Я ждал, когда можно будет перейти Пятую авеню и Сорок восьмую улицу, и тут заметил Майкла Рудника, парня, который раньше жил в Бруклине в доме напротив нашего. Он стоял в первом ряду толпы на противоположном углу, в черном пиджаке и темных очках. Он смотрел в мою сторону, но, очевидно, меня не замечал. Он сильно изменился с нашей последней встречи — с тех пор прошло двадцать два года: ему тогда было семнадцать, а мне — двенадцать. Удивительно, что я вообще его узнал. Тогда это был толстяк с ужасными прыщами и спутанными коричневыми волосами. Теперь он стал высоким, загорелым, мускулистым и его густые темные волосы были зачесаны назад и приглажены гелем.

Зажегся зеленый свет, и толпы, хлынув с противоположных углов, смешались. Когда мы с Майклом оказались на расстоянии каких-нибудь двух метров друг от друга, я по-прежнему пристально смотрел на него, ожидая, что он меня заметит. Он шел прямо, устремив взгляд куда-то далеко. И тут, когда мы уже почти разминулись, я случайно задел его плечом, и мы остановились в толпе. Я увидел в стеклах его темных очков свое отражение — оттуда на меня глядели два бледных лица. Я уже хотел было сказать ему «привет», но он вдруг что-то сердито буркнул и пошел дальше через улицу.

— Придурок, — пробормотал я.

На тротуаре я оглянулся посмотреть, не смотрит ли он мне вслед, но он уже ушел. Наверное, скрылся в потоке людей, двигавшихся в сторону Вест-Сайда.

Пола приоткрыла дверь душа. Я не слышал, как она вошла в ванную, и этот звук резко и неприятно врезался в мои мысли.

— Я на работу, — сказала она.

— Подожди.

Я смыл с лица мыло и поцеловал ее. Накануне вечером вел себя как полный идиот и теперь хотел загладить вину.

— Не забудь, сегодня я веду тебя в ресторан. Отпразднуем твое повышение.

— Ладно, — сказала она. — Звучит заманчиво.

— Значит, я бронирую столик на семь?

— Лучше на половину восьмого. Я позвоню, если буду опаздывать.

Она еще раз попрощалась, и я прикрыл за ней дверь душа. Обычно Пола уходила на работу в районе семи, а сейчас было всего лишь что-то около двадцати минут седьмого. Я подумал, что она решила прийти пораньше, чтобы произвести лучшее впечатление.

Чтобы продвинуться, Поле пришлось очень и очень потрудиться: в течение трех лет по вечерам посещать бизнес-школу, чтобы получить степень, а потом лизать задницу и вкалывать как папа Карло, чтобы вскарабкаться по корпоративной лестнице. Я знал, как много значит для Полы ее переход на должность вице-президента, и твердо решил, что вечером устрою для нее достойный праздник.

Я ушел из дома примерно в четверть восьмого. Обычно я шел на работу одним и тем же путем — по Третьей авеню до Сорок восьмой улицы, потом направо — до Шестой авеню. Иногда — обычно в плохую погоду или в холодные зимние дни — я брал такси, но никогда не ездил общественным транспортом.

Я отпер магнитной картой входную дверь и без чего-то восемь вошел в свой офис. Прихватив со столика «трубу» для служебного пользования, я прошел по длинному коридору мимо комнаток секретарей в свой кабинет в отделе продаж.

На прежней работе в «Сетевых Стратегиях», где я назывался просто «агент по продажам», у меня был просторный угловой кабинет с великолепным видом на Ист-Ривер. Теперь, став «старшим менеджером по продажам» в «Мидтаун-Консалтинг», я ютился в тесной и душной комнатушке, единственным своим окном выходившей на заднюю стену соседнего здания. Мне не хватало своего престижного углового кабинета. Когда ты хозяин одного из самых больших и роскошных кабинетов в компании, к тебе и отношение особое. В коридорах и у автомата с водой люди тебе улыбаются и спрашивают, как ты провел выходные и смотрел ли какое-нибудь хорошее кино. Еще тебе могут предложить помочь с ксероксом или принести из кафе бутерброд и кофе. А тут никто ровным счетом не обращал на меня никакого внимания. Бывало, идя по коридору, я кому-нибудь улыбался, и человек в ответ смотрел на меня безо всякого выражения, как будто вообще меня не видел.

Я скоро начал жалеть о принятом мной семь месяцев назад решении оставить прежнюю работу. К моменту, когда мне сделали это предложение, я работал в «Сетевых Стратегиях» уже почти шесть лет и вовсе не собирался оттуда уходить. И тут всплыл этот «Мидтаун» с таким невероятным предложением: шестьдесят тысяч в год и большие премиальные. Обычно, когда мне звонили с предложениями работы, я вешал трубку, но тут попался на удочку.

Тогда я и не подозревал, что переход в «Мидтаун-Консалтинг» станет, наверное, самым неудачным шагом за всю мою карьеру.

Я проделал все то, что обычно делал каждое утро, — включил компьютер, проверил электронную почту и автоответчик, потом подошел к кофеварке и налил себе чашку кофе с тремя кусками сахара. Вернувшись обратно за стол, я вошел в «Лотос», чтобы узнать свой сегодняшний график. На сегодня не было запланировано никаких деловых встреч, мне только нужно было в первой половине дня сделать несколько важных звонков, среди прочих и звонок Тому Карлсону, финансовому директору, с которым я встречался накануне.

Я набрал номер Карлсона, ожидая услышать голос его секретаря, но после второго гудка он сам снял трубку.

— Доброе утро, Том, — начал я, стараясь придать своему голосу радужность и оптимизм.

— Кто это?

— Ричард Сегал, «Мидтаун-Консалтинг». Как у вас дела?

После продолжительной паузы он произнес:

— А, да.

— Отлично, у меня тоже неплохо, — отреагировал я. — Я, собственно, почему звоню: Том, вчера я не успел вам сказать, что мы можем скинуть еще два процента. А это значит, что, пока будет действовать контракт, ваша компания сэкономит дополнительно по меньшей мере двадцать, нет, тридцать тысяч долларов, а кроме того…

— Понятно… Но у меня пока не было времени все обдумать, — прервал он меня. — Я позвоню вам, как только приму решение, хорошо?

— Если вам что-то непонятно, Том, или если вы хотите получить дополнительную информацию, я с большим удовольствием…

— Разве вчера вечером я вам не сказал, что позвоню, когда буду готов принять решение?

— Да, но я решил, что обязательно должен вам сказать…

— Знаете, у меня такое чувство, как будто вы хотите уговорить меня сделать что-то, чего я не хочу, — сказал он, — и мне это не нравится.

— Мне очень жаль, Том, если у вас сложилось на мой счет такое мнение, — сказал я. — Но на самом деле…

— Послушайте, а не забыть ли нам вообще об этом деле?

— Я… Простите, что?

— Я решил обратиться в другую фирму.

— Я вас не понимаю, — сказал я, не в силах больше скрыть свое разочарование. — То есть вчера… во время нашей встречи…

— Мы воспользуемся услугами другой фирмы, вам понятно?

— Но вы, по крайней мере, нашли время ознакомиться с нашим предложением?

— Меня не интересует ваше предложение.

Я уже не мог сдерживаться.

— Так какого черта вы согласились встретиться со мной вчера?

— Сказать вам правду? Я забыл об этой чертовой встрече и вспомнил, только когда появились вы. Послушайте, мой ответ — нет, спасибо вам большое, до свидания.

Карлсон положил трубку. Оглушенный, я держал трубку возле уха до тех пор, пока в ней не послышались гудки. Я был в шоке. Я не мог поверить, что долгие месяцы, потраченные на Карлсона, пропали даром.

Я закрыл глаза и медленно, глубоко вздохнул. Потом сделал из чашки большой глоток и продолжил работу.

Я попытался позвонить еще по нескольким номерам, но всякий раз нарывался на автоответчик. Наконец мне удалось связаться с Рашидом Хамиром, ИСМ-менеджером[1] в «Пруденшл», которого в течение нескольких последних недель я тщетно пытался застать на месте.

— Привет, Рашид, это Ричард Сегал из «Мидтаун-Консалтинг».

— Кто?

— Ричард Сегал, — повторил я внятно и раздельно. — Если помнишь, мы познакомились месяц назад, а спустя пару недель мы обсуждали контракт на тех двух консультантов по операционкам, которые вам были нужны?

— К сожалению, у нас нет сейчас на это денег, — ответил он, — попробуй еще раз позвонить в следующем квартале.

Когда я попытался назначить будущую встречу заранее, Рашид прервал разговор.

Я сделал еще больше десятка звонков, пока не добрался еще до одного потенциального клиента. Но парень сказал мне, что в данный момент они уже пользуются услугами аналогичной фирмы, и попросил звонить в следующем году. Я продолжал набирать один номер за другим, но безуспешно.

Я сидел уставясь в экран компьютера и вдруг почувствовал внезапную усталость, голова была готова вот-вот разболеться. По коридору я вышел на кухню, где налил себе еще одну чашку кофе. Голос за моей спиной произнес: «Привет, Ричи, как дела?»

Я оглянулся и увидел улыбающееся лицо Стива Фергюсона. Стив, так же как и я, работал в «Мидтаун» старшим менеджером по продажам, но мне всегда казалось, что его призвание — торговля обувью, а не сетевыми услугами. В прошлом месяце он второй раз подряд был признан лучшим менеджером компании, заключив новых сделок на сумму почти в полмиллиона долларов.

— Все в порядке, — сказал я, бросая в чашку третий кусочек сахара. — Как у тебя?

— Вчера перепихнулся, так что грех жаловаться, — ответил Стив, улыбаясь краем рта.

Потом он хлопнул меня по спине и сказал:

— Ну, как продвигаются сделки?

— Нормально, — сказал я, мысленно его четвертуя.

— Да? Закончил наконец с обсчетом для «Мицубиси»?

— Нет, пока нет, — сказал я, накрывая кофе крышечкой.

— Ты же вроде давно над ним работаешь. А в чем заминка?

— Просто жду, пока подпишут контракт.

Я решил закончить на этом разговор и, обойдя его, вышел из кухни, но он потащился следом.

— А я вот закрыл сделку с «Чейзом», — сказал он, будто я его спрашивал, как продвигаются его продажи.

— Молодец, — сказал я.

— Да, четыре консультанта, проект рассчитан на девять месяцев — знаешь, небольшой проектик. Но комиссионные очень неплохие. Еще несколько проектов в работе — надеюсь, хотя бы один доведу до ума. Слышал о моей сделке с «Эверсоном»?

— Нет, — сказал я.

— А… Это агентство занимается размещением рекламы в новых СМИ. У них офис на Сорок второй. Вчера по мэйлу получил подписанный контракт — на триста пятьдесят тысяч. Слушай, старик, если тебе нужна помощь с «Мицубиси», я готов помочь. Серьезно, если надо куда-то позвонить или с кем-то встретиться — словом, чем могу. Я понимаю, как важно иметь в активе первую сделку.

— Спасибо, буду иметь в виду, — сказал я, фальшиво улыбаясь.

Перед своим кабинетом — угловым кабинетом — Стив остановился и сказал:

— Ну что ж, увидимся в десять?

Я застыл.

— А что в десять?

— Разве ты не получил мэйл от Боба, что мы сегодня собираемся у него всем отделом?

— Нет.

— А-а… Ну ладно, тогда увидимся позже.

Когда я вернулся к себе, то первым делом проверил почту, но никакого и-мэйла от Боба относительно десятичасового совещания не было. Я решил, что у меня проблемы с почтой, и позвонил в службу оперативной поддержки, но там мне сказали, что неполадок в системе нет.

Я прошел к закуткам, где работали трое младших сейлзов. Питер Рабиновиц и Роб Коэн говорили по телефону, зато Джон Хеннесси сидел за своим компьютером. Джону было лет двадцать пять, и он был аккуратно подстрижен. «Мидтаун» был его не то первым, не то вторым местом работы после колледжа.

— Привет, Джон, — сказал я.

— Как дела, Ричард, — отозвался он.

— Неплохо, неплохо, — сказал я. — Получил мэйл о совещании нашего отдела в десять?

— Да, — ответил он. — Идешь?

— Не знаю, — сказал я. — У меня, возможно, будет встреча с клиентом.

Оставался последний вариант, а именно что Хайди, секретарша Боба, забыла отослать мне сообщение о совещании. Я позвонил ей и попросил принимать мои звонки в течение ближайших двух часов, объяснив, что буду занят у себя в кабинете. Я рассчитывал, что, если меня ждут на совещании, Хайди непременно скажет мне об этом. Но она лишь согласилась принимать звонки, ни словом не обмолвившись о совещании.

На другой работе мне случалось наблюдать такое, и я точно знал, что это означает. Когда служащего, в особенности старшего служащего, вдруг ни с того ни с сего перестают приглашать на совещания, ему нужно начинать приводить в порядок свое резюме, поскольку он уже, считай, уволен.

Нужен был рывок. Я принялся набирать потенциальных клиентов из моей базы данных, но после двух часов, проведенных на телефоне, результат был нулевой. Я почувствовал дурноту и слабость и тут снова увидел себя в подвале у Майкла Рудника и услышал его ломающийся голос: «Сейчас ты получишь! Сейчас ты получишь!» Как и накануне, сердце у меня бешено колотилось. Черт, только этого мне сейчас не хватало.

Я попытался снова взяться за работу, но Майкл Рудник не шел у меня из головы. Меня одолевали сомнения: действительно ли человек, с которым я столкнулся вчера на улице, был Рудник. Тот тип был слишком худощав и подтянут для Рудника, и кожа у него выглядела слишком гладкой. Самой безошибочной приметой должна была стать «гусеница» бровей, но брови у вчерашнего человека были спрятаны под темными очками.

Я вошел в Интернет и запустил «поиск людей» на имя «Майкл Рудник» в Манхэттене. Поиск дал два результата: один — «Майкл Л. Рудник» — проживал на Вашингтон-стрит, другой — «Майкл Дж. Рудник, эсквайр» — на Мэдисон-авеню. Из них двоих Майкл Дж. Рудник, адвокат, показался мне более вероятным кандидатом, поскольку указанный адрес — вероятно, адрес его офиса — находился вблизи от того перекрестка, где мы вчера вечером переходили улицу. Кроме того, я легко мог представить себе Майкла Рудника в роли адвоката. Подростком он любил командовать, был заносчивым и эгоцентричным, а это ключевые качества для карьеры юриста. Он вписывался в образ юриста, и я сразу об этом подумал, когда встретил его на улице, — состоятельный, преуспевающий, уверенный как в своем положении, так и в безупречном внешнем виде. Мне тут же вспомнилось, как он что-то уничижительно буркнул, когда мы с ним столкнулись, как будто я стоял ниже его и вообще был непонятно кто. Но в зале суда я его решительно не представлял. Нет, такой тип, как он, вряд ли тесно общается с людьми. Наверное, он — налоговик.

Было уже почти двенадцать часов, но никто не зашел спросить, почему я не на совещании. Я вспомнил, что за весь день у меня не было во рту ни крошки, и решил пойти перекусить, а потом вернуться в офис и по-новой засесть за телефон.

Я пошел в пиццерию на Седьмой авеню, где иногда обедал. Пицца там была не особенно хороша, но мне было все равно. Обычно я заглатывал обед с такой скоростью, что, попадись мне картон, политый томатным соусом и посыпанный тертым сыром, я бы и не заметил.

Я сидел со своими двумя кусками за столиком у стены и глотал полупрожеванную пиццу, а в голове навязчиво вертелись мысли о моем дерьмовом утре и еще более дерьмовой жизни. Раньше я всегда думал, что, когда мне перевалит за тридцать, у меня будет любимая жена и большой загородный дом, где я буду жить с ней и двумя детьми, а в банке у меня будет кругленькая сумма. Наверное, мы с Полой, когда нам было лет по двадцать пять, неразумно много тратили, раскатывая по Багамам и Гавайям. В отличие от остальных, которым, казалось, фондовый рынок приносил целые состояния, мы едва сводили концы с концами. Из-за переоценки недвижимости наша квартира стоила половину того, что мы за нее заплатили, и, если не считать пенсионных фондов, у нас вовсе почти не было сбережений, что для супружеской пары нашего возраста было просто смешно. Кроме того, нам приходилось платить по кредиткам, а также оплачивать коммунальные услуги и покрывать новые статьи расходов, постоянно возникавшие невесть откуда. Конечно, теперь можно было продать эту квартиру с серьезной потерей в деньгах и, может быть, на несколько лет, пока мы не выплатим по счетам, снять жилплощадь поскромнее. Но нам как владельцам собственности полагались налоговые послабления, и пренебрегать этим было нельзя. Так что съемное жилье обошлось бы нам, скорее всего, не дешевле, а может, и дороже нашей нынешней квартиры.

Второй кусок уже не лез в глотку. Я вышел из пиццерии и снова оказался на Седьмой авеню. Воздух был пропитан влагой и выхлопными газами. Мелкий дождь кончился, и теперь небо понемногу прояснялось. Я шел, ни о чем не думая, а когда остановился, понял, что стою на углу Пятой авеню и Сорок восьмой улицы, на том самом углу, где накануне встретил Майкла Рудника. Это место находилось в нескольких кварталах от пиццерии, и я понятия не имел, как меня сюда занесло.

В четверть восьмого Пола еще не пришла домой с работы. Я позвонил ей на фирму, но там никто не брал трубку. На работу и с работы она обычно ездила на такси, поэтому я решил, что она попала в пробку на запруженной в этот час машинами магистрали ФДР или при въезде на мост рядом с Пятьдесят девятой улицей.

Я купил букет розовых роз на длинных ножках и открытку, где написал ей свои поздравления с повышением. Настроение из-за работы у меня все еще было паршивое, но я твердо решил не отыгрываться на Поле.

Чтобы немного расслабиться, я подошел к бару и налил себе полстакана виски, долив его сельтерской водой. Я не выпивал уже давно — может быть, полгода, — и первые же несколько глотков приятно ударили мне в голову.

Пить я начал в старших классах. В университете штата Нью-Йорк в Буффало я стал выпивать чаще и потом, когда, защитив диплом, вернулся домой, ходил с друзьями в бар по меньшей мере несколько раз в неделю. После нескольких случаев, когда на таких попойках я отключался и становился посмешищем для всей компании, я принял окончательное решение вообще больше не пить. В двадцать минут восьмого от Полы все еще не было ни слуху ни духу. Я уже звонил ей на мобильный, но он был отключен. Я попробовал еще раз, но результат был прежний. Я позвонил ей в офис и услышал ее голос на пленке, а потом набрал свой собственный рабочий номер, но там не было никаких сообщений. Я снова взглянул на часы. Стрелка уже перешла за половину восьмого, так что формально наша бронь уже пропала.

Я допил свое виски и налил еще.

Уже довольно давно мне казалось, что проблемы в наших взаимоотношениях — пройденный этап, но сейчас я усомнился, не проявил ли я излишней самонадеянности. Может быть, все это время я принимал желаемое за действительное и поэтому игнорировал самые очевидные вещи — задержки Полы на работе, как она часто «слишком уставала», чтобы заняться любовью, и как мы теперь уже почти не проводили времени вместе.

Пять лет назад, через несколько месяцев после свадьбы, Пола призналась мне, что переспала с Энди Коннелли, с которым у нее был роман еще до колледжа. Она сказала, что была «в кусках», что это «просто зигзаг» и «ничего не значит». Мне понадобилось много времени, чтобы простить ее, но в конце концов я ее простил, и уже несколько лет никто из нас не упоминал даже его имени. Но несколько месяцев назад мы с Полой выходили из ресторана на Колумбус-авеню и вдруг увидели Энди. Он был один, и, когда мы поравнялись, они с Полой молча улыбнулись друг другу. Потом, в такси по дороге домой, я спросил Полу, почему она улыбнулась, и она сказала, что даже не заметила этого. Чтобы успокоить меня, она прибавила что-то насчет того, что Энди потолстел и что ему можно дать лет на двадцать больше.

В четверть девятого я все еще сидел на кухне перед баром, добивая третье виски, когда услышал, как в замке поворачивается ключ. Отис залаял, и в квартиру вошла Пола.

— Привет, — сказала она с порога.

Я не ответил. Она вошла на кухню и увидела меня.

— Салют, — сказала она.

Ее волосы были в беспорядке, а костюм помят. Я сразу представил, что они с Энди были где-нибудь в номере гостиницы, а потом ей пришлось в спешке одеваться.

— Ты опоздала, — сказал я.

— Опоздала? Куда опоздала?

— Я заказал столик на вечер.

— О господи, я совсем забыла. — Она, казалось, была искренне удивлена, но ее удивление могло быть и наигранным. — Мне нужно было обговорить с Крисом свои новые обязанности, а потом была еще одна встреча, она жутко затянулась. Прости. Пойдем прямо сейчас.

— Что вы там такое обсуждали, на этой встрече?

— Я сказала тебе — мои новые обязанности.

— Нет, не на той. На второй встрече. Той, которая так затянулась.

— Это была встреча с персоналом.

— Ах с персоналом…

— Да. А в чем дело?

— Ни в чем, — сказал я. — Я просто несколько удивлен, что ты забыла о нашем ужине. Вот и все.

— Я уже попросила прощения. Что я еще могу сказать?

Пола внимательно посмотрела на меня, потом бросила взгляд на пустой стакан на стойке, потом снова изучающе взглянула на меня.

— Ты что, пил? — спросила она.

— Нет, — сказал я.

— А что тогда делает на стойке этот стакан?

— Почему ты выключила сотовый?

— Извини, что?

— Твой сотовый был выключен. Обычно ты его никогда не выключаешь.

— Не знаю, наверное, я забыла его включить, когда вышла из офиса. Да что на тебя такое нашло?

Пола сделала несколько шагов по направлению к двери, но я встал перед ней, загораживая проход.

— Почему у тебя помят костюм? — спросил я.

— Может быть, ты все-таки дашь мне пройти?

— Ты была с Энди Коннелли?

— Что? Ты в своем уме?

Пола протиснулась мимо меня и вышла из кухни. Я стоял столбом и вдруг почувствовал себя полным идиотом. Ясно, ни с каким Энди Коннелли Пола не была. Просто алкоголь внушил мне параноидальные мысли. Пола допоздна задержалась на совещании и забыла включить свой сотовый телефон. Оба объяснения были вполне правдоподобны.

Я прошел в гостиную за букетом роз и открыткой, потом приотворил дверь спальни и заглянул внутрь. Пола сидела на кровати и снимала туфли.

— Прости, — сказал я.

Она не ответила.

— У меня последнее время сплошные напряги, — продолжал я, — на работе и вообще. Я не должен был срываться. Я купил тебе подарок.

Пола подняла голову, и я вошел в комнату, держа перед собой цветы. Ее лицо мгновенно просветлело. Она взяла цветы, положила их рядом с собой на кровать и сказала: «Спасибо». Потом она пробежала глазами открытку, где я написал: «Поздравляю чудесную жену и моего лучшего друга с назначением финансовым директором. Навеки твой, Ричард», и произнесла: «Очень трогательно». Она встала и быстро поцеловала меня, потом снова села и принялась снимать вторую туфлю.

— Не раздевайся, — сказал я. — Я все-таки хочу, чтобы мы пошли на ужин.

— Только что ты обвинял меня в измене.

— Ну я же сказал, извини. Просто… ну правда, извини.

— Просто — что?

— Ничего.

— Просто ты напился, так?

— Нет.

— Ну хватит. Ты что меня за идиотку принимаешь. Я с другого конца комнаты чувствую, как от тебя разит алкоголем. Зачем ты это делаешь? Что, мне опять ватерлинии на бутылках рисовать, как раньше?..

— Да я только один стакан выпил — Богом клянусь.

— Ты сказал, что бросишь. Ты обещал.

— Я честно бросил. Просто у меня было плохое настроение — вот и все. И я махнул стакан — один. Ничего криминального.

— Ты все еще думаешь, что я тебя обманываю?

— Может быть, уже хватит об этом?

— Я думала, мы уже все обсудили, но если ты все еще…

— Говорю тебе, это из-за работы, и все. Давай больше не будем, пошли ужинать.

Я потянулся к ней и нежно поцеловал в губы.

— Хорошо, — сказала она, — только дай мне пару минут, я приведу себя в порядок.

Когда выходили из дома, Пола все еще дулась, но на пути в ресторан я обнял ее за плечи, и она не отстранилась. Я понял, что прощен.

Бронь в «Мэзоне» пропала, для нас смогли найти столик снаружи. Пола взяла себе камбалу, а я — рыбу-монаха.

Посреди ужина я взял Полу за руку и сказал:

— Слушай, у меня появилась идея: давай куда-нибудь выберемся на эти выходные.

— То есть завтра?

— А почему бы и нет? Возьмем напрокат машину и поедем. Не знаю, как ты, а мне действительно нужно свалить из города хоть на пару деньков — мозги проветрить. Да и приятно будет провести хоть какое-то время вдвоем, чтобы ничего не мешало. Когда мы последний раз так ездили?

— Да, последние недели у нас обоих были не из легких, — сказала Пола.

Мы заказали десерт, взяв кусок шоколадного торта суфле на двоих, а потом, нежно обнимая друг друга, пошли по направлению к дому.

Пока Пола готовилась ко сну, я вывел на прогулку Отиса. Вернувшись в квартиру, я сразу прошел в спальню. Свет был уже погашен.

— Я жду тебя, — позвала Пола медовым голосом.

Мы больше недели не занимались любовью, и теперь ко мне отчасти вернулась уверенность. Пола вела себя энергичней, чем обычно, когтила мне ногтями спину и долго оставалась наверху. Это было здорово, но я не мог избавиться от мысли, что она в это время думает о ком-то другом.

На следующее утро, в восемь пятнадцать, я был в своем офисе и готовился к десятичасовой встрече с Джо Фертинелли из «Хатчинсон Секьюритиз». В четверть десятого я сел в такси, проехал через весь город и к девяти тридцати уже был у здания на пересечении Лексингтон и Тридцать пятой, где помещалась «Хатчинсон». Мне не хотелось приходить слишком рано, поэтому я купил себе чашку кофе с уличного лотка. Кофеин мобилизует, поэтому кофе хорошо пить перед деловыми встречами, но мне не хотелось, чтобы меня колбасило и плющило, поэтому я сделал несколько глотков, а остальное вылил на землю. Без четверти десять я уже поднимался на лифте в офис «Хатчинсона», жуя мятный леденец, чтобы отбить запах кофе.

Пока я ждал в холле, я от слова до слова повторил про себя то, что мне предстояло сказать. Я представлял себе, как сижу через стол от Фертинелли в его кабинете и спрашиваю, как он поиграл в гольф. Во время нашей последней встречи он пару раз обмолвился о гольфе, а это топовая мотивация — дать клиенту почувствовать, что он для тебя не просто один из потенциальных кастомеров, с которым ты поневоле вынужден возиться, а личность. Постепенно я перейду к вопросам о том, все ли ему понятно в нашем предложении, а затем, очень инициативно и уверенно, закрою визит. Взгляну ему эдак прямо в глаза и небрежно оброню: «Ну что, раз все так удачно складывается, давайте прямо сейчас и подпишем».

В половине одиннадцатого в холл вышел Фертинелли. Он был маленький и худощавый, с темными волосами и типично итальянским большим носом. Ему было лет сорок или сорок пять. Мы обменялись рукопожатием, и я понял, что дело плохо. Пожатие его было слабым, и он первым отдернул руку, избегая смотреть мне в глаза. Я постарался настроиться на позитив. Сидя напротив него в его офисе, я спросил его о том, как он сыграл в гольф, — мне показалось, что это и вправду было ему приятно, — а потом завел разговор о своем предложении. Он сказал мне, что его босс, прежде чем принять решение, хочет сравнить мое предложение с предложениями других фирм, но я продолжал вежливо настаивать, помня данное себе обещание — при заключении сделок проявлять бульдожью хватку. Я сказал: «Давайте, может, прямо сейчас все и решим?», а он ответил: «Я же сказал вам — мой босс хочет рассмотреть и другие предложения».

Каждый сейлз знает: чтобы заставить клиента сказать «да», нужно заставить его пять раз сказать «нет». Я продолжал нажимать:

— Ждать нет никакого смысла: ваш росчерк, и уже после обеда наши ребята возьмутся за дело, идет?

В конце концов Фертинелли сказал:

— Послушайте, перестаньте на меня давить, хорошо? Я не люблю, когда на меня давят.

Когда мы шли к выходу из здания, он обещал, что позвонит мне на следующей неделе, но я знал, что это все вранье. Он не позвонит, а если я попытаюсь набрать его, то услышу, что он «на совещании» или «только что вышел из кабинета».

Я шел куда глаза глядят через запруженный народом центр. Я был готов бросить свою работу, оставить карьеру. Я даже был готов сходить к психиатру.

У себя в конторе я встретил в коридоре Боба Гольдштейна — последнего человека, которого мне бы хотелось сейчас видеть.

— Как прошла встреча? — спросил он.

— Отлично, — соврал я, надеясь, что моя улыбка не выглядит слишком наигранной. — Думаю, в понедельник утром закрою визит.

— Будем надеяться, — сказал Боб.

Загрузив компьютер и войдя в свою базу данных с аккаунтами, я решил в корне изменить тактику. Продажи не шли, это было ясно как божий день, и впору было сдаться, свыкнуться с фактом, что я неумеха и неудачник, и ждать, что будет.

Остаток утра я просто занимался обзвоном потенциальных заказчиков, без всякой надежды на успех, но, как оказалось, это была верная стратегия. Мне удалось организовать две встречи с ИСМ-менеджерами, с которыми я уже несколько недель безуспешно пытался встретиться.

Иной раз диву даешься, как будущее, только что казавшееся таким безнадежным, уже в следующую минуту предстает в радужном свете. Я вдруг поверил, что в конце концов у меня все обязательно получится.

В понедельник утром мы с Полой вместе взяли такси до центра. Наскоро поцеловав ее на прощание, я вышел на Сорок восьмой, а она поехала дальше до Уолл-стрит.

Как всегда, после проведенных вместе выходных оставаться одному было странно. Кроме того, я чувствовал себя виноватым из-за того, как последнее время обращался с Полой. Она была мне не только женой, но и лучшим другом, может быть, единственным другом, и я понимал, как пуста стала бы моя жизнь без нее.

Раньше у меня было много друзей, но за эти годы почти все переженились или разъехались, и я теперь с ними почти не виделся. Были у меня знакомые по работе, но ни с кем из них мне не хотелось поддерживать отношений вне офиса. Мои товарищи по колледжу, с которыми мы когда-то вместе снимали жилье, по-прежнему жили в Нью-Йорке — Джо на Вест-Сайде, Стью в Гринич-Виллидж. Но Джо успел жениться, он и его жена преподавали в средней школе, и у меня с ними было мало общего. Стью работал веб-дизайнером, и нам всегда было о чем поговорить. Но Стью продолжал жить холостяком, у него не было постоянной подружки, так чтобы посидеть вчетвером, и поэтому мы редко встречались.

Родных у меня тоже было немного. Моя мать жила в Остине, в Техасе, со своим вторым мужем. С годами она все больше ударялась в религию, и мы не были очень близки. Мой отец жил с женой в Южной Калифорнии, но второго такого самовлюбленного говнюка было поискать, и я старался общаться с ним как можно реже. У меня были какие-то тетушки, дядюшки, двоюродные братья и сестры, но никто из них не жил в Нью-Йорке, и мы не поддерживали отношений.

С работы я решил позвонить маме — просто проведать. В последний раз я говорил с ней довольно давно, около месяца назад, а теперь подумал, что неплохо было бы позвонить кому-нибудь из родственников.

— Ричи, какой приятный сюрприз, — сказала мама, но мне показалось, что она не была особенно рада слышать меня.

В последнее время всякий раз, когда я говорил со своей матерью, мной овладевали одновременно беспокойство и скука, и я немедленно пожалел о своем звонке.

— Как там дела в Нью-Йорке? — спросила мама. — Как Пола?

— В Нью-Йорке все нормально, Пола прекрасно.

— Ну что ж, рада слышать. Ты что звонишь?

— Просто так, узнать, как ты.

— Ну что ж, очень приятно. Я всегда рада, когда ты звонишь, Ричи. Как погода в Нью-Йорке?

— Погода отличная. — Мне было грустно от того, что нам с мамой не о чем говорить. — Как погода в Техасе?

— Жарко, как всегда. Но в последнее время зарядили ливни. Вчера нам с Чарли пришлось идти в церковь под проливным дождем. Вы с Полой давно не были в церкви?

— Давно, — сказал я, готовясь отразить нападение.

— Ричи, что с тобой происходит? Нужно ходить в церковь. Разве ты не хочешь обратиться к Господу?

— В последнее время у нас как-то не очень со временем…

— У тебя нет времени для общения с Господом? Только не говори, что не ходишь на исповедь!

— Мама, очень тебя прошу, давай сменим тему.

— Ты должен пойти и исповедаться, Ричи. Пола тоже не ходит на исповедь?

— Ма, прошу тебя, — сказал я, повысив голос.

— Ричи, ты меня очень разочаровал.

— Лучше расскажи, что у тебя происходит, — предложил я.

— Я знаю, в чем твоя беда, — сказала моя мать. — Это все Пола. Она дурно влияет на тебя. Я никогда не пойму, почему ты женился на протестантке. Неужели нельзя было найти симпатичную девушку-католичку?

— Ой! Слушай, мне, кажется, звонят по второй линии, — придумал я повод, чтобы прервать разговор. — Да, вот опять звонок. Рад был поболтать с тобой, ма. Я скоро снова позвоню.

— Пойди в церковь, — сказала моя мать, — Господь ждет тебя.

Я положил трубку и позвонил Поле на работу.

— Привет, солнышко, — сказал я. — Просто хотел сказать, что очень люблю тебя и очень без тебя скучаю.

В трубке долго молчали. Мне показалось, что мои слова удивили ее и смутили. Потом она сказала:

— Я тоже тебя люблю.

— Только это я и хотел сказать. До свидания, радость моя.

Когда я пришел к себе в офис, примерно в половине девятого, для меня уже выгораживали угол рядом с тем местом, где сидели секретарши отдела продаж. Меня предупредили, что в течение ближайшего часа мне нужно вынести из своего прежнего кабинета все вещи, потому что будут ломать стены.

Я старался не думать о сложившейся ситуации. Я убеждал себя, что все это только на время — рано или поздно положение дел изменится, я снова буду на коне, и тогда мне дадут новый кабинет, а может, я перейду на работу в другую компанию. А пока нужно воспринимать все происходящее как дурной сон.

Переносить мне было почти нечего. Я сложил книги и папки в пару коробок, но основная, необходимая для работы информация находилась в компьютере. Я очистил свой письменный стол и собрал кое-какие мелкие вещи — кружку для кофе, степлер, пресс-папье. Мне хотелось тут же вернуться к работе, но нужно было подождать, пока ребята из технической поддержки подключат компьютер и телефон. Тем временем я загрузил ноутбук и сел в уголке, готовясь к одиннадцатичасовой встрече.

Наконец мое новое рабочее место было готово. Я собрался и засучив рукава принялся за работу. Я настолько погрузился в то, чем был занят, что почти перестал замечать, что сижу не в своем кабинете, но тут ко мне подошел Джо из отдела маркетинга и сказал:

— Сочувствую, старина.

Джо был хороший парень, и я понимал, что он хочет, как лучше, но все равно в его тоне я почувствовал снисходительность. Для каждого, кто работал в компании, я теперь был притчей во языцех. Обо мне, наверное, шептались в туалете и у автоматов с водой: «Слышали, что случилось с Ричардом Сегалом? Сегодня его пинком под зад поперли из кабинета». Джеки, молодая секретарша, проходя мимо меня, сказала: «Привет!» Раньше, когда у меня был свой кабинет, она всегда говорила: «Здравствуйте, Ричард!» Но теперь я был одним из работавших в общем помещении, и она почувствовала себя со мной на равных и, видимо, считала, что теперь мне можно говорить «привет!».

Я отправился на одиннадцатичасовую встречу, радуясь возможности на какое-то время уйти из офиса. Встреча оказалась на редкость удачной, таких у меня уже давно не случалось. Страховой компании на Черч-стрит требовались четыре консультанта по «Виндоуз Эн-Ти» с опытом программирования для уже запущенного проекта, и мы с Доном Чейни, их ИСМ-менеджером, уже вчерне набросали контракт. Это был еще совсем молодой человек, лет тридцати. В конце встречи он сказал мне, что хочет дать нашей компании пробное задание. У них были проблемы с сервером, и он хотел воспользоваться помощью наших консультантов. Если все пройдет благополучно, он подпишет с нами и более серьезный контракт.

Из офиса Чейни я позвонил Джилл из отдела кадров и спросил, нет ли у нас консультантов, свободных сегодня во второй половине дня. Джилл сказала, что Марк Сингер, один из лучших компьютерщиков, в два часа как раз будет в центре. Чейни был доволен. Мы пожали друг другу руки, и я сказал, что еще позвоню попозже узнать, как идут дела.

По пути в офис, в метро я почувствовал прилив сил: есть прорыв! Мне удалось пропиарить то, что обещало стать грандиозной сделкой. А вдруг это и был как раз тот решающий момент, которого я ждал. Не успею я оглянуться, как уже буду заключать сделки направо и налево, и тогда смогу прийти в кабинет к Бобу Гольдштейну и потребовать к себе уважения.

Мне не хотелось еще раз попасться на том, что мой обеденный перерыв затянулся дольше положенного, поэтому, выйдя из метро, я купил в магазине сэндвич с ростбифом и взял с собой.

Вернувшись в офис, я столкнулся в коридоре со Стивом Фергюсоном. В первый момент я хотел поздороваться с ним и, может быть, даже попросить прощения за свое вчерашнее поведение. Но он молча прошел мимо, даже не взглянув на меня. Я рассмеялся про себя и покачал головой. Хочет вести себя как мальчишка — на здоровье, а вообще не будет разговаривать со мной — что ж, невелика потеря.

Я обедал на своем рабочем месте и одновременно готовил смету на четырех консультантов. Ко мне вернулась прежняя уверенность в себе. Ричард Сегал, лучший продавец компьютерных услуг во всем Нью-Йорке. Скоро у меня будет угловой кабинет, собственная секретарша, и жизнь моя переменится.

Зазвонил телефон. Звонила Джилл из отдела кадров. Она сказала, что ей нужно со мной немедленно поговорить. Я подумал, что речь идет об оплате работ для Дона Чейни, что она хочет узнать, как ей оформлять счет — по фиксированной ставке или из расчета часов. Я доел сэндвич и только потом пошел в кабинет к Джилл.

Джилл была на несколько лет старше меня, сухопарая, вьющиеся темные волосы коротко острижены. Ее отличала особая, как будто нарочно для офиса придуманная «корпоративная» сдержанность. Она редко улыбалась, поэтому сначала, когда я увидел на ее лице серьезное выражение, я не заподозрил ничего плохого.

— Что случилось? — спросил я.

— Боюсь, у меня для вас плохие новости. Марк Сингер сегодня не сможет заняться вашим клиентом.

Ситуация действительно была критическая.

— То есть как не сможет?

— Я думала, он свободен. Но возникли проблемы с другим сайтом — у одного из наших постоянных клиентов. У меня нет выбора — я должна направить его туда.

— А нельзя послать кого-нибудь еще? Это очень и очень важно.

Она покачала головой.

— К сожалению, все другие ребята заняты. Вы не могли бы договориться на конец этой недели или начало следующей?

— Нет, — сказал я. Мне вдруг стало совсем плохо. Я чувствовал, что сейчас взорвусь. — Но вы мне обещали, что Марк будет свободен. Я обещал своему клиенту, что он придет.

— Он пока еще не ваш клиент.

— Как называется компания, куда должен идти Марк?

— Какая разница…

— Я хочу знать.

— «Шефер-Райли».

Я так и знал! Это был один из клиентов мерзавца Фергюсона. Наверное, сукин сын нарочно подстроил все это. Узнал, что мне на сегодня нужен Марк, и подсуетился с «проблемами» у «Шефер-Райли», прекрасно зная, что клиент, заключивший договор, всегда имеет преимущество перед потенциальным.

— Это бред! — воскликнул я.

— Со мной об этом говорить бесполезно. — Она дала мне понять, что разговор окончен. — Если вас что-то не устраивает, идите и поговорите с Бобом.

Я помчался в кабинет Боба. Он говорил по телефону. Увидев, что я стою в дверях, он несколько раз, как мне показалось, недовольно посмотрел на меня. Но мне было наплевать. Если мне не удастся добиться своего, я просто уволюсь, но сначала выложу все, что думаю.

Наконец Боб закончил разговор: «…Ну ладно, Джо. Спасибо, что нашел время рассказать мне… Ну, пока». Потом он положил трубку и сказал довольно раздраженно:

— Что у вас?

— Простите, что помешал, но у меня срочное дело.

— На будущее попрошу вас не врываться ко мне в кабинет, когда я говорю по телефону, — кажется, я вам об этом уже говорил.

— Прошу прощения, но у меня проблемы с отделом кадров.

Я объяснил ситуацию. Выслушав меня, Боб сказал:

— Ну и чего же вы от меня хотите?

— Я надеялся, что вы поговорите со Стивом, — объяснил я, — чтобы он передоговорился со своим клиентом на другой раз.

— Я не стану этого делать.

— Почему?

— Потому что Стив — наш ведущий менеджер и я уважаю его мнение.

— Но я как раз хотел, чтобы вы поняли: на самом деле ему сегодня не нужен мой консультант. Он делает это, только чтобы мне навредить — из-за вчерашнего. А может, он хочет, чтобы я ушел: тогда все мои наработки достанутся ему.

— Я принял решение, — сказал Боб. — Если вы больше ничего не хотите со мной обсудить, то, с вашего разрешения, я сегодня очень занят.

Когда я вернулся на свое рабочее место, меня подмывало собрать вещи и уйти. Но постепенно ко мне вернулась способность соображать. Такой уход мог принести сиюминутное удовлетворение, но я знал, что потом пожалею об этом. Когда нигде не работаешь, искать новое место гораздо труднее, а долго оставаться безработным я не мог себе позволить. Нужно оставаться в «Мидтаун-Консалтинг» столько, сколько смогу выдержать, а тем временем начать рассылать свои резюме и зондировать почву у рекрутеров.

Я позвонил Дону Чейни и объяснил, что компания не имеет возможности сегодня разрулить его проблему с сервером. Как я и предполагал, он был разочарован. Я спросил его, можем ли мы по-прежнему рассчитывать на большой проект, на что он сказал: «Посмотрим, может быть».

Я понял, что больше он мне не позвонит.

Некоторое время я сидел в Интернете, пытаясь отвлечься, потом позвонил Поле. Ее секретарша сказала мне, чтобы я перезвонил позже, потому что она пошла обедать с кем-то из друзей. Интересно, с кем из «друзей» Пола могла обедать. Мне на ум приходил только Даг. Может быть, он снова позвонил ей в офис и пригласил ее встретиться с ним. Захваченная врасплох, Пола не нашлась, что ему ответить. А может, ей и притворяться не пришлось. Мне вспомнилось, как Даг приударял за ней в Стокбридже прямо в моем присутствии и как Пола благосклонно к этому отнеслась. Разумно было предположить, что он попытается продолжить свои ухаживания в Нью-Йорке. Да и сама Пола легко могла бы увлечься парнем, который выглядел гораздо лучше меня и дела у которого ладились.

Я позвонил Поле на сотовый. На третьем гудке она ответила.

— Привет, — сказал я. — Что происходит?

— Привет, — ответила она с запинкой.

— Я не вовремя?

— Нет… То есть не очень. Я как раз обедаю.

— Знаю. Я только что звонил в офис. С кем обедаешь?

Она замялась. Потом сказала:

— С Дебби.

Дебби была подруга Полы еще с колледжа. Мне казалось, что они давно уже не поддерживают отношений.

— Вот как? — сказал я. — Ты ей сама позвонила или она позвонила тебе?

— Я ей. Мне, правда, нужно идти.

— Ладно, передай привет Дебби.

— Передам. Пока.

Пола дала отбой. Несмотря на то что я ясно представлял себе всю сцену — пока продолжается этот неловкий разговор, Даг сидит напротив Полы, может быть, держит ее за руку, — я постарался взять себя в руки и не делать поспешных выводов.

Остаток дня я провел занимаясь своим резюме и звоня рекрутерам. Одна из них пообещала очень скоро найти для меня что-нибудь, но предупредила, что на рынке рабочей силы для людей с моей квалификацией сейчас «не лучшие времена» и что мне, скорее всего, придется «снизить планку», согласившись для начала на «гораздо меньшие деньги», чем я получал сейчас.

В одну минуту шестого я вышел из здания, чувствуя себя разбитым. Я пересек улицу и пошел прямо в бар на Шестой авеню. С трудом протолкавшись через толпу туристов из Канзаса или еще откуда-то, я наконец нашел свободное место и заказал виски с содовой. Первая порция прошла слишком быстро, и я почти не почувствовал приятной расслабленности, поэтому я взял еще. Эффект был тот же, и я заказал третью. Когда я ставил пустой стакан на стойку, я почувствовал кайф. Я понял, что напился и что, как только весь алкоголь попадет в кровь, будет еще хуже. Я злился на себя за то, что так легко поддался старой привычке, но зато почувствовал, что проблемы с работой, которые мучили меня двадцать минут назад, уже не кажутся столь серьезными. А может быть, если выпить еще, станет еще лучше. Я сделал знак бармену. Номер четвертый прошел внутрь с легкостью первых трех. Я раздумывал, не повторить ли, но знал, что, если вернусь домой на бровях, будет большой скандал.

Для разнообразия я решил пойти домой другой дорогой, через Центральный парк. Я не осознавал, насколько я пьян, пока на Шестой авеню не стал налетать на людей.

Парк предстал сюрреалистическим пятном, где смешались деревья, лошади, бегуны, прогулочные коляски и велосипеды. Нетвердым шагом я шел вдоль Ист-Драйв. В какой-то момент я споткнулся, и какая-то бегунья, молодая азиатка, налетела на меня и чуть не упала.

— Идиот! — заорала она на меня через плечо.

Мне было ужасно неловко. Я знал, что выгляжу чудовищно: пьяный, с полуразвязанным галстуком и всклокоченными волосами. Я решил передохнуть и сел на скамейку. Я немедленно отключился, а когда проснулся, то не сразу понял, где нахожусь. Взглянув на часы, я с удивлением увидел, что уже без пяти семь. Полчаса с лишним прошли как одно мгновение. Я немного протрезвел, и похмелье уже давало о себе знать: слегка болела и кружилась голова, меня подташнивало. По мере того как я шел, походка становилась тверже; одурелость почти прошла. Я не сомневался, что к тому времени, как я окажусь дома, алкоголь выветрится окончательно и Пола ничего не узнает.

Я вышел из парка и пошел на восток. На Мэдисон я зашел в магазин и купил бутылочку воды. Пожевав несколько мятных леденцов, я набрал в рот воды и, тщательно прополоскав, проглотил. Одним большим глотком я допил оставшуюся воду, надеясь уменьшить концентрацию алкоголя в крови. Потом я продолжил путь.

Когда я оказался возле дома, я еще не полностью протрезвел, но и пьяным меня тоже назвать было нельзя. Я решил сказать Поле, что неважно себя чувствую, пойти сразу в спальню и лечь.

— Ричард!

Я уже был в подъезде и шел к лифтам. Повернувшись, я увидел Полу, направлявшуюся ко мне от почтовых ящиков.

Она поцеловала меня в щеку, потом отстранилась и внимательно на меня посмотрела.

— В чем дело? — спросил я, как будто не понимал, в чем дело. Лицо у меня как-то обмякло, а язык, казалось, плохо слушается.

— Ты пил?

— Нет, — промямлил я. — То есть да, я хочу сказать, что я пропустил стаканчик — с клиентом.

Было видно, что она мне не верит. Подошел какой-то мужчина, и мы втроем сели в лифт. Я надеялся, что эта невольная пауза охладит Полу, но, когда мы вышли на пятом этаже, она прошептала с трагической театральностью:

— Не могу поверить, что ты снова начал пить.

— Что? — сказал я, чувствуя, что лицо у меня онемело. — Я же сказал тебе, что выпил всего один стакан. Делов-то!

Она прошла впереди меня, качая головой, и открыла дверь в квартиру. Отис лаял и изо всех сил вилял хвостом. Пола прошла прямо в спальню и захлопнула за собой дверь. Я обрадовался. Я подумал, что в одиночестве она немного отойдет, а потом, быть может, мне удастся ее убедить, что она совершенно напрасно так из-за меня напрягается.

Я разделся у себя в кабинете и надел футболку и шорты, которые нашел в коробке с летними вещами. Потом я пошел на кухню, вынул из ящика ресторанные меню и попытался решить, чего мне хочется на ужин.

— На этот раз без посторонней помощи тебе не обойтись.

Голос Полы испугал меня. Я не слышал, как она вышла из спальни.

Я снова уставился в меню японского ресторана.

— Я не буду с тобой говорить, — сказал я, — потому что ты ведешь себя как ненормальная.

— Мы уже все это проходили — с меня хватит!

— Я же тебе сказал: я пропустил с клиентом по стаканчику. Не понимаю, почему надо разоряться из-за одного вонючего стакана!

— Ты опять за свое: снова врешь, снова отпираешься…

Я хотел пройти мимо нее к телефону, но она встала у меня на пути.

— Дело ведь не в работе, — выпалила она. — Дело, видимо, во мне.

— Будешь суши? — спросил я. Она схватила телефон.

— Дай пройти, — сказал я.

— Ты пойдешь к «Анонимным алкоголикам»![4]

— Дай сюда! — Я дернул сильнее, и она ослабила хватку.

— Посмотрел бы ты на себя со стороны, — сказала она, щеки ее порозовели. — Как будто тебя подменили. У меня такое чувство, что я вообще вижу тебя в первый раз.

— Ой, только не надо трагедий! Что ты будешь есть?

Она отвернулась.

— Я заказываю суши.

— Я не хочу есть.

— Если не станешь есть, я твою порцию уберу в холодильник.

Заказав еду, я прошел в гостиную и сел на диван у телевизора. Алкоголь в целом выветрился, осталось лишь легкое головокружение — особенно когда я сидел.

Через несколько минут в гостиную пришла Пола и сказала:

— Если ты признаешь, что у тебя проблема, все станет гораздо проще.

— Это у тебя проблема.

— Ты все держишь в себе. Ты думаешь, что если все держать в секрете, то все исправится само собой.

— Слушай, кто бы говорил о секретах. Так с кем ты на самом деле сегодня обедала?

Я только хотел сделать ответный выпад, попытаться оставить слово за собой в глупом споре, но когда я увидел, как по ее лицу пробежала тень испуга, то сразу понял, что за этим что-то кроется.

— Зачем ты уходишь от темы? — сказала она.

— Я всего-навсего задал вопрос. Ответь мне.

Пола виновато потупилась.

— Я не хотела тебе говорить, потому что знала, что ты вообразишь невесть что. Но чувствую, ты все равно поднимешь шум, хотя шум устраивать абсолютно не из-за чего.

— О чем ты говоришь?

Она посмотрела на меня, некоторое время выдерживая мой взгляд, потом твердо сказала:

— Я сегодня обедала с Дагом.

— Значит, ты меня обманула, — резюмировал я.

— Я не обманывала.

— Ты же сказала, что пошла обедать с Дебби.

— Ну вот, пожалуйста! Я знала, что стоит мне сказать правду, как ты сейчас же раздуешь целую историю. Все очень просто. Даг сегодня звонил мне на работу и предлагал встретиться. Так получилось, что его фирма дала хороший отзыв компании, которая меня интересовала, — он хотел встретиться и поговорить об этом. Извини, что наврала тебе по телефону, но я знала, что ты расстроишься, и не смогла придумать ничего лучше. Это действительно было глупо, прости меня.

— Так значит, это была деловая встреча? — спросил я.

— Пожалуй. В общем да.

— В общем?

— Перестань, Ричард, не нужно…

— Ты с ним трахалась?

— Что?

— Я задал тебе простой вопрос, — повторил я медленнее и с расстановкой. — Ты… с ним… трахалась?

— Да ты просто больной.

Она встала, чтобы уйти. Я поднялся и загородил ей дорогу.

— Дай мне пройти.

Пытаясь держать себя в руках, я сделал глубокий вдох и на мгновение закрыл глаза.

— Мне очень хотелось бы тебе поверить, — проговорил я. — Правда, очень хотелось бы.

— Я вообще не понимаю, почему мы затеяли этот разговор, — сказала Пола. — И вообще, дело не во мне. Дело в тебе и в твоем пьянстве. Ты просто пытаешься сменить тему.

— Ты еще не ответила на мой вопрос.

— Какой вопрос?

— Ты с ним трахалась?

— Просто не верится!

— Ты с ним трахалась?

— Хватит!

— Ты с ним трахалась?

— Заткнись!

Я схватил ее за плечи и стал трясти.

— Ты с ним трахалась? Трахалась? Трахалась?!

— Нет!

Она попыталась уйти из гостиной, но я опять схватил ее. Она сопротивлялась, отпихивала меня, пытаясь высвободиться, а потом рванула в коридор. Я не сообразил, что Пола оказалась слишком близко к углу стены между коридором и гостиной, и, не рассчитав, сильно толкнул ее. Она пошатнулась, потом, чтобы не упасть, сделала шаг назад и с размаху ударилась головой об угол. Мгновенье она стояла в оцепенении, потом резко вырвалась и пустилась бежать по коридору. Вбежав в спальню, она с грохотом захлопнула за собой дверь.

Я стоял у двери в спальню и умолял Полу впустить меня. Я снова и снова повторял слова извинения, как я виноват перед ней и как мне ужасно стыдно, но она не отвечала.

В конце концов я сдался и, вернувшись в гостиную, сел на диван и обхватил голову руками. Просто не верилось, что я так сильно ее толкнул.

Я завернул в полотенце немного льда и вернулся к двери в спальню. Пола по-прежнему не хотела пускать меня, поэтому я сказал ей, что оставлю лед в коридоре, и ушел. Через минуту дверь отворилась, и Пола схватила лед, потом дверь снова захлопнулась, и я услышал, как в замке повернулся ключ.

Принесли суши. Есть не хотелось, и я убрал еду в холодильник.

Я вернулся к двери в спальню и попытался уговорить Полу впустить меня.

— Я хочу, чтобы ты знала одно: я очень, очень тебя люблю, и, Богом клянусь, подобного больше никогда не случится. Ты права — у меня есть проблема, и я готов обратиться за помощью. Пожалуйста, не сердись. Я никогда больше не сделаю тебе больно — честное слово. Ну поверь… Вот открой дверь, и сама увидишь, как мне стыдно.

Она не отвечала. Я продолжал свои мольбы, пытаясь найти верный тон, но все бесполезно. Наконец я сдался и вернулся в гостиную на диван.

— Где вы были? Я вас везде искал.

Едва я зашел в туалет, как наткнулся на Боба Гольдштейна. Он мыл руки.

— У меня была встреча с клиентом.

— Я посмотрел ваш график. Ваша встреча была запланирована на девять утра, верно?

— Она затянулась, а потом мы пошли обедать. Но все прошло неплохо.

— Закрыли сделку?

— Пока нет, но закрою.

— А что случилось с вчерашним клиентом — заявка на разовые работы?

— Он расстроился, что получилась накладка, но оружие складывать рано. Сегодня я опять буду ему звонить.

— А как другие ваши проекты? Есть что-нибудь на подходе?

— Есть несколько прочных зацепок.

— Отлично. Надеюсь, эта неделя станет для вас переломной.

Боб вытер руки бумажным полотенцем и вышел из туалета. Я подошел к писсуару. Когда я мыл руки у раковины, из кабинки вышел Стив Фергюсон. Значит, все то время, что я беседовал с Бобом, он торчал рядом и подслушивал. Не взглянув на меня, Стив выкатился из уборной.

Я вернулся в свой закуток и включил компьютер. По сравнению с Майклом Рудником трудности на работе неожиданно показались мелкими и незначительными. Я даже перестал волноваться: мне было на все наплевать, уволят меня сейчас или я смогу закрыть сделку. В прошлом я поменял немало мест работы — поменяю и в будущем. Это и вправду было не важно.

Я позвонил Поле на работу — снова подошла ее секретарша и снова отказалась соединить меня с Полой. Тогда я влез в Интернет, рассчитывая нарыть дополнительную информацию о Майкле Руднике.

Я нашел шесть Майклов Рудников. Один из них написал книгу о кистозном фиброзе, другой входил в сборную Калифорнийского университета по плаванию, еще один искал в Интернете партнеров для игры в триктрак. Четвертый Майкл Рудник победил в турнире по гандболу в Майами, пятый был безработный учитель математики и еще один — совладелец фирмы по торговле подержанными автомобилями в Дейтоне.

Тогда я запустил поиск компании «Рудник, Айсман и Стивенс» и там нашел ссылку на Майкла Дж. Рудника, эсквайра. К сожалению, страничка информировала о продаже офисного помещения в нижнем Манхэттене и там не было ничего такого, чего бы я еще не знал.

Я вспомнил обручальное кольцо на пальце Рудника. Интересно узнать, кто его жена и чем она занимается. И есть ли у него дети, а если есть, то сколько им лет. Еще интересно было узнать, где он живет. Я вспомнил, что на днях видел в Интернете адрес одного из Майклов Рудников — тот жил на Вашингтон-стрит в Вест-Виллидж. Вашингтон-стрит находилась далеко к западу, рядом с Вест-Сайдским шоссе, в районе мясокомбинатов — этот район в основном населяли геи. Может быть, Рудник — гей, а обручальное кольцо означает, что он замужем.

Мой компьютер запищал, как всегда, когда мне что-то сбрасывали по электронке. Мэйл был от Боба: он запрашивал подробный список всех моих нереализованных проектов.

Я стер это сообщение и снова стал искать в Интернете информацию о Майкле Дж. Руднике.

Утром я оставил сообщение Бобу на его автоответчике, что болен и сегодня на работу не приду. Отчасти это была правда, потому что ночью я плохо спал и, когда проснулся, у меня болело горло, нос был заложен и затекла шея. Но даже если бы я чувствовал себя стопроцентно здоровым, я бы все равно взял отгул.

Со вчерашнего вечера Пола не стала разговорчивей. Я обрадовался, увидев, что ее синяк побледнел; сквозь слой косметики его вообще почти не будет видно.

Я первым принял душ. Когда из душа вышла Пола, я уже был одет и обувался. На часах было всего четверть восьмого, но я сказал Поле, что хочу сегодня «взять мощный старт». Когда я подошел к ней и хотел поцеловать на прощание, она отстранилась, не позволив мне даже чмокнуть ее в щеку.

Шел сильный дождь, я взял зонт и вышел из дома. Я спешил и до Мэдисон и Пятьдесят четвертой ехал на такси.

Я надеялся перехватить Рудника по дороге на работу: в конце концов, юрист, совладелец фирмы на Мэдисон-авеню должен быть ранней пташкой. Выйдя из такси, я взглянул на часы: они показывали ровно семь тридцать. Я выбрал местечко рядом с главным входом — то самое, где уже ждал его накануне. На парапете образовались лужицы воды, и сесть я уже не смог.

Я наблюдал за потоками людей, вливавшимися в здание, битый час. Почти у всех в руках были зонты; некоторые наклоняли их под углом к ветру, и лиц было почти не видно.

Ближе к девяти количество шедших на работу людей возросло, но Рудником по-прежнему и не пахло. Я решил, что он уже, наверное, на месте, — некоторые руководители фирм приходят на работу раньше половины восьмого, — и стал ругать себя за то, что так долго провозился со сборами.

В самом начале десятого я решил позвонить Руднику в офис по мобильнику. Я назвался мистером Джейкобсоном и сказал, что я давний клиент Майкла Рудника, и Рудник, сволочь такая, взял трубку. Я тут же дал отбой и, как зомби, вошел в здание через вращающиеся двери и нашел по внутренней справочной фирму «Рудник, Айсман и Стивене». Когда, поднявшись на тридцать второй этаж, я вышел из лифта и подошел к секретарше, в висках у меня гулко билась кровь.

— Я к Майклу Руднику.

Секретарша испуганно посмотрела на меня.

— У вас назначена встреча? — наконец вымолвила она.

— Просто скажите ему, что его дожидается один старый приятель.

— Извините, — продолжала она по-прежнему несколько испуганно, — вызывать сюда одного из юристов, не называя имени посетителя, не разрешено.

Я решил, что девушка на ресепшене, которой на вид было лет двадцать пять, скорее всего, кого-то подменяет. Никто из постоянных служащих не стал бы говорить о Руднике как об «одном из юристов», а значит, если проявить настойчивость, можно заставить ее сделать по-моему.

— Послушайте, я очень давний и хороший друг Майкла и хочу сделать ему сюрприз.

— Неужели вы не можете назвать мне ваше имя?

— Если он будет знать, что это я, сюрприза не получится.

Девушка задумалась, а потом произнесла:

— Ладно, сейчас у него никого нет, и, наверное, можно пройти к нему…

Она объяснила мне, где находится кабинет Рудника: «прямо, а в конце налево», — и я поблагодарил ее за то, что она «помогла мне с сюрпризом».

Я вошел в угловой кабинет Рудника без стука и остановился в нескольких шагах от его стола. Он сидел погруженный в бумаги, а когда поднял глаза на меня, то от удивления долго не мог ничего сказать.

Наконец он спросил:

— Что вы здесь делаете?

Я не спешил с ответом. Пять, а то и десять секунд я стоял и смотрел на него, стараясь продлить удовольствие.

— А как по-вашему, что я здесь делаю? — В моей улыбке читалась угроза.

— Секретарь не предупредила меня о вашем приходе, — сказал Рудник, как будто единственная проблема заключалась в том, что я неожиданно возник в его кабинете. Мы продолжали смотреть друг на друга, пока наконец он не нарушил молчания:

— Итак, что вам нужно?

— Мне нужно, чтобы ты пошел на…

Я больше не мог держать себя в руках.

Рудник поднялся и, обогнув стол, подошел ко мне. Наверное, он рассчитывал запугать меня своими габаритами, как раньше. Но сейчас я был выше него. Он об этом забыл.

— Слушай, я не знаю, что с тобой происходит и что ты тут делаешь, но если ты немедленно не уберешься отсюда к чертовой матери, я вызову охрану.

Я закрыл дверь, чтобы снаружи ничего не было слышно. Когда я повернулся, Рудник прижимал к уху телефонную трубку и набирал номер.

— А ну повесь трубку, мать твою, — велел я.

Он сделал вид, что не слышит.

— Я сказал, трубку повесь.

На этот раз он взглянул на меня:

— Я сказал тебе, убирайся вон.

— Я помню, что ты со мной делал, сволочь, — сказал я.

Было слышно, как на другом конце провода кто-то ответил «алло», и тут Рудник положил трубку.

Он смотрел на меня, как мне показалось, довольно долго, хотя, наверное, на деле — пару секунд, а потом невозмутимо сказал:

— О чем, черт побери, идет речь?

— Не строй из себя дурака, — сказал я. Мне казалось, я перестал существовать. Существовало только тело и голос, идущий из него. До меня донеслись мои же слова: — А то ты не знаешь, о чем я, сволочь, пидор сраный.

На лице Рудника было написано удивление, он делал вид, что ничего не понимает в происходящем.

— Послушай, я понятия не имею, какого черта тебе здесь надо, что вообще творится у тебя в голове…

— «Сейчас ты у меня получишь». Помнишь, как ты мне это говорил? Помнишь, что ты делал со мной потом?

Он глядел на меня круглыми глазами, по-прежнему валяя дурака.

— Сейчас ты у меня получишь? — повторил он таким тоном, как будто не понимал, о чем я.

— А кто бегал за мной вокруг теннисного стола? Кто валил меня на диван?

— Слушайте, если хотите избежать неприятной сцены, пока еще есть время повернуться и уйти.

— Я никуда не пойду, пока не признаешься, что ты со мной вытворял.

— А что я с вами вытворял?

— А то ты сам не знаешь!

— Послушайте, я не знаю, какие сейчас у вас проблемы в жизни, — он говорил так, как разговаривают с умалишенными, — но я тут ни при чем. Вам необходима профессиональная помощь. Советую вам не усугублять ситуацию и убраться отсюда, да побыстрее.

— Признайся, — повторял я. — Признайся, или я никуда не уйду.

Он снова потянулся к столу за телефоном, но я схватил его сзади за плечи. Он выставил руку, чтобы отпихнуть меня, и когда я почувствовал ее на своей груди, то просто слетел с катушек. Я толкнул его, и он повалился спиной на стол. Раздался жуткий грохот — наверное, со стола на пол упало пресс-папье. Я старался выдернуть провод, но он вцепился в трубку мертвой хваткой. Потом провод вдруг подался, от неожиданности я отлетел назад — и врезался в вошедшего в комнату человека. Не успел я пикнуть, как меня поперек груди обхватили огромные черные лапищи, и сердитый голос сказал: «А ну спокойно — тихо, ядрена коза, я кому сказал, придурок».

Огромного роста негр, державший меня сзади, скорее всего, был ремонтником из отдела эксплуатации. Рудник, красное лицо которого было покрыто каплями пота, велел вышвырнуть меня из кабинета. Когда негр вел меня в коридор, я вопил Руднику:

— Ты, развратитель малолетних! Сволочь!

Ремонтник стоял со мной, пока не пришел лифт и я в него не сел.

Я прилег между двумя припаркованными машинами, меня подташнивало. Это продолжалось примерно минуту — тошнота, кислый вкус полупереваренного сэндвича во рту, — но меня не вырвало.

Наконец я почувствовал себя лучше. Я снял с себя пиджак, забрызганный кровью, и запихал его в портфель. Позже надо будет от него избавиться. Руки и манжеты рубашки были в крови. Я снял носки и ботинки. Поплевав на носки, я протер ими лицо и шею — на случай, если на них тоже попала кровь. Носками я вытер и заляпанные кровью руки, а потом убрал их в портфель. Потом закатал рукава, чтобы скрыть красные пятна. В тусклом свете фонарей я не мог разглядеть, есть ли кровь на брюках. Наверняка они не избежали участи пиджака и рубашки, но брюки были темно-синие, и я понадеялся, что на этом фоне кровь будет не очень заметна.

Я тщательно оглядел себя. Насколько можно судить, все в порядке. Мои руки, особенно ладони, все еще сохраняли розоватый оттенок, но это не проблема. Я поправил галстук и надел очки. Потом, как ни в чем не бывало, пошел к освещенной светом станции.

Теперь я чувствовал себя гораздо спокойнее, почти как обычно. Я поднялся по ступенькам к выходу на платформу, где останавливались поезда на Нью-Йорк. Я дошел уже почти до самого верха, как вдруг справа от меня по лестнице стал спускаться человек в деловом костюме. Увидев его, я сразу же отвернулся, чтобы он не смог как следует меня разглядеть.

Я прошел через всю платформу, мимо касс и скамейки, на которой сидели люди. Сначала я хотел пойти в противоположную сторону, но потом решил сесть в последний вагон, где, как я надеялся, будет меньше людей. Я шел не отрывая взгляда от путей — этого было достаточно, чтобы проходившие мимо и сидевшие на скамейках люди не увидели моего лица.

В конце платформы никого не было. Я подошел к самому краю и, подавшись вперед, различил вдали огни приближающегося поезда. Расстояние до него определить было трудно, потому что в этой части Нью-Джерси ровная местность простирается почти до самого горизонта. Я расхаживал взад-вперед и шептал: «Ну давай же, давай, давай!» Потом я решил, что лучше стоять на одном месте, — если я буду откровенно нервничать, это позже вызовет подозрение. Шума машин больше не было слышно, и тишина казалась мне зловещей. Я ждал, что вот-вот послышатся крики и начнется беготня.

На платформе было светлее, чем на стоянке, и я заметил на портфеле большое кровавое пятно, которого раньше не видел. Я быстро взглянул в сторону касс и, убедившись, что никто не идет, присел на корточки у дальнего края платформы. Достав из портфеля носок, я принялся тщательно оттирать кровь. Тут как раз послышался скрежет останавливающегося состава — на противоположный путь со стороны Нью-Йорка подходил поезд. Я спрятал носок в портфель и выпрямился, стараясь вести себя насколько возможно естественно и не привлекать внимания. В окнах поезда замелькали лица людей, но никто из сидевших не взглянул в мою сторону. Когда поезд отошел от станции, я наклонился над путями посмотреть, не стал ли поезд хотя бы чуть-чуть ближе, чем раньше. Яркие огни вдалеке, казалось, застыли на одном месте. Я напружинился: вышедшие на Принстон-Джанкшн пассажиры сейчас пойдут к своим машинам и Рудника могут обнаружить в любой момент.

Неожиданно возник еще один повод для беспокойства. Я взглянул на противоположную платформу и увидел стоящую там молодую женщину. Она что-то искала между страниц книги. В этом не было ничего из ряда вон выходящего, но, почувствовав, что я на нее смотрю, она в свою очередь посмотрела на меня. Я машинально улыбнулся, и она улыбнулась в ответ. Я тут же спохватился и стал смотреть в другую сторону, проклиная собственную глупость, но, когда я снова посмотрел на нее, она по-прежнему стояла и улыбалась.

Сердце у меня упало. На всякий случай я прошел метров десять к середине платформы. Посмотрев налево, я с удивлением увидел, что женщина тоже прошла метров десять в ту же сторону. Остановившись, я смотрел, как она идет дальше, а потом начинает спускаться по лестнице.

В этот момент я наконец услышал шум поезда, подходящего к станции, и на душе у меня полегчало. Единственным моим желанием было как можно скорее сесть в поезд и уехать отсюда, обо всем прочем можно позаботиться потом.

Пока поезд, останавливаясь, замедлял ход, я быстро прошел назад, в конец платформы, и сел в последний вагон. В поезде было больше народу, чем я рассчитывал, — в основном горластые подростки в рваных джинсах и футболках — наверное, ехали в клуб или на концерт. Я сел в самом конце вагона. Казалось, двери не закроются никогда, но вот они закрылись, и поезд начал набирать ход. Я бросил взгляд в сторону парковки, но стекло запотело, и я ничего не увидел.

— Дай мне еще один шанс, я тебя прошу. Я знаю, вчера я вел себя как последний дурак, не спорю, но я могу измениться — я уже изменился. Обещаю: с сегодняшнего дня все пойдет по-другому. Я пойду к консультанту по вопросам семьи и брака, я пойду к «Анонимным алкоголикам» — все, что угодно, только не уходи от меня. Пожалуйста. Умоляю тебя.

Было утро, и я стоял в прихожей, загораживая собой дверь. Передо мной стояла Пола. На ней были джинсы и пиджак от костюма, в руке — маленький чемоданчик.

— Прости, — сказала она, пытаясь обойти меня. — Я уже давала тебе шанс, но ты его упустил.

— Постой, — сказал я, не давая ей пройти. — Я знаю, у меня есть проблемы, но теперь я с этим обязательно разберусь — клянусь тебе! Я знаю, что у тебя нет причин мне верить, и будь я на твоем месте, то чувствовал бы себя так же. Но если ты дашь мне еще один шанс, обещаю: вторично такой хренотени не будет. Ты ведь однажды и сама наделала черт знает чего, а я тебя простил, помнишь? По крайней мере сделай то же для меня?

Пола смотрела на меня не мигая. Она все еще не отошла, но мои последние слова, судя по всему, достигли цели.

Наконец она сказала:

— Как я могу тебе верить? Ведь мы все это уже проходили.

— Я вел себя как мудак, что говорить? Но я клянусь тебе: больше этого не повторится. Только дай мне еще один шанс. Больше я ни о чем не прошу. Ну пожалуйста, детка. Прошу тебя.

Секунд десять она смотрела на меня широко открытыми глазами, потом сказала:

— Ладно, сегодня я никуда не пойду, но учти — это твой самый последний шанс. Еще раз подобное повторится — и меня нет.

— Спасибо, — сказал я. — Я так тебя люблю. Спасибо.

Она пошла в спальню и вернулась уже без чемодана.

— Пока, — сказала она.

Я был в гостиной, складывал одеяло и простыню.

— Ты куда? — спросил я.

— К себе в офис.

— В субботу?

— Мне нужно приготовиться к совещанию на той неделе.

— А вернешься когда?

— Понятия не имею.

Когда она ушла, я пошел в свой кабинет, сел за компьютер и подключился к Интернету. Первым делом я открыл он-лайновую версию «Таймс», но там ничего не говорилось об убийстве в Нью-Джерси. Теоретически это был сюжет для областных газет, но мне казалось, что убийство адвоката из крупной фирмы с Мэдисон-авеню обязательно должно заинтересовать нью-йоркских журналистов.

Я вышел в «Нетскейп» и задал поиск на слова «убийство», «Принстон» и «Нью-Джерси». Высветилось два результата:

С замиранием сердца я открыл первую заметку. Когда я прочел, что жертва нападения, юрист, специалист по сделкам с недвижимостью Майкл Рудник из Крэнбери, Нью-Джерси, находится в Медицинском центре Св. Франциска в критическом, но стабильном состоянии, то почувствовал, что по телу разливается немота. Это казалось невозможным — здесь должна была быть какая-то ошибка. Я столько раз ударил его ножом, и он потерял столько крови — он никак не мог остаться в живых. И тем не менее, если верить статье, это было именно так.

Я пробежал глазами всю статью до конца, но был в таком состоянии, что не понимал того, что читаю, так что пришлось читать заново. Наконец, после нескольких попыток, слова стали обретать некоторый смысл. Рудника нашли накануне поздно вечером примерно в четверть одиннадцатого — примерно в то время, когда я выходил из поезда на Пенсильванском вокзале. Видимо, когда прибыли врачи, он был уже «при смерти». Полиция не сообщает никаких деталей, кроме того, что ими начато «полномасштабное расследование».

Вторая заметка содержала практически ту же информацию, если не считать выдержки из интервью с одним из представителей полиции, который заявил, что «у следствия есть несколько версий». Ни в той ни в другой заметке не сообщалось, был ли Рудник в сознании, когда его отправляли в больницу. Я очень рассчитывал, что упомянутое журналистами выражение «при смерти» означало, что Рудник был без сознания — в противном случае первыми словами, сорвавшимися у него с языка, было бы мое имя. И вообще, похоже было на то, что он уже рассказал обо мне полиции, и именно этим объясняется внезапное возникновение у них «нескольких версий».

Я понял, что меня поймают — это только вопрос времени. Я представил себе, как полицейские придут меня арестовать, каким раздавленным и униженным я буду себя чувствовать, когда меня выведут из дома в наручниках.

Я еще раз прочел первую заметку, особенно внимательно остановившись на той ее части, где говорилось, как вчера в четверть одиннадцатого было обнаружено тело Рудника. Поскольку с того момента прошло уже почти двенадцать часов, то вряд ли Рудник находился в сознании, когда его привезли в больницу. Если бы он пришел в сознание, то полиция наверняка уже установила бы мое местонахождение. У меня появилась надежда, правда, довольно слабая.

Когда я снова пробегал глазами вторую заметку, меня вдруг как ударило: какой же я идиот! На свой страх и риск входить в Интернет под своим именем для поиска информации о человеке, которого я накануне убил! Можно было просто оставить отпечатки пальцев или листок бумаги со своим именем и адресом рядом с телом Рудника! Потом я убедил себя, что бояться, скорее всего, нечего и что полиция вряд ли станет расследовать мои поиски. Во-первых, им еще нужно догадаться, что я пользовался «Нетскейпом», а потом им придется запрашивать всю информацию от моего провайдера. И все-таки я пожалел, что не пошел в Интернет-кафе или вовсе не отказался от поиска в Интернете.

После того как я стер в своем компьютере все веб-страницы и временные Интернет-файлы, я пошел в гостиную и настроил телевизор на «Нью-Йорк 1», двадцатичетырехчасовой канал новостей. Репортаж об попытке убийства стали передавать минут через десять. На фоне недавнего фото Рудника ведущий пересказал ту же информацию, которая была в Интернете.

Отчаявшись узнать новые подробности, я включил музыкальный центр и настроил радио на круглосуточные новости. В начале часа ведущий назвал основные темы новостей, среди которых прозвучало и «нью-йоркский адвокат зарезан в Нью-Джерси». В ожидании этого сообщения я мерил шагами гостиную. Наконец, вслед за несколькими другими сюжетами, ведущий кратко изложил, что уже было известно об убийстве, а потом на связь вышел журналист, ведущий репортаж прямо с Принстон-Джанкшн. Мрачным тоном журналист поведал о том, как около четверти одиннадцатого накануне вечером истекающего кровью от многочисленных ножевых ранений Майкла Рудника нашли Марк Стивене и Конни Кордоза — молодая пара, возвращавшаяся домой из Манхэттена. Потом прокрутили запись, где Стивене так рассказывал о происшедшем: «Я его типа заметил и говорю своей девушке: „Там, по-моему, мертвый“, а она мне типа: „Быть не может!“ Тогда я типа подошел ближе и увидел кровь, и мы типа сразу побежали за помощью. Сразу побежали».

Я так и остался стоять на коленях возле колонок до следующего выпуска, тихо молясь, чтобы Рудник умер. Примерно каждые полчаса в выпусках новостей повторялся сюжет об убийстве в Принстоне. Это было похоже на бесконечный кошмар — слушать, как один и тот же журналист передает с места происшествия одни и те же подробности нападения, слушать один и тот же рассказ пары, обнаружившей Рудника живым. Я пять раз прослушал репортаж, то есть, практически не меняя позы, простоял на коленях возле колонок больше двух часов.

Наконец я поднялся и пошел в уборную. Когда я стоял над унитазом, то услышал, что в дверь звонят. Сначала я подумал, что это полицейские пришли меня арестовывать, и только потом понял, что звонят к соседям, а звук доносится через вентиляционное отверстие уборной.

Когда я вернулся в гостиную, журналист на Принстон-Джанкшн говорил: «…в настоящее время полиция не сообщает каких-либо дополнительных деталей, известно лишь, что идет расследование и отрабатывается несколько версий. Повторяем, что Майкл Рудник, адвокат, который вчера вечером подвергся нападению на автостоянке рядом с железнодорожной станцией Принстон-Джанкшн в Нью-Джерси, пришел в сознание и в ближайшее время ответит на вопросы полиции».

Я понял: единственное, что мне еще остается, — бежать. Может быть, удастся спрятаться, изменить имя и внешность, позвонить Поле, когда все уляжется.

Я бросился в спальню и стал собирать вещи — несколько рубашек, белье, штаны, носки, все, что попадалось под руку, — и вдруг остановился. Внезапно мне стало ясно, что бегство бессмысленно. Если полиция знает, кто я, если у них есть описание моей внешности — мне ни за что не выбраться из города.

Я вернулся в гостиную, рухнул на диван и пролежал так несколько часов, почти не двигаясь. Наконец я уснул. Когда я открыл глаза, в комнате было темно. Я услышал, как на кухне звенит посуда, — Пола была дома. Бедная Пола. Когда станет известно, что ее муж пытался хладнокровно убить человека, ее жизнь полетит кувырком. Если сейчас, по ее мнению, у нее не все в порядке с нервами и нужен врач, что будет завтра?

Сил двигаться все еще не было. Было уже, наверное, восемь или девять, но я не мог заставить себя поднять руку и посмотреть на часы. Почему так долго нет полиции? Может быть, у Рудника еще сидят врачи и полицейские ждут, пока смогут с ним поговорить.

— Ты что, собираешься весь день валяться на диване? — спросила Пола.

Я даже не заметил, как она вошла.

Я не ответил.

— Дело твое, — наконец сказала она. Потом вышла из комнаты, но уже через пару секунд вернулась: — Что, собственно, здесь происходит? Ты пьян?

Я снова ничего не ответил.

— Если ты опять пьян, после всего, что ты мне обещал…

— Я не пьян, — сказал я. Я не говорил много часов, и мой голос прозвучал хрипло и грубо.

— Тогда в чем дело?

— Ни в чем.

— А что на кровати делает чемодан?

Я немного выждал и сказал:

— Не знаю.

— Что значит не знаю? На кровати лежит чемодан, а в нем — вещи. Ты куда-то собираешься?

Я закрыл глаза.

— Отлично, не хочешь со мной разговаривать — не разговаривай. Мне все это осточертело.

Она повернулась, чтобы уйти, но тут я сказал:

— Может быть, у меня просто депрессия.

— Ну так начни принимать «прозак» или сходи к психиатру. Перестань вести себя как младенец.

Я продолжал лежать на диване, уставившись в темный потолок. Пола ушла в спальню, и оттуда время от времени слышались приглушенные взрывы консервированного хохота — она смотрела комедию.

Я щелкнул пультом и включил телевизор, по «Нью-Йорк 1» шли новости. Было девять часов. Женщина-корреспондент, стоя на фоне больницы в Трентоне, рассказывала, что Рудника допросила полиция и он рассказал о том, что произошло накануне на автостоянке возле железнодорожной станции Принстон-Джанкшн. Я ждал, когда она назовет мое имя, но женщина-корреспондент сказала, что вчера вечером белый подросток с волосами, собранными сзади в хвост, и козлиной бородкой напал на Рудника в целях ограбления и что сейчас этого подростка ищут по всей стране.

Я не мог оставаться в квартире. Я прошел несколько кварталов в сторону Ист-Ривер, а потом свернул к набережной параллельно магистрали ФДР. Если не считать нескольких бегунов, пьяных, бомжей и случайных парочек, вышедших прогуляться перед сном, набережная была пуста. Погода стояла прохладная, от воды задувал свежий ветер. После двадцатиминутной прогулки я дошел до Грейси-Мэншн.[5] Я повернулся и пошел обратно, снова и снова, как в лихорадке, прокручивая в помутившемся сознании события последних двадцати четырех часов.

Накануне автостоянка была плохо освещена, но все же там было достаточно света, чтобы Рудник мог разглядеть мое лицо. Кроме того, он спросил: «Какого черта вы тут делаете?», упирая на «вы», а значит, он, вне всяких сомнений, узнал меня. Возможно, у него провал в памяти, но, тем не менее, непонятно, почему он сказал полиции, что на него напал подросток.

Когда я уходил с набережной, ноги у меня устали и ныла мозоль на ноге, но я был полон энергии. Я знал, что полноценный отдых после проведенного на диване дня и мучившие меня мысли вряд ли позволят мне сегодня заснуть.

Я зашел в греческую закусочную на пересечении Шестьдесят пятой и Второй и сел за столик в углу. Весь день я ничего не ел, но все равно не чувствовал голода. Я выпил чашку кофе и куснул сэндвич с тунцом, не переставая размышлять о том, почему Рудник солгал. Я провел в закусочной больше двух часов и выпил три чашки кофе, но единственным правдоподобным объяснением, приходившим в голову, было, что он испугался. Он понял: если я способен броситься на него с ножом, значит, я способен на все, в том числе обнародовать правду о том, что тогда происходило у него в подвале. Он знал: стоит ему рассказать все без утайки, а полиции арестовать меня, и его карьере юриста конец. Понятно, что такой честолюбец, как Рудник, во главу угла будет ставить карьеру.

Благодаря изрядной дозе кофеина, когда я уходил из закусочной, сна у меня не было ни в одном глазу. Домой я вернулся в половине двенадцатого. Свет в спальне был погашен, и я решил, что Пола легла спать. Я вывел Отиса на прогулку, и мы с ним прошли мимо контейнера, в который я накануне выбросил пакет. Контейнер, похоже, еще не вычищали, но, по правде сказать, теперь мне уже было все равно. Поскольку расследование не ведется — по крайней мере, расследование, где бы я фигурировал в качестве подозреваемого, — полиция не станет искать вещественные доказательства у меня в районе.

Я вернулся в квартиру и первым делом включил телевизор. По «Нью-Йорк 1» передавали очередной репортаж о нападении на автостоянке, сообщались кое-какие новые подробности. Корреспондент сказал, что накануне, примерно без четверти девять вечера, Майкл Рудник направлялся к своей машине, когда белый подросток с хвостиком и бородкой подошел к нему и стал требовать денег. По словам Рудника, он попытался урезонить подростка и парень неожиданно «обезумел» и набросился на Рудника с ножом. Потом корреспондент сообщил о его состоянии на текущий момент. Кроме большой потери крови, у Рудника отказало левое легкое, которое, возможно, придется удалить, и имелись серьезные повреждения в области паха.

Я рад был услышать, что Рудник страдает. Я надеялся, что «серьезные повреждения в области паха» означали, что я отрезал ему яйца.

Я сидел на диване и радовался вновь полученному мной разрешению на жизнь, как вдруг услышал, как открылась входная дверь. Я подумал, что кто-то чужой хочет проникнуть в квартиру, и пошел на кухню за ножом, но тут в коридоре увидел Полу.

— Черт, ты меня страшно напугала, — сказал я. — Я думал, что ты спишь.

— Извини, — холодно сказала она.

— Больше так не делай.

— Господи, я же сказала уже — извини.

— И где ты была?

— А ты где был?

— На улице. Гулял… и думал.

— Ну вот и я тоже — гуляла и думала.

— Ну ладно, ладно, извини, — примирительно сказал я. — У меня трудное время — может быть, из-за того, что я не пью. Но теперь я стал другим человеком — сама увидишь.

Пола посмотрела на меня как на чужого.

Наконец она произнесла:

— Увидимся утром. — И пошла в спальню.

— Вы — Ричард Сегал и раньше жили на Стрэтфорд-роуд в Бруклине? — спросил меня тот, что был повыше.

Они уже показали мне свои жетоны и объяснили, что они — детективы из полицейского управления района Вест-Виндзор, в Нью-Джерси. Я понятия не имел, где находится Вест-Виндзор, — наверное, где-нибудь поблизости от Принстона. Перед тем как ответить на вопрос высокого полицейского, я взглянул на маленького, лицо которого не выражало абсолютно ничего, и на Реймонда, консьержа, который с любопытством прислушивался к разговору.

Я попытался не впадать в панику.

— Да, я вырос на этой улице, — подтвердил я. — А почему вы меня об этом спрашиваете? Что случилось?

— Мы ищем вас со вчерашнего дня, — сказал высокий. — Знаете, сколько Ричардов Сегалов и Р. Сегалов живет в Манхэттене? И это только те, кто пишет свою фамилию, как вы, — Сегал, через «е», а не через «и». Но хорошо, что мы в конце концов вас все-таки нашли. Кстати, меня зовут детектив Рой Бэрроуз. Это — мой напарник, детектив Джим Фримонт.

Я повнимательнее присмотрелся к Бэрроузу и понял, что в этой команде он — главный. На вид ему было за пятьдесят, лет на десять больше, чем Фримонту. Его цвета воронова крыла волосы были похожи на парик. Фримонт, напротив, был лыс, если не считать нескольких спутанных пучков каштановых волос за ушами.

— Вы не могли бы все же объяснить, что происходит?

— Простите, конечно. — На какое-то мгновение взгляд Бэрроуза задержался на Реймонде, который продолжал внимательно прислушиваться к разговору. — У нас к вам несколько вопросов, которые касаются одного нашего расследования.

— Расследования?

— Да вы не волнуйтесь, беспокоиться вам, наверное, не о чем, — зловеще сказал Бэрроуз. — Мы могли бы подняться к вам и поговорить в более спокойной обстановке?

— Ладно, — сказал я. — Но можете вы мне хотя бы сказать, о каком расследовании идет речь?

— О расследовании убийства.

— Убийства?

Я попытался изобразить удивление и испуг.

— А кто… Что случилось? С моей женой все в порядке?

— Ваша жена в полном порядке. Не знаю, слышали ли вы — человек, которого убили, когда-то был вам знаком. Насколько нам известно, он вырос в доме напротив вас.

— Кто это? — спросил я.

— Майкл Рудник, — сказал Бэрроуз.

Я помолчал, делая вид, что перевариваю информацию. Одновременно я пытался решить, как мне реагировать. Делать вид, что я вообще ничего не знаю о Руднике, не хотелось — я понимал, что полиции уже может быть известно о моем визите в контору Рудника в четверг на прошлой неделе. С другой стороны, нельзя было показывать, что эта новость меня совсем не удивила. Изобразить удивление было несложно, тем более что я никак не мог взять в толк, откуда полиции известно, что Рудник жил через улицу от меня.

— Bay, — наконец произнес я. — Какой ужас! Но я все же не совсем понимаю: о чем вы хотите говорить со мной?

— Давайте сначала поднимемся к вам, — холодно сказал Фримонт.

— Зачем, — повторил я, — что происходит?

— Я думаю, что нам будет лучше подняться к вам, — снова сказал Фримонт.

— Зачем? — настаивал я. — Я не понимаю.

Мимо прошла худая рыжая женщина средних лет из нашего дома, она явно слышала обрывок разговора. Я не знал, как ее зовут, но постоянно встречал ее в лифте и на улице — она выгуливала маленького черного мопса.

— Хорошо, — сказал я следователям. — Пошли.

Поднимаясь с детективами в лифте, я сказал:

— Вы увидите, здесь какое-то страшное недоразумение — все это не имеет ко мне ни малейшего отношения. Но я крайне удручен, что вы устраиваете подобные сцены прямо у меня в подъезде. А что, если вас слышал кто-нибудь из домоуправления?

— Мы сразу предложили подняться к вам, — отрезал Фримонт.

— Я здесь живу, — продолжал я, как будто не слышал сказанного, — и каждый божий день встречаюсь с этими людьми. Не знаю, может быть, мне вообще не стоит говорить с вами без адвоката.

— Вы не арестованы, — сказал Бэрроуз. — Но если вы считаете, что вам нужен адвокат, мы можем проехать в участок. Отсюда около полутора часов езды до Нью-Джерси.

— Я не говорю, что мне нужен адвокат. — Я испугался, что веду себя как человек, который чувствует свою вину. — Я просто не понимаю, о чем вы хотите со мной беседовать.

Бэрроуз взглянул на Фримонта, но тот продолжал смотреть прямо перед собой на двери лифта.

Когда мы вошли в квартиру, Отис зашелся лаем, как всегда, когда в дом приходили незнакомые люди. Я предложил детективам присесть на диван в гостиной, потом отвел Отиса к себе в кабинет, заметив, что дверь в спальню прикрыта, а из-за нее доносится приятная музыка. Значит, Пола уже была дома. Я вернулся в гостиную и сел в мягкое кресло напротив дивана, где сидели полицейские.

— Итак, расскажите мне, пожалуйста, в чем же, собственно, дело? — начал я.

— А может, сначала вы нам расскажете, что произошло в прошлый четверг? — тоном обвинителя произнес Бэрроуз.

— В прошлый четверг? — переспросил я, изобразив непонимание.

— Нам известно, что в прошлый четверг утром вы были в офисе Майкла Рудника, — сказал Фримонт.

Я посмотрел через окно на балкон, покачал головой и опустил глаза. Прошло добрых десять секунд, прежде чем я ответил:

— Да — я был в офисе Майкла Рудника.

— Это вы убили его? — задал вопрос Бэрроуз.

— Что здесь происходит? — Из спальни вышла Пола и встала справа от меня. Она успела переодеться в футболку и шорты.

— Ничего, — сказал я. — Просто какое-то страшное недоразумение. Эти люди — детективы из полицейского участка в Нью-Джерси.

— Полиция? — спросила Пола. — А что они…

— Вы жена господина Сегала? — спросил Бэрроуз.

— Да.

— Вы не возражаете, если я попрошу вас присоединиться к нам?

— Зачем и ее в это вмешивать? — спросил я.

— Что здесь происходит? — настойчиво повторила Пола.

— Убит друг вашего мужа, — сказал Фримонт.

— Он не мой друг… Просто знакомый. Старый знакомый.

— Кто это? — спросила Пола.

— Майкл Рудник, — ответил Бэрроуз.

— Что за Майкл Рудник?

— Парень, который жил в Бруклине на одной улице со мной, в доме напротив.

— Я раньше никогда не слышала, чтобы ты о нем говорил.

— Может быть, сядете и побеседуете с нами, мэм? — обратился Фримонт к Поле.

— Немедленно объясни мне, что происходит? — велела мне Пола.

— В четверг я был у Майкла Рудника в его офисе.

— Зачем ты туда пошел?

— Вам действительно необходимо ее присутствие? — спросил я детективов.

— Да, — ответил Бэрроуз.

Я вздохнул, потом сказал:

— На прошлой неделе я случайно встретил его на улице, мы заговорили о компьютерах. Он пользовался устаревшей системой, и я решил продать ему апгрейд — ну и что-то с этого получить.

— Не надо ля-ля, — сказал Бэрроуз.

— Честное слово, святая правда, — подтвердил я.

— Мы знаем, почему вы были там, — сказал Фримонт. — Нам просто хотелось еще раз услышать это от вас — вашу версию.

— Я пока так и не поняла, какое отношение все это имеет к убийству, — сказала Пола.

— Никакого, — откликнулся я.

— Расскажите нам, что на самом деле произошло в офисе Рудника, — сказал Бэрроуз, — или всем нам сейчас придется поехать в Джерси.

— Я уже вам все рассказал, — стоял я на своем. — Я пытался продать ему сетевые услуги.

— Да? — удивился Бэрроуз. — В таком случае почему вы обвиняли его в том, что он приставал к вам с сексуальными домогательствами?

Я непонимающе уставился на Бэрроуза. Потом вдруг почувствовал дурноту, как будто вот-вот упаду в обморок.

— Это правда?

Мне казалось, что Пола уже задавала мне этот вопрос, по крайней мере однажды.

— Правда? — нетерпеливо повторила она.

Я понимал, что мне больше не удастся хранить все в тайне. Не поднимая глаз, я медленно кивнул. Минуту все молчали. Пола села в кресло рядом со мной. Я смотрел вниз, но чувствовал, что все взгляды устремлены на меня в ожидании ответа.

— Почему вы нам сразу не сказали? — спросил Бэрроуз.

— А вы сами, черт возьми, как думаете? — сказал я, по-прежнему уставившись в свои колени.

— Напрасно ты мне не рассказал, — холодно сказала Пола.

Я посмотрел на детективов.

— У вас есть еще ко мне вопросы или вы наконец сможете оставить нас вдвоем?

— Не волнуйтесь, я дам вам знать, когда мы закончим, — произнес Бэрроуз. — Расскажите нам все, начиная с того, почему на прошлой неделе вы решили пойти в офис к Руднику и что именно там между вами произошло.

Несколько секунд я молчал, потом вкратце рассказал им, как в один прекрасный день случайно встретил на улице Рудника и как потом меня начали преследовать воспоминания о том, что он со мной делал. Я объяснил, что сначала попробовал обо всем забыть, но потом решил пойти к Руднику, чтобы он попросил прощения.

— А когда он не захотел просить прощения, вы на него напали, — резюмировал Бэрроуз.

— Я на него не нападал, — сказал я.

— А вот жена Рудника говорит, что напали.

— Жена Рудника? А она тут при чем?

— Вернувшись с работы в четверг вечером, он рассказал своей жене о том, как утром вы пришли к нему в кабинет, обвинили его в сексуальных домогательствах и потом напали на него.

Теперь было понятно, почему полиции пришло в голову разыскивать в Манхэттене Ричарда Сегала, но я был удивлен, что Рудник рассказал обо мне жене. Разве для него не лучше было бы сохранить все в тайне?

— Ну, все было не так, — возразил я.

Я взглянул на Полу, ища поддержки. Она продолжала стоять, теперь уже скрестив руки на груди, все еще в состоянии легкого шока от происходящего.

— Хорошо, изложите вашу версию, — предложил Бэрроуз.

— Я пришел к нему в кабинет, чтобы поговорить, — начал я. — Он разозлился, стал орать, потом попытался меня ударить. Что я, по-вашему, должен был делать — стоять и смотреть? Я его оттолкнул, и он повалился на стол, и вошел техник или кто он там, не знаю, и разнял нас.

Бэрроуза и Фримонта мой рассказ, по-видимому, не убедил.

— Вы знали, что Майкл Рудник уже обвинялся в попытке растления малолетних?

Я решил, что они пытаются меня подловить.

— Нет, — сказал я.

— Три года назад, — уточнил Бэрроуз, — мальчик из футбольной команды, которую тренировал Рудник, подал на него в суд. Об этом писали в местных газетах.

Я вспомнил стоянку и как я иду на Рудника с ножом.

— И чем все закончилось?

— Мальчик изменил показания, — сказал Бэрроуз. — Руднику не было предъявлено никаких обвинений.

— Какое отношение это имеет ко мне?

— Может быть, вы слышали о том, что произошло с мальчиком, и вас стали преследовать эти «воспоминания».

— Я вам уже сказал, я ничего не знал ни про какого мальчика.

— В котором часу вы пришли с работы в прошлую пятницу? — спросил Бэрроуз.

— В пятницу? А что случилось в пятницу?

— Пожалуйста, отвечайте на вопрос.

Я быстро соображал. Было ясно: говорить правду, что в тот вечер я пришел домой около половины одиннадцатого, им нельзя. Но Пола сидела тут же, и врать, что я был дома в пять или в шесть, я тоже не мог.

— Не помню. Поздно.

— Насколько поздно?

— Не помню — около девяти, — сказал я, надеясь, что Пола подзабыла точное время моего возвращения.

— Где вы были до этого? — спросил Бэрроуз.

— Пил.

— Пили? — переспросил Бэрроуз — он мне явно не верил. — И где же?

— В баре.

— В каком баре?

— «Старая Стойка». На Второй авеню.

Фримонт что-то записывал в блокнот, а Бэрроуз спросил:

— Во сколько вы туда пришли?

— Сразу после работы — где-то около половины шестого.

— И сколько времени вы там пробыли?

— До половины девятого, где-то так.

— С вами кто-то был?

— Нет.

— Это для вас обычно — в одиночестве выпивать по вечерам в пятницу?

— Да, к сожалению, — сказал я и взглянул на Полу. — Я алкоголик.

Пола слегка улыбнулась, ей было явно приятно слышать, что ее муж впервые в жизни признал свою болезненную тягу к выпивке.

— Кто-нибудь может подтвердить ваши слова? — спросил Фримонт. — Может быть, кто-то из тех, кто был в баре?

— Я не знаю. Дело в том, что там было много людей. Может быть.

— А бармен? — не унимался Фримонт. — Как вы думаете, бармен вас вспомнит?

— Не исключено, — сказал я. — Но там было действительно много народу. Честное слово, не знаю.

— Опишите бармена, который обслуживал вас в тот вечер, — предложил Бэрроуз.

— Я не очень-то его помню.

— А раньше вы бывали в этом баре?

— Да, но там работает много барменов. Там есть такой пожилой ирландец, потом молодой парень — блондин, иногда еще появляется такая темноволосая женщина. Меня в тот вечер мог обслуживать кто угодно, может быть, не один бармен, а несколько.

— Несколько, — с сомнением в голосе повторил Бэрроуз.

— Да, именно, несколько.

— Миссис Сегал, — Бэрроуз повернулся к Поле.

— Воровски, — поправила его она.

— Простите?

— Моя фамилия — Воровски, а не Сегал. Я оставила себе девичью фамилию.

— Извините — миссис Воровски. В котором часу ваш муж пришел домой в пятницу вечером?

Мы с Полой коротко переглянулись. Она беспокойно заерзала на стуле, потом сказала:

— Примерно тогда, когда и сказал, — около девяти.

Я медленно опустил веки — у меня отлегло от сердца.

— Было заметно, что перед приходом домой ваш муж пил? — спросил Бэрроуз.

— Да, — сказала Пола. — Сомнений у меня не было.

— Он сказал вам, что был в «Старой Стойке»?

— Нет, но я знаю, что он бывал там раньше. То есть я слышала от него это название.

— Хорошо, с этим мы разберемся, — сказал Бэрроуз. Повернувшись ко мне, он прибавил: — Скажите, мистер Сегал, у вас в доме есть большие ножи?

— Конечно, — сказал я. Во рту вдруг стало сухо. — Конечно, это зависит от того, что вы имеете в виду под большими.

— С лезвием не короче десяти — двенадцати сантиметров.

— Может быть.

— Конечно есть. — Пола посмотрела на меня.

— Не возражаете, если мы пройдем на кухню? — спросил Бэрроуз.

— Пожалуйста, проходите, — сказала Пола.

— Нет, мы возражаем, — вмешался я. — Я ничего не позволю осматривать в этой квартире без разрешения на обыск и без рекомендаций адвоката. Еще что-нибудь?

Бэрроуз улыбнулся, потом встал. Фримонт тоже встал и захлопнул блокнот.

— По-видимому, нам не имеет смысла и дальше тратить время, — сказал Бэрроуз, обращаясь ко мне. — В конце концов, у вас есть алиби. Мы только проверим, помнит ли кто-нибудь из барменов, что вы были у них в пятницу вечером. Нам нужна ваша фотография, однако, если хотите, мы можем проехать в Джерси, и там вас сфотографирует наш фотограф.

— Я дам вам фотографию, — сказал я.

— Сейчас принесу, — сказала Пола и пошла в спальню.

— Только четкую, — бросил ей вдогонку Бэрроуз.

Я шел впереди детективов, провожая их до прихожей. У меня за спиной раздался голос Бэрроуза:

— Я вижу, в воскресенье вы покупали «Таймс».

Я медленно повернулся и увидел, что он стоит, наклонившись над плетеной корзиной с газетами в углу.

— Да, — сказал я, не понимая, к чему он клонит. — И что же?

— Так, просто обратил внимание, — сказал Бэрроуз. — Я заметил, что газета открыта на разделе «Городская жизнь» — именно там была помещена заметка о нападении.

— Ну и что?

— Так вы читали раздел «Городская жизнь» или нет?

— Я читаю только «Бизнес» и «Новости за неделю», — сказал я.

— Я тоже, — сказал Бэрроуз и улыбнулся.

Повисла неловкая тишина, я старался не смотреть ему в глаза. Наконец вернулась Пола с несколькими фотографиями.

— Эти годятся? — спросила она, потом уточнила, обращаясь ко мне: — Это из поездки в Беркшир.

— Вот эта подойдет, — сказал Бэрроуз и взял сделанную перед отъездом карточку, где я стою на фоне «Красного Льва».

В дверях Бэрроуз спросил меня:

— Последний вопрос. Нет ли часом среди ваших знакомых подростка — длинные волосы, собранные в хвост, бородка клинышком?

— Нет, — ответил я. — А почему вы об этом спрашиваете?

— Так просто, — сказал он и снова улыбнулся. — Мы обязательно снова увидимся, и очень скоро.

Когда полицейские ушли, я сказал Поле:

— Что за бредятина — просто не верится! Они всерьез пытаются повесить на меня убийство — убийство!

— Почему они спросили, знаешь ли ты этого мальчишку?

— Не знаю. Все это — какой-то сплошной кошмар, дурной сон. Я прихожу со своего первого собрания у «Анонимных алкоголиков», и меня с порога обвиняют в убийстве.

— Приготовить чай?

— Мне все равно.

Я пошел в ванную, наклонился над раковиной и плеснул себе в лицо холодной водой. Голова шла кругом, но я наконец смог расслабиться. Понятно, что, поговорив с барменами в «Старой Стойке», детективы снова вернутся, но, по крайней мере, я выиграл время. Но мне не давало покоя одно: почему в полиции вообще решили допросить меня. Я не знал, было ли это обычной частью расследования или они знали, что Рудник солгал насчет подростка.

По дороге на кухню я услышал звук задвигаемого ящика. Когда я вошел, Пола с нарочито сосредоточенным видом выгружала из посудомоечной машины посуду.

— Ты ведь рассматривала ножи, верно? — спросил я.

— Нет, — сказала она. — Я просто убираю посуду.

— Пожалуйста, не надо мне врать.

Еще несколько секунд она продолжала расставлять тарелки, потом перестала и сказала:

— Зачем ты собирал чемодан в субботу?

— То есть?

— В субботу на кровати лежал упакованный чемодан. Ты что, собирался куда-то ехать?

— Да, кстати говоря, собирался, — заявил я. — Я хотел на пару дней переехать в гостиницу.

— Зачем?

— А ты как думаешь? Ты не пускаешь меня в спальню — я думал, что пожить немного врозь пойдет нам на пользу… Да в чем дело, в конце концов? Уж не думаешь ли ты, что это я его убил?

— Конечно нет, я…

— Тогда почему ты так себя ведешь?

— Не знаю.

Она отвернулась, закрыв глаза руками, потом взглянула на меня и сказала:

— Ричард, ну конечно, я не думаю, что ты убийца, но в последнее время наши отношения так испортились, что иногда я просто не понимаю, что происходит.

— Послушай, — сказал я, — все будет нормально. Они ушли и больше не вернутся.

— Почему ты мне ничего не рассказал?

— О чем?

Засвистел чайник. Пола выключила конфорку, и я попросил ее заварить мне «Эрл Грей». Через пару минут она принесла мне в столовую кружку с чаем, поставила на стол и села со своим чаем напротив.

— Может, его убил отец мальчика, — сказал я.

— Ты о чем? — спросила Пола.

— О Руднике, — сказал я, — полицейские говорили, что мальчик из футбольной команды отказался от своих показаний, но предположим, что Рудник все-таки сделал это. Может быть, отец мальчика и убил его — чтоб отомстить.

— Расскажи мне, что произошло, — попросила Пола.

— Как тебе моя теория? — спросил я.

— Думаю, это не исключено.

Она ждала и смотрела на меня.

— Я правда не помню ничего, кроме того, что рассказал детективам. Было и прошло, и теперь я просто хочу об этом забыть.

Мои пальцы стиснули кружку. Пола протянула руку, положила ее сверху на мою и сказала:

— Твоей вины тут нет.

— Я знаю.

— Иногда люди склонны вместо других винить себя.

— Поверь, я себя не виню.

— Тебе не нужно ничего стыдиться.

— Я и не стыжусь.

— И не нужно чувствовать себя виноватым.

— Я и не чувствую. Честное слово, со мной все в порядке. Я понимаю, что ты имеешь в виду, но все это было очень давно, и теперь все кончилось. На самом деле кончилось, потому что Майкл Рудник умер.

— Тебе может только казаться, что все кончилось, — сказала Пола, — но такие вещи просто так не проходят. Может пройти много лет, прежде чем ты поймешь, что именно ты чувствуешь.

— Врач мне не нужен.

— А я и не говорю, что нужен…

— Тебе бы это помогло, но мне не поможет. Поверь, мне гораздо легче справляться с такими вещами самому. Я знаю, что не виноват, что лично со мной все это никак не связано. Все я знаю. Но понимаешь, может, если бы я никогда об этом не вспоминал, у меня было бы больше проблем. Но я точно знаю: этого для меня больше не существует.

— Неизвестно, — сказала Пола. Она выпустила мою руку и села прямо. — Я не собираюсь уговаривать тебя идти к психотерапевту, просто выслушай меня, хорошо? Я лично считаю, лечение тебе поможет, но не хочешь — не надо, это целиком и полностью твое дело. С таким настроем все равно ничего не получится. Но тебе обязательно нужно больше говорить о своих чувствах. Если ты не будешь откровенно обсуждать то, что тебя мучит, это приведет к возникновению у тебя других проблем.

— Но разве сейчас мы этим не занимаемся… не разговариваем по душам?

— Я говорю о том, что это надо делать постоянно. Отныне мы не можем просто… Вот, обрати внимание, как мы живем. Я не помню, когда в последний раз мы серьезно разговаривали. Нам нужно стать ближе. Так, как мы ведем себя, супруги себя вести не должны — это плохо. Особенно сейчас — со всей этой безумной историей, с этим убийством. Тебе еще предстоит столкнуться с массой проблем — очень неприятных проблем, — и нельзя, чтобы ты копил их в себе.

Пола опустила голову, и я вдруг понял, что она плачет. Внезапно все встало на свои места. Вот в чем была ее «большая проблема», о которой она говорила со своим психотерапевтом, но никак не хотела делиться со мной. Это также объясняло, почему она все время повторяла, что ей «трудно сходиться с людьми».

Некоторое время Пола молчала, потом она рассказала мне, что, когда ей было девять, она подверглась сексуальным домогательствам со стороны своего дяди Джимми. Всякий раз, когда Пола оставалась ночевать в доме своей кузины, Джимми велел ей показать ему домашнее задание. Потом он вел ее в свой кабинет, объяснив своей дочери, что им не нужно мешать. После того как Джимми помогал Поле сделать домашнее задание, он требовал, чтобы она рукой доставила ему удовольствие. Пола никогда не жаловалась на Джимми, и причины тому были самые обычные — чувство вины, страх, стыд, — но, в отличие от меня, она долгие годы жила с этими воспоминаниями. Подростком она прекрасно, до мельчайших подробностей, помнила все, что с ней происходило.

— Я рада, что не стала подавлять в себе эти воспоминания, — сказала она, — иначе кто знает? Вдруг я стала бы наркоманкой или проституткой. Или вообще сошла с ума.

Но пережитое продолжало травмировать ее. В семнадцать лет у нее вдруг прекратились месячные, и врач поставил диагноз «состояние, граничащее с анорексией». В старших классах ей было трудно встречаться с мальчиками, поскольку она шла на отношения с теми, кто был с ней жесток, оскорбляя ее словами и действиями. Когда она закончила школу и поступила в колледж, у нее начался роман со мной, и ей показалось, что все позади. Но потом, после того как мы поженились, душевные травмы опять дали о себе знать.

— Не хочу подыскивать себе оправданий, — сказала Пола. — То, что я изменяла тебе, было глупо и причинило тебе боль, и это, наверное, самая большая ошибка моей жизни. Но я, по крайней мере, сумела понять, почему я так поступаю, и если бы не психотерапевт, я бы никогда этого не поняла.

Она замолчала и сделала глоток чая. Я потянулся через стол и взял ее за руку.

— Бедная ты моя, — сказал я.

— Не нужно меня жалеть, — ответила она. — Если бы я могла прожить свою жизнь заново, я оставила бы все как есть. Я поняла: то, что сделал со мной дядя Джимми, — часть моего «я». Если бы не он, я была бы совсем другим человеком, а я не хочу быть другим человеком — я нравлюсь себе такой, какая я есть.

Я подумал, что весь этот психоаналитический бред засел в ней гораздо глубже, чем мне казалось. Я сказал:

— Почему ты мне сразу об этом не рассказала? Я мог бы… ну, не знаю… мог бы помочь.

— Как-то раз я хотела с тобой поговорить, но не смогла. У нас ведь всегда были проблемы с общением — это не сейчас началось. Вот почему мне так необходим врач. Кроме доктора Кармади, ты — единственный, кому я об этом рассказала.

— Ну вот, сейчас все уже в прошлом — и для тебя, и для меня, — сказал я, нежно поглаживая ее руку. — Жизнь продолжается.

Она отдернула руку.

— Для меня ничего не в прошлом. Может быть, для тебя это в прошлом, но для меня это никогда не будет в прошлом. Не хочу преуменьшать того, что пережил ты, но ты вообще хотя бы отчасти можешь представить, через что пришлось пройти мне? Этот парень, Майкл Рудник, не был твоим родственником. А можешь вообразить, каково это — иметь родственника, который тебя сексуально растлевает? Видеть, как твои родители считают его отличным человеком, и знать, что он на деле законченный мерзавец? Не думаю, чтобы тот, кто сам подобного не испытал, мог это понять. Ты в каком-то смысле еще счастливчик.

— Счастливчик?

— Ну, счастливчик — не то слово, но тебе повезло. У тебя была возможность взглянуть Майклу Руднику в лицо, прежде чем он умер. У меня такой возможности не было. Мой дядя умер через год после того, как переехал в Чикаго. Просто однажды утром косил траву на заднем дворе и упал замертво. Когда я об этом узнала, то плакала несколько дней. Представляешь, до чего надо было меня довести! Я в полном смысле слова лила слезы из-за этого поганого извращенца. Честное слово, я прекрасно понимаю, почему ты в тот день пошел к нему в офис. Я тысячу раз представляла, как встречусь со своим дядей. Посмотрю ему в глаза и скажу: «Убоище, сволочь мерзкая, как ты мог делать такое с ребенком?» А иногда рисовала в своем воображении, как он сидит в кресле в кабинете, в том же самом кресле, куда обычно сажал меня, когда… Не важно, вот он сидит там, курит свою вонючую сигару, а я подкрадываюсь сзади с удавкой, вроде тех, что используют мафиози. Я набрасываю удавку ему на шею и тяну, тяну так сильно, что его прямо отрывает от кресла. Я смотрю, как его огромная лысина становится фиолетовой, потом он перестает сопротивляться, и я тогда отпускаю удавку, и его жирная, страшная туша валится назад в кресло.

К лицу Полы неожиданно прилила кровь, как будто ее саму душили. Очевидно, она живо представила, как убивает дядю Джимми, и я вспомнил нахлынувшее на меня чувство приподнятости, когда на стоянке я бросился на Рудника с ножом, — словно на несколько секунд я покинул собственное тело и наблюдал самого себя со стороны. Нечто подобное вроде бы происходит с людьми перед смертью. Я почувствовал, что очень хочу рассказать Поле правду. Может быть, она поймет, что толкнуло меня на это, и тогда мне не нужно будет больше ничего от нее скрывать.

Но вместо этого я сказал:

— Я рад, что ты этого не сделала.

— Почему? — лицо Полы было залито краской.

— А если бы тебе не поверили? Тебя бы посадили, и твоя жизнь кончилась бы из-за какого-то сраного извращенца.

Пола плакала. Я обошел вокруг стола и притянул ее к себе. Через несколько секунд она тоже обняла меня, и мы долго сидели, обнявшись.

В первый раз после более чем недельного перерыва мы с Полой занимались любовью. Утром, когда будильник зазвенел, мы все еще лежали в объятьях друг друга. Вставать не хотелось. Мне было радостно от того, что я снова лежу в постели с женой, как человек. Я понимал, что чуть было не потерял ее насовсем, и мысленно поклялся никогда больше не доводить ситуацию до ручки.

В душ мы пошли вместе. Времени снова заняться любовью у нас не было, но мы целовались и намыливали друг друга, как новобрачные. Хотелось, чтобы впереди был выходной или чтобы можно было позвонить на работу и сказаться больным. Но мы решили просто пораньше вернуться домой, например к семи, и провести вместе весь вечер и всю ночь.

На утро у Полы была назначена встреча, и примерно без четверти семь она ушла. Я не торопясь побрился и оделся. Несмотря на события последних двенадцати часов, я чувствовал прилив сил. Я включил музцентр и поймал станцию, крутившую рок, чего за собой обычно не замечал. Уже много лет по утрам я одевался без всякой музыки.

Я вывел Отиса на прогулку, потом вернулся в квартиру и позавтракал хлопьями с изюмом, кусочком поджаренного хлеба, выпив полстакана апельсинового сока. В восемь я вышел из дома.

В половине девятого, минута в минуту, я стремительно вошел в здание в предвкушении долгого трудового дня. Мне предстояло откоординировать три новых проекта, и я собирался взяться за дело засучив рукава. Я снова чувствовал себя звездой, топ-менеджером — как привык чувствовать себя на своей прежней должности в «Сетевых Стратегиях». Когда я шел по коридору к своему закутку, в моей походке была упругость, уверенность, которой мне не хватало последние месяцы. Я больше не ощущал себя человеком, который только получает деньги. Отныне я был важной частью компании. Ее лицом.

Почти все утро я провел на телефоне с Джимом Тернером и другими людьми из ИСМ-отдела фирмы «Лумис и Колдуэлл», обсуждая детали проекта по переводу их системы в «Линукс». Я договаривался о том, что к двум часам приеду к ним вместе с одним из наших менеджеров и парой ребят-айтишников. Я был так поглощен делами, что почти забыл о полицейском расследовании. Иногда в памяти всплывал обрывок разговора или я вдруг спрашивал себя, успели они уже опросить барменов или нет, но в целом теперь меня это не особенно заботило. Полицейские пришли ко мне по одной-единственной причине: я угрожал Руднику в его кабинете. Доказательств против меня нет, главной версией по-прежнему остается та, которую выдумал Рудник, — о подростке, напавшем на него с ножом. Пусть Бэрроуз сколько угодно хочет прижать меня, ему сложновато будет ее обойти.

В одиннадцать я встретился с Бобом Гольдштейном и двумя руководителями проекта, Алексом Петровски и Полом Эвансом, чтобы обсудить, кто именно из специалистов будет привлечен для намеченных работ. Когда примерно в час совещание закончилось, Боб попросил меня остаться для небольшого разговора с глазу на глаз.

Сидя напротив меня за столом для совещаний, он сказал:

— У меня для вас хорошие новости. Это никак не связано с вашими вчерашними успехами. В нашей компании на основании одного дня решения не принимаются. Но так случилось, что Мэри из отдела персонала вчера подала заявление об уходе…

— Вы шутите.

— Да, для меня это тоже было неожиданностью. Так или иначе, недели через две она нас покинет, и вы сможете перебраться в ее кабинет. По-моему, он даже несколько больше вашего прежнего помещения, так что вам там понравится.

Я вернулся на свое место, едва сдерживаясь, чтобы не расхохотаться. Может быть, кабинет и правда появился благодаря тому, что Мэри решила уйти, но Боб никогда не дал бы его мне, если бы не вчерашний большой день. Скорее всего, Боб почувствовал, что я вышел из немыслимого затяжного пике, и, если теперь в ближайшее время мне удастся закрыть еще пару китов, он может продвинуть меня в вице-президенты по маркетингу. Главными кандидатурами на это место были мы со Стивом Фергюсоном, но я знал, что Боб никогда не станет продвигать «гоя» вперед «своего брата еврея».

Двухчасовая встреча с Джимом Тернером и его людьми прошла на редкость успешно. Мы обсудили график и конкретные сроки предстоящих работ, а также проблемы совместимости, возникающие в связи с апгрейдом. Когда совещание закончилось, мы с Джимом посидели в его кабинете тет-а-тет, болтая о вещах, не имеющих отношения к работе. Для закрепления отношений можно было бы пригласить его на неделе в бар или в стриптиз-клуб, как это обычно делалось, но я побоялся лишний раз испытывать судьбу. Вместо этого я предложил в ближайшую пару недель сходить на игру «Янкиз». У Боба всегда имелся набор корпоративных абонементов на игры «Янкиз», «Нике» и «Рейнджере», предназначенных для подслащивания сделок. Джим сказал, что он большой поклонник «Янкиз» и что очень рад моему предложению. Мы еще поболтали, потом пожали друг другу руки, и на прощание он сказал: «Мне кажется, все складывается самым удачным образом — лучшего я не мог и желать».

В такси, по дороге назад, я чувствовал, что могу свернуть горы, как всегда бывало после удачной встречи с клиентом, но, добравшись до офиса, я сразу почувствовал, что что-то не так. Обычно, когда я проходил мимо ресепшена, Карен всегда одаривала меня широкой улыбкой. Но сейчас она как-то странно на меня посмотрела. Я поздоровался, и она слегка замялась, как будто мыслями была все еще далеко, потом произнесла: «А, Ричард, привет!»

В коридоре я догнал Хайди, которая коротко сказала: «Боб уже искал тебя». Вместо того чтобы идти к себе, я сразу же отправился в кабинет Боба.

Боб сидел за столом, компьютер был включен. Помня, как на днях я вломился к нему и как он разозлился, я встал у полуоткрытой двери и постучал. Боб взглянул в мою сторону:

— Ричард, садитесь.

От дружеского тона, которым он разговаривал со мной утром, не осталось и следа. Сейчас он говорил со мной так же, как две недели назад, когда стоял вопрос о том, буду ли я здесь работать.

— Что-нибудь случилось? — спросил я, усаживаясь напротив него.

— Надеюсь, нет, — ответил он. — Вы не говорили мне, что вчера к вам приходили из полиции.

Я замешкался на пару секунд, пытаясь собраться с мыслями. Потом сказал:

— Да, это так, ерунда.

— Ерунда? Да об этом передавали во всех новостях — убийство юриста на автостоянке. Говорят, вы — один из подозреваемых.

— Кто говорит?

— Детективы из полиции, которые только что здесь были.

— Они прямо так и сказали? Подозреваемый?

— Неважно, как именно они это сказали. Сказали, что ведут расследование, связанное с вами. Сказали, что вы были у этого человека в прошлый четверг и устроили там скандал, бросились на него с кулаками. Это было в тот самый день, когда вы позвонили и сказались больным, когда Хайди видела вас на Мэдисон-авеню.

— Все это одно большое недоразумение, — сказал я, улыбаясь и делая вид, что ситуация не стоит выеденного яйца. — Ну был я с этим парнем, которого убили, — и в тот день я у него был. Да, у нас были с ним кое-какие разногласия в прошлом. Но к тому, что произошло в Нью-Джерси, я не имею ровным счетом никакого отношения. Просто не верится, что полицейским не лень являться к вам с расспросами.

Боб с серьезным видом смотрел на меня.

— Они не только явились с расспросами ко мне — они побеседовали еще с рядом людей из нашей фирмы, — и это вовсе не похоже на то, что им что-то лень. Похоже на то, что они всерьез расследуют убийство, и вы находитесь в центре их расследования.

— Ну, значит, вам так только показалось, — заверил его я. — Говорю вам, они вовсе не считают, что я причастен к этому делу. Просто они хотели побеседовать со мной… как со свидетелем.

— Они задавали о вас множество вопросов, — настаивал Боб.

— Каких вопросов?

— В основном о том, где вы находились в четверг и пятницу. Мне пришлось попросить Рики из системного сделать распечатку ваших приходов и уходов за эти два дня. У меня сложилось впечатление, что они пытаются восстановить что-то вроде хронологии событий.

— Все это крайне неприятно, — сказал я. — К сожалению, ситуация складывается абсурдная и повлиять на нее у меня нет возможности.

— Послушайте, мне вовсе не хочется вмешиваться в вашу личную жизнь, понимаете? Поверьте, я говорю искренно. Но когда в фирму приходят полицейские, расследующие убийство, меня это касается непосредственно. В это самое время я был занят с клиентом. Думаю, излишне говорить, что приход полиции произвел на него не самое лучшее впечатление.

— Я понимаю, но уверяю вас: это просто недоразумение.

Боб сложил руки на груди.

— Знаете что, — сказал он. — Мне просто хотелось услышать ваше объяснение, и все. В вашей работе, судя по всему, наметилось явное улучшение. Надеюсь, ради вас же самого, что полицейское расследование ни к чему не приведет.

Выйдя из кабинета Боба, я заметил, что люди меня избегают. Если пока еще не все в офисе знают, что меня подозревают в убийстве, то это всего лишь вопрос времени.

Я твердо решил не поддаваться унынию. Вместо того я вернулся на свое место и сосредоточился на работе. В отличие от вчерашнего, когда я для всех был героем дня и ко мне почти беспрерывно подходили с поздравлениями, сейчас все предпочитали держаться подальше. В какой-то момент я поднял глаза и увидел, что метрах в десяти от моей клетушки Стив Фергюсон разговаривает с Робом Коэном, младшим менеджером. Стив все время поглядывал в моем направлении и самодовольно ухмылялся; сплетня, которую ему рассказали, явно его забавляла. Я бросил на него уничтожающий взгляд и снова стал глядеть в экран компьютера.

Я понимал, что лучший способ заставить заткнуться Стива Фергюсона — сделать еще одну крупную продажу. Именно этого мне и удалось достичь своим следующим звонком: я заключил контракт на установку оборудования и апгрейд системы на сто десять пользователей. В конце дня, когда пришел подписанный договор, я снял с него копию и подсунул под дверь Стиву — способ корректно и в то же время достаточно определенно высказать, что я о нем думаю.

Идя домой, я снял пиджак и перекинул его через плечо. Был приятный, прохладный вечер, и я чувствовал себя превосходно. Я стоял и ждал зеленый свет на пересечении Пятой и Сорок восьмой, как вдруг сообразил, что именно здесь, на этом углу, около двух недель назад увидел Майкла Рудника. Глядя на толпу на другой стороне улицы, я с облегчением подумал, что мне никогда больше не придется видеть его лицо.

Увидев на кухне кофейник с горячим кофе, я обрадовался. От ночных кошмаров тупо болела голова и мучила слабость. Я налил себе кофе, добавил немного обезжиренного молока и сделал несколько глотков. Обычно кофеин действует на меня моментально, но в то утро не подействовал вообще.

Пола все еще была в душе, и я залез обратно в кровать полежать минут пять. Наверное, я задремал, потому что, когда я открыл глаза, Пола была уже одета и собиралась уходить. Она тоже была в плохом настроении, поэтому мы почти не разговаривали. Убегая, она чмокнула меня на прощание.

На работе я по-прежнему пребывал в заторможенном состоянии. Кризис на участке Дона Чейни — ему не нравился один из наших специалистов — на время заставил меня отвлечься, но общая слабость и головная боль по-прежнему давали о себе знать. В шкафу на кухне я нашел лекарство от головной боли. Я проглотил две капсулы, запив их чуть теплым кофе. Головная боль прошла, но весь тот кофе, который я выпил за утро на пустой желудок, крайне меня взвинтил. Я вышел на улицу, купил бублик с плавленным сыром и сожрал его, даже не успев вернуться в офис. Еда сначала взбодрила меня, но к двенадцати я снова чувствовал себя разбитым.

Боб и Алан, директор отдела маркетинга, остановились возле моей клетушки и пригласили меня с ними пообедать. Прежде Боб никогда не приглашал меня на обед, и этот жест теперь казался еще более невероятным, принимая во внимание, как он вел себя со мной после визита в фирму детективов. Алану было примерно столько же лет, сколько и Бобу, около сорока, и, если не считать, что в коридоре он всегда здоровался со мной и мы обменивались парой вежливых фраз, он никогда не выказывал в отношении меня особенного интереса.

Мы пошли в кошерный итальянский ресторан на Сорок шестой. Еда оказалась паршивой, но беседа вышла довольно приятная. Боб рассказал несколько своих любимых анекдотов про поляков, а потом Алан сообщил о том, что его старшая дочь поступает в колледж в Буффало. Когда я обмолвился о том, что в свое время закончил колледж в Буффало, у нас немедленно установился контакт. Я поделился своим мнением о кампусе и о самом городе, сказав, что о том, чтобы провести четыре года в Буффало, «можно только мечтать». По правде говоря, я считал, что этот городишко — несусветная дыра, но мне показалось, что, раз его дочь уже связала себя обязательствами, ему не захочется слушать неприятные вещи. Потом Алан спросил меня о моих планах на будущее. В первый момент его слова застали меня врасплох, я не мог понять, на что он намекает, затем сказал, что хочу заработать для компании как можно больше и это можно считать отправной точкой. «Хороший ответ», — резюмировал Боб, и все засмеялись. Потом Алан спросил, не хочу ли я получше узнать «маркетинговую сторону бизнеса». Я сказал, что с удовольствием, если представится такая возможность. Алан сказал, что не может ничего обещать, но скоро в отделе маркетинга откроется вакансия и он будет иметь меня в виду.

Мы сидели за столиком и болтали еще долго после того, как принесли счет. Уже в вестибюле нашего офиса мы столкнулись со Стивом Фергюсоном. Стив выдал пару ничего не значащих фраз и старался вести себя как ни в чем не бывало, но по тому, как он старательно избегал встречаться со мной взглядом, я понял, что он разозлен. Мне казалось, я слышу, как его недалекий умишко вопиет: почему вы пригласили на обед его? А как же я? Меня что, уже и в грош не ставят в этой компании?

Мое будущее снова предстало во всем блеске. Если мне удастся занять солидную должность в отделе маркетинга, рано или поздно я смогу стать одним из директоров — если не в «Мидтауне», то где-нибудь еще. У меня будет стабильно высокая зарплата, как минимум соответствующая той, какую я получал сейчас, только без постоянной необходимости закрывать сделки.

Я позвонил Поле на работу, чтобы поделиться хорошими новостями, но телефон был переключен на автоответчик. Я оставил короткое сообщение: «Просто хотел тебе сказать, что очень люблю тебя и скучаю».

Когда я дал отбой, мой компьютер запищал — по электронке пришло сообщение. Все еще улыбаясь и думая о Поле, я открыл входящие и увидел странный адрес отправителя:

Внутри у меня похолодело. Тема сообщения не указывалась, и я понятия не имел, кто мог его прислать. Надеясь, что это очередной спам, я открыл сообщение.

С минуту, потеряв способность думать, я сидел и тупо смотрел на единственное слово, появившееся передо мной на экране. Потом я заставил себя сосредоточиться, пытаясь понять, кто мог это написать.

Я снова взглянул на адрес: ty_lzhets@yahoo.com. Бесплатно получить почтовый ящик в Yahoo может любой, так что сам по себе адрес не давал никаких зацепок. Я вошел в Yahoo и попробовал найти профиль для этого адреса, но ничего не вышло, и это было не удивительно. Но я знал, что способы отслеживания компьютерных адресов существуют. Я был готов попросить помощи у Криса — одного из веб-гуру нашей компании, частенько хваставшегося тем, что однажды взломал защиту «Майкрософта», но в конце концов решил, что задействовать кого-нибудь в мое расследование опасно.

Мне все труднее было сохранять спокойствие. Я думал о той ночи на станции. Мог ли кто-нибудь видеть, как произошло убийство? То, что свидетель требовал от меня сознаться, выглядело полнейшим абсурдом, но, с другой стороны, у любого другого было еще меньше оснований посылать мне такое письмо.

Я пошел на ресепшен. Там сидела Карен со своими наушниками.

— Я хотел узнать, — обратился я к ней, — не спрашивал ли, случайно, кто-нибудь мой электронный адрес сегодня или вчера?

— Сегодня нет, — сказала она. — А вчера я не выходила на работу, меня заменяли. Может быть, вчера кто-то звонил.

— Ну, спасибо, — сказал я.

Я вернулся к себе. В который раз пробегая глазами сообщение, я думал о том, посылать ли ответ. Я уже собрался ответить, как вдруг понял, что могу совершить большую ошибку. Важно было показать свою силу, что я не боюсь и мне вообще все равно. Через пару секунд, расстегнув пиджак и рассматривая проступившие на рубашке пятна пота, я подумал о том, что это будет на грани возможного.

На следующее утро в девять часов я ворвался в кабинет Стива Фергюсона и заорал:

— Ах ты, сволочь!

— Какого черта? — сказал Стив, как будто и понятия не имел, о чем речь. Он сидел за столом и пил кофе.

— Слушай, я знаю, что это ты, но этот номер у тебя не пройдет. Так что лучше тебе признаться.

Он начал улыбаться своей скользкой, фальшивой улыбкой.

— Давай-ка поспокойней, Ричи, — сказал он. — Это моя первая чашка кофе сегодня, и…

Я подошел ближе к столу и, чтобы дать ему понять, что не шучу, смахнул на пол какие-то бумаги.

— Эй, — на этот раз он встал, и мы оказались лицом к лицу, — что с тобой такое, черт возьми?

— Я не понимаю подобных шуток, — говорил я, на каждом «п» брызгаясь слюной. — Может, ты думаешь, что мы тут слегка соревнуемся? Стоит только выбить меня из колеи, как я перестану заключать договора, и тогда Боб с Аланом, может быть, отдадут эту должность тебе? Так вот, ничего не выйдет — сколько бы мэйлов ты мне еще не послал.

Теперь он уже не улыбался.

— Мэйлов? Что за… У тебя что, совсем крыша поехала?

Я вышел из его кабинета, громко хлопнув дверью. Бросив портфель с бумагами возле своего закутка, я прошел в ванную. В зеркале над раковиной отразилось мое лицо, и я заметил под глазами набрякшие мешки.

Сев за стол, я включил компьютер и проверил почту. Там было три новых сообщения — два связанных с работой и одно от ty_lzhets@yahoo.com.

Письмо было отправлено в 9:29 вечера накануне. Я раз за разом перечитывал послание в поисках улик. Оно явно не было образцом стиля, к тому же меня не оставляло впечатление, что его автор не слишком умен. Для начала я сосредоточился на «мы», пытаясь решить, действительно ли пишущий не одинок.

Конечно, это мог быть и Стив, но теперь я понимал, что, скорее всего, совершил непростительный промах, обвиняя его. Неужели он стал бы городить весь этот огород только для того, чтобы свести меня с ума?

Я прикинул, что терять мне нечего, и решил написать ответ.

Поразмыслив пару секунд, я набрал:

Потом, подумав еще, я стер написанное и напечатал:

Отлично. Звучит небрежно и отстраненно, как будто я слишком занят, чтобы всерьез задумываться над всякими идиотскими посланиями. Я несколько раз перечитал свое письмо, с каждым разом оно нравилось мне все больше. Потом кликнул «отправить».

Я занялся обсчетом нового оборудования, которое запросил Джим Тернер, но никак не мог сосредоточиться.

Потом, примерно в половине одиннадцатого, зазвонил телефон.

Двери лифта открылись, передо мной стоял Боб. Было уже больше пяти, в руках он держал портфель, очевидно собираясь идти домой.

— Где вы были? — спросил он. — В четыре я собирал всех на совещание.

— Мне очень жаль, так вышло. Моя встреча в двенадцать тридцать затянулась.

— Ну хорошо, хорошо, — пробормотал он. — До завтра.

Я пошел дальше, размышляя, попал ли я снова в его черный список или нет. Подумав, решил, что это абсолютно не имеет значения. Может быть, поставь я в свое расписание несуществующую встречу еще пару недель назад, это и грозило бы мне увольнением, но сейчас я уверенно шел к тому, чтобы стать лучшим продажником компании, и Боб, скорее всего, будет закрывать глаза на такую мелочь.

Проверив почту и не найдя новых писем с угрозами, я вздохнул с облегчением. Похоже, это знак того, что всем моим неприятностям конец.

Я работал в офисе допоздна, пытаясь наверстать упущенное время. Примерно в восемь я решил, что на сегодня хватит. Сил не было никаких, вечер был влажный и давящий. Я взял такси и поехал домой.

В дверях меня встретила Пола. Она сказала, что беспокоилась обо мне, но потом вспомнила, что сегодня собрание у «Анонимных алкоголиков». Я совершенно забыл об этом, но тут же ловко выкрутился. Я сказал ей, что собрание прошло «прекрасно». Она спросила, о чем мы говорили, и я ответил: «Ни о чем, все как обычно — запои, связанные с этим истории». Пола сказала: «Я так горжусь тобой» — и добавила, что на кухне меня ждет теплая еда из китайского ресторана.

Я съел креветки с фасолью, хотя и не был голоден. Разломив китайское печенье с предсказанием внутри, я громко прочел вслух: «Ты — хозяин своей судьбы».

— Наверное, имеется в виду твое сегодняшнее собрание у АА, — предположила Пола.

— Наверное, — ответил я.

Мы с Полой уселись на диван и стали смотреть телевизор. Я уже начал засыпать, когда зазвонил телефон. Пола сказала, что возьмет трубку, но я был ближе, поэтому подошел сам. Я сказал «алло», но на другом конце тут же положили трубку.

— Кто звонил?

— Опять ошиблись номером. Если это будет продолжаться, придется позвонить в телефонную компанию.

Я вернулся на диван и тут же заснул.

Такой мэйл ждал меня, когда я во вторник утром пришел на работу. Я чувствовал, что вот-вот сорвусь. Прошлой ночью, первый раз за несколько дней, мне удалось нормально выспаться, но теперь кошмар начинался заново.

С силой вбивая буквы в клавиатуру компьютера, я напечатал:

Потом я добавил:

Я нажал «отправить».

Остаток утра был приятно беден событиями. Несколько человек из фирмы, в том числе Боб, отправились на выездной семинар, поэтому обстановка была более спокойная, чем обычно. Большую часть времени я звонил по телефону, отслеживая ситуацию с нашими проектами, и, кроме того, обзвонил нескольких клиентов. Ненадолго мне удалось полностью сосредоточиться на работе.

И тут, уже ближе к двенадцати, раздался звонок. Звонила женщина, сказавшая, что ей нужно поговорить с Ричардом Сегалом. Голос был незнакомый, но я почему-то сразу понял, что звонок не имеет отношения к работе.

— Это я, — осторожно сказал я.

— Не знаю, помните ли вы меня. Меня зовут Кирстин Гейл. Мы познакомились в Стокбридже несколько недель назад.

Я тут же вспомнил Кирстин, великолепно смотревшуюся в белом теннисном платье, издававшую сладострастный стон каждый раз, когда ее ракетка ударяла по мячу, но никак не мог взять в толк, зачем она вдруг решила мне позвонить.

— Простите, что звоню вам на работу, но я не знала, как еще с вами связаться. В телефонной книге целая куча Ричардов Сегалов, но я вспомнила, как вы говорили, что работаете в консалтинговой фирме. Сначала я думала, что она называется «Мидлтаун-Консалтинг», но компании с таким названием не было. Тогда меня вдруг осенило — да ведь вы тогда сказали «Мидтаун», а не «Мидлтаун»! Одним словом, рада, что я вас нашла.

Ее болтовня напомнила мне, какой пустышкой она показалась мне тогда в Стокбридже.

— Так о чем вы хотели со мной поговорить? — спросил я.

— Понимаете… — начала она. — В общем, речь идет о вашей жене… о Поле.

— При чем тут Пола? — Я по-прежнему не понимал, в чем дело, но что-то стало понемногу вырисовываться.

— Лично она, собственно, ни при чем. Речь идет о вашей жене и моем женихе. Моем бывшем женихе.

— У них роман, — предположил я скучным голосом.

Последовала долгая пауза, потом Кирстин сказала:

— Откуда вы знаете?

— Я не знал, — сказал я. У меня вдруг закружилась голова. Я почувствовал себя так, как будто мне только что сообщили о чьей-то смерти. — Значит, это правда. У них действительно роман?

— Я не понимаю, — настаивала Кирстин. — Значит, вы уже об этом знали?

— Нет, до сих пор я ничего не знал. — Кровь бросилась мне в лицо, меня затрясло. — Как вы об этом узнали?

— Я все-таки не понимаю, — опять начала Кирстин.

— Так есть у них роман или нет, черт побери?!

— Почему вы на меня кричите? Я звоню вам, просто чтобы сказать, что мой бывший жених встречается с вашей женой. Но если вы и так уже знаете…

— Как вы об этом узнали?

— Даг порвал со мной на прошлой неделе. Сказал, что встретил другую женщину. Сначала он не хотел называть ее имя, но потом сказал, что это ваша жена. Представляете, какой мерзавец? То есть я еще могла бы понять, если бы он просто захотел порвать со мной, — но бросить меня для того, чтобы встречаться с замужней женщиной! Мои друзья говорят мне, что это к лучшему, что он дрянь и что без него мне будет только лучше. Для вас это, конечно, потрясение, но я подумала, что вам нужно знать. Будь я на вашем месте, я бы хотела об этом знать.

Я поблагодарил Кирстин за звонок и вышел на улицу глотнуть свежего воздуха. На тротуаре я налетел на нескольких человек, в том числе на одного молодого латиноса, который хотел затеять со мной драку. Он кричал: «А ну иди сюда, абанамат, щас разберемся», но я продолжал идти.

Я чувствовал себя полнейшим идиотом. Все то время, когда мне казалось, что мы с Полой «наладили» наши отношения и стали так близки, она трахалась с каким-то выскочкой из брокерской конторы.

Я вспомнил, что Даг работает на Уолл-стрит, возможно, недалеко от Полы. Я представлял себе, как они под вымышленным именем снимают номер в отеле в обеденный перерыв или по вечерам, когда Пола «работала допоздна».

Я шел и шел к центру, мимо Автобусного терминала портового управления на Восьмой. Миновав его, я повернул назад и пошел к своему офису.

В коридоре я обогнал Боба.

— Вы с кем-то встречались? — спросил он.

— Да, — ответил я, не останавливаясь.

— Я не видел этой встречи в вашем расписании на сегодня.

— Я забыл ее внести.

Я понимал, что был груб с Бобом, что потом мне нужно будет извиниться, но сейчас моя голова была занята куда более важными вещами.

Я позвонил Поле. Я ждал, что ее секретарша скажет мне, что Пола на обеде — другими словами, отсасывает у Дага, — но Пола сама взяла трубку.

— Привет, солнышко, — ласково сказал я.

— Привет, дорогой, — отозвалась она. — Слушай, у меня сейчас вторая линия. Можно, я тебе перезвоню?

Наверное, разговаривает с Дагом.

— Да, конечно, радость моя, — согласился я. — Я только хотел узнать, во сколько ты сегодня вернешься.

— Примерно в половине восьмого, может быть, в восемь. Мне сегодня придется задержаться.

— Ну конечно.

— Что случилось? — спросила она.

— Ничего. Почему ты считаешь, что что-то должно было случиться?

— Ты как-то странно разговариваешь.

— Странно? Почему я странно разговариваю?

— Слушай, мне нужно ответить на звонок. Я тебе сейчас перезвоню.

— Да, ничего. У меня тоже будет безумный день. Увидимся дома, котенок.

— Все-таки скажи мне, что случилось.

— Ничего не случилось. Всего тебе доброго.

Положив трубку, я прошептал: «Шлюха».

Сосредоточиться на работе было невозможно. Несколько раз звонил телефон, но я включил автоответчик, а потом прослушал сообщения. Один из звонков был от Полы, но я решил не перезванивать ей.

В замкнутом пространстве я начал сходить с ума, поэтому ушел раньше, примерно в половине пятого. Как и накануне, свой уход я прикрыл несуществующей встречей в своем расписании. По дороге домой мне становилось все хуже. Я боялся, что могу сказать или сделать что-то такое, о чем потом придется жалеть, поэтому я нырнул в «Подземку», забегаловку на Восточной Шестидесятой улице ближе к Лексингтон-авеню. Я понимал, что пропустить стаканчик-другой — не самое удачное решение проблем, но алкоголь снимает напряжение, и я подумал, что это лучше, чем приходить домой трезвым.

Я попросил виски с содовой. Поднеся стакан к губам, я спросил себя, действительно ли хочу это выпить. «Еще бы!» — ответил внутренний голос. Одним глотком я отправил в себя содержимое стакана. Внезапно мои проблемы с Полой не показались такими уж неразрешимыми. Значит, она трахается с брокером. Конечно, будет нелегко, но мы как-нибудь все преодолеем. Конец света не наступит, это точно.

Наверное, мне нужно было уйти после первого стакана. Четвертый и пятый, скорее всего, тоже были выпиты зря. Но теперь жалеть было поздно — кровь разносила алкоголь по всему организму. Когда я вставал со стула, то чуть не упал. Шатаясь, я побрел наружу, в теплые, влажные сумерки. Бар находился поблизости от «Блумингдейла», так что кругом было полно народу. Когда я шел по направлению к Третьей авеню, тротуар уходил из-под ног, я старался держаться ближе к домам, чтобы не налетать на людей. Оптимизм, владевший мной в баре, испарился. Сейчас я чувствовал только горечь и обиду. Я подумал, что это оттого, что я трезвею. Я остановился у винного магазина и купил бутылочку кофейного ликера. Как настоящий забулдыга, я стал пить прямо из горлышка, не вынимая бутылку из бумажного пакета. Когда я сообразил, что виски и кофейный ликер представляют смертоносную комбинацию, было уже поздно. Я не понимал, куда иду. Мне казалось, что я двигаюсь по направлению к дому, но меня каким-то образом занесло на Йорк-авеню, на несколько кварталов в сторону. Я сосредоточился на названиях улиц и понемногу добрался до Восточной Шестьдесят четвертой. Когда я наконец подошел к своему дому, я был совершенно измотан.

Проходя мимо консьержа, я попытался придать походке твердость. Стараясь выглядеть трезвым, я сконцентрировался на том, чтобы удержать равновесие, но, по-моему, обмануть его мне не удалось.

В прихожей я скинул пиджак на пол и пошел в уборную. Раскачиваясь над унитазом, я чувствовал, как кружится голова, моча хлестала во все стороны, заливая пол и брюки. Не подтерев за собой, я отправился в гостиную и сел на диван, продолжая то и дело прикладываться к бутылке. Комната кружилась, по меньшей мере два Отиса спали на кушетке напротив. Я почти уже прикончил ликер, когда пришла Пола.

— Привет, как дела? — спросила она. Видимо, она не заметила, что ее якобы вылечивающийся от алкоголизма муж развалился пьяный на диване, зажав в руке бутылку кофейного ликера, поскольку спокойно прошла в спальню. Мне показалось, что она вернулась уже через несколько секунд, хотя, скорее всего, это были не секунды, а минуты — она успела переодеться в шорты и длинную футболку.

— День был просто ужасный, я умираю с голоду, — сказала она. — Какую еду сегодня закажем — вьетнамскую или китайскую?

Тут она, видно, наконец повнимательнее присмотрелась ко мне, потому что воскликнула:

— Господи! Что происходит? Ты что, пил?

— Заметила. — Я еле ворочал языком. — А я уж думал, ни хрена не заметишь.

— Ты в своем уме! Да что с тобой?!

— Сама скажи.

— Сказать? Что сказать?

— Скажи мне. Просто скажи — и все.

— Ты пьян и не соображаешь, что говоришь. Что-то с полицией? Они что, снова приходили к тебе в офис? Ты поэтому…

— Просто скажи, черт тебя побери.

— Отлично, не хочешь об этом говорить — не надо.

Она пошла на кухню. Я побрел за ней, случайно опрокинув с журнального столика вазу. Она разбилась, Отис громко залаял.

— Смотри, что ты наделал! — завопила Пола, стараясь перекричать заливающуюся лаем собаку. — Что, черт возьми, с тобой происходит?

— Скажи мне. Просто скажи — и все.

— Сказать тебе что?

— Ты знаешь — что. Не говори, что не знаешь. Ты прекрасно знаешь, о чем я, дрянь.

— Зачем ты так? — она начала плакать. — Что с тобой?

Я схватил ее за плечи и затряс. Отис лаял не переставая.

— Скажи мне, скажи, черт побери!

— Пусти меня!

— Скажи! Скажи!

Пола плакала навзрыд. Я понял, что начинаю терять контроль, а именно этого мне и не хотелось. То, что она причинила мне боль, вовсе не значило, что я должен платить ей тем же. Я лучше ее — я не должен опускаться до ее уровня.

Я ослабил хватку и сказал уже более спокойным голосом:

— Скажи мне. Просто поступи честно и скажи мне все как есть, и тогда я тебя прощу. Обещаю.

Все еще плача, она сказала:

— Почему?.. Почему ты снова так ведешь себя? Зачем?

Отис залаял громче — он буквально захлебывался лаем. Я заорал на него: «Заткнись, черт возьми!» — и пес убежал. Тогда я сказал Поле:

— Скажи мне про вас с Дагом. Ради бога, просто скажи — и все.

Она неожиданно перестала плакать, ее голубые глаза широко открылись.

— Так вот ты о чем? Ты ошибаешься. Между нами ничего нет. И никогда не было.

— Ты врешь.

— Не вру. Я говорю тебе правду.

— Ты все время врешь мне! Только и делаешь, что врешь! Даже когда говоришь, что ты на моей стороне, все равно врешь!

— Я не вру, — повторила она. По ее щекам текли слезы.

— Мне звонила Кирстин. Ты ведь помнишь Кирстин?.. Помнишь?!

— Что она тебе сказала?

— Ну наконец-то ты призналась.

— Послушай, мне наплевать на то, что ты думаешь. Понял? Я хочу, чтобы ты усвоил одно: этого я тебе не прощу. Никогда!

Пола прошла мимо меня решительным шагом, Отис просился за ней в спальню, успев проскочить в хлопнувшую дверь. Сам я, пошатываясь из стороны в сторону, остался стоять у входа на кухню.

Мне не хотелось оставаться дома с Полой, пусть даже и в другой комнате, так что я прихватил бутылку с ликером и вышел на улицу.

Я шатался по округе, пока не кончился ликер, а потом завалился в бар на Первой авеню. Он был битком набит двадцатилетками, но я все-таки нашел себе местечко у стойки. Перекрикивая бухающую музыку, я заказал виски с содовой. Я не помню, как пил, но стакан непонятным образом опустел. Я заказал еще и только сделал глоток, как на меня налетел какой-то парень. В памяти осталось, как мы с ним стоим друг против друга и я говорю: «Мудак» и «Сейчас дам в хлебальник». Он был выше и моложе меня, но мне было наплевать. Я замахнулся и ударил его, точнее, попытался ударить. Он на лету перехватил мою нетвердую руку и начал смеяться. Я плюнул ему в лицо. Тогда он отпустил мою руку и стал меня бить. Я упал на пол, он пинал меня ногами, но особой боли я не чувствовал, хотя удары были внушительными. Потом подошел вышибала, по виду итальянец, и поднял меня. Он вытолкал меня на улицу, но я, наверное, тоже пытался его ударить или, может быть, что-то ему сказал, потому что он прислонил меня к кирпичной стене и начал бить по лицу. Кругом собрались люди, они смеялись и отпускали шуточки. Потом я лежал на тротуаре, поджав ноги к животу, чувствуя на губах вкус крови, и думал, как я объясню все это на собрании «Анонимных алкоголиков».

Я открыл глаза и почувствовал, что не могу дышать носом. Я с силой втянул в себя воздух, проглотив то, чем были забиты ноздри, и сразу почувствовал отвратительный запах. Воняло так, как будто мочу смешали с прокисшим молоком. Сначала я решил, что все еще валяюсь на улице, рядом с помойкой, но потом постепенно до меня дошло, что я лежу дома в кровати и что этот отвратительный запах исходит от меня.

Все тело у меня болело. Кружилась голова и тошнило так, что не мог двигаться. Пересохшее горло саднило, дыхание пахло блевотиной. Я закрыл глаза, надеясь снова заснуть. Немного погодя стало ясно, что свет, который я чувствовал сквозь веки, — дневной, проникавший сквозь жалюзи. Я снова открыл глаза и, морщась от боли, повернулся к тумбочке, где стояли часы. Часы показывали десять двадцать три. Я был уверен, что сплю или ошибся сослепу — так поздно быть не могло. Может, пять двадцать три или шесть двадцать три — или около того. Но спустя пару секунд я понял, что время на часах правильное и сейчас действительно десять двадцать три, а в одиннадцать у меня совещание.

Я слишком резко вскочил с кровати, ноги подогнулись, и я упал. Я закашлялся, во рту появился вкус виски и кофейного ликера. Поднявшись с пола, я, пошатываясь, побрел в ванную, скрючившись от боли в ногах и в животе. Я был голый до пояса, но на мне до сих пор были брюки и ботинки, в которых я вчера ходил на работу. Облегчившись, я посмотрел в зеркало и застыл от ужаса. Один глаз у меня распух и был фиолетового цвета, вокруг рта засохла кровь или блевотина. Кроме того, на щеке было несколько глубоких царапин, уже начавших покрываться корочкой. Мне пришло в голову, что, пока я валялся у помойки, меня могла оцарапать кошка. Я снял влажные брюки и залез под душ, стараясь вымыться как можно быстрее и как можно чище. Когда я вышел из душа, я по-прежнему выглядел и чувствовал себя ужасно, но не пойти в офис было нельзя. Меня ждала куча работы, а пропустить совещание значило бы отказаться от надежд на повышение.

Я злился на себя за то, что так напился, и дал себе слово больше не пить. Потом я вспомнил, как вчера, перед тем как уйти, сцепился с Полой.

— Пола!

Ответа не было. На что я рассчитывал? Она должна была уйти на работу еще три часа назад.

Я открыл дверь в спальню, и на меня залаял Отис. Я смутно помнил, как вчера, придя из бара домой, орал на него.

— Ладно, не сердись, — сказал я. От лая голову ломило еще больше. — Заткнись, черт тебя дери!

Но Отис продолжал лаять, с рычанием наскакивая на мои ноги, пока я шел в гостиную.

Когда я вчера ночью, в стельку пьяный, явился домой, Пола была в кровати рядом со мной. Но мой вид, скорее всего, оказался ей настолько противен, что она ушла спать на диван.

Или отправилась к Дагу и провела ночь у него.

Я оделся и вывел Отиса. Пес по-прежнему вел себя странно, наверное, обижался за вчерашнее.

— Рад, что сегодня утром вы сами пришли ко мне, — сказал Боб, — потому что, честно говоря, вчера вечером я много думал, и если бы вы не продемонстрировали мне, что готовы отвечать за свои поступки, я бы, видимо, немедленно вас уволил.

Я сидел напротив Боба в его кабинете. Я плохо спал и сейчас изо всех сил старался не клевать носом.

— Я вам очень благодарен, — проговорил я. — Поверьте, единственное мое желание — заработать побольше денег — для себя и для нашей компании. Теперь я буду полностью посвящать себя работе — если нужно, и по вечерам, и в выходные.

— Хорошо, только давайте обойдемся без крайностей, — сказал Боб. — Это всего лишь работа — я хочу, чтобы за ее стенами у вас была полноценная жизнь. Все, о чем я прошу своих служащих — это стопроцентной отдачи здесь, в офисе. Как вам кажется, получится у вас так работать?

У меня зазвонил сотовый, и я ответил, надеясь, что это Пола. Но оказалось, что звонит Джим Тернер из «Лумис и Колдуэлл». Я тут же вспомнил, что договаривался к девяти часам приехать к нему в офис, чтобы обсудить цены на поставку оборудования. Сейчас было почти десять.

— Ой, ради бога, извините, — сказал я. — Сейчас выезжаю. Буду у вас через десять минут, обещаю.

Джим сказал, что у него расписан весь день, говорил он недовольным тоном и явно был расстроен. Когда я предложил перенести встречу на завтра, он сказал, что у него звонок на другой линии, и отключился.

— Кто это был? — осуждающе спросил Боб.

Он слышал слишком много, чтобы я мог как-то выкрутиться и соврать ему относительно содержания разговора. Когда я объяснил, как обстоит дело, Боб сказал:

— Мы не можем потерять его, Ричард. Это клиент на восемьдесят тысяч долларов, а может быть, и больше, и он пока еще ничего нам не заплатил.

— Мы его не потеряем.

— Похоже на то, что мы его уже потеряли.

— Не знаю, как такое могло случиться, — оправдывался я. — Наверное, из-за того, что вчера я так быстро ушел с работы, я забыл распечатать расписание своих встреч на сегодня. Обычно я всегда готовлюсь к своим встречам и…

— Так больше продолжаться не может. У меня здесь серьезный бизнес, а у вас что ни день — новые приключения.

— Я заново назначу встречу.

— Да уж, постарайтесь. Если у вас не получится, пеняйте на себя. Другого шанса у вас не будет.

Джима Тернера я пытался поймать все утро. Его секретарша все время выдумывала разные отговорки, отказываясь звать его к телефону. Наконец около двенадцати мне удалось прорваться через заслон.

Он сказал: «Может быть, мне нужно поискать другую компанию, которая в нас заинтересована», и голос его звучал еще более расстроенно, чем во время нашего первого разговора. Я понял, что пора переходить к экстренным мерам. Я начал унижаться и плакать, говоря, что на карту поставлена моя работа.

— Пожалуйста, дайте нам еще один шанс, — умолял я. — Если вы откажетесь, для меня это будет полная катастрофа. Прошу вас.

Это подействовало. Тернер сказал, что завтра его не будет в офисе почти весь день, но в районе часа он собирается оказаться поблизости от нас. Он предложил встретиться в час в моем кабинете и обсудить цены. Я несколько раз поблагодарил его, сказав, что он прекрасный человек, и что он меня спас, и как я ему обязан.

Когда разговор закончился, у меня вырвался вздох облегчения. Моя рубашка была насквозь мокрой от пота. Тут я вспомнил, что Пола до сих пор не нашлась, и снова взялся за телефон.

Я уже звонил Поле на работу с утра, еще не было девяти. Я оставил сообщение на автоответчике, прося прощения за то, что в тот вечер вел себя как последняя дрянь, и просил сразу перезвонить, как только она его получит. Теперь я позвонил опять, и секретарша Полы соединила меня с Крисом, голос которого я слышал вчера на пленке. Крис спросил меня, есть ли новости и, когда я ответил «нет», звонил ли я в полицию. Я быстро среагировал и сказал: «Конечно, первым делом сегодня с утра». Он спросил, есть ли у меня какие-нибудь предположения по поводу того, где может быть Пола, и я ответил, что нет, что сам ничего не понимаю. Крис попросил меня позвонить ему, как только что-нибудь станет известно, а я дал ему свой рабочий телефон и в свою очередь попросил его о том же.

Дольше откладывать было нельзя. Нужно было немедленно звонить в полицию.

Оператор соединила меня с ближайшим участком. Там меня попросили подождать, а потом трубку взял детектив Джон Химото. Он сказал, что в участок уже сообщили о предполагаемом исчезновении Полы Воровски: утром позвонил мужчина, назвавшийся Дагом Пирсоном. Я собирался объяснить, почему не позвонил раньше, что надеялся, что Пола как-то проявится, но Химото прервал меня, спросив, смогу ли я зайти в участок или ему заехать ко мне вечером. Понимая, что уйти пораньше означает лишиться работы, я сказал: «Отлично, вам удобно в половине шестого?»

На Сорок седьмой я сел на линию «Д» и сделал пересадку на Тридцать четвертой. Без чего-то двенадцать я был у маленького ресторанчика «Техас-Аризона», прямо через улицу от станции Хобокен.

Когда я вошел в бар, ко мне из зала подошла официантка. Она спросила, сколько нас. Я сказал:

— Двое, наверное.

— Наверное?

— Да, столик на двоих.

Во всем ресторане было всего человек десять, не считая меня. Я огляделся. Никого из этих людей я не знал, и на мое появление, как мне показалось, никто не отреагировал.

Официантка провела меня к столику у окна, и я сел лицом к входной двери. Она спросила, что принести выпить, пока я жду. Я попросил чай со льдом.

В ресторане играла музыка. Я пил маленькими глотками чай со льдом и смотрел в окно на людей, которые входили и выходили из здания вокзала, проходили мимо ресторана. Я решил, что последнее сообщение все-таки прислал Даг. Я представил, как он пересекает улицу, как потом сидит напротив меня и признается, что убил Полу. Потом я представил, как вскакиваю со стула и через стол втыкаю вилку ему в лицо.

Я промокнул лоб салфеткой.

В четверть первого я начал сомневаться, придет ли он. Я решил подождать еще десять минут.

Я посмотрел в другую сторону и увидел в дверях здоровенного качка в джинсах и майке. Он стоял скрестив на груди руки и был похож на вышибалу, но до сих пор я его не замечал.

Тут в ресторан вошел подросток лет шестнадцати, и я чуть не поперхнулся чаем. Должно быть, я спал и видел кошмарный сон, а может, у меня начались галлюцинации.

Подросток остановился в паре метров от моего столика и уставился на меня. Сейчас у меня уже не было сомнений, что у меня нервный срыв и он вызвал глюки. Прямо передо мной стоял Майкл Рудник лет шестнадцати.

Видимо, мое состояние доставляло ему удовольствие, поскольку он не говорил ни слова. Он просто стоял и смотрел на меня без всякого выражения. Его сходство с малолетним Рудником, возможно, не было стопроцентным: подбородок тяжелее, губы тоньше, — но они все равно были потрясающе похожи. Та же высокая, расплывшаяся фигура, те же прыщи, те же темные, немигающие глаза, когда-то приводившие меня в ужас. Даже одежда на нем была та же, какую в юности носил Рудник, — джинсы и просторный, мешковатый свитер. Но больше всего в их сходстве поражала темная бровь, сплошной линией пересекавшая лоб наподобие отвратительной жирной гусеницы.

Наконец, не отрывая взгляда, он сел на стул против меня. Хотелось протянуть руку и попробовать проткнуть его, чтобы убедиться, что он не соткан из воздуха, но я не двинулся с места.

— Что, узнаешь меня? — сказал он.

Невероятно. Даже голос его звучал так же, как у юного Рудника.

— Конечно узнаю. Ты — точная копия…

— Моего отца.

По крайней мере, ясно, что я не схожу с ума. Наверное, тогда, в полицейском участке, это тоже был он.

Подошла официантка и спросила у Рудника-младшего, что он будет пить.

— Ничего, спасибо, — ответил он, не сводя с меня глаз. — Вряд ли я здесь надолго.

Официантка спросила меня, буду ли я заказывать что-нибудь из еды, и я покачал головой. Она ушла.

— И чего тебе от меня нужно? — задал я вопрос.

— Сам знаешь что.

— Нет. Правда, не знаю.

— Мне нужно признание.

— Какое еще признание?

— Не строй из себя дурака.

— Если ты не скажешь мне, что…

— Я знаю, что это ты убил моего отца.

— Я его не убивал.

— Врешь!

— Я не убивал твоего отца. Я не знаю, с чего ты это взял.

На какую-то долю секунды я совершенно ясно увидел перед глазами автостоянку, как я, наклонившись над Майклом Рудником, бью его ножом в пах.

— Это точно был ты, — сказал Рудник-младший. — Или ты сейчас идешь и обо всем рассказываешь копам, или… или будет хуже.

— Как — хуже? — спросил я, думая, что он говорит о Поле.

— Когда будет хуже, сам узнаешь как.

— Говорю тебе, ты ошибаешься, — повторил я.

— Я знаю, что это сделал ты, — сказал он. — Иначе ты бы не пришел.

— Я пришел узнать, кто не дает мне спокойно жить.

— Я знаю, что произошло в тот день у отца в кабинете.

— Ничего не произошло.

— Ты напал на него.

— Произошло недоразумение.

— Там были свидетели, не надо врать, сволочь!

Официантка и сидевшие за другими столиками повернули головы. Качок подошел к нам.

— Все нормально? — спросил он Рудника-младшего.

— Да, — ответил он. — Все нормально. Ты пока стой там, я сейчас.

Амбал смерил меня уничтожающим взглядом, потом отошел на свое место возле дверей.

— Твой друг? — спросил я.

— Мой телохранитель.

— Телохранитель? А зачем тебе…

— Обеспечивает мне защиту.

— Защиту от кого?

— А как ты думаешь? Ты убил моего отца. Может, ты и меня попытаешься убить!

— Это просто смешно. Ведь твой отец сказал полиции, что на автостоянке на него напал подросток. Я что, похож на подростка?

— Подростки нашли его на парковке. Он мог не понимать, что происходит.

— Но меня уже дважды допрашивала полиция. Ты что, считаешь, что, если бы у них был повод, меня бы уже не арестовали?

— Так все-таки, как насчет того дня, когда ты напал на него в офисе? Ты это тоже будешь отрицать?

— Я действительно был у него в тот день, и между нами произошла ссора, но я на него не нападал.

— Там были люди. Они тебя видели.

— Послушай, я не хочу об этом говорить, потому что не хочу тебя расстраивать.

— А, так ты теперь будешь меня защищать?

— Да, в каком-то смысле.

— Я точно знаю, что между вами было.

Я помолчал. Потом спросил:

— Откуда ты знаешь?

Теперь он смотрел в сторону. Я понял, что попал в точку, но пока было не совсем ясно, что к чему.

— Просто знаю — и все.

— Откуда? Тебе рассказал следователь? Тебе рассказала мать? Если да, то это всего лишь слово твоего отца против моего. Откуда ты знаешь, что я не вру и не выдумываю?

— Мы сейчас говорим не об этом, — сказал Рудник-младший, по-прежнему избегая смотреть мне в глаза.

— Брось, скажи мне. Тебе отец рассказывал обо мне?

— Нет.

— Тогда откуда ты знаешь, что я не вру? Если бы ты сомневался, то не стал бы затевать всю эту историю с мэйлами. Откуда такая уверенность?

— Да пошел ты, — сказал Рудник-младший.

— Тот мальчик и я не были единственными, да? Твой отец и с тобой играл в пинг-понг? Говорил «ты у меня сейчас получишь»?

— Заглохни!

— Вот почему ты убежден, что это я, да? Потому что ты сам хотел его убить.

— Заткнись, сволочь!

Телохранитель снова пошел по направлению к нашему столику. Рудник-младший, чье лицо неожиданно приняло малиновый оттенок, махнул ему рукой, велев оставаться у двери.

— Предупреждаю, — сказал он. — Это твой последний шанс. Иди и прямо сейчас звони копам, или пожалеешь — очень пожалеешь.

Я взглянул на часы — минутная стрелка перешла за половину первого.

— Слушай, мне нужно возвращаться в город, — сказал я Руднику-младшему. — По-моему, тебе надо поговорить с врачом. Твой отец надругался над тобой, когда ты был ребенком, и ты, видимо, до сих пор не оправился от потрясения. У моей жены есть прекрасный врач — доктор Кармади, имя я забыл. Тебе нужно к нему.

— Гребаный псих, — сказал Рудник-младший и встал. — Чтоб ты сдох.

В его взгляде была угроза. Несколько секунд он не сводил с меня глаз, а потом они с охранником вышли из ресторана. Заплатив по счету, я еще раз взглянул на часы, висевшие на стене, — было двенадцать тридцать шесть. Я еще успевал на встречу в Манхэттен.

Я побежал через улицу к вокзалу. Едва я ступил на лестницу, ведшую на платформу, меня схватили сзади за руки. Передо мной вдруг возник Рудник-младший.

— Думал, так просто отделаешься? — сказал он.

Амбал в майке держал меня, а Рудник-младший несколько раз ударил кулаком в лицо. Каждый следующий удар был больнее предыдущего, моя голова всякий раз рывком откидывалась назад. В кулаке Рудник-младший зажал что-то тяжелое, а может быть, бил кастетом. Стало трудно дышать носом, кружилась голова, я был близок к обмороку.

Напоследок Рудник-младший несколько раз сильно ударил меня в живот, а потом приставил мне в горлу выкидной нож. Острие снизу впилось мне в подбородок.

— Это за отца, подонок, — сказал Рудник-младший.

Он подвинул нож выше, и лезвие проткнуло кожу.

— Хватит, — подал голос телохранитель, — валим отсюда на хрен.

— Признайся, — сказал Рудник. — А то хуже будет.

И они кинулись вверх по лестнице.

Несколько секунд я стоял скрючившись и ловил ртом воздух. Лицо болело, на губах я ощущал вкус крови. Наконец я поднялся и заковылял к турникету.

Стоя на платформе в ожидании поезда, я насколько возможно пытался привести себя в порядок. В заднем кармане я нашел бумажную салфетку и вытер с губ кровь. Скоро салфетка пропиталась кровью, и ее пришлось выбросить. Губы вроде бы перестали кровоточить, но кровь успела закапать рубашку и пиджак.

Скоро подошел поезд. Люди в нем таращились на меня, поэтому я повернулся лицом к дверям, делая вид, что не замечаю взглядов. Я поймал свое отражение в плексигласе дверей и не узнал себя.

На Тридцать четвертой я вышел и стал ждать поезда в центр. Прошло уже пять минут, а его все еще не было. Наконец, без нескольких минут час, поезд медленно подошел к станции. На Сорок седьмой я вышел и стал пробиваться сквозь толпу; это было несложно: при взгляде на мое лицо люди сами уступали мне дорогу. Из здания вокзала я с той скоростью, которую мне позволили развить болевшие ребра, бросился бегом через Шестую авеню к своему офису. В лифте я еще раз взглянул на часы, было пять минут второго.

Карен, сидевшая на ресепшене, сказала, что Джим Тернер с Бобом в конференц-зале. Лицо сильно болело, было больно двигать губами, но, войдя в конференц-зал, я все же ухитрился изобразить некоторое подобие улыбки.

— Джим, рад вас видеть.

Я протянул ему руку, но тут увидел, что она в крови. Я отдернул руку. В глазах Боба и Джима читался ужас.

— Простите за мой внешний вид, — сказал я все с той же вымученной улыбкой. — Со мной случилась маленькая неприятность на Сорок восьмой.

— Вы серьезно? — сказал Джим.

— Да, меня сбил курьер на велосипеде. Вы знаете, они всегда гоняют как сумасшедшие. Я упал, и меня слегка помяло, а с ним совсем плохо. Я остался с ним до приезда скорой — надеюсь, он выкрутится. Но хватит обо мне — давайте поговорим о вашем проекте.

Я пустился объяснять, как наша компания собирается интегрировать новые компьютеры и серверы в сеть «Линукс», обслуживающую фирму Тернера. Мне казалось, что это одна из лучших моих презентаций, но уже через пару минут после начала Тернер бросил взгляд на свой пейджер и встал:

— Извините, у нас возникли проблемы. Мне нужно срочно идти.

— Понятно, ничего не поделаешь. Вы не хотите прямо сейчас выписать чек?

— Нет, все в порядке. Я вам позвоню.

— Вы уверены? — спросил я. — Видите ли, если мы сейчас уладим вопрос с оплатой, уже завтра наши люди могли бы…

— Простите, я должен идти.

Как только Тернер вышел, Боб сказал мне:

— Вы уволены.

— Уволен? — Я был потрясен. — За что? Я не виноват, что ему на пейджер пришло сообщение.

— Дело не в том, что ему на пейджер пришло сообщение.

— А, вы имеете в виду кровь на рубашке. Я объясню…

— Давайте не будем еще больше все усложнять. Просто освободите стол, а окончательный расчет мы пришлем вам по почте.

— Послушайте, я знаю, что в последнее время вел себя странно. Но у меня есть повод так себя вести.

— Не хочу ничего слышать.

— Вы не понимаете, о чем идет речь, — пропала моя жена.

Боб посмотрел на меня как на сумасшедшего. Потом переспросил:

— Пропала?

— Да. Полиция ведет расследование — возможно, ее похитили.

— Я не хочу больше ничего слушать, — сказал Боб. — Я уже принял решение, и это решение — окончательное.

— Вы мне не верите? Тогда позвоните в полицию и сами спросите.

— Перестаньте, Ричард.

— Это из-за Джима Тернера? Я прямо сейчас позвоню ему и все объясню. Я…

— Не стоит звонить.

— Это нечестно.

— Нечестно? — воскликнул Боб. — По-моему, я был с вами более чем честен. Не думаю, что кто-нибудь другой на моем месте проявил хотя бы половину той лояльности, с которой я относился к вам. Я дал вам все возможности преуспеть в этой компании. Мы даже открыли перед вами перспективу получить новую должность, но все зря. Вы рассказываете мне басни о несуществующих встречах, вы опаздываете и уходите раньше положенного, ваш обеденный перерыв продолжается по два часа, вы проваливаете все свои проекты. Мало того — вас к тому же подозревают в убийстве, вы являетесь сюда избитый и в оправдание сочиняете идиотские истории. Плюс сегодня Стив говорит мне, что вы обвиняете его в том, что он забрасывает вас и-мэйлами с угрозами…

— Вот из-за чего вы меня увольняете? Из-за того, что вам сказал Стив?

— Нет, Стив здесь ни при чем. Дело в вас, Ричард. Я по-прежнему считаю вас хорошим парнем, но вы сейчас явно переживаете трудное время. На вашем месте я бы попробовал прежде всего разобраться со своими проблемами.

— Как вы можете верить Стиву! — в отчаянии вырвалось у меня. — Он же не еврей!

Боб покачал головой:

— Идите, Ричард. Пока вы не истощили мое терпение.

У себя в закутке я собрал свои вещи и сложил их в коробку. Сверху я положил и зип-диск, на котором была записана информация о моих клиентах и разработках. Строго говоря, я таким образом нарушал закон, потому что в контракте, который я подписывал, поступая на работу в «Мидтаун-Консалтинг», значилось, что все мои связи и клиенты являются собственностью компании, — но о том, чтобы уйти с пустыми руками, не могло быть и речи.

Новость о моем увольнении распространилась, видимо, очень быстро — я заметил, что люди шарахаются от меня как от чумного. Неся коробку со своим имуществом, я шел по коридору к выходу и видел, как секретари и другие служащие высовывают головы из-за перегородок, боясь пропустить мой уход. Они, очевидно, не могли дождаться, пока я покину офис, чтобы начать шептаться обо мне: «Ричарда Сегала уволили»… «Слышали потрясающую новость? Ричарда Сегала только что уволили». Потом, после работы, они станут обсуждать это событие за ужином: «Помнишь того парня, о котором я тебе говорила, Ричарда Сегала? Ну, его еще допрашивали в связи с убийством? Представляешь, он сегодня пришел на работу весь избитый и его тут же уволили. Честное слово. И ведь подумай только — теперь он говорит, что пропала его жена. Странный тип, одно слово». Мне казалось, я услышал, как одна из секретарш захихикала.

Потом я увидел Стива Фергюсона, шедшего мне навстречу. Он, видимо, вышел из одного из кабинетов, двери которых выходили в коридор, — я этого не заметил, потому что был занят своими мыслями. Он возник метрах в четырех от меня, как будто вырос из-под земли.

Проходя мимо меня, он сказал: «Счастливо, Ричард» — в типичной для себя манере: в небрежном тоне не было и намека на искренность. В следующую секунду коробка полетела на пол, и я кинулся на него. Я застал Стива врасплох, мой кулак опустился на его затылок, и он упал на колени. Секретарши завизжали. Я продолжал молотить его по голове.

Мне показалось, что прошло всего несколько секунд, и вот я уже шел быстрым шагом по Сорок восьмой улице в сторону Пятой авеню. То, как я вышел из офиса, а потом из здания, промелькнуло как в бредовом сне. Я сам плохо верил в то, что произошло. Я не только полез с кулаками на бывшего сослуживца прямо в офисе, в присутствии множества свидетелей, я еще и бросил там коробку с зип-диском, на котором была информация обо всех моих клиентах и разработках. Теперь, когда мне предстоит заняться поисками работы, предложить своим будущим работодателям мне будет нечего. После того, что я учинил, вряд ли можно рассчитывать, что Боб или кто-нибудь еще в «Мидтауне» даст мне рекомендации. Зная Стива, можно было не сомневаться: он обратится в суд, и в самом скором времени мне придется выступить ответчиком по обвинению в уголовном преступлении. Новые неприятности с полицией — этого мне только не хватало!

Моросил дождь, и все улицы были мокрые. Переходя через Пятую авеню, на углу, где она пересекается с Сорок восьмой улицей, — там, где я в первый раз увидел Майкла Рудника, — я заметил черный «фольксваген-жучок». Машина проехала мимо, и я снова услышал слова Рудника-младшего: «Сознайся, а то хуже будет!» Я засомневался, правильно ли поступил, позволив Руднику-младшему уйти из бара и не позвонив в полицию. Может быть, он тоже псих, как и его отец, и похитил Полу, а теперь держит ее где-нибудь заложницей. То, как он меня бил, определенно доказывало, что он склонен к насилию. Если бы мне не нужно было срочно возвращаться в Манхэттен, возможно, удалось бы узнать, где он ее прячет.

На Парк-авеню я заметил еще один черный «фольксваген». На сей раз за рулем сидел седой негр, но водитель первой машины, насколько я успел заметить, был белым. Потом мне бросился в глаза еще один черный «жучок», на водительском месте сидела молодая черноволосая женщина. Я бросился через улицу и забарабанил кулаками в стекло машины. Женщина посмотрела на меня как на чокнутого. Потом я услышал ломающийся голос Майкла Рудника: «Сейчас ты у меня получишь! Сейчас ты получишь!» Колотя в стекло, я орал: «Заткнись! Заткнись, черт тебя дери!» Машины тронулись с места, и женщина уехала. Я гнался за ней, пока до меня не дошло, что я делаю. Я наклонился, упершись ладонями в колени, и несколько минут приходил в себя. Потом пошел к дому.

ИСМ — информационная система маркетинга. Компьютеризованная система сбора и обработки информации для содействия маркетингу по принципу «решение — выполнение».

Китайский клуб — дансинг-клуб в Нью-Йорке со множеством танцплощадок, в том числе и на крыше, известный разнообразной музыкой.

Робин Вильямс — американский киноактер (р. 1952), исполнитель заглавных ролей в фильмах «Миссис Даутфайр», «Общество мертвых поэтов», «Бессонница» и др.

«Анонимные алкоголики» — международная общественная организация, объединяющая желающих излечиться от алкоголизма. Основана в 1935 году в США и действует в 115 странах на основе принципов самопомощи и добровольной помощи другим. В организации около 1,8 млн. человек. Штаб-квартира АА — в Нью-Йорке.

Грейси-Мэншн — официальная резиденция мэра Нью-Йорка.

Джек Ла Ланн — пропагандист здорового образа жизни, популяризировавший занятия фитнесом на телевидении.

Опекун — в организации «Анонимные алкоголики» человек, преодолевший тягу к спиртному, работающий в связке с одним из новичков и следящий за тем, чтобы у подопечного не было «алкогольных срывов».