Пятого марта 1697 года над Москвой волочились по небу сырые, хмурые тучи и сыпали то снежной крупкой, то изморосью. Невесело было в столице, жутковато, и виной тому не только погода была.

Сытно отобедав, Борис Петрович Шереметев, блюдя старину, отправился в опочивальню соснуть часок. И только лег, не успел и очей смежить, как в дверях явился испуганный слуга Алешка Курбатов ^{1}:

— Боярин, от государя к тебе…

Большего сказать не управился: оттолкнув Алешку, в дверь, пригнувшись, явился верзила, на голову выше верхней косячины:

— Борис Петрович, изволь к государю.

Екнуло сердце у боярина, признал в вошедшем любимца царского, Алексашку Меншикова, человека безродного, Бог знает откуда свалившегося. Ране бы не то что в опочивальню, а и на крыльцо ступить не посмел к боярину, выскочка. А если бы и явился, то велел боярин гнать его со двора, а то и собаками притравить, дабы знал свое место. Но это раньше. А ныне… Стыд головушке — испуганно воспрянул Борис Петрович на ложе, засуетился, забормотал униженно:

— Я счас, счас… К государю счас.

Сам натягивал себе сапоги, на Алешку шумнул:

— Вели заседлать Воронка.

— Не стоит седлать, — сказал Меншиков, кривя губы в усмешке. — Я за тобой в коляске.

И в усмешке этой почудилось Борису Петровичу что-то нехорошее, угрозливое. «В коляске! Не заарестовывать ли? За что? Чем виноват?» — мысли тревожные сверлили в голове. И было с чего. Лишь вчера отрубили головы заговорщикам, возглавляемым Цыклером ^{2}. И вот уж на следующий день спонадобился Борис Петрович государю. Зачем? Для чего? Уж не оговорили ли его на пытках?

— Ну, я жду тебя в коляске, — сказал Меншиков и вышел.

В коридор из боковушки высунулся сын:

— Батюшка, куда вы?

— К государю, Миша. Зовет срочно.

— Зачем?

— Не ведаю… — И, уж сбежав с лесенки вниз, оглянулся.

Михаил Борисович еще стоял наверху, словно ожидая какого-то слова от отца.

— Молись за меня, Миша, — пробормотал боярин и выскочил на двор.

Когда взобрался в коляску, сел рядом с Меншиковым, невольно отдуваясь, тот приказал вознице:

— В Кремль…

Коляска, запряженная парой, покатила по улице, переваливаясь на рытвинах и ухабах, разбрызгивая грязь со снегом. Когда выехали на Красную площадь, возница поворотил к Спасским воротам мимо Лобного места и свежего столба, на котором высились взоткнутые на острые штыри головы казненных.

— Ты гля!.. — толкнул Меншиков локтем под бок боярина. — Ворон уж Соковнина оседлал, в глаз ему целит. Гля, гля!..

Невольно косится Борис Петрович на столб, по бороде седой и длинной узнает боярина Соковнина, крестится машинально. Страх по спине подирает: «Ведь родственник же он Ему. За что ж его-то?» И уж мстится Борису Петровичу, что не случайно Меншиков мимо казненных повез его, словно намекая ему, что, мол, ждет тебя. А може, просто пугает? Ведь Шереметев и слыхом не слыхал об этом заговоре, ни сном ни духом. Однако ж поджилки трясутся у боярина. Вроде и не виноват, а страшно: отчего это государю понадобился он сразу после казней?

Въехали в Кремль, подкатили к Постельному крыльцу. Поднимаясь по ступенькам, споткнулся Борис Петрович. «Ох, не к худу ли сие?» Меншиков шагал широко, перемахивая через ступени. Поспешая за ним, боярин думал с осуждением: «Эк скачет, как жеребец-трехлеток, словно не в царский дворец является, а в конюшню. Никакого трепету и благоговения. Что с него взять — быдло!»

— А-а, привез!.. — воскликнул царь, поднимаясь из-за стола, заваленного бумагами, пронзая боярина пытливым взглядом.

Хотел Борис Петрович пасть на колени, но Петр предупредил его:

— Но-но, без этого. Я не икона. — Повернулся к Меншикову: — Александр, ступай в Посольский приказ, пусть Лев Кириллович ^{3} подойдет.

Меншиков ушел, царь опять оборотился к столу, на котором дыбились листы бумаги. Перебирая их, спросил:

— Пошто, Борис Петрович, вчерась не изволил быть в Преображенском? Аль злодеев жалко стало?

— Что ты, государь, чего их жалеть, заслужили. А не был я болезни ради. Прости за-ради Христа…

— Чем болел-то?

— Да, видать, застудился где-то. Погода-то вишь какая.

— Ты воин, боярин, закален должон быть.

— Вот то-то и штука, государь, на походе-то, бывало, и на снегу, и в сырости спишь, да на брюхо голодное — и ничего. Не чхнешь. А тут дома, в тепле и в сытости, — и на тебе.

— Стал быть, разнежился шибко. Не к пользе дом-от?

— Эдак, эдак, государь!..

— Где болит-то?

— Да в грудях вот тут доси колит. А вчера сопли ручьем лили, голова как с похмелья трещала.

Шереметев постепенно успокаивался, поняв, что не на казнь зван, раз государь о здоровье справляется.

— Вечером вели баню истопить, — посоветовал Петр, продолжая перебирать листы, — напарься как следует, да хлопни на сон кварту вина покрепче, да закуси медом липовым. Укутайся. Пропотей и утром будешь как новый.

— Спасибо, государь, так я и сделаю, — вздохнул облегченно боярин, веселея сердцем.

А Петр меж тем перекинул несколько листов на столе, нашел искомый. Поднял глаза на боярина, темные, выпуклые. Прищурился:

— А теперь скажи, Шереметев, какие у тебя были отношения с полковником Цыклером?

— С Цыклером? — удивился боярин. — Никаких, государь.

— А он о тебе вспоминал на дыбе-то. Вспоминал.

«Час от часу не легче!..» — насторожился вновь Борис Петрович, но виду не подал, молвил, пожав плечами:

— Что он мог обо мне вспоминать, государь? Он ведь с тобой под Азов ходил, не со мной. И потом, на дыбе-то под кнутом и отца родного оговоришь.

— Он не оговаривал тебя, напротив — хвалил.

— Хвалил? — удивился Шереметев. — Нужна мне его похвала!

— Вот здесь… — Петр щелкнул пальцем по листу, — в допросном листе с его слов написано, что-де стрельцы очень любят боярина Шереметева.

— Ну и что? — нахмурился боярин и даже подбородок вздернул горделиво. — А было бы лучше, если бы воины ненавидели своего воеводу? Да?

— Я так не говорю, но по всему Цыклер на тебя виды имел, думал, сразу после убийства царя ты подымешь стрельцов.

— Прости, государь, но я на службе у тебя, не у Цыклера. И, кажись, служил исправно, — отвечал, бледнея, Шереметев, и уж не от страха, от возмущения. — Вон по Днепру с ходу два города взял, и, между прочим, с нерегулярным войском.

В последних словах боярина невольно царь упрек уловил: мол, ты-то с регулярным войском дважды на Азов ходил и кое-как управился ^{4}.

Но Петр на правду не обидчив был, засмеялся даже:

— Уел ты меня, Борис Петрович. Уел. А что касается взятия Казыкерменя и Тагана, так за это тебе и Мазепе ^{5} от меня большое спасибо. Молодцы, ничего не скажешь!

И сразу как-то помягчел Петр, в глазах потеплело.

— Как устроился-то после Белгорода?

— Спасибо, государь, снял двор у жениной родни. Все есть: поварня, мыльня, конюшни.

— Надо свой дом на Москве покупать.

— Надо, конечно, но абы какой не хочется, а хорошие пока не продаются. Да и деньжат подкопить надо.

— А как жена?

— Скрипит пока моя Евдокия Алексеевна.

— Болеет, что ли?

— Не поймешь. Дохлый какой-то род у них, Чириковских, с червоточиной.

— Смотреть надо было, когда брал-то.

— Так ведь, государь, сам знаешь, как у нас женят. Родители вздумали, и все, нас, робят, и не спрашивают.

— Это верно. Меня тоже не спрашивали ^{6}. Я ведь что тебя позвал-то, Борис Петрович. Ты ведь знаешь, что я с Великим посольством за границу еду ^{7}.

— Знаю, государь.

— Хотели еще в феврале отчалить, а тут, вишь, заговор объявился. Пока розыск, пока суд, две недели потеряли. Ныне на десятое марта назначили. Я знаю, что окромя военного дела ты и в дипломатии дока.

— Какой там… — отмахнулся смущенно Шереметев.

— Нет, нет, не отвиливай. Ты ж в восемьдесят шестом с поляками переговоры вел.

— Князь Василий Васильевич Голицын ^{8}, государь. А я так, сбоку припека.

— Знаю я. Но был же? И ты ж ездил за королевской подписью на договоре. Да?

— Мы с Чаадаевым Иван Ивановичем, государь.

— И подпись вырвали-таки у короля. А?

— Вырвали… — усмехнулся Шереметев приятному воспоминанию.

— Ну вот, а говоришь, не дипломат, не дока.

— Так ему уж некуда было деться, Яну-то Собескому ^{9}. Его турки к стенке приперли, армию в пух и прах разнесли. Он во Львов припорол в отчаянии, а тут мы с договором. Плакал, подписывая-то.

— Что? Серьезно?

— Ну да. Уж очень ему не хотелось Киев нам уступать ^{10}. Так и молвил: от сердца отрываю.

— А вы что ему?

— Ну что? Я одно молвил ему в утешение: мол, не даром берем, полтораста тысяч платим. И потом, христианам, мол, уступаете, ваше величество, не басурманам каким-то.

— М-да, жаль, помер старик… — вздохнул Петр. — Теперь в Польше бескоролевье, драчка грядет. Кого-то изберут ясновельможные?..

— Но у нас же Вечный мир с ними!

— Э-э… Борис Петрович, в Польше что есть вечное — так это смута. Явится какой француз — плевать ему на наш договор. А нам против султана союзники крайне нужны. Великое посольство наше будет таковых приискивать. А тебе вот что я хочу поручить, Борис Петрович. Мы поедем через Ригу, Пруссию ^{11} на Голландские штаты ^{12}. А тебе надлежит приватно ехать в Вену к императору ^{13}, у него турки тоже костью в горле. Тебе разнюхать надо, тверды ли они в союзе против султана. Оттуда правься на Венецию для того же и далее на Мальту.

— На Мальту? А зачем?

— Мальтийский орден ^{14} — это гроза на юге для султана. В прошлом веке сорокатысячная армию турок ничего не смогла сделать с орденом, где в крепости сидело около восьми тысяч всего. Турки за четыре месяца половину армии потеряли, так и отступили несолоно хлебавши. Если тебе удастся склонить орден к союзу с нами, это же будет великолепно. Туркам не до Азова станет. Тогда мы сможем и на Керчь замахнуться. И вообще, посмотри там устройство крепостей, зарисуй, если надо. В Венеции, говорят, строят галеры ^{15} удачно, попробуй чертежи достать. Впрочем, я после Голландии хочу сам туда проехать, может, еще и встретимся. Ты везде почву взрыхлить должен, а я приеду посевом займусь…

— Когда прикажешь выезжать, государь?

— Не спеши. После нас, когда потеплеет, дороги обсохнут. А что, сына с нами не хотел бы послать, Борис Петрович, поучиться там?

— Поздно уж учиться-то Мишке-балбесу, уж двадцать пять стукнуло.

— Мне тоже двадцать пять, однако ж в ученики рвусь.

— Прости, государь, — смутился Шереметев нечаянной оговорке. — Но он под Азовом ранение получил, ты же знаешь. Еще лечится.

— Ну, это другое дело. И самое главное, Борис Петрович, ехать тебе надо инкогнито, можешь даже под другой фамилией.

— Так что? Значит, никаких грамот не будет?

— Письма от меня будут рекомендательные императору, Папе Римскому, дожу венецианскому ^{16}, ну и великому магистру. Сейчас придет Нарышкин, составим. Но все ты в тайне должен держать, Борис Петрович. Зачем, для чего, ты один знать должен, а свите своей скажи, что едешь, мол, мир посмотреть.

— Охо-хо-хо, — поскреб Шереметев потылицу. — Путь, чай, не дешев будет, государь.

— Понял. Но много дать не могу. Со мной около двухсот человек едет. Беру казну не только для подарков, но и оружие закупать, мастеров нанимать, да и учеба, не думаю, что задарма будет. Дам тебе тысяч десять.

— Достанет ли? Круг-то эвон какой, за тридевять земель бежать.

— Своих добавишь, Борис Петрович, не жмись. А воротишься с успехом, составишь расходный лист, все до копейки получишь.

— А если без успеха ворочусь?

— Ты-то?.. — подмигнул весело царь. — В дипломатии преуспел, на поле ратном тож. И не думай о конфузии. Все получится. Ступай. Осьмого числа у Нарышкина письма возьмешь. Да не кажи никому их, акромя адресатов.

— Я все понял, государь.

Шереметев вышел на Постельное крыльцо и столкнулся с Нарышкиным — дядей Петра, спешившим на вызов царя. От него пахнуло на боярина крепким сивушным духом. Подумал с осуждением: «Этот сейчас напишет письма, как же!»

Направился к Спасским воротам, сердясь на Меншикова: «Явился со своей коляской, сюда довез. А назад?» Но тут от Ивановской площади, на которой толпились держальники боярские ^{17} с выездами, раздался радостный крик:

— Борис Петрович! Бояри-ин!

Оглянулся Шереметев, а оттуда хлынью ^{18} едет Алешка, рот до ушей и в поводу ведет заседланного хозяйского Воронка.

«Догадливый, чертушка!» — подумал удовлетворенно Борис Петрович про слугу, но вслух хвалить не стал. Принял повод, поймал ногой стремя, взлетел в седло почти по-молодому, подумал невольно: «Еще ничего. Могу».

Похлопал ласково Воронка по шее, молвил:

— Домой, дружок.

Конь всхрапнул, довольный хозяйским вниманием, и побежал к воротам, не подстегиваемый, не понукаемый. Ничего не скажешь, любили они друг друга — конь и боярин, любили и понимали.

Алешка ехал за хозяином, приотстав на корпус. Уже у дома Шереметев, полуоборотясь, сказал ему:

— Вели мыльню истопить пожарче, веников с квасом приготовь. Буду лечиться… государь велел.

От веку не мазанные петли взвизгнули по-поросячьи, и захлопнулась дверь кутузки за спиной Бориса Петровича. Прогремел тяжелый наружный засов, прозвякали ключи, и все стихло. За толстой дверью темницы даже не услышались шаги уходившего тюремщика.

«Наверно, стоит прислушивается, гад», — подумал Шереметев. В ушах звенело, видимо от волнения, вызванного внезапным арестом.

«Вот и приехали», — кисло усмехнулся боярин, присаживаясь на край лавки, залосненной многими сидельцами, пребывавшими до него в этой вонючей темнице. Лавка, накрепко приделанная к стенке, видимо, служила арестантам ложем.

Через крохотное зарешеченное окно под самым потолком едва пробивался дневной свет, не освещавший даже столика, приделанного к стене под окном.

Потянулись долгие, тягостные часы заключения. Устав сидеть, Шереметев встал, решил походить по камере, но вскоре был вынужден отказаться от этой затеи — настолько была мала и тесна темница. Дородный боярин то и дело упирался в стену, ушиб коленку об лавку и решил опять сесть. Потом прилег. Было жестковато, непривычно, но для человека военного терпимо.

Борис Петрович, прикрыв глаза, думал: где же он дал осечку? Указ царя, напутствуя его, сообщал, что-де едет он «ради видения окрестных стран и государств и в них мореходных противу неприятелей Креста Святого военных поведений, которые обретаются во Италии даже до Рима и до Мальтийского острова, где пребывают славные в воинстве кавалеры».

Царь отбыл с Великим посольством 10 марта 1697 года, а вот Шереметев не спешил. Подгонять, поторапливать его было некому, поскольку его грядущая поездка держалась почти в тайне. Помимо царя знал о ней лишь хозяин Посольского приказа Лев Кириллович Нарышкин, изготовлявший вместе с Петром представительские грамоты. Именно он и спросил Шереметева:

— Ну и когда же, Борис Петрович?

— Как потеплеет, — отвечал боярин и добавлял со значением: — Как государь изволил приказать.

— Так ведь май уж на дворе. Куда тебе еще теплее?

— Собираюсь я, Лев Кириллович, собираюсь. Через недельку, може, и тронусь.

Но прошла одна неделя, другая, третья… и наконец 22 июня двинулся в путь-дорогу Шереметев в сопровождении сонмища слуг и лакеев. Но и в дороге не спешил Борис Петрович. Заехал сперва в свою коломенскую вотчину, куда созвал всю родню ближнюю и дальнюю, с которой пил-гулял три дня, выслушивая хвалы в свой адрес:

— Молодец, Борис Петрович, сам прославился и нас прославил перед государем. Твое здоровье!

Гулял бы еще, но дворецкий Алешка Курбатов напомнил своему господину:

— Нас Европа ждет, Борис Петрович.

— Ишь ты, какой дорогой гость для Европы сыскался! — усмехнулся боярин. — Успеем еще.

Однако на следующий день велел трогаться.

В пути, радуясь дороге, Алешка хвастался Савелову — адъютанту Шереметева:

— Видал? Послушался меня, не гляди что боярин.

— А Европа что? На юг, что ли? — спрашивал Савелов. — Она, брат, на западе.

— Ну и что? Стало быть, с заворотом едем.

— На Орел, брат, правимся.

— Почему?

— На кромскую вотчину.

— Неужто заедем?

— А ты как думал!

— Ну, в Кромах ему чего задерживаться, родни никакой.

— Тут ему больше чем родня…

Слушая болтовню своих слуг, доносившуюся до его ушей хотя и в обрывках, но понятную, посмеивался в душе Борис Петрович: «Ишь ты, начальник еще мне сыскался! Ну, ужотко погодь!»

Приехав в свою кромскую вотчину, едва перекусив, боярин сказал управляющему Ильину:

— Ну, Устин, кажи, чего тут нахозяйничали.

Тот знал, чем порадовать хозяина.

— Яблонька ноне опять жеребая.

— Да?! — с удовлетворением молвил Борис Петрович. — Кем покрывали?

— Опять Арапкой, Борис Петрович.

— Это хорошо. Молодцы. Идем посмотрим.

Они отправились на конюшню. Шереметев шагал широко, но с достоинством, неспешно. Устин семенил рядом, ловя взгляды боярина, каждое слово его.

Старик конюх, увидев хозяина, откинул лопату, сорвал с головы шапку, поклонился низко:

— Здравия тебе, дорогой Борис Петрович.

— Здравствуй, Епифан. Где Яблонька? Кажи.

— Яблонька-то? Она вон — в своем деннике, токо что овса ей всыпал.

Кобыла, получившая свое прозвище за «яблоки», рассыпанные по ее серой шерсти, стояла в загородке, уплетая овес. Шереметев вошел к ней в денник, ласково потрепал по загривку. Она покосилась на него огромным глазом.

— Ух ты, умница моя! — молвил почти нежно боярин и, повернувшись к Епифану, спросил: — Когда ожидаете?

— Да недели через две должна ожеребиться.

— Ежели будет жеребчик, назовите Таганом.

— Хорошо, Борис Петрович, — согласился Епифан. — А ну дочку принесет, тоды как?

— Пусть будет Таганка.

Свобода явилась столь же неожиданно, сколь и заточение. Ровно через сутки после ареста загремел засов, завизжали петли и в дверях предстал сам войт с обворожительной улыбкой.

— Прошу пана воеводу простить нас великодушно. Сами понимаете, шпеки на каждом шагу.

Выйдя во двор, залитый солнцем, Шереметев сразу догадался, отчего помягчел так градский войт. Там стояла золоченая карета, запряженная парой белоснежных коней, у распахнутой дверцы высился поляк в расшитой серебром ливрее, а с ним рядом — Алешка, рот до ушей.

— Борис Петрович, король прислал за вами, — произнес торжественно Курбатов. — Он ждет вас во дворце.

Сия громкая тирада предназначалась не столь боярину, сколь стражникам злополучной заставы.

Когда мчались в карете в Краков, Борис Петрович спросил Курбатова:

— Король-то кто? Чей?

— Курфюрст саксонский Август ^{22}.

— Ага! Значит, наша взяла, — молвил удовлетворенно Шереметев. — Не вышло у французов-то.

— Так ведь он ни бум-бум по-польски, Борис Петрович.

— Как же ты говорил?

— Кое-как на немецком.

— Ну и я так же буду. Мало-мало шпрехаю. Жаль, конечно, по-польски-то у меня лучше получается.

У дворца королевского Бориса Петровича встретили, провели в огромный зал, наполненный людьми, громко провозгласили его представление: «Русский генерал Шереметев!»

Навстречу Борису Петровичу двинулся высокий и красивый мужчина, одетый в золотобортный камзол из бархата, из рукавов которого высовывались ослепительно белые кружевные манжеты. Узкие панталоны заходили ниже колен и были застегнуты на перламутровые пуговицы.

«Король, — догадался Шереметев. — Пожалуй, будет под стать нашему государю».

— Дорогой генерал, — проговорил улыбаясь Август, — как мы рады приветствовать вас на польской земле, вас как представителя нашего союзника!

Август, не обращая внимания на придворных, взял гостя под руку и увлек из зала, сказав негромко:

— Нам есть о чем побеседовать наедине.

Придя в кабинет, Август налил в хрустальные бокалы какого-то пахучего вина, кивнул Шереметеву:

— Выпьем за встречу.

— Ваше здоровье, ваше величество, — поднял бокал Шереметев.

Август отпил половину, поставил бокал на стол, опустился в кресло, жестом приглашая сесть напротив и гостя.

Борис Петрович выпил до дна и, уловив тень удивления на лице короля, сказал:

— За здоровье полагается пить до дна.

— О-о! — воскликнул Август. — Это, наверно, есть русский обычай?

— Наверно, — согласился Шереметев.

Король засмеялся, потянулся за своим бокалом и залпом выпил остатки.

— Х-хороший обычай. Иной раз хочется навернуть ведро, так нельзя. Этикет. Еще, чего доброго, свиньей обзовут.

— Вообще-то я, ваше величество, этим не увлекаюсь. И выпить ведро никогда не хотелось.

— Уж не обиделись ли вы, генерал?

— Что вы, ваше величество, напротив, я вам очень благодарен, что вытащили меня из тюрьмы.

— Я накажу этого дурака войта.

— Не надо, ваше величество. Я сам виноват, вздумал ехать инкогнито, это с кучей-то слуг. Он заподозрил, что я шпион, и взял под стражу. Как человек военный, я одобряю его действия.

— Ну ладно, черт с ним, с войтом. Как ваше имя, генерал?

— Борис Петрович, ваше величество.

— И что ж позвало вас в дорогу, Борис Петрович?

— Обет, ваше величество. Я дал себе клятву, что если святые апостолы Петр и Павел помогут мне победить неверных, то я обязательно поеду поклониться их мощам.

— И они помогли? — спросил Август, едва кривя губы в усмешке.

— Помогли, ваше величество. И я по обету, данному мной, еду поклониться святым.

— Ну что ж, раз Петр и Павел ваши патроны, надеюсь, они помогут вам преодолеть этот неблизкий и опасный путь.

Шереметев догадывался, что король не верит ни единому его слову, но сообщать об истинной цели своего путешествия не спешил. Колебался. Ведь когда царь наставлял его в путь, Август еще не был польским королем, о нем и речи не шло. И естественно, никакого письма к нему не писалось. А король, словно зовя к откровенности, сказал решительно:

— Борис Петрович, я надеюсь, что мы в союзе с вами переломаем кости султану.

— Дай Бог, дай Бог!

— В этой чертовой Польше дурацкие порядки. Короля выбирают — словно это лошадь. Каково? Ян Собеский умер год назад, и вот целый год они жили без короля. Это все равно что человек без головы. Верно?

— Пожалуй, — усмехнулся Шереметев. — Но человек без головы год не протянет, ваше величество.

— Но это я к примеру говорю. У них ведь сейм — верхняя палата — почти не имеет власти, хотя в нем два великих подскарбия ^{23}, два подканцлера, два великих канцлера, два надворных маршалка ^{24}, и вот еще два великих гетмана. Обратите внимание, сколько великих — и ни у кого на мизинец власти. Нижняя палата, так называемая Посольская изба, состоит из послов от каждого воеводства. Воеводств, заметьте, более полусотни, в каждом из них созывается сеймик, и на нем выбирается посол в нижнюю палату. Этот посол по рукам и ногам связан с сеймиковой инструкцией. Что ему наказали, то и выполняет. А сеймиков шестьдесят, стало быть, столько и инструкций.

— Да, действительно, — покачал головой Шереметев.

— Послы съезжаются на конвекционный сейм для выбора короля, и почти все с саблями. Думаете почему?

— Интересно.

— Вот то-то. Чтоб отстаивать наказ своего сеймика оружием.

— Что? И дерутся?

— А как же. Обязательно. И ранят друг друга, а то и убивают.

— И на ваших выборах рубились?

— Еще как!

— Но все же вас выбрали, ваше величество.

— Хэх!.. Выбрали… — засмеялся Август. — Если б не ваш царь, вряд ли мне досталась польская корона ^{25}.

— Так что? Государь заезжал сюда? — удивился Борис Петрович.

— Зачем? Он прислал из Кенигсберга письмо для ясновельможных, где недвусмысленно пригрозил, что если они изберут королем французского принца Конти, то этим нарушат мирный договор с Россией, поскольку принц держит сторону султана, и в этом случае Польша станет врагом Руси. Так и написал в грамоте: такого короля в дружеской Польше мы видеть не хотим. Письмо его на сейме зачитал ваш представитель Никитин. Оно явилось для многих панов как ушат ледяной воды. Отрезвило горячие головы. И на выборах за меня проголосовало большинство. А сторонники принца, оставшись в меньшинстве, сразу за сабли.

— И рубились?

— А как же. Так вот, семнадцатого июня я был избран королем. Ну а на коронационный сейм сюда, в Краков, я пришел со своей армией. Это лучший аргумент в споре. И ваш государь, спасибо ему, придвинул армию Ромодановского ^{26} к польским границам. Так что коронация прошла вполне благополучно.

— А как к этому отнеслись другие посольства?

— Меня, помимо России, поддержали Австрия и Бранденбург. Даже вдова Яна Собеского Мария-Казимира была на моей стороне.

— Королева? Она-то почему?

— Она ненавидит французского короля Людовика XIV. Ну а я… — Август засмеялся. — Я еще не встречал женщины, которую бы не смог влюбить в себя ^{27}. Давайте выпьем за успех у них.

— У кого?

— У женщин, разумеется.

Август опять поднялся с кресла, наполнил бокалы, взял свой.

— Ну, Борис, за женщин.

Осушив бокал, опустился опять в кресло, проговорил с нескрываемым удовлетворением:

— Ваш царь первым поздравил меня с избранием и выразил надежду на союз с Польшей. Я через Никитина велел передать царю мое честное слово, что буду всегда заодно с ним против врагов Креста Святого, и мой низкий поклон за изъявленный Петром аффект в мою пользу. Я тщу себя надеждой лично повидаться с ним.

— Я полагаю, ваше величество, он, возвращаясь из Голландии, обязательно заедет к вам.

— Зачем он поехал туда? Если, конечно, не секрет.

— Ну, официально это Великое посольство поехало приискивать союзников на борьбу с Турцией.

— Ну, Голландию — эту купчиху — вряд ли удастся соблазнить на драку с султаном.

— У государя и другая цель: выучиться там правильному судостроению и вождению кораблей. Нанять побольше профессиональных моряков, военных, закупить оружия. Кстати, сам он едет туда инкогнито.

— Даже так? — удивился король.

— Да. Он всем спутникам запретил величать себя за границей государем под страхом наказания.

— А как же?

— А просто — Петр Михайлов. Десятник.

— Видно, ваш царь оригинал, Борис… э-э…

— Петрович, — подсказал Шереметев.

— Да, да, я так и хотел сказать, Борис Петрович. Сдается мне, мы подружимся с ним по-настоящему. Говорят, он с меня ростом?

— Да, ваше величество, пожалуй, вы одного роста, — согласился Шереметев. — Может, и силой равны.

Видимо, последние слова задели самолюбие Августа: он молча взял со стола бокал свой, обернул его носовым платочком и, кажется совсем не напрягаясь, раздавил в кулаке. Осколки высыпал на стол. Заметив удивление на лице гостя, предложил:

— Попробуйте вы.

— Куда мне, ваше величество.

— Нет, нет, все же попробуйте.

Делать нечего, их величествам отказывать не принято. Борис Петрович взял свой бокал, сдавил в ладони. Ничего не получилось.

— Я разрешаю вам двумя руками, — милостиво согласился Август.

Но и двумя руками Шереметев ничего не смог сделать с бокалом, хотя и сдавливал изо всех сил, аж покраснел. Наконец признался:

— Крепкий, черт… — И поставил на стол.

— Неужли? — хмыкнул король и, взяв бокал, мгновенно раздавил и этот.

— Ну, ваше величество… — развел руками Шереметев. — У меня нет слов.

— Вот так с вашим царем мы раздавим любого нашего врага, хотя бы и султана. В связи с этим у меня к вам вопрос, Борис Петрович.

— Я слушаю вас, ваше величество.

— Вот вы, насколько мне известно, самый удачливый русский воевода, скажите, зачем вам понадобилось Черное море?

— Это вопрос не ко мне, ваше величество. Я воин, мне куда прикажет государь, туда я и иду. Скажет завтра идти на вас — и я пойду.

— На меня?.. — усмехнулся Август.

— Повторяю, если прикажет государь, ваше величество.

— Ну а если на шведов?

— И на них пойду. Но сегодня у нас с ними мир ^{28}, ваше величество.

— Но мир стоит до рати… так, кажется, у вас говорят?

— Да. Так. Но я не думаю, что государь сразу решится воевать на юге и на севере. Это неразумно.

— И все же, я повторяю свой вопрос: зачем вам Черное море? Неужто у вас нет своего мнения, Борис Петрович?

— Отчего же? Есть. Нам нужен выход к морю, ваше величество.

— Но у вас же есть через Архангельск.

— Там море замерзающее, холодное, а здесь круглый год плавать можно. И потом, России очень досаждают крымские татары.

— Да, — согласился Август. — Крым — это заноза в заднице России. Тут я согласен. Но и все же согласитесь, что Черное море — это бочка воды, пробка от которой в руках у султана.

— Наверно, вы правы, ваше величество.

— Вы строите флот на Воронеже, а куда на нем плыть станете? К султану на рамазан? Флот ведь строится не только для войны, но и для торговли. А чтоб торговать с Европой, вам надо выйти в Средиземное море к древнейшим торговым путям. А ключи от Босфора и Дарданелл у турок. Нет, Борис Петрович, вам надо прорываться к Балтийскому морю.

— Но у нас со шведами…

— Знаю, что вы скажете: мир. Но какой мир? Он же унизительный для России. Ведь Нева же испокон была вашей, и крепость, стоящая на ней, ваша. Только шведы переименовали ее в Нотебург ^{29}. А ведь заложили ее вы, ваши предки. Как она по-вашему называлась?

— Орешек.

— Вот где ваш настоящий интерес, Борис Петрович: выход к Балтийскому морю.

«А ведь и твой, наверно, там есть…» — подумал Шереметев, прищуриваясь, чтоб мысль его король в глазах не прочел. Но Август словно услышал ее:

— Конечно, здесь и Польша заинтересована вернуть себе Инфлянты.

— Лифляндию?

— Ну да. Или, точнее, по-немецки Ливонию ^{30}.

«Ты гля, губа не дура у короля-то. Вчера корону надел, а ныне уж ему и Ливонию подавай», — подумал Шереметев.

— Вам Ингрия ^{31}, мне Ливония — и все довольны. «Медведь-то еще в лесу. Не рано ли шкуру делить?»

— Но это не мне решать, ваше величество. Я солдат.

— Знаю. Но именно это я стану говорить царю Петру при встрече. И думаю, он согласится со мной.

— Вполне возможно, ваше величество. Но на сегодня наш общий враг — султан.

— Само собой, воевода, и я не спорю. И всеми силами стану помогать царю. А о том, о чем мы здесь говорили, никому знать не следует. А?

— Согласен с вами, ваше величество. Такое лишь в мыслях Держать можно, а говорку вести об этом рано. Еще рано.

— Вот и договорились, — поднялся Август с кресла. Шереметев тоже встал и неожиданно сказал с неким смущением:

— Простите, ваше величество, въезжая в Европу, хотел бы и переодеться по-здешнему ^{32}.

— Да, да, мой друг, в этом кафтане до пят вы выглядите очень архаично. Лучше уж приодеть вам камзол вот как у меня, ну и панталоны, именуемые кюлотами ^{33}. Впрочем, я прикажу своему адъютанту, и он проводит вас в магазин одежды. Там сами подберете.

Когда Борис Петрович отыскал свою свиту, уже перебравшуюся в гостиницу, Курбатов спросил:

— Борис Петрович, что прикажете написать в путевом журнале?

— А что ты там последнее вписал?

— Ну, что вы изволили ночевать в тюрьме.

Шереметев поморщился, сказал с укоризной:

— Ты б еще вписал, что боярин ходил в нужник и, сняв штаны, сидел там.

— Но, Борис Петрович, вы же сами велели вписывать все важное.

— Ладно. Напиши, что имел беседу с королем Польши Августом II.

— А о чем шла беседа?

— Напиши, разговор был о тайном.

Курбатов, вздохнув, развернул дневник и умакнул гусиное перо в чернильницу, написал: «Король говорил с боярином много тайно».

— Ну, написал? — спросил Шереметев.

— Написал.

— Бери Петьшу, Миньку-портного, Гаврилу — и марш в магазины покупать все обновы немецкого платья. Подберите и мне что получше.

— Но ведь надо примерять, Борис Петрович.

— Мне не обязательно, портной знает мою фигуру и размер ноги. За ценой не стойте. Все чтоб по-людски приоделись. Купите мне и париков с десяток, пудру, ну и чего там еще положено к ним. Чтоб не стыдно было на людях показаться. Да и сам хоть побрейся. Оброс как медведь.

— Слушаюсь, Борис Петрович, — отвечал радостно Алешка, вновь растягивая рот до ушей.

К Вене подъезжало посольство боярина Шереметева уже в приличествующем Европе виде. И уж не ротмистр Роман возглавлял его, а посланец русского царя — боярин и воевода Борис Петрович Шереметев. Оказалось, под своим-то именем надежнее ехать. Пристойнее.

Все, начиная от главы и до последнего поваренка, были переодеты в европейское платье. Для боярина Алешка расстарался, купил камзол бархатный с дюжиной рубашек с кружевными манжетами, и даже по совету продавца три жабо, трое кюлот — по-русски штанов, чулки и две пары башмаков. Мало того, еще и какую-то вещицу вроде малой шкатулки из черепахи приобрел.

— Это что? — спросил Шереметев.

— Табакерка, Борис Петрович.

— На что она мне? Я ж не курю.

— А я в нее нюхательного купил. Вот.

— Дурак. Я не нюхаю эту гадость.

— Борис Петрович, здесь каждый порядочный боярин, граф ли имеет табакерку. И все нюхают. Не будете сами, угостите собеседника. Здесь так принято, что поделаешь.

— Это ты точно узнал?

— Точно. Продавец так и сказал: без табакерки ваш пан и не пан вовсе.

Пришлось Борису Петровичу сунуть эту господскую принадлежность в карман нового камзола. Авось пригодится.

Расположились в предместье Вены, и уже на следующий день Курбатов сообщил боярину:

— Борис Петрович, к вам какой-то Воробьев просится.

— Какой еще Воробьев?

— Вроде наш, русский.

— Ладно. Впусти.

И Алешка привел господина, одетого по последней здешней моде, выбритого до синевы, лишь с небольшими усиками. Вошедший поклонился, поздоровался. И все. Умолк.

— Ну!.. — спросил его Шереметев, хмурясь. — С чем пожаловали?

— Я бы хотел с глазу на глаз, ваше превосходительство, — сказал посетитель.

— Алешка, — кивнул Шереметев, — выдь.

Курбатов, недовольно поморщившись, вышел.

— Борис Петрович, — заговорил гость, — я не имею права вам называться. Я тайно послан сюда от Посольского приказа самим Львом Кирилловичем для наблюдения за Венским двором.

— Шпион, стало быть?

— Да, ваше превосходительство, если хотите, шпион. Но благодаря моим глазам и ушам государь знает все о здешних интригах.

— Ну, что, например?

— Ныне я отправил донесение самому государю в Амстердам о здешних замыслах и слухах.

— И каковы же они?

— Ничего хорошего для нашей стороны, Борис Петрович. Султан ищет мира с Австрией. К этому его толкнуло поражение его войск при Зенте. Там только что Евгений Савойский наголову разгромил турок ^{34}.

— Но это же прекрасно! — воскликнул Шереметев, как человек военный, вполне оценив успех австрийского коллеги. — Что ж тут плохого?

— А то, что если Австрия заключит мир с Портой ^{35}, она этим самым нарушит январский союзный договор с Россией ^{36}. Она выйдет из войны с султаном. А ведь по договору она обязана воевать с Портой не менее трех лет, помогая тем самым России.

— Да, тут, пожалуй, вы правы, — согласился Шереметев. — Но неужто император пойдет на разрыв с нами?

— И не задумается. Ему во что бы то ни стало надо замириться с султаном, чтобы быть готовым к войне с Францией. И как только он воротит себе Трансильванию ^{37} и часть Венгрии, ранее отобранные у Австрии турками, он замирится с султаном.

— К войне с Францией? Чего ради?

— Видите ли, Борис Петрович, король Франции Людовик XIV женат на сестре испанского короля Карла II Марии-Терезии. Карл бездетен и стар, на ладан дышит, и по его смерти сын Людовика и Марии наследует испанскую корону. Но дело в том, что австрийский император Леопольд I был женат на другой сестре Карла — Маргарите-Терезии ^{38} и их сын эрцгерцог Карл тоже имеет право претендовать на испанскую корону. Вот поэтому грядет драка между Австрией и Францией.

— А если точно, между родственниками, — заметил Шереметев.

— Выходит, так, Борис Петрович, сцепятся свояки.

— Да… — вздохнул боярин. — Задачка. Еще, глядишь, и не примет меня император-то. А?

— Что вы, Борис Петрович, наоборот, примет как самого дорогого гостя. У них чем подлее удар готовится, тем они ласковее с жертвой. Ведь шашни с султаном они в тайне великой ведут. На словах-то они нам друзья самые лучшие.

— Так как же мне с ними, подлыми, теперь быть? Ничего и не скажи?

— Ни в коем случае, Борис Петрович. Вручите грамоту государя и…

— Откуда тебе известно про грамоту?

— Ну как же! Еще в мае мне пришло сообщение от Льва Кирилловича, что вы будете с грамотой к императору, чтоб я вас ввел в курс местных дел. Если б не приказ Нарышкина, разве б я позволил себе вам объявиться. Я же потаенный агент, а посему прошу вас, ежели меня встретите где в Вене, не вздумайте приветствовать, узнавать меня.

— Так вы, наверно, и не Воробьев?

— Конечно, у меня и имя и фамилия австрийские.

— Какие?

— Борис Петрович!.. — развел руки гость с укоризной.

— Все, все. Я понял, господин Воробьев. Благодарю за сообщение.

— И вашему слуге накажите то ж.

И названный Воробьев, изящно расшаркавшись, вышел.

Сразу же явился Курбатов:

— Что это за тип?

— Забудь о нем, Алексей.

— Как? Почему?

— Повторяю, забудь. Как будто его и не было. Более того, встретишь в городе, сделай вид, что впервые видишь его.

— Ладно, — пожал плечами Курбатов, — не видел так не видел. Стало быть, и в дневник не писать?

— Ни слова.

— Понял… — вздохнул Курбатов, хотя ничего не понял.

В тот день, когда Шереметев перебрался с адъютантом, дворецким и несколькими слугами в гостиницу, дабы быть ближе к министерствам и императорскому дворцу, к нему явился посыльный и сообщил, что его ждет в своей резиденции граф Кинский.

— Кто это? — спросил Курбатов боярина.

— Министр императора. Канцлер.

— Откуда он узнал, что вы уже здесь?

— А внизу, когда нас вписывали в гостевую книгу. Думаешь для чего?

— А-а, — догадался Курбатов.

Граф Кинский, австрийский канцлер, встретил Шереметева с таким радушием и приязнью, словно старого закадычного друга, по которому ужасно соскучился, хотя в действительности виделись они впервые.

— О-о, ваше превосходительство, мы очень рады приветствовать русского героя в нашей общей борьбе с неверными.

Широким жестом Кинский пригласил Шереметева садиться в кресло и сам сел не ранее того, как увидел, что его гость сидит.

— Мы наслышаны о ваших подвигах на ратном поле, ваше превосходительство, — говорил ласково Кинский, хотя узнал о Шереметеве только что от секретаря.

Когда ему доложили, что в гостинице расположился российский посол, некий Шереметев, граф приказал немедленно собрать и сообщить ему все о приезжем. И где-то через полчаса секретарь докладывал, читая с листа:

— Шереметев Борис Петрович — представитель древнейшего боярского рода, ведущий свою родословную с четырнадцатого века. Один из самых удачливых полководцев царя. В последний свой поход по Днепру захватил несколько турецких крепостей.

— Вроде нашего Евгения Савойского, — заметил граф.

— Да, ваше сиятельство.

— Сколько ему лет?

— Сорок пять. При дворе царей начал служить с тринадцати лет.

— С чем он пожаловал?

— По нашим сведениям, у него послание к императору от царя.

— Благодарю вас, Фриц. Напишите его фамилию и имя крупно и положите мне на стол, а то ведь могу забыть.

— И отчество надо, ваше сиятельство. У русских считается знаком особого уважения называть их еще и по отчеству.

— Хорошо. И с отчеством. И отправьте к нему посыльного с приглашением.

— Вы его сейчас примете?

— Да, Фриц. С царским посланцем мы должны быть особенно предупредительны.

Канцлер расспрашивал Шереметева о здоровье царя, его самого, о проделанном пути, изредка незаметно косясь на бумажку, лежавшую перед ним, дабы не ошибиться в имени и отчестве гостя. Когда Шереметев сообщил, что у него грамота царя к императору, Кинский изобразил на лице приятное удивление и сказал доверительно:

— Знаете, Борис Петрович, обычно послы других государей передают эти послания мне, а уж я императору, но для вас мы сделаем исключение, царскую грамоту императору вы вручите лично.

«А ведь верно Воробьев-то говорил, — подумал Шереметев. — Стелет-то, стелет сколь мягко». А вслух сказал:

— Но когда он сможет принять меня?

— Я думаю, через неделю. А пока, чтоб вам не скучать, примите пригласительный билет на бал-маскарад, который состоится во дворце послезавтра. Я пришлю за вами карету.

Рудзини оказался прав: снежные завалы, вставшие в Альпах перед русскими, едва не завернули их обратно. Мало того что пришлось шагать пешком, но вынуждены были нанимать местных жителей для расчистки пути и переноса немалого багажа путешественников.

Натерпелись русские и страху, проходя по узким тропам над бездонными пропастями. Страдали не только от холода, но и от недостатка пищи, когда ни за какие деньги в горных Деревушках не могли найти пропитания.

Поэтому когда добрались наконец до Венеции и расположились в гостинице, то, еще не распаковав вещи и даже не умывшись, кинулись в остерию ^{41} насыщаться, заказывая по два-три блюда на человека. Хозяин остерии вполне снисходительно смотрел на это и даже на то, как некоторые русские рассовывали по карманам куски хлеба в запас.

— Сразу видно — с гор пришли люди, — заметил он повару. — Все съедят.

И повар правильно понял своего хозяина, тихонько скормив проголодавшимся вчерашнюю кашу и позавчерашнее жаркое.

Съели. И благодарили. А глава их, дородный боярин, не чинясь, уплатил за все кругленькую сумму.

Только в номере Борис Петрович сказал своему дворецкому Алешке Курбатову:

— Узнай досконально, во что будет обходиться нам дневной стол на человека. Да скажи дуракам, чтоб хлеб со стола не тянули. Стыд головушке.

— Так тянут-то для чего, Борис Петрович, тут нам лишь обеды и ужины обещают. А завтраки, сказывают, не положены. Вот и запасаются.

— Пусть в лавках покупают, выдай им на это сколько там надо.

Узнав, что дворец дожа находится на площади Святого Марка, Шереметев, сев в лодку, именуемую гондолой, поплыл туда. Гондольер, загребая длинным веслом, гнал лодку по каналам, виртуозно заворачивая ее в нужных местах, и, видя, с каким восторгом и удивлением пассажир рассматривает город, пояснял доброжелательно, указывая на дворцы:

— Синьора Корне-Спинели… Пезаро… Гримали…

На площади Святого Марка прогуливалось много народу, и еще в пути гондольер, узнав, что его пассажир из России, сказал, что на площади Святого Марка много «русу». Щедро рассчитавшись с гондольером, Шереметев ступил на знаменитую площадь, сплошь выстланную мраморными плитами.

После деревянной Москвы, грязных улиц и луж, даже возле Кремля, все было боярину в диковинку и удивление в Венеции. Он чувствовал себя как в сказке. И ушам своим не поверил, когда услыхал восклицание на родном языке:

— Борис Петрович! Каким ветром?

Перед ним стоял улыбающийся, чисто выбритый Толстой ^{42}. Одет в короткий темный камзол, шея обвязана легким шарфом, кудрявый парик напудрен.

— Петр Андреевич! — обрадовался Шереметев. — Я рад, что встретил своего.

— Как говорится, на чужой сторонушке рад родной воронушке, — улыбнулся Толстой.

Они действительно оба были рады встрече, хотя в Москве никогда не были близки и дружны. Но здесь, в чужой стране, встретились почти как родные. Обнялись, похлопали друг друга по спине.

— Ну как вы тут? — спросил наконец Шереметев.

— Как? Осваиваем морское дело, как велел государь. Как там на родине?

— Обыкновенно, — пожал плечами Шереметев. — Я уже давно из России.

— Когда выехал?

— В конце июня.

— Ну, я давнее — с двадцать шестого февраля. Поди, за это время много чего случилось? — спросил Толстой с каким-то намеком.

И Шереметев понял его, отвечал кратко:

— Да уж случилось, брат.

— Что ж мы так стоим-то? Давай зайдем в остерию, выпьем вина, посидим.

Они вошли в остерию, нашли свободный столик. Толстой заказал три бутылки вина, сам наполнил бокалы.

— Ну, за встречу, Борис Петрович!

— За встречу, Петр Андреевич, — поднял свой бокал Шереметев и, пригубив, похвалил: — Хорошее вино.

— Да уж, не сравнишь с нашей косорыловкой.

— Тут и палаты, брат, — вздохнул Шереметев, осушив бокал. — Все каменно, все изрядно. В Москве уголек оброни — и пол-Москвы как не бывало. А здесь…

— Тут, помимо камня, все улицы из воды-каналов, жители друг к дружке либо плывут, либо через мосты бегают, их тут более трехсот.

— Мостов? — ахнул Шереметев.

— Ну да.

— А каналов?

— Более чем полторы сотни. Город-то весь на островах, которых более ста.

— Да, дивны дела Твои, Господи! И живут ведь.

— Еще как живут! Богатеющая страна Венеция.

Допили одну бутылку, распочали вторую, наконец Толстой сказал:

— Доходило до нас: казнили заговорщиков-то. Их при мне заарестовали, а через три дня я уехал с волонтерами.

«Хорошо, что успел уехать», — подумал Шереметев, а вслух сказал:

— Всех четвертовали. И Цыклера, и Соковнина, и Пушкина.

— М-да… — задумчиво молвил Толстой. — Ты был там?

— Не. Болел. Государь уж выговаривал мне. Но мой дворецкий был, рассказывал, что на свиньях привезли гроб Милославского и поставили под эшафотом ^{43}. И вся кровь казненных на него лилась.

Шереметев заметил, как побледнел Толстой при последних словах. Оно и понятно: был в молодости Петр Андреевич адъютантом у Милославского, его сторону держал и по его приказу стрельцов на Кремль подымал в мае 1682 года — за Софью^{44}, против Нарышкиных, стало быть и против Петра, хотя тому всего десять лет тогда было.

— Да. Хорошо, что Иван Михайлович не дожил до сего дня, — сказал Толстой.

«А ты-то вот дожил».

Словно услышав мысли собеседника, Толстой продолжал:

— Я молод был. В его власти. Что приказывал, то и делал. А после, помнишь же, мы с тобой вместе с князем Голицыным^{45} на Крым ходили, — молвил Толстой, словно оправдываясь за глупость молодости.

— Как не помнить… — усмехнулся Борис Петрович. — Вместе и улепетывали оттуда. Тебя, если честно, что спасло, Петр, — воеводство.

— Да, да, — согласился Толстой. — Я был воеводой в Устюге Великом, когда Петр Софью с престола ссаживал. Но, поверь слову, был бы в Москве, ее бы сторону не взял. Ей-богу! Но он-то, видно, помнил восемьдесят второй, хотя и мал был тогда.

— Еще бы не помнить: всех дядьев его на глазах перебили стрельцы. Зарубка на всю жизнь.

— Когда я узнал, что воцарился Петр Алексеевич, я сразу же присягнул ему. От чистого сердца присягнул. Веришь?

— Я-то верю… — молвил со значением Шереметев, берясь за третью бутылку.

— Но мне ж надо было как-то и его убедить. Свой грех перед ним замолить. В девяносто четвертом, слышу, едет он в Архангельск. Ну, думаю, надо встретить так, чтоб ему понравилось. И встретил. Такую пальбу с пушек открыл, что весь город переполохал. Закатил пир по случаю его приезда в Устюг, а когда тост за него произнес, опять грянул салют. Вижу, понравилось ему. Вечером после пира зовет меня, спрашивает: «Скажи, Петр Андреевич, вот ты с Голицыным дважды на Крым ходил, отчего оба раза неудачно? Как думаешь?» А я и говорю: «Оттого, государь, что степью шли, а надо бы водой попробовать». Засмеялся Петр Алексеевич этак довольно и говорит: «В этот раз со мной пойдешь водой». И я пошел с ним под Азов, на штурм ходил с охотниками, вместе победу отмечали.

— И поверил?

— Не знаю. Наверно. Но, видно, к сердцу его мне уж пути нет, восемьдесят второй год крепкую зарубку в его памяти оставил, уж не изгладишь. Я и в волонтеры записался, чтоб ему угодить. Это в мои-то пятьдесят два. Тут нас более двадцати.

— Кто еще с тобой?

— Борис Куракин ^{46}, Григорий Долгорукий ^{47}, Андрей Хилков ^{48}. Все мальчишки, один я — дед. Ну, молодые-то изрядно куролесят.

— Пьют?

— Если бы. По местным девкам шастают, аж свист стоит.

— Сильничают?

— Да нет. Венецианки сами охочи до парней, особливо в праздники. Когда песни, танцы, музыка, фейерверки, они прямо по-за углами и в лодках тискаются. Ну а наши молодые жеребцы у них в фаворе. В Москве-то девку из терема не выманишь, а тут ими хоть пруд пруди. Вот наши-то и носятся как саврасые без узды.

— А как в науках? В морских?

— Кто как. Некоторые учатся, а которые баклуши бьют, благо деньги-то родительские.

— Государь ведь из Голландии сюда собирается.

— Сюда? В Венецию?

— Ну да.

— Хэх… Ужотко задаст он бездельникам! Хорошо, что ты сказал. Припугну кой-кого, живо за учебу примутся.

— Ну а сам-то как, Петр Андреевич?

— Да я уж был в море, цельный месяц болтался. Ходили до Бари — это на юге Италии. Солдата своего брал. Хорошо капитан добрый попался, не стал меня по вантам и реям гонять ^{49}. Так и сказал: «В твои годы ежели оборвешься, а оборвешься обязательно, костей не соберешь. Учись командовать». Я и командовал. Своего солдата, которого велено было выучить, гонял вверх-вниз до седьмого поту. За месяц и я, и он такелаж назубок взяли. Доверял мне капитан и судно вести, и паруса ставить, и с картой знакомил.

— Значит, освоил вождение?

— Есть маленько.

— Понравилось?

— Да как сказать. Лет бы тридцать скинуть, может, и поглянулось бы. Когда назад шли, в бурю угодили, так нас так валяло, думали, мачту сломит либо судно перевернет или, того лучше, на камни наскочим. Страху натерпелись. Не чаял живым быть. Ан ничего, Бог миловал.

— Так не пойдешь больше?

— Что ты… куда денешься: взялся за гуж… Мне еще на военном корабле надо поплавать, желательно и в бою побывать.

Они допили третью бутылку, Толстой спросил:

— А ты-то, Борис Петрович, зачем сюда пожаловал? Тоже волонтером?

— Не. Меня государь послал с грамотами к дожу и к Мальтийскому ордену, чтоб, значит, наклонять их супротив султана.

— Ну, Венеция, ясно, союзница наша. Но с турками воюет не совсем удачно. В тысяча пятьсот семьдесят первом году турки оттягали у нее Кипр, в этом столетии отобрали Кандию, целят на Морею. По всему видно, отберут. Так что худая она нам помощница в этом.

— Государь надеется, что хоть какие-то силы султана Венеция с Мальтой оттягают на себя. Так и сказал мне: ты, мол, почву взрыхли, а я приеду — засевать буду.

— Когда ты к дожу собираешься?

— Как назначат аудиенцию, так и пойду.

— Ну, желаю успеха!.. — поднялся Толстой из-за стола. — Если понадоблюсь, я в гостинице на острове Джудекке, чтоб поближе к гавани быть. Ну а если не найдешь, значит, отплыл. Привет твоим спутникам. Много ли их у тебя?

— Да человек тридцать.

— Ого! А со мной лишь лакей и солдат. Впрочем, ты посол — тебе так и положено. Прощай, Борис Петрович, рад был встрече.

Однако Кутини не забыл русских друзей, появился где-то дней через десять и первым делом справился о здоровье его превосходительства.

— Здоров, слава Богу, — отвечал Шереметев, не сморгнув глазом.

— Значит, едем в Падую.

— Падуя? Где это?

— О-о, это недалеко. Доберемся в один день. Сам дож просил меня свозить вас в этот город.

Ехали сушей в крытой карете, и всю дорогу Кутини говорил, говорил, показывая то направо, то налево, называя пробегающие за окном деревушки и даже отдельные здания, сыпля, словно горохом, именами их хозяев. Более того, сообщая, у кого из них сколько виноградников, у кого хорошее вино, у кого не очень. Кто умеет делать сыр, кто плетет отличные корзины, кто делает столы и стулья…

— Сейчас заедем к моему другу Бертучи, — пообещал Кутини. — Перекусим, выпьем хорошего вина. Передохнем часок, пока возчик покормит коней.

Бертучи, широкогрудый, прокаленный солнцем чернобородый мужчина, встретил нежданных гостей с искренней радостью и лучезарной улыбкой.

Когда Кутини представил ему русских — боярина с его дворецким, радость его удвоилась, словно к нему пожаловали близкие родные.

— О русс, о русс… — залепетал он.

— Рад без памяти, — переводил его восторги Кутини. — Говорит, что никогда не видел русских.

Хозяин пригласил дорогих гостей в дом и, усадив за стол, тут же, не переставая расспрашивать Кутини о чем-то, стал уставлять его закусками, меж которыми водрузил ведерный кувшин вина.

— Он говорит, что в союзе с русскими теперь мы добьем неверных. Кстати, отец Бертучи воевал на море под началом адмирала Маркелло и участвовал в морском сражении при Дарданеллах в тысяча шестьсот пятьдесят шестом году. Тогда наш флот полностью уничтожил флот султана.

— Неужели? — удивился Шереметев.

— Да, да, да. И вообще на море мы всегда побивали турок. В пятьдесят первом году адмирал Мочениго, а через четыре года Морозини громили их флот, а уж под Дарданеллами уничтожили целиком.

— Но чем вы это объясните? — спросил Борис Петрович.

— Во-первых, мастерством наших моряков и, что не менее важно, маневренностью наших галер. У турок весь флот парусный, и когда нет ветра, он беспомощен. А галера может двигаться и в штиль, идет на веслах. Остальное решают пушки, а они у нас великолепные, вы убедились в этом, будучи в Арсенале.

— Да, пушки у вас действительно хорошие. Государь приедет, наверняка закупит у вас и пушек, и ружей.

Бертучи очень расстроился, когда гости встали из-за стола, не допив даже кувшин вина, и категорически отказался от денег, которые предлагал ему Шереметев.

Кутини переводил:

— Он говорит, что для него великая честь принимать у себя русского полководца. И приглашает нас заехать еще на обратном пути.

Садясь в карету, он продолжал:

— Кстати, ваше превосходительство, и вы тогда зря передали мне пять талеров с вашим слугой. Мне даже оскорбительным показалось. Пожалел слугу, уж очень у него жалкий вид был, не стал обижать.

«Пять талеров? — удивился Шереметев. — Ах, Петьша, сукин сын! Сжульничал. Ну, негодяй. Ужотко тебе будет на орехи!» А вслух сказал:

— Простите, господин Кутини, но вы столь любезно сопровождали нас, все рассказывали, показывали, что я счел своим долгом…

— Нет, нет, я исполняю поручение дожа и считаю это высокой честью, ваше превосходительство. Так что, пожалуйста, не делайте больше такого.

Тронулись дальше и вскоре, уже на закате дня, переехали мост через реку Бренту и вдоль канала устремились к Падуе, стоявшей на берегу Бакильоне. Город был окружен стенами, в них было семь ворот.

В темноте устроились в гостиницу. Курбатов опять дивился чистоте постельного белья и любезности обслуживающего персонала.

— Будет ли у нас когда-нибудь так? А? Борис Петрович?

— Не знаю, Алешка, не знаю, — отвечал боярин, с удовольствием вытягивая ноги под прохладной и чистой простыней. — Ну уж на походе точно этого никогда не случится.

— Я не про походы, я вот про такие дома-гостиницы, покои.

— Про такие гостиницы? Я думаю, лет через сто будут и у нас.

— Жаль… — вздохнул Курбатов.

— Чего жаль?

— Что уж нас тогда не будет. Жаль.

— Ты вот что, «жальщик», зачем у Бертучи налегал на вино? Окосеть хотел?

— Да ведь шибко вкусное, Борис Петрович.

— Ну и что ж, что вкусное. Меру знать надо. Ты видел здесь хоть одного пьяного? Нет. А ведь все вино пьют за каждым обедом.

— И правда, Борис Петрович, отчего так? Вина много, а пьяных не видно.

— Оттого, что здесь быть пьяным зазорно. А у нас? Кто пьян, тот и герой.

— Эт точно.

Утром Кутини прибыл к гостинице в карете и явился в покои к русским, как обычно говорлив и любезен:

— Едем осматривать город, синьоры. Я покажу вам все, чем славна Падуя.

Едва экипаж тронулся, Кутини заговорил:

— В Падуе есть несколько красивых площадей. Вот это пьяцца Витторио Эммануэле, она украшена статуями знаменитых людей города.

— А сколько их? — спросил Курбатов.

— Их около восьмидесяти. А вон пьяцца дель Санто, ее украшает конная статуя венецианского героя кондотьера ^{56}, полководца Гатамелата. Правда, она прекрасна?

— Да, — согласился Шереметев. — Видно, великий мастер ее изготовил.

— О да! Ее делал великий Донателло ^{57} в тысяча четыреста пятьдесят третьем году. Сам он родом из Флоренции, десять лет проработал в Падуе и за это время изготовил не только эту статую, но еще и великолепный бронзовый барельеф для главного алтаря церкви Святого Антония. Эй, милейший, езжай к Святому Антонию.

Карета остановилась около величественной базилики с семью куполами, достигавшей в длину без малого сто сажен.

— Н-ничего себе… — лепетал пораженный этой огромностью Курбатов.

Внутри русских удивил сверкающий позолотой канделябр в два человеческих роста. Пока они любовались им, Кутини отыскал настоятеля, переговорил с ним и пригласил гостей в алтарь. И там негромко начал объяснять:

— Это все работа великого Донателло. Вот его ангелы, играющие на разных инструментах, все это изготовлено из бронзы. А вот этот каменный барельеф — «Положение во гроб» — его последняя работа в Падуе. Посмотрите, синьоры, как он передал горе людей, на их лицах искренняя печаль, а женщина в отчаянии вскинула вверх руки.

— Как живая… — пробормотал Курбатов.

— Вот именно! — подхватил с гордостью Кутини, словно все это сработал сам, и, указывая на бронзовые статуи, продолжал представлять их поименно: — Вот это святой Антоний, по имени которого названа церковь, это святой Юстин, это святой Франциск…

Да, венецианский дож, поручая Кутини гостей, знал, что делал. Он потащил их в капеллу Сан Феличе знакомить с фресками Альтикиеро и Аванци, потом в знаменитую ораторию Скуоло дель Санто к фрескам великого Тициана.

Когда подъехали к университету, голос Кутини зазвучал с особой торжественностью:

— Это старейший университет Европы, синьоры, он основан в тысяча двести двадцать втором году. В нем с тысяча пятьсот девяносто второго года по тысяча шестьсот десятый трудился великий флорентиец Галилео Галилей. Именно здесь он изобрел свою знаменитую зрительную трубу, с помощью которой открыл на Луне горы и даже измерил их высоту.

— Как?.. — воскликнул Курбатов. — Как измерил?

— По тени, молодой человек, по тени, — отвечал снисходительно Кутини, словно измерение лунных гор по тени было пустяком. — С помощью своей зрительной трубы Галилей открыл у Юпитера четыре спутника, определил скорость вращения Солнца…

До самого вечера знакомил Кутини гостей с достопримечательностями Падуи, и когда наконец они возвратились в гостиницу, Шереметев спросил:

— Откуда вы все знаете это, господин Кутини?

— Это моя родина, и я ее люблю, ваше превосходительство, — ответил Кутини.

В обратный путь в Венецию они отправились через три дня. Когда проезжали усадьбу Бертучи и возчик намеревался уже свернуть к ней, помня о приглашении хозяина, Кутини сказал:

— Не надо. Едем прямо.

Вскоре усадьба Бертучи исчезла за деревьями, и он пояснил спутникам:

— Он же нас до ночи не выпустит. А нам засветло надо добраться до места.

И действительно, до своей венецианской гостиницы они добрались уже ночью. Скинув кафтан, шляпу, Шереметев сказал дворецкому:

— Алеша, позови ко мне Савелова.

— Он, поди, уж спит.

— Разбуди, приведи. Пока с ним говорить буду, побудь за дверью.

Адъютант появился заспанный, в накинутом кафтане, встал в дверях.

— Слушаю, Борис Петрович.

— Подь, Петя, поближе… — почти ласково молвил боярин. — Чего ж в дверях встал-то?

Савелов приблизился. Шереметев, сидевший на кровати, попросил:

— Наклонись.

Савелов наклонился. Шереметев быстрым движением ухватил его за ухо.

— За что, Борис Петрович? — взмолился Савелов.

— Аль не знаешь? — Боярин крепко держал ухо, приклонял голову адъютанта, приговаривая: — Аль забыл? Аль не вспомнишь? С-сукин ты сын! Вспоминай, ну!

— Не пойму я за што… — хныкал адъютант.

— Ах, не поймешь! Тоды вспоминай, вспоминай, сучье вымя… — продолжал дергать за ухо боярин.

Кафтан слетел с Савелова, ухо уже стало бордовым, как свекла, а он все не мог вспомнить свою вину.

— Вспоминай, вспоминай, ворюга… — твердил Шереметев, заставляя кланяться адъютанта вслед за ухом.

Конечно, Савелов сразу смекнул, в чем дело, но не спешил признаваться: «А вдруг за что-то другое, а я сам себя выдам». Но ничего «другого» не вспоминалось адъютанту.

— Скажите хоть за што, ваше превосходительство, — ныл несчастный.

— Сам скажи, сам скажи… — твердил боярин. — Не вспомнишь, велю плетьми сечь до воспомину.

И лишь когда ухо начало потрескивать, Савелов наконец проныл:

— Он сам мне их отдал, Борис Петрович.

— Кто «он»? Что отдал?

— Ну, Кутини этот… ну, ефимки энти…

Шереметев отпустил наконец ухо, спросил:

— Куда хоть стратил-то их, дурак?

— На девку, Борис Петрович.

— Пшел вон!

Савелов, держась за раскаленное ухо, кинулся к двери, но на самом выходе его догнал вопрос боярина:

— Девка-то хоть стоящая?

Адъютант уловил в интонации добродушие, свойственное боярину, оттого дал волю обиде:

— Поспробуйте… — и, всхлипнув, выскочил вон.

Борис Петрович тихо посмеивался, когда появился удивленный Курбатов:

— Что это с ним?

— Урок учил, Алеша. Урок.

Борис Петрович не привык торопиться, следуя русской поговорке: «Тише едешь — дальше будешь». И в Италии оставался верен себе — не спешил. В каждом городе находилось что-то интересное, удивительное, поражавшее русских и надолго задерживавшее их движение. Отмечая это в своем путевом дневнике, Курбатов все время восклицал: «Изрядно!» У него и дома, и церкви, и горы были «преизрядными». Это была высшая оценка любым достоинствам предмета — красоты, высоты, ширины. И фонтаны Рима, которых было великое множество, оказались «изрядными», а фонтан, где стоило нажать педаль, и он окатывал нажавшего водой, ясное дело, заслужил оценку «преизрядного дива».

Но особенно нравились русским сами итальянцы, их почти беззаботная веселость, доброжелательность, готовность помочь, услужить иностранцам. Дивились и женщинам, красоте их и даже доступности, правда иной раз обманчивой.

Если в Венеции любвеобильный адъютант разбил не одно сердце горячих итальянок, то в Риме от первой же получил решительный отпор и вернулся в гостиницу с синяком под правым глазом.

— Это где тебя угораздило? — спросил Шереметев.

— Зашибся, Борис Петрович. Налетел на столб в темноте.

— Ну теперь с фонарем-то не налетишь. Чай, светит… — усмехнулся боярин.

— Светит, — кисло согласился Савелов.

Но Курбатову наедине жаловался:

— Такая улыбчивая, задом крутит как змея: на, мол, бери. Я и взялся за задницу, а она, стервя, было-к глаз не вышибла.

— Да, — согласился Курбатов, — римлянки, пожалуй, построже венецианок будут. Зазорливее.

Последним словом и обозначил в путевом дневнике Алешка достоинства римлянок по сравнению с венецианками.

Свита Шереметева не только любовалась и восхищалась Италией. Незаметно перенимала многое от ее жителей, и не только в одежде. Как-то так случилось, что через несколько месяцев русские залопотали по-итальянски. Решил не отставать от своих слуг и Борис Петрович, велев дворецкому докладывать ему «по-италийски». Где было непонятно, требовал пояснять, но тоже по-итальянски. Так и не заметил, как вскоре начал понимать почти все, а потом и сам заговорил. И радовался этому не менее чем победе под Казыкерменем.

Вскоре все, в том числе и боярин, приветствуя друг друга, подчеркнуто говорили «чао», и дивились, что и при расставании полагалось «чаокать». Тогда освоили прощальную фразу «а престо», что обозначало по-русски «до скорого», а главное — напоминало родное слово «просто». Как тут не запомнить «а престо».

Хотя посольство и не предупреждало очередной город о своем прибытии, но там, как правило, уже ждали «русского генерала» со свитой. И встречали вполне гостеприимно. Даже в Риме, в огромном городе, не затерялось русское посольство. Уже на третий день к гостинице, где оно остановилось, подкатила телега, из которой стали выгружать корзины с фруктами и овощами. Как оказалось, все это было прислано в подарок русским от Папы Римского.

А вскоре Папа Иннокентий XII дал аудиенцию Борису Петровичу и принял его как высокого гостя, хотя и пришлось боярину, как было положено по протоколу, склониться перед ним до пола и даже целовать ноги Папе. Приняв от боярина письмо русского царя, Папа заверил его, что в борьбе с неверными Россия всегда будет иметь поддержку святого престола.

Шереметев искренне радовался, что «почва», которую он «рыхлит» для государева «посева», вполне плодородна: «Будет доволен царь трудами нашими».

В Риме в сопровождении дворецкого и адъютанта Борис Петрович посетил госпиталь и приют. В госпитале русских поразило, что каждый больной имеет свою чистую постель, что за ними ходят определенные люди, подавая им не только лекарства, но и пищу.

Приют оказался женский, и в нем находилось около «двух тысяч девок больших и малых», как записал Курбатов в дневнике. И у каждой из них «особая постеля с белыми простынями». И никто из приютских не был праздным, все, даже маленькие, трудились. Девочки вязали чулки, а взрослые женщины ткали сукно.

— Хлеб даром не едят, — заметил Шереметев.

— Это точно, — согласился Курбатов, — не то что в наших богадельнях.

Посетили и Неаполь, где хотели пожить дольше, уж очень красивым показался город. Однако началось извержение Везувия, полетели из жерла камни, заклубился дым, затряслась земля, и Борис Петрович отдал русско-италийскую команду:

— Бежим велочэмэнтэ [2], синьоры.

— Коррэрэ, — подсказал Алешка.

— Ладно, — согласился с замечанием боярин. — Коррэрэ велочэмэнтэ, ребята.

Так распрощались с Неаполем под гул и дым беспокойного вулкана. «От греха подальше», — резонно заметил Курбатов, пряча путевой дневник.

Уходили морем, для чего Борис Петрович нанял два корабля — фелюгу ^{58} и шебеку ^{59}. Сам со всей свитой на фелюге разместился, а трехмачтовая шебека, вооруженная пушками, выполняла роль охранника и разведчика — шла впереди. Предосторожность не была излишней. Накануне недалеко от Мессины четыре османских корабля напали на купцов и один корабль захватили.

Когда миновали Мессину и вышли на траверз Сиракуз в Ионическом море ^{60}, фелюгу Шереметева встретили семь мальтийских галер. Бориса Петровича пригласили подняться на флагман, и капитан-командор приветствовал его:

— Ваше превосходительство, от имени нашего магистра Раймунде де Рокафаула и всего Мальтийского ордена поздравляю вас с прибытием в наши воды.

— Откуда вы узнали, что я иду на Мальту?

— Мы были предупреждены. А когда узнали, что здесь рыскают османы, решили выйти вам навстречу. Для ордена было бы позором, если б нашего гостя пленили османы.

Что и говорить, такая предупредительность ордена понравилась Шереметеву, и он поблагодарил командора.

Когда Сицилия осталась далеко за кормой слева, на зюйд-осте ^{61} на горизонте появились четыре парусника.

— Те самые, — сказал капитан, — которые напали на купцов.

— Может, стоит теперь нам на них напасть? — спросил Борис Петрович. — У вас пушки заряжены?

— А как же? В любой момент жди нападения. Но сейчас нас больше, вряд ли они примут бой.

— А если попробовать? — загорелся Шереметев от мысли, а вдруг и на море удастся виктория. Наверняка бы это понравилось государю. А похвала царя — лучшая награда для воина.

— Попробуйте, — неожиданно согласился командор.

По галерам было передано, чтобы все исполняли действия флагмана. Флагман по команде русского генерала поставил все паруса, и гребцы налегли на весла.

Однако командор оказался прав. Увидев приближение мальтийской флотилии, османы пустились наутек, поставив все паруса.

— Идут в полный бакштаг ^{62}, — сказал командор. — Вряд ли до темноты мы их достанем.

— Ну и мы ж в бакштаге, — возразил Шереметев. — Еще ж и весла.

— Упал бы ветер, мы их достали на веслах, а так…

И действительно, скоро начало темнеть и преследование пришлось прекратить. Командор отдал команду гребцам «сушить весла», а кораблям брать курс на Мальту и идти в галфвинд боковой ^{63}.

Всю ночь шли под парусами и утром завидели Ла-Валлетту — столицу Мальты. С правого борта по команде командора ударили две пушки, выстрелили и с остальных галер. С крепостной стены тоже ответили пушечной пальбой. На пристани толпился народ, свежий бриз пузырил на встречающих плащи, трепал на шляпах белые перья.

Паруса на кораблях убрали, подходили к причалу на веслах, раздавались четкие команды гребцам: «Левая — табань!» ^{64}, «Правая — загребай!», «Обе — малый!», «Все табаним!», «Суши весла!».

— Сам великий магистр встречает, — сказал командор Шереметеву.

— Это который?

— А тот, что впереди.

Шереметев не спеша спускался по трапу, за ним следом шел Курбатов, едва не наступая ему на пятки.

— Алешка, — негромко сказал боярин, — будь маршалком.

— Слушаюсь, Борис Петрович! — отвечал Курбатов, довольный таким доверием.

И когда они ступили на берег, Курбатов громко и торжественно возгласил:

— Его царского величества посол, первый воевода и граф Борис Петрович Шереметев!

«Сукин сын!» — подумал Шереметев, но виду не подал, даже не взглянул в сторону Алешки, наоборот, улыбнувшись, снял шляпу и сделал полупоклон в сторону великого магистра, шаркнув ногой если и не столь изящно, то вполне удовлетворительно.

Великий магистр Раймунде, еще не старый мужчина, в черном бархатном кафтане и накинутом поверх плаще, с мальтийским восьмиконечным крестом ^{65} в петлице, так же приветствовал высокого гостя, сняв шляпу и совершив полупоклон:

— Мы счастливы встречать на нашей земле посланца государя великой России, славного воина и победителя османских орд.

После крепких рукопожатий он спросил:

— Как добрались, генерал?

— Спасибо, хорошо, — отвечал Шереметев. — Жаль, не удалось сцепиться с турками.

— Значит, уже видели их?

— Да. Четыре корабля встретили, но они уклонились от боя.

— Это разбойники-каперы ^{66}, они на купцов охотятся, с военными стараются не связываться.

Магистр представил Шереметеву всех рыцарей, сопровождавших его, а боярин в свою очередь всех своих спутников от секретаря до парикмахера.

Отправив свою свиту устраиваться в гостиницу, Борис Петрович с дворецким, адъютантом и лекарем Шварцем последовали в замок, к торжественному столу, устроенному в его честь. На столе, помимо кувшинов с вином, была щедро навалена на блюдах закуска, состоявшая в основном из фруктов и рыбных блюд.

На застолье кроме гостей присутствовали одни рыцари, это угадывалось по крестам, сиявшим у них на груди. У большинства они были в левых петлицах, но у некоторых на красных лентах на шее. Рыцари были одеты в черные и красные плащи.

Первый тост за здоровье российского царя произнес сам великий магистр. Тост был краток, но из его содержания Борис Петрович понял, что орден возлагает большие надежды на царя в борьбе с османами. И это радовало: «Значит, не напрасно государь послал меня сюда. Орден станет нам надежным союзником».

Затем тосты во здравие высокого гостя и его спутников произносил рыцарь в алом плаще, на груди которого сиял орден несколько больший, чем у других. Как после объяснили Шереметеву, таким награждаются рыцари самого высшего класса.

Когда после торжественного обеда они пришли в гостиницу, Борис Петрович, войдя в указанные слугой покои, неожиданно схватил за ухо Курбатова, шедшего с ним и ничего не подозревавшего.

— За что, Борис Петрович? — ахнул Алешка.

— Ты зачем, сукин сын, меня в графья произвел? А?

— Для пущей важности, Борис Петрович.

— Для какой важности? А если узнают, что я не граф? А?

— Откуда? Я же как лучше хотел.

Шереметев отпустил дворецкого. Тот, потирая ухо, продолжал оправдываться:

— Я подумал: ну посол, ну воевода. Экие чины? Вот граф — это звучит, а вы, Борис Петрович, давно заслужили, ей-ей, говорю по совести.

— Но ведь не было еще такого указу, дурак.

— Так будет, Борис Петрович. Вот помяните мое слово, будет. Через год-два обязательно. Как станете полным генералом ^{67}, ждите и графа.

«Вот, пожалуйста, из подлых, а оценил же мои заслуги, — думал Борис Петрович с удовлетворением. — А государь нет. Впрочем, у него забот своих выше головы. Сам-от в бомбардирах и десятниках обретается. Куда ему о наших титулах думать? Служить надо. Охо-хо-хо, служить и заслужить. Выйдет бомбардир в генералы, небось и нас не забудет. Не таков».

На следующий день два кавалера-рыцаря в красных плащах, присланных к высокому гостю, повели его знакомиться с крепостью и городом. Один из них сносно говорил по-русски.

— Город наш, ваше превосходительство, носит имя одного из великих магистров ордена Ла-Валлетты, при котором Мальтийский орден достиг наивысшего расцвета и славы, — рассказывал рыцарь, ведя гостя на стены крепости. — Именно при нем в средине прошлого века османы привели к крепости сорокатысячную армию. В крепости было всего семьсот рыцарей и около семи тысяч солдат. Ла-Валлетта слал императору гонцов с мольбой о помощи, но так ее и не получили. Рыцари сами отбивались от турок вот из этих самых пушек.

Кавалер похлопал по корпусу длинной пушки, ствол которой выглядывал в бойницу.

— Да, — сказал Шереметев, опытным глазом оценив орудие, — пушка, что и говорить, мощная, крепостная. Такую, пожалуй, на колеса не поставишь. И раскаты у вас великолепные.

Они прошли по всему периметру крепостной стены, и Шереметев под конец сказал:

— Такую крепость, думаю я, взять не просто. А уж пробить брешь в стене, наверно, и невозможно. Какое время рыцари противостояли туркам?

— Четыре месяца, ваше превосходительство. Османы потеряли под этими стенами половину армии.

— А рыцари?

— Погибло двести сорок рыцарей.

— Ну что ж, неплохой размен. За двадцать тысяч турок двести сорок ваших. Неплохой.

— Но мы потеряли еще и около пяти тысяч солдат.

— И все равно ваши потери несравнимы с турецкими. Видно, ваш великий магистр Ла-Валлетта был действительно великим воином.

— Да, да. Это признано и нашими врагами.

Спустились они и в нижние помещения крепости, и даже посетили пороховые погреба и родник, питавший осажденных чистой водой.

А в костеле увидел Борис Петрович в алтаре руку Иоанна Предтечи и части тела других святых, кресты, золотые дароносицы и сосуды «предивной работы».

После обеда великий магистр устроил официальный прием посольству, на котором Шереметев и вручил ему письмо царя. И на вопрос магистра о впечатлениях о крепости отозвался в самых лестных выражениях:

— Сколь живу, воюю, и еще не видел такой чудесно обустроенной крепости. Сразу видно, строили ее добрые, искусные инженеры.

— Силами и заботами нашего рыцарства возведена она, ваше превосходительство.

Вечером Курбатов сказал Шереметеву:

— Борис Петрович, рыцари хотят вас произвести в кавалеры и наградить Мальтийским крестом.

— Ты откуда знаешь?

— Да уж знаю.

Новость для боярина, конечно, была неожиданной и приятной. Но перед дворецким он не выказал своих чувств, сказал равнодушно:

— Ну что ж, пусть награждают.

— Но за это надо платить, Борис Петрович.

— Как «платить»? — не скрыл удивления Шереметев.

— Деньгами, как еще. У них такой порядок, крест-то помимо эмали состоит из золота. Вещь дорогая.

— Вот новое дело. И сколько же?

— Они говорят, сколько, мол, возможно. Но я думаю, сотни две ефимков отвалить придется. Иначе честь уроним.

— Ого! Мы за столько в Неаполе фелюгу с шебекой нанимали.

— Так что? Может, откажемся?

— Нет, нет! Ты что? Кто ж от награды отказывается. Плати. А кому платить-то? Магистру?

— В финансовую камеру. А магистр награждать будет.

— Ну что ж, плати… — вздохнул Шереметев. — Достанет ли нам на обратную дорогу потом?

— Должно хватить. На материк-то они нас бесплатно доставят. Ну а если не хватит, — усмехнулся Курбатов, — ваш крест продадим.

— Дурак ты, Алешка, — сказал Шереметев, но шутку оценил, улыбнулся добродушно.

Сам великий магистр Раймунде, возложив на плечо Шереметева шпагу, посвятил его в рыцари Мальтийского ордена за его «славные победы над врагами Креста — османами» и попросил повторить за ним слова клятвы посвящаемого:

— Я, Борис Шереметев, вступая в орден иоаннитов, клянусь посвятить жизнь свою священной борьбе с врагами Креста нашего, не щадя ни состояния, ни живота своего.

Магистр лично прикрепил на лацкан кафтана посвященного восьмиконечный Мальтийский крест и трижды облобызал нового рыцаря.

На крепостной стене грохнула пушка в честь такого события.

На следующий день после награждения Бориса Петровича пригласили к магистру и тот вручил ему ответное письмо царю, сказав при этом:

— Нам искренне жаль расставаться с братом нашим Борисом, но мы желаем тебе счастливого пути, ибо ты исполняешь волю великого государя России и должен донести до него наше послание.

«Эк они хитро выдворяют-то «брата» своего, канальи!» — подумал новоиспеченный кавалер, но вслух молвил:

— Великий государь ласкал себя мыслью быть гостем у вас, магистр.

— О-о, это было бы высокой честью для нас! — воскликнул Раймунде. — Наша семья пополнится тогда еще одним кавалером. И каким!

В тот же вечер кавалер Мальтийского креста Борис Шереметев со всей своей свитой отплывал на материк. И провожавшие его братья-рыцари были опечалены расставанием. Однако боярин уже знал истинную цену этим чувствам, но не унывал, поскольку его вновь ждала Италия.

Более года пробыл царь с Великим посольством за границей. И хотя результаты переговоров, которые вели Великие послы, были ничтожными (им так и не удалось сколотить союз против султана), самому Петру этот год дал очень много. Он в совершенстве освоил судостроение и проектирование судов, артиллерийское дело, судовождение, проработав много месяцев на судоверфях Голландии и Англии. Меж делом изучил хирургию, анатомию человека, стоматологию и даже гравировку по металлу. Вообще не пропускал ничего, что попадало в поле его пытливого зрения. Для него было интересно всякое дело: будь то сборка часов, шитье парусов, кручение канатов, литье пушек. Учился не только сам, но и заставлял всех окружающих осваивать самые различные профессии, чаще своим примером, иногда силой, принуждением, повторяя: «Бог дурака поваля кормит».

И теперь он торопился. Впереди ждала Венеция, где он должен научиться строить галеры.

Одиннадцатого июня 1698 года Великое посольство прибыло в Штоккерау — городок в предместье Вены. Начались утомительные переговоры о порядке и протоколе официального въезда и приеме посольства при дворе императора Леопольда. Поскольку при этом полагалось по старой традиции дарить собольи «сорочки» (связки по сорок шкурок), а их у Великих послов уже не осталось, то был срочно отослан в Москву дворянин Борзов за «сорочками».

— Гони, братец, как можно скорей, — наказал ему Головин ^{68}. — От этого зависит наш въезд в Вену.

И Борзов погнал, не жалея ни себя, ни лошадей, ни кучера.

Теперь можно было и не спешить с обсуждением протокола, и даже затягивать переговоры. Но чтобы австрийцы не заметили заминки, Великие послы — Франц Лефорт ^{69}, Федор Головин и Прокофий Возницын ^{70} — стали домогаться лично встречи Петра с императором Леопольдом. После долгих препирательств канцлер граф Кинский согласился, но на условиях, что Петр при встрече не будет вести деловых разговоров. Это каково! Петру, не терпевшему безделья и пустословия, предлагалось говорить о чем угодно, только не о деле.

— Так о чем я стану с ним говорить? — недоумевал Петр.

— Ну, во-первых, поблагодари его за счастье лицезреть его, справься о здоровье его самого, жены, детей, — наставлял Петра Лефорт как мастер светской болтовни. — Похвали, наконец, Вену, герр Питер. Выскажи желание осмотреть ее достопримечательности. Напросись в оперу. Смотри по обстоятельствам, мне ль тебя учить.

— Главное, Петр Алексеевич, — подсказывал Головин, — не раздражи старого пердуна, не дай ему повода рассердиться, будь этаким паинькой, чтоб канцлер потом не колол нам глаза: вы, мол, грубы, невоспитанны.

— Но какой же прок от такой аудиенции?

— Проку, может, и никакого, поскольку ты, Петр Алексеевич, лицо неофициальное ныне. Да, да. Но какая-то зацепка уже будет, какая-то подвижка в переговорах начнется.

— А если он сам заговорит о деле?

— Не заговорит, Петр Алексеевич, за это можно головой ручаться.

— И все-таки?.. А вдруг…

— Если «вдруг», то ты сам знаешь, чего спросить надо. По договору он должен вести наступательную войну с султаном до тысяча семьсот первого года. Намерен ли он исполнять свои обязательства? Интересно, как он вывернется? Впрочем, я твердо убежден, о деле он не заикнется. Думаешь, канцлер зря настаивал на этом?

Петр и на этот раз превзошел самого себя, что далось ему, как увидим далее, нелегко.

Аудиенция была дана в присутствии канцлера и других приближенных в огромном зале дворца.

Единственное нарушение протокола, сделанное неумышленно Петром, состояло в том, что он проскочил середину зала, где должен был встретиться с императором. Уж слишком медленно плелся старый Леопольд к месту встречи, обозначенному в протоколе.

Встреча произошла на половине императора и со стороны выглядела трогательной и душевной.

— Ваше величество, я благодарю вас за возможность, предоставленную мне, лицезреть вас и приветствовать в вашем лице величайшего государя христианского мира, — начал Петр, как и велел Лефорт, но, увидев нездоровый цвет лица императора, спросил участливо: — Вам нездоровится, ваше величество?

— Какое здоровье, мой друг, в мои-то годы?

— А что вас беспокоит? — продолжал Петр снимать «врачебный» анамнез ^{71}.

— Да аппетит совсем пропал, — пожаловался Леопольд.

— Аппетит? — переспросил Петр. — Попробуйте пить, ваше величество, настойку конотопа. И аппетит восстановится.

— А что это за трава конотоп?

— Эта трава растет повсеместно, ваше величество, она еще называется птичьей гречушкой, и сейчас как раз время собирать ее. Поручите это вашему аптекарю, а я готов рассказать ему, как это делается, как надо сушить, заваривать.

— Спасибо, мой друг, за совет, — сказал Леопольд, беря Петра под руку. — Я постараюсь воспользоваться им.

И, медленно повернув, они пошли по залу.

— Как вы нашли нашу столицу, мой друг?

— О-о, она прекрасна! — искренне ответил Петр, радуясь, что император сам повел разговор ни о чем. — Какие дворцы! Я наслышан и о вашей опере, говорят, она лучшая в мире.

— Возможно, возможно, мой друг. Завтра дают «Орфея» Монтеверди ^{72}, не желаете ли сходить?

— Благодарю вас, ваше величество. Я обязательно буду в опере.

Так, наговорив друг другу комплиментов, Леопольд и Петр расстались. И когда Петр удалился, император заметил канцлеру:

— А говорили, что он невыдержан, груб. Прекрасный молодой человек.

— С этим прекрасным молодым человеком, ваше величество, нам еще предстоят ба-альшие хлопоты.

Встреча длилась не более четверти часа, но Петру далась она непросто. Едва выйдя из дворца, он, увидев на пруду лодку с веслами, подбежал, прыгнул в нее и стал загребать столь мощно и сильно, что лодка понеслась по воде как добрая утица. Несколько раз он пересек пруд, промчался вдоль берегов его, дивя придворных императора, наблюдавших за ним из-за кустов. Эта физическая нагрузка после томительных минут тягучей аудиенции была разрядкой для его бурной натуры.

В оперу собрались втроем — Петр, Лефорт и Меншиков. Для такого торжества Франц Яковлевич достал из своих баулов лучшие свои платья и даже запасные парики. К удивлению, всех элегантнее вдруг оказался Алексашка, нарядившийся в лефортовскую рубашку с кружевными рукавами и белый напудренный парик.

— Алексаха, — молвил удивленно Петр, — а ведь ты ныне что князь.

— Дай срок, мин херц, заслужим и князя, — отвечал Меншиков, оглядывая себя в зеркало и оправляя нарукавные кружева.

— Дурило, князем родиться надо.

— Ничего, мин херц, можно и выслужить.

И ведь выслужил же, всего через восемь лет стал Алексашка не просто князем, а еще и светлейшим князем Александром Даниловичем. Не родом — службой взял молодец и ратными подвигами, которых судьба ему сполна отпустила.

Сидели они в директорской ложе. В императорской Петр увидел императрицу с принцессами и гранд-дамами и, наклонившись к Лефорту, сказал:

— Франц Яковлевич, устрой мне встречу с императрицей.

— Постараюсь, герр Питер.

— Только, пожалуйста, без этих церемониальных представлений.

Назавтра же Лефорт был у императрицы, и она согласилась принять царя. Местом свидания была выбрана зеркальная зала в замке «Фаворит».

На встречу Петр приехал с Лефортом, который должен был быть переводчиком. Императрица ждала гостя посреди зала в окружении принцесс, когда обер-гофмейстерина ^{73} доложила о прибытии царя. Дверь перед ним распахнулась, и Элеонора-Магдалина ^{74}, ласково улыбаясь, пошла навстречу Петру:

— Я приветствую ваше величество.

Затем, вернувшись вместе с ним к принцессам, она представила ему их. Петр, целуя смущенных девочек, говорил вполне искренне:

— Какие они все красавицы!

— А у вас есть дети? — спросила императрица.

— Да. Есть сын Алексей ^{75}.

— Сколько ему?

— Уже семь лет.

— Где он сейчас?

— Пока в Москве. Вот ворочусь, отправлю в Берлин учиться.

— А знаете что, ваше величество, присылайте его к нам. Здесь у нас тоже найдутся хорошие учителя.

— Спасибо, ваше величество, пожалуй, я так и сделаю.

— Мы его и выучим, — улыбнулась Элеонора-Магдалина, покосившись на дочек. — И невесту ему приищем.

— О-о, это было бы прекрасно!.. — отвечал Петр, вполне оценив намек императрицы. Мысль, высказанная ею о породнении домами, очень понравилась Петру.

— Он будет заниматься вместе с моим сыном у лучших учителей.

— Благодарю вас, ваше величество, за столь лестное для нас предложение.

На обратном пути Петр говорил Лефорту:

— Жаль, не она правит, а то бы я быстро договорился с ней. Умная баба.

— Эх, Питер, неужели ты не понял до сих пор, что обстоятельства иногда сильнее любого императора? Кстати, канцлер просил тебя изложить твои вопросы к императору на бумаге.

— А почему не при встрече?

— Как ты не догадываешься? При встрече на вопрос надо сразу отвечать. А тут они в десять голов будут думать, как ответить похитрее.

В тот же день Петр написал канцлеру Кинскому записку с тремя четкими и прямыми вопросами, требуя немедленного ответа на них.

Во-первых, каково намерение императора: продолжать войну с турками или заключить с ними мир?

Во-вторых, если император намерен заключить мир, то какими условиями он удовольствуется?

В-третьих, известно, что султан ищет у цесаря мира через посредство английского короля. Какие условия предлагаются турками императору и союзникам?

Записка не только ставила вопросы, но и давала понять венским политикам, что царю ведомо все о их закулисной возне.

Граф Кинский срочно созвал своих министров и пригласил посла Венеции Рудзини, зачитал вопросы царя. Именно «в десять голов» думали над ответами.

И они были таковы.

На первый вопрос: император выбирает прочный и почетный мир.

На второй: мир будет заключен на основе сохранения за сторонами тех территорий, которые занимают их войска.

В ответ на третий были представлены копии писем турецкого визиря и ответ на него, подписанный Кинским и послом Венеции Рудзини. Самое интересное, что ответ визирю был отправлен только что, но число сфальсифицировали, вроде письмо отправили еще до прибытия Великого посольства в Вену.

Двадцать четвертого июня, когда были получены эти ответы, к Петру явился посланец короля Августа И, генерал Карлович. Король заверял Петра, что остается верен ему и готов вместе противостоять интригам Венского двора. И хотя царь понимал, насколько шатко положение самого Августа в Польше, заверения были для него не только приятны, но и ценны в сегодняшней ситуации.

— Передайте королю, — сказал Петр Карловичу, — что я намерен всегда твердо защищать его интересы. Всегда.

И в тот же день Петр отправил канцлеру просьбу о личной встрече, назначив ее на 26 июня в своей резиденции.

Кинский приехал. За внешним спокойствием канцлера скрывалось напряженное неудовольствие, он понимал, что разговор предстоит нелегкий.

— Граф, — с ходу начал Петр, едва ответив на приветствие, — почему вы идете на нарушение нашего договора от января тысяча шестьсот девяносто седьмого года, в котором вы обязались вести войну с Портой до тысяча семьсот первого года?

— Но мы одержали над султаном ряд блестящих побед, ваше величество, и он сам стал искать мира.

— Император, начиная переговоры о мире с султаном, грубо нарушает наш договор.

— Но мир еще ж не заключен.

— Я знаю, вы торопитесь с заключением мира из-за предстоящей войны с Францией за Испанское наследство, граф.

Кинский побледнел, поскольку подобное не принято было произносить вслух, а этот русский рубил сплеча, не признавая никаких приличий.

— …И потом, — гремел Петр, — я против такого мира, когда за каждым остается то, чем он владеет в данный момент. Россия заперта в Азове, не получив Керчи, мы не можем чувствовать себя в безопасности от крымских татар.

— Но, ваше величество, это ваша задача.

— Вы что ж, граф, думаете, заключив с Портой мир, гарантируете себе безопасность? Нет, милейший, как только вы перебросите войска на запад, к границе с Францией, так тут же восстанет Венгрия против императора ^{76}. Венгры терпят, пока там размещены ваши войска. И что ж вы думаете, султан не воспользуется этой смутой?

— Но, ваше величество, мы не можем не учитывать интересов Англии и Голландии, настаивающих на скорейшем завершении войны с Портой.

— А они-то здесь каким боком?

— Но у них торговые интересы требуют мира в регионе.

— Ага, значит, император ставит торговые интересы Англии и Голландии выше соблюдения обязательств перед союзниками?

— Но что делать, ваше величество, мы все тесно переплетены и зависим друг от друга.

Петр взволнованно ходил по комнате, более обычного дергая головой, словно бодая кого-то. О закулисных маневрах Голландии и Англии он узнал еще перед отъездом из Амстердама. И там на прощальном ужине сорвался и закатил своим так называемым друзьям скандал, ругая их за лицемерие и предательство. С большим трудом Лефорту тогда удалось успокоить бомбардира. А голландцы клялись, что все это не более как слухи.

Вот тебе и «слухи». Все оказалось истинной правдой, горькой и подлой. И Вильгельм тоже хорош ^{77}: «Мой друг, мой друг…» — а сам за спиной толкал Вену к примирению с султаном. Ни на кого невозможно положиться.

— Ладно, — наконец заговорил Петр — Я изложу наши условия в статьях, на которых мы можем согласиться на мир, и завтра же вы можете их забрать.

— Хорошо, ваше величество, — сказал с облегчением Кинский, — я завтра заеду за вашими статьями.

На другой день граф Кинский чуть свет явился за обещанными статьями, которые и были ему вручены Головиным. Они сводились к двум пунктам: для установления прочного мира необходимо, чтобы России была передана крымская крепость Керчь. Без этого царь не видит никакой пользы от заключения мира. Если Турция не согласится отдать Керчь, то император обязан со своими союзниками продолжать наступательную войну до окончания трехлетнего срока, то есть до января 1701 года.

Тридцатого июня канцлер Кинский вручил Петру ответ императора:

«Дорогой брат наш! Ваши требования в отношении присоединения Керчи к России справедливы. Я понимаю вас, ваше величество, и вполне разделяю ваше беспокойство. Но должен сказать вам, что турки не привыкли ничего отдавать даром. Поэтому было бы лучше, если б ваши войска взяли Керчь силой. Для этого вам хватит времени, потому что переговоры мы постараемся затянуть как можно долее. Уж потрудитесь, мой друг. Надеюсь, на переговорах будет и ваш представитель. Как видите, у меня нет от вас секретов».

Прочтя письмо Леопольда, Петр бросил его на стол, пробормотав:

— Старый лис. Выскользнул как налим.

— А что ты хотел, герр Питер, — сказал Лефорт.

— Но это же подло. Чуть более года блюл союз — и нате вам.

— Питер, да за такой кусок, как Испания, они родного отца продадут.

— Но ведь король-то испанский жив еще. Жив! Что ж они заранее его хоронят. И ты смотри, письмо-то визирю вместе с Кинским подписал и посол Венеции Рудзини. А? Это что ж выходит, что и Венеция хочет нарушить наш союзный договор? А?

— Ну, поедем в Венецию, там на месте и выясним. Может, Рудзини действовал по собственной инициативе, без согласия с правительством.

А Петр велел гнать на Москву без остановок, задержки были лишь на станциях во время смены лошадей. Так случилось, что этим занимался Меншиков, умевший где подкупом, а где и грозой ускорить перепрягание. Все спали на ходу в каретах. О том, чтоб остановиться, поспать по-человечески хоть ночь и поесть горячего, боялись и заикнуться бомбардиру. Он был хмур, малоразговорчив и грозен. Пробавлялись все всухомятку. Где-то перед Краковом слетело заднее колесо у одной из карет. Кучер чесал в затылке, не зная, как подступиться. Петр тут же, велев притащить ему деготь, сам поднял карету, установив зад на какое-то полено, дегтем смазал ось, насадил колесо, вбил новую чеку вместо утерянной. Выбил полено. Скомандовал:

— Едем! — и влез в свою коляску.

А через два дня после его отъезда прискакали в Вену гонцы из Москвы с радостной вестью: стрельцы разгромлены под Воскресенским монастырем, мятеж подавлен, зачинщики казнены, многие взяты под стражу.

— Ах!.. — сокрушался Возницын. — Где ж вы разминулись с государем? Скачите следом, догоняйте, обрадуйте.

И помчались гонцы догонять царя. Догнали в Кракове. Узнав о разгроме мятежников, Петр повеселел, поднес гонцам по чарке:

— Спасибо, братцы. Сняли камень с сердца.

Расспрашивал о подробностях, но гонцы мало что могли добавить к письму Ромодановского. Только сообщили, что разбили бунтовщиков боярин Шеин ^{80} и генерал Гордон ^{81} с князем Кольцовым-Масальским.

— Ну что, поворачиваем назад, мин херц? — спросил Меншиков. — В Венецию?

— Погоди, Алексаха, надо подумать.

Чего там? Хотелось Петру назад, через Вену, ехать в Венецию, а там, может, и во Францию удалось бы заскочить. Очень хотелось. Но «семя Милославского», неожиданно давшее недобрые всходы, звало в Россию.

— Нет, не выкорчевал князь Федор Юрьевич всех этих всходов, — вздыхал ночью Петр, ворочаясь под рядном. — Не выкорчевал.

— Почему так думаешь, мин херц?

— Он же наверняка побоялся Соньку трогать, а все ведь оттуда тянется, от нее, суки.

— Но она же царевна, как ее прищучишь?

— Вот то-то и оно. Прикрывается фамилией, дрянь мордатая. Ну ничего, приеду я и ее поспрошаю как следует. И ей не спущу.

— Значит, домой поедем?

— Спи. Утро вечера мудренее.

Утром, посовещавшись с Лефортом и Головиным, решили все-таки ехать в Россию. Петр был убежден, что все было сделано слишком поспешно, а стало быть, не доведено до конца.

— Ну вот считайте, письмо о бунте пришло шестнадцатого июля. Так? — убеждал он Великих послов. — Мы выехали девятнадцатого, а через два дня явились в Вену гонцы — все, мол, сделано. Нас они догнали двадцать четвертого. Что можно было сделать за сей короткий срок?

— Но ты учти, Петр Алексеевич, первое-то письмо, считай, шло почти месяц.

— Нет, нет, — не соглашался Петр. — Мы вон с Цыклером сколь провозжались, а там их всего пятеро было. Здесь же четыре полка взбунтовались, а они, чик-чик, в неделю управились. Не ожидал этого от Ромодановского.

— Зря ты на князя Федора эдак-то, Петр Алексеевич. Он из-за тебя ж спешил. Чтоб скорей тебя успокоить.

— Возможно, возможно. Приеду — разберусь. Сам разберусь.

Но теперь, по крайней мере, хоть гнать не стали. Ехали не спеша, останавливались на ночевки на постоялых дворах, в гостиницах. Ели по-людски с тарелок, горячее. Петр опять стал любопытен, в Величках задержался, чтоб осмотреть соляные копи. Вблизи города Бохни осмотрел лагерь польской армии. И наконец, в Раве Русской встретился с Августом, королем собственного производства.

И хотя встретились они впервые, оба были безмерно рады встрече и знакомству и с первого взгляда понравились друг другу, отчасти оттого, что оба действительно оказались одного роста и сильными. Август, как щепки, гнул и ломал подковы и, видя, что это нравится Петру, хвастался:

— Был в Испании, смотрел бой быков. Ну что это? Ширкает, ширкает его шпагами. Пока убьют, всего кровью измажут. Попросился: дайте я попробую. Разрешили. Бык на меня, а я его за рога, голову ему и свернул. Веришь?

— Почему не верю, — смеялся Петр, — верю.

— Дамы в восторге, на шею сами вешались. Ну, конечно, я не терялся. Со всякими довелось: и с толстыми, и с тонкими. Но все темпераментные. Ух! Испанки!

С первых же разговоров они, отбросив всякие протоколы, перешли на «ты» и звали друг друга лишь по именам.

С Августом Петру было интересно и весело, а главное, просто.

— Петь, ты не пробовал испанок?

— Нет, Август, — смеялся Петр. — Я ж не был в Испании.

— Жаль. Был я и в Венеции, там итальянки. Тоже есть ух горячие!

При любом разговоре Август как-то незаметно всегда сворачивал на любимый свой предмет — на дам. Узнав, что Петр был в его саксонской столице Дрездене, тут же спросил:

— Неужто так ни с кем у меня?

— Ни с кем, Август. Да и времени, признаться, не было.

— Боже мой, о чем ты говоришь, Петр! Разве на это надо много времени? Ну с кем ты там хоть виделся?

— С графиней Кенигсмарк ^{82}.

— Ба-а-а, с Авророй. И ни-ни?

— Ни-ни. Только потанцевал.

— Ну, Петр, я тебя не понимаю. Аврору надо было лишь поцеловать, и она мигом сдается. Эх, жаль, меня там не было! Я б тебе таких розанчиков предоставил!

Петра отчасти утомляли эти рассказы о похождениях Августа, и он говорил Лефорту, переводившему всю эту болтовню с немецкого:

— Франц, скажи ему, давай, мол, поговорим о деле.

— О деле? Пожалуйста, — соглашался с готовностью Август.

Выслушав все перипетии с венскими переговорами, он говорил:

— На кой черт тебе этот старый хрыч Леопольд? И к чему тебе Черное море, Питер? Что ты с ним будешь делать? Черное море — это бочка воды, а пробка у султана.

— Но нас сотни лет донимают крымские татары. Житья от них нет.

— Согласен, татары — заноза в заднице. Но ведь тебе нужно море. Верно?

— Верно.

— И море такое, с которого ты мог бы плыть по всему свету. Угадал?

— Угадал.

— А в Черном куда тебе плыть? В Константинополь к султану на рамазан?

Когда остались наедине, Август заговорил более откровенно:

— Тебе нужно Балтийское море, Питер. Через него ты можешь плыть куда угодно, хоть в Америку.

— Знаю я, что нужно. А как взять?

— Шпагой, как еще. У турок отбил Азов. Что, не под силу у шведов Нарву отобрать? Насколько мне известно, она раньше ваша была ^{83}.

— Там много кой-чего нашего было. Например, крепость Орешек на Неве русские строили.

— Вот видишь, ты пойдешь свое отбирать.

— У нас со шведами мир, вот какая штука, Август. Мы вроде друзья с ними.

— Австрийцы тоже тебе друзьями были. На три года, говоришь, союз заключили военный. А продержались лишь год. И ничего. Император небось и в очи тебе смотрел честными глазами.

— Смотрел, Август, смотрел. И сочувствовал даже.

— Как я понял, антитурецкий союз ваш на ладан дышит?

— Пожалуй, так.

— А если на шведов соберешься, то я с тобой буду. Я твой лучший друг. Саксонская армия хоть сейчас готова в бой, поляков тоже заставим воевать на нашей стороне.

— А ты знаешь, Август, курфюрст ^{84} саксонский почти то же, что и ты, мне предлагал.

— Ну вот видишь, нас уже трое будет.

— Это надо хорошо обдумать, Август. Пока у меня с турком война, я не могу выступать против шведов. Сам понимаешь.

— Понимаю. Замирись с султаном, натяни нос Леопольду. Они ведь против Франции хотят выступить с Англией и этой проституткой Голландией. А войну с султаном хотят на тебя спихнуть. Неужто не понимаешь? А ты возьми да замирись с ним, вот они тогда и почешутся. Ведь султан тогда не преминет Леопольда за задницу укусить. Думаешь, он ему простил поражение при Зенте?

— Пожалуй, да. Но и на меня султан за Азов наверняка сердит.

— Но при Зенте у него потерь было неизмеримо больше, чем при Азове. Не зря после этого они у Вены мира запросили. Дыру заткнуть нечем, новые янычары не наросли. Кстати, это и тебе облегчает задачу заключения мира с султаном.

Да, что ни говори, а лучший друг Август умел убеждать, не стесняясь в выражениях, складно у него получалось. И Петр невольно ловил себя на мысли, что прав его новый друг, кругом прав. Надо добиваться Балтийского моря.

Обидно, конечно, сколько трудов положено на завоевание Азова. Да и сейчас в Воронеже стучат топоры, спускаются корабли на воду ^{85}, и все для того же, чтоб удерживать Азов, чтоб грозить султану. Впрочем, угрожать ему всегда придется. Иначе и мира от него не дождешься, да и крымский хан потише будет себя вести.

Новое направление — Балтийское — они обсуждали с глазу на глаз, тайком. Знал об этом лишь Лефорт, как переводчик, и тот был предупрежден о секретности этих разговоров. Слишком резкий поворот получался. Поехали добывать союзников на Турцию, а нашли желателей на Швецию.

Помимо переговоров новые друзья закатывали пирушки, на которых если и затевался деловой разговор, то более ругательный в отношении империи, о Швеции ни слова.

Устроили смотр войскам Августа, который вместе с королем принимал капитан Питер, а когда полки пошли маршем перед ними, то этот самый Питер, схватив драгунский ^{86} барабан, лупил в него столь четко, что солдаты в строю невольно подтягивались и держали шаг.

Не обошлось и без стрельб. При стрельбе из пушек капитан Питер ни разу не промахнулся. Август был даже расстроен, из десяти выстрелов у него только два удачных было.

Зато когда начали стрелять из ружей, Август обошел друга Питера и радовался этому как ребенок.

Вечером, когда укладывались спать, хитрый Меншиков спросил Петра:

— Мин херц, а на кой черт ты из ружья мазал?

— А что, заметно было?

— Может, для короля и незаметно, но я-то тебя знаю.

— Понимаешь, Алексаха, он человек самолюбивый. После пушечной стрельбы чуть не плакал от обиды. Надо было утешить парня, все-таки союзник.

— Союзник, — скривился Меншиков, — из чашки ложкой.

— И такой, Алексаха, годится, помяни мое слово.

Что бы там ни говорил Меншиков, а Август Петру нравился. Здоровый, высокий, сильный, веселый, выпить не дурак. По всему видно, за Петра готов в огонь и в воду.

— Еще бы… — ворчал ночью Меншиков. — Кто ему корону добыл?

Конечно, и Петр понимал, откуда такая приязнь у Августа к нему, но все равно был рад, что нашелся союзник верный. Пусть пока на словах, но, кажется, надежный.

Именно на словах, да и то втайне от всех, договорились они готовиться к войне со Швецией.

— Как только я заключу мир с султаном, тогда и начнем, — пообещал Петр.

Бумаги писать не стали. Что та бумага может значить между двумя друзьями? Решили скрепить свой пока тайный союз по-другому, почти по-братски. Поменялись одеждой — кафтанами, шляпами — и даже шпагами, хотя королевская шпага была куда хуже царской, очень грубой работы.

— Эку дудору выменял, — проворчал Меншиков, но этим и ограничился, дабы не сердить мин херца.

Нет, на союз этот будущий толкнул Петра не обаятельный Август, не его страстные речи, а обстоятельства. Антитурецкий союз разваливался, и надо было искать других союзников, другую опору и менять даже направление интересов: «с зюйда на норд», как выразился сам Петр. Август просто подвернулся в нужное время и угадал и угодил сокровенным мыслям царственного друга.

Проведя с королем три дня и несколько отдохнув душой, Петр поехал на Замостье, где пани Подскарбная, польщенная приездом высокого гостя, устроила торжественный обед, на котором к Петру подсел папский нунций ^{87} и стал хлопотать о свободном проезде через Россию католических миссионеров в Китай.

— Пожалуйста, — великодушно разрешил Петр, — но только чтоб среди этих католиков не было французов.

Не мог Петр забыть французские интриги в Польше ^{88}, да и в Голландии не мог забыть и простить так просто.

В Томашеве он посетил католическое богослужение и охотно принял благословение от священника Воты, которого знал еще по Москве.

— Ваше величество, — сказал Вота, — я надеюсь, что вы с королем Польши наконец-то прикончите Турцию.

На что Петр отшутился:

— Шкуру медведя, святой отец, делят лишь после убиения медведя.

В Брест-Литовске Петр остановился у виленской кастелянши, куда явился некий прелат ^{89} Залевский, представиться царю и побеседовать с ним.

— Что-то на меня католики налетели, как мухи на мед, — проворчал Петр.

— Небось в свою веру хотят тебя, — хихикнул Меншиков.

Но Залевский, в отличие от осторожных Воты и нунция, решил сразу брать быка за рога.

— Если вы истинно верующий, государь, то должны наконец признать, что Греческая церковь схизматическая ^{90}.

Петр мгновенно изменился в лице и молвил негромко, но внятно:

— Монсеньор, благодарите Бога, что вы сие молвили не в России, там бы за это поплатились головой. И далее я не желаю с вами разговаривать. Оставьте нас.

Залевский разинул рот от удивления, пришлось Меншикову указать ему на дверь:

— Не понял, что ли, монсеньор? Отчаливай.

Наконец-то въехали в Россию, и Петр стал все более и более смуреть. После Смоленска даже Меншиков не решался прерывать размышления своего спутника, потому как рядом сидел уже не бесшабашный бомбардир или капитан, а царь всея Руси, самодержец и повелитель. И, видно, тяжелые, недобрые мысли ворочались в его голове.

Москва ждала его и боялась, догадывалась, с чем едет самодержец, что везет в сердце своем.

Лишь когда засияла в августовской дымке золотая голова Ивана Великого, разомкнул царь уста, сказал с горечью:

— Уезжал от крови и ворочаюсь к ней же. Эх, Русь!

И Меншиков понял: грядет розыск.

Въехал Борис Петрович в Москву морозным утром 10 февраля 1699 года, когда расправа над восставшими стрельцами близилась к окончанию. Столица давно не видела таких массовых казней. Тысяча пятьсот девяносто восемь стрельцов поплатились жизнями за свое возмущение. Отлетали головы сотнями, тупился топор от столь жаркой работы, точили и снова пускали в дело. Палачи умаивались от стонов и слез казнимых и их жен, по-волчьи завывавших на улицах Москвы. Иногда и сам царь, умевший хорошо держать топор, помогал палачам, мало того, привлекал и ближних бояр к этому страшному делу. Не все годны были на такое. Федор Матвеевич Апраксин, добрейшая душа, категорически заявил:

— Уволь, государь, я ведь не кат ^{91}.

— А я — кат?! — ощерился по-звериному Петр, но все же простил упрямца. Из-за того, что любил, ну и из-за того, что Апраксин как-никак ему родней доводился, его сестра была за старшим братом царя, Федором.

Но Меншиков! Вот кого и уговаривать не надо было. Даже в отрубании голов преуспел. Наливаясь вечером вином в доме Лефорта, похвалялся:

— Ноне двадцать штук оттяпал. Ни разу не промахнулся. Во!

Кого волокли на плаху, а кого и в петлю. Перед окнами кельи царевны Софьи Алексеевны повесили шестерых стрельцов для устрашения монахини Сусанны, так наречена была царевна после насильного пострижения и навечно заперта в монастыре. Снимать повешенных было не велено.

— Пусть любуется, змея, на свое деяние, — сказал Петр, убежденный в том, что именно она — его сестра — подвигла стрельцов на бунт.

Вот в такую Москву, залитую кровью и слезами, въехал Борис Петрович со своими спутниками. Хотел он явиться во дворец на следующий день, но уже ввечеру примчался от царя посыльный: «Извольте к государю».

— Ба-а! — вскричал царь, увидев в дверях кабинета Шереметева в коротком до колен кафтане, чисто выбритого, с крестом на груди. — Вот порадовал, Борис Петрович!

Он шагнул к нему навстречу, обнял, поцеловал. Отстранив от себя, оглядел с ног до головы.

— Молодцом! Ей-ей, молодцом! Не знал бы, подумал, герцог европейский. И кавалер уже. А? Алексаш, глянь-ка на крест Мальтийский.

Меншиков смотрел издали, не подошел, заметил:

— Однако наш Андрей Первозванный ^{92} лучше будет.

— Нам его сначала надо утвердить, изготовить, а потом и заслужить. А тут, пожалуйста, среди нас уже и кавалер. Поздравляю, Борис Петрович. Искренне рад за тебя. Ну, садись, рассказывай.

— С чего начать-то, государь? С Польши?

— С Польши не надо, мне Август рассказывал, как тебя из тюрьмы выручал.

— С Вены?

— В Вене я был после тебя, все знаю свеженькое.

— Я ждал тебя, государь. Везде говорил, что ты обязательно приедешь. Готовил почву, как ты изволил выразиться.

— Сам видишь, стрельцы взбунтовались, трон зашатался, и вместо Венеции пришлось домой правиться, розыск учинять. Да, пожалуй, и за Венецию нечего спрашивать. Они спелись с Веной, замирились с султаном. Теперь, пожалуй, наш черед подошел, Борис Петрович.

— Мириться с Портой?

— Ну да. Придется поворачивать оружие с зюйда на норд.

— Швеция?

— Она самая.

— Но у нас же мир с ней.

— Какой это мир, кавалер? Позор, а не мир. Вся Ингрия, которая испокон была наша, под шведом ныне. А Орешек? Новгородцы строили, а ныне там шведы сидят, да еще ж и переименовали в Нотебург, чтоб всякую память о русском происхождении стереть.

— Тогда, конечно, государь, с Портой мир нужен любой ценой, — согласился Борис Петрович.

— Вот именно, любой ценой. И цена будет немалая. Султана к миру наклонять только силой можно. Вон австрийцы при Зенте расколошматили его, сразу пардону запросил.

— Мы тоже его били изрядно, государь. При Азове хотя бы. При Казыкермене.

— Ну, в Казыкермене, допустим, ты не турок колотил, кавалер, татар крымских.

— Но они ж союзники султана.

— Эти союзники, пожалуй, вредней самого султана будут. Но ничего. Я на Воронеже флот готовлю, в апреле очистится Дон, повезу своих послов чрезвычайных к султану на кораблях. Это его сразу убедит в нашей силе.

— А кто поедет послами?

— Украинцев Емельян да Чередеев Иван. Я уж их навастриваю на то, чтоб без мира не ворочались.

— Да, пожалуй, ни Венеция, ни Мальта не настроены ныне драться всерьез с султаном, государь.

— Про Венецию мне Толстой докладывал, он на две недели раньше тебя прибыл. А ты уж про Мальту скажи, что там хорошего, поучительного для нас есть?

— Крепость там изрядная, государь. Не случайно турки на ней зубы сломали. Но мню я, к наступлению рыцари не годятся.

— Отчего так-то?

— Да мало их, государь. Пожалуй, и тысячи не наберется. Более об обороне орден думает.

— А флот?

— Флот в основном галерный, и тоже невелик, на каперов турецких и годен. Вот у Венеции флот изрядный, но она более к торговле ныне наклоняется, хотя в прошлом всегда на море побеждала турок. Тем и гордится.

— Да, — вздохнул Петр, — жаль, не доехал я до нее. Жаль.

— И дож, и магистр очень ждали тебя, государь.

Царь достал из кармана глиняную трубку, набил табаком, прикурил от свечи, пустил клуб дыма, усмехнувшись, спросил Шереметева:

— Что, кавалер? Сам не закурил в Европах?

— Нет, государь.

— А я вот, вишь, выучился.

— Однако худа наука-то. Грех ведь это, Петр Алексеевич.

— Что делать, Борис Петрович, не согрешишь — не покаешься. Ты ныне как настроен? Не хочешь ли с нами к Лефорту с Ивашкой Хмельницким потягаться? А?

— Так я ведь только с дороги, государь. Баню велел топить.

— Ну хорошо. Банься. Но завтрева будь готов. Из Воронежа, кстати, и твой друг подъедет. Апраксин. Там не только с Хмельницким свидишься, но и о деле потолкуем. Ну и кавалерией своей блеснешь. Мы ведь тоже свой орден недавно придумали, Андрея Первозванного имени, он изряднее Мальтийского будет, носиться будет у сердца, так что и от пули беречь станет. И статут у него построже Мальтийского, только за победу над врагом получить сможешь.

— Но мне и этот не за так дали, государь. За казыкерменскую победу.

— Ладно, ладно, победитель! То, что в прошлом было, не в счет. Готовься к новым, Борис Петрович.

— Как прикажешь, государь.

— Придет время, прикажу, кавалер. Оно не за горами, востри саблю, драй стремена.

Перед Великим постом царь отправился в Воронеж готовить к спуску на воду корабли, построенные за зиму. Однако вынужден был вскоре воротиться — из Москвы весть пришла, Ромодановский сообщал: «Умер Лефорт».

В это не верилось. Как? Отчего? Ведь перед самым отъездом пировали у Франца Яковлевича: устраивали проводины, смеялись, веселились. Дважды только «на посошок» выпили.

Ямщики гнали тройку царя без задержек, быстро меняя лошадей на станциях. Петр сидел, прижавшись в самом углу кареты, втянув голову в воротник, ни с кем не заговаривая. Меншиков, сидевший напротив, видел, как поблескивали слезы на щеке царя, и делал вид, что не замечает этого. И тоже молчал, понимая, что значит эта потеря для Петра. Лефорт был самым близким другом царя, его наставником, первым любимцем. Именно Франц Яковлевич возглавлял Великое посольство, и именно его стараниями, хоть посольство и не добилось успехов, но не ударило лицом в грязь перед Европой, заставило говорить о России с уважением.

По приказанию Петра похороны Лефорта были обставлены с такой пышностью, что никто не мог вспомнить: хоронили ли так самых знатных бояр? Перед выносом тела из дворца царь приказал открыть гроб и в присутствии всего двора и посланников, громко рыдая, стал целовать мертвого в лоб и щеки. И видимо, это породило слух на Москве, что Петр сын Лефорта, а не царя Алексея Михайловича: «Подменили нам царя, подменили. Не зря ж полтора года был в отсутствии». Пресечь сей слух опять предстояло князю Федору Юрьевичу Ромодановскому в его страшных застенках. И он постарался — пресек.

В последний путь адмирала Лефорта провожали три полка — Преображенский, Семеновский и Лефортов ^{98} — под траурную музыку с опущенными к земле ружьями. Сам царь шел за гробом впереди первой роты преображенцев, не скрывая слез, катившихся по щекам.

Но уже через день после поминального ужина он скакал в Воронеж, велев многим боярам прибыть туда к отплытию флота во второй половине апреля. В их числе должен был быть там и Борис Петрович. Следом за царем в Воронеж отправилась и первая рота Преображенского полка.

Принимая построенные за зиму суда, Петр обнаружил много недоделок и упущений. Где-то было плохо проконопачено и просмолено днище, на каком-то не хватало парусов и канатов или якорей, на третьем был некомплект пушек. Царь заставил всех без исключения приняться за работу, устранять недоделки, и даже адмирал Крюйс ^{99} взял молоток и стал конопатить судно и смолить, хотя его никто не заставлял, а подвигнул к этому пример царя. Сам Петр ни минуты не был праздным, он появлялся на верфи то в одном, то в другом месте, то с молотком и паклей, то с квачем на просмолке днища, то среди матросов, тянущих пушку на корабль. А уж там, где полагалось спускать судно на воду, без него ни разу не обходилось. Мастерам всем было строго наказано: «Без государя не спускать». И здесь он был не просто зрителем и зевакой, а брал топор и становился к главной стойке, удерживавшей судно на берегу, и, поплевав в ладони, ждал короткой команды мастера: «Р-руби!» После спуска благодарил мастера, целовал и ставил причастным к постройке и спуску корабля ведро водки и первой чаркой чокался со всеми: «С Богом, ребята!»

Отплытие эскадры было назначено на 27 апреля. Сам Петр взялся командовать 44-пушечным кораблем «Апостол Петр», пошутив при сем: «Тезка мой не должен подвести меня». Но на остальные многопушечные поставил капитанами иностранцев, назначив к ним помощниками русских с наказом: «Учитесь!» Русским молодым капитанам достались мелкие суда — полугалеры ^{100}, гульки ^{101}, шлюпы и катера ^{102}.

На самом большом — 46-пушечном корабле «Крепость» — капитаном поплыл голландец Пембрук, человек многоопытный и отчаянный. Именно он должен был доставить посольство в Стамбул.

Флот, растянувшийся на узкой реке на несколько верст, плыл неспешно. Часто останавливался, экипажи высаживались на берег, разбивали палатки, варили уху, кашу.

В одну из таких остановок Петр зашел в палатку к Крюйсу и увидел, как несколько голландцев во главе с адмиралом, орудуя ножами, потрошат черепах, извлекая их из панцирей.

— Что вы делаете? — удивился Петр.

— Будем готовить фрикасе, — отвечал Крюйс. — Это лучший продукт в дальних морских плаваниях, всегда свежий.

— Как это делается? — заинтересовался Петр, поскольку к морским плаваниям был неравнодушен.

Повар-голландец обстоятельно ознакомил царя с процедурой приготовления фрикасе. Тот, воротившись в свой шатер, приказал денщикам наловить черепах и показал, как надо их разделывать, а повару объяснил, как готовить, строго наказав всем:

— Да не болтайте никому об этом.

И вскоре денщик Петра побежал по шатрам бояр с повелением: жаловать на обед к государю.

В царский шатер набилось их достаточно, расселись на ковре, по-татарски прибрав под себя ноги «калачиком», и Петр приказал подать фрикасе. Повара тащили дымящиеся паром, пахучие блюда в деревянных чашках и с ложками. Все ели, нахваливая царское угощение. Съел и Петр целую чашку и, облизав ложку, спросил:

— Ну как наше фрикасе?

— Отличное, — сказал Шеин.

— А как тебе, Салтыков? Понравилось?

— Очень, государь.

— А из чего оно приготовлено, знаешь?

— Из цыплят, наверно, — предположил Салтыков.

— Ну что ж… — Петр обернулся к денщику, подмигнул весело: — Павел, принеси гостям перья этих цыплят.

Меншиков, знавший все, тужился, надувая щеки, боясь рассмеяться прежде времени.

Денщик воротился с подносом, на котором горой высились черепашьи панцири, головы и заскорузлые лапы. Петр подхватил у денщика поднос, поставил на ковер.

— А вот вам и перышки, господа, — молвил весело.

Шеин побледнел. Салтыков икнул как-то нехорошо и выскочил вон из шатра, зажимая рот от подступившей тошноты. За ним побежал и Шеин под хохот Меншикова. И только бояре из бывших волонтеров, такие, как Толстой и Шереметев, отнеслись к этому вполне спокойно, хотя тоже посмеивались. За границей они и не такое едали.

Салтыкова рвало где-то рядом с шатром, ему вторил Шеин. Меншиков, просмеявшись, резюмировал:

— Какой продукт переводят! Ай-ай-ай!.. Нехорошо.

— Надо б было им за межу съездить, — заметил Шереметев.

— Верно, Борис Петрович, — согласился царь. — Там бы еще и лягушатинкой оскоромились.

Когда впереди завиднелись стены Азова, Петр приказал палить из пушек, приветствуя гарнизон крепости. В ответ загремели тоже выстрелы. Почти все жители высыпали на стену, махали руками, шапками, выражая искреннюю радость от вида соотечественников, приплывших на своих кораблях. Наскучась на краю земли в вечной тревоге и страхе под боком у беспокойных соседей-крымцев, азовцы были в восторге от вида такой грозной силы, приведенной сюда самим царем. Радовались даже воры и грабители, сосланные с семьями не в Сибирь, как водилось ранее, а на житье в Азов. Петру надо было срочно заселять завоеванные места, и он указал судам: воров и татей ^{103} сечь, не калеча, и ссылать в Азов на вечное поселение. Так что ныне добрую половину его жителей составляли ссыльные.

Царя у трапа встретил комендант и инженер Лаваль, к которому и обратился Петр:

— Ну, кажи, братец, что ты тут настроил?

— Пожалуйте, ваше величество, — с достоинством поклонился инженер. — Я думаю, вам понравится.

Царь в сопровождении Лаваля и Меншикова обошел все вновь построенные башни и остался весьма доволен. Особенно ему понравились те, где бойницы смотрели на реку и через них были высунуты жерла пушек.

— Молодец! — похвалил царь Лаваля, похлопав одну из пушек. — А из этой двадцатичетырехфунтовой можно любой корабль поразить. А, Меншиков?

— Да, я мню, мин херц, с этого места весь фарватер как на ладони, — согласился фаворит. — Турок в Дон не сунется.

На радостях, довольный Лавалем и его работой, царь устроил пир, на котором пил «здоровье инженера Лаваля» и всех строителей, хотя добрая половина из них и была ссыльными, каторжанами. От щедрот довольного царя и им перепало по доброй чарке. Заработали, заслужили.

На следующий день царь на катере «десятке» — что означало десять весел — отправился в Таганрог, захватив с собой лот и шест, чтобы измерять глубины в устье Дона. Однако глубины его не порадовали. Почти все устье было забито наносами песка, во многих местах едва прикрытого водой.

За государем следовало несколько «шестерок» и «восьмерок», в которых плыла его свита, бояре и офицеры.

Таганрогской крепостью царь остался доволен, даже спросил Шереметева:

— Ну чем она хуже мальтийской?

Борису Петровичу не захотелось омрачать радостное настроение государя, согласился, что крепость «хорошая», однако ради справедливости изволил заметить:

— Там раскаты будут побольше да стены потолще.

Но особенно понравилась царю гавань, хорошо защищенная со стороны моря.

— Вот сюда мы и перегоним весь флот.

На следующий день царь вернулся в Азов и приказал найти ему старожила-рыбака. Такой сыскался. Царь угостил старика чаркой вина, приступил к расспросам:

— Скажи, неужто никогда вода не поднимается в устье?

— Отчего же? Поднимается иногда.

— Когда?

— Когда вверху много снегу за зиму нападет, хорошо весной подымается.

— Ну, весну ждать целый год мы не можем.

— Тоды ветер надо ждать с полудня. Он нагонит воду.

— Как часты нагоны? Сколько ждать его?

— Кто его знает. Може, завтра задует, а може, и через неделю, а то и через месяц. Когда как.

Стали ждать нагона. Но не в характере Петра было сидеть и «ждать у моря погоды». Чуть свет он плыл на «шестерке» к устью, замерял глубины, ставил вешки, обозначая мели. И за неделю досконально изучил фарватер. Когда подул долгожданный зюйд-вест, Петр сам встал к штурвалу «Апостола Петра», велел поднять якоря и скомандовал:

— По местам стоять! Идем в бейдевинд-бокборт [3] под гротом.

На «шестерку», толкавшуюся у борта, крикнул:

— Передайте на «Крепость»: никому за мной не идти. Буду проводить всех сам. И живо ворочайтесь.

«Апостол Петр» медленно двинулся к морю, ведомый самим царем. Едва он закачался на морской волне, Петр спустился по шторм-трапу в «шестерку» и, отирая со лба пот, радостно скомандовал:

— Налегай, ребята, чтоб весла трещали. К «Крепости»!

К вечеру он вывел все многопушечные тяжелые корабли в море. Мелкие суда пригреблись сами, следуя по фарватеру, проложенному царем. По сему радостному для него событию был устроен на «Апостоле» пир, где самым веселым и счастливым человеком был государь. Пили все — офицеры, бояре и, конечно, гребцы царской «шестерки», столь славно потрудившиеся.

На следующий день весь флот был в Таганрогской бухте. Петр призвал к себе Крюйса:

— Господин адмирал, вручаю вам свой флот. Командуйте.

— Куда прикажете вести его, государь?

— Ведите к Керченскому проливу, адмирал. — Петр усмехнулся. — Будем нажимать на султана. Однако, Корнелий Иванович, постарайтесь с керченским пашой не ссориться, чай, не для ссоры стараемся, для мира.

— Я все понял, Петр Алексеевич.

Затем в каюту царя был вызван Головин.

— Федор Алексеевич, по смерти незабвенного Франца Яковлевича, я возлагаю на вас его звание генерал-адмирала.

— Спасибо за честь, Петр Алексеевич, но какой я адмирал.

Даже плавать не умею.

— Ничего, ничего. Зато вы отлично «плаваете» в дипломатии. Десять лет тому назад кто с китайцами Нерчинский мир ^{104} учинил?

— Ну я.

— А Великое посольство опять же вы возглавляли с Лефортом, Федор Алексеевич. Я за вами как за каменной стеной, всегда надежен. Поэтому, когда придем к Керчи, Крюйс займется переговорами с пашой, а вы в новом звании отдайте визит их адмиралу.

— Хорошо, государь. Исполню.

— Не мне вас учить этикету. Вы должны быть сама доброжелательность. А я буду боцманом вашей шлюпки.

— Вы?

— Да, да, я, — улыбнулся Петр. — Постарайтесь не забыть меня в шлюпке. А там, у адмирала, чтоб я не выглядел лишней деталью, бросьте мне вашу шляпу и плащ. Мне хочется взглянуть на турецкого адмирала.

— Ну что ж… — улыбнулся и Головин. — В Великом посольстве изволили быть десятником, теперь боцманом. Я все понял, государь. А как называть вас, если вдруг доведется?

— Так и называйте: боцман моей шлюпки Михайлов. Этого и довольно.

Ночью, когда флот на всех парусах спешил к Керченскому проливу, в каюте государя сидели послы Украинцев и Чередеев.

— Ну что, господа послы, — говорил царь, прижимая рукой к столу исписанные листы, — вот здесь вам полная моя инструкция, что вы должны делать у султана, в пути ознакомитесь. Главное, помните, нам от них нужен мир, и чем дольше, тем лучше.

— Мир даром султан не даст, — вздохнул Украинцев.

— Знаю, Емельян Игнатьевич, знаю. Оттого тебя и посылаю. Ты человек упертый, по крупному неуступчивый. Торгуйся до последнего.

— Они же могут потребовать Азов или срыть его.

— Ни в коем случае, этого чтоб и в мыслях не было. В конце концов, уступайте днепровские крепости, Казыкермень например. Отдайте им все Правобережье, но за Азов, за Таганрог ложитесь костьми. Там у вас несколько мешков мягкой рухляди ^{105}, одаривайте всех кого надо. Турки любят русские меха. Не жалейте и денег, драгоценностей. Пойдете на «Крепости» с капитаном Пембруком, помимо шестнадцати матросов при вас будет более сотни преображенцев. Это самые надежные люди. Из них назначайте курьеров с почтой ко мне. Пишите ко мне обо всем подробно. Привезете мир, получите по деревне.

— А не привезем?

— Только попробуйте! — погрозил царь пальцем.

Ровно через месяц после проводов «Крепости» в Турцию, 27 сентября, царь прибыл в Москву со всей своей свитой. На него сразу же свалилось две, а точнее, три заботы.

Еще с 26 июля царя дожидалось в Москве шведское посольство, прибывшее в Россию для подтверждения условий Кардисского договора ^{107}, закрепившего в 1661 году за Швецией побережье Балтики. Подтверждение сие требовалось в связи с восшествием на престол юного короля Карла XII ^{108}. Подтверждение Кардисского договора имело для Швеции важное значение, так как освобождало ее силы для участия в предстоящей войне за Испанское наследство.

Перед самым приездом Петра в Москву прибыл и представитель саксонского курфюрста и польского короля Августа II генерал Карлович для заключения военного наступательного союза против Швеции.

Мало этого, в Москве ожидал царя и посланец датского короля некий Гейне, и тоже с целью: привлечь Петра в союзники против ненавистного врага — Швеции.

— Невеста одна, а сватов-то, — шутил невесело Петр, — не знаешь кому руку и сердце отдать.

— Я думаю, Петр Алексеевич, — говорил Головин, — нам надо разделиться.

— Как, Федор Алексеевич?

— Ну, скажем, мы с тобой начнем переговоры с саксонцами, а Возницын пусть водит за нос шведов в Посольском приказе.

— А датчанина кому поручить?

— Датчанина? Гм…

— Знаете, Федор Алексеевич, пожалуй, с Гейнсом я один переговорю. С Августом я хоть и на словах, а уже договаривался, а с Фридрихом об этом и речи не было.

— Только надо все в великой тайне держать.

— Это само собой.

Дабы шведы не пронюхали о переговорах, Гейне был приглашен в Преображенское, где его ждал царь с переводчиком Шафировым ^{109}. Справившись, как водится, о здоровье «нашего брата короля Фридриха», Петр приступил к переговорам без всяких экивоков, поскольку между Данией и Россией не было никаких противоречий. Зато был общий интерес — Швеция.

— Господин Гейне, можете передать королю, что я готов вступить с ним в союз против Швеции сразу же после заключения мира с Турцией.

И как Гейне ни уламывал царя, маня молниеносной войной и победой над проклятым шведом, Петр стоял на своем: пока нет мира на юге, он не может двинуть армию на север.

— Ну что ж, — вздыхал датчанин, — мой король рвется в бой, и я боюсь, ваше величество, как бы вы не опоздали к разделу пирога.

— Не бойтесь, господин Гейне, пирог еще сыроват. Пусть допечется.

Поручив датчанина заботам Толстого с наказом как можно скорее вежливо выпроводить его из Москвы, дабы он, упаси Бог, не проболтался какому-нибудь шведу о своей миссии, Петр призвал к себе Головина и начальника Посольского приказа Возницына.

— Ну что, Прокофий Богданович, назвал гостей, а нам расхлебывай.

Возницын ответил в тон полушутливому замечанию царя:

— Что делать, государь, гости-то все незваные да прожорливые, разъязви их. Шведы вон с июля хлеба одного возов десять умяли.

— Что так-то?

— Так их ить полторы сотни. В Охотном ряду в собаку кинь — в шведа угодишь.

— А саксонцев много ли?

— Не. Этих с обслугой человек пятнадцать, не более. Возглавляет их генерал Карлович, и при нем есть некий господин Киндлер. Но как я узнал стороной, под этим именем скрывается некий Паткуль, ливонец.

— Как узнал-то?

— Да подкупил одного из обслуги, он и рассказал.

— И что ж он рассказал?

— Что этот Паткуль имел поместья в Ливонии, но когда шведский король Карл XI провел редукцию ^{110}, что по-нашему означает отъем земель в казну, этот Паткуль взбунтовался. Его судили, присудили к смерти. Он бежал. Кому ж помирать охота! Явился в Саксонию к Августу, тот произвел его в полковники, и вот он у нас, правой рукой Карловича. Токо, я смекаю, эта «правая рука» всем и заправляет. Вот зачем только фамилию сменил? Не понимаю.

— Что ж тут не понять, — сказал Петр. — Сам же говоришь, палкой кинь в собаку — в шведа попадешь. А шведский-то приговор ему какой?

— Ах да, да… А я и не смекнул. Верно, он же для шведов изменник.

— Решаем так, Прокофий Богданович, ты в Посольском приказе начнешь переговоры со шведами, мы с Федором Алексеевичем здесь, в Преображенском, с саксонцами. Одновременно. Понял?

— Что ж не понять-то, Петр Алексеевич. Токо о чем мне с ними говорить? Они мне за эти месяцы надоели хуже горькой редьки, плешь переели. Теперь ты им надобен. Ты.

— Вот и начни с обсуждения протокола. Вспомни, как нас в Голландии да и в Вене мурыжили с протоколом. С того и начни: царь, мол, готов вас принять хоть завтра, давайте обсудим протокол. И тяни с ними, пока я с саксонцами вожусь.

Пятого октября начались переговоры одновременно со шведами в Посольском приказе и с саксонцами в Преображенском. Поскольку в Преображенском разговор шел о союзе против шведов, Петр счел целесообразным пригласить туда и датского посланника.

— Интерес один, тема одна, пусть присутствует.

Высокие стороны сели за один стол, но по разные стороны его. С одной стороны царь Петр, имея под правой рукой переводчика Шафирова, а слева генерал-адмирала Головина. С другой стороны генерал-майор Карлович и так называемый Киндлер, одетый в расшитый золотой и серебряной нитью кафтан, в волнистом парике, столь надежно прилаженном, словно это были родные его волосы. Белоснежная сорочка по вороту была повязана белым же бантом. Лицо холеное и довольно симпатичное, хотя и несколько женственное.

Хотел Петр для равновесия присовокупить к саксонской стороне и датчанина, но тот неожиданно уперся:

— Я здесь посижу, в сторонке, — пробормотал Гейне.

— Как ему будет угодно, — сказал Петр Меншикову, пытавшемуся затащить датчанина за стол. — Пусть сидит в углу. Оставь его.

Меншиков удалился из комнаты, его дело было следить, чтоб сюда никто не вошел и чтоб была исключена всякая попытка подслушивания происходящего в комнате кем бы то ни было.

Петр был одет в простой шкиперский костюм и, пожалуй, этим резко отличался от всех присутствующих, даже от своего переводчика.

Переговоры начались, как обычно, с обоюдных приветствий и уверений в дружбе и приязни одного монарха к другому. После этого генерал Карлович выложил на стол листы бумаги и подвинул их через стол царю.

— Вот, ваше величество, мемориал моего короля вам. Прошу ознакомиться. На его основе, надеюсь, мы и составим наш договор.

Петр взял листы, взглянул на них мельком и передал Шафирову:

— Петр Павлович, к завтрему переведешь и представишь утром мне.

— Слушаюсь, ваше величество.

Мемориал был написан на немецком языке. Если разговорную речь Петр понимал и даже мог сам немного изъясняться, то написанное для него было за семью печатями.

— Итак, господин генерал, пожалуйста, в двух словах, что предлагает нам король Август?

— Мой король предлагает заключить наступательный союз против Швеции. В мемориале оговорено, кому и что отходит. Вам — России — отойдет Карелия и Ингерманландия.

— Попросту Ижора.

— Да, да, ваше величество, и вы сразу получаете выход к Балтийскому морю.

— Благодарю вас, генерал, — молвил царь, но иронию его уловили лишь свои. Карлович воспринял реплику царя за чистую монету, видимо из-за разницы языков.

— Эстляндия ^{111}, Лифляндия ^{112}, Курляндия ^{113}, — продолжал бодро Карлович, — естественно, подпадают под юрисдикцию моего государя, курфюрста саксонского и короля польского Августа II.

«Не успел я изготовить короля, — подумал Петр, — как он эвон чего заглотить сбирается Прыток, друг мой, ай прыток». Но вслух спросил:

— Какими же силами располагает король для столь блестяще задуманной кампании?

— У него двадцать тысяч доброго саксонского войска, готового хоть завтра вступить в бой. Ну и рано или поздно он заставит воевать на нашей стороне и поляков. И потом, шведов прищемит в Голштинии ^{114} король датский ^{115}. Я думаю, посланец его подтвердит мои слова, — Карлович обернулся в сторону сидевшего в углу Гейнса.

— Да, да, — несколько смутился тот. — Мой король тоже готов выступить.

— Вот видите, ваше величество, мы все готовы. Дело за вами.

— Благодарю вас, генерал, за столь обстоятельное освещение положения. Мы вступим в этот союз обязательно, но начнем боевые действия не ранее как заключим мир с турками. Не ранее. Я это и королю говорил в свое время.

— Но когда это случится?

— Не знаю, генерал. Это ведомо лишь Всевышнему.

— Но вы готовы подписать договор?

— Я готов подписать, но с условием.

— Каким?

— Чтоб о нем раньше времени не узнали шведы. — Говоря это, Петр выразительно взглянул на Киндлера.

Тот принял этот взгляд на свой счет, молвил твердо, с легким оттенком спеси:

— Большего врага, чем я, ваше величество, шведы не имеют.

— Я полагаю, Киндлер им и не интересен, — усмехнулся Петр. — Вот Паткуль — это другое дело.

Карлович и Паткуль переглянулись, у саксонца на губах явилась виноватая улыбка.

— От вас, ваше величество, ничего невозможно утаить.

— Если вы призываете меня в союзники, я полагаю, и ничего не должны утаивать.

— Простите, ваше величество, мы вынуждены были это сделать. В Москве сейчас столько шведов, а Иоганн Паткуль осужден стокгольмским судом к смерти. Вы должны понять нас…

— Я понимаю, генерал, но я не швед, слава Богу. И полковнику Паткулю незачем меня бояться.

После некоторого замешательства, вызванного разоблачением царем инкогнито Паткуля, посланцы Августа, перекинувшись несколькими словами, достали еще один лист бумаги. Карлович развернул его перед Петром. Лист был чист.

— Вот, ваше величество, наш король уже подписал договор. — Генерал ткнул пальцем в низ листа, и Петр обнаружил там закорючку-подпись короля. — Он надеется, что и вы подпишете оговоренное ранее вами в Раве Русской.

— Разумеется, генерал, я подпишу договор, но не чистый же лист…

— Мы его сегодня заполним, а при следующей встрече вы поставите подпись рядом с королевской.

— Хорошо. Но только давайте договоримся, чтоб не испортить этот лист с драгоценной подписью короля, вы вначале составьте договор вчерне, переведите текст на русский с помощью нашего переводчика, вот Петра Павловича Шафирова. Потом я прочту его, сделаю свои поправки. Вот тогда перебелите начисто на листы с подписью короля. Я надеюсь, у вас два листа с его подписью?

— Даже четыре, ваше величество.

— Зачем так много?

— Его величество сказал: вдруг какой испортите, берите в запас.

— Вот и отлично. Один экземпляр будет на немецком, другой на русском языке. Я оба и подпишу.

Тут подал голос и датчанин:

— Ваше величество, а с нами?

— А у вас что? Тоже есть листы с подписью короля?

— Нет. Но я уполномочен.

— Ну и я уполномочу своего думного дьяка из Посольского приказа, с ним и подпишете.

— Спасибо, ваше величество.

Новые союзники царя оказались столь нетерпеливыми и воинственными, что не стали дожидаться его вступления в войну.

— Мой друг, — говорил король Август своему главнокомандующему графу Флемингу, — пока царь раздумывает, мы должны захватить Ливонию. Для начала ступай и возьми Ригу. Сделай мне подарок к Рождеству.

Подталкивал короля к войне и его новый советник полковник Паткуль, у которого в Ливонии остались поместья, он надеялся вернуть их с помощью саксонцев.

Однако, взяв какой-то незначительный городок на Даугаве, оставив армию, Флеминг поскакал домой в Саксонию жениться. Надо думать, хорошо гульнули они со своим коронованным другом по такому случаю. Весь январь пропьянствовали. А армия, которой давно уже не платили содержания, оставшись без главнокомандующего, жила за счет местного населения. В феврале наконец прибыл Флеминг, а вскоре, с наступлением тепла, явился и король Август. Саксонцы подступили к Риге. Король послал рижанам грозное предупреждение: «Сдайте город, или я сровняю его с землей!» Испуганные рижане предложили Августу полтора миллиона талеров ^{117} откупных. Король деньги взял и снял осаду.

Царь Петр, узнав о столь «блистательном» начале войны Августом, заметил:

— Как бы этот король не заключил сепаратного мира и не бросил своих союзников, впутав их в войну.

— Да, мин херц, хреновый оказался у нас союзник, — согласился Меншиков. — Одна надежа на датского короля.

Действительно, король датский Фредерик IV, напав на своего заклятого врага герцога Голштейн-Готторпского Фридриха, вынудил его бежать в Швецию к Карлу XII, своему родственнику и другу юности. Не много прошло времени с тех пор, когда они с герцогом, приезжавшим сватать его сестру, забавлялись прямо во дворце, отрубая головы телятам, которых в день до десятка пригоняли скотники.

Конечно, в рубке телячьих голов король был сильнее, он, как правило, срубал голову с одного удара, говоря при этом:

— Учись, Фриц.

— Куда мне до тебя, — признавал герцог свое поражение, чем льстил Карлу.

И теперь, когда родственник попал в беду, Карл его успокоил:

— Я скорее лишусь короны, чем оставлю тебя в беде.

Карл XII был молод, ему едва исполнилось восемнадцать лет, и он даже был рад, что наконец-то предстоит настоящая драка, настоящий бой за справедливость, что приспело время рубить и человеческие головы.

Попрощавшись с бабушкой и сестрами, сказав им, что едет повеселиться во дворец Кунгсер, он отправился на войну, с которой ему не суждено было скоро воротиться и увидеть свою бабушку живой.

С пятнадцатитысячным войском он высадился в Дании и подошел под Копенгаген. Под угрозой разрушения своей столицы Фридрих IV капитулировал. Более того, по Травендальскому договору Дания обязалась выплатить 260 тысяч талеров Голштинии, уважать ее независимость и более никогда не выступать против Швеции.

Но, как говорится, пришла беда — отворяй ворота. Пошли упорные слухи, что Турция готовится к войне с Россией. Переговоры Украинцева то и дело заходили в тупик. Разногласия были в вопросе о Черном море и побережье. Русскому посланцу было заявлено: «Оттоманская Порта бережет Черное море, как чистую и непорочную девицу, к которой никто прикасаться не смеет».

Уже 11 февраля 1700 года Петр отправился в Воронеж, где три месяца с топором в руках и сам строил, и других подгонял, наращивая мощь молодого флота. Он понимал, что только этим может удержать Порту от воинственных поползновений.

Ночью, ворочаясь под полушубком, говорил Меншикову:

— Как бы не пришлось с норда опять на зюйд поворачивать.

— Да, обидно будет, — соглашался Меншиков. — Черное море не трогай, к Балтийскому не подходи. Что там Пембрук-то натворил в Стамбуле?

— Да, напившись с гостями, решил ночью салют устроить, начал палить из корабельных пушек, и султана и весь гарем перепугал.

— Представляю переполох бабий, — засмеялся Меншиков.

— Пришлось Украинцеву утром туркам свои извинения приносить. А с Пембрука как с гуся вода, говорит: я гостей чествовал.

— Лихой капитан, ничего не скажешь. Этот в бою не оплошает.

— Да лучше б того боя не было.

— А зачем же строим, мин херц, вооружаемся?

— Чтоб султан лучше к миру наклонялся. Сколько ж тебе говорить можно! Чем мощнее будет наш флот, тем он сговорчивее станет.

Воротившись из Воронежа, Петр призвал к себе стольника князя Трубецкого ^{118}:

— Юрий Юрьевич, еще в девяносто седьмом году, когда Великое посольство было в Бранденбурге, тамошний курфюрст Фридрих ^{119} очень настойчиво предлагал мне союз против Швеции. Тогда об этом говорить было рано, ныне приспело время. Поезжай, брат, вези вот два экземпляра договора, один на русском, другой на немецком, я и подписи свои поставил.

— Я готов, государь. Но что я буду делать, если он откажется?

— Не должен. Во всех письмах он называет себя «другом, братом и союзником». Я помог ему округлить владения за счет Польши, взять город Эльбинг. Не откажется. Обещай ему приращения к Бранденбургу. Кроме того, я похлопочу за него перед империей, чтобы он получил титул короля, он давно об этом мечтает.

И князь Трубецкой помчался в Берлин, где курфюрст встретил царского посла едва ли не объятиями.

— Как я рад, что мой друг и брат Петр наконец-то вспомнил обо мне.

И на торжественном ужине он произносил тост за здоровье царя Петра, желал ему успехов во всех его начинаниях. Восхищался тем, что наконец-то по указу царя в России с 1700 года Новый год начинается с 1 января, как во всех цивилизованных государствах.

— Он пленил мое сердце!

Однако, когда Трубецкой завел разговор о вступлении Бранденбурга в антишведский союз, курфюрст скис.

— Дорогой князь, я бы со всей душой, но взгляни на Данию. Едва она выступила против Карла XII, как получила сильнейший щелчок по лбу. Хе-хе. Уплатила огромную контрибуцию. А у меня таких денег нет. Да и лоб свой подставлять не хотелось бы.

— Но ведь вы сами во всех письмах к моему государю величаете себя его союзником.

— Но зачем же цепляться к словам, дорогой князь, сказанным с искренней любовью к вашему государю. Я в душе всегда остаюсь его другом и союзником. Всегда. Но подумайте сами, какая ему будет польза от того, что шведы разобьют мою армию, обдерут меня как липку?

— Но государь не требует от вас сразу боевых действий. Он и сам сейчас не может выступить. Но когда приспеет час, он хочет опереться на кого-то. И потом, он обещает выхлопотать вам в империи королевский титул. Ведь курфюрст саксонский не без помощи государя стал королем польским.

— Что вы говорите, князь? Август, став польским королем, не может поставить под ружье ни одного поляка. Уж я-то знаю. Какой же это король?

Нет, ничем не мог умаслить бранденбургского курфюрста князь Трубецкой, не помогли и личные подписи царя на заготовленных договорах. Вернулся в Москву ни с чем. Когда возвратил царю заготовленные, но так и не подписанные договора, Петр тут же порвал их и швырнул в угол, процедив сквозь зубы:

— Скотина! Это я не вам, князь, а «другу и брату».

Меж тем Август II, прожигая рижские деньги в балах и любовных похождениях, не переставал напоминать царю: «Когда же?»

Петр отвечал через посланцев: «Как только получу весть о мире с турками, на следующий день выступлю. Я человек, на слово которого можно положиться».

Поскольку в Москве сидел шведский резидент Томас Книпперкрон, внимательно следивший за деятельностью Петра и его правительства, обо всем доносивший в Стокгольм, царь собрал тайно военный совет в Преображенском, подальше от Кремля и от лишних глаз и ушей. На совете присутствовали Меншиков, Борис Шереметев, князь Аникита Репнин ^{120}, Яков Долгорукий ^{121}, Адам Вейде ^{122}, Иван Бутурлин, Автомон Головин, Яков Брюс ^{123} и офицер Преображенского полка Василий Корчмин ^{124}.

— Я собрал вас сюда, господа, чтобы Книппер не пронюхал об этом. Вы должны быть готовы к немедленному выступлению, как только султан подпишет мирный договор. Первый удар, я думаю, мы должны нанести по Нарве, ранее именовавшейся по-русски Ругодив. Общее командование под Нарвой будет поручено герцогу Шарлю де Круи, который имеет большой опыт…

— А где он? — спросил Долгорукий.

— Я пока не решился его сюда приглашать, все же иностранец. С ним прибыло около восьмидесяти опытных немецких офицеров. Адам Адамыч, вы займетесь их распределением по полкам.

— Согласен, государь, — отвечал Вейде, — но я слышал, что они не знают русского языка.

— Да, это, конечно, большой недостаток, придется к ним приставить переводчиков.

Шереметев закряхтел, заворочался в кресле и, кашлянув, выдавил:

— Пока в бою переводчик будет переводить приказ, так и щи перекиснут.

— А ты что предлагаешь, Борис Петрович? — спросил Петр.

— Надо б больше наших ставить ротмистрами, Петр Алексеевич.

— А я разве не ставлю.

— Ставишь, государь, но скуповато.

— Шеин в прошлую кампанию наплодил этих офицеров как блох ^{125}. Вся родня, все чалы-драны в офицерах обретались, казну трясли. Зачем мне свои такие офицеры?

— Ну, де Круи тоже, наверно, котов в мешке понавез.

— Тебе, Борис Петрович, не бойся, ни одного не дам. Твои иррегулярные своими обойдутся. Можешь сына Михаила взять и дать полк ему.

— Спасибо, государь. Я уж сам думал, да ждал твоего указу.

— Автомон Михайлович, — обратился Петр к Головину, — ты закончил формирование полков? Сколько их у тебя?

— Семь пехотных и один драгунский. С рекрутами беда ^{126}, Петр Алексеевич.

— Что так?

— Учить надо, рук не хватает, да и ружей тоже.

— Адам Адамыч, изволь человек двадцать этих немецких офицеров передать Головину. Ежели языка не знают, так хоть строю и стрельбе рекрутов научат.

Петр подробно расспросил всех присутствующих о состоянии их полков. Записал, кому чего еще надо до полной готовности: обмундировки, пушек, ружей, пороху, лошадей. Указал каждому его место. Заканчивая совет, взглянул в сторону Корчмина.

— Ты задержись, Василий Дмитриевич, у меня к тебе особый разговор.

Когда генералы и полковники ушли и в горнице остался лишь Корчмин, Петр пригласил его сесть поближе и заговорил:

— Завтра же, Василий, снаряжай подвод двадцать — тридцать и не мешкая отправляйся в Нарву. Поедешь ты якобы для закупки корабельных пушек, уже договоренность со шведами есть. Получишь для того деньги у Федора Алексеевича. Но не это главное в твоей поездке, это прикрытие. Главное, постарайся как военный инженер, чай, не зря учился за границей, разведай все о Нарве. Каковы там стены, подступы, гарнизон, определи, что за пушки стоят на раскатах. Елико возможно, зарисуй. Пушки, которые купишь, отправляй якобы на Москву, а в действительности доставь и сдай Петру Матвеевичу Апраксину ^{127}, они скоро могут нам там понадобиться. Понял?

— Понял, ваше величество. Все исполню.

— И еще, Василий, сие не приказ, просьба. Попробуй добраться до Орешка, по-шведски Нотебурга, он как раз в истоке Невы на острову. Внутрь, пожалуй, в него не попадешь, заделья нет, так хоть снаружи осмотри и нарисуй.

— Хорошо, государь.

— Да смотри не попадись где на глаза Книпперкрону — шведскому резиденту, он наверняка знает, что ты инженер, и может догадаться, для чего ты у крепости обретаешься.

— Но он же в Москве?!

— В Москве-то в Москве, но он же как пес вынюхивает. Нет-нет да спрашивает, для чего мы рекрутов в полки сбиваем? Пока отбрехиваюсь: на турка, мол. Но он же не дурак, чует пес. Так что, если тебя у крепости встретит, мигом сообразит, по каким ты там делам. Тогда добра не жди. Так что оберегу блюди, Вася. Я, чай, инженерами не шибко богат.

— Слушаюсь, государь.

На десятки верст растянулась русская армия на узких лесных дорогах, двигаясь в сторону неблизкой Нарвы. Двигалась медленно, потому как везла с собой пушки, запасы пороха, ядер, продовольствия, фуража на тысячах телег, оглашавших окрестности скрипом колес и неисчерпаемым матом срамословов-возчиков.

Конные драгунские полки перемежались пехотными, за теми волочились пушки, далее следовали сотни донских казаков, отряды калмыков, башкир, за ними опять пехота, пушки, драгуны.

Первые полки выступили из Москвы 22 августа. А под Нарву последние отряды пришли лишь в начале октября, когда вовсю полоскали холодные дожди, а дороги стали непролазными из-за великих грязей.

Сам Петр с Преображенским полком прибыл под Нарву 23 сентября. Вместе с саксонским инженером Галлартом и герцогом де Круи царь объехал вокруг крепости, определяя, где лучше поставить пушки, которые пока еще были в пути.

Тридцатипятитысячная армия обложила с суши Нарву, растянувшись на семь верст гигантской дугой.

Дня через три Петр собрал в шатре военный совет, на котором Кормчин сообщил, что в крепости гарнизону всего тысяча двести солдат, примерно двести конников и четыреста жителей, могущих принять участие в сопротивлении.

— Как видите, господа, гарнизон невелик, — заговорил Петр. — И я надеюсь на успех предприятия. Прошу всех господ генералов и полковников неукоснительно исполнять приказы главнокомандующего герцога де Круи, которому я вручаю свою армию. Есть сведения, что шведский король собирается идти на помощь Нарве, поэтому желательно до его прихода овладеть крепостью.

— Мы ее расщелкаем как орех, — заявил на ломаном русском языке герцог.

— Ну дай Бог, дай Бог… — сказал Петр. — Борис Петрович, — обратился царь к Шереметеву, — тебе надлежит немедленно выступить навстречу шведскому сикурсу ^{129} и, встретя, чинить над ним промысел. Твой корволант [5] будет состоять из пяти тысяч сабель нерегулярной конницы. Изволь исполнять.

— Слушаюсь, государь.

— Яков Велимович, вы с генерал-фельдцейхмейстером Александром Аргиловичем отвечаете за артиллерию.

— Государь, но у нас мало запасу и пороху и ядер, — сказал Брюс. — Для хорошей стрельбы и на три дни не хватит.

— Я отправлюсь во Псков и потороплю с припасами. Это я обещаю.

Имеретинский царевич Александр Аргилович вздохнул:

— Да и пушки, государь, качеством неважны.

— С чего ты взял, Александр?

— Да недавно разорвало одну, прислугу почти всю побило и покалечило.

— Узнай, где была отлита. Найдем виновного, накажем. А ныне и новые пушки подвезем.

Первое огорчение под Нарвой ждало царя оттуда, откуда он и помыслить не мог. Когда были подвезены и установлены наличные пушки, однажды утром к нему в шатер влетел бомбардир-преображенец:

— Государь, капитан Гуммерт бежал в Нарву.

— Как?! — вскричал Петр. — Не может быть! Он же преображенец. Данилыч, ты слышал?

— Слышал, мин херц. Худая примета.

— С чего ты взял?

— С Азова, Петр Алексеевич. Помнишь, там в первый поход Яков Янсен бежал и выдал наши тайны, турки тогда, проникнув в лагерь в послеобеденный сон, побили много наших. Мы ж ушли несолоно хлебавши.

— Но Янсен был простым матросом. А Гуммерт — капитан бомбардирской роты, мой близкий товарищ. Преображенец! Понимаешь, преображенец!

— Это, значит, еще худшая примета, — вздохнул Меншиков.

— Не каркай, Алексаха. Кому ж тогда верить? А? Кому?

— У него ж жена и ребенок в Москве, — напомнил Меншиков. — Может, их… кхек? — провел фаворит ладонью по горлу.

— А при чем баба? Дите? Впрочем… — Петр задумался и вечером, присев к походному столику, написал письмо Ромодановскому:

«Федор Юрьевич, ради предательства капитана Гуммерта, перебежавшего к шведам, вели изготовить его куклу в натуральном образе и повесить ее перед домом супруги евоной. Самою с дитем не трогай, но с содержания уволь. Объяви ей все о муже-предателе. Петр».

Как ни странно, повешенная в Москве кукла Гуммерта напророчила ему именно такой конец. Только повесили его самого уже шведы, предупредив этим его второе предательство.

После конфузии под Нарвой царь приказал укреплять Псков, Печорский монастырь и Новгород, резонно полагая, что Карл XII вступит в пределы России.

Однако юный король решил иначе: считая, что русской армии больше не существует, он обратил свое внимание на саксонское войско Августа II.

— Разбив короля, я обеспечу себе тыл, — рассуждал Карл XII. — Тогда можно прийти и добить царя.

Худую службу сослужили восемнадцатилетнему королю две победы подряд — над Данией и Россией. Он уверовал в свою непобедимость, эти победы вскружили ему голову: он — новый Александр Македонский — твердо решил посвятить всю свою жизнь войнам, только войнам. И, разумеется, победоносным. Нет, не зря у русских молвится: «Молодо-зелено». Подогрели тщеславие юного короля европейские газеты, объявив его чуть ли не гением войны.

Под Нарвой он задержался недолго. Усилил крепостную артиллерию, передав Нарве часть пушек, отбитых у русских, отправил пленных в Стокгольм. Наградил за известные услуги герцога фон Круи, выдав ему премию в полторы тысячи талеров и повелев кормить с королевского стола.

Вызвав к себе подполковника Шлиппенбаха, по возрасту годившегося ему в отцы, если не в деды, Карл сказал ему:

— Дорогой Густав, я поручаю твоим заботам Ливонию.

— Благодарю вас, ваше величество, — отвечал седой полковник.

— Но… но помимо этого ты должен взять Гдов, Псков, Печоры, а если достанет сил, то и Новгород.

Не ведомо, что подумал пятидесятилетний вояка о короле, но наверняка что-то нелестное, хотя вслух произнес вполне верноподданно:

— Ваше величество, но восемью тысячами солдат это невозможно.

— Все возможно, Густав. Для нас все возможно. Русской армии не существует, а ведь я распушил ее с восемью с половиной тысячами. Когда рухнул мост и на воде оказались тысячи голов, мои солдаты стреляли их, как уток. Эту потеху надо было видеть. Так что дерзай, Густав, пока нам везет.

Однако первое же «дерзание» Шлиппенбаха — нападение на Гдов — окончилось неудачей, ему пришлось отойти, потеряв несколько десятков солдат, и довольствоваться разграблением нескольких окрестных деревень.

Шлиппенбах стал готовиться к нападению на Печоры.

Туда сразу после Нарвы прибыл Петр и стал немедленно укреплять город. Придя в Печорский монастырь, он приказал заложить первый раскат у Святых ворот и поставить пушки, сам участвовал в закладке, поручив далее руководство работой подполковнику Шеншину. Заставил копать рвы не только солдат и драгун, но людей всех чинов и положений, в том числе монахов и священников, даже женщин. Царь никого не желал видеть праздным. Вернувшись на следующий день к Святым воротам и не обнаружив на месте Шеншина, рассвирепевший Петр приказал найти его. Когда испуганный подполковник предстал перед царем, Петр приказал сечь его плетьми нещадно. Тут же разжаловал в рядовые и велел отправить в Смоленск:

— Чтоб я не зрел здесь этой рожи.

В течение нескольких дней монастырь превратился в хорошо укрепленную крепость, и когда Шлиппенбах явился к нему, со стен ударили пушки и заставили шведскую конницу скакать без оглядки.

На этом закончились «дерзания» шведского подполковника.

Укреплялись не только Печоры, но и Псков и Новгород. Князь Репнин быстро формировал новые полки. Именно в это тревожное время Петр приказал переливать колокола на пушки. Царь не переставал подстегивать Шереметева «итить вдаль для лучшего вреда неприятелю», «не чини отговорки ничем».

Отговариваться Борису Петровичу было нечем. Получив в свое распоряжение драгун и казаков, он уже в декабре попытался взять Мариенбург, но отступил ни с чем и занялся разорением деревень и хуторов. В этой малой войне более всего страдали приграничные жители как той, так и другой стороны.

Уже из первого похода казаки пригнали живую добычу — более четырех тысяч мирных жителей, за которых надеялись получить хороший выкуп, а нет, так иметь даровых работников для своих хозяйств. Почти все пленные были выведены в Малороссию и поделены меж казаками.

Борис Петрович подозвал сына к карте и, ткнув в нее пальцем, сказал:

— Вот, Миша, Ряпнина мыза. Гарнизон здесь не столь велик. Даю тебе одиннадцать полков, это будет, пожалуй, раз в пять больше, чем у шведа. Потрудись, сынок. С Богом!

Шереметев перекрестил сына, толкнул ласково в плечо. И когда тот вышел, подозвал к карте Корсакова.

— Тебе, полковник, в это время надо атаковать мызу Рауге. Вот она. Надеюсь, не заблудишься?

— Что вы, Борис Петрович, чай, не впервой.

— Вот именно, не впервой блукать. У тебя будет три полка, для Рауге вполне достаточно, там, сказывают, даже и пушек нет.

В эту вылазку Шереметев решил сам не ходить, надо было принимать новые драгунские полки, а у Бориса Петровича была привычка дотошно вникать в самые мелкие детали. Он мог придраться к ослабленной или надорванной подпруге, заставить перековать коня, не случайно заглазно драгуны иногда называли его «всякой бочке затычка».

А накануне, принимая драгунский полк Жданова, Борис Петрович возмутился видом лошадей:

— И вы собираетесь на этих одрах итить в поход?

— С фуражом туго, — пытался оправдаться Михаил Жданов.

— Это вы мне говорите в сентябре, когда в лугах высятся сотни стогов. А что запоете зимой?

— Так у стогов есть хозяева.

— А вы в полку хозяин. Извольте откормить коней до кондиции.

Однако, воротившись в штаб, Шереметев распорядился отпустить полку Жданова двести мер овса. Не его пожалел — лошадей. Плохое состояние коней в каком-то полку всегда огорчало Бориса Петровича, отчего он более уважал казаков и калмыков, любивших коней и понимавших в них толк, хотя эти нерегулярные части отличались невысокой дисциплиной и своеволием. Но Шереметев многое прощал им именно из-за любви к лошадям. Поэтому после Нарвы он приблизил к себе казака Авдея Донцова, оказавшегося с ним рядом в самый тяжелый момент. А адъютанта Савелова упрекнул после того:

— Где тебя черти носили?

— Но, Борис Петрович, вы же сами к Бутурлину отправили.

— Тебе б надо было там досидеть до плена, дурак.

— Но я ж мигом, — оправдывался Савелов. — Одна нога тут, другая там… вернулся — а вы уж на том берегу.

— Если б не Авдей, я б на том свете оказался. Выдать бы тебе, да плеть жалко.

И стал Донцов при воеводе не то денщиком, не то коноводом, поваром, нянькой. Стлал постель, варил немудреную похлебку, иной раз и бельишко пропотевшее постирывал воеводе… Коня его, Воронка, холил не менее своего Каурки. И когда речь заходила о лошадях, именно к нему апеллировал Борис Петрович:

— Слышь, Авдей, в ждановском полку кони-скелеты. А? Это как?

— Срамота, — соглашался Донцов.

От Михаила Борисовича прискакал гонец с радостной вестью:

— Мы побили шведа!

Шереметев обнял вестника, поднес чарку:

— Спасибо, братец.

И тут же приказал готовиться к встрече победителей. Когда показался возвращающийся отряд, на монастырских раскатах загрохотали пушки в честь победителей. Впереди войска гнали пленных человек пятнадцать, за ними везли две захваченные пушки и несколько возов фузей ^{138} и знамена.

Борис Петрович едва дождался сына, тот замыкал все шествие. Подъехал к отцу, слез с коня, доложил:

— Так что мыза разгромлена, побили триста шведов, взяли две пушки, сто фузей. Своих потеряли девять человек.

— Ай, Миша! — Шереметев схватил сына, обнял, расцеловал крепко. — Вот уж уважил старика, вот порадовал. Спасибо, дружок.

Глаза воеводы блестели от подступающих слез. Он был безмерно рад удаче сына.

— Ты, сынок, ты первый после Нарвы почал бить их, окаянных.

Со смертью жены, случившейся как раз в дни Нарвской конфузии, о которой узнал Борис Петрович лишь спустя месяц, стал он несколько слабоват на слезу. Не то что очень тосковал. В походах и частых отлучках как-то отвык от нее, но с уходом жены понял, что и он ведь не вечен, что и его самого смерть поджидает, может, вон и за тем леском. Потому успех сына — родного корешка — был приятен его сердцу и трогателен. И слеза была простительна счастливому отцу.

Вылазка Корсакова на мызу Рауге оказалась неудачной, нападение его было отбито пушечной картечью ^{139}, и он потерял около полусотни человек. Хвалиться ему перед воеводой было нечем, и он постарался въехать в Печоры поздно вечером. А утром, представ перед воеводой, попробовал оправдаться:

— Были пушки-то на Рауге, Борис Петрович. Были.

Это прозвучало упреком самому воеводе, мол, не ты ли говорил, что там пушек нет.

— М-да… — вздохнул Шереметев, — знать, сбрехали наши разведчики, полагалось бы плетей им всыпать по полсотни на каждую задницу. Как думаешь?

— Надо бы, Борис Петрович, чтоб вдругорядь глаза лепш разували.

Но наказывать лазутчиков Борис Петрович не стал, отчасти потому, что они опять ушли за рубеж в сторону Дерпта высматривать, вынюхивать планы Шлиппенбаха. И даже если б они были дома, он бы все равно не стал их наказывать: ребята и так головой рискуют. А то, что оконфузились с пушками на мызе Рауге, так с кем того не случается. Возможно, у шведов эти самые пушки были по сараям спрятаны. Увидь попробуй.

Но Шлиппенбах в донесении королю описал бой при Рауге как блестящую победу шведского оружия, раз в пять преувеличив русские потери и совершенно умолчав о разгроме шведов при мызе Ряпниной. В конце донесения он намекнул королю о его обещании прийти под Псков.

Однако Карл XII прислал Шлиппенбаху поздравления с блестящей победой и с присвоением «дорогому Густаву» звания генерал-майора.

— Эх, — вздохнул новоиспеченный генерал, — лучше б прислал мне король тысяч восемь солдат!

— Его величество отправляется добивать саксонскую армию, — молвил посыльный Карла. — Как только управится там, так придет к вам на помощь, генерал.

Маленькая ложь Шлиппенбаха докатилась до Европы, раздувшись до бессовестных размеров. Газеты, захлебываясь от восторга, живописали, что при мызе Рауге на тысячу двести шведов напала 100-тысячная армия русских и потерпела сокрушительное поражение, оставив на поле боя шесть тысяч трупов. Европа смеялась над «русским медведем».

Призвав к себе Корсакова, Шереметев подсунул к нему лист газеты и спросил подчеркнуто серьезно:

— Полковник Корсаков, как вы умудрились, ведя в бой три тысячи, потерять шесть тысяч солдат? А?

Корсаков вскинул в удивлении брови:

— Я что-то не соображу, Борис Петрович.

— Вот, читай в газете. Вот, вот тут.

— Но я не знаю этого языка.

— Я тебе переведу.

После перевода Корсаков засмеялся, а потом выругался:

— Вот суки. А?

— Это, брат, нам Нарва отрыгивается. А тут еще и саксонцев раздолбал мальчик. Где нам уж!

— Надо задать хорошую трепку Шлиппенбаху.

— Надо, брат, надо. А пока он за трепку тебе получил звание генерала.

Царь еще с октября начал понукать Шереметева «итить вдаль». Борис Петрович не спешил, резонно полагая, что и под Нарвой оконфузились из-за спешки. Он готовился к походу обстоятельно, велев не только откармливать лошадей, но и хорошо обучать молодых рекрутов и ружейному и сабельному бою, при случае повторяя молодым солдатам:

— Ты стрелишь — промахнешься, значит, в тебя попадут. Ты не срубишь, тебе башку снесут. Так что овладевай, натаривайся.

Во второй половине декабря Шереметеву лазутчики донесли: «Шлиппенбах сосредоточил у мызы Эрестфер около восьми тысяч конницы и пехоты. Предполагаем — собирается атаковать Печоры».

Поскольку приближались рождественские праздники, Шлиппенбах перенес время похода. А Шереметев решил упредить нападение шведов и 23 декабря выступил из Пскова в поход «за свейский рубеж» с корпусом почти в девятнадцать тысяч человек.

Впереди шли драгунские полки, за ними пехотные, а сзади ехала артиллерия с прислугой, уже изрядно наторевшей в стрельбе. Замыкал колонну обоз с продовольствием и фуражом. Все предусмотрел Борис Петрович, ехало даже несколько саней, нагруженных сухими дровами и берестой, чтобы на ночевках не мучиться с разведением костров, над чем драгуны зубоскалили меж собой:

— И чего ж он печку с собой не взял.

Однако на первой же остановке-ночевке вполне оценили предусмотрительность воеводы, когда пришлось в темноте в глубоком снегу лазить по кустам, рубить сырняк и разжигать костер: «Соображат наш-то, соображат».

Три дня корпус двигался кучно, не растягиваясь, но потом Шереметев пустил вперед три полка драгун, дабы, подкрадясь скрытно, напали на мызу внезапно.

Шлиппенбаха его лазутчики предупредили о приближении русских 27 декабря, когда солдаты вовсю веселились по случаю праздника, пили вино, пели песни, тискали крестьянок.

— Проспали, сукины дети! — ругался генерал и тут же разослал адъютантов и денщиков по полкам приводить в чувство разгулявшихся солдат.

Двадцать восьмого утром злые с похмелья солдаты выкатывали на окраину мызы пушки и по приказу самого генерала заряжали картечью. Поэтому, когда русские драгуны утром 29 декабря бросились в атаку, их встретил убийственный огонь шестнадцати пушек, завизжала густая картечь, валились из седел первые убитые.

Драгуны были рассеяны, разбежались по кустам и лесам. Сам полковник Львов прискакал к воеводе без шапки с поцарапанной щекой:

— Борис Петрович, пушки… Давай пушки.

— Петро, мигом к артиллеристам! — приказал Шереметев адъютанту. — Авдей, перевяжи князя.

Донцов достал из тороки бинты, льняные охлопья, подъехал к Львову:

— Дозвольте, ваше сиятельство.

Промокнув кровь охлопьями, он присыпал рану порохом и замотал бинтом голову князя. Открыв сулейку ^{140}, предложил ему выпить:

— Глотните, ваше сиятельство.

Львов сделал несколько глотков, вернул сулею:

— Спасибо, казак.

— На доброе здоровье, князь.

Когда русские выкатили пушки на прямую наводку и сыпанули картечью по шведам, там случилась некоторая заминка, поскольку сразу половина прислуги была выведена из строя, кто убит, кто ранен.

Борис Петрович послал адъютанта к полку Жданова:

— Пусть обходит мызу справа. Авдей, скачи к князю Мещерскому, пусть слева окружает.

Шлиппенбах, видя, что артиллерия его захлебывается, неся потери, приказал вступить в бой коннице, пустив ее вперерез Мещерскому. Шереметев отправил во фланг им своих драгун. Началась рубка, где долго невозможно было определить, чей перевес — то швед гонится за драгуном, то драгун наседает на шведского конника. Крики, ржанье коней, звон и скрежет сабель…

Но вот справа от мызы затрещала ружейная пальба прямо у крайних хат. Это Жданов цеплялся за окраину.

Почувствовав, что его окружают, Шлиппенбах приказал отходить. Но отход конницы был воспринят русскими как отступление неприятеля. И тут Шереметев, обернувшись, приказал адъютанту:

— Скачи к Мише, пусть в палаши их.

Драгуны Михаила Борисовича ворвались на мызу на плечах бегущих шведов. Мгновенно умолкла артиллерия и пошла в бой пехота. Уже в сумерках мыза была захвачена, но солдаты до самого утра извлекали из всяких щелей — амбаров, сеновалов, погребов — спрятавшихся шведов. К рассвету 30 декабря набралось пленных сто пятьдесят человек, несколько знамен, все шестнадцать пушек. Но чему особенно радовался Шереметев, так это фуражу и провианту, заготовленному впрок шведами.

— Ай спасибо, ай спасибачка Шлиппенбаху, позаботился о нас, — шутил Борис Петрович. — Не послать ли ему благодарственное письмо в Дерпт?

На обратном пути в Псков на одной из дневок Шереметев сел за донесение государю: «С Божьей помощью, государь, мы шведов изрядно побили под Эрестфером, получив над Шлиппенбахом викторию, и, думаю, от этого поражения они долго не образумятся, не оправятся. Сам генерал Шлиппенбах бежал в Дерптскую крепость с остатками корпуса, оставив нам добрые трофеи — пушки и много провианта и фуража. Три тыщи полегло шведов, наших в три раза менее. Подробности тебе поведает Мишка, с которым шлю твоей милости сие письмо. А я, твой раб Бориска Шереметев, поздравляю тебя, милостивца нашего, с первой победой».

Одновременно к Карлу XII скакал из Дерпта от генерала Шлиппенбаха гонец с донесением, где мельком говорилось о некоторой неудаче при Эрестфере, но зато обстоятельно о бегстве врага в «свое логово Псков».

— Я спокоен за Шлиппенбаха, — сказал король. — С русскими даже неинтересно сражаться, при первом выстреле они разбегаются как зайцы.

Летом 1702 года царь в сопровождении Преображенского и Семеновского полков, а также с двенадцатилетним наследником Алексеем отбыл в Архангельск, приказав фельдмаршалу Шереметеву «итить вдаль».

Борис Петрович не знал, зачем государь отправился в столь дальний путь, но догадывался, вспоминая его январское письмо. В нем Петр проговаривался: «намерение есть по льду Орешек доставать». И просил фельдмаршала разузнать точно, когда Нева замерзает и когда ото льда освобождается.

«Не иначе государь оттель на Неву явится, под Нотебург», — думал Шереметев, по-прежнему неспешно сбираясь в поход. На то же намекала и последняя строчка в письме: «Все сие приготовление зело, зело хранить тайно, как возможно, чтоб никто не дознался».

Восемнадцатитысячная армия Шереметева выступила из Пскова 12 июля. Поданным разведки, фельдмаршал знал, что Шлиппенбах едва наскреб семь тысяч.

Князь Львов возглавил авангард и уже 18 июля у мызы Гуммельсгоф столкнулся с противником. Завязался бой. Шведы начали теснить авангард и даже отбили пять пушек у русских. Львов немедленно отправил к Шереметеву адъютанта, прося поддержки. Фельдмаршал пустил вперед пехоту, и она переломила ход боя хорошим метким ружейным огнем, а затем и штыковой атакой. Шведская конница повернула назад и, скача через собственную пехоту, расстроила ее ряды, многих потоптав. Брошенная конницей пехота кинулась врассыпную, но была почти полностью уничтожена ружейной стрельбой и штыками.

Генерал Шлиппенбах бежал в Пярну, куда с великим трудом собрал от своего корпуса около трех тысяч солдат, деморализованных случившимся. Остальные остались на поле боя.

Лифляндия полностью подпала под власть Шереметева, и он отправлял отряды в разные концы разорять и сжигать все, превращая край в пустыню. Особенно старались нерегулярные части — казаки, башкиры и калмыки.

Выполняя приказ государя — оголаживать край, Борис Петрович здесь настолько перестарался, что очень скоро сам почувствовал недостаток продовольствия и кормов не только среди тысяч пленных, но и в самой армии. Хозяйство Ливонии было подорвано, и она уже не могла кормить даже победителей.

Все тюрьмы, амбары, сараи были забиты тысячными толпами пленных жителей, а их же надо было как-то кормить.

Узнав о разгроме Шлиппенбаха, царь писал фельдмаршалу: «Зело благодарны мы вашими трудами».

Оставалось взять еще две крепости. Одну из них — у мызы Менза и вторую — на озере Пойн, так называемый город Мариенбург.

Комендант первой, подполковник, на предложение авангарда сдать крепость ответил отказом. Но, увидев, как к крепости приблизились основные силы и стали разворачивать пушки, приказал бить в барабан и сам, высунувшись в бойницу, замахал белой шляпой.

— Не стрелять! — приказал Шереметев и милостиво отпустил гарнизон, предварительно обезоружив. Коменданта же похвалил: — Молодец подполковник, что не дал пролиться напрасной крови.

— Я счел сопротивление бессмысленным, — отвечал подполковник, краснея.

— Правильно счел. Зато всем вам живота дарую. Но запомните, вдругорядь попадешься с оружием — повешу.

В середине августа победоносная армия фельдмаршала подошла к озеру Пойн, там, более чем в ста саженях от берега, высились каменные стены Мариенбургской крепости. Мост был разрушен, крепость казалась неприступной.

— М-да… — произнес адъютант Савелов, — сюда надо зимой приходить, когда озеро замерзнет.

— Ничего. Попробуем летом одолеть, — отвечал Шереметев и приказал ставить по берегу пушки. — Ну-ка, ребята, сыграйте им хорошую музыку.

Пушки начали палить, окутываясь дымом. Крепость отстреливалась, но более для порядка, чем для вреда. Вечером, когда пальба стихла, у фельдмаршала в шатре собрались полковники, решали, как быть. Некоторые предлагали продолжать обстрел, мол, рано или поздно крепость выбросит белый флаг, другие склонялись к тому, что надо оставить до зимы, когда замерзнет озеро. Спорили, спорили, так ни до чего не договорились, разошлись в темноте.

Авдей стал стелить фельдмаршалу постель и, когда тот улегся, сказал:

— Борис Петрович, а что, если сколотить плоты и на них подойти к крепости?

— А дальше?

— А дальше лестницы — и на штурм.

Шереметев помолчал и, когда Донцов погасил свечи и тоже улегся, сказал:

— А ты знаешь, Авдей, надо попробовать.

— Конечно, Борис Петрович! — обрадовался Донцов. — Надо токо с берега прикрыть плоты ружейным боем, не давать никому со стены высовываться.

Утром Шереметев созвал полковников.

— Вы тут вечер прогомонили, ни до чего не домолвились. А мы вот с Авдеем ночь не спали и придумали. Немедленно отряжайте рубщиков валить лес. Будем строить плоты.

— Тут есть много бревен и от бывшего моста, — сказал Савелов.

— Пусть собирают, сплачивают и вяжут.

В три дня было навалено и стаскано к берегу довольно леса, вязали по четыре, пять бревен, тесали весла прямо из сырника, приспосабливали их на плоты, выстругивали тонкие шесты.

Дабы не привлекать внимания осажденных, плоты сталкивали в воду ночью. Перед тем как начать штурм, Шереметев послал на лодке барабанщика к крепости с предложением сдаться. Комендант отказался. И тогда, расставив по берегу лучших стрелков с ружьями и с двумя-тремя помощниками для скорой зарядки ружей, фельдмаршал дал команду плотам отчаливать. На них отправляли штурмовые группы с лестницами, баграми. Солдаты были вооружены палашами, кинжалами и пистолетами, некоторые отправлялись с ружьями, снаряженными багинетами ^{146}.

Однако, когда плоты приблизились к крепости и начали приставать к ней, со стены были выброшены сразу три белых флага и забил барабан к сдаче.

— Сразу бы так, дураки! — проворчал Шереметев, хотя и был доволен столь легкой победой.

Было приказано выйти из крепости не только гарнизону, который оказался не столь велик, но и всем жителям, поскольку предстояло взорвать цитадель.

— Жалко, — сказал Мещерский. — Экая красота!

— Взрываем, князь Иван, чтобы второй раз не брать, — отвечал Борис Петрович. — Чтоб если воротится Карл XII, ему негде б было и переночевать.

— Да понимаю я, для чего мы их уничтожаем, Борис Петрович, но все равно жалко, ведь труд человеческий.

Для вывода гарнизона и жителей устроили наплавной мост из плотов, некоторые переплывали на лодках, сохранившихся в немалом количестве в городе. Каждый тащил все, что мог: мешки, узлы, корзины, подушки, шубы. Солдат тут же на берегу разоружали, сбивали в отдельные команды. Шум, крик, плач стояли окрест.

Казаки бесцеремонно отбирали у горожан вещи, понравившиеся им, припугивая несчастных: «Тебе все равно не понадобится».

К шатру Шереметева явился взволнованный старик священник.

— Ваше высокопревосходительство, ваше высокопревосходительство, я мариенбургский пастор Глюк, проявите милость и благородство, ради Христа.

— Что стряслось? — нахмурился Шереметев.

— Мою воспитанницу… Она только что из-под венца… Ее казак схватил… проявите великодушие…

— Авдей! — повернулся Шереметев к денщику. — Ступай разберись, помоги святому отцу.

Донцов отправился за пастором, тот, торопясь, продолжал лепетать:

— Она мастерица, она все умеет… Варить… Стирать… Вязать. Пожалуйста, заберите ее от казака к его превосходительству поварихой, прачкой, служанкой.

— Не суетись, отче, — успокаивал Донцов. — Раз девка умелая, заберем.

Девушка сидела на телеге на каком-то тряпье и плакала. Плакала беззвучно, крупные слезы горошинами катились по щекам.

— Вот, вот она, — указал пастор Донцову.

При виде чернобровой красавицы что-то теплое шевельнулось в зачерствевшем сердце Авдея, он взял ее за подбородок, заглянул в черные глаза, спросил ласково:

— О чем плачешь, красавица?

— А ну, не лапай чужое! — явился словно из-под земли казак. — То моя добыча.

Он был ростом едва ли по плечо Донцову. Авдей обернулся к нему:

— Ты что, ее с бою брал?

— Как бы ни брал, она моя. Я ее первый узрел.

— Вперед тебя ее узрел фельдмаршал, дура.

— То не по праву, то не по праву! — закричал казак. — Братцы, это же грабеж, — пытался он привлечь внимание своих товарищей.

— Чего вережжишь? Ты ее на дуване [8] получил? А?

— Какой дуван? Какой дуван? Я ее первый полонил.

От соседнего воза кто-то посоветовал:

— Отчепись, Федьша, от греха. Аль в петлю захотел?

— Вот именно, — сказал Донцов, беря девушку за руку. — Идем, красавица.

— Ее Мартой звать ^{147}, — подсказал пастор.

Девушка слезла с телеги, покорно пошла за Донцовым. Пастор шел рядом, что-то быстро говоря ей по-шведски. Перед Донцовым оправдывался:

— Она плохо понимает по-русски.

— Выучится. Русский — не турский, мигом натореет. Верно, Марта?

— Вьерна, — наконец улыбнувшись, старательно повторила девушка.

— Во, видал, а ты говоришь — не понимает.

Так в обслуге фельдмаршала Шереметева появилась молодая прачка Марта.

Шереметев прямо от Мариенбурга писал царю письмо: «Чиню тебе известие, что Всесильный Бог и Святая Богоматерь желание твое исполнили: больше того, неприятельской земли разорять нечего, все разорили и запустошили без остатку, и от Риги возвратились загонные люди ^{148} в 25 верстах и до самой польской границы, и только осталось целого места Пернов и Колывань. Пошлю в разные стороны калмыков и казаков для конфузии неприятеля. Прибыло мне печали: где мне деть взятый полон? Тюрьмы полны, пленные сердятся, чтобы какие хитрости не учинили: пороху в погребах бы не зажгли? Так же от тесноты не почали бы мереть? И денег на корм много исходит, а провожатых до Москвы одного полку мало. Вели мне об них указ учинить… Августа 31 числа пойду к Пскову, быть тут стало невозможно, вконец изнужились крайне, обесхлебели, обезлошадели и отяготились полоном и скотом, и пушки везти стало не на чем: новых подвод взять стало неоткуда, а в Пскове нет».

А семнадцатилетняя прачка Марта, целыми днями трудясь неустанно то у корыта, то у огня, то с иглой и починкой, ночью плакала тихонько и, если это замечал пастор, жалилась ему:

— Где же он? Где мой суженый?

— Успокойся, милая. Вишь, что творится. Найдется твой капрал, куда ему деться?

— Не, мог майор кого другого послать. Почему именно Вольфганга, и прямо от венца?

— Ну, для такого дела нужен был самый надежный, самый смелый. Даст Бог, найдется твой супруг. Не плачь, дитя… — утешал пастор.

Сам Глюк мало верил в чудо, но искренне жалел Марту и переживал за нее. Надо ж было такому случиться, только обвенчались молодые, только вышли из костела. И тут же, прямо от крыльца вызвали капрала к коменданту, и тот, вручив ему пакет, отправил к генералу Шлиппенбаху, прося помощи.

— От вас, капрал, зависит спасение города.

Кто мог знать, что сам Шлиппенбах нуждался в спасении? Зализывал собственные раны в Пярну. До Мариенбурга ли ему было! И капрал Вольфганг — муж Марты — исчез в этом водовороте, словно камень, упавший в морскую пучину.

Только в Пскове были посчитаны мариенбургские трофеи: более тысячи пленных, в том числе 68 офицеров, 51 пушка, 26 знамен.

Прачка Марта в счет не вошла. А зря. Через год с небольшим станет ясно, что это был главный трофей фельдмаршала Бориса Шереметева.

Меншиков появился в Пскове неожиданно. Оставив во дворе свою многочисленную свиту, гремя крепкими каблуками на лестнице и досках соснового пола, ворвался в кабинет фельдмаршала.

— Борис Петрович, дорогой, поздравляю тебя с очередной викторией. Петр Алексеевич в восторге от твоих побед.

— Спасибо, Александр Данилович, — поднялся Шереметев навстречу нежданному гостю. — Каким ветром?

Они обнялись.

— Попутным, Борис Петрович, попутным, — молвил Меншиков, опустился на лавку, отталкивая саблю, словно мешавшую удобно сидеть. Выразительно мотнул головой фельдмаршалу, и тот понял: надо выпроводить из кабинета лишних.

— Князь, — обратился Шереметев к Мещерскому, — договорим опосля.

— Хорошо, — пожал тот плечами, поднимаясь с лавки. И, щелкнув каблуками, вышел.

— Петро, не вели никому быть ко мне.

— Слушаюсь! — отвечал адъютант и тоже свел каблуки, повернулся и вышел.

Когда они остались одни, Меншиков заговорил:

— Раньше времени государь не велел об этом говорить. — И, вынув из-за обшлага бумагу, бросил на стол фельдмаршалу. — Это от него.

— Догадываюсь, — усмехнулся Шереметев.

— О чем?

— О том, что грядет. Нотебург. Верно?

— Верно, — засмеялся Меншиков. — Как догадался?

— Да государь еще в январе писал мне об этом. Сейчас Лифляндия повержена. Отсюда вывод: на очереди Ингрия.

— Ох, хитер ты, Борис Петрович, — улыбаясь, погрозил Меншиков пальцем. — Хитер.

— Ничего хитрого, Александр Данилович, я, чай, главнокомандующий, фельдмаршал все ж.

— Ладно. Читай.

Борис Петрович развернул записку царя, в которой была короткая просьба прибыть на совет в Старую Ладогу.

— Торопится государь, — полувопросительно сказал Шереметев, откладывая на стол записку.

— Еще как. До Архангельска от Москвы месяц добирались. А оттуда до Повенца шли без дороги, прорубаясь через чащу две недели, еще и две яхты на себе волокли. А это сто двадцать верст, у самого Петра Алексеевича мозоли от топора во какие.

— Да уж труженик он не чета нам, — вздохнул Шереметев. — И откель силы берутся. Так когда выезжать?

— Да хоть сейчас. Армии вели следовать к Старой Ладоге. Зачем — не говори, пусть исполняют. А мы с тобой вперед побежим, государь ждет.

— Надо полон на Москву к Стрешневу отправить, перемрут ведь тут.

— Отправляй.

— Придется полк Рожнова отрядить.

— Отряжай, Борис Петрович. Да вели обед приготовить, я голоден. Всю дорогу всухомятку, горяченького хочется.

Обедали вдвоем же, дабы в подпитии не проболтаться при посторонних. Подавала на стол румяная, черноволосая девушка с ямочками на щеках. Поставила чашки с пахучим жарким, сковороду с жареной рыбой. Молвила ласково:

— Кушать хорошо, здоровия быть надо.

— Откуда у тебя сия жемчужина, Борис Петрович? — спросил, прищурясь озорно, Меншиков.

— Из пленных, Александр Данилович.

— Ах ты, старый охальник! Окочуриться хошь в постели?

— Брось ты, Данилыч, — смутился Шереметев. — Она дите еще.

— Дите в самом соку, все кругом как орех, так и просится на грех. Ха-ха-ха!

Выпили чарку под жаркое за здоровье государя. Вторую — под рыбу — за грядущие успехи на ратном поле. Потом принялись за пироги с капустой.

— Послушай, Борис Петрович… — заговорил Меншиков после третьей чарки, но уже серьезно. — Только это между нами. Ладно? Ни-ни.

— О чем говоришь, Данилыч? Ясно.

— Я, понимаешь, недавно поцапался с Монсихой ^{149}, ну, с которой государь. Знаешь?

— Знаю.

— Она, сучка, теперь злая, наверно, ему в уши дует черт знает что про меня. Надо бы отворотить его от нее. А?

— Так ты хочешь Марту? — догадался Шереметев, с чем подъезжает фаворит.

— Какую Марту?

— Ну вот эту «жемчужину», как ты сказал.

— Ах, ее Мартой зовут? Да, да, ее. Отдай ее мне, Борис Петрович, а уж я улучу момент, когда государю показать. Что ж ягодке-то зазря пропадать.

— Ну что ж, если для государя, не смею спорить, Александр Данилович. Бери.

— Вот и отлично, — обрадовался Меншиков и стал наполнять чарки. — Вот и обмоем наш сговор. Только, пожалуйста, Петрович, держи пока все при себе это.

— Ну, сказано же, Данилыч.

Утром Меншиков призвал к себе адъютанта Крюкова.

— Послушай, братец, ты завтра вместе с полком Рожнова отправишься в Москву. Повезешь девицу. Чтоб ни един волос с ее головы не пал. Слышишь?

— Все ясно, Александр Данилович. Сполню, как велишь.

— Отвезешь ее к Анисьи Толстой. Скажешь, я послал. Пусть они вместе с Дарьей Михайловной ^{150} учат нашему языку и политесу всякому.

— А как везть? Верхи?

— Дурак. Выбери там из трофеев добрую коляску крытую да дорогой присматривай. Что случится, головой ответишь. Сам можешь и вершним ехать.

В Москве торжества по случаю побед фельдмаршала в Лифляндии и овладения Нотебургом были отмечены 4 декабря шествием войск через трое триумфальных ворот, салютом, фейерверком, веселыми представлениями и, конечно, пиром с хорошей попойкой. Все это происходило в отсутствие главного виновника этих торжеств. Он еще находился в Пскове, устраивая на зимние квартиры утомленную армию. Петр звал Шереметева в Москву: «…Ждем вас к сражению с Ивашкой Хмельницким, господин фельдмаршал, ибо без вашего сикурса терпим мы от него повальные потери».

Борис Петрович представлял, что там творится ныне в Москве, что там за «повальные потери», возможно, оттого и не спешил, поскольку не охоч был до беспробудного пьянства. Выпить чарку-другую куда ни шло. Но пить без меры и без счета ему не глянулось. А как не будешь?! Если сам царь преподносит огромный кубок и велит пить до дна, порою не считаясь с возможностями человека. И если какой-то смельчак очень уж упирается: «Не могу» — царь того добивал известной фразой: «Ну, за мое-то здоровье, братец!» А кто ж осмелится не выпить за здоровье государя? Через три «не хочу» хлобыстнешь. Конечно, и сам Петр не отставал в «сражениях с Ивашкой Хмельницким», но в отличие от многих почти не пьянел и все равно вставал чуть свет и принимался за дело. Если это было в Москве, отправлялся по приказам, если в Воронеже — то хватал топор и бежал на верфь отесывать мачту либо бимсу очередного корабля ^{156}.

Оставив за себя князя Мещерского, а дом и коней поручив присмотру денщиков Гаврилы Ермолаева и Степана Саморокова, отправился Шереметев в Москву уже в конце декабря. Поспел как раз к четвертому празднованию Нового года по-новому. До 1700 года на Руси новый год начинался с сентября. Петр I велел специальным указом от 19 декабря 1699 года начинать его с 1 января 1700. И летосчисление вести не от «сотворения мира», а от Рождества Иисуса Христа, как было в других странах Европы. И посему велено было указом веселиться и друг друга поздравлять с Новым годом. Вот так Петр I приобщал к культуре свой темный народ, даже веселиться силой заставлял, говоря при этом: «Бог дурака поваля кормит».

Что и говорить, поотвык от дома фельдмаршал, поотвык. Ходил по подворью, не узнавал многого:

— Здесь навроде амбар стоял. Куда делся?

— Так сгнил же он, боярин, на дрова пошел.

— Эх, хозяева… — ворчал боярин.

Пришел в мыльню париться, удивился:

— Полок-от вроде опустился.

— Верно, Борис Петрович, угадал, — осклабился Ермилка-лакей. — Еще боярыня-покойница опустить велела.

— Зачем?

— Да, парясь, осклизнулась, до пола высоко-далеко показалось. Едва кости не переломала.

— Какой же теперь пар на такой низине!.. — ворчал боярин, взбираясь на полок. — Бздани там.

Ермилка плеснул ковш воды на каменку, взвился горячий пар к потолку.

— Ну вот, — сидя на полке, возмущался Борис Петрович, — голову токо и хватает, а задница холодная. Чего скалишься, дурак? Почему водой бздаешь? Где квас?

— Так не приказывали, — оправдывался Ермилка.

— Небось в нужнике портки сымать тоже не приказывают, а сымаешь же, не кладешь в штаны.

Ермилка ухахатывался, но молча корчился, боясь рассердить хозяина. Но тот замечал все.

— Э-э, смеху-те. Бери веник, жеребец, починай.

Под веником березовым помягчел боярин. Вспомнив про квас, невольно вспомнил и Алешку Курбатова. Уж тот бы не забыл про квас, ему не надо было приказывать. Спросил Ермилку:

— Алешку-то видаете?

— Какого, Борис Петрович?

— Ну какого? Курбатова.

— О-о, он уж ныне не Алешка, Борис Петрович, а Алексей Александрович, его ныне рукой не достигнешь. Дьяк. Каменный дом. Пешки уж и не ходит, все в коляске, свои лакеи бегают. Прибыльщик, говорят, у государя. Морду отъел — за три дни не обежишь.

— Прибыльщик, — с оттенком небрежения повторил Борис Петрович. — До-олжно-ость.

— Не скажите, боярин. Пред ним иные и знатные на цыпках ходють.

«Ну, от меня не дождется, — подумал Шереметев. — Не хватало, чтоб я пред своим лакеем тянулся». Но вслух не сказал, посчитав недостойным перед Ермилкой выситься. Где-то в глубине души осуждал Борис Петрович царя, что так запросто из людишек подлых подымает он вверх вдруг какого-нибудь мужика, ставя его над родовитыми, знатными князьями, боярами. Что Алешка? Вон Шафирова возьми, подлетел ввысь из каких-то приказчиков. Всего-то и достоинства: языки чужеземные ведает. Экая заслуга. Огорчительно Борису Петровичу видеть сие. Ему, представителю старинного боярского рода, ведущего свою родословную с XIV века ^{157}, приходится теперь улыбаться, а то и руку жать какому-нибудь рабу вчерашнему, а то и за здоровье его подлое пити. Огорчительно. Но сказать об этом не моги. Не то время. Вмиг в опалу угодишь у государя. Уж лучше помолчать.

Из предбанника турнул-таки Ермилку за квасом. Сидел на лавке, попивая квасок, блаженствовал. Тихо-то как, где-то под полком булькают редкие капли, хорошо на душе у фельдмаршала. Давно в такой тиши не сиживал. Думал неспешно: «Надо бы государю показаться завтрева. А куда спешить? Можно и послезавтрева, а то лепш и через неделю».

Однако не вышло, как думалось. Чуть свет из Кремля посыльный явился: «Пожалуйте к государю».

— Во. Уже… — вздохнул фельдмаршал, однако в глубине души доволен: не может без него обойтись государь-то. Не может.

Призвал Миньку, тот побрил боярина. Приоделся Борис Петрович в чистое, даже жабо напялил, повесил обе кавалерии — Мальтийскую и Андрея Первозванного. Во всем блеске явился перед царем. Тот сам пошел навстречу и, согласно своему указу, приветствовал:

— С Новым годом, Борис Петрович, с новым счастьем!

— С Новым годом, государь!

Обнялись, поцеловались.

— Что ж сразу не доложился, как в Москву явился?

— Так решил грязь с себя соскрести, государь. Что ж, с немытым-то рылом к тебе?

— Ну ладно, коли так. Кого за себя оставил?

— Князя Мещерского.

— Ты ж жалился, что у него болезнь сухотная.

— Так не с кого выбирать-то, государь. Новиков стар, Львов давно уж не лев, Жданову и полк доверить страшно, не то что армию.

— Приискивай молодых, Борис Петрович. Ты, чай, генерал-фельдмаршал ныне. А я утвержу. Сына двигай, он же неплохо себя в деле показал.

— Неплохо. Считай, с него у нас и победы пошли, с его набега, с Мишкиного.

— Вот видишь. В вашей-то фамилии сколь добрых полководцев было, не ломай традицию. Я что тебя звал-то, Борис Петрович. Не токо поздоровкаться, но и посоветоваться. Проходи вот к карте.

Шереметев прошел к рабочему столу царя, на котором развернута была карта Балтийского побережья. Петр закурил трубку, пустил дым.

— Вот Ниеншанц ^{158}, — ткнул Петр концом трубки в устье Невы. — Когда мыслишь взять эту крепость?

— Когда прикажешь, государь. Скажешь — сейчас…

— Сейчас не скажу, Борис Петрович, пусть люди, да и лошади передохнут от летних трудов.

— Святая истина, государь.

— Потрудились славно, заслужили. Займемся весной. Эта крепость будет послабей Орешка, однако ж для нас не менее важна. Возьмем — и мы у моря. Здесь можно порт построить.

— Вроде Архангельска?

— Вроде, но помощнее. Меншикову уж послал приказ приискивать место для верфи. Как долго хочешь дома сидеть?

— С месяц, поди, можно?

— Ладно. Гости до февраля, но, если что в армии случится, с тебя спрошу, Борис Петрович, не с полковника Мещерского. Дома дела не высидишь. Я вот после Крещения потеку в Воронеж.

— С турком мир, государь. Может, уж и не стоит там убиваться-то, корабли строить?

— Э-э, Борис Петрович, сразу видно, сухопутный ты человек. На них только, на наших кораблях, мир и держится. Пока султан боится нас, до тех пор и мирен будет.

Уловив паузу в царской речи (Петр начал опять прикуривать потухшую трубку), Шереметев спросил:

— Что там мой дворецкий Курбатов? Сказывают, сгодился.

— Еще как! — запыхал опять трубкой Петр. — Он у меня в Оружейной палате, школами занят ^{159} — математической и навигацкой. Там англичане преподают — Гвин, Грейс и Фарварсон. Они было-к взъелись на нашего Леонтия Магницкого ^{160}, тоже математика изрядного. Так твой Курбатов за него горой встал. Он даже считает, что наш Леонтий по знаниям выше, чем Гвин и Грейс. Може, оттого и взъелись. А? Как думаешь, Борис Петрович?

— Все может быть, государь. Алешка не дурак, раз так говорит.

— В навигацкую школу именно он набирает учеников. Так что твой дворецкий весьма, весьма сгодился.

— Ну что ж, я рад.

Поговорив еще о грядущих делах, царь отпустил фельдмаршала: иди отдыхай.

И первые дни Борис Петрович действительно отдыхал душой и телом, даже в дела хозяйственные вникать начал. Заставил среди зимы утеплять конюшню. Но где-то после Крещения заскучал, задумчив стал, нет-нет да сыну Михаилу начнет говорить о Пскове:

— Как-то там князь Никита управляется?

И уж 1 февраля засобирался, оправдываясь перед домашними: «Государь приказал». Сыну Михаилу велел в марте на месте в полку быть, сам выехал на двух санях. В первых сидел сам с кучером, во вторых поклажу везли и продукты на долгий путь.

Дорога до Твери была накатана. Фельдмаршал, обутый в валенки и укутанный в тулуп, угрелся, даже подремывал под скрип полозьев.

Где-то, не доезжая Твери, вдруг сани встали. Шереметев очнулся, спросил кучера:

— Чего встал?

— Да чего-то впереди какие-то путь заняли. Стоят.

— Так объедь. Или крикни, пусть съедут на обочину.

— Эй, вы, там! — закричал кучер. — Прочь с дороги, дайте путь!

— А ты кто таков? — раздалось в ответ.

И перед Шереметевым появился пьяный матрос, за ним еще несколько, и все пьяные.

— Едет его высокопревосходительство фельдмаршал Борис Шереметев, — сказал со значением кучер.

— Плевали мы на твое превосходительство, — выругался грязно матрос.

— Да как ты смеешь, мерзавец?! — вскочил в санях Борис Петрович и сбросил тулуп, дабы видел матрос его форму.

Но вид генерала не испугал матроса, а, напротив, разозлил того более.

— А-а, кровопивец! — заорал он и, выхватив пистолет, приставил прямо к груди фельдмаршала. — Так подохни как пес!

Грянул выстрел. На счастье, в пистолете не оказалось пули, или ее не было там, или она выкатилась. И тут Борис Петрович струхнул: «Убьет ведь, мерзавец, убьет!»

— Вы что смотрите, сукины дети? — закричал он спутникам разбушевавшегося матроса. — Если со мной что случится, вас всех повесят.

— Ах, ты еще грозиться! — заорал матрос и, схватив Шереметева за грудки, рванул так, что отлетели пуговицы. — Да я тебя придушу своими руками, кровопивец.

Чувствуя, что матрос уже рванул и ворот рубашки и добирается до горла, Борис Петрович схватил эти руки, сжал сколь было сил, развел их, крикнул кучеру:

— Что стоишь, скотина? Паняй!

Тот хлестнул кнутом по лошадям, свернул с дороги и по чистому снегу помчал в объезд загородивших путь саней. Шереметев отбросил матроса, тот упал лицом в снег, вскочил и с перекошенным от злости лицом, грязно матерясь, кинулся догонять фельдмаршала. Борис Петрович выхватил у кучера кнут, размахнулся и первым же ударом сбил с матроса шапку. Но тот даже не наклонился за ней, продолжал бежать за санями, все более и более отставая. А когда сани выскочили опять на торную дорогу, матрос отстал, грозя лишь кулаком.

Кони несли во весь опор. Борис Петрович долго не мог успокоиться, пережив неподдельный ужас от случившегося. Ведь окажись в пистолете у матроса пуля — он бы уже был покойником.

— Ах, сукин сын… ах, мерзавец… — бормотал он, ища дрожащими руками пуговицы у ворота. Но их там не было. Тогда стал укутываться в тулуп.

Кучер, обернувшись, крикнул:

— Борис Петрович, вам надо было тож свои пистоли достать.

И только тут Шереметев вспомнил о своих пистолетах, лежавших у него в сумке буквально под рукой в передке санок.

«Ах, старый дурак! — корил он себя. — Как же я о них-то забыл. Я б мог этих мерзавцев там всех положить».

И даже себе не хотел признаться фельдмаршал, что забыл обо всем от страха, какого во всю жизнь не переживал.

«Господи! Спасибо тебе, Матерь Божия, что заслонила меня», — бормотал он, крестясь, искренне веря, что вышние силы заслонили его, сберегли для грядущих больших дел. Без них такого чуда — пистолета без пули — не могло случиться.

В марте Петр уже был в Шлиссельбурге, откуда торопил фельдмаршала: «Здесь за помощью Божиею все готово, и больше не могу писать, только что время, время, время, и чтоб не дать предварить неприятелю нас, о чем тужить будем после».

С 20-тысячной армией — этакой громадой скоро не побежишь. Конные полки, пехота, обозы, пушки по раздрызганной от весенней грязи дороге едва ползли.

Под Шлиссельбург прибыли во второй половине апреля. Царь, потерявший, казалось, всякое терпение, не стал выговаривать фельдмаршалу, сдержался. Не захотел омрачать начало новой кампании. Мало того, предложил ему взять с собой царевича Алексея Петровича:

— Возьми наследника, Борис Петрович. Тринадцать лет уж парню, пусть привыкает.

— С удовольствием, государь, — сказал Шереметев, хотя никакого удовольствия при сем не испытывал: «Не дай Бог, зацепит шальная пуля мальчишку. Что тогда?» Даже и думать было страшно о таком исходе. Повернулся к Донцову: — Авдей, будь около его высочества да гляди в оба. Головой ответишь.

— Не изволь беспокоиться, ваше высокопревосходительство, соблюдем царевича.

Под Шлиссельбургом теснилась на воде целая флотилия новеньких лодок, баркасов и самолет. С их помощью армия стала переправляться на правый берег Невы. На это было потрачено несколько дней, так как помимо пехоты перевозили и артиллерию, а погрузка последней отнимала очень много времени.

Наконец 23 апреля армия выступила вдоль Невы к ее устью. Три полка пехоты удалось погрузить на лодки, и они поплыли вниз по течению, обгоняя идущих по суше. На одной из первых отправился и царь вместе с Меншиковым. Его задачей было разведать обстановку и постараться раньше времени не быть обнаруженным противником.

Крепость Ниеншанц, называвшаяся по-русски Канец, была построена новгородцами в 1349 году для защиты водного пути в Варяжское море ^{161}. В 1611 году, в Смутное время ^{162}, была захвачена шведами, перекрывшими этим России путь к морю. Приспел час возвращать ее бывшим хозяевам.

Едва русские появились у крепости, как оттуда началась стрельба, почти не приносившая вреда армии Шереметева. Крепость была окружена тремя земляными валами и каменной стеной.

Именно под прикрытием этих валов русским удалось придвинуть ближе артиллерию — 48 пушек и 16 мортир. Стрельбу не начинали, не было приказа.

Вместе с фельдмаршалом Петр осмотрел крепость.

— Можно начинать? — спросил Шереметев.

— Я пройду с гвардейцами на взморье, выставлю сторожей. Вернусь, тогда и приступим.

Несколько десятков лодок направились мимо крепости к морю, шведы открыли по ним сильнейший огонь, однако не потопили ни одной.

Когда впереди увидели морской простор, Петр встал, раздувая ноздри, окинул горизонт жадным взором, молвил, волнуясь:

— Ну, здравствуй, море… Варяжское! — И повернулся к Меншикову: — Алексаха, наконец-то мы вышли к нему.

— А чирий-то, — молвил Меншиков, кивая за спину, намекая на еще не взятую крепость.

— Выдавим, — сказал Петр. — Орешек разгрызли, а тут прикусить да выплюнуть.

Пристав к берегу, стали высаживаться. Петр позвал сержанта Щепотьева.

— Я слушаю, господин капитан, — появился преображенец.

— Вот что, Михаил, ты остаешься здесь на сторожевом посту за старшего. Не спускай с моря глаз. Вполне возможен сикурс к крепости. Поэтому, как увидишь паруса, немедля шли ко мне сообщение. Шатры, укрытия на берегу не ставьте. Ставьте за кустами, чтоб с моря не видно было. Да и сами на виду не толкитесь.

Возвратившись к крепости, Петр сказал Шереметеву:

— Приступайте, фельдмаршал.

Борис Петрович отправил в крепость трубача с предложением коменданту: сдать крепость на почетных условиях. Однако трубача там задержали, тогда послан был барабанщик. Воротившись, он передал фельдмаршалу ответ коменданта: «Крепость поручена мне для обороны, а не для сдачи».

И капитану-бомбардиру был отдан приказ: «Огонь!» Началась канонада из 64 стволов. Крепость отстреливалась, но чем далее, тем меньше и меньше и где-то после полуночи совсем перестала, а русские пушки продолжали «молотить». На рассвете в крепости забили барабаны, давая знак согласия на сдачу. Это случилось 1 мая 1703 года.

Ввечеру Преображенский и Семеновский полки вступили в крепость под музыку с развевающимися знаменами. Комендант и его офицеры сдали свои шпаги фельдмаршалу, Шереметев хотел отпустить их, но Петр не согласился:

— Приняли бы мирное предложение, отпустили б. А коли решили драться, ныне они пленные. Будем менять на наших.

На следующий день отслужили торжественный молебен в честь победы и царь отправил в Москву письмо Ромодановскому, в котором повелевал отметить событие в столице пальбой из пушек, фейерверком, хорошим угощением и всенародным веселием.

После молебна крепость Ниеншанц была переименована в Шлотбург.

Петр обычно довольствовался пятичасовым ночным отдыхом, но в эти дни почти не спал, распираемый радостью: «Наконец-то мы у моря!»

Ночью, когда вся крепость погружалась в сон, Петр донимал фаворита, спавшего у ложа, разговорами:

— Данилыч, ты не спишь?

— Не сплю, мин херц.

— Надо заложить новую крепость.

— Где?

— На Веселом острове хотя бы. Даже не крепость, город заложим ^{163}. Большой портовый город.

— Раз портовый, то надо и верфь тут же.

— Да, да. Обязательно.

— Может, Олонецкую ^{164} сюда перетащить?

— Нет, нет. Пусть Олонецкая так там и останется. Здесь заложим новую верфь. Кстати, ты уже имеешь опыт, Олонецкую ты ж ставил. Ты этим и займешься.

— Но у меня Шлиссельбург, мин херц.

— Ничего, станешь губернатором и этого города. Вот как нам его назвать?

— Давай, мин херц, твоим именем.

— Как?

— Ну, скажем, Питербург. А? Звучит?

— Питербург. По-моему, неплохо. Молодец, Алексашка, хорошо придумал.

— Я-то стараюсь, — вздохнул Меншиков, — а мне…

— Чего тебе?

— Ну как? Сам говоришь, будь губернатором, а по званию-то я кто? Поручик. Хоть бы в бароны или графья произвел.

— Хых, мерзавец… — тихо засмеялся Петр. — С суконным-то рылом… Ладно, ладно, не обижайся. Я перед императором за тебя, дурака, хлопочу на диплом князя римского. А в графья и сам смогу. Расписываться хоть навык?

— Навык.

— Значит, будешь графом, шут с тобой.

— Ну это уж другой разговор.

— А сейчас спи, граф, вон уж, кажись, вторые петухи горланят. Завтрева будем город закладывать.

Но утром закладку пришлось отложить, со сторожевого поста от Щепотьева прибежал солдат:

— Ваше величество, господин капитан, на море корабли явились.

— Сколько?

— Девять.

— Так. Чеши назад. Передай сержанту, глаз с них не спускать. Если станут высаживаться, пусть языка захватит.

Едва солдат убежал, как со стороны моря докатилось два пушечных выстрела.

— Ответить, немедленно ответить! — закричал Петр и сам бросился к пушке.

И в крепости тоже грохнули два выстрела с небольшим интервалом, что, по мнению Петра, должно было означать, мол, в крепости все в порядке. Ясно, что на кораблях еще не знали о захвате Ниеншанца русскими.

По приказу царя к нему привели пленного коменданта.

— Вы знаете, зачем пришли корабли?

— Они должны были доставить нам пополнение, боевые припасы и продукты.

— Значит, вы их ждали?

— Да. Ждали. Правда, несколько позже.

— Кто командует ими?

— Точно не могу знать, ваше величество.

— И все же. В прошлый раз кто приводил?

— Вице-адмирал Нуммерс.

— Вы допускаете, что и в этот раз пришел он? Что означали их выстрелы?

— Сообщали о прибытии и просят лоцмана.

— Лоцман ваш?

— Да. И у чухонцев есть проводники.

Когда коменданта увели, Петр спросил Шереметева:

— Ну что будем делать, Борис Петрович?

— Лоцмана нельзя посылать, Петр Алексеевич. Он же скажет им, что в крепости русские.

— Это наверняка. Будем ждать. Не станут же они век стоять, что-то предпримут. А мы подождем.

— А если уйдут?

— Вряд ли. У них пополнение для крепости и провиант.

Им край выгружаться надо.

— М-да… — вздохнул Шереметев, — а у нас здесь ни одного корабля, в лодках не навоюешь.

— Ничего. Дай срок, Борис Петрович, будет и здесь флот не хуже воронежского. Теперь мы за море Балтийское зацепились, никто уж нас отсюда не сможет выгнать. Никто. Все силы к тому приложу.

— Дай Бог, дай Бог.

— На всякий случай, Борис Петрович, распорядись, чтоб по фасу, что к Неве обращен, пушек добавили и припасу к ним. Чтоб, если сюда гости сунутся, было чем встретить.

Однако «гости» не спешили входить в Неву, стояли на взморье. Наконец с флагманского корабля спустили шлюпку-«шестерку», и она подошла к берегу. Солдаты вышли из нее, и тут со сторожевого поста выскочили русские, шведы кинулись к шлюпке, но одного из них все же удалось поймать.

Щепотьеву при допросе пленного удалось выяснить, что эскадрой командует вице-адмирал Нуммерс. Он тут же отправил солдата с донесением к Петру.

— Ах, черти! — поморщился царь, выслушав донесение. — Кабы не испортили все дело. Ступай и передай Щепотьеву, чтобы более не высовывались, только чтоб наблюдали и сообщали мне о движении шведов. Да не вздумали б стрелять.

Эскадра стояла день-другой, лишь на третий день от нее отделились шнява [11] и большой бот и уже на склоне дня направились в устье Невы. Однако, войдя в реку, плыть дальше не решились, стали на якоря, видимо, чтобы переждать ночь.

Щепотьев тут же отправил об этом донесение Петру. Тот распорядился немедленно готовить тридцать лодок с экипажами из гвардейцев. Призвав к себе Меншикова, сказал:

— Значит, так, Данилыч, ты берешь половину лодок и заходишь отсюда, я пройду у берега и отрежу им отход в море. Берем их в клещи — и на абордаж. Всем помимо пистолетов иметь шпаги. И чтоб в лодках никаких разговоров. Делаем все тихо. С Богом!

Лодки отчалили и поплыли по течению вниз, держась у берега, ближе к кустам. Шведские корабли, стоявшие на якорях, были окружены и атакованы на рассвете. Всполошившиеся команды их пытались отстреливаться, бросать гранаты, но русские лодки буквально облепили корабли, и из них на палубу полезли солдаты во главе с долговязым капитаном, размахивавшим длинной шпагой.

Началась рукопашная, как обычно сопровождаемая звоном стали, криками, стонами и даже рычанием озверевших людей. Одолели, конечно, русские, взявшие не только числом и внезапностью, но и готовностью к драке, чего нельзя было сказать о шведах, пред тем досматривавших зоревые сны.

Из восьмидесяти шведов уцелела десятая часть их, остальные заколоты шпагами. Трупы убитых были сброшены за борт, пленные заперты в кубрике. И под командой торжествующего Петра шнява и бот двинулись к крепости. Бот волочили на буксире несколько лодок. Шнява шла под парусами, на ее капитанском мостике возвышался Петр.

На берегу густо толпился народ, громкими криками приветствуя победителей. Впереди стоял фельдмаршал и рядом с ним царевич Алексей.

Шнява причалила, паруса убрали, улыбающийся Петр сбежал по трапу, приблизился к Шереметеву, бросив к виску правую ладонь, громко доложил:

— Господин фельдмаршал, первый морской бой нами выигран. У врага отбито два судна. Прошу отметить смелость и отвагу поручика Меншикова. Докладывает капитан-бомбардир Михайлов.

— Господин капитан, — отвечал серьезно фельдмаршал, — за сию славную первую викторию на море представляю вас и поручика Меншикова к награждению орденом Андрея Первозванного, а всех остальных участников — к золотым медалям. Извольте представить список отличившихся.

— Есть! — козырнул Петр.

В честь столь удивительной победы Петр приказал палить из всех пушек и тут же отправил письмо в Москву с повелением, чтобы и там была достойно отпразднована эта победа, чтоб в честь ее была выбита медаль со словами «Небываемое бывает», которые придумал Петр и, мало того, сам нарисовал то, что на ней должно быть изображено. Раз фельдмаршал заикнулся о медалях, не желая обижать никого из участников боя, надо их заказать.

Вечером в доме коменданта собрался совет. Решался вопрос: что делать с крепостью? После недолгих споров было решено крепость Ниеншанц срыть, а выстроить новую ближе к морю на острове Заячьем, положив этим начало городу Санкт-Петербургу. Губернатором царь назначил графа Меншикова Александра Даниловича, предоставив ему беспредельные полномочия и в строительстве, и в наборе рабочей силы.

Столь стремительное возвышение поручика было не по душе фельдмаршалу, но он смолчал. И даже когда они остались наедине с адъютантом и тот, чувствуя настроение Шереметева, заметил:

— Надо же! Еще и вы не граф, а он…

Борис Петрович осадил резко:

— Не твоего ума дело!

Хотя, конечно, в душе был согласен с Савеловым: фельдмаршал не имел графского достоинства, а вот какой-то безродный поручик…

Впрочем, приходилось мириться, мало того, еще и поздравлять «дорогого Александра Даниловича», да еще и величать «его сиятельством». Тьфу, прости, Господи!

Десятого мая граф Федор Алексеевич Головин — первый кавалер ордена — торжественно наградил Петра I и Меншикова орденом Андрея Первозванного, обвязав их лично голубыми лентами кавалерии. И в этом отчасти была «вина» и Бориса Петровича. Ведь он первый провозгласил им это награждение. Знал бы, что за этим последует графство и губернаторство фавориту!

А уж 16 мая, в день Святой Троицы, Петр I собственноручно заложил основание Петропавловской крепости на Заячьем острове. Именно этот остров, кругом окруженный глубокими невскими рукавами, заменявшими искусственные рвы, был, по мнению царя, наиболее подходящ для крепости. Он сам составил план крепости, расположение бастионов, давая каждому имя — Государев, Нарышкина, Трубецкого, Зотова, Головина и Меншикова. И поручил надзор за строительством тому, чье имя носил бастион.

Призвав Шереметева, приказал ему:

— Борис Петрович, дабы обеспечить спокойствие Петербургу, надо взять Копорье ^{165} и Ям. После этого изволь пройтись по Лифляндии и Эстляндии и запустошить их так, чтоб шведам никакой от них пользы не было. Если встретишь Шлиппенбаха, поищи с ним баталии. Ну а на зимние квартиры отправляйся в Псков и Печоры.

Денщик Гаврила Ермолаев, балагуря, чистил Воронка, тут же Донцов орудовал шилом и дратвой над седлом, пришивая тебеньки.

— Надысь купил-таки дом барин на Москве, — хвастал Гаврила, словно это он купил. — А то ведь это как? Фельдмаршал, а дома свово нет, все по чужим дворам проживал.

— Как? Совсем не было? — дивился Авдей.

— Ну как же не было? Когда воеводствовал в Белгороде, там были добрые хоромы, да и в Борисовке евоной тоже дворец, считай. А когда в Москву государь нас востребовал, тут ж наймовал фатеры. Не до домов было. Сам-то все в походах, а супруге евоной не ндравилось по чужим углам обретаться. И вот купил, когда сама-то померла, царствие ей небесное. Хороший домино, в длину девятнадцать сажен ^{166}, в ширину двенадцать, а в вышину пять.

— Ого! — воскликнул Донцов. — Это ж дворец почти. Сколько ж отдал за него? Тыщи две, поди?

— Князь Воротынский за него три тыщи просил с хвостиком. За скоко, думаешь, отдал? А? Вовек не угадаешь.

— За скоко?

— За пять тыщ.

— Как так? Просил три, а отдал за пять?

— Вот так. Дом-от больно хорош, да на месте добром по Никольской улке в Китай-городе ^{167}. На него много покупников сыскалось. Они цену-те и подняли. Но Борис Петрович всех перешиб, дал пять и купил.

— Да, — крутил головой Донцов в удивлении, и это подстегивало Гаврилу на похвальбу:

— На новоселье у нас, брат, сам царь приезжал с царевнами. Да, было пито-перепито зелена вина! Гульнули. Государь молвил, дому, мол, сносу не будет, потому как обмыли хорошо.

— Да-а, видно, царю глянется фельдмаршал.

— Еще как глянется. Он ведь один на всю Русь-то. Ему и государь говорит: ты, грит, да я, грит.

Они и не заметили, как в конюшне появился сам фельдмаршал. Услыхав последние слова денщика, молвил:

— Ну и язык у тебя, Гаврила. Без костей.

— Почему, Борис Петрович? — обиделся Ермолаев — Рази я не правду говорю?

— Правду, правду. Почему у Буланой стойло не чищено.

— Так я вот с Воронком занялся. Вы, чаю я, на нем поедете?

— Конечно, на нем.

— Ну вот дочищу вашего любимца и Буланкой займусь.

— Авдей, пришьешь тебеньки, проверь укладку на моих возах.

— Я уже проверил, Борис Петрович. Все на месте.

— Проверь еще раз. На походе хватишься: забыл чего, получишь на орехи.

— А куда пойдем-то?

— На Копорье.

Карл XII ненавидел и презирал Августа II, оттого и решил сперва покончить с ним, тем более что из Государственного совета Швеции умоляли короля заключить мир с одним из своих врагов; «Из чувства подданнической верности и из сострадания к положению обедневшего народа мы просим ваше величество освободить себя по крайней мере хоть от одного из двух врагов, лучше всего от польского короля…»

Нанося саксонцам одно поражение за другим, Карл решил дать Польше своего собственного короля. Лучше всего на это, по его мнению, подходил бы сын умершего короля Собеского принц Яков. Но Август, по подсказке Паткуля, решил предупредить задуманное, арестовав Якова Собеского и засадив его в Кинигсштейне, на всякий случай присовокупив к нему и младшего брата Константина.

Карл XII, узнав об этом, молвил со свойственной ему бравадой:

— Ничего, мы состряпаем полякам другого короля.

И предложил корону третьему Собескому — Александру. Тот, пробурчав камердинеру, что «ныне корона слетает вместе с головой», отправил вежливый отказ Карлу XII, сказав, что он — Александр — недостоин столь высокой чести.

Перетрусивший Август, укрывшийся в своей Саксонии, пытаясь примириться с Карлом, послал к нему самую красивую свою любовницу, графиню Аврору Кенигсмарк, с заданием любой ценой влюбить в себя юного короля. Бедная Аврора делала все, что могла, соблазняя короля, но успеха не имела. Карл XII не испытывал к женщинам влечения, его влекла только слава великого полководца — нового Александра Македонского ^{172}. Ратное поле — вот была его настоящая любовь.

Пообещав полякам полмиллиона талеров, Карл XII добился от варшавского сейма низложения короля Августа II и тут же, опираясь на шведские штыки, назначил на польский трон малоизвестного и совсем невлиятельного Станислава Лещинского ^{173}. Это была его роковая ошибка, оттолкнувшая от него многих его сторонников в Польше, усилившая в ней междоусобия и неразбериху.

Русский посол в Польше, князь Долгорукий Григорий Федорович, по сему случаю доносил в Москву: «О новоизбранном в Варшаве кролике не извольте много сомневаться, выбран такой, который нам всех легче, человек молодой и в Речи Посполитой незнатный, кредита не имеет, так что и самые ближайшие его свойственники ни во что его не ставят».

Пока Карл XII занимался «стряпаньем» короля для Польши, Петр не терял время. Уже 30 апреля 1704 года он шлет указ фельдмаршалу: «Извольте, как возможно скоро, иттить со всею пехотою под Дерпт». Шереметев, однако, не спешил, и царю пришлось подстегивать его. 12 мая последовало напоминание: «…не отлагая, с помощью Божией, подите и осажайте». И следом: «Еще в третье подтверждая пишу, учини по вышеписаному и пиши немедленно к нам».

Шереметев наконец ответил: «В поход я к Дерпту сбираюсь, и как могу скоро, так и пойду». Нетерпеливый Петр в раздражении: «Немедленно извольте осаждать Дерпт».

Раздражение царя легко было объяснимо: он в это время подступил к Нарве, не имея в достаточном количестве осадных пушек и рассчитывая на фельдмаршальскую артиллерию, которая должна освободиться после взятия Дерпта.

Дерпт — древнерусский город, основанный 675 лет тому назад великим князем Ярославом Владимировичем под именем Юрьева, через 200 лет подпал под власть Ливонского ордена ^{174}, сменил имя и к 1704 году был уже совершенно немецким городом, хорошо укрепленным. Крепостные стены имели шесть бастионов и 132 пушки, гарнизону насчитывалось пять тысяч человек.

Шереметев подошел к Дерпту в ночь с 3-го на 4 июня и сразу призвал к себе генерала Вердена.

— Николай Григорьевич, дабы к крепости по воде предупредить сикурс, ступай с своим полком к устью, оседлай его. Там их флотилия, постарайся уничтожить ее.

— Слушаюсь, Борис Петрович. Мне после этого воротиться?

— Нет. Стой там и не пропускай их, если явятся новые.

Утром фельдмаршал приказал начать осадные работы, рыть апроши ^{175}, дабы, подведя к стенам, взорвать их и сделать пролом для штурма.

Но осажденные открыли стрельбу, и фельдмаршал распорядился начать ответный огонь. Так под гул канонады трудились в окопах солдаты, почти не обращая внимания на пролетающие ядра.

Коменданту Дерпта, полковнику Скитте, Шереметев предложил сдать город, напомнив ему о судьбе Везенберга. Скитте категорически отказался: «Я солдат — не гулящая девка, и намерен драться до последнего солдата».

Тогда 13 июня, установив все 46 пушек, имевшиеся в его распоряжении, фельдмаршал приказал открыть беспрерывный огонь, доколе хватит пороху и снарядов. Обстрел продолжался восемнадцать дней без передышки, прислуга едва успевала охлаждать пушки. В городе несколько раз начинались пожары, много разрушений было причинено зданиям. Однако гарнизон, неся потери, не думал пока сдаваться.

Ночью 3 июля из-под Нарвы прискакал Петр. Поднял фельдмаршала:

— Отчего медлишь, Борис Петрович?

— Не могу пробить бреши, государь.

— А апроши?

— Апроши не дают делать, стреляют бесперечь. А то и налеты делают. Надысь пытались засыпать их на вылазке.

— Слух есть, что к ним сикурс должен подойти.

— Я не верю в это, государь. Шлиппенбаха Ренне разбил, сам, сказывали, едва в Ревель спасся.

— Полковника Ренне я посылал, я знаю об этом. Но иметь опаску надо. Не хватало нам под Нарвой еще раз оконфузиться.

Едва начало светать, царь в сопровождении фельдмаршала поехал на рекогносцировку и остался очень недоволен проделанной работой:

— Вы копаете там, где удобней, а надо там, где мур [13] слабее.

— Но там болото, река.

— Вот и смотрите, от реки стена только указу ждет, чтоб упасть. Здесь и бить надо, а вы по бастионам лупите. Месяц топчетесь, Борис Петрович. Месяц.

— Так что, государь, прикажете бросить тут?

— Нельзя. Это их насторожит. Продолжайте для виду. А пушки перевезите за Эмбах и осадную работу ведите вот к этой башне.

— Нейтурм она называется.

— Вот под этот Нейтурм и копайте. Ну и что ж, что там болото. Сыро, грязно, зато от ядер безопасно. Как только все будет готово, в одну ночь надо выстроить наплавной мост и ввести через него в бой пару полков.

Через три дня все было сделано, как указал царь, и 6 июля артиллерия из-за реки открыла ураганный огонь по крепости, солдаты, работая по пояс в воде, добрались до нее. В стене были сделаны проломы в трех местах. Ночью несколько выше города был сделан мост, и через него перешел отряд, чтобы занять палисады ^{176}.

Однако шведы, открыв ворота, напали на отряд, чтобы оттеснить его. Но к русским подошла подмога, и до самого рассвета шла ожесточенная рукопашная схватка. Шведы были оттеснены, русские захватили пять пушек и одну мортиру. Повернули их и начали стрелять по городу. Шведы, установив орудия в воротах, отвечали картечью. Но, несмотря на убийственный огонь, русские ворвались в город, и не только через ворота, но и через проломы.

Видя, что положение безвыходное, полковник Скитте крикнул барабанщику:

— Бей шамад! [14] Скорее бей шамад!

Однако барабанщик, не успев поднять палочки, упал, сраженный пулей. Барабан схватил другой солдат, но в шуме сражения никто не услышал этого сигнала. Тогда комендант послал трубача на стену, оттуда тот и вострубил «шамад».

Фельдмаршал долго не мог остановить солдат, буквально озверевших во время сражения. Шереметев разогнал всех своих адъютантов с приказом: «Остановите. Противник сдается».

Кое-как сражение было остановлено, и вскоре явился парламентер с «упросительными пунктами от всего дерптского гарнизона». Комендант просил разрешить героическому гарнизону выход с литаврами, со всею музыкой, с распущенными знаменами, с шестью пушками, со всем огнестрельным оружием и месячным запасом продовольствия.

Высокий закопченный капитан-бомбардир, ознакомившись с «упросительными пунктами», сказал посланцу:

— Господин фельдмаршал зело удивляется, что такие запросы чинятся от коменданта, когда уже солдаты его величества у них в воротах обретаются. Подобное фельдмаршал предлагал до штурма, комендант отказался. Пусть пеняет на себя. Господин фельдмаршал разрешает гарнизону взять с собой только запас продовольствия и по пуле в рот. Остальное считается законным трофеем.

Уходили шведы без знамен, без музыки, без пушек, унося каждый во рту по пуле. Русским досталось 132 пушки, 15 тысяч ядер и много продовольствия. Шведы потеряли 2 тысячи солдат, русские 700 солдат.

— Назначай гарнизон, Борис Петрович, и не мешкая выступай к Нарве, — приказал царь и уехал на яхте, увозя с собой часть пушек, столь нужных под Нарвой, все знамена, захваченные в Дерпте, и самого коменданта Скитте, взятого в плен.

Петр не сказал Шереметеву, что под Нарву в качестве главнокомандующего он привез наемника австрийского фельдмаршала Огильви ^{177}, догадываясь, что сия новость будет неприятна кавалеру. Он помнил, что когда привез Огильви и построил армию для представления ей нового главнокомандующего, как многозначительно переглядывались офицеры и преображенцы. По глазам их читалось: «Во, опять чужака нам навеливают [15]. Один нас предал, второго привезли». И хотя Петр, представляя, говорил о новом главнокомандующем хорошие слова, что-де он и «многоопытен и на рати удачлив», морды у преображенцев были кислые.

Из всех высших чинов Огильви понравился только Меншикову: «Умный мужик, рассудительный». И это легко объяснялось: Петрова тень — фаворит в царскую дуду и дует.

Зато и самому Огильви после осмотра не понравились офицеры и солдаты.

— Ошень распушен… нет дисциплин.

— Других не имею, — развел Петр руками.

Все свои претензии Огильви изложил в донесении, врученном царю, где говорилось, что войско плохо обучено, офицеры плохие, вооружены и даже одеты не так, как полагалось бы. Написано было в донесении, как надо осаждать город.

Петр внимательно изучил это донесение и согласился с главным утверждением его, что надо осаждать Нарву с правого берега реки. А об остальном ни слова, как бы его и не было в донесении.

Апроши приказано было вести под бастионы Виктория и Гонор. Работали здесь солдаты Преображенского полка, как наиболее надежные, под командой сержанта Карпова. Шведы всячески мешали им, часто совершая вылазки и нападая на работающих. Однажды даже окружили их и чуть не пленили, но из лагеря подошла помощь, и нападение было отбито. Однако преображенцы потеряли десять человек, в этой схватке погиб и Карпов.

Несмотря на наскоки, русские с каждым днем приближались к крепости. Петр, целыми днями носившийся по полкам, не мог и ночью найти покоя.

— Где этот чертов кавалер? — ругался он, имея в виду Шереметева. — Послал уж три приказа ему выступать, а его черти с квасом съели.

— Он заболел, мин херц, не иначе узнал про Огильви. Он мне записку прислал, пишет: зело я, братец, болен и не знаю как волочиться, хоть отдохнуть бы.

— Я ему отдохну, я ему отдохну, старому мерину, — грозился Петр. — Что у него, некому команду передать?

Утром к Шереметеву поскакал гонец с четвертым грозным приказом царя: «Приказываю немедля выступать и днем и ночью итить, никаких отговорок не чини. А если так не учинишь, не изволь на меня пенять впредь».

Из Петербурга наконец прибыла осадная артиллерия, и 30 июля, в воскресенье, началась бомбардировка крепости. На восьмой день после начала ее Огильви, велев приостановить стрельбу, послал в крепость к коменданту Горну барабанщика и плененного коменданта Скитте:

— Засвидетельствуйте ему, как русские обошлись с вашим гарнизоном. И предложте сложить оружие и не проливать напрасной крови.

Но Горн, узнав, кто к нему пожаловал парламентером, отвечал, что он не желает видеться с трусом и предателем. А в записке, переданной Огильви, написал: «Я сдам город только по приказу короля. Будьте вы все прокляты. Горн».

Огильви приказал возобновить бомбардировку, и еще два дня шел сильнейший обстрел города.

В ночь на 9 августа у Петра собрался военный совет, на котором было принято решение о начале штурма. Ночью же солдатам были розданы штурмовые лестницы, священники отслужили молебен.

И ранним утром по сигналу — пять выстрелов из мортиры — русские пошли на приступ. Шведы защищались с особым ожесточением, сами взорвали подкоп вместе с людьми, скатывали со стен на атакующих бревна и бочки.

Преображенцы первыми оказались на бастионе Гонор, опрокинули шведов, расчистив путь другим атакующим колоннам.

Шведы отступили в Старый город, затворив за собой ворота. Но комендант, наконец поняв, что все пропало, трахнул кулаком по барабану, крикнув барабанщику:

— Бей шамад, скотина!

Но солдаты, опьяненные битвой, или не услышали, или не захотели слышать барабан, умолявший их остановиться. Горн надеялся получить капитуляцию и умилостивить этим противника.

Русские разломали ворота Старого города и погнали шведов до замка Иван-города, куда едва не ворвались на плечах отступающих. Разгоряченные битвой, ожесточенные бессмысленным сопротивлением гарнизона, они бросились грабить и убивать всех подряд, никого не щадя — ни женщин, ни детей, ни стариков.

Петр I вместе с Огильви въехал в город и был возмущен творящимся там. Он соскочил с коня и кинулся в гущу людей, крича:

— Прекратить! Прекратить! — Выхватил шпагу и проткнул ею солдата, волочившего за волосы женщину.

— Царь, царь… — прошелестело в толпе, и это подействовало отрезвляюще на солдат.

Петр вошел в первый же дом и, увидев, как там испуганно шарахнулись по углам люди при виде его окровавленной шпаги, бросил оружие на стол, сказав:

— Не бойтесь, это не шведская, это русская кровь. — Обернулся к Огильви, приказал: — Вели привести ко мне этого сукиного сына Горна.

Когда солдаты ввели бледного коменданта, Петр быстро подошел к нему и тяжелой ладонью влепил звонкую пощечину.

— Мерзавец! Из-за тебя пострадали ни в чем не повинные люди. Мне пришлось убить своего солдата. Оковать его — и в тюрьму.

Шереметеву, прибывшему под Нарву перед самым штурмом и уже не принявшему участия в нем, Петр сказал:

— Благодари викторию, кавалер, а то быть бы тебе под кригсрехтом.

— Но, государь… — хотел оправдаться Борис Петрович.

— Молчи. Здесь оправданием могла бы служить только смерть.

Теперь оставался в руках шведов Иван-город. Огильви приказал плененному Горну:

— Извольте, генерал, приказать вашим людям сдать Иван-город по-доброму, чтоб не допустить повторения резни.

Горн, у которого все еще горела щека от царской оплеухи, написал коменданту Иван-города приказ капитулировать.

С этим приказом к Иван-городу отправился русский офицер в сопровождении барабанщика. Комендант, прочтя письмо, отвечал:

— Генерал Горн — пленник, приказывать мне не может. А мы решили защищаться до последней капли крови.

Коменданту было передано заявление от русских:

— Если вы не сдадите крепость, то все пленные, взятые в Нарве, и жители от мала до велика будут уничтожены.

Комендант отвечал:

— Царь волен делать, что ему угодно. Но я почитаю позором сдавать крепость по первому требованию. Она поручена мне королем для защиты, а не для сдачи. Но если будут предложены выгодные условия, мы подумаем о капитуляции.

— Каковы ваши условия? — было спрошено от командующего.

— Я должен посоветоваться с гарнизоном.

Комендант собрал офицеров гарнизона:

— Господа, что будем делать?

Офицеры в один голос твердили:

— Надо покориться, иначе гарнизон погибнет от голода.

Было решено назавтра, 15 августа, начать переговоры об условиях сдачи, но к крепости никто не шел.

— В чем дело? — тревожился комендант.

— Русские празднуют победу, — отвечали приворотные сторожа.

И действительно, Петр торжественно объявил Меншикова комендантом города, предоставив ему для жительства лучший дом в крепости. К этому дому была привезена новенькая мортира, ни разу не стрелявшая, в ней заткнули запальное отверстие, и сам Петр доверху наполнил ее вином и, черпая ковшом, разливал по чаркам офицерам, говоря каждому:

— Спасибо, братец. За победу!

Перепившиеся офицеры наливали еще и орали хором:

— Здоровье государя!

Так в тот день и не дождались осажденные в Иван-городе парламентера. Он пришел на следующий день и продиктовал условия:

— Коменданту и гарнизону и всем жителям, женщинам с детьми, будет позволено удалиться немедленно в Ревель. Гарнизон выходит без оружия, без музыки и без знамен и отправляется туда же, в Ревель или Выборг.

Победители сдержали слово. Гарнизон и жители ушли частью сушей, а частью отплыли на шнявах. И едва крепость очистилась от шведов, как по приказанию нового коменданта графа Меншикова были выставлены на ее бастионах русские караулы. Нарва и Иван-город вновь стали российскими.

Через десять дней после взятия Нарвы в русский лагерь прибыл посланец Августа II, генерал-майор Карлович. И, несмотря на то что он привез из Польши нерадостные вести (союзник Август вынужден оставить Варшаву и уж готов был отступиться от польской короны), царь встретил посланца в самом веселом расположении духа. Лично объехал с ним крепость, рассказывая подробно, как атаковали и брали ее. Приказал адъютанту сводить гостя в тюрьму и показать ему плененных комендантов Дерпта и Нарвы. Нет, не ради хвастовства показывал он все это саксонцу, а ради ободрения сникшего союзника.

— Как видите, генерал, шведов можно бить, и вельми успешно. Но моему брату Августу надо в конце концов склонить на свою сторону поляков.

— Сделать это трудно, ваше величество.

— Почему?

— Потому что на Украине некий полковник Палий восстал против поляков ^{178}. А это отбивает поляков от вашей стороны. Палий-то русский подданный.

— Я велю гетману Мазепе арестовать этого полковника.

— Хорошо бы, ваше величество. Тогда бы нам было легче наклонять поляков к войне против Швеции.

— Я ныне же отправлю приказ гетману на арест Палия.

— Потом, ваше величество, надо полякам что-то посулить в награду.

— Что, например?

— Ну, скажем, часть Лифляндии.

— Если они действительно станут воевать на нашей стороне, а не бросаться из стороны в сторону, я уступлю им лифляндские города и крепости. Они, считай, уже большей частью в моих руках.

Не все были довольны уступчивостью царя. Даже Меншиков ночью зудел недовольно:

— Вот те раз, мин херц, мы воюем, города берем, а полякам задарма их.

— Не задарма, Данилыч, не задарма. Нам важно, чтоб Карл завяз в Польше как можно дольше. Понимаешь? Чтоб мы успели укрепиться в Ингрии, флот построить. Без флота Петербург уязвим. Эвон шведы так и реют возле Кроншлота ^{179}.

— Но это надо в договоре оговорить, что Лифляндию получат лишь за участие в войне.

— Обязательно, Алексаха, обязательно.

Через два дня был заключен новый договор, по которому Россия обязалась содействовать прекращению восстания Палия и возвращению Польше занятых им городов. Все города Лифляндии Россия уступает Речи Посполитой, если последняя выступит против шведской агрессии. В помощь ей будет направлен 12-тысячный корпус регулярной армии. Кроме того, Россия брала обязательство ежегодно в течение войны выделять 200 тысяч рублей на содержание армии Речи Посполитой в 48 тысяч человек.

Союзники обязались воевать с неприятелем на суше и на море «истинно и непритворно» до заключения победоносного мира.

И, как водится после столь важного события, как заключение союзного договора, царь устроил щедрое застолье для дорогих гостей. Там, выпив за успех, спрашивал повеселевшего Карловича:

— Ну как, генерал, вы довольны?

— Оч-чень, ваше величество! — искренне признавался саксонско-польский представитель.

— Передайте моему брату Августу, генерал, что я никогда не оставлю его в беде. Никогда. А уж на мое слово он может положиться.

После Нарвы, под которую он, в сущности, опоздал, у фельдмаршала Шереметева и дальше пошло через пень-колоду. Царь приказал ему идти на Левенгаупта ^{180}, как только ляжет зимний путь и станут реки. Прибыв в Витебск, Борис Петрович обнаружил неготовность конницы к переходу, не был припасен фураж. Устроив генерал-квартирмейстеру Апухтину головомойку, Шереметев отписал царю, что «итить в поход неразумно. Ныне стою в Витебске и никуды без указу не пойду».

И указ не заставил себя ждать. Но какой! Разгневанный отговорками, царь распорядился поделить армию между двумя высокими начальниками, отдав кавалерию под команду Шереметева, а пехоту Огильви. Это явилось настоящим ударом для Бориса Петровича. Прочитав сей царский документ, он почувствовал боль в сердце: «Все, доконали сивку крутые горки». Обида, горькая обида захлестнула ему горло. «Нет, не оценил он меня, не оценил, — растравливал сам себя Борис Петрович. — Отдать какому-то наемнику всю пехоту… Это же… Это же…»

Фельдмаршал заперся у себя, велел Авдею занавесить окна, никого к нему не пускать, даже генерал-адъютанта Савелова. Его остановил в дверях Донцов:

— Ваше превосходительство, не велел он.

— Меня? — удивился генерал-адъютант.

— И вас.

— Что с ним?

— Занемог. Сердцем занемог. Вот ему отвар изготовил, несу.

— Какой отвар? Из чего?

— Из боярышника, ваше превосходительство. Он сердце облегчает.

— С чего бы он? — пожал плечами Савелов.

— С кручины, — вздохнул Донцов. — Всю пехоту вроде отымают у него. А без нее какая ж война?

— Хм, — хмыкнул Савелов, который об этом указе знал, но не предполагал, что так от него закручинится Борис Петрович.

В тот же день отправил донесение Меншикову, зная о его благоприятствии Шереметеву: «…Фельдмаршал в великой печали пребывает, зреть никого не хочет».

Меншиков появился внезапно, без предупреждения, ворвался в горницу фельдмаршала, звеня шпорами. Крикнул Донцову:

— Дай свету, дурак. Скинь за вески.

Тот знал, кто это, не посмел ослушаться, сорвал занавески и исчез из горницы, догадываясь, о чем речь пойдет.

— Борис Петрович, дорогой, с чего печаль как на похоронах?

— Да уж, видно, хоронят меня, Александр Данилович. Всем награды за кампанию, кому деньги, кому деревеньки. Вон даже Петьше, адъютанту моему, генерала отвалили. А мне? Хошь бы благодарность.

— Обиделся, что ли? — прищурился Меншиков, присаживаясь на стул. — При фельдмаршале по статусу адъютантом генерал положен.

— А скажи, не обидно, Александр Данилович, пехоту у меня отымают, отдают австрийцу этому, Огильви. Разве то справедливо? Ты сам человек военный, понимать должен. Ну, налечу я с драгунами, а там пушки. Пехота заляжет, ползком подберется. А мы с конями на мясо? Да?

— Ну так уж и на мясо. Эвон сколь городов взял.

— А кто те города сторожит? Пехота. Драгуна не очень-то заставишь, скажет: мое дело палаш.

— И из-за этого решил поболеть? А? Борис Петрович?

— Ну и что ж тут хорошего, Александр Данилович? Наградами обходят, права отымают. Сам-от велит на Левенгаупта итить. А как без пехоты? Да вон мой денщик и то понимает: какая ж война без пехоты? Одна конфузия.

Меншиков утешал фельдмаршала, как мог, пообещал похлопотать перед бомбардиром. И слово свое сдержал. Царь отменил свое решение, а Шереметеву прислал утешительное письмо: «Борис Петрович, сие было сделано не ради нанесения вам оскорбления, но ради лучшего, мыслилось, управления».

Фельдмаршал сразу выздоровел, скомандовал денщикам:

— Авдей, Гаврила, штаны… Кирасу ^{181}. Палаш ^{182}. Воронка.

И поскакал Борис Петрович по полкам проверять боеготовность, по конюшням, кузницам, где перековывали коней. Устраивал разносы за перетершиеся подпруги, за разлохматившиеся поводья.

— Ну, разошелся, конелюб, — ворчали драгуны незлобиво.

Однако всерьез не сердились на фельдмаршала, знали, что требует он справедливо, что во время боя любая пустяковина может бойцу жизни стоить. Порвись та же перетершаяся подпруга, мигом конник вместе с седлом под брюхо коню улетит. «Рогатку» сделает, как говорили ветераны-драгуны, поскольку летящий вниз головой человек с раскоряченными ногами похож на рогатку.

Весной 1705 года явился слух, скорее всего распространяемый шведами, что Карл XII собирается в Литву. И обеспокоенный Петр прислал из Воронежа приказ: «Свести войска вместе и поступать с неприятелем как Господь Бог наставит, а генерального бою отнюдь не давать».

В июне уже шлет инструкцию фельдмаршалу и генералу Чамберсу: выступить в легкий поход против Левенгаупта и постараться отрезать его от Риги. Если Левенгаупт направится в Польшу, то путь ему должны загородить генерал Рене и Паткуль. Если он задумает осесть в Митаве и Бауске, здесь его должен блокировать Шереметев. В инструкции царь особо налегал на дисциплину среди драгун, нарушение коей будет чревато для всей операции.

Выслав вперед Боура с его драгунским отрядом, вслед за ним выступил и фельдмаршал, имея помимо пехоты и пушек 8-тысячную конницу.

Кампания началась удачно. Налетев неожиданно, Боур разгромил под Митавой небольшой шведский отряд, захватил две пушки и пленных. Этот налет явился как бы предупреждением для Левенгаупта, а главное, он понял, куда нацеливаются русские, и занял у Мур-мызы боевую позицию.

15 июля Шереметев подошел к Мур-мызе, занял ее и собрал военный совет.

— Ну что, господа, под лесом стоит Левенгаупт на крепкой позиции. Атаковать в лоб нельзя, он посечет картечью всю конницу. Наши пушки с пехотой еще в пути. Будем ждать?

— Зачем ждать, — возразил полковник Кропотов. — Надо выманить шведа в поле.

— Правильно, — поддержал Кропотова Игнатьев.

— А как это сделать?

— Я думаю, завтра на виду у них надо показать, что мы дрогнули и отступаем. Они невольно должны оставить позиции, чтобы нас преследовать. Вот тут мы их и подловим.

— А ты как думаешь, Родион Христианович? — обратился фельдмаршал к Боуру. — Ты, чай, служил у них, поди, и Левенгаупта знал.

Боур не обиделся на это напоминание о его службе у шведов, ведь он перешел на сторону Петра добровольно и в самое тяжелое для него время, за что и был определен царем сразу в командиры.

— Да, — отвечал он, — я хорошо знал Адама Левенгаупта и боюсь, что он не клюнет на эту уловку. Это не Шлиппенбах.

Они и не догадывались, что в это самое время Левенгаупт «придумал» точно такую уловку для русских. И теперь решало время, кто первый приступит к ее исполнению и кто поверит в нее.

Чуть свет русские выстроились в боевой порядок, невольно ли, вольно, как исполчались их пращуры. В центре встал Большой Воевода, по-нынешнему фельдмаршал, на левом крыле Игнатьев и Кропотов, на правом отряд Боура.

Выманивать шведов должен был Кропотов, но, неожиданно прискакав к Шереметеву, закричал:

— Борис Петрович, они уходят. Позволь атаковать?

— Погоди, погоди, полковник. Не суетись.

Однако Кропотов, воротившись, крикнул:

— Степан, атакуем. Сам не против.

И помчались драгуны Кропотова и Игнатьева вдогон за отступавшими шведами. Началась сеча, и столь зла, что Шереметеву пришлось отдать команду: «С Богом, ребята!» — и пустить своих драгун в помощь ввязавшимся в бой.

К нему подскакал Боур:

— В чем дело, Борис Петрович? Почему нарушили пароль?

— Да Кропотов, мерзавец, не утерпел. А теперь схлестнулись, попробуй воротить.

— Вон артиллерия на подходе, поставили бы пушки.

— Ну по своим же не будешь палить. — Шереметев обернулся к адъютанту: — Скачи к артиллеристам, пусть занимают позицию за спиной у нас.

Савелов ускакал. Фельдмаршал, наблюдая сечу в зрительную трубу, кряхтел недовольно:

— Ох нарубят, сукины дети, ох нарубят на свою голову!

Однако шведы не выдержали, стали отходить, оставив обоз.

Драгуны Игнатьева, решив, что победа у них в кармане, навалились грабить обоз, благо там оказалось достаточно добра и даже вина. Шведов не было видно, и грабеж разгорелся не на шутку, драгуны вязали в тороки кафтаны, шубы, сапоги, хлеб, баклаги. Радовались: живем, ребята!

Но Левенгаупт, собрав за лесом остатки разбитых полков, присоединил их к резервной дивизии и ударил, в сущности, со свежими силами. Игнатьевский полк почти весь был вырублен у обоза.

Теперь горохом сыпанули впопят русские, едва не потоптав собственную пехоту. Только ночь остановила побоище. Осиротевшие кони, лишившись своих хозяев, одичало носились по полю, не желая никому отдаваться в руки. Некоторые, особенно привязливые, стояли у трупов своих наездников, словно сторожа их вечный сон.

Ночью Шереметев приказал коннице и пехоте отступить: «Чтоб в ночном времени людей не потерять».

Потери с обеих сторон оказались немалые. Левенгаупт ушел в Митаву и, как доносили оттуда фельдмаршалу лазутчики: «Все церкви едва ли не круглосуточно отпевают погибших».

Не менее пришлось потрудиться и русским полковым священникам, провожая в последний путь сотни воинов.

— Нет, не зря государь толковал в инструкции о дисциплине среди драгун, как чуял все равно, — говорил Шереметев Боуру. — Вместо гоньбы за бегущим врагом они на тряпье позарились и животами поплатились.

— Да, — соглашался Боур, — недисциплинированный воин иной раз страшнее врага. Следовало бы наказать и Кропотова. Ведь он первый нарушил диспозицию.

— Что я скажу государю? — сокрушался фельдмаршал. — Чую, он особенно разгневается за потерю пушек и знамен. Не миновать мне выволочки за конфузию.

Но на этот раз фельдмаршал ошибся, от царя пришла не «выволочка», а утешительное письмо: «Не извольте слишком о бывшем несчастье печальным быть (понеже всегдашняя удача многих людей ввела в пагубу), но неудача хороша тем, что не дает забываться и придает бодрость».

Перечитывая письмо царя, Борис Петрович еле сдерживал слезы, от волнения лепеча под нос себе:

— Отец родной… да я за тебя живота николи не пощажу, голову положу.

И тайком, даже от денщиков, целовал письмо, прятал в кафтане на груди у самого сердца.

Корпус Шереметева, несколько оправившись от конфузии под Мур-мызой, был направлен царем под Ригу с четким заданием: не дать выйти оттуда Левенгаупту на помощь Митаве.

А столицу Курляндии, Митаву, отправился доставать сам царь. На это было потрачено три недели. 4 сентября была взята после штурма Митава, а через девять дней пал Бауск.

Петр, как обычно, закатил для победителей пир с салютами и фейерверком, однако в самый разгар торжеств пришло тревожное сообщение: «Начался бунт в Астрахани» ^{183}.

Петр, прочтя сообщение, нахмурился, взглянул на Меншикова вопросительно: «Кого?»

Тот и в этом кратком вопросе понял, о чем спрашивает повелитель:

— Думаю, Бориса Петровича, мин херц.

— Почему его, думаешь?

— Он популярен, осторожен, рассудителен. И к тому же наш, русак.

— Пошли поспешного гонца за ним. Пусть передаст командование Боуру, а с собой возьмет два лучших эскадрона драгун и батальон пехоты. И правится сюда, в Митаву.

На вторые сутки фельдмаршал прибыл к царю.

— Проходи, Борис Петрович, тут осталась рыба жареная, перекуси с дороги.

Шереметев счел неудобным отказываться от царского угощения, сел на стул и принялся за рыбу, уже остывшую.

— Ну как там Левенгаупт? — спросил Петр.

— Сидит в Риге, укрепляется.

— Родиону Христиановичу передал команду?

— Да. Ему.

— Кого из командиров с собой взял?

— Мишку, сына. И Арсеньева Василия.

— Дело такое, Борис Петрович: Астрахань взбунтовалась. Мы с Данилычем посоветовались: кого послать? Кроме тебя, некого. Чужих ведь иностранцев не пошлешь. А тебя там знают. А кроме того, тебе надо через Казань итить. Там башкирцы как бы не возмутились, воеводы сполох бьют. Башкирские полки у тебя служили, ты знаешь с ними обращение, язык их ведаешь. Постарайся миром все уладить. Ну а после иди к Астрахани.

— С двумя-то эскадронами, государь?

— Дам один полк из Смоленска, один в Москве возьмешь, и из Петербурга от Апраксина велю один выделить. Трех полков тебе достанет на бунтовщиков. Старайся уговорить рядовых отстать от воровства. Когда умиришь, заводчиков бери за караул и отправляй в Москву, в Преображенский приказ, к князю Ромодановскому. Сволочь, кроме жесточи, ничего не понимает.

— Ну что ж, государь… — вздохнул Шереметев, выплевывая рыбные кости. — Честно сказать, не хотелось бы мне с театра войны съезжать. Но коли велишь, повинуюсь.

— Велю, велю, Борис Петрович. Больше некому. Сейчас письмо напишу в Москву Ромодановскому, чтоб удовольствовал тебя людьми и помог в Казань отчалить.

Царь, как всегда, торопил, но не всегда по его получалось. Шереметев прибыл в Москву с драгунами лишь 20 октября, а там еще ни Смоленского, ни Петербургского полков не было. Они еще на пути к Москве были.

Борис Петрович даже был рад сей нечаянной задержке. Наконец-то он мог спокойно пожить в своем новом московском доме, поспать на чистых простынях в тепле и сухости, поесть, попить вдоволь домашнего. И первое, что они сделали с сыном — это отправились в баню вместе с денщиками, где Гаврила и Авдей славно «отходили» господ березовыми вениками.

Сидя в предбаннике с сыном, попивали квасок, наслаждались тишиной и покоем.

— И помирать не надо, — говорил фельдмаршал.

На записку Меншикова, торопившего фельдмаршала с отъездом, Шереметев отвечал с большим резоном: «Путь столь зол, ни саньми, ни телегами итить нельзя».

И то правда, начались осенние холодные дожди, дороги развезло. Добрый хозяин в такую пору собаку со двора не выгонит, а тут едва не в шею толкают: выезжай. А чего уж теперь спешить-то? Зима на носу, а там встанет Волга. Ясно, что уж ныне в Астрахань не попасть.

И едва во второй половине ноября пал снег, как князь Ромодановский велел:

— Борис Петрович, отъезжай. В Казани с башкирами разберись, бунтовать зачинают.

От Москвы до Казани добирался фельдмаршал с полками едва ль не месяц, правда с задержкой в Нижнем Новгороде.

Казанский воевода Кудрявцев встретил фельдмаршала настороженно (где, когда, кому нравились столичные гости, да еще и в таком чине?).

— Что тут у вас творится, Никита Алферьевич? — спросил Шереметев, сбросив шубу на руку подоспевшему лакею.

— А что? Ничего особенного.

— Как «ничего особенного»? Князь Ромодановский сказывал, башкирцы бунтуют.

— Есть маленько. Но я их живо заарестовал — и в тюрьму. Вшей покормят, поумнеют.

— Ну что ж, с вашего позволения, я должен посмотреть их.

— Кого?

— Не вшей, разумеется, — заарестованных башкир.

— Зачем это вам?

— Государь велел разобраться с имя.

— Ну, если государь…

В те дни, пока фельдмаршал неспешно двигался к Казани, в Преображенский приказ были доставлены с Дона «воры» астраханские во главе с конным стрельцом Иваном Кисельниковым. Повязаны они были донской старшиной ^{184}, так как «подбивали казаков к возмущению», и присланы к князю Ромодановскому «для розыску». У Федора Юрьевича разговор с ворами был короток — дыба, кнут, огонь. Но, видно, родился Кисельников со товарищи под счастливой звездой, опередило их письмо царя к Ромодановскому: «Как воров с Дону, которые бунтовались в Астрахани, привезут к Москве, изволь тотчас послать их за крепким караулом сюды».

А «сюды» — это не близко. Гродно.

В пути Кисельников седеть начал. Знал твердо, что его ждет. Помнил, хорошо помнил девяносто девятый год, когда сотнями отлетали стрелецкие головы на Москве, по многу месяцев качались в петлях зачугуневшие на морозе тела таких, как он. Царь — зверь, пощады не жди.

— Иван, — тихо шептал спутник Спирька, — ты совсем сивый стал.

— Погоди, брат, и ты засивеешь, как его узришь.

Когда ввели Кисельникова к царю, задрожал он от страха, увидев темные пронзительные глаза Петра и в них смерть свою, пал на колени, стукнулся лбом об пол:

— Прости, государь, — прошептал, обливаясь обильно хлынувшими слезами.

И не поверил ушам, когда услышал спокойный, почти доброжелательный голос царя:

— Встань, Кисельников.

Поднялся на ватные, дрожащие ноги, отирая ладонью мокрые щеки, слезы, стоявшие в глазах, размывали лицо царя.

— Как звать тебя?

— Иван.

— А по батюшке?

— Г-григорьевич, г-государь, — пролепетал Кисельников, со страху едва вспомнив имя отца.

— Что ж это ты, Иван Григорьевич, мне в спину нож всаживаешь? А?

— Что ты, государь, — замахай испуганно руками Кисельников. — Такого и в мыслях отродясь… Христос с тобой.

— Ну как же, Иван, рассуди сам. Я воюю со шведом, держава изо всех сил тужится, а вы, астраханцы, мне в спину удар наносите. Это как?

Молчал Кисельников, чувствуя какую-то правду царя. «Все, спекся я», — подумал как о постороннем.

— Ты сядь, Иван. Что стоишь как перед дыбой?

«Дыбу вспомнил. Ясно, к чему готовит».

— Прости, государь, разве о том думалось.

— Садись, садись, сказал.

Царь сидел за столом, обочь его сидел Шафиров с бумагами, чернильницей и перьями. Когда наконец Кисельников сел на краешек стула у стены, царь спросил:

— Расскажи, как это случилось? Из-за чего? Ведь вы ж воеводу Ржевского убили. Так?

— Так, государь.

— За што? Все, все рассказывай, ничего не таи, Иван Григорьевич. Кто ж мне правду поведает кроме вас, самовидцев?

— Всю правду, государь?

— Да, всю правду, Кисельников.

— Оно, вишь, какое дело, государь. Твой воевода Тимофей Ржевский вел себя аки волк в стаде овец, — начиная смелеть, молвил Кисельников и помедлил, ожидая окрика, но царь лишь кивнул: «Ну, ну». — Всю торговлю в городе к рукам прибрал, всех налогом обложил. Да каким! Ино наторгуешь на гривенник, а налогу два требует. Пока хлеб сверху везут — в амбары прячет, а встанет река — втридорога продает. А полковники, на воеводу глядя, с нас драть последнее почали, мол, опальные — не пожалятся. До тебя-то эвон-как до неба. А в этом годе жалованье почти вполовину урезали. На что жить? Индо рот раззявь — до полусмерти забьют. Ну а тут как твой указ пришел, прости, государь, совсем озверели офицеры.

— Какой указ?

— Ну, бороды брить, и чтоб платье немецкое носить. Так что стало-то! Офицеры начали имать бородатых на улицах и, поваля наземь, отрезать бороды ножницами, иной раз прямо с кожей.

— Вот балбесы, — дернул царь щекой. — Заставь дурака Богу молиться, он и лоб расшибет. Неужто от этого пошло?

— От этого и полыхнуло, государь. У терпенья-то ведь тоже край есть. А как почалось, так все припомнили.

— М-да! — Царь взглянул на Шафирова. — Что скажешь, Петр Павлович?

— Худо, Петр Алексеевич.

— Вот так. У нас и добрый указ в дерьме уваляют. Послушай, Иван, если я с тобой простительную грамоту пошлю астраханцам, отстанут они от воровства?

— Государь! — вскочил Кисельников, поняв, что царь клонит к прощению блудных детей. — Да за это… да я…

И опять хлынули у мужика нечаянные слезы, теперь уже от счастья.

Возвращался Кисельников с сотоварищи на двух санях. Всех их царь одарил новыми полушубками, валенками, шапками, чтоб не померзли в пути. Сопровождали их те же драгуны, что и из Москвы доставляли. Но теперь уж не воров везли, а царских посланцев с грамотой простительной. И на Кисельникова смотрели вполне доброжелательно. Еще бы, за пазухой у него грамота царя.

Спирька, сдвигая на затылок наползающую на глаза казачью лохматую шапку, приставал к Кисельникову:

— Иван Григорьевич, дорогой, расскажи еще, как ты с царем гутарил.

И Кисельников, помолчав со значением, начинал:

— Захожу я к нему, стал быть, братишки, а он мне и грит: садись, грит, Иван Григорьевич, да, да, по отчеству и назвал, потолкуем, грит, за возмущение…

И чем далее продолжал рассказывать стрелец, тем более разволновывался, и являлись в его глазах слезы. И кончал он уже, задыхаясь от сдерживаемых рыданий:

— Да за такого царя, как наш… да за Петра Лексеича… я кому хошь башку сверну…

И все невольно проникались его волнением, его чувствами: «Да, это царь так царь, все по правде решил, по справедливости». Словно и не они вовсе с месяц тому назад пытались поднять Дон против этого самого царя.

Девять месяцев Борис Петрович был оторван от театра войны, пережив за это время немало огорчений и обид. Думал, что по взятии Астрахани государь отзовет его к армии и он наконец избавится от надсмотрщика Щепотьева, но Петр не спешил этого делать, веля терпеть до «указу». Впрочем, царю в эту зиму и весну не до Астрахани было, нависла угроза гибели 40-тысячной русской армии под командованием Огильви, квартировавшей в Гродно. И Шереметеву волей-неволей пришлось взяться за наведение порядка в покоренной, но не успокоенной Астрахани. Представителю же царя, гвардейскому сержанту Щепотьеву, ничего не оставалось делать, как удариться в загул. Оно бы и ничего, если б только пьянки, поощряемые обычно самим государем, но сержант, возомнивший себя властью даже выше фельдмаршала, в подпитии начинал публично хвастаться:

— Что мне фельдмаршал? Он у меня вот иде. — И сжимал кулак. — Что прикажу, то и сделает бес-спрекословно. Я сполняю волю его величества… Я, а не он.

Услышав однажды собственными ушами подобное выступление Щепотьева перед астраханцами, Борис Петрович взмолился в письме к первому министру: «Федор Алексеевич, за-ради Бога, если мне здесь еще жить, прошу, чтоб Михайла Щепотьева от меня взяли».

Однако Головин, сочувствуя свату, не мог этого сделать без разрешения царя, а тот уехал в армию. Мог лишь посочувствовать и посоветовать: «Не обращать внимания на этого бездельника и не опасаться его».

Тогда Шереметев решил по-другому — самому быть «скоряя отозванным». Он писал Головину: «За грехи мои пришла мне болезнь ножная: не могу ходить ни в сапогах, ни башмаках, а лечиться тут не у кого. Пожалуй, сделай милость, не оставь меня здесь».

Дожидался «милости» фельдмаршал аж до июня. Наконец-то пришел указ ему отправляться в Киев. Радостный явился Борис Петрович к вновь назначенному губернатору проститься:

— Прощай, Петр Матвеевич, наконец-то отзывают меня.

— До свидания, Борис Петрович, я счастлив был служить с вами. Кого берете с собой?

— Только драгун своих. Остальные под вашу команду поступают.

— А Щепотьев?

— Он дрыхнет после очередной пьянки, — изморщился фельдмаршал, как от зубной боли. — Пусть спит.

— А проспится, куда его? За вами послать?

— Боже сохрани, Петр Матвеевич. Он мне и так всю плешь переел. Командируй его в полк Преображенский, к месту постоянной службы.

— Встретите брата, кланяйтесь ему от меня.

— С удовольствием. Мы с Федором Матвеевичем старые друзья.

Посланный вперед квартирмейстер отыскал для фельдмаршала отдельный дом недалеко от Печорского монастыря и встретил его на переправе.

— Все готово, Борис Петрович.

— А место для драгун сыскал?

— Там же рядом большой двор, поставят палатки.

— А для лошадей?

— Для ваших рядом с домом конюшня. Драгунам придется своих в поле пасти.

— Мои тоже свежего, чай, хотят.

— Вашим будем зеленки подкашивать.

Поскольку день клонился к закату, Борис Петрович решил никуда со двора не съезжать, велев денщику готовить постель.

Наутро, хорошо выспавшийся, призвал парикмахера Алешку, велел побрить себя. И дабы не терять время, приказал адъютанту докладывать обстановку в Киеве.

— Здесь ныне фельдмаршал Огильви пребывает, — начал Савелов доклад.

— Спасибо за добрую новость, — с нескрываемой издевкой процедил Шереметев.

Генерал-адъютант понял, что обмишурился, подумал: «Вот уж истина, двум медведям в одной берлоге тесно». Но как ни в чем не бывало продолжил доклад:

— Здесь же пребывает и светлейший князь римский Александр Данилович Меншиков.

— Как ты сказал? Светлейший князь?

— Да, Борис Петрович. Им сей титул пожаловал сам император только что.

«Эк прыток, любимчик!» — подумал с горечью Борис Петрович, но от адъютанта постарался скрыть это. Молвил:

— Рад за Данилыча, рад.

— А также присвоено им звание генерал-лейтенанта, — продолжал Савелов.

«Ого! Этак он и меня скоро достанет».

— И думаю, сие преподнес государь светлейшему ради медового месяца.

— Неужто женился?

— Да. Здесь, в Киеве, говорят, и обвенчался.

— На ком же?

— На девице Арсеньевой, что была в услужении у царевны Натальи Алексеевны ^{190}.

— Ну-у, Данилыча есть с чем поздравить, — сказал Шереметев, подавляя вдруг заскребшую в сердце зависть. Но ретивое не обманешь, это не адъютант, опять почувствовалась боль в ногах.

Но Савелов слишком хорошо знал Шереметева: «Однако! Вот тебе и третий медведь в берлоге».

Отдать первый визит, конечно, надо новоиспеченному светлейшему князю — это ясно как Божий день. Он возле государя обретается и наверняка имеет что сказать фельдмаршалу от его имени. Вполне возможно, и выговор за то, что приказал бомбить Астрахань, ведь государь настаивал на мирном решении конфликта. Даже принимал и одаривал астраханских посланцев, заранее вины им отдавая. А вот пришел под Астрахань фельдмаршал с войском и заговорил с бунтовщиками другим языком — пушечным.

Но у Бориса Петровича на это уже отговорка заготовлена: «С башкирами вон миром решил, а как обернулось?» Государь сторону воевод тамошних взял. Ясно, что они в доносе обнесли фельдмаршала, а государь, не разобравшись, велел «воротить все в прежнее состояние», да еще Щепотьева подкинул для догляду, словно за мальчишкой непутевым. Обидно сие, чего уж там.

Отправляясь к Меншикову, оделся Борис Петрович в лучшее платье, в белые чулки и новенькие башмаки на размер более, чтоб больным ногам не так тесно было. Напялил напудренный Алешкой новый, непропотевший парик. Ну, само собой, обе кавалерии — Мальтийскую и Андреевскую подвесил. Пристегнул шпагу с позолоченной рукоятью, оглядел себя в зеркало. Подумал: «Н-ничего! По военной части я все едино выше. Я фельдмаршал, а он пока генерал-лейтенант».

— Ба-а, кого я вижу! — вскричал Меншиков и пошел навстречу Шереметеву, распахивая руки для объятия. — Граф, я искренне рад за вас.

«Граф? — мелькнуло в голове Бориса Петровича. — Неужто? Давно пора, ему-то вон и князя отвалили». Но, обнимаясь с фаворитом, вслух молвил:

— Уж не оговорились ли, Александр Данилович?

— Нет, нет, Борис Петрович. Именным указом отныне вы граф. Поздравляю вас.

— Спасибо, Александр Данилович.

— Но и это еще не все. Государь жалует вам три тысячи дворов в Ярославском уезде.

О-о, это была, пожалуй, самая радостная новость для фельдмаршала, он невольно залился счастливым румянцем.

— И еще, — продолжал светлейший с искренней щедростью. — Вам назначено фельдмаршальское жалованье семь тысяч рублев в год.

— Александр Данилович, Александр Данилович… — бормотал растроганно Шереметев, едва удерживаясь от слез. — Вашими заботами…

— По сему случаю полагается выпить. Эй, кто там?!

На пороге как из-под земли вырос адъютант.

— Нестеров, тащи нам рейнского с полдюжины бутылок, закусить чего там. И никого ко мне не пускать. Я с фельдмаршалом занят.

И, подмигнув Шереметеву, пошутил:

— Мы ныне обсудим план сражения с Хмельницким.

— Александр Данилович, и вас же надо поздравлять.

— С чем?

— Ну как? Светлейшего вам наконец выхлопотали.

— Спасибо, Борис Петрович. На это светлейшество прорву денег ухлопали, уламывая императора.

— И с законным браком вас, Александр Данилович.

— О-о, это другое дело, брат. Идем-ка к моей разлюбезной Дарье Михайловне, представиться ж надо. — Меншиков схватил Шереметева за руку, потянул за собой в коридорчик. — Идем, идем.

Росту Данилыч был царского, и шаги под стать, широкие, быстрые. Возможно, от роду так, а может, от царственного товарища перенял.

— Дарьюшка, душа моя, позволь нам войти к тебе, — сказал Меншиков, распахивая дверь в горницу жены.

— Ты уже вошел, князь, — улыбнулась Дарья Михайловна, одаривая гостя ласковым взглядом.

— Позволь, душа моя, представить тебе нашего знаменитого фельдмаршала, кавалера двух орденов, графа Бориса Петровича Шереметева.

Шереметев поклонился молодой княгине, осторожно взял ее маленькую ручку и, вспомнив уроки европейского придворного этикета, поцеловал, молвив:

— Весьма рад и счастлив зреть вас, ваше сиятельство.

— Я тоже много наслышана о вас, граф.

— Вот, пожалуйста, Дарьюшка, спроси Бориса Петровича, опасно нам в бою али нет? Спроси.

Шереметев догадался, куда клонит светлейший, тем более что тот успел довольно выразительно подмигнуть ему.

— Что вы, ваше сиятельство. Опасно рядовым, которые непосредственно в бою, а мы — генералы — далеко от боя.

— Вот что я тебе говорил, Даша, — подхватил Меншиков. — Для нас там никакого риска, ну ни капельки. — И, обернувшись к Шереметеву, продолжал: — Вбила себе в голову, что могут и ранить, и убить. Собирается ехать со мной на рать.

— Не уговаривайте, не уговаривайте, Александр Данилович, все равно поеду, — решительно заявила княгиня. — Я считаю, жена должна быть рядом с мужем.

— Ну что ж, Дарья Михайловна, — вздохнул Меншиков, — раз вы так решили… Едемте, но учтите, сабли я вам не дам. Да, кстати, Борис Петрович, именно Даша учила вашу пленницу русскому языку.

— Какую пленницу?

— Ту, что у Магдебурга взяли. Марту-то.

— Я не одна учила девушку. Мы вместе с царевной Натальей Алексеевной. Я — разговаривать, царевна — читать и писать.

— И выучили?

— А как же.

Когда они вышли от княгини, Меншиков сказал Шереметеву:

— Спасибо, брат, тебе за нее.

— За Марту, что ли?

— Ну да. Только она теперь не Марта, Борис Петрович. Ее окрестили в нашу веру, нарекли Екатериной Алексеевной.

— Почему Алексеевной?

— А крестным-то, восприемником был юный наследник Алексей Петрович. Вот от него и отчество получила. Я ее через царевну на государя вывел, и все. Он Монсиху побоку. Теперь с Екатериной Алексеевной любится. Так что отмстил я той дуре ^{191}, она вздумала царя ко мне ревновать, пыталась его на меня натравить. А за что? Черт ее знает, бабью породу.

Первый тост, конечно, как водится, выпили за государя.

— Да, — молвил Меншиков, хлопнув свою чарку, — трудов у него, забот выше головы. Тут и правительство в Москве, и строительство Петербурга прямо на глазах у шведов. И флот воронежский, укрепление Азова, тут и Польша. Приезжал и сюда, смотрели с ним, как Киев укреплять от шведов.

— Неужто и сюда ждем?

— Война, Борис Петрович, все может случиться. Как у нас молвится, лучше заранее соломки подстелить, чтоб посля не больно было.

— И как решили?

— Укрепляем Печорский монастырь, для того я здесь. Но ему ж, государю, неймется. Надумал Волгу с Доном каналом соединить. Нанял в замежье некого инженера Перри ^{192}, а тот деньги стратил и сбежал.

— Как «сбежал»?

— Обыкновенно. Покопался несколько для вида и исчез вместе с деньгами. Теперь вот Огильви отставку просит, тоже бежать хочет. Государь его умасливает, содержание добавляет. А зря. Будь моя воля, я б этому Огильви коленом под зад дал бы.

— Но, Александр Данилович, насколько мне помнится, вы хвалили его, — заметил Борис Петрович.

— Хвалил, да, видно, зря. Он что учудил-то. С сорокатысячной армией засел в Гродно, а тут как тут и Карл припожаловал. Государь обеспокоился, шлет приказы ему: выводи армию. А он и ухом не ведет. Петр Алексеевич повторяет: выведи, иначе в ловушке окажешься, с одного боку-то король, а с другого — Левенгаупт. А он: «Я буду драться». Экий петух сыскался. Дошло до того, что государь послал приказ Репнину взять Огильви под арест.

— Неужто взяли? — удивился Шереметев.

— Нет. Передумал государь в тот же день, послал вдогонку воротить гонца. Говорит: «В Европе шум поднимется, император с Августом осерчают, они ж его нам навелили». Езжай, говорит, ты, Данилыч, и дает мне полномочия любой мой приказ беспрекословно исполнять. Ну, Огильви на сие разобиделся: как, мол, может генерал фельдмаршалу приказывать? Одначе вывел армию, увел от разгрома. Наш бы за такое ослушание под суд угодил, а с него как с гуся вода, еще и жалованье набавили.

— За что?

— Чтоб отставку не просил. — Меншиков сам наполнил чарки. — Ну, теперь за твою победу над бунтовщиками, Борис Петрович. По секрету сказать, не победил бы — не поздоровилось от государя.

— Это отчего?

— Оттого, что там уже примирение наклевывалось.

— Это вы о Кисельникове?

— Ну да.

— Его там меньше всего слушали. А со мной они из пушек разговаривали. Ну я и устроил им бомбардировку не хуже нотебургской, мигом свяли, и дня не выдержали.

— Вот я и говорю, хорошо, что победил. Ну, твое здоровье, граф.

Выпили, закусили икоркой с аржаным хлебом, груздочками солеными, добавили балычком, истекающим янтарным жиром.

— Значит, так, Борис Петрович… — заговорил вдруг деловито Меншиков после третьей чарки. — Делаем так, государь уж одобрил — у меня конница, у вас пехота.

— А мои драгуны? — насторожился фельдмаршал. — Тоже вам?

— Драгун оставьте себе, заместо личной гвардии, дабы не случилось казуса с вами, как тогда с матросами. Фельдмаршалу положена охрана. Вон Огильви целый полк за собой таскает. Государь взводом обходится, а Огильви полком. Вы, Борис Петрович, ведете ваш корпус в Острог, там и квартируете, фуражом с кормами обеспечиваетесь. Я иду в Польшу на соединение с Августом, нашим вшивым союзником.

— Что уж так о нем-то, Александр Данилович?

— А как еще? Сколь лет от Карла бегает, ни одной даже малой баталии не выиграл. Не удивлюсь, если они стакнутся.

Снова вершилось разделение войска, как и тогда, с одной лишь разницей: тогда пехоту отдавали Огильви, а кавалерию — Шереметеву. И лишь обида Бориса Петровича заставила царя не делать этого. Теперь же фельдмаршалу передавалась пехота.

— А государь знает об этом?

— О чем?

— Ну, что вам — кавалерия, мне — пехота.

— Конечно. Он же это и предложил. Мне ведь в Польшу-то поскорей надо. А с пехтурой когда я доползу? Давай еще по одной тяпнем.

До вечера они так «натяпались», что Борис Петрович не решился домой верхом ехать, возвращался в коляске, увозимый денщиком светлейшего, Крюковым.

В затуманенной хмельной голове занозой ныла догадка: «Не иначе и графа и деревни мне отвалил государь не за победу над бунтовщиками, а чтоб подсластить горькую пилюлю: отобрали от меня кавалерию-то. Эх, зря они так, очень даже напрасно». Не соглашался с таким решением фельдмаршал, как и раньше считая его не очень разумным. Догадывался, под чьим нажимом государь решился на это. Ясно, тут давил светлейший. Но на этот раз смолчал, не захотел ссориться с фаворитом, что было бы равносильно размолвке с государем. Да и три тыщи дворов — подарок царя — чего-то стоили. За них можно и смолчать пока. Жизнь покажет, кто был прав.

А от Меншикова назавтра к царю было отправлено письмо, в котором сообщалось о фельдмаршале утешительное, что от новостей приятных Борис Петрович «выздоровел, зело был весел и обещался больше не болеть».

Король Август II явился под Люблин к Меншикову в сопровождении нескольких саксонских полков. Для встречи высокого гостя светлейший построил свой-корпус, ехал вместе с королем вдоль строя, представляя ему командиров полков.

Август был весел, не уставая острил, восхищался:

— Какая сила! Какая прекрасная конница! Да с такими орлами, князь, нам будет сам черт не страшен.

— Надеюсь, ваше величество, — отвечал Меншиков, — если мы с вами объединим наши полки, то рога черту, то бишь генералу Мардефельду сломаем обязательно.

— Он, кажется, стоит под Калишем?

— Да. Мои лазутчики нашли его позиции довольно крепкими. Ну ничего, в Ингрии мы и не такое видывали.

Но шутил и смеялся Август лишь до того времени, пока гарцевал перед строем. Едва они со светлейшим вошли в штаб, как веселость его сменилась печалью:

— Князь Александр, ваше сиятельство, выручайте меня. Я пропал.

— Что такое, ваше величество? — удивился Меншиков столь резкой перемене настроения союзника.

— У меня нет ни копейки денег. Стыдно признаться, я порой не могу оплатить свой стол.

— Но ваше курфюршество такое богатое, разве оно не может…

— Не может, не может, князь. Сейчас в моих землях хозяйничает король шведский Карл. Он собирает с моих подданных по сто семьдесят тысяч ефимков в месяц. Так что мне ничего не достается. Выручайте, князь, ведь я же ваш союзник. Царь Петр недослал мне денег за этот год.

Меншиков был обескуражен такой просьбой. Деньги он сам любил. Дать — не дать? Не дать — чего доброго, переметнется к шведам, и тогда государь упрекнет: «Почему не дал? Из-за тебя потеряли союзника». Но и давать не хотелось. А Август, почувствовав заминку, едва ль не слезу пустил в голос:

— Александр Данилович, дорогой. Ну займите, наконец. Я вам сразу же ворочу, как только получу от царя причитаемое по договору.

— Сколько? — спросил наконец Меншиков.

— Ну хотя бы тысяч сто.

— Что вы! У меня нет таких денег.

— Так сколько можете. Ну, пожалуйста, светлейший князь.

— Больше десяти тысяч не могу, ваше величество. И то из казенных.

— Ну давайте хоть десять.

«Каналья, — думал Меншиков. — Моя б воля, я б тебе и рубля не дал. Сколько уж скормили, ненасытному. А проку?»

Призвав казначея, приказал ему выдать королю десять тысяч ефимков в долг, взяв с него расписку, отлично понимая, что этих денег уж никогда не увидит. Расписку брал на всякий случай, не предполагая, что лет через десять она окажется весьма кстати для оправдания перед следственной комиссией ^{193}, вот, мол, собственные кровные не жалел для победы, а вы: казнокрад.

Присоединив саксонцев к своему корпусу, Меншиков выступил к Пьетрокову, пустив в авангард нерегулярную конницу калмыков, татар и казаков. Король Август сказал, что несколько задержится «по делам» и выступит следом за основными силами.

Меншиков и помыслить не мог, что за «дела» удержали его союзника. Через два дня к Августу прибыл из Саксонии шведский эмиссар в сопровождении министра Флюка.

Эмиссар зачитал условия мирного договора курфюрста Августа II с королем Карлом XII.

— …Вы отказываетесь от польской короны и признаете королем Польши Станислава Лещинского, — сухо читал швед статьи договора.

Август согласно кивал головой, кусая суставы пальцев правой руки, словно это облегчало его положение.

— …Вы обязаны содержать на счет Саксонии шведское войско в продолжение зимы.

— …Вы навсегда прерываете союз с русским царем.

— …Вы выдаете королю всех русских солдат и посланника царя Паткуля.

— Если вы согласны, прошу подписать этот договор.

— Да, да. Я согласен. Но у меня есть небольшое условие.

— Какое?

— Я бы просил пока сохранить это в тайне от русских.

— Почему?

— Ну хотя бы для того, чтоб я мог сделать что-то полезное для шведского войска. Например, я хочу предупредить генерала Мардефельда о приближении русских, об опасности, которая грозит ему.

— Хорошо, я доложу королю. Думаю, его величество согласится на это.

И ни слова о царском посланце Паткуле, который уже сидел в крепости Зонненштейн, засаженный туда рьяными саксонскими министрами — Флемингом, Фитцумом и Флюком. Протесты царя на это беззаконие не достигали цели. Саксонские министры знали, что из-за Паткуля Петр не пойдет на разрыв с Августом, а потому отвечали высокому корреспонденту, что «скоро обязательно разберутся и выпустят Паткуля на волю».

Однако с Паткулем суждено было «разбираться» его лютому врагу Карлу XII (не для него ли министры и берегли этот «подарок»?). Король приказал несчастного колесовать и четвертовать с особой изощренной жестокостью, перебив ему железной дубиной все кости, чтоб как можно дольше не отрубать головы, растянуть его мучения. Карл даже разжаловал офицера, который позволил слишком скоро умертвить несчастного.

Таким образом 13 октября в замке Альтранштадт за спиной у русских был подписан мирный договор Августа со Швецией. Царь Петр лишился последнего союзника, единственной заботой которого было удержание шведского войска в Польше.

А меж тем Меншиков, ничего не подозревая, двигался к Калишу. Его авангард налетел под Пьетроковом на передовой отряд Мардефельда, состоявший из тринадцати польских и шведских полков, и с ходу разгромил его, изрубив на месте более шестисот человек.

Август догнал Меншикова почти под Калишем.

— Ну, кончил свои дела? — спросил его светлейший.

— Кончил, — ответил Август, не сморгнув глазом.

— Теперь будем вместе кончать Мардефельда. Бери свои полки, ваше величество, будете атаковать справа. Я пойду по центру.

В трудное положение попал Август II. Как было ему атаковать шведов, с которыми он только что подписал мирный договор? Что на это скажет Карл XII?

Тайный посланец к Мардефельду воротился к Августу и доложил:

— Он не поверил вашему письму.

— Как? Что он ответил?

— Он сказал, пусть твой господин врет кому-нибудь другому, но не мне.

— Ну и дурак, — проворчал обескураженно Август.

В письме Мардефельду Август сообщал, что он уже является союзником Швеции и готов оказать ему помощь и советовал отойти, не вступая в бой. Шведский генерал воспринял предложение Августа как провокацию и посланцу его ответил с солдатской прямолинейностью:

— Пошел он к черту со своими советами.

Посланец побоялся передавать дословно совет господину, смягчил, как мог: «не поверил».

Мардефельд занял крепкую позицию за рекою Просною, меж болот, надеясь, что именно они не дадут противнику возможности окружить его.

Налетать конницей в лоб на позицию шведов светлейший князь счел неразумным: будут большие потери. Поэтому приказал двум полкам драгун спешиться и при поддержке легкой артиллерии идти в атаку. Около трех часов гремел огонь с обеих сторон, и едва у шведов наметилась какая-то заминка, Меншиков выскочил на коне и, выхватив шпагу, закричал:

— За мной, ребята!

Драгуны поднялись и с угрожающим ревом «ур-р-р-а-а!» ринулись за князем. Первыми на шведской стороне дрогнули поляки и бросились бежать, сея панику, оттого и потери их оказались не столь велики — около тысячи человек. Шведы дрались отчаянно, и их потери оказались в пять раз больше. И именно болота, на которые возлагал надежды Мардефельд, сослужили шведам худую службу, не дав спокойно ретироваться. А сам генерал вместе с офицерами угодил в плен.

Бледного Мардефельда привели к Меншикову, он, вынув шпагу, бросил ее к ногам победителя:

— Ваше высокопревосходительство должны помнить, что у нас в плену находятся и ваши генералы.

— Да, мы помним это, — отвечал Меншиков, наступая ногой на шпагу врага.

— И наш король будет готов обменять их на нас.

— Это было бы прекрасно, — согласился светлейший и обернулся к адъютанту: — Гоп, вели взять их всех под караул.

— Слушаюсь, ваше сиятельство.

В тот же день к царю поскакал гонец с письмом Меншикова: «…Неприятеля при Калише мы нагнали, который был в 8000 шведов и в 20 000 поляков… и в крепких местах стал, имея круг себя жестокие переправы, реки и болото… Однако мы с оными крепкую баталию дали… счастливую викторию получили, положили шведов с 5000 да поляков с 1000 человек. Не в похвалу доношу: такая сия прежде небываемая баталия была, что радостно было смотреть, как с обеих сторон регулярно бились, и зело чудесно видеть, как все поле мертвыми телами устлано».

Из-под Калиша корпус Меншикова направился в Варшаву, с ним же до сих пор пребывал и Август II. Мало того, он участвовал в торжествах, посвященных первой большой победе русской армии. И светлейший князь, отбывая с корпусом в Жолкву на зимние квартиры, все еще не знал о предательстве Августа.

Лишь 17 ноября русский представитель в Польше, князь Василий Лукич Долгорукий ^{194}, узнал о случившемся и явился к Августу за объяснениями.

— Я к этому принужден обстоятельствами, князь, — оправдывался тот. — Невозможно мне Саксонию допустить до крайнего разорения, как заключить мир со шведами. И от короны я отказался, чтобы выпроводить Карла из Польши. Передайте его величеству, что союз с ним я буду содержать до конца войны. И как только Карл выйдет из Саксонии, я тут же ворочусь в Польшу с 25-тысячной армией, но для этого царь должен помогать мне деньгами ежегодной платой. Пусть все это его величество держит в тайне, а явно пусть обвиняет меня в нарушении союза.

Через день после беседы с Долгоруким Август отправился на встречу с Карлом. А Василий Лукич выехал в Краков, чтоб, несмотря на отречение Августа от польской короны, удержать сторонников его из вельмож в союзе с Россией.

При встрече с Карлом XII Август II Сильный первым делом в знак покорности отдал победителю шпагу. Ту самую, царскую. И Карл милостиво принял ее, а оценив ее достоинства, нацепил на свой пояс. Царская шпага у него, дело осталось за малым — пленить самого царя.

Потеряв последнего союзника, Петр решил искать мира с Карлом XII через посредничество Англии. Для этого было дано поручение Матвееву выйти на фаворита королевы Анны герцога Мальборо ^{195} — английского полководца и уговорить его посредничать между Россией и Швецией. Матвееву удалось встретиться с герцогом в Голландии, и тот во всем согласился с русским дипломатом, обещал сделать все от него зависящее, чтобы помирить царя с королем. «Это мой священный долг», — заявил Мальборо, не сморгнув глазом.

Русский дипломат даже не усомнился в слове высокоблагородного человека, который только что в ставке Карла XII выражал восторг его блестящими победами и желал успехов его оружию в борьбе с царем. О двуличии герцога русские узнали не скоро.

Лицемерие Мальборо ввело в заблуждение не только Матвеева, но и царя. Он всерьез обсуждал вознаграждение герцога за столь важную услугу, обещая ему на выбор княжество в России, 50-тысячную ежегодную пенсию и даже орден Андрея Первозванного в придачу.

За мир, если таковой бы удалось заключить, Петр сулил вернуть Швеции почти все завоеванное, кроме Ингрии, то есть всего течения Невы, ее устья и строящегося там Петербурга.

Но Карл, опьяненный своими победами, в зените военной славы, был намерен заключить мир только в Москве — после полного разгрома царя, и чтоб Россия оплатила ему все расходы, понесенные в войне. А когда приближенные напоминали королю, что русские строят города и крепости на захваченных ими «наших землях», Карл отвечал спокойно: «Пусть строят, все равно все это будет наше».

Победоносная шведская армия вошла в поверженную богатую Саксонию, чтобы отдохнуть, отъесться, набраться сил перед решительным броском на последнего своего врага — Россию.

Приближался новый, 1707 год. На главную квартиру светлейшего князя в Жолкву прибыли фельдмаршал Шереметев, генералы Репнин и Михаил Голицын, а также министры Долгорукий Григорий Федорович и Головкин Гаврила Иванович, сменивший только что умершего первого министра Головина. Были вызваны Меншиковым и несколько командиров отдельных дивизий. Все ждали царя и слали ему письма: «Для Бога, государь, изволь как скоро возможно к нам поспешить». Письма подписывали все, и хотя шли они из ставки Меншикова, первой ставилась подпись фельдмаршала.

Царь прибыл в Жолкву 28 декабря, в канун Нового года, и первое, о чем спросил Шереметева:

— Как с делом шляхтича Выжицкого? ^{196}

— Всех взяли, государь, после розыска судили и казнили.

— Ну и правильно. Сего спускать никак нельзя.

Шляхтич Выжицкий, объявляя себя другом русского воинства, зазвал к себе несколько гвардейских офицеров Семеновского полка и десять солдат, угостил их, а ночью спящих перебил. Возмущенный Петр пригрозил польским властям: «Ежели сего убийцу не сыщете, то мы на всем повете [16] сию кровь будем взыскивать». Убийц поляки нашли и привели к Шереметеву. В его лагере они и были повешены.

Увы, такие «друзья» были среди поляков и в более высоких сферах. В Польше предательство Августа не прошло без следа. Вскоре изменил России и князь Вишневецкий, перейдя со всей литовской армией на сторону Станислава Лещинского. Быховский воевода Синицкий, клявшийся Петру в верности в каждом письме: «падаю до ног и подстилаюся под вашего царского величества со всем почитательством», начал с того, что напал на русский обоз, везший казенные 40 тысяч, всю охрану перебил, а деньги забрал. Воевода заперся в Быхове, надеясь там пересидеть и дождаться шведов.

По приказу царя Боур осадил Быхов, взял его штурмом, а плененного Синицкого отправил в Москву, в руки князя Ромодановского, из подвалов которого ему уже не суждено было выйти.

В такой-то обстановке собрался в Жолкве военный совет, «конзилиум», как именовал его царь, решать главный вопрос: как вести военную кампанию 1707 года.

— Господа генералы, — открыл Петр совет, — как ни печально, но мы потеряли последнего союзника и должны ныне решить, как далее вести войну с неуемным шведом один на один.

— От этого союзника пользы было как от козла молока, — заметил Меншиков.

— Не скажи, князь, не скажи. Как бы там ни было, но он шесть лет отвлекал на себя Карла, что дало нам возможность почти без помех овладеть Ингрией.

— Вот именно, шесть лет сплошных конфузий — и ни одной виктории. А денег? Сколько денег скормили говнюку, — не унимался светлейший, не могший простить себе, что уже в канун предательства отвалил Августу десять тысяч своих кровных.

— Тут ты прав, пожалуй, — согласился Петр. — Получилось, что дачею денег и беду себе купили. Просить он горазд был, зело скучал всегда о деньгах. Даже передавшись Карлу, наказал Василию Лукичу, что-де остается нашим тайным союзником и чтоб мы готовили ему еще денег.

— Тьфу, — сплюнул Меншиков, — союзничек, в рот ему дышло. Мы ему деньги, а он на них откармливает нашего врага Карлуса.

Переглядывались генералы, вполне согласные с мнением светлейшего князя, но и с доводами царя не могли спорить: государь тоже прав, как бы ни было, но Август шесть лет таскал за собой Карла, что и позволяло русским колошматить его генералов в Прибалтике и захватывать города, а главное — утвердиться в Ингрии, столь любезной царскому величеству.

— Пытались мы предложить ему мир, — продолжал Петр, — искали для этого посредников, даже герцога Мальборо склоняли на это. Но они лишь на словах готовы были потрудиться, а на деле и пальцем никто не шевельнул. Да и к тому же неистовый Карлус категорически не согласен вести переговоры о мире, слышать о том не желает. Мальчику драться хочется, Калиш его не убедил. Что ж! Придется его и далее наклонять к миру силой. Вы все тут сидящие, по крайней мере большинство, в делах ратных весьма опытны. Не мне, полковнику, учить вас. Давайте решать, как будем далее воевать. Борис Петрович, берите бразды консилиума.

Шереметев, сидевший рядом с царем, заворочался грузно, кашлянув, заговорил:

— Нам ждать шведа сподручней в Польше. Пока он в Саксонии, мы будем здесь квартировать у порога его фатеры.

— Чтоб здесь квартировать, — заметил Петр, — надо как можно менее раздражать поляков.

— Это само собой, государь, — согласился фельдмаршал. — Было б неплохо покупать у них, а не реквизировать фураж и продукты.

— Что, еще и у Лещинского покупать? — не удержался Меншиков.

— Лещинский — это другой разговор. С его сторонниками и надлежит держать себя как с врагами, хотя, конечно, драться с поляками не стоит. Они друг с другом разобраться не могут. Но доколе нам стоять в Польше придется, дотоле и снабжаться с нее будем. От этого не уйти. Но по выходе шведов из Саксонии, я думаю, нам надлежит ретироваться на свою землю, дабы при своих границах и дать ему главную баталию.

— Почему? — спросил Петр.

— Потому, как молвится, дома и стены помогают, и к тому ж ретирада наша должна быть активной. А именно, на всем пути мы должны «клевать» врага, не давать ему покоя. И что не менее важно, на своей территории мы можем оголодить ему дорогу, не раздражая население, которое по большей части примет нашу сторону, сторону своей армии. А главную баталию…

— Главную баталию, — подхватил царь мысль фельдмаршала, — без меня не давать, господа генералы. Шведы, отъевшиеся на саксонских хлебах, будут искать ее, но мы дадим тогда, когда сочтем нужным.

— Надо пред тем утомить его, намять ему бока, пощипать как курчонка.

— Ну что ж, фельдмаршал дело говорит. Теперь надо решить, а вернее, подумать за самого Карла, куда он пойдет?

— Мне сдается, пойдет он в Лифляндию, — сказал Гольц.

— Почему так думаешь? — спросил царь.

— Чтобы отобрать у тебя то, государь, что ты забрать изволил. Это и дитю понятно.

— Если дитю понятно, то Карл именно поэтому может поступить иначе.

— Но в прошлом годе не зря же к Гродно подступал.

— В Гродно для него приманка была — наша армия. А король — вояка горячий, он рвется к генеральной баталии. И дай мы ее ему ныне, неизвестно еще, чей верх будет.

— Ныне рано, — произнес Шереметев. — Ныне он сыт, боевит, в полной амуниции. Томить его надо, государь, томить. А утомленного и бить.

— Искание генерального боя зело опасно, ибо в один час все дело может опровергнуто быть, — заметил Петр. — А я хочу верной победы.

— Может он и на Украину поворотить, — подал голос с конца стола Репнин.

— Почему так думаешь, князь?

— В Прибалтике провианту, считай, нет. А Смоленскую дорогу фельдмаршал пожгет. Королю хошь не хошь надо на солнце поворачивать. И края сытнее, и к туркам ближе, а уж о крымском хане и говорить нечего. Тому только свистни — Русь грабить, он тут же явится.

— Ну, что касается хана, он на султана оглядывается, без его разрешения шага не ступит. А султан на наш флот косится, что мы на Воронеже строим. И чем он мощнее будет, тем султан мирнее к нам. Но в твоем предположении, Аникита Иванович, резон есть. Однако все ж, куда Карлу идти, не нам решать. Ему. Посему оберегу надо иметь со всех сторон. Борис Петрович, какую, думаешь, надо нам диспозицию утвердить?

— Не ведая планов врага, утверждать ее невозможно, но все же предварить Карла следует. Мой корпус, пока враг не двигается, будет стоять в Остроге, светлейший с конницей здесь. Левенгаупту, засевшему в Риге, должен противостоять генерал Боур со своим корпусом. У них силы почти равны. Родион Христианович, вы должны расположиться между Дерптом и Псковом.

— Хорошо, Борис Петрович, — согласился Боур.

— Действия финляндского корпуса Любекера должен сковать корпус Федора Матвеевича Апраксина.

— А достанет ему сил для этого?

— Достанет, государь. У него почти двадцать пять тысяч, у Любекера гораздо меньше. Ну а моя полевая армия, — молвил Шереметев, подчеркнув слово «моя», хотя все знали, что она не только его, но и светлейшего, — займет место перед самым носом Карлуса, и куда он поворотит, туда и мы потечем. У нас почти шестьдесят тысяч вместе с иррегулярной конницей, а она умеет чесать бока зверю. Повернет он в Прибалтику — мы к Боуру на подмогу, пойдет он на Украину, и мы к Могилеву или Гомелю обратимся. Ну и гетмана Мазепу с его казаками присовокупим. Там ему тоже не поздоровится.

— А мне идти к вам в сикурс? — спросил Боур.

— Ни в коем случае, Родион Христианович. Вы нацелены на Левенгаупта, с него глаз не спускайте. А смените позицию токмо по моему или государеву указу.

— Я думаю, мы утвердим диспозицию, предложенную фельдмаршалом, — сказал Петр. — И одобрим тактику томления врага и оголожения пути его. В этом у Бориса Петровича богатый опыт в Лифляндии и Эстляндии. Там он так оголодил край, что и самому не осталось жевать чего, — пошутил царь.

— Всяко бывало, — усмехнулся Шереметев. — На то и война.

— А потому, Борис Петрович, чтоб себя в грядущем опять не оголодить, устрой-ка провиантские магазины ^{197} в Мозыре, Слуцке и Минске.

— Слушаюсь, государь.

— Да не подари их Карлусу.

— Я, чай, не Август, — улыбнулся Шереметев, исподтишка взглянув на светлейшего.

Тот понял намек, но не обиделся. Подумал: «Чертов круль, ограбил меня, теперь всяк оскаляться станет: обмишурился Меншиков».

Потом по карте были намечены места дислокаций дивизий и даже отдельных полков, назначены средства связи между ними и соподчинение. В главный штаб полевой армии, а именно к Шереметеву были назначены «для совету» Головкин Гаврила Иванович и Долгорукий Григорий Федорович, люди вроде невоенные, но правительствующие.

Дабы фельдмаршал не обиделся за назначение советников, Петр сказал Шереметеву:

— Одна голова — хорошо, а две еще лучше. А вас станет трое. Глядишь, не промахнетесь. А промахнетесь — сыму все три.

— Спасибо, государь, — вполне искренне ответил фельдмаршал и не преминул кольнуть: — Все ж не сержанты.

Перед закрытием «конзилиума» Петр еще раз напомнил, что генеральной баталии быть только при своих границах и только по его, цареву, указу.

— Учтите, господа генералы, кто позволит втянуть себя в оную до моего указу, пойдет под суд.

— Ого-о! — раздалось восклицание от окна.

Петр всмотрелся, узнал Михаила Голицына, по-отечески погрозил ему пальцем, но смолчал. Не хотел конфузить героя перед генералитетом.

Закрыв совет, затянувшийся до темноты, царь предупредил:

— Отужинаем вместе, господа. А уж заутре разъедемся. А сейчас дадим стол накрыть да воздуха свежего глотнем.

Генералы, отодвигая стулья, негромко переговариваясь, накидывали шубы и выходили из избы в темень холодной ночи.

Петр, набив трубку, прикурил от свечи и набросил на плечи полушубок, кивком головы пригласил Меншикова за собой. Вышли на крыльцо. Пыхнув трубкой, Петр заговорил негромко:

— Насчет немцев ты не шуми. Вспомни Гордона, али мало мы от него ума набрались?

— Гордон шотландец, мин херц.

— Ну и что? У тебя, вижу, все нерусские — немцы. А Алларт с Гольцем разве плохо воюют? А Боур?

— А Мюленфельдт у Гродно, сдавший целехонький мост шведам? — в тон царю отвечал Меншиков. — Разве не они хлопотали за него, когда он под арестом был? Еще неведомо, кто ему бежать пособил из-под стражи. Как хошь, мин херц, чем далее, тем меньше немцам верить стал.

Царь ничего не ответил, молча выбил трубку о балясину, сунул в карман, спросил:

— Ты что-то о Мазепе хотел сказать? Я по лицу видел.

— Да, мин херц, я при них поостерегся. Что ни говори, то наше дело, семейное.

— Ну говори же, — подстегнул нетерпеливо Петр.

Меншиков зыркнул туда-сюда, кругом темно, тихо. И, понизив голос, сообщил:

— На Мазепу опять извет, мин херц.

— Опять Кочубей? ^{198}

— Нет. На этот раз полтавский полковник Иван Искра ^{199}.

— И что ж он доносит?

— То же самое, что и Кочубей, мол, гетман хочет шведам передаться.

— Ну, Кочубей из-за дочки напраслину на гетмана возвел, Мазепа у него дочь увел. А этот-то за что?

— Кто его ведает, мин херц. Поди, разберись.

— Вели Головкину звать Искру и Кочубея в Смоленск, якобы на беседу, а там сразу взять под караул и допросить с пристрастием, для чего им восхотелось оклеветать гетмана, андреевского кавалера? Уж не для Карлуса ли стараются?

— А Мазепу известить?

— Гетману я сам напишу, предупрежу, дабы тихо изволил держать о сем деле.

В открытых дверях явился денщик:

— Ваше величество, готово.

— Зови фельдмаршала и генералов, расползлись по своим щелям аки тараканы запечные.

Шведский король Карл XII, двадцатишестилетний стройный мужчина, в полурасстегнутом камзоле, из-под которого виднелась белоснежная рубашка, сидел в переднем углу большой горницы, как раз там, где сходились пристенные лавки. На широком столе перед ним была расстелена карта, вкруг нее толпились генералы и, с почтением посматривая на короля, излагали свои доводы в пользу обсуждавшихся вариантов вторжения в Россию.

Все понимали, что все равно решение о направлении удара будет принимать король, а в задачу генералов входило лишь убедить Карла принять самый разумный вариант.

— По-моему, самое разумное будет, — говорил первый министр короля граф Пипер, — идти на Псков и далее в Прибалтику и отобрать то, что царь успел захватить, пользуясь вашим отсутствием, ваше величество.

— Я тоже считаю, ваше величество, — сказал генерал-квартирмейстер Гилленкрок, — что это направление движения может принести нам успех.

— А вы что молчите, фельдмаршал? — взглянул Карл на Реншильда. — Вы тоже так считаете?

— Нет, государь, я не могу согласиться ни с графом, ни с генерал-квартирмейстером. Удар надо наносить в сердце, а сердце России — Москва, ваше величество. Что бы там ни говорили о Петербурге, но исконной столицей России является Москва. Там царей венчают на царство, там же после взятия вы можете и развенчать царя, — улыбнулся Реншильд своему внезапно родившемуся каламбуру.

— Я именно так и поступлю, фельдмаршал, — заметил серьезно король. — Россия трижды оплатит нам все затраты на войну, вернет Прибалтику, а само государство я ворочу в его прежнее состояние, разделю на княжества под эгидой нашей короны.

— Вот поэтому-то я считаю, что надо в первую очередь брать Москву, ваше величество, — обрадовался Реншильд, решив, что король уже согласился с ним. — Как только Москва будет наша… Простите, ваше величество, ваша, то и Петербург, и Нарва, и вся Прибалтика упадут к вашим ногам сами, как перезревшие яблоки.

— Но не надо забывать, — заговорил граф Пипер, — что царь столицей считает Петербург, а главное, там строится флот, наконец, там большая армия под командой Апраксина. И я уже неоднократно напоминал вашему величеству, что царь там очень много строит.

— Пусть строит, граф, что вы переживаете? Ведь это все будет наше. И город, и верфи, — усмехнулся наконец Карл. — И я вам так отвечал не однажды.

Король покосился в дальний угол, где, приткнувшись к походному столику, камергер Густав Адлерфельд что-то быстро записывал в тетрадь. Король знал — что. Камергер вел летопись славных дел короля, историю его битв и походов. И поэтому жадно ловил каждое слово повелителя, тут же записывая, чтобы сохранить все для истории в назидание и поучение потомкам.

Карл был тщеславен и поэтому никогда не расставался со своим летописцем, он считал себя вторым Александром Македонским — полководцем, не проигравшим ни одной битвы. Вся Европа восхищалась его военным гением. Семь лет назад он показал русскому царю, как надо воевать, разгромив его армию под Нарвой. Потом отправился на покорение Европы и, разбив армии нескольких государств, заставил трепетать своего имени. За время отсутствия короля Петр, правда, вышел к Балтийскому морю, захватил некоторые города. Но теперь-то этому он — Карл XII — положит конец.

— …и все-таки я настаиваю: надо идти на Москву, — гудел бас Реншильда, выводя короля из задумчивости. — Это же самое советуют нам офицеры, служившие у царя и добровольно перешедшие на нашу сторону.

— Что, уже есть и такие? — поинтересовался король.

— Да, ваше величество. На моей квартире находится бригадир Мюленфельдт, перешедший на нашу сторону. Он хорошо знает русскую армию, русские порядки, и он утверждает, что Москва сама падет к стопам вашего величества.

— Я бы хотел сам поговорить с бригадиром.

— Я пошлю за ним, — сразу вызвался Реншильд.

— Сюда не надо. Я приду к вам сам, фельдмаршал.

Неизвестно, сколько бы продлился спор генералов, если б не явился в дверях генерал-адъютант короля Канифер, чем-то неуловимо смахивающий на своего повелителя — такой же рослый, с такими же длинными светлыми волосами. Вот только нос у адъютанта подкачал, не дорос до королевского и вполовину.

Король поймал преданный взгляд Канифера и по глазам его понял: есть новость. Кивнул ему едва приметно: подойди. Канифер приблизился, обогнул стол и наклонился к королю:

— Ваше величество, там два капитана из русской армии. Они перешли на нашу сторону и хотят вам сообщить что-то касательно русского царя.

«Ну вот, — подумал с удовлетворением Карл, — я еще не вошел в Россию, а уже офицеры царя бегут ко мне».

Военный совет, так и не пришедший к единому мнению и не принявший никакого решения, был королем тут же отпущен. В горнице позволено было остаться лишь камергеру Адлерфельду, на тот случай, если король произнесет историческую фразу, дабы оная не пропала втуне, и генерал-адъютанту Каниферу.

В горницу вошли два пехотных офицера русской армии. Увидев короля, они вытянулись во фрунт.

— Капитан Саксе, — представился старший из них.

— Капитан Фок.

Карл внимательно осмотрел их и, не найдя в их лицах ничего примечательного, спросил:

— Почему вы решили уйти из армии царя?

— Потому что там не ценят офицеров, ваше величество, — бойко отвечал Саксе. — И потом, нам хотелось бы служить под рукой действительно полководца, а не плотника, именующего себя царем.

— И еще, — заговорил Фок, — мы офицеры, а ведь любой офицер хотел бы принадлежать армии-победительнице.

— Значит, вы считаете, что армия царя будет побеждена? — спросил Карл.

— В этом нет никакого сомнения, ваше величество. Военное счастье всегда сопутствовало вам. И на этот раз оно в ваших руках. Поверьте старым воякам.

— Охотно верю, — вдруг улыбнулся Карл, настолько наивным показалось ему предсказание «старых вояк». У него и без них была неколебимая вера в себя, в свой успех.

— Что ж касательное царя вы хотели сообщить мне?

— У нас есть план похищения царя Петра, ваше величество, — понизив голос, сказал Саксе.

— Похищение царя?! — Король в искреннем удивлении поднял брови.

— Да, ваше величество. Царя и его фаворита Меншикова.

Король взглянул на Канифера, пытаясь угадать, что думает на этот счет его генерал-адъютант, но тот, встретив взгляд короля полупоклоном, сам пытался угадать мысли повелителя, дабы тут же поддакнуть ему.

— Ну, что скажешь, Канифер? — спросил король.

— Я, ваше величество, сказал бы… э-э, конечно, если, разумеется, то в этом что-то… Но с другой стороны, если взглянуть с политической, то, однако… Однако пусть господа офицеры выскажутся, как они себе это представляют, — наконец-то нашелся Канифер.

— Да, да, — поддержал Карл. — Как вы себе это представляете?

— Все очень просто, ваше величество, — начал Саксе уверенно, как о деле давно обдуманном. — Царь Петр очень много ездит: то скачет в Псков, то в Петербург, то в Смоленск, то в одну дивизию, то в другую. Устроит смотр — и дальше поскакал. Людей с ним, как правило, мало — десятка два-три.

— К нам однажды он прискакал лишь в сопровождении денщика, — вставил Фок.

— Да, да, с ним и такое случается. Так вот, захватить его ничего не стоит. Надо всего сотню-полторы драгун — и царь в ваших руках, ваше величество.

Карл усмехнулся каким-то своим мыслям. Саксе воспринял это как признак сомнения или недоверия.

— Вы сомневаетесь, ваше величество?

— В чем?

— В том, что царь окажется в ваших руках?

— Отчего ж, капитан. Рано или поздно он будет в моих руках, в этом я не сомневаюсь.

— Но это можно сделать уже сейчас, ваше величество. Это обезглавит Россию, посеет растерянность. Наследник Петра мал еще.

Карл взглянул на камергера, тот, словно охотничий пес, насторожился, придвинул тетрадь — он понял повелителя.

— Я привык побеждать в честном бою, — сказал Карл, краем глаза наблюдая за пером камергера. — Царь будет в моих руках, в этом вы сами убедитесь, если останетесь служить мне.

— Мы для того и прибыли к вам, ваше величество, чтобы служить под вашим штандартом, — сказал Саксе с пафосом, за которым едва угадывались нотки разочарования.

— Вы свободны, господа, — кивнул король.

Капитаны вышли, Карл взглянул на Канифера:

— Как вам это нравится, генерал?

— Мы еще не дрались с ними, а офицеры у царя уже разбегаются. Что будет, когда мы начнем русских бить? — сказал, не скрывая ликования, Канифер.

— Заметьте, Канифер, не только разбегаются, но и предлагают своего главнокомандующего в качестве презента. А? Каково? — Карл засмеялся. — Канальи все же эти немцы. А?

— Вы зря у них о цене не справились, ваше величество. Наверняка они уже оценили голову царя.

— Вы так думаете?

— Я уверен. Немцы любят все подсчитывать. И продавать.

— Зря вы мне не подсказали, генерал. Я бы обязательно справился, что они назначили за голову Петра.

— Можно воротить. Спросить.

— Нет, нет, я уже сбил им цену. Пусть служат. Авось пригодятся. Ну уж если сегодняшний день мы посвятили русским офицерам, то давайте пройдемся к фельдмаршалу, Канифер. У него русский бригадир, правда, судя по фамилии, тоже немец, но это не меняет дела. Идем. А ты, Густав, — обратился Карл к камергеру, — можешь остаться.

Король вышел на крыльцо вместе с генерал-адъютантом. Солдат, стоявший у входа с ружьем, четко сделал приветствие королю. Карл остановился возле него, спросил:

— Ну как ты считаешь, мы победим русских?

— С вами, ваше величество, мы побьем любого врага, — отчеканил солдат.

Король дружески хлопнул солдата по плечу и пошел с крыльца. Канифер шел следом, чуть сбоку, приотставая на шаг.

— Ты не слышал, что сказал один французский дипломат, когда русский посол предложил их стране военную помощь против нас в восемьдесят тысяч солдат?

— Не слышал, ваше величество.

— Он ответил ему, что восемь тысяч шведов разгонят восемьдесят тысяч трусов.

— Ха-ха! — коротко рассмеялся Канифер, потому как король улыбался, сообщая этот факт. — Прекрасный ответ.

Фельдмаршал Реншильд, видимо предупрежденный своим адъютантом о приближении короля, встретил высокого гостя у крыльца.

— Ну, где там ваш бригадир? — спросил Карл, шагая на крыльцо сразу через две ступени.

— Сейчас его вызовут, — ответил Реншильд и кивнул адъютанту.

Горница фельдмаршала выглядела наряднее королевской квартиры, такой вид ей придавал персидский огромный ковер, раскинутый на полу. Король поморщился при виде таких излишеств, но промолчал. Однако от Реншильда не ускользнула эта гримаса, и он сказал, оправдываясь:

— У меня ревматизм, ваше величество. Что делать? Годы. А полы здесь холодные, сырые.

— Я ведь не лекарь, Реншильд, — грубо оборвал его король.

Карл не любил в походе никаких излишеств, впрочем, и в мирные короткие передышки он не баловал себя и окружающих пирами и балами. Он не терпел женщин. Все его мысли всегда были заняты только войной, победами, славой.

В походе король спал, как и его солдаты, укрываясь только плащом, ел то же, что и солдаты. И генералам его волей-неволей приходилось следовать примеру своего повелителя.

Во время боя Карл лез в самое пекло сражения, увлекая своих солдат, ободряя и вдохновляя их своим присутствием и безупречной личной храбростью. Именно поэтому солдаты любили и боготворили своего короля. И верили: «Наш король непобедим».

Бригадир Мюленфельдт — высокий широкоплечий немец — вскоре предстал перед королем. Заметив в лице его следы скрытого испуга, Карл решил снять это напряжение своей непринужденностью.

— Садитесь, бригадир. — И кивнул на лавку.

Мюленфельдт, то ли не понял, то ли сочтя это приглашение просто знаком вежливости, продолжал стоять, вытянувшись в струнку.

— Да садитесь же, Господи, — повторил король приглашение, которое редко слышали от него даже его генералы.

Бригадир сел на лавку в отдалении.

— Сколько лет вы прослужили в русской армии? — спросил Карл, стараясь придать голосу доверительный тон.

— Пять лет, ваше величество.

— Значит, вы не были под Нарвой, когда я разбил русских?

— Не был, ваше величество. Я был нанят позже.

— Так, так, — молвил король таким тоном, словно факт отсутствия его визави под Нарвой был чрезвычайно важен. — И что же вас заставило перейти на мою сторону, бригадир?

— Преклонение перед вами, ваше величество. И потом, мне надоело служить этим азиатам.

— Перед переходом на нашу сторону, ваше величество, — решил представить своего подопечного фельдмаршал, — господин Мюленфельдт оставил нам целый мост, который ему было приказано взорвать.

— Да? — вскинул брови король. — И какой же мост?

— Тот, гродненский.

— Который потом перед самым нашим носом развалило ледоходом?

— Тот самый, ваше величество.

— М-да. Жаль, конечно, что и ледоход не перешел на нашу сторону. А то бы я догнал Огильви и Репнина и заставил принять бой. Они же бежали как крысы.

— Поверьте, ваше величество, — заговорил с пафосом Мюленфельдт, — именно так будет и впредь. Русские трепещут перед вашим именем, сам царь боится вас как огня.

Хитрый немец знал, что надо говорить шведскому монарху, дабы заслужить его благорасположение. Даже служа у русских, он был хорошо осведомлен о чрезмерном честолюбии Карла XII.

— Ну что ж, господин… э-э…

— Мюленфельдт, — подсказал бригадир.

— Да, господин Мюленфельдт, вы пять лет прослужили в русской армии, а значит, поездили по России, повидали многое. Не так ли?

— Точно так, ваше величество.

— Вы, конечно, знакомы с театром предстоящих сражений. Что б вы могли подсказать полезное нашей армии, скажем, в смысле направления удара или чего-то еще?

Мюленфельдт переглянулся с Реншильдом, и это не ускользнуло от короля. «Надо было выпроводить старика, — подумал Карл. — Наверняка этот немец запоет с его голоса».

— Вам, ваше величество, надо идти на Москву, — заговорил решительно немец.

«Так и есть», — подумал разочарованно король, а вслух спросил:

— Почему же именно на Москву?

— Потому что Москва бурлит, вот-вот взбунтуется против царя.

«Вот это уже что-то новое».

— И чем же она недовольна, эта Москва?

— Стрижкой бород, ваше величество.

— Чем, чем? — удивился король.

— Дело в том, что царь, желая превратить своих азиатов в европейцев, повелел брить бороды. Кто хочет оставить бороду, тот должен платить за нее огромные деньги. Скажем, с купцов в год берется сто рублей, с горожан — по тридцать.

Карл засмеялся, вместе с ним развеселились фельдмаршал и генерал-адъютант.

— Нет, господа, царю Петру не откажешь в уме. Придумать такую статью дохода! Неужто из-за бороды и бунт может быть? — Король испытующе посмотрел на немца.

— Так уже в Астрахани подымался, ваше величество.

— Из-за бороды?

— Именно. Фельдмаршал Шереметев вместе с армией ходил на усмирение.

Глаза короля заблестели в каком-то лихорадочном нетерпении. Немец понял, что угодил таким ответом.

— Но и это не все, ваше величество. На Дону казаки под предводительством некого Булавина поднялись против царя ^{200}. Едва вы подступите к Москве, взбунтуется и первопрестольная.

Карл взглянул на Реншильда, тот кивнул головой: «А что я вам говорил».

— Ну что ж, бригадир, спасибо за сообщение. Надеюсь, фельдмаршал найдет вам применение.

Король поднялся, вскочил поспешно и Мюленфельдт. Карл едва кивнул на прощание и быстро вышел, сопровождаемый генерал-адъютантом.

На улице уже начало смеркаться. На полдороге к штабу подбежал его адъютант полковник Хорд.

— Ваше величество, там прибыл гонец от гетмана с пакетом.

Карл пошел так быстро, что адъютанты едва не бежали за ним вприпрыжку. Войдя в свою горницу, он выхватил пакет у камергера.

— Зажгите больше свечей. Здесь темно.

Пока король разрывал пакет, вытаскивая письмо, было зажжено еще с десяток свечей.

Карл склонился к свечам, так что огонь едва не хватался за его золотистые длинные волосы, начал быстро читать.

Мазепа изъяснялся по-латыни, и хотя Карл был не очень силен в этом языке, он почти все понял из написанного. Прочитав, звонко шлепнул по бумаге ладонью, взглянул на адъютантов, сгоравших от любопытства.

— Все, господа. Царю можно петь заупокойную. Как только мы вступим в Россию, гетман Мазепа приведет под нашу руку двадцать пять тысяч преданных ему казаков.

Новость была столь радостной и ошеломляющей, что Хорд и Канифер схватили друг друга за руки и долго трясли и пожимали, искренне поздравляя и себя, и короля, и всю шведскую нацию с прекрасным началом похода.

— Но все же мы начнем с севера, — сказал Карл. — Канифер, заготовьте приказ генералу Любекеру атаковать Петербург с суши, а адмиралу Анкерштерну — с моря. Пусть царь растягивает армию. А уж мы ударим вслед за ними и пойдем прямо… — Карл вдруг умолк.

— На Москву, ваше величество. Да? — трепеща от восторга, подсказал Канифер.

— Штаб еще не решил, — усмехнулся Карл и, увидев недоуменное лицо адъютанта: «Какой еще штаб?» — постучал указательным пальцем себя по лбу: — Мой штаб, генерал. Королевский.

Граф Головкин не спеша спускался по осклизлой от сырости лестнице, ведшей вниз, в пыточную. Он старался не касаться стен, дабы не выпачкать новый кафтан рытого бархата.

Солдат, провожавший его, шел впереди со свечой и предупреждал:

— Здесь в ступеньке выбоина, ваше сиятельство. Осторожней.

Наконец ступеньки кончились, они свернули влево, прошли темным длинным коридором, и солдат, остановившись, открыл в стене скрипучую дверь.

— Сюда, ваше сиятельство. Порожек высокий, не споткнитесь за-ради Бога.

Головкин вошел в пыточную — темное прокопченное подземелье без единого окна и отдушины. Лишь на столе, стоявшем недалеко от входной двери, тихо мерцали огоньки трех свечей да в дальней от стола стороне розовели в очаге угли, на которых калили пытчики страшный свой инструмент. Где-то там, у очага, угадывалась серая фигура кнутобойца. Остальные не виделись графу, пропадали в сизоватой мгле, хотя он знал — пытчиков тут несколько.

Подьячий, сидевший за столом, увидев начальство, вскочил со стула. Головкин подошел к столу, на котором лежали листы опросного протокола, и, потянув к себе ближний, спросил:

— Ну что, Левкин? Как дела? Все еще упираются?

— Нет, ваше сиятельство, один уже спекся.

— Как «спекся»? Умер, что ли?

— Нет, что вы, ваше сиятельство, разве мы позволим до казни умереть человеку. А спекся, значит, отказался от доноса своего.

— Кто?

— Кочубей, ваше сиятельство.

— И что говорит? Зачем писал?

— Теперь говорит, бес попутал.

— Бес, — фыркнул Головкин. — А, часом, не король шведский?

— Нет, ваше сиятельство. О короле он ни слова. По злобе, говорит, решил оговорить гетмана, за дочку свою.

— Где он сейчас?

— Лежит в своей темнице, ваше сиятельство. Отдыхает. Я думаю, будет с него. Старый уж, дыбу совсем не выносит. Сразу в памороки впадает. А то так и до плахи не дотянет.

Головкин сел за стол, склонясь над опросными листами, хотел что-то прочесть, заворчал:

— Ну и свет у тебя, ослепнуть можно. Сними хоть нагар со свечей.

Подьячий схватил со стола щипцы, снял нагар, немного посветлело. Граф долго читал лист за листом, в тишине громко шуршала бумага. Потом поднял голову, взглянул на замершего у стола подьячего:

— А Искра что? Все еще упорствует?

— Упорствует, ваше сиятельство. Здоровый, бугай. Уж мы и кнутом его гладили, и железом жарили. Орет, но свое твердит: «Гетман изменник».

— Он где?

— Здесь. Вон у стены притулился.

Только теперь, да и то напрягши зрение, рассмотрел Головкин у боковой стены, ближе к очагу, что-то серое, похожее скорее на кучу тряпья. Это и был бывший полтавский полковник Искра.

— Скажите ему, пусть встанет.

— Он не может, ваше сиятельство. Только что пятьдесят ударов получил. Устал.

— Тогда подымите. Дыба у вас для чего?

По знаку подьячего пытчики завозились в сумраке, кто-то из них сказал участливо:

— Давай, Иван, опять на ремни, горе ты наше.

— Молчать, — осадил Головкин.

В пыточной стало тихо, только брякали вверху блоки, позвякивали цепи да глухо и отрешенно стонал избитый, изломанный Искра.

Наконец его с помощью потолочного блока подтянули на ремнях, пропущенных под мышками. Подтянули в его рост, но он стоять уж не мог, висел на ремнях. И голова его, всклокоченная, мокрая, была уронена на грудь.

Головкин взял со стола какой-то прут, подошел к Искре, ткнул его концом прута в подбородок, спросил:

— Что, Искра, так и будешь упорствовать?

— Я на правде стою, граф, — прохрипел Искра, но головы не поднял, не смог.

— На какой правде, полковник? Вы с Василием Кочубеем оклеветали верного слугу государя, одного из первых кавалеров ордена Андрея Первозванного. Ну скажи, зачем вы это сделали, кто вас подвигнул на эту неслыханную клевету? Ну?

Искра молчал.

— Ну, с Кочубеем ясно, он признался наконец, что мстил за дочь. А ты-то чего ради в извет ударился? Тебе-то какая корысть была от этого, полковник? Ну?

Молчал Искра.

— Послушай, Иван, — заговорил Головкин несколько мягче, — в любом случае тебя ждет плаха, это уже решено. Так повинись же перед смертью, кому ты сослужить хотел, посылая извет на гетмана. Карлу? А может, Лещинскому?

Искра медленно, через великую силу поднял голову. Смотрел на Головкина исподлобья, лицо было в сплошных кровоподтеках, глаза угадывались точками отраженных огоньков свечей.

— Сослужить хотел вотчине, граф, и государю всея великая Руси.

И опять уронил голову на грудь.

— Ну и дур-рак, — выдавил с презрением Головкин. — Так тебе и поверили.

И, круто повернувшись, отошел к столу, где все так же услужливой тенью стоял подьячий.

— Продолжай, Левкин, — распорядился сердито граф. — Попытай огнем, пожарь, сукиного сына. Пока не откажется от клеветы, не давай передыху. Поумнеет. Придешь, скажешь. А я пока навещу Кочубея. Ключ у тебя?

— Да, ваше сиятельство, — с готовностью отозвался подьячий и, выдвинув ящик стола, достал большой ржавый ключ. Но графу подавать его не посмел, протянул солдату, который все это время стоял у двери, держа в руке горящую свечу.

— Откроешь их сиятельству. Потом закроешь и принесешь мне.

Головкин вышел с солдатом в темный коридор. Прошли еще дальше от входа, свернули вправо. И вот солдат, склонившись со свечой над большим замком, повернул ключ, со скрипом вынул замок из проушин, с грохотом откинул тяжелую петлю и отворил дверь.

— Пожалуйте, ваше сиятельство.

Головкин встал у порога и, не видя ничего впереди, кроме кромешной тьмы, приказал:

— Свети же мне.

Солдат сунулся со свечой через плечо графа, капнул на бархатный кафтан расплавленным воском. Головкин схватился за свечу, вырвал из рук солдата:

— Растяпа.

Осветил крохотную темницу, имевшую сажень в ширину и не более полутора в длину. У правой стены на низком ложе, застланном гнилой соломой, недвижно лежал бывший генеральный судья Украины Кочубей. Тело его, избитое и изувеченное, было прикрыто каким-то тряпьем.

Головкин поискал глазами, увидел на полу низкий чурбачок, видимо служивший узнику столом. Осторожно опустился на него, пристроил свечу на торчавший из стены железный штырь, взглянул на солдата, стоявшего в дверном проеме. Приказал коротко:

— Выдь вон.

Солдат повернулся кругом, шагнул в коридор.

— Да дверь-то затвори, — добавил граф с раздражением. — Растяпа.

Оставшись наедине с узником, граф долго и внимательно всматривался в измученное, осунувшееся лицо старика, в прикрытые, словно провалившиеся, глаза. Спросил негромко:

— Ты спишь, Василий Леонтьевич?

Кочубей ответил еще тише, едва пошевелив запекшимися губами:

— Не сплю, Гаврила Иванович.

— Ты правильно сделал, что признался в извете надуманном. Сразу бы так, и не мучили б тебя столько. Я распорядился, чтоб тебя более не пытали.

— Спасибо, Гаврила Иванович.

— Ты, конечно, догадываешься, что ждет тебя, Василий Леонтьевич, чай, сам судьей был. Но вот перед лицом смерти скажи мне как на духу, оставь словцо правдивое. Нет, не для протокола, не графу, а просто как человеку, как христианину. Скажи мне хоть сейчас правду, Василий Леонтьевич, заклинаю тебя. Скажи, не уноси в могилу.

— Правду? — спросил Кочубей, открывая глаза. И долго смотрел в лицо графа, смотрел не моргая, не отводя взгляда. Головкин, собрав всю волю, выдержал этот горячечный, пронзительный взгляд. — Я за правду живота лишаюсь, граф. Но ты и государь пока не видите ее. Скоро, очень скоро узрите, Гаврила Иванович. Она откроется вам во всем ужасе и необратимости. Я пред тобой ныне грязь, граф, ничтожный прах. Но уж коли ты назвался сейчас христианином, то как христианина позволь попросить тебя об одной малости.

— Проси, Василий Леонтьевич. Если смогу, сделаю.

— Сможешь, граф. Это не сейчас, это потом, когда откроется тебе настоящая правда. Вот тогда Христом Богом прошу тебя, Гаврила Иванович, вороти семье моей разнесчастной государевы милости. Вороти, ибо ныне они в бездну брошены.

Головкин увидел вдруг слезы в глазах Кочубея и не смог уклониться, слукавить. Да и перед кем было творить сие.

— Сделаю, Василий Леонтьевич. Если свершится по слову твоему, все сделаю.

— Спасибо, Гаврила Иванович, спасибо тебе великое. Теперь легче мне помирать станет. А уж я там перед Всевышним за тебя заступником буду.

Рука Кочубея высунулась из-под тряпья и упала на колено Головкину. Она была худая, костлявая, страшная. Граф едва удержался, чтобы не отбросить ее прочь. Он тут же поднялся, и рука сама упала вниз.

Как ни спешил Петр к первому бою, но опоздал к нему. Реляцию ^{203} о нем получил в пути.

— Кто писал? — спросил посыльного, разрывая пакет.

— Фельдмаршал и светлейший, ваше величество.

«Раз вдвоем одну бумагу сочиняли, значит, помирились два медведя в одной берлоге, — подумал Петр. — Дай-то Бог».

А рассорились светлейший князь с графом из-за кавалерии. Меншиков, командуя ей, желал полностью отделиться от пехоты и наносить удары неприятелю с тыла самостоятельно. Шереметев считал такое разделение опасным, ибо сие оставляло пехоту без прикрытия. Сыр-бор разгорелся до того, что Шереметев стал грозиться отставкой.

Царь надеялся, что князя с графом примирит военный совет, хотя сам более склонялся на сторону фельдмаршала. Но как ни странно, «натянул светлейшему нос» с его кавалерией король шведский, чем в немалой степени способствовал примирению высоких спорщиков.

Карл инсценировал подготовку к переправе через Березину у Борисова, да столь искусно, что даже сами шведы поверили, что там она и будет. Где уж было не ошибиться светлейшему. Он собрал свою кавалерию под Борисов, заранее предвкушая рубку у переправы. А Карл переправился много южнее.

Конфуз этот дошел до Петра, и он в письме, слегка пожурив фаворита, наказал: «Пусть сие станет тебе добрым уроком, впредь не давай себя на мякине обманывать».

И вот первый серьезный бой с Карлусом.

«…конницей атакуя, мы неприятеля многажды с места сбивали, и, если б прибывшему сикурсу было где оборот сотворить, неприятельское войско могло б все разориться…»

— Ай да молодцы! — не удержался Петр от восклицания.

«…но, не желая без вашего величества учинять главную баталию, полки без всякого урона отошли, нанеся шведу потерь вдвое больше нашего. И королю утехи мало с сей баталии, кроме уступления места».

— Ай молодцы! — повторил Петр, закончив чтение, и обратился к посыльному: — Ты, братец, немедленно поскачешь обратно. И передай, что я всех их желаю видеть в радости и здоровье. И скоро буду сам. Бери свежих коней и скачи.

Отправив посыльного в ставку фельдмаршала в Горки, Петр сел за письмо Апраксину, желая ободрить адмирала приятной новостью:

«…Я зело благодарю Бога, что наши до генеральной баталии виделись с неприятелем хорошенько и что от всей его армии наша одна треть бой выдержала и отошла».

Однако, прибыв через два дня в Горки, царь узнал, что баталия оказалась не столь счастливой, как было написано в реляции. Вызвав фельдмаршала для разговора с глазу на глаз, царь спросил сердито, подергивая щекой:

— Так что, Борис Петрович, с коих пор ты стал на бумаге столь славно воевать?

— Прости, государь, не хотелось огорчать тебя.

— Ага! А по приезде решил обрадовать: всю полковую артиллерию королю подарили! Так?

— Карл напал на Репнина ночью, силы неравные, Аниките Ивановичу пришлось отходить.

— А сикурс? Где был сикурс?

— Я бы все равно не успел через болота. И потом, государь, я боялся вводить новые силы, дабы не втянуться в генеральную баталию. Сие б стало нарушением жолквинского плана. Да и ты по головке за это не погладил бы.

— Я бы снял вам их, — жестко сказал царь. — А что ж светлейший?

— Светлейший послал дивизию генерала Гольца, но тот опоздал с сикурсом.

— Зело добро у вас получается: один опоздал, другой боялся втягиваться. Выходит, Репнин один дрался с Карлусом?

— Выходит, так, государь, — вздохнул Шереметев.

Ему хотелось добавить: «Я же говорил, что нельзя отделять кавалерию от пехоты. Будет конфуз. Вот и стряслось».

Но промолчал фельдмаршал, понимая, что обвинять фаворита перед царем — дело опасное. Зато Петр сам неожиданно спросил его, спросил спокойно, по-деловому, словно и не метал только что громы и молнии:

— В чем видишь вред отделения кавалерии от пехоты, Борис Петрович?

— Пехота без защиты остается. Раз.

— Это я уже слышал. В чем еще?

— А в том, что я пячусь перед шведами, беспокоя и томя их, а главное уничтожая провиант и фураж. И вот еще и шведы пройдут. Так что же тогда нашим коням остается? Земля голая.

— Верно мне про тебя сказывали, лошадей, мол, более жалеет, чем солдат.

— Всех жалко, государь. А лошадь бессловесна, ее и жалчее.

— Ну что, Борис Петрович, в этом резон есть, зело добрый резон. — Глаза царя даже потеплели. — Надо было и светлейшему тож втолковать, он ведь по голой земле скачет.

— Кабы не втолковывал, государь.

— Добро. Я сам с ним говорить стану о сем деле. А где ныне Карлус обретается?

— В Могилеве, государь.

— Куда собирается поворот делать? На Москву или Петербург?

— Не ведаю, государь.

— Вели казакам «языков» добывать. Зело нужны мне.

— Велю ныне ж.

— Ступай, Борис Петрович. Распоряжайся. А ко мне пошли генерала Репнина, он, поди, уж ждет там. Хочу знать, что он скажет в свое оправдание.

— Заметить хочу, ваше величество, что сам Репнин в бою великое мужество являл.

— Грош цена такому мужеству, коли пушки врагу достались, — заметил, опять хмурясь, Петр. — А ты не заслоняй виноватого.

Шереметев вышел во двор, отирая платком вспотевший лоб. Генерала Репнина увидел сидящим под дубом рядом с привязанным тут же конем. Подбрюшье и пах коня потемнели от пота, — видно, генерал гнал его не жалея.

Шереметев направился под дуб, Репнин поднялся навстречу фельдмаршалу, посмотрел вопросительно.

— Ступай, Аникита Иванович, большой полковник крови твоей жаждет.

Уважительная кличка царя «большой полковник» имела хождение между генералами.

— Сердит?

— Сердит… — вздохнул Шереметев, опускаясь на скамеечку. — Я мню, он так не оставит твоего конфуза.

Репнин, оправив кафтан, откашлялся и направился к дому. Борис Петрович сочувственно смотрел ему вслед, думая: «Бедный Аникита. Светлейший опростоволосился со своей конницей, а тебе баня грядет ноне. Ох-ох-ох, грехи наши».

Фельдмаршалу приятно было хотя бы в мыслях винить фаворита, а вот себя виноватить не думал, для себя оправдание было веское: «В генеральную баталию остерегся угодить».

Когда Репнин предстал перед царем, тот взглянул исподлобья:

— Ты, генерал, знаешь, как пушки льют? Ты хоть раз был на заводе?

— Не был, ваше величество.

— Оно и видно. А надо б было тебе поломать в горах руду, добыть уголь, изготовить шихту, да постоять у печи доменной, да пробить летку, да пустить железо расплавленное. Вот бы и узналось.

— Я солдат, ваше величество, — заметил Репнин, бледнея. — И в защите отечества являть себя должен.

— Оно и видно, явил… — проворчал Петр. — Сколько пушек Карлусу подарил?

— Пять, ваше величество.

— За все пять в казну деньги воротишь, генерал, дабы впредь неповадно было казенное имущество бросать.

В горницу, гремя саблей, бесцеремонно влетел Меншиков.

— Петр Алексеевич, как я рад! — вскричал он, улыбаясь, и пошел было к царю навстречу, видимо надеясь, как всегда, обняться при встрече.

Но царь осадил его вопросом:

— А ты где был, светлейший, когда при Головчине король свейский ^{204} Репнина свинцовой кашей потчевал?

— Но я послал в сикурс дивизию Гольца. А он, каналья, вместо рубки со шведами реверансы строил, да еще и полковое знамя неприятелю презентовал.

— Знамя?! — вытаращил глаза Петр, и опять тик задергал его щеку. — Под суд негодяя!

— Так надо разобраться, государь, — хотел вступиться за кавалерию Меншиков, но царь перебил его:

— Под суд! Обоих под суд! Тебе тоже, Аникита Иванович, придется предстать перед военным судом. Храбрость — качество славное, но за конфузию изволь отвечать. Иди.

Репнин вышел. Петр с укором взглянул на фаворита.

— По-доброму, Алексашка, тебе всыпать надо. Тебе. До тебя ныне рукой не достанешь, кавалер Андрея Первозванного, а главное — светлейший князь Римской империи. Укуси такого — зубы сломаешь.

Меншиков захохотал, довольный такой аттестацией Петра.

— Мин херц, а кому председателем суда быть укажешь? — спросил, бесовски щурясь, светлейший.

— А ты бы кого хотел?

— Да мог бы и я, мин херц, чай, военные порядки знаю.

— Ведая твое пристрастие к коннице, укажу тебе председательствовать в суде над пехотой, то бишь генералом Репниным. А над кавалеристом твоим Гольцем пусть фельдмаршал кригсрехт вершит.

— Ну что ж, спасибо, мин херц, — сказал Меншиков, стараясь скрыть свое неудовольствие таким недоверием царя. — Суд свершу правый и скорый.

«А ведь к отнятию живота присудит, сукин сын, — подумал Петр. — Ну ничего, пусть трудится, все едино последнее слово за мной будет».

Дорога в ночном лесу была раскисшей, грязной, и потому казачий отряд более двигался шагом, переходя на рысь лишь в местах песчаных и сухих. И хотя сотник воспретил разговоры, они нет-нет да возникали где-то в хвосте, куда у командира, ехавшего впереди, руки не доходили.

— Опять за конями послали нас, али как?

— Не… Ныне коней брать не велено. Говорят, царю «язык» свейский занадобился.

— Так прошлой ночью Охрименко капрала приволок. Чем не «язык»?

— Приволокем и мы «языка», може, и получше Охрименкова. А то и коняшек прихватим.

— Так те кони у шведа — кожа да кости.

— Небось тебя стань ветками кормить, много жиру нагуляешь?

— Оголодал, видать, швед.

— Цыц! — повернулся ехавший впереди казак.

— Чего расцыкался, — окрысились на него.

— Дурни. То я «цыц» сотниковский передал. Скоро к Днепру выедем, велел языки прикусить. Швед наслухает, еще пушкой жахнет.

— Швед счас дрыхнет без задних ног.

На какой-то песчаной прогалине отряд остановился. Негромко передавался приказ сотника: «Коней, ружья, палаши оставить. С собой лишь ножи, кинжалы».

Поручив коней двум коноводам, дальше пошли пешком. Близость реки угадывалась по сырости, внезапно потянувшей в лицо, и по высокому тальнику, сменившему сосновый лес.

Вдруг из темноты явился человек, спросил тихо, хотя, по всему, он ждал отряд:

— Дончаки?

— Мы, — отозвался сотник и, подойдя, спросил: — Ну чего назирал, Иван?

— Назирал добрую добычу, сотник. Пополудни в замок яка-то важна птиця приихала. Може, полковник, а може, и сам генерал.

— Ну, генералу сюда не треба, Иван.

— Ей-бо, сотник, така на нем одежа гарная, уся у золотых галунах. И с ним народа человек двадцать.

— Ну, пусть генерал. Дальше шо?

— А шо дальше? Сплять, наверно.

— Значит, они в замке остались?

— А куды ж им деться? До самой ночи возле него просидел. Солдаты костер развели, что-то жарили, потом угомонились.

— Караульщиков много?

— Тики одного бачив, шо у ворот. А в замке, кто ж его ведает, сколько понаставлено.

Казаков, чтоб все его слышали, сотник усадил на землю. И негромко начал:

— Так, хлопцы, в замке на той стороне спит «важная птица». Ее берем живьем. Остальных на нож. И без шума, шоб никто не успел стрелить. Яким!

— Га.

— Ты с братом снимешь караульщика у ворот. Петро, ты со своими хлопцами станете у всех окон и дверей снаружи. Кто в них сигает, тот и ваш.

— А ежели сама важна «птица»?

— «Птицу» не трогать. Кляп в рот — и все.

— А як спознать, кто у них «птица»?

— Нюхай, дурень. От важных завсе духами несет. Остальные со мной. Входим внутро замка… Да в темноте друг дружку не порежьте, черти.

— Нужен отзыв, сотник. Без отзыва и до греха недолго.

— Добре. Отзывом станет «конь».

— Отзыв «конь»… «конь»… «конь»… — прошелестело среди сидящих на земле слово, ласкающее слух любого казака.

— И последнее: уходим к реке все разом по моему сигналу. Я гукну филином два раза. Да на воде не шуметь, трясця вашей матери. По воде за версту слыхать.

Из прибрежного тальника были выволочены лодки самых разных размеров и предназначений. И тяжелая байда на десять человек, и крохотные юркие двухместные долбленки, и низкие неповоротливые плоскодонки, даже несколько плотиков из связанных лыком бревешек.

Для казаков, давно привыкших к ночным набегам, дело было знакомым. Все совершалось в полной тишине. Лодки одна за одной растворялись в темноте, уходя к противоположному берегу. Ни всплеска, ни стука.

На той стороне сотник, приплывший одним из первых, дождался, когда причалили все, взял одного казака за плечо, кивнул на реку. Тот понял знак: «Оставайся здесь, стереги лодки».

Остальные отправились от реки вверх по едва заметной тропке. Впереди шел Иван — казачий надзиратель, уже наизусть знавший околозамковое пространство. Когда на темном небе обрисовался тяжелый силуэт замка, казаки остановились и пропустили вперед Якима с братом. Те, поправив папахи, скрылись в темноте.

Оставшиеся стояли, отсчитывая в уме томительное время ожидания и чутко прислушиваясь к ночной тишине. Возможно, донесется стон или вскрик умирающего шведского часового. Но никто так ничего и не услышал. Зато увидели бесшумно явившегося со стороны замка Якима, махнувшего рукой: «Путь свободен».

Все бросились вперед через распахнутые ворота, мимо убитого часового, каждый на свое предназначенное заранее место. Через какую-то минуту замок был окружен, и для находящихся внутри шведских солдат был уготован один исход — казачий кинжал.

Сотник, возглавивший группу захвата, махнул рукой и устремился к входу, где в глубине тихо помаргивал огонек свечи. Они уже всходили на крыльцо, когда услышали откуда-то из темноты двора короткий предсмертный вскрик: «А-а-а!»

«Черт патлатый, — с неудовольствием подумал сотник о казаке, давшем закричать неприятелю. — Аккурата не соблюл». В том, что закричал швед, он не сомневался.

Огонек свечи, как оказалось, горел в фонаре, стоявшем на столе караульного. Сам он безмятежно спал рядом на низкой лавке. Ему и проснуться не дали.

Сотник схватил фонарь, указал им на ближайшие двери. Казаки бросились туда, видимо, это были комнаты караула. Послышалась возня, крики, что-то разбилось со звоном.

Сотник бросился по лестнице наверх, понимая, что «важная птица» должна быть там. А по замку уже шел шум потасовки, звенели стекла, слышались вскрики, топот ног.

Когда они ворвались в спальню, где, по расчетам, должен был находиться важный швед, то свет фонаря упал на пустую кровать. Но по смятой подушке, по только что откинутому одеялу сотник понял — швед где-то рядом.

— Ищите! Живо! — скомандовал он казакам, освещая фонарем то один, то другой угол спальни, то огромный многодверный шкаф.

На стуле у кровати висел шитый золотой канителью кафтан с блестящими позументами.

«А ведь и впрямь, кажись, генерал, — подумал сотник. — Не ошибся Иван».

— Да живей, живей… — торопил он казаков, раскрывавших дверки шкафа.

И вдруг один казак, вскричав: «Вот он!» — наклонился к ложу и, ухватившись за голую ступню, потащил шведа из-под кровати.

Он был в длинной ночной рубахе, она завернулась на нем, пока его вытаскивали. Швед, слышавший предсмертные крики и стоны, несшиеся по замку, решил, что и его ждет смерть, и закричал вдруг на довольно сносном русском языке:

— Меня нельзя… меня нельзя убиваль… Я есть генераль.

И действительно, это был генерал-адъютант Канифер.

— Что ты, милай, — сказал сотник почти ласково. — Ты нам и нужен. Живой нужен, дядя, живой. — И приказал казакам: — Помогите его сиятельству одеться, не повезем же мы его к царю в исподнем.

Трясущимися руками Канифер натягивал штаны, не умея поймать застежки. Казаки, посмеиваясь, помогали ему, шутили:

— Ты уж не обмарайся, вашество, больно портки у тя добрые.

Помогли надеть кафтан, нахлобучили шляпу. Сотник забрал генеральские пистолеты и шпагу.

— Ну, ходу, хлопцы! — И генералу: — Не вздумай кричать, ваше превосходительство, а то придется глотку заткнуть.

— Ни-ни… Я все понималь, — отвечал Канифер поспешно. — Слово рыцарь, буду нем как рыбка.

Казаки помчались по лестнице вниз, с ними вместе мчался и генерал, бесцеремонно поощряемый сзади тычками:

— Живей, живей!

Пожалуй, с далеких лет юности не приходилось Каниферу бегать столь резво, да еще ночью, да еще в столь тесном окружении кровожадных азиатов. Ему это казалось все еще продолжающимся сном. Страшным, кошмарным сном.

Едва оказались во дворе, как чуть ли не над самым его ухом закричал филин, раз-другой: «У-ук-хх!»

«Господи, снится, — подумал Канифер. — Как бы скорей проснуться».

Но никак не просыпалось генералу. Во дворе он увидел, как бежали со всех сторон тени этих страшных азиатов, ему казалось, они являлись отовсюду. Затопали, зафыркали кони.

— Якимка, не жадничай! — крикнул сотник. — Брось. Нынче другая добыча.

— Ничого, сотник. Хоть писля коней продуваним.

Все бежали вниз к реке. Садились в лодки. Кони не хотели идти в холодную воду. Казаки быстро разобрали их, уговаривали и тихо пускались с ними вплавь. Какой же казак не сговорится с конем, хотя бы и шведским!

Еще в лодке Канифер надеялся проснуться. А когда в лесу сотник подсадил его в седло, генерал спросил жалобно:

— Неужто вы все — правда? Неужто я есть плен?

— Все въяви, генерал, — хлопнул его тяжелой ладонью сотник по колену, да так крепко, что Канифер, изморщившись от боли, наконец-то понял: это не сон.

«Господи, как глупо, как глупо, — терзался генерал, трясясь в седле в окружении казаков. — И зачем же меня понесло в этот замок, в сторону от Могилева? Господи, как глупо».

Генералу не хотелось перед своим Господом признаваться, зачем его «понесло в этот замок».

Накануне в штабе Карла XII начался дележ будущей добычи. Генерал Спарре, например, выпросил себе Москву, а когда король взглянул на Канифера, у того просьба оказалась скромнее: «Ваше величество, подарите мне замок, который мы недавно проезжали».

Канифер рассудил здраво: до Москвы еще далеко, шагать да шагать, а замок — вот он, под боком, и уже на нашей стороне.

И король оказался щедр. Эх, лучше б он пожадничал!

— Берите, Канифер.

— Когда?

— Хоть завтра. Берите со всеми прилегающими землями, со всеми крестьянами.

— И я могу поехать туда?

— Разумеется. Я дам вам охрану из двадцати драбантов ^{205}. Езжайте, вступайте в свои права.

Вступил, называется.

«О Господи, зачем я поехал в этот замок? — продолжал лукавить генерал перед Всевышним. — Почему я не остался при штабе в Могилеве? Почему?»

А казаки скакали все дальше и дальше от Днепра. Скакали до самого рассвета. Когда впереди показалось меж сосен солнце, когда близко уже было до дому, грянули дружно песню:

Канифера ввели в просторную горницу, указали на стул, стоявший напротив стола: садись.

На столе, сдвинув бумаги в сторону, возился высокий столяр, ремонтируя деревянное, без обивки кресло. Он мельком взглянул на генерала и, как показалось Каниферу, заторопился. Быстро и ловко выстругал стамеской два клинышка и вбил их молотком в какие-то стыки.

— На клей бы посадить, — проворчал столяр офицеру, явившемуся с какими-то бумагами.

— Куда положить? — спросил офицер.

— Туда, — кивнул столяр на стопу бумаг и вздохнул: — На клею бы оно еще лет сто простояло.

Офицер, оставив бумаги, вышел. Столяр поставил кресло у стола, сел на него, попробовал покачать, проверяя, не скрипит ли. Затем, разложив бумаги по столу, взял тетрадь из только что принесенных бумаг и стал листать.

Присмотревшись, Канифер узнал свою тетрадь, свои документы.

«Какая бесцеремонность, — с неприязнью подумал он о долговязом столяре. — Каждый сует свой нос в мои бумаги. Однако где ж, наконец, сам царь? Ведь меня везли к нему. Пусть укажет хаму его место».

И тут в горницу, широко распахнув дверь, стремительно вошел высокий, стройный господин в белом завитом парике, в бархатном камзоле, с саблей с дорогим, украшенным бриллиантами эфесом.

«Слава Богу, наконец-то, — с облегчением подумал Канифер, решив, что явился царь. — Сейчас он укажет хаму».

Но, к удивлению Канифера, вошедший не стал выгонять «хама», а, опустившись в одно из кресел у стола, сказал столяру:

— Можем начинать, мин херц.

— Ну что ж, начнем, пожалуй, — отвечал тот, поднимая голову от бумаг и с любопытством взглядывая на генерала. — Так, выходит, генерал Канифер, вы даже не природный швед?

«Боже мой, — осенило вдруг генерала, — как же я забыл о причудах царя, умеющего делать все и любящего любую физическую работу». Но на всякий случай решил спросить:

— Я имею честь видеть царь?

— Да, да, генерал, — нетерпеливо кивнул Петр. — Отвечайте на вопрос.

— Да, я есть не швед, я есть уроженец Лифляндии, ваше величество.

— Где служили еще?

— В Бранденбурге, в Польше.

— Почему вдруг встали под штандарты короля?

— Ну, как вам сказать… — замялся Канифер. — Поймите меня правильно… Э-э…

— Мы поймем, говорите.

— Да чего там, — неожиданно вмешался Меншиков. — Говори, что решил поживиться в России, генерал. Пограбить. Да, да, по-гра-бить!

— Но, простите, не имею чести вас знать.

— Князь, — подсказал Меншиков.

— Светлейший князь, — уточнил Петр.

— Но, простите, светлейший князь, — продолжал Канифер, — разве все войны не есть средство грабить?

— Это смотря с чьей колокольни, генерал, — отвечал Меншиков. — С вашей — пограбить, с нашей — отчину боронить. Вот что, например, ты делал в замке?

— Я? В замке? — смутился Канифер, почувствовав, как кровь прилила к лицу. — Я осматривал его, я был послан смотреть просто.

— Просто смотрят лицедеев. А замок ты осматривал, дабы прикарманить, генерал.

«Он читает мысли, этот светлейший, — подумал Канифер. — От такого не утаишь». Но вслух сказал:

— Думать вы можете как угодно, князь. Это ваше право. Но я действительно был послан только посмотреть. Я являюсь генерал-адъютантом его величества короля Швеции Карла XII. И выполнял приказ своего повелителя.

— Вы были адъютантом короля, генерал. Отныне вы наш пленный, — сказал царь. — И ваша судьба и жизнь зависят от вас, от вашей искренности. Мы многое знаем, но если вы в чем-то вздумаете ввести нас в заблуждение, пеняйте на себя, сударь. Время военное. Мы даже своих за некие проступки отдаем под суд. И вас не замедлим предать, если выясним, что вы нас обманываете. А у военного суда одно наказание…

— Лишение живота, — с удовольствием, воспользовавшись паузой, сказал светлейший.

— Вот именно, — подтвердил Петр. — Итак, первый вопрос: с какими силами король пришел к нам?

— Вначале было тридцать шесть тысяч, — с готовностью начал Канифер. — Сейчас, после боев, несколько менее.

— Неужели король с такими силами хочет захватить Россию?

— Он верит в свой военный гений, ваше величество. И потом, ему пришлось поделиться с польским королем Станиславом Лещинским, оставив ему шесть полков под командой Крассау.

— Король действительно верит, что Лещинскому будет подчиняться вся Польша?

— Вряд ли. Но зато король знает, что Лещинский будет беспрекословно подчиняться ему.

— Какова численность конницы у короля?

— Пятнадцать полков.

— Не далее как вчера на вашем месте, генерал, сидел шведский капрал, который утверждал, что в армии голод и болезни от недостатка провианта. Что вы можете сказать об этом?

— Только то, что капрал сказал правду. В армии действительно не хватает провианту, у многих солдат кровавый понос.

— Почему король стоит в Могилеве, не двигается дальше?

— Оттого и не двигается, что вы пожгли все на пути его движения.

— На что же он надеется?

— Надеется на приход корпуса Левенгаупта, у которого заготовлен огромный обоз провианту и пороху.

Царь с Меншиковым многозначительно переглянулись.

— Где ныне генерал Левенгаупт?

— Он в Риге. Но недавно приезжал к королю на совет. Договаривались, где и когда встретится корпус с армией.

— И где же решили?

— Не знаю.

— Как так? Вы же наверняка присутствовали при беседах.

— Из совещаний при короле Карле, ваше величество, ничего узнать почти невозможно. Он более слушает, но всегда поступает по-своему.

— Но есть же какой-то общий план кампании.

— Увы, нет такого, ваше величество. Я сам слышал, когда на вопрос Реншильда, каков план у короля на будущее, король ответил, что у него нет никаких планов.

Увидев, как обескуражил царя его ответ, Канифер решил, что ему не верят.

— Клянусь жизнью матери, ваше величество, что именно так и сказал король.

— Да я верю вам, генерал. Я просто хотел понять нашего брата Карла.

— Его трудно понимать, ваше величество. В штабе знают, что вы много раз предлагали королю мир, и даже на хороших условиях. И многие генералы склонялись принять его. Но он все отвергает. И говорит, что подпишет его только в Кремле в Москве, и только на своих условиях.

— Ну, его условия нам ведомы, генерал. Что вы имеете сообщить нам, на ваш взгляд, важное?

— Важное?

Канифер задумался: «Сказать о Мазепе? Пожалуй, лучше умолчать. Во-первых, о нем же не спрашивают. А во-вторых, когда король победит, чем черт не шутит, то мне хоть в этом будет оправдание — не выдал тайного союзника».

— Пожалуй, вас должно заинтересовать, что королем отправлен генералу Любекеру приказ атаковать Петербург. И это произойдет в ближайшие недели. Одновременно с моря атакует флот, а из Эстляндии генерал Штромберг.

— Какими силами располагает Любекер?

— У него двенадцать тысяч человек.

— Кто будет командовать флотом?

— Адмирал Анкерштерн.

Царь с Меншиковым опять переглянулись многозначительно и, видимо, поняли друг друга, хотя не перекинулись ни единым словом.

Прервал молчание Петр:

— Не говорит ли это о том, что король повернет армию на север, дабы помочь Любекеру?

— Ни в коем случае. Это наступление Любекера рассчитано на то, чтобы помочь королю. Вы оттянете силы к Петербургу и этим облегчите задачу главной армии. Он сам при мне сказал: пусть царь растягивает армию.

— Значит, король собирается идти прямо на Москву?

— Не знаю, ваше величество, слово дворянина. Мне кажется, король еще и сам не решил, идти ли прямо на Москву или через Украину.

— А почему через Украину?

— Видите ли, королю известно, что дороги через Смоленск вами выжжены. А на Украине он надеется найти изобилие.

— Ну хорошо, генерал. Вы долго служили королю, вы хорошо изучили его. Скажите, в каком случае он вздумал бы идти на Смоленск?

— Я думаю, в случае соединения с Левенгауптом.

— Последний вопрос, генерал.

— Я весь внимание, ваше величество.

— Как оценил король баталию при Головчине?

— Как свою победу, разумеется, и довольно высоко. Он велел даже выбить медаль в честь этой баталии.

— Да? — удивленно вскинул брови Петр. — И что же будет выбито на ней?

— Выбито будет: «Побеждены леса, болота, оплоты и неприятель».

— Гм… — усмехнулся Петр и вдруг спросил: — Скажите откровенно, Канифер, вы верите в победу короля?

— Ну что вы, ваше величество. После того, что со мной случилось, как можно.

В последнем ответе генерал-адъютант слукавил. Он и теперь верил в победу своего бывшего повелителя, потому что, как и король, считал, что русские только из трусости не дают главной баталии. Но рано или поздно она должна случиться. И тогда король Карл конечно же разгромит этого азиатского царя, умеющего лишь плотничать да столярничать, но не править и воевать.

— Ну что скажешь, Данилыч? — спросил Петр, когда увели пленного генерала, и стал набивать трубку.

— Похоже, не врет казачий найденыш.

— Врать ему резону нет. Сей господин готов служить кому угодно. Ныне, хотел не хотел, нам сослужил. Сей же час сяду за письмо Апраксину, предупрежу. Знание намерений неприятеля есть главная вещь на войне.

— И пусть лазутчиков в Ригу пошлет, — посоветовал Меншиков.

— Верно, Данилыч. За оборотами Левенгаупта следить крепко надо. Обоз его до короля не должен дойти. Принудим Карлуса на юг повернуть, а там его Мазепа встретит со своими казаками.

— Я сейчас гетману приказ пошлю, пусть выводит полки под Гомель.

— Посылай моим именем.

Петр остался один, закурил трубку, притянул к себе лист бумаги, взял перо, умакнул в чернила и стал столь быстро писать, что перо брызгало по сторонам. Он всегда и во всем спешил, не умел лениться и быть хоть мгновение праздным. Слишком много ему надо было успеть.

Генерал Любекер с своим корпусом переправился через реку Сестру с намерением исполнить приказ короля — взять и сжечь Петербург. Но его встретила такая артиллерийская канонада, что он был вынужден отказаться от этого намерения.

Обойдя Петербург, он переправился через Неву и пошел в Ингрию, где, по его сведениям, были запасы продовольствия.

Армия голодала, расчет на скорый захват Петербурга с его хлебными амбарами подвел шведского генерала.

Предупрежденный царем генерал-адмирал Апраксин Федор Матвеевич уже подготовил Ингрию к встрече незваных гостей — вывез оттуда все продовольствие, а что не успел — сжег. Жолквинская стратегия — томить и изнурять неприятеля — была применена и здесь.

Одновременно к крепости Кроншлот на острове Котлин подошла шведская эскадра из двадцати двух линейных кораблей ^{206} под командованием адмирала Анкерштерна. В задачу эскадры входил захват крепости, но шведам не дали даже приблизиться к берегу. Дружный огонь открыли бастионы и почти все корабли, стоявшие на рейде. А их было немало: двенадцать линейных с тремястами семьюдесятью двумя пушками, восемь галер, шесть брандеров ^{207}, два бомбардирских корабля ^{208} и более трехсот малых суденышек.

Вице-адмирал Корнелий Крюйс, стоявший на одном из бастионов крепости с подзорной трубой, наблюдал за боем и притопывал ногой.

— Так их! Так их мать!

А когда на одном из шведских кораблей рухнула сбитая мачта, Крюйс сказал коротко:

— Ура нашим герой!

Это означало, что стоявшим позади адмирала штабным офицерам должно дружно кричать «ура!». И они закричали как-то нестройно и вразнобой. Крюйс передернул брезгливо плечами, что было равнозначно его презрительному «пфуй», и офицеры тут же подтянулись, сладились и уж концовку дотянули громко и весело:

— Ура-а-а!

А в это время шведский адмирал Анкерштерн стоял на мостике и, глядя в подзорную трубу на крепость и порт, кишевший малыми суденышками, бормотал в изумлении:

— Черт побери, откуда все это у них взялось?!

Он оглядывался на стоявшего невдалеке капитана, словно требуя ответа, но тот был безмолвен.

— Капитан, что же вы молчите? — подхлестнул его Анкерштерн.

— А что говорить, адмирал? Все равно пушки красноречивее нас.

— Но есть приказ короля взять крепость.

Капитан пожал плечами столь выразительно, что адмирал и без слов понял: попробуй, мол.

— Но они же не дадут высадить десант и перетопят нас как котят.

«Вот бы его сюда самого, — подумал адмирал о короле. — Это не саблей на коне махать. Приказать всегда легче всего. А попробуй… Однако, в самом деле, когда эти русские успели совсем безлюдный остров превратить в морскую крепость?»

Повернувшись к капитану, Анкерштерн скомандовал:

— Курс на зюйд-вест, — и отправился в свою каюту пить горячий кофе.

В одиночестве, попивая горячий напиток, адмирал ворчал:

— Как бы и нам того не было, что Штромбергу.

Генерал Штромберг первый сделал попытку угрожать Петербургу и вышел со своим корпусом из Эстляндии, но ему не то что Петербурга, а и Нарвы увидеть не довелось. Словно снег на голову свалилась на него конница Апраксина и вырубила без остатка два его полка. Сам генерал едва ноги унес, загнав двух коней.

Именно после конфузии Штромберга решено было ударить и с моря и с суши одновременно. Теперь адмирал Анкерштерн убедился, что с моря русских уже не возьмешь.

— Пока король с триумфом покорял Европу, Россия тоже не дремала, — сказал громко сам себе адмирал и добавил сердито, обескураженно: — Что-то там Любекер поделывает? Поди, тоже улепетывает от русской конницы.

Но генерал Любекер был занят другим, не менее важным делом. Он рыскал по Ингрии в поисках продовольствия. Он орал на фуражиров, грозил им плеткой, виселицей, разгонял во все стороны, но они возвращались с одним и тем же:

— Все сожжено, все вывезено, генерал.

Армия голодала. Что уж говорить о солдатах, если даже штаб неделю пробавлялся кониной, не имея крошки хлеба.

Зрело в полках недовольство, готовое в любой момент вылиться в бунт. И Любекер, едва узнав о появлении где-то русского отряда, посылал туда конный полк, обольщая сладкими посулами:

— Разобьете, возьмете обоз, пообедаете досыта.

Обед был главной и самой желанной наградой для солдат. И хотя Любекер искал этих мелких стычек, идти на Петербург не хотел, колебался.

Когда дозоры донесли ему, что у берегов появился флот, Любекер помчался к морю. С флагманского корабля за ним прислали шлюпку, и он отправился на ней якобы на совет с адмиралом. Едва явившись в адмиральскую каюту и обменявшись с Анкерштерном приветствиями, Любекер попросил:

— Адмирал, распорядитесь, пожалуйста, пусть подадут обед… да побольше чтоб хлеба.

А когда наконец обед подали, генерал так жадно набросился на него, что для разговора просто не было времени.

— Судя по вашему аппетиту, — заметил ехидно Анкерштерн, — Петербург устоял, генерал.

— Простите, адмирал, а пофему же фы не на Котлине? — давясь, обжигаясь и косноязыча, ответил Любекер на колкость.

Анкерштерн улыбнулся, глотнул кофе.

— Увы, генерал, Котлин уже не просто остров, а неприступная крепость. Более того, там флот по меньшей мере вдвое больше моего. Мы, Георг, запоздали с приходом лет на пять. Русские так вросли в эти берега, что я не рискую предсказать результат нашей экспедиции.

Любекер только кивал головой, продолжая трудиться над обедом и не рискуя снова заговорить с набитым ртом: не хватало еще подавиться. Наконец он покончил со всем, что было принесено вестовым адмирала, запил большим бокалом вина и блаженно откинулся на спинку стула.

— Да-а, господин адмирал, у вас здесь рай. Вам можно позавидовать.

— Нет, Георг, завидовать нечему. Я, как и вы, не смог выполнить приказа короля и не ведаю, что за сим последует, хорошо, если просто отставка. А что, если… «Топор», — хотел сказать адмирал, но не решился искушать беса и судьбу.

Впрочем, Любекер понял недосказанную мысль. Он знал, в Швеции не принято было жалеть неудачников.

— Может быть, стоит попросить на помощь Левенгаупта, — сказал не очень уверенно Любекер, которого вдруг потянуло на сон.

— Вы что, генерал, с ума сошли?! Его корпус со дня на день должен пойти к королю. Именно там решается главная задача всей кампании. А нам с вами выпала незавидная роль — пытаться увлечь русских с главного театра.

— Сдается мне, что нам это не очень пока удается. У меня уже было несколько стычек с русскими, и из показаний пленных и захваченных документов я знаю точно, что с нами дерутся местные партии. Я ожидал прихода корпуса Боура, он тут рядом, под Дерптом, но, по сведениям лазутчиков, не собирается в Ингрию.

— А вы не допускаете мысли, генерал, что у Апраксина достаточно сил противустоять нам самостоятельно? А у Боура, видимо, другая задача — следить за Левенгауптом.

— Возможно, возможно, — согласился Любекер и не удержался от сладкой зевоты. — Черт побери, адмирал, в ваших райских кущах меня потянуло на сон.

— Это не от райских кущ, генерал, от мадеры, — сухо заметил Анкерштерн, опасаясь, как бы гость не напросился вздремнуть на его кровати. Именно поэтому он поднялся из-за стола, намекая на конец аудиенции, и сказал: — Я был рад нашей встрече, генерал. И обмену мнениями. Будем вместе бить врага, где его увидим.

— Ах, где ж его увидишь, адмирал. Русские боятся высунуть нос на поле брани, позасели в городах, огородились пушками. Дня три тому прихватили мы под Ямбургом их кавалерию во главе с бригадиром Фразером, так этот немец едва выскользнул. Если б не туман, я б от его отряда ни рожек ни ножек не оставил.

А в это время в Адмиралтействе в Петербурге Апраксин распекал незадачливого бригадира:

— Кто вам разрешил идти к Ямбургу, бригадир?

— Но я считал свой долг проявлял инциатив, — оправдывался Фразер.

— Хороша инициатива, едва не погубили всю нашу кавалерию. И потом, зачем вы уничтожили провиант под самым Петербургом?

— Чтоб не достался враг. Вы сами, адмирал, давал такой приказ.

— Верно, давал. Но где? В Ингрии, а не за огородами Петербурга. — Апраксин помолчал, пожевал недовольно вялыми губами и продолжал: — Я вам дам для связи своего офицера, господин бригадир, и попрошу его мнения не отвергать, ибо он моим гласом станет.

— Вы не доверяйт мне, господин адмирал, — обиделся Фразер.

— Если б я вам не доверял, Фразер, я бы немедленно отстранил вас от командования. Я просто даю вам помощника.

Лукавил Федор Матвеевич, лукавил. Была б его воля, он бы уже выгнал Фразера, но назначением высших офицеров ведал царь. И поэтому, едва Фразер покинул кабинет, адмирал тут же взялся за письмо к Петру. Описав свои подозрения и основания к ним, заключил так: «…Для того прошу, ваше величество, прислать в конницу доброго командира, и лучше из русских».

Затем Апраксин вызвал своего более способного адъютанта и сказал ему:

— Посылаю тебя, братец, к Фразеру. Будешь неотлучно при нем состоять и наш интерес блюсти. Где увидишь противное отчине нашей, немедленно шли донос мне. А коли точно узришь, что бригадир к неприятелю переметнуться умыслил, бери под караул его. И вот еще…

Адмирал притянул лист бумаги, написал на нем несколько строк, запечатал в конверт, приложив собственную печать. Вышел из-за стола, приблизился к адъютанту:

— О сем пакете ты да я ведаем. Более никому знать не должно.

— И Фразеру? — спросил адъютант, взглянув на адрес, где значилась фамилия бригадира.

— Ему в первую голову. Коли случится меж вами и шведами лихая баталия, с которой вам ретироваться доведется, сунь этот пакет нашему убитому солдату, а еще лучше офицеру, ежели такой попадется.

— Значит, сей пакет для Любекера?

— Верно, братец мой, верно. Но смотри ж сотвори так, чтоб швед не почуял обмана.

— Сотворю, ваше превосходительство, — вытянулся адъютант, смутно начиная догадываться о задуманной хитрости адмирала.

Но в подробности вникать не посмел, знал, что и так ему много доверено. И уже в дверях Апраксин взял офицера за рукав, заглянул ласково в глаза, сказал тепло, по-отечески:

— И еще, Ваня: сразу после того смотри в оба за оборотами неприятеля. И по тому, что он творить начнет, сообразуй наши действия.

— Хорошо, Федор Матвеевич, буду сообразовывать.

— Ну и с Богом, братец, с Богом!

Адъютант вышел. Апраксин перекрестил его вслед, потом осенил крестом себя и воротился за стол.

Бригадира Фразера возмутило требование приставленного к нему капитана-советчика атаковать один из полков Любекера.

— Это есть безумий. Едва начнем бой, к нему явится сикурс. А разве мы можем противостоять армии Любекера?

— Атаковать надо, господин бригадир, во имя исполнения царского указу, в котором велено томить неприятеля.

— Но это там, на главный театр… А у нас совсем другой дело.

Капитану надоело упрямство немца, и он сказал:

— На атаку есть приказ генерал-адмирала.

— Я, конечно, выполняйт приказ, — скуксился Фразер. — Я военный, я понимайт дисциплин, но я снимайте себя всякий вина.

— Хорошо, бригадир. Дайте мне два эскадрона, я сам поведу их.

Фразер дал требуемые эскадроны, капитан сам повел их в бой, который, как и предсказывал бригадир, закончился поражением русских.

— Я говориль вам, — торжествовал Фразер. — Я говориль при свидетель: шведы побьют вас. Я буду писать государь о вашем управстве.

— Ничего, бригадир, — отвечал устало капитан. — Цыплят по осени считают.

И думал: «Пакет адмирала на месте. Что-то должно произойти. Но что?»

После обеда прискакали дозорные, неотступно следившие за действиями противника.

— Ваше превосходительство, швед садится на корабли.

— Какой швед? Какой корабль? — не мог взять в толк Фразер этого сообщения, полагая некий подвох в чужом языке. — Он что? Бежал?

— Так точно, ваше превосходительство, бежит швед. Бежит.

— Вот теперь, — взглянул Фразер на капитана с нескрываемым презрением, — вот теперь его можно маленько щипать, капитан.

И, надев шляпу, вышел из шатра отдавать распоряжения к атаке.

«Эх ты, петух спесивый! — думал капитан. — Если б не пакет адмирала, еще б неведомо, кого б общипали. Но что же написал там Федор Матвеевич?»

И действительно, когда русская кавалерия явилась на прибрежные холмы, откуда хорошо просматривались море и берег, все увидели, что «швед» на самом деле бежит. Между берегом и флотом, стоявшим в миле от него, курсировало десятка три лодок, которые увозили на корабли солдат, густо толпившихся у воды. Рядом с нетерпеливой толпой солдат возбужденно кружился многотысячный табун уже расседланных коней, оттуда неслись ружейные и пистолетные выстрелы.

— Они убивают коней… — закричали сразу несколько человек. — Надо отбить их! Отбить!

— Рано, — отвечал Фразер на поднявшийся за спиной ропот. — Пусть больше сядет на корабли, тогда мы пойдем атака.

Фразер был прав, это понимал и капитан, но каково было смотреть конникам на избиение несчастных животных. И с правого фланга вдруг без всякой команды ринулись вниз, к берегу, кавалеристы, не менее эскадрона.

— Куда-а? — вскричал Фразер. — Стой! Стой, подлецы!

Куда там, конники неслись к берегу, а оттуда навстречу хлопали ружейные выстрелы, шведы пытались выстроить каре. Однако, как оказалось, русские и не думали на них нападать, эскадрон скакал в охват табуна, дабы завернуть и отогнать его от берега.

Группа солдат, занятая по приказанию Любекера уничтожением коней, была внезапно атакована и разбежалась. Огромный табун лошадей русские кавалеристы завернули и погнали от берега.

— Скорей, шорт вас побьери, — ворчал милостиво Фразер, довольный столь богатой добычей.

Более четырех тысяч лошадей было спасено русскими. А когда на берегу осталось около двух тысяч солдат, Фразер приказал атаковать, предупредив:

— Убивать только тех, кто с оружием. Остальных в плен на русский каша.

Через два дня капитан стоял перед генерал-адмиралом Апраксиным и докладывал о поспешном бегстве шведов из Ингрии.

— Ну что ж, с Божьей помощью проводили гостей, — перекрестился Апраксин. — А ныне надлежит тебе, капитан, скакать к государю с важной ведомостью. Левенгаупт выступил из Риги с обозом из восьми тысяч телег с провиантом и порохом. Идет на юг на совокупление с главной армией. Сей сикурс надлежит пресечь. Впрочем, государь сам знает, что делать. Ну а заодно поведаешь ему о нашей виктории, пусть сердце его хоть о сем не болит.

И, подойдя к капитану, Апраксин потрепал его ласково по плечу:

— Скачи, Ваня. Сколько можно скорей скачи.

— Федор Матвеевич, дозволь спросить тебя?

— Ну, спрашивай, чего уж.

— Что было написано в том пакете, что я Любекеру подбросил?

— А-а… — улыбнулся Апраксин. — Да всего три строки, братец. Я Фразера просил в том письме всякими силами попридержать неприятеля, пока-де я с сикурсом в сорок тысяч человек к нему не приду.

— И все?

— И все, братец. Любекеру и этого достало сообразить, что с его двенадцатью тысячами голодных солдат никак не устоять супротив сорока тысяч. Спасибо, поверил моей сказке. За это б от нас ему презент полагался, да, вишь ты, далеко, поди, уплыл уж.

Апраксин тихо засмеялся и опять по-отечески добродушно похлопал капитана по плечу:

— Скачи, Ваня. Для государя весть сия суть наиважнейшая есть.

Наконец-то король вышел из Могилева, простояв там почти месяц. Не по его воле задержка произошла, армия голодала. Многие в штабе, в том числе и Пипер, настаивали выступить навстречу Левенгаупту с его огромным продовольственным обозом.

Карл тоже понимал, что именно этот обоз в семь тысяч подвод поможет его армии дойти до Москвы, но не захотел ждать его в Могилеве, где солдаты умудрились съесть все живое, не брезгуя кошками и собаками.

Отправив в Ригу Левенгаупту приказ о выступлении на соединение с главной армией, Карл пошел сначала по направлению на юго-восток, но, дойдя до Долгих Мхов и забравшись в непролазные чащобы и болота, свернул на восток.

Дороги лесные были узкие и грязные. Голодные, выхудавшие кони едва волочили по ним телеги и пушки.

Много хлопот доставляли армии беспрерывные казачьи налеты. Казаки появлялись внезапно, словно падали с неба, с гиком и свистом налетали на растянувшуюся колонну, сверкая палашами, вихрем проносились и также внезапно исчезали, оставляя после себя десятки убитых и раненых шведских солдат.

Карла раздражало в этих налетах не столько появление казаков, сколько их быстрое исчезновение. Не успеют солдаты и ружей зарядить, а казаков и след простыл.

— Нет никакого удовольствия биться с русскими, — говорил король с нескрываемым презрением. — Потому что они не сопротивляются, как другие, а бегут.

Он старался не замечать того, что «бегущие» вырубали в колонне его солдат, почти не оставляя своих трупов.

Лесные дороги так выматывали силы, что у села Доброго было решено сделать дневку, тем более что солдатам посчастливилось здесь напасть на яму с припрятанным хлебом.

Конечно, сами бы они яму вряд ли обнаружили, поскольку находилась она в стороне от дороги. Но солдатам удалось поймать в лесу прятавшегося там местного жителя. И поскольку он не признавался, где спрятан хлеб, его стали пытать. Способ пытки солдат был один — много раз проверенный и очень действенный: они обмотали несчастному сухой травой босые ноги и подожгли ее. Такое «поджаривание» всегда веселило солдат, потому что пытаемый падал на спину и, задрав вверх ноги, начинал выделывать ими такие коленца, что солдатский хохот покрывал его отчаянные крики и стоны. Солдаты называли его «пляской по небу». Не выдержал «пляски» и житель села Доброго, рассказал о яме.

Местность для дневки представлялась королю удобной еще и потому, что от русских их отделяли две заболоченные речушки, перейти через которые кавалерии было невозможно.

Но Петр думал иначе. Остановка шведов, их растянутость на многие версты давали прекрасную возможность попытать боевого счастья регулярному войску. Еще с вечера он вызвал к себе командира Семеновского полка князя Михаила Михайловича Голицына.

— Вот что, князь Михайла, бери восемь батальонов и ныне в ночь пройди болота и Черную Наппу, дабы заутре ударить по шведу. Отсюда он нас не ждет, да и туман поутру тебя прикроет. Атаку начнешь штыком, ну а далее как Бог попустит. Порох и пули лучше сберечь для отхода. В долгий бой не втягивайся, там, почитай, вся армия. Потревожишь неприятеля — и того довольно. Отходи порядком, если станет наседать конница — стройся в каре.

— Сикурс будет? — спросил Голицын.

— В сикурс драгун Флюка пошлю, но ты на них не надейся, зело болота топкие, могут завязнуть. На себя надейся, князь Михайла, да на Бога. Вспомни Орешек.

Голицынские батальоны выступили еще в темноте, пороховницы солдаты вешали под самое горло, дабы не замочить порох при переходе речки Черная Наппа. Запрещено было разговаривать и даже кашлять или чихать.

Впереди семеновцев, как всегда, шел князь Голицын, вооруженный шпагой и двумя пистолетами. Именно шпага князя, поднятая им над головой, и будет служить сигналом к атаке. Впрочем, пока князь виден самым ближним солдатам, а к тому времени, когда подойдут к шведам, должно стать светлее.

По болотистой низменности вышли к речке — и сразу вброд, дно вязкое, илистое, вода черная, не зря, видно, речушка Черной Наппой зовется. Вода в иных местах по грудь солдатам, оружие и пороховницы подняты над головой. После речки опять вязкое болото и над ним белесый туман.

«Нет, — думает князь, — сикурсу не пройти здесь. Государь прав. Самому надо управляться».

Но вот болото кончилось, началось повышение местности. Голицын напряг зрение и увидел впереди низкие выцветшие шатры, телеги, коней. Со звоном выхватил шпагу, взметнул над головой, полуоборотившись к батальону, покрутил ею над собой и побежал вперед, выискивая взглядом первую жертву. Ею стал швед, вылезший только из шатра и не продравший еще глаза. Голицын привычным, отработанным движением сделал неглубокий укол под левый сосок, и швед повалился замертво, не успев и вскрикнуть.

Справа, слева послышались стоны, вскрики, лязг железа, испуганный храп рвущихся с привязи коней.

Туман, словно вспугнутый начавшейся резней, быстро рассеялся. И едва стало видно весь лагерь, как вспыхнула беспорядочная стрельба с обеих сторон.

— Господин полковник, пушки!

Голицын бросился на крик и действительно увидел несколько пушек.

— Заряжай картечью, поворачивай на шведа, — скомандовал было князь, но вспомнил, что под рукой у него пехота, а не артиллеристы. Тогда он сам, сунув шпагу в ножны, взялся заряжать пушку. Делу этому Голицын был обучен самим царем еще в потешных баталиях под Преображенским.

Однако и солдаты, ведавшие, что пушка — то же ружье, только побольше, взялись, глядя на полковника, заряжать их.

— Кидай картуз!

— Давай банник…

— Забивай тужее!

— Где картечь?

Пока шведы пришли в себя, русские успели молча перебить несколько сот солдат и захватить полковой обоз со знаменем и пушками. Пушки тут же были пущены в дело. Картечь буквально выкашивала ряды поднимаемых в атаку солдат.

Взошедшее солнце осветило сражение, которое выигрывали русские. Примечательно, что одновременно его видели оба монарха.

Петр, взобравшись на крышу амбара, наблюдал за сражением в подзорную трубу. А Карл находился невдалеке и крутился на коне, от ярости рвал ему трензелями губы, но прийти на помощь своему погибающему правому крылу не мог. Не оттого, что трусил, а просто не с кем было идти в атаку на русских — при нем было всего двадцать драбантов личной охраны.

Из этой свалки вырвался генерал Роос — командир погибающего полка, подскакал к королю и хотел доложить:

— Ваше величество…

— Назад, мерзавец! — перебил его король. — Как ты смел обезглавить полк?!

— Но нужна помощь, ваше величество.

— Я послал уже. Держитесь. Скоро придет сикурс, и я сам поведу его в атаку.

Карл надеялся, что русские наконец-то решились на генеральное сражение, и теперь с нетерпением ждал прихода свежих сил, чтобы лично повести их в бой и добить русскую армию.

— Где эта старая перечница! — злился Карл на Реншильда и слал одного за другим посыльных, требуя немедленного прибытия в его распоряжение драгун.

Но вот воротился один из посланных.

— Ваше величество, драгуны на подходе.

«Ну, сейчас я покажу вам настоящую сечу, — дрожа от нетерпения, думал Карл (он действительно был лучшим фехтовальщиком своего времени). — В капусту. Всех до единого в капусту. Никаких пленных, никаких «языков».

Он хватался за рукоять шпаги, конечно не думая, что это за оружие. Ему было не до воспоминаний о том, как униженно презентовал ему эту тяжелую длинную шпагу поверженный Август II Саксонский, сей жест которого означал отказ не только от сопротивления, но и от польской короны. Август умолчал, что эта шпага принадлежала ранее русскому царю Петру I, с которым они обменялись личным оружием, скрепляя свой военный союз. Карл и не подозревал, что сжимает рукоять царской шпаги.

Но что это? Чутким, опытным слухом король уловил, что сражение стихает, идет на убыль. И когда он понял, что русские отходят, то, привстав в стременах, вскричал в бешенстве:

— Трусы-ы! Несчастные трусы!

Генеральная баталия, о которой он мечтал, которую искал, опять уплывала из его рук. Он еще не знал, что русские уничтожили два его полка, а главное, что с сегодняшнего дня военное счастье окончательно отвернулось от него.

Когда измученные голицынские батальоны воротились домой, царь подбежал к командиру. Схватил его, мокрого, грязного, в объятия так, что у того затрещали косточки, звонко расцеловал измазанное, пропахшее порохом и болотом лицо.

— Князь Михайла! Великое тебе спасибо от меня и отчины. Ах, как изрядно ты станцевал сей танец в очах горячего Карлуса! Сколь служу, но такой славной игрушки не видал. А сии шведские штандарты, что приволокли с собой орлы-семеновцы, войдут в Москву. Обязательно войдут за твоим полком, волочась по земле и праху. Спасибо, князь Михайла, за сию викторию. Спасибо. Вот уж истина, под селом Добрым добрый учинился почин.

В тот же вечер по приказанию Петра фельдмаршал Шереметев писал реляцию на награждение князя Голицына орденом Андрея Первозванного. Семья кавалеров прирастала.

От Доброго шведы свернули прямо на север, как и прежде сопровождаемые русской армией, которая ни на один день не оставляла врага в покое.

Почему Карл свернул на север? Уж не собирается ли идти на Петербург? Эти вопросы не оставляли в покое царя Петра, а беспрестанно приводимые к нему «языки» разных рангов не могли дать вразумительного ответа.

Если уж генерал, адъютант короля, затруднялся ответить, то что можно было ждать от солдата или капрала. И, как ни странно, этот маневр короля объяснил русским захваченный ими шведский коновод:

— Очень просто, в ту сторону не выжжен подножный корм.

И хотя царя такое объяснение не удовлетворило, ему пришлось поверить, поскольку другого не было.

Иррегулярные части казаков и калмыков беспрерывно реяли вокруг шведов, нанося неожиданные и дерзкие удары и успевая уходить, скрываться от ответных ударов.

Все эти наскоки выводили Карла из равновесия, он злился на русских, что воюют не по правилам: не хотят скрестить оружия в честном бою. Он жаждал генерального боя, а русские не давали его, оттого у короля сложилось и накрепко закрепилось ошибочное мнение, что русские трусы и воевать не умеют. Даже потеря двух полков на Черной Наппе не поколебала этого мнения. Это казалось ему случайностью.

На подходе к деревне Раевке Карл увидел впереди о правую руку русскую конницу. Решив, что это опять казаки, он приказал:

— Атаковать и уничтожить.

Полк драгун на рысях двинулся на русских. Король, наблюдавший за атакой, с удивлением отметил, что русские не побежали, как обычно, а вдруг, обнажив палаши, двинулись навстречу шведским драгунам.

— Тем лучше, — удовлетворенно хрустнул суставами Карл. — Сейчас мои драгуны вырубят эту ораву.

Два конных полка сшиблись, и начался бой. Вначале трудно было понять, кто берет верх, потому что все смешалось, закрутилось, засверкало лезвиями сабель и палашей. Однако вскоре стало ясно, что драгуны пытаются вырваться из боя, озадаченные столь яростным ответным натиском.

— Мерзавцы, что они делают! — злился Карл. — Как они смеют отступать?!

Увы, драгуны «посмели», обжегшись в короткой схватке, галопом помчаться к своей армии.

Гнев короля обрушился на драгунского полковника. Тот, зажимая рукой разрубленную щеку, оправдывался:

— Но это оказалась регулярная конница, ваше величество.

— Так в чем дело? Разве вы не командир регулярной армии? Смотрите, черт вас возьми, как это делается.

Король проскакал в голову Остроготского полка и, выхватив шпагу, крикнул:

— Солдаты, докажите вашему королю, что вы достойны его. За мной!

Два эскадрона лучшего полка армии помчались вслед за своим королем доказывать свою преданность венценосному командиру, свою непобедимость.

Однако и на этот раз русский отряд не обратился в бегство, а, наоборот, помчался навстречу шведам, растягивая крылья и охватывая ими кавалерию врага.

Карл был впереди и опытным глазом рубаки заранее наметил жертву, усатого широкоплечего кавалериста, мчавшегося прямо на него.

Со звоном скрестились на полном скаку палаш русского и шпага короля. Вряд ли догадывался русский, на кого он обрушил свой удар, посмел поднять руку. Телохранители короля, скопом набросившиеся на него, тут же изрубили отважного конника.

Сеча началась. Жестокая и кровавая. Визг и скрежет железа, стоны, вскрики, ржание коней, хрипы сотен глоток — все сплелось в единый неумолчный гул. Все забылось бойцами — мать, родина, жизнь, все устремилось у каждого в одно желание, в одну страсть — убить, убить, убить. Арифметика боя была проста: не убьешь ты, убьют тебя.

Второй эскадрон Остроготского полка рассчитывал вступить в бой не сразу, а несколько позже, оттого даже не обнажал оружия. В считанные минуты полк был окружен, и в сражение принуждены были вступить оба эскадрона почти одновременно.

Битва в окружении, увы, не прибавляет сил окруженным, а, напротив, способствует замешательству в рядах, нередко переходящему в панику. Именно на это рассчитывал генерал Боур, приказав своим кавалеристам окружить шведские эскадроны и уничтожить.

Но паники не было. Шведы, видимо вдохновленные присутствием любимого короля в их рядах, дрались с отчаянной храбростью и мужеством.

Русские не знали, что сам король находится на поле брани, да и как было его узнать в пропыленном простом кафтане, в сапогах с налипшей засохшей грязью. От других этого бойца отличало лишь то, что многие, жертвуя собой, прикрывали его. К чести Карла надо сказать, что он сам не прятался, а кидался очертя голову в любую свалку, великолепно управляясь с тяжелой длинной шпагой.

Под ним убили коня, который, падая, едва не придавил своего седока. Оказавшись на земле, Карл вертелся юлой, отражая, казалось бы, смертельные выпады русских кавалеристов.

Он был бы давно убит, не заслоняй его преданные драбанты. Русские изрубили первый и второй эскадроны. Если б они знали, что среди уцелевшей горстки отбивается сам король Швеции, возможно, в этом бою и закончился бы поход новоявленного Александра Македонского.

Но и русским бой давался нелегко, они тоже потеряли много бойцов. Однако, чувствуя перевес над неприятелем, они дрались с таким воодушевлением, что, когда со стороны шведов показалось большое подкрепление, ведомое адъютантом Хордом и генералом Розеншерном, им навстречу помчался русский полк, уже опьяневший от рубки и крови и потому особенно страшный для врага.

Генерал-адъютант Хорд, скакавший впереди на выручку своего любимого короля, был с ходу разрублен сильным ударом палаша и умер мгновенно. Генерала Розеншерна тоже свалили одним из первых, проткнув ему живот.

Петр I, уловив наметившийся перевес, пустил на фланги казаков с копьями. Те со свистом и визгом налетели на шведов.

Реншильд, видя, что армия вот-вот лишится короля, бросил на выручку еще драгун, наказав командиру:

— Выручите его величество и немедля назад.

Лишь этой группе удалось оттеснить русских, захватить короля и умирающего Розеншерна и отойти, но и то лишь потому, что царь дал русским сигнал к отходу. Если бы он знал, что на поле король, возможно, поступил бы иначе.

Каприз Карла, его неожиданный и не оправданный обстоятельствами наскок на русских, обернулся шведской армии потерей двух лучших кавалерийских эскадронов и двух генералов.

Петр I, как всегда кратко и емко, охарактеризовал этот бой: «Зело счастливая для нас партия учинилась».

Войдя в Стариши, Карл вынужден был опять остановиться. Лошади были вымотаны тяжелой дорогой, точнее, бездорожьем, а главное, бескормицей. Да и людям требовался хлеб, хлеб, хлеб.

Отряды, снаряжаемые Гилленкроком на поиски хлеба, рыскали по окрестностям, ловили разбегающихся крестьян, пытали, устраивали им «пляску по небу», вешали одного за другим.

Но не всякий пойманный выдавал шведам место хлебной ямы. Кто оттого, что не ведал таковой, а кто из ненависти к завоевателям, понимая, что все равно убьют, молчал до конца.

Но для завоевателей явилось полной неожиданностью, когда загнанные в чащобы, лишенные крова крестьяне стали сами нападать на шведов. Стоило какому-нибудь солдату отдалиться по какой нужде от дороги, как его вскоре находили мертвым. Мало того, и отряды, искавшие хлеб, нередко подвергались нападениям.

— Что за народ! — возмущался король. — В Европе я вешал двух-трех человек, и сразу все остальные стихали. А здесь? Чем больше виселиц, тем больше непокорства.

— Азиаты, ваше величество. Зверям подобны, — отвечал генерал-квартирмейстер Гилленкрок.

— Ну, Аксель, — обратился к нему Карл, садясь на коня, — что бы вы могли посоветовать, куда нам дальше двинуть войско?

— Но у вашего величества, надеюсь, есть какие-то намерения, — отвечал Гилленкрок. — Если б я их знал, тогда б, возможно…

— У меня нет никаких намерений, Гилленкрок, — неожиданно усмехнулся король. — Я хотел знать ваши. Подумайте.

Он тронул коня и ускакал проверять аванпосты. Гилленкрок отправился к графу Пиперу.

— Что делать, граф? У короля до сих пор невозможно узнать, куда же наконец мы пойдем.

— Ах, генерал, завтра будет военный совет, и нам с вами необходимо постараться убедить короля сделать разумный выбор.

— Мне кажется, граф, самое разумное будет идти к Могилеву, по моим сведениям, сей повет менее разорен. А главное, это будет шаг навстречу Левенгаупту.

Первый министр и генерал-квартирмейстер решили на военном совете держаться сообща.

На военном совете, который начался на следующий день после завтрака, Карл XII первым долгом спросил:

— Кто мне ответит, где сейчас Левенгаупт?

Генералы удивленно переглянулись. Каждый понимал, что любые сведения о движении Левенгаупта в первую очередь поступают к королю.

— Я полагаю, ваше величество, — дабы замять неловкость, начал первый министр Пипер, — он еще далеко от театра наших действий, и поэтому было бы самым разумным выступить ему навстречу.

— Это будет равносильно отступлению, — заметил фельдмаршал Реншильд.

— Не отступлению, фельдмаршал, а шагом к усилению армии, — возразил Гилленкрок. — Именно после соединения с Левенгауптом мы смогли бы двинуться на Москву через Смоленск, имея при себе его обоз.

— А я считаю, — взглянул Реншильд на короля, ожидая от него поддержки, — я считаю, что нам необходимо повернуть на юг.

Карл старался сохранить бесстрастное выражение лица, не вмешиваться в спор, не давая хотя бы мимикой кому-то перевес. Пипер прищурился и заметил с сарказмом:

— Если у фельдмаршала ревматизм, то это не значит, что мы все должны бежать к солнцу.

Король чуть улыбнулся, но не настолько, чтоб это было воспринято как поддержка графа, ему просто понравилась «шпилька» о фельдмаршальском ревматизме.

— При чем тут ревматизм, граф? — отвечал Реншильд. — За поворот на юг говорят благоприятно складывающиеся обстоятельства.

— Вы имеете в виду Мазепу?

— И его тоже. Он обещает выставить двадцать тысяч казаков.

— Обещает? — опять прищурился Пипер. — Надеюсь, фельдмаршал понимает, что обещание еще не есть дача.

— Помимо этого, Украина выгодна со всех сторон, граф. Во-первых, там благодаря Мазепе мы получим вдоволь провианта. Далее, оттуда удобнее идти на Москву. И что не менее важно, там рядом Польша, откуда к нам на помощь придут король Лещинский и генерал Крассау.

Пипер взглянул на Понятовского, представлявшего при ставке Карла короля Лещинского, и даже вроде бы сделал извинительный полупоклон в его сторону.

— Пусть не обидится господин Понятовский, но на короля его мы тоже не можем рассчитывать.

Понятовский смутился, бросил быстрый взгляд на Карла, надеясь, что тот не даст в обиду своего ставленника и союзника. Однако король, как обычно, помалкивал.

А Пипер жестко продолжал:

— Наоборот, выходя в поход, мы вынуждены были оставить Лещинскому шесть лучших своих полков. Что же нам ждать от него? Стоит нашим уйти из Польши, как сейм попросту выгонит Станислава.

— Пусть попробует, — процедил Карл.

Пипер понял, что его выпад против Лещинского разозлил короля и теперь почти наверняка план первого министра будет отвергнут.

«Господи, дался ему этот Лещинский, — подумал Пипер. — Что он нашел в нем? Ничего. Ведь пустое же место. Впрочем, может, потому король и поддерживает его, что он беспрекословно ему послушен». Но вслух сказал:

— Ваше величество, я ничего не имею против короля Лещинского. Я просто оцениваю его реальные силы. Их нет. Это миф, в который, увы, пытается верить фельдмаршал. Давайте судить здраво, ваше величество. Господа, здраво. Где сейчас есть реальная сила, которая может не только усилить армию, но и спасти нас от голода? Это корпус Левенгаупта. Этой силы никто не может отрицать. Она есть, она идет к нам.

— Что ж, прикажете ждать ее здесь, пока не передохнут все кони и солдаты? — с усмешкой спросил Реншильд. — Так?

— Нет. Я… Мы не предлагаем ждать, мы с генерал-квартирмейстером предлагаем идти к Могилеву, где еще можно найти продовольствие и куда наверняка прибудет Левенгаупт.

— Генерал-квартирмейстеру по долгу службы надлежит думать о провианте, — не без ехидства напомнил Реншильд. — Кстати, в некоторых полках уже по две недели солдаты не ели хлеба, Гилленкрок.

— Я стараюсь делать все, что в моих силах, фельдмаршал. И именно поэтому согласен с первым министром, что нам немедленно надо идти к Могилеву. Немедленно. Иначе русские перехватят Левенгаупта.

— Левенгаупта? — усмехнулся Реншильд. — Да они боятся одного его имени. Они не посмеют приблизиться к нему.

— Они еще более боятся имени нашего короля. — Гилленкрок сделал полупоклон в сторону Карла, сидевшего, как всегда, в углу. — Однако ж не боятся нападать на нас едва ли не каждый день.

— Эти блошиные укусы вы всерьез считаете нападением, Гилленкрок? Едва ввязавшись в бой, они бегут от нас как зайцы.

— Однако эти «зайцы», фельдмаршал, выбили у нас уже около трех полков.

— Если б вы, генерал-квартирмейстер, хорошо кормили наших солдат, этого бы не случилось, — парировал фельдмаршал упрек в потерях. — Откуда у солдат берутся силы для боя? От хлеба, дорогой Аксель, от хлеба. А где он?

Реншильд победоносно взглянул на Пипера и Гилленкрока, считая, что он не только разбил их доводы, но главное, отомстил за свой «ревматизм». А назвав Гилленкрока по имени — «дорогой Аксель», он не расположение ему явил, а скрытую насмешку, обвинение в мальчишестве.

Пипер понял по одному ему известным приметам, что король склоняется на сторону фельдмаршала, и потому, вскочив, заговорил с жаром:

— Ваше величество, армия знает о том, что к нам идет Левенгаупт с провиантом, она ждет его, надеется. Но если русские перехватят обоз, то шведы падут духом. Никто не может гарантировать, что шведский солдат, с радостью сражавшийся под вашим командованием, не разочаруется во всем и что ему даже не захочется жить, когда он увидит, что его привели в страну, откуда вернуться на родину у него нет никакой надежды. Заклинаю вас, ваше величество, обдумать все, взвесить на весах разума. Поворот на юг смертелен для нас. Концом всего этого будет гибель цветущей армии, с которой король совершил такие блестящие деяния. Эта потеря будет невосполнима, ваше величество, как для вас, так и для Шведского королевства.

Пипер сел, стараясь не смотреть в сторону фельдмаршала, но тот сам напомнил о себе:

— Вы что же, граф, считаете, что я желаю гибели нашей армии?

— Нет. Я так не говорю, фельдмаршал. Но я считаю ваш план неприемлемым.

— Странно, — пожал плечами Реншильд. — Очень странно. С каких это пор партикулярные люди стали устанавливать, как надо вести военную кампанию?

Фельдмаршал знал, что говорить. Карл XII, считавший себя до мозга костей военным, недолюбливал и даже презирал дела и людей партикулярных, то есть гражданских. А что ни говори, граф Пипер министр, а значит, человек невоенный.

Все присутствующие уже поняли, какой план примет король. Однако Карл решил еще немного поиграть в «военный совет». Он взглянул на молчавшего до этого генерала Лагеркрону.

— А что думает об этом командир нашего авангарда?

Что мог «думать» прямой подчиненный фельдмаршала?

— Я думаю, ваше величество, — вскочил Лагеркрона, — надо идти на Украину. Казаки, перешедшие на нашу сторону, станут так же терзать московитов, как и сегодня они не дают нам покоя.

— Ну что ж… — заговорил наконец король, и все мгновенно повернулись в его сторону, являя верноподданнические чувства. — Я тоже считаю, что необходимо идти на Украину. Там нас ждет тайный и сильный союзник. Кроме того, нельзя сбрасывать со счетов Турцию, которая всегда желала ослабления России и, в случае необходимости, может выступить на нашей стороне. А что касается Лещинского, граф, то, как только мы выиграем генеральную баталию, все его противники прикусят языки и развяжут ему руки. Ну а Левенгаупт? Я думаю, фельдмаршал прав: Адам не даст себя обмануть, ни тем более победить русскому медведю. Он догонит нас.

Карл увидел, как скисли Пипер с Гилленкроком, и поэтому решил взбодрить последнего, поручив ему дело, противником которого тот только что выступал:

— Генерал-квартирмейстеру я предлагаю к завтрашнему дню разработать маршрут нашего похода. И как только маршрут этот будет объявлен, тотчас Лагеркрона выступит с авангардом, а потом последуем и мы. Все, господа.

Пипер дождался, когда все генералы удалились, сказал мрачно:

— Ваше величество, но это путь к гибели.

— Нет, Карл, ты не прав, — улыбнулся король. — Это путь к победе и славе. Мы должны дерзать, пока нам везет.

Узнав о том, что король вышел из Старишей и двинулся на юг, не дождавшись Левенгаупта, Петр срочно собрал военный совет, на котором выступил сам.

— Господа генералы, — начал он решительно, — приспел час действовать с наивозможным поспешанием. Отныне путь короля лежит на юг. Тебе, Борис Петрович, с основной армией надлежит идти за ним следом, как и прежде беспокоя его. Вперед же пошли генерала Инфланта с конницей, дабы сумел подготовить Стародуб и Млин к обороне, если же паче чаянья сие окажется невозможным, разрушил и сжег их. Тебе, светлейший, велю слать немедля эстафет Мазепе, выступать навстречу шведам, дабы облегчить задачу армии Шереметева. Я же, господа, с летучим отрядом, сиречь корволантом, выступлю наперерез Левенгаупту, с которым стану искать баталии. Хотел я корволант иметь весь кавалерийский, но по причине ужасных грязей, в которых еще неведомо кто скорей идет — пеший или конный, возьму тысяч пять пехоты и столько же кавалерии. Мы не ведаем, с какой силой идет Левенгаупт, предположительно с восемью тысячами. Но дабы иметь перевес, я вызову из Кричева Боура, пусть он идет на Шклов встречь Левенгаупту, так что ты на него не рассчитывай, Борис Петрович.

— Может, следует, государь, и Вердена звать из Моготова, — сказал Шереметев. — Коли король не пойдет на Смоленск, что ж ему там даром стоять-то и хлеб переводить?

— Зело верно, Борис Петрович, заметить изволил. Вызывай. Но пусть Верден идет в сикурс за мной вдогон. Тебе ж, светлейший, надо идти на соединение с Мазепой. Всем еще раз повелеваю — беспокоить неприятеля по своему усмотрению и воле, но в генеральную баталию с ним не вступать без меня. Сие строжайше запрещаю.

После военного совета корволант выступил немедленно. Царь был в великом возбуждении и торопил, торопил всех. Когда конь его, едва вытаскивавший из грязи ноги, уставал, Петр слезал с него и шагал пешком вместе с солдатами. Он спешил к Днепру, дабы захватить Левенгаупта на переправе.

Недалеко от Романова к царю привели человека, одетого в потертый кафтан, который, назвавшись жителем Шклова, сообщил Петру, что шведы еще далеко за Днепром.

— Значит, мы успеем к переправе? — спросил Петр.

— Успеешь, государь. Должен успеть.

— Если мы захватим переправу, — сказал Петр Голицыну, — то дело будет вполовину сделано.

Подошли к Днепру и приступили к переправе на правый берег. Дозоры нашли крестьянина, видевшего своими глазами переправу шведов. Его доставили к Петру.

— Когда переправились шведы? — спросил его в упор Петр.

— Вчерась последние возы прошли, ваше величество.

— Как долго шла переправа?

— Три дни без малого.

— Почему так долго?

— Так у них много возов, государь. Тыщи.

— А ну, — обернулся Петр к офицерам, — сыщите мне вчерашнего жителя Шклова.

И только теперь Петр вспомнил, что шкловец этот говорил с некоторым акцентом, вместо «г» слышалось «к» — «косударь». Царь, имевший дело со многими иностранными офицерами, служившими ему, настолько привык к акценту, что вчера не обратил на него внимания. Но сегодня…

Когда привели к нему жителя Шклова, Петр спросил громко:

— Так все же где жил ты: в Шклове али в Стокгольме?

— В Шклове, косударь, — отвечал тот, бледнея.

— Отвечай, кому служишь, сукин сын? Кто повелел в обман нас ввести?

Царь был страшен, щеки у него подергивались, «шкловец» окончательно сбился.

— Вздеть его на дыбу, — приказал Петр.

Подбежавшие солдаты завернули «шкловцу» руки за спину, связали, закинули конец веревки за крепкий сук дерева. Потянули несчастного вверх, он пытался натужиться, чтобы не вывихнуть руки, но оказавшийся тут профос умело дернул его за ноги, в плечах у того хрустнуло, он дико вскрикнул и потерял сознание.

Петр спешил, ему некогда было вести дознание, и он приказал одному из офицеров:

— Оставайся здесь вместе с профосом. Приведите в чувство. Спроси, кто послал, с какой целью. Если лазутчик — немедленно повесьте. Догонишь нас, доложишь.

Через два часа офицер с профосом уже догнали царя.

— Ну?!

— Послан был Левенгауптом, дабы сбить нас с толку. Обмануть.

— Родом откуда? Швед?

— Нет, курляндец.

— Повесили?

— Да, как велено было, государь.

Вскоре корволант вышел на след Левенгаупта. Прошедший многотысячный обоз оставил глубокие колеи. Такой след невозможно было потерять, более того, по нему трудно было идти, настолько разбита оказалась лесная дорога, изобиловавшая глубокими колдобинами, залитыми холодной черной водой.

Однако корволант спешил. Царь появлялся то тут, то там и везде повторял одно:

— Поспешаем, поспешаем, братцы. Мы у шведа уже на пятках.

Эта гонка продолжалась двое суток. Авангард корволанта, вышедший поздно вечером 27 сентября к деревне Лесной, увидел на поляне шведов и с ходу атаковал их. Эта ночная атака была отбита, так как шведы пустили в ход все пушки, имевшиеся у Левенгаупта.

Левенгаупт еще до перехода через Днепр узнал от лазутчиков, что наперерез ему идет русская армия во главе с царем. Именно поэтому он решил, что на него двигаются главные силы русских. Пропустив обоз вперед под охраной почти половины корпуса, он оставил восьмитысячный арьергард со всей имевшейся артиллерией, дабы как можно долее задержать русских. Арьергардом командовал генерал-майор Штакельберх, но поскольку предстояла ответственная баталия, здесь же остался и сам Левенгаупт.

Отбив первую ночную атаку русских, Левенгаупт повеселел.

— Если мы продержимся два дня, — сказал он Штакельберху, — обоз у Пропойска переправится через Сож и ускользнет.

— Но это только авангард, — невесело заметил Штакельберх. — Завтра подойдут главные силы русских и нам будет жарко.

— Ничего, генерал. Важен первый успех, он вдохновляет солдат.

Утром 28-го подошли главные силы русских с самим царем. Петр, узнав о первой неудаче авангарда, успокоил командира:

— Ничего, братец, за одного битого двух небитых дают.

И тут же, выстроив к бою Преображенский и Семеновский полки, царь вышел перед строем.

— Солдаты! Приспел наш час постоять за отчину. С этого поля об отступлении никто и помыслить не должен. А кто прикажет к ретираде — стреляйте того на месте. Моим именем стреляйте. А буде случится, я к отступлению команду дам, лишайте и меня живота. Вот вам мой приказ. Вперед, орлы-семеновцы! Вперед!

Он прошел вдоль строя, высокий, стремительный, заметил на правом фланге второго батальона знакомое лицо. Подошел. Узнал разжалованного по суду за головчинскую конфузию Репнина.

— Ну что ж, Аникита Иванович, ныне не за дивизию, за полк в ответе. Пройдешь испытание с честью — все себе воротишь.

— Спасибо, государь, — сказал Репнин. — Не посрамлю седин своих.

Бывший генерал благодарил царя не только за обещание милости, но и за прошлую заступу. Он знал, что именно вмешательство царя спасло его от смертной казни, к которой присудил генерала уязвленный в самолюбии Меншиков.

Дабы прочистить путь пехоте, вперед была выдвинута артиллерия под командованием бригадира Фастмана. Петр подскакал на коне, крикнул бригадиру:

— Федор Иванович, изволь картечью и скорым боем бить!

Пушки ударили по кромке леса, где стояла артиллерия шведов. Картечь была столь густа, что с деревьев сыпались срезанные ею ветки. Пальба была скорой, как и велел царь, но недолгой. Не прошло и получаса, пушки внезапно смолкли. И пока не рассеялся дым над поляной, протрубили атаку. Восемь батальонов пехоты устремились на шведов. Их поддерживали два драгунских полка.

Опушка леса слишком мала была для многих тысяч людей, и поэтому сражение большей своей частью проходило в лесу.

И хотя стрельба не прекращалась, бой в основном был рукопашный. Обе стороны действовали штыками-багинетами, прикладами, палашами, шпагами.

Шведы, понимая свою обреченность, оказали столь сильное сопротивление, что долго невозможно было понять, кто же побеждает.

Царь пустил вторую линию пехоты с кавалерией, таким образом почти исчерпав свои наличные силы.

Левенгаупт не остался в долгу: он приказал немедленно воротить многотысячную охрану обоза и с ходу пустил ее в дело.

Солдаты обеих сторон были так утомлены многодневным тяжелым переходом, что буквально валились с ног, и поэтому сами, без ведома своих командиров, делали в резне передышки.

— Все-е-е! — кричал кто-то, словно выдыхая последнюю волю свою.

И удивительно, команду эту солдатскую понимали все — и шведы и русские — и почти одновременно валились на землю, чтобы хоть чуть отдышаться. Они сидели почти рядом, дышали как загнанные лошади, отирали пот, сморкались в бурую траву, косились друг на друга. Отдыхали.

Отдышавшись, они поднимались, и тогда кто-нибудь из русских кричал всем, словно на молотьбу звал:

— Почнем с Богом, братцы!

Тут же по его команде вскакивали все и опять с остервенением бросались врукопашную, не ведая ни жалости, ни пощады друг к другу.

Уже минул обеденный час, а чьего-либо перевеса невозможно было определить. Впрочем, левый фланг русских подвергся особенно усиленному нажиму шведов, пытавшихся отрезать и окружить его.

К Петру подскакал посыльный:

— Государь, Боур в получасе ходу.

Петр махнул рукой трубачу:

— Играй отход. — Повернулся к посыльному: — Скачи к Боуру, вели навалиться на правый фланг неприятеля и взять мост у него в тылу.

Под низкими холодными тучами тоскливо запела труба. Царь отводил уставшие полки, давая простор для действий подходившему сикурсу.

Левенгаупт понял, что это не отступление русских, а какой-то маневр, и стал перегруппировываться. Его помощник Штакельберх был тяжело ранен в голову картечью в самом начале боя и уже не мог командовать. Все взял на себя Левенгаупт.

И когда на правый фланг шведов из лесу выскочила свежая русская конница, он сказал адъютанту:

— Так я и знал, царь что-то задумал. Вот оно. Скачи к мосту, пусть держат его любой ценой. Иначе мы пропадем.

Пока адъютант Левенгаупта добрался до моста, тот был уже в руках у русских.

— Генерал приказал воротить мост, — сказал адъютант командиру полка. — Иначе мы пропадем.

— У меня выбита половина солдат. Нужны подкрепления.

Адъютант поскакал по лесу, сгоняя разрозненные группы к мосту. Скопившись на опушке, шведы ринулись в атаку отбивать мост. Без него им не было выхода из сражения, это понимал каждый солдат. И поэтому бой был ожесточенный и кровопролитный.

Едва по сигналу русские оставили поле боя, как была выкачена артиллерия и началась беспрерывная пальба. Пушечная перестрелка шла до самой темноты. Неожиданно повалил снег, налетел ветер. Бой погас.

Ночь была холодной, метельной, что для сентября в этих местах явление небывалое.

Оставшиеся в живых измученные солдаты сбивались в кучки, садились и ложились прямо на землю и, прижимаясь друг к другу, засыпали. Кое-где загорались костры.

Царь, одетый в легкий плащ, не мог найти себе покоя. Он то ложился, то вскакивал и начинал ходить взад-вперед. Он считал, что бой с рассветом продолжится, поскольку шведы до самой темноты держались стойко. Мало того, отбили назад мост и удержали его. Даже Боур, пришедший со сравнительно свежими силами, не смог вторично вернуть его. Спасибо хоть спятил шведов на левом фланге.

Ах, как кстати был бы сейчас Верден со своей дивизией! Где он? Возможно, и подоспеет к утру.

Петр вглядывался в сторону шведов, угадывал за летящей белой круговертью костры, много костров. Он уже знал от раненого и плененного капрала, что у Левенгаупта намного более солдат, чем предполагали русские. Думали, у него около восьми тысяч, а оказалось шестнадцать.

Петра не успокаивало, что ему доставили более сорока шведских знамен и шестнадцать пушек, захваченных в бою. Пушки он тут же велел включить в состав русской артиллерии, дабы заутре они уже могли вести огонь по шведам.

Он не знал, что у Левенгаупта осталась всего одна пушка, да и ту он велел утопить в реке. Петр считал шведского полководца еще сильным и способным оказывать завтра изрядное сопротивление.

Где же Верден?

Что готовит к утру Левенгаупт?

Почему у него так много костров?

Не подошел ли к нему сикурс?

Петр не мог сомкнуть глаз и на мгновение, хотя не спал уже почти двое суток. Он ждал утром продолжения баталии.

Левенгаупт, прикинув ночью, что потери его убитыми и ранеными составили почти половину корпуса, решил уходить. Трудное решение пришлось принимать шведскому полководцу. Он знал, что главная армия голодает, что надеется только на его обоз, который он с таким трудом собирал в Курляндии. Часть провианта поступила с родины, напрягавшей последние силы в этой войне, часть Левенгаупт выколотил из населения Курляндии и Литвы. И теперь все это предстояло оставить врагу.

Он понимал, что, несмотря на мужество его солдат, если сражение завтра продолжится, весь корпус его будет уничтожен. И обоз все равно станет добычей русских.

Левенгаупт приказал разложить много костров и поддерживать в них огонь всю ночь, чтобы русские не могли ни о чем догадаться. У костров оставались только раненые, не могшие продолжать путь. Их было несколько тысяч, и шведский генерал бросил их на произвол судьбы под завывающую вьюгу, на мучения и почти на верную гибель.

Слишком много горя и страданий принесли шведы народу этой земли, чтобы даже раненые могли рассчитывать на милосердие изгнанных, разоренных жителей.

Едва забрезжил свет, в русском лагере заиграла труба. Солдаты строились по батальонам, жуя на ходу сухари, готовились к атаке. И вдруг с быстротой молнии разнеслась среди русских радостная весть: «Шведа нет. Бежал».

— Бежал? — вскричал Петр в удивлении и радости, узнав об этом, и приказал: — Ко мне генерала Пфлуга и бригадира Фастмана.

Едва явились Пфлуг в нафабренных усах и блестящей кирасе и Фастман, царь повелел:

— Сколь можете скоро ступайте за шведами. Арьергард наверняка не дошел и до Пропойска. Зело важно добить Левенгаупта. У Пропойска через Сож бродов нет, переправа им затруднена будет. Ты, Федор Иванович, изволь потрудиться артиллерией, бери поболе коней и марш, марш.

Сам Петр с гвардейскими полками остался на месте, дабы выяснить плоды своей победы. Он приказал считать убитых шведов и русских, своих похоронить с честью, произвести точный подсчет богатым трофеям.

Царь призвал к себе Михаила Голицына, командовавшего в бою гвардейцами.

— Спасибо, князь Михайла, за мужество, проявленное в баталии. Я видел все своими глазами.

— Я исполнял свой долг, государь.

— Не знаю, чем наградить тебя. Проси что хочешь.

— И попрошу, — неожиданно побледнел Голицын. — Исполнишь?

— Исполню, князь. Проси.

— Прости Репнина.

Петр с некоторым удивлением смотрел на Голицына. Он знал, что князь Михаил недружен был с Репниным, и вдруг попросил за него.

— Ну, брат ты мой, Михаил Михайлович, с такими, как ты, я любую баталию выиграю, — наконец сказал он проникновенно.

— Так простил, государь?

— Уже простил. Можешь поздравить Аникиту.

— Поздравляй сам, государь, ты прощаешь, не я, — отвечал Голицын. — Позволь отбыть? — И, не дожидаясь разрешения, щелкнул каблуками, повернулся кругом и удалился.

Ликующий Петр забыл и о сне, и о еде. Он тут же на поле боя сел за письма в Петербург Апраксину и в Москву:

«Объявляю вам, государь, что мы вчерашнего дня неприятеля добили, хотя он и стоял крепко и атаковал нас зело жестоко. Как я сам видел, бой на сей баталии, ежели б не леса, могли бы шведы выиграть, понеже их больше нас на шесть тысяч было. И во весь день невозможно определить было, чья виктория будет. Но все же с Божьей помощью мы неприятеля, сломив, побили наголову, так шведов с восемь тысяч на месте осталось. Обоз весь, шестнадцать пушек, сорок два знамени и поле нам досталось. Извольте потрудиться, государь, в ведомостях и всяких письмах объявить всем о нашей славной виктории».

Генерал Пфлуг повел на рысях вдогонку конных гренадер и драгун. Выпавший ночью снег начал таять, увеличивая на дороге грязь и лужи. Вслед за драгунами двинулась артиллерия. Фастман, пользуясь приказом царя, впряг в каждую пушку по десять и более лошадей, посадил в седла всю прислугу и ускоренным маршем направился к Пропойску.

Вскоре Пфлуг догнал арьергард. Со стороны шведов хлопнуло несколько выстрелов, не причинив вреда драгунам.

— Бросай оружие! — раздалась зычная команда.

Шведы стали бросать ружья, поднимать руки. Драгуны начали окружать арьергард, который по количеству людей оказался едва ли не больше русского отряда.

Кто-то из шведских офицеров понял это и приказал стрелять по русским. Из самого центра ударил залп по гренадерам, несколько человек свалились с седел, рухнули три лошади с пробитыми головами.

— Р-руби их, братцы-ы! — пронеслось эхом среди драгун, и зазвенели, засверкали палаши и сабли.

Шведы бросились врассыпную, уже никто не стрелял. Драгуны, озверевшие от столь коварного поведения шведов, рубили без всякой пощады.

— Остановитесь! Остановитесь! — кричал охрипший генерал Пфлуг. — Пленных берите. Берите пленных!

Но никто его не слышал, а и слышал, так не хотел исполнять это приказание. Зато шведы услышали и даже поняли, чего требует, пытается требовать от своих подчиненных этот русский генерал с охрипшим голосом:

— В плен берите! Берите в плен!

И уцелели именно те, кто бросился не прочь в лес, а под спасительную власть генерала.

Когда драгуны группами стали возвращаться из леса на зов трубы, то обнаружили вокруг своего командира толпу сдавшихся шведов. Сдавшихся самому генералу и его адъютанту.

Пфлуг, отрядив группу сопровождающих, отправил пленных назад к Лесной, чтобы сдать их царю, а сам двинулся к Пропойску догонять Левенгаупта.

Фастман явился к реке Сож 30 сентября, когда шведы уже заканчивали переправу. Тут же, развернув пушки, он с берега ударил картечью по лодкам и по скоплению шведов на другой стороне реки. В шведском лагере поднялась паника, лодки, бывшие на воде, переворачивались самими же плывшими в них. А пушки бухали и бухали, градом сея картечь по воде.

Еще стреляли пушки, а Фастман, пристроившись на пороховой бочке, уже строчил донесение царю: «Государь, мы настигли шведа, и стреляли по ним столь славно, что Левенгаупт с людьми своими побежал великим скоком от стрельбы нашей. Не знаю, смогут ли после этого догнать их драгуны вашего величества».

Петр улыбнулся, прочитав последнюю строчку донесения, щелкнул по бумаге пальцем:

— А Фастман изволит шутить над ними. Ну что ж, дай Бог и далее весело воевать.

Вечером к царю привели перехваченного за Пропойском посыльного от Левенгаупта к королю — майора Левена с двумя спутниками.

— Пакет, — сказал требовательно царь.

— Какой пакет? — не понял майор.

— Который писан королю Левенгауптом.

— Но его не было. Велено было передать на словах.

— Что было велено?

— Что мы разгромлены, обоз брошен и что ныне мы в отчаянном положении.

— Как Левенгаупт сам? Здоров?

— Левенгаупт здоров, но генерал Штакельберх ранен в голову.

— Сколько имел пушек Левенгаупт?

— Семнадцать.

— Гм… для такого обоза маловато. Что у вас творилось после первого дня сражения? Отчего не решились продолжать баталию?

— Дисциплина с наступлением темноты совсем исчезла у нас, ваше величество. Солдаты вышли из повиновения, перестали слушаться офицеров, кинулись к мосту. Там стало столь тесно, что многих потоптали, столкнули в воду.

— М-да, паника есть пагубная вещь на войне, — заметил царь. — И честно признаюсь, сего я от шведского войска не ожидал.

— Мы сами были поражены этим, ваше величество.

— На сколько было рассчитано продовольствие в обозе?

— На всю армию на три месяца, ваше величество. Такой срок был установлен королем для взятия Москвы.

— Ну что ж, — дернул тонким усом царь, не то усмехаясь, не то оскалившись, — отныне срок сей удлинится, а то и вовсе скончания иметь не будет. Ступайте, майор, ешьте русскую кашу да готовьтесь к вступлению в Москву, но не с барабаном — с позором. Даст Бог, вступите в нее вкупе с генералами вашими и горячим королем вашим.

Стародубский полковник Иван Скоропадский ^{209} получил от гетмана Мазепы эстафету, в коей ему вменялось: «…Дабы христианскую кровь сберечь, уступить город тому войску, которое первым подойдет к крепости».

Скоропадский понял, на какое войско рассчитывает гетман, ибо ближе всего к Стародубу были шведы. Да и совсем недавно в прошлой эстафете, соблазняя полковника на измену, Мазепа писал:

«Бессильная и невоинственная московская рать, бегающая от непобедимых войск шведских, спасается только истреблением селений и захватыванием наших городов».

Первым желанием Скоропадского было отправить письмо царю, мол, смотри, кому ты веришь. Но, вспомнив о судьбе Кочубея и Искры, смолчал стародубский полковник, решив, что шила в мешке все одно не утаишь, рано или поздно покажется.

Однако, дабы успокоить пока еще сильного Мазепу, Скоропадский в ответной эстафете уверил его, что-де поступит «согласно повелению гетмана». А сам выслал навстречу шведскому авангарду лазутчиков из местных крестьян, коим вменено было отвести шведов от города.

Генерал Лагеркрона, шедший по узким лесным дорогам через сожженные деревни, где не то что жителей — живой твари найти было невозможно, очень обрадовался, когда к нему наконец притащили крестьянина, которого обнаружили солдаты в одном из погребов. Солдаты хотели попытать «азиата» насчет хлеба, но генерал запретил его и пальцем трогать.

— Знаешь ли дорогу на Стародуб? — спросил Лагеркрона через переводчика испуганного крестьянина.

— Как не знать, — отвечал тот. — Часто бывал там.

— А провести нас туда сможешь?

— Отчего ж не смочь. Ежели обижать не станете, проведу.

— Обижать не станем. Но ежели обманешь, жизни лишим.

— Как можно обманывать, пан. Всю жизнь никого не обманывал.

— Ну, веди же.

И повел крестьянин шведский авангард по дороге, шедшей через глухой заболоченный лес. Версты через две — развилок. Крестьянин уверенно свернул на правую дорогу.

— А почему не налево? — спросили его.

— Вы ж в Стародуб сказали. А в Стародуб надо вправо и вправо забирать.

Вскоре дотошные солдаты, не пропускавшие ни одной щели или ямки на пути, вытащили еще крестьянина, которого тоже доставили к генералу. Лагеркрона решил проверить, не обманывает ли их проводник, спросил:

— Скажи-ка, в какой стороне Стародуб?

— А вот по этой дороге как идти, да как забирать вправо, так к нему и придешь, пан, — ответил крестьянин.

«Видно, не врет провожатый, — подумал Лагеркрона. — Надо этого в обозе оставить для проверки того. Если тот где слукавит, этот подскажет».

Так и остались при шведском авангарде два лазутчика Ивана Скоропадского и дело свое исполнили лучше некуда. Провели Лагеркрону на юг верстах в пяти западнее Стародуба и, заведя его подальше, почти до Пануровки, благополучно исчезли.

Пока Лагеркрона кружил по лесам, в Стародуб пришла помощь от фельдмаршала Шереметева во главе с генералом Инфлантом. И полковник Скоропадский с радостью исполнил повеление гетмана — впустил в город пришедшее первым войско: четыреста драгун и четыре батальона пехоты при полном вооружении, с пушками и порохом.

От главнокомандующего Шереметева ведомость поступила, что к Стародубу идет еще сикурс — полки Нежинский и Черниговский.

Теперь Стародубу не то что какой-то там Лагеркрона, а и сам король не страшен был.

Карл XII, десять дней не получавший от Лагеркроны вестей, извелся весь. Еще бы, по сведениям лазутчиков, в Стародубе сосредоточены большие запасы провианта, которого вполне хватило бы для зимовки армии. Зима на носу, каждый день заморозки, а то и снег посыплет. Пора, пора становиться на зимние квартиры.

— Но где же Лагеркрона, черт побери? Взял ли он Стародуб?

На вопрос короля лишь еще через два дня ответ воспоследовал: Лагеркрона заблудился и Стародуб не нашел.

Карл в гневе выхватил тяжелую, шпагу и так ахнул ею по столу, что присутствующие вздрогнули, словно от выстрела.

— Сумасшедший, дурак! — вскричал король. — Не найти целого города?!

Он ругал самыми последними словами Лагеркрону, что тот не смог взять Стародуба, что позволил туда войти русским драгунам. Но когда гнев королевский поутих, а шпага воротилась на свое место — в ножны, Гилленкрок спокойно заметил:

— Если бы он даже нашел Стародуб, ваше величество, он все равно не смог бы его взять.

— Почему?

— Казаки б не позволили.

— Но не найти города! Это как? Можно ж было кого-то спросить.

— Некого спрашивать, ваше величество. В селах нет живой души. Все жители разбежались.

— Сейчас же отправьте этому сумасшедшему приказ: немедленно воротиться и взять Стародуб.

— Но достанет ли ему сил, ваше величество? — заметил Гилленкрок.

— Недостало ума взять даром, пусть теперь берет силой.

Но на этом неприятности не кончились. Вечером к Карлу ввели оборванного, заросшего солдата, который сообщил сиплым, простуженным голосом:

— Корпус генерала Левенгаупта разбит, ваше величество.

— Что ты мелешь? — нахмурился король. — С чего ты взял это?

— Я… я сам оттуда, ваше величество.

— Как это было? Говори.

— Мы дрались весь день, ваше величество. Хорошо стояли. Но русские окружили нас со всех сторон, а вечером ударили из сотен пушек. Картечь валила целые батальоны. Это надо видеть…

— А где Левенгаупт?

— Не знаю, ваше величество. Остатки корпуса были рассеяны.

— Иди, — буркнул сердито король. — Да держи язык за зубами, если голова дорога.

Солдат ушел. Король остался и долго сидел в молчаливом одиночестве, не позволяя никому входить и даже зажигать свечей.

Потом, уже в темноте, он прошел к генерал-квартирмейстеру, сел у стола на походный стул, спросил:

— Вы уже знаете, Аксель?

— Знаю, ваше величество, — вздохнул Гилленкрок.

— Может, врет солдат? Со страху черт знает что могло показаться.

— Не думаю, ваше величество. Солдат — старый служака, оттого, видать, и уцелел. Может, где и преувеличил, но в основном, наверное, так и было.

Ах, как хотелось Гилленкроку сказать: «Это ведь мы с Пипером предвидели. И предупреждали». Но не мог генерал-квартирмейстер упрекнуть монарха в его ошибке, не посмел. Он вполне оценил то, что король со своими переживаниями пришел не к фельдмаршалу, а именно к нему — Гилленкроку, совсем недавно звавшему армию навстречу Левенгаупту. Уже одно это говорило, что король, кажется, понял свою ошибку. Он, конечно, никогда в этом не признается (монарх всегда прав), но дай Бог, чтоб хоть понял, к кому надо прислушиваться.

Не менее часа Карл просидел у генерал-квартирмейстера, а перед уходом в самых дверях сказал полувопросительно:

— Неужели счастье начинает изменять мне, Аксель?

В другое время Гилленкрок сказал бы что-то утешительное: «Да нет, да что вы!» — но сейчас промолчал, не посочувствовал повелителю. Пусть хоть молчание примет его величество за упрек себе.

И уж совсем был поражен Гилленкрок, когда через несколько дней перед королем и всем штабом предстал сам Левенгаупт, приведший в лагерь менее семи тысяч солдат.

Карл шагнул к нему навстречу, обнял и, хлопнув по плечу, сказал:

— Поздравляю тебя, Адам, со счастливым делом. Ты настоящий герой!

Ошарашенный Левенгаупт ничего не мог понять. Уж не смеется ли над ним король?

— Но, ваше величество, я потерял…

— Потом, потом, генерал. А сейчас веди меня к своим героям.

Гилленкрок был поражен этой показной бравадой короля, который пред тем был мрачен и малоразговорчив. Карл начал лицемерить.

Петр внимательно осмотрел свой генералитет, собравшийся на военный совет.

— А где гетман Скоропадский?

— Я здесь, государь, — сказал от дверей гетман, только что переступивший порог. — Прости, что запоздал, но дело вельми важное задержало.

— Какое? — спросил Петр, хмурясь.

— Только что со своим полком перешел от Мазепы назад полковник Даниил Апостол ^{218}.

— То доброе дело, — улыбнулся Петр. — Где он?

— Я привез Апостола с собой. Он сам просится к тебе, у него есть какое-то важное дело.

— Приму сразу после совета. А сейчас садись, гетман. Пора начинать.

Петр на несколько мгновений вздел очи, чтобы только заглянуть в какую-то бумагу, потом снял их и начал говорить:

— Господа генералы, начинается зима, и поскольку день генеральной баталии надлежит нам шведам указать, я думаю, ни зимой, ни весной оной не будет. Ибо на одной этой баталии можно утратить главное счастие и благосостояние государства. Зиму еще и весну будем томить неприятеля, а уж летом что Бог даст. Возможно, Карл сам пардону запросит. Впрочем, я намерен в следующем году еще раз предложить ему мир.

— Сколько ж можно предлагать, — сказал Меншиков. — Его бить надо.

— Бить — это твое дело, светлейший. Мне ж и государству нашему мир зело нужен. Вот ныне мы на юг притекли, и стало ведомо нам, Карл начал склонять турок к войне против нас. Турки эти домогательства пока без внимания оставляют, но на них надежа, как на весенний лед. А посему я отъеду на зиму в Воронеж, где мы флот строим. Ибо лишь флотом мы можем турок к миру наклонять, ничем иным. А посему вот вам мой наказ на отъезд. Ты, гетман, со своими казацкими полками уйдешь за линию Нежин — Лубны, дабы с запада королю досаждать. И это еще на тот случай, ежели к нему сикурс явится от Лещинского.

— Вряд ли сие случится, — заметил Шереметев.

— Все равно опаску иметь не помешает. Тогда, Иван Ильич, повернешь полки на запад и не давай неприятелю соединяться. Тебе, генерал Гольц, идти с полками за Днепр на правобережье, тоже на тот случай, дабы упредить поляков.

— Там, государь, может быть и генерал Крассау, — заметил Гольц.

— С генералом Крассау будь аккуратнее. Это швед, а значит, драться умеет. С поляками вступай в баталию безбоязненно, а со шведами не увязай. Действуй налетами. Теперь тебе, Борис Петрович, — поворотился царь к фельдмаршалу. — Продолжай с королем те же обороты, ходи рядом, тревожь, не давай ему покоя. И еще, господа генералы, стыд головушке, от шведа дезертир пошел, а мы его обдираем. Вот ты, генерал Боур, прислал мне на допрос дезертира, а сам у него платье отобрал и лошадь. И как, на это смотря, другим к нам переходить? А? Если кто на сие дерзать впредь будет, то бесчестить буду.

— Но я ж воротил ему все, — сказал Боур.

— Воротил, но лишь с моего указу. А это не дело — по всякому пустяку царского указу ждать. Нам шведам уподобляться не пристало. Я десять твоих офицеров, Борис Петрович, отдал под суд за обиды населению малороссийскому. И впредь, кого замечу в грабеже, строго карать буду — вплоть до отнятия живота.

— За каждым же не уследишь, государь, — сказал Шереметев.

— Следить не надо. А вот к слезницам и жалобам местного населения слух иметь обязан, дабы встречали нас не с опаской, но с радостью.

Указав едва ли не каждому полку его место в зимней кампании и определив всем задачи, царь наконец распустил военный совет.

— Ты останься, Данилыч, — сказал он Меншикову, хотя тот, кажется, и не собирался уходить. — И ты, Гаврила Иванович. Сейчас полковника Апостола послушаем. Зови его, гетман.

Данила Апостол был высок, широкоплеч, в казацком жупане, но без сабли.

— Садись, полковник, — кивнул ему Петр на лавку и, дождавшись, когда тот уселся, спросил: — Ну так как там дела, расскажи?

— Худые там дела, государь.

— Знаю. О том денно и нощно сам пекусь. Что Мазепа?

— Мазепа в отчаянье, ваше величество. Он мне вам велел передать.

— Он? Мне? — удивился Петр.

— Да, вам. Но одному чтоб, с глазу на глаз. — Апостол покосился на Головкина.

— Говори при них, они — это я. А граф с Мазепой давно возится. Верно, Гаврила Иванович?

В вопросе царя, в его интонации Головкину слышался упрек: мол, ты вел следствие, ты судил доносителей на Мазепу.

— Верно, Петр Алексеевич, я уж хотел забыть про него. А оно, вишь, опять себя выказывает. Говори, полковник, что там иуда велел нам передать.

— Он хочет назад.

— Назад?! — поразился Петр. — Нет, ты слышишь, Гаврила Иванович? Данилыч? Назад. А! Каково?

— Да, государь, как токмо к нам пришли ваши письма о прощении всех, кто за месяц отстанет от Мазепы, так и он вдруг нет-нет стал поговаривать о возвращении.

— Но сии письма не для него, а для вас — старшины и для рядовых казаков писались. А Мазепа предан анафеме, полковник, ему оборота нет.

— Я тоже ему говорил: государь, мол, тебя, Иван Степанович, вряд ли простит. Но он свое. Я, мол, с таким презентом явлюсь, что мне все воротят — и гетманство и кавалерию Андрея Первозванного.

— Сие прелюбопытно, — сказал Петр и даже заерзал в кресле. — И что это за презент?

— Сам король.

Царь, граф и светлейший переглянулись в великом изумлении.

— Да, он обещает пленить короля и привезти его тебе, — продолжал Апостол. — И тогда, мол, война сразу кончится.

— Ну, братцы, — сказал Петр, — такого оборота я даже от Мазепы не ожидал. И что ж его подвигло на столь смелый и коварный план?

— Одиночество, государь. Да, да. Он думал, что за ним пойдет вся Украина, весь народ. А никто не пошел. Мало того, украинцы бьют шведов. И король за это Мазепу упрекает, мол, обещал войско. Где оно?

— Да, — заметил Петр. — На украинский народ нам обижаться грешно, так бьют шведа, лучшего и желать не надо. А иуда, оставшись в одиночестве, решил другого господина продать. Славно, славно. Ну что, граф, может, найдем тридцать сребреников иуде?

— То все слова, государь, — ответил Головкин. — Пусть свой план на бумаге изложит, вот тогда бы мы…

Головкин неожиданно умолк, дабы не выдавать свои мысли при постороннем, тем более он видел, что царь догадался, о чем хотел сказать граф. Им требовалось именно письменное подтверждение очередной подлости Мазепы, дабы разоблачить его не только перед народом, но и перед шведами.

— Он на сие не пойдет, — сказал Петр. — Слишком хитер. Но попробовать надо. Ты сможешь найти человека и отправить с ним наши условия?

— Найду, — отвечал Апостол. — Ежели надо будет, государь, найду. Но мню я, он не пойдет на это.

— Почему?

— Разве он не догадается, для чего вам нужно его письмо?

— Хорошо. Я вижу, и ты догадался. Тогда скажи мне, полковник, как на духу, на исповеди. Ты лучше знаешь Мазепу, как говорится, с одного копья ели. Скажи, должен я верить ему?

— Нет, государь, веры ему ты не должен являть.

— Спасибо, Данила, за откровенность. И еще: есть среди старшин у него колеблющиеся?

— Есть, государь.

— Кто именно?

— Полковник Игнат Галаган собирается уходить.

— Отчего ж не уходит? Месяц, обусловленный для прощения, уже истекает.

— Он хочет не только полк казаков привести, но и шведов поболе попленить. Я, говорит, перед царем великую вину имею, искупать надо.

— Верно говорит. Но я слово свое держу, принимаю тебя полковником же со всеми к тому привилегиями. Иди под бунчук нового гетмана Ивана Ильича Скоропадского. Воюй. А я ни сам и никому другому не позволю корить вас прошлым. Ступай, Данила.

— Спасибо, государь, — сказал дрогнувшим голосом Апостол. — Спасибо, что блудных детей прощать умеешь.

Поднялся и вышел.

Петр достал трубку, стал набивать табаком. Меншиков вскочил, взял свечу, поднес прикурить царю.

— Я думаю, мин херц, графу не надо искать тридцать сребреников.

— Верно думаешь, Данилыч. Я всегда говорил, у тебя золотая голова.

Петр глубоко затянулся, выпустил дым из ноздрей, посмотрел с усмешкой на Головкина:

— А може, Гаврила Иваныч жаждет внове с Мазепой повожжаться? А?

— Тьфу! Прости, Господи, — сплюнул Головкин. — Я, Петр Алексеевич, и одного сребреника на него искать не стану. А потребуется, так королю еще на Мазепу кормовые высылать учну.

Царь и светлейший переглянулись и захохотали столь дружно и громко, что пламя свечей восколебали.

Поздно вечером, перед тем как улечься спать, Петр велел призвать к нему царевича Алексея Петровича.

— Ты звал, батюшка? — спросил юный царевич, несколько обеспокоенный поздним вызовом отца.

— Да, Алексей. Я завтра отъезжаю в Воронеж, ты остаешься за меня.

— Я? — смутился молодой человек.

— Да, да, именно ты.

— Но есть же фельдмаршал, светлейший князь.

— Конечно, есть. Но ты-то царевич, мой наследник.

— Но я боюсь командовать, батюшка, я не умею.

— Тебе и не надо командовать. Пусть они командуют. Твое дело следить, чтоб они меж собой не ссорились, как два медведя в берлоге. Ты должен мирить их. Понимаешь?

— Понимаю. Но Александр Данилович вряд ли меня послушает.

— Я накажу им… Будут слушать. При ком из них желаешь находиться?

— При фельдмаршале, батюшка.

— Ну хорошо, быть по сему.

Казачья вольница в низовьях Днепра — Запорожская Сечь, никогда не ведавшая себе точного счету, полиняла за зиму, поистратилась. Одни разбрелись по дальним заимкам, оставшиеся попрятались по своим куреням, как хомяки по норам, проедая и пропивая запасы, натасканные в летние набеги.

Однако с наступлением весны начала оживать Сечь, стекались со всех сторон перезимовавшие казаки, кто вершним, кто на телегах, а кто и на своих двоих. Стекались, чтобы вновь стать буйной силой, готовой идти в любую сторону, куда позовет добрая добыча или лихой атаман — кошевой.

Это только со стороны хлеб сечевого казака легким и даровым кажется. А что? Налетел, нахватал, уволок. Пей, гуляй, живи до другого раза.

Но сколько этих буйных головушек полегло на полях панской Польши, в знойных степях Тавриды! Сколько их отлетело под топором палача, загинуло на невольничьих рынках, было посажено татарвой на колья! Кто считал?

После двух сильнейших половодий в ту зиму — февральского и мартовского, едва обсохли дороги, поскакал в Сечь полковник Герцык — полномочный представитель Мазепы. Поскакал склонять вольницу на сторону шведскую.

— На посулы не скупись, — наказал ему Мазепа. — Обещай все, что запросят на кругу.

Герцык не зря послан был, в старых товарищах числился он с Костей Гордиенко — нынешним кошевым Сечи. Оба в молодости в одном курене на ляхов ходили, гонялись за крымцами, удирали от турок с Валахии ^{223}. Оба москалей не любили за то, что Москва всегда искоса посматривала на вольности Сечи Запорожской и всячески ограничивала их.

— О-о, Павло! — обрадовался Гордиенко, увидев своего старого товарища. — Какими ветрами до нашего куреня?

— Самыми добрыми и попутными, Костя, — отвечал Герцык, обнимаясь с кошевым.

Гордиенко велел подать горилки, выпили старые товарищи по чарке-другой. Разговорились. Кошевой ударился было в воспоминания, но Герцык воротил его в день нынешний.

— Треба, Костя, поднять Сечь на москалей, помочь шведскому королю.

— А шо ж он? — усмехнулся Гордиенко. — Чи пуп порвав?

— Да он еще по-настоящему не воевал. Москали бегают от него, трусятся як псы шелудивые.

— Ты ж знаешь, Павло, я не решаю. Круг.

— Круг-то круг, но и кошевого голос чего-то стоит. Как ты поворотишь, туда и круг покатится.

— Добре, Павло. Но наперед ты слово скажешь нашим казачкам. Ты свежий человек, тебя добре слухать станут.

— Но ты ж можешь загодя хоть с куренными поговорить, куда круг клонить треба.

— С куренными поговорю, они у меня вот где, — сжал Гордиенко кулак. — На за круг ручаться не хочу. Там есть такие горлопаны.

После обеда, часа в три ударили тулумбасы [17], сзывая казаков на площадь перед куренем кошевого.

— На круг, на круг, — слышалось повсюду.

Казаки спешили на площадь, привязывая коней у телег и коновязей. На кругу полагалось пешими быть.

На пустую стоведерную бочку взобрался кошевой Гордиенко, поднял руку, прося тишины.

— Вольные казаки, к нам от гетмана Мазепы с добрыми вестями прибыл полковник Павло Герцык. Дадим ему слово?

— Дадим! — заорала толпа.

По приступкам Гордиенко спустился, уступая возвышение гостю.

— Вольные казаки, атаманы-молодцы, — громко начал Герцык. — Сейчас гетман Мазепа в союзе с королем шведским Карлом освобождает Украину от москалей. И я послан, чтоб звать вас на эту священную для каждого казака войну. Разве не Москва ущемляет ваши вольности?!

— Она-а! — закричал кто-то. — Мать ее!

— Разве ж не она заслоняется вами и вашей кровью от крымского хана? — продолжал вопрошать Герцык.

— Она-а! — возопило еще более казаков.

Вдохновленный такой поддержкой, Герцык продолжал накалять круг:

— А кого посылает Москва воевать ляхов? Вас, вольные казаки. А кого садят на колья турки за происки Москвы? Только вас, казаки. Так до каких же пор нам ходить в московском ярме, господа казаки? Дабы скорее сбросить это ярмо и освободить украинский народ от оков Москвы, гетман Мазепа вступил в союз с шведским королем, и в этот час они добивают последних москалей на гетманщине. Почему же Запорожская Сечь должна остаться в стороне от этой священной битвы? А? Я зову вас, вольные казаки, под знамена гетмана Мазепы, на битву за свободную вольную Украину, за вечную свободу Запорожской Сечи.

Герцык кончил свою речь и обвел выжидающим взглядом толпу. Наконец к бочке подскочил какой-то одноглазый оборванец и, щуря на Герцыка единственный злой глаз, спросил громко:

— А по сколько нам Мазепа заплатит?

— Каждый после победы над москалями получит по десять рублей золотом.

— А где ж он столько золота наберет? — не унимался одноглазый.

— Отберет у царя, у которого в обозе сто пудов золота.

— Ого-о-о… — пронеслось по толпе.

Герцыку пришлось на ходу придумывать эту цифру. Пятьдесят показалось мало, двести — много, могут не поверить. А вот сто в самый раз. И удивились, и поверили.

— А нам же ще и на порты треба, — орал одноглазый, тряся своими лохмотьями.

— Каждый город, который возьмете, — крикнул Герцык, — на три дня вам будет отдаваться! Так что достанет и на порты вам, и на зипуны.

— Люба-а! — заорал, приплясывая, одноглазый, и толпа подхватила:

— Люба-а-а-а!

Герцык взглянул на Гордиенку, стоявшего внизу, тот подмигнул весело: «Вот и все!»

Но едва стихло ликующее «любо», как вдруг на бочку вскочил казак с длинным оселедцем ^{224}, завернутым за ухо.

— Нет, не любо! — вскричал он. — Мы шо, не христиане, браты, шо на своего царя будем подниматься? Разве ж к тому звал Хмель дедов наших на Переяславской Раде? ^{225} Вы шо, очумели-и?

— Не ори, Нечипор, еще не кошевой пока! — крикнули из толпы.

— Нет, стану орать! — вскричал того громче казак. — Вы кого слухаете? Вы слухаете мазепинского посла, который вкупе с гетманом продал шведу нашу Вкраину. Мазепа с басурманами в союз встал и вас зовет обасурманиться. Мазепа проклят, Мазепа патриаршей волей предан анафеме. Анафеме, дурни вы этакие.

— Неправда! — вскричал Герцык, испугавшись, что вот-вот все рухнет, что казачий круг послушает этого горлопана. — Никто не предавал гетмана анафеме. Все это наветы москалей на него. Ты-ы… — Герцык неожиданно даже для себя поворотился к Нечипору и ткнул его пальцем в грудь. — …Ты подослан в Сечь москалями, чтоб сеять смуту и порочить гетмана. Ты подсыл царский!

Толпа замерла, столь тяжкое обвинение прозвучало в адрес казака. Воля круга повисла на волоске.

И тут на бочку вскочил кошевой, решительно столкнул Нечипора на землю и властно вскричал:

— Вяжите подсыла!

К Нечипору бросились несколько человек, но тут же разлетелись в стороны от его тяжелых кулаков. В передних рядах захохотали:

— Так их, Нечипор!

Запорожцы любили и уважали силу. Но Нечипора возмутило и взорвало обвинение в шпионстве, и он закричал бешено:

— Вы-ы! Вы все изменники и сумы переметные вместе с вашим кошевым.

Этого уже круг простить не мог. На Нечипора навалились кучей, подмяли его, повязали и оттащили к позорному столбу.

Теперь уже никто не мешал кругу приговорить единогласно: всему войску запорожскому идти на помощь Мазепе и королю, спасать Украину от ига москалей.

Когда гость и кошевой вернулись в курень, Герцык сказал:

— Ну, Костя, спасибо! Выручил ты меня.

— А как же? Долг платежом красен. Ай забыл, как ты меня, раненного, от татар уволок.

— Помнишь?

— Еще бы. Это на всю жизнь, Павло.

— Ох, худо, Костя. Этот Нечипор, увидишь, наделает нам хлопот.

— Ничего, Павло, не боись. Мы на таких тоже управу знаем. Гриц, — позвал кошевой и, когда явился казак, сказал ему тихонько: — Годи немножко и, пока светло, пойди к столбу, развяжи и отпусти Нечипора, скажешь, кошевой, мол, простил тебя, дурака. А как стемнеет, возьми моих хлопцев, добрый куль и… Сам знаешь.

Гриц ушел. Кошевой налил две чарки горилки.

— Ну, за добрый почин, Павло.

— За добрый.

Выпили. Закусили жареной рыбой.

— Я верно понял, Костя, Нечипор уже не будет болтать?

— Верно, Павло. С сего дня он станет с рыбами разговоры разговаривать. Ха-ха-ха, — затрясся Гордиенко от смеха и стал опять наполнять чарки горилкой.

В начале апреля армия Карла XII появилась у стен Полтавы. Карл тут же в сопровождении небольшого эскорта отправился на рекогносцировку ^{226} к крепости, стены которой были сооружены из земляного вала и дубовых бревен.

— И это крепость? — спрашивал насмешливо король у скакавшего рядом Мазепы.

— Крепость, ваше величество, — несколько смущенно отвечал Мазепа, словно стыдясь за эти деревянные заборы. — Камня нет, приходилось строить из того, что под рукой.

Король воротился в ставку в прекрасном расположении духа. Гилленкрок, дождавшись, когда Карл усядется за стол, спросил тихо:

— Ваше величество, вы намерены осаждать Полтаву?

— Да. И вы, Гилленкрок, должны составить диспозицию ^{227} осады и сказать нам заранее, в какой день мы овладеем городом.

— Но у нас нет под рукой ничего, что нужно для осады, ваше величество.

— У нас довольно всего, что нужно против Полтавы. Полтава — крепость ничтожная.

— Крепость, конечно, не из сильных, но, судя по гарнизону, — а там, кроме казаков, четыре тысячи русских, — Полтава не слаба.

— Когда русские увидят, что мы хотим атаковать, они после первого выстрела сдадутся все.

— Но, ваше величество, мы не в силах даже провести хорошую артиллерийскую подготовку. У нас мало пороха.

— Мы возьмем ее штурмом, Аксель.

— Но если дело дойдет до штурма, то у стен города может полечь вся пехота.

— Возможно, дело и не дойдет до штурма. Они сдадутся, как это не раз уже было в Европе. Разве вы забыли?

— Я помню, ваше величество. Но русские дерутся совсем иначе. Здесь можно рассчитывать лишь на счастливый случай, а это опасно.

— Успокойтесь, Аксель, вы увидите, как мы совершим это необыкновенное дело и приобретем славу и честь. Ступайте и составляйте диспозицию.

Гилленкрок отправился к первому министру, с которым у него составился некий союз на почве одинакового понимания создавшейся ситуации.

— Что делать, граф? Король хочет брать Полтаву.

— Если нам не удалось уговорить его уйти за Днепр, то взятие Полтавы, генерал, пожалуй, единственный шанс, верный в нашем положении.

— Вы так считаете, граф?

— Да. Со взятием Полтавы мы приобретем наконец какую-никакую базу, где можно дать передышку измученному войску. От Полтавы не так далеко до крымского хана, можно оттуда наладить и связь с Польшей.

— Вы находите, что Лещинский в силах помочь нам?

— Увы, нет, генерал. Но через Польшу к нам может прийти помощь из королевства.

— Но кого нам пришлет королевство? Ведь мы уже исчерпали все людские резервы.

— Я знаю, генерал. В такой ситуации призовут стариков и молодежь.

Явился полковник и вызвал Пипера к королю. Последовав за адъютантом, граф на пороге обернулся и сказал негромко, чтоб слышал только Гилленкрок:

— Уверяю вас, зовет для разговора о Польше.

— Господи, чего он ждет от этого ничтожества, — отвечал генерал-квартирмейстер.

Под «ничтожеством» оба подразумевали короля Станислава Лещинского, разумеется именуя его так лишь в разговорах между собой.

Пипер не ошибся, король начал разговор о Лещинском.

— Вы не находите, граф, что приспела пора Лещинскому привести свою армию?

— Но, ваше величество, откуда ей у него взяться. Половина страны его не признает, а другая не подчиняется.

— Но, но, но, граф, я вам не советую отзываться так о моем союзнике.

— Ваше величество, я бы с радостью славил нашего союзника, если б от него была какая-то польза. А то ведь ничего, кроме хлопот и лишних расходов. Вместо того чтобы получить что-то от него, мы оставили ему шесть прекрасных полков, которые очень и очень пригодились бы нам здесь. У нас сейчас, ваше величество, осталось всего тридцать два полка, да и то неполного комплекта, очень много больных.

— У вас всегда все в мрачном свете, Пипер.

— Что делать, ваше величество, я обязан предупреждать вас об истинном положении в армии и стране.

— Вы бы лучше не предупреждали, граф, а требовали с королевства новых рекрутов в мою армию, амуниции, продовольствия.

— Но страна и так помогает нам из последних сил, ваше величество.

— Скоро, скоро королевство получит все обратно. Царь опять просит у меня мира. Как вы думаете — отчего?

— На каких условиях? — заинтересовался Пипер.

— Он возвращает все завоеванное, но просит оставить за ним всю Неву с Петербургом и Нотебургом или, как он называет его, Шлиссельбургом.

— Но это же неплохие условия, ваше величество. Почему бы не принять их, это было бы для нас спасением.

— Нет, нет, граф, это явилось бы позором для нас. Заключить невыгодный мир с почти поверженным противником!

— Ваше величество, царь далеко не повержен. Напротив, он усиливается.

— Если б усиливался, мира б не просил. А я, разбив его армию, отберу не только всю Прибалтику, но заставлю оплатить мне все расходы по войне. Это не менее тридцати миллионов золотых талеров.

«Господи! — подумал в отчаянье Пипер. — Что за самоуверенность? Неужели он настолько ослеплен своей славой, что не видит надвигающейся катастрофы?»

— Ваше величество, я как первый министр обязан сказать вам, что условия, предлагаемые царем, очень выгодны для нас. Не надо отвергать его предложения…

— Нет, нет, Пипер, я уже все обдумал. Только драка. А в ней мы покажем себя.

— Я очень сожалею, ваше величество, — поклонился Пипер. — Позвольте мне удалиться?

— Но вы же не ответили на мой вопрос, Пипер, звать ли мне Лещинского?

— Зовите, — сухо ответил граф, подумав: «Дозовется ли?»

— Вот и все, Пипер. Ступайте. А письмо я напишу с Густавом.

Заслышав свое имя, камергер Адлерфельд оторвался от тетради, в которую аккуратно заносил деяния и разговоры своего кумира:

— Я к вашим услугам, ваше величество.

Карл не случайно для написания письма Лещинскому выбрал именно камергера, он знал, что текст письма уйдет не только в Польшу, но и останется в записях его летописца Адлерфельда как письменный памятник — грядущим поколениям в назидание и пример.

— Пиши, Густав, — кивнул король, когда увидел, что камергер обмакнул перо и замер над чистым листом бумаги. — «Дорогой друг, мы с нетерпением ждем вашего прихода, чтобы вместе разделить плоды победы. Я и вся моя армия — мы в очень хорошем состоянии. Враг был разбит, отброшен и обращен в бегство при всех столкновениях, которые у нас были с ним. Запорожская армия, следуя примеру генерала Мазепы, только что к нам присоединилась. Она подтвердила торжественной присягой, что не переменит своего решения, пока не спасет свою страну от царя…»

Король помедлил, наблюдая за пером камергера, быстро скользившим по бумаге, подумал: «Позвать еще раз? Но это может отпугнуть его. Хватит того, что я вначале позвал его «делить плоды победы». Надо написать, где я сейчас, и достаточно».

— Написал, Густав?

— Да, ваше величество, можете диктовать дальше.

— Пиши. «Положение дел привело к тому, что мы расположились на стоянке здесь, в окрестностях Полтавы, и я надеюсь, что последствия этого будут удачны». Все. Дай подпишу.

Король подписал письмо не читая. Адлерфельд с благоговением взял письмо и, приложив его к груди, сказал:

— Ваше величество, я написал в вашу честь оду. Может быть, ее стоило приложить к этому письму, чтоб о вас могла узнать вся Европа?

— Оду? — удивился Карл. — Ну что ж, прочти ее мне.

— Сейчас. — Камергер бросился к своей тетради, развернул ее на нужном месте, встал в торжественную позу, прокашлялся: — Эта ода, ваше величество, написана как бы от имени реки. Понимаете? Как бы украинская река Днепр славит вас и зовет к победе.

— Ну что ж, давай, — согласился Карл. — Я слушаю.

Адлерфельд начал читать, подвывая:

Закончив чтение, побледневший от волнения камергер опустил смущенно очи долу.

— А ты знаешь, Густав, по-моему, очень хорошо, — сказал наконец Карл. — Пошли эту оду вместе с письмом и посоветуй нашему другу отпечатать и распространить ее по Европе.

— Ваше величество, — молитвенно вздел руки камергер, — вы не представляете, как я счастлив, что вам понравилось мое сочинение.

— Понравилось, понравилось, Густав. Молодец.

От мысли, что его будет читать вся Европа, Адлерфельд действительно был счастлив без памяти. И не догадывался, что никогда не увидит ее напечатанной, что здесь, под Полтавой, скоро он будет убит и похоронен в общей яме.

Да и Карл не предполагал, что это письмо к Лещинскому было его последней весточкой дорогому другу. А Украина действительно скоро «возликует», но совсем по другому поводу.

— Ваше величество, — сказал Пипер, выбрав, как казалось, очень удобный момент, когда король задумался о чем-то, — настало время решаться наконец.

— На что решаться, граф? — стряхивая задумчивость, спросил Карл.

— Решаться на немедленный уход за Днепр.

— Вы хотите, чтоб я отступил?

— Но это не будет отступление, ваше величество. Это будет самый разумный ход в этой кампании. Мы отойдем, чтобы дождаться подкрепления. У Мазепы в Белой Церкви есть большие запасы провианта.

— Нам пора драться, граф, а не гоняться за мифическими запасами провианта. И потом, едва русские определят наше направление, как поступят с Белой Церковью, как и с Батурином.

— Но мы положили под Полтавой около трех полков. Петр начинает стягивать вокруг нас все свои силы. Мы скоро окажемся в тугой петле.

— Ну и отлично. Чем туже затянется петля, тем сокрушительнее я разорву ее, граф. Разве вы не видите, русские все время уходят от моих ударов. А почему? Боятся. Знают, что не выдержат их.

Карлу надоела назойливость первого министра, и он уехал из штаба, решив заночевать в лагере среди солдат. Те не станут докучать глупыми вопросами, они слепо верят своему королю, а он в себя, в свою непобедимость и счастье.

Там, среди солдатских костров и палаток, он чувствовал себя гораздо спокойнее, а главное, знал, что своим присутствием воодушевляет солдат: «Король с нами, значит, мы непобедимы».

Карл уже уснул было у костра, прикрывшись своим плащом, когда рядом послышался встревоженный разговор:

— Это не наши костры. Днем на том месте никого не было.

— Днем не было, но сейчас ведь кто-то есть.

— Это, наверное, казаки.

— Если это казаки, надо предупредить короля.

— Я все слышал, — сказал Карл, откидывая плащ. — И сейчас сам проверю, кто там находится. Подайте моего коня.

— Но, ваше величество! — встревожился адъютант. — Вы можете послать драгун, зачем же самому в разведку.

— Ах, оставьте, полковник, я знаю, что мне надо делать.

Карл сел на коня, проверил наличие пистолетов, закрепленных у передней луки седла, и поскакал рысцой в темноту.

Адъютанту ничего не оставалось делать, как следовать за королем в окружении нескольких драгун, оказавшихся под рукой, и молить Бога, чтоб ничего не случилось.

Костер находился не столь близко, как казалось вначале, но мало-помалу они к нему приблизились. У костра находилось несколько человек, и, когда подъехал король, все они повернулись к нему выжидательно.

Карл слез с коня и, направляясь к костру, спросил строго:

— Кто такие?

Ответа не последовало, поскольку никто не понял шведского языка, но зато Карл заметил, как некоторые потянулись к своему оружию. Король, не долго думая, вскинул пистолет и выстрелил в ближайшего. Тот упал замертво.

Остальные мгновенно вскочили, и три ружейных выстрела ударили почти одновременно в ответ на выстрел короля. Карл, почувствовав сильный удар в ногу, упал.

— Стреляйте! — вскричал адъютант драгунам, соскочив с коня, и бросился к королю — Ваше величество, вы живы?

Драгуны открыли беспорядочную пальбу в темноту — у костра никого уже не было.

— Я жив, полковник, — отвечал король. — Но что это были за люди?

— По всей видимости, казаки, ваше величество. Ах, зачем вы не послушались меня?

— Перестаньте, полковник. Если бы король всегда слушал советы адъютантов, то он бы не выиграл ни одной битвы.

Подоспевшие драгуны слезли с коней, подняли короля и помогли ему сесть в седло.

— Едем в ставку, — сказал адъютант, беря поводья королевского коня. Но король выдернул поводья из его рук.

— Не усердствуйте, полковник. Я пока сам могу справляться с лошадью.

Однако от потери крови у короля кружилась голова, и едва вернулись в свой лагерь, как его пришлось снять с коня и положить на носилки.

Так, на носилках, он и был доставлен в свой штаб. Адъютант велел дежурному офицеру немедленно звать Ноймана — королевского врача, а также послал сообщить фельдмаршалу и графу о случившемся.

Нойман, едва появившись в дверях, скомандовал:

— Свету! Как можно больше свету! Раненого на стол.

Адъютанты и офицеры бросились зажигать свечи, притыкая их на всех возможных выступах избы. Даже на печи загорелся ряд толстых свечей.

Со стола убрали карты, застелили его простыней, перенесли короля на стол. Нойман первым делом разрезал и сбросил на пол окровавленный сапог. Несколько уняв текущую из ступни кровь, исследовал рану и, убедившись, что она не сквозная, вздохнул тяжело.

— Что там, Нойман? — спросил король.

— Пуля внутри, ваше величество, боюсь — в кости. Придется резать.

— Ну что ж, режьте, раз надо.

— Но будет очень больно, ваше величество. Я могу разбавить и дать вам спирту, это несколько облегчит.

— Не пытайтесь меня споить этой мерзостью, Нойман. Делайте свое дело. Я солдат, а не красная девка.

Нойман достал и разложил свой инструмент. Операция началась.

В штабе скоро появился Пипер, а за ним и фельдмаршал Реншильд. Оба были встревожены.

— Что случилось? Как это произошло?

Но на это никто им ничего не ответил, взгляды всех были прикованы к происходящему на столе. Неожиданно им ответил сам король, голосом нарочито бодрым, но напряженным от сдерживаемых, зажатых чувств:

— Пустяки, господа. Я легко ранен.

Нойману пришлось расширить рану, чтобы извлечь пулю, застрявшую в кости. Операция была болезненной, однако Карл, стиснув зубы, не проронил ни звука. Он мужественно перенес все, и только когда Нойман, замотав ногу, завязал последний узелок и оставил наконец раненого в покое, короля покинули силы. Прошептав блаженно: «Все!» — он впал в полузабытье.

— До утра я бы не советовал беспокоить его величество, — оглядев всех сердито, сказал Нойман. — Слишком много сил он потратил на операцию.

Все осторожно, на цыпочках стали отходить от стола и удаляться из горницы. Полковник-адъютант хотел задержаться, но Нойман, метнув на него злой взгляд, сказал:

— Возле его величества останусь я. Не забудьте потушить свечи, мне достанет пяти.

Фельдмаршал и Пипер прошли в соседнюю горницу, куда был приглашен и адъютант короля, рассказавший, как все произошло.

— Эта рана, полковник, на вашей совести, — холодно заметил Реншильд. — Вы были рядом, вы обязаны были не допустить этого.

— Но я… — начал было оправдываться тот, однако фельдмаршал перебил его:

— Ступайте.

После ухода королевского адъютанта граф и фельдмаршал долго молчали. Наконец Пипер, стоявший лицом к темному окну, повернулся к Реншильду:

— Что вы сейчас скажете, фельдмаршал?

— Ну что сказать, граф? Конечно, печально, что в канун главной баталии выведен из строя король. Это, как бы сказать, это…

— Это легкомыслие, — подсказал Пипер. — Да, да, фельдмаршал, надо называть вещи своими именами. Вы ведь не поехали в разведку. У царя Петра тоже, наверное, хватает ума посылать в разведку других. Что мы теперь будем делать? Скажите мне — что?

— Вот наступит утро, граф, и король распорядится, что нам надо делать.

— Я и сейчас знаю, как он распорядится. Драться. Впрочем, иного и быть не может. Русские сами навяжут нам бой. Но ведь теперь армия обезглавлена. Неужели вы не понимаете этого?

— Ах, граф! — поморщился Реншильд. — Я человек военный и, может быть, более вас понимаю весь ужас случившегося. Но давайте подождем до утра, что скажет король.

Утром королю доложили, что русские начали переправу через Ворсклу на правый берег. Все понимали, что это значило — близилось генеральное сражение.

— Может, следует атаковать переправу, — полувопросительно сказал Реншильд.

— Нет, нет, — решительно отвечал король. — Нам надо кончать с Полтавой. Немедленно. Перед битвой мы должны, в конце концов, опереться на крепость. Иначе она будет нам как нож у спины.

И вновь начались изнурительные штурмы Полтавы, в мортирах жегся последний порох, по три полка одновременно шли в атаку, закладывались мины под стену, хотя ни одной из них не суждено было взорваться.

Два дня кряду — 21 и 22 июня — шли кровопролитные бои у стен крепости. Гарнизон нес потери. За ружья взялись женщины. Чтобы как-то поддержать дух осажденных, Петр 26 июня прислал в ядре последнее письмо:

«Ныне вам повелеваем, чтобы вы еще держались до половины июля и далее, понеже мы лучшую надежду имеем отселя, с помощью Божиею, имеем вас выручить, о чем паки подтверждаем: держитесь как возможно».

Келин прочел людям письмо царя с крыльца Спасского собора, опустив лишь сроки. Он как военный человек понимал, что царь их умышленно удлинил (письмо могло попасть и в руки неприятеля), но даже он не подозревал, как близко освобождение. До него оставались всего сутки.

Как только началась переправа войск через Ворсклу, царь совсем забыл об отдыхе. В темно-зеленом мундире полковника Преображенского полка он носился на коне из конца в конец русского лагеря, отдавая распоряжения, вникая во все вопросы подготовки к сражению.

Первым делом он определил место будущей битвы: она должна была произойти на поле, ограниченном с двух сторон лесом. Царь приказал поперек поля, от леса до леса, срочно копать и обустраивать шесть редутов ^{232}, отстоявших друг от друга на расстоянии ружейного выстрела. Кроме этого, четыре редута было намечено расположить перпендикулярно к этим шести, то есть вдоль поля. В каждом редуте, как в маленькой крепости, предполагалось расположить до тысячи солдат с ружьями и пушками.

Огонь редутов должен был рассечь на части боевые порядки неприятеля.

Петр торопил, подгонял всех, работа в редутах шла беспрерывно днем и ночью. Поскольку обе стороны понимали неизбежность столкновения, царь предложил Шереметеву по-рыцарски договориться с Реншильдом о дне генеральной баталии.

Шведы были готовы начать ее хоть завтра, но костью в горле была им Полтава. Ее надо было взять до баталии, взять во что бы то ни стало. В стороне крепости слышалась беспрерывная пальба, оттуда поднимался к небу пороховой дым.

Петр I, собрав в Семенове военный совет, попросил генералов прислушаться к шуму отдаленного сражения.

— Вы слышите, господа генералы, какой великий подвиг во славу России свершает Полтава. Три месяца гордый Карлус ломает об нее зубы. Три месяца простой народ вкупе с солдатами стоят неодолимой стеной пред шведом. Полтава истекает кровью и надеется только на нас, но и нам дает она драгоценное время для подготовки к генеральной баталии. А посему слушать прошу диспозицию к бою. Первыми примут удар редуты, посему, генерал Брюс, прошу вас, как командующего артиллерией, озаботиться установкой легких пушек в редутах, имея при них добрый запас пороха и картечи. Тебе, Борис Петрович, надлежит оставить в редутах пехоту с добрыми командирами. Сразу за редутами встаешь ты, светлейший, с кавалерией, ты и станешь по мере надобности атаковать неприятеля. Но старайся далеко не отрываться, дабы не быть окружену. Не забывай, что слева пред тобой лес, и старайся отжимать шведов туда. В лесу наши дерутся зело успешно, понеже ^{233} деревья помогают. Далее за редутами будут развернуты основные силы, Борис Петрович, под твоим командованием — пехотные полки под прикрытием кавалерии и артиллерии. Неприятель, прошедший редуты, должен встретить вначале хороший артиллерийский огонь, а потом уже пехотную атаку. Сам я встану во главе первой дивизии и прошу всех, господа генералы, эстафеты свои слать туда.

— Позвольте, ваше величество, — заворочался Шереметев, — попросить вас от своего имени и всего генералитета, чтоб вы к баталии не приобщались, понеже сие не царское дело.

— Это верно, — сказал Брюс. — Вы, государь, есть голова всего государства, а голову всегда беречь надлежит.

— Пустое, господа генералы, — нахмурился Петр. — Я полковник Преображенского полка и в силу звания своего беру себе первую дивизию. А приобщаться мне или не приобщаться — впредь разговора не заводить. Все.

Петр несильно хлопнул ладонью по столу, как бы ставя точку на обсуждении этого вопроса.

— Борис Петрович, ты вел переговоры с Реншильдом о дне баталии?

— Да, государь. Мы договорились начать оную утром 29 июня, как токмо взойдет солнце.

— Ну что ж, три дня нам достанет закончить все редуты. Одно худо: удержится ли до сего дня Полтава.

— Даст Бог, выстоят, Петр Алексеевич. Без малого три месяца держались, а уж три дня как-нибудь сдюжат.

В горницу вошел адъютант царя и, пробравшись к Петру, положил перед ним на стол бумажку и что-то шепнул.

— Когда? — быстро спросил Петр.

— Только что, — отвечал адъютант.

Петр быстро прочел написанное на бумажке, поднял глаза.

— Господа генералы, только что из гвардейского полка к неприятелю перебежал унтер-офицер.

— Кто? — подался вперед всем корпусом Меншиков, знавший их всех много лет.

— Ройтман.

— Немец, — грохнул светлейший кулаком по столу. — Так я и знал.

— Этот унтер-гвардеец слишком много знает, — продолжал Петр. — Теперь наши редуты будут у короля как на ладони. Что делать, Борис Петрович?

— А что сделаешь, Петр Алексеевич, редуты поперечные выстроены. Осталось пушками да людьми усадить. Еще не доделаны два продольных редута. Вот новобранный полк у нас… Изменник наверняка направит короля с главным ударом на новобранцев.

— А что предлагаешь?

— Я думаю, надо отобрать у новобранцев их серую форму и одеть в нее лучший полк.

— Какой?

— Думаю, Новгородский. Этот полк зело стоек, и Карлус на нем себе шею своротит.

— Добро, Борис Петрович. Делай так.

Фельдмаршал и генералы стали выходить из горницы, задержался, как всегда, светлейший. Когда остались они вдвоем, царь с укором заметил:

— Ты б, Данилыч, поменьше немцев срамотил. А то неловко перед Брюсом, Гольцем и Аллартом. Изменники во всякой нации есть. Эвон Мазепу возьми, однако ж мы не кричим, что малороссияне все предатели. Не они ли эвон Полтаву защищают, живота не жалея.

— Так ведь, мин херц, от самого Гродна как перебежчик, так немчин.

— Что делать, Алексаша, Россия для них не родина. Но вот унтера-гвардейца, убей, понять не могу. Неужто он и впрямь думает, что мы слабее Карла?

— Думает, сукин сын, думает. Но вот возьму в плен, ей-богу, на кол посажу иуду.

— Ладно. Возьмешь, посадишь. Ты вот что, Данилыч, всех ближе к шведу будешь. Не спускай глаз с него. Двадцать девятое двадцать девятым, но не верю я в их рыцарство. В любой миг могут кинуться на нас.

— Хорошо, мин херц. Будь покоен. Я услежу. И дам знать тебе сразу.

— Не забывай, я буду в первой дивизии.

Они простились тепло, даже обнялись на всякий случай: баталия — не танцы, в любой миг можно живота лишиться.

Генеральная баталия, в сущности, длилась всего два часа — с девяти до одиннадцати. Но сражение на равных было лишь до половины десятого, а после этого шведы начали пятиться и вскоре побежали.

В двенадцатом часу Петр был уже в лагере, у своего шатра, и немедленно распорядился о сборе раненых и подсчете потерь.

Туда к нему стали приводить пленных шведских генералов. Увидев высокого, стройного белокурого пленника, одетого в бархатный кафтан, Петр вдруг решил, что это и есть король. Он поднялся к нему навстречу, улыбнулся дружелюбно и уж едва не произнес заготовленную фразу: «Здравствуй, брат мой Карл». Но его опередил светлейший, представив пленника:

— Принц Вюртембергский.

— Здоровы ли, ваше высочество, — пришлось ради этикета сказать разочарованному Петру и, не дождавшись ответа, спросить: — Неужели я не увижу моего брата Карла? Александр Данилович, вели объявить в войсках, что тот, кто пленит короля или хотя бы принесет его тело, будет тут же произведен в генералы.

— Зело прытко побежал король, Петр Алексеевич, догнать невозможно.

— Вот ты и будешь догонять с Голицыным.

— Попробую, но кони весьма притомились, государь.

— Дай передых — и вдогон с князем Михайлой. Они, чай, тоже не на чертях скачут.

Через некоторое время Петру принесли разбитые носилки короля, но царь не успокаивался: «Хочу видеть самого». Принесли ему и шпагу короля, в которой он узнал свою, подаренную когда-то Августу Саксонскому.

Перед шатром царя были выстроены шведские генералы, в их числе Пипер и Реншильд.

Петр появился перед ними в сопровождении Меншикова, сияющий, великодушный.

— Господа генералы! — объявил светлейший. — Прошу сдать ваши шпаги его величеству и представиться.

Граф Пипер выхватил свою и, протягивая ее на вытянутых руках, встал на колени:

— Первый министр граф Пипер.

— Встаньте, граф, — сказал Петр, — ибо к пленным мы относимся по их достоинству и званию… Светлейший князь, изволь принять шпагу у всех генералов.

Меншиков принял шпагу у смущенного Пипера, подмигнул ему ободряюще. Шагнул к следующему пленнику.

— Генерал Шлиппенбах.

— Чаю, знакомы уж, — забирая шпагу, заметил светлейший.

— Генерал Розен.

— Фельдмаршал Реншильд.

Услышав фамилию знаменитого шведского полководца, царь подошел к нему.

— Как здоровье короля, фельдмаршал? — спросил он. — Вы изволили быть с ним рядом.

— Да, ваше величество, я был рядом с ним до конца сражения. Ядро угодило в его носилки и, кажется, растревожило его рану. За четверть часа до окончания баталии король отбыл, поручив мне командование армией.

— Значит, жив он?

— Жив, ваше величество.

— Ну и слава Богу, — искренне обрадовался Петр. — За столь добрую весть жалую вас, фельдмаршал, русской шпагой, понеже сие есть символ воинского достоинства, коего вас лишать я и в плену не намерен.

На глазах удивленных шведских генералов царь вручил шпагу их главнокомандующему фельдмаршалу Реншильду.

— Благодарю вас, ваше величество, — растроганно отвечал старый вояка, вполне оценив великодушие царя.

И едва последний полковник вручил шпагу генералу Алларту, который помогал светлейшему в этом деле, как царь громко сказал:

— Господа генералы, вчерашнего числа мой брат, король Карл, приглашал вас в шатры мои на обед, и вы по обещанию ко мне прибыли. Но брат мой Карл ко мне не пожаловал, в чем пароля своего не сдержал. О чем я искренне сожалею. Но раз король не пожелал со мной отобедать, то приглашаю вас, господа, к моему столу, откушать что Бог послал.

Длинный стол в шатре был уставлен такими кушаньями, о которых генералы шведские давно забыли — жареные гуси, куры, пироги, расстегаи, икра, калачи. Надо всем этим возвышались зеленоватые горлышки винных бутылок.

Дабы гостям не скучно было, царь велел сесть меж ними своим генералам, усадив фельдмаршала Шереметева промеж Реншильда и Пипера. Велев наполнить вином бокалы, Петр поднялся и, обведя всех сияющим взглядом, сказал:

— Господа, за сим столом собрались наконец блестящие учителя, шведские полководцы, и их достойные ученики — русские генералы. Предлагаю выпить тост за здоровье наших учителей, научивших нас прекрасному искусству побеждать неприятеля.

Так, стоя, Петр и осушил свой бокал. Пипер поспешил не отстать, и даже поперхнулся.

— Хорошо же вы, ваше величество, отблагодарили своих учителей, — сказал он, откашлявшись.

Царь засмеялся и стал наполнять графу бокал.

— Эх, граф, плох тот учитель, коего не превзойдут ученики. А если б здесь сейчас был мой брат Карл… А-а, — махнул он рукой. — Пейте, граф, и радуйтесь жизни.

— Мы с графом, — вдруг заговорил Реншильд, опьяневший от первой рюмки, выпитой на голодный желудок, — не однажды предлагали королю заключить мир с Россией.

— Да, да, да, — оживленно подтвердил Пипер. — Но он всякий раз отвергал разговоры о мире.

— Эх, господа! — вздохнул Петр. — А ведь для меня мир превыше любой виктории. И ныне, победив ваше войско, я мечтаю не о мести, но лишь о мире. Дайте России мир на десять — двадцать лет, и она станет величайшей державой.

— Оттого, видно, и не дают, — заметил Пипер.

— Не дают, — согласился царь. — И приходится нам вместо молота за меч браться.

— Вы, ваше величество, умеете и тем и другим в совершенстве владеть, — польстил Пипер.

— Нам еще Левенгаупт после Лесной говорил, что Россия перед всеми имеет лучшее войско ^{236}, — заговорил Реншильд. — Но мы слова его не принимали всерьез. А напрасно.

— Ну что ж, господа, спасибо за добрые слова о моей армии, — сказал Петр. — А что-то я не вижу Левенгаупта средь вас? Или убит?

— Наверное, с королем он.

— А-а, тогда встреча наша с ним впереди, — уверенно сказал царь и взглянул на Меншикова. — Не пора ли тебе, Данилыч? Князь Михайло? — взглянул на Голицына.

— Пора, государь, — поднялся Меншиков, выпил уже стоя чарку, сунул в рот орех и вышел. За ним последовал Голицын.

Заметив, что гости захмелели и языки развязались, Петр спросил Реншильда:

— А какую силу вы противупоставили нам ныне, фельдмаршал?

— Всего тридцать тысяч, ваше величество.

— Тридцать?! — вскинул Петр брови в удивлении. — И все это были шведы?

— Нет, шведов было девятнадцать, а остальные валахи ^{237} и запорожцы.

Царь хитро прищурился, взглянул на Шереметева, потом на Репнина:

— Ну так что скажете, Борис Петрович? Аникита Иванович? Числом бить надо али умением? А?

— Умением, батюшко, умением, — добродушно махнул рукой фельдмаршал. — Твоя взяла, государь.

Репнин выразительно пожал плечами, мол, я, как и фельдмаршал.

— Это у нас к тому, господа, — пояснил Петр шведам, — что мы против вас выставили лишь десять тысяч.

— Как? — удивился Реншильд.

— Не может быть! — воскликнул Пипер. — У вас же около сорока тысяч войска.

— Верно. Сорок. Но в бой я пустил только десять. Фельдмаршал Шереметев и генерал Репнин тому свидетели. Именно они возражали против этого. А вот теперь я предлагаю тост за тех, кто дрался. Дрались достойно и победили достойных.

Шведам ничего не оставалось, как выпить за тех, кто побил их, лишив не только должностей и званий, но и родины, для многих навсегда.

После торжественного обеда, отправив пленных в Семеновский лагерь, наказав содержать их по достоинству их рангов и званий, Петр сел за письма — Апраксину, сыну Алексею, Ромодановскому, Кикину ^{238}. Счастье переполняло его сердце, и он хотел поделиться им с самыми близкими и дорогими людьми.

Уже в темноте ему доложили о трофеях и пленных.

— В плен взято две тысячи девятьсот семьдесят семь человек, окромя этого три тысячи возов с амуницией, в штабе короля взята казна с двумя миллионами золотых саксонских ефимков, сто тридцать семь знамен и штандартов.

— Ай, славно! — не удержался Петр от радостного восклицания. — Деньги нам зело нужны. Сколько побито шведов?

— Восемь тысяч пятьсот девятнадцать, государь. Это только на поле сочли. Но их много посечено по лесам, тех не считали.

— Наши потери?

— У нас убитыми тысяча триста сорок пять человек, государь.

— Неужто! — ахнул царь. — Это, выходит, едва ль не в шесть раз менее шведов.

— Выходит, государь.

Он вскочил, заходил взад-вперед по шатру, потирая руки, так хотелось, чтоб кто-то был рядом, чтоб с кем-то поделиться: «Побил шведов, потеряв в шесть раз менее их».

Вспомнил о Меншикове, присев к столу, быстро написал о результатах победы, отправил посыльного — догнать и передать ему записку. Пусть порадуется, может, на радостях и сам захочет чем-то царя удивить. И удивит, Данилыч обязательно удивит чем-нито. Вот бы короля предоставил, вот бы порадовал.

— Государь, прибыл полковник Келин.

— Келин?! — встрепенулся царь. — Давай его сюда.

Келин вошел, стукнул стоптанными каблуками, готовясь рапортовать, но Петр шагнул к нему, сграбастал, тонкого, легкого, прижал к груди. Потом поцеловал трижды.

Царь расчувствовался, глаза у него заблестели, полез за платком сморкаться.

— Дорогой Алексей Степанович, чем наградить тебя, не знаю.

— Награди Полтаву, государь, — ответил Келин дрогнувшим голосом. — Вступи завтра в нее как победитель злокозненных шведов, как государь наш, от Бога поставленный. Это и станет для нас самой дорогой наградой.

— Вступлю, Алексей Степанович. Утром же вступлю.

— И еще вот… — Келин протянул царю бумажку.

— Что это?

— Здесь, государь, мой счет точный гарнизону и потерям. Вот вверху цифра 4182 — это я имел солдат на начало осады, а далее 2600 — это столько я вооружил горожан, цифра 900 — это сикурс Головина. Слава Богу, сказывают, жив он, из плена выручили.

— А эти цифры, значит, уже сегодняшние?

— Так точно, государь. Сейчас у меня под ружьем 4944 человека, ранено 1195. За время осады было убито наших 1634 человека. Это считая и неоружных горожан.

— А сколько ж вы шведов положили?

— Около пяти тысяч, государь.

— Сколько пороха осталось?

— Полторы бочки, ваше величество.

— Так это ж на один штурм, — удивился Петр.

— Верно, государь, если на небольшой. А на большой бочки две, не менее, надо.

— А картечь? Ядра есть?

— Что ты, государь. Уж месяц без них маемся. Все камни, цепи, железки и топоры популяли.

— Ай, молодцы! — засмеялся Петр. — Ай, умницы! — И ласково потрепал Келина по плечу. — Выхудал ты, Алексей Степанович. Краше в гроб кладут. Теперь велю тебе отъедаться за государев счет. Будешь? А?

— Спасибо, государь. Тебе служу, с твоего и живу. Спасибо.

Из отпуска под Ригу возвратился Борис Петрович в начале апреля в великом расстройстве. Генерал Репнин, замещавший его во время отсутствия, доложил обстановку и не преминул заметить:

— В великой нужде войско, Борис Петрович, подъедаем последнее. И где брать? Ума не приложу.

— Знаю я, Аникита Иванович. Откуда что возьмется? Здесь еще в позапрошлом году Левенгаупт все под метлу вымел, пятнадцать тысяч подвод нагрузил своему дражайшему Карлусу. Ехал я через деревни, все в великом запустении, кору люди едят, траву, детей своих… — Голос у фельдмаршала дрогнул. Вынув платок, он громко высморкался. Прокашлявшись, молвил: — Отписал государю с дороги. Чую, будет мне выволочка от него.

— За что? Вы-то тут при чем, Борис Петрович?

— Да я когда в отпуск просился, сказал, мол, провианта в армии довольно, на полгода достанет. Выходит, обманул государя-то.

— Да, — вздохнул сочувственно Репнин. — Он этого не любит.

— А скажи я — мало, он вовек не отпустил бы. А у меня сколь деревень уж, все, считай, без догляду. Ту же Черную Грязь, что за Полтаву презентовали, взглянуть надо? А?

— Надо, конечно, — согласился Аникита Иванович.

— Ну вот. Поехал смотреть, а там все в запустении, крестьяне разбаловались, сплошь в недоимках. Уж и не рад был, что этой самой Черной Грязью обогатился. Вместо прибытков убытки от нее.

— Надо доброго приказчика туда.

— Да поставил Увара Киприянова, он деловой у меня, лениться не даст мужикам. Умеет с ними обращаться, где таской, где лаской, а своего добьется.

Чтобы как-то отвлечь фельдмаршала от грустных мыслей, князь Репнин спросил:

— Как прошли торжества по вступлению в столицу полтавских победителей?

— О-о! — сразу посветлел лицом Борис Петрович. — Это надо было видеть, князь. Правда, армию нашу представляли в основном гвардейцы — семеновцы и преображенцы. Но зато шведские пленные были все высоких чинов — первый министр, фельдмаршал, генералы. Насмотрелись на них москвичи, нарадовались, насмеялись вдоволь.

— Насмеялись? С чего бы?

— Да государь что удумал! Раз короля не пленили, он поручил изображать его какому-то сумасшедшему французу, Вимени кажется. Тот ехал на оленях, одетый в оленьи же шкуры, и орал: «Я воеваль Москву!» Чем и веселил москвичей изрядно. Ну а на следующий день мы все, в том числе и государь, докладывали о победе князю-кесарю.

— Ромодановскому?

— Ему самому.

— Он хоть тверезый был?

— Какой там. Как обычно, с ранья заряженный. Ну а после докладов, как водится, война с Ивашкой Хмельницким. На Красной площади и народ поили от души. Государь не велел скупиться. А что было ракет пущено! Страсть! Всю ночь палили бесперечь. У меня во дворе едва конюшню не сожгли. А на следующий день по улицам сани ездили, подбирали питухов, замерзших спьяну. На дворе, чай, не лето, декабрь лютовал.

— Наши питухи не в пример немцам. На дармовщину в усмерть налакиваются.

Предчувствие не обмануло фельдмаршала, дней через десять после него прискакал из Москвы полковник Михаил Шереметев. Радость от встречи с сыном омрачена была письмом, привезенным Михаилом Борисовичем, в котором разгневанный царь недвусмысленно спрашивал: «Ответствуйте, сударь, когда вы изволили правду сказать — тогда или ныне?»

Что уж греха таить — перетрусил фельдмаршал. На бою воя ядер не робел, свиста пуль не боялся, а тут едва не сомлел, прочтя царское послание. Спросил сына вдруг пресекшимся голосом:

— Отвечать велено, Миша, али нет?

— Велено, батюшка. Завтрева в обрат поскачу, твой ответ повезу.

«Все. Отдаст под суд, — подумал фельдмаршал. — Такого не простит государь. Репнина вон за конфузию малую едва живота не лишили. А у меня армия, считай, без провианту осталась. Ох-ох-ох…»

Для письма государю Борис Петрович ночь выбрал, когда все угомонились, одни караулы бдели. Михаил уснул в отцовском шатре, храпел вперегонки с денщиком Гаврилой. Фельдмаршал сидел за шатким походным столиком на скрипучем стуле. В бронзовом шандале горели три свечи. Перед ним был чистый лист бумаги, свежеотточенное перо и чернила.

Еще днем в суете разных дел обдумывал, как оправдаться перед царем. Можно было свалить все на генерал-квартирмейстера Апухтина, он же, сукин сын, успокаивал командующего: «Не извольте беспокоиться, ваше сиятельство, на время осады достанет провианту».

Но царю-то не Апухтин докладывал — Шереметев. С него и спрос. И вообще, валить на подчиненного — последнее дело. Да и кто думал, что осада на полгода затянется. Еще в прошлом году в октябре обложили Ригу, на предложение фельдмаршала коменданту сдать город миром, без кровопролития, тот ответил отказом.

Шереметев вспомнил, как в ноябре под Ригу прибыл царь, веселый, радостный. Поделился с фельдмаршалом:

— Все прекрасно, Борис Петрович, антишведский союз восстановлен. С нами теперь, помимо Саксонии и Польши, Дания с Пруссией.

— Ну что ж, дай Бог. Думаю, их всех Полтава подвигла к союзу.

— Конечно, конечно. Вся Европа рты поразинула от удивления. Они же все как кролики тряслись перед Карлусом, боялись его как огня. Нам уже отходную пели. Ан не вышло!

Царь объехал Ригу в сопровождении фельдмаршала.

— Да, крепость изрядная. Но штурмовать не велю, дабы людей зря не тратить. Возьмем измором.

— Значит, осада, государь?

— Да. Осада. Спешить нам сейчас некуда.

— На носу зима, ваше величество. Им-то там по теплым хатам жить можно. А нам?

— Ну что ж, отводи корпус на зимние квартиры, оставь с Репниным тысяч семь и артиллерию. Пусть бомбит помаленьку. Неужто пушки не исправят своего дела?

На обеде с генералами царь шутил, смеялся, угощал вином, привезенным из-за границы ^{241}, все застолье. Вспоминал:

— Тринадцать лет тому назад, когда я ехал через Ригу с Великим посольством, меня под угрозой стрельбы не пустили к внутренней крепости, нанеся тем мне оскорбление и обиду. Ныне в отместку сему проклятому месту позвольте мне, господа, положить начало бомбардировке?

Кто ж мог не позволить Петру совершить сие действие? Генерал Чамберс, отвечавший за артиллерию, сказал:

— Это будет великой честью для нас, ваше величество, вы начнете — мы продолжим.

На следующий день царь прошел к гаубице ^{242}. Артиллеристу, вытянувшемуся перед ним в ожидании приказаний, молвил:

— Дай-ка мне, братец, протравник да и пороховницу. Я сам буду палить.

Тот подал царю большую иглу на длинном шнурке. Петр накинул шнур на шею, дабы протравник не затерялся и был все время под рукой. Перекинул через плечо ремень с пороховницей.

— Ящичный! — крикнул Петр. — Картуз!

«Ящичный», отвечавший за зарядный ящик, выхватил из него продолговатый холщовый мешочек, наполненный порохом, подал царю.

— Шуфлу! — скомандовал царь, и тут же в руках его оказалась деревянная лопаточка с длинной рукоятью. Возложив на нее картуз, Петр засунул заряд в дуло гаубицы. Сам схватил лежавший около колеса прибойник, забил до конца картуз. — Ядро!

Ящичный подал царю ядро. Он вкатил его в дуло гаубицы.

— Пыж!

Засунув лыковый пыж в дуло, забил его потуже прибойником. Затем, подойдя к казенной части, поймал, не глядя, болтавшийся на шнурке у живота протравник и через запальное отверстие проткнул картуз, находящийся в гаубице. Потом отвернул у пороховницы пробку, сыпанул в запальник пороху до самого верха.

— Пальник! — отступив от гаубицы, молвил Петр, подняв правую руку, в которую тут же бомбардир вложил длинное копье, на конце его дымился фитиль, завитой вкруг древка. — Ну, с Богом! — сказал Петр и поднес дымящийся фитиль к запальнику.

Гаубица рявкнула, подпрыгнув и сразу окутавшись дымом. Еще и дым не рассеялся, а Петр уже шуровал в стволе банником, находившимся на другом конце древка прибойника.

И опять короткие команды ящичному: «Картуз!», «Ядро!», «Пыж!», «Пальник!».

Но, заряжая в третий раз гаубицу, Петр вместо ядра потребовал:

— Брандкугель!

— Есть брандкугель, — весело отвечал ящичный, откидывая уже приготовленное ядро и беря в руки зажигательный снаряд.

Сделав третий выстрел, Петр снял с себя гайтан ^{243} с протравником, передал артиллеристу вместе с пороховницей, подмигнул бомбардиру:

— Вот так держать! — Но, подойдя к Шереметеву, напомнил фельдмаршалу: — В осаде все ж лепш поберечь порох, более беспокоя, не давая противнику забывать о нас. И хорошо бы прицельно бить. Пошли лазутчика в город, пусть узнает, где у них пороховой погреб, по нему и попробуйте бить брандкугелями. Если удастся его взорвать, то без пороха они долго не продержатся.

На следующий день, отъезжая, царь сказал Шереметеву:

— Устроишь корпус на зимние квартиры, изволь к концу декабря быть на Москве, будем триумфовать нашу победу и докладывать князь-кесарю.

И там, в Москве, после торжеств и доклада князь-кесарю, уже во время «сражения с Ивашкой Хмельницким», Борис Петрович и попросил у захмелевшего царя:

— Петр Алексеевич, раз уж я на Москве, дай мне с месяц-другой отпуск. Кажись, сто лет не был в своих вотчинах.

— Как с провиантом в армии? — спросил Петр.

— До июня хватит.

— Ну коли так, ступай в отпуск. Заслужил, герой.

Вспоминая об этом над чистым листом бумаги, казнился Борис Петрович, корил сам себя: «Ну кто тебя за язык тянул, старого дурака: «До июня хватит». Сказал бы: пока, мол, не голодуем». А теперь как оправдаться? И оправдаешься ли?

«Надо виниться», — решил Борис Петрович и умакнул перо в чернильницу:

«Премилостивый великий государь…» — написал и опять задумался, глядя на огонек свечи. И вдруг осенило: «Надо проситься в отставку. В самом деле, сколько ж можно? Под шестьдесят подкатывает, пора на покой».

Продолжил: «…кругом я виноват пред тобой, государь, умишком под старость поистратился, наворотил тебе, что не скисло. Видно, укатали сивку крутые горки. Поимей милость, государь, сыми меня, отринь от должности, отпусти доживать век на покое. А уж я за тебя молиться буду. Не тяну я ныне воз, не тяну. Прости. Твой раб Бориска Шереметев».

И ведь знал фельдмаршал, что «рабами» давно запретил царь обзываться своим подданным, а вписал-таки «твой раб», намекая этим царю на свой преклонный возраст, мол, так привык смолоду, а молодость моя, мол, эвон где, когда тебя и на свете-то не было.

На следующий день отправил Шереметев сына назад в Москву со своей повинной грамотой.

— Если государь обо мне спросит, Миша, скажи, мол, он в великом расстройстве от случившегося, и что фуражиров во все концы шлет. Ох, горе мне, сынок. Но ты езжай спокойно, обо мне не печалуйся. С Богом!

Все дни после отъезда сына жил Борис Петрович как на иголках в ожидании царского решения, ничего хорошего ему не сулившего.

Однако не забывал слать фуражиров во все концы — на Псковщину, в Польшу, наделяя не только деньгами для закупок продовольствия, но и чрезвычайными полномочиями изымать припрятанное без оплаты.

Солдат должен есть то, что ему положено: два фунта ржаного хлеба в день отдай ему, не греши, примерно столько же и мяса, да по чарке вина утром и вечером. Только круп гречневой или овсяной на каждого записать положено по 10 пудов на год, соли надо 24 фунта. А под командой фельдмаршала 40 тысяч ртов! Только круп гору надо, про муку и вспоминать страшно — 21 пуд в год муки на рыло. И хотя об этом должна болеть голова у генерал-провиантмейстера, государь все равно с фельдмаршала спрашивает, его подгоняет: «Озаботьтесь провиантом на три (четыре, пять) месяца».

Во второй половине апреля в окружении сонмища адъютантов, денщиков и телохранителей появился в лагере светлейший князь Александр Данилович Меншиков.

При виде его екнуло сердце у Бориса Петровича, понял он, что замена ему припожаловала. Светлейший-то после Полтавы тоже генерал-фельдмаршалом стал. Оно бы радоваться Шереметеву (сам ведь на покой просился), а у него на душе, наоборот, заскребла тоска-кручинушка. Кого, кого отставка радовала?

Новый фельдмаршал высокий, стройный, одет с иголочки, с сияющей кавалерией, словно не на войну — на бал собрался. Подошел.

— Здравствуй, дорогой Борис Петрович! — Обнял Шереметева, ткнулся чисто выбритым подбородком в щеку, кольнул тонким усом а-ля Петр, обдав духами французскими. Отстранившись, прищурился хитро: — Ай не рад мне? А?

— Что ты, что ты, Александр Данилович, — забормотал смущенно Борис Петрович. — Как же благодетелю своему не радоваться.

— А я, брат, вместе с Дарьей Михайловной к тебе. Все боится, чтоб в меня шальная пуля не попала, — шутил улыбаясь светлейший. — Женщины, что поделаешь. Верят, что при них ничего плохого не случится.

Слушая полушутливую болтовню Меншикова, Шереметев морщился: «И чего тянет? Говорил бы, с чем пожаловал? Впрочем, может, принародно не хочет конфузить. Надо его в шатер увести. Мне тоже сей срам ни к чему».

— Пожалуйте сюда, светлейший князь, — откинул полог входа у шатра Борис Петрович.

Пригнувшись, Меншиков шагнул в шатер, слегка зацепив верх входа бахромой двухцветного плюмажа ^{244} своей треуголки. И здесь, когда они остались вдвоем, светлейший извлек из-за обшлага пакет:

— Это тебе письмо государя, Борис Петрович.

«Вот и все», — подумал Шереметев, дрожащими руками вскрывая пакет. Он уже почти точно знал, что в пакете — отставка и, возможно, даже наказание.

«Борис Петрович! Много толковать о прошлом не будем. Что было, то быльем поросло. Слушай вот что…»

Шереметев почувствовал, как ему перехватило горло, глаза слезми затуманились, столь неожиданным оказалось царское послание: его не наказывают и даже велят не поминать о проступке.

— Господи… Господи… — забормотал он растроганно.

— Что с тобой, Борис Петрович?

— Да что-то в глаз попало, букв не зрю. Прочти, Александр Данилович.

— Да что там читать? Государь меня послал вместо себя, и тебе надлежит меня слушать, как самого государя.

Меншиков даже не взял протянутую ему бумагу, и Борис Петрович, вдруг смутившись, вспомнил, что светлейший неграмотен. В письме едва одолел собственную фамилию подписывать. И все.

— Ох, прости, Александр Данилович. Я счас, я счас.

Шереметев достал платок, отер глаза, высморкался и наконец дочитал грамоту. В ней именно то и говорилось, что веление светлейшего — есть веление государя. Ну что ж, все не сержант Щепотьев, а ровня — фельдмаршал. На сердце графа сразу полегчало, отставку, слава Богу, не дали. Еще повоюем.

— Я слушаю, Александр Данилович.

— Сейчас едем на рекогносцировку. Хочу знать, отчего эта девица Рига столь неуступчива. Нотебург в неделю одолели, а тут…

— Там был штурм, а здесь государь не велел людей тратить, велел осадой задушить их, выморить.

— Все правильно. Тогда спешить надо было, дабы сикурс короля упредить. А ныне Карл разбит, без армии на турецких хлебах пробавляется. Спешить вроде некуда, но поспешать надо.

Они выехали в сопровождении адъютантов светлейшего. Когда оказались у реки, Меншиков спросил:

— Почему реку не перегородили? По ней же к ним могут провиант подвозить.

— Да вроде не подвозят. Да и откуда ему взяться.

— Это днем, а ночью очень даже могут. Гляди, сколько мачт у них на причале… Гоп! — обернулся Меншиков к адъютантам.

— Я слушаю, ваше сиятельство.

— Посчитайте с Жуковым, сколько вымпелов стоит у причала ^{245}.

— Есть!

Адъютанты, привстав в стременах и вытягивая шеи, начали считать порознь: «Раз, два, три, четыре, пять… пятнадцатый, шестнадцатый… двадцать».

— Ну, сочли?

— Так точно, ваше сиятельство, двадцать пять, — браво доложил Гоп.

— А у тебя? — обернулся Меншиков к Жукову.

— У меня двадцать четыре, ваше сиятельство.

— Считалы… — укорил их светлейший, но, обернувшись к Шереметеву, заметил: — Надо реку запереть здесь, Борис Петрович. Вели саперам перегородить реку бревнами, соединив их цепями.

— Слушаюсь, Александр Данилович.

— А чтоб не вздумали разорвать сию преграду, поставь по берегам караулы с пушками.

— Рижане, судя по всему, ждут сикурс с Динамюнде, но я и эту крепость обложил — мышь не выскочит.

— А далеко отсюда Динамюнде?

— Да вниз к морю в четырнадцати верстах от Риги. Если сдастся Рига, и Динамюнде за ней воспоследует, не задержится. Там, наоборот, на Ригу надеются. Рига — на них, они — на Ригу.

Вечером Меншиков пригласил Шереметева в свой шатер. Княгиня Дарья Михайловна была любезна с графом, и видимо, ее присутствие сказалось — на столе светлейшего были такие домашние вкусности, о которых Шереметев давно позабыл: пироги, расстегаи с рыбой и конечно же вино рейнское. Они выпили, как и положено, за государя, потом за здоровье милой хозяйки.

Светлейший, заметив завистливое восхищение гостя всем этим — и столом, и вином, и хозяйкой, спросил при прощании:

— Кто здесь у Риги из генералов?

— Князь Репнин, Айгуст, Чириков, Генскин, Бем, Боур.

— Вели всем завтра быть у меня днем. Поговорить надо. Посоветоваться.

— Хорошо, Александр Данилович, сейчас же разошлю посыльных.

Нет, не «советоваться» хотел светлейший. В отличие от своего царственного товарища-комрада, он не нуждался в «советчиках». Просто ему хотелось потешить свое честолюбие, показать перед женушкой свою власть над генералами, а их — подчиненных — поразить щедростью и пышностью застолья, достойного нового фельдмаршала.

Назавтра съехавшиеся к шатру светлейшего князя генералы стояли кучкой, гадали меж собой: зачем званы?

— Наверное, от государя указ привез, — предположил Бем.

— Он сам сюда по указу прибыл, — сказал Чириков. — Его появление и есть указ. Наверняка начнет подгонять нас. Чего доброго, и на штурм решится.

— А мне посыльный сказал, советоваться хочет, — признался Боур.

— Все может быть, все может быть, — пробормотал Репнин, хмурясь. Он после кригсрехта, на котором председательствовал Меншиков, присудивший его к «отнятию живота» за головчинскую конфузию, недолюбливал выскочку. Недолюбливал и всегда опасался.

— А мне сдается, господа, — заметил Генскин, потягивая носом, — предстоит хорошая обжираловка, гляньте-ка, как денщики стараются.

И действительно, от поварни к шатру светлейшего словно угорелые носились слуги, таская что-то дымящееся, пахучее в горшках, судках.

— А я с утра не жрамши, — признался Бем.

— Вот и хорошо, — усмехнулся Чириков, — есть куда будет эти горшки опорожнять.

Подъехавший фельдмаршал Шереметев слез с коня, передал повод денщику и, махнув приветственно генералам, направился в шатер, на входе едва не столкнувшись со слугой князя.

— Ну, старик прибыл, — заметил Боур, — значит, скоро и нас позовут.

И оказался прав. Не прошло и минуты, как из шатра появился адъютант Меншикова и сказал почти торжественно:

— Господа генералы, их сиятельство фельдмаршал Александр Данилович Меншиков просит к столу вас.

Все невольно посмотрели на князя Репнина, как бы уступая ему, старшему, честь первым войти в шатер. Но тот отрицательно покачал головой: нет. Обратился к Боуру:

— Родион Христианович, вы…

Тот не стал чиниться, возглавил процессию. Репнин пропустил всех, вошел в шатер последним.

При входе генералы щелкали каблуками, звенели шпорами, прикладывали два пальца к полям треуголки, приветствуя фельдмаршалов.

Улыбающийся Меншиков сидел во главе длинного стола, сплошь уставленного закусками и винными бутылками. Был он при кавалерии, но без парика. Командовал:

— Гоп, прими у господ шляпы… и шпаги. Ныне сражение предстоит с другим врагом. Ха-ха. Прошу к столу, господа.

Когда генералы расселись, светлейший не счел нужным слугам и команду отдавать, лишь сверкнул выразительно очами. Они все поняли, стали гостям наполнять вином серебряные емкие чарки.

Светлейший взял свою и поднялся. За ним встали все.

— Предлагаю первую выпить во здравие нашего государя, господа.

Выпили. Сели. Не успели как следует закусить изобильной и лакомой закуской, от которой уж отвыкли, как вновь по знаку светлейшего забулькало вино, лиясь в чарки. Теперь ожидался тост за победу над супостатом.

— А второй, господа, предлагаю выпить за мою супругу княгиню Дарью Михайловну. Душа моя, выдь к нам, — молвил ласково светлейший.

И из-за шелковой занавески явилась смущенная, розовощекая молодая княгиня.

— Прошу, господа, любить и жаловать, — сказал светлейший, перекинув чарку в левую руку, а правой обнимая за плечи жену. — Это мое сокровище. Дарьюшка, пьем за тебя, возьми ж и ты чарку.

Княгиня взяла небольшую серебряную чарку, видимо приготовленную ей заранее. Одаривая все застолье улыбкой, пригубила кубок, поставила на стол.

Меншиков видел, сколь поразило генералов появление его жены перед ними, и это было весьма приятно князю. Даже то, что некоторые, увидев княгиню, стали поправлять на себе одежду, парики, подкручивать омоченные в вине усы, тешило самолюбие Александра Даниловича. А как же? Он здесь сегодня над ними почти что царь. Значит, Дарьюшка почти царевна. Пусть видят, пусть завидуют.

Но, видимо, неловкость своего присутствия в мужской компании княгиня чувствовала лучше мужа. Шепнула ему:

— Сашенька, я уйду.

— Иди, милая, иди, родная, — разрешил он. — Сражения с Ивашкой Хмельницким не твоя стезя.

Княгиня исчезла за занавеской так же неожиданно, как и появилась.

Третий тост, естественно, был за победу, при этом светлейший не преминул выразить легкий упрек:

— Что-то вы, братцы, долго вожжаетесь с Ригой.

На что опьяневший Генскин польстил неуклюже:

— С вами, ваше сиятельство, мы ее в два счета раздолбаем!

Шереметев, сидевший о левую руку от светлейшего и дотоле молчавший, от фразы Генскина заворочался, закряхтел, как от зубной боли: «Вот еще «долбатель» выискался». Но, взглянув на Меншикова, понял, что тому лесть пришлась по душе.

Еще бы, за занавеской жена, пусть слушает, каков ее «Сашенька». Светлейший, ни в чем не знавший меры, тем более в пьяном состоянии, после пятой чарки обратил наконец внимание на князя Репнина:

— Аникита Иванович, а ты пошто сел на самом краю? А? Твое место здесь вот, рядом. А ты? Али не уважаешь меня?

— Что вы, ваше сиятельство… — промямлил уже опьяневший Репнин. — Как можно? Вы же здесь выше нас… выше нас всех.

Пьян, пьян был Меншиков, но в последней фразе почуял что-то не то, почти издевку.

— Как так я? А Борис Петрович? Он же тоже фельдмаршал.

— Но Борис Петрович, он наш… А вы…

Репнин споткнулся, что сболтнул лишнее, и, потянувшись за квашеной капустой, взял ее прямо пальцами, сунул в рот, стал жевать с хрустом.

Однако светлейшего заело:

— А я? Что я? Не наш, что ли? Генерал Репнин, я-то чей?

— Вы, ваше сиятельство, правая рука государя, — нашелся наконец Аникита Иванович.

— Раз я правая рука государя, стал быть, вы все обязаны беспрекословно исполнять мои веления.

— Так точно, ваше сиятельство, — согласился Репнин с облегчением, что умело вывернулся из неловкого положения.

— В таком случае, князь Репнин, — прищурился Меншиков, — извольте взять драгунский барабан, вон он в углу. Гоп, подай.

Адъютант схватил барабан, помог Репнину перекинуть через плечо широкий ремень, подал палочки.

— «Алярм» можете играть? — спросил Меншиков.

— Могу, — отвечал, бледнея, Репнин.

— Покажите.

Репнин пробил негромко «тревогу».

— Отлично. А теперь ступайте на улицу, князь, и бейте «алярм» во весь дух, а я посмотрю, как ваши солдаты исполнят ваш приказ.

Шереметев встревожился:

— Александр Данилович, зачем это? Мы все пьяные… Солдаты увидят… Зачем ронять себя? Мало солдату делов?

Но уговоры Шереметева только подхлестнули светлейшего.

— Генерал Репнин, — повысил он голос, — исполняйте приказание.

Репнин вышел, и вскоре на воле громко ударила дробь барабана, ясно выговаривая: тр-ревога, тр-ревога, тр-ревога! Послышался топот сотен ног, донеслась команда: «Стр-ройся в три шеренги! Смирна-а!»

Потом тревожная тишина, и громкий голос командира:

— Господин генерал…

Его тут же перебил голос Репнина:

— К светлейшему, полковник.

— Вот сукин сын, — проворчал Меншиков и стал вылезать со своего места.

Встретил полковника у входа в шатер. Тот, козырнув, доложил о построении.

— Молодцы! — похвалил Меншиков. — А теперь пусть твой полк пройдет строем и споет.

— Слушаюсь, ваше сиятельство.

В шатре хорошо слышалось, что происходит на улице. Полковник командовал подчеркнуто громко и четко: «Н-н-напра-во! Шш-шагом марш! 3-запевай!»

И звонкий высокий голос запел:

И хор подхватил с присвистом:

Запевала вел дальше:

И хор подхватывает:

Меншиков покосился на Бориса Петровича, молвил полушутливо:

— Гля, Борис Петрович, уж и в князья тебя пожаловали.

— Что с них взять, Александр Данилович, на кажин роток не накинешь платок, — отвечал смущенно граф.

В шатер вошел Репнин, скинув с плеча барабан, отдал его адъютанту Гопу. Вытянувшись, спросил светлейшего:

— Разрешите убыть, ваше сиятельство?

— Нет, нет, князь. Садись, не увиливай. Кстати, а где Чириков?

— Его стошнило, он выбежал, — доложил Гоп.

— Ха, слабак. Чего стоите? — зыркнул светлейший на слуг, стоявших за спинами гостей. — Наливайте.

А уж издали неслось по окрестности:

Вряд ли светлейшему была в радость эта песня, пели-то не про него, но он старался не подавать вида:

— Предлагаю тост за героя солдатской песни графа и фельдмаршала Бориса Петровича Шереметева, — молвил Меншиков с нарочитой веселостью.

Все это чувствовали. Пили. Ели. Но уж веселость не возвращалась в застолье.

Генералы обиделись, оскорбились за своего боевого товарища.

Однако передышки фельдмаршалу не предвиделось. Не успел принять капитуляцию Динамюнде, как от царя прискакал курьер с приказанием отправляться в Польшу и принять там командование армией. В Москве были получены известия, что крымский хан с 40-тысячной армией собирается идти в Польшу и сажать на престол сторонника Карла XII — Станислава Лещинского.

Вполне понимая состояние Шереметева, Петр в письме был почти ласков: «…Хотя б я не хотел писать вам этого труда, однако ж крайняя нужда тому быть повелевает, чтобы вы по получении сего указу ехали своею особою в Польшу. Чтоб не мешкая выехали в путь свой».

Шереметев призвал Репнина:

— Аникита Иванович, принимай командование. Государь мне в Польшу повелел ехать. Вот не было печали.

— Что так сразу-то?

— Да там ждут нападения крымчан.

— Но хан без разрешения султана вряд ли пойдет. А с турками у нас мир.

— Это, видно, Карл XII мутит, ему неймется нас со всеми перессорить.

— Путь ныне опасен, Борис Петрович, особливо от моровой язвы.

— Знаю я, Аникита Иванович. Да что делать? Бог даст, проскочу.

Еще никогда не пускался в путь Борис Петрович с такой великой неохотой, как ныне. На сердце было тоскливо, под стать настроению и погодка была. Моросил мелкий нудный дождь, превращая дорогу в сплошное месиво.

Фельдмаршал ехал в крытой коляске, но драгуны сопровождения в епанчах ^{246} хохлились в седлах, кутая головы в пелерины. На привалах великого труда стоило развести огонь, на котором едва удавалось сварить гречневую кашу или похлебку.

Однажды, завидев какую-то мызу, обрадовались, что удастся наконец обсушиться. Но только капрал вошел в избу, как тут же пулей вылетел назад.

— Все мертвяки! Дух чижолый.

Видно, и сюда добралась чума, всех прибрала, некому и схоронить было умерших.

— Зажгите избу, — приказал фельдмаршал, вполне резонно рассудив, что заразу надо предать огню.

Изба из-за сырости загоралась плохо, но, постепенно разгоревшись, занялась жарким, высоким пламенем. Драгуны, напуганные сообщением капрала, боялись даже сушиться у этого огня. Подожгли амбар, сараи. Из сарая выскочило несколько куриц, но их скоро поймали, посворачивали им головы — сгодятся на суп.

Шереметев подозвал лекаря, спросил:

— Через кур язва передается?

— А кто его знает, — промямлил тот.

— Дурак. Ты знать должон.

— Може, и передается, — в раздумье молвил лекарь.

Фельдмаршал приказал всех пойманных кур побросать в огонь: береженого Бог бережет.

Однако через три дня заболел капрал, ртом пошла пенистая кровь, и вскоре он скончался, не приходя в сознание. Драгуны, напуганные его смертью, отказались хоронить умершего. Пришлось закидать его соломой, ветками и поджечь. Но за капралом через день один за другим умерли еще двое. И этих, даже без приказа фельдмаршала, сожгли.

Трое суток ехали в великой тревоге: кто следующий? Каждый надеялся, что не он, но каждый боялся оказаться им.

Постепенно стали успокаиваться, а дней через шесть даже и пошучивать: «Отвязалась чума, шоб ей сдохнуть!»

Где-то через две недели их догнал царский курьер с приказом фельдмаршалу: «Ворочайтесь в Ригу, сколь возможно поспешая».

Но теперь Борис Петрович, в душе осерчав на государя, и не думал поспешать: «Я не молоденький, чтоб все поспешать и поспешать». И стал устраивать частые и долгие дневки, особенно жалея измученных лошадей.

Наконец 23 октября он прибыл в Ригу, пробыв в общей сложности в пути более двух месяцев. Здесь его ждал указ царя обеспечить армию провиантом на всю зиму. И это в краю, разоренном войной и эпидемией чумы.

Когда ему сообщили, что только от чумы армия потеряла более десяти тысяч солдат, фельдмаршал схватился за голову:

— Боже мой, это в семь раз больше, чем в Полтавской баталии.

И подумал: «Приказал начать осаду, дабы «людей не тратить», а вышло наоборот, «потратили» десять полков. Штурмовать надо было, Петр Алексеевич, штурмовать. Скажу при встрече, обязательно скажу. Впрочем, он, наверно, и сам уж догадался, чай, не дурак».

О своем отчаянном положении, когда приказано было заготавливать провиант в разоренном опустелом крае, Борис Петрович жалился в письме лишь другу своему, Федору Апраксину: «…А здесь ждала меня пущая печаль. Повелено то делать, разве б ангелу то чинить, а не мне — человеку».

Задача казалась невыполнимой. Несколько облегчила ее, как ни странно, новая беда, свалившаяся на Россию, — 10 ноября Турция неожиданно объявила войну России, и вскоре от царя пришел приказ Шереметеву: «Незамедлительно двигай армию на юг. Самому тебе повелеваю оставаться в Риге и трудиться, чтобы собрать провианта на рижский гарнизон на семь тысяч человек на год».

Армия выступила на юг в начале января 1711 года, когда еще лежал снег и обозу можно было сравнительно быстро двигаться на санях. Сам же главнокомандующий последовал за ней лишь через месяц, выезжая в карете, поскольку снег уже таял и наступала ранняя весна.

В Белоруссии фельдмаршалу приходилось то и дело менять средство передвижения: из кареты в лодку, из лодки в седло, потом опять в карету.

Царские курьеры настигали его в пути с указами государя, где главное слово было «поспешай», «поспешай для Бога». Но как было поспешать, когда начавшийся разлив рек превратил окрестности в сплошные озера.

Еще не нагнав армию, фельдмаршал шестнадцать дней просидел в Минске, не имея возможности продолжать путь. Отсюда его затребовал царь: «Незамедлительно прибыть в Слуцк».

На пути к Слуцку Шереметев наконец увидел отставшие обозы, голодных, измученных солдат, оборвавшихся, простывших. Ругал полковых лекарей, что «худо лечат», хотя понимал, что в этих простудах не их вина.

Хотел при встрече сообщить об этом царю, но увидел его не в лучшем состоянии. Был он бледен, худ и едва передвигался по горнице.

— Что с вами, ваше величество?

— Чуть, брат, не помер, такая со мной болезнь приключилась. Валялся в Луцке, пальцем пошевельнуть не мог, думал уж собороваться. Слава Богу, выкарабкался. Ходить вновь учился, еще и доси коленки дрожат.

— Так отлежался бы, Петр Алексеевич, что же через силу-то.

— Нет часу, Борис Петрович. Нет часу отлеживаться. Окаянный Карлус натравил-таки на нас султана.

На военном совете помимо Петра было всего двое военных — фельдмаршал Шереметев и генерал Алларт и два гражданских лица — канцлер Головкин и вызванный из Польши князь Григорий Долгорукий.

— Невелик наш нынешний консилиум, господа, — начал царь, — но обсудить нам надлежит вельми срочное и важное: как ускорить движение армии. Оттого я и не звал сюда генералов с маршей, дабы не замедлить ход полков. Мне очень хотелось бы опередить турок у Дуная, не дать им перейти на сю сторону, бить их на переправах. Что морщишься, Борис Петрович?

— То, что сомневаюсь, поспеем ли мы к Дунаю вперед их.

— Надо поспеть, фельдмаршал. Надо.

— Мы потеряли время, государь. Я, например, два месяца впустую проездил в Польшу и обратно. А ведь если б не в Польшу, а сюда сразу…

— Так ведь объявили османы войну много позже, словно с цепи сорвались. Толстой писал, что-де мирны они, и вдруг война. Самого Толстого тут же в Семибашенный замок бросили клопов кормить.

— За ними трудно уследить, — заметил Головкин. — У них семь пятниц на неделе. Вот и Толстой обмишурился, хотя о их воинственности и приготовлениях чуть ли не в каждой реляции писал.

— Опередить турок надо еще и. для того, — продолжал Петр, — чтобы они, придя первыми в Молдавию, не заставили молдаван и валахов встать на их сторону. На нашу сторону только что перешел господарь Молдавии Кантемир ^{247} и обещал нам большую помощь в провианте хлебом и мясом. А если первыми явятся турки, в каком положении он окажется? Поэтому надо поспешать, Борис Петрович, поспешать.

— Но как, государь?

— Меньше отдыхать и дневать.

— Мы солдатам и так почти не даем передышки — Полтава, Рига, Ревель, а чума, прокатившаяся по полкам, а тут еще бросок из Прибалтики в Молдавию, по бездорожью, в Непогоду, в разливы. А рекруты-новобранцы?

— Что «рекруты»?

— Когда их обучать? Они согнаны у Припяти, их надо обмундировать, вооружить, выучить. А когда? И кто? Если офицеров гоним на юг, всех без изъятия. А провиант?

— Вот за провиант я с вас спрошу, Борис Петрович.

— Вот, вот. На Украине ныне все погорело, я имею в виду прошлое лето. У крестьян, по донесению Голицына, ни хлеба, ни соли. Спрашивается, с чего армии кормиться?

— Но я же только что сказал, Борис Петрович, что провиант обещан нам в Молдавии, надо только опередить турок.

— Обещание еще не значит дача. Я вон своим солдатам обещал передых после Риги. А что дал? Тяжелейший, изнурительный марш, дырявые сапоги, тощее брюхо. Что после этого они обо мне думают?

— Они про тебя песни сочиняют, — усмехнулся царь. — Ни про кого не поют, а про тебя — пожалуйста. Мне ведь светлейший рассказывал.

— Это к делу не относится, — сразу помрачнел фельдмаршал.

— Эх, Борис Петрович, я во всем с тобой согласен, ты кругом прав. А что прикажешь делать? Не маршировать?

— Я этого не говорю. Но маршировать в доброй справе, на сытое брюхо и не до упаду с высунутым языком. Иначе приведем мы к Дунаю не солдат — скелеты, которых янычары в первой же атаке разнесут в пух и прах. Я к бою должен привести бойцов, а не тени от них, государь.

— Зачем спорить с очевидным, — недовольно сказал царь и обернулся к Алларту: — Вам, Людвиг Николаевич, придется идти в авангарде, а генерал Вейде при мне будет.

— Вейде? — удивленно вскинул брови Борис Петрович. — Адам Адамыч? Но он же в плену.

— Был. Освободился Адам Адамыч. И сразу в седло.

— Я рад за него. Почти десять лет плена… Я очень рад, — молвил искренне старый фельдмаршал.

— …Так вот, господа начальники, — продолжал Петр, — с молдаванами обращайтесь как можно ласковей, чтоб они в нас друзей видели. Никаких насилий, никаких реквизиций. Кого заметите в грабеже, расстрел на месте. Это касается не только авангарда, Борис Петрович, а всей армии.

— Я понял, государь. Зело нужны деньги, покупать у молдаван продукты.

— Деньги будут, деньги есть.

— Ох-ох-ох, — вздохнул Долгорукий ^{248}. — И союзники наши без денег никак воевать не хотят.

— Ты про Августа, Григорий Федорович? — спросил Петр.

— Кабы только он. Король датский, государь, тоже в ваш карман заглядывает. Говорит, не на что флот снаряжать, а деньги у него есть. За чужой счет хочет в рай въехать.

— Ничего не попишешь, деньги есть артерии войны. Но ныне эти обождут, надо с султаном разобраться.

— Вот то-то и оно, Петр Алексеевич, со шведами один на один разбирались, теперь вот с турками тож.

— Ничего, ничего, князь. Ко мне не только от молдаван и валахов представители являлись, но и от сербов и болгар: «Начни, мол, государь, и там все христиане тебя поддержат, что под игом у неверных томятся». Они ждут нашего прихода, как освобождения. И я обещал им. Мы же все единой веры, православные. Так что там будет на кого опереться. Успеть бы.

Военный совет постановил: армии Шереметева к 20 мая быть у Днестра, имея при себе трехмесячный запас провианта.

— Постановить легко, — проворчал фельдмаршал и остался в единственном числе со своим мнением: — Не успеем.

— Только попробуй, — пригрозил Петр.

Но Шереметев не испугался на этот раз. В тот же день вручил царю свое письменное мнение: «…к указанным местам мая к 20 числу, конечно, прибыть я не надеюсь, понеже переправы задерживают, артиллерия и рекруты еще к Припяти не прибыли, и обозы полковые многие назади идут».

Царская резолюция на этой докладной была жесткой и безапелляционной: «Поспеть к сроку! А лошадей, а лучше волов купить или взять у обывателей». Петр не ограничился резолюцией. Вызвал к себе гвардии подполковника Василия Долгорукого и Савву Рагузинского.

— Вот что, други, вы заступались за фельдмаршала в прошлый раз? Заступались. Вот теперь извольте отправляться в его ставку и заставляйте его двигаться, двигаться, а не стоять неделями на месте.

— Но он же старается, государь, — сказал Долгорукий.

— Старается, но без погонялки обойтись не может. За умедление с тебя спрошу, Василий Владимирович.

— Два толкача — не много ли на одного? — усомнился Рагузинский.

— Твоя миссия, Савва, при фельдмаршале будет дипломатической. Ты будешь его первым советчиком. Особенно когда встретитесь с господарем Молдавии Кантемиром. Ты ж серб, знаешь молдавский язык, болгарский.

Увы, даже царь Петр с его энергией и бурным темпераментом не волен над природой и обстоятельствами. Шереметев опоздал-таки к Днестру на десять дней. Не помогли и «толкачи» — Долгорукий с Рагузинским, находившиеся при ставке и видевшие, сколь старателен был фельдмаршал, исполняя царский указ «поспешать», и сколь сильнее были против этого обстоятельства.

Носясь то в карете, то в седле от дивизии к дивизии, от полка к полку, от артиллеристов к пехоте, от пехоты к драгунам, Шереметев и сам с лица спал, и «толкачей» своих загонял, неумышленно доказав им свою правоту: «Опоздаем».

И князь Долгорукий Василий Владимирович вместо благодарности получил от царя выговор: «Зело удивляюсь, что вы так оплошно делаете, для чего посланы… Я зело на вас надеялся, а ныне вижу, что и к тебе тож пристала фельдмаршальская медлительность».

Но в отличие от прошлых надзирателей (Щепотьева и Меншикова) с князем Долгоруким у фельдмаршала сложились теплые, дружеские отношения. Возможно, причиной тому была их высокопородность, оба происходили из древних, заслуженных родов ^{249} и к нынешним выскочкам относились с плохо скрытым презрением и недоверием, хотя, по понятным причинам, скрывали это. Лишь между собой они могли вести откровенный разговор:

— Из кого энтот?

— Из торгашей.

— Ясно. На него нельзя положиться. А энтот?

— Тот из крестьян крепостных.

— Быдло. Надует — и глазом не сморгнет.

А в окружении Петра таких «выскочек» было не счесть. Царь ценил не «породу» человека, а его деловые качества. И в Сенате речи сенаторам запрещал читать по бумажке ^{250}, объясняя сие просто: «Дабы дурь всякого видна была».

После переправы через Днестр армия направилась к реке Прут, подвергаясь столь тяжким испытаниям, что трудности пути по Белоруссии вспоминались райским временем.

Теперь солдат донимала жара. На небе ни единого облачка, только беспощадное, всеиссушающее солнце. Трава выгорела, кони остались без привычного корма. К довершению несчастий, налетела прожорливая саранча, уничтожая последнюю, где-то чудом сохранившуюся зелень.

Земля зачугунела, растрескалась, пересохли ручьи, речушки. А те, что уцелели, не пригодны были для питья даже животным. Одолеваемые жаждой солдаты, опившись такой воды, умирали в мучениях и корчах.

Рассылаемые во все стороны отряды фуражиров искали не только корм, но и колодцы, и редкие ключи, из которых можно было брать питьевую воду.

Чтобы хоть как-то облегчить добычу корма для коней, фельдмаршал приказал частям двигаться рассредоточенно, захватывая большую площадь, жертвуя, таким образом, безопасностью армии.

Если фуражирам удавалось добыть несколько возов прошлогоднего сена или соломы, Шереметев в первую очередь велел отдавать их артиллерийским лошадям. Он понимал, что в грядущем бою артиллерия может решить все. В этом он убеждался не однажды.

Лазутчики — «шпиги», посылаемые в Бендеры с целью разведать силы османов, приносили разноречивые сведения. Один говорил, что у турок двадцать тысяч, другой — что более сорока. В одном они были едины: «Поганые трусятся русского войска». Это ободряло.

Пятого июня Шереметев подошел к реке Прут. Здесь состоялся военный совет, на котором решали: идти дальше или ждать противника на этом месте.

Царь, прибывший с гвардией и полками генерала Вейде к Днестру в районе Сорок, в своем письме Шереметеву писал: «…извольте чинить все по крайней возможности, дабы времени не потерять, а наипаче, чтоб к Дунаю прежде турок поспеть, ежели возможно».

— Государь все еще надеется упредить турок, — морщился Шереметев, читая послание. — Знает же, что они уже на этой стороне.

— А может, визирь не всю армию переправил, — гадал князь Долгорукий. — Вот он и надеется.

— Все равно я не могу оставить конницу без пехоты, а тем более без артиллерии. Сие чревато конфузией.

— Я полагаю, — смущался Рагузинский, — фельдмаршал — человек военный, ему лучше знать, как поступить.

«Советчики, — думал Борис Петрович. — Случись что, отвечать мне, а они: мы, мол, так не советовали».

В каждом письме, приходившем от царя, на первом месте была забота о провианте, об устройстве магазинов.

— Какие магазины, — ворчал Шереметев, — когда почти все с колес в котел идет.

На Прут к нему в ставку прибыл господарь Молдавии Дмитрий Кантемир в окружении ближних бояр.

— Мы приветствуем наших освободителей от османского ига, — заговорил господарь почти без акцента. — Теперь с помощью великого русского царя мы наконец прогоним их с нашей родины. Молдавия вздохнет полной грудью.

Шереметев знал о секретном трактате между царем и Кантемиром, заключенном еще в апреле, но что-то настораживало его в сладкоречивых словах господаря. Что? Он и сам себе не мог объяснить. Но коли он вызвался в союзники, пусть помогает.

— Ваша светлость, — заговорил фельдмаршал сразу после приветствия, — вы, насколько мне известно, обещали и помогать своим освободителям. Армия испытывает трудности с провиантом. По сообщению государя, дивизия генерала Алларта не имеет ни хлеба, ни мяса уже пять дней. Мы тоже доедаем последнее.

— Увы, господин фельдмаршал, хлебом мы не можем помочь, сами видите, что в стране натворила жара и саранча. Но я обещаю поставить вашему войску тридцать тысяч овец и не менее тысячи быков.

— Но мы бы заплатили за хлеб.

— Если б он был, я бы доставил его вам безоговорочно, ваше сиятельство.

Когда они остались наедине, Кантемир сказан:

— По моим сведениям, за рекой Серет есть османские склады с провиантом. Но не знаю, достоверны ли эти сведения.

— Пока я не соединюсь с дивизией и гвардией, идущей с государем, я не могу думать о столь дальней экспедиции. А он не может двинуться сюда, не имея достаточно провианта.

— А где находится его величество?

Шереметев нахмурился, терзаясь вопросом: «Говорить — не говорить?», отчего-то очень подозрительным показался ему интерес господаря к местонахождению царя. Однако, поколебавшись, сказал:

— У Сорок.

Но Кантемир, видимо, догадался о причине этих колебаний.

— Мой вопрос не празден, ваше сиятельство. С некоторого времени только через меня царь имеет связь с вашим послом в Турции — Толстым.

— То есть как?

— Дело в том, что Толстой, в связи с войной, заперт в темнице Семибашенного замка, а моему поверенному Жано визирь разрешил посещать его. Толстой передает свои записки Жано, тот пересылает их мне, а я отправляю царю. Вот так. Я вижу, вы мне не верите, господин фельдмаршал, и где-то понимаю вас.

— Как же мог визирь разрешить вашему поверенному навещать Толстого? С чего бы это?

— Дело в том, что я несколько лет был заложником в Стамбуле. Выучил их язык. А с Балтаджи Магомет-пашой даже подружился, когда он еще не был визирем. Как только он стал визирем, меня возвели в господари Молдавии. Но я, зная, что мой христианский народ с надеждой смотрит на Россию, решил тайно помочь царю с верой, что он примет нас под свое высокое покровительство. А чтобы визирь ничего не заподозрил, я попросил у него разрешения начать переговоры с царем, якобы для разведывания его планов. Тогда же визирь дал мне это разрешение — и мне, и моему поверенному Жано навещать Толстого.

— Но если визирь узнает об этом вашем переметничестве? Наверняка среди ваших слуг есть его подсылы.

— Есть. И они доносят ему. А он им отвечает: с моего разрешения.

После отъезда господаря Шереметев призвал к себе сына Михаила Борисовича.

— Миша, заутре ты со своим полком пойдешь к Сорокам, повезешь обоз с провиантом государю. И скажешь, мы ждем его здесь. Заодно сообщи, что я виделся с Кантемиром и договорился о поставках мяса. Хлеба не обещает. Впрочем, я напишу ему.

Именно этот обоз, прибывший к Сорокам, позволил Петру двинуться с дивизией Вейде и Репнина к Пруту, где находилась основная армия. Переход под палящим солнцем, по выжженной местности был нелегок.

Вместе с Петром ехала и Екатерина Алексеевна, решившая разделить с любимым тяжести походной жизни. И во время болезни, случившейся с ним в пути, именно она выхаживала его. Возможно, примером для нее стала Дарья Михайловна, супруга Меншикова, старавшаяся по возможности не отставать от своего Данилыча.

Увидев ее рядом с царем, Шереметев искренне обрадовался и именно ей отвесил первый поклон, чем немало угодил государю. Бывшая пленница Марта — а ныне почти царица ^{251}, возлюбленная царя — тоже не скрыла своей радости при виде фельдмаршала.

— Борис Петрович, как я рада снова видеть вас, — молвила, улыбаясь и протягивая ему милостиво руку с перстнями на пальцах.

И старик с благоговением поцеловал ее и отвечал дрогнувшим голосом:

— Ваше величество, я так рад за вас.

Что и говорить, в душе Шереметев гордился, что именно он нашел этот «бриллиант» и вытащил из грязи, хотя даже перед собой не хотел вспоминать, что приспособил этот бриллиант у мыльного корыта прачки. Ну, как говорится, кто про старое помянет, тому глаз вон.

Главное, что ныне его бывшая пленница — любимая женщина царя, почти жена… Как тут не загордиться.

С прибытием царя и дивизии Репнина с гвардией у фельдмаршала словно камень с души свалился.

— Слава Богу, Петр Алексеевич, что наконец-то мы собрались в кулак, теперь нам и султан не страшен.

— Султан, может, и не страшен. А голод? А пекло?

— С хлебом туго, это верно, а мясо пока есть. А вот про пекло, государь, тут ты прав. Никогда еще на такой сковороде не жарились. Тяжело солдату, ох тяжело, некоторые не выдерживают.

— Бегут?

— Если бы. Намедни сразу трое повесились.

— Трусы, — наморщился Петр.

— Я бы не сказал так. Тут сам другой раз в петлю готов влезть.

— Я тебе влезу, — погрозил Петр.

— Шучу, государь, шучу, — усмехнулся фельдмаршал. — Разве я тебя воспокину.

— Я ныне отъеду в Яссы, надо ж увидеться с самим союзником Кантемиром. А к годовщине Полтавы ворочусь. Отметим как положено. Как он тебе показался?

— Кто?

— Ну, Кантемир.

— Да как сказать… — поскреб Шереметев подбородок. — Прости, государь, но переметчикам я как-то плохо верю.

— Какой же он переметчик? Он наш союзник.

— Союзник, а ни одного солдата не поставил.

— А провиант?

— Разве что провиант. И то сам же ты велел покупать у них, не грабить, мол. Он союзник поневоле.

— Как это?

— А так. Мы с султаном сходимся на драку на земле Молдавии, куда ему деться, Кантемиру-то? К кому-то приставать надо. А к кому? К христианскому войску, народ к тому наклоняет, народ. Не сам он. Вон хвастался мне, что в друзьях с визирем. Хорош друг, нечего сказать. Приди визирь сюда первым, он бы и ему союзником стал.

— Э, нет, наш с ним трактат тайный заключен еще в апреле. Так что не надо ему приписывать того, чего он еще не совершил, Борис Петрович.

— Я не приписываю, Петр Алексеевич, сам же спросил мое мнение о нем, я тебе и высказал.

Царскую коляску перевезли на правый берег на плоту, впрягли в нее шестерку цугом ^{252}. Царь с Екатериной сели в нее и в сопровождении конных гвардейцев направились в Яссы.

Вперед был отправлен поспешный гонец с вестью для господаря, что к нему едет царь. Кроме того, поскакали гонцы и в Валахию приглашать тамошнего господаря Бранкована ^{253} в Яссы. Петр надеялся и его склонить на свою сторону.

Хотя и явились в Молдавии немалые трудности с провиантом, царь все более и более утверждался в мысли, что и туркам устроит здесь «Полтаву». Он был раздражен тем, что Порта приняла его врага Карла XII, и не только приютила, но и пошла у него на поводу, объявив войну России, нарушив мирный договор.

Господарь Дмитрий Кантемир вместе с женой и детьми встретил царя за городом. Лично они виделись впервые, переговоры от его имени в Польше вел с царем Стефан Лука. И здесь он стоял чуть позади Кантемира.

— Мы приветствуем государя великой России… — начал было Кантемир торжественно, но Петр, поломав протокол, шагнул к нему:

— Здравствуй, брат Дмитрий Константинович!

И столь крепко сжал ему руку, что тот едва не охнул.

— Моя супруга Кассандра, — представил господарь жену.

— Кассандра? — переспросил Петр и пошутил: — Уж не предскажет ли она нам судьбу? ^{254} Впрочем, помнится, Кассандра ничего хорошего своим вопрошателям не сулила.

Кантемир перевел слова царя жене, та зарумянилась, проговорила:

— Ку ребдаре, се трече маре.

— Она сказала, что с терпением можно перейти море, — перевел Кантемир. — Это наша пословица, обещающая успех терпеливым и упорным. Как у вас: терпение и труд все перетрут.

— Ну что ж, постараемся оправдать ее, — улыбнулся Петр и, увидев у ног Кассандры мальчика, склонился к нему: — Это чей такой герой?

— Это сын наш Антиох, — сказал Кантемир ^{255}.

Петр не удержался, подхватил мальчика на руки.

— Сколько ему?

— Три года.

— Катя, — обернулся Петр к жене, — ровесник нашей Аннушке ^{256}.

— Чудный ребенок, — отозвалась Екатерина Алексеевна.

— А слэбе а да друмул, — пролепетал, хмурясь, мальчик.

— Что? Что он сказал?

— Попросил отпустить его.

— Ах ты «друмул»! — Петр чмокнул мальчика в щеку, опустил на землю.

Во дворце высоких гостей ждал обильный стол с не менее обильным питьем в темных, запотевших бутылках.

Теперь уже с глазу на глаз уточнялись статьи апрельского договора. Кантемира особенно беспокоила возможная неудача в войне. Петр был уверен в успехе, успокаивал союзника:

— В любом случае, Дмитрий Константинович, я не брошу тебя. Ежели мы оконфузимся, во что я не верю, ты будешь иметь в Москве подворье, достойное тебя ^{257}, и поместье для содержания семьи и дворни. Вот прибудет Константин Бранкован, укрепит наш союз.

— Сомневаюсь, — вздыхал Кантемир.

— В чем?

— В Бранковане, ваше величество.

— Я послал звать его сюда. Неужто не приедет?

— А вот увидите…

На следующий день прибыл валашский великий спафарий Фома Кантакузин.^{258}

— А господарь? — спросил его Петр.

— Бранкован слишком богат, ваше величество, боится прогадать.

— Ну что ж, он уже прогадал. Я могу со спокойной совестью послать корпус разорять Валахию.

— О ваше величество! — взмолился Кантакузин. — Вас ждет весь валашский народ с надеждой. У народа другое мнение. Почему он должен страдать?

На следующий день, когда царь вместе с господарем собирался отъезжать на Прут к русской армии, гофмейстер объявил:

— Посланец от валашского господаря Константина Бранкована.

Царь и господарь переглянулись в некоем удивлении. «Ну вот, а ты говорил», — читалось на лице Петра.

— Проси, — сказал Кантемир гофмейстеру.

Вошел запыленный, потный воин и, поприветствовав присутствующих, громко сказал:

— Его величеству великому государю пакет от моего господина.

Петр взял пакет, подмоченный потом посланца, разорвал его. Прочел с удивлением грамоту и, словно не веря тексту, переспросил:

— У Бранкована что, действительно посланец патриарха?

— Да, ваше величество.

— А почему он не пожаловал сюда?

— Султан определил господаря Бранкована посредником в переговорах.

— Ну что ж, ступай, отдохни. Мы подумаем над ответом.

Валах-посланец вышел. Петр взглянул на Кантемира, на лице которого была тревога. Он, кажется, начинал догадываться, но все еще не верил в догадку.

— Знаешь, что в этом письме? — спросил царь.

— Откуда, — пожал плечами Кантемир.

— Это письмо константинопольского патриарха, он пишет, что султан просил его через Бранкована начать со мной переговоры о мире. Вот сукины дети, я тащил армию через всю державу, прибыл к месту баталии, а они: давай мириться. Ну что скажешь, Дмитрий Константинович?

— Что я скажу, вы же не послушаете меня, ваше величество.

— Отчего? Разумный совет я всегда с удовольствием выслушаю.

— Если вы заключите сейчас мир, ваше величество, вы кинете народы, надеющиеся на вас, в новую кабалу к османам. А меня… меня в руки палача…

— Плохо ж вы меня знаете, сударь, — нахмурился Петр.

— Простите, ваше величество, я не хотел вас обидеть. Но молдаване, валахи, сербы, болгары действительно уповают на вас. Больше не на кого. Вы самый могущественный христианский монарх.

Петр задумался, потом прошел к окну. Стоял спиной к Кантемиру, но чувствовал на затылке взгляд его, пытливый и тревожный. Что делать? Как поступить? Ведь султан предлагает мир. Сам начал, и сам же просит мира. Если сейчас согласиться, где гарантия, что после ухода русских из Молдавии он снова не объявит войну? Порта коварна, бессовестна. А если отказаться? Не уподобится ли он королю Карлусу, столько раз отвергавшему его предложения о мире и в конце концов потерявшему все? Да и что сказать солдатам, с великим трудом дошедшим сюда?

Наконец спросил, не оборачиваясь:

— Сколько у визиря войска?

— По моим сведениям, около пятидесяти тысяч, — ответил Кантемир.

— Так считаешь, мириться нельзя?

— Меч поднят, о каком мире можно говорить. Вас не поймут христиане, ваше величество, угнетаемые Портой.

— Ну что ж, драться так драться. Вы правы, меч поднят, жребий брошен. Пусть позовут посланца.

Только после переправы армии через Днестр царь наконец мог вздохнуть с облегчением: «Слава Богу, вышли из конфузии, хотя и с потерями, но живы и здоровы».

К этому времени к армии присоединился корпус Ренне, привезший из Браилова несколько сот телег с провиантом, а главное, с хлебом.

Царь говорил генералу:

— Эх, Карл, зря я тебя отпустил. Если б были при нас твои девять тысяч сабель, еще неведомо, чем бы кончилось дело на Пруте.

— Но, государь, чем бы мы кормили девять тысяч коней в том мешке? — возразил Ренне.

— Пожалуй, ты прав, — подумав, согласился Петр, умевший и в неудачах находить что-то полезное для дела. — Если б мы победили, мы б могли надолго завязнуть здесь, а ведь наш главный интерес на севере, в Прибалтике. И теперь, заключив с османами мир, мы развязали себе руки. Одно худо, что король шведский здесь клещом зацепился, будет еще мутить воду.

На радостях отслужили благодарственный молебен и, как водится, пальнули несколько раз из пушек. Накормили как следует солдат, уже с хлебом, выдав каждому по положенной чарке вина. Кое-кто умудрился принять и по второй, а то и по третьей, получив за погибших вроде как за здравствующих. Не велик грех. Да и грех ли помянуть товарища его же чаркой?

В тот же день после торжеств Петр собрался ехать в Торгау, где намечалась свадьба сына ^{263}. Перед отъездом встретился с Шереметевым.

— Веди армию на Украину, Борис Петрович. Здесь и оставайся. Отсюда тебе будет сподручнее следить за проездом Карлуса на родину. Не думаю я, что проедет он спокойно, обязательно учинит какую-нибудь пакость. Губернатору киевскому поручишь передачу Каменного Затона туркам, Азова — Апраксину. Но не ранее того, как османы выдворят из Бендер Карлуса. Не ранее.

Фельдмаршал был хмур и невесел, царь, понимая причину такого настроения и желая хоть чем-то ободрить Шереметева, сказал:

— Ты как-то заикался насчет дома в Риге, так я дарю его тебе. Он твой.

— Спасибо, ваше величество.

— И тебе же надлежит держать связь с нашими аманатами в Стамбуле, ободрять их, поддерживать. Если им потребуются деньги, высылай немедля.

— Это само собой.

— Очень-то не печалься, Борис Петрович. Бог не выдаст — свинья не съест.

— Да что уж теперь. Будем молиться за них.

Однако мысль о сыне не оставляла фельдмаршала ни на один день, особенно в первое время. Просыпаясь по утрам, он в первую очередь вспоминал о нем: «Как там Миша? Хоть бы ничего худого не случилось».

Он догадывался, что царю очень трудно отдавать Азов туркам, столько трудов там было положено: тем более своими руками разрушать Таганрог, который с такой любовью возводился, или тот же Каменный Затон. Это претило натуре Петра — разрушать им сделанное.

Но была важная отговорка, которая позволяла оттягивать исполнение этих обязательств, — присутствие шведского короля в Бендерах, прилагавшего все усилия к обострению отношений между Портой и Россией.

А мир, заключенный на Пруте между визирем и фельдмаршалом, привел короля в такое бешенство, что он, вскочив на коня, проскакав в седле почти полсуток, примчался к визирю:

— Как ты посмел без меня учинить мир с царем?

— Я подчиняюсь не тебе, дорогой наш гость, — усмехнулся визирь.

— Дай мне тридцать тысяч отборного войска, и я приведу к тебе плененного царя.

— Что ж ты под Полтавой не пленил его? Разве там у тебя было не отборное войско?

— Но он же был у тебя в руках, и ты, окружив его, выпустил из мешка.

— Я заключил с ним мир, кстати, к этому и султан призывал. А я подчиняюсь ему, а не тебе. И этого мира не нарушу. Хочешь, атакуй со своими людьми. А я уже попробовал русского оружия, оно весьма, весьма остро. И слово свое нарушать не намерен, даже из уважения к нашему дорогому гостю.

Король улавливал в интонации визиря насмешку и злился того более, но злость сорвал на несчастной загнанной им лошади, проткнув ей горло шпагой.

Сам того не желая, Карл действовал на руку Петру, то есть позволял ему всячески оттягивать передачу туркам Азова и разрушение Таганрога.

Первое сообщение от заложников было довольно оптимистичное:

«…О шведском короле сегодня не поминали ничего, — писал Шафиров, — и я чаю, что на него плюнули, зело турки с нами ласково обходятся, и знатно сей мир им угоден».

Но «ласковое» обхождение с аманатами скоро кончилось. И уж в сентябре, будучи в Киеве, фельдмаршал получил отчаянные письма от сына и Шафирова: «…Буде возможно помогайте для Бога, дабы не погибнуть нам. Если договор выполнен не будет, то, конечно, извольте ведать, что мы от них нарочно на погубление войску отданы будем».

Тяжело было читать такое Борису Петровичу от единственного сына. Он тихонько плакал, а бессонной ночью, глядя в темноту мокрыми глазами, корил себя за то, что был всегда невнимателен к сыну, когда тот был рядом, служил под его рукой.

«Ах, Миша, Миша, родной ты мой, как же так получалось, что мы даже виделись редко? Но отныне все, как только я прижму тебя ко груди своей, уж никогда более не отпущу, всегда будешь рядом. Даст Бог, со временем и командование тебе передам. Наш род шереметевский издревле поставлял царскому двору военачальников. И тебе, сынок, грядет сия стезя, эвон уж и генералом стал. Скорей бы, скорей свидеться».

А меж тем другое письмо, тайно доставленное фельдмаршалу, было еще тревожней: «Мы ежедневно ожидаем себе погибели, ежели от Азова ведомость придет, что не отдадут. Чаем, что еще с мучением будут нас понуждать писать об Азове адмиралу… Извольте приказать быть, конечно, в осторожности от турок и от нас не извольте надеяться на весть, ибо обретаемся в тесноте и способа никакого не имеем писати».

— Наверное, уже в Семибашенный замок засадили их, — вздыхал Шереметев.

Проезжая как-то Киево-Печерскую лавру ^{264}, фельдмаршал остановил коляску и, сказав возчику: «Жди меня здесь», широко крестясь, направился к воротам.

Хотел тихо помолиться в церкви, попросить у Всевышнего за сына, ан не получилось. Слишком хорошо его знали монахи, донесли игумену. Тот сам пожаловал в храм, переждал, когда фельдмаршал отойдет от иконы Божией Матери, приблизился.

— Борис Петрович, как лестно нам видеть вас в нашей обители.

— Благослови, святый отче, — попросил фельдмаршал и тут же получил просимое.

Прямо из храма игумен увлек графа в свою светелку.

— Что-то гнетет тебя, сын мой, — сказал игумен, усадив гостя на лавку.

— Вы правы, святой отец, сердце болит о сыне, — признался Борис Петрович. — В аманатах он у неверных. А вот помолился у вас, и вроде полегчало.

— Молитва, сын мой, всегда облегчает душу.

— Хорошо тут у вас, святый отче. Тихо, благостно, несуетно. Вот бы хоть на склоне лет пожить так.

— А что, Борис Петрович, — вдруг оживился игумен, — мы бы с радостью встретили такого послушника и келейку б вам теплую отвели. Ну и вы б что-нито на нашу скудость привнесли.

Фельдмаршал догадался, куда клонит святой старец, но не осудил его, а, напротив, был в душе благодарен, что напомнил игумен ему о христианском долге.

— В чем нужду терпите, святый отче?

— В прошлое лето жито погорело, сын мой. Вот и беда наша.

— Хорошо, я велю привезти несколько возов хлеба вам.

— Вот уважишь, сын мой, вот уважишь братию. А уж мы за тебя вознесем молитовку.

— Помолитесь за сына моего Михаила, святый отче. Вот кто ныне в огне и полыме.

— Всенепременно, Борис Петрович, всенепременно. А о слове моем не забывайте, ежели вздумаете в монастырь, мы будем рады вам.

— Эх, отче, если б я себе принадлежал, я б хоть завтра. Но государь, в чужие края отъезжая, столь на меня навалил, что впору ангелу исполнять, но не мне, человеку. Велено крепость строить у Киева, на случай нападения татар, а инженеров нет. За королем швецким следить в оба глаза. А уследи, когда он в Бендерах сидит. Шлю туда шпигов, подсылов, и всяк такое несет, что голова пухнет, не знаешь, кому верить. И мне ж надо уследить, когда король выедет на родину, и сопровождать стороной, дабы не учинил он в Польше какой пакости. Все это на мне, святый отче, и с меня за то государев спрос. Судя по письмам наших аманатов из Стамбула, османы вновь к войне затеваются, а это значит, нам все время на изготовке быть надо. Уж не ведаю, доведется ли пожить в тишине на покое.

Уехал из Лавры фельдмаршал в просветленном состоянии духа, не только от молитвы, но и от согласия игумена предоставить ему в любой час желанную «тишину на покое». Это грело душу старика: «Есть прибежище на склоне жизни».

Самому в ближнюю вотчину свою Борисовку на Ворскле ну никак невозможно отлучиться. Пришлось посылать адъютанта Савелова с приказом вотчинному старосте нагрузить мукой ли, пшеницей пять возов и «не мешкая отправить в Киево-Печерскую лавру».

Вместо пяти прислано было два воза и слезное письмо старосты Степана Перячникова: «Премилостивый государь наш батюшка Борис Петрович, ваша светлость, летось хлеб погорел, сами про то ведаете, где ж нам пять возов взять? Эти-то два с великими слезми и плачем наскребли по сусекам. Мрет народишко с голоду, пухнет, а помочь нечем. Смилуйся, государь наш батюшка Борис Петрович, прости за неможество».

Насупился было на адъютанта:

— Что ж ты, Петро, в генералах обретаешься, а пять возов хлеба выбить не смог.

— Так не с чего выбивать-то, Борис Петрович.

Пришлось двумя возами облагодетельствовать Лавру. Но и этому была безмерно рада монастырская братия: теперь не помрем. И во здравие рабов Божиих Михаила и Петра, томящихся в проклятом Стамбуле, молились монахи едва ль не каждый день, отрабатывая фельдмаршальский презент.

В первый день нового, 1712 года получил Шереметев письмо от заложников, в котором они вдруг посоветовали воздержаться от передачи Азова османам, так как в любом случае они начнут войну против России. И не верить впредь их письмам, где они будут требовать отдачи крепости, потому что писаны те письма будут по принуждению.

Плакал Борис Петрович над письмом, уже не стесняясь Савелова.

— На алтарь отечества животы свои кладут, Петро. Слушай, что пишут, — и далее читал вслух, едва сдерживая рыдания: — «Мы чаем, что над нами, как над аманатами, поступит султан свирепо и велит нас казнить…» А вот Шафиров приписал сбоку: «Прошу через Бога показать милость к оставшимся моим, а мы с сыном твоим уже еле живы с печали». Ну как?

— Худо, Борис Петрович, — сочувствовал Савелов, — и помочь нечем.

— Вот то-то.

— А у Шафирова много родных осталось?

— Ну как? Мать еще жива, жена, дети.

— Да, ему, конечно, обидно помирать.

Фельдмаршал рассердился за сына:

— А Михаилу дык хорошо? Да?

— Ну что вы? И Михаилу Борисовичу тож несладко. И жена тож…

Но наконец с великим скрипом и оттяжкой 2 января Азов уступили туркам, а вскоре примчался из Стамбула посланец аманатов, Артемий Волынский, с успокоительной вестью, что освободили заложников из подвалов Семибашенного замка и разрешили жить при посольстве, что относятся к ним хорошо и что войны уж не будет.

— Ну слава Богу, — крестился истово Борис Петрович. — Не напрасно, видать, в Лавре молились за них. Вымолили бедолаг.

Новая война с Портой, не начавшись, кончилась, а точнее, откладывалась до других времен, и фельдмаршалу можно было наконец отлучиться.

Оставив за себя князя Репнина, отправился в марте Шереметев в Москву, где, отчитавшись за армию перед Сенатом, тут же помчался в Петербург к государю, имея на руках уже заготовленное прошение об отставке «покоя и отдыха ради на склоне последних лет».

— Да вы что?! — возмутился царь, прочитав прошение Шереметева. — Вы в своем уме? Какая отставка? И думать не моги, Борис Петрович.

— Но, ваше величество, Петр Алексеевич, я уж стар, на коня едва влажу, — взмолился фельдмаршал.

— Слышь, Федор, — обратился Петр к адъютанту, — он на коня едва влазит. А? На Пруте срубил янычара и коня его уволок. Вот те старик! Нет, нет, Борис Петрович, даже не заикайся. С кем же я останусь, если тебя отпущу?

— Но, государь…

— Все, все. Ступай, брат, домой. И чтоб ныне вечером был на ассамблее у светлейшего. Да чтоб при всех кавалериях.

Видя, как скис Шереметев от столь категоричного отказа, Петр решил смягчить его:

— Господи, Борис Петрович, думаешь, я не устал? Но что делать? Коли Господь вручил мне державу, а тебе меч для обороны ее, как можно уходить вдруг? Это ж дезертирство. Ну, хорошо, не обижайся. Что станешь делать, уйдя на покой? Ну скажи — что?

— Я ж в вотчинах своих годами не бывал, Петр Алексеевич. Там все наперекосяк шло без хозяина.

— А приказчики на что? А старосты? Може, денежного содержания мало? Так в государстве у вас со светлейшим самое высокое — по семь тыщ в год. Мне и половины того нет.

— Да нет, за содержание я не говорю, — вздохнул фельдмаршал. — Обижаться грех. Хотел я хоть к концу в тиши пожить, в монастыре.

— В монастыре? — удивился царь. — Да вы оттуда через неделю сбежите, граф. Заслышите боевую трубу и сбежите. В общем, так: чтоб ныне же были у светлейшего. Все.

Появление фельдмаршала в самом большом дворце Петербурга у Меншикова не прошло незамеченным. Увидев его, Петр приказал оркестру играть марш и пошел навстречу Шереметеву, разводя широко руки для объятия, словно увидел его сегодня впервые.

— Борис Петрович, дорогой, мы все рады вас видеть здесь.

Царь взял его под руку, подвел к жене:

— Вот, Катенька, твой прутский поклонник.

— Борис Петрович, — протянула ему, улыбаясь, мягкую руку царица, — здравствуйте. Ваш Лебедь оказался прекрасным конем, он все понимает. Спасибо вам еще раз за него.

— Государыня Катерина Алексеевна, я счастлив, что угодил хоть этим вам, — молвил Шереметев и поцеловал руку царицы.

В зале, освещаемом сотней, не менее, свечей, было людно и говорливо. Шуршали дамские платья, звенели офицерские шпоры. Ассамблея — новшество государя — была в полном разгаре.

Оркестр, размещавшийся на балконе над залом, заиграл танец, и первыми вышли на круг царь с царицей. Петр при сем громко крикнул:

— Танцевать всем!

И круг стал быстро пополняться парами. Никто не смел ослушаться государя, выползали на круг даже те, кто не только танцевать, но и шагнуть толком не мог. Шарашились, наступая друг другу на ноги, но «танцевали».

Шереметев остался стоять у окна в одиночестве. Проносясь мимо, Петр крикнул:

— Почему стоим, Борис Петрович?

Шереметев виновато улыбнулся, пожал плечами, пробормотал под нос: не умею, мол, да и не с кем.

Однако царь не оставил его в покое. Через несколько минут явился перед ним, ведя за руку молодую, улыбающуюся женщину в зеленом шелковом платье.

— Вот рекомендую, граф, моя тетушка, Анна Петровна, — представил ее Петр. — Танцуй.

— Но я не умею, — смутился Борис Петрович.

— На ассамблее чтоб я этого более не слышал. Научат. Аннушка, бери его, натаривай ^{265}.

Петр отправился к оставленной где-то жене, обернулся и, увидев, что фельдмаршал так еще и не двинулся с места, понукнул:

— Ну!

— Борис Петрович, — сказала Анна Петровна, беря его за руку, — не будем огорчать государя.

— Да, да, да, — пробормотал Шереметев, пытаясь как-то ухватить наведенную ему даму.

— Не так, Борис Петрович, — ласково улыбаясь, сказала Аннушка. — Вы же кавалер, вы должны вести. Вот так. Охватите меня за талию. Вот. Теперь пошли… Правую ногу вперед.

Ноги бедного графа словно одеревенели, двигались плохо, то и дело наступали даме на туфли.

— Ох, простите… Ох, виноват, — бормотал кавалер, обливаясь потом.

Но Анна Петровна не обижалась, ее отчего-то это веселило. Она смеялась, открывая маленький пухленький ротик, обнажая ровный, сияющий жемчугом ряд зубов.

Музыканты закончили играть. Борис Петрович облегченно вздохнул: «Фу-ух!»

Это «фух» так развеселило его даму, что она опять рассмеялась и, взяв его под руку, сказала:

— Идемте к государю, он вас поручил мне, я перед ним за вас в ответе.

— Ну как? — встретил их вопросом царь.

— Получается, — ответила Анна Петровна, опередив графа.

— К концу ассамблеи чтоб он у меня все мог. С тебя спрос, Анница.

— Да уж я стараюсь, государь…

Царь решил не давать публике передышки; подняв правую руку, видимо привлекая этим внимание музыкантов, он скомандовал:

— Русскую!

На хорах лихо ударили по струнам. И опять прогремел окрик царя:

— Все на круг!

Подпрыгивая легко и грациозно, Анна Петровна с вызовом застучала каблучками перед Борисом Петровичем.

— Ну же!.. — поощрила ласково-зовуще.

Куда было деться графу, если царь, гремя ботфортами ^{266}, уже отплясывал на кругу? Пришлось и фельдмаршалу — топ-топ — выходить на круг.

Весь вечер Анна Петровна была рядом с фельдмаршалом, честно выполняя поручение царя. Учила его всем танцам, пляскам, много смеялась, невольно заражая весельем и своего подопечного.

К концу ассамблеи, сам себе дивясь, фельдмаршал начал и двигаться хорошо, и быстро усваивать разные коленца. И эта хохотушка уже начинала ему нравиться, и замелькали мысли греховные: «Эх, сбросить бы лет тридцать!»

В одну из передышек Петр увлек его за собой в комнату, там, закурив трубку, предложил фельдмаршалу выпить. Борис Петрович осушил бокал рейнского.

— Ну как тебе ассамблея? Нравится? — спросил царь.

— Нравится, — сказал Шереметев, желая угодить.

— А Анна Петровна?

— Чудесная женщина, — чистосердечно ответил граф.

— Вот и хорошо. Завтра утром пожалуй ко мне в кабинет, надо потолковать.

После бокала рейнского Борис Петрович почувствовал себя полностью раскованным, и все па и фигуры в танцах у него получались как бы сами собой.

— Да вы просто молодец! — хвалила его Анна Петровна.

И он молодел, глядя на ее лучезарную улыбку, слушая ее звонкий смех. Пытался рассказывать ей смешные истории из армейской жизни, и она хохотала над ними почти до изнеможения.

— Ой, Борис Петрович, вы меня уморите, — лепетала сквозь смех.

А ему все более и более нравилось ее «умаривать». Под конец вечера он чувствовал себя с ней как с давно знакомой дамой, с которой долго не виделся и не может наговориться.

И даже засыпая в ту ночь в петербургском доме, он все еще слышал ее рассыпчатый, как у колокольчика, смех. Так и назвал мысленно ее ласковым прозвищем — Колокольчик.

Утром, как велено было, он явился к государю. В приемной царя сидело несколько человек, но адъютант, увидев фельдмаршала, сказал:

— Входите, Борис Петрович, государь давно о вас спрашивал.

В кабинете кроме царя был Меншиков и корабельный мастер. Царь и мастер склонились над чертежом, развернутым на столе.

— Т-так… — говорил Петр, — форштевень ^{267} делаем круче… вот тут я показал угол… Шпангоуты ^{268} вот, согласно этих лекал.

Увидев Шереметева, царь кивнул ему:

— Садитесь, Борис Петрович, я сейчас освобожусь.

Дав несколько указаний мастеру, Петр свернул чертеж, отдал ему.

— Ступай, я через часок буду на стапелях.

Мастер вышел. Петр закурил трубку, пуская дым, спросил:

— Ну как вчерашняя ассамблея, Борис Петрович?

— Хорошо, Петр Алексеевич.

— Ну вот, а ты в монастырь. — И, явно передразнивая вчерашнее, просюсюкал: — «На коня едва влажу».

Меншиков хохотнул коротко у окна.

— А вчера на ассамблее отчубучивал что твой конь. Ты ж видел, Данилыч?

— Видел, мин херц, и дивился.

— В общем, так, Борис Петрович, тебе надо жениться.

— Мне?! — вытаращил глаза Шереметев.

— Не мне же. Я уже женат, светлейший тоже. Дело за тобой.

— Но мне же шестьдесят лет, Петр Алексеевич. Какой я жених?

— Ничего, ничего, старый конь борозды не испортит. Мы тебе уж и невесту сосватали.

— Кого?

— Анну Петровну.

— Анну Петровну? — удивился Борис Петрович. — Но она же… Она же дитя еще…

— Она баба, Борис Петрович, и давно распочатая. Вдовушка. По мужику тоскует. Как ты не понимаешь?

— Но у меня ж сын старше ее, Петр Алексеевич.

— Ну и что? При чем тут сын? Тебя женим, не его. — И пошутил грубо: — На коня «влазишь», взлезешь и на нее.

Меншиков захохотал, заржал жеребцом стоялым.

У Петра лишь губы кривились в усмешке. Шереметев был в растерянности. Конечно, чего греха таить, ему понравилась Анна Петровна, очень понравилась. Добродушная. Веселая. Красивая, наконец. Но ведь, став ее мужем, он будет обязан не только содержать ее, но и исполнять супружеские обязанности. А сможет ли? А достанет ли у него мужской силы?

Наконец царю надоело зреть колебания графа, он сказал:

— Значит, не хочешь со мной породниться, Борис Петрович?

— То есть как? — не понял Шереметев.

— Ну как? Анна Петровна была за моим родным дядей Львом Кирилловичем Нарышкиным, значит, она мне тетка. Верно? Женишься на ней, станешь мне дядей. Ай не хочется?

— Что ты, что ты, государь. Для меня это честь, — забормотал Борис Петрович. — Но как она?

— Она уже сговорена. Думаешь, я тебе случайно ее на ассамблее подсунул?

— Ну что ж… — вздохнул обреченно граф.

Но царь не дал ему докончить:

— Все. Через месяц венчаем, и за столы. А сейчас мне на верфь пора, братцы, фрегат закладываем. Я, чай, четыреста рублей в год за мастера-судостроителя там получаю. Отрабатывать надо.

После свадьбы царь расщедрился, дал фельдмаршалу отпуск для «медового месяца». Свадьба состоялась 18 мая, и лишь 10 июля Шереметева вызвали к государю.

— Ну что, жених? — встретил его Петр, усмехаясь. — Сам управляешься или помощников надо?

Грубая шутка задела мужское достоинство Бориса Петровича, он даже побледнел, но отвечал спокойно:

— Сам, государь.

— Не серчай, — вдруг помягчел Петр. — Я ведь что тебя вызвал: явился слух, что шведы готовят транспорт в Курляндии. Как я предполагаю, на выручку Карлусу. Вам надлежит выехать туда и, приняв командование, пресечь сию попытку. Сколько потребуется времени вам для сборов?

— Я полагаю, три дня достанет, государь.

— Постарайся в два уложиться, и в путь. Кланяйся Анне Петровне.

— Спасибо, — отвечал сухо Шереметев, и это не ускользнуло от внимания царя.

— Борис Петрович, дорогой, не держи сердце на племяша, — сказал Петр почти ласково.

— На какого племяша? — не понял фельдмаршал.

— Ну как? Ты ж отныне мне дядя.

— А-а, — догадался Шереметев и даже улыбнулся. — Не держу, Петр Алексеевич. Ей-ей. Не смею.

Поскольку оженили фельдмаршала на Анне Петровне внезапно, то естественно, его стало интересовать все, что было с ней связано в прошлом. Все же семь лет она прожила без мужа. Он понимал, что молодая женщина не могла столь долго оставаться безгрешной. И узнавал-то не для того, чтоб устроить сцену ревности. Нет. А просто любопытства мужского ради: с кем?

В первую же брачную ночь она, нетерпеливая и горячая, призвала его в свои объятия и — о чудо! — так распалила мужика, что он совсем неплохо исполнил то, что от него требовалось. И, удовлетворенный, отвалившись и отдышавшись, спросил вдруг:

— Аннушка, а у тебя были поклонники?

— А как же, Борис Петрович, я, чай, не уродка.

— А кто, например?

— Ух какой вы любопытный! — рассмеялась Анна. — Зачем вам это?

— Да так, просто интересно.

— Сейчас у меня главный поклонник — это вы, Борис Петрович. И никого я более знать не хочу. И давайте не будем об этом. Ладно?

— Ладно, — согласился Борис Петрович, вполне оценив мудрость этого предложения, и более никогда не стал затевать с женой разговора на эту скользкую тему.

Но с любопытством справиться не мог, стал разнюхивать стороной. И доразнюхивался. Узнал, что грешила его Аннушка с Самим племянником. «Так вот почему он начинает отпускать непристойные шутки, едва разговор коснется ее, — понял Борис Петрович. — Обвенчался ныне с Екатериной наконец, нажив с ней вне брака двух дочерей ^{269}, и метрессу свою решил пристроить. Ай хитрец, Петр Алексеевич! Ай хитрец! Ну да, царь, ему все можно, кто спорит?»

И все, на этом кончились изыскания Бориса Петровича в отношении прошлого своей жены, надо было строить с ней будущее. Тем более что вскоре Анна Петровна тихо призналась мужу:

— Борис Петрович, я, кажется, понесла от вас.

Разве это не радость для мужа, да еще таких преклонных годов?

— Милая моя, — нежно поцеловал он жену. — Вот спасибо, вот уважила.

Именно поэтому старый вояка и запросил на сборы три дня, чтобы хорошо подготовить карету для жены. Но, как говорится, нет худа без добра. Пока карету, предназначенную графине, умягчали, утепляли и оборудовали различными удобствами, необходимыми в пути для женщины, произошли важные события, а точнее, выяснились новые обстоятельства с транспортом в Курляндии.

Перед самым выездом фельдмаршала со всем своим домом его срочно вызвали к царю. Думал, что ругать за задержку, а вышло наоборот.

— Не уехал, значит, — сказал Петр. — Ну и молодец.

Шереметев был удивлен, обычно за задержки он получал выговоры, а тут похвалили.

— В чем дело, ваше величество?

— Да слух с транспортом оказался ложным. Видимо, шведы и распустили его, чтоб сбить нас с толку.

— Значит, не ехать?

— Ехать, Борис Петрович, но в другую сторону. Езжай на Украину опять. Рассредоточьте армию в Прилуках, Лубнах и Киеве, чините все по диспозиции против неприятеля. Одну дивизию и полк направить в Смоленск для усиления тамошнего гарнизона.

— Но, ваше величество, южное направление гораздо опаснее, нежели западное.

— Делайте, как велю. И обязательно выстрой крепость у Киева.

— Но нет крепостных инженеров, государь.

— Найди. Почему все я вам должен искать, у вас чин военный повыше моего, Борис Петрович. Не делайте из меня няньку.

— А как с заложниками, государь? Азов отдали, а их не отпускает султан.

— С заложниками пока сдвига нет. Османы ставят условием размежевание границ. Вам и придется этим заниматься вместе с ними.

— А король? Когда они исполнят наши условия и выпроводят его?

— С королем, как мне кажется, им труднее, чем с нами. Он категорически отказывается уезжать. Расположен гостить у них не менее семи лет.

— Но ведь это заноза не только для них, но и для нас.

— Знаю, Борис Петрович, знаю. О том постоянно напоминаю Толстому, чтоб он донимал их сим требованием. Если б не Карлус, не было бы и прутской конфузии. Он бесперечь дует султану в уши, что-де, победив Швецию, мы возьмемся за Порту. Не с его ли голоса визиря, заключившего с нами мир на Пруте, уже казнили? А это значит, в любой момент могут нарушить тот договор. Так что беречься надо, беречься, Борис Петрович. Береженого Бог бережет.

И отъехал фельдмаршал из Петербурга со всем своим домом на Украину. Набралось более двух десятков карет и повозок, где везли и приданое Анны Петровны, и ее служанок, и, конечно, пропитание в дорогу, и даже овес для лошадей. Сопровождала фельдмаршала и полурота драгун как личная охрана главнокомандующего.

С давних пор, а именно со случая с пьяными матросами, Борис Петрович никогда не выезжал в дорогу без охраны даже в мирное время. Ну а на театре военных действий за ним нередко следовал целый полк драгун.

Ехали неспешно, дабы не томить лошадей, и Шереметев решил, пользуясь случаем, объехать почти все свои владения и деревни, которых к этому времени имел уже немало.

Хотелось их и жене молодой показать, и самому хозяйским глазом окинуть. Объехав свои подмосковные вотчины, отправился в Воротынь, оттуда в Иваньковскую волость, потом в Карачаров — эвон какого крюка дал. Но встречали везде графа с графиней, как и положено, с честью и хлебом-солью.

В некоторых он лишь обедал, а в других задерживался. И первым делом, как правило, отправлялся смотреть конюшни, удивляя приказчиков и старост памятливостью на коней.

— А где кобыла Стрелка со звездочкой во лбу?

— На выпасе, ваше сиятельство.

— Велите пригнать, хочу увидеть.

Пригоняли с поля кобылу, граф любовно похлопывал ее, допытывался:

— Покрыта?

— Покрыта, ваше сиятельство.

— Кем?

— Арапкой.

— Когда ждете?

— Да к Семенову дню должна бы ожеребиться.

— Арапкой обязательно покройте и Лысуху, он добрых кровей.

Еще в Мещериновке хотел и жену приблизить к своей страсти, пригласил посмотреть коней, но графине это не поглянулось. Отпустил во дворец, проворчав под нос: «Что бабы в этом смыслят».

Днем придирчиво осмотрев хозяйство и нагоняв иных за нерадение, вечером с приказчиком или управляющим садился Борис Петрович за книги, дотошно проверяя доходы и расходы по вотчине. Тут ему были незаменимыми помощниками домовой казначей Мустафа и канцелярист Иван Молчанов.

Утомившись к полуночи, граф мог идти почивать, а канцелярист с казначеем трудились до свету и уж утром представляли Борису Петровичу полный отчет по ревизии.

Когда прибыли в Борисовку, что была на Ворскле, и уж в Украине, Шереметев после коней заинтересовался овцами и велел отобрать с полсотни добрых баранов и овец и отправить под Рязань, в свою вотчину Можарей, дабы и там развести такую славную овцу.

По прибытии в Киев, едва успев разместиться в своем доме, фельдмаршал призвал к себе полковника Рожнова.

— Вот что, Григорий, готовь свой полк к маршу под Смоленск.

— Слушаюсь, ваше сиятельство. Но мне б ремонт конному составу учинить надо.

— Сколько коней потребно?

— Сотни две, не менее.

— Хорошо, напишем тебе приказ, так и укажем все. Получишь деньги. Во время марша изымешь у обывателей двести коней. Списанных оставляй им, чтоб не столь обидно было.

И хотя царь велел отправить туда еще и дивизию, фельдмаршал, памятуя его слова «у вас чин повыше моего», решил: «Коли так, то достанет и одного полка».

Рожнов повел полк осенью, а уж зимой посыпались жалобы от обывателей, что проходившие драгуны почти задарма изымали коней у крестьян, оставляя им старых, одряхлевших и непригодных к работе.

Шереметев послал адъютанта Савелова проверить обоснованность этих жалоб. Тот, вернувшись, доложил:

— Рожнов вместо двухсот лошадей, которых ему было разрешено изъять, отобрал более семисот.

Фельдмаршал назначил следствие, и по результатам его приказал судить полковника Рожнова. Суд приговорил Рожнова к лишению звания полковника и чина и к штрафу в 500 рублей.

Шереметев утвердил приговор, не подозревая, что это «дело» скоро доставит ему немало хлопот и огорчений.

И до Рожнова ли ему было в это время, когда все внимание было приковано к Стамбулу и Бендерам, когда он все еще не мог найти мастеров каменного дела, чтобы начать построение крепости.

Однажды, проезжая мимо подворья митрополита киевского Иосифа Кроковского, с которым давно уже был близко знаком, Шереметев обратил внимание на аккуратно сложенные столбики ограды из красного кирпича. Ясно, что выкладывали эти столбики руки умелые, и не так давно.

Остановив свои сани у ворот подворья, фельдмаршал отправился в дом.

— О, Борис Петрович! — воскликнул митрополит. — Давненько не заглядывал к нам.

— Дела, дела, святый отче. Как молвят малороссы: николи у гору глянуть.

Приняв благословение от высшего иерарха, Борис Петрович снял шубу, шапку и, потирая замерзшие руки, проследовал за Иосифом в его кабинет.

Начинать разговор сразу с ограды счел неприличным (экая мелочь), клубок этот начал разматывать сам хозяин:

— Ну, как там наши аманаты-мученики?

— Ой, не говори, святый отче, то в темнице сидят, то на воле, то в темнице, то на воле. О сыне уж вся душа изболелась.

— Когда ж их воротят-то? Азов вроде уж отдали, Таганрог, слышал, срыли. Какого рожна османам еще надо?

— Теперь надо межу проводить. Я готов к этому хоть сегодня, они не спешат. Никак, вишь, с королем уладиться не могут.

— Все там обретается Карлус?

— Там, там, в Бендерах. Шафиров пишет, уж никакого кредиту у него нет.

— Да, гостенек, нечего сказать, — покачал Иосиф головой. — И все держат.

— Думаю, теперь уж скоро выпроводят.

— Что уж он так цепляется за эти Бендеры?

— Ну как? Все ясно. Османов на нас натравить надо. Один раз удалось, може, еще удастся. А потом, с какими глазами ему теперь в Швецию-то явиться? Стыдоба. Пошел по шерсть, воротится стриженым.

— Да, пожалуй, вы правы, граф, королевскому величеству сей позор весьма, весьма не к лицу. Чем же он кончит?

— Да уж не добром, видно.

— Как здоровье графинюшки?

— Спасибо, святый отче, слава Богу.

— Когда ждешь прибавления, Борис Петрович?

Шереметев несколько смутился (в его ли годы «прибавлениями» заниматься), но отвечал все же:

— Да, по всему, в феврале должно бы.

— Ну и славно, ну и дай Бог, — перекрестился митрополит.

Осенил себя и фельдмаршал трижды.

— Я ведь что хотел спросить вас, святый отче.

— Спрашивай, сын мой, спрашивай.

— Мне край нужны каменные мастера, а тут вижу у вас преизрядные столбы в ограде. Есть, значит, в Киеве такие умельцы?

— Есть, Борис Петрович, есть.

— Как бы мне их заполучить?

— А зимой-то кака кладка, граф?

— Так ведь не зря молвится: готовь сани летом, телегу зимой. Как потеплеет, надо начинать, чтобы за лето управиться.

— А что строить-то?

— Крепость, отец святой. Крепость каля Киева по велению государя.

— Неужто опять рать грядет? Тихо вроде.

— Тихо-то тихо, да хан-то под боком. А ну набежит.

— Это верно. От крымчан уж лет триста покоя не знаем. Тут государь прав.

— Так найдутся мастера, святый отче?

— Найдутся, Борис Петрович, будет тебе Фомкина артель к теплу. Эти ребята все исправят как надо, была бы плата.

— Ну, плата само собой.

Домой воротился граф в хорошем настроении. Еще бы, одну заботу с плеч долой, каменные мастера будут. Дело за теплом.

За обедом затяжелевшая и подурневшая жена сказала:

— Борис Петрович, велите меня в Рославль отвезти.

— Зачем?

— Там тетка моя живет, хочу у нее рожать.

— Гм… — задумался Шереметев.

Он уж привык, следуя примеру светлейшего, возить за собой повсюду жену. И когда она однажды было запротестовала: «Я, мол, не солдат по гарнизонам разъезжать», именно на пример Дарьи Михайловны ей и указал муж:

— Аннушка, милая, ты жена военного, за ним и следовать обязана. Куда иголка, туда и нитка. Будь же умницей.

Маленько лукавил фельдмаршал, не хотел он молодую жену одну оставлять, избежания греха ради. Оставь ее, а ну сыщется какой-нибудь хлыщ-ротмистр, живо огуляет бабенку, тем более она всегда охоча до ласк. Возле себя надежнее.

Но ныне-то какие уж ласки, пузо выше носа.

— Ладно, — вздохнул граф. — Отправлю тебя с Гаврилой.

— С денщиком-то? — поморщилась жена.

— А что? Зато он предан мне аки пес, — сказал Борис Петрович, а в уме добавил: «И до баб давно уже не охотник».

— А Настю мою? — спросила жена.

— Бери и Настю и Марью, кого хошь, кто пригодится.

Фельдмаршал со свойственной ему дотошностью сам обследовал каптану ^{270}, в которой предназначено было ехать графине, приказал слугам утеплить ее, обив изнутри пол кошмой ^{271}, а стенки и потолок бараньими шкурами мехом внутрь. Получилась очень теплая избушка на полозьях с плотно прикрывающейся дверью.

Бережения ради от лихих людей отправил с женой взвод драгун, наказав старшому проводить графиню до Рославля и тут же возвернуться. Гавриле было сказано: «Как родит, немедля ко мне с вестью».

Первого марта почерневший на весеннем солнце Гаврила ворвался в кабинет к фельдмаршалу:

— Борис Петрович, батюшка, с сыном тебя! — И отчего-то заплакал старый слуга.

— Ты чего? Ты чего? — допытывался фельдмаршал, хотя чувствовал, что и у него слезы подкатывают. — Случилось что?

— Не. Все ладом, батюшка, все ладом. С радостью тебя. Чижало рожала графиня, зато такого орла выдала, фунтов ^{272} на девять, не менее.

— Когда родила?

— Двадцать шестого февраля, батюшка. Я сразу в седло, взял заводного коня и погнал к вашей милости.

— Молодец, молодец, Гавря. Пойдем выпьем на радостях.

Но судьба старшего сына угнетала фельдмаршала. От Михаила приходили отчаянные письма: «Посадили нас в тюрьму едикульскую, в ней одна башня и две избы в сажень, и тут мы заперты со всеми людьми нашими, всего 250 человек, и держат нас в такой крепости, что от вони и духу в несколько дней принуждены будем помереть».

Читать это было непереносимо для отцовского сердца. Борис Петрович плакал, перечитывая эти строчки, и приходил в отчаянье от своего бессилия хоть как-то помочь сыну.

Впрочем, все упиралось в размежевание, в проведение границы между Турцией и Россией на украинских землях. Об этом умолял фельдмаршала и подканцлер Шафиров: «…совершить оное как ради собственного интересу, так и ради любви к сыну своему его превосходительству Михаилу Борисовичу и для особливой своей милости ко мне, последнему рабу, изволили бы управить изрядно и как наискоряя нас освободить из сих варварских рук».

«Управить изрядно» с размежеванием фельдмаршал был готов хоть сейчас, но задерживала турецкая сторона с присылкой комиссии по размежеванию.

Зато с самой весны полным ходом шло строительство крепости у Печорского монастыря, того самого, куда так хотелось недавно Борису Петровичу и куда после женитьбы ему дорога была заказана.

Но, пожалуй, важнее размежевания было другое требование турок, исполнение которого не зависело от фельдмаршала, — вывод русских войск из Польши. Сделать это даже царю было нелегко, поскольку уход русской армии сразу бы ослабил позиции сторонников Августа II и усилил Станислава Лещине-, кого, а этим не преминул бы воспользоваться Карл XII.

Не заинтересованы были в уходе русской армии и союзники, Дания с Пруссией, монархи которых все еще опасались шведского короля, даже поверженного. Посему между Москвой и Стамбулом продолжались препирательства. Москва требовала выдворить из Бендер Карла, Стамбул настаивал на выводе русских из Польши, вроде бы королю невозможно из-за этого проехать безопасно на родину.

Царь пытался убедить султана, что его армия находится лишь в Померании ^{273}, согласно союзу с Данией.

Султан требовал увести ее в Россию, но минуя Польшу, что практически было невозможно. На что царь писал Шафирову: «…даже если б мы крылья имели, чтоб через оную лететь, а для отдохновения на оной садиться б пришлось».

И чем далее, тем туже затягивался этот узел, который разрубил, сам того не чая, Карл XII.

Султан, потеряв терпение, послал приказ бендерскому паше выпроводить столь дорогого гостя, уже обошедшегося казне в немалую сумму.

Карл заявил, что готов уйти, если султан предоставит ему 100-тысячное войско, а крымский хан — 30-тысячное.

Султан потребовал привезти короля к нему в Адрианополь, но Карл ответил, что султан ему не указ, и, выхватив шпагу, заявил посланцам султана, что он готов с ними биться, если станут чинить над ним насилие.

— Он сумасшедший, — сказал паша хану. — У него же всего пятьдесят человек, способных держать оружие.

— Надо лишить его корма, — посоветовал хан. — Никуда он не денется.

Так и поступили, даже сожгли амбар с провиантом. Однако король приказал забить лошадей, засолить их мясо и этим питаться всем своим спутникам.

Турки окружили королевскую ставку, требуя добровольной сдачи. Но король открыл огонь из двух имевшихся у него пушек и ружей. Началось настоящее сражение. Около двухсот турок погибло в этом бою.

Выбитый из одного укрепления, король засел в доме, продолжая отстреливаться. Возможно, ему хотелось принять геройскую смерть — погибнуть в бою. Но избавительница забыла о нем.

Турки зажгли дом. Карл с уцелевшими драбантами кинулся к другому зданию, но был схвачен, успев в рукопашной заколоть еще трех янычар.

Повязанного короля, словно зверя, повезли в Адрианополь, как того хотел султан. Почти все уцелевшие шведы были перебиты, оставшихся пленили и поделили меж собой турки и татары.

Одного слугу по распоряжению паши отправили с королем.

— Чтоб было кому кормить и поить этого безумца и дурака, — сказал паша.

Так шведский король «отблагодарил» османов за гостеприимство и, сам того не желая, облегчил этим судьбу русских заложников. Из тюрьмы были выпущены все, в том числе и посланник Толстой. А вскоре Шафиров и Михаил Шереметев были отпущены на родину.

В Киев с этим сообщением прискакал Артемий Волынский.

— Ой спасибо, братец, ой спасибо, — обнимал ротмистра фельдмаршал. — Буду перед государем просить тебе полковника. Заслужил.

Борис Петрович не мог от радости сдержать слез: наконец-то он увидит сына, протомившегося столько лет в неволе.

— Далеко ль они, Артемий?

— Да в двух-трех переходах, пожалуй. Шереметев приказал поварам готовить к встрече дорогого сына как можно больше вкусных блюд, отправил рыбаков за свежей рыбой, охотников за дичью.

Узнав от Волынского, что заложники, сидя в едикуле, пообносились, пооборвались, приказал срочно шить и сыну и Шафирову новые платья из дорогих материй. Велел для сына на кафтане нашить генеральские золотые галуны. Нашлись и пуговицы золотые к генеральскому мундиру. Торопил Борис Петрович портных, спать не велел, пока не исполнят заказ.

Но прошел день-другой, заложники не появлялись. На третий день Борис Петрович не выдержал, призвал Волынского.

— Ну, где они? Сказал, в двух переходах.

— Сам дивлюсь, ваше сиятельство. Може, к вечеру приедут.

— На чем они едут?

— На телеге, ваше сиятельство.

— Ну, ясно. Обождем до утра.

Но и утром их не было в Киеве.

Взяв с собой Волынского и полувзвод драгун и трех заводных коней, Борис Петрович выехал по Васильевской дороге навстречу ожидаемым дорогим гостям.

Еще не доехали до Стугны, как увидели медленно двигающуюся им навстречу телегу. Екнуло сердце тревожно у фельдмаршала, пришпорил коня. Подскакал.

На телеге, влекомой парой исхудалых коней, увидел забородевшего подканцлера Шафирова, едва признал Бестужева. Меж ними вдоль телеги лежал прикрытый выцветшим куском парусины человек.

Бестужев натянул вожжи, телега встала.

— Что с ним? — холодея от ужаса, спросил Борис Петрович, догадываясь, кто лежит под парусиной.

— Вчера вечером преставился Михаил Борисович, — чужим голосом отвечал Шафиров.

Не помня себя слетел с седла Борис Петрович, шагнул к телеге, откинул парусину с лица усопшего. Увидел едва узнаваемое, исхудавшее, заросшее сединой лицо сына, ткнулся лбом в его холодный лоб. Просипел пресекшимся голосом:

— Мишенька-а… Сынок… — и затрясся в рыданиях.

Отпели и похоронили генерала Михаила Шереметева в Киево-Печерском монастыре. Лежал он в гробу в новеньком, с иголочки генеральском мундире, блестя золотыми пуговицами и галунами. К тому часу, когда стали зарывать могилу, несчастный фельдмаршал почти обезножел от горя. Держали его под руки с двух сторон денщики Гаврила Ермолаев да Михаил Сафонов. Слезы он уже выплакал и, стоя у могилы, дрожал листом осиновым и лепетал старчески:

— Там я должон быть. Я. Не он.

— На то воля Божья, — пытался утешить его Гаврила, но Шереметев как бы и не слышал его.

— Мое, мое там место, — твердил отрешенно. — Зачем же он поперед отца-то? Зачем?

Целую неделю пробыл Борис Петрович в прострации. Никого не принимал, ничего не мог делать. Распоряжался за него генерал-адъютант Савелов, умудрившийся всего за неделю повысить в офицерских званиях около десяти человек, разумеется не за так.

Входил на цыпочках в затемненный кабинет фельдмаршала, держа в руке заготовленную бумагу.

— Простите, Борис Петрович, за беспокойство… Вот тут подписать надо…

Сам и перо обмакивал для фельдмаршала, и почти вкладывал его в ослабевшую руку. И точно указывал, где надо писать:

— Вот тут, ваше сиятельство… Нет-нет, ниже.

Ни слова не говоря, подписывал Борис Петрович, даже не взглядывая, отбрасывал перо.

— Вот и прекрасно, — бормотал Савелов, пятясь к двери. — А то ить дела-то не ждут.

Через неделю, немного отойдя, принялся наконец за дела Борис Петрович, а приспело время, сам сел за письмо. Писал царю, вновь умываясь слезами: «…При старости моей сущее несчастье меня постигло, понеже сын мой смертию своею меня сразил и я вне себя обретаюся. От сердечной болезни едва дыхание во мне содержится, зело опасаюся, дабы внезапно меня, грешника, смерть не постигла. Дозволь, ваше величество, явиться пред тобою, дабы получить мне некоторую отраду в своей горести».

Фельдмаршал не писал в письме, какую «отраду» он ждет от царя, но решил уж твердо отпроситься в отставку. Знал, напиши сейчас об этом в письме, получит категорический отказ.

«Вот приеду, предстану перед ним со своим горем, — надеялся Борис Петрович, — никуда не денется. Отпустит. В конце концов, не на мне же свет клином сошелся. Вон у него есть еще фельдмаршал, не в пример меня резвее. Отпустит».

Письмо писалось в средине ноября, ответ от царя пришел в начале декабря. Государь смиловался и разрешил фельдмаршалу прибыть в Петербург, дабы отчитаться за украинскую армию, об «отраде» не было в письме ни слова.

Сборы к отъезду не то чтобы отвлекли Шереметева от печальных дум, но хоть заставили его как-то действовать, что-то делать.

Выезжать предстояло всем домом, для чего требовалось не менее трех десятков саней, из них половина каптан утепленных. Анна Петровна оказалась женщиной весьма плодовитой, только что осчастливила фельдмаршала дочкой.

Сыну Петруше едва исполнилось полтора года, и вот, пожалуйста, дочь вам. Поскольку Шереметев был искренним приверженцем и даже, как сам писал, «рабом» самодержца, то сыну дал имя государя. А когда родилась дочь, тут и думать было нечего — стала Натальей, тезкой царевны, сестры Петра.

Как обычно, Шереметев сам проверял все сани, сбрую. Мало того, являлся в кузницу, наблюдал за перековкой лошадей, отбрасывал подковы, казавшиеся ему слишком гладкими, не цепкими.

Путь предстоял неблизкий, тут все надо предусмотреть, уже не говоря о продуктах — хлеб, соль, мука, крупы разные, рыба вяленая, копченая, окорока, икра, капуста квашеная, мед, овес для коней и даже три воза с сухими дровами, чтоб на дневке не надо было искать, суетиться, пилить, рубить сырняк.

Перед отъездом побывал Борис Петрович на могиле сына. Зашел к игумну, попросил:

— Отец святой, оставь мне место подле сына. Здесь хочу упокоиться.

— Что ты, Христос с тобой, Борис Петрович. Оставим. Мог бы и не говорить. Живи, пока Бог велит.

Выехали по морозцу, далеко растянулся фельдмаршальский обоз, сопровождала его рота драгун под командой ротмистра Иванчука — охрана, положенная по званию путешествующему.

Опасались за детей: не заболели бы. Но дети до Москвы дорогу перенесли хорошо. Плохо стало с фельдмаршалом. Что-то с сердцем творилось неладное, лечец ехал с ним в одной каптане, поил отваром боярки. Однако Шереметеву не лучшало.

До Брянска хоть сидел, выходил иногда размяться. А после Брянска пришлось уложить его прямо в каптане. Лицо у графа распухло, отекло.

Ночью, глотая очередное зелье, изготовленное лекарем, говорил ему:

— Помру ежели, везите назад в Киев. К Мише.

— Что вы, что вы, Борис Петрович, рано вам помирать, — утешал лекарь. — Это вам дорога не в дугу пошла. Приедем в Москву, в ваш дом, — поправитесь.

Хотя в душе весьма сомневался лечец в исходе болезни: «отбегался граф», но должность повелевала лукавить.

В дом московский фельдмаршала внесли на руках денщики. Путешествие закончилось, жизнь графа едва теплилась. Ни о каком Петербурге и речи идти не могло. Выжить бы.

Однако выкарабкался Борис Петрович. Правда, выздоравливал медленно, оно и понятно, немолодой уж. Сначала тихонько стал ходить по спаленке, потом выходить в другие комнаты. Навестил детскую, где играл Петруша. Потрепал ласково кудрявую русую головенку, чем напугал сынишку. Он вместо радости заплакал. Нянька подхватила его на руки, стала утешать:

— Ну, будет, будет, дорогой. Это ж ваш батюшка, чего ж пужаться-то?

Испуг сынишки несколько огорчил фельдмаршала. «Эким я пугалом стал, надо бы хоть побриться».

Зато дочка порадовала. Отцов палец, видимо, за соску приняла, ухватилась за него, в рот потянула.

— Ишь ты, шустрая, — улыбнулся Борис Петрович.

Девочка засучила ножками, заугукала.

— Признала отца, поди, — молвила льстиво кормилица.

Граф не стал возражать няньке, хотя понимал, что признавать дочке нечего, виделся он с ней, в сущности, впервые после крещения.

Все равно потеплело на душе у старика. Идя к конюшне, думал умиротворенно: «Вот для них жить надо, поставить на ноги. Выйду в отставку, займусь с Петей. Это не дело. Видно, Всевышний не захотел сиротить таких крошек, не позволил помереть мне. В отставку, в отставку».

Бальзамом на сердце была для фельдмаршала конюшня. Ходил от стойла к стойлу, с наслаждением вдыхая знакомые родные запахи. И невольно слезы наворачивались на глаза. Оглаживал крутые шеи любимцев, заглядывал в умные лошадиные глаза, бормотал растроганно:

— Ах ты, разлюбезная моя… Ну что смотришь? Что молвить хочешь? Ах ты, Карька!.. Ах ты, Чубарик!.. Буланушка…

И, как всегда, дивил фельдмаршал конюхов своей памятливостью на лошадей. Всех помнил поименно, узнавал сразу, некоторых даже, в морду не глядя, с хвоста определял по масти.

Больше часа ходил по конюшне. Оттуда отправился в трапезную. Обедал с женой. Та искренне радовалась выздоровлению мужа.

Через неделю велел баню топить. Отправился туда с денщиком Гаврилой: «Хворь выгонять!»

Радовался жизни Борис Петрович, словно внове на свет народился. И вот в один из весенних дней доложили ему, что прибыл к нему генерал-майор Глебов.

— Просите, — сказал фельдмаршал, припоминая имя и отчество незваного гостя. С чем он мог пожаловать?

Щелкнув каблуками, генерал с порога приветствовал хозяина:

— Здравия желаю, ваше высокопревосходительство.

— Здравствуй, здравствуй, братец. Кажись, Никита Данилович? Правильно?

— Так точно, ваше сиятельство, — отвечал с готовностью генерал, видимо польщенный, что фельдмаршал вспомнил его имя.

— Ну и с чем вы, Никита Данилович, чаю, не по-пустому?

— Точно так, Борис Петрович, по весьма важному делу.

— Ну, раз по делу, пройдемте в кабинет.

Лишь в кабинете Шереметев наконец заметил в руках генерала черную папочку, и то потому, что он положил ее на край стола.

Глебов взялся рукой за спинку стула:

— Вы позволите, ваше сиятельство?

— Да, да, да, — отвечал граф, опускаясь в кресло за широким столом.

Генерал придвинул стул к краю стола, сел, развернул папку. Откашлялся.

— Ваше сиятельство, как ни прискорбно, но я должен вам сообщить, что мне поручено государем расследовать донос на вас, поступивший в канцелярию его величества.

— Донос? — удивился фельдмаршал.

— Да, да, ваше сиятельство. Государь велел расследовать и достойно наказать виновных, не взирая на лица и звания.

— И кто же этот доносчик, если не секрет?

— Какой там секрет? Вам, надеюсь, известен полковник Рожнов?

— Еще бы. Он много лет служил у меня. Потом проштрафился, был отдан под суд, лишен звания.

— Государь велел приостановить исполнение приговора в отношении Рожнова.

— Ого! Уж, почитай, два года минуло. Я уж чаял, он давно где-то в деревне хозяйничает, у него, кажется, около сотни дворов. А он, вишь ты, до государя добрался.

— Сами знаете, сколь долог у нас путь бумаг. Государь заинтересовался злоупотреблениями в армии, вот и раскопали донос Рожнова.

— И что же он там на меня возвел злоупотребительного?

— Он пишет, что вы отобрали у него цуг вороных немецких лошадей и аргамака.

— Гм… — хмыкнул Шереметев. — Вот сукин сын! А как вы думаете, Никита Данилович, кто после боя имеет право первым выбрать из трофейного табуна себе коней: фельдмаршал или полковник?

— Видимо, фельдмаршал, — согласился Глебов.

— Ну так вот. Вы и ответили, генерал, на свой вопрос.

— Но он еще пишет, что вы сильно ругались на него из-за каких-то немецких кобыл и силой отобрали их и дорогую сбрую, а потом еще и мстили за это.

— Эх, Никита Данилович, без ругани у нас и пушка не сдвинется. Мало ли кого я ругал, от меня и генералам доставалось. Хотя вру, солдат не ругал почти никогда. А что касается мщения, так это выдумки Григория Селиверстовича, пусть Бог ему судьей будет.

— Но немецкие кобылы были?

— Были.

— И вы их отбирали у него?

— Ну а как вы думаете, Никита Данилович? Если ты взял себе животин, так изволь кормить их, заботиться. А он нахапал, и все. Пусть святым духом питаются. Если б я не отобрал, они б у него передохли все. Вы думаете, он случайно на марше вместо обусловленных приказом двухсот лошадей отобрал у обывателей в три с половиной раза больше? С больной головы на здоровую свалить хочет, мерзавец.

— А как тогда быть со взятками?

— Какими взятками? О чем вы, сударь? — нахмурился Шереметев.

— Вот он пишет, что дал вашему генерал-адъютанту Савелову взятку сорок золотых и немецкого мерина.

— Впервые слышу, — удивился граф. — Я спрошу его.

— Вы думаете, он вам признается? Ему придется ехать в Петербург и там оправдываться перед следователем в присутствии Рожнова.

— Это для меня новость, — признался фельдмаршал. — За что он взятку-то брал? Поди, пишет доноситель-то?

— Пишет, за то, чтоб судили порядочно, без зла.

— Гм…

— Мало того, якобы ваш адъютант требовал еще двести рублей. Но Рожнов не дал и за это вроде пострадал.

— Но судил-то не Савелов. Тут что-то не то, Никита Данилович. Как он мог обещать облегчение по суду?

— Не знаю, ваше сиятельство, но разобраться надо. Где он сейчас? Савелов?

— Кажется, в своей деревне. А что?

— Надо вызвать его и отправить в Петербург. Вы сможете?

— Вызову.

— Я остановился у обер-коменданта Измайлова ^{274}, ваше сиятельство. Явится Савелов, пришлите его туда.

— А почему у коменданта, Никита Данилович? Там, поди, тесно, становитесь у меня.

— Спасибо, ваше сиятельство. Но я не имею права останавливаться у подследственного.

— У какого подследственного?

— У вас, ваше превосходительство, — встал со стула и захлопнул папку Глебов.

Едва Глебов съехал со двора, как Борис Петрович отправил в деревню с наказом денщика:

— Немедля чтоб Савелов был у меня. Немедленно!

Генерал-адъютант приехал вечером.

— Что за пожар, Борис Петрович?

— Пожар, мил дружок, такой пожар, что у тебя задница задымится.

Рассказав все, что услышал от Глебова, спросил с приступом:

— Признавайся, брал деньги у Рожнова?

— Что вы, ваше сиятельство, как можно.

«Брал, сукин сын, — подумал Борис Петрович, заметив, как блудливо рыскнули глаза у Савелова. — Ну и черт с ним. Пусть запирается, авось отбрешется».

— В общем, так, Петро, тебе придется ехать в Петербург с Глебовым и там перед следствием оправдываться в присутствии Рожнова. Он вроде даже свидетелей приготовил.

— Не было там свидетелей, — брякнул Савелов.

«Проболтался, дурак. Выходит, брал все-таки».

— Ну коли не было свидетелей, значит, и взятки не было, — молвил граф с намеком адъютанту: держись, мол, за одно: не брал. — Ты вот что, Петро. Обратись там к Макарову, секретарю государеву ^{275}. Вы ж с ним вроде друзья?

— Да, с Алексеем Васильевичем мы смолоду были приятелями.

— Вот его и попроси, он может замять дело. Не дай Бог, дойдет, до кригсрехта, слетишь в рядовые, а то и в Сибирь законопатят.

— Что вы, Борис Петрович, за такую-то пустяковину.

«Опять пробалтывается, окаянный».

— Ты за эту пустяковину забудь. Государь, слышал я, говорил, что ежели человек украл хотя бы на цену веревки, на которой его можно повесить, и то вор, судить, значит, надо. А ты: «пустяковина». Коли не брал, так не брал, на том и стой.

Что и говорить, фельдмаршалу было жаль своего генерал-адъютанта, за многие годы привык к нему, как к сыну, через какие бои, походы и трудности прошли. Спали рядом, ели из одного горшка, случалось, и голодали вместе, от чумы улизнули. И вот те на, из-за какого-то Рожнова следствие, а там, не дай Бог, суд. Государь в таких делах стервенеет, запросто и повесить может, не зря ж про веревку обмолвился.

Жалел фельдмаршал генерал-адъютанта, а по отъезде Глебова пришлось забеспокоиться и о себе, так как, уезжая, Глебов затребовал книгу о пожаловании недорослей в офицеры^{276} и об отпусках офицеров на побывку. И увез ее с собой в Петербург.

И понял Шереметев, что дело принимает серьезный оборот. Надо как-то оправдаться. Написал письмо царю с просьбой приехать и оправдаться. Ответа не получил.

Впервые графу Шереметеву представилась возможность столь долго жить в новой столице — Петербурге. Сюда же переехала и семья его, и многие домашние слуги — повара, парикмахер и даже свой поэт Петр Терлецкий, учивший когда-то Бориса Петровича польскому языку и воспевавший добродетели своего патрона.

Теперь граф стал наконец-то приобщаться к придворной жизни, присутствовать на приемах у царя и у наследника Алексея Петровича, с которым был весьма дружен еще со времен боевых действий на Украине.

И не только сам бывал на пирушках у знатных господ, но и у себя устраивал пышные приемы, не жалея вина и закусок. Впервые за много лет отметил в апреле свои именины богатым застольем, упоив не только гостей, но и всю свою дворню.