Сидел Петька Иванушкин за столом, уроки делал. Скучное это занятие, просто жуть. Особенно, когда все запустил. Ой, как неохота упражнения писать, правила учить. Да еще учителя придираются: не так написал, не так сосчитал… Подумаешь, ошибся немножко. Уроков-то вон сколько! Учителям хорошо: назадавали невпроворот, а сами придут домой — чаек перед телевизором потягивают. И никаких забот на завтрашний день. А ты сиди тут, колупайся… Тьфу!

Петька посмотрел в окно. Ворона на ветку села. Сосед вышел с собакой погулять. Машина здоровенная подъехала — из помойных бачков забирать мусор будет… Как все неинтересно, скучно.

Он включил телевизор. О!.. Максим Галчатников ведет игру «Кто хочет стать миллионером». Любопытная игра — ответь на все вопросы, и миллиончик твой. Ну и вопросы задает Галчатников! «Какая птица быстрее летает: воробей, орел, синица или сокол?» Чепуха! Да всякий дурак знает, какая. А два известных артиста сидят и соображают: орел или сокол? Да наш орел вашего сокола сцапает — что останется! Лишь соколиный пух по ветру полетит… Как??? Сокол — быстрее орла? Это еще неизвестно, какой орел попался. Может, он сыт. Может, уже объелся этими соколами… А может, Галчатников подыгрывает одному артисту? Ну, конечно. Вон как хитро смотрит он на второго.

И тут задает Максим следующий вопрос: «Когда ЭТО лучше сделать: сегодня, завтра или послезавтра?» Ну и ну! О чем это он? Крепко задумался Петька. Ведь каждый о своем думает. Он даже слушать не стал, что там говорят артисты. У Петьки своя тяжесть на сердце — уроки. Когда их делать? Сегодня уже не хочется. Такая передача по телевизору! Хорошо бы никогда их не делать. Но не оставаться же на всю жизнь в пятом классе. Послезавтра сегодняшние уроки делать бесполезно: другие зададут. Получается, уроки нужно сделать завтра, то есть списать все на переменках — и полный порядок…

А назавтра… назавтра в школе творилось что-то невообразимое. Вместо занятий — игра «Кто хочет стать отличником?». В такую игру захотели поиграть все. Первыми вызвались Петька и его сосед по парте Серега. Математичка Вера Петровна спрашивает:

— Что больше весит: килограмм сахарного песка, конфет «Му-Му», яблок венгерских или зефира в шоколаде?

Практичная Катя Свистелкина тут же задала встречный вопрос:

— А сахарный песок сырой?

— Сухой, — ответила математичка.

Петька задумался. Пока он думал, Серега поинтересовался:

— Яблоки все свежие? Гнилых нет?

— Свежайшие.

— А пока из Венгрии везли? — не сдавался Серега.

— Самолетом доставили.

— А «Му-Му» с фантиками или без фантиков? — спросила Маша Проскурякова.

— Где ты видела «Му-Му» без фантиков? — сердито взглянула на нее учительница.

Петька облизнулся и воскликнул:

— Я знаю — килограмм зефира в шоколаде тяжелее всего.

— Молодец! — обрадовалась Вера Петровна. — Ставлю тебе пятерку по математике.

— В четверти? — спросил Петька.

— Годовую!

Что тут началось! Все кинулись со своих мест. Пожимали Петьке руку, хлопали по плечу, а Маша Проскурякова попросила у него автограф.

За математичкой вышла к доске учительница русского языка. Строго блеснув очками, они произнесла:

— Смотрите. Одно слово можно написать в трех вариантах. — Она вывела мелом на доске: 1. ЕЩО. 2. ИЩЁ. 3. ЕШЧО. — Где написано правильно? Или всюду сделана ошибка?

В классе наступила тишина. Пытливая Катя Свистелкина внимательно изучала доску. И вдруг Петька закричал:

— Нина Пална, везде неправильно.

— Правильно, — улыбнулась учительница.

— Разве правильно? — растерялся Петька. — Везде?

— Правильно, что неправильно. Подойди к доске и напиши, как нужно.

Петька выскочил из-за парты и написал мелом: ИСЧО.

— Все же ты допустил ошибку, Петя, — грустно заметила учительница. — Но у тебя есть шанс написать правильно. Ты можешь воспользоваться одной подсказкой из зала, то есть из класса. Можно обратиться к любому ученику.

Несколько ребят протянули руку. Энергичная Свистелкина подняла аж сразу две.

— Давай ты, Серега, — кивнул Петька.

— ИСЧО нужно писать раздельно, — выпалил друг.

— Подсказка принята! — торжественно объявила Нина Павловна. — Ставлю тебе, Иванушкин, по русскому языку пять баллов.

— Ура-а-а! — закричал класс.

Учитель истории Лев Абрамович, повесив схему сражений с Наполеоном, резко взмахнул указкой и произнес:

— Почему Наполеон убежал из Москвы? 1. Не любил жару. 2. Спешил попасть в Париж на футбол сборная Франции — сборная Бразилии. 3. Проголодался. 4. Узнал, что на помощь Кутузову подходят танки Суворова.

Петька стал вспоминать. «Так… Наполеон, кажется, родился в Африке. Значит, жары не боялся. Проголодаться он не мог: повар все время готовил для него пирожные. Они так и назывались — «наполеоновские»… А на матч Франция — Бразилия спешить незачем: наверняка все билеты уже были раскуплены. Так, так… А вот суворовские танки могли его испугать. Точно!»

— Лев Абрамыч! — закричал Петька. — Танки!.. Танки решили все дело. Куда против них наполеоновской коннице?!..

Воинственная Свистелкина выдохнула:

— У-ух!

— Ты прав, голубчик, — чуть не прослезился историк. — Ставлю тебе пятерку на все времена.

И наконец, появилась учительница природоведения Мира Михайловна, или, как все ее звали, Мими.

Она не успела еще ничего спросить, как Иванушкин воскликнул:

— Человек произошел от обезьяны. Вода в море соленая от селедок. Рыбы дышат жабрами, а птицы клювом…

— Это мы знаем и без тебя, Иванушкин. А вот кто ответит на такой вопрос. Что сделает собака, увидев постороннего человека в дверях? 1. Приветливо зарычит. 2. Молчаливо помашет хвостом. 3. Удивленно зевнет. 4. Станет на задние лапы, прося косточку.

Сердобольная Свистелкина спросила:

— А собака голодная?

— Нет. Вчера накормили.

Маша Проскурякова захотела уточнить:

— А если хвост обрезан, чем ей махать?

— Не обрезан, — нахмурилась Мими.

Поднял руку Серега:

— А собаки умеют зевать?

— Еще как.

Петька лихорадочно соображал: «Ага, собака вчера ела. Может, она опять есть захотела? Но откуда она знает, что незнакомец принес косточку? Отпадает. Так… Хвост у нее, значит, есть. Но чего махать зря, как веером. Если б она стояла на солнце, тогда другое дело. Получается, тоже проехали. И зевать попусту она тоже не будет. Тем более у дверей. Так и добро хозяйское прозевать можно…»

А учительница вновь обратилась к классу:

— Так кто же нам ответит на вопрос?.. Нет, ребята, не знаете вы природоведения, не учили.

— Я знаю! — опять вскочил с места Петька. — Собака приветливо прорычит и… — Он обвел всех торжествующим взглядом. — …и улыбнется.

— Верно! — Учительница в волнении тоже приподнялась со стула. — Умница, Иванушкин. Собака улыбнется и ласково покажет всем свои острые клыки.

Впечатлительная Свистелкина растроганно заметила:

— Я так и знала.

— А ты, Иванушкин, я вижу, прекрасно все выучил, — заговорила Мими. — С удовольствием ставлю тебе пятерку. Да ведь ты у нас, Петя, настоящий круглый ду… — Она чуть не задохнулась от нахлынувших чувств. — Да, да ты теперь круглый, душечка, отличник. Поздравляю!..

Петька тряхнул головой. Перед ним вдруг все поплыло. Серега, Свистелкина и учителя куда-то испарились. И увидел Иванушкин перед собой снова экран телевизора. Послышался голос ведущего:

— На чем легче пересечь Гренландию: на лыжах, на велосипеде, на оленях, на автомобиле «Ока»?

«Эх, Галчатников, — подумал Петька, — знал бы ты, какой сон мне приснился… Тьфу!..»

Приближался день рождения моего друга Петьки. Я все думал, что бы ему подарить. И наконец придумал: подарю-ка я ему котенка. Наша кошка Дуня аж пятерых родила. Все равно их раздавать надо. А Петька, как ни придет ко мне, сразу начинает с котятами играть. Звоню я ему, спрашиваю:

— Петь, ты котенка хочешь?

— Ага!.. Самого крупного. Полосатого. Что громче всех мяукает.

— Ладно, — говорю, — давай встретимся у кинотеатра «Дружба» через два часа.

И вот появляюсь я через два часа возле кинотеатра с сумкой, в которой принес котенка. Петька уже там, на месте, возле рекламы топчется.

— Принес? — спрашивает.

— Здесь сидит, — показал я ему на сумку.

Петька заглянул, запустил туда руку, погладил.

— Порядок, — говорит. — Давай на радостях мультик посмотрим. Я уже все разузнал — через пять минут начало.

— Давай, — согласился я. — А что там идет?

— «Сказка о рыбаке и рыбке».

— Интересный мультик?

— Я спросил у кассы одного дядьку, он говорит: «Пушкина надо читать». Дядька, видно, сам ничего не знает. — Петька вздохнул. — А ты читал?

— Читал, — отвечаю, — в раннем детстве… Когда за ручку водили. Но уже ничего не помню. Не спрашивай.

Петька опять запустил руку в сумку, погладил котенка. И говорит:

— Верно. Какая разница — читал, не читал. Главное, чтобы смешно было. Идем билеты покупать. Посидим, посмеемся, отдохнем от жизни.

Эти последние слова мне особенно понравились. Хотя я и не понимал, как отдыхают от жизни. Но Петька еще и не такое мог сказануть. Не зря у него дедушка профессор — математику преподает.

В общем, сидим мы в зале и смотрим мультик. Толковый фильм, хотя не очень смешной. Может, кто не видел, советую посмотреть. Там еще рыбка исполняет все желания старика, а вернее, капризной старухи. Когда же рыбка спросила в очередной раз: «Чего тебе надобно, старче?», из моей сумки громко донеслось:

— Мяу!

В зале начали оглядываться. А старуха уже не хочет быть столбовой дворянкой. Она хочет стать царицей.

— Мяу!.. Мяу!.. — недовольно кричал котенок.

Все вокруг хохотали. Ко мне протиснулась между рядами билетерша. Посветила фонариком. Сердито проговорила:

— Ты что?.. Оставить кошку дома не мог?

— Ага, не мог. Такого зверя нельзя оставлять дома одного.

И Петька меня поддержал:

— Тетенька, это же камышовый кот. Вот он как выскочит из сумки… Ой, что будет!

Свет фонарика прыгнул на Петьку, потом вернулся ко мне.

— Прекратим этот глупый разговор. — Билетерша взяла меня за рукав. — Убирайтесь со своим камышовым.

А старуха на экране прямо сбесилась: не хочу, говорит, быть царицей, а хочу быть владычицей морскою.

— Мяу!.. Мяу!.. Мяу!.. — взвыл котенок.

Тут все от хохота даже со стульев попадали.

— Вон отсюда! — кричала нам билетерша.

…Так мы и не узнали, чем закончился этот мультик. А жаль. Может, вы знаете?

Однажды я смотрел телефильм про шпионов.

Том Кросби понял, что ему с подводной лодки живым не уйти. И тогда он задумал ужасное. Он злобно схватил…

— Валера, — послышался тут совершенно некстати голос мамы, — сколько раз я тебя просила — прибей полку в коридоре.

— А молоток есть?

— Вот он, — сказала мама.

«Странно, — подумал я. — Как же она его разыскала? Ведь я его так хорошо запрятал».

— Где ты его взяла? — спросил я, не отрываясь от экрана.

— У соседей.

«Еще не все потеряно, — подумал я. — Одним молотком полку не приколотишь. Гвоздей-то нет».

— А вот и гвозди, — сказала мама. — Принимайся за дело.

«Черт бы побрал этих соседей. Все у них есть».

Я бросился в коридор, приколотил полку и через минуту снова сидел перед экраном.

— Что ты натворил? — раздался вновь голос мамы.

— Прибил полку, — ответил я невозмутимо.

— Прибил, называется.

— Что, уже упала?

— Взгляни на свою работу.

Я вышел в коридор. Полка была на месте и не собиралась падать. В работе, правда, имелось два маленьких недостатка: полка была прибита криво и вверх ногами.

— Ни о чем тебя нельзя попросить, — досадливо сказала мама.

В это время в двери щелкнул ключ, и тут выяснилось, что полка имела третий недостаток: папа не мог войти в квартиру, потому что полка не позволяла распахнуть дверь.

С того дня я твердо усвоил, что «просить меня ни о чем нельзя». Так сказала мама.

Правда, однажды папа сделал еще одну попытку увидеть во мне помощника. Он попросил меня наточить кухонный нож.

— Раз плюнуть, — с готовностью сказал я. Я вообще не отказывался, если меня просили.

— Постарайся, — сказал папа.

— Не волнуйся, — успокоил я его. — Наточу — волос на лету можно будет рубить.

Через несколько минут все было готово.

— Пожалуйста, — протянул я нож.

Папа и мама долго пытались угадать, какой стороной ножа можно было пользоваться раньше.

— Действительно, ни о чем нельзя попросить, — попытался как можно спокойнее произнести папа.

— Я вообще большой оригинал, — с ухмылкой заявил я.

— А как ты это понимаешь? — взглянул на меня с некоторым интересом папа.

— Перво-наперво делать работу не как все, а творчески. Главное, чтобы все было наоборот. Понятно?

Мама безнадежно махнула рукой, а папа тяжело задумался.

Тут вошла бабушка и попросила меня полить цветы.

— Ты хочешь, чтобы у нас больше не было цветов? — спросила мама.

— Я сам полью, — включился в разговор папа, — с ним лучше не связываться.

Папа и мама уже хорошо освоили мой творческий метод, а бабушка еще была неученая.

«Но ничего, — подумал я, — учиться никогда не поздно».

— Что же ты стоишь? — спросила бабушка.

— Да вот размышляю, как пооригинальнее выполнить твое поручение: то ли протянуть водопровод к подоконнику, то ли сделать люк в потолке, чтобы дождь орошал.

Тем временем папа выполнил свою «угрозу»: полил цветы не оригинальным способом — из баночки. А мне только этого и надо было.

Бабушка позвала папу и маму в кухню, и они долго о чем-то шушукались.

Назавтра, когда я проснулся, никого дома не было. На кухне я обнаружил записку:

Я с удивлением посмотрел на эту абракадабру и попробовал прочитать ее наоборот.

И вдруг мне все стало ясно. Я узнал почерк бабушки. Она у меня тоже большая оригиналка. Еще раз взглянув на записку, я тоскливо поплелся за веником.

Недавно меня назначили вожатым в четвертый класс «А».

— Ребята там хорошие, — сказали мне, — есть, правда, один экспонат — Генаша Кузин.

— Что вы имеете в виду? — насторожился я.

— Да так… — ответили мне туманно. — Сам узнаешь.

Мне захотелось поскорее познакомиться с классом. Стараясь изо всех сил выглядеть солидно, я распахнул дверь.

— Здравствуйте, — сказал я. — Я ваш новый вожатый.

Воцарилась настороженная тишина.

«Кто же из них «экспонат»? — думал я, вглядываясь в лица ребят. — Может, этот вихрастый? Или вон тот, что жует жвачку? А может, тот, который охотится за мухой на последней парте?»

— Ребята, — спросил я, — кто из вас Гена Кузин?

— Генаша?.. А его сегодня не было! — выкрикнули с последней парты.

— Заболел?

Все дружно захохотали, как будто я сострил. Мне тут же стало понятно, что в классе нет человека здоровее Генаши.

Поговорив с ребятами, я спросил, между прочим, адрес Кузина. Точно никто не знал. Но как найти его дом, объяснили: второй после булочной.

— Ты там спроси во дворе. Генашу все знают, — заверили меня.

Первый, кого я встретил в Генашином дворе, был стриженный наголо мальчишка, который подкидывал головой мяч.

— Двадцать шесть… двадцать семь… — считал он.

Голова и мяч были так похожи, что временами казалось, будто они меняются местами.

— Послушай, — сказал я, — не знаешь, где тут живет Гена Кузин?

Стриженый повыше подкинул мяч и успел с интересом посмотреть на меня.

— А зачем он тебе? — спросил он. — Двадцать восемь… двадцать девять…

— Я его вожатый.

— А-а-а! Прорабатывать пришел!.. Давай, давай. Правильно… Тридцать… тридцать один… Он живет в десятой квартире. Только, знаешь что?.. Тридцать два… тридцать три… — Стриженый наморщил лоб.

— Что?

— Его голыми руками не возьмешь. Хитрый, черт! Тридцать четыре… тридцать пять… Придуряться начинает, мозги крутить: и школу он не прогуливал, и старшим не грубил…

— Не беспокойся, — перебил я доброжелательного мальчишку. — Меня не проведешь.

Я направился к подъезду.

— Тридцать шесть… тридцать семь… — доносилось сзади. — Если он будет врать, что его зовут вовсе не Генашей, дашь ему по кумполу. Я разрешаю… Тридцать восемь…

Дверь мне открыл светловолосый парнишка в спортивном костюме.

— Здравствуй, — сказал он.

— Это ты? — спросил я, пристально вглядываясь в его лицо.

— Да. — Он отступил на шаг.

— Тогда я к тебе. Здравствуй! Я ваш новый вожатый. Зовут меня Виталий.

— Очень приятно. Проходи, пожалуйста. — Генаша сделал гостеприимный жест.

«Хитер, — подумал я, — прикидывается, значит, таким вежливеньким. Погоди, я тебя выведу на чистую воду».

— Присаживайся, — предложил Генаша, как только мы очутились в комнате.

«Действительно, типчик», — подумал я и рубанул сплеча:

— Почему сегодня не был в школе?

— Я?!

«Спокойно», — заметил я себе, а ему сказал:

— Я был в твоем классе, но тебя там не видел.

— Я тебя тоже не видел.

«Наглец», — хотел было крякнуть я, но сумел сдержаться.

— Правда, меня вызывали к директору… — добавил он.

— С родителями?! — поинтересовался я.

— Нет. Директор попросил меня выступить в соседней школе.

— Выступить? — Я так и подскочил.

— Ну да, сыграть Второй венгерский танец Брамса.

Мне стало не по себе. Я смахнул платком пот со лба. «Сейчас ты у меня попляшешь. Брамс!»

— Хочешь воды? Сегодня так жарко.

«Крепкий орешек! — оценил я Генашино самообладание. — Нет, с наскоку его не возьмешь». И я перешел к осаде.

— А вообще-то врать нехорошо.

— Это верно, — согласился он.

— А старшим врать нехорошо вдвойне.

— И я такого же мнения, — кивнул он головой.

Я понял, что вести длительную осаду тоже бесполезно.

«Да, голыми руками его не возьмешь, — вспомнил я предостережение стриженого. — Нужно заманить Кузина в ловушку. Как Кутузов Наполеона».

— Сознайся, только честно, — вкрадчиво сказал я, — ведь трудно быть примерным? Иногда хочется смотаться с уроков, особенно с последнего.

— Никогда, — отрезал Генаша. — А с последнего урока меня даже в цирк не затащишь.

— А разве плохо на перемене съехать с третьего этажа по перилам?

— Только штаны протирать.

— Ах ты брехун! — не выдержал я. — У кого отобрали дневник за катание по перилам?.. Кому влепили четыре двойки за три дня?.. Не тебе? Отличничек! Кто прогуливает половину уроков?.. Не ты?

— Нет, не я, — спокойно возразил Генаша.

— Значит, ты святой? Святой Геннадий! — прокричал я шутовским голосом.

— Во-первых, никакой я не святой. И тем более не Геннадий.

Хоть я и помнил совет стриженого, но все же вцепился в поручни кресла, чтобы не дать Генаше по затылку, и лишь выпалил:

— Ну и наглец!

— Во-вторых, — продолжал Генаша, — ты, как старший товарищ и вожатый, должен подавать мне пример, а не ругаться…

После этих слов я понял, что сегодняшнее сражение мне не выиграть. Стараясь сохранить достоинство, я посмотрел на часы:

— Мне пора.

— Приходи еще, — сказал Генаша, вежливо проводив меня до двери.

Щелкнул замок, дверь захлопнулась. Я вздохнул. «Ну и тип! Экспонат! Экземпляр!»

В это время веревка подсекла мне ноги, я пошатнулся, и тут же меня окатило холодной водой.

Пока я соображал, в чем дело, и приходил в себя, по перилам с криком и улюлюканьем, хохоча съехал тот самый мальчишка со стриженой головой. На веревке он тащил пустое ведро, которое отчаянно громыхало по ступенькам.

Встревоженные люди стали выглядывать из квартир.

— Генаша! Стой!.. Куда ведро уволок?!.. — неслось откуда-то сверху.

«Так вот кто Генаша», — мелькнуло у меня в голове. Но «экспоната» уже не было видно, лишь его отвратительный хохот доносился откуда-то снизу.

Я понял, что мне еще не раз придется появляться во «втором доме после булочной», но думать сейчас об этом как-то не хотелось.

С утра прошел дождь. Алешка прыгал через лужи и быстро-быстро шагал. Нет, он вовсе не опаздывал в школу. Просто он еще издали заметил синюю шапочку Тани Шибановой.

Бежать нельзя: запыхаешься. А она может подумать, что Алешка бежал за ней всю дорогу.

Ничего, он и так ее догонит. Догонит и скажет… Только вот, что сказать? Больше недели как поссорились. А может, взять да и сказать: «Таня, пойдем в кино сегодня?» А может, подарить ей гладкий черный камушек, который он привез с моря?

Алешка вынул его из кармана. На камушке была прожилка — ровная и тоненькая, как белый поясок. А вдруг Таня скажет: «Убери, Вертишеев, свой булыжник. На что он мне нужен?»

Алешка сбавил было шаг, но, взглянув на синюю шапочку, вновь заторопился.

Шел урок географии. Самый обыкновенный урок. И вдруг Вовке на затылок села муха.

Ну села, так уж сиди себе спокойно — никому не мешай, а муха, как назло, принялась вертеть передними лапками свою голову. Повертит, потом перестанет, словно задумается, потом опять повертит.

В общем вела она себя нагло. Мне даже обидно сделалось. Софья Андреевна про животный мир Африки рассказывает, а тут какая-то муха вертит и вертит себе башку.

Мне-то, конечно, было наплевать на эту муху. Я бы на нее и внимания не обратил, но Вовку было жаль: чего она на него села. А он, бедняга, даже не подозревает.

Тогда я не вытерпел — взял и махнул рукой. Вовка как раз в это время головой двинул. Ну, я ему и заехал слегка по затылку.

— Шныков! — строго сказала Софья Андреевна. — Что с тобой?

— Муха…

— При чем здесь муха?.. Я про слонов рассказываю… Не узнаю тебя, Шныков.

На перемене ко мне подошел Женька Проегоркин — его недавно выбрали председателем совета отряда.

Женька сказал:

— Слушай, что это ты?

— Что? — спросил я.

— Дисциплину расшатываешь, — и, как Софья Андреевна, добавил: — Не узнаю тебя, Шныков.

— Ничего я не расшатываю вовсе, — рассердился я. — Это все из-за мухи получилось.

— Из-за какой мухи?

— Обыкновенной… Которые летают.

— Ты мне басни не рассказывай, — тоже рассердился Женька. — За что Вовку ударил?

Пришлось мне обо всем рассказать подробно.

Женька вздохнул.

— Все равно, — сказал он, — нужно тебя проработать.

— Зачем?

— Чтоб учился лучше. Двойки есть?

— Нету.

— А по дисциплине что? — с надеждой спросил Женька.

— Пятерка, — ответил я.

Женька опять вздохнул.

— Эх, — сказал он сокрушенно, — какой случай пропадает!

— Какой? — спросил я.

— Завтра собрание… понимаешь?

— Ну и что?

— Что, что, — передразнил Женька. — Непонятливый ты какой-то. О дисциплине бы поговорили, тебя бы пропесочили…

— Да зачем же?

Женька досадливо махнул рукой.

— Ну как тебе объяснить. С дисциплиной-то у нас что?

— Что?

— Сам знаешь… Безвыходное положение. У всех пятерки.

— Вот и хорошо, — сказал я. — Какое же безвыходное?

— Кому хорошо, а кому плохо. Отчет-то мне делать придется.

— Какой отчет?

— О работе отряда. В плане, между прочим, и про дисциплину было. Только какая тут работа, если у всех по дисциплине пятерки?.. Кого подтягивать?.. Вот ты мне скажи.

Женьке Проегоркину можно было лишь посочувствовать, и я неуверенно протянул:

— Да-а-а.

— Вот видишь, — оживился Женька. — А то бы было видно, что мы тебя перевоспитываем, над твоей сознательностью работаем. — И он вдруг попросил: — Шныков, будь другом, а?.. Ну, что тебе стоит? Пропесочим мы тебя, поговорим. Все равно ведь все знают, что ты не такой. Ведь нам для отчета, а?

Я согласился. Раз для отчета, для общей пользы, пусть, думаю, прорабатывают.

А на собрании Женька начал меня «песочить». Про муху он не сказал ни слова. Зато оказалось, что я стукнул несколько раз Вовку по уху и что Софья Андреевна даже не смогла закончить рассказ про африканских слонов. И еще Женька сказал, что с таким возмутительным поступком мириться нельзя, а нужно бороться всем здоровым коллективом и поскорее смыть это позорное пятно.

После уроков он подошел ко мне и сказал:

— Здорово я тебя?!

— Здорово, — признался я. Мне это все не очень-то, прямо скажу, нравилось, но что делать. Нужно было выручать коллектив.

Однако «позорное пятно» Женька не торопился смывать.

Вскоре в стенной газете появилась на меня карикатура. К Вовкиному носу я поднес кулак, а другой рукой вцепился ему в шевелюру. Кулак был огромный. На лице моем застыло зверское выражение. Из Вовкиного носа капала кровь.

Я разыскал Женьку.

— Послушай, — сказал я, — разве так можно? Нарисовал черт знает что…

— Погоди, — не дал договорить мне Женька. — Некогда тут пустяковой болтовней заниматься. Мне еще выступление нужно готовить. Послезавтра слушай по радио на большой перемене…

Из передачи по школьному радио я узнал, что прямо на уроке географии я избил Вовку. Оказывается, меня — злостного прогульщика и постоянного нарушителя дисциплины — дружно перевоспитывает весь класс.

После Женькиного выступления, которое называлось «Крепкую дисциплину — в каждый отряд», зазвучал вальс Штрауса «Голубой Дунай». Но это меня не успокоило.

Я бросился к радиоузлу. Женька вышел сияющий.

— Да как ты смеешь! — схватил я его за плечи.

Женька ничего не слышал. Он продолжал сиять.

Я бродил по коридору всю перемену и мрачно наблюдал, как от меня все шарахались в разные стороны.

Когда начался следующий урок, я обнаружил, что сижу за партой один. Маша Проскурякова не пожелала со мной сидеть.

— Я все понимаю, конечно, — сказала она, — но уж посиди пока один. Ладно?..

Как-то раз к нам пришли гости — ребята из соседней школы.

Женька Проегоркин знакомил их со всеми, про меня сказал.

— А это наш лодырь, драчун и двоечник, одним словом — хулиган…

— Кто? — удивились гости.

— Хулиган, — с хладнокровием дрессировщика ответил Женька. — Мы его перевоспитываем. Трудная, между прочим, и ответственная работа.

Я схватил с доски мел, подскочил к Женьке и в один миг нарисовал ему длинные белые усы.

— Ты что? — оторопело произнес Женька.

— Я хулиган, — сказал я и дерзко улыбнулся.

— Брось эти шуточки. Не остроумно, — проговорил Женька и стал стирать усы.

Тогда я быстро подправил их и влепил Женьке звонкий щелчок.

— Я хулиган.

Женька попятился.

— Я хулиган, — сказал я вновь и дернул его за нос.

Женька бросался бежать.

Я швырнул в него чернильницей и крикнул вдогонку:

— Я хулиган.

Больше меня… не перевоспитывали, не прорабатывали и не «песочили».

В тетради Вити Кискина учительница написала: «Язык твоего изложения ужасный. Это издевательство над Пушкиным. Он вызвал бы тебя на дуэль за такой пересказ «Вещего Олега». Ставлю единицу, и перепиши изложение заново».

Вите стало досадно: изложение ему нравилось. Ведь учительница сама сказала — напишите своими словами, не списывайте все подряд. А единицу вкатила. Он подошел с тетрадкой к отцу, полный обиды.

— Чего это она вдруг?..

— Что? — оторвался от газеты Кискин-старший.

— Придирается — вот что. Велит переписать изложение.

— Ну и перепиши. — Отец снова уставился в газету.

— А я по-другому написать не могу. Здесь все, как у Пушкина: и князь Олег, и конь, а змея…

— Дай тетрадь. — Отец взял изложение, и вот что он прочитал.

О, мой верный портфель, пятый с начала учебного года, отчего ты меня покинул?

Не я ли был твоим другом до того дня, пока ты куда-то подевался, как и первые четыре? Ты мне преданно служил дольше других — целый месяц! — и не знал никакой корысти, ибо ни разу я тебя не почистил, не протер, не зашил твоих ран, полученных в битвах на школьном дворе.

Да, тебе не довелось носить учебники, так как они были потеряны портфелем первым еще в сентябре, но ты достойно нес всякую иную службу, и прежде всего, как я уже упомянул, боевую. Ты был мне и щитом и мечом, ты мужественно принимал на себя удары других портфелей и разил головы и спины моих одноклассников. После того как мощным ударом ты сбил с ног Мишку Проскурякова, у тебя оторвалась ручка, но я тебя не бросил в беде, и ты по-прежнему продолжал мне верно служить.

Если б не ты, о мой портфель, я умер бы с голоду. Разве не ты выручал меня на переменах домашними бутербродами, ибо сходить в столовую я не успевал: нужно было что-то списать у отличников и хотя бы одним глазом заглянуть в чужие учебники.

А как ты помогал в спорте! Благодаря тебе я развил мускулатуру. Я закладывал в тебя кирпич и выжимал, как гирю. Иногда ты был штангой ворот. И сколько раз ты спасал их от неминуемого гола! Выступал ты и в метательных видах спорта — летел то как диск, то как ядро. Случалось, я съезжал на тебе с ледяной горки, как на санках. Ты помогал даже в хоккее. Когда меня удаляли с поля, я садился на тебя, как на скамью штрафников.

Я доверял тебе и свои сердечные тайны. Только ты знал о переписке с Веркой Ряшенцевой. Ее записки я хранил у тебя на самом дне под оторванной с одного края подкладкой.

О, дорогой мой пятый портфель! Я думаю, что ты был у меня последним, ибо дорог ты не только мне, но и родителям: они говорят, что денег на тебя не напасешься. Хватит, говорят, тратиться на покупки портфеля с каждой получки.

Как я буду жить и учиться без тебя, мой кормилец, моя отрада, мое оружие?!..

Прощай, верный товарищ!

Вот что ему приснилось. Он куда-то шел по улице. Спешить было незачем. Он посматривал по сторонам, иной раз останавливался.

— Черепаха, — услышал он. — Смотрите, какая черепаха.

Он стал оглядываться. Но черепахи не увидел. И вдруг он понял: черепаха — это он. Да, да, — вот он ползет на четырех лапках, из-под панциря выглядывает его маленькая головка.

…Через овражек все идут по мостику. А он хочет перейти овражек вот здесь, на этом месте: до мостика нужно еще идти.

— Эй, — кричат ему. — Ты куда? Мостик же рядом.

Но он никого не слушает, начинает спускаться.

— Осел, — слышит он, — упрямый осел.

И у него вырастают длинные уши, из-под панциря вытягиваются ослиные ноги.

…Он опять идет по дороге. Начинается дождь. Все раскрыли зонты. Обходят лужи. А он перепрыгивает через лужи.

— Коза, — слышит он.

У него появляются рога, козлиная бородка.

…Он зашел в магазин. Кого-то задел боком. Потом зацепил стоящий у стены манекен.

Кругом зашумели:

— Неповоротливый слон. Ну, настоящий слон.

И в нем сразу же происходят перемены. Он увеличивается в размере, появился хобот, огромные уши.

…Затем выясняется, что он вертляв, как волчок, зудит, как комар, прилипает ко всем, как пиявка.

…Все это говорят о нем разные люди. «Кто же я такой?» — пытается он понять. Он просыпается и подходит к зеркалу. Странное существо в зеркале начинает рассыпаться, отваливаются ненужные части тела, и мы видим обыкновенного мальчишку с кривой улыбкой на плутовском лице.

В нашем дворе он появился, когда мы играли в футбол. Он держал в руках блокнот и авторучку. Только я прорвался к воротам, как он схватил меня за локоть:

— Фамилия? Год рождения? Давно ли занимаешься спортом?

Момент был упущен: мяч у меня отобрали.

Я хотел дать этому типу по шее. Но он меня утешил:

— Не горюй. Успеешь забить. У тебя классные удары с хода.

— Да откуда ты взялся? — Я все еще не мог успокоиться.

— Женька Проегоркин, — представился он, — из литературного кружка. Хочу написать очерк «Лучший игрок дворовой команды». Не возражаешь?

Я скромно потупился.

— Но, может, кто и получше най…

— Не найдется, — перебил он меня. — Я все ухватываю сразу. Герой очерка — ты и только ты.

В это время одного из наших игроков крепко «подковали», и он был вынужден покинуть поле.

— Я его заменю. — Женька бросил блокнот и ручку. — Матч продолжается!

Играл он паршиво. Больше путался под ногами. Но вот все же каким-то чудом мяч оказался и у него. Женька трахнул по нему изо всех сил. Мяч перелетел через двухэтажный дом, который отделял наш двор от соседнего.

— Ничего, — успокоил нас Женька. — Я сбегаю. — И побежал к соседям.

Ждали мы минут десять. Потом терпенье лопнуло. Мы пошли к соседям узнать, в чем дело.

Соседи играли в футбол. Женьки среди них не было.

— Эй, — сказали мы, — отдавайте наш мяч.

— А вы — наше объявление.

— Какое?

— Которое ваш Женька унес.

Выяснилось, что на широком листе бумаги соседи писали объявление:

Но на слове «любую» у них кончилась краска, даже на заголовок не хватало. Тут как раз и заскочил во двор Женька. Он подобрал мяч, взглянул на лист, разостланный на столе, послушал, что говорят, и сказал:

— Чепуха! У меня в пятом доме есть знакомый художник. Давайте ваше объявление. Он одной левой так красиво напишет — закачаетесь. Поиграйте пока. — Женька кинул мяч, схватил объявление и умчался.

Вместе с соседями мы долго искали в пятом доме художника. Наконец нашли.

— Вы ко мне? — спросил он, открыв дверь.

— К вам.

— Нам нужен мяч, — сказали мы.

— У меня нет никакого мяча, — сообщил художник с некоторым раздражением.

— Мяч у них, — показали мы на наших соседей. — Но они его не отдают, пока вы не вернете им объявление.

— Ничего не пойму, — сказал художник.

Пришлось объяснять ему все подробно.

— Так, — произнес он, совсем помрачнев. — А кто мне вернет утюг?

— Какой утюг?

Оказалось, художник гладил брюки, когда к нему ворвался Женька.

— Ваш утюг искрит, — сказал он, посмотрев, как художник водил туда-сюда утюгом. — Пока вы допишете объявление, утюг будет отремонтирован. У меня в доме напротив живет одноклассник. Он чинит утюги за три минуты. Для него это — раз плюнуть.

— Только, пожалуйста, поторопись, — попросил художник. — У меня мало времени.

Но Женька будто в воду канул.

— Разыщите своего приятеля, — заявил нам художник, — тогда получите объявление.

Ребята поплелись к двери.

Я не стал искать Женьку, а, разозлившись, решил написать о нем рассказ, хотя и не состоял в литературном кружке.

Часа через два, когда я уже заканчивал рассказ, в коридоре зазвенел звонок.

Я открыл дверь — на пороге стоял Женька Проегоркин.

— Я к тебе прямо со стадиона, — выпалил он. — У нас футбольный матч — школа на школу. Один игрок заболел, а ты, говорят, классно гоняешь. Пошли. — И он потянул меня к выходу.

— Нет, — сказал я, — не могу. Я пишу рассказ. Вот почитай.

Он взглянул на странички одним глазом и махнул рукой:

— Ерунда! Я сам ходил когда-то в литературный кружок. Ты вот что, писатель, беги играть. А я допишу твой рассказ — закачаешься. — Женька подтолкнул меня к двери. — Желаю успеха.

И я побежал на стадион.

Вот и все.

…Вы, конечно, понимаете, почему этот рассказ остался без конца.

Иван Иванович вошел в класс и сказал:

— Здрасстесадитесь.

Он всегда это произносит в одно слово.

Мы сели.

— Сегодня у нас контрольный рисунок. Все принесли кисточки и краски? — Он оглядел притихших ребят и начал объяснять задание: — Каждый будет рисовать свой дом.

— С натуры? — обрадовался кто-то.

— По памяти, — отрезал Иван Иванович. — Кто закончит до звонка, пусть сдает работу и уходит… Ну, принимайтесь! — Он сел за стол, раскрыл перед собой книгу.

Урок был последним. Все оживленно взялись за дело — забулькала в стаканах вода, забегали по бумаге кисточки. И лишь мы с Женькой Проегоркиным все поглядывали друг на друга и никак не могли начать.

Наконец я не выдержал и спросил:

— Иван Иванович, а нам с Проегоркиным тоже дом рисовать?

Иван Иванович оторвался от книги.

— А как же? — удивился он.

— Так мы с ним в одном доме живем, — пояснил я.

— А-а-а, ну тогда… тогда… что же мне с вами делать? О! Рисуйте свой дом — посмотрим, у кого лучше зрительная память. Только не смотрите друг к другу. — И он снова уткнулся в книжку.

Женька сидел впереди меня через парту. Ко мне он не мог заглядывать, а я и сам не собирался смотреть на его рисунок.

Когда урок подходил к концу и многие уже сдали свои рисунки, Женька обернулся и громко зашептал:

— Ну как, кончил?

— Ага, — сказал я.

— И я тоже… Покажи!

— Да ну тебя!..

Я не хотел показывать. Если б он какую задачку просил списать или английский — пожалуйста, мне не жаль. Но тут дело другое. Иван Иванович так ведь и сказал — посмотрим, у кого память лучше.

— Ну, покажи… Что ты?

— Отстань…

Но он не унимался. Этот Женька Проегоркин просто невозможный человек. Как пристанет, так не отвяжется. Вот и теперь он мне все уши прожужжал, покажи да покажи.

— Ладно, — сказал я, — покажу. Только ты первым показывай.

— Ага! — усмехнулся Женька. — Какой умник нашелся!

— Не хочешь — не надо. — И я приподнялся, чтобы отнести рисунок Ивану Ивановичу, но Женька придумал, как быть.

— Давай, — сказал он, — отдадим наши рисунки Вовке, он передаст тебе мой, а мне твой. Все по-честному. А?

Так мы и сделали. Гляжу я на Женькин лист. Неплохо нарисовал. Наш дом, ничего не скажешь. Даже отвалившуюся штукатурку на одном углу не забыл.

— Ну как? — спрашивает.

— Молодец! — говорю.

— И ты, — говорит, — молодец. Только вот эта труба короткая получилась. — И раз-раз — подправил мне трубу.

Я рассердился.

— Ты что же такую длинную нарисовал?

— Сейчас покороче сделаем. — Поболтал он кисточку в воде и принялся смывать трубу сверху.

Получилась какая-то мазня. Я еле на месте усидел.

— Что наделал? — чуть не плачу с досады.

А Женька меня успокаивает:

— Пусть, — говорит, — это будет дым.

— Где ты такой дым видел? — спрашиваю. — Одна грязь.

Женька и сам, вижу, испугался.

— Исправим, — сказал он, помакал кисточку в черной краске и такой тут дым нарисовал, будто вулкан Везувий извергается.

Все сдали давно свои рисунки и ушли. Иван Иванович по-прежнему поедал глазами книгу и не обращал на нас никакого внимания. А у меня от злости даже голос пропал. Гляжу, как Женька старается над моим дымом, и ничего сказать не могу.

— Дым? — переспросил я зловеще.

— Ага, дым.

— Ну погоди, я тебе пожар устрою.

Я схватил кисть, и тут изо всех окон Женькиного дома вырвался огонь.

— Ах, так? — зашипел Женька, и мой дом сразу же покрылся черными кляксами.

Тогда я ткнул кисточкой в какую-то краску, и по Женькиному листу поползла зеленая плесень с красными разводами. Что последовало за этим, я не видел. Мы «работали» исступленно и уже не смотрели друг на друга.

Прозвенел звонок. Оторвался от книги Иван Иванович. Очнулись и мы с Проегоркиным.

— Ну как, — спросил Иван Иванович, — закончили? Давайте рисунки.

Мы молча сидели на своих местах.

— Больше ждать не могу, — сказал Иван Иванович и вышел из-за стола.

Он подошел к Женьке. Взял лист, повертел с разных сторон, спросил:

— Это что?

— Дом, — вздохнул Женька.

Иван Иванович приблизился ко мне, покачал головой.

— Тоже дом? — спросил.

— Дом, — печально согласился я.

Иван Иванович стоял и все покачивал головой. Потом он вдруг подскочил к столу, распахнул журнал и тут же влепил нам по двойке.

Борька живет на «рыжем дворе» — так называется у нас двор соседнего дома пять.

С ребятами дома пять у нас всегда было что-то вроде вражды. К нам они почти не ходят, и мы редко появляемся у них. Попробовали однажды сыграть с ними в футбол, так чуть было не подрались из-за одного гола, игру даже не закончили.

Так вот, теперь представьте себе, что Борьку, коренного жителя пятого дома, уважают все наши ребята. Да-да! И не удивляйтесь. Сейчас расскажу, в чем здесь дело. Как-то мой сосед Гога Ренкин вынес во двор доску, расставил фигуры и небрежно произнес:

— Ну, кого обыграть?

Охотников сразиться с ним нашлось немало. Гога решил начать с Кости, самого азартного футболиста.

— Только я играю по всем правилам шахматного искусства. Ходов назад не брать и чтобы никто не подсказывал, — предупредил он.

— Ладно, — ответил Костя.

— Так какой же мы выберем дебют?

— А какой хочешь. Мне безразлично.

Костя не знал ни одного дебюта, поэтому ему действительно было все равно. Все мы тоже хотя и умели играть, но с шахматной теорией не были знакомы.

— Испанская партия! — громко объявил Гога и толкнул пешку.

Костя сделал ответный ход.

— Как же ты ходишь? Я сказал — будем играть испанскую партию, а ты играешь французскую защиту.

Кругом раздались восторженные восклицания, а Костя покраснел и сказал Гоге, что будет играть, как умеет.

— Что же, хорошо! А я буду играть по разработанной системе развития.

Мы восхищенно переглянулись и снова уставились на доску. Никто не сомневался, что Гога выйдет победителем. Но Костя, видно, не собирался проигрывать. Он уверенно делал ходы и если отдавал какую фигуру, то брал равноценную. Мы уже понемножку стали терять веру в Гогины способности, как вдруг он проговорил:

— Король у Кости в слабой позиции, а у меня все подготовлено к сильнейшей атаке. Сейчас вы увидите всю безнадежность его короля.

Костя, игравший спокойно, растерялся. Он, наверно, как и мы, стал прикладывать все старания, чтобы узнать, откуда же грозит опасность. После продолжительных размышлений он вывел короля из-за пешечной защиты и поставил его на открытое поле. Ошибочность этого хода была настолько явной, что среди смотревших пошел недовольный шумок.

— Тише, тише! — закричал Гога. — Он ничего не мог сделать. Это — цугцванг.

— А что такое «цугцванг»? — раздалось повсюду.

— Это когда я… — начал объяснять Гога (тут он чуть замялся), — или вообще какой-нибудь шахматист создаст противнику такое положение, что тот вынужден делать лишь проигрышные ходы. А теперь я начну атаку. Вот смотрите. Шах!

Слова Гоги всех ошеломили. Костя не пожелал защищаться, а, промолвив: «Я проиграл», вылез из-за стола и стал позади стоявших кругом ребят.

— Следующий! — выкрикнул Гога.

После Кости он победил еще четырех, в том числе и меня. Странное дело! Я играл как будто бы неплохо, но когда через некоторое время Гога объявил, что, на его взгляд, мне пора сдаваться, все у меня смешалось и перепуталось. Беда заключалась в том, что я не видел никаких признаков моей гибели. Это было самым страшным. Не зная зачем, я сделал несколько нелепых ходов и только после этого заметил и в самом деле никуда не годное положение фигур.

— Вот это здорово!

— Ну и Гога! Просто мастер!

— Гроссмейстер! — заговорили все разом, когда Гога объявил мне мат.

— Гога, ты прямо как Ботвинник.

— Я бы сказал, что мой стиль больше походит на алёхинский, — заметил Гога.

Многие с удивлением повернулись к Алёхе — мальчугану семи лет, который неизвестно каким образом очутился среди нас, учеников шестого и седьмого классов.

— Это не я! — испуганно проговорил Алёха и на всякий случай попятился.

— Эх, вы! — рассмеялся Гога. — Алёхин — это был шахматист такой, чемпион мира.

— А мы не знали…

— Ну и Гога! Все ему известно!

По всему было видно, что Гоге нравились отзывы о его игре и шахматных познаниях, хотя он старался казаться равнодушным.

— Может, найдется кто-нибудь посильнее? — растягивая каждое слово, сказал «мастер».

С этих пор на нас напала «шахматная болезнь». Во дворе стали устраиваться шахматные турниры и первенства. Победителем всегда оказывался Гога Ренкин. Авторитетом он пользовался огромным. Со всеми спорными вопросами и недоразумениями при играх обращались к нему.

Он стал заметно важничать, в его речи появились словечки: «ну-с», «так-с», «вот-с», но мы это прощали. Чемпион двора! Тут уж ничего не поделаешь. Если по какой-нибудь причине ребята не могли закончить партию, шли к Ренкину. А Гоге стоило лишь мельком взглянуть на доску, и он говорил: «Так-с, позиция черных заслуживает предпочтения». Или: «У белых богатая шансами игра на ферзевом фланге». Или: «Ну-с, здесь играть нечего. Белые в блестящем стиле проводят комбинацию и выигрывают».

Подобные оценки, которые Ренкин называл анализами, не оспаривались. Правда, однажды кто-то решился возразить Гоге, но чемпион нахмурился:

— Вначале изучи теорию, тогда и рот раскрывай.

Больше никто с ним не спорил.

В скором времени мы решили выпускать свою шахматную газету.

С одобрения Ренкина ее назвали «Цугцванг». Газета следила за нашими шахматными событиями, а Гога Ренкин часто писал заметки в отдел «О повышении мастерства».

Так вот, в эти дни «шахматного периода» и прославился мой друг Борька Ермаков с «рыжего двора».

Увидев как-то раз собравшихся около столов ребят, он спросил у меня, что там происходит.

— Это шахматный турнир, — ответил я. — Вон за тем столом, где больше всего болельщиков, играет наш чемпион Гога Ренкин — шахматист смелой фантазии и высокой техники.

(Я и сам не заметил, как стал употреблять Гогины выражения, которые сделались у нас очень модными.)

Борька улыбнулся и сказал:

— Пошли, посмотрим.

— А, «рыжий двор» пришел к нам подучиться! — проговорил Гога, увидев Борьку. — Что ж, учись, пока я жив.

Ребята одобрительно засмеялись.

Когда смех утих, чемпион пристально посмотрел на Костю, который сейчас опять играл с ним, и сказал:

— Да-с! Положение катастрофическое.

Костя, конечно, и сам это понимал: он растерянно бегал глазами по шахматной доске и наконец, видя всю бесполезность сопротивления, положил набок своего короля, — так Гога учил нас сдаваться.

— Что, ты сдался? — вдруг удивленно вскрикнул Борька. — Чудак! Ведь ты же следующим ходом ставишь мат!

Мы уже давно перестали делать попытки нападать при игре с Гогой и только защищались от его неотразимых атак. Поэтому все посмотрели на Борьку, словно он свалился с Луны.

— У Гоги алёхинский стиль, а ты… — начал было кто-то.

— Вот что, Гога. Давай сыграем разок, — предложил Борька.

Ренкин уже расставил фигуры.

— А ты плакать не будешь? — спросил он.

И партия началась. Противники выбрали спокойное развитие фигур, и некоторое время мы не замечали какого-либо обострения.

— Ну-с, мощный пешечный центр позволяет мне перейти к активным действиям, — заговорил Гога.

Все приготовились быть свидетелями Борькиного разгрома. Лишь Борька оставался невозмутимым. Казалось, он не обратил никакого внимания на грозное замечание.

— Смотрите, — снова раздался голос Ренкина, — противник будет вынужден укреплять королевский фланг.

— Прежде всего я вынужден взять у тебя коня, раз ты его не защищаешь и не собираешься убирать. — И Борька взял у Гоги коня.

Мы от изумления раскрыли рты. Но Ренкин как ни в чем не бывало сказал, что он умышленно пожертвовал конем и что его противник не обнаружил главной угрозы.

— По-моему, — проговорил Борька, — ты просто зевнул. Поэтому можешь взять коня назад. Я не люблю случайно выигрывать.

— Так ты уже решил, что я побежден? — вскипел Ренкин. — Как бы не так, молодой человек! У меня позиционный перевес. Недаром ты хочешь вернуть мне коня и восстановить прежнее положение.

Вскоре Гога отдал опять одну пешку, а затем и другую. Мы уже не волновались: понимали, что Гога «жертвует» с целью.

В это время меня отозвала в сторону мама на пять минут.

— Вы не знаете, как я силен в эндшпиле, — уходя, услышал я слова Гоги.

Когда я вернулся к столу, среди ребят царило необычайное оживление.

— Что случилось? — спросил я одного.

— Мат!

— Да, Гога действительно силен в эндшпиле, — вырвалось у меня.

— Может быть, и силен, но только он проиграл Борьке с «рыжего двора».

— Как?

— А так! Получил мат, и все тут.

Я подошел поближе к шахматистам.

— Хочешь, сыграем вторую партию? — предложил Борька Гоге.

— Ты думаешь, я не смогу оправиться после трагической ошибки? Это случайность.

Началась вторая партия. Гоге и на этот раз пришлось признать себя побежденным.

— А теперь, — поднимаясь, сказал Борька, — попробуйте сыграйте с ним. Только не слушайте, что он говорит. Он будет вас пугать, а вы не обращайте внимания.

Мы с Борькой ушли.

На следующий день я узнал, что после нашего ухода Гогу обыграл Костя. Захотели сразу же сразиться с «чемпионом» и другие, но Ренкин отправился домой, сказав, что у него заболела голова.

Еще издали мое внимание привлек веселый шум собравшихся у нашего «Цугцванга». Около газеты всегда толпились шахматисты: обсуждали положение в турнирных таблицах или Гогины теоретические статьи. Сейчас все смеялись. Приблизившись, я увидел, что в отделе «О повышении мастерства», где еще вчера была заметка Ренкина «Развивайте шахматную интуицию!», красовалась карикатура: длинным языком Гога передвигал пешку.

А под рисунком были такие стихи:

Ну вот-с, как говорил Гога, и вся история.

Если вам кто-то скажет, что чудес на свете не бывает, не верьте. Спросите-ка лучше об этом бабку Лукерью, что живет в моем доме…

…Все произошло из-за одноклассницы Тани Лужиной — самой обыкновенной девчонки. У нее нет ни веснушек, ни ямочек на щеках, ни больших голубых глаз, которые в книжках нередко сравнивают с лесными озерами. Но главное не то, что она моя одноклассница. И не то, что мы живем с ней в одном дворе. Главное… Ну, конечно, это самое главное — что Таня мне нравилась. И вообще я неверно сказал, что она обыкновенная. У нее был особенный смех — короткий и теплый в две нотки — будто лопнули на ветке сирени две набухшие почки. Я никогда не прислушивался к тому, как они лопаются, но мне кажется, что именно так. И когда я слышал смех этот, все во мне замирало. Я-то думал, что мое сладко-тревожное замирание никто не замечает. Как же я ошибался. Однажды на доске появилась крупная надпись:

Когда мы шли с Таней в тот день домой, мне было очень неловко, и я сказал:

— Знать бы, кто написал… По шее за такое дело…

Но Таня лишь рассмеялась своим коротким смехом.

— Подумаешь. Дурак какой-то написал. Не обращай внимания.

Надпись между тем появилась еще несколько раз.

Летом Таня пригласила меня на день рождения. У нее я и раньше бывал дома: забегал, чтобы взять тетрадку по математике и списать задачки. Но теперь нужно было прийти с подарком, а что ей подарить, я не мог придумать. Тогда я решил спросить у мамы. Начал издалека:

— Мам, ты не знаешь, что любят женщины? — задал я вопрос словно бы невзначай.

Мама вскинула брови, взглянула на меня так, будто давно не видела, потом проговорила:

— Женщины любят, чтобы мужчины хорошо себя вели. — Подумав, добавила: — Могу сказать точнее. Было бы похвально, если бы мужчина не прятал свой дневник, не сбегал с уроков…

— А кроме этого? — не выдержал я.

— Кроме этого есть еще целая куча полезных дел. Например, навести порядок на письменном столе, помыть посуду, пропылесосить ковер…

— Это и ежу понятно, — поспешил я остановить маму и направить ее фантазию в другую сторону. — А какие подарки они любят?

— Женщины очень любят цветы.

Я вздохнул. Цветы, конечно, отпадали. Не явлюсь же я к Тане с букетом. Даже представить смешно. Я — и вдруг с букетом. Будто жених какой…

— А что еще? Кроме цветов…

— О, столько всякой всячины, что невозможно и перечесть! Кому же ты хочешь сделать подарок? Мой день рождения, если ты помнишь, еще не скоро.

Говорить или не говорить? Пожалуй, лучше сказать. Хоть какой-то совет получу.

— Да Таньке Лужиной из третьего подъезда. У нее день рождения. Пригласила, понимаешь…

— Славная девочка. Всегда здоровается. Вот тебе деньги. Только учти, подарок должен нравиться и тебе самому. Нельзя дарить что попало. Но вкусы у всех разные. И вообще жизненные задачи ты иногда решай сам. Привыкай.

Легко сказать «привыкай». На что же потратить эти деньги? Я заходил в разные магазины, приглядывался… Нет, футбольный мяч ей не нужен… Авторучки? Да у нее их завались… Всякие тряпки? Я в этом не разбираюсь… Орехи? А если зуб сломает — всю жизнь буду виноватым… Книги? Я стал смотреть, что выставлено на прилавках. Ага, вот что подойдет — «Три мушкетера». Здесь и дружба, и любовь, и эти — как их там называют? — интриги…

Словом, довольный покупкой, я отправился домой.

Но перед самым днем Таниного рождения меня охватило беспокойство: а если мушкетеры, отзвенев шпагами, давно уже «пылятся» на ее книжной полке? Другое дело — цветы. Правильно мама сказала — женщины всегда им обрадуются. И мне вспомнился скверик, что был неподалеку от нашего дома. На днях там распустились пионы. Белые и розовые. Я-то не знал даже, что они так называются. Просто шел сквериком, а две девчонки остановились возле клумбы и принялись: «Ах, пионы!», «Ой, какие красивые!», «Какое загляденье!». Мне тогда от этих слов аж тошно стало…

Но как я буду покупать цветы? Я покраснею перед продавщицей и начну заикаться.

И вдруг отчаянная мысль пришла мне в голову. Точно!.. Так я и сделаю. У Тани будут мои цветы. Нужно только… не проспать.

Звонит телефон, к нему подбегает Света. Снимает трубку.

Света. Алло.

Вера. Светка, ты? Привет. Наконец-то!

Света. Что «наконец-то»?

Вера. Поймать тебя невозможно, вот что.

Света. Ну да — невозможно. Все время дома сижу.

Вера. А я тебе третий раз звоню — говорят, тебя дома нет.

Света. Кто говорит?

Вера. Бабушка.

Света. Моя?

Вера. Твоя.

Света. Что она, спятила?

Вера. Я почем знаю. Говорит, ты в магазин ушла.

Света. Подожди. Во сколько же ты звонила?

Вера. В четыре.

Света. А-а-а, верно — уходила за хлебом, но не надолго.

Вера. И в шесть звонила. Сказали, чтобы позвонила тебе через час.

Света (возмущенно). Не ври, Верка. В шесть я была дома.

Вера. Нет, не была.

Света. Нет была. Я лучше знаю. Я голову мыла.

Вера. Ну тогда все понятно.

Света. Что понятно? Мне ничего не понятно. Я же говорю, была дома.

Вера (соглашается). Правильно, была. А я говорю, понятно, почему тебя не подозвали.

Голос бабушки. Света, заканчивай разговор. Мы садимся ужинать.

Света. Ну вот! Видишь, обстановочка. То не подзывали, а теперь поговорить не дают. (Возвращается к прерванной теме.) Точно, я же не могла подойти — мыла голову. Ты права.

Вера (обиженно). А говорила, я вру.

Света. Ну, Верочка, извини. Ну ладно, Верунчик, не сердись.

Вера. Вот ты всегда так. Я говорю, звонила тебе два раза, а ты не веришь…

Голос бабушки. Света, сколько раз тебя приглашать. Заканчивай, а то все остынет.

Света (бабушке). Не мешай. У нас деловой разговор, а ты… (Вере). Не обращай внимания. На чем мы остановились?

Вера. Да я говорила, тебя не подзывали потому, что ты мыла голову, а ты не веришь. Это было в шесть часов, я точно помню… Ну ладно, иди ужинай. Соскучишься — звони.

Света. Ага. А то бабушка все равно толком поговорить не даст.

Вера. Вот я и говорю. Пока.

Света. Пока.

Едва лишь подъехали к даче, в которой Вовкина мама сняла комнату, и таксист вылез, потягиваясь и расправляя спину, как подбежала к машине черная, коротконогая собака и принялась лаять.

— Пошла, — цыкнул на нее таксист.

Собака отскочила, но тут же залаяла еще пуще. Она припадала к земле, вскакивала, делала короткие рывки, словно была на какой-то невидимой привязи, металась, а ее тонкий смешной лай так и лился без перерыва.

Из калитки вышла хозяйка, прикрикнула. Только тогда черная собака умолкла и скрылась во дворе, но и оттуда слышалось ее ворчание.

— Какой славный песик, — сказала мама, выбираясь из машины. — Это ваш?

— Вроде наш. Приблудился ко двору. — И увидев, что мама взяла какие-то сумки, сказала: — Ну, идемте.

— Не укусит? — спросила мама перед калиткой.

— Да нет. Проходьте.

— Славный песик, — снова заметила мама.

— Пустобрех.

— Как его зовут? — спросил Вовка.

— А кто его знает. Тут много всяких кутят крутится. Я всех кутьками зову.

— Значит, это щенок? — оживился Вовка. Он давно мечтал завести щенка.

— Дался он вам, — недовольно бросила хозяйка. — Делов полно, а вы с собакой. Да проходьте, не бойтесь. Убег он.

Но черная собачка словно понимала, что разговор зайдет о ней и что присутствие ее необходимо. Она появилась снова. Только уже не лаяла, а шла рядом со всеми, то и дело оборачиваясь и внимательно поглядывая на приехавших.

Вовка тоже разглядывал собаку. Теперь он и сам видел, что она еще была щенком. Взрослым, правда, щенком. Вовку так и подмывало спросить у недовольной хозяйки: сколько же месяцев щенку и что это за порода. Но он решил, что спросит попозже, пусть хозяйка немного подобреет.

Вовке казалось, что ее маленькие желтые глаза глядят вопрошающе: ну что ты за человек, добрый или злой?

Вовка чмокнул, и щенок встал как вкопанный, облизнулся.

— Он не голодный? — спросил Вовка.

— Тьфу ты! Покорми, коли хочешь.

Едва перенесли вещи из машины, Вовка бросился к сумке с продуктами.

— Подожди, — сказала мама, — что за нетерпение. Сядем есть вместе.

Но Вовка отломил кусок хлеба, взял несколько ломтиков сыра и выскочил во двор.

Щенок ждал его. Завидев еду в Вовкиных руках, он стал перебирать на месте лапами и весь вытянулся, словно танцевал.

— Кутя, пошли, — сказал Вовка, и щенок побежал за ним.

С тех пор черный песик (теперь у него было «имя» — Кутька) — не отставал от него ни на шаг.

— Давай меняться? — сказал мне Женька Проегоркин.

Он сунул руку в карман и выжидающе смотрел на меня.

— Давай, — ответил я и тоже сунул руку в карман.

— У тебя что? — спросил он, насторожившись.

— А у тебя?..

— Вот, — сказал он и повертел перед моим носом большой старинный пятак. — Екатерининский!.. Видал?

— Видал. — Я стал мучительно думать, что бы предложить Проегоркину. — Во! — сказал я и достал китайскую авторучку, где были внутри два стержня: красный и синий.

— Работает? — спросил Проегоркин.

— Вчера работала, — соврал я: красный стержень почему-то не выдвигался из носика авторучки.

— Понятно, — махнул рукой Женька Проегоркин и хотел уже было уйти.

— Можно починить, — сказал я. — Пара пустяков починить.

Проегоркин переминался с ноги на ногу. А я все смотрел на старинный пятак. Наконец я решился:

— В придачу дам… это… ну-у…

— Что? — не выдержал Проегоркин.

— Мотоциклетную лампочку!

— На что она мне?!

Я подумал.

— Пригодится. Мотоцикл, может, когда купишь.

Мы сменялись.

Весь урок я рассматривал пятак, а Проегоркин чинил авторучку.

На перемене я подозвал Проегоркина и повел его в самый дальний угол коридора.

— Смотри, — сказал я. — Музейная редкость. — И вынул из кармана лорнет.

Одно стекло в нем было разбито, но на ручке кое-где еще блестела позолота.

Я приставил лорнет к глазам, словно какой-нибудь там граф или барон, и гордо посмотрел на Проегоркина.

— Ух ты! — произнес Проегоркин.

Он взял в руки лорнет, повертел его со всех сторон, сказал:

— Хочешь за это губную гармошку?.. Отличный музыкальный инструмент.

Гармошка тоже была не новая. Я дунул несколько раз. Она издала жалобные звуки.

— А еще даю в придачу… вот… — Женька вынул из кармана коробочку, на которой было написано: «Минтон. Витамины — свежесть и сила».

— Знаешь, — сказал я, — да эти витамины можно съесть за пару минут. Вот и нет свежести и силы: пустая коробка.

— Эх ты! — вздохнул Женька. — Он взял коробку двумя руками. — Смотри. Только открываем чуть-чуть, а то выскочит.

— Кто там? — Я сгорал от любопытства.

— Белая мышь. Держи.

Я приоткрыл крышечку, и в щель выглянула забавная мордочка — усатенькая и с крошечными глазками.

— Между прочим, поддается дрессировке, — заметил Женька. — Станешь знаменитым дрессировщиком.

В общем за лорнет я получил губную гармошку и белую мышь.

На гармошке можно было играть только «Чижика-пыжика», и то если дуть со страшной силой. Но зато мышью я пугал девчонок, и это было весело.

А Женька Проегоркин приставлял к глазам лорнет, зло кривил рот и каждому говорил: «Я вызываю вас на дуэль, сударь!..»

Все смеялись.

На следующей перемене у меня от гармошки заболели щеки. «Что от нее толку? — подумал я. — «Чижик-пыжик» и все… А авторучка?.. Ее можно починить. Еще как можно!» Я подозвал Проегоркина.

— Давай меняться на авторучку?

— Давай, — не раздумывая, сказал Женька. — Что у тебя?

— Гармошка, — сказал я и сыграл «Чижика».

Проегоркин внимательно осмотрел гармошку, словно незнакомую ему вещь.

— А что в придачу?

Я порылся в карманах и протянул ему екатерининский пятак.

К шестому уроку «Я вызываю вас на дуэль!» всем надоело.

Никто из «сударей» не смеялся. Не смеялись даже и «сударыни».

— Меняемся? — И он протянул мне лорнет.

Я засомневался: «Стоит ли?» Но Проегоркин достал мотоциклетную лампочку и сказал:

— А это в придачу.

Тогда я подумал, что когда-нибудь куплю мотоцикл. Проегоркин уловил мою мысль и тут же сказал:

— Но и ты даешь мне что-то в придачу.

Я прикинул, что дрессировать мышь — очень долгое занятие. Не хватит никакого терпения. И отдал Женьке коробочку с белой мышью.

Мы разошлись, подозрительно поглядывая друг на друга.

Как же не хотелось идти в школу в тот день! И ведь знал, что историчка Фаина Петровна спросит меня про римского императора Цезаря. Предупредила ведь:

— Тихонов, надеюсь, на следующем уроке ты исправишь свою нелепую двойку.

— Чем же она нелепая? — обиделся я. — У всех лепые, а у меня нелепая.

— У всех нет двоек по истории, — отрезала Фаина Петровна, или попросту Фина, как мы ее звали между собой. — Нетрудный предмет — история. Вот почему двойка твоя нелепая. Ладно, не будем заострять на ней внимание. Учи, я спрошу. Справишься. Ты ведь не хуже других.

— Ага, — вздохнул я. — Не хуже…

И вот теперь я шел в школу вместе со своим соседом по парте Вовкой Тросковым в самом невеселом настроении.

— Вредная она, — сказал я.

— Угу, — согласился он. Потом спросил: — Ты про кого?

— Да про историчку. Пристала со своим Цезарем.

— Опять не прочитал? — догадался Тросков.

— А когда?.. Вчера мы играли в футбол двор на двор… Между прочим, 2:0 в нашу пользу. Поесть потом надо? Надо.

— А потом?

— Потом по телику был матч с Португалией. Сам знаешь. Нам наклепали — я переживал. Тут не до Цезаря.

— Ясное дело. Да еще с таким счетом продули. Какой уж там Цезарь!.. А нашего центрального как подковали… Со всего маху по ноге.

— На носилках унесли. Идти не мог, — вспоминал я.

— Еще бы!.. — загорячился Вовка. — Представляешь, если б тебя так звезданули.

— Да я бы уж точно в школе не появился. Даже на носилках.

— Фину не проведешь. Все равно спросила бы тебя про Цезаря.

Мне аж обидно стало:

— Хватит меня Цезарем пугать. История у нас — второй урок. Успею все прочитать на переменке.

План мой был прост и гениален. А главное — выполним. Но на перемене я услышал гулкие и призывные удары по футбольному мячу, которые, как музыка, наполнили школьный двор. «Несколько раз стукну и берусь за Цезаря», — подумал я, а ноги мои уже стремительно несли меня куда-то. Впрочем, они знали, куда. И такая удача: на второй минуте я забил гол. «Хватит», — сказал я себе строго. Вернулся в класс. А там, у окна, собралась кучка ребят, и громкий смех то и дело сотрясал ее. Оказывается, кто-то принес книгу анекдотов. Я послушал, потом тоже повеселил всех — рассказал пару-тройку анекдотов. И тут… прозвенел звонок. Вошла Фаина Петровна. Повесила карту походов Цезаря, взяла указку.

— Мне конец, — шепнул я Вовке. — Сейчас влепит вторую двойку. Что делать?.. Сказать, заболел живот — не поверит.

Вовка на миг задумался.

— Ничего не объясняй, — горячо зашептал он. — Тебя оглушили мячом. Ты — это не ты. Ничего не помнишь. Понял?

А историчка уже раскрыла журнал. Взглянула на меня, как волк на ягненка — хищно и ласково.

— Отвечать пойдет…

Мне почудилось, что она облизнулась.

— …пойдет Тихонов. Ты подготовился?

Я сидел на месте, даже не шевельнулся.

— Кажется, я к тебе обращаюсь, Тихонов?

С моей стороны ноль внимания. Фина подошла.

— Встань, когда с тобой говорит учитель.

Я встал, мягко переспросил:

— Кто со мной говорит?

— Я говорю.

— А вы кто?

Все замерли, а у Фины отвисла челюсть. В глазах застыл испуг.

— Что с тобой, Тихонов?

— Кто-о?.. Я не Тихонов.

— А кто же ты? — Голос исторички дрогнул.

— Не знаю.

Указка выпала из ее рук. Я поднял, подал указку Фине, но при этом слегка пошатнулся.

— Тебе плохо? Ты не падал?.. Голову не ушибал?

— Нет. — Я опять пошатнулся. — Только звон в ушах и кузнечики трещат.

— Фаина Петровна, — заговорил Вовка. — Он мячом по кумполу получил со штрафного удара. Только и всего. Вы не беспокойтесь.

— По какому кумполу? — пролепетала Фина.

— Ну, короче — по башке, — охотно пояснил Вовка.

— Тихонов, — посмотрела на меня с сочувствием историчка, — тебе нужно идти домой, отлежаться. Ты найдешь свой дом?

— Не знаю.

Учительница обвела глазами класс.

— Кто знает, где живет Тихонов?

— Я, — встрепенулся Вовка. — Я могу его проводить.

— Молодец, Тросков. Сдай его прямо на руки маме или отцу.

— А если их нет дома?

— Посиди тогда. Дождись.

«Ура!» — закричал Вовка, но, конечно, не вслух, а про себя. Я ощутил это корнями волос, мочками ушей, печенкой, самым кончиком носа.

— Ты верный товарищ, — похвалила его Фаина Петровна. — Вот, ребята, какими надо быть.

— Да я за него… — Вовка вскочил с места. — …в огонь и в речку. Особенно, когда вода не холодная. Ну ладно, мы пошли.

Медленным, нешироким шагом мы направились к двери. Вовка сопровождал меня как настоящий санитар — поддерживал за руку. Но едва мы оказались за крыльцом школы, он закричал:

— Айда покупать мороженое!

И мы наперегонки бросились к воротам. Чувствовали себя счастливчиками. Как же правильно провернули нашу придумку!

Не учли мы только одного: обеспокоенная Фина может посмотреть нам вслед из окна. Так она и сделала. И не только увидела наш лихой бросок к воротам, но и услышала про мороженое: окно было открыто. Она тут же все поняла…

…Тоскливо сидеть дома, если ты здоров, но притворяешься больным. От скуки я полистал учебники, сделал кое-какие упражнения, прочитал — и даже с интересом — о Цезаре.

И вот я снова в школе. Гляжу невинными глазами на Фаину Петровну. Историчка прошлась взглядом по нашим лицам, остановилась на мне.

— Иди сюда.

Я стал рядом со столом.

— Как твоя фамилия?

— Тихонов.

— Вот что. Расскажи нам обо всем подробно.

Я переступил с ноги на ногу:

— О чем?

— О Цезаре. А ты про что подумал?

— Тоже про него.

— Вот чудненько. Рассказывай.

И тут я всех огорошил. Я говорил о римском императоре так, будто сам ходил с ним в походы, правил страной и наконец попал в лапы заговорщиков, среди которых были его прежние дружки — Брут и Кассий.

Одноклассники аж рты пораскрывали: во, мол, дает! Когда я закончил, Фина сказала:

— Отлично ответил. Ладно, иди на место. Садись.

Я задержался у стола, хотел увидеть, как она ставит мне пятерку. Но она не торопилась. И вдруг спросила с удивлением:

— А почему ты тут стоишь?

— Вы же меня вызвали.

— Кто вызвал?.. Я?

— Ну да, Фаина Петровна.

— Кого я вызвала?

— Меня.

— А ты кто такой?

Я оторопел. Но все же выдавил:

— Тихонов… Сергей.

— У нас такого нет, — решительно произнесла историчка.

На лбу моем выступили капли пота.

— Как же!.. Смотрите… — Я попытался показать ей свою фамилию в журнале.

— Куда ты лезешь пальцем? Говорят тебе, садись на место.

В полной тишине я подошел к парте, хотел сесть, как вдруг услышал голос Фины.

— Разве это твое место?

— А чье же?

— Цезаря.

Грянул смех. Хохотали все. Даже Вовка. Но громче всех смеялась историчка. «Вредина», — мелькнуло у меня в голове. Я сел за парту, сказал Вовке:

— Подвинься, Брут.

Он подвинулся, но продолжал свое «гы, гы, гы»… В голове моей тут что-то дзынькнуло, булькнуло, и я тоже расхохотался, сам не зная, зачем.

В ту ночь я вернулся в Москву. За бутылку водки мама нашла машину, которая может доставить нас от вокзала к дому. Я не знал, что такое водка. Понимал лишь, она ценнее денег: не даром мама то и дело проверяла в поезде — на месте ли бутылка, не разбилась ли. Помнил, как и в Пензе, откуда мы уезжали, кто-то говорил: «Счастливой дороги. Не выходите на станциях. И главное — берегите бутылку!»

Все пока было хорошо. Поезд наш не бомбили. Бутылка цела.

Неужели мы теперь ехали по Москве? Я пытался смотреть в окна, но ничего не видел: улицы темные, во дворе тоже ни огонька. В неосвещенном подъезде мы поднялись на лестничную площадку второго этажа, поставили вещи, и мама хотела открыть дверь плечом, но замок не отпирался.

— Может, замок сменили? — проговорила мама.

Тогда мы начали громко стучать, надеясь, что кто-то из соседей проснется и откроет. Наконец послышался заспанный женский голос:

— Кто там?.. Вам кого?

— Свои, Мария Ильинична, открывайте.

Защелкали замки, дверь недовольно скрипнула и отворилась. Зажегся свет. Пока мама и соседка обнимались, я оглядывался по сторонам, узнавал кухонные столы с керосинками и примусами, полки с кастрюлями, большую печь с плитой, которую никогда не топили, раковину с медным краном, помойное ведро в углу возле двери. Кухня была просторная, вместительная, но и народу в нашей коммуналке проживало, как я помнил, великое множество.

Длинным прямым коридором — по одну сторону окна, выходящие во двор, по другую ряд соседских дверей — мы подошли к нашей комнате. Вот и родная дверь. Я узнал ее по блестящей изогнутой ручке. Только раньше я мог упереться в нее носом, а теперь она опустилась немного ниже. Торчит где-то на уровне моего подбородка. Стало быть, я подрос.

На двери красовался большой незнакомый замок. Он словно придавливал ее. Мама смотрела на него с подозрением. Выяснилось, что поставил его отец, уходя на войну, а ключ оставил соседке.

— Сейчас схожу за ключом, — проговорила Мария Ильинична.

Ну, и ключище принесла она — здоровенный, с глубокой дыркой внутри. Потом я научился свистеть в него, как в свистульку.

Мы переступили дорог и опять оказались в темноте. Свет не включался. Запах стоял нежилой, затхлый. Ко всему было очень холодно. Неуютно, одним словом. Соседка сходила за свечой и спичками. Когда же мы с мерцающим огоньком вошли в комнату, замерли от страха. На столе в ящике с песком лежала бомба. Даже не бомба, а бомбочка, — такая ладненькая, светло-серебристая с темным хвостом. Нос у нее был не острый, а тупой, словно отрезанный. Руки мои невольно потянулись к этой красавице.

— Не подходи! — закричала мама. — Завтра вызовем милиционера или пожарников.

И она посмотрела на потолок, а я вслед за ней. Нет, он не был пробит. Не с потолка свалилась бомба прямо в ящик с песком.

Ночевали мы у соседки. Мама угостила ее медом, который мы привезли с собой, а она рассказала нам про отца, оставшегося после нашей эвакуации еще на два месяца в Москве, пока не ушел в армию.

— Завтра же несите заявление насчет хлебных карточек, — говорила соседка, — прямо с утра. Не откладывайте. Как вы без них жить будете?

— Да, да, — отвечала мама, — непременно.

Но с утра она отправилась искать милиционера, чтобы тот избавил нас от бомбы. Вернулась с дворничихой Зиной.

— Тю, — произнесла Зина, — да это зажигалка! Мы таких знаете сколько тушили… Бывало, так и сыпались с неба. Ваш-то — забыла, как звать, — даром, что в очках, что учитель, а тоже хвать щипцами и в песок. У вас по всему двору вон кучи песка остались.

— Это все хорошо, — сказала мама, — но с ней-то что делать?

— На помойку отнесите. Ничего не будет, коли не зажглась.

— А может, вы отнесете? Я боюсь, — призналась мама.

— Моя будет! — Я подскочил к ящику и вцепился в понравившуюся мне бомбочку мертвой хваткой.

— Отдай сейчас же! — крикнула мама.

— Да пусть играется, — махнула рукой дворничиха. — Шутник ваш учитель — подарочек оставил.

— Отдай, кому говорят!

— Нет уж. — Прижимая зажигалку к груди, я выскочил в коридор и спрятал ее в надежном месте — за соседскими дровами.

Потом мама привыкла к этой игрушке в моих руках. Только сердилась, если я оставлял ее на диване или лез с нею на кровать.

— Не тащи сюда всякий мусор, — шумела.

…Не раз я задумывался, для чего отец поместил на стол ящик с зажигалкой? Тот еще сюрприз, конечно. Много лет спустя я понял. В отце всю жизнь оставалось мальчишество. Права была дворничиха Зина — шутник.

Русский язык и литературу вела у нас Антонина. В класс она входила не спеша, плавной походкой приближалась к столу, внимательно всех огладывала и лишь потом, как бы нехотя, опускалась на стул.

— Кто дежурный сегодня?.. Ты, Миронов? Кто отсутствует?

Миронов начинал беспомощно озираться.

— Дедов… — говорил он. — Ряшенцев…

— Все? — строго смотрела Антонина на дежурного.

— Крюк, — подсказывали ему.

— Да, Крючков…

— Со́фа, — опять подсказывали откуда-то.

— Сафонов… — повторял дежурный.

— Прекратить подсказки! — хлопала Антонина ладонью по журналу. — Почему не составлен список? Почему мы теряем время, Миронов?

Дежурный хлопал глазами.

— Двойка за дежурство. Садись.

Было, конечно, у Антонины и отчество, но мы, говоря о ней, как-то не употребляли его. Впрочем, и всех других учителей называли меж собой лишь по имени. Антонине было лет тридцать пять. Круглощекая, с несколько утробным голосом, она носила незамысловатую прическу, деля ровным пробором жиденькие волосы и сводя их сзади в пучок. Одевалась она скромно. Да и кто мог тогда фасонить? Антонина изо дня в день появлялась в школе в одной и той же серой юбке. Верх — трикотажные жакеты — правда, меняла.

На стул она садилась основательно, широко, как на верховую лошадь, ноги оставались несжатыми. Мы, уронив ручку на пол, без труда могли узнать, какого цвета у нее трусы. Так и говорили, передавая по ряду: «Сегодня розовые», или «Надела голубые с заплатой», или «Опять пришла в голубых». В словах «с заплатой» не было издевки. Всего-навсего сообщался факт. Мы ведь и сами ходили латаные-перелатаные.

Закончив выяснение с дежурным, Антонина спрашивала:

— Какое было на сегодня задание?.. Скажи ты, Проскуряков.

— Выучить «Бородино». Тридцать пять строк.

— Так. Кто написал это произведение?.. Скажи, Менделевич.

— Лермонтов.

Второгодник Потрошков, по кличке По́трох, в это время уронил ручку. Нагнулся, помешкав немного, поднял.

— Как его звали?

— Михаил… этот… Васильевич.

— Плохо, Менделевич, знаешь классиков. Поправь его, Гладков.

— Михаил Юрьевич.

Потом она спрашивала даты жизни, где родился и все такое прочее. Наконец дело доходило до стихов. Нельзя сказать, что Антонина была хорошим педагогом, но к своей работе относилась серьезно, старалась, чтобы мы знали все, что положено изучить по программе.

— Пойдет к доске отвечать… — Антонина теперь уже заглядывала в журнал. — Пойдет… — Она пробегала глазами сверху вниз по странице.

В классе наступала тишина.

Потрошков в это время опять уронил ручку. Антонина оторвала глаза от журнала.

— Ты что все время ручку роняешь, Потрошков?.. Встань, когда с тобой разговаривают.

Потрох был среди нас не только самым старшим, но и самым длинным. Учителей он совсем не боялся. Отметки «плохо» или «очень плохо» так и сыпались в его табель (дневники появились позже), но он переносил это с потрясающим спокойствием.

— Стой, не качайся над партой, Потрошков. Кажется, я задала тебе вопрос насчет ручки. Отвечай.

— Чего отвечать? Падает она — и все. Я виноват, что ли?

— Придется привязать веревкой к твоей шее, чтобы не падала.

— Подумаешь, — кисло усмехнулся Потрох. — У меня и карандаши есть. Они тоже могут падать.

— Вот что, Потрошков, раз ты такой умный, иди отвечать.

— Я?

— У нас один Потрошков. Ну, иди, иди. «Бородино» учил?

— Ага.

— Не «ага», а учил.

Потрох вперевалочку подошел к столу.

— Читай, — повернула к нему голову Антонина.

— Чего?

— «Бородино» читай.

— По книжке? — оживился Потрох.

— На память. И объяви вначале, что будешь читать.

— «Бородино», — произнес Потрошков, поправил чубчик и, вздохнув, замолк.

Антонина немного подождала.

— Ну, начинай теперь.

— Первые слова забыл.

— «Скажи-ка, дядя», — Антонина, видно, набралась терпения.

— А!.. Значит, так. — И Потрошков, словно из пулемета, выпалил: — СкажикадядяведьнедаромМоскваспаленнаяпожаромфранцузуотдана…

— Нет, Потрошков, так не годится.

— Я по-другому не умею, — обрадовался он.

— Ничего, — сказала она, — поучимся.

Антонина, как мы поняли, решила его допечь.

Понял это и Потрошков, отчего сразу же поскучнел.

— Ну, начали, — сказала учительница, — но читай с чувством, с толком, с расстановкой.

— Эта как? — хитро прищурился Потрох.

Нет, не таким слабаком был он, чтобы сразу сдаваться, не мальчиком для битья. Мы затаили дыхание: будет цирк. Менделевич, которого за малый рост звали Личинкой, от предвкушения даже язык высунул.

— Прежде всего надо делать паузы, — пояснила Антонина. И, не дожидаясь очередного вопроса, продемонстрировала:

Повтори, Потрошков.

Он бодро произнес:

— Скажи-ка, дядя, ведь недаром…

И закрыл рот.

— Ты что, Потрошков?

— Паузу делаю.

— Хорошо, уже сделал. Продолжай дальше.

— Забыл.

— Как это забыл? — Антонина повернулась к нему всем корпусом. Даже стул скрипнул.

— Очень просто. Не я же писал.

— Мы знаем, Потрошков, что ты не Лермонтов, — учительница попыталась разрядить обстановку шуткой, — и что тебе далеко до него.

— А ему до меня, — отпарировал Потрох.

Личинка так и покатился с парты от смеха.

— Выйди вон, Менделевич, — не выдержала Антонина, лицо ее стало красным.

— За что?

— Повеселишься в коридоре.

Личинка ушел.

— А я с ним, можно? — спросил Потрошков.

— Нет уж, — отрезала Антонина. — Курить будешь на перемене. А теперь продолжим.

Потрох опять вздохнул. Тяжело, с откровенной горечью.

— Повтори, Потрошков. — Антонина постаралась взять себя в руки. — Итак.

— Итак, — повторил он.

Мы радостно заерзали на партах: поединок продолжался. Ай да Потрох! Но и Антонина не сдавалась, стояла насмерть, как скала, как герои-панфиловцы.

— Читаем. Повторяй следом за мной, Потрошков: «Скажи-ка, дядя, ведь недаром…»

У Потроха потемнело в глазах, почуял, не выкрутиться ему сегодня. Семь потов, небось, училка сгонит. И он почти с ее интонацией повторил.

— Вот, — обрадовалась она. — Можешь ведь! Можешь. Повторяй дальше: Москва, спаленная пожаром, французу отдана…

Потрох как по следу шел:

— Москва, спаленная пожаром…

— Можешь, Потрошков! — воссияла Антонина. — Приложишь старание — все сможешь! Прочти еще раз эту строку с выражением.

Потрох поднял глаза к потолку:

— Москва, спаленная пожаром…

— С выражением! — двумя руками дирижировала Антонина.

— …французу… блин, отдана…

Воцарилось гробовое безмолвие. Кто-то икнул. Наверное, от страха.

У Антонины опустились руки.

— Потрошков, — тихо произнесла она, — завтра с родителями к директору.

— А чего я? — пробурчал Потрох. — Сами говорили — с выражением, с выражением…

Он медленно шел к своей парте и даже голову опустил. Но походка была та же — вперевалочку. Под опущенной головой змеилась ухмылочка. Из-под чубчика поглядывали наглые глаза. Мы-то видели: Потрох победил.

Звенел последний звонок, и мы, одуревшие от уроков, с диким криком: «Галоши кончаются!» выскакивали за дверь класса и, прыгая через пять-шесть ступенек, неслись гурьбой к гардеробу. Надобно сказать, что слова эти насчет галош были не лишены смысла. Конечно, звучало в них кое-что и от обычного озорства, но больше было истины, ничем не прикрытой тревоги. Еще бы! Если не успеешь схватить какие-нибудь галоши — неважно, свои ли, чужие ли, разные по размеру или обе на одну ногу, то не исключалось, что потопаешь домой в валенках без галош. Впрочем, у некоторых из нас были ботинки, но на них тоже надевались галоши — такое уж было время: галоши по промтоварным карточкам давали чаще, чем какую иную обувь.

В те военные годы московские улицы солью не посыпали (тогда это было столь же нелепо, как сейчас смазывать дверные петли зернистой икрой). Но в оттепельные дни или в начале весны, когда появлялась слякоть, невесело было приходить домой после школы в мокрой обуви. Во-первых, печка топилась не каждый день: дров не хватало, и потому сразу же возникал вопрос, где сушить промокшую обувь, а во-вторых, как вообще объяснить матери, где галоши. Наверное, отцу еще можно было бы что-то объяснить, но отцы у многих были на фронте, и туда, понятное дело, о галошах писать глупо.

Итак, помню, в тот злосчастный день я летел по лестнице к гардеробу, кого-то отталкивая и получая от кого-то такие же энергичные толчки.

— Галоши кончаются! — гремел над нами вопль, как воинственный клич, как призыв к атаке.

Гардеробщица тетя Надя со страхом вжималась в угол (собьют с ног), а мы, ворвавшись в раздевалку, отпихивали друг друга, лягались, кажется, даже рычали, но тянулись, тянулись, изо всех сил тянулись рукой к вожделенным галошам. Я в тот раз, видимо, был недостаточно расторопен у вешалки, где внизу лежали они, родимые. Кто-то оказался чуть быстрее меня, чуть проворнее и напористее. Это «чуть» и решило мою участь. В результате у меня в руке оказалась лишь одна галоша. Других не было. Кончились.

Я рассмотрел свой трофей. Левая. На внутренней стороне по красной подкладке вместо моих «О.Т.» красовались выведенные чернилами «ХА». Галоши принадлежали Аркашке Холмянскому — догадался я. Родители наивно полагали, что чернильные инициалы спасут нас от путаницы. «Ха-ха», — невесело ухмыльнулся я про себя и, сплюнув, поплелся за школу, где в этот день должен был стыкнуться, то есть подраться, с Мишкой Лакшиным. Галошу я, разумеется, надевать не стал, а сунул в противогазную сумку защитного цвета, в которой таскал учебники. Кто-то, значит, вот так же возвращался домой с одной правой, потому что Холмянскому и вовсе ничего не досталось. Он не уходил из раздевалки, все оглядывал, обшаривал. Так ему и надо, растяпе. Ха!..

Холмянского у нас недолюбливали. Вообще-то он был незаметный, безвредный мальчишка. Но в школу его водила мать, а мы тогда уже учились в третьем классе. Вы только подумайте: маменька ведет сыночка за ручку. Какой позор!.. Да пропади он пропадом, этот Холмянский. Меня сейчас больше интересовал Мишка Лакшин. Он был крепкий, нагловатый, и морда у него была мясистая, не то что моя. И, пожалуй, он мне набьет ее или, как тогда выражались, «даст пачек». Не пойти на стычку я не мог — гордость не позволяла, я уже видел, как отправились за школу наши ребята, чтобы посмотреть, как мы будем стыкаться. Зрелище, короче говоря.

По мере моего приближения к месту драки, а было оно у нас постоянное, дух мой слабел. Не то чтобы я боялся Мишку, по прозвищу Поросенок, но чувствовал нутром: мне его не одолеть. Он был сильнее меня и знал это. Его отвисшая губа презрительно дрогнула и опустилась еще ниже, когда я подошел.

— Как будете драться, — спросили ребята, — на кулачки или по-дикому?

— На кулачки, — проговорил я, подумав, что если Поросенок будет со мной не только боксировать, но и кататься в драке по земле, то непременно подомнет меня на мокром снегу своим весом, сядет верхом и тогда проси пощады — вот будет смеху-то.

— Ладно, — согласились одноклассники, любители острых ощущений, — до первой крови.

Мишка Лакшин кивнул головой и ничего не произнес, показывая тем самым, что ему все равно. Ребята обступили нас кольцом, мы с Поросенком хмуро взглянули друг на друга, сняли пальто. Шапки на головах оставили, надеясь, что они как-то защитят нас от ударов.

— Начинайте, — деловито произнес второгодник Потрошков, самый старший среди нас.

«Надо бить по отвисшей губе», — успел подумать я и тут же получил серию хороших ударов. Мне, правда, удалось прикрыться рукой, но один из них, скользнув по руке, угодил мне в челюсть. Это меня разозлило. Ну, держись, Поросенок, сейчас тебе сделаю! Я начал яростно нападать, но Мишка отбивал мои удары или уворачивался. В пылу драки я оступился, неловко взмахнул рукой, чтобы не упасть, и в сей момент снова так получил по той же самой скуле, что из глаз моих посыпались искры. Решив, что со мной покончено, Мишка взглянул на болельщиков — каково, мол, я ему врезал! На короткий миг он открылся. Этого было достаточно. Вложив в кулак всю оставшуюся силу, я ударил его. Но по губе не попал, промахнулся, залепил чуть выше. Поросенок прижал нос ладонью, и тут все увидели, как из-под нее побежала струйка крови.

Потрошков поднял мою руку:

— Победа!

Так неожиданно быстро закончилась эта стычка. Разочарованные любители острых ощущений стали расходиться по домам. Прикладывая к носу снег, Поросенок говорил, что готов продолжить. Но его не слушали. Да и сам он знал: это уже не по правилам.

А я, хотя и одолел своего противника, возвращался домой безрадостно: при мне по-прежнему была одна галоша, валенки промокли, скула нестерпимо ныла. Между прочим, после этой стычки мы с Поросенком зауважали друг друга. Даже губа его не казалась такой отвисшей, как раньше. Нормальная губа. Ну, немного оттопыривается, подумаешь!

Дома мне вроде бы повезло: мама еще не вернулась с работы. Не теряя времени, я вынул несчастную «ХА» из противогазной сумки и запрятал подальше от родительских глаз — за диван. Валенки засунул глубже в печку — со вчерашнего дня там сохранилось немного тепла. «Может, подсохнут», — подумал я. На всякий случай все же замаскировал их смятыми газетами.

Отрезав кусок хлеба, я вышел в коридор, а он в нашей коммунальной квартире был длинный-предлинный, с окнами во двор. Я стоял у окна. Сыпал ленивый снежок, мальчишки за неимением футбольного мяча гоняли консервную банку из-под американской тушенки. Эти банки были покрупнее наших, и бить по ним ногами было истинное удовольствие. Обувь, правда, так и горела, от родителей влетало, да нам было все нипочем.

Чтобы как-то поднять настроение, я тоже решил погонять банку. Я надел ботинки, которые давно просили каши, потрогал гвоздики, торчащие из подметки у самого носка — не ботинки, а пасть крокодила — и, вздохнув, отправился во двор. Пока я спускался по лестнице, думал, что постараюсь больше бегать за банкой, а поддавать ее буду реже. Главное — покрутиться среди ребят.

— Олега, — закричал, увидев меня, Пашка, наш дворовый заводила, — давай сюда, у нас одного не хватает!

Играли обычно в одни ворота. Штангами служили два кирпича. Вратаря, конечно, не было: кому захотелось бы ловить консервную банку. Засветит разок в лоб — своих не узнаешь!

Итак, с благими намерениями не бить по жестяному мячу, а только бегать, я направился к играющим. Но когда банка с грохотом выкатилась под мою правую ногу, а я не ударил по воротам, Пашка сделал мне замечание:

— Ну ты, дура, что зеваешь?!

Мне оставалось одно — по-настоящему включиться в игру. Да и что за игра без борьбы за мяч (извините, за банку)! Одна лишь маята. А потому я тут же забил одну за другой две «штуки» (так назывался в то время гол). Правда, при последнем ударе по жестянке в большой палец мне впился гвоздь, и я, запрыгав на одной ноге, удалился с поля, скривившись от боли. Но Пашка оценил мои старания.

— Молоток, Олега! — И добавил: — Подрастешь, кувалдой будешь!

Эти теплые слова успокоили мою боль. Хотя и прихрамывая малость, я шел домой в отличном расположении духа.

Мама уже пришла с работы.

— Ты ел? — спросила она, внимательно оглядывая меня.

— Нет, только хлеба похряпал.

— Набрался словечек. А что такой красный? И взмок весь. Опять банку гонял? — Она перевела взгляд на мои ботинки.

— Да нет, — постарался я ответить голосом, исключающим фальшивые нотки. — В казаки-разбойники играли.

— Ладно. Иди мыть руки, разбойник. Только с мылом. Обедать будем.

Умывальник вместе с туалетом был у нас в середине длинного коридора. Прихватив полотенце и мыло, я поплелся.

Когда я вернулся, мама расставила на столе тарелки.

— Как-то мне у нас холодно показалось, — проговорила она, орудуя половником в кастрюле. — Пока ты гулял, я печку протопила.

— Как протопила? — задал я идиотский вопрос и уронил мыльницу.

— Что с тобой?

— Ничего, — тихо промолвил я.

Мама насторожилась:

— Что произошло?

— Ничего. Мыло упало.

— Все у тебя из рук валится. Ну, иди. Что ты стоишь?

Я тупо смотрел на печку. Ах, какую я испытывал ненависть в ту минуту к этой милой голландской печке, облицованной белыми плитами под самый потолок! К которой так любил прижиматься, вбирая ее живительное тепло. Которую самому нравилось разжигать и для которой часто подбирал на улице разные палки, доски, обломки фанеры.

— Нет, ты скажи, что случилось? — допытывался голос мамы. — Иди сюда.

Я не мог двинуться с места. Ноги приросли к полу.