свое дело, но тут, знаете, мало чего интересного происходит, так что…

Джон глубоко вздохнул и передвинул пятки Коттен. Нагнулся вперед и уперся локтями в колени.

— Я не могу вам всего объяснить, Кларенс. Объяснил бы, если бы мог. Скажу только, что Коттен в большой беде. Я думал, в хижине будет безопасно, но ошибся. Пожар был покушением на ее жизнь.

— Что? — глаза Джонса расширились.

— Поджог, — сказала Коттен. — Два человека устроили поджог. Потом стояли рядом и смотрели, как горит дом. Мы не смогли выйти к машинам, они бы нас заметили. Надеюсь, они считают, что мы погибли.

Джонс поморщился, явно потрясенный.

— Давайте поднимем тревогу. — Старик взялся за подлокотники, собираясь встать. — Полиция сразу должна приехать, если…

— Нет, — вырвалось у Коттен. — Никто не должен знать, где мы. Нам сначала нужно убраться отсюда. — И она рассказала, как заблокировали ее кредитки, и как Джон устроил, чтобы она полетела в Эшвилл. — Мы думали, так будет безопасно. Но они все равно меня выследили. Мы не можем никому доверять. Даже полиции. Не сейчас. Как только власти обнаружат наши машины, они скоро выяснят, что мы были здесь.

Джонс уселся обратно в кресло.

— Что вы будете делать? Чем вам помочь?

— Вы не могли бы одолжить грузовик? — попросил Джон. — И Коттен понадобится одежда. Мы поедем в Гринвилль. Вы легко найдете машину, я оставлю ее в университете Боба Джонса, на парковке возле музея. Мне очень неприятно так поступать, Кларенс, но вам придется самому забрать грузовик.

— Справлюсь. — Он засмеялся. — Но я вас и сам могу отвезти.

— Мы не хотим рисковать вашей жизнью, — возразил Джон. — Если нас нагонят, мы не хотим, чтобы вы оказались в опасности. Вас не слишком затруднит одолжить грузовик?

— Нет, сэр, совсем не затруднит. Старый «шевроле» стоит наготове, на случай чрезвычайных ситуаций. Университет Боба Джонса, а? Вот это совпадение… или совпаданс, как говаривала моя Лилли.

Он подул на какао и сделал еще глоток.

— Почему™ подумал об университетском музее? — спросила Коттен.

— Я его знаю. Бывал там. Там находится знаменитая американская коллекция произведений религиозного искусства. Дольчи, Рубенс, Рембрандт, Тициан, Ван Дейк. И мне кажется, Кларенсу туда легко доехать.

— Кто бы мог подумать — Рембрандт в Гринвилле, Южная Каролина, — заметила Коттен.

— Можем сесть там на самолет, — улыбнулся Джон.

— Как? Мои карточки заблокированы. Твои, возможно, тоже.

— Попробую снять деньги в банкомате. Если карточка не сработает, будем знать, что за мной тоже следят. Тогда я свяжусь с другом в Уайт-Плейнс. Он переведет нам денег, чтобы мы смогли улететь из страны, может, в Мексику или Южную Америку.

Джонс качнулся назад.

— Нужно позвонить пожарным. Рядом с вашим домом нет никого, кто сообщил бы о пожаре. А если и есть, они спят. Вся гора может загореться, если пожар такой сильный, как вы говорите. Снег только недавно пошел, а вообще стояла сушь.

— Только подождите, пока мы уедем, — попросил Джон.

— Они спросят, откуда вы знаете о пожаре, мистер Джонс, — заметила Коттен. — Сейчас половина четвертого утра, вы вряд ли могли прогуливаться по окрестностям.

Джонс задумался:

— А если сказать им, что мне кто-то позвонил? Пожарники спросят, почему этот аноним не позвонил сразу им, и я отвечу, что тоже удивился. Сам подумал, что это вроде как забавно, вот что я им скажу. Они тогда решат, что это как-то подозрительно. Начнут выяснять, кто это сделал, и может, отвлекут бандитов от вашего следа.

— Но могут решить, что это вы подожгли, — сказала Коттен. — Мы не хотим создавать вам проблем. Видит бог, я уже…

— Бросьте, мы тут все друг друга знаем. Это же маленький город. Многие из нас росли вместе. Все знают, кто чем занимается. Иногда это мешает. Но зачастую это хорошо. — Джонс резко качнул кресло вперед и поднялся. — Дайте мне минутку, найду вам кое-какую одежку, барышня, — он с минуту изучал Коттен. — Вы больно худенькая. Лилли была поплотнее. Ей это слово не нравилось. Нет, она предпочитала «пухленькая». — Он сделал два шага и остановился. — Глупое словечко, верно? Но ей нравилось. Дам вам ее ремень, чтобы подпоясаться. А вот рост примерно одинаковый. Но не знаю, подойдут ли туфли. — Выходя из комнаты, он продолжал говорить, скорее сам с собой, чем с Джоном и Коттен.

— Они нас найдут, — произнесла Коттен. — Нам придется покупать билеты на настоящие имена, по настоящим документам. Неважно, куда мы уедем. Они нас выследят. А потом убьют, Джон. Обоих.

Чарлз Синклер терпеливо смотрел, как злится Роберт Уингейт. Он чувствовал, что Уингейт вот-вот взорвется. Решения Синклера как Великого магистра были окончательны. Неважно, что скажет Уингейт.

Камера следила за тем, как Уингейт мечется по залу видеоконференций в поместье Синклера, качает головой, в панике заламывает руки. Хранители уставились с экранов на своего кандидата в президенты.

— Но я же вам объяснил, — сказал Уингейт. — Это беспочвенное обвинение. Да, ребенок отдыхал в одном из моих детских лагерей, ноя не дотрагивался до него — я вообще не трогаю детей, раз уж на то пошло. Даже не видел его. Папаша — искусный аферист — почуял возможность срубить легкие деньги. Любой известный человек сталкивается с подобными типами. В мире полно таких стервятников. Это обычное дело. — Он зашагал по комнате, глядя то на Синклера, то на экраны. — Хватит. Для людей вашего положения это не новость. Возьмите любую бульварную газету и взгляните на первую страницу. — Ответом ему была тишина, раздавалось только шарканье подошв по мраморному полу и тяжелое дыхание. В отчаянии Уингейт вскинул руки. — Что еще вы от меня хотите?

Синклер заговорил спокойно и тихо:

— Вы объявите, что решили выйти из гонки по состоянию здоровья. Вы недавно узнали, что у вас серьезные проблемы с почками, вызвавшие анемию, и вдобавок высокое давление. Мы организуем медицинское обследование для подтверждения этой версии. Вы с семьей решили, что вам не стоит баллотироваться на пост президента. Вы любите супругу и домочадцев, и хотите больше времени проводить с ними. Вы цените полученную поддержку. Публика будет сочувствовать. Люди станут обнимать вас и со слезами провожать на покой, чтобы вы тихо-мирно осели где-нибудь в глубинке. Никаких вопросов. И пресса посочувствует. Ведь вы так молоды, а уже так больны. Американцы непостоянны, через несколько месяцев вас забудут и переключатся на того, кого мы выберем на ваше место.

— Чарлз, вы не можете просить меня уйти, — ошеломленно произнес Уингейт. — Все складывается так удачно и…

— Да нет, в том-то и дело, Роберт, что не складывается. История с шантажом всегда будет висеть над вами, этот камень будет тянуть вас все глубже и глубже.

— Но я не сделал ничего…

— Я говорил вам, когда речь идет о приставании к детям, совершенно не важно, насколько обоснованно обвинение. Как только его выносят на люди, оно тут же врезается в подсознание. Это пятно, которое невозможно стереть.

— Никто не знает про шантаж, кроме этой Стоун. Вы сказали, что в курсе, где она прячется, и что займетесь ей. Значит, не будет никакой…

— Она больше вас не касается. Вам велели ничего не предпринимать, не действовать второпях. Вы не послушались. И нам приходится разгребать этот бардак. Нельзя допустить, чтобы бомбу связали с вами.

— Но я постарался, чтобы ее нельзя было связать со…

— Вы любитель, Роберт. Вам следовало оставить такие вопросы нам. Потребовалось задействовать ценные ресурсы, чтобы скрыть ваши ошибки. К тому же есть вещи, которых вы об этой Стоун не знаете. — Синклер хотел объяснить, но понял, что это ничего не изменит. — Я хочу, чтобы вы убрались из виду, туда, где меньше вероятности, что кто-то копнет достаточно глубоко и разнюхает про вашу связь с тем… провалом. А пока ваша политическая карьера официально закончена. Вы стали обузой.

— Но я вам нужен, — заявил Уингейт. — Вы видели результаты последних опросов общественного мнения? Я далеко впереди. И дело не только в ваших политических махинациях. Я, черт возьми, очаровал и завоевал американцев. Даже журналистов.

Синклер театрально закатил глаза.

— Харизма, как и речи, ничего не стоит. Вы знаете, сколько на свете харизматичных личностей, готовых уцепиться за возможность баллотироваться на пост президента Соединенных Штатов, особенно с той неограниченной поддержкой, которую мы можем предоставить? И конечно, вы на собственном опыте знаете, как просто сделать политическую карьеру на пустом месте — с соответствующей помощью.

— Чарлз, прошу, я же один из вас. У моей семьи длинная история.

— Значит, вы знаете, что мы жертвуем ради Ордена.

— Но в жертвах нет нужды. Пожалуйста, Чарлз. Кандидат уже умолял, и Синклера затошнило.

— Вы ведете себя неподобающе, Роберт. Сядьте и успокойтесь.

Уингейт подошел к стулу с высокой черной спинкой и вцепился в раму из нержавеющей стали.

— Успокойтесь, Роберт. Вас ждет не такое уж плохое будущее.

Уингейт не отходил от стула.

— Вы были лояльны, мы это ценим. Скажите, куда ходите поехать? В Белиз? На Барбадос? Фиджи? Мы устроим, чтобы о вас позаботились.

Уингейт схватился за воротник и выпрямился, словно безнадежно больной в последнем порыве.

— Я смогу победить… даже без вас.

— Не сможете.

— Мне больше не нужны деньги на кампанию. Пресса меня любит и напишет столько статей, сколько мне нужно. Американцы верят в меня, доверяют, и в ноябре следующего года проголосуют как надо.

Синклер выдавил улыбку:

— Уверены, что не хотите присесть? — Он стиснул зубы, на скулах заходили желваки.

— Вы с ума сошли, Чарлз? Вы знаете, что я могу победить. Придет ноябрь, и вы увидите. Я стану президентом Робертом Уингейтом. Вы не сможете меня остановить.

Синклер скрестил руки на груди, его терпение иссякло.

— А как насчет роз? Уингейт уставился на него.

— Каких роз?

— Которые завянут на вашей могиле, когда придет ноябрь.

Солнце еще не показалось из-за горизонта, а пикап «шевроле» 1966 года выпуска мчался с гор по шоссе 25 к городку Гринвилль в Южной Каролине. Коттен смотрела на унылый пейзаж за окном. В свете фар снежные сугробы блестели, как белые островки среди коричневых полей, вспаханных под пар, и голых лесов. Костлявые ветви без листвы тянулись вверх, в мутное небо.

Теплый воздух дул по ногам, но в машине было прохладно, и Коттен не снимала пальто. Она надела длинное рабочее платье Лилли Джонс и шерстяной пиджак «в елочку». Туфли подошли лучше, чем одежда, подумала она, бросая взгляд на простые коричневые ботинки на шнуровке. Даже при тусклом свете понятно, что это грубые поношенные башмаки, хотя, конечно, гораздо удобнее и практичнее, чем каблуки, которые она носила на работу.

Мимо проехал тягач с прицепом, забрызгав их грязью. Старенькие дворники пикапа лишь размазали ее по ветровому стеклу.

— Да уж, старье, — сказал Джон, оглянувшись на Коттен. — Менять нужно.

— Я не об этом думала.

— А о чем?

— О том, как мне повезло.

— Что разъезжаешь в модном ретро-грузовике или что красуешься в стильном наряде «Голубой хребет Аппалачей»?

— Повезло, что встретила тебя. Несмотря на случившееся, ты до сих пор со мной.

Мимо промчался еще один грузовик, снова обрызгав их слякотью. Джон нагнулся к стеклу, словно так лучше видел.

— Ты, конечно, оптимистка. Я говорил, что обожаю приключения?

— Это в твоем духе. — Она была благодарна, что он пытается разрядить обстановку. — Нам хватит топлива?

Он посмотрел на приборную панель.

— Заправимся в Хендерсонвилле. Там есть грузовая стоянка и заправка.

— Хорошо. Я проверю свой автоответчик и позвоню дяде Гасу.

— Сегодня суббота. — Джон взглянул на часы в свете фар проезжающего грузовика. — К тому же полшестого утра.

— Гас — трудоголик. Он приезжает на работу до рассвета даже по субботам. Если он не на работе, мой звонок переведут на его домашний телефон. Нужно узнать, нашел ли он связь между именами из списка Торнтона.

— Коттен, а что, если я увезу тебя из страны? Может, полетим куда-нибудь, вроде Коста-Рики?

— Дело уже не только во мне. Им теперь нужен и ты, — сказала Коттен. — Они думают, будто я что-то знаю, а теперь должны считать, что я и тебе это рассказала. Мы никогда не будем в безопасности, никогда не сможем жить спокойно, пока не распутаем клубок.

Какое-то время они ехали молча, потом Джон заметил:

— Вот и заправка.

Мимо бесконечным потоком проносились фуры. Джон завел пикап на стоянку для грузовиков и подъехал к первой свободной колонке.

— Я заправлюсь, а ты пока звони.

Достав бумажник, он протянул ей десятидолларовую банкноту.

Коттен выскользнула из машины, разменяла деньги, прошла мимо полок с чипсами и банками колы к телефонам-автоматам и набрала номер Гаса.

Ожидая ответа, она сунула оставшиеся монеты в карман и посмотрела назад, в сторону кассы. За окном, в свете вывески сервис-центра, виднелся Джон, стоящий у колонки.

В трубке раздался сонный голос — чужой.

— Алло.

— Здравствуйте, это Коттен Стоун. Попросите Гаса, пожалуйста.

На том конце помолчали. Она почувствовала — что-то не так.

— Мисс Стоун, меня зовут Майкл Биллингс. Я руководитель оперативного отдела «Бюро расследований Руби». Гас поставил переадресацию звонков на мой домашний телефон.

— Дядя не упоминал вашего имени.

— Я недавно в его агентстве.

— Мне нужно срочно поговорить с ним. — Коттен надеялась, что Гас просто уехал из города на несколько дней — по делам или отдохнуть.

Биллингс сопел, все еще пытаясь проснуться.

— Мисс Стоун, очень не хочется сообщать вам плохие новости, но вчера вечером ваш дядя попал в аварию.

Коттен пробрал уже знакомый озноб.

— В аварию?

— Он возвращался домой и съехал в кювет.

— Он… жив?

Биллингс протяжно вздохнул, словно воздух вырвался из проколотой шины.

— Он в тяжелом состоянии. Пока известно, что у Гаса серьезная травма головы, повреждена печень, и есть внутренние кровотечения. Сломаны некоторые кости — и это минимум. Доктора не говорят, поправятся ли он, и если поправится, то насколько может быть поврежден мозг.

Ей хотелось закричать. Все, к чему она прикасается… Да уж, ничего себе прикосновение. Не Мидаса, а гробовщика. Все, кого она любила, умирают. Господи, пожалуйста, не дай ему умереть, взмолилась Коттен. В ней закипала слелая ярость.

— Как это случилось?

— Дорога обледенела. Видимо, он не справился с управлением и съехал в реку. Из-за непогоды на дороге было мало автомобилей, поэтому его обнаружили не сразу. Ему повезло, что он хотя бы выжил.

— Он просто съехал с дороги?

— Судя по всему, да.

Коттен оглядела сервис-центр. Светало, на площадке было всего несколько водителей грузовиков, которые наливали себе кофе в пластиковые чашки у стойки самообслуживания или разогревали сэндвичи с яйцом и беконом в микроволновке. Мысли у нее были несвязные, болезненные, словно опилки и острые щепки. Жизнь рушилась, все хорошее рассыпалось и погибало. Как могут эти люди бродить по стоянке, лениво пить кофе и жевать печенье, когда у нее столько бед? Их жизни текут как широкие реки, а ее речушка мечется среди камней и рушится водопадом с утесов.

— Мисс Стоун, вы слушаете? Могу я чем-то…

— Нет. — Коттен повесила трубку и пробормотала, сжав зубы: — Не попадал Гас в аварию, черт побери.

Дрожа, она уперлась ладонями в стену, прислонилась лбом к телефонному автомату. Скоро вообще никого не останется. Они добираются до каждого ее знакомого и уничтожают всех, одного за другим.

Девушка снова оглянулась и заметила, что Джон протирает ветровое стекло пикапа. Он — все, что у нее осталось. Скоро ли она потеряет и его?

Порывшись в кармане, она достала несколько четвертаков и десятицентовиков, сняла трубку и набрала свой домашний номер. Когда включился автоответчик, она вставила в прорезь двадцать пять центов, но монетка выпала в отверстие для сдачи. Она вставила еще один четвертак и ударила по телефону. Автомат проглотил деньги, и через миг включился ее автоответчик: «Здравствуйте, это Коттен…»

Она набрала пароль, и механический голос произнес: «У вас есть два сообщения».

Гудок.

«Коттен, это Тед. Обязательно позвони мне, немедленно. В любое время дня и ночи. С тобой срочно хочет поговорить полиция».

Механический голос объявил время звонка: «Четверг, девять десять утра». Два дня назад.

Гудок.

«Мисс Стоун…»

Голос звучал странно и приглушенно, словно говорящий использовал электронный скрэмблер, чтобы его не узнали. Коттен напряженно вслушивалась.

«Пожалуйста, выслушайте меня. Я могу спасти вам жизнь, вам и священнику, если вы сделает то, что я вам скажу. Я хочу рассказать вам историю о похищении Грааля и… обо всем остальном. Это важнее, чем вы себе представляете. Следуйте моим указаниям и встретьтесь со мной в назначенном месте. Вот что вы должны сделать…»

Коттен плотнее прижала трубку к уху и прослушала сообщение до конца. Потом прозвучало время звонка: «Суббота, два двадцать ночи». Сегодня.

Гудок.

«Конец сообщения. Нажмите единицу, чтобы сохранить, двойку — чтобы стереть».

Коттен нажала двойку и повесила трубку. Настороженно огляделась и заторопилась к выходу. Следят ли за ней? Она распахнула двери и побежала через стоянку. Джон только что сел в грузовик, когда Коттен дернула пассажирскую дв£рь.

— Что случилось? — спросил он.

— Они добрались до Гаса. Поехали отсюда!

— Куда?

— В Новый Орлеан.

Ну всё, — сказал Джон, забирая карточку из банкомата. Было позднее утро, они с Коттен стояли в международном аэропорту «Гринвилль-Спартан-бург».

— Они заблокировали и твои счета, — произнесла Коттен, качая головой. — Значит, ты тоже под прицелом. — Голос ее сорвался. — Джон, я не думала, что…

Он прижал палец к ее губам.

— Я здесь, потому что сам так хочу.

— Они нас окружают.

— Не совсем. У меня есть в запасе несколько трюков. — Он кивнул на телефоны-автоматы. — Один мой старинный друг сумеет помочь.

— Архиепископ Монтиагро?

— Нет. Тот, кого сложнее заподозрить в связи со мной. Мой друг-раввин, о котором я тебе рассказывал, Сид Бернштейн. Он может купить билеты и перевести нам денег. У меня остались наличные, но их не хватит надолго. А без кредиток придется платить наличными. Поэтому не жди, что в Новом Орлеане мы остановимся в «Мариотте». Скорее в мотеле, где почасовая оплата, и платят вперед.

Коттен улыбнулась.

— А ты откуда знаешь о таких?

— Я священник, — вздохнул он. — Принимаю исповеди, помнишь? Люди мне обо всем рассказывают.

Она ухмыльнулась, но тут же посерьезнела.

— Ты доверяешь своему другу?

— На все сто.

— Ванесса была для меня таким другом. Повисла неловкая пауза. Джон достал мелочь, опустил монетки в прорезь телефона и набрал номер.

Было бы здорово вести такую насыщенную жизнь, подумала она. По сравнению с этим ее существование казалось пустым и бесплодным. Джон был единственным, кроме Ванессы, кто расцвечивал тусклый холст ее жизни. Даже Торнтону этого не удавалось.

В старших классах школы у нее была близкая подруга, и после того, как Коттен уехала из дома, они несколько лет переписывались. Но их судьбы оказались такими разными: Коттен изучала в колледже журналистику, а подружка рожала детей — вскоре у них почти не осталось ничего общего. Постепенно их дружба сократилась до нескольких строчек на рождественских открытках. Джон и его друг жили в разных мирах, но им удалось сохранить близкие отношения. Коттен раньше не думала об этом, но теперь жалела, что лишила себя многих вещей. Она не вправе жаловаться на одиночество, ведь она сама допустила это. Больше всего ныли раны, нанесенные самой себе.

— Верно, — говорил Джон в трубку. — Попробуй рейс в два двадцать на «Ю-Эс Эйр». Если через часу них не будет для нас билетов, я тебе перезвоню. Спасибо, Сид. Шалом.

Рейс 319 компании «Ю-Эс Эйр» приземлился в Новом Орлеане без девяти минут пять. Коттен и Джон доехали на автобусе до Французского квартала, пешком дошли до курьерской службы «Шах и мат» на Канал-стрит и забрали там деньги, которые перевел Сид. Через час они зарегистрировались в маленьком мотеле «Голубой залив» неподалеку от Французского квартала. Заплатили наличными за два дня вперед.

— Я думала, у них есть номера для курящих и некурящих, — протянула Коттен, морщась от тяжелого запаха сигаретного дыма, казалось, пропитавшего все вокруг.

Джон оставил дверь приоткрытой, чтобы проникал воздух.

— Только не говори, что я тебя не предупреждал.

Коттен оглядела мрачную убогую комнату. Двуспальная кровать с тускло-золотым покрывалом, в изголовье висит постер в рамке: собаки играют в карты за столом, — у кровати стоит темная деревянная тумбочка с дешевым светильником на изогнутой ножке. Лампочка — сорокаваттная, не больше. У окна, закрытого плотными шторами, небольшой стол и стул. В углу — ниша для одежды с единственной проволочной вешалкой на веревке.

— Кажется, это место можно исправить, только если сжечь, — сказала она.

— Мы это уже проходили, — отозвался Джон.

— Или пролезали, — засмеялась Коттен. — Наверное, вот откуда такие мысли.

Ну и шуточки, словно на похоронах, подумала она. Даже в самые мрачные минуты человеческий разум пытается как-то развлечься.

Джон включил телевизор и сел на кровать. Он попробовал прибавить громкость с пульта, но ничего не получилось.

— Батареек нет.

Он поднял пульт, показывая Коттен болтающуюся, словно на удочке, крышку отсека для батареек. Потянулся и прибавил звук на самом телевизоре, когда по местному каналу стали передавать прогноз погоды. Симпатичная дикторша с легким кейджунским акцентом, какой бывает у жителей Луизианы, обводила рукой карту страны. На экране за ее спиной появилась увеличенная карта Нового Орлеана. Девушка рассказала, что в результате антициклона погода улучшилась — как раз накануне Марди-Гра, но предупредила, что на улице все еше холодно, и участники шествий должны захватить свитер или куртку.

Появился ведущий новостей на фоне площади Святого Петра в Ватикане. Затем картинка сменилась: мимо камеры шла процессия мужчин в красных плащах, по двое в ряд.

— Сегодня в Риме собрался конклав — коллегия кардиналов со всего мира, чтобы избрать следующего Папу. Оставайтесь с нами, впереди подробности.

Пустили рекламу.

— Значит, началось, — сказал Джон.

— Может, мой приятель Микки из пивнушки — один из претендентов? — пошутила Коттен.

— Ты неисправима.

— Я все думала о том сообщении на автоответчике. Голос пытались изменить, но мне почудилось что-то знакомое. Не могу вспомнить. И почему этот человек вместо дурацких интриг не рассказал все по телефону? — Она уставилась на потеки на потолке.

— Совсем не догадываешься, кто это был?

— Нет. Но голос был нервный. Это я расслышала. А вдруг это ловушка?

— Я удивлюсь, если это не ловушка. Но у нас нет выбора. Это единственное, что мы можем сделать.

Снова начались новости, и ведущий произнес:

— Вернемся к главному сюжету дня. Лидирующий независимый кандидат в президенты, Роберт Уингейт, опроверг слухи о том, что по болезни выходит из гонки. Внезапная тревога по поводу его здоровья оказалась лишь приступом паники. В ходе импровизированной пресс-конференции, состоявшейся во время его визита в Новый Орлеан, Уингейт объявил, что совершенно здоров.

Коттен нагнулась к телевизору и стала смотреть сюжет с Уингейтом. Он стоял перед микрофонами на фоне госпиталя в Луизианском университете.

— Я не собираюсь подвести тех, кто меня поддерживал, и, разумеется, буду продолжать гонку, — говорил Уингейт.

Сюжет закончился, и ведущий завершил выпуск.

— Оставайтесь на нашем канале, если хотите увидеть подробный репортаж.

Коттен вскочила:

— Ты слышал? Паника по поводу здоровья, черт возьми. Он, должно быть, заплатил шантажисту. — Она прочитала появившееся на экране расписание шествий и спросила: — Что это вообще за парад — Парад Орфея? Я думала, все будет происходить во вторник, на Марди-Гра, но он завтра, в понедельник.

Джон полистал брошюру, которую взял в аэропорту.

— Парад Чистого понедельника, Лунди-Гра, накануне Марди-Гра. Один из трех в этот день. На платформах будет больше двенадцати сотен людей в костюмах. Здесь сказано, что они проедут мимо миллиона зрителей. И наш таинственный незнакомец думает, что мы найдем его в миллионной толпе?

Коттен закрыла дверь номера. Лучше вдыхать затхлый воздух, чем леденеть от страха.

— Он сказал, что оденется пиратом и придет на северо-западный угол проспекта Сент-Чарлз и Джексон-стрит. Это должно нам помочь. В любом случае сомневаюсь, что нам придется его разыскивать. Он меня сам найдет.

Джон открыл карту города и поднес к глазам.

— Могли бы вкрутить лампочку поярче.

— Для того, зачем обычно останавливаются в этих номерах, много света не нужно. — Она села рядом с ним на кровать.

— Да уж, пржалуй, ты права. Видимо, эта лампочка висела тут всегда. — Он отложил карту, взял телефонную книгу и стал ее листать. — Прокат костюмов, ~- произнес он. — По крайней мере, твой приятель не сказал, какие костюмы мы должны надеть. Мы знаем, в чем будет он, а он не узнает нас в толпе.

— Но он сказал, что, дойдя до угла, я должна снять маску, — заметила Коттен. — Так он поймет, что это я. Не мы, Джон, — только я. Он сказал, я должна прийти одна.

— Мне это не нравится. Я не согласен. Если мы оба будем в костюмах, он примет меня за обычного зрителя. Я не могу отпустить тебя одну, Коттен. Это слишком рискованно.

— Нет, — возразила она. — Если это ловушка…

— Ты меня не переубедишь. И не старайся. Я буду поодаль, не беспокойся.

Коттен крепко обняла его:

— Джон, без тебя я бы не справилась. Он прижал ее к себе и сказал:

— Может, поспишь?

Коттен отпустила его и легла с краю.

— Я устала, — произнесла она.

Не успела ее голова коснуться подушки, как девушка уснула.

Когда она проснулась, уже стемнело. Джон сидел у окна, за столом, в тусклом свете второй лампы. Он читал книгу и делал пометки в небольшом блокноте.

Коттен долго смотрела на него. Она с трудом вспоминала, как жила до Джона. Интересно, какое же у него предназначение? И у нее?

— Проголодалась? — спросил Джон, отрываясь от записей.

— Как волк, — ответила Коттен. — Я жажду пиццы. Побольше расплавленного сыра и пепперони.

— Согласен. — Он кивнул на тумбочку. — Я убрал телефонную книгу в ящик. Там должна быть пиццерия с доставкой.

Коттен села и достала справочник. Пролистав его, нашла пиццерию и сделала заказ. После этого подошла к Джону и заглянула ему через плечо.

— Над чем работаешь?

— Меня беспокоит кое-что во всей этой передряге.

Коттен заметила, что читает он Библию. Рядом лежали страницы из блокнота, которые Джон заполнил надписями и схемами.

— Думаешь, ответы здесь?

— Я думаю, в Библии есть ответы на все вопросы, Коттен.

— Считаешь, это так просто? Не поделишься со мной своими озарениями?

Джон повернулся к ней. С минуту он сидел молча и смотрел на нее. Наконец произнес:

— Не сейчас. Чуть позже.

Она видела, что ему не хочется говорить. Ну, хотя бы не обиделся на ее легкомысленное замечание. Если чтение Библии ему помогает, она не должна мешать.

— Пожалуй, пойду в душ, пока еду не привезли, — сказала она.

Джон кивнул, не поднимая головы.

Ванная тоже оказалась убогой. Туалетное сиденье покосилось, когда она на него села, зеркало облезло, кафель держался скорее за счет плесени, чем на цементе. Даже бумага была жесткой и шершавой, словно оберточная.

Встав под душ, Коттен наконец расслабилась и заплакала. Несправедливо, что она жива, а Ванессы и Торнтона больше нет. Дядя Гас борется за жизнь — и все из-за нее. В соседней комнате Джон ищет ответы в Библии. Говорит, это дает ему понимание и силы. Будут ли там ответы, которые ей нужны? Поможет ли это что-то понять? Даст ли ей силы? Не замирай в предвкушении, Коттен.

Жизнь привела ее в этот промозглый старый мотель; единственный друг, человек, ищущий свое предназначение, пытался обнаружить ответы в книге, написанной тысячи лет назад.

Она подставила лицо под струи воды.

Денница? Тот, который Люцифер, дьявол? — переспросила Коттен. — Не понимаю. Этого не может быть. Не может…

Джон терпеливо ждал, пока она пыталась угнаться за сотнями мыслей, которые разбегались, словно шарики по черепичной крыше.

— Сын… — произнесла Коттен. — Значит, я ослышалась — не солнце, а Сын Зари… Люцифер… Сатана? Я должна остановить Сатану. — Она вскинула голову. — Господи, ты с ума сошел?

Перед глазами, словно стая птиц, промелькнули образы Арчера и жрицы культа Сантерия. Шкатулка. Чаша. Крест крестоносцев. Джон, пьющий кофе и рассуждающий о тамплиерах. Торнтон. Список. Ванесса, машущая ей на прощание. Ее туфля. Хранители Грааля.

Сын Зари!

Коттен прижала пальцы к вискам и покачала головой.

— Нет, это безумие. Бессмыслица. Я как будто смотрю фильм ужасов — «Изгоняющий дьявола» или что-то в этом роде.

— Коттен. — Джон взял ее за руки и отвел их от головы. — В этом есть смысл. Теперь во всем есть смысл. Разве ты не видишь? Гэбриэл Арчер оказался там, в гробнице, не для того, чтобы сохранить Чашу, но чтобы передать ее тебе. Он был там, чтобы передать тебе дело — дело, порученное Богом.

— Бред какой-то. — Она отстранилась и встала. — Он был просто пожилым человеком, а вовсе не посланником бога. А теперь он мертв! Я слышала его последний вздох.

— Да, но перед этим он выполнил свою миссию: передал тебе весть, что ты — единственная.

— Ерунда, католическая чушь. Я не верю в Бога. — Коттен резко отвернулась. — А если бы он и существовал, надо быть чокнутым, чтобы избрать меня. Я даже в церковь не хожу. Я никто. — Она запустила пальцы в волосы. — Никто.

Джон поднялся и положил руку ей на плечо.

— Давай все повторим, — сказал он. — Шаг за шагом.

Она обернулась и заставила себя слушать. Казалось, что у нее размякли кости, что она больше не может стоять прямо.

— Люцифер был прекраснейшим ангелом на Небесах — прекрасным настолько, что имя его означало «Сын Зари». Но он был изгнан с Небес за то, что восстал против Бога, думая, что равен Ему. Он был побежден, и его имя на земле стало «Сатана». Долгие годы он ждал случая отомстить Богу за то, что был изгнан. Видимо, время пришло. Пока все ясно?

— Кажется, да, — прошептала она.

— Хорошо. Чашу, в которую собрали кровь Христа, сохранили, и внутри этого сосуда, подслоем пчелиного воска, осталась ДНК Иисуса. — Коттен отступила, и Джон поднял руки, словно умоляя ее слушать и слышать его. — Я знал, что это тебя шокирует. Я сам был потрясен. Но это суть всей истории, то, что связывает все воедино. Некто, ведомый Люцифером, похитил Грааль и хочет с помощью ДНК воссоздать тело Христа. Этот человек, одержимый Сатаной, называется лжепророком. Я думаю, именно он и есть Великий магистр тамплиеров. Он готовит путь для Антихриста. Именно он всем управляет, он предводитель семи голов. Так Люцифер отомстит Богу — использует саму плоть и кровь Господню для дьявольских деяний. Это и есть мерзость. — Джон взял Библию. — Я перечитывал Откровение, пока ты спала. Все знаки, ответы на все вопросы находятся тут. — Он нашел отрывок и стал читать: — Глава 13, стих 14: «И чудесами, которые дано было ему творить перед зверем, он обольщает живущих на земле, говоря живущим на земле, чтобы они сделали образ зверя, который имеет рану от меча и жив». Несколько лет назад никто не мог даже в шутку подумать о том, чтобы «сделать образ зверя». Но с помощью современных технологий и учитывая, что у нас есть ДНК Христа, лжепророку было бы легко создать Антихриста, совершить чудо — клонировать тело Христа, тело, воскресшее из мертвых после распятия и «имеющее рану от меча». А вот глава 13, стих 15: «И дано ему было вложить дух в образ зверя». Клонировав тело Христа, лжепророк сможет дать жизнь, создать жизнь. Помимо естественного деторождения, только с помощью клонирования человек может давать жизнь. — Джон глубоко вздохнул. — Коттен, именно ты была избрана Богом, чтобы это остановить.

— Почему я? Почему не какая-нибудь мать Тереза, или Билли Грэм[30], или Папа?

— Не буду лгать, будто знаю, почему Господь делает что-либо, но каковы бы ни были причины, он выбрал тебя. Тебе дано было знать язык Небес — язык ангелов. Все происходит по мановению руки Всевышнего. Подумай об этом, Коттен. Тебя что-то привело ко мне, но будь на твоем месте другая женщина, возможно, я бы не заинтересовался и шкатулка не попала бы в Ватикан. Другая могла бы не найти меня в архиве новостей, не стала бы меня искать. Другая не оказалась бы журналисткой. Не было бы никаких новостей, Торнтон и Ванесса не помогли бы ей раскрыть тайну. Чаша могла бы просто исчезнуть, оказаться в недобрых руках, и плану Сатаны ничто бы не препятствовало. Бог и Сатана сражаются каждый час и каждую минуту. Мы не можем осознать это до конца. Мы — лишь инструменты в Его руках. Бог вел тебя по жизни так, что ты попала в гробницу именно в тот день и час. Когда Гэбриэл Арчер передал тебе шкатулку, он передал тебе и задачу победить Сатану во второй…

— Хватит! Не хочу больше слышать. Прекрати! — Коттен с рыданиями упала Джону на руки. — Нет, — всхлипывала она, — я не могу этого сделать, не могу. Это ошибка.

Джон прижал ее к себе:

— Бог не избрал бы тебя, если бы не верил в твои силы. И если это ошибка, зачем бы они стали делать все возможное, чтобы тебя остановить?

Коттен задержала дыхание:

— Но почему они меня не остановили? Зачем убили Ванессу и Торнтона? Почему не меня?

Джон взял ее лицо в ладони:

— Потому что Он хочет, чтобы ты выполнила миссию. Ты — Его избранница, Коттен. Пока ты выполняла все, что Он просит. — Джон убрал волосы с ее глаз. — Ты однажды рассказывала, что твой папа думал, будто ты должна стать великой. Я думаю, он был прав. Я верю, что ты особенная. Теперь и ты должна в это поверить.

— Я всего лишь Коттен Стоун, — слабым голосом ответила она. — Простая девушка с фермы в Кентукки, дочь Фурмиила и Марты Стоун — простых фермеров. Уж конечно, никакая не особенная. Ты — другое дело. Это можно понять. Почему не тебе поручили остановить это — чем бы оно ни было?

— Наверное, Он знает, что я не смогу. Он не избрал меня, но позволил помогать тебе. Видимо, Он знает, что никому из нас не справиться в одиночку.

— Это у тебя есть вера. Черт, ты с ним постоянно разговариваешь. — Коттен прикоснулась к кресту. — Я с детства ни разу не молилась.

— Молитва — это не то, что ты шепчешь, стоя на коленях в церкви. Молитва — это обращение к Богу. Я бы сказал, что Он нашел способ поддерживать связь, правда? — Джон говорил очень тихо. — Он видит все недостатки моей веры. Я не хотел ничего, кроме служения Богу, но никогда полностью не посвящал себя Ему. Как бы сильно я ни хотел прожить жизнь для Бога, мне не удавалось найти способ, я бросался из одного начинания в другое. Я гнал сомнения. Но от Господа не спрятаться.

— Перестань, Джон. Я видела твою силу, твою твердую веру. Но я никогда ни во что не верила, даже в себя. Я всегда хотела то, чего не могла получить. Посмотри на себя, посмотри, как ты доказывал свою преданность, выполняя угодные Богу дела. А я ничего не сделала!

Ей стало горько. Неужели она разрушила его веру? Это было бы несправедливо; он хороший человек.

Если бы они не встретились, если бы она не втянула его в свою запутанную жизнь… Все, к чему она прикасается…

— Я должен доверять Ему, верить, что Он привел меня к этому дню, привел меня к тебе. — Джон посмотрел ей в глаза, словно хотел прочитать ее мысли. — Коттен, это еще не все…

Он отстранился, и ей сразу стало холодно.

— Джон, что еще? Не скрывай от меня ничего, только не сейчас. Хуже все равно некуда.

Была ночь, но Чарлзу Синклеру не спалось. Он подремал с полчаса и открыл глаза; голова была ясной. Не время бездельничать. Его мозг и тело были в постоянном напряжении от того, что происходило всего в нескольких шагах от спальни.

Синклер выскользнул из кровати, подвинул одеяло, положил подушку под бок жене, чтобы та не заметила его отсутствия. Ни к чему ее беспокоить. Он прошел из жилой части дома в лабораторию, желая убедиться, что там все в порядке, что процесс идет нормально, в соответствии с графиком.

Синклер прижал палец к сканеру ДНК, потом ввел личный код. Через миг раздался знакомый глухой лязг, магнитный замок открылся. Чарлз толкнул стальную дверь и вошел. В лаборатории молекулярной биологии было темно — горели только аварийные лампы и светились мониторы. Синклер улыбнулся, скользнув взглядом по своему ценному приобретению. Он прошел мимо центрифуги, инкубаторов и приблизился к длинной стойке, где в акриловом футляре лежала Чаша, а рядом — серебристый титановый чемоданчик.

Среди сверкающего хрома, нержавеющей стали, меди и стекла Грааль казался неуместным анахронизмом. Древний воск, тщательно снятый с поверхности Чаши, находился в отдельном запечатанном контейнере. Его заменил тонкий слой специального полимера, прозрачного, как целлофан, — он покрывал Чашу изнутри и снаружи.

Синклер перешел к другому пластиковому контейнеру, поистине необычному — созданному для единственной цели. Контейнер был закреплен под микроскопом, чтобы драгоценное содержимое не тревожили во время наблюдений; с боков тянулись трубки и шланги, позволяющие поддерживать состав воздуха, влажность и температуру. Внутри, в маленькой стеклянной чашке Петри, покоилось чудо. Но, в отличие от предыдущих опытов клонирования, выполненных другими учеными, суррогатной матери не будет. Вместо этого — и, вероятно, это его самосзамечательное изобретение, — девой, которая понесет этого младенца-Христа, станет искусственная матка. Он несколько лет экспериментировал с женщинами, которые за деньги соглашались быть суррогатными матерями, позже проводил опыты с донорскими матками. Но в обоих случаях процент неудач был слишком высок. Вначале развитие шло нормально, а затем клетки переставали делиться. Те зародыши, которых удавалось заставить расти, чаще всего не приживались. А с теми, что приживались, случались выкидыши.

Как раз когда Синклера преследовали эти неудачи, в его жизни появился старик. Через несколько месяцев он подвел генетика к созданию органа, превосходящего все творения природы — идеальной искусственной матки. И Синклер решил проблему клонирования приматов — почему происходит «генетический хаос» и, самое главное, как это исправить с помощью введения определенных белков. При этой мысли он довольно улыбнулся.

В комнате гудели компьютерные вентиляторы и мини-насосы. Синклер посмотрел в микроскоп и навел резкость.

— Мир вот-вот изменится навеки, — прошептал он. — Сын Божий принадлежит Сыну Зари.

Что значит — это не все? — спросила Коттен. Ее руки дрожали от ужасного предчувствия.

Джон отошел от окна.

— Я говорил, что пока ты спала, я перечитывал Откровение. Казалось таким очевидным, что мы столкнулись со злом в чистейшем виде. Но потом я прочитал еще несколько отрывков из Иезекииля, Матфея и других, описывающих Второе Пришествие. Нужно понимать, что когда они писали об этом событии, то думали, что это произойдет скоро, возможно, даже при них. Их записи связаны с тогдашними обычаями, верованиями, традициями, и они использовали терминологию своего времени. Они понятия не имели о том, что произойдет через сотни, тем более — тысячи лет. Если бы ты взялась рассказывать любому из них о клонировании, тебя сочли бы сумасшедшей или даже еретичкой за мысли о том, что можно обладать божественной властью и создать человека. Когда я перечитал, как они описывают возвращение Христа на Землю, то понял, что это может — всего лишь может — быть задумано именно так.

— Что ты имеешь в виду?

— Это действительно может быть Вторым Пришествием.

— Ты о чем?

— В Откровении Иоанна Богослова — Апокалипсисе — много видений апостола Иоанна, человека, который понятия не имел об известной нам науке. Он как мог предсказывал события, полагаясь на сведения, которыми располагал в свое время. Сегодня с помощью его слов я убеждал тебя, что все происходящее — это попытка Люцифера отомстить Богу, что мы вот-вот увидим рождение Антихриста. Но представь, что тут кроется нечто большее. Что, если использование ДНК из Грааля и клонирование Иисуса Христа — и есть Второе Пришествие? Время самое подходящее. Все знаки говорят об этом. А вдруг мы, думая, что останавливаем зло, на самом деле остановим истинное Второе Пришествие?

Джон перевел взгляд на потолок, потом снова на Коттен.

— Понял, нужно достучаться до фермерской девчонки, которая живет в твоей душе. Поговорим о коровах.

Коттен смущенно хихикнула.

— Один из знаков, по которым, как сказано в Библии, можно догадаться о приближении конца, о том, что Иисус возвращается — это восстановление Храма в Иерусалиме. Но те, кто будут отстраивать Храм, должны пройти очищение. В Книге Чисел, глава 19, стих 2, говорится, что нужно зарезать и сжечь «рыжую телицу без порока, у которой нет недостатка и на которой не было ярма». Из ее пепла нужно сделать пасту для церемонии очищения.

— Это должно быть просто.

— Но безупречных рыжих коров не рождалось со времен Ирода, когда в 70 году нашей эры Храм был разрушен — то есть около двух тысяч лет. До прошлого апреля. В 1997 году решили, что родилась нужная, но у нее на кончике хвоста появились белые волоски, и ее признали негодной для жертвоприношения. Но телочка, родившаяся в апреле, именно такая, как нужно. Так что, как видишь, очищение может пройти в соответствии с указаниями, полученными Моисеем. Евреи, конечно же, захватят Храмовую гору и начнут строительство. Рыжая корова означает, что время пришло.

Коттен нахмурилась, пытаясь все осмыслить.

— Так ты говоришь, что есть два пути — клонирование может быть делом рук Сатаны или означать, что прямо сейчас происходит Второе Пришествие — происходит с помощью клонирования?

— А вдруг цель Сатаны — использовать нас с тобой, чтобы нарушить планы Бога?

Коттен уселась на кровать.

— Я так запуталась, что не могу думать связно. Ты только убедил меня, что кто-то собирается создать Антихриста, а теперь переворачиваешь все с ног на голову.

Он взял ее за плечи:

— Я полагаюсь на интуицию. Могу и ошибаться. Но я думаю, мы вот-вот столкнемся с теми, кто похитил Грааль и хочет клонировать Иисуса. Мы узнаем, кто они, и попытаемся их остановить. Но вдруг я все понял неправильно?

Коттен убрала его руки со своих плеч и сжала, качая головой.

— Нет. Бог не допустил бы такого. Ты слишком хороший. В твоем теле нет ни единой клеточки, которая могла бы сделать что-то плохое.

Она посмотрела в глаза Джону — пристальный взгляд, буйство темно-синего моря в шторм — и взмолилась, чтобы это оказалось так.

На следующее утро, после беспокойной ночи и нескольких часов сна, Коттен и Джон взяли такси и поехали за костюмами. Сначала побывали в магазинах, но цены там кусались. Разумнее взять напрокат.

Джон начал с наряда Генриха VIII, но на его стройной фигуре костюм висел складками там, где ему следовало бы натягиваться, и болтался там, где должен был облегать. Вид совсем не королевский, заявила Коттен. Когда Джон вышел в наряде Тутанхамона, она скорчилась от смеха и отправила его переодеваться. Но когда он снова появился в виде Элвиса, распевая «Голубые замшевые туфли», она расхохоталась на весь магазин.

Коттен перемерила наряды Марии Антуанетты, Питера Пэна… и ангела. Она предстала перед Джоном в виде ангела, с крыльями из перьев, в белой полупрозрачной накидке, прошитой серебристыми нитями, и он резко выдохнул.

Коттен подняла брови.

— Решила, что надо хотя бы попробовать.

— Ты такая… красивая, — протянул он.

Это прозвучало, словно мысли вслух, поэтому она промолчала. Увидев себя в зеркале в полный рост, она подумала о Мотнис и о том, есть ли на самом деле у ангелов крылья. Костюм был чудесный, но хотелось чего-то не такого громоздкого, учитывая, что, возможно, придется убегать, если она вляпается в ловушку.

Словно внезапный удар, страшная действительность испортила все веселье.

Джон в конце концов выбрал черный плащ Призрака Оперы с маской из полупрозрачного пластика, а Коттен — синее платье Алисы в Стране Чудес и такую же, как у Джона, бесцветную просвечивающую маску, только с ярко-розовыми губами.

— Отличный выбор, — похвалила продавщица. — Сами понимаете, ассортимент уже невелик, но выглядите вы потрясающе. — Она выписала чек. — С вас сто четыре доллара.

Джон протянул ей две банкноты по пятьдесят и одну в пять долларов, продавщица дала ему сдачу.

— Мне нужен номер кредитки для залога, — сказала она.

— Но мы заплатили наличными, — воскликнула Коттен.

— Я знаю. Но бывает, что клиенты не возвращают костюмы. Таковы правила. Мы снимаем деньги с карточки, если костюмы не вернули через сорок восемь часов.

Джон обнял Коттен за талию, притянул к себе и широко улыбнулся.

— Мы с Джен начинаем с нуля, — заявил он. Джен? Коттен мысленно повторила имя, сдерживая порыв ткнуть его локтем.

— Когда мы только поженились, — продолжил он, — у нас возникли финансовые сложности. И когда мы расплатились с долгами, то закрыли все карты. Если не можем заплатить за что-то наличными, то не покупаем.

Такое у нас правило. Правда, солнышко? — Он улыбнулся Коттен.

— Точно, — ответила она.

— Может, мы оставим в качестве залога еще сотню долларов? — Он притянул Коттен еще ближе, заставляя прижаться к себе, и чмокнул в щеку. — Мы поклялись никогда больше не влезать в долги.

Продавщица смотрела, как Джон толкает через прилавок стодолларовую купюру.

— Управляющего сейчас нет, он бы решил, — произнесла она, оглядываясь. — Я даже не знаю…

— Мы честные люди, — заявил Джон. — Мы впервые на Марди-Гра. Копили весь год. Почти из штанов вылезли, чтобы попасть сюда.

— Пожалуйста, — попросила Коттен. — Мы с Бад-ди так долго этого ждали. — Она не удержалась и бросила взгляд на Джона. Джен и Бадди.

Девушка вздохнула:

— Ладно, но поклянитесь, что завтра их вернете.

— Обязательно, — сказал Джон. — Спасибо.

— Солнышко? Джен? — повторила Коттен, когда они вышли на улицу. — Да ты просто артист. Сладкоголосый… — Она оборвала себя.

— Дьявол? — продолжил он.

Коттен опустила глаза — опять сболтнула глупость.

— Немного подсластить мои слова не повредит.

— Кстати, я тоже проголодался, — заметил Джон. — Но, пожалуй, предпочел бы оладьи или пралине.

С костюмами в руках они прошли несколько кварталов, остановились у ресторанчика «Кейджунский мулат», съели по сэндвичу, потом взяли такси и поехали назад, в «Голубой залив».

— Парад Орфея начнется часа в три, — сказал Джон, читая брошюру о Марди-Гра. — Но у тебя встреча не раньше половины седьмого?

— Наверно, ему хочется, чтобы стемнело. Парад продолжается пять с половиной часов.

— Коттен, я буду в нескольких шагах от тебя, так что…

— Ты знаешь, что я не хочу, чтобы ты шел. Если из-за меня с тобой что-то случится…

В пять они нарядились и принялись изучать карту города.

— Он переоденется пиратом. Это все, что мы знаем, — сказала Коттен. — В половине седьмого на перекрестке Сент-Чарлза и Джексон, наверное, будет целая дюжина пиратов.

— Иди первая, — предложил Джон. — Я подожду, когда ты доберешься до перекрестка, и тоже выйду. Вероятно, этот тип уже знает, где мы остановились, и будет следить с самого начала. На третьем перекрестке подожди меня на углу. Повозись с костюмом или еще что-нибудь, чтобы я успел догнать. Только не оборачивайся, а то выдашь меня. Готова?

— Нет. Но я все равно пойду.

Джон открыл ей дверь, и Коттен вышла. Через несколько минут он последовал за ней.

Чем ближе они подходили к параду, тем плотнее становилась толпа.

У третьего перекрестка Коттен остановилась, чтобы поправить фартук из тонкой белой кисеи. Перевязав пояс, она воспользовалась возможностью и украдкой оглянулась. Народу было слишком много, и она не увидела, близко ли Джон.

Вдруг ее подхватил поток людей, словно листок на реке. Коттен постоянно налетала на кого-нибудь, ее пихали, и от этого пульс бился даже в кончиках пальцев. Она вспомнила уличный фестиваль в Майами, и сердце сжалось. Человек с автоответчика, тот, кто велел ей приехать в Новый Орлеан, тот, кто изменил голос, тот, кто, вероятно, хочет убить ее, мог идти рядом с ней, даже толкать ее.

Неподалеку взорвался фейерверк. Коттен подпрыгнула, в горле пересохло, словно в рот насыпали песка. Кожа под маской покрылась потом, капелька скатилась по спине.

Она продолжила путь в толпе. Мимо полз огромный помост, украшенный горгульями, сверкающими переплетенными нитками бус, искусственными золотыми дублонами и гирляндами. Сотни рук тянулись за сувенирами. На спину брызнула холодная струя. Коттен резко обернулась.

— Извините, — буркнул ухмыляющийся человек позади нее, поднимая над толпой пластиковый стаканчик с пивом.

Коттен отступила в сторону и преодолела еще несколько ярдов, медленно пробираясь к месту встречи. Ей хотелось оглянуться на Джона, но она сдерживалась. Коттен взмолилась, чтобы он не потерял ее из виду. Смешно, за последние дни она молилась больше, чем за десять лет.

Наконец она остановилась на нужном углу. Толпа давила, душила ее. В костюмах были не все — некоторые только в масках, другие в повседневной одежде, с болтающимися на шее нитками бус. Попадались странные типы — например, мужчина, который прошел мимо, сверкая голым задом в вырезе джинсов, или полуобнаженные девушки в одних бусах. Бусы носили все.

Коттен сняла маску и медленно повернулась кругом, рассматривая толпу, показывая свое лицо.

Сначала она заметила повязку на глазу, затем лиловые штаны, белую рубаху, бороду, усы, пиратскую шляпу и — немного не к месту — плотные рабочие перчатки. Сердце замерло, когда пират приблизился к ней и схватил за руку.

Она сопротивлялась, стала вырываться.

— Идем со мной, — сказал он. — Не бойся. Коттен пошла, рискнув обернуться. Если Джон и там, его скрывает толпа. Но ее внимание привлекло кое-что другое — грузный мужчина в костюме монаха и маске неуклюже продирался в толпе, расталкивая людей. Пират тянул ее вперед.

— Идем! — закричал он, заметив, что она медлит. Коттен встретилась взглядом с монахом, который тяжело шагал к ним.

Пират оглянулся через плечо, проследил заёе взглядом и застыл.

Очередной взрыв фейерверков испугал Коттен, она съежилась, подняв плечи и прикрыв лицо рукой. В ту же секунду монах достал оружие из-под коричневой рясы. Она услышала щелчок — громче и ближе, чем фейерверки. Увидела вспышку из дула пистолета и почувствовала, что захват на ее руке разжался. Пират рухнул на землю.

Коттен завизжала, в толпе началась паника. В кого целились, в нее или в пирата?

Люди падали, их сбивали с ног соседи, пытающиеся убраться из-под огня.

Кто-то прыгнул на вооруженного человека, чтобы вырвать пистолет. Монах ударил нападавшего локтем в лицо, взмахнул пистолетом, перешагивая через упавших.

В гуще толпы Коттен заметила, что к стрелявшему пробирается Джон. Прыгнув, он налетел на монаха со спины и повалил его на тротуар. Люди, оказавшиеся в этой давке, спотыкались, падали и с воплями разбегались.

Оба — и Джон, и монах — исчезли с глаз, затерялись в свалке. Коттен опустилась на землю рядом с пиратом. Кровь текла у него изо рта на искусственную бороду. Белая рубашка заалела.

Наконец толпа поредела, испуганные люди бежали прочь от перекрестка.

— Сейчас придет помощь, — сказала Коттен пирату. — Все будет хорошо. — Она высматривала Джона.

«О Господи, пожалуйста, сделай так, чтобы он выжил». Она заметила, что раскачивается. «Пожалуйста. Пожалуйста».

Пират закашлялся, но звук был похож скорее на бульканье.

— Сен-Клер… — пробормотал он. — Останови Синклера.

Коттен сдернула с него накладную бороду и усы и сняла пиратскую шляпу.

— Господи, — ахнула она.

— Коттен! Тебя ранило? — крикнул Джон, подходя к ней сзади, запыхавшийся, с окровавленной губой.

Коттен вскочила на ноги и обняла его.

— Слава богу, слава богу, — воскликнула она. — Нет, я цела. И ты тоже. Что с монахом?

— Вырвался и исчез в толпе. Я бросился за ним, но там слишком много народу.

— Это неважно, — сказала она, проводя ладонью по его щеке, посмотрела на раненого и прошептала: — Джон, это же…

Джон нагнулся и взглянул на пирата.

— Пресвятая Матерь Божья.

В 1442 году в Шотландии сэр Уильям Сен-Клер, из рода Сен-Клеров, или Синклеров, которые с 1118 года состояли в Ордене тамплиеров, начал строительство университетской церкви Святого Матфея. Церковь спроектировали в форме креста, но была закончена только часовня. Эту часовню, загадку даже для современных ученых, строили по архитектурному плану Храма Соломона. В каменной кладке выгравированы изображения маиса и алоэ — растений Нового Света, — однако часовню завершили до путешествия Колумба. По всей часовне нанесены христианские, исламские, кельтские, языческие и масонские изображения, иероглифы и символы. Была выдвинута гипотеза, что здесь тамплиеры спрятали сокровища и священные реликвии. Это готическое сооружение называют часовней Росслин.

Это вы звонили? Велели приехать в Новый Орлеан? — Подолом платья Коттен стерла кровь с лица человека в пиратском костюме. — Зачем? Что вам известно?

— Я согрешил против Господа. Это тяжкий грех. Я готов принять свою судьбу. — На тротуаре, глядя в ночное небо, лежал Антонио Януччи. — Боже, прости меня, — бормотал он. — Вы… вы должны остановить Синклера. Он творит мерзость. — Кардинал ухватился за рукав Кот-тен, пытаясь подняться.

— Коттен! Список Торнтона, — догадался Джон. — Сен. Син. Сен-Клер. Сен-Клер — французское имя, в Англии они стали называться Синклерами. Знаменитый древний род тамплиеров. Вот оно. Имя Великого магистра — Синклер, — выпалил Джон. — Где он? Как его остановить?

Януччи с трудом достал из-под рубашки окровавленный конверт.

— Возьмите и… — Он не договорил из-за клокочущего кашля и со свистом вдохнул.

Опустившись на колени возле кардинала, Джон взглянул на содержимое конверта и перевел взгляд на Коттен.

— Это приглашение на бал-маскарад, сегодня вечером, в поместье доктора Чарлза Синклера.

— Ох, черт, — произнесла Коттен. — Чарлз Синклер.

Джон наклонился к Януччи:

— Вы хотите, чтобы мы пошли? Мы должны с помощью этого войти?

Кардинал кивнул и похлопал по карману брюк.

Джон достал у него из кармана пластиковую коробочку, открыл крышку, тут же захлопнул и уставился на кардинала.

— Господи Иисусе, что вы наделали? Приближался вой сирен.

Кардинал хотел что-то сказать, но лицо его исказилось.

— Мы останемся с вами, — сказала Коттен. Януччи заморгал, хватка на рукаве Коттен ослабла.

Он уронил руку на землю, тяжелое дыхание утихло, потом остановилось.

Коттен провела рукой по лицу.

— Он умер.

Джон перекрестил кардинала и посмотрел на девушку.

— Надо убираться отсюда.

— Разве ты не должен его соборовать или что-то в этом духе?

— Коттен, тот человек мог целиться в тебя, а не в Януччи. Нам нужно уходить, немедленно.

Он поднял Коттен на ноги и потянул за собой, а она все оглядывалась на тело кардинала, распростертое в луже крови.

Они свернули на боковую улицу, к темным переулкам. Вой сирен наконец смешался с отзвуками джаза и криками уличных торговцев и зазывал.

Коттен запыхалась, в боку закололо, пришлось остановиться.

Она метнулась в нишу, где находился вход в небольшую лавку древностей, закрытую на ночь. Втянула Джона за собой и прислонилась к двери, хватая ртом воздух.

— Я больше не могу идти.

Тяжело дыша, Джон стянул маску Призрака.

— Может, вернемся в мотель и снимем костюмы? — спросила Коттен.

Он покачал головой, наклонился в тесной нише и уперся руками в колени.

— Они нам понадобятся, чтобы попасть на бал-маскарад.

— А как быть с этим? — Она указала на пятна крови на подоле.

— Найдем туалет и отмоем их, как сумеем. — Все еще с трудом переводя дух, он посмотрел на Коттен. — Кажется, ты слышала о Синклере.

— Да, — она закрыла глаза. — То, что ты говорил про клонирование… наверно, так и есть. Чарлз Синклер — генетик, Нобелевский лауреат. Занимается клонированием человека. На CNN часто делали репортажи о его достижениях.

Джон выпрямился и прошелся взад-вперед, тяжело дыша. Затем хлопнул себя ладонью по лбу.

— И как я сразу не сообразил, когда увидел «Сен» и «Син» в списке Торнтона? Это же подсказка.

— Но ты же не знал о Чарлзе Синклере, о том, что он генетик.

— Нет, но я знаю о Сен-Клерах, Синклерах. Вот когда я должен был догадаться. Еще в XV веке Уильям Сен-Клер построил в Шотландии, недалеко от Эдинбурга, часовню Росслин. Она имеет непосредственное отношение к тамплиерам и современным масонам. Считается, что часовню построили, чтобы спрятать священный артефакт. Ходили слухи, будто в ней спрятан Ковчег Завета или даже мумифицированная голова самого Христа, если в такое можно поверить. Род Сен-Клеров очень древний. Не сомневаюсь, что Чарлз Синклер — прямой потомок Уильяма Сен-Клера, Великого магистра.

— Что мы должны делать на этом балу? — спросила Коттен.

Джон покачал головой.

— Надеюсь, мне это станет ясно, когда мы туда доберемся. Поверь мне, Януччи о чем-то конкретном думал. — Он вытащил из кармана пластиковую коробочку и открыл ее.

Увидев содержимое, Коттен охнула.

— Пожалуйста, выйдите из машины, — попросил охранник, открывая дверь автомобиля.

Джон вышел, Коттен за ним, оба в костюмах.

— Приглашения, пожалуйста, — протянул руку второй охранник.

Джон подал ему белую тисненую карточку, и охранник посветил на нее фонариком.

— Вытяните руки в стороны, сэр, — сказал первый охранник.

Джон подчинился, и охранник проверил его металло-искателем. Затем повернулся к Коттен и повторил процедуру.

— Приятного вечера, — пожелал он, возвращая приглашение, и отступил в сторону.

Джон расплатился с таксистом, и они с Коттен прошли мимо поста охраны в кованые ворота поместья Синклера. Пересекли подъездную дорожку и оказались на широкой подстриженной лужайке, полого спускавшейся к реке. Гости в маскарадных костюмах потягивали шампанское из узких хрустальных бокалов, гуляли по дорожкам освещенного факелами сада и у фонтанов. Струнный квартет играл Моцарта, ветер разносил нежные звуки над Миссисипи.

Судя по лимузинам и роскошным автомобилям у ворот, Коттен догадалась, что здесь собрались сливки новоорлеанского общества.

Джон сжал ее руку и кивнул на парадный вход, богато украшенный резьбой — крест тамплиеров и вьющиеся розы, выдавленные на золотом листке под названием поместья.

— Поместье Росслин, — прочитал Джон. — Синклер назвал его в честь часовни.

Несмотря на тщательно охраняемые ворота, Коттен почти не заметила охранников или людей в форме, когда они с Джоном бродили по саду.

— Странно, что не проверили наши удостоверения личности, — заметила она.

— На маскараде от фотографий мало пользы. — Джон кивнул на женщину с лицом, раскрашенным во все цвета радуги. — Обращай внимание на все странное, — добавил он. — Все необычное.

— Ты шутишь? Да тут все ненормальное, — ответила Коттен. — И не поймешь, кто есть кто. — Они прошли мимо фонтана — мальчика на дельфине. — Это напоминает место в Майами, о котором я рассказывала.

— «Вискайю»? Виллу, где ты познакомилась с Уингейтом?

Коттен кивнула и взяла его под руку.

Вскоре они оказались на деревянном причале на берегу Миссисипи. Их коснулся луч прожектора с буксира, словно трость слепого. Буксир тащил в темноте длинную вереницу барж.

Струнный квартет умолк, и из громкоговорителя раздался голос:

— Позвольте приветствовать вас на моем ежегодном праздновании Марди-Гра.

— Это, должно быть, Синклер, — произнесла Коттен.

— Прошу вас собраться у веранды, чтобы я мог видеть ваши замечательные костюмы.

Коттен и Джон прошли по мощеной дорожке и присоединились к гостям, собравшимся под балконом.

На балконе стоял мужчина в костюме крестоносца, с мечом на поясе. На груди у него был красный тампли-ерский крест.

— Добро пожаловать в поместье Росслин. Раздались восторженные аплодисменты.

— Это он, точно, — сказала Коттен. — Я видела его лицо в наших сюжетах о науке.

— Мы подготовили чудесный вечер с угощением и развлечениями, — продолжал хозяин. — Пока не подали ужин, гуляйте и наслаждайтесь прекрасным звездным небом. Думаю, вы все согласитесь с тем, что Луизиана — это божественное место.

Снова раздался гром аплодисментов, Синклер помахал гостям и исчез в доме.

— Вид у него не такой уж зловещий, — заметила Коттен.

— Помнишь историю о волке в овечьей шкуре? Они наблюдали, как толпа гостей редеет.

— А теперь что? — спросила Коттен.

— Пришло время обыскать особняк.

— С ума сошел? Как?

— Так, как они совсем не ожидают. Просто войдем парадную дверь.

Джон постучал медным дверным молотком, а Коттен нажала кнопку звонка.

— Готова? Она кивнула.

Дверь отворилась, и Коттен начала:

— Говорила тебе, нам нужен мобильник, ведь у нас ребенок. Пейджера не…

Она повернулась и посмотрела на человека, стоящего в дверях. Он был высокий, лысеющий, во фраке с белой бабочкой.

— Добрый вечер, — произнес он. Дворецкий, решила она, и мысленно назвала его Дживсом, потому что он был похож на мультяшный логотип популярной поисковой системы в Интернете.

— Ужин подадут в девять, — сказал Дживс. — До этого доктор Синклер не принимает гостей.

— Нет-нет, — воскликнула Коттен. — Нам нужно позвонить. Няня только что прислала сообщение на пейджер.

— Малыш заболел, — добавил Джон. — Жена нервничает. Это наш первый ребенок, и мы его впервые оставили с няней.

Коттен откинула волосы назад и заявила Джону:

— Я тебе говорила, не нужно было приходить. — Она повернулась к дворецкому. — Можно нам позвонить? Прошу вас.

Помедлив, Дживс шагнул в сторону, освобождая проход, и жестом пригласил их.

— Спасибо, — поблагодарила Коттен.

Они прошли за дворецким через мраморный холл мимо двойной спиральной лестницы.

— Сюда, — указал Дживс.

Он проводил их в кабинет: панели из темного дерева, большой письменный стол на резных ножках, кожаное кресло с высокой спинкой, несколько стульев, столиков и книжные полки от пола до потолка, забитые сотнями книг. Плотные шторы скрывали французские окна.

Дворецкий зажег лампу у телефона на письменном столе.

— Мы очень благодарны, — сказал Джон. Дживс прошел через комнату и остановился в дверях.

Коттен взяла беспроводной телефон и набрала номер, не нажимая кнопку вызова. Прижала трубку к уху, подождала и закатила глаза.

— Занято.

— Должно быть, няня сидит в Интернете, — предположил Джон, глядя на дворецкого. — У нас до сих пор старый добрый модем.

— Будь твоя воля, мы бы и без электричества жили, — холодно произнесла Коттен и облокотилась на стол. — Вы не возражаете, если мы подождем и позвоним еще раз?

Джон сел в кожаное вертящееся кресло.

— Мы не хотим вас задерживать, — сказал он дворецкому. — Как только дозвонимся, сами найдем выход.

Дживс опустил голову, словно размышляя, как лучше поступить.

— Хорошо, — нерешительно произнес он. — Найдете дорогу?

— Конечно. И большое вам спасибо. — Коттен благодарно улыбнулась. Когда дверь закрылась, она произнесла: — Черт, я думала, он так и не оставит нас.

Джон распахнул дверь:

— Давай начнем со второго этажа. Внизу будет много народу.

Они выскользнули из кабинета и прокрались по лестнице. Коттен замирала от каждого звука.

Первые три двери вели в спальни, четвертая — в кабинет с домашним кинотеатром во всю стену — плазменным телевизором, ДВД-проигрывателем и колонками.

— Ничего себе, — заметила Коттен.

Также в комнате стоял компьютер — видимо, для удобства гостей, чтобы они могли выходить в Интернет или проверять почту.

Девушка подошла к окну, отдернула прозрачную штору и выглянула на улицу.

— Значит, вот такие богатства достаются тем, кто продал душу. — Она повернулась к Джону. — А что мы вообще ищем?

— Надеюсь, поймем, когда увидим, — покачал головой Джон.

Они осмотрели еще несколько роскошных спален, но там ничего не оказалось. Коттен представила, как Януччи сидел ночью на одной из этих кроватей и обдумывал свои действия.

В конце коридора оказалась небольшая дверь.

— Кладовка? — предположила Коттен.

— Возможно.

Зв дверью обнаружилась крошечная аппаратная с проектором на высокой подставке. Объектив был направлен через квадратное окошко в просторный зал для видеоконференций. Возле проектора стояла аудиоаппаратура и еще какая-то электроника. Из зала доносились приглушенные голоса.

Джон и Коттен протиснулись мимо проектора и стоек с оборудованием и выглянули в окошко. В центре зала Коттен увидела полированный стол из темного дерева, вокруг него — десять высоких стульев. Сидели всего двое — Синклер и какой-то незнакомец. На противоположной стене светилось семь экранов, с каждого смотрело лицо.

— Боже мой, — тихо произнесла Коттен. — Я знаю этих людей. Это те, из списка Торнтона!

— Хранители, семь голов. И еще двое — девять из десяти рогов, — прошептал Джон, кивая на Синклера и второго человека за столом. — Почти вся банда.

— Кого не хватает?

— Не знаю.

Синклер говорил с Гирхартом, но звукоизоляция в аппаратной не позволяла слышать их беседу.

Джон заметил ручку в стене и надпись: «вывод звука». Он стал медленно поворачивать ее, и голоса зазвучали громче.

Говорил Синклер:

— Добро пожаловать, джентльмены. Вы все знаете моего помощника, Бена Гирхарта.

Коттен подскочила. Гирхарт… Гирхарт… Она пихнула Джона.

— Бен Гирхарт — это имя на визитке, которую тогда в «Вискайе» получил Роберт Уингейт. Черт, да этот человек — правая рука Синклера. — Слова не поспевали за ее мыслями. — Уингейт тоже в этом замешан.

Она закрыла глаза. Теории Джона о Боге и дьяволе были зловещими, но далекими, нереальными. Она не могла представить битву Люцифера с Господом, разве что в другом мире или на телеэкране. Но тут замешан кандидат в президенты… События из туманного царства вымыслов превратились в слепящую реальность. Все становилось… слишком настоящим.

— Что с тобой? — прошептал Джон.

Не успев ответить, Коттен услышала голос Синклера и снова повернулась к окну.

— Я хочу воспользоваться случаем и отметить наш нелегкий труд. Мы на гребне волны, которая затопит все человечество. Мы получим наконец награду, достойную нашего происхождения. Наш план удался до мельчайших деталей. Даже наш добрый кардинал сыграл свою роль и повел себя так, как мы и ожидали. Он выполнил свою задачу, и теперь удален из паствы.

Люди на экранах забормотали.

— Лишь самые чистокровные из нас собрались здесь в этот вечер, — продолжил Синклер, — и мы ступаем на важнейший путь в истории человечества — вот-вот случится Второе Пришествие Иисуса Христа, Агнца Божьего. Всего в нескольких шагах от этой комнаты совершается чудо.

— Чудо? — шепнула Коттен. — Думаешь, он создает клона прямо здесь, в поместье Росслин?

Джон убавил звук.

— Более подходящего места не найти. Наверняка где-то в доме есть лаборатория — вот почему Януччи хотел, чтобы мы пришли сюда и остановили клонирование, разрушили это.

— Но если это так, зачем же Синклер собрал столько гостей?

— Может, он слишком самоуверен и считает, что его не остановить. К тому же гостей тщательно проверяла охрана. Это можно объяснить событиями 11 сентября. Видимо, Синклер — важная шишка, а если такой маскарад устраивают каждый год, вряд ли он стал бы отменять праздник и давать повод для любопытства. Найти лабораторию может быть проще, чем мы думали. Знаешь, иногда лучший способ что-то спрятать — положить на самом виду.

Коттен лихорадочно размышляла, пытаясь собрать все воедино.

— Что-то не сходится.

— Что именно?

— Ты сказал, ее будет легко найти. Мы и сюда легко пробрались, слишком легко. — Она потерла виски. — Это не мы такие умные, что пробрались к Синклеру. Нас сюда заманили. Мы делали в точности то, что они хотели. Мы мошки, залетевшие в огонь.

Джон помрачнел.

— Ты слышал Синклера? — спросила Коттен. — Януччи выполнил свою задачу. Он должен был не только заменить реликвию подделкой. Они знали, что он нас приведет. Он был наживкой. Дал нам приглашение.

Джон достал из кармана коробочку, переданную кардиналом.

— Думаешь, они об этом знают?

Тихий щелчок заставил его спрятать коробочку обратно в карман. Дверь в аппаратную открылась, в проходе, на фоне освещенного коридора, возник силуэт крупного мужчины.

— Solpeth, Коттен.

На секунду — словно искра пробежала — ей захотелось подпрыгнуть, подбежать к нему, обхватить за шею, крепко-крепко обнять. Но потом сердце ухнуло, и она осознала — он сказал «здравствуй»… как Мотнис, на енохианском языке.

— Дядя Гас?

Что он здесь делает… в монашеской рясе, с пистолетом, направленным на нее? Коттен недоверчиво покачала головой и пристально посмотрела на него.

— Я думала, ты…

— В реанимации, после ужасной автомобильной аварии? Нет, я здоров. Нам нужно было тебя напугать, чтобы ты побежала, отвлеклась, пока мы здесь были заняты.

Дядя так знакомо улыбался, говорил тихо и ласково.

— Мы пытались задержать тебя в Нью-Йорке. Так было бы проще. Но отец Тайлер все испортил, когда пришел тебе на помощь. — Он взглянул на Джона. — Сначала вы не фигурировали в плане. Поэтому пришлось вас придержать, также, как и Коттен. Заблокировать карточки. И в то же врдмя заставить вас бежать. В отчаянном положении люди теряют ясность мысли.

— А Торнтон?.. Ванесса? — Коттен пошатнулась от такого вероломства.

— Твой приятель был чертовски хорошим репортером. Он слишком близко подобрался. Мы были уверены, что он все тебе рассказал. Но эта фотомодель… просто печальное совпадение. Уингейт запаниковал. Пошел напролом. Он мог тебя поранить.

Коттен сглотнула, в пересохшем горле першило.

— А пожар в хижине? Это вы устроили?

— Тут мы скрестили пальцы и положились на удачу. Некоторое время боялись, что ты не выберешься. Я уже хотел подойти и постучать в дверь, чтобы вас разбудить.

— Почему? Что происходит, дядя Гас? — Голос ее сорвался.

— Извини, милочка, но я должен проследить, чтобы ни ты, ни священник больше ничего не натворили. Все закончилось.

Коттен сердито уставилась на него.

— Я тебе доверяла. Всегда, с самого детства. — Помолчав, она спросила: — Это вы убили кардинала?

— Он выполнил свою задачу, — вздохнул Гас.

— Что-то не верится, что кардинал Януччи сознательно в этом участвовал, — заметил Джон. — Он не мог знать о том, что здесь происходит — о клонировании.

— Напротив, отец Тайлер. Он знал. Хотя слегка заблуждался, думая, что помогает устроить Второе Пришествие. Забавно, но он был прав. В конце концов, это действительно будет Вторым Пришествием. Иисус вот-вот родится снова… почти такой же.

— Но Януччи раскаялся, — сказал Джон. — Он понял, что натворил, и попросил Господа о прощении.

Гас закатил глаза:

— Может быть. Чужая душа — потемки. Но поведение кардинала было предсказуемо. Мы это понимали с самого начала. Поэтому его и выбрали. Синклер позволил Януччи раскрыть наш истинный замысел, затем дал ему сбежать и связаться с вами — пригласить вас на бал. Он был просто приманкой.

— Почему ты не убил меня, когда его пристрелил? — спросила Коттен.

— Так гораздо чище. Мы знали, что вы придете сюда — ты и Тайлер. Два по цене одного, так сказать. — Гас Руби помолчал, словно не желая продолжать. — С твоим дружком-священником нужно разобраться, но дело в том, что я не могу убить тебя.

— Потому что ты мой дядя? — Она с трудом принимала его объяснение.

— Ну как тебе объяснить… — протянул Гас. — Я брат твоего отца, только не в обычном смысле. Но все равно член семьи.

Коттен заморгала, качая головой:

— Я не понимаю.

— Разумеется, нет. Ты точно так же не поняла, когда Арчер назвал тебя «единственной». Впрочем, он даже преуменьшил. Пожалуй, рассказать тебе об этом можно и сейчас, какая разница.

Коттен сжала руку Джона. Гас кивнул священнику.

— Необходимо кое-кого представить. Отец Тайлер, вы знаете, кто сейчас стоит рядом с вами? Познакомьтесь, это Коттен Стоун, дочь Фурмиила Стоуна. Вы разве не слышали о Фурмииле, ангеле Одиннадцатого часа? Фур-миил… один из тех, кого называют падшими, Наблюдателями, — мой брат.

Коттен показалось, что у нее галлюцинации.

— Подожди, — прошептала она. — О чем ты говоришь?

— Твой отец был с нами с самого начала. Сражался в Великой битве. Когда мы потерпели поражение, нас изгнали сюда, приговорили к вечным скитаниям по Земле. Со временем твой отец пал духом и стал молить Бога о прощении. Он оставил наши ряды… предатель. Он пресмыкался, позорил нас. Бог сжалился над ним, подарил ему жизнь простого смертного. Ему было позволено жениться и рожать детей. Ты и твоя сестра-близнец — его отпрыски, полукровки, нефилим. Но твоему отцу пришлось расплачиваться за Божью милость. Бог эгоистично забрал твою сестру и оставил в мире тебя — сражаться в Его битвах. Естественно, Фурмиил поддался уделу смертных, сломался под гнетом мук совести из-за того груза, что взвалили на тебя. И ради чего? Ради невзгод и страданий. Он решил оборвать свою жизнь, снова обмануть Бога. Как я и сказал, он был слаб. — Гас перевел взгляд на Джона. — Знаешь, священник, твой Бог — не такой, как ты думаешь. Это не тот всеблагой, всепрощающий бог, которому ты молишься. Ни Фурмиил, ни один из нас никогда не сможет вернуться в наш дом на Небесах. К счастью для тебя, Коттен, все мои братья поклялись не вредить никому из нашего рода — твоего рода, — чтобы наше число не убывало и не ослаб легион. Чтобы выполнить нашу работу, мы наняли смертных — эгоистичных, жадных до власти людей, таких, как Чарлз Синклер и тамплиеры. Но ты, милая Коттен, другая — единственная в своем роде. Ибо ты принадлежишь не только Земле, но и высшим сферам. Ты одна из нас.

Его лицо разгладилось, и Коттен увидела знакомую улыбку, которую любила с давних пор — теперь ставшую отвратительной маской зла и предательства. Ей стало противно.

— Я пришел не для того, чтобы убить тебя, Коттен. — Гас Руби опустил пистолет. — Я здесь, чтобы отвести тебя домой.

Едва Гас Руби опустил пистолет, как Джон рванулся вперед, с силой ударил толстяка в грудь, вытолкнул его в коридор и опрокинул на спину. Навалившись на Гаса всем телом, он схватил его за запястье и вывернул руку, заставляя бросить пистолет. Тяжело дыша. Гас поднялся, но тут же замер — Джон прицелился ему в лицо.

— Не двигайтесь, — приказал он. — Ни звука. Отдуваясь, fee закашлялся.

— Ты не слушал, священник. — Губы его искривились в высокомерной усмешке. — Теряешь время. Ты не сможешь убить меня.

Коттен шагнула между ними.

— Ты прав, дядя Гас, — сказала она.

«Geh el Grip». Ты единственная. Все стало ясно.

— Он не может повредить тебе, — произнесла Коттен, медленно протягивая руку и забирая оружие у Джона. — А я могу. — Она прицелилась в Гаса. — Ведь так? Ты сказал, что не можешь убить меня, у вас соглашение не вредить себе подобным — нам подобным. Это значит, что в принципе мы способны вредить друг другу… я способна. — Джон скатился с Гаса и встал. Коттен махнула пистолетом. — Поднимайся, дядя Гас.

Огромным усилием Гасу Руби удалось выпрямиться. Он посмотрел на Коттен, грудь его тяжело вздымалась.

— Ты не выстрелишь в меня. Похоже, уверенность его пошатнулась.

— Ты не можешь знать наверняка, — ответила она. — Ты не знаешь, какая часть меня нажимает на курок.

— Коттен, ты уже сделала довольно, чтобы расплатиться по счетам отца, — сказал Гас. — Пора тебя освободить. Мы хотим принять тебя в семью.

— Не слушай его, — бросил Джон.

— Не тебе с нами тягаться, священник, — засмеялся Гас. — У тебя нет права голоса. — Он посмотрел на Коттен. — Как ты жила до сих пор, милая? Пролил ли Господь на тебя свою блистательную благодать? А?

— Оставь ее в покое, — потребовал Джон.

— В отличие от твоего бога, отец Тайлер, Сын Зари умеет прощать. Коттен, твоему отцу не позволили вернуться на Небеса, что бы он ни делал, как бы ни молил. И наказание все еще в силе, правда? Каждодневная битва, попытки прокормить семью, жить человеческой жизнью сломили его. Бог так и не простил. Помнишь засуху? Все трудности? Бедный Фурмиил в конце концов сдался. Зачем сознательно почитать такого бога? Но мы раскрываем тебе объятия. Ты получишь все, что захочешь: богатство, славу, счастье — все на свете.

Голос его стал мягким, нежным, он снова превратился в старого дядю Гаса, которого она любила всю жизнь.

— Пойдем домой, Коттен.

Слезы текли по ее щекам, рука дрожала, поднимая пистолет.

— Я и так дома… и это я должна это остановить. — Она прицелилась в голову Гаса.

— Не совершай самой большой ошибки в жизни, милая.

Коттен покачала головой:

— Где лаборатория?

— Ищи сама, — ответил Гас.

— Поворачивайся, — приказала она. Он повернулся, и Коттен ткнула его дулом пистолета в плечо. — Вперед!

Они отвели толстяка в гостевую спальню, куда уже заходили. Коттен затолкала Гаса в платяной шкаф.

Джон сорвал с кровати широкое покрывало, завернул в него Гаса и связал простыней.

— Сколько раз повторять, что ты теряешь время? — поинтересовался тот.

— Нужно, чтобы он сидел молча. — Коттен сняла передник и оторвала кусок дешевой ткани. — Вот, засунь ему в рот, а этим обрывком завяжи.

Когда Джон закончил, Коттен с минуту смотрела на Гаса, раздумывая не напрасны ли их старания.

— Думаешь, это его удержит? — спросила она. — Вдруг у него в запасе какой-нибудь хитрый…

— Это удержит плоть, насколько я понимаю, — предположил Джон.

— Ладно, пошли.

Они спустились по лестнице, миновали кабинет и вошли в комнату, отделанную так же богато, как вестибюль какого-нибудь отеля на Парк-авеню. За дверью оказался обеденный зал. Они застыли при виде слуг, снующих туда-сюда и добавляющих последние штрихи к банкетным столам.

Коттен вдруг застыла на месте, услышав звон посуды и хрусталя, голос, видимо, метрдотеля, который давал указания.

— Не сюда, — решила она. — Там, должно быть, кухня.

Она бросилась к закрытой двери в конце коридора, повернула ручку и толкнула дверь.

Эта часть дома выглядела пустой и стерильной. Девушка заглянула в объектив камеры наблюдения.

— Иди, иди.

Джон подтолкнул ее в коридор, который освещали не хрустальные люстры, а утопленные в потолок лампы дневного света. Стены были голые, двери сделаны из нержавеющей стали.

— Посмотри, что там, — попросила Коттен, кивая на ближайшую дверь.

Джон открыл ее.

— Похоже на лабораторный склад, — сказал он. — Значит, мы где-то рядом. Частная лаборатория Синклера наверняка в этом крыле.

Они проходили мимо открытых дверей, за которыми были комнаты вроде операционных, химические лаборатории, еще одна кладовая, и даже библиотека медицинских и научных справочников. Коридор сворачивал направо и заканчивался массивной стальной дверью.

Они постояли перед ней.

— Похоже на банковский сейф, — заметила Коттен. — Должно быть, это она.

Джон указал на клавиатуру и некое устройство, по форме напоминающее ложку.

— Вот черт, — пробормотала Коттен, догадавшись, что это.

Джон полез в карман.

Она смотрела, как он открывает коробочку кардинала. Внутри лежал указательный палец, отрезанный у второй фаланги.

Джон обернулся и выглянул за угол, в другой конец коридора.

— Кажется, я что-то слышала. Они могут появиться в любую секунду. — Коттен кивнула на коробочку. — Действуй.

Джон достал палец.

Ее чуть не вывернуло при виде болтающегося лоскута кожи и слизи на срезе.

Он прижал подушечку пальца к углублению. Устройство тихо зажужжало, клавиатура ожила, клавиши засветились бледно-голубым. В окошке загорелась надпись: «Кардинал Антонио Януччи. Личность подтверждена». Экран потемнел, появилось новое сообщение: «Введите код».

Коттен посмотрела на Джона.

— Какой код?

— Понятия не имею, — ответил он.

— Мы пропали.

Код, код, — шептала Коттен. — Почему кардинал привел нас к лаборатории, но не сказал код? Если он знал об этой системе безопасности, он должен был знать, что нам понадобится код.

В голове Коттен вдруг раздалось бормотание Арчера. Девушку бросило в жар. Словно прозрев, она воскликнула:

— О господи, Джон! Кажется, я знаю код. С самого начала знала, мне Арчер сказал. — Она протянула руку к клавиатуре. — Господи, пусть он сработает. Умоляю. — Она посмотрела на Джона и произнесла: — Матфей.

Затем набрала цифры: 2-6-2-7-2-8.

Подсветка клавиатуры из голубой стала зеленой, в окошке появилась надпись: «Код принят. Вход разрешен». Раздался тяжелый металлический лязг, магнитные замки открылись, и автоматическая дверь медленно отворилась.

На стене за дверью оказалась красная квадратная кнопка размером с пачку сигарет: «открыть/закрыть». Джон нажал ее ладонью, и механизм дал задний ход. Дверь закрылась с сильным ударом, замок захлопнулся.

Коттен повернулась, оглядывая лабораторию.

— Где оно?

Она увидела серебристый чемоданчик, а рядом с ним — прозрачный контейнер. Чаша. Девушка приблизилась к акриловому контейнеру, восхищаясь простой красотой удивительной реликвии, лежащей в нем. Две тысячи лет назад Иисус Христос пил из этой Чаши, а на следующий день в нее собрали Его кровь, когда Он умер на кресте. Она осторожно достала Чашу, провела пальцем по ободку, погладила выпуклую поверхность, ножку и основание. Сосуд был покрыт чем-то тонким и прозрачным, но, несмотря на это, от прикосновения по коже побежали мурашки. Коттен положила реликвию в серебристый чемоданчик, закрыла его и прижала к груди.

Чаша Христа снова у нее.

Обернувшись, она увидела, что Джон направляется в дальний угол, к тележке из нержавеющей стали. Он остановился у инкубатора с подсоединенным микроскопом. Над ним мигали дисплеи, показывая температуру, уровень насыщения кислородом, концентрацию углекислого газа, влажность и прочие данные. В инкубаторе стояла обычная с виду чашка Петри. Джон посмотрел в микроскоп и замер, словно зачарованный.

— Джон… — прошептала Коттен.

Он медленно поднял голову и перекрестился.

— Это оно? — девушка подошла к нему.

Джон повернулся к ней, потрясенный, с ошеломленным взглядом.

— Скорей, пока никто не пришел, уничтожь это, — велела она.

Он не двинулся.

Коттен положила чемоданчик на стол и посмотрела в микроскоп. Там, в чашке, она увидела четыре клетки, словно склеившиеся крошечные пузырьки.

— Бластоцист, — проговорила она. Он выглядел в точности как на картинках, изображающих деление оплодотворенной яйцеклетки — зарождение человеческой жизни.

— А что, если это правда… — дрогнувшим голосом произнес Джон. Слова давались ему с большим трудом. — Вдруг мы убьем Сына Божьего?

Коттен приоткрыла рот, чтобы что-то сказать, в голове пронеслось «Geh el crip».

— А если мы ошибаемся? — Он посмотрел на нее взглядом, полным сомнения. Голос его сорвался. — Как я смогу жить с мыслью, что я не лучше тех, кто вбивал гвозди в Его ладони?

Она протянула руку и коснулась его лица. В этот решающий миг Джонне сможет уничтожить клон. Он весь пылает. Все его существо трепещет от ужаса. Сомнения и неуверенность разрывают его на части. Что это — Антихрист? Или Джон вот-вот остановит Второе Пришествие? Можно ли считать уничтожение клона эквивалентом аборта? Убийством?

— Я не могу, — сказал Джон. — Не могу играть в Бога!

В голове Коттен раздавался хор голосов: «Geh el спр».

Она взяла его за руку.

— Мы не играем в Бога. Он нас выбрал, заставил встретиться и привел сюда. — Она всхлипнула. — Торнтон… Ванесса… Не могу поверить, что их принесли в жертву без причин. Джон, ты заставил меня увидеть правду. Почему я наткнулась на те раскопки в Ираке как раз в нужный момент? Почему моя сестра умерла при рождении и говорила со мной на языке, который ты назвал языком ангелов? Зачем ты искал свой путь служения Богу? Джон, это оно и есть.

Голова стала ясной. Только она может остановить Сына Зари. Джон сомневался именно из-за своей веры — и Бог знал, что так будет. Поэтому была избрана Коттен. Она была частью договора, который ее отец заключил с Богом.

«Geh el crip».

Джон сжал ее руку и, шагнув назад, потянул за собой.

— Прости, — она оттолкнула его. — Но я должна это сделать.

Коттен выдернула шланги и провода из инкубатора, подняла всю конструкцию и швырнула на пол.

Словно в замедленной съемке, инкубатор разбился, по плиткам пола разлетелись прозрачные неровные осколки. Микроскоп отскочил и завертелся у ее ног. Но чашка Петри чудесным образом приземлилась целой и невредимой.

Коттен секунду смотрела на нее, затем с размаху наступила каблуком. Чашка раскололась.

— Все кончено, — сказала она. — Дело сделано. Неожиданно завыла сигнализация. Коттен зажала уши. Замигали красные и белые лампы.

— Бежим! — закричал Джон, словно очнувшись.

— Подожди. — Коттен заметила у стены баллоны с кислородом и обвела комнату глазами. Возле двери находилась установка с подсоединенными к ней трубами. — Подача газа, — она узнала бунзеновскую горелку на стойке.

Девушка бросилась к баллонам, выдернула шланги из креплений и открыла клапаны. В комнату с шипением начал вырываться кислород.

Горелка соединялась шлангом с отверстием в одной из труб. Коттен повернула рукоятку, включая газ. Потом крутанула гофрированную ручку у основания горелки, чтобы газ потек в комнату.

— Огонь, огонь, огонь! — завопила она, перекрикивая сирену. — Найди спичку!

Джон схватил с ближайшей полки пьезозажигалку. Коттен взяла ее и зажгла горелку. Бледный огонек едва дрожал. Тогда она быстро увеличила подачу воздуха, и наконец появились яркие желто-оранжевые языки пламени. Ей был нужен не тот огонь, который обычно давала эта горелка, не крошечный лилово-голубой венчик вокруг темного центра. Ей хотелось пламени — адского пламени.

Она быстро схватила чемоданчик с Граалем.

— Давай выбираться отсюда, — велела она, взяв Джона за руку.

Они повернулись к выходу. Дверь уже открывалась.

Коттен схватила титановый чемоданчик и приготовилась бежать — все мускулы, все жилы, каждая клеточка ее тела напряглись. И тут в открывшемся проходе она заметила человека.

Комнату обдало жаром, воздух зашипел. Коттен поежилась. Пожилой джентльмен пронизывающим взглядом смотрел на нее.

Джон уставился на человека в дверях.

— Недостающий десятый рог, — сказал он. Коттен вдруг пошатнулась от пронзительной боли в глазах — так ноют зубы, если слишком быстро съесть мороженое, только сейчас было гораздо больнее, словно раскаленные иглы вонзались в череп, в глазные мышцы, будто горел мозг, зажатый в тисках.

Коттен приложила левую ладонь козырьком ко лбу и крикнула:

— Джон, выведи нас отсюда! Я ничего не вижу. Щелкнула застежка, Джон взял Коттен за руку и что-то вложил между большим и указательным пальцем. Его крест.

Джон взял ее за запястье и поднял руку.

— Мы должны выйти вместе.

Он потянул Коттен вперед, произнося нараспев:

— Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа. Аминь. Славнейший предводитель Небесного воинства, Святой архангел Михаил, защити нас в борьбе и брани нашей против начальств, против властей, против мироправителей тьмы века сего, против духов злобы поднебесных…[31]

Боль ослабла, и Коттен, моргнув, увидела Джона. Капли пота блестели у него под носом и на лбу. Но на лице и в голосе была решимость. Он устремил взгляд на старика, который превратился в мираж, дрожащее видение, словно пар, поднимающийся с мостовой. Глаза болели, ей пришлось закрыть их.

— Коттен…

Голос пронзил ее нервы, словно электрический разряд, и комнату наполнил аромат свежескошенного сена, лущеной кукурузы, полей Кентукки.

— Ты меня не забыла, правда? — спросил голос.

— Папа! — воскликнула Коттен, вся во власти эмоций.

— Это не твой отец, Коттен. Он лжет, — заявил Джон, шагнул вперед и продолжил экзорцизм: — И низвержен был великий дракон, древний змий, называемый диаволом и сатаною, обольщающий всю вселенную, на землю…

И снова голос — теперь на языке, понятном только ей одной.

— «Cri sprok inhime. Sprak dien e vigo». Слушай меня. Ты моя дочурка.

Она ощутила, как Джон крестится их сплетенными руками. Еще три шага вперед.

— Именем Иисуса Христа, Господа нашего.

— «Gril te», — голос Ванессы. — Доверься мне, Коттен. Я умерла за тебя. Отойди от священника. Это он лжет.

— Хватит! — закричала Коттен, зажимая уши руками. — Несси, прости меня.

— Не слушай эти голоса, Коттен, — крикнул Джон. — Это его трюк. Он хочет лишить тебя воли.

— Нет! — завизжала Коттен.

Голос старика гремел. Звякали стеклянные колбы.

— «Типка tee rosfal ее Nephilim». Ты нефилим. Ты принадлежишь падшим. Ты одна из нас.

Джон еще сильнее сжал руку Коттен.

— Не слушай!

Раздался свист, словно из котла вырывался пар, и ее кожу обожгло горячее дыхание старика.

— Се, крест Господень, бегите силы диавольские… Да будет милость Твоя, Господи, на нас.

Джон перекрестился. Ее обдало горячим ветром — адский ураган.

— Изгоняем тебя, — говорил Джон, — всякий нечистый дух, всякая сатанинская сила, всякое наваждение адского врага, всякий легион…

Боль в голове усиливалась. Коттен спотыкалась и шаталась. Она испугалась, что ее сейчас вырвет. Джон подталкивал ее вперед.

— Повелевает тебе Бог-Отец… Крестное знамение.

Пол будто задрожал. Горячий ветер, дрожь по всему телу — она куда-то падала. Коттен снова попыталась шагнуть, но подвернула ногу.

— Повелевает тебе Бог-Сын… Крестное знамение.

— Повелевает тебе Бог-Дух Святой…

Крестное знамение.

Джон обхватил Коттен и поднял на ноги. Воздух в лаборатории пульсировал, все вокруг рушилось.

— Так просто ты не уйдешь, — раздался неприятный голос, словно царапали камнем о камень. — Ты слаба, как и твой отец.

От жара Коттен теряла последние силы. Боль снова вспыхнула, и она выдернула руку из ладони Джона.

— Тебя заклинаем Богом Живым, Богом Истинным, Богом Святым, Богом, так возлюбившим мир, что Он отдал Сына Своего Единородного, дабы всякий, верующий в Него, не погиб, но имел жизнь вечную. — Джон снова схватил ее за руку.

Теперь стало так жарко, что кожа покрылась волдырями.

Джон перекрикивал шум ветра, от которого чуть не лопались ее барабанные перепонки.

— Свят, Свят, Свят Господь Бог Саваоф. Господи, услышь молитву мою… Боже Небес, Боже Земли, Боже ангелов, Боже архангелов…

Вой ветра.

Порыв жара, опаливший волосы. Гремящий голос Джона. Резкая боль.

Коттен слышала грохот падающих столов, бьющегося стекла, лязг металла о металл. Ей хотелось сдаться, упасть на колени, просить о милости, но Джон прижимал ее к себе, и скорее нес, чем вел. У нее не было ни сил, ни желания идти самой. Она попыталась вырваться и убежать, но он держал крепко.

— Господи, услышь молитву мою, и вопль мой да придет к Тебе.

Коттен обмякла.

— Я не могу. Не могу. Джон подхватил ее и обнял.

— Через Христа, Господа нашего, от козней диавольских избави нас, Господи. Аминь.

Крестное знамение.

— Во имя Отца… Крестное знамение.

— И Сына… Крестное знамение.

— И Святого Духа. Крестное знамение.

Ветер вдруг стих, воздух остыл. Невыносимая боль в голове унималась. Коттен открыла глаза и увидела: на том месте, где стоял старик, вспыхнул свет и закружилось облачко пыли.

Джон и Коттен прошли в дверь. Обессилев, она опиралась на него, в горле жгло.

Прижимая девушку к себе, он нажал кнопку, чтобы дверь закрылась.

Коттен напоследок окинула взглядом лабораторию — легкие клубы дыма в воздухе, кружащиеся листки бумаги, отблеск пламени в горелке.

Джон взял ее лицо в ладони.

— Взорвется в любой миг. Надо уходить.

И они побежали. Джон тащил ее, но силы постепенно возвращались. Лабораторная дверь герметично закрыла гибельную смесь чистого кислорода и открытого огня.

Коттен старалась сосредоточиться, но перед глазами все расплывалось. В голове стоял плотный туман, мысли беспорядочно метались. Джон вел ее по коридору прочь от лаборатории, их шаги эхом отдавались у нее в ушах.

Сирены визжали, словно доисторические звери в смертельной схватке. Кожу больше не жгло, но девушка билась, что останутся волдыри. Ноздри наполнял резкие запах серы, когда она бежала, вцепившись в чемоданчик.

По дому метались испуганные голоса. Они с Джоном ввалились в прихожую, к подножию огромной лестницы, Слуги, официанты и гости бежали мимо них к центральному выходу.

— Скорее! — завопил Джон, увлекая ее в толпу.

Она вдруг вдохнула свежий и влажный ночной воздух, спустилась с крыльца, спотыкаясь, прошла по дорожке Каблуки проваливались в мягкую землю. Коттен старалась не расплакаться. Подул ветерок с реки, по щекам потекли слезы.

В следующий миг земля и воздух содрогнулись от ударной волны. За спиной прогремел взрыв.

Взорвалась лаборатория.

Они с Джоном пролетели по воздуху с полдюжины ярдов и упали на цветочную клумбу. Сначала лицом в мягкий грунт рухнул Джон. Но Коттен ударилась головой о бордюр. Оглушенная, она с минуту лежала неподвижно.

Наконец девушка подняла голову и оглянулась на классический архитектурный ансамбль. Из восточного крыла поместья тянулся дым, из выбитых окон рвалось пламя, лизало скат крыши. Журчание фонтана неподалеку смешивалось с потрескиванием огня.

Земля вновь задрожала от взрывов послабее.

Шум в голове, похожий на гул роящейся саранчи, на неистовую вибрацию, делался громче, оглушал ее.

— Джон…

Коттен увидела его лицо, искаженное, словно она смотрела из-под воды, со дна бассейна.

Она поняла, что проваливается в темноту. Пальцы, сжимающие ручку чемоданчика, ослабли, и через миг она выпустила его.

— Я думала, что больше тебя не увижу, — сказала Коттен, глядя в лицо сестры — в лицо Мотнис, озаренное сияющим светом.

— Я всегда здесь.

— Все правда закончилось?

— Пока да, — ответила Мотнис, поглаживая сестру по лбу. — Наш отец тобою гордится.

— Так он обрел покой?

Ее образ потускнел, свет побледнел.

— Никогда не забывай.

— Что? — спросила Коттен, потянувшись к ней.

— Geh el crip, — Мотнис ослепительно улыбнулась и исчезла.

Сквозь туман проник голос Теда Кассельмана, и Коттен очнулась. Она вдруг почувствовала себя ныряльщиком, поднимающимся из глубины.

— По-моему, просыпается, — заметил Кассельман.

Коттен моргнула. Джон взял ее за руку.

— С возвращением.

— Да.

Комната была унылой и пустой, пахло антисептиками. Девушка подняла руку и увидела трубку капельницы. Нахлынули воспоминания о том, как они бежали.

Ей хотелось заговорить, но язык словно прилип к небу, а губы склеились. Она посмотрела на пластиковый кувшин и чашку на тумбочке.

— Пить хочешь? — спросил Джон.

Коттен кивнула. Он налил воды в стакан и поднес ей. Вода охладила горло, омыла язык и губы. Девушка зажмурилась от света, льющегося в больничное окно.

— Сколько времени? — прошептала она.

— Половина пятого, — ответил Джон. — Ты два дня была между жизнью и смертью. Сейчас вид у тебя более живой. Похоже, на сей раз ты останешься с нами. Доктор говорит, ты поправишься. У тебя просто сильное сотрясение.

Коттен посмотрела в глаза Джону.

— Где оно? — шепотом спросила она.

— В ФБР, — ответил Джон.

Она закрыла глаза. Все казалось таким ненастоящим, словно сон, от которого она с радостью очнулась, хотя следы кошмара еще не рассеялись. Тело болело, кожа горела как от солнечного ожога. Нет, все было на самом деле — гробница и Гэбриэл Арчер, клонирование и Чарлз Синклер, дядя… Она вздрогнула, вспомнив признания Гаса и как старик преградил им путь из лаборатории. Коттен посмотрела на своего шефа.

— Что ты тут делаешь, Тед?

— В новостях только и говорят, что о вас. Как только появились первые сообщения, мы со съемочной группой прыгнули в самолет и полетели в Новый Орлеан. Знаешь старую поговорку о том, что надо держать нос по ветру? Ты, милочка, превзошла саму себя.

Коттен хотела засмеяться, но у нее не было сил. Скорее новости сами ее преследовали, пока не сбили с ног.

— А дядя Гас?

— Никаких следов, — сказал Джон.

— Их и не может быть.

— Все кончилось, Коттен.

— Слава богу.

— Да, тебе следует благодарить Его.

В палату вошла медсестра и проверила состояние Коттен. На несколько минут повисла тишина. Когда медсестра закончила, Коттен снова посмотрела на Джона.

— Кстати, ты здорово приложил дядю Гаса.

— Я берег этот прием для следующей игры профессоров против студентов, но, кажется, момент был самый подходящий.

— Я тебе говорила, что давать такие глаза священнику — расточительство? — спросила Коттен.

Кассельман побарабанил по спинке кровати.

— В чем дело? Я чего-то не знаю о вас двоих?

— Мы просто хорошие друзья, — заявила Коттен.

— Она очень необычная девушка, — произнес Джон, обращаясь к Кассельману, но не отрывая взгляда от Коттен.

— Это уж точно, — согласился Кассельман. Коттен посерьезнела.

— Что случилось с Синклером? — спросила она. Кассельман придвинул стул к ее кровати, но садиться не стал.

— Он не успел. Человек шесть ранены, погибших вроде четверо. В том числе — Синклер. Вся эта история просто возмутительна — намерения Синклера, похищение Грааля, клонирование. Вдобавок нашли кардинала Януччи, у которого ты брала интервью в Ватикане, — его убили прямо здесь, в Новом Орлеане. Говорят, именно он подменил реликвию. — Тед посмотрел на них обоих. — Вы что-нибудь знаете об этом? — Они не ответили, и он продолжил: — Вся эта история, в том числе с Синклером, — на первых полосах газет по всей стране. И, моя дорогая мисс Стоун, вы станете звездой каждого выпуска новостей и всех ток-шоу. Мир не сможет налюбоваться на твое симпатичное личико. — Он протянул руку и ущипнул ее за подбородок, как дядюшка ущипнул бы юного племянника за щеку. — Я уже чую Пулитцеровскую премию, Коттен, как только ты обо всем напишешь. Она едва слушала Кассельмана.

— Ты не ранен? — спросила она Джона.

— Несколько ссадин и синяков, — ответил он, пожимая плечами. — Главный удар приняла ты.

— А старик?

— Какой старик? — спросил Кассельман. Джон покачал головой, опуская глаза.

— О ком вы говорите? — снова спросил Тед.

— Мы наткнулись на какого-то человека, когда убегали, — ответил Джон.

— А… Ну что ж, я уверен, мы получим полный список раненых или погибших. Как его звали?

— Сын Зари, — прошептала Коттен, отворачиваясь.

— Как? — переспросил Кассельман.

— Неважно, — ответила Коттен. — Роберт Уингейт тоже в этом замешан, — добавила она.

Кассельман чуть не подскочил.

— Не может быть! — воскликнул он. — Ну ладно, тогда слушай. Неделя была просто адская. В понедельник утром Уингейта обнаружили мертвым в машине в собственном гараже. Отравление угарным газом. Похоже на самоубийство. Видимо, не пережил скандала. В тот день, когда он объявил, что продолжит гонку, какой-то парнишка обвинил его в растлении малолетних. После этого еще четверо мальчишек рассказали о том же. Похоже, у Уингейта была страсть к мальчикам. Вот откуда этот детский лагерь на ферме. Такими вечно оказываются вожатые младших отрядов, или предводители бойскаутов, или священники… Простите, Джон. Не хотел обидеть.

— Я и не обиделся, — отозвался тот. Кассельман уселся на стул.

— Удивительно, как далеко тянутся щупальца этой истории с Граалем — словно кто-то плюнул в воду, а круги все расходятся, расходятся… — Он похлопал Коттен по руке. — Мы отправим тебя в Рим делать репортаж о возвращении Грааля в Ватикан. Конечно, когда ты поправишься. И при этом тебя ждет серьезное повышение. По Торнтону будут скучать, но публика тебя сразу полюбит. Ты ведь не просто восходящая звезда, люди прилипнут к телевизорам из-за всей этой истории.

Но ей больше не хотелось скандальной славы. Охота за сенсацией перестала быть главным в жизни.

— Только не я, — тихо произнесла она.

— Конечно, ты, Коттен, — возразил Кассельман. — Подумай, какая это реклама — не только для тебя, но и для CNN. Юная журналистка спасает ценнейшую реликвию всех времен. Причем два раза. — Тед широко улыбнулся и потер подбородок. — А пока у меня к вам обоим куча вопросов, прежде всего — насчет этого клонирования.

— Пусть кто-нибудь другой поедет в Рим, — попросила Коттен.

— Ну уж нет, — хмыкнул он. — Это можешь сделать только ты, ты — единственная.

— Ага, мне это многие говорят, — натянуто засмеялась Коттен.

Дверь отворилась, и все обернулись.

— Фелипе… — удивленно произнес Джон.

В комнату вошел высокий, смуглый, темноглазый мужчина в черном сюртуке с пасторским воротником.

— Рад видеть вас, Джон, — проговорил он с легким испанским акцентом и протянул руку.

— И я вам рад. — Джон обеими руками взял ладонь священника и крепко пожал. — Я хочу кое с кем вас познакомить, — добавил он. — Ваше Высокопреосвященство, это Коттен Стоун, корреспондент CNN. Коттен, это архиепископ Фелипе Монтиагро, папский нунций Ватикана в Соединенных Штатах. — Джон кивнул на Кассельмана. — Архиепископ, это Тед Кассельман, директор службы новостей канала CNN.

— Очень приятно, Ваше Высокопреосвященство. — Тед поднялся. — Садитесь, пожалуйста.

— Нет-нет. — Монтиагро помахал рукой, подошел к кровати и несколько секунд смотрел на Коттен. — Вы смелая девушка. Надеюсь, вы скоро поправитесь.

— Благодарю вас, — ответила она. — Совсем я не смелая. Это Джон нас вытащил.

Архиепископ осенил ее крестом и прошептал короткую молитву. Затем повернулся к Джону.

— Вчера вечером мне позвонили. Вас вызывают в Ватикан для доклада об исключительных событиях, которые здесь произошли.

— Ого, вот это да. — Кассельман всплеснул руками. — Аудиенция у нового Папы!

— Этого никто не обещает, — улыбнулся Монтиагро. — Представьте себе, все хотят встречи с новым Папой.

— Когда? — спросил Джон.

— Все в нетерпении.

— Дайте мне несколько дней.

— Я передам вашу просьбу, — сказал архиепископ. — Но, Джон, мне кажется, Его Святейшество задумал для вас нечто особенное. — И он повернулся к Коттен. — Мисс Стоун, власти собираются вернуть нам благословенную реликвию. Вы окажете нам честь, если согласитесь принять участие в церемонии.

— Она согласна! — заявил Тед Кассельман.

Но по лицу Монтиагро Коттен поняла, что он признает за ней право на окончательное решение.

— Тогда увидимся в Риме. И пусть Господь ускорит ваше выздоровление.

— Архиепископ, — произнес Джон, когда Монтиагро повернулся к выходу. — Спасибо вам за все.

Монтиагро положил руку ему на плечо:

— Это мы должны вас благодарить — вас обоих. Когда архиепископ ушел, Кассельман пощекотал Коттен пятки через простыню.

— Все лучше и лучше, разве нет?

Они готовы, мисс Стоун. — Священник махнул рукой, и Коттен поднялась со стула в вестибюле музея Ватикана.

Рядом стоял агент ФБР, священники и несколько ватиканских охранников в штатском. Два солдата швейцарской гвардии Ватикана застыли по обе стороны высокой резной двери, их живописные доспехи и мундиры не менялись со времен Микеланджело. Агент ФБР держал серебристый чемоданчик.

Коттен вошла в Зал Константина, первый из музейных залов Рафаэля, и задохнулась от его великолепия. В комнате, избранной для этой церемонии, благодаря основной теме торжества христианства находились изображения сцен из жизни и битв великого Римского императора.

Зал был полон представителей духовенства, сановников, журналистов со всего мира — красные и пурпурные пятна выделяли членов римской курии, включая министров, а также глав Ватикана и итальянского правительства. Коттен узнала посла США в Ватикане и президента CNN. Рядом с ним стоял Тед Кассельман.

Священник проводил ее к центральному проходу, она повернулась и взяла чемоданчик у агента ФБР.

В зале было так тихо, что, шагая по проходу, Коттен слышала, как шелестит юбка ее серого костюма. Впереди, на возвышении, стоял человек — только что рукоположенный в сан епископа и назначенный прелатом Папской комиссии по религиозной археологии — Джон Тайлер. Она посмотрела ему в глаза — самые синие в мире.

Сердце сжалось от страха, что заканчивается целая глава ее жизни и дверь закрывается навсегда. Об этом говорила и пурпурная ряса Джона, знак его нового положения.

Но все, что ей хотелось знать, она прочла в его глазах.

— Здравствуй, Коттен Стоун, — негромко произнес Джон, протягивая руку, и Коттен остановилась перед ним.

— Здравствуй, Джон Тайлер, — ответила она так тихо, чтобы расслышал только он, взяла его руку, и мгновение они стояли молча.

Зал Константина взорвался аплодисментами, засверкали вспышки, зажглись софиты видеокамер.

Тогда она выпустила его руку — в последний раз. Коттен протянула Джону серебристый чемоданчик.

— Ваше Превосходительство, я имею честь передать церкви эту благословенную реликвию, известную как Чаша Тайной вечери, Чаша Распятия, Чаша Христа, Святой Грааль.

ЛИНН ШОУЛЗ и Лжо МУР

ЗАГОВОР ГРААЛЯ

Редактор Ю. Смирнова

Корректор Е. Варфоломеева

Компьютерная верстка К. Москалев

ООО «Издательство „Эксмо“».

Подписано в печать 25.09.2006. Формат 84x108 'А. Гарнитура «Литературная». Печать офсетная. Усл. печ. л. 20,16. Тираж 5000 акз. Заказ № 3061.

Отпечатано с электронных носителей издательства. ОАО «Тверской полиграфический комбинат».

УДК 82(1-87) ББК 84(7США) Ш81

Lynn SHOLES & Joe MOORE The Grail Conspiracy

Перевод с английского Екатерины Костиной

Художественное оформление и макет Антона Ходаковского

Шоулз л., Мур д.

Ш81 Заговор Грааля: Роман / Линн Шоулз, Джо Мур; [пер. с англ. Е. Костиной]. — М.: Эксмо, 2006. — 383 [1] с. — (Книга, о которой говорят).

Copyright © 2005 by Lynn Sholes and Joe Moore Published by Midnight Inc. an imprint of Llewellyn Publication, Woodbury, MN 55125 USA

© Перевод. E. Костина, 2006 ISBN 5-699-19154-2 © ООО «Издательство „Эксмо“», 2006