Понимаете, скафандр-то у меня был. А вышло это так.

— Пап, — сказал я однажды, — я хочу слетать на Луну.

— Валяй, — ответил он и вновь уткнулся в свою книжку. Отец опять перечитывал «Трое в лодке, не считая собаки» Джерома Джерома.^{1} Он ее, ей-богу, уже наизусть выучил.

Я уточнил:

— Пап! Я серьезно.

На сей раз он заложил книжку пальцем и невозмутимо ответил:

— Я же сказал: «Валяй!». Отправляйся.

— Ага… но как?

— Как? — он, кажется, слегка удивился. — Ну это уж ты сам реши, Клиффорд.

Вот такой у меня папа. Когда я сказал ему, что хочу купить велик, он точно так же буркнул, даже не взглянув на меня: «Валяй», — и я отправился к корзинке в гостиной, чтобы взять денег на велосипед.

Но там оказалось всего-то 11 долларов и 43 цента, и велосипед мне достался примерно через тысячу миль скошенных газонов. С папой говорить на тему денег бесполезно, потому что если уж в корзине денег нет — то нигде нет. Папа не связывался с банками; деньги складывались в корзинку, да рядышком еще стояла еще одна с надписью «Дядя Сэм». Ее папа раз в год опорожнял и все содержимое отправлял по почте правительству. Налоговую службу этой манерой он просто доводил до бешенства, и однажды те прислали своего человека, чтобы разобраться.

Вскоре чиновник ошалел.

— Но… доктор Рассел… нам, конечно, известны ваши былые заслуги… Но это ведь не основание пренебрегать отчетностью!

— Да я и не пренебрегаю, — ответил папа. — Все тут, — он постучал себя по лбу.

— По закону положено — в письменной форме.

— Еще чего, — хмыкнул папа. — Закон, кстати, не требует, чтобы я был грамотным. Кофе?

Посетитель пытался убедить отца расплачиваться чеками или по безналичному расчету. Папа прочел ему надпись на долларовой купюре: «является законным платежным средством по всем долгам, общественным и частным».

Вконец отчаявшись извлечь хоть какой-то прок из своего визита, чиновник убедительно попросил папу не заполнять графу «род занятий» словом «шпион».

— А что?

— Ну как же? Вы ведь не шпион — так людей-то не смущайте.

— А ФБР вы запрашивали?

— Э-э… Нет.

— Впрочем, они все равно не ответят. Но вы были так любезны, что я, пожалуй, буду писать «безработный шпион». Устроит?

Налоговый агент чуть не забыл свой портфель. Папу ничем не пронять, он обычно тверд, как железо.

Так что когда он мне сказал, что на Луну я лететь могу, а как — дело мое, — именно это и имелось в виду. Я мог бы отправляться хоть завтра, если бы меня взяли на корабль.

Впрочем, отец задумчиво добавил:

— Сынок, на Луну можно попасть по-разному. Испытай все возможности… Вот — как в этой книжке. Они пытаются открыть банку ананасов, а Гаррис забыл открывалку в Лондоне. И они пробуют разные способы.

Он принялся увлеченно цитировать, а я улизнул — я слышал этот кусок раз пятьсот. Ну ладно, три сотни.

Я отправился в свою мастерскую в сарае и принялся размышлять об этих способах. Один способ: поступить в Летную Академию в Колорадо Спрингс. При соблюдении ряда условий — что я поступлю, что я окончу, что меня возьмут в Космический Корпус Конфедерации — есть некий шанс распределиться на Лунную базу. Или хотя бы на одну из орбитальных станций.

Еще способ: выучиться на инженера, получить работу на ядерных установках, как-то выделиться и выбить шанс попасть на Луну… Десятки, а может, и сотни инженеров побывали на Луне, их там и сейчас полным-полно — электронщики, криогенщики, металлурги, специалисты по керамике, по кондиционированию воздуха — ну и, само собой, ракетчики.

Впрочем… Из миллиона инженеров на Луну попадает горстка. Н-да… В детстве мне даже роль почтальона в играх редко доставалась.

Еще можно стать военным врачом (юристом, геологом, инженером-инструментальщиком…) и болтаться на Луне, причем за хорошую зарплату — если только ты сумел стать незаменимым. Мне на зарплату наплевать; но как стать незаменимым?

И есть еще один незамысловатый способ — заработать вагон денег и купить билет. Думать об этом все равно было без толку — денег у меня было восемьдесят семь центов.

Но мысли о Луне меня не оставляли. Космосом в нашей школе бредила половина ребят, другая половина притворялась, что им все равно (шансов, мол, никаких!), да была еще горстка уродов, которые бы не покинули Землю ни под каким видом. Мы долго на эту тему дискутировали, и кое-кто объявил, что умрет, а слетает.

Я помалкивал, но тут «Америкэн Экспресс» и «Кук и Сын»^{2} предложили всем желающим лунный туризм! Я увидел их рекламу в «Нэшнл Джеографик» в приемной у зубного врача. В этот миг я переродился.

Мысль о том, что любой толстосум может просто выложить наличные и отправиться в круиз, была невыносима.

Я просто обязан был лететь. И я никогда не смогу заплатить за это — во всяком случае, в обозримое время, так что не стоит и думать об этом. Что же сделать, чтобы меня отправили?

Все знают истории про парней, бедных-но-честных, которые в финале всего добиваются, потому что они умнее всех в графстве, а может, и в стране. Но это не про меня.

Среди выпускников я входил в первую четверть по успеваемости, но за это не дают стипендию в МТИ^{3} — во всяком случае, выпускникам нашей школы. Это факт — наша школа не из лучших. Ходить-то туда интересно — мы чемпионы лиги по баскетболу, и наша группа заняла второе место в штате по кадрили, а по средам у нас танцы. То есть с этим все в порядке.

А вот с учебой похуже.

Упор делается на то, что наш директор, мистер Хэнли, называет «подготовкой к жизни», а не на тригонометрию. Может, к жизни это и подготавливает, но к Калифорнийскому Техническому университету точно не готовит.

Я не сам дошел до этой мысли. В прошлом году я притащил домой анкету по обществоведению для нашего группового проекта «Семейная жизнь». Одним из вопросов было: «Как организован ваш семейный совет?»

За обедом я спросил:

— Пап, как организован наш семейный совет?

Мама сказала:

— Не мешай отцу, солнышко.

Но папа заинтересовался:

— А? Дай-ка сюда.

Он прочел анкету — и велел мне принести учебники. Дома у меня их не было, так что он послал за ними в школу. К счастью, школа была открыта, шли репетиции Осеннего бала. Папа редко отдавал приказы, но уж тогда — умри, а исполни.

Программа в тот семестр у меня была отличная: обществоведение, коммерческая арифметика, практика английского (класс выбрал тему «Лозунги», все очень веселились), труд (мы мастерили декорации для бала) и физкультура — то есть для меня баскетбол; для основной команды я был низковат, но надежному запасному в выпускном классе дают рекомендацию в университетскую команду. В общем, в школе у меня все было нормально, и я это знал.

Папа прочел мои учебники за ночь; он вообще быстро читает. По обществоведению я написал, что в нашей семье неформальная демократия; это сошло. Все стали обсуждать, должен ли председатель совета ротироваться или избираться и будет ли дедушка, живущий в семье, обладать легитимностью. Решили, что дедушка вправе входить в совет, но не может быть председателем. Потом мы сформировали подкомиссии по выработке конституции идеальной семьи, чтобы представить эту конституцию нашим семьям, как результат исследований.

В школе несколько дней крутился папа, что меня беспокоило, — когда предки проявляют излишнюю активность, они явно что-то замышляют.

В субботу вечером папа позвал меня в кабинет. На столе у него возвышалась стопка учебников и полный учебный план нашей школы, от американских народных танцев до естествознания. На нем была размечена моя программа, и не только на текущий год, но и на два года вперед, как распланировали мы с моим классным руководителем.

Папа воззрился на меня невинным кузнечиком и ласково спросил:

— Кип, а в колледж ты поступать собираешься?

— Ха, ну конечно, пап!

— Каким образом?

Я растерялся. Вообще-то я догадывался, что это стоит денег. И хотя бывало, конечно, что долларовые бумажки переполняли корзину, обычно ее содержимое можно было пересчитать очень быстро.

— Ну, может я получу стипендию. Или буду подрабатывать.

Он кивнул.

— Не сомневаюсь… если захочешь. Денежные проблемы решаются легко, если их не бояться. Но когда я спросил «каким образом?», я имел в виду вот это.

Он постучал по своему черепу.

Я просто обалдел.

— Но если я закончу школу, пап, — я же поступлю в колледж.

— Может быть, поступишь. В том случае, если ты пойдешь в университет нашего штата или другого сельскохозяйственного округа. А ты знаешь, Кип, что на первом курсе вылетает сорок процентов студентов?

— Я не вылечу!

— Может, и не вылетишь. Но скорее — вылетишь, если выберешь любую серьезную специальность: инженерное дело, естествознание или медицину. Ты вылетишь, если твоя подготовка ограничится вот этим, — он потряс программой.

Я остолбенел.

— Но у нас отличная школа, пап, — я попытался припомнить, что нам говорили на Учительско-Родительской ассоциации. — «Система преподавания основана на новейших научных разработках, одобрена психологами, и…»

— …и обеспечивает шикарные зарплаты высококвалифицированным педагогическим кадрам. Учебные проекты выявляют практические проблемы человечества и ориентируют ребенка на жизнедеятельность в демократическом обществе, готовят его к решению жизненных проблем в сложных современных условиях. Прости, сынок; я разговаривал с мистером Хэнли, он простоватый человек и говорил без лукавства… Для достижения этих благородных целей мы тратим больше денег в расчете на одного учащегося, чем любой другой штат, кроме Калифорнии и Нью-Йорка.

— Ну… и что в этом плохого?

— Что такое обособленное деепричастие?

Я не ответил.

— Почему Ван Бюрен^{4} проиграл перевыборы? Как извлечь кубический корень из восьмидесяти семи?

Ван Бюрен когда-то был президентом, это все, что я про него помнил. Но на последний вопрос я ответил:

— Чтобы извлечь кубический корень, надо посмотреть таблицу в конце учебника.

Папа вздохнул.

— Кип, ты что, думаешь, что эту таблицу принес с неба архангел?

Он скорбно покачал головой.

— Это я виноват, не ты. Мне бы раньше подумать… Но я считал — раз ты любишь читать, быстро считаешь, умеешь работать руками, так, значит, с образованием у тебя все в порядке.

— А разве нет?

— Конечно, нет. Сынок, ваша школа — замечательное заведение, ее хорошо оборудовали, грамотно организовали, содержат в чистоте. У вас не «чернильные джунгли», и ученикам, по-видимому, школа нравится. Но это… — папа со злостью хлопнул по программе. — Болтовня! Мушиная возня! Трудотерапия для слабоумных!

Я не знал, что и сказать. Папа нахмурился, сел и выдал:

— По закону ты должен посещать школу до восемнадцати лет или сдать экстерном.

— Да, сэр.

— Ваша школа — пустая трата времени. В ней даже самая сложная программа не нагрузит твои мозги. Но иначе придется отослать тебя в другой город.

— Наверное, это кучу денег стоит.

Мое замечание он проигнорировал.

— Частные школы я не одобряю, мальчишка должен жить в семье. Конечно, в престижной частной школе где-нибудь на востоке тебя натаскают для поступления в Станфорд^{5} или Йел, да в любой из лучших университетов. Но там легко нанюхаться этих веяний — дурацких идей насчет денег, социального положения, модного портного… Я в свое время несколько лет от них избавлялся. Мы с твоей матерью не случайно выбрали маленький городок, чтобы ты провел в нем детство.

Я вздохнул с облегчением.

— Вот ты хочешь поступать в колледж. Собираешься ли ты получить профессию? Или хочешь окончить краткосрочные курсы по последним способам изготовления пасхальных свечек? Сынок, это твоя жизнь, и ты можешь делать с ней все, что хочешь. Но если ты думаешь поступить в хороший университет и заниматься чем-нибудь стоящим, то мы должны подумать, как лучше всего потратить следующие три года.

— Боже мой, пап, конечно, в хороший…

— Скажешь, когда все обдумаешь. Спокойной ночи.

Я думал об этом целую неделю. И начал понимать, что папа прав. Наш проект «Семейной жизни» был чепухой. Что ребятишки знают о семейных проблемах? Да что там, что знает о них наша классная дама мисс Финчли, незамужняя и бездетная? Класс единодушно решил, что у каждого ребенка должна быть собственная комната и деньги на карманные расходы, «чтобы научиться с ними обращаться». Это, конечно, здорово… а как быть с семьей Квинлан, где девять детей в доме из пяти комнат? Глупости все это.

Коммерческая арифметика была не такой ерундой, но все равно оказалась тратой времени. В первую же неделю я прочел весь учебник, а потом только плевал в потолок.

Папа перевел мое внимание на алгебру, испанский язык, общее естествознание, английскую грамматику и риторику; от прежней программы только физкультуру и оставил. Он завалил меня книгами и сказал:

— Клиффорд, ты бы давно знал все это, если бы не застрял в яслях для недорослей. Усвоишь — сдашь вступительные экзамены в колледж. Может быть.

После этого папа от меня отстал. Как он и сказал — выбор был за мной. Я едва не завяз в книгах — они были трудные, не та полупереваренная кашка, которой кормили в школе. Если вы думаете, что самостоятельно учить латынь — все равно, что орехи щелкать, то попробуйте сами.

Я впал в отчаяние и чуть не опустил руки — но потом разозлился и разошелся. Вскоре я обнаружил, что после латыни легче учится испанский и наоборот. Когда мисс Фернандес, наша испанка, узнала, что я учу латынь, она стала мне помогать. Я не только осилил Вергилия, но и по-испански стал говорить не хуже иного мексиканца.

Из математики наша школа предлагала только основы алгебры и Евклидову планиметрию. Я самостоятельно прошел высшую алгебру, стереометрию и тригонометрию. Для поступления в колледж этого бы хватило, но математика хуже семечек. Аналитическая геометрия почище греческого языка — пока не разберешься — зато потом, если знаешь алгебру, все вдруг встает на свои места, и до конца учебника летишь на одном дыхании. Полный отпад!

Потом дело дошло до дифференциального и интегрального исчислений, а когда я заинтересовался электроникой, понадобился векторный анализ. Единственным естественнонаучным предметом у нас в школе было общее естествознание, и было оно воистину общим — на уровне популярных статей. Но когда прочтешь что-то по химии или физике, то хочется заняться и этим. В нашем сарае я устроил фотохимическую лабораторию, электронный стенд и даже любительскую радиостанцию. Мама разнервничалась, когда от взрыва повылетали стекла и начался небольшой пожар, но папа остался невозмутим. Он только посоветовал не синтезировать взрывчатых веществ в деревянных строениях.

В выпускном классе я сдал экзамены по вступительной программе колледжа.

Сначала меня охватил телячий восторг… затем столь же глобальное отчаяние. В конкурсах мне сроду не везло. Я вообще невезучий — даже когда я покупал киндер-сюрприз, мне попадался именно тот, в который забыли положить игрушку. И если я…

— Стоп, — сказал папа.

Я осекся.

— Понятия «везение» не существует. Есть только адекватная или неадекватная подготовка к существованию в окружающем мире, существующем по статистическим закономерностям. Ты станешь играть по таким правилам?

— А то нет!

— Надо думать, это означает «да». Что ж, тогда придется крепко попотеть.

Я принялся потеть, а папа — помогать. На сей раз он не отмахнулся. Он следил, чтобы я не забросил все остальное. Я окончил школу, послал заявку в колледж и работал, работал. В том семестре я подрабатывал в магазинчике «Фармация Чартона» — продавал газировку и штудировал фармакологию. Конечно, мистер Чартон трясся, чтобы я не трогал никаких ненадписанных склянок, но я многое узнал об ингредиентах и ассортименте, какие антибиотики от чего помогают и какой отравы следует опасаться. Так я добрался до органической химии с биохимией, и хозяин дал мне почитать Уолкера, Бойда и Азимова. Биохимия сложнее атомной физики, но со временем я и в ней начал разбираться.

Мистер Чартон был старый холостяк и жизнь свою посвятил фармакологии. Он намекал, что рано или поздно кому-то придется унаследовать его магазинчик — этакому молодому человеку с научной степенью фармаколога и интересом к бизнесу. Говорил, что мог бы помочь с университетом. Если бы он посулил мне открыть аптеку на Луне, я бы, пожалуй, на это клюнул.

Но я был сдвинут на космосе и твердо собирался стать инженером.

Мистер Чартон не стал смеяться надо мной. Сказал только: куда бы ни забрался человек — на Луну, на Марс или еще дальше, — аптеки и аптекари понадобятся и там. Потом он вынул несколько книг по космической медицине: Страгхолд, Хабер, Стэмм и прочие.

— Когда-то и я подумывал об этом, Кип, — глядя в сторону, обронил он. — Но давно.

Хотя в общем-то мистера Чартона интересовали только лекарства, у нас продавалось вся обычная бакалея — от велосипедных камер до наборов косметики.

Ну и мыло, конечно.

«Звездный путь» шел из рук вон плохо: Кентервиль — городок старозаветный; бьюсь об заклад, что среди старожилов до сих пор не вывелись мыловары. Но мистер Чартон все же нашел две пыльные коробки и выставил на прилавок. И позвонил поставщику.

Он действительно помог мне. Он снизил цену на «Звездный путь» почти до оптовой. Он расхваливал его перед покупателями — и почти всегда уламывал их оставить обертку. Я же выстроил пирамиды из «Звездного пути» по обеим сторонам автомата с газировкой. Покупатели угощались кока-колой — а я разливался соловьем о старом добром «Звездном пути», мыле, которое моет до дыр, напичкано витаминами, превращает жизнь в рай, имеет пышную пену, уникальный состав, не вызывает перхоти и нежелания признавать пятую поправку. Я не брезговал ничем! Без мыла у меня оставался разве что глухой как пробка или тот, кто бегал быстрее меня.

И только фокусник мог, купив мыло, оставить меня без обертки. Взрослых я старался уболтать; детей иногда подкупал — платил пенни. Кто приносил десяток оберток из других лавочек, получал 10 центов. Правила разрешали послать сколько угодно рекламных лозунгов на обертках от мыла — или их фотокопиях. Я попробовал было сделать фотографию обертки, но папа отсоветовал:

— Конечно, это в пределах правил, Кип… Но я еще не встречал собаки, которой бы понадобилась пятая нога.

Так что я собирал обертки, и на каждой надписывал:

«Я пользуюсь мылом „Звездный путь“, потому что…

…оно придает незабываемую свежесть;

..лучше „Звездного пути“ в мире мыла не найти;

…его качество недосягаемо, как звезды;

…оно дарит нам сверкание Млечного пути;

…оно может отчистить даже астральную пыль;

…от него все сияет, как восходящая звезда».

И все в таком духе, пока лозунги не стали сниться мне по ночам.

И не только мне; и папа, и мама, и мистер Чартон тоже придумывали эти фразы. Я завел блокнот и записывал лозунги в школе, на работе и среди ночи. Однажды, придя домой, я обнаружил, что папа соорудил картотеку, и мы стали расставлять их в алфавитном порядке, чтобы не повторяться. Это была хорошая идея. Под конец я отсылал до сотни оберток в день. Почтовые расходы вставали в копеечку, не говоря уже о том, что за часть оберток мне приходилось платить.

Другие ребята из нашего городка, а может и кое-кто из взрослых, тоже участвовали в конкурсе, но лишь я поставил дело на поток. Я приходил домой в десять с дневным урожаем оберток и лозунгов, оттискивал на обертках штемпель «Я пользуюсь мылом „Звездный путь“, потому что…», проставлял мой адрес и вписывал окончания. Папа заносил их в картотеку. Утром по дороге в школу я отсылал очередную порцию оберток.

Взрослые надо мной посмеивались, но с обертками расставались охотно. Шутники — охотнее всех.

Кроме одного остолопа по имени Туз Квиггл. Хотя я не назвал бы его взрослым. Это был этакий переросток, малолетний преступник. Наверное, в каждом городке есть хотя бы один такой Туз.

Школу он так и не окончил, хотя мистер Хэнли обычно переводил из класса в класс почти любого, считая, что «оставлять на второй год непедагогично». Сколько я помню, Туз всегда околачивался вдоль Главной улицы, иногда подрабатывал, чаще просто слонялся.

Он любил «шутить».

Раз он застрял у моего автомата. Газировки он купил на тридцать пять центов, а пространства и времени занял доллара на два. Я как раз уговорил старушку Дженкинс купить десяток кусков мыла и избавил ее от оберток. Только она отошла, как Туз цапнул кусок мыла с витрины и сказал:

— Продаешь мыло, космический кадет?

— Точно, Туз. Отличный товар.

— Намыливаешься попасть на Луну, а, капитан? Или мне называть тебя коммодором^{6}? И-хи-хи-хи! — Туз смеялся, как клоун в цирке.

— Пытаюсь, — вежливо сказал я. — Берешь?

— А ты уверен, что это стоящее мыло?

— Абсолютно.

— Ну ладно. Просто чтобы тебе помочь — куплю один кусок.

Пижон. Но вдруг именно эта обертка выиграет?

— Отлично, Туз. Спасибо большое, — я принял деньги, он опустил кусок мыла в карман и повернулся, чтобы уйти. — Секунду, Туз. Обертку. Можно?

Он остановился.

— Ах, да. — Он вытащил мыло, развернул, снял обертку, — Ее, что ли?

— Да, Туз. Спасибо.

— Так я покажу тебе, что с ней делать. — Он достал зажигалку, поджег обертку, прикурил от нее сигарету, подождал, пока обертка сгорит почти до пальцев, бросил ее и растер ногой.

Мистер Чартон наблюдал за нами, стоя у окна.

Туз ухмыльнулся.

— Ну что, космический кадет?

Я судорожно стиснул совок для мороженого. Однако ответил:

— Да ничего, Туз. Это ведь твое мыло.

Мистер Чартон приблизился и сказал:

— Там нужно коробки распаковать. Я присмотрю за автоматом, Кип.

Пожалуй, только одна эта обертка мне и не досталась.

Конкурс заканчивался первого мая, папа вместе с мистером Чартоном решили для ровного счета добить последнюю коробку. Было почти одиннадцать, когда я надписал все обертки, и мистер Чартон отвез меня в Спрингфилд, чтобы на почте их успели проштемпелевать до полуночи.

Я отослал 5782 обертки. Вряд ли Кентервиль еще когда-нибудь так намыливали.

— Погоди, Кип, — придержал папа. — Держи себя в руках.

— Милый… — сказала мама.

Я услышал слова ведущего: «…представить вам счастливого победителя, миссис Ксению Донахью, из Грейт Фолз, штат Монтана… Миссис Донахью!»

Под звуки фанфар просеменила маленькая пухленькая женщина. Я перечитал слова лозунга. Они совпадали со словами на моей карточке.

— Пап, что случилось? Это же мой лозунг.

— Дослушай.

— Обманули!

— Не ори. Дослушай.

«…как мы уже объясняли, в случае поступления одинаковых лозунгов выигрывает отправленный раньше. Если они отправлены одновременно, выигрывает тот, что раньше прибыл в жюри. Выигравший лозунг был прислан одиннадцатью конкурсантами. Все они получат призы. Сегодня вместе с нами в студии шестеро победителей. Они выиграли путешествие на Луну, экскурсию на космическую станцию, полет вокруг Земли на реактивном самолете, путешествие в Антарктиду….»

Проиграл из-за штемпеля. Почтового штемпеля!

«…к сожалению, мы не можем пригласить к нам сегодня всех победителей. Но для остальных мы приготовили сюрприз. — Ведущий взглянул на часы. — Прямо в эту минуту, в десятках домов по всей стране… прямо в эту секунду… раздается стук в двери счастливчиков, любителей мыла „Звездный путь“…»

Раздался стук. В нашу дверь.

По дороге я споткнулся. Дверь открыл папа. На пороге стояли: трое мужчин с огромным деревянным ящиком. Кто-то из них спросил:

— Здесь живет Клиффорд Рассел?

— Да, — ответил папа.

— Распишитесь за доставку.

— Что это?

— Все, что здесь написано — «верх». Куда ставить?

Папа протянул мне квитанцию, и я кое-как расписался. Папа сказал:

— Не могли бы вы внести это в гостиную?

Они внесли и удалились, а я притащил молоток и клещи. Ящик был похож на гроб, и мне захотелось им воспользоваться.

Я снял крышку. Мамины половики усеяло огромное количество упаковочной стружки. Наконец мы добрались до содержимого.

Это был скафандр.

Так себе скафандр, теперь таких уже не делают. Устаревшая модель, компания «Звездный путь» закупила ее оптом — для поощрительных призов с десятого по сотый. Но все же настоящий скафандр, изготовленный фирмой «Гудьер»^{7}, оснащенный вспомогательным оборудованием от фирм «Йорк» и «Дженерал Электрик». В ящике также нашлись инструкция по эксплуатации и гарантийный талон, из которых следовало, что скафандр более восьмисот часов прослужил на Второй орбитальной станции.

Мне стало чуть легче. Это не подделка, не игрушка. Скафандр бывал в космосе, и я там побываю! Я освою его и пройдусь в нем по Луне!

— Может, снесем в сарай? — предложил папа.

Мама сказала:

— Некуда торопиться, дорогой. Может быть, ты примеришь его, Клиффорд?

Конечно, я хотел его примерить. С папой мы поладили на том, что отволокли в сарай ящик и стружки, а когда вернулись, в гостиной уже торчали репортер и фотограф из «Гудка» — в газете раньше меня узнали о выигрыше, и это показалось мне нечестным.

Им приспичило меня сфотографировать. Я не стал артачиться.

Влезть в скафандр оказалось ужасно трудно — гораздо труднее, чем, к примеру, одеться в поезде на верхней полке. Тут встрял фотограф:

— Погоди, парень. Я видел по телевизору, как их надевают. Хочешь совет?

— А? Нет. То есть да, покажите, пожалуйста.

— Нужно проскользнуть внутрь, как эскимос, который забирается в свой каяк. Потом просовываешь правую руку вот сюда…

Так оказалось значительно проще, особенно когда я расшлюзовал верхние стыки и принялся надевать скафандр сидя. Правда, все равно чуть не вывихнул плечо. Для подгонки размеров имелась шнуровка, но мы не стали с ней возиться. Фотограф запихнул меня в скафандр, защелкнул все замки, помог подняться и опустил иллюминатор гермошлема.

Баллонов с воздухом к скафандру не прилагалось, и пока фотограф делал свои три снимка, мне пришлось дышать содержимым. Тут-то я и убедился, что скафандр действительно «был в употреблении» — пахло в нем грязными носками. Сняв шлем, я с облегчением отдышался.

И все же мне понравилось в скафандре. Чувствуешь себя космонавтом.

Посетители ушли, и мы отправились спать, оставив скафандр на полу в гостиной.

Заполночь я на цыпочках прокрался туда и снова примерил его.

Поутру, перед работой, я перетащил его в сарай.

Мистер Чартон проявил деликатность; он сказал только, что хотел бы взглянуть на скафандр, когда у меня будет свободное время.

Все уже все знали — моя фотография была на первой странице «Гудка» — между репортажем об альпинистах и колонкой «Происшествия». Статья была писана ироническим слогом, но мне было наплевать. Во-первых, я никогда до конца не верил, что выиграю, а во-вторых, у меня был настоящий космический скафандр, а у моих одноклассников и того не было.

В тот же вечер пришла заказная бандероль от компании «Звездный путь». В нем была накладная на костюм высотный компенсирующий, один экземпляр, серийный номер такой-то, списан ВВС США тогда-то, и письмо. Письмо начиналось с поздравлений и благодарностей, но в последних абзацах содержалось кое-что интересное:

Компания «Звездный путь» в полной мере отдает себе отчет, что Ваш приз, возможно, не является для Вас предметом первой необходимости. Поэтому, как указано в параграфе 4-а Правил, компания предлагает выкупить его у Вас за пятьсот долларов ($500.00) наличными. В случае Вашего согласия Вам надлежит вернуть костюм высотный компенсирующий в Отдел списания корпорации «Гудьер», г. Акрон, штат Огайо, не позднее 15 сентября сего года.

Компания «Звездный путь» надеется, что Вы удовлетворены своим участием в Большом Конкурсе в той же мере, в какой Ваше участие доставило удовольствие нам. Рассчитываем также, что Вы не расстанетесь с Вашим призом вплоть до съемки Юбилейной программы «Звездный путь» на Вашей местной телестудии. В случае участия в телепередаче вам гарантирован гонорар в размере пятидесяти долларов. С Вами свяжется сотрудник Вашей телестудии. Ждем Вас у нас в гостях.

Наилучшие пожелания от компании, производящей мыло «Звездный путь», в котором заключена чистота звездного неба!

Я сказал:

— Придется согласиться.

Папа пожал плечами:

— Не вижу ничего плохого. Шрамов от этого не останется.

— Ты про телевидение? Это-то не трудно… Вообще-то я о другом — наверное, и в самом деле мне стоит продать скафандр…

Я колебался. Мне бы радоваться, деньги — это деньги, а скафандр мне нужен как свинье волынка. Но радости не было, хотя пять сотен долларов в руках я сроду не держал.

— Сынок, я не верю утверждениям, начинающимся со слов «наверное, и в самом деле…». Это означает, что ты сам не знаешь, чего хочешь.

— Пятьсот долларов хватит почти на семестр.

— Это неважно. Реши, что тебе нужно, и сделай это. Никогда не уговаривай себя делать то, что тебе претит. Подумай над этим.

Он кивнул и удалился.

Я счел, что сжигать еще не перейденные мосты глупо. До середины сентября скафандр все-таки мой, а там — разберемся. Может, к тому времени он мне надоест.

Нет, не надоел; скафандр — это чудо техники, маленький космический дом. Хромированный шлем доходил до плеч; корпус состоял из кремнийорганики, асбеста и стекловолокна. Сочленения были построены по технологии «постоянного объема» — компенсации давления при возвратно-поступательных движениях.

Без этого было бы невозможно двигаться — в вакууме давление внутри скафандра, которое могло достигать и нескольких тонн, превратило бы его в статую. Компенсаторы давления были покрыты дюралевой броней; даже на пальцах находились маленькие дюралевые пластинки над суставами.

Пояс стягивался стекловолоконным ремнем с креплениями для инструментов. Шнуровка помогала подогнать рост и вес. За плечами крепились кислородные баллоны (которых сейчас не было). И полным-полно карманов на молниях, внутренних и наружных, для батарей и всего прочего.

Шлем с частью нагрудника откидывался назад, две передние загерметизированные молнии открывали доступ внутрь. Задраенный скафандр невозможно открыть, пока внутреннее давление превышает наружное.

Шлем и нагрудник усеяны тумблерами. Шлем был огромен. Немудрено. В него были встроены: резервуар для питьевой воды, шесть медицинских контейнеров с каждой стороны, рычажки, нажимаемые подбородком — справа для переключения режимов рации, слева — для регулирования поддува воздуха. Мало того: автоматический поляризатор иллюминатора, микрофоны, наушники, рация, смонтированная в области затылка и приборная панель, выгнутая дугой над теменем. Приборная индикация выводилась шиворот-навыворот и в реальном виде отражалась космонавту в зеркале на удобном расстоянии в четырнадцать дюймов от глаз.

На шлеме, над иллюминатором, крепились сдвоенные фары. Еще выше, на макушке, — две антенны, одна для обычной радиосвязи, другая — остронаправленная СВЧ. При работе с ней надо было поворачиваться лицом к принимающей станции. Антенна СВЧ была бронирована, за исключением излучающего кончика.

Судя по рассказу, скафандр набит, как дамская сумочка, но на самом деле все очень компактно; голова ни за что не задевает. Смотришь вверх — видишь в зеркальце приборную панель, наклоняешь голову — нажимаешь подбородком рычажки, поворачиваешь налево и направо — получаешь воду и медикаменты. Изнутри шлем покрыт губчатой резиной для защиты головы от ударов.

Скафандр был как дорогой автомобиль, шлем — как швейцарские часы!

Но кое-чего не было: кислородных баллонов, рации, (за исключением встроенных антенн), аварийного радиомаяка, аварийного радарного отражателя. Внутренние и наружные карманы были пусты, на поясе не болтались инструменты. Прочтя спецификацию, я понял, что перед списанием со скафандра содрали все, что только было можно…

И я решил, что просто обязан довести его до ума.

Сначала я отдраил его с хлоркой, чтобы избавиться от запаха носков. Потом принялся отлаживать систему снабжения кислородом.

Хорошо, что у меня оказалась инструкция — большая часть того, что я раньше знал о скафандрах, оказалось выдумкой.

Человек потребляет в сутки около 3 фунтов кислорода. Казалось бы, это немного, и можно взять хоть месячный запас, благо в космосе масса лишена веса, а на Луне те же три фунта будут весить всего полфунта. Что ж, так и делают водолазы, а также космонавты на космических станциях и кораблях. Они пропускают выдыхаемый воздух через раствор щелочи, чтобы удалить углекислый газ, и снова дышат этим же воздухом. Но со скафандром так не получится.

Даже в наши дни люди рассуждают о «космическом холоде». Но в открытом космосе вакуум, а если бы вакуум был холодным, как бы работал термос? Вакуум это ничто, у него нет температуры. Просто он хороший теплоизолятор.

Три четверти съеденной нами пищи превращается в тепло — огромное количество тепла, достаточное, чтобы растопить больше пятидесяти фунтов льда. Трудно поверить? Но когда вы растапливаете печку, вы на самом деле охлаждаете свое тело. Даже зимой в комнате градусов на тридцать прохладнее, чем у вас под мышкой. Когда вы топите печь, вы просто выбираете наиболее комфортный способ охладиться. Тело вырабатывает столько тепла, что его, как автомобильный мотор, приходится охлаждать.

Конечно, если делать это слишком быстро — например, на морозном ветру, — то можно замерзнуть. Но в скафандре задача противоположная — не свариться заживо. Ведь вокруг вас вакуум, а в нем избавляться от тепла трудно…

Какая-то часть тепла излучается, но этого недостаточно. Добавляют тепла и солнечные лучи — вот почему космические корабли отполированы до зеркального блеска.

Как же быть?

Носить с собой пятидесятифунтовые бруски льда невозможно. Приходится избавляться от тепла так же, как Земле: путем конвекции и испарения — ваше тело обдувает ветерком, пот испаряется и охлаждает вас. Когда-нибудь будут созданы скафандры с замкнутой вентиляцией, но пока приходится выпускать его из скафандра вместе с потом, двуокисью углерода и излишним теплом — и тратить на это впустую часть кислорода.

Есть и другие проблемы. В атмосферное давление — пятнадцать фунтов на квадратный дюйм — входит три фунта давления кислорода. Для дыхания хватает и половины этого, однако разве что индеец с вершин Анд мог бы, возможно, неплохо себя чувствовать при давлении кислорода меньше двух фунтов. Девять десятых фунта — это предел. Меньшее давление уже не может закачивать кислород в кровь — примерно такое давление на вершине Эвереста.

При этом большинство людей начинают страдать от гипоксии,[1] так что придерживаются давления в два фунта кислорода на квадратный дюйм. К нему подмешивают инертный газ, потому что чистый кислород может вызвать першение в горле, пьянит или даже вызывает сильные судороги. Нельзя использовать азот (который с воздухом мы вдыхаем всю жизнь), потому что при резком понижении давления он закипит в крови, и вы получите кессонную болезнь. Поэтому используется гелий. От него голос становится писклявым, но кого это волнует?

Итак, вы можете умереть от нехватки кислорода, отравиться избытком кислорода, загнуться от азота, задохнуться двуокисью углерода или получить от нее кислотное отравление, умереть от смертельной лихорадки, вызванной обезвоживанием. Закончив читать инструкцию, я озадачился, как человек вообще умудряется жить, а уж в скафандре тем более.

И все же передо мной лежал скафандр, который защищал человека от открытого космоса сотни часов.

Вот как он это делал. К спине крепились стальные баллоны с «воздухом» (кислородно-гелиевой смесью) под давлением 150 атмосфер, или более двух тысяч фунтов на квадратный дюйм. Оттуда воздух выходил через редуктор уже под давлением в 150 фунтов на дюйм, а потом еще через один редуктор давление доводилось до трех-пяти фунтов, два из которых приходилось на кислород. Шею охватывал резиново-силиконовый воротник с крошечными дырочками. Таким образом, давление на корпус снижалось, а движение воздуха ускорялось; от этого испарение и охлаждение шло лучше, и снижалась вероятность получить кессонную болезнь. На каждом запястье и щиколотке стояли выхлопные клапаны. Они стравливали не только газ, но и водяной пар — иначе вы окажетесь по щиколотку в собственном поту.

Баллоны, большие и неуклюжие, весили фунтов шестьдесят. И даже при таком огромном давлении в каждом баллоне было не больше пяти фунтов воздуха. Так что воздуха хватало только на несколько часов — какой уж там месячный запас.

Мой скафандр был рассчитан на 8 часов. Но зато с гарантией — если, конечно, все работает как надо. Какое-то время можно перебиться: от перегрева человек сразу не умрет, при избытке углекислоты еще подышит — но если улетучится кислород, вы умрете примерно через 7 минут. Так что возвращаемся к началу — чтобы жить, надо дышать кислородом.

Чтобы точно знать, что кислород поступает в норме (а носом этого не учуешь), на ухо нужно прикрепить маленький фотоэлемент, контролирующий цвет крови. Чем краснее кровь, тем больше в ней кислорода. Элемент связан с гальванометром. Если его стрелка вышла за черту, начинайте молиться.

В выходной я взял разъемы от скафандра и поехал в Спрингфилд за покупками. В сварочной мастерской мне посчастливилось купить два старых тридцатидюймовых баллона.

Когда я заставил испытать баллоны на давление, рабочие на меня вызверились. Баллоны я отвез домой на автобусе, а на автостанции купил воздух под давлением пятьдесят атмосфер.

Кислород, гелий, более высокое давление можно было найти в аэропорту Спрингфилда, но пока мне это было не нужно.

Придя домой, я загерметизировал пустой скафандр и накачал его велосипедным насосом до двух абсолютных атмосфер, или одной относительной. Это дало мне четырехкратную от реальной испытательную нагрузку. Затем я принялся за баллоны. Они должны были блестеть как зеркало, чтобы не нагреваться от Солнца. Так что я и скоблил, и тер, и скреб, и шлифовал, и полировал — готовил их к никелированию.

На следующее утро мой скафандр (к тому времени он уже получил имя, я назвал его «Оскар, механический человек»^{8}) обмяк, как дряхлый воздушный шарик.

Проблема была в том, что этот древний скафандр надо было наполнить не просто воздухом, а смесью кислорода с гелием. Молекулы гелия настолько маленькие и подвижные, что просачиваются сквозь обычную резину — а я хотел, чтобы скафандр был пригоден не только для маскарада, но и для работы в космосе. Старые сальники не держали; мелких утечек — видимо-невидимо.

Новые резиново-силиконовые прокладки, особый клей, специальную ткань пришлось заказать аж в самой компании «Гудьер» — в нашем городке таких штук не сыщешь. Я написал им письмо, объяснил, что мне нужно и зачем — и они с меня даже денег не взяли. Еще и прислали дополнительные инструкции.

Пришлось крепко попотеть. Однако настал день, когда я накачал Оскара чистым гелием при двух абсолютных атмосферах. Даже через неделю он остался тугим, как шестислойная шина. И тогда я влез в Оскара по-настоящему. До этого я надевал его без шлема и носил в мастерской, тренировался работать в перчатках, подгонял рост, размер. Это было похоже на то, как обкатываешь новые коньки. Через некоторое время я почти не замечал его — однажды даже к ужину в нем явился. Папа промолчал, а у мамы выдержка, как у полномочного посла; я заметил, что я в скафандре, только когда потянулся за салфеткой.

И вот я выпустил гелий, наполнил баллоны воздухом и приладил их. Потом закрыл шлем и застегнул замки.

Тихо шуршал воздух в шлеме, клапан в такт дыханию регулировал его поступление, вентиль у подбородка позволял прибавить или уменьшить подачу. Наблюдая за шкалами приборов в зеркале, я попробовал поднять давление и довел его до 20 абсолютных фунтов. Таким образом, избыточное давление дошло до пяти фунтов; максимальное приближение к условиям космоса, которое можно было получить на Земле.

Я почувствовал, как скафандр раздулся, его сочленения стали плотнее и крепче. Я зафиксировал разницу давлений в пяти атмосферах и попробовал пройтись.

И чуть не свалился. Пришлось ухватиться за верстак.

Полностью экипированный, с баллонами за спиной, я весил в два с лишним раза больше, чем без скафандра. Кроме того, хотя сочленения имели компенсаторы объема, под давлением они не очень-то сгибались. Суньте ноги в тяжелые болотные сапоги, наденьте сверху пальто, натяните боксерские перчатки, наденьте на голову ведро, потом попросите кого-нибудь взвалить два мешка цемента вам на плечи, и вы поймете, как чувствуешь себя в скафандре при силе тяжести 1g.

Однако минут десять спустя я притерпелся, а через полчаса чувствовал себя так, как будто всю жизнь провел в скафандре. Вес распределялся равномерно и не слишком давил. Я знал, что на Луне он будет еще меньше. Чтобы справляться с сочленениями, следовало просто привыкнуть прикладывать чуть больше усилий. Научиться плавать было сложнее.

День был яркий: я вышел на улицу и глянул на Солнце. Поляризатор умерял блеск Солнца, и на него можно было смотреть. В прочих направлениях свет не поляризовался, и все было ясно видно.

В скафандре было не жарко. Воздух, охлажденный путем полуадиабатического расширения^{9} (так гласила инструкция), овевал голову, обтекал весь скафандр, и выходил через выпускные клапаны, унося тепло. В инструкции утверждалось, что нагревательные элементы используются редко, так как обычно проблемой является охлаждение. Однако я решил достать сухого льда и протестировать термостат и нагреватель.

Я опробовал все, что мог придумать. По окраине нашего городка протекает ручей, а за ним пролегал выгон. Я прошлепал через весь ручей, оступился и шлепнулся. Хуже всего было то, что я не видел, куда ставлю ноги. Свалившись, я некоторое время полежал наполовину погруженным. Я не промок, не замерз, не нагрелся, а дышать было так же легко, как всегда, хотя вода плескалась над шлемом.

Я с трудом выбрался на берег и снова упал, ударившись шлемом о камень. Никаких повреждений, Оскар был приспособлен к таким случаям. Я встал на колени, поднялся и пересек выгон, спотыкаясь на кочках, но не падая. На пути попался стог сена, и я зарылся в него.

Прохладный свежий воздух… не волнуюсь, не потею.

Я снял скафандр через три часа.

Как и в костюмах пилотов, в нем были специальные туалетные приспособления, но я еще не настроил их, поэтому снял скафандр до того, как кончился воздух.

Расправляя скафандр на специальной вешалке, которую сам соорудил, я похлопал его по наплечнику и сказал:

— Ну что же, Оскар, ты молодец. Мы с тобой партнеры. Подожди, мы еще попутешествуем.

Плевал я на пять сотен долларов!

Это был именно «космический корабль», не «ракета». Не было ни грохота, ни пламени — похоже, двигателем ему служила благодать святого духа.

Впрочем, когда тебя собираются прессовать такой массой, не до подробностей. Скафандр — это вам не трико, хорошо, что я к нему уже приспособился…

Корабль приземлился в точности туда, где я только что стоял. На выгоне возникли очертания огромного темного контура.

С мягким шипением опустился второй корабль.

У первого открылся люк. Дверь осветилась; из корабля выскользнули две тени и рванули куда-то. Одна из них неслась изящно, как кошка; другую явственно стеснял скафандр. Вот уж точно, дурацкий вид у человека в скафандре. Росту в нем было футов пять, и походил он на пряничную фигурку.

Что в скафандре мешает, так это узкий сектор обзора. Я наблюдал за силуэтами и не заметил, как открылась дверь второго корабля. Первая фигура остановилась, поджидая вторую, в скафандре, и вдруг упала. Раздался вздох: «Ииииох!» и тяжкий удар.

Вскрик боли ни с чем не спутаешь. Я спотыкающейся рысцой подбежал к ним, наклонился, пытаясь рассмотреть, что случилось, и навел прожектор шлема на лежащего…

…пучеглазого инопланетного монстра…

Стыдно, но это была моя первая мысль. Я глазам не поверил, и ущипнул бы себя, если бы скафандр позволил.

Непредвзятый разум (а мой им не был) заметил бы, что этот монстр довольно симпатичен. Невелик, мне по пояс, элегантен, — но грация не девичья, а скорее как у леопарда, хотя и это сравнение хромает. Я не мог понять, на что он вообще похож — он не был похож ни на что, не вызывал никаких ассоциаций.

Но он был ранен. Он корчился. Он широко открывал свои огромные глаза, мутные и безразличные, как будто закрытые мигательной перепонкой. То, что должно было быть его ртом…

Больше я ничего не увидел. Что-то шарахнуло меня по хребту, точно между баллонами.

Когда я был маленьким, мы играли в первую высадку на Луну. Потом романтические бредни уступили место трезвым поискам способа достичь лунной поверхности. Но никогда мне в голову не могло прийти, что я попаду на Луну в клетке без окон, как мышь в обувной коробке.

Только мой вес свидетельствовал, что я на Луне. Увеличение веса можно смоделировать с помощью центрифуги. Но уменьшить вес — совсем другое дело; все, что доступно на Земле — несколько секунд полета с трамплина, затяжной прыжок с парашютом, «горка» на самолете.

А если уменьшение гравитации все длится и длится, то вы где угодно, только не на Земле. На Марсе я оказаться не мог; значит — Луна.

На Луне я должен весить чуть больше 25 фунтов. Примерно так я себя и чувствовал — мог бы пройтись по лужайке, не примяв травы.

Несколько минут я просто наслаждался этим, и, забыв о нем и наших бедах, с удовольствием вальсировал по комнате, слегка подпрыгивал, ударялся головой о потолок, и ощущал, как медленно, медленно, медленно опускаюсь на пол. Чибис уселась, пожала плечами и снизошла до улыбки. «Лунный старожил»! А ведь пробыла тут всего-то на две недели дольше моего.

У низкой гравитации немало минусов. Почти нет сцепления с опорой, ноги разъезжаются. Пришлось на собственной шкуре познать то, что я раньше знал только умом: вес уменьшается, но масса и инерция остаются. Чтобы сменить направление, даже при ходьбе, надо наклониться как на скейт-борде, но если нет трения (а у меня в носках на гладком полу его не было), ноги выскальзывают из-под тела.

Падать при одной шестой g не больно, но Чибис хихикала.

Я уселся и сказал:

— Смейся, смейся, интеллектуалка. Хорошо тебе, в кроссовках-то, хихикать.

— Извини. Но ты так забавно парил и хватался за воздух, как в замедленном кино.

— Не сомневаюсь. Очень смешно.

— Я уже извинилась. Слушай, возьми мои кроссовки.

Я смерил глазами наши ноги и хмыкнул:

— Спасибо, конечно!

— Ну… ты можешь распороть задники или еще что-нибудь придумать. Мне и так будет нормально. Мне всегда нормально. А где твоя обувь, Кип?

— Да рядышком, четверть миллиона миль отсюда — если только мы вышли на нужной остановке.

— А-а. Ну, здесь она тебе не особенно нужна.

— Ага, — я покусал губу, обдумывая это «здесь» и больше не интересуясь играми с гравитацией. — Чибис? Что теперь будем делать?

— Ты о чем?

— О нем.

— Да ничего. Что мы можем сделать?

— Ну а что тогда делать?

— Спать.

— Что??

— Спать. …Тот дал нам лучший из даров, кто сонный выдумал покров, что скроет плотной пеленой все мысли наши до одной…

— Хватить выпендриваться! Говори толком!

— Я и говорю толком. Сейчас мы беспомощны, как золотые рыбки в аквариуме. Мы просто хотим выжить. А первый принцип выживания — не застревать на том, что от тебя не зависит и сосредоточиться на том, что ты можешь сделать. Я хочу есть и пить, я себя неважно чувствую, очень устала… и все, что я могу с этим поделать, это лечь спать. Так что если ты будешь так любезен, что помолчишь, я этим и займусь.

— Намек понял. Не надо на меня огрызаться.

— Извини. Когда я устаю, я становлюсь злой, как собака. И папа говорит, что до завтрака ко мне подходить опасно. — Она свернулась калачиком и подоткнула свою растрепанную тряпичную куклу под подбородок. — Спокойной ночи, Кип.

— Спокойной ночи, Чибис.

Тут мне кое-что еще пришло в голову, я заикнулся было… и увидел, что она уже спит. Дыхание ее стихло, лицо разгладилось и больше не казалось настороженным и заумным. Верхняя губа оттопырилась сковородником, и она стала похожа на чумазого херувима. На щеках остались полоски высохших слез. А ведь я не заметил, когда она плакала.

Кип, сказал себе, ты влезаешь в скверную историю; это намного хуже, чем притащить домой брошенного щенка или котенка.

Я обязан позаботиться о ней… или сдохнуть за нее.

Может, так и получится. В смысле сдохнуть. Похоже, о себе-то я никогда не мог как следует позаботиться.

Я зевнул, потом еще раз. У креветки больше мозгов, чем у меня. Я измотался как никогда, хотел есть, пить и вообще мне было паршиво. Я подумал было побарабанить в дверную панель и вызвать толстого или худого. Но… разбужу Чибис, и да и он сочтет это сопротивлением.

Поэтому я растянулся на полу, как часто дремал дома на ковре в гостиной. Оказалось, что на Луне на жестком полу можно очень удобно устроиться; одна шестая земного притяжения — это матрас лучше всякого поролона — той взбалмошной принцессе в сказке Андерсена было бы не на что пожаловаться.

Заснул я мигом.

Снилась мне наиневероятнейшая космическая опера из всех, мною виденных. Теснились драконы, прекрасные девы с Арктура, рыцари в сверкающих скафандрах, действие перемещалось из дворца короля Артура на дно Мертвого моря Барсума.^{18}

И все бы ничего, вот только у герольда-распорядителя было лицо пришельца и голос Туза Квиггла. Он высовывался из экрана и скалился шевелящимися червеобразными ресничками.

«Победит ли Беовульф^{19} дракона? Вернется ли Тристан к Изольде?^{20} Найдет ли Чибис свою куклу? Включайте наш канал завтра вечером, а пока просыпайтесь и бегите в ближайшую аптеку, чтобы купить наждачную бумагу „Звездный путь“, лучшее средство для чистки рыцарских доспехов. Подъем!»

Он высунул щупальце из экрана и схватил меня за плечо.

Я проснулся.

— Просыпайся, — говорила Чибис, тряся меня за плечо. — Пожалуйста, проснись, Кип.

— Отстань!..

— Тебе снился кошмар.

— Принцесса с Арктура в беде! и теперь я никогда не узнаю, чем все кончилось. На кой ты меня разбудила? Сама же говорила, что нужно выспаться!

— Ты дрыхнешь уже несколько часов — а сейчас, кажется, мы что-то можем сделать!

— Позавтракать?

Это она проигнорировала.

— Попытаться смыться.

Я резко сел, взлетел в воздух и опустился обратно.

— Ого! Как?

— Точно не знаю. Но мне кажется, что они ушли и оставили нас одних. Если так, другого шанса не будет.

— А с чего ты взяла, что они ушли?

— Послушай. Послушай внимательно.

Я вслушался. Я услышал свое сердце, дыхание Чибис, а потом и ее сердце. Такой тишины я и в пещерах не встречал.

Я вытащил нож, стиснул его зубами, чтобы звук передавался по костям, и приставил нож к стене. Ничего. Я попробовал прослушать пол и другие стены. Опять ничего. Корабль отзывался только тишиной — ни дрожи, ни стуков, ни тех вибраций, которые нельзя услышать, а можно только почувствовать.

— Похоже, ты права, Чибис.

— Я заметила, что прекратилась циркуляция воздуха.

Я повел носом.

— У нас кончается воздух?

— Пока нет. Но воздух не поступает — он выходил из тех крошечных отверстий там, наверху. Вообще-то это незаметно, но я насторожилась, когда он перестал идти.

Я напряженно размышлял.

— Я все-таки не понимаю, что это нам дает. Мы заперты.

— Может, и нет.

Я ковырнул стену ножом. Стена не из металла, и на пластик не похоже: нож ее не брал. Может, граф Монте Кристо и провертел бы в ней дырочку, но ему некуда было торопиться.

— Почему ты так думаешь?

— Каждый раз, когда они открывали и закрывали дверную панель, слышался щелчок. Так вот, когда они тебя вывели, я приклеила кусочек жвачки на стыке панели и стены, повыше, чтобы они не заметили.

— Да. Помогает, когда нет ни глотка воды. Я…

— Еще есть? — живо спросил я. Было не до свежести дыхания, жажда мучила, никогда в жизни я так не хотел пить.

Чибис расстроилась.

— Ой, бедный Кип! У меня больше нет, это старый кусочек. Я его приклеила к пряжке ремня и жевала, когда особенно хотелось пить. — Она помялась. — Но возьми, если хочешь. Пожалуйста.

— Ну спасибо, Чибис. Спасибо большое. Лучше не надо.

Она оскорбилась.

— Уверяю вас, мистер Расселл, что не страдаю никакими заразными заболеваниями. Я просто хотела…

— Да-да, — поспешно сказал я — Я в этом совершенно уверен. Но…

— Я учитываю, что мы находимся в экстремальной ситуации. И это гигиеничнее поцелуев — чего Вам, видимо, еще не доводилось!

— В последнее время нет, — я попытался сменить тему. — Но все, что я хочу, это глоток чистой холодной воды. Или грязной теплой воды… К тому же ты истратила свою жвачку на дверную панель. Чего ты хотела добиться?

— Так я же говорила тебе об этом щелчке. Папа говорит, что, если стоишь перед дилеммой, полезно изменить любую из переменных, а потом снова попытаться решить задачу. Я попыталась внести изменения с помощью моей жвачки.

— Ну?

— Когда они притащили тебя обратно и закрыли дверь, я не услышала щелчка.

— Что? Так ты знала, что перехитрила их замок, уже несколько часов знала — и не сказала мне?

— Именно так.

— Ну, я тебя выпорю!

— Не советую, — сказала она ледяным тоном. — Я кусаюсь.

Я поверил. Кусается. И царапается. И еще что-нибудь вытворяет. Я сменил тему.

— Почему ты мне не сказала, Чибис?

— Я боялась, что ты рванешься наружу.

— Ха! Конечно, я бы попробовал.

— Именно. Но я считала, что лучше не дергать дверь… пока он на корабле.

Она точно гений. По сравнению со мной.

— Я тебя понял. Ладно, посмотрим, сможем ли мы ее открыть.

Я осмотрел панель. Кусок жвачки был на месте, так высоко, как она могла достать, и по тому, как он был размазан, было похоже, что он застрял в пазу, заклинив панель. Но никакой щели я не видел.

Я попробовал подцепить ее кончиком большого лезвия. Мне показалось, что панель отошла на одну восьмую дюйма — и в этот момент лезвие сломалось.

Я сложил сломанный нож.

— Есть какие-нибудь идеи?

— Может, прижать руки к панели и попробовать ее сдвинуть?

— Ладно. — Я вытер потные ладони о рубашку. — Ну, навались. Заодно разомнемся.

Панель отодвинулась вправо почти на дюйм — и больше ни с места. Но от потолка до пола протянулась щель толщиной с волос.

Остаток большего лезвия тоже сломался, а щель не стала шире. Чибис пискнула:

— О боже!

— Рано сдаваться. — Я отступил для разбега и ринулся к двери.

Ноги заскользили, я потерял равновесие и проделал медленный кульбит. На этот раз Чибис не засмеялась.

Я поднялся, отошел к дальней стене, уперся ногой и попробовал оттолкнуться, как пловец в бассейне.

Мне удалось долететь до двери и ударить ее, не особенно сильно. Я почувствовал, что она слегка прогнулась под ударом.

— Стой, Кип, — сказала Чибис. — Снимай носки. Я подтолкну сзади, мои кроссовки не скользят.

Она была права. На Луне, если нет резиновых подметок, лучше ходить босиком. Мы отошли к дальней стене, Чибис встала позади меня и положила руки мне на бедра. «Раз… Два… Три… Пошел!» Мы рванули с элегантностью бегемота.

Я ссадил плечо. Но панель выскочила из направляющей, открыв пространство дюйма в четыре.

На косяке я оставил кусок собственной шкуры, порвал рубашку, и ругался про себя по-черному… Но щель расширялась. Как только я смог протиснуть голову, я распластался по полу и выглянул. В поле зрения никого не было — и это уже что-то значило, если учесть шум, который мы натворили. Если только они не решили сыграть с нами в кошки-мышки. Но вряд ли они до этого опустятся. Особенно он.

Чибис хотела было просочиться мимо меня, но я оттащил ее.

— Куда, хулиганка! Я пойду.

Еще пара рывков и я пролезу. Я раскрыл маленькое лезвие и протянул нож Чибис.

— Со щитом или на щите, солдат.

— Лучше ты возьми.

— Мне он не нужен. «Смерть о двух кулаках» — так именуют меня в темных аллеях. — Я отчаянно куражился, но зачем Чибис об этом знать? — «Кип без страха и упрека», спасаем девиц, дешево, оптовые скидки.

Я протиснулся на карачках, встал и огляделся.

— Вылезай, — тихонько сказал я.

Она полезла, но вдруг попятилась. Появилась вновь, сжимая свою замурзанную куклу.

— Чуть не забыла Мадам Помпадур, — сказала она, задохнувшись. Я даже не улыбнулся.

Но она вскинулась:

— Ну и что! Она мне нужна, я без нее не могу заснуть. Это мой комплекс, но папа говорит, что я его перерасту.

— Да, ясно, ясно.

— Нечего напускать на себя такой покровительственный вид! Это же не фетишизм^{21}, даже не первобытный анимизм, а просто условный рефлекс. Я давно знаю, что это всего лишь кукла, я давно поняла свою горькую ошибку… давно… много лет назад.

— Послушай, Чибис, — сказал я серьезно. — Мне все равно, как ты засыпаешь. Лично я бью себя молотком по голове. Прекрати. Ты в этих кораблях разбираешься?

Она огляделась.

— Думаю, мы в корабле, который меня преследовал. Но он такой же, как тот, который я вела.

— Отлично. Пошли в рубку.

— А?

— Ту консервную банку ты пилотировала. А эту сможешь?

— Н-наверное… Да, смогу.

— Тогда пошли. — Я повернулся туда, куда меня тащили.

— Но тогда у меня была Мамми, она мне подсказывала! Давай ее найдем.

Я остановился.

— Ты поднять корабль сможешь?

— Ну… да.

— Вот подними его в воздух, то есть в космос, я хочу сказать, — и поищем. Если она на борту, мы ее найдем. Если нет, ну… куда деваться.

— Ну… ладно. Логично, хотя мне это и не нравится, — она шагала вслед за мной. — Кип, какое ускорение ты выдерживаешь?

— Представления не имею. А что?

— Эти штуки могут летать намного быстрее, чем я пробовала. Зря я постеснялась.

— Зря ты полетела в Нью-Джерси.

— Но я хотела найти папу!

— Правильно, по большому счету. Но лучше было бы рвануть на Лунную базу и поднять Федеральный Космический Корпус. Это не игрушки; нужна помощь. Где мы, как ты считаешь?

— Должно быть, он вернул нас на свою базу. Я скажу точно, когда сориентируюсь по небу.

— Ладно. Если сможешь определить, где Лунная база, направимся туда. Если нет — изо всех сил рванем в Нью-Джерси.

Дверь рубки была заперта, и я никак не мог сообразить, как ее открыть. Чибис сделала то, что, по ее словам, должно было помочь — засунула мизинец в дырку, куда мой палец пролезть бы не смог, и сообщила, что замок защелкнут. Тогда я огляделся.

Я нашел металлический прут, висевший в коридоре, длиной около 5 футов, заостренный на одном конце, с четырьмя кастетоподобными рукоятками на другом. Черт ее знает, что это за штука, может у этих монстров такой пожарный топор, но крушить с его помощью было одно загляденье.

Через три минуты от двери одни щепки остались. Мы вошли.

Сначала у меня пошли мурашки по всему телу, потому что именно здесь он меня обрабатывал. Я взял себя в руки, но решил про себя, что, увидев его, засажу эту железяку прямо в его мерзкие буркалы. Я осмотрелся, в первый раз по-настоящему оглядывая помещение. В центре было что-то вроде гнезда, окруженного устройством, смахивающим то ли на сильно навороченную кофеварку, то ли на велосипед для осьминога. Хорошо, что Чибис знает, на какую кнопку нажимать.

— А где внешний обзор?

— Вот, — Чибис проскользнула мимо меня и ткнула пальцем в какое-то отверстие.

Потолок был полусферический, как в планетарии. Когда зажглись огни, я понял, что это и есть планетарий. Дух захватило.

Вдруг оказалось, что мы стоим не на полу, а на платформе, висящей в пространстве, футах этак в тридцати от поверхности. Надо мной, на черном небосводе светились огни тысяч звезд, а прямо в лицо смотрела, огромная, как десяток полных лун, зеленая, милая и прекрасная Земля.

Чибис тронула меня за локоть.

— Очнись, Кип.

— Чибис, неужели в твоей душе нет ни капли поэзии?

— Конечно, есть. Навалом. Только времени нет. Я знаю, где мы, Кип — отсюда я и стартовала. Их база. Видишь те скалы с длинными резкими тенями? Частью они — камуфлированные корабли. Вон там, левее, высокий пик с седловиной, а еще левее, почти точно на запад, в сорока милях отсюда станция Томбо. Еще через двести миль — Лунная база, а за ней — Луна-Сити.

— Долго добираться?

— Двести пятьдесят миль? Мне не приходилось совершать местные перелеты, но думаю, что несколько минут.

— Поехали! Они могут вернуться в любой момент.

— Ага, Кип, — она забралась в это воронье гнездо и склонилась над аппаратурой.

Затем выпрямилась. Ее лицо было белым, тонким и совсем детским.

— Кип… никуда мы не полетим. Извини.

Я взвыл.

— Что! Что стряслось? Ты забыла, как им управляют?

— Нет. Здесь нет «мозга».

— Чего?

— «Мозга». Маленькая черная штуковина размером с грецкий орех, который вставляется вот сюда. — Она показала куда. — В тот раз мы смогли убежать, потому что Мамми умудрилась его украсть. Мы были заперты в пустом корабле, как мы с тобой сейчас. Но она его достала, и мы улетели, — Чибис выглядела уныло и потерянно. — Я должна была догадаться, что он не оставит «мозг» в рубке. Может, и я догадывалась… но не хотела это признавать. Прости.

— Нет, Чибис, мы так легко не сдадимся. Можно сварганить что-нибудь, что подойдет к этой розетке?

— Вроде как соединить проводки зажигания у автомобиля? — она покачала головой. — Это не так просто, Кип. Если поставить в автомобиль деревянную модель генератора, разве поедешь? Я точно не знаю, что делает эта штука, я и мозгом-то ее назвала, потому что она такая сложная.

— Но… — я заткнулся. Если дикарю с острова Борнео дать новехонькую машину, совершенно целую, только без свечей, далеко он уедет? Внутренний голос подсказывает, что не очень.

— Чибис, какие еще есть идеи? Хоть какие-нибудь? Если нет — покажи хотя бы входной шлюз. Я возьму вот это, — я потряс своей железной дубинкой, — и буду дубасить всех, кто сунется.

— Я не знаю, что делать, — созналась она. — Надо найти Мамми. Если она тут, то что-нибудь подскажет.

— Хорошо… но покажи наконец входной шлюз. Потом ищи ее, я покараулю.

Во мне вскипал безрассудный гнев отчаяния… Раз уж нам не суждено отсюда выбраться, — а похоже на то, — надо было, по крайней мере, рассчитаться. Я хотел показать ему, что с людьми так не обращаются. Я был уверен — совершенно уверен: перед тем как под его взглядом оцепенеет мой хребет, я успею ему врезать. Размозжить его омерзительную харю.

Если не буду смотреть ему в глаза.

Чибис медленно произнесла:

— Есть… еще одна возможность…

— Какая?

— Н-не хотела бы предлагать. Вдруг ты подумаешь, что я хочу выбраться на твоем горбу.

— Не глупи. Если есть идея, давай.

— Ну… сорок миль отсюда, станция Томбо. Если мой скафандр здесь, на корабле…

До меня вдруг дошло, что капитулировать рано. Может, в этой игре назначат добавочное время.

— Мы можем туда дойти!

Чибис покачала головой.

— Нет, Кип. Поэтому-то я и не хотела об этом говорить. Я могу дойти туда… если найдем мой скафандр. А ты в него не влезешь, даже если сложишься пополам.

— Сдался мне твой скафандр, — огрызнулся я.

— Кип, Кип! Это же Луна, забыл? Воздуха нет.

— Что я тебе, идиот? Но если где-то у них лежит твой скафандр, то, может быть, там рядышком валяется и мой. И…

— У тебя есть скафандр? — не поверила она.

Мало-помалу до нее дошло, что, не будь у меня скафандра, то двенадцать часов назад и четверть миллиона миль отсюда я просто не смог бы связаться с ней на частоте космических позывных.

— Давай кончать с этим безобразием. Хотя погоди: лучше покажи мне шлюз, а потом ищи наши костюмы.

— Ладно.

Она отвела меня к входному шлюзу. Это была кабинка, сильно напоминавшая ту, в которой нас держали, но меньше, и со второй дверью, рассчитанной на большое внутреннее давление. Дверь в нее оказалась незапертой, и мы осторожно открыли ее. Внутри было пусто. Внешняя дверь была закрыта, иначе мы не смогли бы открыть внутреннюю. Я сказал:

— Если бы этот сколопендер хоть немного думал о будущем, — язвительно заметил я, — он бы оставил внешнюю дверь открытой, хоть мы и сидели взаперти. Тогда… погоди секунду… Открытая внутренняя дверь фиксируется?

— Не знаю.

— Давай посмотрим.

Она удерживалась обычным крючком. Чтобы быть уверенным, что крючок не откидывается какой-нибудь кнопкой снаружи, я заклинил его своим ножом.

— Больше шлюзов нет?

— На том корабле не было, а они очень похожи.

— Через этот шлюз до нас уже никто не доберется. Даже сколопендер без шлюза не обходится.

— А вдруг он все-таки как-то откроет внешнюю дверь? — нервно сказала Чибис. — Тогда мы лопнем как воздушные шарики.

Я ухмыльнулся.

— Ну и кто здесь гений? Конечно, лопнем… если он откроет. Только как он ее откроет, если на нее давит двадцать-двадцать пять тонн. Сама мне недавно толковала, что это Луна. Снаружи пустота, не забыла?

— Фу ты, — Чибис сконфузилась.

Мы отправились на поиски. Я с удовольствием взламывал двери; сколопендер не обрадуется, когда вернется. Вначале мы нашли вонючий закуток, где ютились Жирный и Тощий, даже жалко, что их дверь была незаперта.

По комнатке я многое о них понял: это свиньи, со свинскими привычками и свинскими душами. Видно было, что они не случайные пленники; все было устроено для землян. Эти негодяи расположились здесь надолго. Мы увидели два пустых контейнера от скафандров, несколько дюжин пайков в армейских жестянках, и, главное, там были питьевая вода и умывальник. Были там и два полных баллона с кислородно-гелиевой смесью — вот их я не отдам ни за ладан, ни за чистое золото, если, конечно, мы найдем скафандры!

Я напился, открыл банку консервов для Чибис; жестянка была с ключом, и мы избежали участи «Троих в лодке» с их банкой ананасов. Я велел Чибис перекусить и продолжить обыск. От найденных баллонов с воздухом у меня прямо засвербило поскорее найти наши скафандры и смыться, пока нас не застукали.

Я вскрыл с десяток дверей быстрее, чем Морж и Плотник^{22} вскрывали устриц, и нашел кучу всякого. Нашел я и то, что, по-видимому, было каютами сколопендеров. Я даже не остановился посмотреть — этим, бог даст, займется Космический Корпус, — я лишь проверял, нет ли скафандров.

И нашел их! — в каюте напротив нашего узилища. Я был так рад Оскару, что чуть не расцеловал его. Я заорал: «Привет, приятель, кого я вижу!» — и рванулся искать Чибис. Ноги разъезжались, но было уже не до этого.

Чибис подняла голову, когда я ворвался в каюту.

— Я уже собиралась искать тебя.

— Нашел! Нашел!

— Мамми? — с готовностью сорвалось у нее.

— Что? Да нет! Скафандры — и твой, и мой! Пошли!

— А-а… — вид у нее был разочарованный, и меня это задело. — Хорошо, конечно… только сначала надо найти Мамочку.

У меня руки опустились. У нас появился хоть какой-то шанс избежать чего-то более страшного, чем смерть, и это не риторическая фигура, а ей приспичило искать здесь свое пучеглазое чудовище. Будь это человек, даже незнакомый, пусть бы у него даже изо рта воняло, я бы его не бросил. Собаку или кошку тоже стал бы искать… наверное.

Но что мне пучеглазый монстр? Все, что он для меня сделал, это вляпал в историю, хуже всех моих жизненных передряг.

Я подумал — не оглушить ли Чибис и не засунуть ли в скафандр, пока не очухалась. Но вслух сказал:

— Спятила? Мы уходим — немедленно!

— Мы не можем уйти без нее!

— Ты точно спятила. Мы даже не знаем точно, здесь ли она… но если даже найдем, мы не сможем взять ее с собой.

— Сможем!

— Как? Это Луна, забыла? Воздуха нет. У тебя есть скафандр для нее?

— Но… — она чуть опешила. Но не надолго. Вскочила и сказала: — Ты как хочешь, а я пойду ее искать. На! — и бросила мне банку с пайком.

Мне бы ее скрутить. Но так уж я воспитан — мне с детства внушали, что женщину бить не следует, как бы она этого ни заслуживала. Так что пока я метался между позывами разума и издержками воспитания, Чибис улизнула вместе с удобным случаем. Я только беспомощно застонал.

Но тут запахло чем-то фантастически вкусным. Ведь у меня в руках была банка с консервами. То есть, вернее сказать, с тушеной подметкой в сером соусе, но запах… амброзия!

Половину Чибис уже съела; я доедал остатки, рассматривая то, что она нашла. Моток нейлонового шнура я с радостью положил к баллонам; у Оскара на поясе есть футов 50 бельевой веревки, но запас карман не тянет. Так… геологический молоток, его я прихватил, две батарейки — пойдут на фары, и так, прочую мелочь.

А так — хоть какой-то интерес представляли разве что правительственный «Предварительный Селенологический Отчет», рекламный проспект урановых рудников и просроченные водительские права штата Юта на имя Тимоти Джонсона — но с фотографии смотрело подлое лицо Жирняги. Интересно, конечно, но сейчас не до лишнего багажа.

Из мебели в комнате были две кровати, выгнутых по форме тела и глубоко продавленных. Я смекнул, что Тощий и Жирный спасались в них от перегрузок.

Подобрав остатки соуса пальцем, я напился, вымыл руки, не жалея воды (пусть эта парочка сдохнет от жажды!), собрал добычу и двинулся к комнате со скафандрами.

Там я увидел Чибис. Она тащила лом и вся светилась от счастья.

— Я нашла ее!

— Где?

— Пошли! Я не могу открыть. Сил не хватает.

Я положил барахло у скафандров и пошел за ней. Она остановилась у дальних дверей, до которых я со своим вандализмом еще не добрался.

— Здесь!

Я глянул, вслушался.

— Откуда ты знаешь?

— Знаю! Открывай!

Я пожал плечами и приступил к делу. Панель звучно отлетела.

Посреди комнаты на полу скорчилось существо.

Не поручусь, его я видел прошлой ночью на выгоне или нет. Смеркалось, обстановка была совсем другая, да и долго разглядывать мне не дали. Но Чибис не сомневалась. С радостным визгом она бросилась вперед, и они покатились по полу, как играющие котята.

Чибис все визжала, более или менее по-английски. Мамми тоже, только не по-английски. Я не удивился бы, услышав от нее английскую речь, в конце-то концов и сколопендер изъяснялся по-нашему, да и Чибис упоминала, что Мамми ей о чем-то рассказывала. Но это было не то.

Вам приходилось слышать пересмешника? Он то высвистывает песенку, то галдит весело, славя Господа. Бесконечно разнообразные трели пересмешника — вот на что была похоже речь Мамми.

В конце концов они угомонились, и Чибис сказала:

— Мамми, я так счастлива!

Существо что-то пропело. Чибис ответила:

— Ой, какая я невежа. Мамми, это Кип, мой дорогой друг.

Мамми пропела мне:

…и я понял.

Она сказала: «Очень рада познакомиться с тобой, Кип».

Она говорила не словами. Но так ясно, словно по-английски. Это не было полушутливым самообманом, вроде моих разговоров с Оскаром или Чибисовых — с Мадам Помпадур. Когда я общаюсь с Оскаром, я говорю за обоих; это просто мое сознание разговаривает с подсознанием или что-то вроде того. Но тут было совсем по-другому.

Мамми пела, а я все понимал.

Поразительно, но я не испытывал недоверия. Когда глядишь на радугу, не думаешь о законах оптики. Просто видишь ее в небе.

Нужно быть идиотом, чтобы не понять, когда Мамми говорит именно с тобой. Если она обращалась только к Чибис, я слышал птичий щебет; но когда реплика предназначалась мне, я понимал все.

Называйте это телепатией, если угодно, хоть это вроде бы не то, что понимают под этим словом в университете Дьюка.^{23} Я не читал ее мысли. И не думаю, что она читала мои. Мы просто разговаривали.

Но хоть я и был поражен, я не забывал о приличиях. Я чувствовал себя так же, как если бы мама представляла меня какой-нибудь старой леди. Так что я поклонился и сказал:

— Мы счастливы, что нашли вас, Мамми.

Это была простая, голая правда. Я понял, понял безо всяких объяснений, что толкало Чибис упрямо искать ее, невзирая на риск вновь попасть в плен — та сущность, что и делала ее «Мамочкой».

У Чибис есть привычка приклеить хлесткое имечко и не всегда к месту. Но в случае Мамми не поспоришь. Мамочка была «Мамочкой», потому что именно ей она и была. От нее исходило счастье, тепло и безопасность. Примерно как если с ободранной коленкой придешь домой, хныча, а мама поцелует ссадину, намажет ее зеленкой, и все пройдет. Таковы некоторые медсестры, учителя… и не все мамы, к сожалению.

Но от Мамми это исходило так, что я даже перестал беспокоиться насчет сколопендеров. Она с нами, поэтому все будет хорошо. Разумом я понимал, что она так же уязвима, как и мы, — я ведь видел, как ее сбили с ног. Она была меньше и слабее меня, не могла вести корабль, как Чибис. Но это не имело значения.

Мне хотелось усесться ей на колени. Но она была так мала, да и коленей у нее не было, так что я бы с радостью усадил на колени ее.

Я чаще говорю об отце, но это не значит, что мама не так важна. Папа проявляет активность, мама ждет; папа говорит, мама молчит. Но умри она — и зачахнет папа, как выкорчеванное дерево. Она — основа нашего мира.

Мамми действовала на меня как мама, только к маме-то я привык. А теперь, далеко от дома, получил мамину поддержку — неожиданно и в нужную минуту.

Чибис торжествовала:

— Теперь мы можем идти, Кип. Пойдем скорее!

Мамми пропела:

«А куда, детки?»

— На станцию Томбо, Мамми. Там нам помогут.

Мамми печально моргнула. Глаза у нее были огромные, как у лемура, мягкие и сострадающие, но приматом она не была — она вообще была не нашим, не земным существом… Чудесные глаза и нежный, беззащитный, музыкальный рот. Она была даже меньше Чибис, с совсем маленькими шестипалыми ручками. Каждый палец мог противостоять остальным — как наш большой палец. Ее тело трудно описать, оно все время меняло форму, но ей как раз такое и подходило.

На ней не было одежды, но это не ощущалось; ее покрывал мягкий, гладкий мех, лоснящийся и красивый, как у шиншиллы. Сперва мне показалось, что на ней нет никаких украшений, но потом я заметил сверкающий треугольник с двойной спиралью в каждом углу. Не знаю уж, каким образом он на ней держался.

Я не сразу рассмотрел все подробности. В один миг мое счастье рухнуло от ее печального взгляда.

Она заговорила, и стало ясно, что чудес не предвидится.

«Как же мы поведем корабль? На этот раз они стерегли меня очень тщательно».

Чибис с готовностью объяснила насчет скафандров, а я, омертвев, стоял рядом. Задача, ради которой я был готов вырубить Чибис, превратилась в неразрешимую дилемму. Оставить Мамми я не мог, Чибис тоже… а у нас только два скафандра.

Да и подошел бы ей наш скафандр… как змее — роликовые коньки.

Мамми деликатно напомнила, что ее собственное приспособление для вакуума было разрушено. (Впредь я не буду оговаривать ее мелодии; да и запомнить их трудно).

Тут началась битва. Это была странная битва. Мамми была нежной и любящей, разумной и совершенно твердой, а мелкая хулиганка Чибис в слезах, как капризная маленькая девочка, выкрикивала свои доводы. А я неприкаянно стоял рядом и не смел вмешаться.

Когда Мамми уяснила ситуацию, она немедленно пришла к неизбежному выводу. Раз ей никак не выбраться (да и даже в собственном скафандре она столько бы не прошла), то идти должны мы с Чибис — и сейчас же. Если мы спасемся, мы обязаны убедить человечество, насколько опасны сколопендер с компанией — и тогда Мамми, вероятно, тоже спасется… что было бы приятно, но не обязательно.

Чибис категорично, наотрез и абсолютно отказалась выслушивать любые планы, предполагающие оставить Мамми на корабле. Если не может идти Мамми, то и она с места не сдвинется.

— Кип! Отправляйся за помощью. Шевелись! Я остаюсь.

Я уставился на нее.

— Чибис, я так не могу.

— Должен. Действуй! Через «не могу»! Если ты не пойдешь, я… я… я с тобой больше не разговариваю!

— А если я пойду, то сам себе стану противен. Послушай, Чибис, так не получится. Должна идти ты…

— Нет!

— Слушай, заткнись хоть для разнообразия. Ты пойдешь, а я останусь у двери, с дубиной. Я их задержу, а ты собирай ополчение. Только не задерживайся.

— Я… — она сдержалась было, потом с рыданиями бросилась к Мамми:

— Ты меня больше не любишь!

Ну ясно, совсем потеряла голову. Мамми что-то ей напевала, а я места себе не находил. Из-за дурацких споров упускаем последний шанс. Сколопендер может вернуться в любую секунду, и как бы я ни пыжился, что порешу его одним махом, — скорее всего он сотворит это со мной. Как бы то ни было, нам не спастись.

В общем, я сказал:

— Слушайте, все пойдем.

От удивления у Чибис слезы высохли:

— Ты же знаешь, это невозможно.

Мамми пропела:

«Как, Кип?»

— Сейчас покажу. Чибис, вставай.

Мы двинулись к скафандрам, причем Чибис прижимала Мадам Помпадур и крепко вцепилась в Мамми. Монтажник Ларе Эклунд, первый хозяин Оскара, судя по всему, весил никак не меньше двухсот фунтов. «Ушить» скафандр нельзя, он может потерять герметичность. Чтобы не болтаться внутри, я был вынужден затянуть все ремни. Длина рук и ног подходила, но в обхвате Оскар был мне велик. В нем хватит места и для меня, и для Мамми.

Пока я это объяснял, Чибис глазела на меня, а Мамми напевала сомнения и одобрения. Да, она может висеть на закорках; она не упадет, когда скафандр будет закрыт, а ремни подогнаны.

— Отлично. Чибис, лезь в скафандр.

Пока Чибис снаряжалась, я сбегал за носками. Потом я посмотрел на зеркальную индикацию ее шлема.

— Надо перекачать тебе немного воздуха. Баллоны заполнены только наполовину.

Это была серьезная неприятность. Запасные баллоны, которые я реквизировал у двух упырей, были, как и мои, с нормальными штуцерами на резьбе, но баллоны в скафандре Чибис имели дурацкие байонетные стыки. Баллоны для туристов, трах-тарарах… которые даже гайку завернуть не могут! Для серьезной работы такая конструкция не годилась. У себя в мастерской я бы смастерил переходник за двадцать минут. Но здесь, без нужных инструментов — этот запасной воздух мог с тем же успехом быть на Земле.

Тут я всерьез подумал, не совершить ли одиночный марш-бросок за помощью. Но об этом нечего было и говорить. Я знал, что Чибис лучше сдохнет, чем сдастся ему, — и я ее понимал.

— Малыш, — выдавил я. — Не хватает воздуха. Не хватает на сорок миль.

Ее приборы показывали запас воздуха и оставшееся время. На них оставалось 5 часов. Сможет ли Чибис — даже на Луне — успеть, даже рысью? Вряд ли.

Я встретил ее трезвый взгляд.

— Прибор рассчитан на взрослого. Я маленькая — мне нужно меньше воздуха.

— Хм… не трать воздуха больше, чем необходимо.

— Не буду. Пошли.

Я стал застегивать ее скафандр.

— Стой! — запротестовала она.

— Что еще?

— Мадам Помпадур! Дай ее мне… пожалуйста. Она на полу, вон валяется.

Я подобрал эту несуразную куклу и сунул Чибис.

— А ей сколько воздуха нужно?

Чибис неожиданно улыбнулась.

— Я скажу ей, чтобы она не дышала.

Она засунула куклу за пазуху, я загерметизировал ее скафандр. Влез в свой. Мамми забралась мне на плечи и тесно прижалась, мурлыкая что-то ободряюще. Она сидела удобно, и я почувствовал, что смог бы пройти сотню миль, только бы они с Чибис были в безопасности.

Шнуроваться было неудобно, потому что сначала нужно было распустить ремни, а потом затянуться с учетом размера Мамми, а руки и у меня, и у Чибис уже были в перчатках. Но мы справились.

Из бельевой веревки я сделал хомут для запасных баллонов и повесил их на шею. Мамми на закорках, сам Оскар — со всем этим на Луне я весил фунтов пятьдесят. Я твердо стоял на ногах.

Я вытащил нож, которым заклинивал замок шлюза, и пристегнул его к поясу Оскара, рядом с нейлоновой веревкой и геологическим молотком. Мы вошли в шлюз и закрыли внутреннюю дверь. Я не знал, как выпустить воздух наружу, но Чибис это знала. Стравливаемый воздух зашипел.

— Как ты, Мамми?

«Держусь, Кип», — она прильнула ко мне.

— Чибис — Майскому жуку, — услышал я в наушниках, — проверка связи. Раз-раз-раз, раз-два, прием…

— Майский жук — Чибису, раз-раз-раз, слышу хорошо, прием…

— Слышу тебя, Кип.

— Вас понял.

— Следи за давлением, Кип. Ты раздуваешься.

Я глянул на индикатор и шлепнул подбородком по клавише, ругнувши себя за то, что девчонка поймала меня на такой ерунде. Но она-то в скафандре по Луне уже ходила, а я — так, поигрывал.

Я счел, что куражиться не время.

— Чибис? Тут я тебя слушаюсь. Я тут салага.

— Хорошо, Кип.

Внешняя дверь бесшумно откинулась, и я увидел бесцветно светящуюся лунную равнину. На мгновение я почувствовал тоску по дому, вспомнил детские игры в «путешествие на Луну». Как бы я хотел оказаться сейчас в Кентервиле! Чибис прижала свой шлем к моему:

— Видишь кого-нибудь?

— Нет.

— Нам повезло, дверь открывается в сторону от других кораблей. Слушай внимательно. Радировать нельзя, пока не зайдем за горизонт, разве что уж совсем припрет. Они прослушивают наши частоты. Это я точно знаю. Видишь вон ту гору с перевалом? Кип, да куда ты смотришь!

— Да-да… — я загляделся на Землю.

Она была прекрасна даже в том планетарии, но я и представить себе не мог, как это будет наяву. Она была рядом, только руку протяни… и такая далекая… Вернемся ли мы домой? Знали бы вы, какая у нас красивая планета… Это надо увидеть своими глазами… с облаками, клубящимися вокруг ее талии, с кокетливо надетой полярной шапкой.

— Да, я вижу перевал.

— Пойдем левее, вон туда, где проход. Тим и Джок везли меня там на краулере. Найдем его следы, будет проще. Сначала надо добраться до тех холмов, левее перевала — тогда наш корабль будет заслонять нас, и мы сможем уйти. Надеюсь.

До поверхности было около двенадцати футов, и я собрался прыгать, ведь при такой гравитации это раз плюнуть. Чибис настояла на том, чтобы спустить меня на веревке.

— Чебурахнешься. Слушай, Кип, старую тетю Чибис. Она знает, что говорит. У тебя ноги еще не приспособились к Луне. Это как первый раз на велосипед сесть.

Так что она спустила меня, привязав нейлоновый шнур к замку. Потом легко спрыгнула. Я начал сворачивать веревку, но она остановила меня и пристегнула свободный конец к своему поясу, потом прижалась ко мне шлемом.

— Я поведу. Если я пойду слишком быстро или понадоблюсь, дерни за веревочку. Не забывай, я вас не вижу.

— Есть, капитан!

— Не шути, Кип. Это серьезно.

— Я не шучу, Чибис. Ты командир.

— Пошли. Не верти головой, упадешь. Курс — вон те холмы.

Мне бы млеть от причудливой романтики, но я был занят, как Элиза, переходящая замерзшую реку,^{24} а то, что хватало за пятки, было хуже гончих псов. Хотелось оглянуться, но нужно было удерживаться на ногах. Я не видел, куда ступаю; приходилось смотреть вперед и соизмерять каждый шаг, и я был внимателен, как дровосек на лесосплаве. Идти было не скользко, грунт шершавый — пыль и тонкий песок, а под ними голая скала. Пятидесяти фунтов веса оказалось достаточно для надежного сцепления подошв с почвой. Однако оставались триста фунтов массы; инерция надругивалась над приобретенными за жизнь рефлексами. Приходилось крениться перед малейшим поворотом, откидываться назад, зарываться ногами в песок, тормозя, и наклоняться вперед, набирая ход.

Я мог бы нарисовать диаграмму приложенных усилий, но что толку? Сколько времени младенец учится ходить? А новорожденный обитатель Луны учился ходить во время марш-броска, полуслепой, выкладываясь на максимально возможной скорости.

Так что у меня не было времени размышлять о невероятности происходящего.

Чибис перешла на рысь и все нажимала. Веревка то и дело натягивалась, я отчаянно старался идти быстрее и не падать при этом.

Мамми пропела в спину: «Все в порядке, Кип? Кажется, ты нервничаешь».

— Я… в порядке! Как… вы?

«Мне очень удобно. Не надорвись, дорогой».

— Ладно.

Оскар работал. Я потел от натуги и от солнца, но не нажимал рычажок, пока не заметил на индикаторе цвета крови, что начинается гипоксия. Система работала безупречно, при давлении в четыре фунта сочленения не досаждали; сказывались долгие часы тренировок на выгоне. Так что единственной моей заботой оставалось следить за скалами и искать колею вездехода.

Мы добрались до холмов примерно за двадцать минут. Первый же поворот, который Чибис сделала на этих кочках, застал меня врасплох, и я чуть не упал. Она притормозила и вошла в расселину. Остановилась; когда я подошел, мы соприкоснулись шлемами.

— Как ты?

— Нормально.

— Мамми, ты меня слышишь?

«Да, дорогая».

— Тебе удобно? Хорошо дышится?

«Совершенно. Наш Кип очень ко мне внимателен».

— Вот и отлично. Веди себя хорошо, Мамми. Слышишь меня?

«Конечно, дорогая», — каким-то образом в свою птичью трель она вложила снисходительный смешок.

— Кстати, о дыхании, — сказал я Чибис. — Давай-ка проверим твой баллон.

Я попытался заглянуть в ее шлем.

Она отвернулась, потом придвинулась опять.

— У меня все в порядке!

— Это ты так думаешь.

Я взялся за ее шлем обеими руками, но так и не смог увидеть приборную панель — на слепящем солнце заглядывать внутрь все равно, что пялиться в колодец.

— Что на приборах? — и не вздумай соврать!

— Не суй свой нос куда не надо.

Я развернул ее и глянул на манометры баллонов. Один был пуст, другой почти полон.

Я прижался к ее шлему.

— Чибис, — медленно сказал я, — сколько миль мы уже прошли?

— Около трех, я думаю. А что?

— Значит, нам идти еще миль тридцать?

— Если не тридцать пять. Кип, не психуй. Что один баллон пуст, я знаю; я переключилась на полный перед тем, как мы остановились.

— На одном баллоне ты не пройдешь 35 миль.

— Пройду… потому что я должна пройти.

— Послушай, у нас воздуха — полно. Я придумаю, как его тебе перекачать.

Я полностью погрузился в эту проблему, соображал, какие инструменты на поясе, что еще можно использовать.

— Кип, ты же знаешь, что невозможно подключить эти запасные баллоны к моему скафандру — так что заткнись!

«В чем дело, милые мои? Почему вы ссоритесь?»

— Мы не ссоримся, Мамми. Просто Кип нудит.

«Ну, ребята…»

Я сказал:

— Чибис, я согласен, что не смогу подключить баллоны к твоему скафандру… но я придумаю, как перезарядить твой баллон.

— Но… как, Кип?

— Оставь это мне. Я потренируюсь на пустом баллоне; если не получится, мы ничего не потеряем; если сработает, выигрываем.

— Сколько времени это займет?

— Десять минут, если повезет. Если нет — полчаса.

— Отпадает, — решила она.

— Ну, Чибис, не делай глупое…

— Я не делаю глупостей! Пока мы не дошли до гор, мы в опасности. До гор я дотяну. Вот когда мы не будем маячить, как жук на блюдечке, отдохнем и перезарядим мой пустой баллон.

Резонно.

— Вот и хорошо.

— Ты быстрее идти можешь? Если мы дойдем до гор, пока они нас не засекли, они нас никогда не найдут. Если нет…

— Быстрее — могу. Вот только эти чертовы баллоны…

— А-а, — она нерешительно остановилась. — Может, один скинешь?

— Что? Ну нет! Просто из-за них я теряю равновесие. Я раз десять чуть не кувыркнулся. Чибис, можешь связать их, чтобы они не болтались?

— Ой, конечно.

Уходя, я перекинул баллоны через шею, и они свешивались на грудь — не очень элегантно, но я торопился. Теперь Чибис прочно связала их с моими собственными баллонами. Мамми сидела у меня за спиной — наверняка ей было тесно, как на ярмарке. Чибис пропустила шнур под моим поясом и обвязала вокруг плеч. Она сказала, прикоснувшись шлемом:

— Надеюсь, теперь все нормально.

— А ты завязала плоский узел?

Она глянула и снова прижалась шлемом:

— Нет, женский, — виновато призналась она, — но теперь сделала плоский.

— Хорошо. Подоткни концы под пояс, чтобы я за них не зацепился, а то вспашем носом землю. Ты как?

— Угу, — сказала она медленно. — Только жалко тот кусочек жвачки, хоть он и был уже совсем старый. Все горло пересохло.

— Хлебни воды. Только немного.

— Кип! Не смешно.

Я уставился на нее.

— Чибис… в твоем скафандре нет воды?

— Ты что, чокнутый?

У меня челюсть отвисла.

— Но, детка, — беспомощно сказал я. — Что ж ты не набрала воды перед выходом?

— Ты о чем? В твоем скафандре что, есть емкость для воды?

Я потерял дар речи. Ее скафандр оказался прогулочным — для этих «живописных экскурсий среди несравненного величия древнего лика Луны», обещанных рекламой. Точно рассчитанные прогулки, не дольше получаса, разумеется, с гидом… Так зачем устанавливать в скафандры емкости для воды: не дай бог, какой-нибудь турист поперхнется, а кто-то, глядишь, откусит наконечник и утонет в собственном шлеме. Или еще что в том же духе. Да оно и дешевле.

Я задумался: чем еще чревата эта дешевая экипировка, — ведь от нее зависела жизнь Чибис.

— Извини, — виновато сказал я. — Послушай, я придумаю, как переправить тебе воды.

— Вряд ли что получится. Я не умру от жажды, пока мы не доберемся до места, так что перестань волноваться. Со мной все нормально. Просто жалко, что нет жвачки. Готов?

Ну… готов.

Холмы были всего лишь гигантскими наплывами лавы; их мы прошли быстро, хотя на неровностях пришлось осторожничать. Поверхность за холмами казалась ровнее, чем запад Канзаса. Равнина тянулась до близкого горизонта, за которым торчали блестящие на солнце горы. Они выделялись на черном небе, словно картонные. Я попытался вычислить расстояние до горизонта, зная, что радиус Луны тысяча миль, а глаз находится на высоте шести футов, но не смог сделать это в уме и пожалел, что при мне нет логарифмической линейки.^{25} Казалось, до горизонта не больше мили.

Чибис дождалась меня, прикоснулась шлемом.

— Все в порядке, Кип? Как ты, Мамми?

— Вполне.

«Все хорошо, дорогая».

— Кип, когда они меня тащили, от прохода в горах курс был на восемь градусов к северо-востоку. Я слышала, как они спорили, и подглядела в карту. Так что сейчас нам надо назад на запад, восемью градусами южнее… и если не учитывать нашу пробежку до холмов, выйдем примерно к проходу. Согласен?

— Звучит шикарно, — меня действительно впечатлило. — Чибис, ты, наверное, в прошлой жизни была индейцем-разведчиком! А может, самим Дэви Крокетом.^{26}

— Ф-фу! Уж в карте-то любой разберется, — сказала она польщенно. — Сверим компасы. У тебя какая поправка на Землю?

«Оскар, — мысленно сказал я, — ты меня подводишь. Только что я ей пенял, что в ее скафандре нет воды — а у тебя нет компаса».

Оскар запротестовал: «Обижаешь, начальник! Зачем мне компас на Второй космической? А насчет Луны вообще не было базара».

Вслух я произнес:

— Чибис, этот скафандр предназначен для работы на космических станциях. Какой толк от компаса в открытом космосе? Мне никто не обещал, что я попаду на Луну.

— Но… ладно, проехали, не реветь же по этому поводу. Ты можешь ориентироваться по Земле.

— А почему я не могу ориентироваться по твоему компасу?

— Не говори глупостей; он встроен в шлем. Так, минуточку…

Она повернулась к Земле, повертела шлемом в разные стороны. Потом снова прижалась шлемом.

— Земля точно на северо-западе… значит, наш курс — пятьдесят три градуса влево. Попробуй определиться. Угловой размер Земли два градуса, как тебе известно.

— Это мне еще до твоего рождения было известно.

— Не сомневаюсь. Некоторые без форы не могут.

— Тоже мне, академик нашелся…

— Ты первый начал грубить!

— Ладно… Оставим споры на потом. У тебя два шара форы.

— Очень надо! Ты еще не знаешь, как я могу…

— Уже составил представление.

«Ребята! Ребята!»

— Извини, Чибис.

— Тоже извини. Я слишком легко раздражаюсь. Скорее бы туда.

— Это точно. Я сориентируюсь.

Я посчитал градусы, ориентируясь на Землю. Зрительно сделал отметку, потом проверил еще раз, прикинув отношение пятидесяти трех градусов к девяноста. Результаты не совпали, и я попробовал найти какие-нибудь звезды, чтобы сориентироваться по ним. Говорят, что с Луны видны звезды даже днем. Видны, но с трудом. Солнце было у меня за спиной, но я стоял лицом к Земле, видимой в три четверти, и еще мешало ослепительное сверкание лунной поверхности. Поляризатор убирал часть блеска, но вместе с ним и свет звезд. Поэтому я взял среднее от моих результатов и отметил эту точку.

— Чибис? Видишь вон тот скуластый пик? Думаю, это довольно точный ориентир.

— Дай проверить, — она сверилась с компасом. — Верно, Кип. Наш курс правее всего на три градуса.

Я был польщен.

— Вперед?

— Да. За перевалом, точно на западе, будет станция Томбо.

До гор было около десяти миль; мы их быстро протопали. На Луне все получается быстро — если поверхность ровная и если держишь равновесие. Чибис все ускоряла шаг, пока мы не начали почти лететь, прыгая длинно и низко, по-страусиному — а вы сами знаете, что быстро бежать легче, чем медленно. После того как приспособишься, самым страшным казалось опрокинуться, налетев на скалу или угодив в яму. Серьезная опасность — на такой скорости легко оступиться. Я не боялся упасть; я был уверен, что Оскар выдержит. Но, упав на спину, я могу раздавить Мамми.

И я волновался за Чибис. Эти идиотские прогулочные скафандры не такие крепкие, как Оскар. Мне случалось читать о взрывной декомпрессии — вот уж чего не приведи увидеть. Особенно если это случится с маленькой девочкой. Но предупредить ее по радио я не осмеливался, хотя мы, наверное, уже вошли в радиотень, а если дернуть за бечевку, она может упасть.

Равнина начала повышаться, и мы пошли медленнее. Сначала мы еще шли, потом стали карабкаться вверх по склону, покрытому щебнем. Я споткнулся, но приземлился на ноги и легко поднялся — одна шестая гравитации имеет и преимущества, не только недостатки. Мы добрались до вершины, и Чибис завела нас в небольшую трещину. Она остановилась и прикоснулась шлемом:

— Эй, есть кто-нибудь? Вы как?

«Я в порядке, дитя мое».

— Разумеется, — согласился я, — правда, немножко вымотались. — Это было мягко сказано, но если уж Чибис выдерживала такой переход, то я просто обязан был сохранять форму.

— Можно отдохнуть, — ответила она, — и расслабиться. Я хотела побыстрее уйти с открытого пространства. А здесь нас никогда не найдут.

Я решил, что она права. Летящий мимо корабль сколопендеров может, конечно, нас засечь, если нижний обзор у них такой же хороший, как верхний, ведь возможно, что это переключается одной кнопкой.

И все же наши шансы возросли.

— Пора перезарядить твой баллон.

— Хорошо.

Нельзя было терять времени — полный баллон опустел более чем на треть, почти на половину. На нем до станции Томбо она не дотянет — простая арифметика. Так что я перекрестился и взялся за дело.

— Чибис, сможешь распутать эту колыбель для кошки?

Пока Чибис возилась с узлами, я собрался попить, но устыдился. Чибис, должно быть, уже язык жует, чтобы собственной слюной утолить жажду, — а я никак не мог сообразить, как переправить ей воду. Резервуар находился внутри моего шлема, и добраться до него было невозможно — от этого мы с Мамми погибли бы.

Если я выживу и стану инженером, я это исправлю!

Но потом я решил, что глупо не пить самому, если Чибис не имеет такой возможности — от меня зависят наши жизни. Так что я попил, съел три таблетки сублимированного молока, таблетку соли, потом еще попил. Мне сразу полегчало, но все же я надеялся, что Чибис ничего не заметила. Впрочем, она была занята шнуром, да и сквозь линзу шлема плохо видно.

Я снял пустой баллон со спины Чибис, тщательно проверил, убедился, что внешний клапан закрыт. Предполагается, что в месте соединения воздуховода со шлемом клапан односторонний, но я больше не доверял ее скафандру; возможно, там были еще какие-нибудь недоделки ради экономии. Я положил пустой баллон на землю рядом с полным, осмотрел их и выпрямился к Чибис.

— Отсоедини баллон слева у меня на спине.

— Зачем, Кип?

— Не твое дело, — я мог бы объяснить, но не хотел ввязываться в спор. В этом баллоне был чистый кислород; в других — кислородно-гелиевая смесь. Он был полнехонек, разве что чуть-чуть было потрачено прошлой ночью в Кентервиле. И уж если невозможно было заправить ее баллон полностью, лучше наполовину заправить его чистым кислородом.

Она умолкла и сняла баллон.

Я стал соображать, как уравнять давление в баллонах с несовпадающей резьбой. Почти без инструментов, в четверти миллиона миль от Земли сделать это как следует было невозможно, — и даже от того, что станция Томбо рядом, не делалось легче.

Но у меня был моток лейкопластыря.

В инструкции к Оскару говорилось о двух наборах первой помощи. Не знаю уж, что в них должно было быть; в инструкции значились только артикулы. Я так и не додумался, что могло быть полезным в наборе, носимом вне скафандра — возможно, шприц для подкожных инъекций, достаточно острый, чтобы проткнуть оболочку и вколоть человеку морфин, если припрет. Но раз я не знал, чем оснастить аптечку, я набил и внешнюю и внутреннюю всякими бинтами и катушками пластыря.

На него-то я и надеялся.

Я свел концы воздуховодов, оторвал кусок бинта и обмотал место соединения — липкое вещество могло потом помешать присоединить воздуховод к скафандру. Затем я замотал стык пластырем, наматывая очень плотно и тщательно, с запасом в три дюйма с каждой стороны. Если даже лента какое-то время устоит, выдержит ли она постоянный разрывающий напор? Я извел всю катушку, чтобы эта сила не разорвала стык в первую же секунду.

Я поманил Чибис, и мы сдвинули шлемы.

— Я сейчас открою клапан на полном баллоне. На пустом клапан уже открыт. Когда увидишь, что я начинаю закрывать клапан полного баллона, тут же закрывай клапан пустого. Поняла?

— Закрывать клапан вместе с тобой. Вас понял.

— Приготовься. Положи руку на клапан.

Я зажал перебинтованные воздуховоды в кулаке, стиснул как можно сильнее, положил другую руку на клапан. Если соединение порвется, мне снесет руку. Если фокус не выйдет, маленькой Чибис долго не прожить. Поэтому я вцепился изо всех сил.

Следя за обоими приборами, я чуть сдвинул клапан. Шланг воздуховода изогнулся; стрелка прибора на отметке «пусто» задергалась. Я открыл клапан полностью.

Одна стрелка скакнула влево, другая вправо. Обе быстро приближались к середине. «Давай!» — бессмысленно завопил я и начал закрывать клапан.

И почувствовал, что стык начал расходиться.

Шланги выскочили у меня из руки, но газа улетучилось немного. До меня дошло, что я завинчиваю уже плотно закрытый клапан. Свой клапан Чибис уже задраила. Обе шкалы показывали чуть меньше половины — теперь у Чибис был воздух.

Я вздохнул и понял, что все это время не дышал.

Чибис прижалась ко мне шлемом и сказала очень спокойно:

— Спасибо, Кип.

— Магазин Чартона к вашим услугам, мадам. Ваша сдача, мадам. Чаевых не нужно, мадам. Сейчас я тут приберусь, привяжешь меня, и пойдем.

— Теперь тебе придется нести только один лишний баллон.

— Ошибаешься, Чибис. Мы сможем проделать этот трюк пять или шесть раз, пока там еще шипит. — «Или пока держит пластырь», — добавил я про себя. Первое, что я сделал — это смотал ленту обратно на катушку. Если вы думаете, что это легко, попробуйте сами, когда вы в перчатках, а липкий слой стремительно засыхает.

Несмотря на бинт, липучка в стык проникла. Но сразу засохла, и легко отшелушилась. Мы взгромоздили на Чибис ее перезаряженный баллон, и я предупредил ее, что там чистый кислород.

— Уменьши давление и пользуйся обоими баллонами. Что там у тебя с цветом крови?

— Я нарочно поддерживаю режим дефицита кислорода.

— Дура! Сдохнуть решила? Жми рычажок! Доводи до нормального уровня!

Один из украденных мной баллонов мы взвалили мне на спину, два других (второй баллон и баллон с кислородом) привязали спереди и двинулись.

Земные горы не таят особых неожиданностей; о лунных горах этого не скажешь, ведь они образовывались без участия воды. Мы уперлись в расщелину, по отвесным стенкам которой невозможно было спуститься без веревки, а подняться вряд ли и с веревкой. С крючьями, карабинами, без скафандров, в Скалистых горах это бы оказалось нетрудно. Но в нашем положении… Чибис неохотно повела нас обратно. Вниз по щебню двигаться было куда сложнее — я съезжал на руках и коленях, а Чибис страховала меня веревкой. Я хотел было изобразить героя и подстраховать ее — и мы опять поругались.

— Перестань строить из себя галантного дурака, Кип! Ты прешь на себе четыре баллона и Мамми, а я козой прыгаю…

Я умолк.

Спустившись, она прикоснулась к моему шлему.

— Кип, — сказала она с беспокойством. — Я не знаю, что делать.

— В смысле?

— Я держалась немного к югу от следа вездехода. Я не хотела идти прямо по его колее. Но теперь мне кажется, что другого пути нет.

— Надо было раньше мне сказать.

— Но я хотела, чтобы они нас не нашли. Они в первую очередь будут искать нас по колее.

— М-м… да, — я глянул на гряду, которая нас остановила. На фотографиях лунные горы выглядят высокими, острыми и неровными; сквозь гермошлем они предстают невозможными.

Я снова прикоснулся к ее шлему.

— Мы могли бы поискать другой путь, — будь у нас время, воздух и ресурсы крупной экспедиции. Но нам придется идти прежним маршрутом. Куда?

— Чуть севернее… кажется.

Мы попытались пройти севернее вдоль подножий холмов, но путь оказался трудным и долгим. В конце концов мы вернулись на край равнины. Пришлось попрыгать, но мы не могли рисковать. Мы шли проворно, но не бежали, боялись пропустить следы вездехода. Я считал шаги и, когда дошел до тысячи, потянул за веревку. Когда Чибис остановилась, я сказал ей через шлем:

— Мы прошли уже полмили. Сколько еще осталось, как ты думаешь? Мы не могли пропустить колею?

Чибис посмотрела на горы.

— Не знаю, — призналась она. — Все другое.

— Заблудились?

— Ох… колея должна быть где-то впереди. Но мы уже далеко зашли. Хочешь повернуть?

— Чибис, я даже не знаю, где здесь почта.

— Что же нам делать?

— Думаю, надо идти вперед, пока ты не уверишься, что уткнулась в тупик. Высматривай проход, а я буду искать колею. Когда ты скажешь, что мы точно зашли слишком далеко, повернем назад. Мы не можем позволить себе метаться, как собака за кроликом.

— Ладно.

Я насчитал еще две тысячи шагов, то есть еще одну милю, когда Чибис остановилась.

— Кип? Дальше колеи быть не может. Горы здесь более высокие и ровные.

— Уверена? Подумай хорошенько. Лучше пройти лишние пять миль, чем чуть-чуть не дойти.

Она колебалась. Лицо ее было прижато к гермошлему, и я видел, что она хмурится. Наконец она сказала:

— Колеи впереди нет, Кип.

— Это решает дело. Назад, шагом марш! «Макдуф, начнем, кто первым крикнет: „Стой!“ — тот проклят будет!»^{27}

— «Король Лир».

— «Макбет». Что, спорим?

Колея была позади всего в полумиле — в первый раз я пропустил ее. Солнце светило мне в спину, и следы гусениц на голой скале с тончайшим слоем пыли были почти не видны — я и во второй раз чуть не прошел мимо.

Они повели нас прочь с равнины прямо в горы.

Без этих следов мы ни за что бы не перешли горы; Чибис была оптимистична, как ребенок. Дороги там не было; только гусеничный вездеход мог бы пройти. В некоторых местах путь был бы непосилен даже вездеходу, если бы кто-то еще раньше не взорвал куски скалы, перегораживавшие проход. Сомневаюсь, что Жирный и Тощий пробивали эту козью тропу; они, кажется, не любители тяжелой работы. Возможно, это была одна из исследовательских партий. Если бы мы с Чибис попытались пробить другую дорогу, мы бы там так и остались, как реликвии для будущих поколений туристов.

Однако где пройдет гусеничный транспорт, там и человек проползет. Это не прогулка, конечно; это тяжелый путь, все вверх, вверх и вверх — высматривай неустойчивые камни и следи, куда ставишь ногу. Иногда приходилось страховаться веревкой. Нудное и скучное занятие.

Когда Чибис израсходовала свой кислород, мы остановились, и я снова выровнял давление в баллонах, отдав на этот раз только четверть заправки — точно как Ахиллес и черепаха.^{28} Мы могли бы до бесконечности так делиться половинками, лишь бы пластырь выдержал. Он уже чуть держался, но давление было теперь вдвое меньше и мне удалось сдержать шланги, пока мы закрывали клапаны.

Должен сказать, что я переносил переход довольно легко. У меня была вода, пища, таблетки, декседрин. Последний очень помогал; как только я выдыхался, спасала живительная таблетка. У бедняжки Чибис не было ничего, кроме воздуха и отваги.

У нее не было даже системы охлаждения, как у меня. Поскольку она пользовалась дыхательной смесью с большим содержанием кислорода, вентиляция была меньшей, и ее не хватало для охлаждения тела; я напомнил Чибис, что надо беречь воздух для дыхания.

— Я знаю, Кип, — отозвалась она с обидой. — Стрелка как раз на красной отметке. Ты меня за дурочку держишь?

— О твоей жизни забочусь.

— Только не надо обращаться со мной как с ребенком. Ты, главное, ноги переставляй. Об остальном я сама позабочусь.

— Не сомневаюсь.

Мамми тоже все время уверяла, что все в порядке. Воздух у нее был тот же, что и у меня, но я не знал, что для нее представляло трудность. Подвесь человека за ноги — и он умрет через сутки, но для летучей мыши это приятный отдых; а ведь мы с летучими мышами двоюродные братья.

Пока мы карабкались, я все разговаривал с ней. Неважно, о чем; ее щебет действовал на меня как подбадривающие крики болельщиков. У бедной Чибис даже этого преимущества не было, только когда мы останавливались и разговаривали через шлемы — мы все еще не пользовались радио; даже в горах мы боялись привлечь внимание.

Мы снова остановились, и я отдал Чибис одну восьмую заправки. Липкая лента совсем испортилась; я сомневался, послужит ли она еще раз. Я сказал:

— Чибис, может быть, ты используешь свою кислородно-гелиевую смесь до конца, а я пока понесу этот баллон? Сбережешь силы.

— Я не устала.

— И воздуха будешь тратить меньше, если несешь меньше груза.

— У тебя руки должны быть свободными. Вдруг поскользнешься?

— Чибис, да я не в руках его понесу. Правый баллон у меня пустой; я его выброшу. Просто поменяемся баллонами, и у меня их будет по-прежнему четыре, да еще лучше уравновешенные.

— Хорошо. Только я понесу два баллона. Честно, Кип, вес ничего не значит. А если я истрачу всю кислородно-гелиевую смесь, чем буду дышать, пока мы заправляем баллон?

Я промолчал, что не был уверен, сумеем ли мы заправить то мизерное количество, что еще оставалось.

— Ну ладно, Чибис.

Мы поменяли баллоны, выкинули пустой в глубокую черную яму и продолжили путь. Не знаю, как далеко мы залезли, и сколько это продолжалось. Казалось, мы ползем несколько дней — хотя этого не могло быть с нашим запасом. Миля за милей, следуя вдоль колеи, мы вскарабкались по меньшей мере на 8 тысяч футов. За точность не ручаюсь, но я видел горы, высота которых мне известна. Можете сами посмотреть в справочнике — первая гряда к востоку от станции Томбо.

Карабкаться порядочно, даже при одной шестой g.

Путь казался бесконечным, потому что я не представлял ни пройденного расстояния, ни потраченного времени. Часы были у нас под скафандрами. В шлемах часов не было. Можно было определить время по Гринвичу, посмотрев на Землю. Но этого я не умел, к тому же большую часть времени Земли из-за гор не было видно. К тому же мы не знали, когда покинули корабль.

Чего еще не хватаю в скафандрах, так это зеркала заднего обзора. Конечно, не помешало бы еще окошко у подбородка, чтобы видеть, куда ставишь ногу. Но если выбирать, я бы предпочел зеркало заднего обзора. Обернуться невозможно; приходится поворачиваться всем телом. Каждые несколько секунд мне хотелось посмотреть, нет ли погони, — но я не мог позволить себе тратить на это силы. Всю эту кошмарную гонку мне казалось, что они наступают нам на пятки, чудилась рука сколопендера на плече. Я все прислушивался к звуку шагов, хотя в вакууме их все равно не услышишь.

Будете покупать скафандр, потребуйте, чтобы его оснастили зеркалом заднего обзора. Пусть вам не потребуется убегать от сколопендеров, но даже лучший друг, наступающий вам на пятки, действует на нервы. Да, захватите зонтик от солнца. Оскар старался изо всех сил, да и в Йорке делают кондиционеры на совесть, — но Солнце, не смягченное атмосферой, палит нещадно, а я не смел тратить воздух просто для охлаждения, во всяком случае, не больше, чем Чибис.

Становилось все жарче, с меня тек пот, все тело зудело, но почесаться было невозможно. Пот затекал в глаза, и их жгло. Чибис, должно быть, уже сварилась. Даже когда колея проходила по глубоким расщелинам, освещенным только отраженным светом, расщелинам настолько темным, что приходилось включать прожекторы на шлемах, — все равно было жарко. Когда же мы снова выбирались на солнце, жара становилась почти невыносимой. Искушение нажать подбородком на клавишу, впустить воздух и дать ему охладить тело, было слишком велико. Желание охладиться становилось важнее необходимости дышать.

Если бы я был один, я бы, наверное, так и сделал — и умер. Но Чибис приходилось хуже, чем мне. И раз она до сих пор выдержала, я обязан был тоже выдержать.

Раньше я удивлялся, как мы могли заблудиться так близко от места обитания человека — и как хитроумно чудовища спрятали свою базу всего в 40 милях от станции Томбо. Что ж, теперь у меня было время поразмыслить. Оглядывая лунную поверхность, я понял причину.

В сравнении с Луной Арктика просто кишит людьми. Площадь Луны примерно с Азию — а людей там меньше чем в Кентервиле. Могло пройти столетие, пока исследовали бы равнину, где обосновались сколопендеры.

С пролетающей ракеты ничего нельзя заметить, даже если бы база не была замаскирована. Пешком человек в скафандре туда не сунется. Человек в вездеходе наткнулся бы на эту базу только случайно, даже если бы пробрался нашим путем и исколесил бы всю равнину.

Существовали еще фотографии, которые делал лунный картографический спутник, но слишком мала вероятность, что служащий в Лондоне отметил бы крошечную разницу между двумя кадрами. Возможно, отметил бы. Еще через несколько лет кто-нибудь, возможно, попытался бы разобраться — если не помешает что-то более срочное в этом деле первопроходцев, где необыкновенно и срочно — все.

Что же до радарных наблюдений — так необъясненных радарных наблюдений хватало еще до моего рождения.

Сколопендер мог здесь сидеть — ближе к станции Томбо, чем Даллас к Форт Ворс — тихо как мышь, и ни о чем не беспокоиться. Слишком много квадратных миль, слишком мало людей.

Невероятно много квадратных миль… нашим миром стали острые сверкающие скалы и темные тени, и черное небо, и бесконечное переступание ногами.

И все же теперь мы скорее спускались, чем поднимались, и в конце концов за поворотом открылась раскаленная блестящая равнина. Непостижимо далеко впереди были горы; даже с высоты тысячи футов казалось, что они лежат за линией горизонта. Я смотрел на эту равнину, слишком вымотанный, чтобы радоваться, потом взглянул на Землю и попытался найти запад.

Чибис прикоснулась шлемом:

— Вон там, Кип.

— Где? — она указала, и я уловил отблеск серебристого купола.

Мамми издала трель у меня за спиной:

«Что там, ребята?»

— Станция Томбо, Мамми.

Ответом было ободряющее щебетание — мы хорошие ребята, и она знала, что мы справимся.

До станции было, наверное, миль десять. Расстояния там трудно оценить — этот странный горизонт, нет ориентиров, — я даже не понял, какого размера купол.

— Чибис, попробуем связаться по радио?

Она повернулась и посмотрела назад. Я тоже вгляделся; мы были совершенно одни.

— Давай рискнем.

— На какой частоте?

— На той же. Космические частоты. Наверное.

Я попробовал.

— Станция Томбо. Станция Томбо, прием. Вы меня слышите?

Потом попыталась Чибис. Я перебрал все частоты рации. Безуспешно.

Я переключился на направленную антенну, ориентируясь на отблеск купола. Никакого ответа.

— Мы зря теряем время, Чибис. Вперед.

Она медленно повернулась. Я чувствовал ее разочарование — сам дрожал от возбуждения. Я догнал ее и прикоснулся к шлему.

— Не расстраивайся, Чибис. Не могут же они сидеть на приеме весь день напролет. Станцию мы видим, теперь дойдем.

— Я знаю, — скучно сказала она.

Тронувшись с места, мы сразу потеряли из виду станцию Томбо, не только из-за поворотов, но и потому, что она скрылась за горизонтом. Я вызывал их, пока еще оставалась какая-то надежда, потом отключился, экономя дыхание и батареи.

Мы прошли почти половину спуска, когда Чибис замедлила шаг, остановилась, осела на землю и замерла.

Я заспешил к ней:

— Чибис!

— Кип, — вяло сказала она. — Можешь привести кого-нибудь? Пожалуйста? Ты знаешь дорогу. Я подожду здесь. Пожалуйста, Кип?

— Чибис! — рявкнул я. — Вставай! Ты должна идти.

— Н-н-н…не могу, — она заплакала. — Я так хочу пить… и ноги… — она потеряла сознание.

— Чибис! — я потряс ее за плечо. — Нельзя так! Мамми! Скажи ей!

Веки Чибис дрогнули.

— Еще, Мамми! — я отпустил Чибис и взялся за дело. Гипоксия сшибает человека мгновенно, как удар в подбородок. Мне не нужно было смотреть на ее указатель цвета крови, чтобы определить, что он показывает «опасность»; это было видно по манометрам. Кислородный баллон был пуст, второй баллон почти пуст. Я закрыл выпускные клапаны, переключил клавишу под подбородком Чибис на внешнее управление и выпустил в ее шлем остатки кислородно-гелиевой смеси. Когда ее скафандр начал раздуваться, я перекрыл поток воздуха и чуть-чуть приоткрыл один из выпускных клапанов. И только после этого я закрыл блокирующие клапаны и снял опустевший баллон.

И уперся в дурацкую проблему.

Чибис слишком хорошо приторочила баллоны; я не мог дотянуться до узла! Левой рукой я его нащупывал, но правой не дотягивался. Мне мешал висящий спереди баллон — а одной рукой узел не развяжешь.

Я заставил себя не паниковать. Нож — ну конечно! — у меня есть нож. Старый скаутский нож с поясной петлей, на ней он сейчас и висел. Только крепления на поясе Оскара были такие широкие, что мне пришлось натягивать петлю с усилием, и теперь она не снималась. Я вертел нож до тех пор, пока петля не лопнула.

Я никак не мог открыть маленькое лезвие. У перчаток скафандра нет ногтей.

Я сказал себе: Кип, хватит бегать по кругу. Это просто. Все, что тебе нужно сделать — это открыть нож. И ты обязан это сделать — потому что Чибис задыхается. Я оглянулся вокруг в поисках обломка камня… чего угодно, чем можно подцепить, как ногтем. Потом проверил инструменты на поясе.

Пригодился геологический молоток, его узкой кромкой можно было подцепить лезвие. Я отрезал веревку.

Но этого было мало. Мне необходимо было добраться до баллона на спине. Когда я выкинул пустой баллон и поставил себе последний полный, то сразу подключил его и сэкономил почти половину другого баллона. Я рассчитывал сберечь его на крайний случай и поделить с Чибис. И вот этот случай пришел — у нее кончился воздух. У меня в одном баллоне воздуха тоже почти не было, зато в этом было ползаправки — плюс одна восьмая или чуть меньше в баллоне с чистым кислородом (максимум, на что можно было надеяться после моих перекачек). Я хотел поднять Чибис на ноги, отдав ей сразу четверть заправки кислородно-гелиевой смеси — ее и хватит дольше, и охлаждает она лучше.

Настоящее донкихотство, подумал я. И двух секунд не понадобилось, чтобы понять, что ничего не получится.

Я не мог снять этот баллон со спины!

Возможно, если бы я не переделывал крепления под нерегулируемые баллоны, я бы справился. В инструкции говорилось: «Закиньте руку за противоположное плечо, закройте блокирующие клапаны баллона и шлема, отсоедините хомут…» У меня не было никакого хомута; вместо него были стропы. Но в любом случае не думаю, что можно закинуть руку за плечо в скафандре под давлением и при этом еще что-то делать. Наверное, это писано какой-нибудь канцелярской крысой. Может, даже наблюдавшей, как кто-то проделывает этот трюк, например, один из тех фокусников, которые могут выворачивать свои плечи из суставов. Но спорю на полную заправку кислорода, что монтажники на Второй космической станции делали это, как мы с Чибис, помогая друг другу, — либо заходили в помещение и шлюзовались.

Если доведется, я это изменю. Ко всем принадлежностям в скафандре должен быть доступ спереди — там должны находиться все клапаны, хомуты, все остальное, даже если нужно поменять что-то сзади. Мы ведь не похожи на сколопендеров, у которых глаза повсюду, а руки сгибаются в десяти местах; мы можем делать что-то, лишь глядя вперед — тем более в скафандре.

А еще под подбородком должно быть окошко, чтобы видеть, что делаешь! На бумаге-то все может выглядеть гладко, а на деле начинаются сложности.

Однако я не тратил времени на сетования; в пределах досягаемости у меня была одна восьмая часть заправки. За нее-то я и ухватился.

Моя жалкая, хорошо послужившая липкая лента превратилась уже в мусор. С бинтом я не стал возиться. Если лента вообще прилипнет, я уже буду счастлив. Я держал ее осторожно, как сусальное золото, стараясь намотать ее поплотнее, и остановился, только чтобы полностью закрыть выпускной клапан Чибис, когда мне показалось, что ее скафандр съеживается. Когда я закончил, пальцы у меня дрожали.

Без Чибис я не мог закрыть клапан. Пришлось одной рукой зажать разваливающийся стык, другой — открыть пустой баллон Чибис. Потом я быстро наклонился, открыл баллон с кислородом, схватил клапан баллона Чибис и взглянул на приборы.

Две стрелки качнулись друг к другу. Когда их движение замедлилось, я начал закрывать ее баллон — и тут лента отлетела.

Я успел закрыл клапан; из баллона Чибис пропало совсем немного газа. Содержимое другого быстро улетучивалось. Я, не теряя времени, отодрал обрывки ленты, убедился, что соединение чистое, приладил этот чуть заполненный баллон обратно к скафандру Чибис, открыл блокирующие клапаны.

Ее скафандр начал наполняться. Я чуть приоткрыл один из выпускающих клапанов и прижался к ней шлемом.

— Чибис! Чибис! Слышишь меня? Проснись, детка! Мамми! Разбуди ее!

— Чибис!

— Да, Кип?

— Проснись! Подъем, чемпион! Вставай! Солнышко, пожалуйста, проснись.

— А? Помоги мне снять шлем… я не могу дышать.

— Можешь. Надави на рычажок подбородком — почувствуй воздух, попробуй воздух. Свежий воздух!

Она обессиленно попыталась; я подтолкнул ее, помогая снаружи.

— Ой!

— Вот видишь? У тебя есть воздух. Полно воздуха. Теперь вставай.

— Давай я здесь полежу. Ну пожалуйста.

— Нет! Ты капризная, противная, испорченная девчонка — если ты не встанешь, никто не будет любить тебя. Мамми не будет любить тебя. Мамми! Скажи ей!

«Вставай, доченька».

Чибис попробовала. Я помогал ей, пока она пытатась встать. Она дрожала и цеплялась за меня, а я держал ее, чтобы она не упала.

— Мамми? — слабым голосом проговорила она. — Я смогла встать. Ты… все еще меня любишь?

«Да, дорогая!»

— У меня голова кружится… кажется, я… не смогу идти.

— И не надо, солнышко, — ласково сказал я и поднял ее на руки. — Больше идти не надо.

Она почти ничего не весила.

Мы спустились с холмов. Отчетливая в пыли колея вездехода вела точно на запад. Я убавлял подачу воздуха, пока стрелка индикатора цвета крови не зависла рядом с отметкой «опасность». Я удерживал ее там, двигая подбородком, только когда стрелка переползала эту отметку. Похоже, разработчик оставил какой-то запас, как в индикаторах уровня топлива. Я велел Чибис не спускать глаз с этого прибора и удерживать стрелку на краю опасной зоны. Она обещала, а я ей то и дело напоминал. Ее шлем был прижат к моему наплечнику, так что мы могли говорить.

Я считал шаги и через каждые полмили просил Чибис вызывать станцию Томбо. Станция была за горизонтом, но у них могла быть высокая антенна.

Мамми тоже разговаривала с Чибис — обо всем, лишь бы она опять не потеряла сознание. Это экономило мне силы и поднимало всем настроение.

Через некоторое время я заметил, что моя стрелка снова сместилась в красную область. Я шлепнул по рычажку и подождал. Ничего не произошло. Я снова надавил, стрелка медленно перешла на белое поле.

— Как у тебя с воздухом, Чибис?

— Нормально, Кип, нормально.

Оскар взывал ко мне. Я моргнул и заметил, что моя тень исчезла. Раньше она ложилась передо мной под углом к колее. Колея была на месте, а тени не было. Это меня огорчило, и я оглянулся посмотреть, куда же она подевалась. Она была позади. Проклятая тварь пряталась от меня. В игрушки вздумала играть!

«Так-то лучше!» — сказал Оскар.

— Здесь внутри жарковато, Оскар.

«Думаешь, снаружи прохладнее? Следи, парень, за тенью — и за колеей».

— Ладно, ладно! Не учи. — Я решил, что не позволю этой тени снова исчезнуть. От меня — прятаться? Ха! — Здесь внутри чертовски мало воздуха, Оскар.

«А ты дыши не так глубоко, старик. Мы справимся».

— Сейчас я дышу где-то на уровне носков.

«Так дыши на уровне рубашки».

— Вроде бы там корабль пролетел?

«Откуда мне знать? Глаза-то у тебя».

— Не умничай. Мне не до шуток.

Я сидел, держа Чибис на коленях, а Оскар действительно вопил — и Мамми тоже.

«Вставай, толстая обезьяна! Вставай и пытайся».

«Вставай, Кип, милый! Осталось всего чуть-чуть».

— Просто хочу отдышаться.

«Хорошо, а теперь вызывай станцию Томбо».

Я сказал:

— Чибис, вызывай Томбо.

Она молчала. От испуга я очухался.

«Станция Томбо, прием! Прием! — я поднялся на колени, встал на ноги. — Станция Томбо, слышите меня? Помогите! Помогите!»

Мне ответили: «Вас слышу!»

«Помогите! May-day!^{29} Умирает девочка! Помогите!»

Вдруг у меня прямо перед глазами очутились огромные блестящие купола, высокие башни, радиотелескопы, гигантская камера Шмидта. Я запинаясь, шагнул вперед.

May-day!

Открылся огромный люк, из него выбрался вездеход. Голос в наушниках сказал: «Мы идем. Оставайтесь на месте. Конец связи».

Вездеход остановился около меня. Из него выбрался человек, подошел и прижался шлемом. Я выдохнул:

— Помогите мне втащить ее внутрь!

В ответ я услышал:

— Ты причинил мне неудобства, браток. Не люблю тех, кто причиняет мне неудобства.

Вслед за ним из вездехода выбрался другой, побольше и потолще. Тот, что был поменьше, поднял какую-то штуку, похожую на фотоаппарат, и направил ее на меня. Это последнее, что я помню.

Не знаю, везли ли они нас обратно на вездеходе или сколопендер выслал корабль. Я очнулся от пощечин, и понял, что лежу на полу. Охаживал меня Тощий — тот, кого Жирный называл Тимом. Я дернулся дать сдачи, но не смог и шевельнуться — на мне было что-то вроде смирительной рубашки, которая спеленывала меня плотно, как мумию. Я взвизгнул.

Тощий схватил меня за волосы, вздернул голову и попытался засунуть мне в рот большую таблетку.

Я попытался его укусить.

Он врезал мне еще сильнее и вновь попробовал запихнуть мне таблетку. Все с той же подлой рожей.

Я услышал:

— Да ешь, малец.

Я скосил глаза. Там стоял Жирный.

— Съешь, — повторил он, — тебе дней пять маяться.

Я съел таблетку. Не потому, что послушался, а потому, что одной рукой мне зажали нос, а другой протолкнули таблетку в рот, когда я наконец его раскрыл. Жирняга поднес чашку воды, чтобы запить; тут я не сопротивлялся, пить хотелось.

Тощий вогнал мне в плечо лошадиный шприц. Я высказал ему все, что о нем думаю; я так редко выражаюсь. Тощий, словно глухой, пропустил мои слова мимо ушей; толстяк хихикнул. Я перекатил взгляд на него.

— Ты тоже, — простонал я слабо, — продажная тварь.

Жирный неодобрительно крякнул.

— Радуйся, что мы вам жизнь спасли, — он добавил: — Только я тут ни при чем — по мне, так ты просто жалкий неудачник. Но ему ты нужен живым.

— Заткнись, — сказал Тощий. — Зафиксируй его.

— Да пусть хоть шею свернет. Самим бы пристегнуться. Он ждать не будет.

Тощий взглянул на часы:

— Четыре минуты.

Жирный торопливо закрепил мне голову ремнем, потом они оба поспешно что-то проглотили и вкололи. Я, как мог, внимательно наблюдал.

Я вновь попал на корабль. Тот же светящийся потолок, те же стены. Они приволокли меня в свой кубрик. Их койки стояли по бокам, я был привязан к мягкой кушетке посередине.

Они торопливо забрались в какие-то тугие коконы, похожие на спальные мешки, и принялись застегивать молнии. И головы свои пристегнули.

Мне это было неинтересно.

— Эй! Что вы сделали с Чибис?

Жирный захихикал.

— Слышишь, Тим? Ай да парень.

— Заткнись.

— Ты… — я хотел обложить Жирнягу со всех сторон, но уже путались мысли, каменел язык.

Я ведь хотел еще спросить о Мамми…

Тело онемело. Навалилась страшная тяжесть, кушетка превратилась в камень.

Бесконечно долго я висел в полусне. Сначала меня раздавило; потом накатила боль, от которой хотелось вопить. И не было сил.

Но ушла боль, ушли все ощущения. Исчезло собственное тело, я развоплотился. Мне грезился какой-то абсурд, какой-то комикс, в котором я застрял. Тот самый комикс, склоняемый на всех собраниях Учительско-Родительской ассоциации — и его злобные персонажи всячески глумились надо мной.

Кушетка сделала кульбит, а ко мне вернулось тело вместе с головокружением. Через несколько веков до меня дошло, что мы проделали диаметральную трансфигурацию вектора гравитации. В минуты прояснений осознавалось, что мы летим, очень быстро, с чудовищным ускорением. Полпути позади, и главное — сложить две бесконечности. Получалось — восемьдесят пять центов плюс налог с продаж; на кассе болталось «ушла на базу», и я начинал все сначала…

Жирный отстегнул ремень с моей головы. Ремень прирос и отошел с куском кожи.

— Проснись, братан! Время не ждет.

Я лишь закряхтел. Тощий развязывал меня. Ноги не слушались и страшно болели.

— Вставай!

Я попробовал встать и не смог. Тощий взял мою ногу и стал ее растирать. Я завопил.

— Дай-ка сюда. Я был тренером.

Жирный знал, что делает. Я вскрикнул, когда его большие пальцы впились мне в щиколотки, и он тут же остановился.

— Беспокоит?

Я не смог даже что-то выговорить.

Он все разминал меня и приговаривал почти весело:

— Пять дней при восьми g — это не прогулочка… Ничего, восстановишься. Тим, давай шприц…

Тощий вогнал мне иглу в левое бедро. Укола я почти не почувствовал.

Жирный рывком усадил меня и протянул чашку. Я подумал, что это вода, но это оказалось что-то другое, и я поперхнулся. Жирный подождал, потом снова протянул мне чашку.

— Теперь пей. — Я выпил. — Ладно, вставай. Каникулы закончились.

Пол ходил ходуном, и я схватился за Жирного, пережидая головокружение.

— Где мы? — прохрипел я.

Жирный ухмыльнулся, как будто готовился отмочить невероятно смешную шутку:

— Ха! На Плутоне, конечно. Знатное местечко. Прямо курорт.

— Заткнись. Пусть пошевеливается.

— Встряхнись, малыш. Не заставляй Его ждать.

Плутон! Не может быть; никто не забирался так далеко. Да что там, никто еще не пытался добраться даже до спутников Юпитера. А Плутон настолько дальше, что…

Мозги совершенно не работали. Последняя передряга настолько вышибла меня из колеи, что я уже отказывался верить тому, что испытал на собственной шкуре.

Но Плутон!

Удивляться времени не дали; мы полезли в скафандры. Я и не помышлял, что Оскара тоже прихватили, и так обрадовался, что обо всем забыл. С ним не церемонились, просто свалили на пол. Я наклонился над ним (отзывалось болью каждое движение) и осмотрел. Кажется, целехонек.

— Надевай, — приказал Жирный. — Хватит копаться.

— Ладно, — ответил я почти радостно. Потом замялся. — Знаете, у меня кончился воздух.

— Разуй глаза, — заявил Жирный. Я вгляделся. За спиной висели заряженные баллоны с кислородно-гелиевой смесью.

— Хотя, — добавил он, — если бы он насчет тебя не распорядился, ты бы у меня не воздухом дышал, а Лимбургским сыром. Ты нас нагрел на два баллона, геологический молоток, веревку… а она на Земле стоит четыре девяносто пять. Когда-нибудь, — невозмутимо заявил он, — я все это с тебя стрясу.

— Заткнись, — сказал Тощий. — Пошли.

Я расправил Оскара, влез внутрь, включил индикатор цвета крови и застегнулся. Потом надел шлем. В скафандре казалось как-то легче.

«Готов?»

«Готов!» — согласился Оскар.

«Далековато от дома нас занесло».

«Зато воздух есть. Выше нос, парень!» — это напомнило мне проверить подбородком вентиль. Все работало. Не хватало моего ножа, молотка и веревки… но это уже мелочи. Мы были готовы.

Вслед за Тощим я вышел из каюты. Жирный конвоировал. В коридоре мы разминулись со сколопендером, но хоть меня и передернуло, вокруг меня был Оскар, и чудищу было до меня не добраться.

В шлюзе к нам присоединилось еще какое-то существо, и я не сразу понял, что это сколопендер в скафандре. Он был похож на высохшую корягу с голыми ветвями, мощными корнями, и набалдашником-шлемом — стеклянным гладким куполом. Вероятно, стекло пропускало в одну сторону, сквозь него я ничего не увидел. Упакованный таким образом сколопендер выглядел не столько устрашающим, сколько гротескно несуразным. И все же я старался держаться от него подальше.

Давление падало, я стравливал воздух, чтобы меня не слишком раздуло. Это напомнило мне о том, что я больше всего хотел узнать — о Чибис и Мамми. Так что я включил радио и объявил:

— Проверка связи. Раз-раз-раз…

— Не дергайся с этой ерундой. Понадобишься — скажем.

Внешняя дверь открылась, и я впервые увидел Плутон.

Не знаю, чего я ожидал. Плутон так далек от нас, что даже с Лунной обсерватории не получишь приличных фотографий. Я читал статьи в «Сайентифик Америкэн», видел картинки в «Лайф» — имитации фотографий. На них изображался «летний» Плутон — если называть «летом» сезон возгонки жидкого воздуха. Я вспомнил об этом, потому что там было написано, что когда Плутон приближается к Солнцу, у него появляется атмосфера.

Однако Плутоном я никогда особенно не интересовался — мало фактов, много домыслов, далековато, так что недвижимость незавидная. Луна рядом с ним — элитный пригород. Профессор Томбо^{30}, в честь которого была названа станция на Луне, получил в свое время грант Гугенхеймовского фонда на фотографирование Плутона с помощью гигантского электронного телескопа, но его интерес понятен — он-то и открыл Плутон задолго до моего рождения.

Дверь начала открываться. Первое, что я услышал — щелк… щелк… щелк… четыре щелчка в шлеме. Оскар включил все обогреватели.

Передо мной висело Солнце. Сначала я не понял, что это оно. Выглядело оно не крупнее Венеры или Юпитера, если смотреть на них с Земли (хотя и гораздо ярче) — то есть в виде точки, а не диска. Но сверкало оно как электрическая дуга.

Жирный двинул меня под ребра:

— Не спи, замерзнешь.

Прямо за дверью начинался мост, упирающийся в эстакаду. Эстакада вела к горе в двух сотнях ярдов от нас. Ее поддерживали опоры, похожие на паучьи ноги высотой от двух-трех до десяти-двадцати футов, в зависимости от рельефа местности. Всюду лежал снег, ослепительно-белый даже под этим булавочным Солнцем. Там, где опоры были выше всего, под виадуком, протекал ручей.

Что за «вода» была в этом ручье? Метан? Что за «снег» это был? Замерзший аммиак? У меня не было таблиц с данными, что в адских условиях здешнего «лета» замерзает, что становится жидким, а что остается газообразным. Я только знал, что зимой здесь стоит такой холод, что жидкостей и газов не остается — только вакуум, как на Луне.

Я рад был пошевеливаться. Слева дул такой ветер, что не только мерз бок, несмотря на все усилия Оскара, но и ступать приходилось с опаской. Я подумал, что наш марш-бросок на Луне был куда безопаснее падения в этот «снег». Будет ли человек еще дергаться, в клочья разнося скафандр и себя, или разобьется сразу?

К опасности от ветра и отсутствия перил добавляло страха оживленное движение экипированных сколопендеров. Они сновали вдвое быстрее нас, а дорогу уступали не чаще, чем собака уступает косточку. Даже Тощий перешел на короткие перебежки, а я трижды чуть не поскользнулся…

Дорога уводила в туннель; через десять футов перед нами открылась панель. Еще через двадцать футов мы увидели вторую; она также открылась, а потом закрылась за нами. Так мы миновали около двух десятков панелей, которые действовали как скоростные шлюзы. После каждого шлюза слегка поднималось давление. Я не видел, чем они управлялись, хотя темно в туннеле не было — его освещали мерцающие потолки. Наконец мы прошли через последний, особо мощный шлюз, но давление уже выровнялось, и его двери остались открытыми. Они вели в огромное помещение.

В нем стоял сколопендер. Думаю, тот самый сколопендер, потому что он сказал по-английски: «Пошли!». Это я услышал сквозь шлем. Но не уверен точно, потому что в комнате были и другие, а я скорее отличил бы друг от друга двух бородавочников.^{31}

Сколопендер поспешил к выходу. На нем не было скафандра, и я вздохнул с облегчением, когда он отвернулся, потому что невозможно было смотреть на его шевелящийся рот. Но это оказалось слабым утешением, потому что теперь стал виден его задний глаз.

Поспевать за ним оказалось трудно. Он провел нас по коридору, повернул направо через еще одни открытые двойные двери, и наконец неожиданно остановился возле дыры в полу, похожей на канализационный люк.

— Раздеть его! — скомандовал он.

Жирный и Тощий откинули свои шлемы, из чего я заключил, что это безопасно. И все же из Оскара вылезать не хотелось — пока сколопендер был рядом.

Жирный отстегнул мой шлем.

— Вылезай из своей шкуры, братан. Расстегивайся!

Тощий распустил мне пояс и, хоть я и сопротивлялся, они живо вытряхнули меня из скафандра.

Сколопендер ждал. Как только с меня содрали Оскара, он указал на дыру:

— Вниз!

Я сглотнул. Дыра казалась бездонной и ничуть не соблазнительной.

— Вниз! — повторил он. — Быстро.

— Давай, братан, — посоветовал Жирный. — Прыгай, или тебя столкнут. Ныряй в дыру, пока он не рассердился.

Я попытался отскочить.

Но не успел я шелохнуться, как сколопендер схватил меня и стал запихивать в дыру. Я уперся, попятился — и оглянулся как раз вовремя, чтобы не шлепнуться задом, а неуклюже спрыгнуть.

Падать оказалось не так больно, как на Земле, но щиколотку я подвернул. Впрочем, значения это не имело: идти все равно было некуда; единственный выход — дыра в потолке.

Площадь моей камеры составляла около двадцати квадратных футов. Она была, я думаю, вырублена в цельной скале, но определить это я не мог — стены, пол и потолок были такие же глухие, как и на корабле. Половину потолка покрывала осветительная панель, так что я мог бы читать, если бы имел хоть одну книгу. И последней деталью была струйка воды, вытекающая из отверстия в стене, попадающая в углубление размером с кухонную мойку и выливающаяся неизвестно куда.

Было тепло, что меня порадовало, потому что ничего похожего на кровать или постель я не заметил. Я уже понял, что какое-то время придется провести здесь, и размышлял, что буду есть и где спать.

Устал я от всего этого абсурда. Занимался своим делом, прогуливался себе у собственного дома. Принесла нелегкая этого сколопендера. Я уселся на пол и принялся мечтать, как буду убивать его, медленно и мучительно.

Наконец я бросил заниматься ерундой и стал размышлять о Чибис и Мамми. Здесь ли они? Или лежат где-нибудь между горами и станцией Томбо? Угрюмо обдумывая ситуацию, я решил, что для бедняжки Чибис было лучше, если во второй раз она не очухалась. Насчет Мамми я немного сомневался, потому что мало что знал о ней — но в смерти Чибис был уверен.

Что ж, поделом мне эта передряга. Донкихоты всегда рано или поздно оказываются в темнице. Хотя по правилам прекрасная дева должна оказаться в соседней башне. Прости меня, Чибис; я не рыцарь, я всего лишь торговец газировкой из аптеки… «Одним махом с чистосердечным размахом десятерых побивахом…»

Нет, не смешно это все.

Я устал казниться и посмотрел, который час. Не то чтобы это имело какое-то значение. Но считается, что узник должен выцарапывать на стенах зарубки, отмечая дни заключения, и я решил, что и мне пора начать. Часы на руке у меня сохранились, но стояли, а завести их я не смог. Наверное восемь g их доконали, хотя предполагалось, что они противоударные, непромокаемые, немагнитные и нечувствительные к антиамериканской деятельности.

Через некоторое время я лег на пол и заснул.

Проснулся я от стука.

Это банка с пайком ударилась об пол. Удар ей не повредил, ключ был на месте, и я открыл ее — очень неплохая солянка из говядины и овощей. Из пустой банки я напился — вода могла быть ядовитой, но был ли у меня выбор? — потом вымыл банку, чтобы не пахла.

Обнаружив, что вода теплая, я решил помыться. Сомневаюсь, что многие граждане США за последние двадцать лет испытавали столь настоятельную потребность принять ванну. Потом я постирал одежду. Рубашка, трусы и носки были из немнущейся синтетики, которая быстро высыхала. Джинсы сохли дольше, но мне некуда было торопиться. Я жалел только, что у меня нет с собой ни одного из двухсот кусков мыла «Звездный путь», лежавших на полу в моей каморке. Если бы я знал, что полечу на Плутон, я бы захватил куска два.

Стирка надоумила меня провести инвентаризацию. У меня оказались: носовой платок, 67 центов мелочью, долларовая бумажка, настолько замызганная и пропитанная потом, что портрет Вашингтона трудно было разглядеть, механический карандаш с надписью «Дорожное кафе Джея — лучшая газировка в городе» (наглая ложь, лучшая газировка была у нас в магазине!) и список продуктов, которые я должен был купить в бакалее по просьбе мамы, но не купил из-за этого дурацкого испорченного кондиционера. Список был не такой истрепанный, как доллар, потому что лежал в кармане рубашки.

Я выстроил рядком свое имущество и оглядел его. Ну никак не получалось переделать эти предметы в сногсшибательное оружие, чтобы прорваться на свободу, украсть корабль, научиться пилотированию и с триумфом возвратиться домой, а попутно предупредить Президента и спасти страну. Я переставил их по-новому, но на чудесное оружие они все равно не тянули.

Потому что они им, к сожалению, не были.

Я вскочил от приснившегося кошмара, вспомнил, где нахожусь, и захотел вернуться в кошмар. Я лежал, жалел себя, постепенно из глаз потекли слезы, подбородок задрожал. Меня никогда не дразнили «плаксой»; папа говорит, что в слезах нет ничего плохого; просто они социально неприемлемы. Он рассказывал, что в некоторых культурах рыдания считаются проявлением светской любезности. Однако в школе плаксой быть совершенно не престижно, и я бросил это дело много лет назад. Кроме того, это утомляет и не приносит никакого результата. Поэтому я выключил дождь и подбил бабки.

Мой список действий выглядел так:

1. Выбраться из этой клетки.

2. Найти Оскара и экипироваться.

3. Выбраться, украсть корабль, отправиться домой — если соображу, как управлять им.

4. Придумать оружие или военную хитрость, как победить сколопендеров или отвлечь их, пока выбираюсь и краду корабль. Ничего особенного. Провернуть это может любой заурядный супермен, владеющий приемами телепортации и основами парапсихокарате. Надо только удостовериться, что в плане предусмотрена «защита от дурака», а страховка полностью оплачена.

5. В первую очередь: прежде, чем распрощаться с романтическими побережьями экзотического Плутона и его колоритными дружелюбными аборигенами, удостовериться, что за бортом не остались ни Чибис, ни Мамми. Если остались, забрать их с собой — потому что, несмотря на все пересуды, лучше быть мертвым героем, чем живым подлецом. Умирать неприятно и неинтересно, но даже подлец когда-нибудь умрет, как бы он ни старался остаться в живых, — и до самой смерти ему придется искать оправдания выбору, сделанному давным-давно.

Как ни старался я придать шарма участи героя, привлекательнее эта участь не становилась. Просто альтернатива казалась еще хуже.

И совсем не важно, что Чибис умеет управлять кораблем, а Мамми может меня в этом натаскать. Я не могу этого доказать, но я-то знаю.

Примечание: даже если я научусь вести корабль, смогу ли я делать это при восьми g? Может, для Сколопендера предусмотрено специальное устройство, но меня-то при восьми g никакое кресло не спасет. Автопилот? А инструкция при нем будет? На английском? (Чушь-то не пори, Клиффорд!)

Дополнительное примечание: А на одном g сколько лететь до Земли? До скончания века? Или всего лишь до голодной смерти?

6. Трудотерапия на период вынужденного безделья. Это важно, чтобы не расклеиться. О. Генри^{32} в заключении писал рассказы. Апостол Павел свои самые сильные послания создал в римской темнице. Гитлер в тюрьме написал «Майн Кампф». В следующий раз захвачу с собой пишущую машинку и бумаги побольше. А покуда я могу составлять магические квадраты и изобретать шахматные задачи. Все лучше, чем жалеть себя. Львы выживают в зоопарках, а разве я не умнее львов? Хотя бы некоторых из них?

Итак, за работу. Во-первых: как выбраться из этой ямы?

Я пришел к однозначному выводу: это невозможно. Поперечник клетки двадцать футов, высота двенадцать футов; стенки гладкие, как щечки младенца, неприступные, как кондуктор. Кроме этого, дыра в потолке, восходящая тоннелем еще футов на шесть, ручеек, бассейн, светящийся участок потолка. Из инструментов уже упомянутая чепуха (несколько унций барахла, ничего острого, взрывчатого или едкого), одежда, пустая консервная банка.

Я проверил, как высоко смогу подпрыгнуть — и достал до потолка. Это означало, что тяготение составляло примерно половину g. Точнее сказать трудно, потому что целую вечность я провел при одной шестой g, несколько бесконечных эпох при восьми g; и рефлексы мои давно сбились с толку.

Но, хоть я и дотронулся до потолка, ни ходить по нему, ни левитировать я не мог. Там бы и мышь не удержалась.

Я мог разорвать одежду и сплести веревку. Но зацепится ли она там за что-нибудь? Насколько я помнил, там только гладкий пол. Но если даже зацепится? Что дальше? Слоняться в чем мать родила, пока Сколопендер не заметит меня и не отправит обратно, на сей раз без одежды? Я решил отложить фокусы с веревкой, пока не придумаю, как обвести вокруг пальца Сколопендера с его шайкой.

Я вздохнул и огляделся. Оставалась только струйка воды и бассейн со сливом.

Есть история про двух лягушек, упавших в горшок со сливками. Одна видит безнадежность положения, сдается и тонет. Другая настолько тупа, что не понимает, что ей конец, и продолжает бултыхаться. Через несколько часов она сбивает островок масла и восседает на нем в тиши и прохладе, пока служанка не выбросит ее из кувшина.

Струйка журчала и стекала в слив. Что, если она перестанет утекать?

Я обследовал дно резервуара. Слив можно было заткнуть. Но продержусь ли я на плаву, пока комната переполнится и вытеснит меня наружу? Что ж, я мог проверить это с помощью банки.

На вид в банке была пинта. Известно, что пинта воды весит один фунт, а кубический фут воды весит на Земле чуть больше шестидесяти фунтов. Но я решил уточнить. Длина моих ступней одиннадцать дюймов; до этого размера они доросли, когда мне исполнилось десять лет — и меня дразнили, покуда я в свою очередь не вырос им под стать. Я отмерил одиннадцать дюймов на полу двумя монетками. Оказывается, ширина долларовой банкноты два с половиной дюйма, а монета в 25 центов в диаметре чуть меньше дюйма. Вскоре я довольно точно знал размеры комнаты и банки.

Я подставил банку под струю, наполнил ее и быстро опорожнил, одновременно высчитывая количество банок и отсчитывая секунды. Таким образом я вычислил, за какое время комната наполнится. Ответ мне не понравился; я пересчитал еще раз.

Получалось четырнадцать часов. Накинем час на погрешность подсчета. Смогу ли я столько продержаться?

Припрет — смогу. А меня приперло. И вообще, человек может держаться на плаву сколь угодно долго — если не поддается панике.

Я скомкал носки и сунул в слив. И чуть не упустил их. Пришлось обмотать носками банку и заткнуть этим кульком слив на манер пробки. Она держалась прочно, да я еще подконопатил ее остальной одеждой. Потом подождал, чувствуя себя очень сообразительным. Бассейн постепенно наполнялся.

Вода поднялась примерно на дюйм от пола и иссякла.

Видимо, там был выключатель, реагирующий на давление. Следовало бы догадаться, что создатели кораблей, летающих с постоянным ускорением при восьми g, способны сработать безаварийную сантехнику. В отличие от нас.

Я собрал одежду, всю, кроме одного носка, и разложил ее сушиться. Хорошо бы этот носок испортил там какой-нибудь насос или еще что, только вряд ли — они хорошие инженеры.

Да и не верил я особенно в эту историю с лягушками.

Сбросили еще одну банку — ростбиф и волглый картофель. Сытная еда, но мне что-то захотелось персиков. На банке значилось: «Разрешено к розничной продаже на Луне», из чего можно было заключить, что она из числа честно купленных Жирным и Тощим. И как они отстегивают мне свои припасы?.. Без сомнения, они мирились с этим только потому, что не смели перечить Сколопендеру. Отсюда вопрос, почему Сколопендер оставил меня в живых? Я, конечно, был не против, но не понимал, зачем ему это нужно. Я решил отсчитывать по банкам дни и так вести календарь.

Это напомнило мне, что я еще не подсчитал, сколько лететь до Земли при ускорении Big, если окажется, что при восьми g я не смогу запустить автопилот. Я зациклился на том, как выбраться из клетки и даже не подумал о том, что буду делать, если выберусь (поправочка: когда выберусь). И теперь я занялся баллистикой.

Книги мне были не нужны. Даже в наши дни масса людей не может отличить звезду от планеты, а все астрономические расстояния называет «далеко». Для меня они все равно что дикари, считающие так: один, два, три, «много». Да любой сопливый скаут знает намного больше, а парень вроде меня, которого космическая муха укусила, обычно помнит и кое-какие цифры.

«Мама варит земляничный морс, а юный сын уже не плачет». Не забудете, если повторите несколько раз? Тогда распишем подробно:

«Цены» — расстояние от Солнца в астрономических единицах. Астрономическая единица — среднее расстояние от Земли до Солнца. 93 000 000 мили. Чем запоминать миллионы и миллиарды, проще запомнить одно всем известное число и несколько мелких чисел. А долларовые значки я использую потому, что шуршащие числа мне просто по вкусу. Правда, папа считает прискорбным это мое обыкновение. Но надо же как-то запоминать, иначе окажется, вы не знаете, что у вас под носом творится.

Теперь к сути. По таблице, расстояние от Плутона до Солнца составляет 39 с половиной расстояний от Земли до Солнца. Однако у Плутона и Меркурия орбиты очень вытянуты. У Плутона расстояние до Солнца изменяется на два миллиарда миль, чокнуться можно. Больше, чем от Солнца до Урана. Плутон даже забирается внутрь орбиты Нептуна, а потом откатывается вдаль и маячит там пару столетий, совершая всего четыре оборота за тысячу лет.

Но в той статье говорилось, что на Плутоне начинается «лето». Значит, сейчас он находится вблизи орбиты Нептуна и будет находиться там до конца моей жизни — если бы я оставался в Кентервиле; здесь же предсказать, сколько я проживу, трудновато. В общем, получилась круглая цифра — 30 астрономических единиц.

Задачки на ускорение проще пареной репы:

(расстояние равняется половине ускорения, умноженного на квадрат времени разгона). Если бы астронавигация этим и ограничивалась, любой новичок мог бы управлять космическим кораблем. Трудности происходят от гравитационных возмущений и того, что все движется одновременно и в четырнадцати разных направлениях. Однако я мог пренебречь гравитационными полями и движением планет. При скоростях, которые развивают корабли сколопендеров, эти факторы не имеют значения, если не подлетать слишком близко к планетам. Мне всего-то нужен был порядок величины.

Жаль, что нет логарифмической линейки. Папа говорит, что не умеющий ею пользоваться должен, как неграмотный, не допускаться до выборов. У меня прелесть, а не линейка — двадцатидюймовая, дуплексная, с тригонометрией от углов в радианах.

Папа осчастливил меня ей после того, как я освоил десятидюймовую, где все углы в градусах. Целую неделю пришлось сидеть на одной картошке, но папа заявил, что предметы роскоши в бюджете должны стоять на первом месте. Я знал, где сейчас эта линейка. Дома, на моем столе.

Ничего страшного. У меня есть цифры, формула, карандаш и бумага.

Прикинем. Жирный сказал «Плутон», «пять дней» и «восемь g».

Задача состоит из двух частей; половину времени (и расстояния) ускорение; потом разворот, вторую половину времени (и расстояния) — торможение. Полное расстояние нельзя использовать в уравнении, потому что время возводится в квадрат — функция параболическая.

В какой же конфигурации Плутон? В противостоянии? В соединении? В стоянии? Плутон в телескоп не видно — так кто помнит, в каком он месте эклиптики? Ну ладно, среднее расстояние 30 а.е.; отсюда будем танцевать.

Половина этого расстояния в футах равна:

Восемь g равняются: 8 х 32,2 фута в секунду за секунду — скорость возрастает на 258 футов в секунду за каждую секунду до переворота, и с той же скоростью уменьшается после него. Таким образом из равенства:

получаем время, за которое преодолеем половину пути, в секундах. Удваиваем его и получаем общее время в пути. Делим на 3600, получаем время в часах; делим на 24 и получаем дни. На логарифмической линейке такая задачка решается за сорок секунд, большую часть из которых потратишь на подсчет нулей. Элементарно, как подсчитать налог с продаж.

У меня ушел почти час на вычисления и почти столько же на проверку вычислений в ином порядке. Потом пришлось проверять еще раз, потому что результаты не совпали (я забыл умножить на 5280, и на одной стороне уравнения оказались футы, а на другой мили. Арифметика такого не любит. Потом я пересчитал все в четвертый раз, потому что уже ни в чем не был уверен. Все же логарифмическая линейка — лучшая штука в мире после девушек.

Наконец получился верный результат. Пять с половиной дней. Я на Плутоне.

Или на Нептуне…

Нет, на Нептуне я бы не смог подпрыгнуть на 12 футов; только Плутон отвечал всем условиям. Так что я все стер и высчитал, сколько придется лететь при одном g.

Пятнадцать дней.

Я-то думал, по крайней мере в восемь раз дольше, чем при восьми g — или даже даже в 64 раза дольше. Тут и крылась ошибка. Квадрат времени съедает преимущество в скорости — чем больше ускорение, тем короче путь, а чем короче путь, тем меньше времени ускоряешься. Чтобы сократить время вдвое, требуется четырехкратное ускорение; чтобы сократить время в четыре раза, ускорение нужно увеличить в шестнадцать раз, и так далее. Вот где была собака зарыта.

Сознание того, что я могу долететь до дома за две недели при ускорении в один g, подбодрило меня. За это время я не умру от голода. Если удастся украсть корабль. Если смогу им управлять. Если выберусь из этой норы. Если…

Не «если», а «когда»! В колледж я в этом году уже все равно не поступлю; плюс-минус пятнадцать дней никакой роли не играют.

Еще при первых расчетах я обратил внимание на максимальную скорость корабля перед разворотом. Более одиннадцати тысяч миль в секунду. Приличная скорость, даже по меркам космоса. Я призадумался. До ближайшей звезды, Проксимы Центавра, четырех и три десятых световых года, об этом то и дело слышишь в телевикторинах. Сколько займет путь при восьми g?

Задача та же, но надо следить за запятыми: числа становились громоздкими.

Световой год равен… я забыл. Придется умножить 186 000 миль в секунду (это скорость света) на количество секунд в году (365,25 х 24 х 3600) — получаем 5 880 000 000 000 миль. Умножаем на 4,3 и получаем 25 284 000 000 000 миль. Приблизительно 25 триллионов миль. Ничего себе!

А полет займет год и пять месяцев — короче, чем путешествие вокруг мыса Горн столетие назад.

Да эти чудища путешествовали между звездами!

Уж не знаю, почему я так удивился, ведь это просто в глаза бросалось. Я было принял как должное, что Сколопендер привез меня на свою родную планету, что он был плутонианцем, или плутократом, или как там еще. Но это было невозможно.

Он дышал воздухом. В его корабле для меня было достаточно тепло. Если он не торопился, то на небольшие расстояния путешествовал при ускорении, равном земному. Он пользовался освещением, которое подходило для моих глаз. Значит, он прилетел с планеты, похожей на мою.

Проксима Центавра — двойная звезда, как известно всем любителям кроссвордов. Одна из звезд — близнец нашего Солнца — размер, температура, другие свойства. Можно допустить, что у нее есть и планета, похожая на Землю? Я сильно заподозрил, что узнал домашний адрес Сколопендера.

И я точно знал, откуда они не могли прилететь. С планеты, которая веками несется в полном вакууме при температурах, близких к абсолютному нулю, где «летом» тают лишь газы, а вода остается твердой как камень, где даже Сколопендер вынужден носить скафандр. Они не могли явиться из Солнечной системы, потому что я был железно уверен, что Сколопендер нормально чувствует себя только на планете, похожей на нашу. Неважно, как он выглядит; пауки совсем не похожи на нас, но им нравится то же, что и нам. У нас, наверное, в каждом доме живет по тысяче пауков.

Сколопендеру и его сородичам понравилась Земля. Боюсь, даже слишком понравилась.

Я начал размышлять о Проксиме Центавра и заметил кое-что еще. Скорость при развороте у меня получилась равной 1 110 000 тысяч миль в секунду, в шесть раз выше скорости света. Теория относительности говорит, что это невозможно.

Мне захотелось обсудить это с папой. Папа читает все от «Анатомии меланхолии»^{33} до «Acta Matematica» и «Пари Матч». Он способен усесться на поребрик тротуара и копаться в намокших газетах из мусорного ящика в поисках «продолжения на странице восемь».

Папа достал бы книжку, и мы посмотрели бы, что об этом пишут. Потом он нашел бы еще четыре или пять книжек с другими точками зрения. Папа попытался бы оспорить каждое мнение, он терпеть не может подхода: «это-правда-а-иначе-это-бы-не-напечатали». Он не признает никаких авторитетов — меня потрясло, когда он впервые взял ручку и исправил что-то в моем учебнике математики.

Даже если скорость света превысить нельзя, четыре или пять лет — срок вполне приемлемый. Нам наговорили, что для экспедиций даже к ближайшим звездам потребуется смена поколений на корабле, такая точка зрения укоренилась…

Одна миля по лунным горам — долгое путешествие, триллион миль по пустому космосу — заурядный вояж…

Но что Сколопендер делает на Плутоне?

С чего вы начнете завоевание чужой солнечной системы? Я не шучу. Темница на Плутоне не располагает к шуткам, и в лицо Сколопендеру не расхохочешься. Станете вы ломиться нахрапом или сначала высунете шапку за угол? Да, технически они далеко опередили нас, но ведь они не могли знать этого заранее. Может, умнее сначала выстроить базу в таком уголке системы, куда никто не заглядывает?

Потом можно продвигать форпосты, например, на безвоздушном спутнике привлекательной планеты, с которого так удобно исследовать поверхность своей цели. Если вдруг потеряешь один из форпостов, можно отойти на основную базу и подготовиться к новой атаке.

Не забывайте, что, если для нас Плутон почти недосягаем, то для сколопендеров он всего в пяти днях пути от Луны. Вспомните Вторую мировую войну, когда скорости были совсем не те. Главная база в безопасности, вне досягаемости (США / Плутон), но всего в пяти днях пути от форпоста (Англия / Луна), от которого три часа до театра военных действий (Франция-Германия / Земля). Так действовать медленнее, но это сыграло на руку союзникам в той войне.

Оставалось только надеяться, что это не поможет банде Сколопендера.

Но противопоставить им пока нечего.

Кто-то скинул еще одну банку — спагетти с фрикадельками. Если бы это были персики, у меня бы, наверное, не хватило силы воли сделать то, что сделал я — прежде чем открыть банку, я использовал ее вместо молотка. Я колотил ею по пустой банке, пока не сплющил ее, а потом отковал острый конец и заточил его на краю бассейна. Пустая банка превратилась в кинжал — не очень хороший, но с ним я чувствовал себя не таким беспомощным.

После еды потянуло в сон и я прикорнул под теплым мерцанием. Я по-прежнему был пленником, но теперь у меня было оружие и очерченный противник. Проанализировать проблему — на две трети решить ее. Кошмары мне больше не снились.

Потом в дыру сбросили Жирного.

Через секунду на него шмякнулся Тощий. Я отскочил, держа нож наготове. Тощий не обратил на меня никакого внимания, поднялся, огляделся, подошел к ручейку и стал пить. Жирный оказался в худшей форме — он не дышал.

Глядя на него, я подумал, какой он отвратительный. Однако — какого черта! — он же делал мне массаж, когда я в нем нуждался. Я перевернул его и начал делать искусственное дыхание. Через четыре или пять толчков мотор завелся, он смог вздохнуть и прохрипел: «Хватит!»

Я отошел и снова взялся за нож. Тощий безучастно сидел у стены. Жирный посмотрел на мое жалкое оружие и сказал:

— Убери это, малыш. Мы теперь друзья — не разлей вода.

— Мы?

— Ага. Мы, люди, должны держаться вместе, — он убито вздохнул. — После всего, что мы для него сделали. Вот благодарность.

— О чем это вы? — потребовал я объяснений.

— Ха, — сказал Жирный. — Я же говорю. Он решил, что может обойтись без нас. Вот мы и сменили квартиру.

— Заткнись, — безучастно сказал Тощий.

Жирный недовольно скривился.

— Сам заткнись, — сварливо сказал он. — Надоело. День-деньской «заткнись» да «заткнись» — и чем это кончилось?

— Заткнись, я сказал.

Жирный умолк. Я так никогда и не узнал, что с ними стряслось, потому что Жирный не желал больше говорить на эту тему. А от Тощего вообще не было слышно ничего, кроме однообразных советов заткнуться и еще менее насыщенных информацией односложных слов. Одно было ясно: они потеряли работу в качестве подручных гангстера, или членов пятой колонны, или… как еще назвать людей, которые пресмыкаются перед врагами собственной расы.

Как-то Жирный сказал:

— Вообще-то, это ты виноват.

— Я? — моя рука метнулась к ножу из консервной банки.

— Ты. Если бы ты не влез, он бы так не разозлился.

— Я ничего не делал.

— Скажешь тоже. Ты всего-то навсего спер у него два главных приза, и задержал его, хотя он собирался мчаться сюда со всех ног.

— А-а. Но вы-то ни при чем.

— Я ему так и сказал. Но поди ему докажи. Да не хватайся ты за эту идиотскую пилку для ногтей, — Жирный пожал плечами. — Я всегда говорил, кто старое помянет, тому глаз вон.

В конце концов я выведал у него то, что хотел. Когда примерно в пятый раз я заикнулся о Чибис, Жирный сказал:

— И что тебе далось это отродье?

— Просто хочу знать, жива она или нет.

— Да жива она. По крайней мере была жива, когда я последний раз ее видел.

— Когда это было?

— Слишком много вопросов задаешь. Здесь видел.

— Она здесь? — с волнением переспросил я.

— Я же сказал. Шлялась повсюду и всегда под ногами путалась. Живет как принцесса, кстати, — Жирный стиснул зубы и нахмурился. — Почему с ней он возится, а с нами вот так… Не понимаю. Это неправильно.

Я тоже не понимал, но по иным соображениям. Я не мог поверить в дружбу храброй маленькой Чибис и Сколопендера. Или тут есть секрет — или Жирный врет.

— Хочешь сказать, он не держит ее взаперти?

— А зачем? Куда ей бежать?

Я обмозговал это. Куда бежать, если выход за дверь — самоубийство? Даже если у Чибис есть скафандр (хотя скорее всего, он где-то спрятан), даже если под рукой пустой корабль, даже если она сможет проникнуть в него, ей все равно нужен «мозг корабля», то маленькое устройство, служащее замком.

— А что с Мамми?

— С кем?

— С… — я не знал, как объяснить. — С существом, которое было в моем скафандре. Ты должен знать, ты же там был. Она жива? Она здесь?

Но ему уже надоело.

— Эти насекомые меня не интересуют, — отмахнулся он раздраженно, и больше я ничего не смог из него выжать.

Но Чибис была жива (гора с плеч). Она здесь! Хотя отсюда у нее было меньше шансов на спасение, чем даже из лунного плена, — я все равно был ужасно рад, услышав это.

Я начал изобретать способ переслать ей весточку.

На инсинуации Жирного, что она якобы снюхалась со Сколопендером, мне было наплевать. Конечно, Чибис была непредсказуема, доводила меня до белого каления, совершенно по-детски самонадеянная и высокомерная. Но она бы скорее шагнула в костер, чем стала предателем. У самой Жанны Д'Арк не было такой силы духа.

Наша троица поддерживала вынужденное перемирие. Я избегал разговоров, спал вполглаза, старался не засыпать раньше их, и всегда держал кинжал под рукой. С тех пор как они появились, я не мылся, чтобы не оказаться в невыгодном положении. Тощий меня не замечал, Жирный вел себя почти дружески. Он притворялся, что не боится моего игрушечного оружия, но думаю, все же боялся. Я сделал этот вывод, когда нас в первый раз кормили втроем. С потолка упали три банки; Тощий подобрал одну, Жирный другую, и пока я осторожно подбирался к третьей, Жирный схватил ее.

Я сказал:

— Отдай ее мне, пожалуйста.

Жирный ухмыльнулся.

— Почему ты думаешь, что это для тебя, сынок?

— Три банки, и нас трое.

— Ну и что? Я что-то немного оголодал. Думаю, ты обойдешься.

— Я тоже оголодал. Без шуток.

— Х-м-м, — он, казалось, размышлял. — Вот что. Я тебе ее продам.

Я колебался. В этом была некоторая логика. Не мог же Сколопендер сам закупать продукты на Лунной базе; видимо, их покупали Жирный или его партнер. Я был бы не против подписать долговое обязательство — на сотню долларов за порцию, тысячу, миллион долларов; деньги здесь не имели никакого значения. Почему бы не подшутить над ним?

Нет! Если я сдамся, если признаю, что вынужден торговаться с ним за мою пайку, он обнаглеет. Я буду зависеть от него, пресмыкаться перед ним, выпрашивать кусочек.

Я показал ему свой жестяной кинжал:

— Возьму силой.

Жирный взглянул на мою руку и широко ухмыльнулся:

— Шуток не понимаешь? — он бросил мне банку. Больше проблем из-за еды не было.

Мы жили этаким «Счастливым семейством», которое иногда показывают в бродячих зверинцах: лев в одной клетке с ягненком. Впечатляющее зрелище, вот только ягнята там часто меняются.

Жирный любил поговорить, и я смог многое узнать от него, когда удавалось отсеять правду от болтовни. Его звали — так он утверждал — Жак де Барре де Виньи («Называй меня Джок»), а второго — Тимоти Джонсон; но у меня было сильное подозрение, что настоящие их имена можно узнать только в архивах полиции. Хотя Джок и пыжился, что он все знает, я скоро понял, что он не имеет представления ни о происхождении, ни о планах и целях Сколопендера. Вообще не похоже, чтобы Сколопендер что-то обсуждал с «низшими животными»; он их просто использовал, как мы лошадей.

Одно Джок с готовностью признал:

— Ага, мы похитили эту соплячку. На Луне урана нет; это сказки, приманка для новичков. Мы зря теряли время, а ведь жрать всем хочется, разве не так?

Я не возражал; мне нужна была информация. Тим сказал:

— Заткнись!

— А-а, что в этом такого, Тим? Боишься ФБР? Думаешь, Большой Брат и здесь до тебя дотянется?

— Заткнись, я сказал.

— А может, мне потрепаться охота. Сам заткнись, — Джок продолжат. — Это ничего не стоило. Девчонка любопытнее семи кошек. Он знал, что она появится и когда, — Джок призадумался. — Он всегда знает, у него куча народу на подхвате, есть и большие шишки. Все, что от меня требовалось — это быть в Луна-Сити и познакомиться. Трепал языком я, не Тима же выдавать за доброго дяденьку. И вот я перед ней разливаюсь, покупаю ей кока-колу, рассказываю, как здорово мы тут ищем уран, и прочую лапшу вешаю. Потом я вздыхаю и говорю: как жаль, мол, что не могу показать шахту, где мы с приятелем работаем. Всего и делов. Когда их туристическая группа приехала на станцию Томбо, она смылась через шлюз — сама, без помощи. Хитрющая!.. А мы уж поджидали ее там, где я наплел. Даже не угрожали, пока она не озадачилась, что вездеход слишком долго едет до шахты, — Джок ухмыльнулся. — Хорошо дерется для своего калибра. Всего меня исцарапала.

Бедняжка Чибис! Жаль, что она его не колесовала и не четвертовала! История походила на правду, это вполне в ее духе — самоуверенной, отважной, неспособной устоять перед соблазном узнать что-то новое.

Джок продолжал:

— Ему-то нужна была не девчонка. Ему нужен ее папашка. Он однажды попытался заманить его на Луну, но не выгорело, — Джок обиженно скуксился. — Тогда нам досталось, как всегда, когда по его не выходит. Пришлось ловить на живца. Тим подсказал ему, что на такую приманку папашка клюнет.

Тим буркнул что-то, что я посчитал отрицанием. Джок вскинул брови:

— Ну что ты бубнишь… Никакого воспитания!

Мне бы помалкивать, а не философствовать, раз уж я решил добраться до сути. Но у меня тот же недостаток, что и у Чибис — когда я чего-то не понимаю, возникает зуд разобраться. Я не мог понять (да и теперь не понимаю), что двигало Джоком.

— Джок? Зачем ты это сделал?

— Чего?

— Слушай, ты же человек, — по крайней мере, выглядел он как человек. — И по твоим же словам нам, людям, надо держаться вместе. Как же ты мог похитить маленькую девочку — да еще отдать ее ему?

— Ты что, чокнулся, парень?

— Не думаю.

— А несешь, как чокнутый. Ты когда-нибудь пробовал не сделать чего-то, что он велел? Попробуй на досуге.

Я его понял. Отказать Сколопендеру — все равно, что кролику плюнуть в глаза удаву. Это я по себе знал. Джок продолжал:

— Пойми и нас тоже. Я всегда говорю, живи и давай жить другим. Он нас захватил, когда мы искали карнотит^{34}, а потом нам уже ловить было нечего. Против лома не попрешь, сам понимаешь. Так что мы сторговались — мы выполняем его приказы, он платит нам ураном.

Слабая симпатия к ним исчезла. Появилось бешенство.

— И вам заплатили?

— Ну… можно сказать, что нас внесли в списки.

Я оглядел нашу камеру.

— Неудачную вы заключили сделку.

Джок скривился, как обиженный младенец.

— Может, и так. Но подумай сам, малыш. Нужно приспосабливаться к неизбежному. Это вторжение, полностью подготовленное. Ты сам видел. Что ж, надо примыкать к сильным, верно? Сам себе помогай, никто тебе не поможет. Я оказался в похожей передряге, когда был не старше тебя. Это был хороший урок. Наш городок годами жил мирно; но Главный Папа начал стареть и терять хватку… а тем временем приехали парни из Сент Луиса. Какое-то время была неразбериха. Надо знать, в какую сторону прыгать — а иначе в один прекрасный день, хочешь не хочешь, проснешься в деревянном бушлате. Те, кто просекли фишку — выжили, те, кто не смог… я всегда говорю, нет смысла плеваться против ветра. Так и есть, верно?

Его логика сводилась к теории «подлец, но живой». Только он упустил ключевой момент.

— Даже если так, Джок, я не понимаю, как ты мог так поступить с маленькой девочкой.

— А чего? Я же тебе объясняю, что мы не могли сопротивляться.

— Могли. Конечно, стоя с ним лицом к лицу, ослушаться невозможно, но у вас был отличный шанс смыться.

— Что ты имеешь в виду?

— Он ведь послал вас за ней в Луна-Сити, ты сам сказал. Обратный билет на Землю у вас был — я знаю законы. Все, что от вас требовалось — спрятаться, там, где он не достал бы вас, а потом улететь первым же рейсом на Землю. И не нужно было бы делать эту грязную работу.

— Но…

Я перебил его.

— Возможно, вы не могли сопротивляться там, посреди лунной пустыни. Возможно, вы не чувствовали себя в безопасности даже на станции Томбо. Но когда он послал вас в Луна-Сити, у вас появился шанс. Вам не нужно было красть маленькую девочку и отдавать ее… пучеглазому чудовищу!

Он, казалось, был сбит с толку, но быстро нашелся:

— Кип, ты мне нравишься. Ты хороший парень. Но соображаешь туго. Ты ничего не понял.

— Все я понял!

— Нет, — он наклонился ко мне, протянул руку, чтобы положить мне на колено. Я отодвинулся. — Есть кое-что, о чем я промолчал… боялся, что ты подумаешь, что я… ну, зомби или что-то вроде того. Они нас прооперировали.

— Что?

— Прооперировали, — он продолжал, захлебываясь, — Вшили бомбы в головы. С дистанционным управлением, как ракеты. Выходишь за черту… он давит на кнопку — бум! Мозги по стенкам. — Он пошарил у себя на затылке. — Видишь шрам? Волосы уже отросли… но если присмотреться, увидишь; он не мог полностью исчезнуть. Видишь?

Я стал присматриваться. И чуть было не купился — в последнее время пришлось поверить и менее вероятным вещам. Тим отменил мой предварительный вердикт одним коротким выразительным словом.

Джок вздрогнул, взял себя в руки и сказал:

— Не обращай на этого внимания!

Я пожал плечами и отодвинулся. Джок не заговаривал со мной до конца «дня». Меня это устраивало.

На следующее утро меня разбудило прикосновение Джока.

— Вставай, Кип! Вставай!

Я дернулся к своему игрушечному оружию.

— Вон твой нож, у стены. Только он тебе больше не понадобится.

Я подобрал нож.

— Что ты имеешь в виду? Где Тим?

— Ты не просыпался?

— Что?

— Этого я и боялся. Черт возьми, парень! Мне просто нужно поговорить с кем-нибудь. Так ты все проспал?

— Что проспал? И где Тим?

Джок дрожал и потел.

— Они включали голубой свет, вот что. И забрали Тима, — он содрогнулся. — Хорошо, что его. Я думал… Ну, ты заметил, я немного толстоват… они любят упитанных.

— Что ты хочешь этим сказать? Что они с ним сделали?

— Бедный старина Тим. У него были свои недостатки, как и у всех, но… теперь он превратился в суп… вот что, — он снова затрясся. — Они любят суп с косточкой и все такое.

— Я тебе не верю. Ты хочешь напугать меня.

— Думаешь? — Он оглядел меня с ног до головы. — Может, ты станешь следующим. Сынок, если у тебя хватит духу, возьми этот свой нож для бумаг, подойди к этой конской поилке и вскрой себе вены. Так лучше.

— А ты сам что же? Возьми ножик, одолжу.

Он помотал головой и содрогнулся:

— У меня духу не хватит.

Не знаю, что стало с Тимом. Я даже не знаю, вправду ли сколопендры едят людей (не стоит их называть людоедами. Возможно, мы для них вроде баранины). И испугался-то я не особенно — в моих «контурах страха» давно уже все пробки полетели. И что станет с моим телом после того, как вылетит душа, мне наплевать. Но Джоку это было важно; это был его пунктик. Не думаю, что Джок был трусом; трусы не идут в лунные геологи. Он просто верил в свою теорию, и она его ужасала. Он выдавил, что у него есть особые, неизвестные мне причины тому верить. Он утверждал, что уже побывал однажды на Плутоне, но все его спутники — волонтеры и пленники, обратно не вернулись.

В очередную кормежку — две банки — он сказал, что не хочет есть и предложил мне свою пайку. В ту «ночь» он все сидел, стараясь не уснуть. В конце концов мне пришлось заснуть раньше него.

Я проснулся от одного из тех кошмаров, когда не можешь шевельнуться. Сон оказался правдой; перед этим меня наверняка осветили голубым светом.

Джока не было.

Больше я никогда их не видел.

В какой-то степени я даже скучал по ним… по крайней мере по Джоку.

Стало чуть легче — не надо следить за ними, появилась роскошь вымыться. Однако порядком надоедает мерить шагами одиночную камеру.

У меня не было иллюзий по их поводу. Наберется не менее трех миллиардов человек, с которыми я скорее бы согласился делить заключение. И все же они были людьми.

В Тиме не было ничего располагающего. Он был холоден и жесток, как гильотина. Но у Джока были какие-то начальные понятия о добре и зле, иначе он не искал бы для себя оправданий. Я бы сказал, что он просто был тряпкой.

Однако я не считаю, что понять — значит простить. Если начнешь так думать, дойдешь до сентиментальных соплей по убийцам, насильникам, похитителям людей и совершенно забудешь об их жертвах. Это неправильно. Я буду плакать по людям, подобным Чибис, а не по преступникам, чьими жертвами они становятся. Я скучал по трепотне Джока, но если бы нашелся способ топить таких тварей новорожденными, я взялся бы за такую работу. Тем более таких, как Тим. И если они превратились в суп для чудовищ, об этом я никак не мог пожалеть — хотя, возможно, завтра настанет мой черед.

Может быть, в качестве супа они пережили свой звездный час…

Из бессмысленных размышлений меня вышиб взрыв, резкий треск — грохот басовых — потом вдруг упало давление. Я вскочил — каждый, кто хоть раз в жизни зависел от скафандра, никогда не останется безразличным к резкому падению давления.

Я крикнул:

— Какого черта?

Потом добавил:

— Кто там на посту — проснись, а то мы все тут скоро будем дышать чем-то холодным и разреженным.

Кислорода снаружи нет, в этом я был уверен — точнее, в этом были уверены астрономы, а мне проверять их не хотелось. Потом я сказал:

— Может, кто-то нас бомбит? Надеюсь. Или это землетрясение?

Последнее замечание было не случайным. В той статье из «Сайентифик Америкэн», где говорилось про «лето» на Плутоне, предсказывались «резкие изостатические подвижки» из-за повышения температуры. Говоря по-простому, они намекали на ситуации, когда пора хвататься за шляпу — иначе ее снесет вместе с головой.

Однажды я угодил в землетрясение. Это было в Санта-Барбаре. И сейчас мне не понадобилось много усилий, чтобы вспомнить то, что знает каждый житель Калифорнии, а приезжие усваивают с первого раза: когда земля начинает плясать джигу, выбегай на улицу!

Я не мог выбежать.

Минуты две я проверял, не прибавил ли мне сил выброс адреналина, чтобы подпрыгнуть на восемнадцать футов вместо двенадцати. Нет, не прибавил. Но я еще с полчаса этим занимался да еще ногти обкусывал. И вдруг я услышал свое имя!

— Кип! Эй, Кип!

— Чибис! — заорал я. — Сюда! Чибис!

Тишина протекла вечностью длиной в три удара сердца…

— Кип?

— Я здесь, внизу!

— Кип? Ты в этой яме?

— Да! Ты меня не видишь?

Наверху, на светлом фоне, я видел ее голову.

— Теперь вижу. Ох, Кип, я так рада!

— Тогда что же ты плачешь? Я тоже рад!

— Я не плачу, — прохлюпала она. — Ох, Кип… Кип.

— Можешь помочь мне выбраться?

— Ой… — она осмотрела дыру. — Оставайся на месте.

— Постой! — но она уже исчезла.

Не было ее и двух минут; мне показалось, что неделю. Но вот моя лапушка вернулась, да еще с нейлоновой веревкой!

— Хватайся! — прокричала она.

— Подожди секунду. Как она закреплена?

— Я тебя вытащу.

— Нет! Иначе мы оба окажемся здесь. Найди, куда ее закрепить.

— Я могу поднять тебя.

— Закрепляй! Скорее!

Она снова скрылась, оставив конец веревки у меня в руках. Скоро я услышал слабый голос:

— Готово!

Я крикнул:

— Проверка! — и выбрал слабину. Повис — веревка держала.

— Лезу! — завопил я и с последним звуком этого слова ухватился за край дыры.

Чибис бросилась ко мне, обняла одной рукой, другой сжимая Мадам Помпадур, а я обнял ее. Она оказалась еще меньше и тоньше, чем раньше.

— Ох, Кип, это было просто ужасно!

Я похлопал ее по тощим лопаткам.

— Знаю, знаю. Что делать будем? Где…

Я хотел сказать «Где Сколопендер?», но она разрыдалась.

— Кип… я думаю, она умерла!

Я и так уже был немного не в себе, но тут мозги забуксовали.

— Э-э… Кто?

Казалось, она настолько же удивилась, насколько я растерялся.

— Ну как кто, Мамми.

— Ох, — я почувствовал глубокую печаль. — Но… ты уверена? Она разговаривала со мной до самого конца — а ведь я жив.

— Да о чем ты гово… А, да не тогда, Кип, сейчас.

— Что? Она была здесь?

— Конечно. Где же еще?

Вопросик… да где угодно во вселенной. Я давным-давно решил, что Мамми здесь нет — потому что Джок об этом не трепался. Я сделал вывод, что Джок либо сказал бы, что она здесь, либо сочинил бы путаную историю — хлебом не корми. То есть он вообще про нее ничего не знал — может, и не видел ее никогда, разве что в виде горба у меня на спине.

Я был так уверен в моей логике, что потребовалось несколько минут, чтобы отбросить предубеждения и осознать факты.

— Чибис, — сказал я, — у меня такое чувство, как вроде я потерял мою собственную мать. Ты… уверена?

— Надо говорить «такое чувство, как будто», — автоматически поправила она. — Я не на сто процентов уверена… но она снаружи — так что, по всей вероятности, она мертва.

— Подожди минутку. Если она снаружи, то она в скафандре. Или нет?

— Нет, нет! У нее нет скафандра — после того как они подбили ее корабль.

Я еще больше запутался.

Мне снилось, что я дома….

От этой мелодии я встрепенулся.

— Мамми!

«Доброе утро, сынок. Я счастлива, что ты поправляешься».

— Я хорошо себя чувствую. Хорошо выспался… — я уставился на нее и брякнул: — Ты же умерла! — так и выложил.

Ее ответ прозвучал тепло, с мягким юмором. Так поправляют промашку ребенка.

«Нет, милый, я просто замерзла. Я не такая хрупкая, как тебе, может быть, показалось».

Я проморгался и снова посмотрел на нее.

— Так это был не сон?

«Нет, это был не сон».

— Мне казалось, что я дома и… — я попытался сесть, но смог только поднять голову. — Но я дома!

Это моя комната! Слева комод, за спиной Мамми — дверь в прихожую, справа мой стол, на нем стопки книг, над ним — вымпел Кентервильской школы. Над столом окно, за окном старый вяз — на ветру шелестят пронизанные солнцем листья.

Логарифмическая линейка лежала там, где я ее оставил.

В голове был туман, но внезапно я понял. Все действительно было на самом деле, мне приснился только дурацкий конец. Несомненно, что «полет на Вегу» — результат действия кодеина.

— Вы привезли меня домой?

«Мы привезли тебя домой… Это твой второй дом. Мой дом».

Кровать затряслась. Я вцепился в нее, руки не слушались. Мамми все пела:

«Тебе нельзя без своего гнездышка. Мы свили его».

— Мамми, я ничего не понимаю.

«Мы знаем, что птицу лечит ее гнездо. И мы построили его для тебя».

В ее речи не было слов «птица» и «гнездо», но по смыслу они были ближе всего.

Я глубоко вздохнул, чтобы собраться с мыслями. Я понял ее. Объяснять понятно — уж это она умела лучше всех. Комната была не моя, я был не дома — просто сделано очень похоже. Но я все никак не мог прийти в себя.

Я огляделся и подивился, как я мог ошибиться.

Свет из окна падал не в ту сторону. На потолке не было заплатки, которая появилась, когда я делал тайник на чердаке, и под молотком отвалилась штукатурка. Не там лежали тени.

Книги были аккуратными и чистенькими, как коробки с конфетами. И корешки я не мог узнать.

В общем похоже… детали не совпадали.

«Мне нравится эта комната, — пропела Мамми. — Она похожа на тебя, Кип».

— Мамми, — спросил я слабо, — как вы это сделали?

«Мы спрашивали тебя. И Чибис помогла».

Я подумал: «Но Чибис никогда не видела мою комнату». Впрочем, она видела достаточно американских домов, чтобы стать на Веге консультантом-экспертом.

— Чибис здесь?

«Она сейчас придет».

Если рядом Чибис и Мамми, все будет хорошо. Вот только…

— Мамми, я не могу шевельнуть ни рукой, ни ногой.

Она положила крошечную, теплую ладонь мне на лоб и наклонилась надо мной так, что я увидел лишь ее огромные, как у лемура, глаза.

«Ты их повредил. Теперь ты поправляешься. Не волнуйся».

Когда Мамми советует не волноваться — волноваться нечего. Я и не собирался вставать на уши; мне хватало глядеть в ее глаза. В них можно утонуть, можно нырнуть и плавать кругами.

— Хорошо, Мамми, — Я вспомнил кое-что еще. — Ты же… ты замерзла. Это правда?

«Да».

— Но… Замерзая, вода разрывает живые клетки. Это известно.

«С моим телом такого никогда не может случиться!»

— Ну… — я поразмыслил. — Только меня, пожалуйста, не купайте в жидком воздухе. Мое тело для этого не годится.

И вновь она ответила со смешком:

«Постараемся не повредить тебе. — Она выпрямилась и слегка потянулась, качнувшись, как ива. — Чувствую — идет Чибис».

В дверь постучали — еще одно несоответствие: звук не соответствовал стуку по легкой, разделяющей комнаты, двери, — и раздался голос Чибис: «Можно?». Впрочем, она не стала дожидаться ответа (я бы удивился, случись наоборот), а сразу вошла. То, что я успел увидеть за дверью, выглядело в точности как у нас дома. Они тщательно потрудились.

«Входи, милая».

— Давай-давай, Чибис. Тем более ты уже вошла.

— Не привязывайся.

— Уж кто бы говорил. Привет, детка.

— Сам детка.

Мамми пошла к двери.

«Не задерживайся, Чибис. Не надо его утомлять».

— Не буду, Мамми.

«Пока, милые».

— Когда в этом лазарете часы посещений?

— Когда она разрешит, разумеется, — Чибис стояла напротив, уперев кулаки в бока. Впервые, насколько я ее знаю, она была по-настоящему чистой — отмытые розовые щечки, волосы пушистые, лет через десять, глядишь, станет симпатичной. Одета она была как всегда, только шмотки отстираны, все пуговицы на месте, прорехи аккуратно зашиты.

— Н-да, — сказала она наконец, озабоченно вздохнув. — Наверное, тебя еще штопать и штопать.

— Меня? Да я в полном порядке! А ты как?

Она сморщила нос.

— Чуть-чуть отморозила кончик. Ерунда. А вот ты был месивом.

— Я?

— Если бы я выразилась иначе, моя мама сказала бы, что «леди так не выражаются».

— Вот и не выражайся.

— Не язви. У тебя это плохо получается.

— Может, разрешишь на тебе попрактиковаться?

Она хотела было отбрить меня в своей знакомой манере, но вдруг осеклась, улыбнулась и придвинулась. Я с ужасом подумал, что она меня поцелует. Но она только похлопала по одеялу и торжественно произнесла:

— Ради Бога, можешь быть язвой, капризой, жадиной, можешь ругать меня, можешь все, что угодно, и я даже не пискну. Я уверена, что ты сможешь перечить даже Мамми.

Не представляю, чтобы мне этого захотелось. Я сказал:

— А ты не похожа на себя, Чибис. Уже нимб появляется.

— Появился бы, если бы не ты. Хотя нет, я бы, наверное, провалилась на экзаменах для нимбоносцев.

— Думаешь? А мне вспоминается кто-то примерно твоего роста, кто тащил меня в станцию чуть ли не на спине. Как насчет этого?

Она хмыкнула.

— Это ерунда. Главное, ты установил маяк…

— Ну опять каждый о своем. Холодновато было снаружи. — Я сменил тему, от которой обоим было неловко. Я заикнулся о маяке и вспомнил кое-что еще.

— Чибис? А где мы?

— Хм? У Мамми дома, конечно. — Она оглянулась и сказала: — Ой, Кип, я забыла, на самом деле это не твоя…

— Я знаю, — перебил я. — Подделка. Сразу видно.

— Разве? — она расстроилась. — А я думала, мы отлично все устроили.

— Вы все замечательно устроили. Не понимаю, как у вас это получилось.

— Да это у тебя замечательная память. Просто фотографическая.

«И язык без костей», — добавил я про себя. Интересно, что еще я выболтал, пока валялся без сознания. И Чибис все слышала. Но не спрашивать же об этом; должны же у человека оставаться хоть какие-то секреты.

— И все же это подделка, — продолжал я. — Я знаю, что мы дома у Мамми. Но где это?

— Ой, — она посмотрела на меня круглыми глазами. — Но я же тебе говорила. Может, ты не помнишь — ты уже засыпал.

— Я припоминаю, — сказал я медленно, — кое-что. Но не понимаю смысла. Кажется, ты говорила, что мы летим на Вегу.

— Кажется, в каталогах она значится как Вега 5. Сами они называют ее… — она откинула голову и выдала трель; правда, это больше смахивало на кукареканье. — Но ведь так я еще не умела. Так что я сказала «Вега», смысл примерно тот же.

Я снова попытался сесть и не смог.

— И вот так, стоя передо мной, ты говоришь, что мы на Веге? Я имею в виду, на какой-то планете Веги?

— Ну ты же не предложил мне сесть.

На этот чибисизм я не обратил внимания. Посмотрел на солнечный свет, льющийся в окно.

— Это светит Вега?

— Что ты, это искусственное освещение. Если бы они оставили настоящий свет Веги, тут все выглядело бы, как… Как в свете электрической дуги. Вега^{37} расположена очень высоко на диаграмме Герцшпрунга-Рассела, ты же знаешь.^{38}

— В самом деле?

Вот уж чего никогда не знал, так это спектрального класса Веги. Как-то не думал, что мне это понадобится.

— Кстати! Будь осторожен, Кип, я имею в виду, когда начнешь подниматься. Тут за десять секунд можешь загореть, как за месяц на зимнем курорте — а через десять минут обуглишься.

Определенно у меня талант попадать в места с тяжелым климатом… К какому спектральному классу звезд относится Вега? К классу «А»? Или «В»? Я знал только, что она большая и яркая, больше Солнца, и расположена в созвездии Лиры.

Но как, ради Эйнштейна, мы сюда попали?

— Чибис? А до Веги далеко? То есть я хотел сказать, далеко ли до Солнца? Ты не знаешь случайно?

— Случайно знаю, — ответила она обиженно. — Двадцать семь световых лет.

— Обалдеть! Чибис, возьми вон ту логарифмическую линейку. Умеешь с ней обращаться? У меня руки не слушаются.

Она замялась.

— Зачем она тебе?

— Хочу высчитать, сколько это будет в милях.

— Да я сама посчитаю. Без всякой логарифмической линейки.

— Но с ней быстрее и надежнее. Послушай, если ты не умеешь ею пользоваться, не стесняйся, в твоем возрасте я тоже не умел. Я тебя научу.

— Я умею ею пользоваться?!! — она пришла в негодование. — Думаешь, я дура? Но я лучше так посчитаю, — она беззвучно зашевелила губами. — 159 000 000 000 000 миль.

Совсем недавно я прикидывал расстояние до Проксимы Центавра; я припомнил, сколько миль в световом году и прикинул на глаз — шесть на двадцать пять — сто пятьдесят… а где там десятичная запятая?

— Вроде бы верно.

159 000 000 000 000 миль! Столько нулей… даже неуютно.

— Конечно, верно! — отрезала она. — Я никогда не ошибаюсь.

— Господи! Прямо карманная энциклопедия!

Она потупилась.

— Но я не могу перестать быть гением.

Уж тут она сама подставилась, и я уже совсем собрался было от души отыграться — и тут увидел, какой у нее несчастный вид.

Я вспомнил, как говорил папа: «Некоторые уверяют, что лучше быть средним, чем лучшим. Такие люди с удовольствием обрежут крылья другим, потому что сами их лишены. Они презирают ум, потому что лишены его». Тьфу ты!

— Извини, Чибис, — тихо сказал я. — Я понимаю, что ты не можешь перестать быть гением. Так же, как я не могу стать… так же, как ты не можешь перестать быть маленькой, а я большим.

Она оживилась.

— Наверное, я опять захотела порисоваться. — Она крутила пуговицу. — Или решила, что ты понимаешь меня — как папа.

— Польщен. Вряд ли я тебя понимал — но отныне буду стараться.

Она продолжала теребить свою пуговицу.

— Ты и сам довольно умный, Кип. Ты ведь знаешь это?

Я ухмыльнулся.

— Будь я умным, очутился бы здесь?.. Слушай, солнышко, давай мы все-таки проверим тебя на логарифмической линейке? Мне действительно интересно.

Двадцать семь световых лет — отсюда Солнца не увидишь. Оно ведь небольшая звезда.

Она вновь замялась.

— Кип, эта линейка не годится.

— Что? Да это самая лучшая линейка, стоила она кучу…

— Кип, погоди! Это не линейка. Это кусок стола.

— Хм? — я смутился. — Я забыл. А коридор за дверью — длинный?

— Там только часть его, то, что ты отсюда видишь. Кип, линейку мы бы сделали настоящей, было бы время. Они тоже разбираются в логарифмах. Еще как разбираются!

Вот это меня и беспокоило — «было бы время».

— Чибис, а сколько времени мы сюда летели?

Двадцать семь световых лет! Пусть даже со скоростью света. Для меня-то, по Эйнштейну, они протекли незаметно — но не для Кентервиля. Папа мог уже умереть! Папа был старше мамы, он мне, в общем-то, в дедушки годился. Еще двадцать семь лет обратно — да ему за сотню перевалит! Даже мама может уже умереть.

— Сколько времени? Да нисколько.

— Нет, нет. Я знаю, этого не почувствуешь. Ты нисколько не повзрослела, я все так же лежу, обмороженный. Но все-таки это заняло по крайней мере двадцать семь лет. Разве не так?

— Кип, ты о чем?

— О теории относительности, разумеется. Слышала про такую?

— Ах, это! Конечно. Но здесь она не подходит. Такие поездки не занимают времени. Ну, минут пятнадцать на выход из атмосферы Плутона, потом примерно столько же на посадку здесь. А остальное — тьфу! Ноль.

— Но на световой скорости так не получится.

— Нет, Кип, — она нахмурилась, потом лицо ее осветилось. — Сколько времени прошло с того момента, как ты поставил маяк, до того, как они нас спасли?

— Хм, — это меня сразило. Папа не умер! У мамы даже седых волос не появится. — Около часа.

— Чуть больше. Если бы корабль стоял наготове, было бы меньше… Тогда, наверное, они нашли бы тебя в туннеле, а не я. Сообщение дошло мгновенно. Полчаса готовили корабль. Мамми была вне себя. Никогда бы не подумала, что она на это способна. Видишь ли, корабль должен постоянно быть готов к старту.

— В любое время, когда он ей понадобится?

— В любое время, постоянно. Мамми важная птица. Еще полчаса на маневры в атмосфере — и все. В реальном времени. Никаких фокусов с теорией относительности.

Я попытался привыкнуть к этой мысли. За час они покрывают двадцать семь световых лет — и еще получают нагоняй за потерянное время. Этак соседи по кладбищу дадут доктору Эйнштейну прозвище «Пропеллер», когда он начнет переворачиваться в гробу!

— Но как это может быть?

— Кип, ты знаком с геометрией? Не с Евклидовой, конечно, а с настоящей геометрией.

— Мм… Баловался с открытыми и замкнутыми искривленными пространствами, прочел популярные книги доктора Белла. Но, пожалуй, я бы не сказал, что знаю геометрию.

— Ну, по крайней мере, ты не станешь цепляться за идею, что прямая — кратчайший путь между точками. — Она сделала движение, будто обеими руками выжимала грейпфрут. — Потому что это не так. Кип, все соприкасается. Вселенную можно засунуть в ведро. Можно и в наперсток, если сложить ее так, чтобы совпадали конфигурации атомов.

Я увидел головокружительную картинку, на которой вселенная умещалась в чайной чашке. Теснились, упаковываясь, протоны и электроны — и переставали быть теми жиденькими математическими привидениями, на которые, говорят, похожи даже атомы урана. Получалось что-то вроде «первичного атома»^{39}, которым некоторые космогонисты объясняли расширение вселенной. А может, она и то, и другое — и упакованная, и расширяющаяся? Как парадокс «волны и частицы». Волна — это не частица, а частица не волна — однако все на свете представляет собой и то и другое. Если вы в это верите, вы поверите во все что угодно — а если нет, то и не пытайтесь. Даже в самих себя поверить не пробуйте, потому что и вы одновременно состоите из волн и частиц.

— Сколько измерений? — пролепетал я.

— А сколько дашь?

— Я? Ну, может, двадцать. К четырем основным по четыре дополнительных, чтобы по углам не жало.

— С двадцати все только начинается. Я не знаю, Кип; оказалось, и я геометрии не знаю. Только думала, что знаю. Так что я их принялась трясти.

— Мамми?

— Ее? Да что ты, нет! Она не знает геометрии. Необходимый минимум, чтобы провести корабль сквозь складки пространства.

— Только-то?

Мне нужно было остановиться на разрисовывании ногтей и не позволять папе соблазнить меня дальнейшим образованием. Это бесконечно — чем больше узнаешь, тем больше нужно узнавать.

— Чибис, ты знала, для чего этот маяк, да?

— Я? — Она невинно потупилась. — Ну… да.

— Ты знала, что мы полетим на Вегу.

— Ну… если бы маяк сработал. Если бы мы его вовремя включили.

— Так вот, главный вопрос. Почему ты молчала?

— Ну… — Чибис явно собиралась совсем отвинтить пуговицу. — Я не знала, насколько ты разбираешься в математике… И… к тому же ты мог начать строить из себя этакого «старшим-лучше-знать». Ведь ты бы мне не поверил?

— Я говорил Орвиллу, я говорил Уилбуру,^{40} а теперь я говорю тебе: эта штука никогда не сможет взлететь. Может, и не поверил бы, Чибис. Но в следующий раз, когда у тебя появится искушение промолчать «для моего собственного блага», вспомни, что я не цепляюсь за свое невежество. Я знаю, что я не гений, но я все же попробую пошевелить мозгами — и, возможно, даже окажусь в чем-то полезным, если буду знать, что ты замышляешь. Прекрати крутить эту пуговицу.

Она поспешно выпустила ее.

— Да, Кип. Я запомню.

— Спасибо. Еще одно. Мне крепко досталось?

— Хм! Еще как!

— Ладно… У них есть эти, гм, «корабли для складок», которые летают мгновенно. Почему же ты не попросила их подбросить меня до дому и запихнуть в больницу?

Она была в нерешительности.

— Как ты себя чувствуешь?

— Хм. Прекрасно чувствую. Только мне, кажется, сделали блокаду позвоночника или что-то в этом роде.

— Что-то в этом роде, — согласилась она. — Чувствуешь, что выздоравливаешь?

— Черт побери, я просто здоров!

— Нет. Но ты выздоровеешь, — она внимательно посмотрела на меня. — Сказать тебе как есть, Кип?

— Валяй!

— Если бы они привезли тебя на Землю, в самую наилучшую больницу, ты был бы «безнадежным случаем». Понял? Ни рук, ни ног. А здесь ты совершенно поправишься. Никаких ампутаций, ни мизинчика.

К чему-то подобному Мамми меня уже подготовила. Я лишь спросил:

— Ты уверена?

— Уверена. И в том, и в другом. Ты поправишься. — Вдруг ее лицо скривилось. — Ну и каша из тебя была! Я видела.

— Очень плохо?

— Ужасно. У меня теперь кошмары.

— Не надо было им позволять тебе смотреть.

— Они не могли мне запретить. Я ведь твоя ближайшая родственница.

— Надо же! Ты сказала им, что ты мне сестра или что-то в этом роде?

— Что? Да я и есть твоя ближайшая родственница.

Я чуть не сказал ей, чтобы не придуривалась, но вовремя прикусил язык. Мы были единственными людьми на сто шестьдесят триллионов миль. Как всегда, Чибис была права.

— Так что мне пришлось давать разрешение, — продолжала она.

— На что? Что они со мной делали?

— Ну, сначала сунули тебя в жидкий гелий. Оставили тебя там, и целый месяц использовали меня, как подопытную морскую свинку. Потом, три дня назад — три наших дня — дали тебе оттаять и начали работать. С тех пор ты поправляешься.

— А сейчас в каком я состоянии?

— Ну… ты снова отрастаешь. Регенерируешь. Кип, это не кровать. Просто так выглядит.

— А что же это?

— У нас нет для этого названия, а то, как они это называют, я не смогу произнести — слишком высокие звуки. Но все, начиная отсюда… — она похлопала по простыне, — и донизу, целая комната под тобой — все это тебя лечит. Ты весь в проводах, как эстрада на рок-концерте.

— Хотелось бы посмотреть.

— Боюсь, что нельзя. Ты еще не знаешь всего, Кип. Им пришлось срезать с тебя скафандр.

Это меня резануло по сердцу сильнее, чем известие, что я был месивом.

— Что? Оскара! Они его разрезали? Я имею в виду мой скафандр.

— Я знаю, что ты имеешь в виду. В бреду ты постоянно разговаривал с «Оскаром» — да еще и отвечал за него. Иногда кажется, что ты шизик, Кип.

— Ты спутала, малявка — это раздвоение личности. А ты, кстати, параноик.

— Да это я сто лет знаю. Но я хорошо адаптировалась. Хочешь повидать Оскара? Мамми говорила, что ты захочешь, чтобы он был рядом. — Она открыла шкафчик.

— Погоди! Ты же сказала, что его разрезали!

— Они его починили. Как новенький. Даже лучше.

«Время, милая! Помни, что я тебе говорила».

— Иду, Мамми! Пока, Кип. Я скоро еще приду. Я буду очень часто приходить.

— Ладно. Оставь шкафчик открытым, чтобы я мог видеть Оскара.

Я не стал сопротивляться — за сто шестьдесят триллионов миль от дома это бессмысленно. Но я не разговаривал с Мамми, когда садился в ее корабль.

Он выглядел как допотопный улей, настолько маленький, что казалось, с нами до космического порта он не дотянет. Мы с Чибис скрючились на полу, Мамми свернулась клубочком впереди и что-то передвинула на блестящем приспособлении, похожем на счеты; мы взлетели.

Через несколько минут злость моя прошла стадию угрюмости и потребовала немедленных объяснений.

— Мамми!

«Минутку, милый. Дай мне вывести корабль из атмосферы».

Она толкнула какой-то рычаг, корабль дернулся и стабилизировался.

— Мамми, — повторил я.

«Подожди, пока я посажу его».

Пришлось ждать. Приставать к пилоту так же глупо, как хвататься за руль автомобиля. Маленький кораблик потряхивало; наверху был, должно быть, порывистый ветер. Но пилотировала она уверенно.

Мягкий толчок, и я решил, что мы, видимо, прибыли в космопорт. Мамми повернула голову.

«Все в порядке, Кип, я чувствую твой страх и обиду. Станет ли тебе легче, если я скажу, что вам обоим не грозит никакая опасность? Что я буду защищать вас ценой моей жизни? Так же, как вы защищали меня?»

— Да, но…

«Тогда подожди. Легче показать, чем объяснить. Не закрывай шлем. Воздух на этой планете такой же, как у вас».

— Что? Хочешь сказать, мы уже там?

— Я тебе говорила, — вякнула под руку Чибис. — Р-раз! И ты там.

Я не ответил. Я ломал голову, как далеко от дома нас занесло.

«Пойдемте, ребята».

Мы отправлялись в полдень, высадились ночью. Корабль стоял на платформе, край которой терялся из виду. Звезды складывались в незнакомые созвездия; слева направо к горизонту опускалась узкая полоска, которую я счел Млечным Путем.

Так что Чибис перегнула — мы были далеко от дома, но все же в нашей Галактике; быть может, просто перелетели на ночную сторону Веги Пять.

Я услышал, как Чибис охнула, и повернулся.

У меня не хватило сил даже охнуть.

Занимая полнеба, над нами висел водоворот из миллионов, возможно, миллиардов звезд.

Видели ли вы изображения Большой Туманности Андромеды — гигантской спирали из двух изогнутых рукавов, видимой под углом? Из всех чудес неба она самая прекрасная. Здесь было похоже.

Только не фотографию мы видели, не в телескоп смотрели; мы были так близко (если можно так выразиться), что звездная спираль раскинулась через небосвод вдвое шире, чем Большая Медведица на земном небе; так близко, что отчетливо было видно и центральное ядро, и обе огромные сплетающиеся ветви. Она висела под углом, и казалась эллипсом, как и М31^{48} в Андромеде; и чувствовалась ее глубина, и ощущалась форма.

Вот тогда до меня дошло, как далеко я от дома. Дом был там, наверху, затерянный среди миллиардов звезд.

Чуть позже я заметил справа еще одну двойную спираль, почти столь же широкую, но сильнее наклонившуюся и тусклую — бледную тень нашей роскошной Галактики. Я не сразу, но догадался, что это Большое Магелланово Облако — раз уж мы находимся в Малом, и если этот могучий звездный водоворот — наша собственная Галактика. То, что я посчитал «Млечным Путем», оказалось просто одним из многих таких млечных путей: «Малое Облако, вид изнутри».

Я повернулся и снова взглянул на него. У него были те же контуры дороги, пролегающей через небо, но рядом с нашим Млечным Путем он выглядел бледным снятым молоком: примерно как наш Млечный Путь пасмурной ночью.

Уж не знаю, как Магеллановы Облака смотрятся с Земли, я не ездил южнее Рио Гранде. Но я знал, что каждое Облако — отдельная галактика, меньше нашей, но сопряженная с ней.

Я снова взглянул на нашу сверкающую спираль и ощутил такую тоску по дому, какой не чувствовал лет с шести.

Чибис льнула к Мамми, ища утешения. Та вытянулась и обняла ее.

«Ну, ну, милая! То же было и со мной, когда я, совсем маленькая, увидела это впервые».

— Мамми? — жалостливо сказала Чибис. — Где наш дом?

«Видишь вон там, справа, где исчезает внешняя ветвь? Мы прилетели из района, отстоящего от центра на две трети».

— Нет, нет! Не Вега. Я хочу узнать, где Солнце!

«А, ваша звезда… Милая, на таком расстоянии это все равно».

Мы шли по бескрайнему залу. Чем дальше, тем больше я чувствовал себя мошкой на тарелке. Чибис была рядом; ради нее я еще как-то куражился, и все же походило это на кошмар, когда снится, что ты на площади без штанов. Чибис цеплялась за руку и прижимала к себе Мадам Помпадур. Я пожалел, что на мне нет Оскара — в нем я не казался бы себе букашкой под микроскопом.

В последнюю минуту Мамми положила свою ручку мне на лоб и гипнотически впилась в глаза. Я оттолкнул ее руку и отвел взгляд.

— Нет, — сказал я ей. — Никакой подготовки! Не надо… Я знаю, ты хочешь как лучше, но… пойду без наркоза. Спасибо.

Она не настаивала, просто повернулась к Чибис. Та поколебалась, но тоже покачала головой.

— Мы готовы, — выдохнула она.

Но с каждым нашим шагом по этому огромному пустому пространству я все больше сожалел, что не разрешил Мамми избавить нас от этой нервной тряски. По меньшей мере Чибис точно следовало успокоить.

Навстречу нам от далеких стен отделились еще две мошки; когда они приблизились, я узнал их: неандерталец и легионер. Невидимая сила волочила упирающегося пещерного человека; римлянин печатал широкие, легкие и неторопливые шаги. До центра мы добрались одновременно и остановились футах в двадцати друг от друга, треугольником: Чибис и я — в одном углу, римлянин и пещерный человек по двум другим.

Я окликнул:

— Приветствую, Юний!

— Помолчи, варвар, — он огляделся, оценивая взглядом толпу у стен. Он сменил свое неопрятное облачение. Исчезли грязные обмотки; на правой голени красовались поножи. Тунику прикрывали доспехи, голову гордо увенчивал шлем с плюмажем. Сверкал металл, лоснилась вычищенная кожа.

Пока он шел, щит его по-походному висел за спиной. Остановившись, он перебросил его в левую руку. Он не взялся за меч, потому что в правой руке держал наизготовку дротик. Настороженные глаза высматривали врага.

Слева от него, как забитый зверек, съежился пещерный человек.

— Юний! — позвал я. — Послушай!

Вид этих двоих встревожил меня еще больше. Разговаривать с троглодитом было бесполезно, но, возможно, удастся объясниться с римлянином.

— Знаешь, зачем мы здесь?

— Знаю, — он горделиво воздел плечо. — Сегодня Боги испытывают нас на своей арене. Это работа для солдата и римлянина. Ты не принесешь пользы, так что не путайся под ногами. Впрочем — следи за тылом и издавай остерегающие крики. Цезарь вознаградит тебя.

Я попытался было объяснить ему, что к чему, но меня прервал громовой голос, идущий со всех сторон:

«ВЫ ПРЕДСТАЛИ ПЕРЕД СУДОМ!»

Чибис задрожала и прижалась ко мне. Я выпростал из ее судорожной хватки левую руку, заменил ее на правую, а левой обнял за плечи.

— Выше нос, напарник, — сказал я тихонько, — не дай им запугать себя.

— Я не боюсь, — прошептала она, трясясь. — Кип, давай ты будешь говорить.

— Ты так хочешь?

— Да. Тебя не так легко разозлить, как меня, — а если я разозлюсь… ну, это будет просто ужас.

— Ладно.

Нас прервал тот же плоский, гнусавый голос. Как и раньше казалось, что он звучит совсем рядом.

— Представляемое дело исходит из предыдущего. Три разновременных образца доставлены с небольшой планеты ланадорского типа, расположенной в периферийной зоне Третьей Галактики. Область крайне примитивная, цивилизованные расы отсутствуют. Представленная раса, как следует из образцов, является варварской. Ранее инспектировалась дважды; необходимость в плановой инспекции отсутствовала; в связи с предыдущим делом появились новые факты.

Голос вопросил сам себя:

— Когда проводилась последняя проверка?

И ответил себе:

— Приблизительно один период полураспада тория-230 назад.

Он добавил, явно только для нас:

— Около 80 тысяч ваших лет назад.

Юний дернул головой и огляделся, пытаясь определить, откуда исходит голос. Он явно слышал то же самое, только на своей испорченной латыни.

— Есть ли необходимость во внеочередной инспекции?

— Есть. Катастрофический разрыв непрерывности. Они развиваются с аномальной скоростью.

Бесцветный голос продолжал, обращаясь к нам:

— Я ваш судья. Многие из присутствующих здесь цивилизованных существ являются моими составляющими. Иные — зрители, также есть стажеры, а кое-кто явился специально, чтобы поймать меня на ошибке. Но это не удавалось никому за последний миллион ваших лет.

Я выпалил, не веря про себя:

— Вам больше миллиона лет?

Голос ответил:

— Я намного старше, хотя возраст составляющих меня частей различен. Отчасти я машина, которую можно ремонтировать, заменять, копировать; другие мои компоненты — живые существа, они умирают и возобновляются. Мои живые составляющие — многие тысячи (вообще-то он сказал «дюжины дюжин дюжин») цивилизованных существ со всех уголков Трех Галактик, и любая дюжина дюжин из них может слиться с моим машинным разумом для приведения меня в действие. Сейчас в меня входит двести девять специалистов, в их распоряжении находится знание, накопленное моей неживой сущностью, а также все мои способности анализировать и интегрировать.

Я резко произнес:

— Решения принимаются единогласно? — я решил, что нашел лазейку: мне никогда не удавалось перехитрить папу с мамой, но все же в далеком детстве иногда случалось запутать их так, чтобы один говорил одно, а другой — другое.

Голос мерно произнес:

— Решения всегда принимаются единогласно. Будет лучше, если вы сочтете меня единой личностью.

Он продолжал, обращаясь к аудитории:

— Была проведена стандартная процедура отбора образцов. Современный образец дублирован; промежуточный контрольный образец — носящий одежду индивидуум, взятый методом случайной выборки приблизительно один период полураспада радия-226 назад… — голос пояснил: —…около 16 сотен ваших лет назад. Исходный контрольный образец взят стандартным методом, в период, отдаленный от предыдущего двадцатикратно.

Голос вопросил себя:

— Почему образцы разделены столь короткими промежутками?

— Потому что у этих особей очень короткие жизненные циклы. Этот вид быстро эволюционирует.

Объяснение, видимо, было удовлетворительным, потому что он продолжал:

— Первым будет давать показания самый младший образец.

Я решил, что он имел в виду Чибис, она тоже так подумала и сжалась в страхе. Однако голос принялся что-то нечленораздельно лаять, и пещерный человек дернулся. Он ничего не ответил; только еще больше съежился.

Голос снова залаял.

Затем сказал:

— Есть замечание.

— Говори.

— Это существо не является предком остальных.

Голос машины выразил некое недоумение, словно мой непреклонный зеленщик обнаружил соль в своей сахарнице.

— Образец изъят корректно.

— Тем не менее, — произнес тот же голос, — это некорректный образец. Необходимо пересмотреть все относящиеся к делу данные.

На долгие пять секунд воцарилась тишина. Затем голос заговорил снова:

— Это несчастное существо не является предком остальных; он всего лишь дальний родственник. У него нет собственного будущего. Он должен быть немедленно возвращен к тем пространственно-временным параметрам, откуда был изъят.

Неандертальца немедленно уволокли прочь. Я посмотрел вслед ему с чувством потери. Сначала я его боялся, потом презирал, стыдился. Он был труслив, грязен, от него воняло. Даже собака больше похожа на человека. Но за последние пять минут я счел его собратом — каким бы отвратительным он ни казался. Может, он и не был моим прадедушкой, но я не собирался отказываться даже от самых жалких своих родственников.

Голос вступил в спор с самим собой, решая, правомерно ли продолжать процесс. Наконец он постановил:

— Обследование будет продолжено. Если не будет выявлено достаточно фактов, суду будет представлен другой удаленный образец по прямой линии родства. Юний.

Римлянин выше поднял свой дротик.

— Кто взывает к Юнию?

— Выступи вперед и держи ответ.

Как я и опасался, Юний объяснил голосу, куда тому следует отправиться и что там делать. Последовал английский перевод. Никак нельзя было оградить Чибис от таких выражений. Впрочем, уже было все равно, будет ли Чибис защищена от «неподобающих для леди» высказываний.

Бесстрастный голос невозмутимо продолжил:

— Это твой голос? Это твое свидетельство?

Вступил другой голос, в котором я узнал речь римлянина. Он отвечал, расписывал битвы, рассказывал, как поступают с пленными. Все это мы услышали по-английски, но и перевод сохранил высокомерные интонации Юния.

Юний выкрикнул: «Колдовство!» и сделал пальцами рога, отпугивая нечистую силу.

Запись окончилась.

— Речевые данные совпадают, — сухо произнес голос. — Запись будет приложена.

Он принялся мытарить Юния, выспрашивал подробности о том, кто он, почему оказался в Британии, что там делал и почему нужно служить Цезарю. Сначала Юний отвечал односложно, потом — и вовсе перестал. Он испустил воинственный клич, отдавшийся эхом под гигантскими сводами, размахнулся и метнул дротик.

Дротик упал не слишком далеко. И все же, думаю, он побил олимпийский рекорд.

Я обнаружил, что ору, как болельщик.

Пока дротик еще летел, Юний обнажил меч. Он взмахнул им, словно гладиатор, выкрикнул: «Слава Цезарю!» и принялся говорить.

Как он их разнес! Он высказал все, что думает о тварях, которых нельзя счесть не только гражданами, но даже варварами.

Я подумал: «Ну, пошла заварушка… Бедное человечество, ты получишь по полной программе!».

Юний все кипятился, взывал к богам, угрожал карами и расправой, нимало не стесняясь в выражениях и описывая неаппетитные подробности. Я надеялся, что, несмотря на перевод, Чибис поймет не все. Но она, похоже, понимала достаточно; даже чересчур много.

Я начал гордиться этим римлянином. Сколопендер излучал зло; римлянин — нет. Несмотря на всю свою спесь, невежество и грубость, тертый старый сержант обладал храбростью, отвагой и человеческим достоинством. Может, он и был негодяем — но такие негодяи мне по вкусу.

Он закончил вызовом выходить на бой: либо по одному, либо «черепахой», и тогда он покончит с ними разом. «Я сделаю из вас погребальный костер! Я закалю мой клинок в ваших кишках! Я, стоя на пороге смерти, воздвигну над могилой свободного римлянина курган из тел врагов Цезаря!»

Ему пришлось перевести дух. Я вновь закричал ему в поддержку, Чибис вторила. Он оглянулся через плечо и ухмыльнулся:

— Я буду валить их, парень, а ты перерезай им глотки! Жаркое предстоит дело!

Холодный голос произнес:

— Пусть будет он возвращен к тем пространственно-временным параметрам, откуда был изъят.

Невидимые руки потащили разъяренного Юния. Он взывал к Марсу и Юпитеру, размахивал мечом. Меч его прочертил в полу борозду, потом сам собой поднялся и вошел в ножны. Юния быстро относило; я потряс ему сцепленными руками и завопил:

— Прощай, Юний!

— Прощай, парень! Они трусы! — он силился разорвать свои путы. — Это просто мерзкое колдовство!

И он исчез.

— Клиффорд Расселл…

— А? Я здесь.

Чибис сжала мою руку.

— Это твой голос?

— Одну минутку… — сказал я.

— Говори.

Я вздохнул. Чибис придвинулась поближе и прошептала:

— Постарайся, Кип. Они не шутят.

— Постараюсь, малышка, — прошептал я, и продолжал: — Что здесь происходит? Мне сказали, что вы намерены судить человеческую расу.

— Это верно.

— Но вы не вправе. У вас нет достаточных оснований. Это ничем не лучше колдовства, как и сказал Юний. Вы привезли пещерного человека — потом решили, что это ошибка. Но это не единственная ваша ошибка. Здесь был Юний. Каким бы он ни был, а я не стыжусь его; я горжусь им. Но он не мой современник. Он мертв уже две тысячи лет — если, конечно, вы отправили его обратно — и так же мертв весь его мир. Хороший или плохой, он не представляет сегодня человеческую расу.

— Это мне известно. Вы двое — контрольный образец вашей расы в настоящем.

— Да — но мы тоже не критерий. Чибис и я так же далеки от среднего человека, как и любой. Конечно, ни она, ни я не ангелы. Если вы судите нашу расу за ее поступки, то вы совершаете огромную несправедливость. Судите нас, стоящих перед вами, — или меня, во всяком случае…

— И меня!

— …за все, что я совершил. Но не заставляйте отвечать за мои проступки мой народ. Это не научный подход. Это математически некорректно.

— Это корректно.

— Нет. Люди — не молекулы; они разные. — Я решил не спорить по поводу юрисдикции: сколопендер уже испоганил этот подход.

— Согласен, люди не молекулы. Но они и не личности.

— Они личности!

— Они не являются независимыми личностями; они — части единого организма. Каждая клетка вашего тела содержит полную информацию. По трем клеткам организма, который вы называете человеческой расой, я могу предсказать будущие возможности и ограничения этой расы.

— У нас нет ограничений! Нельзя предсказать, каким будет наше будущее.

— Возможно, у вас и нет ограничений, — согласился голос. — Это мы определим. Однако, честно говоря, это не пойдет вам на пользу. Ведь ограничения есть у нас.

— Что?

— Вы неправильно понимаете цель данного обследования. Вы говорите о «справедливости». Я знаю, что вы понимаете под этим. Однако никакие две расы не договорятся о значении этого термина, как бы он ни звучал в их языках. Мы не занимаемся здесь этим вопросом. Это не суд справедливости.

— Тогда что же это?

— Вы бы назвали это «Советом Безопасности». Либо «комитетом бдительности».^{52} Определение не важно; моя единственная цель — исследовать вашу расу и определить, не представляете ли вы угрозы для нас. Если да, я немедленно избавлюсь от вас. Единственный надежный способ предотвратить смертельную опасность — это уничтожить ее в зародыше. То, что мы узнали о вас, заставляет предполагать, что когда-нибудь вы сможете угрожать безопасности Трех Галактик. Теперь определим факты.

— Но вы сказали, что необходимы по крайней мере три образца. Пещерный человек вам не подошел.

— У нас есть три образца, вы вдвоем и римлянин. Однако факты могут быть установлены и по одному образцу. Использование трех — давняя традиция, осторожная привычка все проверять и перепроверять. Я не способен обеспечить справедливость, но я хочу убедиться, что не допускаю ошибки.

Я собирался сказать, что он ошибается, хоть ему и миллион лет отроду. Но голос зазвучал вновь:

— Я продолжаю обследование. Клиффорд Расселл, это твой голос?

Мой голос зазвучал снова — это снова был мой надиктованный отчет, но теперь совершенно полный — сочные прилагательные, пристрастия, комментарии — вплоть до моих запинок.

Я послушал некоторое время, поднял руку.

— Верно, это мои слова.

Запись остановилась.

— Подтверждаешь ли ты сказанное?

— Хм. Да.

— Желаешь ли ты что-либо добавить, убрать или изменить?

Я задумался. Кроме нескольких пассажей, которые я вставил позднее, отчет был последовательным.

— Нет. Я подтверждаю сказанное.

— А это тоже твой голос?

На этот раз я замешкался. Звучала та бесконечная запись, которую я делал для Профессора Джо, насчет — ну, насчет всего на свете… земной истории, обычаев, народов, механизмов. До меня дошло, почему Проф носил тот же значок, что и Мамми. Как это называется… «подсадная утка». Старый добрый никчемный Профессор Джо был стукачом.

Мне стало противно.

— Дайте еще послушать.

Они не возражали. На самом деле я не слушал; я пытался вспомнить, что еще я наговорил, какие мои слова используют против человеческой расы. Крестовые походы? Рабство? Газовые камеры в Дахау? Сколько же я всего разболтал?

Запись все звучала. Ну, это надолго, будем стоять, пока не врастем в пол.

— Это мой голос.

— Ты подтверждаешь и это? Или хочешь что-то исправить, пересмотреть или дополнить?

Я осторожно спросил:

— Можно переделать все целиком?

— Как хочешь.

Я хотел было сказать, что запись никуда не годится, что ее нужно стереть и переписать. Но сотрут ли они? Или сохранят обе и сравнят? Я не погнушался бы и соврать; добродетельный девиз «говори правду, и будь что будет!» неуместен, когда твоя семья, друзья и вся раса поставлены на карту.

А вдруг они поймают меня на лжи?

«Мамми велела говорить правду и не бояться».

«Но она не на нашей стороне!»

«Ну конечно, на нашей».

Пора было отвечать. Я был так растерян, что не мог собраться с мыслями. Профессору Джо я старался говорить правду… что ж, возможно, кое-что я затушевал, не распространялся о всяких газетных ужасах. Но в сущности говорил правду.

Сделаю ли я это лучше, припертый к стенке? Позволят ли мне начать с чистого листа, примут ли все, что я смастерю? Или сам факт того, что я изменил свой рассказ, будет использован для осуждения нашей расы?

— Я подтверждаю это!

— Факты обобщены. По их собственному свидетельству, это дикие и жестокие существа, подверженные всем мыслимым порокам. Они поедают друг друга, морят друг друга голодом, убивают своих соплеменников. У них отсутствует искусство, наука находится в зачаточном состоянии, однако их склонность к самоистреблению такова, что даже крохи добытого знания они используют для уничтожения друг друга в межплеменных войнах. Потенциально они могут в этом преуспеть. Однако если по какой-либо несчастливой случайности им удастся выжить, они неизбежно рано или поздно достигнут звезд. Следует оценить вероятности: как быстро они достигнут нас, если выживут, и каковы будут тогда их возможности.

Голос продолжал, обращаясь к нам:

— Это веские аргументы против вас — дикарей, наделенных высоким интеллектом. Что вы можете сказать в свою защиту?

Я глубоко вздохнул и попытался успокоиться. Я знал, что мы проиграли… и все же должен был сделать еще одну попытку.

Припомнив, как говорила Мамми, я начал:

— Собратья-наставники!

— Поправка. Мы не твои Наставники, и еще не ясно, способны ли мы общаться на равных. Если хочешь обратиться, можешь называть меня «Модератор».

— Да, господин Модератор…

Я попытался вспомнить, что говорил Сократ своим судьям. Он, как и мы, заранее знал, что его осудят — но каким-то образом все же одержал верх, даже выпив цикуту.

Нет! Мне не поможет «Апология Сократа» — он потерял только свою жизнь. А сейчас речь шла о целом мире.

— …вы сказали, что у нас нет искусства. Видели ли вы Парфенон?

— Взорванный во время одной из ваших войн.

— Лучше взгляните на него, прежде чем придадите нам вращение — иначе кое-что упустите. Читали ли вы нашу поэзию? «Окончен праздник. В этом представлении актерами, сказал я, были духи. И в воздухе, и в воздухе прозрачном, свершив свой труд, растаяли они. Вот так, подобно призракам без плоти, когда-нибудь растают, словно дым, и тучами увенчанные горы, и горделивые дворцы, и храмы, и даже весь — о да, весь шар земной».^{53}

Мой голос прервался. Я слышал, как рядом всхлипывает Чибис. Не знаю, почему я выбрал эти строки, — говорят, подсознание ничего не делает случайно. Видимо, так должно было быть.

— Все это может случиться, — прокомментировал безжалостный голос.

— Думаю, наша жизнь — вовсе не ваше дело, раз мы вас не трогаем…

Я чуть не плакал от растерянности.

— Это стало нашим делом.

— Мы не подданные вашего правительства и…

— Поправка. Три Галактики — это не правительство; на таком обширном пространстве, с такими разными культурами не могло бы работать никакое правительство. Мы сформировали полицейские районы для самозащиты.

— Но даже если так, мы не беспокоили ваших полицейских. Мы сидели себе на заднем дворе (лично я был у себя на заднем дворе!), когда появились эти сколопендеры и начали нас тиранить. Мы-то вас не трогали.

Я запнулся, подбирая слова. Я не мог сказать: «Мы больше не будем», не мог отвечать за все человечество — машина знала это так же, как и я.

— Запрос.

Он снова говорил сам с собой.

— Эти существа кажутся идентичными Древней Расе, если не считать некоторых мутаций. Из какой они части Третьей Галактики?

Он ответил себе, назвав координаты, которые для меня ничего не значили.

— Но они не принадлежат к Древней Расе; это бабочки-поденки. В этом-то и опасность; они слишком быстро изменяются.

— Кажется, несколько периодов полураспада тория-230 назад Древняя Раса потеряла в этом районе корабль? Не могло ли это стать причиной расхождений с первым образцом?

Голос ответил твердо:

— Несущественно, происходят ли они от Древней Расы. Обследование продолжается; необходимо принять решение.

— Решение должно быть неоспоримым.

— Оно таким и будет.

Бесплотный голос продолжал, уже для нас:

— Можете ли вы что-либо добавить в свою защиту?

Я подумал, как пренебрежительно прошлись по нашей науке. Я хотел было сказать, что всего за два столетия мы прошли путь от силы мышц до атомной энергии — но побоялся, что этот факт может быть использован против нас.

— Чибис, ты можешь что-нибудь придумать?

Неожиданно она выступила вперед и крикнула в воздух:

— А разве не важно, что Кип спас Мамми?

— Нет, — ответил холодный голос. — Это иррелевантно.

— Но это должно считаться! — она снова плакала. — Как вам не стыдно! Хулиганы! Трусы! Да вы хуже сколопендеров!

Я оттащил ее назад. Она уткнулась мне в плечо и затряслась в рыданиях. Потом прошептала: «Прости, Кип. Я не хотела. Кажется, я все испортила».

— Мы и так наворотили — хуже некуда, солнышко.

— Имеете ли вы что-либо еще сказать? — неумолимо продолжал старый Безлицый.

Я оглядел зал. «…Когда-нибудь растают, словно дым, и тучами увенчанные горы, и горделивые дворцы и храмы, и даже весь — о да, весь шар земной…»

— Только одно! — с яростью выложил я. — Я не в защиту, вы не желаете слушать защиту. Ладно, заберите нашу звезду… Заберите, если сможете… думаю, сможете. Давайте! Мы сами сделаем себе звезду! А потом, в один прекрасный день, мы вернемся и переловим вас — всех вас!

— Так им, Кип! Так им!

Никто не стал кричать на меня. Я вдруг почувствовал себя ребенком, который попал впросак и не знает, как это исправить.

Но я говорил то, что думал. Конечно, я и сам не верил в свои угрозы. Мы пока этого не можем. Но мы бы постарались. «Умри, сражаясь!» — самый гордый лозунг человечества.

— Это не исключено, — продолжал тот же раздражающий голос. — Вы закончили?

— Я закончил.

Мы все закончили… каждый из нас.

— Выскажется ли кто-то в их защиту? Люди, выступит ли за вас какая-либо раса?

Хм, если бы мы знали хоть одну расу! Разве что собак… возможно, собаки могли бы выступить.

— Я выступаю за них!

Чибис резко вздернула голову.

— Мамми!

Та вдруг оказалась перед нами. Чибис попыталась подбежать к ней и ударилась о невидимый барьер. Я схватил ее.

— Полегче, солнышко. Ее там нет — это что-то вроде телевидения.

— Собратья-наставники! За вами преимущества множества разумов и знаний…

Странно было наблюдать, как она поет, и слышать английскую речь; даже в переводе сохранялась ее певучесть.

— …но я знаю их. Это правда, что они необузданны — особенно младшая, — но это необузданность возраста. Можем ли мы ожидать зрелой сдержанности от расы, представители которой обречены умирать в раннем детстве? А разве сами мы обходимся без насилия? Разве не мы сегодня убили миллиарды существ? Сможет ли хоть одна раса выжить без воли к борьбе? Верно, что эти существа подчас агрессивнее, чем требует необходимость или мудрость. Но, собратья-наставники, они еще так молоды! Дайте им время повзрослеть.

— Повзрослеть — это именно то, чего мы боимся. Ваша раса чересчур сентиментальна; это обесценивает ваше суждение.

— Неверно! Мы сострадательны, но не глупы. Я лично непосредственно принимала участие в вынесении многих, многих отрицательных решений. Вы знаете об этом; это есть в ваших записях — я же предпочитаю об этом не помнить. Но и опять я буду принимать такие решения. Если ветвь неизлечимо больна, ее следует удалить. Мы не сентиментальны; мы наилучшие из наблюдателей, которых вы когда-либо находили, потому что делаем дело без гнева. Мы беспощадны ко злу. Однако мы любовно снисходим к ошибкам ребенка.

— Вы закончили?

— Я утверждаю, что эту ветвь не следует удалять! Я закончила.

Фигура Мамми исчезла. Голос продолжал:

— Выступит ли в их пользу еще какая-либо раса?

— Выступлю я.

Там, где только что стояла Мамми, оказалась огромная зеленая обезьяна. Она уставилась на нас, потрясла головой, потом неожиданно перекувыркнулась и принялась смотреть на нас меж собственных ног.

— Я не являюсь их другом, но я сторонник «справедливости». Этим я отличаюсь от моих коллег в Совете. — Она быстро перевернулась несколько раз. — Как сказала наша сестра, раса эта молода. Дети моей собственной благородной расы кусают и царапают друг друга — иногда до смерти. Даже я вел себя так в свое время.

Обезьян подпрыгнул, приземлился на руки и выдал кульбит.

— И разве кто-то здесь возьмется отрицать, что я цивилизован?

Он остановился, поскребся и внимательно осмотрел нас.

— Они звероподобные дикари, я не понимаю, как кто-то может питать к ним симпатию, но я говорю: дайте им шанс!

Изображение обезьяны пропало.

Голос сказал:

— Можете ли вы что-либо добавить, прежде чем решение будет принято?

Я начал говорить: «Нет, кончайте эту волынку…», но Чибис схватила меня за ухо и зашептала. Я послушал, кивнул и продолжил:

— Господин Модератор — если мы будем осуждены, не могли бы вы задержать палачей настолько, чтобы мы могли попасть домой? Мы знаем, что вы можете доставить нас всего за несколько минут.

Голос ответил не сразу.

— Почему вы хотите этого? Как я объяснил, лично вас не судят. Есть договоренность оставить вас в живых.

— Мы знаем. Но хотим оказаться среди своих, вот и все.

Снова секундное колебание.

— Это будет исполнено.

— Достаточны ли факты для вынесения решения?

— Да.

— Каково решение?

— Эта раса будет подвергнута повторному обследованию через десять периодов полураспада радия. На этом промежутке существует риск ее самоуничтожения. Ей будет оказана помощь против такого риска. Во время испытательного срока за ней будет наблюдать Мать-Хранительница… — машина пропела настоящее имя Мамми, — полицейский соответствующего сектора, которая будет немедленно докладывать обо всех угрожающих изменениях. В течение этого срока мы желаем данной расе успешного прогресса и совершенствования. Теперь же они должны быть возвращены к тем пространственно-временным параметрам, откуда были изъяты.

Я считал, что приземляться в Нью-Джерси, не имея полетного задания, чрезвычайно опасно. Вблизи Принстона тьма стратегических объектов; нас могли обстрелять чем угодно, вплоть до атомных ракет. Но Мамми снисходительно промурлыкала: «Думаю, до этого не дойдет».

И не дошло. Она посадила нас на околице, спела прощальную песенку и исчезла.

Конечно, нет ничего незаконного в том, чтобы прохаживаться по ночным улицам города в скафандрах, да еще с тряпичной куклой в руках. Но подозрения это вызывает — и нас замели полицейские. Они позвонили отцу Чибис, и уже через двадцать минут мы сидели в его кабинете, попивали какао с пшеничными хлопьями и разговаривали.

Маму Чибис чуть не хватил удар. Пока тянулась наша история, она так часто приговаривала: «Поверить не могу!», что профессор Райсфельд сказал:

— Прекрати, Дженис. Или иди спать.

Я ее не виню. Ее дочь пропала на Луне и считалась погибшей — и вот она чудесным образом возвращается на Землю. Но профессор Райсфельд нам поверил. Как у Мамми был дар «понимания», у него был дар «осмысления данных». Когда появлялся факт, он отбрасывал теории, которые не соответствовали этому факту.

Он обследовал скафандр Чибис, велел включить шлем, зажег свет, чтобы сделать шлем непрозрачным… Потом потянулся к телефону.

— Это должен увидеть Дарио.

— В полночь, Курт?

— Хоть бы и так, Дженис. Армагеддон не станет ждать до понедельника.

— Профессор Райсфельд!

— Да, Кип?

— Может, сначала вы захотите посмотреть другие вещи.

— Хм.

Я выгреб все из карманов Оскара — оба маяка, по одному на каждого из нас, листы металлической «бумаги», покрытой уравнениями, обе «счастливки» и две серебристые сферы. По пути на Землю мы останавливались на Веге Пять, где провели большую часть времени под неким гипнозом, пока Профессор Джо с еще одним коллегой выкачивали из нас познания о земной математике. Они не изучать ее хотели — о нет! Им нужен был наш язык математических символов, от радикалов и векторов до таинственных закорючек теоретической физики, чтобы они смогли обучать нас; результаты были записаны на металлической бумаге.

Сначала я показал профессору Райсфельду маяки.

— Сектор Мамми включает теперь и Землю. Мамми велела задействовать маяк, как только она нам понадобится. Она всегда будет рядышком — самое большее за тысячу световых лет. Но она прилетит даже издалека.

— Ага, — он посмотрел на мой маяк. Он был меньше и аккуратнее того, смастеренного на Плутоне. — Нельзя ли разобрать его?

— Э-э, там заключена огромная энергия. Он может взорваться.

— Возможно, — он задумчиво протянул маяк обратно.

Что такое «счастливки», трудно объяснить. Они выглядят как те маленькие абстрактные безделушки, которые покупают не только, чтобы рассматривать, но и чтобы вертеть в руках. Моя была из чего-то вроде обсидиана, но теплая и мягкая; у Чибис она походила на яшму. Она действует, когда прижмешь ее к голове. Я дал профессору Райсфельду попробовать, и на лице его отразилось благоговение — кажется, что ты в объятиях Мамми, чувствуешь тепло, безопасность и понимание.

Профессор сказал:

— Она любит тебя. Не для меня эта штука… Извини.

— Она и вас любит.

— Да?

— Она любит все маленькое и беспомощное. Поэтому-то она и Мамми.

Я и сам не сообразил, что ляпнул. Но он не обиделся.

— Так ты говоришь, она полицейский?

— Ну, скорее инспектор по делам несовершеннолетних — а мы живем в трущобном районе, на задворках и в ужасных условиях. Иногда ей приходится делать то, что ей не нравится. Но она хороший полицейский, а ведь кому-то надо делать и грязную работу. И она не может бросить своих подопечных.

— Мне кажется, она не способна кого-нибудь «бросить».

— Хотите попробовать еще раз?

— Не возражаешь?

— Конечно, нет, оно ведь не кончается.

Он попробовал, и вновь расплылся в улыбке. Он взглянул на Чибис, спавшую, уткнувшись в пшеничные хлопья.

— Я не стал бы беспокоиться о своей дочери, если бы знал, что она под присмотром Мамми. И твоим.

— Мы были одной командой, — объяснил я. — Без Чибис я бы не справился. У нее огромная сила духа.

— Порой даже чересчур.

— Иногда без этого «чересчур» не обойтись. Вот на этих шариках все записано. У вас есть магнитофон, профессор?

— Конечно, сэр.

Мы включили магнитофон, и серебристый шарик выдал на него информацию. Пленка была необходима, потому что шарики оказались одноразовыми, потом молекулы теряли упорядоченность. Я показал профессору металлическую бумагу и попытался прочесть, но узнал лишь разрозненные значки. Профессор дошел до середины страницы и остановился.

— Лучше я сделаю несколько телефонных звонков.

Гипоксией называется нехватка кислорода (примеч. автора).

До завтра, дружище (исп.).

«Трое в лодке, не считая собаки» — веселая повесть о путешествии на лодке по Темзе трех друзей и их собаки Монморенси, написанная Джеромом Клапка Джеромом (1859–1927) и впервые опубликованная издательством Арроусмита (Англия) в 1889 году.

Томас Кук (1808–1892) — основатель туристической компании «Кук и сын», предоставляющей клиентам индивидуальные туры по всему миру.

Массачусетский технологический институт, расположенный на Восточном побережье США, один из известнейших учебно-научных центров мира.

Мартин Ван Бюрен (1782–1862) — восьмой президент США, в 1837 году предложил создать независимое казначейство, поддерживал южные штаты в вопросе о рабстве, но выступал против его распространения на новые территории.

Станфорд, частный университет, основан в Калифорнии в 1885 году; одно из престижных и элитарных высших учебных заведений Западного побережья.

Коммодор, в военно-морских силах Великобритании и США воинское звание, промежуточное между капитаном 1 ранга и контр-адмиралом.

Точнее «Гудьер тайр энд раббер», монополия, основанная в 1898 году и являющаяся главным производителем синтетического каучука в США и Великобритании. Названа фирма по имени американского изобретателя Чарлза Гудьера (1800–1860), открывшего процесс вулканизации резины.

«Оскар, механический человек» — герой комикса, публиковавшегося в США в начале 40-х годов.

Адиабатический процесс — термодинамический процесс, при котором система не нагревается извне и не выделяет тепло, что возможно при наличии термоизолирующей оболочки.

то есть политехнический институт Ренеселлера (Троя, штат Нью-Йорк), одно из старейших частных высших учебных заведений США. Основан в 1824 г. С. Ван Ренеселлаером. И калифорнийский технологический институт — одно из самых престижных технических высших учебных заведений США, ведущее свою историю от небольшой школы искусств и ремесел, которую в 1891 г. основал в Пасадене преподобный Эймос Труп. В годы Второй мировой войны КалТех выполнял военную программу по созданию новых видов вооружения. Организованная на этой базе лаборатория реактивного движения создала в 1958 первый американский спутник, а затем по заказу NASA серию космических зондов, в том числе «Маринер», «Викинг» и «Вояджер».

День труда — общенациональный праздник в США, отмечаемый в первый понедельник сентября с 1882 года. На следующий день начинаются занятия в школах.

Командор Комета — герой популярного в начале пятидесятых комикса за авторством Эдгара Рэя Меррита, мутант, разум которого далеко превзошел мыслимые для обычного человека пределы.

Карнеги — технологический институт с четырехгодичным курсом обучения, то есть не дающий полного диплома, а выпускающий с обычной степенью бакалавра. Расположен он в Питтсбурге, штат Пенсильвания; это частное учебное заведение, основанное в 1890 году.

Маркиза Помпадур, Жанна-Антуанетта Пуассон (1721–1764) — фаворитка французского короля Людовика XV, обладала огромным влиянием на политику, основала фарфоровый завод в Шевре, была известной покровительницей искусств и литературы, благоволила к писателю и философу Вольтеру.

Бритва Оккама — тезис, сформулированный английским философом-схоластом, логиком, известным церковно-политическим писателем, францисканским монахом Вильямом Оккамом (ок. 1285–1349) и гласящий: «Лишние сущности должны быть отсечены», то есть в расчет следует принимать лишь то, что может быть выведено из опыта или интуитивного знания.

Хайденский планетарий — планетарий, построенный на деньги фонда Чарльза Хайдена; один находится в Музее науки в Бостоне, второй в Американском музее естественной истории в Нью-Йорке.

Эта постановка осуществлена Орсоном Уэллсом, знаменитым американским кинорежиссером 30 октября 1938 года по роману Герберта Уэллса «Война миров»; для убедительности действие было перенесено в Америку конца тридцатых, а инсценировка была сделана в стиле репортажа с места событий. Слушатели приняли все за чистую монету, началась паника, хотя успокаивали их и пресса, и полиция, и даже национальная гвардия.

Барсумом называется Марс в марсианской эпопее Эдгара Раиса Берроуза (1875–1950).

Главный герой наиболее значительного из сохранившихся памятников древнего англосаксонского эпоса — поэмы «Беовульф», в основе которой лежат сказания, восходящие к I–VI векам н. э.

Герои целой серии памятников средневековой западноевропейской литературы. Легенда о них кельтского происхождения. Сюжет — трагическая любовь Изольды, жены корнуэльского короля, к племяннику ее мужа, — впервые был обработан французскими поэтами Берулем и Тома в семидесятых годах XII века. К нему обращались Готфрид Страсбургский, А. Шлегель, В. Скотт, К. Иммерман, Р. Вагнер.

Фетиошзм — культ неодушевленных предметов (фетишей), наделенных, по представлениям верующих, сверхъестественными свойствами; был распространен у всех первобытных народов, а пережитки его в различных формах встречаются и по сей день. Анимизм — вера в существование души, в том числе — в одушевление предметов.

Морж и Плотник — персонажи из повести английского писателя Льюиса Кэрролла (1832–1898) «Алиса в стране Чудес» (1865).

то есть в частном учебном заведении в городе Дарэм, штат Северная Каролина, основанном в 1934 году.

Имеется в виду сцена из романа американской писательницы Гарриет Бичер-Стоу (1811–1896) «Хижина дяди Тома» (1852), когда героиня бежит по льдинам во время ледохода, спасаясь от погони.

Логарифмическая линейка — аналоговое вычислительное устройство, позволяющее выполнять различные математические действия, в том числе умножение, деление, возведение в степень (чаще всего в квадрат и куб), вычисление логарифмов, тригонометрических функций и другие операции. Принцип действия логарифмической линейки основан на том, что умножение и деление чисел заменяется, соответственно, сложением и вычитанием их логарифмов. Простейшая логарифмическая линейка состоит из двух шкал в логарифмическом масштабе, способных передвигаться относительно друг друга. Более сложные линейки содержат дополнительные шкалы и прозрачный бегунок с несколькими рисками. На обратной стороне линейки могут находиться какие-либо справочные таблицы. Выражение «человек с логарифмической линейкой» равнозначно определению ученого или инженера.

Дэвид Крокет (1786–1836) — одна из самых популярных личностей в истории молодой Америки, герой фронтира, родился и вырос в штате Теннесси, во время Крикской войны (1813–1814) был разведчиком. Приобрел славу незаурядного охотника, участвовал в войне за независимость Техаса, куда уехал, проиграв выборы в Палату представителей в 1835 г. Погиб в крепости Аламо. Стал героем северо-американского фольклора.

Из трагедии Шекспира «Макбет» (акт V, сцена 8), перевод Ю. Корнеева.

Ахиллес и черепаха — по мнению древнегреческого философа Зенона из Элей (ок. 490–430 до н. э.) бегущий Ахиллес никогда не перегонит черепаху, поскольку пока он делает свой шаг, она тоже успевает сделать свой, а значит, он может лишь догонять ее, бесконечно к ней приближаясь.

May-day — радиотелефонный международный сигнал бедствия, его полагается повторять трижды и завершать словом ici (здесь). Иногда этот сигнал буквально переводят с английского как «майский день», иногда возводят к фанцузскому m'aidez (помогите), тем не менее сигнал был выбран ради фонетического удобства.

Клайд Уильям Томбо (1906–1997) — американский астроном, в 1929 г. включился в многолетнюю программу поиска планеты X за Нептуном, начатую еще в 1905 основателем обсерватории Пер-сивалем Лоуэллом. 18 февраля 1930, сравнивая фотопластинки за 23 и 29 января, на которых была зафиксирована область близ звезды Дельта Близнецов, Томбо заметил смещение слабого звездообразного объекта 14,5 звездной величины. Последующие наблюдения подтвердили, что это новая планета. Официально об открытии девятой планеты Солнечной системы, названной Плутоном, было объявлено 13 марта 1930 г., в день 75-летия Лоуэлла. Сам Лоуэлл не дожил до этого события, но его имя было увековечено в названии планеты, две первые буквы которого соответствуют инициалам известного астронома.

Кабан-бородавочник, парнокопытное животное, родственник свиньи, с длиной тела до полутора метров; обитают в саваннах и редкостойных лесах Африки, к югу от Сахары.

О. Генри (Уильям Сидней Портер, 1862–1910) — американский писатель. В 1894 редактор-издатель юмористического еженедельника, в котором публикует свои первые литературные опыты. Работал кассиром-бухгалтером в банке, был обвинен в растрате, полгода скрывался от суда в Гондурасе; вернувшись, провел в заключении более 3 лет (1898–1901). В тюрьме писал рассказы, некоторые из них были опубликованы в нью-йоркских журналах. Автор сборников рассказов «Четыре миллиона» (1906), «Горящий светильник» (1907), «Сердце Запада» (1907) и др., романа «Короли и капуста» (1904) — фактически цикла связанных общим сюжетом новелл. Произведения О. Генри отличаются изобретательной фабулой, неожиданными развязками, насмешливым юмором. Они образуют сказочно-авантюрную эпопею американской жизни начала XX века.

«Анатомия меланхолии» — обширный, тщательно систематизированный обзор сведений о меланхолии, почерпнутых из всех доступных источников, как древних, так и новых, за авторством английского священника Роберта Бертона (1577–1640), прозванного современниками «Демокритом-младшим».

Карнотит — радиактивный минерал, названный в честь французского горного инженера М. А. Карно, образуется при выветривании урановых и ванадиевых месторождений.

Хевисайд, Оливер (1850–1925), английский физик, автор работ по электродинамике и электротехнике, первым указал на существование в верхних слоях атмосферы ионизированного слоя, который и получил название слоя Хевисайда (иногда его именуют слоем Хевисайда-Кеннеди). Именно существованию этого слоя обязана своей эффективностью радиосвязь на коротких волнах.

«Пропавшее письмо» — рассказ классика американской литературы Эдгара Алана По (1809–1849), впервые опубликованный в 1845 году и неоднократно переводившийся на русский язык.

Вега — Бета Лиры, белая звезда примерно в 26-ти световых годах от Земли, четвертая по яркости на нашем небе и самая яркая звезда северного полушария.

Диаграмма Герцшпрунга-Рассела — диаграмма «спектр-светимость», выражающая связь между светимостью и температурой (иначе спектральным классом, или показателем цвета) звезд, созданная астрономами Эйнаром Герцшпрунгом (1873–1967) и Генри Норрисом Расселом (1877–1957).

Первичный атом — разработкой гипотезы первичного атома первым всерьез занялся астроном Жорж Эдуард Леметр (1894–1966). В 1927 году он высказал предположение, что в момент рождения Вселенной (нуль-пункт времени) вещество и энергия были спрессованы в единую гигантскую массу, которую Леметр назвал космическим яйцом, позаимствовав такое название из древних космогонии. Яйцо это было неустойчиво, произошел катастрофический взрыв. Астрофизик Джордж Гамов (1904–1967), поклонник и пропагандист леметровской модели Вселенной, назвал ее теорией Большого взрыва.

То есть братьям Райт, Орвиллу (1871–1948) и Уилбуру (1867–1912), построившим первый в мире самолет, который 17 декабря 1903 года, несмотря на убеждение многих в неспособности его летать, взлетел и продержался в воздухе 59 секунд.

Брукхейвенская Национальная лаборатория Управления энергетических исследований и разработок США; основана в 1947 г. на острове Лонг-Айленд в штате Нью-Йорк. Там осуществляются исследования по ядерной энергетике, радиационной медицине и пр.

Ее звали Элеонора Дузе (1858–1924); итальянская актриса, играла в пьесах Александра Дюма-сына, Габриэля д'Аннунцио, Мориса Метерлинка и других выдающихся драматургов, пользовалась невероятным успехом и еще при жизни стала легендой. Гастролировала по всему миру, в том числе и в России.

«Петя и волк» — симфоническая сказка композитора, пианиста и дирижера Сергея Прокофьева (1891–1953), впервые исполненная в 1929 году.

Знак самых престижных студенческих братств, попасть в которое — мечта любого американского студента.

Из лекарственного растения наперстянки получают дигиталис (дигиталин), являющийся сильным ядом. Кураре — яд, получаемый сгущением экстрактов из чилибухи и других растений семейства логаниевых. Содержит алкалоиды, называемые кураринами, которые при попадании в кровь оказывают нервно-паралитическое действие. Индейцы Южной Америки использовали его для смазывания наконечников стрел. Введение кураре или курареподобных средств в организм с лечебной целью называется курареризацией и применяется в медицине в основном при хирургических операциях, чтобы вызвать расслабление мышц.

«Ни кредитором будь, ни должником» — цитата из «Гамлета», знаменитой трагедии Вильяма Шекспира.

Большое и Малое Магеллановы облака — две неправильные галактики, видимые невооруженным глазом в южном полушарии Земли, являются спутниками нашей Галактики и соответственно движутся по орбите вокруг нее.

М31 — одна из двух доминирующих галактик в Местной группе (скопление галактик, всего более 40, к которому принадлежит наша Галактика), которая вместе с нашей Галактикой образует две подсистемы. Видна невооруженным глазом как туманное пятно в созвездии Андромеда, что и дало ей второе название «туманность Андромеды».

«Записки о Галльской войне» — «Commentarium de Bello Gallico» Юлия Цезаря, самая знаменитая книга о протекавшей в несколько этапов войне Римской республики с галльскими племенами, закончившейся покорением последних.

А. Квадрат из Флатландии — персонаж книги английского священника, академика и писателя Эдвина Э. Эббота (1838–1926) «Флатландия, или Роман многих измерений» (1884).

…Что делаешь, делай скорей… — переиначенные слова из Библии (От Иоанна, 13:27) «вдвойне дает тот, кто дает быстро».

«Бдительными» (или виджилянтами) на американском Западе в пору его освоения назывались вооруженные отряды, состоявшие из местных жителей и наводившие винтовкой и револьвером порядок, если официальное правосудие слишком медлило, а местный шериф или маршал был бессилен что-либо сделать.

Цитата из пьесы В. Шекспира «Буря», действие четвертое, пер. М. Донского.

Ростовщик Шейлок, персонаж комедии Шекспира «Венецианский купец» (1596), требует, чтобы ему выдали предложенный в заклад «фунт мяса с живого тела».

Большой космический круг — большой круг получается при сечении шара плоскостью, проходящей через его центр. На поверхности сферы дуга большого круга — кратчайшее расстояние между точками, как на плоскости прямая. Поэтому дальние плавания стараются проводить по дуге большого круга.