В особняке, полученном в наследство от дяди, известного ученого, подполковник Джон Холлидей обнаруживает средневековый меч. В эту же ночь неизвестный преступник пытается выкрасть находку, а дом сгорает дотла. Заинтригованный Холлидей решает исследовать меч и в рукояти обнаруживает старинный шифр. Очевидно, рыцари-тамплиеры, предчувствуя разгром Ордена, спрятали в надежном тайнике часть своих знаменитых сокровищ. Но где именно? Холлидей вместе со своей кузиной-журналисткой, очаровательной Пэгги Блэксток, отправляется в опасное путешествие. Однако за кладом охотятся не только они, но и спецслужбы различных держав, а также таинственная организация «Новые тамплиеры».
Марии, Ною, Челси и Гейбу с огромной любовью посвящается
Хочу поблагодарить Брента Говарда и Клер Зион из Национальной сельскохозяйственной библиотеки за подаренную идею. Обворожительную Леору, лучшую в мире сиделку, и ее жениха, Раффи Вануну, позволившего позаимствовать его имя. Счастья вам!
Hie jacet Arthurus Rex quandam Rexque futures.
Здесь покоится Артур, король былого и грядущего.
Слава Тому, кто перенес ночью Своего раба, чтобы показать ему часть Наших знамений, из Заповедной мечети в Масджид ал-Акса, окрестностям которой Мы даровали благословение. Воистину, Он — слышащий, видящий.
И прострет Он руку Свою на север — и уничтожит Ассура и обратит Ниневию в развалины, в место сухое как пустыня.
— В «Коде Да Винчи» Дэн Браун изображал рыцарей-тамплиеров как истинных хранителей тайны потомков Иисуса Христа. В «Индиане Джонсе и последнем Крестовом походе» они выведены как бессмертные опекуны Священного Грааля. В кинофильме «Сокровище нации» Николас Кейдж находит несметные богатства, спрятанные ими под церковью Троицы в самом сердце Манхэттена. Религиозные учения говорят, что после победного завершения Первого крестового похода они владели Храмом Соломона в Иерусалиме и защищали паломников, держащих путь в Святую землю. Противоречиво, не находите? Правда же заключается в том, что это божье воинство на самом деле представляло собой шайку головорезов и вымогателей — первый в мире достоверный пример организованной преступной группировки, с секретными ритуалами и законами, которые мало чем отличались от нынешних законов сицилийской мафии, более известной как коза ностра…
Подполковник Джон Док Холлидей, черноволосый мужчина средних лет в обмундировании армейского рейнджера,1 остановился посреди классной комнаты и обвел глазами студентов. Точнее, одним глазом — правым, поскольку левую глазницу закрывала черная повязка. Он рассчитывал на внимание аудитории или хотя бы на самый ничтожный интерес. И что же он увидел? Восемнадцать старательных четверокурсников, одетых в голубые форменные блузы, белые тенниски и серые брюки с тонким кантом. Все коротко подстриженные. Остекленевшие взгляды, какие бывают только на последнем занятии долгого учебного дня, начавшегося рано утром. Невероятно, но эти парни — сливки Вест-Пойнта. Выпускной курс, готовый пополнить молодыми напористыми офицерами пехоту, артиллерию, танковые войска. Но ни один из них не интересовался историей вообще и историей ордена Храма в частности. Будущие американские служаки! Хуа!2 Холлидей продолжал:
— С главными трудностями участники Первого крестового похода столкнулись не во время, а по окончании войны. Боевые действия начались в тысяча девяносто пятом году, а в девяносто девятом крестоносцы захватили Иерусалим. И остались армией без врага… Больше не было безбожников-сарацинов. С кем сражаться? Рыцари к тому времени стали профессиональными солдатами, если можно так сказать. Богатейшие дворы Европы — Франция, Германия, Италия — пользовались их услугами. Их называли chevaliers,3 всадниками. Это позже романисты изобразили их пай-мальчиками, спасающими девиц и устанавливающими справедливость в мире. Но тогда они были убийцами. Вот так — коротко и доступно.
— Они были воинами, сэр, — заметил Белёк Тайванен, угрюмый финн из Небраски, получивший прозвище за неестественно бледную кожу и светлые, словно выцветшие волосы. Он собирался идти в пехоту и в подтверждение выбора носил на блузе значок в виде идиотских перекрещивающихся палок. А еще он утверждал, лишний раз доказывая свою непритязательность и глупость, что отправится служить в Форт-Польк в Алабаме, от которого остальные курсанты бежали, как черт от ладана.
— Нет, кадет, не были! А вот наемниками были. Они служили ради денег, а не каких-то там призрачных чести, долга, родной страны. А еще ради маленьких развлечений, вроде грабежей и насилия. В конце концов, убийство нехристей в одиннадцатом веке не воспринималось как грех. Напротив! Богоугодное дело. Им обещали, что в Святой земле их ждут богатство и слава. Слава пришла, а вот сокровищ, отобранных у безбожников, на всех не хватило. Тысячи рыцарей остались без средств к существованию, можно сказать, гроша за душой не имели. Многие вернулись домой, но обнаружили, что их земли, замки и прочее имущество присвоено хитрыми родичами, а то и продано за долги.
Холлидей перевел дух.
— А чем заняться солдату, который только и умеет, что сражаться и убивать? Куда приложить силы, если враги-безбожники перебиты, уничтожены? — Подполковник пожал плечами. — Он поступает так же, как и множество людей до него, еще со времен Александра Македонского. Он становится преступником.
— Как Робин Гуд? — подал голос Зитц Митчелл, тощий, прыщавый, начинающий лысеть очкарик.
Наблюдая за ним на протяжении четырех лет, Холлидей не уставал поражаться стойкости этого тщедушного человечка. Он ожидал, что Митчелл сломается еще в «Казармах зверя»,4 но прыщавый выдержал и не потерял стойкости духа.
— Робина Гуда придумали романтически настроенные поэты спустя несколько сотен лет. Люди, о которых я говорю, routiers,5 наемники, гораздо более походят на Тони Монтано из «Лица со шрамом». Марьелито,6 высадившиеся на побережье Ки-Уэст, не имели большого выбора: если хочешь обрести новый дом и кусок хлеба, станешь торговать и кокаином. Обнищавшие рыцари из Центральной Франции с радостью присоединились к шайке, найдя в лице бывших солдат единомышленников, и принялись направо и налево грабить крестьян или предлагать городам и селам «защиту» по сходной цене. Одним из этих людей был Гуго де Пейн, французский рыцарь, вассал герцога Шампанского. Герцог отличался изрядной жадностью, и сэр Гуго в поисках добычи и воинской славы вступил в армию Годфрида Бульонского, отбивающую у сарацинов Иерусалим. Когда же Годфрида короновали как короля Иерусалимского, нужда в услугах сэра Гуго отпала, и он, с полудюжиной других солдат, подал прошение его величеству. Они обещали охранять паломников, устремившихся из Европы в освобожденную Святую землю, от мстительных мусульман и от обычных разбойников. Свою штаб-квартиру они организовали в старинном Храме Соломона. В те годы поток желающих побывать в Палестине не иссякал, и доходы от пилигримов оказались существенным вливанием в экономику недавно основанного Иерусалимского королевства. Поэтому Годфрид согласился с радостью. Сэр Гуго пошел дальше, представив Папе Урбану Второму устав вновь созданного ордена. И не забыл выбить себе освобождение от любых налогов, за исключением тех, что причитаются Римскому Папе непосредственно.
— Он сделал им предложение, от которого нельзя отказаться, — ухмыльнулся Зитц Митчелл. — Узнаю стиль крестного отца.
— Да, что-то типа того, — кивнул Холлидей. — Сэр Гуго и его сподвижники собрали немалую воинскую силу. А Годфрид, который принял королевский титул как подачку от более сильных монархов, малой ценой купил защиту для своего крохотного королевства.
— И что случилось потом? — внезапно заинтересовался Белёк Тайванен.
— Ходили слухи о некоем сокровище, спрятанном в Храме Соломона. Возможно, ковчег Завета. Сосуд, содержащий, по распространенному мнению, второй список десяти заповедей, принесенных Моисеем с горы Синай.
— Второй список? — удивился Тайванен.
— Первые таблички Моисей разбил, — пояснил Грейнджер, лучший футболист курса по прозвищу Пуля, которое получил, по всей видимости, из-за необычной формы головы. Он был ревностным христианином. Могучий защитник хмурился с тех пор, как услышал от Холлидея о Дэне Брауне. Что поделать, многих верующих «Код да Винчи» зацепил за живое, хоть подполковник и не мог понять почему — в конце концов, это ведь выдумка, роман, беллетристика, а не научное изыскание или проповедь. Грейнджер смущенно откашлялся, будто бы стесняясь показывать знания перед преподавателем. — Тогда Господь дал ему вторые скрижали, и Моисей поместил их в ковчег. Так сказано в Библии.
— В Коране тоже, — мягко добавил Холлидей. — Это событие имеет большое значение как для христиан, так и для мусульман.
Грейнджер нахмурился и втянул голову в плечи, словно большая морская черепаха.
— И эти парни, тамплиеры, нашли ковчег? — спросил Тайванен.
— Скорее нет, чем да. Несомненно, орден владел каким-то древним знанием. Или реликвией. Кое-кто думает, что это копи царя Соломона. Другие — ковчег Завета. Третьи — тайна исчезнувшей Атлантиды. Но как бы там ни было, в деньгах тамплиеры не нуждались. У них хватало средств и на охрану дорог, по которым шли паломники, и на сопровождение больших караванов пилигримов из Европы, и на строительство замков. Они продавали свою силу любому, кто был в состоянии ее оплатить. Путь из Европы в Святую землю неблизкий, и не всякий путешественник рисковал брать с собой много золота. Тогда рыцари ордена Храма позаимствовали у своих врагов сарацинов интереснейшую идею — депозит. Любой человек мог внести в отделение ордена, скажем во Франции, желаемую сумму, получить вексель, а потом обналичить его в Иерусалиме. И это задолго до возникновения современной банковской системы! Они ссужали деньги под проценты, что, в общем-то, запрещается Библией. Давали займы под залог недвижимости: замков и наследных земель. Они финансировали войны между феодалами. Выкупали у обнищавшего рыцарства ленные владения. Их богатство и власть возрастали с дым годом.
Подполковник обвел взглядом аудиторию и продолжал:
— Больше сотни лет тамплиеры пополняли капитал ордена как только могли. Занимались ростовщичеством, вымогательством, рэкетом, контрабандой… Хотя эти названия придумали только сейчас. К концу двенадцатого века орден Храма представлял собой транснациональный концерн, большая часть прибыли которого поступала из не вполне законных источников. Они создали отделения — комтурства — во всех крупных и значимых городах Старого Света. В Риме и Париже, в Лондоне и Праге, в Иерусалиме и Франкфурте… Ни один политик в Европе не мог шагу сделать, прежде не согласовав свои действия с орденом. Тамплиеры возводили на трон и свергали королей, имели в распоряжении флотилии морских судов, огромную армию, а к началу четырнадцатого столетия создали непревзойденную сеть разведки, опутавшую паутиной половину доступного людям мира. К тому времени Палестина не раз и не два становилась полем сражения христианских и мусульманских армий. Несмотря на второй, третий и последующие Крестовые походы, Иерусалим захватили безбожники, но по большому счету магистрам ордена Храма на это было наплевать.
— И что же было дальше, сэр? — поднял руку Зитц Митчелл.
— Они перехитрили сами себя, — пояснил Холлидей. — Король Франции, Филипп Четвертый, прозванный Красивым, только что закончил тяжелейшую войну с Англией и Фландрией. Несмотря на то что французское королевство вышло победителем и укрепило свои позиции на континенте, золота в казне почти не осталось. Король был вынужден брать в долг у ордена Храма. А чем отдавать, когда казна пуста? Филипп мог лишиться всего, в том числе и страны, если бы решился отдавать земли под залог. Да и Папа Римский слегка нервничал, я думаю. Храмовники приобрели слишком большое влияние во всех церковных вопросах, опять же благодаря власти золота и военной силе. Могло так статься, что следующего Папу назначал бы уже великий магистр ордена бедных рыцарей из Храма Соломона. Нужно было что-то срочно решать. Папа Климент и король Филипп замыслили дерзкий план, поставив перед собой цель — подкосить могущество тамплиеров. Было состряпано обвинение — частью правдивое, а частью надуманное. Общеизвестно, что смесь правды и лжи дает самый лучший результат. В пятницу, тринадцатого октября тысяча триста седьмого года, вся верхушка ордена, собравшаяся к тому времени в Париже, была арестована. Их обвинили в ереси, пытали и сожгли. Папа Римский обязал каждого короля-католика в Европе преследовать рыцарей Храма и везде, где только можно, отбирать их богатства. Ослушникам он грозил отлучением от церкви, но, должен вам признаться, далеко не каждый монарх следовал предписанию Ватикана. Так или иначе, к тысяча триста двенадцатому году орден бедных рыцарей из Храма Соломона перестал существовать. Филиппу и Клименту досталась лишь малая толика сокровищ, на подобную смехотворную выгоду они никак не рассчитывали. Есть мнение ученых-историков, что часть золота тамплиеры переправили в Шотландию. Другие возражают, приводя в качестве доказательства записи о выходе целого каравана судов из порта Ла-Рошель за несколько недель до роковой пятницы. Хотя Америка к тому времени не была открыта, есть свидетельства, подтверждающие гипотезу о переправке значительной части сокровищ в Новый Свет.
— Я не понимаю, — изрек Белёк Тайванен, — зачем нужны все эти исследования? Какая нам польза от знаний истории ордена Храма? Зачем вы рассказываете нам о них, сэр?
— На самом деле не так уж и мало пользы, — усмехнулся Холлидей. Сколько раз ему приходилось слышать подобные аргументы? Тысячу или больше? Желторотые мальки вроде Тайванена во все времена изрекают их с небывалой глубокомысленностью. — Знакомо ли вам изречение: «Те, кто не помнит своей истории, обречены повторять ее»?
Только пустые взгляды в ответ.
Холлидей кивнул. Он давно перестал удивляться.
— Так я и думал. Эта цитата принадлежит Джорджу Сантаяне,7 американскому философу испанского происхождения начала двадцатого века. Напомню вам, что Адольф Гитлер, забыв уроки истории, попробовал вторгнуться в Россию зимой. А если бы он помнил неудачную попытку Наполеона, то, возможно, сконцентрировал бы усилия на Западном фронте и выиграл бы для начала войну в Европе. Если бы мы обратились к урокам истории и не забыли более чем десятилетнюю бесплодную и бесперспективную войну французов во Вьетнаме, то не повторяли бы их ошибок, чем сохранили бы тысячи жизней наших американских парней и не уронили бы репутацию нашей великой страны перед мировым сообществом.
— Это понятно, сэр! — подал голос Зитц Митчелл. — А какое отношение парни-храмовники имеют к нашей истории?
— Они стали слишком могучими и позабыли, кто их друзья, а кто враги, — ответил Холлидей. — Нечто подобное переживают сейчас Соединенные Штаты Америки. Мы вышли из Второй мировой войны с относительными потерями, если пересчитать на душу населения, меньшими, чем Канада. Нас не затронули катастрофические разрушения, которые перенесла Великобритания и континентальная Европа. Зато мы вложили огромную кучу денег в военную промышленность, в самые передовые научные исследования и разработки. Благодаря этому мы выдвинулись в лидеры мировой экономики. Мы властвуем над миром подобно тамплиерам. Люди нам завидуют. Люди озлобились…
— Одиннадцатое сентября, — угрюмо проговорил Тайванен.
— И оно в том числе, — жестко припечатал Холлидей. — А в довершение всего мы смешали религию и политику. Довод, известный еще со времен Крестовых походов: наш Бог лучше, чем ваш Бог. Помните, что гравировали нацисты на пряжках? «С нами Бог». Священные войны против женщин и детей. Католики, убивающие протестантов в Белфасте. Мы ввели войска в Ирак по надуманному поводу. Сколько людей убиты именем Бога, за так называемые «принципы веры»? Гораздо больше, чем по любым другим причинам. Вы можете обвинять людей в чем угодно, но когда к вашим спорам примешивается религия… Нужно отделять церковь от государства. Не так ли записано в нашей конституции? Но к сожалению, мы все чаще забываем об этом. И чтобы найти корни наших проблем на Ближнем Востоке, приходится обращаться к Моисею.
— Вы не верите в Бога? — спросил Пуля Грейнджер.
— Моя вера здесь совершенно ни при чем, — спокойно заметил Холлидей. — Здесь важно обнаружить причины наших бед.
— Но вы же отмахиваетесь от христианства и Библии. От Моисея и так далее… — объяснил свою мысль кадет.
— Моисей был прежде всего евреем, — вздохнул Холлидей. — Кстати, Иисус Христос тоже.
— Да, это так… — вынужденно согласился футболист.
Прозвенел спасительный звонок.
Подполковник Джон Холлидей вышел из Барлет-холла и остановился, наслаждаясь теплыми сумерками. Солнце ласкало нежными лучами серые громады здания Военной академии Соединенных Штатов в Вест-Пойнте. А впереди раскинулся широкий, вымощенный камнем плац, который помнил чеканный шаг отделений кадетов, марширующих по нему вот уже двести лет. Здесь приходилось бывать великим людям. Джордж Армстронг Кастер8 и Дуайт Эйзенхауэр…9 Холлидей оглядел прочие строения, возвышающиеся по левую руку подобно защитным бастионам древних крепостей. Справа, позади раскинувшегося ромбом бейсбольного поля Даблдей серебрилась лента реки Гудзон, плавно несущей свои воды к морю и Нью-Йорку.
Здесь все напоминало о былых сражениях, подвигах храбрецов, большинство из которых уже переселились в лучший мир. Поступки здешних выпускников стирались из человеческой памяти, оставаясь жить лишь на пожелтевших страницах учебников по истории. Тех книг, которые Холлидей так любил. Это всеобщее забвение навевало нерадостные мысли. Будто бы все славные победы прошлого потеряли смысл. Взять хотя бы битву при Антиетаме…10 Самый кровавый междоусобный конфликт за всю историю Соединенных Штатов, стоивший жизни двадцати трем тысячам простых американских парней, ныне превратился в скучный барельеф на стене старого корпуса, годный лишь на то, чтобы занимать увешанных фотоаппаратами туристов, вздумавших интересно провести выходные.
Холлидей вел свою собственную войну. На самом деле даже не одну, а несколько. Вьетнам, Афганистан, Ирак, а в промежутках с полдюжины совсем мелких. Принесла ли его борьба пользу или люди, сражавшиеся с ним плечом к плечу в том кровавом аду, умерли напрасно? Однозначного ответа подполковник не знал. Все так же рос мак в Афганистане, текла нефть в Ираке, зеленел рис на заливных полях вокруг Дананга, умирали от голода младенцы в Могадишо.
И конца не видел никто. Солдаты просто не задумывались о нем. Иногда путь к цели важнее, чем сама цель. А такие учебные заведения, как академия в Вест-Пойнте, исправно поставляли новые поколения офицеров — решительных, храбрых, беспрекословно выполняющих приказы начальства. Поэтому, если остановишься, начнешь слишком много думать, сомневаться или задавать каверзные вопросы, другой такой же простой парень всадит пулю тебе в голову.
Улыбнувшись своим мыслям, Холлидей сбежал по ступенькам. Во всех войнах, опасных операциях и кровавых сражениях он получил всего лишь одну-единственную рану — острый осколок гранита, вылетевший из-под колеса его «хамви»11 на проселочной дороге неподалеку от Кабула, выбил ему глаз. Вот по какой причине подполковник уволился из действующей армии и в конечном итоге оказался в академии. Превратности войны.
Он пересек Тайер-роуд и наискось по пешеходной дорожке пошел через плац. Парочка кадетов, спешивших по своим делам, вытянулись во фрунт, приветствуя старшего по званию. Третьекурсники, если судить по количеству нашивок на рукавах. Еще год — и они отправятся вместе с армией США нести свет демократии отсталым народам. «Давным-давно, в одной далекой галактике»… Холлидей покачал головой. Интересно, задавался ли когда-либо Джордж Лукас вопросом: скольких кадетов Вест-Пойнта вдохновил созданный им образ Люка Скайуокера?
Порыв прохладного ветра пролетел над плацем. Зашелестели листья на деревьях. Мурашки, словно от нехорошего предчувствия, пробежали у подполковника между лопатками. Помнится, когда-то давно матушка называла их гусиной кожей.
Миновав плац и памятник Тайеру, Холлидей перешел Джефферсон-роуд, слегка замедлил шаг около белого кирпичного дома дирекции, парадный подъезд которого охраняли две навсегда застывшие пушки позапрошлого века. Дальнейший его путь лежал вдоль опрятных зданий в викторианском стиле, составлявших Профессорскую улицу, и заканчивался у небольшого коттеджа, построенного в двадцатые годы двадцатого же века, — пожалуй, самого маленького дома на улице.
Открыв двери, подполковник словно совершил прыжок во времени. Панели из мореного дуба, витражи и встроенные шкафы. Около выложенного изразцами камина — стул фирмы «Моррис и К°» и старинная оттоманка. Картины на стенах гостиной и дорогой фарфор в кухне. Из большей спальни Холлидей сделал рабочий кабинет, разместив вдоль стен этажерки с книгами, а в меньшей оставил кровать, комод и туалетный столик, на котором держал единственную фотографию: Эми в день их свадьбы, с цветами в волосах. Она улыбалась, а за ее спиной виднелся гавайский пляж. Тогда она была молода, глаза лучились счастьем, пока, словно недавний порыв холодного ветра, не налетел рак. Болезнь вцепилась в нее в начале весны и свела в могилу уже к концу лета. Десять лет прошло, но подполковник все еще грустил и, с тоской глядя на простую фотографию в непритязательной рамке, вспоминал ее улыбку. К сожалению, супруги решили не торопиться с детьми, а потому с уходом Эми он остался совсем один.
В спальне Холлидей переоделся в удобные джинсы и тонкий свитер — часть униформы академии. Потом вернулся в гостиную, плеснул на два пальца в стакан «Гранте Эйл Каск»12 и прошел с напитком в кабинет. Сунул в стерео диск Бена Харпера в сопровождении «Блинд Бойс оф Алабама» и уселся за старый поцарапанный стол. Включив компьютер и дождавшись загрузки операционной системы, подполковник первым делом проверил электронную почту, а затем открыл файл с давнишней работой: наполовину серьезное академическое исследование, а наполовину — попросту хобби. Эту историю оружия и брони от эпохи римлян и греков до наших дней он шутливо называл «Рыцарь, одетый как следует».
Книга начиналась как докторская диссертация в Джорджтаунском университете, когда десять лет назад Холлидей работал в Пентагоне, но со временем превратилась в почти бесконечный труд, объемистый и скрупулезный, который нужен был прежде всего, чтобы занять долгие вечера и скучные выходные. Написав девятьсот страниц, он только подобрался к Джону Эриксону и строительству «Монитора» — первого броненосного корабля военно-морских сил США, сошедшего со стапелей Нью-Йоркской судоверфи и сражавшегося в Гражданскую войну на стороне северян. В общем, работы еще непочатый край…
Холлидей заинтересовался доспехами и броней еще в те годы, когда играл антикварными оловянными солдатиками дядюшки Генри в большом викторианском доме во Фредонии, в штате Нью-Йорк. Генри много лет преподавал в государственном университете, а задолго перед этим, во время «холодной войны», занимался чем-то непонятным, зловещим и строго засекреченным. Именно дядя Генри заинтересовал будущего рейнджера историей, всеми правдами и неправдами добился рекомендации Конгресса, вытащил его из интеллектуальной дыры Освего в Нью-Йорк и определил учиться в Вест-Пойнт. И тем самым избавил юношу от полной отчаяния жизни с отцом, железнодорожным инженером линии Эри — Лакаванна, беспросветно запившим после смерти матери.
Закончив академию Вест-Пойнта, Холлидей прямиком направился в Индокитай, а когда весной тысяча девятьсот семьдесят пятого года отец умер от цирроза печени, двадцатичетырехлетний капитан 75-го рейнджерского полка помогал загружать беженцами последние вертолеты в Сайгоне, оставленном американскими войсками.
Джон проработал до десяти вечера. Потом заварил чашку чая и, вернувшись за клавиатуру, отредактировал написанный текст. Наконец он удовлетворенно потянулся, выключил питание компьютера и откинулся на спинку кресла.
Теперь можно немного почитать последнюю книгу Бернарда Корнуэлла и на боковую…
Зазвонил телефон. Резко, настойчиво.
Холлидей почувствовал холодок плохого предчувствия. К горлу подступил комок.
Никто не звонит с хорошими новостями в двенадцатом часу.
Телефон продолжал трезвонить.
Что ж, чему быть, того не миновать. Подполковник поднял трубку.
— Слушаю.
— Док? Это Пэгги! Дедушка Генри в больнице Брукс-Мемориал в Дюнкерке. Поторопитесь, пожалуйста. Кажется, он умирает.
Холлидей нахмурился. До Фредонии триста пятьдесят миль. Семь часов, если по прямой. Раньше чем к рассвету не поспеть.
— Я выезжаю немедленно!
— Поторопитесь, Док. — В голосе Пэгги слышалось с трудом сдерживаемое рыдание. — Вы очень нужны здесь.
— Вы племянник покойного мистера Грейнджера?
— Да, — кивнул Холлидей. — Он был старшим братом моей матери.
— А вам он приходился дедушкой? — Адвокат повернулся к Пэгги Блэксток, привлекательной брюнетке, сидящей рядом с подполковником за роскошным полированным столом.
— Совершенно верно. Со стороны матери.
— Таким образом, подполковник Холлидей — фактически ваш троюродный брат, а не дядя.
Адвокат говорил сдержанно, но поглядывал подозрительно, словно предполагал нечто не вполне пристойное в их отношениях. Симпатичная тридцати с «хвостиком» лет якобы племянница с плутоватым то ли дядей, то ли еще кем-то, который вполне годился ей в отцы. Законник выглядел типичным провинциальным ханжой, эдакая чернильная душонка. Еще несколько лет, и будет выдвигаться в мэры городка. Таких людей Холлидей ненавидел всю жизнь, сколько себя помнил.
— Вполне возможно. — Девушка пожала плечами. — Я всегда называла его дядей Джоном или просто Доком. Это имеет значение?
— Да никакого, — легко согласился адвокат. — К сожалению, информация о мистере Грейнджере, собранная моим отцом, весьма ограниченна. И я попросту хотел прояснить некоторые подробности.
Худое лицо стряпчего смотрелось нелепо в сравнении с телом, полноту которого не мог замаскировать даже костюм в полоску. Волосы он зачесывал назад, обильно смазывая каким-то гелем, наподобие бриолина, а щеки и подбородок, выбритые, очевидно, утром, уже покрыла сизая тень. На стене в рамочке висел диплом доктора юриспруденции, выданный Йельским университетом. Адвокат представлял фирму «Бродбент, Бродбент, Хаммерсмит и Хоу», занимавшуюся делами дяди Генри. Точнее, был Бродбентом-младшим, как сам и объяснил. Поскольку отец вынужден был оставить практику из-за обострившейся болезни Альцгеймера, сын заменил его в конторе. Правда, относился к работе скорее как к отбыванию священной обязанности.
— Если допрос окончен, не могли бы мы перейти к более насущным проблемам? — холодно заметил Холлидей.
— Да, конечно… — Бродбент слегка смутился, откашлялся и наманикюренным ногтем открыл лежащую на столе папку. — Состояние мистера Грейнджера достаточно велико для университетского профессора.
Подполковнику очень хотелось посоветовать маленькому сальному адвокатишке засунуть свое мнение о достатке дяди Генри куда подальше, но он сдержался. Лишь бы поскорее все закончилось.
— Продолжайте, пожалуйста.
— Да, конечно… Пенсионный фонд составляет что-то немногим больше трех четвертей миллиона долларов. Различные вклады и акции дают примерно столько же. И страховой полис, полностью оплаченный, на полмиллиона долларов. Не считая недвижимости — особняк на улице Харт-стрит и прилегающая земля.
Холлидей прекрасно помнил этот дом. Массивное, приземистое здание с фронтоном в стиле королевы Анны, стоящее в тупиковом переулке недалеко от центра города. Дом дяди Генри окружал старый, запущенный сад, а задний двор выходил прямиком к Канадскому ручью, где Джон мальчишкой учился ловить форель на муху.
Бродбент вновь откашлялся.
— Согласно последней воле покойного, все его наследство делится поровну между вами, мистер Холлидей, и вами, мисс Блэксток.
— Кто душеприказчик? — спросил подполковник, вознося в сердце короткую, но горячую молитву, чтобы им не оказался адвокат.
— Вы и мисс Блэксток, — чопорно ответил Бродбент. — В равной мере. С равными правами.
Он ухмыльнулся.
— Вот и хорошо, — прищурился Холлидей. — Значит, в ваших услугах мы больше не нуждаемся. У вас есть ключи от дома?
— Да, но…
— Отдайте их, пожалуйста.
— Но…
Бродбент растерянно посмотрел на Пэгги, будто бы искал поддержки. Но она только очаровательно улыбнулась.
— Ключи, — повторил Холлидей.
Стряпчий открыл ящик стола, порылся в нем и выудил тяжелую связку ключей с бумажной этикеткой. Он звякнул ключами перед подполковником и откинулся на спинку кресла.
Холлидей подхватил связку и встал.
— Если нужно подписать какие-то бумаги, пришлите их на Харт-стрит. Мы там остановимся ненадолго.
— Это ваше общее решение? — Бродбент официальным тоном обратился к Пэгги.
Она поднялась, взяла подполковника под руку, прижалась щекой к его плечу и, хлопая ресницами, томно протянула:
— Все, что говорит вам Док, согласовано со мной и мною одобрено.
На полпути к двери их остановил голос адвоката:
— Подполковник Холлидей…
— Да? — обернулся Джон.
— В записках отца упомянут некий предмет, которым, возможно, владел ваш дядюшка. Экспонат из его коллекции.
— Мой дядя был разносторонним человеком. И у него обширная коллекция. Что именно вас интересует?
— Этот предмет… — Бродбент поморщился. — Этот предмет имеет большое значение для моего отца. — Вы знаете, они были знакомы. Давно. С самого начала войны. Служили в одной части.
— Правда? Я этого не знал.
— Но это так.
— И что же это за предмет? — нахмурился Холлидей. — И почему он имеет такое значение?
— Они нашли его вместе, — пояснил адвокат. — В Баварии. Это в Германии.
— Я знаю, где расположена Бавария, мистер Бродбент.
— Они нашли его в Оберзальцберге. В Берхтесгадене.
— В самом деле? — удивился подполковник.
В Берхтесгадене располагалась загородная резиденция Адольфа Гитлера. Дядя Генри никогда не упоминал, что побывал там. По крайней мере, при Холлидее. Если он не ошибался, Берхтесгаден захватила третья пехотная дивизия.
— Что это за предмет, который вместе нашли ваш отец и мой дядя Генри?
— Меч, подполковник Холлидей. Меч.
— Меч?
— Понятия не имею, — пожал плечами Бродбент. — Я только знаю, что для моего отца этот меч очень важен.
— Важен или ценен?
— Важен.
— Хорошо. Когда я найду его, тотчас же поставлю вас в известность.
— Я буду счастлив купить его за ту сумму, которую вы назначите, подполковник.
— Вряд ли я буду счастлив продать его вам, — жестко ответил Холлидей, покидая контору.
Они вышли на улицу. Летнее солнце светило с почти безоблачного неба.
— Сурово вы с ним! — рассмеялась Пэгги. Впервые со дня похорон дяди Генри.
Холлидей накрыл ее ладонь своей. Мисс Блэксток работала фотожурналисткой, моталась вокруг земного шара и даже удостоилась премии Пулитцера. Последний раз они виделись больше года тому назад, и подполковник искренне жалел, что нынешняя встреча совершилась не по самому радостному поводу.
— Он это заслужил.
— А к чему все эти разговоры о мече? — озадаченно спросила Пэгги.
— Понятия не имею. Зато я точно знаю, что дядя Генри никогда не служил в третьей пехотной дивизии — а ведь именно эти парни брали Берхтесгаден в сорок пятом.
— И куда же мы теперь?
— Пообедаем для начала. Как насчет отеля «Уайт-инн»?
— Предпочитаю чизбургеры и картофель фри в закусочных Гэри.
— Это даже лучше, — согласился Холлидей.
Давно знакомый обеденный зал на углу Игл-стрит, как обычно, заполняли толпы студентов Нью-Йоркского государственного университета, но Пэгги и Холлидей все-таки нашли столик у окна. Обедали, делясь воспоминаниями о прежних временах. Как выяснилось, известие о тяжелой болезни дяди Генри застало Пэгги на встрече «Большой восьмерки», которая проходила на Ниагарском водопаде. За два часа она добралась до Фредонии. По крайней мере, старик не умер в одиночестве. Можно сказать, им повезло, поскольку журналистка только что прибыла из Непала, а перед этим провела неделю в районе боевых действий на севере Ботсваны, набирая материал для документального репортажа об очередном режиме геноцида.
— А как сердечные дела?
Холлидей сменил тему разговора. Он знал, что Пэгги время от времени встречается с мужчинами начиная с третьего курса университета — то влюбляется, то ссорится. Яркая личность и привлекательная внешность притягивают молодых людей, будто магнит.
Она рассеянно пожала плечами, ковыряя вилкой мясо по-французски.
— В последний раз я завела легкую интрижку в Руанде, с парнем по имени Оливер. Так… Ничего серьезного.
— Может быть, вам сходить куда-нибудь с нашим другом-адвокатом? Видный мужчина и, кажется, заинтересовался вами.
— У-и-и-и-и! — произнесла Пэгги, великолепно подражая голосу Лизы Симпсон, и брезгливо сморщила носик. — Презерватив в тонкую полоску… — Она обмакнула в кетчуп очередной кусочек мяса и отправила его в рот. — Убейте меня вначале.
— Может, вам пора остепениться?
— Зачем? Меня вполне устраивает моя жизнь.
Они поговорили о работе мисс Блэксток, о книге, посвященной современной фотожурналистике, потом перекинулись на бесконечный трактат Холлидея, побеседовали об оружии и доспехах, о прошлом и о будущем. Наконец добрались и до дяди Генри с его неожиданным наследством.
— Что вы думаете о доме? — задумчиво спросила Пэгги.
День клонился к вечеру. Студенты расходились. Официантка убрала грязные тарелки и принесла кофе. Над серой гладью озера Эри неслись облака.
— Я пытаюсь о нем не думать, — ответил Холлидей, мучительно борясь с желанием закурить. Он порвал с никотином, когда умерла Эми. — Иногда мне кажется, что в доме дяди Генри я провел лучшие дни своего детства.
— Мне тоже… — кивнула Пэгги. На ресницах у нее заблестели слезы. Голос звучал сдавленно. — Вы знаете, Док, ведь это он подарил мне первый фотоаппарат. — Она смахнула слезинку. — «Кодак Бэби Брауни». Выпущенный еще в сороковых. Думаю, он привез его из Англии. Обычно я снимала жуков и мошкару над ручьем, а потом сильно переживала, что на пленке не вижу того же, что и в видоискателе. Дедушка Генри учил меня правильно фотографировать. Пожалуй, я была единственным ребенком, кто в третьем классе знал, что такое параллакс.
— И меня он тоже учил. Ловить форель и всяким индейским уловкам. — Холлидей улыбнулся. — А рыба никак не ловилась. Даже в видоискателе не появлялась. — Он опечаленно покачал головой. — В моей жизни было время, когда я думал, что дядя Генри знает все на свете. А иногда мне приходит в голову, что в этом я не ошибался.
— Я буду скучать по нему, — прошептала Пэгги.
— Я тоже, — согласился подполковник. — Но это не решает вопрос о доме.
— Не решает.
— Возможно, со временем все образуется само собой?
— Очень может быть.
Дом двадцать шесть по Харт-стрит словно выпрыгнул из мультфильма компании Уолта Диснея: башенка, будто населенная привидениями, прогулочная терраса, крытая рифленым железом, крутые скаты мансарды. Участок окружала невысокая кирпичная стена, за которой виднелись корявые узловатые стволы древних вязов, берез и грецкого ореха. Их подагрически скрюченные ветви нависали над давно не стриженными лужайками.
Посыпанная щебнем дорожка вела мимо крыльца к заросшему плакучими ивами берегу ручья. Приближаясь к дому, этому чуду эпохи королевы Анны, Джон Холлидей всегда чувствовал себя персонажем Клайва С. Льюиса — будто открыв дверь, можно попасть в другой мир, волшебный и загадочный, как Нарния, шагнуть навстречу приключениям и опасности.
Подполковник и Пэгги Блэксток поднялись по пяти деревянным ступеням на крыльцо. Холлидей вытащил из кармана связку ключей, которую адвокат так не хотел отдавать, и перепробовал их один за другим. Наконец старый йельский замок щелкнул. Двери отворились. Джон шагнул внутрь. Пэгги старалась держаться рядом, почти вплотную.
Почуяв знакомый аромат, Холлидей тихонько произнес:
— Он далеко пойдет…
— Ведь у него есть П. А. П. А., — улыбнувшись, подхватила Пэгги.
— «Пайп Ардор» и «Принц Альберт», — закончили они вместе фразу из старой рекламы.
Дядя Генри вспоминал ее всякий раз, когда вытаскивал из жакетного кармана любимую трубку, вырезанную из корня вереска, неторопливо протирал чашку об атласный жилет, набивал ее табаком, раскуривал и выпускал дым в усы, седые, но пожелтевшие от никотина.
Посреди просторного холла возвышалась широкая лестница, ведущая на второй этаж. Налево открывались двери в библиотеку, направо — в роскошно обставленную гостиную. За лестницей можно было пройти в столовую с камином в полстены, а оттуда — в кладовую и кухню. С тыльной стороны к особняку примыкала застекленная оранжерея, где дядя Генри много лет выращивал розы.
Полы во всех комнатах покрывал паркет из темной лакированной сосны, а поверх него лежали персидские ковры и дорожки самых разных размеров и происхождения. Побелка стен, выше ореховых панелей, пожелтела от времени и стала бежевой. Мебель дядюшка предпочитал массивную, поздневикторианскую, задрапированную бордовым бархатом. Прихожую украшали маленькие пейзажи в золоченых рамочках. У входа стояла вешалка для пальто из слоновьей ноги и подставка для зонтов и тростей, а напротив — высокие старинные часы с маятником — медь, дуб, красное дерево. Их размеренное тиканье гулко раздавалось в пустом доме.
— У меня такая пустота в душе… — грустно прошептала Пэгги.
— Да, — кивнул Холлидей. — У меня тоже.
Они быстро обошли дом. Везде, где только попадалась ровная поверхность, дядя Генри расставил сувениры: всякие безделушки и более ценные предметы, коллекционированию которых он посвящал последние годы жизни. Старинные бутылки, стопки древних журналов, образцы минералов и горных пород, окаменелые останки доисторических животных. На каминной полке стояли бутылки с моделями парусников внутри, такие старые, что стекло помутнело и казалось, что корабли плывут сквозь туман.
На втором этаже располагались четыре спальни, ванная комната и лестница, ведущая на террасу и в башенку. Везде царил беспорядок. На туалетном столике громоздилась стопка журналов «Лайф», судя по обложкам, изданных в тридцатые годы. Когда-то в башенке любили играть дети, но сейчас она превратилась в склад сломанной и ожидающей ремонта мебели, старых коробок и бесполезных вещей, которые обычно хранят на чердаке или в гараже.
Комнаты выглядели так, будто в них не прибирались десятилетиями, и только самая маленькая спальня, с камином, была похожа на обитаемое жилище. Сажа из камина и дым от неизменной трубки дяди Генри сделали почти непрозрачными стекла окон, выходящих на задний двор и ручей.
— Никаких домоправительниц, никогда и ни за что… — прокомментировала Пэгги.
Она поправила подушку и разгладила светло-голубое синелевое13 покрывало на кровати под балдахином — ее пальцы печально пробежали по складкам старой ткани.
— Похоже на то, — пробормотал Холлидей.
Спустившись на первый этаж, они прошли на кухню. Здесь красовался сосновый стол в стиле ранней колонизации в окружении четырех мягких стульев. На стенах лазоревая дельфтская плитка, на полу — зеленовато-серый линолеум. В стареньком холодильнике «Кельвинатор» засыхали остатки еды: бифштекс, небрежно завернутый в вощеную бумагу, кусок ярко-желтого сыра, недоеденный суп быстрого приготовления кэмпбелловской фабрики, пучок увядшего сельдерея и большая банка плавленого сыра «Чиз Уиз».
— Тайная страсть дяди Генри, — улыбнулся Холлидей. — «Чиз Уиз» на поджаренном хлебе.
— Дедушка Генри однажды написал статью для Смитсоновского сборника об Эдвине Трейсмене, — сказала Пэгги. — Я делала для него фотографии.
— О ком, о ком?
— Об Эдвине Трейсмене. Латыш из Висконсина. Это он придумал «Чиз Уиз».
— Наверное, в Висконсине им гордятся.
— Думаю, да. А еще он придумал, как жарить картофель фри для «Макдоналдса». — Пэгги не заметила иронии. — Он умер на девяносто первом году жизни, от сердечного приступа.
— Наверное, потому, что всю жизнь держался подальше от собственных изобретений, — проворчал подполковник, увлекая племянницу в столовую.
Всю стену — от пола до потолка — занимали застекленные стеллажи. На них теснились чучела птиц и зверей. Крошечный воробей и огромный филин. Бурундук с глазами-бусинками, вечно забирающийся на спиленную ветку, и оскалившаяся рыжая рысь, сжавшаяся для прыжка на валуне из папье-маше. Посреди комнаты стояли длинный полированный стол и восемь стульев с высокими спинками, обитых марокканской кожей. Блюдо с восковыми муляжами фруктов, установленное по центру стола, покрывал такой же толстый слой пыли, как и прочие предметы мебели.
— Эти стеклянные глаза за спиной, — Пэгги кивнула на чучела, — всегда меня напрягали, когда доводилось здесь обедать. Они будто наблюдают за тобой…
— Дядя купил их в одном маленьком провинциальном городке, где закрыли музей естествознания. Он никогда не увлекался живой природой, а тут не смог удержаться: экспонаты уходили с аукциона за бесценок.
— Чем он занимался? — спросила Пэгги. — Последние годы мы виделись слишком редко — все работа, работа…
— Я тоже не часто заезжал к дяде в гости, — вздохнул Холлидей. — Последний раз мы виделись, когда он вернулся из Оксфорда. Говорил, что совмещал обычное путешествие, чтобы развеяться, с научными исследованиями. Но я думаю, он просто решил повидать своих старых довоенных друзей. Это было, наверное, год назад. Но толком я не знаю, чем он занимался. У дяди всегда имелись какие-то идеи, замыслы и тому подобное.
Беседуя, они прошли в библиотеку. Здесь вдоль стен тянулись этажерки из светлой отполированной яблони, а между ними висели картины, изображающие средневековые сражения, кистей давно забытых художников. Железная, под старину, люстра, потолок из мореного дуба. Пол устилал огромный персидский ковер в розовых и блекло-синих тонах.
В углу на журнальном столике стоял телефон, рядом — пара мягких кресел, обитых бархатом, когда-то красным, но с течением лет выцветшим и потемневшим. Тут же находилось любимое кресло дяди Генри — огромный зеленый кожаный монстр, словно в каком-нибудь английском джентльменском клубе девятнадцатого столетия. По правую руку от него замер торшер с небольшой полочкой — на нее можно было положить книгу, и еще оставалось немного места для рюмки шерри или стакана молта.14
Над простым, без лишней отделки и роскоши, камином висела апокалиптическая картина британского художника Джона Мартина, изображающая смертельные подробности разрушения величественного Вавилона — божественные молнии били с клокочущего бурей неба в маленьких ассирийских священников, пытающихся спастись на ступенях языческого храма. На бронзовой табличке, прикрепленной к раме, была выгравирована надпись на итальянском языке, девиз дяди Генри:
«Ognuno sta solo sul cuor della terra traffito da un raggio di sole: ed e subito sera».
— Что это значит? — спросила Пэгги.
— Каждый из нас одинок на земле, пронзаемый солнца лучами: и вечер внезапный, — перевел Холлидей.
— Вы раньше знали, — язвительно заметила девушка.
— Это стихотворение. Называется «Вечер внезапный». Написал его Квазимодо Сальваторе.
— Горбун?
— Нет, итальянский поэт. Если память мне не изменяет, он получил Нобелевскую премию. Генри встречался с ним в Риме вскоре после войны.
— Грустные стихи. — Пэгги еще раз пробежала взглядом по строкам над камином.
— Дядя Генри так не думал. Он считал это предостережением. Срок, отведенный нам на земле, очень короткий. И смерть приходит в конце пути. Однажды. Как дар небес.
— Вот и к дедушке она не замедлила прийти. — Пэгги не села, а, скорее, упала в зеленое кресло.
Холлидей обошел двухтумбовый, украшенный резными барельефами пичуг и мелких зверушек стол и присел на старомодный табурет-вертушку. На столе стояла лампа с зеленым абажуром и лежал кожаный бювар. Старое, изъеденное жуками дерево блестело, отшлифованное временем и рукавами десятков людей, работавших за этим столом.
«Похоже на пятнадцатый век… Возможно, произведение испанских мастеров, — размышлял подполковник. — Как эта штуковина могла очутиться в маленьком городке на берегах Эри?»
Но в доме дяди Генри всегда полно было подобных вещей, каждая с непростой историей. Чтобы изучить их происхождение, не хватило бы никакого времени…
По три ящика в тумбах и один — между ними. Холлидей тщательно обыскал их. В ящиках слева лежали папки с бумагами, касающимися личных дел дяди Генри. Банковские счета, старые налоговые декларации, квитанции и так далее. В пухлых папках из правой тумбы — профессиональная корреспонденция и материалы по работе в университете. В одной из них — картонной, раскрашенной под мрамор — рейнджер обнаружил заметки, написанные самое меньшее на трех языках. Может быть, и больше… Причем некоторые на иврите. Там же хранились несколько карт, в том числе Ла-Рошели — французского города-порта на побережье Бискайского залива, прославившегося как оплот протестантских сил во время религиозных войн шестнадцатого и семнадцатого веков.
Очень похоже, что листок с картой, маленький, пожелтевший и хрупкий от времени, вырвали из путеводителя «Мишлена».15 Холлидей разглядел едва заметные слова, написанные карандашом: «Гугеноты? Ирландия? Какая скала?»
Подполковник отложил карту в сторону.
В центральном ящике оказалась только пачка бумаги и старый, притуплённый кинжал с рукояткой из черного дерева, предназначенный, по всей видимости, для вскрытия конвертов. Раньше Холлидей никогда его не видел, но сразу определил происхождение оружия. Чтобы убедиться, он перевернул клинок и на потемневшей от времени стали прочитал: «Meine Ehre heisst Treue».16 Ваффен СС. Кинжал нацистов.
— И откуда же он взялся? — громко и озадаченно произнес Холлидей.
— Что? — удивилась Пэгги.
Подполковник объяснил.
— Может быть, это подарок.
Он показал лезвие журналистке.
— Он был в Германии во время войны? — Пэгги нахмурилась. — Я всегда считала, что дедушка Генри работал в разведке, как Ян Флеминг и все те парни, что сидят на одном месте, курят трубки, а потом обводят вокруг пальца гестапо. Но я не думала, что он что-то делал сам… Я имею в виду, что-то опасное.
— Я тоже так думал.
— Может быть, это подделка? Хорошая имитация?
— Это вряд ли… — задумчиво протянул Холлидей, взвешивая кинжал на ладони.
В холодной тяжести клинка ощущалась злая сила — его когда-то использовали для недобрых дел. Наверняка у него есть своя история. Можно с уверенностью сказать, кинжал проливал кровь. И не раз. Или дело в излишней подозрительности? Нужно меньше читать детективов и шпионских романов… Впрочем, рунические письмена и свастика могут натолкнуть еще и не на такие мысли. Подполковник решительно вернул оружие в ящик.
— Не о нем ли говорил Бродбент? — Пэгги медленно пошла вдоль книжных полок.
— Знаете, можно совершенно не разбираться в холодном оружии, не знать ничего из истории, но спутать меч и кинжал? Сомневаюсь.
— Интересно, а почему тот меч настолько важен для его отца? — произнесла девушка, и вдруг ее лицо озарилось улыбкой умиления. — Ой! Посмотрите! Любимые книги моего детства! Все здесь! — Она наклонила голову и принялась читать тиснение на корешках. — «Хроники Нарнии» — все книги! «Пять детей и волшебство» и «Ласточки и амазонки»,17 «Искатели сокровищ» Эдит Несбит,18 «Великолепная пятерка»!19 Вот они стоят! Вместе, на одной полке!
Холлидей присоединился к ней. И вскоре нашел — вот она, та самая книга. Тяжелый том в твердом переплете и суперобложке, зеленой с кремовым. Первое издание эпопеи Теренса Хенбери Уайта «Король былого и грядущего».
Дядя Генри прочитал ее вслух — все четыре части — будущему рейнджеру, а тогда еще маленькому мальчику. А позже Холлидей не единожды перечитывал книгу. С тех пор история прочно завладела мыслями паренька из глухой дыры штата Нью-Йорк.
Подполковник улыбнулся нахлынувшим воспоминаниям. Такую книгу не отказался бы держать в руках сам Гарри Поттер и ценил бы ее на вес золота. Раскрыв пухлый том наугад, Холлидей увидел выскользнувший из желтоватых страниц обрывок бумаги, слетевший, будто осенний лист, на ковер. Что бы это могло быть?
Рейнджер вернул книгу на место и, присев на корточки, поднял листок. Каллиграфический почерк дяди Генри. Написано давно: чернила выцвели до светло-коричневого цвета.
«Hie jacet Arthurus Rex quandam Rexque futurus. Черпайте знания из прошлых годов, спускаясь глубже и глубже: что для вас может показаться скукой смертной, для меня — бесценный опыт».
— Что это значит? — удивилась Пэгги.
— Первая часть, которая на латыни, — предполагаемая надпись на могиле короля Артура в Авалоне. Вторая — цитата из книги Теренса X. Уайта.
— Зачем дедушка Генри это написал?
— Думаю, это загадка.
— Для кого?
— Для меня, по всей видимости, — задумчиво проговорил Холлидей. — «Король былого и грядущего» — моя любимая книга. Он знал, что я сюда вернусь. — Помолчал и добавил: — После его смерти.
— И у вас есть какие-то идеи?
— То есть?
— По поводу того, что это означает.
Джон зашептал под нос, повторяя загадку снова и снова. Потом шагнул назад, окинул взглядом книжные полки, уставленные собранием детских романов и повестей.
— Прошлые годы… Возможно, все эти книги? Ваше детство и мое.
— Спускаясь глубже и глубже? — с сомнением произнесла Пэгги.
— Может быть, ниже? Но там ничего нет. Только книги.
— А еще ниже? Под половицами.
— Я никогда в жизни не видел дядю Генри с молотком и гвоздем в руках. А уж представить его срывающим половицы… Не его стиль.
Холлидей внимательно рассматривал шкафы. Очевидно, их установили одновременно со строительством дома, то есть за десятки лет до появления здесь дяди Генри. Краснодеревщик проявил немалое мастерство, выполнив их в виде готических арок. Этот поздневикторианский стиль почему-то пользовался всеобщей любовью во Фредонии. Тут полно таких зданий и похожей мебели… В каждом шкафу — восемь полок от потолка до пола. Пустое пространство только вверху, где арки сужались, и внизу, между гнутыми ножками.
— Что для вас может показаться скукой смертной, для меня — бесценный опыт… — повторила Пэгги.
Она присела и принялась прощупывать дюйм за дюймом резное основание шкафа, надавливая на выступы барельефа.
— Что вы делаете?
— Пытаюсь получить бесценный опыт, — усмехнулась она. — Мне кажется, тут должна быть кнопка.
И будто в ответ на ее слова внутри шкафа что-то щелкнуло, отзываясь на осторожное нажатие. Доска выдвинулась вперед.
— Потайной ящик, — сказал Холлидей.
— Заначка дедушки Генри? — рассмеялась Пэгги.
— Давайте откроем?
Ящик легко вышел по направляющим. Он оказался в глубину таким же, как и остальные полки, — что-то около восьми дюймов, внутри обитый старым, потертым, изъеденным молью атласом. Лет сто назад ткань была фиолетовой, теперь же поблекла и напоминала цветом пожухлый баклажан. В тайнике лежала одна-единственная вещь. Сверток. Черно-желто-красно-белый шелк подполковник узнал сразу. Как и тупой кинжал в столе.
— Черт побери! Что это? — испуганно спросила Пэгги.
— Это — Standarte des Fiihrers und Obersten Befehlshabers der Wehrmacht, — переходя на немецкий, ответил Холлидей. — Личный штандарт фюрера и верховного главнокомандующего Адольфа Гитлера. Его боевое знамя. — Он вздохнул. — Давайте посмотрим, что за сокровище он скрывает.
Пэгги осторожно развернула шелковую упаковку.
— Невероятно… — прошептала она.
— Меч, — проговорил Холлидей, рассматривая находку. — Меч крестоносца.
Длина меча, на глаз, составляла около трех футов. Простая рукоять с крестообразным эфесом, противовес в виде шара. Похоже, когда-то давно рукоять была обмотана лакированной кожей, но она почти вся сгнила, обнажая проволочную оплетку. Клинок примерно тридцати дюймов, плавно заостренный к концу, прямой с двухсторонней заточкой и неглубоким кровостоком.
— Меч крестоносца, вы говорите? — произнесла Пэгги. — А выглядит так себе… Обычный меч.
— Это и есть обычный меч. Его еще называли коротким мечом, — пояснил Холлидей. — Как на Диком Западе ни один ковбой не расставался с «шестизарядником», рыцари в Крестовых походах носили с собой такие мечи. У полисмена пистолет, у крестоносца — меч. Наверное, именно о нем упоминал Бродбент.
— Я думала… Я думала, что рыцарские мечи делали с большей фантазией.
Подполковник наклонился и поднял меч вместе со штандартом Второй мировой войны. На флаге он разглядел маленькую отметку: «Kuhn & Hupnau — Мünhen». Неторопливо и осторожно он уложил меч на стол дяди Генри. Оружие выглядело неприлично, вызывающе прекрасным в ужасном шелковом обрамлении. Блестящее орудие убийства. Почти тысяча лет прошло со дня его изготовления, а он по-прежнему смертельно опасен.
— Этот меч принадлежал богатому человеку, если я хоть что-то понимаю в оружии. — Холлидей внимательно рассматривал клинок в свете настольной лампы.
— С чего вы взяли?
— Это дамасская сталь.
— Правда? В самом деле?
— Почти никаких сомнений. Видите волнистую структуру металла на клинке? — Рейнджер провел пальцем по муаровому узору на плоскости лезвия. Рисунок отдаленно напоминал перламутр. — Дамасская сталь изготовлялась из особого железа, которое привозили из Индии, а позже из Персии. Далеко не все кузнецы умели ее делать — только величайшие мастера. Все они знали друг друга, свято хранили секрет. Можно сказать, тайное общество. Дамасский клинок перековывали по пятьдесят, а то и по сто раз. Как японскую катану. В итоге получалось лезвие прочное, а вместе с тем гибкое, отлично держащее заточку. Меч из дамасской стали разрубал кольчугу и пластинчатые доспехи. Умелый боец запросто мог разделать пополам человека. От плеча до пояса. Некоторые источники указывали, что такими клинками можно было разрубить скалу.
— Меч в камне?
— Возможно, легенда о короле Артуре основана на свойствах дорогих мечей, привозимых с Востока.
— Дамаск — столица Сирии. Как крестоносец мог получить меч, изготовленный на вражеской территории?
— Не будьте столь наивны! — рассмеялся Холлидей. — Война войной, а торговля торговлей. Как в древние времена, так и сейчас. Войны затеваются из-за денег и ради денег. И никто из промышленников и торговцев не откажется от прибыли ради идеи. «Стандард Ойл» из Нью-Джерси заправляла горючим подлодки нацистов вплоть до самого Пирл-Харбора. — Он покачал головой. — Гораздо более насущный вопрос: откуда дядя Генри получил этот меч и почему скрывал его?
— Может, стоит кого-нибудь спросить?
— Кого? — удивился Холлидей. — У него было не так много друзей, а тех, кто еще жив, по пальцам пересчитать можно.
— А в университете? — предположила Пэгги. — Может быть, там мы найдем кого-то, с кем можно поговорить?
— Он был почетным профессором. Лекций не читал давно. Ну, я не исключаю, что он консультировал нескольких аспирантов… Пожалуй, и все.
— Маловато… — вздохнула журналистка. — Но мне кажется, стоит попытаться.
Холлидей посмотрел на часы. Пять вечера. Поздновато, чтобы посещать учебные заведения… Но загадка меча не давала ему покоя. Прекрасный экспонат, который мог бы украсить коллекцию любого музея, стать гордостью экспозиции, посвященной хоть кузнечному мастерству, хоть истории Крестовых походов и Средневековья. Любой коллекционер с радостью завладел бы таким мечом. Опытный эксперт мог бы многое о нем рассказать, возможно, определить кузнеца — большинство мастеров в Европе и на Ближнем Востоке клеймили клинки своего изготовления или имели какой-то характерный признак, по которому их работу можно отличить от мечей других мастеров. Но почему дядя Генри сделал из старинного оружия тайну?
В конце концов любопытство пересилило.
— Что ж… Можем, по крайней мере, попытаться.
Они вернули оружие в тайник и покинули дом, тщательно заперев двери.
— На вашей машине или моей? — поинтересовалась Пэгги.
Девушка взяла автомобиль напрокат в компании «Герц» у Ниагарского водопада, а Холлидей ездил на «форде краун виктория» из гаража «Мотор пул» в Вест-Пойнте — никакого радио в салоне, никаких «прибамбасов», зато подвеска как у танка.
— На вашей, — решил подполковник.
Главный университетский городок Нью-Йоркского госуниверситета располагался менее чем в миле от Харт-стрит. Серые, невыразительные строения, в которых безошибочно узнавалась работа американо-китайского архитектора И. М. Пея, напоминали россыпь гигантских пособий для изучения стереометрии, а не здания. Кто-то назвал в прессе этот стиль «крепостной архитектурой». По мнению Холлидея, университетский городок походил больше на детские постройки из кубиков. Унылое впечатление лишь немного смягчали деревья, оживлявшие урбанистический пейзаж.
Исторический факультет находился в Томпсон-холле — приземистом прямоугольнике из силикатного кирпича с выступающими справа и слева частями фронтона. Холлидей и Пэгги вошли через парадные двери и попали в длинный вестибюль без окон, едва освещенный редкими люминесцентными лампами.
— Нам рассказывали о таких зданиях на курсе социологии, — пробормотала Пэгги, с неудовольствием оглядываясь по сторонам. — Тут все рассчитано, чтобы не дать развиться бунту. Узкие лестничные пролеты, плохое освещение, медленные лифты… — Она фыркнула. — Кто бунтует в университетах в наши дни? Все студенты уже готовые бизнесмены, серьезные и скучные. Никакого секса, никаких наркотиков, никакого рок-н-ролла. Ну разве что пиво и футбол. И то в очень умеренных количествах.
— Не все так плохо, — усмехнулся Холлидей. — Еще хватает и секса, и наркотиков, и рок-н-ролла. Даже в Вест-Пойнте.
— О! Вы разбиваете мне сердце! — воскликнула Пэгги, притворно округляя глаза. — Неужели будущие офицеры, гордость Соединенных Штатов, курят травку?!
— Травка — это мелочи, — ответил подполковник. — Представьте себе те места, куда наша армия отправляет своих солдат: Вьетнам, Панама, Ирак, Афганистан… Просто рай для наркоманов и наркоторговцев. Любой каприз за ваши деньги.
— По-моему, вы слишком цинично отзываетесь о наших солдатах.
— Потребление героина в США увеличилось почти на двести процентов во время вьетнамской войны. Мне приходится быть циничным.
Кафедру Средних веков они нашли на третьем этаже. Чтобы попасть в кабинеты профессоров, нужно было миновать приемную, в которой за столом восседала строгая дама-секретарь. Согласно табличке, установленной тут же, ее звали мисс Каролина Брэнч. Говорящая фамилия — ее обладательница выглядела худой, как палка. На первый взгляд ей было лет шестьдесят. Ну, может быть, плюс-минус два или три года. Ее лицо хранило следы былой красоты — много лет назад она могла бы, пожалуй, подрабатывать фотомоделью. Но возраст берет свое. Высокие скулы сейчас смотрелись будто вырубленные топором, шея стала тощей и морщинистой — этого не скрывала даже цветастая легкая косынка, — маленькая грудь казалась неестественно симметричной из-за подбитого ватой бюстгальтера. Волосы, собранные в старомодную — где-то семидесятые годы — прическу, раньше, наверное, были каштановыми, а теперь стали просто коричневыми. Мисс Брэнч сидела прямо, сцепив длинные тонкие пальцы, которые никак не украшали вздувшиеся вены и старческие пигментные пятна. Ни колец, ни браслетов она не носила. Казалось, она работала секретарем всю жизнь.
Холлидей и Пэгги представились, но мисс Брэнч сохраняла каменное выражение лица. Ни малейшего сочувствия при упоминании покойного дяди Генри. Рейнджер различил легкий запах табака и спиртного. Должно быть, секретарь не прочь выкурить сигарету под рюмочку хереса, но тайком, так, чтобы никто не догадался.
— Нас интересует один вопрос, — сказал подполковник. — Можем ли мы войти в кабинет профессора Грейнджера?
— Мы хотели бы забрать кое-какие его личные вещи… — добавила Пэгги.
— Уже очень поздно, — недовольно произнесла секретарь, бросив взгляд на большие мужские часы на запястье. — Мне пора уходить.
— Обещаю, мы не потратим много вашего времени, — развел руками Холлидей.
— А если хотите, мы можем запереть сами, — предложила Пэгги.
Мисс Брэнч посмотрела на нее с подозрением:
— Я не могу себе этого позволить. Я отвечаю за порядок на кафедре.
— Как долго вы были секретарем у профессора Грейнджера? — спросил Холлидей.
— Помощник по административной работе, — поправила она.
— Хорошо, помощником по административной работе.
— Я работаю в университете сорок три года. Закончив академию в Олбани, я сразу прибыла на работу сюда, — чопорно произнесла мисс Брэнч.
Сорок три года… Конец шестидесятых. Вернее, начало семидесятых, если судить по прическе. Академия Олбани почти такое же старинное учебное заведение, как и Вест-Пойнт. Только, в отличие от военной академии, ее задумывали для девочек. Дочери богатых и влиятельных людей Соединенных Штатов отправлялись в Олбани пересидеть несколько лет, чтобы потом повзрослевшими и поумневшими выпорхнуть в широкий мир. Мисс Брэнч пробыла здесь, на кафедре Средних веков, всю жизнь и сама превратилась в ископаемое. Будто муха в янтаре. Странно, что эта женщина приехала в Нью-Йоркский государственный университет на административную работу, а не стала, скажем, учительницей в колледже, что гораздо больше ей подходило, по мнению Холлидея.
— Вы все это время были с дедушкой Генри? — спросила Пэгги.
— Я не была с вашим дедушкой, мисс Блэксток, я работала на него.
В ее голосе ощущались все льды Антарктиды. За эти годы она, должно быть, перевидала столько всякой грязи, что пресекала малейшие поводы к сплетням. Холлидей улыбнулся про себя. Мисс Брэнч, как тайный агент, могла бы прижиться в любой разведслужбе.
— Так можно нам войти в кабинет? — мягко, но настойчиво повторил подполковник.
Секретарь внимательно посмотрела на Холлидея.
— Ну, если вам очень нужно, — смилостивилась она, выдвинула ящик стола, пошарила там и извлекла связку ключей.
Холлидей и Пэгги прошли за мисс Брэнч к двери кабинета, на которой висела табличка: «Д-р Генри Грейнджер». Секретарь повернула ключ в замке и шагнула в сторону.
— Мы недолго, — пообещала Пэгги.
— Буду очень благодарна, — поджала губы мисс Брэнч.
Ей что, кошек надо кормить? Или сегодня у нее большая стирка? Холлидей нацепил на лицо самую обольстительную улыбку, какую только сумел, и прошел мимо административного помощника.
В просторном кабинете одну стену занимали книжные шкафы из светлого дуба, вторая была увешана фотографиями в рамочках, на третьей висели доски с прикрепленными записками-напоминаниями, а четвертая представляла собой широкое окно, глядящее на кольцевую дорогу и Мэйтам-холл, очередное произведение геометрического гения И. М. Пея, — полукруглую конструкцию с узкими, поблескивающими в закатном солнце окнами. Но Холлидею этот дом напоминал бункер, построенный Роммелем на береговом плацдарме в Нормандии. Пространство между Томпсон-холлом и Мэйтам-холлом занимали ухоженные лужайки, прихотливо извивающиеся дорожки и разбросанные в живописном беспорядке деревья. Их вид хоть немного разнообразил угнетающую симметрию зданий.
Пока Пэгги с любопытством изучала фотографии, подполковник уселся за вполне современный стол и попытался включить компьютер. При загрузке система потребовала пароль. Джон разочарованно вздохнул и полез в ящик, нашел там записную книжку, раскрыл ее…
— Просто фантастика! — пробормотала журналистка, подходя ближе к стене с картинками.
— Фантастика? Что вы имеете в виду? — продолжая листать записную книжку, спросил Холлидей.
— Здесь фотография трех парней. Дедушка Генри, одетый по-граждански, и двое молодых людей в армейской форме. По-моему, это британская армия. Самое удивительное — это фон. Кажется, Северная Африка. Похоже на Каир, но, возможно, Александрия.
— Да? И что тут фантастического? Дядя Генри изучал Средние века. Он путешествовал по всему миру.
— Фотография подписана. Сейчас прочитаю… Ага! Дерек Кэрр-Харрис, Леонард Гуиз, Дональд Митч, апрель тысяча девятьсот сорок первого года. А дальше слово «почтмейстер», но написанное с большой буквы.
Холлидей сверился с записями дяди. Адрес Д. Кэрр-Харриса он нашел без труда. Британский адрес. Но никаких упоминаний Гуиза или Митча.
— Очень интересно. «Почтмейстер», как мне кажется, может быть агентурной кличкой. Но в апреле сорок первого мы не воевали. Что дядя Генри делает в Египте с парочкой британских солдат за восемь месяцев до Пирл-Харбора? Он служил в Управлении стратегических служб.20 УСС даже создали в сорок втором. В июне или июле, не помню точно.
— «Ой, все чудесится и чудесится»,21 как говорила Алиса в кроличьей норе, — задумчиво протянула Пэгги, разглядывая следующую картинку. — Вот еще одно фото с Кэрр-Харрисом. И никто из них не одет в мундир.
— И это все? — спросил Холлидей, продолжая рыться в ящике.
Он обнаружил дядюшкин паспорт. Все еще действительный для въезда и выезда. Проверил даты пересечения границ. На последней странице стояли четыре отметки. Одна — пограничной службы Канады в Ниагаре. Через два дня — печать лондонского аэропорта Хитроу. Через неделю — въезд во Франкфурт. И самая последняя печать свидетельствовала о возвращении в США через три недели после пересечения границы Германии. Ездил по свету дядя Генри ни много ни мало три месяца назад.
— Они стоят в огромном помещении. — Пэгги принялась описывать фотографию. — Окно — гигантское, что называется. Через него может запросто влететь самолет. Не «боинг», конечно, но военный истребитель точно сможет. А на заднем плане — горы.
— Надписи есть?
— Да. Тут написано: «Берхгоф, тысяча девятьсот сорок пять».
— Вы меня разыгрываете?!
Холлидей вскочил и подошел к стене. Через плечо журналистки он мог видеть фото целиком. Дядя и Кэрр-Харрис выглядели крохотными силуэтами, которые терялись в поистине великанском зале, но помогали верно оценить масштаб. В заснеженных пиках безошибочно угадывались Зальцбургские Альпы.
— Напомните мне, где этот Бергхоф? — попросила Пэгги.
— Не так важно где, важно — что он собой представлял в те годы. Бергхоф был загородной резиденцией Адольфа Гитлера, о которой упоминал Бродбент. Фюрер пытался изображать человека из народа. В переводе Бергхоф означает «Горная ферма».
— По-моему, это объясняет происхождение флага, в который дедушка Генри завернул меч. Остается загадкой, что же дедушка делал в Германии, в компании того англичанина? И что он вообще там делал? — Она задумалась на мгновение. — Вообще-то я думала, с дедушкой Генри был отец адвоката. Ну, по крайней мере, так можно было истолковать его слова.
— Я тоже так думал, — кивнул подполковник.
— А что оказалось?
— Слишком много вопросов о прошлом дяди Генри возникло сегодня. И слишком мало ответов.
— Что же мы будем делать?
— Мы продолжим задавать вопросы.
Холлидей покинул кабинет.
Мисс Брэнч сидела за столом прямая и строгая. Рядом с погасшим монитором компьютера стояла наготове сумка. Секретарь читала зеленую толстую книгу в твердом переплете, на вид очень старую, но рейнджер не смог разглядеть название, хотя и заинтересовался. Увидев подполковника, мисс Брэнч закрыла том, вставив между страниц указательный палец вместо закладки.
И вот тогда Холлидей увидел обложку — с изображением красивой молодой женщины с длинными темно-рыжими волосами. Ниже картинки поблескивали буквы названия, некогда золоченые, но уже изрядно потемневшие и осыпавшиеся. «Энн из Зеленых Мезонинов», Л. М. Монтгомери.22 Книга выглядела так, словно была взята с полки дяди Генри.
— Слушаю вас? — подняла взгляд секретарь.
— Судя по отметкам в паспорте, мой дядя побывал в Канаде несколько месяцев назад…
— Правильно. В марте.
Что любопытно, она даже не стала сверяться с ежедневником.
— Вы знаете, куда он ездил?
— В Торонто.
— Может быть, вы знаете зачем?
— Да. Он хотел повидаться с коллегой из Центра исследований Средних веков. Это при университете в Торонто. Доктор Брейнтри.
— А потом он отправился в Англию и Франкфурт?
— Да.
— По какому-нибудь важному делу?
— Конечно, — твердо отвечала мисс Брэнч. — «Обед мастеров».
— «Обед мастеров»?
— Бэллиол-колледж. Оксфорд. Каждые два или три года собираются старейшие ученые и обедают вместе. Это что-то похожее на клуб джентльменов.
— Дядя летал в Англию просто чтобы пообедать? — округлил глаза Холлидей.
— У него было много друзей в Оксфорде, — невозмутимо пожала плечами секретарь.
— А кто, к примеру?
— Я не знаю, — холодно ответила она.
— А что во Франкфурте?
— Вас интересует, знаю ли я, для чего профессор Грейнджер ездил в Германию?
— Да.
— Понятия не имею. — Мисс Брэнч напряглась. — И должна заметить, мне не очень нравится ваш допрос.
— Прошу прощения. — Холлидей склонил голову. — Я не думал, что наша беседа выглядит как допрос.
— Боюсь, это выглядит именно так.
Подполковник замолчал. Его терзали сомнения, плавно переходящие в подозрения. Больше года назад врачи обнаружили у дяди Генри признаки макулодистрофии23 — его зрение неуклонно ухудшалось. Поэтому он отказался от поездок. Холлидей попытался представить дядю, колесящего по дорогам Соединенных Штатов на «Грейхаунде».24 Нет, это вряд ли… Ну, хоть какая-то зацепка.
— Как он добрался до Торонто?
— Я проводила его до Баффало, — ответила мисс Брэнч. — А потом он сел на дневной поезд.
Легкий румянец проявился на ее щеках, ресницы затрепетали, пальцы стиснули книгу — так утопающий моряк хватается за обломок мачты. Строгая дама выглядела словно напуганный олененок Бэмби, застигнутый на дороге ярким светом фар. Прожитые годы слетели, как шелуха. Внезапно Холлидей понял все. Занавес открылся, ветер унес туман, повязка упала с глаз, и открылась истина.
Конечно же!
Старинный экземпляр «Энн из Зеленых Мезонинов» наверняка с полок дяди Генри. Они были любовниками.
Это казалось странным сейчас и, возможно, невероятным с точки зрения Пэгги. Но сорок три года назад во Фредонию приехала молоденькая Каролина Брэнч. Гормоны недавней выпускницы академии Олбани… Холлидей проделал несложные вычисления в уме. Середина шестидесятых. Философия «Плейбоя», лето любви и уйма всяких фантазий. Девятнадцатилетняя… или двадцатилетняя Каролина, свежая и невинная, как маргаритка. Дядя Генри, сорокалетний, курящий трубку, любезный и немного насмешливый профессор, ярко выделяющийся на фоне скучных и серых сотрудников. Эдакий Хью Хефнер, но с докторской степенью.
Преподаватель и студентка. Такое не раз случалось в университетах, и будет происходить еще долгие годы. Профессор уложил студентку в койку. Они не узаконили отношения, судя по табличке на столе мисс Брэнч. Но возможно, это и в самом деле была любовь, старомодная, но искренняя. Холлидей совсем другими глазами увидел секретаря.
— У вас есть еще какие-то вопросы? — немного скованно спросила мисс Брэнч. Уж не прочитала ли она его мысли?
— Не сейчас.
— Тогда вынуждена заметить: уже довольно поздно.
— Мы еще немного задержимся. Совсем чуть-чуть… — Холлидей развернулся на пятках и вернулся в кабинет.
Пэгги сидела перед компьютером Генри, подбирая пароли.
— Попробуйте — «Каролина», — понизив голос, сказал подполковник.
— Что? — Пэгги вскинула брови.
— Пароль. Попробуйте ввести имя. Каролина.
— Но…
— Я все объясню потом. Просто попробуйте.
Девушка посмотрела на него удивленно, но напечатала слово.
— Ничего. — Она казалась разочарованной, но говорила с облегчением.
— Попробуйте тогда — Каролина Брэнч. Одним словом. Подряд.
Пэгги напечатала. Уставилась на экран. Прошептала:
— Будь я проклята. Сработало…
— Я думаю, они были любовниками. В прошлом, — спокойно пояснил Холлидей.
— Ох и дедушка! — фыркнула Пэгги. — Старый кобель!
— Какие файлы вы видите?
— Самые обычные рабочие документы. Старые лекции, заметки, справочные материалы, наброски статей… Одна папка озаглавлена «Письма». Есть еще — «Расходы», «Аспиранты», «Обучающие программы»… Ничего необычного. Ничего о мече… Ой, нет! — Она глянула на рейнджера. — Кажется, тут есть что-то, что нам поможет!
— Адрес электронной почты?
— Дедушка Генри, переписывающийся по электронке? Я сейчас умру.
— А дедушка Генри, закрутивший любовную интрижку с мисс Брэнч? — усмехнулся Холлидей.
— Принято! — кивнула Пэгги. — Сейчас проверю.
Она нажала несколько клавиш.
— Вы правы! Есть адрес: medievalscholar99@hot-mail.com.
— И когда он отправил последнее письмо?
— На medievalscholar99@hotmail.com? Неделю назад.
— А входящие?
— Тут благодарности от ста двадцати трех адресатов. А нет! Есть кое-что…
— Что именно? Читайте!
— Одно из недавних входящих писем.
Дорогой Генри!
Как я и предполагал во время нашей последней встречи, похоже, мы имеем некую раннюю комбинацию из Книга/Свинарник/Елайан, но без ключа, я опасаюсь, расшифровать будет очень трудно, а может быть, и вовсе невозможно. Я не могу найти в литературе ни малейшего упоминания, которое могло бы нам помочь. В Иерусалиме есть человек по имени Раффи Вануну. Он очень много знает о замках крестоносцев и, я не исключаю, может подтолкнуть нас в верном направлении. Он работает в институте. Жаль, что моя помощь оказалась столь незначительной. Рад был встретиться с Вами в марте. Общение с Вами подарило Дональду новую надежду. До встречи.
— Подписано — Стивен Брейнтри. — Пэгги наморщила лоб. — Кажется, есть такая местность — Брейнтри?
— Есть. В центре Бостона. Там родился Джон Куинси Адамс.25 Но по всей видимости, это другой Брейнтри — профессор из университета в Торонто.
— А что вы думаете об этом: «Книга/Свинарник/Елайан»? — нахмурилась журналистка. — И такая напыщенность слога…
— Я думаю, они говорили о шифрах, — как бы размышляя вслух, ответил Холлидей. — Вы читали книгу «Ключ к "Ребекке"» Кена Фоллетта? По ней еще сняли телефильм в начале восьмидесятых с Клиффом Робертсоном.
— Не моя эпоха…
— Там шла речь о шифре, основанном на романе Дафны Дюморье «Ребекка».
— Лоуренс Оливье и Джоан Фонтейн. Альфред Хичкок, тысяча девятьсот сороковой год.
— Сороковые — ваша эпоха?
— Безусловно, — усмехнулась Пэгги. — Стиль «нуар». Приглушенные цвета, все курят сигареты…
— Вы им подражаете?
— Скорее делаю вид.
Холлидей вздохнул. Пэгги отвлеклась от темы, и он вернул разговор в нужное русло.
— Так или иначе, но книга может быть использована как ключ для шифра. Я думаю, именно об этом и говорит в письме Брейнтри, когда упоминает книгу. «Свинарником» часто называют масонский шифр, который каким-то образом может быть связан с мечом. Но я понятия не имею, кто такой или что такое Елайан.
— Дедушка интересовался шифрами и кодами?
— Если и да, то я об этом не знал, — покачал головой подполковник.
Они потратили еще несколько минут, просматривая файлы дяди Генри, а потом бросили это безнадежное занятие, отчасти под безмолвным давлением проникающих даже через закрытую дверь флюидов мисс Брэнч.
Пришлось возвращаться в дом на Харт-стрит. Еще два часа они провели, разбирая черновики и документы профессора, стараясь отыскать хоть самое незначительное упоминание о мече, завернутом в штандарт Гитлера. Почему же дядя Генри так тщательно скрывал его? Ни одна бумажка в столе не избежала их пристального интереса, включая письма и заметки на обрывках блокнотных листочков. Но единственную зацепку, хотя довольно надуманную и призрачную, дало лишь приглашение Генри в Бэллиол-колледж на «Обед мастеров». На обратной стороне плотного картонного прямоугольника обнаружились небрежно написанные кривоватые строчки:
— Дорога из Оксфорда до Леоминстера в Герфордшире.
Пэгги произнесла название городка как «Лемстер» и пояснила:
— Говорить нужно именно так — меня научил один валлиец.
— В Массачусетсе есть одно местечко с таким же названием, — усмехнулся Холлидей. — Они произносят его как «Лимонстир». Родина солнцезащитных очков от Фостера Гранта и пластмассовых розовых фламинго.
— У вас в голове масса любопытной информации, я поражаюсь! — Девушка рассмеялась.
— При моей работе голова сама собой забивается всякой дрянью… Помните рассуждения Шерлока Холмса о захламленном чердаке? А информация эта не только любопытная, но еще и зачастую бесполезная. Возьмем, к примеру, лошадей. Вы знаете, что у Адольфа Гитлера был конь? Чистокровной верховой породы. Жеребец. По кличке Нордлихт, что в переводе с немецкого означает «северный свет». Кстати, так же немецкий генштаб назвал провалившуюся операцию по захвату города Ленинграда у Советов. Скакун умер в почтенном возрасте на ферме в Луизиане в тысяча девятьсот шестьдесят восьмом году. А знаете ли вы, что Джордж Армстронг Кастер в битве при Литтл-Биг-Хорн скакал на коне по имени Победа, а вовсе не Команч, как утверждают все официальные источники и работники музеев? А кто слышал, что пехотинец Тедди Рузвельт был единственным из «Мужественных всадников»26 у кого при атаке на холм Сан-Хуан была лошадь?
— Держу пари, вы знаете ее кличку!
— Конечно! Ее звали Маленький Техасец. К тому времени, как полк добрался до холма Сан-Хуан, конь настолько вымотался, что Рузвельт вынужден был спешиться и идти в атаку пешком. — Холлидей рассмеялся. — Но я думаю, скорее всего, ему стало стыдно в одиночку красоваться в седле перед репортерами, да и перед соратниками тоже.
— Довольно истории! — Пэгги подняла руки, признавая поражение. — Давайте перекусим.
— Снова в закусочную Гэри?
— Ну, можно попробовать что-нибудь классом повыше.
Класс повыше для Фредонии означал отель «Уайт-инн» — здание середины девятнадцатого века, чуть больше обычного сельского дома, с выступающим портиком и железной кованой оградой, которая и делала его похожим на одноименный дом из Вашингтона, округ Колумбия. По предложению Пэгги они взяли по сухому шоколадному мартини и уселись ожидать заказа. Журналистка попросила стейк «Первое ребро», а Холлидей ограничился молодым шпинатом и креветками.
— Вы уверены, что не хотите мяса? — вкрадчиво поинтересовалась Пэгги. — То, что лежит у вас на тарелке, похоже на легкую закуску, а не на еду.
Джон посмотрел на огромный кусок мяса, который девушка пилила ножом с выражением счастья на лице. По его мнению, тут еды хватало, чтобы накормить взвод солдат, — огромное блюдо печеного картофеля, утопающего в сметанном соусе, горка бобов, а в придачу салат. Но Пэгги нисколько не смущало обилие пищи. Она отважно отрезала куски мяса, макала их в соус и отправляла в рот, щедро добавляя истекающие маслом ломтики картофеля.
Холлидей задумчиво прожевал креветку.
— Вы молоды. А я стар. Я вынужден соблюдать форму.
— Я похожа на колибри! — Пэгги наколола очередную порцию. — Я должна съедать в день не меньше собственного веса, иначе погибну. И вы, Док, вовсе не стары. Видный мужчина…
Холлидей посмотрел на нее с грустью. В джинсах и тенниске Пэгги могла запросто сойти за первокурсницу. А у него волосы — перец с солью, и с каждым годом все больше соли и все меньше перца. Он читал в очках, носил туфли с мягкими стельками и страдал от приступов артрита. Она все еще поднималась вверх по склону горы ранним утром жизни, а он скользил вниз к закату. Очень большая разница.
— Легко вам говорить… — протянул Холлидей задумчиво. Как там писал классик? Молодость — это замечательная вещь; преступно растранжиривать ее молодым людям. — Джордж Бернард Шоу, — сказал он вслух.
— Что? — удивилась Пэгги.
— Да нет, ничего…
— Возвращаясь к старому разговору, какие выводы мы делаем из отношений дедушки Генри и его секретаря? — Она отрезала еще кусочек стейка.
— Он не всегда был стариком.
— Но он не подумал упомянуть ее в завещании.
— Я не удивлен. Завещание — публичный документ. А если для нее важна репутация… — Холлидей пожал плечами. — Кроме того, я думаю, он уже подарил ей достойную часть наследства.
— Что вы имеете в виду?
— Она читала книгу «Энн из Зеленых Мезонинов».
— И что?
— Это первое издание. Практически антиквариат.
— Вы думаете, дедушка подарил ей книгу?
— Почти уверен. — Подполковник кивнул. — У вас все еще с собой та машинка… «Блэкберри», кажется?
— О! Вы запомнили название моего личного коммуникатора? — восхитилась Пэгги, обмакивая мясо в соус. — Он мне нравится даже больше, чем «Крэкберри».
— Он с вами?
— Всегда!
Пэгги отложила вилку, порылась в сумочке, напоминающей почтальонскую, и выудила плоский небольшой прямоугольник из черной пластмассы.
— Вы можете прямо сейчас посмотреть, сколько стоит первое издание «Энн из Зеленых Мезонинов»?
Журналистка понажимала кнопки большими пальцами, как на пульте игровой приставки. Устройство напомнило Холлидею приборы-всезнайки из космических саг-сериалов начала двадцать первого столетия. «Вот как все меняется, — подумал он. — Две тысячи первый год давно миновал, компьютеры-помощники помещаются в ладонь… И кто после этого обезьяны?»
— Двенадцать тысяч пятьсот долларов… — прошептала Пэгги, широко распахнув глаза.
— А что я говорил? — Джон кинул в рот еще одну креветку. — И книжка об Энн, скорее всего, далеко не единственный подарок от дяди Генри.
— Это напоминает мне изюминку в шутках братьев Маркс.27
— Я совершенно серьезен.
— Дедушка, должно быть, заботился о ней. Интересно, почему они не оформили отношения?
— Может быть, она не хотела замуж. Вдруг ей нравилось сохранять независимость? — Холлидей снова пожал плечами. — Наверняка мы не узнаем никогда. Если дети не могут до конца понять своих родителей, что же говорить о племянниках и внуках?
— И что мы будем делать дальше? Я имею в виду меч и все такое…
— Не знаю. Такому мечу место в музее. Можем передать его в дар. Но можем и продать, если вы захотите. Уверен, он стоит гораздо больше, чем «Энн из Зеленых Мезонинов».
— Я не нуждаюсь в деньгах.
— Я тоже.
— Почему бы не подарить его какому-нибудь музею от имени дедушки? — предложила Пэгги.
— Отличная идея.
— А дом?
— Вы хотите продать все экспонаты из коллекции Генри?
— А что делать? У меня трехкомнатная квартира в Нью-Йорке, в которой я бываю от случая к случаю. Вы живете в Пойнте. Мы — единственные наследники. У меня не поместится и половина его экспонатов.
— У меня тоже.
— Почему бы не устроить аукцион?
— По-моему, звучит неплохо, — сказал Холлидей, хотя ему претила идея торговать имуществом дяди Генри. Но история — это одно, а личность в истории — совсем другое. Он задавался вопросом: уместно ли предложить мисс Брэнч выбрать себе что-нибудь на память из дома дяди Генри? Или, может быть, лучше не будить лихо, пока оно тихо?
— Закажите мне еще один шоколадный мартини на десерт, — улыбнулась Пэгги. — А потом вернемся в дом и посмотрим, что оставить на память, а от чего можно избавиться безболезненно. Годится?
— Отлично, — согласился Холлидей.
Закончив ужин двумя бокалами — один со сладким коктейлем, а второй с «Хейнекеном», увенчанный пенной шапкой, — они вернулись на Харт-стрит, зайдя со стороны Канадского ручья. Миновав парк, Холлидей и Пэгги вошли в тупиковую улицу. Дул мягкий летний бриз, приносящий прохладу после жаркого дня. Лишь изредка среди деревьев виднелись светящиеся окна — в провинции спать ложатся рано.
— Я люблю этот запах. — Пэгги с наслаждением вдохнула ночной воздух. Ее автомобиль остался на платной стоянке, и девушка радовалась возможности пройтись лишние полмили пешком. — Листья жгут…
— В июле? — насторожился Холлидей.
Вот что не давало ему покоя последние несколько минут!
Они добрались до каменной ограды особняка дяди Генри.
— А что это за… — проговорила Пэгги, вглядываясь во мрак.
Ударная волна близкого взрыва смела их и бросила на брусчатку. Мелкие осколки выбитого стекла секли листья, словно град. Холлидей перекатился, прижимая ладони к лицу, и оказался на четвереньках как раз в тот миг, когда огромный огненный шар вспух, вырываясь из окон и охватывая весь фронтон дома дяди Генри. Пэгги, пошатываясь, поднималась на ноги.
— Ложись! — отчаянно заорал Холлидей.
Первая аксиома термохимии взрывчатых веществ: вначале ударная волна, потом грохот взрыва, потом огонь.
Он прыгнул вперед, даже не поднимаясь, сбил Пэгги с ног, прижимая ее к брусчатке. А огненная буря с ревом пронеслась над их головами.
Краем глаза Холлидей уловил мелькнувший черный силуэт, повернул голову и сумел разглядеть сгорбившегося человека, который, сжимая что-то в руках, убегал прочь, петляя среди деревьев. Журналистка, похоже, тоже его заметила.
— Поймайте его!
— Вы в порядке?
— Да! Да! Только поймайте его!
Рейнджер вскочил и побежал, огибая сердитое пламя, длинными языками вырывающееся из окон пылающего дома. От раскаленного воздуха листва на ближайших деревьях скручивалась и дымилась. Розовые кусты на клумбе у правого крыла превратились в черный пепел. На втором этаже с громким треском лопались стекла, и первые языки огня показались сквозь стыки шифера на крыше.
Темная фигура ясно обрисовалась впереди на залитой ярким светом лужайке. Человек обернулся, и Холлидей мельком увидел испуганное лицо, узкое и бледное, скрытое под маской так, что можно было рассмотреть лишь рот и подбородок. В широко распахнутых глазах плясали отблески огня. Заметив погоню, незнакомец что было сил помчался к ручью.
Мысль о том, что поджигателя могла ждать лодка, Холлидей отогнал. В летние месяцы вода опускалась слишком низко, не прошло бы даже плоскодонное каноэ. А кроме того, куда он поплывет? Через весь город, потом через окраину, чтобы выскочить в конечном итоге на пустынную гладь озера Эри? Не самый разумный план побега. Или, может быть, около какого-то из мостов его ждет автомобиль? Да нет… Это уж чересчур сложно и даже заумно.
Беглец споткнулся и упал, глухо вскрикнув, но тут же вскочил. Холлидей рассмотрел, что несет этот человек в руках. Меч! Меч дяди Генри, все еще завернутый в омерзительный шелковый саван нацистских расцветок.
Неужели он устроил поджог, чтобы скрыть кражу? Безумие какое-то!
И кто это мог быть?
Адвокат Бродбент?
Вряд ли… Незнакомец сухощавый и высокий, и бежит как заправский спортсмен. А Бродбент — настоящий телепузик. Фиолетовый Тинки-Винки, или как там зовут это исчадие ада с кошельком на животе?
— Стой! — закричал Холлидей, почувствовав себя полным идиотом, как только слово сорвалось с языка. Ну какой вор и поджигатель остановится просто так, по приказу? Разве что полный дурак…
Подполковник бежал, поглядывая под ноги, чтобы не зацепиться за корень или камень. Он чувствовал, что задыхается — годы уже не те, но заставил себя прибавить скорости. Этот подонок украл меч дяди Генри и сжег его дом. Он уничтожил не просто здание, а место, с которым были связаны лучшие воспоминания детства Джона Холлидея. Самые лучшие и теплые!
Издалека донесся вой сирен. Полиция или пожарные?
Человек снова споткнулся и упал, выронив меч, и пока шарил по земле, подбирая украденную вещь, Холлидей выиграл еще несколько ярдов. Беглец крутанулся вокруг ивы на берегу и спрыгнул в ручей. Подполковник уже приблизился настолько, что различал посвистывание подошв кроссовок «Нью бэланс» на ногах поджигателя.
Вор решительно зашлепал по воде, направляясь к противоположному берегу. На участке дяди Генри глубина ручья вряд ли была больше двух футов — чуть выше колен. Но камни на дне заросли водорослями и тиной, став очень скользкими. Холлидей это знал, а неизвестный — нет.
Похититель меча оступился, с трудом восстановил равновесие, но едва сделал следующий шаг, опять поскользнулся и упал с громким плеском.
Воздух обжигал легкие рейнджера, но он терпел.
Ручей!
Впереди в десяти — ну, самое большее пятнадцати — футах маячила спина вора. Человек тоже устал и тяжело дышал, сипло и прерывисто.
Беглец вылез на дальний берег. Отсюда он мог выбрать два пути к отступлению: налево, где берег более отлогий и выходит к футбольному полю, на котором тренируются «Фредонийские горцы», или направо — там склон подымается круто и зарос лесом. Незнакомец повернул налево. Холлидей, по колено в воде, тоже начал забирать левее, чтобы перерезать ему путь.
Внезапно вор остановился, повернулся и, отбросив штандарт Гитлера, нанес удар мечом. Холлидей отклонился от целящего в голову клинка. Человек в маске оказался дрянным фехтовальщиком, но тридцать дюймов заточенной дамасской стали представляют опасность в любой, даже самой неопытной руке. Мельком подполковник увидел своего противника. Не такой молодой, как казалось по резвому бегу. Лет тридцать. Щеки и подбородок гладко выбриты. Волосы скрыты под обтягивающим голову черным капюшоном.
Нырнув под клинок, Холлидей шагнул вперед и ударил вора в грудь. Человек отшатнулся и махнул мечом. Рейнджер шарахнулся в сторону, ощущая, как лезвие просвистело рядом, едва не коснувшись макушки.
И тогда человек в маске повел себя непредсказуемо. Он бросил меч и принялся карабкаться на обрывистый берег, цепляясь обеими руками. Схватив беглеца за лодыжку, Холлидей попытался сдернуть его обратно, но вор забился, как вытащенная из воды рыба, и лягнул подполковника пяткой в подбородок.
Перед глазами Холлидея вспыхнули искры. Он рухнул навзничь, ударившись спиной, а когда опомнился и сумел подняться на ноги, человек, укравший меч и сжегший дом дяди Генри дотла, растворился в ночи.
Доктор Холлидей и Пэгги Блэксток появились в главном офисе «Бродбент, Бродбент, Хаммерсмит и Хоу» в девять утра на следующий день. Всего несколько часов они уделили отдыху в номерах гостиницы «Уайт-инн». Долго наблюдали, как добровольцы из Отдела пожарной охраны Фредонии отчаянно пытались подавить огонь, пожирающий дом дяди Генри, но единственное, что они смогли сделать, так это немножко утихомирить пламя и не дать ему перекинуться на соседние здания. К трем часам старинный особняк в стиле королевы Анны превратился в обгорелые руины, над которыми летали хлопья черного пепла.
Начальник пожарной охраны, приземистый усталый человек по фамилии Хоскинс, заявил, что, хоть он и не эксперт, зато тушит горящие дома больше двадцати лет и почти уверен, что причиной пожара в доме дяди Генри был поджог. Очагом пожара оказалась кухня, точнее, газовая плита. Выглядело так, будто кто-то полностью открыл вентиль и, уходя, оставил часовой механизм, соединенный с простейшим взрывным устройством — возможно, обычной картонной гильзой, заполненной спичечными головками. Определить, устроен ли поджог профессионалом или любителем, не представлялось ни малейшей возможности. В наши дни каждый может с легкостью скачать из Интернета любую информацию, включая детальные инструкции о том, как сконструировать бомбу замедленного действия или как сжечь дотла здание.
— Мисс Блэксток, подполковник Холлидей, — произнес Бродбент, вставая из-за стола, когда секретарь ввел гостей в его кабинет. — Рад видеть вас снова. Да еще так скоро.
Довольным он не выглядел. Адвокат протянул руку через стол, но Пэгги и Холлидей сделали вид, что не заметили его вялую ладошку.
— Чем могу вам помочь?
— Вчера дом моего дяди сгорел, — решительно проговорил Холлидей. — Дотла. До золы.
Бродбент уселся в кресло. Присели и посетители.
— Да, — сказал адвокат деловым тоном, будто бизнесмен, заключающий контракт. — Просто ужасно.
— Начальник пожарной охраны считает, что это поджог.
— Правда? — удивился Бродбент. — У вас есть опыт в делах подобного рода?
— Кто-то поджег дом моего дяди вчера вечером. А потом убежал. Я видел его и почти поймал.
— Правда?
— Правда. — Холлидей сделал значительную паузу. — И он украл кое-что из дома.
— И что же?
— Вы знаете наверняка.
— Я? Я знаю?
— Меч, мистер Бродбент. Меч, которым вы так интересовались вчера.
— Так значит… Значит, он есть?!
— Ну, вы же знаете, что есть.
— Погодите, подполковник Холлидей, — вкрадчиво проговорил адвокат. — На что вы намекаете?
— Я не намекаю. Я говорю прямо: вы наняли кого-то, чтобы украсть меч, а заодно сжечь дотла дом моего дяди.
— Я бы не советовал вам высказывать подобные умозаключения при свидетелях. За голословные обвинения я могу подать на вас в суд.
— Значит, вы отрицаете свою причастность? — сердито спросила Пэгги.
— Конечно отрицаю, — улыбнулся Бродбент. — Я был бы последним дураком, если бы согласился с вашими ничем не подтвержденными фантазиями. — Адвокат повернулся к Холлидею. — Кроме того, подполковник, мы оба знаем, что у вас нет никаких доказательств.
— Вчера вы спрашивали о мече.
— Ерунда! — Бродбент щелкнул пальцами. — Пустышка. Совпадение.
— В тысяча девятьсот сорок пятом году мой дядя нашел меч. Он держал находку в тайне все эти годы. Почему?
— Понятия не имею.
— И ваш отец никогда об этом не заговаривал?
— Нет. Вчера я завел разговор о мече только потому, что нашел записку отца в папке с документами вашего дяди, когда принимал практику.
— Почему ваш отец держал существование меча в секрете?
— Честное слово, я не знаю, — вздохнул стряпчий. — Единственное, что мне известно, — меч был очень важен для него.
— Но он никогда не пытался завладеть им?
— Нет. Может быть, он не был уверен, что меч находится у вашего дяди.
— Но он, наверное, спрашивал?
— Наверное, нет. Во всяком случае, он никогда мне об этом не говорил.
— Вы сказали, что ваш отец был с моим дядей, когда нашли меч.
— Совершенно верно.
— И вы утверждаете, что у вашего отца есть право на этот меч.
— Ваш дядя украл меч у него.
— А вы, значит, решили украсть меч у моего дяди.
— Глупости.
— Что ваш отец делал в Берхтесгадене?
— Он служил в третьей пехотной дивизии, которая форсировала Марну. Майор. Адъютант генерал-майора Джона В. О'Дэниеля, командующего дивизией.
— Мой дядя никогда не служил в третьей дивизии, — возразил Холлидей. — Он вообще не служил в вооруженных силах.
— Нет, — ответил Бродбент. — Он официально числился как гражданский консультант по историческим памятникам, произведениям искусства и архивам. Но на самом деле он был представителем доновановского управления стратегических служб, того самого, на базе которого потом создали ЦРУ. — Адвокат вздохнул. — По-видимому, он гораздо больше интересовался разведданными, чем спасением произведений искусства и старины, разграбленных нацистами.
— А вы много знаете о моем дяде.
— Это часть моей работы.
— Почему?
— С одной стороны, он был клиентом моего отца.
— Не понимаю! — Пэгги развела руками. — Если мой дедушка украл меч у вашего отца, то почему он согласился быть его адвокатом?
— Они были друзьями. Насколько я могу понять, довольно много времени они провели бок о бок.
— Никогда не слышал упоминаний о вашем отце, кроме как о юридическом консультанте дяди Генри, — твердо сказал Холлидей. — В личной переписке дяди я тоже не нашел ничего, что подтверждало бы их дружеские отношения.
— В таком случае, — Бродбент пожал плечами, — я делаю вывод, что вы не слишком хорошо знали своего дядю. Но как бы там ни было, факт остается фактом: вы владеете вещью, которая по праву принадлежит моей семье.
— Докажите!
Холлидей встал и выпрямил спину. Пэгги последовала его примеру. Адвокат остался сидеть и даже откинулся на спинку кресла.
— Все можно было бы очень легко вернуть на круги своя. — Он с сожалением вздохнул. — Если бы вы просто продали меч мне. Для вас он не имеет другой ценности, кроме денежной. Вам он безразличен. Но для моего отца этот меч означает очень многое.
— Вы же говорили, он невменяем? — вмешалась Пэгги. — Болезнь Альцгеймера, кажется. По-моему, ему все равно.
— Этот меч значит очень много для меня, — поправился Бродбент.
— А вот это ближе к истине, — улыбнулся подполковник. — Я хочу знать: почему он так много для вас значит? Почему вы готовы сжечь чужой дом только для того, чтобы завладеть им?
Он круто развернулся на пятках и, не слушая возражений адвоката, покинул контору. Пэгги вышла вслед за ним.
Они вернулись в отель «Уайт-инн» и заказали завтрак. Холлидей выбрал омлет и поджаренный хлеб, а Пэгги попросила бекон, жаркое по-домашнему и вафли с черничным вареньем и взбитыми сливками. Ну и по чашечке кофе.
Рейнджер с опаской наблюдал за молодой женщиной, поглощающей такое количество «тяжелой» пищи.
— Вы не боитесь набрать парочку лишних унций?
— Не-а! — весело отозвалась Пэгги, пристраивая ломоть бекона на пропитанной сиропом вафле.
— Я вас почти ненавижу! — нежно проворковал Холлидей.
— Я — ваша племянница! — Девушка беспечно отправила состряпанный бутерброд в рот. — Вам нельзя меня ненавидеть. Это не по правилам.
— Вы — фактически моя троюродная сестра, очень дальняя родственница. А это совсем другие правила.
— Только в Озарксе, — отмахнулась Пэгги, ковыряя вилкой жаркое.
— Однажды страховой агент сказал мне, что всех нас ждет грузовой поезд на железнодорожном переезде. Рано или поздно мы все под ним окажемся. Только кто-то все же раньше. Может быть, вам нужно меньше налегать на холестерин?
— Я не могу остановиться. Ведь я — всего лишь беспечная молодежь, правда? И я делаю все, чтобы защитить свою репутацию.
— У вас взбитые сливки на верхней губе.
Пэгги утерлась салфеткой.
— Что будем делать с Бродбентом? — спросила она.
— Прямо сейчас? Да ничего… Он совершенно прав: у нас нет никаких доказательств, что он связан с поджигателем.
— А как насчет парня, за которым вы бегали?
— В полиции Фредонии есть один любознательный сержант… Но я не возлагал бы слишком больших надежд.
— Значит, мы позволим им уйти безнаказанными?
— Нет, мы узнаем, зачем Бродбент так жаждет завладеть мечом.
Позавтракав, они поднялись в комнату Холлидея и вытащили меч, который он спрятал под матрацем.
— Ну хорошо, — сказала Пэгги, укладывая оружие на стол перед окном. — Что мы имеем? Старинный меч, завернутый в старый флаг. Кроме того что дедушка Генри нашел его в резиденции Адольфа Гитлера, какую важность он может представлять?
— Нет, давайте начнем сначала, — возразил подполковник, разворачивая клинок. — У дяди Генри полвека хранился меч. И вдруг внезапный интерес… Почему?
— Он что-то узнал?
— Но что? Меч старинный, как вы совершенно правильно заметили. Когда-то давно он принадлежал богатому и знатному человеку. Рыцарю. Возможно, даже крупному феодалу.
— А в какой стране его сделали? — спросила журналистка.
— Это почти невозможно узнать наверняка. Оружие — не живопись. Никаких характерных отличительных признаков, никаких особенностей школы мастеров. Я здорово сомневаюсь, что существуют документальные свидетельства, как меч попал в руки Гитлера. Скорее всего, обычный для нацистов грабеж. Einsatzstab Reichsleiter Rosenberg.28 Или его добыли люди Германа Геринга. Они собрали много масонских реликвий, чтобы потом использовать в деле возвеличивания арийской расы.
— У масонов были мечи? — удивилась Пэгги.
— Нет. Но у тамплиеров были. В начале девятнадцатого века многие ритуалы и легенды рыцарей Храма смешались с обрядами масонов.
— Значит, меч может быть оружием храмовника?
— Уверен.
— А что можно еще сказать?
— Увы, ничего.
— Но я думала… Вы говорили, что первоклассные кузнецы, которые ковали мечи, ставили свои подписи на них.
— Правильно. Клейма. Гравировка или оттиск.
— А почему на этом мече нет клейма?
— Думаю, есть. Но чтобы его увидеть, нужно размотать проволоку на рукояти.
— Ну, так почему мы медлим?
Холлидей глянул на меч. Кожаная оплетка, покрывающая рукоять, почти истлела, и добраться до проволоки не составило бы труда.
— Любой хороший археолог кричал бы «караул!», — пробормотал рейнджер.
— Индиану Джонса это не остановило бы, — подбодрила его Пэгги. — Действуйте!
— Беспечная молодежь снова права, — согласился Холлидей и принялся виток за витком разматывать проволоку.
Уже на втором витке он понял, что оплетка золотая. Просто верхний слой до неузнаваемости испачкала сгнившая кожа. Длинная проволока состояла из спаянных между собой более коротких отрезков. И еще. Кто-то уже разматывал ее, и совсем недавно. Слишком уж свободно располагались витки — вряд ли в таком виде они могли продержаться без повреждений тысячу лет.
Через полчаса подполковник снял последний слой.
— Ну и что здесь? — спросила Пэгги, глядя на обнаженный хвостовик.
— Клеймо, — ответил Холлидей. — И даже два.
Первой отметкой оказалось изображение пчелы, глубоко впечатанное в сталь. Второй — рыцарей в доспехах, едущих вдвоем на одной лошади. Официальный герб ордена бедных рыцарей из Храма Соломона. Ниже рисунков виднелись четыре буквы: «D. L. N. M.».
— Рыцари на лошади — символика тамплиеров, — сказал Холлидей. — О пчеле ничего не знаю.
— А это, наверное, инициалы? — Журналистка указала на буквы. — Инициалы парня, который сделал меч? Ведь так?
— Вот в этом я здорово сомневаюсь.
Подполковник перевернул меч.
— Поразительно! — воскликнул он.
С обратной стороны рукояти на стали были выбиты слова: «ALBERIC IN PELERIN FECIT».
— Вы ученый, Док. Что это означает?
— Альберик сделал это в Пелерине.
— Кто такой Альберик и где находится Пелерин?
— Пелерин — это замок, построенный крестоносцами в Святой земле. Эту территорию мы сейчас называем Израилем. Он был единственным из замков европейцев, который ни разу не захватывали сарацины. Альберик, согласно мифам и легендам, был карликом. Или как там назывались существа, которые ковали волшебные мечи? Тогда становится понятным интерес Гитлера к этому оружию.
Слова рейнджера произвели впечатление на Пэгги.
— Похоже, вы и в самом деле знаете все!
— Я же говорил, что читал много книг.
— Мифический карлик, кующий волшебные мечи. И заметьте, Док, это не «Властелин колец», это все реально.
— Ага! Расскажите это Адольфу Гитлеру! Альберик был легендарным существом, карликом, охранявшим сокровища Нибелунгов в опере Вагнера, любимчика фюрера.
— Ладно. Подытожим результаты наших исследований. Что мы имеем? Мы имеем меч храмовника, который изготовил мифический карлик и который в конечном итоге оказался в руках у немецкого диктатора, большого любителя опер Вагнера, а по совместительству страдающего манией величия серийного убийцы и маньяка. Чем это может нам помочь?
— Он не был немцем на самом деле, — поправил девушку Холлидей. — Гитлер по происхождению австриец.
— Замечательно! Повторяю: чем это может нам помочь?
Подполковник молчал. Он поднял причудливо изогнутые завитушки проволоки и рассматривал их, поднеся близко к лицу. Провел пальцем вдоль проволоки. И улыбнулся.
— Канада, — сказал он. — Вот то, что может нам помочь.
На автомобиле Пэгги они пересекли канадскую границу у Ниагарского водопада и повернули на северо-восток вдоль побережья Онтарио. Через полтора часа езды под безоблачным синим небом они достигли Торонто. Ни Холлидей, ни Пэгги раньше не посещали этот крупный промышленный центр, а потому были приятно удивлены размерами города. Любой может прочесть в учебнике географии, что Торонто является пятым по величине населенным пунктом Северной Америки с числом жителей, чуть-чуть превосходящим шесть миллионов, и раскинулся на берегу озера Онтарио, занимая по площади двести двадцать девять квадратных миль. Когда-то давно здесь простирались леса, принадлежащие индейскому племени алгонкинов.29
Пэгги Блэксток и Доку Холлидею Торонто показался более чистой версией Чикаго, с современной системой метрополитена вместо устаревшего городского электротранспорта. Взметнувшаяся к небу прямо на берегу телебашня напомнила Холлидею «Космическую иглу», построенную в Сиэтле, а об огромном куполообразном здании стадиона «Скай-Доум» Пэгги отозвалась, что, мол, он похож на кекс-переросток, присыпанный ванильным сахаром. Они вычитали в путеводителе о достойном отеле, расположенном в двух кварталах от Хай-парка, на пересечении Блур-стрит и Йонг-стрит, где смыкаются восточная и западная части города, заканчиваются деловые постройки и начинаются жилые районы.
Гостиница выходила фасадом на Блур-стрит и глядела окнами прямиком на псевдонормандскую громаду Королевского музея Онтарио, украшенную башенками по бокам и колоннадой портика по центру. Совсем недавно попечительский комитет музея решил ни с того ни с сего модернизировать здание. Благодаря этому бесконечно мудрому и дальновидному решению нанятый архитектор приделал к старинному зданию современную модерновую конструкцию из стекла и бетона, напоминавшую космический корабль, который слетел прямиком со страниц научно-фантастического романа, приземлился и присосался к музею, как кровожадная пиявка.
Через перекресток от гостиницы стояло еще одно величественное здание, напоминавшее музей, но с большим числом колонн. Эта недвижимость в престижном районе города принадлежала Университету Торонто. На верхнем этаже разместился университетский центр исследований Средних веков, тесный и запутанный, как садок для кроликов, пыльный, со скрипучими половицами и пустынными коридорами, где каждый звук отзывался многократным эхом. В общем, ожившая иллюстрация к романам Чарльза Диккенса.
Кабинет Стивена Брейнтри полностью соответствовал образу профессора-историка, занимающегося Средневековьем. Этажерки с книгами, папками. Стопки бумаг на каждой более-менее плоской поверхности, картонные коробки по углам и на шкафах. Исписанные листки не помещались в папках и на полках. А на радиаторе центрального отопления под грязным окном, узким и высоким, умирала в горшке аспидистра30 с единственным фиолетовым цветком. Зато сам профессор никак не выглядел пропыленной рухлядью. Немногим старше тридцати лет. Темные волосы до плеч. Умные глаза за дорогими очками от «Прада». Одет в джинсы и шикарную шелковую рубашку зеленого цвета, из расстегнутого ворота которой выглядывала белая футболка.
До мартовской встречи Брейнтри знал дядю Генри лишь по научным статьям и нескольким телефонным беседам, но казался искренне потрясенным известием о его смерти.
По словам профессора, дядя Генри не обсуждал с ним найденный когда-то меч, но, посетив Торонто весной, весьма заинтересовался рассказом Брейнтри о недавних открытиях в ватиканских архивах. Исследователи обнаружили сложную систему кодирования записей, которая использовалась в эпоху ранних Крестовых походов. Обычно она была подобна общим декрипторам или дешифраторам. Так называемый книжный шифр или шифр замены. Ключом к нему является книга или небольшая часть текста. Как правило, у монахов и рыцарей духовных орденов этой книгой служило Священное Писание. Слова или буквы исходного послания заменялись на соответствующие по местоположению слова или буквы текста-ключа.
Кроме того, в ту эпоху шифровали послания по древнегреческой системе скитал. Для нее нужна цилиндрическая палочка определенной длины и диаметра. Жезл, скипетр… да хоть полицейская дубинка! На него наматывали ленту папируса или пергамента, а потом писали сообщение. Суть способа заключалась в том, что прочитать сообщение мог только человек, обладающий такой же точно палочкой. Еще Брейнтри упомянул шифр Цезаря — частный случай шифра простой замены, когда каждая буква исходного текста заменялась на другую букву из того же алфавита по определенному правилу. Например, сдвиг на какое-то количество знаков.
Поклонники триллеров могли познакомиться с книжным шифром в романе Кена Фоллетта «Ключ к "Ребекке"».
— Золотая оплетка на рукояти меча, — сказал Холлидей с легким поклоном.
Брейнтри улыбнулся, сделал широкий жест рукой.
— Именно так! Это и было гипотезой вашего дяди! Если вы измерите расстояние между точками на проволоке, получив в руки исходную книгу-декриптор и откладывая длину, как на координатной оси, вы получите искомые буквы и сможете прочитать сообщение. То есть золотая оплетка играет роль скитала, если можно так выразиться. И даже если меч попал бы в чужие руки, то знание расстояний бесполезно, поскольку неизвестен декриптор! А как вы догадались?
Холлидей вынул из кармана пиджака моток золотой проволоки, накрученный на металлический черенок, и вручил его Брейнтри. Молодой человек быстренько сдвинул очки на лоб и, близоруко щурясь, принялся рассматривать оплетку, осторожно ощупывая ее пальцами.
— Наплывы… Словно маленькие бусинки.
— Золотой припой, — подтвердил Джон. — Неравномерно расположенный, но с определенной последовательностью. В общей сложности семьдесят восемь бусинок, как вы их называете.
— Не слишком пространное сообщение, — заметила Пэгги.
— Бусинки — не сообщение, — улыбнувшись, поправил ее Брейнтри. — Они — что-то наподобие валиков на шифровальных машинках немцев. «Энигма». Помните, они использовали их во время Второй мировой войны? Если вы уложите проволоку с бусинками вдоль текста-ключа, вы получите правило перемещения по тексту, которое можете использовать для дешифровки.
— Ничегошеньки не понимаю, — нахмурилась Пэгги.
— А я, кажется, уловил суть, — сказал Холлидей. — Нужно повторять расстояние между бусинками по всему тексту, и тогда можно прочитать сообщение.
— Вот именно! — кивнул Брейнтри.
— А я все равно ничего не поняла, — пробормотала девушка.
Профессор пожал плечами.
— Ничего страшного. У вас ведь все равно нет книги-ключа. Так что какое значение имеет наше открытие? Никакого…
Он помолчал и вдруг поинтересовался:
— А где сейчас меч? Вы, совершенно случайно, не захватили его с собой?
— Это не та вещь, которую в наше время удобно возить через границу, — ответил подполковник. — Он сейчас в надежном месте.
На самом деле они отдали средневековое оружие мисс Брэнч, которая спрятала его в университетском сейфе — он скрывал в своем чреве довольно много раритетов и казался вполне надежным.
— Плохо, — грустно проговорил Брейнтри. — Я хотел бы на него посмотреть.
Пэгги достала из сумки фотографии, которые она сделала, расставаясь с мечом. Качественные, цветные, с высоким разрешением. Профессор внимательно изучил их.
— Меч крестоносца, — кивнул он, оторвавшись от изображений. — Тринадцатый век. Первая половина, если принять во внимание клеймо с гербом ордена Храма. — Он поднял взгляд на Холлидея. — Вы уверены, что он подлинный?
— Меня можно одурачить хорошей подделкой, — ответил подполковник. — Но не дядю Генри. Кроме того, из-за подделки вряд ли возникли бы такие страсти.
— Если это настоящий меч тринадцатого века, то он стоит огромную кучу денег. У меня есть несколько конкурентов… Через дорогу, в королевском музее Онтарио. Так вот, каждый из них с радостью продал бы собственную мать, чтобы заполучить подобный экземпляр для коллекции. Меч могли фальсифицировать только ради жажды наживы, не говоря уже о других поводах.
— Дедушка никогда не пошел бы на подделку из-за денег, — твердо сказала Пэгги.
— Вам не кажется, что отметин на рукоятке слишком много? И вот еще… Альберик из Пелерина… Кто это? Вы знаете происхождение оружия? Кому он принадлежал до того, как попал к профессору Грейнджеру?
— Адольфу Гитлеру, — ответил Холлидей, наслаждаясь вытянувшимся лицом канадского профессора.
— Вы… Вы уверены?
— Сто процентов.
Брейнтри снова просмотрел фотографии, а потом медленно кивнул.
— В этом что-то есть… С исторической точки зрения. Гитлер был помешан на этом псевдонаучном мусоре. Ницшеанские идеи арийского превосходства. Кровь и Земля. Кольцо Нибелунгов. Валькирии. Масонские ритуалы. Оружие тамплиеров. Он любил все это… — Молодой человек коротко и невесело хохотнул. — Кто знает, быть может, Гитлер думал, что это Тирфинг?
— Тирфинг? — переспросила Пэгги. — А что это?
— Меч Одина.31 Если вам нравятся оперы Вагнера.
Девушка фыркнула.
— Вагнера я слышала только как саундтрек к фильму «Апокалипсис сегодня».
— Но с другой стороны, — продолжал рассуждать канадец, — Альберик может оказаться совсем не тем Альбериком, о котором мы думаем…
— Их что, было много? — удивилась Пэгги.
— Да уж больше одного, по крайней мере…
Брейнтри встал из-за стола и принялся рыться в стопках книг, составленных на полу. Не обнаружив того, что искал, он, бурча себе под нос, перешел к книжным шкафам, занимавшим всю стену. Вытащил пухлый том, раскрыл его…
— Ага! Вот он!
— Кто? — спросил Холлидей.
— Он! — отвечал Брейнтри, вручая ему книгу в сафьяновом переплете.
Рейнджер прочитал вытисненное на обложке название: «Святой храмовник Альберик из Сито и возвышение ордена цистерцианцев». Ниже подполковник увидел имя автора — сэр Дерек Кэрр-Харрис, с большим количеством степеней и званий после фамилии, включая доктора наук Оксфорда и кавалера Британской империи. «Почти как сэр Пол Маккартни, — подумал Холлидей. — Внушительно»… Это имя он где-то слышал. Или читал. Что-то до боли знакомое.
— Вы думаете, это тот самый Альберик, что отметился на мече?
— Очень может быть. Тем более что перевод с латыни слова «fecit» допускает двойное толкование. Его можно прочитать как «сделал» и как «сделан для».
— Сделано для Альберика в Пелерине? — спросила Пэгги.
— Это могла быть игра слов, — предположил Брейнтри, принимая книгу из рук подполковника и задумчиво разглядывая корешок. — Может быть, сообщение предназначалось для Альберика, а меч изготовили в Пелерине нарочно для того, чтобы передать закодированное сообщение в аббатство в Сито.
— Где это? — спросила Пэгги.
— Во Франции. Южнее Дижона. — Профессор перелистнул несколько страниц, повел пальцем по строчкам, сосредоточенно хмурясь, и вдруг радостно воскликнул: — Вот оно! Нашел!
Он повернулся к столу и, взяв одну из фотографий, вручил ее Холлидею. Крупный план клейма на черенке меча и надписи.
— De laudibus novae militiae!32 Это сочинение святого Бернарда Клервоского,33 обращенное к Гуго де Пейну, первому великому магистру ордена Храма и приору Иерусалимскому.
— Ну и что? — покачал головой Холлидей. — Не вижу связи.
— Аббревиатура «D. L. N. М.». Что это, по-вашему? De laudibus novae militiae! Это очень известное послание. Письмо святого Бернарда к Пейну, основателю ордена бедных рыцарей из Храма Соломона. Это и есть ключ!
И после значительной паузы Брейнтри торжествующе добавил:
— И есть еще один довод. Очень веский. Я думаю, решающий.
— И какой же?
Подполковник почувствовал волнение. Слабые подсказки из прошлого, призраки с неясными очертаниями, начали приобретать четкие формы и складываться как части мозаики. Неужели тайна наконец-то раскрыта?
— Пчелы! — Профессор многозначительно улыбнулся и указал пальцем на фотографию. — Во Франции Альберик из Сито почитается как заступник пчел и покровитель пасечников.
Пэгги взяла книгу со стола.
— А я, кажется, вспомнила это имя, — сказала она неуверенно. — Фотография в кабинете дедушки Генри. Помните? Снимок, сделанный в Каире или Александрии в тысяча девятьсот сорок первом году. На нем рядом с дедушкой стоит Дерек Кэрр-Харрис.
— Который преподавал после войны в Оксфорде, — подхватил Холлидей.
— И который написал, как добраться к его дому в Леоминстере, на старом приглашении на «Обед мастеров», — закончила Пэгги, улыбаясь.
Брейнтри выглядел обалдевшим.
— Я что-то пропустил?
Проведя сутки в Торонто, Пэгги Блэксток и Джон Холлидей взяли билеты на вечерний рейс Британских авиалиний до Хитроу и на следующий день в девять утра прибыли в Соединенное Королевство. Позвонив в Оксфорд, на кафедру, где работал Дерек Кэрр-Харрис, они узнали, что профессор в отпуске и в настоящее время отдыхает в загородном доме. На просьбу дать номер телефона или адрес секретарь ответил вежливым, но категорическим отказом. Подполковник позвонил по номеру, обнаруженному в записной книжке дяди Генри, но безрезультатно — никто не поднимал трубку. По всей видимости, это был телефон городской, оксфордской квартиры профессора.
Покинув Хитроу, они добрались на метро до железнодорожной станции Пэддингтон, позавтракали в местном ресторане, проклиная отвратительную кухню, а после еды сели в поезд, следующий в Уэльс, и три часа спустя оказались в провинциальном городке Леоминстере.
Лемстер, как его называла Пэгги, достиг расцвета в Средние века как крупный торговый центр, где продавали отменного качества овечью шерсть — «Леоминстер Оро». С той поры минули века, и он превратился в захудалый и дремучий городок, спорный между Уэльсом и Англией. Холлидей нашел его похожим на туристические города Соединенных Штатов, которые после бурной и зачастую сомнительной истории обнищали и выживали исключительно за счет гостей, знакомившихся с местными достопримечательностями и содержимым антикварных лавок, одновременно поглощая в огромных количествах картофельные чипсы. Так же и в Леоминстере.
— Только чуть-чуть элегантнее, — заметила Пэгги, прогуливаясь по главной улице города, почему-то носившей название Масляная.
Они разыскивали, где бы взять автомобиль напрокат.
Спустя некоторое время их старания увенчались успехом. Пэгги выбрала небольшую приземистую «тойоту элис». Выслушав целую кучу нудных и малопонятных наставлений от прыщавого молодого дежурного по имени Билли, они выехали на манкландскую дорогу. Через несколько миль Пэгги повернула на более узкую А44, похожую скорее на проселок, зажатый с двух сторон живыми изгородями. Изредка, поднявшись на холм, они могли увидеть раскинувшийся по сторонам идиллический пасторальный пейзаж.
— Словно трасса бобслея, — пожаловалась Пэгги.
Она опасалась встречных машин. Даже компактная «тойота элис» с трудом помещалась в старой колее, а что тогда говорить о мощном внедорожнике, грузовике или — не приведи Господь! — каком-нибудь монстре сельскохозяйственной техники. Но страшнее этого оказалась отара овец, мохнатых и пыльных, вывалившая из-за поворота. Автомобиль тут же завяз насмерть.
— Ну ладно! — Пэгги махнула рукой и заглушила двигатель. Вокруг мелькали серые спины, глупые глаза и блеющие пасти. — Пришла пора расставить все точки над «i». Вы, вместо того чтобы удить форель, скажем, в Патагонии, как пристало почтенному профессору проводить отпуск, и я, отказавшись от увлекательной командировки в Новую Зеландию, замечательное место, где я никогда не была и куда всю жизнь мечтала попасть, бросаем все дела, срываемся и летим в английское захолустье. Зачем? Для чего нам это нужно?
— Потому что сукин сын Бродбент сжег дотла дом дяди Генри, — ответил Холлидей.
— Но это не объясняет, зачем мы мчались в Хитроу, поедая сырные рулеты в салоне Британских авиалиний.
— По всей видимости, он сжег дом, чтобы скрыть пропажу меча. Почему-то меч очень необходим ему.
— Это всего лишь меч, Док! Экспонат из эпохи Средневековья, так же как и Лемстер, который мы оставили позади. Какое отношение он имеет к нам?
— Тысячу лет назад рыцарь-тамплиер отправил сообщение во Францию, адресованное одному из основателей ордена. Настолько важное сообщение, что его зашифровали, а ключ к шифру спрятали под кожаной оплеткой рукояти меча из дамасской стали. А уже в двадцатом веке дядя Генри нашел его, то есть меч, в загородной резиденции Гитлера в баварских Альпах. Причем дядя Генри скрыл свою находку и не упоминал о ней больше чем половину столетия. На самом деле, как мне кажется, для него важнее было, чтобы никто не завладел мечом. А подсказку, где его разыскать, дядя Генри поместил в книгу «Король былого и грядущего». Если меч был очень важен для тамплиеров тысячу лет тому назад, если он был так важен, что ваш дедушка прикладывал столько усилий, чтобы скрывать его, если Бродбент с легкостью пошел на преступление, чтобы завладеть им, значит, сообщение, закодированное в нем, все еще важно. Именно поэтому мы и занимаемся нашими поисками.
Следуя указаниям молодого Билли, они свернули с А44 на совсем уж узенькую дорогу без названия и маркировки и через сто ярдов — или чуть больше — увидели рощу и указатель на обочине, написанный черными буквами на некогда белой, но пожелтевшей и облупившейся от времени табличке: «L'ESPOIR». У подножия указателя громоздилась куча камней — видимо, их притащили сюда нарочно, чтобы столбик не упал.
— Надежда, — перевел Холлидей.
За рощей начались побеленные деревья. Кусты терновника едва не скребли колючими ветвями по бокам автомобиля. Справа обнаружились настежь распахнутые, будто пасть зевающего чудовища, ворота из листового железа. Пэгги вкатила «тойоту» на заросший и захламленный двор «L'ESPOIR».
Около полудюжины строений столпились у дальнего края двора. Большой дом в деревенском стиле; пара сараев, частично сложенных из кирпича, а частично сбитых из досок; развалины чего-то похожего на зернохранилище; более современный голландский домик и ржавый жестяной навес. Под крышей вместо сена пряталась восемнадцатифутовая лодка-плоскодонка, установленная на козлах вверх днищем, отчаянно требующим покраски. Холлидей смог прочитать название на борту: «Утренний путник».34 Везде, куда падал взгляд, двор зарос сорняками, и лишь небольшой участок посредине покрывал слой гравия, испачканного жирными пятнами машинного масла и разрисованного следами автомобильных протекторов.
Напротив голландского домика стояли два древних «фольксвагена». Рядом с развалинами амбара взгромоздился на кирпичи фургон «моррис минор» со снятыми колесами. А возле большого дома Холлидей увидел относительно новый, но ужасно грязный «лендровер».
Справа ко двору примыкал пруд, усеянный ряской, по его берегам рос чахлый камыш.
И все это безобразие окружала непроходимая стена из кусков ограды, деревьев и буйно разросшегося колючего кустарника.
— Да уж. Так себе надежда… — протянула Пэгги, оглядываясь по сторонам.
Они выбрались из автомобиля и стояли, рассматривая сельский дом, залитый ярким полуденным солнцем. Вообще-то здание представляло собой смешение всех стилей и архитектурных особенностей: центральная постройка из камня с соломенной крышей, которую можно отнести к шестнадцатому или семнадцатому веку, а рядом — более современная пристройка, похожая на ранневикторианскую, деревянная с облупившейся штукатуркой. Окна и двери давно сменены на совсем уж близкие по времени, приблизительно послевоенные.
В дом вели аж три двери. Холлидей постучал в самую богатую на вид: из дубовых, потемневших с годами, досок, с железной оковкой.
Мгновение спустя они услышали шаги и скрип отодвигаемого засова. Дверь отворилась. На пороге появился высокий, слегка сутулый человек с белыми, когда-то белокурыми, но теперь совершенно седыми тонкими волосами. Возраст его, по всей видимости, подбирался к восьмидесяти годам. В молодости он, несомненно, нравился женщинам. На орлином носу сидели очки-половинки для чтения. Одет старик был в невзрачные хлопчатобумажные брюки, белую в тонкую полоску рубашку, зеленый жилет, застегнутый на две пуговицы. На ногах — дорогие шлепанцы, а в правой руке — стакан с янтарной жидкостью на дне.
— Чем обязан? — произнес он.
— Сэр Дерек Кэрр-Харрис? — спросил Холлидей.
— Мистер Кэрр-Харрис, если не возражаете, — поправил старик мягко, почти застенчиво. — Обращение «сэр» заставляет меня чувствовать себя сквайром из романов Пэлема Г. Вудхауза.35 Помните? «Фамильная честь Вустеров». Сэр Уоткин Бассет. Ну и другие джентльмены тоже… А вы кто?
— Джон Холлидей и Пэгги Блэксток.
Человек в дверном проеме расплылся в улыбке.
— Из Америки?! Вы — племянник Генри Грейнджера и его внучка? Да?
— Совершенно верно, — кивнул подполковник.
— Замечательно! — воскликнул Кэрр-Харрис. — Скорее входите!
Он шагнул в сторону и взмахнул рукой со стаканом виски. Когда гости вошли в небольшую прихожую, увешанную книжными полками, Кэрр-Харрис закрыл дверь и задвинул засов, а после проводил Холлидея и Пэгги в просторную гостиную с высоким потолком — толстые, двухфутовые стропила покрывала ручная резьба.
На стенах висели картины. Все написанные маслом и все — британская романтическая школа начала девятнадцатого столетия: буколические сцены с симпатичными доярками и шлюпками под парусом, несущимися по бурному морю. Между двумя книжными шкафами — стойка для ружей, высокая, в викторианской манере, сделанная из орехового дерева и застекленная. В воздухе ощущался затхлый запах. То ли от старых книг, то ли от соломенной крыши. И никаких следов женской руки.
Пэгги поморщилась.
Мебель в гостиной казалась старой и подержанной. Два кресла рядом с огромным камином из «дикого» камня, а между ними овальный коврик. Кушетка у стены. Большой однотумбовый стол со старой пишущей машинкой «Селтрик» на одном краю и высокими стопками бумаг на другом.
Кэрр-Харрис опустился в кресло и махнул рукой гостям, указывая на кушетку. Они присели.
— И как мой дорогой друг, старый Генри? — спросил профессор. — Хотя, я понимаю, в нашем возрасте нельзя ожидать слишком многого от жизни…
— Он скончался, — сказал Холлидей.
— О боже… — пробормотал Кэрр-Харрис. Он глотнул виски и вздохнул. — Да. Генри был очень стар, — сказал он философски. — Как и я. — Он еще отпил из стакана и размышлял несколько мгновений. — А я ведь виделся с ним совсем недавно. «Обед мастеров» в колледже. Вы слышали о таком?
— В марте, — заметил рейнджер.
— Совершенно верно.
— Именно поэтому мы здесь.
— А! — многозначительно кивнул старик. — Значит, вы нашли меч. Я очень рад, молодой человек, что вы справились. Генри был уверен, что вы решите его небольшую загадку.
Уже очень давно к Холлидею не обращались «молодой человек». Он улыбнулся.
— Вы знаете о мече? — удивилась Пэгги.
— Само собой, я знал о мече, юная леди! Я знал о нем, начиная с «Почтмейстера». Сорок первый год. Где-то так…
— Почтмейстер… — задумался Холлидей. — Фотография на стене кабинета дяди Генри! Там вы и он.
— Верно, — согласился Кэрр-Харрис. — Ни я, ни Генри не делали тайны, что в годы войны работали в военно-морской разведке вместе с Флеммингом, тем самым молодым парнишкой, который потом написал все эти дешевые книжки…
— Джеймс Бонд! — подсказала Пэгги.
— Угу… — кивнул англичанин, приканчивая виски. Отставил стакан и, порывшись в жилетном кармане, выудил пачку сигарет без фильтра. Щелкнул зажигалкой, затянулся.
Холлидей привык видеть курильщиков, предававшихся пороку небольшими компаниями в специально отведенных местах. Поэтому его немножко покоробило, когда профессор столь небрежно закурил, да еще и не спросил разрешения у женщины. А если учесть, что дымившему перед ним человеку под восемьдесят… Да, Кэрр-Харрис определенно казался реликтом, явившимся из другого времени.
— Кто такой почтмейстер? — спросила Пэгги.
— Это из романов о Хорнблауэре, — рассмеялся старик. — Название операции по захвату.
— Захвату чего?
— Корабля, — пояснил профессор. — Итальянского лайнера под названием «Герцогиня Аосты». Мы подозревали, что ее используют как плавучую базу для немецких субмарин. Скрывалась она на острове Фернандо-По. Это неподалеку от берегов Гвинеи в Африке. По-моему, сейчас этот остров называется Биоко или что-то типа того.
Подполковник удивился про себя — какое это имеет отношение к мечу? Но вслух ничего не сказал. Пускай старик выговорится, а уж после можно будет отделить ненужные воспоминания от действительно полезных.
— Название «Почтмейстер» казалось нам тогда хорошей шуткой, — пояснил Кэрр-Харрис, дымя сигаретой. — Так раньше называли аспирантов Мэртон-колледжа, а мы все были из Бэллиола. Дурачки… Они все это организовали, включая «Фрейлину»…
— «Фрейлину»? — переспросила Пэгги.
— Траулер из Бриксхэма. Мобильный отряд специального назначения. С него руководили всей операцией. Нечто подобное тому, что позже описывал Флемминг. По крайней мере, по замыслу, если не по исполнению.
— Леонард Гуиз и Дональд Митч, — произнес Холлидей. — Это те два человека, что сфотографировались с вами и дядей Генри.
— Совершенно верно! — кивнул старик. — Во всяком случае, «Герцогиню Аосты» они нашли. На Фернандо-По. Стояла в порту, который местные между собой называют болотом. В самом деле, грязищи там — ужас! Но так или иначе, а лайнер стоял там. Вместе с парочкой немецких траулеров, которые, как я предполагаю, выступали судами обеспечения. Главная задача заключалась в том, чтобы загнать «Фрейлину» в акваторию порта, взять на буксир «Герцогиню» и утащить ее прочь. К Лагосу, это немного южнее на африканском берегу. Потом мы с Генри прибыли туда же, чтобы арестовать капитана и перепившуюся команду, тогда как другие моряки, более стойкие, отбуксировали корабль подальше. Нашей добычей были шифры, а не само судно.
— Шифры? — удивился Холлидей.
— Kurzsignalheft, — усмехнулся Кэрр-Харрис. — Немецкий книжный шифр. К тому времени мы уже подобрали ключ, но у немецкого Kreigsmarine имелось много шифровальных книг, и они продолжали перескакивать с одной на другую. Хитрая игра… Kurzsignalheft, снятый нами с «Герцогини Аосты», был первым, который заполучили в Блетчли-парке.
— Британский шифровальный штаб, — подтвердил подполковник.
— Совершенно верно. Они оба там работали. Гуиз и Митч. Сейчас, я думаю, перешли к чему-нибудь жутко научному. С компьютерами, кибернетикой и прочей техникой.
— Но я в самом деле не понимаю, какое отношение имеет это событие к дедушке Генри и его мечу, — расстроенно проговорила Пэгги. Многословный профессор ее слегка утомил.
— Ах да! — воскликнул Кэрр-Харрис. — Письмо!
— Письмо?
— Именно так, юная леди. «Герцогиня Аосты» все время ходила по маршруту Генуя — Аргентина. Туда и обратно. Объявление войны застало ее посреди Атлантики, и судовая компания приказала кораблям укрыться в нейтральных портах. Ближайшими оказались острова Фернандо-По. Среди находившихся на борту пассажиров был Эдмунд Киз, археолог и близкий друг Гитлера, как он сам заявил. Киз возвращался из Буэнос-Айреса, где обсуждал по поручению нацистов какую-то ерунду о поисках корней арийской расы в Антарктиде. Мы обнаружили письмо в каюте шлюпочной палубы. Герр Киз, должно быть, забыл его, когда покидал борт судна.
Профессор затянулся, выпустил клуб дыма и продолжил.
— Киз являлся специалистом по Южной Америке или, по крайней мере, хотел им выглядеть. А автором письма был Ганс Рейнерт, директор так называемого Гиммлеровского института германских доисторических исследований. Он упомянул имя еще одного археолога — своего итальянского коллеги по имени Амадео Маури. И меч, который нашли во время раскопок в Помпеях. Маури верил, что меч принадлежал когда-то тамплиерам. По всей видимости, Амадео Маури рассказал о находке Муссолини, предполагая, что это будет идеальный подарок для Гитлера при следующей встрече дуче и фюрера. Это известие почему-то очень взволновало Генри.
— Что именно привлекло внимание дяди? Он не говорил?
— Я не уверен, что понял его правильно… Какая могла быть ценность у меча, кроме археологической? Пожалуй, только пропагандистская. Гитлер вообще очень верил во всяких там астрологов. Или взять, к примеру, апокрифическую историю о его крипторхизме… В письме имелось упоминание, что меч, возможно, был изготовлен из копья Судьбы, того самого, что пронзило грудь Иисуса Христа. Следовательно, он мог иметь оккультную мощь и дать вождю арийской расы вечную жизнь.
Кэрр-Харрис то ли закряхтел, то ли засмеялся. Пожал плечами.
— Само собой, с герром Гитлером это не сработало… Но письмо Рейнерта оказалось первым упоминанием о мече, которое мы с Генри обнаружили. После гуляли разные слухи. Их обрывки иногда достигали наших ушей. А потом мы нашли его, когда оказались в Берхтесгадене совсем с другим поручением.
— Вы встречали человека по имени Бродбент, когда были в Альпах? — спросил Холлидей.
— Не припоминаю… Вряд ли.
— Почему дедушка Генри держал в тайне существование меча? — вмешалась Пэгги.
— И откуда столь внезапный интерес сейчас? — добавил подполковник.
— Вряд ли я могу сказать что-то наверняка… — задумчиво проговорил Кэрр-Харрис. — Он в самом деле взял с меня клятву хранить молчание, когда мы узнали об этом. Орден новых тамплиеров. Черные щиты и Белые щиты или похожие глупости… Но Генри, кажется, относился к ним вполне серьезно.
Старик поднялся с кресла, взял пустой стакан.
— Что-нибудь выпьете? — Он указал на батарею бутылок, стоящую на столике перед окном слева от камина. Разные напитки, включая бутылку сельтерской воды, и несколько стаканов.
Холлидей и Пэгги дружно покачали головами. Кэрр-Харрис неторопливо пересек комнату, налил себе виски, добавил содовой, повернувшись, направился к своему месту, чтобы стряхнуть опасно удлинившийся пепел с сигареты.
Пуля крупного калибра, выпущенная из винтовки, вошла профессору между лопатками, пробила позвоночник и вылетела из груди, разбрызгивая капли крови. Его пальцы разжались, стакан упал на ковер. Старик умер мгновенно.
А секундой позже оглушительный звон разбитого стекла ворвался в комнату.
И тишина…
Холлидей и Пэгги бросились на пол. Прямо перед ними на пропитанном кровью коврике лежал убитый профессор. Вторая пуля беззвучно влетела сквозь разбитое окно и ударилась в спинку кресла.
«Глушитель, — подумал Джон. — И скорее всего, М4А1. Мы такие использовали в Ираке. Крупнокалиберная винтовка для спецопераций. Убийственно точная, убийственно тихая и убийственно надежная».
— Холлидей! — позвала Пэгги тихим, но твердым голосом.
Она не паниковала. Опытной журналистке доводилось оказываться в перестрелке вместе со всеми своими камерами. Но она ждала указаний.
Подполковник огляделся. В этот миг еще одна пуля, расколотив вдребезги второе окно, ударила в ружейный шкаф. Снова посыпались осколки.
Второй стрелок.
— Оставайтесь на полу, — приказал Холлидей, а сам перекатился влево и пополз вдоль кушетки.
Его путь сопровождался серией выстрелов. Пули прошивали книжные полки, кромсая в клочья коленкоровые корешки и выбрасывая в воздух целые пригоршни бумажного конфетти. Один выстрел угодил в рамку картины, и она, переворачиваясь, упала на пол. Бутылки на столе взорвались осколками. Запах спиртного заполнил комнату. И все это в жуткой тишине.
Холлидей подполз к ружейному шкафу.
Беззвучная пуля разбила запор и расщепила приклад одной из винтовок. Кажется, старой доброй «грулла армас». Рядом стоял испанский дробовик и еще несколько неповрежденных ружей, включая «мартини-генри» времен Первой мировой войны и карабин «ли-энфилд».
И один пистолет. «Брумхэндл маузер» с тяжелым прямоугольным магазином и деревянной отполированной рукояткой, из-за которой он и получил наименование.36 На полке ниже стояла синяя с золотым рисунком коробка сербского завода «Первый партизан» с девятимиллиметровыми патронами для парабеллума. Плохие парни в Косово вовсю ими пользовались. Должны подойти и к маузеру. Если судить по картинке на коробке, патроны размещались в обоймах по десять штук…
Еще несколько выстрелов разбили третье окно. На этот раз с правой стороны.
Неведомые убийцы перемещаются вокруг дома или окружили его с трех сторон?
— Что вы делаете? — прошептала Пэгги. На этот раз взволнованно.
— Размышляю, — ответил Холлидей. — Потерпите чуть-чуть.
— Док! Что это было?
Он не стал отвечать, а вместо того закрыл глаз и попытался вспомнить окружающую жилище Кэрр-Харриса местность. Камин позади него — юг. Клумба во внутреннем дворике отделяет дом от деревьев, которые видны сквозь разбитое окно. Прихожая, через которую они вошли, справа. Там — северо-восток. Дубовая дверь, двор и автомобили. Рядом с машинами сарай в голландском стиле. Если стрелок затаился на дереве, то никакого шанса спрятаться. Окно, через которое попали в ружейный шкафчик, расположено слева от камина. Там запад. Там заросли подступают ближе всего к дому. А рядом — крытая галерея без окон, ведущая в старую летнюю кухню. Значит, стрелок их не увидит. Хорошо бы посмотреть, есть ли боковая дверь.
Подполковник открыл глаз и, приподняв голову, огляделся. Возможно, стреляли с деревьев. Или с крыш пристроек. Но, скорее всего, все-таки с деревьев. К северу земля понижалась, хотя и не слишком круто. По закону баллистики, траектории полета пуль были бы навесными, если стрелки не засели на ветвях. Холлидей скрипнул зубами. Как давно последний раз он участвовал в серьезной заварухе? Слишком давно. Старые солдатские навыки не исчезли, само собой, но он заржавел, как брошенное в подсобке оружие.
Усилием воли он взял себя в руки, заставил успокоиться. Да, его окружили с трех сторон. Два стрелка — с востока и с юга — будут держать его прижатым к земле под перекрестным огнем, а парень с северо-востока войдет, выбив дверь или взломав запор, и возьмет его голыми руками. И ждать слишком долго они вряд ли собираются. В запасе пара минут, не больше, а потом начнется штурм.
— Отползайте вправо! — приказал он Пэгги. — Потом пробирайтесь вдоль кушетки и постарайтесь незаметно оказаться на кухне. Ждите меня там!
— А что потом?
— Пока сделайте то, что я прошу.
Холлидей услышал, как она поползла.
Новый выстрел, такой же бесшумный, как и остальные, расщепил книжную полку. Джон перекатился по полу и едва не врезался в ружейный шкаф. Краем глаза он увидел, как Пэгги, пригибаясь, побежала по-над стенкой в сторону кухни.
— Отлично! У вас получится! — подбодрил он девушку, а сам нащупал маузер.
Стараясь не высовываться, подполковник сбросил себе на колени пистолет и коробку с патронами, разорвал ее и вытащил обойму. Потянул защелку и открыл крышку магазина. Сунул обойму в магазин, как в привычный карабин «Гаранд-М 1». Она со щелчком встала на место. Отлично! Теперь посмотрим, кто кого. У беззащитной добычи вдруг выросли клыки.
Холлидей снял маузер с предохранителя, сунул в карман — на всякий случай — несколько обойм и, твердо сжимая пистолет в руке, сел на корточки.
— Я на кухне! — негромко окликнула его Пэгги.
— Ждите меня! — ответил подполковник.
Он пополз на четвереньках в сторону кухни. Слишком поздно!
Дубовая дверь распахнулась, с грохотом ударившись о стену.
На пороге возник человек в джинсах, темно-зеленом пуловере и военных ботинках. В руках он сжимал оружие с прикладом и укороченным стволом. ПП-19 «бизон». Пистолет-пулемет, разработанный русскими. Отличная штука — с глушителем, подствольным магазином на шестьдесят патронов и оптическим прицелом. С таким автоматом, как и с его прародителем АК, можно смело начинать свою собственную маленькую войну. Но он слишком неудобен для стрельбы в узкой прихожей.
Враг вскинул ствол, но зацепился глушителем за книжную полку и потерял долю секунды. Промедление стоило ему жизни. Холлидей прицелился прямо в середину корпуса противника и нажал спусковой крючок. А потом снова и снова.
Бронежилета человек не носил. Пули из маузера ударили его в грудь и живот, бросили на стену, подобно удару кулаком. Шесть выстрелов. Шесть попаданий. Еще четыре патрона остались в магазине.
Убитый сполз по стенке, оставляя кровавый след. Холлидей шагнул вперед и, бросив маузер, подхватил выпавший из мертвых пальцев «бизон». Он успел разглядеть татуировку на правом запястье, с внутренней стороны — меч, обвитый лентой, в круге рунических символов.
Осторожно опустив мертвеца на пол, подполковник притворил дверь, вернулся, перешагнув через труп. Снятый с предохранителя автомат он держал наперевес. Осмотрелся, подобрал маузер и засунул его сзади за брючный ремень. Осторожно выглянул в гостиную. Все еще три стрелка или уже только два?
Убийцы профессора не подавали признаков жизни. Но они наверняка еще там и, конечно же, слышали выстрелы из маузера. Если они не полные дураки, то поняли: что-то пошло не так, как они рассчитывали.
Ну ладно… Холлидей мрачно усмехнулся, поудобнее перехватывая «бизон». Старый солдат, возможно, заржавел и покрылся паутиной, зато теперь он вооружился до зубов.
— У вас все в порядке? — спросил он Пэгги.
— Да! — отвечала она дрогнувшим голосом.
— Я иду!
Пригнувшись, чтобы не мелькнуть в окне, Холлидей вбежал на кухню.
Кухня выглядела гораздо старше, чем гостиная. Огромный камин из грубо обработанного камня с очагом и подставкой для вертела. Массивный кленовый комод, на крышке которого теснилась посуда, возвышался у противоположной стены. Над ним висели черпаки, ложки с длинными ручками, еще какие-то приспособления вперемешку с пучками чеснока и сушеных трав.
Потолочные балки закоптились и потемнели от времени, пол устилали широкие сосновые доски, выглаженные подошвами жильцов до блеска. Слева от камина подполковник увидел еще одно окно, маленькое, расположенное почти под потолком, а под ним стояли кухонные шкафы, сделанные не позднее девятнадцатого века.
Старинная мебель контрастировала с вполне современной техникой. Холодильник сверкал белой эмалью, рядом с ним примостилась газовая плита «Эйга». Дальше — рабочий стол, обшитый цинком, и такая же раковина с кранами. Посудомоечной машины не было.
Между мойкой и окном виднелась узкая дверь.
Она должна выводить на север, к деревьям, обрамлявшим переулок, по которому они приехали к «L'ESPOIR». На крюке, вбитом в стену, висела тяжелая на вид связка ключей.
Пэгги стояла около кленовой колоды для рубки мяса, сжимая побелевшими пальцами топорик, и круглыми глазами смотрела на автомат в руках Холлидея.
— Где вы это взяли? — удивленно спросила она.
— Не все ли равно?
— Старик умер? Я не проверяла, но, кажется, он умер… Да?
— Мертвее не бывает, — кивнул рейнджер.
— Похоже на кошмарный сон.
Пэгги тяжело дышала и выглядела очень взволнованной.
— Это все из-за меча, — сказал подполковник. — Только из-за меча. Никакой иной причины быть не может.
— Они убили его… — едва слышно прошептала девушка.
Холлидей прекрасно понимал ее ощущения. Сейчас в крови слишком много адреналина. Он заставляет делать хоть что-нибудь — любые поступки, иногда глупые и бессмысленные, а иногда просто убийственные. Очень трудно взять себя в руки и успокоиться.
— Их там осталось самое меньшее двое. А может быть, трое, — сказал он. — Наверное, кто-то следил за нами от аэропорта. Это не случайная встреча.
— Вы думаете, это Бродбент устроил? — подозрительно скривилась журналистка.
— Я не исключаю его причастности, — осторожно ответил подполковник. — Сейчас нет времени, чтобы искать разгадку. Наша задача — выбраться живыми и, по возможности, невредимыми.
— Аминь… — Пэгги улыбнулась через силу. — И что будем делать?
Холлидей указал стволом на узкую дверь.
— Она выводит в сад, насколько я понимаю. Деревья и кусты растут между домом и развалинами амбара.
Он задумался.
Разрушенное зернохранилище имеет форму квадрата со стороной двенадцать футов. Стены каменные, на высоком и массивном цоколе для защиты от сырости и грызунов. Окон нет, только широкая дощатая дверь. Снайперу там негде разместиться. Да и незачем: обстреливать дом оттуда невозможно. Значит, если выйти через кухонную дверь, можно пробежать ярдов двадцать до главной дороги под прикрытием густых зарослей и амбарной стены.
Прокатный автомобиль и «лендровер» Кэрр-Харриса стояли в десяти ярдах от угла дома, причем громоздкий внедорожник прикрывал низкую «тойоту».
«У "лендровера" — четыре двери и руль справа, — рассуждал подполковник. — А в "тойоте" — две двери. Чтобы забраться на пассажирское место, нужно обежать автомобиль со стороны двора, а значит, подставиться под выстрелы».
— Где ключи от машины? — спросил Холлидей.
— Здесь, — ответила Пэгги, похлопав себя по боку. Каким-то чудом в суматохе сумка осталась висеть у нее через плечо.
Вместе с ключом от «тойоты» на колечке висел брелок дистанционного управления замком. Теперь оставалось только уповать на Господа. Дверь в доме старик запирал, но распахнул, едва услышав стук, и не поинтересовался, кто там пришел. Открыт «лендровер» или нет? Оставляет ли Кэрр-Харрис ключи в замке зажигания? Был лишь один-единственный способ узнать ответы на эти вопросы.
Но для начала нужно проверить, открывается ли дверь из кухни. При беглом осмотре никаких засовов или замков Холлидей не обнаружил. Что это может означать? Кэрр-Харрис никогда через нее не ходил? Или, наоборот, пользовался постоянно и поэтому не запирал?
Рейнджер нахмурился. Собственный адреналин мчался по крови, подталкивая к неоправданным поступкам. Нужно успокоиться и действовать хладнокровно. Если слишком долго тянуть время, убийцы сделают ход первыми, и еще неизвестно, какие козыри у них в запасе. Сейчас или никогда.
— Вы сделаете, как я скажу. Хорошо? — повернулся он к Пэгги.
Холлидей объяснил свой план, а спустя две минуты, все так же сидя на корточках, толкнул двери кухни. Осторожно прислушался. Только шелест листвы в древесных кронах и громкий шорох сухих стеблей камыша, растущего у пруда. Будто кости скелета трещат на ветру.
Неожиданно Джон вспомнил эпизод из кинофильма «Фотоувеличение»,37 виденного когда-то очень давно. Актер Дэвид Хеммингс, играющий главного героя, стоит посреди безлюдного парка и слушает такой же призрачный посвист ветра, задаваясь вопросом: а было ли на самом деле убийство, свидетелем которого он нечаянно стал? В то время все граждане Соединенных Штатов находились под впечатлением загадочной смерти в Далласе… А сейчас подполковник никак не мог избавиться от ощущения, что из-за одного неверного, опрометчивого шага все может пойти совершенно по-другому, неправильно и непоправимо. Он вздрогнул и глубоко вздохнул, стараясь прогнать беспричинный страх.
Холлидей не уловил ни звука. Он напрягся и кувырком прыгнул в распахнутую дверь.
— Пора! — крикнул он Пэгги, выглянувшей из проема следом за ним.
Девушка нажала на кнопку электронного замка.
С громким пронзительным писком двери «тойоты», стоявшей по другую сторону дома, открылись. Как Джон и ожидал, невидимые стрелки попались на его хитрость. Они сосредоточились на японском автомобиле, прошивая дверцы, крышу, багажник бесшумным, но ураганным огнем. Пользуясь ошибкой убийц, Холлидей и Пэгги изо всех сил помчались к «лендроверу» и, благодаря Бога, что двери оказались открыты, прыгнули внутрь — подполковник за руль, а девушка на заднее сиденье.
Джон повернул ключ зажигания, тоже по счастью оказавшийся на месте, рванул рычаг ручника и включил заднюю передачу. Чтобы не высовываться, он упал на левый бок и жал педаль акселератора лежа.
«Лендровер» взревел и поехал назад, из-под колес полетела щебенка. Холлидей управлял автомобилем вслепую, лишь краешком глаза заглядывая в зеркало заднего обзора. Но он умудрился попасть в раскрытые ворота, переключил коробку передач на прямой ход и вдавил газ до упора. Щебень забарабанил по жестяным воротам как автоматная очередь, и словно в ответ пули бандитов пробили багажник. Одна свистнула в нескольких дюймах от его головы и прошла сквозь стекло, оставив аккуратную круглую дырочку, окутанную паутиной трещин, но Холлидей уже крутил руль, выворачивая на проселочную дорогу.
«Лендровер», взбрыкивая на ухабах, будто норовистый конь, помчался прочь, укрываясь от стрелков за деревьями.
Они едва не свалились в канаву, оцарапали дверцы левого борта о шершавый ствол дерева, разворачиваясь на большой скорости, но они вырвались! Выехав на А44, подполковник оглянулся. Никого!
Пэгги, нервно хихикая, поднялась с заднего сиденья и недоверчиво огляделась.
— Что-то мне подсказывает, что мы вырвались! — подмигнул ей Холлидей.
Слева, едва заметные за деревьями, мелькнули кровли и кирпичные дымоходы «L'ESPOIR». Позади оставались трупы, которых могло бы оказаться гораздо больше, если бы они не проявили расторопность. А потом дом Дерека Кэрр-Харриса, по всей видимости, сожгли бы, как и особняк дяди Генри на Харт-стрит.
Рейнджер повернул на более широкую главную дорогу и направился к Леоминстеру. Пока что им удавалось выходить сухими из воды, но как долго продлится везение?
Они бросили «лендровер» на автостоянке леоминстерского супермаркета «Солсбери» и пешком отправились на железнодорожную станцию. Через двадцать минут Пэгги и Холлидей уже сидели в поезде, направлявшемся на узловую станцию Крю, что в Чешире, а там как можно быстрее пересели на электричку до порта Холихед в Уэльсе.
Пройдя небрежный досмотр на таможне ее величества, они взошли на борт скоростного парома компании «Стена». Катамаран приводился в движение двумя реактивными турбинами и был похож скорее на огромную сине-белую коробку для обуви, поставленную на лыжи, чем на океанское судно.
Внутри паром отдаленно напоминал не слишком презентабельное казино Лас-Вегаса: стояли однорукие бандиты и автоматы для игры в покер, полыхали неоновые надписи, непрерывно гремело назойливое диско, призванное заглушить гул работающих двигателей, от которых содрогался стальной корпус.
Сопливая ирландская ребятня носилась по залам, словно муравьи, в чье жилище потыкали палкой, и требовала от родителей денег на игровые автоматы. Утомленные после целого дня беготни в поисках кроссовок и школьной формы по распродажам Холихеда матери и отцы кивали носами, сидя в обшитых винилом креслах, наподобие самолетных, и опасливо поглядывали в иллюминаторы на серо-синее Ирландское море.
Преодолев за девяносто минут шестьдесят миль открытого моря, паром причалил в Дун-Лэари, который англичане называли Дан-Лири. Этот древний порт некогда использовали викинги для налетов на западное побережье Англии. В годы британского владычества его переименовали в Кингстаун, в честь посещения короля Георга Четвертого, ровно через сто лет, в тысяча девятьсот двадцать первом году, вернули историческое название, но уже как городу независимой Ирландии.
Измученные до смерти Холлидей и Пэгги сползли с парома, едва волоча ноги, преодолели длинный мост через гавань и спустились по лестнице к железнодорожной станции, где сели на скоростной электропоезд до станции Коннелли в Дублине, а потом на такси поехали в центр ирландской столицы.
По совету таксиста они приехали в Стаунтон, где остановились в отеле Святого Стефана — три изящных георгианских здания посреди окруженного оградой зеленого парка. С момента убийства Кэрр-Харриса прошло всего лишь десять часов. Они заперли двери в номер и, не раздеваясь, рухнули, обессиленные, на кровати, мгновенно заснув.
Когда Холлидей проснулся, кровать Пэгги пустовала. Через двадцать минут она появилась в номере с зелено-золотой сумкой от супермаркетов «Даннес» через плечо и двумя бумажными стаканами кофе в руках. Сунув один стаканчик в руки подполковнику, она отправилась в ванную комнату распаковывать туалетные принадлежности — все их вещи остались в «тойоте», брошенной в Леоминстере.
— По ту сторону парка — огромный торговый центр! — крикнула девушка. — Нам нужно обязательно туда зайти и пополнить запасы!
— Отличная идея! — согласился Холлидей, прихлебывая кофе, оказавшийся довольно неплохим. — Все, что у нас осталось, это паспорта и бумажники.
Пэгги высунула голову из ванной.
— Я собираюсь по-быстрому принять душ! Почему бы вам не спуститься вниз и не заказать завтрак?
— Да, пожалуйста, — пожал плечами Джон.
Ему ответил шум воды, хлынувшей из душа.
Холлидей неторопливо допил кофе и вышел из комнаты, не забыв запереть дверь на ключ, спустился по богато украшенной винтовой лестнице в вестибюль и прошел в обеденный зал гостиничного ресторана.
Здесь было красиво, но не слишком просторно. Красная обивка на стенах, красные портьеры, красная обивка на стульях. Из окон открывался вид на бурлящую толпу около транспортной развязки.
Несмотря на то что стрелки часов показывали одиннадцать утра, зал ресторана был пуст. Лишь за дальним столиком пожилой падре потягивал кофе, читая «Католический еженедельник». Холлидей уселся у окна, ощущая, как после вчерашней беготни болят связки и мышцы.
Подошла официантка, дурацки наряженная в ирландскую интерпретацию униформы французской горничной. Передник с оборочками и наколка в волосах смотрелись на ней, как седло на корове. Подполковник прочитал имя, указанное на бедже: Надин. Недовольное и вытянутое, как у крысы, лицо венчали седеющие волосы, заплетенные в афрокосички, которые натягивали кожу лба подобно инъекции ботокса. Возможно, из-за этого и густые брови, почти сросшиеся у переносицы, удивленно выгибались. В руках официантка держала термос с кофе, сжимая его, будто хотела ударить Холлидея по голове.
— Вы еще подаете завтрак? — осторожно спросил подполковник.
— Полный ирландский или континентальный? — неприязненно произнесла она. — И предупреждаю, грейпфрутового сока сегодня нет! — С ее дублинским акцентом заявление о соке прозвучало как сообщение об угрозе террористического акта.
— Полный ирландский, — подумав, принял решение Джон. — Два, пожалуйста. Через несколько минут придет моя кузина.
— Кузина? — подозрительно повторила официантка, будто ее это задевало.
— Совершенно верно.
— Вы американцы? — продолжала допрос Надин.
— Совершенно верно. — Холлидей изо всех сил удерживал вежливую улыбку на лице. Черт побери, у него были сержанты, инструкторы по строевой подготовке, которые по сравнению с этой женщиной выглядели кроткими, как овечки.
— Будем так считать… — проворчала официантка, круто развернулась на пятках и удалилась, не забыв наполнить чашку священника.
Предложить кофе Холлидею она и не подумала.
Вскоре появилась Пэгги, довольная, с влажными после душа волосами. Она издали заметила подполковника и подсела к столу.
— Я голодна как волк, — сказала девушка. — Кажется, последний раз мы перекусили в самолете.
— Я уже заказал завтрак, — отчитался Джон. — У них тут не слишком широкий выбор. Пришлось ограничиться двумя полными ирландскими.
— В Англии, я думаю, это была бы яичница и жареный картофель.
— Надеюсь, «полный ирландец» окажется более оригинальным, — пожал плечами рейнджер.
Официантка вернулась с двумя огромными тарелками, которые водрузила перед Пэгги и Холлидеем.
— Разрази меня гром… — испуганно пробормотала журналистка, рассматривая завтрак.
На тарелке красовалась яичница-глазунья, плавающая в растопленном масле. Нижняя часть подгорела до черноты, а с верхней смотрели желтки, словно два ярко-оранжевых выпуклых глаза. Рядом возвышалась горка… Пожалуй, не горка, а целая гора бобов. Дополняли натюрморт два сморщенных розовых ломтика бекона, сосиска, немного жареных грибов, мягкая долька помидора, картофель фри и два кружочка размером с серебряный доллар — один черный, а другой белый.
— Что это? — Пэгги брезгливо указала вилкой на загадочные подобия монет.
— Кровяная колбаса и ливерная, мисс, — пояснила Надин.
— Кровяная колбаса?
— Свиная кровь и овсянка, мисс. — Официантка произнесла слово «кровь» как «кроффь».
— А белый ливер? Что это?
— Свинина и почечное сало. Раньше для ее приготовления использовали овечьи мозги. Но теперь боятся почесухи.38 Все началось с коровьего бешенства. Зараза гуляла у нас двадцать лет назад. — Ирландка произнесла эту тираду таким тоном, будто нехватка здоровых овечьих мозгов стала ужасающей кулинарной потерей.
— О! — понимающе покивала Пэгги.
— Это все? — сурово спросила официантка, повернувшись к Холлидею.
Подполковник кивнул, и она величественно удалилась.
— У меня почему-то пропал аппетит, — грустно сказала Пэгги, глядя в тарелку.
— Когда я обедал с дядей Генри, он имел обыкновение ругать меня, если на тарелке оставался хоть кусочек, — усмехнулся Холлидей. — Подумай о голодающих детях Китая, сказал бы он.
— Мне он всегда говорил о голодающих детях Африки, — обреченно ответила девушка и начала есть, старательно избегая черного и белого кружков.
Официантка вновь появилась рядом с ними и поставила на стол блюдо с толстыми ломтями хлеба и куском масла.
— Интересно, какая статистика сердечно-сосудистых заболеваний в Ирландии? — задумчиво протянула Пэгги и взяла кусочек хлеба, чтобы вымакать растекшийся желток.
Холлидей не ответил, поглощая пищу и одновременно пытаясь осмыслить события прошедшего дня. Он вспоминал старого профессора, разбросавшего мертвые руки перед камином, человека с русским автоматом и лающие выстрелы маузера.
Прошло уже двадцать четыре часа. Наверняка кто-то заглянул к Кэрр-Харрису. Почтальон, молочник или просто сосед. Поднимется паника, сообщат в полицию. Вернее, уже сообщили, учитывая законопослушность англичан. Они оставили такой след, что камушки, разбросанные мальчиком с пальчик, по сравнению с ним — детский лепет. В доме два трупа, а на стоянке — автомобиль, арендованный ими в Леоминстере. Тут уж и слепой должен ухватиться за ниточку, не говоря уже об английской полиции. Конечно, бежать с места преступления было глупо, и их поведение обязательно вызовет у стражей порядка нездоровые подозрения, но остаться и давать показания означало бы неоправданную потерю времени. Бюрократическая машина ужасно неповоротлива, и, прежде чем криминалисты сделали бы хоть какие-то выводы о причинах убийства Кэрр-Харриса, могли бы пройти недели, а то и месяцы.
— Ситуация выходит из-под контроля, — пробормотал рейнджер себе под нос.
— Завтрак? — удивилась Пэгги.
— Нет. Наши поиски. Путь меча, которым, возможно, владел, а может быть, и не владел Гитлер, сопровождается длинной вереницей людских смертей. И мы, кажется, пробудили древнюю историю к жизни.
Журналистка отложила вилку и посмотрела сквозь прозрачные занавески на улицу. Двухэтажный желтый автобус с ревом проехал мимо, весь увешанный пестрыми рекламными плакатами. На открытом втором этаже толпились туристы, одинаково и ярко одетые. Однодневный тур по Дублину.
— Думаю, отступать уже поздно, — произнесла она после долгого молчания. — Вы же вчера сами сказали: парни, убившие Кэрр-Харриса, по всей видимости, следили за нами. Они знали, на что шли. — Она вздохнула. — Скорее всего, люди, начавшие убивать ради какой-то цели, не повернут назад просто так, раскаявшись. Они доведут дело до конца и получат искомое. Даже если мы спрыгнем с парашютом посреди прерии и попытаемся спрятаться у индейцев, нас разыщут. Мы просто обязаны продолжать поиски и во что бы то ни стало опередить их.
— Все это становится слишком опасным. Я не могу рисковать вашей жизнью.
— Кажется, я услышала что-то, отдаленно напоминающее дискриминацию по половому признаку, Док? Мой могучий кузен пытается заботиться обо мне?
— Очень может быть… Мне очень не хотелось бы оказаться в ситуации, подобной вчерашней. А уж если придется, то… — Он замолчал, не договорив.
— Без женщины в довесок? — попробовала угадать Пэгги.
— Я этого не говорил.
— Но вы это подумали. Так ведь? Соглашайтесь! — усмехнулась она.
— Да никогда! — Холлидей возвратил улыбку.
— Поверьте мне, Док, люди, которые стреляли в нас вчера, делали это не из-за того, что они женофобы. Они без зазрения совести убьют любого, кто стоит у них на пути.
— А кто это «они»? Какие-то неонацисты? Я думал, эта зараза осталась только у отдельных кучек скинхедов, которые сходят с ума по-своему.
— Идеи нацизма не умирали никогда, — ответила Пэгги, вновь берясь за вилку и накалывая сосиску. — Они только меняют имена. — Так и не донеся еду до рта, она снова отложила вилку. — Нас окружает огромное количество неонацистских организаций. Британская националистическая партия и ее вооруженное подразделение «Комбат-18». Националистическая партия Канады, движение за возврат арийской нации домой. Франция, Италия, Бельгия, Испания. И даже Германия…
— А русские? — Холлидей вспомнил автомат «бизон».
— В начале девяностых у них возникла организация «Память». Тогда же наблюдалась вспышка активности российских неонацистов в Израиле, — подумав, ответила Пэгги. — Сейчас в России действует национал-социалистическая партия — ответвление «Памяти». Недавно они выкладывали в Интернете видеоказни в каком-то лесу…
— Вы серьезно?
— Куда уж серьезнее! — Журналистка пожала плечами. — Они выпускают газету под названием «Правое сопротивление». Это игра слов. По-русски «правое» означает «правильное». И тираж немалый. Около ста тысяч. И еще одну под названием «Штурмовики».
— А они достаточно сильны и организованны, чтобы приехать в Великобританию и убить Кэрр-Харриса?
— Запросто. Наци в наши дни очень расчетливы и умны. У них, например, есть собственный сайт в Интернете. Называется «Кровь и честь». Электронные расчетные счета. Даже собственная версия Википедии. Призрак нацизма возвращается…
— Я вижу, вы очень хорошо знаете материал, — прищурился Холлидей.
— В прошлом году я подготовила серию статей на заказ для «Вэнити фэйр»…
— Ну, ладно. А что мы собираемся делать дальше?
— Думаю, нам следует купить какой-нибудь ирландский путеводитель и продумать каждый последующий шаг.
— Тщательно продумать, — добавил Холлидей.
— Очень тщательно, — согласилась Пэгги.
Шесть суток прошло со дня смерти Кэрр-Харриса и перестрелки в «L'ESPOIR».
Док Холлидей и Пэгги Блэксток стояли на палубе маленького автомобильного парома и всматривались в приближающийся германский берег. Здесь озеро называли Боденским, но на швейцарской стороне прижилось иное наименование — Констанцское.
До Фридрихсхафена оставалось не больше мили, но он не был виден за плотной стеной тумана, скрывшей горизонт и лишившей землю и озеро солнечного света. Каждые несколько секунд выла туманная сирена. Звук отражался от берега, возвращаясь искаженным, напоминая рев доисторических чудищ, поднявшихся из пучины для спаривания. Чернильно-черные воды древнего альпийского озера сомкнулись вокруг парома, не столько видимые, сколько угадываемые по приглушенному плеску волн.
— Зона сумерек… — невесело усмехнулась Пэгги.
Туман заглушал ее голос.
Неподалеку стояли другие пассажиры, но они казались тенями, призраками. Их голоса превратились в бессвязный ропот.
Пэгги и Холлидей долго ждали в Дублине: не появятся ли известия о смерти старого оксфордского профессора в загородном доме? Но газеты, радио и телевидение молчали, будто бы вообще ничего не случилось. Никакого шума, никаких поисков убийц или загадочных беглецов. Тишина. Напрасно они ждали появления суровых полицейских или хотя бы звонка из Скотленд-Ярда. Ничего…
Единственный вывод, который следовало из всего этого сделать: их неизвестные противники очень тщательно замели следы, чтобы оставить полицию с носом. Очевидно, ими двигала не только забота о собственной безопасности, но и горячее желание найти двух увертливых американцев раньше, чем это удастся слугам закона. Что ж, в конечном итоге этим они только выиграли немного времени, а дальше преступление все равно будет обнаружено.
Время, проведенное в Дублине, Пэгги и Холлидей не потратили впустую. Девушка закупала необходимые припасы в торговом центре отеля Святого Стефана, а Джон пропадал с утра до вечера в интернет-кафе на Графтон-стрит, небольшой пешеходной улочке, проходящей между их отелем и Тринити-колледжем на Нассау-стрит.
Кроме сообщений о смерти Кэрр-Харриса он искал любую информацию о трех людях, причастных к операции «Почтмейстер», проведенной в начале войны у берегов Западной Африки: Эдмунде Кизе, Гансе Рейнерте и итальянце Амадео Маури.
Очень быстро выстроилось несколько любопытных закономерностей. Все, кто упоминался в письме, найденном дядей Генри на захваченном океанском лайнере, так или иначе были связаны с археологией. И все они увлекались мистикой и оккультизмом. Киз и Рейнерт искали скандинавские корни немецкой расы и германской культуры. Амадео Маури изучал сущность древнеримской воинской организации. Во время войны Киз и Рейнерт стали чиновниками СС, а Маури занимал видную должность в фашистских черных бригадах. При этом итальянец приложил руки к открытию Института мистики фашизма в Милане, а оба немца состояли в «Аненербе» — организации «Наследие предков» или, если использовать полное название, «Немецкое общество по изучению древней германской истории и наследия предков», которое создал Герман Вирт по личному распоряжению Адольфа Гитлера.
Каждый из этих троих пережил войну и избежал судебных преследований. Киз, правда, вскоре исчез без шума и пыли. Зато Рейнерт посвятил послевоенную жизнь созданию Музея культуры каменного века, который проводил серьезные исследования, получил широкую известность и располагался как раз неподалеку от того места, куда они сейчас направлялись, на берегу Боденского озера. Но в конце концов и герр Рейнерт канул в небытие. Маури, несмотря на тщательные проверки, сумел сохранить научную репутацию и продолжал заниматься любимым делом — оставался директором археологических раскопок в Помпеях до самой смерти в тысяча девятьсот шестидесятом году.
Копая глубже, Холлидей перескакивал с одного вебсайта на другой, ходил по ссылкам и в конечном итоге нашел общую нить, которая связывала всех троих: они были членами некоего тайного общества, созданного Йоргом Ланцем фон Либенфельсом в тысяча девятьсот седьмом году в австрийском городе Верфенштейне. Изначально приняв своим символом красную свастику с лучами, загнутыми вправо, орден использовал также изображение, принятое в «Аненербе»: меч, чье лезвие охвачено золотой лентой, в круге рунических знаков. Точно такой герб Холлидей видел на запястье мертвеца в прихожей покойного Кэрр-Харриса.
Эта картинка на экране компьютера возбудила любопытство подполковника и сильно взволновала его. Неужели осколок древнего фольклора все еще существует? Или символ ордена новых тамплиеров использовала другая организация, преследующая извращенную цель?
Орден, созданный Йоргом Ланцем фон Либенфельсом, по всей видимости, ушел в подполье сразу после Второй мировой войны. Но упоминания о нем нет-нет да всплывали. Например, в пятидесятые годы в Вене о нем вспомнил бывший чиновник СС Рудольф Мунд — приор ордена. Мунд потратил почти двадцать лет, пытаясь возродить организацию в таком виде, как он ее себе представлял, но безуспешно. В те годы трудно было увлечь кого-либо идеями нацизма, ведь на смену ему в качестве всеобщего пугала явился мировой коммунизм.
Порывшись в Интернете, Холлидей обнаружил слабый след, оставленный Мундом, который неожиданно вывел его еще на одного чиновника СС. Этот человек был во время войны начальником Мунда. Группенфюрер СС Лютц Келлерман. Он тоже был членом ордена новых тамплиеров, а кроме того, водил близкую дружбу с Генрихом Гиммлером, руководителем СС и гестапо, который, в свою очередь, щедро спонсировал исследования Эдмунда Киза и Ганса Рейнерта. Круг замкнулся.
Келлерман исчез в сорок пятом году, счастливо избежав Нюрнбергского процесса. По всей видимости, он спасся с помощью почти мифической структуры ODESSA — Organisation der ehemaligen SS-Angehorigen. To есть сообщества бывших высокопоставленных чиновников СС.
Семья Келлерманов, чтившая его память, достигла значительного богатства и процветания, экспортируя сельскохозяйственную технику в Бразилию и Аргентину. Долгие годы ходили слухи, что сам эсэсовец нашел приют в Южной Америке, где занимал высокое положение благодаря вывезенному туда награбленному золоту, но ни единого сколько-нибудь серьезного доказательства этого факта не обнаружилось.
Сын Лютца Келлермана, Аксель, предпринял неудачную попытку сделать карьеру политика в послевоенной Германии. Даже крайне правые республиканцы отказались принять его в свои ряды из-за довольно реакционных, реваншистских идей и взглядов. В настоящее время Акселю Келлерману было немногим более пятидесяти лет, он носил фамилию с благородной приставкой «фон» и управлял семейным бизнесом из родового замка в пригороде Фридрихсхафена.
Таким образом, Холлидей и Пэгги устремились на родину Келлерманов.
Фридрихсхафен — небольшой городок на юге Германии, населением приблизительно в шестьдесят тысяч. Из промышленности в нем размещались лишь восстановленные заводы «Цеппелин» и «Фридрихсхафен Эй-Джи» — производитель техники для сельского хозяйства и тяжелого горного оборудования. Остальной доход — от туристов. Город над озером выглядел ярким, светлым и чистым, выгодно отличаясь от крупных индустриальных центров Мюнхена, Штутгарта и Рура. Но Фридрихсхафен имел довольно темное прошлое.
Во время войны на заводах «Цеппелин» изготовлялись детали ракеты V2, а основной рабочей силой, как оказалось, выступали узники из располагавшегося неподалеку концентрационного лагеря. Большую часть старого города разрушили во время интенсивной бомбардировки силами союзнической авиации двадцатого июня сорок третьего года.
— Вы в самом деле думаете, что Келлерман может обладать какой-то полезной информацией? — спросила Пэгги, стоя рядом с подполковником на верхней палубе парома. — И что гораздо важнее, если у него имеются какие-то сведения, зачем ему делиться с нами?
Холлидей пожал плечами. У него в голове смешались названия, даты, цифры, исторические факты. От этого мозги устало гудели, напоминая засыпающий перед зимой пчелиный улей. Все казалось хитрым и запутанным, чтобы не сказать — подлым. Всю жизнь он посвятил службе в вооруженных силах, привык ясно видеть цель и получать прямые приказы, но применить полученные навыки к делу о мече дяди Генри не мог, как ни пытался.
— Он — единственная наша зацепка, — после долгого молчания ответил Джон. — Отец Келлермана знал всех причастных к находке меча. Кроме того, он был близким другом Гиммлера. Наверняка он знал о мече, я почти уверен в этом. Лютц Келлерман — связующее звено.
— Но как это нам поможет?
— Хорошо бы узнать, где находится оригинал или хотя бы более-менее достоверная копия письма Бернарда к Гуго де Пейну, основателю ордена Храма. Без текста ключ, скрытый в золотой проволоке, бесполезен. Об этом говорил еще Брейнтри, когда мы посещали Торонто.
— D. L. N. М. De laudibus novae militiae, — проговорила Пэгги.
— Ваша латынь улучшается день ото дня, — улыбнулся Холлидей.
— Да и туман рассеивается.
Прямо перед ними сквозь редеющий туман проступила гавань Фридрихсхафен. Справа — большая современная пристань для яхт. Мачты возвышались, словно верхушки сосен, разрывая в клочья призрачную мглу. Слева виднелся лес или парк, а над кронами деревьев блестели золотом купола христианского собора. А посредине — причал для парома, за которым начинался город. Здание вокзала из стекла и металла в стиле архитектурной школы Баухауз и городская библиотека позади него. Прожженный волк Холлидей сразу заметил и выделил черепичные крыши старых зданий, переживших бомбежки. А замыкали картину крутые, заросшие пышной зеленью склоны Баварских Альп.
— Как на открытке! — восхитилась Пэгги.
— Поживем — увидим, — ворчливо отозвался подполковник. — Багдад раньше тоже воспринимался как город из диснеевских мультфильмов, а потом вдруг превратился в район боевых действий.
Паром миновал волнорез и устремился к причалу. Люди покидали верхнюю палубу, спускаясь вниз, к своим автомобилям. Даже шум двигателей парома, казалось, изменился, от рыка перешел к гулкой вибрации. Туман исчезал словно по волшебству, и яркое солнце озарило Фридрихсхафен. Холлидей не мог не согласиться — идиллическое место, вид для открытки.
— Пора! — сказала Пэгги, когда с парома на пирс полетели швартовы.
— Конечно! Пойдемте!
Холлидей отступил от релинга и по трапу направился к пассажирским сходням.
Может быть, очень скоро он узнает, почему сгорел дом дяди Генри и почему его друг Дерек Кэрр-Харрис получил пулю между лопаток. Только вначале нужно разыскать недорогую, но приличную гостиницу, и лишь потом приступать к осаде родового замка Келлерманов.
Если путеводитель, который Холлидей и Пэгги обнаружили в фридрихсхафенском гостиничном номере, не врал, замок Келлерманов был построен в тысяча сто пятидесятом году нашей эры графом фон Келлерманом-Пинцгау, владевшим близлежащими землями. Позже, в тысяча пятьсот двадцать шестом году, замок разрушили восставшие крестьяне, и с тех пор он лежал в руинах.
Новый замок Келлерманов, изящная постройка в стиле барокко, появился на склоне холма, ниже заросших подлеском и колючим кустарником развалин, в тысяча семьсот шестидесятом году благодаря стараниям графа Энтони фон Оттинген-Келлермана, правящего баварского принца Пинцгау и потомка древнего рода.
С тех пор и на долгие годы замок оставался местом обитания семейства Келлерман, а ныне стал еще и музеем и часто принимал в своих стенах ученых — исследователей каменного и бронзового веков — со всей Европы.
Поместье Келлерманов располагалось четырьмя милями севернее Фридрихсхафена у подножия крутого, покрытого дремучим лесом холма, и желающие могли к нему добраться по извилистой дороге-серпантину, которая вилась между деревьями и в конце концов заканчивалась на лугу. Рядом раскинулся сад, ухоженный и красивый. Чуть подальше — лабиринт из подстриженного кустарника и засыпанная гравием автомобильная стоянка.
— Выбирайтесь — приехали! — сказала Пэгги, открывая дверцу «пежо», арендованного два дня назад в Цюрихе.
День выдался теплый и сухой — никакого намека на мрачный туман, которым Бавария встречала их вчера. Холлидей закрыл автомобиль, и они направились к дому.
Поместье состояло из ряда двухэтажных зданий, крытых красной черепицей, с башнями и башенками. В плане они напоминали букву «L». Стены поросли плющом так, что уже и штукатурку не разглядеть. Стрельчатые окна обрамлены причудливой кирпичной кладкой, на карнизах лепнина, похожая на детский конструктор «Лего».
На лужайке Холлидей увидел ухоженное поле для гольфа, клумбы, полыхающие яркими цветами, и вылизанный — веточка к веточке, листок к листку — кустарник живой изгороди. Эдакий домик куклы Барби, только огромный. Фотографии подобных строений помещают на глянцевых разворотах журнала «Архитектурный дайджест».
— Хоть бы чуть-чуть мусора или самую малость беспорядка, — проворчала Пэгги. — Определенно, здешние хозяева просто помешаны на чистоте. Даже противно…
Они прошли по гранитным плитам и оказались у главного входа. Ключевой камень арки открытого дверного проема украшала резьба: геральдический щит с вертикальным мечом, лезвие которого обвивала изогнутая петлей лента.
— Очень любопытно, — прошептал подполковник, шагая через порог.
Войдя в широкий вестибюль, они прежде всего оплатили посещение музея у женщины-дежурной, одетой в аккуратную униформу, и получили по желтому пластиковому билету и брошюре-путеводителю на трех языках: английском, французском и немецком. А после по черно-белым мраморным плитам, звонко отвечающим на прикосновение подошвы, пошли дальше.
В музее было не слишком людно — всего несколько человек блуждали из комнаты в комнату со скучающими лицами, обычными для туристов, чей мозг уже избыточно перегружен впечатлениями и новой информацией. Судя по количеству посетителей, замок Келлерманов не входил в число обязательных для ознакомления памятников истории и архитектуры.
В брошюре говорилось, что в двух обширных комнатах левого крыла открыта экспозиция моделей поселений каменного и бронзового веков, найденных в окрестностях Фридрихсхафена и, в частности, рядом с холмом, где в Средние века стоял старый замок. А в меньшей комнате в правом крыле вниманию туристов представлены реликвии и экспонаты, принадлежащие роду Келлерманов.
— Честно говоря, — призналась Пэгги, — я не вполне представляю, что мы собираемся тут искать. Мы даже не знаем, бывает ли здесь Аксель Келлерман.
— Это не повод отказываться от посещения музея, — усмехнулся Холлидей. — Ознакомимся с историей здешних земель…
И он решительно повернул направо, в старую столовую.
Стены комнаты, от пола до высокого свода, покрывали панели из дорогих пород дерева. Дюжина хрустальных люстр свисала с потолка — места выхода электрических проводов декорировались барельефами, изображающими миловидных ангелов и пухлых купидонов.
Таким образом, старина в усадьбе Келлермана смешивалась с современностью.
Три узких высоких окна в дальней стене заливали комнату ярким солнечным светом, бросая на темно-синее ковровое покрытие, которое защищало темный дубовый паркет от подметок посетителей, желтые квадраты и прямоугольники.
На ближней стене висели портреты Келлерманов: холст и масло в тяжелых позолоченных рамах, а рядом — фотографии в тонких серебряных рамочках. А между произведениями искусства, творениями живописцев и фотографов, стояли восемь полных комплектов рыцарской брони конца пятнадцатого — начала шестнадцатого века. Словно верные вассалы застыли в ожидании аудиенции особы королевской крови.
В торце комнаты располагались камины, в которых очень давно не разжигали огонь, а потому казавшиеся пустыми и безжизненными — можно сказать, трупы каминов. Над ними на стенах висели гобелены, а посреди зала, там, где раньше, возможно, стоял обеденный стол на шестьдесят или даже больше гостей, застыл ряд витрин из дорогого дерева и стекла. Здесь открывались всеобщему обозрению экспонаты, посвященные различным периодам истории семьи Келлерманов.
Топор эпохи викингов, напоминавший обычный плотницкий, но с источенным временем, «бородатым» лезвием — его нашли при раскопках старого замка; чаша для причастия и подсвечник из замковой часовни времен более позднего Средневековья; эмалированная брошь с изображением Иисуса Христа, которую некогда носила графиня Гертруда, супруга графа Энтони фон Оттинген-Келлермана, строителя нового замка; парадная военно-морская сабля, вернее палаш, принадлежавший тому из Келлерманов, кто служил в германском флоте начала девятнадцатого столетия; прусский армейский шлем еще одного Келлермана — генерала периода Первой мировой войны.
Везде Келлерманы, Келлерманы и никого, кроме Келлерманов, но… Как не выискивал Холлидей, он так и не смог найти ни малейшего упоминания о Лютце Келлермане, группенфюрере СС.
— Наверное, по мнению устроителей музея, — сказала Пэгги, — Второй мировой войны попросту не было вообще…
Рядом с распахнутой дверью, уводившей куда-то в глубины замка, стояла высокая витрина, посвященная нынешним Келлерманам и их семейному бизнесу. Несколько масштабных моделей тракторов, жаток и культиваторов производства «Келлерман Эй Джи», разрезанный экспонат, представляющий запатентованную сеялку, и по меньшей мере десяток разных фотографий Акселя Келлермана. Вот он на благотворительном банкете под руку с белокурой звездой телевизионных сериалов, вот с улыбающейся во весь рот голливудской дивой прямо на съемочной площадке, а вот Аксель в акваланге, выбирающийся по штормтрапу на борт яхты в Карибском море.
Нынешний глава рода отличался высоким ростом, атлетическим сложением и мрачной красотой, как у киношного злодея. Длинное лицо с заостренными чертами, будто вырубленными из мрамора, черные волосы, зачесанные назад, высокие залысины. Аристократический нос, вызывающий в памяти скульптурные изображения древнеримских императоров, глубоко посаженные глаза, суровый взгляд, полные, резко очерченные губы — единственная черта, казавшаяся мягкой на его лице… Вернее, казавшаяся бы, если бы не сурово опущенные уголки рта. Будто граф Дракула из многочисленных экранизаций романа Брэма Стокера — привлекательный, загадочный, но вместе с тем страшноватый и слегка отталкивающий.
Среди фотографий подполковник не заметил ни единого классического семейного портрета, так распространенного среди добропорядочных бюргеров. Никаких жен, никаких детей. Лишь на одном снимке, где Аксель Келлерман стоял в охотничьем костюме с дробовиком в руках и породистым крапчатым курцхааром у ноги, на заднем фоне виднелся дом. Тот самый, где размещалась музейная экспозиция.
— Он предпочел вычеркнуть отца из семейной истории… — мрачно прокомментировал Холлидей.
— Ну, если Шварценеггер старается не вспоминать о нацистском прошлом отца, то почему Акселю Келлерману это запрещено? — ответила Пэгги.
Они покинули экспозиционный зал и по широкой, плавно изгибающейся лестнице поднялись на второй этаж.
— Что-то мне не верится… — рассуждал Холлидей, складывая брошюру и засовывая ее в карман пиджака. — Я много читал о Келлермане в сети. Мне казалось, что отец для него — все. Он — воплощение всех его политических убеждений, всех идеалов, устремлений… Я ожидал, что этот музей будет едва ли не святыней Лютца Келлермана.
— Мне Аксель считает: нельзя совмещать устремления нациста и ежедневную кропотливую работу по снабжению фермеров сельскохозяйственной техникой, — заметила Пэгги, когда они вышли на солнечный свет. — По всей видимости, это все та же широко разрекламированная немецкая практичность.
Они направились к автомобильной стоянке.
— А я все равно не верю. — Холлидей покачал головой. — Мне кажется, это прикрытие. Весь этот музей — не более чем театр. Имение — декорация, а экспонаты — театральный реквизит. Мы не увидели настоящего Акселя Келлермана. Где-то у него есть логово, и именно там он — настоящий. Готов дать руку на отсечение.
— Ну и где же оно может быть?
Холлидей пожал плечами и открыл дверцу автомобиля.
— Ума не приложу, — вздохнул он.
Усевшись в «пежо», Пэгги заглянула в зеркало заднего вида, поправила прическу.
— Кажется, — сказала она, — пришла пора и мне показать свои навыки.
Бар «Гасштаттская медведица» представлял собой образец старомодного ратскеллера, как в Германии называли винные погребки. Он располагался в старом здании неподалеку от железнодорожной станции Фридрихсхафен всего в одном квартале от набережной. Пэгги разыскала его, поболтав немного с пожилым портье в гостинице и мрачным носильщиком на вокзале.
Похожий на пещеру, слабоосвещенный зал был оформлен в средневековом стиле. Деревянные потемневшие панели на стенах, головы диких зверей: клыкастые вепри и олени с раскидистыми рогами, парочка длиннобородых горных козлов с закрученными рогами и огромная, покрытая пылью, с оскаленной пастью бурая медведица, которая и дала название заведению. Холлидей усмехнулся — он бы тоже разозлился, вздумай кто-то разместить его голову в подвальном баре. Здесь пахло пивом, тушеной капустой и поджаренными колбасками.
Они вошли в ратскеллер около полудня. Зал пустовал, только семейство японских туристов расположилось за столиком у самого входа. Туристы, весело щебеча, поглощали жареный картофель и баварские колбаски, время от времени мигая вспышками фотоаппаратов — должно быть, никак не могли прийти в себя после экскурсии. Да за стойкой бара, почти скрывшись в тени, примостился полный беловолосый человек, сжимая в ладонях пивную кружку.
— Просто замечательное место, — покачал головой Холлидей, усаживаясь на тяжелый табурет. — Умеете вы, Пэг, их выбирать!
— Помотайтесь вокруг света столько, сколько мотаюсь я! И тогда вы узнаете, что проще всего найти информатора — бандита, наркодилера или проститутку — в какой-нибудь забегаловке поближе к вокзалу. Там постоянно толкутся старикашки, которые весь день пьют пиво и чешут языками. От Танбридж-Уэллса до Тимбукту. И Фридрихсхафен — не исключение…
— В Тимбукту есть вокзал? — съязвил Холлидей.
— Ну, вы же понимаете, о чем я, — вздохнула Пэгги. — Если хотите узнать что-то новенькое о нашем друге Келлермане, лучшего места все равно не найти.
Официантка с обесцвеченными волосами, напоминавшими паклю, одетая в деревенское платье, вышла из кухни и, наметанным глазом определив в Пэгги и Холлидее американцев, обратилась к ним по-английски.
— Чем могу вам помочь? Еда, пиво? — вежливо осведомилась она.
— Два «Августина Брау»,39 — ответила журналистка.
— Еще что-нибудь?
— Да. Поговорить с Рудольфом Драбеком.
Именно это имя назвал носильщик с железнодорожного вокзала.
— Что вы хотите от Драбека? — осторожно поинтересовалась официантка.
Пэгги вынула радужную бумажку в пятьдесят евро и положила на стол.
— Местный колорит, — тихонько произнесла она.
— Was?40 — скривилась немка.
— Только поговорить, — пояснила Пэгги.
Официантка смерила их долгим оценивающим взглядом и, развернувшись, направилась в бар. Подошла к человеку, ссутулившемуся за стойкой, и шепнула ему на ухо пару слов. Толстяк повернул голову и через плечо посмотрел на Пэгги и Холлидея. Девушка подняла купюру и легонько помахала ею.
Седовласый неспешно взял кружку и плавно пересек зал. Японская семья опасливо притихла, косясь на него. Достигнув стола, где сидели американцы, он хорошенько приложился к пиву и замер, не отрывая мутного взгляда от денег, зажатых в пальцах Пэгги.
— Ja?41 — хриплым голосом, выдающим многолетнее пристрастие к выпивке, поинтересовался толстяк.
— Sprechen Sie Englisch?42
— Конечно… Само собой, — заплетающимся языком проговорил старик. Потом фыркнул, будто вспомнил что-то смешное. — И не только по-английски. Еще могу по-русски. Совсем немного. А еще чуть-чуть по-итальянски…
— Почему бы вам не присесть, герр Драбек? — предложил Холлидей.
— Герром Драбеком был мой Scheisskopf43 отец, школьный учитель rotznasigen44 детишек. Зовите меня просто — Руди, — пропитым голосом произнес немец. — Меня так все зовут.
Он пожал плечами и уселся.
Холлидей внимательно взглянул на него. Невысокий и очень плотный мужчина преклонного возраста. Борода клочковатая и пегая — клок седой, клок черный. Давно немытые волосы, сквозь которые просвечивает розовое темя. Лицо круглое с обрюзгшими морщинистыми щеками. Водянисто-голубые глаза спрятались за очками в толстой пластмассовой оправе. Круглый нос, о каких говорят — «картошкой», покрыт сеточкой лопнувших сосудов, что вместе с багровым цветом лица говорит о плохом здоровье.
«Скорее всего, давление скачет», — подумал Джон.
Одевался Руди в допотопный коричневый костюм — помятый и потертый, лоснящийся на локтях и около карманов. Рубашка когда-то была белой, но после сотен стирок посерела, воротник безвозвратно утратил форму. Вдобавок от немца за милю разило пивом и жареным луком.
На глазок Холлидей прикинул возраст Руди — около восьмидесяти лет. Значит, во время войны ему было не больше двадцати.
Снова подошла официантка и поставил перед Пэгги и подполковником высокие «пильзнеровские» бокалы.
— Принесите и ему, — кивнула журналистка на старика.
— Nein! — покачал головой толстяк, переглянувшись с официанткой. — Kulmbacher Eisbock.45 Ein Masskrug,46 пожалуйста, und ein Betonbuddel Steinhager.
— Прошу прощения? — Пэгги повернулась к немке. Ее знание языка исчерпывалось вызубренным в начальной школе: «Sprechen Sie Englisch?»
— Ein Masskrug — то, что вы называете литром. Так у нас меряют пиво. A Betonbuddel Steinhager — своего рода джин. Он хочет получить целую бутылку.
— Целую бутылку?
— Да. Так он говорит.
— Und ein Strammer Max,47 — добавил Руди, невинно моргая.
— Что?
— Он заказывает бутерброд, — пояснила официантка. — Большой такой бутерброд с ветчиной, яичницей и помидорами.
Пэгги уставилась на старика. Он хитро улыбался, показывая неровные желтые зубы.
— Хорошо, — кивнула девушка. — Несите все, что он просит.
Тем временем Руди недвусмысленно посмотрел на пятьдесят евро. Пэгги подвинула деньги ближе к нему. Старик быстро схватил купюру и сунул в карман пиджака. Потом допил пиво и, отодвинув кружку, замер, сложив руки на столе. Его пальцы казались непропорционально длинными и тонкими для такого тучного тела. Вздувшиеся старческие вены извивались под кожей словно черви, а желтые ногти с грязными ободками выглядели очень неопрятно.
— Да, руки у меня старые, — сказал Руди.
Пэгги промолчала.
— Очень старые, — повторил немец.
— С такими пальцами вы легко могли бы играть на фортепиано, — заметил Холлидей.
— На скрипке, — поправил его Драбек. — Когда-то я играл на скрипке. В Вене. Очень давно. Wiener Symphoniker.48
— Вы были скрипачом? — спросила журналистка, стараясь понять, к чему он клонит.
— Да. Когда был подростком. Совсем мальчишкой. Universitat fur Musik und darstellende Kunst Wien.49 Музыкальная школа в Вене, вы меня понимаете? У меня было любимое занятие. Я готовился сыграть с симфоническим оркестром… А потом настал Аншлюс.50 В те годы мы все были нацистами — нравится вам это или нет. Это было сильнее нас.
— Тридцать восьмой год, если не ошибаюсь, — заметил Холлидей. — Германия завоевала Австрию мирным путем, если можно так выразиться. Та же аннексия, но без войны.
— Ja! — кивнул Руди.
Вернулась официантка, сгибаясь под тяжестью подноса, на котором стояло множество бутылок, тарелок, стаканов и в том числе огромная стеклянная кружка, заполненная пивом, темным и непрозрачным, как «Гиннес». Она водрузила ношу на стол перед Драбеком.
В глазах старика зажегся алчный огонек. Он схватил огромный «Штраммер Макс», обильно политый хреном и темно-желтой горчицей, и вцепился в него зубами, не заботясь о том, что яичный желток, стекая с краев бутерброда, капает на бороду. Прожевав, сделал длинный глоток черного пенного пива, чтобы протолкнуть кусок в горло. Потом повторил, тяжело вдыхая и выдыхая, будто поднимался на пятый этаж без лифта.
— И что же случилось в тридцать восьмом?
Драбек вытер лоснящиеся губы рукавом, смахнул пену с усов.
— Мой Schwuchtl51 отец знал одну очень важную персону в этом городке. Большую шишку. Герр фон Келлерман. Его предки были графьями в том старом замке… Вы видели руины? — Руди икнул. — Он и мой отец были вместе в… — Немец запнулся, подбирая правильное слово. — Ein Geheimbund…52
— Секретная группа? — подсказал Холлидей. — Тайное общество?
— Ja! Что-то вроде этого.
Драбек еще раз откусил от «Штраммер Макса», все больше и больше измазывая бороду. Отложил бутерброд и, облизав пальцы, припал к пивной кружке.
— А вы помните название этого тайного общества? — спросила Пэгги.
— Ja! Конечно! — кивнул старик, торопливо прожевывая. — Die Thule Gesellschaft. Der Germanenorden.53 — И снова принялся за еду.
— Общество Туле, — кивнул Холлидей. — Тевтонский орден Чаши Грааля. Они сформировались как единая организация вскоре после Первой мировой войны.
Он кое-что читал о них. Тогда немцы искали некое связующее звено, способное сплотить нацию перед лицом невзгод. Возможно, мифологию, а может быть, что-то еще…
Главное, чтобы возникали патриотические чувства. Ну, как «Звездно-полосатый флаг», написанный после того, как британские войска нанесли поражение армии Вашингтона и захватили Детройт. Обычная патриотическая песня стала в конечном итоге государственным гимном, сплотила нацию и заставила всю страну напрячь силы в борьбе с врагами. Глубокая заинтересованность в новой германской мифологии подтолкнула Адольфа Гитлера к поискам арийских корней нации и вызвала антисемитский настрой в идеологии. Кстати, будущий фюрер стал одним из первых новообращенных членов общества Туле.
— Ja! Вот именно! — поддержал замечание подполковника Руди.
Он скрутил пробку с глиняной бутылки «Steinhager» и заполнил до половины стакан, принесенный официанткой. Выпил залпом и причмокнул губами.
— Mein Vater54 думал, что это знак свыше — символ Туле и… — Он опять запнулся и с трудом договорил: — Das Wappen, das schildformiges.55
— Щит герба! — догадался Холлидей.
— Ja! — глубокомысленно изрек Драбек. — Вы, наверное, подметили — герб Туле и герб Келлерманов очень похожи…
Немец плеснул в стакан еще джина, прозрачного как слеза. Выпил залпом, потом вынул из нагрудного кармана замусоленный карандаш. Быстрым движением подтащил к себе салфетку, несколькими штрихами набросал рыцарский щит со свастикой в верхней части.
— Thule Gesellschaft! — показал он рисунок Холлидею.
Добавил вертикальный меч, обвитый лентой.
— Das Wappen auf das geschlecht Kellerman. Gelt, ja?56
— И здесь меч, — вздохнула Пэгги. Драбек постучал по рисунку карандашом.
— Ja, der Schwert,57 — решительно кивнул он.
— Значит… — медленно проговорил Холлидей. — Ваш отец и Келлерман состояли в обществе Туле. Оба…
Старик засунул в рот остатки бутерброда и не спеша прожевал.
— Келлерман был ein Obergruppenfuhrer,58 генералом в Schutzstaffel.59 Он знал многих людей в партии. И мой отец тоже. Малыша Гиммлера, Геббельса, толстяка Геринга. Благодаря связям отец стал Stellvertreter-Gauleiter…60
— Гауляйтер? — переспросил Холлидей. — Окружной начальник?
— Ja, районный босс. Из этого города.
— А вы? — поинтересовалась Пэгги.
— А я играл на скрипке. — Драбек пожал плечами, наливая в стакан «Steinhager». Выпил, вытер губы тыльной стороной кисти. — Что я мог делать кроме этого? Я уже тогда был близоруким. Стрелять, убивать людей не мог. Короче, не годился для воинской службы. Поэтому Келлерман назначил меня своим… Putzer.61
— Putzer? — удивилась Пэгги.
— Der Hausdiener,62 — сказал толстяк, с трудом подбирая слова.
— Что-то типа денщика, я думаю, — вставил Холлидей. — Слуга, только военный.
— Ja. Слуга. Именно слуга. Его слуга. Я драил ему сапоги и наполнял его ванну. Именно так. Ja. Я следовал за ним всюду, полируя его verdammte Stiefel.63 Россия, Сталинград, Италия, Нормандия… И все время я был с ваксой и щеткой.
— Бергхоф? — спросил подполковник, стараясь отыскать связь с мечом.
— Ja! Конечно! Несколько раз! Там у меня была привилегия поднимать Hundkacke64 Блонди — собаки Гитлера — с ковриков. И доставлять пирожные для Евы из города. Ну и полировать сапоги, само собой.
— А потом? — вмешалась Пэгги.
Драбек отпил пару глотков джина.
— Вы знаете о Дахау?
— Это концентрационный лагерь, — ответил подполковник.
— Ja, das Konzentrationslager. Именно так. — Старик закивал. — У них был лагерь и здесь тоже. Для работы на «Дорньере» и «Майбахе». Они делали Raketen,65 ja?
— Ракеты V-2, — подтвердил Холлидей.
— Vergeltungswaffe,66 ja, — согласился Руди. — Им постоянно нужны были рабочие руки. Все больше итальянцы и поляки. Juden,67 конечно. Мой отец брал женщин из лагеря и… пользовался ими. — Руди замолчал, его рука потянулась к бутылке, но замерла на полпути. Он посмотрел в глаза Холлидею. — Когда закончилась война и американцы освободили заключенных, многие из них приезжали сюда. Они искали моего отца, но он скрылся в замке Келлермана. Слыхали о таком?
— Мы были там сегодня утром, — ответил Джон.
— Нет, не в новом, где сейчас музей, а в старом замке. Они нашли его. Притащили на городскую площадь и повесили на фонарном столбе на… на dem Kabel.68 Он дрыгал ногами и бился в петле целых пять минут. А потом его лицо почернело, а язык стал похожим на жирную сосиску и вылез изо рта. А меня, его сына, они заставили смотреть на это и не давали закрыть глаза.
— Разрази меня гром… — прошептала Пэгги.
— Ja, — согласился Драбек. — Мне было неприятно.
— А Лютц Келлерман где был тогда? — спросил Холлидей. — Успел сбежать?
— Naturlich,69 — неприязненно проворчал старик. — Вместе с сапогами, которые Руди ему начищал.
Он налил полный стакан и выпил. Выдохнул, распространяя спиртовой аромат и едкий запах горчицы и хрена. Лоб и щеки старика лоснились от пота.
— И Аксель тоже?
— Швейцария, — бросил Драбек. — Ему тогда было три или четыре года — совсем малыш. Поэтому они, вместе со старшей сестрой и матерью, уехали в Швейцарию.
— А когда они вернулись?
— В сорок шестом. Здесь дела были совсем плохи. Безработица. Все были… Geld brauchen,70 очень бедными. А к Келлерманам in Geld schwimmen.71 Они были богатыми. Они вернули себе заводы. Die Zugmaschinen.72 Люди опять полюбили Келлерманов. — Руди отхлебнул из стакана. — Dem Geld verf alien sein,73 — заметил он философски и вздохнул.
— А вы?
Старик хохотнул и вновь громко отрыгнул.
— Фрау Келлерман наняла меня чистить ее сапоги. Сорок лет я проработал на их семью. А потом вдруг… Раз! И Putzer Руди больше никому не нужен! Ты слишком старый, Руди! Ты слишком много пьешь, Руди! Сорок лет и никакой пенсии… Проваливай, der Kotzbrocken!74
— В музее мы не нашли никаких свидетельств о Лютце Келлермане, — продолжал Холлидей, — будто бы его никогда не было. Ни упоминаний, ни картин, ни фотографий…
— Keineswegs!75 — фыркнул Драбек. — Гитлер был дурным сном для Германии, кошмаром, который все не прочь забыть. Кошмаром, который и я хотел бы забыть, если бы мог… — Руди выпил еще джина, хлюпнул носом. Его глаза наполнились слезами. — Вот и получается, что Фридрихсхафен делал только «Гинденбурги».76 Мирные «Цеппелины», а не смертельные Raketen. Мальчики поют йодль и играют на альпийских рожках. Девочки пекут Apfelstrudel77 и рожают толстеньких младенцев. Мы словно живем в другом мире. В истории не осталось места для Konzentrationslager78 и таких людей, как Obergruppenfuhrer Lutz Kellerman.
— Но сын вряд ли забыл об отце, — сказал Холлидей.
— Конечно! — поморщился Драбек. — Он очень хорошо помнит его. Но тщательно скрывает.
— Что скрывает? — спросила Пэгги.
— Вещи отца, память об отце… Gegenstande mit Nostalgiewert…79 Я не знаю, как правильно сказать это по-английски.
— Ностальгия? Памятные вещи?
— Egal welche…80 — проворчал Руди.
— Что это? Ордена, медали, униформа? — попытался подсказать Джон.
— Ja, конечно… — ответил Драбек, стреляя глазами по сторонам.
Он явно боялся. Одно дело — разговор о прошлом и о себе, а совсем другое — разговор о тайнах владельца замка.
— Значит, он хранит где-то свою святыню — память об отце? — подтолкнула старика Пэгги.
— Ja, — медленно и с опаской проговорил он.
Руди потер кончиками указательного и большого пальцев — жест, одинаковый среди всех народов и наций. Журналистка кивнула и полезла в сумку, вытащила разноцветную бумажку в сотню евро, сложила купюру вдвое и толкнула по столу, к стакану Драбека. Старик, секунду поколебавшись, схватил деньги и в мгновение ока упрятал в карман.
— Где? — решительно произнес Холлидей.
Какое-то время бывший скрипач мялся в нерешительности, облизывая губы, а потом негромко заговорил, навалившись грудью на стол:
— Есть у него одно место…
— Нужно было взять с собой оружие… — прошептала Пэгги.
Они залегли в подлеске, наблюдая с опушки за замком Келлерманов, который удобно расположился на широком лугу ниже по склону. Смеркалось. Первые огоньки зажглись в музее и жилом доме. В новоприобретенный бинокль Холлидей разглядел, что для освещения замка использовались мощные ртутные лампы. В полной темноте здесь будет так же светло, как в Голливуде во время очередной премьеры.
— Брать оружие — бессмысленно и глупо, — ответил подполковник, — если не собираетесь устроить перестрелку.
— Забавно слышать такую сентенцию от старого солдата.
— Солдат никогда не станет старым, если будет чересчур полагаться на огневую мощь, — улыбнулся Джон. — Не стоит брать оружие, если не желаете кого-либо пристрелить. А я не собираюсь никого убивать. По крайней мере, сегодня.
Пэгги нахмурилась.
— Я — не студент-первокурсник Вест-Пойнта, — недовольно произнесла она. — Поэтому в лекциях не нуждаюсь. Единственное, о чем я подумала: неплохо было бы иметь что-то для защиты, если этот парень, Келлерман, в самом деле заказал убийство профессора Кэрр-Харриса и по его приказу сожгли до золы дом дедушки Генри.
— Ну, этого мы пока не знаем, — пожал плечами Холлидей.
— Но ведь предполагаем? Иначе что мы здесь делаем?
— Всякому предположению нужны доказательства, чтобы стать настоящим обвинением. Поэтому я повторяю: оружие глупо и бессмысленно.
— Вы опять принялись за лекцию, Док!
— Давайте лучше следить за объектом.
Замок стоял, погруженный в тишину, залитый ярким электрическим светом. Никто не патрулировал территорию. Час назад фургон привез ночную смену охранников — восемь крепких молодых мужчин, одетых в униформу, все с оружием и, что самое интересное, определенно арийской внешности. Похоже, Аксель Келлерман не очень-то соблюдал равные права для всех национальностей, набирая персонал на работу. Забрав восемь охранников, сменившихся с дежурства, автомобиль укатил восвояси.
Ровно двадцать минут спустя высокий темноволосый человек в дорогом охотничьем костюме и тирольской шляпе, украшенной пучком свиной щетины, уселся в длинный черный седан «мерседес» и умчался по направлению к Фридрихсхафену. Возможно, это был сам Аксель Келлерман, но утверждать наверняка Холлидей не взялся бы. С того времени стоянка около замка-музея пустовала.
Подполковник перевел окуляры бинокля налево. Дальше по склону холма, частично скрытые сосновым лесом, виднелись руины старого замка, похожие на доисторический мегалит. Более-менее сохранившиеся развалины бергфрида81 окружали остатки крепостной стены — двенадцатифутовый вал из щебня и обломков камней. Башня, бывшая некогда цитаделью и последней линией защиты графа Келлерман-Пинцгау, торчала будто сломанный зуб. Ни рва, ни разводного моста неумолимое время не сохранило.
Пэгги достала из сумки фотоаппарат размером не больше пачки из-под сигарет и быстро сделала несколько снимков руин.
— И чем это вы здесь занимаетесь? — спросил Холлидей.
— Фотодокументы.
— По-моему, мы шпионим, а не создаем документальный фильм.
— А я так шпионю. Помните, Док, какая моя основная профессия? Я всегда что-либо снимаю на камеру.
Она навела объектив на Холлидея и нажала кнопочку.
— Вспышки не было, — ухмыльнулся подполковник. — Ничего у вас не выйдет.
— Как вы отстали от жизни, Док! Эта штучка может сделать снимок при свете звезд — большего не надо. Добро пожаловать в век цифровой техники, старина!
Холлидей не стал спорить, а еще раз посмотрел на новый замок. Никакого движения. И тишина, нарушаемая лишь легким шелестом ветра в ветвях да шепотом листьев.
— Ну, ладно, — спокойно произнес он. — Кажется, я все понял. Ни в коем случае не высовывайтесь — мы же не хотим всполошить всю охрану, если они ведут наблюдение через камеры. Но постарайтесь достичь барбакана как можно быстрее.
— Чего-чего?
— Это такая прямоугольная сторожка перед подъемным мостом. Видите?
— Матерь Божья…
— Просто дойдите туда.
Пэгги поднялась и растаяла в темноте. Через тридцать секунд подполковник последовал за сообщницей. На бегу он сильно пригибался, чтобы не дать охранникам ни малейшего шанса.
Около надвратной башни — вернее, того, что от нее осталось, — они остановились передохнуть. Заброшенный и заваленный мусором внутренний двор пустовал. Никакого движения, никакого звука. Издалека донесся стук колес поезда, подходящего к вокзалу Фридрихсхафен.
— Не исключено, что Драбек вешал нам лапшу на уши, — сказала Пэгги, тяжело переводя дыхание. — И тогда наша вылазка — всего лишь пустая трата времени.
— Нервничаете?
— Я чувствую себя как грабитель, отправившийся взламывать сейф.
— Это вряд ли… — усмехнулся Холлидей. — Нам могут «пришить» только нарушение границ частной собственности.
— Всего-то?
— Пока да.
Они постояли еще немного.
— Что дальше? — Пэгги уже дышала более-менее ровно.
— Побежали дальше. Перед самым рвом — второй барбакан. Видите?
— Вижу.
— Нам туда. И будьте очень осторожны.
— Давайте вы первым. Вначале опыт, а потом красота.
— Как пожелаете, — кивнул подполковник.
Он привстал и заглянул во внутренний двор через остатки стены. Основание башни, где располагался главный зал — обиталище феодала в мирные времена, — еще стояло, хоть каменная кладка и заросла травой и плющом. Рядом возвышалась округлая груда булыжников. Должно быть, когда-то это было замковой часовней. Зато позади развалин вздымалась к небу гигантским бивнем башня бергфрида — вблизи она казалась огромной: в плане сооружение представляло собой квадрат с длиной стороны примерно тридцать футов, а в высоту тянулось футов на восемьдесят.
Двор зарос густыми сорняками почти в человеческий рост, среди которых валялся строительный мусор: щебень, каменные блоки, обломки деревянных балок. И никаких признаков, что здесь бывали люди — не только постоянные сторожа, но и случайно забредшие любопытные туристы. Ни окурков, ни банок из-под пива. Келлерман умело хранил свою тайну.
Холлидей вдохнул, выдохнул, успокаиваясь, и побежал через внутренний двор, огибая препятствия, пока не нырнул в тень сторожевой башни. Притаившись там, рейнджер наблюдал за Пэгги, которая стремительно приближалась, придерживая сумку, хлопающую по бедру.
— Вот я и здесь, — выдохнула девушка. — Что теперь?
Подполковник задрал голову. Прямо над ними, в перемычке ворот он заметил высверленные в камне отверстия. «Смертельные дырки», как их раньше называли, предназначались, чтобы поливать кипящим маслом атакующих замок врагов.
Отсюда начинался узкий насыпной мостик, ведущий на ту сторону рва, непосредственно к замку. В Средние века мосты делали из дерева и подвешивали на цепях, чтобы поднять перед самым носом осаждающих, а ров заполняли водой или втыкали в дно заостренные колья, чтобы препятствовать чужим воинам, когда те вздумают полезть на стены. Кроме того, вода, заполняющая ров, существенно затрудняла работу саперов, которые иначе могли бы подвести под замок подкоп и взорвать пороховую мину.
Холлидей внезапно осознал, куда попал, и очень удивился. Такие места — воплощение истории. Не экспонат, не иллюстрация, а именно сама история в концентрированном виде. Эти замки плыли сквозь века, насыщаясь духом древних времен, купаясь в крови. О них в конечном итоге забыли, бросили на произвол судьбы, позволили разрушиться и прийти в упадок. Какие рыцари, одетые в броню, на прекрасных конях проезжали эти ворота, какие принцы и короли?
— Исторический момент! — Пэгги сверкнула во мраке белозубой усмешкой.
— Ни слова больше! — мягко, но решительно остановил ее подполковник, возвращая улыбку. — Вы слишком хорошо меня знаете. Пойдемте дальше!
Они пересекли узкий мост. Борта рва осунулись, оплыли, и он больше походил на неглубокую канаву с пологими склонами, заросшими бурьяном. Пройдя под аркой главных ворот, Пэгги и Холлидей оказались во дворе замка. Конечно, у разных замков имелись индивидуальные черты, привнесенные строителями, но в целом они почти не отличались друг от друга. Как ингредиенты биг-мака неизменны от Нэшвилла до Новгорода. Джон знал толк в географии «Макдоналдса»: несколько лет назад он возил старшекурсников в Россию в порядке обмена опытом с русскими военными и в самом деле съел булочку с начинкой в провинциальном Новгороде.
Правильно построенный замок всегда состоял из пяти уровней, начиная с земной поверхности, условно принимаемой за «ноль». Складской, служебный, уровень главного зала, жилой и уровень оружейников. Венчала сооружение плоская крыша, застеленная толстыми досками и снабженная площадками для стрелков — лучников и арбалетчиков. Уровни соединялись лестничными пролетами, узкими и извилистыми, чтобы удобнее было защищаться. Вопреки распространенному мнению о неустроенности быта в Средние века, каждый этаж снабжался уборной; стоки выводились в ров.
Нижние, или подземные, уровни представляли собой тесные комнатки-темницы, где держали разного рода пленников — от самых бедных до самых богатых. В подвале замка размещался резервуар для сбора дождевой и талой воды, благодаря которому можно было не только поднять уровень воды во рву в засушливый год, но и продержаться лишних несколько месяцев в осаде.
Собственно бергфрид являлся не чем иным, как замком в замке. Если враг разрушал внешнюю защитную стену или преодолевал ее при помощи лестниц, эти стены становились последним рубежом обороны.
Если Драбек сказал правду, следовало искать старые лестницы, которые вели к темницам и запасу воды.
Холлидей вглядывался во мрак. Кажется, справа в стене — дверной проем.
— Там. — Он коснулся локтя Пэгги и указал ей на вход.
Перебираясь через каменные завалы, некогда бывшие основанием башни, они достигли дверей. Маленькая арка, а сразу за ней начиналась узкая лестница, ведущая влево и вниз. Ступени истерлись за прошедшие века. Никаких принцев, а королей — еще меньше. Это путь в замок для прислуги и тюремщиков.
Джон вынул фонарик «Маглайт» из кармана, спустился ощупью на две ступени, а потом включил свет. Вид лестницы оставлял желать лучшего — очень крутая и шириной чуть больше фута.
— Будьте осторожны, — сказал он через плечо. — Спускайтесь медленно.
Подполковник шагал, держа фонарь в высоко поднятой руке, а второй рукой балансировал, поддерживая равновесие на коварных ступенях. Следом за ним сосредоточенно сопела Пэгги, нащупывая ступнями путь. Лестница заканчивалась в нешироком коридоре со сводчатым потолком и огромной, обитой железом дверью едва ли не во всю стену. Удерживалась она тремя здоровенными петлями слева и старомодным накладным замком справа.
Пэгги толкнула дверь.
— Заперто.
— И никто не торопится к нам на помощь с ключом, вот что странно… — Холлидей осветил каменную кладку.
Ничего. Никаких рычажков или кнопок. Никаких выступов или, наоборот, впадин. Блоки казались настолько плотно пригнанными друг к другу, что и лезвие ножа не просунуть.
— Ключа у нас нет, — вздохнула Пэгги. — Получается, зря мы сюда пробирались.
— Может, и не зря, — ответил подполковник.
— А пояснить мысль вы не хотите? — удивилась девушка.
— Бенедикт Арнольд, — медленно проговорил Джон и вдруг воскликнул: — Погодите-ка!
Он чуть ли не уперся носом в петли двери, подсвечивая их «Маглайтом». На верхней и нижней располагались по четыре круглые головки заклепок, а на средней — пять. Случайность? Вот уж вряд ли. Более поздний ремонт? Не исключено… Но почему бы, с другой стороны, не попытать счастья?
Холлидей с силой надавил на каждую из заклепок средней петли костяшкой большого пальца. Безрезультатно. Но на третьей шляпке ему почудилось, что она слегка пошевелилась. Тогда он подцепил ее ногтями и потянул на себя. Заклепка высунулась на дюйм. Где-то в недрах двери раздался звонкий щелчок.
— Попробуйте теперь.
Пэгги потянула дверь, и она, к их общей радости, легко отворилась.
— Сезам, откройся! — воскликнула журналистка. — Но как вы, Док, догадались?
— Бенедикт Арнольд, — пояснил Холлидей, — командовал фортом Вест-Пойнт. Это было давно, еще при Вашингтоне и Джефферсоне. Он вошел в тайный сговор с англичанами и собирался сдать крепость за вознаграждение. Что-то около десяти тысяч фунтов — сумма по тем временам весьма и весьма значительная. Но заговор раскрыли, генерал Арнольд сбежал к своим друзьям с Британских островов, а когда его жилье обыскивали на предмет улик, то обнаружили секретную дверку на чердаке с точно таким же замком, как этот.
— Ох и хитрец! — покачала головой Пэгги, неизвестно кого имея в виду: генерала, устроившего тайник двести лет назад, или подполковника, решившего задачку с замком только что.
— Давайте не будем топтаться на месте, — поторопил ее Холлидей. — Теперь мы не просто нарушаем границу частной собственности, но перешли к краже со взломом.
Пэгги шагнула через порог. Джон освещал путь фонариком, а когда в луче света мелькнула вмонтированная в стену кнопка, не задумываясь, нажал. Тотчас под потолком вспыхнул яркий свет.
— Матерь Божья! — охнула журналистка. — Логово! Вы не ошиблись, Док!
Открывшаяся их взорам комната не была очень уж большой — примерно пятьдесят футов в длину и двадцать в ширину. Со сводчатого потолка свисали мощные лампы, соединенные силовым кабелем. Стены, пол и потолок устилали плиты известняка, сложенные близко друг к другу, почти без швов. На дальней стене, словно гобелены, висели четыре огромных церемониальных знамени, рисунки на которых только немного отличались между собой.
На крайнем левом — меч и круг рунических знаков, символ «Аненербе», нацистской организации, созданной для поиска наследия предков. На знамени рядом — меч, обвитый лентой, который Холлидей видел не только вытатуированным на запястье мертвеца из сельского дома Кэрр-Харриса, но и высеченным в камне над входом в замок-музей Келлермана. На третьем полотнище был изображен рунический круг, а внутри его геральдические драконы удерживали меч. На четвертом — опять же меч и красная свастика Общества Туле, так называемого Тевтонского ордена Святой чаши Грааля. От нацистской палитры — красный, белый и черный цвета — рябило в глазах.
— У этого парня, Келлермана, мечи — настоящий пунктик, — рассматривая гобелены, произнесла Пэгги.
— Я боюсь, что его пунктик — один-единственный меч… — вздохнул Холлидей.
Остальное пространство подземной комнаты заполняли стенды с экспонатами. Почти как в музее.
Различного рода оружие, начиная с позолоченного маузера тридцать второго калибра с гравировкой «Meister Schieben»82 и тем же, уже привычным, гербом — меч и лента. Рядом — старый, видавший виды, пистолет-пулемет MP-1883 и «Panzerfaust»84 — немецкая версия американской базуки.
Вдоль стен стояли манекены с военной формой: от простого пехотного Kaiserjager85 мундира времен Первой мировой войны со знаками различия ефрейтора до роскошного мундира эсэсовского генерала. Таким образом составитель экспозиции, по всей видимости, хотел подчеркнуть нелегкий путь, проделанный Лютцем Келлерманом от грязных окопов до генерального штаба Германии.
И фотографии. О да! Здесь, в отличие от музея в новом замке, снимков Лютца Келлермана хватало. Лютц Келлерман с Роммелем в Северной Африке, облокотился на массивный танк. Лютц Келлерман с Адольфом Гитлером и Альбертом Шпеером во время стремительного трехчасового турне фюрера по столице Франции. Лютц Келлерман в Ватикане с вице-канцлером Францем фон Паленом и кардиналом Еудженио Пачелли,86 человеком, вошедшим в историю как Римский Папа Гитлера, — снимок сделали, по всей вероятности, в тысяча девятьсот тридцать третьем году перед или сразу после подписания «Рейхконкордата» между нацистами и Римско-католической церковью. Лютц Келлерман и Мартин Вейсс, оберштурмбанфюрер СС, стоящие в воротах Дахау, а прямо у них над головами позорный лозунг «ARBEIT MACHT FREI».87
И самая интересная фотография: изрядно постаревший Лютц Келлерман стоит рядом с сыном на холме у подножия гигантской статуи Христа Спасителя на горе Корковадо, что возвышается над крупнейшим городом Бразилии — Рио-де-Жанейро. Здесь Акселю было примерно восемнадцать лет. Холлидей без малейшего труда опознал автомобиль на заднем фоне — «шевроле импала», его фары и бампер не спутать ни с чем. Весомое доказательство: Лютц Келлерман пережил войну и прожил еще долго. «Импалу» начали выпускать в конце пятидесятых годов.
Отец и сын были похожи, как две капли воды. Длинный аристократический нос, продолговатое лицо, залысины и немного пухлые губы. Самое значительное различие между их лицами — длинный шрам, бегущий от глаза через щеку до подбородка, уродующий физиономию Келлермана-старшего. Он получил его в сабельной дуэли. По мнению Холлидея, проливать кровь не на поле битвы, а в салоне под аплодисменты толпы и шампанское — довольно извращенный вид храбрости.
— Посмотрите сюда! — позвала Пэгги.
Она подошла к столу, над которым висел портрет Гитлера, а ниже — семейная фотография в посеребренной рамке: красивая женщина в платье стиля сороковых с ребенком на руках, рядом с нею — девочка лет шести или семи. Позади них, столь же характерный, как и Христос Спаситель из Рио, упирается в небо заснеженный пик Маттерхорна.88 Так вот где скрывалась семья Келлерманов в Швейцарии! На столешнице лежала книга в кожаном переплете, на котором ясно различалось тиснение черепа «Тотенкопфа» — тридцать третьей дивизии СС, отвечавшей за организацию и охрану концентрационных лагерей.
— Дневник? — спросил Холлидей.
Пэгги открыла книгу. Наверху каждой страницы — даты. Чернильные записи аккуратным ровным почерком. Да, это дневник Лютца Келлермана. Сорок третий год.
— Ваша камера может брать крупные планы?
— Запросто.
— Сфотографируйте столько страниц, сколько успеете.
— Постараюсь.
Журналистка вынула фотоаппарат, развернула тетрадь на первой странице и принялась за работу. Прикинув, что ей потребуется не меньше двадцати минут, Холлидей отправился гулять по комнате, рассматривая экспонаты. Он хотел обнаружить хоть какую-то связь между Лютцем Келлерманом и мечом храмовника, найденным дядей Генри.
Единственным свидетельством, проливавшим слабый свет на его поиски, оказалось фото, где Гиммлер, Геббельс и Лютц Келлерман стояли на балконе в Бергхофе с кофейными чашками в руках. По крайней мере, рассказ Драбека о том, что Келлерман часто бывал в загородной резиденции Гитлера в Баварских Альпах, косвенно подтверждался.
— Закончила, — сказала Пэгги, подходя к Холлидею. — Приблизительно двести страниц. Не очень четко, но на приличном компьютере мы сможем все прочитать…
Раздался скрип. Они повернулись.
— Герр Док Холлидей, фрейлейн Блэксток, — церемонно произнес Аксель Келлерман, стоя в дверном проеме. — Как хорошо, что вы решили заглянуть ко мне в гости.
Рядом с ним застыли двое белокурых парней в камуфляжной форме. Они держали наперевес вполне современные штурмовые винтовки «Хеклер и Кох G36».
Келлерман щелкнул зажигалкой, прикурил, выпустил носом две струйки дыма и улыбнулся.
— Я же говорила: нужно брать с собой оружие… — прошептала Пэгги.
На Джона Холлидея и Пэгги Блэксток надели наручники, отобрали у журналистки сумку и фотокамеру, а у подполковника — «Маглайт» и повезли на электромобиле для гольфа к замку-музею. Приблизившись к поместью, Джон увидел, что «мерседес», отъезд которого он наблюдал, вернулся и занял свое место на автомобильной стоянке. Около усадьбы их вытащили из электромобиля и подвели к «мерседесу».
Из служебного выхода замка появились еще двое охранников, волочивших под руки грузного, ссутулившегося человека в наручниках. Холлидей узнал Рудольфа Драбека.
Первая пара белокурых сторожей скрылась в здании, унося сумку с фотоаппаратом и фонарь. Холлидей заметил — те охранники, что привели Драбека, вооружены автоматическими пистолетами. Судя по рукояткам, выглядывающим из кобур, скорее всего, фирмы «Хеклер и Кох» — НК-45.
Келлерман стоял у открытой двери седана со стороны водителя.
— Как говорится, приглашаю вас покататься, — произнес он. — Будьте любезны, займите места сзади. Вы оба.
— Что-то не хочется, — буркнул Холлидей.
Один из охранников отпустил Драбека и, схватив подполковника за локоть, потащил его к открытой двери автомобиля. Джон попытался вырваться, дернулся, споткнулся и упал на Руди, едва не сбив его с ног. Старик возмущенно заворчал, пытаясь отстраниться. Холлидей заметил, что лицо бывшего скрипача разбито в кровь, а нос, по всей видимости, сломан.
— Что за ребячливость, Док, — упрекнул его Келлерман. — Мне бы очень не хотелось прибегать к насилию. Пока что.
Охранник поднял Холлидея на ноги. Аксель дернул подбородком:
— Снимите с них наручники!
Парень в камуфляже выполнил приказ быстро и четко. Пэгги и Джон одинаковым жестом потерли запястья.
— Ich flehe dich an! — жалобным голосом простонал Драбек. — Bitte, ich flehe dich an!89
— Что он говорит? — спросила девушка, поворачиваясь к Холлидею.
— Просит сохранить ему жизнь, — холодно перевел Келлерман. — А теперь, пожалуйста, сядьте в автомобиль. Ничего уже не изменить. Вы сами выбрали судьбу.
— Куда вы нас отвезете? — испуганно произнесла Пэгги.
— Туда, — вздохнул Келлерман, — где никто не услышит ваши крики. Туда, где пятна крови не испачкают моих дорогих ковров. Тут неподалеку есть… schweinbetrieb… свиноферма. Думаю, она подойдет нам. Вас, фрейлейн, будут пытать, а Док Холлидей посмотрит. Как только он скажет мне, где спрятал меч, украденный вашим дедушкой, пытка прекратится.
— Дядя Генри не крал меч, — решительно вмешался подполковник. — И вы прекрасно это знаете.
— У меня нет времени, чтобы обсуждать с вами юридические тонкости поступков и их формулировки, — устало ответил Келлерман. — Сядьте, пожалуйста, в автомобиль.
— А если я откажусь?
— Тогда я попрошу, — владелец замка опять театрально вздохнул, — чтобы Стефан сломал пальцы фрейлейн Блэксток. По одному, один за другим.
Против этого неопровержимого аргумента возражений не нашлось.
— Хорошо, — кивнул Холлидей, ныряя в «мерседес». Пэгги забралась следом за ним, и Стефан захлопнул дверь.
Келлерман уселся за руль.
Снаружи раздался короткий, негромкий звук. Будто кто-то переломил палку о колено. Обернувшись, подполковник увидел, как Драбек безжизненно оседает и валится на гравий.
Стефан неторопливо отвинтил глушитель, с немецкой педантичностью перезарядил пистолет и, убрав оружие в кобуру, взял Драбека за ноги, а второй охранник поднял старика за плечи. Вдвоем они погрузили мертвеца в багажник. Потом Стефан уселся рядом с Пэгги, удерживая НК-45 на коленях, а его напарник занял место рядом с Келлерманом.
— Зачем вы его убили? — со слезами на глазах сказала Пэгги. Ее губы дрожали.
Аксель посмотрел на нее в зеркало. Его лицо сохраняло невозмутимость, словно каменная маска.
— Он мне больше не нужен. — Келлерман повернулся к охраннику, сидящему рядом с ним. — Zeit in die Heia zu gehen, jawohl?90
— Dein Wunsch ist mir Befehl, mein Herr!91 — рассмеялся белокурый здоровяк.
Келлерман повернул ключ зажигания и включил передачу. «Мерседес» негромко заворчал и покатился по аллее к главной дороге, а там повернул направо, прочь от Фридрихсхафена, на север, к горам.
— Может, вы скажете, чем этот меч так важен для вас? — негромко проговорил Холлидей. — Я знаю, что вы сумасшедший, но даже сумасшедший не убивает просто из-за вещей, которые дороги как память.
— Мне кажется, вы хотите меня разозлить, — отвечал Аксель, внимательно следя за темной дорогой. — Ребячество, право слово. Признаться, я ожидал большего от такого человека, как вы.
— Можете списать это на мои расстроенные нервы, — сухо бросил Холлидей.
— Меч принадлежит мне. Это наша фамильная реликвия. Мое наследство.
— Но это всего лишь меч. Причем не самый качественный. Такой запросто можно купить. Не хотите ли в следующий раз зайти на какой-нибудь интернет-аукцион вместо того, чтобы убивать невинных людей?
— Дерек Кэрр-Харрис не так уж невинен, как кажется на первый взгляд, — рассмеялся Келлерман, но веселья в его голосе не чувствовалось. — Он такой же хладнокровный убийца, как и ваш дядя.
— Ложь! — горячо воскликнула Пэгги.
— Мой дядя занимался историей Средних веков, — добавил подполковник. — Он историк, а не убийца. А во время Второй мировой войны был на службе в отделе по спасению исторических памятников, произведений искусства и архивов. Они входили в комиссию Робертса, но действовали на территории Германии. Их работа заключалась в спасении культурных ценностей от разграбления и разрушения. В том числе и немецких культурных ценностей.
— Это так, — не стал спорить Келлерман. — Но отдел MFAA92 был также прикрытием для множества разведывательных операций, проводимых американцами и британцами в конце войны. — Он помолчал недолго. На мгновение встречный грузовик осветил их фарами и с ревом промчался мимо. — Вы же преподаете военную историю, Док, не правда ли? Вы когда-нибудь слышали об операции «Вервольф»?
— Конечно. Не только слышал, но и довольно хорошо знаю о ней. В сорок четвертом году Рихард Хильдебрандт предложил Гиммлеру создавать партизанские отряды из эсэсовцев в тылу наступающих русских войск. Рейхсфюрер поручил обергруппенфюреру СС Гансу-Адольфу Прютцману организовать такие отряды. В сорок пятом они начали боевые действия.
— Верно. Германскому сопротивлению дали имя — «Вервольф», то есть «Оборотень». Так называли нечисть, дьявольское создание, проклятое церковью исчадие ада, не правда ли? Многие романисты описывали их в своих книжках, — кивнул Келлерман. — Но операция «Вервольф» не была единственной, задуманной и осуществленной в конце войны. Разведка Соединенных Штатов и Великобритании не сидела сложа руки. Они тоже придумали и организовали части специального назначения, которые должны были работать на территории, где уже закончились боевые действия. Уинстон Черчилль, может в шутку, а может всерьез, назвал эти отряды «Kammerjager».93 Вы знаете, что означает слово «Kammerjager», Док?
— Я догадываюсь.
— Да? «Kammerjager» — это истребитель паразитов. Задание отрядов «Kammerjager» заключалось в поиске и физическом устранении высокопоставленных чинов СС и прочих важных чиновников рейха. Составлялись списки, а для этого нужен был доступ к архивам. А потом они находили их и просто-напросто убивали.
Келлерман снова замолчал, по всей видимости стараясь успокоиться и сохранять хотя бы напускное хладнокровие.
— Все, что мы делаем в жизни, эхом отзовется в вечности! — проговорил он. — Вы помните, кто это сказал? А, герр Док Холлидей, кому принадлежат эти слова?
— Это сказал Рассел Кроу в «Гладиаторе».
— Верно! И слова очень правильные. Ваш дядя и его английский друг написали их кровью весной и летом сорок пятого года. Имя моего отца стояло в списке приговоренных к смерти, составленном спецслужбами Черчилля. Вы уже догадались, Док, что ваш дядя Генри и Дерек Кэрр-Харрис были убийцами в одном из отрядов «Kammerjager». Насколько я знаю, они повинны в убийствах не меньше двух дюжин хороших людей в Германии, Австрии и в Риме. Они почти поймали моего отца и, если бы он не оказался чуть хитрее и ловчее, убили бы его как пить дать.
— Вы лжете! — с презрением сказала Пэгги. — Дедушка никогда никого не убивал!
«Мерседес» мчался по темной дороге, окруженной с двух сторон лесом. Ни впереди, ни сзади не видно было просвета. И никакой возможности узнать, скоро ли они доберутся до цели.
Сейчас или никогда.
Холлидей слегка наклонился. Охранник на переднем сиденье насторожился и потянулся ладонью к кобуре.
— Келлерман! — тихонько позвал рейнджер.
— Да?
— Fick' dich selber, du Arschloch!94 — прошипел подполковник.
Карандаш, который он вытащил из кармана Драбека еще на стоянке, скользнул из рукава в пальцы, и Холлидей резким движением вогнал его прямо в глаз Стефану. Заостренная деревяшка прошла в лобную долю мозга, вызвав мгновенную смерть. Единственный вскрик так и не сорвался с губ охранника. Слизь хлынула из глазницы на щеку.
Не тратя драгоценного времени, чтобы извлечь карандаш, Холлидей опустил руку, выхватывая пистолет из онемевших пальцев. Развернувшись и прикрывая спиной Пэгги, он несколько раз выстрелил в спинку переднего сиденья.
Обивка разлетелась клочками. Тяжелые пули прошили тело охранника на уровне поясницы и живота. Грохот выстрелов заполнил салон автомобиля. Едкий запах порохового дыма ворвался в ноздри.
Раненый громко закричал, дергаясь от боли, и рухнул лицом вниз на приборную панель. Джон поднял пистолет над сиденьем и выстрелил еще два раза. В затылок.
Череп убитого лопнул, словно яйцо. Брызги крови, сгустки мозга и осколки кости полетели на лобовое стекло.
Келлерман дернул руль от неожиданности. Завизжали шины. «Мерседес» едва не улетел в кювет.
Холлидей прижал еще горячий ствол пистолета к затылку хозяина замка.
— Остановите! — приказал он. — Немедленно!
Келлерман повиновался беспрекословно. Шины зашуршали по гравию. «Мерседес» замер на обочине.
Запах гари и крови наполнял салон. Холлидей подвигал челюстью взад-вперед. В ушах звонили колокола, адреналин бурлил в крови. Тошнота комком поднималась от живота к горлу. Так было всегда, когда подполковнику приходилось убивать.
— Отоприте двери. — Джон сглотнул желчь. — Попытаетесь достать оружие — стреляю без предупреждения.
Келлерман едва заметно кивнул и ткнул пальцем в кнопку на двери.
Холлидей, краем глаза продолжая следить за немцем, выглянул из окна. Вокруг чернел густой лес.
— Вы в порядке, Пэг?
— Да, — ответила она слабым голосом.
Мертвый Стефан навалился на нее, будто не вовремя уснувший ухажер.
— Откройте дверь и выкиньте тело.
— Я не хочу его даже трогать!
— Сделайте, как я прошу. Нет времени на споры.
— Ладно…
Пэгги отодвинула мертвеца и распахнула дверцу, а потом толкнула охранника. Голова и плечи вывалились наружу, но ноги все еще оставались внутри. Девушка, ворча под нос от негодования, пинала убитого, пока не выбросила на дорогу.
Холлидей поглядел через забрызганное лобовое стекло. Никого нет.
— Теперь вытащите парня с переднего сиденья!
— Перестаньте, Док!
— Прошу вас, Пэг!
Журналистка выбралась из автомобиля, перешагнула Стефана и открыла переднюю дверь. Брезгливо скривившись, она схватила второго охранника за рукав и выволокла его.
— Еще что-нибудь?
— Да. Достаньте пистолет из его кобуры. Там, на левой стороне, есть небольшой рычажок. Надавите на него. А потом прицельтесь в Келлермана. Если какое-то его движение или слова вам не понравятся или расстроят, нажимайте на спусковой крючок до тех пор, пока не успокоитесь.
— Хорошо!
Пэгги присела возле мертвого охранника, вытащила его оружие, сняла с предохранителя и, встав рядом с «мерседесом», взяла Келлермана на мушку.
Холлидей повернулся к Акселю.
— Сейчас я выйду из автомобиля. Вы тоже. Медленно. Любая глупость с вашей стороны, и вы — покойник. Ясно?
— Ясно.
— Давайте. Только медленно.
Мужчины покинули салон.
Прохладный ветерок, слетающий с гор, пах свежестью и хвоей. Взошла луна, озаряя лес сказочным сиянием.
— Обойдите машину вокруг и встаньте около капота.
Келлерман молча повиновался. Всего лишь пять минут назад он ощущал себя вершителем судеб, а вот теперь судьба повернулась к нему задом. Холлидей шел следом, держа Акселя под прицелом НК-45.
Взглянув на безжизненные тела охранников, Келлерман не сдержался.
— У Стефана двухлетний сын, а Ганс собирался жениться, — гневно прошипел он.
— Берегите эмоции, — посоветовал Холлидей. — Вам не идет сентиментальность.
— Я убью вас за них, — бесстрастно пообещал Келлерман.
— Да неужели? Вы и так собирались нас убить… — Подполковник позвал Пэгги. — Обыщите его! Нас интересует оружие и мобильные телефоны.
— Мне мешает… — Она показала пистолет.
— Отдайте мне.
Холлидей принял из рук Пэгги оружие, вынул магазин и сунул к себе в карман.
Девушка обшарила карманы Акселя, обнаружив «айфон» и автоматический пистолет тридцать второго калибра «беретта-томкэт» размером с ладонь. Оба найденных предмета подполковник спрятал в карман пиджака.
— А теперь, мистер Келлерман, тащите своих друзей в кювет.
Немец ответил долгим, исполненным ненависти взглядом, но промолчал. Он наклонился и, вцепившись в куртки, одного за другим отволок охранников к обочине и столкнул в канаву.
— Что еще? — неприязненно поинтересовался он.
— А теперь мы оставляем вас, — усмехнулся Холлидей. — Когда на вас наткнется патруль Autobahnpolizei,95 можете объяснять им, как вы оказались здесь в компании двоих ваших мертвых служащих.
Пэгги хотела забраться на переднее кресло, но покачала головой и заняла место сзади. Не сводя ствола с Келлермана, Холлидей сел за руль и включил зажигание.
— Я думала, меня стошнит, — прошептала девушка. — Увезите меня отсюда, пожалуйста.
Джон вывернул руль, разворачивая «мерседес» по направлению к Фридрихсхафену, и прибавил газа. В заднее зеркало он видел, как высокая фигура Келлермана скрылась в темноте.
— Жаль, что мы потеряли снимки, — сказал Холлидей.
— А вот и не потеряли, — повеселевшим голосом ответила Пэгги.
Она выудила из заднего кармана джинсов тонкий пластмассовый прямоугольничек, чуть-чуть больше, чем пластинка жевательной резинки, и показала подполковнику. На одной его стороне он прочитал тисненые буковки: «Sony».
— И что же это за штучка?
— Эта штучка, Док, называется флэшкой, — с улыбкой отвечала журналистка. — Снимки сохранены на ней, а я вытащила ее из фотокамеры еще в логове Келлермана. Добро пожаловать в век цифровых технологий, старина!
— Как вы себя чувствуете? — спросил Холлидей.
Они отдыхали после обеда в кафе под тентом на рыночной площади дель Джезу-Нуово в портовом итальянском городе Неаполе. Пэгги пила ледяное «Настро Азурро» прямо из бутылки, а подполковник неторопливо пригублял вторую чашку капучино. Остатки пиццы «Маргарита» сиротливо лежали на плоской тарелке. С высокого синего неба лился яркий солнечный свет. Площадь кипела жизнью — автомобили, велосипеды, шумные стайки туристов. Всего лишь двое суток миновало после их неприятного приключения во Фридрихсхафене.
— Я? — пробормотала Пэгги. — Я все еще пытаюсь сообразить, как мы здесь оказались?
— В поезде приехали, — улыбнулся Холлидей.
— Я не об этом…
— Я знаю.
Джон неторопливо оглядел вымощенную булыжником рыночную площадь. В центре ее возвышалась колонна с бронзовой статуей Девы Марии, установленная иезуитами в семнадцатом столетии в честь непорочного зачатия и в ознаменование строительства новой базилики Джезу-Нуово, которая и дала имя площади.
Раньше площадь была центром Неаполя, но со временем потеряла свое значение. Теперь здесь не бродили священники и монахи из различных орденов, зато окружающие улицы пестрели вывесками баров, ночных клубов и пиццерий, тротуары кишели любопытными туристами, а проезжая часть не могла вместить грузовиков и легковых автомобилей. Скутеры, чьи двигатели, не иначе переставленные со швейных машинок, зудели, словно разъяренные москиты, и бесстрашно лавировали среди могучих транспортных средств. А центром этого коловращения по-прежнему оставался обелиск…
Неблизкий путь от пустынной обочины в Баварских Альпах.
Оставив Келлермана в темноте и одиночестве, они вернулись к замку, нашли свою машину — она стояла, никем не замеченная, у подножия холма, на склоне которого лежали руины старого замка. Там они бросили «мерседес» с телом Драбека в багажнике.
Вернувшись в Фридрихсхафен, они успели купить билеты на последний паром, отходивший в двадцать два сорок, и через час оказались на швейцарском берегу озера. Еще два часа понадобилось, чтобы добраться до Цюриха. Там Пэгги нашла круглосуточное интернет-кафе и распечатала с флэшки фотографии разворотов дневника Лютца Келлермана — в общей сложности девяносто четыре снимка.
Потом они сидели и вычитывали листы один за другим, выискивая знакомые имена или названия. Нужная запись датировалась двадцать седьмым сентября тысяча девятьсот сорок третьего года, понедельником. Неаполь. Амадео Маури, итальянский археолог, первым обнаруживший меч при раскопках Помпеи — этот уничтоженный еще в античные времена город некогда располагался в нескольких милях южнее Неаполя, на склоне Везувия, вулкана, который давно стал визитной карточкой здешнего пейзажа.
Для Холлидея этой информации оказалось достаточно. В тот же день они сели на утренний скорый поезд, следующий до Милана, а оттуда ночным рейсом добрались до Флоренции — пристанища многих знаменитостей: Микеланджело Буонарроти, Леонардо да Винчи и, чуть позднее, Сальваторе Феррагамо, «короля сапожников и сапожника королей». Там подполковник разыскал местное отделение фирмы «Берлиц»96 и заказал перевод интересующих его страниц. Дальше их путь лежал в Неаполь.
Пэгги цедила понемножку пиво и безучастно смотрела на суетливую и шумную толпу на тротуарах. Приключение во Фридрихсхафене отразилось на ней не лучшим образом: девушка выглядела осунувшейся и усталой, сникла и утратила былой энтузиазм. Холлидей не слишком удивился. Он и сам чувствовал себя не очень хорошо — сказывалось нервное напряжение. От начала их авантюры и до сегодняшнего дня умерли уже пять человек, и троих из них убил он. Да, парни, как говорится, сами нарвались, но какое это имеет значение? На его руках кровь и ответственность за эти смерти лежит на нем, подполковнике Джоне Холлидее.
— Хотите бросить? — спросил он.
— Что? — Пэгги дернулась, будто громом пораженная.
— Хотите бросить? — повторил Холлидей. — Мы можем остановиться прямо сейчас, вы же знаете. Езжайте в аэропорт и к завтрашнему утру будете дома.
Она нахмурилась, отхлебнула пива, покрутила бутылку, царапая ногтем этикетку.
— Я не похожа на вас, — сказала девушка. — Я не солдат. Я привыкла видеть опасность только в видоискателе фотоаппарата, а не ощущать на своей шкуре.
— Поверьте, детка, я ощущаю то же самое. И все это не очень мне нравится.
— Мне хочется, чтобы опасности закончились поскорее.
— Есть старинное высказывание, — пожал плечами Холлидей. — Оно существует со времен владычества Бурбонов в Италии. «Увидеть Неаполь и умереть». Опасность порождает еще большую опасность. Сражения — новые сражения. Одна война зачастую приводит ко второй. Нет никакой гарантии, что у нас все получится…
— А что вы думаете о Келлермане? — неожиданно сказала Пэгги.
— А что я должен о нем думать?
— Как вы считаете, он продолжит охоту за мечом?
— Он читал дневник отца. — Холлидей покачал головой. — Он упорный человек. Целеустремленный. Раскрыть тайну меча раньше, чем это сделаем мы, для него — вопрос чести, как мне кажется. Нет, он продолжит охоту. И возможно, с еще большим рвением.
Красный «Фиат-500» мчался по шоссе вдоль Неаполитанского залива, огибая подножие задумчиво притихшего Везувия. По левую сторону дороги тянулись ровные ряды виноградников, ухоженные рощи грецкого ореха и маслин, абрикосовые сады. Вполне возможно, что здешними краями вовсю заправляла мафия — неаполитанская версия коза ностры, но на первый взгляд земли казались тихими и мирными.
Сейчас трудно вообразить, что среди подобного умиротворяющего пасторального пейзажа могли разворачиваться боевые действия, кровавые и жестокие, но девятого сентября сорок третьего года армия союзников высадилась на Апеннинский полуостров в районе Салерно, то есть миль на пятьдесят южнее, и упрямо двинулась в глубь страны, в то время как немецкая армия Кессерлинга медленно, отчаянно сопротивляясь, отходила на север.
Лютц Келлерман, если верить записям в его дневнике, прибыл двадцать восьмого сентября в сопровождении небольшого отряда отборных солдат первой дивизии «Лейбштандарт СС Адольф Гитлер» в городок Нола, расположенный приблизительно в тридцати километрах к северо-востоку от Неаполя. Они были неплохо вооружены: бронированные автомобили, снабженные крупнокалиберными пулеметами, полугусеничные мотоциклы «Кеттенрад», полдюжины танков «Панцер IV» и штабная машина «Кюбельваген». Перед отрядом стояла официальная задача: теребить врага, где только можно, собирать разведданные и добывать продовольствие для армии. Но у Келлермана имелось и собственное дело.
За два дня до этого, повидавшись с Амадео Маури на личной вилле археолога в пригороде Неаполя, Келлерман оставил большую часть своих людей наводить порядок в городе, а сам со взводом солдат направился в то место, о котором рассказал ему Маури.
Это было большое поместье, построенное еще в семнадцатом столетии на вершине холма над крошечной деревенькой Сан-Паоло-Бель-Сито, южнее Нолы. Вилла Монтесано, так ее называли, имела долгое и прославленное прошлое, восходящее к цистерцианскому ордену рыцарей Калатравы, которые частенько общались с братьями-тамплиерами.
Изначально виллу строили как аббатство, но после она перешла в частную собственность, и в годы Второй мировой войны ею владела синьора Луиза Сантамария Николини, племянница Николы, архиепископа Гаэты. Связь с церковью и храмовниками казалась вполне очевидной, и на хранение в поместье передали архивы — более пятнадцати тысяч книг и пергаментных свитков, относящихся к двенадцатому веку — эпохе Крестовых походов.
По уверениям Амадео Маури, среди этих документов находился архив Анжуйского отделения ордена Храма, привезенный известнейшим моряком-тамплиером Роджером де Флёром, легендарной личностью. Ходили слухи, что это именно он вывез сокровища ордена Храма из Святой земли и укрыл их от жадных лап врагов.
Маури увидел там книгу и прочел латинскую надпись на обложке. Теперь он думал, что книга могла подсказать, кому же принадлежит меч Пелерина. По всей видимости, книга была копией «De laudibus novae militiae», послания, адресованного Бернардом Клервоским первому великому магистру ордена бедных рыцарей из Храма Соломона и приору Иерусалима, Гуго де Пейну.
Лютц Келлерман прибыл на виллу Монтесано, где встретился с синьорой Николини, владелицей поместья, и проживающим там же директором церковных архивов по имени Антонио Капограсси. Несмотря на настойчивые расспросы немца, даже под угрозой уничтожения виллы и всех документов ни госпожа Николини, ни синьор Капограсси ничего не сказали. Архивариус настаивал, что такой книги нет среди собрания документов, и в доказательство своих слов продемонстрировал Келлерману все каталоги — никакого упоминания о Роджере де Флёре или копии «De laudibus novae militiae». He поверив на слово, Лютц Келлерман приказал своим людям, среди которых был и молодой Руди Драбек, вскрывать и тщательно обыскивать ящики.
Несколько часов нацисты перелопачивали архив, но ничего не нашли. Ну, совсем ничего. Келлерман упоминал в дневнике, что когда они срывали крышки с ящиков, вдали послышалась артиллерийская канонада. Это армия союзников победным маршем двигалась от Салерно к Риму. Режим Муссолини пал, и рейху оставалось недолго ждать. Генералу СС ни капельки не хотелось попадать в руки врагов, поэтому, прислушиваясь к приближающемуся шуму сражения, он приказал все сжечь.
Солдаты обложили ящики соломой и бумагой, посыпали порохом и зажгли с четырех углов. Едва ли не мгновенно архивы объяло ревущее пламя. Огонь перекинулся на другие комнаты виллы, и через час старинный дворец превратился в ад. К утру следующего дня от усадьбы Монтесано остались дымящиеся руины, которые с тех пор никто никогда не восстанавливал, а Лютц Келлерман ушел.
С помощью путеводителя Холлидей без труда отыскал город Нола, пересек его по улице Кастель-Цикала и вновь углубился в сельскую местность. Потом они обогнули высокий, крутобокий холм, увенчанный руинами древнего замка, и оказались в небольшой лесистой долине. Подполковник повернул «Фиат-500» на узкую дорогу, по которой выбрался из долины на магистраль Нола — Висчиано.
— Я думаю, это где-то там, — проговорил Холлидей, внимательно разглядывая окрестности. — Видите два высоких столба по сторонам дороги?
— Если Лютц Келлерман сжег архивы, зачем мы так стремимся попасть туда?
— Потому, что это единственная зацепка. Остальное скрыто туманом. Не находите?
— Я просто пытаюсь смотреть на вещи реалистично, — Пэгги шутливо ударила кулаком ему по плечу. — Кто-то же должен сдерживать моего дядюшку-романтика?
Холлидей сбросил скорость.
— Точно! Я уверен, что это там!
Два похожих на башенки столба, почти разрушенные, охраняли въезд на заросшую травой дорогу, по обе стороны которой раскинулись оливковые рощи. Джон, не раздумывая, свернул туда, куда подсказывало сердце. Жесткие стебли сорняков зашелестели по днищу автомобиля. Под колесами громыхали камни. Через сотню ярдов они достигли остатков строения, бывшего некогда виллой Монтесано.
Даже руины древнего здания выглядели внушительно. Дворец смотрел на восток. С гребня холма открывался вид на Неаполитанский залив с громадой Везувия. На горизонте голубое море сливалось с ярко-синим небом.
Устроенный в виде череды террас сад постигла та же участь, что и поместье в целом: разруха, запустение, сорняки. Там и сям возвышались груды битого камня и щебня, вместо фруктовых деревьев рос густой, почти непроходимый подлесок. В самом доме сохранились только закопченные остатки стен и мозаичные полы, за шестьдесят лет обезображенные до неузнаваемости непогодой.
Провалившиеся обугленные стропила лежали, будто кости гигантского зверя. Крапивники свили гнезда в опустевших оконных проемах. Рыжевато-коричневые шашечницы97 пили нектар из фиолетовых цветков львиного зева, выросшего на пороге. Звенели цикады. В безветрии листья и травинки сохраняли полную неподвижность. Пейзаж словно сошел с картин Каналетто.98
Позади руин дворца на склоне холма виднелись остатки нескольких хозяйственных построек, а за ними декоративный сад, заброшенный и заросший. Единственным зданием, которое выглядело неповрежденным, оказалась маленькая сараюшка с навесом, сиротливо притулившаяся на краю ряда огромных, но давно неухоженных клумб. Должно быть, сторожка садовника. Окаймляла поместье ореховая роща, а еще дальше вздымались бурые откосы Апеннин.
Холлидей стоял посреди бывшей часовни. От стен остались два-три ряда камней, пол просел, подмытый дождевой водой.
Очень часто, оказавшись в исторических местах, Джон слышал голоса из прошлого. Игра воображения, а отнюдь не сумасшествие, как могло бы показаться некоторым. Так, на мосту Бёрнсайд в Антиетаме он, казалось, ощутил тяжелые шаги марширующих людей и стук конских копыт, когда северяне и южане готовились вступить в самое кровопролитное сражение Гражданской войны Соединенных Штатов. Прогуливаясь по Елисейским полям в Париже, он слышал рокот немецких танков, прошедших там парадной колонной в сороковом году. Но в развалинах виллы Монтесано даже зыбкие тени прошлого отказались его посетить. Воистину мертвое, выжженное дотла место…
— Вы были правы, — сказал он Пэгги. — Зря мы сюда ехали. Только время попусту потратили. Ничего здесь нет.
— Не спешите с выводами, — ответила она. — Посмотрите лучше туда!
Джон проследил за ее рукой и увидел невысокого, слегка сутулого мужчину в монашеском одеянии, приближающегося к ним со стороны зарослей грецкого ореха. В руке он нес плетеную корзину. Белый хабит99 с черным прямоугольным передником — отличительную черту цистерцианского ордена — не узнать было невозможно. Этот монашеский орден основал святой Альберик из Сито, духовный наставник рыцарей-тамплиеров и автор послания, зашифрованного при помощи золотой оплетки меча и «De laudibus novae militiae».
Они спешно покинули развалины и встретили монаха, когда он выбрался из кустарника и подлеска на открытое пространство. Судя по седым волосам, свисавшим из-под широкополой соломенной шляпы, очкам с толстыми стеклами и морщинистому лицу, им навстречу шагал старик лет семидесяти — слишком молодой, чтобы оказаться свидетелем преступления Лютца Келлермана. В сороковые годы прошлого века он мог быть разве что маленьким ребенком.
Увидев их, священнослужитель улыбнулся и поставил на землю наполненную грецкими орехами корзину.
— Il mio nome е Fratello Timothy. Lo posso aiutare?100 — произнес он мягким, немного хриплым голосом.
— Parla inglese?101 — спросил Холлидей. Он неплохо владел итальянским, тогда как Пэгги могла разве что заказать пиццу и бутылку пива в кафе.
— Да, конечно, — на отличном литературном языке ответил брат Тимоти.
Подполковник решил не ходить вокруг да около.
— Это вилла Монтесано, где в сорок третьем году нацисты сожгли церковные архивы?
— Да, — кивнул цистерцианец.
— Ими командовал Лютц Келлерман, большая эсэсовская шишка?
— Он не представлялся, мистер…
— Холлидей. Док Холлидей.
— Ага! Очень приятно. А ваша спутница?
— Меня зовут Пэгги, — ответила журналистка. — Пэгги Блэксток.
— Ага! — повторил брат Тимоти. — Очень интересная фамилия. Черные чулки — принадлежность костюма благородного сословия в семнадцатом столетии в Англии. Тогда как синие чулки были более простонародными, для бедноты. Возможно, здесь нужно искать происхождение вашей фамилии? — Он показал на стоящую в траве корзину. — Я собирал грецкие орехи для научных опытов. Меня интересует использование препаратов, изготовленных из орехов, для снижения кровяного давления. Думаю, вы расскажете мне, что здесь делаете.
Последнюю фразу он произнес не с вопросительной, а с утвердительной интонацией. Личность монаха заинтересовала Холлидея с первого мига встречи — рассуждения об этимологии слов и увлечение естественными науками выдавали в нем весьма разносторонне образованного человека, а вовсе не деревенщину и простачка. Подполковник решил держать с ним ухо востро и не болтать лишнего.
— Быстро не получится, — сказал он после легкого раздумья.
— Я — усталый старик, — сказал брат Тимоти, поднимая корзину. — Мне нельзя слишком долго находиться на солнцепеке. От этого у меня отекают ноги, будто два свиных окорока. Предлагаю вам выпить по чашечке чая в тени. Я тут держу кое-какой инвентарь в доме садовника.
Монах зашагал вперед. Американцы переглянулись и последовали за ним.
Сторожка, замеченная ими раньше, оказалась крошечным домиком — всего одна комната — с окнами в каждой стене. Вдоль стен теснились стеллажи с цветочными горшками, а на полу из плотно подогнанных булыжников лежал плетеный коврик. Брат Тимоти обустроился в углу, под окном на маленьком столике стояли старый закопченный чайник, несколько чашек, блюдца. На деревянной тарелке желтели маленькие продолговатые лимоны, а в сахарнице хватало белых кубиков рафинада. Над кухонным столом висела книжная полка. Холлидей прочитал название на одном из корешков: «Nova genera et species plantarum»102 Александра фон Гумбольдта и Эме Бонплана. А рядом стоял итальянский выпуск «Словаря практикующего садовника» Джорджа Николсона.
Комната, похожая больше на каморку, пахла сосновым лесом и горячей глиной. Монах указал гостям на два стула и обитую кожей оттоманку, а сам поставил чайник на походную горелку и разжег керосин.
Пэгги устроилась на оттоманке, мужчины сели на стулья.
— Мы здесь из-за меча, — сказал Холлидей.
— Меча? — Лицо брата Тимоти приняло вежливо-любопытное выражение.
— Меча крестоносца, найденного Амадео Маури в руинах Помпей. Позже дуче, Бенито Муссолини, подарил его Адольфу Гитлеру.
Цистерцианец рассмеялся:
— Почему меч крестоносца нашли в Помпеях? Извержение Везувия произошло в семьдесят девятом году нашей эры, за тысячу лет до Крестовых походов. И почему это вообще известный итальянский археолог должен был что-либо, найденное при раскопках, отдавать Муссолини или этому головорезу Гитлеру? Боюсь, кто-то ввел вас в заблуждение выдуманными историями.
— А может, это вы рассказываете мне истории? — серьезно ответил Холлидей. — Французские хроники свидетельствуют, что орден Храма был основан Гуго де Пейном, шампанским рыцарем. Но некоторые историки утверждают, что Гуго де Пейн был на самом деле итальянцем, Хьюго де Паганис из Ноцера-дель-Пагани, что в Кампании, столица которой, как известно, Неаполь. Если ехать по прямой, то от Ноцера до Помпей всего-навсего пятнадцать миль, а вдоль побережья — чуть больше, но любой, кто избрал бы эту вторую дорогу, непременно проехал бы мимо Помпей по пути к Неаполю. То есть меч очень легко мог оказаться там. И гораздо позже извержения Везувия.
— О! Вы много знаете о тамплиерах! — покивал брат Тимоти. Снял закипевший чайник с огня. — Лимон? Сахар?
Пэгги и Холлидей решили пить сладкий чай с лимоном.
Джон продолжил рассказ:
— Также я знаю, что у меча, найденного Маури, есть надпись на черенке: «Alberic in Pelerin fecit». Сделанный Альбериком… или сделанный для Альберика в замке Пелерин. Пелерин — последний оплот крестоносцев из ордена Храма в Святой земле. Святой Альберик из Сито — основатель и покровитель ордена цистерцианцев. То есть вашего ордена, брат Тимоти.
— Вы в самом деле много знаете, — спокойно произнес монах, отпивая из чашки. — Я не ошибся.
— А еще я знаю, что в мече был скрыт ключ к закодированному сообщению. И если взять подлинник или качественную копию «De laudibus novae militiae», послания, написанного…
— Это письмо написал святой Бернард Клервоский и адресовал его Гуго де Пейну, или Хьюго де Паганису, как вам будет угодно, — закончил монах. — Его точная копия хранилась среди прочих документов в архивах Неаполитанского королевства. В архивах, которые когда-то пытались спрятать в этом самом месте. — Брат Тимоти мягко улыбнулся. — Как говорили хиппи в годы моей молодости: жизнь движется по кольцу и рано или поздно все возвращается.
— Значит, вы знаете о мече? — спросил Холлидей.
— Конечно. Я знал о нем много лет. Его называют мечом Пелерина, единственным истинным мечом, истинным мечом Пелерина. Еще один миф, пришедший из эпохи Крестовых походов.
— Вовсе даже не миф, — покачал головой подполковник. — Поверьте мне, меч существует.
— И о письме вы тоже знаете? — вмешалась Пэгги.
— Святой Альберик писал: «Слова сообщения станут известны лишь владельцу истинного меча Пелерина». Эти слова были выгравированы золотом на серебряной обложке той копии «De laudibus novae militiae», что хранилась в Неаполе.
— Вы его видели? — Холлидей ощутил, как в душе пробуждается надежда.
Если брат Тимоти видел копию письма, то это могло означать, что документ пережил уничтожение архивов.
— Видел. И читал, — ответил монах. — Очень любопытное сочинение. Апология, в которой святой обосновывает именем Иисуса Христа необходимость проливать кровь. Эту философию впоследствии поддерживали многие люди, в чьей душе было гораздо меньше святости, чем у Альберика. Например, кое-кто из ваших американских президентов.
— Во время войны вы были слишком молоды, чтобы знать о книге, — сказала Пэгги, игнорируя резковатое замечание итальянца, касающееся политики Соединенных Штатов.
— Тогда мне было девять лет. Сирота, подкидыш, я воспитывался при монастыре. Наше аббатство, Сан-Мартино-ди-Камальдоли, стоит на соседнем холме — меньше чем в километре отсюда. Я мог видеть из окна, как пылает усадьба. Она горела день и ночь — полные сутки. А брат Альбано, наш аббат и мой воспитатель, плакал от бессилия.
— Я не уверен, что понимаю, — произнес Холлидей. — Какая связь между вашим аббатством и архивами?
— Вилла Монтесано всегда была вотчиной монастыря Сан-Мартино. Даже после того, как усадьбу продали в частное владение, аббатство управляло здешними землями. Именно поэтому я до сих пор прихожу собирать орехи. — Брат Тимоти попробовал чай, добавил ломтик лимона и продолжал: — Брат Альбано был не только аббатом, но и отвечал за скрипторий103 и библиотеку, которой славилось наше аббатство. Муссолини с детства презирал римско-католическую религию. Брат Альбано знал об этом не понаслышке, поскольку преподавал будущему дуче в Салезианской гимназии для мальчиков. Наш аббат боялся, что Муссолини отомстит монастырям, как некогда Генрих Второй сделал в Англии, а потому на всякий случай спрятал самые ценные из документов, хранившихся в обители, на вилле Монтесано. Перед смертью брат Альбано поручил мне заботу о них. И, в частности, о копии «De laudibus novae militiae».
— Как сочинение смогло избежать огня? — удивилась Пэгги. — И почему тогда Лютц Келлерман его не обнаружил?
— Вы знаете значение слова «мимикрия»? — спросил Тимоти.
— Это что-то связанное с кодировкой? — рискнул предположить Холлидей.
— Не совсем так, — улыбнулся монах. — Мимикрия — это способность живого организма прятаться, избегать постороннего взгляда.
— Камуфляж? — догадалась Пэгги.
— Что-то вроде этого. Листовидный богомол похож на сухой скрученный лист. Австралийский козодой имеет желтовато-коричневое оперение, очень похожее на древесную кору. Габонская гадюка, обитающая в Африке, раскрашена под цвет листвы, устилающей землю в джунглях. Все эти животные весьма загадочны. Можно сказать, зашифрованные…
Он замолчал, выудил лимонную дольку из чая, сунул в рот. Несколько мгновений монах глубокомысленно пережевывал кислую мякоть, а потом, положив на столешницу обгрызенную корочку, продолжил излагать все тем же менторским тоном.
— Брат Альбано увлекался естественными науками, шагая по стопам известного коллекционера Франциско Мина Палумбо. Можно сказать, был натуралистом, на любительском, конечно, уровне. Большой интерес у брата Альбано вызывала стенная ящерица, Podarcis muralis. Вы ведь знаете эту рептилию? Маленькая ящерка, обитающая в скалах, развалинах, просто в каменных кладках. Ее способность маскироваться под окружающую среду восхищала брата Альбано.
— Я никак не пойму: каким образом то, что вы нам сейчас рассказываете, можно отнести к книге? — недовольно произнесла Пэгги.
— А я, кажется, догадываюсь! — возразил Холлидей, мысленно соединяя части головоломки. — Из рассказа брата Тимоти следует, что книга была спрятана простейшим способом — замаскирована под окружающую среду? Так ведь?
— И где вы стали бы прятать книгу подобным образом? — улыбаясь, спросил монах.
— В библиотеке! — ответила Пэгги, очевидно вспомнив рассказ Честертона.
— Верно! — воскликнул цистерцианец с выражением счастья на лице. — В библиотеке виллы Монтесано.
— Но ведь библиотека, наверное, сгорела вместе с архивами! — вмешался Холлидей.
— В сентябре сорок пятого по округе рыскали немецкие мотоциклисты, — пояснил брат Тимоти. — Патрули искали еду для армии — куры, телята, яйца, хлеб, сыр… И двадцать восьмого числа, за день до появления нацистского генерала, один из таких патрулей заглянул на виллу. Они ничего не сделали, только осмотрелись и побеседовали с синьорой Николини, которая и без того была напугана, и архивариусом Антонио Капограсси, если я правильно помню его имя. Как только немцы сели в мотоциклы и убрались, синьора Николини поспешила в аббатство, чтобы предупредить брата Альбано. Настоятель очень расстроился. Именно этого он и боялся. Забрать документы из архива нельзя — нацисты могли с таким же успехом обыскать монастырь, но и сдаваться без боя брат Альбано не собирался. Он их перепрятал.
— Где? Каким образом? — спросила Пэгги.
— Здесь, — усмехнулся брат Тимоти, топая сандалией по булыжникам. — Под полом скромной сторожки садовника.
— Но ведь они не лежат там до сих пор? — Журналистка озадаченно уставилась в пол.
— Конечно же нет! — Монах рассмеялся. — «De laudibus» писали на пергаменте — особым образом обработанной коже новорожденного или даже еще не родившегося олененка. В эпоху Крестовых походов пергамент вполне заменял бумагу, которой еще и не было в Европе в то время. На том же материале записаны еврейские религиозные документы, такие как Тора например. Если бы их оставили на такой срок зарытыми под полом, они бы сгнили, я уверен. — Он улыбнулся. — Нет, мы достали документы и снова их перепрятали.
— Где? — хриплым от волнения голосом проговорил Холлидей.
Брат Тимоти молчал, откинувшись на спинку стула. По небу пробежало облако, на несколько секунд погрузив в легкую тень убранство домика и беседующих людей. Подполковнику почудился отдаленный раскат грома.
— Вы задали очень много вопросов, — наконец-то заговорил монах. — Теперь моя очередь, не находите?
— Что бы вы хотели узнать? — осторожно поинтересовался Холлидей.
— Откуда у вас сведения о мече Пелерина?
— От моего дяди. Он нашел его в Бергхофе в конце Второй мировой войны.
— Загородный дом Гитлера? — Брат Тимоти кивнул. — Верно. Кем работает ваш дядя?
— Работал… — поправил старика Джон. — Он недавно умер. Моего дядю звали Генри Грейнджер. Он был историком, занимался Средними веками.
— А мне он приходился дедушкой, — добавила Пэгги.
— Генри Грейнджер. «Стражи Святого города», — снова кивнул брат Тимоти. — Довольно полное и качественное исследование деятельности тамплиеров в Иерусалиме. Хорошая книга. Я читал ее… — Старый монах нахмурился. — Где сейчас находится меч?
— Спрятан в надежном месте. Не менее надежном, чем ваша копия письма Бернарда Клервоского.
— А этот нацист, которого вы упоминали, Келлерман, какое имеет отношение?..
— Это длинная история.
— У нас есть время, — спокойно ответил брат Тимоти.
Им потребовалось чуть больше часа, чтобы поведать монаху всю историю своих поисков, начиная с записки в книге Уайта «Король былого и грядущего» и заканчивая сведениями, добытыми из дневника Лютца Келлермана. Когда же Холлидей и Пэгги закончили рассказ, седовласый цистерцианец снял с носа очки, протер их широкой манжетой и снова водрузил на место.
— Как я узнаю, что вы говорите правду?
— Зачем нам врать? — горячо — пожалуй, даже излишне горячо — воскликнула Пэгги. — И кроме того, у нас есть меч.
— Докажите, — решительно заявил брат Тимоти.
— Покажите ему! — сказала Пэгги.
Холлидей встал и расстегнул пряжку пояса «Тилли Эндураблес», который носил так давно, что уже почти сжился с ним, а потом извлек из потайного кармашка ту самую золотую проволоку, некогда обмотанную вокруг черенка меча. Оставляя клинок на хранение во Фредонии, подполковник захватил ключ к шифру с собой.
— Если посмотрите внимательно, — сказал он, передавая проволоку монаху, — то увидите капельки припоя, расположенные через равные и неравные промежутки. Золото — мягкий металл. Поэтому я думаю, что мы имеем дело с электрумом — более твердым сплавом золота и серебра. Тот, кто делал это, использовал сплав нарочно, чтобы сообщение прожило как можно дольше. На проволоке имеются неглубокие зарубки. Я не видел текста вашей копии «De laudibus», но держу пари, что они соответствуют ширине страниц. Если посмотреть еще внимательнее, то можно обнаружить нацарапанные около некоторых зарубок римские цифры. Думаю, что они означают номера страниц, а проволока между ними ложится точно по строкам. Способ гениальный в своей простоте. Правда, копии рукописи должны быть абсолютно идентичны оригиналу. Следовательно, переписчик, кем бы он ни был, знал о шифре.
— Знала… — поправил его брат Тимоти, уважительно рассматривая проволоку. — Сестра Диему из Вессобрунна,104 бенедиктинская монахиня. Очень известная женщина в свою эпоху. Копии послания абсолютно идентичны. Одна сделана для аббатства в Клерво, вторая — для Роджера де Флёра и тамплиеров в Пелерине. То есть для двух конечных точек маршрута сообщения — Земля обетованная и родина.
— Любопытно, кем был рыцарь, владевший мечом? — задумчиво проговорила Пэгги.
— Его звали сэр Роберт де Сале, англичанин из окружения Уильяма де Рошфора, одного из магистров ордена Храма и епископа Акры, — ответил пожилой монах. — Роберт де Сале избрал сухопутную дорогу из Святой земли во Францию, в то время как Роджер де Флёр отправился морским путем. Таким образом тамплиеры повышали вероятность того, что послание доберется до Клерво. Сэр Роберт умер в пути. Предположительно, неподалеку от Неаполя.
— И меч остался без хозяина…
— Я же говорил, жизнь движется по кругу. Меч нашелся, и вы на пороге разгадки тайны.
— Святой отец, — решительно сказал Холлидей. — Мы открылись перед вами. Хотелось бы верить, что не впустую.
Брат Тимоти вернул подполковнику моток золотой проволоки, а потом заговорил, не спуская с Джона внимательного взгляда.
— Вы верите в Бога, Док Холлидей?
— Я задаю себе этот вопрос всю жизнь. И всю жизнь ищу ответ. А почему вы спрашиваете?
— Если вы верите в Бога, значит, вы верите в рай. А если существуют небеса и вечная жизнь бессмертной души, значит, как утверждают наши братья-иезуиты, существует Сатана, который утащит вас в преисподнюю, если вы мне солгали.
Джон рассмеялся.
— Это самая многословная и замысловатая угроза, которую я когда-либо слышал! Не волнуйтесь, святой отец. Все, что мы вам сказали, правда. Мы честны с вами.
— Хорошо, — кивнул монах. — Я поверю вам на слово.
Он поднялся и, опираясь на стол, снял с полки книгу. Сочинение по ботанике — «Nova genera et species plantarum». Цистерцианец протянул том в кожаном переплете Холлидею.
— Александр фон Гумбольдт, — улыбнулся подполковник. — В его честь названы горы в Китае, Австралии и Новой Зеландии, а также течение в Тихом океане. Но, насколько я помню, знаменитый путешественник родился во второй половине восемнадцатого века. Гораздо позже эпохи Крестовых походов, вы не находите?
— Помните, что я говорил о мимикрии, — ответил брат Тимоти. — Просто откройте книгу.
Холлидей последовал его совету. Вместо ботанического сочинения девятнадцатого века под затертой обложкой скрывалась очень качественная цветная фотокопия средневековой рукописи. Джон прочитал вслух первые строки, написанные на латыни:
— In principio creavit Deus caelum et terram terra autem erat inanis et vacua et tenebrae super faciem abyssi et spiritus Dei ferebatur super aquas dixitque Deus fiat lux et facta est lux…
Глубоко вздохнул и перевел с детства знакомые слова:
— В начале сотворил Бог небо и землю. Земля же была безвидна и пуста, и тьма над бездною, и Дух Божий носился над водою. И сказал Бог: да будет свет. И стал свет…105 Это перевод на латынь-вульгату первого дня Творения. Перевод не с греческого, а с древнееврейского, — сказал он старику.
— Совершенно верно, — согласился брат Тимоти. — Это лишнее подтверждение давно известному историческому факту — большинство религиозных документов в Средневековье начинались с молитвы или библейской цитаты. А теперь попробуйте использовать ключ, то есть вашу золотую проволоку, и диктуйте мне, что у вас будет получаться.
Он достал из ящика стопку бумаги и карандаш.
Холлидей придвинул стул поближе к столу. Пэгги, сгорая от любопытства, заглядывала ему через плечо. Спустя минуту подполковник смог произнести первые слова сообщения, пролежавшего неуслышанным более восьмисот лет.
— Преподобному Отцу во Христе и всем нашим друзьям во французском королевстве, которым должно прибыть это послание: вот слова епископа Уильяма де Рошфора, вице-приора ордена Храма. Слушайте и примите во внимание…
— Получается! Ключ работает! — воскликнула Пэгги. — Продолжайте, Док!
К тому времени, когда Холлидей закончил перевод и брат Тимоти записал на бумаге полный текст секретного сообщения, начало смеркаться. Ко всеобщему удивлению, письмо напоминало стих.
— Крепость Паломника — это еще одно название замка Пелерин, — сказал брат Тимоти.
— Все это очень поэтично и красиво, — заметила Пэгги. — Но что это означает?
— Я думаю, — подвел черту Холлидей, — это означает, что дальнейший наш путь лежит в Святую землю. Мы едем в Израиль.
— Интересный рассказ, — сказал Раффи Вануну, профессор средневековой археологии Еврейского университета Иерусалима.
В свои пятьдесят — плюс-минус пара лет — он выглядел записным сердцеедом: вытянутое резкоочерченное лицо выдавало смесь иудейской и арабский крови; черные волосы с примесью седины на висках; резкие волевые складки, тянущиеся от крыльев носа к уголкам рта; загорелая обветренная кожа выдавала человека, который много времени проводит под палящим солнцем пустыни.
Пэгги Блэксток и Джон Док Холлидей сидели в удобных креслах за столом напротив профессора Вануну в его университетском кабинете, закончив краткий рассказ о своих приключениях, начиная с отъезда из Соединенных Штатов. Ну, разве что умолчав о трупах, возникших по ходу расследования.
— Напомните мне еще раз, почему моя скромная персона вызвала ваш интерес? — улыбнулся профессор.
— Мы нашли вашу фамилию в электронной переписке моего дяди, — ответил Холлидей. — О вас писал Стивен Брейнтри из университета Торонто.
— Я давно знаю Стивена, — кивнул Раффи. — Королевский музей Онтарио — научное заведение экстракласса. Вашего дядю я, к сожалению, знал только по научным трудам.
— Профессор Брейнтри отмечал, что вы очень много знаете о замках крестоносцев, — сказала Пэгги.
— Не так уж и много. — Вануну лучезарно улыбнулся.
Холлидей внутренне ощетинился, заметив слишком явный интерес израильского профессора к журналистке. По его мнению, это выглядело смешно: Вануну по возрасту годился ей в отцы.
— Нас, в частности, интересует замок Пелерин, — прямо заявил подполковник.
— Крепость Паломника, — кивнул Вануну. — Да, я писал статью о ней. Замок мощнее, чем Крак-де-Шевалье в Сирии. Он никогда не был взят на протяжении двухсотлетних войн. Ни штурмом, ни осадой. Последний оплот рыцарей-тамплиеров в Святой земле.
— Нам нужно попасть туда, — сказала Пэгги.
— Боюсь, мисс Блэксток, это невозможно.
— Пэгги, — произнесла она, одаривая его точно такой же улыбкой, какую получила минутой раньше.
— Хорошо, Пэгги, — промурлыкал профессор.
— В чем проблема? — спросил Холлидей.
— Нужно специальное разрешение. Это закрытая военная зона. «Шайетет 13»106 использует замок как учебный полигон.
— «Шайетет 13»? — удивилась журналистка.
— Израильский вариант «морских котиков», — пояснил подполковник.
— На самом деле, в точности наоборот, — возразил Вануну. — «Шайетет 13» создан раньше «котиков» в тысяча девятьсот сорок девятом году. Насколько я помню, «морских котиков» организовали в начале шестидесятых.
— Вы там служили? — заинтересовался Холлидей.
— Я паршивый пловец, — усмехнулся профессор.
— А чем вы занимались три года?
— Три года? — вмешалась Пэгги, ничего не понимая в их быстрой перепалке.
— Воинская повинность, — сказал подполковник.
Он злился на себя. В особенности на собственную неприязнь к израильскому профессору, возникшую из-за его улыбочек.
— Немного больше, — покачал головой Вануну. — Восемь лет. Хель Модиин. АМАН.107
— Армейская разведка, — уважительно произнес Холлидей. Наконец-то Раффи сумел произвести на него впечатление.
Профессор бросил на Джона пристальный взгляд и откинулся на спинку кресла.
— Вы много знаете о вооруженных силах, мистер Холлидей.
— Док Холлидей. И подполковник. Я преподаю военную историю в Вест-Пойнте.
— Тогда вы главнее меня, — снова усмехнулся профессор. — Я дослужился всего лишь до майора. — Он рассмеялся. — Может, нам стоит сравнить докторские дипломы? Посмотрим, кто раньше получил ученую степень.
— Думаю, не стоит, — покачал головой Холлидей. — Если вы служили в АМАН, то, возможно, смогли бы потянуть кое-какие ниточки, чтобы облегчить нам доступ в замок?
— Возможно, и мог бы… Если заглянуть в несколько кабинетов. Но как я объясню ваше желание попасть в Пелерин? Американские туристы ищут сокровище? — Он скривился. — Нет, в самом деле, Док? Боюсь, ничего не получится.
— Мы не ищем сокровища, — твердо сказала Пэгги.
— А что? Рыцари-тамплиеры, послание, закодированное в рукояти меча, монах-цистерцианец, а вокруг крутятся германские неонацисты… Стихотворение неясного содержания вместо карты… Кого вы предполагаете взять на главную роль? Николаса Кейджа или Харрисона Форда? Нет, я не знаю…
— Я согласен, история звучит несколько фантастично… — вздохнул Холлидей.
— Наверное, я должен был бы поинтересоваться подробностями, но не уверен, что хочу.
Подполковник задумался. В голосе профессора промелькнула нотка любопытства. Пока еще несмелая, но многообещающая. Осталось немного дожать, и здоровый интерес исследователя победит в душе Раффи все иные чувства.
— Ну, пожалуйста, помогите нам, — умоляюще произнесла Пэгги, стреляя в Вануну улыбкой, которая способна освещать темную комнату по меньшей мере неделю.
Это оказалось той самой соломинкой, что сломала спину верблюду.
— Хорошо, — кивнул профессор. — Я подумаю, чем вам помочь.
Два дня спустя они мчались под знойным израильским небом по автобану из Иерусалима в направлении Тель-Авива. «Шоссе № 1», как официально именовалась дорога, предназначалось для скоростного передвижения и позволяло попасть из одного города в другой всего лишь за час.
Вануну вел древнюю, местами ржавую «тойоту лендкрузер» словно летчик-истребитель, выделывая иммельманы108 и бочки в плотном потоке спешащих автомобилей, и успевал в то же время поддерживать глубокомысленную беседу о путешествиях, рассчитанную в основном на внимание Пэгги, которая пристроилась на тесноватом заднем сиденье. Холлидей занял место впереди, стараясь не допустить дальнейшего потепления отношений между Пэгги и профессором, но теперь жалел о своем решении. После нескольких рискованных маневров подполковник вспомнил брата Тимоти и его вопрос о вере в Бога. Несмотря на то что никогда не чувствовал себя ревностным христианином, Джон шептал слова молитвы, в сложившейся ситуации задумываясь, кому же отдать предпочтение: Христу, Иегове или Аллаху.
Обогнув Тель-Авив по объездной, израильский профессор свернул на старое разбитое четырехполосное шоссе, ведущее на север, в Хайфу. Его проложили вдоль древней прибрежной дороги пилигримов, которые проторили путь из Акры в Святой город.
Вдоль крутых склонов горного хребта Кармель с правой стороны и ровной зелени хлопковых полей по левую руку, в долине, что в незапамятные времена стала колыбелью финикийского государства, Вануну вел грохочущую колымагу еще три четверти часа. В конце концов они достигли развилки у города Атлит и повернули к морю. В нескольких милях севернее сквозь знойное марево виднелись предместья Хайфы, карабкающиеся на отроги Кармеля и охватывающие выгнутый, подобно ятагану, Хайфский залив.
Здесь дорога стала пустынной, и Холлидей почувствовал, что теряет ощущение времени. Куда девался двадцать первый век с его суетой, автомобилями и самолетами? Рыцари в сверкающих доспехах и белоснежных плащах ехали по тропе на огромных дестриерах.109 Трепетали, играя с ветром, флажки на копьях. Паломники устало волочили ноги рядом с вьючными лошадьми, а лорды и леди скучали в ярко разрисованных крытых повозках. Взбитая тысячами копыт и подошв пыль висела в горячем воздухе, будто туман.
Железнодорожный переезд, который «тойота» с грохотом преодолела, прогнал наваждение. Вануну свернул на узкую грунтовку с глубокой колеей. Она змеилась между извилистым берегом моря и болотистой пустошью, где три скучающих фламинго вяло ковыряли клювами тину в поисках пропитания. Позади болота виднелся какой-то трубопровод, заканчивающийся серым промышленным зданием за бетонным забором.
Темные, дышащие холодом руины замка Пелерин выросли перед ними, словно осколок далекого прошлого. Остатки родового гнезда Келлерманов из окрестностей Фридрихсхафена по сравнению с ними выглядели крошечными.
Вануну притормозил на обочине, и они выбрались под палящее солнце. Для похода в развалины профессор облачился в старые, потертые штаны и футболку с надписью «Археологи роются в грязи», а Холлидей и Пэгги в джинсы и футболки «Не грусти, будь евреем», купленные накануне в мусульманском квартале Иерусалима. Головы защищали бейсболки с длинными козырьками и эмблемами Еврейского университета.
Прямо перед путешественниками выдавался в море небольшой скалистый мыс приблизительно три четверти мили длиной, а на нем высился замок, словно приземистый маяк на фоне сапфирно-синих средиземноморских волн.
— Срань Господня… — пробормотала Пэгги.
— Весьма емкий эпитет, — рассмеялся профессор. — Они вырыли ров сорок футов шириной, полностью отделяющий полуостров от материка. Его при необходимости можно было заполнять морской водой. На той стороне некогда возвышалась крепостная стена, сложенная из блоков известняка. Шестнадцать футов толщиной и почти сто — в высоту. И все это построено вручную — вряд ли использовали технические приспособления сложнее тачки. Работали добровольцы, в основном пилигримы, направляющиеся в Иерусалим. На все строительство потребовалось чуть больше шести месяцев.
«Довольно быстро для Средневековья», — подумал Холлидей, а Вануну тем временем продолжал рассказ:
— На голой скале перед стеной были построены три башни — две по краям и одна в центре. Единственный путь, по которому можно было миновать стену и защитные башни, — узкий проход, изогнутый таким образом, что не проходил ни один таран, а следовательно, ворота не могли разбить. Внутри замка располагались жилые помещения, часовни, склады. В общем, все, что необходимо для жизни четырехтысячного гарнизона. Это если считать прислугу и мастеровых. По тем временам крепость вполне могла считаться неприступной. Для снабжения продовольствием на случай осады здесь имелась собственная небольшая гавань, а водой обитателей замка обеспечивали три артезианских колодца, а кроме того, от гор Кармель был проложен желоб, по которому талая вода весной наполняла небольшой бассейн.
— А не было ли здесь более раннего укрепления? — спросил Холлидей.
Рейнджер что-то припоминал, но смутно.
Слушая пояснения профессора, они подошли к старому рву по тропинке, вьющейся между щетиной сухой травы и песчаными бугорками.
— Да, — кивнул Вануну. — Совсем маленькая застава Ле-Дестриот. Но она обветшала и пришла в упадок гораздо раньше, чем построили Пелерин. Еще раньше тут причаливали корабли римлян, а еще раньше, почти за две тысячи лет до того, в гавани стояло поселение финикийцев. Когда тамплиеры копали котлованы под фундаменты зданий, то нашли клад — финикийские золотые монеты. Их оказалось достаточно, чтобы полностью финансировать строительство замка.
— Значит, мы не первые люди, которые будут здесь искать сокровища? — стрельнула глазами Пэгги.
Раффи подмигнул и указал на скалистые склоны гор Кармель приблизительно в двух милях западнее, позади узкой прибрежной равнины.
— Мы занимались раскопками во-он там, в пещерах Мугхарах-Вади в пятьдесят первом году. Салаги первокурсники и ваш покорный слуга с ними заодно. Место, где мы сейчас стоим, называется равниной Шэрон… А в горах мы нашли останки неандертальцев. Ранний каменный век. Следовательно, люди обитают здесь вот уже на протяжении двух миллионов лет по меньшей мере. Есть мнение, что библейский Эдемский сад находился именно здесь. Ну, некоторые ученые считают свидетельства ветхозаветных пророков подтверждением этой гипотезы. — Вануну огляделся, широким жестом раскинув руки. — Море, долина, горы! Все, что могли попросить Адам и Ева.
Он улыбнулся. Пэгги улыбнулась в ответ.
Холлидей нахмурился и вздохнул, задумавшись — есть ли смысл поговорить с кузиной о щекотливости сложившейся ситуации или благоразумнее будет до поры до времени держать рот на замке.
Они вышли к высокой изгороди из ржавой колючей проволоки, которая перегораживала узкий мыс поперек. Вдоль ограды, через каждые десять — пятнадцать футов, виднелись яркие таблички — красные буквы на белом поле. Надпись на иврите, арабском и английском гласила:
И никаких восклицательных знаков. Простая и недвусмысленная констатация факта.
— Весьма гостеприимно, — заметила Пэгги.
По ту сторону ограды тянулась оплывшая канава — очевидно, ров. За ним до самого подножия крепостной стены простирался косогор, заросший кустарником и сорняками. Пройдя вдоль изгороди, они обнаружили ворота, закрытые на тяжелый висячий замок. На поржавевшем листовом железе красовалась кривоватая надпись:
— Вы уверены, что мы имеем право туда зайти? — осторожно поинтересовался Холлидей.
— Более чем! — беспечно отозвался Вануну, роясь в кармане. — У меня есть ключ.
— А как насчет мин? — предостерегла Пэгги.
— Никаких мин там нет! — лучезарно улыбнулся профессор. — Надпись рассчитана на то, чтобы произвести впечатление на любопытных туристов и отпугнуть детишек, которые вздумали бы играть в искателей сокровищ.
— Ага… Сказал одноногий слепой мальчик без пальцев… — пробормотала журналистка.
— Ваши связи в военном ведомстве лучше, чем я думал, — сказал подполковник, наблюдая, как Вануну открыл ворота, а потом, когда гости вошли, закрыл их на ключ.
Отсюда к воротам замка вела посыпанная песком пешеходная дорожка.
— Веками, — объяснял профессор, — моряки не использовали эту гавань. Зачем, если рядом есть удобный Хайфский залив? Но в середине прошлого века гавань около Хайфы слишком уж заилилась, и часть военного флота переместили сюда. После того как дно очистили, они вернулись. Возможно, моряки оставили кое-какое оборудование или технику, но людей здесь давно нет. А забор и таблички поставлены нарочно — отпугивать незваных гостей, пока министерство не решит, кому передать объект: туристам или археологам.
Нестройная стая блекло-коричневых мраморных уток пролетела над крепостью и села на болото, присоединившись к печальным фламинго. Набегающий с моря свежий бриз нес запах соли. За горизонтом раскинулся невидимый на таком расстоянии Кипр.
Стоя в воротах, Холлидей смог оценить размеры и грандиозность сооружения, представшего перед ними. По площади замок превосходил два футбольных поля. Северная и южная башни в стене более-менее сохранились, высокая центральная сильнее натерпелась от неумолимого времени, как и мощный донжон посередине крепости.
Стены представляли собой треугольник, нависающий над гаванью, защищенной волнорезом. Воображение без труда рисовало легкие каравеллы и неповоротливые когги с широкими квадратными парусами, входящие в залив, чтобы разгружаться у причала под прикрытием стрелков, прячущихся за зубцами на стенах.
От круга из пяти больших зданий — каждое не меньше ста футов в длину — оставались только контуры стен, помеченные битым камнем и остатками полов. Пучки колючей травы пробивались сквозь булыжник, которым когда-то были вымощены проходы.
— Иголка в стоге сена… — удрученно проворчала Пэгги. — Нам понадобится вечность, чтобы все здесь обшарить.
Раффи Вануну, поразмыслив, вынул из кармана сложенную карту раскопок. Он сам ее сделал, когда, будучи аспирантом, проработал, изучая замок тамплиеров, три лета подряд. Профессор развернул потертый лист бумаги, покрутил его в руках, ориентируясь на местности.
— Напомните ваш куплет, пожалуйста.
— Слушайте, — ответил Холлидей. И прочитал наизусть:
— Упоминание черных вод наводит на мысль о системе водоснабжения замка. — Вануну посмотрел на карту, а потом перевел взгляд на огромное пространство впереди.
— Вы говорили про талые воды и бассейн, — высказала предположение Пэгги. — Может, в нем?
— Не думаю, чтобы сокровище прятали в открытом водоеме, — возразил профессор. — Один из колодцев — вероятнее всего.
— А где они были? — Журналистка заглянула через руку Вануну в карту. — Покажите, пожалуйста…
— Колодцев мы не находили, когда вели раскопки. Скорее всего, после ухода крестоносцев за ними перестали ухаживать. Стенки оплыли, просели… — Он пожал плечами. — Знаете, мы не сумели провести серьезных исследований. Только поцарапали чуть-чуть поверхность. А потом генштаб выдворил археологов и передал территорию замка «Шайетет 13».
— Нужно рассуждать логически, — подошел к ним Холлидей. — Пытаться прежде всего разгадать шараду, заложенную в тексте. Например, там говорится о священных стенах.
— Может быть, это церковь?
— Вот именно! — Подполковник ткнул пальцем в план раскопок. — Смотрите — овал, совмещенный с квадратом, неподалеку от крепостной стены, прикрывающей выход к морю. Что это?
— Это подземное помещение, похожее на склеп. А над ним, скорее всего, была часовня. Ее развалины не сохранились, но мы между собой называли ее Круглой церковью.
— Как церковь Гроба Господнего в Иерусалиме, — кивнул Холлидей. — Собственно, как и все церкви тамплиеров.
— Вы совершенно правы, — согласился профессор.
— Ну, вот вам и священные стены. Не кажется ли вам, что их стоит осмотреть?
Они медленно направились к развалинам часовни, старательно обходя кучи щебня.
— Вы так отзываетесь о тамплиерах, — заметил Вануну, — что мне кажется — вы не преклоняетесь перед ними.
— Док не преклоняется ни перед чем! — рассмеялась шагающая между ними Пэгги. — Если речь не заходит о семье!
— Вы считаете их недостаточно благочестивыми христианами? — скептически приподнял бровь Раффи.
— Я думаю, лишь немногие из них были религиозными фанатиками. А большинство — наемниками. В те времена многие рыцари оставались без средств к существованию. Вступить в сильный и богатый орден — чем не выход? Но все ли искренне проникались духом и буквой орденского устава? Просто я прошел через несколько войн, профессор, и так или иначе, а их причины были прозаическими — деньги. Вряд ли Крестовые походы сильно отличались от других войн. Возьмем, к примеру, эти замки. Разве их строили для того, чтобы защищать пилигримов на пути к Гробу Господнему? Нет, их возвели, чтобы Европа обрела точку опоры на Ближнем Востоке. Как компания Гудзонова залива в Канаде или американские кавалерийские форты на Диком Западе. Крестоносцы не стремились освободить Иерусалим от мусульман и прочих иноверцев. Они хотели попросту его завоевать. — Холлидей вздохнул и продолжил: — Тамплиеры называли себя бедными рыцарями Иисуса из Храма Соломона. Подчеркиваю — бедными! Но к тому времени, когда орден объявили вне закона и расформировали, достояние братьев-храмовников сравнялось с богатством Римско-католической церкви и превзошло многие государства. Например, Францию, которой они фактически владели за счет займов и кредитов, набранных королем Филиппом Красивым. Они построили огромную крепость — Новый Тампль — в Париже… Где тут благочестие, профессор? Только жадность. Жажда денег и власти.
— Но это не мешает вам искать их сокровище.
Джон остановился и повернулся к Вануну.
— Это не просто сокровище, — сказал он, сдерживая рвущийся наружу гнев. — Это что-то большее. Нечто, заставившее моего дядю в возрасте восьмидесяти шести лет сорваться с места, бросить научные изыскания и ехать в Европу. Нечто, касающееся и многих других образованных и неглупых людей, которые долго искали разгадку меча. Нечто, ради чего кое-кто готов жечь дома и убивать.
— Тогда мы просто обязаны найти это, — сказал Раффи, начисто игнорируя негодование в голосе подполковника. — Правда, Пэгги?
— Правда, — сказала она, сжимая локоть Холлидея. — Не нужно больше лекций, хорошо? И помиритесь с профессором. — Девушка снова сжала локоть кузена.
— Я не враг вам, полковник Холлидей, — добавил Вануну. — Ведь я согласился помогать вам, не так ли? — Он протянул рейнджеру руку. — Shalu shalom Yerushalayim,110 хорошо?
Холлидей пожал его ладонь.
— Зовите меня Док.
И они направились к разрушенной часовне.
Рядом с овалом вросших в землю камней, отмечающих фундамент старинной церкви, они остановились. Вануну еще раз сверился с картой.
— Сто шестьдесят футов в длину и сорок футов в ширину, — сказал он. — Ротонды по обоим концам. В северном — алтарь нефом на юг. Раньше был еще проход, соединяющий часовню с главным залом. — Профессор указал на отдельную линию огромных блоков известняка, больших, чем камни, из которых, по обыкновению, возводили стены внутренних построек. — Это остатки финикийских сооружений, — пояснил он. — Помните, я говорил — они был и здесь до Пелерина. Кстати, любопытный факт: в часовне все архитектурные формы кратны восьми. Восемь колонн в нефе, шестнадцать колонн в алтаре и восемь арок в проходе.
— Почему именно восемь? — удивилась Пэгги.
— Восемь — магическое число у тамплиеров. Достаточно посмотреть на крест, который они носили на плащах. У него восемь концов. То есть у привычного нам христианского каждый конец раздвоен.
— Какой в этом смысл?
— Главным образом религиозный. Семь плюс один равняется восьми. Бог создавал землю шесть дней, отдохнул на седьмой, а на восьмой день ввел человека в рай. У человека двадцать четыре ребра. Если разделить на восемь, получается три — Святая Троица. У Ноя на ковчеге было восемь человек. Сам ковчег в длину триста пятьдесят локтей. Три плюс пять — тоже восемь. Иисус Христос воскресил Лазаря через восемь дней после его смерти. Если двойку возвести в куб, будет восемь. И так можно продолжать до бесконечности.
— Почему это может быть важно для нас? — Пэгги разглядывала остатки фундамента под ногами.
— Думаю, то, что мы ищем, будет иметь некоторое отношение к числу восемь. Или числу, кратному восьми, — сказал Холлидей.
Он принялся измерять шагами длину одной стены, тогда как Вануну пошел в другую сторону.
— И все же, что мы ищем? — недоверчиво проговорила Пэгги.
— В черных водах твердыни Паломника нужно отыскать серебряный свиток, — рассуждал вслух Холлидей. — «Черные воды» предполагают, что наша цель кроется в темноте. Может быть, под землей, ниже часовни. Или даже еще ниже, чем подземный склеп под нею.
— Не исключено, что это пещера! — поддержал его профессор. — Здешние скалы — сплошной известняк. Грунтовые воды, стекающие с гор, размывают его. Я уверен — тут множество карстовых пещер. Как дырок в сыре.
— У меня клаустрофобия! — предупредила Пэгги. — Когда фотографировала Карлсбадские пещеры для «Нэшнл джиографик», думала, что сойду с ума от ужаса.
— Мы вас защитим, не бойтесь, — рассмеялся Вануну.
— Кажется, я что-то нашел, — сказал подполковник.
— По-моему, слишком быстро, — заметил профессор, поднимая голову.
Вместе с Пэгги они подошли к Холлидею, который стоял рядом с остатками алтаря.
— Вы скептически настроены, — усмехнулась журналистка.
— Труд археолога не бывает легким, а находки — быстрыми, — ответил Раффи. — Большинство из нас ничего никогда не находит, хоть и ищут всю жизнь.
— А я слышала, что парень, разыскавший Трою, был любителем. И свитки Мертвого моря нашел козопас или вроде того…
— Откуда вы это взяли?
— Мы с Доком беседовали за ланчем. Вчера в кафе. Он объяснил мне, что большинство важных археологических находок случайны.
— По-моему, Доку я не слишком-то нравлюсь, — прошептал Вануну, чтобы Холлидей не услышал.
— Не только вы, — весело отозвалась Пэгги. — Ему не нравятся все, кому нравлюсь я. Он очень ответственный.
— Кажется, вы дурачитесь… — задумчиво произнес профессор.
— Вы это о чем? — спросил Холлидей, расслышавший последнюю фразу.
Но Вануну сделал вид, будто заинтересован другим.
— Что вы нашли?
— Камень! — Подполковник указал себе под ноги.
— О! — воскликнула Пэгги. — Именно то, что мы ищем! И чем же этот камень отличается от сотен других?
— Он восьмиугольный. — Раффи присел на корточки, теряя всякую насмешливость.
Ладонью сгреб песок, открывая находку Джона целиком.
Серый булыжник три на три фута выглядел так, будто когда-то на нем была высечена надпись, стершаяся с годами.
— Часть церковного пола. В храме Гроба Господня примерно в этом месте находится вершина Голгофы.
— Итак, мы нашли восьмиугольный камень, — торжественно прокомментировала Пэгги. — Что из этого следует? Какие практические выводы?
— Все остальные камни — квадратные. — Вануну поднялся, отряхнул ладони. — И все расходятся от него. Это явно центр чего-то… Но чего? Я возвращаюсь к грузовику — нам нужны инструменты.
— Я с вами! — быстро сказала девушка.
Холлидей открыл было рот, но передумал и попросил настолько равнодушно, насколько смог:
— Не задерживайтесь особо.
— Постараемся, — ответил Вануну.
Джон какое-то время наблюдал, как парочка шагала через развалины к оставленному за воротами «лендкрузеру», склонив друг к дружке головы, будто были знакомы сто лет, иногда «случайно» сталкиваясь плечами, а когда они скрылись за выступом крепостной стены, присел и принялся разгребать песок и мусор с вымощенного пола. Судя по выступающим внутрь церкви из разрушенного фундамента камням, восьмиугольная плита находилась напротив вспомогательной часовни, возможно даже, алтаря Скорбящей Богоматери — отличительная особенность каждого храма, возведенного тамплиерами. Из дальнего детства, когда мальчишкой Холлидей прислуживал в алтаре, пришли строки латинского гимна, написанные ритмичным четырехстопным хореем:
Pertansivit gladius. Еще один меч…
Алтарь Скорбящей Богоматери в церкви Гроба Господня представлял собой каменную нишу, где стояла статуя плачущей Девы Марии и еще оставалось место для свечей. Наверняка, решил подполковник, алтарь Богоматери в Пелерине сооружен так же. Тогда восьмиугольный булыжник был расположен точно перед статуей.
Полуденное солнце припекало. От раскаленных камней шел ровный жар, как в очаге. Холлидей продолжал работать. В небе мельтешили крикливые желтоногие чайки, скользя с воздушных горок, как в парке аттракционов. Со стороны моря доносились глухие и монотонные удары прибоя о скалы.
К тому времени, как возвратились Пэгги и Вануну, Джон расчистил площадку двенадцать на двенадцать камней. Квадратные булыжники расходились веером от восьмиугольного. Кем бы ни был строитель, задумавший и выложивший пол, кое-что в геометрии он смыслил.
Пэгги и профессор принесли добротный набор инструментов, который Раффи, как истинный археолог, держал под рукой в багажнике «лендкрузера» просто так, на всякий случай. Геологический молоток, лопата с укороченным черенком, три совка, разного размера щеточки и кисти, а еще железки, вызвавшие у Холлидея устойчивую ассоциацию со стоматологическим кабинетом, и два мощных фонаря. А кроме того, Вануну притащил сумку-холодильник, забитую минеральной водой «Невиот», термос с охлажденным чаем и пластиковый судок с бутербродами.
— Вы хорошо потрудились, — сказал он, уважительно покивав.
— Я старался, — улыбнулся подполковник, смахивая пот со лба.
Профессор решительно раздал всем по бутерброду и уселся на фундамент церкви. Холлидей присел рядом, заглянул между двумя кусками хлеба и не сумел сдержать смешок:
— Где вы находите сэндвичи с ветчиной и сыром в Израиле?
— У меня есть свои источники, — подмигнул Вануну.
— Что будем делать дальше? — спросила Пэгги, отпивая из горлышка ледяной воды.
— Я, кажется, догадался… — ответил Холлидей, поднялся и с бутылкой подошел к центральному камню.
От вылитой воды поверхность булыжника потемнела, на ней проступили черточки, образовавшие рисунок.
— Будь я проклят… — прошептал израильский археолог, заглядывающий рейнджеру через плечо.
Два квадрата накладывались друг на друга и образовывали восьмиконечную звезду. В центре ее древние мастера выгравировали латинские буквы: Р и G.
— Что это? — охнула Пэгги, заглядывая через другое плечо.
— Звезда Лакшми, — объяснил Холлидей. — Ученые предполагают, что она символизирует восемь принятых в индуизме типов добродетели. Александр Македонский, прозванный Великим, привез этот знак из Индии, а позже вольные каменщики присвоили его себе.
— Это еще и арабский символ, — добавил Вануну. — Он ставится, как отметка, в конце каждой суры Корана. Кстати, несколько лет назад было сломано много копий, когда мусульмане захотели поменять клавиатуру на пишущих машинках и компьютерах. В западной раскладке используется шестиконечная звездочка, которую исламисты связывают со звездой Давида. Они требовали поменять звездочки на восьмиконечные.
— Какая глупость! — усмехнулась Пэгги.
— Таких глупостей хватает на Ближнем Востоке, — пожал плечами Раффи. — Могу сказать, что израильские учебники по математике не используют символа «плюс». А все потому, что он похож на крест — христианский символ. Вместо него вставляют знак подчеркивания. Да и у вас, насколько я знаю, не принято украшать рождественскую елку звездой Давида, несмотря на то что по рождению Иисус Христос был евреем.
— Мир погряз в глупости, — вздохнул Холлидей. — Именно из-за нее начинаются все войны.
— А что значит «PG»? — не унималась Пэгги.
— Понятия не имею, — ответил профессор.
— А я знаю. Вернее, догадываюсь, — сказал Холлидей.
На раскаленном камне вода быстро высыхала, рисунок исчезал.
— Ну так скажите! — потребовала журналистка.
— Pertansivit gladius. Пронзающий меч.
Вануну, присев около булыжника, принялся сноровисто работать двухдюймовой кистью и совком. Тщательно прошелся по всем восьми сторонам, вычищая набившиеся в шов песок и частицы земли. По случайности или по замыслу строителей между камнями не обнаружилось ни малейшего признака связующего раствора.
Подполковник налил немного воды в зазор. Она ушла без остатка.
— Интересно, — заметил Холлидей.
— Дайте-ка мне лом! — попросил профессор.
Пэгги вложила ему в ладонь затребованный инструмент. Археолог сунул плоский конец лома в узкую щель между камнями, надавил…
Булыжник приподнялся на дюйм. Вануну ловко переместил лом и снова налег.
Камень приподнялся еще на пару дюймов, и Холлидей заклинил его обломком известняка, не давая вернуться на место.
— «Обряд дома Месгрейвов», — сказала Пэгги, наблюдая за их стараниями.
— Прошу прощения? — не понял Вануну.
— Это из рассказов о Шерлоке Холмсе, — улыбнулся подполковник. — Дворецкий, служащий в английской семье, разгадывает код, заключенный в старинном обряде, который веками передавался от отца к сыну в семье его лорда. Он и его подруга, горничная, находят клад, закрытый плитой, поднимают ее рычагом. Но горничная, догадываясь, что ее хотят обмануть, заманивает дворецкого под плиту и выбивает подпорку. Там он и задохнулся…
— Оказывается, англичанкам нельзя доверять, — покачал головой археолог. Повернулся к Пэгги. — Надеюсь, вы не выбьете подпорку, когда я полезу под камень?
— Если вы не попытаетесь меня обмануть, — лукаво усмехнулась она.
— Давайте продолжим, — прервал их обмен любезностями Холлидей.
Они с Вануну взялись за камень.
— На счет «три»! Раз… Два… Три!
С трудом преодолевая тяжесть булыжника, они приподняли его, сдвинули в сторону и, не сговариваясь, уселись тут же, пытаясь успокоить дыхание. От напряжения руки подполковника мелко дрожали.
Пэгги заглянула в открывшееся восьмиугольное отверстие.
— И что там видно? — окликнул ее Холлидей.
— Лестница, — замирающим голосом ответила журналистка. — Каменная винтовая лестница.
— Ненавижу, ненавижу, ненавижу… — бормотала Пэгги, спускаясь вниз по ужасно узкой лестнице с опасно сглаженными ступенями, освещенной лишь лучом света от фонаря в руке Вануну.
В спертом воздухе витали запахи плесени, сырой земли и мокрого камня, плечи цеплялись за гладкие известняковые стены.
Проход становился все уже. Пэгги, казалось, чувствовала огромный вес скал над головой. Она дышала часто и глубоко, страдая от недостатка кислорода.
— По-моему, это очень плохая идея… — судорожно озираясь и поеживаясь, сказала журналистка.
— Вы всегда можете вернуться, — ответил Холлидей, не в силах сдержать улыбку, которую кузина, к счастью, не заметила из-за темноты.
Израильский профессор шагал первым с фонарем в одной руке и ломом в другой, а подполковник с геологическим молотком и вторым фонарем прикрывал тыл. Пэгги шла между ними, отчего еще больше ощущала тесноту.
— Вернуться? — язвительно процедила она. — И как, по-вашему, я это сделаю? Вы ведь загородили проход. Попробуй тут вернись… Кроме того, если бы я осталась наверху, то извелась бы, волнуясь о вашей судьбе.
— Как приятно, когда за тебя переживают! — рассмеялся Вануну.
— Насколько глубоко мы спустились? — раздраженно спросила девушка.
— Сто пятьдесят одна ступенька, — ответил Холлидей. — Я сосчитал. — Он быстро прикинул в уме. — Если принять высоту ступени за десять дюймов, то мы спустились под землю на сто двадцать пять футов.
— Тридцать восемь метров, если для вас это звучит приятнее! — Раффи сверкнул через плечо белозубой улыбкой.
— Заткнулись бы вы оба! — мрачно огрызнулась она. — Или я начну кричать. Правда, начну!
— От страха она становится агрессивной, — прокомментировал Холлидей.
— Это я уже понял! — ответил профессор.
— Заткнитесь! — рявкнула Пэгги.
— Расслабьтесь, — попытался увещевать ее подполковник. — Спуск не будет длиться бесконечно.
— С чего это вы так решили? — сварливо возразила она. — А вдруг это лестница к дьяволу? И мы будем спускаться вечно…
Девушка задыхалась, ей казалось, что сырые каменные стены давят на нее, стремясь похоронить заживо. Только чудом ей удавалось сдерживаться, чтобы не кричать от ужаса.
— Я вижу конец лестницы, — ободрил спутников Вануну, и через миг послышался влажный хруст гравия под его подошвами.
Несколько секунд спустя Пэгги шагнула с последней ступени в узкий — лишь чуть-чуть шире, чем лестница, — сводчатый проход. Пол покрывал толстый слой обломков выветренного известняка — будто тысячи раздробленных костей. Девушка поежилась. Здесь было еще противнее, чем на лестнице.
Холлидей тоже выбрался в тоннель. Вануну лучом света показал дальнейшее направление.
— Мы опускаемся еще глубже, — заметил подполковник на ходу.
— Спасибо, что напомнили! — ехидно ответила Пэгги.
— Любопытно бы узнать, куда мы попали? — не обратил внимания на ее издевку подполковник. — Некая средневековая версия норы священников?
— Что? Что значит — нора священников? — удивилась Пэгги.
— В елизаветинские времена, — охотно пояснил Вануну, — католики рыли тайные ходы из своих домов и из церквей, по которым могли убежать, если бы за ними явились гугеноты, подчас охотившиеся на католиков. Так же иногда поступали и евреи, оказавшись на оккупированной нацистами территории.
— В ваших головах содержится так много информации, что иногда мне становится страшно…
Внезапно проход расширился, и они оказались в зале, высеченном в скале. С двадцатифутового потолка свисали тонкие известковые сосульки, частые, словно иглы дикобраза. На их кончиках сверкали, отражая свет фонаря, капельки воды. Морось покрывала неровные стены. Зато пол состоял из плотно пригнанных друг к другу булыжников, как в церкви наверху.
У стен валялись груды битых черепков, как будто здесь расколотили целую гору цветочных горшков, а в дальнем конце зала исследователи разглядели огромную железную дверь, всю в потеках известкового налета и ржавчины. Тяжелый засов лежал на мощных скобах, запирая створки.
Вануну наклонился и поднял с пола черепок.
— Терракота. На глазок я сказал бы, что это пятилитровый сосуд. Вино или оливковое масло. Может быть, даже вода, хотя пятилитровые емкости для нее обычно не использовали. Зато терракота долго сохраняла воду прохладной… — Он повел лучом вдоль стены. — А больше тут ничего нет.
— Тут и так достаточно прохладно. Без терракоты, — произнесла Пэгги, подозрительно оглядывая зал, похожий на пещеру. Ее начала пробирать дрожь — в самом деле, под землей было градусов на десять или даже пятнадцать холоднее, чем на поверхности.
— Не вижу никакого смысла, — задумчиво протянул Холлидей.
— Прошу прощения? — вежливо переспросил Вануну, поднимая еще один черепок.
— Лестница, по которой мы спустились. Ее нельзя использовать для доставки сосудов с вином или маслом. Или чего-либо еще, более-менее громоздкого. Ступени слишком узкие — не пронести.
— Да? — удивилась Пэгги.
— Именно так. Независимо от того, что здесь хранилось, вынести его могли только другим путем. Не через часовню. — Раффи поддержал подполковника.
— Значит, нам нужно искать другой путь, — закончил Холлидей.
— Вы хотите сказать, что нам нужно пройти через во-он ту здоровенную дверь? — спросила Пэгги.
— Не надо так пугаться, — ободрил ее Джон.
— Я знала, что вы именно это скажете…
Они подошли к двери, отличавшейся действительно немалыми размерами — приблизительно пять футов в ширину и пятнадцать в высоту. И ни малейшего намека на петли.
— Могут быть стержни вверху и внизу, — предположил Холлидей. — Вращающаяся дверь.
— Давайте вначале уберем засов, — ответил Вануну. Он постучал ломом по скобам, сбивая ржавчину, пошатал тяжелую металлическую полосу, просунув лом между ней и дверью. Втроем они подняли засов и положили его на пол у стены.
Вытерев испачканные ладони о брюки, профессор толкнул дверь. Вначале легонько, а потом посильнее. Створка не шелохнулась. Тогда он поступил с нею, как с каменной плитой наверху, — вставил плоский конец лома между железным окрайком и стеной. Вдвоем с Холлидеем они налегли всем весом. В первое мгновение не произошло ничего, а затем раздался отвратительный скрежещущий звук. Дверь поползла по каменной кладке и приоткрылась на несколько дюймов.
— Ни у кого нет WD-40? — скривилась Пэгги.
Джон и Раффи передохнули секунду-другую и повторили. На третий раз дверь открылась достаточно, чтобы протиснуться сквозь зазор.
— Пожалуй, здесь никто не ходил тысячу лет, — заявил Холлидей. — Кто пойдет первым?
— Прошу вас, полковник. — Вануну сделал широкий приглашающий жест. — В конце концов, это же ваша идея, ваш поиск…
— А давно ли тут последний раз ползали змеи? — недоверчиво произнесла журналистка. — Вообще, в Израиле водятся змеи?
— Конечно! — кивнул профессор. — Помните гадюку, которая укусила Клеопатру?
— А подземные змеи?
— Только червеобразная слепозмейка.112
— На что она похожа?
— На червеобразную слепозмейку.
— Очень смешно.
— Они черные, блестящие. Дюймов десять длиной. И не ядовитые.
— А еще какой-нибудь гад?
— Скорпионы-альбиносы. Это такая разновидность.
— Замечательно! Слепые змеи и белые скорпионы! Великолепно!
— Я захожу, — сказал Холлидей. — Кто-нибудь идет со мной?
Включив свой фонарь, он бочком протиснулся в щель и исчез в темноте. Следом вошла Пэгги, а за ней — Вануну.
Коридор за дверью полностью отличался от того, что вел от лестницы к залу. Стены — неотесанная скала, пол — неровный, весь в угловатых обломках, а потолок… Потолка как такового не было вовсе. Расселина в скале, уходящая так высоко, что терялась во мраке. Скорее всего, они шли по огромной трещине в земной коре, возникшей тысячелетия назад в результате землетрясения или иной катастрофы.
— И гласом Саладина-покойника нас в новую битву покличет. — Подполковник напомнил строки из зашифрованного послания. Прислушался к эху своего голоса. Покачал головой.
Тени от скальных уступов метнулись вслед за лучом света, будто летучие мыши.
— Док, вы становитесь похожим на кентервильское привидение, — усмехнулась девушка.
— Прошу прощения…
— Проход раздваивается! — предупредил Вануну.
И правда, трещина разделялась на две. Левая — узкая с невысоким потолком, скорее лаз. Зато правая — более широкая. Скорее всего, она и была продолжением первоначальной расщелины.
— И какой путь выберем? — вздохнул Холлидей.
— Хоть монетку кидай, — ответил профессор. — Никакого знака, никакого намека.
— Да, это не шоссе, указателей не расставили, — рассмеялся подполковник.
— Мое мнение — идем направо, — твердо заявила Пэгги. — Если быть честной, я просто хотела бы убраться из этого ада как можно быстрее, но как подумаю, что на обратном пути снова эта треклятая лестница… Уж лучше вперед. Вдруг на том конце нас ждет ковровая дорожка?
Вануну глянул на Холлидея:
— Вы не против, Док?
— Меня вполне устраивает это предложение. — Рейнджер пожал плечами.
Ширина правого прохода позволяла идти в ряд. Через две сотни ярдов трещина внезапно закончилась в огромной пещере. Неподалеку гремел водопад.
— Невероятно… — выдохнула Пэгги, когда мужчины посветили по сторонам. — Я в жизни не видела ничего подобного!
Посреди пещеры раскинулось подземное озеро. Из расселины в скале в него низвергался водопад. Вода, срываясь с высоты пятьдесят футов, вспенивала черную как смоль поверхность.
Тут уж поразился и скептически настроенный профессор археологии.
— В черных водах твердыни Паломника, — прошептал он, захваченный открывшимся зрелищем, — тайного знания пленник серебряный свиток отыщет… Уверен, что мы его нашли.
— Где? — воскликнула Пэгги. — Все, что я вижу, лишь большой водоем. Или вы думаете, что сейчас из озера поднимется рука и предложит нам свиток, словно Экскалибур королю Артуру?
— Очень может быть, — пробормотал Холлидей взволнованно.
Он осветил лучом фонаря маленький остров посреди водной глади. Этот клочок суши создавался миллионы лет — капельки воды с потолка пещеры срывались вниз и падали, высыхали, оставляя мельчайшие частички растворенного кальцита, и так год за годом, век за веком пригорок рос над поверхностью озера. Сейчас он и подобное оплывшей свече образование, свисающее с потолка, тянулись друг к другу, словно разлученные любовники. Возможно, через тысячу лет они срастутся, образовав каменную колонну.
— Ну и что с того? — заявила журналистка. — Я вижу самый обычный сталактит, торчащий из воды. Что в нем такого особенного?
— Сталагмит, — поправил ее Вануну. — Сталактиты растут вниз, а сталагмиты — вверх.
— Да мне все равно! — сердито топнула ногой Пэгги. — Здесь холодно, здесь жутко, здесь нет никакого свитка. Хоть серебряного, хоть платинового! Может быть, нам лучше вернуться?
— Посмотрите на основание сталагмита, — остановил ее порыв Холлидей, удерживая луч неподвижно.
— Это не природное образование, — суверенностью сказал Вануну. — Слишком правильные углы. А снаружи натеки, тут я возразить не могу. Словно шоколадная глазурь на печенье.
— Вы имеете в виду, что островок рукотворный? — заинтересовалась девушка.
— Алтарь? — предположил рейнджер.
— Очень может быть… — кивнул профессор.
— Вы хотите сказать, что пресловутый серебряный свиток может находиться под коркой камня? — решила внести ясность Пэгги.
— Может, — согласился Вануну, подходя к кромке воды.
— Тогда давайте пойдем и узнаем.
— Каким образом? — поежился Раффи.
Она пожала плечами.
— Просто сплавайте на скал у и долбите ее молотком, пока не счистите всю скорлупу. А потом заберите то, что лежит под натеками, и возвращайтесь. По-моему, проще, чем банку с пивом открыть.
— Я предпочел бы использовать не молоток, а хорошие инструменты…
— К черту инструменты! Давайте возьмем, что бы там ни было, и уберемся подальше отсюда!
— Я вам не говорил, что пловец из меня никудышный?
— Тут не больше двухсот футов. Даже хомяк способен переплыть!
— Я вообще не умею плавать, — потупился Вануну. — Даже не учился никогда.
— А вы, Док? — не унималась Пэгги.
— Плыть — ваша идея, — ответил Холлидей. — Я предпочел бы вернуться сюда позже… Скажем, завтра. С резиновым плотом и полным набором инструментов. Тогда все можно сделать аккуратно. Как положено.
— И опять спускаться по этой чертовой лестнице? — Пэгги передернуло. — Да ни за что!
Она сбросила босоножки и расстегнула джинсы.
— Что вы делаете? — воскликнул Вануну.
— Собираюсь плыть, — ответила девушка, присаживаясь на обломок скалы и снимая брюки. Потом стянула через голову футболку. Протянула руку. — Молоток!
Холлидей с усмешкой протянул ей инструмент, который Пэгги засунула за пояс трусиков. Раффи смотрел на нее как на сумасшедшую.
— Что? — нахмурилась Пэгги. — Мне нужна эпиляция зоны бикини?
Профессор густо покраснел.
Девушка подошла к озеру и, коснувшись воды кончиками пальцев, вздрогнула.
— Холодная!
— Неужели, детка? — улыбнулся Холлидей. — Если вы купались в ручье позади дома дяди Генри в мае, то уж не замерзнете в израильском озере в августе.
Она обожгла его взглядом и шагнула в воду, обхватив плечи руками.
— Наверняка здесь водится какая-то гадость! — Она обернулась к Вануну и Холлидею. — Дно скользкое и противное!
— Это бактериальные пленки, — пояснил Раффи. — Так образуется ил. Но бактерии не кусаются.
— И никаких слепых змей-червяков?
— Никаких слепозмеек. Они не живут в воде.
Пэгги сделала еще шаг и погрузилась до талии. Вдохнула поглубже и нырнула. Появившись над поверхностью, она взвизгнула так, что эхо пошло под сводами пещеры.
— Ледяная! И соленая!
Но, несмотря на возмущение, девушка поплыла вперед, толкая себя мощными гребками.
— Поразительно! — испуганно прошептал Вануну. — И очень красиво!
— У нас в семье она всегда была дельфинчиком, — с гордостью отозвался Холлидей. — Но такое купание в диковинку даже для нее.
Меньше минуты потребовалось Пэгги, чтобы достичь каменного островка и вскарабкаться на него. Там она ладонями отжала волосы и вытащила молоток.
— Какие будут рекомендации?! — перекрикивая водопад, обратилась она к мужчинам.
— Известковые натеки не такие прочные, как кажутся! — ответил Вануну. — Прикиньте сами, где удобнее их сколоть!
Журналистка занесла молоток, примериваясь ударить.
— Тысячелетняя работа матери-природы… — сокрушенно вздохнул профессор.
Железо грянуло о камень — будто зазвонил церковный колокол. Пэгги подумала и стукнула еще раз.
— Раскалывается! — воскликнула она взволнованно.
После нескольких сильных ударов она остановилась передохнуть.
— Похоже, тут статуя!
И снова тюкнула молотком.
На берегу Вануну вздрагивал от каждого удара.
— Статуя… — шептал археолог. — А она ее разрушает…
Внезапно Пэгги остановилась.
— Что там? — спросил подполковник.
— Там что-то внутри!
Теперь удары стали чаще, но слабее, осторожнее.
— Что там? — повторил Холлидей.
Пэгги не ответила, засовывая молоток за трусики. Когда она выпрямилась, в ее руке был какой-то предмет.
— Что? Что вы видите? — нетерпеливо поднимаясь на цыпочки, спросил Вануну.
— Похоже на флягу или что-то в этом роде… Плохо видно.
Девушка вновь нырнула и поплыла на боку, загребая одной рукой. Через минуту она, цокая зубами и покрытая «гусиной кожей», вышла на берег и вручила находку Джону.
Неизвестный предмет оказался алебастровым сосудом, похожим на бутылку десяти дюймов длиной и трех в диаметре, на одном конце запечатанную черным веществом — то ли смолой, то ли сургучом.
— Мне показалось, что это была статуя Девы Марии, — сказала Пэгги, с трудом сдерживая дрожь, взяла футболку и сунула голову в ворот. — Статуя из глины. А это она держала в руках — я видела пальцы. — Присев на камень, девушка натянула джинсы. — Это свиток? Тот самый, что мы ищем? Вы уверены?
— Кто-то очень постарался, чтобы спрятать его, — задумчиво произнес Холлидей.
— Так давайте откроем!
— Не здесь! — решительно воспротивился Вануну. — Нам понадобятся специальные инструменты.
— Зачем? Самый лучший инструмент — молоток!
— Простите, Пэг, но Раффи прав, — поддержал археолога Джон. — Мы понятия не имеем, что находится в бутылке и в каком оно состоянии. Открывать ее нужно в особых условиях, не в пещере.
— Лучше всего в моей лаборатории в университете, — предложил профессор.
— Ну, если вы настаиваете… — Она пожала плечами. — А теперь мы можем выбираться отсюда?
Из темноты до них долетел приглушенный расстоянием, но вполне узнаваемый звук. Кто-то чихнул.
— Вот дерьмо! — охнула Пэгги.
— Мы здесь не одни! — напрягся Холлидей.
— А кто еще? — нервно спросил Раффи.
— Никто не знал, куда мы отправились… — быстро проговорила Пэгги, вскакивая и застегиваясь.
— Люди Келлермана могли следить за нами, — проворчал рейнджер.
Снова кто-то чихнул, потом послышался скрежет — именно с таким противным визгом открывалась заржавевшая подземная дверь.
— Ben-zona!113 — выругался на родном языке Вануну.
— Что будем делать? — Пэгги огляделась по сторонам.
— Убираться. И чем быстрее, тем лучше! — В голосе Холлидея страха не слышалось, только озабоченность.
— А какой дорогой? — деловито произнес Раффи. — Тот путь, по которому мы пришли, похоже, отрезан. Не хотелось бы мне идти им навстречу!
— По второму туннелю! — предложила девушка.
— А что, если там тупик? — Холлидей покачал головой. — Они прижмут наши задницы к стене. И что?
— Мы и сейчас в ловушке! — Пэгги подняла молоток. — Может, нужно остаться и сопротивляться?
— Молотком?! — Рейнджер чуть не расхохотался. — В последний раз, когда я видел этих парней, они были вооружены автоматическими пистолетами. Нет, побеждают, если знают, когда можно сражаться и когда нельзя…
— Сунь Цзы?114 — спросил Вануну.
Холлидей кивнул.
— Философия — это здорово, парни! А что делать-то будем?
Профессор огляделся, подумал мгновение-другое, а потом его лицо озарилось догадкой.
— Вы говорили, вода соленая? — спросил он Пэгги.
— Да!
— А теперь смотрите на эти темные отметки на скалах!
— Прилив! — сообразил подполковник. — Вода в озере поднимается!
— А это значит, что где-то должна быть связь озера с морем! Да в любом случае, если бы ее не было, водопад давно заполнил бы всю пещеру!
— Смотрите! — Пэгги ткнула в темноту.
Там, в темной глотке расщелины, по которой они пришли, мелькали пока еще слабые отсветы фонарей. Лучи бегали по стенам и неуклонно приближались.
— Давайте поторопимся, — скомандовал Холлидей.
Они поспешно зашагали по узкой отмели между береговым срезом и стеной пещеры и вскоре нашли то, что искали, — узкий лаз, почти незаметный в темноте, по дну которого стремительно бежал поток. Вода едва достигала колен, но отполированные породы свидетельствовали, что иногда ее уровень значительно повышается.
— Быстрее! — Джон бросил взгляд на отблески в трещине.
Надо было убираться, иначе люди Келлермана выйдут к озеру и заметят их.
— Там глубже не станет? — сглотнув комок в горле, спросил Вануну. — Я же говорил, что не умею плавать…
— Не бойтесь, профессор, я не дам вам утонуть. — Пэгги обняла археолога за талию, и они вместе нырнули в лаз.
Холлидей последовал за ними, сжимая алебастровую бутылку.
Быстрый поток застал их врасплох — сбил с ног и потащил прочь от озера по узкому, больше похожему на звериную нору проходу. Вануну закричал, но хлынувшая в рот вода заставила его замолчать. Он бестолково размахивал руками и бултыхался, но Пэгги пока удавалось удерживать голову профессора над поверхностью.
— Все в порядке! Все в порядке! — повторяла она словно заклинание.
Оглядываясь, девушка пыталась увидеть кузена, но заметила только свет его фонаря. Внезапно что-то твердое ударило в спину. Несколько мгновений потребовалось, чтобы сообразить — это дно подземной реки, которая вдруг обмелела. Пэгги хотела предупредить Холлидея, но раньше, чем она успела открыть рот, скала, скользкая из-за той же бактериальной пленки, что покрывала дно озера, ушла из-под ног, и течение повлекло их с Вануну с огромной скоростью.
Стремительно скользя в каменной трубе, которую вода точила в скале не одну тысячу лет, они переворачивались, ударялись коленями и плечами, но продолжали сжимать друг друга в объятиях.
Дневной свет больно ударил по глазам, когда поток вышвырнул их в новую пещеру, открывающуюся в море.
Пролетев шесть или семь футов, они шлепнулись на мелководье.
Вануну, потеряв голову от паники, отчаянно бился, захлебываясь и выпучив глаза. Пэгги без всякой жалости схватила его за волосы и поволокла к узкому галечному пляжу, видневшемуся в нескольких ярдах. Почувствовав близкое дно, археолог принялся грести «по-собачьи», поднимая тучу брызг.
Еще три шага, и Пэгги встала на ноги. Вануну нащупал опору раньше и рывком, будто кит, выбросился на берег. Позади раздался громкий всплеск, и девушка, обернувшись, увидела вылетевшего из дыры в скале и упавшего в воду Холлидея.
Через несколько секунд подполковник вынырнул, держа старинную бутылку над головой. Пэгги протянула ему руку, помогая выбраться на сушу.
Наконец они смогли оглядеться и оценить ситуацию, в которой оказались.
— Я потеряла молоток, — сказала Пэгги, отбрасывая упавшие на глаза мокрые волосы.
— Мы в аду? — Вануну, стоя на четвереньках, отплевывал и выкашливал воду из легких.
Холлидей медлил с ответом, рассматривая пещеру. Скорее всего, они оказались в небольшом гроте, пробитом волнами — сто футов в длину и пятьдесят в ширину. Пещерка выходила на озаренный полуденным средиземноморским солнцем песчаный берег, а в глубине, где они очутились, прибой намыл кучу темной гальки. Стены покрывали узоры высохшей соли — следы повышения и падения уровня моря в разные годы и эпохи.
По всей видимости, здесь не так давно были люди. Связанные в цепь ржавые пятидесятигалонные бочки перегораживали вход в пещеру, на галечниковой полоске валялись бухты каната, несколько сломанных корзин и нечто, похожее на портативный компрессор.
На волнах покачивался привязанный к высеченному из скалы пирсу маленький катер, вернее, моторная надувная лодка на жестком каркасе, раскрашенная в разные оттенки серого и коричневого, что выдавало ее военную принадлежность. На носу четырнадцатифутовой посудины Холлидей разглядел эмблему: щит с крыльями летучей мыши.
— Она выдержит нас? — спросила Пэгги.
— Надо посмотреть, получится ли ее запустить!
Подполковник вручил кузине бутылку и, миновав неширокую полоску пляжа, вскарабкался на причал. Довольно быстро он обнаружил ржавое, выглядевшее очень старым кольцо, к которому была привязана лодка. Надежный морской узел удержал бы ее даже во время урагана.
Пульт управления казался простым — пять табличек на иврите, щель для ключа зажигания, рычаг дросселя и маленькое рулевое колесо из пластика. Холлидей открыл коробку под рулем и вытащил пучок проводов. Зеленый, желтый, красный… По всей видимости, красный — это «плюс», рассудил рейнджер, а зеленый — «минус» на аккумуляторе. Он зубами сорвал оплетку и соединил проводки. Таблички осветились. Скрутив жилы проводов, подполковник нажал кнопку стартера. И свершилось чудо, на которое он никак не рассчитывал. Двигатель заурчал.
— Карета подана! — усмехнулся Холлидей, приглашающе взмахнув рукой.
Пока Вануну спускался в лодку, Пэгги развязала узел и присоединилась к мужчинам.
Джон посильнее оттолкнулся от пирса, а потом развернул моторку носом к выходу из пещеры.
— Где здесь показан уровень топлива?
— Вот здесь. — Раффи ткнул пальцем в одну из табличек. — Если прибор не врет, у нас половина бака.
— А до Хайфы далеко?
— Бат-Галим115 примерно в семи милях, — ответил Вануну. — Гавань чуть-чуть дальше, за мысом.
— Тогда давайте рванем отсюда ко всем чертям на нашем «додже»!
И Холлидей взялся за рукоятку дросселя.
Надувная моторка преодолела расстояние до гавани Хайфы меньше чем за полчаса. За это время Вануну успел несколько раз поменять цвет лица, окрашиваясь в различные оттенки зеленого. Он не только не был пловцом, но еще и страдал морской болезнью.
Даже не пытаясь вернуть лодку ее законным владельцам, чтобы не погрязнуть в трясине местной бюрократии, Холлидей попросту подрулил ближе к берегу около гостиницы «Меридиан» и бросил плавсредство там.
Вернуться в Иерусалим с находкой оказалось довольно просто. У входа в гостиницу они недолго поторговались с таксистом по имени Башир, и за двести шекелей их подвезли к замку Пелерин. «Лендкрузер» стоял нетронутый на том же самом месте, где его оставили. И никаких признаков другого автомобиля, за исключением следа от протекторов в пыли неподалеку от дороги. Тяжелый грузовик, судя по ширине колес.
Насколько Джон мог заметить, на обратном пути к Иерусалиму за ними никто не следил. После пяти часов гонки на забитом транспортом шоссе они без особых приключений вернулись в университет и сразу направились в лабораторию Вануну, расположенную в цокольном этаже археологического факультета.
Лаборатория представляла собой комнату без окон шириной примерно двадцать футов, а длиной не меньше плавательного бассейна «Олимпик». Вдоль одной стены протянулись ряды металлических ящиков от пола до потолка, а около противоположной — столы с компьютерами, принтерами, сканерами, а также с неимоверным количеством оборудования, предназначение которого оставалось для Холлидея загадкой. С грехом пополам он сумел опознать только спектроскоп, микроскоп с лазерной подсветкой, портативный рентгеновский аппарат и резервуар для ультразвуковой очистки образцов.
По оси комнаты под мощными лампами дневного света располагались столы для предварительной очистки и сортировки экспонатов. Здесь же в широких лотках были аккуратно разложены всевозможные инструменты, в баночках и бутылках стояли кислоты, щелочи и лаки для обработки поверхностей. В общем, все, что могло пригодиться археологу-реконструктору.
Благодаря летнему периоду отпусков и каникул лаборатория пустовала. Научные сотрудники и аспиранты отдыхали, а потому Пэгги и Холлидей оказались единственными посетителями святая святых профессора Вануну.
Раффи уложил алебастровую бутылку на стол, включил лампы. От яркого света заболели глаза. Профессор присел на высокий табурет, пригласив спутников занимать сиденья по правую и левую руку, вытащил из коробки пару резиновых перчаток. Затем он выбрал из россыпи инструментов на подносе нож «Экс-Экто» со сменными лезвиями из высококачественной стали.
Первым делом Вануну взвесил бутылку и записал вес в блокнот, лежавший тут же. После он внимательно обследовал все трещинки и неровности на бутылке с помощью флуоресцентной лупы.
— Запечатано своего рода мастикой, — сказал он.
— Мастикой? — удивилась Пэгги.
— Эластичная смола, напоминающая каучук. В Средние века ее часто использовали как лекарственное средство, а также в качестве герметика. Высохнув, она приобретает желтый цвет и становится исключительно хрупкой.
— Ее можно чем-нибудь растворить? — спросил подполковник, наблюдая за ножом «Экс-Экто».
— Конечно! Можно даже подобрать вполне неядовитый растворитель. Но, я думаю, более безопасно разрубить пробку. Так меньше вероятность повредить содержимое сосуда.
Вануну обстукал рукояткой ножа керамическую поверхность горлышка, тупой стороной лезвия нащупал и расширил щель под пробкой. Работал он очень осторожно и затратил на эти простые действия не меньше десяти минут.
Пэгги и Холлидей, задержав дыхание, наблюдали, как археолог взял хирургические щипцы с длинными «губками» и одним мягким движением вытащил затычку. Повернув горлышко к свету, он заглянул внутрь.
— Что там? — прерывающимся голосом спросила журналистка.
— Что-то есть…
— Но что же?
— Потерпите чуть-чуть.
Профессор медленно и плавно засунул щипцы в горловину сосуда. Сосредоточенно повозился там, а потом отложил инструмент.
— Не подходит… — пояснил он. Поковырялся на подносе, выбрал подходящие щипцы — с широкими и плоскими захватами на концах.
— Что-то похожее я видела у своего гинеколога, — смущенно пробормотала Пэгги.
— Почти угадали, — кивнул Вануну, снова запуская орудие в бутылку. — Это акушерские щипцы для извлечения младенцев…
Помучившись немного, он попросил Холлидея:
— Возьмите эту вазу покрепче и держите!
А сам взялся за щипцы двумя руками.
Подполковник незамедлительно пришел ему на помощь, крепко обхватив ладонями шершавый алебастр. Медленно, с мучительной осторожностью Вануну вытаскивал захваченную добычу.
— Похоже, мальчик! — прищурилась Пэгги. — Или кусок глушителя от моего старого «форда эскорт».
— Это свиток! — взволнованно сказал Раффи.
— Я не буду говорить, на что это похоже… — заметил Холлидей.
— Кузен подразумевает, что это похоже на большую какашку, — невозмутимо объяснила девушка.
В самом деле, предмет, зажатый в акушерских щипцах, выглядел не слишком презентабельно: продолговатый, темный, шероховатый.
— Коррозия, — заявил профессор. — Даже благородные металлы в конце концов темнеют. И серебро, увы, не исключение.
— Как вы будете ее удалять?
— Тщательно. Вначале электролитическая ванна, потом обработка струей воды. И в заключение несколько минут в ультразвуковом очистителе, чтобы избавиться от окислов и посторонних въевшихся частиц.
— А потом? — нетерпеливо расспрашивала Пэгги. — Потом вы сможете его развернуть?
— Очень сомневаюсь. Он наверняка разрушится. — Вануну покачал головой. — Очистив свиток, я постараюсь аккуратно разрезать его лазером на полосы. Если коррозия обнаружится внутри, то цикл очистки придется повторить с каждым куском. Потом я просвечу полосы рентгеном, сфотографирую их и наконец запечатаю каждый в прозрачный пластик. Вот тогда, может быть, вы сможете прочитать послание из глубины веков. Если оно, по счастливой случайности, сохранилось.
— Сложная работенка, — уважительно произнес Холлидей. — А нам что делать тем временем?
— Вернитесь в гостиницу. Пообедайте в старом городе. Я вам рекомендую заведение под названием «Дружище Эмиль». Вы найдете его неподалеку от базара, на улице Эл-Ханка. Скажете Эмилю, что от меня. А утром позвоните мне — по всей видимости, тут придется провозиться всю ночь.
— Мы могли бы побыть с вами, — сказала Пэгги.
— Нет, не могли! — отрезал подполковник. — Оставьте человека в покое. Пусть спокойно работает.
— Вы точно не хотите, чтобы мы остались? — обратилась девушка к Вануну.
— Идите отдыхать, а я поработаю, — попросил Вануну. — В первые же полчаса вам осточертеет наблюдать за мною. Купите книгу о «Медном свитке»116 в университетском книжном магазине на выходе с территории. Займитесь самообразованием. — Он улыбнулся.
— Хорошо, — согласилась девушка, но, прежде чем отправиться к выходу вслед за Холлидеем, наклонилась и быстро чмокнула растерявшегося профессора в щеку.
Район, называемый в Иерусалиме старым городом, окружала крепостная стена. Этот памятник древнего зодчества, площадью около половины квадратной мили, располагался в юго-западной части современного города. С середины девятнадцатого века его разделили на четыре обособленные зоны: христианский квартал на северо-востоке, мусульманский квартал на северо-западе, еврейский — на юго-востоке и армянский — в юго-западном углу.
В двадцатые годы двадцатого века, когда территория Палестины находилась под британским управлением,117 некий человек по имени Рональд Сторс, обладающий фантазией Уолта Диснея, недавно назначенный губернатором города, отдал распоряжение в обязательном порядке использовать для строительства в старом и новом Иерусалиме только добываемый неподалеку иерусалимский камень.118 Кроме того что это давало населению дополнительные рабочие места, местный материал придал городу единообразный вид. Старый город сохранил исторический колорит, за что губернатора и по сей день хвалят архитекторы, защитники природы и гиды.
Крепостная стена сжимала историческую часть города, словно две гигантские ладони. В сложной сети извилистых и переплетающихся между собой улиц вряд ли нашлась бы дюжина более-менее просторных, а большинство было не шире раскинутых рук среднего человека.
«Дружище Эмиль», как и говорил Вануну, обнаружился на узкой улице в христианском квартале Иерусалима, неподалеку от Дамасских ворот. На двери маленького кафе висела овальная табличка с нарисованными тарелкой, вилкой, ножом и непонятными полосками, должно быть обозначавшими поднимающийся над супом пар.
Обеденный зал изнутри выглядел будто высеченный из камня. Столешницы из лазурной керамической плитки в окантовке из светлого дерева, простые стулья с прямыми спинками. Пэгги когда-то целый месяц вела фоторепортаж о войне в Бейруте, а потому отлично разбиралась в здешнем меню. Она заказала целую кучу вкусных яств на квадратных тарелках и гору свежеиспеченного лаваша. Холлидей с удовольствием попробовал и баба гануш, и киббех биль саниех, и карабадже халаб, и муха-марра — сладкие и пряные, жирные и наперченные блюда ближневосточной кухни. К еде полагалось несколько бутылок ледяного «Маккаби Пильзнер».
После обеда Эмиль, владелец кафе, отвел гостей в маленькую комнату позади обеденного зала, где они наслаждались крепчайшим кофе со сладкой пахлавой, опираясь на огромные мягкие подушки.
— Наверное, так сарацины пытали пленных крестоносцев, доводя их до ожирения и кариеса, — счастливо проговорила Пэгги, слизывая медовую глазурь с пальцев. — Да… Эта жизнь — по мне!
— Давайте не будем забывать, что уже пятеро погибли. И число жертв, к сожалению, может возрасти… — Холлидей пригубил кофе. — Это вам не игра типа «Кругосветное путешествие в погоне за Кармен Электрой»… Или как там ее зовут?
— Сандиего.119 Ее зовут Кармен Сандиего, — вздохнула Пэгги. — Расслабьтесь, Док. Я всего-навсего пытаюсь мыслить позитивно.
— Ну, простите… Я вот тоже пытаюсь мыслить и, главное, осмысливать некоторые события, которые кажутся несколько подозрительными.
— Например?
— Хотите примеров? Пожалуйста! Отец Бродбента, якобы нашедший меч вместе с дядей Генри. Теперь-то мы знаем, что это чистой воды вранье. Кэрр-Харрис, если помните, даже не упоминал его фамилию. Тогда откуда Бродбент-младший мог узнать о мече?
— А еще?
— Кто известил людей Келлермана, что мы отправляемся в Англию? Откуда они узнали, что мы приплыли во Фридрихсхафен? А ведь они знали о нас, едва мы покинули паром. И тот монах…
— Брат Тимоти?
— Да, именно он. Брат Тимоти будто знал заранее, что мы явимся на виллу Монтесано. И когда явимся. Он словно ждал нас. А теперь есть еще и добрый, отзывчивый профессор, взявшийся нам помогать…
— Раффи? — нахмурилась девушка. — Что вы имеете против него?
— Он слишком хороший. Будто положительный герой из дешевой книжки.
— О нем говорил Брейнтри, тот парень из Торонто. И он предложил обратиться к Раффи. Как вы думаете, он тоже вовлечен в некий международный заговор с целью воспрепятствовать нашим поискам? — язвительно заметила она.
— Я не знаю, Пэг. Я думаю о том, что здесь есть какая-то связь. Но вот какая?
— По-моему, у вас начинается мания преследования.
— Дерек Кэрр-Харрис убит. Один из парней, стрелявших в него, убит. Два охранника Келлермана так же мертвы, как и старый Руди Драбек. Это не паранойя, это очевидный факт.
— Какой из ваших очевидных фактов имеет отношение к Раффи?
— Он слишком вовремя появился.
— Ну и что? Это повод, чтобы подозревать человека?
— Текст, расшифрованный с помощью золотой проволоки, отсылает нас к замку Пелерин. Замок сейчас в запретной зоне, которая контролируется военными. И вдруг, о чудо! У Раффи Вануну тут же находится приятель, помогающий выбить разрешение на въезд. В подземелье нас почти поймали, прижали к стене, казалось бы, все… Но нет! В подводной пещере привязана лодка. Исправная и заправленная горючим, как раз чтобы добраться до Хайфы. Это очень подозрительные совпадения. Такого не может быть.
— Раффи звонил своему другу из «Меридиана», спрашивал о лодке. Тот объяснил, что лодку оставили там нарочно — в следующие выходные военные планировали какие-то исследования в заливе или что-то вроде этого…
— Вот словам насчет «что-то вроде» мне почему-то хочется верить больше, чем другим объяснениям.
— А по-моему, вас просто волнует, что я ему нравлюсь и он мне небезразличен тоже! — возмутилась Пэгги.
— И это тоже, — не стал спорить подполковник.
— Вы слишком старомодны, словно не из этого века! Ешьте лучше пахлаву!
Эмиль, вежливо покашляв, появился в дверях. Со сконфуженной улыбкой он объяснил, что посетители засиделись и кафе уже пора закрывать. Холлидей глянул на часы: начало одиннадцатого.
— В самом деле, пора возвращаться в гостиницу.
Поблагодарив хозяина за великолепную еду и расплатившись по счету, Пэгги и Холлидей вышли из кафе на узкую улочку Эл-Ханка. К вечеру воздух стал прохладным, и девушка зябко поежилась.
Они остановились в гостинице «Американ колони» в десяти минутах ходьбы от Дамасских ворот. Несмотря на поздний час, в квартале кипела жизнь. Толпы туристов, болтающих на десятках языков, и мелких торговцев, удерживающих на головах подносы с фруктами и свежей выпечкой, сновали туда-сюда. Ветерок разносил ароматы специй и раскаленного камня. Звучала музыка.
Если убрать рок-н-ролл и добавить в тесноту людского потока несколько ослов, можно с уверенностью заявить: Иерусалим почти не изменился за последние две тысячи лет.
На полпути к Дамасским воротам Холлидей почувствовал неладное. Внимательный взгляд в спину. Он насторожился и взял Пэгги за локоть.
— В чем дело? — удивилась она.
— За нами следят.
— Вы уверены? — спросила Пэгги.
— На сто процентов. Он стоял около кафе, курил. Ждал. Темные волосы, джинсы, шлепанцы и темно-синяя курточка на молнии.
— Может быть, это студент?
— Он больше похож на полицейского. Ходит как они.
— Зачем полицейскому следить за нами?
— Понятия не имею, но хотел бы узнать.
Они достигли перекрестка и свернули с Эл-Ханки на Эл-Зейт-Баб-Хан, довольно широкую улицу с оживленной торговлей. Ярко горели фонари, покупатели толпились у все еще открытых магазинов и киосков.
— Мы повернули не в ту сторону, — сказала Пэгги. — Чтобы попасть в гостиницу, нужно идти к Дамасским воротам.
— Я знаю, — буркнул Холлидей.
— Тогда что мы делаем?
— Я хочу убедиться, что за нами «хвост». Раз и навсегда.
Подполковник еще раз повернул. Этот переулок назывался Эл-Хайат, он почти не освещался — фонарь стоял только в самом начале. Они спустились по каменной лестнице, и Холлидей украдкой оглянулся. Человек в синей курточке возник в конце переулка.
— Он все еще идет за нами? — волнуясь, спросила Пэгги.
— Да. И это лишний раз доказывает, что он за нами следит.
— А что теперь?
— Пока не знаю.
— Может, стоит вернуться в гостиницу? А завтра спросим у Раффи…
— Завтра сами спросите. А мне нужны ответы сейчас.
— Вы уверены, что он — полицейский?
— Я не уверен ни в чем. Может быть, он всего-навсего грабитель. Но почему-то я в этом сомневаюсь.
— Грабитель в Иерусалиме?
— Почему бы и нет? У них есть террористы-смертники, почему не быть грабителям?
— Это отвратительно… Так же отвратительно, как карманники в Вифлееме. Это неправильно.
Они дошли до конца переулка и снова свернули. На этот раз на юг, на более широкую улицу, которая называлась «Дорога христианского квартала». Здесь светились вывески ресторанов и витрины магазинов, гуляли туристы, хотя многие деревянные прилавки, где торговали сувенирами и всякой мелочовкой, уже были убраны. Через каждые несколько ярдов темнели зевы узких улочек.
На углу «Дороги христианского квартала» и Дэвид-стрит Холлидей заметил еще одного человека, который неторопливо курил сигарету, прислонившись к стене. Он носил старую футболку, такие продавались еще в тысяча девятьсот восемьдесят первом году, когда «Роллинг Стоунз» ездили по свету с концертным туром после выхода альбома «Tattoo You». Одежду столько раз стирали, что высунутый язык на рисунке полинял и из алого стал светло-розовым.
Подполковник остановился перед магазином керамики рядом с тучной женщиной, одетой в широкополую соломенную шляпу и обтягивающие брюки с надписью «Сочная» крупными буквами поперек обширных ягодиц. Она бурно торговалась с продавцом, желая купить вазу в этническом стиле, и ее говор безошибочно выдавал уроженку штата Нью-Джерси. Глядя на ее телеса, Холлидей впервые задумался, что, возможно, мусульмане не так уж и не правы, заставляя своих женщин на людях носить скрывающую формы одежду. Выставлять напоказ такое — несомненный грех перед Богом и людьми.
Боковым зрением он видел, как «Tattoo You» беседует с человеком в синей курточке, который кивнул, а потом развернулся и ушел прочь по направлению к главной улице.
— Нас только что передали, — прокомментировал Холлидей.
— Что вы имеете в виду?
— «Синяя куртка» передал нас, как эстафетную палочку. Теперь за нами следит парень в футболке с эмблемой «Роллинг Стоунз».
— А это важно знать?
— Важно. Это говорит о том, что они организованны… — пояснил Джон.
Он решил не объяснять, но это означало также и то, что у преследователей достаточно много сил и средств, чтобы рассеять цепь наблюдателей по всему старому городу. Наверняка они поддерживали связь. Радиопередатчики в ухе или что-то подобное… Полицейские или нет, но это не люди Келлермана — вряд ли они сумели бы организовать такую серьезную слежку за столь короткое время. Особенно в Израиле.
Миновав лавку керамики, Холлидей и Пэгги свернули налево. Прямо перед ними ослепительно сиял золотой купол мечети Куббат ас-Сахра, чаще называемой Куполом Скалы. Ее воздвигли на месте разрушенного вавилонянами Храма Соломона. Почти мифическое место — здесь лежали корни ордена тамплиеров. Не зря же они называли себя бедными рыцарями Иисуса из Храма Соломона. На реставрацию пострадавшего от вековых грабительских войн храма совсем недавно пошло сто семьдесят шесть тонн золота. Их пожертвовал незадолго перед смертью король Иордании Хусейн.120
Они пересекли Эл-Лахамин и шли теперь по Баб-Ал-силсилех по направлению к Куббат ас-Сахра, которая возвышалась над окружающими Храмовую гору домишками словно гигантский маяк. Множество туристов двигались туда же, к Куполу Скалы или Стене Плача, возведенной вокруг храмового комплекса, чтобы поддержать оползающие от веса строений склоны холма.
Даже на таком расстоянии Холлидей видел блики фотовспышек от многочисленных фотоаппаратов — люди хотели запечатлеть на память святые места, а потом хвастаться трофеями. Любая дамочка, наподобие «Сочной» из Нью-Джерси, могла показывать снимки своим подружкам из Берген-Каунти, доказывая, что она-то нашла время и деньги, чтобы побывать здесь, а они — нет.
Среди туристов мелькали священнослужители различных конфессий. С полдюжины католических падре, один представитель греческой ортодоксальной церкви в черном одеянии, стайка монахинь Матери Терезы в полосатых бело-синих накидках и несколько длиннобородых раввинов в широкополых шляпах.
Поглядывая на преследователя, Холлидей и Пэгги нырнули в узкий извилистый переулок. «Tattoo You», выказывая профессионализм, держался на почтительном расстоянии. Он не зря надел футболку на пару размеров больше — свободно свисающая одежда должна была прикрывать оружие за поясом. Внешне он выглядел крепким, спортивно сложенным, не старше тридцати лет. Даже безоружный, он вызывал опасения у Холлидея. Следовательно, о силовом разрешении конфликта и речи быть не могло.
Очередная улица привела их на запад, в армянский квартал. Но и здесь на стенах домов по-прежнему висели указатели на трех языках: арабском, иврите и английском. Ориентироваться в древнем городе было не сложнее, чем на скоростном шоссе.
Холлидей так и не придумал, как же оторваться от «хвоста», но решительно не желал возвращаться в гостиницу, пока не избавится от преследователей. Сдаваться без борьбы — не в его правилах. Тем более без ответа оставался вопрос: что же именно понадобилось от них израильским — или каким-то другим, кто его знает? — полицейским.
По Тиферет-Исраел они забрали еще больше на запад, огибая Купол Скалы. Туристы редко забредали за Храмовую гору, но человек в футболке «Tattoo You» продолжал топать за Пэгги и Холлидеем по пустой улице.
— Пора снимать его с «хвоста», — шепнул Холлидей, порядком разозлившись. Бесконечная игра в кошки-мышки ему уже надоела.
Они юркнули с Тиферет-Исраел в щель между домами, которая даже не удостоилась получить собственное название. Едва не касаясь плечами шероховатых стен, они добежали до конца прохода и, выйдя на улицу Харка-им-Гилаад, скорым шагом направились на север. Оказавшись опять на Тиферет-Исраел — иерусалимские улицы вились подчас совершенно непредсказуемо, — беглецы остановились перевести дыхание. Огляделись. Никакого «Tattoo You»…
— Он нас потерял?! — просияла Пэгги.
— Похоже, что так, — кивнул Холлидей, продолжая всматриваться в темноту улицы.
Нет. Никого. Вообще ни души. Даже ставни на окнах закрыты от ночной прохлады.
— Ну и что вы обо всем этом думаете? — спросила журналистка. — Ведь, если вы их заметили, значит, они не такие уж и мастера своего дела.
— Может, они не слишком старались? — пожал плечами рейнджер. — Могли даже нарочно дать понять, что мы под наблюдением.
— А как по-вашему — есть какая-то связь между ними и людьми в подземельях Пелерина?
— Не знаю. Возможно, ответ на этот вопрос знает ваш друг Раффи. Вы все равно собирались его расспрашивать завтра утром. Задайте и этот вопрос.
— Давайте не начинать сначала… — вздохнула Пэгги.
Они неторопливо пошли по Тиферет-Исраел, перешли на Эл-Лахамин, возвращаясь к Дамасским воротам. Из подъезда дома вышел человек в черном и прогулочной походкой направился им навстречу. В слабом освещении Холлидей заметил белый воротничок незнакомца. Католический священник. Рыжеволосый и румяный, одетый в поношенный пиджак. Около пятидесяти лет. На носу — очки в тонкой оправе.
Поравнявшись с Пэгги и Холлидеем, падре благожелательно кивнул. Подполковник возвратил поклон, но его что-то насторожило. Взгляд католика, внимательный и цепкий, никак не вязался с его мирной внешностью.
«Показалось… — успокоил себя Джон. — Нельзя же, в конце концов, подозревать всех и каждого…»
И вдруг раздался металлический щелчок. До боли знакомый звук, с которым снимается с предохранителя автоматическое оружие. Холлидей повернулся.
Священник стоял в десяти футах от них, из-под его мешковатого пиджака виднелась подмышечная кобура. В вытянутой руке он сжимал чешский «скорпион»121 с укороченным магазином и черной сосиской глушителя. Палец уже нажимал на спусковой крючок. Холлидей похолодел — ни малейшего шанса на спасение, они уже покойники.
Послышался громкий хлопок, будто сквозняком закрыло дверь. Священник дернулся всем телом и рухнул ничком. Пистолет, выпавший из его руки, громко стукнул о брусчатку.
Из темного переулка вышел «Tattoo You», сжимая пистолет «Иерихон-941»,122 название которого в Соединенных Штатах переиначили в «Бэби Игл». Он бросил короткий взгляд на американцев, а потом сунул оружие под футболку.
— Уходите отсюда! — сказал «TattcoYou». — Быстро!
Повернулся и растворился в темноте, будто его и не было.
Холлидей в несколько шагов поравнялся с убитым, присел на корточки. Кровь медленно сочилась из-под левой руки. «Tattoo You» стрелял наверняка — пуля пробил а сердце и легкие. Оба попадания, вне всякого сомнения, смертельны. Рейнджер торопливо порылся во внутреннем кармане пиджака покойного, вытащив бумажник и паспорт. Удостоверение личности было в красной обложке с тисненным золотом рисунком: папская тиара и скрещенные ключи святого Петра.
Подполковник открыл паспорт.
Мертвеца звали Брендан Джеймсон. Родился он двадцать второго октября тысяча девятьсот пятьдесят первого года в Маунт-Кисо, штат Нью-Йорк, а в последние годы проживал в Риме, Италия. Род деятельности — священник. Просто и со вкусом. Но пристало ли священнику ходить с чешской версией «узи»? Холлидей сунул паспорт на место, проверил бумажник, но не обнаружил ничего нового для себя. Вернув его в карман, Джон поднялся на ноги. Издалека слышался рев сирены.
— Пора убираться! — сказал он.
— А разве мы не должны вызвать полицию? Возможно, врачей…
— Они уже в пути. Наверное, кто-то слышал выстрел.
— Тогда, может быть, нам стоит их дождаться, объяснить…
— Что объяснить? Почему мы стоим рядом с мертвым священником? Я этого не могу объяснить сам себе, не говоря уже о полицейских. Мне пришлось убить человека в Англии и еще двоих — в Германии. Можно, конечно, называть это самообороной, но уголовными кодексами большинства стран мои поступки все же расцениваются как убийство. И не надо мне рассказывать про презумпцию невиновности… — Он мягко, но настойчиво повлек Пэгги прочь от трупа. — Поторопимся…
Двадцать минут спустя, оставив позади старый город, они добрались до гостиницы «Американ колони» на Наблус-роуд и вошли в маленький многоарочный вестибюль. Навстречу им поднялся с красной парчовой кушетки крепкий мужчина, лысоватый, одетый в помятый серый костюм. Холлидей заметил кобуру у него под мышкой и напрягся. Но человек открыто улыбнулся и протянул ладонь:
— Полковник Холлидей? Мисс Блэксток? Я не ошибся?
— С кем имею честь? — осторожно поинтересовался Холлидей.
Крепыш, продолжая улыбаться, ответил:
— Я — пакад…123 То есть старший инспектор Исидор Ландсман, управление полиции Израиля.
— Да? — Джон все еще не мог понять, чего от него хотят.
— Вы — полковник Холлидей?
— Я.
— Произошел несчастный случай. С вашим другом доктором Вануну из университета.
— Несчастный случай? — переспросил Джон.
— Что случилось? — решительно вмешалась Пэгги. — Он пострадал?
— Доктор Вануну зверски избит. Сейчас он в университетском медицинском центре. Если хотите, я провожу вас к нему.
Повидать профессора Вануну они смогли только ранним утром. Его лечащий врач из университетского медицинского центра Хадассах, человек средних лет по фамилии Мензер, рассказал, что археологу сломали нос, руку и несколько ребер. Кроме того, у него обнаружили трещину в черепе. И это не считая мелких ушибов, ссадин и кровоподтеков. Еще бы немного, и он не выжил бы.
— Другими словами, его отделали, как сноп на молотилке, — сказал Мензер, буравя их пристальным взглядом.
Несомненно, он задавался вопросом: знали ли они, почему такая неприятность произошла со скромным профессором-археологом, работавшим допоздна в своей лаборатории?
Исидор Ландсман тоже поглядывал с любопытством. Подвозя их в хирургическое отделение Маунт-Скопус в университетском городке Хадассы, полицейский поинтересовался, почему в журнале охраны факультета археологии среди сегодняшних — вернее, уже вчерашних — записей кроме фамилии профессора Вануну записаны только их имена? Почему они были с профессором в лаборатории? Каковы их отношения? Где они были перед посещением университета? Куда отправились после того, как оставили профессора, и все ли было с ним в порядке? И несколько раз прозвучал вопрос: кто мог избить профессора Вануну до полусмерти и бросить его умирать на цементном полу полуподвального помещения?
Холлидей и Пэгги придерживались заранее выработанной версии событий. Они прибыли в Израиль по совету профессора Стивена Брейнтри из центра исследований Средневековья университета Торонто, чтобы проконсультироваться с Вануну по поводу одного экспоната из наследства Генри Грейнджера. То, что Холлидей — заслуженный ветеран и преподаватель академии Вест-Пойнта, казалось, успокоило коренастого полицейского, но не отбило охоту задавать вопросы. В конце концов он оставил их в покое, напоследок настоятельно порекомендовав никуда не выезжать из города.
В семь тридцать утра им позволили войти в палату Вануну. Она ничем не отличалась от любой больничной палаты, виденной когда-либо подполковником. Пол покрыт темной виниловой плиткой, кремовые стены и достаточно широкая, чтобы провезти каталку, дверь.
На стене блестела зловещая синяя кнопка с табличкой «Тревога». В палате стояли две кровати. Ближняя к двери пустовала. Раффи лежал на койке возле окна, из которого открывался вид на город с высоты пятого этажа и синее южное небо. Пахло мастикой для пола и спиртом. За широким окном, выходившим в коридор больницы, сновали люди с букетами цветов и бумажными пакетами в руках.
Профессор походил на мертвеца, восставшего из ада. Огромные черно-лиловые круги вокруг глаз, опухшие и едва-едва открывающиеся веки. Лиловые, раздутые губы вызывали воспоминание о жителях африканского континента. Голова археолога была перевязана, белая полоска пластыря тянулась поперек переносицы. Левую его руку доктора заключили в гипс. Отовсюду торчали какие-то проводки и трубки.
Гудели сложные приборы, мелькали цифры на экранах. Несколько капельниц гнали лекарства в кровь профессора. Тощий медбрат Жозеф с грубым шрамом на подбородке со славянским акцентом заявил, что у них не больше получаса на посещение больного, подозрительно зыркнул исподлобья и вышел.
Вануну был в сознании, но казался осоловелым от лекарств, которыми напичкали его врачи. Когда они подошли к его кровати, профессор еле-еле улыбнулся распухшими губами. Вместо верхних резцов у него во рту торчали обломки с зазубренными краями. Должно быть, поэтому он шепелявил.
— Я бы поцеловала вас, но боюсь причинить лишнюю боль, — сказала Пэгги, пододвигая поближе стул и усаживаясь.
Она погладила накрытую простыней ногу Раффи. Он улыбнулся сильнее. Но выглядело это жутковато, будто его губы вот-вот лопнут. Холлидей поежился.
— Я чувствую себя вполне сносно, — прошепелявил Вануну. — Ну, разве что слегка проголодался.
— Это хороший признак, — улыбнулась Пэгги.
— Что произошло? — напрямую спросил Холлидей.
— Я изучал свиток, когда в лабораторию вошли трое парней. Это случилось в половину одиннадцатого или немного позже. У одного из них в руках был дипломат, и он сразу забрал части свитка, а двое других начали меня колотить. Причем один пользовался железной трубой, завернутой в ткань, а второй работал исключительно кулаками.
— На кого они похожи?
— Обычные люди. Крепкого телосложения. Возможно, спортсмены.
— Военные?
— Может быть. Я бы не сказал, что они коротко подстрижены. За исключением того, который с дипломатом. Он бритый наголо. Или лысый.
— Татуировки? — Холлидей вспомнил о мече, обернутом лентой, который видел на запястье убийцы в загородном доме Кэрр-Харриса.
— Я не разглядел.
— Акцент?
— Они по большей части молчали.
— Но хоть что-нибудь вы заметили?
Вануну задумался. Приборы тикали и гудели, лекарства капали.
— Тот, с дипломатом…
— Что? Что вы заметили?
— Он был христианином.
— Откуда вы узнали?
— Он носит на шее золотую цепь с распятием.
«В наше время кто только не носит распятие», — подумал рейнджер.
— Может, еще что-то?
Раффи снова задумался.
— Одна вещь… Глупость, конечно.
— Что именно?
— Один из парней, пинавших меня… Прежде, чем я отключился…
— Что?
— Я запомнил его ботинки. Мотоциклетные ботинки. Знаете? Ну, такие, с застежкой…
— Хорошо. Не волнуйтесь.
— Это ботинки «Рогани Бруно и Франко». Я знаю эту фирму — очень дорогая. Я всегда хотел такие. Они делают очень красивые и ноские ботинки.
— И что?
— Это итальянские ботинки. Единственное место, где их можно приобрести, — город Мачерата на Адриатическом побережье.
— Откуда вы все это узнали? — спросила Пэгги.
— Fanum Voltumnae,124 — сказал Вануну, как будто был уверен, что его поймут.
— Fanum — это храм или святилище.
Холлидей с трудом вспоминал уроки латыни Мэри-Луи Джеммил и ее угрозы лишить каникул тех учеников, кто не сумеет к концу учебного года просклонять существительные множественного числа.
— Верно, — согласился Вануну. — Там есть большой археологический раскоп. Когда-то там располагался политический и религиозный центр государства этрусков. А недалеко от Орвието в Средние века находилось место сбора крестоносцев, направлявшихся в Иерусалим. Я много раз там бывал.
— А как далеко продвинулась работа со свитком, прежде чем они явились? Смогли хоть что-нибудь прочитать?
— Я даже не сложил вместе части…
— Сколько было частей?
— Девять.
— А какой длины был весь свиток?
— Тридцать сантиметров. Я измерил все части, сложить их длины нетрудно.
— Значит, двенадцать дюймов…
— Где-то так.
— И они забрали все?
— Наверное. В тот момент мне как-то не удавалось следить за свитком, — буркнул Вануну.
Пэгги укоризненно зыркнула на Холлидея.
— Хотите пить? — спросила она Вануну.
Раффи кивнул.
На столике у койки стоял графин и пластмассовая поилка с носиком. Пэгги налила немного воды и поднесла поилку к губам профессора. Он напился и обессиленно откинул голову на подушку. Даже эта несложная процедура утомила его.
Подполковник вздохнул. Быть может, потеря свитка — намек свыше? К слишком опасной тайне они прикоснулись… Священник в переулке старого города — уже шестая жертва расследования. И это только те люди, о которых Холлидей знал. А сколько неизвестных погибло из-за меча и зашифрованного в нем послания? Без свитка дальнейший поиск становился невозможным. Они достигли конца пути. Пора отправляться домой.
— Ладно, — сказал он. — Вот что я предлагаю. Не нужно больше никуда ходить. Покупаем билеты на самолет и возвращаемся по домам.
— Значит, решили все бросить? — трагически понизил голос Вануну. — Столько трудов, такие лишения — что же, теперь все насмарку? И то, что я вытерпел — ради вас с Пэгги, между прочим, — тоже зря?
— Какая трогательная забота! — ухмыльнулся Холлидей. — Из вас бы хорошая еврейская мамочка получилась.
— Моя мама в самом деле еврейка, а яблочко от яблоньки… — пошутил в ответ профессор, но движение губ, очевидно, причинило боль, и улыбка вышла кривоватой.
— Без сведений, заключенных в свитке, дальнейшие поиски бессмысленны. — Джон пожал плечами. — Ну, разве что какой-нибудь рьяный таможенник задержит ваших итальянских грабителей… В противном случае свиток утерян для нас навсегда.
— Свиток, возможно, и утерян. Но информация с него могла сохраниться.
— Объясните.
— Рентгеновская флуоресценция. Слышали что-нибудь об этом?
— Это что-то связанное с рентгеновскими лучами? — попыталась угадать Пэгги.
— С флуоресценцией рентгеновских лучей, — поправил Холлидей.
— Да не важно… — проговорил Вануну. — Это относительно новый метод исследования. В том числе исследования археологических экспонатов. Совсем недавно его использовали для выявления скрытого текста на пергаментах. Так называемый палимпсест Архимеда. Слыхали? На средневековом молитвеннике обнаружили следы старых записей. Монахи в двенадцатом веке просто смыли записи с языческих свитков. А что поделать, пергамент в те годы был очень дорог. В начале двадцатого века под текстом христианских молитв найдены три трактата Архимеда из Сиракуз, которые ранее считались утерянными. А уже в начале двадцать первого века кто-то догадался просветить пергаменты рентгеном. И что вы думаете? Под строками, написанными великим математиком, скрывались записи размышлений оратора и философа Гиперида. Он жил и работал в четвертом веке до нашей эры…
— Это все чертовски интересно… Но чем это может нам помочь?
— Серебро, из которого сделан наш свиток, показалось мне очень ломким. Тонкие листы стали хрупкими от времени. И я подумал, что даже очень щадящая очистка может повредить изображения, которые нанесены на серебро. — Профессор захрипел, и Пэгги дала ему еще немного воды. Промочив горло, он продолжал: — Итак, прежде чем поместить части свитка в электролитическую ванну, я отнес их наверх и пропустил через рентгеновский аппарат. Одну за другой. Снимки, полученные таким образом, я отправил на свой компьютер в лаборатории и как раз собирался проверить, что же получилось… Но тут вошли эти головорезы.
— Значит, снимки могут все еще быть в вашем компьютере?
— Очень на это надеюсь…
Получив от Вануну ключ от лаборатории и записанный на бумажке пароль компьютера, Пэгги и Холлидей примчались в здание факультета истории Средних веков в то же утро. Следов вчерашнего трагического происшествия не наблюдалось. Ну, разве что на полу выделялось несколько более темных пятен. А так все цело и невредимо. Даже ни один прибор не сдвинут с места.
Алебастровая бутылка, сотни лет служившая хранилищем для свитка, лежала на столе перед стационарной фотокамерой и ждала, когда же ее увековечат в цифровом изображении. На пластмассовом поддоне около лазера остались тонкие серебряные опилки и окалина. Но сам свиток исчез.
Пэгги уселась за компьютер, загрузила операционную систему и ввела пароль Вануну. Задала в строку поиска имена, которые профессор присвоил файлам с изображениями, полученными на сканере флуоресцентного рентгена. На экране возникли яркие, разноцветные, слегка расплывчатые картинки.
— Согласно теории вашего друга Раффи, — сказал Холлидей, заглядывая ей через плечо, — рентгеновские лучи выявляют частицы железа, содержащегося в средневековых чернилах.
— Зачем они писали чернилами по серебру?
— Наверное, сперва кто-то грамотный наносил контуры букв чернилами, а потом уже гравировщик выцарапывал надписи.
Пэгги смотрела на экран.
— Очень нечетко… Некоторые слова и буквы просто не сохранились. Да вдобавок все написано на латыни. — Она оглянулась на Холлидея. — Вы можете это прочитать?
Подполковник наклонился еще ближе:
— «Innocent V, Episcopus, Servus Servorum Dei. Sancti Apostoli Petrus et Paulus, de… potestate et auctoritate confidimus ipsi intercedant pro… ad Dominum. Precious et meritis… Mariae semper Virgi… beati Michaelis Archangeli, beati Ioannis Bapti… et sanctorum Apostolorum Petri et Pauli et… Sanctorum misereatur vestri omnipotens Deus et dimissis omni… peccatis vestris, perducat vos Iesus Christus ad vitam aeternam…»125
— Легко вам читать это… — вздохнула Пэгги. — А что все это значит?
— Это апостольское благословение от Папы Римского, Иннокентия Пятого,126 — пояснил Холлидей. — Кажется, оно называлось «Urbi et Orbi»,127 благословение городу и миру. Перевести можно примерно так: «Святые Апостолы Петр и Павел, на силу и власть которых…» Тут я не уверен в слове. Возможно, «надеемся»… «Пускай просят за нас перед Богом и так далее и тому подобное..» Иннокентий Пятый был Папой во времена Крестовых походов.
— Вот как? — удивилась Пэгги. — Благословение?
— Так часто начинались церковные послания в Средние века. Но тут есть и продолжение. Вы можете как-нибудь распечатать изображение?
— Почему бы и нет.
Журналистка повозилась с мышкой, нажала несколько кнопок на клавиатуре. Стоящий неподалеку принтер загудел, зашуршал бумагой и выдал листок.
— Так-так-так… — Джон подхватил еще горячую бумагу и принялся читать. — «Молим, чтобы учение Иисуса Христа вошло в жизнь каждого…» Так-так-так… «Пусть благодать снизойдет на нас и пребудет вечно…» Тут большой кусок совершенно нечитаемый. Ага! «Тем самым даем вам, Рутгер фон Блюм, известный также как Роджер де Флёр, адмирал Неаполя и святого ордена Храма, полное право и власть доставить эти сокровища в безопасное место через море и из рук безбожника Саладина…»
— А там сказано, где находится это безопасное место?
— Нет. Все, что здесь сказано, это: «fanum cavernam petrosus quies».
— Как это понимать?
— «Пещерное святилище в скалистом месте отдыха». Это примерный перевод. Все-таки я не изучал латынь углубленно.
— Мы должны снова поговорить с Раффи.
Когда они добрались до больницы и получили у доктора Мензера разрешение посетить больного, Вануну уже не лежал, а сидел. Половину трубок и проводов сняли. Археолог выглядел гораздо лучше. Ложечкой он брал из пластиковой упаковки зеленое желе и осторожно, чтобы не зацепить разбитые губы, отправлял его в рот. Они продемонстрировали ему распечатки фотографий, а Холлидей сопроводил показ своими приблизительными переводами с латинского языка.
— Это папская булла, — сказал профессор. — Воззвание. Такие лицензии или патенты выдавали каперам, которые занимались морским разбоем. По сути дела, пираты, но на государственной службе.
— Странное слово — булла, — заметила Пэгги. — Никогда не могла понять, что оно означает. Всегда представляла булаву или булку…
— Папская булла — это свинцовая печать, которую привязывали к свитку с воззванием, — улыбнулся Раффи.
— А что вы думаете по поводу «пещерного святилища в скалистом месте отдыха»? — спросил подполковник. — Есть какие-то мысли?
— Никаких, — честно ответил Вануну. — Но я знаю, к кому вы можете обратиться за помощью.
— И к кому же?
— К моему другу — Морису Бернхейму. Он директор Национального морского музея в Париже. И он написал книгу по истории средиземноморского судоходства. От античности до Нового времени. Если вам нужен человек, располагающий сведениями о Роджере де Флёре, то это, я уверен, Морис.
С тысяча девятьсот тридцать седьмого года Национальный морской музей Франции располагался на площади Трокадеро, во дворце Шайо и окнами смотрел прямиком на Марсово поле. Если взглянуть на знаменитую фотографию Гитлера на фоне Эйфелевой башни… Ну, ту самую, которую сделали во время его стремительного, словно торнадо, посещения только что захваченного Парижа… Так вот, на этой фотографии довольный фюрер в фуражке стоит на террасе около морского музея.
Морис Бернхейм оказался полным, добродушным и улыбчивым шатеном приблизительно сорока лет. Когда он увидел Холлидея, то не преминул заметить, что человек с повязкой на глазу запросто нашел бы себя в компании пиратов. Все в облике директора музея свидетельствовало о любви к жизни. И не просто, а к дорогой жизни. Аккуратная стрижка, дорогие туфли, костюм от Пьера Кардена. И только лишь вонючие сигареты «Байард»128 выбивались из образа преуспевающего господина. Холлидей удивился, увидев в зубах ученого такую сигарету. Он-то думал, что их уже давным-давно сняли с производства, хотя воспоминание об их вони — будто кто-то поджег старые тапочки — преследовало его чуть ли нес детства, а сама марка запомнилась по кинофильму «Бегущий по лезвию» — там курили все кому не лень.
Кабинет Бернхейма выходил на ту самую террасу, которую избрал для фотографии Гитлер. Внутри все отвечало первому представлению о личности директора: стильно, красиво, богато. Никаких книжных шкафов, зато на стенах — картины, изображающие старинные парусники, а на полках — маленькие модели кораблей в бутылках. Огромный резной стол производил впечатление антиквариата, а прекрасный ковер на полу Холлидей безошибочно определил как настоящий исфаханский. Одно из двух: или жалованье директора музея во Франции очень большое, или Бернхейм — человек состоятельный, обладающий круглым банковским счетом.
— О да… — Морис откинулся на спинку кресла. Дым от сигареты, лежащей на краю хрустальной пепельницы, вился над столом, поднимаясь струйкой к потолку. — Мерзкий Роджер де Флёр. Я хорошо его знаю.
— Почему мерзкий? — удивился Холлидей.
— Он был… как бы это выразиться… плохим мальчиком. Знаете, так иногда случается. Авантюрист, наемник. Если бы он захотел, то мог бы выступить против своих работодателей и остался бы безнаказанным. Он очень походил на своих приятелей из ордена Храма со всеми вытекающими отсюда последствиями. Но великий моряк. Это бесспорно…
— А почему в свитке, который мы нашли, Ватикан именует его Рутгером фон Блюмом? — спросила Пэгги.
— Потому что это его настоящее имя. — Бернхейм как-то очень по-галльски пожал плечами, сунул в рот сигарету, затянулся, выпустил облачко дыма. — Он родился в Италии, где его отец служил королевским сокольничим в Бриндизи. Блюм — это цветок по-немецки. А именоваться де Флёром, как вы понимаете, было просто выгодно, сотрудничая с французами. Ну и в Риме тоже…
— А каким образом он сошелся с тамплиерами?
— Второй сын в семье. В те годы это означало, что отец не знал, куда его приткнуть. Перед ним были две дороги: в духовенство или в море. Когда молодой Роджер достиг совершеннолетия, то поступил на службу во флот ордена Храма. Вскоре стал капитаном. Морис сделал еще одну затяжку сигаретой «Байард». — В конце концов он сколотил целый флот военных и грузовых судов. Сдавал их внаем, выполнял всяческие поручения. Довольно щекотливые в том числе. Его флагманом была каравелла «Wanderfalke», «Сокол пилигрима». Двести тонн водоизмещения — очень большой корабль по тем временам.
— Я вам по телефону прочитал перевод с латыни, — продолжал беседу Холлидей. — Он натолкнул вас на какие-нибудь мысли?
Бернхейм улыбнулся, пристроил сигарету на пепельнице.
— Не сразу, признаюсь вам. Моя латынь оставляет желать лучшего. Да, сказать честно, она никогда не входила в число моих любимых предметов, даже много лет назад. Я думаю, ваш перевод… несколько грубоват. Слегка неточен.
— С удовольствием выслушаю ваш вариант, — не стал спорить Джон.
— Итак… Я стал думать. И тут… Sonner lescloches… Как это сказать по-английски? Прозвенел колокольчик. Сигнал, что нужно думать. Ответ где-то рядом. Я думал еще, выкурил несколько сигарет… Опять размышлял. Fanum cavernam petrosus quies. Когда-то давно мой старый учитель мосье Форейн объяснял нам, зеленым юнцам: нужно decomposer la phrase…
— Разбор предложения, — подсказал Холлидей.
— Да! Именно разбор предложения. И я начал его разбирать. Fanum. Святыня. Святое место. Cavernam. Пещера. Полость. Petrosus. Скала. Камень. Quies. Место отдохновения. Приют.
— Колокольчики звенели? — улыбнулась Пэгги.
— Еще как! Они звенели как сумасшедшие — не остановишь! А все потому, что я помню еще одно поучение мосье Форейна: смысл латыни во много зависит от оборота, от части речи, от их последовательности. Какие обороты мы имеем?
— «Fanum cavernam» и «petrosus quies», — подсказал Холлидей.
— Вот именно! Les phrases descriptives! Описательные фразы! «Святая пещера» и «тихая скала». Вот так я это вижу. Игра слов, возможно даже, загадка. Quies… Место отдохновения. Безопасное место. Гавань? Да? Гавань Скалы — почему бы и нет?
— И на карте есть такое место? — удивилась Пэгги.
— Конечно! — торжествующе кивнул Бернхейм, затушив сигарету. — Порт приписки флота Роджера де Флёр. Ла-Рошель. Гавань Скалы.
— А святая пещера?
— Святой Эмилий.
— Я думала, это название вина, — подняла бровь Пэгги.
— Да. Но это и городок неподалеку от Ла-Рошели. А также церковь, построенная из камня святым отшельником. Она служила Эмилию домом. А ниже церкви находится пещера. Гавань Скалы. Святая пещера. N'est-се pas?
— Вполне возможно, — кивнул подполковник.
— Да я просто уверен! — воскликнул Бернхейм. — Поезжайте в Ла-Рошель и повидайте вот этого человека! — Он наклонился и быстро черкнул несколько строк в блокноте. Вырвал листок и протянул его Холлидею. Имя и адрес: «Доктор Валери Дюрок, Университет Ла-Рошели, улица Альберта Эйнштейна, 23, Ла-Рошель, Франция». — Она вам поможет. Проведет к Святой пещере.
Поблагодарив Мориса, они покинули музей, пересекли Сену по Йенскому мосту и вышли на пристань. Там они повернули и, шагая вдоль причала для многочисленных лодок, наслаждались красотой Парижа. Когда еще доведется побывать тут? Пэгги несколько раз была здесь в краткосрочных командировках, а Холлидей останавливался ненадолго, когда посещал штаб НАТО в Бельгии. Он любил Париж. Может быть, не так сильно, как рок-н-ролл, но все-таки любил.
Париж. Высокомерный, самовлюбленный, напыщенный на грани шутовства, населенный почти шестью миллионами рафинированных снобов, которые глядели сверху вниз на весь мир, включая остальных французов, обеспечивающих им сытое и безбедное существование. Париж, без сомнения, оставался самым красивым городом на свете и обладал особым, ни с чем не сравнимым очарованием. Можно ненавидеть Париж за все его недостатки и прекрасно проводить здесь время. Он, как опытная шлюха, умеет найти подход к любому посетителю.
Наконец они добрались до набережной д'Орсэ и прямиком по бульвару Сен-Жермен пришли в гостиницу. На Сен-Жермене бурлила шумная толпа, щеголяя запонками от Армани по десять тысяч долларов за штуку и решая абсолютно все мировые проблемы за чашкой кофе и сэндвичем с ветчиной в многочисленных забегаловках, выстроившихся вдоль длинного, засаженного деревьями grand boulevard.
Половина витрин пестрела объявлениями о grande vente, дабы привлечь доверчивых туристов, а у второй половины висели пугающие предупреждения о fermeture annuelle, традиционных каникулах в июле-августе, когда все парижане покидают город, чтобы покататься по стране или выбраться к побережью на отдых.
Проталкиваясь из центра к гостинице на Рю-Латран, они слышали дюжину разных языков и видели туристические автобусы из десятка по меньшей мере стран. Это уже не был левый берег времен Хемингуэя, но здесь еще мелькали полосатые свитера и береты, старые «ситроены» и улыбчивые les flics — полицейские в шапочках, похожих на баночки из-под пилюль. Полицейские игриво помахивали дубинками и поглаживали пистолеты в белых кобурах. То здесь, то там выскакивали боснийские нищие, покалеченные на минах, с замотанными в тряпье культями рук и ног, и пугали прохожих, подсовывая им под нос бумажные стаканчики для подаяния.
Они купили обильно политый горчицей колбасный рулет у лоточника и продолжали путь к гостинице, недорогой и без особых удобств. Собственно, все достоинства их временного пристанища исчерпывались его дешевизной. По парижским, само собой, меркам. По узкой лестнице Пэгги и Холлидей поднялись на второй этаж, попрощались и разошлись по комнатам. Последний раз они спали еще в Иерусалиме.
Холлидей скептически оглядел гостиничный номер — классический третьесортный парижский номер. Кровать с чугунно-твердым матрацем одним своим видом вызывала желание прилечь на полу. Комод, пожалуй, пережил две мировые войны, в доказательство чего мог, как и любой ветеран, предъявить глубокие шрамы. А биде оригинально мыслящий строитель разместил между дверью в ванную комнату и окном, которое, к счастью, выходило в глухой переулок. Из окна, кстати, открывался изумительный вид: облака над крышами домов, мчащиеся к Сене, а если кому-то пришла бы в голову замечательная мысль вскарабкаться на пожарную лестницу, он мог бы разглядеть угол Нотр-Дама.
Но поражало не это. Номер выглядел так, будто по нему прокатилась орда конных варваров. Матрац весь изрезан, перья и клочья обивки валялись повсюду. Ящики комода выдвинуты, а одежда разбросана без всякого уважения. Дорожную сумку кто-то разорвал на полоски и небрежно швырнул в угол.
Джон прислушался.
Сердце колотилось о ребра. Самый разумный выход в такой ситуации — немедленно развернуться и уносить ноги, пока цел. Но вместо этого подполковник осторожно шагнул к двери в ванную. Половицы предательски скрипели под ногами. Только мертвый не услышит… Он замер у дверей и опять прислушался.
«Это мое дыхание или ветерок свистит за окном?»
В биде капала вода.
Холлидей вспомнил о ноже, которым изрезали его матрац. Он снял пиджак и обмотал левую руку. А потом толкнул дверь.
Ванна оказалась пуста!
Подполковник повернулся и шагнул обратно, в комнату, но что-то его насторожило. Да! Вот оно! Шторка на душе была полностью задвинута, а он, когда уходил, отодвигал ее к стене.
Развернувшись, Холлидей увидел одетого в белую рубашку навыпуск человека с худым лицом. В его занесенной руке блеснул нож.
Джон успел отклониться, и лезвие проскользнуло в полудюйме от его плеча.
Избегая нового удара, подполковник отступил в комнату, но его противник действовал очень решительно и быстро: на этот раз нож разрезал рубаху на боку и скользнул по коже.
Холлидей пнул нападающего между ног.
Злоумышленник завизжал и схватился за ушибленное место. Джон шагнул назад и, запутавшись в остатках матраца, упал навзничь. Человек с ножом пришел в себя и попытался оседлать Джона, одновременно нацеливая удар острием ножа в горло. Холлидей отчаянно брыкнулся, двумя ногами отбрасывая убийцу на железный остов кровати. Рука с ножом проскочила между прутьями спинки и застряла там.
Пока нападавший дергался, пытаясь освободиться, рейнджер вскочил и изо всех сил впечатал колено ему в щеку. Послышался влажный хруст. Незнакомец приглушенно вскрикнул. Холлидей перехватил его кисть и дернул на себя, всерьез намереваясь сломать ему руку. Застонав, человек разжал пальцы. Нож со стуком упал на пол.
Но худощавый мужчина, несмотря на потерю оружия, не собирался сдаваться. Он вырвался из хватки Холлидея и вскочил на ноги.
Джон понял, что недооценил противника. Широкие плечи и яростный взгляд не сулили ничего хорошего. Даже с разбитой скулой и льющейся из носа кровью он был готов довести начатое до конца. Служебный пес, натасканный на убийство. Профессионал до мозга костей, для которого не выполнить задание — непереносимый позор.
Краем глаза Холлидей поискал нож. Не нашел. Очевидно, оружие отлетело к стене, и попытаться поднять его означало подставить врагу спину. Но Джон также успел рассмотреть на ребре ладони противника полоску мозолей. Он прекрасно знал, что это означало. Тернер, преподаватель в академии, хвастал точно такой же. Так вот, он мог голой рукой перебить трехдюймовую доску или расколоть кирпич. А уж сломать человеку шею… Нет, этот парень в ноже не нуждался. Джон ощутил холодок между лопаток.
Убийца зло улыбнулся. Кривые желтые зубы мелькнули на измаранном кровью лице.
— Connard!129 — коротко бросил он.
Запустив руку под рубашку, он вытащил короткий пистолет. «Беретта-томкэт», мини-пистолет, запущенный в производство в конце семидесятых. Сила выстрела как крысиный чих, и всего-навсего тридцать второй калибр, но тем не менее даже пуля тридцать второго калибра способна проделать аккуратную и вполне смертельную дырку у вас во лбу.
Незнакомец шагнул вперед, поднял руку. Его палец напрягся на спусковом крючке.
Внезапно из-под правой руки Холлидея выскочила Пэгги и ударила шпилькой, зажатой в кулаке. Снизу, подобно боксерскому апперкоту. Тонкий шип из нержавеющей стали вошел злодею в подбородок и, проткнув горло, язык и мягкое небо, достиг в конечном итоге мозга.
Пэгги отпустила шпильку и отступила на шаг. Человек пошатнулся и рухнул, словно «Venetian blind»,130 его щека придавила туфель Холлидея.
Девушка дрожала и хлопала глазами.
— Он что, умер? — спросила она.
— Шутите? — буркнул Холлидей. — Мертвее не бывает. Как полено.
Он убрал ногу. Голова незнакомца с деревянным стуком упала на пол. Кровь едва сочилась.
— О боже… — Пэгги схватилась за голову. — Я его убила!
— Еще полсекунды и он убил бы меня. — Джон обнял кузину, похлопал по спине. — Вы спасли мне жизнь, детка.
— Не стоит благодарности…
Они повернулись к мертвецу.
Холлидей присел на корточки, перевернул убитого на спину, заглянул под манжеты рубахи, проверяя запястья. На правой руке он обнаружил знакомую татуировку: меч, обвитый лентой. Такую же он видел в Англии, когда убили Дерека Кэрр-Харриса.
— Человек Келлермана, — сказал подполковник. Из кармана брюк поверженного врага он вытащил бумажник, расстегнул, вынул carte d'identite.131
Луи Рено, гражданин Марокко. Родился в Касабланке.
Там же, в бумажнике, лежало маленькое удостоверение в кожаной обложке. Из него следовало, что покойный при жизни служил в чине капитана в Groupe d' Intervention de la Gendarmerie Nationale.132
— Это коп, — растерянно произнес Холлидей, — Антитеррористическая команда. Боюсь, у нас могут начаться очень серьезные неприятности.
— Но как он может служить в полиции?! — воскликнула Пэгги, не отрывая взгляда от лежащего на полу тела. В комнате пахло кровью, словно на скотобойне. Оставалось дождаться мушиных полчищ — в разгар лета они не задержатся. — Вы же говорили, что он — человек Келлермана. И он ведь пытался убить вас!
— И все-таки он — полицейский.
— Что делать-то будем?
— Нужно убираться, причем очень быстро, — рассуждал Холлидей. — У портье есть номера наших паспортов. Они узнают, кто жил в этой комнате, в любом случае…
— Тот старикан внизу сидит, будто стервятник. Он видит всех, кто входит и выходит.
— Конечно! Он наверняка видел, как вошел этот коп. И не сказал нам ни слова. Значит, ему заплатили. Нельзя, чтобы он видел, как мы уезжаем.
— И что вы предлагаете?
— Для начала возвращайтесь в свою комнату, соберите вещи, а я буду ждать вас здесь.
Когда Пэгги ушла, Холлидей забрал оружие убитого, его бумажник и удостоверение личности. Без документов его труднее будет опознать, а это поможет выиграть немного времени.
Журналистка вернулась с сумкой, и они вдвоем покинули комнату. Но вместо того, чтобы спускаться вниз, к портье, Холлидей остановился на втором этаже около окна в конце коридора. Оно выходило в тот же переулок, что и окна гостиничных номеров. Десятью футами ниже подполковник разглядел навес, под которым стояли пластиковые баки для мусора.
Джон помог Пэгги взобраться на подоконник, а потом придержал ее за руки, пока она нащупывала ногами навес. Спуститься во двор не составило труда. Через несколько секунд Холлидей присоединился к кузине.
— Что теперь? — спросила она.
— А теперь уходим!
Отряхнувшись и поправив одежду, они вышли как ни в чем не бывало на Рю-Латран, а там смешались с толпой, вызывая у прохожих не больше любопытных взглядов, чем кто-либо другой в шумном парижском многолюдье.
Пэгги и Холлидей неторопливо прошагали по бульвару Сен-Жак, а затем свернули и оказались на Сене совсем рядом с Малым мостом. Они прошли по Рю-де-Ла-Юшетт и взошли на мост. Впереди, на острове Сите возвышалось огромное здание Префектуры полиции, а с противоположной стороны виднелись знакомые формы собора Нотр-Дам-де-Пари.
На середине моста Холлидей остановился, облокотился на парапет и поглядел по сторонам. Книжные лавки, построенные вдоль каменной набережной, тянулись по левую руку. Ниже по течению на берегу бесцельно копошилась кучка бездомных — с полдюжины человек. Туристический катер проскользнул под мостом и, тарахтя мотором, направился на запад. В полуденном небе легко бежали белые пушистые облака. Прекрасный парижский денек, если бы не оставленный в гостиничном номере труп.
— За нами «хвост», — негромко проговорил Холлидей.
— Кто он? — спросила Пэгги, придерживая сумку на длинном ремне и пытаясь выглядеть беспечной.
— Их двое. Наверняка они работали командой, вместе с Рено. Позади нас парень в коротком кожаном жакете. Он отстал шагов на девяносто, но прекрасно нас видит. А есть еще один. Он маскируется под туриста и ходит с группой. Но, когда все посмотрели направо, он продолжал глазеть на нас.
— Большинство туристов смотрят не туда, куда призывает гид, — улыбнулась Пэгги. — У меня есть миллион снимков, которые это подтверждают.
— Туристы в гавайских рубахах и панамах обычно не путешествуют в одиночку, — возразил Джон. — Они цепляют на шеи фотокамеры и сбиваются в стаи. Ну, хотя бы по два, по три… И он слишком молод для этой ужасающей американской экипировки.
— Это полицейские?
— Не знаю. Но месье Рено, будучи полицейским, спокойно работал на Келлермана. Предположим, что эти двое тоже работают на нашего знакомого немца, и вести себя будем соответственно.
— Как мы от них избавимся?
— Вы знаете Париж лучше, чем я, вам и карты в руки. Может быть, спустимся в метро?
— Тут неподалеку станция RER — Reseau Express Regional d'Ile-de-France.133 На нем можно выбраться на запад к Пуасси и Сержи-ле-От, а на востоке — к Шесси, где расположен местный Диснейленд.
— А городское метро?
— Станция «Ла-Дефанс» на западе и «Порт-ла-Венсен» и «Национальный зоопарк» — на востоке.
— А есть тут поблизости станция, где пересекаются сразу несколько линий?
— «Шатле». Но она довольно далеко — в нескольких станциях отсюда. Там пересекаются все главные линии парижской подземки, в том числе и RER.
— Значит, именно там мы и избавимся от «хвоста»!
Станцию метро «Шатле» построили в тысяча девятисотом году. В течение двадцатого столетия она ширилась и росла, соединяя четыре главные линии городского метро плюс скоростные линии пригородного сообщения, расположенные еще глубже.
По информации путеводителя, на станции к настоящему времени имелось одиннадцать входов и выходов, оборудованных эскалаторами, подъемниками, и даже два движущихся тротуара, которые французы называли tapis roulants.134 Отсюда можно было выбраться на север и на юг, на запад и на восток, достичь аэропорта или любого из четырех главных вокзалов, отправиться в Европу или в Англию через тоннель под Ла-Маншем. В лавочках и магазинах, расположенных на станции, можно купить все, что душе угодно, от презервативов до круассанов, выпить стакан вина, поесть pommes frites135 или почитать любую из парижских газет.
Каждый день станция принимала в бездонное брюхо и выплевывала наружу от пяти до восьми тысяч человек, которые перемещались в запутанном лабиринте платформ, переходов, ворот, служебных помещений. Звучали объявления по «громкой связи», нищие выпрашивали подаяние, уличные музыканты играли «Канон» Иоганна Пахельбеля136 от начала до конца, самодеятельные рок-группы за семьдесят четыре минуты выдавали всю оперу «Tommy» известного британского коллектива «The Who».137
Пэгги указывала дорогу, и они довольно быстро проскользнули в метрополитен через один из трех входов с улицы Виктории, купили около турникетов carnet138 проездных билетов. Отсюда началось их головокружительное путешествие по множеству коридоров и переходов, чтобы сбить с толку слежку.
Несколько раз они делали вид, что сейчас сядут в поезд, но в последнюю секунду оставались на платформе, и наконец впрыгнули в вагон, следующий по направлению Шато-де-Венсен перед самым закрытием дверей. Прогудел сигнал отправления, они прошли в самую середину вагона, и тут же молодая француженка заиграла на кларнете «Опе O'Clock Jump» Бенни Гудмена.139 Следует заметить, весьма неплохо заиграла.
— Они отстали? — спросила Пэгги.
— «Американский турист», кажется, успел вскочить в третий или четвертый вагон позади нашего. А вот «Короткий жакет», похоже, остался.
— У них наверняка есть мобильные телефоны. Они свяжутся и тогда…
— Где лучше всего выйти?
— Чтобы избавиться от «Американского туриста»? Думаю, на следующей станции с большим количеством веток, только на этой стороне пригорода. Здесь кольцевая дорога, как в округе Колумбия… Ага! Следующая станция — «Национальная».
— А потом?
— «Сен-Манде». Это уже по ту строну кольцевой дороги.
— А что там наверху?
— Старые жилые дома. Верхняя прослойка среднего класса — врачи, адвокаты… Есть небольшой рынок сельхозпродуции — туда съезжаются фермеры. Но я не знаю, работает ли он в эти дни.
— А такси?
— Стоянка прямо около станции метро.
Холлидей посмотрел по схеме подземки, висевшей над дверью вагона. Между «Шатле» и «Сен-Манде» — семь станций.
— А как далеко до «Национальной»?
— Минут десять.
— «Сен-Манде»?
— Минуты на три больше. Вы что-то задумали?
— Выходим на «Национальной», а потом прыгаем в вагон снова. Если он останется на платформе — значит, шутка удалась. Если нет, выходим на «Сен-Манде» и пересаживаемся в такси. Уж там-то мы от него избавимся.
— Хорошо! — кивнула Пэгги.
Подполковник посмотрел на часы. Три пополудни. Поезд заполняли усталые люди, возвращающиеся домой с государственной службы. Мужчины в строгих костюмах и женщины на высоких каблуках.
Из сумки одной женщины высовывался хлебный батон, и Холлидей понял, что последний раз они ели в самолете, а в Париже лишь перекусили маленькой порцией мясного рулета. И спали они последний раз в Иерусалиме. Если погоня продолжится еще немного, то они просто свалятся с ног от истощения и усталости.
Поезд с визгом затормозил у платформы станции «Национальная». Двери распахнулись, и они вышли вместе с толпой. Вагон почти опустел. Немного в стороне они заметили «Американского туриста», которому крупно не повезло. В сутолоке кто-то зацепил ремешок «Никона», висевшего у него на шее. Сыщик попытался вырваться, но потерял равновесие и растянулся под ногами спешащих домой пассажиров. В тот же миг прогудел сигнал отправления. Холлидей и Пэгги влетели обратно в вагон, оставляя «Американского туриста» барахтаться в пыли.
На «Сен-Манде» они все-таки окончательно покинули метрополитен и поднялись к свежему воздуху и солнечному свету. Рядом со станцией, обогнув в самом деле очень маленький — несколько рядов палаток — фермерский рынок, они обнаружили стоянку такси. В воздухе пахло курами и капустой. Неподалеку от стоянки, на пересечении двух улиц Холлидей заметил кафе с ярко-алой вывеской «La Tourelle».140
Решив немного перекусить, они вошли в кафе, выбрали столик, от которого могли наблюдать за выходом из метро, и позвали загадочно улыбающегося официанта. Заказали по бокалу пива «Кроненбург», sandwich jambon141 и жаркое.
— Мы не можем оставаться здесь слишком долго, — озабоченно проговорил Холлидей, отхлебнув пива. — Придется все-таки выбираться.
— Другая гостиница? — предположила журналистка.
— Если капитан Рено в самом деле из Groupe d' Intervention de la Gendarmerie Nationale, они прочешут все гостиницы. О каждом зарегистрированном постояльце полиция может узнать в два счета. Они стали очень подозрительными после одиннадцатого сентября. Нас разыщут за несколько часов.
— Что же тогда делать?
Официант принес бутерброды. Снова хитро улыбнулся и исчез.
— Я подумаю, — пообещал Холлидей, и они принялись за еду.
Подполковника всегда восхищало, насколько серьезно французы относятся к питанию. Здесь, в парижской забегаловке, соответствующей по классу примерно любой нью-йоркской закусочной, еда была вкусна, словно в четырехзвездочном бистро в центре. Свежайший хлеб с хрустящей корочкой; сладкое деревенское масло; в меру постная ветчина, тонко нарезанная, слегка подкопченная; жаркое золотисто-коричневого цвета. Не удивительно, что официант улыбался, он имел на это право. Принести великолепный бутерброд людям, которые привыкли жевать больше похожее на промокательную бумагу мясо между двумя кусками безвкусного хлеба, сбрызнутое искусственным соусом.
Холлидей задумчиво смотрел на обсаженную деревьями улицу. Табличка на стене около цветочного лотка извещала, что это улица Фош. Наверное, архитектор придумал это название из тщеславия и в память о другой улице Фош, проходящей недалеко от Триумфальной арки совсем в другом конце города.
По улице гуляли солидные, респектабельные люди, типичные представители среднего класса, по обочинам росли аккуратно подстриженные, ухоженные деревья, фасады домов навевали мысли об эдвардианском стиле. То здесь, то там около входных дверей подполковник видел медные доски — скорее всего, здесь жили дантисты и адвокаты.
У подъезда неподалеку, на другой стороне улицы, на тротуаре разворачивалась семейная сцена. Мужчина лет тридцати загружал чемоданами и корзинами светло-голубой «пежо партнер», выглядевший так, словно прибыл сюда из мультфильма. Наполнив под завязку багажник, он принялся укладывать вещи на крышу автомобиля, построив целую пирамиду из картонных коробок.
По его одежде — серые мягкие брюки, белая рубашка с закатанными рукавами и легкие сандалии на ногах — Холлидей понял, что семья собирается отправиться на отдых. Скорее всего, к морю.
Из раскрывшейся двери вышла темноволосая женщина, подгонявшая стайку из трех маленьких девочек. Две старшие несли детские саквояжи, а у самой младшей в руках была кукла в розовой игрушечной коляске.
После небольшого спора, во время которого самая старшая девочка откровенно скучала, поглядывая по сторонам, отец семейства взял из рук младшей дочери коляску и водрузил ее на крышу «пежо».
Девочка с куклой, расстроенная непониманием со стороны родителей, хныкала, топала ножками и даже вернулась к подъезду — наверное, хотела сказать: езжайте, куда хотите, без меня.
Мать остановила ее строгим голосом сержанта-инструктора, гоняющего новобранцев в учебном лагере:
— Marie-Claire Allard! Viens ici im-med-i-ate-ment!142
Малышка замерла как вкопанная. Мать повторила приказ, энергично притопнув ногой. Мари-Клер поняла, что дальнейшее сопротивление бесполезно. Понурив голову, она подошла к автомобилю и присоединилась к старшим сестрам. Мать уселась на переднее сиденье, а отец занял место за рулем. «Пежо» загудел и двинулся прочь из города, на восток.
— Родительский авторитет! — усмехнулась Пэгги, которая, оказывается, тоже наблюдала за семьей, собравшейся в путешествие.
Девушка сунула в рот последний ломтик картофеля.
— И ни капельки кетчупа, — сказала она мрачно. — Типично для французов.
— Вы поели? — спросил Холлидей.
— Да. А вы что-то придумали?
— Конечно. Маленькая Мари-Клер Аллар только что натолкнула меня на мысль.
Оплатив по счету, они пересекли улицу Фош и подошли к дому номер десять. В роскошном холле, облицованном мраморной плиткой, висели на стенах многочисленные таблички с фамилиями жильцов, рядом с которыми располагались кнопки звонков. Однако Алларов среди них не значилось.
Холлидей услышал легкий скрип. Это ветерок качал дверь в конце коридора. Сквозь прямоугольники матового стекла, оправленные деревом, пробивался дневной свет. Выход во внутренний двор? Подполковник решительно толкнул створку, и они вышли в маленький садик. Дорожка, выложенная каменными плитами, привела их к крыльцу двухэтажного дома, крытого красной черепицей. Должно быть, когда-то именно этот особняк имел адрес: номер десять по улице Фош. Но с годами он отошел на задний план, прикрытый многоквартирным ульем.
Дубовая дверь, покрытая строгой резьбой, выглядела мощно и надежно. В старинную замочную скважину можно было запросто засунуть указательный палец. Если постараться, Холлидей мог бы открыть такой замок при помощи гнутого гвоздя. Только зачем? Он пошарил по перемычке над дверью и нащупал ключ — массивный, железный, вполне соответствующий по внешнему виду как замку, так и двери. Поворот, второй… Двери открылись.
Жилище семейства Алларов и убогий номер в гостинице на Рю-Латран различались, как небо и земля. Дверь слева вела в огромную, обшитую ореховыми панелями библиотеку с камином, гигантским древним глобусом, стоящим на полу, и широкой плазменной панелью телевизора, прячущейся среди полок с книгами. Здесь же стоял кожаный диван, несколько кресел и дубовый стол.
Ряд зашторенных окон смотрел на ухоженный садик и старую каменную стену. Уходящее солнце бросало последний луч в щель между роскошными портьерами, играло бликами на оловянной посуде и темно-зеленом персидском ковре. Поверхностный осмотр бумаг на столе подсказал Холлидею, что мосье Пьер Аллар занимал должность профессора философии в Венсенском университете, а мадам Аллар следовало, скорее, называть доктор Аллар — она имела специализацию ортодонта.
Пройдя направо из прихожей, Пэгги и Холлидей попали в обширную столовую, а оттуда в смежную с ней кухню, оборудованную по последнему слову техники. На втором этаже они нашли четыре спальные комнаты: три маленькие для девочек и большую — для мосье и мадам Аллар.
Американцы даже не пожелали друг другу спокойной ночи. Холлидей прямиком направился в спальню со множеством кукол Барби, а Пэгги предпочла комнату с эмблемами зимних олимпийских видов спорта на стенах. Через несколько минут они уже спали.
Проснулись путешественники следующим утром, отдохнувшие и посвежевшие, но слегка потерявшие ощущение реальности. Первым, что Холлидей увидел, открыв глаза, был отряд грудастых Барби, выстроившихся на полке, как солдаты на плацу, а Пэгги натягивала джинсы под пристальным взглядом красавчика Джеймса Дина и Криса Мартина, больше известного как супруг Гвинет Пэлтроу.
Приведя себя в порядок, девушка спустилась в библиотеку. Холлидей пил кофе и смотрел телевизор.
— Кофе можете найти на кухне, — сказал он. — Но молока нет. Мадам Аллар опустошила холодильник перед поездкой.
— О нас сообщали в новостях? Мы в розыске? — спросила Пэгги.
— Ничего на TF1 или на Канал плюс. Ничего на Скай ньюс или на Си-эн-эн.
— Может быть, они еще не нашли тело?
— Может быть, может быть… А возможно, уголовная полиция просто затягивает вокруг нас сеть.
Девушка принесла себе кофе и уселась в кресло перед телевизором. Там мелькала французская версия игры «Последний герой».
— Мне кажется, нужно убираться из этого города. И чем быстрее, тем лучше. Желательно успеть до вечера, — проговорила она. — Мы можем вляпаться в крупную неприятность. Вдруг Аллары вернутся с уик-энда? Здесь я ощущаю себя Златовлаской.
— Не переживайте! Медведи не придут, чтобы потребовать ответа за съеденную овсянку. — Холлидей улыбнулся. — Они набили в автомобиль столько вещей и припасов, что вряд ли вернутся до конца года. Кстати, об овсянке. Ее в доме нет. И похоже, французы не употребляют в пищу консервы или замороженную пиццу.
— Я бы не отказалась от еще одного sandwich jam-bon! — Девушка решительно поднялась с кресла. — Я голодна как волк. Или как медведь.
Они заперли дом и заглянули в «LA TOURELLE». Несмотря на раннее время — девять часов утра, — на улицах теснились машины и прохожие. Усевшись за тем же столом, они дождались появления все того же улыбчивого официанта и взяли у него меню. Пэгги выбрала омлет с овощами, а Холлидей решил подкрепиться яичницей с ветчиной. И по большой кружке кофе. Кухня в кафе была все так же изысканно-вкусной, а обслуживание — по-прежнему неласковым.
— Нам нужно отправляться в Ла-Рошель, — сказал Холлидей, потягивая кофе. — Но если полиция нас ищет, то все вокзалы и аэропорты будут под наблюдением.
— Автомобиль напрокат?
— Если они знают, что мы иностранцы, то возьмут под наблюдение и агентства по прокату автомобилей.
— Но выход же должен быть? — нахмурилась Пэгги. — Мы же не можем жить в доме Алларов бесконечно.
Позавтракав, они откинулись на спинки удобных стульев и неторопливо пили кофе. Официант не спешил поинтересоваться, хотят ли посетители еще чего-нибудь. Пэгги поглядывала на улицу и ползущие сплошным потоком автомобили.
— Вы совершенно случайно не обратили внимания на адрес места работы мадам Аллар? — глубокомысленно поинтересовалась журналистка.
— Улица Виктора Гюго. Номер дома… что-то в первой десятке. Возможно, шесть.
— Несколько кварталов от Триумфальной арки.
— И что?
— И теперь подумайте. У Алларов довольно вместительный «пежо партнер», почти микроавтобус. Почему?
— Потому что у них трое детей, и они любят путешествовать.
— Почти всегда дети посещают школу, расположенную неподалеку от дома… Венсенский университет находится в Сен-Дени — в трех или четырех милях отсюда. Наверняка при нем есть школа начальной ступени.
— Я повторюсь: и что?
— Это означает, что мосье Аллар, молодой профессор, скорее всего, завозит детей в школу в Сен-Дени на микроавтобусе. И я не представляю себе, что доктор Аллар, женщина, имеющая зубоврачебную практику рядом с Триумфальной аркой, едет на метро, чтобы лечить преуспевающих парижских буржуа.
— Вы хотите сказать, что у них есть еще один автомобиль?
— Сто процентов. Ее автомобиль.
Холлидей посмотрел на улицу. Вдоль тротуара стояли несколько десятков припаркованных машин. А ведь наверняка есть еще переулки, где можно оставить транспортное средство…
— И как мы сумеем его разыскать? — озадаченно проговорил он.
— Вы мало смотрите телевизор, дорогой Док! Помните, я вам однажды сказала: добро пожаловать в цифровой век!
Они вернулись в дом, поискали ключи от автомобиля и нашли их на самом видном месте: в коробочке из-под леденцов на столике у дверей. На колечке вместе с ключом висел брелок с пультом управления сигнализацией и логотипом «мерседеса». Десять минут спустя, прохаживаясь вдоль улицы и нажимая кнопочку каждые пару шагов, они обнаружили автомобиль мадам Аллар — «мерседес», седан класса S, стоивший не меньше восьмидесяти тысяч долларов.
— Вот это уже кое-что, не так ли? — заявила Пэгги, рассматривая блестящего могучего «зверя» малахитового цвета.
Через час, набив сумку-холодильник запасом еды и питья, которого, по их расчетам, должно было хватить на пятичасовую поездку до Ла-Рошели, они выехали из города по направлению на юго-запад, к Бискайскому заливу.
Они миновали Версаль, потом свернули на юг к Шартру и дальше по дороге на Тур достигли Луарской долины, остановились пообедать на окраине Тура, наслаждаясь видом реки Шер. Отсюда, через Шательро, Пуатье и Ньор, добрались до Ла-Рошели к половине четвертого пополудни.
Город Ла-Рошель возник как маленькая рыбацкая деревушка в самом начале одиннадцатого века нашей эры, но местный университет выглядел кричаще модерновым. Его, как и студенческий городок, построили в ультрасовременном стиле и открыли в тысяча девятьсот девяносто третьем году. Кроме зданий, современными были формы и методы обучения — университет сотрудничал и обменивался студентами с разными зарубежными учебными заведениями, включая и довольно далекие, как, например, Государственный университет Нью-Йорка. Находился он в южной части города, совсем неподалеку от моря — на расстоянии броска камня из катапульты от давнишнего рыбацкого порта, ныне переоборудованного в огромную пристань для яхт.
Кабинет доктора Дюрок они разыскали довольно быстро — на факультете гуманитарных наук, на самом верхнем этаже. Убранство отличалось строгостью, граничащей с аскетизмом: металлический стол, металлические книжные шкафы, металлические картотечные ящики. На стене одна-единственная фотография в простой рамке, изображающая морской берег с пальмами на закате. Может быть, Сейшельские острова, а может быть, Сан-Диего.
Мадам Дюрок можно было дать около шестидесяти лет. Звезда Голливуда Лорен Бэколл, только немного похудевшая. Голос с приятной хрипотцой, огромные глаза Бетти Дэвис, точеные скулы, волосы с легкой проседью, стрижка «под мальчика». Прическа, внешне небрежная, наверняка стоила очень больших денег. Одета была мадам в бордовую шелковую блузу, плиссированную юбку и туфли на низком каблуке от «Арче». Курила она черный «Житан» без фильтра, не такой вонючий, как «Байард» Бернхейма, но где-то близко.
Гости представились, сообщили, что Морис Бернхейм порекомендовал обратиться к ней, а потом поведали всю историю от начала до конца, впрочем не упомянув постоянно возрастающее количество трупов на пути, в том числе убитого в парижской гостинице полицейского, политических убеждений Акселя Келлермана и его отца, а также свое незаконное проникновение в жилище семьи Аллар и похищение их дорогущего «мерседеса». В отредактированном виде их приключения выглядели, по крайней мере, благопристойно.
Доктор Дюрок щелкнула золотой зажигалкой, прикурила «Житан» и выпустила две тонкие струйки из ноздрей аристократического носа.
— Я боюсь, что по Интернету расползлось слишком много увлекательной, но, мягко говоря, неправдоподобной информации о таких людях, как Роджер де Флёр, — неспешно начала она. — Можно посидеть в Google, поиграть клавиатурой, как пианист, и набрать материала на целую романтическую эпопею…
В ее словах проскальзывал почти незаметный, но неискоренимый акцент. Чувствовалось, что для француженки английский был долгое время вторым языком общения. Холлидей мог поклясться, что она несколько лет преподавала в каком-нибудь американском университете.
— А правда заключается в том, что Роджер де Флёр был не кем иным, как немецким виноторговцем. Он никогда не состоял в ордене Храма, не совершал никаких героических подвигов, не спасал Святую чашу Грааля из осажденного сарацинами Иерусалима. Он был просто деловым человеком. Бизнесменом до мозга костей. Трезвомыслящим и практичным.
— Но он реально существовал? — озабоченно спросил Холлидей.
— Конечно! — кивнула Дюрок. — Его существование подтверждается записями в книгах порта Ла-Рошель. И кстати, архивы моего рода тоже свидетельствуют: Роджер де Флёр — не вымышленный персонаж.
— Вашего рода? — удивилась Пэгги.
— Famille Duroc живет в Ла-Рошели с начала двенадцатого столетия, — с легким оттенком гордости ответила мадам. — Мы — одна из самых старых семей в Аквитании. — Она выпустила облачко дыма, словно жирную точку в своем утверждении.
Слушая эту женщину и глядя на ее породистое лицо, Холлидей начал догадываться о причинах французской революции и возвышения маленького корсиканца по имени Наполеон Бонапарт. По крайней мере, о некоторых причинах. Она просто излучала высокомерие, взращенное и выпестованное на протяжении многих сотен лет.
— Первоначально мои предки носили фамилию дю Ла-Рошель, но впоследствии ее сократили до Дюрок.
— Они были винными торговцами, как де Флёр? — не смог удержаться от сарказма подполковник и тут же пожалел об этом.
— Они были наследными герцогами Аквитании, — холодно ответила Валери Дюрок. — В моих предках числятся Гильом Железнорукий143 и Ричард Львиное Сердце…
— И по-видимому, ваши предки участвовали в Крестовых походах?
— Конечно! Ведь среди них был Вильгельм Благочестивый!144
— Они арендовали суда торгового флота де Флёра?
— Само собой. К тому времени де Флёр стал одним из главных поставщиков вина из Франции в другие земли. У него было королевское разрешение на ввоз вин в Англию, например.
— Следовательно, между вашими семьями есть связь?
— Исключительно деловые отношения. Я очень сомневаюсь, что кто-либо мог в те годы перевозить грузы морем без определенной связи с Роджером де Флёром.
Дюрок бросила быстрый взгляд на часы.
— Почти четыре часа, — улыбнулась она. — Обычно в это время я пью кофе. Вы с мисс Блэксток не желаете ко мне присоединиться?
Они пересекли пустынный в эту летнюю пору университетский городок, прошли мимо новых застроек вокруг озера Соле и спустились на пристань для яхт к бару под названием «Сестры Доган». Выбрав столик на открытой площадке, доктор Дюрок прикурила очередную сигарету и заказала приправленный лакрицей пастис.145 Такой себе перерыв на кофе… Холлидей и Пэгги попросили, чтобы им принесли по бокалу пива.
Ярко светило южное солнце. Ближе к берегу колыхался целый лес мачт, а дальше, за волнорезами vieux port,146 простиралась бесконечная гладь Бискайского залива. В небе с криками носились чайки. Ветер натягивал снасти яхт и парусных шлюпок. Неторопливо и ритмично грохотал прибой.
Даже самого скудного воображения хватило бы, чтобы представить, как выглядела эта местность тысячу лет назад. Легкие лодчонки скользили по волнам, на якорях стояли каравеллы с латинскими парусами, многовесельные галеры и крутобокие когги, готовящиеся к отплытию в дальние края. Часть судов направлялась по выходу из порта в Англию, часть — в Лиссабон, многие шли к Гибралтару и дальше, пересекая все Средиземное море, в Землю обетованную. Если человек владел подобным флотом, он обладал огромной властью и влиянием даже среди сильных мира сего. Герцог Аквитании, объединившись с хозяином множества морских судов, мог представлять серьезную угрозу даже для католической церкви. Части головоломки начинали складываться.
— Что случилось с де Флёром? — спросил Холлидей.
— Его убили в Турции, в тысяча триста пятом году, — ответила Дюрок, потягивая мутноватый напиток.
— И кто заказал убийство?
— Некоторые историки считают, что Михаил Девятый Палеолог, молодой император Анатолии. Другие склонны винить Папу Римского Климента Пятого.
Климент Пятый… Прежде чем надеть папскую тиару, он был епископом Пуатье, следовательно, и Ла-Рошели тоже, а позже, в тысяча триста седьмом году, освятил ликвидацию ордена Храма. Новая метла чисто метет… Тем самым Папа освободил короля Франции Филиппа Четвертого от огромнейшего долга перед тамплиерами, спас монарха и его государство от полного банкротства. Круг замкнулся.
— По-моему, Папе Клименту не слишком нравился де Флёр, — заметила Пэгги.
— К тому времени тамплиеры набрали слишком много силы и власти, накопили слишком много богатства в орденских сокровищницах, — ответила Валери Дюрок. — Официально решение упразднить орден бедных рыцарей Иисуса из Храма Соломона принимала Святая инквизиция.
— Испанская инквизиция? — удивилась журналистка. — Те, которые сожгли уйму людей по обвинению в колдовстве и вероотступничестве?
— Ну, это лишь часть их деятельности. — Доктор пожала плечами. — Поле деятельности инквизиции было куда шире. На самом деле они представляли собой некий средневековый аналог ЦРУ. Они не за страх, а за совесть работали на католическую церковь. Искали еретиков не только среди разных слоев населения, но и внутри самой церкви. — Она покачала головой. — Они всегда очень отрицательно относились к любому проявлению инакомыслия. Вспомните историю.
— ЦРУ? — задумчиво проговорил Холлидей. — По-моему, не совсем удачное сравнение.
— Нисколько! Доминиканцы, так называемые «псы Господни», рассылали шпионов во все прочие духовные и духовно-рыцарские ордены. Особые подразделения папских убийц известны еще со времен Борджа. В период Ренессанса религиозное убийство стало прекрасным способом раз и навсегда решить многие проблемы. Уже в двадцатом веке по приказу Папы Римского Пия Десятого создали службу «Содалитиум пианум» — тайную организацию, занимающуюся поиском среди католических священников тех, кто излагал осужденные официальным Ватиканом религиозные учения. Во Франции подобную тайную службу иронично называли «La Sapiniere»147 по аналогии со школой ЦРУ «Ферма» в Мэриленде. Именно эта организация тайно руководила уходом эсэсовских шишек через «крысиный лаз» из Рима, а потом перекачивала фонды из ватиканского банка на противозаконные операции в семидесятые годы. — Дюрок замолчала, внимательно посмотрела на собеседников. — О нет, мосье Холлидей! Разведывательная агентура папского престола все еще сильна и работоспособна.
«Что ж, это вполне объясняет, почему священник, встреченный в Иерусалиме, оказался убийцей, — подумал Джон. — Но остается непонятным, откуда он там взялся? Какую такую тайну может скрывать в себе меч тамплиеров, что она продолжает интересовать Ватикан спустя тысячу лет? Аксель Келлерман мог в самом деле искать наследство отца, возвращать то, что считал своей собственностью. Но у Римско-католической церкви денег куры не клюют… Значит, жажда наживы тут ни при чем… Тогда что же?»
— А что вы скажете насчет идеи профессора Бернейма о святом Эмилии и пещере? — спросила Пэгги. — В ней есть рациональное зерно?
— Чепуха! — отмахнулась Валери Дюрок, гася сигарету в пепельнице. — Святой Эмилий обитал в ста двадцати милях отсюда. Это около двухсот километров. В Средние века путешествие на такое расстояние занимало неделю, самое меньшее. И это если дороги будут сухие… В пещере святой отшельник Эмилий принимал паломников приблизительно в восьмом веке. В подземных галереях его церкви хранилось вино. Трудно придумать более неподходящее место, чтобы спрятать сокровища. У Мориса причудливое воображение. Он мог бы сделать великолепную карьеру адвоката, но ученый из него получился весьма посредственный. Главная беда Мориса в том, что он притягивает факты к гипотезе, а не наоборот. — Она снова покачала головой. — Нет, мосье Холлидей, я боюсь, ваш поиск мифических сокровищ Роджера де Флёра закончится здесь, в Ла-Рошели.
Подполковник не ответил, поглядывая на пристань поверх бокала с пивом. Доктор Дюрок прикурила вторую сигарету и откинулась на спинку стула. Пэгги выглядела подавленной.
Мимо, неторопливо постукивая дизелями, проползла огромная белоснежная яхта. Две красотки в бикини скучали на юте. На борту виднелось название судна, написанное золотом на черном фоне: «LA ROCHA PONTA-DELGADO».
— La Rocha… — пробормотал Холлидей.
— Прошу прощения? — нахмурилась Дюрок.
— Название «La Rocha».
— Это по-португальски, — пояснила француженка. — Почти как и по-французски. В переводе значит скала.
— А где находится Понта-Делгада? — спросил Холлидей, не отрывая взгляда от яхты, которая медленно пересекла акваторию порта и выбралась за волнорезы.
— На острове Сан-Мигел. Он входит в Азорский архипелаг, — охотно просветила его Вал ери. — Это одна из главных перевалочных станций для парусных лодок, пересекающих Атлантику.
— Я слышал, тамплиеры пробовали обосноваться на Азорских островах после того, как Филипп уничтожил орден. — В голове Джона крутились отрывочные воспоминания. Где-то он читал о такой гипотезе.
— Часть уцелевших после разгрома ордена храмовников перебралась в Португалию. Там они назвали себя рыцарями Христа.148 Когда Колумб отправился открывать западный путь в Индию, на парусах его каравелл был каталонский крест. Он очень похож на крест ордена Храма.
— А мог де Флёр добраться до Азорских островов? Ну, если не с целым флотом, то хотя бы с одним-единственным судном.
— Конечно, — улыбнулась Дюрок. — С легкостью!
На огромном «мерседесе» они мчались на юг по дороге, огибавшей лазурный Бискайский залив. Каждый раз, когда мимо проносились синие патрульные «субару» национальной жандармерии, сердце Холлидея слегка сжималось. Но они без приключений преодолели всю страну басков и скалистые прибрежные Пиренеи, миновав границу в Андайе. Единственным признаком того, что они въехали в другую страну, стали указатели на дорогах, изменившиеся от синих на белом к черным на белом.
Прошли времена колючей проволоки и головорезов Франко, которые тыкали бы дулами автоматов в ваш багаж. Теперь страны Европы объединились в союз, и границы отмечали лишь золотые звездочки на синем поле и многоязычные справочные киоски.
Они проехали по Наварре — краю виноградарей, свернули на запад по равнинам старой доброй Кастилии и наконец выбрались к Саламанке, где каждое поле напоминало Холлидею о давних сражениях, о которых он так любил читать в книгах Бернарда Корнуэлла о королевском стрелке Шарпе. Границу Испании и Португалии они проскочили, сами того не заметив, и выбрались вначале к старой столице — Коимбре, а потом свернули на юг, к Лиссабону. На все про все ушло два дня, и за это время они не заметили никаких признаков погони. Похоже, полицию их персоны не интересовали.
В Лиссабоне они заказали билеты в SATA149 на перелет до Азорских островов и вылетели на следующий день из аэропорта Портела. Холлидей купил накануне справочник Брадта с информацией по Азорским островам и читал его взахлеб.
— А может быть, целью этого послания было отправить нас в погоню за недостижимым? — задумчиво проговорила Пэгги, когда аэробус A310 достиг крейсерской высоты и плавно заскользил над Атлантикой, оставляя Европу позади. — Дедушка был романтиком… Он вполне мог пуститься вдогонку за призраком. — Она пожала плечами. — Мне кажется, мадам Дюрок совершенно права — наш поиск завершился в Ла-Рошели.
— А я не думаю, что Генри Грейнджер способен всю жизнь гоняться за призраком, — ответил Холлидей. — Не из тех он людей. Ведь он прежде всего был ученым. Он использовал факты, взятые из проверенных источников, проводил анализ, а уж потом развивал гипотезы и строил теории.
— То есть делал все правильно, по-научному?
— Именно так, — кивнул подполковник.
— Но ведь это же бессмыслица какая-то! — не сдавалась Пэгги. — Долгие годы он тайно владел мечом и вдруг ни с того ни с сего связывается по почте с Кэрр-Харрисом и мчится в Англию.
— А потом в Германию.
— Не собирался ли он разыскать Келлермана? Ведь что-то сорвало его с места? Первый раз за все прошедшее после войны время…
— Мне кажется, он начал действовать не по своей прихоти. Тут скорее наоборот. Он почувствовал, что кто-то очень сильно заинтересовался мечом.
— Бродбент?
— Бродбент? — Холлидей пожал плечами. — Думаю, Бродбент всего-навсего инструмент в чужих руках. Его история об отце и о мече — выдумка от начала до конца, причем шитая белыми нитками. Скорее всего, его нанял Келлерман, чтобы адвокат добыл для него информацию.
— Значит, вы считаете, что за всем этим стоит Келлерман?
— Может быть, он. А возможно, «Содалитиум пианум», или как там Дюрок называла ватиканских убийц?
— Вы ей верите? — немного скептически хмыкнула девушка. — По-моему, мы похожи на людей, разгуливающих с алюминиевыми шапочками на головах, чтобы защитить свои мозги от проникновения инопланетного разума. Вам не кажется?
Стюардесса прикатила тележку, нагруженную подносами с обтянутыми полиэтиленовой пленкой бутербродами и бутылками фанты. Чтобы подкрепиться, они взяли понемногу. Сыр напоминал вкусом ношенную стельку. Холлидей с грустью вспомнил маленькое парижское кафе «La Tourelle»…
— Вы знаете, что фанту придумали в нацистской Германии как заменитель кока-колы? — спросил Холлидей. — Один химик из Атланты. В ее состав входил яблочный жмых, остающийся при производстве сидра, молочная сыворотка и сахарин.
— И как это относится к нашему расследованию? — Журналистка, нахмурившись, рассматривала с детства знакомый напиток.
— Да никак! Просто я хотел сказать, что правда может быть гораздо необычнее, чем выдумка. Иногда. Например, она упоминала Борджа. Эта семья в самом деле существовала, и ни для кого не секрет, что они были убийцами.
— Нет, вы только подумайте, Док! Тайные общества внутри церкви! С ума сойти можно!
— А почему бы и нет? Тайные общества в нашем мире почти обыденность. Та же мафия, например. Или семья Бушей. Или организация «Череп и кости» в Йельском университете. Возьмите этот факт, украсьте сплетнями и слухами — получится отличный материал, от которого не откажется даже Опра.
— Не думаю, что мертвые священники на улицах Иерусалима могут заинтриговать ее! — фыркнула Пэгги.
— Пэг! Такие организации, как «Содалитиум пианум», о которых говорила Дюрок, или «La Sapiniere», действительно существуют. И этого священника отправили, чтобы нас убить. Я нисколько в этом не сомневаюсь. Самый настоящий киллер — опытный и хладнокровный. Даже у португальцев были тайные сообщества. Например, карбонарии, которые убили короля Карлоса!150 Это случилось в начале двадцатого столетия…
— Еще один урок истории, Док? — остановила его Пэгги.
— Ну простите… — Холлидей поднес бутылку с фантой к губам, но вспомнил о молочной сыворотке и нацистах и отставил ее.
— Азорские острова и название яхты, которое вы увидели в Ла-Рошели, — довольно сложная логическая цепочка, — сказала Пэгги, поглядывая в иллюминатор на пушистые белые облака, проплывающие под крылом самолета, словно паруса старинных кораблей.
— Нечто большее, чем просто логическая цепочка. Я пытаюсь повторить ход мысли дяди Генри. Заставить гипотезу соответствовать фактам, а не наоборот. Когда собираешь достаточно много фактов, решение задачи приходит само собой. И когда гипотеза становится теорией, остается доказать, что она истинна.
— И найти сокровище, которое Роджер де Флёр вывез из замка Пелерин.
— А потому мы летим на Азорские острова.
— И много у вас фактов, чтобы перейти от гипотезы к теории?
— Для гипотезы достаточно… — усмехнулся Холлидей.
— А для стройной теории? — хитро прищурилась девушка.
— Тоже набирается. Предположим, вы — пират. Где вы будете прятать сокровища?
— На необитаемом острове.
— Правильно. Но не в пещере французского отшельника. И уж тем более не в порту Ла-Рошель.
— А почему его просто не оставили в замке Пелерин? — возразила Пэгги.
— Потому что Иерусалим был осажден врагами, и никто не взялся бы предсказать, через сколько времени вся Земля обетованная будет захвачена толпами иноверцев. Пираты прячут сокровища от чужих любопытных глаз и не в меру жадных рук.
— А вдруг окажется, что все это туман и мираж? Мы ведь уже предполагали: не исключено, что сокровище храмовников — не более чем миф.
— Тамплиеры за девять лет перекопали всю Храмовую гору. Они что-то искали. Ходили слухи, что цель их поисков — ковчег Завета. Но наверняка не знает никто.
— Люди ищут сокровища всегда. И сейчас, и в Средневековье. Например, я искала на заднем дворе дома дедушки Генри всякие штучки, оставленные индейцами из Катароги.151 Но никогда ничего не находила. Даже наконечника от стрелы.
— Сокровище ордена Храма — вещь очень вероятная. Известно, что тамплиеры были немыслимо богаты. Это доказанный факт. Но есть еще один факт: они спрятали свои сокровища незадолго до ликвидации ордена. Королю Филиппу досталась очень малая толика, которая почти не стоила затраченных усилий. Куда могло деваться богатство? Его где-то спрятали, это очевидно.
— И вы думаете, что именно на Азорских островах?
— Такое предположение кажется правдоподобным. С одной стороны, это ближайшие необитаемые острова к порту Ла-Рошель. В те годы, само собой. Каталонские карты, датированные тысяча триста семьдесят пятым годом, показывают несколько островов, но колонизация началась гораздо позже — лет через сто, если я не ошибаюсь. Я прочитал в путеводителе, что Корву — один из самых маленьких островов — обнаружили в середине пятнадцатого столетия. Даже сейчас там живут человек триста, не больше.
— Ладно, — кивнула Пэгги. — Найдем мы вам необитаемый остров…
— Да? — рассмеялся Джон. — Так уж и быть?
— Так уж и быть… Но мне нужно больше доказательств.
— Келлерман.
— А какая связь между Келлерманом и Азорскими островами?
— Немецкое судно «Швабия» проводило исследования по приказу Гиммлера. Помните программу «Аненербе»? Они искали корни арийской расы в Южной Америке и Антарктиде. Перед началом Второй мировой войны это судно работало на Азорских островах, несмотря на то что Португалия официально считалась нейтральной. Возможно, кто-то из ученых, работавших на «Швабии», мог краем уха услышать легенду о сокровище тамплиеров, которое было спрятано на островах. Отсюда пошли слухи.
— Очень спорно. Настолько притянуто за уши, что вряд ли может оказаться правдой. А каким боком здесь присутствуют ватиканские убийцы, о которых говорила Дюрок?
— Сводят старые счеты. Возможно…
— А это еще тоньше. Такая тонкая связь, что ее почти невозможно ощутить. Может, стоит копать глубже?
— Я предполагаю, Ватикан кое о чем догадывается. О каких-то тайнах и загадках. Пресса очень сильно мусолила избрание на папский престол немца. Многие журналисты сочли возможным говорить о старых связях Рима и нацистской Германии.
— В самом деле?
— Да, это так. Но есть еще более важный нюанс.
— Какой же?
— Опять же — дядя Генри.
— Что вы имеете в виду? При чем тут он?
— Дядя Генри, если брался за какое-то дело, обязательно доводил его до конца. Так было всегда, всю его жизнь, — решительно заявил подполковник. — И сейчас все, что мы делаем, мы делаем по его воле. Он все спланировал заранее. Он сделал так, чтобы мы нашли меч. Он знал, что мы начнем расследование и что мы будем рассуждать так же, как и он. И двигаться, шаг за шагом, как двигался бы он. — Холлидей начал загибать пальцы, один за другим. — Англия, Германия, Неаполь, Иерусалим, Франция, а теперь Азорские острова. Они — последнее звено в цепи.
— Но я все еще не понимаю, почему он ждал полвека, прежде чем начать собственное расследование? Если бы он принялся за дело сразу после войны, то давным-давно разыскал бы сокровище. Как вы думаете?
— Знаете, — вздохнул Холлидей, — я тоже не могу этого понять…
Два часа спустя большой тяжелый самолет приземлился в аэропорту Понта-Делгада на острове Сан-Мигел. Этот маленький — всего лишь пятьдесят тысяч жителей — город изобиловал красивыми церквями и зданиями XVII–XVIII веков, которые лишний раз напоминали о богатом прошлом островов, ведь они долгое время обеспечивали отдых и пополнение запасов любого судна, стремившегося рано или поздно достигнуть Нового Света. Сейчас он стал просто туристическим центром.
Зарегистрировались в четырехзвездочном отеле «До-Коледжио» в центре города. Чтобы поскорее забыть о сэндвичах и фанте, перекусили вкуснейшей смесью даров моря, опознать которые не сумели, как ни старались. А потом легли спать.
Утро порадовало путешественников замечательной погодой: ясное синее небо, яркое солнце и прохладный ветерок, несущий морскую свежесть и запах соли.
— Итак, каков ваш план? — поинтересовалась Пэгги, приступая ко второму рулету с корицей. — Возьмем лопаты и начнем перекапывать побережье?
— Пещеры, — ответил Холлидей, потягивая крепчайший черный кофе. — Имеет смысл поискать в пещерах.
— И много их на Азорских островах?
— Хватает… Острова вулканического происхождения. Лавовые трубки есть повсюду.
— Тогда как мы узнаем, где искать?
— Будем рассуждать логически, — ответил подполковник. — Большинство пещер давно открыты и изучены. Одно время здесь постоянно проводили научные изыскания спелеологи. По крайней мере, так сказано в путеводителе.
— Что из этого следует?
— Из этого следует, что нам необходимо найти пещеру, ранее никем не исследованную. А значит, нам нужно отправляться на Корву, маленький и самый отдаленный остров. — Холлидей улыбнулся. — Должен заметить, что Корву также называют Pequeno Rocha.152
— Да? И как мы доберемся до вашего Литл-Рока?
— Можно нанять маленький самолет, но я хотел бы проследовать тем же путем, что и Роджер де Флёр. Следовательно, нам нужно разыскать лодку.
Азорские острова — вулканический архипелаг из девяти больших островов и множества мелких — расположились в Северной Атлантике на расстоянии тысячи миль от Лиссабона и двух тысяч миль от Сент-Джона, стоящего на канадском побережье, в Ньюфаундленде. В эпоху завоевания Нового Света, с пятнадцатого по семнадцатый века, удачное размещение архипелага сделало его промежуточной станцией для судов, направляющихся на запад или возвращающихся в Европу с колониальными товарами. На островах три главных населенных пункта: Понта-Делгада на Сан-Мигеле, Анграду-Эроишму на Терсейре и Орта на Фаяле. Еще сто лет назад на Азорах действовали вулканы.
Площадь самого западного острова, Корву, составляет всего шесть с половиной квадратных миль. На нем примостилась маленькая деревня — Вила-Нова-ду-Кампо, где живут человек триста-четыреста, не больше. Сам остров Корву является не чем иным, как разрушенным подводным вулканом или кальдерой, которая высунула верхушку над волнами. Единственное занятие местных жителей — сельское хозяйство. Здесь разводят уникальных карликовых коров, которых нигде в мире не встретишь, и коз. Половину года Корву окутан туманами, а кальдера почти всегда скрыта низкими облаками. Северная оконечность острова представляет собой нагромождение скал, в которое неумолимый и могучий Атлантический океан превратил склон старого вулкана.
Согласно путеводителю, в городе имеется один пансион с семью комнатами, один ресторан, один бар и барбекю на открытой площадке неподалеку от пастбища, где с утра до вечера бродят разномастные и сварливые козы.
Корву отстоит на пятнадцать морских миль от острова Флориш, ближайшего соседа, и на сто тридцать пять от Орты, самого близкого города достойного размера.
На второй день их пребывания на Азорском архипелаге Холлидей и Пэгги перелетели самолетом местных авиалиний из Понта-Делгады на Фаял и принялись искать лодку, чтобы на следующее утро отправиться на Корву.
Орта раскинулась на нескольких холмах. Маленькие домишки, пятнадцать тысяч жителей, порт из двух заливов, разделенных языком застывшей лавы. В городе нашелся неплохой спортивный бар, несколько крошечных ресторанчиков, множество сувенирных лавок, где прямо при туристах изготавливали местные безделушки. Круизное судно стояло отшвартованное у довольно современного пирса.
Самым известным посетителем Орты во все времена оставался Марк Твен, побывавший здесь перед путешествием в Иерусалим, в тысяча восемьсот шестьдесят седьмом году. Когда известный американский писатель вошел в город, его окружила толпа босоногих оборванных детей, которые все два дня не отставали от него ни на шаг. Марк Твен никогда больше на Азорские острова не возвращался.
Лодку они вскоре нашли. Катер производства компании «Крис-Крафт», выпущенный в начале шестидесятых, был очень похож на то изношенное судно, которое вел Хэмфри Богарт в экранизации романа Эрнеста Хемингуэя «Иметь и не иметь». Вся лодка, от носа до кормы, провоняла рыбой и пивом, очень сильно нуждалась в покраске и называлась «Сан-Педро».
Ее владельца и по совместительству капитана звали Мануэль Риверо Таварес. Пах он точно так же, как и лодка, фигурой напоминал шар на ножках, на щеках его красовалась двухдневная щетина. Но по отзывам в порту лучше капитана на острове Фаял было не найти. Долгие годы он совершал челночные рейсы из Орты на прочие острова архипелага и знал море как свои пять пальцев.
— Зачем это вам нужно на Корву? — напрямую спросил Таварес. — Еда там так себе… Никаких там «умца-умца», ночных клубов с Майклом Джексоном. Да ничего там нет! Даже рыба хорошая не клюет!
Моряки, пьющие пиво в спортивном баре «Питер», рассказали, что capitano Таварес прославился на все Азорские острова как самый лучший ловец белых марлинов.
— Нас не интересует кухня в забегаловках Корву, — терпеливо пояснил Холлидей. — Нам не нужны, как вы говорите, «умца-умца» — ночные клубы. И мы даже не слушаем хиты Майкла Джексона. Мы хотим увидеть остров со стороны океана, как некогда мореходы Средневековья.
— Старые исследователи умерли, — ответил Таварес. — Причем все.
— Я знаю, — кивнул подполковник. — Вы беретесь довезти нас до Корву?
— Если вы не любите «умца-умца», не ловите рыбу, то о чем мы будем говорить по дороге? До Корву далеко — сто тридцать пять морских миль. Семь или восемь часов туда. Семь или восемь часов обратно. Это очень долго. — Капитан выглядел недовольным.
— А зачем нам вообще о чем-то разговаривать? — вздохнул Холлидей. — Сколько вы хотите?
— Мануэль Таварес любит поговорить, — нахмурился капитан.
— Сколько?
— Тысяча евро.
— Пятьсот.
— Семьсот пятьдесят.
— Семьсот.
— Вы оплачиваете бензин?
— Мы.
— Пиво на дорогу закупаете?
— Да.
— Семьсот двадцать пять. И я угощу вас и вашу маленькую сестренку отличной тушеной рыбой!
— По рукам!
Закупив порядочный запас еды и еще больший — пива, того сорта, который предпочитал капитан Таварес — «Сагрес Бранка», — они прибыли к пирсу, как и договаривались, через два часа, и вскоре уже огибали длинный волнорез. Прошли на север мимо остатков старого вулкана, и лишь потом катер повернул на запад, в открытое море, устремляясь к далекому Корву.
Пэгги улеглась на солнышке прямо на верхней палубе и с головой погрузилась в чтение путеводителя Брадта, а Холлидей уселся около капитана Тавареса на мостике. «Сан-Педро» тарахтел двигателем, но упрямо выполнял обещанные восемнадцать узлов. Буревестники кружили над темно-синим, чернеющим к горизонту морем. Кроме птиц и катера, между небом и водой не было никого.
Далеко впереди, над призрачной линией горизонта, Холлидей видел расширяющуюся полосу облаков — темных, недобрых. Они предвещали шторм. Подполковник почему-то подумал, что с того момента, как он покинул Вест-Пойнт, погода стояла идеальная — теплая, солнечная, без дождей. Ну, разве что туман, в который они попали, приближаясь к Фридрихсхафену. Но хорошее имеет обыкновение рано или поздно заканчиваться.
— Приближается шторм, — сказал Джон, рассматривая сгущающиеся тучи.
Таварес вынул бутылку из ящика, откупорил ее и выпил в несколько глотков — попросту вылил в горло. Счастливо отрыгнул и вернул опустошенную бутылку на место.
— Да, вскорости начнется… — кивнул он. — Мануэль Таварес знает толк в таких вещах.
Он повернулся к Холлидею и, указав на свой глаз, широко улыбнулся:
— Капитану Джеку Воробью нечего волноваться! — Он громко захохотал над собственной шуткой. — Этот Джонни Депп — забавный парень, правда? — И снова рассмеялся. — Имя такое забавное — Депп. Слышали, он чем-то мажет волосы, чтобы они блестели? Суперклеем, что ли? Депп! Ха!
— Вы хорошо знаете Корву? — спросил Холлидей.
— Знаю ли я Корву? Конечно! С рождения! Корву — сплошные коровы. Бурые, толстые, с выменем, как волынка. Лежат на траве, жуют и смотрят на океан. Молоко накапливают. Вот это Корву. Ну, может быть, еще козы.
— А какие-нибудь истории о сокровищах слышали?
— Конечно! Само собой! — закивал Таварес. — Моби Дик!
— Кит?
— Ну да! В этой книге писали о Корву! Храбрость наших мужчин! Как там в книге? «Зовите меня Измаил»… Так, правда? У нас тут была статуя. Человек, указывающий на запад. На Бостон, прямо на храм Богородицы. Китобоец. Может быть… А кроме статуи нашли горшок с золотыми монетами. Старые-престарые. Говорят, финикийские. Вы об этом слышали, правда?
— Вы шутите? — спросил Холлидей.
Финикией раньше называли Ханаан. Финикийские монеты нашли в подземельях замка Пелерин. Случайное совпадение? Вот уж вряд ли, слишком все сходится, чтобы быть случайностью. Мифы превращаются в реальность. Легенды обрастают фактами. Так Шлиман обнаружил Трою.
— Нет, нет! Истинная правда, Богом клянусь! — загрохотал Таварес. — Нашли! Точно нашли! Священник по имени Гао, На Понта-ду-Марко, на самом краю мира. Хотите, я отвезу вас туда?
«Благослови вас Господь, дядя Генри», — подумал Холлидей. Слова старика подтверждали, что поиски движутся в верном направлении. Значит, их одиссея продолжается.
Погода ухудшалась на глазах. Темные тучи, наползавшие на горизонт с запада, почернели, приобретая сливовый оттенок. Полоса их ширилась, неотвратимо пожирая солнце и ясное небо. Когда Холлидей и капитан спустились с мостика вниз, Пэгги уже не загорала. Не успели они втроем забраться в крошечное укрытие у руля, как взревел ветер, поднимая на дыбы волны, швыряя пригоршни пены, сорванные с верхушек водяных гор. Поднимаясь на стремительно несущиеся холмы и проваливаясь в глубокие ущелья между ними, «Сан-Педро» продолжал неуклонно идти по заданному Таваресом курсу. И даже не слишком уменьшил скорость, несмотря на тяжелые удары, сотрясающие видавший виды стекловолоконный корпус.
Потом с неба обрушился ливень. Струи били по палубе, а наверху ревела буря. Девушка наконец-то спустилась в каюту, а Холлидей оставался с Мануэлем Таваресом, который продолжал твердо сжимать штурвал.
— Как долго это продлится?! — заорал подполковник в ухо португальскому капитану.
— Самое малое всю ночь! — отвечал тот. — А может, и больше! Нет смысла идти на Корву. Лучше всего укрыться в гавани на Флорише!
— Вы капитан! — согласился Холлидей. — Вам решать!
Таварес кивнул и повернул рулевое колесо. Катер развернулся к западу, и спустя час в поле зрения появился остров Флориш.
«Сан-Педро» вошел в миниатюрную гавань Санта-Крус-дас-Флориш — короткий пирс рядом с маленькой деревушкой у подножия скалистых холмов. Местные жители строили дома из обломков застывшей лавы, покрывая крыши красной черепицей, как это принято в Португалии.
Вместе с капитаном путешественники отправились в ресторанчик, где отведали осьминога, тушенного в вине, жаркое из кролика и свежайшего хлеба со сливочным маслом.
После еды Таварес куда-то убежал, но через несколько минут вернулся, волоча на буксире пожилого человека в линялой военной форме, прозрачной накидке-дождевике и высоких резиновых сапогах. Он назвался доктором Эмилио Сува.
Ученый курил трубку с глиняным чубуком и, судя по морщинистому, обветренному лицу, выдававшему долгую и нелегкую жизнь, приближался возрастом к ста годам. Но глаза его смотрели цепко и проницательно, а дребезжащий резкий голос ясно давал понять — доктор все еще далек от старческой слабости. Как сказал Таварес, Эмилио Сува прожил на островах всю сознательную жизнь, и если уж он чего-то не знает, то этого не знает никто.
Доктор подробнее растолковал о статуе и монетах. По-английски он говорил плохо, а потому капитан взял на себя роль переводчика.
Человека, нашедшего клад, звали вовсе не Гао, как утверждал Таварес, а Дэмьен де Гоес. Статуя представляла собой фигуру всадника в мавританском одеянии с непокрытой головой и смуглым, почти черным лицом. Он сидел на коне и простертой вперед правой рукой указывал на запад. В ногах изваяния обнаружили котелок или горшок, наполненный монетами, в том числе пять бронзовых и две золотые из североафриканского города Кирены и из Карфагена, некогда финикийской колонии, ныне территория Туниса.
Болтовня или миф? Нет, слишком уж много реальных подробностей…
Пока старик излагал свою историю, Холлидей припомнил карту, которую видел в музее, посвященном братьям Пицигано.153 Эти итальянцы жили и работали раньше, чем были обнаружены Азорские острова, и почти за двести лет до того, как Колумб открыл Америку.
Братья Пицигано, иллюстрируя древнюю финикийскую легенду о землях за Геркулесовыми столбами, изобразили на карте всадника. Причем приблизительно там, где находились Азорские острова. Рука человека на лошади указывала на запад, а подпись под рисунком предупреждала каждого, кто рискнет пересекать Атлантику, что он будет поглощен «морем тумана и тьмы». Что ж, не самое ошибочное описание Атлантического океана, когда он в плохом расположении духа.
Любопытно, что название «море тумана и тьмы» когда-то использовал и мавританский путешественник и картограф из Испании по имени Хашхаш ибн-Саид ибн-Асвад,154 чтобы описать плавание, из которого он вернулся за пятьсот лет до Христофора Колумба. Да и название места на острове Корву — Понта-ду-Марко — подтверждало истинность слов доктора. Это пограничный маяк, край мира, дальше — белое пятно и неизвестность.
— Он говорит… — прервал мысли подполковника Таварес, продолжавший переводить. — Он говорит, что там, на Корву, есть человек, с которым вы обязательно должны повидаться. Он сможет ответить на все ваши вопросы.
Капитан повернулся к старику.
— Como о senhor te chama?155
— Rodrigues, — четко ответил старик, сжимая желтыми зубами длинный мундштук трубки. — Helder Rodrigues. Clerigo.
— Его зовут Родригес, — пояснил капитан. — Он говорит, что человека, которого вы обязаны повидать, зовут Хельдер Родригес. И он священник.
Капитан Таварес повез их на Корву следующим утром. Скомканные облака неслись над беспокойным морем. «Сан-Педро» вздрагивал всем корпусом на мелких волнах. Корву стал виден, как только катер обогнул волнорез Санта-Крус-дас-Флориш. Он напоминал огромный кекс, одна сторона которого не «подошла» в форме для выпечки. Когда-то давно полыхающий огнем и изрыгающий раскаленную лаву вулкан поднялся со дна моря, но ветер и холодная вода сначала остудили его, а потом принялись медленно, но неотвратимо разрушать скалы и за тысячи лет вполне преуспели в этом нелегком деле. Крутые склоны обросли толстым ковром растительности, как днище старого судна.
Всего пятнадцать миль разделяли Флориш и его младшего брата. «Сан-Педро» потребовалось не больше сорока минут, чтобы преодолеть их. Единственная деревня примостилась на южном, пологом склоне Корву — красные черепичные крыши теснились немного выше короткого пирса без волнореза.
Вместо того чтобы сразу пришвартоваться, Таварес повел катер на север, огибая береговую линию по крутой Дуге.
— Куда мы идем? — спросила Пэгги, поглядывая на удаляющиеся дома.
— Вокруг острова! — отвечал капитан. — Это не долго. Я хочу показать вам Понта-ду-Марко — край мира.
Чем дальше на север, тем круче становились темные базальтовые утесы, торчащие прямо из моря, а тяжелые волны снова и снова ударяли в них, разбрызгиваясь солеными каплями. От грохота прибоя закладывало уши. С палубы катера люди не могли разглядеть ничего на берегу, кроме скал. Море и камень, две непримиримые силы, бьющиеся в беспрерывном сражении на протяжении сотен веков.
Холлидей задумался о мече и человеке, который вез его. Был ли этот клочок суши конечным пунктом назначения? Здесь ли, на окруженном бушующим морем скалистом островке, нашло пристанище сокровище, скрытое со времен Христа под Храмом Соломона в Святом городе Иерусалиме? Или все это выдумка, подобно легенде о короле Артуре и его мече?
Именно здесь, стоя на раскачивающейся палубе катера, подполковник Джон Док Холлидей понял, что сокровище уже не имеет значения. Меч, его долгий путь, тянущиеся подобно шлейфу загадки влияли на человеческие жизни и меняли сам ход истории. Король Артур и его Экскалибур, возможно, останутся лишь романтической легендой детства, но эта легенда, судьба меча тамплиеров, изменяла саму цивилизацию.
— У вас на лице выражение, будто вы пронзаете мыслью пространство и время, Док, — ласково улыбнулась Пэгги, стоящая рядом. — Снова вспомнили историю?
— Есть немножко… — кивнул рейнджер.
Таварес крутанул штурвал, и «Сан-Педро», едва не завалившись набок, повернул за скалистый мыс.
— Вот он! — выкрикнул капитан. — Понта-ду-Марко! Край мира!
Они находились напротив северной оконечности острова. Кальдера давно уснувшего вулкана возвышалась, словно зубчатая зеленая стена, узкими террасами сходящая к бушующему белой пеной прибою. А вершину горы скрывали туман и грязные облака, скомканные будто старые тряпки.
Из вулканического склона в море выдавались три узкие черные обсидиановые скалы, острые, как шпили, поблескивающие сколами. Они напоминали черные пальцы огромной птицы, которая норовила сцапать нечто, приближающееся с моря. Основания скал тонули в сплошной подушке пены, но Холлидею показалось, что он увидел темное пятно. Словно вход в пещеру.
— Статуя стояла на верхушке во-он того столба! — прокричал Таварес, тыкая пальцем вверх.
Завеса брызг туманным облаком клубилась у подножия утесов. Прибой грохотал будто гром. Капитан не солгал и не преувеличивал: это в самом деле край мира. Дальше — лишь море, без границ, от горизонта до горизонта.
Таварес замедлил ход, удерживая «Сан-Педро» на месте. Двигатели выли, катер дрожал от натуги, взлетая на подкатывающихся под днище волнах и падая вниз. Черные скалы высились всего-навсего в нескольких сотнях ярдов. Пэгги начала зеленеть.
— Мне кажется, я видел вход в пещеру! — перекрикивая прибой, орал Холлидей. — Будто пасть!
— Может быть! — Капитан пожал плечами. — Никто не приставал здесь! Никогда! Нет берега! Только скалы! — Он покачал головой. — Опасное место! Дом великого бога-зверя — Адамастора!
Уже много лет Холлидей не слышал этого имени. Очень давно, когда он был еще мальчишкой, дядя Генри читал ему на ночь сказку, которая испугала его и надолго врезалась в память. Когда-то из этого образа черпал вдохновение Эдгар Аллан По. Гораздо позже Холлидей узнал, что дядя Генри пересказал ему отрывок из поэмы «Лузиады» великого португальского поэта Камоэнса.156
Он до сих пор слышал голос дяди Генри, рокочущий в темноте спальни, словно прибой у этого дикого берега:
Джон смотрел на черные шпили, окруженные пенным прибоем, и пытался представить себе судно тамплиеров и его драгоценный груз. Удалось ли ему найти здесь безопасный проход к берегу? Скорее всего, да… Тогда следует предположить, что за истекшие восемьсот лет ни один корабль не повторил его подвига. Тайна меча лежала под защитой холодных скал и ревущего прибоя, словно в самом надежном банковском сейфе.
— Bastante!158 — выкрикнул Таварес, включая дизель на полную мощность.
Он закрутил рулевое колесо, поворачивая прочь от скалистого мыса. Через несколько минут они обогнули остров с левой стороны. Под защитой береговой линии море успокоилось, ветер стих. Утесы здесь выглядели более пологими, склоны кальдеры покрывал зеленый ковер.
Еще дальше Холлидей наконец увидел пастбище и тех самых бурых коров, о которых рассказывал Таварес. Они лежали небольшими группами, подогнув под себя ноги, и лениво пережевывали жвачку, глядя на море, покрытое курчавыми барашками волн. Через полчаса «Сан-Педро» свернул за южный мыс, и снова показалась маленькая деревня. Капитан повел катер к причалу.
В небе вновь собирались штормовые тучи.
— Вчера вечером я радировал на остров! — пояснил толстяк капитан. — Мой кузен Себастиан даст вам напрокат свой мотоцикл. Всего за двадцатку евро! Ну и керосин ваш! Себастиан будет ждать нас на пристани. Он объяснит вам, как разыскать Родригеса, священника.
— Вы нас дождетесь?
— Я хочу вернуться на ночь на Флориш! Выйду отсюда за час до заката! Не нравится мне эта погода!
— Хорошо, договорились! — кивнул Холлидей.
Себастиан Бригада, кузен Тавареса, оказался высоким темноволосым тридцатилетним мужчиной с длинными висячими усами и бровями, будто мохнатые гусеницы. Он курил трубку, носил твидовую кепку и огромные резиновые сапоги. Как и пообещал капитан, он ожидал их неподалеку от пирса вместе со своим верным мотоциклом — ветхим старым «Касал» с квадратным бензобаком, самодельной коляской, похожей на торпеду с ветровым стеклом, и двумя узкими велосипедными колесами.
— Вот это рухлядь! — ужаснулась Пэгги. — Вы ожидаете, что я поеду на этом?
— Можно подумать, у нас есть выбор! — пожал плечами Джон. — По-моему, это единственное транспортное средство в городе.
Он раскрыл бумажник и вручил Себастиану обещанные двадцать евро. Бригада благодарно кивнул и передал подполковнику мотоциклет. По его словам, добраться до дома Родригеса было проще простого: единственная дорога, с которой никуда не свернешь. Можно поехать вверх и попасть к зубцам, окаймлявшим верхушку старого кратера, а можно вниз — и достичь его подножия. Родригес жил как раз в конце нижней ветки, ведущей к основанию кальдеры.
Холлидей еще раз поблагодарил Тавареса и его кузена и сел на мотоцикл. Пэгги, пересиливая себя, заняла место в коляске. Бригада дал последнюю подсказку — как правильно включать зажигание. Мотор затарахтел, и они покатили вниз по единственной торной дороге острова, узкой и извилистой, на обочинах которой время от времени попадались выложенные из камней стенки.
По склону вулкана полз плотный туман. Большие чайки-буревестники парили в воздушных потоках, словно призраки, а несколько Таваресовых бурых толстых коров бездельничали в вереске. И больше ни единого живого существа. Тишина и пустота. Казалось, они едут по необитаемому острову — ни людей, ни домов, никакой цивилизации. Только узкая дорога и мотоцикл с двумя седоками.
— Призрачная природа, — огляделась по сторонам Пэгги. — Чувствуешь себя персонажем «Собаки Баскервилей»…
«И она права, — подумал Холлидей. — Остров кажется зловещим, исконно недобрым, словно Дартмур. Человеку здесь нет места, здесь должны обитать баньши и призраки, выходцы из преисподней».
Помимо воли дрожь пробежала у рейнджера между лопаток. Гусиная кожа…
Проехав две мили, они попали на перекресток. Одна дорога уводила вправо, вверх по склону, и терялась в густом тумане, а вторая, по левую руку, вела вниз. Холлидей притормозил и поискал глазами указатель. На простой некрашеной дощечке виднелась надпись «CALDEIRAO».159
— Почему бы священнику не жить, как положено, в центре деревни? — буркнула Пэгги из коляски.
— Есть только один способ узнать, — ответил подполковник, снимая мотоцикл с тормоза и выжимая педаль газа.
Они свернули на дорогу, ведущую к кратеру, но вскоре Холлидей вновь притормозил, взобравшись на очередной холм.
Ниже, на глубине почти двух тысяч футов, раскинулся гигантский амфитеатр, созданный самой природой. Диаметр кратера составлял не меньше двух миль, крутые, обросшие зеленью стены вздымались с трех сторон. На пологом дне кальдеры виднелись два маленьких озера, а между ними — полоска пастбища и дом, окруженный каменной стеной. Жилище священника.
Внезапно из лохмотьев тумана и скомканных облаков донесся настойчивый звук: стрекот самолетного двигателя. А секундой спустя Холлидей и Пэгги разглядели промелькнувший в прорехе между тучами источник звука: вместительный «сессна караван» пролетел низко над кальдерой и, свернув на юг, исчез.
Фюзеляж самолета был раскрашен зеленым и красным, а не синие полосы на белом фоне — обычная эмблема авиалиний SATA. Значит, это не рейсовый перелет, а частный. Нехорошее предчувствие охватило подполковника, но он заставил себя успокоиться — скорее всего, это группа туристов, решивших устроить пикник на отдаленном острове. Джон выжал педаль газа, и мотоцикл с лязгом и дребезжанием покатил вниз по склону кратера.
Маленький коттедж ничем не отличался от прочих домиков, виденных путешественниками на Азорских островах. Беленые стены из «дикого» камня на известковом растворе, пологая крыша из черепицы, закрытые ставнями окна по обеим сторонам двери. На пороге стоял человек и смотрел на них из-под ладони.
Он отличался высоким ростом и широченными, как у грузчика, плечами. Могучие руки и ладони каменщика, квадратное лицо и глубоко посаженные глаза, обведенные темными кругами, гладко выбритые щеки и белые, словно снег, волосы. Одет в видавшие виды твидовые брюки, тонкую хлопчатобумажную рубаху и легкие сандалии. Несмотря на почтенный возраст — не меньше шестидесяти лет, Холлидею он показался крепким, как дуб.
Джон остановил мотоцикл на засыпанной гравием площадке перед домом, вылез из седла. Пэгги, шипя сквозь зубы, выбралась из коляски.
Великан улыбнулся и шагнул вперед, протягивая ладонь.
— Доктор Холлидей, мисс Блэксток, — проговорил он. — Я ждал вас. Добро пожаловать в мой дом. Меня зовут Хельдер Родригес.
— Вы знаете, кто мы? — удивилась Пэгги.
— Конечно! — Высокий человек поклонился. — Я посвящен во все события, которые происходят на Корву.
— Вы сказали, что ожидали нас, — заметил Холлидей.
— Да. Какое-то время жду, — кивнул Родригес.
Он говорил по-английски без акцента, как очень культурный и образованный человек. Да, седовласый великан жил в уединении на дне кальдеры, но он наверняка в свое время попутешествовал по свету.
Родригес шагнул в сторону, освобождая вход, и пригласил их широким жестом:
— Прошу вас! Я только что сварил кофе.
Внутри дом оказался прост до аскетизма. Широкий камин у одной стены, старая пружинная кровать напротив него. Над каминной полкой висел дробовик, древний на вид. На полу лежал сплетенный из когда-то ярких, но давно выцветших тряпок коврик. Посреди комнаты стоял деревянный стол и четыре стула с прямыми спинками. Кухонная утварь в идеальном порядке размещалась на стеллаже у одного окна, а у другого висела книжная полка.
С потолка свисала электрическая лампочка с простеньким абажуром, но тем не менее на столе Холлидей увидел старинную керосиновую лампу. Он вспомнил, что не заметил по дороге, чтобы ко дну кратера тянулась линия электропередач, и подумал, что за домом, по всей видимости, должен находиться дизель-генератор. Также при беглом осмотре в доме не обнаружилось ни телевизора, ни телефона. Только допотопный радиоприемник в темно-коричневом бакелитовом корпусе стоял на подоконнике.
Родригес пригласил их присесть, асам наполнил кружки горячим кофе из старого закопченного кофейника, висевшего на крюке над углями прямо в камине.
— Ждали нас какое-то время? — переспросил Холлидей. — Как это понимать, падре Родригес?
— Нет, доктор Холлидей, не падре! — покачал головой седовласый. — Я много лет как оставил службу Господу. Зовите меня просто Хельдер.
— У вас голландское имя — Хельдер… — не то спросила, не то утвердительно произнесла Пэгги.
— Чего ж тут удивительного? — Великан пожал плечами. — В прошлые века и Голландия, и Португалия были великими морскими державами. Голландское судно в португальском порту, португальское судно в голландском порту. Мир тесен… — Он рассмеялся. — Мои предки родом из Хельдера. Это маленькая деревня в Северной Голландии, насколько я знаю. Я думаю, что название деревушки происходит от слова «Helledore» — «Ворота ада» по-голландски.
— Это очень любопытно, — сказал Холлидей. — Но всё это не отвечает на вопрос: почему вы нас ждали? Я, например, еще несколько дней назад даже не знал, что в океане есть такой остров — Корву.
— А это и не важно. Не всякий в начале пути знает, куда придет, — туманно пояснил Родригес с мягкой улыбкой. — Я знал, что в конечном итоге вы окажетесь у меня в гостях. Просто я знаю тот сорт людей, к которому вы принадлежите.
— И откуда вы знали обо мне? Откуда знали, к какому сорту людей я принадлежу?
— Просто я знал вашего дядю.
— Вы знали дедушку?! — воскликнула Пэгги.
— Да, и довольно хорошо. Я читал его труды, когда в Кембридже изучал классическую археологию. Позже мы встретились на конференции в Мадриде и сразу подружились. С тех пор мы общались регулярно — Каир, Афины, Берлин и даже Вашингтон.
«Вашингтон? — отметил про себя Холлидей. — Значит, священник тоже служил в разведке… Только в чьей?»
— Почему вы ждали именно нас? — настойчиво повторил подполковник.
— Потому что узнал: Генри умер. Я знал, что вы рано или поздно придете ко мне.
— Из чего это следует? — непонимающе произнесла Пэгги.
— Я знал, что меч приведет вас ко мне, — просто пояснил Родригес, потягивая кофе и поглядывая на них поверх кружки мерцающими темными глазами.
— Вы знали о мече?! — ошеломленно спросил подполковник.
— На самом деле о четырех мечах. — Хельдер поставил кружку на стол. — Aos, Hesperios, Boreas, Anatos. Так называемые Xiphephorus Peritios Anemos…
— Восток, Запад, Север, Юг, — перевел Холлидей. — Мечи четырех ветров… Это древнегреческий?
— Совершенно верно. Чувствуются преимущества классического образования! — Родригес улыбнулся. — Именно мечи четырех ветров. Меч, которым владел ваш дядя, звался Хеспериос — меч Запада. Его нес рыцарь Шевалье Гийом де Жизор. Только не путайте его с другим де Жизором — приором Сиона, человеком гораздо более известным и даже внесенным в анналы истории. Не факт, что заслуженно, но внесенным.160 Тот Жизор, о котором я веду речь, был простым рыцарем из свиты Генриха Второго Иерусалимского.161 Город, конечно, был захвачен сарацинами, но к тому времени сокровища Саладина там уже не было — его вывезли вначале в Пелерин, а потом на Кипр.
— Сокровище Саладина? — переспросил Холлидей. — Того самого, что сражался с Ричардом Львиное Сердце?
— Того самого. Его полное имя — Салах ад-Дин Юсуф ибн-Айюб. В европейских источниках его обычно упрощают до Саладина. Полководец и правитель Египта, основатель династии Айюбидов. По рождению курд, он появился на свет на территории современного Ирака, в Тикрите, если быть точным.
— Но почему вы называете сокровище его именем? Разве рыцари-тамплиеры не выкопали богатство из подземелий Храма Соломона?
— Тамплиеры никогда ничего не выкапывали в Иерусалиме, — сказал Родригес. — А Саладин никогда не был дураком. Мудрый правитель и расчетливый политик. Он знал, что не сможет владеть Иерусалимом вечно. Рано или поздно город выскользнул бы из его рук, а следовательно, снова грабежи, кровопролитие и разорение. Когда Саладин понял, что поражение неизбежно, он решил, что сокровище должно быть спасено. Любой ценой, пусть даже ценой потери всего остального. Орден Храма в то время был самой организованной и упорядоченной военной силой в Святой земле. Поэтому Саладин повел переговоры с ними. Взяв с рыцарей клятву, что они будут хранить местонахождение сокровища в тайне, он поручил тамплиерам вывезти его из города. Если бы кто-то из европейских монархов, или ближневосточных правителей, или иерархов церкви когда-либо узнал об их сговоре, то очень вероятно, что и Саладин, и магистры ордена Храма были бы в скором времени казнены.
— Это какая-то бессмыслица… — потер виски Холлидей. — Вы утверждаете, что Салах ад-Дин, карающий меч для крестоносцев, заклятый враг христианства на Ближнем Востоке, вот так за здорово живешь отдал свое сокровище рыцарям-храмовникам?
— Отдал. И тем самым спас его. И если бы он этого не сделал, то оно было бы рано или поздно уничтожено. Саладин это осознавал. Он совершил поступок мудрого и благородного человека. — Родригес улыбнулся чуть грустно. — К сожалению, своим поступком он заслужил ненависть и зависть Климента Пятого, Папы Римского, и короля Франции Филиппа Красивого, мечтавших заполучить сокровище в свои и только в свои руки.
— В исторических документах об этом нет ни малейшего упоминания. Ничего вообще.
— Учебники истории, как вы понимаете, доктор Холлидей, пишутся несколько позже, чем сама история. История противоречива и зачастую включает несовместимые факты. Прекрасно известно, к примеру, что тамплиеры вступали в деловые переговоры со своими врагами. Но ведь это обыденный жизненный факт даже в наше время! «Стандард Ойл» заправляла баки немецких субмарин, которые пускали на дно британские суда во время Второй мировой войны. ЦРУ долго скрывало, что Адольф Эйхман,162 виновный во множестве нацистских преступлений, в том числе и в Аушвитце-Биркенау, находился после войны в Аргентине. На побережье Верадеро на Кубе множество гостиниц, принадлежащих гражданам Америки. Так почему мы удивляемся, когда слышим о чем-то подобном в эпоху Крестовых походов? В конце концов, у Ричарда Львиное Сердце был меч, изготовленный в Дамаске…
— А что случилось с этими четырьмя мечами? — спросила журналистка.
— Четыре меча с одним и тем же сообщением от иерархов ордена Храма в Клерво были отосланы с четырьмя гонцами. На тот случай, если какой-то меч потеряется, то остальные достигнут адресата. Но… Ни один из них не попал по назначению. Роджер де Флёр отбыл из Святой земли с сокровищем Саладина и тайно вывез его. С тех пор местоположение сокровища не знал никто.
— Сперва в Ла-Рошель, а затем сюда?
— Так утверждают некоторые люди… — пробормотал Родригес.
— Как дядя Генри оказался замешан в этом деле?
— Ходили слухи, что Бореас, меч Севера, достиг Шотландии на судне Роджера де Флёра. Сэр Генрих Сент-Клер, который вез меч Бореас, вероятно, дал начало этим слухам. Ваш дядя заинтересовался мифологией меча, когда работал в Оксфорде и разыскал в архивах упоминание о нем. Вот тогда-то наши с ним дороги и начали пересекаться. Именно Генри обнаружил связь между Муссолини и мечом Хеспериос, которая в конечном итоге вывела его к логовищу Гитлера в Берхтесгадене.
— И он держал в тайне, что владеет мечом. Причем большую часть своей жизни, — решительно заявил Холлидей. Беседа в чреве потухшего вулкана на острове посреди Атлантического океана уже начинала его утомлять, принося вместо разгадок все новые и новые загадки.
— Само собой, он держал свою находку в тайне! — не стал спорить Родригес. — Заявлять о ней во всеуслышание было, мягко говоря, неблагоразумно. А то и попросту опасно. Посудите сами — Ближний Восток бурлит, образование государства Израиль пока еще только в проекте и может сорваться из-за любой мелочи, католическая церковь тоже переживала далеко не времена расцвета. А в последующие годы ситуация изменилась не в лучшую сторону. Было плохо, стало еще хуже.
— А как со всем этим связаны «La Sapiniere», или «Содалитиум пианум», или еще какая-либо религиозная организация, о которой мы не знаем?
— Почему вы спрашиваете?
— Один подозрительный человек пытался убить нас в Иерусалиме. Священник, как вы.
— Я же сказал, что оставил служение Господу.
— Ну хорошо, не как вы… Я хочу знать, почему Ватикан интересуется историей с мечом тамплиеров?
— Потому же, почему интересовался ею семьсот лет назад. Власть. Вернее, погоня за властью, — устало пояснил Родригес. — Или нехватка власти, называйте, как хотите. Если бы сокровище Саладина предъявили широкой общественности, если можно так сказать, то вся сила и власть Римско-католической церкви разлетелась бы в пух и прах. Весь политический аппарат папского престола, управляющий судьбами государств и народов на протяжении тысячи лет, сующий нос в любое дело Старого и Нового Света, рухнул бы, словно Шалтай-Болтай со стены, и вряд ли нашлась бы королевская конница или королевская рать, способная собрать его воедино.
— Не понимаю, — покачала головой Пэгги. — У Ватикана денег столько, что девать некуда. Я не знаю, какая нужна фантазия, чтобы их потратить! И вы хотите меня убедить, что церковники наняли убийц для того, чтобы отхватить еще богатства?
— Если бы вы знали, на что способна церковь ради большего богатства и большей власти, у вас бы волосы дыбом встали, — хмыкнул Родригес. — Но сейчас речь идет не о золоте и серебре, не о богатстве в привычном смысле этого слова. И никогда не шла, собственно.
— Так значит, сокровище…
— Именно так. Сокровище, но не богатство.
— И что же это? Я могу узнать? — сердито проговорила Пэгги, возмущенная окольными ответами седовласого великана.
— По-моему, я догадываюсь… — протянул Холлидей.
— Хорошо вам! А я вот ничего не понимаю! — воскликнула девушка.
С улицы донеслось громкое шуршание. Вне всякого сомнения, колеса затормозили на гравии и, похоже, не одной машины. Захлопали двери автомобилей, зазвучали неторопливые уверенные голоса.
Родригес встал и шагнул к окну, выглянул в щелку между ставнями. Несколько секунд он наблюдал за вновь прибывшими гостями, а потом быстро подошел к камину и снял со стены дробовик. Порывшись в ящике стола, он вытащил горстку патронов, переломил ружье и зарядил оба ствола, а оставшиеся патроны ссыпал в карман.
— У нас посетители, — повернулся он к Холлидею и Пэгги. — И на мой взгляд, весьма неприятные.
Осторожно выглянув в окно, Холлидей увидел два автомобиля: старый «Ситроен-2 CV» и еще более дряхлый «мерседес», стоящие на посыпанной гравием площадке перед домом. Шестеро мужчин — плечистые, белокурые и угрюмые — топтались рядом. Один стоял около багажника «мерседеса» и раздавал остальным оружие: винтовки и маленькие, но выглядевшие вполне кровожадно пистолет-пулеметы — «узи» и «МАК-10». Джон успел заметить татуировку, выглянувшую из-под манжета одного из боевиков.
— Люди Келлермана, — сказал подполковник.
— Ordo Novi Templi, — кивнул Родригес. — Орден новых тамплиеров.
— Вы знаете о Келлермане? — округлила глаза Пэгги.
— С самого начала были «белые» тамплиеры и «черные» тамплиеры, — ответил бывший священник. — Ordo Novi Templi — просто новое воплощение «черных» тамплиеров. — Он покачал головой. — К сожалению, у нас нет времени на беседы. Нужно убираться отсюда как можно быстрее.
— И как, по-вашему, мы это сделаем? — нахмурился Холлидей. — Парни снаружи, похоже, настроены решительно и выпускать нас не собираются.
— Vis consili expers mole ruit sua,163 — изрек Родригес, набивая второй карман патронами.
— Гораций, — кивнул подполковник. — Я с ним согласен: предусмотрительность — наилучшая составляющая доблести. У вас, совершенно случайно, нет еще оружия?
Седоволосый засунул руку под столешницу. Послышался треск, с которым обычно открывается застежка на «липучке». Мгновением позже он вручил Холлидею щедро смазанный чешский «CZ-75»164 в кобуре.
— Он заряжен патронами сорокового калибра, «коп-киллер» с тефлоновым покрытием от «Смита и Вессона».
— Вы странный священник… — сказал Джон, пристегивая кобуру к поясу джинсов.
— Странные времена! — отмахнулся Родригес. — Следуйте за мной!
Он вышел на середину комнаты, ногой отодвинул коврик, под которым оказалась металлическая крышка люка с кольцом.
— Опять под землю… — застонала Пэгги.
Вцепившись в кольцо, Родригес напрягся и открыл люк. Узкие каменные ступени уводили в темноту.
— Спускайтесь! — приказал бывший священник. — Я вас прикрою.
— Там темно! — поежилась Пэгги.
— Над пятой ступенькой справа есть выключатель, — сказал предусмотрительный старик.
— Идите! — поторопил Холлидей.
Девушка усилием воли заставила себя ступить на лестницу, придерживаясь одной рукой за стену. Через несколько секунд щелкнул тумблер, в подземелье вспыхнул свет. Холлидей услышал отдаленное ворчание генератора где-то внизу.
— Ваша очередь, — напомнил Родригес.
— Вы понимаете, что они последуют за нами? — предостерег его подполковник.
— Думаю, что сумею немного остудить их пыл. — Бывший священник улыбнулся. — Идите…
Холлидей двинулся по крутым ступеням следом за Пэгги, плечи и голова которой виднелись впереди. Кто-то вырезал этот потайной ход в цельной скале, пористой, будто пемза. По потолку лаза тянулся толстый кабель в резиновой оплетке, прикрепленный к камню ржавыми скобами. Через каждые десять футов свисали голые лампы, мерцавшие в такт работе генератора.
Лестница резко повернула вправо и внезапно закончилась в низком и широком туннеле, который выглядел вполне рукотворно, но при ближайшем рассмотрении оказался естественным.
— Лавовая трубка, — сказал Холлидей ожидавшей его Пэгги, потрогав ладонью волнистую, гладкую на ощупь и холодную стенку.
Когда-то расплавленный камень пробивал здесь путь в горных породах, чтобы в конечном итоге излиться в море.
Туннель шел вправо и влево, но кабель и лампы тянулись только лишь направо.
Генератор продолжал слабо тарахтеть вдалеке.
— Что делаем дальше? — спросила журналистка, подозрительно вглядываясь в проход.
— Подождем Родригеса, — спокойно ответил Холлидей, вынимая пистолет и снимая его с предохранителя, поскольку услыхал шорох шагов.
Бывший священник появился спустя мгновение, удерживая дробовик на груди, как младенца.
— Я не сомневался, что рано или поздно они меня найдут, — невозмутимо заявил он. — Нельзя до бесконечности хранить секреты. Как говорил Шекспир, «тайное становится явным…»
От цитирования классика его отвлек грохот взрыва, раздавшийся наверху. Родригес злорадно ухмыльнулся.
— Это придаст особый шарм нашим разногласиям! Туда! — показал он влево.
Они ступили в неосвещенный проход.
Лавовая трубка тянулась ярдов двести или триста, прогрызая путь в породах, а потом нашла естественный путь через разлом — узкую трещину в черном камне. Проход сузился настолько, что человек мог протискиваться лишь боком.
Пэгги чувствовала, как колотится о ребра сердце. Она задыхалась в темноте, будто скалы норовили расплющить ее, погребая заживо. С огромным трудом девушка сдерживала рвущийся наружу ужас. Тесные помещения и остановившиеся лифты всегда вызывали у нее приступы клаустрофобии. А если принять во внимание отряд вооруженных головорезов позади…
— Кажется, я начинаю немного нервничать… — пробормотала она, обращаясь к Холлидею.
Они как раз протискивались сквозь особенно узкий участок, едва не упираясь носом в стену расщелины.
— Через несколько секунд все кончится, — успокоил ее Родригес, но Пэгги его слова показались не слишком обнадеживающими.
Вдруг бывший священник исчез.
— Осторожно, порог! — послышался его голос.
Девушка сделала еще шаг и замерла.
— Срань Господня… — прошептала она восторженно.
— Боже мой! — выдохнул Холлидей, выглянувший вслед за ней на каменную площадку, размером не больше балкона.
Зрелище, открывшееся их глазам, поражало воображение.
Они стояли в огромной пещере, соперничающей по размерам со зданием Большого центрального вокзала в Нью-Йорке, — шириной с футбольное поле и в длину по меньшей мере вдвое больше. Потолок, высотой в сто футов, казалось, пульсировал жизнью и яркими красками. На бескрайних равнинах паслись стада диковинных зверей: грациозные жирафы и могучие буйволы, газели и импалы. Антилопы скакали, стелясь над густой травой и запрокинув головы с маленькими рожками, а черные фигурки воинов с копьями в руках гнали их через саванну.
Медведи, обитавшие на Азорских островах лишь во время последнего ледникового периода, брели через древние чащобы. Финикийские триремы, раскинув паруса поверх бортов с двумя рядами весел, стремились по беспокойному морю через Геркулесовы столбы прямо в неизведанный океан. За ними следом летели по волнам каравеллы крестоносцев — гордый красный крест трепетал на парусах. Тысячи солдат в кольчугах и шлемах, с копьями и щитами входили во врата Иерусалима. Играли краски: алая и зеленая, черная и желтая, лазурь и ультрамарин, охра и жженая кость, золотая и серебряная. Люди и животные, армии и стада, сотни и тысячи существ из разных эпох и веков бежали, маршировали, летели по воздуху и мчались под парусами на причудливом рисунке, покрывавшем вогнутый свод пещеры.
Ни Пэгги, ни Холлидей никогда не видели более грандиозного и поражающего размахом произведения искусства. Даже знаменитые фрески из Сикстинской капеллы не шли ни в какое сравнение. Ряд электрических ламп вдоль стен открывал лишь малую часть изображения, а остальное терялось в полумраке. Одни только небеса знали, каких трудов стоило неизвестным художникам создать эту величественную панораму. Она поражала воображение. Она была великолепна.
От площадки, где они оказались, к центру гигантского зала вели широкие ступени, а волны остывшей магмы навеки замерли вдоль стен, словно огромные террасы. То здесь, то там Холлидей видел темные отверстия — выходы других лавовых трубок, пронзающих основание кальдеры.
На ближайшей к ним террасе стояли ряды металлических сундуков, старинных на вид, а у их подножия лежали груды оружия: копья, мечи, топоры, шлемы. Лежали не одну сотню лет. На переднем плане возвышался длинный стол, обитый цинком, напоминавший упрощенную версию рабочего стола из университетской лаборатории Вануну.
Освещенный яркой лампой, в центре стола возлежал на двух опорах меч, почти точная копия того, что Холлидей обнаружил в потайном ящике дяди Генри. На втором столе, размещенном перпендикулярно первому, стояла большая глиняная амфора — сосуд приблизительно пяти футов длиной. В таких очень часто возили вино во времена Средневековья.
В дальнем затененном углу подобной собору пещеры Холлидей заметил нечто, похожее на почерневший скелет морского чудовища. Могучий спинной хребет, надломленный пополам, и оголенные ребра. Передней частью оно лежало на лавовой террасе, а задней — на полу пещеры. Джону потребовалось несколько секунд, чтобы сообразить — перед ним остатки кораблекрушения. Обшивка корабля длиной в сто футов и шириной около тридцати давно сгнила, обнажив киль, штевни и шпангоуты.
Родригес указал на сломанное судно:
— Все, что осталось от «Wanderfalke». Еще его называли «Сокол пилигрима». Флагман Роджера де Флёра, на котором он вез величайшее сокровище из Храма Соломона, дар Саладина ордену Храма и всему миру. Его сопровождал кастильский рыцарь Фернан Руис де Кастро. Меч на столе принадлежит ему. Это Эос, меч Востока.
— Де Флёр знал об этом месте? — спросил Холлидей, подойдя к столу и разглядывая древнее оружие.
— По моей приблизительной оценке, — ответил Родригес, — люди посещали эту пещеру по крайней мере в течение последних десяти тысяч лет. Там, в дальней части, есть наскальные рисунки, изображающие европейского пещерного льва, который жил, вероятнее всего, в эпоху верхнего плейстоцена, вплоть до последнего ледникового периода. Рисунки некоторых финикийских судов примерно на тысячу лет старше Христа. Само собой, финикийцы знали об этом месте. Возможно, викинги тоже знали. Один из капитанов де Флёра попал на остров, когда буря унесла его корабль далеко от берегов Португалии. В прежние годы в пещеру был широкий вход со стороны моря, и, скорее всего, к берегу было гораздо проще подойти. В архивных записях я читал, что где-то в шестнадцатом столетии по Азорским островам прокатилось несколько землетрясений, огромная скала около входа разрушилась, завалила проход настолько, что он стал почти незаметным, и у берега появились неприступные скалы. Вряд ли найдется лучшее место, чтобы спрятать сокровище.
— Вы все время говорите о сокровище, — задумчиво произнесла Пэгги. — Но я ничего не вижу!
Седовласый великан подошел ко второму столу и положил ладонь на крутой бок глиняного сосуда. Амфора выглядела очень старой, и ее горлышко было запечатано темным, похожим на смолу веществом.
— Вот оно — сокровище! — улыбнулся бывший священник.
— Вино?! — рассмеялась девушка. — Мы пересекли полмира, рисковали жизнями ради одной, пускай и большой, бутылки вина?!
— Нет, — мягко поправил ее Родригес. — Вы пересекли полмира и рисковали жизнями ради этого!
Он подхватил со стола маленький молоток и легонько стукнул по боку амфоры. Сеть трещин пробежала по поверхности сосуда. Старик ударил еще раз, и сухая ломкая глина рассыпалась на мелкие черепки, скорее даже чешуйки. Полдюжины поблескивающих цилиндров из чистого, обильно смазанного маслом золота, каждый десять дюймов длины и три — в диаметре, предстало перед взорами удивленных путешественников. Все цилиндры, как и сама фляга, были с одного конца запечатаны смолой. Родригес взял один, взвесил на ладони.
— Свиток из королевской библиотеки Александрии, спасенной от разрушения арабским полководцем Амром ибн аль-Асом165 во время завоевания Египта в шестом столетии. Кстати, Саладин постарался, чтобы эту историю позабыли навсегда. Амр ибн аль-Ас был современником Мухаммеда, а многие научные труды, хранящиеся в Александрийской библиотеке, противоречили устоям Корана, а следовательно, по мусульманским законам их должны были уничтожить.
Седовласый пожал плечами, перебросив золотой цилиндр из одной ладони в другую.
— Что здесь? Неизвестная поэма Гомера? Или трагедия Еврипида? Или математический трактат Архимеда? Карта с точным указанием местоположения тайной гробницы Имхотепа? Путь к алмазным копям царя Соломона? Сочинение по медицине первого врача на свете — Эскулапа? — Он замолк, а потом продолжал: — Нет, здесь хранится самый большой страх Святой церкви — утраченные Евангелия апостолов, записанные непосредственно с их слов, на арамейском языке, не искаженные за долгие столетия многочисленными переводами, позднейшими вставками и интерпретациями в угоду церковным иерархам. А может быть, среди них — кто знает? — находится и Евангелие Иисуса Христа — самое священное, драгоценное и самое опасное. Поэтому неудивительно, что Ватикан и «Содалитиум пианум» хотели бы видеть вас, да и меня тоже, мертвыми, с печатью молчания на устах. Известия об этом хранилище, о его содержимом, встряхнули бы собор Святого Петра от основания и до купола. — Бывший священник еще раз пожал плечами. — Кто может познать все, что здесь лежит? Я изучал сокровище Саладина пятьдесят лет, но, как оказалось, лишь прикоснулся к поверхности тайника знаний. Здесь и Александрийская библиотека, и библиотека Адриана, а так же Пергамская библиотека из Афин, тексты с папирусных свитков Геркуланума, которые, как раньше предполагали, погибли при извержении Везувия. Все они здесь. И не только они. Это вся мудрость мира, и никак не меньше. Вся она хранится здесь, надежно защищенная золотыми футлярами.
— Вся мудрость… — взволнованно прошептал Холлидей. — Значит, свитков больше? И амфор больше?
— Их тысячи! — ответил Родригес. — Столько, чтобы доверху заполнить трюмы «Wanderfalke» и второй каравеллы — «Розы Храма». Десять тысяч, а может быть, еще больше — я никогда не ставил себе цели пересчитать все. Де Флёр был самым известным торговцем вином от Ла-Рошели до Леванта, и он придумал самый надежный способ тайно вывезти сокровище — в сосудах для вина. Даже во времена Крестовых походов знали, что золото инертно к кислотам и щелочам и является самой надежной защитой. Поэтому в замке Пелерин была сооружена особая плавильня. Благодаря этому свитки сохранились неповрежденными почти тысячу лет. Те, о которых я говорю, спрятаны в лавовых трубках — более надежного естественного хранилища трудно придумать. Остальные, их гораздо меньше, в руках добрых друзей ордена.
— Ордена? — переспросил Холлидей. — Вы имеете в виду орден Храма?
— Конечно! Я же говорил вам, что с самого начала были «белые» тамплиеры и «черные» тамплиеры. Мы не могли позволить всему этому огромнейшему хранилищу знания попасть не в те руки. Именно поэтому ваш дядя к нам присоединился.
— Дедушка был тамплиером? — воскликнула Пэгги.
— Да, — кивнул седовласый. — Именно поэтому он и хранил в тайне существование меча.
Бывший священник повернулся к подполковнику.
— Он хранил тайну, чтобы передать ее вам, если бы вы оказались достойны этой величайшей чести. — Он поклонился Пэгги. — И вам тоже, само собой.
Неожиданно лампы, и без того горевшие вполнакала, замерцали. Неосознанно Холлидей подхватил меч, второй рукой выхватывая из кобуры пистолет и снимая «CZ-75» с предохранителя.
Огни задергались, словно свеча на ветру, и потухли.
Воцарилась кромешная тьма.
— Что это, черт подери! — охнула Пэгги.
Лампы вновь вспыхнули, давая достаточно освещения, чтобы видеть пещеру.
— Это тревожный сигнал, — сказал Родригес, беря дробовик на изготовку. — Очевидно, мой маленький фейерверк не покалечил всех наших посетителей. И они идут сюда. Нам нужно убираться. Немедленно!
— Может быть, лучше остаться и сражаться? — спросила девушка.
— Нет, — покачал головой Холлидей. — Он прав! У них автоматическое оружие, а у нас — всего-навсего дробовик и пистолет. Время отступить.
— Вот сюда! — показал седой.
Он взял со стола, где все еще горкой лежали остатки амфоры, фонарь на аккумуляторной батарее и направился к одному из выходов лавовых трубок. Карабкаясь по естественным ступеням из застывшей магмы, Холлидей уловил краем глаза движение. Обернулся.
— Уходите! — скомандовал он.
В пещеру вошел приспешник Келлермана с тупорылым автоматом в руках и прибором ночного видения — легким и компактным продуктом самых передовых американских технологий — на голове. Когда он повел оружием из стороны в сторону, тонкий красный луч скользнул по стенам.
«Значит, у него еще и лазерный прицел!»
Подполковник не стал ждать, пока человек подойдет на расстояние прицельного выстрела или остановится, чтобы дать в себя попасть. Сейчас важна не меткость. Нужно просто задержать врагов, чтобы выиграть время. Он поднял чешский пистолет повыше и веером выпустил все двенадцать зарядов, что были в магазине, в сторону келлермановского наемника.
Гулкое эхо прокатилось по пещере. Звуки выстрелов отражались от стен, многократно множась и усиливаясь. Человек на площадке дал короткую очередь и нырнул обратно в проход.
Услышав позади приглушенный вскрик, Холлидей повернулся. Родригес стоял, скособочась, и алое пятно расплывалось на правой стороне его рубахи немного выше брючного ремня. Оставалось молить Бога, чтобы рана была поверхностная.
Но бывший священник медленно оседал, опираясь на гладкую стенку у самого входа в лавовую трубку. Пэгги выхватила из его рук фонарь и дробовик.
— В туннель, — сдерживая стон, приказал Родригес. — Чем быстрее, тем лучше!
Холлидей отбросил разряженный пистолет и перехватил меч правой рукой. Левое плечо он подставил Хельдеру, который с трудом поднялся и, навалившись всем весом на Джона, сумел преодолеть последние несколько ступеней до выхода. Позади них послышались выстрелы из автоматов. Люди Келлермана подтянулись в пещеру в полном составе.
— Двадцать шагов по туннелю. — Бывший священник говорил, превозмогая боль. — Генератор. Будьте осторожны!
Холлидей и Пэгги поволокли раненого по гладкой трубке, ширина которой едва позволяла идти в ряд, а потолок низко нависал над головами. Впереди слышался рокот дизельного генератора, а в воздухе ощущалась вонь выхлопных газов. Но кроме этого подполковник уловил дуновение ветра. Свежего ветра.
Как и сказал здешний хозяин, через двадцать шагов туннель искусственно расширялся — слева открылась небольшая прямоугольная камера, в которой стоял ритмично постукивающий ярко-желтый генератор с дизельным приводом от «ямахи» на шесть киловатт и с баком на сто галлонов. Длинный поливинилхлоридовый шланг уходил в трещину в потолке, унося большую часть выхлопов.
— Выключатель… — подсказал Родригес.
Джон быстро нашел тумблер на передней панели управления генератора и перещелкнул его в положение «Выключено». Дизель кашлянул и замер на середине цикла. Огни потухли. Да, это могло задержать преследователей, но очень ненадолго, если принять во внимание инфракрасные приборы ночного видения.
Пэгги включила фонарь. Конус света развернулся, указывая путь вперед.
— Еще десять шагов, — пробормотал бывший священник.
Он кашлял, выплевывая сгустки темной, почти черной крови на подбородок.
«Никакая это не поверхностная рана, — отметил про себя Холлидей. — У него внутреннее кровотечение. Возможно, прострелена печень…»
Да, Хельдер нуждался в медицинской помощи, причем как можно быстрее.
— Что будет через десять шагов? — быстро спросил подполковник, помогая седовласому великану идти.
Вряд ли их преследователям потребуется больше двух-трех минут, чтобы оказаться здесь же.
— Поводок! — Родригес закашлялся, выплевывая кровь, и согнулся. — Леска…
Дальше они шли осторожно. Пэгги опустила луч фонаря, тщательно освещая пол коридора, а Холлидей, поддерживая раненого, шел позади. Через пятьдесят футов в луче света мелькнула темная, туго натянутая леска. Она пересекала туннель на уровне щиколотки среднего человека: если не выглядывать нарочно, то не заметишь.
— Где они? — спросил Холлидей постанывающего Родригеса.
— Вверху… — ответил тот, едва шевеля губами.
Пэгги посветила фонарем на потолок. Поводок, уходя вдоль стены, скрывался в небольшом, около восьми дюймов в диаметре, отверстии в своде туннеля. Там подполковник заметил два кругляша, выкрашенные зеленым и коричневым, в которых безошибочно опознал противопехотные мины «OZM-72» — российская версия американских «М-16», которую еще называли «Прыгающая Бетти». Их часто использовали во Вьетнаме, а Холлидей познакомился с этим видом мин во время Боснийской войны. Обычно, если неосторожный человек задевал поводок, мины подпрыгивали вверх и взрывались на высоте талии. Здесь же они попросту вылетели бы из своих гнезд в проход. Каждая «OZM-72» несла по два фунта мощной взрывчатки. В узкой лавовой трубке с каменными стенами должен был получиться ужасающий эффект. После взрыва все живое на расстояние сто футов в обе стороны превратилось бы в кровавое месиво.
— Помогите ему перешагнуть, — распорядился подполковник.
Вдвоем с Пэгги ему удалось переставить ноги теряющего силы Родригеса через леску. Дальше они двигались еще быстрее, стараясь не только наверстать упущенное время, но и увеличить по мере возможности расстояние между собой и смертельной ловушкой. Через дюжину ярдов коридор резко повернул направо и пошел круто вверх. Холлидей чувствовал щекой дуновение прохладного ветра. Один раз ему показалось, что он слышит отдаленный раскат грома. Где-то наверху возвращался вчерашний шторм.
Лавовая трубка по мере приближения к поверхности менялась. На полу начали попадаться мусор и грязь, стенки делались скользкими — скорее всего, из-за бактериальной пленки. Подниматься становилось все труднее и труднее. Родригес еле волочил ноги, кашляя на каждом шагу, его тело сотрясала крупная дрожь. Холлидей узнал признаки болевого шока — без помощи квалифицированного врача, желательно хирурга, бывшему священнику долго не протянуть.
— Карман… — слабым голосом проговорил Хельдер. — Там книжка. Заберите ее…
— Потом, — попытался успокоить его подполковник. — У нас еще будет время.
— Сейчас! — Властные нотки прорезались в голосе умирающего.
Не останавливаясь, Холлидей сунул руку в задний карман брюк Родригеса и вытащил записную книжку в полдюйма толщиной в кожаном переплете. Она выглядела очень старой. Джон положил находку в карман пиджака и продолжал путь.
Проход теперь шел настолько круто кверху, что приходилось карабкаться на четвереньках. Старик перестал подавать признаки жизни и свисал, будто мешок.
Наконец Холлидей заметил проблеск дневного света. И тут же мощный взрыв, сотрясший скалу, бросил их ничком на грязный камень. Секундой позже поток раскаленного воздуха омыл их, неся вонь сгоревшей взрывчатки и паленой кожи.
Джон первым вскочил на ноги, все еще сжимая меч. Фонарь, ударившись во время взрыва о скалу, разбился, но близкий выход из подземелья давал достаточно света, чтобы видеть, куда поставить ногу. Пэгги бросила светильник и вцепилась в воротник Родригеса. Отчаянным усилием ей и Холлидею удалось выволочь раненого на поверхность.
Над головой гремел гром. С черно-серых туч срывались молнии. На разгоряченные лица упали холодные капли дождя.
— Барсук выбрался из логовища… — произнес насмешливый голос. — Немного потрепанный, но это не страшно.
Аксель Келлерман, одетый как элегантный британский сквайр — в строгий твидовый костюм с жилетом, высокие туристические ботинки из замши и щегольскую фетровую шляпу, сидел на плоском валуне в нескольких шагах от выхода из пещеры. На расстоянии половины мили от них Холлидей увидел дом Родригеса между двумя крошечными озерами.
Ветер трепал одежду и волосы, рокотал гром. Дождь усиливался, обещая перейти в ливень.
Глядя на улыбающегося Келлермана, этого полубезумного сына эсэсовского генерала, одевшегося так изысканно и непринужденно, Холлидей подумал, что немцу присуща известная доля артистизма — жизнь он воспринимает как готическое произведение искусства, созданное мастерами «Sturm und Drang».166 Но, несмотря на романтический настрой, Аксель позаботился и о собственной безопасности — рядом с ним стоял один из белокурых здоровяков, вжимая дуло пистолета в подбородок Мануэля Риверо Тавареса, капитана «Сан-Педро».
Пэгги и Холлидей отпустили Родригеса, который осел на землю, словно куча тряпья.
— Бросьте дробовик, мисс Блэксток, — по-прежнему улыбаясь, приказал Келлерман. — Авы, доктор Холлидей, можете пока держать меч. Он вам к лицу.
Пэгги послушно положила ружье у своих ног. Холлидей пристально глядел на Келлермана.
— Я сожалею, доктор, — вздохнул Таварес. — Я ничего не мог поделать…
— Пришлось его слегка припугнуть, — насмешливо пояснил Аксель. — У нашего доброго капитана есть внучки. Две маленькие девочки.
Он глянул мимо них в неровное отверстие в скале.
— Судя по шуму, который я слышал пару мгновений тому назад, мои служащие столкнулись с каким-то «АйИДи»?167 — Келлерман поморщился. — Значит, ваш долг передо мной, док Холлидей, возрос еще на несколько жизней. Хотя, следует заметить, они погибли не бесцельно. Теперь я знаю, где скрыто наследство моего отца. Остается только спуститься и забрать его.
— Никакое это не ваше наследство, — угрюмо проговорил подполковник, крепче сжимая рукоять меча. — Здесь ничто не принадлежало вашему отцу. Сокровище не принадлежит никому из людей.
— Оно принадлежит тому, кто придет и возьмет его, — резко сказал Келлерман и вскочил с валуна. — Так было всегда в нашем мире. Победа достается сильному. — Он подошел к неподвижно распростертому Родригесу, глянул на него сверху вниз. — А поражение — слабому.
— Где-то я уже слышал эти лозунги, — ответил Холлидей. — «Arbeit macht frei», «Kraft durch Freude»,168 «Drang nach Osten»…169 Но ни один из них не сбылся, как учит нас история. — Он покачал головой. — Вы — нечто иное, как ошибка человечества, Келлерман, тупиковый путь развития цивилизации. Так же как и ваш отец.
Огонек ярости вспыхнул в глазах неонациста. Он шагнул вперед, оскалившись, с пеной на губах, приблизил лицо к лицу Холлидея.
Ослепительно вспыхнула молния. Ударил гром, будто разверзлись небеса.
Все произошло в мгновение ока.
— Vai-te foder!170 — неистово выкрикнул Таварес, лягнув белокурого головореза по голени, и рванулся в сторону.
Пэгги, стремительно присев, подхватила дробовик и дернула за оба спусковых крючка сразу. Тяжелое ружье рявкнуло, ударяя ее прикладом. Немец крякнул и рухнул на спину, роняя пистолет. Кровавое пятно размером с тарелку растекалось у него на животе, смешиваясь с дождем, льющим с неба.
Келлерман рванул из кармана пистолет — маленький плоский «вальтер».
Холлидей, не задумываясь, ткнул вперед мечом, вкладывая в выпад вес всего тела. Аксель не успел остановиться и в прямом смысле слова насадился на клинок, выкованный и заточенный больше семисот лет тому назад.
Острие меча без труда проткнуло толстый твид жилета, рубашку и вошло в плоть чуть ниже мечевидного отростка. Лезвие пронзило сердце и вышло из спины. Гневно сверкающие глаза нациста потухли, и Аксель Келлерман умер, будто бабочка, насаженная на булавку.
Подполковник отступил на шаг, вытаскивая клинок из тела. С неприятным скрежетом лезвие скользнуло по кости. Келлерман упал на камни. Холлидей опустил меч острием к земле, одновременно пытаясь смахнуть заливающие глаза дождевые капли.
Пэгги стояла на коленях, баюкая ушибленное плечо, и, не отрываясь, смотрела на убитого ею белокурого головореза — кровь из ран, смешавшись с водой, растеклась широкой розоватой лужей.
— Вы в порядке? — наклонился к ней рейнджер.
— Все отлично, — ответила журналистка, продолжая смотреть на человека, из которого только что выбила жизнь. — Просто замечательно.
Таварес сидел на мокрой земле, удерживая голову Родригеса на широких ладонях. Ливень хлестал, вымачивая обоих до нитки. Холлидей присел на корточки около них.
— Он — мой друг, — прошептал капитан сквозь сдерживаемые рыдания. Сглотнул комок в горле. — Мой дорогой и очень близкий друг все эти годы. Я не могу позволить ему умереть…
Раненый приподнял веки, стряхивая дождевые капли с ресниц.
— Мы все когда-нибудь умрем, Мануэль, — еле слышно пробормотал бывший священник.
Он со стоном вздохнул и положил широкую ладонь на волосатое запястье Тавареса. Потом повернул голову так, чтобы видеть лицо Холлидея.
— Позаботьтесь о безопасности Мануэля. Он — мой духовный брат и знает обо всем. Долгое время он был моими глазами и ушами в большом мире.
— Я обещаю, — сказал подполковник, чувствуя, как увлажняются глаза. Он очень хотел верить, что это всего-навсего дождь.
— Келлерман мертв?
— Мертвее не бывает.
— Это хорошо… — прошептал Родригес. — Это хорошо. — Снова вздохнул. — Пора передавать факел. Alea jacta est. Vale, amici. — Он поднял голову с колен Тавареса, уставившись в небо невидящими глазами, и прошептал: — Слишком большая тайна. Слишком много тайн…
Он закрыл глаза, и с последним стоном жизнь покинула его.
Дождь хлестал упругими струями, укрывая плачущим занавесом остров, кратер вулкана и людей.
Пэгги встала на ноги и, приблизившись к Холлидею, положила руку ему на плечо.
— Мы так и не узнали его поближе… — горько вздохнула она, глядя на мертвого Родригеса.
— И уже никогда не узнаем.
— Что он сказал перед смертью?
— Alea jacta est… Он повторил слова Юлия Цезаря, которые тот произнес, перейдя Рубикон, вступив во главе легионов на римскую территорию. Тем самым он бросил вызов Сенату и положил начало гражданской войне.
— И что это значит?
— «Жребий брошен». Теперь не укрыться от судьбы. Он подразумевал вас и меня.
— A «vale, amici»?
— «Прощайте, друзья…» — тихо ответил Холлидей.
Через два часа они сидели, закутавшись в одеяла, в маленькой каюте «Сан-Педро» и слушали свистящий на газовой плите чайник. Пэгги неторопливо принялась заваривать чай.
Катер мягко покачивался на якоре в крошечной гавани. Таварес занимался трупами в хижине Родригеса — капитан решил не предавать побоище широкой огласке, а тихо похоронить как бывшего священника, так и Келлермана с его командой. Гроза все еще бушевала над островом, но, по словам Тавареса, она только облегчила его работу. Гости решили переночевать на борту катера, а назавтра с утра вместе с толстяком капитаном отправиться в обратный путь: вначале через пролив на Флориш, а потом и на континент, воспользовавшись первым же самолетом.
Холлидей сидел за столом, перелистывая записную книжку, которую забрал себе по настоятельной просьбе Родригеса. Эос, меч Востока, лежал рядом с ним, завернутый в полотенце.
Пэгги поставила на стол две кружки горячего сладкого чая и примостилась на обитой мягкой тканью скамейке напротив подполковника. Ветер швырнул пригоршню брызг в иллюминатор, девушка поежилась и поправила одеяло на плечах.
— Что в книжке? — спросила она, делая большой глоток чая.
— Имена, фамилии и адреса, — отвечал Холлидей. — Сотни. Люди из всех уголков мира. Сведения об организации, названной «Братство Феникса», и особая приставка ко всем именам ее членов. Я с таким не сталкивался прежде. А еще наборы цифр. Возможно, банковские счета, но я не уверен…
— Раффи Вануну есть в списке?
— Нет, — улыбнулся Джон. — Пока не встречал.
— Но вы, конечно, проверили. Правда, Док?
— Само собой! — усмехнулся он.
— Вы до сих пор его подозреваете?
— Я всех подозреваю.
— Я хочу повидать его, когда мы выберемся отсюда, — сказала девушка немного смущенно. — Хочу посмотреть, как он там, в больнице, не нужна ли ему какая-то помощь?
— Принести ему коробку конфет?
— Может быть, даже букет цветов, — улыбнулась она. — Мужчинам редко дарят цветы.
— Передавайте ему привет от меня. И наилучшие пожелания. Пусть выздоравливает поскорее.
— Спасибо. Передам обязательно.
Потом они надолго замолчали. Пили чай, прислушивались к барабанящему по палубе дождю. Каждый вспоминал, немного удивляясь, всю дорогу, которая привела их сюда, и задавался вопросом — что же будет дальше?
— Наше исследование еще не закончено, так ведь, Док? — проговорила наконец Пэгги.
Холлидей посмотрел на сверкающий меч. Светлая сталь, видавшая солнце пустынь вокруг Дамаска, пришла к нему сквозь века, чтобы убить опасного и непримиримого врага.
— Нет, — задумчиво ответил подполковник, перелистывая страницы блокнота. — Боюсь, что оно не будет закончено никогда. По крайней мере, для нас.
Заканчивался сентябрь. Вечерами ветерок приносил ощутимую прохладу, и поэтому Холлидей разжег огонь в маленьком, обложенном изразцовой плиткой, камине. Язычки пламени плясали по дровам, бросая отсветы на стены и книжные полки. Приятно посидеть так, подкинув полено-другое, и расслабиться после долгого учебного дня.
На кресле рядом с камином лежала коробка с пометкой «Федэкс корпорейшн»171 от магазина Жозе де Брага из Квебека. С другой стороны на столике ожидал стакан «Ардбега, лорда островов».172 Но подполковник пока не мог заставить себя подойти ни к коробке, ни к напитку.
Холлидей прошелся по комнате, постоял у окна, глядя в ночь. Свет звезд позволял различить позади деревьев и холма длинную кирпичную стену Эйзенхауэр-холла. Дальше Гудзон нес темные воды к Манхэттену и морю.
За тысячу миль отсюда, на востоке, посреди Атлантики возвышались Азорские острова, где остались навеки Родригес и Келлерман, где его жизнь и жизнь Пэгги изменилась навсегда. После того как кузина отправилась в Иерусалим, чтобы навестить выздоравливающего Раффи, Джон вернулся сюда, в Вест-Пойнт.
Казалось, ничего не изменилось. Тысяча серьезных и решительно настроенных курсантов-первогодков, несказанно довольных тем, что вырвались из «Казарм зверя», готовых, пройдя шестинедельный ад начальной подготовки, учить что угодно и сколько угодно, даже если это будет всего-навсего история. Тысяча «кольцезвонов»,173 которые думали, что знают о жизни все, но на самом деле не знавшие ничего о том, что ожидало их в реальном мире. Он-то, подполковник Джон Док Холлидей, прошел очень много войн и сражений и точно знал, что хорошие люди обычно не умирают по хорошим причинам. Но они воспитаны Голливудом. «Ганг Хо»174 и «Хуа»! Этим детям потребуется много времени, чтобы постичь жизнь во всей ее неприглядности. Многие из них раньше погибнут.
Он тяжело вздохнул и отвернулся от окна. Присев в кресло, разорвал оберточную бумагу на коробке. Вынул меч, восстановленный в мастерской лучшего на американском континенте оружейного мастера, и положил его на колени, рассматривая в свете пламени камина.
Де Брага постарался на славу: перемотал золотую проволоку с закодированным сообщением вокруг черенка рукояти, начистил эфес, отполировал до волшебного блеска лезвие клинка из дамасской стали. Где-то далеко, на расстоянии четырех тысяч миль и тысячи лет, мертвый рыцарь, должно быть, улыбнулся в своем склепе. Хеспериос, меч Запада.
Держа оружие на ладонях, Холлидей поднялся и закрепил его над камином на деревянных кронштейнах. Отступил, придирчиво оглядывая работу.
Меч смотрелся так, будто был здесь всегда. Но надолго ли он останется в покое?
— Меч тамплиеров, — сказал подполковник пустой комнате.
Как там говорил Родригес? «Слишком много тайн»? Когда-то он сам ответил на вопрос Пэгги, что не верит, будто эта история может закончиться для них. Нехорошее предчувствие не отпускало его. Приближается время темных и запретных знаний. Внезапно на блистающей поверхности клинка Холлидею почудилась злорадная ухмылка.
— Что же дальше? — спросил он.
В «Мече тамплиеров» упоминаются реальные исторические факты. Саладин действительно предлагал переговоры Ричарду, которого прозвали Львиным Сердцем. Но английский король отказался, что привело к великой резне в Иерусалиме.
Клад финикийских монет был в самом деле найден тамплиерами в фундаменте замка Пелерин — крепость Паломника — в тысяча двести тринадцатом году нашей эры. Точно такие же монеты обнаружили на Корву, одном из островов Азорского архипелага, в середине девятнадцатого века, то есть шестью веками спустя.
Роджер де Флёр, также известный как Рутгер фон Блюм, командовал флотом храмовников, который базировался во Франции, в порту Ла-Рошели. Суда «Сокол пилигрима» и «Роза Храма» реально существовали.
И Ordo Novi Templi — орден новых тамплиеров, и «Содалитиум пианум» — ватиканская разведывательная агентура описаны точно, согласно историческим сведениям о них.
И заключительный, но не самый маловажный факт — чиновник СС по имени Лютц Келлерман в самом деле приказал сжечь неаполитанские государственные архивы, которые хранились во время Второй мировой войны на вилле Монтесано, неподалеку от деревушки Сан-Паоло-Бель-Сито в тридцати километрах от Неаполя. Это произошло тридцатого сентября тысяча девятьсот сорок третьего года.
Руины виллы до сих пор можно обнаружить рядом с местным монастырем. Посетите их лично, если не верите мне.
Рейнджер — боец специального десантного диверсионно-разведывательного подразделения в армии США. (Здесь и далее примечания переводчика.)
Хуа! — восклицание в американской армии, образованное как аббревиатура слов «слышу, понял, принял».
Рыцарь, дословно — всадник (фр.).
«Казармы зверя» — интенсивный шестинедельный курс подготовки в Военной академии Вест-Пойнт, с которого начинается подготовка кадетов.
Наемники, ландскнехты (фр.).
Марьелито — наименование, применявшееся к кубинским эмигрантам, прибывшим в США из порта Марьель после революции на Кубе.
Джордж Сантаяна (Хорхе Агустин Николас Руис де Сантаяна; 1863–1952) — американский философ и писатель испанского происхождения.
Джордж Армстронг Кастер (1839–1876) — американский кавалерийский офицер, прославившийся безрассудной храбростью, необдуманностью действий и безразличием к потерям.
Эйзенхауэр Дуайт Дейвид (1890–1969) — государственный и военный деятель США, генерал армии. 34-й президент США.
Место сражения 17 сентября 1862 года между главными силами конфедератов под командованием генерала Ли и северянами под командованием генерала Мак-Клеллана.
Американский армейский вездеход повышенной проходимости.
Виски, прошедший дополнительную выдержку в бочках из-под эля.
Синель (шинель) — очень плотная ворсистая ткань.
Молт (солодовый виски) — напиток, приготовленный из ячменного солода.
«Мишлен» — французская фирма, крупнейший производитель шин, также знаменитая картами и путеводителями.
Моя честь зовется верность (нем.).
Книги Артура Рэнсома(1884–1967), английского журналиста и писателя.
Эдит Несбит (Эдит Блэнд; 1858–1924) — английская писательница и поэтесса.
Цикл повестей Энид Мэри Блайтон (1897–1968), известной английской писательницы, работавшей в жанре детской и юношеской литературы, — о четырех подростках и собаке.
Управление стратегических служб (УСС) — разведывательная служба в США, созданная в годы Второй мировой войны по личному распоряжению Франклина Рузвельта. Предшественник ЦРУ.
Перевод Бориса Заходера.
Люси Мод Монтгомери (1874–1942) — канадская писательница, известная благодаря серии книг о рыжеволосой девочке-сироте Энн Ширли.
Патология сосудов и нарушение питания центральной зоны сетчатки.
«Грейхаунд» — компания в США, занимающаяся автобусными перевозками по стране.
Джон Куинси Адамс 1767–1848, 6-ой президент США.
Название первого отряда добровольной кавалерии, одного из трех таких полков, возникших в 1898 году во время испано-американской войны.
Братья Маркс — популярный в США в 30-е годы комедийный квинтет, специализировавшийся на комедии абсурда — драки, пощечины, флирт и метание тортов.
Институт оккупированных территорий рейхслятера Розенберга (нем.).
Алгонкины — группа индейских народов (оджибве, микмаки, делавары, кри, монтанье, наскапи, чейены и др.) в США и Канаде.
Аспидистра (Aspidistra elatior), азиатский ландыш — растение из семейства лилейных, родина — субтропические леса Южного Китая и Японии.
Если быть точным, то меч Тирфинг, согласно скандинавским легендам, принадлежал королю викингов по имени Сваверлам, который приходился Одину внуком.
Похвала новому рыцарству (лат.).
Бернард Клервоский (1091–1153) — французский богослов и политический деятель, аббат монастыря Клерво (с 1117 года). Участвовал в создании духовно-рыцарского ордена тамплиеров. Канонизирован в 1174 году.
«Путешествие "Утреннего путника"» — один из романов К. С. Льюиса, входящий в «Хроники Нарнии».
Сэр Пэлем Грэнвил Вудхауз (1881–1975) — популярный английский писатель-юморист, драматург, комедиограф. Рыцарь ордена Британской империи.
Broomhandle — черенок метлы (англ.).
«Фотоувеличение» (1966) — фильм Микеланджело Антониони по рассказу «Слюни дьявола» Хулио Кортасара.
Почесуха — медленно развивающаяся болезнь овец и коз, проявляющаяся признаками поражения центральной нервной системы и истощения.
Сорт немецкого пива.
Что? (нем.)
Да? (нем.)
Говорите ли вы по-английски? (нем.)
Немецкое ругательство. Scheiss — дерьмо; kopf — голова.
Сопливых (нем.).
Сорт пива.
В Баварии — большая кружка, емкостью 1 литр.
И один «Штраммер Макс» (нем.).
Венская симфония (нем.).
Венский университет музыки и изобразительного искусства (нем.).
Аншлюс — идея объединения Австрии с Германией.
Немецкое ругательство. Дословно — педераст.
Одна тайная группа (нем.).
Общество Туле. Германский орден (нем.). Общество Туле было основано 17 августа 1918 года немецким оккультистом Рудольфом фон Зеботтендорфом. Основной темой исследований общества было происхождение арийской расы.
Мой папаша (нем.).
Герб, щитовидный (нем.).
Герб рода Келлерманов. Похоже, да? (нем.)
Да, именно меч (нем.).
Обергруппенфюрер — звание в СС и СА. Фактически (условно) соответствует званию генерала рода войск в вермахте, к примеру генерал артиллерии, генерал инженерных войск.
«Охранные отряды», СС.
Исполняющий обязанности окружного начальника (нем.).
Денщик (нем.).
Домашний слуга (нем.).
Окаянные сапоги (нем.).
Собачий помет (нем.).
Ракеты (нем.).
Оружие ответного удара, «оружие возмездия» (нем.).
Евреи (нем.).
Кабель, электрический провод (нем.).
Конечно (нем.).
Нуждающиеся в деньгах (нем.).
Деньги плывут (нем.).
Тракторы (нем.).
Деньги всех одолели (нем.).
Немецкое ругательство. Дословно: кусок блевотины. Применяется к определению: нюня, слабак, кусок дерьма, тряпка и т. д.
Никоим образом (нем.).
«Гинденбург» — немецкий пассажирский дирижабль LZ 129.
Слоеный рулет с яблоками (нем.).
Концентрационный лагерь (нем.).
Предметы ностальгии (нем.).
В любом случае (нем.).
Бергфрид — главная башня замка, донжон.
Мастер стрельбы (нем.).
Немецкий пистолет-пулемет конца Первой мировой войны.
Броневой кулак (нем.). Немецкий гранатомет однократного использования времен Второй мировой войны.
Кайзеровский егерь — солдат стрелковых войск.
С 1939 года — Пий Двенадцатый.
Работа делает свободным (нем.).
Гора Маттерхорн расположена в Альпах между швейцарским курортом Церматт и итальянским Брой-Червинья.
Умоляю вас! Пожалуйста, умоляю вас! (нем.)
Пора в кроватку, a? (нем.)
Ваше желание — закон для меня, мой господин! (нем.)
Monuments, Fine Arts and Archives — Памятники, изящные искусства и архивы (англ.).
Камер-егерь, в шутливом значении — морильщик мышей или крыс (нем.).
Немецкое ругательство. Употребляется в значении: «Пошел ты, говнюк!»
Дорожная полиция (нем.).
Берлиц Максимилиан (1852–1921) — немецкий и американский лингвист и педагог, разработчик популярной методики обучения иностранным языкам и основатель международной системы школ, использующих эту методику.
Шашечница рыжая — дневная бабочка из семейства Nymphalidae.
Каналетто (1697–1768) — венецианский художник, мастер городского пейзажа — ведуты. Настоящее имя — Джованни Антонио Каналь.
Хабит — вид монашеской одежды, представляющий собой просторное длинное одеяние с широкими рукавами.
Меня зовут брат Тимоти. Могу ли я помочь вам? (ит.)
Говорите по-английски? (ит.)
Новые виды растений (ит.).
Скрипторий — помещение для переписывания рукописей в средневековых монастырях.
Вессобрунн — город в Германии, в земле Бавария.
Бытие, глава 1.
«Шайетет 13», или» Морские коммандос», — в переводе на русский означает 13-я флотилия ВМС Израиля. Одна из самых элитных частей в ЦАХАЛе, занимающаяся наземными и морскими операциями в тылу противника.
АМАН — военная разведка Израиля, созданная в 1950 году на базе Департамента разведки Генерального штаба Армии обороны Израиля. В структуру АМАН входит: войсковая разведка — «Хель Модиин» и разведка сухопутных войск — «Модиин Саде».
Переворот Иммельмана, или иммельман, — фигура высшего пилотажа. Представляет собой половину восходящей петли, которая завершается в верхней точке поворотом на 180 градусов для выхода в обычный горизонтальный полет.
Дестриер — боевой конь рыцаря.
Просим мир Иерусалиму (иврит).
Стояла матерь скорбная у креста слезного, когда был распят ее сын, чью душу стенающую, печальную и страждущую пронзил меч (лат.).
Обыкновенная слепозмейка (Typhlops vermicularis) — пресмыкающееся отряда чешуйчатых, семейства слепунов. Обитает в Южной Европе, Малой Азии, Закавказье, на Ближнем Востоке.
Ругательство. Эквивалентным переводом с иврита является «черт побери»!
Сунь Цзы — китайский стратег и мыслитель, предположительно живший в VI или в IV веке до н. э. Автор знаменитого трактата о военной стратегии «Искусство войны».
Бат-Талим — район Хайфы, расположенный на месте старого города.
«Медный свиток» — один из так называемых свитков Мертвого моря. Найден археологами в 1953 году. Представляет собой три пластины мягкой меди, скрепленные между собой заклепками, и предположительно содержит опись сокровищ, укрытых иудеями от римлян.
Британский мандат в Палестине — период, в течение которого на части территории распавшейся Османской империи на Ближнем Востоке был установлен режим управления Великобритании по мандату Лиги Наций.
Иерусалимский камень — мраморизованный известняк. Применяется как строительный и облицовочный материал.
«Where in the World is Carmen Sandiego» — игра-квест для мобильных телефонов.
Хусейн I бен Талал (1935–1999) король Иордании с 1952 года. Сын короля Талала I, внук короля Абдаллы I.
Škorpion vz. 61 «скорпион» — чешский пистолет-пулемет, который был принят на вооружение в 1961 году. Маленькие габариты и возможность скрытного ношения сделали его популярным среди террористов.
«Иерихон 941» — пистолет 45-го калибра, выпускаемый в Израиле, где используется как служебное оружие.
Звание пакад в израильской полиции соответствует старшему инспектору полиции США или войсковому старшему лейтенанту.
Святилище Вольтумны (.пат.).
Отрывок апостольского благословения на латыни. На русском языке в полном виде он звучит так: «Иннокентий V, епископ, слуга слуг Божьих. Святые Апостолы Петр и Павел, на силу и власть которых мы полагаемся, да ходатайствуют за нас пред Господом. Молитвами и заслугами Блаженной Приснодевы Марии, блаженного Михаила Архангела, блаженного Иоанна Крестителя, святых Апостолов Петра и Павла и всех святых, да помилует вас всемогущий Бог, и, простив вам все грехи ваши, да приведет вас Иисус Христос к жизни вечной».
Иннокентий V (1225 1276) — Папа Римский с 21 января по 22 июня 1276 года.
Urbi et Orbi — буквально, «к Городу (Риму) и к Миру» — в прошлом стандартная фраза, открывающая Римские провозглашения.
Пьер Террайль де Байард (1473–1524) — французский рыцарь, полководец. Происходил из небогатого дворянского рода.
Мудак (фр.)
Торговая марка жалюзи.
Удостоверение личности.
Группа вмешательства национальной жандармерии (фр.).
«Сеть экспрессов региона Иль-де-Франс» (фр.) — система скоростного общественного транспорта, обслуживающего Париж и пригороды.
Беговые дорожки (фр.).
Жареный картофель (фр.)
Иоганн Пахельбель (1653 1706) — знаменитый немецкий композитор и органист эпохи барокко, творчество которого является одной из вершин южнонемецкой органной музыки.
Британская рок-группа, сформированная в 1964 году.
Книжка, блокнот (фр.).
Бенджамин Довид Гудмен (1909 1986) — выдающийся джазовым кларнетист и дирижер, «король свинга».
Башня.
Сэндвич с ветчиной
Мари-Клэр Аллар! Иди сюда не-мед-лен-но! (фр.)
Гильом Железнорукий (935/937-995) герцог Аквитании.
Вильгельм (Гильом) I Благочестивый (860/865-918) — граф Оверни, Макона, Буржа и Лиона с 886 года, герцог Аквитании с 893 года.
Пастис — алкогольный напиток, производимый и распростроняемый повсеместно во Франции.
Старый порт (фр.).
Ель, ели (фр.)
Орден Христа — военно-рыцарский орден, правопреемник тамплиеров на территории Португалии. Учрежден в 1318 году португальским королем Динишем. Папа Иоанн XXII позволил передать ордену все владения португальских тамплиеров, включая замок Томар, ставший в 1347 г. резиденцией великого магистра. Отсюда второе название ордена Томарский.
SATA (Servico Acoriano do Transporter Aereos) — португальский концерн авиакомпаний.
Карлуш (Карлос) I Мученик (1863–1908) — предпоследний король Португалии (1889–1908). 1 февраля 1908 года на площади Террейру-ду-Пacy два террориста-республиканца открыли огонь по его открытому экипажу. Король был убит на месте.
В Катароге находится резервация, где в настоящее время проживают индейцы сенека (онейды) одно из племен ирокезского союза.
Маленькая скала (португ.)
Братья Франциско и Доминнко Пицигано — венецианские купцы, жившие в XIV веке, известные картографы Средневековья.
Хашхаш ибн-Саид ибн-Асвад Аль-Куртуби из испанской Кордовы — мавританский мореход, предположительно достигший Америки и вернувшийся с несметными богатствами в 889 году.
Как зовут этого человека? (португ.)
Луис Камоэнс или Луиш Ваш де Камойнц (1524–1580) — португальский поэт, живший в XVI веке, автор поэмы «Лузиады».
Камоэнс Л. Лузиады. Перевод О. Овчаренко.
Довольно.
Кратер.
Жан (Иоанн) де Жизор (1133–1220) — согласно «Секретным досье» приората Сиона, был первым независимым великим магистром Сиона после отделения от ордена рыцарей Храма в 1188 году. Следует отметить, что указанный документ, найденный в 1907 году в Парижской национальной библиотеке, многими считается мистификацией.
Генрих II Лузиньян (1271–1324) — последний король Иерусалимский, одновременно король Кипра.
Адольф Эйхман (1906–1962) — немецкий офицер, сотрудник гестапо, непосредственно ответственный за уничтожение миллионов евреев.
Сила, лишенная разума, гибнет сама собой (лат.).
«CZ-75» — пистолет, разработанный в Чехии в 1975 году.
Амр ибн аль-Ас (574–664) — выдающийся арабский полководец, сподвижник Благословенного Пророка Мухаммеда, завоеватель Египта.
Буря и натиск (нем.)
IED — мина направленного действия. Аббревиатура от английского «improvised explosive device» импровизированные взрывные устройства.
Сила через радость (нем.).
Натиск на Восток
Грубое португальское ругательство. Аналог русского «пошел на…»
«Федэкс корпорейшн» — американская компания, предоставляющая почтовые, курьерские и другие доставки по всему миру.
Марка шотландского виски.
Шутливое название для первокурсников в академии Вест-Пойнта.
«Ганг Хо» в переводе с китайского «работать сообща». У морских пехотинцев так называется обычай не бросать на поле боя ни раненых, ни убитых.