Это было так давно, что многие посчитают неправдой, но это было. Было!… Россию проутюжила революция. Разделив кровавой межой между красными и белыми. И там и там за Россию бились и погибали лучшие, искренне верящие в благородство своих идей. И одних и других крестила великая Русь. Им бы объединиться и сделать страну ещё более мощной и богатой, а они с остервенением уничтожали друг друга. С горящими как угли глазами, они неслись ведомые безумным порывом навстречу своей судьбе…
Три книги об одной потрясающей женщине и её любимом мужчине, для семейного чтения. У каждой своё название. В каждой живёт своё время. Но все они объединены одним — "Люлю и Маршал или сколько живёт любовь". Рабочее название книги: "Шкала любви". Я предоставляю читателям возможность самим выбрать название. Мне нравится и одно, и второе. Полагаюсь на ваш выбор. Прототипом послужили реальные люди и судьбы.
От автора:
Женская история. Прототипом героини послужила судьба Юлии Петровне Рокоссовской. Книга о женщине тайне, загадке… Ей приходилось стиснув зубы бороться с проблемами порождёнными и выставившими счёт войной. С сумасшедшим натиском сходившей с ума от желания получить в свою собственность Рокоссовского Валентины Серовой. Крутиться, чтоб не попасть в жернова системы. Быть выше и разумней людской зависти и сочинённой беспардонностью лавиной бредней. Принять и пережить его фронтовой "матрас", безумную идею иметь сына любым путём. А главное не испепелить в той борьбе ЛЮБОВЬ. Эта женщина была красива и нежна даже тогда, когда жёсткая рука судьбы отхлестала её кнутом. Она умела радоваться победам и принимать поражения. Сильный дух в маленьком теле. О силе этой маленькой женщины мало кто догадывался. Пряча её под улыбкой, она в своих крошечных ручках твёрдо держала покой семьи.
Три книги о ней и о нём. О их пути в радости и бедах… Мне очень хотелось найти грань между истиной и ложью. Показать какими увидела их я, а не только повторить то, что думают или слышали о них другие. Это не просто. К сожалению как свет далёких звёзд — правда всегда доходит с опозданием. А может правы те кто считает, что правда и ложь едут по миру на одном колесе. Всё может быть. Катят себе, а никому и невдомёк. Наверное, это один из последних романов о том времени и войне. Предполагаю, что могут быть возражающие и недовольные, но когда-то она должна была появиться не всё ж "воробушке" чирикать… Каждый год на 9 мая запускаются на телеэкраны часовые фильмы про "матрас" маршала. Создаётся впечатление, что Победой мы обязаны именно ей. Героический подвиг русского солдата сторонний вопрос, ну а маршал был в её тени вообще пятым углом. Любители жареного явно перестарались. Нас просят поплакаться над её ангельской внешностью и несчастной судьбой. Такая себе невинная овечка. Как будто под маршала она легла не добровольно и таскалась за ним до последних дней войны не по своей воле, а чисто с жертвенной целью или по принуждению… Тыкалась же в его жизнь зуботычиной исключительно с благородной миссией. Нам с надрывом рассказывают о её безмерной любви к маршалу. Выдумка. Ложь! Настоящая любовь, как и настоящее горе не громкие, эти чувства не выставляют себя на показ. Они жертвенны. Любящая женщина никогда не потащит письма на прочтение в музей и общественность. Она уносит тайну в могилу. Хочешь, нет, а задумаешься — кому и зачем нужно выпячивание этого постельного объекта. Кроме икоты такая лирика и кино ничего не вызывают. Мужик потешился и Бог с ним. С чего уж так под увеличительное стекло-то класть. Для меня и большинства женщин интересна другая женщина в его жизни — Юлия. Эта женщина и их любовь стоят того. О ней будто бы всё известно, но в то же время — никто не знает ничего конкретного. Жена Рокоссовского. Жила и жила себе… Всё так и не так. Она намного больше, чем просто красавица. Не только красива, но и умна. Женщина тайна. Это очень интригующее сочетание. Сейчас слышится в её адрес, мол, курица, проворонила Серову и Таланову. Соглашусь, ей впору тогда было жаловаться, требовать развода и поддержать организованную Мехлисом травлю против него. Но эта умная и сильная женщина пошла иным путём, заявила всем и власти, что измена мужа касается только её и ей решать и она решила разрешив ему отношения. Она дала понять сплетникам и системе, что это только её дело и дома сама с ним разберётся. Для неё то решение далось не просто и держало душу в морозе всю жизнь. Она была необычной женщиной. Многие его знакомые ему завидовали и в открытую заявляли, что с удовольствием поменялись бы с ним местами. Ведь другой такой женщины как его Люлю больше нет. Он улыбался и прожил с ней до последнего своего вздоха. Их судьба и отношения удар по скептикам утверждающим, что любовь живёт максимум 3–4 года. К тому же вопрос борьбы за мужчину никогда не потеряет остроту и актуальность. Значит, книга нужна. Ведь истинное чувство и охотница до скончания земного века будут скрещивать копья. Не хотелось бы, чтоб побеждал расчёт, и не важно в каком цвете, упаковке и под каким соусом он представлен. Мы растеряли за последние годы много ценностей, страшно, если в тот список попала и Любовь.
У военных лучше всего характеризует мужчину та женщина, которая рядом с ним. Я знаю о чём говорю, сама прошла это. А любить — значит, наступать на своё "Я", жертвовать собой, что не всем дано и не все умеют. И здесь под каждым словом могу подписаться. Брак — это каждодневная жертва двух друг другу. Хочется нам или нет, а это так. Так же говорит и Библия. Так хотели бы прожить многие. Так жили они. Они не просто любили, а были созданы друг для друга — это вершина взаимоотношений мужчины и женщины.
А вообще, как говорится: не знаешь, что найдёшь. Вот и меня: жизнь, волей случая, подвела к портрету, невысокой слабой женщины, чья сила была совершенно в ином: умении: любить, терпеть и ждать. О силе этой женщины будет знать вся страна. Неофициально, шёпотом, но говорить и говорить до сих пор… Она не стремилась к этому и не хотела, скрывая от всех своё счастье и свою боль, жила тихо, только другая женщина или система, легко эгоистично втоптав её любовь и семью в грязь, постаралась об этом. Никто никогда не слышал стона или крика о помощи от неё. Она стиснув зубы, перешагивала пороги и сносила пинки, что выставляла ей судьба и шла вперёд, не портя жизни ему и по возможности живя сама. Тысячи женщин после войны и до наших дней преклоняются перед её умом, дальновидностью, терпением и талантом быть женщиной, женой и матерью. Даже самые близкие не знают чего стоило хрупкой и вместе с тем сильной женщине пожертвовать своим Я, мы можем только догадываться. Война уходит в прошлое. Уже мой сын, а мы дети родителей прошедших войну, не знает, кто такой Рокоссовский, а за нами пойдёт вообще беспамятство. В военных учебниках и учебниках истории дети будут читать мало интересующие их фамилии и всё. Талантливый полководец уходит в прошлое, забираясь на книжные полки военных вузов. А вот миф о его жене и её способности любить, таланту быть женщиной, останется навсегда витать в женских головках, дабы семья и любовь вечны и потом, женщины никогда, ничего не забывают. Так уж они устроены и в этом тоже их сила. Каждый год пробивается сквозь морозы и снега к нам весна, цветут ландышами сердца, сливаясь в едином порыве любви, гремят грозы измен и льются, льются дождями обиды. И тогда рвёт на части сердце вопрос, как жить дальше? А эта хрупкая женщина на многие, многие годы пример и подражание в обыкновенной бабьей, такой нелёгкой и со всех сторон не благодарной жизни. Маленькая женщина в борьбе сама с собой и обстоятельствами нашла ответы на все вопросы, сохранила семью, будущее своим неблагодарным внукам и правнукам великой ценой. Ценой своего кровоточащего сердца. Ведь женщины не умеют прощать, это миф, иллюзия, сказка для мужчин, чтоб им легче жилось. Они отрывают кусок от своего сердца, причём наживо, без наркоза, и потом живут всю жизнь с кровоточащей раной. Кто бы знал, что рядом со шкалой любви надо рисовать вторую-шкалу терпения. Жаль, что никто не говорит нам в начале семейного пути простых слов- дорога покоряется терпеливому. Терпи и ты свернёшь горы. Только это не так просто — терпеть-то, когда слышим: люби в первую очередь себя, живём один раз, жизнь коротка и т. д. Другое время, иная мораль. В чести бесконечный поиск. Но это неправильно.
Про неё не снято фильмов и не написано книг, а если её имя появляется в статье, то обязательно с одной лишь целью — пнуть её побольнее. Это так просто. Нет её, нет Ады. Миру с восторгом подаётся тип легкодоступной женщины "воробушка", а как же "бабочки" у нашего времени в цене и делается небольшая уступка Юлии Петровне. Её ум, порядочность и бескорыстная любовь к мужу подвергается насмешке и недоверию. Это неправильно и неправда. Она не расчетливая, бесчувственная кукла и уж точно не камень. Просто жила в рамках отпущенной ей природой и подаренной родителями нравственной стойкости, позволившей сохранить ей в себе родник чистого и прекрасного. И не просто сохранить, а напоить им своих близких.
Я не меняю имена, фамилии, лишь Рокоссовского заменю на Рутковского, Серову на Седову и Симонова сделаю Сироновым. Это не биографическая рукопись, а женский роман. Близкий к истине, но с небольшими смещениями во времени и роман. Страницы книг, написанные им и о нём, рисовали Маршала героем, гением войны, но не мужчиной и отцом. Решила не повторяться. О боях и сражениях описали всё другие и он сам, причём правильно и с толком, да, и читать это мало кому сейчас интересно. Война убивает, а надежду и жизнь даёт женщина. Я писала о женской мудрости, она берегиня семьи. Писала о любви, хотя и про сражения немного тоже. Без этого ни о нём, ни о их любви не расскажешь. Ведь именно там собака прочности их чувств зарыта. Писала на одном дыхании, проводя материал через своё сердце. Это страшно тяжело. Я прочувствовала и пережила всё, через что прошла эта женщина, на себе. На собственном сердце поняла, как оно любило, кровоточило и терзалось у неё. Как стонала захлёбываясь болью её душа. Меня скручивало от чужой боли, страшно подумать, как с этим жила она? Иногда хотелось всё бросить. Говорила себе: "А ну его на фиг! Пусть прошлое само позаботиться о себе, какое мне дело до чужого праха", но словно неведомая сила, открывала второе дыхание и водила моей рукой, продолжая писать.
Это роман. Роман о долге и любви. Все говорят: люблю, люблю. Но каждый вкладывает в это слово свой смысл. Для каждого она своя. Это говорит лишь об одном. У любви есть шкала, и она у всех разная. Роман для всех, кому интересна женская душа и знаком мужской эгоизм.
Это было так давно, что многие посчитают неправдой, но это было. Было!… Россию проутюжила революция. Разделив кровавой межой между красными и белыми. И там и там за Россию бились и погибали лучшие, искренне верящие в благородство своих идей. И одних и других крестила великая Русь. Им бы объединиться и сделать страну ещё более мощной и богатой, а они с остервенением уничтожали друг друга. С горящими как угли глазами, они неслись ведомые безумным порывом навстречу своей судьбе. Таких глаз не бывает у преступников. Эти люди верили каждый в своё дело. Ни та, ни другая сторона не просила пощады, когда их расстреливали или ломали. Считая, что в борьбе нет виноватых, они рвали друг друга и землю на куски. Стонала залитая кровью Россия, стонали корчась в болевых судорогах люди защищая старую и рождая новую пока ещё никому неведомую жизнь. Лоб в лоб сошлись две могучие силы. Каждая со своей правдой. Никто не хотел уступать. А значит, одному придётся исчезнуть. Исчезали тоже не тихо и не просто, кусая и гадя, стараясь утащить с собой в бездонную пропасть ещё кого-то. Естественно, были и те кто болтался ловя в мутной воде удачу. Но речь не о таких, эти вовсе времена выживают. Речь о тех, кто на своих плечах таранил судьбу России. Всё-таки у неё потрясающая фортуна, если после той бойни остались в её в арсенале ещё Рыцари… Прошлась эта коварная дама бунтами, гражданской войной, гуляющими вдоль и поперёк бандами по земле русской и жизням людей. Легко перетасовав карты судьбы, перекинула с одного конца империи на другой. Ну и разрухой, голодом, мором, неоправданными смертями, конечно, испытывала терпение народа. Пробороздила она с особой жестокостью и Сибирь. Поднимал сибиряков объявивший себя Верховным правителем Сибири адмирал Колчак. Рвался к её богатству Унгерн. Бандитствовал Семёнов. Метались вооружённые до зубов, стремящиеся попасть к себе на родину через Владивосток многочисленные отряды чехов. Щурили на неё узкие глаза японцы, зарились французы и искали свою долю американцы. А уж сколько гуляло мелких атаманов, не сосчитать. Что с неё взять, Сибирь она и есть Сибирь: мужицкая, широкая, неотёсанная, богатая и безумная. Давно успокоилась столица и приспосабливалась к мирной жизни средняя полоса. А здесь всё стреляло, гудело и бегало по лесам и степям. Полыхала тайга и ревели мечась в стонах станицы. Всем до чёртиков надоела болтанка между красными и белыми. Оторванность от дела и разболтанность мужиков. Бабы устали в одиночку надрываться, тащить хозяйство и детей, пока те бегали по лесам и степям то в белом, то в красном таборе. Ничего неделание распаскуживает. Мужик завсегда должен быть при деле, тем более сибирский. Но, слава богу, пришёл и этому балагану конец. Устали гонять друг друга или бабы вымолили у Пресвятой Девы покоя, кто теперь разберёт. Но мир потихоньку вытеснял войну. Большевики изо дня в день завоёвывали массы. Шагала в жизнь аграрная программа и действовал единый налог. Налаживалась жизнь. Страна, медленно, со скрипом, переходила на мирные рельсы. Открывались заколоченные на время междоусобицы лавки. Работали школы, гимназии, театры. Ловила бандюг, самогонщиков и ставила заслоны контрабандистам милиция. Гоняли по тайге остатки банд, расквартированные в Троицкой крепости военные конники.
Самый обыкновенный маленький, затерянный на забайкальских просторах и забытый богом городок, как и вся страна, тянулся к новой пока ещё никому не ведомой жизни. Рядом Китай, Монголия и контрабандистские тропы. Заимки в лесу и скрывающиеся, разрозненные, но всё ещё сильные банды. Только время не остановить и мужчины потихоньку возвращались домой. Кто гордо — воевал за красных, кто тихо, украдкой, это из банд и отрядов всевозможных доморощенных правителей и местных атаманов. Как бы там ни было, но в городе помноголюднило. Сразу бросалось в глаза, что женские платочки стали разбавляться затейливо заломленными головными уборами мужчин.
Бармин, подумав и понаблюдав за торговлей соседей, вновь снял замки со ставень и открыл лавку. Долгое время, притворяясь немощным ломал голову как поступить. Открыть лавку и торговать или бросить всё и уехать, как другие в Монголию? Но у него нет таких грехов перед новой властью от которых надо сломя голову бежать — он всего лишь купец средней руки не ввязывающийся никогда в политику. А середняков по всем новым документам велено не трогать. Опять же от банд он держался подальше. Безумцы. Кашу заварят, людей положат и поминай как звали, а ты расхлёбывай. Ничего уже не изменить. Правда он был бы не против, если б оно всё возвернулось на круги своя. Но что уж кусать локти, если прошляпили. Надо как-то приспосабливаться и жить. Только как? Хотя для кого-то, кто много накрутил, побег самый лучший выход. Но не для него. Одни могут жить на чужбине он нет. Родился на этой земле здесь в неё и уйдёт. Почему он должен в конце-то концов бежать к басурманам. Но как уцелеть? Вся надежда на время. Только оно может всё разъяснить. Вот и притворялся хворым, не мощным. Удачно отбиваясь раз за разом от тех и других — ждал. Оценивал. Присматривался. И дождался. Новая власть торговать разрешила. Шибко не зажимала. Случись чуду — Бармин и выздоровел. Убирая замки гремел запорами открывая лавку. Товар не бог весть какой — книги, тетради, всякая канцелярская мелочь и прочая ерунда, но на прокорм хватало. Семья не маленькая, всех накормить, обуть, одеть надо, выучить. В смутные времена всё это, конечно, никому не нужно было, ни до книг, учения и тем более красоты. Но, а сейчас, когда жизнь налаживается, и дети пошли в школы и гимназии, почему бы и нет. Театр и тот работает, чередуя в нём спектакли с лекциями. Новая власть даже краеведческому музею, основанному народниками, распахнула двери. Подросшая молодёжь валом валит. Как будто мёдом им там везде намазано. Опять же рестораны и буфеты работают. Портные шьют. Пролетарии тоже хотят есть и одеваться. До коммунизма, пока как до солнца. Бармин, поминутно оглядываясь, вздыхал, как будто его неволили. Открывая ставни, здоровался с таращившими на него глаза прохожими, кланялся соседям и торопил жену, и дочерей наводящих порядок в лавке. — "Поворачивайтесь, едрёна корень, мы и так припозднились. Солнце вон носы щекочет". Как будто он не сидел несколько лет сиднем, как будто ему не только вот бегом, сейчас приспичило…
Юлия, невысокая росточком, хрупкого телосложения девочка, темноволосая, с огромными глазами, точёными губками средней полноты, высоким и ясным лбом, продолговатым носом, придающим чертам утончённость, прячет за спину тряпку и, потупив глаза, просит:
— Батюшка простите. Не гневайтесь. Мне в гимназию пора.
Юлия, как и все женщины их рода, удавшиеся в бабушку красавица. Отец забывшись, любуется дочерьми, в род жены пошли, глаз не отвести, но очнувшись ворчит:
— Коль пора, так иди. Кто тебя неволит- то. Да учись хорошенько. На хлеба свои скоро пойдешь. Учить детей будешь. Музыку, музыку не кидай. И гляди у меня на глупости время не трать.
Юлия кивнула, и спешно передав тряпку сестре, умчалась на верх в комнаты. Отец больше для чужих глаз гонял дочерей, шумя на них. Время такое. Мол, вся семья трудится. И все как один пролетарии. А так делами занимаются в основном женщины приживалки. Таких в тяжёлое время не мало по чужим дворам мыкалось. Забрав сумку с книжками, всю дорогу бежала, боясь опоздать. Сегодня для неё нелёгкий день: занятия, потом репетиции в драмкружке и хоре тоже. Кругом хочется успеть. Они готовят концертную программу для поездки в подшефный кавалерийский полк, а потом по близлежащим станицам. Там тоже хотят приобщаться к культурной жизни. Первым номером идёт доклад — о светлом будущем Сибири, а вторым — художественная часть. Доклад будет читать приезжий лектор из Иркутска, а художественной частью поставили их. Девушки волнуются. Большая ответственность. Придумали много разных интересных номеров. Кто-то предложил включить гимнастические пирамиды. Все с жаром поддержали. Юлия, как самая маленькая, забиралась на верх. Энтузиазма было выше крыши, никто не чинил препятствий, только успевай проявлять инициативу. Везде хотелось успеть. Во всём поучаствовать. А ещё у них с подружками на вечер запланирован поход в театр на спектакль. Преподаватель любимого предмета посоветовал посмотреть. Сказал, что неплохая труппа. Театр не большой и не бог весть какой, но по сибирским меркам вполне приличный и представительный. Там местные любители драматического искусства ставили спектакли. Правда, случалось, добирались до этих затерянных в тайге и богом забытых краёв и труппы профессионалов. Артисты, сорванные голодом и революцией из насиженных мест, пытаясь пробраться в Китай замешкались, да так и остались бродить по Сибири, потчуя драматическим искусством провинцию. В этот раз в городок привезли "Чайку". Её мысли и бег прервал выросший, как из-под земли парень. Сын лавочника, что торгует мясом и колбасами. Их дом и лавка от Барминых наискосок и он надоел ей своими ухаживаниями хуже перезрелой черемши. В зубах вязнет, а удовольствия нуль. Отец просил присмотреться, а ей нет до него никакой охоты. Губастый, носастый с вечно мокрым ртом. Отсиживался где-то на заимке в тайге, кормил себе вшей да варил самогон или того хуже в какой-нибудь банде по степи саблей махал, лишая людей жизни, а сейчас появился и лезет с ухаживаниями. Тоже рыцарь нашёлся. От него вечно несёт потрошёнными курами и свининой с чесноком.
— Юль, подожди, — ухватил её больно за руку колбасник.
— Жду. Что дальше? — подчёркнуто сухо ответила она, не имея возможности его обойти.
Парень комкал в одной руке стянутую с головы непонятно для чего фуражку. Другой же в напряженных размышлениях потирал лоб, поперёк которого от напряга в мозгах запала морщинка и бубнил:
— Театр приехал. Приглашаю.
Юлия насмешливо обсмотрела дубинушку с ног до головы.
— Звучит впечатляюще…
Он не понимающе заморгал на её реплику своими круглыми, как у совы глазами: "К чему это она? Барышня учёная… враз на смех поднимет. Она такая. Воображает из себя…" В его семье не принято было сорить деньгами и спускать их на ветер. Не учили, а впрягали в дело. Да он и не тянулся больно-таки к свету. Считал-баловство. Но перед маленькой грамотейкой соседкой робел.
Юлия делано вздохнув и вздёрнув подбородок, пренебрежительно оглядев парня, принялась решительно объяснять незадачливому кавалеру, да так, что у бедняги последний разум отшибло.
— Не театр, а труппа, колотушка кедровая. И к тому же, я приглашённая. Мы с подругами идём. Так что отпусти и отстань. Тоже мне театрал, — не удержавшись фыркнула она.
Парень, недоумённо пожал плечами и растопырив руки, стараясь удержать её вероятно для дальнейшего разговору, преградил дорогу.
— А ну руки убери… — грозно предупредила она.
Юлия, собравшись с силами, оттолкнула настырного, начинающего злиться кавалера. Обидевшись на очерёдную отставку, он кричал ей в след:
— Подумаешь, принцесса. Фу ты — ну ты. Катись колбаской…
Он осёкся вероятно решив, что заедаться с девчонкой не солидно, до определённого часу неумно, да и куда ей деваться потрепыхается и сложит крылышки. Родители сговорятся и пойдёт за него. Тогда она у него пофыркает. Он спеси-то ей поубавит. Будет любить на всю катушку, да ноги мыть и целовать. Он заставит её целый день обхаживать его на светский манер декламировать стихи и песни петь на французском. О, как! А на что же она ещё нужна, работник из неё никакой. Зато похвастаться и показать не соромно. Но прервав высоко вспорхнувшие мысли, на всякий який огляделся: не видит ли кто? Срам! С девчонкой пигалицей не справился.
Юлия даже оборачиваться не стала. Чего ещё от колбасника ожидать, если не намёков на колбасу. Он может быть и хороший, даже замечательный, как рассказывает отец, но не её герой. Чтоб щипать ему кур, не обязательно было учиться языкам, музыке, танцам. Раньше бы отец никогда не предложил ей ни к кому присмотреться. В выборе был волен каждый член семьи. И в мыслях бы его не было подталкивать дочь на такой шаг, а сейчас намекает. Скорее всего, в шаткое непростое время волнуется за судьбу и будущее детей. Она понимает, время такое беспокойное и не обижается. Но по её понятиям Любовь — это пропуск в вечность и она дождавшись своего Рыцаря будет любить именно так, чтоб уйти с ним в вечность. Но пока она не встретила такого, к кому потянулось бы её сердце и желала соединиться душа.
В гимназии не сиделось, елозила так — словно шило в лавке торчало. Она даже не веря себе отодвинулась и посмотрела — есть оно или нет. Еле дождалась конца занятий. Домой летела, как на крыльях, но ведь никто не ждал и чуда не предвещал… Странное состояние, не понятное. То ли полёт ждёт, то ли потеря караулит. То взлететь хочется, то в клеть забиться… Вот что это? Что?
Собиралась на спектакль не спеша. Опять отчего-то сосало под ложечкой и стучала молоточками кровь в висках. Казалось что-то непременно должно произойти. Какая-то ерунда творится с ней с самого утра. Точно ждёт приезда самого дорогого гостя или желанного подарка. Но ведь она никого не приглашала и день рождение с рождеством не завтра… А вдруг рыцарь? Она ждёт, ждёт, а его всё нет и нет. Может быть его вообще не существует такого, какого она хочет — без страха и упрёка… Думы думаются, а руки делают дела. Так устроены женщины и маленькие и старенькие. Вымыла и тщательно расчесала голову. Заплела непослушные волосы в косу и приколола бант. Перемерила имеющийся у неё наряд, выбрала лучшее: сатиновое бардовое платье с белым кружевным воротничком и такими же манжетами. Зашнуровала высокие из мягкой кожи ботиночки. Взяла сумочку, проверила билет. Подружки торопили, покрикивая у ворот:- "Юлия, хватит рядиться, давай быстрее!" Последний раз бросила взгляд в зеркало. Ни картинка, конечно, но не дурна. Миндалевидные глаза неизменно вызывали всеобщее восхищение, как и улыбка не очень полных и не очень тонких губ естественного алого цвета. Росточка бы чуток добавить, но уж какая есть, богу не попеняешь. Носик чуток островат, но опять же каким наградили родители, на любителя сойдёт. Покончив с критическим осмотром, сбежала по лестнице вниз. Отец, появившись в дверях лавки, погрозил пальцем. Стайка барышень, вспорхнув и весело смеясь, припустила от ворот. Бармин улыбнулся: "Жизнь, несмотря на революционную суету, продолжается. Пусть живут, молодость быстро проходит и не возвращается. Придёт один раз, подразнит. Распустится цветком под солнцем и быстро отцветает. Тем более, женская молодость совсем короткая причуда. Раз и нет её. Кто знает, какая этой умненькой стрекозе уготовлена половинка? Бабья доля мужиком красна. Отвалила природа ей щедро и ума и красоты. В бабкину породу пошла. Тонкая кость, голубая кровь. Головку откинет, спинку выгнет — царица. Опять же разумна… На трёх языках говорит, как пишет. На немецком бегло, по французки — заслушаешься, даже песни поёт. Английские книжки читает. На монгольском и китайском хоть немного, но лопочет. Только на что девке ум… Хотя, если мужик с понятием попадётся, то может и ничего, а вот случись быку встать на её пути — наплачется девка. Маленькая, худенькая, как тросточка, вся в мать. Книжки всё читает, рыцаря ждёт. Интеллигента ей подавай. Мудрит девка. Он её понимает, хочется, как в романах. Сам слушал чтение жены и слёзы глотал. Мечта красива потому что чиста, а чиста потому что недосягаема. Потешить бы её, голубушку. Разве он против. Только где его, того рыцаря, в их дыре найдёшь. На тысячу вёрст народ дремучий, простой. Э-хе-хе! Ничего подрастёт, сама поймёт, что среди таёжного бурелома и степного ковыля не сыскать того заморского принца на коне днём с огнём. Здесь мужики конкретные от тайги и земли. Может отдать её сыну Лавра Петрухе?… Может быть. Нет, надо подождать годочки не торопят!" Посмотрев задумчиво девчонкам вслед, он выкурил самокрутку, и вернулся в лавку к делам. Юлия же точно знала о чём думал посматривая им в след отец. Она его уважала, любила, боготворила, но в мечтах и надеждах себе не отказывала. Разгонялась в фантазиях и планах особенно ночью глядя в освещённое луной окно. Никто не мешает, нырять в сказку. Правда, реальность старается поставить палки в колёса и ту сказку сломать. Но Юлия не потерпит никаких отклонений от намеченного пути, потому что верит — судьба непременно приготовила подарок.
А на таёжных, как и на степных просторах гуляла весна. Всем хотелось забыть о войне, разрухе и жить. Соскучились по миру. Торопились учиться, работать, влюбляться, жениться, рожать… Весь город, казалось, рвался в театр. Билетов не купить. Девчонки к зданию театра подходили, как подобает взрослым дамам, не торопясь, степенно. Правда, возле нарисованных на земле классиков, сорвались с той солидности и попрыгали по разику. Высокий, стройный, молодой военный, покуривающий в сторонке, глядя на этот щенячий восторг, усмехнулся: "Совсем ещё дети. А эта маленькая, остроносенькая, точно птенец". По сердцу его словно хлестнуло. Он что-то почувствовал. Надо же!… Поправив на себе наряд и осмотревшись, не видит ли кто, гимназистки выпускницы, помахивая ридикюлями, опять чинно отправились дальше. Остроносенькая замешкалась. Глазами хлоп-хлоп на него. Точно молнией осветила. Не выдержав долгого взгляда он опустил глаза. Пауза позволила ему прийти в себя. Но бесцеремонно дёрнутая за руку подругой, малышка отправилась не оглядываясь по дорожке. Военный засмеялся тихонько себе, выбросил притушив сапогом папиросу и пошёл следом. У освещённого входа с афишами набранными крупными буквами, к девочкам присоединились ещё гимназистки, и они важно подав билеты, прошествовали в зал. О билетах позаботились заранее и поэтому заняли лучшие места в первых двух рядах. В самой середине. Сцена перед носом. Тянуть шею не надо. Всё действо на глазах. Получай удовольствие на всю катушку.
Зал быстро заполнялся. И всё равно казалось, что это происходит медленно. Юлии страшно хотелось обернуться. Всегда интересно, что там за твоей спиной. Но она терпела — не солидно крутить головой. Наконец, погас свет, открылся занавес, и началось первое отделение. Артисты выкладывались на все силёнки. Костюмы, постановка: всё было не на плохом уровне. Вызывая умиление и восторг. Девочки были не иначе, как на небесах. Зрителям тоже, похоже, понравилось. Отхлопали ладони благодаря артистов. Вспыхнул свет и опустился занавес. Антракт. Шарканье ног и шум сдвигаемых кресел известил — народ поднялся и отправился отдохнуть, пожевать и покурить. Девчонкам было не до бутербродов. Искусство и какая-то прозаическая еда. Разве это можно рассматривать в одной плоскости. Они были все там, в происходящем на сцене. Разгорячились и заспорили громко. Так азартно и с воодушевлением обменивались впечатлением, что обратили на себя внимание голубоглазого военного. Его взгляд поплутав по потолку и залу переместился с люстры на её лицо. Юлия поморщилась:- "Наверное, немного горячо и взволновано ведём беседу. Надо убавить громкость и прикрутить эмоции". Обернулась ещё раз, чтоб уточнить не перепутала ли чего… Он смотрел. Насмешливо, удивлённо… Блеск его голубых глаз в белых лучах ослепил её. Как будто он всё время находился в особом мире- над облаками, где солнце сияет постоянно. Этот синий блеск полетел в её карие с золотинкой. Ах! Как будто протянули провода высокого напряжения. Всё остальное окружающее её отошло на задний план, уменьшилось до точки. Надо сказать, она заметила его пристальное внимание сразу, ещё там у классиков…Хотелось подойти и сказать ему: — "Давно жду. Думаю о вас каждый вечер". Конечно, это ОН, ни с кем уж не перепутаешь. Его не торопливая улыбка: непонятная, завораживающая, загадочная, чарующая и безумно обольстительная, взяла немедленно её в плен. Ей словно солнечный лучик ударил в голову и разнёс тепло по всему телу. "Сияю не иначе как лампочка". — Забеспокоилась она. Такое чувство будто за её спиной в совершенно пустом зале сидел лишь сияя неземным светом он один и смотрел на них. Не так- на неё… Она с усилием отвела от него глаза и развернулась к сцене. Достаточно было взглянуть в его голубые, с огоньком, глаза, чтобы ощутить физическую силу, исходящую от этого человека. По телу прошли мурашки. Пыталась отвлечься. Сцена, сцена… Хотя разве она могла теперь слушать щебетание подруг о какой-то Нине Заречной. Слава богу, потух свет и продолжился спектакль, никто не заметил её пылающих щёк. Иначе это не укрылось бы от её глазастых подружек и может быть объяснений тогда избежать не удалось. Но происходящее на сцене доходило до неё с большим трудом. Такое чувство, как будто в зал внесли огромный букет багульника, и, наполнив помещение ароматом, он враз сделал всех счастливыми и немного хмельными от сказки. А может быть, это открыли все окна настежь, и в зал ворвалась таёжная весна. Короткая, ненасытная, безумная, она, покружив по залу, вдруг попала в её сердце. Юлия боялась ошибиться. Ей страшно хотелось поймать ещё раз тот взгляд ярко голубых глаз. Но ведь не развернёшься… Она кусала губу от бессилия. Девчонки тормошили:
— Бармина, что с тобой?
Хороший вопрос, если б она знала. А может, быть не так уж и не знала. Зачем обманывать себя-то. Она сидела точно на иголках. Ей хотелось убедиться, что ошибки нет, и эти бездонные глаза смотрели точно на неё, а не на кого-то из её подруг. А застенчивая улыбка, осветившая лицо, предназначалась одной лишь ей. Юлия, Юлия, сердце не обманешь, оно сразу простучало — это ОН! Оно так прыгало, что Юлия прижала его ладошкой. Вдруг кто услышит его безумный стук. Она не ошиблась, не ошиблась, нет! Это точно её половинка. Непременно родной человек. И возможно даже Рыцарь. Она готова с ним идти хоть сейчас далеко-далеко. Так какая уж тут "Чайка". Всё происходило, как в тумане. С ней было точно не всё в порядке. Как будто бес вселился или ангел накрыл крылом. Не разобрать. В ней боролись два чувства: посмотреть на него и улыбнуться дав понять, что она заметила его внимание или соблюдая дистанцию, держать себе цену, не выходя за рамки женской общепринятой гордости и морали. Это не пустые слова. Так учила мама, и поступали все героини романов. И вот теперь её душа разрывалась между условностями и чувством. Тем самым, что люди нарекли любовью. А что это была она, Юлия не сомневалась. Наверное, настоящая любовь такой и бывает: попала в сердечко — и ты её пленник. Ни до этого, ни потом, она не будет задумываться об этом. Зачем, ведь она ни о чём никогда не пожалеет.
Браво! Браво! Занавес раздвигался три раза. Окончилось представление. Артисты выходили на поклон раз семь. Зал возбуждённо гудел. Все поднялись. Она тоже поднялась. Все хлопали- она не меньше. Но видела ли она происходящее там? Нет, не видела. Ноги не слушались. Туман плотной стеной обступил её. Нестерпимо как хотелось развернуться и посмотреть там ли он ещё, смотрит ли на неё. Нет, нельзя ни в коем случае. Что подумает? Наверняка то, что Юлия легкомысленная особа. Надо потерпеть! Надо потерпеть! Как выходили, она не помнила. А ведь кивала подружкам и даже смеялась. Прохладный весенний ветерок освежил лицо. Чуть-чуть пришла в себя. От дождя бы она сейчас тоже не отказалась. Как всё-таки чувства берут в оборот. Становишься в момент ока неуклюжей, глупой, бестолковой. Любовь даёт крылья, это так, она бы запросто сейчас рванула к звёздам, но и делает своим рабом. Может всё-таки можно оглянуться. Хоть в полуоборота, самую чуточку. Глаз не окосеет… Нет нельзя. Можно смотреть только вперёд. Площадь перед театром освещена. Впереди предмет её сегодняшнего безумства не просматривается. Хотя с чего она может это утверждать. Ведь она никогда его не видела со спины. Стоя. Она вообще его никогда не видела. И вдруг глаза её изумлённо вспыхнули. Под высоченной лопастой сосной стоял ОН. Оказывается, страхи напрасны, она бы его могла узнать из тысячи. От неожиданности остановилась. Шедшие следом налетели на неё. Юлия опомнившись извинилась:- Простите!
Молодой человек под два метра ростом в военном френче курил и посматривал на выход. Это, безусловно, был он. "Боже мой, какой огромный!" — чуть не вырвалось у неё. Шедшая рядом подруга взяла её под руку, и это прикосновение привело её в чувство. Конечно, он военный и, кажется, довольно-таки взрослый. Зачем такому она. Расстроилась. Скорее всего, Юлия ошиблась. Поняла всё не так. Но тогда — это катастрофа. Сразу трудно стало дышать. Безответная любовь страшное дело. Она видит, как страдает подруга Полина по какому-то военному, что дружит с её братом. Для этого и посещение, с концертной бригадой, полка конников задумали. Непременно всем хотелось сделать счастливой Полину. Устроить им встречу и, естественно, нечаянно, по делу… Юлия передёрнула плечами. Нет, неразделённой любви она не хочет… Как не скажет Полина — лучше уж застрелиться. Юлия ж хочет жить, любить его, пусть даже такого большого и взрослого и быть любимой. Хотя, с чего её так напряг его возраст. Ведь все рыцари были старше своих принцесс. Они прошли мимо сосны с подпирающим её военным. Ах, как хочется узнать пойдёт он следом или нет. Но ведь не обернёшься. Он непременно догадается… Девчонки тоже догадаются… Это уж совсем ни к чему. Кто б ей сказал, что на ровном месте можно схлопотать такую головную боль. Да не просто боль, а непонятно что… Получается она возвращалась со спектакля, вторую половину которого не смотрела. И идти сейчас беззаботно она тоже не может, а всё из-за тех глаз… Не выдержав такой пытки, Юлия роняет сумочку. С подругой вдвоём бросаются к ней. Почти одновременно берутся за ручку… "Ну кто её просил". — Сердится Юлия. Как ей хочется, чтоб он шёл следом. Она бы ничего у Пресвятой Девы больше не просила, только это… И о, чудо, он не спеша вышагивал за ними. По противоположной стороне, но шёл. Спасибо, спасибо, спасибо! — шептала просияв она, про себя, отвешивая благодарность Богородице. "Ой, а вдруг он повернёт в проулок и до свидание", — пугается вновь Юлия и тут же бросается зашнуровывать ботинки. Лохматое облако как нарочно заслонило луну. Ничего не разобрать. Но у неё два ботинка, она может переключиться на второй. Ух! Хорошо на короткое время. Всё нормально. Луна вспыхнула ещё ярче, словно пушистое облако почистило её. Подруги останавливаются тоже и не довольно ворчат:
— Да что с тобой сегодня Бармина?
— Ботинок вот, — тычет Юлия в вещественное доказательство считая весьма убедительными их и торопливо косит на ту сторону. "Идёт или нет? Господи, только бы не окосеть".
"Ура! Ура! Ура! Пресвятая Богородица, спасибо! Он идёт! Я твоя должница!" Значит, она не ошиблась и их ангелы, обнявшись, парят над головами обоих. Если душам хорошо вместе, то и телам скучно быть не может, не должно…
Какие яркие звёзды рассыпал вечер, как пахнет черёмухой и весной. Она больше не оглядывалась, к тому же использовала весь арсенал уловок: шнурки завязывала, сумочку роняла. Да и дорога до самых её ворот прямая, как стрела. Куда ему деться. Дойдёт. Подумав, она расправила плечи и шла себе царицей. У своего дома, имея полное право развернулась. Он не спеша вышагивает. Ровняется с ними и не останавливаясь продолжает свой путь. Чмокнула подружек на прощание. Вошла степенно в калитку, не оглянувшись. Царица! Зато, захлопнув демонстративно громко дверь, припала глазом к щели. Ничего утешительного. Он прошёл мимо, даже не оглянувшись. "Но такого не может быть?!" Юлия приуныла. Значит, это всё её разыгравшиеся фантазии. Человек шёл мимо. Ему просто удобно было именно по этой улице идти. Как жестока её ошибка. Противный вечер… Было так горько, что она заплакала. Потом вдруг её взяло сомнение, показалось, что она ошиблась, и он непременно стоит где-то на той стороне дороги, напротив её дома, только надо разглядеть. И она, не раздумывая, рванула по ступеням на второй этаж в девичью комнату. Её окна как раз выходят на улицу. Впопыхах налетела на стол, наделала много шума. Чуть не разбудила сестёр. Забегала по окнам. Никого. Со стоном опустилась на кровать. За что так судьба карает. Коснулась лучиком счастья и обманула… Уткнувшись в подушку она опять зарыдала. Ночью люди спят. И она спала до сегодняшнего дня. А теперь нет. Она ворочалась до рассвета. Ей так хотелось встретить его, ещё хоть разик посмотреть. Неожиданно вспыхнувшее вчера чувство представляло собой гремучую смесь. Оно окрыляло, удивляло, пугало и главное всё время беспокоило. Ей нестерпимо хотелось поделиться этим смешанным возбуждением, от которого во рту оставался сладкий привкус, но боялась потерять его. Кое-как прожевав завтрак, отправилась в гимназию. Теша себя надеждой всё же встретить ЕГО по дороге. "Он непременно меня где-то ждёт". Сама разыскивать не могла. Женская гордость не давала это сделать.
До чего же замечательным было то утро! Весело и очень уж ярко светило солнце. Косые лучи пробивались даже сквозь маленькие тучки. Небо такое было синее, такое чистое, словно его, как окна, вымыли. Постояв в тени черёмух наслаждаясь цветом, сорвала гроздь и крутя её в пальцах побежала к гимназии. Несла на крыльях надежда. Лёгкий ветерок шаловливо перебирал листья молодых, совсем недавно посаженных, берёзок. Сегодня она любила всех без исключения. Ей казалось, что по дороге этой она идёт первый раз и город ей ну совершенно не знаком. Только до гимназии надежда встретить его тухла, тухла и погасла, и настроение плавно свалилось на нулевую отметку. Размечталась, а не тут-то было. Он не появился не только в тот день, но и во все последующие тоже. Пропал. Исчез. Испарился. Ах, какой жестокий мираж. К концу недели она вообще напугалась. А что, если она не узнает его, а он, определённо, не узнает её, ведь оба могли забыть лица. Виделись- то ночью и один раз. Она не очень хорошо разглядела его в полутьме и как можно разглядеть. Он точно забыл её, конечно забыл… И без неё ему не скучно. А навоображала-то. Вдруг он вообще ни придал никакого значения тому что случилось в театре… А что случилось-то, подумаешь раз посмотрел… Ноги сами привели к бело-голубому неповторимой красоты и изящества собору, который словно стремился оторваться от земли и улететь в небо. Казалось, что именно для этого он и был создан. Вон и звёзды золотые на куполах горят. Раз уж так вышло, встала в сторонке. От деревьев веяло покоем. Внезапно раздался удар колокола. За ним последовал перезвон. Вслушалась в убегающие вдаль звуки. Они уводили её в детство, в воскресные и праздничные походы в церковь, где пел хор, горели свечи, успокаивали душу колокола. Казалось, что это было так давно. Огляделась, не видит ли кто. Быстро, таясь перекрестилась и попросила встречи с НИМ. Резко развернулась и побежала прочь. О том, что у него много дел и серьёзных, она подумать не хотела. Какие дела, если их завязала одним бантиком любовь. И что может быть важнее любви… А если только её, его же нет? Ведь так бывает… Половинок сколько угодно… Тогда она не выживет, ведь в её душе он разместился хозяином.
Но было всё иначе… Костя, докурив папиросу, последовал за весёлыми гимназистками. Куда деваться в маленьком городишке в свободное время? Решил: пойду — ка я, как и эти пичужки с классиков, в театр. Выстоял очередь, взял билет. Прошёл. Осмотрев зал, в передних рядах заметил тех, совсем молоденьких девушек, почти девочек — гимназисток. О том, что зацепило пока подумать не решался. Но взгляд со сцены постоянно перескакивал на них. На перерыв они не вышли, и он остался, хотя страшно хотелось курить. Гимназистки горячо обсуждали только что происходившее на сцене. Среди них и сидела та удивительная девушка малышка. Казалось, она искренне наслаждалась разворачивающимися там сценами. Глаза выхватили именно её — тоненькую, как стебелёк. Было понятно, она из тех созданий, которых нелегко забыть. Иначе, зачем он сюда пришёл, если не за ней. Обворожительно мила и красива. Ни женщина, ни ребёнок с походкой полёта. Не идёт, а летит. Его взгляд просто застыл на этой маленькой девушке с тёмными живыми глубокими глазами и острым носиком. Её тонкие точёные руки лебедями кружили над головой и около несколько бледного, словно вычерченного лица. "Похоже, всё увиденное она принимала близко к сердцу. Ох, как блестят её глаза! Точно два уголька". Когда она обернулась и он разглядел на её пушистых ресницах мелкие жемчужинки — слезинки, разволновался. Захотелось встать с места, подойти, успокоить, прошептать на розовое ушко какую-нибудь глупость. Отчего-то кинуло в жар. "Ох, горячо!" Поймав взглядом её нежные губки закусил свои. "Наваждение какое-то". Вынул портсигар, хотелось до дури курить. Но, опомнившись, затолкал папиросу обратно. Рассеянно огляделся по сторонам, рассматривая расписанный потолок, балконы и галёрку. Сверлить глазами девушку было просто неприлично. Но что делать, если глаз не отвести… Разве что замаскироваться за просмотром зала. "Тоже выход". Оказывается, старинный зал был величественен и красив. Как- то по- особому необычно ярко горела в антракте хрустальная люстра. Не давила своим великолепием позолота и синий бархат. Медленно, точно в замедленной съёмке двигались люди. Весь мир с его земными заботами был от него где-то далеко-далеко, как в тумане. "Кажется, в меня попало!?" — пронеслось в мозгу. Почувствовал, как плавно его душа перетекла в её душу, о чём ему тут же рассказали глазки фонарики. Удивился:- "Забрала!" А ведь такого никогда не было. Не торопился отстёгивать замочки. Чувствовал, что судьба где-то ждёт его. И вот понял, что это ОНА. Как может быть иначе, если, сорвав все петли и замки, душа рванулась к ней.
Досматривал действо в приподнято тревожном настроении. Из театра вышел одним из первых. В голове шумело. Отошёл к сосне и наконец-то закурил. Осмотревшись, выбрал позицию для наблюдения. Встал лицом к площади, по которой проходили оживлённые выходившие из зала зрители, и принялся ждать. Девушки, забыв про солидность, выпорхнули стайкой. Опять щебеча. Его малышка, о чём-то сосредоточенно думая не принимала в той милой болтовне участия. Его сердце сладко трепыхнулось: "Неужели обо мне?" Он желал, но боялся даже надеяться на это. Солидный мужик и такая пичужка. Боясь напугать, он не смел подходить к ней. Если б сама… Тогда другое дело, а так придётся искать кого-то, чтоб представили. Пропустив девчушек, пошёл следом. Только по противоположной стороне дороги. Как будто сам по себе. Наверное, смешно… Он бы и сам посмеялся. Взрослый же лоб, двадцать семь солидный возраст. Почти дядька. И случись такому конфузу, мужик прошедший германскую, гражданскую, под два метра ростом и сажень в плечах, оробел перед молоденькой пичужкой. Такой быстрой, загадочной и романтичной. А если взять в расчёт, что он неплохой воин и смелый рубака, так ситуация просто идиотская… Шёл и шёл, а за заборами в палисадниках цвела дымчато-фиолетовым облаком сирень. С ума сойти в самый раз: от весны, луны и запаха. Даже собака за тесовой оградой ленилась лаять, так для порядка тявкнула и всё… Ещё бы такой вечер, ему пожалуй было бы наплевать на сторожевое дело. Посмеивался над собой, но так к девчонкам и не подошёл. Отправился в крепость. Собственные шаги гулко отзывались в сердце. В роще, рядом с крепостью хихикала веселясь кукушка. Постоял, послушал, усмехнулся нахлынувшему чувству… А может и не хихикает кукушка вовсе, а тоскуя плачет над своей долей.
Надеялся: авось показалось. Отпустит. Развеется как туман. Бывает же почудится, а потом одно удивление и досада… Как раз был поход к Монгольской границе. Обычное дело — прорвались атамановцы. Выдворяли. Ушли бандюги не солоно хлебавши. Он уехал из Кяхты, так и не увидев её. Прошло немало дней, но ему не удалось забыть молодую незнакомку, повстречавшуюся ему на спектакле. Всё время думал о малышке. И в дороге и в бою… Воспоминания были так сильны, что заставляли его иногда просыпаться ночью. Хотя с чего бы: сколько видел-то — один миг. Глядишь забудется. Но не тут-то было. Черноглазый ребёнок держал крепко. Сердце влетев в силки не торопилось покидать плен… Так рвался, так желал увидеть, но зарядили на неделю дожди. Разве выбраться. Но всё когда-нибудь кончается. Вчера погода, кажется, наконец-то установилась. Небо хоть и в тучах, но не течёт, как решето. Сердце то тревожно стучит, то сладко щемит, а вдруг повезёт и он увидит её… С тех пор, охваченный какой-то одержимостью, он принялся искать её повсюду: на улицах, в парке, на просмотре кинофильмов и спектаклей, после чего шёл к себе и падал на кровать. Закрыв глаза и находясь в плену воспоминаний, он вспоминал каждое мгновение театрального вечера, слышал её голос, раскаты смеха, что срывались с её губ, рассматривал профиль, поворот головы, бантик на волосах. Улыбнулся её серьёзному взгляду и степенности. Никогда его не пеленало такое волнение. Никогда он не испытывал подобных чувств. Он стал совсем не похож на себя прежнего. Даже взгляд ищущим стал. Поиски были тем более абсурдными, что она не давала ему никакого повода и даже маленькой надежды. К тому же он знал, где она живёт, но пройти возле ворот не смел. Вот, если б где-то в постороннем месте… тогда…
ОН не появлялся. Правда лили дожди, но всё равно обидно. Не мог же он испариться. Значит, всё показалось, придумала… Потихоньку Юлия начала успокаивать себя. Естественно, традиционно — не судьба. Как просто и понятно. Не судьба и всё. Но легче не становилось. Думы разрывали голову, а тоска душу. Отвлекала от такой лихорадки подготовка к концерту в подшефном полку. Вдруг её осенило: он непременно там. Ведь он военный. А военные все в крепости. Откуда ж ему взяться, если не оттуда. Конечно там! Как же она об этом забыла?! Совершенно вылетело из головы! Значит, Юлия его увидит! Что тут такого, просто посмотрит и всё. Ведь о её тайне никто не знает. Это только её и больше ничьё. Вскоре ей этого уже показалось мало и захотелось не просто посмотреть, а произвести впечатление. Раз уж выпал случай, то почему бы и не продемонстрировать себя. Она сразу изъявила желание играть в сценке по пьесе Островского. Петь с Полиной дуэтом и читать стихотворение. До этого, ей достаточно было участвовать в гимнастической пирамиде. Подруги диву давались её разбегу. С чего это Бармина так завелась? Вот именно завелась. Это определение сейчас ей очень кстати подходило. Она даже предложила станцевать зажигательный испанский танец или придумать удалой танец конников. — "Представляете, выскакиваем на тройках на сцену, выделываем в зажигательном танце фокусы с саблями и под бурные аплодисменты убегаем". Всем понравилось. "Вот это да! Вот это зрелище!" Враз разделились на бойцов и лошадей. Нарисовали усы и напялили папахи. Нашли сабли. Такого добра сейчас навалом. Пошили из старья костюмы. Получилось просто здорово. Юлия выплясывала удалого командира. Пропустить её и не заметить, если он там, точно не сможет.
В назначенный день, час, отправились в полк. Чтоб не тащиться с баулами, реквизитом, костюмами, поклажу переправили с руководителем на извозчике. Сами добрались не запылились ногами. Встретил у ворот часовой. Посыльный вызвал начальствующего военного. Каково же было удивление девчонок, когда к их галдящему табору подошёл предмет вздохов Полины. Та, естественно, зарделась, а все, подхватив сумки и коробки, последовали за ним. Бойцы дымя самокрутки с интересом наблюдали издалека. Девчонки переглядывались:- "Могли бы и помочь". Но джентльмены не спешили объявляться, пока не появился командир. Юлия стояла как раз в полуоборота. Резко обернулась на приятный бархатный голос. "Мамочки мои!" — теперь уже покраснела Юлия, почти выронив поклажу. Перед табором "артистов" стоял и улыбался ОН. Кажется, сама судьба свела их снова. Она всеми силами пыталась не показать своего удивления. "Ещё чего! Мы себе цену знаем!" Теперь она могла хорошо рассмотреть его лицо. Твёрдый подбородок, широкие скулы, две морщинки поперёк лба. Всё как у всех. Вот только глаза… и улыбка… Хотя всё это не имеет значения. Он интересен ей весь. В нём точно было то, что принято называть врождённой интеллигентностью. И почему она так строга к нему. Нет, наверное, она не права и его лицо совершенно не как у всех, а загадочное и к тому же совершенно неповторимое. Как эту улыбку можно назвать обыкновенной, она непременно загадочная… Окинув изучающем взглядом за одно уж всю его ладную фигуру: широкие плечи, мощную грудь, длинные сильные ноги. Пронеслась по одежде: наглаженное галифе, гимнастёрка, стрельнула по начищенным до невероятного блеска сапогам… В общем, Юлия забывшись нагло, как хотелось, рассматривала своего Рыцаря. Тем не менее, по взмаху его руки их груз перекочевал на плечи подлетевших бойцов. А Юлин он собственноручно забрал сам. Она смутилась и не знала куда девать теперь свои руки. Но подпихнутая в спину заботливыми подругами, поплелась следом за хозяином широкой спины так приглянувшегося ей молодого человека. Ей ещё не приходилось встречать мужчин с такой обаятельной и привлекающей внешностью. Правда она мало жила, но всё равно… Она же не слепая… Голова шумела, сердце горело, а ног она совершенно не чувствовала. К тому же, у неё что-то противное забулькало в животе, и она сильно засомневалась, что всё напланированное исполнит. Борясь с собой и наваждением, что сядет сейчас в зале напротив сцены, а пока идёт перед ней, она заставила себя встряхнуться. "Опозориться нельзя — это конец надеждам. Матерь Божья, помоги". Их отвели в солдатский клуб. Он распахнул перед ней дверь и почтительно отступил в сторону. Она таяла, как свечка, как прошлогодний снег, как всё, что умеет таять… Стрельнув на него лукавым взглядом она исчезла за кулисами с подругами. На подготовку совсем было мало времени. В зал уже собирались бойцы. До кулис доносился сдержанный смех и скрип скамеек. Артисты, в ожидании начала, все скучились перед выходом. Кто-то робко захлопал. Его поддержали остальные. Занавес растащили, на сцене зрителей ждал хор и конферансье. На душе вдруг стало тревожно: "Справлюсь ли?!" Главное, для Юлии — заставить себя начать, а потом уж всё шло как нож по маслу. Пели про паровоз у которого остановка лишь в коммуне и про Ленина за которого много желающих умереть в сражениях, и про мировые баррикады и про пропитанное рабочей кровью знамя. Старалась не смотреть на Рыцаря. Всё получалось превосходно. Она была в ударе. Особенно на ура прошёл танец с саблями и конями. Что и следовало ожидать. Хвосты и гривы поделали из пряжи, а сабли всё же были деревянные. Не рискнули на настоящие. Можно с пылу жару и чиркнуть запросто самим себя. В зале свистели и вызывали на бис. Но довольная Юлия сверлила глазами пол, старательно избегая переднего ряда. Хотя, это говориться только, не смотреть, избегать, а разве глазам прикажешь. Они таращатся себе на кого хотят. Вот и её без спросу прилипли к нему. Хотелось же посмотреть, какое впечатление её талант производит на него. А он сидит себе напротив сцены и улыбается. Улыбается и хлопает. Хлопает и смотрит себе с прищуром. А что в том прищуре разбери попробуй. Он так смотрел на неё, что слова, которые она говорила по роли сначала проглотились, а потом благополучно и забылись. Разнервничалась. Кое-как выкрутилась, пользуясь подсказкой. Конец скомкала и убежала. Сняв костюм и оттерев от грима лицо, быстро оделась и ушла. Сценка была последним номером и на поклон артисты выходили без неё. Юлия, глотая слёзы, топала домой. Причём раз пришлось вернуться впопыхах забыла сумку. Судьба словно нарочно тянула её к нему. но стыд и обида за провал оказались сильней. "Смеётся поди. Ну и пусть!" Ругая себя за легкомыслие она уходила всё дальше и дальше от него. "Не умею я держать удар, не умею"- горевала она растирая слёзы. Раздумывая, как правильно было бы собраться с духом и сделать попытку избавиться от наваждения и нежелательных эмоций, она топала не оглядываясь. А ещё ноги и бодрая ходьба подтолкнули к тому, что надо непременно сказать себе решительно: "А ну его!" и поставить бестолковым страданиям точку. Сказала… А толку? Сказать всегда проще чем сделать. И потом приказать можно голове, а сердце и душа командам не подчиняются. Она оглянулась на грозно возвышающуюся крепость: "Эх, Рыцарь!" И всё же как ей плохо без него, а ему похоже всё равно. "Как это ужасно!"
Только собрался идти в клуб, обещали приехать шефы, как прибежал дежурный с известием — приехали и ждут у ворот. Отдав команду запускать, вышёл навстречу. В сердце постанывало: "А вдруг ОНА тут. Среди вот этих гимназисток". Когда увидел, чуть не рассмеялся от радости. "Артистки", обвешанные поклажей, выглядели несчастными. Перехватив жалобный взгляд девчонок, понял их нехитрое желание и, улыбаясь своим мыслям, принялся исполнять. Приказав бойцам помочь девчушкам, выхватил баул у неё. Его рука впервые скользнула по её и он понял, что горячий фонтан от сердца стрельнул в голову. Он бы и девчушку донёс с той поклажей вместе, но неудобно. Теперь он её хорошо рассмотрел. Правильное лицо. Красиво прибранная головка. Открытый и мягкий взгляд карих глаз — спокойная красота. Такая, что чем дольше смотришь, тем больше подпадаешь под её чары. И он смотрел, причём во все глаза. Подвинув бойцов, устроился, как раз напротив сцены. Просидел весь концерт, как дурак улыбаясь. Своим пристальным вниманием смутил малышку. Она сбилась и кое-как выпутавшись убежала. На поклон не вышла, когда он рванул за кулисы, решив попросить руководителя его ей представить, девочки и след простыл. Напугал всё-таки. Как теперь показаться ребёнку на глаза, он себе не представлял. Но и в бездействии тоже оставаться не мог. Тем более убедился, что между ними существует необъяснимая связь. Возникают просто какие-то биотоки стоит им оказаться рядом. Химическая реакция.
Прошло не мало времени, прежде чем увидела его вновь. Убеждала себя, что всё показалось, привиделось, померещилось… Короче говоря, чушь собачья. Надо успокоиться и забыть. Только как забыть, если чтобы не делала, куда не шла — перед глазами был он. Стоял этот её мираж и улыбался. Над её позором поди. Весело ему, ну и пусть, пусть… Мама говорит, что у неё сейчас самый возраст для буйных фантазий. Да и действительно, что такому видному, серьёзному к тому же взрослому молодому человеку, командиру конников, нужно от глупышки гимназистки. И мучиться думать нечего — ничего! Конечно, извелась. Безусловно, сходила с ума. Ещё бы ведь он такой… — Она задумалась. — Он такой необыкновенный… Совершенно не похожий на других. Непременно герой и рыцарь. В голове занозой сидело: "Может всё-таки устроить встречу самой, подкараулить или ещё что-то придумать… Шла, мол, мимо…" Но мешался стыд за свой конфуз со сценкой. "Посмеялся, наверное, от души". Все эти метания вязали узлы на душе. "Пусть, главное, чтоб в удовольствие", — не щадила своё самолюбие. Она, растирая по щекам слёзы, страдала. Плакать теперь было её любимым занятием. Одна волна болезненной сентиментальности накрывала другую. В конце концов довела себя почти до болезни. В таком состоянии Юлия не была уверена точно, что хотела его видеть. В конечном итоге простила она ему всё заранее. Вскоре поняла: надувалась обиженным шариком совсем уж зря. Обижаться было не на кого. Красивый военный не появлялся на её горизонте. Она потеряла голову, покой, а толку… Обидно, но на реальность с пикой в атаку не пойдешь. Лучше успокоиться. У судьбы есть везунчики и как она нет. "Всё наверняка было случайным делом: и шёл по своим делам и вещи у меня взял чисто из вежливости. А я глупенькая нафантазировала целый роман. Моя половинка. Принц из снов. Но с другой стороны, на мой взгляд, — слишком много совпадений". Она прикусила язык: подобное предположение звучало заманчиво. Нравится ему — верх её мечтаний. Но это так невероятно, даже неправдоподобно. В голове кишмиш. Юлия загнала себя в угол и замучила в конец. Рыцарь нарисовался, когда она уже дожала себя до точки кипения и потеряла всякую надежду. "Ещё бы!" И вот, возвращаясь из гимназии, увидела ехавшего навстречу подбоченясь на красивом коне бравого всадника. "Невероятно!" — обмерла она, потеряв дар речи. "Может подойти?" — мелькнуло в голове, но Юлия решительно отогнала эту мысль. Подруга больно толкнула в бок:
— Юль, помнишь полк, где мы выступали. Его командир.
А то Юлия слепая. А то она не видит, что это ОН.
Это значительно улучшило её настроение. Теперь она точно знает, что небезразлична ему, а это главное. Всё-таки он безумно волнует её. Надо быть осторожной и не раскрывать себя. Пусть все думают, что он ей абсолютно безразличен и Рыцарь тоже пусть так думает.
Своего чувства Рутковский ни скрывать, ни стесняться не собирался, но как решиться и сказать, тоже не знал. Мучился не зная, как превратить слова и мысли в реальность. На женщин он смотрел, как на возвышенные идеальные существа. Таковым было его воспитание. Всё должно быть чин чином. Он считал, что для мужчины женщина должна быть первой среди забот и проблем, но второй после дела. А ведь зацепило, точно зацепило, ещё как зацепило. Словно ураган закружил его. Года не малые, повидал столько, сколько иному за всю жизнь не случиться. Рванул в жизнь без оглядки за лучшей долей. Счастье понятно тоже искал. Как без него. Но не случилось. Кто б сказал ему, что и то и другое он найдёт в далёкой от Польши, угрюмой Сибири. Совсем же пичужка, а сердце болит сладкой болью. Он очень страдал. Не выдержав, Костя всё же решил увидеть её. Хоть один раз. Хоть издалека. Только где? Прикинул действовать наугад: ходил в музей, кинотеатр, но всё мимо, её там не было. Поход в театр- тоже окончился неудачей. Не пойдёшь же к гимназии караулить. Взрослый мужик… Неудобно. "Во-первых, точно получается навяливаюсь. А во-вторых, возможно для девочки я старик и она просто сторонясь и пугаясь, бегает от меня. Но попробовать — то я могу. К тому же, не видя её я ничего не могу выяснить". Помучившись, решается пройти по её улице, ведь он знает дом. Двухэтажный с оградой: с одной стороны — тесовый забор, с другой — хозяйственные постройки. Он точно запомнил его. На углу черёмуха и сирень. Опять же улица не купленная, для всех. Ходи себе. "А вдруг выйдет. А вдруг увижу". На ходу передумывает. Лучше на коне. Солиднее и вроде как бы по своим делам… Его синие глаза просияли, обрадовавшись такой чудесной находке, такой драгоценной мысли, бегом в конюшню. По улице ехал медленно, высматривая её дом… Дорога как дорога выстлана обточенным камнем. Почти под каждым окном небольшие палисадники с цветами. Из них на него хлопали глазами анютины глазки, кокетливо посматривали незабудки. На окошках разных по стилю, строению и габаритов домов красовались тоже абсолютно разные занавесочки. Вышитые гладью, крестиком они напоминали выставку картин, а обшитые вязанным кружевом и ришелье — невест. Ему нравилась эта чистенькая, ухоженная улица, цветы, занавесочки… Сердце сжималось — напоминало дом, семью… Как хотелось открыть калитку, зайти, сесть за стол… почувствовать, что кому-то нужен, ждут… Но это только фантазии и мечты. Это чужая улица, чужие дома и чужие окна. Но может быть и не такие уж чужие. К улице он привык, к домам тоже. По крайней мере помнит рисунок каждого наличника. А один дом так вообще родной… И в окошке за шторкой его ждут. Правда почему-то пытаются скрыть это. Но он сдаваться не собирается! Костя возлагал на эту поездку много надежд. Он был уверен, что вопрос его будет решён, но девчонка задрав носик, шмыгнула в калитку не взглянув на него. "Неужели ошибочка вышла и я ей не интересен. Называется размечтался".
Ещё как интересен. Безумно интересен. Она уже дня, чтоб не думать о нём не могла. Юлия заметила всадника издалека. Да и как такую картинку не заметишь. Пропустить ну никак нельзя. Гордая осанка… Смотрела на него с благоговением, ещё бы, этот мужчина одним взглядом ослепил её, очаровал, свёл с ума и увлёк, ей хотелось одного — утонуть в его нежности, но поравнявшись принципиально отвернулась. Вот ещё! Будет она на него смотреть. Много тут таких разъезжает. Она знать их не знает и знать не собирается. Но быстренько юркнув в свою калитку, припала глазом к щели в заборе. "А ну-ка, ну-ка!" Конь махнул хвостом, а копыта процокали вверх по мостовой. "Обзор не удачен. Следующий раз надо выбрать дыру побольше, а лучше выбить сучок тогда глаз поместиться весь". "Следующих раз" оказалось хоть пруд пруди. И имея обзор в заборе ей легко было "не замечать" Рыцаря. А тем не менее, почти каждую неделю, туда-сюда разъезжая, мелькал под окнами всадник. "Может, ему дорога понравилась…" — Стирала довольную улыбку со своего лица она.
Чтоб не тратить время бесполезных его катаний впустую. Занялась рассматриванием и пристальным изучением предмета своей страсти. От её взора не ускользнул ни один его жест, шаг. В каждый его променад, она делала какое — нибудь важное открытие: у него красивые брови, а какой широкий разлёт плеч, осанка, грудь-то грудь, вылитый Рыцарь. Непременно герой. Такая лялечка, если б его ещё и поторопить. И вообще, человек с такими глазами не может быть плохим. А глаза голубые-голубые точно летнее небо обещающие вечную нежность и тепло, а ещё преданные не способные предать, обмануть. Она, как ни странно, поверила ему с первого взгляда. Кто-то посмеётся, а ведь так и было. Этому взрослому, синеглазому мужчине принадлежит ее сердце, а душа давно уже упорхнула к нему. Ей проще, взмахнула крылышками и в нежных объятиях своей половинки, а сколько ждать ей, Юлии…
"Смешно. Год хожу точно теля, ожидая счастливого случая", — издевательски хмыкал он над собой. В надежде, что выйдет, обратит внимание, может быть заговорит или привыкнет, он мотался под её окнами, точно маятник: туда сюда. Но девчушка, откинув косу и поджав маленькие губки — ноль внимания проходила мимо. Это безумно огорчало его. А ведь казалось обойдётся всё без проблем. Ругал себя последними словами. Уродилось же такое чудо, подойди и познакомься сам, раз уж так заело, но нет, не мог он перешагнуть через себя. Чувствовал путь к её маленькому сердечку лежит только через доверие и надёжность. Значит, надо подождать. Должно быть всё по правилам. При воспоминании о малышке сердце его наполнилось нежностью. Ах, если б побыстрее сократить путь к ней.
В те годы, если серьёзные намерения, в интеллигентных кругах было принято представлять молодых людей. Это избавляло от нежелательных случайностей и придавало надёжность, стабильность отношениям.
Конечно, всё бы упростило, если б решилась на такой шаг она. Но девушка не спешила проявлять инициативу, быть может, ожидая того хода от него, а, возможно, не собираясь с ним общаться. А возможно, он вообще всё это себе придумал и блеск её глаз и волнение, наверняка это было нечто другое. Что это "другое" он предположить не мог. Вот, казня себя за то, что является таким неловким с барышнями, продолжал бестолковые поездки мимо её окон. Наверняка, промозолил все глаза её родне, а она хоть бы что. А ведь могла бы выйти, пройтись мимо… Хотя бы просто так. Упрямая пичужка, но его зацепило не оторвать. Он не меньше упрям и не отступит. Если уж Костя что-то задумал, то его не мог остановить и сам Господь Бог. Он уверен на все сто: стена рухнет под его железной волей. К тому же показалось, что в пойманном из-за занавески взгляде сквозило что-то такое… такое… похожее не просто на любопытство, а на нежность.
Степенно цокая копытами по мостовой, конь с картинно восседавшим седоком проплыл мимо её дома раз, другой, третий… Юлия ни гу-гу. Потом ещё и ещё. Не замечать просто не прилично. Может и обидится Рыцарь. Но она вздёргивает носик и проходит мимо. Пусть катается. Дорога не куплена. Сама же бежала домой и высматривала в щель, которую для таких целей расширила или в окно, завернув кончик занавески. Сколько он так бестолково будет кататься? Может всё же заговорить? Что, от неё убудет что ли? Не убудет. Подойти?! Ни за что. Пусть сам осилит ситуацию, если уж так надо. Она непременно поможет, но потом. А первые шаги он должен сделать сам, если у него серьёзные намерения. Рыцарям положено быть смелыми и галантными с дамами. Что намерения у такого взрослого молодого человека могут быть иными, она не допускала. Время шло. Но дальше езды мимо окон дело не двигалось. Не заметить гарцующего мимо окон кавалериста семья не могла. Хорошо, хоть такими глазастыми и сообразительными были сёстры и брат, а не родители. Поймав Юлию на подглядывании, поняли в чью честь бьют под окнами копыта. "Открывайся, кто он? — кружа хихикали около неё сёстры. — Ты можешь доверить нам тайну". "Всем бравый красавец, хоть рост, хоть стать. Чин, опять же, по-видимому, не малый для его лет, а вот с девчатами не орёл", — посмеивался брат, дёргая сестру за косу. Юлия тут же принималась наводить тень на плетень: сводила брови, делала сердитое лицо, но брата не так просто обвести вокруг пальца. А Рыцарь, не сбавляя темпа, продолжал кататься под окном. Сестры привыкли и завидев красивого кавалериста на коне, кричали: "Джульетта, беги скорее! Опять твой Ромео гарцует". Юлия вспыхивала от такого чрезмерного внимания родных к её предмету вздохов, но украдкой продолжала подглядывать. Шутки сестёр становились горячей. Юлия краснела и вздыхала: "Ну что ж за наказание такое. Что с этим Геркулесом поделаешь. Придётся набраться терпения и ждать. Может, Бог сам их создал такими половинчатыми. Одна половина наглая, а вторая — вот такая, как он". Ждать, пока он созреет хотя бы на малое, пришлось порядочно. Покатавшись с полгода, Рыцарь привязал коня и зашёл в лавку. "Какой прогресс!" — заметив такое дело, прижав ручки к груди замерла от счастья Юлия. Сёстры сразу же побежали посмотреть. Интересно же каков Рыцарь без коня. Итог их любопытства для Юлии был не утешительным.
— Юлия, ты ему в самый раз до пупа. О чём думает твоя голова?
Юлия с притворным безразличием пожимала плечами, мол о чём вы…
А сердце прыгало и стонало. Ни о чём, а о ком. Естественно, о нём. Крошечная Юлия и огромный белый медведь — эту нелепицу придумала сама жизнь и она, Юлия, не имеет ничего против. Надеялась, что после походов в лавку, он осмелев зайдёт, наконец, и к ним. Помечтать-то она могла. За мечты денег не берут. Но не тут-то было. Он покупал книги, тетради, чернила и ручки с перьями. Весь полк, наверное, канцелярией и чтением обеспечил. Подолгу толкался там, листая книги, но это всё. Так прошёл год. Правда не впустую, Юлия немного повзрослела, но из девочки подростка в девушку не превратилась. Теперь она чаще чем обычно крутилась перед зеркалом, придирчиво рассматривая себя со всех сторон. "Что он всё-таки во мне нашёл? Общипанный цыплёнок". Это было уж слишком. Но доля правды в том была. Симпатичный, но цыплёнок.
"У меня появился шанс! — ликовал он, заметив наконец открывшуюся лавку Бармина. — Интересно, что он там продаёт? А какая разница… Главное идти по верному пути и эта девочка, так много воображавшая о себе, надменно посматривая на меня с высоты своего крошечного росточка не иначе как сверху вниз, будет моей". У него не было возможности, ну не случилось, проявить перед ней доблесть, поэтому он решил брать напором. Кося на окна не видит ли его ОНА, с безразличным видом привязывал за кольцо у входа в лавку коня и шёл в магазинчик. Колокольчик извещал о приходе посетителя и за прилавком появлялся хозяин. Он понимал, что это её отец и пыжился во всю, стараясь произвести впечатление. Потом поругивал себя: "До чего дошёл с этой малявкой, а воз и ныне там". Заметив хихикающих за занавеской девочек, догадался, что сёстры. Идут смотрины. Все на ушах одной ей, как до Китая. Хоть бы кивнула. Но ничего, когда она вот так высовывает носик из-за занавески у него не гаснет надежда на взаимность. Ведь безответная любовь разбивала сердце. Мужчина не может долго терпеть боль. Он либо должен выиграть это сражение с малявочкой, либо забыть её. Видеть её и знать, что она никогда не будет его — это невыносимо. А манить и отталкивать — жестоко. Неужели не понимает, что ему становится всё тяжелее и тяжелее без неё… За что же она так терзает его? А может у девочки нет сердца? Возможно, она так мала, что ничегошеньки из того, что он чувствует не понимает…
Юлия высматривая из-под занавески и отскакивая каждый раз от неё, когда он бросал взгляд прямых голубых глаз на окна, отмечала себе, как мужественно он смотрится в форме, как красиво его всегда строгое лицо, гордая осанка и, конечно же, глаза в которых отражалось небо. Она любила его, но помогать ему не хотела. "Пусть сам!" Ей казалось, что тогда она потеряет не только ту малую частичку самоуважения, которая ещё осталась в ней, но и возможно его тоже. Как он может её после такого уважать? Сколько бы это самоистязание продолжалось трудно сказать, если б не помог случай. Прошёл год. Год вздохов и взглядов. Их души обнявшись смеялись над ними, а тела двуногие тормозили. Ох, уж эти стоп краны. Кто их придумал, зачем?
Опять была весна. В отношениях Полины с предметом её вздохов кавалеристом лёд, наконец-то, тронулся. Он пригласил её на свидание. Одна она идти не решалась и привела, как группу поддержки, всех своих пятерых подружек. Так и гуляли толпой. Влюблённые в середине, а все по бокам. Отовсюду звучала музыка. Шли, весело переговариваясь, и вышли нежданно-негаданно на Рыцаря. Он шёл им навстречу и поравнявшись застыл как вкопанный. Сначала она увидела его взгляд, а потом уж разглядела и всё остальное. Она на всякий случай бегло осмотрела свой наряд — может с ней что-то не в порядке, слегка поправила причёску. И только потом устремила взгляд на него. "О, Боже!" Юлия аж зажмурилась от полыхнувших голубыми красками неба его глаз: "Как красиво! Чистое небо!" Сердце рвалось в безумном беге, а голову обожгло: "Вот, наверное, и он сам такой, чистый и прозрачный, как родник". Боясь, что Рыцарь прочтёт её мысли, Юлия, почувствовав краску на щеках, прикрыла их ладошками и опустила глаза. "Зарделась, как маленькая. Нужно уметь держаться". Но это ей мало помогло. Чувствуя на себе его неотступный взгляд сконфузилась ещё и больше. Да и глаза, противясь ей, косили в его сторону. Просто беда. Его взгляд и голос делают с ней поразительные вещи. Однако что теперь? Опять молчанка? Любопытство победило, и она взглянула Рыцарю в глаза. Они сияли, а в уголках рта таилась загадочная, как и он сам полуулыбка. Его решимость передалась и ей. Им представился неожиданный шанс. Неужели опять упустят? Он, вынув руку из кармана, церемонно поклонился, она вздёрнула подбородок. Её герой, перекинувшись несколькими словами с кавалеристом, попросил того представить его Юлии. "Вот это да! Я не ошиблась в нём!" Юлия не просто порозовела, она превратилась в малинку. Такой пожар ладошками не прикрыть. Всё произошло быстро и неожиданно. — Мой командир Константин Рутковский. — Юлия Бармина: подруга моей Полины и уже учительница французского языка в местной женской гимназии. Юлия надменно кивнула на его предупредительность. Так состоялось их знакомство. Он на секунду задержал её пальчики в своей руке и утопив в лучащихся добротой голубых глазах колодцах, с обезоруживающей улыбкой сказал:
— Вот мы и познакомились.
В её душе зазвенели колокольчики: "Какой приятный, чуть хрипловатый с непонятным акцентом голос".
Она вновь вспыхнула, но взгляда от его пронизывающих глаз не отвела. Он спокойно смотрел тоже. Давая ей безоговорочно прочесть по ним правоту её предположений. Эти гляделки смутили подруг и друзей. Вспомнив что они не одни, отступив друг от друга неловко осмотрелись. Народ заворожено наблюдал за ними. Но выйдя из транса и превратив всё в шутку, отправились гулять в парк. Там толпилось множество людей. Шли конкурсы, концерт, что-то вроде массового гуляния. По дорожкам, возвышаясь над толпой курсировали два конных милиционера. Кто-то предложил пойти в кино. Шла старая картина. "И сердцем, как куклой играя…". Идея всем понравилась. Не раздумывая отправились туда. После он пошёл её провожать. По её спине гулял озноб. Они шли рядом. Брели себе молча, будто прислушиваясь к ночным шорохам. Расстались тоже без речей, но у калитки Рыцарь явно пытался назначить свидание. Необычный тембр его бархатного голоса завораживал и брал в плен. Она изобразив изумление и растерянность обещала подумать. На щеках играл румянец. Естественно, думала там же, у ворот.
— Вам придётся подождать до воскресенья. — Подняла она на него глаза и смутилась. — Согласны подождать?
Красавец. В нём чувствуется природная красота рода. Вероятно, все мужчины Рутковских блистали и покоряли женские сердца. Она смотрела в его глаза не мигая. Её глаза- фонарики блестели. Он не мог не заметить этого, поэтому ответно не спускал с неё взгляда. В который вложил всю нежность какую он испытывал к ней.
Согласен ли он на её условие? Право смешно. Он бродил за ней тенью год. А тут какая-то неделя…
Но это было не всё и она вздёрнув подбородок добавила:
— Если вы не заняты конечно.
Сказала, а у самой мороз по коже. "Что творю!"
О! об этом он как-то не подумал. Вдруг ушлют на ликвидацию какой-нибудь банды. Девочка сообразила, а он утонув в страстях — нет. Но в подробности и панику впадать не стал. Она ждала и он собравшись с духом торопливо заверил, что временем располагает и непременно будет. Но уж, если что пойдёт не так, предупредит через Полину. Она кивнула. Он пожелал ей спокойной ночи. Она ему тоже.
Юлия была уже у калитки. Взялась за ручку. И вдруг ещё раз обернулась, в глазах её вспыхнул опять задорный огонёк, а ресницы птицами взмахнули крыльями. А у него такой же птицей забилось сердце: "С ума сойти!" Этот ребёнок играет с ним во взрослую.
Боясь в первый вечер перегнуть палку и напугать он не позволял себе ничего лишнего. Распрощавшись с такой желанной девочкой, перешёл на противоположную сторону и достал папиросу, долго мял её пальцами, вздыхал и только потом закурил. Сегодняшний день наконец-то приблизил его к ней. Сколько бы это мытарство продолжалось неизвестно, но повезло, представился случай. Их познакомили. Он, осмелев проводил её и даже пригласил на свидание. Она придёт, по крайней мере обещала. Теперь главное не осрамиться и закрепить свои позиции. Шёл по улице и несколько раз оглядывался на её дом. Не стоит ли… Он готов был вернуться, но малышки не было.
Шумела черёмухой весна. Безумным ветром рвало грудь. Нежность текла в руках и огнём горели губы. Он с нетерпением ждал её прихода. Девочка опаздывала. Он нервничал. "Передумала? Посмеялась? Пришла!" Вот она долгожданная встреча! Гуляли по городу от назначенного днём часа и до тех пор, пока день не превратился в ночь. Бродили медленно, чтоб обмануть и оттянуть время. Шли по улицам едва касаясь друг друга кто плечом, кто рукой… Не смея проронить хоть слово. Безумно страшась и краснея от одного только вздоха, касания, жеста, боясь взгляда. Оказалось, идти рядом весьма трудно. Он не верил в происходящее: "Неужели ж это я?" Понимал, что ему б в самый раз поговорить, раскрыть себя, заинтересовать, а он словно воды в рот набрал. "Говорят: любовь распирает лёгкие, а я тону". А ведь шёл на свидание и прокручивал в голове каждое слово, которое собирался сказать. И вот настроился и уже было начал говорить… но словно перемкнуло.
В отличие от подруги Полины на своё свидание Юлия пошла одна. Зачем сопровождающие, если она идёт к Рыцарю. Ведь она находила его красивым и не просто красивым, а приводящим в трепет, к тому же с целым рядом других достоинств — например, непроницаемость и ум, а ещё благородство. Это важно для Героя. Поэтому такое сокровище намерена держать подальше от подруг и уж тем более не собиралась ни с кем делить. И умудрилась опоздать. Но не нарочно. Так получилось. Хоть и не сводила весь день взгляд с часов. Просто помогать ей наряжаться пожелали сёстры. Им интересно. Несколько раз меняли причёски, потом наряды. Каждой хотелось помочь ей в этом деле, поучаствовать. Вот и переусердствовали. В результате отказавшись от их услуг, всё сделала сама и по-своему вкусу. Но увы время ушло. Понеслась, аж перевернув стул. Опоздала. Виновато посматривая снизу в его ничего не выражающее лицо, кусала губу. Он улыбнулся и, похоже, принял её опоздание, как должное. Первое, что её поразило, это рыцарское, почти как в книгах, которые она любила, отношение к молоденькой девушке, то бишь к ней. Ещё застенчивость, совсем не вяжущаяся с его бравым видом и командирской должностью. Что это наличие души или просто маска? Скорее первое. Решила она, принявшись расшифровывать и оправдывать себя. В каждом движении скользит благородство, забота и нежность. "Как приятно!" С ней обращаются, как со взрослой. Дарят нежность и заботятся. Она была удивлена и тронута. Понимая, что это не предел его возможностей: терялась. Её подкупало доверие и надёжность. Для одного человека слишком много, а для Рыцаря в самый раз. Юлия ничего с собой не могла поделать. Понимая, что такому изучению человека подвергать не прилично, всё же просвечивала его своим женским рентгеном, накалывая на пресловутую интуицию. Из всего букета его достоинств на душу почему-то запала больше всех надёжность. Может потому, что мама всегда говорила — это немаловажно в мужчине. Может даже и так, что самое важное. Все её ровесники и те молодые люди, что ухаживали за ней, были абсолютно другими. Ни в одном из них Юлия не почувствовала к себе заботы и надёжности. А он имел это. И ей хотелось быть хозяйкой такого редкого сокровища. Она доверительно снизу вверх поглядывала на своего богатыря военного. Сердце не обманешь, он точно необыкновенный. Мало того, её герой сделал вокруг себя всё необыкновенным. Разве она сможет забыть когда-нибудь тот сотканный из мечты и сказки вечер. Никогда. Расшитый звёздами и укутанный ночной прохладой он останется в ней до последнего смертного часа. Как бы она хотела пройти с ним рука об руку вот так, как сейчас всю жизнь. Этот привлекательный и утончённый молодой человек с голубыми искренними глазами ей безумно нравился даже когда молчал. Юлия изредка поглядывала на него. "Что дальше?" Он молчал. "Ну что ж мне не в напряг, помолчим".
Шёл и ругался про себя. Очень переживал, что будет ей не интересен и это первое свидание плавно перейдёт в последнее. А язык завязало на бантик лишь потому, что девушка безумно понравилась, к тому же была очень романтичная и начитанная особа. Боялся проколоться быть смешным и нелепым. Он солдат, а она по-французски говорит… Но отступать не в его правилах. Обозначил себе цель и непременно дойдёт до неё. Ага! её зацепила романтика и лирика, он так и быть подготовится на всю катушку. Проштудирует всё то, что есть в библиотеке. Опять собирался с мыслями и ждал момента. Подбадривая себя: "Не боги горшки обжигали, осилю. Эта малявочка стоит того!" Он занимался самообразованием. Не впервой брать высоты. Даже отступая, он знал, что будет наступать. А тут движение только вперёд. Шёл курил и вспоминал то время, когда из рядового был выбран командиром эскадрона, автоматически став замом комполка. Время было такое. Командиров выбирали. Немного труханул, но не надолго. Поставил цель и научился. Он даже докопался до истории 5-ого Каргопольского драгунского полка. Выходило, что при реорганизации русской армии Пётр Первый сформировал девять драгунских полков. В них вошёл и Каргопольский названный по городу своего формирования. Города Каргополь. В 1905 году его солдаты отказались применить оружие против рабочих. Полк лишили именования "Петра Первого". Он всё это нашёл и довёл до каждого солдата. Полк — это их семья и каждый должен знать историю своей семьи. Каргопольский кавалерийский отряд был ориентирован на подавление мятежей. Это суровая реальность и жестокие будни. Там были люди с железными нервами, боевым опытом, преданностью Советам. Их объединяло одно — сражаться за Советскую власть до полной победы. Он был хорошо вооружён и экипирован. Отряд подавлял мятежи и призывал к порядку анархистские и эсеровские отряды в Вологодской и Костромских губерниях, куда был переброшен из Латвии по железной дороге. Ну а там уже прошли пешим ходом. Переход был не прост. Высокий снег. Кони проваливались по грудь. Потом были переброшены в район Брянска, Унечи, хутора Михайловского, Конотопа. В 1918 году был перекинут под Екатеринбург, войдя в 3-ю армию Восточного фронта. Так он попал в Сибирь. Из отряда сделали полк, который стал именоваться Уральским. И понеслось его время, грозное, вихревое по тайге и степям этого чудесного края.
Свидание, вот оно! Они гуляли по улицам маленького городка и слушали его милую тишину. Луна, беззастенчиво бегая рядышком хвостиком и исполняя роль вдохновительницы влюблённых, не отказывала себе в удовольствии подглядывать за ними, то забегая вперёд, то норовя заглянуть через его плечо. Юлия задержалась на нахальном диске. Он, прокрутившись юлой, застрял в верхушке дерева. "Доигралась сплетница. Теперь сиди". Настроение впору крылышками замахать. Она чуть не подпрыгнула. Но нельзя. Не солидно. Скажет грудничок. И вздёрнув носик кверху, Юлия переборов себя, зашагала рядом с этим большим и желанным медведем дальше. А звёзды, отбрасывая свой холодный свет плели несусветные кружева на старых стенах городка. В общем, обошли все достопримечательности, хорошо известные обоим. Но выглядевшие совершенно по- новому в этот сказочный вечер. Ведь смотрели на них в этот час оба под совершенно другим углом. Как жаль, что их было немного. Ведь городок по сути состоял из двух частей: Троицкославска и торговой слободы Кяхта. Троецкославск возник, как крепость. Там всегда были казармы и стоял военный гарнизон. Именно там и служит её Рыцарь. А Юлия живёт в Кяхтинской торговой слободе. Заложенной, как торговый форпост на берегу реки Кяхта чуть-чуть южнее Троицкой крепости. Когда-то сюда была перенесена таможня из Иркутска. Мимо них проходил самый короткий путь в Пекин. В Китай везли меха, кожи, железо. Обратно- шёлк, бархат… Опять же "чайный путь" проходил через неё. Потихоньку городок стал одним из крупных культурных центров России. У них даже есть свой краеведческий музей. Юлия всё это могла бы рассказать ему, но он молчит… И они просто гуляли. Постояли у щемящей душу громадины древнего Троицкого собора. Его звёзды на куполах пробуют соперничать с небесными красавицами. Каждый день проходила мимо него, но не замечала, что в своём величии он похож на хозяина города. Он словно таинственный замок шекспировских пьес врезался в темноту. Прошлись мимо когда-то шумного Гостиного двора, отгороженного от мира массивными древними стенами и принимающими в те старые времена в своих комнатах усталых купцов из многих стран. Тогда в этих местах бушевали торговые ярмарки. Проводились они два раза в год. Здесь лилось рекой вино, заключались сделки. В этих стенах прятали красавиц наложниц и вынашивали планы на убийства… Бр-р! Юлия передёрнула плечом и посмотрела на него не заметил ли… Завернули в Торговые ряды. Обошли вокруг Воскресенской церкви. Дошли до Успенской. Потом отправились по старой улице, где, сколько себя помнила были рестораны, трактиры, увеселительные заведения и казино. Где собирались купцы, старатели с золотых приисков… Ничего не поменялось. Они находились там и сейчас. Правда, добавились ещё магазины. Юля подняла глаза на горевшие сегодня не ярко фонари. Они весьма слабо на тротуаре рассеивали темноту кругами света. Такая чехарда с электричеством постоянно. Падает напряжение на электростанции. Никак не получатся запустить её в полную силу после гражданской войны. Но когда горят, всё равно хорошо. Сердце у неё чуть замирает. Юлия никогда бы не рискнула гулять здесь вечером одна, хоть и прохаживаются везде милиционеры. Для неё эта ночная жизнь города тоже открытие. "Боже упаси!" тут толкаться. Но с Рыцарем, почему бы и нет. Он купил медовые пряники. Каждому по штуке. Юлии совсем не хотелось есть, но, боясь его обидеть, она откусывала маленькие кусочки и медленно пережёвывая их глотала. Он восторженно смотрел на неё. Словно она не грызла пряник, а делала что-то необыкновенное. Похоже хотел запомнить каждую секунду проведённую с ней. Она улыбнулась: "Очень приятное открытие!" Из всех витрин: магазинов, ресторанов, аптек, фотоателье и парикмахерских — лился на улицу яркий свет. Над улицей и тротуарами качались электрические лампочки. Тоже не яркие, но светили. На каждом углу сидели подле грязных в ваксе ящичков мальчишки — чистильщики обуви. Они кричали: "Почистим гражданин хороший! Почистим, товарищ красный военный, до блеска!" Костя, извинившись перед ней и попросив подождать, почистил сапоги и так отливающие и служащие для лампочек зеркалом. Юлия ждала. Она готова была ждать его всю жизнь. К тому же он сказал за всё время их свидания несколько слов, а проходили они уже бог весть сколько. Оказывается он обладатель чудного голоса. Для Юлии тот бас звучит как песня. Отчего же он молчит? Она грызла в сторонке со старанием пряник, скармливая украдкой присевшей у ноги бродячей собаке добрую половинку и ломала голову над его молчанкой, само собой разумеется- любовалась им. Широкоплечий, длинноногий, хорошо сложенный, он сильно отличался от остальных. Потом Костя купил у лоточника спички и папирос. Не торопясь, заложил всё это в портсигар. Юлия наконец-то поняла, зачем он это всё делает. Не иначе, как красуется перед ней. Рекламирует себя. Она чуть не засмеялась. Мужчины такие смешные. Покончив с портсигаром, он попросил разрешение покурить. Покурил. Она ещё посмотрела на него. Глаза пощипывал табачный дым. Она чихнула. Выкинув недокуренную папиросу, подошёл к ней, и они молча продолжили путь дальше. И только обойдя весь городок, вышли на Юлину улицу с лавочниками и старыми купеческими домами. Их строили по одному принципу. Внизу лавка, наверху жильё. Были и исключения конечно, но это уж у зажиточных купцов. Лавка отдельно, а большой особняк с хозяйственными пристройками сам по себе. Мимо дома Юлии он прошёл, не моргнув глазом и лавку, как будто видел в первый раз, а ведь захаживал и не раз. Юлия, конечно же, сделала вид, мол, не в курсе его закупок или верит, что заходил он туда чисто по делу. А теперь вот они гуляют. Правда почему-то он молчит. Не немой же. Да и кто поставит немого командовать полком… Полезет же в голову такая чушь. Машинально она втянула воздух ноздрями. Ей показалось, что из маленьких палисадничков пахнет цветами, только она никак не могла разобрать какими. Скорее всего, всеми сразу. А может быть, это был запах любви. Было так хорошо, что не мешал даже лай вечно чем-то недовольных и настроенных на сторожевую службу собак и его не понятного молчание. Вкусив поддержку родной улицы и поняв, что дальше в молчанку играть смешно. Юлия расхрабрилась. Подумав, что при таком случае нужно что-то нейтральное, решила начать с литературы.
Теперь они говорили. Не совсем так. Вернее совсем не так… Говорила Юлия, а он только присматривал за ней, чтоб, упаси бог, не споткнулась и знай себе улыбался. Упёртый товарищ. Пушкой не прошибёшь. Это наверное потому что военный. Хотя нет, Полин друг трещит, как пулемёт, а тут совершенно иная картина. Но, как бы там не было надо действовать и Юлия, взяв инициативу в свои руки, больше не думала об этом. Говорила и говорила. Пока не спохватилась, что, наверное, перебарщивает с разговором, изображая взрослую даму. Старается тоже, так сказать, показать товар лицом. "Растрепалась!" Пристыженная она замолчала. Он открыл было рот, но тут же закрыл снова. Юлия вздохнула. "Дохлый номер!" Молчали вдвоём. Не известно, как пойдут дела дальше, но сейчас он точно не был особо разговорчивым. Шёл себе, помалкивая, рассматривая что-то под ногами. Юлия тоже попробовала посмотреть. Интересно же, за что он там уцепился… Молчит? ну и пусть молчит. Поразмыслив, она решила — это можно пережить. Не смертельно. Подумаешь, ерунда… За двоих может говорить и она. Хотя момент волнения присутствовал. "Вдруг говорю ни о том…" Ведь всё в этой жизни перевернулось с ног на голову. Вместо золотых погон — рабочекрестьянская армия. Вместо поручика — герой кавалерист. Конечно, у него ордена, но, возможно, у парня и двух классов церковно-приходской школы не наскрести. И ему дела нет до духовности и высоких материй. Ходил в атаку и кричал "ура". Тут уж не до прекрасного. Но смотрел же спектакль… А что если он думает сейчас, что она пустая балаболка. И в его представлении весь распущенный павлиний хвост её выглядит трепотнёй ни понятно о чём. Запросто её болтовня его может утомлять. Вот возьмёт сейчас и скажет: "Навязалась, болтушка на мою голову". А ещё хуже уйдёт, и тогда только она его и видела. В таком случае она, Юлия, просто провалится сквозь землю. От неожиданной и не совсем приятной мысли она встала. Сердце прыгнуло в пятки. Он тоже проскочив её притормозил свой размеренный шаг, в котором вмещалось три её. Обернулся. В глазах удивление. Мол, так хорошо болтали… Испугавшись, она, прикусив губу, замолчала совсем. Дальше так и шли совсем уж молча. Думала, хоть скажет что-то, всё-таки пошли на второй круг. Повернула назад. Ни гу-гу… Юлия вздыхает. Оказывается, Рыцари бывают и такие. Придётся, как ни крути, опять говорить ей. Ни похороны же, в самом деле, а свидание. Оставив в покое возвышенное, и отклонившись от литературы, Юлия с упоением принялась рассказывать о своём городке. Дабы колесили по нему уже не первый час. Она, конечно, могла с ним поговорить о войне 1812 года с Наполеоном, о походах Суворова, но слышал ли он о них… Так что, чтоб не конфузить молодого человека, лучше в те дебри не лезть. Начала осторожно и издалека. Так сказать разведкой… Потом увлёкшись добавила жару. Энергия била ключом и она разошлась ни на шутку. С упоением рассказывала о торговых путях, по которым тянулись в Монголию, Китай и обратно караваны с товаром. Причём с таким жаром, как будто сама с контрабандистами по тем тайным тропам ходила. О купцах, так и не довёзших свой товар и убитых на этих дорогах, к тому же погребённых на городском кладбище. И опять её рассказ выглядел так, как будто она была либо среди нападавших или, по крайней мере, среди обоза с купцами. "Об этом-то я могу с ним говорить…" Но увлёкшись, она прочла:- "Запад есть Запад. Восток, есть Восток". — "Киплинг", — улыбнулся он. "Ого! Вот это номер". Юлия замерла. Справившись с изумлением, вопросительно посмотрела на своего спутника.
— Вы любите стихи?
Спросила не зря. Любить стихи может мужчина, лишь с мягкой душой. Романтичный. В Сибири больше ценятся грубовато-суровые характеры, сдерживаемые внутренней железной крепости пружиной. Как что не так, мужики наливались свирепостью. Но она не желала, чтоб её рыцарь был таким. По мужски твёрдым в делах и поступках — да, но с ней нежным и ласковым- однозначно. Вот этого она хотела, такого ждала, а не стальной упругости в отношениях мужчины и женщины.
Он смотрел на неё своими васильковыми глазами, точно как опьянённый. Сказал несмело:
— Люблю.
Это было так неожиданно. Попросила:- "Прочтите!" Он смутился. Хорошим чтецом себя не считал. Но Юлия путь к отступлению перекрыла. "Очень, очень прошу!" — взмолилась она, прижав ладошки к груди. Такому воплю души отказать было невозможно. Ему пришлось читать. Она, скрывая растерянность, слушала. Как тих и прекрасен был его голос. Значит, не ошиблась и в нём сила спокойно соседствует с нежной душой. Она так расчувствовалась и обрадовалась своему открытию, что не заметила бежавшую по щеке слезу. Вытерев ладошкой, отвернулась.
И вечный бой! Покой нам только снится
Сквозь кровь и пыль…
Летит, летит степная кобылица
И мнёт ковыль…
И нет конца! Мелькают вёрсты, кручи…
Прочёл он.
Она смотрела на него не отрываясь, впитывая в себя, как снег воду. Последний звук, последняя буква… Зябко передёрнула плечиками. В её глазах отразилась грусть. Конечно, знала эти стихи и автора. Но в тот миг казалось, что читал он их про себя и ни про кого другого. Юлия не совсем была от них в восторге. Конники, степь, кровь, пыль. Хотя сам он, наверное, выглядит разгорячённый боем потрясающе. Да и о чём же он ещё может читать… Только об этом. Через что прошёл, прочувствовал на себе. Не рано ли ангелы крылышками замахали, обрадовалась, расчувствовалась… Но прочь сомнения, это уже для него чудо. Она не могла не отметить — в нём явно просматривается талант. У него было какое-то удивительное чувство прекрасного. Как он передаёт настроение и как в тон этому настроению меняется выражение его лица. Хорошо, что он не мог читать её мысли.
Но словно почувствовав её испуг и колебание, он прочёл:
Я вас люблю, хоть я бешусь,
Хоть это труд и стыд напрасный,
И в этой глупости несчастной
У ваших ног я признаюсь!
Юлия замерла. Неужели?! Как догадался?! Голова была в тумане. Он прочёл самое её любимое пушкинское стихотворение. Это не может быть совпадением. Это не иначе как единение душ. Они одно целое. Должно быть, её глаза горели ярче звёзд. Он, взяв её ладони в свои, с нежностью заглянул в них. Она рук не отняла, глаз не отвела, прочь не убежала. Для себя в этот миг решила всё.
Он не сказал ей, что Пушкин понимал любовь однобоко. Под словом "любовь" он подразумевал страсть. Зачем малышку разочаровывать. Вон как возвышенно воспринимает.
Потом они долго говорили о литературе. О новой и классике. Юлия не очень понимала и принимала новых авторов и они больше говорили о Пушкине, Лермонтове, Тургеневе, Гончарове. О роли интеллигенции в государстве. На её вопрос: — Нужны ли в государстве рабочих и крестьян интеллигенты? Он с уверенностью заявил, что непременно. Она невольно улыбнулась его горячности.
Простившись, она долго стояла за калиткой, прислушиваясь к его затихающим шагам. Поднимаясь в дом была счастлива, словно шла не по земле, а плыла на облаках. Точно что на седьмом небе. Разумеется представить себе не могла, как сможет сейчас уснуть, да запросто всю прелесть безумного счастья растеряет. Лучше поговорить с луной, посмотреть в окно на дорогу по которой он ушёл.
Костя возвращаясь после свидания в крепость всю дорогу улыбаясь переосмысливал события прошедшего вечера. Живая, остроумная девочка забавляла его. Её горящие огнём жизни глаза, высокий лоб, мягкий ротик, аристократическое лицо преследовали его повсюду. Как она ему необходима! Просто по самое, самое горло. Дождался бы он ещё раз счастливого случая или нет, трудно сказать, но в этот раз с самого начала всё было из рук вон плохо. Столько жаждал этой встречи, столько думал о ней и растерялся…Можно поспорить, кто кого из них провожал. Только ему повезло и ситуацию на этот раз вырулила уставшая ждать его вдохновения Юлия. Сообразив и пожалев его, взяла инициативу в свои руки, но и она к концу вечера, кажется, замучилась развлекать их обоих. Он терялся не находя выход. Не рассказывать же ей, в самом деле, про бои и сечу. Повезло, она вывела разговор на стихи… С благодарностью вспомнил маму, приучившую и взростившую его на классике. Читая стихи видел, как распахнулись её глаза: удивлённо и широко. Ему показалось, правда, он боялся сглазить, и всё же, кажется — понравился ей. Иначе бы она не пришла на второе свидание.
В его жизни были женщины, которые нравились ему, и, наверное же, раз они желали его он им. Но после всегда грызла сердце вина, а душу пустота. Ни прибавления, ни потерь… Кого-то хотелось увидеть ещё раз, бывало, что забывал простившись. А это было именно то, что он искал в глазах женщин в разговорах с ними… и не находил. Оказалось это так непросто найти, неужели ж он так много хотел. Ведь всего-то понимания и равноценный обмен души на душу, счастье на счастье. Иметь рядом такое же горячее и любящее сердце, как своё. Добрые глаза. Верную и преданную женщину, способную ждать и прощать. Наверное, всё-таки много. Начал с одного и размахался… Весь фокус в том, что женщины обладали чем-то одним, а в его малышке притягивало и грело это всё вместе. К тому же Юлия безумно романтична, не возможно не заметить сверкание её души, нежности первых цветов и цветущей черёмухи в ней. И весь этот букет подслащивался томящейся в ней страстью и безумным темпераментом. Но она молода?! Ничего, что молода, он вырастит жёнушку для себя. Костя просто с ума сходил от страсти и нетерпения. Её губы приворожили его. Он с трудом справлялся с желанием немедленно впиться в них поцелуем. Рутковский не просто любил. Он пропал. Он даже забыл мужскую заповедь — не позволять женщине обнаружить свою власть над мужчиной. Она всё перевернула в нём. Взяла и спокойно проникла в его душу…Он даже не попытался выставить защиту. Лапки сложил и буль-буль. Нечего говорить, как изо всех сил старался произвести на маленькую впечатление. Обращался с ней как со взрослой дамой и, кажется, ему это удалось. Правда, не всегда получалось преодолеть свою робость и застенчивость, сопровождающую, наверное, с рождения к женскому полу. Что там скрывать, переживал, казалось, что выглядит нелепо, неуклюже, смешно. К тому же, испытывал страшное смущение, не решаясь даже посмотреть на неё. Она долго шла рядом с ним молча: решил, что он такой старый поодаль с ней, малявочкой, и ей непременно скучно. Наверное, выглядит он в паре с таким нежным цветочком, как пень трухлявый. Чтоб было легче, незаметно уводил в тихие, тёмные переулочки. Шли мимо длинных сараев, ветхих домов. Вдоль заборов, сплетённых из берёзовых прутьев и еловых жердей. Здесь жили в основном извозчики, сапожники и мало ли ещё кто… Юленька замолкала и, прижимаясь к нему, пугливо посматривала по сторонам. Её знобило. Костя таял. Он, почувствовав её дрожь, снимал свой френч и накидывал ей на плечи. Принимаясь пространно объяснять про особенности района расположенного в горно-степной местности и того, что этот самый район находится в зоне резкоконтинентального климата со значительными амплитудами колебаний ночных и дневных температур… Он просто спасает её от холода вот и всё. Это был самый решительный жест, на который он был способен. А вообще-то с этим ребёнком он чувствовал себя беззащитным. Правда позже Юлия удивила его, сказав, что именно это и поразило её в нём, расположив больше всего. Кто б подумал. Вообще-то с девушками с юности он был очень застенчив, робок и необщителен. Весь уходил в свой внутренний мир. С Юлей старался изо всех сил не выглядеть тюхой. И Юлино откровение было для него неожиданным открытием. Женская душа не разгаданная тайна. В тот же вечер маялся ища повод её обнять, прижать к груди, поцеловать… Да, что там говорить, не смел взглянуть на неё, дыхнуть…
Были минуты растерянности. Это когда она заговорила о Ибсене. Он поддакивал и кивал, а утром побежал в библиотеку. До этого вечера слышать о нем не слыхивал. Прочитал, а куда деваться не моргать же бестолково глазами перед малышкой. Но этим не кончилось. Она рассказывала ему о композиторах и художниках. Он запоминал эти имена, приходя записывал и опять бежал в библиотеку. Потом ночами читал. Рядом с Юленькой у него шёл постоянный образовательный процесс.
В общем, начался период ухаживаний, который по её предположению должен был кончиться непременно серьёзным предложением. Они стали встречаться. Её взрослый Рыцарь попривыкнув и осмелев, стал вести себя как мальчишка: рисовался, показывая во всю какой он умный, бравый и деловой, такой себе весь из себя важный, остроумный и идеальный. Батюшки, откуда что взялось! Она смотрела на его причуды и кренделя и улыбалась: "Зря стараешься, мой сокол. Жжёшь нервные клетки. Для себя я всё уже решила. Так что это ничего не убавит и не прибавит". А он продолжал себе позволять быть беспечным и по- мальчишески весёлым. Юлия терялась в догадках и не знала на что подумать. Подумав, сошлась на том, что он играет в её возраст, боясь задавить своим. Пусть так. Ей как-то без разницы, но раз он так хочет, пусть будет так. С ним было поразительно легко. Казалось, что знакомству этому тысячу лет. Она с первого взгляда прониклась к нему не только симпатией и любовью, но вскоре нашла в нём и интересного человека. Они встречались, куда-нибудь ходили отдавая дань культурной программе, а возвращаясь не спеша гуляли по тёмным опустевшим улицам. Как ликовала её душа, когда он, пожалев её ноги, подсунул одну руку под её колени, другой обнял за дрожащие плечи, осторожно поднял на руки и носил так весь вечер, баюкая. Понятно, что она для такого гиганта пушинка, но на его руках и такой горячей груди, Юлия чувствовала себя сказочной принцессой под надёжной защитой рыцаря. А в его глазах голубыми огоньками горел огонь собственника: "Моя".
У кондитерского магазина стоял шарманщик. На деревянной ноге приткнулась подле него поддерживаемая им за ремень, обитая жестью узорчатая шарманка. А на ней сидела сова с огромными глазами. Эта коммерческая единица поглядывала по сторонам, ища желающих узнать свою судьбу. Они оба, не веря во всю эту сказочную чушь, смеясь, берут два билета. Меняются ими и прячут в карманы. "Повеселимся потом". Шарманщик пристроил поудобнее на плечо ремень от шарманки и, закрутив ручкой запел. Кусочек бумаги жёг Юлии руку, и она первая не выдержала. Остановилась у столба с фонарём и достала листочек. Должно быть так устроен человек. Не верит, но желает знать и надеется. "Хочешь быть счастлива — будь ей!" — прочитала она и готова была сжевать ту бумажку, как предписывает гаданье, чтоб только исполнилось. Костя улыбнулся и протянул ей свой. Юлия развернула. "Твоя судьба рядом". Она счастливо засмеялась. Приятный шарманщик. "Непременно сохраню эту сказку!" Он вторил ей низким, хрипловатым, но почти бархатным смехом.
Её память будет беречь всё это вечно и уйдёт вместе с ней. Она помнит всё, всё и тот вечер тоже, когда он приглашал Юлию в нэпманский ресторан. — "Зайдём, послушаем музыку, поедим?" Хотя и было любопытно — никогда не была. Знала: там гуляли до утра и пели цыгане. Наверное, весело. Но не решалась пойти даже с ним. Как можно к нэпманам… К тому же, воспитание вязало по рукам и ногам. Боже сохрани — находиться на улице-то до позднего часа, а тут ещё и ресторан… Костя попробовал потянуть замешкавшуюся девочку. Но почувствовав неуверенную руку на своём локте, Юлия отскочила от него и издалека, мотая головой, прокричала: — "Нет, нет, нет!" Он растерянно хлопал глазами искренне не понимая, что сделал не так. А объяснялось всё проще простого. Она не догадывалась тогда, что он был голодный. Вернувшись из похода в степи. Помогали вытеснять за кордон банду очерёдного местного императора. Он торопился к ней и не успел поесть. Думал завернуть по дороге в трактир или ресторан, а Юлия ни в какую. Приглашая, не взял в расчёт, что девушка, в сущности, почти ребёнок. Такое приглашение её напугало. Долго крепился, но голод не тётка, всё-таки пришлось объясняться с малышкой. Юлия сориентировалась на ходу. Решено было пойти в клуб на кинофильм и там, в буфете, подзаправиться. Костя взял бутербродов, салат и котлеты, а Юлии конфет. Она откусывала от конфеты осторожно, немного стесняясь, что разорила его на такое дорогое лакомство и ругала себя на чём свет стоит, за то, что молодая и глупая. "Я такая бестолковая. Он взрослый, занимающийся важными делами, усталый мужчина, есть хотел, а я свой эгоизм выставила, вместо того, чтоб о нём подумать. Хорошо, что всё-таки сказал, а если б промолчал? С него вполне могло статься. Так ведь и голодной смертью мог умереть".
Прогулки стали частыми. Плохо одно: ну никак не мог решиться на большее. Руки горели, губы стонали, он дурел от малышки, а прогресса ноль… А вдруг не понравится ей, а вдруг не поймёт и убежит, ребёнок же совсем… И вот эти "вдруг" вязали по рукам. Находиться близко от неё для него было радостью и мучением. Вдыхать лёгкий аромат мыла, которым она мылась перед встречей с ним, представлять это и…терпеть. Ужас! Помог случай или умненькая Юлия, заметив такую его нерешительность и мучения, организовала его. Но, как бы там не было, он им воспользовался. Они гуляли. Мимо промчалась коляска. Она отшатнулась и попала прямиком в его объятия. Дальше дело пошло легче. Раз девочка не вырвалась и не убежала, значит, любит его.
За прогулками появилась лавочка у чужого забора. Юлия удивлённая и слегка разочарованная тем, что Рыцарь не проявляет нетерпение и стоит их процесс любви на месте, сняла с себя его френч и подержав секунду на весу (придётся включить соображаловку самой) нерешительно взглянув на него и накинув тёплую одёжку им, двоим, на плечи, сказала тихо:
— Давай укроемся им вместе. Тебе тоже не жарко.
Лицо её было виновато сосредоточенным. Костя пытаясь подстроиться загнал улыбку в уголки губ. Тут она не угадала, ему было жарко, он просто горел. А вообще, он не верил собственным ушам. В голове кукушкой стучало: "Она это сказала, она это сказала…" С самым серьёзным и деловым видом он обнял её. По делу же. Ему хотелось зацеловать её, но он только аккуратно обнимал её. Они сидели очень близко друг к другу. На столько на сколько позволял френч. Она прижималась к нему и закрывала глаза. Это было такое блаженство. Он слышал, как она дышит. И начал потихоньку смелеть. Ведь она разрешила, он правильно понял, не мог же ошибиться… Костя улыбнулся подумав, что мечтательность Юленьки отлично уживается с практичностью и смекалкой. Как она всё ловко организовала. Совсем-то уж робким парнем с девушками он никогда не был. Это с Юленькой у него отняло разум и всё, что прилагается к нему. Страшась и всё же делая, он взял её руку в свои и положил ладошкой, вроде как бы между делом на своё колено. Помедлив переплёл её пальцы со своими. Совсем осмелев подвинул девушку к своему бедру. Естественно, на честном основании: "Так теплее".
— У тебя красивые волосы, — он с трепетом, трудно переводя дыхание, вдохнув их запах, тронул завиток у её виска. Совершенно зря, у него моментом пересохло во рту.
Юлия сделала вид, что проигнорировала его шёпот и горячие губы на виске, но когда любишь трудно притворяться… К тому же его завораживающая поразительной обаятельностью улыбка сводила с ума. Делай серьёзное лицо, не делай, а лучики-то счастья пробиваются. Как хорошо-то!
Все их шептания с подружками и толстые романы — такая ерунда. Реальность не вписывалась ни во что. Такое чувство, что её баюкают на облаке или купают в тёплой мыльной ванне с цветочными ароматами. Ей было тепло. Он прикрывал её плечи под френчем руками. Горячая волна разорвала грудь. Ударила в щёки. Она чувствовала, как они краснеют… Он рядом совершенно чужой и невероятно близкий, родной. Иначе откуда взяться чувству покоя. И всё же Юлии было не по себе. Наверное, по всем правилам приличия она должна была хотя бы для этого самого "приличия", понарошку, сбросить его руки со своих плеч, но не смогла сделать даже такого малого… И губы его, вот они, совсем рядом. Пахли табаком. Их шевелило нетерпение и любовь. Она чувствовала, знала, он сейчас наклонится и поцелует. От всего этого туманило голову, и Юлия не рискнула даже вздохнуть или пошевелиться, чтоб сбросить то наваждение. Подумаешь, потерпит, проживёт этот вечер без дыхания. Ради него она готова и на большее, а тут вдох выдох — гимнастика.
Расходиться не хотелось даже с рассветом. Ему показалось, что он безнадёжно опаздывал, но от этого нежного горячего ребёнка отлепляться не хотелось. Обнимая, украдкой посматривал на левую руку, на часы, надеясь обмануть время. Похоже всё же время его вышло и надо прощаться? Или, кажется, ещё не вышло и у него есть пять минут… Целых пять минут. Надо всё-таки не забываться и поглядывать на часы. Этот контроль себя тяготил. Близость разлуки поддавала огня. Он обнимал крепче, говорил жарче. Если б можно было разбив вдребезги часы остановить время!
Время шло, выводя отношения на новые обороты. Когда не целовались и не нежничали сгорая в кольце его рук и её нежных объятий, то бродили по улицам или ходили в театр. Были и недоразумения. Стоило к Юлии подойти соседу, как в голосе Костика звучали нотки ревности. Юленька, оглядываясь, не видит ли кто, поднималась на цыпочки, смеясь чмокала его в нос и вопрос снимался. Но иногда, в выходной день, он воровал её на целый день. Сажал девушку перед собой на своего коня и увозил на прогулку подальше от суеты. Тогда всё вокруг принадлежало им двоим. Отпускал коня и, пряча улыбку, наблюдал, как резвилась она. Ну не дать ни взять ребёнок. В сущности, она им и была ещё… А если учесть, что Юлия выглядела моложе своих лет, то совершенное дитё. Она усаживалась на лужок, расстёгивала верхние пуговицы кофточки, запрокидывала голову в раскрывшийся шатром дивный голубой шатёр неба и замерев наслаждалась. Тогда он подолгу любил смотреть и на неё и на небо, не в силах оторвать взгляд от того волшебства. Восхищаясь её изяществом, её осанкой, тонкими запястьями, точёной шеей, он испытывал абсурдное желание завернуть её в простыню, как маленькую, чтобы защитить от жестокого и непонятного мира. Ах эти мечты!… В жару спросив её разрешения снимал гимнастёрку, подставляя солнцу своё бронзовое тело. Мускулы волнами пробегали по спине, бугрились на руках… Юлия краснела и покрывалась потом. В голове ухало: "Как бы хорошо было обнять его, прямо такого, без рубашки… Прижаться к этой широкой груди…" Чтоб спрятать от него свои мысли ткнулась в цветок.
— Что ты там нашла? — приседает он рядом.
"Ох, боже мой!" — вопрос заставил её вздрогнуть, а его тело, о котором она только что мечтала, было рядом. Краску залившую её всю уже не скрыть ничем.
— Трудяга шмель, — пролепетала Юлия, чувствуя, как жжёт спину, щёки и плечи… "Так можно в головёшку превратиться, неужели он не понимает?"
Он понимал. Потому и старался продемонстрировать себя разносторонне. Рутковский ловил себя на том, что ведёт себя, как мальчишка. В полном отвращении к себе он клялся не впадать в глупости, но не тут-то было… Вставал на задние лапки и прыгал кузнечиком. Что там говорить, в этот конфетный период жениховства хотелось выглядеть в восторженных глазах своей юной возлюбленной то её рабом, то всемогущим рыцарем. Он даже приглашал её на кавалерийский праздник своего полка. И красовался перед ней во всей красе и при всём параде. Малышка, находящаяся на гостевой трибуне среди празднично одетых людей, не спускала с него восторженных глаз. Он чувствовал себя перед ней почти богом. Но в то же время краешком глаза видел, что она была для его полка предметом зависти и чем-то вроде чуда природы, которым можно любоваться, а желательно не трогать. От этого раздирало двоякое чувство: копошилась ревность и гордость, что эта девочка, на которую с удовольствием пялятся его однополчане, будет принадлежать только ему. Тогда он принципиально приобнимал Юлию за талию, демонстрируя пускавшим слюньки мужикам своё право на неё. Пусть любуются, но планов не строят. Юлия, стараясь не привлекать внимание, посмеивалась: "Взрослые же мужики, а как дети". Естественно, она была другой нежели девчата и жёны его товарищей. По-другому одевалась, говорила, вела себя, семечки не грызла… От местных барышень шелуха летела, как от веялки. Не замечать Юленьку было невозможно.
Хочешь или нет, а Люлю, как он называл её на польский манер, заняла его сердце, заполнила голову и обволокла душу. Он только был рад такому плену. Во время многочасовой скачки к границе на окружение прорвавшейся банды, он не мог не думать о Юлии. Эта девочка только его. Он для неё открытие мужчины. Это безумно захватывающе и ответственно. К тому же его привлекло к ней и другое — познать её до конца, и он хотел бы и догадывался о том, что этого конца не будет никогда. У её тайны нет дна глубины. Она такая же романтическая натура, как и он. Романтичность- это богатство души. Богатство их душ. Опять же, в этой девочки интересное сплетение из узелков ребёнка и умной женщины. Это такой накал, такое притяжение… Он улыбнулся и опять погрузился в воспоминания. Никогда не забыть первый поцелуй. Он испытывал лёгкое удивление замешанное на удовольствии. Горячие влажные губы и огромные от изумления её глаза. Он слышал её сердечко, оно билось словно птица. Казалось, возьми он в руки сейчас её грудь и оно выпорхнет. Мужик-то взрослый, давно не мальчик. А тут такой доверчивый, горячий ребёнок. Конечно неопытность чувствовалась в ней во всём, но это его только заводило. "Только его!" Учил всему осторожно, чтоб не напугать. Время шло, руки его наглели, а пыл набирал обороты. Вокруг нарастало пьяное удушье. Они оба желая и сторожась отправились в опасное путешествие навстречу друг другу. Больше всего на свете он хотел лечь с ней в постель. Причём безумно. Но нельзя. Понял одно, — главное спокойствие в данный момент. Чтоб не наломать дров, принял решение. Всё, точка. Здесь принцип тот же что и в военном деле. Нет уверенности перед боем — не начинай атаку. Нашёл то, что душу греет и куда ноги ведут — женись. Пошёл свататься. Но безуспешно. Люлю, не собирались за него отдавать. Костя не находил себе места. Он нашёл женщину, которой можно оставить половину сердца и такой нокаут. Решив, что его никто не свернёт с пути, подналёг с посещениями и уговорами её родственников. Но это мало продвинуло его вперёд, и он чуть не отчаялся, а его цыплёнок выставил клювик и прочирикал, что верит ему, любит и пойдёт за него замуж. Он обалдел. В такое время и поперёк родительского слова… Но этот её шаг решил его судьбу. Он женится. Причём на птенчике, которого безумно и нежно любит. Костя сделает всё возможное и невозможное, чтоб этот ребёнок никогда в нём не разочаровался.
Она помнит тот день, когда он сделал ей предложение до мелочей. И когда родители пытали её душу и запрещали биться сердцу тоже. Вернувшись из гимназии, Юлия кружила по дому. Сняла высохшее бельё. Вымыла полы. С улицы послышалось цоканье копыт. Выглянула в окно. "Нет, не Костя". Счастливо провела ладонью по плечам вспомнив о его первых ласковых прикосновениях. Были дни, когда он приезжал верхом на коне. Протягивал ей руку. Она ухватывалась за неё. Твёрдая, большая ладонь, сильные пальцы. Они, не разжимаясь переносили её на круп коня, сажали перед собой и притягивали к груди. У неё кружилась голова, бросало в жар и ей совсем не хотелось вытаскивать руку из его ладони. И спорить с ним ни на какие темы ей тоже не хотелось, поэтому она заранее соглашалась со всем. "Пусть себе говорит".
Во дворе залаяли собаки. Она выглянула в окно. Пришёл к отцу сосед — колбасник. И с ходу посматривая на Юлию в окне принялся о чём-то с жаром говорить ему. Юлия отпрянула. Речь безусловно шла о ней. Догадалась, чай не маленькая — пытается сговориться отдать её за сына. Упаси Бог! Он уже делал не одну попытку разговора, пробовал несколько раз подкатиться с уговорами к ней. Был зол за отказ, правда открыто угрожать не смел. Прикуривал, видимо пытаясь оценить и присмотреться, и у Костика папиросы. Ухмылялся, но в лобовую атаку не пошёл… Да и куда ему против Костика.
Покончив с уборкой, Юлия молчком принялась помогать маме с глажкой белья, его лежали на столе горы. А мысли порхали и порхали… Поведя плечами и проведя пальчиком по своим губам, улыбнулась. Первое ощущение его горячих рук на своих плечах. Первый поцелуй. Это не забудется и не притупится, останется с ней навсегда. Так ждала, так ждала… Потом поняла, что можно запросто и не дождаться. Пришлось форсировать события. Поцелуй получился совершенно безвинный и такой сладкий. По книгам это выглядеть должно было, по её мнению, иначе… К её неудовольствию и на то его пришлось спровоцировать, поломав голову и приложив усилие. Рыцарей себе она представляла в этом вопросе немного другими. Только разочарование быстро прошло… Безусловно ждала, умирая от любопытства и страха. Но когда вдруг почувствовала тяжесть кольца его рук вокруг себя, обмерла. Да так, что от первых объятий её знобило. Порой дрожь усиливалась до того, что приходилось сжимать зубы, чтоб не стучали. Только он не понимая, что с ней за колотун приключился, прижимал крепче, целовал жарче… А потом ещё и ещё… не сосчитать и разумом не осилить. Получив доступ к нежностям он стал другим. С ним враз стало весело и легко. Иногда было даже так, что она начинала фразу, а он её заканчивал. Получалось он знал её не меньше, чем она сама. Они могли часами говорить ни о чём. Но это ни что было так интересно и важно для обоих. Юлия понимала — это её вторая половинка и ничего другого. Каждый прожитый день только убеждал её в этом. Именно его она ждала, именно его видела во сне и любила. Их души и тела рвались друг к другу. Настал день, когда чувства и страсть всё труднее было удерживать в рамках приличия и он, прижав её к груди, сказал:
— Юленька, радость моя, я так больше не могу. Я люблю тебя.
Он замолчал, а Юлия зачарованная его словами подалась к нему, сгорая от счастья принялась крутить пуговицу на кармане его френча. Она ждала продолжения. Потом ругала себя: "Ну скажи же хоть что-нибудь. Что любишь, что жить без него не можешь. Нет, молчала точно проглотила кол".
Из-за её молчания он понервничал, но продолжил. Страшно волнуясь и удерживая свой заскрипевший вдруг голос на неумолимой волне нежно спросил:
— Ты выйдешь за меня?
Она замерев и оставив пуговицу в покое, решительно закивала.
Но ему этого было мало и он захотев услышать её голос осторожно коснувшись подрагивающей руки, требовательно спросил:
— Люлю, что ты мне скажешь?
— Да, — не колеблясь прошептала она, — пойду.
— Ты не против быть со мной вместе всегда? — уточнил он, вдруг этот ребёнок не понял его и чего-то там напутал.
Юлия опять воспользовалась головой и кивнула. Вот зачем бы она ещё была нужна, если не кивать. О том, что там ещё есть и язык, она просто забыла. И ничего удивительного. Может быть единственный рыцарь на свете предлагает ей стать его подругой, любовью и его половинкой.
— Хочешь? — допытывался он боясь раньше времени радоваться.
— Да! — одними губами выдохнула она. И с выкатившейся на его жестокое испытание слезой добавила чтобы уж понял и не сомневался. — Очень- очень!
Его палец поднял её подбородок. Губы в нежном танце коснулись её щёк, а потом принялись осушать горячими поцелуями слезинки с подёрнутых влагой глаз. Она пряча восторг и слёзы закрыла глаза. Получив разрешение на неё, его руки, совершив манёвр, развернули её и одна из них легла на сердце. Подумал: "Бьётся словно у птенчика". Его пальцы впились в грудь, только она не дёрнулась, а перестав дышать пыталась поймать воздух ртом… А руки продолжая свой огненный танец прошлись в быстром вольном беге по спине, считая пуговки под тонкой тканью… Заметив, что девочка перестала дышать, он нехотя отстранился. Одёрнул себя и даже упрекнул постыдив за вольные действия и мысли. "Девочка совсем. Надо быть осторожным и не пугать. Всему своё время".
Он провожал её до калитки. Но остановились не доходя. Из дома вывалила весёлая, наряженная в цветные шали толпа и прощаясь с песнями направилась по улице к дому колбасника. Удивлённая Юлия: "Что ж такое дома праздновали?" Узнала известную в городе сваху. "Вот это да!"
— Что гуляем? — насмешливо сморщился он.
Юлия отвела глаза. Запрыгали в обиде губы. "Только не заплакать".
— Эй, малыш, в чём проблема? — развернул он её к себе.
Юлия замотала головой. Говорить о таком было стыдно. Надо держаться. И ей это какое-то время удавалось. Но когда он притянул её к себе, слёзы полились рекой. Рыцарь занервничал. Раскидистые ветки чужого сада скрывали их. Он позволил себе некоторую вольность, вобрал любимую девочку в глубину своих рук и обцеловав зарёванное личико строго спросил:
— Юля, что это было?
— Сваха…,- всхлипнула она. — Меня хотят отдать за колбасника. Надоел проклятый.
— Тот, что подходил прикурить? — бодрился он, а сам места себе не находил, боясь потерять свою любовь навсегда. Мало — против него её семья, ещё и поклонники одолевают.
Юлия сверкнула глазками.
— Да, а ты как догадался?
Рутковский хмыкнул. Ещё бы ему не догадаться, тот наглец так ел малышку глазами.
— Всё будет хорошо, детка, поверь мне. Всё будет хорошо!
Он слизнул слезинки в чёрных глазах, прошёлся губами по белому лбу, погладил широкой ладонью волосы и поймав улыбку в уголках губ, напоил их любовью. Она пошмыгала и успокоилась. Раз Костик сказал и закрепил…
Он пришёл в Юлин дом делать предложение. Ах, если б они знали, что всё не так просто… Но когда плывёшь на облаке свесив ноги и под трубы пузатеньких херувимов милуешься, то внизу, ясное дело, ничего не видно. Для родителей их отношения были сюрпризом. Брат и сёстры её не выдали сохранив тайну. Они сразу встретили такой порыв неизвестно откуда свалившегося жениха в штыки. Отец бесцеремонно разглядывающий гостя решительно был против. Он слушать об этом даже не хотел. Разговор с первых же минут стал тягостным. Но Костя, вперив взгляд в напольные старинные часы с блестящим бронзовым маятником, терпел. Потом перевёл его на буфет венчающийся головой медведя. Сжимая до побеления кулаки, он сдерживался с трудом. А отец откровенно рассказал, что, мол, во-первых, молода. Во-вторых, жених не пришёлся ко двору. Рутковский перевёл взгляд с часов на позолоченное трюмо в простенке. На Костю глядел оттуда глуповато сосредоточенный жених и разгневанный будущий тесть. "Даже ноги не получишь, не то чтоб руки", — заявил тот в горячке. Жена ехидно улыбалась не принимая этот гнев мужа всерьёз. Жених же, не имея опыта сватовства, наоборот. Конец Костя, сжав губы, слушал уже потупившись. На сей раз Рутковского просто выставили. У него дёрнулась щека. Но он откланиваясь дал понять хоть и вежливо, но достаточно твёрдо — не уступит.
Мама Юлии провожала его с улыбкой. Юлия выскользнула следом. Прощаясь у калитки, он держал её тонкие пальчики в своих. Она казалась ему ещё милее и нежнее.
— Юленька, не волнуйся, — с наигранно весёлой, но проскальзывающей досадой страдая попросил он, — мы непременно будем вместе. Ведь ты не отступишь?
Она замотала головой. Говорить не могла слёзы душили. "Нет, она, конечно же, не отступит". Юлии было жаль себя, но его больше. Напряжённый, уставший, с искреннем сожалением в потемневших глазах, бодрясь смотрел он на неё. Подхваченная порывом поднялась на цыпочки и чмокнула его в подрагивающие губы. Вот! Пусть видят…
— Я с тобой
— Тогда мы поборемся, малыш! — постарался придать он голосу спокойный тон. — В противном случае, я умыкну тебя. Ты пойдёшь на это?
Юлия невольно улыбнулась. Она была в полной уверенности, что он осуществит угрозу и они не расстанутся никогда.
Не спуская взгляда с него и прижав кулачки к груди, она взволнованно проговорила:
— Но я могу тебе предложить только свою безраздельную преданность и свою любовь, если тебе это нужно то я твоя…
Выражение его лица говорило ей о многом. Он не удержавшись притянул её к себе, обняв прижался щекой к макушке.
— Юленька, счастливее меня нет человека.
Тёплая волна обдала её с головы и до ног. "Меня любят и он всемогущий!" Из-за широких плеч и серьёзного лица он казался Юлии таким солидным и всемогущим, что её неуверенность как рукой сняло.
Напряжение понемногу спадало. Возвращаясь в крепость, он курил папиросу, за папиросой и улыбался: "Малышка потрясающий ребёнок! Она пойдёт за мной в огонь и в воду. Я не ошибся выбрав себе жену! Сердце указало точно".
После того, как за ним закрылась дверь, с Юлией родня по свойски не церемонилась, слова для разгона не подбирала и не откладывая в долгий ящик сходу устроила взбучку. Первым пошёл в атаку отец:
— Ты с ума сошла! Он военный, а они перекати поле, не лучше цыган. Ни дома ни семьи. Ты книжек много читаешь, вот поинтересуйся, убедись в моей правоте. Сегодня они здесь, завтра команда по коням и они уже там. Завезёт тебя к чёрту на кулички и бросит! Одна, как пёрст будешь, помощи ни откуда, ни какой. К тому же он чужой. Что ты о нём знаешь? Ничего. Опять же, учили тебя не для чужого проезжего. Семья — это место в котором должно быть комфортно всем её членам. В Сибири из глубины веков говорится, что нет ничего краше семейного ладу. Это жизнью выстрадано и вымерено, оттого и звучит не шутейно. И такую атмосферу в ней строить женщине, а ты ещё молода для такой трудной работы. — Раздражённо рассказывал, маршируя по комнате он. Обняв и чмокнув в макушку, вздохнул:- Надеюсь, ты правильна меня поймёшь…
Юлия, не поднимая головы, слушала его и жалела. Ведь она решила всё. Под самый конец воспитательной речи, он процитировал к её большому удивлению:- "…нельзя запрячь в одну телегу коня и трепетную лань…" Ничего хорошего из этого союза не выйдет. — Отец поцеловал дочку и отошёл. Она ничего не ответила. Юля, правда, про себя возмутилась: "Это Костик-то конь, а Петруха тогда интересно кто?" Ей показалось нечто жестокое в этом его взгляде и отказе Костику. Подход отца к её судьбе, она посчитала не справедливым. Юлия ещё находилась в том возрасте, когда человек верит, что он всесилен. Посчитала: если гнуть не отступая своё, то счастье не убежит. Перед глазами, как наяву встал колбасник. Он "свой" и о нём всё знают. Именно этот вариант ей определили. Она в душе ужаснулась: "Да, ни за что!" Стряхнув наваждение, она не желала ничего понимать. Тем более, такие просьбы отца ничем хорошим не заканчиваются. К тому же, если понимать, то следует сразу отказаться от своего счастья. Да и не только счастья, но и жизни. Человек не может не дышать, вот для неё Костик тот же воздух. "Я и только я, хозяйка собственной жизни!" — сцепила она кулачки. Это очень печально, что родные люди её не понимают, но она пойдёт в борьбе за себя и своё будущее до конца. Жаль, что правда оказалась совершенно отличной от книжек и сказок. Юлия, закусив губу, слушала и молчала, наверное, правильные слова. Так и есть, действительно ничего она о нём не знает. Но с другой стороны зачем ей это, если она смотрит в его глаза, прижимается к его широкой и такой надёжной груди. Его сильные руки всегда на страже её спокойствия, а мягкие губы дарят счастье и нежность. Для чего-то он вошёл в её жизнь и это что-то непременно хорошее. Так зачем другое, непонятно что, для чего? Она слушала отца и молчала. Какой смысл возражать и спорить, если Юлия всё решила. То, что она с первого взгляда влюбилась в этого красивого, открытого молодого человека было серьёзнее прописных истин. Но после артиллерийской атаки отца за Юлю взялась мама. Не дав ей оторваться от такого надёжного стула, принялась за дочь она. К тому, о чём уже рассказал и стращал родитель, прибавился жизненный опыт и наблюдения женщины. А это немаловажно и, пожалуй, серьёзнее. Со своей колокольни отец видел одно, а маму гнал на разговор совсем другой взгляд на проблему. Её рамки страха вместили в себя намного больше. Отправив детей и оставшись с Юлией наедине, она включила в убеждение все свои жизненные рычаги:
— Дочка, послушай отца. Он действительно чужой и мы ничего о нём не знаем, замужем женщина будет тогда счастлива, когда она за мужем, как за каменной стеной. Надёжна, уверенна и спокойна. А здесь на лицо перекати поле военный, без роду и племени, совершенно чужой, да ещё и писаный красавец. Ты не проживёшь, а промаешься. Все бабы, где б вы не появились, будут около него. Вот, помяни моё слово, только в силушку мужскую войдёт и беда. Ты молода и мала для него. Господи, ведь ребёнок ты ещё совсем.
Юлия догадывается о том, что Костя понимает, как красив, однако это понимание лишь смущает его, старается всегда быть незаметным. Своей скромность он ещё более притягивает к себе людей. Он очень обаятельный человек. А потом Юлии вспомнилось, как он год кругами ездил вокруг дома, не решаясь ни на что. Как, потом, не дыша, брал её руку, как набрасывал на её плечи френч, купал в нежности не зная, как на неё надышаться, и улыбнулась. Маму это разозлило и расстроило.
Принявшись переставлять на окне горшки с цветами, она добавила накалу:
— Ты зря улыбаешься, чем и как ты собираешься жить?
Юлия помрачнела.
— Научусь работать.
Мама отмахнулась и прищурив глаза сказала:
— Дурочка! Романов начиталась. Розовый туман в голове. Романы на кровати — одно. Руки без ногтей ломящие от тяжёлой работы — другое. К тому же жить на копейки ты не привыкла. Только в описании писателей та романтика хороша.
— Я люблю его! — выкрикнула Юлия пуская в ход последний аргумент. — Хочу всю жизнь прожить с ним и ни с кем другим.
— Глупенькая, таким мужиком надо талантливо управлять, умело держать на поводке. Он намного старше, изломает тебя цыплёнка, умоет слезами душеньку, погибнешь. К тому же рубака, а они жёстки душой.
Этот вопрос её менее всего волновал. Перед глазами опять мелькнула застенчивая улыбка, голубизна его чистых глаз не способных предать и обмануть… Заботливая силушка и надёжное плечо. И она вопреки всем сказала ему — да! По сути, этим отказом подчиниться родительской воли Юлия отрезала себе путь назад. Да она верила и не только словам и влюблённым глазам, верила женской интуиции, верила силе его характера, совестливости и благородству. Вот почему-то знала, была уверена, что он никогда её не бросит и их разлучит только смерть…
— Ну неужели же тебе безразлична своя судьба? — наступала мать.
Ей и вправду было всё равно. Это её жизнь и она определила себя ей хозяйкой.
— Это моё я чувствую и… не отступлюсь. И я пойду за него без вашего одобрения.
Твёрдо выговорив слова она не менее твёрдо уставилась на мать.
— Романтическая часть любви эйфорийная. Но вот другие её части вполне прозаические. Тебе придётся отказаться от какой-то части себя и впустить внутрь чужое.
— Костик не чужой… — запальчиво заявила Юля. — И я готова… отказаться от всей себя. Вот!
— В этом не чужом столько тебе откроется, что мешок подставляй… — рассердилась на её упрямство мать.
— Пусть. Значит, моя судьба такая. Я не смогу без него жить, понимаете?!
Устав бороться исчерпав весь запас красноречивых слов и аргументов. Поняв, что Юлию не свернуть, и её намерения серьёзны, родители капитулировали. Отец просто поднял руки. Мама, устало потерев лицо, махнула рукой, сходила за иконой и благословила, а потом сказала на дорожку:
— Семья — это огромный труд. Держится она на отходчивости, всепрощении и всетерпении. А разрушена может быть из-за любой мелочи. Женская мудрость её фундамент и берегиня. К тому же не жди благодарности и будь готова принять упрёк, что ты тем самым лишена самолюбия и гордости. Не пыли. Христа тоже гнали, оскорбляли и обижали, но он шёл к своей цели. А цель его велика — спасти человечество от бездушия и гордыни. Вот и ты, если нужен этот мужчина и семья — будь терпелива и умна. И ещё… Заруби себе на носу. Если он тебе дорог, то никогда не задавай ему первая вопросов. Никогда. И по возможности старайся придерживаться этому всю жизнь. И вот… Если вдруг один заблудился, то второй должен сидеть дома и ждать. Как показывает жизнь- ждать выпадает женщине. И не просто ждать, а светить огоньком, чтоб он смог вернуться. Это важно!
— Мы постараемся жить на любви, — прошептала Юлия, буравя горячим взором носки своих туфель.
Мать снисходительно отнеслась к её горячности и продолжила:
— Любовь- это такая сила, которой нужно управлять. Ты можешь её продержать в себе до своего последнего вздоха, а можешь отпустить. Помни, что у него тот же выбор и если он не совпадёт когда-то с твоим- не неволь, отпусти, но при условии, что он дорог тебе, не гони. Если он на перепутье — не уйдёт. А если наметил новый путь, ты его не удержишь. Тогда… тебе решать: либо живи с любовью к нему в сердце, грея себя памятью, либо отпусти свою любовь и освободи сердце для нового чувства.
— Как бы не повернулась жизнь, я умру любя его. Обещаю, наша семья будет держаться на любви.
Она сказала это так просто и жизненно, как сказала бы: "на хлебе, на воде", то есть на том на чём держится жизнь. Мать внимательно посмотрела на дочь, поцеловала в лоб и спросила строго:
— Поняла?
Юлия, захлёбывающаяся счастьем, не вникая в суть, кивнула. Она верила и не верила. "Счастье возможно! Счастье возможно!" — стучало набатом в голове. Всё кончилось как нельзя лучше. Даже получила благословение. Летела к нему, как на крыльях. Хотелось немедленно обрадовать. В счастье все безумны. Пока бежала на небе показалось солнце. Облака разошлись и оно сияло голубизной, напоминающей глаза Костика. Задыхаясь от бега и переполняющих душу чувств добралась до крепости, где размещался полк кавалеристов. С трудом, мечась в нетерпении, дождалась пока его вызовут. Торопила не спешившее время: "Скорее, скорее, скорее…" Казалось, что если он сейчас задержится и не придёт, всё непременно рухнет. И когда Костик появился, она с ходу метнувшись ему на шею, прильнула к груди. Он, естественно, смутился, всё-таки командир. Искоса посматривая на раскрывшиеся рты бойцов, и улыбаясь, крепко сжав её руку потянул за собой в сторонку:
— Малыш, что случилось?
Ватные ноги заплутались и Юлия споткнувшись чуть не упала. Он удержал её на весу. "Сейчас можно, он просто ещё не понимает", — выпрыгивало пьяное от счастья сердце.
Прижавшись к нему, прошептала:
— Я твоя!
Тут уж сошёл с тормозов он. Подхватив на руки, подкидывал её, как пушинку к небу и кричал в облака:
— Я женюсь!
Потом прижал раскрасневшуюся в счастье невесту к груди и покрыл её румяное личико поцелуями.
— Юленька, счастье моё, ты не пожалеешь.
Голос его подрагивал. Конечно же, он волновался.
— Костик, — подтрунивая напомнила Юлия, улыбаясь глазами, — ты забываешься, на нас смотрят.
До него с трудом дошло то чем она шутила. Он широко улыбнулся и подкинув её ещё разок поцеловал:
— Это всё меняет. Ты моя жена. Я женюсь смертельно и на всю жизнь.
У Юленьки это вызвало счастливый смех: "Боже, мы семья!"
— Что сказал отец? — отрадовавшись осторожно спросил он.
— Что право исправить ошибку у нас появится только тогда, когда вырастим и выпустим в свободное плавание детей. До этого безропотно нести свой крест. Семья- это вам не бантики и скакалочки, а дети не трава придорожная, а ваш воз, который вы и должны довести не только в целости и сохранности, но ещё и не протухшим. Так он сказал.
— Годится! В воскресенье! — выдохнул счастьем он.
— Что в воскресенье? — не поняла Юля.
— Поженимся…
— В какое? — уточнила на всякий случай она.
— Это, — хмыкнул он.
— Но осталось три дня, — растерянно подняла она на него глаза.
— Юль, я дольше не смогу без тебя…
Немного озадаченная таким сроком, но страшно довольная проявлением его нетерпения, она светясь счастьем и покорой уткнулась ему в грудь.
Они зарегистрировали свои отношения тихо. На свете появилась ещё одна счастливая семья. Родители смирились: куда ж деваться-то. Собрали небольшой вечер. Но было всё как полагается в таком важном деле. Свадьба! Сидел возле окна гармонист и по обе стороны от него певуны и певуньи. Ну без этого не обходится ни одна свадьба. С Юлиной стороны были только родные и близкие подруги. Бармин не очень хотел распространяться о том, что отдаёт дочь за чужого, безродного, ещё и красного командира. Но куда деваться — через время не перепрыгнешь. А то бы здесь сидела вся его родня. Всё было бы взвешено от степени родства и значимости той роли, какую эта родня в судьбе семьи сыграла. Приглашены были бы не только сродники, но и нужные во всех соображениях люди. Эх! Куда оно делось то время?! Теперь об этом остаётся только помечтать. Вон одна голыдьба набилась. Со стороны жениха, то есть с Костиной — его заместители. Не густо. Пьют, едят, а какой от них прок. Правда сейчас Бармин хотел, чтоб свадьба прошла свадьбой, чтоб все разошлись довольные и в городке не сказали о ней ничего плохого. Мама для Юлии достала своё свадебное белое платье из атласа и кружевную фату с маленькими шёлковыми цветочками. Юлия сидела посреди комнаты и позволяла себя наряжать. Каждый вносил какую-то свою лепту в её наряд. Все были возвышенны и торжественны. Закончив эту трогательную процедуру, её подняли, подвели, держа за руки, к зеркалу. Она, собравшись с духом, подняла глаза… "Невеста!" В груди у Юлии полыхал пожар, а мама почему-то плакала. Немного устала. Волнений и хлопот было много с самого утра. Присесть удастся только за свадебным столом. Когда невесту вывели к гостям, те ахнули. Она была похожа на принцессу. Костя был сражён. Их посадили рядом. Отец был молчалив, и только беззаботная молодёжь, стоя вдоль стен, кричала "горько!" Свадьба как свадьба. Всё шло как нужно. На этот требовательный рёв, краснея до слёз в глазах и смущённо улыбаясь, невеста поворачивается к жениху. Костя привлекая осторожно её к себе и сжимая талию целовал. Делал это на виду у всех и никто не находил в том ничего худого. Оно так. Но, не смея при гостях постоянно обнимать, украдкой ловил её пальчики под столом легонько пожимая. Юлия тоже не смела посмотреть на единственного в её жизни мужчину. Она сделала свой выбор и как бы не повернулась жизнь, другого не будет никогда. У наблюдавших за свадьбой баб, обносимых стаканчиком, пьяно текли слёзы. Каждая вспомнила своё. Пили за счастье Юлии с Константин Константиновичем. За столом было шумно и оживлённо, потому что перед носом каждого стояла налитая чарка. А невеста не поднимала глаз от стола. Ей налили вина. Она держала в трясущейся руке рюмку, но пить не могла. Хотелось откусить пирожка с яблоками, но и на это не хватило сил. Как хорошо, что фата закрывает большую часть лица и никому не разглядеть её пылающие калиной щёки. "Богородица, помоги мне. Сегодня я буду его. Раз и навсегда". В голове вихрем пронеслась вольная мысль, далёкая от Богородицы: "Если б ещё знать, как это будет!" Поймав себя на таком безобразии, она ещё пуще зарделась. Гости выпили и расшумелись. С удовольствием отвешивали шутки, намекая на первую брачную ночь. Юлия краем глаза заметила как взгляд Кости задержался на её губах, обтянутой тканью груди, изгибе спины. Оторвавшись от неё, он погладил пальцем округлую рюмку и судорожно глотнул из неё. Тем временем свадебное представление вступило во второе действие. Гости выпили ещё зашумели, закричали все одновременно и прокатились по молодым смешком теперь уже насчёт медового месяца. Каждый предпочёл вспомнить своё. Сидевший напротив них сосед "колбасник" сделался не в меру криклив: ораторствуя, размахивал руками так, что сидевшие рядом с ним наклонялись. Он даже начал высказывать обиды по поводу неуважения со стороны невесты, но был вовремя наделён неурочной чаркой и выведен отдышаться во двор. Юля скосила глаз на Рутковского: не обиделся ли он? Нет, не обиделся: улыбается себе во весь свой красивый рот. А свадьба шла своим чередом. От выпитого спиртного у гостей прогресс был налицо. Они явно все отяжелели- не то что есть, а пели и то с трудом. Зато Костя не проницаем. Слушает болтовню за столом и, казалось, целиком был поглощён этим занятием. Разве что иногда улыбнётся загадочно и опять ищет её пальчики на коленях. А Юлии уже больше некуда краснеть. Вся краска, какая есть в организме на её лице. Ей не верилось, что теперь замужем. Это очень даже чудно! От этих мыслей и горячих шуток к сердцу, потом к вискам подступала горячая кровь. Она молила бога, чтоб эта пытка быстрее закончилась и они, проводив гостей, ушли в отведённую им комнату. "Ой! Мы ж останемся там одни. Совсем одни. И все будут знать, что мы одни и чем мы там будем заниматься. А чем мы там будем заниматься? Спать вдвоём, целоваться и ещё…" Про это "ещё" ей страшно было думать. — "Я ничего не знаю. А если и Костик ни-ни, что мы тогда будем делать? — обмирает она, перебирая в пальчиках кисточки скатерти. — Нет, Костик взрослый мужчина, он должен знать".
Словно поняв её метания, он наклоняется к розовому ушку покрытому белым кружевом и шепчет:
— Люлю, детка, всё будет хорошо!
Юлия чуть заметно кивает. Ей страшно и безумно любопытно. Когда все поднялись из-за стола и народ стал потихоньку рассасываться, у неё из глаз брызнули слёзы. Мама что-то шепнула Косте на ухо и он, подхватив вдруг обмякшую Юлию на руки, унёс в комнату. Казалось на его руках она успокоилась. Оказалось ровно до спальни. Съёжилась — увидев застеленную в кружева кровать с горой подушек. За дверью он осторожно опустил её. Она вопросительно посмотрела на него. Придерживая жену за талию, потушил свет. Оставалось только раздеться и лечь в постель. Поняв, что это придётся сделать при нём покраснела. Он попробовал раздеть сам, Юлия возражая залепетала: — Я сама, я сама… Чтоб не напугать ещё больше, он отступил занявшись собой. С делано весёлым видом, показывая ей что, мол, ничего в том необычного нет и ей следует равняться на него, снял френч. Юлия украдкой наблюдая за ним краснела. "Боже, сколько же можно краснеть, я наверняка похожа на свеклу!" Надеялась — из-за темна он не видит её уловок. От его мускулистого тела хотелось зажмуриться, казалось: его могучим плечам тесно в маленькой девичьей комнатке. Напугалась: "Он раздавит меня". Не заметить её испуга он не мог и проглотив смешок по этому детскому поводу, снял френч и рубашку, а она избавившись от туфель топталась на месте. С её платьем произошла заминка. Спину его украшал целый ряд малюсеньких атласных пуговок вдетых в такие же тонкие атласные петельки. Достать их она не могла и маялась, стесняясь попросить помощи. Штук пять сверху, это всё, что она способна расстегнуть. Костя поняв её ужас, усмехаясь, шагнул к ней. Она вздрогнула от первых же касаний его рук и нерешительно повернулась к нему спиной. Убрав с шейки прядку волос, принялся выщёлкивать недосягаемые пуговки, сопровождая полученную свободу поцелуем. Юлия не поднимая глаз дрожала. Покончив с пуговицами и пробежав руками по девичьим изгибам спины и бокам, он развернул жену рывком притянув к себе. Его руки легко, одним движением спустили лифт платья до самой талии. Подведя руку под вздымающую грудь он прижался губами к её плечу. Юлия проглотила слова: "Какой ужас! Должно быть стыдно". Но стыдно не было. Рука медленно и нежно ласкала грудь, а жёсткие пахнущие табаком губы завладели её приоткрытым в изумлении ртом. О том, что он делает, подумать не успела. Полыхала огнём вся. Головокружительный поцелуй охватив огнём потряс обоих. Но испуг тут же поборов желание превратил её в камень. Она в мольбе сложила руки на груди: "Не спеши!" Он хотел её, и с каждой минутой всё сильнее, но отступил поняв, что она просила потерпеть. Теперь уже совсем немного. Самую чуть-чуть… Он осилит. И девочка будет навечно принадлежать ему. И всё-таки недовольство скользит в его движениях. Он не понимает зачем это нужно, но подчиняется. Охлаждая свой пыл принялся наблюдать издалека, как дрожала от страха и нетерпения его девочка. Торопливо освободившись от платья она аккуратно свернула его на двое, потом ещё пополам и ещё. Сложила вместе с фатой на стул. Расправила. Он ждал когда же она кончив с копошением продолжит раздевание и его пытку. Гадал: рубашечку не снимет, но чулки непременно. И вот волнующий момент наступил. Потопталась и отвернувшись от него поставив ногу на стул шустро спустила один. Гладкая белизна кожи полыхнула перед его глазами продемонстрировав точёную ножку. "Эх, если б не так быстро". С другим к его неописуемой радости так скоро у неё расправиться не получилось. Запуталась с резинкой. Аккуратно сложив своё добро засунула в туфли. Снимая своё галифе и сапоги, Костя потешался. Он готов был проглотить её вместе с чулками, они ему не помеха. Девочка воспламеняла его, но торопиться нельзя. Старательно натягивая на колени короткую рубашечку, она попыталась вскарабкаться на высокую кровать. Но не тут-то было. Он сжалившись подсадил. Она замерла в его руках. Глаза в глаза, губы в губы. Она приготовилась к тому чудному захватывающему поцелую, которым он её несколько минут назад поил. Но нет: его твёрдые руки сгрудив её кружевную рубашечку пронеслись в жёстком беге по спине. Мужские, по хозяйски требовательные губы, поскользив по лицу и чуть коснувшись дрожащих губ, пустились в плавание по её телу. Рубашечка мешала и он рванув её руки вверх одним рывком сбросил. Тонкая ткань бесформенно упала перекинувшись на спинку кровати. Она задохнулась. Пока он терзал её кожу пьяными, зажигающими в ней огонь поцелуями, плохо понимала — жива или уже на небесах. А в голове торчало вопросом любопытство: когда же ЭТО начнётся? А всё тело тем временем сделалось мягким и податливым. Голова словно в розовом тумане. Пауза. Он любуясь с нежностью, но замешанной на победе охотника над дичью смотрел на неё. Очнувшись пыталась прикрыться. Он властным движением губ, рук не позволил ей этого сделать. Жёсткий и нежный. Непонятно. Таким она его ещё не знала. Она тихо ахнула. Он опомнившись отступил. С ней нельзя ещё так… Надо потерпеть. Переходя на нежное мурчание, он дал ей передышку…Чтоб успокоиться поднялся и отошёл покурить.
Он стоял к ней спиной, нагой. Не послушные глаза скользнули по его широким плечам и узкому тазу, скрываемых раньше формой. "С ума сойти!" Она зажмурилась упав опять в подушки. Подсматривать нехорошо. Закрыла ладошками горящее лицо. Что он с ней только что делал? Почему убежал курить? с ней что, что-то не так? Оказавшись на перине с ходу принялась шарить одеяло, ей вдруг стало ужасно стыдно за нагой вид, но не успела. Под его весом заскрипела кровать, ломая её планы Костя растянулся рядом. И не просто рядом, а навис над ней. Его сильные руки оторвав от подушек приподняли её притянув к себе. Он горел желанием. Она страхом, любопытством и ожиданием. Бархатный голос ломаясь хрипотцой пропел:
— Девочка моя, я люблю тебя. Очень, очень…
Это укол счастья в самое её сердце. Его руки прошли лаской по её плечам. Юлия видела перед собой только его нежные глаза, в которых плескалась любовь, тонула её надежда на счастье, и всё… Утром проснувшись на его широкой груди, в объятиях сильных и таких нежных рук, Юлия опять зарделась и пыталась сползти под простыни. Он, поймав губами её ушко, прошептал:
— Юленька, ты моя жена. Я научу тебя быть женщиной. — Она мало что понимала. А он улыбаясь провёл подушечкой пальца по её носику. — Тебе непривычно, счастье моё, мне тоже. Я тоже не привык видеть женскую головку рядом на подушке. Но мы муж и жена теперь.
Юля не отлепляя щеки от его могучих мышц поскребла пальчиками на широком плече, это означало, что она поняла и ничего не имеет против. Говорить для неё в ближайшие минуты не представлялось возможным. Зато она могла поцеловав его ладонь вспоминать и думать о прошедшей ночи, которую провела с мужем, которая была такой чудесной, а будущее, если о нём можно думать казалось только светлым и прекрасным, как весна.
Он посмотрел в её затуманенные глаза.
— Ты оставила на моей ладони печать. Я позволю себе надеяться, что она гарантирует признание меня за твоего мужчину? — его голос звучал на сколько нежно на столько и вкрадчиво игриво и чуть-чуть насмешливо. Его губы с готовностью прижались к её губам.
Юленька смущённо вспыхнула: "О чём он?!" К тому же не до воспоминаний и размышлений, когда его взгляд полон желания. А руки сошлись в кольце возле её готового превратиться в пепел тела. Она улыбнулась. Он провёл губами по её щеке, шейке…Она скрестила руки на его шеи. Его настойчивый рот жадно накрыл её дрожащие розовые губки. Её било как в лихорадке. Язык лаская проник в рот… Она прошлась дрожащей ручкой по его спине. Он наседал, она не противилась. Зная что за этим всплеском последует, ждала. Но он не торопился: коснулся груди, его голова спустилась ниже, язык застрял в пупке. Она замерла, а потом застонала. Но Юлия по прошедшей ночи знала, что это ещё не то и ждала, горя, задыхаясь…
Они бы в тот день обошлись без еды и питья, лишь бы никто не трогал, но их подняли… Прибыл посыльный. Костю ждали в полку.
Решить вопрос: остаться ей жить пока у родителей или отправиться с ним в полк, для Юлии не составляло большого труда. Она приняла его не моргнув глазом. Быстро собрав свои вещички, вцепилась мужу в руку. Она не задавала вопрос, где это? А сказала:
— Я с тобой…
Её голос оборвался от страха. Услышав это Костя минутой назад собравшийся уговаривать жену пока остаться в доме родителей, мгновенно сдался.
— Хорошо, мне судьба дала шанс быть ответственным за тебя, значит, пойдём вместе.
Родители вынесли и положили к их ногам узел с приданным. Две подушки, одеяло, кастрюля, чайник и сковорода с чашками, да ложками.
— Забирайте, ваше. Не гневайтесь, чем богаты. Присядем на дорожку.
Посидели. Мама плакала и просила Костю приглядывать за дочерью, а Юля торопила время. Ей было совсем-совсем не страшно, даже наоборот. Она не сдержала счастливого смеха: "С ним на край света!" Последний раз переступив порог родительского дома, она беззаботно помахала провожающей её на крыльце семье рукой. "Пока! Пока!" Теперь они с Костей будут приходить сюда только в гости. А сейчас пора домой! В их с Костей дом.
Счастливые они, конечно же, не обратили внимание, как за ними с противоположной стороны улицы, с резного крыльца дома колбасника, наблюдала пара глаз. Парень кипел. Его лицо меняло краску, как у хамелеона из разъярённо багрового моментом превращаясь посеревшее и каменно-неподвижное. Как тут не заржать конём, если этот, неизвестно откуда свалившийся на его дорогу дубина военный, увёл невесту из-под носа. Откуда чёрт принёс этого голубоглазого дракона… Естественно, он, Петруха, ему не соперник. При оружии и должности, а то бы он ему показал… Злой огонёк жёг его душу. Злоба, распиравшая грудь, мешала соображать, иначе бы он возможно и понял, что мужчину себе выбирает женщина. И это именно так, ведь если даже её кидают в объятия мужчины насильно, именно у женщины есть выбор: убежать, убить его, лишить жизни себя или всё же подчиниться воле родителей, обстоятельствам и жить с ним. Но ему было не до дум. Он гадко ругался на себя и весь белый свет. Ещё бы, Юльку терять было жаль. Петруха догадывался, что распирающая его злоба только тогда исчезнет, когда он выбьет из обидчика дух. В горячке он отправился на заимку, достал спрятанный в щели там наган. Развернув тряпицу, проверил смазку: "Ничего поборемся. Теперь я тоже вооружён". Главное в таком деле — присмотреться и выследить. Присматривался недолго. Распирало. Решил пальнуть у дома. Прикинул, как и куда он будет отходить после выстрела, по какой дороге убегать. Теоретически всё было просто, практически выползали нюансы. Рутковский возвращался то не один, то поздно и издалека не видно. А уж если целиться, то непременно в висок. Он караулил его долго, хотел уже в бессилии отступиться, но повезло. Один и как на ладони. Прицелился и только собрался нажать спусковой курок, как навстречу мужу вылетела Юлька. Рука дрогнула. Прозвучал выстрел. С командира снесло фуражку. Петька видел, как тот здоровёхонький метнулся закрыв собой жену. Чертыхнулся и отплёвываясь побежал к коню и вскочив на холку, погнал на заимку.
Поняв что произошло, Костя с воплем метнулся к выскочившей навстречу ему жене. Вдавил в стену прикрыв собой, воспользовавшись отсутствием выстрелов сшиб на землю, навалившись на неё сверху. Прикрытая со всех сторон его телом, оглушённая выстрелами и происшедшим Юлия ничего не понимала. На шум прибежали бойцы. Только тогда он поднялся. Страх за Юлию взял его в панцирь, он еле разжал губы:- "Люлю, как ты?" Она бестолково кивнула, говорить не могла. Отправив её в дом. Он занялся разбором. Прикинув угол и направление стрельбы организовали поиск и погоню. Рутковский интуитивно понимал, что это не "бандитская пуля", а что-то другое. Предчувствие не обмануло. Окружив и разглядев объект агрессии, посоветовал "колбаснику" кинуть наган и не отстреливаться. Тот давясь злобой подчинился. Соскочив с коня, Рутковский подошёл к парню и велел держащим его бойцам отпустить. Развернувшись врезал колбаснику со всей силушки по морде.
— Скотина, а если б в девчонку попал?
Пётр отирая кровь рукавом с разбитой губы поднял руки и отвернулся.
— Заело? Опусти руки, придурок, живот вон голый простудишь.
Тот хмыкнул и опять вытер рукавом кровь. Солдаты посмеиваясь уткнулись в гривы лошадей. А Рутковский продолжал:
— Ну застрелил бы ты меня и что? Думаешь — она к тебе б пошла?… Да ни за что… Пойми, дурья башка, она любит меня и скорее руки на себя наложит, чем пойдёт за другого.
У Петрухи прорезался голос.
— Кто б ей дал руки-то накладывать… Связали б и заставили. Для понятливости вожжами прошлись. Здесь разговор короткий… Кто их баб в нашей глуши за людей-то считает, — бурчал он отплёвываясь. — По твоим понятиям в каждой избе не по одному покойнику лежало бы. Живут себе и как положено детей рожают.
— Придурок, не каждую бабу удержишь около себя вожжами. Юленька не по твоим зубам, — сунул Костя ему под нос скрученную плётку. — Смысла в насилии с женщинами нет. Баба сладка в любви и согласии, а не в ненависти.
Тот отшатнулся. Но всё же буркнул:
— А ты знаешь?
— А как же, она слишком хороша для тебя.
— А для тебя в самый раз? — сплюнул Петруха. Он чувствовал себя скверно. Ни завладеть понравившейся девкой, ни наказать обидчика он не смог.
— Вот именно. Ищи свою судьбу в другой стороне. Смею тебя заверить, что искренне буду рад твоему счастью.
— Тебя не спросил… — завопил парень вдруг исступлённо.
— Ну вот что, мне некогда с тобой лясы точить. Ещё раз сунешься… В общем так — случится по твоей вине с ней или со мной что-то, от вашего рода и следа не останется — обещаю. Тебе лично повыдёргиваю ноги оттель, откель они у тебя произрастают. Будешь ползать на пузе. Ясно? А сейчас пошёл вон. Пропустите его.
Петруха вытаращился на него: "Отпускает? Не ослышался?" Минуты бежали в тревожном ожидании. Идти бы, а ему страсть как хотелось укусить командира конников.
— Ты мне не нравишься…,- буркнул "колбасник", подбирая сопли и стараясь выглядеть невозмутимым.
— Надо же… Ну уж какой есть, — хмыкнул тот. — Вряд ли мне захочется скрести для тебя обаяния. Чем острить лучше запомни — я великодушен только раз. Сделай нас обоих счастливыми — исключи второй раз.
Уголки его губ дрогнувшие в усмешке жёстко застыли. Петька поёжился, каменное спокойствие командира леденило душу. Петруха моргал не трогаясь с места ожидая подтверждения своей свободы.
— Что стоишь, пошёл вон, — гаркнул на него Рутковский, и отправился не оглядываясь к своему коню.
Бойцы неодобрительно посмотрели на командира и расступились. Такую контру нельзя отпускать. Но перечить не стали, по уставу не положено. А он поймав их жаждущий расправы над врагом взгляд, достал портсигар, угостил бойцов и сам выудив папиросу, нетерпеливо прикурил, затянулся дымом и объяснил свою точку зрения внимательно смотревшим на него бойцам:
— Может он и враг… Может. Но сейчас он действовал, как обозлённый никчёма мужик и поступок его не вражеская вылазка, а слабость. Вы даже не представляете насколько далеко можно зайти злоупотребляя силой и властью. Я не могу опустится до его уровня. Пусть катится ко всем чертям отсюда.
Юленьке он, естественно, ничего не сказал. Незачем ребёнка волновать. И так она сидела встречая его как на иголках. Сколько не пытала, всё-таки сдержался и не проболтался. Он целую ночь утешал жену доказывая, что девочка не ошиблась в выборе и он самый тот мужчина и есть, который нужен ей. К тому же, он, Костя, из всей мужской братии самый лучший. Юлия улыбалась принимая его нежный пыл. А то она не знает…
Петька — "колбасник" исчез. Вероятно не поверив Рутковскому или боясь, что тот за ночь передумает и арестует его, уехал от греха подальше в Иркутск.
А молодых понесли пути-дороги в совместную неизвестную обоим жизнь. Оба были твёрдо уверены, что выбор сделан правильно и они пройдут по жизни рука об руку только для них начертанным путём.
Молодые шутя прошли период притирок. У них просто не было его. Они понимали друг друга с полуслова. Смотрели на вещи одинаково. Им было безумно сладко вместе. Кто-то из великих сказал, что так понимают друг друга только люди, одержимые одним недугом и это любовь. Должно быть так оно и есть. Скучая он отправлял ей записочки- весточки с посыльным. Она краснея забирала письмо у бойца и читая целовала строки. Иногда оставлял послания под чашкой, сковородкой, платьем, даже в туфле. Она находила и ахала. Светилась счастьем — иначе и быть не могло. Когда она болела или просто ему было интересно с ней малышкой, как с ребёнком понянчится, он брал её на руки и прижав к груди расхаживал по комнате баюкая. Смешно и хорошо. Костя с лёгкостью разубедил тёщу и тестя в том, что военные вовсе не непостоянные и ветреные особы. А он лично вообще ангел из ангелов. Другого Юля от него и не ждала. Ведь Костик невозмутимо — рассудительный, очень милый, мудрый человек, который вселяет спокойствие и уверенность в том, что пока он рядом, всё будет хорошо. Его дипломатический талант легко убеждал любого сомневающегося в своей правоте и направлял в нужное направление. Он выигрывал неравные бои превращая настроенных против людей в своих союзников. Время показало, что этот его гипноз убеждения распространяется не только на неё, родных и близкий им людей, а и на всех с кем довелось ему общаться. Потом была комната в общежитии командного состава. Юлия холостяцкую берлогу шустро украсила вязанными салфеточками превратив в райский уголок. Постель получила кружевной подзор, китайское из розового атласа покрывало и подушки в вязанных кружевах с вышивкой гладью. Юлия вечером аккуратно убирала покрывало доставая ватное двуспальное одеяло, а потом снимая парадные наволочки освобождала для сна подушки. Кровать была узкой и неудобной, поэтому они спали на полу, расстелив одеяло и кинув в голову подушки. Укрываться пришлось Костиным большим полушубком. Он прятал её в тепле своих рук, трепетно прижимая к своему большому телу. "Только бы не замёрзла!" А Юлия норовила высунуть носик и глотнуть воздуха. Потому как находиться всё время в объятиях бушующей лавы — это безумие. Как не сгореть, когда глаза совсем рядом, а губы без устали скользят по губам…
Первые их годы были любовным сумасшествием. Им было везде хорошо вместе. Но постепенно в Юлии потеснив любовницу проклюнулась женщина. Ей было приятно заботиться о нём, ждать его возвращения, помогать ему — это стало смыслом её жизни. Она носила в вёдрах воду, не сразу, но научилась топить плиту. К приходу мужа на ней жарилась потрескивая и безумно вкусно попахивая в сковороде картошка со свининой, нарезанной большими кусками и посыпанная луком, кипел чайник. Все трудности она считала сущими пустяками. Он видел, как ей нелегко, но она горячо уверяла его в обратном. А он вечером, после ужина, не смотря на её возражения, принимался мыть посуду сажая её рядом с книжкой: — Читай вслух. Она читала. Ему было хорошо в семейном гнёздышке, но иногда казалось, что всё мираж и счастье только кажется. Неужели он угадал как раз в свою половинку?! Подходя к двери он знал, что она ждёт его на пороге. Всегда удивлялся по каким ведомым ей признакам она угадывала, что за дверью стоит именно он. Нравилось наблюдать за её вышиванием цветов. Ему казалось, стоит склониться над полотном и его нос моментально уловит их аромат. Страшно любил смотреть как она копошилась с переодеванием и расплетала косички на ночь. Так мило, такое удовольствие, смотрел бы и смотрел… Правда не обошлось без ворон-сплетниц. Принёсших ей в клюве, на хвосте и в лапах неприятный шёпот о нём. Со всей чистой совестью предупреждали молодую девушку, чтобы та впредь не была слишком доверчива. У Юлии по молодости только хватило ума слушая, не проявляя эмоций, молчать. Она принимала информацию или читала послания с каменным лицом и ни гу-гу. Ему не говорила. Так действовать с ним подсказала интуиция. Но когда грязный поток перегнул её силёнки, она передразнив своё отражение в зеркале:- "Страдаешь?" — расплакалась в подушку. "Эх, судьба моя видно такая". Раз от заставшего её в таком состоянии мужа отговорилась головной болью, но второй раз он не поверил. Похудела, на бледном лице горели одни глаза. Глядя на эти слёзы, растерянность, он не знал на что и думать. Развернув к себе осторожно спросил:
— Малыш, тебе трудно?
Юлия в первую очередь заглянула в его глаза. Непростые были у него глаза: при радости синие-синие, как весеннее небо; при не покое — они темнели, и их можно было принять за серые, а при ярости они теряли цвет. Сейчас светлые чистые глаза смотрели открыто и доброжелательно. Она вздохнула и всё же отрицательно покачала головой.
Скользнув по обнажённому плечу жены губами, он продолжил гадание.
— Тогда, соскучилась по маме, родне?
На этот раз Юлия не поднимая глаз, опять мотнула головой.
"Ладно, раз такое дело, пойдём гадать дальше", — свёл он брови на переносице.
— Тебя кто-нибудь обидел?
Он не зря задал этот вопрос. Юлия не очень-то походила на других жён военнослужащих: во-первых, молодая, во- вторых, не умела ругаться и постояв за себя лезть на потолок или стенку с разборками. Вся такая интеллигентная, воспитанная, с хорошими манерами, она столкнувшись с хамством, тут же закрывалась в себе. Женщины были старше её и многие на немало. К тому же, имели рабоче-крестьянское происхождение. Ей с ними не ровняться. Запросто расскажут кто она такая и пошлют не догонишь…
Но она с новой силой принялась с усердием мотая головой отрицать:- Никто не обижал.
"Интересно!" Костя ничего не понимал. Может, зря ударился в панику? Может, действительно голова? Нет, не похоже. Она вся как будто не живая. У него сжалось сердце. С таким безмолвным отчаянием отрицать… Нервным движением дрожащих пальцев вынул из пачки, лежащей на краю стола, папиросу, закурил и отошёл к окну, выпуская через открытую форточку дым. Докурив скомкал в пальцах не почувствовав ожога окурок и вернулся к жене. Она в напряжении смотрела на него. Его взволнованность её пугала.
— Юленька, мы муж и жена у нас не должно быть тайн, — терпеливо пустился он в объяснения. — Даже самой, самой маленькой.
Юлия немножко подумала, но почувствовав как меняется в лице закрыла ладошками щёки и молчала. Он поёжился. Что за чертовщина. И так манюнечка, а сейчас она выглядела совсем хрупкой и уязвимой. Он рядом с ней возвышаясь горой мускул и мужской силы — беспомощным. Не смотря на все старания топтался на месте не продвинувшись ни на её мизинчик.
Выругав себя, естественно, про себя, он заторопился с внушениями:
— Если есть вопросы и недоразумения, лучше прояснить. Мелочи шипами вгрызаются в душу и приносят больше боли чем одна рана.
Юлия закинула руки ему за шею и спрятала лицо на плече.
Могучий Рутковский почти паниковал.
— Люлю, ты мне веришь?
— Да! — прошептала она нежась в его объятиях.
Он хмыкнул. Это было её первое слово за вечер.
— Тогда давай разберёмся. Скажи, что тебя беспокоит?
Непререкаемый тон смутил её. Она помялась и замотала головой.
— Я не могу, — беспомощно подёргала она его воротник.
— А на ушко по секрету? — нежно целуя настаивал он найдя нейтральный вариант.
Угадал. Она поёрзав на его коленях в раздумье, съёжив худенькие плечики, шепнула несколько слов. Бровь поползла вверх. Гадал, гадал, а оно вот в чём было дело…
Его чудесные небесной чистоты глаза были рядом и всё что он собирался сказать сейчас ей отразилось в них. Юлия вдруг поняла, что страшного ничего нет.
Рутковский, придушив в себе смех, чтоб не обидеть её, притиснув к себе, порывисто поцеловал. Надо очень любить, чтобы задавать любимому мужчине вопросы. Он тянул время пытаясь сообразить, какие правильные, не ранящие её слова найти, как объяснить ей, заставить понять… С чего начать, если проблема состоит в том, что она ещё маленькая девочка. Он ещё раз поцеловал и с самым серьёзным видом осторожно сказал:
— Глупышка, я ж взрослый мужик, ты наверняка догадывалась, что у меня были женщины. По-другому неестественно. Я не монах. Но до тебя я не встречал женщины, которую бы хотел видеть около себя всю жизнь. Сейчас у меня есть ты, моя жена, и значит, других вариантов быть не может. Я не маленький мальчик и давно научился себя контролировать и воли мешающим нам чувствам не дам. У меня чувство ответственности такое большое, что сам бы хотел иметь его поменьше. Поэтому живи, девочка моя, спокойно. Слова Библии- мы ответственны за того, кого приучили, будут для тебя моей гарантией. Хочу, чтоб ты меня встречала и провожала. Есть тобой приготовленное хочу. Делить с тобой одну постель и быть счастливым в твоих объятиях. Хочу стариться с тобой рядом и умереть на твоих руках. Наверное, это много для меня и мало для тебя, но я люблю тебя, мой ангел, безумно и никогда не брошу. До последнего моего вздоха, ты останешься моей женой. Если, конечно, ты сама не бросишь меня, — добавил он с улыбкой. Юлия в знак протеста замахала руками. "Вот придумал, с чего ей его бросать". А он крепче прижав её к себе продолжил. — В грехах не зарекаюсь, жизнь моя не простая, но случись такому быть, расскажу. Я покаюсь, а ты прости. Люлю, твоя маленькая ручка опущенная в мою руку с полным доверием, сделала меня семейным человеком. Прошу тебя, любовь моя, учись отметать все сплетни от себя и не грузить головку ерундой. Мы вместе, до самого конца.
Рассказав всё это он туша игривость улыбнулся и властно притянул её к себе:
— Если согласна со мной, то поцелуй меня.
Она поцеловала. Он пряча улыбку в уголках губ заявил, что ничего не разобрал из этого поцелуя и следует повторить, показав всю силу любви к нему. Юлия повторила и показала. Мгновенно охмелев от такого поцелуя, он отправился с драгоценной ношей на кровать…
Вот он над ней. Из глаз колодцев сияние — любовь. Уму хотелось остановить мгновения, закрепить их на всю жизнь. Эта маленькая женщина имеющая завораживающие и загадочные ракурсы красивого тела, неповторимую осанку его безумно волновала. Уверенность обволакивала душу — она только его и до конца. Это пьянило и бросало в новый водоворот страсти.
Все последующие годы Юлия следовала совету Кости. После того разговора с мужем она задумалась: женщиной с бухты — барахты не станешь этому придётся научиться. Хватит ли у неё для этого, ума, смелости? Она не знала. Понимая, что о таком видном, приятном и привлекательном мужчине будут всегда говорить, старательно держала сплетни от себя на уровне вытянутой руки. Она, конечно, не ровня ему, но она его жена, вторая половинка, а они наблюдатели… Вот лучше ими им и оставаться. Не поймут: что ж, тогда это только их трудности. С высоко поднятой головой зашагала Юленька по жизни рядом со своим Рыцарем. С годами пришла к уверенности помощницей мудрость и Юлия стала покойной уверенной в себе женщиной. И уже от горящих женских глаз нацеленных на Рутковского она получала не раздражение, а удовольствие: "Смотрите, любуйтесь им нельзя не восхищаться, но он только мой! Я принадлежу ему, а он мне! А вы любуйтесь получая удовольствие от просмотра". Знала, что там, где личные желания будут уводить из-под его ног высокие принципы вроде верности, преданности и честности, он придушит их и не даст разрастись.
Очень часто в крепость к бойцам приезжала кинопередвижка. Кинщик с важным видом крутил кино. В каждый такой приезд народу собиралось кроме личного состава столько, что не было никакой возможности вместить всех желающих в зал. Смотрели "Броненосец Потёмкин", "Солнце любви" и много чего другого. Костику нравилось кино, Юлии не очень, она предпочитала театр. Среди бойцов организовала небольшой театральный кружок. Ставили сценки и маленькие пьески. То что было им по силам. Сама бы не решилась, с просьбой обратился комиссар. Рутковский попыхтев сдался. Понятно, что не спрячешь жену за забор. Хотя и видеть её в окружении молодых ребят ему тоже мало радости, но показать девочке и другим, что он ревнует или боится ещё хуже. К тому же, Юлию развеет это, избавив от скуки. Шустрый ребёнок сел в одночастье на прикол, ясно малышке не сладко. Он старался, но это мизер. Не всегда получалось много, но довольно-таки часто за день, Рутковский проводил время с Юлией. Помогая ей и скрашивая часы одиночества делал всё, что мог, чтоб она не скучала, но у него без жены дел была полна тележка. Служба забирала море времени и сил. И тогда уступая ей, исключительно, чтоб без дела, скучая, Юлия не сидела, определил жену на работу в школу. Она волновалась: — "Не справлюсь очень-очень ответственно. Ведь учитель формирует человека, а значит закладывает новое общество". Он уверял: — "Ну чего ты трясёшься так, я вижу, что ты справишься, не бойся! Я верю у тебя всё получится! Мы похожи в этом. Армия тоже закладывает в мужчин хребет, что подведут фундамент под новое общество". Припёртая его участливостью, поддержкой и покровительством, она сдалась: — "Ты прав, я попробую". Юлия нарядилась в тёмное платье, в котором была похожа на тоненькую тростиночку. Приколола белый воротничок и такие же белоснежные манжеты на рукава. Он подсматривал за ней в приоткрытую дверь класса. Видел как её прозрачная ручка крепко держа мел бежит по доске. Слушая её нежный голосок застревавший музыкой в ушах и посматривая на её переплетёнными косичками головку, он умилялся. Его Люлю — учительница. А вообще-то, он гордился и радовался её успеху. Звенел звонок, открывалась дверь. Костя отходил в сторону освобождая дорогу для летящей на крыльях детворе. А потом появлялась в окружении детей она с журналом. Вся строгая, важная и совершенно другая. Он видел, как вспыхивали при виде его её глаза звёздочки.
Вскоре пришли с поклоном женщины попросив вести среди них уроки грамотности. Юлия не отказала. Враз наделала в помощь себе плакатов с большими буквами и взялась с усердием учить. Женщины хором повторяли за ней: "Мама моет раму". Костя не раз посматривая на эту девочку думал, что полюбил бы её вот такую, отзывчивую, душевную, тёплую, покорную, даже если б она была не красавицей. Просто за её душу, сердце, умение любить. Теперь её время было расписано по минутам, а дома, в довесок, засиживаясь допоздна проверяла тетради. Правда, Костик возвращался поздно и её усердие было семье не во вред. Зато скучать при такой нагрузке было точно некогда. Но при его возвращении домой, отодвинув стопку тетрадей она неслась ему навстречу. В свободное время, по его просьбе, вела уроки грамотности в полку. Бойцы с нетерпением ждали эти два дня. Именно в среду и в субботу она проводила занятия. И не только учила этих уже взрослых ребят читать и считать, а много рассказывала о писателях, художниках, городах и странах. Читала стихи и рассказы, приносила репродукции картин. За ней ходили толпой… Костя ревновал, но вида не показывал. Знал на все сто: малявочка только его. Разве она ему может предпочесть кого-то другого. Никогда, никто не сравниться с ним, он всегда будет первый и лучше всех. Только всё равно скребло, когда видел её в окружении молодых людей. Так уж видно по дурацкому устроены мужики. Но ночью, когда эта горячая птичка билась в его руках, он посмеивался своим страхам. "Вот глупец, да Люлю от моих рук бьёт, как в лихорадке". И он с новым жаром скользил по ней губами, прикусывая сосок, чем причиняя сладкую боль и отпуская только услышав её охи.
У Рутковского, как всегда, море дел. По самую макушку. Мало военных ещё и гражданских подкидывает жизнь. В приёмной командира постоянно с какой- нибудь просьбой сидело местное население. Строго смотрящий адъютант просил не курить и не щелкать семечки. К тому же, Костя поставил себе задачу сделать из полка хорошо обученную боевую единицу. И со всем старанием и усердием добивался этого. Юлия уверена, что он умеет работать с людьми. А это важно. Значит, у него всё получится. В его понимании, новая армия должна быть надёжной защитницей интересов народа. А для этого она должна быть хорошо обучена и профессионально подготовлена. Это давалось не так легко. У бойцов разный возраст, национальности, образование и интеллект. Приходилось затрачивать много времени и сил для того чтоб сделать из них боевой, слаженный отряд. В бою идущий впереди командир должен чувствовать за спиной надёжную силу. И он учил так, чтоб его спина не краснела и от страха не покрывалась потом. Красноармейцы призывались не только профессионально защищать власть народа, но и быть образцом революционной сознательности и дисциплины, достойными сынами трудового народа и свято поддерживать дух товарищества и солидарности. И всё это лежало на его плечах. Ведь солдат станет бойцом, когда не только профессионально будет подготовлен, но и силён духом. "Я сын трудового народа…"- так звучали слова присяги. В служебной книжке красноармейца говорилось: "Ты защитник интересов рабочих и беднейшего крестьянства, защитник ими поставленной Советской власти от всех её врагов. Помни же всегда о своём высоком звании, никогда и ничем не унижай его" Он свято верил в это сам. Всему этому, как и боевому мастерству, старался научить бойцов. Много работал и дома. Рылся листая книги, писал. Тогда Юленька забиралась на кровать и молча наблюдала за ним. За тем, как карандаш быстро бегает по бумаге, как он грызёт его кончик, как теребит листы… Его высокий лоб собирался в гармошку и большая пятерня то и дело гуляла по волосам. Он шумно вздыхал и писал, писал… Ей очень хотелось узнать, что он там так сосредоточенно пишет. Иногда, он отрываясь от своей писанины, оглядывался на неё и широко улыбнувшись нырял опять в листы. А она дальше смотрела на то, как он хмурит брови, мучает нос и переворачивает страницы, с трепетом ожидая его улыбки предназначенной только ей.
Иногда при таком мышином смотрении на Юлию накатывало отчаяние, она чувствовала что не может быть полезной мужу. Подумав, решила стать бойцом. "А, что, я смогу!" — загорелась азартом она. Поднабравшись храбрости, осмелев подкатилась к нему, слёзно прося обучить её стрельбе из винтовки. Она боялась держать этого монстра даже в руках, но раз связала свою жизнь с солдатом, пересилила себя. Решила: вытерпит всё, лишь бы научил. Но осуществить задуманное оказалось не просто. Он онемел от её нахальной причуды и, поперхнувшись дымом, закашлялся. Решил- шутка. Начала просить, как водится издалека и подведя к понятному концу замерла расплывшись в проказливой улыбке: "Костик, миленький, будь лапушкой!" Опять?! Муж остолбенел. Он не был уверен, что правильно понял её, и потому был вынужден попросить её повторить. Чего проще, она повторила. От повтора смысл не изменился. Теперь Рутковский принялся смеяться думая, что она точно шутит. Оказалось нет. Всё точно, она хочет стрелять. Рутковский помучил свои уши, потом нос и отвернулся к окну. Юлия встала за ним, обняла скрестив руки на его груди, прижавшись щекой к спине. "Вот хитрюга!" — потеплел он. Только понимая, что уступать нельзя он ловко вывернувшись и усадив её на тумбочку и принялся искать папиросы. Нашёл. Достал. Закурил. Юлия не выдержав хихикала. "Куда ему деваться-то, цитадель падёт". Костик, глядя на неё не понимающе, курил и мерил большими шагами комнату. "Что за блажь, зачем ей это?" Подумав взялся отнекиваться, но под напором жены, когда в ход пошли орудия тяжёлого калибра, не устоял, сдался.
— Всё, всё! договорились, — вырвалось у него и он поднял руки вверх. С его ростом такая её победа выглядела внушительно. Он тут же прикусил язык, не веря собственным ушам, но слово не птица в клетку не поймаешь. Вот ведь, когда её тоненькие пальчики начинают бродить по его телу, у него как-то сама собой оборона рассасывается. Правда понадеялся на русское: "Обещанного три года ждут". Она на радостях, забираясь на его колени целовала в макушку и со смехом взъерошивала волосы. Про "три года" пришлось забыть.
Учил. Хотя и не привык тратить зря время. Утешало одно, что оно пролетало рядом с ней. Правда не отказывая себе в удовольствии, посмеиваться над своей малявочкой:
— Белки на шубейку настрелять хочешь?
От его насмешливых слов бросило в уныние, но собравшись с духом она просительно проныла:
— Костик, миленький, я серьёзно…
Её глаза умоляли не быть упрямым ослом и помочь ей. Естественно, в них стояли слёзы.
— Не канючь… Ну ладно, коль такая охота…Бог с тобой, обучу. Только боюсь, как бы ты и себя и меня не пристрелила. — Заслышав слёзы в голосе жены, проворчал он смягчившись.
— Садист, — буркнула шмыгнув носом она, сделав провокационную попытку удалиться.
Его руки сжались вокруг неё не давая ей отстраниться. Её бурчание не подействовало, муж насмешливо улыбался. Игра продолжалась. Она собственно не очень сопротивлялась. Одно другому не мешает.
Хотя порой у Юлии от его насмешек наворачивались слёзы, страшно хотелось топнуть ножкой и убежать пожалиться подушке, но отступать нельзя, мужчина сразу улавливает это. Тогда уж лучше не начинать и она не отступила. Юлия ложилась с ним рядом, прижав приклад к плечу, и, прищурив глаз, целилась открытым в мишень. Мушка прыгает. Когда стреляла, глаз со страха закрылся и второй.
Костя не может без иронии смотреть на её сосредоточенное лицо и смешно закрытый глаз.
— Стрелок… В белый свет, как в копеечку, — смеётся он и надеется, что азарт жены на этом и закончится. — Малышка, не твоё это дело…
Губы сжаты в упрямом протесте: "Посмотрим!" Но в разговоре не так дерзка, как в гляделках.
— Все в первый раз не отличники, — робко отбивается Юлия, стараясь не замечать в его глазах веселья.
Прицелилась. Хлопок. Клацает затвор, на землю летит горячая гильза.
Юлия поймала его скептический взгляд, чтоб не расстраиваться попусту живенько отвернулась. "Неужели опять промазала?"
— Будем надеяться, что это твой последний раз. — Объятиями прилепив её к своему бедру прошептал туша смех он.
Юлия ещё упрямее поджимает губы и стреляет ещё раз, потом ещё. Надо сказать себе: "Я смогу!" и всё получится, — сцепив зубы приказывала она себе. Глаз потихоньку стал привыкать и уже не закрывался от выстрела, да и саму её не трясло. Дела пошли спорее.
— Ничего себе, — удивлялся муж, — ты даже попала в мишень, кнопка.
— Я б лучше стреляла, да отдача. Аж, плечо болит. — Пожаловалась не осмотрительно Юлия.
О! Костя сразу ухватился за это.
— Вот и бросай такое совсем не женское занятие. Зачем тебе? — чмокнул он её в глаза. — Вон как щуришься, так и окосеть можно. Представляешь, глаза в разные стороны смотрящие…
Юлия отвернулась: опять смеётся. А она всё равно научится стрелять. Как он не понимает, ведь она теперь будет всегда рядом с ним. Значит, и в боях тоже…
— Так, вот только не дуться, — быстро реагирует он на её сопение.
Юлия и не собиралась, если только самую чуточку. Обидно же что он не воспринимает её всерьёз как боевую единицу. Ну и пусть упирается, она всё равно всему научится. Захотела — научилась стрелять. Так, пожалуй, и всё остальное осилит. Нет, не всему, с шашкой ей не совладать.
Пойманный её хитростью на крючок, он хоть и уступал, но с неудовольствием. Старался изо всех сил превратить её занятия со стрельбами в балаган. Но жёнушка оказалась ловка и упряма. Она не стала с ним спорить. Зачем с мужчиной спорить? Бесполезно. Он всегда должен быть прав. Тактика была у девочки иная. Ахала, охала, но двигалась вперёд. Он со скрипом сдавал свои позиции. Удивлялся: "Как она ловко заманила меня в эту свою игру!" Понимая, что делает глупость, устоять против лисоньки не мог. Рутковский женившись на девочке малышке ни сном ни духом не предполагал такого кошмара, как Люлю на коне и с ним в бою… Ужас какой! Такого не будет, никогда! Даже уступив ей с занятиями, он не допустит этого. Откуда в ней такая блажь? Надеялся, что это ей по малолетству многое кажется смешным, романтическим и забавным. Был уверен, что с возрастом девочка станет серьёзнее и без героических фантазий. Как-то не хотелось ему малышку втягивать в войну. "Люлю и бой, смешно просто, а то без неё не справятся". Опять же, не дай бог случиться что с ней, он не переживёт. Но вспомнив как её руки в беспамятстве мяли его плечи, гладили вздувшиеся мышцы, как опрокинув его на спину, губы бархатом скользили отправившись в познавательное плавание по телу. Она добилась своего заставив его охнуть и отступить. Естественно, с горячей головы наобещал. Куда же деваться, на попятную не пойдёшь, придётся исполнять.
Костя злился то на себя, то на неё попеременно. Она рыбкой молчала, висела бабочкой чмокая в губы на его шее и полегоньку продвигалась вперёд. Откуда ему было знать, что любящая женщина способна и на большее. Не всё шло гладко. Отдача. При каждой отдаче она закрывала глаза, ощущая, что её вот-вот разорвёт, как стеклянный сосуд. Раз и осколки. Плечо болело и даже припухло. Юлия прикладывала лечебные травы и не говорила о том своём несчастье Костику. Поболит и пройдёт. Эка невидаль. Главное, чтоб не узнал. А узнает, враз всю учёбу свернёт. Ночью хитрила. Раздевалась только после того, как потушит свет. Вставала раньше мужа. В общем, ей удалось навести тень на плетень. Если очень постараться, то это не так уж и трудно.
Первый раз винтовку заряжал он, а потом она, присмотревшись, попробовала сделать это сама. "Подумаешь, не боги горшки обжигали…" Костя, хитро посматривая на жену, покашлял в кулак и не возражая обронил:
— Попробуй.
"Ша-ас спеси-то в тебе поубавится, милая моя…" Именно это она прочла в его глазах. И не дав ей опомнится, отошёл покурить. Пусть переживает, ей это только на пользу. Но всё вышло наоборот, его ирония прибавила ей силы. "Смейся, смейся, а я смогу!" Юлия отвела затвор назад. Вставила обойму и стала трамбовать патроны. Последний, никак не хотел влезать под затвор. Она и так и эдак. Пустой номер. С ходу ударилась в панику. Её уверенность в себе к его радости немного поубавилась. Суетливо повздыхав. Виновато посмотрела на Костика: "Помоги". Тот посмеивался наблюдая за её усилиями и не торопился с помощью. Она от обиды покраснела и опять отвернулась. Инстинктивно поняла, что её благоверный намеревается сделать: "Хочет заставить меня отказаться от затеи. Не выйдет, дорогой".
Только Рутковский не собирался так быстро капитулировать. Достав портсигар отошёл покурить. Издалека усмехаясь нетерпению жены, медленно сбрасывал пепел… надеясь, что она разозлиться и уйдёт.
Юлия же терпеливо ждала, ждала…, а куда деваться. Потянул за гуж, не говори что не дюж. Но видя что он нарочно не торопится просительно заныла:
— Костик, что мне делать?
Он оставшись опять в дураках и поняв, что вся его борьба с ней бессмысленна, к тому же пожалев упрямую девчонку, ведь не отступит до посинения, взял у неё винтовку и переведя пальцем на себя её лицо, показал, как это делается.
— Раз напросилась, так слушай, — делано сухо сказал он. — Последний влезает в лапки затвора и загоняется в ствол. Ясно?
Юлия мотнула головой: "Яснее ясного, отчего бы самой не догадаться…".
— А ну повтори… — Стараясь, чтоб это выглядело раздражённо и грозно, вздохнул он.
Юлия взявшаяся за дело с живым интересом, как-то вдруг сникла, ушла в себя. Есть с чего: "Вдруг не получиться? Засмеёт…" Но уловив его насмешливый взгляд, взбодрилась: "Не доставлю ему такого удовольствия!" Правда слова застревают где-то глубоко в горле. Но зато руки делают своё дело. Юлия повторила и облегчённо вздохнула: "Ерунда! У страха глаза велики". Почему мужчины такие ёжики. Ведь она не собирается ничего ему доказывать, и соперничать с ним она не хочет. Неужели не понятно, что у неё одно желание — быть с ним рядом. Потянула лапку затвора к себе. Щёлк — патрон влетает в ствол. Приладила оружие. Сейчас она всё сделает в лучшем виде. Глубокий вдох. Выбрала оптимальный угол. Подвела линию прицела под яблочко мишени. Сбросила напряжение пальцев правой руки и указательный лёг уверенно на спусковой крючок. "Собачка" поплыла в свободном ходу. Задержала дыхание. Миг до выстрела. Раз! "Вот так! Я попала!"
Он отвернулся. Неизвестно, из-за чего женщины могут расстраиваться больше — из-за несовершенства фигуры или вот не попадания в мишень.
С наганом, после винтовки и карабина, справилась запросто. Она научилась вставлять и вынимать из барабана похожие на змеиные глазки пули и пустые отстрелянные гильзы. Чистить оружие. Муж иронично наблюдал. А Юлия молчком, закусив губу трудилась. "Ничего, дорогой, я ещё и не такое осилю…"
Календарь перелистывая листы подвёл их к первому совместному Новому году. Зима в Забайкалье обманчивая без снега. Мороз под сорок, пробивает до самых костей, а снега кот наплакал. Если покружат снежинки, то счастья у всех недонести… А если удастся сохраниться ещё и семисантиметровому слою хоть на несколько дней, не выдуют ветра, то радости до неба. Не зря там ходит присказка: "Сибиряк не тот кто боится мороза, а тот кто умеет одеваться". В этот год повезло. И снежок тоненьким покрывалом лежал и снежинки кружили. Юлия поднимая уголок занавески посматривала в окно. Декабрьские сумерки обволакивали всё толстым слоем мрака. Темень, а Кости нет. Ей хотелось, чтобы он поскорее вернулся домой. Мочи уж нет никакой вот так в ожидании-то. Или хотя бы накинув на плечи шубейку, выскочить на улицу и ждать его там, но приходилось оставаться на месте. Муж рассердится. Отошла, глянула на первую семейную покупку, настольные часы и сокрушённо покачав головой подошла прислушиваясь к шагам за дверью. Услышав его тяжёлые, ровные и такие быстрые шаги распахнула дверь. За порогом так и есть кто-то стоял, но то был вовсе не улыбающийся муж. Кто-то горбатый, низкий и в тёмно-бурой шерсти. Юлия отмерев и закрыв ладошками лицо, завизжала: "Медведь". Сначала хрюканье, а потом и хохот привели её в чувство. Костя в вывернутом тулупе. Смеётся себе: — Напугал? А как он думал, конечно, напугал… Такое отчудить… Пока она топталась. Он сбросил на пол тулуп и как факир достал из угла не большую пушистую сосну. Комнатка враз наполнилась запахом леса и чуда. Юлия весело рассмеялась. Вообще-то новогодние ёлки и празднования были новой властью отменены с формулировкой — пережитки прошлого. Под "раздачу" тогда попали многие праздники и ёлки с Дедами Морозами и Снегурками в том числе. Но Сибирь она иная. Ей никто не указ. Она своё дело туго знает. Вот и Костя игнорируя приказы принёс в дом ёлку. Повизгивая от бурлящих чувств, она кинувшись ему на шею с торопливыми поцелуями, все обиды уже забыла. "Костя, ты такой миленький!…" Рутковский еле успел отбросить ёлку, чтоб она не искололась. Обцеловав мужа к ряду несколько раз- за спасибо, за прощение обид, за любовь. А чего мелочиться! Принялась бегать в диком танце вокруг деревца вдыхая запах и смеясь. Костя угомонил жену- напомнив об ужине. Святое дело. Юля, чмокнув его ещё разик в нос, взялась накрывать на стол, а он из двух поленьев вырубил под ёлочку подставку. Юля ещё повизжав и повисев у него на шее в знак благодарности, не в силах устоять на месте помогла ему вымыть руки и пока он вытирал их пробежалась всё же пару кружков возле ёлочки. Костик ел, а она висела обняв на его плечах, напевая и чмокая в щёки новогоднюю песенку. Рутковский посмеивался. Свою солидность при нём она выйдя замуж растеряла, пыжилась играя во взрослую только на людях. А ему её восторженность и детская непосредственность страшно нравились. К тому же, давали возможность быть самим собой. Опять же, её азарт был по истине заразительным, он сам с ней, забыв о годах, готов вот так же скакать и радоваться. Покончив с ужином и освободив стол, она посадила его рядом с собой делать игрушки. Костя, мечтающий поваляться часок увлёкся её горячностью. Юля нарисовав на бумаге снежинки позволила ему их вырезать. Костя старательно резал, а Юлины фантазии неслись дальше. Она принялась из бумаги, ваты и клея делать игрушки. Склеила домик с огоньком в окошке и ватной крышей. Снегурочку в кокошнике и пару снеговиков со вставными красными носами. Потом осенённая идеей достала подушку. Проделала лаз в наперник и достав несколько пёрышек захлопала в ладоши. Костя наблюдал: "Малыш, чудит". Юля же притащив ломоть хлеба, смастерила два мякиша, побольше и маленький, соединила их спичками и укрыв ватой впихнула в хвост перья. Вместо носа красный клювик. "А!" — покрутила она игрушку у его глаз. "Цыплёнок?!" — понял Костя.
— Дай мне что-нибудь сделать, — загорелся он.
— Придумай сам что-то…,- хитро улыбнулась Юля.
— Подскажи…
Юлия задумалась: что же, что же, что же… Надо непременно придумать то, с чем бы он справился и был доволен собой. О!
— Месяц, — воскликнула она. — В Новогоднюю ночь непременно должен быть месяц, я тебе блестящую бумагу дам. Будет красиво.
Он старался над месяцем, а Юля резала из фольги и расправляла снежинки. От ёлки исходил прекрасный запах хвои и смолы. Раскидывая на пушистых ветках гирлянду из цветных бумажек, задержалась у ёлки. Она улыбалась, крутя в пальцах звезду. Всегда в семье её прицепляла на ёлку она. Это уже не оспаривалось. А вот сейчас это право она уступила Косте. Пусть сам. Потом они лепили и раскрашивая, мельницу, большие часы, вдавливали блестящую фольгу в принесённые Костей шишки, а ещё с усердием делали бабу- Ягу на метле. Оказалось не сложно. Рутковский, посматривая на перемазанную красками от усердия жену, хохотал. Вырезанных из картона Деда Мороза и Снегурочку нарядили в яркие тряпочки, белую вату и блестящие короны… Подивившись на творение рук своих принялись развешивать игрушки. Справившись, отошли и полюбовались. Долго стояли обнявшись.
Праздничная суета подняла в нём воспоминания. Детские, счастливые…
Это был первый их семейный Новый год и для него после потерь и разлук, долгого перерыва семейного уюта и счастья обретённый дом. Он принёс ей подарок белую пуховую шаль. Спрятав за спину попросил:
— Закрой глаза.
— Совсем?
— А как ты думала. Повернись.
Он проверил её честность с глазами и накинув на худенькие плечики шаль, скомандовал:
— Открывай.
Она мешая любопытство с недоверием, не открывая зажмуренных глаз, повернулась к нему.
— Сейчас?
— Ну не через час же. Именно сейчас и ни минутой позже.
Юлия волнуясь и подыгрывая ему по одному открыла. Невесомая пуховая паутинка укрывала плечи. Она замерла. Глаза её расширились и напоминали сову. "Понравилось!" это он увидел по её лицу. Костя счастливо засмеялся. Но вдруг, оборвав смех, притянул её к себе на колени. Ему безумно захотелось ощутить чувство не только праздника, но и того, что больше он не один и этот тёплый, ласковый ребёнок любит его и нуждается в нём. Он тянулся к теплу и семье — тому, чего оказался лишён. Юленька притихла и легонько обняв за шею угадывая его мысли молчала. Она понимала его состояние. Такие как он живут с обнажёнными душами, поэтому и сгорают так быстро, как лучины… — Спасибо, — прошептала она. Он прятал лицо в её волосах. Потихоньку мурлыкая песню успокаивался. Всё в прошлом. С ним его девочка, у него семья и даже праздничная ёлка.
В печурки облизывая поленья потрескивал огонь. На столе в железных кружках стояли толстые свечи. Ему захотелось зажечь их немедленно и он не откладывая сделал это. Пламя запрыгало на их лицах. Юленька крепче прижалась к нему. Какими блаженно глуповатыми были их лица. Красное вино возбуждающе и жертвенно играло в гранёных стаканах. Глаза горели в глазах и тонули в пьяной жидкости. Они пили глоточками и целовались. Губы то медленно то с жаром скользили по губам. Сладкое тёрпкое вино и безумно сладкие губы… Сладкое на сладкое. Глоток, два, три и уже не разобрать откуда пил и где слаще…
В чувство привёл стук в дверь. Пришли его замы с приглашением на вечеринку. Он любил людей. И люди любили его. Ещё бы! Природа наделила его всем- талантом, красотой, мудростью, интеллигентностью. Под его началом служить- одно удовольствие. Рутковский шепчет жене на ушко: "Неудобно" и они идут. Вечер пройдёт с тостами, песнями, танцами, которые он безмерно любит и валянием в таком редком тут удовольствии — пушистом снегу. Его руки всегда на контроле, готовые защитить, поднять, отряхнуть. Кто-то из женщин завистливо шепчет ей: "Ну, за таким не пропадёшь!" Потом он нёс её выдохшуюся, не обращая внимания на взгляды, реплики и шутки сослуживцев, домой, а она чувствовала себя самой счастливой на свете… Он смеялся и что-то шептал ей в губы. Наверное, очень хорошее, его голубые глаза самоцветами горят рядом. Слова, поцелуй. Такой сладкий пирог из нежности и огня. У крыльца он встал. Луна, потеснив на ночном небе облака, тянула за собой не только новый день, но и новый год. Ей помогали звёзды набрасывая на сосны нарядные алмазные ожерелья. Она сползла с его рук. Он тут же сомкнул кольцо объятий прижав её к своей мощной груди.
— Я дарю тебе, любовь моя, эти самоцветы.
Юлия легко сдалась. Что может быть слаще его объятий- разве что поцелуи.
— Как здорово, — всплеснула руками она. — Я об этом мечтала. Беру их, но с тем условием, что в каждом будет частичка твоего сердца.
— В минуты, случись нам быть не рядом, мы оба будем знать, что этот праздник из самоцветов только наш. Тогда мы непременно будем ближе друг к другу.
Он знал — у неё непростое отношение к природе. Она чувствовала её душой. Юленька как-то по особому относилась к луне, к звёздам, даже траве… словно они живые. Поэтому и завёл разговор. Чувствовал — для людей ночное небо в звёздах, это просто небосвод, а для них с Люлю кольцо любви…
Бархатный голос в одну секунду превратил её в снежинку растаявшую на его губах. И чтоб не зацвести на снегу ещё и подснежником потянула его домой. Почувствовав тепло комнаты, сбросила белые чёсанки, но от колдовской силы его рук уйти не могла. Белая шаль сползла на шубейку. Он торопливо раздевал её. Рванув пуговицы на тонком платье, его ладонь на правах хозяина прошлась по груди. Раскрасневшаяся он мороза, выпитого вина и любви, сгорающая нетерпением она была желанна и прекрасна. Юлия застряла в его глазах. Ох уж эти голубые глаза оттенка тёплого неба… Сейчас он её ещё раз десять поцелует и она признается ему в любви. Боже правый, как она благодарна судьбе, что она подарила ей Костика.
— Снегурочка, — шепчет он, — я тебя поймал!
— Дед Мороз, ты такой жаркий, я сейчас растаю. — Смеясь она делает шутейную попутку отстраниться. Глаза её сияли. Они дома и она может быть сама собой — маленькой его девочкой. — Костик, я должна поблагодарить тебя за подарок.
Он втиснув её в подушки смеясь заявил:
— Я готов принять твою благодарность…
Смущённая Юленька еле разжимая губы прошептала:
— А если у меня не хватит денег…
— Так и быть, я дам взаймы…
Их полыхающие взгляды сошлись в одной точке. Он понял чего она жаждет и перекинул её к себе на живот. Она пальчиком провела по щекам, обвела глаза, брови, нос. Поиграв осторожно коснулась губ и замерев принялась целовать до тех пор пока не задохнулась. Он теряя разум вырвался и перекатив её под себя прижал к матрацу…
Утром чуть свет, поднял дежурный, его вызывали на связь… Чтоб не вцепиться в него, так не хотелось отпускать, притворилась спящей. Понимая, что нельзя быть такой собственницей и эгоисткой она переборет себя и научится быть ему не только девочкой, но и другом. Непременно, осилит эту непростую науку — быть женой командира. Хлопнула дверь. Ушёл. Сонно мечтая о муже, Юлия с улыбкой повернулась на бок, за окном ещё было темно и падал лёгкий снег. Всё же было бы так здорово, если б он остался сейчас рядом с ней… Она б с удовольствием понежилась с ним. От воспоминаний о его жарких руках сон слетел. В ней мешая друг другу боролись две женщины — нежная и безумно страстная и та, что с упорством настроилась на дружеское плечо и деловой поход рядом с ним. Юлия понимала, что этим двум нельзя перебарщивать и надо искать золотую середину. Она всё больше и больше влюблялась в него. Ей нравилась его добрая, чистая душа, его целеустремлённость, порядочность, мужественность, наконец. Это так понятно и увлекательно быть его женой, любимой… Это любовь, настоящая, от неба и ничего другого.
Освоив оружие Юлия принялась канючить: дать ей возможность пострелять из пулемёта. Не так, мол, страшен чёрт, как его малюют. Глазки блестели, губки от возбуждения вздрагивали… "Ну уж нет, такого не будет! Только через мой труп!" Он пылил. А Юлия закрыв смеющееся лицо руками, подглядывала сквозь растопыренные пальцы и ждала когда он угомонится. Ясно, что до трупа не дошло. Правда Рутковский долго отнекивался. Ей пришлось оставить эту идею и согласиться на лошадь. "Что?" — он опять задохнулся в возмущении, но припёртый опять к стенке без особого энтузиазма вынужден был заняться и этим. Кавалерийское седло заменили. Она не спорила, догадывалась почему- кожу сдерёт до крови. Дорогой и любимый, помогая взобраться на лошадь, проговорил: "Закон конников таков: если сломаешь себе шею, плюнь и скачи дальше". Юлия хихикнула, мол, поняла. Учил осторожно, но она способная ученица. Вскоре обращалась с лошадью, как заправский конник. А Юлин азарт нёсся вперёд, она решила не останавливаться на достигнутом. Её осенила мысль выучится на медсестру. Где Костя там бои. Где бои там раненные. Им нужна помощь и уход, а она не собиралась оставлять его, а ни на день. В её мечтах они всегда только рядом. Планам её не суждено было пока сбыться. Муж получил новое назначение в 27 ковполк и их ждал переезд.
Рутковский волновался. Стоп кран был сорван. Их семейный поезд покатился по гарнизонам. Немного боялся. Девочка маленькая, хрупкая и кочевая жизнь, выдержит ли… Но его славная, милая малышка не дрогнула и не запросила пощады. Был выбор: остаться с родителями в городе и ждать его или жить с ним в какой-нибудь дыре, она без колебаний выбрала его. Вцепившись в рукав, она упрямо твердила: — "Я с тобой. Только вместе". Было тревожно и радостно, что стал обладателем женщины, которая ждёт, может ждать и будет ждать всегда только его. А он в свою очередь не хочет никого другого.
Переезд. Ну и что… Юлия не паниковала. Он же рядом. К тому же она больше не желала жить без него. Поэтому о расставании на какое-то время речи слушать не хотела. Согласиться пойти на то, чтоб вернуться к родителям ради своего удобства, тоже не могла. Он просто не может не только требовать, но и ожидать подобных вещей. Он не сумеет этого добиться! Рутковский и не добивался. И потянулись дороги, гарнизоны, курсы… Их ждал дальний полк в посёлке с домами из огромных брёвен и маленькими высоко поднятыми от земли оконцами. Все заборы тоже были срублены из брёвен меньшего обхвата. Юлия, вжав голову в плечи, боязливо поводила глазами на все эти мрачные строения. У них городишко тоже не бог весть что, а тут сплошная глухомань. Срублено в основном из дерева. Объёмно, мощно и на века. Немного сумрачно, но это Сибирь.
Новая комната и новая постель. Она жалась к нему. Немного боялась, но вздыхать не смела, рядом с Костиком нельзя быть слабой. А он и так знал про её страхи и борьбу сама с собой. И от этого притискивал к себе неконтролируемой хваткой. Не имея возможности дышать и шевелиться, она терпела.
Костя привёз её в школу, в которой Юлии предстоит работать. Она немного тушуется. Смелая, смелая, а тут отчего-то ноги дрожат. Покурив, он улыбается, берёт её за руку и ведёт к директору. Тот тоже растерялся, увидев на своём пороге бравого здоровенного военного с маленькой девочкой. Высоченный, широкоплечий Рутковский выглядел взрослее своих лет, а худенькая, невысокая Юлия младше, совсем ребёнком. Такая вот картинка. Поправив пенсне солидный обладатель кабинета поинтересовался:
— Дочку устроить желаете, товарищ командир?
Юлия подняла голову и посмотрела на мужа растеряно тревожными глазами. Невозмутимый Рутковский достал из планшетки документы. Подумав, налил в стакан из графина воды и подвинул его директору.
— Жену. Привёз знакомиться. Она будет у вас работать.
У старого директора соскочило с носа пенсне. Он пряча смущение протёр их и недоверчиво взял из рук военного документы. Не мог представить себе за учительским столом, строгой и подтянутой, эту девушку-ребёнка. Вода оказалась кстати. Рутковский сжал ободряюще пальчики жены. Он чувствовал, как они дрожат даже через варежку.
Юлия осторожно высвободила из руки мужа ладошку и, сняв пуховую варежку, поправила на голове белую вязаную шаль, подарок Кости. Хотелось продемонстрировать себя. На ней была из мягкой овчины короткая жакетка и шерстяная юбка. Пыталась выглядеть солидно, но, кажется, не получилось. Юлия опять поглядывает на мужа. Тот улыбается и ободряюще подмигивает: "Всё будет хорошо!" И действительно, директор растерянно разводит руками. — "Ну раз вас направили, то приступайте к работе". Юля не в силах сдержать счастливый вздох, улыбается. Можно успокоиться. Всё отлично разрешилось. Шустренькая Юлия быстро освоилась, и у неё даже неплохо получалось преподавать. С детьми удалось найти общий язык, и она втянулась в работу.
Костя приезжал за маленькой жёнушкой в школу и забирал её после уроков домой. В окошко на бравого военного поглядывали школьные дамы. Они старались попридержать её, чтоб получше рассмотреть его. Там было на что посмотреть и чем полюбоваться. Юлия и сама всё чаще задавала себе вопрос: откуда у него горделивый, непокорный характер, обострённое чувство достоинства? Он молчит, но она хотела бы знать о его семье. Юлии приятна была его забота. Правда, жаль его времени. Она бы и сама добралась, но он не разрешал. До гарнизона не рукой подать, а время не спокойное. К тому же у неё уже был неприятный случай. Выйдя из школы, она совершенно спокойно, погружённая в свои школьные мысли, возвращалась домой. Шагала себе и шагала слушая, как под ногами похрустывает присыпанная снежком земля. Показалось — кто-то идёт. Обернулась — никого. Проехала телега и опять тихо. Не сразу заметила и совершенно растерялась, когда её взяли в кольцо трое не совсем трезвых ребят. На мгновение оцепенела. Холод прошёл по спине Юлии. Но это ещё было не всё. Страх приковал к их рожам глаза.
— Что вы хотите? — пролепетала она, обретя дар речи.
— Смотрите-ка кто у нас тут, — просвистел сквозь щель в зубах один.
— Птенчик остроносенький, а ну чирикни, — гаркнул над самым ухом второй.
Юлия напоминала попавшего в свет фонаря зайца. Он как сумасшедший бежит по этому коридору приближая свою погибель: ни тебе вправо, ни тебе влево. Так и она, пхни и беги, нет стоит плечи втянула и моргает. В голове крутится одна мысль: "Костя заругается".
Рутковский появился неожиданно. Спрыгнув с коня, неторопливо подошёл. Оценив ситуацию с усмешкой спросил:
— Учиться просятся, похвально.
Спиртные пары бушевали и они не оценив рост и богатырское телосложение военного заржали на три голоса, гадко для порядка ругаясь принялись демонстрировать свою мощь. Костя поняв, что миром не кончится шагнул к жене. Оборвав смех, тот что постарше не бритый с торчащими в разные стороны нечёсанными волосами, вытянул из кармана нож. Рутковский раскурив папиросу с издёвкой бросил:
— Надо же какой зуб и ты умеешь им жевать?
Тот с ножом бросился на Костю. Рутковский прикрыв жену, перехватил руку нападавшего и резко рванул вверх. — "Сукин ты сын!" Раздался треск ломающейся кости. Юлия вскрикнула и тут её выхватил из-за спины мужа второй — коренастый с большими губами и свинячьими глазами, рванув к себе, а третий — длинный и худой, узколицый и белобрысый, метнулся к Косте. Сапог Рутковского описав дугу достал нападавшего и тот кулем свалился ему под ноги. — "Щенок", — выдохнул Рутковский. Развернувшись к мужику держащему жену, он выхватил из-под полы браунинг. Наставив на второго и держа на мушке корчившегося третьего, он жёстко приказал:
— Оружие, какое есть на землю. Быстро. Руки разжал, недоносок. Девушку отпустил. — Только сейчас он с самого своего приезда перевёл взгляд на неё. — Юлия, иди к лошади. Не бойся, детка. Всё будет хорошо!
Собрав брошенные ножи, он точным ударом в солнечное сплетение отбил подальше третьего и сплюнув потухший окурок, отправился к обмирающей от страха жене. Шпана постояв с поднятыми руками, полежав скорчившись крючком и поняв что их не собираются конвоировать, бросились наутёк.
Юлия была ни жива ни мертва. Она с трудом сдерживалась, чтоб не упасть в обморок. Объятия мужа вернули её к жизни. Прижимаясь к его груди, она страшась того что делает, спросила:
— Что они хотели?
— Найти приключений, — без проявлений каких либо эмоций буркнул он.
Юлия понимала: скрутить рога этим трём для него не составляло труда к тому же не в новинку и всё равно было страшно за мужа.
А его бил страх за неё. Ему хотелось сказать ей какие-то добрые, ободряющие слова, но он боялся даже разжимать рот, у него почти стучали зубы. Что бы с ней было не подоспей он… Чтоб не говорить он прижимал её к груди и не жалея гнал коня. В голове шумело. Хотелось страшно курить, а для этого он должен быстрее доехать. Она что-то шептала, но он почти не слышал её.
Больше Юлия одна не возвращалась. На этот счёт он был очень внимателен и строг. Он мог мчать на всех парах, находясь от неё за десятки вёрст, чтоб успеть приехать встретить её. Не мог сам, её встречали его подчинённые.
Юлия не против, его приезды ей в радость. Но мучило одно — отрывает такое нужное ему время от армии и тратит на неё. Наверное, это неправильно и она вздыхая говорит:
— Ты не обязан…, не должен тратить столько время на меня… У тебя серьёзная профессия. На твоих плечах тяжёлый груз ответственности.
Её сейчас напрягает двоякое чувство: ей хочется помочь ему, освободив время для дел и иметь каждый день Рыцаря рядом, чувствуя себя безопасной в его объятиях. Ах, если б он всё-таки принял второе решение… Конечно она эгоистка, но как и все женщины.
— Обязан и должен, ты моя жена, — поцелуем перебил он её бестолковую и путанную речь. — Я в ответе за тебя перед твоими родными.
Душа Юлии порхала, а сердце ликовало. Ещё бы! Семья у него на первом месте. Армия, конечно ж, на главном, но Юлия на первом. В этом он принципиален.
Она с нетерпением ждала той минуты, когда он на своём красавце коне появится во дворе школы. Её косые поглядывания в окно не остались не замеченными. Коллеги постарше, догадываясь о причине таких упражнений с глазами, посмеивались. Высмотрев мужа, она, забыв про солидность, неслась на всех парах к нему. Одевалась, естественно, на ходу. За что получала нагоняй от Кости. Муж насчёт одежды был внимателен и строг. Как у ребёнка проверял в чём она отправилась, по погоде или вздумала форсить. С особым пристрастием контролировал: одела или нет тёплые штанишки. Она не понимала хорошо это или плохо, но ей нравилось проявление к ней с его стороны отцовских качеств. Пусть подольше считает её ребёнком и заботится. Вот такое её мнение на этот счёт. Завидев её, он спрыгивал с коня. Помогал ей застегнуть пуговицы. Чмокал в нос и, подняв на руки, прижимал на какую-то минуту к себе. Вот за эту минуту она готова была умереть. В этот миг происходил обмен их сердцами. Её сердце, побившись в груди упорхнув от неё, летело к нему, а к ней на освободившееся место влетало его. Он сажал её перед собой, и они не спеша, отправлялись домой. Немного отъехав, он расстёгивал свой овчинный армейский полушубок, прижимал Юлию к груди и укутывал им. Находясь в таком тёплом гнёздышке, она млела от счастья и желала одного, чтоб та дорога не кончалась. А ещё ей хотелось, чтоб он целовал её и непременно много, много раз. Юлия снимала варежку, проводила шаловливо пальчиком по его губам. Он тут же ловил её на шкоде, резко наклонялся, беря в плен розовые от холода губы.
Жизнь шла своим чередом. Зима была ужас какой морозной. Полк передислоцировали в другое более лесистое место. Сопки, ветры и каменистая степь остались сбоку. При желании и хорошей погоде на них можно было полюбоваться издалека. Костя часто выезжал в командировки. Это он так говорил Юлии. Но она знала — ушли на ликвидацию банды. В такие дни, часы, минуты — время для неё останавливалось. Хуже этих походов, она не любила только его охоту. Ей рассказывали, что его чуть не поломал медведь. Это её приводило в ужас. Но у неё не было выбора, как принимать и любить его со всем тем, что в нём есть. Без него не сидела сложа руки. По-прежнему вела курсы для безграмотных. Подготавливала для бойцов полка поэтические вечера. Организовывала в школе с ребятами кружок художественной самодеятельности и привозила их в полк. И бойцам и школьникам приятно. Костя хвалил, а ей большего-то счастья и не надо, как быть ему полезной. Как то в выходной вздумал учить её игре в шахматы. Она посомневавшись осилит ли согласилась. Когда получилось обыграть его ликовала, а Костик пробурчав: "Называется научил на свою голову", — побежал курить. Юлия поняла: "Он не любит проигрывать и это не только в шахматах, но по-видимому и во всём другом тоже".
Однажды произошёл случай из всех случаев случай. Юлия словила приключение просто на лету. А всё потому что совершенно неудачный выпал день. Причём такое невезение происходило с ней со вчерашнего утра. Костика вызвали в бригаду. Он ускакал с группой сопровождения. Юлия примерно догадывалась о причине вызова- либо банды, либо… селяне. То было не простое время. Суровое. В сёлах шли схватки с кулаком. Стоял вопрос: кто кого? На подмогу в сёла шёл партийно — комсомольский десант. Но дела ухудшались. Армию привлекали не к свойственным в мирное время функциям. Так как это была рабоче-крестьянская армия, она занималась всем. Бойцов снаряжали сопровождать активистов и уполномоченных по хлебозаготовкам. Народ зверел, были случаи нападения на военных. Юлия волновалась. Просто измаялась ждать. Ложиться в прохладную постель не могла. Так укутанная и сидела до рассвета у окна, прислушиваясь к завыванию ветра под крышей. Она вчера выходила встречать его на дорогу и сегодня тоже. Шла и шла. Кубарем через дорогу перекатился заяц. Напугал. Враз поёжилась. Задумалась, увлеклась и зашла далековато. Небо неожиданно погасло и вечер, наполненный тишиной и звёздами, вступил в свои права. В этих местах так бывает: рассвет и ночь приходят резко. Была ночь и раз-солнце выскочило и покатилось по небу. С ночью та же история. Светло и раз — резко темнота слепит глаза, как будто мешок на голову накинули. Она подняла голову к небу, звёзды вспыхивая одна за одной перемигивались. Засмотрелась. Опомнившись Юля, волнуясь и оглядываясь, заспешила обратно. Показалось, мелькнули огоньки волчьих глаз. За спиной ей послышался топот. "Многовато". Он то затихал, то нарастал. Юлия прибавила шаг. "Не иначе стая". Тот, кто преследовал её, тоже. Она побежала. Ноги подкашивались. Справа потянулся длинный забор. Она метнулась в его тень. В висках стучала кровь. Топот приближался. "Что делать? Что делать?" Сорвала с ног валенки, перекинула их через забор, подпрыгнула, подтянулась и перемахнула через него. Миг и она летит в темноту. Ткнулась в сугроб — на четвереньках. Руки по локоть в снегу, колени там же, на лице снежная маска. "Надо выползать". Хлопнувшись на попу в снег, принялась искать валенки не идти же в шерстяных носках. Один нашла. Где же второй? И тут… Её больно кто-то ущипнул за макушку. Она ойкнула и подняла голову. Тёмная фигура всадника на коне появилась рядом, словно из-под земли. Она протёрла залепленные снегом глаза. Её платок пытался сжевать заиндевевшая морда лошади, а с неё на Юлию свесившись с изумлением смотрел Костя. Юлия всхлипнула, а он кубарем скатился к ней. Поднял, встряхнул и, подсадив на коня, принялся искать второй валенок.
— Не ушиблась?
Юлия то всхлипывала, то хихикала и выплёвывая снег, забивший рот, бормотала что-то невнятное. Она понимала как всё это глупо и смешно. Но это, если с Костиком, а нарвись она на кого-то другого, могло плохо кончиться. Виновата тоска, она совсем потеряла голову без него.
Похоже он сам растерялся, оттого бестолково и объяснялся:
— Еду, курю. Смотрю, привидение бродит. Думали кулачьё балуется. Прибавили ходу. Мать честная, оно на забор полезло. А если б стрельнули?… Малышка, ты чего припустила, напугалась?
Она усмехнулась:
— Слишком долго рассказывать…
— Так в чём дело?
— Трудно сказать…,- тянула она надеясь обойтись без объяснений.
— Расшифруй, — упорствовал он.
— Во мне, — сдалась она.
Костя хмыкнув с усердием искал пропажу. "Мудрит девочка!"
— Где же второй-то…
— У меня и варежки в сугробе остались. Руки стынут. — В подтверждении своих слов она принялась потирать их стараясь согреть.
— Ты что тут на четырёх лапах бегала?
— А на сколько лап по твоему можно через забор перелететь.
Костя, подув на её примёрзшие ручонки и погрев их дыханием, натянул на жену свои рукавицы утопившие её руки до локтя в тепле, и принялся с хохотом искать дальше валенок. У Юлии с руками разогрелось до неприличных размеров сердце. Вот — вот взорвётся. Да и как от такой заботы и такого голоса: глубокого, мягкого, неповторимого тембра не разжариться. "Ах, какая я счастливая!"
Юлия, сидя на терпеливо ожидавшем окончания их возни коне, следила за следопытской работой мужа и думала над тем, как он так быстро сюда проник, да ещё с конём. Не прыгали же они вдвоём через такую махину. И только выезжая со двора и увидев открытые ворота она сообразила в чём был фокус. Догадалась, что за горящие огнём глаза волка, она приняла папиросу мужа. А Костя, спрятав её в полах своего полушубка, ворчал:
— Люлюсик, как ты могла пойти одна так далеко и поздно гулять?
— Я тебя встречала, — пролепетала счастливо она на его груди. — Я больше не могла без тебя.
— Милая, но это опасно. Здесь окраина.
— Я виновата…
— А, если б мы другой дорогой возвращались?
— Я б тебе поехала! — чмокнула она его в губы.
Он не упустил момент продлив поцелуй. А потом насмешливо спросил:
— Чудачка, зачем на забор полезла, там же ворота?
— Я забыла про них, — выпалила она, постучав пальцем в варежке по голове.
Наполненные тревогой глаза были рядом. Он быстро наклоняется и целует её в надутые губки.
Стало смешно и хорошо. Она бы и ещё десять раз пережила всё это. Подумаешь!
Он ссадил её у дома и подтолкнул к крыльцу. Сам же отправился в казармы. Когда вернулся она стояла прилепленная к печке и грелась. Он рассердился:
— С ума сошла, а ну быстрее раздевайся и полезай наверх. Разомлевшая Юлия нехотя принялась стягивать с себя одежду. Он помог с валенками и шубейкой, а вот как она ловким гибкими движениями снимает с себя платье, он страх как любил смотреть сам. Причём от её движения бёдрами и грудью, хочется подбросить её на руках, как мячик, а потом прижимать, прижимать к себе…
Измучившись, забыла расстегнуть сзади пуговку, она шипит:
— Помоги…
Он с неохотой прекращает гляделки и помогает ей выпутаться из одежды. Ух! Перед ним стоял растрёпанный сердитый цыплёнок.
— Костик ты садист.
— С чего вдруг? — ловко прикидывается он.
— Я чуть не задохнулась…,- возмущается она, сдувая с глаз закрывающие обзор волосы.
— Надо было про пуговку не забывать… Кто ж виноват, а?
— Но ты же видел… я мучилась…,- топнула маленькой ножкой она.
Он захохотал и притянув её к себе провёл быстро-быстро по точёному телу горящими ладонями…
— Не просто видел, а смотрел с большим удовольствием…
Ночью, вспоминая всю эту историю с забором, они хохотали вдвоём… Но перед этим Юлия узнала счастье обладания. Она б замёрзла ещё сто раз только б он грел её тело всё "от сих до сих". Он оттаивал её всю. Горячими губами. Пламенными поцелуями. С головы до ног. Костик с жаром боролся с холодом сковавшим её тело, топил его и Юлия таяла. Разве возможно от такого огня не растаять. Хотя она и пыталась брыкаться, чтоб не сгореть совсем, прекратить это безумие, но забрав её тоненькие ручки в плен своей огромной ладони, муж продолжил испепеляющий танец губ на её теле. "Надо же, — изумлялась Юлия, — он не только забрал моё сердце и пленил душу, ещё и договорился с моим телом на обладание им в неразумных пределах".
А ещё они любили в выходной день забравшись на диван с ногами и укрыв их тулупом, сидя рядом, почитать. Читали по-очереди. Книга книгой, но если он увлёкшись и зачитавшись забывал обнять её она применяла женскую хитрость. Юлия артистично вздрагивала плечиком и он спохватившись принимался обнимать её и натягивать повыше тулуп. Так можно читать и неделю, улыбалась она.
Зима в Сибири долгая, но и она прошла. Весна не приходит в этих местах из-за угла. Солнце выкатывается на высокие свои позицию и с ходу начинает штурм. От такого яростной атаки рыхлеет и оседает снег, естественно там, где он есть. Несмелые, вялые и одинокие ручейки, за несколько дней, сливаются в бурлящие негодованием реки. Они несутся, журча какую-то свою недовольную песню, везде. Появляются проталинки и так же мощно, под напором солнца, вырывается на свет божий зелень. Тайга оживает и расцветает, как девица краса. Все краски радуги тогда есть в ней. Им нравилось обоим это время. И они, взявшись за руки, ныряли в лес. Какое-то время пытаясь привыкнуть к полумраку после солнца, Юленька жалась к мужу. Тот понимающе улыбался и обнимал. Он любил в лесу молчать, а она умела слушать его молчание. Он мог молчать целый день бродя по лесу, а она тихо и незаметно шагать рядом. Иногда он мог говорить часами о будущем армии, об их той новой жизни, что ждёт впереди, и она слушала. Верила и молчала. И это всё была Юлия: любящая поговорить. Не узнавала сама себя. Она точно была его половинкой. Когда он вернулся из одной своей командировки со снятой кожей на ладонях, она плача дула на них, сама делая ему перевязки. Хотя каплю крови для неё видеть было сущим наказанием. Но бывало и так, что отойдя от посёлка, он брал её на руки, и прогулка была пешей только для него. Ещё дальше: сажал на плечи. "Будешь вперёд смотрящей" И Юлия с высоты его роста посматривая на окружающий их мир покрикивала на него: — Шире шаг! Он посмеивался:
— Тебе как там, не дует?
— Нормально. Вот если б ты ещё и ветки придерживал, которые норовят съездить мне по лицу. Было бы просто превосходно. — В тон ему шептала она, как будто в тайге их кто-то может услышать. Наверное, влюблённым шёпот нужен для того чтоб не спугнуть тихо нежничающие души.
— Запросто. Только тогда я отпущу твои ноги и ловить не буду. — Грозится шутя он и якобы делает попытку сделать то, что обещал. Юлия визжит и крепко обхватывает его за шею. Игра. Безусловно. Она даёт ей возможность наклониться так, что их губы сливаются в поцелуе. Юлия хитрит не давая ему увлечься. Это его заводит и она в момент ока оказывается на его руках. Розовые цветы багульника мелькают за кустами. Тут, там. Удушливый запах цветов любви дурманит голову и наполняет до взрыва душу. Юлия вырывается и бежит. Из-под ног выпархивает чёрный краснобровый тетерев. Развернув широкий хвост и вытягивая шею он отскочив под ёлку наблюдает за ними. Она пугается. Шарахается в сторону. Кричит, как сумасшедшая. Костя ловит, прижимает к себе и, улыбаясь, шепчет:
— Тише, тише, всех духов лесных распугала. Сейчас мы его на суп подстрелим, если он, конечно, не умер от разрыва сердца.
Юлии жаль толстуна тетерева, и она шикает на него, пытаясь отпугнуть подальше. Но тот дурачок таращит на них глаза и топчется на месте. Костя срывает с плеча ружьё. Медленно поднимает ствол. Укладывает его на еловую лапу. Юлия не в силах побороть волнение закрывает ладошками уши и отворачивается к сосне. "Ну почему нужно такую красоту убивать, ему что есть что ли нечего?" Костя палит в воздух и хохочет.
— Малыш, я его на обратном пути сниму, пусть подкормится.
Юлия изо всех силёнок молотит его грудь. Но для него её комариные укусы потеха. Он подбрасывает её себе на локоть и целует.
— Не сердись, ягодка, желаешь, я тебе белку покажу.
Предложение было заманчивым. Она желала. Он поднёс её к огромной раскидистой ели. Вся площадь под которой была засыпана пушистыми шишками. Юлия сделала попытку попросить его, чтоб опустил, но Костя, приложив палец к губам: "Цыц!" протиснулся вглубь и подкинул её вверх. Белка шикарно устроившись на ветке таращила на неё глаза. Она непроизвольно протянула руку. Белка наклонив голову уставилась на неё. Юлия отдёрнула руку и от неожиданности опять завизжала. Звонко, режуще. Поморгав, белка бросилась вверх наутёк, а ошарашенный визгом жены Костя из-под ёлки.
— Люлюсик, что случилось? Ты накололась на ветку?
Придя в себя, она принялась сначала бессвязно бормотать, потом хохотать, ну как объяснить ему, что опять сработал фактор неожиданности. Белка так смотрела, так моргала и ещё шевельнула хвостом…
— Если она через пять минут не свалится от разрыва сердца к нам под ноги, то будет жить дальше. Тебя решительно, моя радость, нельзя допускать к животным. В лесу некого будет стрелять.
Юлия тоже с шиком (не хуже белки) устроившись на его руках и обнимая своими худенькими ручками мощную шею, изо всех силёнок пыталась изобразить несчастный вид. Но озорство выдают глаза… Его глаза — вот они. Губы — рядом. Ближе, ближе… И не важно о чём он там говорит… Пусть что угодно, только рядом с ней. Ещё вздох, миг и он её поцелует…
Разве можно в таком огне уследить за временем. Чуть не опоздали на вечернее построение.
— Ой, — опомнилась Юлия поймав остывающий к вечеру солнечный лучик, — если не хотим опоздать, то нужно поворачивать обратно и поторопиться.
— Успеем, у меня ноги длинные, я добегу, — заверил Костя.
— А я? — шалила она зная, что поедет на его ногах тоже.
— Оставлю на съедение волкам, — пожав плечами невозмутимо заметил он.
Продолжая игру, она скосила смеющиеся глазки на него:
— И будешь ждать благодарности за такой не питательный обед?
— А ты как думала. Непременно в виде разрешения на их отстрел, — сделав страшные глаза подхватил он её на руки.
В мягкой качельки его рук можно позволить себе и подумать. Например о том, как прекрасно ей с ним. А ведь были минуты, когда он ей казался неприступным и высокомерным. Зато как забавно было обнаружить, узнав поближе, что человек её вздохов оказался иным. На самом деле Костик очень чувствителен и часто неуверен в себе. Это хорошо, значит он развивающаяся личность.
Пока достраивали дома для семей военнослужащих, угол снимали у одинокой женщины, не далеко от гарнизона. Был недельный поход, гоняли прикатившиеся из-за бугра и рассыпавшиеся веером по станицам казачьи сотни. "Как они надоели". Разлука подгоняет. Он так тосковал по своей малышке. Костя спешит домой. Юлия ждёт. Да и сам соскучился, сил нет как… Вёз гостинцы и подарок. Сердце едва не выскакивало из груди от радости. Вот сейчас он увидит её. Она непременно бросится к нему в объятия… Нёсся, как на крыльях. Прилетел, а хозяйка разводит руками: — "Юлии нет. Ждала, ждала, плакала и пропала". Костя ошалел. — "Да что же это такое? Как пропала? Куда пропала?" Та пожала плечами… — "Ушла и пропала". Свет померк. Он выскочил во двор. За калитку. "Где её искать? Куда она могла пойти?" Вспомнив её зимний вояж и прыгание через забор, разнервничался. Ноги, сделавшись ватными, не держали и он присев на корточки под одинокий старый дуб, закурил. Требовалось успокоиться и подумать. По плечу что-то ударило. Наклонился. Под ногами лежала туфля. Потерев ушибленное плечо, он поднял глаза. На лопатой ветке, обняв ствол, спала Юлия. "Твою мать! — выругался он про себя, ударив что есть силы по стволу успокаивая дрожащие руки. — Вперёд смотрящий, — улыбнулся он отходя. — Высматривала меня высматривала и уснула". Он с облегчением выдохнул. Ещё бы! За минуту передумал столько… А сейчас — будто гора свалилась с плеч.
Юлия проснулась от какого-то хрюканья под собой. Покачнулась. Напугавшись, ухватилась понадёжнее за ствол и всё вспомнила. Где она и зачем она тут… "Костя!" Но дорога была пуста, а хрюканье перемежающееся женским смехом повторилось. Она опустила глаза вниз и увидела Костю и хозяйку. Спросонья она никак не могла разобрать чем это они внизу занимаются. Он — приседает, ползает… Она дует щёки, которые вот — вот лопнут и приплясывает. Юлия тряхнула головой, пытаясь её прояснить. Ещё раз повнимательнее присмотрелась. Глаза её полыхнули изумлением и восторгом: "Костя!" Его такие глубокие глаза превратились в щёлочки и щёки были как-то неестественно надуты. Сначала ей показалось, что он хочет чихнуть. Но потом она передумала. На чихание это не похоже. Он держась одной рукой за ремень, другой за дерево, приседал, точно выплясывал. Хозяйка упираясь в него рукой била поклоны. То Костя вдруг выпрямлялся приваливаясь спиной к стволу и сползал по нему вновь на корточки, то такое же проделывала она. Тогда головы их неестественно принималась трепыхаться, а руки оставив в покое подпорки бились о землю. По щекам текли слезы. Юлия ничего не понимала до тех пор, пока не посмотрела на вытирающую от смеха глаза концом платка выпрямившуюся хозяйку. "Смеются?! Ну и пусть смеются. Ишь как веселятся. Ничего. Это всё же лучше чем плачут". Она мечтала его рассмотреть издалека, побежать навстречу. А что получилось…Смех один. Её планам второй раз не удалось осуществиться. Это надо же было заснуть… Всё потому что ночью держала в плену бессонница. Теперь Костик год подначивать будет. Она надула губки и устроившись спиной к стволу принялась рассматривать дорогу. Вторая туфля соскользнула с ветки от её крутых поворотов и шлёпнулась Костику на голову. Тот овладев собой поднял слезящиеся глаза вверх. Юлия принципиально не смотрела.
— Малыш, не дуйся, слезай, я страшно как соскучился.
Юлия молчала. У него не оставалось другого выхода, как пригрозить ей:
— Люлю, тогда мне придётся забраться к тебе. Ветка не выдержит такой груз и мы свалимся. Ну давай, сползай уж. — Обняв ствол тихо, почти шёпотом добавил. — Я люблю тебя. Соскучился — и уже громче. — К тому же, привёз тебе вкусненького и подарок.
Юлия тяжко вздохнула, но кто же откажется от такого букета: любовь в обёртке подарка. Обиженный шарик лопнул и она соскользнула в сильные руки мужа.
Только собралась объясниться и покаяться, как появился посыльный. Опустив жену на землю, он поспешно отошёл. Юлия ахнула и прикусила губу: "Только бы не вызов". Обошлось. Поговорив мужчины разошлись. Значит, он только её. Не сдерживая своих чувств, так скучала, бросается ему на шею: "Костик, миленький, я так тебя люблю!"
Будничные дни для календаря, но наполненные чудом и сказкой для них, шли своим чередом. Он опаздывал к Люлю. Не жалея гнал коня. У школьного забора не привязал, а отпустил. Пусть отдохнёт и попасётся. Пустой двор. Оно и понятно, занятия давно закончились, и дети унеслись по домам. Вошёл и тут же попятился. Спрятавшись за угол, решил понаблюдать. То, что он увидел, рассмешило. Юлия, поминутно оглядываясь, не видит ли кто, прыгала в классики. Постоял любуясь: пусть потешится. Как этой крохе удалось так скрутить его в бараний рог, посадив на прикол, непонятно даже самому. Влюбился по самую макушку. Ведь дитё совсем, а так заморочился… Все холостяцкие года его не сравнятся даже с одним днём прожитым с любимой Юленькой. Прыгает козочкой, а перемены всё-таки есть — походка стала плавнее, мягкие жесты… Наверное, она сейчас переживает возраст, когда девочка в ней переходит в женщину. Даже в лице и движениях появилось женственное… Засмотрелся, прозевал… Не успел отшатнуться, Юлия заметила его. Ей хотелось провалиться сквозь землю. Так опозориться. Страшно смутившись и, напустив на себя серьёзный вид, шла важно, не спеша, но, не сдержавшись на взрослой волне, размахивая сумкой припустила к нему. Он подхватывает её на руки и несёт. Свистом подзывает коня. Сажает свою малявочку на круп. Юлия прижимается к его груди и шепчет о том, как она скучала. Не в силах сдержаться он целует. Горячий ребёнок сводит его с ума. Ему приятно удивляться. Надо же, этот ласковый цыплёнок его жёнушка. Он готов скакать с ней на край света. Лишь бы рядом. Лишь бы вместе. Смотреть, как она пудрит носик и расправляет складочки на платье. Как правило он шепчет ей: — Форсунья. И прижимая к себе безжалостно мнёт ей эти складочки… Сейчас он привезёт её в их маленькое гнёздышко, где места только хватает для них двоих, но им никого там и не надо…
Возвращаясь домой со службы вглядывался в окно, знал ждёт. Так и есть, уткнулась лбом в стекло и фотографирует дорогу. Он помахал. Она заметила, встрепенулась и исчезла… "Бежит", — улыбнулся он. Она словно сорванный ветром листочек неслась к нему. Он подхватив её и чмокнув в губы принялся кружить. Пойманной птичкой билось сердечко.
— Как я соскучилась! — спрятала она озарённое счастьем лицо на его груди.
— А уж как я соскучился, малышка, ни в сказке сказать ни пером описать!
Он подхватил её на руки и посадил себе на плечо. Она смущённо улыбалась, а он нёс её как драгоценный, стеклянный сосуд. На крыльце не выдержав, он осторожно прикоснулся губами к её щекам, а потом скользнув резко к губам стал целовать горячо, исступлённо. Кружилась голова. Сохло во рту и он пил, пил из её губ… Он забыл обо всём на свете и то что стоит на крыльце, и то что смотрят люди…
Освоив карабин и винтовку Юлия пошла дальше. У неё появилась идея научиться ездить на лошади. Если сказала А то след добраться и до Б. Кавалерист должен быть на коне. Только как на такой шаг решиться, если боялась тех копыт. Да и пойдёт ли на это Костик. Отчаяние не договориться с ним охватывало её. Переборов свой страх и нерешительность, она ныла и выпрашивала у Костика научить её "кататься" на лошадке. Тот колебался, но учитывая то, что лошадь была слабым его местом, а Юлия попала в него, дал себя уломать. Его голос ободряющий и как всегда по-деловому спокойный вселял в неё надежду, что и этот барьер будет взят. Сначала дело не шло: часто падала, обдирала колени и локти. Поднималась, стряхивала пыль и опять на коня. Видя кровь и синяки на ней, Костя выписал отступного. "Всё, всё эксперименты закончились". Размечтался! Сверля полными слёз глазами землю она мотает головой: "Нет!" Муж не умолим. Обида ела глаза. Показывать свою слабость не хотелось. Решила убежать, спрятаться, пожалеть себя… Не пропустил. Кольцо его рук в которые она угодила сжалось. Она обмякла и беспомощно всхлипывая выплакалась на его груди. Слёзы подействовали на него, как пелёнки на младенца. Он сразу же сложил лапки. Правда не совсем, пытался что там бурчать отговаривая. Юлия не желая слушать никаких его отговорок, не сдалась и вскоре наловчилась. Не верилось, что совсем недавно, даже боялась садиться на лошадь… А сейчас скакала верхом, как заправский кавалерист. "Э-ге-гей!"
— Чистый солдатик! — удивился Костя, оценив её усердие.
Она счастливо улыбнулась. Да чего там! Сердце колотилось, как колокол. Вот взята и эта высота. "Я буду рядом, всегда с ним рядом. Научусь потихоньку всему, что положено уметь бойцу". Он что-то говорил ещё, вероятно втолковывая ей, что она сунула свой нос не туда куда след, но Юлия плохо слушала его слова. Смысл почти не доходил. Или всё же доходил и поэтому ей было так хорошо. Он хвалил и восхищался ей… Как важно для неё это.
День идёт за днём. Время переворачивает календарь. В счастье дни не считаешь. Лишь бы оно бежало быстрее в разлуке и тянулось, когда рука в руке, глаза в глаза… У него много дел, но Юлия-это Юлия, чтоб забрать её с работы он время выкраивал всегда. Этот день был не совсем обычный. Пришёл приказ о переводе и ему предстояло ей сообщить об этом. Не терпелось, съедаемый тревогой за маленькую жёнушку, предстоящей разлукой, приехал раньше. Подумал: "Может так лучше, есть время подготовиться".
Школьный вечер не закончился в договорной час, дети не желали расходиться. Он наблюдал за женой. Настроение у неё чудеснейшее. Она помахала ему рукой прося подождать. О чём разговор, он подождёт, спешить всё равно некуда. Приваливается к дверному косяку и не спускает с неё глаз. Подошёл поздороваться директор. Они говорят, но Костя не может, чтоб не посматривать на неё. Это её смущает. Юлия отвлекается от дела, чтоб улыбнуться ему. Так ей хорошо, что ему даже страшно. Она ещё не знает о предстоящей разлуки и радуется концу учебного года и хозяйничавшему лету. Пока он молчит. Гармонист растянул меха, полилась мелодия вальса и он извинившись перед директором пригласил жену на танец. Они кружились танца три на зависть всем. Красивая пара. Неналюбуешься. Распрощавшись с её коллегами, уводит жену. Ребятишки бегут провожать. Он подсадив малышку на круп и вдев ногу в стремя вскакивает сам. Конь несётся по знакомой дороге вперёд, оставляя шумную ватагу позади. Всю дорогу Костя пробовал шутить. Получалось не совсем складно. В конец вымучившись замолчал.
Молода не молода, а Юлия уже немного изучила его. И вот в это "немного" входили его попытки юморить при сложившихся неблагополучно делах, сложностях и выскочивших неприятностях. "Значит, что-то случилось?" Вон как тревога мечется в его глазах. Она застыла и в опущенных широких плечах его. Прыгала и в уголках его губ, пытающихся улыбаться. Спрашивать не стала, только обняв его крепко, крепко, прижалась к груди. Вот они его глаза рядом: синие, глубокие, с прищуром, смотрят виновато, что же они таят?
Наконец он решается. Спрыгнув на землю, обошёл коня и снимая жену с лошади и отводя взгляд от её испуганного лица, как бы между прочим обронил, что его переводят. Не малого труда стоило ему сообщить эту новость жёнушке. Но самое трудное сделано. — "Получен приказ, малышка". Юлия обмерла. "Ничего себе! Не успели обустроиться здесь, как последовал новый приказ". Но приказ есть приказ. Спорить не будешь. Справившись с эмоциями, встав на цыпочки, чмокнула в губы, заглянула в потемневшие от тревоги за неё глаза и спросила:
— Далеко? Скоро?
— Отбыть и немедленно в Верхнеудинск. Создан оперативный отряд, и я его командир. Там заварушка. Контра голову подняла. Банды и свои, и пришлые. Станицы подмяты. Советская власть в них уничтожена.
Юлия испуганно вздрагивает и опускает глаза. Чтоб упаси бог, не заметил в них того испуга. На душе сразу становится холодно:- Я с тобой!
Зная, что поход будет тяжёлым, а задачи отряда не простыми. Костя уговаривает её остаться на месте или уехать до его возвращения к родителям, но Юлия неумолима — только вместе. Все уши уговорами прожужжала. Как можно порознь, если скучали, даже расставаясь на день. После службы он спешил к ней, будь-то школа или дом… и Юлия в страстном порыве кидалась ему навстречу. Она никогда не пыталась разобраться в себе и в этом безумном друг дугу притяжении. Зачем? Разве не понятно — две половинки одного целого, любовь. А тут расстаться и так далеко от него ждать и грустить… — "Ни за что!" Она будет слушаться своего сердца. Её упорство не удивило Костю, но он непреклонен. — "Там бои". Юлия умоляет:- "Я дурака валять не буду. Буду как все — бойцом" Костя белеет:- "Вот этого я и боюсь".
Муж сердится. Уж это-то Юлия понимает. Но она не отступит. Использовав весь арсенал уговоров, пускает в ход последний аргумент — садится и плачет. Он мечется по комнате. "Только не слёзы". Подхватив жену на руки и утопив в нежности, сдаётся: "Ладно, только будешь сидеть мышкой". Она успокаивается: "Моя взяла!"
Сборы не были долгими. Всё их богатство умещалось в нескольких чемоданах и узлах. Их запирают в комнатке, не беря с собой даже это малое. Но разве в тех вещах счастье: главное, что вместе, рядом. Юлия будет с ним с утра и до ночи. Зачем думать о какой-то чепухе. Она с удовольствием, как ребёнок радующийся обновки, нарядилась в наряд бойца. Подогнала его под себя. Покрутилась перед зеркалом. Примерила принесённые им сапожки и натянула на голову будёновку. Отлично!
Она просто не знала куда ехала и на что себя обрекала. Хотя, если б знала то всё равно отправилась бы с ним. Манны небесной не ждала. Это поход. Но и трудностей не представляла, откуда… Жизненного багажа годы ещё не скопили. Надеялась: любовь подскажет, поможет… Костя, строгий и сосредоточенный, дал ей дамский браунинг, научив перед этим пользоваться им. Она постреляв, повертела его в руках. Маленький, изящный. Это не маузер и не винтовка. Весь вид Костика источал строгость, а руки и глаза нежность. Значит, не смотря на весь свой боевой, командирский вид, рад, что она с ним едет… Коня ей выбрали самого спокойного. Юлии даже казалось. что он спит на ходу. Перед тем как подводили к ней лошадь, он лично подтягивал подпругу, седло и сбрую проверял сам. Чтоб надёжно. Юлия старалась быть серьёзной, но всё равно улыбалась, от счастья, что рядом. Она заметила, как его глаза приковала магнитом, её неровно вздымающаяся под гимнастёркой грудь. Страх, что вот сейчас он сорвёт у всех на виду её с коня и унесёт в лес, застывший в её глазах, остановил Рутковского. Схватившись, он спросил не жмут ли сапоги и пожав её маленькие пальчики убрался от жены подальше. Юлия передохнула. "Как им жать, если они на два размера больше её ножки. Это его женская грудь затянутая в гимнастёрку, ненормального, так завела".
Вид у Костика был точно не домашний. Горячий конь под Рутковским плясал, выкидывая то одну, то другую ногу, поднимался на дыбы. Она видела как он шёл галопом. Как поднимался на стременах рассматривая дорогу, по которой растянувшись на расстоянии километра шёл отряд. Выглядел Костик холодно-недоступным и совершенно отрешённым. Не подступиться. Она и не дёргалась- пусть командует себе. Любовалась издалека. Красавец! Орёл! Поход длился около двух месяцев. Но она в первые же дни потеряла счёт времени. Непростой переход поистрепал романтику. Едут, едут, а дорога всё не кончается. Монотонность угнетала. Ей казалось, что попа приросла к седлу и всё время хотелось спать. Ничего героического она в таком утомительном переходе не видела. Правда это длилось до приближения к территориям охваченным бунтами и контролируемой бандой. Вся дремота свалилась с глаз моментально, когда донесла разведка, а потом и головное охранение вступило в бой. Сначала, пугалась, а потом привыкла к тому, что казацкие разъезды нападали на дозорных и слышались выстрелы, похожие на треск сухих поленьев. А так же и к неожиданным непродолжительным боям, когда мелкие шайки казаков наскакивали то с левого фланга, то завязывали перестрелку с правого. Попривыкла и к ходу отряда — рысью переходящего в галоп. Гудела дорога под копытами лошадей. Ветер ударял в лицо, но он не был холодным. А так требовалось в такую жару, хоть какого-то освежения.
Уставала скакать на коне, не было навыков. Вечерняя прохлада забиралась под воротник гимнастёрки, а дневная жара раскаливала спину до кипения. Костя жалея предлагал перейти на подводу или пересесть в тачанку, но Юлия несколько дней хорохорилась, а потом покаянно к его облегчению сдалась. Вечером у костра, она чувствовала как он обнимая набрасывал на её продрогшие плечи фуфайку или тужурку и прижимал к тёплому боку. Сама не смела пошевелиться, кругом бойцы. Ей так хорошо тепло и покойно рядом с ним. Сидеть бы так долго, долго и молчать… Как-то он признался ей что любит сумерничать перед огнём. Ей тоже нравится. Ресницы шлёп-шлёп. Сморил сон. Потом Костя уложит её в подводу, укроет шинелью и уйдёт проверять дозоры и посты. Бдительность терять нельзя. Он любил повторять, что при малейшей оплошности — голову потерять легко. Юлия наглядно увидела — он умеет воевать! И это не просто с саблей в бой бросать людей, а разные хитрости военные придумывал. А Юлия будет ждать его прислушиваясь в темноте, как жуют лошади овёс и не слышны ли его шаги… Над головой тускло мерцают уставшие от жары звёзды. Черно спереди, с боков, как Костя передвигается, что видит… Навещая её за день по несколько раз в обозе, он как бы нечаянно старался дотронуться до её руки, пальчиков или губами до виска. На большее не решался, опять же — кругом бойцы. Вот такая была у них жизнь… Одним словом — походно- полевые условия. Но дело не в трудностях. Ведь они рядом. Мысль попрыгав с пенька на сучок взялась прерываться и наконец совсем потухла. Юлия уснула.
Переход не был лёгким. Всё время надо было находиться в состоянии боевой готовности. Мало того: отряд выматывался за день так, что к вечеру едва на ногах держались, так ещё выставляли охорону, секреты и держали оборону. Медленно подтягивались обозы. Везли корм для лошадей, продовольствие для отряда, боеприпасы. Юлии пришлось быть и поваром и медбратом. Вот тогда и окрепла идея выучиться при случае на медсестру. В отряде был врач. Решила держаться его и присматриваясь учиться. Поход заставил её повзрослеть, а как же иначе.
Продвижение банд в глубь отряд остановил. Дальше их несмотря на азарт не пустили. Встали лагерем на заимке. Штаб разместился в двухэтажном доме. В гущу событий он её не подпускал на пушечный выстрел. Только ей хватило до боли в сердце и того что видела. А видела она разгорячённых боем бойцов, изуродованные тела раненных и скованных клещами смерти убитых. Плакать не смела, уходила в овраг. Пряталась за поваленной через него пушистой сосной. Глаза застилало слезами, а пальцы рвали лохмотья перепревшей коры на источённой короедами древесине. Это успокаивало. Как будто мёртвое дерево забирало боль. Хотя в глазах по-прежнему лежали проткнутые в горло штыками друг на друге казак и красноармеец. Разодранные взрывом гранаты лошади, а рядом затянутый во френч белогвардейский офицер, привалившись к завалинке, сидел с вытекшими глазами. Глаза были длинные. Юля как притянутая магнитом смотрела на них. Один синий и болтался на щеке, а второй красный застыл на лбу. Трое у забора. Двое сидят один лежит. Как будто на привале. Ужас! У двоих рассечены на двое головы. Как арбузы: раз и две половинки… Смотреть на трупы людей и лошадей, страшное дело… "Отчего людям не живётся без крови. Смотри на плывущие по синему небу облака, радуйся солнцу, люби…" Жгла обида и болело сердце за бестолковый род человеческий. Если с людьми и их дурными головами как-то можно разобраться, то лошадей нетерпимо жалко. За что страдают животные? Ведь без их на то воли таскают то на ту, то на другую сторону. Мерзко, больно. Но Костику показать свою слабость не могла. Мыслями поделиться тем более. Как ни как помнила всё, что он говорил, отговаривая её от поездки. Пикни Юлия сейчас, отправит к маменьке и не уговорить… Надо помалкивать. Так будет лучше. Она понимала, ему было страшно за неё, но перед её желанием быть в такой не лёгкий для мужа момент около него, он отступил. Значит, она не должна дать ему повода усомниться. Своим маленьким сердечком она чувствовала — не смотря на страшное волнение за неё, он рад тому, что она рядом. Возвращаясь к ней, взорванный боем, в мокрой от пота и крови гимнастёрки, хватал её в охапку. Сажал на колени. Прижимал к груди и мурлыкал какую — нибудь песню. Она, ни слова не говоря, ласково гладила его по коротко стриженным волосам — без слов всё понимала. Юлия, дав ему остыть, ожить и встрепенуться, потихоньку включалась и подпевала. Случалось: просилась с ним в бой. Он отмахивался. Посмеиваясь целовал и не принимал её просьб всерьёз. Иногда она злилась. Не без этого, надеялась пробить его стену хоть чем-то. Но это не помогало. Про участие в бою советовал даже не заикаться. Ворчал мурлыкая своим грудным бархатистым голосом, усыпляющим на лету её бдительность и разоружающим Юлию на вздохе:
— Ты наповал сразила меня своим темпераментом, но давай не обманывать породу.
Понимая, что в споре нет смысла, помалкивала.
Когда раненные принесли весть, что в бою с атамановцами задели клинком командира, Юлия, набравшись смелости взломала табу и взлетев на коня во весь опор понеслась к месту боя. Старый санитар ринувшись за ней вслед, прокричал вдогонку:
— Куда вы?
Она отмахнулась:
— Я скоро.
Он сплюнув, добавил разведя руками, не обращаясь ни к кому и ко всем сразу:
— С ума девка сошла.
Обернувшись к раненным, рявкнул:
— Чья сорока ей на хвосте эту весть принесла?
Молодой боец раненный в ногу поморщился:
— Я сказал, а что тут такого?
Он достал кисет, свернул самокрутку и погрозив пальцем сказал:
— Вот он вернётся и покажет нам…
— И что он сделает? — всё же пугаясь похвалялся тот.
— Лично с тобой тоже, что заяц с морковкой…,- раскуривая самокрутку, хмыкнул немолодой боец.
— Съест что ли?
— А это время покажет…
Разозлившись молодой перешёл в наступление:
— Да отвяжись ты. Учишь, учишь… С жиру баба бесится, а я причём.
— Быть рядом с мужем ты ей в упрёк ставишь, так что ли? Не клевал тебя паря, ещё жареный петух… Такие ягодки на вес золота. Эх-хе-хе… молодость.
— Подумаешь. Тебе-то какая печаль, чего ты нудишь.
— Ну ладно, потом не плачь…,- зная Рутковского предупредил старший.
Он откинул щелчком окурок в сторону и, следя за дугой его полёта уставился в точку его падения, как будто это невесть что. Рутковского уважали все старослужащие. Личная храбрость, трезвый расчёт, доброе отношение, порядочность отличали его от других. И жена под стать ему лапушка, а пришедшая на службу молодёжь пустобрешет и не ценит пока этого.
Юлия, не думая о том, что он её в порошок сотрёт, очертя голову гнала к станице. Она ещё никогда не была до этого в серьёзных переделках и не сунулась бы без его позволения. Но сейчас ей владела причуда, что называется храбростью отчаяния. Она воспользовалась ей, чтоб помочь мужу. Ни опасность смерти, ни прочие препятствия не смогли бы сейчас остановить её — Костику нужна помощь! Это зачеркнув всё гнало её. Правда, она привыкла и не боялась уже картинки, когда несётся конница, а атамановцы саблями сверкают. Когда прошивает длинная пулемётная очередь цепь, всхрапывая кони встают на дыбы, казаки летят на землю. От всей этой жути, она уже не закрывала в испуге глаза. Но то был не живой бой. А сейчас впереди стреляли. Выстрелы доносились с околицы. У кромки леса встала. Сперва было не понять, что там происходит. Сеча она и есть сеча. Ничего страшнее нет сабельного кавалерийского боя. Проскакала полстаницы и остановилась у затора из подвод. Путь закрыт. "Как же мне теперь быть?" Она понимала, что это её испытание. И тут она тряхнула головой. Подняла упрямый подбородок. Осмотрелась. Бой уже подходил к концу. Атамановцев оттеснили на околицу. Обошли со всех сторон и там, кто чинил сопротивление добивали. Казаки с бычьим упорством шли на прорыв, пытаясь зубами порвать захлопнувшуюся ловушку. Понятно, что до конца боя не скоро. Но как туда попасть? Она надеялась пройти. Решение пришло само. Причём вполне удачное. Сняв, как учил Костя, с предохранителя и держа браунинг перед собой, под телегами пробиралась к той кровавой куче. Страшно боялась как бы он не выстрелил сам по себе, нечаянно. Как ахнет… "Тоже мне воин, курам на смех" — ругает она себя и всё же молит об одном, чтоб не пришлось стрелять. Она никого не желает убивать. Впереди кто-то стонет и ругается. Сейчас она узнает об этом. Глаза уже привыкли к полумраку. Ещё рывок… Наткнулась на раненного бородатого казака, тот прятался под подводой и целился в неё. Увидев девчонку он промедлил. Она выстрелила. Воняло свежей кровью и порохом. В голове стучали колокола: "Убить человека оказывается легко. Очень легко. Ой, боженька!" Для уверенности ударила его рукояткой браунинга по голове. "Господи, Господи, Господи! прости и помоги". Поползла дальше. Приподнялась на локти и трахнулась головой о дно. Это очень больно. Но однако некогда думать сейчас о себе. Главное — добраться до Костика. Вперёд. Дорогу перекрыл труп. "Ой-ё-ёй!" Невыразимый ужас привёл её в себя. Раньше бы сознание потеряла, а сейчас… Неужели она не справится с собой, неужели не одолеет страх… Со всей силы оттолкнув разрубленного казака, расширила обзор. Увидела мужа… Казак занёс шашку над его головой, но Костик ловко увернулся, поднял коня на дыбы и выстрелил из револьвера. Казак повалился на бок и не удержавшись сполз с седла под ноги коней. "Богородица, спасибо! Живой! Командует, стреляет… Значит, ничего страшного, задело. Рукав в крови. По лбу бежит струйка, наверняка царапина. Помоги мне Богородица". Не лежать же тут на брюхе раз пригналась. Поднялась на ноги. Кто-то из красных конников кинул в гущу пытающихся уйти казаков бомбу. Крики, истошные вопли раненных, рёв… Упала навзничь. Уткнулась лицом в землю. "Мамочки, мамочки!" Подняла голову. Над полем боя стоял грохот, чад и гадкая ругань. Жеребец под комиссаром взвился, дико крича, рухнул подминая под себя седока. Юлия заметила дымящийся наган у казачёнка за плетнём. "Вот стервец пропадёт же не за грош". Так и есть красноармеец повернулся на вопль коня прицелился и выстрелил через плечо. Пацан завалился набок. Юлия отвернулась: "Доигрался в войну, дурак". Костя метался с одного края оцепления на другой. Конь под ним храпел. "Истечёт кровью…" Не дожидаясь конца поединка с противником, рванулась к нему. Рутковский потный и злой чуть не выронил саблю, когда в метнувшемся к нему бойце узнал жену… Ругаться не мог. Сухой комок и шок перекрыли разговорные функции горла. Пока он хмурился и таращил выкатившиеся глаза, она, достав из перекинутой на колени санитарной сумки бинты, знай себе бинтовала изредка поглядывая на его размахивающую от непонимания и избытка чувств здоровую руку с саблей. Он уже расстрелял все пули и теперь воевал одной шашкой. Весь его вид выражал: "Да она что, с ума, что ли, сошла?" Юлия поймав его ледяной, хищный блеск, заставила себя не смотреть в его глаза, лицо, чтоб не казалось, что возьмёт сейчас он ей ввалит или ещё хуже насмешливо скажет: "Ну, ладно, пошутили и хватит". Какое там сказать, он и глазом не успел моргнуть, как она закончив бинтовать, сунула ему флягу с водой и отерев попутно марлей лицо и промокнув ему отяжелевшие от пота подмышки, нырнула опять под телегу. Он остался со злостью на её выверт, с нестерпимой болью в руке, готовый ринуться за ней и отшлёпать. А Юлия уходила тем же путём, что и пришла. Ну вот, кажется, и осилила, а боялась. Радость о том, что справилась как бы ещё не дошла до её сознания. Но это ещё не всё. Далеко не всё. Впереди разговор с Костей. Он ей покажет, где раки зимуют. От такой перспективы она поёжилась. "Размечталась, — одёрнула она себя. — Может ещё и не дойдёт до этого, убьют меня и он на моей могилке будет плакать, а не ругаться". От перспективы увидеть себя мёртвой, покрылась мурашками. Бр-р-р! Учитывая опыт передвижения под телегами, осторожно пробиралась к окраине, там где ждал её конь. Обошлось. Напугалась мародёров пацанов, но и они её не меньше. Выловив коня, отправилась на базу отряда. Тени от деревьев становились всё длиннее. Солнце осторожно стало сначала сползать, а потом и падать за верхушки деревьев. По дороге, догнав подводы с раненными, поглаживая по холке коня, пошла рядом. Дрожь от увиденного прошла, но в голове держалась расправив крылья мысль: "Сейчас он был иным. Костя был совершенно другим. Таким она его не знала. Лицо спокойное, спокойное, а глаза холодные, холодные…" Юлия с тревогой ждала его возвращения. Знала: будет нагоняй. В вину ей зачтётся то, что появилась там. Плохо. Но ещё хуже, что увидела его таким, каким не должна была видеть. Сначала бодрилась, мол, посердится немного и отойдёт. Поразмыслив хотела от греха подальше спрятаться. Потом передумала: я ж не маленькая. Подумав, решила принять приговор стоя и не хныкая. Ещё позже попривыкнув к обжитой мысли, рискнула не сидеть сложа руки, а бороться. И чтоб задобрить мужа попросила бойца истопить баню. Но спокойнее не стало, замучила себя до того, что стала подумывать: "Уж скорее бы приехал и ввалил!"
Отряд вернулся поздно. В этот раз она не побежала встречать. "Он тут с пылу жару запросто и тарарам устроит. Ещё чего перед всеми получать нагоняй. Разревусь" Последними скрипели подводы с телами погибших красноармейцев. Бой был не лёгкий.
К лазарету он шёл, как грозовая туча. Старый санитар не то ободряюще, не то лукаво подмигнул ей. Мол, буду поблизости, если что… Юлия выдавила ответную улыбку, что означало: "Не стоит волноваться",а потом зажмурилась. "Сейчас громыхнёт!" А Костя подхватив её на руки, прижал к себе и унёс в овраг, тот самый, где она частенько рыдала и так просидел с ней молчком час. Глаза его, умные, красивые, всегда весёлые, смотрели не весело, а печально и немного растерянно. Пересохшие губы шептали: — "Я не думал, что ты такая ненормальная, не ожидал я…" Затаилась на широкой груди как будто вовсе и не слышит слов его. Сейчас главное — выиграть время. Юлия посидев, как мышка, и осмелев целовала его грязное от крови, копоти и пыли лицо и помалкивала. Думая о том, что раз говорить начал, значит отпустило. Она страшно рада, что так, в общем-то хорошо закончилось. Но тут на закинутой на его шею руке он разглядел синяк. Ой, что началось!
— Это только синяк, милый, — лепетала отмахиваясь она. — Пройдёт.
Рутковский гудел:
— Хорошо обошлось. А если бы нет?
Понимая, что трёпку она всё же получит, не оставляла попытки оправдаться:
— Но я волновалась за тебя, милый.
— Да-а?!
Рык его был такой силы, что враз прикусила язычок. Превратить Костика в быка дело сложное, но похоже ей удалось. Юлия проглотив досаду и заткнув своё я понимала, что теперь придётся постараться с успокоениями. Причём на каждом шагу демонстрируя мечущему искры мужу полное повиновение и покору. Ничего не попишешь. Придётся потерпеть. В чём-то он прав. В следующий раз она будет поумнее. И осторожней. Он об этом ей и проскрежетал:
— Смелость без разума- дурость.
Юлия кивнула. Поняла. Потом была баня, его губы ловящие на её лице капли, берёзовые листочки на горящем теле… и понимающие, улыбчивые взгляды бойцов у костра, под которыми она терялась и краснела.
Самоуправство сошло Юлии с рук. С санитарами тоже обошлось. Никто никому головы не откусил. Она летала по лазарету повеселевшая. Теперь она точно знала: Костик горяч по-умному. Он собой всегда управляет. Контроль не теряет. Не даёт волю эмоциям, всегда видит что делает, может анализировать… Про него не возможно сказать: немного погорячился. Казалось его нервы сделаны из железа. Вот ведь думалось, что ввалит непременно ей, а обошлось. Возможно у него внутри всё и кипело, но по внешнему виду об этом не определишь. Кто знает: хорошее воспитание тоже не последняя буква в алфавите, к тому же врождённого безупречного чувства такта у него в избытке. Правда впереди у неё будет ещё случай убедиться в том, что ей по- плечу все его достоинства в плюсе с железным терпением взорвать. Но это будет позже, а пока она ночью, забравшись ему под мышку шептала стараясь хоть как- нибудь смягчить свою вину: — Честно говоря, я не так уж и виновата… Костик, милый, будь умницей, не злюкайся на меня, ты б тоже не усидел на моём месте.
— Вот только со мной не надо меряться силёнками… — поднял он на неё весёлые, горящие озорными огоньками глаза. — Тоже мне боец… Я до сих пор в себя прийти не могу.
Когда он находился в своём обычном состоянии: уверенности в себе, она могла позволить своему Я с ним спорить и гнуть свою линию.
— Костик, я тебя крепко, крепко люблю, — прижалась она к нему так что не оторвать. — А ты брюзжишь и брюзжишь. Нельзя же мне в вину ставить то, что я влюбилась в тебя до без памяти. Но ты нигде не думаешь о себе. Это делает конечно тебя поразительным… необыкновенным, но я боюсь тебя потерять… Я забыла обо всём узнав, что ты в таком состоянии.
Слушая её горячий шёпот он опять улыбался. "Если б его любимая девочка знала, как он боится за неё".
— Девочка моя сладкая, по глупости смертей столько, что лопатой греби. Война- это жестокое убийство и кровавое месиво. А значит, нет барьеров и правил. Не убьёшь ты убьют тебя. Ты ж пёрышко в урагане страстей. Я не могу тебя потерять, понимаешь? — закусив ушко, сказал он тревожно.
Теперь он видел в ней то, что пропустил раньше — жертвенность. Ради него она пойдёт в огонь и воду, запросто пожертвует собой. Но ведь и он стоит ему оказаться рядом с ней превращается в её пса, раба, отца…
Глядя в его полные любви, тревоги и беспокойства за неё глаза, она почувствовала, как действительно сдаётся, потому как с сердца вдруг закапала капель, в голове бродил аромат подснежников, а душа попрыгала на воздушном облаке. "Все за него, всех очаровал". Больше не дёргаясь, Юлия утвердительно мотнула головой. Она больше не будет. Он подозрительно посмотрел на неё и притянул к себе. Душа надрывалась в крике: "Счастье моё, пожалуйста, не делай меня несчастным из людей!"
Находясь с ним рядом, она догадывалась, как он тяжело переживал каждую потерю, как тщательно готовился к любой операции, надеясь провести её малыми жертвами. Как ценил чужую жизнь не во что не ставя свою. Знала как его томят раздумья по ночам, когда после боя он долго не может уснуть. Думает, думает, как будто есть что-то такое в жизни до чего он обязательно должен додумать… Замечала, как был строг с бойцами насчёт пьянства. Юлия слышала, как предупреждал он их: — "Чтоб ни-ни. Ясно? Нам с чистой головой воевать требуется. Она всегда должна быть в боевой готовности на случай поиска выхода и непредвиденных обстоятельств. После похода выпьем. Ясно?" Вроде бы спокойно и ненавязчиво, но Юлия видела: всем был понятен его настрой. Бойцы знали, что командир хоть и стелет мягко, много не любит говорить. Только по делу и уж если скажет — припечатает. Глухим не прикинешься и второй раз повторять не надо.
Отправившись с ним в этом поход, Юлия очень много узнала о человеке ставшем её мужем. За это время она стала ему не просто женой, но и другом. Даже ходила в окутанную мятежом станицу. Последний оплот прорвавшегося с чужой стороны белого отряда. Дочь купца Бармина не тронули. Ездила, мол, за солью. Для этой цели насыпали ей в мешочек соли. В то время она была на вес золота. Костя долго на уговоры не поддавался, но зажатый обстоятельствами, отсутствием каких либо разведданных, две разведки не вернулись, сдался. Комиссар опять же взял её сторону. Внутренним чутьём он понимал, что большой бедой ей это не грозило. Кяхтинских купцов знали все, там проводились ежегодные ярмарки по нескольку раз в год. В Верхнеудинске тоже гудели такие же ярмарки и торговый народ катал туда сюда. Юлия и комиссар рассчитывали именно на это и не ошиблись. Конечно же, боялась, испытывала волнение, от которого поджилки тряслись и во рту пересыхало, но желание помочь Костику пересилило страх и этот букет из ужастиков душивших её отступил. К тому же о своей трясучке она мужу не говорила. Не зачем дразнить быка красной тряпкой. Ей снарядили из станичных ладную бричку и казацких коней. Дали на роль кучера сопровождающим пожилого санитара. Сочинили легенду. Мол, заехала по дороге переночевать в станицу. Дороги ночью опасные, кто ж знал, что здесь творится. Получилось правдоподобно. Юлия торопилась, как бы муж не передумал. Волнение её было не напрасно. Костя в последний момент решил всё переиграть и она вынуждена была невежливо толкнуть в бок старого солдата, чтоб уж не тянул резину прощания, а ехал. Очень хотелось оглянуться, не позволила себе этого, знала: стоит и смотрит ей в след. Может, если уловит блеск в глазах догнать и выхватить из этой брички. Вся дрожь отступила, как только дошло до дела. На казацких постах её тормозили, но проверив документы и выяснив, что добирается она до Лукерьи родственницы своей матери, пропустили. Правда ей пришлось рассказать им и про её дом и про родню. Нашёлся ещё и кяхтинский мужик знавший Юлию в лицо. Мотаясь с бандой по Монголии он давно не был дома и был рад услышать о родных и знакомых. Пока складывалось всё неплохо. Станица раскинулась на живописном месте. С трёх сторон лес с одной пашни. Чёрные массивные двухэтажные дома из толстых брёвен и камня, крытые железом, стояли ровно, образуя улицы. В самом сердце горели кресты церкви. Не станица, а крепость. Дом Лукерьи нашла по памяти. Ездили раньше в гости. Правда давным-давно… По дороге замечала всё. Дом был на видном месте. Её муж держал когда-то лавку и приезжал в Кяхту за товаром. Сейчас от голосившей при Юлином появлении Лукерье узнала, что он погиб ещё в двадцатом в станичной заварушке за власть. Делами лавки теперь ведает сын, а зять болтается вон с бандой между станицей и кордоном. На что дочь тут же прицыкнула на неё за болтовню и мотнув подолом понеслась во двор по делам. Лукерья вытерла концом платка глаза и принялась за расспросы. Юлия рассказала о семье. Мол, все живы и здоровы. Отец торгует. Брат при нём, а она с сёстрами учатся. Лукерья посокрушалась и даже ругнула родителей за то что отпустили дитё в такую даль. Юлия оправдывалась, мол, кто же знал, что у вас тут такой садом. — Да уж, в тайне молили бога о переменах в жизни, — усмехнулась хозяйка, — вот и вымолили. Понаехали, упились все, стреляют, рубят, вешают. Не жилось тихо. Разве можно таким малым отрядом повернуть всё назад, если власть до Москвы и далее красная. Я баба старая и то понимаю, а до них жердей не доходит. Побаламутят, разруху учинят и уйдут, а нам страдать. Приспосабливались бы потихоньку и жили. Куда ж деваться-то.
Зашла с ведром дочь и с порога осадила мать:
— Доболтаешься язык-то отрежут. Им та Москва до чёрта не сдалась они коммуняк выпрут за Урал и Сибирское государство организуют.
— А вы докрутитесь туда сюда в канавах сгниёте. — Огрызнулась Лукерья. — Сибирское государство… Тьфу! Небылицы плетёшь. Кто вам даст, олухи.
Юлия потихоньку принялась выспрашивать о тех, с кем приходилось в прошлые приезды общаться стараясь под таким прикрытием подобраться к интересуемой её особе. Человеку к которому она шла на связь. Услышав имя и фамилию Наська, дочка Лукерьи рассмеялась.
— А этого толстогубого, если есть у тебя желание можешь навестить. По правую руку от атамана болтается.
Юлия закусила губу. Вот почему не вернулась ни одна из двух разведок. Предательство.
Справившись с собой она смеясь замотала головой: "Нет, болтаться перед казаками у неё нет никакого желания". А вот в лавку и церковь она б сходила. Лукерья пошла сопровождать её сама. Юлии почти не приходилось выспрашивать. Та сердито тыча пальцем в дома рассказала сама и где штаб и где их кутузка. Юлия постаралась точно запомнить пулемётные точки. Родственник собственноручно отпустил ей товар и обменял на продукты соль. Юлия погоревала о таком наплыве казаков, мол попала не вовремя. Тот пояснил, что их двести сабель и оборону они строят серьёзную. Юлия выразила сомнения. Мол, ехала и ничего такого не заметила. Лавочник, сын Лукерьи расписал всю картину, как есть.
— Хитро маскируют. Чужим не разглядеть. Казачков на виду душ пятьдесят болтается, остальные в амбарах дрыхнут. Секретный отряд на заимке сидит. На случай подмоги естественно.
— Ерунда, засмеялась Юлия, — лошадей же не спрячешь.
— Спрячешь, если с умом. Часть в конюшнях держат и выводят только ночью, а часть на заимке стоит. Пулемёты на дубах и голубятнях поставили. Вжисть не догадаются.
Юлия кивнула, тогда может. Она встала специально спиной к окну, где на виселицах болтались трупы. На плечах и голове несчастных сидели птицы.
— Что не нравится? — осклабился лавочник, дёрнув подбородком в сторону виселиц.
Юлия поморщилась и промолчала. А Лукерья рассердившись плюнула.
— Какому нормальному это может нравится.
— Поменьше отмахивалась бы. Чего ты плюёшься, я при них прибыль имею, вон сколько посетителей, а что при голопузых… Годы уходят, а развернуться не дают. С казаками пришла надежда.
— Э-эх! Они сынок, как принесут, так уходить соберутся и заберут. И голову за это твою открутят. Ты слышал: тише едешь, дальше будешь. Клевал бы себе по зёрнышку целее был. Нас никто не трогал. Помаленьку и жили бы.
Злоба распирала и он буркнул:
— Ты ничего, мать, не понимаешь…
— Где уж мне. Пойдём, Юлия.
Они шли. Лукерья всё говорила и говорила, а Юлия за разговором наблюдала за противником.
Вечером, за ужином, она увидела Настиного мужа. С хмельными глазами казак, много ел, хохотал и с жаром цеплялся к Насте. Та то и дело посматривая на поджатые губы матери отбивалась от него полотенцем. Юлии не понравился его горячий пристальный взгляд. Лукерья спросила её не собирается ли Юлия замуж. Юлия смеясь замотала головой.
— Нет. Учусь.
— А кто-то приезжал…, батюшки, запамятовала кто и сказывал, что вроде как бы собиралась?
У Юлии похолодела спина, но она быстро нашлась.
— Сватали, но не пошла. Мало ль чего народ ни наврёт…
— Оно и правильно, оно и ни к чему, — отпивая с блюдца чай одобрила такой её ход Лукерья. — Людских речей не переслушаешь. Приврать у нас любят. Наплетут только уши развесь. — И стрельнув острым глазом по зятю сквозь зубы процедила: — Не спеши, ангел мой, вот такое сокровище накачается… Душу свою погубишь, коль в проклятый род попадёшь!
Настя недовольно фыркнула и отвернулась, мордатый казалось пропустил привычную колкость тёщи мимо ушей.
— Как же ты прошла красавица, через красные посты? — ухмыльнулся казак. — Враг рода человеческого тебе помогал, аль Ангел под крыло спрятал?
— Так же как и через ваш. Кому я нужна… Проверили документы и пропустили.
— И ты их, краснопузых, никого не видела?
— А зачем они мне. Их в городе завались. В крепости полк стоит. Была охота по дорогам на них смотреть.
— Что ты с неё хочешь? — ухмыльнулась жена.
— Вот думаю, может сводить её к забору, где солдатики лежат, авось узнает кого…
— Ну узнает и что, — прыснула Настька.
Он почесал в затылке и правда чего дальше-то… Ему страшно хотелось остаться с этим цыплёнком наедине и он искал причину и придумывал разговор.
— Пустое городишь… Отчепись, окаянный от девчонки, — стукнула кулаком по столу Лукерья. — Анафема, а не человек.
Но он опрокинув в себя ещё стаканчик, закусив огурцом и слизнув с коротких пальцев текущий по ним рассол, родил ещё один вопрос:
— Говорят: отрядом красных командует голубоглазый дьявол? Не видела?
Юлия посмотрела на Лукерью. Та, громыхнув кулачищем ещё разок, поднялась.
— Голова с ушами, он что на дороге стоит, документы проверяет, чтоб она его видела.
Тот хихикнул, а Лукерья, зная повадки зятя, потянула Юлию за собой.
— Ляжешь со мной. Не совсем удобно, но зато надёжно.
Обошлось. Казак топтал половицы под дверью, но к Лукерье не сунулся. Сна доброго всё равно не было. Вместе с ней не спала и хозяйка. Вымучившись поднялись. Поблагодарив за заботу и помощь собрались в дорогу, выезжали они по самой рани. До заставы их навялился провожать зять. Мол, чтоб без проблем. Юлия переглянувшись с возницей сжалась в комок. "Ясно, неспроста!"
Если для Юлии операция выявилась игрой. То Костя всё это время не находил себе места. Спать он не мог, сидеть тоже. Ходил, курил и ругал себя последними словами за легкомыслие. Оставалось одна надежда на маленькое утешение: дочери Бармина не может угрожать опасность. Но сделав в голове немыслимый разворот мысли вдруг становились паническими: "А вдруг там будет кто-то знающий, что она замужем за красным командиром? Это конец. Я, пойдя на поводу этой легкомысленной девчонки, сам обрёк её на беду. Где была моя голова. Мне нет прощения. Ей положено торчать в лазарете вот пусть и торчит и не ей решать что ей хочется и чего нет, а мне, мне. Только я теперь всегда против. И ни какими бабскими штучками меня не уговорить". И он припускался вновь курить и ходить, ругая себя на чём свет стоит что подвёл её, как пить дать, под крупную неприятность. Он боялся произносить: расстрел, смерть… Такое самобичевание и самоистязание продолжалось до возвращения Юлии. Он так резко вырвал её из брички, что она не успела даже охнуть. Сердца оглушительно колотились, когда лица оказались рядом. Пальцы сошлись в один кулак. Обычно он редко публично проявлял чувства, а тут отбросив смущение, на глазах у всех обняв целовал жену. Целовал как хотел и так долго что у неё закружилась голова. Бойцы, кто постарше отвернулись, кто помоложе стояли с открытыми ртами посмеиваясь. Всем понятно: у командира камни стопудовые с плеч свалились. То напряжение, в котором он прожил эти дни, разрядилось. Плохо верилось, что беда минула и они опять рядом. Радостно было осознавать, что всё кончилось удачей… Она жива и это само по себе уже чудо!
Осознав, что порядочный отрезок времени остаётся на людских гляделках мужского кольца в его объятиях, она сконфузилась и отступила. Юлия горела. Жаль что прильнули друг к другу только на долю секунды при встрече. Какой-то миг. Нет, он совсем не каменный, как иногда кажется. Привезённые ей сведения помогли спланировать операцию. Она, конечно, промолчала и просила помалкивать возницу, что на обратной дороге за ней увязался казак, зять Лукерьи отчего всё пошло кувырком. Он вывел их за секреты и выхватив Юлию из возка поволок в лес. Вознице, отнёсшемуся серьёзно к просьбе Костика присматривать за ней, пришлось схватиться с ним в рукопашную. Силы были не равные. Оружия на руках не было, так положено по легенде, а про существовании ножа она забыла. И когда опомнившись вложила вознице его в руку и схватив корягу что было сил трахнула по лохматой голове раз, другой, третий… Вот тебе! Вот!… Ужас! В общем, обошлось и ладно. Костику лучше не знать. Он проторчал в штабе вечность. Она видела как ушли разведчики. Потом, обмотав ноги лошадей мешковиной, ждущий приказа наступать отряд. Наступать и жестоко биться. Идут один к одному бойцы отряда. Ведёт их голубоглазый командир. Ей осталось самое трудное — ждать. Ночью взяли секреты, сняли часовых, уничтожили пулемётные гнёзда, рассеяли и принудили сдаться банду, сонные враги метались по улицам, становясь лёгкой добычей, а ещё захватили организаторов мятежа. Ракеты с шипением взвивались в небо и рассыпались там синими искрами. Гремели револьверные выстрелы и строчили пулемёты. Казалось, что голубоглазый дьявол наступал со всех сторон. Какая-то часть безусловно ушла, но тот мизер погоды не сделает в крае и скорее всего будут пробиваться за кордон или залягут на чьей-то заимке. Шуму-то было, шуму… станица гудела: кричали, рассказывали, целовались… красноармейцы и те кто ждал их. Прятались за заборами другие — которые помогали банде. Бабы вопили причитая над труппами и там и там. Картина насколько радостная, настолько и ужасающая. Рыли две ямы. Одну за околицей в овраге — для бандитов, другую в центре станицы — для геройски погибших в борьбе. Юлия смотрела на женщин утирающих уголками платочков глаза и в бессилии сжимала кулаки. "Кому нужна эта бойня. Бьют, бьют друг друга, зачем? Неужели не понимают, что дороже жизни нет ничего. Хватаются за ту мельницу, клочок земли, лошадей рискуя жизнью…" Вспомнились слова Костика:- "Пойми Люлю, суровая борьба выпала на нашу жизнь. Надеюсь, что в этой борьбе мы построим новую жизнь и другим поколениям не достанется столько горя. Люди будут жить счастливо и долго".
Весь день она его видела только издалека. У него был вагон разных неотложных дел. Первое, — разобраться с живыми бандитами. А это отправить пленных и вытрясти из них сведения. Похоронить мёртвых красноармейцев и навестить раненных. Помочь в станице восстановить власть и наладить жизнь. А вот ночь плотная, почти беззвёздная, тёплая, накрывшая точно одеялом станицу, была только их… В дом родных, чтоб не подставить никого, не пошла. Так будет правильно. Ни Костику о них, ни им о её муже знать не стоит. Она, разместившись в ладном домике с палисадничком у одинокой женщины, ждала. Да ждала у открытого окна, прячась за горшком с пушистой геранью. Узнала по топоту коня, по говору с адъютантом. Сорвалась с места… У двери встала. Нет, нельзя бросаться при чужих на грудь, не солидно. Надо подождать. Пока топталась на месте раскрылась дверь, на пороге Костя и она потеряв голову метнулась ему на шею…
Потихоньку жизнь в освобождённых от банд станицах входила в мирное русло. Люди успокоились.
Стояли жаркие дни. Сущие тропики, старожилы не помнили такого лета. Иногда по небу бродили даже тучи, били молнии, гремел гром. Было, шёл дождь, но такой, что не освежал даже землю. Не успевала упасть последняя капля, как вновь становилось душно. Мятеж подавили. Банды уничтожили. Остатки рассеяли и вытеснили за линию границы. Отряд отдыхал. Косте захотелось купаться. Здесь много леса и река рядом — красиво. Скоро они опять вернуться в степи. Там жёсткая трава, изрытая зверьками земля и мало деревьев. Их вновь ждут казармы гарнизона с полуметровыми стенами, военный городок с деревянными одноэтажными на два крыльца домиками…
Решив использовать свободное время для отдыха, отправились на реку. С берега река казалась прозрачно — синеватой. Издали даже тихой и доброй. Хотя знали, что в действительности это не так. Сибирские реки не спокойны и даже буйны. Шли вдоль неё, всё дальше и дальше, уходя из-под обстрела чужих глаз. Встали, потянулись к солнцу: "Красота-то какая, красота!" От реки веяло прохладой и немного тревогой. Вода — стекло. Бежит, булькает у камней. Гложет берег быстрая волна, обнажая корни деревьев. Прислушались… Всё поёт. У каждого своя песня: у ветра, дерева, реки. Стрекот кузнечиков и тот дополняет песню. Пахло смородиновым листом и нагретой солнцем травой. Под ногами стелилась пахучая многоцветная мелкота. От запахов кружилась голова. На круче белели переливаясь листвой стройные берёзы. Над головой летали крупные пёстрые бабочки. Юлия бы, конечно, не прочь припустить за ними, но это не по взрослому. Она всё-таки замужняя дама. Стараясь помнить об этом терпела. На бугорке забелела полянка беленьких семицветиков. Перелетая с цветка на цветок, звенит пчела. "Глаз не оторвать какая прелесть!" Им так обоим понравилось это место. В тайге сосны и ели, непроходимый бурелом, а они вот стоят себе красавицы в окружении цветов, радуя глаз, выбалтывая свои девичьи тайны шаловливому ветерку. Напугав её с криком вспорхнула с ветки зазевавшаяся птица. Метнувшись к мужу, Юлия смеялась: "Ох, противная!" Взявшись за руки, сбежали вниз к реке. В этом месте Костя заметил прибитые к берегу плоты. Он перешагнул на покачивающиеся брёвна, а Юлия медлила. Страшно…Топталась до тех пор, пока Костя шутя не втянул её, как рыбёшку к себе. Она взвизгнула для порядку, когда он пригрозил, что бросит её в волну и метнулась в жар его рук. "Хорошо!" Разделись и, подставив тело палящему солнышку сели на плюхающих брёвнах. Хотелось искупаться. Для этого собственно и пришли. Юлия пополоскала руку. Вода холодная. Спустила ноги: холод погнал от ног к сердцу. Зябко передёрнув плечиками, она отказалась от такого удовольствия. Решив обойтись освежением, обтерев себя мокрым платком. А Костя, сложив лодочкой ладони, подпрыгнул, как будто под ним не скользкие брёвна, а пружина и бросился вниз головой, обдав её холодными брызгами. Юлия заверещала. Быстро, как поплавок, вынырнул на поверхность и поплыл, выбрасывая вперёд сильные руки. Юлия, с замиранием сердца тревожась и любуясь, не спускала глаз. Долго плавал. Потом, опрокинувшись на спину лежал без движения, отдыхал. Глядел в небесный простор, на Юлию. Она, посиживала себе, болтая ногами, корчила ему рожицы и наблюдала. Он звал, но она, усердно мотая головой, не рискнула. "Простите, простите, пан офицер, мне и здесь хорошо!" Сказать ему, что плавать не умеет постеснялась. Поплескалась чуток, чтоб сбить жар и достаточно. Из воды он вылез синий, постукивая зубами. И в такое удовольствие тянул ещё её! Юлия попыталась набросить на него простыню и растереть, а Костя, прижав её разгорячённое тело к своей мокрой и холодной груди, хохотал на её визг, глуша его поцелуем. Отпустив Юлию и схватив полотенце усердно и не жалея себя растирал грудь, руки, ноги. Вероятно террор тела продолжался до приятной теплоты разлившейся по телу. Юлия решив, что Костя непременно сдерёт с себя всю кожу, потянула за край полотенца, он словно только этого и ожидая камнем упал вниз. "Ага, попалась?!" Они лежали на плоту, с удовольствием подставив расслабленные тела горячему солнцу и нежно ворковали… Потом он задремал, а она рассматривая редкие облака собирающиеся, как птицы в стайки и плывущие неизвестно куда, мечтала о днях отпуска, когда они будут только вдвоём. Она представила эти ночи и утро, и день проведённые в любви и неги… Счастливо засмеявшись чмокнула мужа в плечо. Совсем скоро, скоро всё это наступит. Её нежность разбудила его. Потянувшись и поиграв могучими плечами, он промурлыкав жене, что скоро вернётся, отправился на берег. По запаху нашёл красную смородину, набрав полные ладони выложил перед Юлией. "Ешь!"
— Переворачивайся, а то спина сгорит и попробуй, кисловата правда, но всё равно вкусно.
Когда гроздь ягод прошлась по губам, глаза Юлии увлажнились… Она радуясь солнцу, голубому небу, чудным ягодам и вот этим лучащимся заботой, нежностью и любовью глазам его. Ухватив за шею, резко рванула на себя:
— Костик, милый…
Тихий плеск воды о брёвна, безумный жар тел… Объятия, поцелуи долгие и сладкие. Спасаясь от сумасшествия он опять нырнул. Юлия вскочила высматривая его в воде. Он осторожно обогнув плот забрался и накрыл её своим мокрым телом со спины. Юлия завизжала. Он смеясь приподнял её и прижал к себе. Поняв, что находится в кольце его объятий успокоилась. "Баламут, напугал". Откинувшись на мощную грудь заглянула в смеющееся лицо. "Взрослый мальчишка!" Его ладонь с правом властелина и хозяина лаская застыла на её груди. От солнца и такого жара Юлия растаяла, но доля разума ещё присутствовала и она пугливо оглядевшись прошептала:
— Костик, мы явно делаем что-то не то. Вдруг увидят?
— Кто? Это тайга, к тому же ты моя жена и… Я с ума схожу от тебя, малявочка.
Юлии хотелось закричать, что она тоже, причём давно и на всю жизнь сошла от него с ума, но она прикусив язычок смогла не выболтать этого. "Совсем нос задерёт!" Вода и мурлыкание мужа убаюкивали. Ей так захотелось прикорнуть рядом с ним и даже поспать.
Рутковский, подставив голое тело солнцу, купаясь в его неге, прижимал, лежащую на его руке жену к себе. Юленька слушая биение его сердца дремала. Он потянувшись подумал: "Рай! Как хорошо! Если б так всегда, как эта война надоела страх один…".
Вокруг плота плавала серебристой стайкой рыба. Всякая от малой до великой. Особенно здоровенные рыбины с сизоватыми спинками стояли не подвижно, застыли, словно спали у берега или вмёрзли в лёд. Юлия опустив ладошку играла с ними. Одни ленивцы оставались равнодушно неподвижными, другие медленно шевеля хвостами умудрялись даже укусить её в палец. Рутковский сначала не понял, что она делает, но разглядев такое дело он мигом превратился в кота. Посокрушавшись, что не взял бредень или на худой конец удочку, Костя принялся ловить руками. Юлия хохотала наблюдая за его войной с рыбой. Одну он почти ухватил за хвост, но та выскользнула и пролетев по воздуху и обдав его брызгами ушла в воду.
— Ах, вы так! — обиделся Костя и отправился на берег. Юлия посматривала за ним. Что задумал, не отступит же?
Так и было. Срезав рогатину он вернулся.
— Костик, это уже не рыбалка, а охота. Ай- я- яй! — хихикая заметила она.
Не обращая на сарказм жены внимания, он пытался придавить греющихся на мелководье берега рыбин ко дну. После нескольких неудачных попыток ему это удалось. Победный клич огласил берег. Юлия пришла в ужас.
— Ах, как хороша! — потрепал он рыбиной перед её носом.
"Фу! На уху поймал, — сморщила нос Юлия. — Так красиво мотали хвостами: нет, надо съесть!" Но уху варить не нашлось в чём, зато разожгли костёр и наколов рыбину на прочный прут запекли. Соль, хлеб и зелёный лук были с собой. Вкусно! Обгладывая хвостик она простила ему его варварство.
Поднимаясь от реки по склону Юлия нарвала цветов. Она так любила всю эту полевую мелочь, Костя зная ту милую слабость помогал. Получился большой букет. Решила: поставит в их с Костиком комнате в банку. Будут смотреть… Возвращались напрямик через тайгу. Муж предупредил:
— От меня ни шагу…
— Почему? — заинтересовалась она хотя её такое его решение вполне устраивало.
— Может махануть с веток рысь. Это такие большие кошки с жёлтыми глазами.
— В самом деле? — аж встала выдохнув она. — Как… интересно… А что будешь делать ты?
— Брошу тебя на произвол судьбы и убегу, — сделав страшные глаза, схватил её кружа он.
Юлия смеялась понарошку отбиваясь. "Как хорошо!" Он расцепил пальцы, она выскользнула и понеслась… Он с улыбкой наблюдал за ней. Ведь женщина, а девочка — подросток не желает её покидать. Вон как резвится. Терпит, терпит, а оно выскакивает…
Дорога петляя ведёт к цивилизации. Пока ещё до людей не близко и они целуясь и шаля чувствуют себя раскованными. Их с пней и коряг провожают насторожённые глаза лесных мышей и мелких зверюшек. "Мол, весь лес перебаламутили, чего этим двуногим так шуметь?!"
Душный зной, пропитанный ароматом смолы, уничтожил полученную от речного купания прохладу. Не помогала даже густая тень разлапистых елей. Под ногами хрустели сухие ветки. Над головами сомкнулись шатром старые бородатые ели и лохматые сосны. Величественно провожали их могучие кедры. "Так красив белый свет!" Он подпрыгивает. Срывает кедровую шишку и протягивает ей. От шума в небо, не довольно галдя, вспархивают кедровки. "Вот воровки!" Из подмытой временем и дождями почвы выпирают голые, причудливо сплетённые корни. Юлия спотыкается. "Какой леший их тут наплёл". Костя, чмокая в нос, подхватывает жёнушку на руки:
— Под ноги кто будет смотреть…
Юлия виновато хлопает ресницами:
— Недосмотрела.
— А куда смотрели твои глазки? — с весёлой нежностью проворковал он.
Юлия показывает на кедровую шишку в руке и смеётся…
— Значит, я угадал и вовремя снял с твоего пути опасный объект. — Заявил он с понимающей улыбкой.
Как спокойно и надёжно ей на тех руках, если было так всегда, всю жизнь… Разнобойный лес качался над головой. Пахнуло пахучей пихтой. Она закрыла глаза и потянулась к его губам:
— Постоим…
Пробормотав:
— От тебя умереть можно…
Он не отнимая губ, шагнул в сторону пихт…
Эта поездка в Верхнеудинск была для неё и познавательной. Она вдоль и поперёк исходила весь уездный городок. Раньше слышать доводилось и отец часто наезжал сюда, а вот ей бывать не довелось. Теперь посмотрела все достопримечательности. Когда-то царское правительство этапировало в него казаков, осуждённых, политических. Этим он и разрастался. В нём даже оставили свой след декабристы. Интересно было посмотреть местный Гостиный двор и сравнить с тем, что был у них в Кяхте городке. В основном достопримечательности всё те же — купеческие дома, острог, Троицко-Селенгинский монастырь, собор Иконы Богородицы Одигитрии, Спасская церковь, Троицкая, Вознесенская и даже католический костёл. Юлия обошла всё. Каждое здание архитектурный шедевр. Повторения нет. Купцы не мелочились. Да каждый старинный город прекрасен по- своему. Ей нравилось всё старое, величественное. Казалось, оно живёт и разговаривает. Пытается что-то о себе рассказать. Хотелось прислониться к стене и послушать.
Отряд был готов к возвращению, когда полыхнула тайга. Недоброе предчувствие было у неё. Сначала увидели, как к небу поднимается ещё прозрачная завеса дыма. Потом ветер донёс запах гари. А с наступлением ночи, когда багровое зарево пожара окрасило полнеба, поняли — горит тайга. Юлия наблюдала издалека. Чёрный дым, зловещий отблеск и запах гари вызывали тревогу. Увидев собственными глазами, поняла, как это страшно. А вблизи должно быть — жуть. Все силы, какие нашлись в окрестности, бросили на тушение пожара. Естественно, армия не стояла в стороне от народной беды — помогала. Старый дед, что стоял рядом с Юлией сказал:- "Идёт по низу и это лучше, чем верховик". Юлии разницы никакой: там опасность и там Костя. Она с тоской смотрела на ползущий змейками дым, и страх сжимал виски. Даже здесь пахло гарью и трудно становилось дышать. Как она не всматривалась, огня не видно. Старик, словно прочитав её мысли, поясняет:- "День. Ночью до небес полыхнёт. Сухостой там. Пущай горит. Лишь бы перекрыли, не дали ему ходу в большую тайгу. Хорошо — ветра нет".
Юля вздохнула и, приложив ладонь козырьком к глазам, принялась смотреть в точку, где вставал столбом дым. Старик усмехнулся:
— Тайгу не тушат на "ура". Быстро не возвернутся. Дело такое: огонь шашкой не порубаешь.
Юлия понимала, только всё равно прыгала, как на углях. Крутило её ощущение вокруг Кости близкой опасности. Толкало вперёд желание побежать туда, встать рядом и помочь… Она вздохнула: "Костик не оценит её порыва, ещё и ввалит по первое число, чтоб не мешалась". И она не отпуская ладонь, как моряк на рейде, смотрит вдаль и ждёт. Но время шло, а никто не появлялся с места пожара. Она считала минуты часы, надеясь, что кто-то из отряда вернётся на базу, расскажет в чём там дело… Но ничего не происходило. Ждала пока не догадалась, что всё необходимое туда доставляют местные власти.
Тушить тайгу раньше Рутковскому не доводилось. Правда нашлось несколько опытных в этом деле солдат. Когда бойцы добрались до очага пожара, то онемели. Завораживающее зрелище. Огонь бушевал. Рыжими лисицами прыгал с одной ветки на другую. Красным цветом отсвечивали сосны. Слышан треск горящей хвои. Дым стоял стеной. Сердце бешено колотилось где-то под горлом. А огонь жёлтыми шарами катился по земле и к деревьям. Наскочит и помчит вверх. Деревья горят снизу вверх. Точно свечки — раз и факел. Оцепенение прошло, когда вырвавшийся огонь, пахнув жаром, стал косить деревья совсем рядом. Они падали с треском один за другим. Вверх полетели тлеющие шишки. Всё гудело. Это напоминало трубы. Те так же гудят. Языки пламени бегут по сердцевине, а потом вырываются вверху тонкой змейкой. К Рутковскому подходят местные мужики предупреждают:
— Черту не переходить. Вглубь не лезть. Пламя бежит по мху. Подгорит-кувыркнётся. Копайте и расчищайте заградительную полосу. Валить деревья внутрь. Выдирать до земли, чтоб по корням огонь не побирался.
Костя даёт бойцам команду: "Работаем". Это тоже был бой. Ясно обозначен враг — огонь. Цель- спасение народного богатства, тайги, кедровников. И эта полоса их рубеж. Они работали без отдыха плечом к плечу с прибывающим к месту беды гражданским населением. Свалившиеся сосны перекидывались через полосу. Их пилили прямо с огнём. От лопат и топоров на ладонях кровавые мозоли. Первое время, то там, то тут слушался говор и даже смех, потом выдохлись и нахлебались пепла и даже уже не ухали. Хотелось курить, да куда ж тут кругом и дыму и огня завались. Рутковский вспотел. Часто ладонью приходилось смахивать пот со лба. Хорошо хоть волосы короткие. Разогнул спину. Бойцы сгрудились в кучу. Подошёл: — "Дело в чём?" Показывают на дупло. Нагнулся. Мёртвая белка с бельчатами. Мужик с опаленной огнём бородой поясняет:- "Опасность — самец уходит. Самка — нет. Мать завсегда остаётся с малышами. Природой так определено. У людей такой же расклад. Мать она и есть мать". Пряча печаль, после такого просмотра работал, как скаженный. Глаза от дыма слезились. А кусты вспыхивали, как стожки соломы. По земле огонь идёт скачками, получается пятнами… Костю неприятно передёрнуло от мужицких слов. У природы, конечно, правильная платформа, но они люди. Он никогда не посмеет оставить жену и детей в опасности, а сам спасаться. Ерунда какая, разве он сможет цепляться за жизнь такой ценой. Зачем ему она без Люлю. Сердце, как обгорелые сучья, сушила жара, а ноги не могли найти места, горела земля… Страшно хотелось разогнуться, глотнуть свежего влажного воздуха, но где его в этом аду взять…
Объявили перерыв. Цепь откатилась в глубь к лагерю. Пришёл хозяйственный отряд, принесли крупу, хлеб, питьевую воду. Воду везли на двух лошадях. Остальное, в мешках на плечах. Какого же было его удивление, когда в согнутой в три погибели под котомкой пичужке, он узнал жену. Радость, что источали глаза, спрятал под ворчанием. Хотелось подбежать подхватить её вместе с котомкой на руки и понести. Но нельзя…
— Люлю, как ты могла… — Нахмурился он.
Она, чмокнув его в щёку, бессвязно лопотала:
— Могу помочь… Воду носить… Зашить, перевязать… Не гони, я не могу одна… Вдвоём легче.
Он тут же изменив тон, естественно, оставил, молча и не одобрительно кивнув головой. "И тут за неё тревожно, но и когда её рядом нет тоже… Так пусть уж на глазах".
Юлии и без его слов всё понятно: Чтоб спрятать ликующий блеск глаз, она принялась сверлить ими выжженную землю. "Он не пожалеет, она будет стараться".
— Только не до упаду, — пряча улыбку предупреждает Костя.
По деловому холодный и резкий с другими, он превращался в пушистого щенка с ней. Не раз одёргивал себя: "Эта девочка вьёт из меня верёвки", но устоять перед этим чувственным ребёнком не мог.
Она, улыбаясь и не спуская с него своих счастливых глаз, льёт ему на шею и руки воду, подаёт полотенце. Потом бежит спотыкаясь о вывороченные корни помогать накрывать на стол. Он смотря ей в след усмехается: "Ну никакой степенности, всё бегом и вприпрыжку". Стол устроили на земле. На простынях, разосланных на траве, лежали яйца, лук, огурцы, нарезанный ломтями хлеб. Порученец принёс и поставил перед ними котелки с дымящейся кашей. Юлия посмотрела на Костю и облизала кашу с ложки. "Как хорошо вместе!" Первые минуты молчали, только слышно было, как звенят ложки по котелкам, да похрустывают на зубах огурцы. Юлия достала яичко и положила возле Кости. Помедлила и потянулась за огурцом. Он большой ему надо много, но сам не возьмёт. Короткий отдых закончился и снова в бой с огнём.
Юлия носилась с бидоном и кружкой по каждому зову бойцов, штопала гимнастёрки, варила кашу и, умирая от страха, замазывала ожоги и раны. Старалась до седьмого пота. Когда попадался на полосе выныривающий из корней огонь, принималась затаптывать его. Раз не рассчитала силёнки и чуть не сгорела. Выхватили бойцы. Не испугалась. Просила лишь об одном: — "Не говорите командиру".
— Ни один комар не услышит, — обещали те весело посматривая издалека на Рутковского.
Юлия отвернулась. Ехидство у мужиков сидит, наверное, в печёнках.
Наблюдала за любимым издалека украдкой: твёрдый, волевой, целеустремлённый, одним словом Рыцарь. А как ладно у него всё получается, даже не верится, что этот сильный мужчина её муж. Как она его любит, ах, как она его любит! Может, сказать ему об этом? Нет нельзя мужчины такие задаваки.
Чёрные, согнутые силуэты людей мелькали на фоне пожарища до темноты. Били по ушам отдаваясь в ночи удары топоров, визжали пилы и вжикали ножёвки.
Он подошёл покачиваясь к сумеркам. Сбросил с головы прикрывающую волосы от огня будёновку. "Усталость и едкий дым заездили даже трёхжильного Костика"- подумала она. У неё тоже жгло лицо и голова замотанная в платок вспотела. Но она быстро зачерпнув в кружку воды принялась поливать ему на руки. Муж выпрямился… и вместо того, чтоб, как надеялась в тайне Юлия поцеловать её, вздумал хохотать. Юлия надулась. Все вокруг тоже заулыбались. А он оборвав смех и достав из кармана большой платок, принялся оттирать её от сажи.
— Замарашка.
Заметив испуг и виноватость в глазах жены, чмокнул в нос.
— Огонь, сажа…,- пыталась оправдаться Юля.
— А то ты одна такая, посмотри вокруг, все почти нормальные, а тебя как- будто мордочкой граблями по горелкам возили.
Юлия принимая справедливость его слов, уткнулась в широкую мокрую от пота грудь мужа и засопела. "Ну и пусть смотрят!" Она не видела какой танец выплясывали чёртики в его глазах, как сочувственно и понимающе улыбались бойцы. Подняв жену-пушинку на руке, он отправился умываться. Целуя по дороге в заветренные чёрные губки, ворковал:
— Устала, белочка моя? Сейчас помоемся, поужинаем и спать.
Как хорошо! Но для отмазки прошептала:
— Отпусти, я сама, смотрят.
А ему некогда было раздумывать над её стратегией и он спустил. Юля кляла себя за язык, откусить его впору. Она хотела что-то сказать, но не сказала, не было сил. Просто прижалась к его боку и семенила рядом. Так тоже неплохо.
Сумерки коротки. Раз и темень кромешная. Небо в золотых брызгах. Ночевали прямо тут же, на постелях из сосновых лап, в недалеко от места пожара разбитом лагере. Ночью жар и духота немного отступали. Словно притомившись огонь дремал. Прохлада густыми непреодолимыми волнами вытесняла духоту. Люди отдыхали. Бойцы потягивая махорку группировались у костров и вели беседу. Юлия, лежа рядом с уснувшим тут же Костей, слушала. Разбудить его разговором сейчас совершенно не возможно. Вымотался под самое терпение. Юлия изогнувшись поцеловала его висок. Его волосы попахивали дымком, впрочем и одежда тоже. У костра шёл разговор. Юлия, поправляя на нём шинель, прислушивалась. Из долетавших до неё обрывков поняла, что в основном это селяне. Вели пространные разговоры о преимуществе семян и о том, какой дождь нужен под посев. Говорили неторопливо и обстоятельно о том хватит или не хватит в этом году хлеба и каков будет новый урожай. Каждый вспоминал дом, семью… "Надо же, не сидится этим бандам в Монголии раз уж убежали, людей от дела отрывают. Они бы мирной жизнью все занимались, ан нет — воюют". Юлия перевернувшись на спину посмотрела на проглядывающее сквозь лапы сосен небо. Лес разрезал крик зверя. Юлия поёжилась. Словно напуганная этим криком, шумя и щёлкая, взлетела птица. Подумала: "Бегут от огня". Вспомнила, как из норки бойцы вытащили удушенных дымом ежиху с ежатами. Юлия не могла смотреть пряча слёзы отвернулась. Огонь для живого населения леса бедствие. Люди не могут не знать этого, тогда почему не осторожны? Животные ж словно дети. Есть такие кнопочки в людской памяти, близкое не помнишь, а дни детства вырисовываются в ярких красках, ну точно, как будто бы вчера. Юлии вспомнилось, как в детстве привязалась к поросёнку Борьке. Юлия подвязывая ему под брюхо верёвки ходила с ним гулять. Он ел с её рук, ждал из гимназии несясь навстречу с радостным хрюканьем и, вообще, был вместо собачонки. Даже когда он вырос в их дружбе ничего не менялось. День, когда его пустили на мясо для неё стал трагичным. Она много плакала и долго болела.
Потихоньку мысли её унеслись вместе с искрами к звёздам и она, вцепившись мужу в руку, а уткнувшись носом в мягкое надёжное плечо, уснула.
Три дня шёл бой с огнём. Местные мужики говорят, что это, мол, по-божески. Бывает и по недели тушат и по месяцу горит до хорошего дождя.
В середине августа отряд наконец возвращался в прежнее расположение полка. Дорога не близкая. Полдороги шли на баржах по реке. Была не простая погрузка. Баржи тянулись одна за другой. Река не сонная девица, а с норовом. Но это убыстряло время и укорачивало путь. День солнечный, дождя не предвидится. Облака маленькие пушистые, словно вата на ёлке. Юлия свесившись через перила смотрела то на водную дорогу, то на проплывающие берега. Синее небо отражается в зеркальной глади, как на картине. Маленькие облака скользят по воде как ангелочки с пушистыми крылышками. Такое чудо! Крутые обрывы, нависшие словно вековые стены замка скалы, коряги и словно бегущие к воде чудовища обнажённые мощные корни. Как в сказочном подземелье дракона. То и гляди сейчас появится и он сам, а её рыцарь с ходу начнёт с ним бой. Юлия поднатужившись даже представила как это будет.
Бьют убаюкивая волны о борт. Она смотрит на пенящийся гребень волны и ей хочется достать его рукой. Тяжёлая рука ложится на вздрогнувшие плечи притягивая к себе. "Костя!"
— Тебе не холодно, ветерок?
Он застал её врасплох. Юлия качает головой и притуляется к его плечу.
— Мы скоро приплывём?
— Скоро. Устала?
— Нет, нет, — торопится заверить Юлия, а то ещё в другой раз не возьмёт. — Хочу уснуть на твоих руках.
Он оглядывается и улыбаясь шепчет:
— Уснёшь, нам капитан отдал свою каюту.
Утро стояло над рекой. Тишина забивала уши. Заалел горизонт. Откуда-то из-за леса сквозь тенето тумана над водой пробивались солнечные лучи. От них они и проснулись. С полотенцем на шее, держась за руки они вышли на палубу. Боец ведром на верёвке зачерпнул воды и вылил её на спину наклонившегося командира. Костик крякнул. Вода обожгла его. Юлия залюбовалась его мускулистым телом. Краснея, от сжимающих в сладкие тиски сердца мыслей, подала полотенце. Сама умывалась осторожно. Бр-р! холодно от такой воды. Завтракали чаем с сухарями. Долго стояла у перил встречая солнце и вдыхая грудью таёжный воздух. Солнце золотой чешуёй рассыпалось по воде. Хоть собирай в ларец… Постепенно леса редеют, редеют и исчезают совсем, а взгляду открывается необъятная ширь степей. Да, река вырвалась на простор и вместе с ней они. Луга с сочными травами сменили унылые картины. Приплыли. Потом была не лёгкая разгрузка. Вымотанные волной кони с шумом сходили по сходням на берег. Проверка, перегруппировка и в путь. С реки им погудели на прощание. Эхо шуршало в каменных берегах. Кони идут ритмично, так, как в походном марше отбивают такт солдатские сапоги. Знакомая не мерянная никем степь, перемежающая рощами, лесными полосами и каменистой почвой встречала сухим ветром.
Рутковский опять принял 27 ковполк, а Юлия отправилась готовиться к учебному году, ей предстояло вновь учить детей. "Хорош у тебя, малыш, был отпуск, — посмеивался он, обнимая её. — Вот прижмём контре хвост и всякой сволочи уши, и я непременно повезу тебя на тёплое море. Понежишься на горячем песочке, покачаешься на волнах". Юлия не представляла себе такое количество воды. О Крыме, Кавказе и море только читала и видела картины с тонущими парусниками в огромных волнах. Но с ним куда угодно, хоть в Гималаи. Вскоре предоставили такой долгожданный отпуск, и они поделили его надвое. В первую половину — отправились на Байкал. Во- вторую — к Барминым.
На Байкале была база отдыха. Небольшие деревянные домики с крылечками. Юлии просто хотелось посмотреть озеро, а Константину порыбачить и походить с ружьём. Эти места ему были немного знакомы. На Байкале довелось побывать в 21- ом. Недалеко, в госпитале станицы Мысовой. Унгерновцы и атамановцы прорвались тогда к линии железной дороге и глубже, сжигая на пути мужицкие деревни и уничтожая всё на своём пути. Пришлось из раненных организовывать отряд и занимать оборону…
Юлии же не терпелось увидеть Байкал. Слышать о его красоте и широте доводилось с самого раннего детства, но и только… Она торопила. Костя посмеивался её азарту. Бросив вещички в отведённый им домик, они отправились на берег. "Вот это да!" От того, что предстало её глазам, она была в восторге. Да и как можно остаться равнодушной при виде такой красоты. Вода точно стекло застыла над камушками, что вглубь, что вдаль неправдоподобно чиста. Можно спокойно рассмотреть, как шевелятся водоросли и плутают ленивые рыбы, плюхая хвостами и плавниками. Говорят: в ней нет солей и микробов. Но зато имеются рачки, которые с аппетитом поедают дохлятину, и глазом не моргнёшь — чистенький скелетик. Они даже забрались на гору, чтоб посмотреть с высоты на море. Но весь Байкал глазом не обхватить — нет ему ни конца, ни края. Выбрав уступ пошире, они присели, но Юлия, вскрикнув, вскочила. Солнце раскалило камень. Костя усадил её на колени. Было тихо. Байкал лежал смирно. Дышал спокойно. Словно дремал. На его поверхности, словно на картине талантливого художника отражались белые облака, голубое, как глаза Костика небо и раскалённый диск солнца. Глядя на такую божественную красоту не возможно было не понимать — человек создан лишь для того, чтоб любить всех и беречь всё, что окружает его. Только в реальности всё иначе. Гаже человека к природе не относится никто. Повернулись к морю спиной посмотрели на лес. Бесконечность. В тайге леса не считаны. Спускались вниз молча, подошли к самой воде. Кусок скалы, что уходил в стеклянную воду, просматривался до самого дна. Юлия восторженно вереща, приглашала мужа поудивляться тоже. Солнце стояло над головой. Пора обеда, но на базу возвращаться не хотелось. Юлия развернула прихваченные с собой нехитрые запасы. Хлеб с густо намазанным маслом и печенье. Опять присели на заросший мхом камень. Костя предварительно облил его водой. Тот, словно обиженно, зашипел. Вода отражая яркие лучи, искрилась. Юлии захотелось поймать в ладошку маленькую частичку солнышка. Она, пожертвовав свой бутерброд Костику, (он большой, ему много надо) шагнула к воде. Какого же было её удивление, когда она поняла, что те осколки солнца отливали на спинках мельтешащих рыбёшек. Вот от кого эта радуга. "Надо же!" Она обернулась к мужу и помахала рукой. Доедая бутерброд, он подошёл. Глаза тут же вспыхнули: "Какая уха!" Прочтя его мысли, Юлия погрозила пальчиком: "Ай-я-яй!" Пойманный на горячем, Костя смутился. "Виноват!" Для жены это общение с природой, для него азарт.
Голосистый сигнал в лагере собирал всех блуждающих в окрест на обед. Пообедав отправились отдохнуть. Даже не верилось что рядом, вдвоём, никому ничем не обязаны, никто не торопит, потому как и дел-то нет. Лежи сколько хочется… Сердце выжимало в тисках счастья музыку восторга: неужели весь день с рассвета и до рассвета их? Ждала, ждала… И вот он рядом, — погладила она на вздымающуюся во сне грудь мужа, а ведь порой ей кажется что такого счастья, как у них не существует и это только воображение, сон, который как туман рассеется открой она глаза. Поэтому и гуляют её руки, губы по его телу доказывая, что он существует — вот он. Её! Их любовь жизнь действительно похожа на сказку, но ведь чувства становятся чудом тогда, когда их пишут двое — счастьем захлёбывающихся любовью сердец, словами, губами и единением душ.
Поудобнее положив подушку она продолжила его изучение.
Костя пошевелился, приподнялся на локти.
— Малыш, ты почему не спишь, что-то болит?
Юлия пойманная на горячем, зарделась и упада на его грудь.
— Я люблю тебя, Рыцарь мой!
— Да-а! Век бы не догадался, — счастливо смеясь, он подтянул её к губам. — А ну-ка, ну — ка рассмотрю поближе… Я отдохнул, полон сил и ты можешь выжать из меня всё до капельки.
— А ты не рассердишься?!
— Не-а… На рыбалке и охоте подзаряжусь.
При упоминании им о них у Юлии испортилось настроение, но она стоически совладала с собой и не показала вида. Куда же деваться, если ненавидела его увлечение, но любила его, значит, придётся смириться и терпеть. Поэтому лучше не думать об этом, а пользоваться своим временем и правом на него.
Потом опять гуляли по берегу. Читали стихи и тихонько пели. На берег набегали голубые волны с барашками. Воздух был пронизан йодом, а в выбоинах лежали маленькие камушки вперемешку с таким же ракушками. Рисунок сосен на фоне голубого неба напоминал ей китайские или японские рисунки детства.
Вечером после ужина на базе жгли костёр. Читал стихи приехавший из Иркутска отдыхать поэт. Пели песни. Юлия нежилась в крепких объятиях мужа и смотрела на воду. Байкал тихонько мурлыкая, словно пытаясь подпеть, шлёпал о берег волнами. Огонь, отражаясь в спокойной воде, не бередил, а успокаивал душу. Зато золотые искры, бросаемые костром вверх, кололи сердце. Малюсенькие светлячки пытались долететь до своих небесных сестёр звёзд, но у них не хватало запала. Хватит ли у неё, Юлии, сил справиться с таким мужчиной, как Костик или у неё тоже, как у этих стреляющих в небо искр, не наберётся запала и она сгорит… От этой мысли её пробивает дрожь, а он поправляя на ней свой пиджак, прижимает крепче к себе. Отдыхающие пели про сотню юных бойцов, Байкал. Юля с Костей тоже пели со всеми вместе. Песня, плавно качаясь над водой, казалось, поднималась до звёзд и улетала далеко, далеко, теряясь, наверное, в горах. Тех самых, где они с Костиком сегодня были. Ночь на Байкале… Чудо, сказка… Она посмотрела на Костю. "Как ему?" Поймав взгляд и расценив его по своему, он осторожно, стараясь не заметно для других, прикоснулся губами к её виску и легонько притянул к себе. Юленька давно его жена, а он никак не может привыкнуть к мысли, что она принадлежит только ему. Не знал, что собственник и не догадывался что ревнив. Старательно скрывая прятал это в себе. Как только заметил, что мужчины без ума от его Люлю, так и завёлся против своей воли стараясь не спускать глаз с жены. Понимал — дело не только в её внешности. В притягательности к ней было что-то другое. Сам сел на её крючок с первого взгляда… Знал же, что кроме него его девочке никто не нужен, а всё равно глупо мучился, изо всех сил доказывая малышке, что он самый, самый настоящий мужчина и единственный на земле рыцарь.
Утром Юлия проснулась одна. Испугалась… Потом вспомнила, что Костя ушёл с рыбаками в море. Напросился в рыболовную артель. "Пусть уж отведёт душу". Спать не хотелось. Всё равно от тревожного чувства не избавиться. Вздохнёт полной грудью, только когда увидит его живого и здорового перед собой. Выпив наскоро чай, отправилась к Байкалу. Ноги сбивали капельки росы на высокой траве, ломали головки развёрнутых в сторону восхода цветов. Солнце ещё не появилось, а по воде уже побежала сверкающие нити. Вот, наконец-то, и оно! "Оно" конфетти рассыпалось по глади, отражаясь в каждой волне. Озеро стало голубым, голубым, как глаза Костика.
Рутковский вернулся только под вечер. Усталый и довольный. Естественно с уловом. Прикинув, что делать с рыбой, решил устроить уху. Местный парень- рыбак бурят из артели, показал, где есть на берегу шалаш. Костя, не задумываясь об аппетитах прожорливых комаров, увлёкся такой идеей. Юлия подчинилась, хотя вся эта его затея вызывала у неё такой себе потешный ужас. Шалаш, жёсткая подстилка, комары кровопийцы…Она открыла было рот, желая поспорить, но поймав его умоляющий взгляд, тут же улыбнулась и кивнула головой. "Какая разница, где спать, лишь бы на его руках. — Подвела она черту под своими страхами. — К тому же ему так хотелось накормить меня своей ухой… А я всё это кидаю на одну чашу с комарами и комфортом".
Обрадованный и не ожидавший ничего другого, но готовый уступить, он принялся за сборы. Юлия сидела на стуле посереди комнаты и наблюдала за тем, как собирает рюкзак, кидая в него часки, ложки, скатывает с кроватей одеяла.
— Проверим. Кажется, ничего не забыл, как ты думаешь, малыш?
Юлия покачиваясь на стуле хихикала:
— У меня такое чувство, что что-то оставил…
— Да?! Подсказывай.
— Сетку от комаров в которую мы завернёмся, — прыснула она.
Ухмыляясь, он провёл пальцем по её бровям, потом по щеке. Палец замер.
— У, скрипучка какая, — поддел он, ныряя пальцем в её ямочку на груди.
Юлия поймав за шею притянула мужа к себе. В ней замахала крылышками надежда остаться здесь и ну его к лешему тот шалаш, но не тут-то было. Не упустив возможность в безумии швырнуть жену на постель и не дав ей оправиться от шока, прижавшись губами к её губам он топил любимую в ласках. Опомнившись и вспомнив зачем всё это затевала, она игриво поцеловала его глаза и ткнувшись носом в его широкую грудь расширила поле деятельности. Но поплавав в удовольствии всё же должна была признать, что женские заморочки не перебороли на сей раз его увлечения рыбалкой и всем к ней прилагающемся. Пришлось уступить и пойти.
Шалаш был добротный под густой еловой хвоей, застеленный внутри сухим сосновым лапником на подстилке из мягкого мха. Мужчины занялись костром, натаскивая к шалашу сушняка, а Юлия, чтоб не видеть, как потрошат рыбу, пошла прогуляться. Её поражали и привлекали необычные картины… Среди леса может запросто вырасти скала. Вот и сейчас под ногами заскрипел мелкий камень. Лес оборвался и перед ней, как из под земли, действительно встала скала. Одна, другая, третья… Сколько потрясающего вокруг. Интересно, как появились здесь эти вздыбленные камни. Какой богатырь наставил их сюда? Надо спросить у рыбака. Двинулась дальше, но быстро наползающие сумерки пугали. За каждым кустом мерещилось движение. Луна вспорола облако и осветила всё кругом. К тому же заели комары. Юлия вернулась к шалашу. Костёр разгорался. Не удержавшись спросила у мычащего какую-то песню рыбака, про два огромных камня недалече. Тот поведал легенду о том, что это два бурятских богатыря воина похвалялись солнцу выпить Байкал. Вот оно и превратило их в камень не позволяя даже дойти до него. Юлия задумалась- красивая легенда. Ночь своим решительным наступлением вытесняла вечер. Стало тише и темнее и таинственнее. Сидя в сторонке наблюдала за Костей и не мешала мужчинам кашеварить. А глупые искры, стараясь обогнать друг друга, рвутся и рвутся в небо. Бестолковые, через себя не перепрыгнешь… Её позвали на уху. К ней прилагался ещё и омуль, зажаренный на рожне. Это когда большущую рыбину вздевают на палку, надрезают и присаливают. Палку втыкают в землю не далеко от костра. Рыбина калится. Что может быть вкуснее. Омуль покрывается румяной корочкой…
Разливая уху по котелкам, бурят рассказывал о легендах Байкала. Юлия посмотрела на Костю. Его лицо, освещённое светом костра, было сосредоточенным. "Значит, ему интересно". По бурятским легендам, у озера нет дна. Оно связано со всеми океанами, морями, реками. В глубинах его — серебряный дворец Вершителя судеб. Его писцы пишут Книгу судеб каждого человека рождённого на Земле… Заметив улыбку Юлии парень нахмурился. — "Можешь посмотреть утром в воду, вон у той скалы, повезёт — увидишь свою". Юлия заверила, что верит ему и улыбается чисто своим думам. Ночь, разлетевшаяся на тысячи сверкающих счастьем звёздочек, прошла в горячей неге Костика. Спрятав лицо на его груди, а плечи в его объятиях она была счастлива. Рыбак, скрестив ноги и монотонно покачиваясь, напевал себе что-то бурятское у костра.
Рассвело. Подниматься не торопились. Так хотелось подремать: воздух чистый, прохладно, сладкая тишина. Долго лежали просто так, не выпуская из объятий друг друга. Вдруг Костю осенила идея посмотреть, как солнце поднимается над вершинами деревьев. Юлия, скрепя сердцем, нашла это романтичным. Пока она потягивалась, он наклонившись и наспех чмокнув её в щёку выскочил к костру. Было похоже, ему не терпелось позадирать голову вверх. После пары окликов, Юлии пришлось поторопиться. Он тут же усадил её к себе на колени и они принялись караулить тот сказочный миг встретив его дружным:- "Ура!" Она бы с удовольствием понежилась на его руке, ей больше всего на свете хотелось сейчас этого, но его глаза светятся таким восторгом, что она соглашается караулить солнце. "Всё равно же в его объятиях, так какая разница где". А тут ещё, теша их сердца распелись на все голоса птицы. Какое блаженство! Так они благодаря настойчивости Костика поняли, что самые лучшие песни у птиц- на восходе солнца. Сиди и слушай. Получай массу удовольствия и положительный заряд. Хотя надо сказать — слава богу, что день начинался отлично и ярило не заблудилось в тучах, а то б пришлось ждать и ждать… Надо признать, что Костик не зря любит раннее утро. Она заметила, как от земли поднимались клубы тёплого туманного воздуха. Точно так же, как от раскалённого камня брусчатки после короткого дождя. Юлия бы тоже любила рассвет, если б любила рано вставать. А так идёт на такие жертвы только с Костиком и ради него. Умываться отправились к озеру. Костя достав маленькое зеркальце и пристроив его на камень брился. Юлия с полотенцем, ожидая конца процесса, стояла рядом. Бурят желая вероятно пошутить захихикал:- Трава на земле расти должна, а не на бороде. Костя неопределённо хмыкнул и пригласил рыбака последовать его примеру. Но тот смутился и вероятно решив, что на его бороде траве в самый раз, махнул рукой. Юлия с Костей переглянулись и весело рассмеялись. На песке у самой кромки воды сверкали влажные камушки: синие, красные, зелёные… Наклонилась. Хотела взять с собой, но вспомнив ночной рассказ бурята, что нельзя уносить их с собой, бросила в воду. Эти камни живут только в воде, без неё они умирают. Потом подумала и взяла один — голубой, как Костины глаза. "Пусть Владыка Байкала меня простит. Я забрала капельку своей любви".
Теперь каждое утро, ещё до рассвета, они поднимались и бежали к Байкалу встречать солнце. Легло на сердце. "Ты ведёшь себя, как язычник!" — смеялась Юлия, наблюдая, как, встречая первый луч, выныривающий из черноты воды, сливающейся на горизонте с небом и второй пробивающийся из-за скалы, он протягивает ладони и лицо к рождающемуся солнечному сиянию и шепчет: "Благодарность прими Ярило от всего живущего на земле". Потом он плавал до изнеможения, а она побултыхавшись у берега, на камне, наблюдала за его мощными движениями вперёд, вперёд… Неугомонный! Радовало, что часто оглядывался, чтобы убедиться: она здесь, с ним, помахать… Вот тогда-то она видела его плечи в сиянии капель, силы и восторга…
Ей безумно понравился отдых у озера и Костя посвежел. Но срок их путёвки закончился, а следующую половину отпуска, они отвели родным. Как бы ему не хотелось побыть ещё на Байкале, он понимал, что его маленькая девочка немного скучала, и решил сделать ей приятное. Они ехали в Кяхту.
Нежданным гостям несказанно обрадовались. Тёща затеяла пироги и мигом наладила чаепитие. Рутковский пил с тестем чай из пузатого медного самовара. Крепкий и душистый, привозимый из Китая, он был прекрасен, как и те беззаботные отпускные дни. Они пили его из высоких дымящихся стаканов, покачивающихся в серебряных кружевных подстаканниках, и говорили о политическом моменте. Костя заверял его, что граница на замке и к старому возврата нет. Бармин же пытался объяснить, что с торговлей не лады и долго вольготная жизнь, отпущенная ей сейчас властями, не продлиться. Рутковский согласно кивал и советовал потихоньку сворачиваться. Тесть пил не торопясь, отхлёбывая аккуратно и помаленечку, прикусывая сахарком, важно замечая: "Чай пить — не дрова рубить". И подставлял свой дребезжащий в подстаканнике стакан под новую порцию. Костя тоже выпивал не мало, но столько сколько тесть осилить не мог. А счастливая Юлия летала вокруг стола, ловко отворачиваясь от везде находящих её рук мужа. Старательно подливая им обоим чай в стаканы, придерживала рукой колотящееся колоколом сердце. "Так приятно на них смотреть". Потихоньку и ненавязчиво, а Костик заставил её родню себя уважать. Она давно заметила, что у мужа был свой метод общения с недоброжелательно настроенными людьми. Он не напрягаясь, умело располагал их к себе, превращая в своих друзей. И был ещё один казалось прошедший незаметно разговор между ними, но сыгравший очень большую роль в поведении отца. Это было незадолго перед свадьбой Юлии. Один на один. Говорили степенно и долго. Что ему сказал Рутковский неизвестно, но тот круто изменил своё отношение к нему. Юлии было ужасно интересно и любопытно, но спросить так и не решилась.
Отец же покашливал и украдкой посматривал на Юлию стараясь угадать: "Как ей с ним живётся?" А разве по ней не видно? Разве ещё нужно кому-то, что-то объяснять. После длительного и пристального изучения, глаза отца утонули в смешинках. "Кажется, дочь действительно зацепила этого богатыря всерьёз и взяла над ним верх, и с этим уж ничего он не поделает. Попался парень видно крепко. Чего уж теперь-то, любится пусть живут, лишь бы не обижал Юлю". Костя же старательно пряча руку под скатертью ловча пытался дотронуться до её ноги, бедра и усадить рядом, а она, моргая длинными ресницами, удивлённо заглядывала своими влюблёнными глазами- угольками прямо в душу. Он краснел, но через минуту пытался повторить всё вновь. Скоро отпуск закончится и он опять не будет видеть свою малышку часами, — хотелось хоть эти дни иметь её каждую минуту рядом. Правда в первый же день, она воспользовавшись неразберихой приезда, помахав крылышками умчалась к подругам, которых ей приятно было увидеть снова. Пришлось потерпеть Рутковскому, не лишать же её удовольствия. Соскучился ребёнок. Её восторг просто восхитителен! Но благодушие его скоро исчезло. Подружки притащились за ней и хихикая принялись рассматривать его, от чего он покраснел до ушей и предпочёл немедленно смыться. Этого он не любит.
Отпуск есть отпуск, подолгу валялись в постели на пуховых перинах. Костя пытался под благовидным предлогом свернуть эту тёщину роскошь, мол, Люлю, тебя в том пуху не найдёшь. Но Юлия, чтоб не обижать маму просила потерпеть. Он со скрипом соглашался, поваляться на барских перинах. Конечно же, гуляли по городу. Он покупал ей мороженое в вафельном стаканчике и невообразимо вкусное печение в цветной коробке с неведомыми птицами. Они садились на скамеечку и ели, наблюдая, как наглые воробьи то и дело пытаются стащить друг у друга подбрасываемые Костиком лакомые кусочки. Юля была на седьмом небе. По — настоящему летняя погода, отпускное настроение и даже немного угрюмые стены старинных особняков, обрамлявших площадь со всех сторон, — всё это возвращало в их самый главный день- день знакомства. Это безумно волновало и делало невесомыми. Влюблённые, они такие- не ходят, а летают. Были и духовного направления прогулки- посещали театр. Во-первых, — то место, где их половинки соединились в одно влюблённое сердце. Пьеса попалась дрянной, артисты так себе… Но они не расстроились. Отдыхать вдвоём — так здорово, что ничего не могло испортить им настроение. А ещё Юлия сводила его на озеро Киран. У Кости болело плечо и ныла прострелянная нога. Вот Юлия и повела его к тому озеру, где все местные лечились целебными грязями. Шли, шли… Озеро выскочило неожиданно из-за поворота. С одной стороны смешанная с осиной берёзовая роща скрашивала голый берег. С другой редкий пересыпанный камнями сосновый бор, перевёрнутый в зелёную воду круглого озера. Это делало его похожим на пристанище крокодилов. Вода в нём неподвижная и совершенно не разобрать от чего у неё такой цвет. Толи от травы и вершин, толи сама по себе такая… Первый раз он посмеялся её причуде. Откинула голову посмотрела на него пытаясь обойтись без языка и выразить всё взглядом, мол смеётся тот, кто смеётся последним. Но ломота не оставляла выбору и он уступил. А последующие — шёл сам. Помогло. Плечо перестало болеть, а нога ныть. Сначала, он, сидя на берегу, просто натирал плечо, ногу и они с Юлией болтали, провожая плывущие себе в даль по синему небу жёлто-золотистые облака. Потом, почувствовав пользу, забирался в грязь весь, и Юлия мазюкала ломящее от дальних военных походов и многочисленных ран тело. Удивительно, но чувствовал себя после этого здоровым и помолодевшим. Настолько что затащил жену в кусты. Юлия принимая всё происходящее за шутку хихикала и не очень отбиваясь подыгрывала ему. Но вскоре поняв, что забавами там и не пахнет принялась озираться. "Вдруг кто увидит!". Только сердце разрываясь от горячего его шёпота шифоновым туманом обволакивающего голое тело и лопающая от счастья голова сдавали свою хозяйку. Увидев плескающиеся в глазах покорность, нежность и изумление он лавиной пламенных поцелуев сломил сопротивление расчистив себе дорогу… Возвращаясь, попали в грозу. Неожиданно по голубому небу поплыли, как льдинки по реке облака. Один другой, третий. Не заметно они превратились в серые и набрякшие. А те в свою очередь в угрюмую тёмно-синюю тучу. Она росла закрывая горизонт и как живая дышала и кашляла маленькими молниями с громом. Стало душно и беспокойно. Как будто она накапливает силы, собираясь рассчитаться с лесом и землёй. Тревожно вздохнул небольшой, совсем не защищённый от бурь, лесок. Словно набрал воздуха полную грудь и замер. Вздрогнули, охнули и заходили ходуном вершины.
— Ерунда, — заботливо прячет он её в своих больших руках, — переждём под елью.
Увлекая жену за собой, уводит с дороги в чащу. Она идёт, но тревожно и поминутно посматривает на него. Над головой, ослепительно вспыхивая, висит чудище. Огнедышащий дракон, но ведь с ней её Рыцарь. Так чего дрожать.
— Смотри под ноги. — Предупреждает Костя, целуя в висок.
Юлия так и делает. "Хорошо, что он реалист и поминутно напоминает ей о земном". В траве буреет шкуркой ежа прелая прошлогодняя хвоя. От порыва ветра на все голоса заскрипели деревья. Забыв о предупреждении, Юлия подняла глаза вверх. Сквозь верхушки просвечивало посеревшее небо. Его полосовали яростные молнии и тут же закашлял простужено гром. Она зябко передёрнула плечиками. Он поставил её спиной к ели и прикрыл собой. Она видела только его, не имея возможности пошевелиться. Подняла голову. Это она могла. У Костика серые глаза вместо голубых. "Значит, не такая уж ерунда". Но он улыбается и проводит пальцем по её щеке.
— Я не думал, что ты трусиха…
"Вот ещё!" Юлия откидывает голову назад и улыбается. "С ним-то…"
А ветер такой, что ой-ё-ёй! Если б на пути ветра встала скала или сопка, тогда другое дело а так… Гуляй не хочу! Рядом упала сосна, наискосок ещё одна. Похоже деревья не понимали такого безумства небес. Их беспомощный стон закладывал уши. Сильно и часто била гроза. Земля вздрагивала от таких мощных ударов. Ближе, ближе… Юлия вскрикнула и закрыла глаза. Он плотнее прижал её к ели и, наклонившись, припал губами поцелуем. Вдруг всё стихло, и через минуту застучал по листьям дождь. Потом грянул ливень. Как будто взяли и выжали того небесного дракона. Раз! Вода и рухнула на землю. Это всё равно, что была раздирающая тело боль и вдруг пропала. Дождь был сильным и страшным. Капли шуршали и не пели, а гудели. Их тарарам заглушил все другие звуки. Они стояли и слушали эту грозную музыку небес. Представить озеро в эту минуту было страшно. Скорее всего оно вскипает и пенится от такого напора падающей с высоты воды. Она опять посмотрела в его глаза. Они медленно оттаивали в синеву. По его лицу ползли струйки дождя, стекая ручейками на грудь. Пытаясь ловить губами увлеклась. А упругие струи смыли с деревьев летнюю усталость и пыль. Шум тише, тише… Дождь стихал. Всё прекратилось так же внезапно, как и начался. Наверное, у природы нет на большее силы и запасов. Выбухнула и всё. Воздух запах озоном. Они вышли вновь на дорогу. В разрыве туч показался светлый лоскут голубизны. И вдруг, над самыми вершинами красками загорелось небо… Радуга осколками отражалась в многочисленных лужах… Костик выхватывает Юлию из луж и качает на руках. Хорошо-то как!
Отдыхать одно удовольствие. Но две недели быстро закончились, и они вернулись к себе.
У Юлии начинался новый учебный год, а Костю ждал полк. Он много сил и времени отдавал ему стараясь сделать лучшим. Для этого нужно было повышать профессиональный уровень бойцов и учить командиров, заботится о быте и держать дисциплину. Самому тоже не хватало знаний. Понимал, что конница, сабельная сеча — это вчерашний день и необходимость гражданской войны. Ведь уже в германскую он видел танки, самолёты, аэросани… Конечно замечал, что в последние годы улучшалось техническое оснащение. Росли огневые возможности армии. В состав стрелковых и кавалерийских дивизий были включены артиллерийские полки, танковые батальоны, пулемётные подразделение. Чувствовал — перерос сам себя, а знаний не хватает. Надо учиться. Рутковский жаждет этого. Об этом же осторожно намекает ему и Люлю. Он понимает жену и умеет считать: его четыре класса против её гимназии, как небо и земля. Нет, он не стоит на месте. Занимается самообразованием. Много старается читать сам, ещё больше ему рассказывает Люлю, но это ерунда. Получается в его арсенале опыт, интуиция и божий дар военного, а фундаментальных знаний нет. Он хочет научиться защищать Родину профессионально. К тому же его желание не противоречит программе правительства. Оно как раз считает подготовку красных командиров важной частью по созданию и укреплению армии. Костя пишет рапорт и усердно сидит за учебниками. Цифры колонками вырастали в тетради. Он был рад, когда Юлия проверив его примеры и задачи улыбалась: — Ответ правильный, молодец! Они вдвоём потихоньку продвигались вперёд. Он сидел за занятиями до исступления тяжело вздыхая и сжимая пальцами глаза. Когда под веками начинали плыть цветные круги, вскакивал и шёл к умывальнику. Обливал голову холодной водой и садился вновь за книги. Отправлялся в постель тогда, когда голова от напряжения наливалась тяжестью, буквы плыли, а молоточки в висках мешали думать. Юлия одна спать не могла — ждала. Поглядывала на часы, но мешать не смела. Чтоб не клевать носом привалившись к стене и устроив подушку на ногах, чтоб удобно было держать книгу читала. Но иногда не выдержав засыпала. Тогда он аккуратно укладывал её. В октябре пришло разрешение. Юлии радостно за него и тревожно за себя. Ленинград, это так далеко. Но её всегда тянуло далёкое и неведомое. Очень-очень мечтала куда-нибудь поехать. У каждого своя дорога от окраины до большого города. Для них это были курсы. Последнюю ночь в Забайкалье не могли уснуть. Бродили около дома по знакомым местам. Было темно и тихо. Шёл даже лёгкий снежок. В открытую форточку соседнего дома слышен смешок. Юлия с Костей переглядываются: "Наверняка, укладываются спать". А у них прошло прощание с полком, друзьями, родными и они едут учиться. Не в Иркутск и даже не в Новосибирск, а далеко-далеко — Ленинград. Когда у них теперь будет свой дом… Но семья, это не четыре стены, а огромное желание жить и быть вместе. И всё же грусть сжало её сердце, впервые в жизни она покидает родные места уезжая в бог весть куда… А, если отец прав и он завезя её к чёрту на кулички бросит?…
Рутковский видит — Юлия волнуется. Он понимает — маленькую домашнюю девочку держит в плену страх. Но не сомневался — жена поедет с ним. Непременно разделит военные его дороги и судьбу. Жили они душа в душу и были по-настоящему счастливы. Так что Костя был уверен на все сто. Так оно и получилось. Услышав о вызове, Юлия прижалась к нему и спросила лишь об одном — когда ехать…
Из-за облака краешком выглянула луна, словно строгая матрона приглядывала она за весело подмигивающими не спящим людям, звёздами. Бродят себе, не спится им… Да не спалось. День был дивный и вечер чудный. Лишь на душе тоска… Гуляя в последний вечер по ставшим родными местам, он подхватив жену на руки покружил. Ловя плутающий взгляд стараясь весело спросил:
— Боишься?
Юлия не пряча лица, но дрожащим голосом прошептала:
— Немного. Далеко, но ведь ты меня не бросишь?
Сказал уверенно, понимал, что именно это для неё сейчас главное:
— Юленька, золотко, никогда. Только ты меня не бросай, пожалуйста, тоже…
Она заключает в кольцо рук его шею и прижимается к щеке.
— Договорились! Никогда!
Всё будет так, как напевают ликующие сердца, как собравшиеся всю жизнь прожить в одном объятии души, и они оба это знают. Просто когда судьба выставляет на дороге вехи, человеку требуются слова поддержки и вера…
Поезд медленно ползёт вперёд. Паровоз, разрезая стальной грудью дорогу и время пыхтит натружено. Отстукивают свой монотонный мотив колёса, а им без разницы. Они в купе вдвоём с узлом и двумя чемоданами в которых в основном Костино военное обмундирование. Всходит и заходит солнце. Пялится на них луна и бегут стараясь не отстать за вагонами звёзды. Небо то тёмное, то светлое. Езда такая, как катание на карусели. Юлия сидит у окна. Ей понравилось сидеть у вагонного окна. Мелькают за окном телеграфные столбы и сибирские пейзажи: тайга, поля, полустанки, деревни и мелкие города. Миновали синий Байкал. Грустно смотреть на осеннюю давно сбросившую свой наряд тайгу. Ветер лупит по голым деревьям. Хорошо осенью и зимой соснам и елям, тепло. Их зелень разводами красит чуть-чуть землю меняя унылую картину. На промёрзлую землю кое-где лег первый снег. Небо в непроницаемых тучах. Огней почти не видно. Монотонный стук колёс и мерное покачивание клонит ко сну. Казалось, что за дорогу выспались на сто лет вперёд. Какой длинный путь. Но Костик принадлежит одной лишь ей и она готова ехать с ним так вечно. Только кончается и он. Москва. Взяв билет на Ленинград, погуляли по городу. Вечером вновь сели в поезд. Ещё маленькое усилие. Вот они и в легендарном городе Петра и революции. Сейчас они непременно увидят медного всадника и застывших львов, город Петра и революции, который вызывал у них огромное волнение. Юлии даже показалось, что у неё закружилась голова.
После Сибири жутко. Но молодость побеждает и восторг берёт верх. Они принадлежат только себе. Они и город. Правда за окном, в отличии от ярких красок Забайкалья, постоянно хмуро-сероватый пейзаж, прохладно и слегка тоскливо. Но Юлия тешит себя тем, что они тут ненадолго. Костя грызёт военную науку высших курсов комсостава. Книги, книги… на тумбочке, на подоконнике, на полу. Юлия работает. Ей очень хочется быть полезной армии и мужу, но пока она не знает как. Ленинград — музей под открытым небом. Куда? На Невский? Или Летний? А может быть к Петру? Наверное, в Михайловский… Всё равно куда — везде история. Здесь Герцен жил. А в этом доме Пушкин был перед дуэлью. Смотри и наслаждайся — перед глазами — Петербург. В свободное время, а это было ночью под выходной, кто-то из них говорил:- "Давай, побродим по Петербургу" И они просто гуляли по городу, и любовались чудом на Неве. К этому времени город утихал. Улицы лежали сонные, ленивые. Да и самим говорить особенно не хотелось. Они шли по улицам и проспектам, пересекая трамвайные пути и слушали тишину города. Это так увлекательно. Натянутые нити проводов над головой молчали. Разведённые мосты остановили общение сторон. Кругом ни души. Никто не мешает, есть возможность всё посмотреть. К тому же Костя мог брать её без стеснения на руки и нести столько, сколько она захочет. Они шли по улицам и проспектам, пересекая трамвайные пути. Он был её сказочным рыцарем. Счастливая жизнь с ним была тоже сказочной и никакой другой. Город, по которому они гуляли, явление тоже не менее сказочное. Теперь получается, что её сказка поселилась в сказочном городе. Сказка в сказке от этого кружится голова. "Надо же, — думала она, осматривая легендарный, красавец город, — какая ж это всё-таки красота, детище Петра Великого! Папа предполагал, что Костя может завести меня за Урал и это уже трагично, а я вон где, в Ленинграде". Решили с Костей не терять время зря, наслаждаясь свободой, хватая её в четыре руки, устроить себе что-то вроде праздника. Музеи, театры: всё к их услугам, получай удовольствие… Ведь слушатель курсов — это не командир 27 ковполка или командир оперативного отряда в Верхнеудинске. Когда в его обязанности входило всё от боевой готовности, боевой и политической подготовки до смотров и учений. (Ах, совсем забыла, ещё материально-бытовое и медицинское обслуживание). Море больших и малых дел, только успевай с утра до утра поворачиваться. Командир в работе круглые сутки. Здесь тоже их нагружают, но по сравнению с войсками это не напрягает, а удовольствие.
Как много хорошего было в тот год. Всё принадлежало им. Всё доставляло радость. Сколько было волнений и весёлой суматохи, когда они ходили в цирк или на оперетту. А как волновались, пользуясь каждой свободной минутой, бродя по городу, заглядывая во все его уголки, фантазируя. Без фантазий Юлия не могла. Как в таком кладезе старины не согрешить. И Юлия фантазировала, вспоминая всё, что произошло в этом городе, о чём она читала. Какие писатели, поэты и музыканты тут творили. А Костя грустил. Этот город своим величием напоминал ему Варшаву. Только он не мог сказать об этом Юлии. Она видя эту застывшую грусть в его глазах понимала, что та наверняка относится к прошлому. Ей хотелось ему помочь, спросить, но она не смела… Всем коллективом курса непременно старались попасть на хорошие спектакли. Слушали оперу, посещали поэтические вечера с чтением в слух книг и общались. Посмотрели и фильм режиссёра Барнета "Девушка с коробкой" Какая-то ерунда. В основе сюжета — история облигации на крупную сумму. Но это не испортило настроение. Молодость. Целая жизнь была впереди. У них появилось много новых друзей. К ним на чай приходит Георгий Жуков. Костя представил Юлию ему. У того дрогнула рука и удивлённо взметнулись брови. Они с ним сидели и скрипели перьями вместе за одной скамьёй. Юлия заметила — были, кажется, ровесниками. Но абсолютно разными по всему. Костик — корректный, со стройной осанкой, красивой внешностью, благородный и интеллигентный. Может, Юлия как влюблённая в него женщина и преувеличивает, но ей, кажется, совершенно не намного. В него были влюблены все. А Жуков: шустрый, невысокий крепыш, с короткой шеей, взрывным характером и бешеным темпераментом- сущая противоположность ему. Но что-то их объединяло… Ах, да! Они оба хотели и стремились быть первыми. Обоих не выпускали из своего поля женщины. Только Георгий умел с ними общаться, а Рутковский робел. Жукова ловили эксцентрические барышни, но стороны быстро разочаровывались друг в друге и он успокаивался с той кто настырнее. Рутковского желали все, но он трусил или за ненадобностью приключений ловко прикидывался непонимающим или прикрывался Юлией как щитом. На женщин она не обижалась. Как в такого красавца не влюбиться. У него даже взгляд, которым он смотрел на женщин, был необыкновенным. Его глаза, лёгкая улыбка и молчание сводили прекрасный пол с ума. Она сама, забывая, что это её муж любовалась бы и любовалась им.
Семьи слушателей в день праздников приходили смотреть их конноспортивные соревнования. Где слушатели занимались фигурной ездой. Было фехтование на саблях, плавание с конём, форсирование водных рубежей. Юлия, естественно, болела за мужа, кричала и махала руками. Костя, выискав её среди толпы, счастливо улыбался. Они всегда с Георгием были первыми, не уступая друг другу ни в чём. Если ж такое случалось, то Жуков недовольно сопел, а Костя и проиграв доброжелательно улыбался. Ничего, мол, выиграю в другой раз. Потом непременно были танцы. Рутковский блистал. Танцор из него был превосходный. С семьёй Ивана Баграмяна не раз ходили по музеям. Эта пара Юлии очень приятна. Они нежны друг к другу. Их любовь тепла и светла.
Костя учился легко и главное любил учиться. Особо ему нравилось изучать тактику, стратегию и теорию ведения боя. Он так хотел учиться, и вот сбылось. Юлия видела его счастливое лицо и была счастлива его счастьем сама.
В тот год Юлия присматриваясь к модницам сменила причёску и накупила себе нарядов. Страшно хотелось быть для Костика красивой. От примерки платьев в примерочной устала. Ещё бы, перемерила штук десять, вроде бы выбрала два. Она представила себе, как наденет их на прогулку или в театр с Костиком, как он посмотрит на неё, как по приходу домой снимет его с неё… Для того и пыхтела с примерками, выбирала не просто то, что идёт, а то что удобно снимается. Она спрятала улыбку в кулачок: "О чём только думает бестолковая голова".
Когда Рутковский разглядел такие перемены в жене, он обалдел. Она предстала перед мужем в новом имидже пытаясь удивить. Ей это удалось, глаза его мухой прыгнули на лоб. Сибирская девочка за один день превратилась в городскую модницу. Он не думал хорошо это или плохо, идёт ей или нет, его мучил один лишь вопрос: "Зачем ей это?" И он не выдержав ринулся этот вопрос немедленно выяснять. Правда аккуратно. Утопив жену в жарких поцелуях, спросил: — "Что это такое?" Юленька зарделась и прошептала на ушко, что для него. Очень хотелось быть именно для него красивой. Хмыкнув Костя успокоился до такой степени, что чуть не брякнул, мол, самая красивая ты тогда, когда на тебе ничего нет, а в бане под берёзовым веничком вообще сказка, но вовремя прикусил язык, чтоб не обидеть малышку. Пусть старается, если ей в радость ведь это для него.
В августе 25 года он заканчивает курсы. Отпуск. Заказанные путёвки на руках и Костя выполняя обещанное, везёт её на тёплое море. Поезд мчится на юг. Колёса стучат весело и ритмично. Сменяя друг друга за окном мелькают поля и леса. Юлия высматривает милые сердцу берёзки, красивей которых нет ничего на свете. Зовёт к окну полюбоваться белоногими красавицами мужа. Тот присаживает её к себе на колени и нежит висок… "Красива, похожа на тебя!"
Это был первый шикарный отдых вместе. "Море!" — замерла поражённая. Жёлтый песок, пенные волны, раскалённое от жары солнце и обалдевшие от безделия отдыхающие. Часами играли в волейбол и катались на яхтах. Торчали на воздухе пока солнце не зашло за дальний горизонт. Первый раз было ужасно страшно. Крепко держась за руку мужа спустилась на берег. Озираясь разделась. И, перебарывая робость, страхуемая Костиком осторожно вошла в воду. Поплескалась и на берег. Рутковскому, к своему неудовольствию, приходилось плавать одному. Она махала ему рукой. Юлия боялась глубины. Но ей нравилось сидеть на камне и смотреть на воду и вокруг. На дне через совершенно чистую воду просматриваются водоросли. Они шевелились. Вокруг был совершено иной мир. Бурная растительность поражала и радовала глаз. Вечнозелёный лавр перемешивался с дубом, буком и каштаном. Всё это густо затянуто лианами плюща и дикого винограда. Создавалось впечатление, что деревья, словно цепями, были прикованы к земле. Просто сказочные места. Не удивительно, если появится за поворотом и замок… Как можно остаться к этому равнодушным. Ведь вся эта красота полная противоположность Сибири.
Эти дни ей запомнились на всю жизнь. Вечерняя полутьма, наполненная запахами цветов, томилась. Они шли гулять и, конечно же, танцевать. Пятачки с затейниками были на каждом шагу. Но все их затеи кончались танцами. Юля любила покружиться, да ещё с таким кавалером… Правда удовольствие, как правило, разбивалось о назойливые взгляды женщин. Они кольцом торчали около Костика. Юлия понимала тягу их сердец к прекрасному и не ревновала, знала, что все ухаживания и атаки прекрасного пола стену Рутковского не пробьют и их ухаживания дальше болтовни не продвинутся. Не ревновала, но досадовала барышни отбирали время. Её время. Она старалась держать это в себе не показывая. Но он замечал и старался уделять больше внимания ей одной, уводя любимую жёнушку подальше от мирской суеты, туда, где они были вдвоём.
Много проводили времени на берегу у моря. Загорели. Белые лучики от морщин в уголках её карих и его синих глаз, наводили на лицо золотые штрихи. Они сияли. Её маленькая точёная фигурка и его габариты атлета, притягивали посторонний глаз. Так и было- он сложен был, как бог. Выглядел точно атлетом: ноги и руки плотные, крепкие, сильные, таз узкий, а плечи ого- го… Пока он учил Юлию плавать- любовалась им. Для того со всем усердием она цеплялась ему за шею, не понимая, чего от неё хотят, и шла топориком ко дну. Костя подозревал, что жена притворяется, но на чистую воду её не выводил. Игра была мила сердцу обоим. А море подыгрывая ей, то приподнимало её тело на волны, то ровно опускало на песчаное дно. Такой себе поплавок.
Перед ужином иногда сидели на набережной. Лавочка тулилась под тенистым шатром изумрудной зелени. Слушали чириканье птиц, доносившихся из гущи кроны. Отдыхая от жаркого дня смотрели на тихо плескавшееся море. В воде полоскало охлаждая свои перегретые лучи заходящее солнце. На пляже было ещё немало отдыхающих. Юлии вообще не хотелось подниматься и уходить на какой-то там ужин, но муж поглядывая на часы торопил.
— Питание важная линия. К твоим рёбрам приросла уже кожа и ты похожа на засмолённого чертёнка.
Юлия захлопала глазами, потом прыснула. Нашёл виноватого. Это она по зёрнышку может клевать и быть сытой, а ему, такому большому, всегда хочется есть.
Опять же, его страстью было ходить, смотреть… Как правило с вечера Костя осторожно, издалека принимался уговаривать жену на прогулку, в этот раз то было ущелье. Юлия трусила, но под напором ласк сдалась. Они давно нашли слабые места друг друга. Зная, как свою половинку уговаривать, пользовались этим на радость обоих. Вышли рано. Воздух был густой и влажный. Тропа пропадала в густой траве. От росы очень быстро промокли ноги. Он взял её на руки. Для этого огромного медведя Люлю была не просто женщиной, а и ребёнком. Идти было нелегко, ущелье-то расширялось, то резко сужалось. Высоченные деревья тянули к солнцу свои кроны. По стволам, свешивая гроздья, вился виноград. Юлия была от всего этого без ума. Сибирь красива, а в этом крае своя прелесть. Оттягивая мужа с дороги старалась всё разглядеть поближе, потрогать руками. Разве не прекрасна эта гроздь дикого винограда. А вот этот цветок просто не из мира сего. Прогулка наполнила её, как кувшин вином до краёв впечатлениями и ароматом, и вымотала до усталости. Вечером Костя пошёл купаться один. Юлия, нагулявшись, спала без задних ног.
На следующий день ближе к вечеру отправились в горы. Костику хотелось увидеть небо близко, близко. Потрогать мерцающие звёзды… Юлия не возражала: "Если он понесёт, то почему бы и нет". Ведь и небо и ожерелье из звёзд там, в горах, ближе к земле. Дошли. Ночь наступала на пятки. Ничего в двух шагах не видно. Постояли, послушали — тихо. Зато звёзды казались такими огромными, а небо таким чистым, что хотелось протянуть руку и дотронуться до них. Внизу рассыпался огнями город. Переливалось чешуёй в лунном свете море. Юлия, сначала замерев от восторга, остыв, нырнула под крыло его руки. "Красиво, но уж больно чувствуешь себя рядом с таким ярким монстром ничтожной песчинкой. Когда смотришь с высоты на Байкал, то грудь наполняет совершенно другое чувство — полёта. А тут — страха". Костя обнял и поймав губами ушко спросил:
— Ну, как!
— Здорово, но мне не нравится.
— Почему?
— На высоте человек должен испытывать чувство свободы, полёта…
— В чём же дело?
— У меня его здесь нет.
— Неужели? Помочь?
Он смеялся, а она сердилась. Возвращаться ночью в санаторий не стали. Попросились переночевать в посёлке у местных жителей. Их угостили лепёшками и фруктами, постелили на открытой веранде. Южная ночь, тихая, сказочно прекрасная, располагает к романтике и любви. Они и шептались жарко целуясь. За полночь где-то на другом конце села стреляли. Костя, прижимая её к себе, тревожно всматривался в ночь. Под утро сморённые всё равно уснули. За завтраком хозяйка рассказала, что палил участковый. У него родился сын. Костя с Юлией посмотрели друг на друга и подумав об одном и том же, улыбнулись. "Белогвардейских банд проникающих с территории Монголии здесь не было".
После того, как они поблагодарили за хлеб, соль, а Костя расплатился с гостеприимными хозяевами, отправились вниз к морю. Идти вниз было легче. Всю дорогу дурачились. С ходу побежали купаться. Рутковский может часами не вылезать из воды. Юлия тоже привыкла с ним качаться на волнах. Играли в волейбол и плавали на катере к торчащим из воды скалам, смотрели достопримечательности. Хорошо, но Юлии всё равно немножко хотелось домой, в Кяхту. Ещё чуть-чуть солнца и они туда поедут. А пока Костя напросился к рыбакам на рыбалку. В рыбацком посёлке поняли военного и не отказали. Рутковский с рыбаками вышел в море. А Юлия дрожала. Бесконечная гладь моря пугала. Именно в ту неведомую даль ушёл Костик. Она села на берегу и увести её оттуда не удалось даже квартирной хозяйке. Когда катер пришвартовался, а хозяйка наябедничала, раздосадованный Костя легонько притянув её к себе пробубнил:
— Люлю, что ты делаешь…
Она счастливо засмеялась.
— Как всегда жду тебя. Вдруг за отпуск разучусь.
Потом была длинная дорога в Сибирь. Их ждало опять Забайкалье. На этот раз он выбрал его сам. Там был дом Юлии. Знакомые по нелёгким годам службы люди и места. И он чувствовал, интуиция подсказывала, что в тех краях ещё придётся повоевать. Возвращались отдохнувшие, загорелые. Опять с двумя чемоданами и узлом с подушками и постельными принадлежностями.
В тишине идут минуты, только слышно мерный стук колёс. Они опять переговаривались с рельсами. Поезд мчал мимо суровых сибирских городов, холодных своей непокорой рек. Урал. Загнув шторку, до боли глаз всматривался в окно. Где-то в вагоне играла гармошка. Тихая мелодия уводила в прошлое. Вспомнилось, как после тяжёлых боёв с "белыми" полк вырывался из вражеского кольца. Тогда вот так же, поезд, ощетинившись пулемётами, медленно шёл к реке Урал. Надежда — проскочить мост. Каждую минуту ждали нападения. На крышах дозор. Вдруг загремели выстрелы. Засада. Белогвардейцы ждали поезд. Бой разгорелся отчаянный. В вагонах бесились кони. "Белые" стреляли в упор по теплушкам. Пытались на ходу влезть на крышу. Как сейчас перед глазами встал тот всего лишь эпизод гражданской войны. Мчащийся с развевающимся Красным Знаменем состав и они на крышах, в вагонах отстреливающиеся и бросающие гранаты… Тогда — это была жизнь. Сейчас — снимают кино. Горько терять людей, стыдно отступать. Хотелось бы забыть, но не забудешь…
Поцеловав пальчики тихо молчащей около него жены, он опять развернулся к окну.
С двух сторон от насыпи тянулись то степи, то шумела величественная тайга. Он смотрел на эту причуду природы, а в памяти вставали 18 и 21 годы. Картины его не простой жизни возникали одна за другой, какими-то отдельными яркими кусками… Свален царизм. Предстояла смертельная схватка. Зачитанные комиссаром слова Ленина, что он услышал на митинге: "Без вооружённой защиты социалистической республики мы существовать не могли…" Решили его судьбу. Он останется в новой армии рождённой Октябрём. Тогда Костя в ладно сидящей гимнастёрке, перетянутой кожаными ремнями, чувствовал себя героем. У пояса с правой стороны — револьвер, а с левой- шашка. Он был горд тем, что является воином первых в мире вооружённых сил рабочих и крестьян. Именно она, эта сила, станет оплотом народной власти. Но всё оказалось не так просто. Для создания армии не достаточно было энтузиазма и боевого клича. Нужна была напряжённая работа всего народа, кадры и время… Он много думал, много читал, спрашивал, слушал, старался добраться до истины.
Пламя войны против первого государства рабочих и крестьян разгоралось всё сильнее. Полыхали один за другим втягиваясь в бойню новые территории. В занятых "белыми" районах царил жестокий террор. Свистели шомпола и нагайки карателей. По рекам ходили "баржи смерти". Виселицы и рвы, заполненные расстрелянными, были обычной картиной. Вспыхивающие, на занятых белыми территориях, восстания топились в крови. У мужского населения не было выбора, если не ставили под ружьё "белые", то мобилизовали "красные". За отказ — расстрел. Протяжённость фронтов была огромной. Собственно и линии фронта-то никакой не было; окопов, заграждений из колючки и минных полей. Просто одни станицы и деревни занимали белые, а другие — красные. Вот они и старались отбить их друг у друга. Чтоб переломить ситуацию и разорвать порочное кольцо, нужны были сильные вооружённые силы. Он понимал это ещё тогда. Обстановка, в которой создавалась армия, усложнялась день ото дня. Она строилась в ходе ожесточённой борьбы с врагами. Его юность неслась в эскадроне красной конницы… Стучала копытами коней, гремела колёсами тачанок… Висела маузером на боку и била по голенищам сапог шашкой. Сколько протопано дорог, перемешено грязи, сношено сапог и одежды… Невыносимо трудно, но ведь одолели, прошли… Потому что молодые, был азарт и цель…
Всё орало, стреляло и ухало… Борьба между красными и белыми разгоралась. Революционная буря бросала его с места на место. В июне грозного восемнадцатого года Каргопольский полк был переброшен на Урал. Все понимали, судьба Республики решалась на Восточном фронте. На митинге перед отправкой на фронт комиссар зачитал слова Ленина "Сейчас вся судьба революции стоит на одной карте: быстрая победа над чехословаками на фронте Казань- Урал- Самара. Всё зависит от этого". Подняли мятеж чехи. Их было много, а в плюсе с белыми, на чьей стороне они выступили, то была большая и грозная сила. В германскую не желая воевать на стороне Германии против славян, они сдавались полками. Их, не разоружая, отправили в Сибирь. После революции чехи пожелали вернуться на родину. Вот и подняли мятеж, требуя поездов и проход. Это был хорошо вооружённый и обученный корпус. На запад их пускать было нельзя, там рвался к Москве Деникин. Естественно их тормозили. Неизвестно как они себя поведут… Чехи напирали. Против этой силы стояли насмерть обучавшиеся наскоро отряды добровольцев и рабочих. За неделю не возможно научиться наводить и палить из пушек, стрелять из винтовок и колоть штыками. Да и пушек всего лишь пять с десятью снарядами, а гранаты под роспись и по душам. Желание огромное отстоять власть, а умения и оружия нет. Желанием бой не выиграть, гибли и отступали… Да бои были жаркими… Рвались снаряды, умирали люди и в тучах чёрного дыма метались обезумевшие от грохота лошади. У чехов было всё для долгого сражения: полевые кухни, подводы со снарядами, в вагонах — лазареты, обученные, одетые… А у рабочих отрядов: одна винтовка на троих, ни патронов, ни снарядов, хлеб выдавали пайками, в лазарете бинты и йод… Естественно, белые на штыках чехов пёрли, как лодка на вёслах и парусе. Вот на подавление этого мятежа и в помощь рабочим отрядам, которые хотели отстоять город, да не смогли, были переброшены каргопольцы. То что они увидели не могло оставить равнодушным. Измазанные грязью и кровью, безоружные и голодные люди боролись. Тогда они с ходу вошли в бой. Там он увидел впервые на куски изрубленных людей и мокрую от крови землю. Это не были зверства чужеземных врагов, то свои со своими делали… Когда кончился бой, он сел под дерево. В ушах стоял звон и правая рука с шашкой ныла. Откинул голову к стволу и закрыл пепельное лицо дрожащими руками… Вскоре стало понятно, что здесь не мятежи, а война. Отряд влился в армию Восточного фронта. И понеслись Ачинск, Канск, Омск, Нижнеудинск… Здесь Костя бился за Екатеринбург. И белые и красные носили одинаковые шинели и фуражки. Отличал бант или ленточка на папахе. Правда винтовки белые надевали через правое плечо, а красные- через левое. Вот такое было время. Где-то здесь село Вакоринское, возле Ишима. Был бой, как бой. Он налетел на белые позиции, как обычно откуда не ждали. Началась сеча. Белых покрошили. Он награждён был орденом. А не далеко станица Караульная. Он со своим дивизионом проводил разведку. Опять помогла наглость и смекалка. Разведчики переодевшись в колчаковцев просочились в станицу. Выяснилось, что в станице стоял штаб. Походив поняли — красных никто не ждал. Стояла глухая ночь, в темноте лаяли где-то собаки. Сняли часовых. Был бой. Они неслись по спящей станице галопом. Время от времени в темноте раздавались выстрелы. Кто стрелял, в кого- было не разобрать. Тогда ему прострелили плечо. Глупо. Хотел офицерам сохранить жизнь. Не оценили. Пуля угодила в плечо, в горячке рубанул по руке с дымящимся стволом. Пришлось поваляться в госпитале. И снова он в гуще боёв. Бывало и отступали, но знали, что это ненадолго. Их правда сильнее. Как шутили — для разбега, чтоб крепче штыком ударить. Главное, верить и не вешать носа. Именно тогда понял, чтоб не отступать — надо быть сильными. Сила та в умении. А чтоб уметь- надо учить бойцов и учиться самому военному делу. Здесь же водил свой отряд на Колчака и боролся с воинством империалистов. Это были хорошо вооружённые, экипированные правительствами Европы и США на деньги "золотого запаса страны", что находился у адмирала, армии. Наступление их поддерживали контрреволюционные силы на юге, западе. На адмирала возлагали большие надежды. Здесь было главное направление. Тогда, в этих местах, вершилось будущее первой страны рабочих и крестьян. Хорошо экипированные отряды против красных бойцов в лаптях и старых одёжках. Но беднота очень скоро становилась, усвоив дисциплину и выправку, то есть то, с чего начинается солдатская наука, неплохим бойцом. Косте было понятно, что "хозяева прежней жизни" никогда не уступят своих позиций добровольно. Именно здесь рождался в нём с боями и потерями командир. Ведь приходилось думать буквально обо всём, начиная с того, чем накормить и во что одеть бойцов, до того — с чем идти в бой. Остро ощущался недостаток командных кадров, не хватало вооружения, боеприпасов, продовольствия, обмундирования, а у противника всего этого было в избытки. А они воевали тем, что добывали в бою. Именно тогда он научился быть для своего отряда отцом родным и хорошим "хозяином", то есть полк имел крепкий тыл. У него было всё от запасов оружия и обмундирования, до продовольствия. Строго следил не только за подготовкой, но и за здоровьем бойцов их питанием и гигиеной. Именно в тех боях он понял, что нестандартный подход к любой ситуации, это всегда дорога к успеху. Не легко было. Колчак метил далеко — на Москву. В сибирских станицах закопошились казаки. Они поддержали адмирала. Красные отступали. Это был тяжёлый отход. Именно тогда Костя провалился под лёд. Колчак догнал их аж почти до Волги. Адмирал готов был торжествовать победу. Форсируй её и до Москвы — рукой подать. Но не суждено было адмиралу сесть правителем в Москве. Он был хорошим моряком, учёным, честным гражданином, патриотом любящим Россию и никаким управителем и полководцем… Воевать в степях было трудно. Степь она и есть степь, голая, жестокая. В казачьих станицах кулачьё. Казаки — хорошие воины и опасные враги. А в связке с карателями звери. После них пустота. Колодцы и те забиты падалью или отравлены. Хотели кровью, жутью остановить, выкурить красные отряды… В упорных и кровопролитных боях красные полки тогда остановили врага. Разбили и раскидали этот разношёрстный, цветной балаган и жестокий шабаш, а потом перешли в наступление. Продвигаясь с боями по Сибири Костя слышал, что у "белых" существует польский легион улан. Он стоял в Барнауле. Они носили красные штаны и расшитые белыми шнурками синие куртки. Слышать слышал, а столкнуться довелось когда его полк поддерживал крестьянское восстание и помогал партизанам. Бились уланы так себе, без энтузиазма и быстро рассеялись. Как оказалось поляков в Сибири не так уж и мало. Дальше его отряд шёл обрастая из партизанских отрядов новыми бойцами, которых приходилось обучать как дисциплине, так и военному делу на ходу. Для этого он создал группу и закрепил командира. Держал обучение под особым контролем. Научатся, будут воевать. Так уж получилось, что гнали колчаковские разношёрстные войска по Сибири регулярные отряды красной армии в тесном соединении с партизанами. Такова была специфика гражданской войны на сибирских просторах. Шли с боями. Всё больше и больше красных флагов над освобождённой Сибирью. Было не просто из всего этого цыганского табора сделать регулярную армию. Не хватало кадров, но у него получалось и командовать, и планировать, и обучать. Не лёгкое было время. Страшные бои. Ужасные картины разрухи. К тому же надо было убедить людей в той мощной правде, ради которой им предстоит терпеть и умирать. "Белые" отступали, оставляя после себя разрушения, виселицы и смерть. В тех боях родилось лучшее что сделает красную армию непобедимой- это беззаветная любовь к Родине и солдатское братство. "Один в поле не воин". Хочешь победить сгруппируй возле себя солдатское братство. Это он усвоил на всю жизнь. Тогда они с честью прошли важный этап своего пути- становления и возмужания в смертельной схватке с контрреволюцией в плюсе с интервенцией. Вспоминая всё это, он задумчиво смотрел на некогда пройденные, а теперь припорошённые временем памяти места, мелькающие за окном. Юлия не тревожа его, прикорнув к плечу, дремлет. Малышка никогда не спрашивала его о прошлом, о родителях и семье. Про бои он сам ей боялся рассказывать. Борьба сама по себе страшная вещь, а та была чудовищной, в ней люди забыли то, что они люди. А Юленька уж очень близко к сердцу принимает она всё. Сама махонькая, а сердечко большое. Должно быть, верна та легенда про две половинки яблока. Вот они с ней две эти самые половинки и есть. Она всегда поразительно точно угадывает его настроение. Хочется ему помолчать, Юлия сворачивается клубочком около него и не донимает. Есть желание ему попеть, садится рядом, и они поют. Он безумно рад такому правильному выбору сердца.
А за окном мелькают километры. Позади остался табун… С боку неслась серая в яблочко лошадь. Он вздрогнул. Сейчас прошлое вытолкнуло то, что старался забыть. За годы службы ему пришлось сменить много лошадей он и клички-то их не все помнит и только Ласточка, спасшая ему жизнь, осталась в памяти навсегда. С боями отходили по реке. Колчаковцы висели на хвосте. Не крепкий лёд треснул. Бойцы начали тонуть. Кто мог, помогал. Он тоже. Но сам оказался там же, в ледяной воде. Ласточка, ринувшаяся за ним в полынью, спасла, подставив свою спину и шею. Он выбрался, она утонула. Тогда не мало отвалялся по госпиталям… С преданностью и самопожертвованием животного в нём что-то ушло… И опять он удивился. Юлия, словно почувствовав его душевную боль, погладила по руке. Взяв его большую ладонь в свои игрушечные пальчики, поднесла к губам. Кто его знает, что за определитель заставляет людей угадывать друг друга? Но безумно рад, что в нём этот прибор не ошибся и выбрал правильную половинку.
Он наклонился к ней:
— Люлю, чаю хочешь?
Юлия кивнула. Да она хотела и не только чая, а ещё бы и расспросить о его жизни до неё… Но он молчит. А сама она не могла лезть ему в душу. Надо подождать.
Костя вышел в коридор. Он был почти пуст. Через стеклянную дверь было видно, как проводник крутится у самовара, наливая Костику кипяток. Сколько уже лет прошло с их роковой встречи. Новые места, новые люди. Пронеслась целая вереница дней не похожих один на другой. А он всё такой же: безумно смелый, но сдержанный, предупредительный и милый. "Мама не права, у военных не жестокие сердца. У них просто жёсткая профессия".
Они пили чай с печеньем, Ходили в шумный, немного грязноватый ресторан обедать и гуляли на остановках по перрону вдоль состава, играли в карты. Но Юлия жульничала и игра долго не длилась. И опять мелькали полустанки, редкие огоньки домов, и тянулась бесконечной плотной стеной тайга. Остаются позади чужие дома, как в памяти прошедшие ими гарнизоны. Она мысленно представила себе людей, сидевших в кругу своих близких и вздохнула. А её дом — это не стена или стол, а Костя и всё, что связано с ним.
Костик задремал. Она натянула на него сползшую простыню и вышла в коридор. В окнах застыла непроницаемая ночь. Казалось, что вагон покачивается на одном месте. Из темноты навстречу выплывали редкие, неяркие мигающие огни и, пролетев мимо, пропадали. Так вот и их жизнь. Степь сменяла вековая тайга, тайгу вновь степь. Вообще-то тайга Юлию не пугала. Ей нравились высоченные стройные деревья, богатый растительный мир, много птиц и зверья. Хотя привыкшей к достатку барышни, почти девочке не просто было освоиться с гарнизонной жизнью. Снег вместо воды топили и одним тулупом, прижавшись, друг к дружке укрывались. Она не в обиде. Даже интересно. Он каждый раз с таким жаром старался её согреть, что она как из парной пыталась выползти из-под его тулупа. А Костик скоренько заталкивал её брыкающиеся конечности обратно. Ей было трудно привыкнуть топить печку дровами, но она справилась с этим. Таскать воду из колодца или проруби было тоже непросто с её росточком и силёнками. Правда, Костя помогал, но не всегда же. Но Юлия не в претензии, ради бога, с ним она согласна на что угодно. Даже на большие лишения и трудности пошла бы не задумываясь, лишь бы рядом. Какие нежные, красивые слова он шептал ей на ушко. А какие писал письма, даже из коротеньких командировок… В нем угадывался литературный талант. Это тоже сыграло не последнюю роль в её влюблённости к нему. Ей почему-то казалось тогда, что если б не карьера военного, он непременно стал бы писателем. Его душа постоянно тянулась к хрупкому и нежному. Она каждую минуту думала о человеке, которого любила и рядом с которым готова была провести всю жизнь… Вспомнилось знакомство с Костей. Прогулки по городку. Потом объяснения и свадьба. Это не могло не вызвать счастливой улыбки и она улыбалась. Поезд качнуло. Проводник, неловко толкнув её, посоветовал лечь спать. Юлия кивнула и вернулась в купе. Но сна не получилось. Перекинув подушку от окна к двери, так видно окно, принялась смотреть в этот меняющий краски квадрат. Окно из чёрного становится серым. Звёзды как бы отъезжают вбок, притухают… Смотрела, смотрела и всё-таки уснула.
Разбудил резкий гудок паровоза. Долго не могла понять, почему шиворот навыворот лежит. Поболтала головой. Вспомнила. Мелькнули столбы. Поезд подошёл к станции. Юлия, потягиваясь, зажав пальчиками шторку, выглянула в окно. Напротив неказистое здание вокзала. Люди с узлами и сумками бегали вдоль состава. Искали свои вагоны. Костя улыбнулся и, поймав её руку, пожал пальчики. — С добрым утром, радость моя. Юлия улыбнулась в ответ. Непривычно спать без его объятий. Он отодвигается к стене и резко перетягивает её к себе. Она думая, какое это блаженство держать каждую минуту птицу счастья в своих руках, тает в его глазах… Но вот послышались дребезжание станционного колокола, ему ответил протяжный гудок паровоза. Вагон нетерпеливо дёрнулся. Станция поплыла мимо. Их долгая дорога продолжалась… Умывались. Пили чай. Обедали, гуляли. Главное рядом, вместе, она готова так ехать с ним не просто далеко-далеко, а до самого конца жизни.
Костик опять ушёл курить. С шумом задвинулась дверь. Юлия отложила не читающуюся никак книгу и посмотрела ему в след. "Если б можно было проникнуть ему в душу. О чём-то он думает? Что-то же вспоминает? Ни с чего лицо не может меняться каждые десять минут…" Но пока он её в ту свою жизнь не пускает. Надо подождать.
Костя вышел в тамбур перекурить. Курил не спеша. Поезд мчался, ритмично постукивая на рельсах. Выбросив окурок, прошёл в вагон. Приоткрыл окно. Свежий резвый ветерок, напоенный запахами леса или полей, шустро ворвался в него. С такой ласкою прошёлся шалун по лицу, как будто ладошка Юленьки понежила. Он оглянулся на купе. Читает, пусть читает… Дорога длинная можно перемотать километры воспоминаний. Бои, бои, бои… тяжёлые годы. Надеялся, что Юлия не заметила его состояния. Прошедшей проводник гнусаво объявил: — Иркутск. Да, так и есть, на пути Иркутск, станцию Зима уже проехали. Весь этот путь следования поезда, он прошёл с боями. Острый ум, наверное, всё же призвание его быть военным и боевое счастье провели его по этому пути оставив жизнь. Ведь столько полегло людей…столько… Усмехнулся:- Вот воспоминания его и подловили, опять потекли, торопясь и обгоняя друг друга. Перед глазами вновь встала давно ушедшая в прошлое жизнь и отгремевшие бои. Вспомнились "красные казармы". В 20 году его перевели сюда, в Иркутск. Здесь он сосватал и женил своего влюблённого зама на замечательной девушке. Он принял вверенный ему полк, и с ходу включился в работу. Двадцатый не восемнадцатый, решил он, взявшись делать из полупартизанского отряда, вооружённое подразделение красной армии. Задача предстояла нелёгкая, и он с жаром взялся за её выполнение. Время на подготовку и обучение было мало и уже в марте он получил приказ выдвинуться к Монгольской границе, чтоб противостоять вторжению дивизий барона Унгерна… Сказано, сделано. Полк, имея базу в станице Желтуринской, контролировал участок советско-монгольской границы. Кругом степи. Днём в них жарко, ночью холодно. Там постоянно совершал набеги, захватывая лошадей и скот, бывший атаман этой станицы. Силами его 35 ковполка эти банды были отогнаны вглубь Монголии. В тот же год была налажена связь с отрядами Сухэ-Батора. Получаемые от них сведения помогали качественнее контролировать ситуацию. Тогда же им стало известно, что из глубины Монголии в сторону советской границы идут двумя направлениями крупные конные белогвардейские силы. На Кяхту вёл отряды сам барон, а на Желтуринскую станицу генерал Разухин. Тогда полк Рутковского отрезал ему все попытки проникнуть в станицу. Кавалеристов сменил пехотный полк, а они были выведены в резерв, но ненадолго. Стрелковый полк был смят, подошедшими новыми силами атамановцев и артиллерией противника. Пехота пала духом, нужно было ей помогать. Получив сведения, Костя вновь вывел свой полк на поле боя. С ходу он не успел развернуться и осаждал одним крылом. Чтоб развернуть другое крыло вперёд и прикрыть пехоту, они с комиссаром выехали перед строем кавалеристов и дали шпоры. По копытному гулу, Костя чувствовал, что конники мчатся следом. Лошади неслись во весь опор. Атаковали во фланг увлечённую преследованием конницу "белых". Казаки мчались с гиканьем и свистом, свесившись набок с лошадей и выставив пики. Был жаркий бой. Рутковский нёсся стреляя на ходу из нагана, увёртываясь от нацеленных на него казачьих пик. Один из проносившихся мимо казаков успел рвануть из-за спины карабин и почти в упор выстрелил. Он почувствовал, как обожгло голень. Ещё выстрел и рухнул конь подмяв под себя его.
Костя был ранен в правую ногу при падении с переломом берцовой кости, а конь под ним убит. Атамановцев в тот раз отбросили, но Унгерн, совершив удачный манёвр, двинул к Байкалу, создавая угрозу перехвата основной железнодорожной магистрали. Он рвался к станции Мысовой. Там была база тыла, обеспечивающая все войска сражающиеся против Унгерна. Там же был и госпиталь в котором находился Рутковский после ранения. Обстановка диктовала единственный выход: мобилизовать всех способных носить оружие. Что он и сделал. Получился отряд из выздоравливающих, охранников и начальников складов, медработников, сапожников, портных, поваров и много ещё кого… Разъезды унгерновцев подходили к Мысовой. Костю возили в телеге, около него неотлучно находился ординарец и медсестра. Лицо его от боли было белее снега, но глаза горели азартом борьбы. Правда пулемёт, карабины и наганы были при нём. Если доведётся отбиваться, то до последнего патрона. Отряд принял первый бой, а потом отодвигая опасность от Мысовой, завязал бой и с крупными силами противника. Угроза нависшая над базой была ликвидирована…
Воспоминания растревожили. Тогда армия для него была семьёй. Потому и держит то непростое время железной хваткой, не отпускает. Наверное, сколько раз выпадет на его долю проезжать по этим местам, столько память и будет выталкивать ту боль и трёхжильный бег вперёд. Он жадно затянулся… Надо же, кажется, это было тысячу лет назад, а ведь прошло только самая малость. На каких неземных скоростях мчалось время. Нечеловеческие моторы стучали в груди. Безумством светлого будущего горели глаза, и разгорячённые головы были нацелены на победу. В спорах кипели горячие чувства и вела вера в будущее. Но это всё позади. На сегодняшний день России нужна профессиональная армия. И её надо делать по кирпичику. Опыт и пройденные курсы его научили класть эти кирпичики. Вот этим он и займётся. Костя ехал принимать полк.
Лязгнули буфера. Поезд тормозил. Остановка. Он вышел, купил Люлю кедровые орешки. Она их так любит. С первых же дней их знакомства у него появилась потребность заботиться о ней, беречь и делать жёнушке только приятное. Чувствовал огромную ответственность за её будущее, ведь эта маленькая девочка всегда дарила ему своё тепло и верила в него больше чем в себя. Да и грех было бы разочаровывать этого ребёнка. Вспомнив жену, улыбнулся. Из Люлюсика получилась не глупая женщина. Он и думать не мог, а она очень по — женски мудро обвела его вокруг пальца: пол года делая вид, что слушает его с открытым ртом. Потом потихоньку, по фразе, по крошечному действию, начала убеждать в том, что она существует, не глупа и к ней тоже надо прислушиваться, а ещё лучше брать в расчёт. И убедила. Но был поражён, откуда у девочки такая премудрость. Он очень любил её. Старался подарить ей весь мир. Нёс цветы. Всё что цвело, рвал для неё. Безумно хотелось увидеть, как вспыхнут под вспорхнувшими ресницами её глаза. Как тонкие руки обовьют шею… А розовые губки прошелестят: — "Костик, миленький, спасибо!"
Поезд тронулся. Вернулся в вагон. Отдал ей пакетик с орешками. Она, тут же порывисто обняв, чмокнула его в губы, на секунду прижавшись к груди. "Вот юла!" Потом, подумав, перебралась на Костины колени и принялась грызть орешки, подкармливая и его. Он как факир достал из-за спины веточку мелкой белой ромашки. "Ах!" Довольный румянец горит на щеках. В порыве нежности Люлю прилипает к его губам. И опять слетает с её губ: "Костик, миленький, спасибо!" Он счастливо смеётся: "Вот всегда так!"
По дороге решили заехать к родным Юлии. Они тоже ему стали не чужие. С ранних лет, оторванный от корней семьи, он цеплялся за родство и человеческое тепло. Встреча была бурной. Тесть увёл его подальше от родни с ходу говорить опять о политическом моменте. Его интересовало всё, что происходит в столицах. Для него их было две: белокаменная и на Неве. Его интересовало, какая там политика насчёт торговли и что от этого упадёт на головы им тут, в Сибири. Рутковский терпеливо объяснял. Тесть кивал, но вывод сделал свой. "Надо быть начеку".
Два дня отсыпались. После долгой дороги качало. Были рады небольшому дождичку. Спалось крепче. Потом Люлю захотелось опять сходить на озеро с лечебными грязями. В этот раз Костя не возражал. Плечо вновь начало крутить и он с удовольствием отправился сопровождать жену. Но хмурился: вот с чего её понесло туда, ему было непонятно. Спрашивал, где болит? Молчит или лопочет, что всё нормально. Но ведь идёт… Решил не донимать, если уж упёрлась рогом, то не скажет, а понаблюдать, что она там будет на себе той грязью мазюкать. На этот раз озеро расстилалось желто- зелёным пятном. Его цвет меняли плывущие по небу облака. Никого. Пусто. Тишина. Прошли вглубь. Устроились за кустом. Равнодушно спокойная пчела гудела над мелкими цветами. Деловито проникая то в один, то в другой цветок она не могла не заинтересовать Юлию. Та встав в траву на колени с наслаждением следила за её обсыпанными пыльцой ножками, за прозрачными с золотыми звёздочками крыльями. Неуклюже шлёпнувшись рядом он спугнул труженицу. Жена погрозив пальчиком принялась раздеваться. Костя тоже, но при этом не лишил себя удовольствие наблюдать… Её платье упало на траву. Его пульс устроил скачки. Она дотянулась до крючков лифчика, он закрутил головой. Нет ли кого поблизости. А когда присев сбросила трусики — прикрыл собой. Она входила в воду осторожненько, пугаясь и немного дрожа. Потом набрав в себя воздуха резко присела в воду. Костя хмыкнул. Юлия явно мудрила. Он не спускал с неё глаз. "Надо же, натирается от пупка и ниже до колен. Что бы это значило? Неужели малышка так хочет иметь малыша, что старается таким способом поправить дело. Да мне всё равно сможет она родить или нет, лишь бы была рядом. А с рёбёнком, если ей хочется понянчить, всегда можно что-то придумать. Найду здоровую бабу родит от меня, пусть Юленька нянчится…" Вообще-то, он даже представить не мог, как в этом маленьком и плоском животике поместится ребёнок. Смотреть, смотрел, но жену смущать не стал. Вон как пыхтит, старается… На обратной дороге взял жёнушку на руки. Пусть отдохнёт, вон сколько энергии потратила. Она краснея запрятала лицо на его плече. "Догадался или нет?" От неё пахло свежестью озера и волнением. "Этот ребёнок поймёт когда-нибудь, что она женщина и перестав смущаться, начнёт пользоваться своими прелестями на всю катушку или нет?" Он целовал её в малиновые щёчки и улыбался…
Отпуск подошёл к концу, и они, распрощавшись с роднёй и обещая писать, отправились в свою часть. Потом было переназначение. На сей раз это был знакомый обоим Верхнеудинск. И потекли армейские будни. Он учил солдат защищать Родину и сдерживал натиски проникающих с границ банд. Она учила читать и писать детей. Однажды, безумно волнуясь и краснея, Люлю прошептала ему на ушко, что у неё есть тайна… Это была с ног сшибающая новость. Выслушав, он изумился. Да, она была беременна! У них будет ребёнок! Естественно, раз семья, ждал этого, но всё равно обалдел. Они долго молча стояли обнявшись. Разве передашь словами то, что творилось в тот момент с их сердцами… Там в Люлю развивалась новая жизнь и это их малыш. Его и её! Теперь в нём жил страх- как она справится такая маленькая и худенькая с задачей. Её тошнило по утрам, а головокружение приковывало к постели, но она стойко переносила беременность. Так ей хотелось малыша, что согласна терпеть ради него сколько угодно. В те дни, месяцы, он был особо внимательным к ней. Ведь каждая мелочь вызывала у неё если не слёзы, то обиды. Он сначала не понимал откуда этот слезопад. Потом сообразил, что всему причина — ребёнок. Старался не заостряя вопроса больше ласкать и жалеть. Но стоило совершить оплошность и солёные капли катились по вздрагивающим щекам. Она ничего не требовала, не упрекала, просто плакала. У него сердце разрывалось от жалости: манюсенькая, тонюсенькая и обиженная. Язык бы себе отрезал. Время шло и вскоре получился из его Люлю аккуратненький колобочек. Он заводился с её утиной походки и кругленького животика, в котором жил и толкался его ребёнок. Как и все ненормальные отцы, ждал сына. Хотелось до дури… Был на все сто уверен, что у него воина и рубаки, родится именно мальчик. До самого конца терзали противоречивые чувства: страх за Люлю и ни с чем не сравнимая радость за то, что в ней растёт частичка его. Из-за частых отлучек боялся опоздать к родам. У Рутковского было две привязанности в жизни- армия и жена. Люлю он дарил всю свою любовь, купал в нежности, отдавал тепло и преподносил подарки, словно извиняясь за одержимость армией. Вернулся от границы, был бой, выпирали проникшую с Монголии очерёдную банду. Там плотной конной лавиной прорвались в приграничные станицы казаки. Дома застал корчащуюся от боли жену. Вот оно, началось! В один миг сделался бледным, как смерть. Растерялся, метался по комнате, хватал её пробуя держать за руку, носил баюкая на руках, а она сквозь боль и слёзы улыбалась:
— Не спеши, соберись, я надеюсь мы успеем…
Она была страшно рада его приезду. С ним она чувствовала себя защищённой.
— А, если не успеем? — пугался он.
— Тогда примешь роды сам, — с иронией заметила она.
Вот это "сам" сразу отрезвило и он пришёл в себя. Добрались вовремя, даже с запасом. Всю дорогу он уговаривал потерпеть. То целовал, то дул на её лицо и держал за руку и живот, словно с тем что-то может случиться. Естественно, успели. Люлю увели, он тоже пытался просочиться следом, но здоровые и бойкие бабы его выперли. Велели ждать. Он послушно ждал. Только так быстро, как бы ему хотелось ничего не прояснилось. Юлия долго мучилась. Он проклинал себя и всё на свете. Уже никого не хотел, лишь бы все мучения для неё быстрее кончились и она выжила. — "Проклятие, ведь это и мой ребёнок! — рвался он к ней. — Пустите… Это чёрт знает что!" На него прицыкнули и обещали выгнать. Часа два сидел он безмолвно. Плотно прислонившись к спинке широкой длинной лавке и запрокинув голову к стене, он скрестив на груди руки и прикрыв глаза, напряжённо думал. По движению скул было видно как ему то безмолвие даётся. Почувствовав, что положение куда сложнее, чем по своему не знанию предполагал, он боялся за исход родов: скрипел зубами, сжав плотно побелевшие губы, словно пытался заставить их не дёргаться. Время тянулось мучительно медленно. В нём кончился и тот запас терпения, которым он обладал. Теперь он донимал шарахающихся от него нянечек и врачей, пытаясь выжать из них что-то напором. К нему вышел врач: невысокий, узкоплечий. Костя горой навис над ним:
— Мне б хотелось услышать от вас внятные объяснения.
Но те эти самые объяснения отчего-то давать не желали и кратко расписав положение, только разводили руками:
— Делаем всё возможное, человек не кошка, быстро не рождается. Не морщитесь так. Сейчас мы не можем ничего предпринять. Время ещё есть, вопрос: мать или ребёнок пока не стоит.
Он вздрогнул и ещё больше побледнел. Вот это они объяснили и успокоили. Он и так метался охваченный тревогой за здоровье жены и жизнь ребёнка, а они успокоили… Остолбенел: смотрел на врача немигающими глазами.
— Что? Она умрёт? — взорвался обескураженный Рутковский. — Что ж вы не принимаете меры?
Повисло молчание, которое должен был кто-то нарушить и это пришлось сделать медику. Врачу было лет сорок пять, но густая седина в волосах и небольшой острой бороде придавали ему солидности. Он медленно снял круглые очки, внимательно посмотрел на мужа роженицы, без стеснения смерил его взглядом с ног до головы, осторожно и не торопясь вернул хрупкие очки на нос.
— Вы чересчур драматизируете, командир, — решительно возразил ему врач, задирая голову на гиганта. — Не надо так кричать, всю больницу в ружьё поставите.
Костя усмехнулся. Он не драматизировал, а сходил с ума. Это было на него не похоже. И тем не менее, ругал себя за то, что не уберёг её, мужской эгоизм победил, сначала берёг, а потом думал только об удовольствии. Он не простит себе, если что-то случится с ней. Она тоже хороша — устроила себе такое мучение. Доктор серьёзно посмотрел на него и поднатужившись встряхнул за ремень.
— Вас что лекарством поить…
Это подействовало.
— Ладно, я успокоился и слушаю вас, — отерев лицо ладонью обещал он. И с мольбой:- ну, пожалуйста!
И правда чего в плохое ударился. Зачем ожидать худшего? Но бывает роды связаны с опасностью. Он должен отбросить эти ужасные мысли. Ведь это самый естественный в природе процесс. С чего в самом деле Юлии помирать. И всё же, жизнь так жестока к женщинам. И посмотрев на дверь проглотившую Люлю вздохнул: "Неужели этому не будет конца?" Завидев врача, он шагнул к нему. Рутковскому в который раз объяснили, что надо ждать, что пока нет ещё полного раскрытия матки и головка ребёнка не продвигается вниз. Он ни черта не понимая скрипел зубами и рассматривая в окно больничный двор, думал о том, как это не справедливо, что Люлю мучается одна, когда это и его ребёнок, и не зная, что сделать, ждал. Ему опять объясняли, что ребёнок большой, идёт очень долго и трудно. Он, думая о том, что жена совершенно обессилила, ждал. И когда его терпение закончилось, ведь он любил Люлю больше себя и не представлял своей жизни без неё, и он шагнул к нянечке, чтоб убрать её от входа…, та улыбнулась похлопав его по груди: "Дождался!" Родилась Адуся, и Костя прыгал под окнами больницы громко спрашивая медсестру, на кого она похожа. Как будто сестра так с ходу и определит. Как будто это было главное. Как будто не всё равно. Случается у мужиков по такому значимому поводу едет крыша. Так оно и было. Ехала… Ведь с того времени, как он привёз её сюда, не мог не только есть, но и соображать и вот сейчас расслабился. "Юлия, дорогая! Любимая! Спасибо…"
Роды были не просто тяжёлыми, а ужасными. Она мучилась несколько суток. Акушерка укоряла её за то, что кусает губы, а не кричит. Юлия не могла кричать. Знала, что Костя рядом и, если услышит её писк, то устроит бог весть что. Больницу не спасут и замки. Надо потерпеть, скоро всё кончится и её руки будут держать малыша, и она старалась из последних сил сохранить самоконтроль. Господи, неужели роды никогда не кончатся? Два дня её мучили страшные нетерпимые боли и только когда сил не осталось ей приказали тужиться. Разума в ней уже не было, один инстинкт. И ей постоянно напоминали об этом. Она тужилась, чтоб быстрее избавиться от боли и вытолкнуть задыхающегося ребёнка. Где-то в глубине сознания шевельнулась мысль, что если не сейчас, то уже никогда и она уйдёт в вечность вместе со своим ребёнком. Собрав все силы, она, как ей показалось, закричала. Когда всё закончилось Юлия была без сил и напоминала восковую копию. Голова словно разбухла. Виски ломило. Руки висели плетьми, а нос заострился совсем. Слабо реагируя на голоса, пытающиеся привести её в чувство, никак не могла найти в себе силы поднять веки, сказать что-то или пошевелить рукой. Она сейчас хотела одного, чтоб её оставили в покое и дали спокойно умереть. Но медики не сочувствуя ей тормошили. Тело потихоньку возвращалось к ней. С трудом она заставила себя открыть глаза. Потолок мерно раскачивался, в глазах всё плыло. Она вернула веки на место и разжав не с первого захода губы сверхчеловеческим усилием попросила пить. Над ней наклонился доктор.
— Посмотрите вот сюда. — Ткнул он в круглый блестящий предмет похожий на зеркало. Юлия попробовала сосредоточиться. Трудно… из глаз выкатились слёзы. Акушерка ободряюще сжала ей руку:
— Всё будет хорошо. Трудное позади. Ты потеряла много крови, но всё обошлось.
Черты лиц наклонившихся над ней расплывались. Голоса давили. Юлия сделала усилия над собой пытаясь организовать из своего мычания вопрос. Ведь ей никто не сказал о ребёнке… Детского плача она тоже не слышала. Неужели все страдания напрасны и он умер? Поняв по слабо шевелящимся губам что она хочет, доктор улыбнувшись сказал:
— Не волнуйтесь, ребёнок жив. Спит.
Из измученных болью и неизвестностью глаз опять потекли слёзы. Теперь радости. Она отвернула голову, чтобы скрыть их. На потрескавшихся и искусанных губах появилось что-то подобия улыбки. С трудом проглотив то, что перекрывало горло, издала что-то подобие шёпота, пересыпавшегося острыми льдинками в пересохшем горле.
— Кто?
Она была в напряжении, по трепетании ноздрей точёного носика угадывалось сдерживаемое волнение.
Доктор немного помедлил, очевидно, желая убедиться, что роженица его понимает.
— Девочка.
В бескровном лице застыл страх вперемешку с обидой. Юлия закрыла глаза. В пылающей голове пронеслось: "Костя бурно мечтал о сыне, он очень хотел сына, а вдруг Рутковский не примет и не полюбит дочь, приняв её рождение за наказание небес?!" От души надеялась, что это не так. Вспомнила, как соседи у которых были мальчики всегда завидовали Барминой, мол, как хорошо, что у тебя девочки. Не иначе как Богородица пожалела. Молитвы доступные знаешь. Девочки чудо. Их легче воспитывать и удовольствия от их ласок больше. Но поймёт ли это Костя со своей навязчивой идеей о сыне…
— Что, муж сына хотел? — хохотнул доктор. — Мы все по — молодости ослы, а вояки особенно. — Непременно на коне и с шашкой хотел поди видеть отрока? — Юлия промолчала. — Мне очень жаль, — вздохнул он, — не волнуйся у него эта дурь пройдёт.
Взгляд его сделался строгим и даже суровым.
— Можно мне глоточек воды? — попросила она.
Врач кивнул и приподнял ей голову, санитарка поднесла кружку к губам. Вода немного расплескалась, но Юлия напилась. Стало легче. Вздохнув, снова откинулась на подушку.
— Спасибо, доктор, — пробормотала она, на большее её уставшую и ослабевшую не хватило.
Измученная она закрыла глаза и попыталась заснуть. Когда возбуждённый он принёс её на руках сюда и оставив поцеловал на прощание, их было двое. Сейчас — трое. Как всё-таки Костя воспримет рождение дочери? А вдруг разлюбит и отправит её с малышкой к родителям… Боже! Ведь она не сможет жить без него…
Когда ему вынесли кроху, и он взял её на руки, сердце словно заплюхало от счастья: "Надо же, теперь я отец!" Положив ребёнка в бричку вернулся за женой. Юлия напоминала белое льняное полотно и была страшно слаба. Нёс осторожно. Прижимая беспомощное тело жены к себе, не удержавшись поцеловал: "Хорошо, что всё обошлось. Мог потерять и ребёнка и жену. Хватит с нас и одного. Больше малышка страдать не должна". Усадив жену и устроив на своём локте кружевной свёрток подумал: "С этих пор у нас с Люлю началась новая жизнь". Дома развернул одеяло и долго смотрел, как розовый человечек тянет тоненькие ручки, слабо сучит ножками и чмокает смешно вытягивая в трубочку губки. Он бы смотрел и ещё, да Юлия взмолилась, пора было кормить и купать… Такой нежности, он не испытывал ещё ни к кому даже к Люлю. Это было какое-то особое чувство. Маленькое существо приковало к себе обоих цепями, забрав всё свободное время, и перевернув всю их жизнь. Костя не выносил слёз ребёнка, а Ада плакала тоненько, как будто жалуясь. И он сходу выхватывал её из зыбки. Юлия грозила пальчиком:- "Смотри, приучишь". Он понимал жену, но ничего с собой не мог поделать. Вечером, давая Люлю отдохнуть, монотонно расхаживал по комнате, баюкая дочь. Потом устраивал крохотку себе на живот, и они оба засыпали.
Сначала они считали дни, потом недели, месяцы. Девочка при его появлении, моментом ориентируясь, тянула ручки: "Бери меня". Облизывала его лицо. И воспользовавшись бесконтрольностью, пыталась сжевать перчатки и заползти в сапог. Как водится пережили корь, краснуху, ветрянку, бронхит, было и расстройство желудочка. Девочка любила поесть, а доктор посадил на диету и сухарики. Адка ни в какую. Ей не было ещё и года. Тогда Костя нарезал хлеб кубиками, насушил в печи, сложил в две железные кружки поставил около себя и девочки и предложил игру: кто быстрее съест. Адуся заглянула в свою кружку, потом в его и согласилась. Они брали по одному и отправляя в рот медленно и с удовольствием разжёвывали. Потом заглядывали каждый в кружку другого и довольные продолжали процесс. Девочки это так понравилось. К тому же видя, как быстро исчезают из кружки кусочки, она принялась их считать. Костя попробовал стащить у неё один, но не тут то было та подняла крик и прикрыла кружку ручками. Понаблюдав за ним, вновь принялась пересчитывать своё добро. Каким способом она определяла, что у неё пропал один, ему было не понятно и он пытаясь выяснить это повторял трюк вновь и вновь.
Юля поглядывала на немного подросшую дочь, пытающуюся откусить Костику нос: "Уже похожа на человечка. Не страшно брать в руки и переодевать". По возвращении из больницы домой Юлия боялась не справится. Она тяжело и долго отходила после трудных родов. Костя взял всё на себя. Позже вызвал в помощь её сестру. Он возился сам с этой крошечкой, умещающейся у него на ладони, и был счастлив. Делал сам и покупал ей игрушки. Восторгался её первым зубкам, умилялся её осознанной улыбки, бегал за молоком. Маленькая кроха заполнила всё их время без остатка. Никогда не подозревали, что быть родителями — такое счастье! Для них не было больше радости, чем смотреть на мир её восторженными глазами. Целуя жену вопил: "Нет, чтоб там не говорили, а ребёнок — это чудная страна". Она росла, ей и им с ней, всё было интересно. Каждый день что-то новое. Они оба купались в нежности и заботе друг о друге и вместе о малышке. Юлия была ненормальной мамочкой: даже на час не могла с малышкой расстаться. Всегда вдвоём и с годами это не менялось… Адуси позволялось многое, она переворачивала табуретки делая тарарам, залезая в них по очереди и качаясь вопила: — Но-о! Юлия смеялась, не иначе как скачет на лошадке. Заслышав шаги Костика она сначала ползком, потом на ножках с радостным криком "папа" или "Костик" неслась к двери. Он подхватывал её на руки, целовал и спускал на пол. Девочка возвращалась в табуретки и ждала, когда он умоется и сядет за стол. Стоит Костику перевернуть один из её табуретов и сесть, как она пулей взбиралась к нему на колени. Они ели вдвоём и посмеивались над сердящейся Юлей. Она старалась держать дочь в ежовых рукавицах, а он баловал и наслаждался этим. Костик любил проводить время с семьёй и, когда приходилось на несколько дней выезжать в командировку, грустнел: не хотелось расставаться. Чем не рай! — улыбался Рутковский поглаживая головку дочери и целуя жену. Действительно, что для счастья ещё надо… Живи радуйся. Но новое назначение сорвало семью с насиженных мест.
Инструктор 1-ой кавалерийской дивизии Монгольской народно- революционной армии. Это не случайно. Кяхта становится центром революционной деятельности Сухэ-Батора ещё в 20–21 годах. Именно там проходит 1-ый съезд Монгольской народной партии и Константин всё время варился в этом котле и, естественно, становился причастным ко многим событиям. И именно его отправляют туда инструктором. Два года предстоит длиться этой командировке. Юлию хотел оставить у родных. Маленький ребёнок. Сама ещё не оправилась от тяжёлых родов. Крупный плод принёс малышке много страданий. Для Люлю метр с кепкой — роды были рискованным шагом. Поэтому, убеждали попеременно: с напором родители, следом он со страшилками и уговорами, но напрасно. Юлию свернуть не удалось. Он понимал остаться одной, для неё было жуткой перспективой и для него тоже. Но быть эгоистом в ущерб здоровью двух своих девочек, он не мог. Правда, он ещё ничего не решил. Вопрос оставался открытым. Он колебался: ехать, не ехать…
— Если из-за нас с дочкой, то зря, — узнав об этом тут же заявила Юлия. — Делай, как надо тебе.
— А вы?
— А мы с тобой.
— Люлю, это невозможно, — неуверенно заявил он.
"Неужели" было написано на её хитром личике. Он сделал ещё одну попытку отговорить. Юлия была неумолима. Только вместе. "Я в самую гущу не рвусь. Буду жить на базе. Она-то у вас должна быть". — Упрашивала она, с мольбой смотря в его глаза. Естественно, база быть должна… Меряя подозрительным взглядом и прикидывая с чего это она стала такая сговорчивая и уступчивая…, он опять сдался. Видел как Юлия ликовала и сдуру радовался сам. Понимая, что её ждёт, всё равно радовался. Вот если б она отказалась — смирился. А так радовался, но старательно скрывал это. Заглушая всё в мозгу тикало: не один, не один!
Юлия ох как счастлива. Просто до неприличия. Они едут вместе в Монголию.
Она ликовала. Только ликование прошло с приездом на место. Бесконечная и до жути однообразная степь… Какой кровавый закат! Полнеба полыхает заревом. Как он невыносимо страшен в этой бесконечной степи! "Боже мой!" — удивление и испуг был написан на её лице. Эта степь и закат не выходят у неё из головы. Костя остановив свой взгляд на жене усмехнулся, но промолчал. "В следующий раз не будет так ерепениться". Но подумав, что тогда ему придётся быть одному, быстренько перестроился. Подсел ближе. Чмокнув жену в щёчку, обняв притянул к себе. Смотрит на неё лукаво, но с умилением и говорит ласково:
— Напугалась? — хитро улыбнулся он, не сводя с неё глаз. — Ты ж жаждала всё это видеть?
— Вот ещё… "Звучит неплохо, но не убедительно. Костик не любит лжи, надо поаккуратнее".
Все эмоции у неё враз выкипели. Его улыбка напуская тумана обезоруживает её.
— Честное слово? — добираясь до правды, хмыкнул он.
— Честнее не бывает, разве по мне не видно, — уверяет она, хотя минуту назад едва удалось сдержать слёзы.
— По тебе? В самый раз отправлять посылкой обратно.
Юля заёрзала, но поймав его смешок наконец сообразила, что он подтрунивает над ней и подумывала надуться, но получив горячий поцелуй успокоилась. Подумаешь, что за беда. Ну и напугалась. Ещё б не трухануть. Если честно, то Юлия не смотря на свою храбрость и решительность в шоке. Городов и населённых пунктов, к каким она привыкла, нет и в помине. Степи, степи, без конца и края… Халупы, юрты. Как жить? "Ничего. Он рядом. Всё остальное чепуха". — Тут же, заметив его ироничный взгляд, взяла она себя в руки. Сначала ей казалось, что степь голая. Потом поняла- ерунда. В ней красоты не мало. Ведь в природе всё размерено. Каждая травинка красива по-своему. Говорят: особенно весной. А вообще-то ей лично степь морем кажется. По крайней мере, она как и Байкал, уходит на горизонте в небо. Где небо, где земля не разобрать. Всё в сплошной дымке. Простор, аж дух захватывает. Ни улиц, ни переулков тебе, куда хочешь туда и кати…
Привыкла. Женщина так устроена ко всему привыкает. Костя с утра и до ночи на службе. Юлия понимала его. Всё приходилось начинать с нуля. Монголии нужна регулярная армия — раз. Но рождаться ей и набираться опыта в боях- это два. Ведь на территории Монголии было рассеяно не мало бежавших туда "белых банд". Обстановка была непростая, а задание ответственное. Наличие у монгол боеспособной армии, давало возможность жить и спокойно трудиться большому региону в России. Избавляло от потребности держать там сильную группировку для борьбы с бандами, просачивающимися с территории Монголии. К тому же и поле деятельности перед ним открывалось огромное. Дерзай, экспериментируй. Это он любил. Из ничего, на ровном месте организовать и создать большое дело. Беспокоился только за Юлию и дочь. Выдержат ли его девочки? Именно девочки: с появлением дочери он считал, что на его ответственности стало два ребёнка. Сколько он мог уделить им времени совсем крохи. Уходил Адуся спала, приходил — тоже спала. Как не был измотан, а старался побыть с женой. Ночью в степи тишина, только копыта лошадей цокают, как по камням, да трава шелестит. Перед сном гуляли по степи или сидели обнявшись, наслаждаясь близостью и чудной ночью. Слушать ночь, это наслаждение. Кузнечики и те уже не трещат, угомонились. Тихая безветренная погода. Но Юлия знает, что это обман, руку поднимешь- и можно потрогать ветер.
— Какая ночь! — вздыхала Юлия, глядя на золотые края облаков в короне луны.
Костя на людях абсолютно не проницаемый, человек не умеющий и не желающий проявлять эмоции, становился с ней наедине: мягким, понятным и доступным. О нём говорили, что такие рождаются раз в сто лет! Он унаследовал от родителей их красоту, голубые глаза и доброе сердце, а ещё талан любить. Иногда он уложив голову ей на колени смотрел и смотрел на неё. В этот вечер она показалась ему особенно красивой. Юлия гладила его короткие волосы и поочерёдно целуя глаза и губы посмеивалась:
— Нос не буду любить, ему, противному, не достанется ничего.
— Почему? — хмыкал он. — Сопливится много?
— Потому что постоянно мешает.
Он коротко хохотнул.
— Это только у тебя, а ну давай проверим.
Зная это его "проверим", она задыхалась от волнения.
Юлия приспособилась жить в юрте и спать на коврах. Она привыкла при входе нагибаться, убирая полог. Раздувать огонь в очаге. Угли тлели и бросали красные отсветы на лица и стены. Первое время было немного жутко. Ей казалось, что от этого огня внутри всё это странное сооружение вспыхнет и сгорит. К тому же боялась не справиться. Но ей выделили молоденькую быструю девушку помощницу. И ничего научилась. Очень уж тоскливо было без дела сидеть. И Юлия придумала его себе, взявшись учить сначала свою помощницу, а потом и всех желающих русскому языку. Монгольский и китайский немного знала. Их знали в таком разрезе многие, кто жил не вдалеке от границы. Вскоре муж приспособился пользоваться ей, как переводчиком. Потихоньку примирилась с топотом коней в степи и привыкла к необычным всадникам. Монголы словно рождены были для коней. Они сливались с ними, составляя один единый, гармоничный элемент. Несмотря на вой волков, ночью страха не было, откуда ему взяться, если Костя рядом.
Но всё, как бы хотелось и мечталось, не получилось. Их ждали пыльные бури, когда крик человека слышишь, а видеть его- не видишь. Неведомые болезни, в том числе и чума, когда покойников сжигали вместе с юртами. От мышей заразилась и заболела Ада. Юлия вынуждена была вернуться в Кяхту. Костя отвёз сам. Ещё и пригрозил — сидеть на месте и больше никаких фокусов. Как она ненавидела этих грызунов разлучивших её с мужем. Первая долгая серьёзная разлука. На душе было тревожно, словно что-то теряла или вовсе не могла найти. Обратно, как не умоляла, больше он вернуться не позволил. К тому же, пришлось выслушать и пережить неприятный разговор с мамой. Та подробно, на пальцах ей рассказала, что женщина не только жена, но и мать. И ничего с её Костиком там не случиться, потерпит, в крайнем случае, мол, погреет его и поухаживает, какая — нибудь горячая монголка. Опять же, мол, ладно бы кровь с молоком баба была, а то так колосок на тонких ножках, а туда же кабана этого ублажать, жизнь его золотой делать. Юлия кипела. Только что толку рвать себе грудь: почему он с ней так поступил, вопя, что это безумие с его стороны и ошибка. Матери опять же ничего не докажешь, у них разные с ней судьбы и жизнь тоже отличная. Надо успокоиться, справиться с эмоциями и двигаться вперёд. Пометавшись, заставила себя думать и жить. Время одиночества использовала с толком. Наконец-то исполнила задуманное. В открывшемся в городе медицинском техникуме закончила курсы медсестёр. Теперь она, в дальнейшей их жизни, может быть более полезной мужу.
Оставляя у тёщи жену и дочь он бодрился, а сердце захлёбывалось тоской. Он ещё никуда не уехал и держит её в своих объятиях, а уже болеет разлукой… Каждый раз, как только приходилось куда-то уезжать, пусть даже не надолго оставляя жену и дочь, он не просто испытывал гнетущее чувство тоски и тревоги, а безумно желал возвращения. Костя не мог сосуществовать без Юлии. Перед сном глядя на разбросанные по небу звёздные ожерелья и смакуя звуки её имени повторял: Люлю, Юлия. Тогда он как никогда понял, что любить — значит, разумно держать. У них с женой этот фокус получался друг с другом. Надёжно сидят на семейных крючках и ничего к этому не убавить и не прибавить. Вот ведь, вроде бы должен понимать, что военная служба-это частые разъезды, но привыкнуть никак не мог. Нёсся домой, как на крыльях. Никак не выходило научить своё сердце безмятежности. Да и не старался, зачем… Знал, Юлия тоже, как на иголках ждала его возвращения. Так зачем же рисоваться друг перед другом. Обеднять. Ведь так хорошо и радостно читать любовь по глазам, рукам, порывам…
Они простились ранним утром, расцеловавшись. Костю только что проводили, а она металась от окна к окну высматривая его возвращение… От неё до него было сейчас невозможно далеко. Она ощущала это расстояние между ними на всех уровнях: физическом, животном, душевном, сердечном и чёрт знает каком. Умчалась бы к нему, но на двое не разорваться и ребёнка здоровье он поставил на выше ступень нежели себя. Через это ей не перешагнуть. Он приезжал, но не так часто, как бы ей того хотелась. Не обижалась. Зная, как проскакивает его летящая на коне в неведомое будущее жизнь, понимала мужа. Но считала дни от встречи до встречи. Когда-то должна была закончиться эта проклятая разлука. Черкала клетки календаря и ждала, ждала… "Ура! Он вернулся". — Схватилась она за сердце, чуть не выпавшее ей под ноги. Однажды она выглянула в окно, и у неё зазвенело в ушах. Пересекая улицу, к дому шёл Костя. Пока он замешкался пропуская верёвочкой идущий переваливаясь из стороны в сторону наперерез выводок уток. Юлия быстро расправившись с благоразумием, метнулась ему навстречу. Был её восторженный визг слышен на всю округу. Долгий поцелуй и жаркие объятия держали в плену её целую вечность. Делая за несдержанность дочери замечание, тёща вынесла на крыльцо подросшую Аду… Он с особым трепетом принял на свои руки этого милого, лупоглазого человечка. Подталкиваемые тёщей: "Нечего собирать и тешить народ". Зашли в дом. Ему хотелось поносить дочь на руках, спрятать на груди прильнувшую жену, погулять с ними по городу. Юлия ни на шаг не отходила от него. Были слёзы и объятия, а ещё поочерёдные рассказы друг другу о житье, бытье. В особые моменты от переполняющих его чувств он подхватывал дочь с Люлю вместе, в одну охапку, и носил на своих сильных руках, прижимая к своему сердцу.
Наконец-то долгая разлука закончилась и нежные ручки двух его девочек: жены и дочки обнимают так нуждающуюся в них шею… Его голова гудела от чувств: "Это потрясающее чувство, когда тебя любят, ждут. Когда для их счастья нужен только ты, а тебе они. Когда ты скучаешь и безумно хочешь видеть их, заботиться о них".
Рутковского наградили грамотой от Военного Совета Монгольской Народной Республики и премией — месячный оклад. Вернулся он вновь в Сибирский военный округ. И получил с ходу повышение. Его назначили командиром 5-ой отдельной Кубанской кавалерийской бригады. В неё и входил его бывший полк. А ещё отпуск. Столько много, много дней вместе, только он и она… Юлия боялась расплескать своё счастье. Костя рядом. Они вместе. Он не спускает с рук Адку, балует её. Всё с дочерью делает вместе: читает книжки, играет в куклы, рисует. Он лучший отец. Малышка боготворит его. Юлия немного ревновала… Ей казалось, Адуся его любит больше, чем её. Если он задерживался с работы, дочь садилась на порожек и ждала. Стянуть её оттуда не представлялось никакой возможности. Поднимался страшный крик. Но приходил Костя, подкидывал её к себе на грудь. Раздавалось смачное чмоканье-это они целовали друг друга. Всё, счастья от обоих можно было грести лопатой…
А как Адуся ждала его возвращения с охоты и, естественно, гостинцев от зайчиков и лисят, которые оставили ей на пенёчке. Костя специально оставлял из своей еды яичко или кусочек сала с хлебом. Съедала моментально. Радости было. Юлия любила дочь, но держала в строгости. Требовала от неё чистоты и порядка, а с Костей они могли часами дубасить друг друга подушками- кто кого победит. Визга, беготни и шума на полк.
Иногда он брал дочь с собой, девочка с большой охотой отправлялась с ним в казарму, но после одного случая, когда она выдала вечером им с Костей, желая похвастаться, вдруг мат такими заученными словами, какие не только Юлия, но и Костя, пожалуй не слышал. Они растерялись, потом долго соображали что с этим делать. Завели ребёнка надо воспитывать. Костя присев на корточки принялся уверять ничего не понимающую дочь, что это нехорошие слова и их надо забыть. Забыть и всё. Обиженная Адка расплакалась. Она так старалась. Пол ночи, чтоб не разбудить ребёнка, хохотали в подушки. Обошлось. Больше напугались сами, Ада наутро забыла всю солдатскую науку.
Но в новой должности ему долго побыть не довелось. И собрав свои подушки в узел, а вещи теперь уже в три чемодана они едут вновь учиться. Теперь в Москву. С ними помогать Юлии с ребёнком отправляется её сестра.
По стране шагает 29-ый год. Костя был зачислен на курсы усовершенствования высшего начальственного состава при военной академии имени М.В. Фрунзе. Но проучиться удалось немного. Занятия скомкали. Конфликт на советско-китайской границе "КВЖД". Китайцы захватили принадлежащую Союзу железную дорогу и арестовали советских служащих. Попытки правительства урегулировать конфликт мирным путём провалились. Та сторона была настроена только на военные действия. Ещё бы, ведь рядом рвались в бой и ждали сигнала помахать саблями, пуская кровушку недобитые "белые банды". Милитаристам нужна была война с Советами тем более "белыми" штыками, то почему бы и нет. Рутковского отправляют туда. Юлия на уговоры, переждать у родителей, не поддаётся. Только вместе. Они едут в самое сердце конфликта. Их ждёт новое место службы — Маньчжурия. Китайцы во что бы то ни стало стремятся установить контроль над этой территорией. Их естественно интересует железнодорожная ветка. Китай готовясь подтянул к месту конфликта армию и находящиеся на их территории банды "белогвардейского движения". Частые нарушения границы. Обстрел советских территорий. Напряжение нарастало. Командованием была создана специальная группировка. Особая Дальневосточная армия. Рутковский комбриг 5-ой Кубанской кавалерийской бригады, она входила в неё. Как по-другому, если бригада пограничная. Он был готов к боям… Вот только Юлия…
А жена рядом с ним. Только вместе. По другому свою жизнь она не представляла. Как нитка с иголкой и никак иначе. Теперь Юлия работала в госпитале. Вопреки его воле, она собралась с его боевым отрядом. На что надеялась? А была уверена, что он поймёт её и не станет очень уж ругать за то, что она желает быть рядом. Разобрался он с ней неожиданно обнаружив жену в обозе перед маршем. Но одобрения своей прыти она от мужа не получила. Как не тянулась в струнку, он остался неумолимым. Костя заметив такое дело, стряхнув онемение, гаркнул:
— Марш отсюда!
Юлия спрятав обиду и изобразив сияющую улыбку пыталась превратить всё в шутку и придать себе и ситуации невинный вид. Но локоть оказавшись в тисках его железных пальцев заныл. Он грозно повторил:
— Бегом, я сказал!
"Ах, как некрасиво!" Она отвернулась и не пошевелилась. Пусть кричит она упряма не меньше его. Не для того она бросилась очертя голову за ним… Но от грозного совершенно чужого его вида сердце прыгнуло в пятки. Таким она его не знала. Струсила, но решила сопротивляться. И чего он так пылит, ведь Юлия всё обдумала, договорилась с санитаркой, та присмотрит за Адой, а он упрямец ломает все её планы мешая идти с медиками. Её уловки на него не подействовали. Он буквально выхватил её из брички. Ноги поболтавшиеся в воздухе обретя почву не держали, но она сохраняя достоинство попыталась рассмеявшись, выйти из этого щекотливого положения без потерь. Ведь на них смотрят столько глаз, а он как с цепи сорвался. Но Рутковский ничего не хотел видеть и слышать. Вёл себя совершенно не предсказуемым образом. Она зажмурилась. Но и это его не остановило, он кричал так сильно, размахивая руками, что казалось ещё миг и он её ударит. Она напугалась, не за себя, а за него и тогда сделала попытку вырваться и убежать. Но он крепко держа её за локоть и подталкивая в спину, почти потащил за угол здания.
— Что ты делаешь? — разжала губы она. — На нас же смотрят. Что про тебя подумают?
Её не волновало то, что будут говорить о ней, важно было только то, что может негативом отразиться на нём. А он вообще о таких мелочах не думал, напуганный угрожающей её жизни опасностью, пытался жену уберечь от неё.
— Это мы обсудим позже. А сейчас возвращайся в госпиталь и немедленно, — просипел он.
Она не сопротивлялась. Молча семенила рядом, естественно, не успевая за его метровыми шагами. Крепилась. Только душа не выдержала накала и по дрожащим щекам потекли слёзы. Тихие и потому страшные. Муж слишком далеко зашёл. Он это понял и помычав опомнился. Она смотрела на него несчастным взглядом, пытаясь донести до него невыразимую тоску и непонимание. Прижав её к стене, жёстко и страстно принялся целовать. Она ощутила на себе жёсткую тяжесть возбуждённого тела и заплакала навзрыд. Осторожно отпустив и прошептав:
— Прости. Всё будет хорошо!
Он круто развернулся и вернулся к отряду. У неё опустились руки. Проводив его быстро удаляющуюся, высокую и статную фигуру, Юлия обрёвываясь уткнулась в ту проклятую стену, в которую он её только что с такой страстью и остервенением вжимал. Наверное, ей не стоило строить планы за его спиной. Она хотела в его "прости" найти нотки раскаяния и не нашла. Это означало лишь одно: Костя был уверен, что поступил правильно. Он ушёл, она осталась. Как он не понимает, что ей в сто раз тяжелее здесь без него, нежели там с ним… Вид у неё был растерянный. Она утирала предательские слёзы, её головку терзали мысли, что он её совершенно не любит и лучше ей умереть у этой стены или ещё лучше заодно уж провалиться от стыда под землю. Сконфуженная и раздосадованная она простояла в своём укрытии до отхода отряда. Потом забрав предусмотрительно оставленные сердобольными коллегами вещи, побрела к госпиталю. Горечь и обида жгли душу. Он решительно не хочет её серьёзно воспринимать и отказывается понимать… Это так обидно, так обидно… Но как бы противно на душе не было, а надо кровь из носу сохранить внешнее спокойствие. Незачем ходить с кислым лицом.
В ожидании боёв в госпитале готовились к принятию раненных. Днём работа отвлекала, а ночью стоило ей нырнуть под одеяло и закрыть глаза, как воображение рисовало ей жуткие картины боёв, принося душе страдания и изводя ужасами, которые могут случиться с Костей. А её нет рядом. Перед глазами меняя друг друга проплывали безобразные картины: то Костя прострелен и затоптан конями, то разворочен взрывами или развален саблями. Кошмар! Ночью ждала утра, утром торопила день, а потом опять домучивалась до утра. А в стороне, куда ускакал муж полыхали зарницы и тянуло едким пороховым дымом. Ясно, что клубился он на полях сражений. Там гудела земля. Хоть умри, а о нём ни слуху ни духу…
Бои, бои, бои… Её сердце сначала от страха за него безумно болело, а потом замерло. Вроде, как и не было его совсем. Она знала, Костик будет в самом пекле. Так оно и было. Бои развернулись за станцию Чжалайнор. Его конники стремительным броском вышли в тыл крупной группировки китайских войск. Кавалеристы Рутковского атаковали станцию с юга, пехота с севера. Противник был окружён и разгромлен.
Юлия неслась к каждой подводе с ранеными. "Не дай бог, Костя!" У неё кружилась голова от вида окровавленных бойцов. "Господи, спаси и пронеси!" Ухаживала за раненными, а думы были все там с ним… Немного освободившись, бегала между койками, расспрашивая солдат о Косте. Кто видел, где, когда? Раненым его не привезли. Значит, одно из двух: либо мёртв, либо жив. Как страшно и тяжело ждать. На брёвнах, во дворе сидел китаец Син Бин и посматривая на окна госпиталя своими раскосыми глазами пел. В стороне от него за поленницей дров лениво тявкал пытаясь сбить его с заунывного ритма старый пёс. Хирург встав за её спиной и послушав этот стон, усмехнулся: — "Наверняка про Красного дракона, что напал на девушку Чен Хуа поёт. Они все одну и ту же песню поют". Юлия даже не улыбнулась. Стараясь не всхлипнуть сморгнула слёзы. Говорить не могла, догадывалась голос будет постыдно дрожать, а язык вряд ли послушается. Ей меньше всего хотелось смотреть сейчас на китайца и слушать его песню. Даже если он ничего ей плохого не сделал. Там бьётся, подвергая себя опасности Костя. Она даже помыслить не могла о его гибели. Хотя видела, как быстро и густо, точно грибы после дождя, росли на местном кладбище кресты новых могил. Перед глазами стояло тревожное лицо мужа в тот момент, когда он целовал её на прощание собираясь в этот поход. Его: "Люлю, всё будет хорошо!" — запечатало уши не отпуская. "Сколько может длиться эта неизвестность. Сил больше нет", — обессилено опускается на табурет возле раненного она. Но срывается и бежит в степь, на дорогу. "А вдруг он на подходе… А вдруг встречу". Она вглядывалась в даль. Но так ничего и не увидела. Дорога пуста. Бьющий в лицо ветер, пахнет сухой травой, обугленной землёй и чем-то непонятным. Она падает на колени, на эту выжженную солнцем жестокую к ней землю и бьёт кулаками, рвя поникший ковыль. "Хоть бы знать, что жив. Хоть бы знать…" Отчаяние охватывает её. Сзади слышится топот копыт. Она, вытирая тыльной стороны ладони лицо, поднимается. Нельзя раскисать. Надо вернуться в госпиталь. Она прислушалась к бегу коня. Цоканье копыт приближается. Это был бешенный бег, как наводнение или ураган. Она почувствовала, что всадник рядом. Кто? Обернулась. Молодой китаец. Он появился в расположении госпиталя с обозом раненных из зоны боевых действий несколько дней назад и по какой-то причине остался. Им пользовались, как переводчиком, проводником. Ютился в сторожке с истопником и санитарами. Помогал по хозяйству и таскать раненых. Юлия давно заметила его вороватый взгляд на себе. Но приписала это любопытству. Многие знали, что она жена комбрига Рутковского. И вот они одни на дороге. На всякий случай, повинуясь интуиции, она отступила на обочину, стараясь пропустить всадника. У неё дрогнули колени. Он, резко наклонившись, схватил её и, перекинув через круп коня, помчал в степь. Отмерев, Юлия пыталась бороться, кричать, она даже слышала собственный вопль, но, получив удар в висок, потеряла сознание. Сколько прошло не помнила… Казалось целая вечность. Пришла в себя она на чьих-то руках. Глотнула наконец воздуха. По лицу текло что-то липкое, густое и солёное, заливая глаза, затекая в рот. Под её носом водили нашатырём и целовали. Она попыталась сопротивляться. Только свои руки став свинцовыми не поднимались. "Что со мной? Где я?" Но те, чужие руки, губы были так знакомы… Как будто и не чужие вовсе. Собрав последние силёнки, она подняла тяжёлые веки, на неё смотрели тревожные глаза цвета ясного неба… "Костя!" "Костя", — шепчет она и со всем жаром и пронзившей её жизнью, бросается ему на шею:- "Костя!" Это просто чудо. Ей хочется сказать ему, что всё нормально и не надо с ней возиться, но в горле вместо слов что-то булькало. Сердце глухо и тревожно билось с такой силой, что казалось прорвёт кожу и выскочит…
— Я даже подумать не мог, что может возникнуть такая проблема, — бушевал Рутковский. — Я облился холодным потом, когда увидел тебя такую, там… Чёрт!
Юлия простонала:
— Я чувствую себя не плохо. Просто выгляжу… Пройдёт. Я справлюсь.
Она никак не думала, что он так будет зол отчего была рассеяна и не убедительна. Он тут же воспользовался этим и пошёл в атаку.
— Ну да, конечно, смотря с кем сравнивать, если с трупами, то ты раскрываешь рот. Глаза же опять у жмуриков впалые, а у тебя заплыли. Как не крути, а разница налицо.
"Труп? Брр!" Она вздрогнув делано рассмеялась: звуки собственного голоса показались чужими. Её жалкие попытки улыбнуться не произвели на него никакого впечатления. К тому же, Юлии такие его речи совсем не понравились, она ощутила желание, нет, скорее необходимость что-то добавить для своей реабилитации, но наткнувшись на свирепый взгляд мужа, благоразумно, но обиженно замолчала. "Он точно как в не себе. Уезжал злился, приехал — ругается. За что?"
Рутковский возвращался на базу и увидел летевшего, как на крыльях по степи конника с перекинутой ношей через круп коня. Что-то подтолкнуло его, и они с бойцами разделившись на группы ринулись вдогонку и наперерез. Какого же было его удивление, когда в том куле перекинутом через коня, он узнал жену. Связанный по ногам и рукам китаец лежал в сторонке. Он скосив губы, плевал слюной сквозь зубы и молчал. Лицо его цвета песка с узенькими, как семечки дыни, разрезами глаз, ничего не выражало. На вопросы он отказался отвечать. В госпитале Юлии обработали рану и крепко перевязали голову. Ей стало полегче. Костя корил, конечно, себя… Разошёлся не на шутку. Он ругался на всё что видели его глаза на чём свет стоит, но больше на себя, постоянно повторяя одну и ту же фразу: — "Как я мог тебя с собой взять, где у меня в тот момент была голова?!" Юлия сидела в уголочке мышкой. Хотелось прилечь, но тогда бы он ругался дольше. Терпела. Опустив на своё Я гром и молнии, Рутковский принялся за жену выговаривая, почему бы ей не подождать известий в госпитале. Не дав ей и мекнуть, в один миг разобравшись и с этим, стал настаивать на немедленном её отъезде в родительский дом. Ооо! Юлия резво уголочек поменяла на его колени. А он говорил и говорил о том, что она неслух, а он дурак. Понятно, что он был напуган. Ей приятна его забота, если б не ругался. Юлия, не возражала и не переубеждала, просто прижавшись к его груди, терпеливо ждала, когда он выдохнется. "О чём говорить, он же знает, что я не тронусь с места. Пусть себе говорит, пар выпустит. Не будет же этот конфликт продолжаться вечно. Кончится когда-нибудь". Она была безумно рада его возвращению, благодарна за своё спасение и испытывала нежность, которую старательно старалась при людях скрыть. Пусть- пусть говорит себе. Она послушает. У него необыкновенный голос. Он звучит как музыка. Бархатный, чувственный, глубокий. Готова слушать его постоянно. Во всём остальном, лишь бы успокоился, Юля будет паинькой. Будет с открытым ртом ловить каждое его слово. И делать только то, что он от неё ожидает. Долго его гнев всё равно не продлиться… Можно потерпеть.
А он уставившись в полуприкрытые пушистыми ресницами глаза жены в который раз ошарашено удивлялся её смелости и самопожертвованию из-за него, ради него. Она куёт его к себе цепями. Разве он может после такого причинить ей боль. Да никогда! Он крепче прижимает её к себе: чтоб ощутить рядом, чтоб не потерять.
Ночью, целуя её синее от удара плечо, расцарапанные ноги и перевязанную бинтами голову, тяжело и обречённо вздыхал. Ему страшно было за Юлию и быть далеко от неё, он тоже не мог. Любая маленькая разлука, представлялась ему вечностью. Так бывает, когда не только два сердца, но и две души сливаются в одно. Их разрыв болезненен. Поэтому и старались без нужды не разлучаться.
Кончилось всё тем, что он пригрозил ей наказанием за нарушения дисциплины:- "Дисциплина есть дисциплина. Сказал ни покидать территорию госпиталя- значит, покидать ты её не будешь. Нарушишь, я займусь тобой лично. Ответишь по уставу. Усвой — это не просьба, а приказ. Ясно?…"
Мотнула головой: "Ясно что уж там! Без моего мяуканья зол, как слон. Зачем подсыпать табак ему в хобот". Как это будет происходить он не уточнял. А она покорно помалкивая, стояла по стойке смирно и старательно пряча улыбку слушала весь его этот беспомощный стон. В конец замаявшись воспитанием рванул её к груди, зарылся в волосах… Простонал:
— Ты меня чуть не убила наповал… Боясь за тебя в район боевых действий не взял, так ты тут болячку словила…
В постели после всего, всего… начался новый круг террора. Юлия покаянно сопела, виновато шмыгала и решив его добить покорностью и раскаянием молчала. Он воспитывал долго и содержательно. Она молчала. Он рассказывал, что такое опасность. Она молчала. Он разрисовал ей всю перспективу того, что с ней могло быть не подоспей он. Она молчала. В конце концов, он выдохся и уснул. "Значит, оборона была организована правильно", — расслабилась она.
Луна светила в окно. Он спал, крепко прижимая её к себе, а Юлия лёжа рядом с закрытыми глазами вспомнила опять своё похищение, по телу прошла дрожь, сердце замерло, а потом учащённо забилось. Всё-таки судьба бережёт её. Подумать страшно, чтоб с ней было не появись Костя. О своих жутких мыслях, что он не любит её, она давно забыла.
Так устроен мир, у любого конфликта есть начало и есть конец. Вскоре они отправились домой. Костя был награждён ещё одним орденом Красного Знамени.
Время не стояло на месте. Служба шла своим чередом. И вновь их ждали дальние дороги и новые гарнизоны… На этот раз это другой конец страны. Они едут в Белорусский военный округ. В январе 30 года Рутковский принял 7-ую Самарскую, имени английского пролетариата дивизию. Юлия едет с мужем, теперь это Минск. Командует корпусом Семён Тимошенко. Дивизия Рутковского входит в его подчинение. Там их жизнь свела второй раз с семьёй Жуковых. В мае на 2-ую кавалерийскую бригаду этой дивизии был назначен Георгий Жуков. Естественно, были рады такому подарку судьбы. Прошёл отрезок времени, в котором уместилась у каждого своя жизнь. Конечно, вспоминали Ленинград и рассказывали, рассказывали… Но служить выпало вместе не долго. Жукова перевели в инспекцию, его ждала Москва. Дивизия проводила его, как полагается, с обедом и пожеланиями… Правда, в его характеристике Костя написал: "…Сух, резок и болезненно самолюбив". Но долго в Минске не задержались и Рутковские. Последовало новое назначение. Семью уже в который раз ждал переезд. И опять сложное направление.
В 32 году их домом вновь становится Сибирский военный округ и 15 кавалерийская дивизия. Япония, совершив агрессию против Китая, захватила его северо — восточную часть — Маньчжурию и вышла к советским границам. Это плацдарм для военных действий, не понимать этого было невозможно. Япония полным ходом развернула подготовку нападения на Союз. Образовался опасный очаг войны. Постоянные провокации со стороны Китая и Японии требовали присутствие, в округе опытных и уже знавших эти края и особенности ведения боёв командиров. Костя весь ушёл в службу. Жену от себя к её родителям не отсылал. Она всё равно бы не поехала. Хотя старики остались одни. Из-за затягивания властью хомута вокруг частной собственности, Бармин, по совету зятя, свернул торговлю. Жизнь дороже! Сына отправил от греха подальше — в Новосибирск. Парня уже пытались сграбастать, но помог опять же Рутковский. Вдвоём и решили — уехать ему с глаз долой. Пусть начинает жизнь сызнова страна большая. Старик хитро щурил глаза: совсем не дурным, крепким на семью и родню оказался зять. А сам Бармин, прикинувшись больным, опять залёг на печь. Вовремя уйти — это лучшее дело. Не зря те кто знал купца подозревал, что мужик не так прост, как хотел казаться… И торговал он не только плёвым товаром, а было ещё что-то… Так что Юлия опять устроилась работать в школу. Недели бежали в труде и заботах, но выходные принадлежали только им, проводили их непременно вместе. Они с безумным нетерпением ждали этого дня. Хотелось побыть рядом. Немножко дольше поспать нежась в объятиях друг друга. Провести время с Адой. Ребёнок рос и требовал всё больше внимания. Дочь всегда была в центре семейной жизни. Когда шли в гости брали её с собой, приходили к ним — дочь не выпроваживали в другую комнату. Юлия считала, что все члены семьи должны быть во всём рядом. И он и она готовы были отвечать на все вопросы дочери в любое время суток. Пока отношения с дочерью у обоих выстраивались на взаимном доверии и всё же, Юлия замечала, что этого самого доверия к отцу у Адки было больше. В выходной, опять же, хотелось приготовить что-нибудь для семьи вкусненькое… Со временем перебродил хмель первой страсти, но любовь и счастье прижилось у них в семье. Каждый прожитый вместе день роднил их, всё больше притягивая друг к другу не только тела и души, но и лепя из них одно целое. Потихоньку Рутковский перед ней раскрывался. Они, когда выпадал снег, катались пользуясь моментом по степи на лыжах. Он подсаживал дочь на плечи, и семья отправлялась на прогулку. Но в этот раз пошли на лыжах вдвоём. Ада осталась на празднике у знакомых. Вечером перейдя в ночь крутила гуляли в обнимку и, как хотелось им буря с пургой. Они шарахались по улицам, со стоном гнули деревья и злобно бились рвясь в обледенелые окна домов, швыряя в стёкла сухим снегом. Юлия прижимаясь ночью к горячему телу мужа уже думала что обычную прогулку придётся отменить. Лыжникам не выбороть у такого снежного месива удовольствие. С вечера натопили печурку и подбрасывая в её огненное горло поленья наблюдали как дымятся, потрескивая и скручиваясь, нежная кора издавая то нежный берёзовый, то смолистый сосновый запах. Аду спать не загнать. Отмазка одна: "С вами!" Разлеглась сразу на них двоих. Чтоб никому обидно не было. Пятьдесят на пятьдесят. У Юлии на коленях покоится голова, а у Кости всё остальное. В кровать уносил отец бесчувственным телом. Страхи, навеянные погодой, оказались напрасными. К утру всё утихло, как будто и не гоняла вьюга по свету такой страстью. Всё было тихо-тихо и красиво. Даже день покатился по голубому небу солнышком. Пошли через лес. То и дело лес вспарывал смех. Это задев головами ветки хохотали осыпанные с головы до ног снегом Костя с Юлией. Смех звенел в верхушках и катился колокольчиком в белом безмолвии. Юлии нестерпимо захотелось слепить снеговика. Сосны и ели словно в свадебные наряды одетые стояли белые. В солнечных лучах сверкали они принаряженные, точно драгоценными камнями, снежинками. Лучи пробиваясь сквозь мохнатые ёлки рассыпались под ногами самоцветами. Снег лип к лыжам, отчего приходилось часто останавливаться и чистить их. Чистый свежий он был не смотря на такую рань изрисован кружевом следов. Костя присел указав ей на две петляющие цепочки: — "Заяц и волк". Юлия кивнула и перевела его внимание направо. Там алели красными ягодами кусты шиповника. Лёгкий шаловливый ветерок снимал с веток снежную пыльцу и поиграв ей швырял в раскрасневшиеся щёки. Юлия остановившись сняла варежки и приложила горячие ладошки к щекам: "Как приятно!" Затем, очарованным взором уставилась на то усеянное снежинками цветущее средь зимы красным цветом чудо. Налюбовавшись осторожно, пальчиками, чтоб не стрясти снежинки, сорвала ягодку себе и положила в рот ему. Как тебе? Замёрзшие бусинки были сладки. За услугу Юлия потребовала награду. Он расплачивался ходившей между ними валютой — поцелуем… Эта прогулка завёдшая их в чащу, кончилась откровением. Он, совершенно неожиданно, приподняв завесу и нарушив молчание, рассказал о семье: где родился, как жил, кто родные. Говорил и говорил… Словно открылась какая-то заглушка. Она слушала открыв рот. Оказывается он поляк. Родился в Варшаве. "Вот откуда у него такой милый акцент", — подумалось ей. В семье было трое детей: две дочери Мария, Елена и Костик. Сёстры больше походили на маму, а Костя на отца. От которого досталось всё, даже синие глаза. Семья была дружная. Благодаря хорошо оплаченной работе отца нормально обеспеченная. Отец то и дело уезжал в командировки, а воспитание детей лежало, главным образом, на маме. Родителей грела возле друг друга любовь. Мама с нетерпением ждала отца. Она была учительницей. Отец… машинистом. "Между "отец" и "машинистом" прошло не мало. Костик опускает глаза. Значит, говорит не всё. "Наверняка чиновник повязанный с железной дорогой. Например, инспектор. Рутковский мало похож на мастерового. Дворянин. Это за версту видно", — заметила себе опять она, но выводить его на чистую воду не стала. Не время ему раскрывать душу. А Костя продолжал рассказывать, как любили отца и непременно выходили встречать того со службы. Это был ритуал. Его мама была просто воплощением доброты. В семье говорили на двух языках — на русском и польском. Мама в воспитании детей налегала на классическую литературу. Отец требовал усердствовать в точных науках. Костик рано научился читать и любил книги. Время бежало он рос. Отец устроил его в четырёхклассное училище. И всё было хорошо, но отец попал… в железнодорожную аварию и вскоре умер. "И опять нет уверенности", — отметила Юля. Но рассказ мужа откинул мысли на потом. Он говорил, что однажды половицы их пола заходили под тяжестью людских ног. Костя увидел побелевшее лицо мамы. Она вскрикнула не своим голосом и повалилась им под ноги. Люди молча смотрели в пол. Похороны отца и распластавшаяся на могиле тихо голосящая мама. Её вцепившиеся в землю пальцы, остались в его памяти навсегда. Смерть отца сразу повлекла за собой материальные сложности. Денег не хватало, жить стало труднее. Мать металась в поисках работы, но тщетно. Педагогом устроиться не удалось. Притулилась на фабрику. Денег едва-едва хватало на мизерное питание. Следом за отцом, заболела и умерла Мария. На работу с мамой пошла Елена, я Костя продолжал учиться. Так завещал покойный отец, и хотела мама. Старания родителей не ушли в песок, он закончил его. Но теперь заболела мама. Жить стало совершенно не на что. Костя пошёл искать работу. Устроился к кондитеру, тому нужен был мальчик на побегушках. И всё бы ничего, да пьяный хозяин пускал в ход кулаки. Сбежал. Следующей была служба у зубного врача. Тоже принеси, подай. Потом чулочная фабрика. Умерла мама, и они остались с сестрой один на один с жизнью. Сначала он жил у брата отца. Потом его взял к себе в подмастерье муж сестры мамы, который изготовлял памятники и занимался обрубкой камня. У него был за… мастерская. "Опять запятая, — отметила она. — Муж явно пытается скрыть своё не рабочее происхождение. Это его право. Мне не след его выводить на чистую воду". А Рутковский не замечая того, что раскрыт продолжал рассказ. Определил каменотёсом. Работа тяжёлая. Но научился заправлять топоры, свёрла, зубила, работать инструментом. Правда, ноги наливались чугуном, а руки ломили…
— Господи!!! — не удержалась от вскрика Юлия. Её то жизнь прошла в любящей и благополучной семье. Все были живы здоровы и заботились друг о друге. — Боже мой, но ты же был почти ребёнком?!
— Совершенно верно…
Мороз крепчал, к тому же выполз стараясь достать всё живое из укрытия ветер. За разговором, незаметно для себя, они свернули в лесополосу… Костя, не договорив, прервал рассказ и, остановившись, привалился спиной к корявой сосне, закурив, посмотрел на Юлию. Сейчас она напоминала маленькую Аду. Та точно так же с открытым ртом и нетерпением слушала сказку. Только ко всему по щекам жены, катились слёзы, тут же замерзая.
"Что за паршивый у меня язык, хоть оторви и брось! Расстроил малышку".
Юлии захотелось немедленно приблизиться к нему, пожалеть и непременно обнять. "Бедный, бедный, Костик!" Больше не раздумывая, она рванулась к нему. Лыжи мешали и к тому же разъехались, она чуть не упала. "Недотёпа, называется пожалела"- укоряла она себя. Он подхватил её на свои могучие руки и держал на весу. Её ноги болтались вместе с лыжами.
— Ты чего, малышка?
— Прости, если помешала своим хрюканьем. — Горячо затараторила она.
— Юленька…
— Бедный мой, ты столько страдал, — торопливо целовала она его лицо, с толком воспользовавшись, тем, что оно рядом. — Ещё и не жил, а столько горького успел хватить.
— А плачешь, зачем? Всё давно в прошлом. Посмотри, я какой, ого-го. — Смеялся он, топя губами её льдинки на щеках и сердечко в своих бездонных глазах.
— Мне тебя жалко, любимый. Что же было дальше, почему ты замолчал, расскажи? — Просила Юлия.
— Нет, нет. В другой раз. А то ты залитая слезами превратишься в сосульку, — отшутился он.
— Костик, ты устал? — хитрила канюча она.
— Устал? Да я могу рассказывать хоть до утра. Пока язык не отвалится, — хмыкал он. — Но с тебя достаточно.
Юлия что только не делала и к каким женским хитростям не прибегала, но уговорить его в тот раз ей так и не удалось. Продолжение последовало не скоро.
Жизнь складывалась плюсуя дни, как здание по кирпичику. В ней было всякое. Тайга, степи, грозы, бури… Ох и страшны в степи песчаные бури. Это когда всё в один миг начинает темнеть, а сильный ветер подняв грязную тучу пыли вместе с песком несёт её бросая на всё живое и не живое, главное попадающееся на пути. Несутся по воздуху брёвна и крыши. Окна дрожат под напорами ветра. О стёкла со свистом бьют песчинки. Она прикрывала собой дочь и ждала конца такому бешенному союзу ветра и песка. Который раз Юлия попадала под такой вой природы, но привыкнуть никак не могла. Перестаёт она так же внезапно, как и начинается. Откуда приходит и куда убирается не уловить… Костя прилетал сразу же после бури, хватал их в охапку, душил в объятиях, выдыхал: — "Обошлось, живы!"
Ссорились? Немного да. Юлия надувала губки из-за Ады. Он позволял ей всё. Считая, что ребёнку можно делать что угодно, пока он ребёнок. В его понятии детство — не сознательный возраст. После его рассказа о себе Юлия понимала, что рано лишившись детства, он балует дочь, но смириться с этим не могла. А он своё: "Когда вырастит, с ней можно будет говорить серьёзно, а пока пусть тешится получая удовольствие от детства". Естественно, Юлия считала делать всё время только то, что нравится — не правильным и не педагогичным. Рутковский сначала спорил с женой. Потом видя её надутые губки стал действовать хитрее. Он улыбался жене, соглашался с её доводами, но продолжал действовать в том же духе. Захотела она коньки, пошепталась с отцом — пожалуйста. Самокат — получи. Мячик — да ради бога. Гулять — пока не приплетётся домой. Купаться — аж до синевы. Наряд — какой хочется. Адка расплачивалась безумной любовью. Отец для неё был солнцем, иконой, воздухом… Когда он задерживался на службе или был в командировке уложить её спать было проблематично. Она бежала на каждый стук в дверь, торчала у окна в надежде в темноте рассмотреть его. Ей важно было обнять его, поцеловать, потереться о щеку, понежится в его тёплых руках. Потом она держала полотенце и поливала на его руки из ковшика воду. В глазах её прыгало счастье. Уединившись они долго сюсюкались. И только отправив дочь спать, пожелав сладких снов и поцеловав на ночь, он попадал в объятия Юлии. Юлия по началу пеняла на такую вседозволенность, но потом выдохшись махнула рукой. Тем более после его слов: "Люлю, я хочу, чтоб она была счастлива и радовалась каждому дню. Ведь это важно. Чем бы она не занималась". Конечно же, Ада любила Юлию, но с Костей всё выглядело по-другому. В восемь, десять лет, она тянула ручки и утверждая, что устала требовала её понести. Юлия мигала, мол, ни в коем случае, а он подставлял плечи и оба радовались неизвестно, кто больше. Костя с азартом изображал коня, а Адка во всё горло кричала: — Но!
Ах! Время, время, оно так летит… Юлия много раз пыталась вернуться к разговору о его жизни до неё. Но не удачно. А ведь выучила даже разговорный польский язык, чтоб подластиться к нему. Не помогло. Настаивать не могла. Пришлось опять надеяться на случай, когда сам. Только это случилось не скоро.
Почти каждый отпуск ездили отдыхать. Это стало уже традицией. Непременно к морю и солнцу. Так решил Костя. Там они были рядом, принадлежали только семье. Любили сидеть на камне и смотреть, как кроваво — оранжевый диск солнца заходит за горизонт. Темнело. В корпус возвращаться не хотелось. Море стало тоже тёмным: о берег разбивались чёрные глыбы волн, с шумом затаскивая в море гальку. Юлия ёжилась: точно дышал огромный дракон. Заметив это Костя забирал её в свои жаркие руки и они обнявшись сидели. Вздыхали солёный пахнущий водорослями и рыбой воздух. Топя в ласках друг друга, думали что весь мир у их ног, а счастье вечно. Понятно, что нежность была хозяйкой их отношений, а радость за обладание другого захлёстывала их. Вот там, у моря, встретив однажды сослуживца, с которым воевал в гражданскую, проведя полдня в воспоминаниях с ним, он вечером на прогулке, не отойдя от прошлого и разоткровенничался вновь с Юлией. После её слёз, тогда в тайге, был сдержан. Решил: конечно, Люлю повзрослела и подросла, но ещё слишком слабы её плечики, чтоб нести на себе такое напряжение.
Был тёплый вечер, они брели босые по самой кромке воды. На щиколотках, как кружево застыла морская пена. Юлия украдкой бросала на него тревожные взгляды. Ведь он был так молод ещё, а уже успел хлебнуть столько лиха и увидеть вагон страданий и ужасов. Не заметить тревоги было невозможно. Эта встреча с однополчанином разбередила его. И угораздило его здесь встретить… Он был немного скован. Было видно, что воспоминания всколыхнув, не просто расстроили его, а кружили не отпуская. Чтоб вернуть мужа на грешную землю, Юлия наклонилась и, зачерпнув пригоршню воды, шаловливо плеснула ему в лицо. Вероятно, от неожиданности он встал, посмотрел на её хитрую физиономию и, подхватив на руки, понёсся по пустому пляжу. Она смеялась, крепко обнимая его за шею, безбоязненно свалиться, болтала ножками. Потом у тропинки, ведущей в рощу, запросила пощады. Он поставил её на камни и строго спросил:
— Ещё хулиганить будешь?
— Ни-ни, — замотала она головой.
— Искренне звучит, но по твоим хитрым пуговкам не скажешь…,- засомневался он, посмеиваясь и поочерёдно целуя, каждый глазик.
— Обидно, мне не доверяют, — смеясь, скорчила она гримасу. — Хотя у тебя есть шанс закрепить победу и купить моё послушание.
— Ну-ка, ну-ка… послушаем…
— Во-первых, — начала она и закрыв глаза, выпятила для поцелуя губы, догадается или нет? Догадался, горячий поцелуй долго держал в плену головы и тела.
— А во — вторых? — целуя её подбородок, улыбался так, что она б только за одну эту улыбку пошла за ним на край света.
— Расскажи мне о том, как ты попал в армию? Ты же обещал? — для убедительности проканючила она.
— Ты права, Люлю, обещания надо выполнять. А то как-то неудобно. Где будем предаваться воспоминаниям?
Юлия на миг задумалась: "Далеко уходить нельзя, ещё помешает кто или раздумает".
— А давай здесь. Свежо. Морем пахнет. Звёзды. Куст лавра, как будто воском облит. Это луна старушка ему так удружила, выкупав в своём мистическом свете и ни души…
Он сел на большой валун, и она пересев к нему на колени, утонула в его объятиях. Поёрзав и устроив голову на его широкой груди, благосклонно разрешила: — Начинай.
— Ладно, будь по — твоему. На чём мы закончили тогда? Ах, да… Грянула война с Германией. Газеты трубили о зверствах пруссаков. На кону стоял1914 год. Я начал хлопотать, чтобы меня приняли на военную службу. Хотелось в конницу. С конём обращаться умел… И тут в польский городок вступил 5-й Каргопольский драгунский полк. По всегда тихой мостовой зазвенели подковы кованых лошадей. Надо было выбирать. Либо точу камень, либо ищу свою долю. Шагнув в лодку жизни, я не собирался быть там пассажиром, вот и решил добровольно, не ожидая призыва, идти на фронт. Я пошёл в армию, потому что сам выбрал такую судьбу. Всё решилось само собой, раз и навсегда.
"Интересно, где же он научился "обращаться" с конём? Не говорит. Наверняка тайна, но в чём она?" — отметила она сама себе.
— Милый, всё непросто, вопрос в том, благодаря какому ветру ты выбрал эту судьбу. Что тебя заставило? — побледнев влезла не утерпев Юлия. — Участь сироты и беспросветная тяжёлая работа — это всё что было уготовлено тебе.
— Ты права, золотко. В гражданской жизни меня ничего не держало и больших благ не обещало. А там был шанс. Я мог добиться что-то сам. К тому же конь, ладно сидящая форма на бравых гусарах, жажда героического, сыграли не последнюю роль. Призывали с 21 года, но я был рослый и широкоплечий малый, меня взяли. Только попросился в кавалерию. Лошадей любил. Вернее они мне нравились. Отправили в драгунский полк. Кавалерия в те годы была красивым и боевым родом войск.
— Ну, да, барышни с тротуаров и окон кружевными платочками махали, — поддела Юля.
— И это тоже, — хмыкнул он. — Гусарские, драгунские, а так же многочисленные казачьи полки вызывали восторг. Рад был несказанно. Там и прошёл курс подготовки. Военному делу учился с огромным интересом: оно поглощало меня всего. Науку военную постигал быстро и легко. Вскоре к винтовке, пике и шашке получил и грызущего удила своего первого коня. В джигитовке и рубке я быстро добился немалых успехов, хотя приходилось не раз побывать под конём. Но это ерунда. Неудачи воспитывали силу и ловкость. Учение скоро закончилось, и понеслась жизнь. Под треск барабанов и грохот громких военных маршей вошёл я в военный год. Войну принял, без заумных рассуждений: с простой и прямолинейной горячностью, ну и конечно не обошлось без романтизма. Уезжали под плачь, длинные напутственные речи, свист, песни и пляс. Это была, Люлю, первая в моей жизни война. Первое боевое крещение получил на реке Пилице. Я переоделся в гражданский костюм и пошёл в разведку в занятый немцами городок.
— Что же ты там делал? — не утерпела Юлия.
— Просто гулял и болтал с девушками?
— Неужели? Отчего же со мной столько молчал… — Ей всё-таки кое-что было не понятно и она тут же попробовала разобраться.
— Люлю, с тобой завязала мне язык узлом любовь, а здесь же дело… — Смущаясь, пойманный на горячем, оправдывался он.
— Хорошо, считай, поверила. Отмоли грех… — Пожала она плечами.
— Как?
— Поцелуй. — Смеялась она, прижимаясь к его горячему телу, пробегая быстрыми пальчиками по спине.
— Проказница, — шутя ворчал он, с сожалением отлепляясь от её губ. — Продолжать?
— А как же. Я само внимание. Возможно, на дурняка ещё поцелуй сорву. — Тихо рассмеялась она.
— Пересмешница. — Хмыкнул он, обнимая её за плечи и тянясь с поцелуем к манящим губам. — Я обошёл все увеселительные и питейные заведения, считая офицеров. Вышел за околицу, посчитал пасущийся табун лошадей и приметил орудия. Надо сказать, что немцы не умели воевать, как-то топали тупо без выдумки. Вернулся, доложил командиру полка. Описал всё что видел. Потом были осенние бои, и я получил Георгиевский крест четвёртой степени. Дрался, как все драгуны по присяге: не щадя живота своего. Разнеслась команда: "Шашки вон, пики к бою!" — и понеслись лошади, закусив удила, а бойцы, припав к гривам, в бой. Люлю, музыка ветра пела в ушах. Атака-это наслаждение. В той схватке наш шестой эскадрон атаковал немецкую батарею и "порубил её в капусту", а я получил ещё один Георгиевский крест.
— Как у тебя просто всё получается, это же война, а в твоих рассказах вроде игры военные. — Проворчала она, замирая от страха за его бесстрашие и горячность. Она знала другого Костика: нежного, стеснительного и ласкового, как котёнок. И его: "Порубил в капусту" Её озадачили. Как-то не верилось даже! Вспомнилось, как те, кто прошёл с ним войну, рассказывали, что его храбрость, презрение к смерти и военная смекалка вызывали восхищение и были поистине легендарны. Значит, всё так и есть. К тому же она один раз краешком глаза видела его в бою сама… Только, похоже, из-за скромности из него героических повествований не вытянешь. В его рассказах всё просто. Что прогулка, что война без разницы. И главное рассказы есть, а его в них нет. Опять же, как может в одном человеке уживаться такая отвага и нежность?!
Конечно, Костя хитрил. Не мог же он рассказывать, как был ранен и истекал кровью, как валялся по госпиталям. Какое чувство испытал увидев первый раз танк, как под ним застрелили лошадь, а он чудом остался жив. Как трудно нестись на пулемёт и страшно терять друзей. Про долгие тяжёлые дороги отступлений и, как в безумном вихре боёв прорубали возвращение…
Он просто прижал её к себе и легонько прикоснулся поцелуем к виску.
— Знаешь, — огляделся он по сторонам, нарушив молчанку, — не могу согласиться с тем, что старые награды нужно выбросить и забыть. Мы воевали не за царя, а за Россию. Наверное, когда-нибудь поймут это и исправят, а сейчас просто не время.
Он наблюдал за её реакцией: Юлия погладила его стриженую голову и прижалась щекой к горячему плечу. Как бы не повернулась жизнь, он всё равно, при царе или красных, был бы талантливым военным. Он с тем родился. Победа его цель, а армия призвание. Она видела его в походе и в парадном строю. Видела, как при команде:- "Полк, под знамя, смирно!…" Это был уже другой Костик. Почему другой, ведь он во всём уникален, чем бы он не занимался… Если помогает, то по-рыцарски бескорыстно. Даже так как он любит женщину не любит никто. Делает это сильно, постоянно, верно и навсегда. Чтоб изменить направление разговора, она перевела его в иное русло.
— А друзья были? — спросила она тихонько. Ей хотелось увести его от сабельного звона.
— С литовцем Юшкевичем дружил. В 17 году благодаря ему оказался у большевиков. Захватила, увлекла, атмосфера горения и безумного порыва. Время было непростое, случилось, что армия защитников старого строя резко размежевалась. Одни ушли в стан белогвардейцев, другие в ряды защитников народной власти. Год прошёл с жаром солдатских митингов, орали до хрипоты, до безумия, за народ, за счастье народа. Я оттуда, из народа. Следовательно, и встал по их руку. Наш отряд с территории Латвии, где стоял полк, из личного состава которого он был сформирован и перекинут по железной дороге в Вологду. Он предназначался для борьбы с враждебными Советской власти элементами. Принимал участие в подавлениях котрреволюционных и бандитских выступлений. В 18 году перебросили нас под Екатеринбург. Воевал против белочехов и колчаковских отрядов. Это был уже Уральский кавалерийский полк. Сибирь тогда кишила японцами в жёлтых ботинках, англичанами, французами и американскими корреспондентами во френчах с блестящими пуговицами и полосатых чулках. Кромешный ад. Понимаешь, завело и покорило, с каким бешеным упорством и желанием быть хозяевами в России, сражалась Красная Армия одна одинёшенька против белогвардейцев и всего империалистического войска бросившегося на неё.
— Где же он теперь твой Юшкевич? Это с ним ты говорил сегодня?
— Нет- нет… То другой товарищ, а Юшкевич погиб в 20-м в бою. — Сказал он грустно. — Память сердца и боль души самые правильные и самые сильные глаза. Тогда много чего произошло. Бронепоезд белых проклятый жизни не давал… Ах, ладно…
Он опять замолчал. Юлия не торопила. Море тихо шелестело в ногах. Прошло минут десять прежде чем она, потревожив его память вновь обратилась к нему с вопросом.
— А за что тебя первым орденом Красного знамени наградили? — ткнула она в то место на груди, где красовался, когда он был в гимнастёрке, орден.
Он посмотрел на её пальчик, упёршийся в тенниску, и засмеялся.
— Опять же за смекалку. "Беляки", заняв не дурную позицию, расположили свои орудия на окраине села. Пушки, рядом снаряды, только сунься! А нам море по колено, молодые, горячие. Они прошляпили. Мы налетели. Началась сеча. Я прокричал: "Поворачивай оружие и бей по белякам! Будете стрелять — жизнь подарю". Жить — то хочется. Вот и развернули орудия и принялись лупить, отрабатывая пропуск на жизнь и доверие, по своим. Белогвардейцев разгромили. Мне орден. Ты знаешь, я полюбил Красную Армию ещё с тех первых боёв за народную власть и хотел бы всю свою жизнь прослужить в ней и если понадобиться отдать жизнь делу защиты Родины и народа.
У него забулькало в горле и Юлия нарочно весело проканючила:
— Костик, так не честно, опять у тебя всё просто… Раз два и готово.
— Хватит с тебя и таких страстей, возвращаемся в санаторий. У меня что-то плечо ноет и нога. Ночью быть дождю.
Она не удивилась ноющему плечу. После старых ранений и таких не человеческих напряжений могло болеть всё. Поцеловав взбунтовавшееся его плечо, она пристроила на него щёку. Они помолчали. Потом Костя попросил спеть — пели.
Так рассказ откатился опять до подходящего случая. Юлия ворчала:
— Как можно было лезть к чёрту на рога. Ведь у тебя ни родни, ни жены не было, случись беда кому ты был нужен?
— Люлю, мы об этом тогда не думали. А насчёт рогов всё не просто… Во-первых, молодость бесшабашна. Во-вторых, я был командиром, значит, был обязан думать и показывать пример…
— А в — третьих? — блеснула глазками Юлия.
— Мне нужно было поддерживать перед бойцами авторитет! — сделав страшные глаза смеясь, заявил он.
— Вот в этом-то и собака зарыта, — пощекотала она его. — Рисовался.
Хохоча и выбивая фонтаны брызг, они понеслись по кромке шуршащего моря.
Возвращаясь, встретили ещё одного его давнего сослуживца, но лицо Кости на этот раз неприятно передёрнуло. Перебросившись с собеседником парой слов, он нахмурился. И они, отделавшись дежурными фразами приветствия, прошли в номер. Юлия, наблюдая за его реакцией, подумала: "У него всё написано на лице. Что-то любит или что-то ненавидит: всё на портрете. С первого слова можно понять: приятен ему человек или нет. Наверное, такое возможно у людей с открытой душой и сильными чувствами". Вот и тогда, было видно, что человек ему не симпатичен, но почему? так и не сказал…
В номере их с нетерпением ждала Ада. Отец обещал ночное купание и пропал… При появлении Костика она ластится к нему и они сразу начинают, как заговорщики, шушукаться, а Юлия уходит переодеваться. "Один старый, другой малый, а оба дети!" Захватив полотенце и взявшись за руки семья бежит к морю, где уже ныряет в шаловливых волнах в окружении своих придворных звёзд луна. Дав возможность сбросить лёгкие брюки, с двух сторон визжа атакуют его. Адка забирается на плечи, а Юлию он сам подхватывает на руки и несётся в волны. Ух!
Получив удовольствие Адуся подпрыгивая и не дожидаясь их бежит в номер.
— Только пятки засверкали, — смеётся Костя, — пуля.
Юля согласно кивает, и раз уж разговор зашёл о стрельбе с сожалением вздыхает:
— Как жаль, что я так и не научилась метко стрелять. Получается: так себе.
Он вдруг останавливается и рывком притянув её к себе жадно целует. Потом елозя горячими губами по её щекам с ворчливой нежностью шепчет:
— Люлю, золотко, зато ты метко попала в моё сердце и даже не с близкого расстояния.
Ночью действительно пошёл тёплый дождь. Ада спит. Они сидят у открытого окна на подоконнике и слушают песню весёлых капель. "А мама говорила, счастье с таким мужчиной не возможно… Тогда что же это такое?!" — думает она и топит в ласковой неге его лицо.
После того прошедшего в воспоминаниях вечера, когда он рассказывал о своей не простой, грозной юности, Рутковский к неудовольствию жены так и не вернулся к рассказу. Тяжёлые дни и дороги отступления. Кровавая сеча, боль потерь — не для Юлии — решил он. Может быть в старости, у костра, если доживут они до тех дней, но не сейчас.
После отпуска вернулись домой. Обоих ждали дела. Костю служба. Он много работал. Его дивизия лучшая. Юлию ученики. Аду школа. Их опять закружила гарнизонная жизнь. В офицерский клуб приезжал с шефской программой пианист. Для военных, это праздник. Естественно наряжались. Надевая поданную Юлией парадную форму, Рутковский украдкой посматривал на суетящуюся у зеркала жену наводящую последние штрихи на свой вид. Тот самый с каким она собралась выйти на люди. Ей чудным образом идёт этот коричневый шерстяной сарафан с бежевой блузкой. Через тонкую ткань просвечивают кружева сорочки и тонкие бретельки. Эх, не запретишь же ей носить это… Не справился, подошёл обнял за плечи. Не удивилась. Не рассердилась, мол, уйди не мешай, помнёшь. Поймав его смущённый взгляд, улыбнулась. Поднялась. Подошла к нему, легонько прислонилась, уткнулась лицом во френч, втянула запах… и принялась поспешно раздеваться.
На концерт они всё же успели. Пианист играл полонез Огинского. Солдаты боясь пошелохнуться слушали. Костя взял в ладошку её пальчики. Игра музыканта и музыка какую он играл, брала за душу. Юлия не спускала глаз с живых пальцев исполнителя. Они летали по клавишам стремительно и в то же время нежно. Из-под них лилась такая светлая музыка, что люди слушали застыв. И лицо музыканта было под стать музыки одухотворённое. Его долго не отпускали прося сыграть ещё и ещё… В этот вечер они с Костей мало говорили, но были нежны друг к другу намного больше. Каждому хотелось подарить близкому человеку, как можно больше тепла и сделать другого ещё счастливее… Она боялась признаться даже себе, чтоб тьфу- тьфу не сглазить, что счастливая женщина. Они с Костей даже не видясь день начинали скучать друг по другу. Вечером встречались так, как будто разлука длилась год. Он был для неё самым-самым и с этим ощущением она не хотела расставаться.
Жизнь шла своим курсом. Юлия работала в школе. Ада с трёх лет привыкла сидеть за партой на маминых уроках. Было так здорово. Зато в последствии, когда она полноправно пошла в школу, такой радости и удовольствия это, как раньше не приносило. Ведь отлынивать от занятий или скрыть шкоду, каких у неё набиралось с макушкой, девочке было совсем не просто: всё под контролем мамы. Которая была, как прекрасным так и строгим педагогом. Если у Рутковского и Ады жизнь таранила удачно вперёд, то у умненькой Юлии с карьерой не складывалось. И дело не только в частых переездах. В них крылась одна причина. А другая: её отправляли не раз на курсы повышения профессионального уровня, но Рутковский был против. Уговорить его было решительно не возможно. Расставаться с женой даже на короткий срок времени он не желал и Юлия отступив смирилась поставив на своём образовании и карьере крест. Так уж расписала судьбу жизнь: ему жечь костёр талантливого военного, ей возле него греться. Её костёр любовь к нему, Ада. Всё справедливо. Семью пускать по ветру нельзя. Ребёнок не должен быть предоставлен самому себе. Муж имеет полное право — на её поддержку. Ведь назначение женщины — семья и дети. И реализовывать себя она должна в первую очередь там. А остальное — её карьера и всякое прочее — суета сует. Ведь всех дел не переделаешь. Везде всё равно не успеешь. Всё меняется, стареет исчезает и только семья — это то, что должно быть монолитом и не подвергаться сомнению. Она чётко вычерчивает цель — муж, его дело и Адуся. Она без сожаления стала жить их интересами. Этому она не изменит до последнего своего вздоха. Юлия выбрала такую судьбу сама и, значит, должна нести свой груз. Этот груз — Костик и идти ей не своей, а его дорогой, подставляя под его проблемы свои плечики.
Юлия счастлива. Он всегда на виду: высокий, стройный, самый красивый, самый лучший, воспитанный, со всеми на "вы", всегда улыбается. Всегда отличался манерами, умел и руку даме поцеловать, и комплимент сочинить. Это конечно выделяло его на фоне соратников кавалеристов ухаживающих за женщинами грубо и по- простецки. Усердие и труд Рутковского по укреплению в армии дисциплины и боевой мощи не остаются не замеченными. Его награждают орденом Ленина. Это признание его опыта, таланта и успех. Семья рада за него. Юлия, боготворившая мужа, готова на новые жертвы ради него, ей не страшены ни огонь, ни вода…Она готова быть рядом с ним помогая до последнего своего вздоха. Тем более, Рутковского успех радует не долго, считает, что ему не хватает знаний. Он стремиться учиться. Юлия поддерживает его в этом. Рутковский пишет рапорт за рапортом и много занимается, готовясь к экзаменам. Его не оставляла надежда поступить в академию. Правда, пока все усилия безрезультатны. Его не спешат отпустить из войск. Но вот новое назначение не заставило себя ждать. Военная жизнь-это сплошные приказы и переезды. Причём действуют они не только для военнослужащего, но и для членов всей семьи. Юлия уже привыкла собираться за несколько часов. Упаковывать и распаковывать вещи по звонку. Пришлось оставить работу, Адуси школу. Они едут с Костиком. Теперь это Ленинградский военный округ. Юлии радостно, но вместе с тем же и тревожно. Быть рядом с Ленинградом — это прекрасно. Но на календаре чадил 36 год. По стране шли разоблачительные процессы и аресты. Всё-таки в Сибири они далеко от всех этих страшных головоломок. А Ленинградский округ-это уже центр. Их домом на этот раз стал Псков.
С 35 года в связи с усилением опасности со стороны германского фашизма и японского милитаризма, в Союзе начался переход от смешанной, территориально-кадровой армии к кадровым Вооружённым силам. Это позволило увеличить численность регулярных войск. В частях в это время было много работы.
Псков находился у границы. Шло их укрепление, и там требовался именно такой человек, как Рутковский. Костя был назначен командиром 5-го кавалерийского корпуса и начальником гарнизона Пскова. Юлия видела- муж доволен. Ещё бы от рядового царской армии служебная лестница привела его до таких высот. Тем более с таким объёмом работы. И она знала, что с его талантом, трудолюбием, напористостью и опытом — это не предел. Ведь ему только сорок. Для мужчины — это самый расцвет сил. Он выглядел очень молодо. Держал себя в форме. И вёл себя совершенно по-юношески. А она, пожалуй, была самая молодая из генеральских жён. Это ответственно. Юлия немного волновалась. Но она постарается быть ему помощницей и соответствовать его высокому чину. Правда боялась. Страну арестами подняли на вилы. Сердце всегда замирало от ночных звонков или стуков в дверь. Бывало после очерёдного шума в прессе, он уйдёт на службу, да задержится, а она живёт, как на иголках и мечется по окнам. В голову лезут всякие страшилки — а вдруг ждут его в подъезде или во дворе, а вдруг арест… "Господи! спаси и пронеси!" До тех пор глаз не сомкнёт: ждёт и прислушивается к каждому звуку мотора, пока он не приедет. Она каждый день встречала его на пороге: "Костя, милый как дела!" Он журил её за то что не спит и в свою очередь интересовался как они с Адой провели день. Она мыла, кормила его и рассказывала…
Не изменяя своему характеру, он решительно и мощно взялся за дело. Понимал, что ответственность возлагается на него не малая. Юлия устроилась на работу. Ада продолжила учение в школе. Юлии приходилось много заниматься с ней дома. С переездом девочка отстала. Старались нагнать сверстников. Здесь жизнь, конечно, была более уплотнена и насыщена. Костя любил кино, и они часто посещали кинотеатры. Приезжала с концертом Лидия Русланова. Рутковский с удовольствием слушал и подпевал, а Юлия хлопая думала о том, как не проста и наполнена под самое горло тайнами эта красивая, но желающая казаться простой, женщина. Постоянно организовывались в Доме офицеров гарнизона всевозможные вечера. Было заведено командирам всех рангов посещать их. И Костя с Юлией с удовольствием делали это. Им нравилось обоим танцевать. Иногда увязывалась с ними Ада. В том случае она пленила его руку и таскалась за отцом хвостиком отпугивая пытающихся пригласить молодого красавца генерала на танец дам. Юлия оставляла их в кругу офицеров, отходила к стене и счастливо смеялась. Знает: Костя пообщается с офицерами и подойдёт к ней подержаться за пальчики, прошептать пару горячих слов на ушко. Отойдёт по делу и опять на каком бы краю зала не находился прибежит хоть на минуту подержать её маленькую ручку. Надо сказать, её мама, напутствуя дочь на замужество, оказалась кое в чём права. Около Костика непременно крутятся женщины. Как мотыльки над огнём. Знают же, сгорят, а кружат, кружат… Они в один миг рядом с ним превращаются в растаявшее мороженое. Ещё бы, эталон мужчины- мечты для женской души. Обаяние, которым он щедро наделён матушкой природой, доставляет ему самому массу неприятностей. Скрывать бесполезно, отрицать глупо — это держало её в небольшом напряжении. Но на этом материнский прогноз и заканчивался. Серьёзных поводов к ревности муж не давал. Он по-прежнему робок и застенчив с женскими сердцами. Страшно тушуясь и ища панически выход всякий раз, как только попадал под огонь и обстрел слишком настырных женских чар, он бежал с таким щекотливым вопросом к Юлии — помогай. Юлия включалась. Конечно, вспыли она — он больше не подойдёт к ней за помощью, а она не узнает правды. Так лучше уж помогать и молчать. Такие дамы в момент ока делали Костю беспомощным, пожалуй, это было единственное его слабое место. Неумение противостоять откровенно жёсткому женскому напору приносило ему массу неприятностей. Он был слишком деликатен для таких фурий. Ей было смешно наблюдать, как он сторонится раскрепощённых поклонниц и даже боится. Проходят годы, а её Рыцарь, оставаясь всё таким же жутко ранимым, обаятельным и интеллигентным, принадлежит только ей одной. А кривая скромности его просто зашкаливает. Такое чувство, что он стесняется своего обаяния, таланта и успехов. Но об этом знают только они с Адусей. Весь его атлетический вид красавца внушает обратное. Как ему удалось остаться таким, среди грубости, жестокости гражданской войны и безумия 30-х ей непонятно. Наверное, это тоже талант. У Юлии вызывает улыбку его попытки спрятать всю эту прелесть, какой он обладает и что притягивает к нему людей, за непринуждённостью. Не с его опытом. Она становится в его исполнении сразу похожей на флирт. Так её мягкий, нежный муж, пытается неловко выставлять защиту от попадающих под обаяние его характера женщин. Никогда Юлия не ревновала его. Знала на все сто, он только её. Наверное, глупо, но это было так. Женская душа снабжена таким определителем. И он, сигналя, давал ей надежду на будущее. Над его неуклюжими расшаркиваниями с женским полом и неумелым "распусканием оборонительного хвоста" не раз посмеивалась Ада.
— Костик, ты как-то странно кадришь…
— Это выглядит так? — пугался он. — А я хотел, чтоб они оставили меня в покое и не думали, что я тюфяк.
— Ну да, как же, если всё время твердить: извините, простите, позвольте и будьте любезны, да при этом улыбаться твоей обворожительной улыбкой, подсинённой небесной голубизны глазами, то ты их на вожжах от себя не оттянешь. А насчёт тюфяка, ты явно себе льстишь. Все эти расфуфыренные тётки смотрят тебе в рот.
— Да!? А как бы ты поступила?
— Отмела бы их от себя или повернулась к нахалкам спиной и привет, — поперхнулась смехом она, стараясь спрятать его в кулак, чтоб не обидеть отца.
— Но это неприлично, Адуся.
Ада была чудесной. От любви поцелованной Богом рождаются красивые дети. А их любовь с Костей была именно такой. Юлия наблюдала за ними, улыбаясь. Спрятавшись в простенок, за колоннами, она оставалась не замеченной для людей и доступной для улыбок мужа, находивших её везде. Это давало ей преимущество перед остальными. На таких мероприятиях все рисуются и играют, стараясь выглядеть лучше и интереснее. Так что есть за чем понаблюдать. Сейчас она подойдёт к нему, положит руку на плечо и они закружатся в танце, и на них будут смотреть сотни глаз. Кто с восхищение, кто с завистью… Ей хорошо, надёжно и счастливо с ним. Но немного и тревожно за то, что он у неё такой сильный в одном, такой слабый и беспомощный в другом. Иногда эта его незащищённость и беспомощность перед женщинами, его обожание слабого пола и преклонение перед ним, её пугала. Акулу он встретит в штыки и отметёт, а вот в сети хитренького серого воробушка с таким джентльменским набором может не просто попасться, а влететь играючи. Глядя на его широкую спину и крутые плечи, она вздохнула… Как показала жизнь, мама её была права и в том, что с годами он возмужал, раздался, стал по- мужски хорошо сложенным и потрясающе красивым. "Господи, сколько ещё ему будет не ведомо это своё обаяние на женщин. Пожалей меня, оттяни эту минуту подольше. Я хочу быть единственной хозяйкой его сердца, души и тела". Юлия проглотив подкатившийся к горлу комок, посмотрела ещё раз в сторону ведущего с офицерами беседу мужа, важно стоящую рядом с ним на боевом посту Адку и борясь с собой отвернулась. Они вместе с 23 года. Она изучила не только каждый сантиметр его тела, все заусенцы характера и, кажется, душу. Ещё бы, ведь они почти никогда не расставались. Нигде старалась не мешать и быть ему полезной. А что, если всё-таки зря она уверена до такой степени в себе. Может запросто оказаться так, что не очень хорошо она его знает… Ведь не зря говорят, что чужая душа потёмки даже тогда, когда горит там свеча. Но ведь то чужая, а Костика нет…
Она во всём и чисто женском вопросе тоже, думала не только о себе, но и рассчитывала на его вкус, интересы. Даже чувствовала: одежда, которую покупает женщина должна нравиться ей и её любимому мужчине. Поэтому так тщательно выбирала сегодня платье висевшие на вешалках и вновь купленные. Столько перемерила. Ей хотелось выглядеть привлекательно, нравиться ему и она попросила его самого определиться с её нарядом. Он выбрал. Им понравилось обоим. Сейчас она чувствовала себя уверенной в себе и безумно счастливой. Она видела как шёл к ней муж и сделала уже в нетерпении шаг, способный сократить разлуку и ускорить соединение, к нему, но путь ей преградил офицер в морском, неизвестно откуда появившийся здесь. Мужской голос был не знакомым. Он просил подарить ему этот вальс. Юлия смутившись замешкалась, но вспомнила почему ей знакомо это лицо, где его она могла видеть, но не слышать… хотя… Поездка за покупками в Ленинград. Естественно, села на хвост мужу. Он в округ и она с ним. Руки занятые под самое, самое не удержали сумку. Рядом мужской голос произнёс вежливо: — "Вы уронили это". Растерявшаяся Юлия взяла сумку и поблагодарила. Потом их дороги перекрестились в театре, где она была с Костей. Он так на неё смотрел…Но всё обошлось без объяснений и вот сейчас, тут. Этого ещё не хватало. Ей поклонники не нужны. Весь мужской род для неё сошёлся в Костике. Другого мужчины, хоть золотого в её жизни не будет никогда. Она любила только Костю. Муж приближался и она извинившись и обойдя моряка шагнула навстречу любимому мужчине.
Вновь заиграла музыка. Пары вновь передвинулись в центр. Платья колыхались вокруг бёдер, мелькали начищенные сапоги. Раскланявшись с офицерами, Рутковский шёл к одиноко стоящей у стены Юлии. Она выглядела свежо и привлекательно. Некоторые мужчины кидали на неё нескромные взгляды. На ней было новое красивое платье. Спадающая ровными складками с тонкой талии юбка делала её выше. Она целый час мучилась с примерками спрашивая его: — "Как по- твоему, мне это идёт?" Он хмыкал, просил прокрутиться, отойти к окну, столу, надеть туфли… В общем, забавлялся и вымучив жену просил примерить что-то другое. Ему страшно нравилось её копошение и переодевание. Была бы возможность так целый день бы смотрел, как застёгивает пряжки, расправляет складочки и бантики, сдувает со лба прядку волос. Юлия порядком подустала, прежде чем поняла его игривое настроение. Она фыркает и шутливо погрозив пальчиком требует немедленного совета. Он оценивающе оглядев её большие блестящие глаза, падающие тяжёлыми волнами волосы и тоненькую талию не скрываемую даже просторной кружевной рубашечкой, выбрал сам именно это, что сейчас на ней. Под цвет её волос и глаз. "Большое тебе спасибо", — радуется Юлия и принимается невостребованные наряды развешивать в шкаф. Дальше следует для него самое интересное: она достаёт тонкие чулки. Натянув на руку рассматривает их на свет. Проверяет нет ли дырочек. И принимается аккуратно натягивать чулочки на точёные ножки. Натянет и покрутит любуясь со всех сторон. Костя нокаутирован, это любимый его момент. Он, чтоб не смущать жену, наблюдает из-под опущенных век. Желание подгоняемое нетерпением плещется в горле, но нельзя… Потом Юлия садится к зеркалу нюхает забавно морща остренький носик флаконы духов и выбрав принимается мазюкать себе за ушком на висках и зыркнув подозрительно в его сторону, не видит ли, в ямочке на груди. Затем подводит чуток и так чёрные брови, наносит на губы с видом, мол, не повредит, немного помады. Загляденье. Она непременно сорвёт немало восхищённых мужских взглядов. Для него это лишняя головная боль. Но не может же он быть феодалом и запретить жене выглядеть принцессой. И вот сейчас он шёл к тому, что получилось после стольких трудов, причём мучилась наряжаясь она для него, чтоб пригласить на вальс. Адуся выпустила его руку. Караулить больше не за чем. Хитрость дочери шита белыми нитками, она ревнует его ко всем: офицерам, женщинам… Её желание ему понятно: хочет, чтоб отец принадлежал только ей и Юлии. Сейчас он возьмёт в ладонь тонкие пальчики своего Люлюсика и они закружатся в танце… Как здорово, что время, подёрнув первой сединой его виски, не меняет их отношений. Пожалуй, и их самих тоже. Он старался рядом с молодой жёнушкой быть тоже молодцом. Хотя было и такое, что сердился на себя, седина на висках, а он как мальчишка привязан к пальчикам своего маленького ангела. Но тщетно, стоило увидеть крошечный носик, глазки звёздочки и пропал. Все крамольные мысли фъють… Несмотря на прожитые годы Люлю не отпускает его сердечко и душу на покой. Пожалуй, даже наоборот. Угловатая девочка расцвела зрелой красотой и превратилась в необыкновенно привлекательную женщину. Безмятежно спокойную, величественную и совершенно неприступную, далёкую для всех кроме него. Кажется, он знал её всю от ноготка и до макушки и всё же был не уверен, что не существует барьера за который она никого не пускает, даже его. Этот дурманящий напиток из слабости и силы, страсти и покоры, дружелюбия и отзывчивости, любви и тайны — его жена. Как не сойти с ума. Ей скоро тридцать. Его чувства пошли по новому кругу. Теперь он влюбился в неё вновь. Такую, какая она есть сейчас: мягкую, раскованную. Он хочет её опять, каждый час, минуту и со страшной силой, напрочь забывая, что она его жена. Эта женщина имеет над ним страшную власть. Одним взглядом, плечиком легко раздувает в нём вулкан, способный превратить взрослого мужика в робкого и пылкого мальчишку. В ней пожар и гипнотическое притяжение сплетены в один клубок. У женщин такой магнит либо есть, либо его нет. Ему очень хочется, чтоб этот её магнитик работал всегда. Где б они с Люлю не находились, ему хотелось, чтоб Юлия не сводила с него глаз, и непросто не сводила, а держала его лицо в поле своего притяжения. Он желал, чтоб все её улыбки доставались только ему. За прожитые годы между ними не было ни топанья ног, ни битья посуды, ни хлопанья дверьми. В их семье всегда было светло, уютно и тепло. И он знал, был уверен, что всегда будет так. Потому что они умели с Люлю любить. Любить друг друга. Любить жизнь. Понимать родную душу, жалеть любимые сердца и делать добро. Это был счастливый брак, тот самый, когда хотелось "умереть в один день".
Заворожённый он шёл к ней, самой прекрасной женщине на свете… Заметив около жены неизвестно откуда взявшегося, вынырнувшего перед ним моряка, он прибавил шаг. "А этот наглец откуда приплыл?!" Когда Юлия обойдя препятствие выкинула в его сторону руки, он поймал их и, естественно, шепнул:- "Ты изумительно выглядишь, сегодня!" Она зарделась. "Для тебя и старалась". С полшага подхваченные вихрем музыки они понеслись в танце: красивые, счастливые, весёлые… Смотрите: хотите радуйтесь, хотите завидуйте. Адуся, восторженно не спускающая с них глаз, радовалась, а женщины шепчущиеся за колонной завидовали. Но девочке было всё равно, пусть шипят, лучше и красивее Костика и Люлю нет никого на свете.
А жизнь шла своим чередом. Дед Мороз объявил приход нового 1937 года. Не только одобрена, как в 35 году, но и официально разрешена новогодняя ёлка. Раньше это считалось буржуазной затеей, теперь же кружили возле неё карнавалы. Перелёт Чкалова, полярники, дрейфующие на льдине… Жизнь со всех сторон казалась прекрасной. Сплошное удовольствие. Задуманное свершается. Семья рядом. Все живы и здоровы. Служба, отдых, всё доставляло удовольствие. Они, с Люлю чувствовали себя хозяевами жизни. Казалось, что могли всё. А по стране катилось не простое время. Военных, как грибы в кошёлку, запихивали почти каждый день за решётку. Не замечать этого он не мог. Тем более, что развернулась надуманная компания против "Польска организация войскова". Под вывеской борьбы со шпионажем и диверсантами началась охота за поляками. Он был поляк. На всякий пожарный, он приготовился. Естественно, "пожаром" мог быть только арест. В Сибири расхоже было выражение: "Дело известное:- счастливым быть — всем досадить…" А они с Люлю были счастливы и удачны во всём. Аресты подбирались всё ближе и ближе… Они уже почти осознавали, что их жизнь балансирует на грани переворота. Теперь они думали о каждом сорвавшемся с губ слове, не забывая о доносах. Интуитивно пытаясь опередить беду, разработал план отхода семьи в тихое место, к надёжным людям. Долго не решался сказать жене. Но пятиться некуда и выбрав подходящий момент посвятил в него Юлию. Глядя в её огромные от испуга глаза, убеждал- произойти не должно, но на всякий случай. Быть готовым- значит, быть вооружённым. Случись беде- действовать именно так.
Было видно, что сам взволнован и озабочен. Ей ли его не знать… Но дело хотел представить так, словно оно не стоило и разговора или выведенного яйца. Юлии забавно всё это слушать и наблюдать. Она понимала, что за искусственной улыбкой мужа и лёгкостью разговора угадывалось что-то очень тревожное: "Лис, лгать не умеет, а правды сказать не хочет". А он ещё приготовил про всякий случай вещмешок с тёплыми вещами, сухарями, сахаром, изюмом. Спрятал от глаз жены в своих вещах. Пусть будет!
Как время показало в предположениях не ошибся. Только вот припасами воспользоваться не удалось. Август ему никогда не забыть. Всё-таки попал под раздачу да так что и вещмешок не понадобился. Казалось, ничего не предвещало беды. Обычный месяц, день, как день. Его вызвали в штаб округа. Нормальный вызов. Всё, как всегда. Собирался как обычно. Попрощался с семьёй. Адка как всегда висела на спине. Юлия обнимала, прижимаясь к нему, не торопясь отпускать из своих нежных объятий.
— Милая, я скоро приеду! — гладил он её хрупкие плечи и целуя глаза, пытаясь успокоить.
Поезд унёс его в Ленинград. На вокзале, как и положено, ждала присланная из штаба округа машина. Около неё и взяли. Предъявив удостоверения, впихнули в салон и отвезли в известный всем дом. Он понял всё. Это было НКВД. Подход там был ко всем один. Разговор короткий. Настращали, сорвали погоны и отправили в "Кресты". С усилием взял себя в руки. Арест и камера не были чем-то неожиданным для него. Неправильным было сказать, что не ждал. Ждал, но как любой нормальный человек надеялся, что беда проскочит мимо… Оказалось никто не застрахован от пинков, плевков и ударов судьбы. За что взяли, даже толком и не понял. А собственно какая разница, таких, как он сотни тысяч. Обвинили в связях с польской и японской разведками. Это ж надо было такое придумать. Коллективное безумие. Все мысли сосредоточил на том, как дать семье знак. С оказией передал Люлю записку, чтоб действовала по плану. От мыслей о семье заныло истерзанное побоями тело. Обидно за себя и страшно за семью. Уткнувшись в пол, сглотнул от бессилия навернувшиеся слёзы. Грудь раздирала неизбежность: ничего уже не будет, как прежде и он, и она тоже будут другими. Но это ничего, они всё начнут сначала. Ведь судьба безусловно — линия, но в краски раскрашивает её человек. Какими цветами намалюет, такая она и будет. Лишь бы выстоять и выжить им с Люлю…
Всегда вещующее сердце на этот раз у Юлии молчало. Тревоги не было. Обыкновенная командировка. Костя задерживался, но и в этом не было ничего не обычного. Правда не позвонил. Но мало ли что… Только скоро всё вышло наружу. Как иначе, если не успели оформить арест и поместить в камеру, как на месте ринулись применять меры. Ведь, мол, как говорится, дыма без огня не бывает, раз взяли, то есть за что. "Наверное, это любимое занятие наших чиновников — вовремя принять меры". — Давила в себе вздох она. Сначала Юлию насторожили шушуканья за спиной. Потом, где насмешливые, где сочувствующие взгляды сослуживцев и намёки на приход с обыском, навели на догадку: то чего так она боялась и о чём не желала думать, случилось. Костя арестован. Вопль ужаса, так и не вырвавшись, застрял в горле. Его словно сжали в кулаке. Она почти обезумев, трясла тяжёлой головой. Огнём полыхнул разум, налилось тяжестью тело, и потеряла сознание. Очнулась и не узнала своего тела — пугающая пустота и страх взяли в оборот. Ужасное состояние страха и пустоты одержали над ней верх. Губы, как заведённый механизм твердили: "Страшно и пусто". Но всё не вечно и это отпустило. "Так нельзя, — приказала она себе. — Надо бороться". Первое, что Юлия сделала, придя в себя после такого разворота судьбы — это уничтожила свой дневник. Вела ещё с гимназии. Жаль, но не хотелось, чтоб копались в их жизни. Не желая, чтоб кто-то рылся в его бумагах собрала это всё, завязала в платок и отправила Аду в разрушенные на окраине дома сжечь. Костик был аккуратен, но чем чёрт не шутит… Удивилась себе, что ещё в состоянии мыслить связно. Скопившиеся слёзы заливали глаза, но она действуя быстро даже не замечала их. Главное: всё сделать правильно и выиграть время. Знала: муж не виновен, он любил армию и другой жизни не представлял себе, но накопать дерьма при желании можно во всём и лучше перестраховаться… Зарубить себе: всё навет или ошибка и с этого ни сходить. К тому же, Костик — прекрасный человек, талантливый военный, любящий и верный муж, потрясающий отец, им не к чему прицепиться… "Они с ума сошли, засунув в камеру такого человека! Негодяи". Деть себя было некуда. Внутри всё дрожало. Обвела безумным взглядом комнату. Зачем ей без него столько свободного пространства…, а ведь всё на своих местах, никаких изменений. Стулья, стол, люстра с бронзовыми рожками: в точности, как перед его отъездом. Только вот нет его. Значит, для счастья важны не метры и мебель, а человек. Толкнула дверь его кабинета. Темно и пусто. Что теперь делать и как жить? Так как жила уже не получится… А может, разберутся и отпустят? Она не только не могла, но и не хотела улавливать грань между прошлом и будущим. Хотя понимала, что дальше дни пойдут своей чередой, только без счастья. "Господи, он же там наверняка ничего не ел… Да и холодно, носки бы ему, бельё", — заломила она рыдая руки. Сзади подошла дочь, развернула её к себе. Юлия молча несколько минут смотрела в наполненные непониманием и болью глаза Ады, потом прижав к себе твёрдо сказала:
— Мы выстоим. Папа вернётся. Надо потерпеть.
— Они спятили, не иначе… — выкрикнула зло Ада.
Юлия погладила дочь по голове и, сдерживая всхлипы своей боли, прошептала:
— Время такое. Время…
Ада очень любила отца и абсолютно доверяла ему. Рядом с этим сильным человеком исчезали все сомнения, любая неуверенность. Высокого роста, широкоплечий, с сильными руками и красивым лицом, он был создан как будто для того чтоб светить и жить. Она не стеснялась даже большой забираться на его руки и резвиться там, набираясь от него жизненной силы солнца. И вот теперь эти чудовища засадили её солнце в каменный мешок с гулкими железными ступенями. Она не спрашивала маму: будут ли они за него бороться и ждать? Будут! Это само собой разумеющееся, ведь Костик отдал бы за них жизнь.
Юля пыталась что-то сказать, но спазмы сжали горло. Ада видела, как в считанные часы перевернуло мать. Она стала просто не похожа на себя: в лице — не кровинки, глаза — застыли. Но выплакавшись, Юлия взяла себя в руки. Хотя болезненна была сама мысль, чтобы выйти из дома, показаться на людях, терпеть любопытные, где безжалостные, где презрительные взгляды. Переборов себя, решив не сидеть сложа руки, пошла к заму Рутковского, вставшему у руля корпуса. Костя был готов прийти на помощь любому. Крайне редко встречаются в жизни такие люди. Надеялась, что хоть частично отплатят той же монетой. Разговора не получилось. Офицер был зол за её приход и раздражён. Юлии, при таком негативном выбухе, некогда благожелательно настроенного к ним с мужем человека, испытывая чувство унизительного бессилия, хотелось плакать, но не позволила себе. Уходила пятясь из кабинета и бормоча: — "Простите, я не хотела… Совсем не желала мешать вам…, доставлять беспокойство". Такое поведение людей сделало его арест чудовищным и теперь реальным. А также этот разговор испепелил в ней иллюзии и стёр последние краски с её и так бледного лица. Их жизнь до ареста стала прошлым. Всё что осталось в нём — было тогда, а это теперь… Она поняла: надеяться можно только на себя. В таких ситуациях помогают только близкие люди. У Кости есть лишь они с Адой. Голова подсказывала, что никто не придёт и помощь не предложит. Мужу быть полезной может быть только она. Приходя в себя от такого приёма долго, как прикованная сидела в скверике на лавочке и смотрела перед собой. Всё вокруг, как всегда. Город такой же, как всегда, дома такие же как всегда, люди одеты так же как и всегда и идут по тем же дорогам, маршрутам. Она встала и побрела по улице пока не зная куда зачем. Рассеянно скользя взглядом по витринам магазинов пробегающим мимо редким машинам, стегающим лошадей извозчикам, идущим мимо людям. Всё как обычно, а он арестован и неизвестно где. Пряниками его там наверняка не кормят. И не думать об этом она не может. Конечно, следовало встретить беду более подготовленной, он предполагал… она не захотела вслушаться, понять, а ведь женской интуицией должна была предвидеть. Но что уж теперь… Надо не ныть, а действовать. Решила рассуждать бабьим способом. То есть выбрать из всей ситуации главное. Главным был Костя. Значит, всё следует сосредоточить на нём. Они с Адой всегда были за ним, как за каменной стеной, а сейчас ему нужна их помощь. Поэтому Юлия решила никуда пока не ехать, а снять квартиру на окраине. И заняться его поиском. Самое страшное — неизвестность. Доходили страшные слухи — расстреляли. Нет, нет… она не чувствовала боли утраты. Сердце болело, но не так. Ничего подобного, похоже на смерть она не испытывала. Значит, он жив. Невидимые нити за прожитые годы соединили их крепче цепей. По этим незримым проводам связи передавалось всё о чём желали говорить их души. Где бы он не находился рядом или за тысячу километров от неё, она почувствует, что с ним. Он жив, жив… надо искать. Такое под силу единственному чувству — любви.
Из той квартиры, что занимали, их невежливо выпирали. Пока, под предлогом освобождения жилплощади для нового командира. Служебная. Оно вроде бы всё по закону… Но по человечески могли бы дать хоть какую-то крышу над головой. Но кому это надо, каждый враз стал сам за себя. Ещё вчера мило раскланивающиеся с ней люди и жаждущие её дружбы, сегодня отворачивались и даже заметив, переходили на другую сторону. Бог им судья! Она правильно делала не заводя подруг. Не так колет людская трусость. Сна не было. Ночи превратились в бессонное месиво. Воспоминания о счастливо прожитых годах рвали грудь. Потоки слёз не давали дышать. Мольбы к небу, Богу, Пресвятой деве сотрясали её душу: "Милый, останься жив. Ради нас с Адой. Я дождусь, я непременно дождусь. Я буду ждать столько сколько понадобиться. Ты только вернись". — Это то во что превратились её ночи. Дни — поиск и борьба за него. Ночи — бессонные терзания души и сердца. Боялась открывать шкаф, от вида его формы начиналась истерика. Любые его вещи, на которые падал её взгляд, вызывали мучительные воспоминания. Поэтому Ада потихоньку убрала всё. Она знала впереди предстоит самое трудное — собрать их для переезда. Когда с Адусей сидели на узлах, готовые покинуть квартиру, какой-то мальчик принёс записку от Кости. Условным знаком, муж просил действовать по плану. Его строки: "Всё будет хорошо!" — она целовала до исступления. Успокоившись, Юлия невесело улыбнулась: "Нет, милый. Я найду сначала тебя". Всегда послушная Юлия на этот раз отказалась подчиняться его воли. Молила, чтоб не вылететь с работы. На что тогда жить… Хоть бы пока не узнали, хоть бы никто не сказал… Но добрых людей завались… Жену "врага народа", не церемонясь попросили освободить место. Спорить бесполезно. Аде с окраины не просто добираться до школы, но она молчит, понимая, что не до неё сейчас. Домой возвращается с синяками и в подранном платье. Догадаться не трудно — дерётся за отца.
Только сейчас поняла, каким коротеньким было их счастье. Жизнь сорвала формирующийся бутончик не дав ему распуститься. По мановению чьей-то палочки её жизнь превратилась в горную реку по которой несёт, а она гребёт наугад, к берегам не пристать, впереди пороги… Как искать? С чего начинать? Ничего не знала. Тыкалась, как слепой котёнок в молоко. Совершенно бесполезно ходила по кабинетам, унижаясь просила знакомых о помощи, писала умоляя каких-то чиновников разобраться… Так украдкой советовали настроенные благожелательно к ним с Костиком люди. Дни шли, результата не было. Отправляя запросы, с просьбой разобраться в деле мужа, вместо ответов получала за строптивость угрозы и внушения. Её предупреждали, пугали и отовсюду гнали. Один товарищ посоветовал поехать в Москву, чтоб дошли прошения без ступеней и задержек. Юлия сделала и это. Нашла Тимошенко, попала к нему на приём, тот свёл её с Будённым, их объединяла Первая конная. Обещать обещали. Просила в случае удачи, ничего о её участии не говорить мужу. Обещали. Надо ждать. Но ближе к Косте пока не стала. Угробив массу времени впустую. Нахлебавшись унижений и непристойных предложений, пошла по тюрьмам, ища его. Её футболили из одной в другую. Пока случайно одна женщина в очереди к справочному окошку не научила, куда обратиться и как всё разузнать. Теперь Юля действовала руководствуясь преподанным ей уроком. Она входила во двор тюрьмы. Подходила к окошечку и просила принять передачу для мужа. В "крестах" у неё попросили паспорт и взяли деньги. Так Юля узнала, где он сидит.
Радость переполняла: "Я добилась своего — нашла Костю!" Она стояла на набережной, облокотившись на парапет, и плакала. "Милый, я учусь выживать. Маленькая, беспомощная женщина, романтическая натура, совершенно не приспособлена к трудностям. Мне плохо без тебя, но я трепыхаюсь, пытаясь выжить в нашем сделавшимся вдруг мерзким и злым мире. Я сделаю всё, что в моих силах и за ними, чтоб выдернуть тебя и нас всех из беды. Если б ты знал, как мне страшно и я боюсь за тебя, за себя, за нашу Адусю. Вытерпи, выживи, я пройду через всё, только останься жив". Волны, набегая на ступени, с шумом разбивались о камень у её ног. Сколько людских восторгов и стенаний принял этот кажущийся равнодушным камень. Она добавила ему ещё и свои. Только бы не отчаялся, не разуверился, что он ей больше не нужен. Он нужен ей, очень нужен. Любой. Всё у них ещё будет — радость, счастье и любовь. Она верит в это и никто не разубедит её в обратном.
Дома ждала Ада, отказавшаяся идти в прежнюю школу. Значит, терпение её иссякло. Позже школы будут меняться чаще. До первых драк и оскорблений. Пришёл к нулевому результату денежный запас. А нужно было кушать и платить за угол, да и Кости требовалось передать еду, папирос, денег. Облигации трогать пока было нельзя — это неприкосновенный запас. Так определил он. Голова разрывалась от дум. Вспомнив его рассказ о матери (когда семья потеряла кормильца), взявшуюся за тяжёлую работу, решила выходить из положения таким же способом и она. Теперь уже Юлия по её примеру, берясь за самую тяжёлую и грязную работу, кормила их с Адусей, возила передачи ему, но не сдалась. Она страшно уставала. Уставала так, что трудно было пошевелиться, лежала бревном. Не было сил поднять руки, сжевать хлеб и выпить глоток чая. Заваривали уже сушёными листьями смородины, малины и мяты. Берегли деньги. Говорить с Адой тоже не могла. Та понимала и вздыхая укрывала её одеялом или чмокала в висок. "Ничего, человек не рождается сильным или слабым — он должен сам закалять себя, должен думать, анализировать, делать невозможное… Я смогу, я одолею себя и поборюсь за нас". Иногда, когда дочь укрывала её одеялом, ей сквозь сон казалось, что это Костя, пришёл со службы и заботиться о ней, и тогда она превозмогая усталость заставляла себя открыть глаза и посмотреть… Но чудеса бывают только в сказках и во сне. И у неё из разглядывающих облупленный потолок глаз текли слёзы, а её мысли устремлялись летать далеко-далеко в прошлое. Было трудно и страшно.
Участились вызовы к следователям. Шла каждый раз как на казнь. Первый, был совершенно ненормальный, бегал вокруг неё по кабинету с пистолетом, орал и угрожал. Второй, сверлил её злыми глазками и душил яростью. Она осторожно садилась на краешек стула и внимательно слушала. Надежда на то, что в той структуре есть умные люди, которые во всём разберутся, с каждым днём таяла. Её сначала пытались сбить с толку, с ней говорили так искренне и тепло, что в пору растаять. Рассчитано было на то, что инстинктивно она непременно доверится ему. Её сердце сжималось, но она разгадав хитрость не поддалась. Тогда с ней сразу же сменили тактику. На неё стали давить, грубо, безапелляционно, вести себя высокомерно оскорбляя и унижая. Но Юлия ничего не подписала, от мужа не отказалась. На допросах твердила одно:
— Послушайте меня. Я расскажу вам всю правду… Он ни в чём не виновен. Прошу вас, отпустите его. Неужели вы не видите, что перед вами порядочный человек.
Офицер пренебрежительно хмыкнул. В бабских нравоучениях он не нуждался и отлично знал что делает. Хотя в первую встречу с ней, глядя на эту маленькую испуганную женщину он был уверен, что перед ним податливый и мягкий как воск материал. Она будет со всем соглашаться и на все вопросы отвечать сдавленно потухшим голосом механическое покорное, то что надо ему. А ему надо "Да!" Но с каждым разом уверенность его таяла. "Она или умна, или конченная дура?" Он нервничал. В подходе к этой женщине был допущен просчёт. Отсюда и топтание на месте. Что запрятано в этой головке? Не красива, не опрятна, не ухожена… Кругом "не". Что ж Рутковский в ней нашёл? Может, в дурах какая-то своя прелесть?… А что если всё цирк? Тогда она умна и опасна. Взгляд следователя насмешливо злой сверлил её сжатые до побелевших кончиков пальцев руки. Юлия поспешно спрятала их под стол на колени, но поздно на неё тут же попробовали поднажать, запугать… Только Юлия, гордо вскинув носик, стояла на своём: муж не виновен, всё ложь. На провокационные и скользкие вопросы отвечала односложно: "Нет!"
Посчитав, что так будет эффектнее, он подался вперёд и дыша ей в лицо заорал:
— Руки на стол змея.
Юлия застыла. Сидела словно окаменевшая. А он нависнув над ней скалой продолжал:
— Если ты не соображаешь где находишься, и должна подробно отвечать на мои вопросы, то я сейчас тебе объясню. Хошь? Так о чём рассказывал муж? Смотри мне в глаза. Быстро отвечай, — хлопнул мощный кулак перед её носом.
Юлия отпрянула. Комната бешено завертелась, она судорожно вцепилась в стул, но вернув себя в действительность, опомнившись твёрдо сказала:
— О делах дома не говорил. Никогда.
— Врёшь, сука. Говори правду. Будет хуже, — пригрозил он ей.
Юлию покоробила его грубость. Прожив с выдержанным, обходительным и любезным со всеми человеком она испытывала жгучий стыд за общение с этим… "офицером". Даже противно стало от такого сравнения. Вроде как, Костю замарали. Ей хотелось влепить ему пощёчину, но она вогнав ногти в кожу взяла себя в руки:
— Я правду и говорю, а вы ведёте себя, как скотина.
Ох, как он откатился назад, как долго таращил на неё глаза.
Юлия больше всего боялась стать невольной виновницей бед и неприятностей мужа, поэтому она решила вообще молчать. Стиснуть зубы, заткнуть в себе эмоции и не отвечать.
Он отошёл и зло делано усмехнулся:
— Ладно, себе же делаешь хуже, мы без твоего мычания знаем и без усилий сможем доказать его служение против нас.
Юлия ещё выше вздёрнула подбородок. Понятно, что она не оправдывает его надежд. Но ей наплевать на желания этого гада и она чётко и отдельно выговаривая слова, говорит:
— Нельзя доказать ложь… Вы вешаете… состряпав дело на невинного человека.
— Что?… — взвыл он, но осёкся. "Эта ведьма вывела меня из себя".
Прерывая гнетущую тишину громко зазвонил телефон. Хозяин кабинета поднял трубку. Встал. Оправдываясь твердил: — Никак нет. Нового нет. Делаю всё возможное. Положив трубку он не добро глянул на неё. Твёрдой рукой нажал на кнопку вызывая конвоира. Закурив, бросил вошедшему.
— Уведи вниз эту суку, пусть подумает. А её кобеля отправь в Бутырку.
Он мигнул охраннику и проводил её злым взглядом, пхнув в спину кольца дыма. "Генеральская стерва, а ему за неё получать. пустить бы её к уголовникам, но пока миндальничают. Ничего скоро, скоро она получит за его потерянные нервные клетки".
Её заперли в пустой подвальной комнате с мышами и велели подумать. Она так и делала, но думала о дочери. Ту предупреждала на такой случай. Десять дней ждать, а потом пробираться к её сестре. Выполнит ли Ада её инструкции… Неужели они с Костей, как тысячи неизвестных и безвинных сгинут в этом кровавом жернове, а ребёнок останется сиротой? Правда ли насчёт Бутырки? Здесь она могла передавать ему передачи, до Москвы же добраться будет сложнее. Может, пугал. Хитрил. Она поймала его мигания. Читала когда-то- Бутырский замок был построен по проекту великого Матвея Казакова при Екатерине 2. Её внук продолжил дело бабки написав устав о тюрьмах. Они делились на уголовные, гражданские и пересыльные. Теперь пригодились все. Страшное время. Когда за ней пришли, с трудом встала, ноги затекли. Проходя по коридору поняла: за окнами вечер. "Что они задумали, если б знать?" Но продержав ещё час у следователя, к её полнейшему изумлению и облегчению, выпустили. Дома встретила зарёванная Адка. Обнявшись лили реки слёз вдвоём.
Но отдых долгим не был и её потащили на новый допрос. Убеждали, что он враг, опасный для страны и советской власти, что связан с иностранными разведками. Требовали написать отказное письмо. Она не верила ничему. Она на самом деле не верила. Твердила одно — оклеветали. Как не принуждали, выстояла, шантажу не поддалась. Адка тоже крепилась. Казалось, все свалившиеся на них трудности только закаляли девочку. Чем непригляднее била жизнь, тем выше вздёргивался её носик. Она любила и верила в отца. В последний вызов к следователю Юлию предупредили, что её упрямство плохо для неё и дочери кончится, одну возьмут под стражу, вторую отправят в детдом. Почувствовав, что круг возле них сузился до предела и ждать тут опасно, выехали в Армавир по плану разработанному Костей.
Уезжали спешно, почти бежали. Правда сделали всё по-умному. Забрав небольшое количество вещей на вокзал первой ушла Ада. Потом Юлия ей перенесла кое какие узлы. Одевали на себя по несколько платьев и в вокзальном туалете снимали их складывая в сумку и сдавали в камеру хранения. Женская хитрость и не знакомая ей до сего сила неслись по венам. Это был решительный рывок во спасение. Её гнало желание спасения. Она верила — оно будет. Хитрость удалась. Никто ничего не заметил. И только к приходу поезда пришла сама. Тряслись от страха до тех пор, пока состав не тронулся. Потом Ада уложила с трудом держащуюся на ногах мать спать. Поезд всё дальше уносил их от беды. Так они ушли. Она не знала ещё чем этот побег для неё кончится, но в нём было спасения и надежда. Находясь свободной она могла действовать и ему помочь, в лагерях — нет. Они, конечно, завтра хватятся её, после того, как выяснится, что она не пришла отмечаться и будут искать непременно возле родных и знакомых. А там, куда они едут их никому не придёт в голову пошарить. Они спасены. Костя умница всё правильно рассчитал. Она тоже у него умница, всё чётко и правильно проделала…
Отношения с теми людьми, к которым они сейчас ехали, завязались не обычно. Офицер заведя любовницу наплёл жене, что его держит на работе безвылазно командир. Та не долго думая и выбрав приёмный день отправилась с нахалом разбираться. Рутковский от кричащей и обвиняющей его чёрте в чём женщины мало что добился и понял. Отпустив её с миром и обещав разобраться, он так и сделал. На ковёр его! Ловелас во всём признался. Рутковский ввалил ему за дурь… И вот сейчас Юлия с Адусей ехали в ту семью.
Знакомые, к которым они всё-таки добрались, в бледной и похудевшей женщине, скорее напоминавшей сейчас беззащитную девочку, с трудом признали красавицу гордячку Юлию. Почти прозрачное лицо, сжатый рот и огромные тёмные глаза — это всё что от неё осталось. Несколько дней не выходили из дому. Проверялись. Но всю жизнь не отсидишься за забором, вышли на белый свет и они. В школу устроиться не удалось. Работала за копейки уборщицей, посудомойкой. Репетиторствовала за хлеб, овощи, молоко, а ещё стирала. В половине дома что они снимали с Адой стоял вечно пар, а двор был увешан белым бельём. Ада помогала ей его развешивать. Пальцы Юлии были содраны в кровь. Это от того, что приходилось тереть бельё на ребристой доске. Ада с болью смотрела на маленькую росточком маму таскавшую тюки с бельём или возившую зимой их на санках. Зимой, конечно, легче возить, но тяжелее сушить. Тяжело, но не в этом дело. Стерпит, если надо. Это она знает- если надо то, всё стерпишь. Дело в Кости… лишь бы вытерпел он. Ада не сидела сложа руки помогала сколько могла, но это были крохи…
Каждое утро открывая глаза удивлялась: "Я жива?! Значит, надо жить". Пролетая дни складывались в месяцы, те бежали в годы. Эти годы показались ей проклятой вечностью. Как и прежде дни тревог Юлия топила в работе, а ночью не в силах вытереть из головы страх за него рисующий страшные картины, не наскребя сил вынести муки неизвестности, пыталась находить искры жизни и надежду в счастье прошлого. Ведь голове всё равно, что представлять, полезнее хорошее. Она вспомнила неожиданное знакомство, маленькую свадьбу и Костю: большого, красивого, выглядевшего элегантно в своём военном наряде. Несмотря на недовольство родителей, предстоящие трудности и неясное будущее, она была безумно счастлива. Безумно верила в него и в силу его любви тоже. Сама она его обожала и любила до без памяти. С этим они жили. Это было основным их богатством. Вера друг в друга, надежда и любовь одна на двоих. Теперь вот жила без него, а как же… если это можно назвать жизнью. Руки двигались, ноги двигались… И всё же каждый божий день ждала чуда: вот откроется дверь, вот войдёт… Подхватит на руки Аду, прижмёт к груди её. Захлёбываясь слезами и боясь разбудить дочь, она поднялась и осторожно пробираясь в узких проходах прошла к окну. Глаза впились в ночную картинку. Осенний ветер безжалостно хлестал измученные борьбой деревья. Цель его понятна — сорвать последнюю листву. И тут злобно стуча и помогая ему, в стекло ударил дождь. Терпение лопнуло. При людях нельзя расслабляться, при дочери тоже… Её так трясло, что она схватилась за подоконник. Но отпустило. Тогда уткнувшись в стекло лбом и обхватив плечи руками, чтоб озноб не повторился, она молчком завыла: "Господи, дай нам обоим терпения". Совсем недавно передавала Косте посылку и слышала, как отказали женщине из очереди перед ней. Сказали коротко: "Повесился". У Юлии затряслись руки. "Всё, что угодно, только не это. Всё, что угодно, милый, но не смерть. Терпи, родной, терпи. Ради жизни, ради нас с Адой". Даже мысли такой допускать нельзя. Она дождётся и примет его любого, лишь бы вернулся к ней. Любого, лишь бы приехал, приполз, приковылял… А там уж она справится, отогреет его душу, растопит сердце, оживит тело, поставив на ноги. У неё хватит терпение и тепла.
Прошёл год. Поехали с очередной посылкой. Долго копались и не взяли. Юлию трясло. Губы не разжимались. Тот сжалился и сказал сам: "На этапе". Юлию отпустило. Спросила: "Куда? Суда-то ещё не было…" Тот пожал плечами и крикнул: "Следующий". Возвращались в тревоге. Аде ничего не сказала. Хватит с девочки и того что есть. Начался самый страшный период ожидания. Однажды пришло письмо с незнакомым подчерком. Дрожащими руками распечатала. В конверте лист от Кости. Он писал, что сорвали ночью и освобождая тюрьму для новых жильцов отправили по этапу. Он жив, здоров находится на лесоповале. Встретил там своего бывшего порученца, тот и отправил ему письмо. Муж просил её быть осторожной, письмо никому не показывать и сжечь. За него не волноваться, заниматься собой и Адой, ни в какие заварушки не лезть. Письмо до прихода Ады сожгла. А вот не волноваться не могла. И только Ада ушла на каникулы, она организовала поездку в Москву к сестре. Оставив дочь у неё нашла причину уехать. Записанный на клочке адрес гнал в дорогу. Вот она та минута! Обменяла облигации на деньги. Набрала продукты. Поехала. Как ехала не рассказать. Добралась почти не живая, но полная надежд и оптимизма. Нашла семью порученца, только тот поведал, что Рутковского здесь нет, месяц назад его перевели в другой лагерь. Перед глазами всё поплыло и Юлия хлопнулась в обморок. Очнулась на кровати. Вы-ла… Семья рассказала как через деревню гнали этап. Голодные, грязные и измождённые люди разместились здесь на отдых. Вот порученец и узнал Рутковского. Вынес еду, одежду. Поговорили. Юлии понятно почему муж не желал её появления тут. Не хотел, чтоб она видела его таким. Глупый, разве ей это важно. Ведь главное-то чтоб рядом. Плакала вопрошая высшие силы: за что такое испытание ему и ей? Задерживаться не стала. Оставила гостинцы, что везла мужу им, поблагодарила, попросила, если будут новости, известить её и заторопилась обратно. К Аде. Напомнив в Москве о себе Тимошенко, она забрав дочь вновь отправилась в Армавир. Именно там её будет искать муж. Писем ждала каждый божий день. Но их не было.
Костя шёл с заложенными за спину руками, угрюмо глядя в спину конвоиру. Он уже понимал, что теперь нельзя быть уверенным- ни в любви, ни в дружбе. Именно эта мысль причиняла ему боль. Но надежда на чудо в самой глубине сердца вопреки всему жила. Грохот шагов по коридору носился от стен к потолку. Его вели на очередной допрос. Он ненавидел этот большой кабинет, с широкими тёмными портьерами и надеялся на него. Половинка окна была открыта, и ветер шевелил ткань точно живую. Пожалуй, Костя был рад этому открытому окну. Страшно не хватало воздуха, хотелось дышать. Хоть глоток, два… Не иначе как решётка на окне даёт эффект заглушки. Ему неприятен был массивный стол с настольной лампой и толстой чёрной картонной папкой с надписью и номером. А ещё человек сидящий за этим столом… Должно быть он считал, что занят очень важным делом истязая здесь людей… Их бы опыт знания и сноровку, да на благо страны. Мутное время, мутные люди. Но неужели же это так и останется всё неизвестным? Должны же когда-то разобраться.
Чтоб впредь не хотелось ему докапываться до правды, доказательства его виновности выбивали чудовищной жестокостью. Главное — найти зацепку, какую можно найти. А там уж дело нарастёт как на дрожжах. Мучили. Били. Много били и жестоко. Усердствовали по четыре человека. Перестраховывались. Боялись. Здоровый же. Зря дрожали. Он всё понимал и желал одного — выстоять. Угнетало то, что есть силы, здоровый же лоб, но не ответить на унижение, не защититься нельзя. Приходилось терпеть. Для мужика — это вешалка. Всегда готовое к обороне тело и мозг приходилось держать в тисках. Чтоб был сговорчивым, били молотком по пальцам. Загоняли иглы под ногти. Выводили расстреливать. Рядом падали убитые, а он стоял. Не давали спать. Доставали светом. Морили жарой. Пришёл с допроса, а в камере духота. Что такое? Хвать за батарею, а она огненная. Немного не так. Батареи в узкой камере с парашей в углу и ржавой раковиной, как таковой нет. Трубы замурованы в стену. Но смысл пытки от этого не меняется. Подлецы. Пытаются сломить жарой. Протестовать бесполезно. Он был в жутком состоянии. Нет, они его не одолеют. Пусть жмут, терзают — не свернуть им его! Не обломится им ни-че-го! Нельзя допустить, чтоб закипавший гнев кинул его на мучителей или душа и разум захлебнулись сознанием собственного бессилия. Бывает, человек запутывается и ломается. Давно понял: когда бывает трудно, нельзя проявлять слабость. Если уступить себе раз, уступишь и второй… Нельзя, чтоб впереди маячила чёрная дыра. Надо держаться. Он снял с себя всё и лёг на цементный пол. Из трёх ярусов кровати молчаливыми скелетами смотрели на него. Взору открылся вогнутый массивный аркой высокий потолок. Окошечко в двери отвалилось. В коридоре послышался топот сапог. В камеру ворвались конвоиры. Подняли на стул и туго привязали, обмотав верёвкой вокруг живота, принялись бить.
Первые месяцы были трудными. Даже жуткими. Требовалось привыкнуть к лязгу замков, к топоту сапог по узким подвесным железным лестницам и не свободе. Понять в чём обвиняют не возможно. Какой-то бред. Шпионаж в пользу японской, польской разведок. Приплели большевика Юшкевича. Об его существовании знали только близкие и те кто знаком с его рекомендацией для Рутковского в партию. О том, что он погиб в боях за Советскую власть не знал никто. Картина скверная вырисовывалась. Мерзко. Для себя решил, держаться- не виновен. Отрицая все предъявленные ему обвинения, упорно стоял на своём — не виновен. Всё ложь. Пытками и истязаниями пытались выбить лживые признания. Оклеветать себя, людей. Он так и не понял каким образом он оказался во всё это замешанным. Было жутко, казалось, что силы на исходе. От страха за семью и одиночества: думал, не выдержит. Ломило измученное побоями и пытками большое тело, болели сломанные рёбра и кружилась от сотрясения мозга голова. Но при новом допросе поднявшаяся из глубины злость, давала силы и терпение. Только б не погибнуть в этой мясорубке. Только б отпустили, ведь его не в чем обвинить… Потом отстали. Резким и безразличным голосом зачитали обвинительное заключение. Но суда он так и не дождался. Потянулись суматошные ночи, во всех следовательских кабинетах шли допросы, шум, крики избиваемых, топот сапог. Теперь он всё это слышал. Каждый следователь старался превратить заключённого в толстый том показаний. С ним такой номер не прошёл. Они ничего не выбили из него. Ни одного человека с его помощью не арестовали. Спал он там плохо. Тоска не давала. Ворочался с боку на бок, думая, при тусклом освещении, о прошлом, настоящем и будущем, если оно у него будет, конечно. Вспоминал о том, как они с Люлю жалели арестованных по какой-нибудь нелепице знакомых, не подозревая, что и их горе стоит у дверей. Переживал за то, что арестами выбиты из строя лучшие, преданные люди. Это горе всей страны, а не кого-то лично. Он что — песчинка. А вот армия обезглавлена. Да и промышленность не меньше. Думал много, но язык не распускал. Вспомнив жену, ужаснулся:- "Только бы не тронули её и дочь". Зная, что делают тут с жёнами заключённых, велел действовать по плану, уехать подальше, исчезнуть… Но Юлия проявила строптивость и переехав на окраину долго торчала рядом с ним мозоля палачам глаза. Ему радостно и тревожно. Её образы мелькали в мозгу, как кадры из кино… восторженная девочка в театре, сжигаемая девичьим таинством невеста, решительно смелая, перевязывающая его в бою женщина…и тот их последний танец… Мужики рассказывали, что если красивая, то будут торговаться за её тело, его свободой и обещать скосить срок. В пору сойти с ума. Люлю красивая и молодая. Когда она склонялась над ним, он вдыхал аромат её духов и кожи, теряя над собой контроль. Он помнил каждый изгиб её тела. Как хорошо он его знал: тонкая талия, чуть раздавшийся при родах таз, стройные ноги, точёные руки, чудная шейка и прелестная головка. Сколько раз оно заставляло забыть его на каком свете он находится. Многие мечтали отбить её у Рутковского, но губа тонка. Эти воспоминания имели горький привкус. Ясно, что её пребывание в городе опасно. Он выдержит всё, лишь бы она не поддалась на уговоры. Он на стенку лез представив её в объятиях другого. Да, что угодно пусть творят с ним, только не это с Люлю. И только выйдя из "крестов" узнал, что умненькая Юлия наряжалась при походах к следователю в невзрачненькую бабёнку, а с посылками ходила к окошечку Адуся. А там, привалившись к стене, закрыв глаза, вспоминал прошедшие счастливые годы, как Люлю ленивым движением поправляет свои пышные волосы, как осторожно натягивает на стройную ножку чулки… Воспоминания такие яркие… Он бьётся головой об стену и сходит от того видения с ума.
А равнодушное время крутит себе по часовой оси стрелки. Жизнь за стенами "крестов" не стоит на месте. Обидно — на долго выбили из колеи. А ведь мог бы, если б ни эта тюремная дурь, быть полезным стране. Тем более мелькала информация о добровольцах, едущих в Испанию для защиты республики. Горела испанская земля. Стонало и кровило озеро Хасан и полыхал Ханхин — Гол. Мог бы, но по чьей-то милости не был. Обида страшная. Какой же он предатель, изменник, шпион и антисоветчик. Рассеянно про себя даже посмеялся. Где-то в глубине проскреблось, а не за то ли, чтоб не попал на Хасан и Ханхин — Гол его сюда упекли? Ведь именно он был в Монголии инспектором и Маньчжурию тоже прошёл. Знал неплохо те края и дела. Опять же с китайцами пришлось повоевать, конфликт с белокитайскими бандитами без него не обошёлся? Тогда, это означает только одно, его убрал враг, тем более обязан выдержать и выйти отсюда. Так было легче переносить унижения. Знать, что засадил враг, а не своя родная власть, за которую рвал жилы и не щадил жизни, давало надежду и терпение.
Сажали их с "уркаганами" те были и в начальстве. Другим заключённым с ними было не легко. Но его в силу характера и роста не очень донимали. Было мерзко и больно, стонала душа. Он выдержал всё, и даже пытки. Не обговорил себя и не замарал людей. Очевидно, сыграли не последнюю роль в этом, закалившие его, суровые условия детства и юности. Нелёгкий боевой путь закалил здоровье и нервы, и это помогло ему выстоять против звериных усилий его сломить. Он знал, что многие не смогли пережить пытки и умерли в тюрьме, наложив на себя руки. Выстоял, с честью перешагнув и этот порог. Ни на кого не наклепал, ничего не подписал. Но никогда больше в жизни он не расстанется с оружием. Если за ним придут, больше он им живой в руки не дастся.
Времени завались. Голову раздирали, наползая одна на другую и тут же опровергая предыдущие, мысли. Что же всё-таки творится? Что происходит? Где она правда? Думал о Тухачевском, Якире. Ходят слухи- признали себя шпионами. Казалось: неглупые, преданные стране и народу люди. Понятно не без ошибок. Люди же… Пусть не совсем он с ними согласен, например, разбирая польскую военную компанию в двадцатом, но чтоб такое… Был заговор или нет? Много аргументов за и много против. Его окружение, поездки в Англию, частое посещение окружающих столицу частей- за. Советский же человек- против. Страшно, что прошлись жерновами по армии. Что же перевернуло полюса и понятия? Времени свободного много, попробовал разобраться. По всем правилам разбор вести следует с самого начала. А это Версальский договор. Попав после окончания первой мировой войны в разряд стран-изгоев, Германия и Советская Россия были брошены в объятия друг друга статьями именно этого мирного договора, обрёкшего их на тесное сотрудничество. Германии запретили иметь танки, авиацию, строить большие корабли. Россия, ориентируемая с незапамятных времён, на индустрию Германии, нуждалась в ней и сейчас. Советам тоже нужна была армия, танки и самолёты. Так сложился тот секретный противоестественный союз. Знал, что ещё в 22 году между рейхстагом и Генеральным штабом было заключено не мало тайных соглашений. Дела пошли неплохо для обеих сторон. Уже в 24-ом фирма "юнкерс" производила в подмосковных Филях несколько сот самолётов в год. По 300 тысяч артснарядов начали ежегодно выпускать модернизированные немцами заводы Ленинграда и Тулы. Немцы покупали у России всё это. Также на нашей территории были созданы их учебные центры подготовки военных специалистов и полигоны для испытания военной техники. Германский центр ВВС в Липецке, бронетанковая школа и танкодром в Казани. Именно там оттачивалось мастерство немецких военных специалистов. Самое удивительное то, что долгое время это сотрудничество удавалось держать в тайне от всего мира. Одним из условий того соглашения была договорённость о военной подготовке советского командного состава немецкими специалистами. Были и личные контакты. Естественно, все беседы фиксировались с обоих сторон. Их-то и использовали, скорее всего, для дискредитации советских военных. Официальная версия- сработала информация, подброшенная Гейдрихом через чехословацкого президента Э. Бенеша. Убирали с дороги сильных соперников. Скорее всего, готовясь к военным действиям пытались обескровить командный состав и Тухачевский только предлог. Распылённые борьбой со шпиономанией и врагами наши органы, заглотнули наживку. А сигналом к началу атаки прозвучали в марте 37-ого на пленуме ЦК слова Сталина о том, что в "рядах Красной Армии есть шпионы и враги". А возможно немцы и не причём и всё дело в борьбе за власть среди наших. Оставили в прошлом Фрунзе, Дзержинского. Вот и это: ошалев от желания иметь своих людей во главе армии ловко провернули дело, но тогда почему потянулся такой хвост военных? И почему Рутковский держится, а Тухачевский накатал на себя целую папку? А что если заговор всё же был? Сплошные загадки и вопросы. Может быть и ещё не бросающаяся в глаза причина. Теперь уже без разницы все эти уточнения. Результат налицо до чего эти игры довели — фашисты в Испании, Тухачевский расстрелян, а армия обезглавлена по самую, самую… Это опасно. Европа только начало, разве это не понятно. Он слышал, что 9 ноября 1938 года гитлеровские фашисты организовали в Берлине еврейские погромы, явившиеся началом массовых убийств евреев — "хрустальная ночь". Получила она своё название по осколкам разбитых витрин магазинов, принадлежавших евреям. Сердце сжималось от боли и он, понимая, что то сигнал всем здравомыслящим людям, стонал от бессилия.
Как и любому другому заключённому, часто снился один и тот же сон — пришло распоряжение о его освобождении. Костя идёт на выход, а Юлии нет. Знает: многие женщины, чтоб выжить отказались от своих мужей. Вышли замуж, сменили фамилию и начали новую жизнь. И он с каждым разом с тревогой ждал посылку, пришлёт или нет? Если нет, то он остался один и её больше не будет рядом. Но посылки и переводы приходили регулярно, и он безумец радовался тому, что она по-прежнему его жена. Хотя знал с каким трудом ей приходилось доставлять ему это. Их разделяла не близкая дорога, равнодушные охранники и безумно толстые стены. Ему хотелось крикнуть во всё горло: "Юлия!" Но жизнь заставляла шептать: "Милая, милая, Люлю…" Рутковский представить не мог, как она без него выживет. Ему казалось, что она не способна защитить себя, уберечь дочь, найти работу, жильё. Он считал её маленькой и не приспособленной к жизни, не догадываясь, что под хрупкостью этой женщины скрывается волевой характер. Потом, когда он узнает, это в ней очарует его на всю жизнь. Он никогда не устанет от семьи, жены и не изменит своей Люлю. Сколько бы не отсутствовал, всегда был счастлив вернуться назад, где его ждали и любили.
Ночью подняли с вещами. Человек двести. Кто-то шепнул, чтоб разгрузить тюрьму, таких непонятных, как он отправят на лесоповал по этапу. Чувствовал себя пылью на дороге и пуще прежнего боялся за семью. Путь был изнурительным и длинным. Изголодались, изорвались, половина больных. На привале к нему прорвался бывший порученец. Узнал. Причитая побежал за едой. Принёс одежду. Костя втихаря оставил адрес Люлю и письмо. Просил переслать. Не хотел чтоб жена таскала на последние деньги ему в "кресты" посылки, которые жрали охранники. Адрес обратный просил не писать, чтоб не дай Бог рванула сюда. Год пробыл лесорубом. А в один прекрасный день вызвали с вещами и отправили в Воркуту. Оттуда опять в Ленинград, в "кресты". Он смотрел на знакомые стены и кисло улыбался: "Как будто и не уезжал".
Сначала появилась надежда на освобождение, но время съело её. День за днём, день за днём…Страх за Люлю и Аду всё рос и рос… Кто бы знал, как он страшно боялся и переживал за семью. Этим он изводил себя. Своя боль не так тяготила, как это неведение. Как они пережили это время для него награда и загадка.
Хотя вера в благоприятный исход его дела была железной, но томительный и жестокий год один подгонял другой, а ничего не менялось. Сходил с ума от бессилия. Злился на судьбу и ждал. Каждый день думал о Юлии. Ужасно тосковал. Вспоминал первые годы их семейной жизни, когда он вообще не мог терпеть разлуку. Из командировки или службы домой его словно крылья несли, просто задыхался от счастья быть с ней. Спешил, чтоб приласкать маленькую жёнушку на своей груди. И вот эти уже три года без неё и разрывающие сердце вопросы: как она? что с ней?
Когда ему приказали готовиться с вещами на выход, он не поверил, хотя каждый миг ждал этого. По коридорам тюрьмы шёл безгранично радостный. Но та радость клокотала внутри. Держался. Вида он им не показывал, чтоб не доставлять удовольствие мучителям. Из скупых объяснений администрации понял, что обвинения против него рассыпались, как карточные домики. Хотел оставить на память себе старый заплатанный мешок и галоши… А потом раздумал: "А ну его к бесу, забывать так забывать". Передал сокамерникам кусок грязного сахара и сухари, что держал там каждый про запас на случай болезни и, не оглядываясь, пошёл на волю. Зачем рвать душу, если уходя оттуда, он дал подписку о молчании. Так зачем же что-то помнить. Забыть всё, и гори они ярким пламенем все. На улице шёл дождь. Подумал- хороший знак. Однако в штаб округа опоздал. Требуемых людей на месте уже не было. Естественно, вызывать персонально для него никто не собирался. Нужно было найти, где переночевать. Можно было, конечно, попроситься покоротать ночь в штабе, но в том жалком виде он мозолить глаза не захотел. К знакомым идти не решился: одних боялся подставить, другие давно отвернулись и забыли о его существовании. Ничего, он что-нибудь придумает, ведь не бывает так, чтоб безвыходно… Придумал: вернулся в тюрьму и переночевал там. Для него в тюрьму вернуться оказалось проще, чем попросить кого-то об услуге. Там были все такие же, как он и стесняться было некого…
Ночью не спалось. Думы давили. Что за чехарда происходит в стране? Посадили при Ягоде. Позже расстрелянного. Его сменил Ежов. И тоже был расстрелян. Сейчас, когда Костю выпустили, это место занимает уже Лаврентий Берия.
Утром двери тюрьмы открылись, чтобы выпустить Рутковского, одетого в старую фуфайку, кепку, и сразу же закрылись за ним с громким лязгом. В руках держал котомку. Он не оглядывался. Шёл и шёл…
Его восстановили в кадрах армии и выплатили денежное содержание по занимаемой должности за всё время пребывания в "крестах". Напутствовали: — "Отдыхайте, поправляйтесь и за работу. По возвращении в Москву за новым назначением". Он молчал. Внутри всё ликовало и в то же время кипело. Изувечили тело, душу. Украли три года счастья у него и Юлии… Сдержанно поблагодарив, он вышел из кабинета. Хотелось немедленно поделиться своей радостью, своим счастьем с близкими людьми… и он рванул к дочери и Люлю. Очень надеялся найти их в Армавире. Вокруг шли ничем не оправданные аресты и этот вариант, спасения семьи, он разработал на всякий случай. Предполагал, что Люлю воспользовалась им. Безумно волновался предстоящей встрече. Теперь он будет жить только для своих любимых женщин, каждый день делая для них счастливым… А по миру кружила весна.
Когда добрался до семьи, подросшая дочь встретила его первой и не нарушая традиции с криком прыгнула на шею. Измученный голодом Костя с трудом устоял против её темперамента. А Люлю просто обессилено повисла на его руках. Как ему не хватало их, как не хватало! Тогда он мало был похож на того бравого и красивого щёголя Костика, что знали они до ареста. Худой и измождённый с выбитыми передними зубами, а ещё с выжитой, как мочало душой, и памятью душившей по ночам побоями и унижениями… Жалкое зрелище. Волновался, естественно, как встретят. Таких женщин, как Люлю мало. Она женственна, образована, утончённа, красива и молода… Не слепой, она всегда выделялась среди других женщин гарнизонов привлекательностью, умением выбирать фасоны, держать себя, одеваться и носить вещи, а так же талантом себя подать. В ней безошибочно угадывалось не рабочекрестьянское происхождение и воспитание. Возьми хоть взгляд, хоть поворот головы… И в тоже время в ней с яркостью уживалась без надрыва не броскость. Чудо?! Так и есть. Букет из тайн, загадок, созвездий и цветов. Эта женщина притягивала к себе. Видел, как завидовали его друзья и знакомые, сражённые её обаянием и умением вести непринуждённый интересный разговор в любом направлении, такой милой весёлости и не давящей серьёзности. Только не было повода ревновать Юлию. Никогда, никакого. Знал, чувствовал, то маленькое сердечко бьётся только для него. Уверен, что эти живые, искрящиеся любовью угольки, ищут только своего Костю и осыпают звездопадом счастья только его душу. Не сомневался, её милая улыбка предназначена только ему, а точёные ручки обовьют лишь его шею. Он подсел, запал, растворился в этой необычной женщине. И вот он держит своё сокровище в объятиях вновь. Вдыхает вместе с запахом любимой женщины, аромат душистого мыла, которым вероятно сегодня мылась она. Он отвык от всего этакого, но помнил и ждал такой драгоценной минуты… Теперь она настала. Он чувствует грудью, руками, душой, как подалась она к нему, как вспыхнула и обмякла… Какая трепетная и тёплая женщина выпала на его судьбу! "Юлия, Юлия, я твой вечный пленник и раб!"
По сердцу с первых минут полоснуло то, что обе его девочки светились от недоедания, но чёрные глазёнки обоих горели огнём непокоры и счастья. Сердце сжало, когда понял, что семья бедствовала. Знал, что плохо им жилось, но чтоб так… Люлю не брали на работу, а если удавалось устроиться, то не надолго, пока не становилось известно, что муж сидит по статье "враг народа". Ада меняла школы, потому что, узнав об отце, начиналась травля. От обоих требовали отречься от него и "грязного" прошлого. Но его девочки выстояли. Оказывается, маленькая Юлия обивала пороги НКВД, прокуратуры, прося пересмотра дела, писала Жукову с просьбой помочь и ездила с прошением аж в Москву. Естественно, сидя там он ничего этого не знал. Ему она писала, что имеет нетрудную, хорошо оплачиваемую работу на швейной фабрике. Что всё у них с Адой хорошо и замечательно, все ими довольны и помогают. Фантазёрка. Сама перебивалась с хлеба на воду, а ему отправляла переводы и передачи. Долго не мог прийти в себя: его девочка справилась со всем, выдержала и осталась его. Сердце обожгло нежностью: "Где силёнки брала птаха моя! Отлюблю. Заласкаю. Искупаю в нежности. Вернее меня не будет мужчины".
— Как дорого ты заплатила за эти вырванные годы… — не удержавшись прошептал он, целуя седую прядь.
— Не так уж и дорого за такую любовь, как наша, — ответила она, нежно целуя его в уголки губ.
Они жадно вглядывались друг в друга. Не было никаких полагающихся слов сочувствия и утешения. Они обрадовались встрече и заперли прошлое на замок. Ни он ни она больше никогда не говорили об аресте. Вычеркнули, забыли. Наплевать. Иначе можно свихнуться. Надо жить и идти только вперёд. В прошлое нырять можно лишь в хорошее. Ведь не зря говорят, лучшее лекарство от оскорбления — забвение. Люлю умница всё понимала, гладила, жалея, как маленького по голове, да плакала, целуя по ночам, думая, что он спит. Наверное, она маленьким сердечком своим чувствовала, как ему здоровому надломленному лбу важна и нужна была в тот момент именно эта бабья жалость. Ведь его страшно и незаслуженно обидели, необходимо было, чтоб именно женщина забрала ту обиду и боль. Как хорошо, что она у него есть. Как прекрасно, что она у него такая. Ведь только Люлю умела слушать даже его молчание. Это намного труднее, чем разговор или самой говорить. Она копит тепло в себе, а потом отдаёт ему. Его жёнушка умеет не только слушать его, но и ждать. А когда знаешь, что кто-то ждёт, становишься уверенным, что ничего не должно случиться. Силу это даёт невероятную, а ещё веру и надежду. Их непоколебимая вера в друг друга помогла им перепрыгнуть такой ров, как "кресты" и переиграть такого монстра, как система. А надежда на будущее дала шанс — сохранить сердца и не зачерстветь душам.
— Милая, — шептал он, — спасибо тебе за то, что ты есть у меня.
— И тебе спасибо, дорогой, за то, что выстоял в том аду и вернулся.
Она не сказала ему, что была на лесоповале. Зачем, если не судилось им там встретиться. А сам он никогда не узнает, если только не подвернётся случай.
Рутковский старался дышать полной грудью. Он всегда надеялся, а теперь и знает, что у него надёжные тылы. Они не продадут и не предадут, никогда не бросят и примут его любого, они верные друзья и союзники, надёжные советчики и любящие женщины — это жена и дочь. Его семья.
По возвращению оттуда, он был словно не живой. Юлии приходилось нелегко. Но потихоньку её тепло грело, любовь топила лёд, помогая возвратиться любимому человеку к жизни. Этот непростой период и его состояние поймёт только тот, за кем захлопывалась дверь камеры, кто пережил этот ад и вышел на свободу.
Уснула Ада, а они в тот первый день до рассвета не ложились. Сил у него ни на что не было. Он просто посадил её себе на колени, прижал к груди, целовал, целовал и слушал её щебетанье… Самому-то хвастаться было нечем, а пугать не хотелось. Да и обо всём, что надлежит знать… умная женщина догадается сама. У него же язык не поворачивался на рассказы… Только иногда он расслабившись на её груди, захлёбываясь обидой хрипя стонал:
— За что? Я ж не контра какая — нибудь… Ну, не правильно это!
Она гладила его по седой голове, целовала чёрные щёки.
— Мне было страшно без тебя, дорогой, — шептали её губки.
— Мне тоже, — признался он, против воли, не рассчитав силу, прижав её к себе. — Как там говорится: пара становится одним целым, когда пройдёт воду, огонь и медные трубы. Мы с тобой прошли воду. Холодный отрезвляющий душ.
Она внимательно слушала его. А он любил её сейчас гораздо больше, чем в начале брака. Если б она знала, как ему с ней хорошо. Он не воспринимал её, как отдельную единицу, только — половинку себя. Он был уверен в жене как в самом себе.
А её губки, поймав хвостик разговора шептали:
— Милый, значит, впереди испытание огнём? Что это может быть — война?
— Не знаю Люлю, но всё возможно. Давай не будем загадывать и жить каждым днём ценя минуты проведённые вместе. К тому же, у нас есть возможность отдохнуть, ты как?
Она была за! На его руках были путёвки в подмосковный санаторий. Поехали туда. Через месяц немного окрепшие, отправились отдыхать в Сочи. Он уже более-менее был похож на человека. Все члены семьи старательно делали вид, что происшедшее забывается. Только он чувствовал, как вздрагивает Люлю по ночам от каждого стука в дверь. Видел, как она всё время заглядывала ему в глаза, вероятно, надеясь по ним понять его состояние и получить уверенность в завтрашнем дне… А он возвращаясь к жизни думал, что теперь, чтоб вернуть себе украденное у него звание порядочного человека ему придётся вдвое больше работать и Люлю тоже придётся нелегко.
Она, наблюдая за ним издалека, не могла сдержать слёз. Они бежали по щекам ручьями. Он улыбается, а в глазах грусть. Да и улыбка из-за выбитых зубов, какая-то раненная получается. Согнутые плечи, чёрное изрытое морщинами лицо… Её сердце сжималось от жалости: "Во что эти уроды его превратили…" Не верилось что дождалась. Выпустили… Тот день ни за что ей не забыть, никогда… Постучали. Когда шла открывать дверь, что-то кольнуло в сердце. Знакомыми и не знакомыми были сощуренные брызжущие синевой глаза, мягкая улыбка, лицо стоящего на пороге человека… "Костик, миленький!" — пронеслась мимо неё легче бабочки с воплями, сиганув ему на шею Ада. Он подхватил её и поднял. В каком-то оцепенении Юлия застыла. Сердце сжалось: "Костя? Костя!" Вдруг комната поплыла и она почувствовав, как подогнулись ноги, противно задрожало что-то внутри, повисла на его руках… Очнулась от нашатыря и его торопливых поцелуев. Напоролась на его внимательно следящие за ней васильковые глаза. Ткнулась ему лицом в грудь и зарыдала. От счастья, что всё закончилось. Он жив, а она вновь может быть маленькой и слабой. Как это хорошо быть слабой, аж страшно… Отойдя от шока встречи, растопила печь и нагрела воды. Сняла с гвоздя корыто и отправив Аду на улицу принялась его мыть. Все старые шрамы от пуль и сабель она помнила наизусть, считала новые. Их было с лихвой. Содрогнулась: "Как они его истязали! Почему люди и главное за что, проявляли удивительно не человеческую жестокость?" Целовала каждый рубец с утроенной нежностью поливая слезами. Ему больно и совершенно не хочется говорить о своём унижении, но разве она не понимает… Ей ясно, что терпел он этих трусливых крыс позволяя измываться над собой с одной целью — выйти и доказать что не виновен. На мёртвого легче всех бяк навешать. Случись беде, Костик встанет грудью на защиту государства, а вот где будут те крысы, что измывались над ним от имени государства в тот момент? Сомнительно, что у черты беды. Она натирала его липовой мочалкой и глотала слёзы. Запах липы щекотал нос. Он смущён, но не может оторвать от неё глаз. Они оба враз порываются одновременно что-то сказать и смеются. Потом она поливала водой из чайника растирая струи маленькой ладошкой на выпирающих от голода и худобы рёбрах и улыбалась: "Живой! Живой!!" Отставив чайник взялась за полотенце. Он пытался отобрать, но она воспротивилась: "Сама!" Он хитро морщит носик. Ему приятно. Вытирала и опять целовала каждый шрамик, забирая его боль на себя. Подав чистые трусы и майку посадила на кровать. Закутав простынёй, подала кружку с чаем и кусок хлеба с маслом: "Ешь!" В голове звенело: "Он дома, дома, дома! Я костьми лягу, но подниму его, вылечу, накормлю, отогрею…"
Он сидел в чистом белье на кровати жмурил глаза от счастья и курил. Хорошо! Как хрупок росток счастья, один не осторожный шаг и сломал. Он выбрал приоритет- семья. Быть празднику. Позвал Аду. Дал денег. Отправил за продуктами. Дочь удивлённо смотрела на денежные знаки. Такие большие деньги она давно не видела. Юлия прикрыла лицо руками и уткнулась мужу в плечо. Потом она каждую ночь целовала его плечо и плакала… Дождалась! Ведь каждый час, каждую минутку ждала. Надеялась, что правда восторжествует. Даже если нет, знала: всё равно она его дождётся и не важно сколько придётся ждать: пять, десять, двадцать, всю жизнь… Лишь бы вернулся живым. Она не устанет ждать и не пожалеет о вычеркнутых из её жизни годах, лишь бы отпустили, лишь бы выжил. Всё, что останется им только их. Дождалась! Дождалась! Дождалась! Обезумев от счастья, висела на его руках. Правда, это был не прежний Костик. Как можно переплыть море и не утонуть. Но ничего страшного, Юлия поможет ему. Она согреет его, возьмёт на себя его боль, снимет страдания, будет всё время рядом… Главное жив! Вернулся!
Взгляд непроизвольно задерживался на седых висках и перечёркнутом глубокими морщинами чёрном лице. Она видела — он старался улыбаться и не пугать. Но лицо просто криком кричало, что его владелец много вынес и перестрадал. Ей было нестерпимо жаль его.
Он очень тяжело отходил. Хотя на первый взгляд был сдержан и не возмутим. Превосходно владел своими чувствами и движениями. Но Юлию не проведёшь, она видела… Как иногда подрагивают от волнения руки, больше чем обычно курит и в глазах застыли льдинки тоски и боли. Юлия пыталась именно в них рассмотреть всё, но он отводил взгляд или опускал ресницы… Можно, конечно, было поговорить, она бы поняла, она бы помогла… Но, он никогда не рассказывал о годах проведённых в застенках. Она чувствовала, не легко ему там пришлось. Издевательств и унижений нахлебался и это с его характером-то. К тому же стеснялся выбитых передних зубов. У неё плакала душа, и обливалось сердце кровью, глядя на него такого. Всегда сильный, деятельный, уверенный в себе Костя, напоминал тогда уставшего от жизни старичка с шаркающей походкой. Утешала и жалела, как могла, безумно радуясь, что жив. Всё остальное переживут. Глаза очень медленно из грязных превращались в голубые, она так ждала этого момента…
Ему вернули награды и звания. Вручили путёвку в местный санаторий, а потом отправили с семьёй отдыхать в Сочи на море. Они, естественно, поехали. Весело гудел паровоз и стучали колёса, то была песня счастья, они напевали одно только слово: "Костик! Костик!" А ещё те памятные стихи Пушкина, что он ей читал в первый вечер их знакомства. Удивительно счастливое время! Целый месяц втроём вольготной жизни и ничего не деланья. Адуся, захлёбывалась радостью, а она счастьем быть рядом с ним. Во-первых, они с ней в те тяжёлые годы выстояли. Во-вторых, они верили в него и Костя оправдан. А в — третьих, они все вместе на море. Они и море — это чудесно! К тому же он не сводил с неё глаз. Она это чувствовала боковым зрением. Первые дни не сползали с пляжа. Вечерами, когда солнце утопало за горизонтом, гуляли по набережной и бульвару. Несколько раз прошлись по аллее вдоль берега. Под ногами скрипела галька. Дурманящий запах цветущих кустов и высокие крупные красные канны держал души в своём плену. Адка паслась возле каждого лотка с мороженным. Получая от отца деньги, она шиковала. Он всё же контролируя процесс изредка напоминал:
— Люлю не забудь, стрекоза.
Немного смешило, но было приятно. Адуся не забывала их обоих. Тащила порции на всех. Ада сгрызала его моментально, естественно, не обошлось у неё без жертв — уляпалась вся от головы до ног. Юлию на долго не хватило, отгораживаясь руками от новой порции, она взмолилась:
— Я больше не могу. Пусть ест одна. Только вымой её под фонтанчиком.
Но и Адка долго не протянула. Объелась. Костя радовался что обошлось без болезни горла. Её хорошо вытошнило и всё. Юлия скрипела на его вольность, а он улыбаясь оправдывался:
— Мне ж интересно сколько она съест.
— Ну теперь вы знаете это с ней оба, — обмахивала Юлия обессиленную дочь платочком.
Он собрался уже взять девочку на руки и нести, но Адка отпыхтелась. Гуляния продолжили, но уже без мороженого. В ход пошёл лимонад. Юлия просила: — Угомонись, лопнешь!
— Там ещё места ого-го, — хлопала та по своему тощему животу.
Из залитых светом домов и многочисленных корпусов санаториев доносилась музыка. В чудных аллеях из стриженных деревьев и необыкновенных цветов, звенели смех и песни. И всё это коллективное веселье прикрывал купол неба с рассыпанными по нему яркими звёздами.
Юлия, греясь в его объятиях, глядя на это звёздное решето, думала: меняется мир, люди, гремят войны, несутся по земле ураганы и только звёзды остаются прежними. Они сопровождают людей в горе и радости. Это справедливо и нет…
Спустились к морю. Сегодня оно было тихо и покорно. Плескалось себе у их ног, тихо шурша галькой. Лунная дорожка играючи уходила в даль, к горизонту. Пел какую-то свою морскую песню, шелестя береговыми камушками прибой. В этот раз он не тянул её на танцплощадку кружиться, как это было раньше, а предпочёл прогулки. Юлия понимала его. В номер возвращались поздно. Адуся перекусив засыпала, а их сон брал в свои объятия только на рассвете. Как хорошо и спокойно вдвоём. Кому и зачем нужны расставания и разлуки.
Он любил воду. Любил плавать и нырять. Рано, с первыми лучами проснувшегося, избавившись от неги тёплой ночи, солнца. Осторожно высвободившись из её объятий и наивно думая, что Юлия спит, он шёл к морю. Она тут же подбегала к окну, влезала на подоконник и наблюдала за ним. Разбегался и нырял. Выныривая, плыл, отмеряя саженями воду. А сердце её заходилось от тревоги и восторга, когда, разрезая пласт за пластом синюю гладь, сильное тело двигалось вперёд. Загляденье. Пользуясь тем, что пока нет купальщиков и вода не взболтана, плавал один. Хотя, возможно, избегал народа и хотел побыть в одиночестве. Тяжело отходил. Сторонился людей. Наверное, полезнее было бы для него сейчас поехать в Сибирь. Пожить в охотничьем домике, побродить с ружьём по тайге…А здесь, конечно, выздоравливал, но тянулся к одиночеству. Не торопясь возвращаться, садился на берегу и смотрел на воду. Юлия не мешала. Понимала, что ему нужно время прийти в себя. Только когда часики подходили к завтраку, отправлялась к нему Ада и звала в столовую. Дочь, наголодавшаяся без него на её скудных доходах, с жадностью съедала вкусные кушанья, а она не могла. Ловчила, стараясь подложить побольше в тарелку Костику. Ему нужно набираться сил и поправляться. Он сердился, а смущённая Юлия была счастлива. Потом они бежали купаться. Непременно в конец пляжа, подальше от суеты. И он полоскал их с Адусей в морских волнах, обоих вместе и по отдельности. А кругом звенела песнями, весельем, хрупкой хрустальной радостью и спокойствием людская счастливая жизнь, которой они были лишены по капризу злого рока три года. И кто даст гарантию, что не случится такого же вновь с ними или с кем-то из окружающих их людей. А сейчас они, наплевав на всё, отдыхали от горестей. Не отказывая себе ни в чём и тем более от услуг фотографов. Фотографировались под пальмами и подгибающимися под тяжестью цветов, какими-то диковинными растениями и кустами. Искали Аду в зарослях благородного лавра и, подхватив её с двух сторон за руки, с визгом ловили набегающие волны. Вечером, как обычно, на каждом пятачке крутилась музыка, и кружили нарядные пары. А они шли гулять. Она бы с удовольствием прошла в танце кружок, но не сейчас, ни при таком его настроении. Видела, он сторонится людей. Значит, надо подождать. Ловя прохладу, взявшись за руки или обняв с двух сторон его за талию, брели тихонечко по набережной. Море вот оно, как на ладони. Чешуйчатые дорожки от утыканных набережную фонарей убегают вдаль. Волшебный вечер. Его сильные руки, стискивают её худенькие плечики. Ей немного больно, но Юлия терпит. Какой невероятной силы и духа рядом с ней человек, побывавший в грязи и не завязший в ней… Она постарается скрасить его жизнь и разделить судьбу.
— Люлю обнимаешь, а меня? это не справедливый подход, — мурлычет Ада и забирается к нему под второе крыло. Потом он подхватывает их на руки в одну охапку и кружит. Они визжат. Костя смеётся. Его губы горят на её макушке, щекочут ушко и оставляют горячий поцелуй на шейке. У неё подрагивают ноги и кружится голова. Сегодня, он будет прежним Костей и всё будет нежно и хорошо, так, как не получалось после его возвращения. Они оба с ним понимали, что это временно и надо перетерпеть. Сегодня он будет любить её страстно и безумно нежно. Его лицо сегодня осветилось прежней улыбкой, а глаза стали синими-синими. Она смеётся радостно и беззаботно. Как прекрасна жизнь! По песчаной тропинке поднимаются наверх, Адуся бежит впереди, то заглядывая им в глаза, то, дурачась и подпрыгивая, ловя луну и обещая ей перспективу шарика. Они, держась за пальчики, постоянно перешёптываясь, следом… — Вы как два влюблённых гуся — смеётся дочь. Адуся мечется вдоль самого края обрыва, крича им всякие глупости и подгоняя.
Юлия старается не спускать с него глаз. Соскучилась. Смотрела бы и смотрела, только неудобно вгонять его в краску. Стоит ему поймать её на гляделках, как она быстро-быстро отводит взгляд. А всё же интересно… прошло столько лет с рокового дня их встречи. Думала, думала, а так и не поняла, чем именно она произвела такое судьбоносное впечатление на него… Спросить боязно, а вдруг примется пристально рассматривать её, изучать и не найдя той изюминки разлюбит.
Костя тоже наблюдает. Посматривает себе осторожно на потихоньку адаптирующуюся в новой — прежней жизни жену: "Повзрослела под прессом жизни, но всё равно девчонка. Я рядом с ней старик". Он постарается восполнить ей эти потерянные годы верностью, преданностью и любовью. Он купать её будет всю оставшуюся жизнь в любви… Он отблагодарит её нежностью. Он не даст ей повода сомневаться в нём никогда…
Такие слова да богу б в уши, чтоб трахнул ими потом его по голове… Но бог, вероятно по блату, по свойски снисходительно относится к мужскому полу многое им прощая и скашивая. Зато женщин бьёт наотмашь, за любую малость…
Вечером непременно гуляли. Уходили на дальние тропинки, ему хотелось поносить его крошку на руках, потютюшкать её, искупать в нежности, приласкать. Три года без любимой женщины. Каторга. Больше ни за что и никогда не отпустит он её от себя. Это первое их долгое расставание и оно должно быть последним. Светящиеся счастьем угольки её глаз прыгают перед ним и тянясь к ним, хватая губами, он тонет в её тепле. "Люлю, солнышко моё!…" Как безумно любили друг друга тела, как трепетно сливались в одно целое, звеня счастьем души, как выводили одну мелодию сердца, вытесняя из себя тоску и боль. "Костик, милый!…"
Случайно встретился полковник, служивший с ним в Забайкалье. Они проговорили полдня. Сначала: "А помнишь?!". Воспоминания. Потом, само собой, о стонущей под сапогом Гитлера Европе. Коснулись и договора "о ненападении". Оба сошлись во мнении, что враг, проутюживший Европу, стоит у границ Союза грозный и нельзя на это закрывать глаза. Было понятно, что никто и нигде в мире не может чувствовать себя в полной безопасности при наличии такого очага войны. Он заметил, с какой тревогой вскидывая носик, Люлю поглядывает на них. Ей явно не нравился старый, усатый полковник, забравший его в плен разговоров на целых полдня. Придётся закругляться. К тому же разговоры ничего не изменят. Опять же, ей нелегко удерживать Аду на поводке, та всё время рвётся на заплыв и непременно дальний.
Отпуск закончился. Покидать море не хотелось. Но надо. Вернулись они, более менее, весёлыми и жизнерадостными. На приём к Тимошенко он поехал уже практически другим человеком. Встреча была сердечной. Пахнуло юностью. Около десяти лет назад они служили вместе в Минске. Он был командиром корпуса, Рутковский командовал дивизией входившей в тот корпус. Вспомнили старых сослуживцев, поговорили о пережитом, обменялись новостями о семейных делах. Дошли до сложности международной обстановки. Из разговора понял, что страна находится в предвоенном периоде и работать придётся вовсю прыть и силушку. Нарком прямо сказал, что война будет и будет трудной. Спросил:
— Где хотели бы служить?
Рутковский поднялся.
— Я солдат! Где прикажете!
— Киевский военный округ. В свой же пятый кавалерийский корпус. Он перебрасывается под Киев.
— Есть!
— Спросить хочу… — Встал напротив него Тимошенко.
Костя вытянулся в струну.
— Слушаю!
— Обида осталась?
— Человек либо ломается теряясь попадая в расщелины жизни, либо борясь за жизнь выкарабкивается и прёт вперёд. Вот я из вторых. Только вперёд.
— Другого я от тебя не ждал. Сильный духом живёт. Слабый мучается путаясь под ногами других. Жизнь — не книжные догмы и не наши романтические представления, всё намного сложнее. Надо жить в этом движение и надежды. Время вылечит…
Рутковский знал, что время всего лишь заглушает боль, но сказал:
— Я понял это на себе.
— Нацистские тиски сжимают все сильнее и сильнее мир. Думаю, ты меня понял, Костя?
— Я понял вас, — щёлкнул каблуками Рутковский.
— Искренне рад за тебя Костя! Удачи!
Когда его спросили в кадрах:- Нужен ли отдых? Он ответил:- Нет. Мы солдаты и с нас народ спросит, если враг пройдётся по нашей земле войной.
А над страной уже сгущались зловещие тучи. Готовые вот- вот разродиться грозой.
Получив предписание в Украину, отправился к семье. Ехал и думал, как быть с женой и дочерью. Брать пока не устроится не решался и в тоже время без, них рядом, себя не представлял. Юлия решила всё сама. Она и слышать не хотела о разлуке, бросившись собирать не хитрые пожитки, умещающиеся в чемодан. Вещи продала за время его "продолжительной и опасной командировки". Если быть честным перед собой, то обрадовался, сам не желая с ними расставаться. Что им терять поехали служить, куда страна прикажет, лишь бы вместе.
Ему опять достался один из самых трудных участков. Фашисты нахально пёрли туда, разворачивая подготовку вблизи границы. И именно здесь, в этот час требовался опыт боёв в приграничной полосе Рутковского. Необходима была его сила духа, способность предвидеть и побеждать. А ещё его не человеческая трудоспособность и на грани фантастики выносливость. Сейчас он был необходим стране именно такой, каким его создал бог — талантливым военным и организатором.
И опять началась кочевая, беспокойная жизнь.
Киевским округом командовал Георгий Жуков. Вырос он быстро — уже генерал армии. "Ах, если б не эти потерянные годы в "Крестах"!" Встретились по-дружески. Знакомы давно. К тому же друзей, чтобы с ними не случилось, всегда узнают. На то они и друзья. На это, по крайней мере, Рутковский надеялся, но бисер не метал. Поговорили, вспомнили. Поблагодарил. Догадывался, что освобождение его состоялось ни без Жукова и Тимошенко участия. О деле долго не рассусоливали. У Жукова такой замес, он так устроен, что не любит терять времени зря. Рутковский тоже спешил, а честнее соскучился по делу. Да и смысла не было друг перед другом рисоваться. Каждый неплохо знал, на что способен другой. И оба понимали хорошо: впереди война. А времени на подготовку в обрез. Надо срочно делом заниматься. Корпус был ещё в пути и Рутковский на время его переброски находился в распоряжении Жукова и тот с ходу одарил его первым заданием. Поход в Бессарабию. Подумал тогда — это наверняка, чтоб живым делом растормошить. Всё лето он провёл там. Яркими красками, как в природе, так и в жизни людей, запомнилась ему та земля. Их с Люлю приглашали даже на свадьбу. Родившаяся и выросшая в Сибири, она удивлёнными глазами смотрела на этот рай. Другая растительность, деревья, небо… Природа щедрыми и яркими красками разрисовала тот край. Юлия восторженно вбирала в себя все эти сочные краски. Наряды молдаванок отплясывающих горячие танцы и кружащиеся в вихре "молдованески" парни привели её в восторг. "Цветы-то, цветы… А фруктов-то фруктов…" Юлия ликовала. Сердце её пело. Ему нравилась эта её ликующая песня и он не раз прислушивался к ней. Её поражали бочки с вином, вина очень много и разного, так много, что его пьют вместо воды. Его все предлагали попробовать. Юлия улыбалась молдаванам в высоких бараньих колпаках, с интересом рассматривая обувку на их ногах. Такие себе остроносые чувяки из бычьей кожи. Тесёмочками ноги обмотаны до самых колен. Юлию больше всего поражают цветы, а привлекают фрукты. Яблоки всяких цветов: и красные, и жёлтые, и розовые с зелёным; круглые, продолговатые и приплюснутые. Орехи, много орехов. Опять же, груши… глаза разбегаются: и прозрачные, и зелёные, круглые, вытянутые, маленькие, большие, но зубы вонзишь — сок брызнет. Адуся слизывает с ладошки его и жмурит от удовольствия глаза. Юлия счастливо смеётся. Жизнь хороша. А почему собственно и нет: Костик рядом, полон сил и стремления работать, Адуся растёт и радует, им троим чудесно вместе. Разве это не бабье счастье, что ещё надо?!
Только к осени довелось вернуться в свой корпус. Стояла украинская золотая осень, время созревание плодов, пахучих чернобрывцев и лёгких дождей. Было ещё тепло, но по ночам всё равно уже холодновато. Осень на Украине — это высокое небо, широкие и ясные, пропитанные запахом созревающих садов, просторы, звенящая хрусталём даль. В прозрачной луже ночного дождя опавшие осенние листочки. Купающие в молоке утренние туманы. Багрянцем полыхающие рябины и огнём горящая за плетнями калина. Далёкие крики журавлей и важно расхаживающие по полям аисты. В этот раз их домом будет Новоград — Волынский. Маленький городок недалеко от Житомира просто напиханный, как арбуз семечками, военными частями. Они росли здесь как грибы. Развёртываясь и с колёс занимаясь обустройством и учёбой. Всё было сложно и не просто.
Рутковские, разместившись в новом тёплом сделанном из ракушечника двухэтажном доме, тоже с ходу впряглись каждый в своё дело. Адуся отправилась в школу. Юлия на работу, а он на службу. На раскачку не было времени. Граница рядом. Вооружённый до зубов противник стоял у порога. Ведь фашисты, смеясь, смяли Польшу. В считанные дни разгромили Францию. Надо готовиться. Но с подготовкой развернуться не успел. Пришёл новый приказ, назначили командиром заново формирующегося девятого механизированного корпуса. Рутковский был, как не скажет Ада, в шоке. "Механизированного? Что я с ним буду делать, это же не лошади?" Умом он всё понимал: кавалерия прошлое. Ещё в 20-х годах понимал, что конница — необходимость гражданской войны. Современная война — война моторов и новой техники. Знал: военные теоретики давно работали над проблемами определения характера будущей войны, развития военной стратегии, соотношения видов вооружённых сил и родов войск, способов ведения боевых действий. Ведал и что в связи с возможностью использования крупных масс танков и авиации изменились взгляды на применение кавалерии. Численность её стремительно сокращалась. А сердце щемило о коннице и ничего удивительного, ведь с ней прошла его юность. Но сейчас не до лирики. Время горячее. Полный сил и самых лучших чувств взялся он за работу. Первое — хорошо изучить свои части. Он обязан всё видеть и разобраться самолично. Поехал знакомиться. Картина вырисовывалась неприглядная. Устаревшая материальная часть. Потрёпанные Т-26 да БТ-5. На них много не навоюешь. Автомашин тоже кот наплакал. Кадры желают лучшего. Не нюхавшая пороха, но готовая закидать врага шапками, молодёжь. Посидел, набросал план и с удвоенной энергией принялся за дело. А это значит, с подъёма и до отбоя в войсках. Второе — командный состав. Это не последнее дело для успеха. Не зря говорят: кадры решают всё. А в этом вопросе не лучше чем с техникой. Поставил в план командно-штабные выходы в поле со средствами связи, военные игры на картах, полевые поездки по возможным маршрутам соединений корпуса. Главное место в подготовке заготовил тактике и стрельбе. Ведение боя в мирных условиях, конечно же, похоже на тонкую и увлекательную игру. Не напрасно древние греки назвали всё это искусством. Тактика и является им по существу. Как не крути, а чтоб уметь воевать и побеждать необходимо учить кадры. Много времени приходится уделять этому. А главное, научить людей долгу командира — заботиться о бойцах. В — третьих, нужна новая техника. Много. Внедрение её обусловливало изменение в способах боевых действий. Оно же предъявляло более высокие требования к личному составу. А это время и терпение, его катастрофически не хватало. Да торопились, не знали день, час, но догадывались, громыхнёт. Уставал до чёртиков. Приходил домой и падал в нежные ручки Юлии. Иногда не хватало сил даже раздеться. Тогда его барышни дружно брали бесчувственное тело в оборот. Стягивая с него кому что под силу. Помогали помыться, кормили и отправляли спать. Он держал Люлю за руку и несчастным голосом просил:- "Усыпи меня. Завтра опять чуть свет вставать". Она смеялась: — "Тебя ж пальчиком пхни на кровать и ты на лету уснёшь, какие ещё допинги тебе требуются…" Но Ада подмигивая отцу, подталкивала Юлию в его сторону и наставительно строго говорила: — "Пожалей человека, раз просит, значит, ему требуется твоя помощь. Ведь Костик не так часто нас о чём-то просит, разве можно ему отказать?" Иногда возвращался совсем поздно. Казалось, они спали. Но стоило ему только аккуратно прилечь рядом, как жена, обхватив его шею маленькими горячими ручками, тянула к себе. Не спит. Ждёт. Когда бы и во сколько не вернулся — ждёт. "Ах, хитрюга! Серый волк тебя съест", — рычал он, прорываясь к её губкам. — "Тише, Костик, Адку разбудишь", — смеялась она, прячась ему под мышку. — "Люлю, ягодка моя, не помню, говорил ли я тебе сегодня, что люблю тебя?" Она морщила лобик, делая вид, что вспоминает и капризно шептала:- "Знаешь, я тоже не помню, тебе придётся повторить". Он поедает её глазами: Люлю стала такая хорошенькая. Как хорошо, что она рядом. Они вместе столько лет, а в их отношениях ничего не изменилось, не притупилось, не потухло… Он до сих пор тает, глядя на неё. Юленька всегда была и останется для него самой красивой, самой желанной и самой обаятельной женщиной. Проходя или проезжая мимо цветка, ему непременно хочется сорвать и принести его жене. Он так и носит — в день по цветочку. Осенью может принести листочек, яркую веточку, зимой- кружевную сосульку. Конечно, приходится всё это прятать в карманах, на груди…, но за взмах ресниц Люлю, он даже готов пройти сквозь насмешки. Две яркие звёздочки горят в глазах. Огненный ком заворочался в груди. Он пытается сделать спасительный вздох. От неё пахнет травой, цветами, земляникой и женщиной… Её шаловливые пальчики бегут по телу, застревая в горячих местах, и он забывает всё. А ведь сегодня с самого утра был невероятно зол и расстроен. Получил дурацкое распоряжение. Всю артиллерию корпуса выслать на полигоны, находящиеся в приграничной зоне. Он понимает какими последствиями это чревато. Они уже разместили там авиацию, чем это кончится богу только известно. А тут ещё выставлять на уничтожение артиллерию. Артиллерия — бог войны. Неужели ж это кому-то не понятно. Он вне себя: "Они там что, подурели? Как можно такое делать? Не ослепли же в самом деле". Каждый день как на раскалённых углях войска ждут рокового часа. У него тоже каждый час расписан, но пришлось полдня потерять на звонки в округ, на пустые споры и доказательства. С большим трудом и потерей нервных клеток отстоял. Артиллерию оставили в покое. А авиацию разместили у самой границе. Причём новейшие самолёты. "Не дай бог с такими начальниками придётся воевать. Капут. Эх, ещё бы один мирный годочек! Просил новую технику. Успеет ли прийти? Обучим ли ребят на ней воевать?" Иногда хотелось биться об стену от бессилия. Пока он кормил вшей на нарах, была полностью ликвидирована стратегия правильного отступления. Предлог железный- Советская армия не отступает. Сделал попытку переубедить. Под предлогом невозможности отхода в принципе, ему отказали. Он впервые столкнулся с косностью вышестоящего начальства. Настаивать не решился. Годы проведённые в "крестах" висели гирями. Опять же успешно воевать и побеждать можно при хороших знаниях о противнике. А где их взять? Он пытался найти для себя всё, что касалось стратегии и тактики немецких генералов. Только такого рода материал был скуден и в прессе и в штабах. А ведь раз готовы с ними воевать, надо было расстараться и подумать об этом. До безумия жаль тех пустых лет в "Крестах". Подрезали его на взлёте. Изучая даже тот малый материал о противнике, что был он понимал — простой война не будет. Тревожила их внезапность. Понимал: надо быть на чеку. А бои в Польше и Франции ясно свидетельствовали о том, какое значение придаёт немецкий генеральный штаб танковым и моторизованным частям. Сравнение не в пользу Советской армии. Танки по Европе прошли стальной лавиной. У Советской армии почти ничего, равного немецкой технике нет. Одно устаревшее количество. Успеху войны в Европе способствовала бомбардировочная авиация. В Советских воздушных силах одни перелёты…
Ненастье. Неделю подряд сыпал не переставая мелкий противный дождь. Гонял опавшую листву, как новогодний серпантин ветер. Горько пахло корой тополя и прелой листвой. Чувствовалось, что это последние её потуги удержать власть и скоро начнутся зимние деньки. "Ничего всё кончается, закруглится и осень. Схватит землю первый морозец. Выпадет пушистый, белый-белый снег…" Юлия постояла у окна, закрыла мучающуюся под напором ветра форточку. Пока не увидит его входящим или въезжающим во двор будет представлять из себя сжатую пружину. Людей по-прежнему, не смотря на приближающуюся к границам страны опасность, арестовывали и бросали за решётку. А он не молчал. Без оглядки на "Кресты" резал правду матку о боевой готовности и техническом оснащении корпуса. Пытался что-то исправить, изменить. Жукову заявил в лоб, что не следует делать укрепления под носом у врага. Всё равно найдут брешь и сомнут. Выброс денег и сил. Потом высказал ему же, что глупо у самой границе сосредотачивать большое количество самолётов и танков. Жуков поморщился и посоветовал ему заняться своим корпусом. Костя переживал. Юлия в свою очередь тоже. Никто не мог дать гарантию на то, что история с арестом не повторится. Страх за него шипами вгрызался в сердце и не отпускал до его появления во дворе. "Не взяли?! На свободе. Идёт ко мне!" Вот тогда уж пружина распрямлялась в ней и она суетилась накрывая на стол или если не было дома Ады стояла у двери. "Он должен знать, что его любят и всегда ждут!"
Приготовив ужин, завернула его в телогрейку и подошла опять к окну. Костя должен прийти. Остынет всё. Уже поздно, а его всё нет и нет. Измотался весь, а глаза горят новогодними голубыми фонариками. Армия-это его жизнь. Юлия довольствуется сейчас малым. Так надо. Так правильно. Надо потерпеть. А время гнало и гнало стрелки вперёд. День за днём, день за днём… Он служит, она ждёт.
Все это время, он был занят по самую, самую макушку переоснащением армии, подготовкой кадров. И всё равно старался каждую свободную минутку, какой располагал, уделить семье. Ценила это, но Юлии хотелось бы и ещё много, много… Тешила себя надеждой. Глядишь незаметно доберётся время и до лета. Она так надеется на отпуск. Там он будет только их с Адой. Ах, если б не этот груз войны, сколько б времени у них было для счастья… Ей так всегда мало его общения, но она понимает, как он истосковался по работе. Служба для него сейчас важна как никогда. Это его уверенность и лечение. К тому же вся Европа охвачена пожаром. Гитлер ведёт себя нагло. Под его сапогом: Австрия, Дания, Бельгия, Чехословакия, Польша, Франция. Запросто может полыхнуть и тут. Костя с раннего утра и до поздней ночи пропадал в войсках. Юлия была благодарна, что при такой нагрузке он находил время для них с Адой, а выезжая в Киев в штаб армии, брал их с собой и выкраивал время для прогулок по городу. Они бродили по Подолу. Шли не торопясь от самого почтампа по Крещатику. Её душа, словно птица, рвалась в полёт. Ведь здесь начиналась Русь. Княжила Ольга. И скакал по полям, собирая земли в единый кулак, Олег. Куда не кинешь взор везде старина. Как-то раз приехав в Киев попали на ярмарку. Крещатик был перекрыт. На нём хозяйничала ярмарка и праздник. Играла музыка, лились песни и везде шла бойкая торговля. Торговали варениками, мёдом, копчёностями и пирожками. Чудный день и чудные ощущения.
Сейчас придёт, поест, присядет на диван, усадит рядом её и начнёт говорить. Юлия будет со всем усердием слушать, хотя очень быстро и потеряет смысловую нить, потому что мало что понимает в военном деле, но всё равно будет смотреть, как он говорит. Это у него получается умно и красиво. Но слушает она не только поэтому, а больше из-за понимания- ему нужен слушатель. Кипит. Кому-то нужно собрать пену. Пусть это будет она.
В апреле пришла директива, в ней говорилось, что особую активность проявляет немецкая разведка в Красной Армии. Женской агентуре даются задания заводить знакомства среди лётного состава, обрабатывать его на перелёт за кордон, а так же разлагать и спаивать командный состав в целях использования его для получения шпионских сведений. Для чего советуется заняться вербовкой жён командного состава.
Рутковский думал, как осторожно, чтоб не напугать предупредить об опасности Юлию. Граница не за горами. Абвер скорее всего уже начал осуществлять заброску разведывательно- диверсионных групп и отдельных разведчиков, переодетых в советскую военную форму и владеющих русским языком. Могли использовать поляков и бывших белогвардейцев. Вербовка это одно, но им наверняка были поручены диверсионные операции.
Опять весна. Вот и пролетел год. Год его пребывания на воле. Год работы. Машина объезжая ухабы, плавно катила домой, в гарнизон. При каждом скачке непроизвольно всё крепче прижимал Юлию к себе… То там, то там вдоль дороги белели словно покрытые инеем абрикосы. Голые веточки густо облепленные белыми цветами притягивали взгляд. Холод и жизнь, красота и грусть в одном кусте. Долгожданное лето на пороге. Столько планов. Люлю с Адусей просятся на море. Смогут ли семьёй поехать? Хотел отправить их одних, но жена ни в какую, только вместе. Возил их в Тульчин. Старый город. Здесь квартировал в имении Потоцких Суворов. Только пробыл он у них не долго. Роскошь не для него. Съехал главнокомандующий в небольшой домик. Он столько рассказывал о фельдмаршале Люлю в Сибири и вот им представилась возможность прикоснуться к истории рукой. Адку занимали старинные домики из подвалов которых тянулись подземные ходы по всему городку. Он же с волнением прикоснулся к частичке времени великого полководца. Юлия, задумчиво слушая рассказы старожилов, молчала. Возвращались взволнованные. История, это смесь грустного с возвышенным. Люлю прикрыв глазки застыла на его плече. Он осторожно прижимал её к себе. Под впечатлением прошлого, они взволнованно помалкивали, с умным видом тараторила одна Адка, которой досталось место рядом с водителем. На обочине под пышными кустами Юлия заметила голубенькие фиалки. Умоляюще посмотрела на него. Этот взгляд означал лишь одно: — "Останови". Костя улыбнувшись приказал водителю встать. Вышел якобы перекурить и мигнул своим девочкам: "Собирайте". Курил не торопясь, посмеиваясь, наблюдая над копошащимися в траве женой и дочерью: "Счастья-то, счастья, вагон и маленькая тележка!"
А часики тикают. Стрелки, как и положено времени, бегут. На календаре конец мая. Свежий ветерок колышет листву каштанов. Июнь марширует на месте готовясь к своему боевому выходу. Почти каждую неделю немецкие самолёты нарушают границу. Летают нагло, низко. Свастика видна на хвостах. Такое чувство, что с Запада надвигается огромное, беспощадное, кровожадное чудовище, держа жизнь в оцепенении, и вот-вот всех пожрёт. Отпуск откинул на июль, его дамы согласились подождать. Всё-таки здорово, что у него дочь. Костя подходит к двери, щёлкает замок, и слышит, как его девочки, подбежав, спорят, кто первый обнимет его: "Я первая!" — бросается ему на шею Ада. Юлия улыбается. С малолетства тянется: — "Папуля, на ручки", — он подхватывает, кидает вверх. Потом прижимается щекой к её нежной щёчке. Она, ласково мусоля его, щебетала:- "Папуля, миленький, я соскучилась. Понежь меня". Шли годы, а в девочке ничего не менялось. Завидев его на пороге, она летела со всех ног к нему. Бросалась на шею и целовала не всегда бритые щёки. Сейчас здоровая же барышня, а сиганёт на шею, обхватит ногами бёдра: — "Папуля, я соскучилась, а ты по мне?" Вот так! Сын бы такой нежностью его не одаривал. Но зато они бы с ним ходили на рыбалку и охоту. Адуся тоже не отказывается составить ему компанию, но это не то. Жаль, что с мальчиком не получилось. Он не касается этой темы, не бередит сердечко Люлю. Да ему и жалко прогнать жену вновь через роды. Вспомнить страшно, что он пережил при рождении Адуси, как после тяжёлых родов долго не могла оправиться Люлю. Нет уж, пусть остаётся всё как есть. Они оба безумно любят Аду, она их. Возможно, при их кочевой жизни, да ещё с такими заходами судьбы, как "кресты", одного ребёнка вполне достаточно. Тем более такого, как их дочь. Энергия Адуси без тормозов и хлестала даже из ушей. Она умудрялась: есть, напевать, пританцовывать под столом, занимая всех рассказом. Увлекалась всем и сразу. Двумя, тремя кружками не обходилось, бери выше. Ей хотелось, как петь, так и рисовать. Без танцев и гимнастики, она просто не представляла своей жизни. Всё сведя в одну кучу в день не укладывалась. Рассказывала, что будет лётчицей, моряком и полярницей одновременно. А уж вертеться перед зеркалом, это любимое дело. Вечером, когда Костя возвращается домой, Адуся перечмокав его в обе щёки, вылавливает и, усадив рядом с собой на диван, забрасывает своими школьными новостями. Он был очень внимательным слушателем. Обнимает её, и терпеливо выслушивает ту милую болтовню. Если же на её совести шкода за которую в школу требуют приход родителей, то она бочком его выталкивает в ванную и там прикрыв дверь, чтоб не услышала мама, выкладывает всё на чистоту. Сложив ладошки на груди, просит:- "Костик, будь человеком, спаси…" Он кивает: "Будет сделано… Разберёмся…Только чтоб последний раз". Адка закатывает глаза и честно причестно обещающе кивает. Он точно знает, что не только последний, но даже и не предпоследний, но должен же показать отцовскую строгость, перед тем, как отправиться выручать своё любимое чадо. Наверное, он ей много спускает, просто твёрдость ради твёрдости — не его стиль. В благодарность она звонко чмокает его в щёки. В такой момент он был готов отдать всё, что имел и пройти через ад, чтобы только защитить свою дочь от нелёгкой судьбы, ужасов наступающей на пятки войны, предательства мужчин, которые в её жизни непременно будут…
Этот день такой же как и другие. Ожидая его прихода, Юлия с Адой подлетели к двери. Но ритуал встречи не состоялся. Ада застыла в растерянности. Он вернулся не один, привёл к ужину гостя. Это их с Юлией старый знакомый ещё по Монголии. Пока мужчины рассматривали фотографии и делились новостями, Юлия приготовила пельменей. Костя открыл коньяк. Вечер прошёл за воспоминаниями. Рассказывать друг другу было что. Говорили о службе и семьях. В завершении ужина Люлю подала пирог с черешней и заварила чай. Все, кто служил у границ с Китаем и в Монголии любят чай. Эта привычка осталась почти у многих.
— Хорошо живёте, мирно, с пирогом, — невесело пошутил гость.
— Что, плохо? — насторожился, искоса поглядывая на Юлию и Аду Рутковский. Не хотелось бы пугать своих девочек.
— Хуже не бывает. Летают, как у себя дома. Стрелять не можем. Приказ:- "Огня не открывать". Наглости через края, аж телефонный провод по дну речки проложили. На пограничные станции пребывают немецкие воинские эшелоны. Гонят танки, орудия, пехоту. Уже и не прячутся, — рассказывал гость. По Аде прошёл ток. В школе часто спорили, мол руки у фашистов до нас коротки. Но другие возражали, что может и коротки, зато загребущи.
— Готовятся основательно, — отпивая остывший чай, вздохнул Рутковский.
— Не то слово. Капитально.
Юлия тут же отправила дочь. Она быстро дофантазирует, что не сказали. Та недовольно оглядываясь и надеясь, что вернут, вздыхая и вытягивая губы, ушла. Они просидели всю ночь. Он уговаривал жену пойти спать, но Юлия, прижавшись к его плечу, дремала рядом. "Зачем ей тот сон без Костика". Гость должен был утром выезжать. Рутковский вызвал свою машину, чтоб отвезти его в Житомир, это рядом с гарнизоном. Вышли его провожать. Осторожно спускались по узкой скрипучей лестнице. Дубовая, тысячу лет простоит, но скрипит, подлюга. На каждой площадке по две квартиры. Самый сон у людей, старались не разбудить. На каждом этаже горело по одной голой лампочке. От их тусклого света по стенам запрыгали их, вытянутые до потолка, тени. Военный городок спал. Небо, усыпанное звёздами, казалось почти сказочным. Подумалось: "Вот сейчас пронесётся по нему, какой — нибудь гоголевский бесовский персонаж и даже не удивимся!" Недели две стояла прекрасная погода. Было тепло. Всё цвело и пахло. В ночи особенно. Запутавшись в хаотичном падении, звёзды гроздьями, висели и в тонких ветвях ив, посаженные строго вдоль дорожки. Ивы отбрасывали на дорогу причудливые тени и ещё больше распаляли воображение. Не ясно вырисовываясь, те обретали странные формы. Нежные грозди цветов белой акции вспарывали вечер, уносясь хмельным облаком в небо. Они стояли гордые и праздничные, как подобает невестам. Пахло сиренью на углу дома и ландышами на клумбе под окнами. Тихая мирная ночь благоухающей садами, хлебом и добром Украины… Мужчины топтались на месте, курили, ждали машину. Юлия жалась к мужу. На них вышла, вывернувшись из-за угла, загулявшаяся до рассвета парочка. Парень нежно прижимал к себе разомлевшую от ласок девчонку. Не ожидая никого увидеть, они, ойкнув и взявшись за руки, унеслись под пушистые, своим свадебным нарядом, акации. За третьим домом начиналась низина, заросшая беспорядочно деревьями и кустарником. Вот туда молодёжь и припустила. Они посмеялись, вспомнив каждый свою молодость. Заметив, как Юлия зябко повела плечиком, Костя прижал её к себе, чмокнув в порозовевшую от смущения щёчку. Прикусив мочку маленького ушка, прошептал: — А помнишь, Люлю, наши прогулки?
Бросив быстрый взгляд на гостя, она ещё больше смутившись, кивнула.
— Вот сколько вас знаю, всегда поражаюсь вашим отношениям. Всю жизнь точно молодожёны.
— Так и есть, — засмеялся Рутковский, пряча её маленькое тельце в своих больших руках. — У нас каждый день медовый месяц.
— Остаётся завидовать. Вам досталась лучшая из женщин. Я и через пятьдесят лет вас представляю только любящими и вдвоём.
— Это так, — сказал Рутковский тоном мечтателя и нежно посмотрел на жену.
Люлю в счастливом смущении зарыла лицо у него на груди и, проскользнув пальчиками под китель, поскреблась. Он понял её предупреждение и перестал смущать. Освещая светом фар, подошла машина. Мужчины обнялись. Оба знали — прощались. Он на самом переднем рубеже. Ему первому принимать бой. Да и Костя не за тридевять земель от рубежа… Увидятся ли ещё. Вновь заработал мотор и машина, освещая и так уже проглядывающую сквозь рассвет дорогу, ушла. Они стояли на крыльце, спать не хотелось. Люлю не торопила, сонно моргая в его объятиях. Голова разрывалась от тревожных мыслей. Сердце беспорядочно стучало. Это заметила даже Юлия.
— Костя, ты расстроился? — прощебетала она.
— Есть немного. Ты не пугайся, но может так статься, что война стучится в дверь. Мы непременно остановим их и выдворим прочь. Однако придётся потерпеть.
Такая сказочная ночь… Какая война… И тем не менее: не зная своей судьбы, они стояли в тот вечер у кровавого порога войны. Пройдёт месяц и жизнь вместе с мечтами полетит кувырком. Время расколется: до войны и после.
У Люлю дрогнули плечики. Он крепче прижал её к себе. Осторожно коснулся губами виска. Подумал: "Удивительно, как в этой маленькой женщине уживаются вместе, не мешая друг другу, сила и слабость". Разнежившись, вдруг предложил:
— А пойдём, погуляем. Как тогда в вашем городке, а?
Скорее всего, это предложение последовало не вдруг. Чувствовала, ему нужно было расслабиться. Стараясь быть игривее и беспечнее: она улыбнулась. Мол, а что, гулять, так гулять. Взяла его за руку и они, точно те молодята, рванули под дурман акаций. Какой это был рассвет! Сказка! Он потом остыв, огляделся и, усмехаясь прикинул:- "Хорошо, что никто не видел, а то б народ обалдел. Комкор, на старости лет с ума сошёл, жену в цветах купает". Крепко сцепив ей ноги узлом своих рук, он подбросил жёнушку, как можно выше в белое облако любви и чуда. Для него не напряг, а малышке радость.
— Костик, это всё моё? — шептали её маленькие губки.
— А чьё же ещё, радость моя. Только твоё! — деловито объяснял он.
— Милый, это такой райский подарок, я сгорю от счастья.
Прищурив синие глаза, так что те превратились в щёлочки, задорно, но с перебарывающей нежностью, сказал:
— Я буду любить тебя даже головёшкой.
— Пересмешник, — шутливо замахала она руками.
— Только твой, моя принцесса, — уточнил он.
— Чем я могу отблагодарить? — звенел её голосочек, словно колокольчик в цветах.
— Можешь, — тихо посмеивался он, — вернёмся домой и отблагодаришь. А начать можешь прямо сейчас.
— Но это безрассудство, — сказала она шёпотом, оказавшись вновь на уровне его лица.
— Давай будем безрассудными, — ответил он ей поцелуем.
Они целовались, до тех пор, пока не закипела кровь. Её не оторвала от него, даже задеревеневшая от закинутой назад головы, шея, но против огня она бессильна. Торопливо сорвав, дурманящую весной и любовью, гроздь акации и подхватив жену на руки, он рванул в дом. А с утра вновь служба. Надо спешить, успеть сделать как можно больше. В этом их спасение. Уже дошли слухи, что немцы назначили своих губернаторов и комендантов на приграничные города.
Утром, выходя из подъезда, он бросил взгляд на акации, вокруг цветов жужжали пчёлы. Сами цветы блистая царственными гроздями распространяли сладковатый запах. Улыбнулся. Потом новым мыслям нахмурился: "На какой чёрт нам война?! От гражданской ещё не отошли. Полегло несчитано. Люди не успели посвятить себя чему-то важному в жизни. Разве плохо жить спокойно? А есть ещё и любовь…"
Он стоял у карты развешанной на стене и смотрел на чёрные стрелки подошедшие к самой границе и это не за тысячу вёрст, а рядом, рукой подать. Фашизм у границ, а страна не готова к отражению. Нет техники и обученных кадров. Он закурил и прошёлся по кабинету. Скрип собственных сапог раздражал. Он перенёс пепельницу на подоконник, присел сам. Против воли прислушался к себе. Сердце застыло, как перед бедой. Была самая обыкновенная суббота. Юлия просила прийти пораньше, но не получилось. "Ничего, завтра воскресенье и я проведу его вместе с ней. — Оправдывался Рутковский перед самим собой. — По метеосводкам обещают отличный день. Буду весь выходной на её глазках". Покурив и посмотрев в окно, он решает устроить вылазку на рыбалку силами командного состава с семьями. "А что? По-моему ничего. Посидеть с удочкой на берегу речки, сплошное удовольствие и Юлия рядом. Адуся навряд ли пойдёт, уже большая и вечно в общественных делах". Тут же позвонил Люлю, предупредил. Весь вечер пришлось потратить на обстоятельный разбор вчерашних полевых учений. Собрался выходить из штаба домой, столкнулся с озабоченным начальником штаба. Это удивило его больше всего. Он плохо себя чувствовал и ушёл домой пораньше и вдруг опять тут… Тот с ходу доложил. Телефонограммой предупреждают, что перешёл границу перебежчик и утверждает, что немцы начнут войну рано утром в воскресенье 22 июня. Может провокация, а возможно, что и нет. 22 — е то завтра. О возможной войне не говорили, хотя и чувствовали приближение. Рутковский возвращается в кабинет. Звонит командирам частей, отменяет рыбалку и рассказывает о перебежчике. Жене просто даёт отбой, она волнуется:- "В чём дело?" Рутковский успокаивает:- "Не волнуйся. Люлю, я вечером тебе всё объясню". До ночи просидели в штабе. Подумал: билеты Люлю в кино накрылись. После его возвращения из "крестов" они, заполняя образовавшийся пробел, не пропускали ни одной картины. Смотрели запоем: "Весёлые ребята", "Цирк", "Волга- Волга", "Светлый путь". Одна она, естественно, не пойдёт. Он уже и не предлагал ей этого, зная, что откажется. Подруг близких у неё нет, дружит ровно со всеми. Получается со всеми и ни с кем особо. Это его командировка в "кресты" и плавающее отношение людей к ним тогда повлияли так на неё. Они очень дружны с Адусей, как две сестрички. Кто не знал, так попадал в щекотливое положение, восторженно спрашивая:
— Константин Константинович, это ваши дочери?
— Это мои женщины! — поглядывая на смущённых Аду и Юлию посмеивался он.
Адуся умудрилась вобрать в себя сибирскую красоту своей матери. И у Люлю, и у Ады были тёмные волосы, и их сходство усиливал блеск глаз, правда был сделан реверанс и его польскому роду. Вулкан, а не барышня. Хотя любила побыть иногда и кокеткой, часами смотрелась в зеркало.
Улыбаясь воспоминаниям, он возвращался из штаба домой. После нелёгкого дня захотелось пройтись. Тревоги, донесения и тёплая романтическая ночь не торопили шаг. "Неужели война? Такая мирная ночь. Звёзды, луна всё: как всегда. Не верится, не может быть. Я солдат, а как же Юлия, Ада? Просить, выехать на время, пустое дело. Ни за что не уедет. Только заикнусь, упрётся рогом. Принципиально будет рядом со мной. Лучше молчать и придумать какую-то хитрость, отправив её к родне в Москву". — Он волновался не зря. Баграмян, учившейся с Жуковым и им на курсах и служивший сейчас в Киеве в оперативном штабе, отправив свою семью, намекнул и ему, мол, не тяни и сделай то же самое. Он попробовал, но Юлия наотрез отказалась. Сказала, что если суждено ему встретить врага, то она будет с ним рядом… Прерывая его мысли, обгоняя и звонко смеясь, прошла стайка молодых людей. — "Должно быть, с фильма возвращаются. Подвёл я Люлю. А с войной? Может, пронесёт хотя бы до осени. Ну её к лешему".
Не пронесло. Подняли на рассвете. Услышав тревожную трель полевого телефона, вскочил моментально, не давая ему трезвонить, чтоб не поднял семью. Звонил дежурный офицер. Сообщил о депеше. Он велел принести. Натянув брюки, стал ждать. Замешкался и не успел выйти за порог, посыльный со всей силы принялся охаживать кулаком дверь. Пока выскочил, семья поднялась. Вручили телефонограмму. Всё сразу понял. Торопливо стал собираться. Под ногами металась, с сумасшедшими от страха за него глазами, только что выскользнувшая из гнёздышка их тёплой постельки, Юлия. Адка тёрла спросонья глаза и ничего пока не соображала. Он брился, мылся и одевался, а в голове колотилось: "Вот оно, дождались. Война! Хорошо, что я на свободе, а не в камере. У меня развязаны руки, и я могу бороться. К тому же успел набраться сил сам и подготовить, худо — бедно людей". Чёрт, её ждали все. Мало было военных, кто надеялся, что пронесёт и война не коснётся нас. Однако когда она шагнула к нам полыхнув, это почему-то поразило. Так видно устроен человек, возьми хоть его. Ведь знал, что будет, и не верил, что пронесёт, а где-то в глубине души всё же надеялся, доверяя Сталину, а так же на удачу. Ох, как не хотелось воевать… Юлия вцепилась кулачками в гимнастёрку, заглядывает в глаза. Его сердце холодеет. А вдруг немцы прорвутся в глубь. Это не учения, а война. Причём жестокая. Что будет с ними, узнай немцы, что они жена и дочь советского генерала… Надо что-то придумать, чтоб свернуть её упрямство… И тут в голову пришло сказать: — "Люлю, дорогая, ты отвезёшь Аду к сестре и вернёшься ко мне". Она с недоверием смотрит в его лицо. Он встряхивает её, и просит: — "Люлю, ты заберёшь Аду и сегодня же уедешь. И не мотай головой. Это приказ". Юлия непреклонна: "Нет!" "Это не обсуждается. Выполнишь беспрекословно. Я сказал", — грозно пригрозил он. Юлины глазки округлились. Она никогда, за исключением одного случая, не видела его в чрезмерном возбуждении. Он сдерживать свои чувства умел. Даже когда не выносил боли, терпел. За все годы совместной жизни, он второй раз повысил на неё голос. Значит, перешёл точку кипения и всё серьёзнее не бывает. Смотрит не мигая, губы дрожат. Он прижимает её к себе и гладит, как маленького ребёнка по голове. Сердце рвётся на куски: "Как она справится?" На спину подпрыгивает, пытаясь ухватиться за шею и обнять Ада. Он притягивает их обоих, шепчет, что всё будет хорошо. В какой-то миг, чувствует, как выпрямляется спинка у Люлю. Любящие чёрные угольки смотрят в душу:- "Костик, ты не волнуйся за нас. Мы переживём трудности с Адусей, ведь мы с ней у тебя молодцы. Три года без тебя не прошли даром, мы научились выживать, а тут какой-то месяц всего лишь и вы им покажете почём фунт лиха. Ты воюй и о нас не думай. Опять же, свет не без добрых людей".
Он смотрит и смотрит в её бледное лицо, обрамлённые тёмными от слёз ресницами глаза, стараясь рассмотреть в них золотистые искорки и не находит их. Съела тревога за него. Такого чуда, которое жило в её глазах: печаль, нежность, свет…, он больше ни у кого не встречал. Он как-то не задумывался над тем красива ли она пока они не были женаты. Ему было не до мелочей, он просто не мог жить без неё, хотел её всю. Но потом… он находил её очень красивой. Особенно глаза. Это настоящие ловушки для солнечных лучей. Поймают и искрятся драгоценными камнями. И вот в них застыли льдинки…
Он стиснул жену и дочь ещё раз в объятиях, втянул ноздрями её запах, скрутил себя в бараний рог и пошёл на выход. Кошка, наблюдая за беготнёй и словно чувствуя расставание, отправилась вместе со всеми на крыльцо. Она передала ему ключ от квартиры и сказала, что будет ждать его возвращения в ней. Он видел, как Люлю сгорбилась и, прикрыв лицо ладонями побрела в дом. Не утерпела, оглянулась и застыла с прижатой к сердцу рукой. Ему удалось ещё раз рано утром, заскочить домой буквально на минуту, прижать Люлю к сердцу, жадно поцеловать её ротик, попрощаться с застывшей от оглушившей и поломавшей её планы беды Адой и уйти. Уходил торопливо, не оглядываясь. Над городом вставало солнце. Подумал: день всё-таки будет жарким. И тут с запада нарастая, послышался гул. Неужели ж гроза? Нет. Это не гроза. Авиационные моторы. Высоко в небе летели немецкие бомбардировщики. Проплывающие бомбовозы под тяжестью смертоносного груза надрывно стонали. Они были похожи на стадо чёрных коров пасущихся на облаках и понукаемых пастухом. Он поморщился. Идут не боясь, без сопровождения. Знали сволочи пройдут беспрепятственно. Значит, наши самолёты побили все на аэродромах. Выходит, правильно он вывел из мест постоянной дислокации людей и технику на запасные позиции. Да нарушил инструкции, но спас живую силу и боевые единицы. А, если б и артиллерию не удержал, сейчас не было бы и её. Глядя, как чёрные кресты закрывают солнце, поёжился: первое утро войны. Подозвав своего адъютанта, направил его к себе на квартиру. Велел взять Юлию, если будет упираться, за шиворот, посадить в машину и отвести в Киев на вокзал. Только непременно впихнуть её в поезд, чтоб не дать ей возможность вернуться. И ещё попросил передать, чтобы взяла все деньги и не тащила за собой вещи. Не с её росточком и силёнками. Наверное, зря так приказал, уехали голыми, а войне, судя по той силище, что прёт, не светит быстрого конца.
А тогда, проводив адъютанта, на какое-то время немного успокоился. Потом наползла тревога и двояким чувство сжало грудь: — "Только сейчас простился с ними на крылечке и тело сохранило ещё их тепло и милые, родные голоса держат в плену сердце, а я уже тоскую…"
Юлия потёрла виски. В голове плавало это тревожное утро до мелочей. Последние полгода жили в ожидании грозы. С этим чувством ложились и вставали. Уже тогда на душе было неспокойно, хотя мир обнимало солнце. Тревога всем до чёртиков надоела. Она вязала все по рукам не давая в полную силу жить. Никак не хотелось думать о плохом. А как же иначе, всех купало в цветах и красках лето. Было много планов. Жизнь несмотря ни на что, была прекрасна и удивительна. На календаре 21 июня. Подумала, что необычный день- самый длинный день в году. День Солнца. День слияния воды с солнцем. Почему-то пришло на ум- если Гитлер начнёт войну то после этого дня. Ведь он помешен на оккультизме. Тут же одёрнула свой язык.
Солнце ради своего праздника палило во всю силу. Юлии даже показалось что их было два. Опять подумала, что не к добру. Всё живое искало тень и радело воде.
День клонился к вечеру. Она ждала. Его не было целый день. Он в последние дни совсем не жалел себя. Работал, бывало что без сна, без отдыха, по- сумасшедшему. Устал сам, загонял людей. Приходили тревожные сообщения, и он трудился на износ. Стараясь исправить сразу всё, что было упущено за 30-е годы. Муж скрывал от неё истинное положение вещей, но она всё равно догадывалась. Военный городок. Двухэтажные милые домики с широкими светлыми окнами на два подъезда. Зелёный: берёзы, акации, ивы, тополя двор. Рукой подать — штаб. Солидное здание похожее на замок. Очень приличный, построенный в 35 году, Дом офицеров. С многочисленными колоннами и массивными лестницами, гнутыми перилами, он тоже напоминал средневековый дворец. Адуся не вылезала из него. Художественная самодеятельность, кружки. Напротив него через дорогу школа. Понятно, что все варятся в одном котле. Планировала поход в кино, но… Она вышла на крыльцо, ожидая его. Дома не сиделось. Возбуждённая предстоящим мероприятием Ада, чтоб не проспать поездку, улеглась рано спать. Она собиралась на воскресенье, с подружками-участницами самодеятельности, давать концерт в подшефной части. Это недалеко, при въезде в город. Их должны были отвезти на грузовике.
Отчего-то было не по себе: в душу закралось неприятное предчувствие. Оно не просто там сидело, а скреблось. Может быть это из-за того, что перепланируемый сто раз вечер испорчен. Сорвался поход на новый кинофильм с актрисой Серовой, "Девушка с характером". Предполагала показать Костику свою обновку, шифоновую кофточку. Но он занят. Юлия никак другие женщины, ни в обиде. Она слышала, как кричала за стеной соседка: "Опять занят, всегда занят!" Просто знала, если Костик сказал — занят, значит, оно так и есть и нужно подождать. Уже темно, а Кости всё не было. Ждать в квартире не было сил. Спустилась вниз. Глаза зацепились за небо: "Странно, ночь какая-то светлая. Звёзды, точно искорки, луна — пожар". Возвращаются, переговариваясь, офицеры, желают ей спокойной ночи и расходятся по своим семьям. Значит, скоро появится и Костя. Военный городок- это большая семья, все про всех как на духу. Она заметила его ещё издалека. Как его пропустишь: рост под два метра, ширина плеч ой-ё-ёй… Увидел её одиноко стоящую на крылечке, удивился: — "Люлю, ягодка, ты чего не спишь?" Она, вдруг подхваченная каким-то порывом, прижалась к его груди:- "Костя…". Он осторожно прижал к себе: — "Ну-ну, что ты, малышка? Всё будет хорошо". Она верит и не верит. Сегодня он вдруг отказал ей в походе на просмотр фильма в Дом офицеров. А ведь так любит кино! Опять же с выходным непонятно. То едем, то не едем… Костя хотел провести его на своей любимой рыбалке, но почему-то в последний момент передумал. Ни день, а сплошные загадки. Она не стала спрашивать, возможно, уже догадываясь на бабьем уровне об истинных причинах. Но не желая их признавать гоня их от себя. Покормила ужином, постелила постель, хотела повозиться ещё на кухне, приготовить Аде с собой паёк на дорожку, но он не дал. Его: "Люлю, я соскучился", — решило всё. Была чудная ночь, они открыли окно. Блюдце луны прыгало перед глазами… И только уговаривая друг друга уснуть, действительно уснули, как около четырёх часов утра, прибежал дежурный офицер по штабу и дубасил в дверь до тех пор, пока не поднял не только их, но и Аду. "Если б она знала, если б она только знала что их ждёт, не сомкнула б глаз ни на минуту…" В руках дежурного телефонограмма. Вид — взволнованный. Скрыть не успел. Обычно, как бы не был он взволнован, на губах его мягких и добрых всегда играла улыбка и прочесть что-то можно было только по глазам, в которых гнездилась тревога. Лишь по этому несогласию губ и глаз, Юлия научилась определять истинное его настроение и положение вещей. Она, кутаясь в халат, содрогнулась от торжественности слов, какие солдат чеканил: — "Товарищ генерал! Только что получена срочная…" Он говорил, а у Юлии леденела душа. Вроде ничего необычного, но голос… Она, словно заворожённая, не сводила с Кости глаз. Чересчур спокоен. Больше для неё. Только женщину не обмануть. В глазах гнездится тревога. Она знает его, как свои пять пальцев. Волнуется, и это волнение передаётся ей. Только одно могло заставить скрывать перед ней его и не скрыть — война. Понимая, содрогается: "Опять разлука!" "Всех офицеров в штаб!" — хмурится Костя, провожая с наказом посыльного. По её телу прошла дрожь. Она помнила это состояние нервного нетерпения: так было во время его ареста в 37- ом и тогда во времена борьбы с бандами. Страх, который ворочался в желудке мельницей, она не могла не узнать. Всё вроде бы налаживалось, но судьба злодейка опять распорядилась по-своему. Она мысленно возвела глаза к Богу: "Что же это за наказание такое?!"
Хлопнула за дежурным дверь, и Юлия отмерла. Немедленно помочь ему собраться, накормить и приготовить с собой паёк. И всё же: пока он брился, мылся и одевался, она носилась по дому, полусонная дочь помогала. Шустрая Адуся впервые была в растерянности. Время от времени до них долетает её канючки: — "Пап, а как же поездка к шефам с концертом?" Он, наконец, замечает её и, понимая, что не отвертеться, обнимая, говорит: — "Адуся, ложись спать. Утром разберёмся". У Юлии всё валилось из рук, а Костя спокоен. Чем бы она сейчас не занималась, её глаза следовали за ним: "А вдруг вижу последний раз? У этого проклятого Гитлера огромная силища. Подгрёб под себя всё, дотопав, до наших границ". Наверное, тот страх был нарисован чёрными крестами на её лице, она совсем не владела собой, только он подошёл, поцеловал в её широко раскрытые глаза, долго обжигал держа в плену губы, так что Адка отвернулась и, прощаясь, как маленького ребёнка, погладил по голове: — "Не волнуйся, всё будет хорошо. Главное, помни: всё будет хорошо! Береги Аду!" Нежность, с какой он говорил и обнимал, полоснула по сердцу. Она не выдержала и повисла у него на шее. Потом вдруг поняла, что ему будет нелегко так уходить. У него нет и так уверенности в ней, маленькая росточком, тихая, хрупкая, выросшая в своё время в достатке и неге, в его понятии она всегда была ребёнком. В один миг взяла себя в руки, выпрямила спину и улыбнулась: — "Не волнуйся, мы выстоим. Бей их. Аду ни на шаг не отпущу от себя". Костя ушёл, а они, естественно, больше не уснули. Ада поругивала себя за то, что часто повторяла, мол, поздно родилась и всё героическое давно произошло без неё. Тогда бы её жизнь была хоть и короткой, но прекрасной. Вот болтала, болтала и доболталась — накаркала. Юлия даже не могла улыбнуться её такой ерунде. Чуть свет Ада, наскоро проглотив завтрак, всё же понеслась к Дому офицеров, где по плану их должен был ждать грузовик. На полпути ей встретился отец, торопящийся домой. Он велел возвращаться немедленно. Его слова: — "Война, дочура, война", — вернули её в действительность. Он забежал всего на несколько минут проститься. Они ещё раз обнялись. На всякий случай. Вдруг что-то пойдёт не так, и война затянется на неделю или месяц и он нескоро попадёт к семье. О его гибели она даже думать не хотела. С её Костей не может такого случиться. По старому обычаю, как полагается, посидели на дорожку. Они редко расставались. Только по большой необходимости. Это второй случай. Тогда в 37, когда его арестовали, и он просидел три года в "Крестах" и вот сейчас. Быть от него далеко — было мучительно. Видела, чувствовала, знала: ему тоже не легко и для него эта разлука тяжела. Поэтому не испытывая судьбу была всегда рядом. Нежный душой, он очень тяжело переносил одиночество. К тому же рано осиротев, ценил семейный уют и тепло домашнего очага. Дорожил друзьями, но семья была на главном месте. Им было всегда хорошо вместе. И вот прощаясь, он крепко обнимал, а она не чувствуя силы его рук растворяясь в нём, не желала отлепляться от груди. Её душа рыдала. Он опять безумно целовал. Адка, уже не обращая внимания на их "телячьи нежности", как критически любит укорить она, просто обнимала их обоих и молчала. Юля шептала:
— Не скучай, любовь моя, я буду всегда рядом. Ветерком освежившим тебя в зной, птичкой в затишье вспорхнувшем на ветку, цветком у дороги, но с тобой. Мы не расстаёмся. Я не буду мешать, а пойду с тобой рядом. Я закрою твою грудь от беды и замету врагам к тебе дорожки. Посвечу звездой в ночи… Поверь, любимый, такую мощь из любви и терпения не пробить, с тобой никогда ничего не случиться.
Слушая её горячий шёпот он вдавливал её в себя.
Ей было больно, но она терпела.
Беда — разлучница опять перешагнула порог их счастливого дома. Они расставались, что принесёт для них эта разлука, какие испытания устроит на пути, сохранит ли им жизнь и любовь?
Вышли на крыльцо, держась с Адой с двух сторон за его руки. Следом выскользнула провожать хозяина и кошка. Она всё время сидела рядом, наблюдая зелёными глазами за суетой и вот поняв, что это не спроста, шла за всеми, чтоб мяукнуть ему на прощание. Над тополями вставало два солнца. Сердце замерло: "Вот она беда!" Они бесконечно долго прощались. От него исходила спокойная, уверенная в себе сила, казалось, что единственно что его волновало, это Юлия и Ада. А безжалостное время тик-так… Он расправил под ремнём складки гимнастёрки. Резко повернулся. Ушёл. А она долго стояла на дороге, качаясь, как маятник. Глядя в одну точку, проглотившую его.
Увела в дом Ада. Без него он был пуст. Голова гудела. Слёзы булькали где-то в горле. Душили, не имея возможности выбраться наружу. Виски лопались от шума. Упала на кровать и замерла. Беспомощность забирала силы. Потом долго смотрела на дверь и ни о чём не думала. Просто не было сил думать о чём-нибудь. Привёл в чувство стук в дверь. Попробовала не замечать его. Но стук тем временем не прекращался, пришлось подойти. За порогом стоял прибежавший вероятно по поручению Кости его адъютант, с пунцовым лицом от натуги, велел им немедленно собираться. Брать с собой только самое необходимое. Совсем усердием принялась возражать, но напоролась на не терпящий возражения голос:- "Юлия Петровна, я солдат, у меня приказ командующего и я выполню его". Она попробовала строго глянуть на него, но офицер не отступил. Пришлось подчиниться. Не драться же в самом деле. Передвигалась как в тумане, больно стукнувшись о край кровати заплакала, от боли очухавшись принялась укорять себя: "Чего в самом деле расхныкалась? Никакого мужества!" Выехала налегке. Всё внутри свернулось в пружину и распрямится теперь только тогда, когда увидит вновь Костю. Так разогналась на счастье, а фашистская сволочь разрушила её надежду беспощадно. Она возьмёт Костю с собой. Его образ будет всегда рядом и никогда не потухнет, и не отдалится. А может, ей повезёт и она пристроив Аду сестре вернётся к нему. Они оглядели квартиру в какой были счастливы. Доведётся ли вернуться? Ада всхлипнула. Юлия положила в кармашек сумочки ключ: "На возвращение". Постояли у дома. С тоской посмотрела на дорогу по которой ушёл муж. Адъютант торопил. Посадив в машину, довёз до Киева, определил там в поезд. Всё было точно в тумане. Война, уход Кости. Собиралась машинально, не думая. А надо было взять побольше вещей. Ведь у мужчин совершенно другое направление мысли… Потом пожалела об этом. Потому что всё ценное продала и обменяла уже за дорогу. Пока ехали на вокзал, молчали. Вернее она пыталась прояснить что-то, но адъютант молчал, как партизан. Но долгая лесная дорога всё же кончилась, въехали в Киев. Везде проверка документов, адъютант разбирается сам. Киев, Киев… Улицы были словно в дыму от пыли. В глаза бросались толпы мужчин с серьёзными замкнутыми лицами, бредущие в одном направлении, в сторону военкоматов, там стояли уже толпы добровольцев. Непохожие друг на друга, с разными характерами и взглядами, они были объединены сейчас одним: ненавистью к фашизму и любовью к Родине. На улице Ленина и её любимом Крещатике стихийные митинги. К вокзалу было пробиться не просто. Казалось, весь город старался уехать за один раз. Но военная машина прошла. На вокзале осмотрелась. Суета, страх, бабьи завывания. Везде только и слышно было: война, война, война! Всё в один миг изменилось. То же солнце, улицы и дома и… всё совершенно иное. Пропали улыбки, и от этого солнце кажется холодным и злым. Глаза выхватывают только серьёзные замкнутые лица. Адъютант спешит. Она благодарит и пытается отпустить. Зачем держать человека: наверняка, торопится к Косте, ему он нужнее. А они куда денутся, их паровоз довезёт. Но он не уходит до тех пор, пока поезд не трогается. В окно она видит, как он бежит к машине. Никогда ещё на её душе не было так страшно и так горько. Сердце вылетало от тревожного стука: — "Война, война, война!" Не верилось, ну никак не хотело складываться в такую кровавую мерзость в голове. Почему Германия могла поступить с ними так? Ведь они ж ей помогали… Они ж с ней по честному, по-хорошему. Договор о мире, хлеб, нефть опять же… А она на рассвете без объявления войны по-разбойничьи. Разве так можно, разве справедливо… Ничего, судьбой, как не крути, а она выведет на свою дорожку. Всё плохое непременно минует. Не может же вечно лить дождь или палить солнце. Они ещё пожалеют о том, что тронули Россию, платя чёрной неблагодарностью за её добро. Это в них подлость расхрабрилась лишь потому, что Рыцари на пути не встречались. Костик им устроит от ворот поворот. Они враз весь опыт истории прочувствуют на своей шкуре. Будет им и Невский с мечом и Кутузов со смоленской разорённой дорогой. Эти свинячьи рыла узнают, что такое Россия…
Думы, думы, думы их не счесть, взрывают голову и жалят в самое сердце. Неделя и будет ясно, как решится судьба страны и их с Костей тоже… Только победой, непременно победой! Всё будет хорошо, как надо.
Поезд отходит от Киева, мелькнул перрон. Лоб упирается в стекло: "Костя! Пресвятая Богородица, защити, Георгий Победоносец, помоги своему воинству…" Она сжала кулаки. Страх расставания туманит голову. Она не плакала — слёзы застряли в сердце. Чувствовала: смерть ломая жизни руки колотилась в стены домов, и кто знает не ворвётся ли она к ним… Они оба сделали в это утро шаг в неизвестность… Если б знать своё будущее, если б знать…
Кровавый рассвет перевернул жизнь миллионов, не знала и эта семья, что ждёт её за порогом разлуки… Прошлое осталось прошлым. Впереди была только война. Это был крах мечтам, надеждам, жизни… Юлия не могла дышать. В голове и груди набатом ухали три слова: "Война! Костя! Разлука!"