Когда-то в былые времена всякий имел свое имя. И все имена, говорят, раздавались родителями.

Я прочел об этом в книге.

Может, когда-то, давным-давно, так оно на самом деле и было.

Имена были точно как у персонажей знаменитых романов, вроде Петра Верховенского и Оливера Твиста или героев «манги» Джека Осинуми.

Классные были прозвища.

— Привет, дорогой Адриан Леверкюн, скажи мне, куда направляешься?

— Так, просто гуляю, Мори Ринтаро.

Сейчас едва ли встретишь подобные имена. Разве что у актрис да политиков.

Со временем все стали сами выбирать себе прозвища. Припоминаю лишь некоторые.

Люди сходили с ума, придумывая себе имена. Все с именами, данными родителями, тут же устремились в Ратушу, чтобы обменять их на те, которые выдумали сами.

В Ратушу выстроилась огромная очередь.

Очередь была настолько длинной, что если, став в конец хвоста, двое заводили любовный роман, то «скорая» за новорожденным приезжала в тот момент, когда Ратуша показывалась вдали и открывался вид на начало очереди.

Чиновники сбрасывали тонны старых имен в реку за Ратушей.

Миллионы старых имен всплывали на поверхность. Под ними исчезала река. Медленно и лениво ползли они вниз по течению.

Каждый день шпана из моей банды собиралась на берегу и забавы ради швыряла в них камни с воплями и улюлюканьем.

— Э-эй!

— Вы-ы!

— Простофили!

— Э-э-эй!

— Вы-ы-ы!

— Обноски!

Выстроившись вдоль берега, мы осыпали бранью побитые, изувеченные старые имена, похожие на потерпевших космическое кораблекрушение инопланетян с выпученными глазами на стеблях. После чего дружно расстегивали штаны:

— Готовься! Прицельным…

Мы напрягались.

— Пли!

Погрустневшие старые имена корчились в агонии под внезапным залпом, бессильно барахтаясь, неспособные ничем ответить.

А мы оскорбляли и поносили их на чем свет стоит.

Стараясь еще больше вывести нас из себя, старые имена нарочито неторопливо перетекали в море.

Часто люди выбирали себе довольно необычные прозвища вместо прежних.

Да, там было немало странных кличек.

Человек, выбравший себе имя, находился в постоянном противоборстве; иногда это приводило к тому, что имя и человек убивали друг друга.

Тогда мы привыкли к слову «смерть».

Мы надевали ранцы, совали ноги в калоши и бежали в школу по улицам по щиколотку в крови людей и имен.

День за днем караваны восьмитонных грузовиков, забитых трупами людей и их имен, тянулись по автомагистралям.

Когда я был в третьем классе, один из моих однокашников принял имя без ведома родителей.

— Так нельзя, — сказал я ему. — Ты не должен был этого делать.

— Поверь мне, я знаю, что делаю, — ответил товарищ.

— У меня клевое имя, — не уставал повторять он.

Но это «клевое имя» в конце концов убило его.

Это была жуткая и жестокая смерть.

Настолько чудовищная, что никто не мог поверить, что когда-то эти останки были человеком.

В какой-то момент все стали переименовывать себя. Всем захотелось новых имен.

Двое великосветских любовников были первыми, кто стал называть себя по-новому. К сожалению, их имена до нас не дошли.

У мужчины не было имени. Совсем никакого. Он не хотел, чтобы родители называли его хоть как-то вообще, и не хотел выбирать себе имя самостоятельно. И еще: он устал от всех этих убийств и кровопусканий. Он решил, что прекрасно проживет и без него.

Женщина думала примерно так же.

Был, однако же, во всем этом один существенный изъян.

Мужчина целовал женщину: он лобызал ее тонкие ключицы, шею, затылок. Затем стал шептать на ухо возлюбленной:

— Моя дорогая… — И тут он остановился.

Что-то здесь было не так.

Прервав ласки, мужчина натянул нижнее белье и присел на край кровати.

Прикрыв грудь руками, женщина потерлась щекой о партнера, который хмуро уставился в потолок.

— В чем дело, милый? — спросила она — Я тебе больше не нравлюсь?

— Нет, дело не в этом, — ответил мужчина. — Просто, когда я начал говорить «О, моя дорогая…», что-то произошло. Прямо мурашки по коже. Все это, видишь ли, так абстрактно, что, по-моему, я закончу импотенцией.

— О, дорогой, ты так чувствителен!

Женщина привстала в постели на четвереньки, дожидаясь, пока мужчина примет верное решение.

— Это жутко неудобно — жить без имени, — сказал он наконец.

— Да Но ведь прежде в этом не было ничего неудобного, не так ли? — откликнулась женщина.

Вовсе в этом не было ничего неудобного. Оба они трахались так, будто это был последний день Помпеи, позабыв про все печали.

Они с нежностью разглядывали тела друг друга. Прежде они были так заняты поцелуями, жмурясь в любовной истоме, что могли только мельком бросать ласковые взгляды.

«Как хрупко тело человеческое», — думал мужчина.

— Господи, до чего же я похотлив! — вырвалось у него. — Я употребил твое тело ради собственной страсти, потакая своему распутству.

Отчего-то в этот момент ему показалось, что он произнес это вслух.

— Да! Да! Да! Употребил, и много-много-много раз! — воодушевленно отозвалась женщина, чмокнув его в щеку.

— Боюсь, я должен просить у тебя прощения.

— О, не стоит беспокоиться. Посмотри, ты же красавчик!

Согласно Уильяму Оккаму, все человеческие души обладают одинаковой конструкцией сферы, внутри которой пустота. Когда архангел Гавриил касается их пальцем и начертывает знак креста, человек трепещет и заводит: «Славься, Имя Господне!» Эта пара понимала, что тела, в отличие от душ, устроены гораздо сложнее и не поддаются столь простым манипуляциям, требуя более тонкой настройки, если уж их сравнивать с какими-либо инструментами.

Теперь мужчина понял, что любовникам необходимы имена. Не те, что выбираются родителями, и не те, на которых останавливаются по собственному произволу; должен существовать особый метод подбора имен для любовников, вот что подумал мужчина.

— Давай попробуем так, — начал он. — Ты придумаешь подходящее имя для меня, а я дам имя тебе — то, которое, на мой взгляд, тебе соответствует. И это будут имена только между нами — ими будем пользоваться только мы, и больше их не узнает никто. Как тебе такой вариант?

— О да, это замечательно! Ты просто великолепен!

Итак, они назвали друг друга.

Любовники хранили имена в секрете, и нам они остались неизвестны.

Мужчина называл женщину по имени.

Женщина называла по имени мужчину.

— Видишь, никакой неопределенности — и в то же время никакого конформизма. Лучше ничего и быть не может — для твоего тела, — сказал мужчина, срывая с себя белье.

Женщина перекатила звук его имени во рту, точно леденец, завороженно внимая музыке фонем.

— А теперь, — воскликнула она, — поехали!

Так мы начали называть друг друга по именам.

Мы просили желанного нам человека дать нам имя.

Таков был ритуал знакомства.

Я множество раз давал и терял имена. И долгое время скитался без имени, пока не встретил Книгу Песен.

Постепенно, минуя многие переименования, мы становились осмотрительнее.

— Как здорово, что ты дала мне имя, — сказал я женщине.

— Все в порядке, — довольно мурлыкнула она.

И затем:

— Ты ведь тоже дал мне имя, — добавила женщина.

«Генрих IV» допил свой коктейль «милк энд водка» и очень скоро заснул в своей корзинке.

Мы впервые занимались любовью и под конец прикорнули друг у друга в объятиях.

Я встал, подошел к столу и записал имя женщины на листе бумаги.

Женщина перекатилась на бок, спиной ко мне.

Она записала мое имя в миниатюрном блокнотике.

Я созерцал ее обнаженный тыл.

Никогда не думал, что женская спина может быть столь привлекательна.

Женщина взяла бумажку, на которой я начертал ее имя, и прочла.

— Благодарю тебя, — сказала женщина.

Много поэтов писало на японском в конце двадцатого столетия.

Мы называем этот период «Веком Трех Великих Поэтов».

Творения всех, кроме этих трех великолепных, забыты.

Таникава Сунтаро, автор «Наблюдений за ее игрой в воде», — один из них.

Тамура Рюити, автор «С розовыми щечками», — второй.

И Накадзима Миюки, создательница «Если ты должен плыть, плыви в сентябре», — третья. Эта баллада появилась на второй стороне ее седьмого альбома.

Я всегда надеялся, что книга стихов, которую я когда-нибудь напишу, будет столь же великолепна, как сборник «Книги Песен Накадзимы Миюки».

«Книга Песен Накадзимы Миюки».

Таково было прозвище женщины.

Я прочитал то, что написала Книга Песен.

— Благодарю тебя, — сказал я.

— Вообще-то я раньше была гангстером, — сказала Книга Песен.

— Но теперь я уже не гангстер.

И не буду гангстером никогда, — добавила Книга Песен.

Так что «Сайонара, Гангстеры» — это мое, не ее имя.

Лишь раз в жизни я повстречался лицом к лицу с настоящими гангстерами.

Это случилось в банке.

Я сидел на диване, проглядывал газету и смотрел мыльную оперу, которая шла в это время по телевизору.

В сериале всегда есть парочка, которая влюбляется в самом начале и порывает друг с другом в конце, а какие-нибудь мужчина и женщина, между которыми в начале вообще ничего не было, или влюбляются, или проходят эту стадию и разрывают отношения в конце, а главный герой находит или теряет себя, сидит в своей комнате или в парке или же за столом пишет письмо, а беременная героиня в смятении, она рыдает, навеки погубленная мужчиной, либо, наоборот, сама навсегда губит мужчину, и, как только доходит до постельной сцены, камера наезжает крупным планом на штору или ручку двери, что в целом напоминает галлюцинации параноика.

В это время я как раз только что потерял работу и спутницу жизни. Газеты, которые я читал, и мыльные оперы, которые смотрел, сидя на диване в кондиционированной атмосфере банка, — это все, что у меня оставалось в жизни.

Пока я ходил в банк, половина героев мыльной оперы отправилась на тот свет, а другая либо трогалась умом, либо становилась пишущей братией, или же достигала кульминационной точки, когда уже ничто, кроме чулочков школьниц, не возбуждало. Сказав свое последнее «прощай» с той стороны экрана, все эти персонажи исчезали из моей жизни навсегда.

Закончились три больших войны, менее масштабные начинались, будто вываливались из кузова грузовика, следовала кульминация, являлись и уходили новые спонсоры, загадочная красотка, гипнотизирующая взглядом миллионы мужчин, уставившись на меня, шептала «Если хочешь секса со мной, купи эти тени для век!», а следом прибывало новое войско телегероев.

Жил в банке на диване один старик. Его можно было назвать собственником этого дивана.

Старику был девяносто один год, и тридцать семь лет он ежедневно приходил в банк.

— Жизнь подобна сну, — говорил он, уставившись на телеэкран.

Старик смотрел телевизор совсем не так, как я.

Он смотрел в этот ящик так, будто в него вообще больше никто не смотрит.

Его стиль просмотра телепрограмм в корне отличался от способов, какими пользуются остальные.

Как только актеры начинали кричать и стягивать с себя штаны, и возлагать ответственность за войну на вымогателя-акционера, который вознамерился прибрать к рукам компанию, старик пускался в спор с экраном.

— Прекратите это сейчас же!

Продажный, вечно в стельку пьяный юрист, застреленный в старой мыльной опере восьмизарядным дальневосточным легковесом (тот был также бойфрендом и, как стало ясно из предыдущей серии, давно потерянным старшим братом невестки адвоката, которую тот обесчестил), вдруг, ни с того ни с сего, появляется в новой мыльной опере в роли молодого нейрохирурга, преследуемого кошмарами о гомосексуальном опыте, полученном в школьные предвоенные годы, и теперь готового раскроить череп каждому, кто попадет к нему на операционный стол.

— Прекратите это сейчас же!

— Руки вверх! — скомандовали гангстеры.

Их было четверо, одетых в узнаваемо бандитском стиле.

На них были черные шляпы, такие же черные костюмы-тройки и безукоризненно белые перчатки на руках, сжимавших одинаковые автоматы. Они стояли, полные мрачной решимости, точно воплощенные Аль Капоне, Джон Диллинджер и Клайд Бэрроу без своей подруги Бонни.

— Мы не хотим, чтобы кто-то пострадал! — предупредили гангстеры.

В полном замешательстве, выполнив команду «руки вверх!», мы смотрели на гангстеров, споро и безукоризненно вершивших свою работу.

Посетители и служащие банка, а также и я лично — все были крайне польщены иметь дело с прославленными гангстерами.

— Прекратите это сейчас же! — вопил старик.

Даже в тот момент, когда гангстеры грабили банк и нам каждую минуту грозила расправа и смерть, глаза старика оставались прикованными к голубому экрану.

В мыльной опере гангстеры купались в море крови.

С хладнокровным видом Элиот Несс, знаменитый непримиримый борец с бутлегерами, засадивший самого Аль Капоне в Алькатрас, где тот стал пожизненным инвалидом, сунул свой кольт «Детектив» тридцать восьмого калибра в кобуру.

— Сколько насилия, — пробормотал Элиот Несс.

— Прекратите это, прекратите сейчас же! — причитал старик.

Я преподавал поэзию в «Поэтической Школе».

Так странно слышать собственные слова: «Я преподавал поэзию в поэтической школе».

Чувствуешь себя как коридорный старинного отеля «Империал» в Токио, старающийся сохранять осанку, прямой, как стержень, с подносом холодного пива, бок о бок с актрисой Кэтрин Росс, которая старательно полощет свои прелести в переносном биде.

Думаю, и услышать такое: «Я преподавал поэзию в поэтической школе» не менее странно, чем произнести.

— Неужели? — стонали мне в ответ или говорили что-нибудь вроде: — Ничего себе! — и затем просто замирали, осклабясь, лихорадочно соображая, словно пытаясь разрешить невиданную головоломку.

Запутавшись в размышлениях, они начинали падать духом и чахнуть.

И тогда я высылал им спасательную шлюпку.

— Слушайте, это же просто работа.

У меня не было выбора, видите ли, просто мне нужна была какая-то работа.

Изучение поэзии ничем не отличается от печатания шестидесяти слов в минуту или введения сотни вольт электрического тока в свиную голову, чтобы отправить скотину на небеса, и поэтому мне нечего было стыдиться, занимаясь подобным делом, одним из многих дел, которыми занимается человечество.

— Конечно же нет! Это действительно замечательная работа, преподавание всего этого… поэтического! Я имею в виду, вы говорите о настоящей поэзии, не так ли? О, это просто невероятно!

Они исступленно цеплялись за борта спасательной шлюпки, которую я им высылал: молотили ногами по воде и хватались так беззастенчиво, что можно было подумать, будто это надувной пластиковый круг, который таскают за собой на пляж.

— Так вы и романы, может быть, изучали?

Я не изучал романов.

Я преподавал поэзию в «Поэтической Школе».

Долгое время я придерживался мнения, что поэзия должна околдовывать.

Великая поэзия всегда воздействует чарами.

Книга Экклезиаста пленяет. «Илиада» и «Озарения» Артюра Рембо, «Вой» и «Уроки кока-колы», а также «Клуб Одиноких Сердец сержанта Пеппера» — все вместе и каждое произведение по отдельности представляют собой чарующие поэмы.

«Pisan Cantos» Эзры Паунд — единственное исключение. Нет, Пизанский цикл cantos, может быть, великолепен, но, на мой взгляд, в cantos, нет ничего, даже близкого к очарованию, так что я решил пойти на один из возникающих раз в два месяца блошиных рынков и тайком сбросить эти cantos поверх кучи прочих вещей.

— «Из простых сказаний и действий самые слабые — эпизодические. Эпизодическим сказанием я называю такое, в котором эпизоды следуют друг за другом без вероятия и без необходимости. Такие сказания складываются у дурных поэтов по собственной их вине, а у хороших — ради актеров: давая им случай к соревнованию и растягивая сказание сверх его возможностей, они часто бывают вынуждены искажать последовательность событий».

— М-я-я-о-о-о-у-у-у!

Книга Песен сидела в кресле-качалке в развевающемся белом платье из тонкой материи, а «Генрих IV» нежился у нее на коленях. Она читала ему из Аристотеля.

Голос у Книги Песен был необычным: он напоминал старинную монозапись, сделанную накануне эры стерео, — Пабло Касальс, играющий на виолончели.

— Дайте миру шанс! — сказал Пабло Касальс.

Затем он сыграл «Кол Нидреи» Бруха на еврейскую тему для виолончели с оркестром.

Весь зал Королевской оперы «Ковент-Гарден» обливался слезами. Дирижер из EMI, просмотревший запись выступления, плакал вместе со звукооператором, продюсером, постановщиком и координатором программы; Отто Клемперер, сидевший в ложе со своей супругой, был мокрым от слез, так же как и охрана и крышка унитаза.

Я никак не мог взять в толк, отчего все они плачут.

Почему чарующие звуки вызывают у людей такую грусть?

— «Так как поэт есть подражатель, подобно живописцу или иному делателю изображений, то он всегда неизбежно должен подражать одному из трех: или тому, как говорится и кажется; или тому, как должно быть». Мон шер, не мог бы ты подогреть «Генриху IV» молока?

— Ма-уи! — с готовностью откликнулся я.

— «Генрих IV» горячий поклонник Аристотеля. А еще он обожает Канта.

Когда же Книга Песен куда-нибудь отлучалась и кот оставался без чтеца, я читал ему Канта, те места, где немецкий философ сначала блестяще доказывает существование Бога, а затем столь же четко опровергает его. «Генрих IV» слушал, и уши его трепетали от восторга.

«Генрих IV» спит в своей корзинке, поставленной в углу спальни.

Когда мы встретились с Книгой Песен, корзинка с «Генрихом IV» была ее единственным имуществом.

— Знаешь, а ведь «Генрих IV» родился в этой корзине. Всего было шесть котят, но выжил один Генрих. И мать его тоже умерла, — рассказывала Книга Песен. — Поэтому «Генрих IV» считает, что это он виноват в их смерти.

В тот самый раз, когда Книга Песен впервые поцеловала меня, «Генрих IV» выглядывал из своей корзинки, испуганно моргая.

«Генрих IV» — громадный черный котище — пьет коктейль «милк энд водка» и засыпает у наших ног.

Книга Песен снимает с себя все, прежде чем лечь в постель.

Мы, должно быть, спали в этой кровати раз сто, не меньше, но всякий раз я стесняюсь ее наготы.

Всякий раз, как она стягивает с себя платье, трусики и чулки, я чувствую такой стыд, такое ужасное смятение, что могу только спрятаться в кресле и молиться.

Кажется, это унижение никогда не кончится, когда готовая-как-она-должна-быть-готовой Книга Песен начинает меня журить из постели, точно нетерпеливое всемогущее божество:

— Мон шер, — говорит она, — ну что ты там застрял?

Наконец я тоже раздеваюсь.

В это время Книга Песен не сводит с меня влюбленного вожделеющего взора.

— Так люблю смотреть на твое тело, — говорит она.

Не переставая сгорать от стыда, от нестерпимого, как зуд в паху, смущения, от невероятного позора, который вводит меня в состояние полнейшего ступора, я спрашивал у Книги Песен, что, если я приду к ней в постель хотя бы в нижнем белье — изменит ли это что-нибудь?

— Наверное, никакой разницы, но ты ведь все равно раздеваешься, не так ли?

Разоблачаясь, я всякий раз чувствовал себя таким нестерпимо голым, что не находил себе места.

Когда же обнажалась Книга Песен, на ней, казалось, все еще оставалась нижняя юбка.

— Это просто смешно! — восклицала Книга Песен.

— Когда я раздеваюсь, то действительно чувствую самую настоящую наготу, а когда раздеваешься ты, то вовсе не производишь впечатления раздетого, — парировала она в своей аристотелевской манере.

Думать о теле тяжко.

Это тяжело, потому что даже Аристотель обертывался полотенцем. То есть ходил задрапированным.

Груди Книги Песен были точно по размеру моих ладоней, словно идеально подобранные перчатки. И сколько бы раз я ни «примерял» их, сохраняли свою идеальную форму.

— Никаких загадок, пока мы в постели, ладно? — шептала Книга Песен, тянулась ко мне и обвивала своими руками.

Я не мог больше идти у нее на поводу.

В моем понимании постель была местом любовных утех и сна во взаимных объятиях; в перевернутом же состоянии могла служить баррикадой, и больше ничем.

Книга Песен была необыкновенно нежна, занимаясь любовью.

Так печально ощущать, занимаясь любовью, что ваши тела служат просто механизмами для удовлетворения похоти.

Я чувствовал всю полноту ощущений в постели с Книгой Песен.

Наши ласки были диалогом, и тела откликались на каждый призыв партнера.

Иногда, занимаясь сексом, чувствуешь себя так, будто занимаешься мастурбацией. Унизительное и крайне изматывающее ощущение.

Вот Книга Песен что-то сказала мне на ухо.

Вот она обвила мою шею и потянула к себе.

Ложбинка на ее шее прямо перед моими глазами.

Я чувствовал себя точно пятидесятисемилетняя девственница из Индии после длительной голодовки.

Тело Книги Песен медленно изогнулось, как лук, без всяких усилий вздымая мою плоть.

— Войди в меня, — позвала Книга Песен.

Я спал и видел странный сон.

Это было продолжение затянувшегося сна.

Там, во сне, я чувствовал охватившее меня замешательство, поскольку не мог взять в толк, что это за сон во сне, навеянный сном.

Во сне, и это уже всерьез, я просто продолжал упрямо надеяться, что я проснусь, восстану из этого упрямого тупого бреда.

Но теперь, когда сон простер ко мне свои руки, когда потянулся ко мне, когда овладел мной, он просто отказывался оставить меня в покое, преследовал меня, словно рой назойливых репортеров — единственного выжившего после авиакатастрофы.

— Прочь свои грабли! — возопил я.

И еще позволил сну продлиться десяток секунд. После чего, поскольку стало ясно, что так просто от него не отделаться, я от души врезал сну прямо по жизненно важным органам.

— Уххх, — крякнуло сновидение. — Ну ты даешь!

— Что это было, Книга Песен? Ты что-то сказала?

Прижавшись к моей груди, опутав меня своими волосами, Книга Песен бормотала во сне.

— ГАНГСТЕРЫ… ГАНГСТЕРЫ… — со стоном повторяла она.

После чего наступил краткий перерыв.

Затем причитания возобновились.

— ГАНГСТЕРЫ… ГАНГСТЕРЫ… ГАНГСТЕРЫ…

Книга Песен приходила в дикое состояние, когда у нее случались ночные кошмары.

— Все в порядке, ГАНГСТЕРЫ не приходили, — заверил я ее.

Я прошептал ей это на ушко самым нежным голосом, деликатно проникая в ее сон.

— Все хорошо, я рядом, — продолжал нашептывать я. — ГАНГСТЕРЫ не придут за тобой, не заберут тебя, что бы ни случилось, пока я с тобой.

И осторожно гладил ее узкую талию, чтобы снять охватившее Книгу Песен напряжение.

Затем тихо-тихо, медленно-медленно рука моя переползла к спине, следуя по ее волнистому позвоночнику, изогнувшемуся в складках постели. Потом все так же вкрадчиво и осторожно ладонь переползла на живот, такой мягкий и податливый, что в нем тонули и вязли пальцы.

Тело Книги Песен утихло.

Не просыпаясь, по-прежнему во сне веки Книги Песен чуть затрепетали, словно пытаясь заверить меня, что теперь и правда все в порядке; и тут она заговорила со мной прямо из сна.

— Целуй меня, — попросила Книга Песен.

Я запечатлел на ней поцелуй.

«Генрих IV» в своей корзинке сонно перекатился на другой бок.

И еле слышно заскулил, точно хворая собака.

— У-у-у.

Или что-то вроде:

— Фф-ф-фу-у-у.

Гласил плакат на двери «Поэтической Школы», где я преподавал.

Знаменитое изречение — сказано коротко и ясно, к тому же совершенно справедливо.

Мои лозунги были расположены там же, бок о бок, только на стенке в уборной:

Оставалось надеяться, что ученики останутся верны обоим изречениям.

Я долгое время занимался стихосложением.

Мне было три года от роду, когда я сложил свой первый стих: я зафиксировал его карандашом для бровей в материнском журнале по ведению хозяйства.

Это была ода любимому детскому горшку в виде уточки.

Первая строка идет от вдохновения.

Я схватил карандаш и затрясся от напряжения.

Тогда я еще оставался в полном неведении, что поэты-классики считали: всякий стих должен начинаться с обращения к Творцу или, на худой конец, к великосветскому покровителю. Также я совершенно игнорировал опровержение так называемого «принципа Д'Аламбера», выдвинутое Валери: «Суров закон, который век наш возлагает на поэтов: признается хорошим в стихе то, что может быть найдено великолепным в прозе».

Я был трехгодовалым ребенком, которому родители терпеливо меняли памперсы, надеясь, что чадо перестанет «делать в кровать», пока не махнули рукой на это бесперспективное занятие.

Зарываясь в гущу чисел, готовых разлететься по сторонам от потока поэтической энергии, я начертал в материнском журнале исполинскими литерами:

В этот момент явилась мать, застав меня с карандашом в руке и лихорадочным блеском в глазах.

— Что ты пишешь, олух?! — возопила она, словно оскорбленная моим невежеством. — Разве нельзя было позвать меня, если тебе приспичило на горшок? Зачем писать шиворот-навыворот?

— Мама, я не хотел на горшок, я хотел сочинить ему оду.

— Так ты писать захотел? — поинтересовалась мама. — Или что другое?

— Мама, я не хотел писать, я хотел писать.

Так я продолжал еще долгое время заниматься литературным творчеством.

По достижении семнадцати я уже твердо усвоил, что являюсь поэтом.

Именно «коридор» навел меня на эту мысль.

Мы были выставлены с одноклассником в коридор.

Над нами навис учитель истории.

— Итак, — начал он, сперва обращаясь ко мне, — значит, ты уверен, что человека, открывшего Америку в 1492 году, звали Хаггис?

— Нет, — искренне ответил я, — не уверен. Наверное, я ошибся. Может быть, его звали Марлон Брандо?

— Останешься здесь еще на час стоять в коридоре, — посулил учитель.

Затем он перешел к моему собрату по несчастью.

— А ты, значит, считаешь, что драма Шекспира, написанная в 1598-м и посвященная королеве Елизавете, называется «Эммануэль»?

— Хммм, — засомневался мой одноклассник, уже не так уверенный в своей правоте.

Кажется, и его посетили некоторые сомнения. Ведь на самом деле есть вопросы, на которые просто невозможно ответить экспромтом. Некоторое время он простоял, задумчиво скрестив руки на груди и опустив голову — в позе мыслителя, видимо соображая, как это еще может называться. Внезапно лицо его озарила молниеносная догадка — и он прошептал что-то в склонившееся ухо наставника.

— Останешься здесь до утра! — было обещано ему.

Таким образом несколько драгоценных лет юности этот парень простоял в школьном коридоре, в углу.

Точно еврей, нашедший наконец землю обетованную, он так и не тронулся с облюбованного участка.

Застал я его там и выходя с выпускного вечера. Мимо шла толпа учеников и учителей, а он приветливо махал нам из своего угла.

— А я все тут, все тут!

Мне было тяжело покинуть его в одиночестве, коллегу по мытарствам.

— Что ты! — возразил мне парень в ответ на сочувствие. — Ведь я нашел свою точку отсчета. Поверь, в этом нет ничего дурного — торчать всю жизнь на одном месте. Знаешь… хочу с тобой кое-чем поделиться. Эта точка отсчета — она же и сделала тебя поэтом. Так что соображай сам.

Что было сил я устремил на него взгляд, полный надежды и непонимания.

Но его уже было практически невозможно отличить от коридора: он слился с ним, со стеной, с тем местом, на котором простоял все детство и юность, — он сам стал тенью того угла, в котором поселился навечно.

— Думаешь, я получил то, без чего нельзя быть поэтом? — спросил я.

Ни звука в ответ: лишь чуть слышно скрипнули башмаки из тени. Уже и голос его исчез? Растворился, проглоченный углом?

«Помни, что есть разные коридоры!» — прозвучало в моей голове.

Очевидно, что и мои слова уже не долетали до него, утонувшего в пространстве.

«Большинство коридоров прямы, но сворачивают они всегда под правильным углом.

Когда идешь по коридору, двигаясь в нужную сторону, люди могут сказать, что ты идешь по потолку. Следовательно, потолок также является коридором. И, видимо, если ботинки скрипят — значит, ты идешь по потолку».

Я попрощался и двинулся дальше по поскрипывающему коридору.

Так я понял, что стал поэтом.

За долгие годы я написал множество стихов.

Однако у них было совсем немного ценителей. Точнее сказать, просто вопиюще мало. И не только ценителей, но и вообще: почитателей, обожателей, слушателей.

К тому времени, как я достиг двадцатилетнего возраста, мои произведения имели всего трех ценителей.

Первым был, безусловно, я сам.

Я с неослабевающим вниманием следил за своим творчеством, за всем новым, что появлялось у меня из-под пера. И я неизменно сопровождал каждую новинку хвалебно-критическим отзывом Это было очередное письмо от восхищенного поклонника.

Вторым читателем была моя мать.

Всякий раз, как я выдавал очередной шедевр, отправляя его почтой, взамен получал конверт с денежным переводом.

Видимо, это был своеобразный гонорар.

Третьим читателем был человек, называвший себя поэтом. Он всегда говорил, что поэты не должны читать ничего написанного собственноручно.

Поэтому мы по обоюдному согласию читали творения друг друга.

Немало времени я провел, продираясь сквозь его строки. Но, несмотря на все мои усилия, мне так и не удалось понять, как можно уловить смысл этих творений.

— Они не поддаются простому прочтению, мои стихи надо изучать глубоко, — вразумлял меня мой ценитель.

В чем я сильно сомневался. Мне казалось, что даже если я потрачу на изучение его поэм всю жизнь, то мало чего добьюсь.

Его стихи словно были зашифрованы каким-то неведомым кодом, который могла использовать колония муравьев, облученных смертельной дозой радиации и потерявших способность к самовоспроизведению. Его стихи не были похожи ни на что, с чем приходилось встречаться прежде.

— Это же не с той стороны! — всегда говорил он, едва я приступал к чтению его «поэм».

Первое, с чем я сталкивался: там было пять кружков и пять косых крестиков. Непременно на всяком листке бумаги, вручаемом мне. И больше ничего. Я разглядывал их, и все, что приходило в голову, — это перемешанные игроки двух команд, занявшие какую-то тактическую позицию на поле. Какая из команд должна победить, оставалось неизвестным.

— Э-э, опять не оттуда, — включался он уже голосом, полным тоски.

Перевернув бумагу, я начинал сызнова.

На другой стороне листа вытягивалась зеленая гусеница, приклеенная липкой лентой. Гусеница неистово извивалась и семенила своими бесчисленными ножками, подвывая и давясь слезами, словно дожидаясь, что ее вот-вот растопчут, чтобы прозвучала «поэма».

Всякий раз, как он видел мои попытки прочесть его стихи, то ли слева направо, то ли сверху вниз, то ли переворачивая бумагу другой стороной или сворачивая трубочкой, то ли проковыривая в ней пальцем дыру и пытаясь прочесть сквозь отверстие, или складывая бумажный самолетик и отправляя его в воздух, на лице его отражалось разочарование и отчаяние.

Поскольку этот человек был не только автором собственных «поэм», но еще и одним из немногих почитателей моего таланта, я всегда прилагал все усилия, чтобы хоть как-то порадовать его.

Причем задавать ему вопросы тоже было совершенно бесполезно.

Как-то я сдуру ляпнул:

— Так в чем же тут смысл?

На листке, переданном им в ответ, было следующее:

Видя, что его «поэма» написана какими-то невероятными словами, я возбуждался и несколько даже переполнялся эмоциями.

Конечно же, не следовало обращаться со столь нелепым вопросом.

Он вырвал у меня бумагу, скомкал и проглотил. Потом отвернулся и пошел прочь быстрыми шагами.

— Эй! Эй, погоди! — кричал я ему вослед.

Однако он не оборачивался. Остановился он только в «Кентуккийских жареных цыплятах», где уселся у манекена полковника Сандерса, так же протягивая перед собой руки.

Таким образом они вместе с полковником Сандерсом проповедовали «Евангелие жареных цыплят» прохожим за витриной.

— Вернись, вернись! — заклинал я его из-за стекла. — Я же сказал, что извиняюсь!

— Сынок, весь смысл в том, что у нас двадцать семь различных приправ! — отечески откликался полковник Сандерс вместо моего коллеги, погруженного в угрюмое молчание.

С моих принесенных стихов он не сводил пустого двух-трехсекундного взора, после чего внимательно обнюхивал бумагу, облизывал каждый лист и просматривал на свет, направляя на солнце, а затем неизменно спрашивал:

— Это часть поэмы?

— Да, — вынужденно откликался я.

— Простовато, не правда ли? — уточнял он.

Мои стихи были простоваты.

Они были, есть и будут простоватыми.

Так же как их автор.

Много воды утекло с тех пор, и случилось все, что только может произойти с человеком, пока я не вступил в «Поэтическую Школу» — и произошло это как раз тогда, когда я встретил Книгу Песен.

Множество всяческих вещей и событий без устали сменяли друг друга.

Да мало ли что могло случиться за столь долгий срок.

Первые три года я работал на одном знаменитом автомобильном заводе.

На этой фабрике машин меня наградили обширным ожогом правого локтя, оставшимся рубцом на всю жизнь.

Я размышлял о том, как 23 августа 1891 года больной Рембо с ампутированной ногой возвращался в Марсель, и сам по рассеянности налег локтем на отливку корпуса двигателя, раскаленную до восьмиста пятидесяти градусов по Фаренгейту.

Следующие три года я провел на знаменитом сталелитейном комбинате.

На этот раз сложилось совсем по-другому: я оставил фабрике в подарок мизинец правой ноги.

Я стоял на своем рабочем месте у двадцатитонного молота, падавшего каждые тринадцать секунд и сплющивавшего куски чугуна, и бормотал слова очередной поэмы:

Не совсем уверен, что Маяковский написал именно это. А может, автором был и сам Сталин — я сообразить не успел, так как именно в этот момент механическая кувалда откусила мне палец вместе с подталкиваемой болванкой.

Последние три года я провел на знаменитом домостроительном комбинате. И на сей раз дал себе зарок никогда не думать о поэзии на работе.

Что не помогло мне уклониться от падающей восемнадцатифунтовой балки.

Я вышел из всех этих передряг с отметиной в виде жуткого шрама на правом предплечье, без мизинца на правой ноге и с пожизненной хромотой, но все же остался поэтом.

Исполинская лента конвейера проплывала сквозь гигантское помещение фабрики автомобилей.

Эти конвейерные линии, разносившие по цеху разнообразные детали, мы называли «строками» или же «линиями».

Одна строка переносила крошево руды, которой было предначертано отлиться в четырехцилиндровые корпуса двигателей.

Другая перевозила шасси.

Следующая — оси.

Еще одна — дворники для стекол.

По следующей струились тахометры.

Еще по одной шли диски и колпаки.

Очередная на высокой скорости перевозила «строку» с плакатами по технике безопасности, напоминавшими о том, что раз в четыре месяца механизм конвейера следует смазывать, а еще одна «строка» извещала, что гайки на раме ветрового стекла должны быть завернуты на четыре оборота непременно против часовой стрелки.

Одна из «строк» пырнула меня под ребра, когда я присел, чтобы проверить «строку», тянувшую «строку», в свою очередь тащившую «строку», волочившую еще одну «строку», о предназначении которой я догадывался с трудом.

Уверен, что Гераклит, сказавший «все течет», работал на той же фабрике.

Мимо неслись плакаты, инструкции, лозунги, предупреждения…

С трудом воспринимаемое и едва ли имеющее какой-то смысл, все это просто проплывало мимо.

спросил я, но семьдесят два типа автомобиля с крытым верхом двадцати четырех цветов и члены Палаты представителей цехкома, а также восемнадцать вариантов установки меню и шестьдесят четыре различных уровня зарплаты, основанных на тарифной сетке и выполнении плана, просто продолжали струиться.

Уже тогда гангстеры были на пике славы.

О них каждый день писали газеты.

«Уолл-стрит джорнал» сообщал, что «каждый гангстер выколачивает от ста миллионов долларов в год из различных организаций по всему миру».

Гангстеры ответили заявлением: «К сожалению, годовой рост инфляции неизбежно поглощает восемь процентов доходности нашего бизнеса».

Тогда я жил с молодой, здоровой, крепкой женщиной.

На самом деле даже не помню, как я ее называл.

Я всегда путал ее имя с именами персонажей, которые появлялись в моих поэмах.

Само собой, она тоже путала меня с другими, называя именами своих любовников: того, что был до меня, который был у нее после того, который был перед этим, до которого у нее был другой, прежде которого имелся еще один, которому предшествовал иной, который был также не первым, так что все было взаимно справедливо, как говорится, око за зуб.

Я называл ее «мой крольченыш», «моя клубничка» и «мой котенок», а также «моя стервочка», «мой бубновый тузик» и «мое маленькое очко для команды „Сан-Францисских Гигантов“».

Она же придумывала мне все новые и новые имена.

Взирая на меня снизу вверх, женщина ворковала:

— О мой маленький ручеек, несущий нас к вершинам успеха…

— Вообще-то ручей всегда уносит вниз…

— Ну, в теплую гавань благополучия, ой!

Я был готов кончить в нее, так что в данный момент не мог раздражаться.

Поцеловав кончик ее слепо вспотевшего и лоснящегося носика, я вынудил женщину быть более внимательной.

— Видишь ли, «Ручей, уносящий в бухту» — не мое имя.

— О да, «ма уи», — продублировала она по-французски. — Ты прав совершенно, за Евой и Адамом, вдоль излучины реки, текущей в дублинскую гавань, бредущий к лесу тропой через кладбище и исчезающей с каждым шагом: мы всегда будем созвездиями Жены и Мужа на Млечном Пути, о да, tu as raison.[1]

Вот как я работал на знаменитом металлургическом комбинате.

Ушные затычки были там залогом жизни и успеха.

Я работал и писал стихи.

Женщина в лучшем случае одаряла их недовольной гримаской.

Мои стихи не имели ничего общего со стихами других знаменитых поэтов, но она все равно и слушать их не хотела.

— О, классно, здорово, просто великолепно! — тут же перебивала она.

В моих поэмах ни слова не было о какой-то там «Любви» или «Роке», ни разу не встречались «Алхимия» или «Миф». В них говорилось о неоновых лампах со стабилизаторами напряжения, о подаче цементной смеси и двойных полах, о «двадцатипятипроцентной доплате за сверхурочные», о «тридцатипроцентной доплате за ночные смены», о «воздушных компрессорах» и «железобетонных плитах марки Ф4O», о «коэффициенте сопротивления» и «четырехкратном усилении», а также о «отбракованных дворниках» и «стыковках».

Когда я приходил с работы домой, женщина спешила за мной в ванную и мыла мне голову.

Затем готовила мне ужин.

Потом варила для меня кофе.

После чего я мог, например, прочитать ей поэму о Праотце конвейерных линий, под названием «Владыка конвейера», жившего за дверью «Вход запрещен» в сокровенных глубинах знаменитого механосборочного комбината.

Я читал ей о глубочайшей тоске и меланхолии, в которой пребывал властитель: ибо король «линий» был столь стар и дряхл, что уже не понимал, что сам был когда-то конвейером, и считал себя потомком принца-изгнанника, рожденного в неосвященном браком противозаконном союзе Людовика XIV и элегантной супруги прусского посла.

Затем мы с женщиной отправлялись в постель и занимались любовью.

А потом еще и еще занимались тем же. Снова, снова, снова и снова мы с ней занимались любовью.

И снова, и снова, и снова, и снова, и снова.

Женщина родила.

Однажды я пришел с работы, и она вышла ко мне из своей комнаты с ребенком на руках.

— Откуда у тебя это? — спросил я.

— Я ее родила, — сказала женщина — Это твое дитя.

Я даже не заметил, когда она успела забеременеть.

На самом деле она и сама этого не знала.

— Вот это сюрприз! — воскликнул я.

— Действительно, она такая прелестная, НАША малышка, — подчеркнула женщина — Вот увидишь, она вырастет еще красивее меня.

Взглянув на мое лицо, дитя улыбнулось.

— Кирк, кирк, — прощебетало крохотное существо.

Я принял малышку из ее рук. Впервые держал я на руках ребенка, тем более собственного. Она была такой теплой и почти невесомой, от нее замечательно пахло, она продолжала ерзать и извиваться в моих руках.

— Привет, — сказал я крошке. — Я твой папаша Ничего, если назову тебя Тмин?

— Паааа, — вторила Тмин.

— Просто сказала, что ей нравится имя, — поделился я с женщиной.

— Ни в коем случае! Это же наша крошка «Зеленый Мизинчик». Правда, агу-агу? Тебя ведь так зовут, крошка Зеленый Мизинчик?

— Паааа, — откликнулась наша крошка «Зеленый Мизинчик».

Тминчик была нашим сокровищем.

Я писал о ней поэмы.

Теперь я писал о «пеленании каждые три часа» и «срыгивании после молока», и о «печеночном паштетике», о «бутылочках с разносторонними дырочками», о «постепенной смене запаха эскрементов на взрослый» и «трех вакцинах в одной», и «как понемногу детские черты проходят одинаковые циклы отвращения и сообразительности», а также «как убедиться, что температура воды в ванночке равна ста четырем градусам по Фаренгейту», о «детской присыпке „Сиккарола“» и «креме из персикового листа», о «первых двух зубках» и «скорости передвижения ребенка по полу, достигаемой с помощью вёсельного перебирания ручками». Я продолжал писать стихи, пока наконец наш ангелок с реактивнофекальными дюзами на твердо-жидком топливе не узревал, что не все в порядке, и не заводил вой, призывая папашу поторопиться сменить подгузник.

Теперь вместо Сэндберга и Лафорга я читал Пиаже и Саито Кихаку, вкупе с Крупской и Мичио Мацуда, а также Р. Д. Лэингом, Прудоном и Мото Хаджио.

И усвоил, что, если я хочу, чтобы из Тмин выросла замечательная молодая женщина, к шести годам ее необходимо научить как минимум трем вещам:

• Танцу

• Арифметике

• Скороговоркам

— Ладно, Тмин, теперь танец! — говорю я.

Она в детской пижамке, волосы разметались по плечам.

И скачет по дивану.

А я — диджей.

Тмин пляшет под блюз Линард Скинард «Вторник прошел».

— Эй, папуля, я — супер? — кричит Тмин, качаясь на своем трамплине.

— Еще бы! Ты супер-пупер!

Тминчик вертится в такт любой мелодии.

Изысканно извивается змейкой под «Как мило, что ты вернулся домой» австралийки Хелен Редди.

Ритмично трясется под «Мэкки-Нож» первой леди джаза Эллы Фицджералд.

Запросто танцует даже под «Инвенции двух и трехголосные» Баха в исполнении Гленна Гулда. Невзирая на жуткие стоны последнего.

Тмин даже пыталась сплясать «Колокола» саксофониста Альберта Эйлера, музыку, совершенно немыслимую для танцев.

Взмокшая от пота Тмин плюхается на корточки:

— Папуля! Поставь еще песенку!

— Значит, сколько будет один плюс один? — спрашиваю.

Тмин грызет тупой конец карандаша.

— Тмин, не обгладывай!

Тмин высовывает кончик языка.

— Ммм, один плюс один могут быть разными. Например, если папуля плюс мамуля, то через некоторое время появится Тминчик, а это уже три человека, так что в общем счете один плюс один дают проценты.

Ммм, а если один Иосиф да плюс Святая Дева, то родится Иисус, а Бога сосчитать невозможно, так что даже не имею представления, какая тут сумма получится.

Ммм, ну как тут быть, папочка? Тминчик совсем запуталась!

— Карл у Клары украл кораллы.

А теперь ты, Тмин.

— Карл у Клары украл кораллы.

Это легко-о-о, папу-уля. Неинтересно-о-о.

— Три щенка щека к щеке щиплют щетку в уголке. Давай, Тмин!

— Три щенка щека к щеке щиплют щетку в уголке. Ну? Это совсе-е-ем легкота! Давай еще, папуля!

— Ладно, хорошо, а как тебе такое:

Ну давай, Тмин. Повторяй.

— Ого! Как это? Так нечестно! Это слишком трудно, папуля, Тмин такого совсем не понимает. Ууууу! Тминчик просто маленькая девочка, она этого совсем не понимает!

Манеры у Тмин были ужасные.

Она не могла усидеть за столом и нескольких секунд после того, как приканчивала суп, и перед тем как женщина приносила свиные отбивные. Она цок-цок-цокала вилкой в ритме семь восьмых, потом чик-чик-чикала ножом в три шестнадцатых доли, и, как только ее ножка дотягивалась до пола, она вскакивала между креслом и столом, и отбивала чечетку, и вальсировала в три четверти, и пам-пам-пам оттаптывала болеро в знак благодарности. Все это, само собой, происходило практически одновременно.

— Цок-цок-цок, чик-чик-чик, тук-тук-тук, пам-пам-пам.

— Спокойнее, Тмин!

— Хорошо, папуля!

Затем трехсекундная фермата. После чего снова:

— Цок-цок-цок, чик-чик-чик, тук-тук-тук, пам-пам-пам.

Пришла открытка с траурной каемкой.

Прислано из Ратуши. Сообщалось:

— Папуля, в чем дело? — спросила Тмин.

В этот момент мы играли в гангстеров.

Я был хнычущим полисменом, уже раз пятьдесят застреленным из игрушечного автомата, входившего в гангстерскую экипировку Тмин.

— Пожалуйста, госпожа Гангстер! Госпожа Гангстер! Пощадите!

— Твое счастье, что я джентльменша, подонок. Дам тебе время для молитвы. Только поторопись, у меня еще много дел!

Ратуша знала точную дату смерти каждого из нас и высылала открытки накануне.

Эти почтовые карточки приходили непосредственно людям, достигшим двадцати лет, и опекунам тех, кому еще не исполнилось двадцати или недееспособных.

Я получил открытку утром.

Сегодня вечером Тмин умрет.

Открытку я показал женщине.

— О нет, наша крошка «Зеленый Мизинчик»… — вырвалось у нее.

Больше она ничего не сказала.

Женщина отвернулась, ушла к себе в комнату и заперлась.

Затем подала голос из-за двери:

— Не пускай «Мизинчик» ко мне, я не хочу ее видеть.

Мы с Тминчик вышли прогуляться.

Я помог ей одеться в наряд эльфов, что сходят с неба полакомиться на земляничной поляне: ягодки осыпали ее облачение. Я собирался подарить ей его на пятилетие, но теперь было уже слишком поздно.

На плече я закрепил красную ленту. Это была регалия для опознания ребенка, который умрет в течение суток.

Подобно всем детям этой эпохи, Тмин понимала, что такое смерть.

Большинство маленьких девочек возраста Тмин пугались красных лент, они плакали и молились.

Тмин не сказала ни слова.

— Ладно, пошли, — сказал я.

— А как же мама?

— Она сказала, что плохо себя чувствует.

— Ах вот как.

Вечерело, и настало время нам с Тмин отправляться домой. Малыши остались играть, а старик по-прежнему сохранял незыблемую позу.

— Оревуар, — сказала Тмин.

— Оревуар, — откликнулся один из мальчишек.

— Оревуар, «Зеленый Мизинчик», — сказал другой.

Мы взялись за руки и пошли домой.

— Слушай, папуля!

— Что?

— Я умею кидать финтом.

— Ого, да это просто замечательно.

— А еще могу «крученые».

— Вот это да! Славно.

— Папуля!

— Что, Тмин?

— Один мальчик взял меня за руку.

— Готовый убийца, не так ли, Тмин?

— Нет, я бы не далась.

Тмин умерла очень тихо.

Зарывшись мне под мышку, она почти тут же забылась глубоким мирным сном. Понемногу дыхание ее становилось совсем неслышным. Малу-помалу жизнь уходила из нее.

Затем она стихла.

Даже я, лежавший рядом, не заметил, как она ушла.

Я замер.

И тут Тмин заговорила:

— Тминчик даже не шалила.

Я лежал, не шелохнувшись.

Больше за ночь я не услышал ни слова.

Наступило утро, а женщина так и не вышла из комнаты.

Раздался звонок из Ратуши.

— Выслать вам «Дроги», господин? — спросили они.

«Дрогами» называлась повозка, которую Ратуша отправляла собирать тела детей в возрасте до десяти лет. Вместе с ними постоянно разъезжали прикрепленные к транспорту священник и философ. Их обязанностью было объяснить происходящее убитым горем родителям, помочь смириться с потерей, а заодно захватить тела и убраться как можно скорее.

— Не беспокойтесь, — откликнулся я. — Я сам позабочусь о дочери.

— Смотрите, неукоснительно придерживайтесь процедуры, разработанной полицией, — предупредил телефонный голос.

Я облачил Тмин в детский джинсовый комбинезончик «Левайс» и ее любимую майку с картинкой «Хитрый Койот и Дорожный Бегун» из мультфильма компании «Ханна-Барбера». Затем переложил в корзину — одну из тех, соломенных, что носят на плечах крестьяне.

И пустился в дорогу.

Тело ее оказалось тяжелее, чем при жизни.

Я понес ее дорогой, означенной полицейской процедурой как «Путь, которым опекуны отправляют трупы своих детей».

Это была вихляющая во все стороны кривая, все время поворачивающая, отклоняясь в сторону, асфальтовая дорога, стиснутая высокими бетонными стенами, за которые нельзя было заглянуть.

В городе существовало 27 660 мест, вблизи которых захоронение было строго запрещено. Я жил всего в двух милях от «Детского кладбища», но, чтобы добраться до него, пришлось идти двадцать миль по обходной, окружной, витиеватой, все время сворачивающей по извивам и зигзагам дороге, по бесконечным ее виткам, петлям и спиралям.

Я шел.

— Папуля? — окликнула меня Тмин из корзинки.

— В чем дело, Тминчик? Ты проголодалась? Может, хочешь пить?

— Нет, я не голодна, папуля. Я хочу идти сама.

— Не ерунди. Мне удобно, не беспокойся.

На самом деле детские тела настолько тяжелы, что некоторые родители в конце концов оставляют их, предоставляя доделать работу властям дожидаясь прибытия «Дрог», которые заберут труп, если не собирались заставить детей добираться своими ногами.

Женщина сидела на одной из скамеек.

Эти скамьи были расставлены через каждые четверть мили.

Над скамьями были устроены небольшие навесы; и знак, совсем как на автобусной остановке.

На женщине было просторное платье-балахон для беременных, и она не казалась ни особо молодой, ни особо счастливой. Вид у нее был такой, будто она устала даже сидеть на скамейке.

— Привет! — окликнул я.

Женщина дрогнула в ответ левым плечом, словно хотела только показать, что она не мертва.

Рядом стояла коляска. В ней лежал ребенок, настолько истощенный, что превратился в подобие мумии.

Она была бы оштрафована, найди ее здесь полиция.

— Ну ладно, я пошел.

Тогда женщина чуть дрогнула правым плечом, словно бы показывая, что я вправе делать все что заблагорассудится.

Не успел я сделать нескольких шагов, как женщина окликнула меня со скамейки.

— Лучше бы ты был гангстером!

Заведение «Детское кладбище» расположено за Ратушей.

Строение было спланировано знаменитым архитектором в знаменитом архитектурном стиле, а интерьер разработан знаменитым художником, оттолкнувшимся от знаменитого проекта «Седьмое небо детей». На мертвой петле магнитофонной пленки бесконечно крутилась элегия знаменитого композитора, эхом расходясь по коридорам и залам.

Я предъявил «сертификат смерти» и наши идентификационные карточки дежурной в приемной.

Молодая женщина за барьером в возрасте примерно восемнадцати-девятнадцати лет, с волосами, собранными в пучок на затылке, была весьма привлекательна.

На ее выдающейся груди был прикреплен раскрытый цветок лотоса с изречением:

Колени молодой женщины были прикрыты одеялом.

Когда я вошел, она читала автобиографию Уоррена Битти.

— Так интересно, — сказала она. — Вы читали?

— Когда-то давно, — ответил я ей.

Уоррен Битти написал эту книгу на склоне лет, в самом конце жизни, остаток которой провел в психиатрической клинике Шарантона, и в ней было полно выпадов и сетований на Голливуд, который всю жизнь ставил ему палки в колеса.

— Ее имя Тмин, — сказал я.

— Понимаю ваши чувства, — откликнулась молодая женщина.

Она продолжала заполнять бланки. Глаза ее были золотого цвета.

В последнее время появилась мода красить зрачки.

— Понимаю ваши чувства, — продолжала она, — но я не могу вписывать кличку или прозвище в официальный документ.

— Я называл ее Тмин. Жена звала ее «нашим маленьким Зеленым Мизинчиком».

— Не хочу вас обидеть, но не кажется ли вам излишне сентиментальным — придавать такое значение имени? Ведь теперь оно для нее ничего не значит.

— Вы считаете имена ненужными?

— Что вы, я совсем не это имела в виду. Имена — это великолепно, их так здорово давать, это полезно, это нужно, особенно когда имя соответствует.

Какие имена соответствовали мне? Мой друг называл меня «Бюстиком», и своим «Горячим Бантиком», и «Обожаемой Щелочкой», и «Алой Ароматной Розочкой», и своей «Виноградной Сорокоградусной Лозинкой», и «Брыкливой Козочкой», и прочими подобными именами в зависимости от настроения.

Когда же мы с ним ласкались и я кончала, он называл меня своей маленькой «Агатой, Что Любит Фрегаты» или «Маленькой Скакуньей», «Той, Которая Не Носит Трусиков» или еще как-то — словом, меня изучили до самых костей, корней и клубней.

Так что, мне кажется, скучно носить всегда одно и то же, постоянное имя.

Впрочем, знаете, не хочется, чтобы после смерти меня обозвали какой-нибудь «Ленивой Падалью».

«Агата» прекрасно рифмовалась с «фрегатом».

К тому же девушка со своим другом говорили о прекраснейшем ребенке, принесенном в этот день, когда они занимались тем же, что и «Агата с фрегатом».

На «Детском кладбище» стояли ряды бесконечных полок и ящиков, как в библиотечной картотеке. Туда складывались все новые и новые прибывающие тела.

Волоча Тмин за плечами, я последовал за молодой женщиной.

Деловито звеня связкой ключей, девушка выдвинула металлический футляр с одной из полок. Он действительно походил на коробку, в которой хранят папки.

— Внутри все отделано пробкой, и сверху еще прокладка из полиуретана. Правда очень удобно, — сказала девушка.

Я опустил Тмин в ящик.

Тельце уже окоченело, и мне не сразу удалось его пристроить поудобнее на полке. Девушка со знанием дела подогнула конечности, и Тмин уместилась в ящике, точно он был изготовлен по ее мерке.

— Ну вот, — сказала она.

И задвинула полку на место.

— Ничего, если я побуду здесь еще немного? — спросил я.

— Конечно, мы закрываемся только в восемь.

Женщина направилась на свое рабочее место в приемный холл, ворочая своей убийственной задницей. Униформа облегала ее изящную фигуру, подчеркивая все выпуклости и извивы.

Я тихо-тихо стоял перед полкой, на которой исчезла Тмин.

Точно затаившаяся мышь.

Тмин позвала меня изнутри:

— Папуля? Ты еще здесь?

— Здесь, Тмин.

— Можешь ступать домой, папуля.

Я замер, стараясь стать совершенно невидимым и неслышным.

— Это потому, что я шалила.

Молодая женщина расставила руки по стойке «руки в стороны». Сзади пристроился мужчина, трудясь над ее пышным задом.

Пуговицы ее форменного мундира были расстегнуты, трусы и колготки приспущены, но выглядела она чрезвычайно довольной.

Мужчина ограничился расстегиванием молнии на джинсах. Кавалер тоже вовсю развлекался.

Оба были целиком поглощены своим увеселительным занятием.

— Ах, мое «гнездышко», — говорил мужчина, щекоча ее между ног.

— Ммм! — стонала в ответ женщина.

— Моя любительница твердой колбаски.

— Мой драгоценный грот.

Это все говорил мужчина.

— Извращенец, — стонала она в ответ.

— Моя маленькая любительница леденцов.

— Мой демон-дефлоратор.

— Моя ненасытница.

— Вагинальный варвар. Фанатик перверсий!

— Моя коитальная волшебница!

— Распутный козел! Вуайер!

— Ах, стерва!

— Гангстер! Бандит! Взломщик мохнатых сейфов! О, твой автомат!

Тут молодая женщина заметила меня.

— Можете выходить, открыто, — сказала она, указывая на дверь.

И подмигнула.

— Сайонара, — сказал мужчина.

Он тискал ее грудь, на которой проступали синеватые прожилки.

Я вышел вон. Закрывая дверь, услышал, как он сладострастно произносит:

— Агата любит фрегаты.

Наступал рассвет. Мы с женщиной лежали рядом в постели.

У меня был необыкновенно эротический сон. С тех пор как Тмин умерла, мы с женщиной не притрагивались друг к другу.

Я проснулся со странным ощущением.

Женщина только что поднялась.

— Куда ты?

— Хочу посмотреть, как наш «Зеленый Мизинчик».

— О господи.

— Поможешь мне?

— Ладно.

Я, в свою очередь, выбрался из постели.

Мы осмотрелись по сторонам, проверили всю обстановку нашей комнаты, заглянули повсюду.

— Дорогой, ты не мог бы выглянуть? — позвала она, крадясь по кафельному полу ванной.

Я три раза обошел весь дом, затем вернулся в спальню.

Женщина перелистывала книги на полке, выискивая там что-то.

— Может, подождем до завтра? — предложил я.

— Ладно, — согласилась женщина.

Светало. Мы снова были в постели. Да, я просто спал. На этот раз никаких сновидений.

Когда я проснулся, женщина уже покидала ложе.

— Куда ты собралась?

— Посмотреть, как наш «Мизинчик».

— Боже мой.

— Помоги мне.

— Минутку, хорошо?

Я устал до изнеможения.

Покинув постель, она немедленно приступила к поискам «Мизинчика», на этот раз без моей помощи. Она искала в ванной. На кухне. В туалете, за телевизором За стойкой для зонтиков. Под вазой.

Женщина ушла.

Сквозь сон я слышал, как стихают ее шаги.

Минутку, ладно? Сейчас я встану и помогу тебе искать.

Люди, которым довелось долгое время страдать, черствеют сердцем. Конечно, есть и другие, кого не озлобляют и самые продолжительные страдания. Должно быть, у них не в порядке с головой. Как в моем случае.

«Поэтическая Школа» расположена на втором подвальном уровне здания с семью этажами, помимо двух цокольных.

Первый, второй и третий верхние этажи заняты самым огромным супермаркетом в мире, где продается все что угодно.

Вчера, после окончания занятий, с десятью банками кошачьих консервов и трехфунтовой банкой кофе «MJB» в тележке я занял очередь в кассу. Я стоял за камбоджийцем, купившим пару «Премьер-Министров», пару «Министров Обороны» и пару «Постоянных Представителей Организации Объединенных Наций». Они были выставлены на распродажу: три по цене двух.

Я с нетерпением ждал появления окончательной суммы на чеке, который выползал из аппарата Сумма оказалась намного меньше ожидаемой.

Два «Премьер-Министра», два «Министра Обороны» и два «Представителя Организации Объединенных Наций» перестукивались на полусогнутых с обескураженным видом.

— Слушайте, я не хочу ехать в Камбоджу, — подал голос один из «Премьеров».

— Я бы и в Финляндию не поехал, и даже на Фиджи, не говоря уж о таких местах, как Камбоджа! — откликнулся второй «Премьер».

— Там же война, в этой Камбодже! — уточнил один «Министр Обороны».

— Еще какая. Честно говоря, я даже не думал, что на свете остался хоть один камбоджиец, — ответил ему коллега по министерству.

— Камбоджа — это рядом с Эфиопией, что ли? — поинтересовался один из «Представителей».

— Мама! Ма-мочки! — заголосил второй «Представитель ООН».

На четвертом этаже располагалось кабаре, а на пятом — массажный салон, под вывеской которого скрывался обыкновенный бордель.

Интересно было бы послушать, что там происходит.

Еще выше этажом постоянно звучало радио, все время одно и то же: «Послание к Коринфянам».

Этажом выше, на шестом, располагалось место, которое мне действительно по душе и которое я искренне обожаю.

Становилось то темнее, как будто спускались сумерки, то вдруг снова начинало светлеть.

Должно быть, сильный ветер в высоком небе относил в сторону легкие солнечные лучи.

Книга Песен погрузилась в размышления, голова ее по-прежнему покоилась на моем плече.

Думала ли она о мертвом, как я, или же о гангстерах, или о своих прежних возлюбленных, или еще о чем-то другом, о чем я даже помышлять не мог, — не имею представления и не могу дать себе в этом отчета.

Не знаю.

На ней была моя рубашка.

Мешковатая, изношенная, с пузырями на локтях и полинялым истершимся воротом. Под рубашкой у Книги Песен не было ничего. То есть совершенно. Само собой, и лифчика. Это я попросил ее так одеваться. Расстегивая ей бюстгальтер, я ощущал себя преступником, даже святотатцем, покушающимся на сокровенное, и поэтому умолил ее пойти на уступку.

Книга Песен с обнаженным бюстом вселяла в меня чувство умиротворения. Я знал в совершенстве ее груди, их форму, цвет, размер, мягкость и вкус. Они не слишком большие, ее грудки, но у них совершенные очертания. Они, точно две чаши, всегда сохраняют форму — наклоняется она вперед или откидывается назад, встает или садится, — они остаются теми же.

Я в совершенстве изучил и все остальное тело Книги Песен. Она старательно ухаживает за волосами — не найдешь и волоска, забытого, торчащего в сторону, случайно выпавшего. Разделив свою шевелюру на пряди, она сворачивает каждую по отдельности, свивает, как лозу или круассан, и укладывает к корням Поэтому ни волоса у нее не выбивается из прически, и все растет в нужную сторону.

Белки ее глаз поразительной белизны.

Иногда они чуть отливают голубизной, точно глаза трехлетнего ребенка.

Мне знакомы моменты, когда лепестки ее ноздрей начинают трепетать, когда ее губы пунцовеют и набухают, увеличиваясь, а тонкие ключицы замирают, как будто дыхание прекращается вовсе.

Я знаю черный и гладкий островок ее лобка и все, что под ним.

Но я ничего не знаю о душе Книги Песен. Я совершенно незнаком с ней. Я даже не знаю собственную душу.

Возможно, и нет такой субстанции, как душа. Я не представляю, для чего она предназначена, какой цели служит, даже если у нас и есть эти самые пресловутые души. И вообще, мне кажется, что если собираешься поцеловать кого-то, то лучше сделать это губами, чем душой.

Приоткрыв щелочкой глаз во время поцелуя, я заметил, что «Генрих IV» устал от размышлений, водка привела его в размягченное состояние и он свернулся в клубок и захрапел.

— И-и-и-и, — всхрапывал он во сне по-лошадиному.

— Бе-е-е-е, — тянул «Генрих IV» по-козлиному.

— Ему снится, что он козел, — пояснила Книга Песен.

«Генрих IV» снова пробормотал нечто во сне, что я счел совершенно невозможным перевести. Тут уж и Книга Песен потерялась в догадках. Нет, действительно, даже самых пустячных предположений у нас не возникало, что это могло быть.

Над шестым этажом располагался седьмой.

Говорили, что там находится больница, школа и детский сад. Туда я еще не забирался, так что точнее сказать не могу, что именно там находилось.

Еще говорили, что и сама больница не совсем больница, и школа не похожа на обычную, и детский сад как бы не сад.

Теперь я в «Поэтической Школе», жду прибытия своих учеников. Здесь всего один учебный кабинет. Всего один класс.

Поэзия вышла из моды.

Вот почему теперь у нас всего один кабинет.

Почему бы не описать, что это был за кабинет.

Идеально квадратный по форме, ровно дюжина шагов в длину. Я специально измерил его шагами.

И стены почти в два раза выше стандартной тюремной камеры.

Что означает объем классной комнаты примерно в шесть раз превышает размер обычной, широко распространенной камеры-одиночки, продиктованный кодексом, и чуть больше, чем камера коллективного содержания.

Прославленный философ-юрист Густав Рэдбрах рассмотрел проблему габаритов изолятора, предусмотренного законом для преступника. Отчего, задался он вопросом, член конгресса Соединенных Штатов, уличенный в коррупции, сторонник перманентной мировой революции, то есть по сути политический узник, и, наконец, помешавшийся на любви к Джуди Гарленд юнец, пославший Бетти Хаттон письмо якобы от поклонника вкупе с бритвенным лезвием, когда последняя отобрала у Гарленд главную роль в «Энни, бери пистолет», заключаются в камеры одинаковых измерений? Слушайте, я это не выдумал. Сами можете найти в собрании сочинений Рэдбраха.

Ученый юрист честно признался, что не может найти ответа на этот вопрос.

Далее цитирую:

В кабинете висит доска Вообще-то у нас есть даже мел. Слово «мел» вызывает ассоциацию со словом «белый». У нас же есть и белый, и красный, желтый, синий, зеленый, розовый мелки и даже мел цвета берлинской лазури.

Когда я писал «Озарения» Рембо на доске, я выбрал кремово-желтый.

Для «Песни ветра» Хаусмена — травянисто-зеленый.

Мелок кофейного цвета я взял для опуса Тракля. Это была идея Книги Песен, она мне ее подсказала.

Строки Тракля, написанные желтым мелом, начинают терять сходство с ним самим и его стилем. Его стихи ненавязчивы; кажется, они просто ускользают.

Стихи Рильке единственные не работают ни в каком цвете. Его произведения относятся к тому разряду вещей, что не поддаются написанию на доске.

Еще имеются стулья и парты. Маленькие деревянные стульчики и небольшие парты.

Располагаются они подобным образом:

Окон нет.

Сейчас, рисуя это, вспомнил, что был и столик, на который я ставил термос, книжки и прочую дребедень.

Мой термос с горячим кофе стоял на этом столике. Обычно я притаскивал и книжки, но теперь у меня не осталось ни одной.

Только этот термос с кофе.

Это купаж сортов «мокко» и «апельсиновый цвет» в равном количестве, после чего добавляется буквально капля коста-риканского кофе. Рецепт Книги Песен.

Я пью кофе в ожидании прибытия учеников.

Да, чуть не забыл еще об одной важной детали.

По соседству с нами живет вампир.

Очень тихо живет. Сосед он отнюдь не шумный.

Но стоит приложить ухо к доске, и можно услышать — правда, совсем тихо, — как он напевает за бетонной стеной.

Голос настолько тих, что я не могу разобрать, о чем его песня.

Никто еще не видел этого вампира, мы даже точно не знали, как проникнуть в соседнее помещение. Ведь все помещения на втором цокольном этаже, не считая классной комнаты, где я сижу, замурованы.

Похоже, вампир тих и самосозерцателен, как буддийский монах.

Он еле слышно крадется, прогуливаясь по цементному полу в замурованном пространстве, либо поскрипывает креслом-качалкой.

Иногда вампир заходит в санузел, как и прочие смертные.

И тогда можно расслышать, если не помешают посторонние звуки с улицы, как вампир спускает воду в туалете. Даже не нужно прижимать ухо к доске.

Как только одна вода сливается, другая начинает журчать, постанывая в трубах и наполняя бачок.

Там что-то не в порядке с сантехникой:

«Хлюп-хлюп, хлямп-хляп, хляп-хлип, глумп-гломп».

Как будто за стенкой сосут чью-то кровь.

Когда трубы вампира начинают хлюпать во время занятий, мы с учениками замираем, вслушиваясь.

Сейчас я стою, прислонясь ухом к доске, снова гадая, что это за песня, которую постоянно напевает вампир.

Мне кажется — или, может, мнится? — что это слова «Ну кто же боится вампира?»

Моя система преподавания была не совсем обычной. То есть я вовсе и не преподавал — в смысле, не занимался передачей информации.

Хотите узнать о поэзии — читайте книги и поэтические сборники. Там вы найдете все. Все, что хотите.

Мои познания в поэзии обрывочны, смутны и неопределенны. Им нельзя доверять.

Да я и не учу людей, как толковать стихи, интерпретировать поэзию и всякой прочей дребедени.

В этом я не слишком силен, мягко выражаясь.

Когда я читаю стихи, все, что я могу о них сказать, — это: «Вот это да! Как здорово!» или «Боже, ведь это просто ужасно!» Других оценок от меня не ждите.

То есть все, что мне оставалось, — это тема «Как писать стихи». Или «Как создается поэзия». Самый резонный выход, не правда ли? Научиться самому предмету, а не умению его толковать, так ведь? Не об этом ли мы все думаем и мечтаем? Я, например, точно.

Но дело в том, что, существуй в этом деле определенная техника, позволяющая любому писать чудесные стихи, я бы предпочел первым освоить ее.

И, владей я такой техникой, я бы создавал один шедевр за другим, никому ее не раскрывая, пока не включил бы свое имя в список Нобелевских лауреатов.

Я поэт, но понятия не имею, как пишу стихи и откуда что берется.

Да и сомневаюсь, что существует подобная техника.

Мы, поэты, проводим жизнь в ожидании мига блаженного соскальзывания в вечную тьму, где, как частицы из атомов мироздания, складываются созвучия, слова и образы. При этом не имея даже отдаленного понятия, куда при этом идти и что делать, чтобы получилось хоть что-нибудь.

При этом я почти не прилагаю никаких усилий.

Если же вы будете настаивать на более конкретном ответе, скажу, что я скорее регулировщик движения. Наверное, моя роль сводится к этому. Дать верный старт.

Ученики, приходящие сюда, все до единого пишут стихи. И никто понятия не имеет, что он при этом пишет и что это за стихи.

Им не скажешь: «Пишите, что вам нравится».

Может быть, я некомпетентен как поэт, но я не уклоняюсь от ответственности.

Просто беседую с учениками. Ну, скажем, консультирую их. Мы обсуждаем.

Хотя на самом деле по большей части я не говорю, а слушаю.

Поэзия — вещь крайне патологическая. Я бы даже сказал, сказочно патологическая. Конечно, это вовсе не значит, что все патологические личности являются поэтами. Вот здесь-то собака и зарыта.

Птичья клетка стояла между мной и пожилой дамой.

Тема, которую пожилая дама хотела осветить в своих стихах, лежала бездыханно на дне клетки.

— Как ее зовут? — спросил я.

— Монстр, ящерица-ядозуб, — ответила она.

Это были ее первые слова, сказанные с момента появления в «Поэтической Школе». Она была столь же немногословна, сколь бездвижна ее ящерица. Казалось, эта старая дама боится открыть что-то в себе, сказать что-то лишнее, признаться в чувствах — наверное, она сказала бы, будь более откровенной, что когда-то была молода и юна, когда-то, давным-давно, — она просто опасалась, что я подниму ее на смех. И уж тогда она точно полностью уйдет в себя и замкнется.

Я продолжал разглядывать ящера-ядозуба, ни говоря ни слова. Во всей вселенной не существовало ничего, кроме нас троих: меня, старушки и разделявшей нас ящерицы-ядозуба. Поэтому разглядывание ящерицы было единственным способом объединиться.

— Ой! — воскликнула старуха. — Она двигается!

Она была права ящерица на дне клетки сдвинулась на пару миллиметров. Хотя ни конечности, ни хвост при этом не шелохнулись и глаза оставались закрытыми.

И снова ядозуб погрузился в свой мертвенный покой.

Мы во все глаза уставились на него.

Объединяющий «бог» нашей «вселенной», казалось, издевался. Он лежал на травке и словно бы говорил: «Ну что, дурни, уставились? Не будет вам больше никаких знамений!»

Тут старая леди заговорила первой.

— Я прожила с этой ящерицей всю свою жизнь. Отец говорил, что она появилась в нашем доме в тот день, когда я родилась.

После свадьбы я забрала ее в новый дом.

Первый мой муж играл на трубе и всегда при этом держал ядозуба на коленях, исполняя нам баллады.

Он погиб во время войны. Это было так печально. Пуля зашла сбоку, сквозь зубы. Даже после того, как ему зашили лицо, его мучили кошмары, он кричал во сне. Ему все время казалось, что изо рта у него идет дым.

Когда сняли швы, муж попросил меня присесть рядом на кровати.

— Теперь я закурю, — сказал он. — Смотри.

Дрожащими руками он прикурил сигарету, глубоко затянулся и медленно выдохнул.

— Ну как? Дым не проходит сквозь щеки?

Никогда не забуду этой сцены, даже перед воротами святого Петра.

Сквозь щеки не проходило, нет.

Но только — о господи! — струйка дыма возникла из правого уха. Она поднималась вертикально вверх, точно в безветренный день из трубы печи для сжигания мусора.

Муж не смог пережить это потрясение.

— Теперь я никогда не буду в состоянии сыграть «Прогулки при луне» или «Когда мой принц вернется» Майлса Дэвиса, — удрученно бормотал он на смертном одре, сжимая мою руку.

И все же, несмотря на это, он пытался придать мне сил, когда я не могла прийти в себя от слез.

— Только подумай, ведь на небесах я смогу играть джем с Чарли Паркером, Эриком Долфи и остальным джаз-бэндом, — посмеивался он. — А уж когда мы заведем «Садись на поезд А» с Билли Стрейхорном и Гленном Миллером, сам Господь Бог подключится и начнет свинговать с нами.

Дана До Бумбум

Чучу-Элайя IX д'Орикас

Алан Твайлайт

Флорибеллечель Флор

Нордиска Соната

Сидевшей передо мной девочке на вид можно было дать возраст восьмиклассницы. На ней была школьная форма, волосы заплетены в косички, лоб широкий, открытый. В общем, типичная умница.

— Это так трагично, когда девушка в восьмом классе — дурнушка, — посетовала она.

— Да посмотри на себя в зеркало. Ты еще просто не созрела, не округлилась формами, вот и все. Годик-два и станешь как конфетка, — возражал я.

На моем столе стоял телефон. Его принесла девочка.

Проблема заключалась в телефоне.

— Когда начались эти звонки?

— Примерно с полгода назад. Понимаете, сначала я думала, кто-то ошибается номером. Ребята в школе говорили, тебя разыгрывают. Но почему-то звонков никогда не было, когда папа с мамой находились рядом. И когда я рассказала маме, что происходит, она ответила, что я начиталась книжек и, наверное, перезанималась. Представляете? Она считает, что у меня «поехала крыша». Она просто сводит меня с ума!

— Пробовали обращаться к доктору?

— А то. И представляете, что этот придурошный сказал моей мамаше? Мол, «это иллюзии, подсознательно вызванные растущей сексуальностью вашей дочери. Подобные случаи вполне распространенное явление в период полового созревания среди подростков, и мой совет понемногу пытаться развеять эти навязчивые мысли». Знаете, эти доктора меня просто бесят! Ух как они меня выводят! И теперь все домашние, включая деда с бабкой, принялись компостировать мне мозги. Теперь они круглый день читают Фрейда, Юнга и Адлера, а потом начинают смотреть на меня как на практическое пособие, находя во мне все эти комплексы. Это просто невыносимо. Утром встаю, а мать уже сидит у кровати и спрашивает: «Хорошо ли спалось, дорогая? А что видела во сне?» Иду завтракать, сажусь за стол, папаша тут как тут: «А что приходит тебе на ум при словах „яйца“ и „ветчина“?»

Убегаю подальше, с глаз долой, чтобы хоть как-то прийти в себя, на веранду, а там дедушка отдыхает на солнышке и тычет пальцем в пеленки, вывешенные у соседей: «Внученька, а вот интересно, тебе эти пятна Роршаха ничего не напоминают?»

Это просто невыносимо.

— Да, судя по вашим словам, это и вправду никуда не годится.

Итак, девушка получает телефонные звонки от неизвестного парня. Тот совершенно серьезно и даже настойчиво объясняет, что не знает, где находится, и будет ей крайне признателен, если она ему скажет, где же он.

Но чем она может помочь?

Она понятия не имеет, откуда он звонит.

— Я бы охотно пришла на помощь, понимаете, но откуда мне знать, где он находится?

Глаза ее наполняются слезами. Замечательная девушка. Такая отзывчивая.

Она в отчаянном положении и уже не знает, что делать дальше. Поэтому пришла сюда. Давать советы девушкам в таких ситуациях входит в мои обязанности.

Сидим в ожидании звонка.

— Мне правда неудобно, что обращаюсь к вам с такой странной проблемой. Ведь это, наверное, не имеет отношения к поэзии?

— О, я бы не сказал.

У меня не было никакого представления и о том, какую плату брать с учеников «Поэтической Школы». И каким образом ученики должны делать взносы за обучение. Иногда все, что я получаю, — это мороженое.

— Зовут Вергилием, но друзья называют меня Марон, — сказал «Холодильник».

Трехдверный холодильник фирмы «Дженерал моторс» с испарителем стоял передо мной.

Я слушал его рассказ, испытывая чрезвычайное волнение.

Впервые мне довелось беседовать с Вергилием, великим отцом поэтов, и точно так же впервые в жизни я разговаривал с холодильником.

— Не надо дразнить меня нарисованной морковкой, дружище, — продолжал холодильник. — Ты же учитель, в конце концов. Я просто ученик. Улавливаешь?

— Прошу прощения, Вергилий, я просто не знаю, что делать. Достоин ли я такой чести…

— Не дрейфь. Я больше не античный поэт, а лишь один из Старых Парней. Посмотрим правде в глаза быть одним из Старых Парней ровным счетом ничего не значит в поэзии. Ты же не станешь спорить? Да и вообще, отныне я существо обезличенное, ведь я уже не человек. Посмотри, что ты видишь перед собой? Я так мозгую этой морозильной камерой — хотя я всего лишь простой, весьма качественный холодильник.

Я нерешительно размял костяшки пальцев, чтобы снять напряжение. Они раскатисто захрустели.

— Уйму времени я добирался сюда, чертову уйму времени, — сказал Вергилий-«Холодильник».

Когда он попытался сесть в поезд, на его пути встал кондуктор, заявив, что электроаппаратуру провозить запрещено. В такси он не влез, а когда вышел на шоссе, решив отправиться пешком, какой-то сумасброд увязался за ним, пытаясь прибрать к рукам.

— Чудовищно. И что вы сделали?

— «Ах ты бесстыдник! — закричал я. — Отважился прикоснуться пальцем к великому Вергилию!» Едва услышав это, дурачок с воплем припустил без оглядки вдоль шоссе, позабыв про машину.

Первый акт этой драмы разыгрался на вечеринке в доме Вергилия. В тот день он принимал гостей.

— У нас была встреча друзей. Гесиод, Алкей, Анакреонт, Пиндар — все собрались вспомнить старые добрые времена. Было, конечно, и несколько впавших в маразм вроде Эмпедокла, но это не имело значения.

— Эй, Эмпедокл! Давно не виделись, старина!

— Да, сколько воды утекло. А ты кто? Что-то не узнаю.

— Вергилий (глухая тетеря!), я Вергилий, помнишь меня (старый маразматик)?

— Да-да, сто лет не виделись. Так кто ты, говоришь?

— Вергилий, старый твой приятель, Вергилием зовут меня.

— Ну-ну, годы идут, как рекой уносит. А ты кто будешь?

Бедный старый Эмпедокл.

Но с Овидием обстояло еще хуже.

Страшно видеть было, как жестокое время поломало творца «Науки любви». Он превратился в натурального бомжа. Весь в грязи и лохмотьях, а уж запах от него исходил! Представляю, что творилось с его спальней и гардеробом.

— Эй, челаэк! Сюда! Дьявол тебя побери, виночерпий! Лей больше!

— Может, подождем, пока немного просохнешь?

— Ах ты скряга! Прижимистый подонок! Ты хоть понял, с кем говоришь! С Овидием! А ну еще вина! Да неси побольше! О, Небеса, гореть всем этим негодяям в пекле!

— Остынь, что с тобой? Мы пришли сюда развлечься, а не слушать твою брань.

— Да ладно, чего там, малыш. Подумаешь, какая-то шайка поэтов-лежебок и никудышных лентяев-писателей решила устроить небольшой разгул. Ура-а-а! Чертовы пьяницы! Эй! Эй, Эсхил! Какого лешего ты уставился на меня? Ну что ты хочешь мне сказать? Знаешь ведь, что видел я все твои вшивые пьески на сцене, приятель. Парень, это напрасная трата времени. Ты убивал мое драгоценное время, ты его просто душил голыми руками! Отдай мне его теперь, грязный ворюга!

Где Аристофан? Твои комедии полный отсос, понял это? Говорю по буквам: ВЗДОР. Будь у меня выбор между просмотром твоих глупых комедий и путешествием по улицам в бочке с ночными испражнениями, я бы выбрал последнее — намного презабавнее.

— Довольно, Овидий. Если ты не заткнешься, тебе придется удалиться.

Едва я это сказал, крупные слезы покатились по его щекам.

— О, как жестоко! Как чудовищно жестоко! Кто бы подумал, что Марон — единственный из всех — скажет такое! Вся моя жизнь в руинах, все вокруг рассыпается на части… как можешь быть ты столь бессердечен, чтобы угрожать мне подобным образом! Шмыг, шмыг. Видно, мало было изгнать меня из Рима, отнять все состояние, и честь, и славу, и права. Себе решили все заграбастать? Что скажешь на это, а? Почему я, автор «Метаморфоз», единственный был обречен влачить остаток дней изгоем в нищете, дрожа от холода? Почему?

Овидий, мой добрый старый друг, страдал от алкоголизма, навязчивых состояний и несварения желудка. Что я мог сделать для него? Только обнять.

— Послушай, Назон. Хочу, чтобы ты внял моим словам. Ты дорог всем, никто не испытывает к тебе ненависти или презрения. Ты даже не представляешь, как мы тосковали, узнав о твоем изгнании. Мы направили петицию в Сенат, обсуждали твое дело с самим императором Августом Авторские права на «Метаморфозы» закончились, но Пен-клуб удерживает для тебя отчисления за тиражи. И на сей день лишь редкий любитель проявит интерес к тому, что написали все мы, здесь присутствующие, а вот твои «Метаморфозы» все еще растаскивают на цитаты. Да они, чтоб ты знал, переводились на сто тридцать языков и расходились по всему миру, каждый от школьника до вождя племени Навахо читал ее. Все поэты и писатели мира — фактически твои правнуки. И это правда, старина.

Эй вы, все, кто здесь, попробуйте возразить!

— Абсолютно! Ставлю голову! Чтоб мне с места не сойти! — послышались клятвы и заверения со всех сторон, в числе которых были голоса Эсхила, Гесиода и Аристофана.

Овидий же продолжал истекать пьяными слезами.

— Я виноват, друзья. Наговорил вам тут кучу мерзостей. Просто чувство такое, будто тебя оставили за бортом. Знаете, иногда я так одинок.

— Не плачь, Назон! Не надо плакать. Никто на тебя не сердится. Никто не держит зла. Отри свои слезы вот этим платком, займи свое место за столом. Наверное, хочешь выпить? Позволь, я сам тебе поднесу чего-нибудь. Бурбон со льдом, как в старые времена?

— Спасибо, Марон. Вообще-то доктор запретил мне бурбон, но я не так уж строго соблюдаю рекомендации… возможно, один «манхэттен» не повредит. Виски и вермут, если можно.

— Еще бы нельзя, старый черт, для тебя все что угодно, — сказал я, подмигнув Овидию. — Один «манхэттен», виски с вермутом. Будет сделано.

Я пошел выполнять заказ.

Данте и Беатриче расположились на угловом диване, попивая яичный ликер. Данте смотрелся как вылитый буколический старичок, ласково созерцающий внучат, а Беатриче превратилась в чрезвычайно элегантную даму в летах. Они держали друг друга за руки и смотрели глаза в глаза, будто решили больше никогда, ни на миг не разлучаться.

— Ах, Беатриче, дорогая, вы все так же прелестны.

— Слишком явная лесть далеко не заведет, Марон.

— Верно, Марон, — заметил Данте. — Не дальше ее милой головки. И тут же выветрится оттуда.

Мы немного поболтали. Нам было что вспомнить — мы оба прошли круги ада, ведь из всех писателей лишь Вергилий и Данте побывали в преисподней. Правда, теперь мы вспоминали это лишь как увлекательное путешествие.

— Вы были так мужественны тогда, мой дорогой. Это просто чудо.

— Нет, Беатриче, моя дорогая, настоящее чудо — это вы, а я весь до конца был и есть посвящен вам одной.

Престарелая парочка сидела на диванчике, пожирая друг друга глазами, сцепившись руками. Вернее всего было тихо, на цыпочках улизнуть, оставив их наедине.

А там, посреди обеденной залы, Гесиод пытался отогнать Овидия от Эмпедокла. Поэт перешел в атаку.

— Разрази тебя Небеса, ты квелый, замшелый, скисший, трясущийся, ветхий, опутанный паутиной иссохший таракан, почему ты еще не мертв? Ты же прыгнул в Этну. Какого черта ты оттуда выполз?

— А-а, здорово, привет. А ты кто такой, что-то не помню.

— Ты что, потешаешься надо мною? Ладно, сейчас я тебя. Ребята, расступись!

— Перестань, Назон, остановись. Он же старик.

— Здесь все старики. Давно старики. А ну иди сюда, Эмпедокл! Сейчас я затолкаю тебя обратно. Готов?

— А, привет, привет. Мы знакомы?

— Ладно, ладно. Я напомню тебе мое имя, слабоумный. Перед тобой великий Овидий! Ови-дий! А теперь, червь, я прочту строчку из своего шедевра:

— Понял, доходяга?

Эмпедокл сплюнул на пол, сунул руки в карманы и взорвался пламенной речью:

— Чего ты несешь, пацан? Это строка из «Энеиды». Она принадлежит Вергилию, не тебе. Будь повнимательнее, когда в другой раз займешься плагиатом. Насколько мне известно, во всех твоих «шедеврах» нет ни фразы, достойной этой строки. По правде говоря, думаю, тебе следует быть осмотрительнее, издавая писанину, которая лезет у тебя из-под стила благодаря уйме свободного времени, а тем паче не читать ее вслух. Не стоит ли призадуматься? Этим бы ты только принес миру пользу.

Едва закончив эту речь, Эмпедокл тут же поник и ссутулился, входя в привычную роль слабоумного старикашки.

— А-а, чего-чего? И кто бы это мог быть?

— Пустите меня к нему! Дайте только дотянуться! Гесиод! Молю тебя, дай до него дотянуться! Я убью этого выродка. Клянусь, я сверну шею этому старому глухарю!

— Брось понты кидать, Назон!

— Я певец Понта Эвксинского, сиречь Черного моря, изгнанник вечный…

Когда встреча друзей закончилась, все разошлись кроме Овидия, который был пьян в стельку.

— Назон, вот тебе ложе, проспись.

— Ложе — это лажа. Я могу спать только под кроватью. Скажи мне, что может быть поэтичного в постели? Мое мнение — постель для ленивых поэтов, редко открывающих вежды. Вреднее мебели еще не придумывали.

— Романтично. Как насчет этого, Марон, — мое или тоже из твоего?

— Думаю, твоя строка, Назон.

— В самом деле? Значит, и я сотворил хоть что-то стоящее. Что ж, неплохо, неплохо…

Я накрыл его одеялом. Овидий, поджав ноги и свернувшись клубком, бормотал во сне. На всякий случай я сходил за тазиком и поставил рядом. После чего отправился к себе в спальню.

Обуреваемый вихрем смешанных чувств, я уснул без сновидений.

И когда проснулся на следующее утро, то превратился в холодильник, — завершил свой рассказ Вергилий.

Не успев войти в кабинет, «Некая Непостижимая Вещь» уже заполнила его своим телом и душераздирающим криком.

«Некая Непостижимая Вещь» не имела ни формы, ни цвета, ни веса, ни даже запаха; она просто висела, сжималась и вращалась внутри себя.

— Садитесь сюда, вот стул, — предложил я.

Не совсем уверен, что «Некой Непостижимой Вещи» доступна человеческая речь, но точно так же я не мог предполагать и обратное.

— Пожалуйста, присаживайтесь!

Но «Некая Непостижимая Вещь» продолжала липнуть к потолку, переползая по нему, раскачиваясь из стороны в сторону.

Я сделал последнее предупреждение.

— Немедленно сядьте! Пока не сядете, не начнется занятие. Таковы правила школы. Садитесь!

Ответив на мой приказ чем-то похожим на «Ладно, черт с вами!», «Некая Непостижимая Вещь» спустилась/сползла/спорхнула/перепрыгнула с потолка на стул.

«Некая Непостижимая Вещь» честно пыталась взгромоздиться на стул и даже как-то разместиться на нем, но не прошло и двух секунд, как она стала стекать на пол, а через три очутилась там целиком.

— Хорошо, — вмешался я, когда «Некая Непостижимая Вещь» принялась перетекать в обратном направлении, отчаянно опутывая стул волокнами. — Ладно, не можете сидеть — и не надо, это совсем не обязательно. Устраивайтесь, как вам удобнее. Я не буду настаивать.

После еще нескольких проб, подбираясь с разных сторон, «Некой Непостижимой Вещи» все же удалось закрепиться на стуле, завязавшись в узел «нанкин».

— Простите, что заставила вас ждать, — сказала «Некая Непостижимая Вещь».

Хочу, чтобы вы представили себе среднего человека.

Среднего во всех отношениях. Возраста он примерно между тридцатью семью и сорока годами. Рост от пяти футов трех дюймов до пяти футов пяти дюймов. Четыре пломбированных зуба. Очки в темно-коричневой оправе, с коррекцией на легкий астигматизм. Двое детей. Старшая девочка в восьмом классе — недавно были первые месячные. Немного отстала в этом отношении от одноклассниц-акселераток, очевидно, немало переживала по этому поводу. Но ничего-ничего, теперь, как говорится, вошла в русло. Ее младший брат учится в четвертом классе и постоянно хватается за все что ни попадя. Первой его манией было конструирование моделей. Танки «Шермана», управляемые с пульта автомобильчики, марки, монеты, флажки, видеоигра «бейсбол», настоящий бейсбол футбол фан-клубы того и другого, кока-коловые викторины с призами, собирание фантиков и оберток для писем в рекламные компании, перезванивания с радио-диджеями, подражания голосам мультяшек… и непонятное отвращение к книгам в любом виде.

Жена, которой на вид от тридцати трех до тридцати восьми, с контрацептивным кольцом на шейке матки. Ее сексуальные аппетиты настолько неутолимы, что удивляют и пугают обоих. Где-то в журнале она вычитала, будто секс во время месячных не вреден для здоровья.

Он продолжает курить, уже ограничиваясь полпачкой в день. Не хотелось бы кончить раком легких. До наступления старости мечтает опробовать как минимум пару внебрачных связей на стороне. Перспектива провести остаток жизни с единственной женщиной не воодушевляет. Один роман предполагается завести на работе с подчиненной не старше семнадцати-восемнадцати лет. Еще лучше, если он окажется ее первым мужчиной — иначе она может оказаться ветреницей. Тогда все пойдет прахом. Одна-две строго запланированные встречи в неделю — иначе его заметут. Понизят в должности, или застукает жена.

Нелегко быть средним.

Средний человек выложил передо мной визитную карточку.

ЮПИТЕРИАНЕЦ

(ЧЕЛОВЕК С ЮПИТЕРА)

Я перевернул карточку.

Не будьте одиноки!

Я стану вашим другом на ночь. Звоните мне.

♥ 000–1111

— Зачем вы заказали такие визитки? — спросил я ЮПИТЕРИАНЦА, изображавшего из себя среднестатистического мужчину.

ЮПИТЕРИАНЕЦ поведал мне, что, насколько ему известно, обыкновенный человек всегда имеет при себе визитки, и спросил: неужели я хочу сказать, что он получил недостоверную информацию?

Я просвятил его, что с карточкой не все в порядке. Если ее лицевая сторона отображает деловую информацию, имеющую отношение к ординарному мужчине, то стиль на обороте используется экстраординарными женщинами для отношений с обычными мужчинами, и заметил, что в высшей степени нежелательно смешивать эти два стиля.

— И вот я задаюсь вопросом, — продолжал я, — не подрывается ли ваше стремление соответствовать облику землянина тем, что вы напечатали на своей визитке слово ЮПИТЕРИАНЕЦ? Понимаете, о чем я?

ЮПИТЕРИАНЕЦ вскочил с места.

Мне показалось, будто бы я только что плюнул среднему человеку в лицо.

— Так вы считаете, я не соответствую рядовому земному облику?

— Ваш имидж идеален, это так. Но визитка — часть земного имиджа. Если вы хотите изображать из себя жителя нашей планеты, важно, чтобы вы усвоили общепринятые условности, — пояснил я ему.

— Ваши мыслительные процессы абсурдны, — вздохнул ЮПИТЕРИАНЕЦ.

— Так что же привело вас сюда, к нам? Каким ветром занесло?

— Я приехал с Юпитера в отпуск — и, само собой, не так просто было приобрести правильный, соответствующий вид на вашей планете, — но это ничто в сравнении с языковыми трудностями, с которыми я здесь столкнулся. Что за язык! Правда, у нас на Юпитере вовсе нет языка, уважаемый. Поначалу я столкнулся с почти непреодолимыми трудностями в общении, из которых надеялся найти выход при помощи вот этих универсальных карточек. Дело в том, что языком землян невозможно выразить фундаментальные понятия. Я боюсь быть неправильно понятым местным населением. Потому и пришел к вам. Не будете ли вы столь любезны научить меня, как общаться с землянами?

С этими словами он положил передо мной бланк, озаглавленный печатными буквами:

РЕЦЕПТ

— Выпишите, пожалуйста, ваши рекомендации.

Я стал втолковывать ЮПИТЕРИАНЦУ, что слово «рецепт» в данном случае не совсем уместно, что было воспринято им с отстраненным лицом, указывающим на то, что мои объяснения его не удовлетворили.

ЮПИТЕРИАНЕЦ взял мелок и приступил к изложению разногласий, возникающих, когда земной язык сталкивается с юпитерианскими понятиями, выписывая примеры на доске.

Пример 1. Феномен А, эквивалентный выражению так называемого «земного времени», имеет место и на Юпитере, но по некоторым невразумительным причинам земляне понимают лишь четыре вида «времени».

На Юпитере, кроме типов (а), (б), (в) и (г), мы признаем большое число фиксированно-количественных «времен», таких как «простое волновое время», «циклоидное искривленное время», «геоидное искривленное время», «катастрофическое время», «время постоянной Планка», «релятивистское квантовое время Дирака»; к тому же у нас есть «времена неустойчивой протяженности».

— Время с неустойчивой протяженностью? Это как?

Примечание к Примеру 1. Так называемое «время с неустойчивой протяженностью» является противодействующим темпоральным феноменом, исключающим изменения в некотором «нормальном времени», — короче говоря, среди земных понятий ему отчасти соответствуют «время лясы точить», «время поржать», «время дерябнуть» и так далее.

Скажем, в юпитерианских понятиях «время слегка поржать» указывает на то, что случилось нечто крайне печальное.

Пример 2. Эквивалент феномена, выражаемого земным словом «смерть», также имеет место и на Юпитере, но по неким непонятным причинам земляне признают лишь три вида «смерти»:

Еще не успев сообразить все до конца, я выпалил:

— Как? Но на Земле существует всего одно понятие смерти!

Примечание к Примеру 2. Как юпитерианец, я не способен выразиться более точно, однако, вероятнее всего, изначально на Земле существовало три различных слова для земного аналога «смерти» и со временем они просто слились воедино. Ибо и доселе земная смерть проявляется в этих трех различных формах.

На Юпитере в наши дни существуют лишь типы (а) и (б), типа (в), «смерти-ловушки», у нас не существует. Зато имеется подвид «прыгающая смерть», но она в высшей степени церемониальна, и увидеть ее могут немногие, лишь в чрезвычайно редких случаях.

Пример 3. Различие, приблизительно эквивалентное тому, что подразумевается под земными категориями «пола» и «рода», также присутствует и на Юпитере, но по некоей непонятной причине земляне имеют пять различных «полов» или «родов», а именно:

(а) «самец-самец» мужчина

(б) «самец-самец» женщина

(в) «самец-самка» женщина

(г) «самка-самец» женщина

(д) «самка-самка» женщина

На Юпитере же мы различаем лишь «мужчину» и «женщину».

В этом месте я уже хотел вмешаться, но ЮПИТЕРИАНЦЕМ овладела такая самодовольная решимость во что бы то ни стало изложить правду положения, что я решил сохранять молчание.

Пример 4. Феномен, эквивалентный тому, что выражается земным словом «красота», имеется и на Юпитере. На деле у нас различают семь различных видов «красоты». Почему же в таком случае никакой реальной красоты на самом деле на Земле не присутствует? Лично мне ее обнаружить не удалось.

Нахожу крайне прискорбным, что выжило и сохранилось всего одно слово для выражения различных степеней этого понятия. Возможно, это также свидетельство постепенного вымирания.

Я напряженно прокашлялся.

Пример 5. Земному слову «Бог» я также не нахожу объяснения, откуда оно появилось, когда на Земле сказывается полное отсутствие подобного существа. На Юпитере Бог, естественно, существует — вероятно, Бог, о котором говорят земляне, на самом деле юпитерианский Бог, открывшийся им во время своего отпускного пребывания на Земле.

— А что, на Юпитере правда есть Бог?

Примечание к Примеру 5. На самом деле Их там пруд пруди.

— Похоже, что речь, которой пользуемся мы, земляне, еще не развилась до той степени, чтобы выражать понятия юпитерианского мира. Таким образом я бы предположил — но это всего лишь предположение, — что вам нужно просто как следует провести отпуск и не заостряться на проблемах. Со временем — то есть я имею в виду (а) линейное время — земные языки созреют окончательно. Через какие-нибудь сорок-пятьдесят тысяч лет они, пока представляющие собой лишь бледные завязи, разовьются в пышные бутоны, подобно тому как малолетние девочки превращаются в прекрасных женщин. И тогда вы поймете, что невозможно вытащить из распуколки цветок; пытаясь заставить неразвитые земные языки выразить юпитерианские концепты, вы приведете их в состояние шока, что в немецком языке выражается словом «Trauma».

САТУРНИАНЦЫ относят слова в состоянии Trauma к «словам-идиотам» и настолько их обожают, что, где бы ни появилось на свет словцо, родители заставляют его смотреть фильмы ужасов огромными порциями, а потом просто говорят ему, что оно вовсе не их дитя, а беспризорник, которого они подобрали на ПЛУТОНЕ, а потом изо всех сил старались воспитать его в «слово-идиота» — как насчет такого варианта? — мне кажется, это могло бы ускорить процесс, — предложил ЮПИТЕРИАНЕЦ.

Уже несколько более раздраженным тоном я заметил:

— Земные языки существуют для выражения земных понятий. А вовсе не для вашего юпитерианского народа.

— Простите, не хотел задеть ваших чувств, — поторопился вставить ЮПИТЕРИАНЕЦ.

Мы, ЮПИТЕРИАНЦЫ, так же категорически против насилия над детьми, как и вы, земляне, так что, с вашего разрешения, я подожду до следующего отпуска, чтобы иметь удовольствие выслушать земную речь, выросшую до юпитерианских концептов.

— Рад, что мы поняли друг друга, — сказал я.

ЮПИТЕРИАНЕЦ поднял правую руку и оттопырил пятый палец.

— КЛЯНУСЬ МИЗИНЦЕМ! — сказал ЮПИТЕРИАНЕЦ.

Охранник испытывал страдания по поводу своей профессии. Он страдал от так называемых «угрызений совести». Или, еще точнее, охранник «тосковал по правде».

— Долгое время я и не помышлял, что случилось нечто подозрительное. Теперь я в замешательстве. Думаю, мои аналитические способности оказались крайне скудны.

Ученики разошлись.

Я сидел в одиночестве в «классной», размышляя о событиях минувшего дня.

Не пытался ли я влиять на учащихся собственной системой ценностей и эстетических воззрений?

Оставался ли терпеливым и снисходительным?

Не покрикивал ли на них за недопустимые в классе слова?

Не представал ли перед ними всевидящим всезнайкой?

Шел ли с ними рука об руку к месту, от которого остается лишь шаг до «поэзии», не делая при этом ложных шагов в сторону?

В термосе оставалось еще немного фирменного кофе Книги Песен. Я допил остатки.

Смеркалось.

Комната постепенно тонула во мраке.

Сидя в кромешной тьме «Поэтической Школы», я стал размышлять о стихах, которые когда-нибудь напишут мои ученики.

Среди них, несомненно, будут прекрасные, пленяющие силой и простотой. Конечно, будут там и слабые, и вовсе безобразные.

Среди них окажутся и странные, и грубые, и маловразумительные, некоторые будут выглядеть просто чудовищными, другие разочаровывающими, или незрелыми, или инфантильными, другие же просто смешными или настолько уморительными, что их с трудом можно будет читать, чтобы не расхохотаться, некоторые будут строго придерживаться правил, другие же просто понятия не иметь, что какие-то правила существуют, некоторые будут вводить в замешательство, некоторые лгать, а некоторые окажутся чересчур претенциозными.

Среди них будет все что угодно, кроме хороших стихов.

Я встал и двинулся к выходу из классной комнаты.

Книга Песен, одетая в желтое «му-му», дремала в кресле-качалке, вытянув ноги перед собой. «Генрих IV» слегка перебрал и валялся у ее ног.

— Ня-ау, нья-а-а-у! — плакался «Генрих IV». В таком состоянии он даже мяукать как следует был не способен.

— А ну успокойся. Может, пора уже завязывать? Потом будет поздно, сам знаешь — с алкоголем шутки плохи.

«Генрих IV» сделал вид, будто не понимает, о чем говорят, и издал несколько продолжительных «му-о-о, му-о-о». Имитация коровьего мычания была коронной шуточкой «Генриха IV».

Упершись башкой в пол на манер быка на корриде и продолжая свой «мык», «Генрих IV» попытался атаковать мои ноги. Я посадил его под арест, бросив в плетенную из ивы тюрьму.

Еще некоторое время после того, как за ним захлопнулась крышка, «Генрих IV» продолжал взывать оттуда. Постепенно протест его от мычания перешел на откровенно собачий лай, а еще через некоторое время превратился в «кукареку». Вскоре петушиный крик оборвался храпом.

Я откинул крышку корзинки.

— Прости, — сказал я.

Это было жестоко. У меня всегда сжималось сердце, когда я с ним так поступал. В самом деле, будь я на его месте, если бы из-за меня погибли мать и все братишки-сестренки, серьезно сомневаюсь, ограничился бы я одним «мыканьем» и выпучиванием глаз, вступая в схватку с ногами хозяина.

Я приблизился к сладко посапывающей Книге Песен.

Ноги ее были вытянуты вперед, идеально ровно.

Руки аккуратно сложены на коленях.

Тут же лежала выскользнувшая книжка комиксов.

Книга Песен никогда не следила за сюжетом. Она просто листала страницы наугад, перемещаясь от сценки к сценке. Понравившиеся ей отдельные картинки она могла разглядывать без конца. Вот как она читала комиксы.

Книга Песен задремала на одной из любимых картинок.

Я осторожно глянул из-за ее плеча на сцену, разворачивающуюся под ее ладонями.

Я смотрел на спящую Книгу Песен.

Я положил руку поверх ее сложенных ладоней. Я хотел, чтобы Книга Песен знала, что я здесь.

Терпеть не могу трудные слова.

Когда я читаю что-то, написанное невнятными учеными словами, становится тоскливо. Просто трудно понять, к чему клонит автор.

Я не люблю трудные слова и все же время от времени сам ими пользуюсь. Господи, как же это тоскливо.

Мне нравятся слова простые вроде: «Добро пожаловать домой».

Мне нравится, если «Добро пожаловать домой» мне говорит Книга Песен, когда я возвращаюсь по вечерам.

Я незнаком с другими «Добро пожаловать домой».

Я поднимаю Книгу Песен из кресла-качалки и переношу ее на руках в постель.

— Ишь какая тяжелая…

— Спокойной ночи, — говорит Книга Песен.

И я выключаю свет.

Я зачитывал «Генриху IV» выдержки из «Пуританских прелестей детектива» Эрика Рутли.

«Наш двадцатый век можно уподобить „стальному человеку“, замкнутому в оболочку материализма, сверкающую и прочную. Этот человек из стали также обречен, хотя вряд ли даже поймет, что обманчиво прочная броня отрывает его от воздуха и почвы, которые нужны, как пища, гораздо больше, чем громкие слова и идеи.

Никогда еще око человеческое не было столь алчно, как в наши дни, никогда не находилось в таких отчаянных поисках, не рыскало по сторонам, поскольку искусство было отнято от него. Прискорбное непонимание, воспитанное низменными заблуждениями средних классов девятнадцатого века, привело искусство к ситуации самоубийства. Действуя против жажды наживы, которой одержимы средние классы, и пытаясь оздоровить искусство, современная детективная литература, вызревшая из готического романа, утратила контакт с публикой и замкнулась внутри мирка собственных эксцентрических странностей.

В результате детектив стал особым, чисто техническим приемом, он утратил чувство истинного предназначения и стал бесконечно утонченной формой игры для специалистов, для этаких мандаринов, свысока глядящих на остальное общество, отщепенцев, избравших убежище на необитаемом острове, в одиночестве предаваясь интеллектуальным упражнениям.

Призыв Раймонда Чандлера прорвался сквозь всю вековую историю романа загадки и разрушил стены, воздвигнутые теоретической эстетикой. Вот почему, вне всяких сомнений, он услышан сегодня многими, хотя даже они смутно понимают истинное его значение. Тем же, кто остается глух к его обращению, Чандлер манифестирует бессмертную роль искусства, роль, к которой оно призвано и которую призваны исполнять мы. Обступаемый художественными образами, но лишенный корней, своей естественной цели, современный человек неуклонно движется к кризису, природу которого легко можно предугадать».

Внезапно «Генрих IV» насторожил уши.

В дверь зазвонили.

— Там кто-то пришел, — закричала Книга Песен из кухни.

Отложив книгу, я направился к двери.

— Кто там?

Ответа не было.

За дверью находились четыре личности, «засвеченные» на стендах «Разыскиваются. Особо опасны».

У каждого, как и у нас, было свое имя.

«Молчаливый Гангстер» с плотно сжатыми губами переступил порог.

«Мелкий Гангстер» зашел за ним, вскинув ствол автомата, и объявил, что для нас же лучше держать рот на замке.

«Толстый Гангстер» вступил следом, облизывая «чупа-чупс» и принося извинения за внезапное вторжение.

Последним оказался «Красивый Гангстер».

Книга Песен молчком схватилась за мою руку.

— Добрый вечер, господа, — приступил я. — Прежде чем начнем, хотелось бы прояснить одно обстоятельство: грабить у нас совершенно нечего. Ценностей здесь никаких.

— Не бойся, Шерлок. Какие идиоты станут громить нищебродов? — рявкнул «Мелкий Гангстер». — Мы здесь совсем по другому делу.

— Вас понял.

Я встал у доски, взяв кусочек мела.

— Не двигаться! — закричал «Мелкий Гангстер».

Он целил в меня из автомата — ствол был направлен прямо в сердце.

— Что там у тебя в руке? — отрывисто спросил он.

— Мелок.

— Зачем? Что ты собирался им сделать?

— Я думал, приступим к занятиям.

— Вот с этим?

— Да.

— Ну-ка дай на него посмотреть. Только не вздумай бросать — пристрелю! Медленно подойди и передай мне — руки сразу вверх!

Осторожно взяв мелок, «Мелкий Гангстер» стал вертеть его в пальцах. Мелок раскололся надвое.

— Начинка внутри — тоже мел?

— Совершенно верно.

— Так что ты собрался делать с этой штукой?

— Проводить классные занятия.

— Точнее — что такое «классные занятия»?

— Это не так просто объяснить.

— Пытаешься нас надуть?

— Что вы!

— Ну ладно. Что ты там вякал насчет «классных занятий»?

— Это когда все собираются и думают обо всем, что лежит на сердце.

— Вот как? Просто думаешь — и все?

— Думать — это не так просто, как кажется. Труднее всего найти момент, чтобы начать думать.

— И с чего начинать?

— С чего угодно. Поэтический процесс может начаться в любую минуту.

— Значит, в этом классе надо просто начать думать?

— Да.

— И ты хочешь сказать, что в этом твоя работа?

— Верно.

— Хорошо устроился, ублюдок! Ну ты и жох. Да ты знаешь, что это такое? Это же настоящее разводилово.

— Тут я с вами не согласен.

— Так о чем, говоришь, надо думать?

— О правде.

— Объясни-ка мне.

— Это нелегко изложить в словах.

— Хочешь сдохнуть, что ли? Ну-ка валяй, кроме шуток, парень!

Не поднимаясь со стула, «Мелкий Гангстер» опустил свой маленький палец на спусковой крючок.

— Правда поэзии, то есть поэтическая правда, вот что я имею в виду. Это все, чем я здесь занимаюсь.

— Может, тогда все с самого начала, а? Что это такое — поэтическая правда?

— Боюсь, я и сам это не совсем хорошо понимаю.

— Значит, ты говоришь, что весь день думаешь о том, в чем и сам толком не разбираешься?

— Да.

— И берешь за это деньги?

— Да.

— Знаешь, как это называется?

— Нет.

— Мошенничество. Мы такими делами не занимаемся.

— Мне ужасно стыдно, однако, что поделаешь, такова моя работа.

— Ладно, раз уж пришли, давай рассказывай, чему ты будешь нас учить.

— Больше ничему такому.

— Видишь, что у меня в руках?

— Автомат.

— Что произойдет, если я нажму на спуск?

— Он выпустит пулю.

— И ты почувствуешь ее в себе. Понял?

— Думаю, тут все ясно.

— Спрашиваю второй раз. Чему ты собираешься нас учить?

— Я собираюсь учить вас писать стихи.

— И на кой ляд?

— Боюсь, практическая ценность этого ничтожна.

— То есть хочешь сказать, мы ничего от этого не получим?

— Не уверен, что до этого дойдет.

— Парень, учи нас, если жизнь тебе дорога. Усек?

— Думаю, да.

— Ну так начинай, чего канителишься!

Я обратился к «Молчаливому Гангстеру».

— Встаньте, пожалуйста. В смысле, если вы не против.

Тяжело и неуклюже поднявшись на ноги, «Молчаливый Гангстер» положил руку на кобуру с «люгером», свисавшую с бедра. С этой позиции он мог в любой миг продырявить меня насквозь.

— Говорите мне все, что приходит на ум: любые ваши мысли, тревоги. Просто обращайте ваши чувства в слова. Не важно, какой бы странной ни была тема. Не спешите, старайтесь сохранять спокойствие, главное — говорить неторопливо и разборчиво, — предупредил я.

«Молчаливый Гангстер» замер с губами по-прежнему сжатыми, с таким видом, будто он раскрывал рот исключительно для кофе и сандвичей.

Он вонзил в меня взгляд из-под полей шляпы, всем своим лицом выражая тоску. Оно словно бы говорило: «Ну чего пристал? Мне в жизни не припоминается ничего хорошего, кроме кофе и сандвичей».

— Это же нетрудно, — поощрял я, пытаясь его расшевелить. — Говорите, что нравится.

Время как будто остановилось.

Мы привели его в состоянии крайнего напряжения.

Наконец суровый голос «Молчаливого Гангстера» взрезал тишину:

— Мраморный шоколад!

«Толстый» и «Красивый» гангстеры победоносно потрясли в воздухе сцепленными руками. «Мелкий Гангстер», прищелкнув пальцами, крикнул: «Браво!»

— Мраморный шоколад! — снова завопил «Молчаливый Гангстер», словно подтверждая, что именно он нашел это слово, выговаривая каждый слог с признательностью и нежностью к этому продукту. Тон его сразу изменился, как и сама манера речи. Она обрела силу и выразительность обычного человеческого голоса.

— Продолжайте, — предложил я.

— «Крекер-Джеки», наслаждение в каждой коробке! — выпалил он без колебаний.

— Стуколка.

Чика.

Пристенок.

Сыграем в доктора.

Глист.

Грыжа.

Плакса.

Болван.

Кривоногий детина.

Остолоп.

Простофиля.

Дурень плосконосый.

Гайморит.

Деревенщина.

Извращенец.

Преждевременная эякуляция.

Дешевый болван.

Авантюризм.

— Спасибо, прекрасно, вполне достаточно, — прервал я этот поток.

«Молчаливый Гангстер» продолжал, не в силах остановиться, изливать вдруг нахлынувшие на него слова, лицо его по-прежнему хранило каменное выражение.

Положив руку на плечо, я усадил его на место.

Затем повернулся к «Толстому Гангстеру».

— Ваша очередь.

«Толстый Гангстер» встал, не переставая сосать леденец.

Он в точности соответствовал описанию особо опасного преступника на стенде «Их разыскивает полиция».

— Я так понял, тему выбираю сам? — осведомился «Толстый Гангстер».

— Конечно, — поспешил откликнуться я.

— Ничего, если буду говорить о сластях?

— Как вам будет угодно.

Из нагрудного кармана «Толстый Гангстер» достал носовой платок, расстелил его на столе и положил леденец, вынутый изо рта.

— Я без ума от коричных конфет, — сказал «Толстый Гангстер».

Голос у него стал жирным и сдобным.

— Мятные конфеты идут у меня на втором месте. У коричных вкус точно у ангелов, а у мятных — как у сатиров. Их вкусы сродни друг другу в их намеке на приключение, нечто вроде того, о чем пел Рильке:

Кокосовые леденцы у меня на третьем месте. В их вкусе две сугубо различных доминанты, точно выражение лица Венеры Боттичелли. В затененной левой стороне ее лика художник отобразил выражение отчаяния и меланхолии, в то же время на освещенной правой открывая вид воспарившего духа, исполненного силы и уверенности. Именно в этой жгучей двойственности тот, кто ценит синтез противоречивых элементов превыше упрощенного единства, обнаружит аналог вкуса кокосовой карамели.

«Толстый Гангстер» умолк с растерянным видом.

У меня просто не было слов.

«Красивый Гангстер» и «Мелкий Гангстер» остолбенели не меньше моего.

Лишь «Молчаливый Гангстер», глухой ко всему происходящему в мире, продолжал упорно пробираться по пустошам собственной памяти.

— Я просто хотел про леденцы, — оправдываясь, сказал «Толстый Гангстер». — Не знаю, откуда это вырвалось. Я не собирался тут выделываться.

— Конечно, понимаю.

— Я хотел быть точным в словах, — продолжал оправдываться «Толстый Гангстер».

Вид у него был довольно удрученный.

— Высказать все до конца редко получается за один раз. Возможно, вы могли бы рассказать нам подробности, пока сосете леденец. Это поможет?

— Ничего, если я буду выступать с леденцом во рту?

— Конечно, отчего бы не попытаться?

«Толстый Гангстер» отлепил леденец от платка и снова сунул в рот, затем повернулся ко мне с улыбкой.

И стал рассказывать по второму кругу, на этот раз неторопливо, старательно подбирая слова.

— Мы приняли судьбу гангстеров добровольно.

Нас никто не заставлял.

И, будь нам дан выбор снова, мы с той же решимостью опять сделали бы это, причем с превеликой охотой.

— Мы никогда не собирались называться «гангстерами» и вовсе не стыдимся своей профессии.

— Мы считаем, что гангстеризм — понятие довольно-таки условное.

Мы являемся гангстерами только по отношению к остальному миру, и лишь перемены в нем самом могли бы превратить нас во что-то другое.

— Мы переняли стили языка, одежды, поведения, которые принято считать гангстерскими.

Мы никогда не пытались выделываться, изображая из себя гангстеров, и никогда не пытались доказать свою гангстерскую уникальность.

Несмотря на все наши старания, наши манеры временами воспринимались как эксцентричные и антисоциальные. Однако мы наотрез отказывались вносить непривычные изменения в свой стиль жизни — просто для того, чтобы не быть неверно понятыми.

— Мы никогда не утверждали, что убийство людей и насильственное отъятие денег содержит в себе некий творческий манифест, обращенный к обществу. В конце концов, мы только гангстеры, а не пророки.

— Мы никогда не заявляли о своем превосходстве в области мировоззрения.

Мы не бросались такими понятиями, как СПРАВЕДЛИВОСТЬ, в любом смысле этого слова, и не опирались на него в своих действиях.

Наша точка зрения, как и любая другая, небезупречна и ограниченна; в то же время мы считаем, что она не связывает нам рук.

И если наше мнение лишь звено в бесконечной цепи относительности мнений, наверное, было бы осмотрительнее приветствовать данность нашего существования, чем закрывать на него глаза.

— Мы не принимаем близко к сердцу появление многочисленных подражателей, которые выдают себя за гангстеров, и не собираемся их поучать.

Потому что в самом скором времени они на собственной шкуре узнают, каковы последствия подражания.

— Мы не алчем денег, поскольку в этом мире денежные знаки по существу «Schein», то есть «видимость».

И как условно наше существование, так условны и деньги.

Общая сумма, которую мы «зарабатываем», никогда не переступала границ, установленных в налоговом кодексе статьей о потерях при форс-мажорных обстоятельствах в виде природных бедствий и краж. Иными словами, в чисто математическом отношении суммы остались теми же, как если бы мы не покушались на чьи-либо деньги.

Грабеж — не что иное, как еще одна программа рынка. Грабеж — не более чем «Schein» внутри «Schein».

— Это правда, что временами нами овладевают иррациональные мечты, но нам никогда не казалось, что мечтаний следует избегать.

На деле мечтательность — обязательный атрибут гангстеризма.

Без романтики жизнь становится пресной.

— Часто вещи, в которые мы верим безоговорочно, другим представляются в ином свете. Точно так же мы смотрим иначе на то, перед чем преклоняется общество. Подобные несовпадения взглядов и оценок случаются на каждом шагу.

Наверное, подобный порядок вещей следует принимать с раскрытыми объятиями. И своим врагам мы склонны доверять больше, чем «друзьям».

— Мы никогда не бросались лозунгами и не подводили под свои действия теоретических платформ. Подобные попытки всегда пробуждают тревожное ощущение, так же как и поползновения основывать действия, отталкиваясь от абстрактных идей.

Мы всегда пытались исходить из здравого смысла, из той самой универсальной мудрости, что постепенно предается забвению.

— Когда после очередного дела мы собираемся вечером за общим столом, нам становится не по себе. Нас пугает то, что день за днем мы все дальше отдаляемся от мира.

И, кажется, в конечном счете достигнем прямо противоположного нашим целям.

Но в такие минуты, когда сердце и ум борются с тобой и остается одно желание — бежать, мы собираемся и начинаем думать вместе, мы говорим страху «нет».

Закрывая руками глаза, ты не можешь воспользоваться автоматом. И не можешь быть гангстером.

«Толстый Гангстер» закончил свою речь.

От его леденца осталась только палочка.

«Толстый Гангстер» аккуратно сунул ее в нагрудный карман и достал оттуда очередной «чупа-чупс».

— Оратор из меня неважный, — заметил «Толстый Гангстер».

Я ведь совсем другое хотел сказать, — продолжал он, — но почему-то не вышло. С годами в нашей работе начинаешь терять мастерство в такого рода делах.

Я обратился к «Красивому Гангстеру».

— Что ж, теперь ваша очередь.

«Красивый Гангстер» поднялся.

«Красивый Гангстер» посмотрел в глаза Книги Песен.

— Опомнись, — сказал он.

— Вернись.

— Нет.

— Вернись.

— Нет. Я не гангстер.

— Ты гангстер.

— Нет, я не гангстер!

Мы с гангстерами склонились над телом Книги Песен.

Лицо ее потемнело, губы чуть приоткрылись.

— Смотри, — шепнул сзади «Толстый Гангстер», продолжая сжимать меня в тисках.

Я оставался в прежней позе.

«Генрих IV» потерся носом о неподвижное тело Книги Песен.

— Мяу, мяу, — жалобно вопил «Генрих IV».

Веки Книги Песен затрепетали.

Постепенно ее лицо приняло прежний цвет.

«Толстый Гангстер» заговорил первым.

— Гангстеры не умирают, — сказал он.

— Не важно, сколько бы раз нас ни заваливали, мы всегда возвращаемся к жизни, — говорил он. — Нас можно убивать, убивать и еще раз убивать — и все равно мы всякий раз возвращаемся. Пока наши лица остаются нетронутыми, мы гангстеры навсегда, во веки веков.

Глаза Книги Песен приоткрылись.

Казалось, она не может понять, где находится.

Книга Песен обвела стеклянным взглядом сгрудившихся над ней гангстеров, а затем и меня.

«Толстый Гангстер» отпустил меня.

Я упал на колени перед распростертой на полу возлюбленной и откинул прядь волос с ее лица.

— Книга Песен… пожалуйста, — выдавил я. — Скажи, что значит «Сайонара, Гангстеры»?

В затылок мне тут же с силой ткнулась рукоять пистолета.

И все вокруг провалилось во тьму.

Мы с «Генрихом IV» сидели перед телевизором.

— Все кончено, гангстеры.

Вы окружены.

Сопротивление бессмысленно. Немедленно выходите.

Все оказавшие сопротивление будут расстреляны на месте.

Здание было окутано белесым, рыжевато-коричневым и черным дымом.

Кто-то выскочил из парадного входа в здание вместе с облаком черного дыма, слепо, без разбору, на бегу стреляя по сторонам из автомата.

Это был «Молчаливый Гангстер».

— Социальная фобия!

Плоскостопие!

Юбкозадиратель!

Ветрогон!

«Молчаливый Гангстер» замолк, не прекращая стрельбы. Но не успел он пробежать и десяти ярдов, как оба его колена были прострелены, и он пал ниц.

— Некоторые любят погорячее! Врежьте ему как следует!

— Добейте его!

«Молчаливый Гангстер» еще шевелился, пытаясь открыть ответный огонь, когда свинцовый дождь из полицейских карабинов со всех сторон обрушился на него с такой силой, что тело завертелось волчком. Он выкатился на дорогу, дергаясь, словно исполнял брейк в нижней позиции.

«Мелкий Гангстер» растерял весь свой боевой дух.

Затравленный, блокированный со всех сторон, он укрылся в узком промежутке между бронированным полицейским фургоном и стеной здания. Он лежал там и плакал навзрыд.

— Помогите, помогите, помогите! — всхлипывал он.

— Думаю, помощь тебе уже не потребуется, малыш.

Трое полицейских перевернули «Мелкого Гангстера» на спину, прижимая к земле, в то время как четвертый коп прицелился кувалдой в голову.

— Помогите! Помогите! Убийцы!

— Это кто из нас убийца, засранец?!

Телевизионщики переключились на другую сцену. Репортаж пошел с площадки перед банком.

Перед бронированным автомобилем стоял полицейский. Он перекусывал.

Рядом с ним крутился репортер с микрофоном.

— Как вы оцениваете сегодняшнюю операцию?

— Думаю, все в порядке, прошло вполне удачно.

— Было круто, должно быть? Ваша жизнь на линии огня и все такое?

— Что ж, ведь это моя работа.

— Что вы думаете о гангстерах?

— Никогда не задумывался об этом.

— Что у вас на обед, в коробке? Бутерброды?

— Жареные креветки, гамбургер и селедочное масло, отварной горох, ролл из яичницы, шпинат с соево-мясной подливой, семь сортов маринованных овощей и на десерт — два мандарина.

— Вкусно, должно быть?

— Да.

— Что ж, не хотите ли передать привет семье, дальним родственникам в провинции, которые сейчас, быть может, смотрят нас по телевизору?

— Конечно. Здорово, папа! Привет, мама! Это я. Все в порядке, я все время на работе. Приеду в августе на Праздник Мертвых. Малыш, будет забавно, так ведь?

— Помашите им, — подсказал репортер.

Полисмен помахал рукой с палочками для еды.

Репортер устремил микрофон к следующему полицейскому в очереди, также поедавшему свой обед. Тот отвернулся, пряча слезы.

— Погиб кто-то из ваших друзей? Вы потеряли близкого человека?

Полисмен швырнул коробку с едой в объектив камеры.

— Проклятье, ненавижу жареные креветки!

По крыше бежали двое: мужчина и женщина, держась за руки.

Это была Книга Песен, и с ней «Красивый Гангстер». Книга Песен волокла его за собой. На ней было черное шелковое платье, больше напоминавшее комбинацию, волосы спутаны, лицо густо и ярко накрашено. Словом, она выглядела как типичная любовница гангстера.

«Красивый Гангстер» споткнулся.

Голова его была замотана бинтами.

Книга Песен помогла гангстеру встать, и они побежали дальше.

Добравшись до высокого водонапорного бака на крыше, Книга Песен и «Красивый Гангстер» стали взбираться вверх по хлипким скобам лестницы на смотровую вышку.

На площадке свирепствовал ветер, развевая платье и волосы Книги Песен.

Книга Песен придерживала улетающий подол своей «ночнушки».

Три вертолета с телекамерами кружили над головами Книги Песен и «Красивого Гангстера».

— Правда паршиво.

— Вот уж паршиво так паршиво.

Я выключил телевизор.

Ни в одном из книжных магазинов не оказалось рассказов Томаса Манна. Во-первых, писателя Томаса Манна никогда не существовало. Никаких сомнений, это окончательно добьет «Генриха IV». Книга Песен была ему матерью, сестрой, любимой и другом, и теперь, после ее смерти, у «Генриха IV» окончательно съедет крыша.

Я уже несколько раз заказывал виски в баре. Я вырубался прямо за стойкой.

Меня стало мутить.

Как только мы очутились в туалете, моя дама принялась стаскивать с себя все, что на ней было. Это оказалось нетрудно, принимая во внимание, что ей пришлось всего-навсего стянуть платье, затем трусики, расстегнуть корсет, стащить подвязки, потом пояс с резинками и чулки — после чего она оказалась совершенно нагая.

— Теперь давай, ты тоже раздевайся. Только ниже пояса, рубашку и прочее можешь оставить. Я не любительница извращений.

Я стянул джинсы и вслед за ними трусы, повесив их на ручку двери.

— Эй.

— Что?

— А галстук так и оставишь?

— Да.

— Ничего, если я им воспользуюсь? Я обычно кричу, мне нужно что-нибудь зажать во рту.

— Конечно.

Женщина скатала галстук и сунула себе в рот, точно кляп.

— Получается, будто я тебя насилую.

Женщина вынула галстук изо рта и отвесила мне пощечину, причем довольно неслабую.

— Терпеть не могу этого слова!

— Беру его назад.

Женщина снова заглотила галстук, затем оперлась руками и головой в стенку, выставив белые ягодицы.

У меня натурально возникла эрекция. Я с трудом мог в это поверить.

Женщина оглянулась на меня поверх плеча. Она опять достала галстук.

— Эй.

— Что еще?

— Если мы будем в такой позе, я не смогу даже сказать, что занимаюсь этим с гангстером.

— Так и есть.

— Если я развлекаюсь с гангстером, то я должна видеть гангстера.

— Почему бы тогда не повернуться ко мне лицом?

— О, как уж-жасно! Чудовище! Разве я не говорила тебе, что терпеть не могу жестокость?

Женщина поднесла галстук, теперь уже весь обслюнявленный, к глазам.

Она зарыдала, вытирая галстуком слезы.

— Никто, никто не делает этого со мной, никогда, я знаю, это потому, что у меня слишком много требований и предпочтений, я особенная, я не такая, как все, и я не хочу больше делать это с поэтами, просто не хочу, и вот, когда я наконец отыскала тебя, гангстера, ты не хочешь меня.

У этой молодой женщины — или девушки? — был долгий взрывной оргазм.

Оргазм точно дитя, оргазм точно цветок.

— Ты в порядке? — спросил я молодую женщину.

Она бездвижно лежала на полу в туалетной кабинке.

— Так холодно, — пробормотала молодая женщина — скорее даже пропищала.

Она валялась, точно брошенная тряпичная кукла, пока я натягивал на нее трусики и платье. Одеть-то ее было куда труднее, чем ей раздеваться. А в таком состоянии голой оставлять ее никак было нельзя.

— Прости? Ты, кажется, что-то сказала? — спросил я.

— Слушай, так ты все-таки гангстер или поэт?

Я поднял молодую женщину и на руках вынес из уборной.

Молодая женщина спала как ребенок.

— Братец, старший братец, — сонно мурлыкала она.

Оказавшись снова в баре, я уложил ее на составленные вместе стулья.

Посетители бара летали под потолком со стаканами в руках.

— Братец, большой-большой братец.

Какой-то алкаш угнездился на люстре и хлопал оттуда крыльями, хрипло каркая:

— Невермор! Больше никогда!

— Сколько? — спросил я у бармена.

Бармен, выставив локти на стойку, рвал на себе волосы.

— О боже мой! Сегодня худший день в моей жизни!

Вы только посмотрите на это! У меня между пальцами выросли перепонки!

Бармен протянул мне руки. То, что было незаметно в сжатых кулаках, возникало на раскрытых ладонях.

— Слушайте, я ухожу. Сколько я вам должен?

— Я же их не прятал. Я даже не заметил, откуда они взялись, как появились. Пожалуйста, поверьте мне, ради всего святого!

— Я верю вам.

— Рассказать вам о моей жене?

— Может быть, в другой раз.

— Вам понравится, очень интересная история. Я еще никому не рассказывал.

— Меня дома ждет кот. Он ждет меня с томиком Томаса Манна. Я должен купить ему книгу. Мне пора.

И я отхожу от стойки бара.

Какой-то подвыпивший парень слетел вниз и навалился на спинку одного из стульев, где спала молодая женщина.

Пьяный парень разглядывал девушку.

У нее за спиной тоже вдруг начала расти пара крыльев.

— Большой братец, большой-большой братец.

Пьяный парень снова взмыл в воздух.

Я мог стать заместителем Томаса Манна. Это же просто, как я только раньше не додумался? Говорю же, голова у меня определенно работала.

Все, что мне оставалось, — принести любую другую книгу, сменив обложку. «Вот, „Генрих IV“, посмотри, я купил тебе Томаса Манна, как ты просил». После чего открыть книгу и сказать что-нибудь вроде: «Хм, теперь посмотрим, какой нам выбрать рассказ для начала…» Вот тут придется подумать. Какими рассказами подменить Томаса Манна? Надо сделать так, чтобы не вызвать подозрений «Генриха IV». Ближайшая пара дней самые ответственные. Потом «Генрих IV», конечно, начнет выходить из ступора. Придет день, и он скажет мне: «Кстати, меня позабавило то, что ты читал накануне. Быть может, я ошибаюсь, но меня не оставляет чувство, что на самом деле такого писателя не существует…» Но когда правда всплывет, я смогу просто извиниться и признать ошибку. «Прости, „Генрих IV“. Но ты так хотел ознакомиться с творчеством Томаса Манна, что мне пришлось придумать тебе этого автора для твоего же блага». И тогда он спросит: «Кроме шуток? Вот это да. Знаешь, а рассказы-то неплохие».

В таком случае мне предстоит загодя отобрать рассказ-другой якобы Томаса Манна. Причем как можно скорее. Но сперва нужна обложка, заглавие. «Джон Леннон против марсиан» — что-нибудь в этом духе. Хотя нет, такое вряд ли пройдет. Тогда, может быть, «Судьба человека»? Тьфу, и это ничем не лучше. Томас Манн не может быть неизящным, требуется нечто более утонченное, иронично-веское, даже увесистое, что-то связанное с «силой тяжести», и немного красок. Как насчет «Сила тяжести и отталкивания»? Нет, нет, это не годится для художественного произведения. «Любовь силы тяжести» тоже не слишком литературно. «Мясник и сила тяжести» — вот это здорово, в самый раз. Итак, пусть будет «Мясник и весы», а начало что-нибудь типа: «Первое, что бросалось в глаза, был мясник… В тот день все покупатели уходили с озадаченными лицами, один купив печенки, другой — первосортный филей, третий — свиные ребрышки, четвертый — куриные окорочка, и все до одного без исключения покидали мясную лавку со смущенными взорами, оставшимися после того, как они взглянули на весы. И пожилая дама, которая пришла за куриной кожей по двадцать иен за сто граммов, вскользь спросила мясника: „Сегодня что, день распродаж? Вы перевесили мне десять граммов“. Но, видите ли, этот мясник ничем другим не занимался, кроме своей лавки, вот уже полвека с лишком, он даже не смотрел на весы, никогда, всегда зная вес заранее, до грамма, и вот — как странно! — он снова и снова принимался взвешивать кожу, но всякий раз весы обманывали его, и тогда он опустил ставни, которыми закрывалась витрина на ночь, и вывесил табличку: „С сегодняшнего дня лавка закрыта. Спасибо за долгие годы покупок. Признательный владелец лавки“. И после душа, отмыв соль, чеснок и въевшиеся в кожу кунжутные семена, напоследок наведя в лавке порядок, он сунул сначала ногу, а следом и всего себя в грохочущую автоматическую мясорубку. „Дни мои сочтены. Адью, мраморная говядина мацузака, старый друг. Прощайте, мускулистые австралийские коровы с повышенной мясистостью. „До свидания“, как говорят русские, дорогие франкфуртские сосиски!“ И в тумане полного непонимания того, что происходит, мясник ушел в забвение, погиб в винтах мясорубки, хотя здесь не было ошибки мясника, а только сила тяжести, просто так уж случилось, что в этот особенный день сила тяжести оказалась чуть сильнее обычного…» Нет-нет-нет-нет-нет, это ужасно, это вообще не рассказ, а черт знает что, и название никуда не годится, я просто должен сделать силу тяжести темой рассказа, вот: «День, когда было невозможно летать, — так куда лучше, степеннее, — птицы падали с неба. Ласточки, певчие птицы в кустах, даже чайка Джонатан Ливингстон — все прильнули к земле. Люди смиренно ползали там, где вчера передвигались на ногах, слонов, гиппопотамов и торговые центры просто расплющило, для них уже было невозможным делом вынести собственный вес, а ракетный космический корабль, запущенный с мыса Кеннеди, торкнулся ввысь всего на тридцать сантиметров и пошел вниз, с грохотом приземлившись на корму. Ситуация в целом была трагична, исключительно трагична, и все же, даже когда весь мир стонал под игом земной тяжести, под железными оковами гравитации, появилась группа людей, имевших дерзость войти в состояние совершенного экстаза О, это были члены „Общества антиаэропланеристов“. „За исключением птиц, ничто тяжелее воздуха не может добиться успешного полета в небе!“ — гласил их призыв. Члены этого общества отвергали факт полета братьев Райт: „Ну и что? Трюки Гудини были намного эффектнее!“ — и также запросто отметали существование двухпропеллерного самолета Линдберга, как и существование камикадзе, взмывавших в небо с японских авианосцев во время Второй мировой войны, вертолетов Сикорского, ракет Циолковского, искусственных спутников, межконтинентальных боеголовок и телетрансляции с Юпитера. „На такие дешевые трюки способны клюнуть разве что дети да коммунисты!“ — в такой манере „Общество антиаэропланеристов“ осыпало публику лозунгами, приплясывая от радости в день своего триумфа, и весь мир воспрял. „А мы вам что говорили? Вас же предупреждали, что вся эта авантюра с аэропланами не более чем откровенная ложь и организованная дезинформация, ни одна из этих штуковин просто физически не могла подняться в воздух, никоим образом! Ха-ха-ха, что, слопали, дурни?!“ И каждый день члены „Общества антиаэропланеристов“ лежали на животе в конторе общества, размахивая руками и ногами, изображая полеты, ерзая по полу, точно аллигаторы, постоянно собираясь там для совместных возлияний. И как только члены „Общества антиаэропланеристов“ добирали до определенного градуса, они ползли вверх по лестнице, гикая, каркая, ухая и воспроизводя шум ракетных двигателей, а потом из окна второго этажа осыпали насмешками всех этих ползающих по земле детей и коммунистов, поскольку все живые существа прикованы к земной поверхности, обреченные ползать, стелиться, пресмыкаться, перекатываться и прочая и прочая, а те, кто лишен удобных для этого форм, обречены вдвойне. А больше всех надрывался председатель общества, которого уже неоднократно тошнило: „Что?! Не нравится ползать — так, может, встанете да взлетите? Вы, тупоголовые! А ведь можете летать! Эй, там! Давайте еще немножко полетаем, а? Как не стыдно! Эй, ребята, что случилось с вашими самолетами? Где ваши славные форсунки, знаменитые дюзы и триумфальные сопла, отрывающие от земли? Ха-ха-ха-ха, безголовые оболтусы!“ И до чего же выводили они из себя, эти иеху, вопившие во всю мочь своих легких, эти дурни не могли уняться, пока под ними не проломился подоконник, и тогда вместе с рамой они посыпались наземь, а „коммунист“, со стоном упрямо ползущий по-пластунски к супермаркету за домом, чтобы купить пакет лапши, вдруг услышал дикие возгласы над головой и, подняв взор, обнаружил, что это члены „Общества антиаэропланеристов“ сыпятся с неба без парашютов, размахивая руками и ногами, изрыгая проклятия: „Эта чертова Земля перевернулась!“, медленно взбираясь в небо, пока не очутились в лоне Господнем».

Я упал на четвереньки посреди дороги, меня рвало. Вдруг из темноты возник призрак. Если бы я был в море, то непременно принял бы его за контур «Летучего голландца», с горящими на концах мачт огнями святого Эльма.

Тень, очерченная фонарями, схватила меня за шиворот:

— Кто такой? — рявкнул призрак. — И что здесь делаешь?

Призрак с фонарями оказался полицейским. По всему его телу были развешаны фонарики, все до единого включенные. Пару фонарей он сразу направил мне в лицо, еще пара изучающе светила на шлеме. Он поигрывал направленными на меня лучами и повторял свой вопрос:

— Кто такой и что здесь делаешь?

— Я не могу найти дорогу к дому. Наверное, заблудился.

Фонари били светом также с его груди и плеч, и еще уйма таких же сияла гирляндой у него на портупее, направленных под разными углами, а ботинки военного образца были и вовсе полностью покрыты миниатюрными лампочками, которые помаргивали, точно неоновые вывески магазинов.

— Кто такой? Документы!

Я достал из заднего кармана идентификационную карточку и протянул сияющему полицейскому.

— Куда лезешь? Кто тебе сказал это делать, сукин сын? Покушение на жизнь представителя закона?

Полисмен ткнул мне в переносицу электрошокером — и я навзничь шлепнулся на дорогу.

Очевидно, страж порядка заметно нервничал. Над головой послышалось приглушенное жужжание электрического генератора, и лампочки на полицейском стали ритмично мигать.

— Ни с места, лежи где лежишь! — приказал полисмен уже более спокойным голосом. — Ты в порядке?

— Да, мне очень хорошо.

Полисмен подхватил меня и помог сесть.

— У тебя носом идет кровь. На, утрись!

Я взял предложенную салфетку.

— Наверное, удивляешься, чего это я весь в фонарях?

— Есть немного.

— Боюсь темноты. Поэтому пришлось на всякий случай обвешаться. Возни много, зато безопаснее. Я тоже хочу жить. Считаешь, я не прав?

— Правы, отчего же.

— Вот и я так думаю. К тому же вид получается клевый. Давай свой документ.

Полисмен изучил мой идентификационный пропуск, освещая его под разными углами с помощью своей иллюминации.

— Не понимаю, — сказал полисмен, — откуда ты взялся. И еще интереснее, имеешь ли вообще ко мне отношение?

Еще раз осмотрев и проверив все фонари, распределенные по его корпусу, полисмен включил их на полную мощь.

— Ого, вот это я понимаю, уличное освещение. Ух ты, как ярко! Классно я выгляжу?

Окутанный слепящим сиянием, полицейский двинулся прочь.

— Я горю! — восклицал он. — Как это прекрасно, светить всегда, светить везде! Вот это — настоящее!

«Генрих IV» сидел в корзинке в темном углу комнаты.

Он уменьшился вдвое.

— Слушай, «Генрих IV», я совсем позабыл, что у нас есть рассказы Томаса Манна. Вот здесь, на книжной полке. Просто запамятовал. Хочешь, чтобы я тебе почитал на сон грядущий?

«Генрих IV» покачал головой.

Даже сейчас, у меня на глазах, он продолжал постепенно уменьшаться в размерах.

— Ну, тогда, может, поешь чего-нибудь? Как насчет пива? Или налить тебе блюдце молока?

«Генрих IV» отрицательно помотал головой.

Вернувшись к «Генриху IV», я сообщил:

— Ты должен умереть сегодня ночью.

Мало-помалу «Генрих IV» неотвратимо таял на глазах.

Смерть уже вошла в него, подбираясь сзади.

Сначала он перестал вилять хвостом и двигать задними лапами.

К тому времени, как отказал сфинктер и он перестал контролировать себя, кончик хвоста уже почернел.

«Генрих IV» испытывал невыразимые мучения.

Понемногу отказывали органы дыхания. Всякий раз, как конвульсия пробегала по горлу, бронхам и грудным мышцам, верхняя половина «Генриха IV» неистово содрогалась, пытаясь захватить воздуха.

Ночь еще только начиналась.

Теперь «Генрих IV» был не больше двадцатидневной мыши.

Я положил «Генриха IV» себе на ладонь.

— Видишь, какой ты теперь маленький?

Указательным пальцем я чувствовал его бьющееся сердце.

— Ах как приятно, — откликнулся он на мой массаж.

Между указательным и средним пальцами я зажал булавку, нацеленную в сердце «Генриха IV».

— Интересно все-таки, как это — «совсем паршиво»? — прошептал «Генрих IV».

Я ударил по булавочной головке.

Они появились на простынях вместе с пятнами от эротических сновидений. К такому выводу я пришел впоследствии.

Я заметил их прошлой ночью. С тех пор эти крохотные твари ежедневно появлялись в моей постели.

Те же проблемы проявились на покрывале. И еще на ковре и в кухонной раковине. Однажды тварь появилась на занавеске, но лишь однажды, к тому же она была какой-то недоразвитой: крошечное существо, нечто среднее между луковицей и человеком. Оставалось только слегка встряхнуть штору, и ее не стало.

Я услышал голос, пришедший откуда-то со стороны.

— Желал бы я знать, утро сейчас или ночь?

Если утро, встал бы и прогулялся, а ночь — так пошел бы спать.

Размышляя над этим, я вдруг понял, что этот голос принадлежит мне.

Я считал тварюг.

— Одна. Две. Три. Четыре. Пять. Шесть. Семь. Восемь. Девять. Десять.

Одиннадцать.

Двенадцать.

Тринадцать.

Четырнадцать.

Твари стали сами выкликать свои номера, не успевал я раскрыть рта.

— Пятнадцать.

— Шестнадцать.

У меня появились дурные предчувствия.

Очень дурные предчувствия.

Дурные предчувствия преследовали меня с самого момента рождения.

Как можно меня простить? И все же…

Я стал вспоминать.

Знаете, и голос у меня сел. Стал таким сиплым, что даже тоскливо.

Ненавижу такие голоса.

Совершенно ни на что не похожий голос.

Я стал чувствовать себя… немного лучше.

Да, в самом деле.

У меня появилось замечательное, прекрасное, просто волшебное чувство.

Видите? Мой голос молодеет.

Все больше и больше.

Я взял корзинку с «Генрихом IV» и пошел к реке, что течет на шестом этаже.

Сегодня дул такой сильный ветер, какого я здесь никогда не встречал.

Почти весь солнечный свет отнесло в небеса, отчего стало темно, как ночью.

Я опустил корзину на речную гладь.

Ветер был настолько крепок, что вода у берега струилась против течения. Проплыв немного в этом направлении, корзинка наконец присоединилась к стремнине и поплыла куда нужно, вниз по течению.

В небе что-то летело, но было так темно, что не разобрать.

Вскоре между туч в небе прорезался пучок солнечных лучей, похожий на свет от прожектора, упавший на летевший женский силуэт.

Два сверкающих белых крыла, каждое размером больше ее самой, вставали за спиной. Я не мог себе представить, что могло вынудить эту молодую женщину в такую погоду пуститься в полет.

Видно, она еще не очень хорошо справлялась с крыльями, и порой ее сносило ветром в сторону. Воздушные потоки играли ее телом. Внезапно спикетировав, она достигла речной поверхности, после чего снова взмыла на сотню ярдов ввысь.

— Большой братец, большой братец, — доносились ее слова.

Женщину засосало турбулентным потоком, оторвав крыло, которое унесло точно перышко.

Кружась в воздухе, она стала падать в реку, далеко вниз по течению.

Я отправился в супермаркет за покупками.

Пять черных костюмов. Широкополые шляпы «борсалино». Я смотрел в глаза эксперта, составившего «Энциклопедию гангстерских аксессуаров», он отвечал встречным взглядом, и мы ждали, кто первый рассмеется. Вот как я выбирал себе одежду.

Автоматы. Пистолеты. Обоймы. Ножи. Еще набор карамелек на палочке. Коричные, мятные, кокосовые.

Девушка на кассе одарила меня такой радушной улыбкой, будто готова была обнять и расцеловать.

— Господин будет играть в гангстеров?

— Господин собирается стать гангстером.

— О боже!

— Не трудитесь все это пробивать. Я вас просто ограблю.

— Ой-ой!

«Пользуешься шампунем „Велла“, — хотелось ей сказать. — Запах как от Книги Песен».

Вытащив автомат из тележки с покупками, я направил ствол на пять дюймов выше головы кассирши. Она совершенно ушла в аппарат, выбивая сумму.

— Простите, вы не заткнете уши? Сейчас будет довольно шумно.

— Ой-ой!

Девушка перестала стучать на своей дурацкой машинке и зажала уши ладонями. Какая покладистая.

— Так хорошо?

— Да, спасибо. «Домо аригато».

Я нажал на спусковой крючок.

Осторожно следуя по залам музея со свисающим с плеча автоматом, я что-то искал.

— Вы ко мне? По какому делу? — заносчиво спросил бронзовый старик с пьедестала.

— Нет, к вам у меня никаких дел нет, — ответил я.

— Никаких дел ко мне? Совсем никаких? Что же, я не представляю для вас интереса?

— Ищу другого старика, не вас.

— Я тоже старик. Разве не так?

— Слушайте, у меня нет времени с вами разговаривать. Я тороплюсь.

— А, тогда мне все понятно. Ты просто вшивый, дубиноголовый супер-пупер-остолоп, вот в чем твоя проблема. Проваливай отсюда, тупая задница!

Пунцовый как рак, я пустился наутек от бронзового грубияна.

Я остановился перед статуей, по-видимому изображавшей «Эксперта по гангстерам», забитого до смерти обозревателем теленовостей.

— Эй, дайте-ка взглянуть на ваше лицо!

— Еще чего — не получите.

Он упрямо отворачивался, словно стеснительная девушка или уродец.

— Вы настолько безобразны? Не потому ли?

— Вам меня не провести. Я на это не куплюсь.

— Знаете, кто я?

— Судя по одежде — гангстер. Хм. Видимо, просто ваш стиль?

— Я пришел сюда, чтобы вас уничтожить.

В тот же миг статуя «Эксперта по гангстерам» метнула горсть песка мне в глаза. И пока я промаргивался, он спрыгнул с постамента и скрылся в неизвестном направлении.

Нож вошел в статую «Эксперта по гангстерам» легко, как в масло.

— Готово! Вот это удар! О, как чудесно — и как паршиво!

Статуя «Эксперта по гангстерам» безвольно обмякла в моих руках.

— Господи, как больно. Боже правый, как это жестоко — убивать людей подобным способом. Ну как, довольны теперь, что наконец совершили убийство? Что это с вами, вы плачете? Продолжайте, не надо сантиментов.

Я посмотрел в глаза статуи «Эксперта по гангстерам».

— Простите, старина, но у нас, статуй, нет зрачков. Если вы покончили с делом, из-за которого явились сюда, не пора ли драпать с места преступления? Мне пора умирать и корчиться в предсмертной агонии, сами понимаете. Так что больше не отвлекайте меня, вы свое дело сделали.

Я уложил статую у ее родного пьедестала.

Я чувствовал себя точно надувная кукла, из которой выпустили воздух.

Молодая дама за барьером приемной «Детского кладбища» следовала за мной точно тень, с восхищением наблюдая за каждым движением руки, расставляющей по пути бомбы с часовым механизмом.

— Эй.

— В чем дело?

— Почему у вас бетонные блоки на бомбах? Так ведь тяжело и неудобно.

— Это цементные колпаки. Они создают эффект направленности. Требуется замкнутое пространство, если хочешь устроить достаточно мощный взрыв. Слушайте, взрывчатка рванет через десять минут. На вашем месте я бы прекратил болтовню и спасался.

Элегантным жестом молодая женщина поднесла к глазам ручные часики с Микки-Маусом.

— Я бы так и сделала, но, к сожалению, на дежурстве. Не имею права покидать пост.

— М-да, сегодня вам явно не повезло. Тогда найдите стену потолще и спрячьтесь за ней, сторонитесь всего стеклянного, чтобы вас не изрешетило осколками, еще лучше — укройтесь под крышкой стола на всякий случай, если вдруг обвалится потолок. Ничего не гарантирую, но, может, и уцелеете.

— Попробую последовать вашему совету. Увидимся на выходе.

— Наверное, у вас в связи с этим будут проблемы?

— Да уж, представляю, еще какие. Хотя странно слышать сочувствие с вашей стороны, не так ли?

По-прежнему широко улыбаясь, молодая женщина направилась за свою стойку.

Да, думаю, с моей стороны это были действительно странные слова.

Три секунды.

Две.

Я сунул большой палец в рот.

Как в детстве.

Я зашел обратно на «Детское кладбище», чувствуя себя полностью разбитым. Взрыва не последовало. Не было ни вспышки, ни взрывной волны. Все оставалось прежним. На кладбище, как всегда, разливалась знаменитая томная элегия, записанная на бесконечном кольце пленки.

Молодая женщина лежала на полу вестибюля.

В боку ее зияла огромная дыра, сквозь которую вполне мог пролезть ребенок.

— Эй, очнитесь! Вы меня слышите?

Присев на корточки, я стал хлопать ее по щекам. Веки дрогнули, глаза чуть приоткрылись.

— Что с вами случилось? — спросил я.

— Это было восхитительно! У меня все тело отбило напрочь. Чувство такое, будто матка внутри взорвалась.

Девушка поморщилась. Лицо ее заливала смертельная бледность.

— Странно, кажется, будто у меня продырявлен живот.

— Вам это показалось.

— Да Я вообще ипохондрик.

Молодая женщина закрыла глаза.

«И уже никогда их не откроет», — подумалось мне.

Но тут ее веки снова приподнялись.

— Забавно, чувствую себя так, будто умираю.

— Просто игра воображения.

— Да-да, я знаю.

Молодая женщина закрыла глаза. Это был конец. На сей раз она на самом деле скончалась, на все сто процентов, вне всяких сомнений.

Я достал вышитую бисером сумочку из выдвижного ящика стола, принес и положил на ее бездыханное тело.

Прислонившись к стене, я недолго постоял рядом, ожидая, откроются ли ее глаза еще раз.

Но этого не произошло.

Теперь я в «Поэтической Школе».

В комнате темно.

Лишь миг назад я слышал всхлипывания вампира за стеной. Вампиры — занимательные существа, не правда ли?

Положив ручку на стол, я встал со стула, потянулся зевнул.

На самом деле писать больше не о чем.

Наконец я начал входить в контакт с реальностью.

Сейчас чувствую себя лучше некуда.