Привычки, нравы и обычаи каждого времени материально воплощены в мебели, утвари, одежде. Когда раскопки открыли нам Помпеи и Гекуланум, когда в богатых, погребениях нашли предметы обихода погибших цивилизаций Египта и Азии, Этрурии и Греции, мы понемногу начали познавать античность.

По надгробным надписям удалось точно определить взаимоотношения хозяев, рабов и вольноотпущенников. От той эпохи сохранилось слишком мало документов, и даже самые тонкие исследователи не смогли пока проникнуть в жизнь древних народов и полностью постичь ее материальную и духовную стороны.

Средние века непосредственно соприкасаются с нашим временем. Здесь все иначе: мы сохраняем большую часть традиций той эпохи; по многочисленным документам нам известны нравы и обычаи людей средневековья, которые во многом сохраняются и у нас. Архитектура и живопись средневековья еще существуют, а литература, оставленная поэтами, романистами и хронистами того времени — необъятна. Если мы не знаем средневековья, значит; мы не хотим его знать, не берем на себя труд вдумчиво и внимательно изучить накопленные веками богатства, от которых нас отделяют не годы, а предрассудки, тщательно культивируемые теми, кто процветает за счет невежества и живет им.

По нашему мнению, цивилизация — не что иное, как методично расклассифицированная коллекция предметов прошлого. Человек рождается без багажа знаний — как сегодня, так и во времена Ноя. То, чем он становится к двадцати пяти годам, — лишь концентрированный результат познаний, опыта и наблюдений, полученных усилиями двухсот поколений. Если по равнодушию, лени или самомнению кто-то пренебрегает частью этих богатств, в его восприятии мира неминуемо возникает пробел, становящийся серьезнейшей помехой правильному развитию цивилизованного человека. Это словно вырванная из книги страница, отсутствие которой мешает понять точный смысл текста и воспользоваться содержащейся в нем мудростью.

С некоторых пор, вследствие несчастий, жертвами и свидетелями которых мы были, многие серьезные умы поставили под сомнение способность общества совершенствоваться. Может быть, ранее несколько поторопились уверовать в подобное совершенствование, в то, что смягчить нравы и достигнуть прогресса можно с помощью либерального просвещения.

Исключительные результаты, с XVI в. достигнутые в точных науках, и материальный прогресс нашего времени создали иллюзию: мы поверили, что окончательно вступили в период мира, общественного братства, свободных дискуссий и что этот период завершится триумфом разума и клятвой верности правам человека... Все оказалось не так, и знаменитое изречение «Поскребите русского, и вы найдете татарина»,⁷ видоизменив, можно применить ко всем народам: «Поскребите человека, и вы найдете дикаря со скотскими инстинктами».

Для прогресса цивилизации и совершенствования человечества необходимо сочетание нескольких составляющих. Это — воспитание, просвещение и, как следствие, умение и привычка размышлять, т. е. судить не на основе предубеждений, а внимательно изучив факты. Правильное воспитание развивает чувство долга, которое — не что иное, как клятва верности человеческому достоинству. Просвещение учит судить обо всем только после тщательного изучения предмета.

Сколь бы варварским ни было средневековье, оно культивировало чувство долга, хотя бы из гордости. Сколь ограниченной ни была сумма знаний того времени, по крайней мере, она учила прежде размышлять и лишь затем действовать; и не было тогда язвы современного общества — самодовольства. А средневековье считают наивным! Жуанвиль — человек безусловно храбрый и всегда готовый рискнуть жизнью, — не прячется под личиной напускного презрения к опасности. он знает, сколь она велика, боится ее и тем большего уважения достоин за то, что ее не избегает На оставленных им блистательных страницах нет и следа тщеславия. оно было незнакомо средним векам — ведь в обществе того времени ничто не могло его провоцировать.

Тщеславие начало непрерывно развиваться во Франции со времен, когда двор утратил достоинство. Тщеславие заставляет забыть священные обязанности человека и прежде всего любовь к родине — это ярко выраженное чувство собственного достоинства всего народа. Начиная с XVII в. тщеславие заменило свойственную прежде феодальному дворянству гордость — порок, творящий великие дела и идущий рука об руку с добродетелью. У великих гордость сменяется слабостью, у малых — губительным и унизительным вожделением; тщеславие разлагает все.

Именно развив тщеславие в представителях всех классов, начиная с аристократии, деспотизм Людовика XIV сумел пустить во французском обществе столь глубокие корни, которые не смогли уничтожить ни без малого два прошедших века, ни революции.

Пусть средневековье — режим произвола, неправедный, во многих отношениях невыносимый; однако он не так унизителен, как абсолютная власть единственного и непогрешимого властелина, который покупает либо душит под позолотой то, что не может победить силой. Вся история средних веков — это вызов злу. Зло зачастую обладает огромной силой, но никогда не может затушить протеста. Угнетенный бывает побежден, предай, но не бывает покоренным. Средневековые нравы дают нам урок; и мы считаем его полезным.

Религиозные чувства в средневековье достаточно сильны, но изнуряющей религиозности, что родилась вместе с XVII в. и особенно расцвела теперь, там нет места.

Католицизм средневековья нередко жесток, деспотичен и слеп, но он не унижается до компромиссов и сам не унижает дух лицемерием. Он способен сжигать еретиков, но не ослабляет душу, а в интересах общества, может быть, лучше жечь тела, чем загрязнять либо иссушать источник разума. Эпидемия лицемерия зарождается в XVI в., особенно разрастаясь в XVII в. Уже при последних Валуа лицемерие было в ходу при дворе, и Агриппа д’Обинье в 1614 г в своем «Бароне Фенеста» [1] написал такую фразу; «Но гибельнее всего дошедшее до крайности злоупотребление внешней стороной религии: ведь слово ”лицемерие“, которое можно применить к игре, к дружбе, к войне и к службе сильным мира, теперь больше всего подходит к нашим религиозным делам...»

Поэты в средние века могли позволить себе писать сатиры на духовенство, каких сегодня не потерпели бы, а при Людовике XV такие стихи стоили бы их автору по меньшей мере летр-де-каше.⁸

В те смутные, необузданные времена люди обладали жизненной силой, способной противостоять самым тяжким испытаниям. Эту жизненную силу им давало воспитание.

Под «воспитанием» понимается не обучение некоему своду правил для вежливых и благовоспитанных детей, а внушение с детства мужественных, здоровых принципов: понятия о справедливости и несправедливости, любви к правде, чуткости к тому, что называется голосом совести; отвращение ко лжи, лицемерию и угнетению, к малодушию перед лицом несправедливости и зла. Цель воспитания не в том, чтобы люди были учтивы, ловко защищали узко личные интересы, были готовы на все, но боялись ответственности, при этом были бы милы и приятны в общении — этакие Панурги, превращающиеся в добрых товарищей, как только опасность миновала и небо чисто... Цель воспитания выше и значительнее. Его задача — не столько смягчать души, сколько закалять их, и это хорошо понимали в те самые средние века, о которых так мало знают и так легковесно судят. Все самое благородное и лучшее, что есть в морали нашего цивилизованного общества, заложено в те времена. И народы, дальше других отошедшие от завещанных средневековьем традиций, наиболее подвержены интеллектуальному упадку. Во Франции, к счастью, эти традиции еще живы в сердцах женщин, в армии. Именно благодаря женщинам и армии наша страна, подвергшаяся столь жестоким испытаниям в течение одного века, может вновь обрести свое место в цивилизации.⁹

Роль женщины на Западе после установления христианства приобрела значение, не признать которого нельзя. Если влияние женщины иногда прекращается, испытывает спад, то в кризисные периоды оно почти сразу возрождается; а влияние это — здоровое.

В средние века женщина никогда не требовала какой-то эмансипации, о которой в наши дин мечтают некоторые болезненные умы. У нее были более важные дела: она создавала мужчин и, не теряя духовной независимости, хранила среди распрей, хаоса и страстей повседневности возвышенные нормы поведения, часто определявшие для нее роль арбитра. Рабыня и объект наслаждения у восточных народов, в Риме она уже обрела некоторую значимость. Христианство лишь развило то, что эскизно наметилось в римском обществе. Обращение в христианство арийских народов Севера и Запада, у которых женщина уже занимала почетное место, обеспечило ей положение, которого она уже более не утрачивала и высоко пронесла сквозь самые катастрофические эпохи.

Наиболее соответствующую своей натуре роль женщина стала жрать в феодальный период. Именно тогда ее воздействие было наилучшим и самым эффективным. До тех пор занимавшие высокое положение женщины, участвуя в политике, гораздо чаще оказывали вредное влияние. Чтобы убедиться в этом, достаточно прочесть Григория Турского. Но при Каролингах, а особенно начиная с XII в. (апогея феодализма), женщине принадлежит столь же новая, сколь и благотворная социальная роль. Именно тогда она становится спутницей мужчины; она заботится о воспитании наследников, достойных общественного положения ее сеньора и способных поддержать честь рода; она усердно внушает ребенку мужество, необходимое, чтобы обеспечить роду независимость; она безоговорочно разделяет судьбу того, чье гордое имя носит, становясь при необходимости его помощницей, нередко — советчицей; она правит делами дома и здесь полна решимости, готова на любые жертвы, чтобы защитить свой очаг от любой опасности.

Но что особенно характерно для женщины в те века бесконечных распрь — это независимость и чувство собственного достоинства.

В прекрасном вступлении к «Французским новеллам в прозе» [74] Молан и де Рико пишут о романе «О короле Флоре и прекрасной Жанне»: «Это произведение взято из самых недр феодального общества, из того, что можно назвать ”частной жизнью“ средних веков; потому-то оно и обладает большой, не только литературной, но и исторической ценностью, высвечивая наивным светом реальные нравы, дух тогдашней повседневности».

Король Флор вдов и бездетен; он хотел бы жениться вновь, но взять жену не менее прекрасную и добрую, чем была первая. Один из его рыцарей говорит, что знает благородную даму высоких достоинств и большой красоты, тоже вдову, без детей, которая не раз проявляла свою смелость, спасая своего супруга. Король, восхищенный описанием дамы и ее прекрасных качеств, тайно отправляет этого рыцаря к ней с просьбой прибыть ко двору.

Рыцарь отправляется в путь и приезжает в замок дамы, которую зовут Жанна. Она хорошо его принимает, ибо давно с ним знакома. По секрету рыцарь сообщает о цели своего приезда — что король Флор приглашает ее прибыть к нему в замок, чтобы взять ее в жены.

«Услышав такие речи, дама улыбается и говорит рыцарю:

— Ваш король не столь благовоспитан и не столь учтив, как я думала, если приглашает меня к себе, полагая сразу же жениться. Истинно, не нанялась я в служанки, чтобы являться по его приказу. Но скажите вашему королю — пусть, ежели хочет, явится ко мне сам, коль так меня ценит и любит, да сочтет себя счастливым, если я соглашусь взять его в мужья и супруги, ибо сеньор должен обращаться к дамам, а не дамы к сеньорам.

^{Рис. 1}

— Госпожа, — говорит рыцарь, — все, что вы молвили, я повторю ему, да боюсь, не узрел бы король в том гордыни.

— Пусть считает, что хочет, но мой ответ является и учтивым и разумным.

— Не желаете ли что добавить?

— Да. Передайте королю мои приветствия. Я признательна ему за честь, которую он пожелал мне оказать».

Когда гордый ответ прекрасной Жанны был передай королю, «задумался он и долгое время не произносил ни слова». Один из ближайших советников короля весьма хвалил ответ дамы и во всеуслышанье объявил: лучшее, что может сделать его господин, — назначить день, когда он отправится в замок прекрасной Жанны. Король так и сделал. И женился.

Супруг считал жену равной себе. В литературе того времени по отношению к жене часто используется слово per. означающее как «равный», так и «спутник»: «По моей любви к вашему отцу вы мне весьма милы. Я отдам вам мою дочь, если вы хотите увезти ее, чтобы сделать своей женою и спутницей (per)» [38].

И в «Песни о Роланде», когда после роковой Ронсевальской битвы Карл Великий возвращается в Аахен и его встречает Альда, «та молвит: ”Где Роланд, отважный воин, что клятву дал назвать меня женою?“ (в оригинале — реr)» [95. С. 599]. Карл в ответ не может сдержать скорби; он плачет и рвет свою седую бороду, наконец, он пытается утешить прекрасную Альду примерно такими словами: «Сестра, дорогая подруга, тот, о ком ты спрашиваешь, мертв... Я найду тебе самую достойную партию: это Людовик, мой сын, что будет охранять мои границы; больше мне нечего сказать». В ответ Альда произносит: «Мне странно это слышать. Да не попустят Бог с небесным сонмом, чтоб я жила, коль нет Роланда больше» [95. С. 600]. И падает мертвой к ногам императора.

Достоинство и возвышенные чувства женщины средних веков постоянно проявляются в событиях истории, они описаны в поэмах и романах. История любви герцога Роберта Нормандского и Арлетты, матери Вильгельма Бастарда,¹⁰ ярко отражает эти возвышенные чувства. Герцог, прельщенный красотой прачки Арлетты, которую встретил, возвращаясь с охоты, отправляет одного из своих придворных вместе с старым, заслуженным рыцарем к отцу девушки просить согласия отпустить ее в замок, обещая бедному горожанину блага и почести. Согласие дано. Девушка одевается во все новое, наряжается в лучший наряд. Посредники, которым поручено тайно ввести ее в замок, советуют ей надеть простой льняной плащ, чтобы соседи чего-нибудь не заподозрили. Но Арлетта этому не внемлет. «Раз герцог, — говорит она, — зовет меня к себе, я не хочу идти как наемная служанка или бедная горничная. Я пойду как чистая девушка к достойному человеку; дабы умножить свою честь и себе во благо, и если в том не будет для меня ничего позорного» [9. Vs. 31323]. Она хочет отправиться не пешком, а на парадном коне (palefroi).

Добравшись до замка, гонцы предлагают девушке сойти с коня и пешком войти в калитку. «Красавица, — говорит гонец, — войдите же. Вам надо только потянуть калитку на себя. Видите? Путь свободен». Арлетта не хочет этого делать, а требует, чтобы герцог пригласил ее и въезд произошел через главные ворота замка: «Откройте мне ворота, а не калитку». Арлетта ведет себя свободно. Она горда тем, что герцог выбрал ее, и хочет в блеске своей красоты, прилюдно въехать через главные ворота замка. Так она и поступает.

Некоторые рыцари с трудом умели написать свое имя, и поэтому многие думают, что в средние века все дворянство было невежественным и грубым. Однако подобное мнение далеко от истины. Даже если не говорить о поэзии и прочих сочинениях авторов знатного происхождения, об их вкусе к литературе, о библиотеках, собиравшихся в их замках, о покровительстве, которое они оказывали труверам и ученым, то одни только «Иерусалимские ассизы»¹¹ [5] неопровержимо доказывают просвещенность французского дворянства XII-XIII вв. Даже женщины не были невежественны: они находили удовольствие в интеллектуальных занятиях, любили поэтов, рассказчиков, умели их оценить и поощрить. Долгими вечерами в замках дворяне развлекались комбинационными играми: шахматами, «табличками» (триктрак). Труверы декламировали песни, поэмы и романы. Их слушали с вниманием и обсуждали. Популярны были игры в вопросы и ответы.

Мы же большими успехами в этом похвастаться не можем, особенно если обратить внимание на пустую, праздную и лишенную всякой интеллектуальности жизнь многих наших крупныхзем-левладельцев.

Виллардуэн и Жуанвиль были рыцарями и великолепными писателями. Жуанвиль рассказывает, что во время битвы при Массуре находившийся рядом с ним граф де Суассон, теснимый сарацинами, говорил, не прекращая отбиваться от наседавших на него полчищ врагов: «Сенешаль, пусть эти канальи воют. Клянусь шляпой Господней (такая у него была божба) — мы с вами еще побеседуем сегодня в комнатах у дам!» [54. Р. 86] В рассказы труверов, в песни входят повествования о событиях, в которых принимали участие рыцари-авторы, — о настоящих битвах, об опасностях, которых удалось избежать, о заморских приключениях. Причем об этом рассказывали в присутствии дам. Несколько слов, произнесенных «добрым графом де Суассоном», как назвал его Жуанвиль, на миг приоткрывают картину досуга феодальной знати в своих замках и свидетельствуют, что женщины были душой общества в этой домашней жизни. Женщины должны были быть образованными, разбираться во всем, что интересовало мужчин, чтобы эти длительные беседы были притягательны и граф де Суассон посреди схватки с врагами мог произнести приведенные выше слова. И действительно, при чтении романов, новелл, хроник XII, ХIII и XIV вв. поражает, насколько женщина осведомлена, как участвует во всем; как она в трудных обстоятельствах умеет найти выход, взять на себя руководство, принять решение, встать вровень с событиями; как она, если нужно, может сочетать в себе очарование тонкого воспитания с мужественностью, независимостью характера, любовью к справедливости; как далека она от того ограниченного и показного благочестия, которое вошло в моду с XVII в.; какое отвращение она питает к малодушию, лицемерию и той суетности, что так дорога слабым душам.

Как же должны были быть воспитаны женщины? Об этом рассказывает Робер де Блуа, автор стихотворного сочинения «Хороший той для дам» [80]. Поэт начинает свое нравоучение следующими словами:

Урок учтиво дамам преподать, Желаю я, чтоб рассказать, как должно им себя вести...

В движении, в речи и в молчании — во всем следует соблюдать меру. Если женщина говорит слишком много, ее считают болтливой и глупой; если не вымолвит ни слова, ее найдут неприветливой — ведь она должна уметь принять гостей. Если она из учтивости радуется всем приходящим, найдутся глупцы, которые будут хвалиться, что они в особой милости у нее, хоть ей такое и в голову не приходит. А если она сдержанна, ее сочтут гордой и высокомерной, либо скрытной. Так что многие разумные дамы воздерживаются от проявления чувств, принимая тех, кто им нравится, опасаясь толков.

«Ничего не следует делать ни слишком много, ни слишком мало». Поэтому в поведении следует соблюдать меру, особенно на людях. Отправляясь в церковь или иное место, не нужно пускать иноходца рысью или галопом. Ездить следует ровным, размеренным шагом, не обгоняя своих спутников (это неприлично). Дама не должна стрелять глазами вправо-влево, ей следует смотреть прямо перед собой и любезно приветствовать всех встречных. Неблагороден тот, кто скупится на приветствия; по мнению поэта, «приветствие стоит десяти марок». При виде нищих не нужно изображать презрения, к ним следует приближаться ласково, но соблюдая достоинство. Следует, во всяком случае, разговаривать с ними милостиво.

В обществе особенно корректно следует вести себя по отношению к посторонним мужчинам.

Если вы поставите преграду его устам, Мужчина никогда не коснется ваших, Если это не тот, кому вы вся принадлежите. Неразумна та, что в этом сомневается...

Никогда не нужно смотреть мужчине в лицо, разве что тому кому но праву принадлежит любовь дамы, поскольку хорошо известно, что если женщина на кого-то часто смотрит, тот не преминет счесть себя избранным. И странно будет, если он так не подумает, — «ведь глаза стремятся туда, где находится сердце».

Если кавалер просит любви дамы, то она не должна хвалиться этим в обществе, ведь это не только дурно, но и неосторожно. Если дама решила пойти ему навстречу, незачем, чтобы об этом знали все. Благоразумнее скрывать свои чувства, ибо никогда не известно, во что они могут превратиться, и нередко тот, на кого обращают меньше всего внимания, вдруг становится любим.

Не следует декольтироваться, показывая плечи и грудь, и открывать ноги. При этом обнаруживается то, что должно оставаться сокрытым. О любой женщине, показывающейся перед слугами в неглиже, очень быстро пойдет дурная молва. Не следует принимать ни от кого драгоценностей, ибо такой подарок дорого обойдется. Вообще любая честная женщина не должна ничего принимать ни от кого, кроме родственников. В этом случае ей следует вежливо их поблагодарить и бережно хранить подарок — не за его стоимость, а как бесценную память. Тем более никогда не следует принимать подарков тайно.

В обществе особо следует опасаться споров и перебранок. Женщина, позволившая втянуть себя в ссору, потеряет всякий авторитет и прослывет развратной. Женщины, к большому вреду для себя, в пылу спора легко могут сказать больше, чем хотели, а потом будут раскаиваться, что поддались гневу. Если дама оказывается в ситуации, когда с ней говорят в малоподобающей манере, то самый лучший выход — промолчать, сохранив при этом свое доброе имя, поскольку «все, что вы сможете возразить, пойдет вам во вред». Тому, кто ищет ссоры, это нанесет больший урон, чем разразившийся скандал. Произнося оскорбления, дама наносит вред своей репутации: «сварливая женщина противна Богу и людям». Тем более дамы никогда не должны ругаться.

^{Рис. 2}

Не менее постыдно для женщин излишество в еде и питье: у таких дам отсутствует не только чувство меры, но и «учтивость, красота, разумность» — главные женские добродетели. Пьянство же — порок тем более непростительный.

Позор! Как стыдно быть должно Тем, кто не знают меры. Кому вино идет во вред, Пусть меньше пьет Или с водой его мешает.

Далее автор сочинения излагает множество правил поведения для знатных, хорошо воспитанных женщин на все случая светской и личной жизни.

Дама, которая не встает с места и прячет лицо, когда ее приветствует сеньор, считается дурно воспитанной, поскольку, шутит поэт, «могут подумать, что у нее болят зубы». Это вовсе не значит, что прятать лицо никогда не следует. В этом надо соблюдать золотую середину. Дурнушки — прячьтесь; красавицы — позволяйте себя видеть; но если дама едет верхом, то пусть надевает вуаль. В церкви лицо следует открывать; однако, если случается засмеяться, то должно изящно прикрыть рот рукой.

Любая женщина должна заботиться о своем туалете в соответствии со своим сложением и сообразуясь с обстоятельствами. Особо следует следить за собой в церкви, где любой может за ней наблюдать и не упустит ни малейшего повода для злословия. ”Нужно остерегаться смеяться, разговаривать или смотреть по сторонам. Здесь это неуместно. По окончании мессы надо переждать, пока толпа схлынет, непременно дождаться своих сопровождающих, а потом уже можно выходить, не опасаясь толкучки. На выходе должно приветствовать всех знакомых господ, а высокородным дамам оказывать почести, уступая нм дорогу.

Если у вас хороший голос, пойте, но не слишком долго, ибо это нередко утомляет. Если вы находитесь в обществе знатных людей и вас просят спеть, — не отказывайтесь. Сделайте это просто, словно в кругу близких друзей...

^{Рис. 3}

Пусть ваши руки будут чистыми, ногти — хорошо подстриженными и светлыми. Нет красоты, которая могла бы заставить забыть об опрятности...

Проходя мимо чьего-то дома, не смотрите на то, что там делается, но следуйте своей дорогой. Если вам нужно туда войти, предварите ваше появление кашлем или возгласом, никогда не следует входить неожиданно для хозяев...

Следите за собой за столом, это очень важно. Смейтесь мало, говорите умеренно. Если вы едите вместе с кем-либо,¹² оставляйте лучшие куски ему. Не тяните в рог кусков ни слишком горячих, ни слишком больших. Каждый раз, когда пьете, вытирайте губы, но остерегайтесь приближать салфетку к глазам или носу либо пачкать пальцы...

Из всех пороков наихудший — ложь. Никто не будет ни любить женщину, которая лжет, ни служить ей. Можно излечить от раны, но не от привычки лгать. Даже когда кажется, что, слукавив, можно выпутаться из щекотливой ситуации, не следует прибегать к этой хитрости: «лгущие уста убивают душу».

Многие дамы, когда им объясняются в любви, бывают так растеряны, что не знают ни что сказать, ни как вежливо отказать в любви. Они молчат, не соглашаясь, но и не возражая. «А это принимают за простодушие...» Тогда поклонник полагает, что нашел то, что искал, и становится настойчив! Тех, что не ответили тут же отказом на обращенную к ним просьбу, а почти что согласились, мало ценят. Так что знайте: если хотите быть в цене, сначала вежливо отвергните искателя. Заставьте ждать себя. Любовь, обретенная без трудностей, быстро проходит. Множьте трудности — тем сладостней будет успех.

После ненастья хорошая погода Еще приятнее, еще отрадней. Любовь, что достается сразу. Ценится не так, как та, Что обретена с трудом: Ведь любовник может подумать, Что и другой легко ее получит, И ценность скорому мала; Коль то, что дама сразу отдала, Не много стоило тогда...

Далее следуют наставления, как надо отказывать пылкому влюбленному; автор делает это, наглядно рисуя щекотливую куртуазную сцену...

Вот является безумный влюбленный; он расписывает свои тревоги, свои сомнения, заявляет о значении для него того чувства, что он испытывает; «Госпожа, ваша красота томит меня день и ночь; я не могу изгнать ваш образ из памяти, не могу ни пить, ни есть. Моя жизнь протекает в сетованиях, и вздохах. Я не могу .дальше жить, ежели вы не будете ко мне милостивы. Когда я вижу вас, моя радость столь велика, словно бы я узрел Бога, и ваш ласковый взгляд радует меня так сильно, что ничего более для меня не существует. Вы всегда в моих мыслях, и мое сердце обращено лишь к вам. Чем более я думаю о вас, тем более меня терзают эти мысли, и тогда я могу лишь жаловаться и вздыхать, забывая все прочие заботы. Госпожа, я томлюсь по вам. День ото дня мне все хуже и хуже. Как же вы поступите сейчас? Вы можете спасти меня от смерти, ибо в вас моя жизнь и моя смерть, моя скорбь и моя радость. Во имя Бога, имейте ко мне сострадание. Сострадание к вашему другу! Сострадание! Сострадание! Мое сердце искрение, и у меня нет других желаний, кроме как обладать вами. Дадите ли мне надежду?»

Жалуясь, кавалер начинает петь:

Когда вы отпускаете своих птиц В теплое время года, Тогда я пою, чтобы скрыть свою скорбь, Иных причин для пения у меня нет; Изящный стан, открытое сердце, ясный взгляд Из-за вас мне придется умереть. Если вы не будете милосердны.

Что должна ответить ему дама? Примерно следующее: «Дорогой сир, если вы в печали, то истинно не по моей воле, и если это из-за меня вы сетуете, то знайте, что ваше сердце заблуждается. Я бы чрезвычайно радовалась вашему счастью, а ваша боль причинит мне огорчение. Я люблю вас так, как должна любить всякого порядочного человека. Уверяю вас, что, да поможет мне Бог, никогда не любила и не буду любить вас по-другому. Я люблю того, кому обещала быть верной, любящей и преданной. Мою любовь получит тот, кто должен ее получить, и я не могу допустить, чтобы он, кому следует меня любить, возненавидел бы меня. А разве не может он меня возненавидеть, если узнает, что я слушаю подобные речи? Он достоин моей любви и даже более высокого чувства. К нему одному я обращаюсь за советом. Я не знаю вашего мнения обо мне; но очень похоже, что, обращая ко мне подобные слова, вы считаете меня глупейшей и безумнейшей из женщин. Во мне нет красоты, достойной таких выспренних слов, а будь я на самом деле такой, воистину тем паче бы остерегалась. Я не находила бы подходящих проклятий этой красоте, которою была бы унижена... Вовсе не из-за моей красоты вы говорите так, но чтобы провести время. мне это досадно. Помоги мне Бог, если вы цените меня так мало, что изволите смеяться надо мной. Оставим это. Однако если вы еще раз скажете мне подобные вещи, вы лишитесь всякого моего уважения, и уверяю вас, что буду избегать находиться там, где бываете вы...»

Труверы всегда изображают любовь и преданность женщины наградой за мужество и верность. Трусость, малодушие им ненавистны, и поэты, которые лишь отражают мнения, господствующие в обществе, в своих сочинениях довольно резко обличают трусов. Пример тому — история о Беранже.

Один рыцарь, разоренный ростовщиками, не зная, как выйти из этого положения, решается отдать дочь в жены сыну богатого крестьянина, которому задолжал крупную сумму Девица покоряется безропотно, хоть и неохотно. Отец собственноручно посвящает зятя в рыцари, чтобы не краснеть за союз, на который толкнул свою дочь.

Новоиспеченный рыцарь считает себя героем, презирает прежних товарищей, непрестанно хвастает и по всякому случаю говорит о турнирах и боях, полагая таким образом внушить уважение жене. Та ничуть не обманывается этой похвальбой и ждет случая увидеть супруга в деле. Новый рыцарь не находит ничего лучшего, как однажды утром, чтобы доказать свою смелость, отправиться одному в лес. Там он привязывает щит на ветку дерева и дважды бьет по нему мечом. Он ломает копье, потом возвращается, объявив, будто только что сразился с вооруженным отрядом. Жена, видя лошадь свежей, без царапинки, рыцаря — без единой раны, подозревает неладное.

Через несколько дней, когда ее господин вновь уходит вооруженным, якобы для новых схваток со странствующими рыцарями, она также надевает доспехи, садится на кош и настигает супруга в момент, когда тот собирается начать игру с рубкой щита. она вызывает его на бой; но он не желает биться и идет на все унижения, которых требует от него встреченный рыцарь, неузнаваемый под латами и назвавшийся Беранже.

Что делает дама? Она отправляется к одному рыцарю, который любил ее и службу которого она до сих пор отвергала; привозит его на крупе коня у себя за спиной, вводит к себе в комнату. Когда супруг возвращается, все еще настроенный хвастаться, несмотря на дурной исход своего приключения, он застает ее обнимающей своего любовника. Бедный муж пытается угрожать. «Молчите, — говорит дама, — вы лишь жалкий трус. А если вы произнесете слово, я приведу сюда Беранже — вы знаете, как он обходится с трусами».

Одворянившийся крестьянин не произносит ни слова.

Множество подобных историй достаточно убедительно показывают, что общество того времени рассматривало трусость, ложь и фанфаронство как худшие из пороков. Пороки эти ставят человека вне общего закона и лишают его всех прав.

В «Романе о Фуконе Кандийском» [46] девица Офелиза клянется в верности рыцарю Модюи, но он бросает ее в минуту опасности и вместо того, чтобы защитить. поворачивает коня, сбегая. Девушка так говорит ему: «...Ведь вы были моим возлюбленным, но теперь вы рухнули с вершины. Усвойте себе это как следует. Возвращайтесь назад: таков весь мой ответ. Я бы это записала, чтоб было понятней...» Вовсю стыдит Офелиза Модюи после его оправданий: «Вы весьма красноречивы! Но я видела, как вы повернули коня. Скажите же, должна ли иметь дело, хоть днем, хоть ночью, благородная дама с тем, кто бросил подругу и бежал, оставив ее? Поступив так, вы меня покинули. Мне на помощь пришел мой брат Тибо. он меня спас; но вы отныне покрыты позором. Опасайтесь докучать мне. Весьма глупа та, что ждала бы от вас толка. Ступайте же: на нас все смотрят».

Женщины ободряли и поддерживали мужчин, когда тем не хватало терпения. Поэма Эрбера ле Дюка показывает нам и короля Людовика в Руссильоне, утомленного войной. он собирается вернуться во Францию и увезти с собой прекрасную Ганиту которая обратилась в христианство, вышла замуж за одного из его баронов и которой король обещал вернуть земли, оставшиеся в руках сарацин. Однако когда сеньоры этих земель являются к нему и требуют завершить поход, Людовик отказывается: с него, мол, довольно, он чрезвычайно рад, что возвращается домой. Если послушаться их, так война никогда не кончится! Но в ответ слышит речь Ганиты:

Достойный государь, я вас молю Во имя сына божьего Христа, Что перенес страдания за нас, Услышьте мое слово: другого мне не нужно дара. Я ради вас покинула свой край И свой богатый род из царства Фараона. Хотя все земли, что есть в Карфанаоне, Аполина и Магона, в моем владеньи были, И тридцать царей я могла призвать под знамя! А что от этого теперь осталось, Ни пяди, ни клочка земли... Государь, вы. милость мне явили Когда мне даровали мужа, За то, что сделала для вас, И вы откажете сейчас!? В беде оставят нас потомки Марсильона, Наследники мои в нужде влачат свой век, Изменнически брошенные вами!

Король обещает ей не оставлять ее дела, но Ганита этим не удовлетворяется. она видит, что речь ее производит впечатление, и настаивает: «Благородный король, вы меня выдали замуж за лучшего из рыцарей, когда-либо носивших меч. Вы отобрали меня у паладина Бертрана и у храброго Гишара, доблестного вдвойне, и наконец окрестили меня и возвысили. Государь, что будут говорить у вас в стране, если свою крестницу вы оставите без наследства?» И действительно, король Людовик собирает баронов и завершает свой поход.

Известно, что женщины в средние века умели проявлять мужество и столь же энергично, сколь и разумно отстаивать серьезные интересы, когда им это доверяли. Мало найдется великих и благородных людей, которые превосходили бы Элоизу.¹³ Мало государей могло бы среди грозящих опасностей править с таким благоразумием и твердостью. как Бланка Кастильская (1188-1252), мать Людовика IX Святого. Эта женщина мало известна и недостаточно, по нашему мнению, оценена историками. Дочь короля Альфонса IX Кастильского, которую политические противники называли «иностранкой, которой нет места в королевстве», она обладала душой поистине французской. Ей удалось расстроить союз своих противников и сохранить для своего сына в целости корону, к которой стремились его крупнейшие вассалы [70].

Романы XII и ХIII вв. полны рассказами о приключениях, где женщины преодолевают серьезнейшие опасности с умом и отвагой. Разумеется, романы — не исторические труды, но в них — картина нравов: ведь они становятся популярны лишь в том случае, если воспроизводят характеры общества, для которого пишутся. Так, во многих романах бросается в глаза не суровость нравов — прекрасный пол больше привлекают верность, смелость, стойкость, благородство сердца. Перед обладателями этих качеств женщины не способны устоять и неизменно им верны. Эти-то качества они и умеют пробудить и воспламенить. И, естественно, даже когда порой нарушаются правила общества, читатель оказывается на стороне дам. Высокая мораль произведений средневековых труверов всегда безупречна, хотя с литературной точки зрения они могут быть и прекрасны, и посредственны. Это общество, которое поверхностные умы считают ханжеским и грубым, питалось не только религиозными чувствами, но и обладало моральными принципами, понятиями о чести и верности. Искренность и деликатность составляли прочную основу жизни всех классов. Общество может быть очень религиозным и при этом слабым и развращенным (такое встречалось и встречается до сих пор), если наряду с религией, прощающей слабости и пороки, нет моральных принципов, забвение которых никогда не прощается, а преступивших эти законы наказывают бесчестием или смертью. Женщины были хранительницами таких законов и выносили окончательный приговор. Это породило всю литературу французского средневековья.

Женщины часто спрашивают совета и не менее часто игнорируют советы, которые, по их мнению, не соответствуют строгому представлению о долге. Они восстают против произвола, тирании и жестокости. Они принимают сторону слабого и умеют при случае смягчить горе побежденного. Именно поэтому их и почитали. Ни в одном средневековом документе не найти случая, сходного с тем, свидетелями которого стали мы — чтобы женщины писали мужьям, торопя их разрушить обороняющийся город; и мы надеемся, что с французскими женщинами такого произойти не может. Их прабабки постыдились бы, находясь вдали от места сражения, призывать победителей к жестокости.¹⁴

На эту тему Фруассар [34. Т. 3. L. I. Ch. CLXV и CLXVI] рассказывает очаровательную историю, живейшим образом, как и все созданное этим восхитительным автором, описывающую нравы эпохи. она относится к 1342 г. Действие происходит в Англии, но тогда нравы английских дворян не отличались от французских. Речь идет о короле Эдуарде III, явившемся со своей армией снимать осаду с замка Солсбери, обложенного королем Шотландии Давидом и защищаемого графиней. Шотландский король действительно не ожидал подхода Эдуарда и отступил со своим войском.

«Прибыл он (Эдуард III) с поспешностью столь великою, что люди его и лошади жестоко измучены были. И приказал, дабы каждый на месте же и устраивался, ибо желал повидать замок и благородную даму пребывавшую гам; ибо не видел он ее со свадьбы — когда она замуж выходила... Лишь только король Эдуард снял латы, тотчас взял он рыцарей десять или двенадцать и отправился в замок, дабы приветствовать графиню Солсбери и узнать, каким образом шотландцы затевали штурм замка, обитатели же его защищали. Лишь только дама Солсбери узнала о прибытии короля, велела она растворить все ворога и вышла из них столь богато одетой и убранной, что всякий восхитился бы и не мог не смотреть на нее, и не раз полюбовался бы великим благородством оной дамы вкупе с великой красотой и изящною ее осанкой. Подойдя к королю, склонилась она перед ним до земли, благодаря за милость и помощь, ей оказанные. И ввела его в замок, дабы оказать почести, ибо хорошо знала, как это делается. Всякий глядел на нее с восторгом, и сам король не мог отвести глаз. И нашел он, что никогда не видал дамы столь благородной, и столь веселой, и сталь прекрасной, как она. И запала тут же ему в сердце искорка чистой любви, каковую госпожа Венера послала ему через Купидона, бога любви, и вселилась в сердце его та искорка весьма надолго, ибо мнилось ему, что нет в мире дамы, более вызывающей оное чувство, нежели эта. Так вошли они в замок рука об руку. И ввела его дама сначала в залу, а после в свои покои, благородно убранные, как ей приличествовало. И глядел все время король на благородную даму столь пламенно, что вся она обратилась в стыд и смущение. Весьма долго созерцав ее, направился после король к окну оперся и крепко задумался. Дама не стала столь же задумываться, но отправилась к прочим сеньорам и рыцарям, дабы весьма учтиво приветствовать каждого согласно его положению, в чем хорошо знала толк. После же распорядилась готовить обед и, как настанет время, расставлять столы и украшать зал.

Дав слугам все повеления, каковые она сочла нужными, она вернулась с добрым угощеньем к королю, все еще пребывавшему в глубоком раздумье, и сказала ему:

— Дорогой государь, что вы так сильно задумались? Таковая задумчивость неприлична для вас, как кажется мне, с вашего дозволения. Должно вам праздновать, веселиться и угощаться, ибо изгнали вы своих врагов, не отважившихся вас дожидаться; а всяких прочих мыслей следует вам избегать.

Король ответствовал на это:

— Хм! Сударыня, знайте; лишь только вошел я сюда, как возмечтал о том, от чего не мог бы остеречься. Так что думать мне как раз надлежит, и не ведаю, что со мной будет далее; но выкинуть того у себя из сердца не могу.

— Дорогой государь — сказала дама, — вам всегда надлежит разделять добрую трапезу со своими людьми, и перестаньте думать и сокрушаться. Бог так помог вам во всех нуждах и оказал столь великую милость, что вы сделались самым грозным и почитаемым государем христианского мира. А если король Шотландский нанес вам обиду и урон, то вы сумеете примерно наказать его, когда пожелаете — как это делали прежде. Оставьте же тяжкие думы и, будьте добры, отправляйтесь в зал к вашим рыцарям. Я сейчас же велю побыстрее накрывать там столы.

— Хм! Дорогая моя госпожа, — сказал король, — иное тревожит меня и лежит на сердце, нежели то, что вы думаете. Мягкие манеры, совершенное здравомыслие, грация и чистая красота, каковые узрел и нашел я в вас, воистину столь меня поразили и затронули, что я, надо думать, вас полюбил, ибо никакой отказ не поколеблет меня.

Благородная дама была жестоко изумлена и сказала:

— О! Драгоценнейший государь, не извольте смеяться надо мною, испытывать либо искушать меня. Я не могла бы ни помыслить, ни подумать, что сказанное вами сейчас истинно, чтобы столь благородному и учтивому королю, как вы, пришла мысль обесчестить меня и моего мужа, столь доблестного рыцаря, который так верно служил вам, как вам известно, и сейчас томится ради вас в заточении. Воистину вы были бы в таком случае человеком дурным и достойным наказания. Воистину, такая мысль никогда не приходила мне в голову и, даст Бог, не придет по отношению ни к одному из рожденных мужчиной. И поступи я так, вам следовало бы выбранить меня, и не только что выбранить, но в наказание расчленить мое тело, дабы остеречь других от неверности мужьям.

И с таковыми словами благородная дама вышла, оставив короля жестоко изумленным, и направилась в зал, дабы поторопить слуг с обедом, после же возвратилась к королю и отвела его к рыцарям:

— Государь, идите в зал — рыцари ждут вас для омовения, ибо они весьма голодны, да и вы тоже».

^{Рис. 4}

Надо полагать, король почти не оказал чести обеду и не переставал думать о графине, которая защищалась лишь тем, что была любезна со всеми. Король же, терзаемый противоречивыми чувствами, своей любовью и уважением к верности дамы, провел тяжелую ночь. Наутро он приказал своему войску сниматься для преследования противника и, прощаясь с дамой, сказал ей: «Дражайшая госпожа, поручаю вас Богу до своего возвращения. Прошу, чтобы вы соблаговолили подумать и принять иное решение, нежели то, о коем вы мне сказали». На что дама ответила: «Дорогой государь, да наставит вас Всевышний на путь истинный и да изгонит он из вашего сердца дурное, низкое и бесчестное намерение; ибо я всегда служила и впредь буду служить вам во имя вашей чести и во имя моей». Мы полагаем, можно не подчеркивать деликатной стороны этого повествования, в котором женщина представлена во всем блеске грации и достойной простоты. Умение быть простой даже в самых щекотливых и опасных обстоятельствах — это, конечно, признак безупречного нравственного воспитания.

Выражение возвышенных чувств женщин мы постоянно встречаем в документах, оставленных средневековьем. Книга Алена Шартье «Четыре дамы» [15] представляет четырех любовниц, оплакивающих судьбы своих рыцарей после битвы при Азенкуре (1415 г.). Это и составляет весь сюжет. Первая потеряла любовника, который пал, храбро сражаясь. Друг второй был тяжело ранен, и она не знает, жив ли он. Возлюбленный третьей — в плену, и неизвестно, когда освободится. Дамы спорят, кто из них более несчастна. Если первой осталось лишь скорбеть, две других живут в томлении, худшем, чем скорбь. Вступает четвертая и заявляет следующее:

Сударыни, что вы говорите? Мне есть что вам возразить, И не затем, чтобы принизить вас Или прогневить ваши души, Которые я так ценю. Но то, что так гнетет меня И в чем себя я упрекаю, Я высказать должна. Мне терзает душу Постыдная, история моя, Что слезы вызывает Не из-за потери и несчастья, Л чувства горького стыда. Я слышала, одна из вас сказала: Мол, ее несчастье больше моего, Оплакивает она того, кто, Как я полагаю, лучше, чем тот, Кого я больше всех любила. О нем вы просто позабыли. Ведь он бежал, как трус, И этим спасся, Но лишился чести. И говорят: зачем живет на свете Он и подобные ему. Коль такая трусость, Предательство и бегство Обрекают на смерть Тысячи отважных воинов, Коль при этом гибнут рыцари, Служившие для Франции опорой Их, как быков, проводят под ярмом В застенок страшный, Полный смрада с грязью? Коль это малодушье многим женам Приносит столько горя, Их обрекая на тоску и скорбь! А сколько слез пролило Немало достойных знатных дам, Что остались совсем одиноки, Так же, как вы. Ведь вы тоже сочтете негодяями Беглецов за их преступление. Которое никогда им не простится. Когда гневаются добрые люди, Которых задел поступок Того, кто прогневил мне сердце Я могу его упрекнуть за то, Что я его любила, И считала своим возлюбленным Бесчестного беглеца и труса, Покрывшего себя позором, В блестящем бацинете и надежных латах Бежавшего с поля брани, Предав товарищей. Ах! Что за день! Безумный день, отмеченный позором; Увы! Зачем я родилась в этот день, Чтобы после полюбить его? Из-за этой ошибки Глаза, виновники моей глупости. Наполняются горем и слезами... Увы! В этом мне некого упрекнуть, Кроме себя самой!

Четвертую даму признают самой несчастной. Немногие известные нам стихи обладают таким благородным характером и проникнуты столь патетическим чувством. Это речь поэта, — возразят нам. Да, поэта, но его стихи служили утешением самым возвышенным умам своего времени. Он смог так глубоко проникнуться несчастьями страны лишь потому, что чувства, о которых писал, еще жили в немногих избранных душах. Эти чувства, которые в своих стихах поэт заставляет женщин выражать с необычайной силой, были весьма реальны и встречали отклик в дамском обществе, что подтверждается восхищением и уважением, которые питали к поэту, написавшему эти строки, Маргарита Шотландская¹⁵ и знатные дамы из ее окружения.

В начале XV в. Франция казалась навсегда расчлененной и погибшей по вине эгоистичных и развращенных феодалов, из-за униженности народа и покорности праву сильного высших сословий королевства, духовенства, цехов, конгрегации. Во все времена привилегированные сословия мечтали и мечтают лишь о сохранении своих привилегий и по сути дела мало интересуются родиной. Родина для них — это их целостность как сословия.

Среди всеобщего развала только женщины не бросили разорванной на куски родины, и, наконец, Жанна д’Арк, самая смиренная из всех, воззвала к последним еще трепещущим членам нации, и в тот момент, когда захватчики уже сочли себя полными хозяевами королевства, противопоставила им неожиданную стойкость, которой они не смогли одолеть. Ален Шартье писал правду, вкладывая в уста женщин благородные речи, которые вы только что прочли.

Во Франции более, чем в какой-либо стране старой Европы, женщина не терпит несправедливости, подчинения закону, который осужден ее чувствами, и обстоятельствам, которые могут показаться непреодолимыми благоразумным людям. А если она все-таки вынуждена подчиниться насилию, то умеет сохранить в себе и вселить в сердца детей, которых воспитывает, святую ненависть к угнетению и тирании, и эта ненависть рано или поздно превращается в силу, грозную для самой упрочившейся власти.

^{Рис. 5}

Женщины внесли большой вклад в революционное движение прошлого века, как и в сопротивление крайностям, в которые быстро втянулось столько слабых душ, увлеченных несколькими жестокими фанатиками. Женщина у нас имеет свою логику, основанную на чувстве. Часто она разрушает самые тонкие расчеты. Ее редко можно провести, и если она повинуется — значит, душа подсказывает ей, что это подчинение согласуется с ее инстинктами (добрыми или дурными).

Автор «Парижского хозяина» [71. Vol. 2], делая в своей книге деликатное наставление молодой жене, пытается доказать, что супруга обязана супругу пассивным, абсолютным — до абсурда — повиновением. И чтобы утвердить ее в этой мысли, рассказывает ей «Историю о Грисилидис», прелестную, но бьющую совершенно мимо цели. В этой истории послушная жена, позволяющая мужу забрать у нее детей под пустым предлогом, противоестественна и выглядит лишь жалкой дурочкой. К счастью, Клитемнестра вела себя куда правильнее. Тот же автор далее приводит две истории, в точности описывающие французскую женщину н, вероятно, его жену:

«Слышал я от бальи города Турне, что был он в обществе нескольких давно женатых мужчин, и побились они об заклад. Те из них, чьи жены досчитают до четырех без остановок, возражений, насмешек или замечаний, ничего не будут должны. Но тот, чья половина не сможет досчитать до четырех без перерывов или добавления к этим простым словам ”раз, два, три, четыре“ каких-либо замечаний, насмешек или возражений, обязан накормить всю компанию ужином. Отправились сначала к первому, которого звали Робен, и жена его считалась весьма гордою. И сразу же супруг сказал ей:

— Мари, говорите вслед за мной то. что скажу я.

— Охотно, сударь.

— Мари, говорите: раз...

— Раз.

— И два...

— И два.

— И три...

И тут Мари слегка надменно произнесла:

— И семь, и двенадцать, и четырнадцать! Что такое? Вы что, смеетесь надо мной?

Так проиграл муж Мари.

Отправились теперь в дом Жана, который позвал Агнес, свою жену, и обратился к ней со следующими словами:

— Повторяйте за мной то, что я скажу: раз...

Агнес презрительно сказала:

— И два.

Таким образом и он проиграл.

Тассен говорил госпоже Тассине: ”Раз...“ А та в ответ восклицала: ”Что за новости!“, или: ”Я не ребенок, чтобы учить меня считать“, или ”Вот еще, побойтесь Бога — вы что, подались в музыканты?“ и тому подобное. И он проиграл. А все те, кто был женат на женщинах молодых, хорошо образованных и хорошо воспитанных, выиграли и были рады».

Вторая история не менее любопытна, поскольку также характеризует нравы того времени:

«В одной компании было три аббата и три мужа, и возник между ними спор: кто более послушен — женщины ли своим мужьям, или монахи своим аббатам. И много было сказано слов, приведено доводов и примеров с той и с другой стороны. Правдивы ли были примеры, — не ведаю. Но в итоге не пришли они к согласию и порешили, что требуются доказательства, и тайно поклялись между собой поступить так: каждый из аббатов велит каждому из своих монахов, не сообщая другим, оставить на ночь свою келью открытой и положить под изголовье розги в ожидании, что аббат явится бичевать его. А каждый из мужей велит но секрету своей жене, как будут ложиться, не ставя о том в известность никого из домашних слуг, и чтобы не знал вообще никто, кроме них двоих, поставить за дверью их комнаты метлу и оставить на всю ночь. И в восемь часов соберутся те аббаты и мужья и поклянутся, что провели свой опыт и что расскажут истинно и честно, без обмана, что затем последовало. И те, кому не повиновались, либо аббаты, либо мужья, должны будут оплатить шерстяную ткань на десять франков». Аббаты рассказали, поклявшись честью, что в полночь нашли в келье каждого из своих монахов розгу, положенную под изголовье, и что нм, таким образом, беспрекословно повиновались. Иначе получилось у мужей.

Первый рассказал, что, когда тайно велел своей половине перед тем, как лечь в постель, поставить за дверь метлу, жена спросила, зачем это надо. Когда он не пожелал говорить, она отказалась это делать. Тогда муж изобразил гнев, и его половина подчинилась. Когда унесли огонь, муж поднял жену и услышал or нее уверения, что она поставила метлу за дверь. Немного позже он пробудился и. увидев, что жена спит, тихо поднялся с постели, вышел за дверь и не нашел метлы. Он снова улегся и, разбудив жену спросил, находится ли метла за дверью.

— Да, — сказала жена.

— Я только что ходил туда, ее там нет...

— Доведись мне потерять свое лучшее платье, — сказала дама, — я бы и его не пожалела: ибо, как только вы уснули, я почувствовала, что мои волосы становятся дыбом, и принялась их заплетать и не могла глаз сомкнуть, поскольку в той комнате находилась метла; и я выбросила ее на улицу через окно.

Второй поведал, что, улегшись в кровать, он поднял жену. В крайне дурном расположении духа она поставила метлу за дверь, но тут же оделась и, поклявшись, что больше здесь не останется, отправилась спать к своей горничной.

“Моя жена, — сказал третий, — ответила мне, что она не дочь колдуна или волшебника и не умеет летать ночью на метле“. Таким образом выиграли аббаты».

Это доказывает, что женщины имеют не более общего с монахами, чем монахи — с разумом и что в XIV в., как и сегодня, жена слушалась лишь в тех случаях, когда этого требовали ее мнение, ее страсть или ее достоинство...

На рис. 1 — 6 представлены мужские и женские типы конца XIV — начала ХV вв.

^{Рис. 6}

Замок — укрепленное жилище феодала, характерная примета средневековья. Давать очерк жизни в замке до XII в. смысла не имеет, поскольку недостаточно документальных материалов. То немногое, что осталось от жилищ X и XI вв., подтверждает, что жизнь там шла почти так же, как в укрепленном лагере. В центре обнесенного рвом и валом с частоколом пространства располагалась единственная долговременная постройка — донжон, представлявший собой вначале деревянную, затем каменную круглую или четырехугольную башню, двух- или трехэтажную. Кроме того, что донжон являлся ключевым оборонительным сооружением, он использовался как жилье: на каждом этаже имелось по одному-два зала, плохо отапливаемых и слабо освещенных. Остальные строения напоминали хутор или деревню, где люди селились как умели. Все эти постройки: склады для инвентаря и фуража, конюшня с кузницей, зал для пиршеств и кухня, а также расположенные вдоль стен жилые пристройки для гарнизона, — в случае серьезной опасности просто уничтожались, а все обитателя «замка» укрывались в донжоне, где имелся шанс выдержать долгую осаду. Лишь в XII в. замок теряет характерные черты укрепленного лагеря, обрастает более надежными каменными стенами и превращается в постоянное жилище своих владельцев, которые уже привыкли к комфорту и постарались создать для себя все бытовые удобства. Это хорошо видно на примере замка Арк (рис. 1), донжон которого был возведен еще в XI в. А в XII в., хотя ключевым оборонительным сооружением остался тот же донжон, на месте старого вала с частоколом были построены каменные стены, а все деревянные постройки внутри замка были заменены добротными строениями из камня.

^{Рис. 1}

В конце XII в., после начала эпохи крестовых походов, дворяне заимствуют с Востока привычку к роскоши, следовательно, — к экзотическим тканям, предметам и мебели, что в корне должно было изменить внутреннюю обстановку замков. Клюнийская реформа¹⁶ середины XI в. и цистерцианское движение¹⁷ XI—XII вв. способствовали обогащению церкви. Прелаты отныне подавали пример изысканной роскоши, хотя полного представления об их жизни нельзя получить из письменных источников, несмотря на многочисленные в ту пору сетования на злоупотребления. Очевидно, сеньоры не могли согласиться, чтобы рядом с кичливым богатством аббатов и епископов их быт выглядел таким же грубым, как в Х и XI вв., когда достояние владельца замка состояло из доспехов, оружия и коня, оловянной посуды, нескольких драгоценностей, слитков драгоценных металлов, причем весь этот «капитал» рыцарь предпочитал всегда возить с собой.

Чтобы люди начали строить себе жилища, где со временем сосредоточатся необходимые для жизни вещи, припасы и где будут храниться и их богатства, необходим достаточно высокий уровень цивилизованности. Владельцу замка надо было быть уверенным не только в безопасности своего жилища, но и в надежности людей, его охраняющих. Человеку нужны были гарантии безопасности и извне: соседи должны были уважать его или бояться. У того, кто не поднялся до такого уровня, было не жилище, а логово.

^{Рис. 2}

Следует признать, что в «окультуривании» феодальных нравов немало потрудилась «слабая половина человечества». Отношение германцев к женщине было иным, чем у римлян, которые проводили большую часть жизни за пределами дома и относились к своим женам, преданным домашнему очагу, не иначе, как к созданиям, которые должны служить лишь для развлечения. Римские женщины не могли влиять на общественную жизнь. у германских племен, расселившихся на завоеванной ими территории Римской империи, женщина, каким бы низким, близким к рабству ни являлось ее положение, все же в известной степени участвовала в делах семьи и всего племени. Христианство способствовало быстрому развитию этих тенденций: эмансипация стала почти полной. Духовенство сумело воспользоваться подобной особенностью варваров-завоевателей и сделало все, чтобы возвысить женщину в их глазах; с ее помощью было приобретено влияние на умы этих дикарей. Чем больше спутница вождя франков отходила от своего первоначального положения прислуги, тем эффективнее было это воздействие. Развитие феодальной системы вполне могло дать женщине ярко выраженное главенство в повседневном существовании. Как бы деятелен ни был сеньор, ему приходилось в течение многих дней оставаться у домашнего очага. Вынужденное уединение неизбежно приводило к такой общности интересов обоих супругов, о которой римляне не могли и помыслить. В этой изолированной, замкнутой жизни, где велась борьба всех против всех, женщине отводилась важная роль.

Сеньор вечно был настороже, не доверяя даже небольшому числу людей из своего окружения. Если он отправлялся в дальний поход, ему ничего не оставалось, как поручить самые неотложные дела кому-то, кто в его отсутствие мог бы так же, как и он сам, властно и рассудительно распоряжаться. Это могла быть только жена, которая почти всегда действовала преданно и разумно. Нравственная сила Женщины укреплялась в уединении. Коль скоро она не испытывала потребности в физической активности в той же степени, что и мужчина, и была наделена более живым воображением, то в оседлой жизни ум ее был очень к месту. И не удивительно, что во времена, когда феодализм был еще силен, роль Женщины стала значительной, и она имела больше власти и влияния на по вседневную жизнь замка, чем его владелец. Будучи больше, чем муж, привязана к дому, женщина, безусловно, не могла не беспокоиться о украшении жилища. К этому взывал и дух соперничества. Уже в XII в. многие замки были роскошно обставлены, и владельцы могли похвалиться обоями, коврами, резными деревянными панелями, драгоценностями, богатством тем более значительным, что его собирали непрестанно.

^{Рис. 3}

Мода тогда еще не менялась так стремительно, как это происходит в наш век. Впрочем, тогда, как и сегодня, заменить устаревшую мебель было непросто. Надо было заказать столяру резьбу по дереву, для исполнения которой требовалось немало времени; заказать слесарю врезные замки для мебели; закупить ткани в городе, находившемся довольно далеко от замка. Чтобы обить мебель, требовались и галантерейщик, и гвоздарь, и изготовитель сеток, а также чесальщик шерсти, торговец холстом для подкладки и, наконец, обойщик.

Кроме всех этих хлопот и времени нужны были еще и деньги, в которых феодальные сеньоры, владельцы замков, особенно нуждались, т. к. крестьянская повинность обычно сводилась к расчету натуральными продуктами, либо в счет ее крестьяне служили в хозяйстве феодала. Например, повинность крестьян в Нормандии называлась по-разному: regarda, regardamenta, regardationes, roarda и respectus; это был натуральный оброк, состоящий из кур, каплунов, гусей, речной птицы, яиц, а также разных видов хлеба, мучных лепешек и караваев. Иногда этот натуральный сбор дополнялся денежным сбором [24. Р. 57]. До конца XV в. разновидностью барщины были и внутренние работы в замке. В Нормандии крестьян, занятых ими, называли bordiers. Их посылали на самые тяжелые работы: чистку прудов, стоков и рвов; уборку помещения в замке, двора, конюшни; а также на переноску тяжестей и в помощь каменщикам при строительстве [24. Р. 15, 20, 79, 83; прим. Р. 709].

Не менее хлопотной была сама доставка изготовленной на стороне мебели в замок сеньора. Эта обременительная повинность ложилась на плечи мелких вассалов либо жителей деревень и хуторов. К примеру, для такой перевозки требовалась телега, запряженная несколькими парами волов, а вассал или деревня в целом обязаны были выставить лишь одну лошадь, либо одну двухколесную повозку, либо одно вьючное животное. Из источников известно множество таких повинностей.

^{Рис. 4}

В картулярии Шез-Дьё записано: «...Реr servitiurn roncini ...Servicium ad sacum masculo equo (для подводной службы ...мешочная повинность со своим конем)...»; а ленная книга Сен-Флоселя говорит: «В мешочную и подводную повинности вилланов входила поставка лошадей, и в общем эти повинности назывались sommage» [24. Р. 78].

Трудности в получении кредита, сложность общения с поставщиками всех видов нередко приводили к решению, что разумнее сохранить прежнюю мебель: ее меняли или докупали к ней новые предметы только в особых случаях, для праздничных торжеств. Но поскольку уничтожать старую мебель было не принято, то в резиденциях феодалов со временем скапливалось ее так много, что часть приходилось убирать в подсобные помещения, на чердаки, где она истлевала под толстым слоем пыли.

Помещения в замке были просторными, и он мало походил на современные жилища. Нередко в коробке здания делались только большие залы и несколько тайных ходов. Такое несовершенство планировки частично устранялось тем, что залы разгораживали коврами, прикрепляя их к дверным и оконным рамам. Иногда драпировками создавали нечто вроде альковов; если использовали пологи, то в залах возникали клоте (clotêts)¹⁸ и эспервьеры (esperviers),¹⁹ или шатры. В рукописях XI и XII вв., на фресках, витражах и барельефах XII и XIII вв. часто встречаются сделанные из ковров временные перегородки в больших залах. Иногда в этом видят античную традицию. При необходимости все эти выгородки можно было убрать, например, во время больших приемов, празднеств или в летнее время года. Так было вплоть до эпохи Возрождения.

Другим типом жилища рыцарей были маноры (memoir)— небольшие укрепленные дома-усадьбы без донжона, мощных оборонительных стен и башен. Они, как правило, имели два зала. На первом этаже располагались зал с невысоким потолком, рядом — кухня и подвал; на втором этаже был другой зал и гардеробная рядом с ним.

В основном замковые помещения сохраняли типовую планировку которая в разных замках отличалась лишь площадью залов и количеством комнат. В зале для общего собрания находилась спальня, выделенная как отдельное помещение. Обстановку зала составляли скамья с низкими спинками, подлокотниками и подушками, легкие передвижные стулья, ковры или камышовые циновки, занавески на окнах и дверях, большой стол, прикрепленный к полу, дрессуары (dressoirs),²⁰ креденцы (crédences),²¹ складные стулья и кресло хозяина. Вечером зал освещался восковыми свечами в железных бра, вделанных в стены по обе стороны камина, а также канделябрами, стоящими на столе, и люстрами, состоящими из двух железных или дeревянныx перекладин. Это освещение усиливалось отблеском пламени, горящего в камине. В спальне с кроватью под балдахином и креслом было множество подушек, стояли сундуки, одновременно служившие скамьями. Стены обтягивали фламандскими шпалерами (рис. 5) либо расписными холстами, а на полу лежали «сарацинские» (ворсовые) ковры работы французских мастеров, парижских, в частности.

В гардеробной рядами стояли сундуки с бельем, летней и зимней одеждой, доспехами хозяина. Эта комната была довольно просторной, поскольку здесь работали мастера и мастерицы, шившие одежду. Некоторые ткани в то время можно было приобрести только на ярмарках, время от времени проводившихся в городах, поэтому приходилось заблаговременно на весь сезон закупать мех, сукно, шелковые ткани. К тому же большинство сеньоров брали на себя обеспечение своих домашних одеждой, и поэтому шилась она в замке. В гардеробной также хранили восточные пряности, стоившие тогда необычайно дорого.

Одинаковая планировка в большом и в маленьком замке объясняется тем, что в них должны были находиться один и те же службы, потому что феодальный строй делал каждого вассала короны маленьким государем. У каждого был свой двор, свои аудиенции, свои архивы, свой суд, свои воины, сенешаль, эконом, ловчий, конюх и т. д.

^{Рис. 5}

К концу XIII в. нравы стали более утонченными. Яркий пример этого — замок Куси (рис. 2).²² Донжон (рис. 3) перестает быть постоянным жилищем, хотя и остается самой высокой и мощной башней в системе укреплении. В замках вокруг центрального двора появились настоящие дома, среди которых выделяется дворец сеньора. Личные апартаменты начали отделять от помещений, предназначенных для аудиенций и залов, где размещались воины. Именно изменение феодальных нравов привело к модификации и частичной перестройке старинных замков XII и XIII вв. Сеньоры более не хотели жить вместе со своими слугами. Спальни отделили от апартаментов, где происходили приемы, при каждой спальне появилась гардеробная с отдельным входом. Нередко к ним примыкали кабинеты, или уединенные комнатки, как, например, в замках Куси, Пьерфон, Крей, Лош. В кабинетах стояла мебель из ценных пород дерева, стены были декорированы деревянными панелями. Как пишет Лебёф [62. Т. 9. Р. 272]: «В замке Маркуси в старину была мебель из дуба, из кедра и ароматического дерева, равно как длинные столы либо лари для выкармливания шелковичных червей, и даже мельницы и инструменты для производства шелка..» Прялки, ткацкие станки и пяльца также находились в кабинете, в то время как женские покои обособляли от комнат владельца замка, часто размещая их в отдельном жилом корпусе. Были и комнаты для гостей, которые чаще всего располагались близ наружных стен, к ним вели отдельные лестницы и входы.

Чтобы дать представление о жизни в замке XIV в., предлагаем отрывок из «Хроники графа дона Педро Ннньо»[26]:

«Жил близ Руана благородный рыцарь, прозывавшийся месье Рено де Три, адмирал Франции, и был он стар. И послал он гонца к капитану Педро Ниньо, дабы тот прибыл повидать его. Тогда выехал оный из Руана и приехал в Сирефонтен, где жительствовал адмирал. Тот принял его весьма любезно, пригласил отдохнуть и хорошо провести время после столь великих трудов на море. И действительно, отдыхал он там три дня. Адмирал же был рыцарь старый и недужный, израненный на службе, ведь прошла она в беспрерывных боях. Был он прежде рыцарь весьма грозный, но ныне уже негоден ни к придворной, ни к военной службе. Жил он уединенно в своем замке, где было много удобств и всевозможных вещей, необходимых для его персоны. И замок его был прост и крепок, но столь хорошо устроен и обставлен, словно стоял в самом Париже. Там жили его дворяне и слуги для всех служб, как подобает столь знатному сеньору В оном замке была весьма красиво украшенная часовня, где каждый день служили мессу Перед замком протекала река, вдоль которой росло немало деревьев и кустарников. С другой стороны замка был весьма богатый рыбой пруд со створами, что закрывались на замок, и в любой день в этом пруду можно было получить столько рыбы, чтоб насытить триста персон. И когда желали взять рыбу, спускали воду в питающем канале до такого уровня, чтобы она не могла поступать в пруд, и открывали канал, по которому вытекала вся вода из этого водоема. Тогда рыбу можно было легко выбирать, оставляя ненужное; затем канал снова наполнялся водой. И содержал старый рыцарь сорок или пятьдесят собак для охоты на дичь вместе со своими ловчими. Кроме собак было также до двадцати лошадей для верховой езды, среди них — боевые кони, скакуны и иноходцы. О мебели и припасах можно и не говорить. Замок окружали большие леса, где водились олеин, лани и кабаны. Владелец замка имел соколов neblis (сапсанов), которых французы называют gentils (благородные); соколы летали над рекой и как ловчие птицы были прекрасно выучены для охоты на цапель.

Женой старого рыцаря была прекраснейшая из дам, когда-либо живших во Франции, происходила она из стариннейшего рода Нормандии, была дочерью сеньора де Беланжа. И обладала она всеми достоинствами, надлежащими столь благородной даме: умом великим, и править домом умела лучше любой из дам своей страны, и богата была соответственно. Жила она в доме рядом с домом господина адмирала, и между домами находился подъемный мост. Окружала же оба дома одна стена. Мебель и обстановка в обоих домах были столь редкостны, что рассказ о них занял бы слишком много места. Держали в домах до десяти родовитых девиц, изрядно упитанных и одетых, не имевших никаких забот, кроме как о собственном теле и об угождении своей госпоже. Представьте, сколько же там было горничных.

Я перескажу вам распорядок и правила, которых придерживалась госпожа. Поднималась она утром одновременно со своими девицами, и шли они в ближайший лесок, каждая — с часословом и с четками, и усаживались в ряд и молились, раскрывая рты лишь для молитвы; затем собирали фиалки и другие цветы; вернувшись в замок, в часовне слушали короткую мессу По выходе же из часовня нм подносили серебряный таз, наполненный едой, — было много кур, и жаворонков, и других жареных птиц; и они их ели либо отказывались и оставляли по своему желанию, и подавали нм вино. Госпожа же редко ела по утрам, разве для того, чтобы доставить удовольствие тем, кто был с нею. Тотчас госпожа с девицами-фрейлинами садились верхом на иноходцев в самой добротной и красивейшей сбруе, какую только можно представить, а с ними — рыцари и дворяне, пребывавшие там, и все отправлялись на прогулку в поля, рассыпавшись, как четки по зелени. И слышалось там пение лэ, вирелэ, рондо, помпиент, баллад и песен всех видов, что известны труверам Франции, на разные и весьма созвучные голоса. Направлялся туда капитан Педро Ниньо со своими дворянами для участия во всех празднествах, и равным образом возвращались оттуда в замок в обеденный час; сходили все с коней и входили в пиршественный зал, где были расставлены столы. Старый рыцарь, который уже не мог ездить верхом, ждал и принимал их столь учтиво, что просто чудо, ибо был он рыцарь весьма учтивый, хоть и немощный телом. Когда адмирал, госпожа и Педро Ниньо садились за стол, дворецкий приглашал и остальных к столу и усаживал каждую девицу рядом с рыцарем или оруженосцем. Мясо было весьма разнообразное и в изобилии, с добрыми приправами; мясо же, и рыба, и фрукты различались в зависимости от дня недели. Во время обеда тот, кто умел говорить, мог, храня учтивость и скромность, толковать о сражениях и о любви, уверенный в том, что найдет уши, которые его услышат, и язык, который ответят ему и оставят его удовлетворенным. Были там и жонглеры, игравшие на славных струнных инструментах. Когда прочитывали ”Benedicite“ и снимали скатерти, прибывали менестрели, и госпожа танцевала с Педро Ниньо, и каждый из его рыцарей — с девицей, и длился этот танец около часа. После танца госпожа целовалась с капитаном, а рыцарь — с девицей, с которой танцевал. Потом подавали пряности и вино; после обеда все отправлялись спать. Капитан шел в свою комнату, что находилась в доме госпожи и называлась башенной (chambre touraine). Едва поднимались после сна, как все садились в седла, и пажи приносили соколов, заблаговременно же бывали выслежены цапли. Госпожа сажала благородного сокола себе на руку, пажи вспугивали цаплю, и дама выпускала сокола так ловко, что лучше и не бывает. И тут начиналась прекрасная охота и было великое веселье: плавали собаки, били барабаны, взлетали в воздух вабила, а девицы и дворяне столь радостно резвились на берегу реки, что и не описать. По окончании охоты госпожа сходила с коня, остальные спешивались и доставали из корзин цыплят, куропаток, холодное мясо и фрукты, и каждый ел, после расходились в разные стороны, — рассыпались, как четки по зелени, — и возвращались в замок, напевая веселые песенки. Вечером ужинали, и госпожа направлялась пешком в поле забавляться, и дотемна играли в мяч. При факелах возвращались в зал, потом приходили менестреля, и все танцевали до глубокой ночи. Тогда же приносили фрукты и вино, и, откланявшись, каждый уходил спать.

Таким образом проходили дни всякий раз, когда приезжал капитан либо другие гости. Всем этим управляла и распоряжалась госпожа: и своими землями, и прочим имуществом управляла она, ибо адмирал был богатым, имевшим земли и немалую ренту, но он ни во что не вмешивался, коль скоро его жена со всем справлялась. И, как принято у учтивых людей, Педро Ниньо столь полюбился госпоже за достоинства, которые она увидела в нем, что она, поговорив с ним о своих делах, пригласила его навестить ее отца, благородного рыцаря, что был известен как Беланж и жил в Нормандии».

^{Рис. 6}

Среди изложенного в этом отрывке, конечно, наиболее интересны сведения о владелице замка, апартаменты которой отделялись от других жилых корпусов подъемным мостом. Она в точности играет роль, как сказали бы теперь, хозяйки дома, которая осуществляет и всю власть в домене. Таким образом, в XIV в. роль женщины в феодальном замке была немалой. Не только отрывок из романа о доне Педро Ниньо освещает это: и Фруассар, и другие авторы XV в. неоднократно говорят о владелицах замков, управлявших делами сеньора. Легко понять, что под влиянием женщин замки сеньоров не только наполнялись необходимыми вещами, но и становились средоточием предметов роскоши, которой окружает себя любой, живущий богато и праздно. За одни век нравы феодалов в корне изменялись. Романы XIII в. содержат истории о женщинах, чье положение далеко от независимости, какой располагали дамы в XIV в. И прежде к ним относились с вниманием и почтением, но все-таки они были в подвластном положении. Нет такой хитрости, которую бы поэты не придумали для дам, желающих избавиться от абсолютной власти супруга: эти хитрости, разумеется, всегда полностью удавались. Когда читаешь об этом во многих романах, написанных в XIII и XIV вв., то становится ясно, что нравы той эпохи были весьма далеки от варварства. В этих литературных произведениях ощутим аромат изысканной учтивости; в каждой странице видны утонченность обычаев, любовь к роскоши и комфорту. Как мало это похоже на дикие нравы, грубость, фанфаронство и бесцеремонность, которые большинство современных авторов считают уместным приписывать дворянам и бюргерам той эпохи. Скорее есть основание упрекнуть общество XIII и XIV вв. в чрезмерной изысканности, доходившей до жеманства.

Карл V (1364 — 1380) предоставил королеве Жанне Бурбонской, своей жене, великолепную свиту. он окружил ее самыми благородными дамами Франции: «...родовитыми, учтивыми, достойными и изрядно воспитанными, ибо в противном случае они не заслуживали бы такого места. И одеты они были в подобающие наряды, — каждая по своему вкусу и в соответствии с торжественностью праздника... Украшены были залы и комнаты для приезжих богатой вышивкой, выполненной шелком и крупным золотым бисером по разным тканям; золотая и серебряная посуда и прочая благородная утварь были не менее чудесны...» Дом королевы был прекрасно устроен и мог быть примером безукоризненного управления, «ибо иначе не потерпел бы мудрейший король, без указа и распоряжения коего не начинали никакого нового дела. И, как подобает учтивому государю, к радости баронов, счастливых государевым присутствием, пировал с ними в зале мудрый король Карл. Равным образом нравилось ему видеть королеву в окружении принцесс и дам, ежели тому не препятствовали ее беременность либо иные неудобства. Прислуживали же ей дворяне, королем назначенные, разумные, верные, добрые и учтивые. Во время же сей трапезы, по старинному королевскому обычаю, во избежание лишних и пустых слов и мыслей, в конце стола сидел достойный человек, который неустанно читал о добродетельных деяниях кого-либо из уважаемых усопших. Так мудрый король управлял своей верной супругой, с коей пребывал в добром мире и любви и в непрерывных забавах, посылая ей занятные и красивые вещи, приносившие радость, как и другие дары, которые он получал, либо, полагая, что эта вещь понравится королеве, сам приобретал и покупал ее. И лица вокруг него всегда были веселыми, и слышны были учтивые, забавные и острые слова...» [18. Сh. ХХ]

К началу XIII в. нравов дворянства уже коснулась романтическая и деланная галантность, что будет особенно почитаться в XIV в. От почтительности и уважения к женщине переходили к проявлению слепой преданности; это подлинный культ, о размахе и чрезмерности которого дают представление романы той эпохи. В повседневной жизни это выражается в непомерной роскоши одежд, украшений, оружия и мебели; в расходах на все это сеньоры старались превзойти друг друга. Постепенно искренность в желании нравиться женщинам вырождается в тщеславие; страсть начинают ценить по роскоши, выставленной на турнирах, на праздниках, пирах и в жилище.

^{Рис. 7}

Мебель была не только ценна по обработке и материалам, по тканям, которыми ее обтягивали, она была необычайно разнообразна по форме. Дома просто заполнялись предметами, которые в том изысканном обществе считались необходимыми. Когда говорят о простоте нравов наших предков, то не следует искать эту черту в период от царствования святого Людовика (1226 — 1270) до Карла VI (1380 — 1422). Следует либо обратиться в глубь веков, либо не заходить далее конца XVI в., когда часть дворянства, проникнутая идеями Реформации, ввергнутая в гражданскую войну не имела ни досуга, чтобы предаваться роскоши, ни средств на ее приобретение. В конце XII в. большинство дворян побывало на Востоке, откуда они вынесли вкус к пышным одеяниям и драгоценной мебели. И по мере того, как ремесленники в царствование Людовика IX Святого делались все более искусны и их становилось все больше, замки заполнялись роскошными коврами, резной, инкрустированной, расписанной и позолоченной мебелью. Тяжелые сундуки, романские стулья и кровати уступили место более удобным и элегантным. Но этим не ограничились: теперь нужно было, чтобы комнаты лучше обогревались и надежнее запирались. Начали завешивать окна шторами, покрывать стены резными деревянными панелями и коврами. В XIII в. в просторных помещениях замка отгораживали дощатыми стенами или драпировками небольшие комнатки — клоте, где ставились кровати; «В комнате, хорошо проконопаченной, парчой и шелком прекрасно драпированной» [81. С. LXXXII].

^{Рис. 8}

Перед скамьями и креслами делали ступеньки, ставили скамеечки для ног, чтоб не касаться холодного каменного пола. На полу расстилали шерстяные ковры, меха или циновки (иногда — надушенные), разбрасывали цветы и ароматные ветки: «Она идет впереди, и он за нею; так миновали они башню и вступили в большой зал, устланный мелким тростником; и так это все благоухало, будто здесь расстелили все пряности мира» [37].

В замках постоянно увеличивалось количество скамей, кресел и стульев: одни — массивные, обильно украшенные, оснащенные балдахинами, стоящие на одном месте (рис. 6);²³ другие — переносные, отличавшиеся разнообразием размеров и форм. Сохранился и старинный обычай сидеть на полу, и, учитывая это, в комнатах было приготовлено много подушек, мехов, ковриков. В «Истории святого Людовика» Жуанвиля читаем: «Он (король) велел расстелить ковер, дабы усадить нас вокруг себя» [53].

Своеобразный вид апартаментам в замках ХIII-XIV вв. придавали перегородки — нечто вроде палаточного лагеря, по мере надобности устраиваемого в гигантских по размеру залах. Приехавшего гостя укладывали в комнате хозяев, куда ставилась кровать, завешанная так, что в большом помещении появлялся своеобразный маленький шатер. Поэтому в больших комнатах рядом с элегантной мебелью стоял сундук, в котором лежали сукно и шесты для подобных работ.

С предметами изысканной обстановки соседствовали обычные вещи, необходимые для домашнего обихода. Перекладины, на которые вешали белье или одежду, часто встречаются в тексте романов и хроник: «...Мантии беличьи и шубы серые, что на перекладины брошены...» [21. Т. 3. Р. 166] В «Романе о рыцаре Телеги», написанном в XII в., говорится [37. Р. 9]: «И когда прибыл туда рыцарь Телеги (Ланселот), поднялся он по ступеням в башню и нашел налево белую красивую комнату; и войдя в нее, обнаружил прекраснейшее в мире ложе, пребывавшее там. Закрыл он окна, которые открыли, дабы проветрить комнату; начал снимать с себя доспехи. Но тотчас вошли двое слуг, каковые его раздели. И увидел он плащ, висевший на перекладине, взял его и надел, и закутал голову, дабы его не узнали».

Изменение жизненного уклада привело к появлению новых типов мебели. С середины XIV до середины XV в. головные уборы знатных дам были замысловатыми, процесс надевания их требовал массу усилий и времени, поэтому было естественно иметь в гардеробной специальную утварь и мебель для этой цели. Таким предметом стали круглые столики с вращающимися на штыре деревянными или металлическими (иногда даже серебряными) подставками для зеркала, головного убора и других мелких предметов туалета (рис. 8). Название «барышня» (damoiselle) было дано этому предмету потому, что он имел две «руки» и венчался головкой, на которую вешали головной убор.

^{Рис. 9-10}

Роскошь в XIV в. стала настолько привычной, что для дворянина среднего достатка жениться было делом нелегким. И Эсташ Дешан (ок. 1346 — ок. 1407), шталмейстер королей Карла V и Карла VI, бальи Санлиса и владелец замка Фим, дает сатирический перечень расходов на свадьбу дворянина. Начинает он следующими словами [256]:

Так знай, что почтенным матронам нужны Роскошные троны, большие дворцы, А те, что лишь замуж собрались идти, Желанья свои слишком часто меняют, учти: Им надо, чтоб было хозяйство у них, Чтоб дом свой украсить не хуже других, А знаешь ли, что это значит, бедняк? Доходов твоих ведь не хватит никак!

Далее идет перечень требований дамы к жениху. Ей необходимо огромное количество предметов туалета: одежды из парчи и шелка, диадема и пояс из золота, шпильки из серебра и т. д. Потом она требует повозку, иноходца, чтобы «не посрамить честь своего господина»; впрочем, разве она не из хорошего дома? Может ли она вовсе не иметь выезда, который есть и у обычных горожанок? Но этим ее требования не исчерпываются, она желает постоянного внимания...

Я, вижу, мой милый, она говорит, Что если мужья ездят часто в Париж, Иль в Реймс, иль в Руан, иль в Труа, То женам они привозят всегда Перчатки, шубы и пояса, Кольца, аграфы, шелка и меха, Чаши и кубки из серебра, И огромные, роскошные головные уборы...

Невеста все же подчеркивает, что знает о своих обязанностях, но поскольку она настоящая дама, то для рукоделья ей нужны вещи изящные: расшитые каменьями кошельки, ножи, украшенные красивой резьбой, резные игольницы с эмалью. Дама напоминает будущему супругу, что когда она будет ждать ребенка, ей понадобится красивая занавешанная пологом кровать, убранная белым камлотом и парчой; а также:

Гребень получше мне нужен еще, Зеркало, чтоб я смотрелась в него, Из кости слоновой ты мне подари; С футляром, красивым снаружи, внутри И на цепочке из серебра...

В конце дама замечает, что ей нужен еще и часослов, с богатыми миниатюрами, в переплете из золотого сукна.

Далее идет перечисление необходимой домашней прислуги: прежде всего нужна камеристка, сопровождающая госпожу при выходах, и конюший, в обязанности которых входит идти сп^эеди и сзади от дамы и прокладывать ей дорогу в толпе; клирик и капеллан, чтобы служить по утрам мессу; горничная и повара. Но это еще не все...

^{Рис. 11-12}

Когда в результате счастливой совместной жизни хозяйство супругов разрастется, то даме непременно понадобятся дворецкий и эконом. А уж какое это будет хозяйство! В подвалах дома должен быть огромный запас зерна, появятся птичники, хлева и амбары, заполненные овсом и сеном, в конюшнях будут стоять крепкие рабочие лошади, кони для выезда и иноходцы! Такой благополучный дом, конечно же, будет посещать множество гостей, а поэтому залы и покои в нем должны быть достойными:

Чтоб гостей принимать в них заморских; А коль заночевать им захочется Ложа добрые были чтоб в комнатах, И пускай господам тем запомнятся Наши скатерти и полотенца.

Ну и, конечно, не обойтись без добротной мебели: красивых кресел, длинных скамей с подлокотниками, столов, козел для столов, экранов каминных и шкафов для посуды. Посуды должно быть великое множество: блюда серебряные; миски лучше тоже серебряные, но если уж жених хочет сэкономить, то можно оловянные и свинцовые надо; кружки по пиите, горшки, кувшины для умывания, солонки; всякую утварь кухонную — котлы и горшки, обязательно сковороды, крюки для котлов, жаровни, соусники, вертела и железные и деревянные, «особые крючки для горшков» (ухваты), потому что:

Можно обжечь руку, вытаскивая Мясо из горшка, если не подцепишь его крюком...

Как видно, кухня — предмет особого внимания будущей хозяйки, здесь она знает все до мелочей. Муженек должен побеспокоиться, чтобы на кухне были подставки в камни, шпиговальные иглы, ступка с пестиком, лук и чеснок, необходимы также сито волосяное и шумовка, чтобы ускорить готовку пюре, ложки большие и ложки маленькие и...

Нужен шпиг, чтобы противни смазывать.

Хозяйственная дама продолжает, что ей необходимы: печные лопаты, миски, кухонные ножи, дрова, уголь, соль, уксус, пряности разнообразные, доски для разделки мяса, сахарная пудра для добавления в ипокрас, белый сахар для пирожных, фрукты, консервы, драже, салфетки, полотенца и в конце:

Я еще не сказала тебе, Что нужны сундуки и ларцы, И они не должны быть пустыми.

Далее идет описание гардероба будущего мужа, потом — своего, дамского. По этому внушительному перечню различных одеяний можно сделать вывод, что туалеты современных дам не более причудливы и роскошны, чем те, что носили модницы XIV в.²⁴ Автор заканчивает свое любопытное сочинение следующим трехстишием:

Каких расходов требует брак, Я записал, чтоб тот прочел дурак, Кто вдруг жениться вздумал.

С XIV в. роскошь проникла и в бюргерскую среду, теперь жилища богатых торговцев по излишествам и изысканности не уступали обстановке в домах дворян. Жены горожан, как и жены сеньоров, по мнению романистов и поэтов, тратили деньги, не считаясь с состоянием дел мужа.

Подлинная роскошь разорительна. Ткани были очень дороги; их тогда еще не научились делать дешевыми, обеспечивая и приемлемый внешний вид. Резьба, обильно украшавшая мебель, превращала каждый предмет в ценное произведение искусства, но средневековую мебель характеризует не столько роскошь, сколько вкус и здравомыслие в выборе форм, смело выраженное назначение предмета, нескончаемое разнообразие форм и отделки, внушительный внешний вид, а также умелое использование материала в зависимости от его качества и свойств.

Поэтому дерево, медь, железо сохраняли естественные для каждого материала формы; композиция всегда была достаточно определенна, как бы ни был сложен орнамент. Деревянная мебель внешне всегда в чем-то близка примитивным плотницким изделиям; но в XV в. это маскировали изощренными украшениями. До того времени мебель простых форм покрывали тканями, в основном для богатых дворян. Такой вывод напрашивается, если перелистать описи и рассмотреть миниатюры в рукописях.

^{Рис. 13-14}

Завершая главу, предоставим читателям описания интерьеров замковых комнат XII, XIII, XIV и XV вв.

Архитектура середины XII в. (рис. 9) отличается простотой: ряд соединенных прогонов опирается на мощные столбы, на балки положены лаги, которые и служат опорой для перекрытия, выполненного из бруса. Камни круглый; его вытяжной колпак украшен росписью. Подобный камни сохранился в зале детской хоровой капеллы близ собора в Пюи-ан-Веле. Рядом с камином — статуя, изображающая покровителя хозяина комнаты; под ней прикреплен к стене железный подсвечник. Шторы крепятся на подвижных железных кронштейнах так, чтобы можно было днем закрывать окна В комнатах замков ХII и XIII вв. до сих пор встречаются вдоль окон железные скобы, куда вставлялись подвижные кронштейны. Кровать (рис. 10) покрывают два полога, которые держатся на железных штангах, прикрепленных к стене скобами, а к потолку — веревками. В ногах ночью зажигалась лампа. Мебель составляют скамеечки (escabeaux), складные и простые деревянные стулья, шкафы и скамьи (bancs), служащие также сундуками. Стены украшены простыми двух-трехцветными фресками, где доминируют желтый и коричнево-красный. Ткани побогаче украшены вышивкой либо аппликацией. Пол — из мелких поливных плиток.

В замках середины ХIII в. размер окон в комнатах значительно увеличился (рис. 11); оконные шторы прикреплены к штангам веревками, которые используются для перемещения их полотнищ; окна — со ставнями; потолок имитирует балочное перекрытие, он выполнен тщательно и элегантно, декорирован резьбой и украшениями. Обычные скамьи покрыты подушками и задвинуты в оконные проемы. Камни просторнее, вытяжной колпак украшает скульптура. Кровать (рис. 12) — за невысокой перегородкой, напоминающей стационарную ширму; над кроватью — балдахин, подвешенный к потолку, с пологами с трех сторон, передний днем обычно поднимают и подвязывают. Сбоку от кровати — массивное кресло (chaire), почетное место с двумя ступенями, покрытыми подушками. Стены обтянуты коврами, которые перед дверными проемами прорезаны. Всю мебель составляют: скамья со спинками либо скамьи-сундуки, маленькие скамеечки и складные стулья; шкаф, стоящий между окон, украшенный железными оковками, резьбой и росписью; на полу и сиденьях — подушки и ковры.

В комнатах замков начала ХIV в. можно было увидеть значительно больше мебели, и она стала гораздо роскошнее и удобнее, чем в предыдущие периоды. В углу у окна, на расстоянии от стен обычно стояла кровать (рис. 13), покрытая широкими пологами. На рисунке скамья со спинкой придвинута к кровати так, что спинка заменяет ширму. Обстановку также стал дополнять роскошный шкаф — дрессуар, с парадной дорогой посудой (ряс. 7). Вытяжной колпак камина (ряс. 14) украшен большим гербовым щитом с двумя щитодержателями. Балки и брусья на потолке покрыты искусной резьбой.

Стены комнаты начала XV в. (ряс. 15) облицованы деревянными резными панелями, даже постель помещена в клоте (ряс. 16), покрытом искусной резьбой. Окна широкие, и потолочные балки расположены так, что образуют ряд кессонов. Пол покрыт коврами. Мебель становится все более изящной.

В замке Пьерфон сохранялись остатки гардеробных XV в. с деревянными панелями и отделкой из плитки. В таких комнатах обычно был стул с отверстием, или стульчак (siege d’aisance), что не мешало принимать близких друзей в этой гардеробной, пристроенной к спальне. В гардеробных замка Пьерфон были камины и встроенные в стены стульчаки, с выходящими наружу сливными отверстиями. По периметру комнаты (ряс. 17) — шкафы и сундуки для одежды, оружия, украшений, тканей. В центре — низкий помост, за которым работают портные, швеи и т. д.

Главный — большой зал замка никогда не казался слишком просторным, хотя на планах замков, возведенных после XII в., видно, что залам отводилось больше места, чем другим комнатам. Это объясняется тем, что жизнь владельца замка и его воинов, если они не были в походе или на охоте, проходила в главном зале. Там сеньор творил суд, собирал своих вассалов, устраивал праздники и пиры. На рис. 4 изображен главный зал донжона замка Куси.

^{Рис. 15-16}

Грандиозность дворцовых залов и залов в замках не удивляет, если помнить, сколько там должно было поместиться людей. Вильгельм I Завоеватель (1066—1087) по возвращении в Англию созывает весь двор [21. Т. 1. Р.39]:

Как в Англию воротился король, Устроил в Вестминстере пир он большой; В зале, что лишь недавно был построен, Богатый, роскошный был праздник устроен. Много там было графов, герцогов знатных гостей; И тысяча и триста привратников у дверей, Каждому мех был беличий дан И доброе платье из дальних стран. И чем знатней был норманнский барон, Тем с большею свитой являлся он. Пускали привратники в ход жезлы Епископам путь расчищали они, Чтобы слуга не лез вперед, Покуда привратник не позовет.

Английский король Вильгельм Рыжий (1087—1100) велел построить зал рядом с Вестминстерским аббатством, где часто жили норманнские короли; этот зал был одним из роскошнейших в мире, как свидетельствует хроника [47. Р. 65]: «Когда был он (зал) готов, пришел (Вильгельм) и столь жестоко хулил (зал), что люди спросили, за что он порицает сделанную работу, не находит ли помещение чересчур большим. ”Клянусь Богом! — отвечал король. — Он (зал) ни на что негоден: он слишком велик для комнаты и слишком мал для зала“...»

Вильгельм задумал устроить пир в новом зале, но помещение еще не было подведено под крышу. «И слушайте, что он сказал: велел собрать в Лондоне все шелка и покрыть ими зал; и пока длилось празднество, зал находился под шелковыми тканями».

В XIII в. еще случалось, что для многолюдных собраний с трудом подыскивали помещение; именно тогда и начали при строительстве замков и резиденций сеньоров предусматривать огромные залы. Когда Людовик IX незадолго до восстания графа де ла Марша прибыл в Пуатье, он созвал большое собрание дворян в Сомюре. Жуанвиль [54. Par. I], очевидец этого, оставил подробное описание многочисленного общества, собравшегося там. Празднество проводилось в залах крытого рынка Сомюра; «...и говорили о нем, что великий король Генрих Английский (1154 — 1189) построил его для больших празднеств. И был рынок построен на манер монастыря белых монахов; но я полагаю, что не был он для них слишком велик». Король и королева-мать Бланка Кастильская поместились на одной из галерей вместе с двадцатью епископами и архиепископами, окруженные большим числом рыцарей и оруженосцев. В противоположной галерее находились кухни, хлебохранилища, склады бутылок и кладовые. Два других крыла и внутренний двор были заполнены сотрапезниками; «и говорят, что было там добрых три тысячи рыцарей».

Фруассар подробно описывает пир [34. L. 3. Ch. XLI], который в 1386 г. дал герцог Джон Ланкастерский (1351 — 1399) в честь короля Португалия Жоана I (1357 — 1433): «И были во дворце герцога все палаты и залы украшены гербами и шпалерами и герцогским шитьем, столь богато и столь обильно, словно бы в Лондоне». Столы были расставлены следующим образом: высокий стол, за которым сидел король Португалии, четыре епископа и архиепископа, герцог Ланкастерский, «...один прислужник подле короля и один подле герцога — это были соответственно граф де Новарр и граф Ангусский, португальцы». Два стола, вероятно, расположенные П-образно, для великих магистров орденов, знатных баронов, сановников, аббатов и послов. Остальные — по отдельности — столы предназначались «...для рыцарей и оруженосцев португальских, ибо ни один англичанин не сидел в тот день за столом в зале, где про исходила трапеза; служили же за столом лишь рыцари и оруженосцы английские, а мессир Джон Холленд сидел за королевским столом; и подавали в тот день вино: королю Португалия — Галоп Ферранд Персек, португалец, а герцогу Ланкастерскому — Тьерри де Сумен из Эно. Трапеза была обильна и прекрасна, и было там все необходимое в избытке; и великое множество менестрелей показывало свое искусство. И дал нм герцог сто ноблей и герольдам тоже, когда во все горло они стали взывать к его щедрости...» После трапезы: «Вы увидели бы слуг, спешащих снять сукна и унести их, и не прекращали они это всю ночь; и в воскресенье все было увезено...»

^{Рис. 17}

Во время пиров место государя обычно находилось под балдахином (рис. 6), а его стол ставился выше, чем другие. Сотрапезники, как правило, сидели только с одной стороны стола, довольно узкого, чтобы удобнее было обслуживать сидящих. Но в XV в. имелись уже двойные столы, очень широкие, — на них даже можно было разыгрывать сценки. Церемониал праздничных трапез целиком описай Оливье де ла Маршем (ок. 1426 — 1502) в «Журнале дома герцога Карла Бургундского» [60. Р. 579]. Когда сидящих за столом возглавлял сюзерен, прислуживали дворяне, часто — конные. В перерывах между блюдами разыгрывались представления на сюжеты басен (fables) — диалоги в стихах либо пантомимы; их называли интермедиями (entremets). Все присутствовавшие, кроме сюзеренов, сидели на скамьях (или bancs, откуда происходит французское слово «banquet» —пиршество), покрытых коврами и подушками, на полу лежали листья и цветы. Мягкими скатертями, т. е. сложенными вдвое, накрывали стол. Основное освещение составляли свечи, которые держали в руках слуги. В пиршественном зале специально выставляли напоказ дрессуары, заполненные посудой из чистого и позолоченного серебра, стеклянной посудой и изделиями, покрытыми эмалями. Для каждого вида посуды был свой отдельный шкаф. По старинному обычаю на столах лежали цветы, и пирующие надевали венки из цветов и увенчивали ими чаши, из которых пили. О начале трапезы возвещали, протрубив в рог; это называлось «позвать воду» (corner l’еаu): перед трапезой слуги вносили кувшины с водой и специальные тазики для мытья рук (рис. 18 и 19). После еды скатерти снимали; начинались игры, и в это время подавали пряности, которые не входили в трапезу, а воспринимались подобно современному кофе. Фрукты после мяса стали подавать пирующим только в XVI в.; прежде их нередко приносили в начале трапезы. Легран д’Осси в «Истории частной жизни французов» [65] описал это, приводя массу подробностей, которые здесь не имеет смысла воспроизводить.

^{Рис. 18}

На рис. 20 изображен большой пир принца второй половины XIV в. В центре под балдахином — кресло сюзерена, более высокое, чем у других. оно стоит у особого стола, за которым восседают члены семьи хозяина и люди, которым он оказывает эту честь. Позади стола — дрессуары, где выставлена лучшая посуда; вина в сосудах также расставлены вне стола — на креденцах. Конные дворяне привозят блюда, которые сначала один из дворян, преклонив колено, показывает пирующим, а затем передает их стольнику (eсuуеr trancbant), прислуживающему сеньору. Перед столом принца разыгрывают интермедию.

На переднем плане в центре зала установлены два больших буфета (buffets),²⁵ на которые ставятся принесенные из кухни блюда — здесь разрезают мясо, расставляют тарелки и приборы. Слуги, взяв нарезанные кушанья с буфетов, подают пирующим; те выбирают и кладут себе на серебряные и оловянные тарелки. Подачей блюд распоряжается дворецкий.

^{Рис. 19}

Столы для гостей расставлены вдоль длинных стен зала, пирующие сидят за ними в один ряд, лицом в зал. Позади — слуги с факелами в руках и виночерпии, подающие питье; вдоль стен — креденцы, на которых стоят чаши с напитками. Помимо факелов, которые держат слуги, зал освещают свисающие с потолка люстры; иногда факелы в специальных подставках стояли непосредственно на столах.

^{Рис. 20}

Подобные большие пиры играли роль демонстрации мощи и богатства государей, поэтому на них предусматривались специальные места для зрителей: для них приспосабливали галерею второго этажа, снабженную отдельным входом. Трапезы такого рода состояли из большого числа перемен, между которыми разыгрывались интермедии, и, должно быть, поэтому пребывание за столом было очень продолжительным и утомляло. Подобные угощения стоили баснословно дорого, но приходились по вкусу дворянам XIV—XVI вв. Историки того времени описывают их скрупулезно, с обилием подробностей, которых не найти, когда речь идет даже о чем-нибудь более важном.

С XIII по XVI вв. роскошь была в расцвете и у дворян, и у зажиточных горожан. Представляется, что политические бедствия XIV-XV вв. сказались на том, что в городских жилищах мебели прибавилось, и она стала несравненно лучше, да и дороже по стоимости. Сказалось ослабление дворянства, с которым зажиточные горожане начали соперничать в богатстве и пышности жилищ и одежды. Войны не разоряли горожан, как это происходило с рыцарями.²⁶ Они свободно покупали, брали в залог землю, и хотя жаловались на жизнь, но постоянно приобретали новые привилегии, навязывая сеньорам, которые нуждались в деньгах, кабальные условия договоров. При этом разбогатевшие простолюдины еще и насмехались над дворянством, видя, как оно нищает.

Бравые торговцы, лихо обиравшие сеньоров, не имели возможности выставить приобретенное богатство напоказ и находили удовлетворение в том, что владели добротными домами с надежными запорами, прекрасно обставленными, набитыми красивой посудой, роскошной одеждой. Разумеется, не одни барон в XIV в. был бы счастлив стать обладателем мебели, столового серебра, запасов полотна, сукна, тканей, которыми владел толстый бюргер из соседнего города. Все письменные памятники, сохранившиеся с того времени и содержащие подробности частной жизни зажиточного городского сословия, пронизаны любовью к домашнему очагу, свидетельствуют об уюте, упорядоченной жизни, достатке и об эгоистической роскоши, которую принято называть комфортом. На рис. 1 представлен фасад дома в Витто, принадлежащего зажиточному горожанину (вторая половина XIII в.) На рис. 2 — лавка.

Как свидетельство той эпохи, сохранилась весьма интересная книга, из которой читатель получит полное представление об обычаях богатых горожан в XIV в. во Франции — это «Парижский хозяин» [71], наставление, с которым парижанин обращается к своей жене. Автор входит во все детали частной жизни. Он дает понять, что при Карле V и Карле VI роскошь распространилась повсюду и что тогда, — может быть, в большей степени, чем сейчас — жизнь обременяли нескончаемые заботы, которые порождает привычка к достатку, и мелочи, свойственные обществу с утонченными вкусами. Попытаемся вкратце изложить страницы этого трактата, которые относятся к нашей теме.

Автор рекомендует жене заботиться о своем муже, чтобы он не покинул ее. По его мнению, мужчины должны заниматься делом; забота же о доме — занятие женщины. Муж не побоится ни холода, ни дождя, ни града, если знает, что вернется в уютный дом, «где его разуют у жаркого очага, омоют ноги, подадут новые штаны и башмаки, хорошо накормят, хорошо напоят, хорошо обслужат, обойдутся с ним по-хозяйски, уложат на чистое белье, наденут чистый колпак, хорошо укроют добрыми мехами...» Автор рассуждает: «Три вещи гонят хорошего человека из жилища: закрытый дом, дымный камни и ехидная жена... Следите, чтобы зимой (в камине) был хороший огонь без дыма; уложите мужа меж ваших грудей, хорошо укройте, и вы его обворожите. Летом же старайтесь, чтобы ни в вашей комнате, ни в вашей постели не было блох, от коих можно избавиться шестью способами...»

Далее он советует жене спасаться от комаров, используя кисейные занавески, а от мух — обращаясь к некоторым мерам, которые применяются и в наши дни. Автор говорит и о комнатах, окна которых должны быть хорошо закрыты «клеенкой (провощенным холстом) либо иным холстом, либо пергаментом, либо чем еще». Судя по этой фразе, можно подумать, что в XIV в. оконные рамы в городе закрывались только клеенкой, пергаментом либо промасленной бумагой; однако к тому времени уже известны оконные стекла; это видно по самим постройкам XIV и XV вв., а также по миниатюрам из рукописей. Клеенка, пергамент и т. п. скорее всего натягивались на ставни, которые иногда днем оставляли открытыми. Такая предосторожность для защиты от холода, солнца и мух понятна, потому что тогда оконные стекла были не более чем boudines — стеклянными кружочками, соединенными свинцовой сеткой. Через них свободно мог проникать воздух, а солнечные лучи, пройдя сквозь такие линзы, могли стать невыносимы, если жару не умерить, обтянув рамы холстом или пергаментом.

Городские богатеи не располагали, как владельцы замков, барщинными крестьянами, которых можно было бы заставить выполнять роль прислуги, и нм приходилось использовать наемных слуг. В XIII в. жилища горожан были невелики: в доме на каждом этаже две-три скромно обставленные комнаты, что ограничивало количество прислуги. Слуга бюргера одновременно был поваром, конюхом, кучером, мажордомом, швейцаром и чернорабочим. Однако каждый бюргер являлся либо ремесленником, имевшим одного или несколько подмастерьев, либо купцом, имевшим несколько приказчиков; на этих младших членов цеховой организации и перекладывалась часть работы по дому мастера. Постепенно растущая привычка к роскоши потребовала увеличения домашней прислуги. Сеньоры, живущие на своих землях, относительно легко решали эту проблему, поручая в качестве барщины новые тяжелые работы по замку своим крестьянам; но горожане не могли иметь много постоянных слуг, и нм — по мере надобности — приходилось временно нанимать людей со стороны.

Автор «Парижского хозяина» [71. V. 2. Р. 53] пишет: «Слуги бывают трех видов. Одних нанимают как подручных на несколько часов, когда возникает острая необходимость: это — носильщики с подушкой,²⁷ носильщики с тачкой, носильщики, которые перетаскивают тюки и прочие грузы подобного вида. Иногда работников нанимают на день-два, на неделю или на целый сезон в каких-то сложных случаях или для выполнения тяжелой работы: это ткачи по шелку косцы, работники для обмолота зерна, сборщики винограда, сапожники, сукновалы, бочары и т. п. Слуг второго вида берут на время для определенных услуг: это портные, скорняки, пекари, мясники, обувщики и прочие, кто работает сдельно, получая плату за то, что ими произведено. Третьих же нанимают в качестве домашних слуг, чтобы работали в течение года и жили в доме. И из всех перечисленных нет никого, кто любил бы свою работу и хозяев...»

Далее автор «Парижского хозяина» дает характеристику каждого из видов слуг и говорит, что первые из названных (временные наемные работники, грузчики и т. д.) «обыкновенно неприятны», грубы, наглы, готовы к брани, когда речь заходит об оплате; нм следует платить аванс; что до слуг второго вида — то с ними необходимо рассчитываться чаще и полностью, чтобы избежать всяческих перебранок. Наиболее подробно автор наставлений говорит о наемной домашней прислуге; он требует, чтобы жена знала не только «из какой страны и из какого народа они (слуги) происходят», но и все о их прежней жизни, как зарекомендовали себя и почему оставили прежних хозяев. Автор подразумевает, что у наемных слуг должно быть на руках рекомендательное письмо, содержащее сведения о месте рождения, родителях, поручителях и прежней службе.

Раздел этот заканчивается следующими словами: «И невзирая на все, не забудьте реченого философом по имени Бертран Старый: ежели вы берете горничную или служанку гордую и кичливую, знайте, что, уходя, она вам надерзит, если сможет; но пусть она вовсе не такова, но льстива и сладкоречива, — не доверяйте ей ни в чем, ибо она за глаза обманет вас. Но ежели она краснеет, молчит и стыдится, когда вы ее попрекаете, то отнеситесь к ней как к родной дочери».

^{Рис. 1}

В доме автора «Парижского хозяина» есть управляющий Жан-казначей и домоправительница Агнесса-бегинка; это свидетельствует о множестве работающих там слуг. «Примите к сведению, — наставляет он жену, — и скажите Агнессе-бегинке, чтобы она соизволила взяться за то, что вы сердечно желаете видеть сделанным в ближайшее время, и, во-вторых, пусть она прикажет горничным, чтобы рано утром подметали у каждого входа в дом, т. е. — в зал и другие места, куда входят люди, останавливаются для разговора, и чтобы содержалось все в чистоте, и ступени у скамеек также; обивка, подушки, ковры на скамьях чтобы были выбиты, чтобы в них не было пыли; и далее — чтобы и прочие комнаты, где не бывают посетители, тоже убирали и содержали в чистоте, — и так изо дня в день, как подобает в доме при нашем положении. Далее: особо, и тщательно, и настоятельно велите Агнессе позаботиться о ваших домашних животных, то есть собачках и птичках; и бегинке и вам следует печься и о прочих домашних птицах, ибо они говорить не могут, стало быть, вы должны заботиться и думать о них, ежели держите таковых». Затем следуют пространные рекомендации, как заботиться о скоте и птице в деревне, в загородной усадьбе, — о баранах, быках, курах, гусях, лошадях, в каком состоянии и как надо содержать их и приплод. Важно, чтобы хозяйка вникала во все детали, требовала рассказывать ей обо всем, — от этого слуги будут старательней работать. Автор считает нужным перечислить способы истребления волков, крыс; дать советы, как заботиться о сохранении меха, сукна, как выводить пятна на тканях, хранить вина.

Еще — о еде для слуг, которая должна быть обильной, но непродолжительной, ибо «говорят простые люди»: «Ежели слуга проповедует за столом и лошадь пасется на речном броде, пора прогнать их оттуда, с них довольно». О том, как запирать на ночь дом и гасить огни: «И уведомьте прежде всего, дабы каждый (нз слуг) имел при своей постели подсвечник на широком блюде, в который свеча ставится, и объясните нм толково, чтобы, ложась в постель, гасили свечу, дунув, либо рукой, а отнюдь не рубахой».²⁸ Автор советует хозяйке горничных от пятнадцати до двадцати лет («ибо в этом возрасте они глупы и почти не имеют опыта») укладывать их неподалеку от себя, в гардеробной либо в комнате, где нет ни слуховых, ни низко расположенных окон. Это поучение заканчивается словами: «Ежели же случилось так, что одни из ваших слуг заболел, отложите прочие заботы, пекитесь сами о нем с любовью и милосердием, и навещайте его, и озаботьтесь выдать ему жалование вперед».

^{Рис. 2}

Этих цитат вполне достаточно, чтобы убедиться: в конце XIV в. домашняя жизнь богатого бюргерства почти не отличалась от дворянской. Но главы этой любопытной книги, посвященные столу, удивляют роскошью и утонченностью, которые проникли в обычаи бюргерства, если говорить обо всем, относящемся к приему гостей и к повседневной жизни. В домах, где жили представители высшего бюргерства и судейские, не было залов, настолько просторных, что в них можно было бы разместить много гостей. Потому для некоторых семейных праздников, — например, свадеб, — приходилось снимать меблированный дворцовый зал у кого-нибудь из сеньоров. О таком обычае рассказывается в «Парижском хозяине»: «...снятый... дворец Бове²⁹ обошелся Жану из Шена в четыре франка; столы, помосты, скамьи и прочее — в пять франков. Венки³⁰ же ему обошлись в пятнадцать франков...»

Численность наемного обслуживающего персонала в таких случаях была значительна. По мнению автора этой книги: «Нужно, во-первых, найти клерка либо слугу, который возьмет на себя покупку зеленой травы, фиалок, венков, молока, сыров, яиц, дров, угля, соли, чанов и ушатов как для залов, так и для кладовых, кислого вина, уксуса, щавеля, шалфея, петрушки, свежего чеснока, двух метел, сковороды и прочей подобной мелочи; во-вторых, повара и его слуг, каковые будут наняты за два франка, без прочих издержек, но повар оплатит слуг и переноску по принципу: чем больше мисок, тем больше плата; в-третьих, два разносчика хлеба, одни из коих будет надевать венки на хлеб, делать хлебные солонки³¹ и траншуары,³² и будут они разносить по столам хлеб и соль, и траншуары, а в конце пройдут по залу с двумя-тремя цедилками,³³ куда будут бросать крупные объедки, такие как ломтики хлеба в бульоне (souppes), резаный и крошеный хлеб, мясо и прочее, и с двумя ведрами, чтобы сливать похлебку, соусы и прочие жидкости; в-четвертых, требуется одни или два водоноса; в-пятых, высокие и сильные стражники, дабы охранять входы; в-шестых, два кухмейстера, одни из коих будет отвечать за кухню, кондитерскую и столовое белье на шесть столов; здесь требуется два больших медных котелка на двадцать мисок, два котла, четыре цедилки, ступка и пест, шесть грубых скатертей на кухню, три больших глиняных кувшина для вина, большой глиняный горшок для супа, четыре миски и четыре деревянных ложки, железная сковорода, четыре больших сковороды с черенками, два тагана и одна железная ложка. он же купит и оловянную посуду: десять дюжий мисок, шесть дюжий малых блюдец, две с половиной дюжины больших блюд, восемь кружек по кварте, две дюжины кружек по пиите, два горшка для милостыни.³⁴

^{Рис. 3}

Второй кухмейстер либо его помощник вместе с поваром пойдет к мяснику к торговцу птицей, бакалейщику и т. д., где будут торговаться, выбирать и заказывать доставку, и оплачивать носильщиков; и будет у них запирающийся на ключ ларь под пряности, и прочее, и все они разложат с толком и чувством меры. После трапезы они либо их помощники возвратятся и тщательно соберут остатки в корзины и корзиночки, в закрывающийся ларь, чтобы ничего не пропало. В-седьмых, двое слуг, которым надлежит быть при буфете в зале, выдавая и принимая ложки, выдавая чаши и наливая вино, какое захочет сидящий за столом, и принимая посуду; в-восьмых, еще два виночерпия, которые в кладовой будут выдавать вино, чтоб относили его на буфет, на столы и прочее; и при них — слуга, который будет разносить вино; в-девятых, двое почтеннейших и сведущих человека, которые будут повсюду сопровождать жениха и пойдут вместе с ним к столу; в-десятых, два дворецких, чтоб распоряжались подачей блюд гостям, и на каждый стол — распорядитель, который поможет рассаживать гостей, и двое слуг, чтобы приносить блюда и уносить посуду, собирать объедки в корзины, а соусы и похлебки сливать в деревянные ведра и в ушаты. После трапезы — вернутся и на сервировочном столике привезут приборы кухмейстерам либо тем, кому будет поручено их сохранить, и не унесут ничего прочь. Дворецкий должен поставить на большой стол: солонки, чаши — четыре дюжины; кубки позолоченные — четыре; кувшины для умывания — шесть; ложки серебряные — четыре дюжины; кружки серебряные (объемом по кварте) — четыре; горшки для милостыни — два; коробки для сладостей — две. Веночница (chappelière), что будет раздавать венки в ”день смотрин“ (jour du regard)³⁵ и в день свадьбы. Женщины должны запастись коврами и распорядиться, чтобы их развесили, особо украсив комнату и ложе, которое будет благословлять священник. Женщина для плетения лаванды (lavendière).³⁶ И важно, чтобы ложе покрыли сукном, предпочтителен беличий мех; но покрывать следует не саржей, не вышитой тканью, не стеганым одеялом из сендаля». Этот любопытный отрывок, подробнейше разобранный Жеромом Пишоном в введении к «Парижскому хозяину» [71. P. XL], дает полное представление о том, как роскошен был в конце XIV в. стол у людей среднего класса в дни семейных торжеств, когда собиралось столько гостей, что приходилось снимать зал с мебелью, слугами, посудой и т. п. В повседневной жизни, как свидетельствует автор «Парижского хозяина», богатые горожане тоже привыкли к комфорту и роскоши.

Крещение государей в средние века сопровождалось пышной церемонией и празднеством. До XV в. крестили, погружая в купель, не ограничиваясь, как теперь, обливанием или окроплением водой. В период раннего христианства люди могли креститься в любом возрасте. Иногда крестили сразу большое число людей, — из них многих увлекал пример других. Баптистерии в то время были довольно просторными залами, квадратными, а чаще круглыми или с закруглением, в центре которого выкапывали широкий бассейн. Во Франции еще сохранились такие примитивные баптистерии — в Пуатье (церковь Сен-Жан), в Экс-ан-Прованс; недавно после сноса домов, окружавших Марсельский собор, обнаружили старинный круглый баптистерий с бассейном, в центре украшенный мозаикой. Фродоар (894 — 966) так рассказывает о крещении Хлодвига (481 — 511) в Реймсе [33]: «Тем временем подготовили путь от дворца короля до баптистерия: развесили покрывала, драгоценные ковры; обтянули тканью дома по обе стороны улицы; украсили церковь, наполнили баптистерии разными благовониями... Из дворца двинулся кортеж: процессию открывало духовенство со святыми Евангелиями, крестами и хоругвями, распевались гимны и духовные песнопения; далее следовал епископ (святой Реми), который вел под руку короля; завершали шествие королева и народ». Священник со святым миром не смог пробиться сквозь толпу и добраться до купели, и мирницу принес белый голубь. «Святой епископ взял чудотворную ампулу (мирницу), окропил миром крестильную воду, и Хлодвиг настоятельно потребовал, чтобы его крестили. Его трижды окунули в купель». Церемония повторялась в точности, без отклонений в течение многих веков.

^{Рис. 1}

Григорий Турский (540 — 594) рассказывает о крещении Хлодвига почти теми же словами. Тогда был обычай крестить новообращенных в канун Пасхи; они одевались в белое и не снимали этих одежд до первого воскресенья после Пасхи, которое поэтому и называлось «Dommica in albis» (воскресенье в белых одеждах) или «ab albis depositis» (снятие белых одежд). Обряд крещения состоял в погружении в купель; вынимал ребенка (или новообращенного) из купели крестный отец, принимая его. таким образом, в число своих сыновей во Христе.

В те времена баптистерии часто находились за городом, поскольку креститься люди шли толпами. Григорий Турский рассказывает [92. С. 123], что епископ Авит окрестил близ города Клермона большое число евреев. Их синагогу разрушил взбунтовавшийся народ, и пятьсот евреев попросило о крещении: «И епископ, обрадованный этим известием, совершив богослужение в святую ночь Пятидесятницы, отправился в баптистерий, расположенный за городскими стенами; там вся толпа иудеев, пав перед ним нищ молила окрестить их. А он. плача от радости, омыл их всех святой водой и, совершив помазание, приобщил их к лону матери церкви. Горели свечи, мерцали лампады, весь город белел от паствы, облаченной в белоснежные одежды».

Когда обращали в христианскую веру женщин из числа неверных, то после того, как они приняли крещение, их часто выдавали замуж. В романе XII в. «О рыцарстве Ожье Датчанина» [76] рассказывается о подобной церемонии, проведенной по приказу Карла Великого.

^{Рис. 2}

Рис. 1, сделанный по резьбе из слоновой кости из коллекции автора, изображает церемонию крещения XI в.: священник освящает воду в купели, своеобразная форма которой хорошо видна.

На рис. 2 — каменная купель XI в. из церкви св. Петра в Мондидье. На рис. 3 — купель с крышкой XIII в. из церкви в Вере, Пикардия.

Для церемонии крещения в XIV в. требовались не только вода и миро, но и соль [81]. Именно в эту эпоху церемониал крещения принцев, проводившийся с большой торжественностью, был регламентирован. Хроники содержат подробные описания распорядка этих пышных празднеств. Карл V родился 3 декабря 1368 г., и через несколько дней, 11 числа того же месяца, в церкви Сен-Поль состоялось его крещение: «Накануне того дня были расставлены ограждения на улице перед церковью, а также и в церкви вокруг купели, чтобы ограничить скопление народа. Впереди двести слуг несли перед младенцем двести факелов. Но только двадцать пять факелов внесли в церковь, остальные остались на улице. Далее следовал мессир Юг де Шатийон, сеньор де Дампьер, начальник арбалетчиков, со свечой в руках. Граф де Танкарвиль нес чашу с солью, на шее у него была салфетка, накрывавшая соль. И далее наступал черед королевы Жанны д’Эвре, — она несла на руках ребенка. Так ребенок был доставлен к главному входу церкви Сен-Поль, где младенца ожидал кардинал Бове, канцлер Франция, окрестивший ребенка, кардинал Парижский в суконном облачении без всяких украшений...» Далее перечисляется много прелатов и аббатов. «...Держал же его (младенца) над купелью монсеньор де Монморанси... В этот день король раздавал милостыню на паперти церкви Сент-Катрин: по двадцать парижских денье каждому, кто пожелает; давка была столь велика, что несколько женщин скончалось» [42].

^{Рис. 3}

В «Почестях двора» (XV в.) Алиенора де Пуатье описала убранство храма при придворных церемониях [2. Vol. 4]. Она пишет: «Портал, где начинается обряд крещения, следует обтянуть коврами; ежели купель в часовне находится, часовня должна быть целиком обтянута, ежели же — не в часовне, то ковры следует поместить там, где размещена купель. Помимо того, каменная стенка купели до самой земли должна быть покрыта бархатом, а края купели — красивой скатертью в два слоя, за купелью же не надо украшений ни тканями, ни коврами, ибо сне место для принцесс. Кроме того, если в часовне — купель, там должен стоять прямоугольный стол (подобие ложа), покрытый мехом „меню-вер“,³⁷ поверх меха — креповой тканью, на которой укладываются шелковые подушки для пеленания ребенка».

Франциск I (1515-1547) обратился к папе римскому (Льву X) с просьбой быть крестным отцом своего первенца; в Амбуаз, где происходила церемония крещения дофина, вместо папы приехал герцог Урбинский, его племянник. В честь крестин состоялись торжественные празднества, турниры, пиры, балы. Двор замка Амбуаз был покрыт коврами и роскошными тканями. По случаю праздника король повелел возвести в чистом поле деревянную крепость, которую, как при настоящей осаде, предполагалось окружить осадными рвами, пробить брешь в стенах, применяя артиллерию, а затем штурмовать. «Внутри крепости стояли большие пушки из дерева, обтянутые железными обручами; пушки заряжались порохом и ядрами — шарами, надутыми воздухом, большими, размером с днище бочки. Они врезались в ряды осаждавших и повергали наземь, не причиняя нм никакого вреда; и забавно было видеть прыжки, совершаемые ими (осаждавшими)». «Осажденные» предприняли вылазку, вызвавшую бурную реакцию зрителей. «И был грандиозный бой, весьма напоминавший настоящее сражение. Но сия забава, — добавляет хронист, у которого заимствуется этот отрывок, [31] — пришлась по вкусу не всем, ибо много было убитых и обезумевших». Надо признать, что это весьма своеобразный способ праздновать крестины и свадьбу. Герцог Урбинский женился во время этих празднеств «на самой юной девице из Булони».

У германцев существовал обычай, по которому приданое в дом приносил супруг, а не супруга [97. С. 361 ]. Такая практика делала жену своеобразной покупкой семьи мужа, — она целиком попадала в зависимость от него. У франков этот обычай известен еще во времена историка Григория Турского. Он пишет [92. С. 170]: «И вот возвратились Ансовальд и Домигивил, послы короля Хильперика, отправленные в Испанию³⁸ для осмотра приданого». Варвары в VI в. по отношению к браку не придерживались ни древнеримского, ни христианского законов: они имели несколько жен, которые, по-видимому, не различались своим статусом. Тот же автор говорит [Ibid. С. 83]: «У короля Хлотаря от разных жен было семь сыновей... Когда король был уже женат на Ингунде и любил ее одну, она обратилась к нему с просьбой, говоря: ”Мой господин сделал из своей служанки то, что хотел, и принял меня на свое ложе... Теперь для свершения полного благодеяния пусть мой господин-король выслушает просьбу своей служанки. Я прошу о том, чтобы вы удостоили выбрать для моей сестры, вашей рабыни, уважаемого и состоятельного мужа; этим я не буду унижена, но скорее возвышена и сумею еще более преданно служить вам“.

Услышав эта слова, король, человек весьма распутный, воспылал страстью к Арегунде, отправился на виллу, где она жила. Взяв Арегунду в жены, он вернулся к Ингунде и сказал: ”Я постарался выполнить благое дело, о котором ты, моя радость, просила. В поисках богатого и умного мужа для твоей сестры я не нашел никого лучше, чем я сам. Так знай, что я взял ее в жены, и я не думаю, чтобы это тебе не понравилось“. А та в ответ: ”Пусть мой господин делает то, что ему кажется хорошим, лишь бы твоя служанка была в милости у короля“».

Примечательна также еще одна история, изложенная Григорием Турским [92. С. 108—109]. Некий Андархий, раб, предприимчивый человек, получивший по милости своего молодого хозяина знания в литературе и науках, оказался у короля Сигеберта и решил разбогатеть, удачно женившись. Он заводит дружбу с жителем Клермона по имени Урс, прячет свой панцирь в ларь, в каких обычно хранят бумаги, и говорит в отсутствие Урса жене последнего: «Я тебе оставляю много своих золотых монет; свыше шестнадцати тысяч золотых, спрятанных в этом ларе. Все это может быть твоим, если ты отдашь за меня свою дочь». Жена Урса соглашается. Андархий получает от нее письменное разрешение жениться на дочери Урса и предъявляет его местному судье, говоря: «Ведь я дал задаток при помолвке с нею».

Приведенный пример показывает, что у франков браку предшествовал контракт с обозначением суммы, которую жених обязывался платить родителям невесты. Это была подлинная сделка. Духовенство продолжительное время боролось с таким варварским обычаем, который существовал еще в начале IX в. Вполне очевидно, что до тех пор» пока к супруге не стали относиться как к спутнице жизни, а не как к рабыне, церемонии, совершавшиеся при заключении брака, были весьма примитивны. Франкский сеньор, который, несмотря на канонические законы, имел столько жен, сколько мог прокормить, не был заинтересован в том, чтобы акт, напоминающий куплю-продажу, сопровождался торжественным таинством. Не следует также удивляться постоянным усилиям высшего духовенства придать церемонии брака большую пышность, а следовательно, — и значимость. У северных народов, захвативших территорию римской Галлии, женщина издревле была влиятельна и вызывала уважение к себе» неведомое римлянам. Опираясь на это, духовенство сумело воспользоваться влиянием женщины, чтобы воздействовать на варваров-завоевателей; браки государей вскоре превратились в политические акты, и церемонии при их свершении отличались помпезностью.

Сугерий в «Жизни Людовика Толстого» рассказывает, что в Галлию в 1106 г. приехал Боэмунд, князь Антиохии (1065 — 1111), чтобы взять в жены Констанцию, сестру Людовика, будущего короля франции; принцесса была прекрасна и пользовалась влиянием при дворе короля Филиппа 1 (1060 — 1108), ее отца. Сугерий пишет [88]: «Ловкий князь Антиохии так сумел покорить всех подношениями и обещаниями, что был признан весьма достойным торжественно соединиться с принцессой в городе Шартре, в присутствии короля, сеньора Людовика, многих архиепископов, епископов и вельмож. На этой церемонии присутствовал и сеньор Брунон, епископ Сеньи, легат римского апостольского престола, которому папа Пасхалий II поручил сопровождать сеньора Боэмунда, дабы ободрять и поощрять верующих отправиться к Гробу Господню». После религиозных церемоний в течение нескольких дней были празднества, пиры, игры, которые иногда переходили в кровавые драки (в те времена большое скопление народа редко обходилось без столкновений).

В «Романе о Гарене Лотарингском» [84] описан пир по случаю свадьбы императора Пипина и Бланшефлёр, закончившийся настоящим сражением: сотрапезники бросали в голову друг Другу кубки, вооружались вертелами и пестами, сыпали оскорблениями, не пощадили даже новую королеву.

Если дети рождались до брака, то, чтобы они могли считаться законными, их располагали под балдахином: «Посему герцог женился на Граннор, и дети оных, что родились прежде, под балдахин помещены были» [20. Р. 64].

Поэмы XI и XII вв. нередко посвящались свадьбам. После взятия Оранжа герцог Гильом велит крестить Орабль, взятую в плен сарацинку, и женится на ней [93. С. 223—224]:

Жеан Красивый (умер около 1370 г.) рассказывает о бракосочетании по доверенности между королем Англии Эдуардом III (1327 — 1377) и Филиппой, дочерью графа Эно, состоявшемся в Валансьене, и описывает торжества в Лондоне по случаю прибытия молодой королевы [53]: «Когда вернулись они в Валансьен, свершился брак, той и другой сторонами согласованный и подтвержденный; все было подготовлено для невесты, что требовалось по этикету, и была она выдана замуж по правомочной доверенности, данной королем. Затем новобрачная была доставлена в Англию и препровождена в Лондон своим дядей, мессиром Жаном де Бральмоном. В Лондоне все приняли ее с большим вниманием и торжественностью: король и госпожа моя королева-мать, другие дамы, бароны и все рыцарство Англии. Много комплиментов услышала она в Лондоне от сеньоров, графов, герцогов, маркизов, баронов, знатных дам, богатых девиц, много поединков и турниров было проведено в честь ее, танцы и карусели, каждый день устраивались такие пиры, что и не описать, ясно должно быть: ведь все дворянство участвовало в них. Длился же праздник с перерывами в течение трех недель, а тем временем мессир Жан собрался уезжать; и когда он, откланявшись, направился восвояси, много получил дорогих даров с обеих сторон».

^{Рис. 1}

Свадьба Изабеллы Баварской состоялась в Амьене 18 июля 1385 г. и была великолепной. Молодая королева находилась во дворце герцогини Маргариты де Эно, которой было поручено сопровождать ее в собор «в повозке, крытой столь богато, что и не спрашивайте. На королеве была корона, стоившая целой казны какой-нибудь страны; корону ей прислал король в воскресенье... После торжественной мессы и сопутствующих свадьбе торжеств все вернулись в епископский дворец, где жил король; там был дан обед, подготовленный дамами, королем и сеньорами; прислуживали же только графы и бароны...» [34. L 2. Ch. CCXXXI). На рис. 1 [9*] изображен въезд «в добрый город Париж» Изабеллы Баварской. Молодая королева едет верхом на иноходце, а четыре эшевена несут над ее головой балдахин. Во время торжественных шествий монархов, принцев или принцесс существовал обычай нести балдахин над их головами. «Когда наши короли и королевы впервые вступают в Париж, то они (эшевены) должны установить голубой балдахин, усеянный золотыми лилиями, и нести его через весь город над головами их величеств» [87. Pieces justif. P. 246].

Если браки государей превратились в политические акты, то они стали часто приводить к соперничеству и войнам между государствами. Сеньор, претендовавший на некий союз и отвергнутый, становился врагом. По этому поводу уместен анекдот, рассказанный Фруассаром [34. L. 2. Ch. ССХХIII]. Когда герцог Обер де Эно решил женить сына Гийома на дочери герцога Бургундского Филиппа Храброго (1385 г.), герцог Джон Ланкастер, полагавший, что Гийом женится на его дочери, «весь в меланхолии от этой новости», послал гонца в Камбре, к герцогу Оберу, чтобы узнать правду. Старшина гильдии торговцев шерстью во всей Англии спросил разрешения и задал герцогу вопрос — действительно ли он намерен женить своего сына на дочери герцога Бургундского. Герцог Обер, слегка изменившись в лице, ответил: «Да, клянусь честью! Но почему вы спрашиваете?» «Монсеньор, — ответил тот, — я говорю об этом потому, что монсеньор герцог Ланкастерский всегда надеялся, что монсеньор ваш сын Гийом возьмет в жены его дочь, мадемуазель Филиппу». Тогда герцог Обер сказал: «Приятель, скажите моему кузену, что когда он надумает жениться или женить своих детей, я не буду давать ему никаких указаний; пусть же и он не указывает моим детям, ни когда мне их женить, ни где, ни как, ни на ком». Этого ответа было достаточно, чтобы началась длительная и жестокая война между обеими странами.

^{Рис. 2}

Важность, которую в то время придавали союзу двух людей, побуждала сопровождать брачные церемонии невиданной роскошью и собирать вокруг новобрачных как можно больше дворян, удивляя щедростью, пышными празднествами, блестящими поединками. Это был и своеобразный способ похвалиться своими сторонниками. По случаю только что упомянутой женитьбы плотники и каменщики несколько дней приводили в порядок дворцы города Камбре для приема именитых гостей; одним из них был король Франции. «Таким образом, — пишет Фруассар [34], — ни память людей, ни записи, сделанные за двести лет, не сохранили свидетельств о столь грандиозном празднике в Камбре, как тот, что собирались устроить. Ни для угощения и развлечения сеньоров, ни для обустройства их жилищ не жалели ни золота, ни серебра, словно все это сыпалось с неба; и каждый старался показать личное рвение перед другими».

Демонстрация роскоши по случаю свадьбы захватила даже бюргерство, так что в Париже в печальном 1416 г., когда народ, гибнущий от голода, готов был разнести все, что напоминало частный праздник, городские власти рассылали по улицам глашатаев, требовавших, «дабы никто не дерзнул собираться во множестве, ни для свадьбы, ни по другому поводу, без разрешения прево Парижа. В то же время, ежели кто устраивал свадьбу, за счет супруги приглашали комиссаров и сержантов, следивших, чтобы не было никакого шума» [55].

На рис. 2 изображен алтарь святого Евстафия церкви аббатства Сен-Дени в Париже.

У франков был обычай хоронить умерших в земле, поместив в каменный или деревянный гроб и уложив туда предметы, которые принадлежали покойному: оружие, драгоценности, утварь, монеты. Покойного на некоторое время выставляли напоказ, непременно оставив открытым лицо, возможно — и грубо забальзамировав. Затем его хоронили. Вероятно, в V в. в Галлии имелось несколько способов погребения: еще сильны были римские традиции, а вторжение варваров внесло в галло-римское общество новые обычаи. О могилах говорить мы не будем, а расскажем об обычаях и церемониях, начиная с раннего средневековья.

Язычники-римляне, как известно, сжигали тела усопших и останки помещали в терракотовую урну, вазу или мраморный саркофаг. Христиане, верившие в воскресение мертвых, не делали этого, а обмывали тела благовонными водами, обматывали бинтами или облекали в саван, укладывали горизонтально в углубление, выдолбленное в стенах каменоломен или в скалах, а потом замуровывали. Иногда умерших укладывали в каменные или мраморные саркофаги; саркофаги ставили внутрь надгробных сооружений или на специально огороженные места для захоронения. Со временем в Галлии эти обычаи смешались с германскими. Однако на такое погребение хватало средств лишь у богатых; на многих галло-римских или даже меровингских кладбищах тела просто укладывали в яму, выкопанную в глине, туфе или меловой почве, и в таких случаях скелеты затем обнаруживали наклоненными и даже сидящими. В те времена усопших хоронили в своей одежде, а перед погребением тела нередко обкладывали дерном [91. VI. 7. IX. 3].

Тело предавали земле, предварительно выставив умершего в церкви на один или несколько дней. Омывание тел постоянно упоминается историками. Фродоар рассказывает [33. Ch. X], что, когда архиепископ Реймсский Фульк был убит в походе, горожане Реймса до ставили тело прелата в город, к горю и скорбя его близких. «Там, омыв тело и оказав ему с пышностью последние почести, погребли в могиле, достойной его». Позже, в XII в., поэт, автор «Песни о Роланде» [94. С. 163-164], описывает похороны своих героев и баронов, погибших в Ронсевальском ущелье. Карл Великий, прибывший на место боя слишком поздно, выражает скорбь и сожаление:

Эти стихи представляют большой интерес: они содержат подробности об обычаях при захоронения лиц разной степени знатности. Некоторых уносили на кладбище в сопровождения служителя культа; окурив умершего фимиамом, тело предавали земле. Тела Роланда, Оливье, епископа Турпена вскрыли; их сердца, завернутые в драгоценные ткани, поместили в мраморный ларец; тела омыли вином с пряностями, завернули в оленья шкуры, погрузили на три телеги, покрытые тканями. Обычай жечь благовония близ тела покойного просуществовал, видимо, до конца XIII в.: в захоронениях того времени еще находят небольшие сосуды с отверстием, наполненные углем; сосуды вкладывали в гроб, опуская его в землю³⁹ [22].

В биографии графа Фландрского Карла Доброго (ум. 1127 г.), написанной Гальбертом (XII в.), есть подробности о погребения тел умерших высокопоставленных лиц того времени [35]: «В четверг 21 апреля (1127 г.) сшили шкуру оленя, чтобы поместить туда тело графа, и сделали также гроб, чтобы положить его и в нем хоронить. В пятницу 22 апреля, семь недель спустя после погребения, состоявшегося сразу, как было совершено убийство, жертвой которого он стал, взломали гробницу что была сделана в колокольне, и омыли с почтением его тело духами, ладаном и благовониями; братья этой церкви полагали, что тело графа уже разлагается и что никто не сможет выдержать смрада... Потому распорядились: пусть в момент, когда станут вынимать тело из могилы, разожгут вокруг огонь и бросят туда благовония и ладан... Когда плита была поднята, никто не ощутил запаха; тогда тело обернули в оленью шкуру и положили в гроб, стоявший посреди хора. Король, окруженный многочисленными подданными, ожидал в церкви, пока епископ в сопровождении трех аббатов церкви Сен-Кристоф, всего клира и реликвий святого Донатнана, святого Василия и святого Максима не вышел навстречу усопшему, а также королю на мосту замка и пока не перенесли святое тело под слезы и воздыхания в ту же церковь Сен-Кристоф. Там епископ с хором священнослужителей отслужил заупокойную мессу во спасение души доброго графа».

Сугерий, повествуя о смерти Людовика Толстого, говорят [88], что тотчас после смерти короля, 1 августа 1137 г., «его тело плотно завернули в богатые ткани, чтобы перенести и похоронить в церкви Святых Мучеников (Сен-Денн)».

Завершить рассказ о похоронах в раннем средневековье уместно еще одной подробностью. Церкви были почти всегда окружены кладбищами, костинцы же располагались за чертой города. Было принято на кладбищах высаживать тис, как сейчас сажают кипарисы и тот же тис. Этот обычай, видимо, восходят к глубокой древности, по наблюдениям Л. Делиля.⁴⁰

Церемония похорон государей подробно описаны авторами XIV и XV вв., и совершались они исключительно помпезно. Умершего могли видеть в церкви где было выставлено его тело (лицо оставляли открытым) на всеобщее обозрение; люди были в парадных одеждах, приносили множество свечей. Кристина Пизанская в «Книге о деяниях и добром нраве мудрого короля Карла (V)» [18] так описывает похороны королевы Жанны Бурбонской, жены этого государя:

«...И было торжественно принесено тело, как должно делать для королей и королев, облаченное, в украшениях и в короне, на богатом ложе, под покровом из золотой ткани, сверху полностью накрытое балдахином. В сопровождении большой процессии так и отнесли тело в собор Парижской Богоматери; балдахин на четырех копьях несли купеческий прево и городские советники, покров — сеньоры парламента. Было там четыре сотни свечей, каждая по шесть фунтов воска; все монашеские общины шли перед телом, а сеньоры — позади, одетые в черное. В соборе тело было принято под громкий звон колоколов и пение; и отслужили мессу, и роздали щедрое подаяние, и многие причастились. Освещена же церковь была ярким светом; и было там пятнадцать архиепископов и епископов в облачениях, и была там королева Бланка, и герцогиня Орлеанская, дочь короля, и все знатные дамы Франция, пребывавшие в Париже, каковых собралось немало. День и ночь находилось тело (либо сердце) в церкви, в часовне, уставленной свечами, и беспрестанно — днем и ночью — служили над ним мессы и вигилии, читали псалмы и молитвы.

На следующий день в том же порядке, после мессы, тело было отнесено в Сен-Дени, при удивительно красивом освещения я торжественности...»

Вполне понятно, что тела, которые переносили таким образом, были забальзамированы. В счетах Жоффруа де Флери [23] приводятся расходы на похороны короля Иоанна, родившегося 15 ноября 1316 г. и умершего младенцем, через несколько дней после рождения. В перечне затрат перечислены — золотая ткань, расшитая лилиями, деревянные подсвечники, гроб, носилки, козлы, черные ткани, золотые ткани из Турции, ступени, обтянутые синей тканью, а также — плата глашатаям, «что шли с телом в Сен-Дени», и наконец — предметы и материалы, которые потребовались при бальзамировании тела: шесть фунтов ваты, по полтора локтя клеенки и тонкого белого полотна, две унции амбры, пол-унции мускуса, четыре унции «d’estorat, calmite et mierre» (росного ладана, или мирра), ладана и опия.

^{Рис. 1}

Фруассар, рассказывая о похоронах короля Эдуарда III Английского, умершего 21 нюня 1376 г., пишет: «И был король забальзамирован и возложен на весьма большое ложе, и пронесли его так по городу Лондону двадцать четыре рыцаря, облаченные в черное, сзади же следовали три его сына, и герцог Бретонский, и граф де ла Марш, и шли они так шаг за шагом, лицо же его было открыто» [34. L. 2. Ch. CCCLXXXV]. И в другом месте, говоря о погребении графа де Фуа [34. L. 4. Ch XXIII] в 1391 г.: «И в тот же день отнесен был в Орте и положен в гроб граф Гастон де Фуа... отнесен же был с лицом открытым... в церковь Кордельеров; и был там вскрыт и забальзамирован, и положен в свинцовый гроб; и оставлен в таковом состоянии, и хранили его добрые стражи до дня похорон его; и горели ночь и день беспрестанно вкруг тела двадцать четыре больших свечи, кои держали сорок восемь слуг, двадцать четыре — днем и другие двадцать четыре — ночью... И были разосланы сообщения, что состоятся похороны доброго графа Гастона де Фуа в Орте; и чтобы прибыли на них все дворяне и прелаты Беарна и близкие графа де Фуа, и дабы состоялся общий совет, как следует совершать захоронение...»

В день похорон, 12 октября 1391 г., на службе в церкви присутствовало три епископа. Освещение церкви было великолепным. Во время мессы перед алтарем четыре рыцаря держали знамена с гербами Фуа и Беарна Виконт де Брюникель держал щит, сир де Валансен и сир де Беарн подносили шлем, сир де Корасс подводил коня.

«...И был день похорон, и после мессы граф де Фуа извлечен был из свинцового гроба, и обернуто было тело в свежевощенное полотно, и погребен был он в церкви Кордельеров пред главным алтарем хора».

При похоронах вельмож существовал обычай — «приносить на алтарь» (жертвовать церкви) коня и определенные части доспехов покойного либо вносить равноценную сумму.

^{Рис. 2}

Когда тело дю Геклена (1314—13 80) по приказу короля Франция внесли в Сен-Дени, чтобы захоронить в этой церкви, посреди хора была воздвигнута большая «пылающая часовня»,⁴¹ уставленная факелами и свечами, под сенью которой находилось изображение знаменитого покойного, вероятно, — восковое.⁴² «Епископ Осерский, служивший монастырскую мессу, сошел вместе с королем, чтобы принять дары, ко вратам хора (в середину нефа), и явилось там четыре рыцаря, облаченных с ног до головы в доспехи такие же, как у покойного коннетабля, и в совершенстве его представлявших, за ними же следовало четверо других верхом на красивейших конях из королевской конюшни в доспехах коней означенного коннетабля, несущих его знамена, некогда столь грозные для врагов государства. Епископ благословил сих лошадей наложением рук на их головы, далее он возвратился к алтарю, а их увели (поелику они принадлежали королю); но за сне подлежало заплатить либо внести компенсацию в виде сбора в пользу монахов либо аббатства, к которому они принадлежали. После того явились с дарами коннетабль де Клиссон и оба маршала в окружении восьми маркизов, каждый из которых держал гербовый щит покойного «острием вверх» (т. е. перевернутым), в знак утраты его земного дворянства, и вокруг них были горящие свечи. За ними последовали господин герцог Туренский, брат короля; Жан, граф де Невер, сын герцога Бургундского, и мессир Пьер, сын короля Наваррского, все принцы крови, и мессир Анри де Бар, также кузен короля, все — опустив глаза, и каждый держал за острие обнаженный меч в знак того, что они даруют Богу одержанные ими победы и признают, что одержали их Божьей милостью благодаря отваге покойного. В третью очередь явилось еще четверо знатнейших вельмож королевства, в доспехах с йог до головы, перед которыми шли восемь оруженосцев, из самой знатной молодежи свиты короля, каждый нес в руках шлем; далее—четверо, также одетых в черное, каждый из них держал развернутое знамя с гербом дю Геклена черный двуглавый орел на серебряном поле Все двигались медленным шагом с величайшей важностью и выражением скорби, и каждый в свою очередь преклонял колена перед алтарем, где лежали все знаки отличия, и возвращался тем же порядком, поцеловав руки прелату, ведущему службу» [19. Р. 577] Такая помпезность была принята только на похоронах королей и принцев крови; это были исключительные почести, которых, конечно, заслужил великий коннетабль.

^{Рис. 3}

Ален Шартьев «Истории короля Карла VII» [15] оставил любопытное описание похорон этого монарха. Приведем из текста несколько отрывков.

«В среду, пятый день августа (1460 г), в десять часов вечера, тело короля Карла привезли в Париж, пребывало же оно вне стен города, в церкви Богоматери-на-Полях, где покоилось до следующего дня, когда перенесли его в собор Парижской Богоматери. За четыре угла покров держали четыре советника парламента, одетые в пунцовые мантии, и еще несколько советников парламента, в одеяниях алого цвета, поддерживали покров.

Вслед же за ними тело под балдахином из золотой ткани несли двадцать шесть членов гильдии соленосов,⁴³ следовали монсеньор герцог Орлеанский, монсеньор граф Ангулемский, монсеньор д’Э и граф де Дюнуа, все четверо — верхом и в траурных одеждах.

Далее двигалась повозка, на которой тело везли от Меёна до Парижа; она была покрыта черным бархатом, со всех сторон — спереди, сзади и по бокам — отмечена большим белым крестом из бархата. В телегу впряжено пять лошадей под накидками из рытого черного бархата, ниспадающими до земли, и видны были у тех лошадей лишь глаза. За телегой ехали шесть пажей в черном бархате и черных же капюшонах верхом на шести лошадях в попонах из черного бархата».

Открывал шествие архиепископ, который провел службу в соборе Парижской Богоматери и в Сен-Дени, капитулы собора Парижской богоматери и Сеит-Шапель; далее — приходское духовенство, представители Парижского университета во главе с ректором, Счетной палаты, докладчики прошений, парижский прево, двор Шатле и, наконец, бюргеры и народ, «каждый по своему рангу», нищенствующие ордена и религиозные общины.

За телом следовали слуги королевского дома и толпа горожан. «И было там две сотни факелов ценой в четыре сотни фунтов, которые несли две сотни человек в черном. Впереди всех несли колокольчики, собранные по всему Парижу, и несли их люди в черном.⁴⁴ В собор Парижской Богоматери, в два слоя обтянутый полотном цвета морской волны, усеянным лилиями, внесли тело и положили посреди хора».

На следующий день тело переносили в Сеи-Дени; дойдя до Круа-о-фьен (между Шапель-Сен-Дени и базарной площадью Ланди), носильщики не захотели идти дальше, требуя десять парижских ливров зато, что они пойдут в Сен-Дени. Пока велся спор, тело «весьма долгое время пребывало на дороге». Наконец соленосы получили желаемые десять ливров и донесли гроб до середины хора церкви аббатства; было уже восемь часов вечера.

«Слуги же короля несли балдахин из золотой материи, — балдахин был на восьми копьях, и по дороге из Парижа в местечке Круа-о-фьен восемь клириков из Сен-Дени в богатом облачении возжелали нести балдахин над покойным королем до Сен-Дени; однако им было в этом отказано обер-шталмейстером, который сказал: не полагается нести балдахин над телом по полю, но только по городу. И когда донесли тело до врат города, сделана была остановка и прочитано несколько подобающих молитв. И тогда вручили оный балдахин восьми клирикам...»

В этот же вечер отслужили вечерню, а на следующее утро — мессу в присутствии самого благородного общества.

«И после мессы был король погребен в часовне деда, между дедом и отцом короля, и был хор церкви целиком обтянут понизу черным бархатом, как и часовня посреди хора, под сенью коей покоился король; наверху на часовне, было столько свеч, сколько можно было поставить. Лежал король во весь рост в свинцовом гробу, вложенном в деревянный.

Лежало тело короля на подстилке из двух слоев тонкой льняной ткани и накрыто покровом. Облачено тело в тунику и мантию белого бархата с лилиями, подбитую горностаем, в одну руку был вложен скипетр, в другую — жезл правосудия, на голове, покоившейся на бархатной подушке, — корона.

После погребения возникло великое пререкание между обер-шталмейстером короля и клириками Сен-Дени, поводом спора был покров, которым накрыли тело: ибо шталмейстеры говорили, что покров принадлежит им, клирики же возражали. Тогда взяли покров монсеньор де Дюнуа и монсеньор канцлер Франции. И было, наконец, решено, что этот покров — из весьма дорогой золотой материи — останется в церкви.

^{Рис. 4}

По завершении заупокойной молитвы, прочитанной Тома де Курселем, доктором богословия, было возглашено: ”Да примет Господь душу победоносного короля Карла“. И далее: ”Да здравствует король Людовик“. И бросили тогда привратники и другие сеньоры своя жезлы в отверстую могилу короля.

Свершив все это, отправились в трапезную аббата церкви, где состоялась торжественная трапеза, доступная всем желающим. В час окончания трапезы, после благодарственных молитв, монсеньор де Дюнуа громко произнес, что он и другие королевские слуги лишились своего хозяина, и теперь думает каждый, как ему быть дальше. На это ответом были громкие сетования, и тогда королевские пажи зарыдали».

За церемонней похорон государей, как и частных лиц, обычно следовала трапеза; этот обычай восходил к глубокой древности. Когда тело короля опускали в могилу, все служившие ему, какую бы должность ни занимали, теряли свой пост и в знак отрешения от должности бросали в могилу жезлы, знаки начальствования.

Полностью сохранилось подробное описание церемоний, происходивших в 1481 г. в Анже при погребении тела и сердца Рене Анжуйского, короля Сицилии [79. Т. 1. Р. 126-132].

Герцогиня, его жена, велела перевезти тело супруга из Экс-ан-Прованс в Анже. Тело, доставленное ночью, было помещено в церкви Сен-Ло неподалеку от города. После мессы утром следующего дня каноники распорядились перенести гроб в зал капитула и констатировали подлинность находящегося в нем тела, для чего был открыт деревянный гроб и частично распаяна свинцовая оболочка. В Анже узнали о прибытии тела только по получении грамоты Людовика XI, предписывавшего каждому домохозяину отправиться в кафедральный собор, чтобы находиться при чтении этого послания. После того как послание было прочитано, в городе звонили все колокола в течение часа, и в это время шло обсуждение, как хоронить короля Сицилии; все аббаты Анжу были оповещены о дне церемонии, назначенной на 9 октября в Главной церкви аббатства Миноритов в Анже.

^{Рис. 5}

В центре хора этой церкви поставили «пылающую часовню», которая «была великолепна, с четырьмя перекрестьями и шестнадцатью двойными анжуйскими крестами на всех четвертях; и завершалась высокой деревянной колокольней, на которой стояло распятие. Сверху, снизу и по бокам часовня была обтянута тонким черным полотном и имела четыре перекрестия с большим ангелом каждое. Ангел держал герб и увенчанный короной королевский щит. На часовне находилось тысяча двести двухфунтовых свечей, в четырех углах, близ тела, —четыре больших подсвечника с четырьмя девяти фунтовыми свечами; на большом алтаре — десять свечей по пять фунтов каждая, и на каждом из всех алтарей церкви — всего двадцать восемь — установлено по две свечи по фунту каждая. Помимо этого, все алтари были покрыты сверху донизу напрестольными пеленами черными, с изображением гербового щита сеньора с крестом иерусалимским — крюковым серебряным». Церковь внутри была обтянута траурной лентой из тонкого черного полотна, покрытой гербовыми щитами с королевским гербом, при каждом — горящий факел.

Королевский склеп был открыт, звонили все колокола. В полдень, когда кортеж оказался у церкви Сен-Ло, каноники церкви подняли тело, «которое находилось у дверей церкви, — на носилках под галереей; по краю носилок шли подкладки, внутри — свинцовая рака, где покоилось тело; поверх раки — широкая доска, сделанная по размеру, покрытая малиновой золотой тканью, ниспадающей до земли; покров этот окаймлял черный бархат с изображением роскошных королевских гербовых щитов с короной.

Поверх покрова поместили изображение государя в королевском одеянии из темно-малинового бархата, подбитого горностаем; на голове — корона, в правой руке — скипетр, покрытый тонким слоем золота, в левой руке — держава, увенчанная малым крестом, тоже вся позолоченная; шоссы, башмаки, на руках — перчатки, — все, что надлежало носить королям.

На выходе из хора находился балдахин из черного бархата с черными столбиками и бахромой, с десятью черными яблоками. Шесть каноников Главной церкви над покойным и его статуей держали балдахин, который донесли до площади между замком и церковью Сен-Ло, именуемой «Ристалище», где ждали представители университета и приняли его следующим образом: по установленному порядку шесть докторов гражданского и канонического права взяли балдахин, двадцать же лиценциатов, — красивых молодых людей в черном, — понесли тело.

Ректор университета возглавлял процессию, поддерживая покров из золотой материи, доктора как гражданского и канонического права, так и богословия, окружив гроб и поддерживая покров со всех сторон, пронесли его по одной из самых больших улиц города до середины хора Главной церкви и поставили под «пылающую часовню». За ними следовали все религиозные братства; далее — коллегии, пятнадцать бедняков в черном, каждый из которых нес факел; далее служители и капелланы церквей Сен-Ло и Главной церкви. За ними следом — аббаты, администрация Анже и судейские. Сердце короля в серебряной коробочке вложили в раку. Доставив тело короля в церковь, все отправились молиться по приходским церквам, братствам и часовням.

^{Рис. 6}

На следующий день после мессы приступили к погребению; восемь самых высокопоставленных лиц из присутствующих опустили тело в землю; сердце епископ должен был, соблюдая торжественность обряда, поместить в часовню Сен-Бернарден, где отслужили такую же службу, как и при погребении.

Похороны герцога Бургундского Карла Смелого, как и вся жизнь этого монарха, были несколько странны. Тело герцога, которое после битвы при Нанси 7 января 1476 г. его паж и его врач нашли без одежды, доставили в город, «где оное было и омыто, и очищено, и убрано, положили в хорошо закрытую комнату обтянутую черным бархатом, куда не проникал и луч света. Тело возложили на стол, облачив в полотняные одежды от шеи до йог, под голову положили подушку черного бархата, а на тело — покров черного бархата. На каждый угол покрова (cornets)⁴⁵ поставили по большой свече, а в йогах — крест и святую воду. В таком виде покойного увидел сеньор мой Лотарингский,⁴⁶ одетый в траур и с большой золотой бородой, доходившей до пояса, на манер древних героев и в знак победы, одержанной им над оным. При входе герцог Лотарингский произнес, возложив одну руку на покров: ”Да примет Господь вашу душу немало принесли вы нам зла и горестей“. После этого святой водой окропил тело Карла Смелого, велел достойно и с почетом похоронить его в могиле и прочитать над ним весьма изрядную молитву...» [52]

Важным атрибутом похорон был покров (drop). Вероятно, до XIV в. гробовым покровом был кусок ткани, которым закрывали боковые стороны раки или гроба. Позже покровы стали шить из раскроенной ткани, чтобы закрывать гроб целиком, как видно на рис. 1, копирующем миниатюру из рукописи XV в., изображающую погребальную процессию Цезаря.

В XV и XVI вв. на гробовом покрове было принято располагать изображение щитов с гербом покойного. Если умершим был крупный феодал, владевший несколькими доменами, на покрове помещали и гербы всех его фьефов. Кроме того, на покров нашивали крест, обычно белого цвета, а в центре креста располагали знаки сана покойного (рис. 2).

В XIV в. для покрова брали ткани цветов герба покойного. Лишь в XVI в. цвет гробовых покровов становится неизменно черно-белым. В некоторых церквах сохранились подобные покровы. они преимущественно черного цвета с белым крестом, который с обеих сторон — в поперечной части — пересекают продольные белые полосы (рис. 3), приходившиеся на сгиб покрова. Иногда по концам белого креста размещены небольшие кресты черного цвета.

На рис. 4 представлена кладбищенская часовня XV в. в Авиоте (департамент Мёз). На рис. 5 надгробие начала XIV в. сеньора Мотфелона Тибо, его жены Беатрисы де Дре, их сына и невестки. На рис. 6 надгробие епископа XV в. в Лиможском соборе, с южной стороны хора.

Представители всех классов средневекового общества имели достаточно свободного времени. Дворянство, когда не было занято ратными делами, развлекалось охотой, празднествами, турнирами и поединками. Несмотря на это, оставалось много времени, не занятого ничем. Расстояния, непогода или плохие дороги часто вынуждали дворян, особенно зимой, оставаться в замках и усадьбах, в семейном кругу, куда доходили лишь редкие новости. Прибытие трувера, пилигрима, гонца было событием: с такими гостями обходились как нельзя лучше и, если они хоть мало-мальски развлекли или заинтересовали владельца замка, их осыпали подарками, удерживали в замке, предлагали поскорее приезжать вновь.

Если даже в наши дни в подобных «родовых гнездах» царит унылая скука, несмотря на скорость средств передвижения, прессу, поступающие по почте новости, визиты и все забавы утонченной цивилизации, то можно представить, чем было для средневекового барона, зачастую невежественного, одинокое существование, на которое он был обречен не менее чем на половину каждого года.

Жизнь зажиточных горожан, торговцев и ремесленников тоже строго регламентировалась. Будучи членами корпораций, они работали не более определенного времени и имели ограниченное число подмастерьев. Не опасаясь конкуренции, они не чувствовали необходимости развивать производство, и у них тоже было достаточно свободного времени.

Наконец, крестьяне, прикрепленные к земле, которой не владели, не заинтересованные в повышении культуры земледелия, обремененные оброками и барщинами, видели в своем труде не средство облегчения собственной участи, а бессмысленную тяготу. Каждый свободный час, что удавалось выкроить, они вынуждены были воспринимать как единственно имеющееся достояние. Поэтому не удивительно, что в тогдашнем обществе трудовые усилия сводились к минимуму по сравнению с нашим временем, и каждый много времени уделял всевозможным развлечениям.

В этой части издания не ставится задача описать игры и развлечения четырех классов общества—духовенства, дворянства, горожан и крестьян; подобный подход слишком многого требует. Поэтому рассматриваются только предметы — инструменты, орудия, одежда, которыми пользовались в играх и при развлечениях. Например, при описании охоты мы не станем углубляться в исследование этого типичного занятия дворян, а лишь приведем материалы об обычаях, оружии, орудиях охоты и одежде охотников; то же — о турнирах и поединках, играх и т. д.

Турнир (tournoi; также tournoyement, tournoiement, combat à la foule, trespiées, belhourdis, tupineis) — состязания рыцарей в средневековой Западной Европе.

Одна из глав очерка «Германия» римского историка Корнелия Тацита начинается словами: «Их (германцев) зрелища на всех собраниях одни и те же: обнаженные юноши прыгают с разбега меж врытых в землю мечей и смертоносных фрамей. Привычность этой игры сделала ее искусством, и искусство придало изящество этому зрелищу, которое никогда не вознаграждается: их дерзкая ловкость требует лишь одной награды — удовольствия зрителей» [97. Р. 363]. Безусловно, от этих игр и происходят столь популярные в средневековье куртуазные состязания. Нитхард, племянник Карла Великого, пишет [73. L. III], что в 844 г. дружинники Людовика Немецкого и его брата Карла однажды разделились на две равные части и начали потешный бой; потом присоединились и оба монарха с отрядом молодых людей, нападая то на одних, то на других, и в кровавое побоище игра не перешла. Вероятно, от подобных учебных сражений и зародились в средние века турниры. Следует различать турнир и поединок: турнир (tournoi)⁴⁷ — бой между двумя группами равной численности; поединок (joute) — одиночный бой на копьях. Вероятно, первым установил правила турниров, или групповых боев, Жоффруа де Прейи (умер в 1066 г.) [59. V. 1. Р. 153].

Матвей Парижский [27. VI. Р. 167] в своей истории Англии под 1194 г. называет турниры «галльскими боями» (conflictus gallici). Видимо, в Англии тех времен эти игры считались французским изобретением. В XII в. для ведения турниров были созданы правила, совершенствовавшиеся до конца XV в.; вероятно, эти правила установлены во Франции во времена Жоффруа де Прейи, откуда проникли в Англию, Германию и даже в Византию.

Турниры, несомненно, возникли как средство обучения юношей из феодальной знати воинскому искусству, для овладения верховой ездой, копьем, мечом и булавой. Чтобы сделать упражнения более безопасными, применяли только «куртуазное» оружие: копья с тупым наконечником квадратного сечения, мечи — без острия и «обтесанные» (с притупленным лезвием), булавы легкие и без выступов. Кроме того, разрешались не все приемы использования такого оружия. Рыцари могли наносить удары только сверху вниз, но «не рубить и не колоть с размаху».

Именно ради безопасности в XI в. установили строгие турнирные правила. Те, кто в пылу сражения нарушал их либо «не куртуазно» обращался с оружием, получали — по меньшей мере — строгий выговор от судей, а то и подвергались более серьезным наказаниям. Турнирные судьи перед боем были обязаны осматривать и измерять копья бойцов, проверять все оружие. А чтобы состязания не использовали для сведения счетов, воины, посвящаемые в рыцари, давали клятву, что будут участвовать в турнирах только для овладения воинским искусством.

Нетрудно догадаться, что, несмотря на предосторожности, турниры часто превращались в кровавые сражения. На турнире в Шалоне в 1274 г., где с одной стороны участвовал король Эдуард и английские рыцари, а с другой — граф Шалонский с бургундцами, несколько участников все же погибли. Смертельные случаи в этих столкновениях были настолько частыми, что участников турниров отлучали от церкви и запрещали хоронить в освященной земле.⁴⁸ В 1240 г. в Нейсе, близ Кёльна, состоялся большой турнир, во время которого погибло более шестидесяти рыцарей: они задохнулись от пыли или были раздавлены конями.

Отлучение от церкви, постановления соборов и даже королевские запреты не могли остановить рост популярности этих воинских праздников в эпоху, предшествовавшую Столетней войне, — их устраивали все чаще и чаще.

Церковь запрещала турниры не из гуманных соображений, в то время это не было свойственно духовенству. На Лионском соборе в 1245 г. Иннокентий IV запретил проведение турниров на три года под предлогом, что эти праздники отвлекают рыцарей от крестовых походов и требуют чрезмерных затрат, которые целесообразнее использовать на войну с неверными. Турниры действительно обходились недешево, — где же, как не на них, демонстрировать роскошную упряжь, доспехи, коней и одеяния? Рыцари нередко приезжали издалека, тратя на путешествие и на приобретение всего необходимого для турнирного бойца немалые суммы.

Тому, что турниры стали великолепным торжеством, далеким от первоначального назначения, во многом способствовали женщины. Одну из сторон огороженного турнирного поля занимали трибуны, предназначавшиеся в основном для знатных дам. После боя дамы обычно раздавали награды победителям. Таким образом, состязания часто превращались в источник соперничества и глубокой ненависти. Понятно, что короли, которым и без того немалого труда стоило сдерживать своих вассалов, ссорившихся по более серьезным поводам, не должны были потворствовать возникновению новых предлогов для злобы и мести. Дю Канж  [27. VI. Р. 173] подробно излагает ордонанс о турнирах Филиппа Красивого 1312 г. Король приказывал сажать в тюрьму всех, кто, несмотря на его запреты, участвуют в tournoiements, или tupineis, независимо от того, в чьем королевстве это происходит; конфисковывать имущество рыцарей и освобождать их из-под стражи только после того, как рыцари публично покаются и поклянутся «своими святыми», что не будут присутствовать на турнирах до самого дня святого Реми. Повторное участие в турнире каралось годом заключения, изъятием годового урожая, конфискацией доспехов и лошадей в пользу сеньора, в юрисдикции которого находится провинившийся. Впрочем, эти запреты всегда бывали недолговременны: как папы, так и монархи не верили в возможность действительно навсегда запретить эти празднества буллой или ордонансом и хорошо знали, что могут добиться не более чем перерыва в этих куртуазных сражениях.

Короли также выступали против посвящения дворян в рыцари во время турниров, что послужило поводом и для появления упомянутого ордонанса. Они справедливо возражали против того, чтобы победа в потешном бою давала победителю право получить рыцарство. По их мнению, для этого надо было проявить себя в иной обстановке и принести реальную пользу. Они считали, что посвящение в рыцари «на так называемых турнирах» принижает институт рыцарства.

В 1209 г. Филипп II Август уже брал со своих детей клятву, что они не будут участвовать в турнирах и, в крайнем случае, удовлетворятся присутствием на них в качестве простых зрителей и не в полном рыцарском вооружении, а в черепниках и коротких кольчугах [87. V. 2. Р. 684]. Действительно, в эти времена и позже турнирные бойцы одевались в доспехи, похожие на военные.⁴⁹

Латы особой формы появились на турнирах лишь к концу XIV в. К этому времени турниры перестали быть чисто воинскими упражнениями, что и стало одной из причин, ускоривших падение феодальной знати. Рыцари шли на войну как на большой турнир — в роскошных доспехах, длинных налатниках и наметах, на конях в попонах, но простые лучники и пешие меченосцы легко брали верх над кавалерией, отягощенной латами. Тогда, осознав свою слабость, рыцари решили в опасных случаях сражаться пешими. Но для такого боя их вооружение не подходило, в результате чего упало искусство владения копьем, которое одно обеспечивало реальное преимущество конному рыцарю.

В XII и XIII вв., хотя уже существовали правила проведения турниров, церемониал был не так сложен, как в дальнейшем. Например, в написанном в это время «Романе о Бруте» [91] рассказывается, как после коронации короля Артура, по завершении трапезы, рыцари, чтобы провести время, отправляются либо биться верхом, на копьях, либо устраивают скачки, либо сражаются друг с другом пешими или же играют в биту, прыгают через канавы и мечут дротики.

В «Романе об Амадасе и Идуане» [3. Vs. 838] также имеется описание турнира, или bouhourdeis, который проводит дворянская молодежь. Такие турниры походили на боевые кавалерийские столкновения, где за стычкой на копьях следовала битва на мечах и на булавах; только копья были без стальных наконечников, мечи — «обтесаны», т. е. без острия и лезвия, а булавы — из дерева.

Любопытен отрывок из «Романа о Ги Нантейском» [43. Vs. 2357], где наглядно описано применение копий в турнирах начала XIII в.:

В то время турниры, belhourdis (бои), могли проводиться по любому поводу и без предварительного объявления. Достаточно, чтобы рыцари собрались и у них хватило времени на организацию одного из видов состязаний. Подобные турниры проводились на равнине (as près), в песчаной, ровной и безлесной местности, без оград и трибун. Смотреть на них приходили кто хотел, и первыми на эти куртуазные состязания собирались женщины. К заранее объявляемым турнирам готовились тщательно. Бой устраивали на огороженном поле, с одной стороны которого, как уже говорилось, возводили трибуны для судей и дам.

В «Романе о Мерожисе де Портлегез» [77. Р. 13], который датируется XIII в., повествуется, как явившиеся на турнир дамы обмениваются знаками внимания и занимают места на трибунах. Рыцари сражаются в построениях «par batailles et par bannières» (по отрядам и стягам). На виньетке из Вьеннской рукописи изображены турнирные бойцы, обменивающиеся сильными ударами мечей. Доспехи их ничем не отличаются от боевых; на рыцарях налатники с гербами, здесь же знаменосцы рыцарей.

В «Романе о телеге» [37], когда турнирные бойцы идут в атаку, дамы по именам называют самых прославленных рыцарей, узнавая их по гербам. Правда, иногда участники турниров носили не свои гербы, чтобы их не могли опознать. Но вряд ли это допускалось по турнирным правилам, т. к. судьи должны были заранее знать всех бойцов.

Турнирным призом были драгоценность, ловчая птица, а иногда и просто поцелуй. На турнире, который устраивал знатный вельможа, был обычай преподносить подарки всем рыцарям, принявшим в нем участие: деньги, меха, породистых жеребцов, шелковые одежды и т. д.  Таким образом, на подобные воинские празднества требовались значительные расходы как от организаторов, так и от участников. Эти затраты, делавшиеся скорее из тщеславия, чем ради благой цели, раздражали монархов, развращали дворянство и не приносили пользы ни для страны, ни для самого рыцарства.⁵⁰

В XIV в. доспехи участников турниров стали отличаться от боевых. Вместо настоящих лат, ношение которых было полезным упражнением для рыцарей, появился более легкий и специально разработанный доспех, плохо готовивший воина к его суровому ремеслу, поскольку отучал его от навыков, необходимых при схватке с врагом в тяжелом боевом доспехе. Счет поражений французской тяжелой кавалерии можно вести с того времени, когда дворяне стали использовать в воинской подготовке иное защитное вооружение, чем на войне. Военные знают, как важно армейское обучение с полной выкладкой, особенно для кавалерии, как неуверенно выглядит всадник, не привыкший к своей амуниции. Поэтому до эпохи, о которой идет речь, турниры и поединки были необходимы рыцарям, поскольку они готовились к этим упражнениям, как к войне. Позднейшие куртуазные сражения, напротив, отучали кавалерию от настоящей боевой службы.

Подробных описаний турнирного снаряжения до середины XV в. нет. К тому времени этот совершенно особый тип вооружения уже претерпел ряд модификаций, что значительно удалило его от боевой обстановки. Интересные подробности об облачении участников турнира приведены в трактате, написанном Антуаном де ла Салем в 1458 г. Он пишет [8. Р. 77]: «Перед боем они собираются в зале, где сильный жар, ибо ристания требуют скорее хладного, нежели знойного времени, будучи трудом тяжким; и разоблачаются там до рубах. Тогда мастер и слуги облачают их в полупурпуаны холщовые двухслойные, не более, начиная сверху, от шеи, шнуруют оные, к коему (пурпуану) далее крепят шоссы. Затем надевают башмаки со шпорами, и в добрую броню ноги облачают; далее верхние и нижние наручи надевают, и лишь когда руки и ноги уж закованы, облачают тело и потом главу».

Самое полное исследование по этому вопросу принадлежит Рене Анжуйскому, королю Неаполя и Сицилии (умер в 1480 г.), в котором он подытоживает все турнирные обычаи прежних времен [79. V. 2]: «Способ, каковой взял я,  по сути более всего схож с тем, что сохранился в Германии и на Рейне для турниров; также манере, в коей проводят их во Фландрии и Брабанте, а равно пользовали и во Франции в стародавние времена, что читано мною в писаниях. Из оных трех способов взявши то, что счел добрым, составил я способ четвертый, каковой познает тот, кому благоугодно будет читать далее». Далее Рене излагает материал о всех типах турниров и церемониале их проведения.

^{Рис. 1}

«...Дабы турнир сотворить, потребен какой принц, или же хоть знатный барон, или предводитель знамени,⁵¹ каковой да станет поступать по дальнейшему рассуждению». Он должен тайно снестись с принцем, с которым собирается скрестить оружие, и выяснить, согласен ли тот принять куртуазный бой; после этого начинаются публичные церемонии. Сеньор, посылающий вызов, называется зачинщиком, а тот, кому он адресован и кто его принимает, — защитником.

Зачинщик собирает как можно больше рыцарей и оруженосцев, приглашает местного гербового короля,⁵² за неимением такового кого-нибудь из именитых герольдов, вручает ему затупленный турнирный меч и говорит: «Гербовый король, возьми сей меч, иди к кузену моему герцогу Бурбонскому⁵³ да скажи ему от моего имени: зная, сколь свойственны ему доблесть рыцарская и учтивость, я посылаю ему оный меч в знак того, что желаю сотворить с ним турнир и ристание ратное в присутствии дам и девиц и иных прочих, в должный день и час и в месте, наипаче для того удобном и подходящем. Для оного турнира да изберет он четырех судей, из восьми рыцарей и оруженосцев. Пусть укажет, кто эти рыцари, какие оруженосцы, а судьи назначат время и место и будут блюсти поле».

^{Рис. 2}

Преклонив колено, гербовый король принимает меч, взяв его за острие. Зачинщик должен предложить не менее половины судей, причем двоих — из страны сеньора-защитника и двоих — откуда угодно, но судьями должны быть только старейшие и знатнейшие рыцари и оруженосцы. Далее гербовый король с внушительнейшей свитой отправляется к сеньору-защитнику и предстает перед ним в любом месте, кроме храма. В присутствии всей знати он преклоняет колено и протягивает меч рукоятью вперед со следующими словами: «Высочайший и могущественнейший принц и прегрозный государь! Высочайший и могущественнейший принц и прегрозный государь мой герцог Бретонский, Ваш кузен, посылает меня к Вам ради Вашей величайшей учтивости и доблести рыцарской, каковые, как ведомо ему, Вашей преблагородной особе присущи; только из любви и благосклонности, безо всякого дурного умысла обращается он к вам и вызывает на турнир и ристание ратное в присутствии дам и девиц; для оного и в знак сего посылает он вам меч, для такового дела пригодный».

Если защитник соглашается, он принимает меч и отвечает: «Я принимаю вызов безо всякого дурного умысла, но ради удовольствия означенного кузена и развлечения дам».

Тогда гербовый король подает сеньору-защитнику пергамент с изображением гербов восьми судей, чтобы защитник по своему усмотрению выбрал из них четырех. Когда выбор сделан, гербовый король немедля посылает одного из двух своих персевантов (poursuivant — сопровождающий)⁵⁴ к сеньору-зачинщику, чтобы испросить письма к судьям с приглашением собраться, определить условия турнира и его место.

После этого сеньор-защитник велит выдать гербовому королю два локтя золотой материи, или атласа, или бархата, чтобы тот закрепил этот кусок ткани у себя на правом плече на манер плаща. К этому «плащу» крепится лист пергамента с изображением зачинщика и защитника на конях и в турнирных доспехах (рис. 1). Гербовый король в таком облачении отправляется за судьями и, вручая им верительные грамоты, сообщает, что «они назначены двоими государями — зачинщиком и защитником — ради их доброго имени и благоразумия; да соизволят они принять предложенное им поручение, ибо отказ их был бы весьма прискорбен». Если судьи принимают поручение, гербовый король благодарит их, просит оказать любезность и установить день и место турнира, чтобы он мог упомянутый турнир огласить.

Посовещавшись, судьи определяют день и место, и гербовый король покидает их, направляясь, во-первых, ко двору сеньора-зачинщика, во-вторых — ко двору сеньора-защитника, а в-третьих — ко двору короля или в другое место, указанное судьями, для оглашения турнира. Вместо себя он может посылать и своих персевантов, но только не к устроителям турнира и не ко двору короля.

^{Рис. 3}

Когда судьи приняли предложенное им поручение, гербовый король пришивает к четырем углам пергамента гербы выбранных судей. В таком облачении, со знаменами судей он изображен на одной миниатюре в рукописи короля Рене (рис. 1). Теперь в сопровождении нескольких герольдов и персевантов он отправляется оглашать турнир:

«Слушайте! Слушайте! Слушайте! Да будет ведомо всем принцам, сеньорам, баронам, рыцарям и оруженосцам марки Иль-де-Франс, марки Шампанской, марки Фландрской и прочая, равно как и всех марок нашего королевства и прочих иных христианских королевств, кто не изгнанник и не враг государя нашего короля, да продлит Господь его дни, что в такой-то день и час, в таком-то месте состоится по всем обычаям старины величайшее ристание и благороднейший турнир на булавах мерных, мечах затупленных, в доспехах, для того пригодных, в шлемах и в налатниках и на конях в попонах, изукрашенных гербами благородных участников. Возглавляют оный турнир высочайшие и могущественнейшие принцы и прегрозные государи мои герцог Бретонский как зачинщик и герцог Бурбонский как защитник. И для того да будет опять же ведомо всем принцам, сеньорам, баронам, рыцарям и оруженосцам вышеупомянутых марок, и прочим каких бы то ни было наций, ежели они не изгнанники и не враги короля, государя нашего, каковые возжелают участвовать в турнире, дабы обрести славу: пусть носят они на своих одеждах малые гербы, каковые сейчас суть на мне, дабы зримо было, что они участники. И ежели кто любопытствует, то оные гербы суть в четверть величины гербов четырех рыцарей и оруженосцев — судей оного турнира. На упомянутом турнире знатные и богатые призы вручаться будут дамами и девицами. Объявляю также для всех вас, государи принцы, сеньоры, бароны, рыцари и оруженосцы, которые намереваются принять в турнире участие: да поселитесь вы в постоялых дворах дня за четыре до оного турнира, дабы дать свои гербы в окнах, иначе не будете до турнира допущены;⁵⁵ сие оповещаю я по велению государей моих судей, да не поставит мне того никто в вину».

^{Рис. 4}

После этой преамбулы Рене знакомит читателя с предполагаемой структурой турнира и размерами поля для ристалища (рис. 3). Поле представляет собой огороженный прямоугольник, длина которого на четверть больше ширины и который окружен двойным барьером, причем первый барьер отстоит от второго на четыре шага. Внутренний барьер — это частая полутораметровая изгородь с горизонтальной перекладиной наверху, образующей перила; наружный барьер несколько выше и состоит из остроконечных столбиков, соединенных двойными перекладинами. Между барьерами находятся пешие слуги, в обязанность которых входит при необходимости помогать рыцарям, выбитым из седла; там же — воины, не пропускающие толпу на поле. По одной из длинных сторон поля возведены три трибуны: в центре — для судей, по бокам — для знатных дам. Два входа (А и B) предназначены для сеньора-зачинщика, сеньора-защитника и их партий. На определенном судьями расстоянии натянуты два каната (c). Площадь ристалища зависит от числа участников.

^{Рис. 5}

Когда все подготовлено, сеньоры — зачинщик и защитник — въезжают в город, чтобы занять апартаменты за четыре дня до празднеств. Въезд происходит торжественно и в определенном порядке: во главе кортежа — боевой конь сеньора с плюмажем на голове и бубенцами на шее, в попоне, на которой над каждой ногой нашит герб принца. Верхом сидит малолетний паж — непосредственно на попоне или на легком седле (рис. 4). Затем шествуют кони участников турнира, по два в ряд, в попонах, украшенных гербами. Далее — трубачи и герольды со своими персевантами; замыкают процессию участники турнира, каждый со своей свитой. Войдя в город, каждый сеньор занимает апартаменты, где поселяется также не менее пяти участников с его стороны. Предводители турнира разворачивают в окне, выставляя на улицу, свои знамя и пеннон и велят разместить внизу на специальном полотнище свой герб со шлемом. Другие участники также разворачивают свои знамена, но без пеннона, и помещают свои гербы под окнами. Это соответствует тексту — «дать свой герб в окне» (рис. 7).

Автор говорит, что желательно, чтобы судьи вступили в город раньше предводителей турнира. Порядок их въезда следующий: во главе процессии четыре конных трубача с гербами судей  на занавесях (рис. 2); затем четыре персеванта (рис. 5), по двое в ряд, в облачениях с гербами судей.⁵⁶ Потом едет гербовый король, одетый, как было описано выше, а за ним верхами попарно в ряд едут судьи, облаченные в длинные красные одеяния (рис. 6). Каждый судья держит в руке белый жезл, длина которого пять с половиной футов (1,3 м); перед их лошадьми идут пешие слуги. Завершает кортеж конная свита. Сеньоры — зачинщик и защитник — берут на себя все расходы судей во время их пребывания в городе и направляют к ним по одному из своих дворецких для обслуживания.

Судьи обычно селятся рядом с монастырем, где участники турнира на следующий день после приезда должны предъявить свои шлемы и знамена. Перед своим жилищем судьи должны выставить портрет гербового короля, который держит четыре знамени упомянутых судей. Для этого берется холст высотой около девяти футов. По верху полотна пишутся имена сеньоров — зачинщика и защитника, под изображением герольда — имена, владения, титулы и должности судей.

^{Рис. 6}

После ужина, по прибытии участников, сеньоры, члены их партий и приглашенные на праздник дамы собираются в большом зале. Прибывают четверо судей и гербовый король, предшествуемые трубачами и персевантами герольдов. Начинаются танцы, которые, однако, прекращаются после возгласа одного из персевантов гербового короля, обладающего самым звонким голосом. Судьи вместе с гербовым королем поднимаются на помост. Когда персевант трижды прокричит «Слушайте!», гербовый король объявляет: «Высочайшие и могучие принцы, герцоги, графы, бароны, рыцари и оруженосцы, что носят оружие, объявляю вам от имени сеньоров моих судей: пусть каждый из вас завтра до полудня пришлет свой шлем с гербовой фигурой, в коем сражаться намерен, и знамена свои на двор сеньоров моих судей, дабы сказанные сеньоры судьи в час пополудни могли начать их разбор; и после того разбора да явятся к ним дамы и выскажут свое усмотрение судьям. И не будет в завтрашний день более ничего, помимо танцев после ужина, равно как и сегодня». Танцы возобновляются, потом приносят вино и пряности.

^{Рис. 7}

^{Рис. 8}

Действительно, на следующий день собирается пышная процессия. Как описывает Рене, в строгом порядке, согласно иерархии, в монастырь привозят: знамена принцев — шамбелланы;⁵⁷ пенноны (скаковые знамена) принцев — «первые слуги или стольники»; знамена баннере — «их рыцари»; шлемы принцев — конюшие; шлемы баннере — «рыцари или оруженосцы»; шлемы прочих участников турнира — «знатные люди или честные слуги». Судьи размещают шлемы на ограде внутреннего дворика (клуатра) в определенном порядке, над каждым из шлемов — знамя (рис. 8). Затем появляются дамы, девицы и все общество, собравшееся по случаю турнира. Судьи несколько раз проходят по галереям, и один из герольдов выкликает имена участников турнира, которым принадлежат выставленные шлемы. Если дама коснется гербовой фигуры, то рыцарь, которому принадлежит шлем, может быть  объявлен рекомендованным, что дает право другим участникам турнира его безнаказанно избивать. «Однако да не будет никто побиваем на оном турнире, кроме как за сие и по приказу судей; ежели дело рассмотрено и признано верным, значит, виновный заслуживает избиения и в оном случае да будет злоречивый так бит, чтобы весьма ощутил сие на своих плечах и никогда впредь не говорил и не злословил столь бесчестно о дамах, как имел обыкновение прежде». Так что подобное наказание было действительно только после вынесенного судьями решения и строго регламентировалось.

^{Рис. 9}

Помимо приведенной неприятной рекомендации дам, было еще несколько случаев, считавшихся более тяжкими: не сдержанное слово, ростовщичество, мезальянс (неравный брак). Два первых — непростительны.⁵⁸ Если участник турнира, обвиненный в них, все-таки выходил на ристалище, его можно было бить до тех пор, пока шлем его не упадет на землю.

Если участник турнира был рыцарем, в роду которого могли оказаться предки неблагородного происхождения, но имел хорошую репутацию, его мог ударить только один из вождей турнира, делая это куртуазно (прикоснувшись один раз турнирным мечом или палицей), и это «будет ему к чести», поскольку впредь такого рыцаря уже нельзя рекомендовать на том же основании; после этого он может взять новую гербовую фигуру и дополнить герб необходимыми элементами.

В первых, самых тяжких случаях (нарушение данного слова и ростовщичество) все рыцари и оруженосцы должны поносить рекомендованного, став к нему лицом, и бить его до тех пор, пока он не скажет, что согласен отдать свою лошадь, что равносильно признанию собственного поражения. Тогда участники приказывают слугам обрезать подпруги седла и посадить рекомендованного верхом на барьер; в таком положении, не слезая, он должен находиться до конца турнира. Лошадь же отдают трубачам и менестрелям.

Наказание дворян, замеченных в мезальянсе, менее жестоко. Их должны бить, пока они не согласятся отдать лошадь; но их оставляют на своих конях и отправляют в пространство между барьерами, где, отдав меч и булаву, они находятся под охраной герольда. Если наказанные дворяне попытаются вырваться на свободу, их усаживают на барьер.

Рыцарей, которые якобы покушались на честь дам, злословя о них, полагалось бить до тех пор, пока они громким голосом не запросят у дам пощады и не дадут обещания впредь никогда не отзываться о них дурно.

^{Рис. 10}

После церемонии в монастыре шлемы и знамена возвращают в жилища участников; вечер посвящается танцам. Однако, как и накануне, в разгар увеселений гербовый король провозглашает: «Высокие и могущественные принцы, графы, бароны, рыцари и оруженосцы, кои сегодня отправили к сеньорам моим судьям и к дамам свои шлемы и знамена, каковые разделены как с одной стороны, так и с другой на равные части под знамена и пенноны как высочайшего и могущественнейшего принца и прегрозного государя моего герцога Бретонского, зачинщика, так и прегрозного государя моего герцога Бурбонского, защитника. Сеньоры мои судьи объявляют: да явится завтра в час пополудни — только со своим пенноном — на поле сеньор-зачинщик, чтобы показать свои ряды, а с ним все прочие рыцари и оруженосцы, каковые на стороне его пребывают; быть им на конях своих, попонами с нашитыми гербами покрытых, самим же пребывать без лат, но в лучшие и красивейшие одежды облаченными, дабы пред указанными сеньорами судьями клятву принесть, и после того как сказанный сеньор-зачинщик явится со своими на поле и принесет клятву, каковая будет возглашена с помоста, в два часа пополудни да явится со своими сеньор-защитник для принесения клятвы, дабы не творили они помех друг другу».

^{Рис. 10 а}

Действительно, на следующий день сначала одна партия участников, потом другая — верхом, но без оружия — выедет на поле для ристалища после того, как герольды и их персеванты пригласят их, прокричав: «К почестям, сеньоры рыцари и оруженосцы! К почестям!»

При каждом участнике турнира должен быть собственный знаменосец со скатанным знаменем. Развернут только пеннон вождя. В руке у каждого участника лишь жезл. Некоторое время они гарцуют на конях, потом гербовый король громко провозглашает с центральной трибуны: «Высокие и могущественные принцы, сеньоры, бароны, рыцари и оруженосцы, да будет вам благоугодно, чтобы все вы и каждый из вас вознес десницу ко всем святым, и все вместе пообещайте, что никто из вас на турнире сам не станет умышленно колоть, а равно бить ниже пояса, также как и толкать и тянуть никого не будет, кроме того, кто рекомендован. Помимо сего, ежели у кого ненароком падет шлем с главы, да не коснется того никто, пока он шлем сызнова не наденет и не завяжет. Ежели же кто по умыслу сотворит иное, да покорится и лишится доспехов и коня и объявят его изгнанным с турнира и другой раз не допустят. Да касается сие всех и каждого, и тот, кого сеньоры мои судьи нарушителем огласят, да не прекословит им; и в том клянетесь вы и даете присягу телом вашим и честью вашей». На что все должны ответить возгласом одобрения: «О-эй! О-эй!» После смотра и присяги рыцарей партии зачинщика аналогичная церемония проводилась и среди рыцарей партии защитника.

В разгар танцев, которыми завершается этот день, как и  предыдущие дни, гербовый король с высоты помоста менестрелей произносит: «Высокие и могущественные принцы... и так далее, каковые прибыли на турнир, оповещаю вас от имени сеньоров моих судей: да явятся обе партии ваши завтра в полдень на ристалище, в строю и в латах и готовые к турниру, ибо в должный час судьи разрубят канаты, дабы начать турнир, за победу в коем знатные и богатые дары вручены будут дамами. Помимо сего, уведомляю вас: да не приведет никто из вас в строй для услужения себе слуг конных более указанного числа, а именно: четверо слуг для принца, трое — для графа, двое — для рыцаря и один слуга для оруженосца, пеших же слуг сколько угодно: ибо так повелели судьи».

^{Рис. 11}

После этого судьи, выбрав двух самых красивых и самых благородных дам, в сопровождении гербового короля с персевантами, а также слуг с факелами ведут их, взяв под руку, вокруг зала. Один из персевантов несет за судьями «длинное покрывало благорасположения, шитое, блестками златыми весьма изукрашенное». Этот убор представляет собой длинную белую вуаль с золотыми блестками. Обе дамы выбирают одного рыцаря или оруженосца, который назначается почетным рыцарем (оруженосцем). Его функции заключаются в том, чтобы, сидя на коне, во время боя держать покрывало на конце копейного древка и по просьбе дам опускать его на шлем рекомендованного участника, после чего рекомендованного должны перестать бить. Почетный рыцарь целует обеих дам, благодарит их и до конца вечера остается рядом, а покрывало держат на копье позади него.

Теперь настало время описать турнирный доспех, который, как говорилось, с конца XIV в. стал весьма отличаться от боевого (рис. 16).

Голову защищал стальной бацинет (рис. 10 и 10а), иначе — капелин (capeline), состоящий из черепника-назатыльника (А), подбородника (B) и забрала (C). Смотровое отверстие забрала закрыто железной решеткой. На макушке находится кусок вываренной кожи (D), который привязывается к черепнику четырьмя шнурами, пропущенными через отверстия. На колпаке установлен железный штырь с четырьмя когтями и фиксатором, входящим в отверстие (a). Именно к этому штырю крепится гербовая фигура или нашлемник (timbre) с наметом.  Кусок кожи должен быть хорошо подбит войлоком толщиной внутри в палец или более того. Когда колпак из кожи надет на черепник, забрало не поворачивается на осях. Через подвижные кольца (b), прикрепленные к оконечностям подбородника и назатыльника, пропускаются ремни, соединяющиеся с нагрудником и наспинником пряжками. В подбороднике проделаны отверстия для проветривания.

Доспех состоял из стальной бочкообразной кирасы (рис. 11) с многочисленными сквозными отверстиями, что снижало вес. Сражаться на турнире можно было также одетыми в мягкий стеганый доспех, изнутри подбитый железными пластинами — бригантину. Под кирасу с набедренниками, заканчивающуюся кольчужной юбкой, участник турнира надевал холщовый пурпуан или корсет с «толщинками», он мог быть также подбит на плечах и по рукавам до шеи (в местах, на которые приходятся удары меча и булавы) войлоком толщиной в три пальца.

^{Рис. 12-14}

Руки защищены верхними наручами (garde-bras), закрывающими их от плеча до локтя, нижними наручами (avant-bras) и перчатками. Эти части доспеха могут быть железными или из вываренной кожи (рис. 12). В последнем случае они состоят из кожаных полос, прочно скрепленных пеньковыми веревочками; локоть защищен диском, который прикреплен шнурком (А — вид наруча с внутренней стороны руки; В — с наружной). Перчатки  были стальные (рис. 14) или из вываренной кожи (рис. 13). Защита ног состояла из обычных боевых поножей, с которых только снимались большие наколенные щитки-раковены, цепляющиеся за попону, и длинные шпоры, затруднявшие движение рыцаря в толпе.

Налатник делается без сборок, чтобы лучше были видны гербы; расширяющиеся книзу широкие рукава должны доходить лишь до локтя, чтобы не мешать движениям, а горловина налатника защемлялась под подбородником и назатыльником. Юбка налатника спереди имела вырез, закрывала бедра и спускалась на конскую попону.

^{Рис. 15}

Оружие турнирного бойца (рис. 15) — меч и булава. Меч затуплен, т. е. не имеет ни острия, ни лезвия; это просто плоский железный брус с долом, выдолбленным по оси клинка на треть его длины, и с ребром, идущим от дола. Концы перекрестья выгнуты к острию и усилены жесткой железной гардой в форме полуцилиндра. Длина клинка вместе с рукоятью должна равняться длине вытянутой руки (0,7 м). Клинок (чтобы не мог пройти в отверстие забрала) должен быть шириной в четыре пальца и толщиной — в палец; для уменьшения веса делался дол. Граненая булава (B) изготовлена из прочного дерева, в качестве гарды — небольшой железный щиток, рукоять и навершие рукояти для удобства обмотаны кожей. Судьи обязаны были осмотреть мечи и булавы и засвидетельствовать это штампом (печатью), удостоверяя, что ни мечи, ни булавы не имеют излишнего веса либо длины.

К передней луке седла прикреплялся конский нагрудник — форбуг (hourd). Он прикрывал живот всадника, служил точкой опоры для левой руки, защищал бедра и колени, а также грудь лошади. Форбуг — одна из основных частей конского доспеха; состоит из двух сшитых между собой полотнищ, набитых длинными стеблями соломы. Форбуг (рис. 17) усилен прочными ивовыми прутьями, что препятствует деформации и придает ему форму. Форма и структура этого элемента снаряжения представлены на рисунке 17 снаружи (A) и изнутри (B). На груди, под шеей лошади изнутри форбуга шнурками прикреплялась плотно набитая холщовая подушка (C) в форме полумесяца, амортизирующая удары в грудь лошади при столкновении. На верхней части форбуга имеются металлические скобы (d) с железной или веревочной перемычкой, на которую опирается левая рука бойца. Часть конского доспеха, защищающая круп лошади, — обыкновенный кусок тонкой стеганой ткани, который закрывает лошадь от задней луки седла до хвоста и прикрывает круп от неожиданных ударов.

На голову лошади надет железный налобник (рис. 18), украшенный  вырезанной из вываренной кожи геральдической фигурой. Затылок защищен узким сборным железным гребнем, доходящим только до уровня верхней части форбуга.

^{Рис. 16}

Во Фландрии, в Эно, Брабанте и на берегах Рейна вооружение турнирных бойцов было более громоздким (рис. 19). Сперва надевался двойной холщовый пурпуан, разделенный на две части: одна прикрывала спину от шеи до низа бедер, другая — грудь и живот. Поверх него — брасьер (braciere), вид фуфайки с рукавами, набитыми слоем ваты толщиной в четыре пальца; потом — наручи из вываренной кожи, обвязанные снаружи прутьями и подбитые войлоком. Руки защищали очень тяжелые наплечники и налокотники, тоже из вываренной кожи. Торс, как и в вооружении французских турнирных бойцов, прикрывала бригантина. На голове — бацинет с кожаной бармицей, с подбородником, но без забрала, прикрепленный к бригантине с помощью бармицы, привязанной к ней по вороту прочными шнурками. Поверх бацинета надевали цельный шлем, обычно — из вываренной кожи, с вентиляционными отверстиями сверху и зарешеченным смотровым отверстием размером в три пальца. Шлем крепился ремнем с пряжкой только к нагруднику, чтобы его можно было легко сбросить вперед, на луку седла, если боец хотел освежиться и перевести дыхание. В это время атаковать его запрещалось. На бригантину надевали налатник, как и во французском доспехе.

Данный доспех Рене характеризует следующими словами: «И ежели кто облачен во все это, толщина его кажется более его роста». Седла по высоте были такие же, какие когда-то использовались во Франции для поединков; крылья седла и налобник — кожаные. Рене обращает внимание, что экипированные таким образом всадники не могли ни двинуться, ни повернуть лошадь, «...так они были неуклюжи».

^{Рис. 17}

В день турнира за полчаса до объявленного времени открытия на трибунах собираются дамы, почетный же рыцарь, несущий покрывало — «милость дам», — сопровождает судей и гербового короля, едущих верхом позади трубачей. После того как они, оставаясь на конях, проверят, правильно ли натянуты канаты, на месте ли рубщики канатов и все ли в порядке в целом, почетный рыцарь между канатов въезжает верхом на боевом коне и останавливается. Затем судьи снимают с него шлем и передают гербовому королю, который отправляется с ним к дамской трибуне.

«Мои весьма почитаемые и достойные дамы и девицы, — говорит гербовый король, — вы зрите здесь вашего покорного слугу и почетного рыцаря (оруженосца), каковой явился и готов сотворить то, что вы ему повелите, и шлем какового да соизволите вы сохранить у себя на трибуне». И действительно, кто-нибудь из дворян или «честный» слуга будет на протяжении всего турнира держать этот шлем на дамской трибуне поднятым на обломке копья.

^{Рис. 18}

Далее судьи и гербовый король поднимаются на свою трибуну. К десятому часу участники турнира должны были уже позавтракать и приготовиться. Чтобы облачиться в турнирные доспехи и снаряжение, требовалось два часа. С одиннадцати часов герольды и их персеванты объезжают гостиницы, где остановились рыцари, крича: «Оставляйте шлемы, оставляйте шлемы, сеньоры рыцари и оруженосцы! Оставляйте шлемы, разворачивайте знамена и ступайте за знаменем вождя». После этого каждый участник турнира медленно, в сопровождении своих людей выезжает в направлении апартаментов своего сеньора-предводителя, а знамя его несет конный герольд или персевант. Каждый из этих знаменосцев должен был быть одет в кольчугу, наручи, перчатки, ножные латы, в облачение с гербом хозяина, салад или железную шляпу; ему полагалось сидеть на хорошей и сильной, строго вышколенной лошади, всегда держаться в хвост коню хозяина и ни в коем случае не уронить знамя.

Собравшись вокруг вождей, участники турнира выстраиваются близ ристалища в определенном порядке — за трубачами и менестрелями. Впереди — пеннон сеньора-предводителя, далее — сам сеньор, потом его знаменосец; участники турнира попарно, за каждым — его знаменосец. Все останавливаются перед барьерами ристалища с обеих сторон. Герольд сеньора-зачинщика, обращаясь к судьям, просит открыть барьер. Гербовый король удовлетворяет просьбу, указав обеим партиям места, которые они должны занять. Обе партии разделены расстоянием между канатами, где рядом с трибунами стоит почетный рыцарь. Когда все выстраивались, гербовый король возглашал: «Приготовьтесь рубить канаты!» Четыре человека, сидя верхом на перекладинах барьера, держат поднятые, готовые к удару топоры. Гербовый король продолжает: «Слушайте! Слушайте! Слушайте! Сеньоры судьи мои просят и требуют от вас, сеньоры мои бойцы турнирные, чтобы никто никого не разил с размаху или со спины, равно как и ниже пояса, как сие вами обещано было, не толкал и не тащил, ежели тот не рекомендован. И ежели у кого ненароком падет шлем с головы, никто бы его не касался, пока тот его не наденет, дабы никто не желал по злобе биться лучше с одним, нежели с другим, кроме как если тот, за низости свои, был рекомендован. Помимо сего, предуведомляю вас: когда сыграют трубы отбой и барьеры отворятся, не оставаться долее на ристалище и не брать никого в плен».

^{Рис. 19}

В этот момент звучат трубы, судьи командуют шеренгам обеих партий осадить назад; потом гербовый король трижды выкликает «Рубите канаты! Да свершится бой!», и сражение начинается. Когда всадники атакуют, знаменосцы и воины выкрикивают боевой клич хозяина. Трубачи, герольды и персеванты выходят из схватки, укрываясь за барьерами. Знаменосцы двоих предводителей располагаются возле входов. Конные слуги, вооруженные обломками копий, в яцеринах или бригантинах, саладах, перчатках и поножах, готовы вытащить своих хозяев из драки, если те попросят, и выкрикивают их кличи. Пешие слуги одеты в пурпуаны или короткие куртки, на головах — салады, на руках — перчатки. У каждого в правой руке палка; их задача — подсадить упавшего рыцаря на лошадь или, если они не смогут этого сделать, вытащить с поля, окружив и обороняя дубинками.

Когда судьи сочтут, что турнир пора заканчивать, они подают знак трубачам, и после этого гербовый король выкликает: «Езжайте, знаменосцы, покидайте поле, возвращайтесь по квартирам. Вы же, сеньоры, принцы, бароны, рыцари и оруженосцы, кои с честью сражались пред лицом дам, свой долг исполнили и вправе теперь в добрый час покинуть поле: ибо приз назначен, и в сей вечер будет он вручен дамами тому, кого они изберут».

Трубы трубят отбой, барьеры открываются, и первыми выезжают, не дожидаясь своих хозяев, знаменосцы. Понемногу их нагоняют участники и в правильном порядке, как и приехали, обе стороны покидают поле; трубы не должны смолкать, пока на поле остается хоть один боец. Почетный рыцарь уезжает во главе одной из групп, предшествуемый тем, кто держал его шлем на трибуне дам и продолжает нести на обломке копья.

Не всегда было просто, несмотря на приказ судей, разнять сражающихся. Например, на турнире, состоявшемся в Брюгге в 1468 г. по случаю брака герцога Карла Бургундского с Маргаритой Йоркской, сестрой короля Англии, как рассказывает Оливье де ла Марш в своих «Мемуарах», герцог Бургундский, принимавший участие с одной из сторон, вынужден был по окончании турнира сбросить шлем, чтобы его узнали, и кинуться с мечом в схватку, «...которая возгоралась сызнова то на одном конце, то на другом; и дабы разделить их, не щадил ни кузена, ни англичан, ни бургундцев, если добром они не расходились. По окончании же турнира устраивали они сражения одни с другими, и бились по вызову не единожды и один на один, и двое на двое, и трое на трое. Однако же означенный государь мой всегда их разделял» [60. L. 2. С. 4].

Вечером, после ужина, дамы, девицы и все собрание сходятся в большом зале. Перед почетным рыцарем, сопровождаемым четырьмя судьями, несут на конце копья покрывало; рыцарь берет покрывало и вручает двум дамам, которые ранее передали ему этот головной убор; при этом рыцарь целует дам. Вместе с судьями почетный рыцарь покидает зал, причем рыцари — участники турнира находятся от него по левую руку, а оруженосцы — по правую.

Когда настанет время вручения приза, судьи и почетный рыцарь, сопровождаемые гербовым королем, выбирают одну даму и двух девиц и идут с ними при ярком свете факелов в отдельную залу. Через несколько минут все возвращаются в следующем порядке: трубачи, трубящие в трубы; герольды и персеванты, выстроенные клином; гербовый король; почетный рыцарь, с обломком копья длиной пять футов. Далее следует дама, которую справа и слева поддерживают под руки двое судей, в руках у нее — приз, накрытый покрывалом, концы которого держат обе девицы, каждую из них тоже держит под руку один из судей. Процессия останавливается перед тем, кому должны вручить приз, и гербовый король объявляет: «Воззрите на сию благородную даму, госпожу такую-то, каковую сопровождают почетные рыцарь и сеньоры мои судьи. Дама сия явилась вручить вам турнирный приз, ибо оный заслужен вами как рыцарем, мечом искусно владеющим и наиболее соперников поразившем в турнире сегодняшнем. Моя госпожа просит вас соблаговолить его принять».

Тогда дама снимает покрывало с приза. Обычно это драгоценность. Рыцарь-победитель преклоняет колена, затем поднимается, принимает приз, выходит вперед и целует в щеки сначала даму, потом — девиц. В это время гербовый король выкрикивает боевой клич (девиз) рыцаря. Празднество завершается танцами.

^{Рис. 20}

Рис. 20, изображающий церемонию награждения, сделан по миниатюре из рукописи короля Рене. Судьи одеты в длинные одежды, как и на турнире; почетный рыцарь ничем не выделяется. Гербовый король и его персеванты облачены в геральдические накидки,⁵⁹ надетые поверх корсета либо подпоясанной котты. Накидка герольда — это плащ стандартного покроя, надевающийся через голову и расшитый гербами его сеньора;⁶⁰ гербовый король носит его обычным образом (прямоугольные лопасти на груди и спине, полукруглые — на плечах), а его персеванты надевают плащ наоборот, подчеркивая этим свой более низкий статус (полукруглые лопасти на груди и спине, прямоугольные — на плечах).

Такие турниры часто начинались и заканчивались поединками на копьях. Подобные описанному королем Рене «бои на булавах» вышли из моды к началу XVI в.; одним из последних был турнир в Ардре во Франции, организованный Франциском I и Генрихом VIII Английским.⁶¹ Поединки просуществовали гораздо дольше и прекратились только в начале XVII в.

Конный поединок на копьях (joute, jouste, jouxte) был одним из популярнейших рыцарских развлечений. Достаточно сложно точно определить период, когда этот вид воинских состязаний получил распространение во Франции, эта проблема связана с выяснением момента появления нового способа использования копья в кавалерии. На ковре из Байе (1077— 1085) видно, что всадники, вооруженные длинными копьями, редко атакуют, держа копье наперевес под мышкой; почти все пни поднимают его в правой руке над головой как пилум древних, предназначенный для метания. Похоже, только в XII в. возник обычай атаковать, не выпуская копья из руки, плотно прижимая его к телу, а поединки как раз предназначались для упражнения воинов в таких атаках.

Обычно турнир начинался либо завершался поединками. По длинной оси ристалища возвышалась сплошная изгородь — барьер (toil) из досок, обтянутый холстом, высотой фута четыре (около 1,3 м). Всадники располагались с разных сторон барьера. Пустив лошадей во весь опор, они атаковали друг друга, держа копье наперевес. Искусство бойцов состояло в том, чтобы, поразив соперника в верхнюю часть туловища, сбросить его с коня либо «преломить копье». Суммарная скорость обоих коней придавала удару такую силу, что если оно не скользило по латам всадника, то ломалось. Чтобы этот бой сделать более безопасным, с начала XIV в. стали использовать специальные формы оружия. Боец скакал на соперника, слева от барьера, надежно защитив левую руку щитом. Он держал древко копья повернутым слегка влево, к голове лошади, чтобы поразить соперника в середину щита.

^{Рис. 1-3}

Наконечник копья для поединков был притуплён, чтобы им нельзя было пробить щит и кольчугу; вначале он назывался roc или rochet (камень, скала). До середины XIV в. форма наконечника была такой, как показано на рис. 1, затем, к концу XV в., она изменилась, появилось деление на три-четыре выступа (рис. 2 и 3). Такой наконечник стал называться корончатым. В XIII в. участники поединков не имели специального защитного снаряжения, а сражались в боевых доспехах [11*], всадник (рис. 4) только сдвигал вперед наплечные щитки (ailettes).

«Роман о кастеляне из Куси» [49], датирующийся первыми годами XIII в., дает любопытное описание церемоний, связанных с проведением поединка. Сир де Куси, влюбленный, как известно, в даму де Файель, приглашает ее присутствовать на поединках, которые должны состояться между Ла Фером и Вандёем, и умоляет даровать ему рукав, чтобы явиться на празднество с этим куртуазным предметом, прикрепленным к правой руке. Дама де Файель оказывает сиру де Куси любезность, о которой он просит. Любопытно, что еще два участника поединков являются на турнир с подобными же «залогами». Состязания назначены на понедельник. На них собирается множество сеньоров и дам, а также граф де Суассон, герцог Лимбургский, граф Филипп де Намюр, много рыцарей из Эно и т. д. Все прибывают в воскресенье, поселяются в Вандее, и граф де Намюр дает пир, на который приглашает всех дворян и дам, приехавших на поединки.

^{Рис. 4}

В понедельник рано утром герольды возглашают под окнами гостиниц, что участникам пора готовиться к состязаниям. Слуги и оруженосцы седлают лошадей. Собирается шумная процессия, которая под звуки труб отправляется слушать мессy, после которой дамы спешат занять подготовленные для них трибуны. Состязания начинаются.

Судя по роману, который, вероятно, сочинен не раньше 1230 г., барьера, разделявшего участников, не было:⁶² в двух эпизодах этих одиночных схваток сказано, что лошади столкнулись, но этого не случилось бы, если бы их разъединял барьер из скрепленных досок [49. Vs. 704]. Участники так жестоко сшибались, что их щиты разлетались на куски, шлемы падали, и часто оба рыцаря вылетали из седел. Если бойцы не были ранены, они возвращались на свои «rens», т. е. концы ристалища. Там они садились на других лошадей, меняли сломанное оружие и брали другие копья, чтобы начать новый заезд. Каждый поединок предусматривал три заезда, если рыцари были одинаково искусны. Самым красивым считалось сломать оба копья, не выпав из седел.

^{Рис. 5}

Сохранившиеся тексты того времени дают кое-какие точные сведения о доспехах. Шлемы имеют «barbieres» (подбородники), или скорее «ventailles» (дышала).⁶³ Смотровая щель называется «lumiére». На тело надет «bourel», толстый стеганый поддоспешник («bourel» — подушка). Упоминаются также «glioires deslachies», по всей видимости — какая-то часть доспеха всадника или лошади. «Glio» означает «гибкий», но тогда на кольчуги воинов еще не крепились пластины; следовательно, слово «glioires» не может обозначать стальных пластинок в доспехе всадника.⁶⁴ Скорее всего глюары, судя по текстам, защищали седло. На рис. 7, 8 и 10, изображающих бойцов более позднего времени, можно разглядеть, что для большей надежности подпруга закреплена на уровне икр всадника над крыльями седла и удерживается двойными зубчатыми стальными полосками, которые, таким образом, невозможно было разрубить, чтобы седло съехало на бок и всадник упал. Возможно, глюары и были этими гибкими полосками, удерживающими подпругу. Но мы даем это объяснение с очень большими оговорками.

В тексте говорится также о «fautre», как писалось в ранних редакциях «Романа о кастеляне из Куси» (потом стали писать «faucre»). А ведь в XIV в. и позже этим словом обозначалась прикрепленная к нагруднику железная опора для. копья (крюк), поддерживающая его в горизонтальном положении. Но в то время воины еще не носили стальных нагрудников; бойцы были одеты в поддоспешник-гамбизон и кольчугу, поверх которой иногда надевался налатник. Крюк не мог быть приделан к кольчуге, следовательно, он должен был крепиться на подвеске вокруг правого плеча.

Автор романа подробно описывает посадку бойца: сир де Куси держался в седле прямо, как стрела, на длинных стременах, верхом на молодой пегой лошади. К его правой руке был прикреплен сборчатый рукав из тонкой ткани, богато расшитой золотом.

^{Рис. 6}

Поединки на копьях были гораздо опасней, чем турниры, и поэтому для них очень рано потребовалось специальное вооружение. В первую очередь стали усиливать шлем, который должен был выдерживать страшный удар, когда копье скользило по щиту снизу вверх. Шлем стали прочно соединять со стальным нагрудником спереди и сзади. Щиту придавали особую форму, чтобы он мог отклонять удары вправо и влево. Крепкие латы защищали правую руку. Переднюю луку седла высоко поднимали и дополняли форбугом, чтобы прикрыть ляжки и голени. На рис. 4, изображающем бойца около 1300 г., еще не видно этих дополнительных защитных приспособлений. Этот всадник вооружен, как для обычного боя. Но в бою многие удары копья часто не попадали в цель, в то время как и поединке они почти всегда ее достигали. Хотя бойцам было запрещено метить куда-либо, кроме щита и подбородника, но если удар был неточным, копье могло, проскочив в какую-нибудь щель доспеха, убить человека. Стояла задача полностью защитить всадника от случайностей. Главным было, чтобы наконечник копья не натолкнулся на какой-нибудь выступ или дефект доспеха, что помешало бы ему соскользнуть. Рыцарский доспех конца XIII в. хорошо защищал тело, но щит, который держали под углом к нижней части шлема, заставлял копье проскальзывать снизу вверх, и оно, наткнувшись на шлем, часто сбивало его с головы.

^{Рис. 7}

Если внимательно присмотреться к доспеху конца XIII в., видно, что воина в основном пытались защитить от рубящего удара и удара булавой. Шлем был конической формы, так что удар, наносимый сверху вниз, скользил и приходился на наплечные щитки и щит, со щитков соскальзывал на наручи и терял силу. Но коническая форма ничего не давала для защиты от удара копья. В этом случае было выгоднее, чтобы оно проскальзывало вбок. Тенденция развития специализированного снаряжения для поединков проявилась в придании особой конструкции седлу. Доспехи на корпусе и на ногах должны были выдержать удар копья, а седлу придавали такую форму, чтобы всадник не мог вылететь из него. На передней луке устанавливаются ясли (bâte), полностью прикрывающие живот всадника. К этим яслям крепится хомут (соlliеr hourde), сделанный из ивовых прутьев и покрытый валиком из ткани с набивкой, а поверх — расписной кожей. Это было что-то вроде форбуга, какие позже использовались на турнирах. Этот вид седла, показан на рис. 5 [14*].

^{Рис. 8}

Несколько раньше, в середине XIV в., придумали полностью закрытые седла для поединков (рис. 6) [13*]. Две полосы, соединявшие передние и задние ясли, крепились на шарнирах и застегивались перед задней лукой. Передняя часть яслей выполняла роль форбуга, защищая бедра. Ясли и крылья изображенного седла были обтянуты кожей, выкрашенной в синий цвет. На рыцаре поверх лат надет узкий налатник из красной ткани. Голова защищена горшковым шлемом, покрытым наметом синего цвета.

^{Рис. 9}

На рис. 5 изображен всадник более позднего времени, на голове у него — бацинет с подъемным забралом, сильно выступающим на месте смотровой щели. К бацинету прикреплена кольчужная бармица, полностью закрывающая плечи. Руки защищены только рукавами кольчуги, прикрывающей также все тело по бедра. Поверх нее надет кожаный налатник с толстой прокладкой на груди. Щит очень широкий, сильно изогнутый, с несколькими металлическими умбонами. Он закрывает весь торс от древка копья по левое плечо. Ноги защищают обычные боевые поножи и налядвенники. Задняя лука седла — железная, очень высокая, охватывающая бедра; она позволяет всаднику, держащему копье наперевес, упереться в стремена и вставать на них. Живот и ляжки всадника защищает кожаный форбуг. Лошадь в попоне из ткани и в железном налобнике с наглазниками. Но все-таки это вооружение еще не совсем подходило для поединков, Корончатый наконечник легко цеплял забрало бацинета и мог его сбить. Остроконечная форма корпуса бацинета была бессмысленной. Правую руку прикрывал только щиток копья, оставляя открытым плечо. Однако в ту эпоху существовал уже более рациональный доспех для поединков.

^{Рис. 9 а}

В парижском Музее артиллерии есть чрезвычайно интересный тарч из расписанной кожи, датируемый второй половиной XIV в. С его наружной стороны изображен поединок без барьера, по французскому обычаю. Два рыцаря скачут во весь опор друг на друга, опустив копья на крюк (рис. 7 и 8). Голова защищена плоским саладом круглого в горизонтальной плоскости сечения, выполненным из одного куска и снабженным смотровой щелью. Вогнутый, сильно заткнутый с боков щит имеет сверху выемку для древка копья. Выемка прикрыта щитком копья. На одном из всадников — налатник с подбивкой, на другом — кольчуга и стальной набрюшник. Нога защищены лишь наколенниками и наголенниками (grèves). Рукава, или, скорее, длинные полотнища ткани прикреплены к плечам бойцов и вьются на ветру. Сведениями, почерпнутыми из миниатюр рукописей этой эпохи и по сохранившимся деталям вооружения, мы попробуем дополнить и пояснить этот любопытный рисунок.

В Музее артиллерии в Париже имеется турнирный салад, в точности соответствующий изображенным на нашем тарче (рис. 9 и 9а). Он выкован из одного куска. Смотровая щель прорезана в части, закрывающей лицо; она разделена на два длинных отверстия с выступами сверху и снизу, чтобы в щель не попало копье. Слегка выступающий продольный гребень на макушке усиливает шлем. Салад крепился прочным ремнем под подбородком. Форма этого шлема такова, что наконечнику копья не за что зацепиться.

^{Рис. 10}

Рис. 10 дает достаточно полное представление об этом доспехе. Щит висит на шее на ремне и удерживается в нужном положении левой рукой. Верхняя часть щита, срезанная прямо, доходит до уровня нижней кромки салада так, чтобы корончатый наконечник не мог зацепиться за что-нибудь. Выемка в верхней части щита вынуждает бойца держать копье на уровне правой подмышки, а позади захвата древко опирается на упор для копья. Торс защищен кольчугой либо узкой в талии и толсто простеганной коттой из кожи и ткани. Но если копье противника попадет в щит у его нижней кромки, левой руке не хватит силы, чтобы не дать ему наклониться; тогда наконечник копья поразит всадника на уровне живота — эта часть тела дополнительно защищена набрюшником из трех сочлененных стальных полос. Если хороший удар копья приходился прямо в щит, он, как правило, мог опрокинуть всадника назад. Если тот упирался в заднюю луку, как на примере на рис. 4, удар мог раздробить ему поясницу или опрокинуть лошадь на всем скаку, так что человек и животное падали. Чтобы избежать этого, необходимо было амортизировать силу удара там, где его действие было особенно чувствительным, а именно — в пояснице. Для этого бойцы надевали ниже набрюшника пояс, набитый наподобие валика, а заднюю луку седла делали с наклоном назад в верхней части. Тогда в момент удара этот валик отчасти амортизировал его, и всадник, натянув стремена до вертикального положения, оказывался сидящим на »той отогнутой части луки и мог наклонить корпус как угодно без риска раздробить поясницу.

Рис. 10 демонстрирует, что такой прием возможен. В двух последних примерах, как и в следующих, можно заметить, что верх корпуса бойца сильно нагружен: салад, щит, нагрудник или кольчуга, копье, наручи придавали ему солидный вес. Опуская копье, боец подавал всю верхнюю часть корпуса вперед, наклонял голову, упирался в верх задней луки и вставал на стременах. Вес верхней части всадника значительно повышал силу удара, который он наносил, и в той же степени смягчал силу получаемого удара. Это чистая механика, и мы увидим, что опыт только подтверждает это наблюдение. На передней луке нашего бойца также есть амортизирующие валики,

В конце XIV в. доспех для поединка на копьях претерпел значительные изменения. Салад нельзя было надежно закрепить, и он мог, если наконечник копья натыкался на смотровую щель, ударить всадника в нижнюю часть лица и разбить ему нос и челюсть. Выемка в верхней части щита была слишком высокой и заставляла бойца чересчур поднимать локоть, что ослабляло силу удара. Копейные удары, всегда приходящиеся в верхнюю часть щита, если не сбивали салад, то по крайней мере сдвигали его. Поэтому все внимание мастеров-доспешников было сосредоточено на улучшении верха защитното доспеха. При этом старались полностью обезопасить голову, а также увеличить массу верхней части корпуса.

^{Рис. 11}

В XIII в. поединки проводили в горшковых шлемах, К середине XIV в. в употребление вошел бацинет, потом салад. К 1390 г. вернулись к горшковому шлему, но он приобрел специальную форму (рис. 11). На этом рисунке боец изображен в спокойном состоянии, до момента, когда положит копье на крюк. Его шлем пристегнут спереди и сзади к нагруднику и наспиннику. С правой стороны тарч имеет выемку для копья, поддерживаемого крюком. К налатнику прикреплены широкие и длинные рукава с фестонами. Задняя лука седла сделана вертикальной. Помимо щитка, прикрывающего выемку тарча, копье имеет позади точки захвата кистью, там, где оно лежит на крюке, граппу (grappe), т. е. несколько рядов железных колец с зубчиками «бриллиантовой» огранки, которые мешают древку проскальзывать по крюку в момент удара. На лошади — попона с гербами рыцаря.

^{Рис. 12}

На рис. 12 показан атакующий боец. Наклон тела и головы позволяет ему видеть противника от головы до седла; положение тарча рассчитано на соскальзывание копейных ударов вбок. Всадник, крепко уперевшись в заднюю луку, переносит вся тяжесть тела вперед, причем путлища принимают почти вертикальное положение. Для этою вида шлемов характерен огромный вес из-за значительной толщины лицевой пластины, мощной верхней части шлема, а также несколько меньшей задней части.

^{Рис. 13}

На рис. 13 представлены детали шлема для поединков из музея замка Пьерфон, датируемого последними годами XIV в. Шлем весит 9,8 кг. Он состоит из трех частей: теменной, назатыльника и лицевой (дышала). Теменная пластина прочно склепана с назатыльником, имеющим слегка ребристую форму. По три заклепки с каждой стороны соединяют лицевую пластину с назатыльником. В передней, очень толстой части лицевой пластины приклепана петля, в которой вращается на штыре «жесткая лапа» (moraillon) с тремя квадратными отверстиями. В эти три отверстия входили три выступа с защелками (cramponnets à tourniquet) на нагруднике, не дававшие шлему свалиться при ударе. Сзади назатыльник крепился к наспиннику ремнем с пряжкой. На рис. 13 (А) показан вид шлема сбоку, (В) — сзади; (С и c) — крепление «лапы». Для вентиляции служат четыре отверстия в верхней части назатыльника, окованные медью, и по три с каждого бока являются слуховыми отверстиями.⁶⁵ Всадник мог видеть своего противника, только наклонив корпус вперед, поскольку наклонить шлем, жестко скрепленный с нагрудником, было невозможно без наклона тела.

Достаточно рассмотреть рис. 12 и 13, чтобы увидеть, что все части этого доспеха были рассчитаны на то, чтобы заставить корончатый наконечник соскользнуть вбок в горизонтальной плоскости и избежать его проскальзывания вверх или вниз. Боец целился (рис. 12) в верхнюю часть тарча (а) или в край лицевой пластины (b). На рис. 12 видно, что этот край сильно закруглен и притуплён так, что наконечник мог соскользнуть и вправо, и влево или же пройти над плечом. Более выгодно было бить в тарч в точку (а); поэтому бойцы старались, чтобы на их тарчах копью было не за что зацепиться. Железо или сталь были или слишком пластичными, или слишком тяжелыми, чтобы можно было придать щиту такую же толщину, как лицевой пластине. Поэтому тарчи делали из легкого дерева (липы или груши), их укрепляли снаружи и внутри ребрами, выкладывали пластинками из оленьего рога на манер шахматной доски. В результате их полированная поверхность была исключительно прочной и выдерживала удар копья. Щит висел на шее на ремне и удерживался, как уже говорилось, в нужном положении левой рукой, управлявшей поводьями. Позже щит крепился на плетеных пеньковых веревках, проходивших через его центр.

Рукопись, датируемая 1446 — 1448 гг. [5*; 8], описывает доспех для поединков того времени. Из текста этого руководства, составленного профессиональным военным, видно, что к тому времени вооружение для копейных поединков несколько изменилось. Шлем почти такой же, как на рис. 13. Смотровая щель слева немного шире, чем справа, чтобы упростить бойцу прицеливание. Напротив, правая часть пластины, «что лицо прикрывает», имеет несколько отверстий, «дабы жар излишний из шлема выпускать». Щит, добавляет рукопись, должен прикрывать человека от точки, расположенной на расстоянии двух пальцев под смотровой щелью слева, до точки, расположенной на расстоянии полфута под локтем, т. е. иметь высоту 0,5 м. и ширину 0,5-0,6 м. Сверху он должен быть срезан прямо и иметь сбоку на середине высоты выемку, Внизу щит должен быть полукруглым, а посередине вогнутым на три-четыре пальца, «каковое углубление придает ему вид маленькой накидки и является большим удобством, когда рукой правишь конем». На расстоянии полуфута (0,16 м) от верха в центре щита могут быть пробиты два отверстия, чтобы пропустить ремни, которые его фиксируют.

Автор описывает два вида доспехов. Первый — это стальная кираса, в которой, однако, в отличие от боевых лат, нельзя опускать или поворачивать голову, не двигая торсом, «потому что волан (voulant) закрыт и закреплен таким образом, что не может ни двигаться, ни качаться ни вверх, ни вниз» [8]. Слово «волан» (старофранцузское наименование кривого садового ножа) следует понимать как ожерелье или латный воротник. Шлем, состоящий из склепанных пластин, пристегивается на пряжках к кирасе спереди и сзади, образуя с нагрудником одно целое. От поясницы до головы всадник может двигаться только целиком. Второй вариант представляет собой бригантину с «кирасиной» («cuirassine»), т. е. толстым накладным железным нагрудником, завязанным на правом боку или на спине и прикрывающим грудь до нижних ребер. Он усиливал обычную бригантину и позволял прикреплять шлем и щит. К «кирасине» приделаны две двойных пряжки и отшлифованное кольцо. Одно из этих креплений находится посреди нагрудника, на высоте солнечного сплетения, второе — слева от него, чуть выше. Эти крепления служат для пристегивания шлема; основное назначение левого — не дать лицевой пластине поразить щеку бойца при получении удара. На «кирасине» слепи, близ левого предплечья, на три пальца ниже ремня, скрепляющего нагрудник на плече, приклепано железное ушко толщи ной в палец, образующее неподвижное кольцо. Сквозь него трижды пропускается толстый крепкий шнур, на котором держится щит. Шнур проходит сквозь «грушу» (poire), прикрывающую кольцо и служащую опорой для щита, входит в отверстия на щите и завязывается снаружи. К бригантине или кирасе приделана на спине, между плеч, пряжка, служащая дли крепления шлема и препятствующая его падению вперед.

На нагруднике, на высоте ложных ребер, слева приклепано маленькое кольцо, сквозь которое пропущен шнур, поддерживающий «железную руку» (main de fer). Она от локтя до пальцев сделана из цельного куска металла и прикрывает руку, держащую поводья, на нее же сверху опирается щит. Левое предплечье полностью защищено наплечником, представляю щим одно целое с верхним наручем (garde-bras). Правая кисть закрыта перчаткой под названием «кормилец» (gagne-pain).⁶⁶ От нее вместо нижнего наруча отходит труба, закрывающая руку до локтя и выше, т. н. «баранья лопатка» (espaulle de mouton); очень широкая на уровне локтя и открытая сзади, она прикрывает локтевой сгиб. Все это рассчитано на защиту руки, держащей копье наперевес. Правое плечо защищено сочлененными пластинами и диском с выемкой, сделанной для древка копья на уровне подмышки. Защита ног не отличается от используемой в боевых доспехах.

Копье от граппы до наконечника должно иметь длину 13-13,5 футов (4,3-4,5 м). Таким образом, в целом эти копья были не короче 15 футов (5 м). Расстояние между тремя выступами наконечника — 2,5—3 пальца. Крюк должен иметь накладку из дерева или свинца, чтобы зубчики граппы впечатались в него и не могли соскользнуть. Щитки копий имеют диаметр около полфута (15—16 см) и подбиты изнутри войлоком толщиной три пальца.

^{Рис. 14}

Упомянутая нами рукопись заслуживает совершенно особого внимания. Написана она специалистом, объясняющим назначение деталей доспехов, которые еще сохранились в собраниях музеев и частных коллекциях, что помогает истолковывать рисунки из средневековых рукописей.

Рис. 14 сделан на основании сохранившихся деталей доспехов и миниатюр, в т. ч. из «Хроник» Фруассара [9*. Т. 4]. На нем изображен доспех (без защиты ног) в комплексе. Вид но, как шлем крепится к низу нагрудника ремнем, пропущенным, как в сложных блоках, через отшлифованные кольца и пристегнутым на конце нижней пряжкой. Сбоку слева шлем фиксируется вторым ремнем, не дающим лицевой пластине поразить щеку всадника при ударе копья. Рядом с этим креплением видна толстая скоба, сквозь которую трижды пропущен плетеный шнур, проходящий сквозь «грушу» и держащий щит. Внизу маленькое кольцо с плетеным шнуром поддерживает «железную руку». Видно, что левый верхний наруч представляет одно целое с наплечником. Справа виден подвесной диск, закрывающий подмышечную впадину, с выемкой для копья снизу. Под ним прочно прикреплен к нагруднику крюк для копья с усиливающей консолью. Бедра защищены юбкой бригантиной.

Видно усовершенствование в конструкции шлема. Уже пс верхняя часть, как на рис. 13, приклепывается к назатыльнику, а кромки последнего загибаются и приклепываются к ней сверху. В образце с рис. 13 копье может задеть за край верх ней пластины и деформировать шлем, в то время как в шлеме с последнего рисунка копью не за что зацепиться. Частые зак лепки тщательно сделаны в форме «капель жира» для того, чтобы оружие скользило. Процитированный выше автор уточняет, что при необходимости эти заклепки следует выровнять, чтобы корончатый наконечник ни за что не цеплялся. Еще одно важное замечание: правая передняя часть нагрудника образует плоскую поверхность для удобства крепления крюка для копья и консоли, а правая боковая сплющена под прямым углом, чтобы лежать в одной плоскости с древком копья. Такая конструкция придает большую силу удару и устойчивость копью, не давая ему отклониться вправо или влево. Итак, доспехи для конного поединка на копьях достигли абсолютного совершенства с защитной точки зрения. Но это совершенство было обретено только благодаря значительному весу, а этот вес стал одной из составляющих успеха бойца: он придавал устойчивость в седле всаднику и большую силу удару копья.

^{Рис. 15}

Щит крепился плетеным шнуром и держался на ремне, переброшенном через левое плечо или шею. В начале XV в. он приобрел форму, показанную на рис. 15 [9*. Т. 4].

Во второй половине XIV в. конные поединки на копьях приобрели огромную популярность, тогда же появились первые ордонансы о поединках. Фруассар оставил пространное описание прошедших в 1390 г. на равнине между Кале и аббатством Сен-Энгельберт состязаний, Во время перемирия (тогда шла Столетняя война) трое молодых французских рыцарей в качестве зачинщиков объявили по всей Англии о предстоящих в конце мая поединках. Это были: Бусико-младший, Реньо де Руа и сир де Сен-Пи. По приглашению из Англии в Кале прибыли: граф Хантингдон, Джон де Куртене, сэры Джон Дрейтон, Джон Уолворт, Джон Рассел, Томас Шерборн, Уильям Клифтон, Уильям Тэйлбур, Годфри де Сетон, Уильям Хаскене, Джон Арундел и многие другие.

В соответствии с обычаем трое зачинщиков поставили три шатра с одной стороны ристалища. У входа в каждый из них были подвешены «щит войны» и «щит мира». «И было решено, что тот, кто желает состязаться и биться с одним из них, должен коснуться, либо послать кого-нибудь коснуться одного из щитов, либо всех, если ему будет угодно. И ответят на его вызов, и будет он удовлетворен поединком, которого требовал» [34. L. 4; 9*. Т. 4].

Зачинщики — трое французских рыцарей, выставившие свои щиты, расположились вооруженными у входа в шатры. С противоположной стороны ристалища находились английские рыцари, «все с одного края». Каждый английский рыцарь мог проделать подряд шесть заездов с копьем, либо с одним и тем же противником, либо со следующим, если первый по той или иной причине отказался продолжать поединок. Если англичанин касался трех щитов троих французских рыцарей, это значило, что он собирается сделать по два заезда против каждого и.» них. Граф Хантингдон послал сначала коснуться щита мессира Бусико, но они сделали только три заезда; в первом же граф проткнул щит противника. От четвертого Бусико отказался, и граф послал коснуться щита сеньора де Сен-Пи. «И тот, кто никогда не давал отказа, вышел тотчас из своего шатра и сел на коня, и взял свой тарч и копье. И когда граф счел, что готов, и жаждал лишь поединка, рьяно пришпорил он коня, и Сен-Пи так же своего. Они опустили копья и нацелились один на другого, но лошади в сшибке пересеклись,⁶⁷ а они тем не менее преломили копья. Но в этом же заезде, что удачным был для сеньора моего, он сбил с графа шлем. Вернулся тот к своим людям, и весьма скоро вновь надел шлем, и взял копье, и сир де Сен-Пи свое. И пришпорили они лошадей и сшиблись в полную силу копья, и ударили в тарчи сильно и жестоко, и чуть было не свалили они друг друга наземь, но сжали коней ногами и удержались. И вернулись каждый на свой край, и освежились, и перевели малость дыхание. Мессир Джон Холленд (Хантингдон), каковой большую страсть имел славу своему оружью добывать, сызнова взял копье и присовокупил к нему тарч, и пришпорил свою лошадь. И когда сир де Сен-Пи увидел, что тот едет, не отказался он от боя, но ринулся навстречу столь рьяно, как только мог. И грянули оба рыцаря своими копьями боевыми о шлемы стальные столь сильно и столь жестоко, что искры алые во все стороны разлетелись. В этой схватке остался без шлема сир де Сен-Пи. И весьма бодро проехали рыцари далее, и вернулись каждый на свой край».

Здесь речь идет о копейном поединке воинов с острым оружием, т. к. в одном из заездов одному рыцарю проткнул руку наконечник копья, пробивший щит. Шлемы часто слетали, и иногда у рыцаря, потерявшего шлем, шла носом кровь. Отсюда понятно, до какой степени стремились для куртуазных (шеи прочнее соединить шлем с кирасой. Копья так «жестоко» ударили в тарчи, что лошади приседали на задние ноги, и всадники откидывались на круп, но не вылетали из седел.

В середине XV в. после ряда усовершенствований, внесенных в доспех, боец превратился в простую машину для нанесении удара. Его задача была лишь пришпорить лошадь и направить копье в горизонтальной плоскости. Копье держит уже не ни, а кронштейн, расположенный на соответствующей высоте. Доспех всадника столь совершенен, что получить ранение он может лишь при падении с лошади. На рис. 16 и 18 изображен характерный турнирный доспех того времени. Огромный шлем лежит непосредственно на латном воротнике, прикрепленном к нагруднику; его держит ремень и еще два ремня сзади. Верхние наручи сделаны из скользящих пластин, а левая латная рукавица составляет одно целое с налокотником.

^{Рис. 16}

Рис. 16 позволяет разобраться в устройстве этого доспеха. Это нагрудник (А) с воротником (В), стойка которого (а) входит под шлем. С правой стороны нагрудника имеется выступ для присоединения крюка для копья, сбоку нагрудник выкован плоским, под прямым углом к передней части, чтобы можно было привинтить кронштейн (F). К набрюшнику (С) а центре приклепана пряжка для крепления шлема спереди. В неподвижную скобу (D) пропускаются плетеные шнуры, держащие щит, как уже объяснялось выше (рис. 15). Крюк для копья имеет внизу наклонную консоль (упор), служащую ему опорой. Наспинник (Е) состоит из двух частей; верхняя крепится на плечах к нагруднику и служит опорой для затылочной части шлема, а нижняя заканчивается канавкой, где проходят и соединяются ремни пояса (G), и имеет сбоку две пряжки, чтобы застегивать боковые ремни нагрудника. Обе части наспинника склепаны друг с другом и сильно вырезаны, чтобы освободить лопатки. Сам наспинник служит только для поддержки шлема и ни на какой удар не рассчитан. В нижней части назатыльника приклепаны два выступающих штифта с головками. Посреди наспинника, приблизительно на 15 см выше пояса, приклепан еще один штифт, а по бокам, над канавкой для пояса, — две пряжки. Ремень охватывает штифт наспинника, проходит через два штифта назатыльника и пропускается через две нижних пряжки, где затягивается. Таким образом шлем был крепко привязан к спине, а его вес переносился на пояс.

Вид сбоку (рис. 18) показывает, что странная форма доспеха для поединков возникла как результат долгого опыта использования этих доспехов. Диаметр шлема в основании от переднего кольца до штифтов назатыльника был не менее 33 см, оставляя таким образом расстояние не менее 8 см между наружной поверхностью (а) и носом воина. Толстый подшлемник оставлял уши открытыми и закреплялся сзади так, что голова могла поворачиваться в этом железном цилиндре в любом направлении. Боец мог открыть дверцу справа, чтобы глотнуть воздуха. Шлем ложился на утолщение (bourrelet) воротника, надеваясь на его отбортовку, как крышка на круглую коробку. Видны передний и задний ремни, прочно присоединяющие шлем и делающие его одним целым с кирасой. Воротник усиливал нагрудник в области наиболее вероятного удара.

^{Рис. 17}

Видно, что кронштейн (F) полностью изолирован от груди и нагружает только плечи и набрюшник. Весь вес доспеха таким образом приходился на переднюю часть, что в равной степени усиливало и защиту бойца, повышая его сопротивляемость удару, и удар копья, направленного в противника.

К набрюшнику (С) приклепаны сочлененные набедренники (D) с двумя пластинами, свободно лежащими па подвешенных к седлу набедренных щитках.

^{Рис. 18}

Кронштейн заканчивается дугой, поддерживающей заднюю часть древка. Этот неподвижный кронштейн должен быть почти параллелен смотровой щели шлема, чуть-чуть поднимая опущенное наперевес колье таким образом, чтобы, когда всадник поднимется па стременах и подаст наклоненный корпус вперед, чтобы видеть щит противника, — видеть что-либо ниже ему не обязательно, — наконечник его копья находился в точности на высоте середины этого щита. Таким образом, бойцу остается только направлять лошадь и поворачивать корпус чуть вправо или влево, чтобы наконечник попал в самый щит соперника. Широкий треугольный щиток, вытянутый книзу, прикрывает кисть, держащую копье. Седло имеет высокие луки, но без боковых ясель, их с успехом заменяют стальные набедренные щитки. У тарча больше нет выемок для древка копья ни сверху, ни сбоку; сверху он прямоугольный, внизу слегка закругленный, выпуклый в горизонтальном сечении и вогнутый в вертикальном, выложен пластинками из оленьего рога. Держится он на ремне через шею и плетеных тесемках, пропущенных сквозь приклепанное к нагруднику кольцо.

^{Рис. 19}

Рис. 19 изображает щиток копья, прикрывающий правую руку. Такие щитки обычно усилены в области, наиболее подверженной копейным ударам.

На рис. 17 изображен раскрытый шлем из Музея артиллерии в Париже. Он выкован из четырех частей: назатыльника; теменной (верхней) части, приклепанной к назатыльнику заклепками, которые опилены, чтобы не оставлять неровностей для наконечника копья; детали, образующей смотровую щель и снабженной отростками, приклепанными к верхней части дышала; лицевой пластины (дышала) на шарнире. Дверца крепится с правого бока к краю назатыльника. Когда дышало закрыто, его жестко фиксирует передний крючок дверцы. Отверстия, пробитые в верхней части шлема и назатыльнике, служили для крепления намета и геральдической фигуры из вываренной кожи.

Это вооружение, предназначенное исключительно для поединков, появилось во Франции только после 1450 г. Оливье де ла Марш в своих «Мемуарах» [60. L. 1. Ch. 6] отмечает: «И, понятно, уборы и празднества тогда (в 1438 г.) были не таковы, как ныне; ибо бились государи в сукнах шерстяных, в лощенке да полотне, мишурою златой изукрашенных или просто расписных, и не было такого, чтобы копия толстые преламывать и тягости единоборства ратного претерпевать, каковые в гаком почете ныне...»

Доспехи для поединков достигли своего максимального веса но Франции к концу первой половины XV в. По ту сторону Рейна их еще, если это было возможно, перещеголяли в тяжеловесности; там доспехи были почти такими же, как на рис. 14, по с большим крюком, большими щитками на подмышках, а значительного веса шлем крепился к нагруднику и наспиннику не ремнями, а широкими железными лапами со штифтами. Музей артиллерии в Париже имеет один экземпляр таких немецких доспехов, музей в Пьерфоне — три, граф Ньеверкерке — пятый, а Эрмитаж в Санкт-Петербурге — шестой, снабженный коленными щитками (дилъже).

К 1460 г. еще встречались свободные поединки, без барьера, или, как тогда говорили, «без полотна»; но этот вид боев делался все более редким. Рост популярности поединков через барьер объясняется также тем, что они были не столько воинским упражнением, сколько поводом для демонстрации неимоверной пышности доспехов. Хоть копья еще ломали, но они были менее тяжелыми, чем в прошлые времена.

Оливье де ла Марш описывает поединки, состоявшиеся по случаю свадьбы Карла Смелого с Маргаритой Йоркской, сестрой короля Англии (1468 г.). Эти поединки длились девять дней. Тогда их называли «un pas» (проход или шаг), откуда пошло выражение «passe d’armes». Поединки проходили на рыночной площади в Брюгге, в огороженном пространстве только с двумя входами и барьером, покрытым расписанным холстом. Началом послужил выход великана, которого на золотой цепи вел карлик. Герольд Золотое Дерево⁶⁸ объявил, что великан принадлежит Маргарите Йоркской и она призывает доблестных рыцарей освободить его из-под власти карлика, за которого сражались рыцари из партии защитников.

«И в назначенном для копейных поединков месте, на входе, расположенном близ церкви святого Христофора, стояли врата великие, златыми деревами расписанные, и молот златой висел там. В противном же конце, супротив ратуши, были подобные же врата с деревами златыми. И были врата башенками преславно изукрашены; пребывали же на оных трубачи упомянутого государя моего Бастарда⁶⁹ с большими занавесями (на трубах) с его гербами, и в его ливреи облаченные (в тот день — красные одежды с маленьким золотым деревом на рукаве в честь турнира). На башнях ворот было два знамени белых с деревами златыми. Напротив дам, на стороне рынка крытого, было Золотое дерево посажено, была это большая сосна с позолоченным стволом; и под деревом был воздвигнут помост на трех столбах изящной работы, где пребывали карлик, и великан, и герольд Золотое Дерево, который вел церемонию состязаний. У одного из столбов были написаны четыре строки, которые гласили:

Пусть никто не дивится этому помосту; Это залог, доблестные сердца побуждающий, К службе столь чтимой благородной Даме со знаменитого Острова.

У самого же сего возвышения коврами увешанная трибуна была, где прибывали судьи, государем назначенные, чтобы оный ”pas“ в разуме и справедливости блюсти... Перед трибуною судьи клеймили и мерили все копья; и не было на том ”pas“ копья для поединка, которое бы не было измерено мерой судей назначенных, и никто не выходил с копьем, не измеренным... Дома, башни и все вокруг упомянутого ристалища, как далеко, так и близко, было столь заполнено народом, что весьма отрадное зрелище являло...» [60. L. 2. Ch. 4]

^{Рис. 20}

Все это требует некоторых пояснений. «Раs», или «passage» (проход), прежде считался авантюрной затеей. У странствующих рыцарей существовал обычай располагаться на мосту, перекрестке дорог, — в доспехах и на коне, — и не пропускать ни одного рыцаря, если только тот безропотно не согласится на предложение, сделанное защитником прохода. От рыцаря, желающего пройти, защитник требовал, например, объявить, что такая-то дама — самая прекрасная и самая достойная из всех. Если желающий пройти отказывался делать такое заявление — а можно было держать пари, что он откажется, — чтобы пройти, он должен был прежде победить в поединке на копьях рыцаря, перекрывшего проход. Если же он терпел поражение, то должен был, оставив все дела, отправиться в распоряжение дамы и сказать ей, что такой-то рыцарь силой оружия вынудил его так поступить. Это не упрощало путешествий и чаще происходило в романах, чем в повседневной жизни; но иногда такое случалось и в действительности, особенно в ту эпоху, когда странствующее рыцарство было в большом почете. Таким образом, в XV в. pas d’armes были воспоминанием об этом обычае.

^{Рис. 21}

Боец, желавший попытать счастья, посылал герольда постучать в ворота ристалища. После многочисленных формальностей, подробно описанных в «Мемуарах» Оливье де ла Марша, рыцари «Золотого дерева»⁷⁰ и новоприбывшие (принявшие вызов) вооружались, и поединки начинались. Каждый поединок длился полчаса, в течение «саблона» (sablon — франц. мелкий песок), времени, пока не пересыпется песок в песочных часах. Тот, кто за это время сломает больше копий, считался победителем заезда (course). Таких поединков до полудня проводилось множество; победителем становился преломивший за день больше копий. Оливье де ла Марш подробно описывает одежды благородных участников, рыцарей, оруженосцев, пажей и т. д., которые их сопровождают. А каждый участник для нового поединка менял костюм и не появлялся дважды в одном и том же. Можно представить пышность этих празднеств и во что они должны были обходиться.

Из обилия материалов остановимся на описании экипировки сира Жака Люксембургского, сеньора Ришбургского, брата господина де Сен-Поля, коннетабля Франции, предводителя партии принявших вызов.⁷¹ «Пред ним ехали, сопровождая его, граф Скейлз и мессир Джон Вудвиль, оба — братья королевы Английской; господин де Русси, господин де Фиенн, и мессир Жеан Люксембургский и все пятеро племянников названного мессира Жака. Сопровождали его также господин де Ранти и маркиз Феррарский, все богато облаченные и верхами. Конь его (Жака Люксембургского) был крыт сукном синим, с каймой широкою малиновой с серебром, как и его щит. Шло за ним шестеро коней в уборах, и первый из оных крыт был бархатом малиновым, с широкой опушкой горностаевой; и по малиновому цветы чертополоха златые, исполненные выпуклой вышивкой. Второй конь крыт был бархатом синим, а по нему большими буквами был вышит девиз, а бахрома золотая. Третий конь крыт был бархатом черным, вышитым большими буквами, как и предыдущий, и усеянным большими серебряными колокольцами. Для четвертого — атлас лиловый, с огромными цветами чертополоха золотыми, таковыми же листами усеянный; и была оторочена оная попона бархатом черным, каковая оторочка слезами золотыми усеяна. Пажи облачены были в атлас белый, а девиз был вышит; а за оными пажами слуга ехал, одетый так же, на коне, крытом тканью камчатной белой, лиловой и черной, расшитой золотыми буквами девиза, а поверх оных — великими колокольцами серебряными. Слуга оный в поводу вел коня боевого, крытого сукном лиловым с золотом; и в таковом порядке Жак де Люксембург продефилировал пред дамами, пред Золотым деревом и пред судьями, а затем занял свое место в конце барьера».

^{Рис. 21 а}

После обычных поединков (joutes à la lance), где участники метили друг в друга и ломали копья, устраивали поединки «в хитрый тарч» (à la targe futée) или «в подбородник» (à la bavière). Здесь требовалось попасть не в середину щита, а сбить Какую-нибудь дополнительную деталь доспеха. Этот вид поединков был, по-видимому, особенно популярен по ту сторону Рейна и во Фландрии.

Доспех для таких поединков отличался от рассмотренных ранее. На голову надевался салад со смотровой щелью, выкопанный из одного куска. К нагруднику крепилось усиление, прикрывающее грудь, отчасти живот и заканчивающееся чуть ниже смотровой щели. К этому усилению, или дополнительному подбороднику, приделывали второе, усиление, состоящее из тонких стальных пластинок, слабо соединенных между собой конической накладкой. Щита у всадника не было. Копьем надо было попасть в центр этой накладки на уровне желудка. При ударе разжималась находящаяся под подбородником пружина и разбрасывала стальные полоски усиления в разные стороны, словно взрывая. Боец, вооруженный таким образом, изображен на рис. 20. Наконечник копья для таких столкновений имел лишь одно притуплённое острие, которым надо было попасть в середину накладки на усилении.

^{Рис. 22}

Перейдем теперь к более подробному рассмотрению данного типа доспеха. Шлемом служил салад, подобный имеющемуся в коллекции графа Ньеверкерке (рис. 21 и 21а). Он выкован из одного куска, на верхушке корпуса — низкий гребень (А — профиль), на котором имеется отверстие (В — вид сверху; b — точка его расположения на виде сбоку) для крепления намета или украшения. Внутренний черепник крепился заклепками (d), а приделанные по бокам ремни (а) удерживали салад под подбородком. Вращающийся по оси стальной шарик (с — точка его расположения на виде сбоку; С — увеличенный вид спереди; D — увеличенный вид сбоку в разрезе) облегчает скольжение шлема по подбороднику. Когда боец опускал голову, нижний край шлема проходил внутрь подбородника, не цепляясь за него. С этим шариком соприкасаются два прямоугольных уголка, слегка выступающих над поверхностью салада. Мы еще увидим, для чего служили эти уголки.

^{Рис. 22 а}

На рис. 22 и 22а представлен доспех в комплексе без наручей. Кираса с крюком для копья и кронштейном, как в предыдущих примерах; на ней укреплена деталь, состоящая из двух частей —подбородника (А) и нагрудника (В). На нагруднике расположен механизм, который при сильном нажатии на кнопку (а) резко выдвигает два толкателя (b), выбрасывающих вперед усиление ( на рис. 22а: С — вид сбоку; D — вид изнутри), состоящее из многих частей. От удара они разлетаются и как будто взрываются. Механизм смонтирован на кожаной подушечке, чтобы удар был менее резким.

^{Рис. 23-24}

На рис. 23 — устройство механизма. На рис. 24 — схема действия (А — вид сбоку, во взведенном положении; В — в спущенном положении). Два толкателя (b), насаженные на винтовые пружины, удерживаются пружинным рычагом-качалкой (с). Когда кнопка (а) получает сильный удар, двойной рычаг (с) поворачивается и обе винтовые пружины освобождаются (В — рис. 24).

На рис. 22а изображены соединенные «летучие» детали второго усиления; их всего восемь: шесть — в верхней части, две — в нижней, а также центральная коническая накладка спереди. На рис. 22 показан выступ (с) в верхней части подбородника, создающий зазор между ним и верхом «летучего» усиления. В этот зазор входят шипы (d — рис. 22а), имеющиеся внутри каждой из шести деталей. Нижний край каждой из шести деталей входит в пазы, образованные внутри обеих нижних деталей приклепанными железными ленточками (е). Две ленточки, каждая из которых заканчивается крючком, соединяются в глазке, проделанном под конической накладкой. Два крючка (f), прикрепленные к нижним деталям, прицепляют между двумя плечами рычага, удерживающими оба толкателя (b — рис. 22), два других притуплённых крючка (h) входят в две скобы (i — рис. 22), закрепленные внизу нагрудника.

^{Рис. 25}

Таким образом, шесть верхних пластин, натянутые между выступом (с — рис. 22) и ленточками (е — рис. 22а), сами по себе образуют пружины. Если удар копьем приходится под коническую накладку или даже в нее, кнопка (а — рис. 22) освобождает оба толкателя (b). Шесть верхних «летучих» деталей выскальзывают из пазов, взлетают в воздух, а обе нижние отцепляются от крючков и вылетают вперед. Для этого состязания всадники использовали, как сказано ранее, копья с наконечником из одного тупого зубца, и поразить противника можно было, только точно попав под коническую накладку (g — вид С рис. 22а); тогда разлеталось все, чем был усилен подбородник. Поединки этого вида были в большой моде во второй половине XV в.

Цель другого состязания состояла в том, чтобы сбить подбородник из ткани.⁷² Доспех всадника был таким же, как на рис. 22, но вместо деталей «летучего» усиления крепилась вуаль, называемая «шлейф» (quene), удерживаемая тонкой железной ленточкой, входившей в зазор между лицевой частью салада и вертикальными шипами (вид С — рис. 21а); вуаль ниспадала до середины живота. Если наконечник копья противника попадал в вуаль в центре нагрудника или у верха подбородника, она отцеплялась, срываясь, и взлетала над головой бойца (рис. 25). Лошадь для этих поединков покрывалась попоной, а глаза ее наглухо закрывали глухими наглазниками, т. к. нередко случалось, что при приближении копья кони шарахались в сторону и срывали заезд, а при скачке со шлейфом копье должно было поразить вуаль в строго определенных точках. Из-за малейшего отклонения удар проходил мимо цели. Левая нога бойца прикрыта большим железным турнирным или коленным щитком (дильже), защищавшим ее при ударе лошади о барьер. Такой щиток подвешивался на ремне к седлу выше колена всадника так, чтобы в случае падения нога его свободно выскальзывала назад.

^{Рис. 26}

Были еще «скачки со сковородой» (course à la poêle); «сковородой» назывался стальной квадратный или решетчатый тарч, прикрепленный на грудь. Соперник должен был сбросить тарч концом копья. В этом виде поединков бойцы не защищали голову; бой считался очень опасным и практиковался только опытными бойцами.⁷³

Салады также снабжались подвижными усилениями, которые искусный боец легко мог сбросить. Красивые салады такого типа хранятся в Музее артиллерии, в музее Пьерфона и в коллекции графа Ньеверкерке. Рассмотрим для примера один из них (рис. 26) — из музея замка Пьерфон, датируемый приблизительно 1470 г. Он состоит из трех частей: колокол, или корпус (bombe), выкованный из одного куска; нижняя часть шлема (венец), опоясывающая колокол и оставляющая впереди просвет для смотровой щели; назатыльник. Все части тщательно соединены друг с другом на затылке заклепками (d). К передней уплощенной оконечности гребня прочно привинчена пружина с двумя отростками (с; С — в увеличенном виде). Оба захвата этой пружины удерживают у налобной части корпуса два усиления в виде стальных пластин, фиксируемых и двумя стопорами по обе стороны смотровой щели. Если копье попадало в одну из таких пластин близ стопора, она взлетала в воздух; такой удар считался хорошим. В задней части колокола (В — вид сбоку) расположены три слуховых отверстия, а наверху — два вентиляционных. Намет (couvre-chef), или длинное покрывало, крепился к верхней точке гребня. Заклепки (D) шлема имеют декоративные головки. Этот шлем очень красив и хорошо выкован. Корпус и венец спереди имеют более толстые стенки.

Бойцы в скачках со шлейфом могли носить на голове такие салады с налобными усилениями. При ударе копья тогда сбрасывали сначала вуаль, а потом пластины усиления.

^{Рис. 27}

Рис. 27 представляет верхнюю часть доспеха. Салад (очень красивый экземпляр конца XV в. из коллекции графа Ньеверкерке) имеет неглубокие канавки; назатыльник сзади срезан под прямым углом. В шлеме проделаны лишь по четыре слуховых отверстия с каждой стороны и две пары сзади для вентиляции.⁷⁴ Привинченный к нагруднику подбородник сверху имеет усиление, которое несет шарик на оси и крючок. Пружинный механизм (наподобие показанного на рис. 23) отбрасывал кожаную пластину, на которой держалась вуаль, после удара копья в середину груди. Под действием этого удара пластина отсоединялась сверху, и шарик (а), обернувшись вокруг своей оси, не позволял ткани зацепиться за верх подбородника.

Такие доспехи для поединка на копьях во Франции выходят из употребления с конца XV в.; только в Германии их еще используют до 1530 г. Начиная с XVI в. французские поединки на копьях проходят в доспехах, отличающихся от боевых только усилениями шлема и кирасы; последняя деталь называется «боевым плащом» (manteau de joute). Это неподвижный железный тарч, часто — с ромбической решеткой из железных лент на наружной вогнутой поверхности, задерживающих наконечник копья, в результате чего древко ломалось.

Квинтина (quintaine) — упражнение с копьем для всадника, называемое также cuitaine, состоявшее в том, чтобы поразить в центр щита манекен, облаченный в полный доспех. Манекен ставили на вертикальную ось. Если всадник, мчавшийся во весь опор, попадал копьем в середину щита, то «трофей» поворачивался вокруг своей оси; если же удар был неточен, части манекена падали или поражали неумелого всадника. Дю Канж утверждает, что манекен был оснащен палкой или мечом, которые при неудачном ударе поражали всадника 12.7. VII]. Как бы там ни было, в средние века игра в квинтину была очень популярным упражнением, и не только у дворян, по и среди простого народа.

Сеньоры предлагали упражняться с квинтиной своим ленникам для обучения их копейному бою. Дети, играя в квинтину, готовились к настоящим поединкам: в коллекциях оружия есть доспехи для поединков, предназначенные для детей от двенадцати до пятнадцати лет. Два экземпляра таких доспехов, датируемых XV в., работы немецких мастеров, имеются в Музее оружия замка Пьерфон.

Происхождение квинтины восходит к ранним временам, о ней упоминается уже в рыцарских романах XII и XIII вв.

Охота (chasse), это излюбленное занятие феодальной знати, будет рассматриваться только с точки зрения интереса к одежде, оружию, инвентарю и обычаям охотников. Мы не пытаемся создать исторический трактат на эту тему — это увело бы нас далеко за пределы настоящего издания.

На многих христианских саркофагах раннего средневековья в подражание обычаю языческой империи на передней стенке воспроизведены сцены охоты. Этот обычай сохранялся довольно долго, в основном — в южных и западных провинциях. Известно, какую страсть к охоте питали Меровинги: это было их излюбленным времяпрепровождением. Однако нет точных сведений об использовавшихся при этом одежде и оружии франкских вождей, как и о том, имелась ли особая форма одежды и оружия. Что касается оружия, то Меровинги применяли дротики, рогатины (вид короткого и прочного копья) и луки. Если говорить об охоте с использованием сетей, силков, им и изгородей, то возникновение ее в Галлии, как и в других покрытых лесом странах, можно отнести к древнейшим временам.

Псовая охота всегда была привилегией высших классов, поскольку для ее проведения требуются лошади, конюхи, собаки и соответственно — снаряжение, что стоило очень дорого. Феодалы, присвоив себе право охоты, держались за него более, чем за что-либо, последние остатки этих привилегий исчезли только в конце XVII в.

^{Рис. 1}

Охота с ловчими птицами, существовавшая среди мелкого провинциального дворянства еще при Людовике XV, хотя почти не была в обычае знатных вельмож, во Франции восходит к довольно отдаленным временам. Этот вид охоты, очень популярный на Востоке, вероятно, появился во Франции в те времена, когда контакты Запада с Восточной Римской империей стали прочнее. В Германии такая охота, видимо, известна с IV в. Достоверные сцены этой охоты содержат памятники с XI в. На ковре из Байе Вильгельм и Гарольд — верхом с птицами на руках.

Но сначала поговорим об оружии и снаряжении для псовой охоты, Один из самых старых памятников средневековья, где представлены охотники, одетые на особый манер, — тимпан двери церкви Сен-Юрсен в Бурже, датируемый около 1140 г. На этом барельефе — конные и пешие ловчие травят оленя и кабана. Пешие охотники и всадники одеты одинаково: на них котта, не доходящая до колен, с поясом, узкими рукавами и пелериной (рис. 1), застегнутой на шее. На одном из охотников — капюшон, остальные — с непокрытыми головами. Ноги от колен до лодыжек закрыты наголенниками, напоминающими гетры, сделанные не то из сшитых шнуров, не то из простроченной кожи. На бедре висит небольшой рог. Все вооружены рогатинами, состоящими из древка длиной четыре-пять футов с железным наконечником, который выкопан в форме листа шалфея. На притолоке главного входа аббатства Везле — фигуры людей, несущих рыболовные и охотничьи трофеи. Охотники вооружены рогатинами с железными наконечниками, снабженными крюком (рис. 2А). На барельефах галло-романской древности с изображением сцен охоты охотники обычно представлены с непокрытыми головами. Гетры пеших и конных охотников предназначались, видимо, для защиты ног от веток и ударов о стволы деревьев.

Виньетки XIII в. изображают вельмож на псовой охоте. Их одежда ничем не отличается от обычной, кроме капюшона на пелерине и рога, висящего на боку.

Самый старый из трактатов об охоте, написанный на французском языке — «Книга о короле Модусе и королеве Рацио» [66]. Неизвестный автор трактата жил в начале XIV в. Обширные сведения о разных видах охоты, которые приводит автор, доказывают, что с тех времен правила и обычаи в охотничьем деле не изменились или, вернее, — с тех пор все только приноравливались к этим обычаям и законам.

^{Рис. 2}

К сожалению, «Книга о короле Модусе» не содержит сведений об одежде, бытовавшей у охотников того времени. Зато есть описание способа «prendre а force», т. е. травли так называемых «пяти красных зверей», к которым относятся олень, оленек,⁷⁷ лань, косуля и заяц, и травли «пяти черных зверей»: кабана, свиньи, волка, лисы и выдры. После этого автор обращается к способам загона в сеть (au filet à biussonner) «красных зверей» — оленей, ланей и косуль, а также «черных», таких, как волк и кабан; и загона в сеть или в яму лисиц и зайцев.

Глава, посвященная описанию охотничьего лука, также представляет большой интерес. В ней говорится, что тетиву следует изготавливать из сырого шелка: во-первых, шелк намного прочней, чем любой другой материал; во-вторых, он столь хлесток, что посылает стрелу либо болт далее всего; в-третьих, он позволяет сделать тетиву «сколь угодно тонкою». Автор советует лучнику: во-первых, класть свою стрелу так, чтобы оперенье лежало в плоскости лука, ибо если стрела заденет на выходе лук, то отклонится от цели; во-вторых, «действовать тремя пальцами, и ушко стрелы держать должно большим пальцем и тем, что после большого, а к оному (указательному) прижать средний»; в-третьих, заботиться, чтобы, если наконечник стрелы легкий, то оперенье было бы коротким и узким, а если тяжелый — то более широким и длинным; в-четвертых, следить, чтобы крыльца наконечника находились в плоскости хвостовой выемки ушка стрелы; в-пятых, чтобы стрела имела длину 10 ладоней (0,8 м) «от ушка стрелы до крылец железного наконечника оной»; в-шестых, чтобы лук в выпрямленном состоянии имел «от зарубки верхней оного до зарубки нижней ладоней не менее двадцати двух» (около 1,76 м); в-седьмых, чтобы между луком и надетой на него тетивой в месте приложения стрелы проходила «цельная ладонь и с трудом два пальца» (не менее 0,16 м).

Чтобы выстрелить, лучник держит лук перед собой, правая рука — на тетиве, плечи опущены, он осторожно вытягивает обе руки вместе вперед; его лук должен быть столь легким и столь податливым, чтобы он мог, натянув, держать его долго, целясь в животное. Если наконечник стрелы коснется лука, тетива достанет точно до правого уха. Прежде чем спустить тетиву, лучник проверяет свою руку, т. е. — раз-другой двигает стрелой вверх-вниз вдоль лука, чтобы точно прицелиться.

Об арбалетах в «Книге о короле Модусе» не сказано ничего. Это оружие, вероятно, стали использовать на охоте позже, лишь во второй половине XIV в. Дворяне, охотившиеся с собаками на «черного зверя» в каролингскую эпоху и позже, вплоть до ХIII в., имели при себе рогатину, меч и рог.

Красивый рассказ об охоте на кабана есть в «Романе о Гарене Лотарингском» [84]. Этот рассказ представляет большой интерес, поскольку он знакомит со многими охотничьими обычаями и показывает, какое значение дворянство придавало этой привилегии.

Герцог Бег де Белен выступил рано утром в сопровождении свиты из дворян, одетых в охотничьи котты, высокие сапоги с золотыми шпорами, с охотничьими рогами на шеях и рогатинами в руках, со сворой из десяти собак.

Собаки быстро чувствуют зверя и рвутся вперед. Охотник обнаруживает следы кабана, который рыл землю рылом в поисках корней и червяков. Герцог подзывает своего псаря Брошара, чтобы тот спустил ищейку. Перед тем как пустить собаку по следу, герцог ласкает ее, проводит рукой по бокам и ушам, «дабы одушевить». Ищейка берет след и приводит охотников к роднику меж вывороченных дубов. Здесь внезапно из своего логова выскакивает кабан, разворачивается и вспарывает ищейке живот одним ударом клыков. Герцог Бег, который «и за тысячу марок золота не хотел бы потерять свою собаку», выступает вперед, подняв рогатину; но зверь убегает.

Более десяти рыцарей слезают с коней, чтобы измерить следы его копыт. Размеры зверя поражают. Кабан направляется к урочищу Годимон, где он был вскормлен. Но свора собак не дает ему передышки. И кабан выходит из леса, бежит по чистому полю добрых 15 лье (более 60 км). Охотники теряют след, многие не могут продолжать преследование. К девятому часу дня пошел мелкий дождь. Почти все охотники возвращаются в Валансьен. Только герцог все еще преследует зверя. Он прячет двух собак себе в плащ, чтобы они отдохнули, и ставит их на землю в перелеске, где кабан наконец остановился. Собаки нападают на него; свора, привлеченная лаем, окружает загнанного «черного зверя».

Кабан увидел собак, выпучил глаза и стал громко фыркать. Собаки налетели на зверя, но ему это то же, что «укус вши». Могучими движениями он сбрасывает их на землю, грозя искалечить. Раздраженный, Бег кричит: «Ах, свинячий сын! Мало того, что ты оставил меня без моих людей...»

Герцог решительно приближается к вепрю с рогатиной на близкое расстояние — «буквально на дюйм (палец) от него, и правой рукой сердце ему поразил, сквозь его спину острие (лезвие) пропустив». И из раны хлынула кровь, и три собаки бросились ее лизать, «таким образом утолив свою жажду». Герцог Бег и его псы в изнеможении падают рядом с тушей поверженного кабана.

Очнувшись, герцог увидел, что наступает ночь, а вокруг ни крепости, ни города, ни замка, ни деревни, ни одной живой души; рядом с ним только его конь Босан. Наподобие героев Гомера, он обращается к коню: «Босан, — говорит он, — я премного тебе обязан, ты немало потрудился, храня мое тело; будь у меня овес или зерно, я бы с радостью тебя накормил. Когда найду пристанище, ты получишь хороший уход». Герцог садится, берет рог и дважды трубит, чтобы созвать своих людей. Но, говорит поэт: «Что возомнил ты, герцог? Это напрасно. Тех, кого ты зовешь, никогда больше не увидишь...» Поняв, что ему придется ночевать в лесу, герцог разжигает костер. Звук рога слышит лесник; он видит издалека герцога Бега, но не решается к нему приблизиться. Какое на нем убранство! Шпоры из чистого золота, рог о девяти золотых кольцах на шее; в его руках — прекрасная рогатина, перед ним ржет и бьет копытом оземь его боевой конь! Лесник бежит в замок графа Фромона, чтобы предупредить его. Тот сидит за столом; лесник не смеет к нему приблизиться и, обратившись к сенешалю, рассказывает, что видел в лесу. «Будьте любезны, сударь, — говорит он, — дать мне добрых спутников; мессир получит рог из слоновой кости, а вы возьмете коня». Сенешаль отвечает: «Если ты говоришь правду, то получишь все, что тебе нужно!» Далее он вызывает шестерых своих стражников и говорит им: «Идите с лесником, и если найдете человека, который совершил хоть какой-нибудь проступок, — убейте его; это мой приказ,.— я отвечаю за все!» Посланные отправляются за лесником.

Герцог все это время сидел под осиной, закинув ногу на тушу кабана; рядом лежали собаки.

«Клянусь головой, — говорит один из спутников, — это один из тех разбойников, что браконьерят в лесу, охотясь на кабанов! Если он от нас уйдет, мы будем круглыми дураками». Они окружают герцога и кричат ему: «Эй, кто дал тебе право убить этого кабана? Этот лес принадлежит пятнадцати владельцам, и ни один не охотится без позволения (разрешения) других. А это сеньория Фромона Старого!»

^{Рис. 3}

«Милейшие, — отвечает Бег, — извините меня, ради Бога; обращайтесь со мной почтительно, ибо я рыцарь. Если я провинился перед Фромоном Старым, я удовлетворю его претензии добровольно. Герцог Гарен и король Франции доверяют мне, а Обери — мой племянник». Слова эти не возымели действия, и Бег, после паузы, пытается остановить обступивших его словами: «Но я был бы трусом, если бы уступил семи негодяям; прежде чем умереть, я дорого продам свою жизнь...⁷⁸ Утром, когда я напал на след этого вепря, со мною было тридцать шесть рыцарей, бывалых охотников, ловких и смелых. Среди них нет ни одного, чтобы не имел от меня надела, деревни или замка. То, что я оказался здесь, — случайность, так как этот зверь заставил нас гнаться за ним пятнадцать лье».

«Эге! — воскликнул один из дружинников, — он пытается оправдаться! Вперед же, друзья мои! Вяжите собак, чтобы они не сбежали!» Лесник бросается к герцогу и хочет завладеть драгоценным рогом, но Бег наносит ему сокрушительный удар кулаком, от которого тот падает мертвым на землю. При виде этого самый смелый из стражников подбадривает своих товарищей: «Позор нам, если мы дадим ему уйти! Граф Фромон не захочет нас видеть, и никто из нас никогда не отважится вернуться в Ланс». Все набрасываются на герцога. Тот убивает троих ударами рогатины; остальные не хотят рисковать и спасаются бегством. Но в лесу они встречают пешего сержанта, родственника лесника, который «лук из каштана носил и стальные стрелы».

^{Рис. 4}

«Слышь, — говорят они ему, — твой дядя мертв, псарь убил его у нас на глазах. Иди и отомсти ему!» Разгневанный сержант направляется в Бегу. Далее события развиваются очень быстро:

И негодяй стрелу стальную с тетивы, Прицелившись, в полет пустил. Стрела прямо цель поразила, Главную вену сердца перебив. Бег поник, и силы его иссякают; Руки его, ослабев, выпустили рогатину.

Трое стражников бросаются на герцога, чтобы добить его; снимают с трупа одежду, хватают за узду коня и взваливают на него тушу кабана, лишь собаки не даются им в руки.

Рассказ имеет необычайно красивое продолжение; но он увел бы нас от рассматриваемой темы. Мы добавим только один штрих. Когда в замок Фромона принесли труп герцога Бега и положили его на обеденный стол, три собаки не захотели покидать тела своего хозяина, они выли и лизали его раны. Собрались все обитатели замка, и никто, видя такое прекрасное лицо, не мог поверить, что покойный не благородного происхождения.

При чтении поэмы раскрывается много интересных фактов. Кроме подробностей, относящихся к охоте, видно, что леса тщательно охранялись и то, что сегодня называется браконьерством, сурово каралось. Права на охоту в одном и том же лесу могли принадлежать нескольким дворянам. Помимо лесников, охрана охотничьих угодий поручалась также пешим лучникам.

В памятниках изобразительного искусства до XIV в. не встречается изображений охотников в специальной одежде. Но в XIV в. можно обнаружить некоторые материалы на эту тему. Прекрасным источником в этой связи является «Книга об охоте» Гастона Феба [10*], графа де Фуа (1331—1391), прозванного Фебом за светлые волосы. Рукопись эта хранится в Национальной библиотеке Парижа и датируется последними годами правления Карла V (1364—1380). Она украшена превосходными миниатюрами, изучая которые, можно получить интересные сведения об искусстве псовой охоты, а также об обычаях и одежде охотников того времени.

На рис. 3 — конный охотник. Он одет в синие облегающие шоссы, кожаные башмаки и синюю котту с узкими рукавами. Поверх котты охотника надет эскофль (escoffle) из пурпурного сукна, перехваченный у талии черным поясом, к которому подвешен черный с золотом кошель-эскарселъ (escarcelle). Капюшон-шаперон (chaperon) того же цвета, что и эскофль, закрывает плечи. Конец шаперона прижат поясом, чтобы не цеплялся за ветки. Вокруг шеи виден воротник из черного меха, на голове — зеленый колпак наподобие маленького шаперона. Кожаные часто седла — черные, сбруя — красно-золотая. Длинные подвески — «сетки от мух» (chasse-mouches) с фестонами, прикрепленные позолоченными выпуклыми бляхами, свисают с пахвенного ремня; пахвенный ремень охватывает основание хвоста. Башмаки всадника у носков закруглены и уплотнены — на случай удара ногой о дерево. Эскофль обыкновенно был оторочен мехом выдры. Когда шел дождь, охотник вместо колпака мог надеть шаперон, полностью закрывавший голову и оставлявший открытым только лицо. У всадника нет подвешенного на боку рога; он распоряжается следопытами (varlets de limiers).

На рис. 4 — один из следопытов. Он полностью одет в зеленое, кроме сапог на шнуровке, сделанных из рыжеватой кожи. Они шнуруются от больших пальцев до икр, через подъем ноги. Перевязь, на которой подвешен рог, — черная с серебряными заклепками. Голова покрыта шапероном, конец которого завязан в форме тюрбана, чтобы не задевать за ветки, Следопыты для выслеживания одевались в зеленое, чтобы быть менее заметными, пробираясь через чащу.

^{Рис. 5}

На рис 5 — псарь (varlet de chiens). Он тоже одет в зеленый эскофль с очень широкими рукавами, подбитыми мехом. На нем башмаки со шнуровкой и низкий пояс с кошелем-эскарсель, куда вставлен нож, рог подвешен на перевязи из черной кожи.

^{Рис. 6}

На рис. 6 — охотник верхом. Он в шапероне, конец которого подвязан в виде тюрбана. Как и предыдущий персонаж, он одет в эскофль с очень широкими рукавами, вся его одежда зеленого цвета, только сапоги черные. К сбруе лошади этого конного охотника подвешены длинные ремешки, чтобы отгонять мух, которых слишком много в строевом лесу. Эскофль охотника, чтобы не стеснять движений всадника, разрезан по бокам, спереди и сзади и стянут на талии кожаным поясом. В рукава, подбитые мехом выдры, во время дождя можно прятать руки. Этот охотник руководит слугами, которые выслеживают зверя, у него нет рога, руки в перчатках, в правой он держит палку, чтобы раздвигать ветви в чаще.

В XIV в. для охоты на «черного зверя» уже использовался арбалет. Охотничий арбалет не отличался от боевого, разве что был несколько легче. Типичный арбалет того времени изображен на рис. 8. Тетиву натягивали с помощью крюка, подвешенного на низком поясе. К поясу также крепились колчан для болтов (trousse) и меч. Меч был необходим, когда раненый зверь (подранок) нападал на охотника.

^{Рис. 7}

На рис. 7, сделанном по той же рукописи, изображен стреляющий арбалетчик. Он одет в сюрко со стянутыми на запястьях широкими рукавами, по моде того времени, свободными складками лежащее на груди и стянутое в талии. На уровне бедер — второй ремень, из прошитой кожи. На правом бедре подвешен колчан с болтами, на левом — длинный меч, а спереди к поясу перемычкой жестко крепится длинный железный арбалетный крюк.

Чтобы натянуть тетиву (рис. 9), охотник вставлял ступню в специальное железное стремя (с — рис. 8), закрепленное в передней части арбалетного ложа; цеплял тетиву за крюк, подвешенный к поясу; затем, придерживая крюк правой рукой, выпрямлял вложенную в стремя ногу, заводя таким образом тетиву в спусковой механизм арбалета (d — рис. 8).

Колчан для болтов — это кубической или цилиндрической формы коробка из вываренной кожи, без дна; сверху коробка закрыта лишь мягкой перфорированной кожей. Охотничьи болты, оснащенные наконечниками с крыльцами (невозвратными шипами), вставляются оперением вниз. Крыльца наконечников не дают им выпасть из отверстий, Охотник берет болт за наконечник, и гибкое оперенье беспрепятственно проходит сквозь отверстие в колчане.

На рис. 9 — арбалетчик, у которого на копу одет эскофль. Очень широкие рукава эскофля изнутри подбиты мехом выдры. Их можно было либо закатать до плеча, чтобы не стеснять движений рук, либо, в плохую погоду, обмотать ими руки целиком, вместе с кистью. Когда приходилось пробираться через лес в поисках дичи, крюк подвешивали на верхнем поясе. К верхней части колчана иногда прикрепляли кожаный клапан, чтобы защитить болты от непогоды.

^{Рис. 8}

На рис. 8 изображены болты для охотничьего арбалета. Один из видов (А) — с опереньем всего из двух перьев, тогда как стрелы для луков имели трехперое оперенье. Охотники использовали также болты с наконечниками в форме полумесяца, чтобы перебить сустав животного и взять его живым. В «черного зверя» стреляли из арбалета как с земли, так и из седла. В последнем случае тетиву лука натягивали с помощью специального рычага — «козьей ноги».

^{Рис. 9}

Болты на зайца (В) заканчивались деревянными цилиндрами, окованными железом, т. к. при этой охоте особенно заботились, чтобы на шкуру дичи не попала кровь. Болт же такой конструкции, оглушая животное, не портил мех и не наносил раны, исключая появление крови.

Охотники, представленные в рукописи Гастона Феба, одеты почти одинаково: в основном на них в качестве верхней одежды — просторный эскофль. Однако в ту же эпоху охотников часто изображали одетыми и в узкие костюмы. Охотники каждого сеньора должны были носить особую одежду, нечто вроде униформы.

В книге «Сокровище псовой охоты», написанной стихами в 1394 г. мессиром Ардуаном де Фонтен-Гереном [45], все охотники изображены одетыми на один лад: в узкое сюрко, сильно стянутое на талии, наглухо застегивающееся на груди и имеющее подчеркнуто выпуклую линию живота; рукава сюрко узкие, подложенные изнутри выше локтя. Штаны узкие, сапоги мягкие, с большими отворотами, предохраняющими нижнюю часть бедер от трения о седло.

^{Рис. 10}

Рис. 10 изображает одного из охотников с миниатюр этой рукописи. Он с непокрытой головой; похоже, капюшон надевался только в плохую погоду. В книге Гастона Феба также встречаются охотники без головных уборов; в чаще, в хорошую погоду, это было оправдано. На правом боку охотника подвешен рог, к туго затянутому поясу прикреплен кошель с ножом и слева меч.

Охотничьи рога могли издавать звук одной тональности, и роговые сигналы различались по длительности и чередованию коротких и длинных «слов». Соединение нескольких «слов» тогда (в конце XIV в.) называлось «alenée». Вот как, например, описывается «сигнал о воде» (cornure de l’eau):⁷⁹

А чтобы воду протрубить, То должно вам соединить, Взяв слово длинное одно, Короткие слова потом Четыре тесно положить И снова то же повторить.

Т. е. этот сигнал звучал как один длинный и четыре коротких звука (слова), серия эта повторялась два раза.

^{Рис. 11}

Псари (рис. 11) одеты почти так же, как охотники, разве что вместо мягких сапог они носят высокие либо короткие кожаные шоссы со шнуровкой; вооружены они рогатиной (С — рис. 2), а на боку висит бочонок.

В трактате Гастона Феба имеется глава, названная «Рассуждения об аланах и всей их природе», рассказывающая о собаках. Различается несколько пород охотничьих собак. Считаем полезным привести несколько отрывков из этой главы.

^{Рис. 12}

«Алан — это природа и манера поведения собак, и одни из них именуются аланами благородными, другие же — аланами, катающимися в грязи (alans veautres).⁸⁰ Вторые — это аланы-мясники. Аланы благородные должны быть по сложению точно, как борзые, — во всем, кроме головы, которая должна быть толстой и короткой, а что до масти, то правильная масть хорошего алана обычно белая безо всяких пятен вокруг ушей. Глаза очень маленькие и белые, ноздри беловатые, уши же прямые И остроконечные, которые обрезают. Алана надо натаскивать больше, чем любое другое животное, потому что он способен причинить зла больше, чем другие. Кроме того, аланы своевольны и легкомысленны по природе и не имеют того здравомыслия, которое есть у большинства других собак. Если кто скачет на лошади, они охотно гонятся и за ним, и за быками, либо овцами, либо свиньями, либо другой скотиной, или же за людьми, или за другими собаками. Ибо я видел алана, каковой убил своего хозяина. И во всех отношениях аланы имеют дурные наклонности, и суть самые шальные и легкомысленные изо всех пород собак. И никогда не видел я из них троих благовоспитанных и кротких, ибо настоящий алан бежать должен как борзая и, кого настигнет, вцепиться должен и держать не отпуская; ибо алан по натуре своей имеет хватку сильнее, нежели три борзые из лучших, каковых найти можно, И потому это самая лучшая собака, каковую можно держать, чтобы нагнать любого зверя и держать его... Добрый алан должен любить своего хозяина и следовать за ним, и помогать ему во всякой работе, и делать, что он прикажет, что бы сие ни было... Другая порода аланов — катающихся в грязи — ничем не напоминает по стати безобразных борзых; у них толстые головы, толстые губы и большие уши, и с ними очень хорошо охотиться на медведей и вепрей; ибо они имеют хватку сильную по своей природе... и берут на охоту их вместе с борзыми, кто хочет успеха, ибо, напав на зверя, аланы хватают его за шею и вцепляются, но сами по себе не удержат зверя, если ранее его не затравили борзые. Потому всякий, кто хочет на медведей и вепрей охотиться, должен иметь и аланов, и борзых, и грязных (мясников), и сторожевых, ежели прочих иметь не может».

^{Рис. 13}

Автор рукописи говорит также и о внешнем виде аланов. Сложением эти животные напоминают т. н. датских догов. Что до гончих, то их изображают короткомордыми, с длинными ушами, сильными лопатками и мохнатым хвостом. На собак-аланов надевались ошейник и намордник (рис. 12).

Рогатины (С — рис. 1), которыми вооружены охотники (по рукописи Гастона Феба) [10*], имеют деревянное перекрестье (с), которое держится на древке с помощью перекрещивающихся веревок. Когда охотники били этим оружием кабана между лопаток, требовалось предохранять руку от ударов защищающегося животного.⁸¹

В «Книге о короле Модусе» [13*] можно видеть конного охотника с мечом в руке, ожидающего нападения вепря ( рис. 13). Охотник одет в очень узкое светло-пурпурное сюрко и красные штаны. Красная шапка надета на зеленое покрывало, прикрывающее затылок; на боку висит белый рог.

Благородные дамы не отказывали себе в следовании за охотниками. Но для них обычной была травля зайца, на крупных зверей они охотились редко. Излюбленным видом дамской охоты, как мы увидим позже, была охота с ловчими птицами. Одежда, которую с XIV в. носили дамы во время псовой охоты, была очень закрытой. Обычно женщины по-мужски сидели в седле, сильно согнув ноги из-за коротких стремян. На пластине из слоновой кости (первая половина XIV в.) с рамки для зеркала из коллекции V. Маскелла представлена экипированная таким образом дама в сопровождении юноши, во время охоты на зайца (рис. 14). Поверх котты на ней широкий пелисон без рукавов, хорошо закрывающий плечи и предплечья. Пелисон ниспадал, закрывая ступни ног, и имел разрезы внизу — спереди и сзади. Наездница одета в покрывало с барбеттой, поверх которого на ней небольшая шляпа с козырьком. В правой руке она держит треххвостую плеть. Чепрак седла с каждой стороны заканчивается шестью ремешками-подвесками — «сеткой от мух».

В XIV и XV вв. богатые дворяне стремились сделать охоту настолько роскошной, насколько могли. Правитель Милана Бернабо Висконти (ум. 1395 г.) имел свору в пять тысяч собак для охоты на кабана, Этот вельможа приказывал карать смертью крестьян, изобличенных в убийстве хоть одного из диких животных. Историк Кампо говорит об этом: «Я не хочу обходить молчанием жестокость Бернабо и то, как он приговаривал к высшей мере бедных крестьян, поймавших или убивших какого-нибудь кабана. Когда монахи ордена святого Франциска упрекнули его за это, он приказал их убить» [12 а]. Этот вельможа не выдавал своим управляющим жалованья, пока они не докажут, что казнили какого-нибудь браконьера. Чтобы охарактеризовать его, достаточно одного штриха. Встретив на мосту через реку Ламбро в Меленьяно двоих посланцев от папы Иннокентия VI (1352—1356) с письмами, от которых он не ждал ничего хорошего, он с видимым участием поинтересовался, не хотят ли посланцы после столь долгого пути есть или пить. Послы, по лицу вельможи догадавшись, что в вопросе таится некий подвох и что, если они захотят пить, — имеют шанс напиться из реки, сказали только о голоде, который их томил. Бернабо предоставил им выбор: быть брошенными под мост или проглотить папские письма. Послы выбрали второе и проглотили письма со свинцовыми печатями.

Король Карл VI издал в 1396 г. ордонанс, подписанный в Париже, которым запрещалось заниматься охотой всем лицам неблагородного происхождения. Охотничий двор его брата Людовика, герцога Орлеанского, состоял из «одного обер-егермейстера (maître veneur); десяти пажей по псарне, двое из которых особо состояли при борзых; девяти псарей и двух бедных слуг, каковые не имели никакого жалования и спали по ночам вместе с собаками». Эти слуги получали только одежду. «Свора насчитывала девяносто девять гончих собак, девять ищеек и тридцать две борзые собаки по оленю, не считая собак на кабана, а также комнатных борзых и сторожевых его высочества» [14]. Собаки были предметом особой заботы — их отправляли в паломничество, им посвящались мессы.

Фруассар пишет [34. L. 1. Ch. CXXI], что Эдуард III, находясь в 1359 г. во Франции со своей армией (король Иоанн в это время был в плену), имел в своей свите «тридцать сокольников конных, птицами нагруженных, да добрых шестьдесят пар собак крепких и столько же борзых, с каковыми каждый день ходил на охоту».

Герцоги Бургундские обладали самыми многочисленными охотничьими дворами: «Шестеро пажей псарных при гончих, шестеро при борзых; двенадцать младших пажей псарных, шестеро управляющих псарями; шестеро псарей при борзых, двенадцать псарей при гончих, шестеро псарей при спаниелях, шестеро при малых собаках, шестеро при английских и артуаских собаках» [17. Р, 222, а также: 59. Т. 3; 65. Т. 1. sect. 3].

^{Рис. 14}

На псовых охотах владелицы замков оказывались случайно, — предоставляя мужчинам удовольствие погони за «черным зверем», они со всей страстью отдавались охоте с ловчими птицами, и, действительно, эта охота была одним из самых приятных занятий, какие можно вообразить. В «Книге о короле Модусе» подробно описываются и приемы такой охоты, и способы выращивания и обучения птиц, и уход за ними. Прежде всего приведены три условия, которым должен удовлетворять хороший охотник. «Первое — очень любить их (птиц), второе — быть любимым ими, третье — чтобы охота была его настоящей страстью».

Феодальная знать в XII, XIII и XIV вв. так любила соколиную охоту, что тратила на нее значительные суммы, иногда даже разоряясь из-за этой страсти. Но прежде чем привести некоторые подробности, относящиеся к охоте с ловчими птицами, и вернуться к нашей теме, рассмотрим отрывок из «Книги о короле Модусе», ярко характеризующий нравы землевладельцев XIII—XIV вв. Эта часть книги озаглавлена: «Ниже указано суждение о собаках и птицах и которые суть прекраснее». Глава построена как спор между двумя дамами, в котором выясняется, какая из двух охот занятней — с собаками или с птицами.

Спор начинается со встречи на исходе дня двух групп из дам и рыцарей, возвращающихся после удачной охоты: одни — приверженцы соколиной охоты, другие — псовой; одним удалось добыть крупного оленя, другим — много куропаток.

Обе партии возглавляют две знатные дамы — владелицы замков, они счастливы видеть друг друга. Они едут на конях рядом, и дама с соколиной охоты говорит подруге: «Вы, должно быть, устали; а вот мы добыли в полете много куропаток, ничуть не утомившись; не могу себе представить иного подобного удовольствия. Не приятнее ли следить за полетом птицы, чем до изнеможения гнаться за зверем, бегущим перед вами?» Любительница псовой охоты возражает: «Однако, разве не прекрасно следовать по лесу за гончими, обгоняя их, когда травишь зверя ? Крестьянская пословица гласит: ”В соколиной охоте прибыли почти что нет“. Сокольник гонится за своим соколом, и нет ему передышки...» Первая, чувствуя, что ей удалось задеть соперницу, предлагает: «Оставим эту тему, мы обсудим ее позже на досуге; будем благоразумны и этой ночью подумаем, как защитить свое мнение».

Охотники прибывают в замок любительницы соколиной охоты, и спорщицы обращаются к ее супругу с просьбой рассудить их. Но сеньор остерегается выносить решение и говорит, что представит его на суд графа Танкарвиля, более компетентного в этих вопросах. Обе дамы со смехом соглашаются на это: «Хорошо, вы нам дали судью, мы на него согласились».

Начинается пир, слуги вносят мясо добытого оленя, и любительница псовой охоты, подтрунивая над подругой, громко говорит ей: «Что, вашему ястребу тяжеленько было бы нести такую птичку!»

Утром рыцари поднимаются в покои дам, чтобы засвидетельствовать им свое почтение, и с любопытством спрашивают; «Будете ли вы продолжать спор?» Обе дамы, радуясь, что их шутка пришлась по вкусу, конечно же, дружно соглашаются. «Хорошо, мы спустимся в сад и подождем вас там, — предлагают кавалеры. — Спускайтесь в сад, садитесь рядом со своими мужьями, и продолжим поединок».

^{Рис. 15}

В саду диспут разгорается с новой силой. «Сударыня, — говорит дама с ястребом, — вы должны начинать». Соперница возражает: «Вовсе нет, вопрос подняли вы. Вы и должны начинать», Наконец, любительница соколиной охоты соглашается и начинает свою речь: «Можно ли сравнивать собак и птиц? Птиц, которых природа сотворила столь красивыми, столь утонченными, столь куртуазными, столь прелестными; будь они рыжие⁸² или перелинявшие, разве не очаровательно они выглядят? Не носят ли их с собой в палаты короли и графы, так они чисты и опрятны по природе? И возможно ли так поступать с собаками, грязными, всегда в экскрементах, к которым нельзя приблизиться, не заткнув нос? И потом птиц можно носить с собой повсюду (рис. 15), чего нельзя делать с собаками, пожирающими все вокруг, где они находятся. Разве не восхитительна смелость такого маленького существа, как сокол, когда он бьет журавля или дикого лебедя! И не видим ли мы, как сокол атакует спереди и сзади поднявшуюся к облакам цаплю; в их борьбе мы теряем их из вида; потом ловчая птица, улучив момент, хватает цаплю за голову, и обе вихрем низвергаются вниз. Что может быть занятнее, чем охотиться на реке с гордым соколом или с двумя? Если в поле есть пруд со множеством уток, селезней, — мелкой дичи не нужно, — выпускают соколов. Они сразу же поднимаются так; высоко, что теряешь их из вида. Тогда бьют в барабаны, чтобы вспугнуть болотных птиц, которые стаями поднимаются в воздух. На них молнией падают соколы и низвергают наземь, потом словно отскакивают, взмывая вновь, чтобы обрушиться на других; одни утки лежат на лугу, другие погрузились в воду. Так за короткое время мы обретаем богатую добычу. Что мне сказать вам о ястребе? Есть ли прелестней охота, чем когда дамы, рыцари и девицы выезжают верхом, каждая с ястребом в руке? Эти птицы машут крыльями мелко и часто, хватают добычу, теряют ее, пускаются вслед, догоняют, когтят жаворонков и куропаток; и все кричат, следуя за ними. Нет увлекательнее охоты, чем охота с ястребом, так она хороша. Взгляните на этого ястреба, преследующего жаворонка: жаворонок поднимается псе выше и выше, в результате ястреб упускает добычу. Спускаю второго: ястреб устремляется вперед, взмывает, бросается на птичку, и оба камнем падают наземь. А когда ястреб ловит жаворонка на лету и спускается с ним на руку хозяйки, разве это не очаровательно? Есть и много других птиц, о которых я не буду говорить, ограничившись соколом и ястребом. Мой вывод — удовольствие от соколиной охоты куда больше, чем от охоты с гончими: ведь истинное удовольствие на охоте — видеть, а не слышать. С птицами обзор всегда полный; на псовой охоте только лай, и лишь когда дичь добыта, ее приносят. А что видишь во время этой бешеной скачки? Ничего».

^{Рис. 16}

На эту аргументацию дама, добывшая оленя, отвечает: «Вы по праву превозносите качества птиц, но и собаки обладают не меньшими достоинствами. Вы говорите, что птицы куртуазны; но борзые — это не просто собаки. Разве не борзая сражалась за своего хозяина с Макером [68]? И у ложа короля Франции вы можете увидеть борзых, которых он любит и холит. Кто захотел бы перечислить все достоинства собаки, был бы в затруднении. Ваши птицы довольно легко вас покидают, и часто вернуть их стоит немалого труда; мои же борзые плут ко мне, мне незачем за них беспокоиться, и если они потеряются, они всегда найдут дорогу домой. Дело не в том, кто красивей — птицы или собаки, а в том, кто из этих существ больше достоин нашей любви. Этот подход неоспорим, и множество аргументов, боюсь, утомит вас; но выслушайте хотя бы этот. Стоит прекрасный летний день. С раннего утра охотники выслеживали оленя, и вот выследили; теперь мы спокойны: смех, игры, забавы. Рыцари и дамы веселятся, потом устраивают угощение на траве, и кто знает интересные истории, рассказывает их. Бот все садятся в седла. Тот, кто выследил дичь, едет впереди со своей борзой и находит свой так — сломанные ветки; борзая берет след, и все направляются за ней, скачут, кричат. Кто любит этот обычай, тому очень приятно в лесу. Когда борзая находит оленя, охотник грубит длинное ”слово“, и спускают собак. О! Тогда вы слышите звуки рогов. Если лес хороший и легко проходимый, если свора многочисленна, то эти голоса и этот лай под высокими деревьями наполняют сердце радостью. Дамы вырываются вперед, видят убегающего оленя; он велик, у него красивая голова. За ним гонятся, кричат, трубят в рога; лай усиливается так, что, кажется, заглушил бы и трубы Страшного Суда. Сопоставима ли с этим праздником маленькая птичка на руке? Нет столь скорбного сердца, что не забилось бы сильней. Люди и лошади все более возбуждаются, наперебой трубят, ржут, гикают. Все устремляются за убегающим зверем. А он — в воду, и собаки за ним. Разве не стоит это зрелище утиного полета? А если я расскажу об охоте на кабана, о возвращениях зверя, о его борьбе с собаками?..»

^{Рис. 17}

Так обе дамы отстаивают каждая свое мнение, возражая друг другу, пока не приходит пора записать защитительные речи и послать за графом Танкарвилем, который должен вынести приговор.

«Но, — говорит супруг дамы, добывшей оленя, хозяину замка, мужу любительницы соколиной охоты, — скажите мне ваше мнение». Тот отвечает, что думает так же, как и его жена. «Хорошо, —- отвечает первый, — я вижу, вы не рискуете возражать вашей жене; но если вы выскажете мнение, противоположное ее, я отдам вам лучшую из своих собак, натасканную на оленя и кабана; только молчите об этом». Второй какое-то время раздумывает, поскольку он хотел бы обладать такой хорошей собакой; но, взвесив все, решает не противоречить своей половине и отвечает: «Друг мой, я отказался бы от рая ради собаки, но моя жена росла в Балетте и там постигла все искусство перебранки. Что вы этому можете противопоставить? Я по сравнению с ней вовсе неперелинявший сокол (т. е. не опытен). Я не осмелюсь затеять с ней тяжбу. Оставьте вашу собаку себе, я промолчу». Его собеседник сочувственно кивает головой: «Я так и знал, что моей собаки вы не получите». Оба смеются.

^{Рис. 18}

Мы привели разговор целиком, ибо он полно характеризует особенности жизни и нравы поместного дворянства, а также содержит любопытные подробности об охоте.

Любительница соколиной охоты была права: знатные люди были так привязаны к своим птицам, что брали их с собой повсюду. Ковер из Байе (1089-е гг.) представляет нам Гарольда, высаживающегося в устье Соммы, на земле Ги, графа Понтье. Он едет верхом среди своих спутников с птицей в руке. Тут же изображен Вильгельм, герцог Нормандский,⁸³ появляющийся, чтобы спасти Гарольда из рук графа Понтье, его врага. Вильгельм (рис. 16) одет в норманнские штаны, короткую котту и короткий плащ, скрепленный на правом плече. На ногах — шоссы, перевязанные перекрещивающимися ремнями. Голова его непокрыта, волосы выстрижены на затылке — по норманнской моде 1065 г.

На крышке саркофага середины XII в., хранящегося в музее Ньора, есть очень интересные сцены охоты. В одной из сцен — дама, выпустившая сокола. Она сидит верхом по-дамски, — отведя обе ноги вправо; одета в блио (bliaut), волосы заплетены в длинные косы. Она нахлестывает лошадь, нагоняя сокола, поразившего какую-то дичь (рис. 17). Сзади следует собака. В этом виде охоты использовали собак, выученных приносить дичь, добытую соколом. На другой стороне крышки — дворянин, также верхом, с соколом на руке (рис. 18).

Не слишком вникая в подробности обычаев соколиной охоты, надо все-таки несколько слов сказать о птицах, используемых для этого развлечения. Автор «Книги о короле Модусе» [66] говорит, что есть восемь видов птиц, «каковых может использовать человек. Это четыре, что летают по кругу, и четыре, что летят с руки, перелет делая.⁸⁴ Те, что высоко по кругу летают (высокого полета), суть сокол, балобан рыжеголовый, балобан и чеглок; те, что летят с руки и перелет делают (низкого полета), суть ястреб-тетеревятник, ястреб-перепелятник, кречет и дербник».

Сокола приучают к охоте молодым, еще не вылетевшим из гнезда, или ловят сетью в период после линьки. Сокольник должен любить птиц и заставить их любить себя; он должен быть воздержан, вставать с рассветом, не есть ни чеснока, ни сырого лука. Надо, чтобы он хорошо бегал, легко и проворно вскакивал на лошадь с любой стороны. Он никогда не должен возвращаться, пока не отыщется его птица после долгой погони. Четыре птицы «высокого полета» — это птицы, которых привабливают, т. е. приманивают с помощью вабила. Четырех птиц «низкого полета», во время охоты слетающих с руки, приучают возвращаться на руку сокольника. До конца XIV в. вабило представляло собой ремешок из красной кожи с двумя крыльями на конце; позже, до XVI в., крылья крепились на прочное основание из красной кожи. Чтобы приманить птицу, сокольник вращал вабило вокруг руки и выше.

^{Рис. 19}

На рис. 19 изображен сокольник, обучающий птицу высокого полета возвращаться по сигналу вабила [13*]. Сокольник одет в красные шоссы, белое сюрко с желтыми полосами, зеленый шаперон и красную фетровую шляпу. Покормив нового сокола два-три раза с вабила, сокольник рано утром отправляется на луг со спутниками, неся на руке птицу в клобучке, с вабилом, обложенным с двух сторон мясом.

Прибыв на место, он дает птице два-три раза клюнуть подкормку на вабиле, потом отнимает пищу, снова надевает клобучок, привязывает ремешок-должик в качестве поводка и передает птицу своему помощнику, который отходит в сторону на длину должика. Сокольник начинает вращать вабило, помощник осторожно снимает с сокола клобучок. Если сокол летит прямо на вабило, надо дать ему два-три раза клюнуть корм с вабила, лежащего на земле; потом снова надеть клобучок, отнести дальше, чем в первый раз, накормить с вабила на земле, крича: «Эй! Эй!» И так несколько раз, все дальше удаляя птицу от вабила.

Когда сокол привыкнет таким образом летать на вабило, его надо накормить в присутствии нескольких людей, потом — лошадей, потом — когда сокольник сидит верхом; затем нового сокола приводят вместе с другими соколами.

В конце XV в. вабило выглядело, как показано на рис. 21. Крылья зажимались в плоскую оболочку из красной кожи, и именно к этой оболочке крепили куски парного мяса при обучении нового сокола. Когда на охоте сокола надо было приманить, сокольник вращал вабило над головой.

«Книга о короле Модусе» гласит: «Для нового сокола нужны: новая перчатка из оленьей кожи, чисто белая, новый должик из доброй кожи, каковой должен крепиться к перчатке; шнурок с палочкой, чтоб гладить птицу, ибо ее надо часто трогать, но не рукой. Нужны два бубенчика, привязанных к его ногам, чтобы слышать, когда он двигает или скребет ногами; кожаный клобучок, добротно сделанный и легко надевающийся на голову, высокий, с выступами на высоте глаз, глубокий и достаточно узкий внизу, чтобы он мог хорошо держаться на голове».

^{Рис. 20-22}

Форма клобучка не оставалась неизменной. В XII и XIII вв. клобучки сзади имели длинный клапан (рис. 20) — «tiroire»; взявшись за него, сокольник снимал клобучок. Поскольку клапан очень длинный, сокольник, зажав его рукой в перчатке, не давал птице освободиться от клобучка (А — вид клобучка спереди, В — сбоку, С — сзади). Позже, до XVI в., клобучки имели форму, показанную на рис. 22. Они обрезаны снизу по прямой, имеют сзади разрез и ремешок, стягивающий шею птицы и мешающий ей снять клобучок. Конец (а) ремешка служит клапаном для снятия клобучка. Сначала клобучок надевали через клюв, потом правой рукой застегивали ремешок па пуговицу. Сокольник обычно надевал на левую руку перчатку, а правой тянул клапан, чтобы легко, не сминая, снять с птицы клобучок. Нужна определенная сноровка, чтобы снять клобучок, не отвлекая сокола, так, чтобы он сразу же увидел добычу. Не менее важно правильно держать птицу, чтобы и самому не утомляться и чтобы сокол сидел правильно. Сокольник должен прижимать локоть к боку, держать руку немного на отлете от корпуса, прямо и твердо. Сокол должен сидеть на кулаке, а не на ребре ладони и не между пальцами. Если правильно держишь сокола, бубенцы не звенят.

^{Рис. 23}

На рис. 23 — дама, с миниатюры из рукописи «Книги о короле Модусе». Она в ярко-синем платье-корсете с розовым шапероном, подбитым белым мехом; седло — красного цвета. Из-под шаперона видна рубашка (chemisette) в мелкую сборку, прикрывающая грудь. Даму сопровождает «птичья» собака, как их называют в трактате Гастона Феба. В этом произведении собака названа «chien d’oysel et espagnol» (птичья собака или спаниель); она приносит куропаток и перепелов, т. е. дичь, убитую ловчей птицей (ястребом).

^{Рис. 24}

На рис. 24 — прорисовка заставки из той же рукописи, где изображен сокольник. Охотник одет в сюрко или корсет, белый с желтыми полосами, на голове красный капюшон-шаперон, «хвост» которого обмотан вокруг головы, чтобы лучше держался. Шоссы — красные.

^{Рис. 25}

Рис. 25, изображающий другую сидящую верхом даму, которая держит ястреба без клобучка, готовым к полету, сделан по пластине из коллекции Соважо (Лувр), выполненной резьбой по слоновой кости (около 1360 г.). Она в просторном сюрко, застегнутом, спереди на пуговицы, с боковыми прорезями для рук; на голове — шаперон, отвернутый спереди наверх. Сюрко открыто спереди и сзади, чтобы удобнее было садиться в седло, т. к. видно, что эта дама, как и предыдущая, сидит на лошади по-мужски.

Чтобы содержать в порядке соколиный двор, требуются бесконечные хлопоты. В небольшом, скрупулезном трактате «Совершенный сокольник», написанном в 1750 г. Жаком-Эли Мансо, сеньором де Буассуданом, приводится масса подробностей о соколиной охоте, способах выращивания птиц и ухода за ними [11]. Из трактата можно узнать, что в XVIII в. не отказались ни от одного из обычаев этого вида охоты, упомянутых в «Книге о короле Модусе», хотя ею занималось лишь несколько незнатных дворян, живших в своих поместьях.

^{Рис. 26}

В XI—XVI вв. дворяне часто брали сокола или ястреба с собой на прогулки, ассамблеи и визиты. Подобная сцена представлена на футляре зеркала из Лувра, где изображены, по всей видимости, библейский царь Соломон, сидящий на троне с соколом в руках, и царица Савская (рис. 26). Этот обычай был отличительным признаком знатности.

Красивые птицы, любимые всеми и хорошо воспитанные, привязывались к хозяину, и клобучок надевали на них только перед самой охотой. Впрочем, к одной из лап всегда крепился должик. Любой дворянин, выезжавший на прогулку с дамой, держал в руке птицу. Когда приближались к пруду, с сокола снимали клобучок, и один из пажей, следующих за ними пешком, вспугивал в зарослях цаплю, и если она была там, то сокола спускали.

^{Рис. 27}

Рис. 27 — реконструкция, сделанная по изображению с рамы зеркала из коллекции У. Снейда, датируемого началом XIV в. Мы видим молодого человека и даму на конной прогулке. Женщина поглаживает подбородок своего возлюбленного, который держит на руке ястреба. За ними — пеший паж, вооруженный рогатиной. Наездница сидит в седле по-мужски, сильно подогнув ноги. Она одета в котту, полностью прикрывающую ноги. На голове поверх покрывала — фетровая шляпа, поля которой спереди переходят в козырек. Молодой человек — с непокрытой головой, в откинутом шапероне; волосы, длинные по бокам, удерживает обруч. Седло под женщиной покрыто чепраком, ниспадающим ниже брюха лошади.

^{Рис. 28}

Не только рыцари носили на торжества на руке птиц как символ знатности; часто и высокородные дамы появлялись верхом, с ястребом на руке. На рис. 28, скопированном с бронзового барельефа из коллекции графа Ньеверкерке, — молодая женщина в овальной диадеме с вуалью, в облегающем платье-корсете с длинными рукавами из легкой ткани. Она по-дамски сидит верхом на иноходце, на котором — богатая попона и плюмаж между ушами. При лошади — маленький спаниель, необходимый для соколиной охоты. Эта отливка — прекрасное произведение искусства.

^{Рис. 29}

Должность сокольничего была одной из самых завидных при дворах монархов. Великий сокольничий Франции был знатным вельможей. На фронтисписе «Книги турниров» короля Рене, рукопись которой выполнена в конце XV в. по приказу Людовика Брюггского, сеньора Грютхёйсе, в дар королю Карлу VIII — молодой монарх, сидящий под богатым балдахином, испещренным лилиями; у его ног лежит борзая. По правую руку выстроились придворные вельможи, среди которых на первом плане — очень богато одетый молодой дворянин с соколом в руках (рис. 29): это великий сокольничий. Его верхнее платье спускается до земли, оно из сиреневого бархата, подбито мехом куницы; простые рукава — с прорезями на уровне предплечий; шоссы зеленые; туфли красные; пурпуан серый, с золотыми пуговицами, ярко-красными рукавами и низким коричневым воротничком. Под шапку из белого меха, украшенную красными перьями и золотым бисером, надет лиловый чепец-куаф; красный пояс с кошелем того же цвета опоясывает верхнее платье. За кошель воткнут короткий меч с золотой рукоятью, ножны — белые. Перчатка, на которой сидит сокол, — из белой кожи. В правой руке вельможа держит палочку, чтобы гладить ею сокола, на которого надет клобучок.

Известно пристрастие римлян к пантомимам, сопровождавшим трапезы. После публичных выступлений Пилада, знаменитого греческого мима, который мог представить драматическое произведение, играя один все роли, состоятельные римляне захотели и у себя иметь такие представления. Тиберий, римский император, тщетно пытался воспрепятствовать этому. Обычай получил широкое распространение, особенно в последние годы существования империи.

У германцев было принято, чтобы после трапез молодежь исполняла танцы, имитирующие бой. Меровинги сохранили похожие развлечения, против которых безуспешно выступали н первые века христианства епископы. В Римской империи один-единственный мим на пирах исполнял отдельные акты драмы; в зависимости от разыгрываемого эпизода он менял маски и костюмы. Это отражено в анекдоте, который рассказывал древнегреческий писатель-сатирик Лукиан: «Некий варвар увидел, что для актера пантомимы приготовлено пять масок — по количеству частей в пьесе. Видя лишь одного танцора, варвар спросил: где же актеры, что должны изображать остальных персонажей? Узнав, что все роли будет играть один актер, он воскликнул: ”Право, я не знал, что в одном теле у вас несколько душ“» [67]. Маловероятно, чтобы в начале средневековья мимы сохраняли античные маски; тем не менее они исполняли танцы и драматические сцены в сопровождении музыки, а иногда и песен (cantica). Христианство, не уничтожившее этот обычай, со временем могло убедиться, что он получил довольно широкое распространение, — даже среди священнослужителей. В конце VI в. Онакер, или Онер, епископ Осерский (572—603), председательствуя на заседании синода, первым каноном, возведенным в закон, утверждает запрет «на январские календы некоторых обычаев, что пришли из язычества» [63. Т. 1 Р. 129]; они представляли собой пиршества и танцы в церкви с игрой на инструментах [58. Т. 5. Р. 956]. Таким образом, в храмы привлекали народ не только религиозные службы, но и развлечения. Поэтому в те времена церковь была и храмом, и массовым представительным собранием — форумом или ратушей, и театром [13]. Постепенно эти напоминания об античных обычаях и вечерях первых христиан исчезли из религиозного сознания и остались только в мирской жизни; в это время зачастую можно было встретить античные танцы в самых непристойных номерах гистрионов и канатных плясунов. В основном все сводилось к сладострастным позам, фокусам и акробатическим упражнениям, исполняемым под аккомпанемент инструментов. Подобное представление запечатлено на виньетке из Библии X в. из Национальной библиотеки [6*]. На рисунке — под звуки двойных флейт, псалтирей, арф, лир и колокольчиков два гистриона исполняют танцы и упражнения с мечами (рис. 1). Все было в традиции пиррического танца, унаследованной от германцев.

^{Рис. 1-2}

В иллюстрациях к памятникам XI и XII вв. (например, в рукописи начала XII в. из бывшей коллекции Гарнере) нередко изображены трапезы, во время которых мужчины и женщины танцуют, исполняют акробатические номера (рис. 2), в которые иногда вводится ходьба на руках, и все — под аккомпанемент музыкальных инструментов. Такие представления были распространены до XIV в., когда на смену представлениям гистрионов пришли интермедии —- сценки, текст которых разыгрывали — читали или пели — между подачей блюд на пиршествах.

^{Рис. 3}

Танцы, исполнявшиеся на пирах одной-единственной танцовщицей, по-видимому, были модны в XII в. Обычай этот мог иметь восточное происхождение. Длинная одежда танцовщиц была легкой, обрисовывала формы тела. Виньетки в рукописях, скульптурные работы сохранили образы таких танцовщиц, которые обычно аккомпанировали сами себе на колокольчиках. Подобный сюжет можно увидеть на барельефе с капители колонны, хранящейся в Тулузском музее: на нем изображен Ирод за столом и танцующая перед ним Саломея (рис. 3). Женщина одета в платье без блио, облегающее грудь и бедра и образующее тончайшие складки на восточный лад.

Воротник окаймлен богатым позументом и застегивается на узкий длинный крючок; крючок этот держит лиф и образует поперечную складку, подчеркивающую талию. На груди — округлые спиральные складки. Рукав — узкий, собранный в поперечные складки, заканчивается обшлагом с богатым позументом. Юбка свободная, по ней — множество неглубоких складок; волосы, удерживаемые обручем, падают на плечи. Это платье, по-видимому, сшито из крепированного шелка; в те времена подобные платья носили знатные дамы под блио. Пояс отсутствует.

^{Рис. 4}

На барельефах XII и ХIII вв, часто встречаются фигурки гистрионов, которые во время трапез ходят по канату или делают акробатические упражнения (рис. 4). Среди таких скульптур можно отметить плиту перекрытия северной двери церкви в Семюре-ан-Оксуаз, изображающую пир царя Гундофара, сюжет, взятый из легенды об апостоле Фоме.

Если вельможи оставались довольны выступлениями, фигляры получали щедрые подарки — одежду и драгоценности, давая духовенству повод к горьким упрекам. Недовольство духовенства не влияло на горячее пристрастие дворян к этим представлениям.

Труверы, странствующие поэты, выступали в стихах против конкурирующих с ними гистрионов, вредивших, по их мнению, поэзии, которая, как они считали, — искусство благородное и заслуживает особого поощрения. Ни их сатиры, ни увещевания духовенства не мешали фиглярам выступать в замках и быть желанными гостями на народных праздниках. Однако к концу XIII в. пристрастие светской знати к подобным развлечениям, похоже, заметно ослабевает. Оно возникает вновь п середине XV в., но профессиональные танцоры и танцовщицы уже не носили, как прежде, костюмов, принятых в высшем обществе; их одежды вычурны, элегантны либо гротескны, как у наших бродячих акробатов.

^{Рис. 5}

В Национальной библиотеке хранится рукопись, датируемая приблизительно 1440 г. [15*], где на изящной миниатюре изображены танцор и танцовщица, одежда и позы которых свидетельствуют об отказе от многовековых традиций. Танцовщик (рис. 5) в голубом корсете, вышитом белым, с единственным длинным рукавом покроя «раковая шейка» (en barbes d’écrevisse); рукав подбит фиолетовой тканью. На голове — желтый тюрбан, увенчанный пурпурно-золотым конусом. Очень короткие белые штаны в обтяжку (caleçon) оставляют открытыми ноги. На руках и ногах надеты браслеты с бубенчиками. Бедра охватывает скрученный шарф с бубенчиками. Танцовщица (рис. 6) в сиреневом корсете, низ и длинные рукава которого — покроя «раковая шейка». Корсет — на белой подкладке, а рукава — на оранжевой. На шее — золоте ожерелье, из-под корсета виднеется короткая зеленая юбка. Ноги и руки танцовщицы обнажены. Цвет обуви — пурпурный. Тюрбан — красный, с вышивкой и золотым украшением; его венчает сиренево-золотая конусовидная шапка, покрытая легкой белой вуалью. Кушак зеленого цвета с золотыми бубенчиками. Браслеты с бубенчиками на руках и ногах. Все это фантазийные костюмы, какие и сегодня надевают на представление бродячие акробаты.

^{Рис. 6}

Не следует считать, что танцами в средние века занимались только профессиональные танцовщики и танцовщицы. Не было праздника — у дворян, горожан или крестьян — который не оканчивался бы танцами. Танцы были одним из любимых развлечений для представителей всех классов, танцам со страстью предавались женщины. Днем могли танцевать под открытым небом, на лугу, а вечером — в залах замка, лишь бы общество было достаточно многочисленным. Короле (caroles или karoles) напоминало хоровод; нередко его предпочитали танцевать одни девушки. В романе о Ги Нантейском [43. Vs. 2440] они заставляют перед боем раскинуть шатер между враждующими армиями:

Потом тридцать дев в облегающих блио Взялись за руки в тени олив, Начали плясать короле, и тела их были легки; Адмиралу де Куаню они весьма понравились.

Далее повторяется еще раз:

На лугу раскинули шатер для девиц; И тридцать дев, одетых в блио, Завели короле под ветвистою сосной. Эти хороводы сопровождались пением.

В «Романе о Мерожисе де Портлегезе» [77] герой оказывается в замке фей. Остановившись у дверей, он видит, как мод зеленеющей сосной поют и водят хоровод девы, среди них — рыцарь, поющий и танцующий изо всех сил. У него — щит на шее, меч на боку, бацинет на голове. И рыцарь этот — его смертельный враг. Исполнившись гнева, Мерожис направляется к нему и кричит: «Беги, хватит песен, я вызываю тебя, it ты сейчас умрешь!» Но тут же он забывает о рыцаре, о своей мести, о возлюбленной; со щитом на шее и с мечом на боку он тоже принимается петь и танцевать в девичьем хороводе, в то время как враг его покидает круг. Немного отойдя, тот, в свою очередь, узнает Мерожиса и готовится вступить с ним в бой; по вскоре отказывается от намерения, поскольку Мерожис танцует и поет в течение десяти недель, и его освобождает только какой-то нежданный гость. «...Слишком долго я водил хоровод», — замечает он, ибо уже пришла весна и поет соловей. В замке фей весна наступила посреди зимы.

Роман в стихах, приписываемый Кретьену де Труа и Годфруа де Леньи, о Рыцаре Телеги [17*], содержит описание развлечений девиц и рыцарей на лугу. Молодые люди ведут веселые беседы, увлечены играми в триктрак, в шахматы, кости, в «короткую соломинку» (courte-раillе). Они резвятся как дети: «Танцуют, водят хороводы, поют, трубят в трубы, шутят и играют на лютнях».

Во время турниров каждый вечер после ужина начинались танцы и продолжались допоздна. Было принято приглашать на танец даму или девицу, сидевшую рядом за столом, и в течение вечера ни в коем случае не менять партнершу; так в обществе завязывались связи, вызывавшие к подобным собраниям живейший интерес, который утрачен в наше время. В залах, где танцевали, посыпали пол душистой травой и цветами [68]:

А еще — вместо зеленой травы, Которую обычно расстилают, Весь пол там был покрыт Розмарином и лавандой.

Танцевали «цепочку» (chapetlet), «три на три» (trois а trois), «по кругу» (la ronde). Некоторые из современных танцев, сохранившиеся в сельских местностях, вдали от крупных центров, — это танцы средних веков.

У наших предков в почете были и маскарады (рис. 1), как обычное развлечение во время больших собраний, пиров и балов. Часто маскарады ограничивались сатирой на нравы, давали повод посмеяться над смешными или странными чертами земляков. В ряде городов маскарады даже приобрели черты некоего общественного института. В средние века деятельность ремесленников, как и высказывание собственного мнения, могли происходить только в рамках союзов. Поэтому существовали корпорации шутов (fous), которые в известное время пользовались привилегией высмеивать как малых, так и великих. В Париже это были бадены (Badim — шутники), тюрлюпены (Turlupins — злые шутники), «беззаботные ребята» (Enfants sans souci); в Пуатье — веселая шайка аббата Могуверна; в Дижоне — «дети сумасшедшей матушки» (Mère folle); в Руане — олухи, или конары (Conards), которые в масках ездили но городу верхом, а впереди аббат в митре и с крестом, стоя ил повозке, сыпал загадками, насмешками и сатирами. С наступлением скоромных дней (масленицы) конары однажды утром появлялись в большой палате Руанского парламента, принося прошение, чаще всего — в стихах. Магистраты, отложив дела, отвечали на шутовское прошение, разрешая маскарад — право конарам бродить по улицам в масках, говорить, что вздумается, и за деньги предоставлять жителям право надевать маски. Под маской конары позволяли себе выставлять в смешном виде всех и вся, пародируя действия и манеры духовенства, дворянства, не щадили и горожан. Среди конаров были следователи (enquêteurs), в задачу которых входило сообщать о скандальных историях, случившихся в городе, о злоупотреблениях, нелепостях. Следователи докладывали аббату конаров, кардиналам и патриархам, которые составляли конклав.

^{Рис. 1}

Те решали, какие дела уместно представить вниманию слушателей. После этого собирались на открытом воздухе, куда приносили необходимые материалы. «В течение трех дней этот «трибунал» заседал на улицах; барабаны, флейты, трубы заранее давали знать о приближении кортежа. Конары шли через толпу, разделенные на группы, каждой из них полагалось высмеивать, осуждать только что-нибудь одно: нелепость, порок, злоупотребление. Торговцы гнилым товаром, судьи, в честности которых можно было усомниться, священники, грешащие симонией, расточительные дети, скупые отцы, спесивые дворяне, зазнавшиеся парвеню, жадные врачи — все они подвергались осмеянию на этих совсем не обычных сборищах. Необдуманные браки, безумные затеи, интриги всякого рода составляли обширную тему, всегда популярную и неисчерпаемую. Не лучшая участь была уготована и указам о налогах, да и оборотистым людям, сочинявшим их; затрагивалась и тема о нищете народа. Происходило это не единожды, — причем с большой смелостью, чем отражено в наказах провинциальных штатов... [32. Р. 105] Братство конаров, возникшее, вероятно, в начале XV в., просуществовало до XVII в. Праздник завершался пиршеством в залах Старой Башни, превращенной во дворец аббата конаров; после пира — танцы, маскарад; в заключение — присуждался приз горожанину, который, по мнению «трибунала», сотворил самое значительное, заметное безрассудство года!

^{Рис. 2}

Таким образом многие жители крупных городов Французского королевства, хоть раз в год, имели возможность высказать свое мнение о злоупотреблениях и нелепостях, происходивших вокруг, о бедствиях народных масс, нищете, о тирании сеньоров. Все эти конары, бадены, тюрлюпены следили за тем, чтобы, находясь в маске, не задеть личности короля: и монарх был первым, кто смеялся, соглашаясь с приговорами шутовских судов, отстаивая их компетенцию вопреки протестам духовенства, дворян и городских магистратов.

Во время пиров у богатых вельмож интермедии часто были только игровыми сценами и пантомимами в исполнении актеров в масках. Известен, однако, маскарад, чуть не оказавшийся роковым для Карла VI. Захватывающее описание этого бала сделал Жан Фруассар в своих «Хрониках» [34. L. 4, Ch. XXXII] под названием «Авентюра о танце, исполнители которого представляли дикарей и где король подвергся опасности». Маскарад был по случаю брака молодого рыцаря из Вермандуа с девушкой из свиты королевы. Неосторожность герцога Орлеанского привела к тому, что загорелись маскарадные костюмы шести участников веселья, узкие одежды которых были из холщовых и льняных тканей, обклеенных шерстью. Из шести молодых людей, среди которых был и король, четверо погибли от огня. Трагический исход празднества при молодом и блестящем дворе, если он был таковым, произвел глубокое впечатление на Париж и все королевство. Но, как писал Фруассар, «и это прошло и забылось мало-помалу, мертвых похоронили, помолились за них и раздали в память о них милостыню!» Рис. 2, изображающий этот трагический случай, сделан по рукописи Фруассара [9*], хранящейся в Национальной библиотеке.

Теперь перейдем к разговору об играх, которыми развлекались в обществе. Стихи ХIII в., принадлежащие Бодуэну и Жеану де Конде, демонстрируют любопытный перечень подобных групповых игр [7]:

Существовала игра в «короля, который не правит», сюжетом которой послужила одна красивая сказка. Игра начиналась с того, что назначались «король» и «королева», которые обходили собравшихся и задавали каждому вопрос, на который надо было ответить без утайки. В свою очередь «короле-mi» или «король» должны были честно ответить на любой вопрос, задававшийся им участниками игры.

^{Рис. 1}

Играми такого рода развлекались каждый день. В «Лэ об Иньоресе» [78] повествуется о девушках, которые изобрели игру в «исповедника». Одна из них назначалась для этой роли, и все, по очереди, должны были назвать ей имя своего любовника. Но все двенадцать «кающихся» называют даме-исповеднику имя Иньореса, который, оказывается, был и ее любовником. Была также игра в «святого Куаня» (saint Coisne), по условиям которой один из участников брал на себя роль «святого». Каждый вставал перед ним на колени и приносил свой дар. Если «святому» — жестами или гримасами — удавалось рассмешить коленопреклоненного, тот должен был выполнить какое-нибудь задание.

Среди комбинационных игр, по-видимому, одна из древнейших — шахматы. В шахматы играли еще при дворе Карла Великого, и в кабинете древностей Национальной библиотеки хранятся шахматные фигуры из слоновой кости больших размеров (рис. 1 и 2), находившиеся в сокровищнице Сен-Дени; считается, что они принадлежали этому монарху.

^{Рис. 2}

Шахматные доски и фигуры изготавливались с большим искусством. Приведем в подтверждение отрывок из «Романа об Александре» [2*]: «Потом послали за шахматами и сели за игру. Принесли их в чехле из бархата на бархатной подкладке, изящно вышитом перьями феникса. Шахматная доска была такой, что лучшей вовек не бывало: окантовка — из чистого золота, с прозрачными эмалями, а поля из изумрудов, зеленых, как луговая трава, и алых рубинов, подобных горящему очагу. Фигуры — из сапфиров царя Артаксеркса и из богатых топазов во всем их блеске; сделал их Пигмалион, сын Кандавла. Весьма красиво выглядели они расставленными. ...На шелковые ковры, разостланные на траве, велел старый Кассам принести шахматы; он сам принялся расставлять фигуры, потом сказал со смехом: ”Кто хочет сыграть?“»

Шахматы были страстью представителей дворянства. Нередко игроки от размышлений за шахматной доской переходили к драке. В романах и хрониках встречаются упоминания о том, как шахматная партия становилась поводом и для поенных столкновений. В романе об Ожье Арденнском⁸⁶ [75] сын Карла Великого играет в шахматы с Балдуином, сыном Ожье:

Сын короля двигает свою первую пешку, Балдуин отступает своим слоном; Сын короля преследует его, Напал сбоим конем на другого слона; Так, пока первый наступает, а второй отходит, Болдуин внезапно ставит гному мат...

Увидев это, Шарло выходит из себя и начинает оскорблять Балдуина:

«Бастард, ты весьма заносчив, Низок и коварен и много мнишь о себе; Ожье, твой отец, — у моего на службе, За все золото мири он не сможет отказаться, Если ему велят отсечь тебе руки и нош, Сжечь в огне и утопить в болоте». Схватив обеими руками шахматную доску, Он ударил Болдуина в лоб; Голова раскололась, и мозг выпал; Мертвым тот упал на мрамор от удара.

В другой рукописи [3*] XIII в. из Британского музея рассказывается, как Джон, сын короля Генриха Английского и брат Ричарда Львиное Сердце, бросает шахматную доску в Фулька Фиц-Уорена и попадает ему в голову. Фульк же отвечает тем, что ударяет Джона ногой в живот.

Игра в шахматы занимает большое место в романах, это доказывает, что у дворян она очень почиталась. Приведем для примера пересказ весьма любопытной сказки XIII в. «Юон Бордоский» [51].

Чтобы проникнуть в замок адмирала Иварена, башелье (молодой рыцарь) Юон Бордоский переодевается в одежды слуги при менестреле. Заметив столь красивого пажа в должности скорохода, адмирал подозревает что-то неладное.

— Э!.. — сказал он, рассматривая юношу. — Очень жаль, что ты служишь менестрелю; по-моему, тебе бы больше подошло охранять замок. Нет ли у тебя какого-нибудь тайного замысла? Откуда ты и что умеешь делать?

— Государь, — отвечал Юон, — я знаю много ремесел и могу перечислить их, если вам угодно.

— Я готов тебя выслушать, — сказал адмирал, — но не вздумай хвалиться тем, чего не умеешь делать, ибо я устрою тебе испытание.

— Государь, я умею выхаживать ястребов; умею охотиться па оленя, вепря. Выследив, я умею выгнать зверя из его логова и пустить за ним собак. Я умею прислуживать за столом; умею так играть в шахматы, что возьму верх над кем угодно.

— Хорошо, — сказал адмирал, — на этом остановись: в шахматах я тебя и испытаю.

— Позвольте мне закончить, государь, ведь вы меня сможете испытать в любой момент, когда вам заблагорассудится.

— Продолжай же, ты хорошо говоришь.

— Государь, я еще могу надевать кольчугу, носить щит на шее и держать копье, править конем и победить любого в конной схватке, сражаясь на копьях. Я также умею входить в комнаты дам и добиваться их любви...

Адмирал засмеялся и прервал Юона:

— Вот так ремесла! Но я остановлюсь на шахматах. У меня есть дочь, прекраснее которой невозможно представить и которая превосходно играет в шахматы. Я еще не встречал рыцаря, который бы у нее выиграл. Тебе, клянусь Магометом, предстоит сыграть с ней; если ты проиграешь, тебе отрубят голову. Но, слушай...

Если ты сумеешь поставить моей дочери мат, Я велю застелить постель в своих палатах, Ты можешь с моей дочерью развлекаться всю ночь, Будешь делать с нею все, что захочешь. А наутро, когда взойдет солнце, Ты получишь из моей казны сто ливров, Которые можешь потратить как угодно.

— Пусть будет так, — отвечал Юон, — как вы хотите.

Адмирал пошел к дочери и рассказал ей о своих условиях, поставленных Юону. «Мой отец определенно сошел с ума, — рассудила про себя девушка. — Из уважения, которое я к нему питаю, я лучше позволю себя обыграть, чем увижу гибель столь прекрасного юноши».

Посреди зала положили роскошный ковер, и адмирал обратился к дочери:

— Вы хорошо меня поняли? Вам предстоит играть с этим слугой. Если вы выиграете, его немедленно лишат головы, если же вы проиграете, вы должны будете исполнить любое его желание.

— Если так угодно вам, — отвечала девушка, — я должна того же желать независимо от того, по душе мне это или нет.

Адмирал советует присутствующим здесь же баронам не произносить ни слова: «...Слишком велика ставка, пусть никто не вмешивается».

Велели принести шахматную доску, всю изукрашенную золотом и серебром, и фигуры — золотые в изумрудах.

— Госпожа, — говорит Юон, — какими вы желаете играть? Желаете вы играть белыми или черными?

— Пусть будут белые, — отвечает дама, не моргнув глазом.

Игра начинается, и Юон рискует проиграть, ибо чаще смотрит на девушку, чем на доску. И девушка это замечает.

— Вассал, — говорит она, — о чем ты думаешь? Ты же вот-вот получишь мат. Тебя уже считай что обезглавили!

— Подождите немного, — отвечает ей Юон, — игра еще не завершена, и не будет ли большего стыда и позора, когда ты попадешь в руки мне совсем голая. Мне, слуге бедного менестреля?

Бароны разражаются смехом, и уже девушка начинает смотреть на Юона и не обращать внимания на игру, так что в свою очередь оказывается на волосок от поражения.

— Теперь, — говорит Юон адмиралу, — вы видите, умею ли я играть. Еще немного, и ваша дочь непременно будет в проигрыше.

— Будь проклят тот час, когда я породил вас, дочь моя! — кричит отец. — Вы победили в этой игре столько знатных баронов, и вы позволяете обыграть себя этому мальчишке.

— Успокойтесь, — вмешивается Юон, — все может остаться, как было, и ваша дочь вернется в свою комнату; я же буду служить моему менестрелю.

— Если вы поступите так, я вам дам сто марок серебром.

— Согласен! — отвечает башелье.

Девушка в досаде отворачивается от него и думает: «Знай и об этом, я бы тебя обыграла...»

Сказка несколько легкомысленная; но, хотя речь в ней идет и язычниках, видно, что Юон ведет себя по-рыцарски. В конце концов, все хорошо, что хорошо кончается.

^{Рис. 3}

В другом литературном памятнике того же времени, «Романе о Рауле де Камбре» [85], дочь Жери влюбляется в Бернье. Она посылает своего шамбеллана просить Бернье прийти к ней вечером:

Передай ему мои приветствия, И что я приглашаю его в свои палаты развлечься И сыграть в шахматы и в таблички. Я дам тебе за это двадцать ливров.

Шамбеллан отвечает: «Я с радостью пойду». Сцена очень приятная VI представлена в куртуазном духе, но о шахматах молодые люди забывают...

Следовательно, и дамы играли в шахматы, не случайно на многих памятниках изображены играющие рыцарь и дама. Подобный сюжет (рис. 3) изображен на футляре для зеркала начала XIV в., выполненном резьбой по слоновой кости, из коллекции Соважо (Лувр): молодой человек и дама играют в шахматы; за ними внимательно наблюдают двое, у одного из них на руке ястреб.

С XII по XIV вв. в числе шахматных фигур были: павлин (раоn, совр. pion — пешка); скала (roc, совр. tour — ладья); дева (fierge или firge, совр. reine — ферзь); рыцарь (chevalier, совр. cavalier — конь); офен (aufin, совр. fou — слон).⁸⁷

В описи королевского серебра, сделанной в 1353 г., есть такая запись: «Шахматная доска из листков фольги и хрусталя, украшенная жемчугом внутри, при ней шахматные фигуры из хрусталя и алого мрамора...»

В 1412 г. большинство шахматных фигур уже было известно под сегодняшними названиями. «Король, королева, две скалы (ладьи) и шесть павлинов (пешек) слоновой кости для игры в шахматы, и один слон, и несколько павлинов черных» [1 *]. В одной из баллад Карла Орлеанского также говорится [75]:

Мои упованья — на мою Королеву, Более, чем на другие фигуры: сколь часто Она выручала меня из трудного положения, Спасая партию своим ходом; И уже ни Пешка и ни Конь, Ни Слон и ни Ладья меня не спасут; Мое положение безнадежно, И я окончательно проиграю партию, Если не получу новую Королеву.

Популярность игры в шахматы заставляет несколько изменить сложившееся мнение об обычаях феодальной знати, Шахматы требуют определенной культуры ума и навыков комбинационного мышления. С XII по XIV вв. не было ни одной дамы, которая не умела бы играть в шахматы; сегодня такого не скажешь.

Шахматы, триктрак, игра в кости — излюбленные виды отдыха рыцарей и в военной обстановке. Командиры нередко вынуждены были запрещать такое времяпрепровождение: иногда оно было причиной серьезных нарушений по службе, вело не только к трате денег, но и к ссорам. Когда Людовик IX мосле пленения вернулся в Акру, то из всех утрат, которые он перенес, наиболее ощутимой была потеря брата, графа д’Артуа. Выйдя в море, он жаловался своему сенешалю, что граф Анжуйский, который вместе с ним плыл на корабле, не желает находиться в его обществе. Однажды он решил попросить об этом; ему ответили, что граф Анжуйский «играет в таблички с монсеньором Готье Немурским. И король отправился туда, дрожа в лихорадке от своей болезни. Взяв кости и таблички, он бросил их в море и сильно гневался на брата, что тот, едва сев на корабль, сразу принялся играть в кости. Но мессир Готье в итоге оказался в большой прибыли, ибо все деньги, которые лежали на табличках (а было их там великое множество), он успел забрать». [54]

Игра в «таблички», как ее тогда называли, была не чем иным, как тем, что мы сейчас называем «триктрак», и в нее играли, имея набор костей и табличек из дерева и слоновой кости.

В книге расходов французкого короля Иоанна, находившегося в английском плену (1356—1364), упоминается игра в «таблички» [23]. Одна из консолей, поддерживающих балки перекрытия в замке Пьерфон (зал Наемников), изображает рыцаря и даму, играющих в таблички. Этот сюжет часто встречается на виньетках рукописей XII, XIV и XV вв.

Кроме игры в «таблички» известна еще игра в тремерелъ, видимо, разновидность триктрака; игра велась тремя костями. Тремерель, как игра азартная и объект особых запретов, по-видимому, был весьма популярен в трактирах [56. V. 1]:

Вы любите ходить в бордель, Где играют в тремерель, И немало выигрываете шулерством; За это вы весьма достойны презрения.

Азартные игры особенно часто были объектом запрета. Среди постановлений эшевена Энена Льетара (XIII в.) есть и относящиеся к этим играм. Трактирщикам запрещалось допускать эти игры у себя: «В чьем доме будут играть в триктрак и тремерель, того ждет наказание в 60 солей штрафа, если он будет уличен». В Дуэ также принимались меры против этой игры, — об этом сказано в постановлении, озаглавленном: «О том, чтобы не терпеть игру в кости и охваченных ею» [89. Р. 400]. Нарекания вызывали и шахматы, в связи большим количеством ссор, возникавших между благородными людьми. Епископ Парижский Од де Сюлли при Филиппе-Августе запретил священнослужителям играть в шахматы и даже держать их у себя. Святой Людовик хотел наложить штраф на всех, кто играет как в шахматы, так; и в таблички и кости. Но эти предписания не могли быть исполнены, как и множество других, с помощью которых пытались изменить нравы. Кроме игры в «таблички», требующей комбинационного мышления, азартные игры были широко распространены во всех социальных слоях общества, несмотря на королевские эдикты, постановления соборов, отлучения.

Игра в кости особенно часто приводила к потере значительных сумм при проигрышах, к ссорам и дракам. Трувер Рютбёф в «Сказании о жестокости зимы» говорит [86]:

Эти пагубные кости Раздели меня всего догола; Кости меня убивают, Кости пронзают меня и прокалывают, Сплющивают и не показывают вида, Это меня гнетет.

В XIV в. игре в кости и ее пагубным последствиям Эсташ Дешан посвятил целое стихотворение [25а]. С характерным дли его стихов пылом поэт рассказывает, как однажды ночью несколько добрых рыцарей и оруженосцев отправились после ужина:

В одно уединенное место, где нашли Ярко горящий очаг и накрытый стол, и сели играть в «три кости из Парижа».

Поэт описывает чувства игроков, передает их разговоры, богохульства, когда те проигрывают, их ярость, с которой они клянут все и вся; то один из присутствующих не вовремя чихнул, то свеча коптит и пр. Рассказ заканчивается выводом:

За играми не должно забываться, И больше двух флоринов ставить на кон; Играй без вожделенья и божбы, Без всякой злобы и без поношений, Ведь чем мудрей и выше человек, Тем более он бережется; кто не знает, Что многие знатнейшие дворяне Спускали в кости латы и коней, И деньги, и имения, и честь; А если это страшное безумье Распространится в действующем войске, То воины день напролет играют, Чтоб без доспехов вовсе оказаться.

В одной из рукописей Национальной библиотеки [19*; 57] есть еще одно сказание об игре в кости. Сам дьявол во плоти учит человека изготовить кость:

Брат, — говорит нечистый, — вот что я придумал: Ты сделаешь одну вещь, что назовется КОСТИ; Многие натерпятся из-за нее стыда и срама, Того из-за нее повесят, а другого убьют. Ты сделаешь ее о шести квадратных гранях, На первой грани поставишь ты одну точку...

И так дьявол заставляет поставить на каждой грани соответственно две, три, четыре, пять и шесть точек.

Стол, на который метали кости, — разновидностей этой игры было много, — как и упомянутый выше шахматный столик, назывался беллен, беллан, брелан [57. V. II. Р. 22]: «...Тогда велели принести его берлены и его шахматы, чтобы вести игру на имущество, что он желал сбыть с рук».

В походах командиры запрещали игру в кости — частый источник кровавых конфликтов; но привычка была сильнее, и бесконечно возобновляющиеся запреты не останавливали рьяных игроков.

В «Больших хрониках» Жеана Красивого, написанных в середине XIV в., можно найти такую фразу [53]: «После обеда приключилась великая ссора меж слугами горожан Эно и английскими лучниками, стоявшими на постое в городе, причиной каковой послужила игра в кости; и принесла оная ссора много зла, как вам сие ведомо». Действительно, на шум схватки сбежались все вооруженные лучники, находившиеся в городе, и перебили многих слуг, которые разбежались по домам своих хозяев. Те в свою очередь взялись за оружие, вступившись за слуг, и сотни три лучников нашло тогда свою смерть.

^{Рис. 4}

Научные исследования об игре в карты, проведенные несколькими авторами прошлого и нашего веков, позволяют датировать изобретение карт не ранее XIV в. Самые ранние документы, где упоминаются карты, датированы 1299 г. Из работы Мерлена, которому удалось объединить все известные материалы на эту тему, следует, что первые карты, или наибис (naibis), сделаны в Италии, чтобы одновременно забавлять и обучать детей; позже пришли к мысли использовать рисунки на карточках для комбинационных и азартных игр, которые могли заменить игру в кости [72]. Самое лучшее, что можно сделать, — это привести отрывки из этого трактата об игре в карты: «Игральные карты — вовсе не арабского и не индийского происхождения. Оба эти предположения ни на чем не основаны; не подтверждаются ни одним памятником, ни одной строкой произведений писателей Востока. Наконец, эти игры противоречат духу, нравам и религии арабов... Карты — европейское изобретение, и несомненно — итальянское. Вот что можно предположить, говоря о происхождении обычных тральных карт.

^{Рис. 5}

В XIV в. в Италии была серия рисунков, которая составила альбом из пятнадцати частей, интересный для детей разнообразием картинок. Используя альбом, учителя и родители могли вести обучение, задавая вопросы по картинкам; это было наглядное пособие по учебной программе того времени. Кроме того, альбом могли использовать как энциклопедический справочник в картинках.

Эта серия рисунков называлась ”наибис“; она воспроизведена в анонимных гравюрах, приписываемых художнику Андреа Мантенья.

В конце того же, XIV в. какой-то изобретательный ум (вероятно, венецианец) сумел увидеть в детских ”наибис“ элементы новой игры, которая способна стать занимательным развлечением для взрослых.

“Почему бы, — вероятно, сказал он себе, — не придумать игру, которая, не исключая счастливого случая, может не зависеть от этого случая целиком, как игра в кости, менее серьезна, чем шахматы, менее шумна и более портативна, чем триктрак, но будет требовать, как и перечисленные игры, неослабного внимания, спокойствия и размышления?..“»

Это толкование выглядит вполне правдоподобным. Действительно, с тех пор, как карты создали, используя гравюры на дереве, они постепенно распространились и вытеснили и игру в кости и даже игру в таблички и шахматы. Карты позволяют использовать много (до бесконечности) комбинаций и не ограничивают число участвующих в игре, в то время как в таблички или шахматы можно играть только вдвоем. Поэтому и высшее общество, и социальные низы предпочли карты; а игры в кости и тремерель, приводившие в восторг наших предков, впали в немилость. В конце XVI в. разве что армейские нижние чины играли в кости, отдыхая или оказавшись в злачных местах, где азартные игры сохранялись долго.

Днем, во время отдыха, когда дамы, рыцари и оруженосцы отправлялись во фруктовые сады, мужчины иногда играли в бильярд. Эта игра состояла в том, чтобы при помощи деревянного посоха загнать шары в углубление, сделанное в земле. Игра эта сохранилась в Англии и Шотландии,⁸⁸ и, вероятно, была заменена во Франции в XVI в. игрой в «шары» (тай) [90. St. XXIX]:

Я добавляю также в контракт Ту, что с улицы Сенш-Антуан, И бильярд, над которым гнут спины.

Те, кто предпочитал более спокойные занятия на досуге, мирно беседовали, дамы плели венки из цветов, которые затем дарили своим друзьям (рис. 4), как изображено на двухстороннем футляре для зеркала из собрания Лувра начала XIV в. Подобный сюжет очень часто украшает изделия из слоновой кости, шкатулки, мелкие предметы туалета XIII и XIV вв., что позволяет считать, что плетение венков из цветов было излюбленным занятием дам и девушек.

Еще одним развлечением были конные прогулки вдвоем. Верховой ездой страстно увлекалась молодежь обоего пола. Существовали даже специальные седла для таких прогулок; но еще в XV в. дамы, взбираясь на круп лошади, садились в се, не боком, а по-мужски, как: это делают сейчас крестьянки Нормандии и Бретани. Рис. 5 сделан по виньетке из молитвенника (около 1450 г.) из Национальной библиотеки [16*].

Молодой человек — в шитом золотом корсете с воротником и рукавами ярко-синего цвета. На нем набедренники из золотой ткани, на ногах — поножи. Колпак красный. У молодой женщины на голове золотой эскоффион, его удерживает белая набородная лента (барбетта). Ее платье цвета голубиного горла. Сбруя на лошади — красно-золотая.

Некоторые игры, вернее — мирские развлечения разрешались и духовным лицам, включая каноноков соборов, во время Рождества и Пасхи. Эти развлечения состояли в танцах и игре 6 мяч, обычно — после пиршества, Игры, называемые pila, pilota, bergeretta, были обычны, в частности, в кафедральном соборе Осера, где их не стало только к 1538 г. [29. Т. 4. Р. 447]. Подобный обычай, вероятно, восходит к первым векам христианства.

^{Рис. 6}

Жан Белет, живший в XII в., отмечал, что даже епископы и архиепископы не гнушались игрой в мяч и танцами, которым предавались священнослужители. Гийом Дюран так описывает эти праздники [29. L. VI. С. LXXXVI, 9]: «Еще в некоторых местах в этот день (Пасхи) и в другой (Рождества) прелаты развлекаются вместе со своими клириками, либо в монастырях, либо в епископских домах, и доходит до того, что они играют в лапту и даже создают танцевальные хоры и предаются пению, и это называется, в память о сатурналиях, декабрьской свободой (libertè de dècembre), потому что в древности, у язычников, в этом месяце рабы, пастухи и слуги пользовались относительной свободой, обладали властью, равной власти хозяев, и пировали с ними; все это происходило после уборки урожая. Однако лучше было бы воздержаться от подобных праздников». Несмотря на совет епископа Мендского, этот обычай во многих кафедральных соборах продержался долго.

Каждый новый каноник должен был в день своего прихода преподнести обществу большой мяч. Мяч был настолько тяжелым, что его нельзя было удержать одной рукой. Каноники под песню заводили хоровод и, танцуя, перебрасывали мяч друг другу. Новоизбранный передавал мяч декану, который, надев капюшон накидки-омюссы на голову, чтобы она не мешала двигаться, прижимал мяч к груди и, взяв за руку одного из каноников, начинал хоровод. За ним следовали и остальные члены капитула; все запевали прозаический текст «Victimae paschali laudes» (Жертву пасхальную восхваляешь). После этого декан (иногда — даже епископ) становился в центр круга и бросал мяч кому-нибудь из. танцоров, а тот отправлял мяч обратно. После этого садились за стол и пировали до вечерни.

^{Рис. 7-9}

В заключение остается сказать несколько слов о детских играх. В них изменений мало, детские игры и в средние века были такими же, как и в наше время: это уменьшенная копия занятий взрослых. Куклы — для девочек, игрушечное оружие да деревянные кони — для мальчиков были главными развлечениями детства. На миниатюре XII в. из рукописи Геррады Ландсбергской⁸⁹ мы видим двух подростков, играющих куклами двух рыцарей (рис. 6), которые управляются с помощью веревок, пропущенных через животы. Вероятно, фигурки не опрокидывались потому, что в им в ноги был положен свинец. При движении веревок туда-сюда создавалось впечатление, что рыцари «фехтуют». Они одеты в доспехи воинов того времени (XII в.): конические шлемы с наносниками, короткие кольчуги, мечи и длинные щиты.

Маленькие мельницы, вращающиеся от ветра, звери из терракоты, которые служили свистульками, куклы, пузыри с горохом и т. д. — были игрушки для самых маленьких. Те, кто были повзрослее, увлекались играми, требующими силы и ловкости: качелями, «тряской повозкой»,⁹⁰ ходулями (рис. 7), игрой в шарики, бегом взапуски, игрой в мяч (рис. 8 и 9). Самые старшие занимались фехтованием, верховой ездой, поединками на копьях, игрой в кольца, имитацией охоты, боя, что порой становилось серьезным, как показывает история юных лет дю Геклена. Традиции, переходящие от одного поколения детей к другому, не утрачиваются, а такие популярные и сегодня игры, как «пастух и волк», «кот на дереве»,⁹¹ «четыре угла»,⁹² «бег взапуски» и т. д., восходят к давней истории нашей страны и, вероятно, будут существовать еще долго.

Духовые — это древнейший вид музыкальных инструментов, пришедший в Средневековье из античности. Однако в процессе развития и становления средневековой западной цивилизации сфера применения духовых инструментов очень расширяется: одни, как, например, олифант, являются принадлежностью дворов благородных сеньоров, другие — флейты — находят применение как в народной среде, так и в среде профессиональных музыкантов, третьи, такие как труба, становятся исключительно военными музыкальными инструментами.

Древнейшим представителем духовых во Франции, вероятно, надо считать фретель (fretel), или «флейту Пана». Подобный инструмент можно увидеть на миниатюре из рукописи XI в. в Национальной библиотеке Парижа (рис. I). Это многоствольная флейта, состоящая из набора трубок (камышовых, тростниковых или деревянных) разной длины, с одним открытым и другим закрытым концом. Фретель часто упоминается наряду с другими видами флейт в романах XI—XII вв. Однако уже в XIV в. о фретеле говорят только как о музыкальном инструменте, на котором играют на деревенских праздниках, он становится инструментом простонародным.

^{Рис. 1-3}

Флейта (fluûte) же, наоборот, переживает «подъем»: от простонародного инструмента до придворного. Наиболее древние флейты были найдены на территории Франции в галло-романском культурном слое (I—II вв. н. э,). В большинстве своем они костяные. До XIII в. флейта обычно двойная, как на миниатюре из рукописи X в. из Национальной библиотеки Парижа (рис. 3), причем трубки могут быть как одинаковой, так и разной длины. Количество отверстий на стволе флейты, возможно, варьировалось (от четырех до шести, семи). Играли на флейтах обычно менестрели, жонглеры, причем зачастую их игра предваряла появление торжественной процессии или какого-нибудь высокопоставленного лица.

^{Рис. 4, 5}

Менестрели играли также на двойной флейте с трубами разной длины. Такая флейта представлена на виньетке из рукописи XIII в. (рис. 2). На миниатюрной картинке можно увидеть оркестр из трех менестрелей: один играет на виоле; второй на подобной флейте, похожей на современный кларнет; третий ударяет в квадратный тамбурин, сделанный из кожи, натянутой на раму. Четвертый персонаж наливает музыкантам вина, чтобы они освежились. Подобные оркестры из флейты, барабана и скрипки просуществовали в деревнях Франции вплоть до начала XIX в.

В XV в. стали появляться флейты из вываренной кожи. Причем сама флейта могла быть в сечении как круглой, так и восьмиугольной формы, и не только прямой, но и волнистой. Подобный инструмент сохранился в частной коллекции господина Фо (рис. 4). Длина ее 60 см, в самом широком месте диаметр составляет 35 мм. Корпус из черной вываренной кожи, декоративная головка расписная. Такая флейта послужила прототипом для создания трубы серпан. Флейты-серпаны использовались как во время богослужений в церквах, так и на светских празднествах. Поперечные флейты, так же как флажолеты, впервые упоминаются в текстах XIV в.

^{Рис. 6}

Другой тип духовых музыкальных инструментов — волынки. Их также было в средневековой Франции несколько видов. Это шеврет (chevrette) — духовой инструмент, состоящий из мешка из козьей кожи, трубки для подачи воздуха и дуды. Музыкант, играющий на этом инструменте (рис. 6), изображен в рукописи XIV в. «Роман о Розе», из Национальной библиотеки Парижа. Некоторые источники разделяют шеврет и волынку, другие же называют шеврет просто «маленькой волынкой». Инструмент, своим видом весьма напоминающий шеврет, еще в XIX в. встречался в деревнях французских провинций Бургундии и Лимузена.

Другой разновидностью волынки был хоро или хорум (choro). По описанию, встречающемуся в рукописи из аббатства св. Власия (IX в.), это духовой инструмент с трубкой для подачи воздуха и дудой, причем и та и другая трубки расположены в одной плоскости (они как бы являются продолжением друг друга). В средней части хоро находится резервуар для воздуха, из выделанной кожи, причем совершенной сферической формы. Поскольку кожа «мешка» начинала вибрировать, когда музыкант дул в хоро, звук получался несколько дребезжащий и резкий (рис. 6).

^{Рис. 7-11}

Волынка (coniemuese), французское название этого инструмента происходит от латинского corniculans (рогатый) и встречается в рукописях только начиная с XIV в. Ни ее внешний вид, ни использование в средневековой Франции не отличались от известных нам традиционных шотландских волынок, в чем можно убедиться, изучив изображение из рукописи XIV в. (рис. 9).

^{Рис. 12}

Рога и рожки (соrnе). Все эти духовые инструменты, включая большой рог олифант, мало отличаются друг от друга по конструкции и употреблению. Делали их из дерева, вываренной кожи, слоновой кости, рога и металла. Носили обычно на поясе. Диапазон звучания рогов не широк, однако охотники XIV в. играли на них незамысловатые мелодии, составленные из определенных сигналов. Охотничьи рога, как мы уже говорили, носились сначала у пояса, потом, до XVI в., — на перевязи через плечо, подобная подвеска часто встречается на изображениях, в частности в «Книге об охоте Гастона Феба» (рис. 8). Охотничий рог благородного сеньора — вещь драгоценная; так, Зигфрид в «Песне о Нибелунгах» носил с собой на охоту золотой рог тонкой работы.

^{Рис. 13}

Отдельно следует сказать об олифанте (alifant) — огромном роге с металлическими кольцами, сделанными специально, чтобы олифант можно было подвешивать к правому боку его владельца. Делали олифанты из бивней слона. Использовали на охоте и во время военных действий для подачи сигнала о приближении врага. Отличительной чертой олифанта является то, что принадлежать он мог только владетельному сеньору, в подчинении которого находятся бароны. Почетный характер данного музыкального инструмента подтверждается скульптурой XII в. из церкви аббатства в Вазеле, где с олифантом на боку изображен ангел, возвещающий Рождество Спасителя (рис. 13).

Охотничьи рога отличались от тех, что были в ходу у менестрелей. Последние пользовались инструментом более совершенной конструкции. На капители колонны из той же церкви аббатства в Вазеле изображен менестрель (рис. 12), играющий на рожке, отверстия на котором проделаны не только вдоль дуды, но и на раструбе, что позволяло модулировать звук, придавая ему большую или меньшую громкость.

Трубы были представлены собственно трубой (trompe) и изогнутыми трубами длиной более метра — бюзинами (busine). Изготавливались бюзины из дерева, вываренной кожи, но чаще всего из латуни, как это видно на миниатюре из рукописи XIII в. (рис. 9). Звук у них был резкий и громкий. А поскольку слышен он был далеко, то использовались бюзины в армии для утренней побудки, ими подавались сигналы к снятию лагеря, к отплытию судов. Они же объявляли о прибытии королевских особ. Так, в 1414 г. звуками бюзин был возвещен въезд в Париж Карла VI. Из-за особой громкости звука в средние века считалось, что, играя именно на бюзинах, ангелы возвестят о начале Судного дня.

Труба была исключительно военным музыкальным инструментом. Она служила для поднятия в войске боевого духа, для сбора войск. По размеру труба меньше бюзины и представляет собой металлическую трубу (прямую или несколько раз изогнутую) с раструбом на конце. Сам термин появился к концу XV в., но инструмент подобного типа (прямые трубы) использовались в армии уже с XIII в. К концу XIV в. форма трубы меняется (тело ее изгибается), а сама труба обязательно украшается вымпелом с гербом (рис. 7).

^{Рис. 14}

Особый вид трубы — серпан (serpent) — послужил прототипом для многих современных духовых инструментов. В коллекции господина Фо имеется серпан (рис. 10), изготовленный из вываренной кожи, высота его 0,8 м., а общая длина 2,5 м. Музыкант держал инструмент обеими руками, при этом левая рука удерживала изгибающуюся часть (А), а пальцы правой руки перебирали отверстия, проделанные на верхнем участке серпана. Звук у серпана был мощный, этот духовой инструмент использовался как в военных оркестрах, так и при церковных богослужениях.

Несколько особняком в семье духовых инструментов стоит орган (orgue). Этот клавишно-педальный инструмент с набором нескольких десятков труб (регистров), приводимых в звучание нагнетаемым мехами воздухом, ассоциируется в настоящее время только с большими стационарными органами — церковными и концертными (рис. 14). Однако в средние века, пожалуй, большее распространение имел другой тип этого инструмента — ручной орган (orgue de main). В основе это — «флейта Пана», приводимая в звучание с помощью сжатого воздуха, который поступает в трубы из резервуара с отверстиями, закрываемыми клапанами. Однако уже в древности, в Азии, Древней Греции и Риме, были известны большие органы с гидравлическим управлением. На Западе же эти инструменты появились лишь в VIII в., да и то в качестве подарков, преподнесенных западным монархам от византийских императоров (Константин V Копроним отправил такой орган в подарок Пепину Короткому, а Курополат Константин — Карлу Великому и Людовику Доброму).

^{Рис. 15}

Изображения ручных органов появляются во Франции только в X в. Правой рукой музыкант перебирает клавиши, а левой нажимает на мехи, подкачивающие воздух. Сам же инструмент обычно находится на груди или на животе у музыканта, В ручных органах обычно восемь труб и соответственно восемь клавиш. В течение XIII—XIV вв, ручные органы практически не претерпели изменений, однако число труб могло варьироваться. Только в XV в, в ручных органах появляется второй ряд труб и двойная клавиатура (четыре регистра). Трубы всегда были металлические. Ручной орган немецкой работы XV в. имеется в мюнхенской пинотеке (рис. 15).

Ручные органы получили большое распространение у странствующих музыкантов, которые могли петь, аккомпанируя себе на инструменте. Звучали они на городских площадях, на деревенских праздниках, но никогда — в церквах.

Органы, меньше церковных, но больше ручных, одно время ставились и в замках (при дворе Карла V, например) или могли быть установлены на уличных помостах во время торжественных церемоний. Так, несколько подобных органов звучали в Париже, когда Изабелла Баварская свершала свой торжественный въезд в город.

Пожалуй, нет такой цивилизации, которая не изобрела бы музыкальный инструмент, сходный с барабаном. Высушенная шкура, натянутая на горшок, или выдолбленное бревно — вот уже и барабан. Однако, хотя барабаны и были известны еще со времен Древнего Египта, в раннее Средневековье пользовались ими мало. Лишь со времени крестовых походов упоминание о барабанах (tambour) становится регулярным, причем начиная с XII в. под этим названием фигурируют инструменты самых разнообразных форм: длинные, сдвоенные, бубны и т. д. К концу XII в. этот инструмент, который звучит на поле брани и в пиршественном зале, уже привлекает внимание музыкантов. При этом распространен он столь широко, что в XIII в. труверы, претендующие на сохранение в своем искусстве древних традиций, жалуются на «засилье» барабанов и бубнов, которые вытесняют инструменты «более благородные».

^{Рис. 16}

Бубны и барабаны сопровождают не только пение, выступления труверов, — их берут в руки и странствующие танцоры, актеры, жонглеры; женщины танцуют, сопровождая свои танцы игрой на бубнах. Бубен (tambour, bosquei) при этом держится в одной руке, а другой, свободной, в него ритмично ударяют. Иногда менестрели, играя на флейте, аккомпанировали себе на бубне или барабанчике, который они укрепляли на своем левом плече при помощи ремня. Менестрель играл на флейте, сопровождая ее пение ритмическими ударами в бубен, которые он производил головой, как это видно на скульптуре XIII в. с фасада Дома музыкантов в Реймсе (рис. 17).

По скульптуре Дома музыкантов известны так же сарацинские, или двойные, барабаны (рис. 18). В эпоху крестовых походов они нашли распространение в армии, так как легко устанавливались по обе стороны седла.

Другим видом ударных музыкальных инструментов, распространенным в средние века во Франции, был тимбр (tymbre, cembel) — две полусферы, а позднее — тарелки, из медных и других сплавов, использовавшиеся для отбивания такта, ритмического сопровождения танцев. В лиможской рукописи XII в. из Национальной библиотеки Парижа танцовщица изображена именно с этим инструментом (рис. 14). К XV в. относится фрагмент скульптуры с алтаря из церкви аббатства в О, на нем тимбр используется в оркестре (рис. 19).

К тимбру следует отнести цимбал (cymbalum) — инструмент, представлявший собой кольцо с припаянными к нему бронзовыми трубочками, на концах которых при встряхивании звенят колокольчики, изображение этого инструмента известно по рукописи XIII в. из аббатства Сен-Блаз (рис. 20). Цимбал был распространен во Франции во время раннего Средневековья и использовался как в светской жизни, так и в церквах — им подавался знак к началу богослужения.

К средневековым ударным инструментам относятся и колокольцы (chochettes). Распространены они были очень широко, колокольчики звучали во время концертов, их пришивали к одежде, подвешивали к потолку в жилищах, — не говоря уже об использовании колоколов в церкви... Колокольным звоном сопровождались и танцы, и этому есть примеры — изображения на миниатюрах, относящиеся еще к началу X в.! В Шартре, Сансе, Париже на порталах соборов можно встретить барельефы, на которых женщина, ударяющая в подвешенные колокольцы, символизирует в семье Свободных искусств музыку. Царя Давида изображали играющим на колоколах. Как видно на миниатюре из Библии ХIII в., играет он на них с помощью молоточков (рис. 21). Количество колоколов могло варьировать — обычно от пяти до десяти и более.

^{Рис. 17-22}

Турецкие колокольчики — военный музыкальный инструмент — также родился в Средневековье (некоторые называют цимбалом именно турецкие колокольчики).

В XII в. большое распространение получила мода на колокольчики или бубенчики, пришитые к одежде. Пользовались ими как дамы, так и мужчины. Причем последние долго не расставались с этой модой, вплоть до XIV в. Тогда было принято украшать одежду толстыми золотыми цепями, и мужчины часто подвешивали к. ним колокольчики. Такая мода была признаком принадлежности к высокой феодальной знати (рис. 8 и 22)— мелкому дворянству и буржуазии ношение колокольчиков было запрещено. Но уже в XV в. колокольчики остаются только на одежде шутов. Оркестровая жизнь этого ударного инструмента продолжается и по сей день; да и изменился он с тех пор мало.

Из всех средневековых смычковых струнных инструментов виола (vièle)— самый благородный и самый сложный для исполнителя. По описанию доминиканского монаха Жерома Моравского, в XIII в. на виоле было пять струн, однако на более ранних миниатюрах представлены и трех-, и четырехструнные инструменты (рис. 12 и 23, 23а). При этом струны натягиваются как на «конек», так и прямо на деку. Судя по описаниям, звучала виола не громко, но очень мелодично.

Интересна скульптура с фасада Дома музыкантов, на ней представлен в натуральную величину музыкант (рис. 24), который играет на трехструнной виоле. Поскольку струны натянуты в одной плоскости, смычок, извлекая звук из одной струны, мог задевать и остальные. Особого внимания заслуживает «модернизированная» для середины ХIII в. форма смычка.

К середине XIV в. во Франции форма виолы приближается к современной гитарной, что, вероятно, облегчало игру на ней с помощью смычка (рис. 25).

^{Рис. 23-25}

В XV в. появляются виолы больших размеров — виолы де гамба. Играли на них зажав инструмент между колен. К концу пятнадцатого столетия виола де гамба становится семиструнной. Позднее виолу де гамба сменит виолончель. Все виды виол были очень широко распространены в средневековой Франции, игра на них сопровождала как празднества, так и интимные вечера.

От крута (crouth) виолу отличало двойное крепление струн на деке. Сколько бы ни было струн на этом средневековом инструменте (на самых старых кругах —- три струны), крепятся они всегда на .«коньке». Кроме того, сама дека крута имеет два отверстия, расположенных вдоль струн. Отверстия эти сквозные и служат для того, чтобы в них можно было продеть левую руку, пальцы которой попеременно то прижимают струны к деке, то отпускают их. В правой руке исполнитель обычно держал смычок. Одно из самых древних изображений крута встречается на рукописи XI в. из лиможского аббатства св. Марциала (рис. 26). Однако надо подчеркнуть, что крут — это по преимуществу английский и саксонский инструмент. Количество струн на круге со временем увеличивается. И хотя он считается прародителем всех смычковых струнных инструментов, во Франции крут так и не прижился. Гораздо чаще после XI в. встречается здесь рюбер или жиг.

^{Рис. 26-19}

Жиг (gigue, gigle), судя по всему, придумали немцы, напоминает он по форме виолу, но только не имеет перехвата на деке. Жиг — любимый инструмент менестрелей. Исполнительские возможности этого инструмента были значительно бедные, чем у виолы, но он требовал и меньшего мастерства исполнения. Судя по изображениям, музыканты играли на жиге (рис. 27), как на скрипке, — приставив era к плечу, что можно видеть на виньетке из рукописи «Книга о чудесах света», датируемой началом XV в.

Рюбер (rubère) — струнный смычковый инструмент, напоминающий арабский ребаб. По форме похожий на лютню, рюбер имеет только одну струну, натянутую на «коньке» (рис. 29), таким он изображен на миниатюре в рукописи из аббатства св. Власия (IX в.). По свидетельству Жерома Моравского, в XII — XIII вв. рюбер — уже двухструнный инструмент, он используется в ансамблевой игре, причем всегда ведет «нижнюю» басовую партию. Жиг, соответственно, — «верхнюю». Таким образом, получается, что монокорд (monocorde) — струнный смычковый инструмент, послуживший в какой-то мере прародителем контрабаса, — также является некоей разновидностью рюбера, поскольку он тоже использовался в ансамбле, как инструмент, задающий басовый тон. Иногда на монокорде можно было играть и без смычка, как это видно на скульптуре с фасада церкви аббатства в Вазеле (рис. 28).

Несмотря на широкое использование и многочисленные разновидности, рюбер не считался инструментом, равным виоле. Его сфера — скорее, улица, простонародные праздники. Не совсем ясно, правда, каково же на самом деле было звучание рюбера, поскольку одни исследователи (Жером Моравский) говорят о низких октавах, а другие (Аймерик де Пейрак) утверждают, что звук у рюбера резкий и «крикливый», похожий на «женский визг». Возможно, правда, речь идет об инструментах разного времени, например, XIV или XVI века...

Вероятно, рассуждения о том, какой инструмент древнее, следует признать не актуальными, поскольку эмблемой музыки стал все-таки струнный инструмент, лира (lyre), с которой мы и начнем рассказ о струнных щипковых инструментах.

Античная лира — это струнный инструмент с тремя-семью струнами, вертикально натянутыми между двумя стойками, укрепленными на деревянной деке. Струны лиры либо перебирали пальцами, либо играли на ней с помощью резонатора-плектра. На миниатюре из манускрипта X—XI вв. (рис. 30), хранящегося в Национальной библиотеке Парижа, можно видеть лиру с двенадцатью струнами, собранными в группы по три и натянутыми на разной высоте (рис. 30а.) Такие лиры обычно имеют красивые скульптурные ручки с двух сторон, за которые можно было закрепить ремень, что, очевидно, облегчало игру музыканта.

^{Рис. 30-32}

Лиру путают в средние века с ситаром (cithare), который появился также в античной Греции. Первоначально это — шестиструнный щипковый инструмент. По утверждению Жерома Моравского, ситар в средние века был треугольной формы (точнее, имел форму буквы «дельта» греческого алфавита) и число струн на нем варьировалось от двенадцати до двадцати четырех. Ситар такого типа (IX в.) изображен в рукописи из аббатства св. Власия (рис. 31). Впрочем, форма инструмента могла варьировать, известно изображение ситара неправильной закругленной формы с ручкой, для обличения игры (рис. 32). Однако главное отличие ситара от псалтериона (см. ниже) и прочих струнных щипковых инструментов состоит в том, что струны натягиваются просто на раму, а не на некую «звучащую емкость».

^{Рис. 33-35}

Свое происхождение от ситара ведет и средневековый гитерн (guiterne). Форма этих инструментов тоже разнообразна, но обычно напоминает либо мандолину, либо гитару (цитру). Упоминания о подобных инструментах начинают встречаться с XIII в., причем играют на них как женщины, так и мужчины. Гитерн сопровождал пение исполнителя, играли же на нем либо с помощью резонатора-плектра, либо без такового, В рукописи «Роман о Трое» Бенуа де Сен-Мора (XIII в.) менестрель поет, играя на гитерне без медиатора (рис. 34). В другом случае, в романе «Тристан и Изольда» (середина XIII в.), есть миниатюра, которая изображает менестреля, сопровождающего игрой на гитерне танец своего товарища (рис. 33). Струны на гитерне натянуты прямо (без «кобылки»), но отверстие (розетка) на корпусе есть. Медиатором служила костяная палочка, которую держали большим и указательным пальцами, что хорошо видно на скульптуре музыканта из церкви аббатства в О (рис. 35).

^{Рис. 36}

Гитерн, судя по имеющимся изображениям, мог быть и ансамблевым инструментом. Известна крышка от ларца из коллекции музея Клюни (XIV в.), где скульптор вырезал на слоновой кости очаровательную жанровую сценку: два молодых человека играют в саду, услаждая слух; у одного в руках лютня, у другого — гитерн (рис. 36).

Иногда гитерн, как и, ранее, ситар, назывался в средневековой Франции ротой (rote), на нем было семнадцать струн. На роте играл в заточении Ричард Львиное Сердце.

В XIV в. появляется упоминание и еще об одном инструменте, похожем на гитерн, — лютне (luth). К XV в. уже окончательно складывается ее форма: очень выпуклый, почти полукруглый корпус, с круглым отверстием на деке. «Шейка» не длинная, «головка» расположена к ней под прямым углом (рис. 36). К этой же группе инструментов принадлежат мандолина, мандора, которые имели в XV в. самую разнообразную форму.

Древностью своего происхождения может похвастаться и арфа (harpe) — ее изображения встречаются уже в Древнем Египте. У греков арфа — лишь вариация ситара, у кельтов она называется самбук. Форма арфы неизменна: это инструмент, на котором струны разной длины натянуты на раму в виде более или менее открытого угла. Древние арфы — тринадцатиструнные, настроенные в диатонической гамме. Играли на арфе либо стоя, либо сидя, двумя руками и укрепив инструмент так:, чтобы его вертикальная стойка находилась у груди исполнителя. В XII в, появляются и арфы малых размеров с различным количеством струн. Характерный тип арфы представлен на скульптуре с фасада Дома музыкантов в Реймсе (рис. 37). Жонглеры в своих представлениях использовали только их, и могли создаваться целые ансамбли арфистов. Лучшими арфистами считались ирландцы и бретонцы. В XVI в. арфа практически исчезла во Франции и появилась тут лишь века спустя, в ее современном виде.

^{Рис. 37}

О двух щипковых средневековых инструментах следует сказать особо. Это псалтерион и сифония.

Античный псалтерион (psalterion) — струнный инструмент треугольной формы, отдаленно напоминающий наши гусли. В средние века форма инструмента меняется — на миниатюрах представлены и квадратные псалтерионы. Играющий держал его у себя на коленях и перебирал пальцами или плектром двадцать одну струну (диапазон инструмента — три октавы) . Изобретателем псалтериона считается царь Давид, который, по легенде, использовал в качестве плектрума птичий клюв. Миниатюра из рукописи Герарды Ландсбергской в Страсбургской библиотеке изображает библейского царя, играющего на своем детище (рис. 38).

В средневековой французской литературе псалтерионы начинают упоминаться с начала XII в., форма инструментов могла быть самой разной (рис. 39 и 40), играли на них не только менестрели, но и женщины — благородные дамы и их свита. К XIV в. псалтерион постепенно сходит со сцены, уступая место клавесину, однако клавесин не мог достичь того хроматического звучания, которое было характерно для псалтерионов со сдвоенными струнами.

^{Рис. 38-42}

В какой-то мере сходен с пластерионом и другой средневековый инструмент, который практически исчез уже в XV в. Это сифония (chifonie) — западный вариант русской колесной арфы. Однако, кроме колеса с деревянной щеточкой, которая при вращении ручки касается трех прямо натянутых струн, сифония снабжена еще клавишами, которые также регулируют ее звучание, Клавиш на сифонии семь, и расположены они на конце, противоположном тому, на котором вращается колесо. Играли на сифонии обычно два человека, звук же инструмента был, по свидетельству источников, гармоничен и тих. Прорисовка со скульптуры на капители одной из колонн в Бошвиле (XII в.) демонстрирует подобный способ игры (рис. 41). Наибольшее распространение сифония получила в XI—XII вв. В XV в. популярна была малая сифония, на которой играл один музыкант. В рукописи «Роман о Жераре де Невере и прекрасной Ариане» из Национальной библиотеки Парижа есть миниатюра, изображающая главного героя, переодетого менестрелем, с подобным инструментом на боку (рис. 42).