В библиотеке был труп. Такие вещи трудно не заметить, и миссис Колин увидела его в тот момент, как толкнула обитую светлыми дубовыми панелями дверь, на которой кто-то намалевал большую розовую замочную скважину. Миссис Колин сразу поняла, что это Рики, поняла и то, что он мёртв, и поспешно поднесла руку к горлу. Под белой поплиновой блузкой, которую она погладила сегодня в 6.30 утра, она ощутила распятие. Она всегда носила Спасителя Нашего под одеждой, прямо на теле, и те немногие, кто об этом знал, думали, что она, возможно, просто стесняется своей набожности. Миссис Колин не стеснялась своей набожности, но её и впрямь сильно смущало многое из того, что ей приходилось видеть, исполняя свои каждодневные обязанности в Браунскомб-Холле. Если вы родились в Давао тридцать пять лет назад, и каждый месяц посылаете домой деньги, вы не пытаетесь выяснить, почему на границе Букингемширского и Бедфордширского графств люди ведут себя так, а не иначе. Но это не значит, что вы можете допустить, чтобы такое поведение оскорбляло Спасителя Нашего — или даже образ Спасителя Нашего. Временами, когда миссис Колин приносила завтрак в некоторые из спален, золотая фигурка у её горла начинала пылать от гнева, и она прикосновением руки пыталась её убедить, что сама не имеет к этому никакого отношения и не преминет помолиться за спасение души заблудших грешников. Часть посылаемых в Давао денег всегда уходила в церковь Мадонны-Искупительницы, и святые сёстры регулярно извещали Господа о моральной стойкости тех, кто зарабатывает свой хлеб на чужбине.

Однако на этот раз, когда миссис Колин заглянула в остекленевшие, мёртвые глаза Рики, распятье не запылало, и она, оправившись от испуга, принялась спокойно осматривать комнату. Несколько тысяч видеокассет — Вик Кроутер до крайности гордился такой коллекцией — остались нетронуты. Хранились они в специальных футлярах с резными корешками, названия были написаны золотыми буквами. Вик говорил, что так их не отличишь от настоящих книг. Среди видеозаписей были и исключительно редкие, а некоторые особо пикантные экземпляры маскировали надписи вроде «Шахматы для начинающих: миттельшпиль» или «Острые блюда, часть 2». Но кто бы ни убил Рики, его не интересовали ни старые киноленты, ни миттельшпиль, ни острые блюда, ни даже то, что в действительности скрывалось под этими невинными названиями.

Занавеси французских окон были раздвинуты, и миссис Колин это не удивило: в этом доме никого особенно не заботило, сумерки на дворе, яркий свет или ночной мрак. Но тот факт, что занавеси были раздвинуты, означал, что когда убийца (или убийцы) бросили тело Рики в комнату, он (или оно) пролетел дальше, чем если бы на его пути оказались занавеси. Мысли миссис Колин потребовалось некоторое время, чтобы проделать этот замысловатый путь, и сразу вслед за этим пришло осознание, что стоять тут и думать вовсе не входит в ее обязанности. Она молчаливо осудила собственное праздномыслие, выпустила из судорожно сжатой ладони Спасителя Нашего, бесшумно прикрыла дверь библиотеки и отправилась на поиски мистера Кроутера.

Белинда Бест одновременно была и миссис Вик Кроутер, но предпочитала пользоваться своим артистическим псевдонимом. Когда какой-нибудь шалопай, у которого усы еще толком не росли, пялился на нее в баре во все глаза, а потом, конфузясь, спрашивал: «Простите, вы и есть Белинда Бест?», ей было чуточку жаль шлёпать его по физиономии ответом: «Нет, я миссис Кроутер». Не дойдя до библиотеки, Белинда остановилась перед высоким зеркалом и проверила свой вид сбоку. В том, что костюм для верховой езды ей к лицу, она никогда не сомневалась, но рейтузы делали с её ягодицами что-то такое, насчет чего она не была уверена, нравится ей это или нет. Насмешницы-подруги говорили, что слишком много денег и слишком много ягодиц не бывает, но это её не убеждало, и сейчас она испытующе вглядывалась в зеркало, переминалась с ноги на ногу и косилась на свои бедра; задок подрагивал так аппетитно, что Вик в шутку называл его «ещё один бюстик». Белинда улыбнулась зеркалу, словно в камеру, стегнула хлыстиком по бедру (гадкие ягодицы!) и быстрым шагом направилась к библиотеке. Там она нашла всех домочадцев, кто не гнушался в воскресенье вставать в половине девятого утра. Она мельком глянула на труп, сухо кашлянула и заметила: «Похоже, забросили через окно». После этого она повернулась и пошла кататься верхом. Она знала, что хорошая скачка, когда длинные чёрные волосы выбиваются из-под шляпы и рассыпаются по плечам, позволяя всем и каждому издалека узнать их обладательницу, поможет ей забыть о творящихся в этом мире гнусностях.

Джимми подумал, что Белинда ведет себя чересчур жёстко, но её никто никогда и не сравнивал с пуховой периной — кроме, разве что, тех мест, куда ее прежде частенько заносило; но ведь это было давно. Теперь же… Джимми, пожалуй что, интересовало, как Вик и Белинда управляются в спальне теперь, спустя семь или восемь лет. Есть у них интрижки на стороне, или нет? В самом деле, если учесть их бурное прошлое и то, что стрелка хозяйского прибора, вероятно, давно уже не отличалась стойкостью, многого ли можно ожидать? Эта мысль время от времени забредала в голову Джимми. Он не был умён, этот Джимми, — и глядя на его скошенный лоб и подбородок, вы никогда бы его в этом не заподозрили, — но он был упорный мыслитель. Иногда он, например, задумывался о том, что вот он, Джимми, происходит из хорошей семьи, и ни гроша с этого не имеет, в то время как старина Вик Кроутер, у которого он сейчас в гостях, — вылез, что называется, из грязи (так говорил Джимми, Вик предпочитал что-нибудь вроде «соль земли»), и у него денег куры не клюют, а это дает возможность так хорошо проводить время. Короче говоря, Вик был омерзительно богат. Выскочки поганые, как называл эту породу Джимми. Тут он вынудил себя вернуться к делам насущным, и это подвигло его непринужденно протянуть руку и твердо обнять плечи Анжелы. Поскольку Анжела рыдала и тряслась, как осиновый лист, сделать это было труднее, чем может показаться. Скорбящая вдовица, подумалось Джимми, и его рука принялась энергично поглаживать Анжелу по спине, словно он орудовал садовой помпой. Рука двигалась вверх-вниз, и влага струилась из анжелиных глаз. Мерзавцы, ну что за мерзавцы! Она любила Рики. Слезы застилали взор и мешали видеть распростертое тело, но ей не нужно было видеть его, чтобы вновь и вновь вспоминать эти кроткие глаза, это милое выражение, эту чудную кучерявость. Негодяи, ублюдки! Ведь Рики не сделал им ничего плохого! Рыдания душили её, Джимми почувствовал, что она дергает его руку, словно хочет броситься на бездыханное тело. Нельзя этого допустить, решил Джимми и усилил хватку; поймав взгляд миссис Колин, он свободной рукой показал, что надо принести выпить. Миссис Колин незаметно удалилась.

Шестилетняя Никки немало удивилась, когда её мать просто взяла и ушла; ухватив отца за руку, она поинтересовалась, попадет ли Рики на небеса. Миссис Колин не велела Никки ходить в библиотеку, но сейчас все были слишком заняты, чтобы за этим следить, так что она просто проскользнула внутрь и всунула свою ладошку в руку отца. Окно, конечно, было совсем-совсем разбито. Никки подумала, не значит ли это, что ей теперь несколько дней не будут разрешать приходить сюда смотреть мультики. Обычно она говорила, что хочет посмотреть «Бемби», «Супер-бабушку» или «101 далматинец», но недавно она обнаружила, что если забраться на стул, то можно найти фильмы ещё поинтереснее. Она никому не рассказывала о своём открытии, но как-то раз миссис Колин её поймала и пригрозила, что расскажет мамочке. Никки пришлось как следует поплакать и притвориться, что фильм оказался не в той коробочке по ошибке. Ну и проныра эта миссис Колин. Вообще-то Никки показалось, что в одном из этих фильмов была мамочка, но волосы у неё там были другого цвета, и Никки немножко сомневалась. Дёргая отцовскую руку, она смотрела на окоченевшие конечности Рики и допытывалась, попадёт ли он на небеса.

Вику Кроутеру было за пятьдесят. Этот коренастый румяный мужчина, всегда носивший одежду одной и той же фирмы, обычно имел бодрое выражение лица, которое копперы всегда принимали за нахальное. Но на этот раз его лицо не было таким бодрым.

— Я этому Даффи яйца оторву, — сказал он Джимми, — надо же, хочешь помочь старому приятелю, и вот что выходит.

— Кто такой Даффи?

— Малый, который устанавливал сигнализацию. И неслабо на этом наварил. Он, конечно, не король охранного бизнеса, но работёнка подвернулась хорошая: большой загородный дом, хозяева денег не считают. Я сказал ему, что в следующий раз его с его проволокой позовут в Букингемский дворец. И что в итоге? Он облажался. Кто-то бросил в окно труп бедняги Рики, а звонок даже не вякнул. Да уж, оторву поганцу яйца, будет знать.

— Может быть, истёк срок гарантии? — озабоченно высказался Джимми.

— Срок гарантии? Гарантии — для малохольных, — озлился Вик, — гарантии — это для брокеров и школьных учителей. Я денег не считаю и канцелярию не развожу, но если уж кто-то взялся сделать для меня работу, то это должна быть работа так работа.

— Верно, — сказал Джимми.

Вик хмыкнул. Он не считал денег и не разводил канцелярию, и он и вправду презирал брокеров и школьных учителей: он посмеивался над тем, что, не имея того, что имели они, он в конце концов зажил в собственной усадьбе, с женщиной, за ради которой любой из них не пожалел бы правого яйца. Но сейчас он думал не об этом — и даже не о Даффи. Что он действительно чувствовал — сейчас, когда ладошка дочери, как мышка, ёрзала в его ладони, — так это облегчение от того, что никто не притрагивался к видеокассетам. Что, если бы кто-то влез в эту дырищу и стащил его «В чем Мать-природа родила»? Ведь это же для коллекционера настоящее сокровище! Настанет день, когда эти старые нудистские ленты снова войдут в моду.

Миссис Колин не питала пристрастия к алкоголю. Она была доброй католичкой, проделавшей огромное расстояние, разделявшее Филиппины и границу Букингемширского и Бедфордширского графств, и регулярно посылавшей половину жалованья своей матери; часть этих денег неизменно предназначалась для святых сестер из церкви Мадонны-Искупительницы. Такие расстояния преодолевают не для того, чтобы потом тратить деньги на себя — и уж тем более не для того, чтобы их пропивать. Она служила у Кроутеров уже пять лет: два года в Лондоне (до того, как мисс Бест завершила свою карьеру) и три в деревне, — но её до сих пор изумляло то, как много горячительного пьют в этой холодной, сырой, зеленовато-серой стране, где платят такие хорошие деньги. Может, оттого они и пили, что их страна была такой сырой и холодной, а листья, казалось, опадали круглый год. В её стране люди пили пиво «Сан-Мигель» и считали, что этого достаточно. Здесь же вливали в себя всё подряд, и этого всего подряд было больше, чем миссис Колин могла себе представить. Она подошла к бару в гостиной, сплошь отделанному кожей и медью, и задумалась, что бы ей выбрать для мисс Анжелы. Перед ней выстроилась целая батарея бутылок и бутылочек, склянок и скляночек, миксеров, сифонов и прочих прозрачных и непрозрачных емкостей и замысловатых приспособлений известного и неизвестного назначения — всё это, да ещё яркая окраска содержимого склянок, заставляло её чувствовать себя провизором в аптечной лаборатории. Может, потому у англичан и принято спрашивать друг друга: «Что вы принимаете?» — или, для разнообразия, «Чем вы травитесь?» Возможно, мисс Анжеле понравится, если всего её самого любимого будет понемножку. Миссис Колин налила в большой бокал без ножки на дюйм мятного ликёра, добавила дюйм белого вина и дюйм джина. Тут она помедлила, вспомнила залитое слезами лицо мисс Анжелы и добавила ещё дюйм джина. Выбрала одно из последних приобретений мистера Кроутера — шейкер с ручкой в форме полицейского шлема и резервуаром в форме полицейских сапог — и смешала лекарство для мисс Анжелы. После этого она поспешила в библиотеку. Джимми принял у неё стакан, приподнял брови, удивившись цвету, и безмолвно передал его притихшей теперь Анжеле. Та, не говоря ни слова, одним глотком осушила половину стакана. Миссис Колин поняла, что рассудила мудро.

Приглушённым, но ясным голосом, так чтобы все вокруг поняли, что это приказ, Вик Кроутер сказал: «Думаю, господ полицейских мы пока ставить в известность не будем». После этого все, вставшие в Браунскомб-Холле в 8.30 утра, робким шагом грешников, без покаяния покидающих церковь, один за другим вышли из библиотеки. Миссис Колин прикрыла дверь и осталась с Рики одна.

Правда была в том, что миссис Колин всегда его недолюбливала. Она никогда никому об этом не говорила, и, возможно, дело тут было не в Рики, а в том, что случилось однажды ночью на задворках Давао, но так уж оно сложилось. Теперь, стоя над его окоченевшим трупом, она чувствовала себя немного виноватой за то, что не любила его. Глаза у него остекленели, ноги — все четыре — вытянулись и отвердели, а хвост уже никогда не завиляет снова.

На границе Букенгемширского и Бедфордширского графств было 8.45 утра, когда миссис Колин из Давао положила Рики в большой синий пластиковый пакет для грязного белья, постояла с минуту, решая, прилично ли засунуть его в холодильник, решила, что не совсем прилично, и пошла в дальний чулан. В дальний чулан заглядывали редко. Там было полным полно высоких сапог-веллингтонов (хозяевам дома, похоже, ни одна пара не подходила), почти новый набор для игры в крокет — его в своё время заказала Белинда, но скоро он ей прискучил, раковина с подтекающим краном и унитаз викторианской эпохи, фарфоровая урна унитаза была украшена тёмно-синим цветочным орнаментом. Ботаник, даже ботаник-любитель, возможно, смог бы определить, какие именно цветы запечатлены на унитазе, но миссис Колин никогда и не пыталась. Миссис Колин считала, что есть вещи, которые следует украшать, а есть — которые украшать не следует, и унитазы попадали во вторую категорию. У себя, на острове Минданао, она никогда не слыхала об унитазах в цветочек. Не обращая внимания на декадентскую ночную вазу, миссис Колин посмотрела на крючки для шляп справа от двери. На одном висел забрызганный грязью плащ, который какой-то воскресный гость так и не позаботился забрать. Когда забавлявшийся охотой приятель Вика Кроутера дарил ему пару фазанов, то они всегда висели несколько дней здесь — через два крючка от забрызганного грязью плаща. Миссис Колин подняла пластиковый пакет и хотела было повесить его на тот самый крючок, где обычно висели фазаны, но тут ей показалось, что это, возможно, нехорошо, и, поколебавшись, она повесила пакет на следующий крючок. Хвост Рики — или, по крайней мере, шесть дюймов хвоста — торчал из пакета. Миссис Колин попыталась затолкать его обратно, но безуспешно.

Пакет для грязного белья Даффи был из ярко-жёлтого пластика, и в 8.45 утром воскресенья он нёс его по Голдсмит-авеню, что в Эктоне, W3. Случись какому-нибудь полицейскому разыскивать мёртвых собак, он счёл бы содержимое этого пакета вполне безобидным. Разумеется, безобидным с юридической точки зрения, потому что если принять во внимание запах, до безобидного содержимому этого пакета было далеко. Некоторая часть этого содержимого могла быть признана причиняющей ущерб здоровью, а кое-что — будь общественный обвинитель достаточно искусен — могло быть изъято у Даффи и погребено в яме с негашёной известью. Даффи это сознавал. Не то чтобы он недостаточно часто переодевался — просто он недостаточно часто ходил в прачечную. Он аккуратно складывал грязную одежду в пластиковые пакеты и ставил их в низ гардероба. Когда проходило несколько недель, он решал, что пакеты уже так тесно друг к другу притёрлись, что вот-вот начнут размножаться; тогда он высыпал содержимое всех пакетов в один большой жёлтый пакет и шёл на Голдсмит-авеню.

Даффи любил эту воскресную обязанность. Отчасти потому, что она освобождала его от чувства вины, отчасти же из-за тишины на улицах. Субботняя ночь отгуляла. Субботняя ночь ещё похрапывала в постели, дожидаясь, пока воскресное утреннее похмелье заставит её проснуться. Когда Даффи повернул к магазинам, среди которых помещалась прачечная, на улице не было ни души. Он беспечно пнул выброшенные коробки из-под стирального порошка. Какой-то аккуратный пьянчужка сложил на тротуаре перед букмекерской конторой пирамидку из восьми пустых банок. Другой пьянчужка, не такой аккуратный, решил, что помещающийся в нише вход в контору удобно использовать как писсуар, потому что если б там была не букмекерская контора, то всё равно был бы какой-нибудь магазин — в точности как тот, что по соседству, и разве не здесь он только на прошлой неделе потерял десять фунтов, поставив на какую-то колченогую клячу? Даффи наморщил нос, сознавая, что вонь из его собственного пакета не слишком отличается от той, что доносилась от входа в контору.

Даффи препоручил свою одежду нежным объятиям стиральной машины, пересёк пустую улицу и толкнул дверь в закусочную Сэма Вичи. Сэм был немолодой китаец, которого все называли Сэмом, и который отдал ресторанному бизнесу Великобритании тридцать лет. Проведя десять из них в его нижних эшелонах, он решился открыть собственное заведение, следствием чего стало то, что он поменял собственную фамилию на Вичи. В то время Сэм Вичи продавал (что не удивительно) одни только сэндвичи. В последнее время он расширил ассортимент и теперь гордился своим умением обращаться с микроволновкой, но фамилию менять не стал.

— Как обычно, Сэм.

— Сию-сикунду-налисуем.

«Как обычно» означало британский завтрак, приготовленный по-британски. На то, чтобы научиться, у Сэма ушло несколько лет — пришлось даже навещать заведения конкурентов — но он овладел-таки умением недожаривать бекон и пережаривать яйца, превращать в размазню томаты и чересчур долго держать в печи сосиски, и, кроме того, следить за тем, чтобы плюхающиеся на тарелку разваренные бобы сохраняли форму разливной ложки. Поскольку Даффи был привилегированный клиент — в этот ранний час он был, к тому же, клиент единственный — Сэм добавил к заказу поджаренный на британский манер тост: толстый, жирный, не слишком хрустящий и не слишком поджаристый.

— Пальчики оближешь, — сказал Даффи, размышляя о подготовке к будущему сезону. Даффи защищал ворота воскресной команды «Упрямцы», и первый матч должен был состояться уже через пять недель.

— Сипасиба-пожалста.

Потревоженный вилкой тост заметался по тарелке, оставляя широкий жирный след. Даффи подумал о молодом Карле Френче, поджаром, как гончая. Он-то, возможно, бегает с мячом уже сейчас. Но вратарю ведь и не нужна скорость, утешил себя Даффи, вратарю нужна… стойкость. Он прижал предательски ускользающую сосиску к бортику тарелки и, применив одновременно грубую силу и тонкий расчёт, пропорол-таки ей шкурку.

Возвращаясь по Голдсмит-авеню с жёлтым пакетом, который теперь топорщился намного более гордо, Даффи размышлял над вечным вопросом тех, кто часто ходит в прачечную: куда девается один носок? Вы кладёте двадцать четыре — вынимаете двадцать три, вы кладёте тридцать шесть — вынимаете тридцать пять. Закладываете два — вынимаете один. Стиральным машинам было не чуждо понятие справедливости: они одинаково воровали у тех, у кого было много носков, и у тех, у кого их было мало. Сначала вы думаете, что один носок мог прилипнуть к внутренней стенке барабана, и вы его просто не заметили, но потом, понимали, что происходит нечто иное. Как бы тщательно вы их не пересчитывали — перед закладкой и сразу после выемки — у вас всё равно становилось на один носок меньше. Кто знает, может, в задней стенке стиральных машин прячется маленькая дверка, и во время стирки она на мгновение приоткрывается и заглатывает один носок. Может, владельцы прачечных таким путём повышают прибыльность своих предприятий. Но Даффи давно уже оставил попытки получить за это какую-нибудь скидку. Вместо этого он даже стал стиральным машинам потакать. У него было только два вида носков: чёрные смесовые хлопок/нейлон от Маркса и Спенсера и красные смесовые хлопок/нейлон от Маркса и Спенсера. Теряя один такой носок, вы особо не переживаете, а когда теряете ещё и другой, только усмехаетесь.

— Звонили, — сонно сказала Кэрол, когда Даффи закрыл дверь.

— Завтракать, — ответил Даффи копне курчавых чёрных волос на подушке.

Он достал из холодильника йогурт, мюсли и снятое молоко, прихватил из шкафчика пшеничный хлеб с зёрнами, низкокалорийный сахар и мёд. Человек должен быть здоровым и сильным, это каждый знает. Завтрак у Сэма Вичи был для силы, а это — завтрак для здоровья. Кроме того, человеку, который только что вернулся из прачечной, полагается награда.

В ванной зажурчала вода, и Даффи включил автоответчик. Сообщение было коротким и предельно ясным: «Даффи, это Вик Кроутер. Если я плачу кучу денег за паршивую сигнализацию, я хочу, чтоб она работала. Немедленно привози сюда свою жирную задницу».

Жирную? На что это Вик намекает? Да он уже три года не видел его задницу, так откуда ему знать? Даффи и вправду считал себя коренастым, но при этом мускулистым; лицо у него было широкое, но второго подбородка не намечалось. Он осмотрел свои ладони: квадратные, пальцы, пожалуй, коротковаты, но не жирные, совсем нет. Занервничав, он, как будто это могло помочь беде, съел на одну ложку йогурта больше, чем собирался. Ладно, вдруг лишняя ложка йогурта поможет унять начинающееся по поводу этой новой беды беспокойство.

— Я еду к Вику Кроутеру, — проговорил он, когда Кэрол налила себе вторую чашку.

— Так ты не поведёшь меня сегодня в ресторан?

Даффи хмыкнул. Конечно, нет. Когда он в последний раз водил её в ресторан? Сколько времени они уже вместе или как бы вместе? Семь лет, десять? Восемьдесят четыре? Он никогда не водил её в ресторан. И с чего ей вдруг захотелось в ресторан? Он взглянул на неё; она улыбалась.

— Ладно, по крайней мере, у тебя есть несколько чистых рубашек, — сказала она. — Или это званый обед? Не погладить ли вам смокинг, сэр?

— Это по работе, — сказал Даффи, — сигнализация хренова.

— Может, Вик пытается инсценировать кражу со взломом, чтобы получить страховку?

— Эй, полегче, — сказал Даффи, внезапно становясь на сторону своего бывшего клиента. — Вик никогда не привлекался.

— Вот и Понтий Пилат тоже, — сказала полицейский констебль Кэрол Лукас.

— Да? Знаешь, я ведь ни о чём таком никогда не слышал. Откуда ты знаешь?

— Это есть в полицейском компьютере, Даффи, а ты как думал? Пилат П., возраст — чрезвычайно пожилой. Особые приметы: римский нос; подозревается в попытке обмануть правосудие, непредумышленном убийстве и участии в подготовке к распятию.

— Нет, я про Вика, откуда ты знаешь?

— Я не знаю, Даффи, я подозреваю. Про Пилата говорили, что он в конце концов покончил самоубийством, но достоверных свидетельств нет.

— Вряд ли Вик способен наглотаться таблеток.

— Или упасть на собственный меч.

— Сомневаюсь, что у него есть меч.

— Даффи, — Кэрол потянулась через стол и тихонько постучала Даффи по голове, — там сегодня все дома?

— А… дошло.

Чёртова стирка всегда выбивала его из колеи.

— Кстати, как поживает мисс Сиськи?

Даффи на мгновение задумался, должен ли он почувствовать себя виноватым. В настоящее время он не знал никого, кто соответствовал бы этому описанию.

— Кто?

— Маленькая мисс Сиськи. Белинда как там её.

— А… Бест.

— Бест. Отвратительное имя. Белинда Бест. Человеку с таким именем не привыкать раздеваться на людях, верно?

— Это не настоящее имя. Псевдоним.

— Значит, она сменила имя, чтобы иметь возможность раздеваться на людях.

— Может, и так. Назвалась, как отрезала.

— Интересно, что она ещё отрезала и кому.

— Кэрол! Да что с тобой такое?

Он посмотрел на её милое утреннее ирландское личико в обрамлении чёрных кудрей.

— Не тебе ли? — личико ухмыльнулось.

— Кэ-рол! — он встал. — Там, в холодильнике пицца и рыбное филе под низкокалорийным соусом.

— Обалдеть. Следи за дорогой. Целую.

Даффи следил бы за дорогой и без совета Кэрол. Во-первых, ему не нравилась сама автострада М1: по его мнению, водители грузовиков избрали её излюбленной трассой для состязаний в скорости. Там было полным-полно бешено мчащихся, сверкающих фарами трейлеров, и даже владельцы небольших фургончиков, едущие отдыхать с семьёй, отчего-то решали, что это лучшее место на земле, чтобы попытаться поставить мировой рекорд скорости. Во-вторых, Даффи ехал в новом фургоне марки «Шерпа», и его немало заботило, как бы уберечь её глянцевые бока от ударов. Он с большим облегчением избавился от прежней ржавой колымаги и заменил её чем-то новеньким. «Новенькое» подразумевало новенькое для него, а не совсем новое: на это Даффи ещё не заработал. И если бы он сейчас не торчал в пробке, то горделиво восседал бы в своей белой «Шерпе», по обоим бокам которой красовалась надпись: «Даффи — это надёжно», и строго соблюдал безопасные пятьдесят пять миль в час.

На этой М1 не так давно имела место симпатичная афера. Даффи, как все бывшие полицейские, не одобрял мошенничество со стороны полицейских, но над этим предприятием можно было только посмеяться: некая нефтеперерабатывающая компания, не желая больше раздаривать рюмки и медвежат-коал для ветрового стекла, нашла другой способ привлечения покупателей. Каждый месяц они рассылали по своим автозаправкам список из полусотни номеров. Если ваша машина оказывалась в списке, вы могли выиграть от сотни до тысячи фунтов. Само собой, автовладельцу сначала предлагалось заправиться, иначе кассир просто не позволил бы старине Тому, Дику или хоть герцогу Букингемскому поводить пальцем по заветному списку.

Эта стратегия, конечно, привлекала клиентов, но и заставляла задуматься людей, к этому склонных. В особенности же, кучку полицейских, обосновавшихся возле М1, которые увлечённо включились в процесс. Всё совершалось в гражданской одежде и преимущественно в нерабочее время. Двое копперов в штатском приезжали на автозаправку, покупали бензин — всё честь честью — и требовали список с номерами. Как правило, они не находили там своих номеров, но некоторые из тех, что там были, запоминали. Конечно, если бензина они купили всего один-два галлона, скоро им могла потребоваться другая автозаправка, где они снова требовали список. На следующий день, уже в форме, они — по долгу службы, а как же иначе? — искали выигрышные номера в полицейском компьютере. Имя владельца, адрес, большое спасибо. А потом, если адрес был в пределах досягаемости, они ехали туда и намекали владельцу, как он мог законным путём заработать пару сотен фунтов всего за одну поездку. Разумеется, всё это строго между нами, а поделимся поровну. Всё равно без нас вы и гроша бы не получили. Им даже не приходилось говорить, что они из полиции.

Даффи считал, что это нечестно, но возмущения не испытывал. Кому от этого хуже? Нефтеперерабатывающим компаниям всё равно, они теряют ровно столько денег, сколько сами хотят. Автовладельцы тоже не в убытке: не нужно каждый месяц ездить сверять номера, а половина чего-то — это ведь лучше, чем совсем ничего. И уж, конечно, невелик был спрос с парней в голубых мундирах. Они всего-навсего демонстрировали дух предпринимательства, который вроде бы должен служить сплочению нации. Так кому же, кому было от этого плохо? Ведь в чём смысл преступного деяния? Одно лицо нечестным путём получает какую-нибудь выгоду за счёт другого. Здесь же все были в выигрыше. До того дня, как всё раскрылось, и кое-кому дали под зад ногой. Нефтеперерабатывающие компании на время умерили свой агитационный пыл, и народ вновь принялся коллекционировать рюмки и игрушечных коал, что, с точки зрения Даффи, было куда менее интересно.

Держась средней полосы и скорости в пятьдесят пять миль в час, он задумался о Белинде и Вике Кроутере. Маленькая мисс Сиськи, как назвала её Кэрол. Даффи улыбнулся. Слово «маленькая» относилось только к «мисс», но уж никак не к «Сиськам». Нет, совсем не к Сиськам. Белинда Бест была одной из первых девушек в Британии, кто начал сниматься для Третьей страницы. Миллионы мужчин, пробегая перед завтраком глазами заголовки, переворачивали страницу и бывали на миг парализованы тем восторгом и благоговением, какие вселяли в них белиндины… белиндины… что ж, сиськи, как их ещё назовешь; нет, ещё лучше, Сиськи — именно так, с большой буквы. И за миллионами столов по всей стране миллионы мужчин принимались прочищать горло, а кое-кто и скрещивал под столом ноги. Белинда Бест снова выполнила свою утреннюю миссию.

У неё были длинные чёрные волосы, смутно знакомое всем лицо, глаза неопределённого цвета — для чёрно-белой Третьей страницы был важен не цвет, а то, что автор подписи под снимком, ознаменовавшим встречу Белинды с британской публикой, незатейливо обозначил как «Белинда Бюст». Впоследствии белиндин псевдоним позволил-таки авторам слоганов и заголовков сполна продемонстрировать свою изобретательность. «Два-ноль в пользу Белинды Бюст!» — и далее, на случай, если читатель не понял — «Считайте сами: ОДНА… ДВЕ!», «На тысячу миль окрест лучший бюст — у Белинды Бест!» и так далее в том же духе. Читатели были просто влюблены в неё и писали в редакцию жалобы, если не видели её Сиськи месяц или около того. Циничные клеветники, когда пиво развязывало им язык, утверждали, что не будь у Белинды её бюста, она была бы самой обычной девушкой с заурядной внешностью. Но её страстные защитники, здесь же, в пабе, отвечали, что как раз это в ней и хорошо. Она выглядела общительной и дружелюбной, совсем как та девушка, что сейчас наливает тебе пиво, как девушка, с которой ты вместе вырос и которую можно без опаски познакомить со своей матерью. Да только у неё ещё было это… был Бюст.

Через полгода газетной славы белиндины Сиськи уволили своего агента. Вместо этого им потребовались импресарио и личный пресс-секретарь; обе обязанности исполнял один и тот же человек и из тех же двадцати процентов. Но он добыл ей место рядом со знаменитостями на автосалоне (стала бы она терять время среди устаревших моделей), он сделал так, чтобы её пригласили перерезать ленточку на открытии нескольких супермаркетов, он устраивал ей выгодные фото-сессии на фоне самых модных ночных клубов, говорили, что это именно он шепнул Белинде облить шампанским известного актёра, попытавшегося нырнуть к ней в лифчик, и это он договорился об участии Белинды в нескольких телевизионных ток-шоу, и там её великолепная безыскусность и заранее заготовленные шутки обаяли даже тех, кто был настроен против неё. Она завела бойфренда и скоро его бросила. Через месяц бойфренд продал свои воспоминания конкурирующей газете: «Почему я купил „Эм-Джи“? Просто, моей топлес-крошке захотелось иметь топлес-авто». Читатели газеты, для которой снималась Белинда, были шокированы таким отъявленным оппортунизмом и превозносили её великодушие: ведь она не поспешила сразу же поведать миру о том, какой крохотный у этого парня член.

Белинде льстило это обилие поклонников и мужчин с фотоаппаратами. Но она не забыла о своей матери и двух сёстрах, которые её усилиями только-только переехали из благотворительного общежития, и она знала, что придёт время, когда мужчинам будет не так интересно видеть её без лифчика. И что тогда? Способна ли она на то, чтобы стать настоящей знаменитостью? Где-то глубоко внутри она чувствовала неуверенность и страх. Она подумала о мужчинах, которых знала, и поняла, что они делятся на две категории: те, кто боится её славы, и те, кого она заводит. При этом на мужчин первого типа надо было устраивать настоящую охоту, даже если просто хочешь выпить с ними чашку чая, а мужчины второго типа просто искали для своей постельной коллекции экземплярчик поинтереснее.

И тут она встретила Вика. Да, люди говорили то, что вроде бы лежало на поверхности: что Белинда ещё подростком лишилась отца и до сих пор искала ему замену, что она разрушила брак Вика, что она намеренно забеременела. Но всё это было не совсем так. Просто они с Виком познакомились и начали встречаться, он умел её рассмешить — а это ведь всегда важно, не правда ли? Он не боялся её славы, он сам преуспел в своём деле, так чего ему было бояться, и когда она однажды сказала ему: «Знаешь, Вик, иногда мне так хочется всё это бросить и поселиться в деревне, и чтоб у меня была лошадь», он не сказал «Глупая корова», а только кивнул, потрепал то, что называл «вторым бюстиком» и ответил: «Да, это было бы неплохо».

И брак Вика давно уже дышал на ладан, и забеременела она не намеренно, а просто так бывает, когда люди любят друг друга, разве нет? Её секретарю пришлось попотеть, но то, что при другом раскладе с лёгкостью могло быть обозначено как «Муж бросает жену ради беременной подружки» превратилось в «Ребёнок Белинды — дитя любви», и это было куда более приемлемо. Карьере модели это, конечно, на пользу не пошло, хоть пришлось-таки посниматься в тренировочном костюме — поучить будущих мамочек держать форму, но сердце Белинды было занято не этим, и чем больше становилась в её животике маленькая Никки, тем чаще она с тревогой задумывалась над тем, как будет сбрасывать набежавшие килограммы, и тем, захотят ли её ещё видеть без лифчика, когда она станет мамочкой. Год или два после рождения Вики она упорно не желала уходить со сцены, пока однажды, открывая бутылку пиньи-колады, не сказала — больше по привычке, чем всерьёз: «Знаешь, Вик, иногда мне так хочется всё это бросить, и поселиться в деревне, и чтоб у меня была лошадь». И тут Вик ухмыльнулся и сказал: «Знаешь, я тут присмотрел одно местечко».

Выезд 13, вот он, подумал Даффи и осторожно перестроился в левый ряд. Он никогда не сходил с ума по Белинде — даже когда она набрасывалась на него с газетных страниц, словно полицейский спецназ. А когда он три года назад устанавливал у них сигнализацию, она, на его вкус, чересчур уж не соответствовала облику этого дома. Конечно, Браунскомб-Холл не принадлежал к первоклассным поместьям, жемчужинам усадебной архитектуры, но всё же это был Браунскомб-Холл. А Белинда Бест и Вик Кроутер по-прежнему были всего лишь Белиндой Бест и Виком Кроутером. Смешно, конечно — да Вик, бывало, в присущей ему спокойной манере над этим и посмеивался — но Даффи в тот его первый визит показалось, что Белинда Бест избрала целью своей жизни стать Белиндой Браунскомб, вдовствующей леди Из-Грязи-В-Князи.

Вик не менялся. Все те годы, что Даффи его знал (а их было не меньше дюжины), Вик оставался всё тем же. Он притворялся, что прожил больше полувека — этакий всё испробовавший в этой жизни мудрец, которого уже ничем не удивишь, — хотя его свидетельство о рождении упрямо продолжало утверждать, что ему нет и сорока. Это дополнялось весёлой добродушной манерой общения, какую демонстрируют, выступая перед камерой, лидеры профсоюзов. Такая непробиваемая любезность не вызывала подозрения лишь у натур благородных, а Даффи к ним не принадлежал. Когда-то, много лет назад, Даффи пытался его прижучить. Вик не обиделся. Он только посмеялся, а потом позвонил в свою любимую адвокатскую контору «Лэски и Лежюн», чьи владельцы были известны своей нечистоплотностью, и попросил их найти подходящее объяснение, как могло случиться, что часы из магазина их клиента были как две капли воды похожи на те, что упоминались в докладе Даффи — но при этом не были крадеными — что вы, боже упаси.

Это было в те стародавние времена, когда Даффи был младшим сержантом в полицейском управлении Южного Лондона, а Вик Кроутер был… кем же, простите, был Вик Кроутер? В газетах его имя появлялось редко и сопровождалось упоминанием, что он — «местный бизнесмен», но если его просили уточнить, каким именно бизнесом он занимается, он простодушно улыбался и отвечал: «Да так, помаленьку то, помаленьку это». Начинал он со строительства и специализировался на оборудовании кухонь, когда заметил, что строить намного приятнее, если кто-то выполняет за тебя всю тяжёлую работу. Потом он понял, что любое дело намного приятнее, если кто-то выполняет за тебя всю тяжёлую работу. Больше всего пришлись ему по душе франчайзинг и субаренда: кто-то, но не Вик, вкладывает в дело все свои сбережения, Вик получает свои десять процентов, а потом, если всё предприятие накрывается медным тазом, так дураки они на то и дураки, верно? Одно время Вик был владельцем сети прачечных — эй, подумал Даффи, да ведь это наверняка Вик придумал, чтобы стиральные машины каждый раз крали по носку. Было у него и несколько похоронных бюро, побыл он и владельцем закусочных, и одним из первых занялся прокатом домашнего видео. Законность его предприятий была предметом горячих дискуссий среди местных правоохранителей, но единственное, в чём сходились все спорщики, это что если у Вика Кроутера рыльце не в пушку, то Королева Английская выходит к обеду в неглиже. Несколько раз ему пытались предъявить обвинение, и он всегда бывал сперва дружелюбен, потом чуть менее дружелюбен, а потом звонил «Лэски и Лежюну», и те с большим искусством запутывали дело так, что концов не найдёшь. Если уж Вик был так ловок, что с каждого цветка умел взять свой взяток, ему, конечно, было не отказать в изворотливости, когда речь шла о безопасности его собственной персоны. И всё оставалось по-прежнему: франчайзинг, субаренда, и если предприятие накрывалось медным тазом, так ведь дураки — они на то и дураки, но я в это время был у Принца Уэльского, господин полицейский, и весь наш Ротари-клуб вам это подтвердит.

Даффи остановил фургон на повороте к Браунскомб-Холлу. Эти колонны у входа совсем новые, подумал он. Два куба из красного кирпича, и на каждом облупившийся от времени каменный шар, на правый карабкалось такое же облупившееся каменное животное, похожее на потрёпанного хорька. В этом сочетании ярких, новеньких кирпичей и старых, выветренных камней было что-то неестественное. Даффи смотрел на громадные шары, и перед глазами у него вставало то время, когда он открывал утреннюю газету, и в глаза ему ударял мощный залп из белиндиных орудий. Да, это, наверное, оно и есть. Семейный оплот Белинды Бест и Вика Кроутера. Две каменные Сиськи и карабкающийся на них старый хорёк.

Даффи всё ещё ухмылялся, когда нажал на тормоз и разметал гравий перед Браунскомб-Холлом. Вик Кроутер вышел его поприветствовать.

— Может, надо было подъехать сзади, босс? — бодро спросил Даффи.

— Это же не гонки на Гран-При Британии, — отозвался Вик, — посмотри, во что ты превратил мой гравий. Его придется разравнивать граблями.

В этот момент маленькая женщина в очках, про которую Даффи решил, что она японка, вышла из боковой двери и засеменила к ним. «Мистер Кроутер, — начала она, приблизившись, потом остановилась, окинула взглядом Даффи и продолжала, — мистер Кроутер, сэр, кто-то только что украл Рики».

Подвесные шкафчики на кухне были куда более снобскими, чем те, что Вик Кроутер мог себе позволить в прежние годы. Они были сделаны из полированного германского дуба, и их цена предполагала, что полировка производилась баварскими гномиками в кожаных штанишках, и им для этого пришлось не меньше месяца тереться об них баварскими кожаными задками. Под шкафчиками расположился полный набор кухонной техники: похоже было, что её позаимствовали в Центре управления полётами в Хьюстоне. О назначении половины приборов Даффи, чья собственная кухня была почти что спартанской, даже не догадывался. Немолодая пухленькая женщина, явно не с Востока, которую Вик представил как миссис Хардкасл, порхала от одного прибора к другому, между делом открывая то одну, то другую заслонку и вынимая оттуда то пирог с блестящей корочкой, то пышный бисквит с заварным кремом. Имея такую кухню, можно открывать гостиницу.

— Подумываешь о большой семье? — спросил Даффи.

— Только Никки, — сказал Вик.

Он немного отяжелел с тех пор, как его видел Даффи, и лицо у него стало чуть более красным — возможно, от пристрастия к выпивке. «Никки — это уже много. Ещё один ребёнок мог бы помешать верховой езде». Он вздохнул и, казалось, хотел ещё что-то добавить, но в столовую начали понемногу прибывать временные и постоянные обитатели дома. Если кухня была хьюстонским ЦУПом, то столовая походила на классическую фермерскую. Там был длинный стол, подобный тем, что встречаются в монастырских трапезных, дубовые потолочные балки — Даффи сразу просёк, что им от силы года два, — и камин, вокруг которого в живописном беспорядке расположились отделанная медью конская сбруя, литой железный шандал, переделанный в электрический светильник (а может, изначально так задуманный), стулья со спинками, сделанными из тележного колеса, и пара скамеечек для ног, с обивкой, украшенной гобеленовой вышивкой. В углу стояла дубовая прялка — на случай, если Вик и Белинда захотят вести натуральное хозяйство.

Бывшая девушка с Третьей страницы поздоровалась с Даффи за руку и улыбнулась отчуждённой улыбкой феодальной владетельницы — так, словно не понимала, зачем Вик пригласил его пообедать с ними: ведь у него наверняка припасены в замызганном красном носовом платке маринованная луковица и кусочек сыра, и он запросто может достать их и съесть где-нибудь на пороге чёрного хода, пока дворовый пёс будет грызть его ботинки. Ну-ну, подумал Даффи, ты определённо преуспела в этом мире, но брюки для верховой езды твоей попке явно не на пользу, детка. «Это Даффи, — сказал Вик тем, кто уже сидел за столом, — мой старый приятель. Приехал проверить сигнализацию». Всем пятерым гостям было за тридцать, и можно было не сомневаться, что они никогда не имели дела ни с оборудованием кухонь, ни с франчайзингом прачечных. Даффи был представлен Анжеле — девице с припухшими глазами и рыжими волосами с явно ненатуральным золотистым оттенком; лысеющему, с маленьким подбородочком, Джимми, который поднялся с места и прокричал: «Как поживаете, господин полицейский?»; одетому в вельветовый костюм Дамиану, который не встал, а повернулся к своей соседке — белокурой Лукреции, сухо кивнувшей этому плебею, явившемуся разделить с ними обед; сплошь состоящей из чёрных кудрей и усмешек Салли, которая спросила: «Так это ваш фургон?» Даффи уже собирался сесть, но тут в столовую вприпрыжку вбежала Никки; подбежав к Даффи, она заглянула ему в лицо и спросила: «Показать, как я танцую?»

— Потом, солнышко, — негромко проговорил Вик.

— Но я хочу показать, он ещё не видел, как я танцую.

— Обедать, — настаивала Белинда.

Недовольная Никки села и, когда миссис Колин попыталась повязать ей салфетку, ткнула филиппинку в руку вилкой. Миссис Колин не жаловалась, никто не одёрнул девочку, никто вроде бы даже не заметил. Даффи заметил.

— А где Тафф? — спросил Вик. — Где Генри?

— Таффи прихватил бутерброд и ушёл в лес, — ответил Дамиан; по его тону можно было подумать, что это самый эксцентричный поступок, о котором ему приходилось слышать. — Пытается истребить местную фауну с помощью карабина. Хоть ему, с его железными зубами, куда проще было бы откусывать пушистикам головы, ей-богу.

— И Генри неизвестно где носит, — вставила Анжела.

Во время обеда Даффи несколько раз чуть было не поперхнулся, и причиной тому были не пироги миссис Хардкасл. Заводилой в беседе был Дамиан. У него были длинные ресницы, волнистые русые волосы, и когда он говорил, кончик носа у него двигался из стороны в сторону. Его круглое, пухлощёкое лицо светилось от удовольствия быть Дамианом. Он говорил о вещах и людях, Даффи не известных, время от времени прерываясь, чтобы взмахнуть пустой бутылкой — так, словно был в ресторане, — после чего миссис Хардкасл подходила и забирала её. Джимми слушал его, разинув рот и похохатывая над его шутками лишь на секунду позже остальных. Вик в беседе не участвовал, Белинда разговаривала, но не с Даффи. Что ж, если они хотят, чтобы он сыграл плебея, он не будет возражать. Проверит после обеда сигнализацию и присоединится к сорви-головам на М1. Он подумал о Кэрол: ест она сейчас пиццу или рыбу в низкокалорийном соусе?

— Это ваш фургон?

Это Салли, с другой стороны стола. У неё масса тёмных, спадающих на шею кудряшек, большие тёмные глаза, и смотрят эти глаза на Даффи и вроде бы не на Даффи. Возможно, ей нужны очки, а может быть, дело совсем не в этом. Как бы то ни было, она уже второй раз задаёт ему этот вопрос.

— Ммм, — ответил Даффи.

— «Даффи — это надёжно», — сказала она, смакуя каждое слово, и захихикала. — А вы надёжный? Я люблю, когда мужчина надёжный, — она снова хихикнула, — так вы надёжный?

Даффи не знал, что ответить. Что она имеет в виду? Сигнализацию? Счёт в банке? Или то, есть ли у него постоянная девушка? Боясь попасть впросак, он ответил:

— Иногда.

— Я всегда считал, — проговорил Дамиан, адресуясь ко всем сидящим за столом, но при этом как бы не замечая присутствия Даффи, — что полицейские, и эти, в шлемах, которые отвозят в банк деньги, в общем, вся эта коп-компания — живут очень пикантной сексуальной жизнью. Взять хотя бы их дубинки (Салли хихикнула). Или наручники. Чего только не сделаешь с наручниками… А уж эти их большие чудные собаки…

Анжела, большую часть обеда просидевшая молча, внезапно вскочила и бросилась к двери. Над столом повисла тишина.

— Кретин, — проговорила Лукреция.

— Ох, боже мой, — сказал Дамиан, — несколько бестактно получилось. Но это, как сказала епископу актриса, само проскользнуло. Ну вот, придётся мне поститься, чтобы замолить грех. Кстати, миссис Хардкасл, — крикнул он в направлении кухни, — ваши бисквиты великолепны, — миссис Хардкасл улыбнулась, — мои поздравления нашему шеф-повару.

Миссис Хардкасл снова улыбнулась; ей, похоже, нравился Дамиан.

— У вас есть собака?

Это снова Салли.

— Нет.

— Я имею в виду, для дела. Вам ведь, наверное, нужна собака.

— Нет.

Салли потребовалось время, чтобы переварить этот ответ. Похоже было, что она его тщательно обдумывает.

— Это, наверное, потому, что собак уже заменили техникой. Появились технические новинки, которые… — запутавшись в словах и с трудом подбирая новые, она помедлила, — сейчас используют… вместо…

— Нет. Я просто не люблю собак.

Салли решила, что в жизни не слыхала ничего смешнее; она визжала, стонала, она давилась от смеха. «Он не любит собак», — повторяла она, и глаза у неё ещё больше разъезжались в разные стороны. Даффи украдкой глянул вбок. Лицо Лукреции было бесстрастно; встретившись с ним глазами, она даже не моргнула, и продолжала всё так же невозмутимо его изучать. Ниспадавшие на плечи белокурые волосы и строгие, правильные черты лица делали её похожей на тех девушек, которые встречаются только в снобских глянцевых журналах — на страницах, где помещают фотографии моделей. Но моделям приходится долго тренироваться, чтобы научиться такому откровенному, презрительно-равнодушному взгляду, у этой же девушки он был от природы. Она явно была не его поля ягода.

— Если вы не любите собак, — впервые за всё время обеда обратился к нему Дамиан, — то, возможно, вы тот, кого мы ищем. Объясните-ка, где вы были в ночь с…

— Хватит, — довольно резко произнёс Вик, — Рики пропал. Я имею в виду, пропал его труп. Миссис Колин положила его в мешок для грязного белья, повесила в дальнем чулане, и кто-то его оттуда спёр.

— Что ж, не зря у нас тут так много мясных пирогов, — весело проговорил Дамиан. — Возможно, карающая длань правосудия должна настигнуть миссис Хардкасл.

Он притворился, что осматривает большой пирог с цыплёнком и ветчиной. После чего изобразил приступ тошноты.

— Брось, Дамиан, сынок, — сказал Вик, — лучше пусть кто-нибудь пойдёт, найдёт Анжелу.

Белинда отправилась за Анжелой и через несколько минут они вернулись вместе. Подали пропитанный вином и залитый взбитыми сливками рождественский пудинг, вероятно, пробывший в заморозке месяцев восемь или около того. Когда подали кофе, отворилась дверь, и вошёл крупный, краснолицый мужчина с квадратной головой. На вид ему было около сорока. На нём был яркий клетчатый охотничий сюртук, молескиновый жилет старинного покроя, клетчатая рубашка из тонкой шерсти и галстук-бабочка в красную крапинку. Он с энтузиазмом глянул через стол на свою невесту.

— Генри, милый, где ты был? — спросила Анжела; в голосе её слышалась такая ласка, на какую, как думал Даффи, не был способен ни один из сидящих за столом. — А я всё хотела, чтоб мы тебя дождались.

— Прости, старушка, — ответил Генри, — ты ведь знаешь, как это бывает. Надо было повидать одного человечка, думаю купить у него собаку.

Анжела вскрикнула. Комната погрузилась в молчание. Генри в своих грубых деревенских башмаках неуклюже затоптался на месте.

— Что я такого сказал?

После обеда Вик повёл Даффи в библиотеку. Пролом во французском окне был затянут обёрточной бумагой.

— Вот сюда закинули Рики, — объяснил Вик.

— Ничего себе, — как ни странно, происшествие произвело на Даффи впечатление.

Полицейские и бывшие полицейские настолько привыкали к преступлениям, что любое даже незначительное новшество воспринималось ими с энтузиазмом, а с таким Даффи ещё не приходилось сталкиваться.

— Большой был пёс, верно?

— Ну-у, — протянул Вик; казалось, он не знает, что сказать, — ну-у, пёс как пёс.

— Понял, — сказал Даффи, — он был какого-то особенного типа?

— Это называется породой, Даффи. Даже я это знаю. Нет, просто собака как собака. Курчавая шерсть, хвост.

— Четыре ноги? — спросил Даффи.

— Ну да. Обычный пёс с четырьмя лапами. Я не слишком-то хорошо разбираюсь в собаках.

Это последнее Вик мог бы и не говорить.

— А когда его сюда забросили, он был уже мёртв?

— По крайней мере, когда миссис Колин его нашла, он стопроцентно был мёртв. — Вик сделал паузу. — Вы ведь, наверное, не снимаете у собак отпечатки пальцев.

Даффи немного подумал.

— С тех, которые пропали, не снимаем.

— Ну вот.

— А когда приедут копперы?

— Копперы? Я не слишком-то бываю им рад.

— Да уж, помню, — Даффи улыбнулся. Хотел бы он знать, какие мошенничества числились за Виком в прошлом, и на что он был способен теперь. Неужели доход с прачечных, похоронных бюро и салонов видеопроката столь велик, что их владелец может позволить себе такие хоромы? Нет ли у Вика других, скрытых источников дохода?

— Да и как бы то ни было, теперь, когда Рики исчез, они только зря время потеряют, если сюда прокатятся, а тем более ещё в воскресенье. Я думал… я просто подумал, что…

— …спящую собаку будить не стоит?

— В общем, да, — Вик хмыкнул. — Приятно беседовать с человеком, который всё схватывает с полуслова.

— А вот эти явно родом не из нашенских кварталов, — проговорил Даффи, кивнув в направлении столовой.

— Да, но они, в основном, приятели Белинды. Раз уж ты живёшь в большом доме, ты должен знаться с людьми, которые живут в таких домах. И они не так плохи, как ты думаешь. Порой слишком уж много шумят, но ведь они же молоды.

— Просто не люблю шикарную, снобскую публику.

— Не все они такие уж шикарные.

— Всё шикарнее, чем я, — угрюмо настаивал Даффи.

— Обычное дело, когда знакомишься с новым человеком. — Теперь уже хмыкнул Даффи. — Взять хотя бы Дамиана. Он сын обычного приходского священника, смышлёный мальчик, учился где-то в колледже, сумел затесаться в фешенебельное общество. Дамиан — не особенно шикарное имя.

— Всё лучше, чем Вик.

— Да, но это ведь Англия, Даффи, и не та, что прежде. Ты знаком с Виком, который может свести тебя с Дамианом, а уж через Дамиана можно познакомиться с каким-нибудь Хьюго. Классы и прочая такая чушь — с этим покончено. Важно не где ты родился, а что ты из себя представляешь. Вот, например, мы с Белиндой. Когда я был молодой, ты помнишь — нет, ты не можешь помнить, ты тогда ещё пешком под стол ходил — так вот, когда я был молодой, были такие серебряные трёхпенсовики…

— Слыхал, — сказал Даффи.

— Их обычно клали в рождественский пудинг. Прятали, а потом делали маленькую отметинку на том месте, куда сунули монетку, чтобы, когда пудинг будут резать, этот кусок достался детям. У нас таких трёхпенсовиков не было. Вместо этого отец заворачивал в фольгу медный грошик. И мы получали грошики, и может, ещё травились при этом. И вот я живу в таком доме. Такова Англия, — и, захлёбываясь от благодарного патриотизма, Вик разразился явно заранее приготовленной речью. — Да, мой друг, такова Англия. А посмотри на Белинду. Такого в прошлые годы просто не могло быть. Ты знаешь, как я люблю её, но в прежние времена такого с ней быть не могло. Ей никогда не простили бы, что она фотографировалась голая. Сейчас против этого уже никто ничего не имеет против. Она ездит охотиться с людьми, которые пятьдесят, нет, двадцать лет назад не дали бы ей подержать свою лошадь. Такова Англия, и, чёрт побери, в ней чертовски много хорошего.

— Может, мне бы больше нравилась шикарная публика, если б у меня был такой вот дом, — сказал Даффи.

— Не злись, сынок, побереги печень. Дом — хороший пример. Знаешь, у кого я его купил? Помнишь «Отморозков»?

Даффи кивнул. «Отморозки» были знамениты какое-то недолгое время в начале шестидесятых, и у них было три-четыре хита в первой десятке; возглавлять её они никогда не возглавляли, но обрели поклонников, которые ещё несколько лет их не забывали. Не так хороши, как «Холлиз» или «Тремолоуз», но…

— Помнишь того, кто играл на синтезаторе?

Даффи смутно помнил вертлявого недомерка с пёсьей ухмылкой, на заду у которого всегда торчало страусиное перо.

— Иззи Данн? Помнишь? Вот у него я этот дом и купил. Ты только подумай, такие дома, как этот, покупают такие люди, как мы! — Вик сделал паузу и слегка подправил фразу. — Ну, или, скажем, такие, как я, — феодал в первом поколении. После Иззи здесь многое пришлось менять. Он был параноиком и не выносил, чтобы люди видели, как он ест, поэтому велел заколотить досками галерею в столовой, кроме того, устроил себе студию в зале для сквоша, вставил зеркальные окна и даже попытался разводить в пруду пираний. Но испоганить усадьбу ему не удалось. Ко мне сюда приезжают туристы, глазеют на меня, будто я поместный лорд, а на лицах написано: видно, эти Кроутеры живут здесь уже не одно столетие, — Вик хохотнул.

— Кстати, — сказал Даффи, — те шары у въезда в твоё поместье. Что за хорёк на них сидит?

— Даффи, Даффи, ну куда тебе жить в таком доме! Это не хорёк, дуралей, это саламандра.

— Это что, разновидность хорька? От него кусочки откололись.

— Это потрёпанная жизнью саламандра, Даффи. Похоже, будто она там тысячу лет сидит, верно? Открою тебе маленький секрет. Их уже продают такими вот специально состаренными. Ну, как специально вытертые джинсы, понимаешь? Покупателю меньше заботы, верно? У них там есть всё: медведи, пеликаны, — выбирай, что душа пожелает.

— А почему ты выбрал саламандру?

Вик хитро глянул на него.

— Ну, по правде говоря, я, когда эту тварь увидел, и не знал, что это саламандра. Я думал, это какая-то ящерица или что-то в этом роде, ну и говорю парню в магазине: «А это что за ящерица?» Он сказал, что это саламандра, и что в прежние времена люди верили, будто саламандра — животное особенное, будто она может пройти через огонь и не сгореть. И тогда я сказал себе: эта саламандра — она как старина Вик. Он тоже прошёл через огонь и остался цел — постучим по дереву — пока, по крайней мере, цел. Ну вот, мы и завели себе саламандру.

— А почему только на одном шаре? Что с другой? Отвалилась?

— Нет, другой и не было. Полагается только одна. Это называется геральдикой, или как там её, — туманно пояснил Вик.

Во время разговора Даффи осматривал комнату и вспоминал, как три года назад устанавливал здесь сигнализацию. Извинившись, он отправился посмотреть блок управления, замаскированный в стене хозяйской спальни. По дороге он увидел, как миссис Колин, пытается вытащить Никки гулять. Никки лягалась. Вернулся он раздражённым. Прикрыл дверь библиотеки. Тоже мне воскресенье; чёртова морока.

— Мы ведь всё это с тобой обсудили, Вик. Двери, окна, контактные датчики. Мы решили не ставить сигнализацию на окна, потому что достаточно одного сильного порыва ветра — и вся система сработает. Мы тогда договорились, что поставим сигнализацию на двери и установим под окнами нижнего этажа датчики давления. Только под окна библиотеки ты не хотел их устанавливать, потому как комната маленькая, кому-нибудь могло прийти в голову остаться здесь допоздна, и ты не хотел, чтобы всё к чёрту взорвалось, когда вы будете мирно лежать в постелях. Так что само окно мы не трогали. Но если б кто-нибудь попытался в него забраться, тут бы такое началось!

— Значит, в этом недешёвеньком устройстве, которое ты мне установил, есть изъян, и кто угодно может забросить мне в окно дохлого пса, а я и знать не буду, пока миссис Колин не станет делать утренний обход? — говоря это, Вик улыбался.

— Нет, если не услышишь звон разбитого стекла. Если б ты захотел, можно было бы установить датчик.

— Обойдусь.

Даффи почувствовал себя униженным.

— В любом случае, раз уж я здесь, проверю всё ли в порядке.

— Хорошая идея, — проговорил Вик, — на это потребуется какое-то время. И может быть, всё-таки стоит установить этот твой датчик. Но, думаю, что всё, что для этого нужно, ты сегодня не привёз. А завтра Банковский Выходной.

— Не понимаю, — произнёс Даффи.

— Даже если б прошлой ночью у меня перебили все французские окна, ничего бы не случилось, — сказал Вик, — я не включал сигнализацию.

— Не понимаю, — повторил Даффи.

— Поймёшь, сынок. Надеюсь, что поймёшь.

В этот момент дверь в библиотеку отворилась, и появилась игриво настроенная Никки. Она посмотрела на Даффи снизу вверх и спросила:

— Хочешь теперь посмотреть, как я танцую?

— Потом, солнышко, потом, — сказал Вик.

— А можно я покажу, как я танцую, Таффу, когда он придёт из леса?

— Хорошая идея, солнышко. А сейчас ступай-ка отсюда, крошка.

Вик отпер французское окно с коричневой заплатой и грузно вышел на выложенную камнем террасу. Даффи последовал за ним. В щели между квадратными плитками пробивались какие-то растения, — может быть, просто трава. В двух больших каменных вазах, возможно, намеренно состаренных, а может, и впрямь, без обмана, старых, буйно цвели герани. Жужжа и неуклюже раскачиваясь из стороны в сторону, словно возвращаясь из магазина с набитыми снедью сумками, летел по своим делам шмель. Даффи нерешительно втянул воздух. Он чувствовал себя как человек, которого в дорогом ресторане попросили продегустировать вино, а он не знает, такой должен быть у этого вина вкус или нет.

— Пахнет не так, как в Лондоне, — произнёс он осторожно.

— Интересно, да? — спросил Вик. — Я тоже это заметил. Это всё оттого, что мы столько лет провели в Лондоне. Здесь пахнет как-то не по-настоящему. Словно духами побрызгали. Старина Бог сидит, небось, на небесах со своим аэрозольным баллоном и думает: «Ну, чем мы их сегодня спрыснем? — „Весенним букетом“ или „Ароматом осени“? Знаешь, я частенько прихожу сюда и мне хочется закурить — просто для того, чтоб наконец запахло чем-то… настоящим. Но я даже больше не курю!»

Они оперлись о каменную балюстраду в задней части террасы. Тут Даффи краем глаза уловил какое-то движение справа. Странное существо обогнуло террасу и направлялось к ним.

Он полз на карачках и довольно быстро: локти вывернуты наружу, пальцы ног цепляли землю. Голова у него была опущена; он прополз в пяти футах под ними, даже не заметив, быстро добрался до дальнего конца террасы и скрылся из глаз.

— Похоже на саламандру, — с видом знатока произнёс Даффи.

— Джимми служил в армии, — объяснил Вик, — ему там нравилось, очень. Но сказали, что умом не вышел. Он упрашивает меня, чтоб я разрешил ему организовать тут десантную подготовку. Ему кажется, что другим гостям было бы интересно лазать по сточным трубам и проноситься над прудом на тарзанке, прежде чем с сознанием выполненного долга приняться за свой джин-тоник.

— А чем он занимается?

— Вроде бы агент по недвижимости, — в словах Вика звучал явный скепсис, — по-моему, сам он мне об этом никогда не рассказывал.

Он подвёл Даффи к грубо сколоченной скамье, которая укрепила Даффи во мнении, что жить в деревне крайне неудобно.

— Давай, Вик, колись, — сказал он.

— Это касается Анжелы. Мы с Белиндой немного за неё волнуемся.

— Это которая рыжая? — крашеная, добавил Даффи про себя.

— Ну да. Мы знаем её с тех пор, как сюда переехали — дольше, чем всех остальных. Они с Белиндой лучшие подруги… и мне она очень нравится.

— Значит ли это то, о чём я думаю?

Вик проигнорировал его вопрос.

— Не знаю, как сказать… Анжела… она всегда была немного… неразборчива в связях. Она, как это говорят, чуточку многовато себе позволяла. В деревне это особенно заметно. В Лондоне никого не заботит, куда ты ткнёшь свою жевательную резинку, но здесь надо несколько раз подумать. А она раздумывать не привыкла. Всё познать, всё попробовать — вот какой у неё девиз.

— Трахается с кем ни попадя, балуется наркотой, — произнёс Даффи тоном профессионала. — Ещё что?

Вик пожал плечами.

— Тебе, может, на первый взгляд показалось, что она настоящая оторва, но это не так. Это одна из причин, почему они поладили с Белиндой. Понимаешь, они обе выглядят так, будто знают, как всё работает, и ничем их не удивишь, но в глубине души — где-то очень глубоко, — тут тон Вика едва заметно сменил регистр, — они просто девочки. Маленькие девочки, заблудившиеся в лесу, — он сделал паузу.

Но Даффи не испытал прилива сочувствия к двум заблудшим овечкам.

— Если будет возможность, приглядись к её запястьям. Исполосованы, как железнодорожный узел рельсами. И это уже второй случай, дело было пару лет назад. А ещё до этого она наглоталась таблеток. Её тогда откачали, попытались вразумить, ободрить, попросили больше такого не делать, но нет. Два года назад она была в ванной, сбривала себе волосы на ногах, вынула лезвие из бритвы и… Где-то через час её обнаружили… Просто чудо, как она осталась жива.

Нет, это не чудо, подумал Даффи; или не совсем чудо. Это, скорее, неумелость. В свою бытность полицейским Даффи повидал не один неудавшийся суицид. Говорят, если самоубийство не удалось, значит, человек на самом деле и не хотел умереть. Даффи думал иначе. Неудавшееся самоубийство обычно означало, что человек недостаточно тщательно к нему подготовился. Люди думают, будто резать себе вены очень просто, берут и полосуют запястье под прямым углом. Но такой порез часто закрывается под тяжестью самой же руки. Те, кто действительно хотел умереть, резали себе вены по диагонали.

— Бедняга. И почему она это делала?

Вик пожал плечами.

— Сказала, что хотела умереть. Сказала, что её никто не любит. Ну, в общем, что обычно говорят в таких случаях. Её родители разошлись, когда она была ещё совсем маленькой, может, это сыграло какую-то роль. Сейчас обоих уже нет в живых.

— А сколько ей?

— Тридцать семь, тридцать восемь. А на вид меньше, верно? Они сейчас это умеют. В глубине души она милый, славный ребёнок.

Даффи хмыкнул. Ему частенько приходилось это слышать. В глубине души она милый славный ребёнок. Тогда зачем же столько всякой дряни на поверхности, хотел бы он спросить.

— Ну вот, теперь ты понимаешь. Здесь не всё так просто.

— Она получила наследство?

— Ну да. Пробовала лечиться — и не у одного доктора, и не в одной клинике. Давала обещание, сдержать — не сдержала. Сам понимаешь, даже если ты любишь такого человека, рано или поздно все эти закидоны надоедают. Ну вот, а год назад она встретила Генри.

— Это который ходил насчёт покупки собаки?

— Он самый. Наш давний знакомец. Из тех, чьи семьи уходят корнями в глубь веков.

— Вик, сказал Даффи, — все семьи уходят корнями в глубь веков. И у меня предков не меньше, чем у любого другого. И у тебя. И у хорька.

— Ну вот, опять ты злишься. Ты же знаешь, что я имею в виду. Генри уже сорок пять, и на него все давно рукой махнули. В плане брака, разумеется. Он немного забавный, с ним никогда наверняка не знаешь, что им движет. Как бы то ни было, хоть этого никто и не ожидал, он запал на неё. Может, потому, что она не такая, как все. Он-то привык к девицам в шалях и зелёных сапожках, которые самое забавное, что могли придумать, — это выбить из-под него складной табурет, когда он смотрел соревнования по конкуру.

— Что ж, грядёт пир горой, верно?

— Через три недели. Уже выбрали церковь.

— Ну, так, значит, всё в порядке? — нетерпеливо проговорил Даффи.

— Она живёт в небольшом доме на окраине посёлка. Всё началось около двух месяцев назад. Так, кой-какие мелочи. Шорохи в саду, и непонятно, то ли это собака, то ли что-то другое. Однажды нашла на крыльце дохлую птицу — ну, это, может быть, кошка притащила. Стуки какие-то по ночам. Потом однажды утром в окно запустили камнем. Это её сломало. Она проглотила пригоршню таблеток и отключилась. Тогда-то мы ей и предложили переехать к нам.

— Где она берёт все эти таблетки? Ну и прочее тоже?

— Если есть деньги, Даффи, таблетки достать не сложно. В общем, сам понимаешь, сейчас она на грани. Она немного успокоилась, когда сюда переехала, а потом вдруг начала волноваться за свой коттедж, поехала его проведать, и знаешь, что сказала? Сказала, что ей кажется, что поленица во дворе сдвинулась на два метра. Вся куча дров. Так, сама по себе, сдвинулась. Мы даже не знаем, правда это, или нет, так что куда нам её успокоить!

— И что Генри думает о её… приключениях?

— Нам кажется, он склонен не принимать всё это всерьёз. То есть, не то, чтобы он ей не верит, а просто думает, наверное, что с женщинами всегда так: то они волнуются почём зря, то вдруг успокаиваются.

— Значит, она на грани.

— Она и в самом деле на грани. Не знаю уж, в чём тут дело, и как отделить правду от её фантазий, но в чём я не сомневаюсь, так это в том, что следующие три недели за ней нужен глаз да глаз. Это её последний шанс, Бел тоже так считает. Генри — её последняя надежда. В том, чтобы пойти с ним к алтарю, — её единственное спасение. Мы боимся, что если что-то этому помешает, она просто не выдержит и сломается.

— И собака не помогла.

— Да, не помогла. Кто бы мог такое сотворить, Даффи? Бедное невинное создание…

— Я думал, ты не любишь собак.

— Я и не сказал, что люблю. Я сказал, что они бедные невинные создания.

— Верно. Что ещё?

— Она говорит, что её шантажируют.

— С этого и надо было начинать. Кто шантажирует, как шантажирует, сколько с неё требуют?

— Она бы этого не сказала. Просто замкнулась бы и всё. Я же ведь не стану давить на неё, чтобы…

— Ты не станешь, — сказал Даффи, — вызови копперов.

— Она не станет говорить с копперами. Да я бы и не стал их сюда вызывать. Старая привычка, ты же знаешь.

Да уж, к тому же, востроглазые копперы могут привести с собой востроносых собак. Они встали.

— Так ты побудешь здесь несколько дней?

Даффи кивнул.

— С шикарных я беру по двойной расценке.

Вик печально покачал головой.

— Бизнесмен из тебя никудышный, Даффи. Я заплачу по твоей обычной расценке.

— Идёт.

Они медленно обошли дом, словно проверяли, с какой стороны проще в него забраться. Выйдя на подъездную дорожку, Даффи выругался. О чёрт, кто-то забавлялся с его машиной. Она стояла не так, как он её поставил. Искоса поглядывая на дом, Даффи подошёл к своему фургону. Две шины были проколоты.

Нянька для богатенькой девчонки. Что ж, если ему за это заплатят… С точки зрения Даффи, Браунскомб-Холл мог вполне обойтись и без него. Браунскомб-Холлу нужны были копперы, ему нужны были санитары из психиатрической лечебницы и хорошая весенняя чистка, чтобы Господь Бог спрыснул его сверху гигантским аэрозолем, да так, чтоб некоторые его обитатели закопошились, забегали, словно тараканы, и, в конце концов, упали на спинку, болтая в воздухе ножками; но Даффи ему нужен не был. С другой стороны, кого бы вы наняли, если б хотели быть уверены в том, что чья-то свадьба состоится. Или, может, агентов брачного влияния предоставляют «Жёлтые страницы»? Вдруг они захотят, чтоб он сыграл роль посажённого отца и не успокаивался, покуда не подведёт её к алтарю и не вручит жениху. Что, если для этого ему придётся надеть на неё наручники? Да, сэр, к этому серому костюму, перчаткам и цилиндру весьма подойдут эти милые браслеты на серебряной цепочке. Взгляните, сэр, какое изящество; их почти не заметно. Да нет же, в наши дни все только так и женятся. Как только жених надевает невесте кольцо, охранник-консультант отмыкает браслеты и бросает ключ шеренге горящих нетерпением девиц. Та, которая его поймает, пойдёт к алтарю следующей.

Но, как говорится, кто платит, тот и заказывает музыку, а сорок фунтов в день плюс накладные расходы (нет, не стоит ему говорить шикарным, что с них выйдет дороже; повышать расценки, да и всё тут) помогут забыть о сомнениях. И Анжелу эту он как следует не рассмотрел, видел только, что она выскочила, как угорелая, при упоминании собаки. Надо ему, наверное, как-то к этому подготовиться, чтобы уж чего лишнего сгоряча не гавкнуть. Партнёрские отношения, подумал Даффи, партнёрские отношения. Он никогда не был в этом силён и знал это.

— Даффи побудет здесь ещё пару дней, — непринуждённо объявил за ужином Вик, — вся сигнализация полетела к чёрту.

— Может, её плохо установили, — язвительно заметила Белинда.

Премного благодарен, Бел, подумал Даффи. Он попытался представить разговор между Бел и Виком, когда тот сказал ей, что Даффи тут ещё немного поошивается. Интересно, где он будет спать. Дай Белинде волю — так, наверное, где-нибудь на чердаке с разбитым окном и брошенной на пол газеткой.

— Очень мило, — безмятежно глядя на Даффи, проговорил Дамиан, — составите нам партию в бридж, нам как раз нужен четвёртый.

Его длинные ресницы качнулись, и он, словно бы намеренно, задёргал кончиком носа.

— Я не играю, — сказал Даффи.

— Тогда мы можем сделать вас болваном, — Дамиан ухмыльнулся, и Салли, девица с большими и словно бы пьяными глазами, которая постоянно хихикала, хихикнула. Осторожно, сынок, хотел сказать Даффи, так ведь недолго и костюмчик грязью замарать. Но вместо этого он оглядел сидящих за столом и произнёс: «Кто испохабил мой фургон?»

— Испохабил? — переспросил Дамиан. — Ваш фургон? Лично я ничьих фургонов не испохабливаю.

— Спустили мне две шины. Это опасно. А если сквозь шину прошёл обод, то это ещё и умышленная порча чужого имущества, — продолжал он, стараясь придать своим словам максимум веса.

— Здесь не место вашим вечным подозрениям, — выкрикнул Джимми, словно только что придумал эту фразу.

Хамло плешивое, подумал Даффи, вспомнив, как Джимми ползал под террасой, будто саламандра. Нет, будто хорёк.

— А я думала, вы надёжный, — сказала Салли. — «Даффи — это надёжно», — продекламировала она и ухмыльнулась.

— Я лично накачаю ваши несчастные шины, если вы составите нам партию в бридж, — сказал Дамиан с притворной усталостью в голосе, словно это было его последнее предложение, и что бы Даффи ни сделал, это не заставило бы его согласиться на большее.

— Здесь не место вашим вечным подозрениям, — повторил Джимми.

Лукреция не произнесла ни слова.

— Если понёс какие-то убытки, включи в счёт и прекрати трястись над этим, будто речь идёт о твоих собственных детях, — проговорил Вик.

Слишком покладист, подумал Даффи, словно добрый дядюшка, который считает, что шлепки и слёзы, когда укладываешь детей спать, ни к чему хорошему не ведут.

За ужином Даффи украдкой глянул вбок, чтоб увидеть запястья Анжелы. Исполосованы, как железнодорожный узел — рельсами, сказал Вик. Сейчас их скрывал бежевый джемпер, рукава спускались на самые ладони. Она говорила мало, эта женщина, за которой он должен был присматривать.

В этот момент дверь отворилась, и вошёл невысокий мужчина в чёрной водолазке. Аккуратно подстриженная тёмная бородка делала его похожим на члена любительского джаз-банда, выступающего с набившим оскомину репертуаром на небольших местных фестивалях; но телосложение его говорило об обратном. Сверху он был почти что треугольным, на фоне широченных плеч голова смотрелась как-то странно. У него были мощные предплечья и довольно маленькие руки. Талия у него была узкая, а движения — непринуждённые.

— Таффи, — сказал Вик, — а мы уж думаем, куда ты запропастился.

Темноволосый мужчина молча поднял руку и показал столу трёх голубей, связанных за шейки бечёвкой.

— Пирог с голубятинкой, — произнёс он очень спокойно.

Даффи ждал от Дамиана какой-нибудь изощрённой остроты, но единственное, что выговорили его изогнутые губы, это «Я люблю пирог с голубятиной».

И только когда голубей передали миссис Хардкасл, Даффи вспомнил. Старею, подумал он, никогда он ещё не соображал так туго тогда, когда надо было реагировать быстро. Но ведь и трудно быть заранее готовым к тому, что на границе Букингемширского и Бедфордширского графств тебе встретится именно этот голубиный убийца. Даже дети знают: Таффи был валлиец, был наш Таффи вор, раз у нас из кухни полбарашка спёр. Вот только этот Таффи был англичанин, и имя его было сокращением от Таффорд. Таффи был англичанин и больше, чем просто вор.

Было время, когда Таффи частенько появлялся на первой странице того самого таблоида, в котором на третьей сверкала своим богатством Белинда. Сейчас и тот, и другая мало напоминали свои газетные изображения. Белинда совсем не походила на девушку, которая стала бы игриво вертеться по комнате, ёрзать на чужих коленках и кокетливо расстёгивать вам верхнюю пуговку рубашки, а сидящий напротив и аккуратно режущий на кусочки свою порцию телячьего жаркого Таффи вовсе не смотрелся злодеем, которого авторы газетных заголовков с мазохистским восторгом называли Врагом Общества Номер Один. Куда делся тусклый, леденящий душу взгляд, благодаря которому тираж таблоида разлетался в мгновение ока.

Как и большинство бандитов, начинал Таффи с предприятий весьма заурядных: с мелкой кражи (схватил и дал стрекача), с лёгкого добродушного грабежа. Брал он немного, старался не прибегать к грубому физическому воздействию, и попадался, что называется, через раз. Это последнее обстоятельство было постоянной помехой его образованию и оставляло мало шансов для поступления в университет. Ему было уже сильно за двадцать, когда он, наконец, решился оставить эту идущую себе же во вред тактику мелких краж, мелкого насилия и мелких отсидок. До него дошло, что величина суммы, которую вы можете добыть, прямо пропорциональна доле насилия, которую вы готовы ради этого применить. Это открытие ознаменовало расцвет его криминальной карьеры: налёт на дом супружеской четы в Сассексе, с нанесением тяжких телесных повреждений и покражей всего фамильного серебра эпохи четырёх Георгов, в том числе и того, которое хозяева держали подальше от любопытных глаз. Таффи понял и то, что если за один заход украсть побольше, красть можно будет реже, а чем реже он будет работать, тем меньше у него шансов угодить за решётку. В результате настало время, когда Таффи приобщился к нормальной жизни человеческого социума — хотя в университет так никогда и не попал.

На первую полосу того же таблоида, где на третьей странице царила Белинда, его привели непомерное усердие в обращении с металлическими предметами и отсутствие более примечательных новостей. Он отбывал двухгодичный срок в Мейдстоуне, который схлопотал за неодолимую тягу к вещам, принадлежащим не ему, когда вдруг в припадке умственного помутнения выхватил кусок арматуры, огрел им охранника по голове и был таков. Где он добыл своё оружие, так и осталось загадкой. Фотография залитого кровью полицейского выглядела достаточно привлекательно для натренированного редакторского глаза, а вслед за ней вскоре последовала и фотография самого Таффи — явно не в лучшей форме. Так на несколько летних недель он стал знаменитостью. Одна из газет предложила награду за его поимку, другая высказала предположение, что бежал он с намерением заявить какой-то публичный протест — может, попытаться воспрепятствовать свадьбе наследника престола, которая должна была состояться две недели спустя. Общественность мгновенно вообразила, что Таффи в бегах, что он готов жестоко расправиться с любым, кто встанет на его пути, и что он намеревается пустить на воздух Букингемский дворец. Некий читатель из Уэльса прислал в «Таймс» письмо, где заявил, что отныне перестаёт считать Таффи своим соотечественником.

На самом деле Таффи вовсе не был в бегах, он отсиживался в укромном месте в обществе лихих девиц и любимого пива — невинных жизненных радостей, каковых, находясь в заключении, был столь злостно лишён. И, как и все добропорядочные граждане, он смотрел королевскую свадьбу по телевизору, и, как и все они, отметил, что британцы умеют устраивать подобные торжества лучше, чем кто-либо другой. Он знал, что за избиение охранника ему грозят дополнительные пять лет тюрьмы, да ещё и охранники, надо полагать, по шее надают, но, собираясь вернуть себя в лоно Закона, он поступил весьма умно. Он потребовал у газеты вознаграждение за собственную поимку, и устроил всё так, чтобы быть как бы застигнутым во время как бы тайной встречи. Место было выбрано людное. Вовремя подоспели репортёры нескольких газет, и даже телевидение. Вознаграждение он, разумеется, не получил, но привлёк внимание широкой общественности, и среди выразителей её мнения нашлись те, кто намекал, что вот человек, безусловно, склонный ко злому, но, возможно, не совсем ещё потерянный для общества. И он был водворён под стражу, и, конечно, ему, когда никто не видел, надавали-таки по шее, и он получил свои законные плюс пять. Результатом всего этого стало то, что он начал посещать тюремную часовню, принялся штудировать курс социологии, и эта его деятельность произвела благотворное впечатление на комиссию по досрочному освобождению. Выпустили его без лишней помпы, на заре, когда в воздухе висела влажная дымка, и он уже больше никогда не ходил в церковь.

Во всё время ужина Таффи был очень спокоен; он почти не говорил и только смеялся остротам других. Его шея и плечи были чудовищно развиты. Даффи уже видел такое у бывших заключённых. Те, кто в тюрьме не утрачивали интерес к жизни, обретали маниакальное стремление не потерять форму, а поскольку возможности для этого были несколько ограничены — особенно, в одиночке — выливалось это обычно в бесконечные подтягивания и отжимания. Такое стремление с лёгкостью превращалось в навязчивую идею, а это, в свою очередь, отражалось на развитии тела арестанта.

— Ты играешь с огнём, — сказал Даффи, когда после ужина они с Виком остались вдвоём.

— В каком смысле?

— Таффи.

— Таффи? Ты что-то против него имеешь?

— Ты ведь знаешь, кто он такой, верно, Вик?

— Ты имеешь в виду, знаю ли я, кем он был? Конечно, я это знаю, — Вик с сожалением покачал головой. — Разве ты не веришь в исправление, Даффи? Не веришь в то, что общество пытается помочь преступившему его законы? «Придите ко мне вы, все, кто провёл больше пяти лет за решёткой». Ты что, во всё это не веришь?

Даффи не мог понять, разыгрывает его Вик, или нет, и счёл за благо не отвечать на вопрос.

— Я заметил, он убивает диких зверей, — сухо сказал он.

— Голубь не зверь, Даффи. Это птица. И ты сейчас не в городе. Если ты решишь арестовывать всех, кто стреляет птиц, тебе придётся начать с герцогов и маркизов, и чёрт знает кого ещё.

— Хорошее начало.

В этот момент к ним подошла миссис Хардкасл.

— Я знаю, мистер Кроутер, что это звучит нелепо, но, мне кажется, я должна поставить вас об этом в известность. Пропало кое-что из столового серебра.

Даффи толкнул кухонную дверь и с опаской, бочком, вышел на террасу. Осторожно втянул носом воздух. Он понимал, что имел в виду Вик, когда говорил, что здешнему воздуху не хватает чего-то настоящего. В деревне всегда пахнет чем-то, что сразу и не разберёшь: цветами, деревьями, травой и всяким таким непонятным. Приезжая в деревню, люди откидывают голову назад и смакуют воздух, они останавливаются под деревьями вдохнуть вожделенной вони. Они закрывают глаза и тычутся носами в розовые бутоны. С точки зрения Даффи, на вид цветы были вполне приятны, но нюхать их он всегда считал признаком дегенератизма. Он уже начинал тосковать по запахам большого города: горячей дизельной отрыжке автобусов, доносящемуся из закусочных аромату жареного лука, выхлопам намертво застрявших в пробке автомобилей.

Вик попросил Даффи подождать десять минут, а потом присоединиться к ним с Анжелой в бильярдной. Даффи наморщил нос. Вот ещё одно, что не нравилось ему в деревне. Слишком уж много там было мёртвых животных. Кто-то подкинул на крыльцо к Анжеле дохлую птицу; кто-то бросил в окно её домашнюю собаку; бывший уголовник приходит с тремя убитыми голубями. Даффи по опыту знал, что дела, в которых фигурируют мёртвые животные, как правило, очень неприятны. Взять хотя бы тот случай в Сохо, который начался с чудовищно жестокого обращения с котом. Зажарили, вроде бы, в гриле, мало того — на вертеле. Даффи и по сей день не любил об этом вспоминать. Человеку неискушённому Браунскомб-Холл мог бы показаться поместьем елизаветинской эпохи, но на самом деле он был построен в 80-е годы XIX века для банкира, который чуть было не стал лорд-мэром Лондона. Изначально часть первого этажа задумывалась как мужская половина; были предусмотрены курительная, оружейная и бильярдная комнаты, а под ними помещался обширный подвал, где несостоявшийся лорд-мэр хранил марочные вина, большую часть которых ему так и не довелось отведать. Оружейной больше не было, остался лишь один шкаф с оружием, ключ от которого Вик хранил у себя; курительная задолго до того пала, не устояв перед женской эмансипацией; а представления Вика о винных запасах сводились к тому, чтобы затариться в супермаркете таким количеством молодого португальского «Виньо верде», чтобы хватило на неделю. Только бильярдная сохранила своё первоначальное назначение, но и в ней были произведены некоторые изменения, когда дом приобрёл Иззи Данн — клавишник группы «Отморозки», у которого из зада вечно торчало перо. Иззи испытывал лёгкий приступ паранойи при виде обширного — шесть футов на двенадцать — затянутого зелёным сукном пространства и ещё большую паранойю от собственного неумения загнать долбаные шары в долбаные дырки, поэтому он заменил бильярдный стол на меньший, для игры в пул; в прямоугольные ниши в алебастровом сводчатом потолке бильярдной он вставил фотографические изображения своих собратьев-музыкантов, и всё помещение от этого только выиграло, верно? Вик, который помнил время, когда унылый бильярдный зал для непьющих над ателье Бертона был лучшим местом, чтобы скоротать время в дождливую погоду, возобновил традицию и за сравнительно скромную сумму подыскал себе через какого-то приятеля антикварный бильярдный стол с набором кристаллитовых шаров и полудюжиной киев в придачу. Белинда считала, что комнату следует принарядить, поэтому заменила яркую лампу прямо над столом рассеянным освещением, поставила обитый вощёным ситцем диванчик — на случай, если кому-то захочется посмотреть на игру, убрала фотографии рок-звёзд и покрасила потолочные перемычки в розовый цвет. Но, несмотря на всё это, несмотря даже на то, что они чаще называли её не бильярдная, а снукерная, в комнате по-прежнему сохранялся дух былых времён.

Вик поднялся с ситцевого диванчика, уступая место Даффи. Анжела словно бы и не заметила замены. Покуда Вик шёл к двери — проходя мимо бильярда, он катнул один шар рукой — Даффи изучал её профиль. Слегка угловатый подбородок, округлые скулы, карие глаза, под ними небольшие мешочки, бледные щёки оттеняют огненные крашеные хной волосы, и от этого они выглядят ещё более неестественными. Привлекательная женщина, требующая планово-профилактического техосмотра.

— Вик сказал, у вас неприятности.

Она глянула на него весело и ясно. Анфас её подбородок казался мягче, нос — прямее, большие карие глаза — ещё больше. Какая-то искра скользнула между ними, на мгновение она вдруг показалась ему оживлённой, жизнерадостной, сексуальной — явно не из числа помешавшихся на буколике аристократок в зелёных сапожках. Потом она снова затуманилась, как если бы вопрос Даффи только что дошёл до её сознания.

— У меня всё прекрасно, — ровным, без выражения голосом сказала она.

— Сожалею насчёт собаки. Кто мог такое сделать?

— Сейчас полно всяких извращенцев, — проговорила она неопределённо.

— Но разве вы не хотите найти того, кто это сделал?

Анжела пожала плечами.

— Зачем искать какого-то выродка, которому нравится убивать собак?

— Чтобы он этого больше не делал. Чтобы наказать его.

— Все мы наказываем себя сами, разве нет?

На губах Анжелы появилась сонная полуулыбка, которой — возможно, специально, — был придан оттенок загадочности.

— Разве да? Послушайте, я знаю, это меня не касается…

— Но это и вправду вас не касается. У меня всё чудесно, я же вам говорю.

— Вас кто-то шантажирует.

— Никто меня не шантажирует. Всё чудесно. Я выхожу замуж. Вы курите?

— Нет. Да, я слышал. Мои поздравления. Это Вик сказал мне, что вас шантажируют.

— С чего он только это взял? Он милый, наш Вик. Он, наверное, не так понял что-нибудь, из того, что я сказала.

— Он не глуп, наш Вик.

— Нет, он не глуп, он милый. Но иногда он что-нибудь не так понимает.

— Но ведь он понял, что вас следует опекать? Вы ведь за этим сюда и переехали?

Анжела по-прежнему не смотрела на него, волосы её в рассеянном свете слегка поблёскивали.

— Все мы немного нервничаем, когда нам предстоит сделать какой-то важный шаг, правда? Вот и я тоже нервничаю.

Этак мы никуда не доберёмся, подумал Даффи. А он, к тому же, не знал, насколько сильно можно на неё давить. Идти этим путём было так же утомительно, как ехать на катафалке. Промелькнувшая в самом начале искорка оживления больше не показывалась.

— Насчёт вашей собаки. Это ведь вы её украли, верно?

— Что вы имеете в виду?

— Выкрали из чулана, чтобы похоронить. В смысле, должным образом.

— Очень глупое предположение.

— Правда?

— Да, очень глупое.

Если б оно было очень глупым, подумал Даффи, она бы разозлилась. Но она и не думала злиться. Она просто вела себя так, будто его вмешательство в её жизнь было совершенно неоправданным — с её точки зрения так оно, наверное, и было.

Тут, слегка скрипнув, отворилась дверь.

— Так вот вы где. Маленький тет-а-тет? Разрешите мне сыграть роль старой дуэньи?

— Мы уже закончили, Дамиан, — сказала Анжела; она поднялась с софы и медленно вышла из комнаты.

— Шепчетесь тут с нашей невестой? — проговорил Дамиан. — Гадкий. Мне придётся рассказать о вас большому Генри.

— Как вам кажется, с ней всё нормально?

— С Анжелой? Лучше некуда, вы, разве, не находите?

— Я её не знаю. А где Генри?

— Дома, я полагаю. В своём доме, — добавил Дамиан, словно Даффи был чересчур туп для того, чтобы понять коротенькое «дома».

— А где это?

— Что-то около трёх миль отсюда.

— Что он там делает?

— В каком смысле, «что он там делает»? По всей вероятности, лично осеменяет своё поголовье. Или, может быть, играет в крестословицу со своей матушкой.

— Нет, я имею в виду, почему он не с Анжелой.

— Старая английская традиция. В ваших кругах, возможно, не принятая. За несколько недель до брака муж и жена стараются меньше видеться, чтобы к знаменательному дню сосуды их вожделения переполнились. Не желаете одну быструю?

— Понятно, — сказал Даффи. Дамиан укладывал в треугольную рамку красные шары, затем, прищурив один глаз, выверил аккуратность укладки и дополнил вершину пирамидки розовой «шестёркой». — Нет, я немного устал.

— Значит, бедняжке Дамиану снова придётся играть с самим собой. Вот так всегда, — добавил он мрачно. Если бы там была Салли, она бы, возможно, сказала, что не слышала ничего более забавного с тех пор, как последний раз слышала что-то такое же забавное. Даффи разочаровал Дамиана, не сказав ничего.

— Да ладно вам, на худой конец, хоть разбейте мне, что ли.

Даффи поставил биток в полукруг и решил, что сейчас покажет этому юнцу кое-что интересное. Удар от двух бортов, минуя чёрный шар, в основание пирамиды. Таков был план, но то ли кий, то ли освещение, то ли сукно, то ли — и это наиболее вероятно — расположение духа самого Даффи привело к тому, что биток угодил аккурат в чёрный шар.

— Семь очков долой, — насмешливо проговорил Дамиан.

— Я немного устал, — сказал Даффи, — может быть, завтра.

— Вот так всегда, — пробормотал Дамиан и, легонько толкнув биток кием, вернул его в «дом».

Закрывая за собой дверь бильярдной, Даффи подумал: «Вот из-за таких, как ты, на таких, как я, всех собак и вешают». Хотя сексуальная ориентация Дамиана не была для него вполне ясна, да и насчёт самого себя Даффи не всегда бывал до конца уверен, но он уже достаточно насмотрелся на Дамиана, чтобы решить, что если бы он, Даффи, был заурядным гетеросексуалом, этого вельветового хлыща с дёргающимся носом называл бы не иначе, как пидором поганым. Но Даффи, конечно, не был ни заурядным, ни гетеросексуалом, и то, что Дамиан фигурально назвал «сосудом вожделения» существовало для него в двух ипостасях. Но, раз стерев для себя эту границу, Даффи стал особенно осторожен в оценках других людей, и если бы он встретил Дамиана за стойкой в «Аллигаторах» или даже «Карамель-клубе», и у того из заднего кармана торчало бы несчётное количество носовых платков, а на животе болталось столько ключей, сколько у матёрого автоугонщика, он и тогда предпочёл бы не высказываться так уж определённо. Даффи не нравилось, когда голубые выставляли свою ориентацию напоказ, а когда этим занимались побывавшие в университете смышлёные юнцы, это нравилось ему ещё меньше. Он считал, что те, кто знает много учёных слов, просто обязаны быть визуально адекватными.

Он брёл по тёмному коридору, там, где некогда помещалась кладовая для провизии, а ныне квартировало множество разнокалиберных пылесосов, и чувствовал, что словно бы заблудился. Ему ещё никогда не приходилось бывать в таких больших домах, и сейчас его сбивало с толку главным образом то, что в них никогда не знаешь, где тот или иной их обитатель находится. Где, например, сейчас Анжела? (Глотает какую-нибудь дрянь?) Где Таффи? (Исподтишка разбирает крышу, готовит путь для отступления?) Где Белинда? (Совершает моцион с наушниками на голове: учится говорить как настоящая леди?) За всеми не уследишь; это беспокоило Даффи. Там, откуда он был родом, если кто-то вышел из комнаты, и его нет в кухне, значит, он в ванной. Всё очень просто, никаких проблем. В Браунскомб-Холле было больше туалетных (так, он слышал, называет уборную Вик), чем в тех домах, где привык жить Даффи, бывало комнат.

В комнате, которую агенты по продаже недвижимости обозначили как гостиную, а Вик старался называть залой, Даффи увидел Лукрецию. Она полулежала на софе, курила и читала экземпляр «Татлера». На маленьком столике, который Белинда, возможно, приобрела в Бирме, но вероятнее всего, в Марбелье, стоял стакан с разбавленным виски.

— А где все остальные?

Лукреция неопределённо помахала рукой в воздухе, что, по-видимому, означало, что все остальные так же успешно занимаются своими делами, как и она сама.

— Что вы делаете?

Лукреция подняла голову и спокойно глянула на него. Она казалась ему очень элегантной, словно поддерживающие её в безукоризненной форме портные, парикмахеры и горничные отошли от неё всего пару минут назад. Он всё ещё не решил, на кого она похожа, когда она улыбнулась.

— Я читаю заметку довольно неплохого ресторанного критика по имени Бейзил О’Сил в журнале, который называется «Татлер». Я не думаю, что эти вещи для вас актуальны.

— Нет.

— Он пишет о ресторане, который называется «Ль’Эскарго». Как вы находите тамошнюю кухню?

Даффи ответил не сразу. Он размышлял, не кроется ли в этом вопросе какой-то подвох. Наконец, он, самым небрежным тоном, на какой был способен, сказал:

— Когда я был там в последний раз, всё было очень мило.

Лукреция едва заметно улыбнулась. Интересно, какая она бывает, когда улыбается по-настоящему.

— Если вы так неумело пытаетесь вызвать меня на разговор, вынуждена заметить, что вы весьма слабо ориентируетесь в той области, о которой заводите речь.

— Замётано. Знаете, я, пожалуй, пойду прилягу.

Лукреция вновь принялась читать, что накропал этот Бейзил-Осёл о «Золотой Сардельке» в «Вестнике дрочилы». Да бог с ней, подумал Даффи. Занятно: она так и обдала его холодом, но он не разозлился. По крайней мере, после Дамиана хоть какое-то разнообразие. Раз уж ей так нравятся рестораны, он мог бы сводить её к Сэму Вичи и посидеть там, пока кто-то ворует из стиральной машины его носки. Два тоста, Сэм. «Сию-сикунду-налисуем».

Даффи вернулся к себе в спальню. Он боялся, что Белинда загонит его спать на чердак, но ему выделили очень милую комнату, с ковром, удобной мебелью, занавесками, кипой журналов, и всего-навсего в четверти мили от ближайшего туалета. Но, может быть, в этом и состоял замысел Белинды. Она поселила его в худшую из комнат, а он всё-таки считал её очень милой — и это подтверждало то, что думала о нём Белинда. Да ладно, из-за Белинды ему уж точно переживать не стоит. Он подошёл к окну, которое, само собой, было целёхонько, чуть-чуть приоткрыл его и втянул носом воздух. Нет, хватит уже на сегодня, подумал он и наглухо закрыл раму.

Он лёг на кровать в поношенном коротковатом халате, которым снабдил его Вик, и примерно сорок пять секунд листал журнал «Деревенская жизнь». Журнал ему тоже не понравился: фото шикарной девицы в жемчугах, готовящейся испытать то, что Дамиан называл брачным переполнением, множество снимков с дорогущей мебелью и страничка писем, где люди спрашивали у редакции, как приручить ежа. Даффи понял в этом журнале так же мало, как если бы он был написан на иностранном языке.

Он лежал на спине и пытался разобраться в своих мыслях по поводу Анжелы. Кроме того очевидного факта, что она не была с ним откровенна, мыслей, в общем-то, не было. Зачем кому-то было убивать её собаку? Связано ли это с тем, что её кто-то шантажирует, — сама она, кстати, это так и не подтвердила. И куда делся труп? И что, убийца и похититель — одно и то же лицо, или нет? Содержалось ли во всём этом что-либо противозаконное, к чему имелись некоторые предпосылки, но до сих пор не имелось ни одного прямого свидетельства, нет, Ваша Честь, одни только слухи. А кому помешал его фургон? Ведь это же было совершенно ни к чему, а может даже, было провокацией, словно кто-то говорил: «Пошёл ты на хрен, Даффи, ты, и фургон твой поганый, и сигнализация сраная». А теперь ещё и столовое серебро пропало.

Было час ночи, когда Даффи наконец решил, что пора уже спать. Прежде всего, прогуляемся до ближайшей уборной. По его совету, Вик отключил датчики давления и оставил сигнализацию только на внешних дверях, так что Даффи, при желании, мог бесшумно расхаживать по дому и присматривать за его обитателями, но, несмотря на это, идя по коридору, он ступал по ковровой дорожке с такой осторожностью, словно датчики были через каждый метр.

В халате с чужого плеча он чувствовал себя немножко по-дурацки. Халат был синий, шёлковый, и на спинке его раскинула крылья большая золотая птица, вроде орла, но только пошикарней. Надо будет спросить у Вика, кто это. Халат оказался даже ещё короче, чем он решил сначала: если он так короток ему, то докуда же он, чёрт побери, Вику, ведь тот на три-четыре дюйма выше, чем Даффи. Может статься, к такому халату полагаются какие-нибудь штаны, вот только они Даффи не достались?

Выйдя из того, что вероятно, было туалетной комнатой, потому что выглядело куда шикарнее, чем любая из уборных, в которые Даффи в своей жизни захаживал, он почувствовал, что спать ему расхотелось. В доме царила тишина, но горящие там и сям лампы обещали, что вы, в любом случае, не заблудитесь. Возможно, они оставляли на ночь зажжённые лампы как символ своего богатства. Проснёшься среди ночи, увидишь пробивающуюся из-под двери жёлтую полоску и с облегчением подумаешь, что у тебя всё ещё есть деньги, которые можно жечь, — и значит, можно заснуть спокойно. А может, свет не выключали для удобства тех, кто привык по ночам ходить друг к другу в гости.

Даффи решил зайти в общую комнату и взять тот глянцевый журнал, что накануне читала Лукреция. Надо ему побольше узнать о ресторанах. Крадучись спустился на нижний этаж. Всюду ковры, неудивительно, что Вик сказал, что тапочки ему здесь не понадобятся. Так, двигаясь неслышно, как мышка — без каких-то особых на то причин, а так, скорее из вежливости, — Даффи добрался до общей комнаты или залы. Взял с низенького кофейного столика со стеклянной столешницей экземпляр «Татлера», потом вдруг остановился. Можно сделать как-нибудь поумнее, подумал он, положил журнал обратно на столик, огляделся в поисках лотка с газетами, перебрал их и нашёл номер «Татлера» за прошлый месяц. Да, это будет не так заметно.

Он уже собирался подняться к себе, и тут ему послышался какой-то шум. Приглушённый, но всё-таки шум. Он пошёл по коридору мимо бывшей кладовой, где ныне пылились пылесосы, и вошёл туда, где прежде была так называемая «мужская половина». Словно отдавая дань этой умершей традиции, ковёр уступил место грубому войлочному покрытию, которое босые ступни Даффи восприняли совсем не так благостно. О, чёрт! Он задрал левую ногу и потёр подошву об икру правой. От этого полы его халата распахнулись, и он стал похож на взлетающего аиста. Надо тебе было всё-таки надеть брюки, Даффи. Да, шум определённо доносился из бильярдной. Он осторожно толкнул тяжёлую дверь и вошёл внутрь.

Существует множество разновидностей снукера, и кое-какие из них Даффи знал. Были среди них и такие замысловатые, в какие играли только бранчливые профи в лондонских клубах, и с этими, понятное дело, Даффи знаком не был. Но игру, в которую играли на бильярдном столе Браунскомб-Холла, нельзя было найти ни в одном учебнике, даже самом замысловатом. Прямо перед Даффи, нацелившись битком в синий шар, склонилась над столом фигура в вельветовых брюках. На дальнем конце стола, втиснув копчик в лузу, сидела Салли. Юбка у неё была задрана на талию, одна нога прижата к боковому борту, другая — к дальнему, так, что получался прямой угол. Даже с того места, где стоял Даффи, было понятно, что трусиков на Салли не было, — как и то, куда именно целил Дамиан. Разноцветные снаряды с прошлых попыток праздно лежали у её бёдер. Салли непрерывно хихикала. Даффи заметил, что она не сняла туфли, и каблуки царапали суконное покрытие.

Синий шар Дамиан нацеливал по красному, который был совсем близко от мишени. Наводка помогла: синий угодил точно в цель.

— Один есть! — выкрикнул он.

— Ох, хорошо бы ты ещё подогрел шарики, — отозвалась она.

— Грязная девчонка, — проговорил Дамиан, взяв биток и устанавливая его для следующего удара. — Грязная девчонка.

Даффи понимал, что оба давно заметили его присутствие, — и оба его откровенно игнорируют. Он повернулся к двери. Когда он уже закрывал её за собой, до него донеслось бормотание Дамиана: «Боже, какой омерзительный халат».

Идея Вика состояла в том, чтобы Даффи провёл в Браунскомб-Холле несколько дней, прикидываясь, будто чинит сигнализацию, а на деле — наблюдая в оба глаза и держа ушки на макушке. Затруднение было в том, что если Даффи и впрямь начнёт старательно поднимать половицы и проверять датчики и проводки, это помешает ему присматривать за Анжелой и следить, чтобы никто её не тревожил. С другой стороны, если он только и будет, что наблюдать, это заставит усомниться в его профессионализме, а Вика выставит растяпой: мало того, что он доверил этому своему приятелю устанавливать сигнализацию, которая оказалась никуда не годной, так он ещё нанял этого придурка её починять, а он теперь что делает? Слоняется по дому, словно турист, живёт на всём готовом, и ладно. Вы только подумайте, я застукал этого ремонтника, когда он воровал журнал «Татлер»! И куда катится Англия?

Даффи понимал, что мистификацию с ремонтом надо протянуть как можно дольше, а потом им придётся либо придумать другой предлог, либо открыться. Всё же был Банковский Выходной, нерабочий понедельник, и может быть, вид чего-то, хоть отдалённо напоминающего работу, произведёт на местную шатию-братию хоть какое-то впечатление. Ещё со школьных времён он знал, что зажатая в руке смахивающая на записку бумажка даёт тебе возможность свободно разгуливать по всему зданию. Один учитель думает, что другой учитель дал тебе какое-то поручение, и никто никогда не требует, чтобы ты объяснил, в чём дело. Даффи пробовал этот способ и раньше, теперь же он с немалой долей удивления обнаружил, что если расхаживать с умным видом, держа в одной руке моток проволоки, а в другой — плоскогубцы, время от времени останавливаясь, чтобы смерить взглядом стену или окно, окружающие решат, что, хотя для их разума, то, чем ты занят, непостижимо, это должно быть что-то ответственное, и тебя нельзя отвлекать от дела. Профессиональные электрики, возможно, только этим и занимаются.

В бильярдной он увидел миссис Колин, она тащила за собой пузатый пылесос. Даффи взглянул на стол и подумал, не было ли то, что он видел ночью, тошнотворным, болезненным сном. «Какой омерзительный халат», — вновь раздалось у него в ушах. Он взглянул на сражающуюся со стальным мастодонтом миссис Колин; хотел бы он знать, почему нет специальных пылесосов для таких домов, как этот. Когда он был ребёнком и ходил гулять в парк, его всегда поражали газонокосилки, на которых разъезжали парковые рабочие: сиди да рули, никаких тебе хлопот. Вот бы так и с пылесосами. Он представил, как миссис Колин разъезжает на пылесосе по коврам и паркету Браунскомб-Холла, по мере надобности пугая гудком тех, кто мешает её движению.

— Миссис Колин, можно задать вам вопрос?

Миссис Колин выключила пылесос и посмотрела на него.

— Почему вас зовут миссис Колин?

Она улыбнулась, отвернулась, включила пылесос и вновь принялась за работу. Возможно, это был намёк. Даффи продолжил исследовать дом. Толкнул дверь, ведущую в погреб, и по бетонным ступенькам спустился вниз. Он ожидал, что в погребе будет сыро, но вместо этого ощутил сухой, затхлый запах. Ряды полок, на которых несостоявшийся лорд-мэр складировал марочные вина (которые так и не успел попробовать), протянулись чуть ли не под всем домом. Вик предпринял неуверенную попытку подражания: на двух ближайших полках стояли ящик с «Виньо верде» и ещё один — с розовым шампанским. Даффи взял бутылку шампанского и взглянул на этикетку. Рядом на стене висел очень старый термометр — возможно, повешенный здесь ещё несостоявшимся лорд-мэром с тем, чтобы отслеживать вредоносные температурные колебания. Но для Даффи было очевидно, что молодое португальское не задерживается в погребе настолько, чтобы эти самые колебания могли на него хоть как-то повлиять.

На кухне он увидел Белинду в обтягивающих пышные ягодицы брючках для верховой езды, и Вика, которому сказал, что готов предложить модификацию всей системы сигнализации и что лучше всего это будет обсудить, если они с ним выйдут на террасу, спустятся на лужайку и отойдут куда-нибудь подальше от дома и любопытных ушей. Перед тем как уйти, Даффи спросил Белинду, не могла бы она уделить ему сегодня минутку.

— Боюсь, я не разбираюсь в сигнализации, — ответила она.

Он посмотрел на неё, словно говоря, да ладно, милочка, ты ведь знаешь, о чём я. Её взгляд ответил: конечно, я знаю, о чём ты, но я была бы не я, если б не ответила именно так, как ответила.

На лужайке, где их с Виком никто не мог услышать (если только Джимми, согласно своему плану по десантной подготовке, не нарыл уже под землёй туннели и не снабдил их подслушивающими устройствами — нельзя было исключать и такую возможность), Даффи сказал:

— Мне нужны дополнительные сведения.

— Спрашивай.

— Зачем ты пустил к себе всех этих объедал?

— Следи за тем, что говоришь, или тебе когда-нибудь отрежут язык и сделают из него жаркое. Они мои друзья, мои гости.

— Друзья Белинды, а твои гости.

— Может, и так. Ну и что. Мне нравится, когда дом не пустует. Я пока что не трясусь над каждым пенни. И вообще, главное для нас — позаботиться об Анжеле.

— Ты их для этого и пригласил?

— Ну, не всех. Салли и Дамиан — да, я хотел, чтобы они её развлекали.

Даффи подумал о том, где была Анжела, когда Дамиан и Салли развлекали сами себя на бильярдном столе.

— Что насчёт Лукреции?

— Она подруга Анжелы. Мы её давно знаем. Она помогает со свадебным платьем, или чем там они занимаются, — туманно пояснил Вик.

— Джимми?

— Ну… Джимми… как же без него. Он не всё время проводит здесь. У него лагерь где-то в лесу.

— Ты серьёзно?

— Конечно. Само собой, у него есть и дом где-то тут же, в округе, и здесь он бывает иногда по нескольку дней, но у него там, в лесу, устроено что-то вроде лагеря. Ему там нравится. Наверное, это напоминает ему армию.

— Это оттуда он заключает сделки с недвижимостью?

— Не думаю, чтобы Джимми продавал так много домов, чтобы твоя ирония была уместна, — ответил Вик.

— А Таффи?

— А Таффи… Таффи — гость этого дома, — по голосу Вика можно было подумать, что он ещё не вполне привык употреблять это выражение.

— После того, как он «погостил» в «Мейдстоуне» и «Скрабсе», ему это, наверное, кажется райским местом.

— Ты не умеешь прощать, Даффи.

— Нет, но я думаю, что если ты приютил у себя известного жулика, и начало пропадать столовое серебро, два и два сложить нетрудно.

— «Приютил» — слово не из твоего словаря, Даффи. Да мне и самому оно никогда не нравилось. Не думаю, что Таффи интересует моё столовое серебро. У себя не крадут, верно?

— А что, твой дом — это и дом Таффи?

— Даффи, я буду с тобой откровенен. Я знаю Таффа довольно давно. Я знал его ещё до того, как он угодил в газеты. И скажу тебе, он переменился. Он стал другим человеком.

— Да неужели?

— Именно так. И я могу тебе это доказать. Он стал нудным.

— В каком смысле?

— Это всё оттого, что за решёткой он изучал социологию. Он теперь любит всё растолковывать. Бывало, положив глаз на чужую вещь, он брал её себе, и дело с концом. Теперь, даже если он увидит банк, и дверь в деньгохранилище будет распахнута, он захочет сначала проштудировать всю историю Уолл-стрита, а уже потом решит, чувствовать ему там себя как дома или нет.

— Неплохое применение.

— Больно уж ты циничен, Даффи, вот в чём твоя беда. Я всегда знал, что копперы куда циничнее бандитов. И готов побиться об заклад, что бандиты куда больше жертвуют на благотворительность.

— Это потому, что они зарабатывают куда больше копперов.

Вик засмеялся.

— А вот с Таффи я об этом даже не заикаюсь. Ему тут же захочется что-то доказать.

— Давно он здесь?

— Месяц, может, два.

Даффи вопросительно поднял брови.

— Ему не так-то легко найти работу. Ты представить себе не можешь, насколько предвзяты бывают люди.

— Убедись, что он не возьмётся оформить своё пребывание у тебя официально. Типа, не может жить нигде, кроме как в загородных особняках.

— Это уж моя забота.

— И твоего банковского управляющего.

— У меня всё в порядке, Даффи. Не нужно обо мне волноваться.

— Ладно. Теперь скажи мне, какой дурью они тут у тебя травятся?

— Никотином, конечно. Может, и алкоголем тоже.

Даффи ждал.

— Я не знаю, да я и не спрашиваю. Я не интересуюсь ни тем, кто с кем спит, ни тем, курят ли они травку.

— Принимая во внимание ваши прежние деяния, — начал Даффи, словно зачитывая приговор.

— Да пошёл ты. Я же плачу тебе, ты ведь не станешь на меня стучать, верно?

— Верно. Ладно. Так у кого из них любовь-морковь с Анжелой?

— Ну, у Генри, я надеюсь. Но я же сказал…

— Да ладно, Вик, если ты не спрашиваешь, это не значит, что ты не знаешь, так ведь?

— Ну да.

— И что?

— Ну, Джимми несколько лет был очень ею увлечён.

— И когда она обручилась с Генри, ему это встало поперёк горла?

— Трудно сказать.

Даффи хмыкнул.

— Нет, я имею в виду, трудно сказать, потому что это ведь Джимми. Помнится, он действительно провёл некоторое время у себя в лесу. Но… видишь ли… может, всё дело в том, что в то лето расплодилось на удивление много кроликов.

— Очень убедительно. Кто-нибудь ещё?

— Я уже тебе сказал, они одна компания.

— Дамиан? Таффи?

— Ты думаешь, Дамиан этим интересуется? Таффи? Да нет, раз уж она помолвлена с Генри. Она бы не поступилась этим ради Таффи.

— Ты?

— Даффи, это что, лесть?

Даффи ждал.

— Ты что, не помнишь, была такая старая открытка? С двадцати до тридцати — три в неделю запусти. Если есть уж тридцать лет — раз в неделю, и привет. Если больше сорока — можешь говорить «пока». Нет, надо показать тебе эту открытку.

Даффи ждал.

— Так ты не шутишь? Послушай, честное слово, если у тебя есть Белинда, тебе не нужна Анжела.

— Хорошо, — сказал Даффи. — Это пока всё, сэр, — добавил он, переходя на тон полицейского, — но не изменяйте местопребывания, не сообщив об этом нам. И сдайте на время свой паспорт.

— Браво! — сказал Вик.

— Да, раз уж мы здесь, скажи мне ещё кое-что. Почему миссис Колин — миссис?

Вик ухмыльнулся.

— Когда она только к нам поступила, у неё был ухажёр, и мы всё спрашивали её: «Когда мы уже будем называть вас „миссис“?», ну и всякие там подковырки. Она порвала с ним — почему, мы так никогда и не узнали — и мы решили, что больше не будем её так называть, но её почему-то это задело. Даже забавно. Ну вот, с тех пор она так и осталась миссис Колин.

— Понятно. И ещё одно. Тот халат, что ты мне дал. Что за орёл там нарисован?

— Это не орёл, это птица феникс.

— Опять геральдика?

— Да.

— Я эту геральдику никогда не пойму.

— Ну, феникс означает…

— Не надо, Вик. Мне не интересно.

Даффи пошёл по лужайке, завернул за угол, пересёк гравийную дорожку и направился к конюшням. Конюшни были не так богато обшиты деревом, но всё равно напоминали Даффи особняк в лондонском предместье, который могли себе позволить только очень богатые люди. Строение давало приют двум лошадям, трём автомобилям и мистеру и миссис Хардкасл. Лучшее помещение занимали лошади — и они же, вне всякого сомнения, получали максимум отпущенного Белинде тепла, но и у Хардкаслов было две комнаты внизу, две наверху и столько места для парковки, сколько их душе было угодно. Даффи ещё не видел Рона Хардкасла, исполнявшего обязанности садовника, конюха и мастера на все руки; не увидел он его и сейчас. Дверь открыла миссис Хардкасл.

— Я тут хожу, проверяю сигнализацию, и мистер Кроутер думает, не подключить ли конюшни. Вы не возражаете, если я…

— Осматривайтесь, — ответила миссис Хардкасл, — я уже уходила. Мне надо готовить обед. Мужа тоже сейчас нет. Но брать у нас всё равно нечего.

— Да, но, наверное, тут всё дело в лошадях, — Даффи почувствовал, насколько неубедительно то, что он говорит. А может быть, и нет: защитить лошадей, а не мистера и миссис Хардкасл. Да, это, пожалуй, похоже на Белинду.

К лошадям он заглядывать не стал. Лошади кусаются. У них там бывают такие укороченные дверцы, и они сидят себе тихонько среди сена и ждут, пока ты сунешь к ним свой любопытный нос. Щёлк! и носа нет, а может, и половины лица. Вместо этого Даффи заглянул в гараж; там стояли бежевый «Рейндж-Ровер», красный «Эм-Джи» и «Датсун-Черри» неопределённого оттенка, вроде фиолетового, но не фиолетового. Так он дошёл до квартирки Хардкаслов. У них тоже были такие дверцы из двух половинок, как у лошадей. Даффи откинул щеколду на нижней.

Это был чистенький маленький домик: кухня и общая комната внизу и две спальни и ванная наверху. Даффи осматривался исключительно как бывший полицейский, не получая от этого никакого особенного удовольствия. Бывает, что вам нравится рыскать по чужому жилищу — как правило, если там живут люди более состоятельные, чем вы — или менее добропорядочные. Ах, так вот на что ты тратишь все эти деньги, что получаешь за свои грязные махинации, думаете вы, держа двумя пальцами (словно лягушку) какую-нибудь уродливую гобеленовую подушечку. Но с обычными людьми, бедными людьми, людьми симпатичными вы не испытываете такого удовольствия. Заглядывать в их жизни вам так же неприятно, как если б кто-нибудь заглянул в вашу. Даффи лишь мельком глянул в спальни и пошёл вниз, а оттуда — на двор. На случай, если за ним наблюдают из дома, он отошёл на несколько шагов, затем окинул взглядом окна, крышу и кивнул. Он обогнул строение, прошёл мимо чистенького маленького огородика. За домом помещался угольный подвал, дровяной сарай и чуланчик с односкатной крышей. Даффи по инерции тронул дверцу чуланчика; она была заперта. Точно так же, по инерции, огляделся в поисках ключа. С ключами ведь всегда так: если их нет в одном очевидном месте, значит, они в другом, почти таком же очевидном. Нет под большим камнем? Переверните маленький. Или, вот как сейчас, нет под большим цветочным горшком? Загляните под маленький. Даффи поднял ржавеющий ключ и отпер дверь. Перед ним выстроился ряд вил, мотыг, лопат и бог знает каких ещё орудий садовода, но Даффи они не заинтересовали. Он подошёл к задней стенке сарайчика и стянул прикрывавшую какой-то квадратный предмет мешковину. Ну и ну. Он, конечно, ещё не был знаком с Роном Хардкаслом, и вполне могло оказаться, что сей джентльмен — знаток и тонкий ценитель вин, но на текущий момент Даффи отметил тот факт, что винный запас Рона был в два раза больше, чем у Вика — а точнее, два ящика «Виньо верде» и два ящика того самого розового шампанского, к которому был неравнодушен хозяин дома.

Даффи закрыл дверь и тут краем глаза увидел какое-то движение. Как ни в чём не бывало, положил ключ под маленький цветочный горшок, повернулся и неторопливо пошёл к огороду Хардкаслов. Маленькая тропинка шла вдоль леса и заворачивала обратно на лужайку. Он пошёл по тропинке, ступая так легко, как только мог, прислушиваясь и жалея, что в своё время не состоял в бойскаутах. Дойдя до лужайки, он, не переставая прислушиваться, сел на скамейку. Дождавшись нужного момента, произнёс:

— Джимми?

— Чёрт. Чёрт, чёрт, чёрт.

Даффи повернулся и увидел в трёх ярдах от себя распластавшегося на животе Джимми. На нём была камуфляжная куртка и сплетённая из папоротника самодельная шапочка.

— Чёрт. Как вы меня засекли?

— О, только в самом конце — вроде бы веточка хрустнула.

— А-а. Но как вы догадались, что это я?

— Ну, я подумал, что это либо вы, либо Бостонский душитель.

Джимми лежал в папоротниках и, казалось, всерьёз обдумывал эту альтернативу.

— Что ж, это не мог быть он, — сказал он наконец и, подойдя, сел на скамейку рядом с Даффи. — Чёрт, — повторил он.

— Простите, если я всё испортил.

— Нет-нет, всё по правилам. Знаете что? Давайте попробуем ещё раз.

— Может, потом, Джимми. Мне надо починить сигнализацию.

— Ах да. Вы нашли, что искали?

— Что искал?

— Да.

Лоб у Джимми был сильно скошен назад, и подбородок тоже был сильно скошен назад, но между лбом и подбородком немного выпученные глаза смотрели прямо на Даффи. А он не такой тупой, каким кажется, пронеслось в голове у Даффи.

— То, что вы искали. В сарайчике.

— Нет. Я искал дохлую собаку. Её там не было.

— Ага.

— Вы тоже его искали?

— Кого?

— Рики.

— Нет. А зачем?

Ну, — сказал Даффи, — просто я подумал, что если бы мы с вами его нашли, то могли бы как следует похоронить. А так как-то несправедливо получается: сначала убили, а потом ещё и похитили. Уверен, что Анжела бы это оценила.

— Понимаю, — проговорил Джимми, — эта работёнка по мне. В здешнем лесу не многое укроется от глаз старого Джимми. Даффи кивнул с видом конспиратора, радуясь, что Джимми так быстро заглотнул наживку. Теперь Даффи не придётся лазать по лесу в поисках свежевырытых ям, терпеть укусы насекомых и крапивные ожоги: всё это сделает за него Джимми. Может, это жизнь в доме Вика заразила его хозяйской философией: подрядчеством — никогда не выполняй работу, которую может сделать за тебя какой-нибудь лопух, и если ничего не выйдет, так ведь дураки они и на то и есть дураки, разве нет?

— Анжела, наверное, очень этим огорчена? — спросил Даффи после довольно продолжительного молчания.

— Она великолепная девушка, — сказал Джимми, — великолепная.

Было ли это ответом на его вопрос, Даффи мог только гадать.

— Вы, похоже, хм… вы, похоже, к ней… неравнодушны?

— Любил много лет, — ответил Джимми, — любил много лет. Бедняга Джимми. Ничего он не добился. Мыть её машину — больше ни на что я не гожусь. Умом не вышел. Не то, чтобы женщины против этого возражали, — задумчиво продолжал он. И не слишком красив. Не то, чтобы женщины против этого возражали. Денег нет. Не то, чтобы женщины против этого возражали. Нет перспектив. Не то, чтобы женщины против этого возражали. Вот когда и первое, и второе, и третье, и четвёртое вместе, вот тогда женщины возражают. Бедняга Джимми.

— Это тяжело, — проговорил Даффи. Интересно, включает ли мойка машины и другие обязанности. Например, мотаться в Лондон за покупками, исполняя её капризы.

— Она будет счастлива с Генри?

— Деньги есть — зачем перспективы? — с горечью произнёс Джимми.

— А что этот Генри за человек?

Джимми некоторое время обдумывал вопрос, глядя через лужайку, как сверкает в озере вода.

— Человек как человек, для тех, кому нравятся такие, как он, — сказал он наконец.

— Понятно.

Они ещё некоторое время помолчали. Потом Даффи на ум пришла ещё одна мысль.

— Вы, наверное, умеете плавать.

— Умею.

— Может, у вас найдутся трубка для подводного плавания и ласты.

— Найдутся.

Джимми посмотрел на Даффи, потом перевёл взгляд на озеро.

— Да. Хорошая мысль.

Он встал.

— Приятно было с вами потрепаться.

— Да, Джимми.

— Что?

— Только, прошу вас, держите язык за зубами.

Джимми собрался было уходить, но сейчас снова шагнул к Даффи.

— Никогда не понимал, почему люди это говорят. Язык всегда за зубами.

В этот момент гонг позвал их в столовую. Во всё время обеда Даффи чувствовал неловкость. Посматривал на Джимми и почти ожидал, что тот вот-вот сболтнёт про их намерение прочесать леса и реки в поисках трупа Рики. Поглядывал на Лукрецию и думал, насколько вообще реально произвести на неё впечатление, читая шикарные журналы для снобов. Видел, как миссис Хардкасл подносит Дамиану очередную бутылку «Виньо верде», и думал, действительно ли то, что он видел, значило то, что он думал, это значит. А когда он смотрел на принимающего бутылку Дамиана, то даже не мог сказать, что при этом чувствует. Смущение? Неодобрение? Тошноту? И что после вчерашнего ночного эпизода можно сказать о сексуальных предпочтениях Дамиана? Что это: гетеро- или гомосексуализм, похоть или пренебрежение? Может статься, ни то, ни другое, возможно это просто минутное развлечение, смысл которого в том, что секс — такая же игра, как снукер. Салли тогда была, похоже, пьяна в стельку, иначе он бы её об этом спросил.

Что бы Дамиан обо всём этом ни думал, смущения он явно не испытывал. Поймав на себе взгляд Даффи, он спокойно посмотрел на него и сказал:

— Кстати, вы не забыли, что нам сегодня с вами предстоит играть?

— Играть?

— Вы обещали мне две-три партии.

— Обещал?

— Полагаю, прошлой ночью вы за этим и ходили на цыпочках по дому в этом вашем ужасном халате. Хотели попрактиковаться перед большим испытанием.

— А халат, между прочим, мой, — сказал Вик.

— Бог ты мой, — ничуть не затуманившись, проговорил Дамиан, — и кто опять тянул Дамиана за язык. Всё, что я могу сказать, это то, что я нисколько не сомневаюсь, что на вас он сидит гораздо лучше, мой дорогой Вик.

— Вот человек, — сказал Вик, — надень ему на шею петлю, он и оттуда вывернется.

— Я бы просто хрипел, — сказал Дамиан, — хрипел и хрипел.

После обеда Даффи работал в библиотеке: устанавливал датчик давления — что ж, хоть в этой части их легенда соответствовала действительности — и тут внезапно дверь отворилась, и появилась Салли. Она не то ещё находилась под действием выпитого за обедом вина, не то уже начала принимать аперитивы, не дожидаясь времени ужина, или просто по собственной инициативе соорудила себе какой-нибудь коктейль.

— Я так и думала, что вы здесь, — сказала она, валясь на софу, — я должна извиниться, вы знаете. — Она хихикала, будто извиняться было так же забавно, как слушать остроты Дамиана. — Спустила вам шины.

— Вы?

— Ну да. Вы ж не сердитесь? Это не я придумала. Дамиан сказал, давай спустим ему шины, ты с одной стороны, я с другой, а когда я сделала на своей, взял и удрал в дом. Сказал, ему послышалось, что кто-то идёт.

— Но зачем?

— Думала, будет здорово. Вы ж не сердитесь?

Она склонила голову набок, и тяжёлые тёмные кудри упали ей на лицо. Видно было, что ей уже надоело извиняться.

— Кстати, — сказал Даффи, стараясь, чтобы его голос звучал как можно более незаинтересованно. — В следующий раз всё ж-таки снимайте туфли.

— В следующий раз? Но я больше не буду так делать. Второй раз это уже не так весело. И вы сразу поймёте, что это мы.

— Я не про фургон. Я про бильярдный стол. Шпильки портят покрытие.

Она помолчала, вспоминая предыдущую ночь так, будто это было месяц назад.

— Ах да.

Сейчас, когда она поняла, о чём речь, она снова принялась смеяться.

— В следующий раз я их сниму. Ох, эти шары были такие холодные!

— Не стоит вам этим заниматься, — сказал Даффи. Он не собирался этого говорить, хотел остаться в стороне. Это вырвалось само собой. Как бы то ни было, он и впрямь так думал.

— Делаю, что хочу, — огрызнулась она.

— Не стоит вам позволять ему делать такие вещи.

— Это типа того, что он не будет меня уважать, так, что ли?

Даффи пробормотал что-то невразумительное.

— Вы пещерный человек, знаете вы это? Пещерный человек. И с чего вы взяли, что я хочу, чтобы меня уважали?

Даффи имел в виду не совсем это, но что именно — не мог бы сказать сам.

— Это здорово, — проговорила она без всякого выражения.

Даффи подумал, что что бы он ни сказал этой девушке, большого значения это не имеет. Она, скорее всего, сразу же это забудет.

— Не следует вам столько пить.

— Это здорово, — отозвалась она.

— Это не здорово для окружающих.

— Вы первый, кому это мешает, пещерный вы человек.

— И не стоит вам принимать то, что вы принимаете.

— Это здорово, — сказала Салли. — Это здорово, это здорово, это здорово. А с вами уже не здорово. Сколько вам вообще лет?

— Достаточно, чтобы я мог быть вашим братом.

— Так нечего корчить из себя моего папашу! — выкрикнула Салли.

— Хорошо.

Салли, пошатываясь, ушла, и Даффи продолжал устанавливать датчик. Ему было не по себе. Опять то же самое. И в Браунскомб-Холле всё то же, что и на задворках Южного Лондона, где преступность выше, чем в среднем по стране. Когда появились первые тревожные сообщения о пристрастии молодёжи к парам клея, Даффи ещё служил в полиции. Ребята совали головы в полиэтиленовые пакеты и дышали растворителем. Вроде бы совершенно бессмысленное занятие. Даффи читал всё, что писали об этом в газетах. От клея болела голова, воспалялась кожа вокруг носа и рта, пропадал интерес к окружающему миру. У детей падала успеваемость, осложнялись отношения с домашними — и всё потому, что единственное, о чём они могли думать — это как бы забраться в какое-нибудь укромное место с полиэтиленовым пакетом и аэрозольным баллоном. И это было только начало. Нюхая клей, тоже можно получить передозировку. Они умирали. Десяти, двенадцати, тринадцатилетние дети умирали на улицах и всё по своей вине. Даффи не мог этого постигнуть. Можно винить родителей, можно винить учителей и торговцев, которые должны бы лучше знать, что они продают и кому, можно винить самих детей. Но кого бы вы ни винили, вы по-прежнему не понимаете.

Даффи хотел понять и однажды подошёл к ребятам в переулке, и они не убежали от него. Он не был ни учителем, ни социальным работником, а они были чересчур малы и неопытны, чтобы распознать полицейского. Он спросил у них, почему они это делают. Здорово, ответили они. Как именно здорово? Да по-разному здорово. Вот, например, здорово с самого начала гадать, ведь никогда не знаешь наверняка, что выскочит из этого мешка, когда ты нюхнёшь. И что выскакивает? Да разное, говорили они. Бывает, видишь всякое, вроде как громадные лягушки прыгают через дома, и это чудо. А то слышишь, как вокруг тебя воют ветры, но тебе не холодно, и ты видишь цвета, яркие, ослепительные краски, и тебе хорошо, да, тебе хорошо. Это здорово. И что потом? Потом уже не так хорошо. Ты вроде как опустился на землю, и тебе уже не так хорошо. Но ты знаешь, что будет следующий раз. Это здорово.

Ты не хочешь этого признавать, думал Даффи, но тебе придётся. Они делают это, потому что им от этого здорово, и не важно, происходит ли это под дождём за мусорным баком или в комфортабельной уборной — пардон, туалетной, — на границе Букенгемширского и Бедфордширского графств. Тебе кажется, что это «здорово» не стоит того, что они делают, да ты прямо-таки видишь, что оно того не стоит. Но с их точки зрения, это не так. Можно называть это наркотической зависимостью, но от правды не уйдёшь: они делают это, потому что это здорово.

— Белинда.

— Подержите-ка.

— Подержать? Её? Где?

— Ну не за хвост же, болван! Здесь.

Даффи пришлось взяться за ремешок, прикреплённый к одной из металлических штуковин — при этом руки у него оказались слишком близко от лошадиной пасти. Господи, какие они большие, эти лошади. Намного больше, чем по телевизору. Огромный выпученный глаз, чудовищной величины жила, губы как диванные подушки, оскаленные жёлтые зубы. И зачем им такие большие зубы, если они едят только траву?

— Спасибо, — сказала Белинда.

Даффи захотелось потрясти головой — вдруг у него заложило уши? Неужели она в самом деле сказала «спасибо»? Неужели он хоть раз что-то сделал правильно?

Пока он держал лошадь — вернее, пока лошадь великодушно стояла на месте и не убегала — Белинда спрыгнула на землю и теперь сняла с него бремя ответственности. Она повела лошадь в конюшню и сообщила, что пока её чистит — или моет, или что там делают с лошадьми после верховой езды — у них есть время поговорить. Даффи предусмотрительно встал у самого выхода. Ещё одной особенностью конюшен было то, что в них воняло лошадиным дерьмом.

— Как Анжела?

— Нормально.

— Как Анжела?

— Принимает слишком много антидепрессантов. Настроение меняется каждую минуту. Приходит, спит с нами чуть не каждую ночь. Вялая какая-то. Совсем забросила физические упражнения.

— Спит с вами?

— Это не то, о чём вы, извращенец, подумали. У нас в спальне есть кроватка. Она детская, но очень большая. И вот, когда ей нехорошо, она приходит к нам, нас даже не будит, а сразу забирается в неё. Утром просыпаемся — а она спит, как младенец.

— Вы думаете, она…

— Ведёт нездоровый образ жизни, как говорят доктора? Не знаю. Это уже дважды заканчивалось плохо. Она моя самая давняя подруга — то есть, моя самая давняя подруга в здешних местах — но я не знаю, что такое с ней происходит.

— Как думаете, кто пытается ей навредить?

— Понятия не имею.

— Но кто-то пытается?

— Может быть.

— Есть кто-то… ну, я не знаю, кто зол на неё?

— Ни о чём таком не слышала.

— Парень, с которым она встречалась? Которого она отшила?

Белинда перестала скрести лошадиный бок и засмеялась.

— Отшила! Сто лет не слышала это слово. Вы имеете в виду, с кем она перестала трахаться?

Ну, вообще-то, я имел в виду немножко большее.

— Отдала ему назад обручальное кольцо, ну и всё такое? — она снова засмеялась. — Нет, Анжела никого не отшивала.

— А как у неё с деньгами?

— Насколько мне известно, она до сих пор не нуждается.

— А что Генри?

До сих пор Даффи видел его лишь мельком; ему запомнился деревенский верзила с квадратным лицом и в такой одежде, в какой Даффи не захотел бы оказаться даже на смертном одре.

— Что Генри?

— Ну… хотя бы… влюблена она в него или нет?

— Надеюсь, сигнализацию вы умеете устанавливать всё-таки лучше, чем задавать вопросы. Отшила? Влюблена? Слушайте, Даффи, если ты женщина, и тебе тридцать… ну, положим, за тридцать, тут морщинка, там морщинка, а ты ещё ни разу не была обручена, а он мужчина ничего, видный, и у него есть усадьба и земли, и предки — значит, ты влюблена.

— Вот как? А что же он?

— Знаю, что у вас на уме. Козни коварной девчонки и всё такое. Что ж, могу рассказать, как это работает для мужчин. Если ты мужчина, и тебе сорок три, и ты всё ещё живёшь со своей мамашей, которая против того, чтобы остаться одной, и тебе не слишком по душе перебравшиеся в деревню аристократки, и у тебя нет друзей, которых все знают, и ты вдруг встречаешь незамужнюю аппетитную молодую женщину, которая ни за кем не замужем, у которой есть кой-какие деньги и которая не возражает против того, чтобы жить с твоей мамой, да при этом ещё умеет водить машину — вот тогда ты влюблён.

— Мне кажется, я понял, — сказал Даффи. — А потом они рожают детей и живут долго и счастливо?

— Не знаю, собираются ли они рожать детей, — сказала Белинда, — но если да, то им следует поторопиться. А счастья у них будет столько, сколько у любой другой семьи.

— В каком смысле?

— В том смысле, что никто ничего не может знать заранее. По большому счёту всё это зависит вовсе не от любви, как вы изволите выражаться, а от выдержки.

— Как трёхдневные состязания?

Белинда с удивлением воззрилась на него поверх лошадиной спины.

— Очень хорошо, Даффи. Где только вы слышали о конном троеборье?

— Видел, наверное, по телеку.

Он вспомнил большую усадьбу и множество мужчин в синих шерстяных шапочках с кисточками, и с тростями, которые раскладывались и превращались в табуреты. Повсюду стояли ленд-роверы, наездники брали барьеры и падали в яму с водой, а голос комментатора звучал так, словно его язык был обряжен в шапочку с кисточкой и подпирался тростью-табуретом.

— Между прочим, сигнализацию я установил как надо, — внезапно проговорил он. Ему не хотелось, чтобы люди зря трепали языком.

— Я знаю. Вик мне сказал.

— Тогда нечего об этом трезвонить.

— Я думала, мы решили притворяться именно так.

— По крайней мере не говорите, что с самого начала думали, что она никуда не годится.

— Хорошо.

В этот момент они услышали громкий повторяющийся шум на гравийной дорожке; это были даже не шаги, а какое-то топанье. Белинда подошла и встала у дверцы конюшни рядом с Даффи. По дорожке шёл некто в плавательном костюме, ластах и скрывающей лицо маске. Трубку для подводного плавания он нёс как офицерский жезл. Джимми. Он заметил стоящих у двери конюшни Даффи и Белинду, но не остановился, а прокричал: «Спецназ морской пехоты Её Величества! Равнение напра-во!» и энергично мотнул головой. Пройдя мимо них, он вновь устремил взгляд вперёд, и по траве, уже бесшумно, зашагал к озеру. Даффи хотел засмеяться, но Белинда оставалась серьёзной. Нет, возможно, в этом не было ничего смешного. И, возможно, бедняга Джимми это знал. Если хочешь нырнуть в озеро, не привлекая к себе внимания, как это сделать проще всего? Нырнуть на глазах у всех. Может быть, он читал рассказы о Шерлоке Холмсе.

— А Таффи?

— А что Таффи? Он гость нашего дома, — она сказала это куда более непринуждённо, чем Вик.

— Миссис Хардкасл говорит, что пропало столовое серебро.

— Даффи, запомните, первое: Таффи наш друг; второе: Таффи стал другим человеком; третье: если б он по-прежнему воровал, то его заинтересовал бы наш «Рейндж-Ровер» или сам дом, и уж никак не вилки да ложки.

— Верно.

Если только он не поменял свои привычки. А может, он просто хотел потренироваться, чтоб не потерять форму. Ну нет, это-то вряд ли.

Распрощавшись с Белиндой, Даффи подумал, что она, возможно, не так плоха, как ему представлялось, а, может быть, немножко получше. Он отправился искать Вика. Получив от него необходимые сведения, он обогнул дом, крадучись, прошёл за изгородью и медленно зашагал к лесу. Он шёл по тропинке на цыпочках, с опаской, и в каждом кустике видел прикинувшуюся безобидной травой крапиву. Он думал о Таффи. Обычный гость дома. Тихий, вежливый, немного занудный, любит поговорить о месте индивида в обществе, похож на музыканта из любительского джаз-банда. Вроде бы всё нормально — если забыть о том, что у него есть привычка пробивать людям головы увесистыми железками. Ну конечно, это-то в нём и привлекает. Даффи было хорошо известно, что завсегдатаи элитных лондонских кафе привечали крупных преступников, так почему бы поместному дворянству не привечать злодеев помельче, которые пару недель помелькали на первой странице? Выражаясь словами его хозяина, Англия стала местом, где какой-нибудь Вик мог скорешиться с каким-нибудь Дамианом, а какой-нибудь Дамиан мог поручкаться с каким-нибудь Хьюго. Так почему бы какому-нибудь Таффи не сойтись с каким-нибудь Виком, Дамианом и Хьюго? Дело тут было даже не в социальной мобильности. Преступление таило в себе чувственный соблазн. Даффи, как бывшему полицейскому, тяжко было это признавать, но это была правда. Наркотики — это здорово, а преступление — соблазнительно, как секс; не всегда, но довольно часто. Газеты то и дело пишут о набобах из Ист-Энда, купающихся в розовом шампанском в ресторанах, которые обзирает этот осёл Бейзил в журнале «Татлер». Газеты пишут — да это то и дело происходит прямо у вас на глазах — как бывшие бандиты (особенно если они настоящие бандиты, которых в прошлом боялись, как огня) притягивают девчонок, как магнит металлические опилки. Даффи считал, что это несправедливо. Почему девочки не западают на копперов?

Ничего себе он проводит Банковский Выходной. Тропинка внезапно пошла вверх, а заросли папоротника стали гуще. Вик сказал, что где-то возле тропы должен расти бук, и на нём будет зарубка, и вот от этого-то дерева будет начинаться маленькая тропинка, которую так просто и не приметишь. Ну и что? Что это, бук? И что значит «зарубка»? И где здесь тропинка? И почему только он не был в бойскаутах? Нет, надо ему к концу недели выучить какие-нибудь снобские узлы и потренироваться разжигать костёр трением друг о дружку двух девочек-скаутов.

Похоже, вот оно. Вик сказал, надо немного пройти, а потом оглянуться, иначе ни за что не заметишь. Да, так оно и есть. Даже Даффи мог оценить то, как хорошо — хоть и всего в десяти минутах ходьбы от дома — укрыт лагерь Джимми. Листья под ногами были как шикарный ковёр, и он ступал по ним с осторожностью. В памяти всплыла сцена из детской книжки, а может, из кинофильма про краснокожих, либо про африканцев: ты идёшь, идёшь, внезапно земля уходит из-под ног, ты проваливаешься, и на десятифутовой глубине в зад тебе вонзается заострённый кол. Ты торчишь там как цыплёнок на вертеле и ждёшь, пока появятся туземцы, снимут наваленные сверху ветки и листья и зажарят тебя на обед. Даффи! Даффи! Это уж ты загнул! И всё же, по пути к лагерю Джимми, он почти всерьёз подумывал найти длинную палку и пробовать, надёжна ли пружинящая под ним листва.

Это был, в общем-то, не лагерь, а, скорее, шалашик, из тех, откуда натуралист наблюдает за жизнью зверей и птиц, а в фильмах про войну ночует какой-нибудь чересчур чистоплотный солдат. В небольшом овражке были воткнуты колышки, и на них был натянут брезент, а сверху навален папоротник и прочая лесная дребедень. Шалашик не производил впечатления тайника — перед входом даже чернело кострище — но было понятно, что при желании его можно замаскировать по-настоящему. Даффи осторожно спустился по склону, чтобы посмотреть на шалаш поближе.

Весь лагерь оказался восьми футов длиной и состоял из двух «комнат». Перегородки между ними, конечно, не было, а просто было понятно, что шесть футов — это спальня, а остальные два — кухня и ванная. На одном конце стояла скатанная в рулон, завёрнутая в полиэтилен и поставленная на попа постель, на другом — примус, квадратные зелёные жестянки и зеркальце. Он заглянул в жестянки: бритвенные принадлежности, консервы, вяленое мясо в станиоли, столовые приборы. Не те, однако, что украли в Браунскомб-Холле, а только походный раскладной набор — ложка-вилка-нож и посередине штопор.

Возле постели тоже были зелёные жестянки. «Чтение на ночь» — мысленно сострил Даффи. В одной была небольшая парафиновая лампа, в другой — большая банка с парафином и склянка с метиловым спиртом; ещё в одной лежали три завёрнутых в полиэтилен экземпляра «Плейбоя». Даффи взглянул на дату: изданию было несколько лет. Открыв четвёртую коробку, он хотел тут же положить её на место: зачем совать нос в чужие дела? Но ведь никогда заранее не знаешь, что может понадобиться в будущем. Сверху лежала фотография маленького мальчика с едва намеченным подбородком; он был одет в какую-то форму — вероятно, «Мальчишеской бригады». Следующее фото доказывало, что и спустя пятнадцать — двадцать лет ребёнок не изменил своих пристрастий: теперь на нём уже была взрослая военная форма, из тех, что носят новобранцы. Следующий снимок явно был сделан давно: чья-то свадьба, улыбающаяся невеста, неулыбающийся жених; судя по отворотам пиджака жениха и причёскам, фото было сделано сразу после войны. Возможно, это были родители Джимми. Девушку со следующей фотографии Даффи узнал без труда: Анжела; глаза большущие, смотрит куда-то вдаль, а скулы слегка отретушированы. Явно сделано на заказ. Даффи перевернул карточку, но фотограф не потрудился поставить дату. Потом шла газетная подшивка, которая поставила Даффи в тупик, пока он не прочитал заголовок. Это была статья из местной «Хроники событий» о помолвке Генри и Анжелы. Он не понял этого сразу, потому что лист был испещрён дырочками с обгорелыми краями. Такие дырочки получаются от сигаретного окурка поздно вечером, когда у тебя нет на ночь ничего, кроме экземпляра «Плейбоя» четырёхлетней давности. Даффи повнимательней пригляделся к изуродованной фотографии и нашёл лишний повод для беспокойства: окурком было истыкано не только лицо Генри, но и лицо Анжелы.

Когда он выбрался из леса — чудесным образом избежав медвежьих ям, ядовитых пауков и кровожадных индейцев — он направился к озеру и жестом подозвал к берегу Джимми. Тот вылез из озера — с гидрокостюма ручьями стекала вода — и задрал на лоб маску; так, с закатанной в резину головой, он выглядел несколько привлекательней.

— Ну, что с Рики?

Джимми помотал головой.

— Ничего.

— Ну и насобачился прятаться, — сказал Даффи.

— Полагаю, это не смешно, — Джимми натянул маску, прикрепил трубку, повернулся и снова полез в озеро.

— Может, и не смешно, — пробормотал Даффи.

Он лежал на кровати в ожидании обеда и просматривал светские страницы «Татлера». Венчается мисс Оливия Мордовороттер и достопочтенный сэр Перегин Нахерселл, пара вступит во владение родовым имением «Ласковый Мерин», где он будет проживать унаследованное добро, а она нарожает кучу детей, пригодных только для супер-пупер школ. Даффи вяло подумал о шуточке, которую подкинул Белинде, о том, что брак — это как конное троеборье. Может статься, что так оно и есть. Начинается с того, что лошадей принаряжают — подают, так сказать, товар лицом. Как это у них называется? Ах да, манежная езда. Ходят по кругу, высоко выбрасывают ноги, такие свежие, такие лоснящиеся, выписывают замысловатые фигуры — и всё так аккуратненько-аккуратненько. Это и есть ухаживание. Затем следует главное: полевые испытания. Скачки по пересечённой местности. Преодоление препятствий. О внешнем виде никто уже и не думает — надо просто бежать, или скакать, как они говорят, галопом, и сначала всё по ровному месту, и это очень легко и весело; вот только очень скоро начинаются эти так называемые препятствия, и надо их преодолевать, а они порой бывают очень сложные, а у ям с водой края такие глинистые, скользкие, и иногда так и хочется сбросить с себя надоевшего седока. И она, такая пересечённая местность, всё тянется и тянется. Но вот, наконец, она закончилась, вас уводят домой, в стойло, и дают овса, и говорят, что вы молодчина — а может, и не молодчина, а просто выполнили свой долг. На следующий день вы пытаетесь прийти в себя, а за вами опять приходят и заставляют прыгать через барьеры — невзирая даже на то, что у вас, может быть, уже подгибаются ноги. И вот вы прыгаете и прыгаете, и теряете очки. Всегда только теряете.

Похоже ли это на супружескую жизнь? Со стороны кажется, что да. Даффи никогда не был женат, его не прельщали трёхдневные состязания. И, конечно, его гомосексуальные пристрастия шансы на женитьбу не увеличивали. Или не совсем гомосексуальные, но уж точно неопределённые. Был ли он когда-нибудь влюблён? Он не был в этом уверен. А если не был уверен, значит, и не был влюблён, верно? Он припомнил свои ощущения, когда он только начал встречаться с Кэрол. Он тогда чувствовал, что только-только начал понимать жизнь, и ещё что теперь у него всегда есть что-нибудь на ужин. Была ли это любовь? Или вы называете это чувство любовью потому, что это самое прекрасное, что вы способны испытать? Возможно, Белинда правильно сделала, что посмеялась над ним. Люди женятся не из-за любви, а потому, что хотят препоручить себя кому-то ещё, потому что находится кто-то, кто согласен разделить с ними их жизнь, и ещё потому, что если они этого не сделают, им незачем будет продолжать жить. Возможно, ему надо позвонить Кэрол.

Но он не позвонил Кэрол — он перелистнул несколько страниц «Татлера» и нашёл страницу с заметками о ресторанах. Ну, и что наш ослина Бейзил накропал в этом месяце? Даффи читал страничку со всё возрастающим недоверием. И это называется работа? Ходишь во всякие места для недоумков — вот как в этом случае в один из рыбных ресторанов в Челси — от души и от пуза там наедаешься, таскаешь с собой свою Леди Ослицу, переписываешь в блокнотик меню, добавляешь пару-тройку шуточек, притворяешься, будто их в процессе поглощения очередного рыбного деликатеса выдала твоя дражайшая супруга, и идешь в следующий ресторан. А цены-то, цены. За те деньги, что стоила в Челси одна несчастная рыбная закуска, у Сэма Вичи можно было получить семь добротных обедов.

Он бросил журнал на пол и отправился в ближайшую туалетную, а оттуда — вниз по лестнице, в общую комнату. Лукреция полулежала на софе в своей излюбленной позе; белокурые волосы каскадом ниспадали с бокового валика, тут же, под рукой, сигарета и разбавленный виски. При виде Даффи она равнодушно кивнула. Он присел на стоящий напротив стул и с удивлением обнаружил, что прочищает горло. С не меньшим удивлением он услышал последовавшие за этим собственные слова.

— Мне кажется, что в «Пуазон д’Ор» очень хороший соус.

— Что?

— Мне кажется, что в «Пуазон д’Ор» очень хороший соус.

— Что-что?

— Соус. Они ещё добавляют туда шафран (так ли он понял?). Это очень мило.

— Где это?

— В «Пуазон д’Ор».

— Всё, — резко проговорила Лукреция, — повторяйте-ка за мной. Пу-ас-сон. Пуассон.

Каждый раз, как она это говорила, губы у неё расходились, а потом сходились вновь и так, что это было очень, очень мило.

— Пуазон.

— Пуассон. Пу-ас-сон.

— Пуазон.

Лукреция наградила его одной из тех полуулыбок, что рождали желание увидеть, как она улыбается по-настоящему.

— Обещайте мне кое-что. Никогда не заказывайте во французском ресторане рыбу, идёт?

— Обещаю, — он взглянул на неё, — а что не так?

— Вы забавный, знаете вы это? Вы забавный.

Интересно, было ли это в её устах похвалой. Так или иначе, Даффи вдруг почувствовал себя с ней посвободнее. Он уже собирался вежливенько перевести разговор на более общие темы — вроде того, любит ли она лошадей, и каталась ли когда-нибудь в фургоне модели «Шерпа» — когда за дверью послышался шум. В комнату вбежал Джимми; с волос у него капала вода, но гидрокостюм, к счастью, он уже снял. Он встал между ними, спиной к Лукреции, и принялся яростно подмигивать Даффи.

Даффи довольно долго смотрел на его энергичное кривлянье, прежде чем до него дошёл его смысл.

— Ох, э… простите, Лукреция.

Она отпустила его одним взмахом руки.

Восторженный Джимми повёл его за дом и к росшим возле озера кустам. Там, под брошенными в беспорядке гидрокостюмом и ластами, лежал синий пластиковый пакет, в каких носят грязное бельё. Из пакета торчал хвост. Ручки пакета были связаны.

— Пришлось перерезáть верёвку, — сказал Джимми. — Камень привязывали или что ещё. Хотел поднять и груз, но не сумел.

— Прекрасная работа, — сказал Даффи и похлопал Джимми по плечу. Ни фраза, ни жест, не были в натуре Даффи, но он считал, что должен говорить с Джимми его языком. Ныряльщик так и просиял и принялся пространно описывать, как он разделил озеро на сектора, как поставил на берегу метки и передвигал их всякий раз, как заканчивал с очередным сектором. Даффи дал ему закончить и повторил:

— Прекрасная работа.

— Энжи будет довольна, правда?

— Вне всякого сомнения, Джимми. Но мы, наверное, скажем ей об этом попозже.

— Ох.

Лицо у Джимми так и опало; при таком рельефе это было не удивительно.

— Видите ли, у меня есть мысль.

— Вот как, — казалось, Джимми загорелся идеей Даффи прежде, чем тот успел ему её объяснить, словно любой, у кого была мысль, автоматически заслуживал уважения и подчинения.

— Дело в том, что Рики бросили в озеро потому, что не хотели, чтобы Анжела его похоронила. А может, они не хотели, чтобы мы как следует рассмотрели его труп. И кто бы это ни сделал, он тут, рядом с нами. Значит, если мы сейчас всем об этом расскажем, то же самое может случиться снова. Рики опять исчезнет, на этот раз — навсегда…

Джимми медленно кивал головой.

— И что же?

— Думаю, надо спрятать его в безопасное место. Пока мы не придумаем, что нам делать дальше, — Даффи уже давно придумал, что делать дальше.

— И где это безопасное место?

— Ну, например, мой фургон.

— А он надёжный?

— Ну, у него же это на боках написано.

— А там установлена сигнализация?

— Что нет, то нет.

— Что ж, ладно. Оставляю это на ваше усмотрение.

Джимми поднял гидрокостюм и ласты. Даффи ещё раз потрепал, в качестве похвалы, его плечо и пошёл к дому. Обойдя его украдкой, он направился к каменным шарам, на которых сидела саламандра, и положил Рики в придорожную канавку. Затем он рысцой побежал обратно к дому, залез в фургон и съехал по подъездной дорожке. Через десять минут — больше и не понадобилось — он вернулся. Рики был надёжно спрятан, но не в его фургоне.

К тому времени, как он возвратился, уже ударили в гонг, и все поспешили занять свои места за монастырским столом.

— Ну как вы, практиковались? — спросил его Дамиан.

— Что?

— Набивали руку на симпатичных комбинациях в ожидании нашего ночного действа?

— Нет, я проверял фургон.

— Знаете, — заговорил Дамиан, — как-то особенно умело обращаясь ко всем сидящим за столом и при этом совершенно игнорируя присутствие Даффи, — меня всегда удивляло, почему это низшие классы так рвутся поиграть в снукер.

— Ну и почему? — спросил Вик.

Он словно чувствовал, когда красноречие Дамиана надо было поддержать лежащим на поверхности вопросом.

— Хороший вопрос. Потому что это игра для избранных. Я имею в виду, что в ней все шары имеют свою стоимость. Чёрный всегда стоит семь, розовый — шесть, а бедненькие красные шарики — всего одно очко. Вот так и одни люди богаче других не просто на какой-то срок, а вообще богаче. Держу пари, что в России, — с нажимом произнёс он, — все шары были бы красные и все стоили бы по одному очку. Вам, Даффи, это, вероятно, понравилось бы больше?

— Это было бы не так интересно, — ответил Даффи. Не позволяй ему выводить тебя из равновесия, думал он, ни здесь, ни во время игры.

— Но это было бы так демократично, разве нет?

— Не думаю, что для игры это имеет значение, — сказал Даффи.

— Он не собирается выпячивать своё «я», — вставила Лукреция.

— Может, для тебя это имеет значение, милочка, но не для меня, — отозвался Дамиан.

Салли прыснула со смеху, Джимми остался невозмутим.

На ужине в этот вечер присутствовал Генри, и Даффи наконец-то смог его хорошенько рассмотреть. Это был крупный, плотный мужчина, с квадратной головой и большими красными руками; уголки рта у него были опущены вниз. Когда к нему обращались, он смотрел прямо на вас, но мыслями, казалось, был и здесь, и где-то в другом месте. На нём была фермерская куртка в такую крупную клетку, что даже самым близоруким игрокам в крестики-нолики не составило бы труда попасть куда надо; из нагрудного кармана обильно выбивались складки жёлтого шелкового носового платка; тот же галстук-бабочка в крупный горох по-прежнему дисгармонировал с той же рубашкой из тонкой шерсти. Разговаривал он мало, даже с Анжелой, хотя когда она к нему обращалась, он поворачивался к ней, и лицо у него освещалось мягкой улыбкой. Даффи решил, что он как раз из тех, кто обычно достаётся «зелёным сапожкам»; неудивительно, что Анжела показалась ему женщиной совершенно необычной. Что касается Анжелы, то на неё его присутствие действовало успокаивающе; она не была ни взвинчена, ни апатична — вполне нормальная женщина, какою, может быть, она в действительности и была.

Время от времени, словно пытаясь вовлечь его в разговор, Дамиан обращался к Генри с неожиданным вопросом. «Ну что, окропили уже своих овечек, Генри?» — весело бросал он ему; «Вы про дезинфекцию? Сейчас не сезон. Овец купают…» — но прежде, чем он успевал объяснить Дамиану, когда в действительности купают овец, как его собеседник уже спрашивал «Так вы тогда, наверное, настреляли много фазанов?» И не давая Генри договорить, что нет, вообще нисколько не настрелял, Дамиан перескакивал на другую тему.

Даффи подумал, что это чуточку несправедливо, и в какой-то момент, повернувшись к Генри, выдал лучшее, на что был способен.

— А у вас большая ферма, Генри?

Но тому не дали возможности ответить.

— Надо спрашивать, «сколько у вас акров, Генри?» — раздался голос Дамиана, — но всё равно это настоящее занудство, потому что все, кроме вас, уже знают ответ, так что лучше проглотите пока что свой вопрос и дождитесь, пока вы с Генри останетесь вдвоём. Я имею все основания полагать, что застольная беседа должна вестись между возможно большим числом присутствующих.

— Вы всегда такой? — спросил Даффи.

— Какой «такой»? Какой «такой»? — наседал Дамиан.

— Вы всегда такой пустомеля?

— А-а-а, — застонал Дамиан, — прямо кинжал в спину. Насквозь пронзили. Ах, какое словцо, какое милое словцо.

— Уймитесь, ребятки, — проговорил Вик.

После ужина Дамиан попытался зазвать всех смотреть финал Браунскомб-Холла по игре в снукер, но его насмешливый гипер-энтузиазм («Подваливайте, девочки, посмотрите, как катаются шарики») только отпугнул потенциальных зрителей. Вик и Белинда пошли спать, то же самое сделала и Анжела; Таффи отправился смотреть телепередачу, ведущая которой, женщина-раввин, должна была выяснять, имеет ли человек врождённую склонность ко злу. Лукреция ушла, не дав никаких разъяснений. Даффи был этим слегка разочарован. Но, может быть, когда она в следующий раз будет в городе, то посмотрит, как он защищает ворота «Упрямцев»; может статься, ей нравится футбол.

В результате лишь Генри и Салли, сидя на разных концах обтянутой розовым ситцем софы, видели, как разбивает Даффи — на этот раз без всяких примочек, простой удар с отскоком от правого борта. Так начался финал Браунскомб-Холла по снукеру в пяти партиях. Дамиан предложил сделать какую-никакую ставку, но Даффи ответил: «Думаю, полученного от выигрыша удовлетворения будет вполне достаточно». Когда Дамиан принялся болтать с Салли, Даффи высказался в том духе, что разговор сейчас уместен лишь об игре, а уж никак не о том, во вторник или в среду состоится приём у Петронеллы Дрим-пим-пимс. Когда Дамиан оставил на бортике кусочек голубого мела, Даффи указал ему на это как на нарушение этикета и попросил убрать мелок перед его, Даффи, ударом. Сам Даффи играл очень хладнокровно и очень осторожно, подозревая, что Дамиан из тех, кто, оказавшись в руках полицейского с дубинкой, способен сам себе нанести телесные повреждения.

Салли ушла спать — по крайней мере, так она сказала, хотя ей, возможно, просто захотелось выпить — когда Дамиан вёл по партиям два-один. Несмотря на то, что Анжела вот уже полтора часа лежала у себя в постели совершенно одна, Генри остался непоколебимо сидеть на розовом ситце. В четвёртой партии Даффи отыгрался с помощью нескольких хитрых «замазок», но как всегда проиграл в пятой. Под конец ему, чтобы выиграть, нужны были синий, розовый и чёрный, и его попытка аккуратно ударить по синему привела к тому, что биток мягко плюхнулся в среднюю лузу. «Партия», — закричал Дамиан. Даффи положил кий, признавая своё поражение. «Я просто не могу не рассказать об этом Салли, — сказал Дамиан, — вы уж простите мне маленькое злорадство».

За всё время игры, Генри не проронил ни слова. По выражению его лица нельзя было сказать, следит ли он за тем, что происходит на столе, или нет. Теперь же он поднялся, взял из стойки самый длинный кий, вернул на стол биток и сказал: «Думаю, вы слишком торопитесь с ударом». Он изобразил нервическое подергивание головой, которое, как знал за собой Даффи, слишком часто сопровождало его прицеливание, и дважды продемонстрировал один и тот же удар: один раз он мотнул головой, как это делал Даффи, и шар ударился о борт в нескольких сантиметрах от лузы, в другой раз он действовал совершенно спокойно, и шар упал в лузу, не коснувшись бортов. Затем он сыграл дальний и трудный розовый и, послав чёрный через весь стол, довершил дело.

— Вы замечательно играете, — сказал Даффи, — наверное, много тренировались.

— Это благодаря бильярду. Играл в бильярд с папой, ещё когда был совсем мальчишкой. В снукер-то я почти не играл. Папа считал снукер игрой для дегенератов.

— Это оттого, что в неё играют в основном паршивцы из молодых, — предположил Даффи.

— Да нет, не из-за этого. Скорей потому, что в снукере сама игра решает, сколько ей продолжаться. Папа считал бильярд игрой для джентльменов, потому что там игроки сами решали, сколько будут играть. Бильярд — игра более тонкая.

— А что ещё, кроме того, чтоб не дёргать головой? — спросил Даффи.

— Мне кажется, вы слишком далеко оттягиваете кий. С маленькими людьми часто так. И получается, что предплечье не в вертикальном положении.

— А ещё?

— Вам надо больше бороться за первую партию. Она закладывает основу.

— Я знаю. Я боролся.

— Что ж, тогда ладно.

Они присели на софу. Даффи всё ещё думал над тем, почему же Генри не идёт наверх. Сейчас уже, наверное, половина двенадцатого.

— Как Анжела?

— Нормально.

Почему они все говорят ему, что с ней всё нормально? Что они, держат его за болвана? Или просто дают понять, чтоб он не лез не в своё дело?

— То, что случилось с Рики, наверное, очень её расстроило?

— Рики был очень милый пёс, — сказал Генри, уходя от прямого ответа.

— Он был ваш или Анжелы? А может, ваш общий?

— Нет, это была её собака. Можно сказать, что он был общий. Его тут все любили. Салли тоже очень его любила.

— Салли?

— Да. Она гуляла с ним столько же, сколько Энжи. А может, и чаще.

— Дамиан?

— Не представляю Дамиана гуляющим с собакой.

— Да, и я тоже.

Наступило молчание. Вечер подходил к концу.

— Ну, — проговорил Даффи, — стараясь придать своему голосу интонацию приятеля на мальчишнике, — пара недель, и прощай холостяцкое житьё. Ждёте, наверное, не дождётесь?

Даффи думал было развить свою новую теорию о браке как о трёхдневных состязаниях, но решил, что это может быть неуместно, да и, в любом случае, слишком много на это уйдёт времени.

Некоторое время Генри никак на сказанное Даффи не реагировал, затем чуть улыбнулся и встал.

— Пора. Мама ждёт.

Он без всякой видимой причины похлопал Даффи по плечу, потом потряс его руку, всё время при этом улыбаясь. И через минуту Даффи был в бильярдной один; он отрабатывал удары и размышлял о том, что, должно быть, нет ничего ненормального в том, что Генри поехал домой к мамочке вместо того, чтобы остаться ночевать со своей девушкой.

На следующее утро за завтраком Даффи сказал, что они с Виком решили, что он должен поехать в Лондон за оборудованием для установки сигнализации, каковое не могло быть найдено на границе Букингемширского и Бедфордширского графств. Возможно, он вернётся к вечеру, а может, и нет. Единственное, в чём он был уверен, когда шёл по гравийной дорожке, это в том, что ему надо привезти с собой халат. Не то, чтобы его беспокоило, что думает об этом Дамиан. На самом деле, будь у него побольше здравого смысла, он бы и вовсе забыл о Дамиане. Три-два. Чёрт. Если б он не пытался из чистого бахвальства достать тот красный в заключительной партии и не дал этому Вихлястому Носу сходу набрать двадцать два очка… Может, ему стоит потренироваться. Это мысль. В их квартале наверняка есть какой-нибудь живчик, ничего, если Даффи и проиграет.

Он неторопливо обошёл свой фургон, внимательно его осмотрел. По крайней мере, Салли прошлым вечером ушла пораньше не для того, чтобы проколоть ему и оставшиеся шины. Он проверил, целы ли замки на задних дверцах, не пытались ли их взломать какой-нибудь железякой. Нет, всё, вроде, как обычно, ничего не испорчено. По крайней мере, это доказывает, что Джимми никому не проболтался о своей находке. Мотор завёлся со второго раза, Даффи выехал за ворота и перевёл дух, Опустить бы сейчас стекло, выругаться как следует, послушать по радио какой-нибудь бодренький мотивчик, остановиться у придорожной кафешки и поесть настоящей пищи, от которой осёл Бейзил проблевался бы прямо на свою ослицу.

Но сначала надо забрать Рики. Через несколько минут езды, к востоку от Браунскомб-Холла он свернул на уединённую просёлочную дорогу, на которой со вчерашнего вечера сохранились следы его шин. Синий пластик бросался в глаза, поэтому он навалил сверху ветки и папоротник. Такая блестящая маскировка, что он сам едва не проехал мимо. Продолжай в том же духе, Даффи, и значок юного следопыта не заставит себя ждать. Он взял пакет и положил его в фургон. Рики уже начинал попахивать, шерсть кое-где на хвосте повылезла. Даффи подумал, что лучше бы ему поскорей прихватить где-нибудь гамбургер с двойной порцией лука, чтобы перебить неприятный запах.

Вернувшись к себе, он сделал несколько телефонных звонков. Обращаться было, в общем-то, не к кому — «Жёлтые страницы» тут ничем помочь не могли — но в памяти всплыл образ из прошлого, образ эксперта по судебной медицине, который, бывало, никогда не отказывался от дополнительного заработка. Захватив с собой пакет, Даффи поехал в Кенсингтон, к Музею Естественной Истории. Джима Прингла он узнал сразу, хотя тот облезал почти так же быстро, как Рики.

— Извини, что такой запах, — сказал Даффи.

— Купи себе, что ли, мятных леденцов. Иначе люди от тебя отвернутся.

— Замётано.

С Джимом всегда так. Не думает, что он говорит, кому и зачем. Скорее всего он поэтому и не получил до сих пор повышения, которое заслужил. По-прежнему выполняет за кого-то грязную работу, хоть прошло столько лет.

Даффи объяснил, что ему нужно, попросил Джимми не производить слишком кардинальных действий — вдруг Рики придётся вернуть скорбящей вдове — и оставил ему несколько телефонных номеров. Когда он уже собрался уходить, Джим спросил:

— Набить его тебе?

— Что?

— Набить. Сделать чучело, установить на дощечку. Для тебя всё пойдёт за одну цену. Раз уж ты всё равно хочешь, чтобы я его распотрошил…

— Джим, я потом с тобой свяжусь, хорошо?

— Если б сказал сразу, вышло бы дешевле.

Вернувшись домой, он открыл холодильник: посмотреть, ела ли Кэрол рыбу под низкокалорийным соусом. Нет. Значит, она ела пиццу. Тоже нет. Так что же она тогда ела? Где? И с кем? Она опять встречается с этим Робертом Редфордом и с Полом Ньюменом, и со Стивом Маккуином. Да нет, Стив Маккуин умер, она бы не пошла в «Пуазон д’Ор» со Стивом Маккуином. Даффи почувствовал, что у него вновь начинается приступ паранойи. Ведь если у него есть права, то и у неё должны быть права… Верно, верно. И если это ничего для тебя не значит и не затрагивает ваши с ней отношения, то и для неё, должно быть, то же самое… Верно, верно. Мне просто хочется знать, почему она не ела рыбу под низкокалорийным соусом.

— Ты не ела рыбу, — сказал он довольно резко, когда пришла Кэрол.

— Встречалась, наверное, с Полом Ньюменом, так?

— Почему ты не ела рыбу?

Кэрол устала. Это был долгий и нелёгкий день, да ещё тот пьянчужка — люди думают, что нельзя так надраться днём, как с вечера, и что дневные пьянчужки не такие драчливые. Но это была неправда, и сегодня ей пришлось вызывать по рации подмогу. Не нравилась ей такая работа, особенно на запружённой народом улице. Она скинула туфли и упала на диван.

— Ты сам предложил правила, Даффи, — вот и всё, что она на это сказала. — А поцеловать?

Конечно, поцеловать. И это и вправду были его правила. Но, может быть, им стоит снова всё обсудить. Они уже несколько лет всё не обсуждали. Тогда они так и порешили. Было время, когда были и объяснения, и откровения, и «нет, давай сначала ты» — но это не работало. И они обсудили правила. И главным правилом было: больше никаких обсуждений. Может, тогда оно работало лучше? Даффи ещё раз поцеловал Кэрол, и она зевнула, но вежливо, и он пошёл доставать из холодильника и ставить в микроволновку цыплёнка по-киевски.

— Ну, как там поживает старина Вик?

— Поживает что надо. Как сыр в масле. Не знаю, откуда у него деньги берутся.

— Никто не знает. А что маленькая мисс Сиськи?

— Белинда. Очень располнела. И жутко обиделась бы, если б ты ей об этом сказала. Можно сказать, что у неё сзади теперь то же, что и спереди.

Кэрол засмеялась.

— Ты, небось, придумал это по дороге домой?

Так оно и было.

— Ты слишком хорошо меня знаешь, — сказал он.

— Это вовсе не плохо, знать тебя слишком хорошо, Даффи.

Он посмотрел на тарелку и принялся за ужин. Вкус показался ему каким-то странным.

— Тебе не кажется, что соус вроде как пресноват?

— Что-что?

— Тебе не кажется, что соус пресноват?

На этот раз Кэрол действительно засмеялась. Куда громче, чем над его шуткой. Встала, пошла к холодильнику и вернулась с бутылкой кетчупа.

— На вот, добавь красненького, вкус будет другой.

— Ты когда-нибудь хотела пойти в по-настоящему дорогой ресторан?

— Если б ты меня позвал, я бы пошла.

— В Челси много рыбных ресторанов.

— Даффи, думаю, ты слишком много общался с великосветскими шалопаями.

Он хмыкнул.

— Скорее уж просто с шалопаями. Разношёрстная публика, правда. Вообще, всё это дело — как спутанный клубок. Тут и дохлые собаки, и украденные ложки, и шантаж, который все отрицают, и наркотики, которые никто не замечает. Моя главная работа — проследить, чтобы кое-кто вышел замуж.

— А кто-то не хочет замуж?

— Хочет.

— Тогда в чём проблема? Нет денег на обручальное кольцо?

— Да нет… Нет.

Вот ещё одно правило. Стараться не говорить дома о работе. Кэрол всегда особенно тщательно придерживалась этого правила, у Даффи это получалось не так хорошо.

— Проиграл вчера в снукер. Три-два. На синем шаре. У меня так выходит, что я дёргаю головой…

Кэрол улыбнулась, но Даффи не заметил. Она не спрашивала, и даже не заинтересовалась, но он подробно описал ей каждую партию, ключевые удары, стиль игры партнёра, и пытался понять, где и что он сделал не так. Один раз она негромко проговорила: «Похоже, ты заслуживал победы», — но он не заметил иронии, и снова, и снова дотошно объяснял, как это всё происходило.

Он собрал сумку, дважды перепроверив, положил ли он свой махровый халат, длиной намного ниже колена, и поставил её возле двери. Как оказалось, это было разумное решение.

Легли они рано. Кэрол была вымотана стычкой с пьяницей, а Даффи — детальнейшим описанием своего поединка с Дамианом. Она лежала отвернувшись от него, на подушке чернела копна кудрей, еле видимая в просачивающемся сквозь занавески оранжевом свете уличных фонарей. Даффи опёрся на локоть и, улыбаясь, смотрел на неё в темноте. И тут раздался звонок.

— Немедленно привози сюда свою задницу, Даффи.

Это был Вик.

— Что случилось?

— Анжела пропала.

Когда ему больше нравится ездить по автостраде М1 — днём или ночью? Это было то же самое, как если бы он спросил Кэрол, что ей больше по душе: связаться с агрессивно настроенным алкоголиком на большой улице, где полным-полно вышедшего за покупками народу, или в уединённом переулке, освещённом лишь тусклым грязновато-жёлтым светом натриевого фонаря. Тут нечего и спрашивать… Даффи влился в поток участников этих безумных гонок на выживание, мчавшихся так же быстро и так же впритирку друг к другу, как и днём, и при этом зевавших, ронявших головы на рулевое колесо и встряхивавшихся, чтобы проснуться, а из радиоприёмника лился голос диск-жокея, обволакивающий мозги как молочное желе. Даффи всё так же строго придерживался твёрдых пятидесяти пяти миль в час, но на этот раз его выдавили на левую медленную полосу, а это что-нибудь да значило.

Когда Даффи подъехал, Вик стоял на крыльце.

— Где ты был? — проворчал он и устало добавил. — Посмотри, во что ты превратил мой гравий.

— Вы нашли её?

— Нет.

— Когда она ушла?

— Не знаю.

— В каком смысле «не знаешь»?

— Мы не знаем, когда она ушла. Никто не видел, как она уходила.

— А когда ты её вообще в последний раз видел?

— За обедом.

— А когда выяснилось, что её нет?

— За ужином.

— Вы кому-нибудь звонили?

— Только Генри. Узнавали, там она, или нет. Её там не было. Он сейчас здесь.

— Кто последним видел её?

— Да все. За обедом.

— Вызвали копперов?

— Ты же меня знаешь.

— Ладно, тогда мы обыщем дом.

— Мы его уже обыскали.

— А мы ещё раз обыщем.

Салли, Дамиан и Белинда остались на кухне пить неразбавленный виски, а Вик, Генри, Джимми, Таффи и Лукреция отправились на поиски. Начали с винного погреба несостоявшегося лорд-мэра. Они заглядывали во все места, где могла поместиться Анжела, потом принялись заглядывать во все места, где могло поместиться пол-Анжелы. Возглавил отряд Даффи; вместе они поднимали диваны, переворачивали кровати, лезли чуть не к потолку, чтобы заглянуть на шкафы, отодвигали громадные пылесосы и даже — глуповато, но вполне логично — открывали дверку больших напольных часов. К четырём утра было установлено, что Анжелы в доме нет — если, конечно, она от них не прячется. Все прочие решили, что на сегодня уже хватит, но Даффи настоял, чтобы они проверили и надворные постройки. С одной стороны, это всё равно надо было сделать — и чем скорее, тем лучше; с другой — Даффи в процессе поиска чувствовал себя профессионалом среди дилетантов, и это, в присутствии Лукреции, было ему, пожалуй, что приятно.

Они отогнали лошадей к стенке и обыскали их стойла. Они осмотрели гараж и заглянули в багажник каждой машины. Они разбудили стуком мистера и миссис Хардкасл, которые, впрочем, всё равно уже не спали, и с извинениями прочесали их домик. В неверном свете карманных фонариков они осмотрели угольный подвал и дровяной сарай и, наконец, добрались до садового сарайчика.

— Тут открыто? — довольно резко спросил Даффи. Он так и не рассказал Вику, что Рон Хардкасл имеет те же самые пристрастия в выпивке, что и его патрон, и не был уверен, что сейчас подходящее для этого время, но выбирать не приходилось.

— Ключ под цветочным горшком, — сказал Рон. — Нет, под маленьким.

Даффи открыл сарайчик и посветил туда фонариком. Те же вилы и заступы и та же мешковина на квадратном предмете. Вик стоял у него за спиной, когда он стягивал мешковину. Под ней оказалось шесть аккуратно поставленных друг на друга реечных ящиков со свежесорванными яблоками.

Без четверти пять небо начало светлеть, а они так и не нашли никаких следов Анжелы. Идя к дому по гравийной дорожке, Даффи сказал Вику:

— Зови копперов.

— Похоже, другого выхода нет, — отозвался Вик.

Все собрались на кухне, где Салли и Белинда до сих пор обихаживали бутылку виски. Речь Вика была лаконична и взвешена.

— Нам не удалось её найти. Я собираюсь звонить в полицию. Копперы заново обыщут дом. Если у кого-нибудь из вас есть что-либо, что не должно попасться им на глаза, полагаю, лучше будет избавиться от этого сейчас. Кроме того, я думаю, что если все мы отправимся по своим комнатам одновременно, ни у кого из нас не будет повода думать о другом плохо.

Раздался стук отодвигаемых стульев. Белинда спросила:

— Вы что, вообще ничего не нашли?

— Вообще ничего, — ответил Вик. — Ах да, мы нашли ложки.

— Ложки?

— Да. Они были под кроватью миссис Колин.

Когда все выходили из кухни, Даффи взял Вика за локоть.

— Будешь звонить в полицию, предупреди их, что им может понадобиться водолаз.

У полицейского сержанта Вайна Банковский Выходной не задался. Пришлось обрезать розовые кусты, трава вымахала чуть ли не на фут, дети требовали, чтобы их сводили в бассейн, и даже финал по крикету — единственное, чего он действительно ждал и хотел посмотреть — отменили из-за дождя. Он был рад снова вернуться к работе, да и работа могла выдаться похуже, чем искать пропавшую женщину. Они сказали, что уже обыскали дом, сказали даже, что обыскали его уже дважды, но ведь они всего-навсего дилетанты, так что он велит констеблю Уилли показать, как это делают профессионалы.

Вопрос ещё, в самом деле имеет место исчезновение, или нет. Бывает, что люди уходят гулять и просто забывают который час. Люди ссорятся. Люди ведут себя неадекватно. Люди любят, чтобы о них тревожились. Данная конкретная женщина даже не проживала по данному конкретному адресу, а те, кто в настоящий момент проживал по данному конкретному адресу — весьма странная публика, и не только потому, что они всю ночь не ложились спать — даже не проверили домашний адрес мисс Анжелы Брутон. Просто сказали, что звонили, и что им не ответили, а поскольку автомобиль исчезнувшей остался на месте, и она не отличалась любовью к пешим прогулкам, они подумали… Вот в чём проблема с этой публикой, вечно они думают. Так что полицейский сержант Вайн вместе с констеблем Уилли и женихом потенциально пропавшей сперва отправились по этому непроверенному адресу. Они пробовали постучать, потом опросили соседей и, наконец, взломали выходящее на задний двор окно. Нет, констебль, после вас. Детям и констеблям надо всегда уступать дорогу, лично я так считаю.

Но её там не оказалось, и когда время близилось к полудню, полицейский сержант Вайн вполне уверился, что пропавшая была, как они это обозначили, в нервном расположении духа, что в переводе на нормальный человеческий язык означало, что у неё поехала крыша, и что она могла в любой момент свернуть себе шею. И вот, в половине двенадцатого дня — очень милого, если бы не это досадное происшествие — полицейский аквалангист погрузился в озеро, а сержант Вайн приступил к утомительной процедуре снятия свидетельских показаний, которые — он знал — будут содержать либо совершенное непонимание того, почему всё-таки мисс Анжела Брутон пропала, либо того, почему она не сделала этого раньше.

Он допрашивал женщину с Филиппин, которая не переставая держалась за горло и говорила что-то о каких-то ложках, ни в малейшей степени его не интересовавших, когда в комнату вошёл приземистый мужчина с широким лицом и чрезмерно отросшим «ёжиком».

— Попозже, сэр, если вы не возражаете.

— Даффи. Из Вест-Энд Сентрал. Работал там прежде. Сейчас занимаюсь частным сыском.

— Что ж, лишняя пара рук не помешает.

Вошедший кивнул на филиппинку, и её отпустили.

Даффи был зол на себя, что не подумал об этом раньше. Он не сделал этого потому, что это затрагивало самые тёмные стороны человеческой природы. Но ведь в том, чтобы подмечать такие возможности, и состояла его работа — и потому сейчас он был на себя зол.

Сержант Вайн высунул голову в дверь и велел стоявшему снаружи констеблю Уилли следить за тем, чтобы все остальные дожидались в общей комнате своей очереди и не входили в библиотеку, где он снимал показания. После этого они с Даффи открыли одно из французских окон (то, разбитое, так и не отремонтировали) и пересекли террасу.

Вайн, начинающий полнеть молодой человек с рыжеватыми волосами и тёмными усиками, явно чувствовал себя в лесу куда более уверенно, чем Даффи. Они молча взбирались по заросшему папоротником склону. На этот раз Даффи знал, где должна быть зарубка, и немедленно повернул налево. Ему уже не нужно было проходить мимо тайника, чтобы заметить его, лишь обернувшись. Он уверенно срезал путь, устремляясь вниз, невзирая на заросли крапивы, пока, наконец, они с Вайном не оказались у самого входа в лагерь. Увиденное заставило их припустить бегом.

Она лежала навзничь на куске брезента; на голову был надет пакет из обёрточной бумаги. Запястья её были связаны за спиной, связаны были и лодыжки. Чтобы она не перевернулась, локти ей примотали к вбитым в землю колышкам, вроде тех, к каким крепятся палатки. Она хрипела, и это, по крайней мере, опровергло их первый и наиболее очевидный страх. Второе наиболее очевидное подозрение опровергнуто не было: юбка её была задрана на спину, а колготки спущены почти до колен, так чтобы от талии до колен она оставалась обнажённой.

— Всё хорошо. Всё хорошо, мы вас нашли. Всё хорошо. Это Даффи. Мы нашли вас.

В таких случаях не важно, что именно вы говорите, — важна интонация. Даффи что-то бормотал, и рядом с ним что-то бормотал сержант Вайн, и под бессмысленный успокаивающий лепет они развязывали державшую бумажный пакет не туго затянутую бечёвку, снимали повязку с глаз, вынимали кляп и разрезали верёвки. Она села, щурясь и мигая от света, а двое мужчин растирали ей запястья, потом она села прямо, и юбка опустилась, а потом Даффи шепнул: «Поправь колготки, милая», и она сделала так, как ей сказали. Но она не смотрела на них и не ответила, когда сержант Вайн мягко спросил её не знает ли она, кто сделал с ней это.

Они помогли ей подняться на ноги, и она стояла, шатаясь, как только что родившийся жеребёнок. Затем, когда сержант быстро, но внимательно осмотрел лагерь Джимми, они двинулись по тропинке. Даффи хотел было поддержать Анжелу за талию, но она не позволила; тогда он попытался взять её за руку, но и такой мизерный физический контакт был ей неприятен, так что они просто шли по тропинке друг за другом — двое мужчин и между ними Анжела. В какой-то момент её стало трясти, но как только сержант коснулся сзади её плеча, она успокоилась.

Они вышли из начавшего редеть папоротника и направились через лужайку к дому. В венецианском окне общей комнаты появилось сначала одно лицо, потом ещё несколько. Одно из них внезапно исчезло, и через несколько секунд распахнулась дверь кухни. Даффи и сержант Вайн не столько с удивлением, сколько со смущением, смотрели, как Джимми бежит по террасе, по ступенькам, через лужайку и бросается в озеро. Поскольку аквалангист был наготове, арестовать его труда не составило.

Даффи присоединился к остальным. Теперь им придётся подождать подольше. Приоритеты поменялись. Сержант Вайн, возможно, вернётся только завтра, но до тех пор все должны оставаться на месте. «А как насчёт „зова природы“, сержант? — спросил Дамиан. — Не думаю, что сейчас время шутить, сэр», — ответил Вайн.

Джимми разрешили переодеться в сухую одежду, но, когда его уводили, он по-прежнему выглядел мокрым и несчастным. Вслед за ними Белинда повезла Анжелу в своём красном «Эм-Джи». Даффи подумал, что ехать подавать заявление о похищении и изнасиловании в красном спортивном кабриолете, да ещё имея за рулём бывшую фотомодель Белинду Бест — не самая лучшая идея. Но он знал и то, кому она придётся по вкусу — репортёрам таблоидов.

— Предстоят проблемы с газетчиками, — сказал Даффи, — слетятся, как мухи на мёд.

Большая усадьба, пропавшая женщина, шикарная публика, бывшая модель с Третьей страницы, изнасилование, старый мошенник — пардон, местный бизнесмен — Вик, молодой мошенник Таффи; их интересуют только секс и наркотики, и чтобы найти здесь всё это, им даже не понадобятся телеобъективы. Опросят всех соседей, любой слушок разовьётся в целую теорию. Все кормящиеся за счёт рассуждений на тему «И куда только катится наша деревня?» будут счастливы чуть ли не целый месяц.

— Да, может быть, мне удастся не давать сплетням ходу день или два, — сказал Вик и вышел из комнаты.

Наступило молчание. Почему-то Даффи почувствовал, что первой решится обратиться к нему с вопросом Лукреция. Так оно и вышло.

— Как вы узнали, где искать?

— Вы про лагерь? — Соврать было тем легче, что Вика в комнате не было. — Это Джимми мне о нём рассказал. Проговорился. А найти было нетрудно.

— Я не о том. Почему вы решили, что это Джимми.?

— Я не был уверен, что это Джимми. Я просто перебирал места, где она может быть. Должно быть, сработало чутьё, — употребил он словечко из копперовского жаргона.

— А вы думаете, это сделал Джимми?

— Ну, — сказал Даффи, не зная, что тактически выгоднее: быть справедливым по отношению к Джимми или нет, — мы ещё даже не знаем, что именно «это». Анжела ничего не сказала, так что мы можем только предполагать. Внешне, конечно, всё выглядит так, будто что-то случилось, это следует признать.

Это выглядело бы ещё более похожим на то, что что-то случилось, — и Даффи следовало это признать, — только если бы они застали похитителя в тот момент, когда он застёгивал ширинку. — Вайн осмотрел место, пока мы там находились. У Джимми в палатке такие жестянки. А в них, — он взглянул на Генри, — фото с вашей с Анжелой помолвки, вырезано из газеты. Сплошь в дырочках. Будто окурком истыкали.

Генри молчал. Даффи продолжал.

— И не только ваше лицо, но и лицо Анжелы.

Генри, словно не веря, махнул рукой.

— Ничего не понимаю.

— Да ладно вам, Генри, — проговорила Лукреция, — это называется ревность.

— Он никогда не говорил мне, что ревнует, — по тону Генри можно было подумать, что этим ответом исчерпываются все подозрения. Он достал из нагрудного кармана свой необъятный платок и громко высморкался.

— Они никогда не говорят, — объяснила Лукреция, — в этом-то и проблема.

— Но я же не украл её у него. Он… он просто… друг, — судя по всему, Генри не был уверен, что подобрал нужное слово.

— Генри, все крали её у него, — услышав смешок Дамиана, Лукреция с раздражением поправилась, — нет, я не это имела в виду. Я хотела сказать, что у любого было больше шансов, чем у Джимми, даже у молочника.

— У молочника, пожалуй, всегда больше шансов, чем у всех прочих, — ухмыльнулся Дамиан.

— Значит, то, что рядом с ней оказался именно я — простая случайность? Но если ему нравилась Энжи, почему он причинил вред ей, а не мне?

— Возможно, именно поэтому. На вашем месте мог оказаться любой — ну, или почти любой, но выбор должна была делать она. В конечном итоге всё зависело от Энжи. Думаю, бедняга Джимми больше не мог этого выносить.

— Бедняга Джимми, — зло передразнила Салли, — а как же бедная, бедная Энжи?

— В последнее время он вёл себя довольно странно, — сказал Генри.

— Не более странно, чем обычно, — возразила Лукреция.

— А зачем он вчера надевал гидрокостюм? Все его видели, но, похоже, никто не обратил внимания.

— Он искал Рики, — сказал Даффи.

— Искал Рики? Он что, одержимый?

Даффи пожал плечами. Он не собирался признаваться, кто подбросил Джимми эту идею.

— Мне так не кажется. Если он был к ней неравнодушен, он мог решить, что её собаку следует похоронить надлежащим образом.

— Да, Джимми такое могло бы прийти в голову, — не упустил случая поёрничать Дамиан, — я так и вижу, как он под проливным дождём на холме трубит в горн над маленьким мокрым надгробным камнем, отдавая Рики последнюю дань. Рики, Рики, мы больше никогда не услышим твоего лая!

Генри откашлялся.

— Когда-нибудь Дамиан вам зададут жару.

— Если б только такой человек нашёлся, — вздохнул Дамиан, — если б только он нашёлся.

Генри шагнул к Дамиану, тот взвизгнул и спрятался за спинку дивана.

— Я не то хотел сказать. Хороший пёс. Хороший пёсик. Гав, гав!

Салли захихикала; к счастью, в этот момент появился Вик.

— Сделают всё, что могут, — сказал он, а Даффи подумал, называют ли здешние газетёнки Вика «местным бизнесменом», и если так, то каким, по их мнению, бизнесом он занимается. — Копперы говорят, что сейчас у них нет никакой версии, потому что они не располагают сведениями о причинённом ущербе.

Ну конечно, подумал Даффи, похищение и насильственное удержание — среди шикарных сейчас самые популярные заморочки.

— Как насчёт пары партий перед обедом? — предложил Дамиан.

— Я всю ночь не спал, — ответил Даффи.

— По поводу прожжённой фотографии, — сказала Лукреция, — Джимми не курит. И ещё кое-что, чего я не понимаю, — Даффи жаждал, чтобы Лукреция замолчала; кроме неё никто никаких соображений не высказывал, и это его сейчас вполне устраивало. — Если Джимми убил Рики, почему же он искал его тело?

— Потому что он одержимый, — предположил Генри.

— Нет, мой дорогой Ватсон, — встрял Дамиан, — разве вы не видите, что он просто хотел отвести от себя подозрения? Кто бы заподозрил в нём убийцу, если именно он нашёл труп?

— Блеск! — с неподдельным восхищением выдохнула Салли.

— Однако есть одно «но», — поправила Лукреция, — он его не нашёл. Не нашёл труп. А ведь если б он его спрятал, то знал бы, где искать.

— Все наши соображения ни к чему не ведут, — произнёс Вик. — Может, нам стоит покуда с этим закончить и пообедать?

Женщины и Дамиан отправились в столовую. Даффи повернулся к Генри.

— У вас всё ещё есть бильярдный стол вашего отца.

— Конечно.

— Послушайте, возможно, это глупо, но я побуду здесь ещё несколько дней, вы не могли бы дать мне пару уроков, так, чтоб никто не знал. Тогда я мог бы проучить этого Дамиана.

Генри ухмыльнулся, посерьёзнел, потом снова ухмыльнулся.

— Что ж, полагаю, это зависит от мамы. И от Энжи. Я бы не прочь.

— Тогда вам не придётся задавать ему жару.

— Но я хотел бы задать ему жару.

— Да и я тоже. Но это можно сделать и за игрой.

Несмотря на рассуждение Вика, что словами делу не поможешь, за обедом они только об этом и говорили. Присутствие Генри предотвратило обсуждение того, какой именно ущерб был причинён его невесте, но уж характер и биография её похитителя были досконально исследованы. Все единодушно признали, что как торговец недвижимостью Джимми зарекомендовал себя не лучшим образом: как оказалось, никто вообще не слыхал, чтобы он продал хотя бы один дом. Его менее чем скромный успех у женщин был известен в обоих графствах. Его мать рано умерла, а отец жестоко с ним обращался. Ему пришлась по душе армия, но армии не пришёлся ко двору Джимми. Он был неудачник, растяпа, и в тридцать пять он, наконец, просто от этого устал.

— Есть ещё кое-что, чего я не понимаю, — говорила Лукреция. Заткнись, Лукреция. Заткнись. — Если Джимми додумался до того, чтобы найти труп Рики и тем отвести от себя подозрения, почему он, как идиот, бросился бежать, когда полицейские привели Энжи?

— Потому что он одержимый, — сказал Генри.

— Ну да!

Лукреция адресовала свой вопрос Дамиану, и тот не замедлил с ответом.

— Психология преступника извилиста, как потайные ходы тюдоровского дворца. Но, может быть… Как вы, Таффи, считаете? — перебросил Дамиан вопрос человеку в чёрном.

— Ну, — начал Таффи, — похоже было, что он пытается убежать, верно?

— Да, — отозвалось несколько голосов с разными интонациями.

— Видите ли, мне приходилось читать об этом. Психологи считают, что иногда бегство — это не бегство. Это желание, чтобы вас поймали.

— Разве если вы хотите, чтобы вас поймали, не проще оставаться на месте и ждать? — Лукреция откинула белокурые волосы жестом, выражающим вежливый скептицизм, — или желание показать, что Таффи — самый большой идиот, какого она в своей жизни слышала.

— Необязательно. Тут может иметь место символическая фуга, компенсируемая символической же реинтеграцией в социум.

— Вы имеете в виду бегство и последующий арест?

— Если вам угодно использовать терминологию непосвящённых, то да. Видите ли, преступник не так уж сильно отличается от большинства из нас, сидящих за этим столом.

Да уж, от тебя он не слишком отличается, подумал Даффи.

— Преступник всегда стремится обрести своё место в обществе. Вот только иногда он использует для этого нетривиальные пути.

Как, например, избиение людей обрезком железной трубы.

— Но на деле он всегда стремится к воссоединению или, точнее, к соединению, которого у него никогда не было.

Даффи взглянул через стол на Вика; он подумал, был ли переезд Вика на границу Букингемширского и Бедфордширского графств «символической фугой» в поиске символического — или реального — воссоединения.

— Значит, когда Джимми бросился в озеро, — медленно проговорила Лукреция, словно пытаясь уразуметь тезис Таффи, — это был некий демонстративный жест, за которым должна была последовать некая реакция, которой, возможно, он сознательно не желал, но которая должна была дать ему нечто, что он втайне искал ещё с тех пор, как был ребёнком?

— Более-менее, — кивнул Таффи.

— Я думаю, он сделал это потому, что он одержимый, — флегматично повторил Генри.

После обеда Даффи и Вик стояли на террасе и дышали опасным воздухом.

— Мне нравятся эти красные цветы, — вежливо сказал Даффи.

— Да, они очень милые, эти красные цветы, — ответил Вик, — но я тоже не знаю, как они называются. Там полным-полно этих… шершней.

— Шмелей, — авторитетно поправил Даффи.

— Пчёл.

— Ос? Мух?

— Про себя ты, вероятно, хихикаешь над всем, что здесь происходит, верно?

— Что ты собираешься делать с миссис Колин?

— Миссис Колин? Я как-то об этом не думал. Это решать Белинде. Думаю, ей придётся уйти. Это ведь первое правило, когда нанимаешь людей, верно?

— Не знаю.

Если б это было первым правилом, Вик точно так же мог бы уволить и Хардкаслов. Даффи подумал, стоит ли упоминать о пристрастии Рона к розовому шампанскому; ещё он подумал о том, куда Рон припрятал свой запас. Вряд ли он мог выпить его за это время.

— Дай мне денёк-другой на это дело.

Вик ухмыльнулся.

— А оно тебе нужно? Пропавшие ложки, которые всё равно нашлись, и есть преступник, которому грозит максимум две недели ареста. Мне кажется, это не совсем твой профиль.

— Может, мне удастся повесить это на Джимми.

— Ну да. Ещё выпиши ему штраф за нарушение правил парковки. Короче, я не понимаю, что ты до сих пор здесь делаешь, Даффи.

— Сержант Вайн велел всем нам оставаться на месте, верно? А ты платишь мне посуточно, так?

— Неужели?

— Давши слово, держись.

— Эти красные… может, это сальвии, как думаешь?

— Может, и так. А может, и нет.

— Ну-ну.

Помещавшаяся в мансарде комнатка миссис Колин была на удивление голой, хотя непонятно было, всегда ли она выглядела именно так, или это оттого, что миссис Колин уже собрала свои вещи. Над кроватью висело маленькое распятье, на стене — зеркало, лежала кучка журналов, которые миссис Колин извлекала из корзин для бумаг; ещё была там цветная фотография в рамочке: Давао, какие-то люди на чьём-то дне рождения пьют пиво «Сан-Мигель».

— Вы не возражаете? — нерешительно спросил от двери Даффи.

Миссис Колин была вся в слезах, но она знаком разрешила ему войти и показала на маленький стульчик. Даффи не был уверен, как она воспримет, если он закроет дверь; несколько мгновений он колебался, потом твёрдой рукой затворил её. Да, пожалуй, это правильное решение.

— Миссис Колин, — в словах его звучал не вопрос, но утверждение, — вы не брали эти ложки.

Она молчала.

— Не думаю, что вы их украли.

Если только это не было символическим жестом, предпринятым ради воссоединения с обществом, в каковом случае Даффи просто сел бы в свой фургон и уехал отсюда.

— Я скажу вам, почему вы этого не делали, — продолжал Даффи, — вы не делали этого потому, что никогда бы этого не сделали: потому что вы не способны на такой поступок. И потому, что кто бы это ни сделал, он не стал бы прятать их под собственной кроватью.

— Они их нашли, — сказала миссис Колин. — Вы их нашли. Я должна уйти.

— Вам хорошо здесь?

— Да. Здесь хорошо.

— Как вы ладите с мистером и миссис Хардкасл?

— О, очень хорошо.

— А они не… как бы это сказать… не ревнуют к вам?

— Ревнуют?

— Ну да.

Почему бы и нет; похоже, ревность — главная тема сегодняшнего дня.

— Они не думают, что вы чересчур уж усердно работаете? Что миссис Кроутер слишком уж к вам благоволит?

— Нет. Ничего особенного. Миссис Кроутер такая приятная женщина.

— А что за ссора вышла у вас с Никки? Почему она на вас кричала?

— О, просто она слегка избалована, мисс Никки. Нет, ничего особенного. Я раз поймала её в библиотеке, она смотрела то, что не должна была смотреть, и я велела ей уйти. Это было несколько дней назад, но она до сих пор сердится на меня.

— А как насчёт Джимми?

Он же обещал Вику, что постарается повесить это на Джимми.

— Мистер Джимми… что он такого сделал?

— Мы ещё пока не знаем.

— Мистер Джимми — он джентльмен, — с нажимом произнесла она, — он помогает по дому.

Даффи подумал, что Джимми мог бы заняться разработкой пылесосов, на которых можно ездить, а миссис Колин сделала бы им рекламу — что ж, может, он и займётся — годиков через шесть-семь.

— Миссис Колин, если я кое-что сделаю для вас, выполните вы мою просьбу?

— Я в любом случае её выполню. Что вы хотите? У вас не слишком чистые туфли.

— Ничего, ничего, мне так нравится. Послушайте, моя просьба в том, чтоб вы пока не уходили. Полиция хочет поговорить с нами со всеми.

При упоминании полиции миссис Колин потянулась за носовым платком.

— Не надо, миссис Колин. Это по поводу Джимми. Они захотят поговорить с вами о Джимми.

— Мистер Джимми джентльмен, — сказала миссис Колин.

— Разумеется.

Джентльмен Джимми или нет — стало главным предметом развернувшейся за ужином дискуссии, которая была тем вольнее, что Генри позвонил сержанту Вайну и испросил разрешения уехать домой, чтобы ухаживать за своей престарелой матушкой. Анжела и Белинда вернулись около шести. Анжелу уложили в постель с большим количеством спиртного, ужином на подносе, портативным телевизором и звонком — на случай, если ей нужна будет компания; рассказ Белинды о том, что произошло в участке, вызвал всеобщее оживление.

Во-первых, выяснилось, что того, кто на неё напал, Анжела не видела. Она гуляла по опушке — что-то ближе к вечеру, а точнее она не помнит, — и тут на неё напали сзади. Чья-то рука зажала ей рот, к горлу приставили нож, который она не видела и описать не могла. Её потащили, завязали глаза, в рот воткнули кляп. Она не сопротивлялась. Сильный — вот единственное, что она могла сказать о нападавшем. Очень сильный. Она не видела его рук, на мгновение ей показалось, что мелькнул зеленоватый кожаный рукав, но она не была в этом уверена. Нет, она никакими силами не могла бы опознать мужчину, притащившего её в лагерь Джимми. Так она утверждает. Тогда откуда ей известно, что это был мужчина? Если это женщина, то невероятно сильная. И женщина не могла бы сделать то, что случилось потом.

И вот здесь-то крылось то, что послужило вторым предметом дискуссии. Анжела не изнасиловали. Когда Белинда об этом рассказала, за столом раздался искренний вздох облегчения, а Даффи почудилось, будто он слышит слова миссис Колин: «Мистер Джимми — он джентльмен». Анжела рассказала, как её тащили, потом бросили на что-то — не на землю, а как выяснилось потом, на кусок брезента, — где-то очень близко застучал молоток. Она не кричала, не лягалась, не пыталась подняться — понимала, насколько всё это бесполезно, и ещё она думала, что, может быть, её похитителю только того и надо. Через минуту или две она поняла, что её локти туго привязаны к чему-то, что вбито в землю. Ей что-то надели на голову, связали лодыжки — она по-прежнему не сопротивлялась — и стянули до колен колготки. Когда ей задрали юбку, она приготовилась к худшему. Она приготовилась и к самому худшему тоже. Некоторое время ничего не происходило, потом ей послышался какой-то странный шум, вроде бы царапанье. Через несколько минут она почувствовала, что к её правому бедру что-то прижалось — может быть, колено, и вслед за тем что-то закапало на её ягодицы. Это не был дождь. Потом она лежала и ждала, ей было холодно, она боялась задохнуться и всё думала, найдёт ли её кто-нибудь, и что случится, если тот, кто её найдёт, не захочет её спасать.

За столом воцарилось молчание.

— Чего я никак не могу понять, — сказала Белинда, — это зачем тот идиот полицейский выспрашивал её о трусиках.

— Я думал, у них на такой случай есть сотрудники-женщины, — вот ещё работёнка для констебля Кэрол Лукас, подумал Даффи.

— Да, но мы же здесь в провинции, — не удержалась от сарказма Белинда, — они привели какую-то стажёрку, я даже не знаю, в форме, но больше семнадцати ей уж точно не дашь, и Энжи не захотела с ней разговаривать — она знала, что всё равно придётся потом всё это повторять полицейскому, так что сразу попросила, чтобы ей дали говорить с ним.

— Чертовски смело, — похоже, происшествие произвело-таки впечатление и на Дамиана.

— И больше всего его интересовало, куда делись её трусики. «Он стянул с вас колготки. Можете вы мне рассказать, что после этого случилось с вашими трусами?» Она сказала, что носила одни только колготки. Он сделал удивлённое лицо; вообще мне кажется, что он спрашивал об этом только потому, что эта тема его возбуждала. «Так что случилось с вашими трусами?» — снова спросил он её через какое-то время. Они, наверное, решили, что либо Джимми украл её трусики, и если бы они их у него нашли, то припёрли бы его к стенке, либо думали, что если она носит одни только колготки, значит, она, вроде как, шлюха, и получила то, что заслужила.

Нет, дело не в этом, подумал Даффи, но говорить ничего не стал. Приходится спрашивать, приходится спрашивать по нескольку раз. Украсть трусики — обычная вещь, тем более для такого не вполне нормального человека, который мог сделать с Анжелой то, что сделал.

— Все копперы — извращенцы, — высказалась Салли.

— Ну уж, — проговорил Дамиан, — готов поспорить, среди них, наверное, попадаются и очень милые люди.

— Почему он это сделал? — внезапно задала вопрос Лукреция. — Почему он всего лишь излил на неё семя? Почему он её не изнасиловал?

Никто не ответил. Даффи вспомнил экземпляры «Плейбоя» четырёхгодичной давности. Может быть, он предпочитал это делать именно так, и с живой женщиной это было интереснее, чем с журналами. Может быть, несмотря на всю выказанную им при похищении силу, у него не хватило смелости пойти дальше. Может быть, таким странным образом он хотел показать, что любит её. Очень странным, конечно, образом.

— Может, Таффи удастся пролить свет на эту загадку, — проговорил неуёмный Дамиан.

— Никогда не понимал насильников, — сурово покачал головой Таффи, — это не обычные преступники. Находясь в заключении, они никогда не рассказывают о своих деяниях.

Даффи подумал, что это ещё мягко сказано. Если бы насильники рассказывали в тюрьме о своих деяниях, они прожили бы после этого очень недолго, чему содействовали бы и тюремщики, и их же собственные сокамерники. Каждый подумал бы, что на месте жертвы могла быть моя девушка, моя дочь, мой ребёнок. Этого не случилось, но могло случиться. Получай, мерзкий извращенец.

— Может, он хотел её так унизить, — попыталась ответить на собственный вопрос Лукреция. — Так ведь бывает, правда? Может, он думал, что это более унизительно. Вроде как, я мог бы тебя изнасиловать, но ты не стоишь даже этого. Похоже это на правду?

— Похоже, — ответила Белинда. — Вот только мог ли так рассуждать наш Джимми?

— Кто знает, что творилось у него в голове, — печально проговорил Вик. — Я думал об этом. Может, мне стоило разрешить ему построить у нас тренировочный лагерь. Может, это бы его отвлекло.

— А она когда-нибудь… э… гуляла с ним? — спросил Даффи.

Дамиан хрюкнул и заулыбался.

— Меня всегда забавляло, что люди говорят «они вместе гуляют», когда на деле имеют в виду «они вместе спят».

— Нет, — ответила Белинда, — она никогда не заигрывала с ним, ничего такого. Он просто был рядом, был, вроде как, полезен, не мог бы ты передвинуть это, Джимми, и всё такое, но она никогда с ним не кокетничала.

По крайней мере, не так, как это сделала бы многоопытная модель с Третьей страницы.

— Значит, он знал, что ему ничего не светит? — Джимми сам говорил об этом Даффи, но если дело касается любви или секса, людям просто так верить не стоит.

— Наверное, знал. Ни у кого и в мыслях не было, что если Энжи порвёт со своим так-себе ухажёром, у неё всё равно останется Джимми. Никто об этом даже не думал.

— А может, и зря, — подал голос Вик.

— Эй вы, послушайте, а как Энжи, с ней всё в порядке? — чуть ли не с яростью произнесла Салли. — Хватит уже обсасывать этого треклятого Джимми. Как Энжи?

После дачи показаний сержанту Вайну, происходившей в присутствии Белинды и показавшейся ей слишком юной девушки-констебля, Энжи сказала, что они могут поговорить с ней ещё и завтра, если захотят, и попросила Белинду увезти её домой. Под домом она, судя по всему, подразумевала Браунскомб-Холл. На протяжении всего обратного пути она ни разу не заговорила и не заплакала.

— Чёрт! — Белинда внезапно выскочила из-за стола и бросилась наверх. Все подумали одно и то же; все глядели друг на друга и ждали. Хлопнула дверь, и они услышали, как ругается Белинда. Потом наступила тишина. Никто не знал, что делать. Где-то через минуту послышались неторопливые шаги Белинды. Все по-прежнему молчали и думали о том, чья это вина.

— Чёрт, — выговорила она. — Всё в порядке. Чёрт, я чуть с ума не сошла. Её нет в её спальне. Она у нас, в кроватке. Спит. — Она повернулась к мужу. — Ляжем пораньше, Вик? Мы можем ей понадобиться.

Когда, следуя примеру хозяев, гости вежливо принялись вставать из-за стола, Даффи бросил на Лукрецию многозначительный взгляд. Они остались одни, и она спросила:

— Надеюсь, вы не собираетесь обсуждать рестораны?

Он ухмыльнулся.

— А где Генри?

— Дома. Со своей мамочкой.

— Не понимаю. Его невесту похитили, чуть было не изнасиловали, и он дома со своей мамочкой. Вы видите в этом какой-нибудь смысл?

— О да, — ответила Лукреция, — вы не знаете мамочку.

— Такая стерва?

— И вы не знаете Анжелу.

— И что же я не знаю об Анжеле?

— Что её УТП — в понимании всего, что касается мамочки.

— Что такое УТП?

— Простите. Уникальное торговое предложение. Я некоторое время работала в сфере рекламы, — объяснила она.

— Значит, фартучек повязан крепко?

— Завязан двойным узлом.

— И Анжела будет мириться с этим и после свадьбы? Не надо, не говорите. Белинда уже прочитала мне наставление о том, что такое любовь.

— Какое именно? У неё их несколько.

— О том, что любовь — это всего-навсего когда ты миришься с присутствием другого человека.

— Так я разговариваю с романтиком?

Она поддразнивала его, и он это сознавал.

— Не знаю. Цветы и всё такое — для этого я не гожусь.

— Это не имеет никакого значения, — твёрдо проговорила Лукреция.

— Ну, тогда, может быть, я такой и есть. Но для ужина при свечах я тоже не гожусь.

— Это такой завуалированный способ пригласить меня на ужин?

На этот раз, казалось, она была почти серьёзна. Так ли это, или она просто пытается вызвать его на откровенность, а потом посмеяться над ним?

— Не знаю.

Не мог же он и в самом деле пригласить её на ужин, ведь он даже Кэрол почти никогда не приглашал? Или мог? Почему Кэрол не ела рыбу под низкокалорийным соусом? Эта их вечная шуточка по поводу её встреч с Полом Ньюменом и Робертом Редфордом: в таких шуточках всегда бывает доля правды. Верно? И она так и не объяснила про рыбу. Может быть… Всё может быть. Только тут он осознал, что Лукреция внимательно на него смотрит. Интересно, многое ли ей удалось прочесть.

Но этого она ему не сказала. Зажгла сигарету и проговорила:

— Ну ладно, оставим это — сейчас есть дела поважнее.

— Они стараются пореже встречаться перед свадьбой, потому что это такой старинный обычай.

— Кто вам это сказал?

— Дамиан.

Лукреция засмеялась.

— В кои-то веки Дамиан выдал вам отредактированную версию. И то, наверное, только потому, что не отредактированную он сам не знает.

— И какую?

— Вы знаете, чем обычно занимаются люди?

— Что, простите?

— Чем занимаются люди. Когда остаются одни. Если они разного пола. Он и она. Чем они занимаются.

Неужели он покраснел? Он откашлялся и выговорил:

— Усёк.

— Так вот, у них этого не было.

— Что-что?

— Это так. У них этого не было. Анжела рассказала Белинде, а Белинда рассказала мне. Знаете, пока вы с Таффи допиваете свой портвейн и отпускаете шуточки по поводу сисястой богомолки, мы, девочки, ведём свои разговоры.

— Но… но…

Но то, что он хотел сказать, характеризовало Анжелу как весьма резвую девчушку; в теперешних обстоятельствах это было несколько неуместно.

— Именно. Генри, — назидательно выговорила Лукреция, — бережёт себя для брака.

Что-то в том, как она это сказала, подразумевало, что изначально это — инициатива Генри, возложенная, как обязанность, на его будущую супругу.

— Бог ты мой.

— Вот именно. Странный вы народ мужчины, скажу я вам.

— И давно они… гуляют?

— Что, в данном случае, не означает, что они вместе спят. Около года.

— Хмм. Но ведь если танго танцуют двое, это значит, что поодиночке танго не танцуют.

— Вы забавно излагаете, но, мне кажется, я понимаю, что вы хотите сказать.

Последовала пауза. Даффи не знал, стоит ему беспокоиться, или нет.

— Видите ли, — сказала Лукреция, — лошади, по-настоящему чистопородные лошади, те, что на скачках, — у них не бывает секса. Им этого не позволяют. Если выясняется, что они резвы и заслуживают того, чтоб произвести потомство, их отправляют в конный завод. Но к тому времени они уже обычно забывают то, чему никогда не учились. И им приходится помогать.

Что ж, если Генри таков, подумал Даффи, то Анжела, конечно, та женщина, которая может ему «помочь». Он кашлянул.

— Думаете, этот… Бейзил хорошо пишет о ресторанах?

— Неплохо.

— Непыльная же у него работёнка.

— Знай себе пиши, что они во всё кладут шафран.

— Вот-вот… что ж… спокойной ночи.

Лукреция махнула рукой, разрешая ему уйти. Если можно вот так, жестом, разрешить кому-либо уйти и при этом не показаться неприветливой, то она этим искусством владела. Или, может, Даффи совсем отупел. Он подумал, что это за шутка о монашенке с большими сиськами. Надо будет спросить у Таффи.

Он лежал на кровати, думая о том, что случилось за последние двадцать четыре часа. Во всём этом не было смысла — разве что принять теорию о преступнике-психопате. Это было самой обычной вещью в американских сериалах, но намного реже встречалось в реальной жизни. Достоинство этой теории было в том, что она всё могла объяснить: например, Джимми подбросил Анжеле на крыльцо дохлую птицу, убил её собаку, спрятал ложки у миссис Колин под кроватью, притащил в сарайчик к Хардкаслам четыре ящика вина, спрятал собаку, нашёл собаку, похитил Анжелу, связал её, мастурбировал над ней, и, когда показалась полиция, прыгнул в озеро. Ещё он спустил Даффи шины, и признание Салли было ложью. Но почему Джимми всё это сделал? Потому что он психопат. А кто такой психопат? Тот, кто всё это делает. Великолепно.

Когда работаешь в полиции, тебе, конечно, порой очень недостаёт именно психопата, который охотно дал бы повесить на себя все давешние преступления. Такой услужливый психопат, вне всякого сомнения, очень повысил бы раскрываемость. Хотя на то, чтобы состряпать удобоваримую версию, существовали и другие способы, — было бы желание.

На следующее утро, когда они всё ещё терялись в догадках и ожидали возвращения сержанта Вайна, Даффи решил, что пора уже с чего-то начинать. Он слонялся по коридору и довольно вяло притворялся, что осматривает проводку, когда увидел идущую ему навстречу Никки. Она остановилась, посмотрела на него снизу вверх, и прежде чем она успела открыть рот, он сказал:

— Я хочу посмотреть, как ты танцуешь, Никки.

— Я думала, ты не хочешь. Таффи не хочет. Он всегда говорит, что у него дела.

— А я хочу. Ты можешь показать мне свой танец где угодно?

На лице её отразилось сомнение.

— Можно, я сам выберу, где ты мне его покажешь?

— Ладно.

— В беседке. А теперь сама выбирай, как ты хочешь: танцевать на веранде, чтобы я сидел на траве, или ты будешь на траве, а меня отправишь на веранду?

Она хорошенько подумала и они пошли по лужайке к похожей на пагоду беседке; когда-то, во времена несостоявшегося лорд-мэра, она была выкрашена в белый цвет, а потом, в бытность Иззи Дана, расписана психоделическими узорами, и наконец, став собственностью четы Кроутеров, приобрела надлежащий пагоде красный цвет. Никки сделала выбор в пользу веранды, и теперь мерила её шагами, словно рассчитывая прыжки. Даффи развалился на траве, и она довольно мрачно пояснила, что ещё не ходит в танцевальную школу, поэтому это будет не «настоящий» танец, а который она сама придумала. Музыку она тоже придумала сама, по крайней мере, Даффи надеялся, что за это гиканье, вопли и тра-ля-ля, которыми она сопровождала своё выступление, никому и никогда не выплачивали гонорар. Что до самого танца, он показался ему неплохим, тем более, что Даффи ничего в танцах не понимал и сам это признавал. Прыгала и крутилась она довольно грациозно, хотя он не особенно и присматривался.

Когда воцарившаяся на веранде тишина возвестила, что представление окончено, он встал и устроил ей овацию. Она кланялась, словно прима-балерина, и Даффи ничего не оставалось, как сорвать растущие здесь же одуванчики и маргаритки, сделать букет и скромно его преподнести. Мадемуазель присела в благодарном реверансе. Он взошёл на веранду.

— Очень красиво, Никки, очень. Думаю, с танцевальной школой у тебя проблем не будет.

Говоря это, он подошёл к окну за её спиной и прижал к стеклу ладонь. Потом он отступил в сторону и изобразил большое удивление.

— Эй, Никки, посмотри-ка сюда.

Она обернулась и, как он её и просил, посмотрела на оставшуюся на грязном стекле пятерню.

— Кто это их тут оставил?

Никки пожала плечиками и засмеялась, когда он взял её ладошку и притворился, что сравнивает её с размашистым отпечатком.

— Знаешь, я ведь прежде работал в полиции, — сказал он. — Если бы кто-то залез к вам в беседку, мы привезли бы сюда такого специального человека с кисточкой и особым порошком, и он обработал бы им оконные и дверные рамы. И даже если б их не было видно, — он стёр собственные отпечатки носовым платком, — мы всё равно нашли бы того, кто к вам влез.

— Как это?

— Понимаешь, отпечатки остаются, даже если их не видно. Когда ты что-нибудь трогаешь — нож, вилку, всякое такое — ты оставляешь отпечатки. Ты их не видишь, но они есть.

— И на сколько они остаются?

— На несколько недель, — ответил Даффи, — не меньше.

Наступило молчание. Никки держала одуванчики с маргаритками. Даффи осторожно продолжал.

— Миссис Колин очень расстроена. Она очень любит тебя, Никки. Она не будет сердиться. Просто скажи своему папе.

Он увидел, как Никки надула губки, потом слегка нахмурилась.

— Она не должна была запрещать мне смотреть видео. Это не её дом.

— Нет, это не её дом. Но если бы тебя увидела твоя мама, она поступила бы иначе?

Она не ответила. Они шли по лужайке. Сделав десяток-другой шагов, и по-прежнему бережно держа букет, Никки просунула ручку в ладонь Даффи.

— В следующий раз я надену перчатки, — сердито сказала она.

Сам того не желая, Даффи расхохотался. Он всё ещё улыбался, когда раздался взрыв.

Агент по продаже недвижимости, действовавший в интересах Иззи Дана, старался не вдаваться в подробности по поводу конюшенного блока. Здание было весьма эклектично. Сами конюшни были сооружены ещё во времена несостоявшегося лорд-мэра, квартира Хардкаслов и противоположный конец постройки были добавлены десятью годами позже и без особой заботы о стилистической гармонии. Центральная же секция, добавившая — что не удивительно — архитектору немало хлопот, была завершена всего за несколько лет до того, как в дом вселился Иззи Данн. Сработана она была по-современному непрочно. Стены и потолок чуть ли не картонные — только чтобы защитить от дождя укрывшиеся там три машины, и прогремевший там взрыв не причинил никакого вреда куда более солидным конюшням и дому Хардкаслов. Опасность для них представлял вспыхнувший пожар.

Когда подбежал Даффи, люди просто стояли и смотрели: на выбитую взрывом дверь, на дыру в крыше, на пылающую машину. Миссис Хардкасл, вызвавшая пожарных, стояла на гравийной дорожке, прижимая к сердцу сумочку и альбом со свадебными фотографиями. Вик, который тоже вызвал пожарных, после долгой перепалки с Дамианом, не желавшим освобождать телефон, качал головой. По виду Таффи и Дамиана можно было подумать, что они ждут, когда начнётся фейерверк. Только Белинда, пытавшаяся успокоить метавшихся в истерике лошадей, делала хоть что-то полезное.

— Там, внутри, никого нет? — спросил Даффи.

Они покачали головой. Помещавшаяся посередине машина ярко пылала. Если займётся стоящий слева «Рейндж-Ровер», то огонь перекинется на конюшни. Если загорится «Эм-Джи», то Хардкаслы пополнят список британских бездомных. Даффи подбежал к своему фургону и задним ходом подогнал его к гаражу. Остановившись футах в пятнадцати от огня, он вылез, открыл заднюю дверцу и достал трос.

— Таффи, — крикнул он, подлезая под «Шерпу», чтобы закрепить один конец троса. — Таффи, — позвал он снова и через несколько мгновений услышал скрип гравия под ногами. Из-под фургона он протянул замешкавшемуся помощнику крюк.

— За ось, не за бампер, — прокричал он.

— Я знаю, — услышал он раздраженный ответ.

Возможно, голос Таффи от возбуждения слегка изменился, возможно, он специально ради такого случая переоделся в вельветовые брюки, которые прежде не носил, — возможно, но вряд ли. Даффи прыгнул в фургон, вытянул протестующий «Рейндж-Ровер», вернулся за «Эм-Джи», посмотрел, как закрепляет трос Дамиан, и откатил машину в недосягаемое для огня место. После этого они смотрели, как догорает «Датсун-Черри». Минут через десять, когда языки пламени стали опадать, бряцая ненужными колокольцами, к крыльцу подкатила пожарная машина. Вик потряс головой.

— Вы только посмотрите, во что они превратили мой гравий.

Последним, кто увидел, как пожарная бригада тушит то, что осталось от фиолетового «датсуна», была его владелица Салли. Словно ища повод похихикать, она переводила взгляд с Даффи на Вика, с Вика на Таффи. Повод всё не отыскивался. Наконец, Дамиан, отряхивая с вельветового пиджака следы сажи, пробормотал: «Ужасно ненадёжные эти заграничные авто», и этого вполне хватило. Салли возвратилась в своё обычное назойливо-хихикающее состояние, да и Дамиан сейчас, когда внезапный прилив героизма миновал, прямо на глазах становился самим собой.

— Придётся мне покупать новые дорожные карты, — хихикала Салли над самой смешной своей шуткой со времён предыдущей самой смешной своей шутки.

— Это мой гараж, — Вику было явно не до смеха, — и всё едва-едва не перекинулось на мои конюшни.

— Извините, — сказала Салли, — извините. Просто… просто, — она никак не могла сдержать смех и довести фразу до конца, — просто, эти заграничные авто — они такие ужасно ненадёжные.

— А вы молодец, — сказал Даффи Дамиану.

— И нечего мне было говорить про ось, — запальчиво отозвался тот, — я видел массу фильмов, где бампер тут же отлетает.

— Замётано. Я-то думал, что подошёл Таффи.

Наступила пауза, приглашавшая экс-жулика объяснить своё поведение.

— Я, видите ли, всегда боялся огня. Когда я был маленький, на меня упала электроплитка. С тех пор у меня фобия.

А Москва — столица Америки, подумал Даффи. Даже удивительно, у всех сейчас появились фобии. Там, откуда он был родом, фобий не было ни у кого. Теперь же, если вы не хотели что-то делать, всегда находилась какая-нибудь фобия, которая вас от этого предохраняла. У меня фобия езды на двухэтажном автобусе. У меня фобия на сигаретный дым. У меня фобия на пристяжной ремень. Всё это подразумевало, что они просто всё это не любили. Даффи предпочитал не иметь дела с самолётами, но он никогда бы не сказал, что у него на них фобия. Он бы просто сказал, что чертовски их боится, и что нисколько не сомневается, что если один из них оторвётся от земли с Даффи на борту, у него будут трястись поджилки всё то время, пока самолёт не рухнет — а это неизбежно произойдёт. Но на фобию всё это явно не тянуло. Может, у Таффи была и фобия, побуждавшая его воровать и бить людей по голове железными палками. О нет, Ваша Честь, мой подзащитный не преступник, просто, видите ли, это его фобия мешает ему вести себя как все нормальные люди. Ах, вот оно что, в таком случае, три месяца условно… А вот ещё одно шикарное снобское словцо: гомофобия. В прежние времена люди с предубеждением относились к гомосексуалистам, или геям, или голубым, или как ещё такие предубеждённые их называли. Сейчас у таких людей не было предвзятого отношения — взамен, у них была гомофобия. Даффи не одобрял этот термин. Чересчур уж он был похож на диагноз, на что-то, с чем нельзя справиться самостоятельно. Так значит, после того, как вы пнули его в пах и забрали его бумажник, вы ещё и растоптали его очки? Да, сержант, видите ли, у меня был приступ моей гомофобии. Чёрт знает что такое, всегда бывает в это время года, я ну просто ничего не могу поделать, наверное, виноват восточный ветер или что-то в этом роде. Да, и ещё у меня фобия на аресты, на суды и на тюрьму. Что ж, сынок, в таком случае, седлай обратно свой велик, и в следующий раз внимательней смотри прогноз погоды.

— Похоже, опять эти парни в форме облазают всю усадьбу, — проговорил Вик, который явно страдал хронической формой копперофобии. — Может быть, мы пока поужинаем?

Вот ещё одна вещь, обычная для снобов, думал Даффи, когда они шли к дому. Очень уж много они едят. Даже старина Вик, который только недавно приобрёл внешние атрибуты шика, хоть внутри остался самим собой — и он чересчур серьёзно относится к своим застольям. Они много едят и много пьют. Более того, они предварительно много об этом думают. Они не просто идут куда-нибудь поужинать, а сначала прочитают об этом в журнале, а потом уже идут поужинать. Они не просто едят, когда проголодаются или когда подойдёт время, — они устраивают большие банкеты, на которых всегда бывает пресса. Если вам придёт надобность допросить кого-нибудь из них с пристрастием, вам нужно только сказать: «Время обеда точно не известно», — и они выболтают всё, что вы хотите узнать.

Первые минут десять Даффи довольно сурово смотрел через стол на Никки. Это была психологическая атака, которую Европейский суд по правам человека, возможно, признал бы незаконной, но, по крайней мере, она сработала. Никки соскользнула со стула, подошла к Вику, села ему на колени и что-то зашептала на ухо. Вик нахмурился, потом кивнул, пробормотал: «Хорошая девочка» и легонько подтолкнул её в направлении кухни — вероятно, для того, чтобы она нашла миссис Колин.

Раз уж эта тактика так хорошо сработала с Никки, он решил применить её и к Салли: нахмурился и вперил в неё взгляд, который должен был казаться смутно угрожающим. Через какое-то время она заметила это и сказала:

— С вами всё в порядке?

— Вполне, — ответил Даффи.

— У вас такое смешное лицо.

— Как вы думаете, что случилось?

— Случилось?

— С вашей машиной.

— Не знаю. Наверное, не выключила зажигание или что там ещё… — неопределённо ответила она, потом поймала взгляд Дамиана и оба захихикали. — Эти заграничные авто всегда такие ненадёжные!

— Уймитесь, ребятки, — сказал Вик.

— Может, проводка виновата? — предположил Таффи. Что ж, хотя бы не сваливает вину на общественную испорченность.

— Но ведь электричество не было включено? — спросил Даффи.

— Всё может быть, — Таффи был готов защищать свою гипотезу уже хотя бы потому, что она подверглась нападкам, — белка какая-нибудь забралась и перегрызла кабель, откуда нам знать.

— Здесь неуместны ваши вечные белки, — завопил Дамиан.

— Может, цыгане? — предположила Белинда.

— Или шаровая молния? — высказала свою версию Лукреция.

Господи, подумал Даффи. Да что они, с луны свалились? Или просто не хотят об этом думать, пока не закончат есть? Ладно же, он уже наелся.

— Господи, — с нажимом проговорил он. — Какие белки? Какие цыгане? Какая молния? Если всё это из-за белок, то почему загорелась только одна машина? Ведь тогда бы весь гараж запылал, разве нет?

— И что же, по-вашему, произошло? — Лукреция, похоже, не особо огорчилась, что отвергли её версию.

— По-моему, кто-то подложил под машину бомбу.

— Да брось, это тебе не Северная Ирландия, — сказал Вик.

— Или кто-то её поджёг, что совсем не так легко — надо точно знать, что делаешь, и взрыв раздался, когда загорелся бензобак. Полицейские сумеют это обнаружить. У них сейчас большой опыт.

Предположение Даффи энтузиазма не вызвало. Он подумал, почему же Салли ни о чём его не спрашивает. Он снова прибегнул к методу внушения.

— Кому понадобилось это делать с моей машиной? — спросила она наконец, повинуясь его взгляду.

— Может, вы нам скажете?

— Понятия не имею. Может, кто-то в меня влюбился, — она расхохоталась.

Воцарилась многозначительная тишина. Да, вот и Джимми был влюблён в Анжелу, думало большинство из них.

Пожарные уехали, прибыла полиция. Как знать, может, к концу дня понадобится и неотложка, подумал Даффи. На самом деле, фургон, обитый изнутри войлоком, здесь бы не помешал. Они могли бы забрать с собой Таффи и постараться излечить его от фобии, вызываемой электроплитками, или чем бы то ни было ещё. Они могли забрать с собой и Дамиана и попытаться понять, почему такой бездельник и докучливый пустомеля не боится прожечь свой вельветовый костюмчик, когда его об этом даже не просят. Они могут понаблюдать за Салли, усыпить её хотя бы на одну ночь и выяснить, не вытекло ли у неё через уши всё серое вещество, какое было в голове; или, может, к ней туда через нос забрались белки и перегрызли несколько проводков — с того всё и началось? И если уж они всё равно здесь будут, думал Даффи, не могут ли они осмотреть Лукрецию и сказать ему, есть ли хоть какие-то шансы, что она ляжет с ним в постель?

Им было велено оставаться в пределах досягаемости от дома и ждать указаний сержанта Вайна. Отвергнув предложение Дамиана сыграть в снукер с завязанными глазами, Даффи отправился в сад, смутно надеясь найти там Лукрецию. Но единственным, кого он нашёл, был Таффи: он сидел на скамейке с толстенным фолиантом. Подходя к нему, Даффи кашлянул: он знал, что жулики — даже бывшие, даже жулики, которые стали совсем другими людьми, и уже не будут красть перхоть у вас с воротника — не любят быть застигнутыми врасплох. От этого у них появляется сильная раскованность в движениях, и эта раскованность может выйти вам боком.

Таффи поднял глаза от книги, словно оксфордский мэтр, потревоженный мойщиком окон. Эй, подумал Даффи, не пытайся ты указывать мне моё место. По этой лесенке так скоро не подняться. Он подчёркнуто многозначительно уселся на скамью, и так же многозначительно Таффи продолжал читать свою книгу. Даффи покосился на заглавие. Таффи читал «Теорию социального бунта». При этом он не шевелил губами, и его указательный палец не ёрзал по строчкам, словно пронырливая саламандра.

— Хорошая книга, верно? — спросил он, тактично дождавшись, пока Таффи доберётся до конца главы.

— Да, но чересчур всё упрощает. Не похоже, что он знаком с трудами Ланга.

— Удивительно, какие у некоторых людей бывают пробелы в образовании. Вот, например, богомолка с большими сиськами.

— Что? — Таффи впервые повернулся к нему, при этом он двигал своими огромными плечами. Голова на их фоне смотрелась до смешного маленькой, но неподвижный, спокойный взгляд отбивал охоту смеяться.

— Лукреция сказала, вы любите рассказывать об этом за стаканчиком портвейна.

— Похоже, она над вами подшутила, — Таффи вновь принялся разворачивать свой торс к книге, словно он мог читать только навалившись грудью на страницу.

— Продолжаете поддерживать форму? — Таффи замедлил разворот. — Я сам поднимаю тяжести, — продолжал Даффи, вспомнив валявшиеся у него в шкафу пыльные гантели. — Но от этого сильно устаёшь, правда?

— Нет, если вы привыкли. Надо только преодолеть болевой барьер.

— Думаю, этого я никогда не смогу. Сам-то я голкипер.

— Вы низковаты для голкипера.

Даффи трещал без умолку. Он расставлял всё новые и новые ловушки, но толку не добивался.

— Думаю, если б я был побогаче, я больше внимания уделял бы физическим упражнениям. Снукер, например, в тонусе не поддерживает. Даже если играть так, как играют Дамиан и Салли. — Таффи молчал. — Вы видели, как они играют?

— Нет.

— Она снимает трусики, садится на угловую лузу, и он пытается закатить шар, сами знаете куда.

— Что ж, кому от этого плохо? — и Таффи вновь вернулся к «Теории социального бунта». Даффи подумал, какие надо приложить усилия, чтобы вывести его из себя. Должно быть, немалые. Вот ещё одна характерная черта бывших заключённых. Проведя за решёткой несколько лет, они выходили оттуда либо готовыми завестись с пол-оборота — и тогда скоро снова туда попадали, — либо научившись плотно держать крышку парового котла. Таффи держал крышку так надёжно, что из-под неё не выбивалось даже облачка пара. Для этого необходима серьёзная подготовка. Даффи представлял его в «Мейдстоуне»: каждый день отжимания от пола камеры, продуманные посещения часовни и библиотеки, новоявленная вежливость в обращении с охранниками — всё для того, чтобы убедить комиссию по досрочному освобождению, что он и в самом деле остепенился и избавился от склонности ко злу, словно выдавил гнойник. Бывали, конечно, и случаи настоящего исправления, но чаще всего арестанты просто подделывали вновь обретённую незамутнённость.

И одной из вещей, которые им в этом помогали, был особый табачок. Каждый раз, когда под рукой не оказывается королевской свадьбы или словоохотливого экс-любовника какой-нибудь знаменитости, чтобы было из чего состряпать первую страницу, таблоиды выкапывали старую историю о потреблении наркотиков в тюрьмах Её Величества; как это ужасно, что преступники, даже будучи в заключении, продолжают совершать преступление, как героическая полицейская ищейка Фредди (см. фото) обнаружила в заднице особо опасного преступника миллиграмм зелья, и если в тюрьмах Её Величества не существует закона и порядка, то на что же надеяться обществу, и, кстати, если вы уже устали читать, то просто переверните страницу и найдёте преемницу Белинды Бест, нацелившую на вас свои сиськи. Каждое такое сообщение заканчивалось суровым заверением министерства внутренних дел, что использование запрещённых препаратов в британских тюрьмах будет вытравлено калёным железом. Но как было известно Даффи, — и как было известно министерству внутренних дел, если оно не состояло из одних только непроходимых тупиц — поиски наркотиков в тюрьмах Её Величества зачастую проходили чуточку поверхностно. Охранники отлично знали, что если их подопечный курит симпатичную толстенькую самокрутку, то шансы, что он слезет со своей койки и выдерет оттуда железный прут, невелики. Прежде они, бывало, подсыпали заключённым в чай успокоительные порошки, если же теперь заключённые предпочитают сами подсыпать себе порошки в чай — или, скажем, в курево — запрещать им это, значит наживать лишние неприятности. Распространённости этой привычки — учитывая тюремную тесноту и скуку — удивляться не приходилось. Охранники понимали и то, что если они притворятся, что не замечают, что табак пахнет несколько необычно, и заключённые поймут, что они всё замечают, но ничего не предпринимают, это может превратиться в дополнительное средство контроля. Я раскусил твою маленькую хитрость, сынок, но Большой Босс ни о чём не узнает, если ты не станешь доставлять мне лишних хлопот. Но стоит мне заметить малейшее непослушание, ты и глазом моргнуть не успеешь, как здесь появится полицейская ищейка Фредди и залезет тебе в задницу, так что снаружи останется только кончик хвоста. Ты понял меня, сынок?

— Так тебя освободили досрочно? — негромко спросил Даффи.

Таффи закрыл «Теорию социального бунта» и повернулся к нему.

— Знаешь, хоть ты и водишь этот свой трухлявый фургон и устанавливаешь сигнализацию, которая ни к чёрту не годится, от тебя всё равно разит коппером.

— Ведь это же естественно, — сказал Даффи, вставая, — а почему ты думаешь, что я не могу учуять в тебе мошенника?

Сержант Барри Вайн, которого ни капельки не заботило, разит от него полицейским или нет, не собирался возвращаться в Браунскомб-Холл до вечера, но не возражал сделать это и пораньше. По крайней мере, это хоть на какое-то время отвлечёт его от бесплодного корпения над делом Джимми Бекфорда. В деле этом почти всё вроде бы никаких затруднений не вызывало — но вот именно, что «почти». В лесу — это его лагерь. Да, и все вещи там тоже его. Да, он в течение некоторого времени был знаком с потерпевшей. Да, он испытывал к ней чувство. Нет, это чувство не было взаимным. Будет ли преувеличением, сэр, если я, скажем, предположу, что вы были влюблены в эту женщину, а она не обращала на вас внимания? Нет, сэр, это не будет особым преувеличением. Вот только он этого не делал. Где он был между обедом и ужином? Что ж, он бродил по окрестностям, но в лагерь не заглядывал, он был в лесу с другой стороны дома. Он представлял, что он в армии. Понимаю, сэр, но во время того, как вы представляли, что вы в армии, вы никого не видели? О да, он видел Таффи, и Вика, и Белинду, и Лукрецию. Так, значит, они могут подтвердить, что встретили вас? О нет, они меня не встретили. Это я их видел. А они вас нет? Ну да, он ведь представлял, что он в армии. Соответственно, действовал скрытно и осторожно. Послушайте, сэр, будь вы на моём месте, вы бы поверили тому, что вы мне тут сейчас рассказываете? Джимми Бекфорд, заключённый под стражу, но пока ещё без предъявленного обвинения, думал над этим вопросом довольно долго, и его ответ произвёл впечатление на сержанта Вайна. Если бы вы знали, как я любил Анжелу, сказал он, вы бы поняли, что я не мог этого сделать. Барри Вайн был человек семейный и при этом полицейский, но слова Джимми его на удивление тронули.

— Это всего лишь предположение, — сказал Даффи.

— Да? — у сержанта Вайна не было предубеждения против бывших полицейских, хоть он и сознавал, что кое-какие из причин, по которым они стали «бывшими», могут оказаться довольно неприглядными. Он до сих пор толком не поговорил с этим парнем, направившим его в лагерь Джимми Бекфорда, но чувствовал, что в долгу перед ним.

— Загляните в жестянки в палатке Джимми. Там лежит вся прожжённая газетная фотография.

— Когда вы её видели?

— Когда бродил по окрестностям. Я, знаете ли, приехал починить сигнализацию.

— А что, в палатке Джимми тоже была сигнализация?

— Да нет. Послушайте, я только хотел сказать вам, что Джимми не курит.

— Я знаю. Я его спрашивал.

— А.

— Но он не отрицает, что прожёг фото. Говорит, щепочкой из костра. Так что это не то, о чём вы подумали.

— Да.

— Я свяжусь с вами через некоторое время.

Даффи вышел на террасу вместе с Виком. Лёгкий, свежий, чуть подёрнутый ароматом роз ветерок заставил их закашлялся.

— И зачем я только бросил курить, — проговорил Вик.

— И осы бы держались подальше.

— Вот именно. Верно.

— Ты скучаешь по прежним временам, Вик?

Он имел в виду не только прежние времена, но и прежние места, прежние запахи, прежние мошенничества и прежних мошенников. Даффи знал немало жуликов, и большинство из них — пусть даже и переехавших в шикарный особняк, имевших собственную яхту и достаточно денег, чтобы подкупить какого-нибудь министра, и развивших вкус к тонким марочным винам — как и прежде, тянулись к какому-то определённому уголку земного шара. В их памяти искоркой мелькало какое-нибудь безымянное местечко, маленький квартал большого города с дружелюбным священником (угодившим за решётку за чрезмерное дружелюбие к несовершеннолетним прихожанам), улыбчивым мясником (уличённым в том, что он придерживает чашку весов большим пальцем), и живописной лужайкой (сплошь усеянной собачьими говяшками). Но это был их квартал, где они возмужали, где выучились воровать, и это делало их до слёз сентиментальными. Возможно, на одной из этих улиц до сих пор жила их матушка, и некоторые их товарищи, чьё преуспеяние не достигло таких высот, по-прежнему прозябали в муниципальных квартирах вперемежку с теми случаями, когда им приходилось пользоваться гостеприимством Её Величества. Что до Вика, его малой родиной были закоулки Кэтфорда, возле железнодорожных путей и стадиона для собачьих бегов. Всё это, конечно, было очень давно: ещё до того, как сделать гигантский скачок на границу Букенгемширского и Бедфордширского графств, он несколько лет провёл в Левишеме, а к тому времени, как встретил Белинду, проживал в роскошном Блэкхите, который, помимо всего прочего, был чуть ли не в двух шагах от конторы «Лэски и Лежюна».

— Особенность прежних времён в том, — философски проговорил Вик, — что тогда ты ещё не понимаешь, что это прежние времена.

— Ведь тогда они ещё не прежние, верно?

— Но тогда ты вовсе ещё об этом не думаешь. Ты не думаешь, что вот однажды эти денёчки станут былыми денёчками. Вот, например, если ты сегодня взглянешь на сегодня как бы из будущего, это будет как бы день былой. В общем, от этого можно малость свихнуться.

— Ты зришь в корень, в этом нет сомнения, — сказал Даффи.

Он внимательно посмотрел на Вика: коренастый краснолицый мужчина, довольно уже пожилой, и одевается так, словно не только не живёт за городом, а вообще никогда там не был. Даффи подумал, пробовала Белинда заводить с ним разговор о его одежде? Его по-прежнему можно было принять за уличного торговца, умеренно преуспевшего и имеющего теперь возможность нанимать продавца для своей палатки на субботний вечер, когда самому Вику захочется сходить на футбол.

— Часто видишь прежнюю миссис Кроутер?

— Мы поддерживаем связь. Только не говори Белинде. — Даффи кивнул. — Нельзя же просто так взять и покончить со своей прежней жизнью, верно? А у неё сейчас ещё и ноги.

— Сожалею, Вик.

А что, разве прежде у неё не было ног? Даффи помнил Бесси Кроутер как энергичную особу с сильными ногами, одной из которых она пыталась заехать ему в пах, когда в один из прежних распрекрасных вечеров он приехал к ним, чтобы арестовать Вика.

— Что-то не в порядке с кровообращением, в общем, ей надо периодически бывать у врача. Она живёт в том маленьком коттедже, который мы купили, когда только поженились. Я его так и не продал, и когда мы с ней расстались, я сказал, что она может жить там, если захочет.

— А Бел об этом тоже не знает?

— Что я не продал тот дом? Что ты, она бы тут такое устроила. Всё это не так-то просто. Понимаешь, Бел всегда верила, что когда мы с ней познакомились, мой брак был обречён. Что ж, так оно и было, но единственной тому причиной была она, Бел. Иначе, думаю, мы с Бесси до сих пор были бы вместе. Я запал на Бел в тот момент, как её увидел. Но я же обычный человек, из плоти и крови, я не мог просто взять и бросить Бесси. До сих пор, когда я приезжаю в Лондон, я вожу её поужинать, как бывало в прежние дни. Бокал шерри, креветки с чесночным соусом, жареный картофель — что ей нравится, то и заказываем.

Должно быть, приятное разнообразие после здешней снобской жрачки, подумал Даффи. Всё это было очень похоже на Вика: быть немножко там, немножко здесь, несмотря на брак. Возможно, это приятно щекотало ему нервы: поцеловать на прощание вторую жену и улизнуть на тайное ночное свидание с первой. Может, это позволяло ему почувствовать себя проползающей сквозь огонь саламандрой.

Он управлялся со своей семейной жизнью, словно жонглёр, так ли он поступал и с финансами?

— Ты по-прежнему содержишь прачечные? — внезапно спросил Даффи.

— А что такое? У тебя какие-то жалобы?

— Да нет… просто ты сказал… ладно, забудь, — вряд ли это было основное его занятие. — А салоны видеопроката?

— Я не обязан отчитываться, Даффи, как ты думаешь?

— А что насчёт остальных, есть у них работа?

— Ты имеешь в виду, платят они мне за постой или так, нахлебники? — в голосе Вика слышалось раздражение.

— Да нет, просто любопытство. Вот, например, эта Салли, чем она зарабатывает на жизнь? Она что, тоже торгует недвижимостью?

— Вопросики у тебя как у настоящего коппера. А может, просто как у лондонца. Мы здесь, в деревне, такие вопросы не задаём. Ты что, имеешь на неё виды?

— Может, и так, — сказал Даффи. Тогда, по крайней мере, ей не придётся далеко ходить, чтобы продырявить ему шины.

— У её папаши есть кое-какие деньжата. Когда ей было что-то около двадцати, она выскочила замуж и кое-что получила. Она вроде как имеет дело с искусством. Продаёт какие-то абстрактные рисунки, если ты в курсе, что это такое. Не спрашивай, сколько она за них получает, я ни одного не покупал.

— Вот бы не подумал, что она умеет рисовать. — На самом деле, он не подумал бы даже, что она в состоянии ровно держать карандаш.

— По правде говоря, она и не умеет. Это как-то называется.

— Что именно?

— Неумение рисовать. Понимаешь, рисуешь собаку, а получается обезьяна. В определённых сферах это называется как-то по-учёному.

— Понятно. А что с Бел?

— А что Бел? Ты хочешь посмотреть состояние её банковского счёта?

— Нет. Просто подумал, может, она тоже скучает по прежним временам.

— По съёмкам? Вряд ли. Она сейчас всецело занята лошадьми. Ну и Никки, конечно. Кстати, Даффи, мои поздравления.

— Всегда пожалуйста.

— С ложками — это хорошая работа. В самом деле хорошая. Нанимаешь детектива присматривать за своей гостьей, и после того, как её похищают и чуть ли не насилуют, он вырывает признание у твоей же собственной дочки, что она подбросила служанке какие-то грошовые ложки. Нет, правда, Даффи, как тебе это удалось? Заламывал руки-ноги? перекрывал кислород? может, иголки под ногти?

— Понимаю, о чём ты. Я сказал, что на ложках остались её отпечатки.

— Всё тот же старый блеф?

— Он по-прежнему работает.

— Со мной это никогда не работало.

Даффи подумал об угрожающих звонках от «Лэски и Лежюна».

— Нет, не работало. Кстати, если Никки захочет иметь перчатки, я бы, на твоём месте, насторожился.

— Так к чему мы пришли, Даффи? Хватит уже об игрушечных преступлениях.

— Что ж, машина доказывает, что тут дело не в одном только Джимми, верно?

— Если только это не была белка.

— Если только это не была белка. Таким образом, если мы допустим, что Джимми арестован правильно, значит, у нас остаётся кто-то неизвестный. Если же Джимми забрали зря, у нас всё равно остаётся неизвестный. Ну и, конечно, нельзя исключать, что мы имеем двух различных неизвестных, и это совпадение.

— Мне всегда нравились умозрительные построения, — с иронией проговорил Вик. — Можешь написать пособие и заработать на этом деньги.

— Ну. На хорошей бумаге. Подумывал об этом, но меня разорил бы налог с прибыли. Главное сейчас: понять, кто именно тут орудует. Люди со стороны или, может, твои достопочтенные гости дома? Как насчёт Анжелы и Таффи?

— Что-что? Нет, это вряд ли. Бедняга Тафф. Все шишки на него валятся.

— Вот, например, это ведь ты бросил Рики в озеро, верно?

Момент для вопроса был выбран удачно. Вик уже начал говорить «нет», когда до него дошло, что только тот, кто бросил пса в озеро, и тот, кто его оттуда вытащил, может знать, что Рики некоторое время провёл в воде, поэтому он быстро перестроился и спросил:

— Что, разве Рики нашли?

Даффи засмеялся.

— Думаю, ты и сам понимаешь, как неубедительно это звучит.

— А с чего бы мне это делать? — встал Вик в позу добропорядочного гражданина, насквозь проникнутого заботой Лэски и Лежюна.

— Собака — одна из главных трудностей во всём этом деле. Кое до чего я уже докопался, но пока ещё не до всего.

— Где Рики?

— В Лондоне, с вывороченным нутром.

— Значит, Джимми его нашёл?

— Да, Джимми его нашёл. Вопрос был в том, кто его убил и кто бросил его в воду, и необязательно тот, кто сделал первое, сделал и второе. Почему бы сразу было не бросить его в озеро? Разумно предположить, что это два разных, не связанных друг с другом человека. Первый — тот, кто хотел напакостить Анжеле, а второй — ты.

— Я.

Это не было вопросом или протестом — скорее, повтором по инерции.

— Нет трупа, нет преступления. Нет преступления, нет полиции. Разумно. С другой стороны, нет трупа — нет преступника, нет преступника — нет правосудия. Но это всё вопрос приоритетов.

— Но если я второй, тогда кто первый?

— Не знаю. Я правда не знаю.

— Вас к телефону, мистер Даффи.

Это была улыбающаяся ему миссис Колин. Она не переставала улыбаться всё то время, что он шёл за ней к дому и по коридору. Она не говорила ни слова, но это было и не нужно.

Вернувшись на нездоровый свежий воздух, Даффи потряс головой.

— Думаю, с меня пока хватит, — сказал он Вику, — и так мозги барахлят. Я собираюсь поучиться игре в снукер. Сержанту мой сердечный привет.

— Кто это звонил?

— И не мог бы ты одолжить мне галстук? Желательно без особой геральдики.

Пять миль до поместья Уинтертон-Хаус Даффи проехал на всё той же консервативной скорости. За пределами М1 опасностей таилось не меньше. В деревнях, он знал, часты близкородственные браки, население вырождается, ездят, как сумасшедшие. Он аккуратно свернул к Уинтертон-Хаусу и проехал между действительно старых каменных колонн у въезда в имение. При этом он всячески старался не разворошить гравий: кто знает, может, матушка Генри почивает после обеда. Выбравшись из фургона, Даффи надел коричневый галстук, который одолжил ему Вик. Этот атрибут был не только данью этикету, но должен был помочь ему прицеливаться. Легонько потереби узел, прежде чем нанести удар — это следовало запомнить в первую очередь.

Женщина неопределённого возраста и статуса открыла ему дверь и после недолгих расспросов решилась, несмотря на его внешний вид, не отправлять его к чёрному ходу. Генри, судя по всему, был ему рад; он протянул ему большую руку.

— Рад, что вы позвонили. Мама сказала, чтобы после урока мы составили ей компанию. Чай в половине пятого, в оранжерее.

— Вы слышали, что случилось с машиной Салли?

— Угу. Энжи звонила. Ужасно. Не приехал, потому что с мамой было неважно, да и в любом случае я ничем не мог быть там полезен.

Уинтертон-Хаус был построен в 1730 году; в нём некоторое время проживал самый настоящий лорд-мэр Лондона, с жалованьем и всем прочим; бутылки в его винном погребе были покрыты надлежащим слоем пыли; в нём никогда не бывало рок-музыкантов, выступающих с торчащими из задницы перьями; и его бильярдная, хоть и оборудованная не в 1730, а примерно на столетие позже, оставалась всё таким же уютным маленьким царством красного дерева и старой кожи, а в воздухе стоял не выветрившийся со вчерашнего дня лёгкий аромат сигарного дыма.

Даффи потянул носом и притворился, что только что вспомнил.

— Скажите, Генри, а что, в Холле, многие принимают препараты?

— Препараты?

— Ну да, психотропные препараты. Вы ведь понимаете, о чём я?

— Да, я понимаю. Я только не уверен, что я… откуда мне знать? Я не слишком в этом разбираюсь. А кого конкретно вы имеете в виду?

— Ну, я их недостаточно хорошо знаю.

— Не думаю, чтобы Энжи стала этим заниматься, — проговорил Генри.

Он раздёрнул тяжёлые сливового цвета занавеси, снял с бильярдного стола покрывало и, сворачивая его, указал на стойку с киями. Даффи положил биток на стол и опробовал отскоки от бортов и покрытие, сначала с одной стороны, потом с другой. По сравнению со здешним, стол в Браунскомб-Холле был словно вспаханное поле.

— Прекрасный стол, Генри.

— Сработан у Терстона в 1866-ом. С тех пор их специалисты за ним присматривают. Сланцевая плита, монолит — таких теперь днём с огнём не сыщешь. Тут приличный кусок Уэльса, доложу я вам.

— Покрытие новое?

— Пятилетней давности. Мама считала, что и старое хоть куда, потому что ещё зелёное, так что мне пришлось менять его тайком. Ну, мы немножко тогда из-за этого поссорились. Не говорите ей, что я тогда поменял и борта.

Играл Генри превосходно; наклоняясь над столом, он выглядел более естественным и раскованным, чем когда стоял прямо. При этом он был хорошим учителем — терпеливым, но твёрдым. Это было скорее повторение пройденного, чем обучение: теоретически Даффи знал, что не следует торопиться с ударом, что следует бороться от начала до конца и соизмерять тактику со своими возможностями; ему только необходимо было, чтоб ему постоянно об этом напоминали. Особенно усердно Генри трудился над тем, чтобы научить Даффи принимать правильную позу. «Если вы не будете правильно стоять, вы не сможете правильно нацелить кий, а если вы не сможете правильно нацелить кий, то не сможете контролировать шар». Он показывал; Даффи пытался скопировать позу. «Не важно, параллельно стоят у вас ступни или нет, тут главное, чтобы вам было удобно. Что на самом деле имеет значение, так это смычка бёдер». Даффи было трудно это понять. «Послушайте, примите правильную позу, прошу прощения, ноги оставьте, как стояли, и ещё раз прошу прощения». И в этом мрачноватом викторианском прибежище джентльменов Генри положил руки Даффи на бёдра и слегка потянул их, словно ласковый остеопат. Бёдра у Даффи повернулись и сомкнулись. Генри убрал руки. Да ради бога, пробормотал себе под нос Даффи.

В четыре двадцать пять урок был закончен, Генри пошёл причесаться перед встречей с Мамочкой. Даффи причёсываться не стал. Вместо этого он поправил свой галстук цвета копчёной селёдки.

— Как поживаете, молодой человек? Какой крайне невыразительный галстук, — сказала матушка Генри. Она сидела в кресле на колёсиках, окружённая оранжерейными растениями, которые Даффи смог бы опознать, если бы лет десять попрактиковался в Королевском ботаническом саду.

— Вообще-то, это не мой галстук.

— Тогда с какой же стати вы его носите?

Ей было около восьмидесяти; прямая, костлявая фигура с острыми голубыми глазами и коротко подстриженными седыми волосами; на ней было бледно-зелёное шёлковое платье, которое, Даффи не сомневался, когда-то, лет за десять до его рождения, стоило очень дорого. На ногах у неё были розовые кроссовки.

— Так вы новый партнёр моего сына по бильярду?

— Он даёт мне уроки. Это очень полезно.

— Что ж, я рада, что хоть в чём-то он знает толк. Мне всегда казалось, что в большинстве сфер мой сын крайне беспомощен.

Даффи взглянул на Генри; Генри и ухом не вёл. Он, должно быть, слышал это уже многие годы.

— Вы гостите в Холле, у этого мошенника… как там его?

— Вик Кроутер. Вообще-то, это его галстук.

— Что не удивительно. Хотелось бы знать другое: на какие деньги он его купил?

— Мама!

— Ну конечно он мошенник. Такой как он ни за что бы не наскрёб денег на такой дом, не будь он закоренелым мошенником.

Даффи не мог понять, была ли мать Генри так груба, оттого, что принадлежала к «шикарным», или оттого, что была так стара — а может, и от того, и от другого. Впрочем, могло статься, что она просто была груба, и в этом было всё дело.

— Так вы уже видели девицу, которая в скором времени сделает Генри счастливейшим мужчиной на земле?

— Анжелу. Да, видел.

— И каково ваше мнение о ней?

Каково было мнение Даффи?

— Я её почти не рассмотрел.

— Как дипломатично с вашей стороны, особенно в присутствии вашего наставника. Она явная невротичка.

— Мама!

— Единственное, чего я не смогла понять в день, когда мне было дозволено её увидеть — она тогда была так экстравагантно одета — это какие у неё бёдра: сумеет ли она выносить и родить дитя. Вы обратили внимание на её бёдра?

Даффи попытался вспомнить.

— Думаю, она справится, — осторожно проговорил он.

— Справится? Понимаю. Но справится ли Генри, вот вопрос!

— Мама, право!

— Возможно, будет лучше, если род вконец прекратится. А может, — произнесла она, кладя одну ступню в розовой кроссовке на другую, — у этой девицы климакс начнётся раньше, чем она пойдёт к алтарю. Вам определённо нужно ещё чаю.

— Одну чашку, — сказал Даффи.

— Я слышала, у неё на днях были какие-то неприятности.

Нет, ну надо же, подумал Даффи. Он не поспевал за этой каруселью преувеличений и преуменьшений.

— Да, кое-какие неприятности. Её пытались изнасиловать.

— Пытались? И что за мужчины сейчас пошли. Когда я была девицей, они действовали куда успешнее. Это всего лишь другое название брака, верно?

— Не знаю. Я не пробовал.

— Что: насиловать или жениться?

— Ни того, ни другого.

— Хм. Означает ли это, что вы бобыль, вроде моего Генри?

— Угу.

— Но вы же не из этих, не из гомосексуалистов?

Она выговорила это слово без особой неприязни, хотя на консервативный манер — очень старательно, не сокращая.

Даффи решил, что объяснять будет чересчур сложно, поэтому кивнул и ответил:

— Из них.

— Как мило. Знаете, я ни разу не встречала ни одного, кто бы вот так признался. Вы должны побывать у нас снова и рассказать мне, как это вы делаете. Меня всегда интересовало, что вставляется и куда. Если, конечно, вы к тому времени будете ещё живы.

— О, я буду жив.

— Но вы же сейчас мрёте, как мухи, верно? Говорят, появилась какая-то новомодная болезнь, которая скоро очистит мир от задотрясов, как, бывало, выражался мой покойный муж. Надеюсь, вы не находите этот эпитет для себя зазорным.

— Я думаю, вы преувеличиваете.

— Что ж, по крайней мере, так пишут в газетах.

— Газеты переполнены гомофобией, — сказал Даффи. Почему нет? Она думает, что он обычный задотряс в уродливом галстуке. Почему не показать ей, что и он знает кой-какие учёные слова?

— Никогда прежде не слышала этого слова, — сказала мать Генри. — Полагаю, это всего лишь вежливый способ сказать, что вы не любите гомиков.

Генри поднялся и поставил чашку на поднос.

— Ты ведь приведёшь к нам своего друга снова? — раздалось с инвалидного кресла. — Мне не терпится наконец узнать, что там куда вставляется.

Гравий перед Уинтертон-Хаусом, казалось, был самую чуточку более снобский, чем тот, что перед Браунскомб-Холлом. Возможно, гравий тоже бывает первоклассным, а Вику достался завалящий.

— Ваша матушка — особа с характером.

— Я не нахожу слов, чтобы извиниться перед вами… — Генри едва не покраснел.

— Не нужно. По сравнению с некоторыми она как глоток кислорода. Но если вы хотите-таки извиниться, то дайте мне ещё один урок. Я не уверен, что уже могу задать трёпку Дамиану.

— С удовольствием.

Сержант Вайн уже уехал из Браунскомб-Холла. В ближайшие двенадцать часов он должен был либо предъявить Джимми обвинение, либо освободить, хотя похоже было, что Джимми не особенно интересуют его права, и он спокойно встретит любое решение. Останки «Датсуна» были огорожены верёвкой, что при случае не стало бы помехой для очередной белки. Отворив входную дверь, Даффи тут же наткнулся на Дамиана; тот погрозил ему пальцем.

— Гадкий, гадкий.

— Что-что?

— Фараоны. Фараоны остались вами недовольны. Не завидую полицейским. Вы куда-то испарились, покинули место преступления. Пришлось сказать, что я всё-всё сделал один, вот этими голыми зубами тянул машину из огня, пока легионы дрожали, устрашённые.

— Не сомневаюсь, что он вам поверил.

— Вот то-то и оно. Он не поверил даже тогда, когда я рассказал ему правду. Только потому, что я такой хорошенький, этот противный сержант решил, что я не знаю, что такое ось. Сказал, что попросит вас подтвердить мои героические деяния. И где же были вы? Сбежали. Покинули нас.

— Я был… — Даффи остановился. — Вообще-то, я пил чай с матушкой Генри.

— И вы до сих пор живы? Должно быть, надевали огнеупорный комбинезон?

— Да нет, она мне понравилась. То есть, в жёны бы я её брать, наверное, не стал. — Дамиан уставился на Даффи, словно думал, да кто бы за вас и пошёл — хотел бы я знать? — Кстати, а что сталось с отцом Генри?

— Скончался от разрыва барабанной перепонки, я полагаю. Понятия не имею, тогда в этих краях Дамианом ещё и не пахло.

Даффи хрюкнул. Теперь он, пожалуй что, понимал, зачем архитекторы, которые строят дома для шикарных, предусматривают в них комнаты специально для джентльменов. Они там прячутся, эти джентльмены, вот что они делают. Женщины, такие, как матушка Генри, специально носят розовые кроссовки, чтобы иметь возможность бесшумно к ним подкрасться и подсмотреть, что и куда вставляется.

— Она Генри вздохнуть спокойно не даёт.

— Он, похоже, этого уже и не замечает. Глядит, как смышлёный абердин-ангусский бык, и такая лёгкая улыбочка, но где витают его мысли — знает бог.

— Вы, случаем, не писатель, Дамиан?

— А что?

— Ну, от вас услышишь такие слова, какие больше ни от кого не услышишь.

— Поделываю немножко то, немножко сё, — ответ Дамиана был вполне достоин хозяина дома, в котором он гостил, — у меня есть… амбиции.

— Рад это слышать. В самом деле, поздравляю. — Даффи почти не шутил; приятно было услышать от кого-то в этом доме хоть смутный намёк на то, что в будущем он собирается работать или чем-то таким заниматься. — А что она думает о планах Генри? Об ихней с Анжелой помолвке?

— Об их с Анжелой помолвке. Наверняка не то, что думала до помолвки. Она почти сорок лет твердила Генри, что он как единственный сын обязан обеспечить продолжение славного рода, но когда он только — или когда он, наконец, — привёл в дом женщину и сказал, вот та, которая создана для меня, она тут же сделала разворот на 180 градусов.

— Ей что, не нравится Анжела?

— Думаю, Анжела здесь ни при чём. Ей просто нравится держать Генри в тонусе. Ну и, конечно, то, что Энжи — уже не шестнадцать, только прибавило ей очков. Говорит, что толку жениться на женщине, которая всё равно не сможет родить ему ребёнка. Говорит, что с тем же успехом Генри мог бы трахнуть любую овцу у них в овчарне.

— Она так сказала?

— Так мне рассказал сам Генри. Его это почти позабавило.

— А что, Анжела не может иметь детей?

— Не вижу к тому никаких причин. По крайней мере, этого никто достоверно не знает. Пока мать-природа не запретит, парочку-то она родить, наверное, успеет.

— Удивляюсь, как это Генри до сих пор не пристукнул свою мамашу, — сказал Даффи. — И даже не сбежал из дома.

— Это-то они однажды попробовали. Отправили его в Аргентину — в Арджентайн, как они это произносят. Наверное, сыграло роль семейное пристрастие к солонине. Он продержался три недели. Следующим самолётом прилетел домой.

— Плохо, должно быть, в Аргентине.

— Погоняем шары перед ужином? — предложил Дамиан.

— Мне надо кое-что сделать, — ответил Даффи, — может, через денёк-другой.

— Что ж, подождём.

И Дамиан отправился к перепаханному снукерному столу. Даффи побрёл в общую комнату: там сидела Белинда, читавшая журнал «Лошади и гончие», рядом с ней над экземпляром «Обмена и купли-продажи» склонился Вик.

— Смотрю, не покупает ли кто детали для «датсуна».

— А там ещё остались детали, которые можно продать?

— Что-то всегда остаётся. В любом случае, Салли сказала, что она сейчас немного стеснена в средствах, вот я и смотрю, что я могу для неё сделать.

— По её поведению не скажешь, что она стеснена в средствах.

— Нет, не скажешь.

— Вообще-то, есть такая старомодная штука, которая называется работа, — сказал Даффи.

— Да, и ты знаешь, странное дело — эти ребятки будто никогда об этом и не слыхали.

Белинда засмеялась.

— Послушать вас, так два седобородых старца разговаривают.

— Перестань, Бел, вспомни себя. Вспомни о том времени, когда ты работала: как это было, когда ты начинала, и как стало потом.

— Да, конечно, — осторожно сказала Белинда, не вполне уверенная, годится ли такая аналогия.

— Вы о чём?

— Когда я только начинала, ещё в семидесятые, — по тону Белинды можно было подумать, что это происходило в Викторианскую эпоху, — я очень много занималась, платила большие деньги. Как ходить, как держать себя, как подать одежду в наиболее выгодном свете. — И как в лучшем виде подать то, что рвалось из-под одежды, словно поезда из тоннелей, подумал Даффи. — В общем, по полной программе. Следили о том, чтоб мы правильно говорили. За тем, — ухмыльнулась она. — В общем, когда начинаешь работать, ты, конечно, более-менее знаешь, что должна делать, чего от тебя ждут. Но и тогда с тобой обходятся словно со шлюхой, которая слишком много на себя берёт.

— Вот как? — Даффи постарался, чтобы его вопрос прозвучал максимально нейтрально.

— Бог ты мой, ну конечно. Ведь я была одной из первых манекенщиц, я была настоящей. Были ещё одна или две, не скажу про них ничего плохого, но я среди них выделялась. До нас были гламурные модели, все насквозь искусственные, словно сухие сливки. Они слишком многого хотели: снимались нагишом и при этом прикидывались, что ничего подобного. И вот эти девицы пытались меня унизить. Воротили от меня свои тысячу раз правленые хирургами носы и говорили, что у меня «буфера». Так они выражались. И всё оттого, что у самих спереди ничего не наросло. Стервы, — тон у Белинды, однако, был вполне дружелюбный, словно говорящий, что, в конце-то концов, она всё равно зажила вот в таком большом доме, как этот.

— А по мне и сухие сливки хороши, — сказал Вик, и Белинда игриво его шлёпнула.

— А что сейчас?

— Сейчас? Бог мой, да сейчас на какую ни глянь, любая думает, что это ей раз плюнуть. Шестнадцатилетние соплюшки, только что из Лидса или Бредфорда, все пухлые от щенячьего жира, стаскивают с себя блузки, едва вдохнув лондонский воздух. Они не понимают, что над этим надо работать. Они думают, что это может любая.

— Может, наша провинция к чертям собачьим деградирует, — предположил Даффи.

Наступила задумчивая тишина. Белинда со вздохом отложила «Лошадей и гончих» и отправилась на кухню. Как только она скрылась из виду, Вик повернулся к Даффи:

— Между прочим, наш сержант Вайн сердит на тебя.

— Я слышал. Но ведь он ещё вернётся, так?

— Да, он поехал оформлять обвинение Джимми.

— Что ж, я поглажу смокинг для нашей с ним завтрашней встречи.

— А может, — задумчиво начал Вик, — хотя это, конечно, только предположение… Что, если Рики умер своей смертью, а какой-нибудь бритоголовый шалопай, который случайно проходил мимо, взял да и запустил его в окно.

— А тут в округе бродит много бритоголовых?

— Они повсюду, Даффи. Такие сейчас нравы.

Конечно, будь бритоголовые повсюду, они могли бы перемешаться в Виками, которые стакнулись с Дамианами, которые в приятельских отношениях с какими-нибудь Хьюго, и все они вместе, взявшись за руки, смогли бы спеть «Доброе старое время».

— Пожалуй, Вик, твоя версия всё-таки притянута за уши.

Ход мыслей Вика был Даффи понятен; и если не забывать его, Вика, подноготную, ничего удивительного в таком рассуждении не было. Инстинкт велел ему скрывать как можно больше и сколько возможно дольше. Да, здесь у нас есть девушка, которую чуть не изнасиловали, есть взорванная машина, и копперы и так уже облазили весь дом; но зачем им ещё знать про убитую собаку? Естественная смерть, случайный бритоголовый психопат, и труп куда-то запропастился. Идею эту Вик проталкивал так осторожно, так ненастойчиво, что когда подошла очередь Даффи отвечать на вопросы полицейского сержанта, он даже не упомянул про собаку. Возможно, что Вик и сам пытался провести маленькое расследование и сейчас гадал, кто это сегодня звонил Даффи.

Но раз уж Вик предпочитал не заговаривать о том, почему он бросил Рики в озеро, Даффи делал из этого вывод, что и ему можно пока об этом помалкивать, хоть он и проводил расследование по просьбе Вика и на его деньги. Поэтому он просто повторил: «По-моему, это всё-таки притянуто за уши» и оставил Вика в компании с «Обменом и куплей-продажей». Всё изменил телефонный звонок, изменил довольно-таки чувствительно, и теперь Даффи предстояло как следует подумать. Ему нравился старина Вик, но он не был уверен, что на него во всём можно положиться. Если такому, как Вик, показать окровавленный нож, он бросит его в посудомоечную машину и нажмёт «пуск». Если показать ему расчленённый труп: шесть бумажных пакетов в шести морозильных камерах, он скажет, как это ужасно, что люди придумывают всё новые способы самоубийства. Даффи понимал природу этого инстинкта, но помощи от него не было никакой — вот только, что он обеспечивал Вику спокойное существование. Поэтому он решил на некоторое время придержать кое-какую информацию — и особенно то, что сообщил ему по телефону Джим Прингл.

Всё началось с собаки. Фигурально выражаясь, собака была зарыта в двух местах (теперь, когда над ней поработал Джимми Прингл, мест могло быть и больше). Со вторым Даффи уже разобрался, разгадка первого могла послужить ключом ко всему всему делу. И у всего этого дела тоже наметились две стороны: домашняя и профессиональная. Или две домашних, которые не подозревали о существовании друг друга. Или две профессиональных… Перебирая комбинации, Даффи осознал, как далеко он ещё от разгадки. Ему нужна была помощь: домашняя и профессиональная.

Домашняя помощь могла быть получена от… помощника по дому. Своё недавнее избавление в деле о пропавших ложках миссис Колин относила на счёт двух обстоятельств: молитвы и вмешательства человека в белом фургоне. Именно молитва подвигла человека в белом фургоне приехать на границу Букингемширского и Бедфордширского графств и спасти её. Если бы кто-нибудь обратил внимание миссис Колин на то, что Никки подбросила ей ложки только после приезда Даффи, это не поколебало бы ни её веры, ни логики её рассуждений. Господу было известно о злоумышлении в головке маленькой Никки, и Даффи был призван предотвратить его последствия. То, что он прибыл в Браунсомб-Холл ещё до того, как грех совершился, не имело совершенно никакого значения. Это не позволяло усомниться в действенности молитвы, а лишь во всесилии человека в белом фургоне.

Комнатка миссис Колин была такой же голой, как и во время предыдущего визита Даффи. Ни укладка вещей, ни вскоре последовавшая их распаковка не произвели в помещении никаких видимых изменений, да и сами эти операции длились очень недолго. Миссис Колин широко улыбнулась Даффи, когда он, постучав в полуоткрытую дверь, вошёл и сел на кровать. У миссис Колин уже были возможности сказать Даффи спасибо за своё избавление, но она ещё ни разу об этом не упомянула; она и сейчас ничего не сказала, а только стояла перед ним, лучезарно улыбаясь. Возможно, она думала, что улыбка искренней выразит её благодарность, чем слова на чужом и не внушающем доверия языке; а может, она считала, что Даффи — всего лишь орудие избавления, и слова благодарности следует распределить между Господом и святыми сёстрами в церкви Мадонны-Искупительницы, что молятся о нравственной чистоте тех, кто в услужении за морем.

— Миссис Колин, — начал Даффи, — у нас неприятности.

— У нас? — миссис Колин, сидевшая прямо, как палка, на жёстком стуле у выброшенного Белиндой туалетного столика, встревожилась. Ещё неприятности?

— Нет не у нас. Не у вас, не у меня.

— А.

Но если не у него, не у неё, почему он тогда сказал «у нас»? Миссис Колин ещё больше утвердилась в своей уверенности, что лицо почти всегда бывает правдивее, чем язык.

— Я имею в виду неприятности здесь, в Браунскомб-Холле.

— Здесь неприятности?

Он хочет сказать, что появились ещё неприятности?

— Вот, например, собака, миссис Колин. И похищение мисс Анжелы. Машину мисс Салли взорвали.

Миссис Колин кивнула. Ей были известны эти неприятности. Почему он говорит ей то, что она уже знает? Зачем он пришёл к ней в комнату, уселся на её кровать, улыбается и рассказывает вещи, которые им обоим известны? В голову миссис Колин вдруг пришла интересная мысль; она ответно улыбнулась ему, но на этот раз уже более застенчиво. Он был невысокого роста, темноволос и крепок, он куда больше походил на тех мужчин, к которым она привыкла у себя на острове, чем высокие блондины с брюшком и шмыгающим носом, которых порождал этот странный, вечно сырой климат. Таково было общее представление миссис Колин о расе, на которую ей довелось работать. Возможно, этот человек в белом фургоне…

— Дело в том, миссис Колин, что мистер Кроутер попросил меня ему помочь. Помочь выяснить, что случилось.

— Полицейский…

— Мистер Кроутер очень благодарен полицейским за помощь, которую они оказывают, и он, конечно же, всячески им содействует, но он чувствует, что любая помощь, которую я смогу им предложить, со всеми знаниями в этой области, которыми я обладаю… — Даффи нёс околесицу, и сам это понимал.

— Мистер Кроутер вам за это платит?

Это был не тот вопрос, какого Даффи ожидал. Миссис Колин строго взирала на него. Одна из створок бывшего белиндиного туалетного столика позволяла ему одновременно видеть выражение её лица и в профиль. Профиль был такой же строгий.

— Что ж, можно сказать, и так.

— И вы хотите, чтобы я помогла вам, рассказывала всякие вещи?

— Ммм. Ну, я надеялся…

— Так тогда вы заплатите мне.

— Простите?

Миссис Колин внезапно засмеялась. Она выдвинула нижний ящик туалетного столика и, достав оттуда небольшой тёмно-жёлтый конверт, протянула его Даффи.

— Вот конверт из манильской бумаги — сказала она, повторяя одну из старых шуток мистера Колина, — это для отправки на Филиппины.

И она повернулась к нему спиной.

Даффи взглянул на напечатанный красным адрес: это был адрес какой-то церкви, может быть, в родном городе миссис Колин. Он достал бумажник, положил в конверт десятку, помедлил, раздумывая, удастся ли представить Вику расходы на подкуп его челяди как необходимые издержки, и положил ещё десятку. Облизывая облатку и запечатывая конверт, он осознал, что миссис Колин, исподтишка посматривая на боковую створку, наблюдает за продвижением Даффи по стезе благотворительности. Похоже было, что она осталась им довольна; убирая конверт назад в нижний ящик, она снова застенчиво улыбнулась.

— Миссис Колин, вы служите у мистера и миссис Кроутер уже…

— Пять лет. Два в Лондоне, три здесь.

— Вы рады, что работаете у них?

— Очень рада.

— Никаких затруднений не возникало?

— Нет. Никаких.

Точно такие же вопросы задавал ей и полицейский. Возможно, ей следовало попросить и того сержанта внести свою лепту в помощь церкви Мадонны-Искупительницы.

— Мистер Кроутер сказал, что он хочет, чтобы вы отвечали на все мои вопросы как можно более правдиво.

Миссис Колин кивнула. Кем они её считают, эти английские полицейские? Она положила руку на то место, где под блузкой прощупывался Спаситель. В отличие от сержанта, этот коренастый из белого фургона не имел при себе блокнота. Может, он запоминает все ответы?

— Вы замечали кого-нибудь у машины мисс Салли — в любое время, прежде чем она сгорела?

— Нет.

— В доме бывали ссоры?

— Ссоры?

— Да, кто-нибудь на кого-нибудь сердился?

— Мисс Бест, она сердитая.

— На кого?

— Нет, я хочу сказать, что она сердитая. Такая уж она. Она часто сердится. — Что ж, мистер Кроутер просил её говорить правду. — И мистер Дамиан, он часто наглый. Очень наглый.

— Но ссор не было.

— Не было.

— За то время, что вы служите здесь, в этом доме, вы видели что-нибудь… нехорошее? Что-нибудь неправильное?

— Мистер Хардкасл ворует вино мистера Кроутера, — она сказала это так, будто это — самое обычное и нормальное дело, как, возможно, оно и было.

— И как он это делает? — Даффи был слегка разочарован, что не он один сделал это открытие.

— О, он ждёт, пока все уйдут, потом заходит и берёт его из погреба.

Какова уловка, подумал Даффи. Характерное отличие опытного преступника.

— Вы имеете в виду, весь ящик?

— Иногда. Иногда только несколько бутылок. Зависит от того, много ещё осталось у мистера и миссис Хардкасл, или нет.

— А они с вами об этом говорили?

— Да, они спрашивали, не хочу ли я бутылочку. Но я не пью.

— А ещё что-нибудь они говорили?

— Говорили, что это старый британский обычай для слуг в больших домах.

— И вы никому об этом не рассказывали?

— Кто я такая, чтобы судить о старых британских обычаях? — сказала миссис Колин и улыбнулась одной из тех улыбок, что годятся для любого случая жизни.

— А если говорить о британских обычаях поновее?

— О каких это?

— Ну, например, посмотрите, кто у меня в кровати.

— А кто у вас в кровати? — миссис Колин встревожилась, как если бы вдруг обнаружилось, что уборка в комнатах для гостей по её вине оставляет желать лучшего. В то же самое время она подумала, что, может быть, этот довольно милый…

— Нет, я имею в виду, вы же приносите утром поднос с завтраком, заправляете постели, открываете окна. Может быть, вы… кое-что замечаете?

Трусики с монограммой, например, дамское бельё с предательски выдающими чужие тайны саламандрами и болтливыми фениксами.

— Вы про то, что мистер Дамиан называет ёпси-ёпси?

Миссис Колин было невдомёк, что мистер Дамиан использует это выражение, только когда уверен, что она его слышит, и что для повседневного обихода у него есть дюжины других.

— Да, то, что мистер Дамиан называет ёпси-ёпси, оно самое.

Выяснилось, что Салли, по всей видимости, была чемпионом дома по ёпси-ёпси; Даффи, не забывший виденное им однажды ночью в бильярдной, не особенно этому удивился. Дамиан тоже любил ёпси-ёпси, хотя миссис Колин удивляло, почему он частенько предпочитал засиживаться допоздна, болтая о ёпси-ёпси, вместо того, чтобы на самом деле заниматься ёпси-ёпси. Лукреции нравилось время от времени иметь ёпси-ёпси, хотя не в таком количестве, как Салли. Таффи несколько раз просил миссис Колин о ёпси-ёпси; при этом он бывал очень вежлив и не настаивал, когда она отказалась.

— Джимми?

Миссис Колин хихикнула.

— Ему нравится ёпси-ёпси с девушками из журналов, — сказала она, вспомнив случай, когда однажды зашла в его комнату поменять воду в вазе с цветами. Она подумала, что Даффи вряд ли нужно знать подробности того, что она там увидела.

— Мисс Анжела?

— Мисс Анжела выходит замуж. Мы все идём на свадьбу…

— Значит… мисс Анжела и мистер Генри?..

Внезапно миссис Колин хихикнула. Даффи повторил вопрос, и она молча покачала головой, хотя было ли это отрицание или простая неосведомлённость о сексуальных привычках жениха и невесты, Даффи не знал.

— Итак… мисс Анжела.

Миссис Колин снова покачала головой, на этот раз более энергично, что не укрылось от глаз Даффи. Тогда он бдительно удостоверился в супружеской верности Вика и Белинды и двинулся дальше.

— А как насчёт… лекарств?

— О, здесь очень много лекарств.

Вот ещё особенность этих британцев. Их бары походили на аптеки, и то же можно было сказать об их ванных комнатах. Они, эти британцы, все очень переживали за своё здоровье. Наверное, они недостаточно верили в бога.

— Но… я имею в виду нехорошие лекарства.

— Это как порошок Бичама?

Даффи притворился, что не понял.

— Что это за порошок Бичама?

— Порошок от насморка. Его пихают в нос, когда бывает сенная лихорадка.

— А. А у кого сенная лихорадка?

Лихорадка была у Дамиана, ещё у него, как понял Даффи, был язык без костей, и своими эвфемизмами-дразнилками он заразил миссис Колин. Ещё одной жертвой сенной лихорадки была Салли. У неё эта самая лихорадка продолжалась круглый год, даже когда земля была покрыта снегом, и ей требовалось очень много порошка Бичама, чтобы её вылечить. Лихорадка Дамиана не шла ни в какое сравнение с лихорадкой Салли. Были ли в доме и другие страдальцы, миссис Колин не знала. Может, Лукреция или Таффи? Может быть, но ей об этом не известно. Видеть она не видела. Анжела? Нет, она и вправду не знает.

Ещё одним раздражающим обитателей дома фактором были осы. Их следовало отпугивать, и для этой цели у мистера Дамиана имелся специальный табачок. Если верить мистеру Дамиану, этот табачок действовал также на мошек, комаров, москитов, пчёл, мух цеце и божьих коровок. Само собой разумеется, Салли нравилось отгонять ос. Лукреция и Таффи тоже были не прочь их разочаровать. Был даже случай, когда они уговорили попробовать мистера Джимми. Это было на террасе, после ужина, когда мистер и миссис Кроутер не было дома. Мистер Джимми сильно кашлял, а остальные — смеялись. Мисс Анжела тоже смеялась. Ей тоже нравился особенный табачок.

— Что-нибудь ещё?

— Что именно?

— Вроде порошка Бичама или особого табака?

На лице миссис Колин отразилось сомнение. Даффи гадал, какой эвфемизм Дамиан мог подыскать для инъекций.

— У кого-нибудь в доме есть диабет?

— Что это такое?

— Это такая болезнь. Больным приходится иметь при себе маленький шприц и делать себе в руку уколы. При других болезнях так тоже делают, — с надеждой добавил он.

— Может, посмотреть в аптечке, — сказала миссис Колин.

Странные люди эти британцы. Колют себя, стоит только приболеть. В Давао уколы делали одни лишь доктора. Но, может, здесь не такие хорошие доктора, как говорят. Оттого-то они столько пьют (и спрашивают друг у друга: «Чем вы лечитесь?») и вынуждены сами себе делать уколы.

Даффи решил, что не станет впустую лазать по аптечкам, хоть, может, не помешало бы заглянуть в нижние ящики некоторых ночных столиков. Или, следуя принципу, что люди прячут то, что хотят спрятать, не в самое очевидное, а во второе по очевидности место, — в верхние ящики. Он гадал, в самом ли деле миссис Колин так наивна, как кажется. Или она всё понимает и, хоть и выполняет указание мистера Кроутера (которое Даффи, как ни крути, сам и выдумал), старается не бросить тень на его гостей.

— А что насчёт собаки?

— Что вы имеете в виду?

— Был кто-нибудь, кто… не любил этого пса?

— Все его любили. Нет, это не правда, — миссис Колин помедлила. Её просили говорить правду, и так она и поступит. Даффи был весь внимание. — Все любили эту собаку, кроме одного человека. Кроме меня. Я её не любила. Когда я была девочкой, меня укусила собака. Та собака походила на Рики.

Даффи не стал выяснять, была ли смерть Рики следствием застарелой ненависти миссис Колин к собакам такого типа. Он поблагодарил её и ушёл. Он добился… чего? Скорее подтверждения, чем чего-либо ещё. Постельные дела, наркотики — всё это он уже слышал от Вика. Показания миссис Колин помогли ему увидеть происходящее более отчётливо, понять, кто и чем именно занимается, познакомили с игривыми эвфемизмами Дамиана. Было — связанное с Анжелой и ёпси-ёпси — какое-то колебание со стороны миссис Колин, которое, возможно, стоило прояснить. И ещё он, конечно, получил подтверждение пристрастия Рона Хардкасла к «Виньо верде» и розовому шампанскому. Интересно, как отнесётся к этому известию Вик? Слушай, Вик, я тут подкупил одну твою работницу, дал ей двадцатку (которую, надеюсь, ты мне возместишь), и она сказала, что другой твой работник тебя обкрадывает. И как же Вик на это отреагирует? Возможно, он решит, что Даффи уделяет слишком много внимания второстепенным вещам.

Одной из первостепенных вещей была собака, хоть Вик и пытался избавиться от всех свидетельств её существования. Даффи присел на неудобную деревянную скамью и стал смотреть на террасу и французские окна, в одном из которых до сих пор имелась заклеенная бумагой дыра. Мимо медленно протарахтел шмель — Даффи плотно сжал губы на тот случай, если насекомому вздумается залететь ему в рот и ужалить его в дыхательное горло, и гортань тут же вздуется и перекроет ему кислород, и он умрёт, если ему, конечно, не сделают тут же, на месте, трахеотомию, с чем, конечно, мог бы справиться даже дилетант, имей он при себе перочинный нож, но, наверное, во всём Браунскомб-Холле один лишь Джимми знал, что это такое, потому что Джимми был в армии, и там, возможно, их учили оказывать первую медицинскую помощь, но Джимми арестовали, поэтому Даффи ждала неминуемая и страшная смерть от удушья тут же на скамейке. Уф. Шмель улетел, и Даффи, который для верности даже прикусил губы, вздохнул с облегчением. Может, ему тоже надо заиметь особый табачок, который отпугивает насекомых. Но что, если ты будешь держать рот закрытым, а шмель возьмёт, да и залетит тебе в нос.

Собака, Даффи, собака. Что означала эта собака? Против кого было направлено убийство собаки? Пёс принадлежал Анжеле, и самым очевидным было предположить, что убийство Рики направлено против Анжелы. Похоже было, что кто-то пытается досадить Анжеле, вселить в неё страх, и убийство её пса было промежуточным звеном между камнем, брошенным в окно её дома, и её похищением. Стоял ли за всеми этими делами один и тот же человек? И был ли это Джимми? Полицейские, которые, похоже, намеревались предъявить ему обвинение, думали именно так. Даффи в этом сомневался. Он сразу же инстинктивно отверг гипотезу о психопате — версию, запущенную Генри и столь любимую сценаристами детективных кинофильмов. Окончательно он утвердился в её несостоятельности после звонка Джимми Прингла. Он не слыхал, чтобы такое делали с собакой прежде. Дело было не в том, что труп собаки швырнули в окно — это-то кому угодно могло прийти в голову — но в том, что произошло до этого, в том, от чего же всё-таки умер Рики. С точки зрения Даффи, это отводило подозрения от Джимми — бедняги Джимми, настолько непривычного даже к особому веселящему табачку, что он отплёвывался и кашлял тем вечером на террасе. Нет, может быть, Джимми и похитил тогда Анжелу, но к убийству собаки он отношения не имел.

И было ли это в самом деле направлено против Анжелы? Это тоже необходимо было решить. Может статься, мишенью был кто-то другой. Тот же Вик — вдруг это было предостережение ему, например, в связи с какой-нибудь сделкой. А может быть даже, это было предостережение всему дому? Все в доме — за исключением миссис Колин — любили Рики, и все — кроме Дамиана — выводили его на прогулку. Салли частенько с ним гуляла. Хм. Пора было обращаться за помощью профессиональной.

— Никогда прежде о таком не слышал, — сказал сержант Вайн.

— И я не слышал. Неприятный случай.

— Очень неприятный. Извращение какое-то? Лондон?

— Может, и Лондон, — уклончиво ответил Даффи.

— Точно Лондон, — у сержанта Вайна не было ни малейшего свидетельства, которое бы указывало на то, что Лондон имеет к этому делу хоть какое-то отношение, но ему очень хотелось, чтобы это было так. Провинциальные полицейские почитали большие города за источник всех и всяческих зол. Дело тут было не в приукрашивании собственного участка — они знали, что и среди колокольчиков порок процветает так же пышно, как в городских кварталах — но в наблюдательности. Преступная мысль имела склонность внедрять порочнейшие свои изобретения в Лондоне или Глазго, или других подобных городах. У сержанта Вайна была жена и дети — была, кстати, у него и собака, а когда слышишь о какой-то новой и необычной напасти, то не можешь не задуматься о том, что будет, если она постигнет твою собственную деревню. Такие мысли, пожалуй, делают человека консервативным, но это только естественно.

— Вы отдаёте себе отчёт… — начал он, но Даффи, кивнув и негромко кашлянув, прервал его на полуслове. Сержант Вайн собирался сказать что-то о частном сыске и о ковбоях, и незаконном увозе вещественных доказательств. Но тут перед ним был бывший полицейский, который показал ему лагерь в лесу, и хоть этот бывший полицейский и увёз вещественное доказательство с места преступления в Лондон и там отдал на исследование, но он же и нашёл его, когда оно сначала исчезло. Или, по крайней мере, сделал так, чтоб оно было найдено. Нырял же за ним Джимми. Джимми, которому до поры до времени было предъявлено лишь обвинение в действиях, опасных для окружающих — для того только, чтобы удержать его под стражей. В полиции колебались между развратными действиями и попыткой изнасилования (а может, и чем-то более пикантным); и потом, всегда оставалась возможность обвинить его в похищении человека.

Но к тому времени сержант Вайн уже понял, что обстановка в Браунскомб-Холле такова, что ему не стоит отказываться от любой помощи, каковую хоть кто-то из его обитателей захочет ему предложить. Уже когда дело касалось одной только исчезнувшей женщины, он успел заметить, что на добрую волю хозяев дома и их гостей рассчитывать не приходится. Одни из них выказывали равнодушие, другие — выходящее за всякие рамки нахальство. И когда взорвалась машина, это их тоже, казалось, не обеспокоило. Когда он попросил хозяйку сгоревшего авто рассказать, что случилось, она хихикнула и сказала: «Эти заграничные машины — они такие ненадёжные». И вот теперь то же самое с собакой.

— Я вынужден попросить вас…

— Разумеется. Я съезжу и привезу его. Может быть, завтра, если вы не возражаете.

Если ты сам в прошлом коппер, ты всегда поймёшь, о чём спрашивают тебя полицейские.

Сержант Вайн был справедливый человек, а когда чувствуешь, что дело принимает нелучший оборот, то становишься, пожалуй, ещё справедливее.

— Послушайте, я благодарен вам…

— Конечно, — отозвался Даффи, — но это полицейское расследование серьёзного происшествия, и вы не намерены делиться полученными в ходе следствия сведениями с агентом частного сыска, однако, что касается меня, то моя прямая обязанность незамедлительно сообщать вам обо всём, что мне удастся выяснить.

— Что-то в этом роде, — ухмыльнулся Вайн. — Не представляю, почему вы всё же ушли из полиции.

Даффи не ответил на улыбку.

— Но я-таки скажу вам, — продолжал Вайн, — что не собираюсь требовать, чтобы вы не совали нос не в своё дело. Это, конечно, не для протокола.

— Само собой, — сказал Даффи, — когда я привезу вам собаку, мне будет совершенно не интересно слушать, как вы разговариваете сам с собой о том, отчего же всё-таки взорвалась машина. Тут кое у кого родилась версия, что это, наверное, белка перегрызла электрический кабель.

— Категорически не для протокола, — проговорил Вайн. — Думаю, что могу вам сообщить, что трупов убитых током белок на месте происшествия не обнаружено. И я действительно иногда разговариваю сам с собой. Но только когда я в затруднительном положении.

— Мне это дело кажется очень затруднительным, — сказал Даффи.

— Может быть. Кстати, я не понимаю, почему Вик Кроутер ни разу не привлекался.

Даффи ухмыльнулся.

— Вот и мы тоже не понимаем. А уж мы в нашем ведомстве так старались. Зато у Таффи с этим всё в порядке.

— Он мне говорил. Не то, чтобы это было для меня новостью. Знаете, мне иногда кажется, что лучше уж разговаривать с бандитом, про которого знаешь, что он бандит, и который врёт напропалую, чем с перевоспитавшимся мошенником, у которого к тому же степень по социологии.

— Он вам не рассказывал, что кража — это символическая фуга воссоединения с социумом?

— Бред сивой кобылы, — сказал Вайн, — я лучше заплачу ему, чем буду это слушать.

— Тогда вам сначала придётся подумать, как он рассуждает, брать ему деньги или нет. У него такая фобия: не досаждать полицейским.

Вайн кивнул.

— Будем держать связь.

— Замётано.

Такой расклад Даффи устраивал. На самом деле, это было лучшее, на что он мог рассчитывать. Сержант Вайн будет использовать его как ищейку. В этом не было ничего плохого — по крайней мере, пока ошейник не мешал дышать, а поводок не натягивался всякий раз, как он разнюхивал что-нибудь действительно гадкое. При этом Даффи не давал Вайну никаких обещаний. Полицейский сержант так и не упрекнул его напрямую за самовольное обращение с трупом Рики, и Даффи воспринял это как намёк на разрешение, в случае возникновения подобной надобности, забывать о некоторых незначительных формальностях. Если, конечно, это принесёт положительный результат. Если же нет… что ж, он всего-навсего починяет тут сигнализацию, господин инспектор, клянусь честью.

Даффи было ясно, что пришло время более энергичных действий. Полицейские сейчас сосредоточились на Джимми — всё правильно, похищение Анжелы оставалось самой серьёзной частью всего дела — и дожидались результатов экспертизы с места взрыва и доставки трупа Рики. Это давало Даффи день или два, когда можно было надавить. И самым очевидным местом, где можно было надавить, оказывалась Анжела. Ведь именно с неё всё и началось.

Его пригласили, чтобы он за ней присматривал, но как-то само собой получилось, что эта часть его работы сошла на нет. Что ж, возможно, пришла пора пойти и присмотреть за ней. В конце концов, ему за это платят. Анжела не нравилась ему, и, может быть, поэтому он с прохладцей относился к этой своей обязанности. Другой причиной были размеры Браунскомб-Холла. Прежде, чем приступать к работе, не мешало бы прицепить ей на одежду маячок. Ещё одной причиной было то, что ей явно было наплевать на Даффи. Не то, чтобы она была резка с ним — на это он бы знал, как реагировать, — она просто его не замечала. Она вела себя так, словно он — мальчишка-разносчик, который случайно забрёл в дом и почему-то вновь и вновь заявляется к столу — следствие безрассудной щедрости и гостеприимства хозяина дома. Даффи помнил, что она так и не поблагодарила его за то, что он отыскал её в лагере Джимми.

Бродя по огромному дому в поисках Анжелы, он пытался внушить себе, что она — всего лишь попавший в беду ребёнок, но никак не мог себя в этом убедить. В лесу — да, это одно, но жизнь, которую она вела, — это, уж извините, совсем другое. Даффи не сочувствовал страданиям богатых. Он нередко о них слышал, он, бывало, наблюдал за ними в американских мыльных операх, но купиться он на это не купился. Люди с деньгами не имеют права ныть — так считал Даффи. Он знал множество людей, у которых не было денег, и большинство из них думало, что имей они хоть немного — это решило бы все их проблемы. Богатые просто не имели права их разочаровывать. У них было то, чего желали все остальные: заткнись и получай удовольствие — так считал Даффи. Вик Кроутер, возможно, назвал бы это озлобленностью, но Даффи было наплевать.

— Не возражаете, если я вам кое-что покажу?

Он нашёл её в общей комнате. Она смотрела в венецианское окно — на лес. На полу валялись перевёрнутые журналы, в пепельнице назойливо дымила оставленная сигарета. Она обернулась. Даффи сказал бы, что когда она смотрела на вас, когда сбрасывала свой летаргический профиль и дарила взгляд больших карих глаз, сияющие рыжие волосы, тогда она, теоретически, бывала очень привлекательна, но его это не трогало. Нет сомнения, это тоже было вызвано озлобленностью; возможно, ему была свойственна озлобленность не только социальная, но и физическая. Так или иначе, если бы он возжелал продвинуться по социальной лестнице в плане секса, то предпочёл бы Лукрецию.

— Что?

— Не возражаете, если я вам кое-что покажу? Это рядом.

— А сказать вы не можете?

— Я лучше покажу.

Она нехотя пошла за ним через кухню по лужайке к зарослям какой-то длинной травы на берегу озера.

— Мы нашли Рики.

— Вот как, — глядя куда-то поверх его плеча, она затянулась сигаретой; выражение её лица не изменилось. Как это Вик сказал? В глубине души она милый ребёнок. Тогда почему так глубоко?

— А вам не интересно, где мы его нашли? Или хотя бы кто это «мы»?

— Вы ведь всё равно сейчас мне об этом скажете, так ведь?

— Я думал, что вам, может быть, приятно, что мы его нашли: вы теперь сможете его похоронить.

— Так вы поэтому его и искали, чтобы сделать мне приятное? Я не помню, чтобы я вас об этом просила. А вы спрашивали меня, будет мне приятно, или нет? — голос у неё оставался совершенно безразличным, словно она даже изобразить раздражение как следует не могла.

— Его нашёл Джимми.

— Джимми всегда был мастер делать никому не нужные вещи.

— Джимми нашёл его в озере.

— И теперь вы хотите его похоронить? Поэтому вы меня сюда и привели? Положить цветы на его могилу?

— У Рики на шее была верёвка. К нему привязывали камень. Или что-то в этом роде. Джимми пришлось её перерезать.

— Я думаю, что не важно, что происходит с людьми, после того, как они умирают. Важно только то, что происходит при жизни. Не знаю, почему вы не оставили его лежать в озере.

Верно, девочка, подумал Даффи и взял её за локоть. Она попыталась высвободиться, но это движение было таким же вялым, как её речь, и Даффи заставил её пройти несколько метров, прежде чем она поняла, что происходит. Он подвёл её к скамейке и принудил сесть. Сам он остался стоять и, наклонившись, заглянул Анжеле в лицо.

— Верно, — проговорил он. — Вы считаете, что то, что случилось с вашей собакой после смерти, не имеет значения. Так я вам скажу. Джимми достал её из озера, я отвёз её в Лондон, и один мой знакомый произвёл вскрытие. Он сделал это потому, что я попросил его выяснить, от чего она умерла. Так, может быть, вам интересно узнать, что случилось с вашей собакой до её смерти? — Даффи намеренно перешёл на оскорбительный тон, но она избегала его взгляда и по-прежнему молчала. — Ваша собака умерла от того, что ей вкатили большую дозу героина. Огромную дозу. Хватило бы, чтобы убить корову.

Даффи наблюдал за её лицом, когда она снова затянулась сигаретой. Оно не выражало гнева. Ни по поводу случившегося, ни в отношении того, кто принёс ей эту весть. Он поставил одну ногу на скамью и наклонился к ней. Теперь в его голосе зазвучали уже и язвительные нотки:

— Я думаю, что мы можем исключить вероятность того, что Рики был наркоманом, который ошибся в дозе. Не думаю, что это его лапа нажала на поршень. Не думаю и того, что он употребил чистый героин, потому что забыл его разбавить. Кто-то взял вашу собаку, — он наклонился ещё ближе к ней, — и вколол ей столько героина, что хватило бы, чтобы убить корову.

— Мне всё равно пришлось бы избавиться от Рики, — произнесла она наконец, — мать Генри его бы не потерпела. Может, это и к лучшему.

— Господи, — сказал Даффи и тяжело опустился на скамью, — Господи. Так вы что, обвиняете в происшедшем мать Генри? Вы хотите сказать, что она в своих розовых кроссовках подкралась и поймала Рики? И ещё позвала какого-нибудь старика-пенсионера, чтобы он помог ей швырнуть его в окно?

— Этого никогда не будет, — проговорила Анжела. Голос у неё был сонный, но в нём сквозила тоска, — этого никогда не будет.

Она бросила в траву недокуренную сигарету и тут же зажгла новую.

— Чего никогда не будет? — спросил Даффи так мягко, как только мог.

— Я никогда не выйду замуж, — сказала она, — я плохо кончу, я знаю.

— Конечно, вы выйдете замуж. Если пожелаете, я сам вручу вас жениху.

— Ха, — Анжела засмеялась, впервые выказав хоть какое-то оживление, — и почему только говорят «вручу жениху»? Что я, призовой кубок? Говорили бы хотя бы «препоручу», — она сорвалась на крик, — препоручу или передам, чёрт знает, что такое!

Даффи, которому можно было и не повторять два раза, сказал:

— Я сам не женат.

— Этого никогда не будет, — снова сказала Анжела, — я плохо кончу.

— Ничего подобного, — спокойно проговорил Даффи. Ему внезапно стало её жаль. Она не нравилась ему, но ему было её жаль. В её голосе слышался ужас.

— Всё равно я уже много лет не употребляю наркотики.

— Но употребляли?

— А кто нет? — сказала она, голос у неё снова стал невыразительным, тусклым. — Меня несколько раз отправляли на лечение. Я вылечилась, правда. Я уже пять лет не употребляю. Иногда мне кажется, это единственное, что я сделала в своей жизни, в смысле, бросила. А иногда я думаю, что это всё равно, что я могла бы и не бросать, потому что я всё равно плохо кончу.

— Но вы принимаете… другие препараты?

— Да нет. В основном, пью таблетки. Это для поддержания тонуса.

— А как насчёт табака, который отпугивает ос?

— Вы разговаривали с миссис Колин, — внезапно сказала она.

Чёрт, подумал Дафии, чёрт. Но оживление снова улетучилось — почти мгновенно.

— А кто этим не балуется? Это всего-навсего дымок. Но я уже несколько лет не употребляю наркотики, честное слово.

— Я вам верю, — сказал Даффи, — и препоручу вас жениху, или как вам угодно это называть.

Даже если мать Генри будет прятаться за колонной в своих розовых кроссовках, сжимая подмышкой сумочку с полным шприцем героина.

— Поймите, я ведь заботилась о Рики, когда он был жив. А сейчас, когда он мёртв, всякие заботы кажутся лишёнными смысла. Я не хочу, чтобы когда я умру, люди обо мне заботились. Это того не стоит.

Бог мой, подумал Даффи, похоже, она и вправду на грани. За ней нужен глаз да глаз, и не только потому, что кто-то может желать ей зла. Минуту или две они молча смотрели на озеро. Наконец, Даффи сказал:

— Вы же знаете того, кто вас шантажирует?

— Какой-то иностранец, — устало ответила она. Казалось, это не имеет для неё никакого значения, раз уж она точно знает, что всё равно не выйдет замуж.

— Вы его знаете?

— Нет.

— И сколько?

— Две тысячи фунтов пару недель назад. Две тысячи на прошлой неделе.

Господи, подумал Даффи. Этот парень, похоже, и в самом деле что-то про неё разузнал.

— Куда вы относите деньги?

— Здесь недалеко. Очень деликатно с его стороны. Идёшь до конца подъездной дорожки, потом поворачиваешь налево, и остаётся пройти около полумили.

— Место каждый раз одно и то же?

— Да.

Дилетанты, подумал Даффи, дилетанты. Жадные дилетанты.

— И в чём заключается шантаж?

— В том самом.

— Что значит «в том самом»?

— Секс, — ответила она, — ведь именно это сейчас все понимают под «тем самым», верно?

— Не знаю. Не думаю, что это сейчас так всех заботит. Я хочу сказать, что сейчас вряд ли кто-то станет из-за этого платить.

— Вы ведь не живёте в деревне, — проговорила она, поворачиваясь и глядя ему прямо в глаза, — и вы не собираетесь замуж за человека, который бережёт себя для брака. Вам не приходилось жить целый год без секса, а это очень трудно. Вам не приходилось вести себя крайне осмотрительно, потому что старая кошёлка в Уинтертон-Хаусе хочет, чтобы вы подарили ей внука. Вы не знаете, как это трудно, и вы не совершали идиотской непростительной глупости всего за четыре месяца до свадьбы.

Рассказывать было почти что нечего. Генри неуклонно следовал установленному воздержанию. В Браунскомб-Холл всего лишь на неделю приехал из Лондона симпатичный паренёк, она была немного пьяна, что ж, почему нет, никто ведь не узнает. Да, один раз у неё в доме, а потом ещё раз здесь, в Холле, здесь казалось безопаснее, и она покончила с этим — она и вправду так думала. Тот парень вернулся в Лондон — он всё понял, он не делал из этого драмы — и вдруг через три месяца, как гром среди ясного неба — телефонный звонок от какого-то иностранца. Типа того, что он уверен, она не захочет испортить такую чудную свадьбу, а ему всего лишь нужно немного денег, чтобы вернуться к себе на родину.

— У него были какие-нибудь доказательства?

— Это вроде как моментальные фотографии, так что ли? Они бы ему не понадобились, верно?

— Вы кому-нибудь об этом рассказывали?

— О том парне — нет. Я как-то говорила Вику, что меня шантажируют.

— А голос того иностранца не был похож на голос этого парня?

— Нет. Да и в любом случае, он не из таких.

— Почему вы заплатили?

— Потому что могла заплатить. Потому что до свадьбы оставалось всего несколько недель. Мне казалось, что так проще.

Вот так всегда. Такова обманчивая любезность шантажиста. Даффи знавал дантиста, который, орудуя сверлом, говорил: «Ещё немножко, и всё закончится». Так обещают все шантажисты. Ещё немножко и всё закончится. Но сверло вонзается в зуб снова и снова, и это никогда не кончается.

— Холодает, — проговорила она. Они встали и пошли к дому. Идя по лужайке, она непринуждённо продолжала, — завтра он снова требует денег. Но я решила, что не буду платить. Всё равно я не выйду замуж. Всё равно я плохо кончу.

— А ему вы сказали, что передумали и не станете платить?

— Откуда же мне знать его телефонный номер?

— Жаль, — сказал Даффи. — Хотя с другой стороны, это очень удачно.

За ужином все были немного подавлены. Даже Салли хихикала меньше обычного; возможно, она не нашла выгодного покупателя для обгоревших останков «Датсуна-Черри». Анжела хранила молчание; возможно, она, наконец, осознала, что случилось с её собакой. Отсутствие Джимми также возымело некоторое действие. Не то, чтобы Джимми был душой компании — он был тугодум, а шутки его всегда бывали однообразны — но его присутствие помогало всем прочим почувствовать душой компании себя, ощутить себя умным, острым на язык, утончённым, удачливым. Вся эта публика, думал Даффи, ничего особенного из себя не представляла, и они действительно нуждались в присутствии этого растяпы-агента, в жизни не продавшего ни единого бунгало.

— Эй, весельчаки, не пора ли взбодриться, — Дамиан, конечно, был первым, кто восстал против общего настроения. — Белинда, может, вы покажете нам альбомчики с фотографиями времён модельной карьеры?

Но Белинда не считала, что это удачная идея. Она отнеслась к ней так же, как если бы он сказал: «Белинда, может, вы покажете нам ваши сиськи?» — что он, конечно, и имел в виду.

Дамиан сделал ещё одну попытку.

— Мой дорогой Таффи, сегодня по ящику настоящий гангстерский боевик, со всякими там жестокостями.

— Мне не нравится подобная стряпня, — отозвался Таффи. — Они все… недостаточно реалистичные.

— Вам кажется, там не хватает кровищи, а, Тафф?

— Да нет, не то. Как правило, мне кажется, что её слишком много. Просто, так не бывает. Слишком мало у них проколов. Или, например, у этих не всё ладится, а у тех — всё. В реальной жизни всё время что-то не так. Всё дело в том, чтобы совершать меньше ошибок, чем противная сторона.

Даффи уже зевал. И ещё одно, что киношники делают неправильно, это что они не показывают злодеев с фобиями. Ведь некоторые наши преступные умы настолько деликатны — у них есть фобии огня, собак, тюремной отсидки и бог знает чего ещё.

— Неужели вы зеваете? — глазастый Дамиан. — Как насчёт того, чтобы погонять шарики, Даффи? Помните, как в прошлый раз, удар — и шесть очков долой?

— Честно говоря, думаю, я для вас пока не созрел. Дайте мне ещё пару дней.

— Что-то я не вижу, чтобы вы усердно тренировались. Но, может, мы по-прежнему шастаем посреди ночи по дому в коротеньком халатике, а?

— Нет, — сказал Даффи. Он ожидал, что Салли хихикнет, но она молчала.

— Что ж, если вы все так и намерены киснуть, — сказал Дамиан, — я спою вам песенку про собак.

— Ой, только не «Собак», — даже Салли, которая, похоже, могла переварить что угодно, запротестовала.

— Да, «Собак», «Собак».

Зазвучал бархатистый баритон, с щёгольскими, чрезмерно усердными интонациями оперного певца, попавшего на телевидение:

Дамиан остановился. Мотивчик был смутно знаком Даффи. Кажется, это был один из старинных церковных гимнов. Он знал их не так много и не мог вспомнить, приходилось ли ему исполнять именно этот или нет. Шикарненький такой мотивчик. Может, он слышал, как его исполнял кто-то другой. Он ожидал продолжения, но Лукреция сказала: «Дамиан, ты иногда ведёшь себя как полный придурок», — и кивком указала на Анжелу.

— Боже, до чего долгая у людей память, — устало произнёс Дамиан.

— Ничего, всё в порядке, — если судить по лицу Анжелы, в этом можно было усомниться. — Я, кажется, уже успокоилась. Это всё не важно.

Взгляд, устремлённый Лукрецией на Дамиана, явно говорил, что слова Анжелы следует понимать как простую дань вежливости. Салли сказала: «Ну давай, Дамиан, что там дальше?» — хотя она, наверняка, слышала эту песенку добрый десяток раз.

— Не буду, — ответил он, — вы сегодня все такие скучные. Дамиан пойдёт в снукерную дуться.

Он картинно надул губы и вышел из комнаты. Вечер дал трещину. Даффи попытался поймать взгляд Лукреции, но она на него не смотрела. Вместо этого он оказался на кухне вместе с Виком. За ужином Вик разговаривал мало — может, думал о том, долго ли ещё копперы будут шастать по его усадьбе и заглядывать во все углы, когда им только вздумается.

— На пару слов, Вик.

— Конечно.

— Насчёт собаки. Может это иметь к тебе какое-то отношение?

— Ты о чём?

— Ну, может, у тебя были какие-нибудь неприятности. Могло это предназначаться для тебя?

— Для меня?

— Ну, вроде как, какое-то предупреждение.

Вик напустил вид добропорядочного гражданина.

— Ты всё никак не успокоишься, Даффи, верно? Может, ещё годков двадцать, и ты, наконец, поверишь, что я не имею дел с криминалом.

— Вам с Таффи следует избираться в Парламент, — ответил на это Даффи.

— Что ещё?

— Когда Анжела сказала тебе, что её шантажируют, она больше ничего не прибавила?

— Нет, я же тебе говорил.

— Но… но как у вас зашёл разговор на эту тему?

— С Анжелой вообще не бывает так, что разговор «заходит», верно? Ты, наверное, и сам заметил, она перескакивает с одного на другое. — Даффи кивнул. — Ну вот, мы просто о чём-то разговаривали и вдруг ни с того, ни с сего она и говорит, что её шантажируют. Ни кто, ни почему — вообще ничего больше. Словно ненароком вырвалось. Просила никому не рассказывать.

— У тебя есть какие-нибудь догадки?

Вик покачал головой.

— А ты что, с ней разговаривал?

— Ммм. Она бы мне всё равно не сказала.

Ночью, лёжа в постели, Даффи поймал себя на том, что перечитывает ресторанную заметку осла Бейзила. Надо ему повысить свои расценки, если он думает когда-нибудь наведаться в «Пуазон д’Ор». Засыпая, он думал о двух вещах: о местоположении завтрашней засады и местоположении спальни Лукреции.

Место для засады было выбрать нетрудно. Даффи не сомневался, что они имеют дело с дилетантами: время, место, сумма не менялись на протяжении трёх недель. Время было намечено на три часа дня: очень удачно, чтобы они с Анжелой — конечно, чисто случайно — встретились на подъездной дорожке во время утреннего моциона.

Выйдя из ворот, повернув налево и пройдя около полумили, они оказались на т-образном пересечении дорог. Что ж, не такие уж они и дилетанты: если придётся, можно будет удирать в любом из трёх направлений. На обочине стоял большой зелёный ларь для песка. Такие предметы глаз одиннадцать месяцев в году просто не замечает, и лишь когда выпадает снег, и водителей охватывает паника, ларь словно бы появляется из ниоткуда. В это время кто-нибудь из любопытства даже подойдёт к нему, поднимет тяжёлую крышку и задумается над тем, почему он пуст.

— Это здесь, — сказала Анжела, театрально указывая подбородком на зелёный ящик.

— Не останавливайтесь.

Неплохое место для передачи денег. И неплохое для того, чтобы, спрятавшись среди деревьев, подождать курьера. На обратном пути в Браунскомб-Холл они спорили о том, можно ли Анжеле идти вместе с Даффи. Даффи эта идея категорически не нравилась, но Анжела, которой только вчера, казалось, было совершенно безразлично, что её шантажируют, теперь вдруг принялась настаивать, что это её деньги и она должна знать, куда они деваются. Даффи сдался.

В половине второго Даффи залёг в папоротнике в двадцати ярдах от зелёного ларя. Сказав, что не может присутствовать на обеде, он сгонял в паб, прихватил пару сэндвичей, спрятал в потайном месте фургон и, пройдя всю дорогу лесом, поместился в неудобном углублении в земле. От нечего делать он попробовал смастерить камуфляжную шапочку из папоротника, вроде той, что была на Джимми, когда он поймал Даффи у сарайчика мистера Хардкасла; но ему так и не удалось соединить листья вместе — не хватало скотча или чего-то в этом роде. Нет сомнения, это было какое-то особое искусство.

В половине третьего он услышал шаги, затем появилась одевшаяся явно не для прогулки по лесам Анжела. Она направилась прямо к ящику, бросила в него коричневый конверт, не стала оглядываться по сторонам (он сам её об этом проинструктировал), а сразу зашагала по дороге направо. Через пять минут послышался хруст сминаемого подлеска, возгласы «О, чёрт!» — и она оказалась рядом с ним.

— Никогда не любила деревню, — произнесла она, придирчиво приминая папоротник, перед тем, как сесть, — всё колется.

Даффи согласно хмыкнул, и они уставились на дорогу. Через пять минут она сказала:

— Как увлекательно, правда?

И состроила ему глазки.

— Шшш.

Держите язык за зубами, сказал он Джимми, и Джимми ответил: «Никогда не понимал, почему люди это говорят. Язык всегда за зубами». Анжела умолкла.

Они ждали; мимо проехали две машины и дом-фургон. Без шести минут три вдали показался велосипедист. Это был старомодный драндулет с высоким рулём и закреплённой впереди корзиной. Старомодно смотрелся и сам велосипедист, ехавший высоко вскидывая колени и растопырив локти. На голове у него была войлочная шляпа. Даффи подумал, что если этот парень имеет какое-то отношение к их делу, если он курьер или хотя бы просто наблюдатель, то это определённо дилетанты. Может, хотят поднакопить деньжат на новые велосипеды. Человек приближался, до зелёного ящика оставалось всего футов пятнадцать, как вдруг Анжела вскочила на ноги, замахала руками и закричала: «Генри! Генри!» Она бросилась вниз, к дороге. Не доехав до ларя пяти футов, велосипедист поднял голову, увидел её и остановился у обочины. Анжела бросилась его обнимать, что, принимая во внимание корявый руль, было нелегко.

Даффи выругался, встал, пнул свою неудавшуюся папоротниковую самоделку и трусцой начал спускаться к дороге.

— Что вы делаете в лесу с моей невестой? — возопил Генри и тут же захохотал, словно с самого начала не сомневался, что этому есть какое-нибудь безобидное объяснение. Даффи в ответ тоже захохотал и попытался придумать хоть одно. Он увидел, что Анжела уже открывает рот, и поспешил с ответом, чтобы она не порушила всё, что ещё не успела порушить.

— Вообще-то, мы искали труп Рики. А что случилось с вашей машиной? Сломалась, или как?

У Генри было две машины, и одна — у его матушки, так что при необходимости «Ленд-Ровер» всегда был под рукой.

— Захотелось поразмяться. Чудесный денёк. Оседлаю, думаю, своего коня и навещу свою девочку.

— Ты романтик, Генри, — сказала Анжела. Она взяла его за руку и повела его и велосипед к Браунскомб-Холлу. Романтик, проворчал Даффи себе под нос, следуя за ними по пятам. Романтик! И всего-то потому, что не хочет с тобой спать, ездит на нелепой развалюхе и носит дурацкую шляпу. Если это романтик, то для этого много ума не надо, а надо только быть пустомелей и растяпой.

Конечно, она сделала это нарочно. Она видела приближающегося Генри и не могла вынести мысли, что вот, может быть, он сейчас заглянет в зелёный ларь. Она предпочитала выйти замуж за того, кто, может статься, шантажировал её, чем вовсе не выйти, зная наверняка, что этот человек её шантажировал. Она и в самом деле заплутала, думал Даффи, вся в вечном напряжении, в вечном страхе. Он думал о том, знает ли Генри закоулки души этой женщины, которая говорила ему столько нежностей всякий раз, как его видела.

Это должен быть Генри, верно? Это явно было дело рук дилетанта и такого, кто бы прекрасно знал Анжелу или мог бы о ней разузнать; это должен был быть кто-то из местных, и Генри показался у западни всего за шесть минут до назначенного часа. И что бы всё это значило?

Даффи не знал, зачем идёт за ними назад, в дом. Он не знал, зачем сидит с ними в общей комнате, обирая с брюк кусочки папоротника. Может быть, он ждал, что Анжела извинится, может быть, надеялся, что Генри сознается. Прошли тягостные, неловкие полчаса. Анжела подчёркнуто игнорировала Даффи, словно хотела сказать, вы, чёрт бы вас побрал, подозреваете Генри, вы смеете его подозревать, да идите вы в задницу! Даффи в ответ не обращал внимания на Анжелу, словно говорил, вы знали, верно, вы подозревали, держу пари, вы узнали его голос, может даже, не было никакого иностранного акцента, и поэтому вы так хотели пойти со мной и поломали к чертям всю засаду, вы с самого начала догадывались, верно? Генри вежливо беседовал с ними обоими, но меж бровей у него залегла едва заметная складка, словно он недоумевал, что эти двое среди бела дня делали в папоротниках, и если они в самом деле искали дохлую собаку, то почему при них не было палки, чтобы раздвигать плети ежевики?

— Пойду гляну на свой фургон, — сказал Даффи и ушёл; никто с ним не попрощался. Он пошёл по гравию и подъездной дорожке, миновал искусственно состаренную саламандру, карабкавшуюся на искусственно состаренный шар. Впервые он был так зол, что не обращал внимания на здешние опасные запахи. Он подошёл к зелёному ящику и рывком открыл его, чтобы вытащить конверт, но в ящике для песка не было ничего, кроме песка. «Хрен мне в глотку», — сказал Даффи.

Четверть часа ушло на то, чтобы добраться до фургона. Даффи это настроение не улучшило. Возвращаясь в Браунскомб-Холл, он вёл машину невнимательно, и когда повернул к воротам, ему пришлось вырулить на обочину, чтобы не сбить Генри, ехавшего прямо по середине дороги — спина прямая, колени вывернуты в стороны, как у лягушки.

— Простите, — сказал Даффи, хотя случись что, Генри был бы признан виновным наравне с ним.

— Может, вы и впрямь положили глаз на мою невесту, — весело проговорил Генри и, повернувшись на сиденье (не потеряв при этом равновесия), добавил, — не забудьте: ваш урок.

— Не забуду.

Когда Даффи вошёл в общую комнату, Анжела даже не дала ему присесть:

— Вы, чёрт вас возьми, подозреваете его, вы, злобный, заурядный человечишка. Вы думаете, что это он, так ведь, так?

— Если вы были так уверены, что это не он, так чего же вы побежали? Ещё десяток ярдов, и всё было бы ясно.

— Так вы всё-таки подозреваете его, низкий вы человечишка, — Даффи молчал. — А я просто обрадовалась, когда его увидела. Я же его невеста, — добавила она не без самодовольства.

Даффи был рад, что ему не придётся сносить эти перепады настроения чаще, чем того требует дело. Только что она собиралась плохо кончить и не желала, чтобы её вручали или перепоручали жениху, и вот уже милый Генри и всякое там «Вот идет невеста». Что это — от таблеток, или она всегда такая? Или, может, без таблеток она была бы ещё хуже?

— Генри пробыл недолго, — сказал он так безразлично, как только мог.

— А вам какое до этого дело? — повисло враждебное молчание. — Если хотите знать, у него на велосипеде нет фонаря.

До сумерек оставалось добрых два часа, а дорога до Уинтертон-Хауса не могла занять у Генри больше сорока минут, но Даффи не стал этого говорить.

— Думаю, вы могли бы дать ему проехать ещё десять ярдов, — сказал он. — Видите ли, я возвращался и проверил ящик. Конверт исчез. Так что это был не Генри.

— Вы ни на что не годный человечишка, — закричала она. — Почему вы не остались в лесу. Вы бы тогда увидели, кто его взял.

Даффи подумал, что в тот момент такая возможность даже не пришла ему в голову.

— Ну и ладно, — продолжала она, внезапно успокоившись, — парой тысяч больше, парой тысяч меньше — какая разница?

— Да бросьте, — сказал Даффи, — вы ведь не положили в конверт настоящие деньги?

— Конечно, положила.

— Господи, да зачем?

— Что значит «зачем»? Вы сказали, что мы устроим засаду. Вы сказали, мы спрячемся в лесу и засечём их. Ведь такой был у вас план?

— Но вы же сказали, что решили не платить. Вам надо было положить в конверт газету или что-то в этом духе. Ведь это же и ежу понятно. Вы что, никогда не смотрели кино?

— Вы облажались дай боже, верно?

Но тон у неё был по-прежнему бодрый, словно теперь, когда выяснилось, что шантажист — не Генри, всё должно было пойти как надо.

— Вы облажались. Ладно, мы оба облажались. Полнейший облом.

Не просто облом — детский сад. Шантажист-дилетант и легкомысленная жертва. Да и ему самому хвалиться было нечем.

Перед ужином он, подходя к лестнице, столкнулся с Салли. Она намеревалась прошмыгнуть мимо, но он сказал:

— Э… я слышал, вы занимаетесь рисунками.

Она повернулась. Темноглазая, с копной весёлых кудряшек, она могла бы быть привлекательной, если бы захотела. Всё чего ей недоставало, это немножко фокуса во взгляде — вот как сейчас.

— Ну и что?

— Просто думал, нельзя ли посмотреть.

— Кто ваш любимый художник?

— У вас есть здесь какие-нибудь?

— Чьи работы вы предпочитаете? Пикассо, Брака?

— Они очень милые.

— Матисса, Ренуара?

— Это, наверное, очень трудно: сделать собаку похожей на обезьяну.

— Джексона Поллока, Пеле?

— Пеле футболист.

— Вот именно, — сказала Салли и повернулась к нему спиной. Словно не веря, она пробормотала себе под нос, — и этот хочет посмотреть мои офорты.

Ужин в тот вечер прошёл не более оживлённо, чем днём раньше. Даффи сидел далеко от Анжелы и через весь стол от Лукреции. Было похоже, что она помыла голову. Даффи убеждал себя, что она выглядит не по-снобски, что это не то слово, которое к ней подходит, что она скорее… элегантна. Изящное, тонкое лицо, полуулыбка — да, снова та же полуулыбка. Раз или два он пытался поймать её взгляд, и она отвечала ему. Что мог означать этот её взгляд? Даже и не думайте? Почему бы и нет? Миссис Колин сказала, что Лукреция меньше занималась ёпси-ёпси, чем Салли, но это всё же могло означать полновесное и вполне демократичное ёпси-ёпси.

Когда подали кофе, и миссис Хардкасл ушла к себе, раздался звук отодвигаемого стула. Дамиан поднялся, держа перед собой бокал вина, словно собирался провозгласить здравицу. «Господа, — объявил он, — я дарю вам „Собак“.» Салли захлопала, Таффи глядел недоумевающее. Даффи взглянул на Лукрецию: она не смотрела на него. Дамиан повернулся к нему. «Мелодия, да будет известно новичкам за этим столом и вообще людям низшего сословия, позаимствована у знаменитого духовного гимна „Одно основание церкви“.» Он прочистил горло и начал:

Глоток вина умягчил и без того маслянистый баритон Дамиана. Салли смотрела на певца выжидающе; Таффи не сводил глаз со своих столовых приборов.

Мелодия всё больше нравилась Даффи. Насчёт песни он не был уверен.

Дамиан допел последний куплет, вибрируя заключительным гласным, прикрыл глаза, изображая, будто его переполняют эмоции, осушил бокал и поклонился. Лицо у него пылало, кончик носа слегка подёргивался. Салли снова захлопала, Таффи, словно завсегдатай респектабельного клуба, постучал по столу сложенными «дощечкой» пальцами и проговорил: «Весьма занятно».

— Рад, что вам понравилось. Моя старая школьная песенка.

— Где же это было?

— То «Кеннел-клуб», мой Таффи.

Представление Дамиана привело всех в хорошее расположение духа, и Даффи подумал, что если «Собаки» так этому способствуют, то, может быть, когда Анжела трусцой поспешит к алтарю, оркестру стоит играть их, а не обычное «Вот идет невеста». Но о такой возможности никто даже не заговаривал, равно как и о том, что случилось с Анжелой в лесу, и о смерти Рики, и о взорванной машине. По меньшей мере, в течение часа все с видимым удовольствием притворялись, что это всего лишь очередной приятный вечер на границе Букингемширского и Бедфордширского графств. Как им это удавалось? Всеобщее веселье начинало утомлять Даффи.

Виски поначалу восприняли серьёзно, но вскоре все разошлись по своим спальням. Даффи сам не знал, что тут сыграло главную роль — его ли хитрость или её соучастие, но в конце концов они оказались в общей комнате вдвоём с Лукрецией.

— Как вам песенка? — спросила она.

— Думаю, в неё можно было подбавить ещё немного шафрана.

— Вы занятный, знаете вы это?

— Угу.

Что это, комплимент? Как собеседник, он вряд ли соответствовал её уровню. И безо всякой причины, просто потому, что это пришло ему в голову, он рассказал ей о футбольной команде, за которую играл — об «Упрямцах». Он рассказывал о том, каково это — быть голкипером, и против кого им приходится играть, о резвости их молодого нападающего Карла Френча и о своих надеждах на предстоящий сезон. Он рассказывал с энтузиазмом; потом вдруг остановился и почувствовал неловкость.

— Мне, наверное, следовало спросить, интересует ли вас футбол.

— Пожалуй, следовало, — сказала она, улыбаясь своей полуулыбкой, — боюсь, что он меня не интересует.

— Почему?

— Боюсь, я нахожу его скучным. Все эти грубые приёмы. Мне, право, не интересно.

— Хорошо. Тогда вы расскажите мне о ресторанах.

— Вас не интересуют рестораны.

— Почему нет? Может, я поведу вас в какой-нибудь. В Лондоне. В один из тех, что в Вест-Энде.

Она молчала. Он поднялся со стула и медленно пошёл к ней. Господи, до чего же она хороша, вся такая элегантная, белокурая, окутанная сигаретным дымком.

— Вы сегодня помыли голову? — спросил он.

Лукреция разразилась смехом.

— Я могу позволить себе не делать этого сама, знаете ли.

Её ответ приковал Даффи к месту; он так и застыл, где стоял, одна нога повисла в воздухе, словно он боялся, что поставит её на датчик давления и тем запустит всю сигнализацию. Она смотрела на него более-менее дружелюбно — если сравнивать с её обычным неприступным взглядом супермодели с обложки.

— Послушайте, я скажу вам об этом прямо, и тем самым между нами не останется недопонимания. Я нахожу вас довольно занятным, но отнюдь не сексуальным.

Даффи развернулся на сто восемьдесят градусов и только тогда опустил ногу на ковёр. Затем медленно пошёл к двери. Взявшись за ручку, он повернулся и спросил: «Занятный — это просто смешной или какой-то особенный?»

— Придёт время, я скажу вам, Даффи. Я вам скажу.

Когда он проходил через холл, ему показалось, будто он слышал смешок, маслянистый баритональный смешок. Он лежал в кровати и думал о том, что всего за один день Анжела назвала его заурядным и ни на что не годным, Дамиан — человеком низшего сословия, а Лукреция — несексуальным. Спал он плохо, и шестью часами позже, когда в доме ещё никто не встал, он уже ехал сквозь утреннюю дымку по М1, направляясь на юг.

Оказавшись в своей квартире, он почувствовал, что ему надо принять ванну. Нет, одной ванной тут было не обойтись, он был не прочь, чтобы его привязали к крыше «Шерпы» и провезли через авто-мойку. Чудесные огромные щётки отчистят всю грязь, которой он покрылся, а лохматые ласковые барабаны отполируют до нормального состояния. Он съел у Сэма Вичи завтрак и обед в одной порции, а потом забрал у Джима Прингла останки Рики (Джим был разочарован, что Даффи так и не пожелал, чтобы из Рики набили чучело и водрузили на дощечку). Пришедшая в три часа Кэрол обнаружила его склонившимся над последними страницами вечерней «Стандард». Он поднялся, поцеловал её, потрепал по попке, улыбнулся и снова уселся на стул.

— Что, неужто всё так плохо?

Проведя рядом с Даффи столько лет, Кэрол привыкла не обманываться, что такое его поведение могло быть вызвано новой длиной её юбки или ароматными капельками, нанесёнными за уши.

— Ромфорд, Уолтемстоу или Уимблдон?

— Что?

— Я тебя приглашаю.

— В самом деле плохо? Как ты себя чувствуешь?

— Тебя когда-нибудь избивали словами? Почему-то от этого болит дольше.

Спустя несколько часов, в фургоне, Кэрол, наконец, спросила:

— А куда мы едем?

— В Уолтемстоу, к собакам.

— Собакам?

— Поужинаем как следует. Разопьём бутылочку вина.

— И зачем мы едем к собакам? — спросила озадаченная Кэрол.

— Потому что они туда не ездят. — Даффи крепко сжимал руль. — Потому что они туда не ездят.

— Конечно, — сказала Кэрол, не спрашивая, не желая знать, — но Даффи, ты же не любишь собак, верно?

Она посмотрела на его обращённое к ней в профиль лицо, на выпяченную нижнюю губу и насупленные брови — причиной его хмурого вида было не дорожное движение.

— Я собираюсь их полюбить, — отозвался Даффи, — наверняка, в них есть много хорошего.

Они припарковались за квартал от стадиона и присоединились к мирной толпе ожидающих. Правда, на тротуаре перед входом стояла пара копперов, но исключительно для украшения: работёнка была не из трудных. Здесь не было футбольных фанатов, сюда приезжали семейства из Ист-Энда с непременной бабулей в перманенте и парочкой ребятишек. Даффи начал успокаиваться. Здесь он наверняка не мог встретить ни Лукрецию, ни Дамиана, равно как разъезжающего на допотопном велосипеде Генри, ползающего по-пластунски Джимми и браконьера Таффи.

Войдя внутрь, они пошли по сумрачному коридору с тяжёлыми стеклянными дверьми. Они добрались до расположившегося на самом верху ресторана и посмотрели сквозь огромные окна вниз, на беговые дорожки, освещённые наполовину вечерним солнцем, наполовину — прожекторами. Яркие надписи там и сям гласили: ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ В ‘СТОУ! Внизу под ними, тучный человек в брюках для верховой езды и котелке возглавлял процессию участников первого забега; за ним следовали шестеро мужчин в белых куртках, похожие на аптекарей; они с гордостью демонстрировали шестерых собак различной масти и экстерьера. Слева от них мерцало, поспевая за постоянно меняющимися ставками, табло тотализатора. Даффи привлёк внимание дородной официантки в узкой чёрной юбке и белой блузке с оборочками. Вскинулись подвесные дверцы, шесть собак устремились в яркий свет — в напрасную погоню за зайцем, которого им никогда не поймать, и который всё равно даже не был зайцем, Даффи выбил пробку из «Вьо дю Верне», наполнил бокалы, жестом собственника обнял Кэрол за плечи и проговорил: «Добро пожаловать в Стоу».

— Ну и смешной же ты.

Всё же он пригласил её поужинать, это что-то да значило, и Кэрол знала, что причин выспрашивать не стоит. Они заказали салат из креветок, и Даффи спросил побольше соуса, словно гурман, знающий, что это бутилированное нечто, которое здесь подают, придаёт блюду совершенно неповторимый вкус. За салатом последовал ромштекс с картофелем. Они заглянули в свою программку — серенький листок с описанием намеченного на сегодняшний день. Предстояло ещё девять забегов, из них три дальних, шестисотсорокаметровых, другие шесть — по четыреста семьдесят пять. — Летун Билли, — читал Даффи, — Ковчег Филомены, Рокфилдский Пират, Фортуна Берни, Перезвон и Танцор Пустыни. Нравится кто-нибудь из них?

Кэрол не могла решить. Даффи скосил глаза на результаты предыдущих забегов и с видом знатока объявил:

— Либо Фортуна Берни, либо Перезвон.

— Ну тогда я поставлю на Танцора Пустыни.

Он ухмыльнулся и нажал кнопку «ставка»; к их столику тут же подошла официантка с большим подносом.

— Пять фунтов для леди на второй номер.

— Даффи, это же куча денег. И, кстати, у тебя появились эдакие снобские нотки. Пять фунтов для леди на второй номер, — передразнила она.

Он ухмыльнулся. Он всё ещё улыбался, когда Перезвон на финишной прямой обошёл Танцора. Они доели салат с креветками, допили «Вьо дю Верне» и поддержали ещё одного неудачника.

— Знаешь, — сказала Кэрол, — ты умеешь весело проводить время, когда захочешь.

Даффи хмыкнул. Он сомневался, что одно зависит от другого. Те люди на границе Букингемширского и Бедфордширского графств — они только и делали, что старались весело проводить время. И посмотрите-ка на них. Даффи потряс головой, чтоб прогнать видение, с жадностью съел несколько ломтиков картофеля и попытался сосредоточиться на более важных вещах. Может, надо было поставить на Доктора Ринкрю или Звонкую Долину? Он не сумел принять решение с самого начала, а сейчас было уже слишком поздно: огни стадиона были пригашены, и несколько тысяч лиц смотрели туда, где в низеньких ячейках нетерпеливо повизгивали шесть собак. Спустя тридцать секунд механического зайца вновь покрыли куском ткани, шесть собак были водворены на свои места, и Даффи почувствовал облегчение от того, что ни Доктор Ринкрю, ни Звонкая Долина даже не понюхали подхвостье у резвого Бомбардира. За соседним столиком ликовала бабуля в перманенте.

Вороша ногами брошенные проигравшие талоны, они вышли в тёплый ночной воздух. Два полисмена покачивались на каблуках и желали некоторым игрокам спокойной ночи. Вечер прошёл без сучка, без задоринки. Выигравшие были счастливы, проигравшие не сомневались, что в следующий раз окажутся в выигрыше. Садясь за руль, Даффи сказал:

— А здесь неплохо. Я сюда ещё наведаюсь.

— Очень уж далеко.

И завтра ей рано вставать.

— Но в самом деле хорошо. Хорошие люди, хорошие псы. Никаких проблем. Хорошо кормят.

— Даффи, — явно поддразнивая, проговорила Кэрол, — ты что, размяк?

— Что?

— С чего ты взял, что в этой толпе негодяев меньше, чем в любой другой?

— Да здесь же полно семейных.

— Ну да, негодяи тоже выводят свои семьи поужинать. Может, за таким вот креветочным салатом обстряпали не одно тёмное дельце. Удобное местечко, верно?

Но Даффи не дал сбить себя с толку.

— Да ладно тебе. Здесь и в самом деле хорошо. Хозяева любят своих собак. Всё время треплют по шерсти, ласкают. Подкармливают, наверное, сахарком.

— Думаю, надо тебе поговорить с тем, кто в этом разбирается, — сказала Кэрол. — Ты и вправду думаешь, что этот спорт чище, чем любой другой?

— Наверно, — ответил Даффи, умиляясь движению на Истборнском шоссе.

— Я знала одного констебля, он вёл дело, связанное с собаками. Это было где-то в районе Ромфорда. Он говорил, что владельцы вытворяют ужасные вещи, чтобы только заставить своих собак бежать быстрее. Что именно, он мне не рассказывал. Но в это легко верится. Если вспомнить, на что готовы идти спортсмены, что они делают с собой… А если это всего-навсего собака, то её хозяин наверняка ни перед чем не остановится.

— Они любят своих псов, — добродушно проговорил Даффи.

— Любят из-за денег, верно? Не знаю, замечал ты или нет, но сегодня много денег перешло из одних рук в другие. В том числе и немало твоих.

— Знаешь, какой там главный приз? Семьдесят пять фунтов плюс почётный знак за первое место и двадцать пять — за второе. Сущий пустяк.

— Здесь главное — ставки. Так же, как на ипподроме. Всё дело в тотализаторе. А раз в забеге участвует всего шесть собак, угадать легче, чем там, скажешь, нет?

— Брось. Если хозяин и даст своему псу что-нибудь, чтоб тот быстрее бежал, то его ведь обязательно поймают, верно? Победителей всегда на это проверяют.

— Да так никто и не делает, Даффи. Представь себе, что в забеге на шесть собак — две имеют настоящие шансы, и одна из них — твоя. Ты не можешь заставить её бежать быстрее, потому что тебя поймают, и что ты делаешь тогда? Ты заставляешь её бежать медленнее.

— Как это?

— Я не знаю. Кормишь креветками и жареной картошкой. Обрезаешь ей когти так коротко, что больно бежать. А потом ставишь на другую собаку.

— То есть ты ставишь против себя?

— Ну конечно.

У Даффи с лица не сходило слегка недоверчивое выражение, словно он склонялся к тому, чтоб позволить этому ушату скептицизма потушить полученное от вечера удовольствие. Некоторое время они ехали молча, потом Даффи кивнул, свернул к обочине, резко затормозил, вызвав тем самым протестующие сигналы ехавших за ним водителей, потянул ручник и повернулся к Кэрол.

— Тебе никогда не говорили, что ты гений? — спросил он.

Она потянулась и потрепала его по бедру.

— Ты сегодня и впрямь размяк, верно?

Неужели у него появилась нить? Неужели Кэрол дала ему зацепку, и у него, наконец, появилась нить? Этим вопросом задавался Даффи, направляясь по автостраде М1 обратно в Холл — в одиночестве, если не считать распотрошённой собаки в пластиковом пакете. И если это так, и у него действительно появилась нить, то какая именно? Это дело потому и было таким сложным, что нитей в нём было как в спутанном клубке. Например, собаку Анжелы убили, но имело ли это какое-то отношение к Анжеле? Это должно было быть так, должно было быть как-то связано с шантажом, но такое предположение не имело смысла: шантаж был милой, удовлетворявшей обе стороны еженедельной сделкой. То, что случилось с Рики, никак не повлияло на величину запросов.

Или взять сам шантаж. Когда Генри прикатил на своём драндулете, это выглядело так, будто он и есть шантажист, но это оказалось не так. Или взять Джимми и то, что случилось в его лагере: уж, казалось бы, на что хорошая нить, и та вышла с изъяном. Копперы предъявили ему обвинение, но даже они понимали, что в этой истории не всё стыкуется. Единственным происшествием, вроде бы ни с чем не связанным, оставался взрыв машины. Что ж, тут и впрямь могла быть виновата какая-то злокозненная белка.

Встретившись с сержантом Вайном, он обменял пластиковый пакет на информацию о том, что до сих пор нет никакой информации о «Датсуне-Черри»: они не нашли ни частей таймера, ни других обычных следов взрыва. Фитилём мог послужить вымоченный в дёгте обрывок верёвки — старый добрый деревенский способ поджога, не то, что ваши городские штучки. Вайн побеседовал с владелицей «датсуна», но ничего не узнал — как ему показалась, потому, что она и сама ничего не знала. Даффи забыл упомянуть о провале операции «Зелёный ларь» — в конце концов, ничего ведь и не случилось, верно? — но высказался-таки в том духе, что кое от кого в Браунскомб-Холле его уже воротит; Вайн хмыкнул.

— А как там старина Джимми?

— Срок задержание продлили на неделю. Сидит у себя в камере и говорит, что он этого не делал. Странный он какой-то. Может, стоило позвать к нему психиатра.

— Попросите его, чтобы он дал характеристику другим обитателям Холла, пока он к этому готов, — сказал Даффи. — Да, кстати, мне вдруг пришло в голову: как у вас тут, в округе, с наркотиками?

— Да ничего особенного. Если и есть что, так это привозят из Лондона. У нас есть отдел по борьбе с наркотиками, но это потому, что местные газетчики считают, что он должен у нас быть. Этих ребят, в основном, бросают на другие участки.

— Так что никаких крупных поставщиков?

— Таких, чтоб мы знали, нет. А мы бы знали, даже если б не имели достаточно доказательств, чтоб предъявить обвинение. А вы хотите, чтобы мы наведались в Холл и устроили там облаву?

— Ну, этого-то пока не нужно. Просто я о чём-то таком подумал.

— Нашим ребятам это пришлось бы по нраву. В основном, им приходится наряжаться немытыми хиппи и торчать в пабе, дожидаясь, когда кто-нибудь клюнет, приняв их за сбытчиков. Чаще хозяин паба вышвыривает их вон, приняв за немытых хиппи.

— Держите этот вариант про запас.

— Понял.

Вернувшись в Браунскомб-Холл, Даффи не удостоил взглядом саламандру и не стал церемониться с гравием. Ему надоело, что на него смотрят свысока. Когда он только приехал сюда, то сразу невзлюбил этих людей, и это было нормально, затем каждый из них — Белинда, Лукреция, Анжела, Дамиан — отчасти пробудил в нём хоть малую, да симпатию. Перемен было почти не заметно, но они заставляли его сомневаться в правильности своего взгляда на мир. Это было плохо. К тому же, это мешало ему работать.

Он начал с того, что позвонил Генри и спросил, можно ли ему сегодня после полудня приехать потренироваться на его раритетном бильярдном столе. Вот и хорошо, а потом он, конечно же, будет счастлив выпить чашку чая вместе с его матушкой. После этого он заявился в кухню, где Дамиан и Салли до сих пор не собирались заканчивать свой припозднившийся завтрак, и пригласил их пройти с ним в бильярдную. Занавеси были раздвинуты, и под утренним солнцем зелёное сукно словно поблекло; комната казалась незнакомой, в ней будто бы стало холоднее. Даффи велел им сесть на обитый вощёным ситцем диванчик, сам опёрся о бортик стола и воззрился на них.

— Я всегда находил, — обратился Дамиан к Салли, — что деспотические замашки в мужчине напрямую связаны с любовным разочарованием.

Так значит, он подслушивал. А может даже, она сама ему рассказала. Даффи было наплевать. Это было полтора дня назад. С тех пор он видел забег борзых. Он уже не был так уверен, что этот спорт ему по душе, но он решил, что будет держать его про запас — на тот случай, если его снова потянет к не тем людям. Идём, Даффи, сядь ко мне на коленки. Нет уж, я лучше поеду в Стоу. Хотите послушать мою старую школьную песенку? Извините, я еду к собакам. То есть, на собачьи бега.

— Вы дождётесь, что с вами покончат, — сказал он.

— О господи, снова завели шарманку, — язвительно, с деланным утомлением протянула Салли. — Стариковское занудство, только бы сунуть нос в чужие дела. Не клади каблуки на стол, можно поцарапать. Не делай то, не делай это. Нельзя немножко позабавиться, не то плохо кончишь. Одна рюмка тянет за собой вторую, третью, закуришь травку — и уже наркоман. Минздрав в сто двадцать третий раз предупреждает.

— Я сказал не это, — ответил Даффи. Он чувствовал на себе взгляд Дамиана, Салли раздражённо отвернулась. — Я не сказал, что вы плохо кончите. Мне наплевать, что вы суёте в нос и чем колетесь. Я не сказал, что вы покончите с собой сами, я сказал, что с вами покончат.

— Продли речь свою, о мудрец из Ист-Энда, — проговорил Дамиан.

— Не думаю, что вы правильно понимаете смысл происходящего. Во всём этом есть кое-что, неясное для меня, но вам-то всё с самого начала должно было быть ясно.

Дамиан издал наигранный вздох — вздох школьника, к которому придирается педант-учитель.

— Анжела говорила вам, от чего умер Рики?

Они покачали головами.

— Рики умер не от того, что его бросили во французское окно, — он помедлил, и Дамиан поощряющее кивнул, — Рики умер от того, что ему вкололи такую дозу героина, что хватило бы убить корову.

В действительности Даффи не знал, была ли доза больше, чем нужно, чтобы отправить на тот свет собаку, но ему нравилось, как звучит это выражение.

— Бедняга Рики, — Салли всхлипнула и спрятала лицо на плече у Дамиана.

— Значит, вы нашли труп. — Дамиан, по крайней мере, воспринимал информацию более продуктивно. Даффи кивнул. — Но почему его сначала выкрали?

— Это сделал другой человек. Человек, которому не нравится, когда в доме валяются дохлые псы, просто случайный человек.

— Чьё имя вы нам, конечно, не скажете?

— Не скажу.

— Но зачем кому-то понадобилось сотворить такое с собакой Анжелы?

— А вы не видите здесь никакой связи?

— Какой связи?

— Собака и машина. Собака и машина.

— Да о чём вы говорите? — Салли подняла голову с плеча Дамиана. Рики принадлежал Анжеле. А эти заграничные авто, — Салли истерически захихикала, — они всегда такие…

— Заткнись, Салли. Слушай.

— Вы же часто гуляли с этим псом, верно, Салли? Вы гуляли с ним так же часто, как Анжела? — Она молча кивнула. — И они решили, что эта собака — ваша. В этом они ошиблись. Вам стоит сделать из этого кое-какие выводы. В следующий раз их будет интересовать не собака, и не машина. У человека не так мало частей тела, которых он может лишиться без угрозы для жизни. А ещё через раз с вами, возможно, будет покончено. Мне уже приходилось такое видеть. Мне приходилось это видеть неоднократно, и поверьте, что последствия тут куда неприятнее, чем когда вы забываете заплатить очередной взнос за купленную в рассрочку стиральную машину.

Дамиана, казалось, позабавило сказанное Даффи, но смеха так и не последовало. Он повернулся к Салли и сказал:

— Может, придётся ползти на коленках к твоему папаше.

Она не ответила, и он, повернувшись к Даффи, спросил:

— Какие-нибудь предположения?

— Сколько вы должны?

— Около восьми.

— Бог ты мой. А сначала задолжали сколько?

— Пятнадцать.

— Ничего себе. Значит, — педантично продолжал Даффи, — выплатили вы семь.

— Около того.

Семь. Шесть да ещё одна. Три раза по две — шесть. Всё верно, подумал Даффи.

— И кто из вас употребляет?

Дамиан и Салли переглянулись.

— Понятно, оба употребляли. Поровну, значит?

— Нет, сказала Салли, — почти всё я.

— Я нюхаю только когда играю в снукер, — заискивающе проговорил Дамиан, — это здорово успокаивает нервы. Перестаёшь, прицеливаясь, дёргать головой — вот как вы сейчас, мой дорогой Даффи. Начинаешь видеть возможности, которые прежде не замечал. Та позиция — через весь стол в боковую лузу — её без маленького допинга и не заметишь.

Это была последняя попытка Дамиана приободриться. Даффи неумолимо продолжал.

— Значит, почти всё употребляет она, вам достаётся небольшое подспорье, чтобы вы лучше играли в снукер. Но покупатель-то вы?

— Ммм.

— Что ж, на их месте, я бы взялся сперва за вас, вытянул бы из вас все жилы, а уж когда они поймут, что взять с вас больше нечего, вот тогда настанет её черёд.

— Я хотела продать «датсун», — сказала Салли, — а они его взорвали. Короче, сами себя лишили выгоды.

— Они куда более охотно лишат вас носов и ушей, — кровожадно проговорил Даффи.

— О боже, — сказал Дамиан, — боже, боже, боже.

— А о чём мы вообще здесь толкуем? — спросил Даффи. — Какой у вас ассортимент?

— Да бог с вами, только кокс, — в голосе Дамиана слышалось раздражение. К другому я бы и не притронулся. И вообще, — с ненужной поспешностью умывая руки, добавил он — я брал не для себя, а для неё.

Ну конечно, подумал Даффи. Она клиент, а ты всего лишь посредник. Она забирается на бильярдный стол и стаскивает трусики, а ты всего лишь невинный парень с кием. Она с твоей подачи прокалывает шины моего фургона, а ты в последний момент линяешь — вдруг кто-то увидит. Она идёт ко дну, тебе удаётся выплыть, но не будь таких, как ты, она вовсе бы не стала тонуть. Ну, давай, попробуй-ка это; я? — нет, я сейчас не в настроении. Постель? Тебе нечем предохраняться? Да брось, рискнём, не будь занудой. Ещё рюмку? А может, и две? Я — нет, я не буду. Я за рулём. А потом Дамианы этого мира исчезают, а такие, как Салли, становятся наркоманками, матерями-одиночками, алкоголичками, женщинами с искорёженной судьбой. И если можно было что-то сказать в пользу сурового бандитского правосудия, так это что оно с равной неумолимостью карало и Дамианов, и Салли.

— Значит, вы начали с пятнадцати. Как это вы допустили такой должище?

— У них такая милая кредитная система, — с энтузиазмом начал Дамиан — и остановился. С началом серьёзных неприятностей фразы такого рода стали неуместны.

— У вас было что-то около тысячи, но за вами оставалось ещё четырнадцать, так что вы решили получить их от Анжелы.

Это был не вопрос, это было утверждение. Они молчали. Он продолжал.

— Я не полицейский. Но я и не дурак. Не понимаю, почему вам было не попросить у неё в долг.

— Люди всегда так серьёзно относятся к деньгам, — сказала Салли так, словно это было какое-то откровение, — у неё есть деньги, она всё равно не знает, куда их девать, а когда выйдет за Генри, получит ещё больше. Да и вообще так было забавнее.

Ну конечно, подумал Даффи, снова я забываю про то, что это — «здорово». Здорово вымогать деньги у своей подруги, вместо того, чтобы попросить у неё в долг — ведь его ещё потом и отдавать. Да, вот в чём тут главная разница: первое — здорово, а второе — не здорово.

— Это же была как бы шутка, — почти извиняясь, произнёс Дамиан, — по крайней мере, сначала. Мы всё думали, у кого могут быть лишние денежки, ну и подумали об Анжеле и о том, как бы можно было заставить её раскошелиться. И тут мы вспомнили, как она уединялась наверху с одним пареньком. Мы их ни на чём таком не ловили, ничего наверняка не знали, может, она ему просто вид с крыши показывала, но решили попробовать.

— И вы позвонили из телефона-автомата и подделали иностранный акцент?

— Иностранный? Всего лишь пгипомнил мой пгежний игландский акцент. Лишний пример того, насколько внимательно Анжела относится к тому, что вокруг неё происходит.

— И она заплатила?

— Мы поверить не могли. Я отвлекал народ какими-то чепуховыми россказнями, Салли притворилась, что у неё пришли обычные девчачьи неприятности, и типа пошла прилечь, а сама сбегала к ящику. Это было так до смешного просто! Мы глазам не верили, и зачем нам было останавливаться, если всё так хорошо складывалось.

— Я всё же не понимаю, почему вы не попросили у неё в долг, — повторил Даффи.

— Люди всегда так серьёзно относятся к деньгам, — снова сказала Салли, словно это была лично ею установленная истина.

— И куда вы отвозите деньги? В Лондон?

— Нет-нет. Они сами к нам приезжают. Это всё очень хорошо организовано.

— Что? Сюда?

Даффи представил фургон с яркой эмблемой и броской надписью на боку: «Поставщики Двора Её Величества. Компания „Геро, Кокс & Гаш“ — любая дурь господам эсквайрам. Доставка по четвергам и субботам. Возможен кредит».

— Конечно, нет. В придорожном кафе.

Похоже на правду. Одно из обычных мест. Даффи порой задумывался над тем, что было бы, если бы все кафе и рестораны разом избавились от всего не вполне законного, что там ежедневно происходит — от тайных любовных свиданий до бандитских «стрелок». Сколько после этого они бы просуществовали?

Некоторое время они просто смотрели друг на друга.

— И что теперь будет? — спросил Дамиан.

— Я не знаю, — у Даффи не было никакой особенной причины — или желания — щадить их нервы, — теперь это уже дело сержанта Вайна. Вне всякого сомнения, я передам ему то, что вы мне сейчас рассказали. Вероятно, он захочет ещё раз обо всём услышать от вас самих. После этого всё будет предоставлено на его усмотрение. Он может захотеть, чтоб вы ещё раз осуществили платёж — теперь уже под наблюдением полиции. Или он может сразу взять вас под стражу. Всё зависит от того, как он отнесётся к факту шантажа и участия в распространении тяжёлых наркотиков.

— О боже, — проговорил Дамиан, — послушать вас, так это всё так серьёзно.

— Это же просто так, для забавы, — повторила Салли, — вы что, никогда не хотели расслабиться?

Даффи не ответил. Он не был уверен насчёт расслабиться. Те собаки в Уолтемстоу: это было, пожалуй что, занятно, но, может быть, это показалось ему занятным лишь после херово проведённого времени на границе Букингемширского и Бедфордширского графств. У Салли был и другой вопрос.

— Вы скажете Энжи?

— Лучше будет, если вы скажете ей сами.

Похоже, Салли была из тех людей, которые вечно за всех отдуваются. Что ж, это была её проблема.

Даффи выпрямился. Когда он повернулся, чтобы уйти, Дамиан сказал:

— Коль скоро я не окажусь в заточении, вы не забудете о нашей давно намеченной схватке?

— Коль скоро, — ответил Даффи. Он подумал, что большинство людей не способны правильно расставить приоритеты.

— И я изо всех сил постараюсь не прибегать к имеющему столь дурную репутацию тонизирующему порошочку.

— Не понимаю, зачем вы его употребляете, — проговорил Даффи.

— А я не понимаю, почему вы этого не делаете, учитывая, что вы тычете кием, как слепой своей палкой. Кокс прибавляет плавности движений, он прибавляет плавности.

Даффи был согласен, что его игре не помешало бы немного плавности, равно как и кое-чего другого — мастерства, точности, стабильности, выдержки — но ему ничего не оставалось, как добиваться всего этого старым дедовским способом. Когда он затормозил перед Уинтертон-Хаусом, гравий издал тот же шикарный снобский звук — словно залили молоком пшеничные хлопья. Генри, чей костюм, по обыкновению, являл комбинацию пиджака в крупную клетку, огромного носового платка, и яркого шейного, а также саржевых кавалерийских брюк, приветственно хлопнул его по плечу.

— Кто это там разгуливал по лесу с моей девочкой, а?

— Я же говорил вам… — Даффи надеялся, что Анжела не проболталась Генри, пока он ходил проверять зелёный ларь.

— Говорили, говорили, — Генри приблизил своё большое лицо к лицу Даффи, — говорили, что искали там под деревьями собачку, да?

— Вот именно.

— В половине пятого мама ждёт нас к чаю, так что, почему бы нам не приступить?

И снова они прошли через весь дом в комнаты, отведённые для джентльменов, в пахнущую старой кожей и вчерашним сигарным дымком сумрачную бильярдную. На буфете Даффи заметил викторианский графин с замочком — чтобы слуги не воровали спиртное; если Браунскомб-Холл в чём-то и опережал Уинтертон-Хаус, так это в том, что слуги там не стали бы размениваться на пол-графина виски. Они просто выгрузили бы ящик прямо из фургона виноторговца и поставили у себя на кухне. «Старый британский обычай в больших домах», как назвала это миссис Колин.

— Составьте шары, — сказал Генри, выбирая себе кий.

Даффи сгрёб шары и принялся укладывать их в тяжёлый треугольник из красного дерева. Показалось ему, или они и в самом деле, сталкиваясь, издавали такой звук, будто были немного плотнее, твёрже? И, пожалуй, некоторые из них имели иной оттенок, чем те, что в Браунскомб-Холле.

Синий шар казался немного темнее, коричневый имел красноватый оттенок. Ну конечно: у Генри были настоящие шары из слоновой кости, а у Вика — современные, из кристаллита. В последние несколько лет цвета подменили более яркими, чтоб лучше смотрелись по телевизору. Даффи не был уверен, что одобряет это нововведение. Он не был традиционалистом, но старые шары ему нравились больше. Точно так же, как безукоризненный бильярдный стол фирмы «Терстон» тысяча восемьсот шестьдесят шестого года выпуска нравился ему больше, чем стол Вика, на котором сукно морщило как измятая простыня.

В бильярдной было прохладно и тихо, как в старой часовне, негромко постукивали костяные шары, в сумрачной, пропитанной застарелыми запахами дымке вспыхивали яркие краски, и Генри неуловимо преображался. Даффи приходилось видеть становившихся на коньки толстяков, в чьих движениях появлялась неожиданная грация, стоило стальному лезвию коснуться льда, — что-то в этом роде происходило и с Генри. Огромный неповоротливый мужчина, который не мог усидеть на велосипеде без того, чтобы растопырить колени и локти, становился изящнее и гибче, и даже, казалось, уменьшался в размерах. У него было то, что Дамиан называл плавностью. Он не мельтешил, не рвался за следующим ударом, прежде чем шары на столе совершенно не успокаивались — но он всё время видел перед собой цель. Он играл легко и свободно.

Даффи был куда более напряжён. Уверенное поведение Генри раздражало его, а игра Генри раздражала его ещё больше. Сначала он пытался достать рискованные дальние, затем оказался безжалостно зажатым в «доме», а в конце концов был позорно пригвождён безнадёжными «мазками». К концу партии он неплохо отстрелялся по цветным, но всё же был вынужден довольствоваться горьким счётом 28:72.

Потом начался собственно урок: Генри с большим рвением показывал Даффи, как надо стоять. Он велел ему встать в позицию и принялся лепить нужный ракурс, как фотограф при работе с моделью. Он колдовал над поставленными «мостиком» пальцами. Он пригибал голову Даффи поближе к столу. Он опускался на колени и разворачивал его голени так, чтоб ступни были чуть более параллельны. Он опускал его держащую кий кисть чуть ниже и старался сделать так, чтобы рука от локтя шла вертикально. Наконец, он отрабатывал с Даффи смычку бёдер. Выполняя это упражнение, Генри взял Даффи за талию, затем его руки скользнули чуть ниже, и он мягко развернул его по часовой стрелке.

Бёдра Даффи сомкнулись, и он принял то самое положение, что наилучшим образом подходило для удара по шару; однако что-то, казалось, удерживало его от того, чтобы это проверить. Сначала Генри оперся на его поясницу, его большие ладони словно прижались к бёдрам, а потом вдруг непонятным образом оказались у Даффи в карманах брюк. Даффи не двигался. Он дал Генри немного пошарить, потом слегка кашлянул и нацелился на коричневый.

Генри убрал руки.

— Это я проверял, все ли шарики на месте, — весело проговорил он.

Урок продолжался. Ладони Генри то и дело оказывались на разных частях тела Даффи; Даффи их не убирал, но ответного расположения не выказывал. Они сыграли ещё партию, где победа далась Генри труднее, хотя было ли это оттого, что Даффи стал лучше играть, или оттого, что Генри стал думать о чём-то другом, сказать не мог бы никто.

Когда до чая с матушкой оставалось минут двадцать, Генри предложил ещё один урок. Даффи сказал, что на сегодня уже достаточно, и они уселись на скрипучую обитую кожей скамью, с которой мужчины с большими сигарами, стаканами портвейна и бараньей отбивной следили за послеобеденным бильярдом.

— Как чувствует себя Анжела?

— Превосходно. Она у нас прямо героиня.

— Вы, наверное, ждёте не дождётесь свадьбы? — Даффи не мог отказать себе в удовольствии задать этот вопрос, хотя, принимая во внимание пристрастие Генри к чужим брючным карманам, это было, пожалуй что, жестоко.

— Вроде того.

— Ужасный случай с ней произошёл, да ещё перед самой свадьбой.

— Чудак Джимми оказался психом, — Генри печально покачал головой.

— Никогда бы не подумали, что он способен на такое, верно?

— В том-то всё и дело, никогда не знаешь, чего ждать от психа.

— Ладно, — сказал Даффи, — в любом случае скоро станет ясно, он это или нет.

— Вы о чём?

— Ну, есть же всякие там тесты…

— Отпечатки пальцев?

— Вроде того… — Даффи намеренно говорил словно нехотя, — это не совсем то…

— Послушайте, просто расскажите мне всё. Она моя невеста, я должен знать.

— Простите, Генри, но это и вправду… немного неловко, — каждое слово из Даффи словно клещами вытягивали, — я говорил об этом с сержантом Вайном. Он любитель всяких там технологических новинок. Ну, вы же знаете, что случилось с Анжелой после того, как её связали? — Генри отвернулся и кивнул. — Вайн говорит, что теперь это самое можно исследовать. Под микроскопом. Сперму, — резко сказал он, — это как отпечатки пальцев. Исследуют, и будут знать, чья она.

— Никогда о таком не слыхал, — проговорил Генри.

— Я тоже, — сказал Даффи. — Похоже, это какая-то совсем новая технология, и очень дорогостоящая, так что они её применяют только в особых случаях. Ну, допустим, кого-то изнасиловали на улице, в Лондоне, — не могут же они брать образцы у всех прохожих. Но в данном случае… Джимми вину отрицает. Хоть это и случилось в его лагере, никто его там не видел. Анжела его не узнала. Так что они, скорее всего, возьмут у него образец, и что-нибудь да выяснится.

Даффи помедлил. Подождал, пока Генри задаст напрашивающийся сам собой вопрос. Вопроса не последовало.

— И если результаты анализа не совпадут, значит, Джимми тут, скорее всего, ни при чём.

Снова молчание.

— А поскольку в Браунскомб-Холле и окрестностях мужчин не так много, то они, вероятно, решат поездить по округе и собрать ещё пару-тройку образчиков. Обычно сначала идёт отсев наиболее вероятных подозреваемых. Я, впрочем, не знаю. Решать будет сержант Вайн.

Генри кивнул и ничего не сказал.

Матушка Генри восседала в оранжерее, в окружении ботанических изысков. На ногах у неё снова были розовые кроссовки, но одета на этот раз она была в полотняный костюм кремового оттенка; ворот был обильно расшит бисером, вот только с бисером у него было так же мало общего, как у слоновой кости с кристаллитом.

— Вы по-прежнему носите мерзкий галстук, который одолжил вам этот плут?

— Между прочим, он ни разу не привлекался.

Даффи внезапно обиделся за старину Вика, хотя тот-таки был изрядный ловчила.

— Вы чересчур узко определяете понятие «плут». Если бы все плуты всегда привлекались к ответственности… Вот взять, хотя бы. Генри.

— Мама!

— А разве ты не плут, дорогой?

Даффи заметил, что впервые произнесённое ласковое обращение к сыну прозвучало в устах матушки Генри так же, как предшествующее обвинение в плутовстве. Генри хотел было что-то ответить, но матушка продолжала.

— Помнишь, как ты продавал больную говядину?

— Мы ведь не знали наверняка, больная ли она.

— А что, разве те коровы не умерли своей смертью?

— Но нельзя же выполнять все предписания министерства сельского хозяйства, от этого можно сойти с ума! Я всего лишь поступил так, как поступил бы на моём месте любой другой фермер.

— Вот именно. Все прочие фермеры такие же плуты. А вы, кстати, не плут?

— Я? — сказал Даффи.

— Вы же носите галстук плута. Ничего, что я вот так, напрямую, спрашиваю?

— Да ради бога. Ну конечно, я тоже плут. Это сразу видно.

На этот раз матушка Генри меньше нравилась Даффи. Он попробовал кусочек фруктового кекса. Вкус был всё такой же снобский. Там, откуда приехал он, фруктовым назывался кекс с изюмом и смородиной; здесь это были изюм и смородина с кусочками кекса. Он так и слышал вопль: поменьше мучного!

Генри почти не разговаривал, и после первой же чашки, Даффи встал, собираясь уходить.

— Как жаль, что вы уже нас покидаете, — весело произнесла матушка Генри, — обязательно приходите ещё. Мне всё же очень любопытно узнать, что и куда вставляется.

Когда Даффи приехал в Браунскомб-Холл, там уже был сержант Вайн. Анализ останков «датсуна» только подтвердил то, что было уже известно, а точнее, неизвестно: не было обнаружено ни частей взрывного устройства, ни следов взрывчатых веществ. С другой стороны, обуглившихся зубастых белок на месте взрыва тоже не нашли, равно как ни в одном из графств не было зарегистрировано возникновения среди бела дня электрических грозовых разрядов. Более убедительной была версия, что в бензобак просто сунули в качестве фитиля кусок верёвки: весьма эффективный, хотя ещё дедовский способ.

У сержанта Вайна состоялся ещё один разговор с владелицей «датсуна», и Салли решила сделать небольшое признание. Следующим явился Дамиан и тоже сделал небольшое признание. Однако утреннее и послеобеденное признания — как узнал Даффи из рассказа Вайна — были так же мало похожи друг на друга, как жёсткое порно и детская книжка-раскладушка. За то время, пока Даффи отсутствовал, история подверглась тщательному редактированию, и было совершенно очевидно, что редактированием занимался Дамиан. Редактированию сопутствовало укрепление обороны. Для начала была нейтрализована Анжела.

Новый расклад — для оправдания которого в дальнейшем могли быть привлечены высокооплачиваемые адвокаты — состоял в следующем: Дамиан и Салли признавали, что в прошлом действительно порой позволяли себе кое-какие поступки сомнительного свойства. Но ведь они, в конце концов, просто делали то же самое, что и все их сверстники, всё их увлекающееся искусственными стимуляторами поколение. Поезжайте в Лондон, и вы наверняка получите полное тому подтверждение, не успев даже выйти за пределы вокзала, вы ведь знаете, как это бывает, мистер Вайн, сэр? Было время, когда и они тоже позволяли себе изредка побаловаться кокаином, и сейчас они готовы понести за этот грех любое наказание, какое только может потребовать для них общество. Но сейчас они этим уже не занимаются; честно говоря, они вообще больше не бывают в Лондоне. Они мирно живут здесь, в деревне, у своих друзей. Вот только Лондон не желает оставить их в покое. Человек, у которого они однажды купили эту гадость, теперь их шантажирует, он отыскал их и теперь требует с них деньги. Они уже трижды платили ему, но его аппетиты не уменьшаются. Самое же ужасное то, что денег у них двоих не хватало, и когда они упомянули о своём затруднении Анжеле, она буквально настояла на том, чтобы оплатить их долг. Она была невероятно великодушна, Анжела, сказала, что у неё достаточно денег, но всё вышло не так, как они расчитывали, шантажисты, которые, должно быть, видели, как Салли гуляет с Рики, убили его, они подожгли её машину, и кто знает, каких ещё намного худших вещей можно было от них ждать. Не мог бы многоуважаемый мистер Вайн им помочь? Может быть, когда Дамиан будет в следующий раз передавать шантажисту деньги, которые так благородно одолжила им Анжела, да, кстати, это произойдёт завтра, в придорожном кафе.

Даффи присвистнул, когда услышал рассказ Вайна. Неплохо для пары часов. В мгновение ока роли поменялись: шантажисты стали шантажируемыми, Анжела превратилась из жертвы в богатую и великодушную подругу. Вперёд, вперёд, шикарные снобы смыкают свои ряды. Даффи изложил утреннюю версию происходящего, и теперь уже настала очередь сержанта Вайна присвистнуть.

— Вы, наверняка, хотели бы оставить всё как есть? — спросил он.

— Вы не дадите.

— Нет, раз они взрывают машины и всё такое.

— Само собой.

— И потом, мы всё равно должны поймать этого человека — или этих людей. А уже потом мы решим, предъявлять им обвинение в шантаже или в торговле наркотиками.

— Вам надо предупредить Лондон.

— Я знаю.

— Жаль, мы не можем устроить облаву на Холл.

Даффи много бы дал, чтоб увидеть, как дюжий констебль взял бы за ноги Дамиана, перевернул его вниз головой и хорошенько потряс, чтоб из карманов посыпались все, какие там были пилюли, и порошки, и весёлый табачок. Но, наверняка, то, что ещё оставалось после первого визита сержанта Вайна, теперь уже было спущено в унитаз.

Для подготовки предстоящей операции Вайну не нужна была помощь Даффи. Он даст знать Лондону, снимет местных борцов с наркотиками с патрульной рутины, организует слежку, вышлет мобильную группу захвата на шоссе в Лондон, и так далее. Но может быть, Даффи согласится поприсутствовать при передаче на тот случай, если курьером окажется кто-то из местных. Только так, чтобы того не вспугнуло знакомое лицо. Даффи согласился.

В тот вечер он старался держаться подальше от Холла. Он не хотел попадаться на глаза Лукреции, не хотел услышать от неё ответ, был ли он просто забавный или какой-то особенный. Он не хотел сидеть за столом напротив Дамиана и видеть, как тот снова светится самодовольством и надувается от гордости при мысли, как ловко он обвёл вокруг пальца полицейского сержанта Вайна, и что им с Салли грозит, самое большее, условный срок. Он не хотел встречаться с Анжелой и гадать, на какой стадии размягчения мозгов пребывала она, если так спокойно проглотила всё, что состряпали её очаровательные друзья; не хотел он и при взгляде на неё вспоминать, как большие красные руки Генри скользнули в его брюки. «Просто проверял, все ли шарики на месте». Даффи сидел в придорожном кафе, тыкал вилкой в чуть тёплую мясную запеканку и потягивал безалкогольное пиво; оно должно было нейтрализовать целую уйму калорий, содержащихся в жареной картошке, которую он взял в придачу к запеканке. Съев кусок фруктового пирога и выпив йогурт, он вернулся в Браунскомб-Холл и, избегая какого бы то ни было общения, сразу лёг спать.

— Не посоветуете что-нибудь? — спросил на следующее утро Дамиан, когда они случайно столкнулись на террасе. Даффи, который готов был на что угодно, только бы не оставаться в Холле, занимался несвойственным ему занятием: чуть ли не целый час он бродил по лесу, не отводя глаз от земли, чтобы не нарваться на крапиву или медвежий капкан, и при этом стараясь не получить передозу свежего воздуха.

— Вы имеете в виду, совет вообще?

Даффи был бы рад дать Дамиану немало «вообще советов».

— Насчёт сегодняшнего вечера. Мой бенефис. Наш усердный коппер Копуша, наверное, вам рассказывал.

— Да. Просто не выделывайтесь перед аудиторией, вот и всё.

— Какой аудиторией?

— Например, мной.

— Вами? Я тронут. Может, сперва в ресторанчик — обгрызём ножку Полковника Сэндерса?

— Боюсь, вам уже не удастся меня рассмешить.

— Ох, — на физиономии Дамиана изобразилось уныние, — да ладно вам. Ведь я вам одно время нравился. Ну хотя бы немножко. Разве нет? Разве вы не считали, что я смелый и умелый?

— Кстати, если возникнут неприятности…

— Неприятности?

— Если возникнут неприятности, например, если им придёт в голову вас этак немножко помять, не волнуйтесь. Полицейские знают, какое искреннее уважение вы к ним питаете, и прибегут почти так быстро, как смогут.

Самодовольство Дамиана немного подувяло.

Фургон, на котором были указаны координаты частного сыскного агентства «Даффи» мог быть неправильно воспринят, будь он припаркован возле кафе, так что Даффи поехал в полицейский участок, а оттуда его подвезла одна из тех машин, что должны были участвовать в слежке. Свою позицию за столиком у двери он занял задолго до назначенного времени. Без четверти семь заявился Дамиан; одна из девушек у прилавка самообслуживания приветствовала его как старого приятеля. Немного пофлиртовав для порядка, он взял чашку кофе и сел за столик, с которого хорошо просматривалась парковочная площадка.

Даффи елозил вилкой по тарелке и пытался угадать, с кем из проходящих мимо него клиентов у Дамиана назначена встреча. После восьми промахов он выбрал верно: невысокий парень лет этак под двадцать пять, в джинсовой куртке, стоял в очереди, нетерпеливо постукивая каблуком об пол, дожидаясь, пока ему дадут чашку чая и кусок мясного пирога. Кафе было полно под завязку, и Даффи с удивлением наблюдал, как Дамиан и пришедший разыграли сцену из немого кино, прежде чем наконец очутиться за одним столиком. Дамиан не подкачал: Даффи едва удалось заметить, как конверт перешёл из рук в руки. Спустя некоторое время курьер встал. Даффи тоже поднялся и принялся шарить в карманах, ища мелочь на чаевые. Голова у него при этом была опущена — но глаза смотрели зорко. Пять футов пять дюймов, говорил он себе, тёмные волосы прикрывают воротник, тёмные глаза, широкое лицо, нос с горбинкой, тонкие губы, в левом ухе кольцо, джинсовая куртка, зелёная футболка, чёрные брюки, кроссовки — какой фирмы определить трудно, но основной оттенок — тёмно-бордовый. Присутствует ли сегодня в зале суда человек, которого вы видели в тот день? Не могли бы вы его показать? Благодарю вас.

Даффи не стал смотреть на Дамиана, которого предупредили, что он должен оставаться на месте по крайней мере десять минут после ухода курьера, и последовал за парнем в джинсовой куртке. Ему не нужно было держать его в поле зрения, потому что он не участвовал в слежке. Как Дамиан, со своего столика мог видеть всё, что происходит на автостоянке, так и с парковки прекрасно просматривалось всё, что происходило за столиком Дамиана, и те, кому предстояло начать слежку, успели как следует рассмотреть визави Дамиана. Даффи сел в ничем не выдававшую принадлежности полицейскому «Кортину» Вайна, и наблюдал за началом слежки.

— Ненавижу этот момент.

— Я тоже, — сказал Вайн. — Всё устроишь, расстараешься, а потом приходится выпускать добычу прямо-таки из рук. Эти пидоры в Лондоне либо облажаются, либо загребут весь жар. Как справился парень?

— Нормально. Конверт не ронял, ничего такого не делал. Немного нервничал, но это как раз нормально. Вряд ли этот наш курьер — знаток психологии.

— Да уж. Ладно, давайте-ка пока обратно в участок.

Они оставили радиосвязь включённой, но не ожидали услышать что-нибудь особо интересное. Курьер сел в коричневую «Фиесту» и направился по шоссе на юг. Полицейские, получившие указание не засорять эфир понапрасну, скорее всего повременят с информацией до первой пересменки в Уотфорд-Гэп, или даже ещё дольше. А пока Вайн и Даффи беседовали обо всём этом деле. Вайн подтвердил, что и настроение Джимми, и его показания по-прежнему неизменны. Даффи спросил Вайна об анализе спермы, на который он намекал Генри.

— Никогда о таком не слышал, — сказал Вайн. — До нашего захолустья такое не доходило. — Он хохотнул. — Вряд ли ребятам из лаборатории это понравится. Тут от кровищи да мочи голова кругом идёт, а теперь ещё придётся делать пробирки с широченным раструбом или что они там ещё придумают.

— А представляете, если вдруг кто-то откажется сдать образец? — поддержал Даффи. — Как думаете, что они тогда…

— Ш-ш, — Вайн придвинул ухо к приёмнику, — это занятно.

Коричневая «Фиеста», направившаяся к югу от перекрёстка 13, добралась до перекрёстка 11 и там повернула. Но она не поехала ни на запад, ни на восток. Она сделала полный разворот и теперь двигалась обратно на север. Вайн свернул на обочину, остановился, и они молча ждали следующего сообщения.

Услышав, что на перекрёстке 13 «Фиеста» повернула и теперь движется прямиком во владения Вайна, они переглянулись. Поначалу казалось, что пунктом назначения является Тэлворт, затем — Иллингем, наконец, после некоторых колебаний, курьер, похоже, решил ехать в Фен-Бертон. Скорости Вайна хватило, чтобы прибыть к пивной «Семь колоколов» через пять минут после приезда коричневой «Фиесты». Он вышел, поговорил с осуществлявшим слежку полисменом, потом вернулся к Даффи.

— Один из них отправился за ним внутрь. Через пару минут прибудет ещё одна машина.

— Думаю, — сказал Даффи, — что раз я не при исполнении, то мне, как обычному гражданину, можно пойти попить пивка.

— Конечно, если вы не собираетесь после этого садиться за руль.

Даффи, не торопясь, направился в «Семь колоколов». Это был обычный деревенский паб с традиционным набором развлечений: музыкальным автоматом, механической игрой «Звёздные войны» и «одноруким бандитом». Под негромкий аккомпанемент их щёлканья, гуденья и блеянья полдюжины местных отдавали должное ассортименту из восьми сортов пива. Даффи заказал полпинты чего-то, чего никогда не пробовал, нашёл укромное местечко, поприветствовал ближайших соседей и огляделся. Он почти сразу же выделил сидевшего у барной стойки переодетого коппера. Водитель «Фиесты» был в противоположном конце зала; он притворялся, будто наблюдает за соревнованием по метанию дротиков, но посматривал на дверь всякий раз, как она отворялась. Спустя некоторое время он снова взглянул на дверь, и на этот раз отвёл взгляд не сразу. Вот он, подумал Даффи, и, не поднимая головы, скосил глаза на вошедшего. Это был человек невысокого роста, но мощного телосложения, если, конечно, у него под плащом не было ватных плечиков. Он взял себе пива и направился к курьеру. Теперь Даффи увидел его в профиль, и всякое сомнение в натуральности его бицепсов отпало.

В том, чтобы следить за подозреваемым, который и не предполагает, что за ним следят, всегда есть какое-то скрытое удовольствие. Но на этот раз удовольствие было вполне ощутимым. Даффи смотрел, как двое мужчин кивают друг другу и прихлёбывают из кружек; он видел, как конверт, не таясь, перекочевал из одного кармана в другой; он улыбнулся, когда курьер поднялся, повёл плечами, кивнул в знак прощания и направился к двери.

Всё ещё улыбаясь, Даффи медленно встал из-за столика, держа в руке полупустую кружку. Медленно обошёл стойку, слегка толкнув локтем сидевшего там коппера. Дойдя до угла, где метали дротики, он негромко проговорил:

— Можно я куплю тебе ещё пива, Таффи?

С этого момента ход событий несколько вышел из-под контроля. Таффи приподнялся; бородку джазмена украшал сияющий клочок белой пены. Последовала ответная улыбка.

— Спасибо, но лучше я вам.

Даффи немного подался назад, но остался непреклонен.

— Нет уж, сейчас моя очередь.

Таффи, теперь уже распрямившийся, вежливо отказался.

— О, но я настаиваю.

Но даже такое неслыханное великодушие не тронуло Даффи.

— Боюсь, я не могу позволить вам заплатить.

На этом диалог прервался; Таффи перешёл к невербальным способам убеждения. Возможно, он почерпнул эту тактику из «Теории социального бунта». Он с размаху ударил Даффи; удар должен был опрокинуть того навзничь, но Даффи сумел отчасти увернуться и заехал Таффи по голове пивной кружкой. У него не было времени выверить угол атаки, и стеклянная кружка не разбилась, а лишь оставила на лице джазмена ссадину. Длинная красная отметина тут же стала наливаться кровью. Оба они с трудом сохраняли равновесие. У Даффи было вполне определённое понимание борьбы: если у тебя есть какое-никакое оружие, а твой противник хоть и безоружен, но известен своей привычкой избивать людей железяками, то лучше будет, если первый шаг сделаешь ты. Он замахнулся, намереваясь на этот раз как следует огреть Даффи кружкой, но кулак его застыл в воздухе, и типично сельский голос, принадлежащий кому-то, кто считал, что хулиганы должны драться в своих собственных пабах, произнёс: «Ну ты, шалопай». Обладатель голоса медленно согнул руку Даффи и заломил за спину; удивлённый столь непредвзятым вмешательством Таффи ещё раз съездил Даффи по уху и пустился наутёк.

Сидящий у стойки человек в штатском, очевидно, решил, что вряд ли переломит ситуацию, показав Таффи полицейское удостоверение, так что он просто поставил ему подножку и без тени сочувствия смотрел, как Таффи слёту рухнул на стеклянный столик, заставленный пивными кружками. Затем он прижал его к полу, крикнул «Полиция», велел двоим здоровякам из местных держать Таффи за ноги, и помахал своим удостоверением, когда они заколебались. Несколько мгновений все тяжело дышали, затем невидимый противник протащил Даффи через весь бар и отрапортовал человеку в штатском: «Вот ещё один, я его задержал».

— Ну и ну, — проговорил Вайн, когда через несколько минут до сих пор не отдышавшийся Даффи сел на переднее сиденье его «Кортины». — Вот это и называется злоупотреблять гостеприимством.

— Бедняга Вик.

На самом деле Даффи было не слишком жаль Вика. Было приятно, что такой, как он, хоть в чём-то да просчитался.

— Как думаете, где у него поставщики? — спросил Даффи.

— Наверное, в Лондоне. Мы попытаемся что-нибудь выяснить, но вряд ли нам это удастся. Похоже, он крепкий орешек.

— Прямо зло берёт, что вы никогда ничего так и не выясняете.

— Если уж вам так хочется найти виноватого, — ответил Вайн, — то это происходит примерно так. Таффи закупает товар в Лондоне у кого-то, кто берёт его у импортёра, который получает его от кого-то в Испании, а к тому он попадает от латинос, которые привозят его ну, скажем, из Колумбии, где его выращивает какой-нибудь крестьянин, но его тоже нельзя винить, потому что это единственный товар, который он может продать, ведь его земля такая бедная, и разве это не вина правительства, но ведь его правительство — всего-навсего марионетка, и надо найти того, кто заказывает музыку, а значит, за всем этим стоит Вашингтон и винить надо американского президента. Разве нет?

— А вы, случаем, не увлекаетесь политикой?

— Нет. Я просто говорю, что если забивать себе этим голову, запросто можно свихнуться. Сегодня мы повязали двоих. Может, это и не крупная дичь, но их двое, и для одного вечера это совсем не плохо.

— Точно. Правда, предъявить обвинение им будет сложновато.

— Это почему?

— Ну, вы же основываетесь на показаниях Дамиана, что его шантажируют. Так что тут всё зависит от Таффи. Он знает, что его так и так посадят, но что ему больше придётся по душе — сесть за шантаж или за торговлю наркотиками? Ему придётся всё как следует взвесить, верно? И если ему полагается шесть лет отсидки — за одно и полдюжины — за другое, то ему может просто захотеться прихватить с собой и Дамиана.

— Это возможно.

— Как у вас здесь принято? Больше дают за шантаж или за наркотики?

— Это как получится. Смотря, какие наркотики. Смотря, какой судья. Смотря, что он съел на завтрак.

— Выгодное дельце для адвокатов.

Вайн кивнул.

— Не хотел бы я быть на месте этого Дамиана, по крайней мере, в несколько ближайших месяцев, — сказал он.

— Я ему передам.

Вайн довёз его до участка, и Даффи забрал свой фургон. Вечер удался. Задачка сошлась с ответом, и его при этом почти не поколотили. Он подумал, что местному полицейскому управлению не помешало бы завербовать того парня, что завернул ему руку. Если только он уже не зарабатывал куда больше, таская зубами на ярмарке двухэтажные автобусы.

Даффи возвращался в Браунскомб-Холл в приподнятом настроении, свойственном человеку, несущему интересные вести. Тем более интересно было посвятить в них Дамиана. Но когда он приехал туда, ему не дали такой возможности. За кухонным столом собрался полуночный кворум из Вика, Белинды, Лукреции и опорожненной бутылки виски. Когда Даффи вошёл, они посмотрели на него, но ничего не сказали. Что ж, он не пользуется успехом, ну и чёрт с ними, подумал Даффи. Им будет интересно послушать последние новости о двух достопочтенных гостях дома.

Не дожидаясь приглашения, он выдвинул стул — и тут Вик сказал:

— Генри застрелился.

— Господи. Что, неужели мёртв?

— О да. Мертвее не бывает. С такого расстояния не промахнёшься. Выпалил из обоих стволов.

— Я не хочу больше про это слушать, — сказала Белинда. — Я пойду посмотрю, не проснулась ли Энжи.

— Сегодня вечером, часов около шести, — продолжал Вик, отвечая на незаданный вопрос. — В снукерной. Ни записки, ничего не оставил.

— В бильярдной, — поправил Даффи, — они называли её бильярдной.

— Похоже, его нашла мать. Сказала, весь стол был залит кровью.

— Как восприняла это Анжела?

— Она только попросила каких-то таблеток, приезжал доктор и сказал, что ей можно, что нельзя, и с тех пор она в отключке.

— Господи, — сказал Даффи, — я не думал, что он это сделает.

Он кашлянул и вместо того, чтобы поведать о своём героизме в деле поимки преступного гостя дома, неожиданно для себя рассказал о своей совсем не героической роли в самоубийстве их соседа. Он рассказал о первом уроке игры в снукер, о втором уроке и о разговоре, который за ним последовал. Он рассказал всё так подробно, как только мог припомнить, готовясь повторить это сержанту Вайну. Он опустил только то, что Вайн никогда не слыхал об идентификации спермы.

— Вы убили его, — сказала Лукреция, когда он кончил.

— Нет, он убил себя сам, — ответил Даффи. — В этом суть самоубийства. Вы убиваете сами себя.

Люди обычно стараются об этом не думать.

— Вы убили его.

— Он сделал то, что сделал с вашей подругой Анжелой, — сказал Даффи, — его не мучила совесть при мысли о том, что вашему другу Джимми грозят десять лет тюрьмы. И разве то, что он в конце концов выбрал, сделало их жизнь легче? Или хотя бы жизнь его матери?

— Его мать — старая корова, — сказала Лукреция.

— Значит, он сделал и всё остальное? — спросил Вик.

— Те безобразия, что поначалу, да. Может, он думал, у Анжелы начнёт ехать крыша, и ему не придётся на ней жениться. Она попросилась к вам под крылышко, и тогда он решил поднажать. Использовать более действенные методы.

— Но почему он просто не расторгнул помолвку? — Лукреция продолжала задавать очевидные и потому трудные вопросы.

— Не знаю. Может, он думал, что люди тогда начнут показывать на него пальцем, пойдут слухи, что он голубой. Может, он думал, что если Анжела уедет или малость свихнётся, ему вообще не придётся жениться. Можно разыграть скорбящего влюблённого, чья помолвка закончилась так трагично; это дало бы ему возможность тянуть с женитьбой до самой смерти его матушки, а тогда ярмо было бы наконец снято. Это чем-то напоминает собачьи бега: хозяева ставят против своих же собак. С нашей точки зрения это не имеет смысла, но с их точки зрения — имеет, да ещё какой.

— Избавьте нас от ваших плебейских аналогий, — проговорила Лукреция.

— Кстати, насчёт собак, — сказал Вик, — Рики тоже он прикончил?

— Нет, Рики убил другой человек. Генри тут ни при чём.

— А вы тоже голубой?

Этот вопрос задал не Вик.

Даффи посмотрел на Лукрецию.

— Всякое бывает, — сказал он, — порой мне кажется, в этом нет большой разницы.

— Вы голубой. Вы убили Генри и вы голубой.

Это прозвучало с неожиданной яростью, словно ей давно и всерьёз нравился Даффи, и сейчас она была рада задним числом обнаружить причину, по которой стоило его отвергнуть. Но Даффи больно задел тон её голоса, лишь позднее он задумался о том, что в действительности под ним скрывалось.

— Ребятки, — устало проговорил Вик, — хватит уже на сегодня.

Проснулся Даффи в подавленном настроении. Было чудесное осеннее утро, аккуратное солнце и небо — синий кристаллит; леса на юге, словно красновато-коричневая корка. Он раскрыл дело, и улыбка принёсшей ему завтрак в постель миссис Колин выходила за пределы её служебных обязанностей. Но Даффи был подавлен. Ему хотелось в Лондон, где, как ни крути, парни не мастурбируют над своими невестами и не стреляются, почувствовав, что у них встаёт при виде обтянутой джинсами задницы у снукерного стола. Он вспомнил восторженные речи Вика о социальной мобильности и, пока брился, переделал их на свой лад. Англия — это место, где такие, как Рон, крадут у таких, как Вик; такие, как Дамиан, шантажируют таких, как Анжела; такие, как Таффи, способны поднять руку на таких, как Салли; и где такие, как Генри, спокойно смотрят, как такие, как Джимми, отбывают срок за их грехи.

Большую часть утра он провёл с сержантом Вайном. Как и ожидалось, Таффи упорствовал в том, что две тысячи фунтов в коричневом конверте были карточным долгом, но курьер оказался не столь сообразителен, и Вайн полагал, что в самом ближайшем времени всё окончательно прояснится. Трудность состояла лишь в том, чтобы обвинить Таффи в поджоге и в убийстве собаки. Он вполне мог кого-нибудь для этого нанять.

— Он утверждает, что у него фобия огня, — сказал Даффи, — так что он мог кого-нибудь и нанять. С другой стороны, не исключено, что он просто врёт.

— Странно, но они вообще, похоже, разучились говорить правду, верно? Врать стало для них привычкой. Вся беда в том, что это заразная привычка. Я хочу сказать, что и мы, полицейские, иной раз принимаемся вешать лапшу на уши — просто чтобы посмотреть, как подозреваемый отреагирует.

— Так, может, вам попробовать эту тактику применительно к машине и собаке?

— Почему нет. Можно найти у него в карманах брюк собачьи шерстинки. Конечно, если он вдруг расскажет правду, этого делать не придётся. Кстати, а как вы пришли к выводу, что это он укокошил собаку? Ведь она же принадлежала Салли?

— Я думал об этом, — ответил Даффи, — пожалуй, собака просто подвернулась ему под руку. Было не обязательно, чтобы её хозяйкой была именно Салли, главное, что она любила этого пса. Предполагалось, что она узнает, от чего именно умер пёс, а потом ей позвонят и скажут: следующая на очереди ты, дорогуша, или что-то в этом духе. Но Вик оказался чересчур мнителен к подобным вещам, и труп просто исчез.

После обеда случились две вещи. Когда они поднялись из-за стола, Дамиан напомнил Даффи о якобы давно обещанной ему партии в снукер.

— Вообще-то я не собирался здесь задерживаться.

— Не будьте так жестоки ко мне. Только не сейчас. Ведь в камере может не оказаться бильярдного стола.

Они пошли в бильярдную и раздёрнули занавеси; в окно полилось яркое осеннее солнце. Перед тем, как разбивать, Дамиан мелодраматически раздвинул двумя пальцами веки правого глаза и приблизил лицо к Даффи: «Допинг-контроль: можете убедиться, я не под кайфом», — объявил он. Затем, без помощи чего бы то ни было противозаконного, он выиграл у Даффи две партии подряд. Сердце Даффи не лежало к игре, да и стол у Вика, по сравнению с «терстоном» Генри был словно рифлёное железо. Он думал о том, почему Генри выбрал именно бильярдную. Имеет ли это какое-то отношение к их урокам или он вспомнил ту ссору, когда его мать не хотела менять на столе сукно? А может, сыграло роль то, что эта часть дома изначально была исключительно мужской. Могло статься и так, что это была простая случайность, и он вышиб себе мозги там, где к нему пришло это ужасное решение. Дамиан в третий раз снял рамку, и красные разлетелись по всему столу. Они были похожи на капли крови на «терстоне» 1866 года. Пора было идти. Даффи положил кий и оставил партию за Дамианом.

Вторая вещь случилась, когда Даффи уже стоял на пороге. Откуда-то сверху донёсся крик — женский крик, и довольно громкий. Тут же захлопали двери. Даффи твёрдо сказал себе, что этот вопль не может означать ничего более серьёзного, чем то, что Салли вдруг придумала, с кем ещё ей можно заняться ёпси-ёпси. Это напомнило ему о том, что он не попрощался с миссис Колин. Он нашёл её на кухне. Они поприветствовали друг друга и постояли немного, улыбаясь, — словно не умели как следует объясниться по-английски.

Он сказал Вику, что, возможно, ему придётся вернуться на границу Букингемширского и Бедфордширского графств для дачи показаний — сперва на дознании (хотя ему почему-то казалось, что вряд ли его пригласят на дознание), а потом и во время процесса. Но он не хотел бы на это время останавливаться в Холле. С другой стороны, может, Вик захочет составить контракт на регулярное обслуживание сигнализации.

— Не думаю, что это необходимо, — сказал Вик, — всё работает вполне прилично. А если что-то пойдёт не так, ты, я уверен, не станешь заламывать непомерную цену. В память о давнем знакомстве.

Даффи кивнул.

— Я об этом подумаю. Да, кстати, кто это кричал?

— Это Анжела. Они выпустили Джимми, и он заявился прямиком сюда. Это вполне естественно. Захотел увидеться с Анжелой — это тоже неудивительно. И вот с тех пор она в детской кроватке у нас в спальне, помнишь, мы тебе рассказывали.

Даффи живо представил себе эту сцену.

— Ты только подумай: Джимми заходит, видит её, и что же он делает? Падает на колени и просит выйти за него замуж.

Даффи грустно покачал головой и залез в свою «Шерпу».

— Соображать он, видно, так никогда и не научится, верно?

Он захлопнул дверцу и наддал газу от самого крыльца, как следует разметав весь гравий. В мгновение ока он добрался до кирпичных колонн, несущих на себе фамильный символ династии Кроутер-Бест: две каменные сиськи и потрёпанный хорёк. Пожалуй, им стоит присобачить на незанятый шар кого-нибудь для симметрии. Например, дохлого пса.

Спустя несколько дней Даффи нёс из прачечной, что на Голдсмит-авеню, большой жёлтый пакет с выстиранной одеждой. Было сумрачное воскресное утро, накрапывал дождик, но настроение у Даффи было хоть куда. Он славно позавтракал у Сэма Вичи, и, как это ни странно, стиральная машина сегодня выплюнула столько носков, сколько он ей скормил. Он вдыхал едкий, полный пыли, испарений и ещё каких-то не выветрившихся с субботней ночи запахов воздух, и получал от этого удовольствие. Он подумал о молодом Карле Френче, поджаром, как гончая: бегает сейчас по дорогам, готовясь к предстоящему сезону. Что ж, он ведь нападающий.

Сходить в прачечную с полной сумкой грязного белья, а потом вернуться с полным желудком — чем плохая нагрузка для голкипера.

Спустя ещё три часа они с Кэрол ели рыбу в низкокалорийном соусе, которой за время его отсутствия так никто и не соблазнился. Даффи всё ещё находился под впечатлениями своей поездки в Браунсомб-Холл.

— Тебе никогда не казалось, что провинция к чертям собачьим деградирует?

— По-моему, это всегда так было, Даффи.

— Я начинаю сомневаться, что для Виков так уж полезно якшаться с Дамианами, а для Дамианов — тусоваться с Генри.

В ответ на это загадочное замечание Кэрол мудро промолчала.

— Серьёзно, они там все занимаются чем-то сомнительным. Их всех стоило бы арестовать, всех без исключения.

— Даже ту, которая тебе нравилась?

— Лукрецию? Я не говорил, что она мне нравится.

— Это и без слов ясно.

Хм. Кэрол и в самом деле хорошо его знала. Впрочем, это не так уж плохо, когда кто-то знает тебя хорошо.

— Лукреция, — с нажимом выговорил он, — Лукрецию следовало бы арестовать за одно то, что она Лукреция.

— Ты смешной Даффи. Но в этом нет ничего плохого. Как тебе рыба?

Даффи по-гурмански подцепил вилкой крохотный кусочек и с задумчивым видом положил его в рот.

— Пожалуй, сюда не помешало бы добавить шафран, — объявил он.

Кэрол хихикнула.

— А ты что, знаешь, какой вкус у шафрана?

— Если честно, — ответил он, изо всех сил стараясь сохранять серьёзность, — не имею ни малейшего понятия.

На третьей странице бульварная «Сан» и ряд других таблоидов помещают фотографии девушек с обнажённым бюстом (зд. и далее прим. переводчиков).

Официальный нерабочий день, установленный законом (все банки в этот день закрыты).

«Зелёные сапожки» — (атрибут одежды и) прозвище аристократов и буржуа, живущих в городе, но проводящих уикенд в сельской местности или перебравшихся туда насовсем.

The Burton Group — крупная компания по производству и продаже мужской одежды. Основана в 1900 г.

(«Сплетник») — журнал о светской жизни; печатает биографические очерки, моды, фотографии гостей на приёмах и премьерах. Издаётся в Лондоне.

Между июнем 1962 и январем 1964 в Бостоне были убиты 13 пожилых женщин, все изнасилованы и задушены. Убийца Альберт де Сальво был изобличён и сознался в преступлении. Был приговорён к тюремному заключению. Позднее заколот ножом одним из заключённых.

Ежегодные соревнования по конноспортивному троеборью, которые проводятся в парке Бадминтон-Хаус, усадьбе герцога Бофортского в графстве Глостершир.

Христианская организация, основанная в 1883 г. Уильямом А. Смитом с целью воспитания у мальчиков послушания, почитания старших, дисциплинированности и самоуважения.

Вместо французского «в „Золотой Рыбке“» Даффи произносит «в „Золотой Отраве“».

Ланг, Рональд Дэвид (1927–1989) — шотландский психиатр, автор радикальной теории шизофрении (в кн. «Раздвоение личности» (1960).

Большой ботанический сад в западной части Лондона (Кью-Гарденс), обладающий крупнейшей в мире коллекцией растений. Основан в 1759 г.

Шотландская песня на слова Роберта Бёрнса, которую по традиции поют на прощание в конце праздничного обеда, митинга и т. п.

Лондонский клуб собаководов-профессионалов. Основан в 1873.

Сэндерс, Харлан (полковник Сэндерс) (1890–1980) — основатель сети кафе «Кентакки фрайд чикен», специализирующейся на продаже жареных кур. Его добродушное лицо с бородкой — товарный знак фирмы.