Раньше было как: выходишь в восемь из тюряги, и тут же тебе за углом какая-нибудь кафешка.

А сейчас выпускают обычно не раньше половины десятого, до города — миль пятьдесят, а на улице, конечно, середина января. Остановится какой-нибудь добряк на колесах — твое счастье.

Лично я, когда вышел в такое время суток из Уондсворта, никакого кафе не углядел. Полчаса торчал на остановке, ждал автобус до Тутинга. Ни «Роллса» тебе, ни телекамер, ни даже фотографа из «Уолтемстоу гардиан».

У них в этом Тутинге вообще нету «Гардиан». У них там, видите ли, «Миррор». Я все барахлишко сплавил посетителям — в руках одна сумка. Куртка была на мне, какие три года назад носили, а уж стрижка — тюремный «Видал-Засунь». Смотрелся полным мудаком — в подземке все на меня глазели.

Из Тутинга подземкой добрался до «Юстона». Там аж голова кругом пошла — все толкаются. В тюряге толкнул кого — обида насмерть, в сортире по башке схлопочешь, как пить дать. Здесь оно в порядке вещей.

На «Виктории» пересел. Двадцать минут, и «Уолтемстоу-Центр».

Подниматься пришлось по лестнице, эскалатор, ясное дело, не работал. Контролеров, конечно, нет как нет, — вот так всегда, стоит взять билет, и хоть бы один попался. На улице льет, как из ведра. Доехал нормально, а как вышел — вымок до нитки. Огляделся и ничего почти не узнал: одно порушили, другое построили. Пивная, правда, как стояла через дорогу, так и стоит, ладно, думаю, выпью кружечку.

Ни хрена себе цену взвинтили — вдвое!

Пива я все-таки взял, сел в уголке, стал думать. Сейчас у нас одиннадцать. Надо бы повидать мамашу, заехать к Келли, Дэнни навестить, мальца моего, то есть. У Келли можно будет и отпраздновать, что вышел. Ребят тоже повидаю. Надо ж чем-нибудь заняться. Съездить на Гроувенор-Парк, встать на учет, предъявить справку об освобождении, чтоб пособие оформлять начали. Обычно на это не меньше года уходит, так что тянуть себе дороже.

Сижу себе, хлебаю пиво, на чуваков здешних поглядываю. Кто такие — никого не знаю. Пялятся на меня, как на волос в дерьме. Никогда не любил эту пивнушку, только по пятницам весело там бывало — ни одного вечера, чтоб кто-то да не подрался.

Тут как хлопнут по плечу — я чуть крышу башкой не пробил, честное слово, чуть в штаны не наложил. Только вышел — и на тебе! Хоть топай прямиком обратно!

— Привет, Ники!

— Вот мать твою. Чего я сделал-то?

— Да ничего, Ники, ничего. Просто поболтать хочу. Будешь пивка? Полпинты, а?

— От такого дерьма, как ты, Джордж, я другого и не ждал. Четыре года отмотал, а ты мне: «Хошь полпинты?»

— У тебя ж почти полная, Ники.

— Выпью — пустая будет.

— Ладно, ладно, допьешь — возьму тебе пинту. Можно присяду?

Присел. Ну надо же — первый человек на воле, и непременно мой участковый хер. Нарушить я, правда, пока ничего не успел.

— Как дела, Ники?

— Дела лучше некуда. Только откинулся, доехал, вышел из метро — ни хрена не узнаю, первый раз зашел пивка хлебнуть — и глядь, ты, полицейская морда, ползешь. Офигенно дела.

— Ты не хами, Ники.

— Ты что, знал, когда я прибуду, а, Джордж?

— Приблизительно. Я сегодня утром звонил туда. Мне сказали, что ты получил подорожную до Уолтемстоу, и сказали, когда ты выходишь.

— А у тебя как раз нет под рукой ни одного фраера, который не уплатил штраф за парковку, чтоб затолкать его в камеру и отдубасить? Ты разве в это время дня не этим пробавляешься?

Джордж всегда наведывался к тем, с кого драл штрафы, часиков в семь утра. Знал, что в это время ему предложат чашку чая, а бывало не брезговал остаться и на завтрак. Как-то раз заплатил один мой штраф за кумар — знал, что у меня, по малолетству, денег-менег нет, пожалел, видать.

— Я тут на пару дней отгул взял, Ники.

— Ага, а теперь, значит, гуляешь по Уолтемстоу. А что, на Тенерифе карантин?

— Хотел я с тобой повидаться, Ники. Есть минутка?

— Да пошел ты.

— Хотел с тобой поболтать. У нас посчитали, что мы с тобой лучше всего найдем общий язык.

— Что так? Небось, оттого, что с прошлого раза остался должен тебе полсотни пенсов?

— Ну что ты, Ники. Все долги, какие за тобой были, списаны. Считай, с той самой минуты, как ты загремел. Нет, видишь ли, у меня к тебе дело.

— Дело? Работа? Хочешь, чтоб я толкнул барахлишко, которое надыбали твои дружки из чингфордского ДУРа? Кокс, может, плеер какой? Отвали, Джордж, сделай милость.

— Ничего подобного, Ники. В конце-концов, я всего-навсего рядовой сотрудник. И, кстати, попрошу тебя не говорить в таком тоне о моих коллегах из Чингфорда.

Я чуть не сблеванул прямо в пиво.

— Понимаешь, Ники, в полиции есть люди, которые думают, что ты можешь им помочь, ну там… хоть советом.

— Ну, это ты брось, Джордж, бабки мне, конечно, в тему, но в стукачи пока не записывался. И вообще я думал, что районная сеть давно засохла, хотя денежки там крутились немалые.

— Ники, тебе придется меня выслушать. Я в этом деле всего лишь посредник. Ты же меня знаешь, я со стуком никогда дела не имел. Да и вообще, — он уставился на свою кружку, — я уже жалею, что взялся за это дело. Ведь мы так давно с тобой знакомы, Ники. И никогда не врали друг другу. Ни ты мне, ни я тебе, так ведь?

— Так-то оно так, Джордж.

Арестовывал меня, наверное, раз сто, и думает, что я с ним буду по душам калякать. А когда у нашей Шэрон дитенок родился, а денег ни шиша, этот самый Джордж прикатил коляску из-под своих огольцов, сказал, все равно девать некуда.

— Я только обещал переговорить с тобой, свести тебя с кем надо, если ты захочешь.

— Во блин, опять двадцать пять. Говори — не говори, один хрен — все одно ты от меня ничего не добьешься.

Он откашлялся, хотел было уже разродиться, и тут его прервали. Да еще как. Самые красивые титьки в Уолтемстоу вошли в дверь, словно корабль в порт.

— Черт тебя подери, Норин! — ору.

— Привет, Ники, как жизнь? — откликается.

— Норин, чертовка, ты чего тут делаешь?

— Не больно-то ты любезен, Ники, — хихикает. Норин Хэрлок, чертовка, сеструха Рики Хэрлока, самая классная из всех баб, какие только есть. Красавица — закачаешься. Работала в «Бритиш эруэйз». Теперь-то, может, завела себе мужика и ребятишек штук восемь. Я-то, когда ко мне приходили, ни разу о ней не спрашивал. Просто знать не хотел.

— Ну как, Норин, завела ты себе мужика и ребятишек штук восемь, пока меня не было, или могу рассчитывать?

Снова хихикает.

— А ты какой был, такой и остался, Ники. Меня, можно сказать, к тебе послали. Передать кое-что понадобилось.

— Ну надо же, уже два посредника по мою душу. Вот, знакомься, это Джордж, мой ангел-попечитель.

— Здравствуйте, мистер Маршалл, как оно, порядок? — кричит она. С Джорджем этим она не по той же части, что я, знакома. Она, эта Норин, добропорядочная, как деревенский почтальон, и все их семейство такое же. Встречались, может, в спортивном клубе, в бадминтон какой играли.

— Привет, Норин, детка, как оно, нормально?

— А я за тобой, Ники. Тут кое-кто хочет тебе что-то показать.

— А я-то думал, выйду, а все обо мне и думать забыли. Норин, надо сперва мамашу повидать.

— А потом Дэнни и Келли.

— И без тебя знаю.

Вот так всегда. Стоит мне чуток за ней приударить, как она сразу про сынишку. Как будто одно с другим связано. А сама она, Норин то есть, явно не помолодела, а все-таки фигура — как была, обалденная.

— Так ты точно не завела себе детишек, пока меня здесь не было, а? Ты работаешь сегодня, или, может, тебя уже поперли?

Хихикает.

— Вообще-то, меня повысили. Только я отгул взяла, на тебя посмотреть.

— Вот те раз, Норин, раньше ты меня в упор не видела. На бывших зеков потянуло, а?

Все бабы в Лондоне западают на отсидевших, черт знает, почему, будто болезнь какая. А потом, как узнают поближе, да про размер пособия — любовь будто рукой сняло.

— Я извиняюсь, — это Джордж встрял, — вы двое — прямо голубки. Прежде чем вы улетите в гнездышко, можно, Норин, я украду на две минуты Ники? Две минуты — больше мне не надо.

— Конечно, мистер Маршалл, нет проблем.

И отошла; за ней — мужиков чуть не полпивной, все наперебой предлагают рома с колой купить.

Вот тут я по-настоящему разозлился. Стоит кому-то сунуть мне пару пива, а я уж размяк. В тюрьме еще и курева тоже. От того курева — раз затянешься, и сам себя не помнишь, несешь хрен знает что, срам какой-то.

— Ну вот, Ники, — говорит этот Джордж.

— Ну вот, Джордж.

— Меня отрядили сделать тебе предложение.

— Хотите назначить главным инспектором? Так и быть, только сначала расскажи-ка мне, куда в тюрьме девают изъятую травку, заодно расскажешь, куда твои дружки из чингфордского изолятора часишки мои заныкали. Ты научи меня, как там у вас и что, а то я на пособие не больно надеюсь.

— Вот это уже теплее, Ники.

— Чего?

— Я же только посредник, ты же сам понимаешь.

— Кончай мямлить, Джордж. Не слышу, со слухом, видать, не все в порядке.

— Хорошо. Ребята думают, что ты можешь им помочь, Ники.

— Помочь бравым ребятам полицейским? Удавиться помочь?

— Я и сам такой полицейский, Ники, ты же знаешь.

— Да, только ты не из чингфордской уголовки, как какой-нибудь хренов сержант Грант. Эти ребята, когда хотят, чтобы им помогли, первым делом копытом в рыло.

— Странно, что ты помянул сержанта Гранта, Ники. Ты что, не слыхал?

— Слыхал что?

— Медленно же сейчас расходятся новости. Сержанта Гранта убили в субботу ночью.

— Вот те на.

— Подстрелили. В лесу.

— Может, приняли его за оленя. Он через изгороди не скакал, огород никому не попортил?

— Он вел расследование.

— Расследовал, небось, где бы ему капустки срубить. Нет, ну надо же. Сержант Грант копыта откинул! Хочешь кружечку, Джордж, в честь праздничка?

— Сержант Грант был моим коллегой, Ники.

— Да ладно тебе, Джордж, тебе он нравился не больше, чем мне.

— Это правда, но мы же не можем допустить, чтоб по улицам разгуливали бандиты и отстреливали полицейских.

— Да уж, это покруче, чем старух бомбить.

— Ребята узнали, что ты выходишь, узнали, что сержант Грант занимался твоим последним делом, и что ты успешно отсидел. Твое имя стало первым в списке. Мы подумали, вдруг тебе нравится слушать, что люди говорят. Информация сейчас доходит туго, считай, одни сопли…

— И, небось, вопли, да?

— В общем, ребята посовещались, и у них родилась идея.

— Какая в сраку идея? Это что, все неофициально? Нет, ну надо же, первый день на свободе, в кармане всего-ничего, одно пиво хрен знает во что влетело, а ты с дружками думаешь, закажешь мне выпивку, и я стану стучать на парня, который завалил коппера, да к тому же гребаного сержанта Гранта? Ты, Джордж, совсем, что ль, сдурел?

— Вот еще что, Ники…

— Ну?

— Твоего кореша взяли в оборот.

— Какого еще кореша?

— Рамиза.

Я прямо прыснул, не удержался.

— Ты думаешь, Рамиз — мой кореш, а, Джордж? Ты назвал Рамиза моим корешем?

— Вы ведь вместе ходили на то последнее дело.

Нет, ну надо же. Эти легавые думают, что они такие умные. А может, у них никуда не годные дятлы. Дело, господа легавые, — бизнес — кроме него, нас с Рамизом ничего не связывало.

— Ему чуть глаз не выбили.

— Чего-чего, Джордж? Глаз выбили?

— И отрезали палец. Он сейчас в госпитале Виппс-Кросс.

— Шикарно, блин, устроился. Охрану поставили ему?

— На двадцать четыре часа. Только он молчит.

— А язык ему, часом, не оттяпали?

Мы уставились на пиво. А Норин все ждала возле стойки.

— Я просто подумал, что тебе может быть интересно. Ты же знаешь, какой поднимается шум-гам, когда убивают полицейского. Добропорядочные граждане осуждают, даже недобропорядочные понимают, что это немножко из ряда вон. А что касается этого последнего, то если ты задашь нужные вопросы, сумеешь прощупать, что и как, считай, что ты под защитой закона.

— Да брось ты нудить, Джордж. Ты же знаешь, есть такая штука — непредумышленное убийство. Лично я никогда ничего не планирую.

— Знаю, Ники. А все же люди говорят, что сержант Грант шепнул-таки тебе, кто у тех ребят за главного…

— Ага, сержанту Гранту больше делать не хрена.

— И Рамиз, как ни крути, твой кореш. И на последнее дело вы вместе ходили, после того, как убили твоего друга Винни.

— Рамиз мне никакой не кореш, кто-то набрехал тебе, Джордж.

— Может, и так. Только мы подумали: ты выходные погуляй, устроишься, обдумаешь — может, надумаешь. Оно не бесплатно, конечно, сам понимаешь. Только дай мне знать, если надумаешь.

— Да чтоб я сдох.

— Увидимся, Ники.

Я сидел там и пялился на стены. Ясно, чего ему от меня надо. Только вышел из тюряги, а ребята легавые тут как тут: будь любезен, стучи на парней.

Какая уж тут на хрен вера в британскую полицию.

— Норин, — говорю, — я жрать хочу и пьян уже — отвык там от пива.

— Ладно, Ники, поехали, поищем местечко.

И вот мы с ней поехали, нашли местечко где-то на рынке и я, помнится, ел пирожки, картошку и пил кофе. А Норин пила только диет-колу, чтоб титьки эти свои в форме держать.

От одной поглядки кончить можно, ей богу.

— Так что за дела, Норин? — спрашиваю.

— Пока секрет, Ники.

— А почему тебя послали?

Смутилась; белые от этого краснеют, а черные, как эта Норин, темнеют только.

— Решили, что тогда ты непременно придешь. Не подумаешь, что это, может, подстава, типа того.

— А ты не подумала насчет того, чтобы нам с тобой перепихнуться, типа того?

— Иди ты, Ники, — смеется.

Эта Норин, она всегда так: кого угодно пошлет, но так ласково, что никому не обидно. Мы с ней, кстати, ни разу не обжимались — все «иди ты», да «иди ты», а мне не обидно, приятно даже.

И вот сидим мы в той забегаловке, я ем чего-то, пью кофе, на ее буфера поглядываю. Тут, поверите ли, подваливает к нашему столику какой-то чувак. Лысый такой громила, лет сорока.

— Ты Ники Беркетт?

— Нет, — говорю, — она.

— Хочу предложить дельце, — и на стол облокотился. Громадный такой жиротряс, пузо с ремня свисает. Может, из Уолтэма хмырь, не знаю.

— Да брось, приятель, я только-только из тюряги. Дай сперва хоть выходное потрачу, а?

Ну надо же, вот только что я не знал, какой сегодня день, гадал, где бы раздобыть пивка, с кем бы перепихнуться, а тут чувак предлагает какую-то там работу.

— Можешь неплохо наварить, приятель.

— Слушай, мужик, я еще корешей своих не видал, к мамаше еще не съездил, а ты…

— Очень неплохо, приятель.

— Сколько?

— Пять.

— Пять?

— Пять кусков.

Так, посреди вшивой забегаловки запросто брякнул про пять кусков.

— А чего делать-то? Паленые чеки наличить? Молоко с порогов таскать?

— Мужика одного убрать. Чтоб под ногами не путался. Могу устроить суб-контракт.

Написал на салфетке телефон, и только его и видели.

С ума сойти.

Вот еще один хочет, чтоб я кого-то завалил. И получаса не прошло. Сначала Джордж, — тот прямо не говорил и, может даже, конкретно не имел в виду, но ясно же, чем эта цепочка заканчивается. А теперь еще и этот, за пять вшивых кусков. И все из-за того случая.

Норин аж глаза выпучила, поверить не может.

— Господи, Ники, — говорит.

— Полюбуйся на божий зверинец.

— Господи, Ники, он хотел, чтобы ты кого-то убил.

— В общем, да.

— А что такое суб-контракт?

— Ему, либо его дружкам, отстегнули двадцать; мне он предлагает пять, а остальное — его навар — за то, что меня привел.

— Господи, Ники.

— Ты допила колу?

Норин такая жутко законопослушная, даже ни разу не просрочила техосмотр. Таким, как она, никогда не предлагают кого-нибудь убрать. Она допила колу.

И мы ушли, притом я забыл заплатить. Отвык. Норин сама заплатила.

Мы перешли Хоу-стрит и умудрились не попасть под машину, хотя я так и не протрезвел. Пошли по Черч-Хилл, там как раз агентство по труду этому, социалка.

— Ну что, Норин, — говорю, — вот прямо сейчас и встану на учет, чтоб два раза не бегать.

— Подожди, — говорит, — после обеда встанешь. Вот только на горку поднимемся.

— Ладушки.

Хотя, по правде, я бы лучше полежал. Мы поднялись на холм, миновали сортировочную и свернули влево, на Говард-роуд.

— Куда это мы, Норин?

— Сейчас, Ники, увидишь. Умей ждать, мужик. Поспешить — добра не нажить.

— В Уолтемстоу точно не нажить.

Любая моя знакомая поняла бы, что это такая шутка. А Норин будто какая-то святая, прямо с души воротит. Миновали мы еще несколько дверей, потом остановились. Зашли в дом, Норин достала ключ.

— Что, Норин, твоя новая хата?

— Сейчас увидишь.

За дверью было еще две двери, одна в квартиру этажом ниже, другая — возле лестницы. Норин ее открыла, и мы поднялись наверх. Там шум-гам-тарарам. Кто-то орет: «Готовь выпивку, идут!». Это меня малость успокоило. Вряд ли бы они стали готовить выпивку, если б собирались нас почикать.

— Привет, Ники!

Мы завернули за угол — в комнату.

— ПРИВЕТ, НИКИ!

С ума сойти.

Все в сборе. И Шерри МакАлистер, и Джимми Фоли, и Рики Хэрлок, и Дин Лонгмор, и Уэйн Сэпсфорд, и Полетта Джеймс, и Джули Сигрейв, и Брэндон Стритер, и Элвис Литлджон, и Шелли Розарио, и Джавид Хан, и Афтаб Малик. Все мои кореша, только на одного-двух у меня был зуб. Половине из них я бы, правда, не доверил отвезти домой свою бабушку, — им для этого надо сперва стырить из-под чужой бабушки коляску. Один или двое самые что ни на есть добропорядочные — за всю жизнь носового платка не сперли. И была еще там, позади их всех, наша Шэрон. Ясно теперь, кто им дал знать, что я выхожу — я ведь никому не говорил, одной только мамаше. Молодчина она, здорово придумала.

— Здравствуй, Ники! — прямо хор мальчиков. Похоже, что репетировали. Лица такие торжественные, а нет-нет, и улыбка до ушей.

— Черт меня подери, — говорю, — чтоб мне провалиться.

— Хорошо прокатился? — это Уэйн орет. Видел, должно быть, такое по ящику. Для самого Уэйна «прокатиться» — значит, стырить тачку. Один раз в Фелтэме стырил «Ауди» начальника тюрьмы — не на чем было до дому добраться.

— Это что еще за бардак — говорю. — Притон буйнопомешаных?

— Дай ему ключ, Норин.

— Чего?

Норин взяла меня за руку и положила на ладонь ключ.

— Это твоя хата, Ники, — говорит Джавид.

— Че-го?

— Мы все скинулись и сняли тебе квартиру, — говорит Шэрон, — так что тебе не придется встречаться с Говнососом. А когда захочешь, можешь пойти повидать Келли и малыша запросто.

И молчат, только хихикает кто-то.

— Черт, — говорю.

Они нашли мне дом.

— Это что, через поручительство?

— Нет, это прямо на тебя. Ты арендатор. Стольник в неделю.

— И кто оплачивает? Социалка?

— Мы заплатили за четыре недели вперед и четыре недели залога, — это братан Норин, Рики Хэрлок, у него в школе по математике всегда лучшие отметки были. — Пособие на жилье это дело в основном покроет. Пока только на шесть месяцев, а там как глянешься. — Это, похоже, они с Норин ходили хозяина уламывать. — Хозяин про пособие знает, но его все равно не хватит, так что мы пока будем покрывать разницу.

— Так вы, ребята, выложили восемь сотен?

— Да ладно, Ники, мы из церкви дароносицу свистнули, — это Джимми Фоли.

И хихикают.

— Ох ты господи.

Ну надо же, они нашли мне дом. У меня никогда, никогда не было своего дома. Теперь я могу делать кофе, хоть в четыре утра. Могу валяться на полу и хрумкать чипсы. Смотреть по ящику чего хочется.

Я чуть слезу не пустил.

— Вот так-то, Ники, — орут, — знай наших. — И пустили по кругу стаканчики с ромом. Потом Норин стала показывать мне, где что. Спальня, ванная, гостиная и закуток для готовки. С ума сойти.

Потом все вроде бы не стали знать, что делать дальше, допили ром и начали поглядывать на дверь.

— Господи, — говорю.

— Ники, перестань все время поминать господа, ты же знаешь, какая я набожная, — говорит Шелли Розарио. Все ухмыльнулись; знают, чем она зарабатывает.

— Ребятки, — говорю; это заместо «господи».

— Да ладно, Ники, — хихикают, — да брось, приятель, скоро увидимся.

Тут они все бочком, бочком — и за дверь. «И мне пора, Ники», — это Норин. Одна Шэрон осталась.

Сижу пялюсь на стены; в голове — туман. Спрашиваю сестру:

— Это ты, наверное, придумала?

— Не я одна, — говорит.

— Ну вы даете.

— Даем.

— А я-то думал — приду, приткнуться негде будет.

— Ты думал, что мы допустим, чтоб нашему Ники приткнуться негде было?

— За мной должок.

— Да брось ты. А теперь давай-ка я тебе покажу, как что включается — плита, вода и прочее.

— Верно-верно, Шэрон. Верно, девочка.

Показала она мне, что и как, а потом ушла, а я поставил персональный чайник, который они мне купили, потом лег в персональную кровать и стал смотреть персональные сны.

Да уж, не в пример лучше, чем в Уондсворте.

Мамаша поставила чайник. Помню, когда меня забирали, она тоже поставила чайник. Затянулось же наше чаепитие.

— Ну как, Ники? — спрашивает.

— У тебя все в порядке, мамаш?

— Пообедаешь, Ники?

— Да не, я поел. У тебя все в порядке?

— Нормально.

— Он здесь?

— На работе.

Ну вот, Говносос на работе. А я и не ждал, что он возьмет отгул ради того, чтоб со мной повидаться. Мамаша навещала меня недели две назад, вообще-то она во все время, что я сидел, приходила по разу в месяц. Приходила и Шэрон, и Келли, и пацан, и кое-кто из приятелей. Когда меня один раз отпустили на побывку, Шэрон и этот ее Кевин, отец малыша, приезжали за мной на машине. Мамаша прислала один раз пару треников, еще деньги на батарейки. Стянула, должно быть, у Говнососа. Посмотреть на нее сейчас, можно подумать, я к соседке за сахаром ходил. А может, за снежком.

— Хочешь чаю, Ники?

— Только ты, мам, того… сахару не клади.

— Как не класть сахару?

— Да отвык я. Там в камеру только на свои.

— Без сахара какое питье. Побудешь дома, Ники?

— Дел полно. Сперва бы на учет встать. И насчет пробации. Смотаюсь к Келли. Навещу малыша. Ты слыхала, что у меня теперь есть дом?

— Да уж, Ники, даже не знаю, как это тебе бог послал таких друзей.

— Друзья познаются в беде, мамаш. Кое-кого я, пока сидел, в глаза не видел. А другие нашли мне хату. А уж наша Шэрон и вовсе брильянт.

— Да брось, — это Шэрон говорит; сама сидит и картошку чистит.

— Должно быть, толкнула всю наркоту, которой я ее с ребятенком снабжал.

Шэрон прыснула. Мамаша, наоборот, скривилась.

— Нечего приучать ее к своим гадким привычкам. Она девушка порядочная, вот только бывает, что залетает от кого попало.

— Мама! Один только раз и было!

— Ну, везло тебе до поры, ты, дурная голова, тут ни при чем. Знаешь, с кем она в последнее время, Ники?

— Мама! Ну перестань!

— С этим твоим Рамизом.

— С Рамизом… — говорю, — и ты всем об этом разболтала!

— Ты уже знаешь…

— Да, от Джорджа. Сегодня подсел и давай приставать. Ну ты даешь, Шэрон.

— Извини, Ники, не хотела портить тебе такой день.

Вот, значит, на что он намекал. Знал, что скоро все выяснится. Посчитал, что я типа завязан.

— Тебе нравится Рамиз, Шэрон?

— Ну, для перетраха сгодится, — а сама глядит на мамашу и хихикает.

Тут едва пожар не случился — это мамаша чай пролила прямо на сковородку, которую только что сама на огонь поставила.

— Для брака он теперь мужик малоподходящий. Можно сказать, почти что одноглазый, да к тому же ему важный палец оттяпали.

Хихикает.

— Не будь таким злюкой, — говорит.

— Теперь я допер.

— Чего это?

— Допер, почему Джордж сегодня ко мне подъехал, стоило только из тюрьмы выйти. О пробации — ни гу-гу, только про Рамиза твоего. Ну, и еще там кое-что.

— Только уж ты не влезай теперь в это, Ники. Ведь у тебя теперь есть свой дом.

— Я и не собираюсь влезать, только перемолвлюсь словечком с Рамизом, к чему вся эта бодяга. Потом расскажу.

— Секрет, да? Между вами, мальчиками?

— Примерно. Хрен его знает.

— Если по правде, Ники, я никогда в ваши дела не совалась, мы с ним об этом и не говорили ни разу. Только трахались.

Тут мамаша снова чай пролила, аж не выдержала:

— Ну-ка, Шэрон, хватит непристойности болтать. И почему вы, молодежь, не можете этим по-тихому заниматься, хоть как мы раньше, обязательно надо, чтоб все знали.

Значит, Рамиз вдувает нашей Шэрон. Про брак — это мы так, для мамаши. Он на Шэрон никогда не женится — не тот цвет и вера не та, так что где и чего там ему отрезали — это не проблема. Кто-то скажет: ну и чего, все одно с выбитым глазом да без пальцев какой он жених. Да только Шэрон не из таких, кто об этом думает. Непонятно, с чего он вообще на нее запал — ведь не блондинка даже.

Может статься — и тогда все это куда сложнее — что я по его рамизовым понятиям чем-то ему обязан, оттого он и решил побаловаться с Шэрон. Черт меня побери, если я знаю, чем. Заковыка в том, что если я все-таки чего-то недопонял и в самом деле по понятиям был Рамизу должен, то он, как выйдет из госпиталя, ремней из меня нарежет. По понятиям двух мнений тут быть не может: нарушил — будь готов к тому, что из тебя нарежут ремней.

Так что, смотаюсь-ка в Виппс-Кросс, перетру с Рамизом.

Ну и денек. Сидел себе тихо-мирно, а сейчас и в управление по пробации надо, и на биржу эту труда, и к Келли — она теперь на Олдрич-вей, с квартиры-то ее поперли. Вот теперь и в Виппс-Кросс, оказывается, надо. Лучше угнать какую-нибудь небольшую тачку, вот хоть на Блэкхорс-роуд. Только чтоб легавые не углядели, они там вечно околачиваются. Там возле метро всегда есть несколько «гольфов» и засратых «двести-пятых».

— Ну, мне пора, а то дел выше крыши, — говорю.

Бросил «Гольф» на парковке у ратуши и отметился о прибытии без проблем. Энди, моего инспектора, на месте не оказалось — застрял, надо думать, в тоннеле под Ла-Маншем, или еще хрен его знает где — так что пообщался с дежурной инспекторшей, перекинулся парой слов с Рози из приемной — уж сколько лет она там торчит, и все никак ее не уломаю завалиться куда-нибудь на пару коктейлей и все такое. Насчет Энди, чтоб на следующей неделе встретиться, договорился.

Потом пехом на Черч-Хилл, вставать на учет. Там меня послали на Гроувенор-Парк. Я туда. Они там сейчас сперва задают миллион разных вопросов, а только через год, в лучшем случае, платят. А все ж-таки чем скорее начнешь, тем скорее получишь чек. Внесли меня в список, а после я решил зайти посмотреть на свою квартиру. Просто чтоб убедиться, что никуда она не девалась. Попил чаю, в туалет сходил — это опять-таки чтобы кайф словить. Потом чашку вымыл, воду спустил в унитазе и пошел.

Потом пехом до ратуши, забрал тачку и погнал к Виппс-Кроссу. Если они хотят, чтоб мы не тырили тачки, пусть хоть сделают один приличный автобусный маршрут до этого Виппс-Кросса. А то приходится крюк давать, аж через Саут-энд.

Тачку оставил на парковке так, что теперь ее любой, кто захочет, мог угнать. Я-то уже попользовался, а легавые там постоянно толкутся. Может, назад какой-нибудь приятель Рамиза подбросит. Иначе придется заломать таксера. Шутка.

Его охраняли; один у палаты, другой — перед его боксом. Тот, что снаружи, спросил, кого мне надо.

— Рамиза.

— Прошу прощения, сэр, мы обязаны сперва вас обыскать — вы понимаете, по соображениям безопасности.

Хе-хе. Последний раз меня щупали сегодня утром, когда выпускали, только тогда никто не говорил «прошу прощения, сэр».

Я поднял руки. Потом они спросили Рамиза, хочет ли он такого видеть.

Рамиз лежал в угловом боксе. Рядом была его мамаша, и было как-то неловко.

— Ники, — говорит.

— Как дела, Рамиз? Как дела, миссис Ахмед?

— Добрый день, Ники.

Рамизов папаша водил девяносто седьмой автобус, его мамаша работала в азиатской закусочной. Они были самые вежливые люди, кого я в жизни встречал. Черт знает, откуда у них взялся Рамиз.

— Я уже ухожу, — говорит миссис Ахмед, — приятно видеть тебя в добром здравии, Ники, мы с тобой так давно не виделись. — Не может быть, чтоб она не знала, где я был, она ведь газеты читает, как все люди. — Рамиз, я попозже зайду.

— Спасибо, миссис Ахмед, — говорю, — меня, знаете ли, не было в городе.

— Понимаю. Что ж, мне пора.

— Спасибо, мам, — сказал Рамиз.

Ушла.

— Объясни-ка мне, Рамиз, — говорю, — как это ты у своих папаши с мамашей уродился? В капусте, что ли, тебя нашли? То все растили дочек — тихих, работящих, сексапильных, между прочим, и тут вдруг такой жучила, как ты.

Хихикает.

— Кто-то же должен таскать в дом бабки.

Выглядел он, конечно, херово.

Спрашивает:

— Как я выгляжу?

— Да херово. Извини, приятель, но что так, то так.

— Да уж.

Один глаз был под повязкой, а вокруг — сплошной синяк. Другой прямо аж дикий с перепугу. Одна рука под простыней, другая худющая, что кочерга. Можно подумать, не ел недели две. Краше в гроб кладут, это точно.

А был когда-то малый хоть куда. Был.

— Ухлестываешь, значит, за нашей Шэрон?

Хихикает, сердится немножко.

— Ну, было пару раз, гуляли.

— Вот бы не подумал, что ты ей понравишься. Я, конечно, не разбираюсь.

Меня от его закидонов всегда в дрожь бросало, даже когда мы с ним работали. Знал бы — предупредил бы Шэрон.

— Хорошо, что пришел меня навестить, Ники. Небось, только сегодня выпустили?

— Ты же ко мне приходил. Травку мне принес один раз, рисковал.

— Пустяки, Ники. Ты за это заплатил, тебе тогда больше всех досталось. Надеюсь, хоть самая-то малость тебе перепала.

— Официально нет. Неофициально — перепала. Мне ребята квартиру спроворили, слышал?

— Слышал.

— И ты в доле?

— Чуток.

— Выходит, я тебе должен.

— Ни хрена ты мне не должен, Ники Беркетт. То дело, за которое ты сел, — чисто бизнес. Заходил к тебе — так любой бы зашел. А что с сестрой твоей гульнул — оно тут ни при чем совсем. Короче, ни хрена ты мне не должен.

Мы поглядели друг на друга. Внутри у него что-то забулькало.

— Неужто так херово? — спрашиваю.

Он только кивнул.

Тут до меня дошло, что мне надо сходить отлить, чтобы не смущать его. Он при мамаше постеснялся, а чтоб я видел, тоже не хочет. Поплакать, в смысле. Хоть одним глазком. Я потопал в сортир.

Потом вернулся, сел и говорю:

— Они чего, мужики эти, покруче тех, с кем мы в тот раз вляпались?

— Не то слово, Ники. В тот раз ведь наркота только. Теперь — тачки.

— Тачки-и-и! — я аж не утерпел. Думал, ослышался. — Тачки! — ору, да так, что все слышали — и топтуны эти легавые, и полпалаты, кроме тетерь глухих, кому лет за сто. Так значит, это из-за тачек ему вышибли глаз и оттяпали пальцы!

— Тачки, — это уже потише. — Дьявол, Рамиз, да за это руки-ноги-уши отрежут к херам, не то что какие-то пальцы.

Хихикает, а сам загрустил.

— Вот-вот, Ники, — бормочет, — тачки. Только большие.

— Типа крутые, улетные, так?

— Типа того. Улетают из Лондона только так.

— Эс-классные, что ли, представительские? «Мерсы-бумеры»?

— И джипы, и «Рейндж-роверы», даже парочка «Лотусов». «Роллс». И «поршики».

— Да откуда «роллеры» в Уолтемстоу?

— На собачьи бега приезжают. Из Буши один мужик, вроде на кровельном бизнесе наварил по-крупному. В Хоппетсе тоже есть один, только этот охраняется чуть не с пулеметами.

— Расскажи-ка мне про все про это, Рамиз.

Но тут он замолчал. Больно ему стало. Я-то знал, как ему помочь — дать ему выпить. Немножко водички, побольше водочки — я принес. Положил ему в шкафчик травки, но водку обратно в карман засунул. Подождал.

— Ну, давай, рассказывай, — говорю.

— Это все как ты ушел. Сразу и началось. Тут крутятся очень большие бабки.

— Экспорт?

— И в Ирландию, и в Голландию, да хоть куда. Молодняк угоняет типа «Ягуар-Соверен», ты прикинь. Ребята-азиаты страсть как любят прокатиться. Шансы — фифти-фифти. Проходит, к примеру, слушок, что в Хэмпстеде есть такой навороченный «ягуар». Тут же находится покупатель, и поступает приказ: угнать. А много ты на Бишоп-авеню видал пацанов из Азии? Как тут скроешься. Ладно, удалось — угнали «ягуарище», выскочили на Северную Кольцевую, потом за речку Ли, потом на какой-нибудь склад, гараж, одним словом, отстойник. Тут главное ни во что не врезаться, потому как ножки, бывает, не достают до тормоза. Выгорит дело — получат стольник, максимум два. Хватит на пару вечерков, чтоб и в киношку сходить на Лестер-сквер, и на карусели покататься, а, Ники?

— Ты этим занимался?

— Скажешь тоже. Я был посредником раз или два. Организовывал. Мне, знаешь ли, угонять тачки, малость беспонтово. Репутация не позволяет.

— Извини, Рамиз, ляпнул сгоряча, мысль куда-то ускакала.

Мы пили его витаминный «глюкозейд» пополам с моей водкой.

— А эти ихние тачки крутые, — говорю, — ведь это ж все новье. На всех секретки, маячки разные, «ло-джеки» и еще бог знает какая хрень с бантиком.

— Круши ее к черту, Ники. Хочешь — обруби, а хочешь плюнь, да прямо так и езжай, пусть себе пиликает. Есть которые орут, когда ключ в замке зажигания поворачиваешь, так ты не трожь зажигание — заведи без ключа — есть куча способов. С маячками сложнее, но ведь не все тачки новые, а у неновых и в помине нет. Иногда хозяин скупится ставить — они дорогущие. Но даже если он есть, и того, кто угнал, заловят, так ведь это только шестерка, а главного — не достать.

— Хочешь курнуть, Рамиз?

— Спрашиваешь. Ты свой парень. Только как бы легаши не застукали.

Я встал и открыл окно. Курить в больницах не разрешают, так я слышал.

— Ну и что с тобой теперь? — спрашиваю. — Слыхал про сержанта Гранта?

— Слыхал.

Даже смех нас разобрал.

— Вот ведь попали, так попали. Тут старая с косой явно по адресу пришла. Только вот что, Рамиз. Мне теперь легавые намекают…

— На что намекают?

— Намекают, что я не пожалею, если буду сливать им всякую байду. И хоть прямо не говорят, чует мое сердце, тот, кто за этими разговорами стоит, не прочь, чтоб я одного-двух на тот свет спровадил.

— Ни хрена себе, Ники!

— Ну.

Вдруг ни с того ни с сего захихикал:

— Вот так прикол, Ники!

Ну надо же, похоже, травка да мой рассказец подействовали лучше, чем всякие микстуры. Враз развеселился: «Ты уж извини, Ники, но что ты вообще понимаешь насчет пришить? Максимум, что ты можешь, это сделать себе утром бутерброд с ветчиной. Ну, кончил ты одного по чистой случайности, да и то он тебя об этом чуть не умолял. За кого они тебя держат, легавые, за Джека-Потрошителя, что ли? Ты уж извини, конечно». С ним чуть истерика от смеха не приключилась. Не очень-то вежливо с его стороны. Сам-то, понимаешь, скелет полудохлый.

— Они считают, что бандит он и есть бандит. Того, кто коппера замочил, они, конечно, никогда не найдут, вот и пытаются действовать через наших. И наверняка не ко мне одному подкатывали, хрен их знает.

Рамиз вытер слезы, а я выбросил окурок.

— Вот ведь мать твою, — говорит, — Ники. Не знал я, понимаешь ли, что в этом бизнесе нужно вести себя куда как осторожно. Всяк сверчок знай свой шесток, а я-то не знал. Заныкал я «Ягуар», новую совсем модель. Пусть, думаю, постоит до лучших времен. Так они прознали, велели вернуть назад. Поехал я к Мики Казинсу на север от Чингфорда — это большая шишка, слыхал я, что он всем этим заправляет. Стрелка у нас была забита на девять в его гараже, только не учел я, что их там будет семеро, никакого Мики и в помине нет, никого из семерых я в глаза не видел, а сам этот долбаный Мики торчал весь вечер у себя в клубе. Я знать не знал, сколько их там, но тоже пришел не один, со мной было двое из Плейстоу или еще откуда, не помню. Мы не хотели отдавать тачку, вот и все. Ну и, ясное дело, нам вломили по-черному. Мои помощнички дали деру, а те козлы на меня навалились. Это был типа урок, чтоб неповадно было тырить крутые тачки — и нам, значит, наука, и всем. Вот я тут и сижу теперь.

— А сержант Грант?

— Да хер его знает, я его вообще в глаза не видел. По времени, хотя, совпало. Я так думаю — тронул, кого не след, или что-то типа того, вот его и кокнули. Я тут никаким боком, Ники.

— А что твой глаз?

— Говорят, надежда есть, Ники.

— Ну? Так это ж офигенно, Рамиз!

— Не уверены, правда, там видно будет — через неделю после того, как повязку снимут. Но шанс, говорят, есть.

— Ну так классно, Рамиз!

— Ну, — заулыбался он, — Вот только б они сюда не заявились.

— Легавые-то теперь на твоей стороне.

Он фыркнул. Я фыркнул.

Тут я спрашиваю: «А как начет жениться?»

Хихикает.

— Подумаешь, шрам. Да что такое шрам, Ники, а? Слыхал, у нас там женщины носят накидки на фотке? Так может она до свадьбы и не заметит, а?

Что-то мне в это не поверилось, да только расстраивать его было неохота. Мы еще по чуть-чуть приняли, и я отвалил. Пьян был и под кайфом, а Рамиз веселый и вроде как тоже обдолбанный. Его мамаша с папашей, если через часок забредут, подумают, что он то ли резко на поправку пошел, то ли в коме уже.

Поехал к Келли: посмотреть на пацана и, может, побаловаться с ней чуток. Когда отпускали на побывку, у нас с ней пару раз получилось, а потом еще раз, когда она ко мне приезжала, а охранник вышел. Если тех случаев не считать, у меня с бабами уже давно ничего не было. Я и забыл почти, каково оно.

До Олдрич-вей, где она теперь жила, добрался на такси. Местечко — как из хичкоковского ужастика.

Сначала сунулся не в тот дом — специально, чтоб можно было отойти посмотреть, кто выйдет. Ох уж эти старые привычки. Никто так и не вышел. Обошел дом вокруг, поднялся по ступенькам и заколотил в дверь.

— Как дела, Ники?

— Как дела, Келли?

Захожу в дом, там малыш Дэнни; не такой уж теперь и малыш.

— Как дела, пап? — спрашивает.

— Как дела, Дэнни?

Беру его за подмышки, кручу, раскачиваю. Он это любит. Смеяться начинает, кричать, еще просит. Я тоже не прочь. Только устаю я обычно быстрее.

— Только сегодня выпустили, а, Ники?

— Ну. Слыхала, мне сняли квартиру?

— Да, Шэрон говорила. Классная идея, правда?

— Еще какая. Охренеть можно!

— Охренеть можно, — пищит Дэнни.

Ну весь в папашу малец.

— Я писал тебе, что сегодня выхожу, — говорю.

— Да, я то письмо получила.

— Когда ему будет пора спать?

— Ты же только что приехал, он думает, ты его куда-нибудь сводишь.

— Что верно, то верно. И куда мы с тобой намылимся, парень? Что скажешь, если завтра поведу тебя в «Макдональдс»? Возьмем молочный коктейль.

— Охренеть можно, пап, — говорит Дэнни.

— А как насчет бассейна?

— Тоже нормально.

— А на собачьи бега сходим, а? А в ночной клуб? Шутка. Значит, я подскочу часика в четыре.

— Заметано, старичок.

Во дает, а?

Словом, мы попили пивка, посмотрели видик и я отправил Дээни спать. Он меня поцеловал. Всегда меня слушался. А Келли его всегда баловала.

— Ну как твои дела, Ники? — спрашивает.

— Ничего, Келли, все нормально. Вот еще бы малость расслабиться, вспомнить, как оно, когда вдвоем и никто не мешает.

— Даже не думай, Ники.

— Что значит «даже не думай»? День не тот, или что? А то столько лет ждал.

— Ты же приезжал на побывку.

— На побывку? — Я даже развеселился. Шутит она, что ли?

— У меня появился другой мужчина, Ники.

Вот те раз.

Я сел и уставился на нее.

Посмотрела прямо. Не шутит.

— Что же получается: ты ждала все эти годы, мы трахались только на побывке, а когда меня выпустили, ты нашла другого мужика? Ты чего, Келли, совсем охренела, что ли? Не смеши людей, женщина.

— Это на прошлой неделе было. Я подумала, лучше подождать, пока ты выйдешь, вдруг ты станешь буянить.

— Дьявол, Келли, ты ведь за первые полгода моей отсидки чуть не полтыщи раз собиралась меня бросить, и я никогда не буянил и делал все, что мог, чтобы доставить тебе удовольствие. И вот, когда я вышел и могу оттрахать тебя вдоль и поперек, ты говоришь мне, что на прошлой неделе нашла другого мужика.

— Ты уж извини, Ники. Что вышло, то вышло. Очень уж долго пришлось ждать.

— От черт! Дэнни знает?

— Нет. Но он его видел.

— Кто такой? Если знакомый, ремней нарежу.

— Придется тебе смириться, вот и все. Так будет лучше для тебя самого. Не надо никого резать. Барри не сделал тебе ничего плохого.

— Барри? Что это на хрен за имя: Барри?

— Баррингтон. Барри — это для краткости.

— Баррингтон? Ты шутишь? Он что, черный?

— Нет, он белый.

— Белый по имени Баррингтон? Вот умора. А на чем он ездит? На «Порше»?

— Наверное. Он немец.

Вот это да.

— Это добром не кончится, — говорю ей, — ты трахаешься с немцем по имени Баррингтон, который ездит на «Порше». Что это за немецкий хер, который согласен, чтоб его звали Баррингтон?

— Ну, он не торгует наркотой, не ворует машины, приехал на бизнес-курсы по линии «Общего рынка», водит меня в «Чарли Чан» и покупает подарки.

— «Порш» купил?

— Пока нет, — хихикает, — хотел подарить собаку типа тех, которые за зайцем бегают, на стадионе.

— Но не весь стадион, блин?

— Дай срок. Для него это раз плюнуть, — тут она снова захихикала, а я уж больше не смог этого выносить.

— Баррингтон, — говорю, — какого черта ты связалась с хреном по имени Баррингтон? Может, он фон Баррингтон, а? — тут нас разобрал смех, и я, когда вышел на улицу, все еще не мог успокоиться.

Потом все вдруг стало намного сложнее. Все, чего я хотел, — спокойно пожить, но все вдруг стало куда сложнее.

Сперва я, как обещал, взялся сводить куда-нибудь малыша Дэнни: пусть увидит, что папа теперь на свободе и что он — человек солидный.

— Привет, пап! — крикнул он мне, когда я зашел, а сам видео смотрит.

— Привет, Дэнни! Как дела, Келли? Фашиста своего видела?

— Не фашиста, а немца, Ники.

— Один хер. Ну что, полетели, Дэнни?

— Сейчас, только конец досмотрю, пап.

— Досматривай.

Я взял коробку. «Терминатор», ну надо же. Досмотрели вместе конец, потом взяли ему куртенку и пошли.

Поехали мы на автобусе. Не очень-то это подходяще для солидного человека, да вот Келли всегда говорила, что воровать тачки — баловство, и уж точно не хотела б, чтоб я вез в такой мальца. И фон Баррингтон тоже, наверное, тачки не воровал. А что вчера я одну угнал — так это только чтобы старое доброе вспомнить, сейчас-то мне уж двадцать три и всех радостей — тапочки да кружка какао.

Ну вот, добрались мы на автобусе до «трубы». Дэнни от гордости, что отец рядом, сияет, как медяк. Я сам, как гляну на него, как медяк сияю. Да черт с ними, с тачками, когда такой пацан растет.

— Куда идем, пап? — спрашивает.

— В «Макдональдс» ты хотел?

Помолчал немножко, потом на Хоу-стрит снова:

— Пап?

— Что?

— А ты очень хочешь в «Макдональдс»?

— Да я как ты.

— А.

— А куда ты хочешь?

— В Центр Сладостей.

— Индийский Центр Сладостей? — спрашиваю. Стало быть, надо нам разворачиваться.

— Ага.

— А чего тебе там, сладкого чего-нибудь?

— Мун-карри, пап, и бургеры эти ихние с луком тоже, можно? Мама говорит, от карри и у мертвого встанет.

Я чуть не врезался в стену. Ничего себе. Мы прошли по Куинз-роуд до Бейкерз-Армз. Других Центров я здесь не знал.

— Этот подойдет, сынок?

— Супер, пап.

— Не знаю уж, чего у них там есть, но мы с тобой чего-нибудь да найдем, а?

У них было навалом всяких разных карри — и мясные, и овощные, и еще хрен знает какие; мун-карри, правда, не было, но он назаказывал кучу всякой разной снеди. Заказал, между прочим, плошку лаймового соуса, поставил ее посреди стола, и все, что ел, туда макал. У меня от одного взгляда на нее слюни ручьем и в носу защипало, а он из этой плошки чуть не прихлебывал. Ах ты господи. Пацану шесть лет, а он тащится от лаймового соуса. Рехнуться можно.

Наелись до отвала, еле из-за стола вылезли. Идем себе тихонько к Центральной, светло на улице, солнышко глаза слепит, и тут вдруг прямо на ровном месте маленькая заминка случилась. Мики Казинс от Силка вышел.

Оба они торговали тачками — и Силк, и Мики Казинс. Только Силк торговал вроде как легально, а на Мики пробы было негде ставить. Но он ходил в пальто из верблюжьей шерсти, здоровался с кем надо за ручку и на стадионе «Ориент» сидел всегда в директорской ложе. Одним словом, ясно, что за птица. В Чингфорде у него была большая мастерская, а жил он в большом доме возле леса, и купил он это все не на выигрыш в лотерею.

Я знал Мики Казинса, а он знал меня. Я был для него соринка на воротнике из верблюжей шерсти, а что соринка — щелк, и нету.

Мы с Дэнни собирались пройти мимо.

Мики встал у нас на пути. Он и еще двое его мордоворотов.

— Ты что ли Ники Беркетт?

Господи, как мне все это надоело. В Уондсворте заехали бы ему за это в сортире по черепу носком с батарейкой, это как пить дать.

— Отвали к херам с моей дороги, — говорю ему.

— Отвали к херам с его дороги, — поддержал Дэнни.

Странное дело, Мики даже не шелохнулся.

— Я слышал, ты водишь дружбу с полицейскими, — говорит, — а сам только что прибыл из мест не столь отдаленных. Тут должна быть какая-то связь, а?

Смотрю на него спокойно так, спрашиваю:

— Все сказал, что хотел?

— И надо бы тебе быть со мной поласковее, сынок, иначе мои ребятки захотят перемолвиться с тобой словечком, где поспокойнее. Ты меня понял? Понял, к чему это я? Не суй свой нос куда не след, или ты у нас теперь заматерел, заважничал, а? Ну что, мальчишку-то оставишь слушать, про что взрослые разговаривают?

Мордовороты его торчали по бокам с умным видом.

Да уж, проблема.

И тут вдруг откуда-то из-за спины приятный такой голос раздался. Ласковый такой голос: «Никак у тебя проблема, Ники? Эти козлы что ли на тебя наехали? Забыли, что они в Уолтемстоу?»

Глянул: Джавид, и Афтаб, и еще ихние друзья-приятели с Квинз-роуд. Мобилы свои тыркали минуты две. Со всех сторон слетелись ребята-азиаты — не было у них до сих пор случая пальтишко из верблюжьей шерсти в грязи вывалять. Окружили Мики и его пехоту тесным кольцом, надвинулись. Хиляки, конечно, по сравнению, зато численный перевес налицо.

Мики поглядел на меня со значением.

— Я уезжаю домой, юноша, — говорит, — и советую запомнить, что тут было говорено, очень советую.

Кругом повернулся и пошел.

Дэнни преспокойно догрызал свою кокосовую сладость.

— Он отвалил к херам, да, пап?

Попросил Джимми Фоли свозить меня в Уондсворт повидать Слипа. Последние два года моего срока этот Слип был моим соседом по камере.

Слип не уважал тюрьму. Ему не нравился его приговор, не нравился Уондсворт, не нравились надзиратели, но больше всего прочего ему не нравилась тюремная жратва. И еще штук пятьсот разных вещей были ему не в жилу, да и это только начало списка. Первые три дня в камере он молчал, как рыба, ничего не жрал и не срал. А когда заговорил, его будто прорвало, и он забалабонил всерьез и надолго, будто какой-нибудь Малькольм Х перед стотысячной толпой. Он считал тюрьму зловредной помехой своим планам; заключение не могло сравниться с попиванием рома с колой в обнимку с какой-нибудь шлюшкой на каком-нибудь пляже на Ямайке. Короче, он был зол.

Но когда он прорвало, планы у него в корне изменились, и он сходу взял меня в свое будущее. Решил, что пока он будет отбывать двухлетний срок за ввоз марихуаны, я смогу заполнить брешь, образовавшуюся в мире из-за его отсутствия. Мне поручалось руководить его операциями — будешь сидеть за компьютером, распинался он, и контролировать грузопотоки. Ну да, между каталажкой и Бурунди.

Я не перечил — пускай себе говорит.

Тендер на подброс меня в Уондсворт Джимми Фоли выиграл по двум причинам. Во-первых, ему легко стырить тачку, чтоб нам доехать. Раз уж сам я только-только вышел из тюряги, вляпаться по новой из-за мелочовки мне ой как не хотелось, приходилось кататься на автобусах, только в Уондсворт автобусы не ходят, будешь ждать — век не дождешься. А слямзит тачку Джимми, и нас тормознут — судье скажу, что не виновен, Ваша Честь, за руль не садился, думал, все законно, максимум двушник, да и то вряд ли.

Вторая причина в том, что когда Господь раздавал мозги, Джимми оказался в очереди первым с конца. Он предпочитал выполнять, что ему говорят, чем это самое думать — да ну его, только ухи ноют. Одно время он сильно затосковал, когда его из-за меня малость подстрелили, но потом повеселел и снова стал свой в доску парень. Короче я звякнул ему, и мы погнали в Уондсворт.

Брать бирку «ГОСТЬ» было как-то странно. Тебя пускают, потом вдруг выпускают — не привык я так. Да и приехал не в «луноходе» вонючем.

Тюремщики на меня вылупились.

— Чтоб я сдох, если это не Беркетт-359, - вякает раздолбай при рамке у ворот.

— Для тебя — мистер Беркетт, солнышко, — отвечаю, — и дури на мне нет, так что нечего меня лапать — тут ты своего кайфа не словишь.

— В нашем учреждении мы не производим нательный у посетителей, если нет оснований для подозрений. Поскольку вы никогда не приезжали к нам в этом качестве, вы не можете об этом знать, вот и все.

— Вот и впускай, твою так.

Мы прошли через эту хреномудию, вынули все из карманов, потом сняли куртки и сунули их в аппарат. Надо же, ни винтарей, ни даже чешского пластида не оказалось. Запускают десятками, бегло щупают — вот и вся безопасность. Вышли из сторожки, потом через двор — в главный корпус.

Подошли к столу в предбаннике, за столом — надзиратель. Говорит: «Чтоб я сдох, если это не Беркетт-359!»

— Чтоб я сдох, если это не офицер Мудак, — говорю. Маддок его фамилия, по-нашему, значит, Мудак. Вообще-то, не вредный мужик был, курево подгонял недорого, когда им за сверхурочные срезали.

Сказали нам номер стола, а после полдня прождали, пока Слип изнутри не вывалился.

— Во, блин! — орет.

— Во, блин! — ору.

— Во, блин! — орет.

И так без конца.

— А это Джимми, — говорю, — тоже гость-в-жопе-гвоздь. Свистнул «Астру», подвез.

— Джимми!

— Мужик!

— Тебе чего из буфета, Слип?

— Четыре «Твикса», два яблока, три чипсов, четыре галеты, один «Марс», три чая, два кофе.

— Думаешь, больше тебе не схавать?

— Пока хватит, а то, бывает, и сорок минут не дают.

Мы сели, а Джимми погнали за жрачкой. «Ты аккуратней там с волонтётками этими, — говорю, — облапошат за милую душу, как завидят, кто к ним пожаловал, дурья твоя башка». У Джимми пунктик на них, с пол-оборота заводится.

— Ну, как делишки, Слип? — интересуюсь. Не раздобрел вроде — видать, собрался весь срок отмотать, к тюремной жратве не притрагиваясь.

— Да все путем. Переводят в Хайпойнт, говорят, недельки на две, может, восемь.

— Сраная это дыра Хайпойнт, мотай в Даунвью или в Маунт, Слип. Хайпойнт — дырища говенная. В Маунте тебе и жрачка получше, там рис с горохом — пальчики оближешь.

— Говорят, Лестер Пигготт в Хайпойнт перебрался, выходит, там не так уж и плохо.

— Ну да, а выскочил в воскресенье; ты слыхал, чтоб нормальный мужик из тюряги в воскресенье выскакивал? Хотя, понятно, у него конюшня в двадцати милях, так что ему рядом, а у тебя нет, так что тебе и мазы нет. У тебя ж нет конюшни где-нибудь под Ньюмаркетом, про которую ты помалкиваешь, а, Слиппи?

— Твоя правда, брат. И все же мне — туда.

— Тогда, только в корпус Д. Маленький, уютный, да и режим сносный. Говорили, прикроют, но вроде бы пока на месте. По субботам отпускают в забегаловку рыбы с картошкой пожрать, а заодно можно и в пивную.

— Слышь, Ники, говорят, в Спринг-Хилле по субботам, ближе к ночи, в бандитский блок харч по заказу из китайского ресторана несут, нет, ты представляешь?

Мы б и дальше судили-рядили про тюрьмы, да про режим — дело житейское. Но помешал Джимми — притаранил из буфета жратву.

Подначка моя в точку оказалась.

— Вот ведь жулье поганое, — говорит, — старые курвы на два пенса нагрели на кофе, а потом пытались на сдаче околпачить, ну кошелки драные. — Джимми был на этом свете единственный, кого можно было завести насчет этих теток. Без осечки работало.

Слип набросился на жратву.

— Слышь… а когда… насчет… того самого? — проговорил он в паузах между чавканьем.

— Сейчас надо. Под конец они ждут, секут.

— А как, как?

— Нормально так: заходит девка, ты сразу к ней, на коленки бряк, языком шасть, и достал. Ты извини, целовать я тебя в губки не буду, не то твоя тюряга на уши встанет.

— Да ты чего, мужик, я уж не такой озабоченный.

— Батончик «Марс».

Разорвал обертку, надкусил, и что принес, из-за зубов языком вытолкнул. Вообще-то я слыхал, что конопляная смолка законом запрещена, так что даже рад был поскорее от этого комочка фольги избавиться. Подлепил к шоколадке и на стол в обертке положил. Слип достал из-под ремешка часов свернутую бумажку. Передал мне, без проблем. Полсотни.

— Сбережешь для меня, а, Ники?

— Бог ты мой, Слип, откуда у тебя здесь полсотни?

— Попотеть пришлось. Все помаленьку да помаленьку, а потом пришел один с воли, а при нем полста одной бумагой. Он мне и поменял.

Выждал немного, потом взял «Марс» и передачу мою принял. Там, конечно, было не ахти, но двум-трем ребятам на два-три дня радости хватит.

— Молоток, Ники, ты хороший партнер.

— Уж как положено.

— Только почему ты не догадался привести какую-нибудь забористую кралю? Этакую блондиночку, симпатюшную белую девочку, а, партнер? Или у тебя нет больше сестры? Ну хотя бы двоюродной? Ведь мы же с тобой партнеры, верно?

— Зато я привел тебе Джимми.

— Ну-ну, — он посмотрел на Джимми, — не серчай, приятель, но на симпатюшную белую девочку ты вряд ли потянешь.

— Это ты верно подметил, — говорит Джимми, — только я слыхал, что у вас тут и бабы в надзирателях, так зачем вам какие-то другие.

Слип как заржет. Я подумал, его сейчас удар хватит. Тоже мне бабы.

— Бабы, — орет, — бабу хочу! — потом принялся за «Твикс». — У тебя ж вроде была сестра, Ники?

— Да ладно, Слип, давай уже про дело, — говорю ему, — бабы и дело — одно другое исключает.

— Ты чертовски прав, старина, — он еще раз обдумал то, что я сказал, — чертовски прав. Дело превыше всего. Ты уже обмозговал мое предложение насчет Ямайки?

— Ямайки? А разве мы собирались не в Сенегал?

— Ты собирался в Сенегал, Ники. Ты собирался в Сенегал, потому что ты знаешь по-французски, и еще потому, что мне сейчас куда-то собираться заказано.

— Ну так в чем дело-то?

Ну вот, сбил меня с толку. Не в первый раз, конечно, и не в последний, но основательно. За последние недели, что мы были вместе в камере, Слип мне все уши прожужжал о том, как мы можем сказочно разбогатеть, если будем поставлять компьютеры в землю его предков — Сенегал. Покупаешь здесь по полторы штуки, в Африке сбываешь по четыре-пять, как повезет. Нет проблем. С Ямайкой Слипа связывало только то, что у него отобрали тамошнюю экспортную лицензию, когда он пытался протащить марихуану в ящиках с кокосами.

— Ну так что? — интересуюсь. — Меня всего-то пять минут, как выпустили, а у тебя уже созрел новый план, а, Слип?

— Ах, да, — говорит, ах, да, я же, возможно, позабыл посвятить тебя в свой новый план, Ники, старик.

— Да, черт тебя побери, возможно, позабыл.

— Ну да, видишь ли, очень полезно иметь промежуточные планы. Конечная наша цель — это, как ты сейчас упомянул, наладить торговлю с Сенегалом. Но сперва мы должны заложить крепкий фундамент. Я думал об этом.

— Что-то ты больно много думаешь, — ввернул Джимми.

— Я думал об этом. Мы должны начать наше дело, заложить основы, завязать контакты, выстроить бизнес-план и модус операнди.

— Это еще что за хрень?

— Я это в книжке вычитал. Там говорится, что нужно иметь бизнес-план и модус операнди, а это значит, что они у нас будут.

— Как скажешь, Слип.

— Прах моих сенегальских предков по-прежнему ждет, чтобы мы туда пришли, но сначала нужно провести подготовительную работу.

— Это то же самое, что ты вначале говорил?

— В общем, я составил промежуточный план, дабы, к тому времени, как мы примемся завоевывать африканский рынок, ты хорошо разбирался в законах капитализма. Как это тебе? В кассу?

— В кассу, да.

— Короче говоря, мой промежуточный план связан с Ямайкой. У тебя — ямайская лицензия на импорт-экспорт, а у меня — способность сделать из тебя настоящего коммерсанта, уж коли я здесь завяз.

Я даже поперхнулся.

— Прошу прощения, Слип, — говорю ему, — извини, что я грубо вмешиваюсь в твой блестящий план, но только ты забыл, что у тебя уже была ямайская экспортная лицензия, и в результате ты оказался здесь, помнишь? Ты еще хотел ввезти ганжу в ящиках с кокосами, за это тебя и посадили. Ты мне еще рассказывал, что брали тебя как раз в тот момент, когда ты обедал, и ты еще сказал копперам извините, дайте хотя бы бутерброд докушать, а то душа казенной пищи не принимает… короче, как я понимаю, у тебя с импортом проблема, нет?

— Ники, — голос усталый-усталый, — когда мы сидели в одной камере, я объяснял тебе это два миллиона раз, а может, и все три. Я больше не желаю слушать, что ты несешь. У прошлого надо учиться. Вектор поменялся. Ты займешься законным бизнесом — импортом и экспортом. Ямайка нам подходит, потому что я знаю тамошний рынок. Я буду «спящий партнер», то есть не принимаю в этом деле непосредственного участия, но я — мозг всей операции. Когда я отсюда выйду, я присоединюсь к тебе, потому что эти узколобые тупицы больше не дадут мне лицензию. И поскольку мы к тому времени уже себя зарекомендуем, мы без труда завоюем сенегальский рынок.

Мне стало не по себе.

— Как же я все это проверну? Я ведь не умею как следует шевелить мозгами. И Джимми тоже не умеет. Сказать по правде, даже вовсе не умеет.

— Не умею, — подтвердил Джимми.

— Шевелить мозгами буду я. От вас требуется три вещи, — он решил выдержать эффектную паузу.

— Бухать до одури, трахаться с бабами и купить себе «бумер»?

— Сперва усвойте, что значит заниматься коммерцией. Я дам вам адрес Британского Совета по внешней торговле. Во-вторых, вы поедете на Ямайку. Я покажу вам ее на карте. В-третьих, вы разузнаете все насчет экспорта и импорта, проверите, как пойдет товар.

— Какой еще товар?

— Точнее, два. Из Ямайки вывозите кофе…

Тут только до меня дошло.

— Че-го? — спрашиваю.

— Че-го? — спрашивает Джимми.

— Я поеду на Ямайку?

— И очень скоро, приятель. Видишь ли, товар не придет сам по себе, его нужно доставить.

— Господи Иисусе.

— Во-во, — поддержал Джимми, — и дева Мария тоже.

— И что это за товар, который я повезу на Ямайку, и который у меня тамошние ребята с руками оторвут?

— Нет проблем.

— Нет проблем? Это у тебя будет нет проблем — ты будешь париться тут и типа шевелить мозгами. Так что мне везти на Ямайку?

— Шезлонги, Ники. У них там на Ямайке совсем нет шезлонгов.

Господь Всемогущий.

Вышел позавтракать и на Хоу-стрит гляжу — Дин Лонгмор. В новой куртенке.

— Здорово, Дин, — говорю.

— А, Ники, шикарно выглядишь.

На куртке его по бокам сверху вниз красные полосы.

— Ты что, Дин, художником заделался?

— Почему?

— Сам, что ль, полосы эти малевал? Ты при бабле?

— Завязал я, Ники. Из тени вышел.

— Ага.

— Вот те крест, завязал. Блюду, это самое, закон.

Дин Лонгмор блюдет это самое. Дин Лонгмор, которого мама родила, когда пришла проведать папу в тюряге Вилл.

— Дин, — говорю, — кончай мудню пороть, лучше скажи, где ты такую шмотку слямзил?

— Все по закону, Ники. У меня доход, и вообще.

— И подоходный платишь? Платишь подоходный с дохода-то, нет?

— Не придуривайся, Ники. Я зарабатываю законно. Тачки типа законные.

— Темнишь ты, Дин. Как это можно — законно?

— Арканим мы. И еще перегоняем.

Темнит, жучара. Два года всего тебя нету, а они уже все на другом языке базарят.

— Ты чего — ковбой? — спрашиваю.

— Пивка не хочешь? — отвечает.

— Да ты чего — охренел, Дин, — в девять утра, мать твою. Кофейку бы.

Завернули в кафешку.

— Арканить — лучше нету, — говорит.

Гляжу на него, никак не соображу, о чем это он.

— Видал тачки где попало кинутые? «Фиаты», «Датсуны», «Карлтоны»?

— Видал.

— Видал, на них наклейки лепят, потом неделя, и на буксир — увозят?

— Видал.

— Короче, пока не увезли, ты цепляешь и сам увозишь. В мастерскую ее какую, на пункт утилизации, типа того — там за нее четвертной могут дать. Кое-где требуют формуляр — ты волоки в другой. Там в момент раздирбанят ее, какие-то части — тебе. Двойной доход. Орехи!

— Орехи.

— А то и наклейки нехрен ждать. Засек тачку, а под ней грязь, мусор — цепляй, тяни.

— А если какой чудак ездит на ней только по воскресеньям в августе?

— Сообщит о пропаже — получит страховку.

Я допил кофе.

— Дин, — говорю ему, — на рухляди на такую куртенку не заработаешь.

— Так еще и перегон.

— Перегон?

— Из Испании, понятно.

— Из Испании? Ты ж знаешь, Дин, меня тут пару лет не было.

— Ты прости, Ники. Короче, едешь в Испанию, на Коста-Гангста. Гуляешь себе, а сам у британских тачек номера списываешь. Потом звонишь сюда страховщику. Тот шерудит по всем автодилерам. Это репу дергать называется. Проверка — платят чуваки рассрочку или нет.

— И?

— Так тачки те почти все паленые. Чуваки платят первый взнос, и с концами. Старуха какая мотает доживать в Испанию, так какого ей хрена платить? Оформляет рассрочку, платит первый взнос, потом «реношку» новую на катерок, и с ветерком на ту сторону.

— И?

— Обиженный дилер присылает тебе дубликат ключей и кой-какие бумаги, ты садишься в тачку с самого ранья, пока хозяин дрыхнет, и вперед.

— Назад? В Англию?

— Назад в Англию. Все законно, а тебе — десять процентов.

— А вдруг какому гангстеру нравится его новенький «мерин», и он твой этой репы не одобряет, ну, не согласен он с ней, и все тут?

— Выбирай что поскромнее. За «мерина» больше бабок, но и риску больше.

— Злятся?

— Не то слово. Гнать надо споро.

— Дин, — говорю ему, — ты прешь на мировой уровень.

— Пытаюсь. Сделаешь ездку?

— Сильно занят, Дин. Меня все теребят насчет замочить кого-то.

Мой совет — не подряжайся, Ники, откажись. Сейчас кучу бабок можно настричь по закону, я ж тебе говорю. Не надо никого мочить.

— Это точно.

Он взял еще кофе.

— Захочешь махнуть, — говорит, — мы тебе дьюти-фри сделаем на обратном. Или через Кале проканалим — ты ж по-лягушачьму знаешь.

— Ты и насчет пошлин мастак, Дин?

— Ясное дело, старик. Главное, не слушай чего брешут насчет контрабанды и прочего. Набивай там тачку пивняком и куревом под самую крышу — пивняк в этом Кале по 20 пенсов банка. Тут в розницу толкнешь по сорок. Пятьсот банок — вот тебе стольник. Но самый крутой приход — на куреве. Говорю тебе, Ники, наваришь по-крупному. Пол-унции пачка трубочного в этом Кале считай даром, а тут — в розницу — полтора фунта. К Рождеству у тебя и джип, и перстень с брюликом, и блондиночка отпадная.

— И все законно.

— Ну… вроде того, Ники, близко. Говорят, что беспошлинное в розницу ни-ни, так то брехня, старичок.

— Похоже, у тебя все схвачено, Дин. Недаром лампас на прикиде.

— Верно ты подметил, Ники, ох, верно подметил.

И тут из-за угла рынка показалось двое парней.

Я только что распрощался с Дином и шел присмотреть себе футболку. Деньги на шмотки выделила социалка как из тюрьмы на волю вышедшему, и я рассудил, что время тряхнуть мошной.

Футболки на развале были точь-в-точь как фирменные. И на ощупь, и по цвету, и по рисунку, и по всему остальному. Сами фирмачи, и те не заметили бы разницу. Но разница была: эти подвозили с какого-нибудь укромного склада на задворках лейтонской промзоны, и стоили они раза в четыре дешевле фирменных.

В общем, я хотел присмотреть себе футболки и, может еще, носки и трусы. Чтобы уж бельишко было — как полагается, не стыдно кому надо показать. В общем, только я обогнул библиотеку, как эти два чувака вынырнули из-за другого угла, с Хай-стрит. Вышли и стоят у меня на дороге.

У одного в руке была проволочная корзинка из универсама. Тоже мне, конспираторы. Два лба ростом с пожарную каланчу, у одного в руках деревянный брусок, белые, лет по тридцать, в кожанках, и таскают проволочные корзинки для конспирации. Правда, может, он хотел напялить ее себе на кочан.

Поворачиваюсь — сзади стоят два таких же амбала. Совсем рядом.

Черт. Я уже знал, что кому-то я поперек горла. Не имел ни малейшего понятия, как это получилось, но это было не важно; кому-то я встал поперек горла. И теперь они прислали своих мордоворотов, чтобы показать, как они на меня злы.

Ах ты, мать твою.

Вокруг с полсотни свидетелей. Убивать меня они не собираются. С другой стороны, они специально выбрали такое место, чтобы стало понятно, что они не шутят. Они сейчас что-нибудь со мной сделают, и, уж конечно, не пойдут со мной в универмаг покупать футболки.

— Привет, ребята, — говорю им.

— Пошел на хер, — отвечают все хором.

— В пользу бедных собираем? Голодающим в Африке? — спрашиваю. — Я вроде только что давал, нет? Страсть как спешу, ребятки, ни секунды свободной, на недельке заходите, милости прошу.

И тут удар сзади. Да еще какой — не иначе, бейсбольной битой. Я глотнул воздух и едва удержался на ногах. Потом чувак спереди задвинул мне в челюсть. Я упал и попробовал подняться.

Потом меня ударили в живот. Что бывает потом, я знал, и закрыл рукой голову. Тут же под битой хрустнули пальцы. Я упал и, задыхаясь, откатился в сторону. Попробовал встать на колени, и меня опять долбанули сзади. Я снова откатился. Вдалеке кричали люди. Это скоро кончится, надо только поберечься, поберечь голову. Я свернулся в комочек, подставил им спину. Потом все кончилось, потому что я отключился. Один из них все-таки заехал мне ботинком по черепушке, я подумал, что она треснула. Слава богу, что мне уже все стало по фигу, похоже, я сплю. Да я и вправду спал.

Короче говоря, через пару минут я проснулся. Кругом были люди. Я с ними не разговаривал. У меня изо рта что-то текло — может, рвота, может, кровь, может, просто слюни. Кто-то голосил: «Не трожьте его, не переворачивайте». Легавые. Потом я снова на минуту вырубился, потом в голове ударила молния, и она раскололась, а тела я не чувствовал, там были звезды и луны, и солнца и чертова прорва неоновых всполохов, там был какой-то чудной звук, и это был мой стон.

Потом припорола «скорая», и меня повезли на тележке. Нежно так, аккуратненько, не переворачивая. Понеслась сирена. Раньше, когда я слышал сирену, это завсегда были легавые; «скорая» поехала совсем в другую сторону. Привезли меня в Виппс-Кросс, вкатили на каталке. Оттого ли, что случай был не из простых, но посмотрели меня меньше, чем через пять часов. Тело снова начинало чувствовать. Оно чувствовало боль. Боль в спине, в шее, в животе, в ребрах и дикую, невыносимую боль в голове.

Может, они и не хотели меня убивать, может, они хотели только поучить меня перед глазами полусотни свидетелей. Но может, они ошиблись и случайно меня убили.

И чему они хотели меня поучить?

Я лежал совсем тихо, вот только стонал.

Они изрезали к чертям всю мою одежку. Хорошо, что я не успел прикупить новые шмотки — от социалки больше ни шиша не дождешься. Они сканировали и рентгенили, и кололи, и латали, а я все стонал, когда не спал, и спал, когда не стонал. Они изляпали меня антисептиком, обмотали бинтами и повязками, а сверху еще налепили пластырь. А потом вдруг стало так хорошо-хорошо — это, наверное, был морфин. Я больше не чувствовал боли, ничего, я был далеко оттуда. А потом за мной пришли и увезли меня на каталке, и я думал, что меня везут на небо.

А потом — нет, ну надо же, — последнее, что я увидел, перед тем как отрубиться на целую вечность, это что меня положили на соседней койке с Рамизом.

Это был какой-то бред. Где-то в стране снов я видел мамашу и Шэрон, и Келли, и малыша Дэнни, и Слипа. И все они были на каком-то ямайском пляже, и у всех у них были бейсбольные биты. Потом они посмотрели на меня и решили меня отдубасить. Еще там были Джордж и Дин Лонгмор, и они тоже решили меня отдубасить. Еще там был Рамиз, весь в шрамах, он кудахтал от смеха и хватал за сиськи нянечек. Еще там были нянечки. Они стояли и дубасили меня бейсбольными битами, а когда не дубасили, решали, что мне нужно поставить еще капельницу и сделать еще укол.

— Ники, — говорила одна, наклонившись ко мне, — вы проснулись.

— А я вижу твои титьки, — говорю я ей. Такие вещи разрешают говорить, потому что думают, что ты под морфином.

Но эта так не думала.

— Заткни пасть, — сказала она, — не то обратно вырублю.

— Простите, мисс, — говорю ей, — это все морфин, от него глюки.

— Расскажи это своей бабушке.

Я подумал, что она насмотрелась старых фильмов с Дорис Дей, но говорить не стал. Вместо этого я сказал:

— А, черт! — это она подвинула мне голову. — Господи Иисусе, как же больно-то!

Было и вправду больно. Боль плавала-плескалась в голове, будто в кастрюле. Потом она подвинула мне туловище, и я подумал, может, она мне мстит.

— Ай!

— Будь молодцом, — говорит она.

— Будь молодцом, — хихикает Рамиз.

— Да заткнись ты, Рамиз, — говорю ему, — вы, мисс, меня извините, конечно. Аж искры из глаз, до чего больно.

— Зато теперь ты можешь позавтракать, да к тому же тут все твои друзья.

Чего? Какие к черту друзья?

Рамиз так надулся, что, казалось, у него швы сейчас полопаются. Видно, мой неважный видок сильно поспособствовал улучшению его самочувствия.

— Да что такое? — спрашиваю.

— Погляди-ка туда, Ники.

Башку поворачивал еле-еле, будто целый месяц. Рядом на койке лежал — спал или без сознания — Дин Лонгмор.

— Что за хрень? — спрашиваю.

Койка с другой стороны была занавешена.

— А там кто?

— А там Джордж, твой участковый.

— Джордж-участковый! Да что за хрень здесь творится? — голова затрещала, и я откинулся назад, обождал две минуты. — Джордж-участковый?

— Да, они оба здесь, Ники — Дин Лонгмор и Джордж-участковый.

— Да что случилось, мать вашу?

— Одни догадки, Ники, одни догадки. Обоих отколошматили. Обожди, пока проснутся, сам расспросишь. Правда, за Джорджем присматривают его ребятки-сослуживцы. Он об этом и сам не знает, потому как в сознание ни разу не приходил, но его стерегут, это точно.

— Когда их принесли-то?

— Через пару часов после тебя. Джорджа, как и тебя, поколотили, Дина порезали, да и ногами попинали. Спит он, наверное, от шока, травмы у него не слишком серьезные.

— Вот дьявол.

Я лежал там и пытался думать. Думать было больно, поэтому просто лежал. Унесли завтрак — я к нему и не притронулся — каждые полчаса к моей постели кто-нибудь да подваливал, а я все лежал и лежал. Морфин улетучился, и все болело.

Нам нужно было поговорить. Вот только мы все никак не могли проснуться в одно и то же время. Дин то приходил в сознание, то снова отрубался, Джорджу досталось больше всех. Все эти годы, что он был участковым, его и пальцем никто не тронул, пока он не влез в это дело. Мы все влезли в это дело, сами не зная как. Джорджу досталось больше всех. Но когда-нибудь мы очнемся все разом, и тогда нам надо будет серьезно поговорить.

Мамаша пришла меня навестить. Теперь это было уже не то, что в тюрьме, можно было вдосталь налюбоваться на своего мальчика, но мамаша была мамаша.

— Ах ты господи Ники что же ты дурья твоя башка да вспомни где ты был да неужели тебя совсем уж ничему там не научили ах ты мерзавец долго ли тебе еще меня мучить о матери-то не думаешь совсем нет у тебя ни стыда ни совести, паразит!

— Да брось ты, мамаша, перед ребятами неудобно, ей-богу.

Чтоб показать ей, какой я слабый, я еле-еле языком ворочал, да только с мамашей этот номер не прошел.

— Вот перед ребятами ему неудобно! Вот я посмотрю, какие это ребята. Водишь компанию со всякой шантрапой, мошенник на мошеннике. Прости меня, Рамиз, это к тебе, конечно, не относится, ты хороший мальчик, добрый и не изводишь свою мамочку. И ты, Дин, на самом деле совсем неплохой мальчик. И вы, мистер Маршалл, конечно, это я не про вас. — Дин и Джордж по-прежнему спали, но ей это было все равно. — Тебе, Ники, нужна хорошая взбучка, может, это вправит тебе мозги.

Тут только до нее дошло, что взбучку мне уже задали, и она разревелась, стала пить чай, который взяла в буфете, и слезы капали прямо в чай. Мне это все порядком надоело, и я снова заснул.

Потом пришла Шэрон, принесла мне немного травки — очень мило с ее стороны, травка она не хуже, чем морфин. Джордж еще был без сознания, а его телохранители вышли покурить, так что я посмолил косячок. Те, когда пришли, поводили носами, но сказать ничего не сказали, подумали, может, доктор прописал.

Потом кончился рабочий день и пришла Норин.

Села и глядела на меня, наверное, с полчаса, и все молчала. Гладила мне пальцы, так что я чуть не заревел, как мамаша. В конце концов говорит:

— Ты же обещал завязать.

— Норин! — говорю ей, — Норин, так нечестно! — Я даже возмутиться толком не мог, до того ослаб. — Я всего-то-навсего шел в универмаг, хотел купить футболку. Мы сидели с Дином, пили кофе…

— Наверняка планировали какую-нибудь пакость.

Дин, нет, ты слышишь? Дин, проснись, дружище, и скажи ей всю правду!

Но Дин и не думал просыпаться.

— Норин, ты же тогда ночью мне ясно сказала: завязывай с воровством и сделай тест — тут только я вспомнил, что нас слушает полпалаты — а, да пошло оно все к черту — и ты думаешь, я на следующее же утро побегу ввязываться в какую-то аферу? Ну же, Норин, ведь ты же не можешь не понять таких простых вещей, ну подумай сама! — мне хотелось орать.

Она подумала. Пальцы все не отпускала.

— Придется тебе поверить, Ники. За неимением других свидетельств.

Свидетельств? Каких еще на хрен свидетельств? Все же у меня было правило никогда не спорить с женщинами — лоб расшибешь, ни черта не добьешься. Женщины знают лучше, не спорь с ними, никакого от этого толку — один треск в ушах, и вообще они никогда не признáют, что ты был прав, даже если ты в самом деле был прав.

Потом пришли все мои кореша — почти все, кто снял мне квартиру, где меня сейчас не было. Рики Хэрлок, брат Норин, и Элвис Литлджон в классном прикиде, и Уэйн Сэнсфорд выкроил часок, когда не угонял тачки, пришли и Шерри МакАлистер, и Полетта Джеймс, и Шелли Розарио, и Джавид Хан. Афтаб Малик и Афзал Мохаммед пришли к Рамизу, но и мне пожелали скорейшего. Половина моих корешей навестила заодно и Дина, раз уж он проснулся. Примерно та же половина побуждала коллег Джорджа смотреть в оба: они чувствовали, что этих непременно следует за что-то арестовать, но за что конкретно — не знали. Правда, у Полетты репутация была безупречная, да она, к тому же, бегает теперь в сборной за Англию, то же самое у Рики и у Элвиса, а у Джавида разве что чуть-чуть подмоченная. Что до остальных — лучше промолчу.

Цветы принесли. Ах ты господи. Бананы да шоколадки. Уверяли, что не ворованное, но половина, наверняка, соврали.

Три дня я то спал, то не спал, подвывал от боли, принимал посетителей и жрал бананы — если был кто поблизости, чтобы мне очистить. Никогда, никогда не мечтал я о такой жизни. Мне хотелось капельку голубого неба в окошке, и чтоб можно было проснуться в тишине и сделать себе чашку чая. Никогда, никогда не хотел я такой боли и чтоб, проснувшись, видеть прорву людей в униформе.

Одно нам было на самом деле нужно: обмозговать все как следует и обсудить — черт знает, что это было, но больше это с нами случиться не должно. Плевать, чего конкретно они от нас хотели, главное — это убраться подальше с их дороги.

Когда выписали, решил напоследок зайти в буфет, кофе попить. Сидел пялился в чашку, будто надеялся там ответ найти. И прямо там, в уголке, решил, что начну все сначала, притворюсь, будто прошедшей недели и не было.

Звоню Джимми Фоли (мне Шэрон, когда я еще был в палате, мобильник притаранила).

— Джимми? — говорю.

— Джимми.

— Черт меня побери, Джимми, это же ты, Джимми, да? Это я, Ники.

— А, Ники, — говорит. Ну вот, это уже лучше.

— Меня выписали из больницы, Джимми.

— Из больницы, Ники.

— Я сейчас сижу в буфете. Что ты делаешь немного погодя?

— Разъезжаю.

— А сейчас что ты делаешь?

— Разъезжаю.

— Может, заедешь за мной в шесть?

— В шесть?

— Да, в шесть. Ко мне на квартиру.

— К тебе на квартиру.

— Ты не против, Джимми?

— Не против.

— Увидимся тогда попозже, Джимми.

— Попозже.

Я откинулся на спинку стула, допил кофе и стал думать, что делать дальше.

В тюрьме у меня было четыре вещи, о которых я мечтал. Это, конечно, если не считать хряпнуть и потрахаться. При мысли об этих четырех вещах я добрел. Четыре вещи, которые мы, неблагодарные, обычно не ценим, я говорил об этом Слипу буквально за два дня до окончания срока. Когда я вышел, эти четыре вещи потонули в сумятице всего, что со мной творилось. Теперь я решил, что хватит уже откладывать, займусь этим прямо сейчас.

Ну вот, я и пошел из больницы, медленно так, потом, как вышел на улицу, еще медленней, будто инвалид какой. Вот так избитый, весь в синяках, приплелся на Уонстедское поле — море разливанное травы и свежего воздуха.

Ребятишки змеи пускают и самолеты самодельные. Нашел себе ложбинку посреди ничего, лег в траву и стал смотреть в небушко.

И так мне стало хорошо, будто в сливках выкупался. Смотрел я, а потом даже вздремнул. Ну надо же! Я лежу на травке, греюсь на солнышке и дремлю. Это было здорово, просто супер. Это и был номер первый.

Потом вдруг прямо надо мной нарисовалось что-то чуднóе.

— Му-у!

А я и забыл, что по этому полю все лето коровы разгуливают, и никто их не гоняет. А они от этого делаются до ужаса ручными. Даже кажется, что вот сейчас одна подойдет и вылижет тебе яйца. Что до этой, так она вылизала мне всю фотокарточку, а я, когда отплевался и отхихикался, почувствовал себя лучше, будто лед раскололся. Теперь можно и ко второму делу перейти.

Прачечная.

Постирушки у меня, правда, никакой не было: мамаша, пока я в Виппс-Кроссе лежал, пошуровала в моей хате и марафет навела. Ничего, можно просто захватить газету, сесть там и понаслаждаться хотя бы часик. Люблю прачечные: белье в барабане крутится-вертится, так здорово.

Это был номер два.

Я пошел домой и стал ждать номера три, из-за которого ко мне и обещался заехать Джимми.

— Как оно, Ники? — спрашивает. — Вроде получше, или как?

— Поправляюсь помаленьку, — говорю, — ты как, на колесах? Подвезешь меня?

— Ники, я не только на колесах, я на собственной тачке, даже застрахованной.

— Застрахованная тачка! Неужто на твое имя?

— Ну, почти, Ники. Застраховать на мое имя — никаких денег не хватит. На мою маму.

— С ума сойти. А почему же ты не ездил на ней в Уондсворт? Зачем угонял тачку?

— Да ну ее, Ники. Сам рассуди: если ты хочешь, чтоб тебя уважали, ты ведь не станешь разъезжать по городу в драной «метрошке».

Это уж точно. На таком драндулете ездить, да если ребята из Уондсворта увидят — сраму не оберешься, засмеют.

— Джимми, а ты не хочешь сводить ее в мойку?

— Да я вчера ее мыл, Ники. Хочешь — поедем да еще раз помоем, если тебе приперло.

— Я сам и заплачу, Джимми. Просто уж очень мне охота посидеть в машине в автомойке.

— Ну ладно, Ники, чего тут такого. Посидим да помоем.

И мы поехали в автомойку на Селборн-роуд. Платил я. Это самая крутая, самая первоклассная супер-пупер-автомойка на свете. Она работала как турбина. Четыре года я ждал, чтобы оказаться в машине на этой автомойке и смотреть, как трутся о стекла громадные щетки.

Это был номер три.

— Ну вот, Джимми, теперь мне еще охота слопать настоящий индийский карри, чтоб во рту полыхало. Тогда уж полный кайф. Ну как, ты не прочь слопать настоящий индийский карри, чтоб во рту полыхало?

— Да уж, Ники, настоящий карри — это круто.

И вот мы прямо из той автомойки поехали на Грин-стрит в Истхэме — одно на весь город место, где можно было добыть правильный карри, да при том такой дешевый, что тебе чуть не приплачивали за то, что ты его ешь. Одно плохо: на этой Грин-стрит никто не говорил по-английски, так что объяснить, что ты хочешь, там было не так-то просто. В конце концов, еду тебе, конечно, приносили, правда, всегда не совсем ту, что ты просил.

Ну вот, засели мы в какой-то кафешке, принесли нам хавчик, о каком я и не слыхал никогда — может недавно изобрели, пока я в тюряге парился — охренительно острый и офигенно вкусный. Теперь у меня было в один день все четыре желанья, и на душе полегчало.

— Ну что, Ники, что теперь? — спрашивает Джимми за мороженым.

— Ну, Джимми, понимаешь… — я маялся, не знал, как ему сказать, не самый подходящий чувак Джимми, чтоб с ним про баб трепаться, — понимаешь, Джимми… я думаю завязать, ты знаешь.

Он как вылупится на меня.

— Ники, да ты что? У тебя после больнички с головой плохо, старичок. Ты еще не совсем выздоровел, думать тебе пока вредно.

— Понимаешь ли, Норин сказала…

— Норин? Норин Хэрлок? Вы с ней… Да ты что…С ума сойти, Ники, прямо слюнки текут, ты уж прости, приятель, но она ведь самая клевая телка на весь город, она такая… Да, Ники, теперь я понял, приятель, теперь я вижу, что к чему. Норин Хэрлок сказала, что даст тебе, если ты завяжешь?

— Ну да, примерно.

— Ух ты, — Джимми аж вспотел, — с ума сойти, Ники. Вот задачка, так задачка. Норин Хэрлок, ну что тут скажешь.

— Вот ведь как. Сказала, что если я хочу ее трахнуть, я должен завязать.

— Да, Ники, трудно тебе придется, это точно. Придется выбирать. У нее-то у самой работа такая чистенькая, в Вест-Энде где-то, и даже, говорят, она на самолете может за полцены летать.

— Говорят.

— Ну так что ты решил?

— Правду сказать, Джимми, приятель, я и сам не знаю, чего хочу.

— Может, еще карри, после мороженого, а?

— А потом еще, завтра вечером.

— То-то и оно. Карри — это здорово, но за него ведь платить надо, а на крохи от социалки нормального карри не купишь.

— Норин, она каждый день на работу ходит. А мне что делать, пока она там, а, Джимми? В Уолтемстоу никакой работы днем с огнем не найдешь.

Джимми глянул на меня и аж присвистнул.

— Вот ведь задачка так задачка. Ты, Ники, и впрямь не от горячки с катушек съехал, а из-за бабы. Это серьезнее, брат, это куда серьезнее.

Мне стало не по себе. Не пойми от чего, но стало.

— И что ты теперь делать будешь? — спросил Джимми.

— Слип, — спрашиваю его, — а как я попаду на эту твою Ямайку?

— Ха! Я так и думал, что ты заведешь об этом разговор, старик, да и куда бы ты от меня делся?

— Не гони пургу, Слип, просто объясни по-людски, как туда добраться. Что, на самолете, или как?

— Ясное дело, на самолете, приятель. А ты думал, мы сюда на плотах приплыли? Джж, джж, — знаешь, самолет? Он как птица — с крыльями, с хвостом, только не птица.

— Да знаю я. И где на них садятся? В Хитроу?

— Сперва, Ники, тебе нужно купить билет.

— Какой билет? Я когда во Францию ездил, никаких билетов не брал.

— Так ведь во Францию ты не по воздуху летел. Правда, перед посадкой на катер или там, на паром, тоже покупают билет. На самолете то же самое покупают, только покупать надо заранее.

— Вот дерьмо.

Он отхлебнул лимонного сока и стал жевать печенье.

— Ну что, брат мой Ники Беркетт, желаешь ли ты, чтобы я поведал тебе, как покупают билеты?

— Поведай. А потом заткнись.

— Первым делом покупаешь номер «Купли-продажи». Потом обзваниваешь все агентства, которые отправляют рейсы на Ямайку. Потом сравниваешь цены и смотришь, в какой день тебе удобнее. Потом решаешь, что полетишь самым дешевым рейсом, и к черту удобные дни. Самый дешевый рейс всегда оказывается на следующей неделе. Потом ты обмениваешь требуемую сумму на один из ихних расчудесных би-ле-тов.

— Одуреть, как все сложно. Может, есть какой-нибудь магазин. Чтоб можно было просто прийти и взять этот чертов билет?

— Ты сделаешь все так, как я сказал. Да, есть такой магазин, вернее, два магазина, один называется «Британские Вест-Индские Авиалинии», а другой — просто «Британские Авиалинии». И там с тебя сдерут три шкуры, а шансов, что эта штука разобьется, столько же. И раз уж ты привык мыслить здраво и не без фантазии, да к тому же тугой мошны не имеешь, ты будешь обзванивать агентства.

— Значит, я звоню, потом прихожу, покупаю билет?

— Ничего подобного. Это тебе не шоколадку купить. Ты будешь расплачиваться кредитной картой, Ники Беркетт.

— Кредитной картой? Чьей? Так мне еще и красть придется?

— Бог ты мой, Ники Беркетт, у тебя что, нет кредитной карты? Никакого красть в план не входило. Ты уверен, что у тебя нет кредитной карты?

— Одно время было столько, что девать некуда, только своей не обзавелся. Кредитку ведь чтоб заиметь, работать надо. А у нас в Уолтемстоу какая работа.

— О бог ты мой, это сложнее, чем я думал. Значит, тебе-таки придется платить живыми деньгами. Есть у тебя живые деньги?

— В пятницу чек получу.

— За этот твой чек наша птичка согласится тебя везти разве что до Лутона. А настоящих денег у тебя что, совсем нет? Ты же говорил, ты кое-что заначил.

— Заначил.

— Ну вот и ладно. На дорогу тебе хватит, а мы придумаем, как бы тебе там поменьше тратиться. Может, походишь к моей бабушке.

— К бабушке.

— Она тебя покормит. Можешь ходить через день. Ее кормежки на два дня тебе вполне хватит. Расскажешь ей новости о ее мальчике, то есть, обо мне. Она славная старушка. Бедная, но славная, я ее очень люблю. Миз Люси ее зовут. Накормит от пуза.

— Обязательно зайду. А богатой родни у тебя нет?

— Есть дядя в пригороде, у него бар. Выпивка тебе обеспечена.

— Воспользуюсь.

— После об этом поговорим, а пока давай-ка о деле.

Я сходил к волонтеткам, взял у них еще чай и «твиксы». Ходить было больно, но Джимми я с собой в этот раз брать не стал. Потом мы напялили серьезные рожи и снова сидели, пили чай и жевали «твиксы».

Наконец, он говорит:

— Ники.

А я ему:

— Слип.

— Ну вот, Ники. Сейчас я тебе расскажу все в деталях, как и что. Импорт, экспорт — в общем, все-все.

— Я слушаю тебя, Слип.

— Ты же помнишь, Ники, как я сказал, что мы будем возить на Ямайку шезлонги?

— Помню.

— Ну так вот, во время этой своей поездки ты должен сделать две вещи. Произвести анализ рынка.

— Анализ рынка.

— Сперва ты должен выяснить, как у них там с шезлонгами и нет ли уже лежаков. Походи по гостиницам. Сходи на пляжи, посмотри, есть ли там желающие заиметь шезлонги. Поговори с народом. Сечешь, к чему это я?

— Секу.

— Во-вторых, ты должен выяснить, что повезешь с Ямайки. Короче, импорт-экспорт.

— А разве у них там на Ямайке не один экспорт?

— Нет, Ники, старик, ты ошибаешься. Тебе не хватает широты кругозора. Я это говорил только про кофе, но на самом деле там полно чего можно экспортировать. Взять хотя бы бокситы.

— Ты хочешь, чтобы я вывозил бокситы?

— Они к тебе в чемодан не поместятся, приятель. Ты вообще слыхал про бокситы?

— Ни разу.

— Ну и ладно. Давай лучше про кофе.

— Кофе? Так ты серьезно?

— Ямайский кофе «Синие горы». Самый лучший в мире кофе.

— А «Нескафе»?

— Тьфу ты, Ники. Иногда прямо сил с тобой нет. Я тебе толкую про натуральный кофе. Про самый натуральный из натуральных. Японцы за него столько йен выкладывают, что в самую большую копилку не затолкаешь. Америкашки пьют его слабеньким — экономят, видите ли. Здесь, в Британии, его совсем не пьют — оно и понятно, надо ведь, чтоб его и привозили откуда следует, чтобы это был настоящий высокогорный кофе, с тех самых синих гор, у которых и вершин за облаками не видать. Это золотая жила, старик, надо нам взять ее под контроль.

— Как же нам это сделать? — «нам» проскочило как-то само собой, хотя через океан я должен был переться в одиночку.

— Что ж, брат мой, сейчас я преподам тебе еще один урок. Мне рассказывала об этом моя бабушка. У нее брат — фермер. Ты слушаешь?

— Слушаю.

— Понимаешь ли, там, на Ямайке, есть большая кофейная фабрика. Там кофейные зерна обжаривают, перемалывают, пакуют, ну, в общем, все-все. Есть там большие кофейные плантаторы — они могут с фабрикой никаких дел не иметь, а быть сами по себе. Они обжаривают зерна, перемалывают их — а могут и не перемалывать — и продают какому-нибудь международному дилеру. Япошки — те даже фабрику себе прикупили. Так что кофейные эти плантаторы они либо сами по себе, либо сбывают часть на фабрику, сечешь? Мы с ними не общаемся.

— Секу. Не общаемся.

— И есть еще маленькие фермеры.

— Пигмеи, что ли?

— Кончай придуриваться, Ники, у тебя и шутки все дурацкие. Они маленькие фермеры, у них, может, всего по два — по три акра. Ну, обжаривают они там, что удалось собрать, и продают туристам. А что осталось, приходится тащить на фабрику — выбора-то у них нет, не попрутся же они в Токио. Так что они сбывают все в Департамент торговли чуть не себе в убыток. А Департамент продает товар в Токио с четырехкратной накруткой.

— С четырехкратной.

— Так что наша с тобой задача, Ники — мелкие хозяйства. Бери у них зерна — немножко у одного, немножко у другого. И не стесняйся торговаться. Скажи, что приедешь еще, и тогда уж возьмешь намного больше. Сбивай цену, когда только можно. Выгоды они своей не упустят, хоть и не с туристов. В первый раз возьми туда с собой пустой чемодан. Ты едешь на разведку. С экспортной лицензией пока возиться не будем, главное — расходы окупить. Привезешь полный кофе чемодан, сможем даже стоимость билетов вернуть. Сечешь? Потом уж начнется настоящий бизнес. Ямайский кофе в Лондоне и по такой цене, чтобы можно было подступиться.

— Да еще шезлонги!

— Вот-вот, — он совсем разошелся, вскочил и давай воздух кулаками мутозить. Потом выдохся и снова сел.

— Мы будем миллионерами, — говорит. — И когда у нас появится база, мы начнем торговлю с Сенегалом.

— Да, а я и забыл.

— А зря, Ники, это долгосрочный бизнес, долгосрочный и долговечный. Не забыл про модус операнди?

— Как уж тут забудешь.

— Ну вот, а сейчас нам нужно все во всех деталях обдумать.

И мы стали обдумывать этот самый модус во всех деталях.

Прихожу на таможню.

— Как оно, друг? — говорю мужику на таможне.

Поглядел, будто я инопланетянин.

— Вы сами упаковывали этот чемодан? — спрашивает.

— А кто ж? — Ну и вопрос.

— Повторяю: вы лично паковали этот чемодан, сэр?

— Ну да, типа лично я.

— Везете ли вы огнестрельное оружие или подобные предметы, сэр?

Стоп, Ники, думаю, не будем разжигать Первую Карибскую из-за шуточек с властями. Охолони и не убий таможенника.

— Нету, — говорю ему, — нету там огнестрельного. Честно тебе говорю, старик.

— Благодарю вас, сэр. Добро пожаловать на Ямайку.

Я вышел наружу и сходу угодил в объятья всей остальной Ямайки. Похоже, она вся пришла меня встречать. Ямайцы не просто хотели меня потискать — они непременно хотели вытрясти из меня все мои деньги. Предлагали наперебой взять такси, напрокат машину, купить ганжу, поношенные майки и снова ганжу. Я сдался — купил у них банку рома с колой, чтоб только отстали. Еще взял имена шестерых таксистов — на случай, если мне понадобятся шесть такси.

Пойло было дико тошнотное, но я-то помнил, что выказать это ямайцу — не приведи господь. Постоял, дохлебал рыжую бурду, потом бочком, бочком, и выкатился с аэропорта. Видел, как эти шакалы догрызали другого мужика.

А на Ямайке-то жарче.

В конце длиннющего хвоста такси было потише, и я подвалил к водиле, который сидел на капоте.

— Слышь, чувак, мне б типа дочапать до би-энд-бишки какой, только я пехом, мне мотор не катит, — говорю.

Поглядел на меня с минуту.

— Прошу прощения, — говорит, — вы хоть немного говорите по-английски, потому что мой дойч оставляет желать лучшего?

— Дойч! — кричу. — Ну ты даешь, мужик! Те чего, может по буквам надо?

Он помедлил, потом спрашивает:

— Как ваше имя, молодой человек?

— Ники.

— А меня зовут Фрэнсис. Полагаю, вы предпочитаете не брать такси, верно?

— Верно. Неохота подрывать твой бизнес, старик, только на тачке мне не в кайф, короче, будь друг, подскажи найти гостиничку какую, слышал, тут есть, типа того, чтоб поменьше бабок платить.

— Пожалуй, мне представляется, вы действительно англичанин, не так ли?

— А-то, блин, из самого Уолтемстоу, прикинь!

— Хорошо, хорошо. Я хотел бы представить вас своей дочери, она учится в аспирантуре в Лондоне. Ее специальность — английский язык. Думаю, ей будет весьма любопытно с вами познакомиться. Кстати, между прочим, я не таксист, а врач. Я приехал встретить мою дочь — она прилетает следующим рейсом из Лондона. Если вы не против подождать несколько минут, я буду счастлив подвезти вас до отеля. По дороге к моему дому есть отель.

Вот те на.

Черт.

— Извини, старина, — говорю ему, — мне жутко неловко, что принял тебя за какого-то таксера, но ты ж на капоте сидел.

— Все в полном порядке, молодой человек. Водитель такси — весьма уважаемая профессия, к тому же я действительно сижу здесь, на капоте. Вон тот человек в самом деле является водителем такси, — тут он показал на другого мужика, который в тенечке сидел, а тот кивнул, — он — мой старый школьный приятель. Его зовут Барнъярд.

— Как оно, ничего? — говорю тому.

— Да, ничего, да.

Потом этот Барнъярд сказал чего-то доктору, только я ни слова не просек. Потом доктор ему чего-то сказал, только я опять не прочухал ни словечка. Побазарили минут пять, так я ни единого слова и не разобрал.

— Извините, Док…

— Да, Ники?

— На каком языке вы сейчас это самое, типа говорили?

— На английском, мой друг.

— А.

— Это английский, мой друг, на котором говорят у нас на Ямайке, но, тем не менее, это английский. Возможно, есть несколько слов, которые мы привнесли в него сами.

Надо думать, нелегко мне придется за неделю на этой Ямайке. У нас, в Уолтемстоу, половина с Ямайки, только я ни разу не слыхал, что кто-нибудь так тарабарил. Регги поют, и то понятнее.

— А вот и моя дочь, — говорит доктор. Она вышла из дверей, потом объятия, поцелуи, охи-вздохи, и она даже всплакнула малость. Доктор говорит: «Джейн, позволь тебе представить молодого англичанина Ники. Мы крайне интересно провели тут время, беседуя о языках и диалектах».

— Приветик, Ники, чувачок, — говорит эта ямайка, — как оно, нормалек, или как?

Потом она поглядела на папашу, как старикан среагировал, и захихикала.

— Джейн! — говорит.

— Да ладно, папуля, не парься, — говорит эта Джейн, — так они в своей Англии разговаривают, короче, приветствовать их надо на их языке, иначе тебя в наши дни не поймут. И еще они, когда встречаются, трутся носами.

— Джейн… — не унимается папаша. А ей, похоже, уже надоело.

— А, — говорю, — вы, когда были в Лондоне, в Уолтемстоу часом не заезжали?

— Нет, только слышала, — отвечает, — туда, кажется, на метро, верно?

— Да не просто на метро, на трубе, то есть, не просто «на» — это весь конец ветки, вот так-то. «Уолтемстоу-Центр», прах меня побери. Под Уолтемстоу пять станций, три из них — на одной ветке, одна и есть моя — «Уолтемстоу-Центр», — тут я заткнулся, вижу: никто не слушает — обнимаются и все такое.

Да, и еще надо сказать, что эта самая Джейн — ну прямо просто куколка оказалась. И с мозгами тоже, судя по разговору, но при этом красотка с картинки. Волосы длинные, прямые, фигуристая такая и, где надо, с пухлецой, носик вздернутый, словом, то самое, что доктор прописал, клянусь.

— Короче, Ники, ты, типа, просекаешь, как и куда, чувачок? — говорит эта Джейн. А сама со смеху помирает на доктора, которого только, что удар не хватил. А тот говорит: «Джейн, доченька моя родная, неужели на этом языке говорят там, где ты учишься? Неужели они вам это преподают? Мне кажется, ты не должна говорить подобным образом даже в шутку. Ты можешь легко заразиться, а после уже не сможешь вернуться к нормальной английской речи».

А она подмигнула мне, эта Джейн. За один день мне уже второй раз красотки подмигивают. Беда только в том, что ни одна из них не ляжет со мной даже на необитаемом острове. Ладно, не обижаюсь — не моего поля ягодки.

Довезли меня до гостиницы, а доктор дал мне ихний телефон и адрес — если будут какие проблемы, сказал. Будто заранее знал, что проблем у меня скоро будет выше крыши.

Симпатичный оказался этот доктор, прямо душа-человек. Я сказал ему спасибо и записался в гостиницу.

Вот я и на Ямайке.

На следующее утро я сел на автобус до Кингстона. Я да еще человек семьсот других пассажиров сделали его малость тесноватым.

В том автобусе я свел несколько очень близких знакомств и до мельчайшей черточки изучил внутренность чьего-то носа. Правда, никто не возникал, и до конечной станции мы-таки добрались, хоть, может, это и стоило мне еще парочки переломов, не проверял.

В Кингстоне стало еще веселее. У них там возле автовокзала прямо военный лагерь какой-то. Взял сумку на плечо, а как пошел — пришлось через толпу пробиваться — человек тридцать мужиков, и каждый хочет, чтоб я поехал на его тачке. Кто-то еще и всякую дребедень всучить пытается. Ну, я кое-как отбился и иду своей дорогой. Ничего себе.

Про кингстонгскую автостанцию я и раньше слыхал, но беда была не в станции. Просто в воздухе примыкающих к ней кварталов пахло жутью. Там и сям шла какая-то крысиная возня, и видно было, что здешние ребята знают, с какой стороны за ножик хвататься. Я даже вспомнил Боснию: рассказывали в новостях про какую-то там аллею снайперов. Сам я, правда, никаких минометов не видел, но в газетах в те дни только и расписывали, с каким великим арсеналом они на этой неделе очередной банк штурмовали. Так мне сейчас показалось, что те молодчики родом с кингстонской автобусной станции, не иначе.

— Эй ты, белый!

Большинство местных не то, что не пригребывались — даже внимания не обращали. Все же двум-трем приспичило меня окликнуть. Я очень аккуратно прошел мимо лотков с овощами, что были выставлены вдоль хибарок. Нельзя давать повод упрекнуть себя в неуважении к местным. Нельзя ни на кого пялиться. Нельзя никого сердить. Лучше вообще не показывать, что ты существуешь. Я вел себя тихо-тихо.

— Эй ты, белый!

Впереди поднимались высотки. Кингстон наполовину был застроен небоскребами, а другая половина напоминала разбомбленный муравейник. С Уолтемстоу — ничего общего. Даже с Тотнемом ничего.

Тут ко мне подошла женщина, спросила, куда иду. Хотелось сказать: а хрен его знает — тут бы я и зажмурился. «В центр», — говорю — пускай думают, что я это где-то прочитал, что в центр по этой дороге.

— Так это недалеко, — говорит она, — туда и вон там направо. Да скорей беги отсюда.

— Спасибо, женщина, — ответил я и пошел скорее. Скорее, побежал.

В общем, я это сделал. Дошел до центра от кингстонского автовокзала и остался жив.

Слип говорил, что ехать надо до Папайна. Взял в закусочной чашку кофе, и продавец мне рассказал, что надо сперва ехать по 14-ом до Хаф-Вей-Три, а потом на 70-ом или 75-ом до Папайна.

— Спасибо, друг, — говорю ему.

Обменял в банке денежки, а кассирша мелкие купюры отдельно дает. «Вы, — говорит, — положите крупные отдельно, а в автобусе вынимайте только мелочь. А то, бывает, поворовывают, знаете ли».

Сел на автобус, покатил по Кингстону. Я в окно даже одним глазком не смог выглянуть — висел, что называется, на потолке, и пальцем пошевелить затруднительно было. А, контролерша, собака, вообразила, что она конвоиром в тюряге работает. «Проходите», — кричит, будто между нами можно еще мизинец просунуть. Куда «проходите»?

Мы все вывалились из автобуса на Хаф-Вей-Три, и я сел на Семьдесят пятый. Проехали мимо дома, где жил Марли. Этот Семьдесят пятый — он полупустой был, всего-то сотни четыре народу, так что я хату этого Марли разглядел. Потом, немного погодя — Папайн. Все. Приехали.

Вот так и побывал я в Кингстоне. Даже не верится. Приперся к черту на рога, был в Кингстоне и хрен чего видел.

В Папайне было по-другому. Большая площадь, а по кругу — торговля. Потом те же хибары и несколько магазинчиков. Такое вроде как место для гуляний. Все друг с другом треплются. Мужики прикидываются, будто делом заняты, хоть по правде никто никуда не идет. Шум, гвалт, суета. Женщины в тенечке сидят.

Торговки кричат:

— Кому соки! А кому соки! Кому вода! Холодная вода!

Только не похоже, что им так уж охота покупателя напоить: не цеплялись, за рукав не хватали.

Я взял себе чего попить и кусок пирога. Показали мне автобус до Мейвис-Банка. С отправлением там не спешили. Пришлось ждать — не то автобуса — когда придет охота тронуться, не то народ — когда побольше набьется, не то водилу — когда всем скажет, чего хотел, не то просто попутного ветра. Через час все-таки тронулись. Автобус маленький — всего-то человек на сто.

И вот мы поехали.

В Папайне уже видно горы. Я насчет этих самых гор не очень-то. В Уолтемстоу у нас была только одна гора — чингфордский Холм. Ямайские были повыше.

К слову сказать, было их много — докуда видно глазу. По склонам лес, потом трава да кустарник, потом опять лес. Я все на них смотрел. На Чингфордский холм ни одна не похожа. Потом стал наш мини-автобус наверх взбираться. Съехали мы с дороги, сначала покатили типа по долине, а потом пошло черт те что.

Все вверх да вверх, все повороты да повороты. Деревни какие-то проезжаем, ребятишки с нашего пути врассыпную, куры, козы. Миновали рытвины. Все вверх и вверх — кажется, как раз на небо попадешь. Так где-то час ехали, по обеим сторонам — горы, только никому до них дела нет, словно они их каждый день видят. Так оно и было, конечно. И когда у меня желудок уже в глотке плясал, мы, наконец-то приехали, и мир перестал колесом вертеться. Остановились возле площади. Вот и Мейвис-Банк. А все-таки мы, оказывается, вовсе даже не наверху, а все в той же долине, и вокруг — горы. Простор — дух захватывает.

Я решил малость прошвырнуться. Мейвис-Банк походил на одну большущую кофейную фабрику с двумя школами да с полицейским участком. Люди ходят по дороге, болтают. С Кингстоном не сравнить — просто небо и земля. Мужики тут гогочут да треплются, а вовсе не думают, как бы кого-нибудь подстрелить.

И красотища кругом была — охренительная.

Поспрашивал насчет миз Люси. Вернее, спросил первую встречную, и та сразу велела пройти по торговому ряду за углом — там, говорит, ее и найдешь, твою миз Люси.

Пошел через ряд. Дюжина или больше торговали тут всякой всячиной.

Какая тут миз Люси, непонятно. Все одинаковые тетки обмахивались чем попало, позевывали, ждали наплыва покупателей. Косились на меня из-под шляп. Какая же все-таки миз Люси?

— Простите, женщины, — говорю, — я тут, понимаете, ищу миз Люси.

— Миз Люси?

— Миз Люси?

— Мне женщина сказала, что миз Люси тут. Меня прислал к миз Люси ее внук, звать Слип.

Помолчали.

Потом одна большая старая женщина говорит: «Я миз Люси, мой друг. Говоришь, ты приехал от моего внука?»

— Так оно и есть, от него.

— Ай, ай, — говорит. Потом говорит: «Ай! Ай!» Потом улыбается широко-широко и спрашивает: «Ты приехал от Слипа моего, значит?»

— Да, миз Люси.

Задумалась. Потом спрашивает: «Ты сам сюда, один что ли пришел? Машину не брал?»

— Нет, миз Люси.

— А как меня нашел?

— Да просто спросил, миз Люси. Вы не против?

— Э-хе-хе!

Еще пауза. Потом говорит: «А как тебя называть, мой друг?»

— Ники, миз Люси.

— Хочу сказать тебе, Ники: у нас, на Ямайке нельзя спрашивать дорогу у мужчины, запомни. Хочешь спросить дорогу — спроси у женщины, понял? У мужчины опасно, понял?

— Опасно? — спрашиваю.

— Опасно!

— Да-да, опасно, много опасно, — говорит ее соседка, — туристы эти ходят-ходят, дорогу спросят-спросят, мужчины их чик-чик, потом пограбят-пограбят, потом выкинут!

— Да в Уолтемстоу у нас то же самое, миз Люси, — говорю.

— Сперва задружатся, — говорит миз Люси, — потом тащат в кусты, чик-чик, пограбят и выкинут!

— Верно, миз Люси, — говорит соседка, — а на вид-то не скажешь. Бывает, одеты прилично, галстук даже на шее.

— Беда, миз Патси!

— Эй, миз Люси! — кричит женщина-продавец из ряда напротив, — ты чегой-то там с этим белым, а? Во как вцепилась-то! Да отпусти ты его! — Потом она кричала еще, только я ни слова не разобрал, а они все прямо тряслись от смеха.

— Миз Анджела, — говорит ей миз Люси, — он разговаривает. Скажу вам, миз Анджела, я люблю толковать про важное с белым. Да-да, представьте — про важное с белым! — и сует мне какой-то большой пирог. — Ники, дружок, тебе сахарную булку или из коки хлебушка?

— Спасибо, — говорю, — миз Люси, если вы не возражаете, то я, честно говоря, сильно возражать не стану.

Короче, съел я этот большой пирог, а она послала меня вверх по дороге, в маленький пансион без вывески. Сказала приходить ближе к вечеру — она мне и огород покажет, и накормит от пуза, а я ей все новости про ейного внучка Слипа порасскажу.

Горячей воды в том пансионе, известное дело, не было. Правда, в остальном он оказался хоть куда. Из того, что лопотала хозяйка, я не понял ни слова, но когда дело дошло до циферок на банкнотах, договорились легко. Потом она принесла мне кофе, и это я тоже понял. Потом пошел пройтись.

На улице полно народу. Кто-то, как я, прохаживается, кто-то в тенечке сидит.

— Доброе утро, — говорю.

— Да, утро, да.

Чуть подальше.

— Привет!

— Да, привет, да.

Еще подальше.

— Да, утро, да.

Две девчушки лет по восемь каждой бежали-бежали, вдруг увидели меня, встали, как вкопанные. Платьица синие форменные — видно, со школы возвращаются.

— Меня Ники звать, — говорю им, — а вас?

— Моя Алесия.

— Моя Валери.

Тут разговор малость завял, и мы потащились по улице: я впереди, они — шагах в трех сзади. Так прошли с полмили. Похоже, не часто они тут видели такое чудо, как я. Смотрели типа как на слона в зоопарке.

— Что у вас сегодня на завтрак? — спрашиваю, чтоб разговор поддержать.

Захихикали, подумали, наверное, какой этот малый идиот. Все-таки решили ответить.

— Еда! — говорит эта Алесия.

И опять разговору конец.

Потом эта Валери говорит:

— А у тебя есть дочка?

— Вроде нет.

— А жена есть?

— Рано мне еще жениться. Пацаненок, правда, есть, Дэнни зовут, вас малость помладше.

— Он белый?

— Да, он белый.

— Ух ты.

— А почему у твоя нет жена?

— Я же говорю, рано мне еще. А та моя киска меня бросила.

— А какая твоя кошка?

— Кошка? Да нет, я хочу сказать, у меня подружка.

— А-а.

Мы еще немножко прошли рядышком, потом они сказали «Пока-пока» и стали спускаться с холма.

А я пошел к миз Люси.

Жила миз Люси по бедности в маленьком деревянном домике, но содержала его в таком порядке, будто это какой-нибудь «Ритц». Еще у нее был огород, и там она выращивала овощи.

— Вот мое скромное жилище, — сказала она. — Здесь мой шалопай-внучок учился под стол пешком ходить. А что, он все такой же шалопай?

— Ага, миз Люси, все такой же.

— Хм. Хочешь посмотреть мой огород?

Отказаться было невозможно. Парни точно так же любят хвастать своими тачками, им без разницы, интересно тебе или нет. К тому же, мне впервые в жизни предлагали экскурсию по огороду.

— Тут калла-лу, тут морковь, тут банан, тут груши, тут…

— Извините, миз Люси, можно помедленней, — прошу, — мне же нужно будет рассказать Слипу, что у вас в огороде. Морковка — это понятно, у нас они тоже растут, с остальным сложнее. Можно еще разок и не так быстро?

Там были бананы такие и бананы сякие, и жгучий перец. Там было и манго, и груши, про которые мы думаем, что это авокадо, и томаты, и морковь, и салат. Там были ямс и сладкий картофель, и калла-лу это, и бобы и хлебное дерево. Я специально все записал, чтобы рассказать Слипу. Еще у нее была корова и куры, и несколько штук коз. Эта миз Люси, похоже, без дела не сидела. Я ей так и сказал. Хм, задумалась она. Так ведь бездельником дьявол поигрывает. Тут я малость недопонял, но спорить не захотел.

Потом немалая часть этого огорода пошла в кастрюлю, а почти вся водка — в наши желудки. Через самое короткое время мы с ней стали лучшими собутыльниками, можно подумать, мы в школу вместе ходили. Я ей рассказал про мой Уолтемстоу, она сказала, что ихний Мейвис-Банк точь-в-точь такой же: много охотников до чужого добра, и по субботам точно так же гуляют и вообще много чего общего. Разница, правда, тоже была: в Мейвис-Банке куда жарче и можно поплавать в горных озерах. В Уолтемстоу никаких озер не было.

Рассказал ей все про Слипа. Поел. В гостиницу вернулся нажратым до отвала и пьян был сильно. Слип говорил, что к миз Люси надо ходить через день. Он был прав, наш Слип, куда как прав. Одного не учел: когда я от нее уходил, я совсем не помнил, зачем приехал на Ямайку, помнил только, что бухали по-черному.

А потом случилось так, что я вовсе перестал ходить к миз Люси.

С утреца выпил четыре чашки кофе и пошел из гостинички: пора уже и делом заняться. Миз Люси рассказала, где эти самые кофейные плантации, где фабрика и где они хранят, чего уже нажарили. Кофе росло в горах, высоко-высоко, аж у самых облаков. Ну так вышел я за порог, напялил на рожу этакое деловое выражение — ни дать, ни взять, агент по экспорту. Впереди — прогулка на самую верхотуру — если кто подбросит, конечно, до синей горы. Раненько было, солнце только-только встало.

Рехнуться можно.

Два обормота и стервоза окаянная приперлись из самого Уолтемстоу.

Тьфу ты.

Ну как вам это понравится?

Тьфу ты, черт.

Остановили свой «лендровер» у бара на обочине, взяли «7-ап», расспрашивают, интересуются. Расспрашивали мужики. Баба из тачки не вылезала. Чиф-супер из Чингфорда и тот самый Мики Казинс, с которым мы тогда чуть разошлись. Чиф-суперинтендент Армитедж. Баба — Аннабель Хиггс, старший инспектор по пробации.

Подойти, поздоровкаться?

И что за компания подобралась! Чиф-супер, начальница из службы пробации и деляга-толстосум. Да уж, сделайте одолжение. Одного бы увидеть — понятно, каждый занят своим делом. Двое — ну что ж, совпадение — чего в жизни не бывает — но чтоб трое… Это неспроста, ох как неспроста.

Вот только по мою они душу или нет?

Отошел в переулок, жду. Газировку выдули и к горам покатили. Я поближе подошел.

— Все путем, солнышко? — спрашиваю.

— Доброе утро, сэр. Вы хотеть содовой?

— Да, солнышко, я бы выпил. Видала англичан?

— Это ваши друзья?

— Они что, про меня спрашивали?

— Тот большой с усами спросить, может, тут ходил его друг. Он сказать, такой махонький, косой, на вас походить.

Хихикает.

— Нет, тот большой мне не друг.

— Тогда я думать тебе надо стать маленький-маленький.

— Да уж, наверное, солнышко. А они часом не сказали, куда едут?

— Моя думать они просто искать тебя. Сказать, ты здесь по делу.

Вот дерьмо.

Значит, маленький, косой? Да не был я никогда косой. И махоньким не был.

Черт. Я ведь и не делал секрета из того, что еду насчет кофе. Сюда, на Ямайку, только насчет кофе и ездят, если по делу. Кто ни спрашивал — я всем так прямо и говорил.

Ну и что, не назад же теперь возвращаться. Поехал на Ямайку, увидел свою кураторшу по пробации и удрал. Курам на смех.

Так что я пошел и поймал пикап. Вообще-то, я просто мимо проходил, а водитель в кабине дрых без задних ног. Потом вдруг проснулся, гоп-гоп, мотор завел и покатил аккурат на ту самую гору, куда я шел. Ну и сделал мне одолжение — согласился подвезти.

— Сколько возьмешь, приятель? — спрашиваю.

— А сколько дашь?

Из такого торга никогда ничего путного не выходит. Молчу.

— Сотню, — говорит.

— Автобус за десятку довезет.

— То автобус, а то комфорт. И поговорить могу, по делу то есть. И я честный. Может, не на все сто, но что уж честный — это точно. А автобус туда все равно не ходит.

— Убедил, — говорю.

Короче, забрался я в его колымагу — древняя она была, того и гляди, рассыплется. На каждой колдобине могла концы отдать. А рулил он так, будто эта развалюха — его личный враг.

— Полегче, — говорю, — а то когда доберемся, придется тебе на мою сотню покупать новую тачку. Может, тебе поласковей с ней, а? Ну, представь, что она — твоя подружка.

— Слушай, приятель, это барахло, оно и есть барахло. С подружкой можно и поласковей, а это просто старая железка. Дрянь, короче, ну и я с ней как с дрянью — так-то вот.

— Да мне-то что, дело твое.

Ну вот, едем мы в горы. Видок — как из автобуса, только еще лучше. Леса — такие густые — настоящие джунгли. Водопады, птички мелькают, будто вспышки яркие, колибри всякие. И чего только кругом не растет: апельсины, грейпфруты, бананы, а уж кофе… Эти самые кофейные зерна, куда ни глянь, всюду валяются, на солнышке сохнут. И на фабричном дворе, и в садах-огородах, и просто у обочины. Мужики согнутые в три погибели волокут на горбу агромадные мешки; старухи древние — тоже, да такие ветхие, что им бы в престарелых домах век доживать, а не тюки с кофем этим по горам тягать. Ветерок поддувал и снизу, и с вершины, и солнышко светило так славно. Я, пока мы ехали, всю задницу себе отбил, да и водила мой тоже, только ему было наплевать, он на этом своем драндулете больше не ехал, а лягушкой скакал. Рассказал, что везет в горное селеньице бакалейные товары. Я надеялся, что он не загремит в конце концов под откос: жалко ведь будет, если они не дождутся своей бакалеи.

Миз Люси учила, что надо забраться высоко-высоко и уж тогда приступать. Да и гостей незваных из Уолтемстоу я так скорее опережу. Про кофе-то они знают, а вот что я уже здесь и слежу за ними — нет.

Водила остановился. Я кое-как вылез, поблагодарил, расплатился. Ну, где тут маленькие фермеры?

И искать не пришлось — трое или четверо сразу же нарисовались.

— Эге, — говорит один.

— Эй-ей, — говорит другой.

— С добрым утречком, — говорю им.

— Эге. Ты в горы подняться?

— Да уж вроде поднялся.

— А сам-то откуда?

— Из Уолтемстоу.

— Кофе покупать не хотеть?

— С добрым утречком, — снова говорю им, — вы, ребята, наверное, и есть маленькие фермеры?

— Маленькие, ага.

— Значит, я вас и ищу.

— Эге.

— Может, пойдем, где-нибудь посидим, потолкуем. Чайку попьем.

— С травкой?

— Э… вы ее курите?

— Пьем.

— Ну так, может, кофе выпьем?

Пошли мы в эту деревушку, домишки — раз, два и обчелся. Пара чуваков ходят с деловым видом, мачете размахивают. Еще кое-кто в земле ковыряется: мускулы, как у ребят из тюремной качалки. Иду я с этими маленькими и стараюсь, значит, показать, что не просто так иду, а по делу. Они-то решили, что я турист. Только не в шортах. Со мной всегда так: авторитет мне трудно дается, хоть не одну ходку имею.

Сели. Теперь их уже набежало человек семь-восемь.

— Друзья, — говорю, — я — Ники.

— Эге, Ники, эге, — говорит один, молодой парнишка.

— Как дела, Ники?

— Да уж, друг Ники.

— Да уж, — говорю, — короче, я ведь из Англии приехал.

Тут они все как завопят:

— Ох, нет! Мы ведь думали, ты из Японии.

Я даже крякнул. Ну, потом мы все-таки заговорили о деле.

В Кингстоне я завернул в супермаркет рядом со станцией и глазам не поверил, до чего там дорогой этот их кофе. Ганжа — и та меньше стоит. Здесь кофе был в два раза дешевле того, которым торговали на улицах — тоже типа крупные фермеры. Упускать такой шанс было нельзя, так что я из кожи вон лез, только чтобы им понравиться.

— Ребята, — говорю, — у меня есть в Англии дружок, так он говорит, вас, маленьких фермеров, сильно забижает правление, здешний совет по кофе то есть.

— Забижает, — подтвердил чувак, которого они звали Бейзил, седой, бородатый, в войлочной шляпе, об которую обламывались все шуточки; серьезный такой мужичок.

— Забижает, — подтвердили все хором.

— Ну вот, так я приехал вам помочь, — говорю. Кофе они мне дали прямо в горшочке, в котором варился; такой крепкий — у меня аж глаза на лоб полезли. — Вообще-то, я понятия не имею, что здесь делаю, и вы, ребята, запросто можете мне пинка под зад дать, если что. Только, может, мы с вами договоримся, рука руку моет, правильно я говорю? Я тут приехал за образцами кофе «Синие горы» — пока только попробовать, понятно, да?: Мы с моим дружком Слипом решили сначала разузнать, что и как, а потом помаленьку, да помаленьку, глядишь, и нам прибыль, и вы в накладе не останетесь, и правлению вашему нос натянем. Как вам такая идея?

— Эй, — говорит этот Бейзил.

— Что?

— Где горит-то?

— В каком смысле?

— Не так скоро, молодой человек, попей-ка лучше кофе, больно уж быстро ты тараторишь. Голова заболела.

— Ладно-ладно.

Посидели мы, попили кофе, подождали, пока у него голова не прошла. Они все вытянули ноги — может, вспомнили, как у них морковка в огороде растет.

Потом Бейзил говорит.

— Ты чего-то сказать про Слипа. Сказать?

— Да, он мой дружок.

— Не тот ли это, у которого бабка — миз Люси? Он еще в Англию уехал?

— Ну да, — говорю, — Слип. А вы его знаете?

Он шлепнул по бедру и захохотал.

— Вы его знаете! Я его знаете? Да я его знаете еще когда он без штанов бегал. А он что, все горазд ловчить?

— Да уж, — говорю, — и мы ну хихикать. Потом они что-то промеж себя побалабонили и еще похихикали, только я ни слова не понял.

— Он-то к миз Люси наезжал года два назад, что, тогда, небось, и придумал эту штуку?

— В общих чертах, — говорю, — только он сейчас как бы не у дел, так что я вроде как партнер.

— А ты хорошо знать, что твой Слип придумал? — говорит этот Бейзил. — Мы-то ему говорить, что покупать кофе, продавать, значит, его в Англию. А он-то чего надумал! Покупать ганжу да пихать в кокосы! — Тут он шлепнул себя по ноге и захохотал. Они все шлепнули себя по ногам и захохотали. Через полчасика, глядишь, отсмеются, можно будет снова потолковать о деле.

— Ну вот он и прислал меня, — говорю, — раз уж я его, значит, кореш, и экспортная лицензия у него накрылась. Только теперь он уже собрался вывозить кофе, вникаете, о чем я?

Кивают, головами качают, балабонят что-то по-своему.

— Вникаете, — говорит один.

— А как это, что он сейчас не у дел? — спрашивает тут этот Бейзил.

— Ну…

— В тюрьме, небось?

— Ну, раз уж вы об этом заговорили.

— За ту ганжу?

— Вроде.

— Ха!

И снова хихикают. У меня руки чесались рассказать Слипу, как он повеселил земляков. Но пока, вроде, все было путем. Хихикать они хихикали, но куда подальше не посылали.

— Ники, друг мой, — говорит этот Бейзил, — я полагать, мы с тобой можем договориться. Выпей с нами еще кофе, и мы что-нибудь да надумаем.

Мы выпили еще кофе, и я даже вроде как забалдел. Но мы сидели там и думали.

Я объяснил им, что пока это только на пробу, первая попытка, и что возьму я на этот раз ровно столько, сколько смогу увезти, а там уже — как повезет. Нужен только отборный товар, чтоб посмотреть, как дело пойдет. А я, раз возьму немножко, не вляпаюсь в неприятности из-за того, что лицензии-то у нас пока нет. Прощупаем рынок, вот тогда дело пойдет, и бумажки тогда уже в порядке будут.

На том и порешили. Пожали друг другу руки. Они пообещали, что расскажут и другим маленьким фермерам, у которых земли, может, всего пара акров. А сперва пришлют мне в Мейвис-Банк отборные зерна. Есть у них такой Оскар, вот он со мной завтра в полдень возле почты встретится. Я возьму столько, сколько смогу унести, все самого лучшего качества. О цене договорились запросто.

Я так обрадовался, у меня аж дух захватило. И оттого, что представил, как обрадуется Слип, и оттого, что у меня есть законная работа. Ну, более-менее законная. Вот когда мы купим лицензию и заплатим пошлины и всякое такое — тогда и впрямь будет законная. Но и пока тоже ничего. Может даже, Норин одобрит.

И вот иду я себе обратно по тропинке и тут чуть со мной удар не случился.

Стоят все трое и пялятся на этот раз прямо на меня.

Они стояли ярдах в ста впереди; «лендровер», наверное, оставили где-нибудь за поворотом.

— Эй, ты! — крикнул Армитедж, — Беркетт!

Я притворился, что мне наплевать. Но теперь я знал это наверняка. Они приехали за мной.

Ладно, будет еще время об этом подумать. А сейчас надо делать ноги.

Они стояли ниже по склону, прямо у меня на пути, там же где-то была их тачка. Уходить можно было только вверх. Звать на помощь маленьких фермеров было без толку. Типа «Эй, парни, извините, конечно, знаю, что мы с вами только что заключили типа договор, но вот тут понаехали по мою душу, защитите». Оставалось одно: убегать в горы.

И тут — вот удача: туристы. Четверо белых парней, две бабы и черный провожатый. Самое то, что надо.

Подхожу к ним.

— Прощенья просим, — говорю.

— Эй, как дела? Как поживаешь?

Янки.

— Вот, в горы поднимаюсь. Ничего, если я к вам пока вроде как присоединюсь?

— Ну конечно, нет проблем. Идем с нами. Ты на самый пик?

Долбаные янки, уж лучше б хоть олухи ливерпульские, вот только выбора у меня не было, я забился к ним в самую середину, улыбаюсь во все стороны, как Кен-Барби, назад даже не оглядываюсь. Те ублюдки позади пришли по мою душу. Они хотели поговорить со мной о чем-то, о чем я уж точно не хотел разговаривать.

Вот так я прибился к этим янки. Оказалось — вы только подумайте! — что они — миссионеры. Это притом, что каждый второй ямаец — священник, какие им тут к черту миссионеры. А вообще-то, как хотят. Мы взбирались на гору, и я скоро начал дышать, как ломовая лошадь. Сначала-то я задохнулся от страха, как их увидел, а потом еще и от верхолазанья.

Пришел Док Фрэнсис и раздернул занавески.

— Доброе утро, Ники, — говорит, — сейчас суббота, восемь утра. Как ты себя чувствуешь?

В комнате было прохладно: работал кондиционер. Если не считать того, что все у меня — от макушки до пяток — дико болело, я чувствовал себя на миллион баксов. Я был в Голливуде. Мне приносили свежевыжатый апельсиновый сок, точь-в-точь как а кино.

— Док, — говорю ему, — мне кажется, вы сам господь бог.

— Да нет, я не господь, хотя в чем-то мы с ним похожи. Ну как думаешь, можешь ты подняться?

— Попробую.

Я попытался приподняться, но тут же с криком повалился обратно.

— Дайте пять, Док, — говорю, — думаю, дело пойдет.

Я попробовал снова и теперь уже так не кричал. Вытянул ноги из-под одеяла — гляжу: одежду-то они с меня сняли. Ну, ладно. Потом гляжу: везде пятна крови, по всему телу. Черт, да и по всем простыням. «О черт», — говорю. И кусочки грязи, и какие-то веточки, а может, и ящерицы, и змеи тут же; нет, змей на Ямайке отродясь не бывало.

— Может, хочешь в ванную?

— Нет проблем. Не беспокойтесь, Док. Вот только не хотелось бы засорять вам канализацию.

— Ванная рядом. Вот полотенце. Я положил там бритву, если, конечно, ты сумешь побриться. Только не намочи плечи, слышишь меня? Маленькие порезы и царапины значения не имеют. Можешь перед выходом из ванной смазать их антисептиком.

Даже мамаша никогда не давала мне бритву. Говорила, сам покупай.

— Я справлюсь, Док, я теперь в порядке, — тут я снова заорал.

— Когда сможешь, приходи к нам в столовую, мы сегодня завтракаем поздно.

Поздно означало в восемь утра, когда в постели валяются одни только туристы. Он ушел.

Про ванну даже рассказывать неохота. Когда я в нее залез, то вообще думал, что оттуда не выберусь. Но все-таки выбрался. Герой, да и только. Помазался антисептиком — так, что даже кожа сияла. Весь в смазке, прямо как презерватив.

Побриться получилось только с одного боку. Почистил зубы, заодно выковырял оттуда муравьев. Причесал волосы — словно дерево потряс.

Потом пошел вниз, в одежде, что они для меня положили. Только развеселая рубашка и шорты, прямо как долбаный янки.

— Всем привет, — говорю.

Они прямо отпали. Только Джейн эта так и прыснула, а те двое хихикают потихоньку. Почувствовал себя этаким боснийским беженцем на выходе из благотворительной лавки.

— Садитесь, пожалуйста, — говорит миссис Док, — насколько я помню, мы с вами должным образом друг другу не представились. Меня зовут Катрина. Прошу вас, чувствуйте себя как дома, не стесняйтесь.

— Я будто в кино попал, — говорю, — апельсиновый сок, кондиционер и люди друг другу представляются. Простите, что не пожимаю вашу руку, миссис, этого я пока не могу.

Уселся кое-как, чувствую себя круглым идиотом; потом, правда, стало немного полегче: Джейн стала хихикать и подзуживать, мол, посмотрите, в каком он состоянии, и они все тоже стали хихикать и шлепать ладонями по столу, и я тоже вслед за ними, вот только это было больно.

Выпил сок. Есть вообще ничего не мог, едва кусок блина холодного осилил.

— После завтрака я еще раз осмотрю твои раны, — говорит Док, — поешь, что можешь, а потом, я думаю, будет неплохо, если ты расскажешь нам о том, что навлекло на тебя приключившуюся с тобой беду.

И я рассказал им. Все, что знал. Даже о том, как сидел в одной камере с этим Слипом.

Короче, рассказал им все, как оно, по моему разумению, было.

Освободился я, значит. Потом участковый Джордж ко мне подъехал. Подкатился, дескать, потому, что Рамиза кто-то отметелил, а коппера кто-то пришил. Легавые почему-то решили, что я с этим как-то связан. Они подумали, что я стану мстить за Рамиза. Решили, что раз оно так, то я стану стучать им на чувака, который сержанта ихнего вонючку замочил. Надо полагать, они хотели, чтобы я, в конце концов, с кем-то разобрался, а может, кого-то и порешил. Неофициально, мол. Короче, снаружи у Старины Билла все было как положено, по закону. Но на деле они хотели кого-то убрать и были не против за это отслюнить.

До сих пор я считал, что все это, может быть, каким-то образом и вправду связано со мной тоже, но уж точно не так круто, как по ихнему выходило.

Я отмотал свой срок и когда вышел, одного хотел — отоспаться. Ну, еще пивка попить, оттрахать пару-тройку телок, может, разузнать насчет слиповых ямайских заморочек. Короче, чтоб все тихо-мирно. Этот Рамиз кому-то наступил на хвост — его проблемы. Ну да, сходил, проведал его, так он меня никогда не просил ни во что встревать. Сержанта гребаного Гранта пришили, ну и хрен с ним. Гробовщикам прибыток.

Потом все повернулось по-другому. Я мало сказать не напрашивался — на кой хрен мне это надо — а только оказался в героях дня. Сперва меня ославили после цирка на почте. Потом тачку Джимми Фоли обстреляли, а нашей Шэрон грозили какие-то девки. Потом Дина и Джорджа, и меня побили, и мы оказались на койках рядом с Рамизом, хлебали из одного чайника. Потом кто-то порезал Норин. Потом мне сели на хвост аж до самой Ямайки. Я понимал, что это чьи-то козни, все понимали, что это чьи-то козни, а я — их причина. Только вот сам я эту причину убей бог не понимал.

— Наверняка это чьи-то козни, — говорю. Говорю, а сам все думаю: ну зачем они потащились за мной на Ямайку? Сперва они, типа, предупреждали меня, хотели, может, чтоб я не лез на чужую делянку. Потом, когда их, видать, крепко прижало, как тогда, с сержантом Грантом, — может, они решили, что их заметили, засекли, — собрались отправить меня прямиком на тот свет.

— Наверняка кто-то за всем этим стоит, — говорю, — только я прежде никогда это дело как следует не обмозговывал. Ни разу не складывал все в одну картину — вот только теперь, когда сижу тут с вами да попиваю апельсиновый сок.

— Что ты имеешь в виду, Ники?

— До сих пор я думал, что кто-то хочет убрать меня, а почему — не знал. А сейчас, когда я взглянул на все как бы со стороны, вижу, что дело тут не только во мне. Одних ребят, кого я знаю, поколотили, других почему-то нет. А может, мы все вместе стали чего-то там ковырять на ихней делянке?

— На чьей делянке?

— А хер его знает… ой, бля бу… миссис Док, вот дерь… короче, извините бога ради, с языка слетело…

— Ничего, все в порядке, Ники, ведь вы пытаетесь сосредоточиться. Продолжайте, пожалуйста.

— Да не знаю я, чья. До сих пор понятия не имел. Чиф-суперинтендент, старшая инспекторша по пробации и Мики Казинс. Как вам такой компот? А может, не по мою они конкретно душу; может, все это оттого, что кто-то покусился на их делянку? Может, у них типа эксклюзив на рынке, и не желают они терпеть чужого духу? А может, они все вокруг контролируют, все у них схвачено, и они просто предупреждают других прочих на всякий случай: не влезай — убьет. А?

— Продолжай, пожалуйста.

Я хотел подумать, но для этого надо было сглотнуть. Сглотнуть было больнее, чем просто дышать. Однако сглотнул.

— Теперь, значит, почта эта. На почтах крутятся агромадные бабки. Часто тут завязана крутая наркота. Всякий, у кого есть пугач, идет грабить почту, это плевое дело. Кто-то срывает большой куш, полдня шум-гам-тарарам, потом все стихло — и тишина. Отличный бизнес. Возможно, кто-то это дело контролирует, типа помечает, галку ставит — где и когда. Ясное дело, этому чуваку не в жилу, когда кто-то его планам помехи строит.

Я еще пару раз сглотнул и еще подумал.

— Тачки — это тоже о-го-го какие бабки. Может они и не чесались, когда всякие шибздики тырили разные там «опель-астры» да «гольфики» для таких, как этот Рамиз. Но потом он возомнил о себе, замахнулся на «джипы» и «порши». Потом с ним приключилась беда, и он угодил в больницу. А как же — «джипы» и «порши» должны поступать без сбоев. Стырили, по-быстрому в Тилбери-порт, в контейнер, на борт и с концами — главное, чтоб раньше, чем сработает «маячок», из тех, что ставят теперь на крутые тачки — бип-бип! На этих «поршах» они такие бананы срубают. А тут этот Рамиз встрял, к тому же «ягуар» себе заныкал, они его отобрали, а он обиделся и к ним в гости попер. Тут они и прочухали для себя угрозу, понимаете, к чему я клоню?

Слишком уж много совпадений: Дина порезали, а Джимми обстреляли, когда оба они тихо вкалывали каждый на своей маленькой делянке. Может, конечно, и они кому-то на мозоль наступили: может, кто-то на этом месте уже наладился большое дело делать и большие прибыли получать.

Когда вернусь, задам пару вопросов нашей Шэрон насчет того, чем она сейчас занимается и вообще. Думаю, предупреждали ее не только потому, что она сеструха моя.

Ну, и наконец — они прознали насчет моей поездки на Ямайку. Тут они подумали — вот это уж точно неспроста: готовится что-то серьезное. Лежаки? Может, у них крупный заказ на лежаки? Шезлонги могут обрушить их рынок? Чепуха. Наверняка они подумали, что я еду закупать ганжу или крэк. Вот они и кинулись за мной, поглядеть, как и чего, может, и пришить меня между делом. Господи. Да, это оно и есть.

Я много об этом думал. До чего-то я допер еще ночью, до чего-то в ванне, а до чего-то вот сейчас, когда все это перед ними раскладывал. Чувствую — сил нет, как устал.

Глупо, конечно, — говорю, — мы ведь всего-то хотели типа поработать по-честному. Я-так теперь хочу спокойной жизни. И уж меньше всего нам охота с ними воевать. Я и понятия не имел, что у них так все кругом схвачено да завязано. А тут выясняется, что главное для них — это убрать нас с ихней делянки и чтоб непременно ногами вперед. Нехорошо все это, некрасиво. Они все снюхались, меж собой договорились. Все у них распилено — бизнес в Уолтемстоу весь между ними поделен, стригут себе дивиденд и чтоб никому ни крохи от него — отвали! Позарился на большее, чем имеешь — тебе предупреждение. Встрял куда по-серьезному — размажем по стеночке.

Док и его миссис, и эта Джейн попивают себе апельсиновый. Что еще делать в субботу утром — только апельсиновый сок и трескать. Потом док Фрэнсис говорит:

— Мне кажется, — говорит, — что они, возможно, начали забывать об осторожности, поскольку искренне считают, что ты, мой юный друг, представляешь для них угрозу. Если человек хватается за мачете — любой белый человек, который берется за мачете в качестве оружия на Ямайке, — значит, он забыл об осторожности. Разумеется, в сельской местности и по сей день имеют место нападения с применением мачете, но типичное орудие убийства в наши дни это все-таки пистолет или револьвер. Но они — иностранцы, и поэтому огнестрельного оружия у них быть не могло. Мне очень жаль, но я должен признать тот факт, что, как я полагаю, они намеревались лишить тебя жизни, мой юный друг Ники. Если бы они, умерщвив тебя на тропе, бросили твое тело в кустарник, тебя бы не обнаружили и спустя несколько недель, быть может, даже месяцев.

— Ни фига себе шуточки, да? Ну ладно — охота тебе провести отпуск на солнечной Ямайке, так будь готов, что тебя тут грабанут по-легкому — это еще куда ни шло, но разве это дело, когда трое обормотов из Уолтемстоу вдруг решают, что ты кому-то на этой планете мешаешь, и поэтому тебя следует немедленно порубить и в кустарник.

Короче, мы выпили еще немного апельсинового сока, а потом я еще выпил примерно восемнадцать чашек ихнего кофе. Лично я так и не почувствовал разницы между ихним кофе и «Нескафе», правда, ихний раз этак в десять покрепче, хотя все вокруг продолжали клясться и божиться, что это самый лучший кофе в мире, ну самый-рассамый. Другой бы спорил.

Да, кстати, ведь к полудню мне должны подвезти в Мейвис-Банк образцы товара.

Док вызвался за ними смотаться. Ну просто мировой мужик этот Док, как будто ему больше нечем было заняться в субботу. Надо было встретить этого чувака Оскара у почты в двенадцать, обрисовать ему ситуацию. Оскар ему поверит — доктор все-таки. Док отдаст ему бабки в обмен на кофе. Потом заберет мою сумку из гостинички и заплатит хозяйке за двое суток. И все довольны. Возможно, хмыри долбаные из Уолтемстоу где-то поблизости бродят, но меня-то нет как нет.

И ни слова про Старину Билла.

— Спасибочки, Док, — говорю, — ваш должник по гроб жизни.

— Всегда пожалуйста. Ну, я пошел.

И с тем уехал.

Доктора не было часа два. Вернулся посмеиваясь.

— О господи, — говорит, — полагаю, что вы, молодой человек, большой любитель кофе. Надеюсь, все ваши друзья и знакомые тоже любят кофе. Вы хоть представляете себе, сколько вы его тут купили?

— Не знаю, заказал сколько-то на пробу, мешочек.

— Мешочек и есть. Надеюсь, он влезет в аэроплан.

Он вытащил мешок из багажника. Его тачка вся пропахла кофе. Кофе этим пахла вся улица. Затащил мешок в холл, и во всем доме запахло кофе.

Слип наказал мне взять пустую сумку. Там лежала только смена белья. Теперь мы набили эту здоровенную сумку кофейными зернами так, что она чуть не лопнула, а потом заполнили ими две большие хозяйственные сумки из универсама, которые я прихватил из дому, потому как слышал, что за границей таких сумок нет. Эти две были очень большие сумки, а первая — ну просто огромная. Но зерна все равно остались, и я отдал их Доку и миссис Док. Сперва они отказывались, но когда я пригрозил, если не возьмут, жениться на их дочери, сразу согласились. Немного зерен тут же помололи, и все выпили по чашечке. Потом еще по одной.

Кофе как кофе, ничего уж прямо такого особенного. Только они наперебой стали кричать, что второго такого во всем мире нету, и я остерегся возразить.

Одно только — это кофе не прогоняло сон. Меня от него колбасило, но спать все равно хотелось. Колбасило, выходит, во сне. Может, я дрых потому, что в одном плече стреляло, в башке тоже постреливало, все тело ныло, а обе руки — на помочах. Да уж, отжаться бы я сейчас не смог. А может, дело тут в махоньких таблетках, которые мне доктор скармливал. Одним словом, два дня я был в отключке, всю дорогу дрых в своей берлоге и вылезал только к приему пищи.

Я предложил, что перееду в гостиницу. До рейса домой было еще несколько дней, вот я и предложил. Не то чтобы всерьез, конечно, так что, слава богу, они типа не расслышали. Только подергали губами и на меня нахмурились.

— Ники, — говорит миссис Док, — вы наш гость. Мы и подумать не можем, чтобы вы куда-то там переехали, особенно в том состоянии, в каком вы сейчас находитесь, вам ясно?

Тут эта Джейн захихикала.

— И потом, Ники, — говорит, — выпусти тебя из Кингстона, так через пару дней вспыхнет война между гангстерскими кланами. Ты — человек опасный, одним словом, угроза обществу.

— Джейн, — говорит доктор, — полагаю, ты снова подсмеиваешься над юным Ники, а ведь он все еще больной человек, нехорошо.

— Вот-вот, — хихикает эта Джейн, — вы только взгляните на него: ну как же тут можно удержаться от смеха.

— Он должен остаться у нас, — говорит доктор, — и провести здесь день или два в тихой и спокойной обстановке, пока его дух и плоть не оправятся от болезни.

Я слушал, помалкивал.

Когда вылез с постели без гидравлики, уселся в ихнем патио, стал глазеть на горы и подставил солнышку бинты — пускай загорают. А когда понял, что смогу дотопать до автобуса, рассудил, что пришло время поглядеть на достопримечательности, посмотреть, короче, страну и слезть с ихней шеи хоть на пару дней.

Когда я стал вполовину походить на человека — да больше и ни к чему — доктор дал добро.

И я поехал.

Поехал я по Ямайке. Джейн отвезла меня на автобусную станцию, сказала, что хочет проследить, чтоб я благополучно убыл, а то все равно не поверит. Я взял билет до Монтего-Бей. Хотел въехать в этот Монтего-Бей по-тихому, невидимкой. Про этот самый Мо-Бей я уже слышал: остановишься там шнурок на ботинке завязать, а тридцать чуваков уже облепили — все хотят быть твоим корешем, показать тебе, где и что.

Приехал, гляжу — да не тридцать, а сто тридцать. Все ласковые такие, все хотят быть хоть лучшим другом, хоть чем.

Сперва этот автобус поехал в Очо-Риос — большие отели и порт. Солнышко сияет. Из Очо-Риос в Монтего-Бей — большие отели и порт. Солнышко все сияет. Я шуганул чуваков, сказал, что в друзьях нужды не имею, спасибо. Купил футболку. Прошел где туристы ходят, видел туристов. Потом в сторону аэропорта, а там — в гостиницу, куда меня доктор заранее оформил. Ясное дело, горячей воды и тут не было.

Потом пошел на пляж. Надел новую майку, с портретом Маркуса Гарви. Майку, правда, так и не снял, джинсы тоже, чтоб местные не хихикали. Вспомнил о деле: позырил там и сям, как тут насчет этих самых шезлонгов.

На пляже все было без проблем, никто не лез, зато вокруг все та же крысиная возня, сплошная приставуха и агрессия. Я взял в забегаловке пиццу и кое-как добрался до гостинички, весь вечер смотрел по ящику баскет на пару с ночным сторожем.

На другой день на завтрак опять этот чертов кофе, потом сел в автобус Монтего-Бей — Негрил. Маленькие отели и никакого порта, на пароходе хрен подъедешь. Солнце все себе сияет. Негрил этот — местечко что надо, ни проблем, ни членовредительства. Взял четыре куска бисквита и питье в картонке. Вот и вся Ямайка.

Из Негрила позвонил Джейн, сказал время, когда приезжаю, если повезет, конечно. Всю дорогу до Кингстона трепался насчет крикета, вернее, слушал трепотню про крикет, потому как в крикете этом я ни черта не смыслю. Мужик, который рядом сидел, рассказал про все игры, что видел ещё до того, как я родился, — да и до того, как он сам родился, тоже. Может, он до сих пор там сидит, языком мелет. Когда мы прибыли, Джейн ждала меня в тачке; так я спасся от погибели в районе автостанции и на этот раз.

Махнул на прощанье тому балабону и говорю ей:

— Приветик, Джейн.

— Здравствуй, Ники, — отвечает, и чмок меня в щечку, у меня зубы так и клацнули. Вся беда в том, что больше она меня никуда целовать не сподобилась, эта Джейн. — Ну, как ты? — говорит, а сама улыбается, хохочет, вся такая милая, что у меня аж сердце зашлось от радости, что вижу ее. — Посмотрел нашу прекрасную страну, значит?

— Слип был прав и неправ, — говорю ей.

— Как это?

— А так. На общественных пляжах шезлонгов нет. Взять напрокат — бешеные бабки, хозяева шезлонгов — миллионеры. Одна беда: в частных отелях этих шезлонгов хоть жопой ешь. Но такого старья я в жизни не видал. Этакая древность, завезли, надо думать, сюда в придачу к допотопным тачкам, что годятся разве что на лом. Короче, тут, оказывается, есть не только лежаки, как мы думали, но и шезлонги эти тоже…

— Боже мой, Ники, — говорит она, — шезлонги! Ты по-прежнему бредишь какими-то шезлонгами!

— Нет, ты прикинь: во всех отелях — шезлонги! На общих пляжах клиенты так валяются, все задницы в песке. Это ж убожество, верно?

— Господи!

— И Ямайку я посмотрел.

— Ну да? Значит, не только шезлонги свои видел, но и Ямайка на месте?

— Был там, да. Рис с горохом, ромовый пунш, пицца, смачные ямайские телки на меня глазели, а я на них. Ну, чего мне еще не хватает, пока в самолет не влез?

Тут она решила, что я ее подначиваю, короче потянулась ко мне и шлёпнула. По мне, так лучше б еще раз чмокнула, а она шлепнула. По единственному неповрежденному месту — по губам. И говорит: «Ну, так как самочувствие, Ники? Тебе все еще больно?»

— Ага, — отвечаю, — все сплошь болит, но сейчас получше. Твой папаша не только душа-человек, золото, одним словом, но и лекарь хоть куда, так?

— По-моему, он очень хороший врач, верно. Я горжусь им. Ладно, а теперь скажи мне, как тебе наш остров и его пейзажи?

— Пейзажи у вас охренительные, Джейн. Просто чумовые у вас тут пейзажи. Только вот Мо-Бей этот ваш, ну что за дыра, блин!

— Что ж, положа руку на сердце, не могу с тобой не согласиться.

Приехали домой. Ту ночь я снова спал в своей постели, а утром — и апельсиновый сок, и кофе, и все такое прочее. Мы только один раз еще поговорили, я и Джейн. Эта Джейн была женщина, поэтому не могла оставить все, как есть, и разговор оказался долгий и непростой.

Вечером мы — я, Док, его миссис и Джейн — как обычно, напились чаю, а потом Джейн позвала меня прогуляться — отпраздновать типа, что я от них уезжаю. Мы поехали куда-то в центр, а может, наоборот, в пригород. Только в той гостинице снаружи росли пальмы, а внутри ковры были как матрасы. Кондиционер работал так здорово, будто мы в холодильник попали. Атмосфера тоже была соответствующая.

Ребята в униформе подкрадывались так осторожненько, что я аж вздрагивал. Говорили осторожненько, осторожненько смешивали коктейли и куда как осторожненько забирали у вас денежки. В Уолтемстоу я таких гостиниц не видал.

— А здесь вообще глотают, что в бокалах, Джейн? — спрашиваю. — Или просто вдыхают?

Хихикнула.

— Про тех, кто сюда ходит, говорят, что у них и дерьмо не пахнет, — отвечает. — А сейчас можешь взять мне какой-нибудь чудный долгоиграющий коктейль. Например, дайкири, раз уж мы оказались в таком месте, — даже Джейн стала здесь говорить чуточку по-снобски, будто присмирела.

Я пошел искать бар. Парень в униформе решил, что я ищу туалет, сделал мне отмашку, и я пошел туда, но тут Джейн позвала:

— Ники, здесь они сами подходят и берут заказ, это тебе не паб.

— Ладненько, Джейн, нет проблем. Буду сидеть, с места не тронусь.

Ну вот, подошли к нам, взяли заказ — осторожненько так, но со значением; Джейн попросила дайкири, а я — ром со всякой всячиной. Сверху — фрукты-овощи разные — похоже на пирожное, только без теста — а на них навалено столько льда, что при тутошнем кондёре запросто можно замерзнуть.

Тут Джейн и говорит:

— Вот теперь мы поговорим.

Сколько знаю по опыту — муторное это занятие, говорить с женщинами. С уголовкой и то лучше. Лицо такое серьезное сделала.

— Про шезлонги? — спрашиваю. — Ты передумала, поняла, что их тут у нас с руками оторвут, и хочешь в долю?

Она прищелкнула языком. Звук получился — что-то среднее между гремучей змеей и моей мамашей, когда на чистое сблеванешь. Нехороший такой звук.

— Нет, похоже, у тебя другое на уме, — говорю.

— Ники, — говорит эта Джейн, — если мы с тобой собираемся быть друзьями, я должна больше знать о тебе. Прежде всего, чтобы не было недопонимания, скажи: у тебя ведь есть девушка?

Вот всегда они с этого начинают.

— Ну… — говорю.

— Не нукай, — перебила, — нечего нукать. Есть у тебя девушка или нет?

— Ну…

Снова этот злобный звук.

— Послушай, Джейн, — заторопился я, — трудно сказать, трудно объяснить, ты должна понять. Не очень-то это здорово сидеть с бабой — то есть, извини, Джейн, я хотел сказать, с женщиной… с девушкой… и разговаривать про другую девушку, понимаешь ли… — тут я замялся. Она и глазом не моргнула. Пришлось продолжать. — Понимаешь, Джейн, — говорю, — вот есть Келли, у нас, значит, с ней ребятенок, Дэнни, ему сейчас шесть, так она мне недавно пинка под зад дала, променяла на какого-то немчуру-футболиста, это когда я только-только из тюряги вышел. Потом вот есть Норин, она классная, как не знаю что, вот только…

— Вот только что? — а у самой глазки сузились.

— Только мы с ней еще не того… не этого… сама понимаешь. Она захотела, чтобы я сначала занялся каким-нибудь законным делом. А теперь получается, что она, может, и вовсе знать меня не захочет, потому как ее из-за меня порезали.

Тут глаза у нее, наоборот, распахнулись.

— Ники, — говорит; точь-в-точь как моя школьная училка.

Я даже не сдержался.

— Мисс, — говорю ей.

— Ники, думаю есть кое-что, что ты должен прояснить, буквально несколько эпизодов твоей славной биографии, о которых ты забыл упомянуть.

Никак она не уймется, эта Джейн. Ладненькая девушка — с такой и поболтать приятно, и даже о сексе, может быть, только вот она хотела быть мне другом и лезла в мои дела. О своих парнях даже не упоминала — только обо мне.

— Э… — начал я.

— Ты не стал утаивать от нас, Ники, что сидел в тюрьме, но я что-то запамятовала, как и за что. Ты не против, может быть, как-нибудь это объяснить. Ошиблись, наверное, и посадили невиновного?

— Это чистая случайность, — говорю.

Тут она как захохочет.

Ну и морока, скажу я вам. Рассказываешь ей, а она даже всерьез не воспринимает. Женщины, что с них взять. Хохочет-заливается, даже слёзы из глаз — вытирать приходится. Странно, что в этой гостинице для этого нет специального человека.

Наконец она малость успокоилась.

— Расскажи-ка мне все с самого начала, мой друг Ники. Поведай мне о своем криминальном прошлом. Это была твоя первая отсидка?

— Э… ну… не совсем. Ну почти… была, может, еще одна или две. Может, если б я родился лет на пятнадцать попозже…

— Лучше расскажи все по порядку, Ники. Сначала про преступления, потом про Норин, не возражаешь?

Как будто я мог.

Ну и я рассказал ей, вроде того. Рассказал, как и за что, тем более что сидел-то я в основном по мелочи. Потом про ту случайность, из-за которой четыре года отсидел. Потом про Келли и про Норин, что с ней случилось, кое-как рассказал. Никак не мог свыкнуться с тем, что ее порезали из-за меня, и думать об этом не мог. Даже когда я узнал, кто был тот Голос, старался не думать про ее шрам. И сейчас мне было ой как не по себе.

— Они ее порезали, — говорю. — Порезали из-за меня. Теперь у нее всегда будет шрам.

— Господи.

Мы помолчали.

— Господи, Ники, это ужасно.

— Да.

Мы выпили.

— И что ты собираешься делать? Как ты теперь с ней будешь? Тебе следует хорошенько заботиться о ней. А эта Норин, ты хочешь, чтоб она стала твоей девушкой?

— Да. Она — это нечто, Джейн. Ты не бери на свой счет, ты классная девчонка и такая симпатюшная.

— Но она еще лучше, да? — а сама хихикает.

— Не лучше, Джейн, не лучше, просто…

— Просто, ты ее любишь?

Господи. Ну прямо иголки под ногти. Ох уж эти женщины.

— Просто, ты ее любишь? — снова.

— Ну, как сказать…

Молчит. Ждет.

— Ну да, так мне кажется.

Уф.

— Черт побери, Джейн, — говорю, — тебе нравится крутить парням кишки, да? Ты меня уже достала, дорогуша. Чего ты вообще от меня хочешь?

Тут она ударила меня кулачком, а потом снова чмокнула в щеку — так что у меня зубы клацнули.

— Мне кажется, это прекрасно, Ники. Просто чудесно. Я была бы рада познакомиться с Норин и я надеюсь, когда-нибудь мы с ней подружимся. Но тебе нужно очень хорошо о ней заботиться.

— Я позабочусь, Джейн, не беспокойся.

— Как?

Я подумал, можно ли ей сказать. Подумал и о том, что ей хочется услышать.

А, да пошло оно все.

— Я собираюсь их грохнуть, Джейн, — говорю ей. — Замочить к чертовой матери, чтобы духу их больше у нас не было.

Села прямо, молчит.

Мы выпили.

Потом она говорит:

— А из этого будет какая-нибудь польза, Ники, как думаешь?

Мне станет легче, это уж точно.

Я раскусил ледяной кубик. Она покрутила свой бокал и немного отпила. Помолчали, оглядели других посетителей. Потом она говорит:

— Ники, теперь я знаю о тебе немножечко больше, но у меня есть еще один вопрос.

Я был не в настроении снова рассказывать про Норин. Но сейчас, похоже, намечалась другая канитель.

Она крепко взяла меня пальчиками за плечи и повернула так, чтоб я смотрел прямо ей в лицо. А улыбка-то, улыбка — знает, что я не могу перед ней устоять, непременно размякну.

— Чего ты хочешь от жизни, Ники? — спрашивает.

Да уж, чингфордский ДУР, где меня допрашивали, даже ни в какое сравнение не идет. Она вытянула все про женщин, теперь ей охота знать все про то, что я думаю, про все-все, с чем приставали ко мне психи-психологи еще когда я был совсем молодым хулиганом. Я принялся зевать.

А она даже внимания не обратила. Ждет, пока я закончу. И, похоже, хочет, чтоб я ответил.

Ну, я и ответил. Женщины, черт бы их побрал.

— Господи, Джейн, — говорю, — ну не знаю я, никогда об этом не думал. Девчонки, выпивка, деньжата чтоб водились — чего больше? Погулять чтоб можно было.

Господи, да чего еще мужику надо.

— А в тюрьму ты не хочешь возвращаться?

— Да, это ты верно сказала, вот в тюрьму я не хочу возвращаться.

Тут она обрадовалась.

— А с Норин ты хочешь быть?

— Да, если она того хочет, не хочет — тогда нет, на нет и суда нет.

— И ты хочешь, чтоб твой сын вырос здоровым и счастливым?

— Ясное дело.

— А работать ты хочешь?

— Работать? Где у нас больно-то работать, Джейн? Вот, приехал на Ямайку, может, что из этого и получится. Да и корешу моему польза.

— А ты хочешь ходить в пабы, иметь машину и ездить во Францию и на Ямайку, и в другие места?

— Ну конечно хочу, Джейн, я ж не идиот.

— А ты хочешь быть счастливым?

— Э… ну… я об этом тоже никогда особо не задумывался, Джейн. Это для меня как-то чересчур сложно, быть все время счастливым — батарейка сядет. Лучше уж просто просыпаться по утрам, смотреть, как и что.

— Хм.

И так это у нее выходит, словно вот сейчас, в этот самый момент, все меняться должно. Меня даже смех разобрал.

— Господи, Джейн, — говорю, — ты что, хочешь сейчас сказать что-нибудь жутко серьезное? Ты же умная девушка, ты что, собралась менять мою жизнь? Женщины, ну что ты с ними станешь делать!

Тут мы с ней оба посмеялись.

— Я всего лишь хочу, чтоб ты немножко подумал, — говорит, — Подумал, к чему ты хочешь привести свою жизнь.

— Я же тебе уже сказал: хочу завязать, чтоб быть с этой самой Норин. Что тебе еще от меня надо?

— Подумай об этом, дружок. Просто подумай об этом.

О господи.

За два часа до вылета я шмякнул на весы большущую сумку, а контролерша принялась разглядывать мой билет. Поводит носом и говорит с улыбочкой:

— Мм, мистер Беркетт, похоже, вы везете домой кофе.

— Так и есть, — говорю.

Пропустила сумку, а сзади какой-то парень подходит, принюхивается и говорит:

— Оо, хороший кофе.

Денег у меня оставалось на батончик «Марса», так что в сторону дьюти-фри я и не взглянул. Ждать было еще час, так что купил себе местную газету «Глинер». Решил выйти из зала, посидеть в тенечке. Сумки из универмага, тоже полные кофе, рядом поставил.

Подваливает ко мне пижонистый парнишка и садится рядом.

Рехнуться можно.

— Да, друг, да, — говорит.

— Нет, парень, нет, — отвечаю.

— Да, друг. Ты ведь летишь со мной в Гатвик?

— Лечу в Гатвик. Только не с тобой, если ты не пилот.

— Я просто спросил. Я Давид.

— Ну и молодец.

Не стал ни руку ему пожимать, ни лизаться — ничего. Идешь своей дорогой, ну и иди.

— Я видел, ты пересчитывал деньги.

О черт. С этим аэропортом всю бдительность потеряешь; это впервые на Ямайке я так расслабился.

— Я подумал, что у тебя, может быть, не хватает. Плохо это, когда все свои сбережения на отдыхе потратишь. Ты производишь впечатление человека, который много работает, зарабатывает совсем не много, а погулять хорошо не прочь, а?

Никак не могу разобрать, что у него за акцент. Вроде и лондонский, и ямайский, да вроде и Майами попахивает, хрен его знает.

— Ну и что тебе надо? — спрашиваю.

— Я подумал, может, ты согласишься взять с собой в Англию маленький пакетик? Там тебя встретят, не бойся.

— Маленький, значит?

— Да, совсем малюсенький.

— Чаек для твоей бабули? Нюхательный табачок для твоего братишки из Тотнема? Гербалайф для ямайского посла?

— Нет, старик, я тебе пудрить мозги не стану. Просто полфунта гашиша.

— Значит, полфунта гашиша.

— Да, парень. Подзаработаешь. Хорошие деньги.

— Бабки.

— Хорошие бабки.

— Катись-ка ты, — говорю. — Катись куда подальше, коппер поганый.

— Коппер? Да ты что, старик. Я правду говорю. Я тебе сейчас покажу.

— И не думай даже, ты, пижон. Что я тебе, Санта-Клаус? С каких это пор такие дела делаются перед самым аэропортом? Для этого есть город, неужто не понятно, что здесь всюду понатыканы камеры? И что тебе на самом деле от меня надо? Где меня возьмут — здесь или в Гатвике? Шепнешь кому надо и получишь откат с таможни? И все будет чики-чики? Двадцать фунтов гашиша или малость кокса в маленьком чемоданчике, где они будут искать в первую очередь? Лучше уйди с глаз моих, ей-богу, чувак, не можешь — не берись, а то с тобой как раз в тюрягу угодишь.

Я даже расстроился. Какой же я стал правильный.

Правда, и знать наверняка нельзя, дело он предлагает или подставу готовит. Я пошел в аэропорт, а там прямиком в туалет и всего себя обшарил. Знаю наверняка только, что в задницу он ничего не успел мне сунуть, а туда они в первую очередь и заглядывают. Вот насчет карманов — это вопрос, их я как следует проверил. Вроде ничего.

Подхожу туда, где паспорта смотрят. Легавый носом поводит.

— Мм, кофе везете?

— Кофе везу.

Прошел через металлоискатель. На кофе он не среагировал.

— Добрый день, — говорит парень у «рамочки», — мм, кофе везете?

— Везу.

— Счастливого пути, — говорит.

Прохожу в самолет. Мимо идет пилот, говорит: «Мм, пахнет кофе».

После обеда у них здесь только и мыслей, что про кофе.

И вот эта птичка снова оторвалась от земли, и я у нее в кишках. Из Уолтемстоу никого не было, когда грузились, я во все глаза смотрел. Народу — до фига, но наших ковбоев из Уолтемстоу не видать.

Впереди масса времени. Вылетаешь вечером, летишь десять часов, а когда приземляешься в Гатвике, выходит, что летел все пятнадцать. Волноваться смысла не было: сумел прилететь, сумею и вернуться. Многие дрыхнут весь перелет. Но я-то точно знал: если я перестану концентрироваться, пилот нырнет в море-океан, и мы превратимся в субмарину. Нет уж, спать я не буду. Зато живым до дома доберусь.

В Гатвике решил не утруждать ребят из красного коридора: подумаешь, пара фунтов кофе. Кофе, насколько я знал, ввозить не запрещалось. Кроме кофе была у меня только одна бутылка рома, так что пошел через зеленый. «Мм, как пахнет кофе», — говорит легавый. Я типа смутился малость, чтоб им приятное сделать. Кивнули; прошел.

Сел на обычную электричку до Лондона. Скорая стоит столько же, сколько билет до Ямайки. Кому-то, может, оно и надо, чтоб три разные компании пассажиров из Гатвика возили, но только не мне. Я сел на дешевую, вместе со всеми, кто после электрички на «трубе» поедет.

— Это не кофейком ли пахнет? — спрашивает какой-то чувак в пиджачке; он рядом сидел.

— Не знаю, чувак, а ты что, кофе учуял? — говорю ему.

— Мм.

Я прикинул, что привез кофе где-то на полтыщи фунтов. Нормально.

Когда до дому добрался, первым делом сделал себе чаю. Чай у них за границей никуда не годный.

Хорошо снова быть дома. Хорошо вернуться к себе в Уолтемстоу. Все понимают, чего ты говоришь, в любое время дня и ночи тут тебе и пинта пивка, и ганжа, и пирожки ямайские. На Ямайке ганжу нигде, кроме аэропорта, и не продают. А пирожки там все с козлятиной.

Все-таки, скажу я вам, на Ямайке пожарче будет. И колибри там дофига, не то, что в Уолтемстоу, и джунгли. Зато в Уолтемстоу есть Ллойд-Парк, а там утки.

Я был рад, что вернулся, понимаете, о чем я?

В квартире у меня вовсю херачило отопление. Не иначе Шэрон заходила, у других-то ни у кого ключей нет, даже у Норин. Молодчина она, наша Шэрон. В холодильнике молоко, буханка хлеба и масло. Сделал в шесть этажей тост, густо маслом намазал. Выпил четыре чашки взаправдашнего чаю. Пошел спать.

Проснулся часа через два — не то мутит с дороги, не то разбитый весь. Прошелся по квартире — ну да, так и есть, качает. Надо бы взбодриться. Кофе по всей квартире навалено, да только все в зернах — какой с него прок. Нашел за холодильником пару «эксиков» — должно помочь.

Звоню Джорджу. Застал дома.

— Джордж, — говорю, — приятель, как твои синяки поживают?

— Господи, — говорит, — я ведь поменял номер. Откуда он у тебя?

Пробую еще раз.

— Джордж, — говорю, — приятель, как твои синяки поживают?

— Более-менее, — отвечает, — надеюсь на следующей неделе на работу выйти. А как твои перебитые пальцы? Ты у мамаши под крылышком поправлялся?

— Нет, Джордж, — говорю, — я сгонял на Ямайку.

— На Ямайку?!

— Ага. Поправлялся, как ты говоришь; думаю, должно помочь: солнышко там и все прочее, и тебе советую. Да я вот только вернулся.

— Ах ты стервец вороватый!

— Что-то ты не очень меня привечаешь, Джордж. Хорошо бы тебе стать поласковее.

— И билет, небось, в оба конца взял на выходное пособие? Или социалка оплатила?

— Если уж тебе так интересно, истратил все сбережения.

— Сбережения у него! Когда я тебя в следующий раз штрафовать буду, чтоб ты мне все эти свои сбережения выдал, а то даже разговаривать не стану, пойдешь у меня под суд, как миленький.

— Я перевоспитался, Джордж. И уже оплатил свой долг перед обществом; слыхал про такое?

— Я скорее поверю, что слоны летают.

— Ладно, Джордж, очень приятно с тобой трепаться, только ведь я звоню типа по делу.

— Ладно, Ники, подожди минутку, пока я успокоюсь.

Положил трубку рядом с телефоном, пошел, налил себе чашку чаю и вернулся. И все за мой счет, пока у меня денежки капали.

— Ну, так что ты хочешь?

— Джордж, я узнал, почему нас тогда поколотили, слышишь, что я говорю?

— Ники… Ники, если у тебя есть информация, обратись в чингфордский ДУР и поговори с Ти-Ти, только не по телефону, слышишь ты меня?

— Ты хочешь сказать, ублюдки-легавые поставили меня на прослушку?

— Сейчас есть разные способы, Ники, и люди есть разные. Лично я в это дело впутываться не хочу. Я и так уже впутался, и чем все закончилось?

— Нам надо поговорить, Джордж.

— Обращайся к Ти-Ти. Послушай, что он скажет.

— Джордж, мне не по нутру этот засранец. Он из долбаной уголовки, слышишь ты меня?

— Я тоже из полиции. Если хочешь говорить с полицией, сделай это по правилам.

Бог ты мой. Дыхнуть нельзя стало, везде эти долбаные правила. Прежде, бывало, закончились бабки, идешь в пятницу вечером в участок, сдаешь парочку злодеев, а в понедельник утром топаешь к легавым в кассу и получаешь по чеку бабло. Само собой, это я не про себя, а про стукачков говорю.

Позвонил Рамизу на мобильный. Недоступен.

Недоступен? Трахает, наверное, какую-нибудь телку, вот и недоступен минут на десять. Перезвонил через пятнадцать, дал им еще пять минут — вдруг захотят по второму заходу. Снова недоступен. Да о чем он вообще думает? Как с ним связаться-то? Из больницы его уже выписали. Позвонил ему домой, трубку взяла одна из его сеструх-симпампушек. Сказала мне, что он-де недоступен.

Позвонил Шэрон на старый мобильник, который еще я ей подарил.

— Все для вас, — говорит она.

Чего?

— Чего? — переспрашиваю.

— Все для вас, чем могу помочь, не хотите ли сделать заказ?

— Шэрон, это что за хрень?

— А, это ты, Ники.

— Ну, ты даешь, Шэрон. Что это за «все», блин, и для кого это для вас?

— Массаж на дому, Ники.

— Чего на дому?

— Массаж. Я тебе еще не говорила, думала послать к тебе на днях девочку. Мы тут дело открыли: надомный массаж, в принципе, это как пиццу доставить, разница небольшая.

Рехнуться можно.

— Рехнуться можно, — говорю, — да у тебя дела пошли на лад, пока меня не было, сестренка. Ну и что, ты ездишь на дом?

— Не я, Ники. Я просто координатор — ну, знаешь, как в такси. На точках работает Шелли Розарио и один-два парня.

— Что за парни?

— Шерри МакАлистер, Уэйн Сэпсфорд и Марти Фишерман за рулем.

— На «мерсе», что ли?

Хихикает. Марти этого все звали не иначе, как Марти-Мерседес — потому как он однажды, было дело, угнал «Мерседес». С тем же успехом он мог быть Ауди Марти, Астра Марти, Сьерра Марти или Лада Марти — потому как он перепробовал все марки до единой, но вот Марти-Мерседес прилипло. Катался на этом «мерсе» по всему кварталу, доволен собой до чёртиков, пока легавые минут через десять его не тормознули: им, видите ли, показалось странным, что пятнадцатилетний малец пригнал здоровенного «мерина» на шикарную Прайори-Корт.

— А кто у вас там за главного?

— Я всего лишь диспетчер, Ники — посылаю девушек, даю знать ребятам на тачках. Откуда мне знать, кто хозяин.

Вот оно. Шэрон, конечно, была тут ни при чем, а только дело было в этом, не иначе. И то, что ее «предупредили», было никак не связано с тем, что она — моя сестра. Это-то простое совпадение. «Предупредили» ее потому, что они с приятелями начали какое-то дело, а она была «лицом» фирмы. Они организовали свое дело и тем самым заступили на чужую делянку. В прежние времена в Уолтемстоу не было работающих девчонок, за массажем приходилось ехать в Виппс-Кросс. Сейчас таких фирм стало больше — и одиночки, и целые синдикаты.

Шэрон была «лицом» фирмы, ее оператором. Не имело значения, кто стоял за всем этим, — предостережение получила она.

— Шэрон, а где Рамиз? Он мне срочно нужен поговорить.

— Улетел к своему дяде в Бирмингем, Ники. На неделю. Только это секрет. Убрался от греха подальше.

— Скажи ему, пусть позвонит мне, нам надо встретиться.

— Я передам. А ты как, в порядке? Ты ведь заедешь, расскажешь нам, как и что? Или ты хочешь, чтоб я заехала?

— Лучше я сам приеду, Шэрон, повидаю мамашу. А Говносос будет?

— Он работает в вечернюю смену.

— Ну так я завтра заеду. Да, кстати, это ведь ты присматривала за моей хатой, пока меня не было?

— Да чего там, Ники, пустяки это.

— Увидимся.

Нам всем нужно было поговорить. Я позвонил Ти-Ти.

В понедельник в четыре они все были на месте. Энди из Пробации как всегда на пять минут опоздал. Мы заняли полстоловки, сдвинули там все столики вместе. С Бриджит мы встретились у «Джимми», обрисовал ей в общих чертах ситуацию и привел с собой в Виппс-Кросс.

Ти-Ти захотелось покомандовать. Только мы сели чай пить, как он говорит:

— Ну что, Ники, ты ведь, кажется, собирался нам что-то рассказать? Должен подчеркнуть, что одно мое присутствие здесь против всяких правил, так что…

— Захлопни пасть, коппер, — говорит Джимми Фоли.

— Захлопни пасть, коппер, — говорят все остальные.

Эта Карен Мохаммед, правда, была классненькая. Конечно, из легавых — это по походке сразу видно, но фигурка что надо. И волосы — прямые, ухоженные, загляденье просто.

Джордж-участковый, хоть и отнекивался долго, тоже пришел. Пришли Джимми Фоли и Дин Лонгмор, и Тина Даффи, с которой я трахался, когда мне было пятнадцать, только она была с Шерри МакАлистером, сели рядышком, как голубки. Полетта Джеймс отложила тренировку; мы с ней вместе в школе учились, а теперь она бегает за Англию. Шелли Розарио. Шэрон. Шэрон я не любил привлекать, только на этот раз выбирать не приходилось. Норин я впутывать не стал. Пришел Рамиз, видок у него по-прежнему был хероватый. Привел с собой Афтаба, Афзала и Джавида — типа телохранителей. От Совета пришел Джуниор Меррилл, мы пару раз с ним на бильярде играли, а теперь он в жилстройкомиссии. Он сомневался, не мог понять, какого хрена ему к нам являться, но все-таки пришел. Пришли и те, кого позвали для кучи — не хотели, чтоб без них прошло. Даррен Бордман. Элвис Литлджон, Уэйн Сэпсфорд и Марти Фишерман. Если понадобиться стырить тачку, будет к кому обратиться. Да и вообще, компания подобралась, как говорится, на все случаи жизни.

— Ну вот, теперь всех попрошу заткнуться! — говорю им. По-другому-то я начинать серьезный разговор не приучен.

— Да-да, всем заткнуться, — соглашаются мои кореша. Другие спорить не стали.

— Нам много чего надо обсудить, — говорю. Отхлебнул, значит, чаю, а чего дальше говорить — не решил.

— Давай, Ники, давай! — кричит Полета, будто я стометровку за Англию бегу.

— Ну ладно, — тут я тоже проникся серьезностью момента. Помолчал. — Начну с самого начала, — говорю осторожно. — А потом вы все скажете мне, что нам теперь делать. Все началось, когда суки-легавые захотели, чтоб я им кое в чем помог.

— Суки-легавые — это я, да? — встрял Джордж.

— Да нет, Ники, — поправляет Рамиз, — да нет, я ведь тогда уже лежал в Виппс-Кроссе, помнишь?

— Да послушайте! — говорю я им.

— Дайте ему сказать, — говорит Элвис. — Расскажи нам, как всё было, брат, расскажи по порядку.

В общем, поддержал меня перед всем собранием.

Начал заново.

— Послушайте! — говорю. — Я расскажу все, как мне самому это представляется. А вы потом можете меня поправить. Пусть каждый скажет — и Рамиз, и Старина Билл, и Джимми, и Шэрон, и все-все. Понимаете меня? Ну вот. В общем, началось все, когда я вышел, и ко мне стали подкатывать легавые. Я осложнять не хотел, надумал вроде как новую жизнь начать.

И я рассказал им. Все с самого начала. Кое-что, правда, не стал рассказывать — например, как Норин ко мне приходила, — это к делу не относится. И про Джейн тоже не сказал: не хотел, чтоб Норин расстраивалась, хоть у нас с ней ничего и не было. И сколько кофе привез, не стал говорить тоже. В общем, только то, что им надо было знать.

Когда закончил, в столовку набилось полно больных старушонок — заскочили чайку попить после своей химиотерапии. Официантки тоже уши навострили, хоть и притворялись, будто столы вытирают. Секьюрити подвалили — перерыв себе решили устроить. Эти, правда, не поняли, что к чему, подумали, будто кино про больницу снимают. Я был, натурально, мега-звезда.

Закончил, и они как начали аплодировать. Если по десятибалльной шкале оценивать, я бы за такие аплодисменты семерку поставил. Ребята свистят.

Взял себе еще чашку чая и лепешку. После меня никто долго не хотел выступать, уж больно я сильное впечатление произвел.

Потом Ти-Ти прорезался, чтоб речь толкнуть. Все завздыхали, заплевались даже.

— Может, от этого и будет какая-то польза, — говорит, будто перед первоклашками выступает. — Если б только я мог рассказать вам предысторию…

— Засунь себе ее в очко, да поглубже, — говорит Шелли. Она с копами всегда не в ладах была.

— Я расскажу вам, как мы, то есть полиция, занялись этим делом.

Карен кивнула — типа в поддержку. А надо сказать, когда она кивнула, у нее все, что должно прыгать, запрыгало. А фигурка у нее была — закачаешься, тем более без мундира. Впервые в жизни мне захотелось трахнуть легавую. У меня даже в глазах помутилось.

— Мы уже давно отслеживали ворованные тачки, — говорит этот Ти-Ти, — новенькие модели часто сразу за границу перегоняют. Мы ценим полученную от вас неофициальную информацию, и я посвящаю вас в некоторые детали дела в надежде, что дальше круга здесь присутствующих они не пойдут.

Тут все как заржут. Джордж поперхнулся в чашку. Он-то знал, как такие дела делаются. Через двадцать минут, как мы разойдемся, о нашем разговоре будет знать весь квартал, а назавтра — и вовсе каждый житель Уолтемстоу — остается надеяться, что кроме наших врагов.

Ти-Ти все-таки продолжал.

— У нас уже были подозрения по поводу Мики Казинса, но достать его нелегко, у него влиятельные друзья, так что действовать надо было осторожно. Поэтому мы проводили операцию в рамках наблюдательного производства.

Ну-ну.

— И я также участвовал в этой операции, — скромно добавил он, — хотя сержанту… Гранту была отведена более значительная роль.

Да Гребаный, Гребаный его звали.

— И вот однажды вечером, когда сержант Грант вел наблюдение, он случайно увидел, как наш друг Рамиз полемизирует с Мики Казинсом.

— Вот-вот, — вставил Рамиз, — это самое я и делал. Полемизировал.

— Полемизировал, — эхом откликнулись Афтаб и Афзал.

— Это по-каковски? — спросил Джавид.

— Как мы помним, сержант Грант счел нужным вмешаться, чтобы отбить Рамиза, который к тому времени был уже без сознания, и вот тут его убили.

— Пришили, — вставил Джимми.

— Грохнули, — вставил Дин.

— Укокошили, — вставил Даррен.

— И, конечно, если не считать возможных показаний Рамиза, никаких улик против Мики Казинса у нас не было. Прочее, боюсь, я вам рассказать не могу — служебная тайна, поскольку раскрывать наши планы по задержанию было бы контрпродуктивно. Не так ли, Рамиз?

— А чего Рамиз? Чуть что, так Рамиз! — возмутился Рамиз. — Когда поутихло, я собирался выйти из тени. Хотя все меня отговаривали. Да, я не давал до поры показаний, ты это хочешь сказать?

— Да в чем дело? — закричали все. — Давай, старик, колись, тут все свои!

Рамиз оттого и не давал показаний, что дорожил своей шкурой. Но сейчас он-таки рассказал, как все было, — как тогда мне в палате.

Когда закончил, ему тоже аплодировали, но больше из вежливости, не то, что мне. Очень уж на нем было много шрамов. Странная штука — шрамы эти его больше похожим на человека сделали. Был псих ненормальный, а стал вроде ничего. Я, правда, с ним бы полемизировать не захотел — как раз без ушей останешься. Но стал он посмирнее.

Потом пошли по кругу. Джордж рассказал, как с ним все случилось, потом Шэрон, и Джимми, и Дин, какие им были «предупреждения». Мы слушали, каждый свое рассказывал. И теперь уже вся картинка начала выстраиваться.

Правда, когда картинка стала выстраиваться, я уже восемь чашек чая выпил. Виппс-Кросс за наш счет сможет себе новый корпус отгрохать. В общем, больше всего мне сейчас хотелось попить пивка.

— Послушайте, — говорю, — надо нам всем, конечно, придумать план. А сейчас я бы пивка не прочь попить, понимаете, о чем я?

Мои сразу оживились.

— Даешь выпивон! — кричат. — Все в пивную!

Легавые не возражали; в этом ДУРе большинство на службе всегда поддатые. Малый из жилстройкомиссии так и не понял, какого хрена он тут делает. Энди на часы поглядывает: ребятишек, похоже, пора спать укладывать.

Тут Ти-Ти решил, наконец, порадовать собравшихся.

— Ну что ж, — говорит, — первая порция за счет фирмы! Думаю, один круг фонды выдержат, но только один!

Не такой уж он, в сущности, вредный мужик, этот Ти-Ти, понял, что к чему.

Всей толпой погнали в «Альфред Хичкок», уселись там на террасе, расслабились и поглазели сверху на лес.

— Суки, — Карен Мохаммед впервые за вечер открыла рот; не иначе, пиво ей язык развязало. — Суки позорные, так их и эдак и разэдак.

А ведь вроде такая правильная.

— В сраку их драть, — грохнул кулаком по столу Ти-Ти. Пара скотчей, и его было не узнать. Драть их, гадов, так, чтоб моргалы повылазили, чтоб знали, твари, как с Чингфордом шутки шутить.

Послышались смешки.

— Остынь, — говорит Джордж, — нам всем надо успокоиться, чтобы это дело обдумать. Видит бог, как я не хотел во все это соваться, уж очень все смутно, но надо бы нам подумать, как действовать, чтоб за рамки закона не выходить. Ну, почти не выходить. Чтоб все было по правилам. Как положено. Надо бы только вспомнить, о чем мы условились до того, как начать этот глупый разговор. С чего нам надо начинать?

Он был славный мужик, этот Джордж, надо отдать ему должное. Сумел-таки взять ситуацию под контроль, а то парни совсем было распоясались, и уголовка тоже.

— Мы имеем дело с продуманной интригой. Мы все слышали, что сказал Ники, к каким выводам он пришел на Ямайке. Началось все с Рамиза, когда они решили, что он посягнул на их делянку. Сержант Грант подвернулся им случайно, и они его убили. Убили полицейского, что очень прискорбно.

Потом Ники пресек их попытку ограбить почту, и они подумали, что он сделал это умышленно. Я попал в их список потому, что они, возможно, решили, что это я подсказал ему, где ожидается налет.

К тому времени сложилось впечатление, что все завязано на Ники. Даже потом мы продолжали так думать, потому что все, кто получил «предупреждение», были так или иначе знакомы с Ники. Но сейчас мне представляется, что, как тут и сказал Ники, дело не в нем.

Что действительно важно, это что знакомые его — все сплошь мелкая криминальная сошка.

Вот спасибо, Джордж, вот спасибо, участковый.

— А то, что они все знакомы с Ники Беркеттом, — продолжал невозмутимо Джордж, — это простое совпадение. Надо взглянуть на происходящее по-другому. Кто знает, может, и других тоже «предупредили». Вот только Ники их не знает, а, значит, и нам они не известны. Все, что мы знаем, это что некоторые люди получили предостережение. А поскольку все они известны своими преступными наклонностями, ничего удивительного, что они знакомы с Ники Беркеттом.

Что-то он больно разошелся, этот Джордж. У Норин не было никаких преступных наклонностей, и у ее папаши с мамашей тоже. Да и у моей мамаши этих самых наклонностей и в помине не было. Но я не стал обижаться.

— А ты, Джордж? — спрашиваю. — Ты ведь тоже предупреждением по морде получил.

Даже бровью в мою сторону не повел, уж так ему собственная теория понравилась.

— И Джимми получил предупреждение. А потом и Шэрон, и, возможно, еще куча народу, кроме тех, кто попал в больницу. И они, возможно, решили: все, дело сделано. Пуганули, кого следует. И тут вдруг как нарочно Ники едет на Ямайку. Можно себе представить, какие у них могут быть коммерческие интересы на Ямайке. Что там какой-то случайный заступ на чужую делянку; вот эта поездка стала для них как красная тряпка для быка.

— Как серпом по яйцам, — вставил Дин.

— И они решили, что пора перейти к радикальным мерам. Даже страх, что они тем самым выдадут себя, их больше не удерживал. Возможно, они запаниковали, кто знает. Решили, что разберутся с этим раз и навсегда, покажут, что бывает с теми, кто смеет их ослушаться.

— Разберутся капитально.

— Чтоб другим неповадно было.

— Но случилось так, — пасторским тоном продолжал Джордж, — случилось так, что Ники удалось спастись. — Выразительная пауза. — Это значит, мы должны задаться вопросом: что же дальше?

Раздались поощряющие возгласы.

— А что дальше?

— Скажи нам, Джордж!

— Почему никто из нас ни сном, ни духом не догадывался о том, что происходит? Почему мы даже никогда не слыхали, что у нас в Уолтемстоу творится такое?

Думаю, я могу ответить на этот вопрос. И ответ, я думаю, может быть только один, — снова эффектная пауза, — так получилось потому, что в заговоре участвуют больше людей, чем мы думаем. Те, о которых мы даже не слышали, и не только в самом заговоре, но и в том, чтобы мы о нем не узнали. Думаю, что та информация, которой мы сейчас располагаем — лишь вершина айсберга.

А это значит, что прежде, чем их настигнет официальное наказание со стороны полиции, прежде, чем мы начнем действовать, мы должны выяснить, кто еще в этом участвует, почему мы никогда об этом не слышали, и кто за всем этим стоит.

— Верно, старик!

— Веди нас, Джордж! Укажи нам путь!

Наступила пауза. Мы пили и шевелили мозгами. И когда мы все как следует обмозговали, мы поняли, что он прав.

— Благодарю, — сказал он, и мы поняли, что у нас есть вожак. — Благодарю вас. Я думаю, пришло время разработать план действий.

— Во-первых, — продолжал он, — чтобы получить более широкую картину, нам надо прибегнуть к негласному наблюдению. У полиции нет для этого должных ресурсов, да там нам никто и не поверит. К тому же наблюдать, возможно, придется и за полицейскими.

Рехнуться можно. Не иначе пивко то было с мухоморами.

— Главное — это соблюдать секретность, хотя половина мелкого криминалитета в районе уже в курсе, потому как все вы здесь. Поэтому я предлагаю использовать следующую неделю — пока об этом не прознали все остальные — на то, чтобы вы, господа уголовнички, и я с вами за компанию, осуществили наблюдение, с тем, чтобы, когда у нас станет больше информации, мы, представители Закона, смогли действовать официально — сверху. С этим все согласны? И ты, Ти-Ти?

Мы были потрясены.

У нас прямо челюсти отвисли.

Да и у этого Ти-Ти едва мозги через жопу не выпали.

Ну, дела. И кто бы мог подумать.

— Джордж! Джордж! — вскричали все.

— С нами Джордж! Веди нас, Джордж!

Во второй раз Джордж уже воспринял эти вопли как должное.

Известно нам было пока немногое. Два обормота и обормотиха поперли на Ямайку. У них должны быть союзники, должна быть пехота, но начинать надо с них, не иначе. Сперва Мики Казинс пужал меня на улице еще до Ямайки и, возможно, это он завалил сержанта Гребаного Гранта. Теперь Аннабель Хиггс из Пробации — эта не только поперлась на Ямайку, но и грозилась вернуть меня в каталажку за то, что я паршивых два раза не отметился. И наконец, этот чиф-суперинтендент Армитедж. Могучий хрен, надо думать, вот как раз он-то и знает, где, когда, почем и сколько.

Ну да, и это с его подачи Норин порезали щеку ножиком фирмы «Стэнли». Это ясно.

Надежных ребят нам хватает. Неделю пасти пару-тройку обормотов — это запросто. Вопрос только в том, кто лучше для этого подходит.

Я глянул на Джорджа. Джордж глянул на меня.

— Джордж правильно говорит, — говорю, — надо пасти этих сволочей. Надо знать про них каждую малую мелочь.

— Пасти сволочей, — сказали все.

— Только помните, что они всю дорогу следили за нами, а заодно и задохать хотели. Будьте начеку, чтобы не вышло так, что вы пасете их, а они в это самое время пасут вас.

— Верно!

— Мы будем пасти их день и ночь.

— День и ночь!

— А ты, Ти-Ти, организуй-ка им прослушку на телефон, сможешь?

Хоть и пьян он был в зюзю, но тут заартачился: «Ну уж это извини, — говорит, — на это санкция самого господа бога нужна. Проще в ресторан аж вдвоем сходить на мои представительские, чем прослушать чей-нибудь телефон».

Это он, конечно, лапшу нам на уши вешал. Никто и не поверил, даже Карен Мохаммед глазки свои закатила, но тут уж нам точно ничего добиться. Уперся рогом этот Ти-Ти. Дохлый номер.

— Может, тогда пособишь нам с транспортом, а? — добавил я для подначки.

Но шутки в сторону — дело-то у нас нешуточное.

В первую голову нужен кто-то без пятнышка — на Мики Казинса. Ушлый, но без пятнышка — чтоб ни в чём таком криминальном замечен не был.

— Элвис и Полетта, — говорю.

— А?

— Ты, Элвис, самый крутой чувак в округе, — говорю.

— Ну так, — говорит. У Элвиса — и фильтры в полциферблата, и треники с искрой, и «бумер» еще на ходу, и пояс по карате — малый девкам смерть, короче.

— А ты, Полетта, умеешь быстро бегать, — говорю.

— Стараюсь, — говорит.

— Сумеете оторваться ненадолго? Элвис — от девочек, Полета — от беготни за Англию?

— Ну, если только в интервалах между тренировками, — отвечает Полетта. Она у нас профи — бросила работу, когда чего-то там победила в Швейцарии или где, и наварила по-крупному.

— Элвис?

— Проблема. Для меня ведь тоже тренироваться важно.

— Заметано. Знаете, где у этого хмыря берлога?

— Вроде где-то в лесу, — отвечает Элвис. В лесу он тоже бывает, время от времени.

— Так. А знаете, где у него контора?

— Это все знают.

— Верно. Вы двое, значит, теперь наши глаза и уши. Следите, с кем он встречается, куда ходит, когда уходит-приходит, что у него на обед, ясно?

— А какая на хрен разница, чего у него на обед? — встрял Джимми Фоли.

— Подробный доклад здесь в это же время через неделю.

— Я бы предпочла столовую в Виппс-Кроссе, — говорит Карен Мохаммед, — боюсь, что я, когда выпью, становлюсь несколько агрессивной.

Агрессивная она. Я дал себе волю — малость пошарил по ней мигалками сверху вниз и обратно. А может, если в мундире, оно еще круче? Только она была из ДУРа, а эти форму вообще не носят. Хотя, говорят, она у них дома в шкафу висит.

— А как насчет Армитеджа? — интересуюсь, чтоб на нее глядеть, а не на Ти-Ти этого.

Но он, конечно, встрял.

— Не знаю, с чего начать, — канючит, хотя сам уже начал, — но я в жизни не слыхал ничего подобного. Вы не сомневайтесь, парни, я вас правильно понимаю, только ничего подобного я отродясь не слыхал. — Схватился лапами за кочан и ну его трясти, — Вся эта ситуация заставляет усомниться буквально во всем.

— А ну возьми себя в руки, коппер, — говорит Дин.

— А ну возьми себя в руки, коппер, — говорит Джимми.

— А ну бери, мужик! — говорят Афтаб и Афзал.

— Хочешь за ним последить? — спрашиваю эту Карен. — А он не педик, часом?

— Понятия не имею, но, боюсь, это не слишком удачная мысль. Не уверена, знает ли он меня лично, но не сомневаюсь, что в лицо он меня узнает.

Узнает, как пить дать, узнает, я-то вас, легавых, за милю узнаю.

— Рамиз? — спрашиваю.

— Железно, братишка, железно.

Заметано — Рамиз и его друганы возьмут на себя Армитеджа.

Осталась одна Аннабель Хиггс.

— Джордж? — спрашиваю.

— Я?

Вот это гениально. Джордж приписан к судебной палате, к тому же график у него свободный, ходит, где ему вздумается. Может одним глазом клиентов своих пасти, а другим — Аннабель эту Хиггс. Он и не возражал. Без базара прошло. Зато Энди мой из Пробации чуть не обоссался, когда услышал, что за его боссом легавые слежку наладили, но возникать не стал.

Договорились — здесь же через неделю. Условились, как они мне будут сообщать о текущих делах. Типа в рамках подготовки к главной встрече, где мы окончательно примем наш гениальный план.

— Да, кстати, — прорезался Ти-Ти, похоже, малость протрезвел, — помните, что за всем этим стоят очень опасные и коварные люди, если, конечно, мы не ошибаемся в общем и целом. Если они почувствуют, что вы сели им на хвост, им это может не понравиться, они могут подумать, что вы с ними шутки шутить вздумали. Вспомните, как это было до сих пор. Одним словом, не расслабляйтесь, ребята.

Славные копы Джордж и Карен смущенно хрюкнули в свои кружки. Остальные похихикали. А Рамиз и сам догадывался, что его заштопанная рожа вряд ли кому-нибудь понравится.

— Ты чувствуешь шейку, Ники? — спрашивает Норин.

— Чего?

— Шейку матки ты чувствуешь? Ты знаешь, где она?

— Понятия не имею, чего у тебя там, Норин. Вроде все то же самое, что обычно бывает.

— Я не про то, что бывало у твоих предыдущих подружек. Ты должен почувствовать у меня шейку матки, убедиться, что все на месте.

— А она у тебя на месте?

— Не придуривайся, Ники, ну конечно, она у меня на месте. Но ты должен убедиться, что колпачок на месте. Если да, то ты сможешь почувствовать шейку матки.

— Вот оно что.

— Ну так как, чувствуешь?

Я попытался.

— А какая она, а, Норин?

— Господи, дай мне терпения, — говорит она, — нет, на мужчин нельзя полагаться. Может, тебе нарисовать, а? Ну-ка, выходи на минутку, дай я сама почувствую.

Оттолкнула меня и сама быстренько с этим делом управилась.

— Да, — говорит, — вроде все на месте. Ну, что, Ники, хватит тянуть, негоже девушке ждать, — хихикает.

Рехнуться можно. Когда она в первый раз сказала, что у нее есть колпачок для секса, я подумал, что она имеет в виду какой-то клоунский колпак. Потом, когда она ушла «подготовиться» в ванную, я подумал, что она имеет в виду шапочку для душа. Странно, конечно, но я слыхал, некоторые парни никогда не снимают носки, так что она может быть в чем ее душа пожелает. Потом объяснила, что колпачок-то у нее внутри. Клоунский, конечно, туда не влез бы.

Уж сколько лет я эту Норин окучивал. А произошло все так, будто только ее это интерес.

Подсунула мне под дверь записку: «Ники, я свободна в субботу вечером. В девять я к тебе приду. Если тебе это время не подходит, позвони, иначе я приду непременно!»

И вот в субботу, ровно в девять вечера, пришла и забарабанила в дверь. Не поскреблась тихонько, как обычные девчонки.

Я спустился и ей открыл.

— Охренеть, Норин, какая красивая бутылка «Бакарди». Да и сама ты, если подумать, ничего.

— Ну-ка шагом марш, топай в квартиру и не нервируй меня, не то я тебе мозги вышибу, — говорит. — Если, конечно, они у тебя есть, мозги.

Поднялись в квартиру.

— Норин, — говорю, — надеюсь, ты еще не ела?

— Вообще-то нет, подумала, может, мы пиццу закажем. Как думаешь?

— Я состряпал нам чего пожевать.

— Правда? Так ты, может, слышал о том, что за девушкой надо ухаживать?

— Приходится, — говорю, — иначе они стервенеют. Отдавай девушке зарплату, пусти ее за покупками, пусть почувствует себя конфеткой, иначе сделает тебе ручкой и была такова.

— Очень романтично, Ники. Прямо как у Барбары Картленд. Ну так что ты состряпал?

Я приготовил бананы такие и бананы сякие, и сладкий картофель, и сапиндус, и калла-лу, все это с соусом и подливками, как на Ямайке. В общем, жратвы хватало. А с «Бакарди» да с холодным апельсиновым соком и вовсе то что надо. Музычка тоже немножко играла, так что мы совсем разомлели.

— Была сегодня у миссис Шиллингфорд? — спрашиваю. После того раза она туда регулярно наведывалась.

— Да, она тебя завтра приглашает на обед. Если только ты себя хорошо вел.

По воскресеньям я ходил к миссис Шиллингфорд обедать, если только неделя обходилась без того, чтоб я что-нибудь стырил. Сейчас, когда я из тюрьмы вышел, мы решили возобновить традицию. Я всегда звонил, когда собирался прийти.

— Ну ты сказала ей, что я хорошо себя вел?

— Я сказала, что узнаю об этом сегодня вечером.

Господи, что она такое говорит? Только тут я подумал, что она нынче ночью что-нибудь этакое готовит. И, главное, почему-то решила обсудить это с миссис Шиллингфорд! Женщины.

— Может, телик посмотрим, а, Норин?

Ничего не сказала. Только на диванчик села ко мне поближе.

— Ну что, Ники? Хорошо ты себя вел?

— В каком смысле?

— Сам знаешь, в каком. Не совершал ли ты в последнее время чего-нибудь противозаконного? Потому что если не совершал, я могу подумать и решить, что ты заслуживаешь поощрения, ты помнишь?

Как будто я мог забыть.

— Норин, я ничего такого не делал. Если б я даже и хотел, с рукой на перевязи это было бы сложновато.

— Хм. И в будущем тоже чтобы ничего такого не было.

Походило на то, что я выдержал испытание. Тогда я пододвинулся поближе, обнял ее одной рукой за плечи, а другой скользнул под юбку. Она была вроде бы в настроении и даже вполне расположена. Потом вдруг говорит:

— А ты уже получил результаты анализов, Ники?

Анализы еще какие-то. Черт знает что, даже кураж пропал. Сколько всего сейчас приходится делать.

— Да, вроде получил, Норин.

— Ну и как?

— Что — как?

— Ты знаешь что. Можешь убрать руку, нам нужно серьезно поговорить.

— Дай-ка я вспомню, — говорю ей, — вот вылетело из головы. Не то положительный, не то отрицательный.

Тут она меня шлепнула. А потом еще раз.

— Отрицательный, — говорю, — результат был. Отрицательный.

— Вот как?

— Честно говоря, Норин, — говорю ей доверительно, — не хотел бы я делать его снова, тест этот. — Вреда от этого не будет: девчонки обожают, когда парень типа расчувствуется, они от этого сразу добреют. — Помню, когда я вышел на улицу, я подумал, как прекрасен этот мир, и про всех тех парней, у которых нет будущего. Как подумаю, что я мог оказаться на месте тех, у кого результат положительный, так сразу не по себе делается.

Похоже, что я малость перебрал, посмотрела так подозрительно.

— И как же ты теперь собираешься? Чтоб снова не пришлось сдавать анализы?

— В каком смысле?

И чего она от меня хочет?

— Ну, как я уже сказала, ты должен, во-первых, не связываться с криминалом, во-вторых — забыть про других девушек. Тебе придется быть только со мной, слышишь, что я говорю?

Да уж, взялся за грудь — говори что-нибудь.

— Забыть про других девушек? — Зря я, конечно, это сказал, не то, чтобы я и впрямь собирался бегать на сторону. — Только с тобой, Норин? — Давненько я уже про такое не слышал. — Это что, типа, постоянно, вроде того?

— Да тебе пока нечего бояться, Ники, нам, девушкам нужно какое-то время, чтобы подумать о будущем.

И положила руки мне на плечи. Я аж задрожал.

— Ты хочешь, чтобы я осталась на ночь? — спрашивает.

— Я не возражаю.

Снова меня стукнула. Потом говорит:

— Только мне сперва нужно в ванную, Ники, потому что я всегда пользуюсь колпачком.

Вот здесь-то я и не понял.

В общем, объяснила и услала меня в спальню, а сама взяла сумочку и пошла в ванную.

Рехнуться можно.

Я вырубил музыку, выключил свет, пошел в спальню и забрался в кровать. До того нервничал — чуть вспомнил, что надо еще раздеться. Потом она вышла из ванной, и на ней не было совсем ничего, даже колпачка. По крайней мере, на голове.

И была она такая… просто чудо.

— Господи, Норин, — говорю.

Она постояла немножко, поглядела на меня. Потом легла в кровать. Повернулась ко мне и прижалась, и обвила меня руками, и мы лежали с ней, как большие-большие друзья. И это было здорово.

Потом мои губы были на ее волосах, и из меня капали последние капли. Она расслаблялась медленно, время от времени слегка подергиваясь. Потом хихикнула и поцеловала меня. Тогда я из нее вышел, и она сказала: «А». Я ухмыльнулся, как идиот, и отполз от нее, а она сказала: «У тебя есть салфетки? Ну, я так и думала». Потом повернулась ко мне, и обняла, и прижалась, и я сказал: «Да, Норин», и было все так же хорошо, хоть обычно после этого охота просто полежать.

Через какое-то время она пошла в ванную, помылась и принесла оттуда салфетки. Сказала, чтоб я промокнул простыни: сам набрызгал, сам и вытирай. Мы похихикали. Потом она снова забралась в постель, прижалась ко мне и говорит: «Ты ведь еще не хочешь спать, Ники? Я даже не знаю, так мне сейчас здорово, ты меня разогрел, и я хочу еще раз этим заняться, слышишь меня?» — хихикает.

Рехнуться можно. Если так и дальше пойдет, как бы мне в осадок не выпасть. Похоже, нелегко мне с этой Норин придется.

Обнял ее.

— Ты понимаешь, парню ведь нужно чуточку отдохнуть, — говорю.

— Ну, если только чуточку.

Помолчала. Потом говорит:

— Это было так прекрасно, Ники.

— Да уж, — говорю, — клево.

В воскресенье в одиннадцать утра телефон.

Норин только ушла домой. Я сидел и улыбался, как идиот, ни черта не делал, просто сидел там и лыбился. Выжат был, как лимон. Я почти что потерял счет, сколько раз мы это сделали (четыре). Потом Норин пошла в душ, прихорошилась, накрасила глазки и пошла домой прямо как королева. И откуда у неё только силы берутся, непонятно, должно быть, какая-то специальная подготовка.

А потом зазвонил телефон — крошка Бриджит из газеты. Я и сам хотел с ней поговорить, но немного странно, что позвонила она в воскресенье с утра. Странно, что вообще дал ей свой номер, ну да черт с ним.

— Ники, — говорит, — мне надо с тобой поговорить.

— Давай позавтракаем у «Джимми», идет?

— Отлично. Во сколько?

— Я должен приготовить ланч для одной старушки. Через полчаса. Заедешь за мной?

— Конечно.

Через минуту перезванивает.

— Я не знаю, где ты живешь, — говорит.

Сказал ей, потом под душ, а через пару минут она за мной заехала. На старенькой «сивке-двойке», прости господи; слава богу, никого из моих корешей в этот час на улице не встретишь, иначе моему авторитету, считай, кранты. Попилили к «Джимми».

Как доехали, и она не раскололась, это отдельная тема. Вошли, сели, заказали чаю и пожевать, и тут она говорит: «Ники, я должна тебе сказать!»

— Знаю.

— Знаешь? Ты знаешь, что я тебе скажу?

— Нет. Знаю, что должна.

— А. Тогда слушай. Я просмотрела номера нашей «Гардиан» за последние несколько дней.

— Похороны да именины?

— Я посмотрела, какие материалы редакция решила придержать, какие темы не были освещены полностью, потому, возможно, что некие влиятельные силы были не заинтересованы в том, чтобы люди узнали подробности. Типа, к примеру, известного тебе налета на почту, или убийства сержанта Гранта, или обстрела машины твоего приятеля Джимми.

— Отличная мысль, Бриджит. Молодец, — говорю. Я от усталости едва языком ворочал; впереди был долгий день; поговорить с ней я и сам хотел, но дополнительная нагрузка на уши была мне ни к чему. — И что ты там нашла, Бриджит? — интересуюсь типа вежливо.

— К сожалению, в этом смысле совсем ничего.

— А.

Облом, конечно, но ее отчего-то все еще прямо распирало. И чего это она резину тянет? Этой Бриджит никак не больше девятнадцати, только выглядит она на тринадцать.

— Но ты представляешь? — говорит.

— Не-а.

— Я установила, что в последние два-три года некоторых людей — ты понимаешь, что я имею в виду, — видели вместе чаще, чем можно предположить.

Так, это уже что-то.

— Дальше, — говорю.

— На приемах, на сессиях Совета, на свадьбах, на похоронах, на собачьих бегах, на открытии новых зданий, на запуске программ занятости, на презентации новых моделей автомобилей, на заседаниях комиссий по охране общественного порядка, на годичных собраниях жилищно-строительных ассоциаций — всего не перечислишь.

Да нет — перечислила.

— Дальше, — говорю.

— Да, разумеется, в любом городе какие-то люди знакомы с другими людьми и вместе бывают на одних и тех же мероприятиях. Но в данном случае определенный набор имен фигурирует чересчур часто, неестественно часто. Не все и всегда точно в том же составе, но некоторые — всегда или почти всегда.

Она так распалилась, что перегнулась через столик, и так само собой получилось, что я глянул в её майку — увидал титечки до половины. Да ну их, сначала дело.

— И один из них, — тут она повертела головой, чтоб убедиться, что никто не подслушивает, — один из них наш редактор Тиар Магиннес.

— Тиар? Что за имя такое — Тиар?

Не слыхал о таком.

— Да нет, Ти-Ар — это типа инициалы. Он сам так себя называет. Первое имя — Томас, а второго не знает никто, но мы зовем его Распутин. Он абсолютно везде сует свой нос, хочет быть верховной властью в округе, отчасти потому мы и зовем его за глаза Распутин. Ему около тридцати, а выглядит на двадцать; уверен, что когда ему будет сорок, он будет редактором «Дейли мейл». В газете влезает в каждую запятую. И я заметила, что он всегда рядом с теми людьми, о которых мы говорили, а его фото с одним из них, или с несколькими, в нашей газете чуть не каждую неделю!

— Хм, — говорю. Может, тут и правда что-то есть. Тому, кто нечист на руку, контроль над прессой нужен как воздух.

— Может, в этом есть какой то смысл, Бриджит, — говорю.

— Конечно, есть.

Принесли нам завтрак. Завтрак — это мне, а ей хлебец диетический и джема кляксу. Хрен знает, откуда вдруг диетический у «Джимми». Мы жевали каждый свое и думали.

— Бриджит, детка, — говорю я ей, — представляешь, как будет счастлив ваш Тиар, когда узнает, что ты его расследуешь?

— Хм, — отвечает, — так, значит, ты хочешь сказать, что он, возможно, будет не очень доволен, правильно я понимаю? Что ж, тут ты, вероятно, не далек от истины, Ники.

— Возможно, и не далек. Так что будь осторожна, подруга. Может статься, твой редактор будет не очень доволен. Мало того, он может огорчиться. А если огорчится, может и рассердиться. Осерчать может, и еще как осерчать.

— Ты считаешь, меня могут уволить?

У меня чуть чай из носа не брызнул.

— Ну да, только я не бабки твои с дедками имел в виду, — говорю, — я развивал мысль в том плане, что тебе могут грозить куда более грустные последствия.

— Понимаю. Дело может обернуться плохо.

Дальше ковырять эту тему не было смысла. Я быстро доедал порцию, а она грызла свой сухарик. И толстела, толстела прямо на глазах.

— Только будь осторожна, когда станешь составлять список.

— Список?

— Ну да, типа список. Ты сама слышала — мы считаем, что в округе плетется заговор. Ты решила разобраться, нащупать какие-то звенья. Поэтому надо составить типа список — имена, даты, события и прочее, собрать доказательства, верно?

— Ну, верно, я начала что-то вроде этого прямо в редакции, вероятно, надо бы держать эти записи в более надежном месте, как ты считаешь?

— Молодец, девочка, правильно мыслишь.

Оставалась одна маленькая проблема, которую я хотел с ней провентилировать.

— Знаешь, Бриджит, — говорю, — я хотел еще кое о чем тебя попросить относительно списков, которые ты составляешь.

— Да, я слушаю, Ники.

— Когда будешь составлять списки, туда попадут конкретные люди, которыми потом заинтересуется полиция, понимаешь? И это могут быть люди, которые в прошлом, так скажем, совершали разные проступки, ты понимаешь?

— Ну да, в этом, собственно, и смысл, разве нет?

— Вот именно, да… да, конечно. Только, видишь ли, подруга, когда поднимется вся эта буча, мы тебя очень просим… чтобы ты, это самое, полегче — с одним-двумя мелкими нарушителями, которые в этом деле типа сбоку припека, ты понимаешь, что я имею в виду?

— И кто эти люди?

— Да, к примеру, кореши мои — Джимми, Дин, может, еще кто. Ты должна понимать: есть вещи, которые большие люди не хотят, чтобы маленькие люди делали, да и вещи эти, прямо скажем, не совсем, строго говоря, законные, так?

— Ты хочешь сказать, это преступления? Ведь это вполне очевидно, Ники, не так ли?

— Ну… можно и так сказать, если тебе так больше нравится, ну да, преступления, типа того, — я хихикнул, — ну там всякое такое, за что тащат чувака в суд, а он, может, и не виноват вовсе, понимаешь, о чем я?

— Да, Ники, кажется, понимаю. Иными словами, ты хочешь, чтобы я отфильтровала информацию о преступлениях твоих приятелей на том основании, что некий преступный синдикат захватил их делянки и лишил средств к существованию, а преступления, которые они совершали, стал совершать сам, и об этом читателям сообщить можно, верно я тебя поняла?

Тут я почувствовал себя как на допросе в ДУРе.

— Ну… да, — говорю ей.

Хихикнула.

— Ладно, посмотрим, что можно сделать, Ники, — и лапкой своей меня по руке похлопала, — посмотрим, что можно сделать. Теперь насчет этого самого списка…

Все вышло не совсем так, как я планировал, но в конце концов мы занялись этим самым ее списком. У нее были повсюду связи, так что когда это дело закрутится, нам будет намного легче. К тому же черновичок у нее уже был, и она мне его показала.

— Во блин, спасибо, подруга, — говорю, — есть результат, есть. Ты спрячь-ка это понадежнее, а сама больше никуда не лезь, будь осторожна, слышишь? Ты слышишь меня?

— Я слышу тебя Ники.

Перед тем, как поехать на Ямайку, я поставил на телефон автоответчик. На мобильник ставить не стал — дорого — только в квартире. А когда вернулся, мы договорились, что будем держать связь, и что высовываться я пока не буду. В общем, когда в воскресенье вечером я пришел от миссис Шиллингфорд, меня ждало недовольное сообщение от Полетты.

— Ники, я перезвоню в восемь. Будь дома. — Рехнуться можно. Терпеть не могу, когда мне бабы указывают. — И не вздумай оставлять сообщение. Жди.

В восемь звонок. Беру трубку, говорю:

— Это сообщение для Полетты. Я сейчас на сеансе массажа с Наоми Кэмпбелл, не могли бы вы позвонить позднее?

— Кончай придуриваться, Ники. Ты дома?

— Ну конечно, я дома. Я же с тобой говорю. Или нет?

— Подождешь пятнадцать минут? Мы с Элвисом сейчас к тебе придем.

Положил трубку. Снова звонок. Рамиз.

— Ники, ты дома? Я к тебе через пятнадцать минут заеду, ладно?

Я даже слова не успел сказать, так что он говорил все равно что с автоответчиком. Правда, он так и так собрался приехать, может, решил, что меня нет, и можно весь вечер пьянствовать на пару с автоответчиком.

Потом в дверь постучали, и вошел Джордж. Взбирается по лестнице и ноет:

— Ники, это все против правил. Понятия не имею, как я в это влез, даже не припомню, чтоб я на это соглашался. На что я трачу свое свободное время? Общаюсь с ворами и мошенниками. А чем я занимаюсь в течение рабочего дня? Вместо того, чтоб брать, кого следует, за шиворот, веду слежку за офицером из службы пробации! И как я до такого докатился?

— Джордж, — говорю ему, хочешь рому? А может, травки?

— А моя жена теряется в догадках, куда это я ухожу после вечернего чая. Я ведь взял за правило с бумажками по утрам заканчивать, чтобы вечером с этим мусором не возиться, и можно было идти домой чай пить.

— Она что, думает, у тебя появилась подружка или как?

— Уж не знаю, что она думает. В общем, Ники, я бы выпил чаю, и прошу тебя, воздержись от наркотиков, пока я не уйду.

— Не хочешь, значит, веселенького табачку понюхать?

— Нет, ты знаешь, обойдусь без того, чтоб без ума веселиться. Староват я для этого.

Тут в дверь постучали.

— Кого еще черт несет? — говорит.

Чтобы к Джорджу в гости прийти, надо было за год вперед договариваться.

— Либо Рамиза, либо Полетту, оба собирались с новостями прийти.

— Свят-свят, еще мошенники. Это я не про Полетту, конечно, она славная, слышал, бегает сейчас за Англию.

— И зарабатывает кучу бабок, Джордж.

Открыл дверь, и там они были, все трое — Полетта, Элвис и Рамиз.

— Так-так, — говорю им, — Джордж только что сказал, что не хочет видеть этих мошенников — Полетту, Элвиса и Рамиза, а вы уже тут как тут.

— Ничего подобного! — кричит Джордж. — Про Полету я не говорил. Я, наоборот, сказал, что она славная. Да и Элвис, насколько мне известно, чист, как стеклышко.

— Значит, остаешься ты, Рамиз, — говорю.

Хмыкнул. Скажи ему кто-нибудь, что он чист, как стеклышко, он бы не на шутку обиделся.

— Здравствуйте, мистер Маршалл, — говорит Полетта.

— Как оно, Джордж? — говорит Элвис.

— И еще он сказал, чтобы я не доставал кайф, пока он не уйдет, — говорю. Так что опиум колоть потом будем, а пока давайте-ка, ребятки, чайку. Да, и совсем забыл про ром, который я с Ямайки привез, только осторожнее, а то он вам так понравится, что вы бросите опиум и будете ромом колоться.

И я поставил чайник. До сих пор страсть как гордился своей квартирой и своим чайником. Кружек у меня, правда, было всего четыре, так что сам я пил из стакана. Принес все в гостиную, расселись.

— Спасибо, Ники, — говорит Джордж.

— Очень вкусный чай, — говорит Полетта.

— А где ром? — это Элвис. — Эй, да мой старик пьет точно такой же — «Рэй энд Невью».

— Ну, что у вас новенького? — спрашиваю.

Тут они как все разом затараторили, друг друга перебивают. Никаких тебе «извините» или «после вас» или «заткни пасть», если уж на то пошло. Орут, неразбериха полнейшая. Год назад Рамиз бы на куски изрезал любого, кто взялся бы его перекричать. Должно, подобрел.

— А ну заткните пасть! — говорю им.

Заткнули.

— Ну, что новенького? — снова спрашиваю. — Можно по порядку, ребятки? Кто где был, кого видел, с кем встречался — коротко. Давай, Полетта, составь списочек, у девчонок почерк лучше.

— Это оттого, что они умнее, Ники. Смотри-ка, как доходит до дела, сразу «девчонки то», «девчонки се», ты заметил?

— Ни хрена я не заметил, и знать ничего не хочу, и замечать и слышать, кончай балабонить, садись и пиши, ладно?

Смеется. Мы с ней всегда были хорошими приятелями — я и Полетта, вот только она всегда была выше ростом и быстрее бегала. В общем, она взяла фломастер и большой лист бумаги — все это, между прочим, принесла с собой, будто предчувствовала — и стала писать список:

1. Армитедж.

2. Казинс.

3. Хиггс.

Потом:

1. Рамиз и K°.

2. Я и Элвис.

3. Мистер Джордж.

— С кого начнем? С тебя, Полетта? — спросил Джордж.

Дописала и говорит:

— Ну давай, Рамиз. Рассказывай, что там у тебя.

Начали с Рамиза.

— Короче, — говорит. Помолчал немного, набрал в грудь воздуху, глаза прикрыл, будто вспоминает, — и единым духом выдал.

— Короче. Со вторника, с восьми утра сидели возле чингфордского ДУРа. Во вторник ничего. Пришел-ушел. Если кому интересно пощупать его женку, живет он на Рейвенскорт-роуд, дом 24. В Чешанте. Мы за ним следили.

— Э… хм… — говорит Джордж, не очень-то ему ловко все это слушать.

Да только Рамиз даже бровью не повел.

— Короче, в среду утром мы сразу туда к нему поехали. Вообще-то мы всю ночь в клубе зависали, так что на месте уже в шесть утра были. Поехали за ним, вроде как в погоню. И знаете, куда он поперся? Мало того, что к Мики Казинсу в контору. Он поперся туда в семь утра, и там они с ним болтали, а мы их, как миленьких, отсняли на камеру. Потом поехал на работу, а вечером — нет, чтобы домой, — отправился в «Альфред Хичкок» и там выпивал с двумя мужиками, их мы тоже отсняли на камеру. Один — продавец в универмаге «Сейнсбери», другой работает в Совете. Проверено.

— Ух ты, — говорим мы.

Потом в четверг — вы только подумайте — он поперся на собачьи бега! Приехал на стадион, и знаете, что было потом?

— Скажи нам, — говорит Элвис.

— Он и еще пятнадцать человек засели в банкетном зале «Эскот-Сюит», и двое из этих пятнадцати были Мики Казинс с этой самой Аннабель Хиггс, а еще двое — те, кого мы видели в «Хичкоке», а еще одна — сама баба-мэр, вот кто! И мы всех их засняли на камеру!

— Ух ты, Рамиз, ну ты даешь, старик!

Улыбается — рот до ушей. Или, точнее, не до ушей, а сколько шрамы позволяют. Видно: доволен донельзя. Сидит, ром прихлебывает.

— Ну, Джордж, теперь ты, — говорим ему.

— Должен сказать, все это абсолютно против правил, — говорит он.

Мы прыснули.

— Ну ладно, я, наверное, об этом уже говорил. Очень странно, но, похоже, я должен прийти к тому же выводу. А может, не странно, если учесть все, что мы знаем.

— У этой дамы было много различных деловых встреч, затрудняюсь сказать, что было их предметом. В основном, она ездила в ратушу. Но что я могу со своей стороны сказать, — тут он заглянул в свою книжечку, как, бывало, в суде, когда просил слова, — это что в течение истекших четырех дней она имела встречи с председателем жилстройкомиссии, руководителем социальных служб и с мэром Мэри Лентон.

— С мэром?

— Кроме того, у нее был обед с председателем Совета Парвиз-Ханом, затем греческий ужин с владельцем крупной кровельной фирмы Элфи Берманом и еще с одним, редактором из газеты. А кроме того, в четверг она ездила на собачьи бега.

— Ну да!

— Да, и ужинала в «Эскот-Сюит». Там снаружи я видел, как Рамиз и Джавид щелкали своими дурацкими «полароидами», — хмыкнул он.

— Эй, да нас вообще было не видать, мы тише воды ниже травы сидели. Как это ты нас заметил?

Джордж фыркнул.

— Ты забыл, что я полицейский со спецподготовкой. — Мы все фыркнули. — А потом, кроме вас там других азиатов не было, может, еще и поэтому.

— Молодчина, Джордж, — говорю ему, — отличная работа.

Он был польщен.

Мы еще попили чай. Потом спрашиваю Полетту с Элвисом:

— А у вас-то какие новости? Как там Мики Казинс? Надеюсь, Полетта, слежка не навредила тренировкам?

— Да нет. Правда, Элвис — просто герой, иногда ему приходилось работать в одиночку. Верно, Элвис?

Элвис пригладил вихры и ухмыльнулся.

— Вот-вот. Я, конечно, герой, только вот Полета наотрез отказалась со мной в клуб идти. Никогда со мной такого не случалось. Войди в мое положение, Ники, такая красивая, фигуристая девушка, и всю неделю торчишь с ней в машине, смотришь на ее мускулы, а она не хочет с тобой заклубиться разок, ну куда это годится?

— Да уж, Элвис, тяжко тебе пришлось, ты и впрямь герой. Неужто тебе, Полетта, жалко его не стало? Вроде и парень такой видный.

— Эй, — встрял Джордж, — ну-ка погодите. Мы тут вроде собирались план придумать, нет? Что там с Мики Казинсом?

— Да, я уж и забыл, — отозвался Элвис. — В общем, что мы видели. Во-первых, самого Мики, когда к нему в семь утра приезжал Армитедж. Ну, и конечно, Рамиза с Афтабом и Афзалом, сняли их на пленку. После покажу, Рамиз, классные фотки получились.

— Вот дерьмо! — кричит Рамиз.

Мы прямо отпали.

— Потом приезжал тот редактор с каким-то мужиком, на тачке, как мы выяснили, от футбольного клуба «Ориент». В среду вечером поехали за ним по Комершиал-роуд, на восток. Ехали в моей тачке.

— Супер-навороченный «БМВ», — вставила Полетта, — трехцветный «бумер» c розовой полоской на боку. Трудящиеся на таких не ездят. Гангстерская классика, типично бандюганская тачка. Этот Мики встречался с приятелями в шикарном китайском ресторане. Мы туда не заходили, снаружи смотрели.

— Я бы зашел, — говорит Элвис, — мне-то что, только вот Полетта струхнула.

— Элвис так пересрал, что на него смотреть было жалко, дрожал, как осиновый лист, — говорит Полетта. — В общем, мы остались снаружи.

— Похоже, Мики время от времени не прочь вспомнить прошлое, — сказал Джордж. — Сам-то он в прошлом нездешний, с востока. Может, встречался с какими-нибудь своими приятелями. В этих ресторанах многие назначают свидания.

— Ты думаешь, он часто так делает? Может, он себе там работников нанимает? Чтобы у нас в округе хозяйничать?

— Скорее всего так. Попросим Ти-Ти, он сумеет выяснить. Что касается меня, я бы не взялся выспрашивать китайцев об их лучших клиентах, а вот опер из ДУРа может себе такое позволить. В общем, это мы выясним.

— Теперь вот что, — продолжал Элвис, — в четверг вечером Мики поехал на собачьи бега.

— Ну да!

— Ну да, туда же, куда и остальные. И мы снова засняли Рамиза на пленку.

— Вот дерьмо, — сказал Рамиз, а Джордж хрюкнул.

— Кстати, мистер Маршалл, — говорит Полетта, — мы и вас засняли. Очень миленько получилось. Может, ваша жена захочет такую фотку для семейного альбома.

— Нет!

Мы прямо уписались.

Выпили еще рома. Про чай и думать забыли.

— Ну так что мы имеем? — спрашиваю.

— Я тебе скажу, что мы имеем, — говорит Джордж. — Мы имеем, натурально, причину для обращения в полицию, что мы и сделаем прямо сейчас. Такой масштаб нам не осилить. Есть чем заняться у китайцев — я имею в виду полицию, и это будет нелегко. Есть чем заняться на собачьем стадионе. Тут больших проблем быть не должно, они рады сотрудничать. Надо установить, всегда ли они по четвергам встречаются. Это может стать хорошим началом. Но все это очень серьезно, мы говорим о продажности старшего офицера полиции, а, возможно, и в более высоких сферах. О господи. Короче говоря, мы должны передать это дело в руки закона, и как можно скорее. Позвоню Ти-Ти, и если его не застану отправлюсь прямо в Скотленд-Ярд. Господи, я даже не знаю, где он находится. Что касается нас, мы должны выйти из игры. Завтрашняя встреча в Виппс-Кроссе отменяется. Вы все прекрасно сделали, вы молодцы, вас можно только похвалить. Теперь же этим делом должна заняться полиция.

Золотые слова, Джордж.

— Золотые слова, — говорим ему.

Говорили, конечно, только чтоб с ним не спорить.

Сейчас он позвонит Ти-Ти на мобильник; на визитке он его тогда отрезал, только у Джорджа этот номер был. Хорошенький сюрприз будет Ти-Ти: в воскресенье вечером ему звонит на мобильник вся наша пьяная в дугу компания.

Джорджу, правда, не приходило в голову — да и не нужно было ему это знать, — что у меня была и парочка своих задумок. Смешно сказать, но я-таки не забыл про то, как меня чуть не пришили на Ямайке. Пусть себе легавые занимаются расследованиями, и даже не грех иной раз под крылышком у них отсидеться, только ведь есть еще лицо, репутация — о них тоже подумать надо. Хватит мне уже прятаться.

К тому же я знал, что многие мои кореша тоже не прочь перестать прятаться — наболело у ребят, пора посчитаться. Только надо чтоб перевес был на нашей стороне, по крайней мере, десятикратный, вот тогда и можно будет нам с ними поговорить.

К тому же я не мог забыть то, что они сделали с Норин.

И тут, словно чтобы окончательно уничтожить мои сомнения, случилось нечто неприятное. Оч-чень неприятное и ко всем нам неуважительное.

Мы сидели и попивали ром, разомлели и развеселились, а Джордж пытался дозвониться до Ти-Ти. Вдруг из ниоткуда возник страшный грохот и треск — прямо под окнами моей квартиры.

— О черт! — первым завопил Рамиз.

— О черт! — завопили все остальные.

Стекла затряслись и задребезжали, но выстояли. Что бы это ни было, это осталось снаружи. Соседям снизу повезло меньше, слышен был треск и звон стекла. Мы все попадали на пол — переждать, пока все успокоится, — но и тогда не стали подходить к окнам. Внизу слышались крики. Снаружи начали собираться люди. Мы осторожно спустились по лестнице и вышли за дверь. Ничего, кроме битого стекла — хотя его почти все унесло в квартиру нижнего этажа. И голубой дым.

Любой козел может сварганить самоделку. Берешь бутылку из-под молока, наполняешь бензином, вставляешь любую тряпку, поджигаешь и бросаешь. Ба-бах.

Вот только целить надо точно туда, куда хочешь попасть. Шуму много, а эффективность — всего ничего. Они целили в мое окно, а попали в стену, и бутылка отскочила, только волной выбило соседские окна. Соседи тоже не сидели, дожидаясь, пока им в окно запульнут бензиновую бомбу; им это не очень-то понравилось.

Тут и легавые начали прибывать.

— Черт меня побери, — говорю, а сам трясусь, как лист.

— Им нужен был кто-то из нас, а может, ты, Ники, или все мы вместе, — говорит Рамиз. Рамиз тоже бросал когда-то такую бутылку, но давно. Что до меня, мне всегда было жалко бутылки.

Поговорил с легавыми. Джордж говорит:

— Я сейчас еще раз попробую позвонить. Надо действовать быстро, но не пороть горячку. Только сначала я найду кого-нибудь, кто может на несколько дней организовать здесь круглосуточное наблюдение. Вряд ли, конечно, они вернутся, но осторожность не повредит. Ах ты господи, когда я доберусь до дому, жена меня убьет.

— Не боись, Джордж. Делай, что должен.

И я тоже буду делать, что должен; теперь уж точно. Я доберусь до этого Армитеджа, который и есть Голос. Но я узнал почерк, и начну с Мики Казинса.

Правду сказать, следующие несколько дней я почти ничего не делал. Звонил кому-то, об одних мелочах договаривался, другие отменял. Ни разу не звонил повторно. Все придумывал, чем бы себя занять. Пару раз сходил, со скидкой как безработный, в спортзал в Келмскотте, попробовал хоть немножко набрать форму, а то я, как перестал в тюремную качалку ходить, совсем расслабился. Заодно и плечи свои раненые разработаю. Съездил к мамаше, отвез ей гангстерскую футболку, которую купил для нее на Ямайке. Во вторник еще пару раз перепихнулся с Норин. Нет, вру, еще три раза. И все под бдительным взглядом полицейских, которых Джордж меня охранять приставил. Потом отправился реализовывать кофе.

Они просто запали на этот кофе. Я выбрал несколько карибских ресторанчиков в Сохо. Специалисты прямо трястись начинали, стоило им его унюхать. А ведь зерна-то были в мешке, и нигде не было написано, что это кофе «Синие горы», но они нюхали его, потом терли в ладонях и снова нюхали, а потом расплывались в улыбке, словно в руках у них было чистое золото, только поджаренное на сковородке. Мне-то по-прежнему казалось, что кофе — оно и есть кофе, только они сразу же ссыпали его в баночку и платили вчетверо против того, что оно стоит, не иначе.

В общем, капусты мы все-таки нарубили.

Потом сидел у себя в квартире, привыкал быть белым и пушистым. После ухода Норин, снова отнес в прачечную простыни; надо бы прикупить еще комплект. Возился на кухне, смотрел видео, пил ром. Никто не мешает, можно пить чай, когда охота, и только надеяться, что в окошко не влетит еще одна самодельная бомба. В общем, я сидел у себя дома, весь такой белый и пушистый, и только ждал вечера среды. На этот день у меня было кое-что намечено, и мне хотелось быть в хорошем расположении духа. Бодреньком.

Когда настал вечер среды, я надел свой лучший прикид и отправился в Чингфорд — засвидетельствовать свое почтение Мики Казинсу. В Северном Чингфорде, где у него хата, без классного прикида тебя за человека не посчитают.

Со мной пошли Рамиз, Афтаб и Афзал. Еще Дин Лонгмор и Джимми Фоли. Мы выбрали среду, потому что в четверг они должны были все собраться на собачьем стадионе, чесать языки и попивать коктейли. А раз чесать языки, значит, Старина Билл непременно захочет послушать. И надо сделать так, чтобы ему было интересно.

Был и еще один хороший повод навестить Мики. Большинство из нас чувствовали себя в долгу перед ним, и не прочь были должок вернуть. После четверга, кто знает, его, может, будет уже не достать. А это будет жаль.

Такой выходил расклад. Пора было действовать.

Все знали, где живет Мики Казинс. Я рос, зная где живет Мики Казинс. Контора у него была на Холме, а жил он у леса, в доме с видом на поле для гольфа.

Мы решили наведаться к нему домой.

Возможностей было две. Мы знали, что по средам он ездит в китайский ресторан на Комершиал-роуд, и там они с дружками придумывают какие-нибудь новые пакости. Так что можно было заловить его там, на парковке, среди «мерсов» и «даймлеров». А можно было застать его дома.

Жить нам еще не надоело, и мы решили попробовать второе.

В китайском ресторане и двух шагов не успеешь сделать, как ты покойник. Там от двери надо пузо вперед, подбородок вверх, а шаг уверенный и четкий. Надо знать, кто там шишак, кто шестерка, и глядеть им прямо в глаза перед тем, как палить в того, в кого намечено. Чуть дрогнул, и уже на крюке в кладовке рядом с коровьими тушами.

В Северном Чингфорде спокойнее. Делянка, конечно, чужая, но соседи тут точно не гангстеры. Подрядчики какие-нибудь, конторщики или зубные врачи, но точно не гангстеры. На этом поле для гольфа, может, кто за тобой и увяжется, но это, скорее, дантист, которому приспичило тебе лишнюю пломбу поставить, а никак не гангстер с обрезом.

Особо отслеживать Мики не пришлось. Когда он подъезжал, всегда отпускал охранника на Хайамс-Парке, а дальше ехал один. Всегда так было. Мики не ждал беды, и беда обходила его стороной. А раз оно так, какого черта трястись да шарахаться. С другой стороны, когда ведешь дело таким манером, становишься самоуверенным, а значит, неосторожным.

Вот на это мы и рассчитывали. Притом, что сами, конечно, бздели горохом, но ставили на его небрежение.

Мы взяли три тачки — три скромных семейных авто, которые позаимствовали у семей с Уолтон-вей. Сам я лично не угнал ни одну — из-за Норин: приходилось держаться подальше от криминала, не то она меня больше до себя не допустит. Надеялся только, что она не будет возражать против Согласия Сесть в Заведомо Краденую Машину — детская статья. Мы наблюдали за Мики из-за угла — не на его улице, возле кафешки на Стейшн-роуд. Ждать пришлось около получаса.

От Хайамс-Парка, где он высаживал своего телохранителя, он всегда ехал по Кингз-роуд, а потом по Стейшн-роуд. Там мы его и засекли, его фары трудно было не узнать. Дали ему повернуть на свою улицу. Еще минута — и он скрылся за дверью.

Подготовься мы получше, и можно было наблюдать каждое его движение: сколько он пробыл внизу, пил ли какао перед тем, как подняться наверх и оттрахать на диванчике свою миссис. Но у нас не было времени на лучшую подготовку. Чуть раньше мы заметили, что его миссис зажгла свет на первом этаже, и это был знак.

Миссис эта у Мики была уже вторая; он поменял первую на ту, что помоложе, и заимел с ней двоих ребятишек. Они тоже должны быть сейчас где-то в доме.

Мы выждали минутку, повернули за угол и припарковались у его дома. Дверцы тачек запирать не стали.

Мики не пожалел денег на запоры. На всех дверях была куча всяких замков и цепочек. Ну и сигнализация, конечно, это само собой.

Но мы не собирались трогать двери, и не собирались ждать, пока под звон сигнализации примчится Старина Билл, чтобы пить с нами кофе.

Афтаб с Афзалом зашли с задней стороны, Рамиз и я — спереди. Дин и Джимми остались стоять на стреме. Если поедут легавые, Дин и Джимми должны были показаться и изобразить, что драпают.

Мы дали Афтабу с Афзалом двадцать секунд то, чтобы перелезть через забор. Потом пошли в сад — к окну. Из-за дома донесся треск грохнутого стекла. Мы грохнули свое — там были двойные рамы, так что времени ушло вдвое больше. Правда, мы пришли не с пустыми руками — у нас были бейсбольные биты. Мы заскочили в дом, даже почти не поцарапались, — и вот он наш Мики выходит из сортира. Точнее — выбегает: услышал шум и всполошился.

— Привет, Мики, — говорю ему и трах его битой.

Вот он, сытый и довольный, нажрался и вылакал пару бутылочек доброго винца. После такого, что может быть лучше, чем прийти домой и спокойно отлить, и тут — надо же — врываются четыре парня с бейсбольными битами.

Мы сразу решили — никаких ножей, если только уж очень понадобятся.

Первым его ударил Афтаб. Прямо в солнечное сплетение. Он согнулся, и Афзал заехал ему в нос. Хлынула кровища и забрызгала мою лучшую одежку.

Мики стал пятиться назад, к сортиру. Рамиз хряснул его цепом для риса, пожалуй что сломал пару ребер. Афзал заехал ему прямо в горло, и он стал хрипеть и задыхаться. Я вдарил ему в брюхо, и из его хрипящей пасти полилась блевотина. Стоило сорить баблом у китайцев, чтоб потом все это оказалось у тебя же на ковре.

Он повалился на пол, и мы испинали его ногами. Мы старались контролировать себя, даже Рамиз. Мы не хотели, чтоб он окочурился, и не хотели, чтоб отрубился. Мы хотели, чтобы он мучился, мучился сильно, и чтобы каждый в Уолтемстоу об этом узнал.

На все про все ушло, может, секунд двадцать.

Стало очень шумно — из-за драки и из-за сигнализации.

Его миссис стала кричать: «Мики! Мики! Это ты, что случилось?» Мики не отвечал. Валялся себе славненько на полу и молчал.

Мы ушли.

Мы уходили через переднюю дверь, по дорожке и к нашим тачкам. Разъезжались по трем направлениям — но не по Стейшн-роуд, откуда должен был подвалить Старина Билл. Едва мы дали деру, завыли сирены, — наверняка его сигналка была соединена прямо с участком. Но я уже гнал в сторону Вудфорда — хорошая тачка эта «Ауди». Дин с Джимми пробирались задворками, а остальные драпали в сторону Хайамс-Парка. Можно не сомневаться, что Мики не станет рассказывать легавым, кто отдал ему должок.

Пересек Северную Кольцевую и бросил тачку у Виппс-Кросса. Черт, я-таки совершил кое-что противозаконное — водил краденую тачку. Ладно, сейчас уже поздно над этим заморочиваться, спишем на непривычку и не до конца продуманный план. Я пошел пешком домой от Вуд-стрит до Шернхолла, потом до Черч-Хилл-роуд и, наконец, до дома.

Мы ничего не сказали Мики. Мы решили, что он и так все поймет. Оставалось дождаться четверга — тогда станет ясно, поняли ли нас и остальные.

Посмотрел, где толкутся мои сторожа, только нигде их не было видно. Может, срочно вызвали в Чингфорд, а может, захотелось ребятам выпить и расслабиться — не знаю, а только возле дома их не было. Оно и к лучшему: не видели, когда я пришел. Я зашел в дом.

Там я сел и стал трястись. Я сидел и трясся, и пялился в потолок. В такие игры я еще не играл, и поздновато мне уже начинать. В меня не бросали бутылки с зажигательной смесью. Я не хотел умирать. Половину ночи я сидел и трясся, а потом лег в постель, и мне снились кошмары.

Утешало только то, что Мики Казинсу сейчас, наверное, тоже было несладко.

Зал «Эскот-Сюит» кишмя кишел легавыми.

В два часа дня кутерьма была как на съемочной площадке. На улице не было ни души. Ни одного коппера в мундире, ни одной полицейской «панды» с цветомузыкой — ничего настораживающего. Легавые подъезжали поодиночке и так мирненько, будто собрались покормить призовую собаку или помыть полы в сортире. Тачки аккуратненько уводили на стоянку. Внутри же творилось то самое, что на стадионе «Уэмбли» за тридцать секунд до появления Мадонны.

Мужики в футболках и джинсах валялись по углам с отвертками. Техники в белых халатах и с кисточками сыпали порошок для отпечатков, готовились брать пробы на ДНК, собирать преступные слюни, сопли, сперму и еще хрен знает чего, а потом решать, чьи они — твои, твоего прадедушки, а может, Джека Потрошителя. Рослые девицы в очках прихлебывали чай из фляжек, фотографировали пустые комнаты, и от этого хрен знает почему были до усрачки счастливы. Важные чины из Скотленд-Ярда в пиджачках и шляпах стояли кучкой и хрюкали. Простые работяги всегда без ума рады, когда приключается особое расследование, а то, что на этот раз в деле было замешано высокое начальство, сделало его еще особее. Кроме этого хрюканья, в коридорах было тихо. Казалось, тот, кто попадает в Ярд, сразу же разучается говорить, и никогда уже больше не напьется до чертиков и не съест в «Тандури» настоящего карри, как большинство копперов — будет вечно хрюкать да мычать и грызть свой «Кит-Кат». Положение обязывает.

Ти-Ти был как боров в навозной жиже. С одной стороны, он был счастлив, и ему страсть как хотелось в ней поваляться, но при этом он нервничал, понимая, что подними он чуть повыше свой пятачок, и егораздавят, как клопа. Он понимал, что тут ему на смену пришли парни, получавшие на накладные расходы куда больше, чем он, парни, которых приглашали в масоны и которые катались за своими подопечными в Малагу и обратно. Парни, у которых была служебная машина и личный шофер, парни, которые привыкли читать «Таймс», развалившись на кожаном сиденье. Серьезные парни в коричневых ботинках.

Были там и снайперы. Тощие бледные типы в камуфляже залегли на окрестных крышах. Может, приняли наш Уолтемстоу за джунгли. Они принесли с собой сэндвичи, кофе и маленькие чемоданчики. Казалось, они знали что-то, чего я не знал; может, ждали, что мэриха будет отстреливаться.

В общем, дым коромыслом стоял.

Началось все в понедельник утром. Ти-Ти просто не знал, что делать дальше, и сделал то, что знал, — поговорил со старшим инспектором ДУРа в Чингфорде (при этом трясся, как бы тот сам не оказался в сговоре со злодеями). По счастливой случайности, тот оказался честным, звали его Фэрроу. Никогда не лебезил перед начальством, не заискивал перед шишками из Ярда.

Потом оттуда явились еще легавые и принялись разговаривать с Ти-Ти и Джорджем, и той Карен Мохаммед, — ко мне тоже, между прочим, приехали вынюхивать. Стражи порядка, типа, я от них просто балдею. Потащили Ти-Ти, Джорджа и Карен в Лондон и устроили им допрос в комнате с голыми стенами и (как рассказывал Джордж) даже чаем не напоили. После приехали ко мне, и мы мило пообщались. На этот раз они даже позвонили — я-то привык, что порядок выламывает дверь. Прямо жалость берет. Они вламываются, а после тебе звонит инспектор и предлагает деньги на новую. Считается, что они типа потому так заявляются, чтобы ты не успел спустить в унитаз наркотики или чего там еще у тебя есть, но по мне так больше похоже на то, что им просто нравится приемчики показывать. А после — новая дверь, и лады.

Так что мы пообщались, назадавали они мне кучу вопросов — типа вежливо. Потом то же самое — с Дином, Рамизом, Элвисом, Полеттой и Шэрон, — и так же вежливенько.

Еще бы — посчитали нас за членов общества. Но и то иногда казалось, будто мы, может, улицу перешли в неположенном месте или, может, зайцем решили проехать. Приемчики они, правда, на нас не отрабатывали. Короче, неприкосновенности не обещали, но и не наседали особенно.

Джордж сказал, что они даже министров к этому делу привлекли. Ну и придумали план касательно четверга и собачьего стадиона — точь-в-точь такой, как мы им с самого начала и говорили.

Джордж — перед тем, как идти домой чай пить, осмотрел стадион. Вообще-то Джорджу было плевать, что кругом творится, главное, к чаю быть дома, не то нагоняй схлопочешь.

Естественно, что мы им были больше не нужны. Таким серьезным парням такая шелупонь ни к чему. Только я заявился в одиннадцать часов, когда там было тихо, как в морге. В два там уже был стадион «Уэмбли», и выгонять меня они не стали. Ти-Ти буркнул что-то, поворчали, но выгнать не выгнали. Кое-кого из наших знакомцев они до поры до времени подальше держали. Армитеджа срочно вызвали в Лондон, Тиара Магиннеса — в издательство, Аннабель Хиггс была где-то по своему начальству, а еще кое-кого тоже услали куда-то. Мики, по слухам, был в Виппс-Кроссе, проходил курс интенсивной терапии и, хочется верить, сильно при этом мучился. В общем и целом, Старина Билл надеялся на лучшее, то есть на авось. Но стадион охраняли так, что ни одна муха не пролетит.

Стадионное начальство сотрудничать согласилось сразу же. Не то, чтобы им так уж хотелось, но два десятка легавых — аргумент железный. Аккуратный такой, чистенький зальчик на стадионе, куда ходили семьями и денежки отдавали немалые. Все, что они знали о четвергах, это что какой-то тип арендовал «Эскот» для некой компании. Зачем — они не вникали: как-никак первые лица округа и с тугими кошельками.

«Эскот» сдавался минимум на двадцать пять персон по двадцать пять фунтов с носа. Если, скажем, вы зазывали десять гостей, платить все равно приходилось как за двадцать пять. Наши приятели обычно сходились человек по пятнадцать. Собирались в хорошее время, ели от пуза, потом официантки за ними убирали, и пока начинался забег, они чего-то там обсуждали. Не иначе, то, как на следующей неделе наш округ прославить. Потом, под конец забега, смотрели на собачек, иногда даже ставки ставили.

А сегодня их здесь ждал Старина Билл.

Я уже сказал, что они были не в восторге, что и мы тоже здесь, да только не прогоняли. Мои кореша подвалили позже, когда начали собираться желающие поставить на собачку, — на случай, если вдруг легавые сами не управятся. В конце концов, у нас тоже был свой интерес — эти сволочи хотели прописать нас на тот свет. Занятно поглядеть, как у нас работает правосудие.

После того воскресенья, когда мы закончили свое расследование, а Старина Билл взялся за свое, в районе стало тихо-тихо, словно после грандиозной разборки. Работать стало совсем невозможно. Попробуй включить зажигание, и можешь не сомневаться, что пол-Скотленд-Ярда уже засняло тебя на камеру. Всего лишь сунься в чужую тачку, и вокруг тебя от фотовспышек светло, как днем. Никогда еще не бывало у нас столько коммунальщиков, дворников и дорожных рабочих, толкущихся вдоль дороги и ровно ни хрена не делающих. Вот только все они были на одно лицо и все как один похожи на инструкторов по карате. Тариф за парковку взвинтили вдвое, и в два раза стало больше жалоб и возмущенных писем в «Гардиан» насчет непонятных поборов и штрафов без квитанции. И все на виду.

Так или иначе, а вычислить, кто с кем связан — они вычислили. Картинка, как мы потом слышали, получилась внушительная; всех под один монастырь подвели.

Когда уж ты прочухал, в чем соль, большого ума, чтоб до конца дело довести, не надо. Даже легавые с этим справились. Мики поставлял рабочую силу, в четверг они намечали план и исполнителей. Почты, склады, крышевание, торговля, массаж, доля от аренды, тачки, даже несчастные эвакуаторы автомобильного хлама — во всем этом крутились немаленькие бабки, и они их контролировали. Не выпускали за пределы округа. Бухгалтерия у них была налажена — не придерешься. Все чинно-благородно.

Да, и иногда приходилось кого-нибудь слегка поучить. Они плевать хотели, если ты стащишь в супермаркете батончик «Марса», но терпеть не могли, если ты хоть немного заступил на их делянку — боялись потерять влияние. Один шаг — и ты получал словесное предупреждение, на первый раз все списывали на незнание правил. Второй — и можно было на всю жизнь остаться калекой.

Гребаный сержант Грант знал слишком много, и это его погубило.

И никто не донес на них. Каждый дорожил своей шкурой. Округ был полностью под их контролем.

Был.

Легавые понимали, что к четвергу все приготовления нужно закончить. Проследить, кто с кем и когда, наладить прослушку. Ну и — на всякий случай, чтоб они больно долго не раскачивались — в среду мы им малость подмогли, намяли бока Мики. Просто чтоб его дружкам было о чем на другой день базарить.

Если подумать, то, как все это было «предотвращение совершения преступления», нас могли бы даже и наградить. Помогли, мол, Старине Биллу водворить в Уолтемстоу Закон и Порядок — чтобы можно было снова мирно тырить тачки, прямо как в старые добрые времена. Это я не про себя, конечно, я-то обещал Норин, что брошу это занятие.

Вечером пришел домой, принял душ, чашку чая выпил. Сторожа мои сегодня снова на месте были. Прилег на кровать и пару минуток подумал. Прикинул, что и как. Боюсь? Еще как, блин, боюсь, вот-вот в штаны наложу.

Проглотил кусок тоста и обратно на стадион — чтоб не опоздать к представлению.

Вниз по Хоу-стрит к колокольне, вверх по Чингфорд-роуд и через эстакаду. Ехал я медленно. Стадион было видно издалека — весь в лампочках; может, как раз для того, чтоб работяги, добирающиеся до дому по Северной Кольцевой, сказали: «Ух ты! Чего это там?» и потянулись, как мошки на свет. Вовсю пылал огнями и «Чарли Чан» — любимое место сборища рейверов. Парковка напротив стадиона стала заполняться тачками, микроавтобусами, народ перебирался через оживленную трассу. Из Эссекса, должно, понаехали — не привыкли к здешнему движению. Не перебегают, а идут себе вразвалочку, никакой спешки. Скоро уже собачки побегут, так что ать-два не зевай и не высовывайся. Я не торопясь зашел внутрь.

Я остерегся торопиться еще и потому, что в штанину у меня было засунуто что-то, что после могло пригодиться. Маленький сувенир, который я привез с Ямайки — выменял в деревне на пару треников. Длинное, закругленное, светлое лезвие. Мачете. Я хранил его завернутым в тряпку. Странно, но ребята у металлодетектора в аэропорту не обратили на него никакого внимания. Может, посчитали за перочинный ножик.

Из тряпки я его доставать не стал, иначе и порезаться недолго. Только идти теперь приходилось медленно, осторожно. Держи его при себе, браток, никогда не знаешь, где придется срубить пару бананов.

Заплатил за вход, получил программку и осторожно прошел на главную трибуну. Решил пройти через бар-ресторан «Укромный уголок», вроде как потихоньку внедриться. Поднялся по эскалатору и затесался в толпу.

Уж и не знаю, откуда здесь такая компания. Своих, из Уолтемстоу или Чингфорда, не видать. Бабы все как на подбор блондинки. Мужики все в теле, ни одного тощего. Турок — раз-два и обчелся, других азиатов нет, и совсем нет черных. Едят и пьют в свое удовольствие. Нажрутся и давай заполнять карточки в тотализатор. Не самая лучшая подготовка, судя по тому, что я слыхал, ну да они о том, что я слыхал, чаще всего и понятия не имели. Ну вот, начали делать ставки. Кое-кто изучает список участников. Пустая трата времени. Если хозяева захотят, чтоб собака не пришла первой, ей просто добавят в миску с «Чаппи» малость ларгактила. Все. Никакого азарта, спокойная ручная псина. Многие, правда, так налакались, что уже не заглядывают в список, вообще никуда не заглядывают и ставят просто от балды, может, на номер своего дома.

Из динамиков льется милая музычка. Бадди Холли, Нил Сидака — еще бабушки наши слушали. На стадионе людей полно, всех возрастов, но против бабкиной музыки никто не возражает. Вот чудаки. Качают в такт башкой — типа балдеют, а запусти им сейчас пятерню в карман — не заметят.

Выпил кофейку и пошел в другой бар. Не будем торопиться, «Эскот-Сюит» подождет. Там сейчас микины дружки небось только о нем и говорят. Постоял в уголке, позырил на забег. Смотреть в зеркало, как у тебя борода растет — и то интереснее.

В фаворитах, похоже, числилась псина под номером три. «Ну давай, Третий, Третий, Третий!» — надрывалась рядом блондиночка. Похоже, не только думала, что собака ее через стекло услышит, но и не сомневалась, что та знает свой номер. Но псина пришла-таки последняя — нажралась, наверное, ларгактила. Блондиночка сразу посмурнела и решила залить тоску «Спуманте».

Я вышел наружу. Половина Уолтемстоу и Чингфорда работала на собачьем стадионе. Половина моего школьного класса за барной стойкой или с подносом, и все окликают: «Эй, Ники!», «Как дела, Ники?» Но никого из наших почему-то не взяли работать с наличкой или в кассах тотализатора, почему — непонятно. Я вышел наружу, на воздух — постоять, посмотреть. Там увидел Ти-Ти — наверное, толчется на стратегической позиции.

Смотрелся он как всегда — как долбаный раздолбай из ДУРа. И разговаривал соответственно. «А ты тут какого хрена ошиваешься? — спрашивает. — Ты ж, вроде, домой пошел».

Я позвонил Шэрон по мобильнику. Она была за оградой, я запретил ей соваться внутрь.

— Все для вас, — отвечает. По-другому она теперь отвечать разучилась.

— Ну, чего там? — говорю.

— Все типа по плану, Ники. Заезжают. Видела трех или четырех с фоток, что ты показывал.

— Какого хера ты тут? — долдонит Ти-Ти.

— Да так, хожу себе, гляжу, Ти-Ти, поглядываю, никому не мешаю, старичок. Хочу убедиться, что Старина Билл знает, как справиться с ситуевиной.

— А ну прекрати совать свой сопливый нос в это дело, шмакодявка. Это полномасштабная операция, которая проводится сотрудниками полиции по всем уставным правилам. Вы нам тут больше не нужны, понял?

— Да понял, понял. Только если б эти ваши сотрудники хоть на что-нибудь годились, арестов да приводов за мной было бы побольше. И вообще, резерв никому не в тягость.

На это он не нашел чего возразить. Понимает, наверное, что без нас в этом деле они бы в полном дерьме оказались. Но тут его воки-токи запикал, и он забазарил с «Орлом» и «Соколом». У нас, мол, все готово. Сейчас, дескать, начнется. Субъект выдвигается на объект.

Восемь часов. Снаружи носятся гоночные псы, зрители вопят и чавкают. На то, что там в «Эскот-Свит», им глубоко наплевать. А там уже все они собрались и двери изнутри закрыли. Шэрон назвала мне тех, кого видела на подходе. Я тоже признал одного-двух, а Джимми и Дин еще парочку. Даже Ти-Ти бормотнул пару-тройку имен. Им было о чем поговорить, и когда они схавали свою жрачку, официантки ушли, а эти наливали себе сами бухло и разговоры свои вовсю разговаривали.

А подслушка вовсю подслушивала. Звук шел сперва в Чингфордский ДУР, а оттуда прямиком в Скотленд-Ярд.

Там были Армитедж и Хиггс, и Тиар Магиннес. Там был Парвиз-Хан — председатель Совета, и мэриха Мэри Лентон, и Дон Трухильо из социальных служб. Там были Кевин МакУиртер из универмага «Сейнсбери», и Дейв Кент из жилстройкомиссии, и Элфи Берман, подрядчик. Там были Дерек Норрис из клуба «Ориент» и Дэвид Сондерс из Вестминстер-банка, и преподобный Стоквуд из собора. Еще парочка адвокатов — Донован МакКлер и Терри Эйнсли — оба шишки в своих конторах, а еще Морин Смитсон из отдела образования и Гэри Даун, начфин. От судейских — Пол Мэннинг, важный клерк из присутствия, и Энджела Ферли, типа главный судья. Все у них было схвачено. В этот вечер их оказалось восемнадцать — это не все, значит, кому-то сегодня здорово повезло. Кого точно не было, так это Мики Казинса, видать, вирус какой подцепил, бедолага.

Какое-то время я прохаживался перед «Эскотом» — искал, как проще протыриться внутрь. Не хотелось пропускать финал. К тому же, не хотелось упустить возможность посмотреть, как полетит вверх тормашками чиф-супер Армитедж. Я опять запросто втерся в гуляющую толпу, прошел немножко с ними, потом осторожненько обогнул угол и нашел дверь. Она была незаперта.

Я поднялся по лесенке и пошел по коридору. Никто меня не останавливал: в это время все либо глазеют на собак, либо обжираются в барах. Все, кроме восемнадцати ублюдков в «Эскоте» и примерно тысячи легавых в коридорах, подвалах и на чердаках, слушавших, о чем базарят эти ублюдки.

А послушать их было интересно. Ти-Ти после говорил мне, что информация хлестала как из шланга — достаточно, чтобы сразу отправить их под конвоем в отделение. Рекой текли рассказы о тачках, покражах и ограблениях — и планы, планы, планы. Рассказы о Мики Казинсе. Может, они и собирались отправить ему в больницу цветочки, но вряд ли ему бы стало от этого легче.

Я осторожно пробирался по коридору. Вдруг меня чуть удар не хватил. Уэйн Сэпсфорд не захотел пропустить представление, старина Уэйн. Пусть бы его, да вот незадача — стоило Уэйну чихнуть, выкинуть коробку от сигарет или хоть подумать о том, чтобы стырить тачку, как он тут же попадал в тюрягу. За свою жизнь Уэйн угнал не меньше тысячи тачек, и за половину из них исправно попадал в тюрягу. Он был ходячее недоразумение — и уж точно не тот парень, которого ты пожелал бы иметь рядом в трудную минуту.

— Уэйн, какого хрена? — прошипел я.

— Пришел предложить тебе свою помощь.

— Да я бы лучше свою бабку позвал. Ее и то сложнее отколошматить, чем тебя. Ты ведь даже на краже собак попадался. Да тебе стоит только пернуть, как тебя тут же заметут.

— Да брось, Ники, то дело прошлое.

Спорить с ним не было времени, и мы двинулись дальше.

И тут они поперли.

Только мы подобрались ко входу в «Эскот-Сюит», как увидели двух парней в пиджаках и трех — в брониках. Как раз вовремя: сейчас они пойдут внутрь. Вот так они стояли перед дверью моей мамаши за секунду до того, как выбить ее ногой. Бах. Человек двадцать-тридцать легавых ринулись внутрь, прямо как в цирке. Вот только комнатка та была маленькая — всего на двадцать пять едоков, не считая обслуги. Внезапно там оказалось еще тридцать штук легавых. Крики. Переполох.

Они не мешкали. Приемчики те же, что используют, когда грабят банк: орут, шумят, матерятся, страху нагоняют. Вряд ли, конечно, они там тренировались, а только все было как положено. Прочесывали помещения, переворачивали столы, выковыривали из-под столов этих говноедов. Они так активно махали руками-ногами, что говноеды даже не успели заметить, есть ли у них пушки. Пушки, конечно, были, только спрятанные. Теперь легавые стояли с видом победителей.

Говноеды прямо застыли на месте. Их словно током прошибло. Раззявленные рты, застывшие на полпути стаканы. Кто-то от страха вскрикнул.

Потом наступило молчание. Тоже часть сценария. Я бочком протиснулся в дверь. В тишине зазвучал голос. Толстый, как бегемот, мужик, звать Миллер (костюмчик классный, а рожа вся в угрях) встал посреди комнаты и заорал:

— А ну слушать сюда все! Сперва ты, Артур Джон Армитедж…

По всему видать, он уже собрался арестовывать и зачитывать права. Вот только ничего у него не вышло.

Армитедж заметил меня.

Так это все было завязано на мне? Я прятался в углу и даже не думал высовываться. Полсотни народу в комнате, и он заметил именно меня, хоть я сидел тихо-тихо, как мышка. Похоже, события опять складывались не в мою пользу. И я был к этому не готов. А может, и готов.

— Эй, ты, Беркетт, — крикнул он, как тогда, на Ямайке.

И сорвался с места.

Маленькая комната, и он несется прямо на меня. Для такого жирняги мчался он невероятно резво.

Полна комната легавых, и все будто к полу приросли. Перевернутые столы тоже упрощали дело. Вдобавок он еще подхватил с полу нож. Видно было, что он понял, что это конец, и раз уж он все равно по уши в дерьме, то хоть бы отыграться напоследок. А может, он и вовсе ничего не понимал, а просто его гнала собственная ярость.

Так или иначе, он несся на меня. Какой-то коппер-молокосос, не иначе кадет, попробовал его придержать, но как он был слишком мелкий, Армитедж смел его одной рукой, даже не останавливаясь. Его клешни тянулись к моему горлу, в одной из них был нож.

Я застыл.

Он приближался с диким ревом.

Я подумал о том голосе, я вспомнил этот Голос — и шрам на щеке у Норин. И еще я подумал о страхе и боли, которые она получила от рук этого негодяя.

И я поднял мачете и перерезал ему глотку.

Один взмах — и нате пожалуйста. Большущий разрез через все горло. Так хряснул, что у меня аж рука задрожала. Оттолкнул его; он стоял, шатался, схватился руками за горло, в одной — нож; можно было подумать, это он себе горло перерезал. Он рычал и хрипел, хрипел и рычал, а потом уж просто хрипел. Выпученные глаза уставились на меня с такой злобой, будто передо мной был сам дьявол. Так продолжалось четыре или пять секунд, длинных-предлинных. Потом он начал падать. Кровь брызнула фонтаном и залила стену рядом с дверью. Падая, он сбил с ног Уэйна Сэпсфорда и свалился прямо на него; так что малыша Уэйна даже видно не стало. Две-три секунды, и этот шпендрик весь скрылся под кровавой подливкой.

А я стоял там, сжимая в руке мачете. Полсотни свидетелей стояли и пялились на меня. Полсотни долбаных свидетелей.

— Это чистая случайность, — сказал я. И добавил: — Только не это.

Лучше б я сдох. Меня затрясло. Только не это, только не сейчас. Я хотел жить в своей квартире, спать с Норин, гулять по Хай-стрит и спрашивать своих корешей, как у них дела. Я не хотел убивать чиф-суперинтендентов. Я вообще никого не хотел убивать. Я больше не хотел под арест, я не хотел видеть по ночам кошмары. Я хотел, чтоб все было хорошо. И я обещал Норин исправиться и бросить воровать.

Правда и то, что Армитедж сам напросился. Он получил свое.

И у меня есть полсотни свидетелей. С одной стороны, конечно, его убил я. С другой стороны, любой подтвердит, что я защищался. Как ни посмотри, это и впрямь чистая случайность.

Он лежал на Уэйне, и Уэйн даже не шевелился, его всего залила кровь, он просто обалдел от ужаса. Потом они стали оказывать первую помощь, вызвали неотложку, но это все была показуха. Сколько не вызывай неотложек, Армитеджу они уже не помогут.

Потом они принялись удостоверять личности и арестовывать.

Никто из ублюдков больше не издал ни звука, не иначе боялись, что я и их порешу. Всех удостоверили, всех арестовали, всё тихо-мирно.

Потом они принялись за меня. Сперва поставили у меня за спиной человечка — чтоб я, типа, за пивом не побежал. Потом поднесли мне стул, а потом — вы только подумайте! — какая-то девчушка из полицейской обслуги налила мне из своей фляжки чашку чая. И все это они делали молча.

Первое, что они мне все-таки сказали, это что я арестован.

Может, конечно, это только до выяснения обстоятельств. Выяснят — отпустят, хоть на поруки. Изменят, там, меру пресечения или вовсе обвинение снимут. В конце-то концов, у меня полсотни свидетелей, из них больше половины — легавые. А у Армитеджа свидетелей ноль. И слепому ясно: это — чистая случайность, я даже толком не понял, как оно получилось.

Вот дерьмо. Опять всё сначала.

Самая большая тюрьма Англии, в ней содержат преим. рецидивистов (зд. и далее прим. переводчиков).

Департамент уголовного розыска Столичной полиции.

Ультрамодный ночной клуб в Уолтемстоу.

Прозвище полицейского или полиции в целом.

От Security Corporation — компания, занимающаяся охраной банков, помещений фирм и т. п., а также перевозкой денег и ценностей.

ТТ — сокр. От «Туристский Трофей» — международные соревнования по мотоспорту на о-ве Мэн.

Малькольм Х (1925–1965) — деятель негритянского движения в США. Блестящий оратор, идеолог «черного национализма». Смертельно ранен в 65 г. в Гарлеме.

Речь идет о Женской добровольной службе — WVS (созд. В 1938; с 1966 — Женская королевская добровольная служба-WSRS). Во время Второй мировой войны участвовала в противовоздушной обороне, в мирное время — помощь населению при стихийных бедствиях и т. п., в т. ч. и общественная работа в тюрьмах.

Город к востоку от Оксфорда, знаменитый скачками.

Образ действия (напр. компании); (юр.) — преступный «почерк» (лат.).

Марихуана, в частности, ямайская.

Суперинтендент — старший полицейский офицер; полицейский чин, следующий после инспектора полиции. В английской полиции ему, как правило, подчиняются все инспекторы.

Тюрьма Пентонвилл.

От repossession — изъятие товара за неплатеж.

Маркус Гарви (1887–1940) — Негритянский политический деятель, родился в британской Вест-Индии. В1914 основал на Ямайке Всемирную ассоциацию по улучшению положения негров, ставшую основой массового движения «Назад в Африку», известного также как гарвеизм. В 1923 был обвинен в США в мошенничестве и приговорен к тюремному заключению. Через три года помилован президентом Кулиджем, и в 1927 депортирован на Ямайку.

Барбара Картленд (1901–2000) — английская романистка, автор более 400 книг.

2CV — французская микролитражка в 2 л.с.