Жила-была в крошечном уютном городке Элмвуд-Спрингс маленькая очаровательная девочка, которую все звали Малышка. Но однажды Малышке вместе с мамой пришлось срочно уехать из города, и причины их бегства так и остались неизвестны. Спустя почти тридцать лет красавица и умница Дена делает стремительную карьеру на телевидении, еще немного — и она станет женским лицом всего американского ТВ. Блестящая карьера, оглушительный успех, однако трагические тайны прошлого по-прежнему не дают покоя испуганной девочке по прозвищу Малышка.
«Добро пожаловать в мир, Малышка!» — самый известный и самый любимый читателями роман Фэнни Флэгг. Его успех превзошел даже успех знаменитых «Жареных зеленых помидоров». В Америке его назвали лучшей книгой года, и именно роман «Добро пожаловать в мир, Малышка!» упрочил репутацию Фэнни Флэгг как продолжательницы традиций классической американской литературы.
1.0 — создание документа, 12.10.2010 by golma1
1.1 — дополнительная вычитка, 28.03.2011 by golma1
Сэму и Джо Воган с любовью
«…Бедные маленькие человеческие создания — они оказались втянуты в этот мир, не имея представления, откуда взялись, что должны делать и долго ли им придется этим заниматься. И чем это все закончится. Но большинство из них, слава богу, каждое утро просыпаются и стараются найти во всем этом какой-то смысл. Просто невозможно не любить их, правда? Удивляет меня только, как они умудряются не все свихнуться».
В конце сороковых годов Элмвуд-Спрингс, расположенный на юге штата Миссури, ничем примечательным не выделяется среди тысяч маленьких городков, разбросанных по Америке.
Центр города состоит из улицы длиной в квартал, с аптекой «Рексалл» в одном ее конце и Масонской ложей Элмвуд-Спрингс в другом. Давайте прогуляемся от Масонской ложи к аптеке — мимо химчистки «Голубая лента», обувной мастерской «Кошачья лапка» с розовым неоновым ботинком в окне, универмага братьев Морган, мимо банка и узенького проулка с лестницей в торце здания, ведущей на второй этаж, где находится школа танцев и чечетки Дикси Кэхила. Если на дворе субботнее утро, то вы услышите громкий стук каблуков и жезлов труппы «Топотушки», состоящей из юных красавиц Элмвуд-Спрингс, по крайней мере, родители считают их красавицами. За проулком — столовая для водителей трамваев, где за пятнадцать центов можно заказать вкуснейшую в мире сосиску с соусом «чили» и апельсиновый напиток. Сразу за столовой кинотеатр «Новая императрица», по субботам возле него толпятся ребятишки в ожидании дневного сеанса, на котором покажут вестерн, мультфильмы и очередную серию «Бака Роджерса». Затем парикмахерская… и все — на углу уже аптека «Рексалл». Пройдемся теперь по другой стороне улицы. Вот Первая Методистская церковь, а вот «Шведская выпечка и закуски» Нордстрома, витрину которой до сих пор украшает золотая звезда в честь их сына-солдата. Дальше — «Чайный дом мисс Элмы», фотостудия Хэйгуда, «Вестерн юнион», почта, телеграф и цветочная лавка Виктора. Узкая лесенка ведет в «безболезненный» зубоврачебный кабинет доктора Орра. В следующем доме скобяная лавка «Уоррен и сын». Сын — это восемнадцатилетний Мак Уоррен, он собирается жениться на своей подружке Норме и страшно по этому поводу нервничает. На углу находится «Союз ветеранов иностранных войн» (ВИВ).
В Элмвуд-Спрингс царят добрососедские отношения, и почти всякий прохожий непременно поговорит с Пробкой, белой кошкой с черным пятнышком, которая дремлет в окне обувной мастерской. Есть тут и городской пьяница — Джеймс Хутен, бывшую жену которого, страдалицу Тот Хутен, прозвали Бедняжка Тот. Несмотря на то что она вышла замуж повторно, на сей раз за трезвенника, и выглядит совершенно счастливой, ее продолжают звать Бедняжкой Тот. Чисто по привычке.
Места здесь предостаточно, садоводам раздолье, и во дворе всегда найдется работа. Если вы приболели, чей-нибудь сын или муж зайдет и наведет вам в огороде красоту. Кладбище ухоженное, и в День памяти ВИВ украшает могилы ветеранов флагами. В городке три церкви — Лютеранская, Методистская и Единая,[1] они часто устраивают пикники с распродажей выпечки и собирают уйму народу. Почти все жители приходят на выпускной вечер и ежегодное выступление учащихся школы танцев Дикси Кэхила. Это самый обычный городок, и чуть ли не в каждой гостиной вы найдете по крайней мере одну пару покрашенных бронзовой краской детских ботиночек и фотографию ребенка, сидящего верхом на том же пегом индийском пони, что и ребенок соседей. Богачей тут сроду не водилось, но, несмотря на это, Элмвуд-Спрингс — уважающий себя город. Об этом можно судить по безупречно выкрашенным стенам домов и белоснежным занавескам на окнах. Трамвай, идущий к озеру Элмвуд, блестит как новенький яркими красно-желтыми боками, а сиденья его так отполированы, что с трудом усидишь. Большинство горожан довольны жизнью. Это видно по конфетти на тротуаре перед входом в кинотеатр, по тому, как подмигивает тебе новый кинопрожектор. Это видно по сытым кошкам и собакам, бесцельно слоняющимся по улицам, а если вы слепы, то об этом говорит смех со школьного двора и мягкий глухой удар газеты, падающей утром на каждое крыльцо.
Но лучше всего о городе — любом городе — можно судить, прислушавшись к нему среди ночи… Далеко за полночь… После того, как в последний раз стукнут все двери, погаснут последние огни, убаюкан последний ребенок. Стоит прислушаться — и услышишь, как все, даже куры — самые нервные существа на земле, глубоко и крепко спят.
Элмвуд-Спрингс, штат Миссури, далеко не идеален, но для маленького городка он настолько близок к идеалу, насколько можно утверждать это, не впадая в излишнюю сентиментальность и не выдумывая небылиц.
В Элмвуд-Спрингс и окрестностях каждый помнит день, когда на заднем дворе Соседки Дороти поставили радиомачту, и как все радовались, когда вечером впервые увидели яркий красный огонек на верхушке мачты, сверкающий, точно путеводная звезда в черном небе Миссури. Поскольку земля в этом районе абсолютно плоская — ни холмика, огонек был виден на многие мили вокруг, и даже годы спустя при воспоминании о нем становится спокойно и радостно. Каким-то образом он давал ощущение общности.
Живи вы там, то с 9.30 до 10.00 утра, коли с вами, не дай бог, не стряслось чего-то из ряда вон выходящего, вы, вероятнее всего, будете слушать радиопрограмму «У Соседки Дороти», как и все прочие жители города, за исключением старика Хендерсона, по сию пору убежденного, что радио — глупое изобретение для глупцов. Обе школы, и младшая, и старшая, делают большую перемену между 9.30 и 10.00, дабы преподавательский состав мог послушать «У Соседки Дороти» в учительской. Фермерские женушки прерывают все свои занятия и устраиваются за кухонным столом с блокнотом и карандашом наготове. В те дни Дороти Смит была одной из самых популярных на Среднем Западе радиоведущих, вещающих из собственного дома, и если она диктовала рецепт кекса с кленовым сиропом, то по всей округе вечером лакомились им на десерт.
Программа транслировалась из ее гостиной в прямом эфире каждый день, с понедельника по пятницу, на радиостанции УДОТ на частоте 66. Никто не хотел пропустить передачу. Дороти не только давала советы по хозяйству и анонсировала грядущие события, но и приглашала гостей, всякий раз непредсказуемо разных. Гости передачи заходили поговорить, или спеть, или станцевать чечетку и вообще делали все, что хотели. Миссис Мэри Херт однажды даже сыграла на ложках, а Мама Смит исполняла органные интерлюдии. Хватало и прочих постоянных гостей, чьи выступления невозможно было пропустить: медсестра Руби Робинсон с медицинскими советами; Беатрис Вудс, слепая певчая птичка, которая аккомпанировала себе на цитре; ансамбль с колокольчиками из Первой Методистской церкви. Преподобный Одри Дункан частенько заскакивал, чтобы зарядить слушателей вдохновенной речью или вдохновенным стихотворением. В прошлом году выступила группа «Лайт краст давбойз»[2] со своим хитом «Привяжи меня снова к своему переднику, мама», а также Соседку Дороти порадовал визитом оркестр «Хавайян Фрут Гам»[3] из самого Янктона, штат Южная Дакота. Не говоря уже о двух местных девушках, Аде и Бесс Гуднайт, которые споют вам с удовольствием, только попроси. А уж новости в программе были всегда, причем в основном хорошие.
В 1948 году Соседка Дороти была пухленькой миловидной женщиной с большим, открытым лицом маленькой девочки. В свои сорок с хвостиком она выглядела почти так же, как в первом классе, когда с ней познакомился ее муж, ныне Док Смит, фармацевт в аптеке «Рексалл». После школы Дороти окончила Школу домоводства Фэнни Мерит в Бостоне, вернулась домой, вышла замуж за Дока и работала учительницей, пока не родила первого ребенка, Анну Ли. У Анны Ли были небольшие проблемы со здоровьем, ничего серьезного, всего лишь легкая астма, но этого оказалось достаточно, чтобы Дороти решила, что лучше ей сидеть дома с дочерью, и Док с ней согласился. Дома ей надо было чем-то заняться, и она начала печь пироги. Все больше и больше пирогов. Кексы к чаю, лимонные, банановые, с карамелью, вишней, шоколадом, кленовым сиропом, булочки с джемом… Чего ни закажи — все испечет. Но больше всего любила она стряпать тематические пироги. Дашь ей тему — будет тебе подходящий пирог. Нет, разумеется, она умела готовить и обычные блюда, но прославилась именно пирогами. В Элмвуд-Спрингс, да и во всей округе не нашлось бы ребенка, не получившего на свой день рождения розовый с белым верхом кекс в форме цирка, с каруселькой на верхушке. Вот так она и очутилась в концертном зале «Мейфер» в Поплар-Блаф на День демонстрации достижений домашнего хозяйства, где во всеуслышание продиктовала рецепт своего циркового кекса. Дороти обмолвилась, что все свои пироги печет из муки «Голден флейк», и вдруг на следующий день в четырех штатах удвоилась продажа «Голден флейк». Ей предложили вести собственную программу. Она сказала представителям «Голден флейк» спасибо, но отказалась ездить каждый день по двадцать с лишним миль в Поплар-Блаф и обратно. Вот так и появилась у нее на заднем дворе радиомачта, а ее младший, Бобби, вырос, считайте, на радио. Ему было всего два года, когда Соседка Дороти впервые вышла в эфир, но случилось это более десяти лет назад, и он не помнит своего дома без радиотрансляций.
Когда Дороти спросила Дока, что он думает по поводу этой идеи, тот расхохотался: «Почему бы тебе не болтать в эфире, ты все равно целыми днями занимаешься этим по телефону». Что было если не совсем правдой, то очень близко к правде. Поговорить Дороти любила. Хотя мощность радиостанции УДОТ всего 200 ватт, из-за ровного, без холмов, ландшафта в ясный морозный день — самую подходящую для вещания погоду — сигнал ловился по всему Среднему Западу, аж до самой Канады, а однажды в сильный мороз его поймали несколько кораблей в океане. Нельзя сказать, что передачи Дороти отличались какой-то особенной мудростью или, скажем, изысканностью, но одно можно утверждать наверняка: за эти годы она продала тонны муки «Голден флейк» и блинной смеси «Пенкейк микс» благодаря своей рекламе.
Дом Соседки Дороти стоит на левой стороне Первой Северной авеню, адрес на нем написан большими черными буквами — чтобы уж наверняка не пропустить. Это последний дом, угловой, с верандой по всему периметру и парадным крыльцом на два крыла, одна лесенка с одной стороны, другая с другой. Вокруг дома над верандой бело-зеленый навес.
Если вы подниметесь на крыльцо и поглядите направо, то увидите в окне маленькие черные с золотом буквы: РАДИОСТАНЦИЯ УДОТ, ЧАСТОТА 66. В остальном же, не считая, конечно, надписи в окне и радиомачты во дворе, дом похож на все прочие. В какое бы время дня вы ни подошли к крыльцу, дверь будет открыта. Что толку ее закрывать. Все равно бесконечные хождения. Молочник, булочник, мороженщик, газовщик, ее двенадцатилетний сын Бобби снует туда-сюда по сто раз на дню и, конечно же, гости программы. Эти битком набиваются в гостиную, и всегда их ждет угощение — радиопеченье, которое специально печется для них каждый божий день. Войдя, справа вы видите огромную комнату, на столе микрофон с надписью УДОТ. Стол прямо напротив окна, чтобы Дороти могла в любой момент глянуть на улицу и сообщить, какая там нынче погода. Орган Мамы Смит — слева, а еще в гостиной с десяток стульев, чтобы люди могли зайти и посидеть, если захотят. Дом Соседки Дороти расположен на том углу, где останавливается автобус до Грейхаунда, так что людям нравится в ожидании автобуса заглянуть к ней, посмотреть, как она ведет программу, или просто посидеть на веранде, особенно в дождь. Полы в доме из темного дерева, кое-где Соседка Дороти постелила пестрые половички. Занавески зелено-желто-розовые, нарисовано на них что-то вроде пальмовых зарослей, да скорее всего, это пальмы и есть. Недавно на окнах появились жалюзи — рождественский подарок Дока.
В столовой красивая медная люстра, на люстре четыре матовых абажура с пасторальными пейзажами, и прелестная кружевная занавеска на эркерном окне, и нарядная белая скатерть на столе. И тем не менее обычно все едят в кухне. Там большой белый деревянный стол в центре, над ним свисают с потолка белые плафоны. Плита белая, эмаль с хромом, фирмы «О'Киф&Меррит», с часами и красно-белыми солонкой и перечницей в том же стиле. Еще раковина и сушилка с цветочным орнаментом по краю плюс большой холодильник «Келвинатор». Стены обиты светло-зелеными деревянными панелями. Из кухни выход на большую веранду, затянутую москитной сеткой, там летом спит Бобби.
С другой стороны веранды стоят миниатюрные столы со стульями, там все дети города празднуют свои дни рождения, а летом Анна Ли с подругой устраивают детский сад, чтобы заработать лишних деньжат на новые наряды. В левой части дома — спальня Анны Ли. Это комната семнадцатилетней девушки: кровать с белым балдахином, туалетный столик с зеркалом и кукла Кьюпи в фате с блестками и пером на голове, сидящая на комоде. Еще есть солнечная комната, где Соседка Дороти и Мама Смит занимаются шитьем, а Анна Ли хранит свои альбомы с вырезками Дэны Эндрюса,[4] в которого в этом году влюблена. Из холла двери еще в три спальни: Дока, Соседки Дороти и Мамы Смит, а у Бобби комната в конце коридора. Кроме того, в доме живет Принцесса Мэри Маргарет, которая бегает по всем комнатам, и вообще ей все дозволено. Это десятилетний кокер-спаниель, подарок Дока Соседке Дороти в первый год ее выхода в эфир. Имя собаке придумывали, устроив конкурс «Назови щенка», все радиослушатели прислали свои варианты, и победителем стало имя Принцесса Мэри Маргарет. Имя хорошее, и не только потому, что в Англии есть принцесса Маргарет, собственная маленькая принцесса есть и в Миссури — Маргарет Труман, дочь родившегося в штате Миссури президента Гарри С. Трумана и его жены Бесс. В 1948 году Принцесса Мэри Маргарет была очень и очень популярна. Баловала ее не одна Соседка Дороти, а все радиослушатели. У нее был собственный фан-клуб — Клуб Принцессы Мэри Маргарет, перечислявший все денежные взносы Обществу спасения. На день рождения Принцесса Мэри Маргарет получала открытки от Лесси из Голливуда и других известных личностей.
Есть в доме еще парочка жильцов — Клецка и Мо, желтые канарейки Смитов. Их белая клетка висит в гостиной, и бодрое цвирканье не смолкает все время эфира. Двор Соседки Дороти, как уже говорилось, почти не отличается от других, не считая радиомачты. Он тянется до самых железнодорожных путей, за которыми начинаются кукурузные поля. Заборов никто здесь не ставил, и весь город, можно сказать, имеет большой общий задний двор — один переходит в другой. Единственная разница между домом Соседки Дороти и другими домами заключается в бельевой веревке, что протянута от ее двери черного хода к соседской. Беатрис Вудс, слепая певчая птичка, — вот кто живет в соседнем доме. К Соседке Дороти и обратно она ходит, держась за веревку. Итак, не считая черных с золотой окантовкой букв УДОТ на окне, органа в гостиной, радиомачты во дворе, не считая того, что крыльцо превратилось в остановку автобуса, следующего в Грейхаунд, а веранда — в детский сад, и того, что обитающая здесь собачка каждый год получает личную рождественскую открытку от президента Соединенных Штатов, дом этот — вполне обыкновенный.
И день сегодня вполне обыкновенный. Ровно в девять тридцать все услышали то же, что последние десять лет слушают по будням каждое утро. Диктор главной станции выходит в эфир и говорит: «А теперь… Мука „Голден флейк“ и блинная смесь „Пенкейк микс“ — легкая как перышко, мука в красно-белом пакете, перенесет вас к белому дому на углу, где бы вы ни находились… И вот мы в гостях у моей и вашей соседки, леди с улыбающимся голосом, Соседки Дороти, а за органом — Мама Смит!»
В ту минуту, когда они дают сигнал начала эфира, Мама Смит берет аккорд и начинает программу с вдохновенного исполнения песни «На солнечной стороне улицы».[5] И вот Соседка Дороти как всегда мило приветствует радиослушателей:
— Всем доброе утро. Как поживаете? Надеюсь, хорошо. У нас в Элмвуд-Спрингс чудесная погода, надеюсь, у вас она также хороша, где бы вы ни были. У нас сегодня столько волнующих новостей! Так что сядьте поудобнее, положите ноги повыше и попейте вместе со мной кофейку, договорились? Ох… Жаль, вы не видите Маму Смит. Она сегодня да того нарядная, до того раскрасавица! Куда это вы собрались, Мама Смит? А-а, она говорит, что собирается в город, в Чайный дом мисс Элмы, на званый завтрак для пенсионеров. Мы все любим мисс Элму, правда? Да, все до единого.
Нам предстоит прочитать сегодня уйму писем и записать два рецепта, вы их давно просили, один — торт леди Балтимор, другой — торт для малыша Балтимора, так что приготовьте карандаши и блокноты, а потом Беатрис, слепая певчая птичка, споет нам… Какая у тебя песня, дорогуша? Ага… Она говорит, что споет «Когда в долине окна загораются». М-м, заманчиво звучит.
Еще у нас тут победительница конкурса «Как я познакомилась с моим мужем». Но прежде всего хочу начать утро с хорошей новости для всех, кто вчера присутствовал на девичнике у Нормы. Все ужасно разволновались, когда свадебный торт был съеден до последнего кусочка, а счастливая монетка так никому и не попалась, но мама Нормы, Ида, сегодня позвонила и сообщила, что монетка нашлась в кухне. Она просто забыла ее положить, так что, девочки, можете успокоиться, никому не придется делать рентген. Представляю, какое это для вас облегчение. Как вам известно, в июне у Нормы свадьба. Она выходит замуж за Мака Уоррена в полдень двадцать восьмого числа, в Единой церкви, так что, если вы никуда не уезжаете из города, заходите потом в Союз ветеранов. Они приглашают всех. Но не вздумайте ничего с собой приносить. Ида говорит, провизию предоставляет магазин «Выпечка и закуски» Нордстрома, а значит, наверняка будет вкусно.
Кстати, о невестах… Июнь такой насыщенный месяц, столько событий — свадьбы, выпускные балы… И если вы раздумываете, что подарить вашей избраннице, Боб Морган из универмага братьев Морган сообщает, что можете больше не ломать голову, потому что дарить нужно жемчуг, жемчуг и еще раз жемчуг. Жемчуг выпускнику, жемчуг июньской невесте, жемчуг маме невесты, подружкам невесты… всем — исключительно жемчуг. Помните, жемчуг годится на все случаи жизни. Боб приглашает: заходите прямо сегодня. Он будет рад вас видеть.
Та-ак, что тут у нас еще на сегодня… А-а, вспомнила. Мне позвонила Бедняжка Тот, сказала, что ее кошка снова окотилась и котята все страшненькие, кроме одного, так что кто первый придет, тому и повезет. Через минутку я расскажу вам, как стирать перьевые подушки, но сначала давайте послушаем Беатрис, нашу слепую певчую птичку…
Спустя двадцать пять минут Соседка Дороти как всегда заканчивает программу словами:
— Ну что ж, мои старенькие ходики на стене показывают, что наше время вышло. Мне так приятно по утрам сидеть с вами, болтать, попивать кофеек… Вы мне доставляете такую радость, не передать. Ну, до встречи, я буду скучать, так что возвращайтесь завтра, хорошо? С вами были Соседка Дороти и Мама Смит. Доброго вам дня…
Вечером Соседка Дороти и ее семейство сидели на веранде, ели приготовленное Доком персиковое мороженое. Все, включая Принцессу Мэри Маргарет, перед которой стояла личная плошка с ее именем.
Летними вечерами едва ли не каждое семейство Элмвуд-Спрингс выходит после ужина на веранду поприветствовать сограждан, которые направляются к центру города поглазеть на витрины или, наоборот, возвращаются из кино. Там и тут на улицах слышны негромкие голоса, в темноте вспыхивают оранжевые огоньки сигарет и трубок.
Бобби, счастливый и обгоревший на солнце, до сих пор пахнущий хлоркой, с глазами, красными от ныряния в бассейне весь день напролет, уснул на качелях под разговоры взрослых. Дороти сказала Доку:
— Видел бы ты, какой он сегодня явился домой, весь аж лиловый, столько в воде проторчал.
Док засмеялся. Анна Ли сказала:
— Мам, ты б его больше туда не пускала. Знаешь, чем он там занимается? Подныривает и щиплется.
Голос подала Мама Смит:
— Ой, да пусть у ребенка будет детство, он скоро повзрослеет.
В это время мимо дома проходили Мак Уоррен и его невеста Норма. Норма вела за руку свою четырехлетнюю кузину.
Дороти окликнула их и помахала рукой:
— Ау, привет, как поживаете?
Они помахали в ответ:
— Хорошо. Вот кино посмотрели.
— Что показывали?
Норма крикнула:
— «Яйцо и я» с Клодет Колберт и Фредом Макмюрреем. Хороший фильм.
— Сколько его будут крутить?
— Еще день или два, посмотрите обязательно.
— Посмотрим, — сказала Соседка Дороти.
Мак крикнул:
— Как дела, Док?
— Отлично. — Док кивнул на маленькую белокурую девчушку и сказал Маку: — Гляжу, тебя уже в няньки приспособили. Ну, привыкай, скоро свои появятся.
Мак улыбнулся:
— Да, сэр, спокойной ночи.
— Спокойной.
Когда они скрылись из глаз, Дороти откинулась в кресле, поглядела на Анну Ли и вздохнула:
— Кажется, только вчера вы двое были младенцами. Время мчится словно бешеное. Не успеешь оглянуться, как Анна Ли выйдет замуж.
— Нет, не выйду, — сказала Анна Ли.
— Нет, выйдешь и бросишь нас, а Бобби станет взрослым дядей.
Они еще посидели, поприветствовали нескольких прохожих, перемолвились с ними словечком, потом Дороти сказала:
— А вам никогда не хотелось остановить время? Не дать ему идти вперед, удержать на месте?
— Мам, если бы можно было остановить время, где бы ты его остановила? — спросила Анна Ли.
Дороти задумалась.
— Ох, милая… Будь такая возможность, я бы остановила его прямо сейчас, когда вся моя семья рядом, вот в этот самый момент. — Она взглянула на мужа: — А ты, Док? Где бы ты его остановил?
Он затянулся, из трубки пыхнул дым.
— Сейчас подходящий момент. Никто не воюет. Все здоровы. — Он посмотрел на Дороти и улыбнулся: — Да и мамочка пока не утеряла своих очаровательных форм.
Дороти захохотала.
— С этим ты опоздал, Док. А ты, Анна Ли?
Анна Ли вздохнула. Недавняя выпускница, она вдруг стала страшно мудрой.
— Эх, если бы я тогда знала все, что знаю сейчас, я бы остановила его в прошлом году, когда была еще молода.
Дороти улыбнулась дочери и спросила:
— А вы, Мама Смит, когда бы остановили время?
— А я бы, наверное, не стала. Пусть себе идет своей дорогой, как положено.
— Правда?
В 1904 году, когда Мама Смит была ребенком, ее взяли на выставку мировых достижений в Сент-Луис, и с тех пор она с надеждой ждала будущего.
— О да, я бы очень не хотела пропустить что-то хорошее, вдруг оно вот-вот наступит, вдруг поджидает тебя прямо за углом. А вы?
— Наверное, вы правы, Мама Смит, — сказала Дороти. — Мы не знаем, что нас ждет в будущем.
— Вот-вот. Только представьте, какая жизнь будет лет через двадцать пять.
Анна Ли скорчила мину:
— Я стану старухой с седыми волосами.
Мама Смит засмеялась:
— Может, и так, только меня-то к тому времени уже давно на земле не будет. А вы его увидите, это будущее.
Норма Уоррен просто лопалась от нетерпения в ожидании Мака, он должен был вернуться домой завтракать. Он пошел-то недалеко, за два квартала, отнести тете Элнер пакет корма для птиц. Тетя Элнер позвонила ни свет ни заря и сказала, что голубые сойки сейчас разнесут ее дом в щепки, потому как у нее закончился корм. Норма любила и жалела бедную глуховатую тетю Элнер. Но почему именно в это утро у нее должна была кончиться еда для птичек? Норма знала, что Мака будут останавливать все кому не лень, а он с удовольствием поболтает с каждым. Обычно она не возражала, но только не сегодня. Бог знает, где он застрял. Он мог уже быть на другом краю света или на чьей-нибудь крыше, мог сесть в машину к любому незнакомцу, просто ради того, чтобы пообщаться. Она подождала еще несколько минут и сдалась, поставила его завтрак в микроволновку, чтобы не остыл, взяла щетку и вышла подметать веранду, поминутно оглядывая улицу и думая, что приобретет-таки эту новинку, бипер, и прицепит его к Маку.
Спустя еще несколько минут терпение у Нормы лопнуло. Она вернулась на кухню и позвонила. Гудки тянулись бесконечно, пока тетя Элнер не взяла наконец трубку.
— Алло.
— Тетя Элнер, у вас все в порядке?
— Все прекрасно, дорогуша, — произнес бодрый голос, — а у тебя?
— Нормально, я просто разволновалась, вы так долго не подходили к телефону.
— А я в саду была — пока добежала… Мак помогает мне посадить турецкую гвоздику вокруг грядок.
Норма закатила глаза и сказала нежным голоском:
— А-а, понятненько. Никакой спешки нет, но попросите, пожалуйста, Мака, когда он закончит, чтобы шел прямо домой, никуда не заходя? У него завтрак стынет. Скажете, ладно?
— Хорошо, дорогуша, я передам. Ой, Норма, ты еще слушаешь?
— Да, тетя Элнер.
— Мои голубые сойки передают тебе большое спасибо. Ну, пока-пока.
— До свиданья, тетя Элнер.
Норма, красивая брюнетка сорока трех лет, глянула в зеркало над раковиной и увидела, что от волнения у нее на щеках выступил румянец.
Спустя еще двадцать минут, когда она едва не соскребла щеткой краску с пола веранды и промела полквартала, на горизонте появился Мак. Неторопливо, вразвалочку, он шествовал к дому, приветствуя всех встречных, включая двух собак и кошку. Норма яростно замахала рукой:
— Мак, ну давай быстрей!
Мак, коренастый мужчина с песочного цвета волосами, дружелюбного вида, радостно улыбнулся и замахал в ответ. Норма кинулась в дом, вынула из печки тарелку с завтраком, поставила кофейник, и тут хлопнула входная дверь.
— Мак, заходи и садись, пока у меня не случился инфаркт.
Он сел.
— Эй, что случилось, девочка?
Норма налила ему кофе, села и дождалась, когда муж примется за яичницу.
— Угадай, — сказала она.
— Что?
— Ни за что не поверишь.
— Что?
— Вовек не угадаешь, кто звонил.
— Кто?
— Только ты ушел, через три минуты, а то и меньше…
— Кто?
— Сдаешься?
— Да, да, ну кто звонил?
— Ты готов?
— Да, дорогая, я готов. Кто?
Норма подождала, пока у нее в голове отзвучат фанфары, и, больше не в силах сдерживаться, выкрикнула:
— Малышка, вот кто!
Мак от удивления отложил вилку.
— Шутишь?
— Нет, не шучу, она звонила через три минуты после твоего ухода.
— Где она?
— В Нью-Йорке, и знаешь что? Она возвращается домой.
— Сюда?
— Да!
— Ха. Ну, дела… Она не сказала почему?
— Сказала, что ей необходимо от чего-то там освободиться. Если честно, я так разволновалась, что и не вспомню, что именно она говорила, вроде бы в последнее время очень уставала на работе и можно ли ей приехать в гости.
— А ты что?
— Конечно, говорю. Мы, говорю, много лет подряд только и делаем, что талдычим, приезжай, мол, мы будем рады, просто счастливы. Мы же тебе сказали: это твой дом, как надумаешь, не церемонься, просто приезжай. Мы же это столько раз говорили, верно?
— Абсолютно верно.
Норма выхватила тарелку у Мака из-под носа:
— А ну, дай-ка я подогрею.
— Не надо, так сойдет.
— Уверен? Нет, дай пару минут подогрею. — Она подскочила к микроволновке и сунула в нее тарелку.
— Что она еще сказала?
Норма села и сосредоточилась.
— Ну, сказала привет, конечно, как поживаете и все такое, потом что хочет ненадолго заехать в гости, будем ли мы дома. Я сказала — да, конечно, а она — только ради бога без лишней суеты.
Мак нахмурился.
— Как думаешь, у нее все в порядке? Может, за ней съездить? Если нужно, я мог бы сесть в самолет и завтра быть там. Ты ей это предложила?
— Да, сказала, что ты с удовольствием за ней приедешь, но она ответила — нет, не надо, она обо всем договорится, а потом даст нам знать.
— Я бы с удовольствием съездил за ней.
— Ой, я знаю, но мне не хотелось на нее давить. А когда она сказала, что хочет приехать, вообще дар речи потеряла. Представь, да?
— Как думаешь, а вдруг она больна или еще чего?
Норма снова вынула тарелку из микроволновки.
— Да нет, вряд ли. Голос у нее был усталый, может, немного подавленный, на-ка, ешь, пока горячая, но не больной, нет.
Мак взялся за вилку.
— Я говорил ей, что доработается до нервного срыва, просил, чтобы берегла себя. Я же все время ей говорил, правда?
Норма кивнула:
— Говорил. Говорил, что пора отдохнуть. Что она слишком много работает. Ты это сказал, когда мы были в Нью-Йорке.
Норма видела, что Мак с трудом режет яичницу.
— Хочешь, приготовлю другую?
Мак всегда был непривередлив в еде и сказал:
— Нет, и эта сойдет.
Норма потянулась к тарелке:
— Это же минутное дело.
— Норма, это съедобная яичница. Я люблю подсушенную. А как насчет работы? У нее с этим все в порядке?
— Не знаю, не спрашивала. Это ее дело, пусть сама решает, что нам говорить, что нет. Я не стану у нее выпытывать. Да, она попросила меня никому не выбалтывать, что она приезжает, особенно газетчикам.
— О боже, нет, если эти проныры узнают, они сквозь трубы пролезут, чтобы до нее добраться.
Норма согласилась.
— Малышка до сих пор встречается с этим парнем с инициалами, как там его зовут-то?
— Не знаю, не спрашивала, — сказала Норма и добавила: — Джей-Си.
— Что-то он мне показался не очень.
— Ну, ей нравится, и это главное. Наверняка знаю только одно: она приезжает, и я намерена из себя выпрыгнуть, лишь бы она почувствовала, что у нее в этом мире есть любящая семья. У нее нет родственников, только я и тетя Элнер. Ей, наверно, очень одиноко. У меня просто сердце разрывалось все те годы, что она моталась из города в город как неприкаянная и некому было о ней позаботиться. А вдруг она и впрямь заболеет, Мак? Кто за ней будет ухаживать?
— Мы, дорогая, мы ей это говорили, и, должно быть, она поверила, иначе бы не позвонила.
Норма вытащила салфетку из красного пластикового держателя и высморкалась.
— Ты думаешь?
— Ну конечно. И незачем плакать по этому поводу.
— И сама знаю, просто разволновалась от радости. Она нам доверяет.
— Да, мне тоже так кажется. Она тебе не намекнула, когда собирается приехать?
— Нет, думаю, завтра или послезавтра. Хочешь еще кофе?
— Подлей немного.
Вдруг Норма охнула:
— Боже!
— Что такое? — испугался Мак.
— Только что поняла, ведь я не знаю, кофе она пьет или чай. И что ест на завтрак. Нужно купить все, на всякий случай, чтоб было. Как считаешь, пойти заказать торт в пекарне или лучше мне самой испечь?
— Да все равно.
— У Эдны торты великолепные. В смысле, совсем как домашние… Но не знаю, вдруг ей станет обидно, что я купила, а не соизволила сама для нее испечь.
— Дорогая, торт есть торт. Как она узнает, ты его спекла или Эдна Бантц?
— Коробку увидит.
— Так вытащи его из коробки и поставь на блюдо. По мне, так они все на один вкус.
— Тебе, может, и на один, но не забывай, что ее бабушка с дедушкой были владельцами этой пекарни до Эдны, она почувствует. Нет, ты прав, сама испеку. Господи, это меньшее, что я могу для нее сделать. Нет, правда. А в какую комнату поселим ее? Может, нашу отдать? Она самая уютная.
— Нет, дорогая. Она не захочет. Давай поселим ее наверху, где Линда жила. Там ей будет поспокойней.
— Да, там тише всего. Схожу потом наверх, проверю, все ли в порядке, постель и прочее. Надо постирать занавески и почистить ковер. Слава богу, я на сегодня записана к парикмахеру. — Она оглядела Мака. — Тебе тоже не мешало бы сходить к Эду постричься.
— Да ну, Норма, какая ей разница, стригся я или нет.
— Зато мне есть разница. А то опозорим ее, заявимся в аэропорт как два Элмера Фадда.[6]
Мак засмеялся.
— Я не шучу, Мак, она привыкла к окружению утонченных нью-йоркцев.
— Ну, видно, придется мне помыть машину. Без шуток.
Норма обратила на Мака взгляд, полный боли.
— Ну почему ты не дал мне покрасить дом? Я так хотела!
— Ну, Норма, успокойся. Она же просила не разводить суеты.
— Да, но что я могу с собой поделать. До сих пор не верится. Только представь, после стольких лет Малышка вернется домой!
Дена Нордстром открыла глаза и три-четыре секунды соображала, кто она и где находится. Затем ее тело оповестило мозг о своем состоянии. И, как водится после таких ночей, как прошлая, первой оказалась весть об ослепляющей, пронзительной головной боли, за нею последовала волна тошноты, а потом бросило в холодный пот.
Медленно, одно за другим, проявлялись в голове события вчерашнего вечера. Они развивались по той же схеме, что и всякий раз, когда она соглашалась пойти выпить с Джей-Си. После коктейлей они отправились обедать в ресторан «Копенгаген» на Сорок восьмой улице, где за шведским столом пропустили бог знает какое количество тминной водки вперемешку с пивом. Дена смутно припомнила, что ругалась с каким-то французом и ходила в «Бразери» пить кофе. Вспомнила, что, когда она добралась до дому, уже встало солнце. Но сейчас она в собственной постели и одна — Джей-Си, к счастью, ушел домой. Потом ее как обухом по голове ударило. Джей-Си. Что она ему сказала? Они запросто могли снова обручиться. И снова ей придется придумывать, как это отменить. Вечно одно и то же. Он скажет: «Но ты не казалась пьяной. Я спросил, не пьяна ли ты, и ты поклялась, что трезва как стеклышко и твердо отвечаешь за свои слова». В том-то и ужас. Она никогда не чувствует себя пьяной и сама верит в то, что говорит. Две недели назад на вечеринке работников радио она пригласила к себе на следующий день двадцать человек пообедать, и потом ей пришлось заплатить швейцару, чтобы сказал всем, что ее, мол, вызвали за город, потому что у нее умерла бабушка. Она даже яйца не сумела бы сварить, а обе ее бабушки умерли давным-давно.
Дена попыталась встать, но боль сжала виски с такой силой, что перед глазами заплясали звезды. Она медленно, боком, сползла с кровати, держась за голову. В комнате было темно как в могиле, и, когда она открыла дверь, оставленный накануне свет в коридоре едва не ослепил ее. Кое-как добралась до ванной и вцепилась в раковину, чтобы удержать вращающийся мир. Пустила холодную воду, но не могла нагнуть голову: боль усиливалась. Пришлось набирать воду горстями и плескать в лицо. Приняла две таблетки «алка-зельтцера», три аспирина и валиум. Руки тряслись. Кока-кола со льдом могла бы спасти ей жизнь.
Она спустилась в кухню, но, проходя мимо гостиной, остановилась. На кушетке дрых без задних ног Джей-Си.
Дена на цыпочках вернулась в ванную и попила воды из-под крана. Намочила полотенце, прошла в свою спальню и тихо заперла дверь, молясь Богу, в которого не верила: «Пожалуйста, пусть он проснется и уйдет домой… Пожалуйста». Она легла, включила на максимум электроодеяло и заснула.
Было около одиннадцати утра, когда Дена снова проснулась, чтобы выпить аспирина. Теперь горел огнем желудок, требуя углеводов. Она тихонько отперла дверь спальни, на цыпочках спустилась в холл и заглянула в гостиную. Уф, слава богу. Джей-Си нет. Ура. Она позвонила в «Карнеги Дели» через дорогу и заказала два горячих сэндвича с сыром, картошку, шоколадный коктейль и две пачки сигарет «Вайсрой». Пока ждала, вышла на балкон. Было холодно, мрачно, пронизывающе сыро. Воздух тяжелый, густой. Как всегда, на углу Сорок восьмой и Шестой пробка, люди орут друг на друга, гудят. Громкие звуки усилили головную боль, и она вернулась в дом, где шум хоть немного приглушали стены. И все же отдельные гудки и сирены проникали под дверь и резали слух тупым ножом, поэтому она пошла ждать в кухню. Записка, оставленная Джей-Си на дверце холодильника, гласила: «Увидимся в восемь за ужином».
— Ну уж нет, — сказала она записке.
Проглотив еду меньше чем за пять минут, она вернулась в спальню, переступила через одежду на полу и с облегчением рухнула в постель. Улыбаясь, она подумала: как же повезло, что сегодня только суббота и можно проспать до утра понедельника. Закрыла глаза… и через секунду распахнула.
Она застонала. «Господи… нет, пожалуйста, не говори мне, что я должна идти на этот обед, пусть меня лучше забьют насмерть бейсбольной битой, утыканной гвоздями. Господи, убей меня в постели, сделай что хочешь, только позволь полежать, не заставляй идти на этот обед… Не заставляй вставать и одеваться».
Она еще десять минут лежала, соображая, не позвонить ли с известием, что у нее внезапный приступ аппендицита, и какое вообще может быть достаточно серьезное недомогание, чтобы свалить тебя с ног в субботу и пройти без следа к понедельнику. Как жаль, что у нее нет ребенка, нет ничего лучше захворавшего малыша, они вечно чем-нибудь некстати заболевают. Чем сильнее она старалась убедить себя, что имеет полное право туда не ходить, что этот обед — всего лишь публичная акция, а не настоящая работа, тем сильней убеждалась, что идти все-таки нужно, все равно ей не даст уснуть чувство вины. Она хотела, чтобы все знали: на нее можно положиться.
Благодаря какой-то генетической причуде Дена Нордстром обладала счастливой особенностью лучше всего выглядеть именно с похмелья. Голубые глаза блестели, на щеках играл яркий румянец, губы (после тысячи сигарет) были чуть припухшие, что выглядело весьма сексуально. Замечая это в очередной раз, она снова удивлялась.
В 12.30 в «Таверне на Зеленой улице» целый зал возбужденных дамочек и их мужей из филиалов старательно делали вид, будто вовсе не ждут с нетерпением, когда им наконец дадут поесть. Они то и дело поглядывали на двери — не приехала ли она. В 12.57 попытки скрасить ожидание милой беседой прекратились. Все глаза были направлены на высокую, сногсшибательную, «потрясную», как скажут дамы, блондинку, стоящую в дверях. На ней был костюм из верблюжьей шерсти, черный свитер с воротником «хомут», золотые серьги идеального размера, о чем женушки доложат дома своим полным зависти подругам, не забыв упомянуть про почти полное отсутствие косметики. Это была она, Дена Нордстром собственной персоной, со свежим, цветущим, открытым лицом девушки со Среднего Запада и с улыбкой на миллион долларов.
Вся толпа единым валом подалась к ней. Дена взошла на подиум с микрофоном и извинилась:
— Простите, что так опоздала. Я весь год так ждала этого обеда, и вы не поверите, уже выхожу из дверей, а тут звонок. Сестра звонит из самого Копенгагена и сообщает, что попала в больницу со сломанной лодыжкой. Они с мужем вчера пошли на вечеринку, где подавали непривычные для них крепкие напитки… В общем, если коротко, она не удержалась на деревянных сабо, и пришлось мне рыться по всем ящикам, искать ее страховку и диктовать номер, иначе ее не отпускали, а у них билет на самолет. Так что прошу прощения…
И вдруг она замолчала на полуслове. Почему все ее извинения так или иначе связаны с семьей? Ничего оригинального в этом нет, а кроме того, семьи-то у нее тоже никакой нет. Да объяви она, что зарубила топором шесть монашек, эти люди все равно простят ее. Вот и теперь они радостно ринулись к ней, галдя, насколько красивее она в жизни, чем на снимках, и прося разрешения сфотографироваться с ней. Штук сто «Кодаков» замигали вспышками со всех концов зала, и вскоре сплошные белые пятна мелькали у нее перед глазами. Но она продолжала улыбаться.
Мак спустил воду в унитазе и открыл краны, чтобы убедиться, что все работает исправно. Норма хотела посоветоваться, не постелить ли новое покрывало, и позвала его из ванной. Мак пришел и взглянул на кровать.
— Думаю, не стоит, и объясню почему. По-моему, лучше оставить все как есть, ничего не меняя. После мест, где она жила, вряд ли ее впечатлит новое покрывало. Мы так и так не сравнимся со всеми этими новомодными гостиницами. Нужно только постараться, чтобы она чувствовала себя как дома, понимаешь, этого-то она нигде не найдет.
— Да, Мак, все верно, но есть вероятность, что старое шерстяное покрывало, которому двадцать лет, покажется ей не столько домашним, сколько просто жалким. Ты об этом подумал?
— Дорогая, да нормальное покрывало. Поверь мне.
— Ну, раз ты так считаешь, ладно. Но могу я по крайней мере постирать одеяло и белье? Это мне будет позволено?
— Безусловно.
Они принялись разбирать постель.
— И все же, Мак, есть такое выражение — спустя рукава. Мол, подготовились, но недостаточно. Вдруг она решит, что мы не рады ее возвращению? — Норма указала на окна: — Можешь снять занавески? Простирну их заодно.
Мак полез на подоконник.
— Норма, она и так поймет, что мы рады ее возвращению. Это будет заметно. Мне просто кажется, мы должны жить обычной жизнью, не пытаться ничего изображать из себя. Разве не за этим она приезжает — освободиться от напряжения. Может, ей необходимо побыть в нормальном доме, поесть нормальную пищу, притормозить гонку жизни.
— Я понимаю, но не забывай, что когда мы были у нее в Нью-Йорке, то она принимала нас по-королевски, исполняла каждую нашу прихоть, мы у нее чуть ли не по красной ковровой дорожке ходили, как почетные гости страны. Вдруг она подумает, что мы не желаем сделать для нее то же самое? — Норма подозрительно посмотрела на овальный коврик на полу. — Кстати, о ковре, надо его почистить. Сделаешь?
— Хорошо, как прикажешь. Попозже поднимусь и сделаю. Еще что-нибудь?
— Да. Собери из ванной все полотенца, я не знаю, сколько они провисели. И еще, дорогой, проверь, не покрылась ли плесенью занавеска на душе.
Спускаясь вниз по лестнице, Норма воскликнула:
— А как же тетя Элнер?!
— А что с ней такое?
— Мы ей разве не сообщим? Малышка велела никому не говорить о приезде. Думаешь, она и тетю Элнер имела в виду?
— А она конкретно про нее что-то говорила?
— Нет. Ни словом не обмолвилась.
— Ну вот тебе тогда и ответ. Если бы она хотела, чтобы мы сообщили тете Элнер, она бы сказала.
— Я знаю, но просто не представляю, что она может не захотеть ставить тетю Элнер в известность.
— Я знаю только, что мы должны сделать так, как она попросила.
— Но она не видела тетю Элнер с четырех лет, как она может
— Дорогая, я уверен, она с ней встретится. Позволь ей решать это самой.
Норма загрузила в машину первую порцию стирки, добавила порошка, закрыла крышку и присела к мужу за кухонный стол.
— Мак, а что, если она не захочет видеть тетю Элнер, а потом, после ее отъезда, тетя Элнер узнает, что она была здесь? Представь, как ей будет обидно.
— Норма, ты снова заранее разводишь панику и делаешь из мухи слона. Все будет хорошо.
Норма встала и налила себе кофе.
— Ладно, но мы вот как поступим. После того как она тут немного побудет, обустроится и все такое, я невзначай, очень естественно, как бы между прочим, скажу, знаешь, мол, Малышка, ты наверняка хочешь встретиться с тетей Элнер. Она очень расстроится, если вы не повидаетесь. Она так тобой гордится. Как увидит тебя на экране, всему городу хвастается: это, говорит, моя маленькая племяшка.
— Другими словами, ты собираешься бедную девочку шантажировать.
— Ой, да ну тебя, глупости какие. А потом, когда она решит к ней пойти, я позвоню тете Элнер и скажу: тетя Элнер, скажу я, угадайте новость, Малышка приехала, только что, без предупреждения. Вот она удивится-то.
Мак выдвинул другое предложение:
— А может, тебе просто взять Малышку за руку, подвести к двери тети Элнер и постучать? Вот тогда она точно удивится.
Норма глядела на мужа с неописуемым выражением.
— Мак, ты чем вообще думаешь? Нельзя же просто постучать в дверь к девяностотрехлетнему человеку и заорать: «Сюрприз!» У нее может случиться инфаркт, и она рухнет замертво прямо в дверях, вот будет удовольствие Малышке — приехать домой и убить свою тетушку, хлоп — и готово. Чудные выйдут у нее каникулы, не правда ли? И каково тебе будет жить с этим всю оставшуюся жизнь?
— Ну, по крайней мере, ей не придется далеко ехать на похороны, она уже будет здесь…
Норма покачала головой:
— Знаешь, Мак, иногда я начинаю за тебя беспокоиться, ей-богу.
Званый обед прошел хорошо. На «ура». Были даже минуты, когда, улыбаясь и пожимая чьи-то руки, она в самом деле чувствовала интерес к тому, что ей говорили. Парадокс: чем ей хуже, тем она приятней в общении. Надо думать, благодаря чувству вины. Видели бы ее эти люди несколько часов назад, мертвецки пьяной. Они бы, наверное, в ужас пришли. Но внешне спокойная и уверенная, она едва держалась на ногах. Около 2.45 действие аспирина, «алка-зельтцера», валиума и двух «Кровавых Мэри», которые она умудрилась выпить, стало сходить на нет, и она почувствовала, как огромная, темная, грохочущая головная боль надвигается издалека, готовая ринуться на нее, точно стадо буйволов. Желудок снова жгло, и каждая мышца болела, будто она упала с десятого этажа. Последние десять минут ее то и дело бросало в пот, а левое веко дергало тиком. Но она выжила.
Она села в такси и сказала: «Дом сто тридцать четыре по Западной Пятьдесят восьмой, пожалуйста». Улыбнулась и помахала рукой на прощанье. Когда машина свернула у парка, она чуть не застонала от облегчения. Наконец-то. Наконец можно перестать улыбаться. Теперь — домой, принять еще аспирина, еще валиума, выпить холодного пива, забраться в постель и спать. Еще немного продержаться — и все.
Но с таким водителем, как этот, продержаться оказалось не так-то легко. Он рывком газовал, бил по тормозам и дергал руль из стороны в сторону. Она наклонилась вперед:
— Сэр, не могли бы вы вести поаккуратней? Я только что перенесла операцию на бедре.
Водитель лишь бросил на нее сальный взгляд, что-то буркнул на иностранном языке и продолжал дергать руль, рвать с места и резко тормозить. Буйволы в голове снова забили копытами. Она сделала еще одну попытку:
— Сэр, будьте любезны…
Он явно игнорировал ее. Она сдалась, откинулась назад и вцепилась в ручку двери. Боже правый, неужто в Нью-Йорке не осталось ни единого водителя такси, говорящего по-английски? Он не только не владеет языком, этот парень, он еще и злобный женоненавистник, это же очевидно. Запах от него такой, что режет глаза. Она доехала до угла Пятьдесят восьмой и Шестой, ибо у нее не осталось сил объяснять, как объехать квартал. После того как она вручила ему пятидолларовую купюру, — счетчик показывал 4.70 — он снова одарил ее сальным взглядом, буркнул что-то и высунул руку, требуя чаевых. Она сказала:
— Слушай, ублюдок, если ждешь чаевых, тебе стоит выучиться водить, говорить по-английски и прилично себя вести, как минимум!
Водитель заорал на нее на своем родном языке, швырнул на тротуар сдачу и плюнул. Отъезжая, он выкрикнул единственное английское слово, которое знал: «Пидор!»
Дена показала ему средний палец и крикнула вслед:
— Ты, недоумок, вали туда, откуда приехал!
На крик голова отозвалась болью, народ приостановился поглазеть на нее. Оглянувшись, она подумала: «Ну здорово, стою на улице с похмельным синдромом и превращаюсь в „гадкого американца“[7] прямо на глазах у изумленной публики». Возможно, ее узнали и завтра процитируют в «Дейли ньюс».
Единственным утешением было то, что за спиной у нее раздалось несколько аплодисментов.
Едва войдя в квартиру, она скинула с себя одежду и выпила три большущих глотка жидкого «Маалокса», чтобы загасить изжогу. Открывая коробку с аспирином, заметила, что дрожат руки. Раньше такого не наблюдалось, и она испугалась. Вообще-то говоря, у нее всегда были стальные нервы. Но вскоре она отмела эту мысль
Дена налила ванну, надеясь, что горячая вода утихомирит боль в теле. Направляясь в кухню за пивом, вспомнила: прежде чем лечь спать, надо позвонить Джей-Си и придумать подходящее объяснение, почему она не может пойти с ним ужинать.
В ванне ей стало чуть лучше. Они сидела и наслаждалась красотой янтарных бликов внутри бутылки, капель, бегущих по запотевшему стеклу на черную с золотом этикетку «Миллер», наслаждалась как произведением искусства. В том-то и проблема с алкоголем. Такая красота, что поди удержись. И разве есть на земле место более притягательное и соблазнительное, чем элегантный коктейль-бар? Она поняла это в первый же раз, когда мамин друг привел ее, двенадцатилетнюю, в хорошее место. Дену сразу заворожили бесконечные ряды бутылок на стеклянных полках с зеркальной стеной позади, подсвеченное стекло, затаенное изумрудно-зеленое мерцание мятного ликера и ярко-красное — гранатового. Она помнит даже мягкие роскошные ковры, маленькие розовые лампы на столах и приглушенный звук пианино в углу. Все было так по-домашнему. Тогда впервые она увидела настоящий джин с мартини. На тот момент это была для нее самая роскошная вещь в мире, наравне с мюзик-холлом «Рэдио-Сити» и кордебалетом «Рокетты».[8] Как будто расплавили горсть голубых, как лед, алмазов и налили в высокий, охлажденный, узкий бокал на ножке. Она не просто жаждала схватить его и выпить, ей хотелось съесть и бокал, сжевать всю эту штуковину целиком. Позже она испытала похожее чувство со скотчем. Само название уже было достаточно манящим, но когда густую, яркую, цвета растопленной карамели жидкость налили в невысокий, крепенький стакан с толстым дном, она представила, что на вкус это должно быть в точности как жидкие ириски. Хорошо бы скорее повзрослеть и заказывать настоящий алкоголь вместо лимонада «Ширли Темпл», что принес в тот раз мамин приятель. Когда же ей наконец выдалась возможность попробовать мартини, первый же глоток ударил ей в голову. Оно было таким крепким! И какое удивление ждало ее, когда оказалось, что скотч больше напоминает по вкусу йод, чем ириски. Два великих разочарования в жизни.
Так что теперь она всегда заказывает коктейли типа «Кузнечики», «Розовые белки», «Александр» и бренди, с которыми сложно ошибиться. Прошлая ночь была исключением. Она пила только тминную водку с пивом вдогонку, потому что так любит Джей-Си и потому что официанты ужасно смешно приносят леденющие бутылки и наливают. Бедный старина Джей-Си. Верит всему, что она говорит. Такой славный парень, с ним весело, можно брать его в любые компании, по-настоящему хороший человек, и так ее любит, что позволяет делать все что заблагорассудится. Временами она действительно рада его видеть. Но в основном он ей нужен, чтобы другие не приставали. Есть и еще причина, почему она его не гонит. Не любит, вот почему, и это ее вполне устраивает. Не нужна ей никакая любовь. Любовь затащила ее за кулисы и крепко поколотила. Ее угораздило втюриться в прилизанного красавчика, болтуна-лоббиста Вашингтона, и ничего из этого не вышло, кроме разбитого сердца и долгой печали. Она была без ума от него, годами ждала, что он позвонит, что приедет, ловила его на вранье. Клялась больше не видеться, но всякий раз принимала обратно. Любовью то было или умопомрачением, но теперь все прошло и она больше не желала играть роль в подобном спектакле. Слишком больно.
Сейчас она совершенно счастлива в роли любимой, а не любящей, и пусть так все и остается. Секс — возможно, дружба — да, но любовь — нет. Если она когда-нибудь заметит, что к ней приближается любовь, она перейдет на другую сторону улицы. К тому же она больше не позволит чему-то или кому-то становиться между ней и ее работой.
После ванны она забралась в постель и набрала номер Джей-Си, но его, к счастью, не оказалось дома. Вероятно, пошел в спорт-бар посмотреть футбол, так что можно спокойно оставить сообщение на автоответчике. И только сняв трубку и положив ее рядом с телефоном на тумбочку, чтобы не звонили, она заметила телефонную книгу, раскрытую на букве «У».
Дена проснулась в 4 утра в понедельник, отдохнувшая, но с легким чувством вины. Она проспала всю субботу и воскресенье. Приняла душ, оделась и была готова к тому, что в пять за ней приедет машина и отвезет на студию. Ей нравился город в этот утренний час. На улицах тихо и почти пусто, лишь запоздавшие гуляки спешат домой после длинной ночи. Вон парочка пытается поймать такси, женщина до сих пор в коктейльном платье с блестками, мужчина в твидовом костюме без галстука. Шестая авеню кажется длинной и широченной, как футбольное поле, но скоро заполнится машинами и людьми, и к концу рабочего дня дома словно придвинутся на двадцать гигантских шагов к середине улицы. Дена вошла в здание телестудии. Ей до сих пор, даже спустя четыре года, с трудом верилось, что она работает в «Рокфеллер-плаза», и, входя, всякий раз она испытывала ощущение, будто попала в роман Айн Рэнд. Об этом говорило все — от фресок на стенах до стука ее каблуков по мрамору, когда она шла по пустым залам к гладким латунным лифтам, которые за пять секунд вознесут ее на двадцать шестой этаж. Единственный побочный эффект от потерянных выходных — слегка припухшие глаза от пересыпа, но гримерша Магда все поправит, положит, как обычно, на веки пакетики со спитым чаем и заставит сидеть так десять минут.
Интервью с Хелен Герли Браун прошло очень удачно. Подразумевалось, что это будет легкая беседа с редактором «Космополитен», но получилось остро, смешно и довольно пикантно, так что Дена в чудесном настроении вернулась в офис и обнаружила там красивый букет от Джулиана Амзли, президента телекомпании, и здоровенную корзину фруктов с запиской: «Слышал, ты всех покорила за обедом. Благодарю тебя от всей телесемьи». Она почти не вспоминала ту долгую безумную ночь, пока не открыла почту и не увидела письмо, пришедшее во время ее эфира:
Малышка, мы очень рады, что ты возвращаешься домой! Пожалуйста, не забудь сказать, каким рейсом прилетаешь, чтобы мы тебя встретили в аэропорту.
Твоя семья из Элмвуд-Спрингс,
Норма, Мак и тетя Элнер.
Люди, стоящие за дверью у фонтанчика с водой, услышали громкое «О боже!». Дена облокотилась о стол и обхватила голову руками, спрашивая себя, что могло заставить ее позвонить им и сообщить, что она приезжает, — и куда! — в Миссури, господи прости? Элмвуд-Спрингс — всего лишь городок, в котором она недолго прожила, будучи ребенком. Там похоронены ее отец и бабушка с дедушкой, но, не считая данного факта, ее ничто не связывает с этим местом, в памяти сохранились только обрывки смутных воспоминаний. Она даже не понимает, где он, этот городок. А Норма и Мак? Она не вспоминает о них годами, почти не знает их. Даже не помнит, каким родством они связаны. Вроде как Норма ее троюродная или четвероюродная кузина, что ли. По сути, совершенно чужие люди. Конечно, они присылают ей открытки на Пасху и какие-то подарки под Рождество, и год за годом, куда бы она ни переезжала, они всегда находили ее и присылали подписку на религиозный журнал, какой-то «Дейли уорд», от которой она немедленно отказывалась, как и от странного коричневого варенья. Норма и Мак — славные, но виделись они всего раз, и было это незнамо сколько лет назад, когда они на несколько дней приезжали в Нью-Йорк. Хоть они и славные, но ей от этого было не легче. Они остановились в «Хилтоне», и Джей-Си по доброте душевной повел их смотреть статую Свободы и Эмпайр-стейт-билдинг. Единственное, что она для них сделала, — это достала билеты в «Рэдио-Сити» и на телешоу «Сегодня вечером».[9] Да, еще сходила с ними поужинать, причем за столом темой разговоров был исключительно Уэйн Ньютон, выступавший в тот вечер гостем на «Сегодня вечером», и то, какой он очаровательный человек. Ее друг после шоу провел их за кулисы, где они познакомились со звездой и получили фото с автографом.
Дена была в недоумении. Почему из всей адресной книги она решила позвонить именно им? Может, потому что ей снова приснилась мама и этот дом; а может, виновата тминная водка. Какова бы ни была причина, но теперь она не представляет, как из этого выпутаться.
«Я не виновата, — подумала она. — Я убью Джей-Си. Это он заказывал столько спиртного».
На обед Норма опробовала несколько рецептов из «Поваренной книги Соседки Дороти». Маку сказала, что просто вот захотелось ей отведать чего-нибудь новенького для разнообразия, но на самом деле она проводила испытания блюдам, которые собиралась готовить для Малышки. Она знала, что Мак все понимает, но подыгрывает. Ему подали следующие кушанья: колбасный хлеб «Услада» от Минни Делл Крауэр; запеканку с лимской фасолью и сыром от Леоты Клинг; запеченный турнепс от Вирджинии Мей; картофельное пюре «Легче перышка» от Джоан и Сюзан Тейт; булочки «Улетающие с тарелки» от Люсиль; вишневый салат «Би-бип» от Гертруды, а в заключение пирог с шоколадом и ореховым маслом «Уминайка» от Вернелии Пью.
Все выдержало испытания, за исключением турнепса. Кто бы ни была эта Вирджиния Мей, места в раю для победителей конкурса «Лучший рецепт» она явно не удостоится. После этого Мак с трудом мог шевелиться и перетек в гостиную смотреть телевизор. Норма в кухне наблюдала, как новый измельчитель мусора уничтожает остатки турнепса, когда зазвонил телефон. Она взяла трубку.
Через пять минут Норма вошла в гостиную с удрученным видом, села напротив Мака и сказала:
— Она не приедет.
— Почему?
— Она так огорчилась… Слышал бы ты ее голос.
— Что случилось?
— Ну, она сказала, что собиралась ехать завтра, но переиграла на сегодня. Заказала билет на последний рейс до Канзас-Сити, чтобы позвонить нам из аэропорта в Нью-Йорке, чтобы мы точно знали, во сколько она прилетит. Она собрала чемодан, взяла билет, вызвала такси и шла к двери, уже в холле была, и тут зазвонил телефон. И она сказала, что готова себя убить за то, что вернулась и взяла трубку. Потому что, представь, это оказался ее босс, он был в панике, поскольку они договорились об очень важном интервью, причем в другом городе, но репортера, который должен был его проводить, внезапно свалил приступ малярии, и теперь ехать некому.
— Малярии?
— Да, он подхватил ее, когда снимал передачу в каких-то джунглях, а такие болячки, сам знаешь, периодически обостряются. В общем, у нее нет выбора, поскольку в аэропорту уже ждет самолет. Благослови ее Бог, удивительно, что она успела нам позвонить, прежде чем ее выдернули в Сибирь. Хорошо, конечно, что позвонила, я хоть напомнила ей, что надо взять пальто. А то заявишься туда, а там буран, и что делать, до смерти замерзнуть?
— В Сибирь? У кого это она, интересно, собирается брать интервью аж в Сибири?
— Она не знает. Говорит, это настолько важно и, очевидно, секретно, что ей даже не сообщили. Благо у нее уже собран чемодан, правда, вещи-то она брала легкие, здесь у нас тепло. Хорошо, что я заставила ее взять теплое пальто.
Мак встал и стащил с полки большой зеленый атлас Коллера.
— Норма, ты уверена, что она не сказала «Сицилия», или «Сардиния», или что-то похожее?
— Не-ет, она точно сказала — Сибирь. Стала бы я иначе говорить ей про пальто? Я бы не посоветовала ей тащить тяжелое зимнее пальто в Сицилию или Сардинию, я понимаю разницу между Сардинией и Сибирью. — Вдруг Норма забеспокоилась: — Слушай, мне вдруг пришло в голову… Разве не нужно делать прививки, когда выезжаешь за пределы страны?
Палец Мака нащупал Сибирь на карте.
— Нужно, но вряд ли у микроба есть возможность забраться в такую даль.
— А паспорт? Вдруг она его в спешке забыла?
Мак покачал головой:
— Нет, дорогая, их так часто дергают с места на место, что, вероятно, у них не один, а четыре-пять паспортов имеется. Может, один у нее всегда в сумочке болтается.
Он рассматривал карту.
— У кого бы ни брала она интервью, могу дать голову на отсечение, что он русский. Иди взгляни.
Норма посмотрела, где находится Сибирь.
— Боже правый! Разве это не за железным занавесом? Как думаешь, там не опасно? Ее там не похитят? Никто на нее не нападет?
Мак покачал головой.
— Нет. Пойми, если с ней что-нибудь случится, вся Америка узнает. Они не станут связываться со знаменитой телезвездой, поверь мне. Уж с кем, с кем, а с ней точно ничего не случится. Она не сказала, сможет она приехать после этого путешествия?
— Нет, не сможет, она сказала, это было единственное окошко.
— Как все-таки ее эксплуатируют, ты подумай! У нее же не было отпуска с тех пор, как она там работает. Девочка ужас до чего переутомляется.
Через полчаса, когда Мак в кухне налаживал кофеварку, Норма, вздохнув, сказала:
— Позвоню-ка я, наверно, тете Элнер, скажу, что она не едет.
— Она и не ждала ее, Норма, она же не знает.
Но та уже набирала номер.
— Тетя Элнер, вы еще не легли? Это Норма. — Затем погромче: — Норма! Пойдите возьмите слуховой аппарат, дорогая. — Она подождала. — Ну так вот, могу теперь рассказать, потому что все отменяется. Вы никогда не догадаетесь, кто собирался приехать в родной город. И прийти к вам в гости, чтобы сделать вам сюрприз. Угадайте… Я знаю, что не знаете, но попробуйте угадать. Нет, лучше, чем Уэйн Ньютон.
Мак засмеялся.
— Малышка, вот кто. Нет, теперь не приедет. Да, это было бы чудно, но в самый последний момент, когда она уже выходила из дверей, позвонил ее начальник и велел ей брать интервью и для этого лететь аж в Сибирь. Сибирь. С-И-Б-И-Р-Ь. Да, теперь правильно. Мак думает, она будет делать передачу с какой-то большой русской шишкой. Мне ее жаль до слез. Гоняют девчонку туда-сюда, но что делать, новости не ждут, как говорится. Пф-ф, конечно, она расстроилась, не то слово. У нее прямо сердце разрывалось от горя. Она старалась держаться молодцом, но по голосу было слышно: едва сдерживает слезы. Мы, конечно, все расстроены ужасно, но представьте, каково ей, бедняжке. Стоять на пороге с чемоданами, чтобы ехать в Миссури, и вместо этого махнуть в Сибирь.
Вернувшись домой из Нью-Йорка, первым делом Норма и Мак отправились к тете Элнер дарить сувениры, купленные для ее полки с безделушками. Сувениров было два: маленькая бронзовая статуя Свободы и пресс-папье в виде Эмпайр-стейт-билдинг с искусственным снегом внутри. Через два часа тетя Элнер позвонила Норме, прижимая к груди пресс-папье.
— Норма!
— Да, дорогая?
— Тебе придется прийти и забрать у меня это пресс-папье.
— Почему?
— Я не могу удержаться, трясу его и трясу. Там внутри зима совсем как настоящая, правда?
— Ну я рада, что вам понравилось. Мы не знали, что вам привезти.
— Ой, ты не представляешь, в каком я восторге.
— Хорошо.
— А у Малышки, как вам показалось, все нормально?
— Да. Правда, мы с ней очень мало виделись. Ее заставляют работать сутки напролет.
— Она все такая же худышка?
— Нет, поправилась, сейчас у нее фигурка что надо.
— Ей понравилось финиковое варенье?
— Ой, да, она так обрадовалась при виде банки. Наверно, она никогда и не ест ничего домашнего, там все днем и ночью питаются в ресторанах.
— Ну, дай ей бог здоровья. Как думаешь, она любит орех пекан? У меня тут целая гора на веранде. Дерево у нас просто с ума сбрендило в этом году. Может, сделать ей мой коронный ореховый пирог с карамельной глазурью? Как думаешь, ей понравится?
— Уверена, что понравится.
— Мне до сих пор с трудом верится, что Малышка — взрослая женщина! Последний раз, когда я ее видела, сколько ей было, четыре?
— Четыре или пять.
Потом тетя Элнер задала вопрос, который всегда задавала, когда речь заходила о Дене:
— Она ничего не сказала про свою мать?
— Ни слова.
— А что бы ты ответила, если бы она спросила?
— Я бы на любой ее вопрос ответила как можно правдивее. Но она ничего не говорила, а я не приставала. Зачем.
Последовало молчание.
— Ей, должно быть, нелегко с этим сжиться, правда? — спросила тетя Элнер. — У нее наверняка это из головы не идет.
— Не знаю, тетя Элнер, но думаю, ей больно даже думать на эту тему, так что я уж помалкивала.
— Да, видать, так будет лучше. Что ж, дорогая, еще раз спасибо за подарок, мне ужас до чего нравится. И попроси Мака зайти, ладно? У меня дверь черного хода опять заклинило.
— Хорошо, я ему передам.
Тетя Элнер повесила трубку, еще раз перевернула пресс-папье вверх ногами, наблюдая, как крошечные хлопья искусственного снега кружатся вокруг миниатюрного Эмпайр-стейт-билдинг, и сказала вслух:
— Вы только поглядите, а… Прямо зимняя страна чудес.
На следующий день Норма села и написала письмо.
Мистеру Уэйну Ньютону
Телешоу «Сегодня вечером», NBC
Нью-Йорк
Дорогой мистер Ньютон,
Я просто поздороваться. Как Вы знаете, мы — я, мой муж и тетя Элнер — всегда были вашими величайшими поклонниками. Всегда смотрели Вас по телевизору и покупали все Ваши альбомы и четыре года назад имели счастье видеть Вас вживую, на Вашем выступлении на ярмарке в штате Миссури.
Так что можете представить, как мы благодарны нашей кузине Дене Нордстром за предоставленную возможность встретиться с Вами лично и получить фотографию с автографом. Это был самый счастливый миг нашей поездки.
Вы были с нами так любезны, и мы очень счастливы, что вы оказались таким простым, приятным человеком. Я знаю, Вы много ездите и, возможно, не имеете лишней минуты, чтобы сходить в церковь, так что посылаю Вам подписку на «Дейли уорд» и немного финикового варенья тети Элнер. Мистер Ньютон, если Вы когда-нибудь окажетесь вблизи Элмвуд-Спрингс, штат Миссури, прошу Вас, знайте, что Вам есть где остановиться и поесть домашней пищи. Вы наверняка устали от гостиничной еды, и мы будем рады принять Вас.
С наилучшими пожеланиями
Миссис Норма Уоррен.
P. S. Наши фотографии сейчас висят на самом видном месте на «Стене славы», рядом с фотографией нашей кузины.
Забавная штука — слава. Она четко знает, кто ей нужен, и начинает подкрадываться к человеку с юности. Дене было всего пятнадцать, когда за ней явилась слава. Фотограф из «Севентин» пришел к ним в школу, и она в этот день оказалась в десятке избранных для съемки. Она никогда не считала себя красивой, слишком высокой вымахала, но журналу потребовались блондинки, а у них в классе было всего несколько светловолосых девочек. Альберт Баутмен, визажист, по всей стране делал макияж хихикающим подросткам, и вошедшая худощавая, долговязая девочка была для него всего лишь очередным лицом из вереницы лиц, которыми он сегодня занимался. Она села, и он надел на нее фартук. Заметив, что она бледновата, взял пудру чуть потемнее тоном и немного подвел карандашом глаза, чтобы подчеркнуть форму. Закончив, Альберт кинул последний взгляд в зеркало, чтобы оценить работу. Увиденное его ошеломило. В зеркале отражалось одно из самых прекрасных лиц на свете, а ведь он его едва коснулся. Дена, которая никогда раньше не пользовалась косметикой, была поражена не меньше. Альберт спросил, как ее зовут.
— Что ж, мисс Дена Нордстром, — сказал он, — вы только поглядите на себя. Вы же сногсшибательны!
Вошла следующая девочка и села на место Дены.
Через месяц, в Нью-Йорке, фотограф, разглядывая в увеличителе негативы, дошел до фотографии юной Нордстром и вспомнил этот момент.
— Ты прав. Погляди на девчонку. Черт, ее же просто невозможно снять плохо. У нее золотое лицо, на миллион долларов. — Он обернулся к помощнику: — Разузнай, кто она и как ее найти.
— Я же тебе говорю, — сказал Альберт. — Когда она вошла, смотреть было не на что. Я чуть подпудрил, подвел глаза — и все, умереть можно.
Фотограф не отводил взгляда от снимка.
— Черт, я одел ее в простой черный свитер с горлом да щелкнул — нет, ты глянь, ты только глянь, какое строение черепа. Она что, шведка или еще откуда?
— Не знаю.
Помощник вернулся со списком:
— Ее зовут Дена Нордстром.
— Так я и знал, — сказал фотограф, — у нас тут малышка Гарбо или вторая Ингрид Бергман. Сколько ей?
— Пятнадцать.
— Да, мечтать не вредно, — разочарованно сказал фотограф.
Альберт напомнил старому знакомому:
— Да, только это тебе и остается, если не хочешь преследования еще одной разгневанной мамаши или закона.
Фотограф глубоко вздохнул и сказал помощнику:
— Позвони Хетти в агентство, скажи, что посылаем ей несколько снимков… Но предупреди, что сначала мы сами с ней поработаем.
Двумя днями позже, после того как в школу Дены наконец дозвонились, а ее мать застали на работе, Хетти Смит объяснила, что она работает только с топ-моделями из числа подростков и хочет подписать с Деной контракт на пять лет, но к работе нужно приступить сразу.
— У вашей дочери незаурядная внешность. Если создать ей правильный сценический образ, ее ждет большое будущее.
Хетти откинулась на спинку стула в ожидании слов, которые она обычно слышала от мамочек, как, мол, они рады, что их дочки станут моделями. Эта же сказала всего два слова: «Абсолютно неприемлемо».
Мать Дены была встревожена. Она не знала, что Дену фотографировали.
Хетти выпрямилась на стуле.
— В каком смысле?
— Миссис Смит, благодарю за проявленный интерес, но нам придется отклонить ваше предложение.
— Мы считаем, что она сможет стать звездой. Честно говоря, мы рассчитывали, что вы обе сниметесь для разворота «Мать и дочь» в следующем номере журнала «Семейный круг», так что если бы вы прислали свою последнюю фотографию…
— По-моему, вы недопоняли. Я не хочу, чтобы моя фотография или фотография моей дочери появлялась на страницах какого бы то ни было журнала. Боюсь, что я против этого возражаю. Простите.
Хетти была обескуражена.
— По-моему, это вы недопоняли. Ваша дочь может зарабатывать деньги — огромные деньги, — позируя для журнала или рекламы. Против денег-то вы ничего не имеете, правда?
Последовало довольно долгое молчание.
— Я деньги трудом зарабатываю, миссис Смит, и хочу, чтобы моя дочь сперва получила образование, а потом уж мы решим, как быть с ее будущим.
Хетти не собиралась так просто сдаваться.
— Мы не имели в виду прерывать ее образование, все наши девочки продолжают учебу. Мы можем назначать ей съемку вне учебных часов. У нас уже есть заказ на ее фото в журнале «Севентин», возможно, для обложки.
— Миссис Смит, я повторяю, я не хочу, чтобы мою дочь фотографировали. Я изо всех сил стараюсь проявить вежливость, и все же спасибо, но нет.
И она повесила трубку.
— Черт! — сказала Хетти.
Через три года, когда Дена достигла совершеннолетия, Хетти снова позвонила, и первая же профессиональная фотография Дены попала на обложку «Севентин». После чего ей предложили стипендию на обучение театральному мастерству в Южном методистском университете в Далласе. Дене там понравилось, но остаться она не осталась. После первого курса бросила учебу и устроилась работать на телестудию в городе Форт-Уэрт — объявлять погоду. Ей приходилось самой себя обеспечивать, и, несмотря на всю привлекательность театрального искусства, она быстро поняла, что деньги крутятся именно на телевидении, а в этом она была сильна с самого начала.
После одиннадцати месяцев работы она начала переходить из одной телестудии в другую, всякий раз в чуть более крупную, считая, что таким образом подбирается все ближе к Нью-Йорку. Дена спокойно переносила бесконечные переезды, она к этому привыкла. Ее мать ездила по всей стране с тех пор, как Дене стукнуло четыре. Дена хотела приобрести как можно больше опыта, а сколько раз придется ради этого сменить место жительства, ей неважно. Главное — быть готовой к тому моменту, когда придет успех.
Она работала в штате Арканзас, в Биллингсе, штат Монтана, потом в штатах Оклахома и Кентукки, опять в Биллингсе и, наконец, в Ричмонде, штат Вирджиния, где начала также с погоды, но затем была приглашена в местную утреннюю программу делать очерки о выставках произведений искусства, лошадей, собак, а иногда и брать интервью у знаменитостей, оказавшихся в городе проездом. Актрисе Арлин Френсис понравилось, как Дена справилась с интервью, и она обмолвилась об этом своим агентам. Сэнди Купер был молодым агентом, его работа заключалась в поиске талантливых девушек для телевидения. В тот момент набирало силу феминистское движение. Сэнди знал, что телекомпании стали отдавать предпочтение женщинам на экране и надобность в новой ведущей для очередной программы — только вопрос времени. Он хотел быть во всеоружии, когда настанет момент.
Однажды в воскресенье они с женой отправились в Ричмонд и остались ночевать, чтобы в понедельник посмотреть на эту Дену Нордстром в утренней программе. Увиденное ему понравилось. Красота Нордстром была достаточно своеобразной, но девушка обладала качествами, которые как раз пользуются спросом на телевидении. Острый ум, быстрая реакция и внешность «славной девушки из дома по соседству», с озаряющей экран улыбкой. Плюс к этому она прошла главный, самый значительный для Сэнди тест. Она понравилась его жене Би, низкорослой, полной женщине, которая, как правило, не выносила красивых девушек. Единственное, что теперь оставалось выяснить, это достаточно ли у Дены Нордстром амбиций. Ответ был получен в первые же пять минут их встречи, и через час она подписывала бумаги в качестве клиента агентства Уильяма Морриса, одного из самых огромных и могущественных агентств страны. Спустя три месяца Сэнди услыхал, что частной телекомпании в Нью-Йорке требуется ведущая для замены Нэнси Лэмб и получившая это место станет кандидатом на вечернюю программу. Он устроил Дене собеседование с Айрой Уоллесом, главой отдела теленовостей.
Дена прилетела из Ричмонда через несколько дней. Сэнди встретил ее у отеля. Он хотел пройтись пешком, подготовить ее к разговору с Айрой Уоллесом, чтобы его выпады не сбили ее с толку. Даже до Ричмонда долетали слухи о непростом характере Уоллеса. Молодые таланты боялись его до ужаса, но Дена не беспокоилась. Ей почти не попадались мужчины, которых она не смогла бы очаровать. Дена была уверена, что готова к этой работе.
Доехав до нужного этажа, Сэнди назвал секретарю их фамилии. Из аппарата связи в ответ раздался нетерпеливый, громкий рык:
— Да?
— Пришли мистер Купер и мисс Нордстром, мистер Уоллес.
— Кто?
Секретарь повторил:
— Мистер Купер и мисс Нордстром. У них назначена встреча.
— Я не знаю, что это за типы. — И он отключил громкую связь.
Секретарь невозмутимо предложил посетителям присесть.
Дена взглянула на Сэнди:
— Ты уверен, что нам назначено?
— Да, он просто пытается тебя запугать. — Сэнди спокойно, как и секретарь, взял со столика журнал.
Дена села.
— Ну, ему это, в общем, удалось.
— Даже не думай волноваться. Он так со всеми поступает.
Сидя в приемной, они слышали, как Айра осыпает кого-то грязными ругательствами. Через тридцать пять минут он позвонил секретарю:
— Эти двое придурков еще здесь?
— Да, сэр.
— Гос-с-споди… ладно. Впусти их.
Дена встала:
— Это просто смешно. Я туда не пойду. Он даже не помнит, что назначил встречу.
Секретарь посмотрел на Дену:
— Он знал, что у вас встреча. Он просто говнюк. Заходите.
Дена неохотно поплелась за Сэнди. Тот легонько постучал в дверь. Было слышно, что Уоллес разговаривает по телефону, тем не менее он оторвался, чтобы заорать:
— Да входите же, мне что, целый день ждать?
Сэнди пропустил Дену вперед. Комната тонула в сигарном дыму. Уоллес, толстый лысый господин, как две капли воды похожий на морского окуня, наряженного в белую рубашку и черные пластиковые очки, сидел с сигарой в зубах за столом длиной в десять футов. Он не поднялся им навстречу, лишь бросил на нее беглый взгляд и продолжал орать в трубку, оставив их стоять. Они ждали, а маленький человечек с блестящей от пота лысиной все бранил и бранил того, кто находился на другом конце провода. Чем дольше на Дену не обращали внимания, тем больше она заводилась. Она чувствовала, как наливается краской лицо. Уж если Дена что-то и унаследовала от матери, так это гордость, она не позволит этой мелкой жабе оскорблять ее, как бы она ни жаждала получить эту работу.
В ту секунду, как Айра Уоллес положил трубку. Дена подошла прямиком к столу, перегнулась и вынудила его обменяться с ней рукопожатием.
— Здравствуйте, мистер Уоллес. Я Дена Нордстром. Очень рада с вами познакомиться. Нет-нет, пожалуйста, не вставайте. Мы присядем.
Уоллес таращился на нее, словно она свалилась с Марса.
Дена села и одарила его улыбкой.
— Итак, мистер Уоллес, расскажите немного о себе. Я люблю сначала узнать человека получше, прежде чем соглашаться у него работать.
Он посмотрел на Сэнди Купера, но тот был обескуражен не меньше. Уоллес вынул изо рта сигару.
— Что за… Это что, шутка?
Сэнди попытался исправить ситуацию:
— Э-э, мистер Уоллес, вы случайно не успели просмотреть присланные записи?
Не дав Уоллесу ответить, Дена бросила взгляд на свои часы и сказала:
— Ох, черт. Жаль, что не могу остаться. Я очень извиняюсь, мистер Уоллес, но, к сожалению, мне пора — опаздываю на другую встречу. — Она поднялась и снова пожала ему руку: — Всегда приятно познакомиться с таким очаровательным джентльменом с такими прекрасными манерами. Пока, Сэнди, созвонимся.
Оба мужчины с открытыми ртами глядели ей вслед.
В ожидании лифта Дена сказала:
— Он свинья.
Секретарь, не поднимая глаз, ответил:
— Тоже мне новость.
Когда двери лифта закрылись и Дена осталась одна, она расплакалась.
Уоллес в кабинете орал на Сэнди:
— Она что, сумасшедшая? Ты тратишь мое время, приводя сюда психов? Что с ней такое?
— Простите, мистер Уоллес, даже не знаю, что стряслось. Она очень хотела получить эту работу, прилетела ради этой встречи.
— Ты уверен, что она не чокнутая?
— Да, да, она очень ответственный человек. Даже не знаю, что вам сказать… Хотя, возможно, вы задели ее чувства или что-то в этом роде.
— Задел ее чувства?
— Она же с запада. А там народ обидчивый.
— Обидчивый? Ну так вот, придется ей избавиться от этой хрени, если она хочет на меня работать. Мне понравились записи, но я не желаю иметь дела ни с какими фифочками.
— Вам понравились записи? — переспросил Сэнди.
Уоллес пожал плечами:
— Потенциал у нее, похоже, есть, коли она не будет устраивать тут истерики.
— Нет, нет, уверяю вас, не будет.
— Не знаю, насколько она умна. Она может оказаться такой же тупоголовой дурой, как все прочие. Но вид у нее как раз такой, как нам нужен. Пышет здоровьем, мордашка сочная, как у фермерской дочки, и вместе с тем… да, стиль. Так что, вероятно, можно ее попробовать.
Сэнди спешно переключил скорость:
— В этом вы абсолютно правы, Айра. Потому-то я и привез ее вам, пока кто другой не перехватил. У нее не только красота, но и большой опыт — шесть местных телекомпаний, а в Ричмонде она была самой популярной ведущей.
— Да будь она хоть Мисс Америкой, мне плевать, здесь она начнет с самого низа, она это понимает?
— Да, да, разумеется.
— Ее ждет много тяжелой работы. Мы дадим ей пятьдесят тысяч в год, причем в контракте будет оговорка об обстоятельствах, освобождающих, ежели что, от ответственности через тринадцать недель. Освобождающих нас, а не ее.
Сэнди подхватил:
— Прекрасно, прекрасно. И поверьте мне, она работы не боится. Она брала великолепные интервью.
— Ладно, завязывай с рекламой.
Сэнди поспешил ретироваться, пока Уоллес не передумал.
— И скажи своей принцессе на горошине, если она выкроит минутку в своем плотном графике, пусть тащит сюда свою задницу завтра утром.
Когда агент ушел, Уоллес про себя рассмеялся. Он принял решение взять Дену еще неделю назад, просмотрев записи. Они всему голова. Но ему нравилось наблюдать, как люди пугаются. Но эта не испугалась, швырнула ему ответ прямо в лицо. Не то что прочие, с влажными ладонями, которые целый день на цыпочках прокрадываются к нему в кабинет и на цыпочках его покидают. Возможно, эта девчонка — как раз то, что он ищет. Если у нее хватит ума делать то, что велят.
Сэнди помчался на работу и оттуда позвонил Дене в гостиницу:
— Это Сэнди. Дена, ты сидишь?
Дена принялась извиняться:
— Сэнди, прости. Я знаю, это было ужасно глупо, что еще сказать. Я не хотела подставлять тебя.
— Дена.
— Я знаю, как ты расстроен. Я тоже, честное слово. Но я лучше буду официанткой в забегаловке, чем позволю обращаться с собой так, будто я… ничтожество.
— Дена, послушай.
— Может, моя мать и небогата, но она растила меня не для того, чтобы какой-то жирный мутант оскорблял меня. Что он о себе возомнил?
— Дена, ты закончила?
— Да.
— Тебя взяли.
— Ага, как же, взяли, ври больше. Единственное, о чем я жалею, это что постеснялась сказать, куда он может засунуть свои…
— Дена, да послушай же! Я не шучу. Ему понравились твои записи. Тебя взяли на работу. Поначалу он дает тебе очень небольшую зарплату, но это значит, что тебя взяли.
— И я тебе вот что скажу: я не стану работать с этим человеком ни за какие миллионы. Как он вообще попал на телевидение!
— Ладно, Дена, он мерзкий, отвратный свин. Просто не принимай это на свой счет. Поверь, он со всеми обращается как с грязью. Важно, что работу ты получила.
Повисло молчание.
— Ты серьезно?
— Да. Он хочет, чтобы ты завтра пришла на собеседование.
— Ты шутишь.
— Нет, говорю же, ему понравились твои записи. Он считает, что в тебе что-то есть.
— Правда?
— Да.
— Без шуток?
— Без.
— Ага. — Она снова помолчала. — Сколько они собираются платить?
— Говорю, для начала не слишком много, но…
— Сколько?
— Пятьдесят тысяч.
— Не знаю, Сэнди, я должна подумать. Я перезвоню.
Сэнди сидел с телефонной трубкой в руке и не верил своим ушам. Он положил трубку и сказал в потолок:
— Это лучшее предложение в Нью-Йорке, a она еще думает.
Через десять минут она перезвонила.
— Сэнди, это Дена.
Он старался придать голосу спокойствие.
— Ну что, подумала?
— Да, подумала. Сэнди, я бы с радостью согласилась на пятьдесят тысяч. Но этот человек оскорбил меня, и теперь им придется платить мне вдвое больше.
Сэнди застонал.
— Ох, Дена, не поступай так со мной. У меня слабое сердце. Прошу тебя, пожалуйста… мои нервы… Пятьдесят тысяч — не так уж смертельно мало.
— Не в деньгах суть, тут дело принципа.
— Дена, ты не в том положении, когда можно позволить себе принципы. Подожди, пока не станешь звездой. Потом можешь иметь сколько угодно принципов. Поверь, сейчас не время отстаивать позиции. Тебе пока нечего отстаивать.
— Сэнди, если не сейчас, то я никогда не начну. Я не позволю, чтобы этому человеку все сошло с рук. И вряд ли смогу жить с собой в ладу, если буду знать, что стою большего.
— Дена, кто будет знать, сколько ты получаешь? Какой-нибудь зачуханный бухгалтер. Прошу тебя.
— Я буду знать.
— Дена, послушай. Это я агент. Это я должен убеждать тебя просить больше денег, а не наоборот, и я говорю тебе — соглашайся.
Сэнди разговаривал с ней еще двадцать минут, но Дена уперлась. Прежде чем повесить трубку, она сказала:
— И еще, Сэнди, я прошу, чтобы ты сказал ему, почему я хочу больше денег.
— Я думал, тебе понравилась Би, — вздохнул Сэнди.
— Понравилась. При чем тут это?
— Тогда почему же ты пытаешься сделать ее вдовой? Айра убьет меня, если я ему позвоню с этой новостью.
— Ну, если ты не хочешь, тогда я ему позвоню. Я его не боюсь.
— Нет, нет, я сам. Разорви меня стая диких псов, но я ему позвоню.
Сэнди не дыша набрал номер Айры Уоллеса. Пять минут он слушал музыку в режиме ожидания ответа, и наконец раздался приветливый рык:
— Ну?
— Э-э, мистер Уоллес. Это Сэнди Купер.
— Чего тебе?
— Ну, у нас небольшая… проблемка с зарплатой.
— Ты о чем, черт подери?
— О ситуации с Деной Нордстром.
— Да ясно, давай к делу. Что?
— В общем, она считает, что ей нужно чуть больше, а то Нью-Йорк город дорогой… и все такое.
— Ты хочешь сказать, что твоя припадочная, черт ее дери, клиентка требует повысить зарплату, даже не приступив к работе? Ты что, спятил? И сколько же она хочет, господи прости?
Сэнди набрал побольше воздуха в легкие.
— Сто в год.
Уоллес взвыл:
— Гуд бай, придурок! — и брякнул трубку.
Сэнди весь день просидел рядом с телефоном, лелея безумную надежду, что Уоллес ему позвонит.
Уоллес хотел, чтобы Сэнди перезвонил сам.
В пять тридцать вечера Сэнди позвонил Дене, умоляя передумать, но она не согласилась.
В шесть ноль пять Сэнди схватил трубку. На том конце провода был Уоллес.
— Ладно, поц, семьдесят пять, окончательно, бери или проваливай. У тебя пять минут!
Сэнди мгновенно набрал номер Дены и затараторил:
— Дена, это я. Прежде чем что-то скажешь, выслушай. Я хочу, чтобы ты подумала, что ты делаешь. Отбрось частности. Подумай, к чему это может привести. Помни, ты молодец, и когда-нибудь ты станешь звездой телевидения, ясно?
— Ясно. Я слушаю.
— Я поверить не могу, но он перезвонил. Только пообещай мне…
— Сколько он предложил?
— Семьдесят пять, окончательно. Но подумай о своей…
— Я согласна.
— Что?
— Хорошо, говорю, согласна.
— Согласна? Вот так запросто? Ох, бедные мои нервы. Ты спасла меня от инфаркта, который не хватил меня только потому, что не успел. Я сейчас перезвоню.
Он перезвонил и без вступления выпалил:
— Дена, порядок. Ты не представляешь, как я весь день психовал.
— Ты один психовал, что ли? Меня с утра наизнанку выворачивает.
— Ты хоть понимаешь, насколько мы были близки к тому, чтобы все провалить? Если говорить начистоту, я не думал, что он перезвонит.
Дена засмеялась:
— Я тоже.
— На этот раз тебе повезло. Но обещай мне больше никогда не играть в русскую рулетку со своей карьерой. Идет?
Дена снова хмыкнула:
— Идет, обещаю.
— Погоди, я звоню Би по другой линии. Она целый день жгла свечи.
Дена подождала, пока он переключится на нее.
— Би шлет свои поздравления. А еще сообщает, что я веду вас обеих в ресторан. Куда хочешь пойти? Выбирай.
— В «Двадцать одно», — сказала Дена.
— В клуб «Двадцать одно»?[10]
— Да, давай туда сходим.
— Сомневаюсь, что получится. Это вроде как закрытый клуб. Да и вряд ли получится сразу заказать стол. Как насчет «Сарди»?[11]
— У нас уже заказан столик в «Двадцать одном».
Сэнди охнул:
— Как тебе это удалось?
— А у меня приятель там работает. Я ему сказала, что сегодня у нас праздничный ужин.
— Откуда ты знала, будет нам что праздновать или нет?
Дена засмеялась:
— Я не знала. Но все равно хотела побывать там.
— Ты в Нью-Йорке двадцать четыре часа и уже обзавелась приятелем?
— Ну, вообще-то мы вчера в самолете познакомились. Он сказал — звони, если понадоблюсь. Я и позвонила.
Повесив трубку, Сэнди долго не мог прийти в себя от удивления. Он всю жизнь провел на Манхэттене, а Дена на следующий день после прибытия уже ведет его в места, где он никогда не бывал. И все же он беспокоился, как она приживется в Нью-Йорке. Слишком уж она хорошая. Может, все и сложится. Но Нью-Йорк — город жестокий, полный безжалостных типов, которые только и ждут, чтобы ободрать тебя как липку. Успех здесь может навлечь беду. Он взглянул на заголовок первой полосы районной газеты, положенной на стол секретаршей. В последнее время, будь ты трижды хорошим и даже известным, это тебе не поможет. Споткнешься один раз — и все, репутация навсегда загублена. Только поглядите, что случилось с Артуром Роземондом. Бедняга.
1968
Артур Роземонд родился в Норвегии и в семнадцать стал одним из лидеров подпольного движения во время Второй мировой войны. В 1942-м его арестовали и отправили в концлагерь в Германию, но через два года ему удалось бежать. После войны приехал в Америку, получил звание магистра политических наук в университете Джорджтауна и к тридцати девяти годам написал три книги. Три года прослужил специальным советником министра иностранных дел и в возрасте всего сорока двух лет получил пост в ООН, где в течение последних одиннадцати лет был основным инициатором мирных переговоров и ездил по всему миру. Два года назад получил Нобелевскую премию мира.
В личной жизни Роземонд слыл человеком со странностями, ибо, будучи счастливым в браке, имел столько же друзей-женщин, сколько и мужчин. Он получал искреннее удовольствие от общения с женщинами, удивляясь их проницательности и наблюдательности. Одной из них была Памела Лейтроп. Они были хорошими друзьями, когда она была замужем, и остались друзьями после ее развода. Роземонд уважал ее острый ум и всегда спрашивал ее совета в особо сложных ситуациях на переговорах. Они часто обедали вместе, иногда в компании его жены или друзей, а иногда и вдвоем. Сегодня был как раз такой случай. У Роземонда возникли трудности с новым представителем Франции. Ему требовалась его поддержка по нескольким предстоящим вопросам, но пока не складывалось. С предыдущим послом Франции они прекрасно сработались, да и сдружились, но этот новенький был другого поля ягодой.
Артуру надо было попытаться раскусить его, сблизиться с ним в нормальных условиях, когда вокруг не вьется народ, и он призвал на помощь Памелу. Та славилась своими зваными обедами, приглашений на которые никто никогда не игнорировал. Вот и французский дипломат не отказался. Должны были присутствовать только Артур с женой, посол с женой и Памела. Артур хотел, чтобы Памела присмотрелась к послу. Она видела людей насквозь и оценивала их намного точнее, чем он. За три часа до обеда жена Артура позвонила Памеле:
— Пэм, это я, Беверли. Слушай, скажи честно, если я сегодня не приду, ты возьмешь пистолет и застрелишь меня?
— Да нет, конечно.
— Прости, что так поздно сообщаю, но я падаю от усталости. С семи утра вкалывала в саду вместе с садовниками. Представь, надо было им именно сегодня заявиться с новыми саженцами. В результате я вся перемазалась как чушка и, пока приму ванну, да оденусь, да доеду, все равно наверняка опоздаю. Как думаешь, Артур очень огорчится?
— Да нет же, что ты. Не беспокойся, я ему скажу, а ты прими горячую ванну и отдохни.
— Ты просто ангел небесный. Я тебе этого не забуду, клянусь.
Честно говоря. Памела не возражала. Она знала, что Беверли, которая моложе Артура на шестнадцать лет, обожает его, но терпеть не может все эти встречи, предпочитая посидеть дома с детьми и почитать хорошую книгу. Памела не могла ее винить за желание увильнуть от званого обеда. Судя по рассказам Артура, советник с женой вовсе не были, что называется, веселой парижской парочкой, и он оказался прав.
Тем не менее обед прошел сносно, и Памела, старательно изображая любезную хозяйку, краем глаза наблюдала за невысоким человеком и его коренастой женой. Когда вечер закончился, она закрыла за ними дверь и вернулась в гостиную, где ее дожидался Артур.
— Ну что ж, — сказала она, — теперь я понимаю, что ты имел в виду.
— Говорю тебе, я ни так ни эдак не могу добиться прямого ответа. Увиливает.
Памела закурила.
— Да ты от него серьезного ответа вовек не услышишь. Он не принимает решений.
Артур кивнул:
— Именно так я и подумал. Просто хотел, чтобы ты подтвердила мою догадку.
— Абсолютно верно, этот человек в жизни не родил ни одной оригинальной идеи.
Артур улыбнулся и вдруг скривился от боли.
Памела взглянула на него:
— Что случилось?
— Не знаю, должно быть, несварение. — Артур пытался ослабить галстук; казалось, ему не хватает воздуха.
Памела увидела, что он весь в испарине.
— Что за… Ты что, заболел?
— Как-то в животе… нехорошо.
Тут его скрутил второй приступ боли, и он упал.
Памела вскочила, пыталась его подхватить, но не успела. Помчалась в кухню и позвонила вниз швейцару, что нужна помощь. Бегом вернулась в гостиную и нашла Артура без сознания. Она набрала 911, села рядом, сняла с него галстук…
Когда вбежал швейцар, Памела была в полном отчаянии. Пульс у Артура не прослушивался.
Сидни Капелло был нервным с рождения. Сегодня он мерил шагами свою комнатушку в дешевой ночлежке на перекрестке Сорок восьмой и Третьей, волнуясь еще больше обычного. Что-то шло не так. Сидни, будучи внештатным репортером, сделал себе имя в определенных кругах, получая информацию частного порядка о разных знаменитостях. Он платил информаторам, которые, таясь по глухим закоулкам, щелям и темным углам, оплели Нью-Йорк гигантской паутиной. Богатые и знаменитые и шага не могли ступить без того, чтобы об этом так или иначе не узнал Сидни. Но в последнее время его агентура стала давать осечки. Армия доносчиков подозрительно помалкивала. Фабрика слухов и сплетен, которая некогда выплевывала прибыльную грязь двадцать четыре часа в сутки, внезапно рассыпалась в прах. Люди в последнее время то ли вести себя стали пристойно, то ли осторожничать начали. Нынче вечером Сидни всех их ненавидел. Они не давали ему заработать, хоть у самих денег полные карманы. Мелочные, жадные, неблагодарные людишки, все как один. Пусть он незаконно получал некую сумму от одной из нью-йоркских газет и от двух самых крутых обозревателей светской хроники, ничто его так не раздражало, как необходимость платить деньги впустую. Сидни от этого буквально трясло. Хорошего, сочного скандала не было уже больше двух месяцев. Ни единой, даже самой завалящей, пикантной новости. Сидни места себе не находил, просто извелся от бессонницы. Он до зуда жаждал хоть какой-нибудь новости, из которой можно выжать историйку. И около часу дня зазвонил телефон.
Это была Мэри из «Скорой помощи» Мидтауна.[12] Она только что получила вызов в «Бикман Тауэрс», комната 107. Сидни вылетел на улицу быстрее, чем пожарный соскользнул бы по пожарному шесту.
Сидни никогда не был бойскаутом, но слова «всегда готов» стали его девизом. Около двух тысяч долларов наличными, маленькая немецкая фотокамера с прекрасным объективом и копии разрешений на публикацию в кармане. Он не мог себе позволить ни минуты промедления, учитывая, сколько юных ловкачей рыщет по городу, пытаясь его обставить. Сидни охватило возбуждение. «Бикман Тауэрс» — привилегированный отель в Ист-Сайде,[13] рядом со зданием офиса ООН, и практически о каждом тамошнем жильце можно состряпать материальчик. На крыльях адреналина Сидни влетел в здание отеля, сразу за медицинской бригадой, умудрился проскочить мимо охраны и вскоре стоял на пороге 107-й, глядя, как врачи суетятся над человеком, без сознания лежащим на полу. Сидни достиг совершенства в искусстве проскальзывания незамеченным. Три года он проработал частным детективом, в основном по бракоразводным делам, это стало хорошей практикой. Ему было проще всего работать среди убитых горем людей — любимый конек Сидни. И покуда медики пытались спасти пациенту жизнь, Сидни, не привлекая к себе внимания, под шумок нащелкал с десяток снимков и выяснил, что за человек лежит на полу и у кого он был в гостях. Сидни едва не приплясывал от радости. Бог-то, видать, все ж таки существует! Вот это везуха! Завтрашние кричащие и вопящие заголовки — он нутром чуял — прямое попадание, гоооол! Артур Роземонд оказал Сидни огромную личную услугу, скончавшись от инфаркта в квартире женщины, которая не была его женой.
Миссис Памела Лейтроп III, светская леди и бывшая жена мультимиллионера Стенли Лейтропа III, недавно избранного губернатором Нью-Йорка. Сидни частенько улавливал слабые намеки про миссис Лейтроп и посла, но никак не мог застукать их с поличным. До сегодняшнего дня. Эх, как же славно-то — вернуться в игру! Нужно побольше имен и фотографий. Уже есть снимок квартиры, швейцара, но главное — вот что деньжищ принесет немерено — он умудрился заснять крупным планом лицо мертвеца, когда того проносили мимо на носилках. Единственное, чего не хватает, — это фотографии самой миссис Лейтроп, но, может, в закромах газеты отыщется. Они хранят снимки всех важных персон на случай внезапной смерти или внезапного позора, смотря что стрясется первым.
Сегодня Сидни король, властелин мира. Он сумел выхватить добычу прямо из-под носа прочих несчастных подонков и теперь драпал с ней прочь. Не успела «скорая» доехать до больницы, а Сидни уже звонил из холла гостиницы и, прикрывая трубку рукой, торговался с редактором по поводу того, сколько получит за материал и снимки. Подняв гонорар до максимума, редактор потребовал, однако, больше, чем голые факты.
— А что у тебя еще за душой? Мне нужны интимные подробности, показания свидетелей… Сможешь достать? У тебя кто-нибудь есть?
Сидни лихорадочно соображал. Он заметил швейцара, которого перед этим уже опросил, — тот разговаривал с жильцами.
— Швейцар говорит, что первым попал в квартиру. Может, он и мог бы с нами чем-нибудь поделиться — за плату.
— Ладно. Главное, добудь что-нибудь. Узнай, в чем была дамочка, одеты ли они были, где он их нашел — в постели?
— Он утверждает, что в гостиной.
— Тогда намекни ему, насколько дороже станет история, если он вспомнит, что обнаружил их в кроватке.
— До какой цифры можно дойти?
— До полутора, главное — добудь факты.
Сидни, не сводя глаз со швейцара, сказал:
— Добуду. Не волнуйся. Разве я тебя подводил?
— И еще, Сидни… Заставь его подписать. Мне надо прикрыть задницу. Я не стану это использовать без подписи.
— Ладно, понял.
Сидни раскрыл блокнот и подошел к швейцару:
— Мистер О'Коннелл, мы не могли бы поговорить наедине? Это очень важно.
— Да, сэр.
Швейцар последовал за ним, и Сидни на миг сунул ему под нос фальшивое удостоверение от «Нью-Йорк таймс».
— Мистер О'Коннелл, мой босс ждет у телефона, а мне необходимо перепроверить несколько фактов, убедиться, что я все понял правильно. Вас зовут Майкл О'Коннелл и вы первым прибыли на место происшествия, верно?
Швейцара, крупного рыжеволосого господина в униформе, до сих пор трясло.
— Да, сэр. Все верно. Я находился в холле, когда позвонила взволнованная миссис Лейтроп, кричала в трубку, что ей нужна помощь.
— А что было потом?
— Ну, сэр, я помчался со всех ног, приехал на этаж, гляжу, дверь в номер открыта, я вбегаю…
Сидни поднял руку:
— Подождите. Давайте уточним. Значит, дверь была открыта и вы побежали прямо в спальню.
— Нет, сэр, дело происходило в гостиной, там я увидел мистера Роземонда, лежащего на софе.
Сидни поднял на него удивленный взгляд:
— В гостиной? А раньше вы говорили — в спальне. Вы уверены, что они были уже не в спальне?
Швейцар мрачно посмотрел на него:
— Нет, сэр, ничего я не говорил про спальню. Итак, я помог миссис Лейтроп уложить его поудобнее.
— Погодите. — Сидни проверил свои записи. — Да, вот. Вы сказали, что дверь спальни была широко открыта и вы вбежали туда.
— Что-то не припомню, чтобы я такое сказал… Но они точно…
— Понимаю, но дверь спальни была открыта, правильно?
— Не заметил. Может, и была, но я не помню, сэр.
Сидни сочувственно улыбнулся:
— Ну конечно, не можете же вы держать в голове все подробности, поди все упомни. Представляю, как расстроена была миссис Лейтроп.
— О да, сэр, ужасно!
— Что она говорила?
— «О господи» говорила. «О боже». Все такое прочее.
— Понимаю, да, когда люди огорчены, у них в голове все путается. Черт, даже смешно ожидать, что они запомнят каждую мелочь, правда? Позвольте вот что спросить. Существует ли хотя бы мизерная вероятность, что он находился в спальне и открытая дверь, которую вы помните, была дверью в спальню? Возможно ли, что в волнении вы запамятовали? Ошибиться в такой ситуации может всякий.
— Опять вы об этом. Почему? Я бы о таких вещах лгать не стал. Мы с миссис Лейтроп стащили его с софы, и она ослабила ему галстук — это я помню. Не верите мне — спросите миссис Лейтроп.
Сидни отшатнулся:
— Ой, не стоит ее сейчас беспокоить. Вероятно, она так расстроена, что и не вспомнит, был он в спальне, в гостиной или где-то еще. Вы даже можете не помнить, что вбежали в спальню, люди постоянно в таких вещах путаются. Я в таких случаях их прикрываю и…
Нет, он слишком давил. О'Коннелл напрягся.
— Слушайте, я не пойму, чего вы добиваетесь, но он был в гостиной, и точка.
— Эй, да ладно, ладно. Пусть будет по-вашему. Как скажете.
Затем он вздохнул, покачал головой и медленно закрыл блокнот:
— Очень, очень жаль, что вы не помните. Вы ведь первым оказались на месте события. Но, поверьте, мне это совершенно не важно. Просто мой босс жаждет вручить первоисточнику приличное вознаграждение — у него открыт специальный счет для свидетелей. У вас дети есть?
— Дети? Да, сэр, шестеро.
— Так я и думал. Черт, жаль, что они столько потеряют. Тысяча долларов — ба-а-альшие деньги. Мне просто жутко обидно, что они вам не достанутся.
— О чем это вы толкуете? — Швейцар нахмурился.
Сидни огляделся и понизил голос:
— Толкую я о тысяче долларов. Без налогов. Они у меня прямо тут, в кармане. Будут ваши, если пожелаете.
Швейцар явно смутился.
Сидни окинул быстрым взглядом холл и предложил:
— Давайте отойдем на минутку. — Увел швейцара за угол, повернулся спиной и отсчитал десять новеньких стодолларовых купюр — небрежно, будто это замусоленные карты. — Вот, держите. Вы нашли его в спальне, ну и что? Какая теперь, к черту, разница? Мужик-то мертв, господи прости, ему уже все равно.
Швейцар не отрываясь смотрел на деньги. Потом сказал:
— Но он был хорошим человеком. И лежал в гостиной.
Сидни почуял, что добыча уплывает.
— Послушайте, мой босс готов поднять сумму до тысячи двухсот.
И тут Сидни увидел то, чего так ждал, ради чего старался: испарина выступила на лбу швейцара.
— Ай, ладно, какого черта. Честно говоря, я знаю, что он готов поднять до полутора. Вы оказались в выгодном положении, друг мой, — единственный свидетель. Вы держите его за яйца. Это куча денег, вы не можете себе позволить от них отказаться. Бросьте, не будьте болваном. Вы что, не найдете куда потратить такую сумму?
— Не в том дело, что не найду куда потратить. — Швейцар достал платок, снял фуражку и вытер лоб. — Просто вряд ли смогу так солгать.
— Черт, да это же вовсе не ложь. Вы просто не помните, может, все так и было, откуда вам знать. К тому же вы никому не доставите неприятностей. Кому от этого будет плохо-то?
— Нет, вряд ли. Не смогу я взять деньги за то, чего…
— Ну что ж, жаль, черт возьми, жаль. Я разбиваюсь в лепешку ради вашего же блага, а вы слишком тупы, чтобы оценить мои старания. Не говорите, что я не пытался.
Сидни спрятал деньги в карман, очень медленно, и пошел прочь от швейцара. Потом остановился, мгновение постоял и вернулся.
— Слушайте, не знаю, почему я это делаю, но я скажу вам то, что может стоить мне места, понимаете?
Он покосился по сторонам и заговорил словно бы доверительно:
— В общем, дело в том, что вы не слишком-то и нужны моему боссу. Он все равно напишет так, как ему вздумается, и подтвердите вы или не подтвердите, ему насрать. Мне-то что, хочет отдать свои деньги — пусть отдает, мне только обидно, что вы не воспользуетесь таким шансом… не для вас, для ваших детей. Не будьте дураком. У него денег этих до хрена, он их даже не заметит. Давайте, берите.
Швейцар с трудом проглотил ком в горле.
— И что я должен сделать?
— Ничего, в том-то вся и прелесть — ничегошеньки. Просто подпишите бумажку, в которой говорится, что вы отдаете нам эксклюзивное право публиковать ваши показания. Никакой записи о деньгах там не будет, налога с них не возьмут. Это просто для того, чтобы другие газеты вас… не беспокоили. Это для вашей же безопасности, не только для нашей.
Сидни залез в карман и снова вытащил деньги.
— А, какого черта, берите две тысячи. Скажу ему, что вы меня вынудили поднять ставку. Он же не узнает, правда?
Швейцар словно бы потянулся уже к деньгам, но вдруг замер и шагнул назад.
— Нет, не могу. Я после этого не смогу смотреть в глаза миссис Лейтроп, а она замечательный человек.
Сидни ничуть не растерялся.
— Понимаю. А зачем вам? В смысле, смотреть ей в глаза. Мой босс устроит вас на работу в любое здание в этом городе. Черт, да он сам хозяин штук двадцати домов. Я объясню ситуацию. Он переведет вас на ту же зарплату, даже, может, чуть выше. У него есть сердце; говорю вам, он человек благородный. Помните, он мог бы вам и не платить.
Пот уже вовсю струился по вискам швейцара.
— Давайте сделаем так. Он даже имени вашего упоминать не будет. Я напишу просто «не вызывающий сомнений свидетель», договорились? Так вам будет легче?
— И там не будет моего имени?
— Слово даю. — Сидни взглянул на часы. — Слушайте, приятель, не хочу вас торопить, но мое время вышло. Пора бежать. Да или нет?
Швейцар не двигался.
Сидни сунул ему деньги:
— Вот, держите! Я не позволю вам упустить шанс. — Он втиснул купюры ему в руку. — Кладите в карман, подписывайтесь, и я ушел, вы богаты, и никто не пострадал.
Швейцар как в тумане взял ручку.
— Если вы не собираетесь использовать мое имя, почему я должен подписывать?
— Да это ерунда, даже не берите в голову, это сугубо между нами. Мы обязаны соблюдать правила, таков закон. Этого никто даже не увидит. Вам абсолютно не о чем волноваться. Поверьте, я бы не стал морочить вам голову.
Пока швейцар подписывал, Сидни говорил без умолку:
— Вы еще благодарить меня будете. Работяги должны друг друга поддерживать, верно? Верно говорю?
Едва была дописана последняя «л» в слове «О'Коннелл», Сидни схватил бумагу и был таков, бросив через плечо:
— Спасибо, друг, не пожалеешь!
Швейцар крикнул:
— А вы уверены, что не…
Но Сидни был уже за дверью. В кабинете он вручил редактору подписанную бумагу:
— Вот, есть. Но это было непросто. Жадный ублюдок выжал из нас две с половиной.
Редактор открыл ящичек и достал наличные.
— Если я выясню, что швейцара по фамилии О'Коннелл не существует, ты покойник, Сидни.
Сидни принял оскорбленный вид.
— Так ты мне не веришь? Да за такой материал я мог бы тебя и на три нагреть. Думаешь, я пытаюсь тебя ограбить? Ты же мне все равно что отец родной.
Редактор махнул на него рукой:
— Да, да, как же, катись отсюда, пройдоха.
Сидни засмеялся и вышел. Он был слишком возбужден, чтобы идти домой спать, а потому заглянул в парочку баров, так что солнце поднялось уже довольно высоко, когда он добрался до своего отеля. Сегодня мир не казался ему плоским. Он заметил даже цветы на подоконниках. Неужели они всегда там стояли? До кровати он добрался вконец вымотанным и моментально уснул.
Не прошло и трех минут с того момента, как заснул Сидни Капелло, а из багажников автомобилей по всему городу начали доставать толстые пачки газет. Было почти слышно, как вопят заголовки с тротуаров. Для некоторых читателей из числа друзей и родных двух замешанных в деле сторон заголовок и фотографии казались такими же гадкими и бессердечными, как человек, выставляющий напоказ свое хозяйство перед ребятишками на детской площадке. Для других — посторонних, спешащих мимо на работу, — заголовки были просто частью утреннего моциона, который приносит легкое удивление, бодрость и энергию, как чашечка крепкого кофе, помогающая начать день.
Лауреат Нобелевской премии мира и посол Соединенных Штатов Америки Артур Роземонд внезапно скончался вчера вечером в постели своей давней любовницы, миссис Памелы Лейтроп, известной всем бывшей жены губернатора Стенли Лейтропа.
Майкл Джей О'Коннелл, швейцар шикарного отеля «Бикман Тауэрс», поведал в эксклюзивном интервью нашему репортеру, что вчера вечером, около 10.40, ему поступил срочный вызов из апартаментов миссис Лейтроп. Когда он подошел к номеру, дверь была открыта, и он вбежал в спальню, где обнаружил полураздетую миссис Лейтроп, она в истерике склонилась над распростертым Роземондом, сказал О'Коннелл.
О'Коннелл утверждает, что Роземонд был частым гостем в «люксе» госпожи Лейтроп. О'Коннелл, до сих пор не пришедший в себя после разразившейся ночью трагедии, свидетелем которой он стал, печально качает головой: «Он был хорошим человеком, но, видимо, пошел по пути, по которому были бы не прочь пойти многие мужчины».
Жену Артура Роземонда застали дома в Раунд-Ридж, Нью-Йорк, и сообщили о смерти мужа.
Дена проработала в небольшой частной телекомпанию в Нью-Йорке три долгих года. Улыбалась и кивала приглашенным в студию мужчинам с дурацкими начесами на лысинах — гостям утренней передачи; брала интервью у авторов книг о том, как растить ребенка, украшать дом или готовить, — тогда как эти три темы не вызывали у нее абсолютно никакого интереса. И в конце концов она добилась чего хотела — ее пригласили вести утреннее шоу на центральном телевидении. Перемена оказалась едва заметной. Она все так же сидела, улыбалась и кивала мужчинам с начесами и брала примерно такие же интервью, что и раньше.
О такой работе большинству женщин остается только мечтать, и большинство были бы вполне довольны. Но Дена положила глаз на новую программу вечерних новостей длиной в целый час, которую продюсировал ее прежний босс Айра Уоллес. Как и предсказывал Сэнди, с годами на телевидение начали давить, требуя побольше женщин в эфире. Вскоре Сэнди уговорил работодателей позволить Дене брать интервью для вечерней программы. И хотя эти интервью служили просто вставками между серьезными новостями, она хорошо справлялась и знакомилась с интересными и важными людьми.
Но и через год Дену по-прежнему считали не более чем хорошенькой девушкой, которая может заполнить паузу и поболтать в эфире о какой-нибудь чепухе. Ни Уоллес, ни другие продюсеры были не готовы доверить женщине серьезное, тяжелое интервью о действительно важных вещах. И Дена понимала, что если хочет чего-то достичь, то должна сама найти интересного человека и сделать с ним материал.
Несколько недель она потратила на поиски и в один прекрасный день нашла такого человека. Все подозревали, что, когда сенатор Орвилл Босли сменил политическую партию и стал демократом, он готовился к чему-то большему, возможно, намеревался стать вице-президентом. Пресса умирала от любопытства. Репортеры тщетно пытались до него добраться, но Босли был на удивление осторожен и не давал интервью. После уотергейтского скандала политики стали относиться к репортерам крайне недоверчиво. Но, к счастью для Дены, Босли считал себя «подарком для женщин». Дена же не сомневалась, что справится с этой самовлюбленной напыщенной задницей.
Узнав, что Босли собирается на прием в честь новоизбранных сенаторов и конгрессменов от Демократической партии в гостинице «Шорхэм» в Вашингтоне, Дена села на поезд, рассчитав так, чтобы приехать к вечеру, через час после начала церемонии. Она прибыла на прием одна, в длинном черном платье с разрезом сбоку, зная, что ноги и волосы — главные ее козыри. Единственным украшением было золотое колье. Она не хотела быть похожей на сенаторскую жену.
Босли стоял в углу зала, окруженный, как водится, группой мужчин в одинаковых костюмах и галстуках. Эдакий самец, раздувающийся от чувства собственной важности, он разглагольствовал о торговой политике, когда их взгляды встретились.
Стоя в дверях, Дена выдержала паузу, достаточную для того, чтобы смолкли разговоры, и затем направилась сквозь толпу прямиком к Босли. Люди расступались, как Красное море перед Моисеем, и Дена без помех прошествовала прямо к сенатору. Волосы ее были зачесаны на одну сторону и, когда она, заговорив, слегка повернула голову, упали на лоб, привлекая его внимание. Дена посмотрела Босли в глаза, улыбнулась и сказала:
— Итак, сенатор, я слышала, мы с вами курим один сорт сигарет.
Через три недели он сидел напротив нее в студии, с микрофоном на воротнике, готовясь дать свое первое интервью с тех пор, как сменил партию. Айра Уоллес был под впечатлением, а все дикторы-мужчины — в ярости от того, что именно Дене удалось заарканить такую добычу, и от души надеялись, что она ударит в грязь своим скандинавским личиком. Но сидящие у экранов телезрители не видели, как смотрят на Дену оставшиеся за кадром люди, и не знали, что вся эта публика в напряжении глядит на нее, будто она вот-вот выпрыгнет из окна высотки. Телезрители видели совсем другое — приятное молодое лицо женщины в аккуратном черно-белом шерстяном костюме, огромные, ясные синие глаза и персиковую кожу. Женщина держалась столь спокойно и уверенно, будто болтала со старым приятелем у себя в гостиной. Она улыбалась гостю, ловила каждое его слово. Когда он стал рассказывать о том, как рос во времена Великой депрессии и как ему приходилось круглый год питаться блинами, она сочувственно улыбалась. Она зачитала пару фраз из воспоминаний его школьного учителя: «Орвилл всегда был лидером, даже в детстве. Я знал, что его ждет большое будущее». Они посмеялись над появившейся на экранах фотографией малыша Орвилла в порванном детском комбинезончике. И после того, как гость окончательно расслабился, она сказала с улыбкой:
— Сенатор, говорят, что, хотя вы и стали демократом, ваша избирательная программа… скорее напоминает программу консервативного республиканца. Не думаете ли вы, что было бы честно сообщить вашим избирателям-демократам, что, несмотря на смену партии, ваша позиция осталась прежней?
Босли был пойман врасплох. Он-то рассчитывал продолжать разговор о том, в какой нищете прошло его детство и как он работал, учась в колледже, — собирал хлопок и рыл канавы.
— Ну… э-э… — начал он запинаться и заикаться, — думаю, такое суждение абсолютно беспочвенно. Все, кто знает меня и мою программу…
Дена наизусть вызубрила его избирательную программу. Она откинулась на стуле и стала цитировать его тезисы, пункт за пунктом. Она подготовилась к этой встрече при помощи команды «исследователей» — помощников Айры Уоллеса. Она разбивала вдребезги все его оправдания с эффективностью пулемета. Надежды мужчин-репортеров на ее провал медленно таяли. Программа Босли опровергала все сказанные им только что слова. Дена разгромила его в пух и прах и сделала это в самое горячее телевизионное время, на центральной программе.
Это была ходьба по канату. Ей следовало не просто хорошо выглядеть и очаровывать, но, имея под рукой факты, притворяться, что для нее они такой же сюрприз, как и для всех прочих. И Дена справилась с этим, в прямом эфире.
После объявления режиссера «Передача закончена» у Дены было ощущение, будто она успела забить гол в последнюю минуту матча.
Пока довольные Айра Уоллес и Сэнди с поздравлениями провожали ее к выходу из студии, она оглянулась на Босли. Взгляд был мимолетный, но этого мига хватило, чтобы увидеть его лицо. Он сидел совершенно раздавленный тем, что сейчас произошло.
Неделю спустя, прочитав, что после интервью Босли вряд ли наберет достаточное количество голосов для избрания на второй срок, не говоря уж о том, чтобы выставить свою кандидатуру на пост вице-президента, Дена испытала чувство вины. Она вдруг осознала, что натворила, и окончательно убедилась, насколько могущественная штука — телевидение. Но было уже поздно. Назад дороги нет. Нужно двигаться только вперед. Айра намекнул, что если Дена правильно разыграет свою партию, то через год или около того станет первой женщиной, которой предложат вести одну из вечерних программ.
Дена явно была на взлете. Но за это и ей, и Босли пришлось заплатить свою цену. Его карьера рухнула, а Дена стала просыпаться по ночам от страшных болей в животе.
Тетя Элнер была пухленькой фермершей, мягкой, как подушка, с милой улыбкой ребенка. Волосы у нее поседели, но глаза и улыбка остались молодыми. И пахла она всегда как свадебный торт — эффект, получаемый благодаря пудре «Кашемировый букет» и одеколону «Дороти Грей» для жаркой погоды, которым она пользовалась даже зимой, и весь ее дом пропах сладким ароматом. Собственных детей у нее не было, но она детей любила, а они любили ее. Каждую Пасху она вырезала из картона большие кроличьи лапы, присыпала их тальком и оставляла на полу следы — словно пасхальный кролик заскочил к ней через парадный вход, проскакал по всему дому и выскочил из двери черного хода. Все окрестные ребятишки приходили, чтобы найти маленькие пасхальные корзинки, которые кролик, по ее словам, оставил для них.
Было одиннадцать утра, Норма размышляла, что приготовить на обед, когда позвонила тетя Элнер.
— Мак дома?
— Да. В саду.
— Попроси его, пожалуйста, к телефону, дорогуша.
— Хотите, чтобы он зашел?
— Нет, крикни, чтобы взял трубку. Я подожду. Мне надо спросить у него кое-что важное.
— Ладно.
Норма подошла к двери в сад и позвала Мака, копавшего червей на грядке.
— Мак, тебя к телефону.
— Кто?
— Тетя Элнер.
— Скажи, я через минуту перезвоню.
— Она хочет, чтобы ты сейчас взял трубку.
— Узнай, что ей нужно.
— Тетя Элнер, он просит узнать, что вы хотели.
— Ну… Я хотела у него кое-что спросить.
— Хорошо. Подождите. Мак, ей нужно спросить у тебя кое-что, срочно.
— Ладно.
Мак встал и отряхнул от земли руки. Вошел в кухню и направился к телефону. Норма преградила ему путь:
— Мак, вымой руки. Мне не нужны микробы на трубке!
Он подошел к раковине.
— Что она хочет, не знаешь?
— Нет. Но похоже, вопрос срочный. — Норма оторвала кусок бумажного полотенца и протянула ему: — На, вытри.
Он вытер руки и взял трубку:
— Привет, тетя Элнер, как дела?
— Норма рядом? — спросила тетя Элнер.
— Да.
— Так, не подумай ничего плохого, но мне нужно, чтобы ты пришел и посмотрел, что мне прицепили на дверь, и сказал, что ты об этом думаешь.
— Хорошо.
— И погляди, нет ли чего у тебя на двери, а если есть, оторви, чтобы Норма не видела, ей и без того нервотрепки хватает.
— Заметано.
Тетя Элнер дожидалась его на крыльце.
— Ну, было что-нибудь на двери?
Мак потряс головой:
— Не-а, ничегошеньки. — И переступил через ее кота Сонни, развалившегося поперек дорожки к дому.
— А ну, глянь-ка, что на мою прицепили. И что ты об этом думаешь?
Она вручила ему яркий розовый листок с черными буквами:
БЕРЕГИСЬ — АРМАГЕДДОН НЕ ЗА ГОРАМИ. КОНЕЦ СВЕТА НЕИЗБЕЖЕН! ПРЕПОДОБНОМУ КЛЭЮ СТАЙЛСУ ЯВИЛОСЬ ОТКРОВЕНИЕ БОЖЬЕ, ПРЕДВЕЩАВШЕЕ КОНЕЦ СВЕТА. ЭТА ИНФОРМАЦИЯ ОСНОВАНА НА ОЗАРЕНИИ. В АПРЕЛЕ СЕГО ГОДА БОГ ПОКАЗАЛ ЕМУ ФИНАЛЬНЫЕ СОБЫТИЯ. И НАЗВАЛ ТОЧНУЮ ДАТУ. ДЛЯ ПОЛУЧЕНИЯ ДАЛЬНЕЙШЕЙ ИНФОРМАЦИИ И БЕСПЛАТНОГО БУКЛЕТА ЗВОНИТЕ 555–2312.
Тетя Элнер спросила:
— Как по-твоему, я должна ему позвонить?
— Нет, тетя Элнер, это шарлатан, просто пытается деньги выцыганить.
— Ты думаешь? А тут же сказано — бесплатно.
— Вас хотят включить в список почтовой рассылки, чтобы потом клянчить пожертвования.
— Значит, не стоит придавать значения его словам?
— Да ну, это какой-то идиот. Выбросьте эту бумажку. Жулик он.
— Ну слава богу, что я тебе позвонила. Не хотелось бы мне попадать в чей-то список рассылок, хоть бы и к священнику. Мне и без того почтового мусора хватает.
— Верно говорите.
— Раз уж ты тут, посиди со мной на веранде. Я чайку заварю.
— Ладно, чайку так чайку.
Он поднялся по ступеням, уселся на желтый в белый горошек диван-качалку и, дожидаясь, раскачивался вперед-назад. Тетя Элнер вернулась и вручила ему чашку.
— Позволь кое-что у тебя спросить, Мак.
— Что?
Тетя Элнер села.
— Ты бы хотел знать, когда наступит конец света? Я вот не уверена, что хочу, лучше пусть он меня застанет врасплох. А ты тоже?
— Ну, наверное.
— Сахара хватает?
— Нормально.
— Что бы ты сделал, если бы знал, что конец света наступит в следующий вторник?
Мак подумал.
— Да трудно сказать. Ничего. Скорее всего. А что можно сделать-то? Вы бы что сделали?
— Одно знаю наверняка: я бы неделю не убиралась в доме.
— А я бы, может, съездил во Флориду, — сказал Мак. — Или еще куда.
— Думаю, так даже лучше, что никто из нас не знает, когда он наступит и доживем ли мы до него. Так жизнь интересней, как рулетка, правда?
— Да уж.
— Люди любят играть, правда? Я вот бинго люблю. Не знаешь — и вроде полнее живешь, гадаешь.
Мак согласился.
Чуть погодя тетя Элнер сказала:
— Как думаешь, дождь пойдет?
Мак откинулся на спинку и посмотрел вверх:
— Бог мой, надеюсь, нет. Я собирался на озеро.
— И на кой тебе во Флориду?
— Что?
— Если бы ты узнал, что приближается конец света.
— А-а… Ну не знаю. Наверное, хотел бы перед смертью попасть на хорошую рыбалку.
— Мак, не хочешь же ты оказаться среди незнакомых людей во Флориде, когда настанет конец света, правда?
— Ну…
— Мне кажется, не стоит в такой момент путешествовать. Лучше побыть дома, среди своих, тебе не кажется?
— Пожалуй.
— Разве ты бы не хотел, чтобы Норма и Линда были с тобой? Норма не поехала бы во Флориду, ты же ее знаешь. Она бы наводила в доме лоск, чтобы все сверкало и сияло. Говорят, это будет Судный день. Надо уж быть там, где положено, чтобы Ему не пришлось бегать искать тебя. Думаю, надо всем остаться на своих местах.
— Наверное, вы правы, тетя Элнер. — Он встал. — Ну, я пойду домой, надо еще кое-что сделать, Норма просила.
— Ладно, лапушка, беги. Спасибо, что зашел.
Он вышел на улицу, когда тетя Элнер окликнула его:
— Не говори Норме, о чем мы беседовали. Про конец света и все такое!
— Не скажу. — Он обернулся махнуть рукой на прощанье и наступил на Сонни, который даже не шевельнулся.
Дена встречалась с преподобным Чарльзом Гамильтоном на нескольких благотворительных акциях по сбору средств и всякий раз удивлялась. Каждый год преподобный попадал в десятку самых любимых граждан Америки. Церковь его в Нью-Йорке была не самой большой, но он приобрел всенародное признание благодаря своим книгам. Хотя они оба с женой Пэгги родом были из крошечного городка, затерявшегося среди сельских пейзажей Кентукки, он прослыл человеком, который вдохновляет миллионы людей и дает советы президентам. Однако, несмотря на частые выходы в свет, преподобный старался не слишком распространяться о своей личной жизни. Дена священниками не особо интересовалась, но поняла, что Гамильтоны именно такие, какими кажутся, — необычайно добрые и приятные люди.
С первого взгляда Пэгги Гамильтон не поражала красотой, но чем дольше с ней общаешься, тем она кажется привлекательнее, а потом вдруг замечаешь: да она же красавица. Говоря с тобой, она давала почувствовать, что ты — самый важный человек в комнате. И хотя Дена водила дружбу исключительно с мужчинами, она искренне сблизилась с миссис Гамильтон.
Многие искали возможности взять интервью у Гамильтонов, но получали отказ. И тут вдруг, на удивление своим друзьям, они соглашаются дать Дене интервью, да еще у себя дома. Много лет назад Пэгги, не афишируя, основала Детский фонд, организацию, которая теперь разрослась и кормила и одевала детей по всему миру. Но в последнее время пожертвования притормозились, и Дена обещала половину передачи посвятить Детскому фонду, а другую половину — семейной жизни и секрету их успеха. Дена пребывала в радостном возбуждении. Лучший момент трудно даже представить. Айра Уоллес был почти готов выпустить ее на главную новостную передачу, и это будет еще одно важное интервью, сделанное по ее инициативе.
За четыре дня до записи Уоллес вызвал Дену в кабинет. Войдя, она увидела трех мужчин, двух из них, «исследователей» Уоллеса, она знала. Третий, с лицом хорька, был ей незнаком. Прежде всего Уоллес, всегда плевавший на светские правила, сказал:
— Дена Нордстром, познакомься с Сидни Капелло. Он сделает тебя звездой, детка!
Дена посмотрела на человека, который выдавил из себя некую полуулыбку в ее сторону, и кивнула:
— Здравствуйте.
Она села. Айра напоминал волка, который, сожрав Красную Шапочку, облизывается. Он был чем-то страшно доволен.
— Я тебе не говорил, не хотел беспокоить понапрасну, но мои лучшие люди уже несколько недель занимаются этим делом. И ничего, ноль, полнейший. Этот сукин сын чист, как задница младенца.
Дена смутилась.
— М-м-м… О ком вы?
— О ком? О твоем преподобном дружке, мистере Белая Борода. Короче, представь, ничего не могли найти, даже квитанции за неправильную парковку, господи ты боже мой. Но я не сдавался. Так хотелось сдернуть этого деревенщину за штаны с его заоблачных высот. И он попался-таки — благодаря Сидни. Я чуял, что должна быть хоть какая-нибудь трещинка, за что можно зацепиться, и Сидни ее нашел. Не у Гамильтона, но почти что не хуже, даже лучше, если правильно это дело подать. У его очаровательной женушки. И у нас стопроцентное доказательство, на бумаге и подписанное надежным свидетелем.
Дена, предчувствуя недоброе, ощутила тяжесть в желудке.
— Сидни поехал в Кентукки разнюхать там все, и ему несказанно повезло. Прежде чем мисс Святее Самого Святого Из Святых вышла за Гамильтона, она успела хорошо погулять и нагуляла брюшко. После чего отдала ребенка и с тех пор с ним не виделась.
— Ой, нет, Айра, я в это ни за что не поверю, — сказала пораженная Дена. — Откуда у вас эти сведения?
Уоллес сунул ей под нос бумагу:
— Сорока на хвосте принесла. Я прямо жду не дождусь. Ты с ними потреплешься, повернешь разговор на счастливый брак и прочие сладкие слюни, а потом — хлоп! «Итак, миссис Гамильтон, давно ли вы виделись со своим первым ребенком?» Она не поймет, назовет имя первого ребенка от Гамильтона, а ты примешь невинный вид и скажешь: «Нет, я говорю о вашей дочери, которая, по нашим данным, родилась в 1952 году и которую вы отдали в другую семью». После чего нам останется только сидеть и наблюдать, как они потеют и извиваются, не хуже червей на крючке. М-м-м, обожаю.
Дена болезненно скривилась.
— А Чарльз Гамильтон об этом знает?
— Да какая разница! Плевать на него! Если не знает, еще лучше. Мы сможем увидеть, как идеальный христианский брак разваливается прямо перед телекамерой. Самый жирный куш года, и падает прямо тебе в руки, ну, скажи, разве я о тебе не забочусь?
Уоллес ждал, что Дена бросится благодарить его за куш, но Дена повела себя совсем не так, как он ожидал.
— Айра, я этих людей хорошо знаю. Они согласились на интервью, чтобы оказать мне услугу. Они решат, что я вошла к ним в доверие, чтобы заманить в ловушку.
Уоллес поглядел на остальных.
— Причем на какую приманку, а!
Все заржали. Уоллес перевел взгляд на Капелло:
— Не ведись на ее невинный вид, Сид. Она прирожденная убийца. Сидит, улыбается, ласково поет им колыбельную, а только они расслабятся — вжик! — по горлу. Они даже не успевают понять, что их убило.
— Спасибо, Айра, всю жизнь только об этом и мечтала — прослыть убийцей, — сказала Дена. — Можно поговорить с вами наедине?
Теперь Уоллес забеспокоился.
— Да, конечно. Ребята, идите прогуляйтесь.
Трое мужчин вышли из кабинета. Уоллес перевел на нее взгляд:
— Что с тобой? Ты понимаешь, как нам повезло — заполучить такую драгоценность? Капелло мог схватить ее и удрать и втридорога запродать другим. Мне пришлось пообещать мерзавцу место второго продюсера, но я добыл для тебя эту историю. Ты должна быть благодарна.
— Я благодарна. Не в этом дело, просто…
Уоллес перебил в нетерпении:
— Ну что, что «просто»?
Дена наклонилась и посмотрела ему в глаза:
— Зачем?
— Зачем нанимать его? Пришлось, он мог другим продать эту историю.
— Нет, зачем эту историю поднимать?
— Что?
— Я спрашиваю — зачем?
— Ты что, шутишь? В этом как раз суть новостей.
— Разве? Не знаю. Это кажется таким… необязательным, что ли. Можно хотя бы предупредить ее, вместо того чтобы огорошивать в эфире?
— Слушай, мы отдаем этим придуркам Христа ради миллионы долларов, не облагаемых налогом, и ты хочешь дать им возможность контролировать интервью? Нет уж, черта с два. Мы спросим их о том, о чем, черт подери, пожелаем, это свободная страна.
— Я знаю, но…
— Да что с тобой? Вдруг заделалась Мэри Тайлер Мор?[14] Тебе не впервой задавать трудные вопросы. Гляди, как ты прищучила Босли и других. Они до сих пор визжат, а рейтинги зашкаливают.
— Да, но, Айра, это были мошенники, они обманывали всех. Они заслужили публичного разоблачения. Но Пэгги Гамильтон — милейший человек, она в жизни никого не обижала. Это же совершенно другое. Да и вообще, какой в этом смысл?
— Какой смысл? Какой
— Айра, вы хоть понимаете, в какое положение меня ставите? И если я задам такой вопрос, люди меня возненавидят.
— Ой, да умоляю, ты что, шутишь? Тебя будут обожать. Собственная жизнь покажется им уже не такой паршивой. Ты станешь героиней, а ребята там, наверху, тебя полюбят. Твои фанаты придут в восторг из-за того, что ты сказала правду об этой парочке. Пора тебе повзрослеть. Ты их жалеешь, а они далеко не такие невинные овечки, какими кажутся.
— Почему вы так в этом уверены?
— Я-то знаю, поверь мне, они ничем не отличаются от остальных хапуг. И сбор средств в пользу обездоленных деток — скорее всего, сбор средств в пользу Гамильтонов.
— Айра, не заставляйте меня это делать. У них есть дети. Представьте, как это на них подействует. И верите вы или нет, они принесли людям много добра, их уважают.
— Ради всего святого, только не говори, что ты повелась на всю эту религиозную белиберду! Этот святоша — ханжа!
— Мы говорим о его жене. Даже если она совершила ошибку, что с того. Она же человек. Разве вы никогда не ошибались?
— Ошибался, разумеется, но я же не выставляю себя перед народом в роли какого-то святого. Позволь я тебе кое-что скажу. Ты хочешь быть хорошей, нести людям добро? Это твой шанс. Покажи, что плохо в этой стране. Людям нужно знать правду об этих говнюках. И это твоя работа. А хочешь жить в сказочной стране — поезжай в Диснейленд.
— Я не считаю их говнюками.
— Ладно, неважно, просто задай вопрос. Я знаю что делаю, ты еще будешь меня благодарить. Все, свободна, катись.
Уоллес махнул рукой, отпуская ее, придвинул к себе тезисы следующей передачи и погрузился в чтение. Дена еще немного посидела, потом встала, но у двери оглянулась:
— За что вы так ненавидите Чарльза Гамильтона?
— Ненавижу? — искренне удивился Уоллес. — Что ты. Я с ним даже не знаком, черт его дери.
Дена пошла на обед, но есть не могла. Айра ее многому научил, и она знала, что жизнь Пэгги Гамильтон разрушит не ее ответ, а сам вопрос. Однажды заданный, он откроет шлюзы для потока вопросов. А отказаться его задавать — значит не воспользоваться шансом получить работу на центральном телевидении. Перечить Айре Уоллесу равносильно увольнению. Столько лет она шла к этой цели, и на тебе. В одном Айра был прав. Она точно не святая. Она улыбалась и очаровывала людей перед камерой и затем внезапно огорошивала, выкладывая факты, нарытые людьми Уоллеса. Ей подсказали, как взять самое острое интервью года, и она с улыбкой произнесла в камеру: «Я знаю, наши продюсеры подписали соглашение не обсуждать в эфире обвинение в оскорблении и побоях, которое ваша первая жена выдвинула против вас в 1964 году, и я не стану его нарушать, но ответьте, как вы вообще относитесь к насилию?» Она знала всякие трюки и умело их применяла. Более чем умело. Она много раз задавала подобные вопросы не моргнув глазом, но тут что-то было не так. Это был другой случай. Может, если бы они откопали что-то скандальное или криминальное относительно самого Чарльза Гамильтона, она бы чувствовала себя иначе, но они устроили охоту за его женой. Дена прекрасно знала, что ради рейтингов Айра готов на самые грязные уловки. Меньше чем за год Айра поднял их новостной отдел с третьего места на второе и сейчас, похоже, нацелился на высшую строчку рейтингов.
Не успела Дена вернуться с обеда, как в ее кабинет без стука, точно к себе домой, ввалился Сидни Капелло и уселся, закинув ногу на ногу, напротив ее стола. Дена глядела на него с таким омерзением, будто это змея свернулась кольцами на красной кожаной кушетке.
А Капелло даже не смотрел на нее.
— Айра хочет, чтобы ты показала мне вопросы, которые собираешься задавать, я проверю, все ли в порядке. — Взгляд его скакал по комнате, будто Сидни искал мух. — Ну, я про эту, знаешь, про залетевшую женушку священника. Он хочет, чтобы мы работали вместе.
Дена встала:
— Ну уж нет. Мы с тобой вместе работать не будем, ясно, подонок?
Глаза Капелло остановились на ней.
— Эй, ты давай передо мной не выкобенивайся, слышь. Не хочешь со мной работать — твои проблемы, сестренка.
Последней фразы Дена не слышала, ибо в этот момент неслась по коридору как торнадо.
— Вы велели этой гадине работать со мной? — ворвалась она в кабинет Айры Уоллеса.
Тот, как водится, висел на телефоне. Он посмотрел на нее, поднял в приветствии руку и жестом велел сесть. Дена села и стала ждать. Она так злилась, что живот скрутило от боли. Дена несколько раз глубоко вдохнула, чтобы успокоиться. Уоллес наконец положил трубку.
— Ну и о какой гадине мы ведем речь?
— Сидни Капелло. — Дена старалась сохранять спокойствие. — Вы сказали ему, что он будет со мной работать?
Уоллес сделал вид, что не понимает, в чем тут проблема.
— Да, и что? Я же говорил — мне пришлось сделать его вторым продюсером.
— Айра, в отличие от вас, я не могу находиться с ним в одной комнате. Достаточно и того, что мне приходится работать с этими двумя кретинами, которых вы называете «исследователями», но этот парень совершенно омерзителен.
— Ладно, как скажешь. Я думал, он тебе сумеет помочь, только и всего. У вас личная несовместимость — что ж, не страшно, подумаешь. Не хочешь — не надо, делов-то. Что-нибудь еще?
— Как вы можете ему доверять, Айра? А вдруг он врет про Гамильтонов? Вдруг он все выдумал?
— Он не врет. Мы проверили дважды. Может, он и подонок, но подонок-эксперт. Тебе могут не нравиться факты, которые он разнюхивает, но он — лучший. Доверять ему? Да я тебя умоляю, он родную бабушку продаст, если сможет заработать десять центов, но профи.
— Как можно работать с человеком, которому не доверяешь? Не понимаю.
— Работа есть работа, при чем тут доверие. Чтобы делать бизнес, не обязательно доверять.
— Вам, возможно, и не обязательно, а мне обязательно! И я не могу задать этот проклятый вопрос.
— Стоп. Только не начинай по новой. Знаешь, детка, ты меня разочаровываешь, а ведь я столько труда в тебя вложил. Вроде ты хотела постоянную работу на центральном телевидении, а что вытворяешь сама?
— Все так, Айра, но я знакома с Пэгги Гамильтон, она мне доверяет, и муж ее доверяет. Я же только благодаря нашей дружбе и получила их согласие на интервью.
— Понятно. А скажи, она же знает, кто ты, правда?
— Да, но…
— Так вот, бизнес есть бизнес. Они это понимают. Зачем они вообще согласились на это интервью? Деньжат сорвать, вот зачем. Они знают, что почем. Ты делаешь свою работу, они используют тебя, ты используешь их, — бизнес. Брось, ты и сама это прекрасно понимаешь. Не будь размазней, а иначе собирай манатки и садись на первый автобус до своего Задрипан-Спрингс.
Дену передернуло. Уоллес глянул на часы и поудобнее развалился в кресле.
— Позволь, я расскажу тебе небольшую историйку. Дед мой приехал в эту страну без гроша в кармане. Ему пришлось торговать вразнос, всю жизнь. Он продавал пуговицы, ходил от двери к двери, работал по восемнадцать, девятнадцать часов в день. Но за жизнь он собрал пятнадцать тысяч долларов и заплатил за мою учебу в Нью-Йоркском университете. Знаешь, сколько он ради этого продал пуговиц? Однажды, мне было четыре, он повел меня в кухню и поставил на табурет. Протянул руки и сказал: «Прыгай». Я боялся. Он сказал: «Давай, прыгай. Я поймаю». Я все равно не прыгнул. Он сказал: «Ты что, мне не доверяешь? Я же твой дедушка». Тогда я прыгнул — и что же? Ударился об пол, разбил губу. Он посмотрел на меня сверху вниз и сказал: «Это твой первый урок по бизнесу, парень. Никогда никому не доверяй. Даже мне. Смотри не забывай». — У Уоллеса даже слезы навернулись на глаза. — Господи, как я его любил. И вот что я тебе скажу. Слова его я запомнил навсегда.
— В этом-то и разница между нами, Айра, — сказала Дена. — В детстве дедушка тоже проделал со мной такую штуку, только он меня поймал.
— Ага, только не обманывай себя, не думай, что он оказал тебе услугу.
В субботу в четыре тридцать утра Дена сидела в своей гостиной и ела размороженные макароны с сыром. Всю ночь она не спала, мучилась над сценарием интервью, ходила взад-вперед и гадала, что же делать. Она всегда легко принимала решения, когда дело касалось карьеры. Ей была ясна цель, и она шла к ней, даже если для этого надо было кого-то замарать. Она не задумываясь бросала работу ради другой, лучшей, и не оглядывалась. Но с этим интервью было иначе, что-то тревожило ее, даже пугало. Религия была тут ни при чем, не думала она и о том, что Гамильтоны ее возненавидят: она всегда могла соврать, мол, продюсер сказал ей, что все знают о первом ребенке. Дело было в чем-то другом, с чем она не могла смириться. Может, боялась, что, навреди она Гамильтонам, ей больше никто не даст интервью? Или что хорошие люди от нее отвернутся? Или просто в том, что Пэгги Гамильтон была женщиной и казалась такой уязвимой, такой беззащитной? А может, причина в том, что ей омерзителен Сидни Капелло? Почему она ощущает такую угрозу? Она прошла в ванную комнату, включила свет, поглядела на свое отражение и испугалась того, что увидела. На мгновение ей почудилось, что лицо в зеркале — это лицо ее матери.
В восемь она позвонила. К телефону подошел младший сын Гамильтонов, Дена попросила позвать мать. Пэгги Гамильтон взяла трубку и милым голосом сказала:
— Алло.
— Миссис Гамильтон, это Дена Нордстром.
— А-а, привет, Дена.
— Миссис Гамильтон, послушайте, я насчет интервью. Не могли бы мы встретиться? Это крайне важно. Мне очень нужно с вами поговорить, наедине.
— Конечно. Заходите в любое время. Или, может, мне прийти к вам на работу в понедельник?
— Нет, лучше встретиться раньше и где-то в другом месте.
Дена предложила «Лоран» на Пятьдесят шестой — приятный, старомодный ресторанчик, куда, как она знала, ни Айра, ни его знакомые не заглядывают. Она пришла за десять минут до встречи и попросила столик в глубине. На ней был шарф и темные очки, и чувствовала она себя, как в фильме с Джоан Кроуфорд. В десять минут пятого она уже вся изнервничалась, выкурила полпачки сигарет и выпила два стакана «отвертки» — водки с апельсиновым соком. И тут появилась улыбающаяся Пэгги.
— Ага, вот и вы. Едва признала вас в этих очках. Простите, что опоздала. Прощаете?
— Конечно, я сама только пришла. Хотите выпить… чая или кофе?
— Разве что чашечку чаю.
Дена сделала знак официанту и заказала чай и для себя еще одну «отвертку». Руки ее тряслись, когда она прикуривала очередную сигарету.
— У вас все в порядке? Что-то стряслось? По телефону у вас был расстроенный голос.
Дена прикурила, оказывается, с фильтра.
— Да, кое-что беспокоит. Я прямо не знаю, как и спросить, это такой личный вопрос. Очень личный, но…
Пэгги Гамильтон ждала, но Дена, двадцать раз репетировавшая в уме, вдруг потеряла дар речи.
— Мы, конечно, не очень хорошо знакомы, но… Я так и думала, что не смогу, о боже, не знаю, как сказать…
Пэгги, которая была старше, положила руку ей на запястье:
— Дена, что бы вас ни волновало, лучше всего поговорить с кем-то. Все, что вы скажете, дальше меня не пойдет. Вы же знаете, что можете мне доверять, правда?
Когда официант отошел, Дена все еще медлила.
— Если я могу вам чем-то помочь, то буду рада. Вы же знаете, как мы с Чарльзом к вам относимся.
Дена сказала:
— В том-то и проблема. О господи… простите, но это оказалось труднее, чем я думала. — Она помолчала. — Ладно, дело в том… в общем, речь не обо мне, а о вас.
— Обо мне?
— Да. Но прежде всего я хочу, чтобы вы поверили: я ничего не знала до вчерашнего дня. Когда готовишься к интервью, помощники собирают материал, чтобы помочь тебе с вопросами, и прочее. И… Я не доверяю парню, которого нанял мой босс, поэтому мне нужно знать, правда это или нет, а если это какая-то ошибка, я должна быть в курсе.
— В чем дело?
— Мой босс хочет, чтобы я спросила: не было ли у вас… по крайней мере, они думают, что у вас, вероятно… мог быть еще один ребенок, до замужества.
Дена увидела испуг в глазах Пэгги Гамильтон и сразу поняла, каков будет ответ.
— О господи, Пэгги, я надеялась, что они ошиблись. Мне так жаль, если бы я только знала, я ведь не должна была обсуждать это с вами до передачи. Но я не смогла.
— Как вы узнали?
— Это не я, Пэгги, честное слово. Один ублюдок, который выполняет такого рода работу, поехал в ваш родной город в Кентукки, поспрашивал там, выискивая какую-нибудь грязь про вас, и обнаружил человека, который назвался отцом ребенка и сказал, что готов поклясться в этом.
Пэгги была подавлена.
— Зачем, зачем ему было рассказывать об этом сейчас, после стольких лет?
— Может, думал, что получится из этого извлечь какую-то выгоду. Может, для него это шанс прославиться, может, ему пообещали, что он попадет на телевидение. С людьми такое случается.
— Понятно.
— А Чарльз об этом знает?
— Да. Дочь не знает. — Она подняла взгляд на Дену: — Не понимаю. Зачем им понадобилось меня об этом спрашивать?
— Ох, Пэгги, что тут скажешь, — покачала головой Дена. — Так, в общем, всегда делают — пытаются нарыть что-то, что может шокировать. Не только с вами так поступили. Просто им… о господи, им важно поднять рейтинг. Все проще простого. Я чувствую себя распоследней скотиной, но единственное, что я могла сделать, — это предупредить вас. И если я вас не спрошу, это все равно каким-то боком вылезет. Раз уж информация попала к ним в руки, ей дадут ход.
— Знаете, забавно. Я всегда боялась, что в один прекрасный день это вскроется. Многие годы готовилась, а теперь, когда это случилось, просто раздавлена. Вот уж не думала, что это произойдет именно так. Наверно, я все же выпью, если не возражаете.
Дена сказала:
— Конечно, прошу вас, мне тоже надо добавить.
Она попросила официанта принести еще два коктейля и подвинула свой стакан Пэгги. Та выпила. Теперь у Пэгги руки дрожали, а не у Дены.
— Пэгги, поверьте, мне так жаль, я изо всех сил старалась отговорить их, но впустую. Мне придется задать этот вопрос. Айру просто убить мало. Мне нельзя было даже встречаться с вами. Они пытались найти какую-нибудь пакость про Чарльза, а раскопали вот это.
— Ясно. Интересно, что же с нами теперь будет.
— Расскажите, что тогда произошло, при каких обстоятельствах? И как удавалось столько лет это скрывать?
— Мне едва пятнадцать стукнуло, а ему было двадцать три. Я была полная дура. Ничего про секс не знала. Нас было восемь детей у мамы, и, видимо, мне льстило его внимание. Наверное, я жаждала любви. Он был мой дядя. Сказал, что любит меня и что я особенная… Это было-то всего один раз, а спустя примерно месяц меня стало тошнить, и я совершенно не соображала, что со мной. Пришел врач и сказал моему отцу, что я беременна. Понимаю, сейчас в это трудно поверить, но мы были очень религиозной семьей и никогда о таких вещах не говорили. Самое странное — он все отрицал, говорил, что это не он, что я лгу. И ему поверили, а меня отослали жить к маминой сестре. Я родила, на следующий день девочку забрали, и с тех пор не проходило дня, чтобы я не думала о ней. Как она там, здорова ли, счастлива ли. Но я подписала бумагу, отдала свои права. Знали бы вы, как это тяжело — не иметь возможности даже поискать ее. Но я не могу с ней так поступить — так ее опозорить. А теперь вот пожалуйста. — Она смотрела вдаль. — Если он обидит мою дочь, я его никогда не прощу.
Дена вдруг снова занервничала.
— Простить его? Кажется, вы не совсем понимаете. Вся ваша жизнь может разлететься вдребезги. Огромная работа, которую вы с Чарльзом делаете. Вы должны чувствовать ярость!
— Ох, поверьте, я в ярости, — сказала Пэгги, — и страшно мне до смерти, но что я могу сделать-то?
Дена, подогретая водкой, в отчаянной браваде заявила:
— Зато я могу кое-что сделать. Я подам заявление об уходе, вот что. Скажу — если они будут настаивать, я уйду. Меня, может, и так уволят, если разнюхают, что я вам сказала. Так что я просто приду утром в понедельник и уволюсь.
— Нет, Дена, не вздумайте. Вы говорили, об этом все равно так или иначе узнают.
— По крайней мере, не от меня. А если узнают, все отрицайте. Скажите, что этот человек лжет. Поверят вам и Чарльзу, а не этому ублюдку.
— Не могу.
— Подумайте. Это сломает вам жизнь. Вас же превозносят. Им будет все равно, кого вы пытаетесь защитить. Им важно одно: что вы родили ребенка, не будучи замужем, и скрыли этот факт. Думаете, вас простят? Нельзя ломать себе жизнь из-за одной-единственной ошибки двадцатилетней давности. — Дена тронула ее за руку: — Послушайтесь меня, Пэгги, отмените это чертово интервью. Скажитесь больной, или что ваша мама при смерти, да что угодно придумайте, только откажитесь. Наймите убийцу, мне плевать, только сделайте что-нибудь. Они нечестно играют. Кому и что вы должны? Пэгги, не будьте дурочкой, вы не обязаны раскрывать душу перед этими людьми. Сам Иисус Христос солгал бы, попади он в вашу ситуацию!
— Я должна поговорить с Чарльзом. Не знаю, как быть.
— Я говорю вам, как быть. Солгите.
— Но это правда.
— Тогда скажите, что вас изнасиловали.
— Но меня не насиловали… В смысле, я сама позволила ему поцеловать меня. Может, я сама была виновата, я же не говорила «нет» до тех пор, пока…
— В каком смысле — виновата? Вам было всего пятнадцать. А ему сколько, говорите?
— Двадцать три.
У Дены загорелись глаза.
— Вот оно, Пэгги, пригрозите ему! Вы же были несовершеннолетней. Он может сесть в тюрьму за изнасилование.
— Изнасилование?
— Да!
— Нет. Так я с ним поступить не смогу.
Дена кинула взгляд на парочку, занявшую соседний стол, и обнаружила, что в ресторанчик потянулись на обед люди.
— Знаете, нам лучше уйти. Отправляйтесь домой и поговорите с Чарльзом.
— Дена… Не знаю, как вас благодарить за предупреждение. Не представляю пока, что можно тут сделать, разве что молиться.
— Ну, можете молиться, если хотите, но поначалу я бы пригрозила ему арестом.
— Дена… — теперь Пэгги взяла ее за руку, — как бы то ни было, пообещайте, что не станете из-за этого увольняться. Я не переживу, если еще и это будет на моей совести.
Дена кивнула:
— Ладно, обещаю.
— Спасибо. — Пэгги сжала ей руку.
Дена подождала несколько минут, чтобы не увидели, как они выходят вместе. На улице она почувствовала слабость в ногах и поняла, что на самом деле храбрости в ней меньше, чем казалось.
Следующие несколько дней на работе Дена ощущала себя узником камеры смертников. Позвонит ли Айра? Чем ближе к интервью, тем страшнее ей становилось, тем сильнее не хватало воздуха. В это утро она потянулась за таблеткой валиума и едва не выпрыгнула из собственной кожи от телефонного звонка.
— Да?
— Быстро ко мне! — рявкнул Уоллес.
Дена шла по коридору, и сердце ее колотилось как бешеное. Может, это последние метры перед концом ее карьеры. Она негромко постучала.
— Входи. — Уоллес встал и самолично закрыл дверь. — Сядь.
Он сердито смотрел на нее через стол.
— Я знаю, это не разобьет тебе сердце, но придется отменить этот чертов вопрос насчет ребенка Гамильтонихи.
— Почему?
— Джулиан Амзли не разрешает. Боится, что его засудят.
— Почему?
Уоллес жахнул кулаком о стол.
— Да потому что этот хрен чертов, которого откопал Капелло, теперь утверждает, что наврал! И ему хватает наглости, черт бы его подрал, отрицать эту хренотень про ребенка, так что все отменяется. — Уоллес отдышался и продолжал: — Представь, ублюдок отказывается от своих слов. Сукин сын, ренегат чертов. С кем приходится дело иметь, а! Лгуны, обманщики, жулики. Никакой совести у людей не осталось.
Дена понятия не имела, как Гамильтонам удалось заставить негодяя отказаться от своих слов, но она быстренько собралась с мыслями и провернула такой спектакль, что ее учитель театрального мастерства в колледже мог бы ею гордиться. Она посмотрела на босса так, будто тот объявил о своем желании принять сан священника.
— Вы хотите сказать, Айра, что после всей нервотрепки, что вы мне устроили по поводу сценария интервью, я не могу им воспользоваться? Просто не верится. Нет, не верю! — Она встала и принялась вышагивать по кабинету. — Да плевать мне на Джулиана Амзли, кто он там у нас, директор телекомпании, что ли? Я задам этот чертов вопрос, и все тут. Это же новостная программа, между прочим! Он не имеет права вмешиваться в новости!
Уоллес запаниковал.
— Ты что, хочешь, чтобы нас всех уволили?
— Плевать, это дело принципа.
— Зато мне не плевать. Для меня дело принципа — не потерять работу.
— И что прикажете мне теперь делать, Айра? Я уже весь сценарий разработала. И в результате мне остаются какие-то розовые слюни, а на переписывание меньше двадцати четырех часов.
Уоллес попытался ее успокоить:
— Знаю, но что я мог поделать-то? Скажи, что тебе нужно? Как я могу помочь?
— Вот он, ваш хваленый Капелло, лучший из всех, да? Даже не проверил источник, и с чем я осталась, только поглядите!
— Ладно, ладно, это было глупо. — Уоллес поднял руки, защищаясь. — Ну застрели меня.
Теперь Дена наслаждалась игрой.
— Короче, я не успею подготовиться к завтрашнему дню. Вам придется отменить интервью.
— Нет-нет, это невозможно. Оно уже в программе.
— Слушайте, Айра, это мне там выглядеть дурой, а не вам. Посадить бы вас с Капелло перед камерами без подготовки и поглядеть, как вам это понравится.
— Ну хорошо, хорошо, ты высказала свое мнение. Что еще я могу для тебя сделать? Хочешь крови моего первенца — бери его, он твой. Только не злись на меня, ладно? Чего ты хочешь? Скажи.
То, что в следующий миг сказала Дена, удивило ее саму, но, произнеся эти слова, она поняла, что действительно этого хотела.
— Хочу, чтобы вы уволили задницу Капелло.
— Этого не могу. Я его только что нанял.
— Я хочу, чтобы его уволили.
— Хочешь, чтобы его уволили. А теперь давай серьезно.
— Я серьезно.
— Слушай, даже если бы я и захотел, — а я не хочу, — я бы не смог его уволить. У него контракт. Тут речь о деньгах.
— Айра, не говорите, что вы в этом контракте не оставили для себя какую-нибудь лазейку. Вы всегда так делаете.
Тут у Айры прояснилось в голове.
— Эй, погоди-ка, чего это ты мне тут раскомандовалась — кого увольнять, кого не увольнять? Ты кто вообще такая? Сама еще не получила постоянный контракт.
Она облокотилась о его стол.
— Я так скажу. Если он через час не вылетит отсюда, я буду до того огорчена, что не смогу работать над сценарием интервью, а Гамильтоны без меня не согласятся на съемки. Я уже говорила, они меня любят и доверяют мне. И останетесь вы на двадцать минут с пустым эфиром.
— Слушай, ты мне так не шути. Это же шутка, правда? Ты же не хочешь так поступить с Капелло. Бедняга допустил одну дурацкую ошибку. Будь сердобольна. Несчастному недотепе и без того плохо. Слышала бы ты, что он говорил. Он так горевал, что подвел тебя. Чуть не в слезах тут сидел.
Уоллес видел, что ее это не трогает. Во взгляде Дены светилась непреклонность, какой он раньше не замечал. Они долго смотрели друг на друга в упор. Наконец Уоллес сказал:
— Ладно, ладно, но это грязный шантаж. Говорю тебе, ты совершаешь ошибку. От Капелло было бы много пользы.
— Еще одно. — Дена встала. — Я хочу при этом присутствовать.
Уоллес ушам своим не верил. Он посмотрел на нее с горечью и покачал головой:
— Что с тобой сталось? Ты же была такой доброй, милой девочкой.
Дена не ответила.
Через сорок пять минут Капелло вернулся с обеда, и Дена сидела напротив, пока Уоллес его увольнял.
Сидни Капелло тут же накинулся на Дену:
— Ах ты сука, я тебе за это отплачу. Ты у меня дождешься…
Уоллес обошел стол и стал теснить его к выходу.
— Да, да, да, мы все знаем, какой ты крутой, Сидни, а теперь убирайся к черту.
Он вытолкал его и захлопнул дверь. Потом сел.
— Ну, довольна?
Дена улыбнулась:
— Ни за что в мире не пропустила бы этого зрелища.
Шагая по коридору, она чувствовала приток какой-то невероятной силы. Впервые в жизни ее охватило ощущение власти, и она вдруг поняла, почему мужчины готовы за это драться. Отличное ощущение! В этот миг она была рада, что не похожа на Пэгги Гамильтон. Ей нет надобности прощать Капелло.
Откинувшись в кресле, Уоллес раскурил погасшую сигару. Он тоже чувствовал подъем. Только причиной тому было восхищение собственной проницательностью — здорово, что он взял на работу Дену Нордстром. Черт, ну и крута. Даже бровью не повела, когда он увольнял Сидни. И перед ним самим не спасовала. Бывало, он ошибался в людях, но тут с самого начала подозревал, что за этой невинной мордашкой пряталась личность, и он мог ее использовать против этих ханжей и лицемеров на центральном телевидении, которые смотрели на него сверху вниз. Вот с ее-то помощью он их и вытолкнет из бизнеса. Особенно этого важного, напыщенного диктора новостей, Кингсли, которого Уоллес с превеликой радостью выпнул бы из его королевского трона. Говард Кингсли однажды отказался с ним работать, в результате из рук уплыл серьезный проект на центральном телевидении, и Айра ему этого не забыл. Он дотянулся до телефона и набрал номер кабинета, выделенного Сидни Капелло. Тот взял трубку.
— Это я, Айра.
Сидни принялся ругать его на чем свет стоит, угрожая судом, но Айра прервал его:
— Эй, эй, погоди… да погоди же. Я знаю, что сказал, но послушай сюда. — Он заорал: — Да послушай, черт тебя дери! Ни на кого ты в суд не подашь. Я звоню сказать, чтобы ты всерьез ничего не принимал. Ну не сошлись вы характером, должен же я был это уладить, так что не фырчи. Внесем поправку в контракт, подумаешь. Ты просто не будешь приходить на работу. Что в этом такого ужасного? Сиди себе дома, присылай сюда работников и деньги получай. Она ничего не узнает. Ты счастлив, я счастлив, она счастлива. Я знаю, что обещал тебе место в офисе, ну не вышло, что ж теперь. Она тебя не переваривает. Зарплата тебе будет идти, а в конце года, возможно, и премию отхватишь, лады? Со временем все утрясется. Поверь мне.
Капелло чувствовал горькое разочарование. Это был его шанс, может быть, единственный, попасть на большое телевидение. Никто кроме Уоллеса не нанял бы его, и тут благодаря этой блондинке он оказался там, откуда начал. Ничего от него не надо, кроме оплачиваемой информации, которую он должен собирать, сидя в дрянном гостиничном номере. Личный кабинет, титул продюсера — все из-за какой-то зазнавшейся сучки, которая ставит себя выше других, полетело в тартарары. Чтоб ей пусто было.
Бросая в коробку вещи, всего несколько дней назад принесенные в кабинет, он кое-как успокоил себя цитатой, хранившейся в ящике стола: МЕСТЬ — ЭТО БЛЮДО, КОТОРОЕ ЛУЧШЕ ВСЕГО ПОДАВАТЬ ХОЛОДНЫМ.
Ничего, жизнь — долгая история.
Через две недели после интервью с Гамильтонами Дена и почти весь состав работников телевидения, включая Айру Уоллеса, пришли на устроенный Сердечным фондом обед в «Уолдорф-Астория». Человеком года был признан Говард Кингсли, мэтр новостного телевещания и один из последних по-настоящему великих дикторов Америки. Его представили как человека, чьи лицо и голос были для страны опорой в любом кризисе в последние тридцать лет, человека, который всегда утешит, убедит, что все в порядке, или разделит со всеми печаль. Для Дены и правда его лицо и голос казались настолько знакомыми, будто она знала его всю жизнь.
Сейчас, в свои шестьдесят четыре, Кингсли был еще красив, вдумчив, спокоен и прекрасно говорил. Его ответная речь всех очаровала. Он поблагодарил жену за верность, за то, что продержалась рядом с ним сорок лет в богатстве и бедности (в основном в богатстве), и сказал, что без нее он, вероятней всего, продавал бы сейчас страховки в Де-Мойне, штат Айова. Что жена и их дочь Анна всегда были «его надежной гаванью в бушующем море телевещания». За эту короткую речь ему пять минут аплодировали стоя, и даже такой умудренный, по ее мнению, профессионал, как Дена, была безмерно счастлива находиться с ним в одном зале. Во время обеда она попыталась объяснить себе, что же так отличает Кингсли от большинства остальных работников телевидения, с которыми она была знакома. Потом до нее дошло: честность, вот что. Не то чтобы он говорил или делал нечто особенное, просто, слушая его, ты понимал, что он прямой и порядочный человек, который наверняка говорит тебе правду. Он ничем не отличался от других, но в телемире честность постепенно становилась раритетом, все больше напоминая свет во мраке. Дена смотрела на его жену и дочь и чувствовала то, что всегда чувствовала, глядя на отца с дочерью, — грусть, смешанную с завистью. Своего отца она видела только на фотографии. Она завидовала даже дочурке Айры Уоллеса. Он мог быть презреннейшим из презренных, но дочку свою обожал.
После обеда, выходя, Джей-Си сказал:
— Кстати, у нас приглашение на прием к Кингсли, это наверху.
— Какой прием?
— Небольшой прием для узкого круга друзей, который устраивает Джанет Рокфеллер.
Джей-Си был в числе основателей фонда и много кого знал.
Идти туда Дене не хотелось.
— Но почему?
— Я там никого не знаю. Мы с ним не друзья, подумает еще, что я напрашиваюсь.
— Да ну, брось. Я друг Джанет. Пошли.
— Иди, я тебя здесь подожду.
Но Джей-Си отказов не принимал, и через пять минут Дена обнаружила себя в номере люкс наверху, на вечеринке для директоров всех трех телекомпаний, включая Джулиана Амзли, человека, стоящего во главе их телекомпании. Она была в ужасе, когда он встретился с ней взглядом. О боже, подумала Дена, теперь он будет считать, будто я прихожу на вечеринки незваной, но Амзли кивнул ей с явным удовольствием. Спустя тридцать минут, которые Дена провела, пытаясь слиться со стеной, она увидела, что Джанет Рокфеллер зовет всех, дабы представить почетному гостю. Теперь Дена вместе с Джей-Си оказалась в очереди и хотела одного — провалиться сквозь землю. Говард Кингсли приближался, пожимая каждому руку и произнося несколько слов, и, когда Дену наконец представили, она чуть не присела в реверансе. Но как-то ей все же удалось сохранить видимость спокойствия и сказать:
— Поздравляю, сэр, мне очень понравилась ваша речь.
Говард взглянул на нее с легкой усмешкой и кивнул:
— Большое спасибо, юная леди.
Она хотела отойти, но он добавил:
— Кстати, мисс Нордстром, я видел интервью с Гамильтонами. Хорошая работа. Давайте как-нибудь пообедаем.
Дена выдавила «Спасибо», и тут хозяйка подвела следующего гостя.
Она не ослышалась? Он в самом деле сказал: «Хорошая работа, давайте пообедаем» — или это была галлюцинация? Может, она неверно поняла, может, он, наоборот, сказал: «Отвратная работа, давайте побеседуем»? Джей-Си стоял сзади, и Дена схватила его за руку.
— Ты слышал, как он сказал: «Давайте пообедаем»?
— Да.
— Уверен?
— Да. Я же был рядом.
— О боже… как думаешь, чего он хочет?
Джей-Си засмеялся:
— А ты как думаешь? Хочет сказать, что ты самая восхитительная и самая талантливая женщина в Нью-Йорке.
— Не говори глупостей. Он правда сказал: «Хорошая работа»?
— Да.
— Как думаешь, что это значит?
— Это значит, он считает, что ты сделала хорошую работу.
— И он это действительно сказал?
— Да, Дена. Мне что, диктофон с собой носить, чтобы записывать сказанные в твою честь комплименты?
— Нет, просто кто бы мог подумать, что такой человек будет меня смотреть. Я же просто ведущая каких-то глупых интервью, призванных заполнить пробелы в эфире.
Уже в такси Дена сказала:
— Послушай, давай не пойдем домой, я слишком возбуждена. Поехали в «Сарди».
Пока машина мчалась через весь город, Дена не умолкала.
— До сих пор не могу поверить. Знаешь, Джей-Си, я тебе не говорила, но он всегда был моим героем.
— Говорила.
— Правда? Попасть на такой обед в его честь — уже счастье, а уж познакомиться с ним лично…
Джей-Си хмыкнул. Ему нравилось наблюдать за ее радостью.
— Не смейся, Джей-Си, ничего смешного. Разве у тебя никогда не было предмета обожания, на которого ты хотел быть похожим?
— Был. Хью Хефер.[15]
— Да ну тебя. Ну правда, скажи, разве ты не удивился, что он мне столько внимания уделил?
— Нет.
— Почему?
— Потому что я заранее знал, что он хочет с тобой познакомиться.
— Как это?
— Он просматривал список приглашенных. И сказал, что тебя особенно хочет видеть.
Дена взвизгнула.
— Джей-Си, я тебя задушу! Почему же ты ничего не сказал? Я из-за тебя вела себя как последняя дура. Могла бы заранее придумать, что сказать, порепетировать, вместо этого «Поздравляю, мне понравилась ваша речь». Курица! Почему ты меня не предупредил?
— Потому что скажи я тебе заранее, тебя бы от волнения вырвало ему на костюм.
— Что он сказал? Он сказал, что хочет меня видеть?
— Нет, он сказал: «Я буду
— Джей-Си, я сейчас не шучу. Повтори все точно, слово в слово. Не выдумывай.
— Дена, когда он увидел твое имя в числе предполагаемых гостей, он сказал Джанет, цитирую: «Да, я буду рад с ней познакомиться».
Позже, в баре «Сарди», после четырех бренди (впрочем, выпила она меньше, поскольку два пролила на платье), Дена спросила:
— Интересно, а что он имел в виду под словом
Придя домой, она выкинула платье в мусорную корзину. Платье дорогое, но Дене было плевать, она до сих пор была на седьмом небе. Жаль, что некому позвонить, рассказать. Как всегда, в самые счастливые моменты жизни ей больше всего не хватало мамы.
Дена чудом удержалась, чтобы не разболтать на работе, что произошло, когда она встретилась с Говардом Кингсли, и теперь была этому рада. Прошло две недели, а от него ни слуху ни духу.
Может, он забыл, а может, раздавал предложения «Давайте пообедаем» направо и налево? Почему бы и нет, собственно, ведь она сама по десять раз в день говорит людям «Давайте как-нибудь пообедаем», вовсе не собираясь ничего подобного делать, если, конечно, от этого не будет прямой выгоды. Какая же она была дура, самовлюбленная дура, чтобы решить, будто он в самом деле станет тратить на нее время. Она же никто, очередная девица, которая, не имея ни таланта, ни опыта, пытается втиснуться в большое телевидение.
Зазвонил телефон.
— Мисс Нордстром?
— Да?
— Это Говард Кингсли. Звоню узнать, свободны ли вы в четверг, чтобы со мной пообедать?
— Э-э… ага… четверг. Давайте поглядим… — Она притворилась, будто сверяется с ежедневником, листает воображаемые страницы. — Поглядим, четверг, четверг…
И вдруг прекратила этот фарс.
— Ой, да кого я пытаюсь обмануть, конечно, я свободна, мистер Кингсли, и буду счастлива составить вам компанию.
Кингсли засмеялся:
— Вот и отлично. Обычно я обедаю в «Карлайле». Там тихо и кормят хорошо. Вам подходит?
— Ну конечно.
— Что ж, тогда в четверг, скажем, в двенадцать тридцать?
— Отлично, буду.
— Хорошо, договорились.
— Да, сэр.
Дена положила трубку и сморщилась. Почему она сказала «Да, сэр»? «Он подумает, что я идиотка. Помни, он просто человек, из плоти и крови, как и все остальные». Принимая аспирин, она заметила, что ладони влажные. Она не знала, зачем глотает таблетку, действовала на автомате. Потом подумала, что все же стоит проверить, не занят ли у нее четверг. Как будто ради такого случая она не отказала бы кому угодно, хоть королеве Англии или Полу Ньюману. Ей, конечно, страшно не хотелось бы отказывать Полу Ньюману, но, слава тебе господи, такого выбора делать не пришлось. Четверг был совершенно свободен.
Наконец, спустя каких-то восемь лет, — по крайней мере, ей казалось, что прошло не меньше, — наступил четверг, и всю дорогу до «Карлайла» Дена разговаривала сама с собой. «Ты работаешь на телевидении почти семь лет, ты не соплюшка какая-нибудь, ты взрослая женщина. Он тебя не укусит. Если будешь нервничать, он тоже занервничает. Выглядишь прекрасно. Во рту у тебя мятная конфета, ты замечательно пахнешь, у тебя ни прыщиков, ни пятнышек. Ногти чистые, пить ты не будешь, если, конечно, он не станет, тогда закажешь „Кровавую Мэри“… Нет, а то будешь пахнуть томатом. Что ж заказать? Что-нибудь легкое, но не скучное». Пока она решала, такси дернулось и остановилось. Приехали. Дена дала водителю чаевые, дожевала конфету, вдохнула побольше воздуха и вошла. Метрдотель сразу ее признал.
— Здравствуйте, мисс Нордстром, мистер Кингсли ждет вас. Сюда, пожалуйста.
Он провел ее через весь зал в дальний угол. Здесь было полно деловых женщин и бизнесменов, все как один подняли на нее глаза, но старались в открытую не пялиться на шикарную длинноногую блондинку. Все, кроме шести латиносов, не пытавшихся изображать утонченность. Они дружно повернулись и уставились на нее.
Мистер Кингсли поднялся и протянул Дене руку:
— Рад, что вам удалось выкроить время. Вы, должно быть, весьма занятая леди.
— Спасибо, — сказала Дена. — Польщена, но, поверьте, я отнюдь не такая занятая, как может показаться.
Он улыбнулся:
— Радуйтесь, коли так, этому скоро наступит конец. Можно заказать вам выпить?
Она глянула, пьет ли он сам. Пьет. Она сказала как можно небрежнее:
— Конечно. Я тоже буду мартини.
— Отлично. — Он подозвал официанта: — Джейсон, принеси мисс Нордстром то же, что и мне. — Затем повернулся к ней: — Надо сказать, все мужчины ревнуют, а все женщины шушукаются, оттого что за моим столиком столь красивая юная леди. Всякий раз, как я вожу дочь обедать, происходит то же самое, и мне это, честно говоря, нравится.
Дена расслабилась: можно не волноваться, он не ищет любовных приключений. Как хорошо, что он дал ей это понять в столь изящной форме.
— Мистер Кингсли, я видела вашу дочь на обеде, она красавица.
— Спасибо. Нам повезло, что она не пошла в меня, а унаследовала красоту матери.
Официант принес коктейль, и Дена успела сделать большой глоток, прежде чем поняла, что мартини смешан с джином. Но продолжила мило улыбаться, чтобы он не заметил, что у нее слезы выступили на глазах. Она всегда была немного близорука, но стоило выпить глоток спиртного — могла углядеть, что написано маленькими буквами в меню на другом конце зала. Кингсли спросил, с чего началась ее карьера, где она работала до Нью-Йорка. Дена изложила краткую версию долгой истории. Они заказали еду, а после обеда Кингсли попросил принести кофе.
— Кажется, я уже говорил о вашем интервью с Гамильтонами.
— Да, говорили.
Он смотрел прямо перед собой. Затем откашлялся.
— Насколько я понимаю, вы пошли своим путем, делая это интервью… Разошлись в интересах с телевидением, так сказать.
Дена запаниковала. Откуда он узнал?
— Ну, я… Чарльз и Пэгги — мои друзья.
— А-а… Вы, разумеется, понимаете, что могли потерять работу, выделывая такие трюки.
— Я знаю.
— Это был глупый поступок, учитывая, что ваша карьера только начинается.
У Дены упало сердце. Она почувствовала себя на десять лет старше.
— Да, наверное.
— Но я лично подумал, что это чертовски порядочный поступок.
— Правда? В смысле, вы серьезно так думаете?
Он улыбнулся.
— Да.
— Ох, спасибо вам. Но если честно, не знаю, так ли уж это было порядочно. По-моему, я просто пыталась спасти свою шкуру, не потеряв при этом работу.
— Может, вы и пытались шкуру спасти, но заодно приобрели хорошую репутацию, пойдя на большой риск ради спасения других. На это непросто решиться. Я и сам попадал в подобные ситуации. Каковы бы ни были настоящие причины, ваш инстинкт сработал. Вы сделали выбор, и он оказался верным.
— Вообще-то босс был ужасно зол на меня. Я думала, он меня уволит. Он, как бы это сказать… довольно крут нравом.
— Айра Уоллес?
— Да. Вы его знаете?
Кингсли кивнул и сказал устало:
— Да уж, знаю.
Потом откинулся на спинку стула. Казалось, он что-то решал.
— Знаете, мисс Нордстром, вы мне нравитесь, мне нравится то, что я перед собой вижу. У вас есть стиль, благородство, у вас есть класс. Вы как раз то, что им нужно. Но, честное слово, мне неизмеримо жаль, что вы достались этим негодяям. — Он поморщился. — Но раз уж такое случилось, мой вам совет — постарайтесь выжать из них по максимуму, поскольку они будут пытаться высосать из вас всю душу. Вы честно предупредили моих друзей, и я честно предупреждаю вас. Думаете, интервью Гамильтонов — это серьезная проблема? Это ерунда, цветочки, ягодки будут впереди, я это нутром чую, чую запах, и меня от него тошнит. — Он посмотрел прямо ей в глаза: — Не поймите меня превратно, я верю в свободу прессы. Мы для того и здесь — донести до народа всю правду. Но как только в бизнес приходят такие, как Уоллес, они начинают тащить в дом грязь, с каждым днем я замечаю все больше этой грязи. Им не новости нужны, им нужен зритель, рейтинг, и ради этого все средства хороши. Но я уверен, что вы это и так понимаете.
— Да, — сказала Дена. — Понимаю.
— Я освещал три войны и видел много убийств. Но эта новая армия захватчиков состоит из самых хладнокровных, самых злобных негодяев, каких мне доводилось видеть, и признаюсь откровенно: я боюсь их до смерти. Попомните мои слова, они постараются как можно скорее избавиться от нас, от старой гвардии, и заменить нас молодыми людьми и девушками вроде вас, чтобы было кому делать за них грязную работу. Чтобы пичкать всех своим мусором и объедками, а самим сидеть за закрытыми дверьми кабинетов и зарабатывать миллионы, смеясь над нами, пока страна разваливается на куски!
Голос Кингсли становился все громче, люди в ресторане начали оглядываться. Заметив это, он смутился и мягко сказал:
— Простите, сам не знаю, зачем обрушил на вас свои напыщенные речи. Черт, наверное, я просто превратился в старого глупого брюзгу, раз думаю, что все так плохо.
— Мистер Кингсли, не возводите на себя напраслину. Вы не старый и не глупый и имеете все основания расстраиваться.
Кингсли поймал взгляд официанта, попросил жестом счет и засмеялся.
— Прошу, называйте меня Говардом. Знаете, жена считает, что я должен уйти на пенсию. Может, и должен, но я не хочу отдавать эту телекомпанию и эту страну негодяям. Нет, еще не время. Конечно, они их получат рано или поздно, но до тех пор кто-то должен напоминать людям, что не все мы становимся такими подлецами, в которых нас пытаются превратить.
— Есть еще одна серьезная причина, по которой вам никак нельзя уволиться. Вы нам нужны. Меня они точно не станут слушать.
Он улыбнулся, подписывая чек.
— Мисс Нордстром, наверное, я пытался вам вот что сказать: старайтесь не дать им собою воспользоваться. Сопротивляйтесь, когда это будет в ваших силах. — Он помолчал. — И немедля звоните мне, если понадоблюсь.
— Хорошо. И называйте меня, пожалуйста, Деной.
Когда они шли к выходу, она сказала:
— Знаете, я так благодарна вам за этот разговор. Если честно, не думаю, что мне предложат новый контракт. У меня вряд ли есть то, что им требуется.
Говард открыл стеклянную дверь на улицу.
— О, не переживайте, контракт вы получите. Джулиан Амзли достаточно умен, уж он вас не упустит.
Дена озадаченно смотрела на него.
Он засмеялся.
— Нет, я не псих. Я каждую пятницу играю с Амзли в покер, а он любитель поболтать.
Останавливая для Дены такси, Кингсли спросил:
— Кстати, а вы часом не любитель пройтись под парусом?
— Под парусом? О да, любитель. — И снова поймала себя на вранье: — Точнее, я бы с удовольствием попробовала.
— Хорошо, как погода наладится, мы вам позвоним. У нас небольшой домик в Саг-Харбор. Может, вытянем вас на выходные.
Подъехала машина, и он помог Дене сесть.
— Постойте. Насчет контракта. У них есть ставка на двести тысяч в год. Не позволяйте своему агенту соглашаться на меньшее. Они вам не говорят, но ваш рейтинг популярности уже проломил крышу. Они вам предложат двести. Просите четыреста и соглашайтесь на триста. Амзли трус, и, услышав, что мы с вами обедали, он испугается по меньшей мере тысяч на сто.
Он закрыл дверцу и вручил водителю десятидолларовую купюру:
— Отвезите юную особу куда ей заблагорассудится, хорошо? И осторожно, это ценный груз.
Водитель блеснул зубами:
— Да, сэр, мистер Кингсли.
Когда машина отъехала, шофер воскликнул:
— Говард Кингсли, ух ты, будь я проклят. — Он взглянул на нее в зеркало заднего вида. — На прошлой неделе я возил Полли Берген из «Какая у меня строчка?».
— Правда?
— Ага. А у вас знакомое лицо, может, вы тоже кто-то?
— Нет, я просто друг мистера Кингсли.
Водитель покачал головой.
— Хорошо таких друзей иметь.
— Вы правы.
Дена размышляла о проведенном вечере. Она до сих пор с трудом верила, что обедала с Говардом Кингсли, что он с ней разговаривал и проявил настоящую заботу. Она так радовалась, что Говард с одобрением отнесся к ее поступку. Но положа руку на сердце, готова ли была она уволиться по-настоящему?
Дена не была в этом уверена. Она вообще никогда ни в чем не была до конца уверена. Единственное она знала наверняка: на сей раз ей повезло.
Неделю спустя позвонил взволнованный Сэнди.
— Угадай! Тебе предлагают новый контракт!
— Ух ты, отлично, Сэнди.
— Я знал, что у нас получится. Погоди, сейчас ты услышишь еще кое-что — мне пришлось чертовски потрудиться, но я уломал их на двести тысяч в год. Даже не хочу говорить, с чего они начали. Правда здорово?
— Сэнди, скажи им, что меньше чем за четыреста я не соглашусь.
В трубке надолго повисло молчание.
— Ты таки пытаешься убить меня, да?
Через две недели измотанный в боях Сэнди позвонил:
— Все, что мне удалось выбить, — это триста.
— Хорошо, — сказала Дена. — Я согласна.
— Богом клянусь, Дена, если я умру от инфаркта, Би с детьми переедут жить к тебе.
Дена сидела в редакторском кабинете, работала над интервью с Беллой Абзуг, когда позвонила секретарша и сообщила, что по межгороду звонит некая миссис Сара Джейн Пул.
— Кто это?
— Не знаю, но она говорит, это срочно.
— Пожалуйста, узнай, что ей нужно. Я очень занята.
Пяти секунд не прошло, а секретарша объявилась опять.
— Она говорит, вы ее знаете, говорит, что она ваша близкая, закадычная подруга. Миссис Сара Джейн Пул.
— О господи. Не имею представления, кто это. Соедини.
На том конце провода раздался взволнованный женский голос:
— Дена?
— Да. Это Дена Нордстром.
— Это я!
— Кто?
— Только не говори, что ты напрочь забыла свою соседку по комнате, институтскую соседку. Сара Джейн Симмонс Кракенбери из Сельмы, штат Алабама!
— Сьюки?
— Да!
— Боже ты мой, что же ты сразу не сказала, что это ты? Разве я могла тебя забыть, бестолочь! Как ты?
— Отлично!
— Ты все еще ведешь свою гражданскую войну?
Сьюки взвизгнула от смеха.
— Ну конечно, дорогуша, ты ж меня знаешь — «смерти — нет»!
— Как Эрл?
— Он-то нормально. Но я на тебя сержусь.
— На меня? Почему?
— Почему? Моя мачеха прочла в газете, что ты едешь в Атланту получить какую-то большую награду, а ты даже не позвонила мне!
Дена не сразу поняла, о чем она.
— Награду? А-а, ты имеешь в виду AWRT?[16]
— Да. Почему ты мне не сказала? Я хочу тебя увидеть!
— Я думала, ты до сих пор живешь в Алабаме.
— Ну да, дурочка, но я не позволю тебе, находясь так близко, улизнуть от встречи со мной.
— А ты далеко?
Сьюки засмеялась:
— Дена, я понимаю, тебе кажется, что я живу в забытой богом дыре, но у нас тут даже дороги имеются, представляешь. Я всего в паре часов езды от Атланты. Я могла бы подъехать и забрать тебя на пару дней, вспомним прежние деньки. Мы с Эрлом будем счастливы тебя принять. Тыщу лет же не виделись.
— Сьюки, это было бы замечательно. Но к сожалению, я еду туда всего на одну ночь, только на званый ужин.
— Что, даже на денек не можешь остаться?
— Нет, правда, никак. Мне нужно сразу вернуться.
— Совсем не получится увидеться? Может, до ужина или после?
— Я туда приеду прямо к ужину, такие застолья обычно длятся часами. Я, может, в час ночи только освобожусь.
— Ну, тогда на следующий день?
— На следующий день я улетаю на самолете.
— Во сколько?
— Не помню даже, в девять или в десять, что-то такое.
— Все равно приеду. Даже если встретимся всего на пять минут. Я тебя знаю, Дена Нордстром: если я не сяду тебе на хвост, пока ты здесь, кто знает, когда я тебя снова увижу. Так что улизнуть тебе не удастся. Мы можем, по крайней мере, позавтракать вместе или выпить по чашке кофе, если иначе тебя не заполучить.
Дена не знала, что еще придумать.
— Ну… я, скорей всего, буду так вымотана и…
Сьюки прервала ее попытки:
— Ничего, не помрешь, если пожертвуешь старинной подруге часок-другой сна. Доспишь в самолете. Мы с тобой слишком быстро превращаемся в старых хрычовок, чтобы упускать такую возможность.
Дена поневоле засмеялась.
— Знаешь, всем богатым знаменитостям приходится как-то ладить с простыми людьми, от которых им никуда не деться, вот и тебе придется всю жизнь со мной мириться. Это твой крест, дорогуша. Плата за то, чтобы быть звездой. К тому же можешь и на более поздний рейс взять билет.
— Я бы с удовольствием, но не выйдет. В пять вечера у меня тут запись.
— Ладно, но учти, я все равно приеду. Хочу лично убедиться, что ты существуешь. И вообще, ты что, совсем по мне не соскучилась? Наверняка ведь изнываешь от желания поглядеть, в какую я превратилась старую развалину.
Дена сдалась:
— Ясно. Ответ «нет» не принимается.
— Вот-вот. Теперь говори, где ты остановишься.
— Хорошо, но я сейчас не у себя в кабинете, не могу узнать, куда меня поселят. Я позвоню тебе и скажу, где и когда.
— Смотри позвони, учти, ты с моего крючка не сорвешься. Я не собираюсь прекращать с тобой дружбу, нравится тебе это или нет, Дена Нордстром!
— Хорошо. Сьюки…
— Что?
— Ты так и осталась самой глупой девчонкой на свете.
Сьюки расхохоталась.
— Ну, по крайней мере, это уже что-то.
Повесив трубку, Дена продолжала улыбаться.
Из всех девчонок в институте Сьюки была ее ближайшей подругой, так что, может, это будет не так уж и плохо. А глядишь, даже и весело.
После речи на торжественном ужине Дена не могла уснуть до трех часов ночи. Когда на следующее утро зазвонил будильник, ей пришлось чуть не за волосы вытаскивать себя из постели. Неделю назад казалось — подумаешь, встать пораньше, а на деле — сущий кошмар. Черт ее дернул согласиться на завтрак со Сьюки. Под душем она надеялась только на то, что не придется много говорить, Сьюки наверняка возьмет на себя труд общения. Надев свитер и брюки, она прихватила плащ и спустилась вниз.
Войдя в кафе, она тут же увидела в углу Сьюки: та неистово махала рукой. Дена ее и без того узнала бы: аккуратное ситцевое платье с длинным рукавом, те же короткие прямые рыжие волосы, что и в колледже. Как будто она совершила из прошлого скачок во времени. Сьюки уже обнимала ее, прыгала и взвизгивала как подросток.
— Дена! Господи!
Они сели.
— Сними ты свои темные очки, — сказала Сьюки, — дай мне тебя всю рассмотреть как следует.
Дена, как ни паршиво себя чувствовала, обнаружила, что все же рада видеть Сьюки, энтузиазмом которой трудно было не заразиться. Она сняла очки, Сьюки вонзила в нее оценивающий взгляд и откинулась на стуле в притворном отвращении:
— Так я и знала! Ни капли косметики. Мне, значит, пришлось намазать на рожу краски, которой хватило бы выкрасить линейный крейсер, а она сидит тут как ни в чем не бывало, юная и прекрасная, как всегда. Хоть бы парочка морщинок, так нет же. — Она нагнулась через стол: — Взгляни-ка, дорогуша, у меня морщины появляются каждую секунду, пока мы тут сидим беседуем. Эрл говорит, это морщинки смеха, но он просто слеп как крот. Выходи замуж за близорукого — и никогда не состаришься.
— Сьюки, ты прекрасно выглядишь.
— Н-да? Что ты, я старая замужняя тетка с детьми — семеро по лавкам. Молодость улетучилась как дым.
Дена засмеялась:
— Да брось! Ты ни на день не постарела с тех пор, как я тебя видела. А теперь рассказывай, как живешь.
— Да никак, все по-старому, ращу детей, в общем, знаешь, ничего такого. Да что обо мне, это у тебя жизнь как сказка. До сих пор поверить не могу, что ты здесь. Знаешь, сколько мы не виделись?
— Нет.
— Ну так я тебе не скажу. Но я хочу услышать все. Расскажи про вчерашний ужин. Небось рада до потери сознания, что тебя наградили? Такая честь. Ужин был потрясный?
Дена махнула рукой:
— Да ну, обычный для таких мероприятий.
— Тебе дали какую-то большую премию?
— Нет, только значок.
— Ах вот как. — Сьюки вновь откинулась на спинку стула. — А я была бы в восторге, если бы мне дали награду и попросили сказать речь.
— Не-а, не была бы. В первый раз — да, а потом — нет.
— Нет, была бы, дорогуша, схватила бы награду и удрала с ней как вор!
— Я тебе вот что скажу, — улыбнулась Дена, — в следующий раз, как получу награду, мы наденем на тебя парик блондинки, и пойдешь вместо меня. Ну ладно, давай не будем обо мне, я уже этим сыта по горло, расскажи о себе.
— О себе? Я же говорю, все по-прежнему. Из дома матери Эрла в центре города мы переехали в симпатичный маленький домик на окраине, нам нравится, и я занимаюсь все той же общественной работой, ну ты знаешь, вот и все.
К столу подошла официантка. Дена заказала кофе, а Сьюки сказала:
— Мне что-нибудь без кофеина, а то я так нервничаю, что того гляди в обморок хлопнусь. Дена, сколько сейчас времени?
Дена уверила ее, что время у них еще есть.
— Ладно, — сказала Сьюки, — тогда мне без кофеина со льдом.
— Сколько у тебя детей?
— Дорогуша, я еще двоих родила с тех пор, как мы виделись. Я как та старушка в башмаке: у нее было столько детей, что она не знала, куда их девать. Теперь у меня трое, представляешь? Три девчонки, Си-Си, Ди-Ди и Ле-Ле. — Сьюки достала фотографию, на которой была она и три миниатюрные Сьюки с такими же прямыми рыжими волосами и такими же мордашками. — Я хотела привезти все альбомы, да Эрл не позволил.
— Они очень красивые.
Сьюки сверкнула улыбкой:
— Мне тоже так кажется, но я же их мать. Хотя Эрл и сам того же мнения, он думает, они вырастут и все трое станут Мисс Алабама. Но конечно, нужно им уши фиксировать до того, как они начнут встречаться с мальчиками.
— Что?
— На снимке не видно, но все трое, увы, лопоухие. Помнишь, как у Эрла уши торчат? Папа поначалу говорил, что он похож на такси с двумя открытыми задними дверями. Но они, слава богу, девочки, им можно ушки просто волосами прикрыть.
Дена снова посмотрела на фото.
— Сьюки, вы что, одеваетесь в магазине «Мама и дочка»?
— Да, и не смей ржать. Я знаю, это провинциально, но Эрл — кандидат в муниципальный совет, и он подумал, что это мило для постера и другой рекламы.
— Ой, нет, только не говори, что Эрл ударился в политику.
— Ой, да. Он считает, это полезно для бизнеса. Кроме того, у него очень развито чувство гражданского долга. Можешь взять себе этот снимок, у нас таких целая куча.
— Спасибо. Ну а сама-то ты как, Сьюки? Не бросаешь попыток стать Мисс Популярность? Помню, ты в университетском городке всех агитировала тебя выбрать.
— Теперь она мне будет напоминать, какая я была идиотка. Да, я была простофиля. Попала в Южный методистский университет прямо из Сельмы. К тому же я не виновата. Помнишь Маму?
— О да, Ленора Само Великолепие. Как она?
Сьюки закатила глаза:
— К сожалению, прекрасно, до сих пор терроризирует всех соседей в радиусе ста миль. Короче, это она была виновата. Она говорила: или учись на одни пятерки, или стань популярной. Не можешь быть умной, будь игристой, как шампанское. И я фонтанировала, как ты помнишь.
Официантка подала кофе, а следом за ней к столу подошла женщина и обратилась к Дене:
— Простите, пожалуйста, нельзя ли взять у вас автограф? Я ваша большая поклонница.
Дена полезла в сумку в поисках ручки и бумаги, поскольку у женщины ничего с собой не было, а Сьюки радостно заговорила:
— Мы с Деной были соседками в общежитии «Каппа»,[17] когда учились в колледже.
— Правда? — сказала женщина.
— Да. Я приехала из самой Сельмы, штат Алабама, только ради того, чтобы повидаться хоть несколько минут. Мы сто лет не встречались. Но она совершенно не изменилась. «Дена, — говорю я ей, — я такая старуха, что скоро развалюсь на части, а ты вон какая».
Женщина улыбнулась:
— Как славно, девушки, что вы сохранили дружбу.
Дена наконец отыскала ручку и старый конверт и спросила:
— Это для вас? Или кому-то другому подписать?
Женщина сказала:
— Нет, для меня. — И продолжала беседовать со Сьюки: — Мой кузен женился на девушке из Сельмы. Летти Кэтрин Уиндем.
— Правда? Я знаю Уиндемов. Замечательное семейство!
— Ну, Летти точно замечательная.
Дена снова прервала их беседу:
— Простите, мне нужно знать, как подписывать.
— Можете так и подписать — для меня, дорогая.
Дена пыталась быть вежливой:
— Не могли бы вы назвать свое имя?
— Ах да, простите. Напишите — для Мэри Либ Хокинз.
Сьюки продолжала:
— Я пыталась уговорить Дену приехать на пару дней в Сельму, но она такая занятая, должна лететь назад, в Нью-Йорк, что-то записывать. Представляете — работать в воскресенье? Изверги какие.
Мэри Либ посочувствовала Дене:
— Бедняжка.
Дена протянула ей конверт:
— Держите. И спасибо.
— Вам спасибо. Повеселитесь, девушки.
Сьюки ответила за них обеих:
— Спасибо, мэм, обязательно.
Когда женщина отошла, Сьюки повернулась к Дене с горящими глазами:
— Она прелесть, правда? К тебе небось постоянно подходят. Ты небось такой важной себя чувствуешь. Я вся надуваюсь от гордости, даже когда сижу рядом с тобой. Тебе это нравится — когда подходят?
— Вообще-то не слишком.
— Да как может не нравиться внимание? Кто этого не хочет?
Дена улыбнулась:
— Да нет, нравится, конечно. Просто… просто иногда мне неохота быть милой со всеми.
— Ты уж будь со мной мила, Дена Нордстром, учитывая, сколько я из-за тебя натерпелась.
— Натерпелась из-за меня?
— Не так-то легко жить в одной комнате с самой красивой девушкой в университетском городке. Удивительно, что я не получила психологическую травму на всю жизнь. Мне приходилось часами приводить свои волосы в божеский вид и накладывать на себя тонны косметики. А ты продерешь глаза — и пошла, и выглядишь лучше всех нас вместе взятых. Вспомни, ты всегда лопала от пуза, как лесоруб, а я морила себя голодом. Листик салата на обед — вот и все, что я могла себе позволить, чтобы из джинсов не выпирать, а у тебя до сих пор ни одного лишнего фунта. Да тебя убить мало — от имени всех женщин мира. — Сьюки расхохоталась: — Ой, Дена, а помнишь электромашинку, которую я купила перед выпускным вечером, она типа должна была уменьшить размеры всех моих прелестей? Я сидела привязанная к ней часами, в обморок падала от усталости и все равно в этом своем платье была похожа на мешок с грейпфрутами.
— Сьюки, ты была одной из самых привлекательных девчонок в университете, и ты прекрасно это знаешь.
— Ха! Да едва у кого-то из мальчишек возникал ко мне интерес, ты проходила мимо, и они мчались за тобой высунув язык, а про меня забывали напрочь. Эрла Пула я заполучила только благодаря тому, что он слеп как крот.
— Не говори глупостей. Эрл тебя обожал.
— Ага, а Уэйна Комера забыла? Когда он тебя увидел, он бросил меня, как горячую картошку, и помчался за тобой. Разбил мне сердце.
— Боже правый, Сьюки, да этот Уэйн никогда тебе не нравился. Он же был отвратный идиот!
— Сейчас-то я это понимаю. Кстати, раз уж об этом зашла речь, ты с кем-то встречаешься?
— Да. Вроде бы…
У Сьюки загорелись глаза:
— Я его знаю?
— Нет, вряд ли.
— Жалко. Я надеялась, у тебя умопомрачительный роман с какой-нибудь кинозвездой. Ну ты хотя бы влюблена?
— Слава богу, нет.
Сьюки удивилась:
— Ты что, не хочешь влюбиться?
— Ну, это мы проходили… Кошмар какой-то. Нет уж, хватит. Лучше пусть меня любят, чем я. Добейся меня — вот мой девиз.
— Слушай, Дена, а помнишь, как в колледже я по уши втрескалась в Тони Кертиса, а ты в этого писателя, как его… Теннеси Уильямса? У тебя над кроватью висела его фотография.
— Точно, господи, надо же… Как ты все помнишь? Я почти забыла.
— Да как я могла забыть! Ты же потащила меня к черту на рога, до самого Сант-Луиса, в штат Миссури, в паломничество, чтобы увидеть какую-то несчастную обувную фабрику, на которой он работал. Ты рыдала там, будто прикоснулась к святыне!
— Точно. Международная обувная компания…
— А потом мы на трамвае поехали к старой уродливой многоэтажке, где он когда-то жил.
— Господи, я все забыла.
У Сьюки был довольный вид.
— Ну вот, разве не приятно повспоминать прежние деньки? Теперь ты рада, что я приехала? А то ведь пыталась отвертеться. Теперь-то рада или нет?
— Да.
— Вечно мне приходится принуждать тебя к социальному общению. Если бы не я, ты никогда не вступила бы в «Каппа». Без меня ты и знать никого не желала, кроме этих экстравагантных актеров из театра, смахивающих на гомиков. Разве не правда?
— Правда, наверное.
— Помнишь, какая ты была застенчивая? А я тебя силком вытолкнула в свет. На самом деле ты сейчас звезда исключительно благодаря мне. По крайней мере, так я всем говорю, так что не вздумай озвучивать другую версию.
— Договорились.
— Я, конечно, шучу, но, Дена, разве ты не рада, что период увлечения претенциозным искусством и театром уже позади?
— Я увлекалась претенциозным искусством? Что-то не припомню такого.
— Не помнишь? А как ходила в тот дурацкий кинотеатр, где показывали разные странные фильмы?
— В «Лирик»?
— Да. Ты заставила меня посмотреть старое идиотское кино про клоуна, которое шло даже без перевода, не по-английски.
— «Дети райка»? Это был французский.
— В общим, французский или не французский, неважно, но фильм идиотский. Ты таскала меня в самые безумные места, как куклу, и я тебе это позволяла. Мама говорила, что я слаба на голову, и, видимо, была права, но нам было весело, правда? Что ты отчебучивала — ужас, такая дурочка была. Помнишь, как нам влетело за то, что мы всю ночь ржали? Помнишь Джуди Хорн, у которой был гайморит? Она долбила нам в стену, чтобы мы заткнулись. Помнишь, на вечере выпускников «Каппа» ты притворилась шведской студенткой, прибывшей по обмену? Оделась как чучело и говорила с акцентом, это был просто улет.
— Шведской?
— Ну да! Боже мой, а греческая неделя и песня, которую ты написала для скетча «Каппы»!
Дена смотрела на нее в недоумении.
— Да ты помнишь! Ты заставила нас засунуть воздушные шары под свитер, и мы пели «Благодарность молочным железам». Мы были такие глупые и такие счастливые! И ржали с утра до ночи.
— Правда? Я помню, что мы иногда веселились, но чтобы все время были счастливые, такого не помню.
— Ты была! Ничто не могло испортить тебе настроения. Всегда ходила с крыльями за спиной.
— Правда?
— Да.
— Хм. Ты уверена?
— Конечно, я же твоя соседка по комнате. Небось должна знать.
— Странно. Я помню, что в юности была несчастлива, вроде бы.
— Да нет же! Была немного мрачноватая, и только. Я считала, что это от всех этих жутких драм, в которых ты играла главные роли. Ты торчала в этом театре ночи напролет, и мне приходилось спускаться и открывать тебе дверь черного хода. Ты столько времени там проводила, что все решили, будто у тебя тайная любовь, а кто он, ты не говоришь. И однажды ночью — неужели не помнишь? — мы с Мици Макгрюдер — кстати, она наконец вышла замуж — прокрались в театр и увидели, как ты в два часа ночи репетируешь на сцене в полном одиночестве. Ты пела, смеялась, танцевала. Это было безумие, выходило за все рамки. Что ты там вытворяла?
Дена пожала плечами:
— Бог его знает. Наверное, репетировала что-то. Что я, помню, что ли.
— В общем, как бы там ни было, а результат налицо. Видишь, ты у нас звезда. А теперь расскажи, с кем ты встречалась.
— В смысле?
— С кем из звезд? Знакома с Тони Кертисом?
— Нет.
Сьюки была явно разочарована.
— А чего же ты у него интервью не возьмешь? Наверняка все с удовольствием смотрели бы. Ты меня слушай, Дена, я ведь — глас народа.
Тут подошла грузная официантка, встала у стола, долго разглядывала Дену, потом спросила, как ее зовут.
— Простите, что? — Дена подняла на нее глаза.
— Как вас зовут? Говорят, вы типа знаменитость.
Сьюки с радостью пояснила:
— Это Дена Нордстром, вы видели ее по телевизору.
Официантка, не имевшая представления, кто такая Дена, тут же сказала:
— А можно тогда у вас автограф?
Сьюки, ставшая к этому моменту бывалым профи, ответила:
— Конечно, можно. У вас есть карандаш и листок бумаги?
Официантка протянула Дене чековый блокнот:
— Вот, взади тут напишите. Для Билли.
Потом Билли обернулась и заорала:
— Тельма, поди сюда, возьми у ней автограф! И Дуэйна с кухни зови! — И спросила у Сьюки: — Можно для Дуэйна еще один?
Сьюки спросила:
— Дена, для Дуэйна еще подпишешь? — Потом обратилась к официантке: — А кто у нас Дуэйн?
— Повар.
— Это повар, Дена, ты ведь не возражаешь, нет?
Дена подписала блокнот другой официантки.
— Хорошо, но скажите ему, пусть поторопится.
Билли сунула ей клочок бумаги:
— А вот, черкните тута. Он щас занят. Я ему передам.
Дена подписала бумажку.
— Спасибо.
Сьюки сияла.
— Дена, я всегда знала, что ты прославишься, а теперь чувствую себя гордой, как мамаша. Я же тебе постоянно об этом талдычила, правда?
— Неужели?
— Ну да, ты что ж, совсем ничего не помнишь? — Сьюки поглядела на нее с сожалением. — Дена, ты не скучаешь по юности? Мне так не нравится быть взрослой. Конечно, я ни на что не променяла бы Эрла и моих девочек, но разве тебе не хотелось бы вернуться в прежние времена, ни о чем не беспокоиться, делать глупости и бегать на свидания?
Дена глянула на часы и удивилась, что уже так поздно.
— Черт, Сьюки, мне надо бежать.
Сьюки взвыла:
— О нет! Мы еще даже не начали. Только к интересному подобрались.
— Мы скоро опять увидимся. Обещаю.
Вдруг Сьюки запаниковала:
— Стой! Чуть не забыла! Я же должна сфотографировать нас для газеты «Каппа кей». — Она нырнула в сумку и выудила фотоаппарат. — Это секунды не займет. Сейчас позову официантку Билли, она щелкнет.
Проводив Дену до лимузина, Сьюки обняла ее на прощанье.
— Пообещай… Пообещай, что если когда-нибудь снова окажешься к югу от линии Мейсона — Диксона,[18] то позвонишь. А иначе сама узнаю, припрусь и устрою тебе скандал.
Дена засмеялась:
— Обещаю.
— Да, и еще, если когда-нибудь встретишь Тони Кертиса, скажи ему, что у него есть преданная фанатка в Сельме, штат Алабама.
— Скажу.
Когда она уже отъезжала, Сьюки помахала рукой и крикнула:
— Люблю тебя!
В самолете Дена заказала «Кровавую Мэри» и задумалась о той девочке, которую описала Сьюки. Неужели это она и есть? Неужели Сьюки так в ней ошибалась? Девочка, которую она, как ей казалось, помнила, была грустная, заторможенная, много плакала, часами сидела, глядя на сверкание солнца в листве, и чего-то сильно, до боли, хотела. Но чего она хотела и куда это желание делось, Дена не знала. Дело в том, что она едва помнила ту девочку.
Она заказала еще одну «Кровавую Мэри» и проспала до самого Нью-Йорка.
Когда Дене было семь лет, ее мама получила работу в «Бергдорфе»[19] в Нью-Йорке и отослала дочь в школу-пансион в Коннектикут. Дена ненавидела слоняться по длинным, темным, пустым коридорам и ждать, когда приедет мама. Через пару месяцев настоятельница написала маме, что Дена плохо сходится с другими детьми.
«Наши ученики все в какой-то мере скучают по дому, особенно если в семье один ребенок, но Дена, боюсь, — трудный случай. Она вас явно обожает и здесь ужасно несчастлива. Обычно мы подбадриваем родителей, просим им дать детям время привыкнуть к новому окружению, но я сделаю исключение в нашей политике и спрошу, нельзя ли Дене почаще проводить выходные дома?»
Дене нравилась новая квартира матери — рядом с Грамерси-парком,[20] на красивой улице, обсаженной деревьями. Дена спала на кушетке в гостиной. Квартира была на цокольном этаже, и окна находились почти вровень с тротуаром. Всю ночь фонарь на углу наводнял комнату черными кружевными узорами, когда ветер трепал листья, заставляя их танцевать на свету. Поздней ночью она слышала, как мимо окна проходят парочки влюбленных, — тяжелые удары мужских ботинок, звонкое цоканье женских каблуков. Она слышала приглушенные голоса — глубокий, низкий мужской и смеющийся женский. Иногда она слышала музыку по радио, когда проезжала машина, высвечивая фарами витиеватую решетку окна и превращая маленькую гостиную в волшебный театр теней и звуков. Дену переполняли мечты и любопытство. Ей было всегда интересно, откуда и куда идут люди, она мечтала обо всех этих удивительных местах, куда когда-нибудь и сама сможет пойти. Она страстно жаждала будущей, когда-нибудьной жизни в белом доме, который себе намечтала. Белый дом на зеленой лужайке, и мама всегда улыбается.
В то Рождество мама разрешила ей приехать на целую неделю. Это были замечательные каникулы. Мама сводила ее пообедать в ресторанчик «Хорн энд Хардарт», где они выбирали блюда из маленьких окошек, пили горячий кофе и ели пирог. Они прошли пешком до Пятой авеню, разглядывая сотни людей, Санта-Клаусов на каждом углу, витрины с крошечными, вращающимися под музыку вещицами, потом отправились в «Рэдио-Сити» смотреть рождественское представление, где Дена сидела с открытым ртом, зачарованная зрелищем. Она никогда не видела живого верблюда, а «Рокетты», одетые в красную с золотом униформу, были похожи на оживших игрушечных солдатиков. Она почти не дышала, глядя на все эти огни, завороженная тем, как они меняют цвет, опять же как по волшебству. Пока другие дети смотрели представление, Дена вся извертелась, оглядываясь на прожекторы, испускающие лучи из темного зрительного зала, чтобы образовать идеальный круг яркого белого света на сцене и занавесе. И мало того! Мама поразила ее, сказав, что знает одну из «Рокеттов» и что они идут за кулисы знакомиться.
За кулисами мамина подруга, милая женщина по имени Кристина, устроила им полный обзорный тур от огромного, сплошь в зеркалах, репетиционного зала до гримерок. За сценой толпились «Рокетты», музыканты, работники сцены и дамы в ярких костюмах, но Дена хотела знать только одно: кто заставляет прожектора на куполообразном потолке менять цвет с одного на другой и как они это делают. Кристину рассмешил вопрос, заданный такой малюткой, и она представила Дену человеку по имени Арти. Тот повел ее смотреть главный пульт управления с 4305 цветными ручками, которые управляют желтым, зеленым, красным и голубым светом, и рассказал о 206 прожекторах. Дена стояла рядом с ним и зачарованно слушала. Потом они ужинали с Кристиной в закрытом для публики кафетерии мюзик-холла «Рэдио-Сити», где едят танцоры и служащие. Ночью у Дены в голове все крутилось и вертелось. Она за всю жизнь не получала столько впечатлений зараз. Она спала рядом с мамой, держа ее за руку, и думала о прожекторах. Потом, два месяца спустя, без всякого предупреждения мама внезапно бросила работу и переехала в Кливленд, штат Огайо, и до лета Дена ее не видела. Но она не забыла ту ночь в «Рэдио-Сити» и с тех пор полюбила свет — любой: солнечный, лунный, электрический, поскольку именно освещение впервые обратило ее к театру. Она начала работать со светом в колледже и была поражена, насколько просто, одним движением рычажка, она может превратить сцену из яркой, веселой залы с ясным белым солнечным светом, льющимся в окна, в мрачную, пугающую, полутемную каморку. Она проникала в театр посреди ночи и часами играла с освещением. Она училась создавать разные настроения. Как раз в тот год она стала просто одержима светом. Тогда впервые она почувствовала, что полностью контролирует свою жизнь. Огни и вытащили ее обратно в Нью-Йорк.
Привет, Каппы!
Чего это она, спросите вы, такая радостная? Отвечу: в этом году как никогда находятся старые друзья и обновляются дружбы, и наша новая ответственная по новичкам, Лесли Вули, говорит, что этот год был вообще самый успешный. У нас 34 НОВЫЕ КАППЫ! Я присутствовала каждый раз, как юный член общества «Каппа» получала эмблему с ирисом и поздравление от всех Капп университетского городка с КАППА-ПОЦЕЛУЯМИ и объятиями. Каждой Каппе вручали значок с ее КАППСКОЙ КЛИЧКОЙ, чтобы она почувствовала себя как дома. Потом они по очереди вставали и говорили, что для них значит быть Каппой (трогательно до слез!). Потом всех принятых вывели на веранду, и вечер закончился Верандовой Песней.
А теперь — моя самая волнующая новость! Мне удалось встретиться с одной из самых знаменитых за последний месяц Капп в Атланте. Она приезжала в город получить награду от организации «Американские женщины на радио и телевидении». О ком я говорю? Конечно же, это не кто иной, как Дена Нордстром! Она шлет всем Каппам наилучшие пожелания, а мы с ней предавались воспоминаниям о прежних деньках, когда жили в одной комнате. Погрузились во тьму веков, ХА-ХА. Фотка получилась нерезкая, но все равно прилагаю.
КАППЫ ПРОДОЛЖАЮТ ЗАЖИГАТЬ, так что, девчонки, если вы стремитесь к славе, то, может быть, через годы кто-нибудь из сестер «Каппа» разыщет вас и скажет: «Я ПОМНЮ ТЕБЯ, КОГДА…»
Сьюки Кракенбери Пул, выпуск 1965.
После первого обеда с Говардом Кингсли Дена изо всех сил старалась развернуть шоу в противоположном направлении, но мало чего добилась.
Уже в четвертый раз просила она Айру поставить в программу интервью со слепой женщиной, которой присудили звание Учитель года, и в четвертый раз он ей отказывал. Уоллес, остатки шевелюры которого в этот момент стриг личный парикмахер Нейт Албетта, сказал:
— Никто не захочет смотреть эту слащавую до тошноты хренотень, правда, Нейт?
— Меня не спрашивайте, — ответил Нейт. — Откуда мне знать.
— Нет, захотят, Айра, — возразила Дена. — Вы не в курсе, но вокруг много хороших людей. Не все стараются перегрызть друг другу глотку. Пора вам выехать за пределы Нью-Йорка, поездить по стране, познакомиться с людьми, которые вас смотрят.
— Ты намекаешь, что я не знаю своего зрителя? Я? Ты видела цифры этой недели?
— Нет. Но дело не в этом.
— Я тебе кое-что скажу, с твоего разрешения, и я, между прочим, цитирую того великого журналиста, Уолтера Уинчелла.[21] «Слухи — как наркотик, если подсадил людей, им каждый день нужна новая доза, и если ты их не подведешь, они будут твоими до конца жизни».
Дена закатила глаза:
— Прекрасно, Айра, давайте выгравируем это на бронзовой доске и повесим на стену. — Дена посмотрела на Нейта, державшего в руке острую бритву: — Может, перережете ему горло, ради меня, а?
Нейт засмеялся, он привык к их спорам.
— Знаешь, детка, пора тебе избавиться от своих ошибочных представлений о человеческой натуре. Люди только и ждут, чтобы замарать грязью ближнего своего. Вот что заставляет мир крутиться и дает тебе зарплату, так что молись, чтобы ничего не изменилось. Ты где-то понабралась дурацких фантазий о братской любви. Да нет ее, пф! Думаешь, люди — это такие белые птички, парящие в облаках? Ничего подобного. Они свиньи и любят валяться в грязи.
— Прелестно выразились, Айра. Я так рада, что вы мне все это рассказали. А то я уж было начала подозревать, что в мире есть один-два достойных человека. Хорошо, что вы мне вовремя открыли глаза.
Нейт опять засмеялся, а Уоллес сказал, раскурив погасшую сигару:
— Давай, давай, можешь насмехаться, но если не будешь держать ухо востро, тебя затопчут. Нахваталась каких-то идеалистических идей. Человек — благородное создание, мы, мол, можем изменить природу человека… Чушь все это. Не можешь ты ее изменить, сколько ни долбись головой о стену. У людей была пара миллионов лет, чтобы измениться, и они пока не изменились, правда?
— Не слишком.
— Ага, и не собираются меняться. По крайней мере, ты этого не увидишь. Так что забудь об этом.
— А вы никогда не чувствовали себя хоть немного виноватым?
Уоллес вскинул руки:
— Иисус, что за дела? — Он поглядел на Нейта: — Я, кажется, вдруг очутился в фильме Франка Капры.[22] Только пощадите, не давайте мне роль жалкого неудачника.
— Айра, я не навязываю вам роль неудачника. Я согласна, надо говорить о коррупции, но вы вряд ли знаете: народ жалуется, что передачи становятся слишком жестокими. Я постоянно это выслушиваю.
— Естественно. Богатеи и власть имущие больше не могут контролировать прессу, и это их бесит. Но злодеи не мы, а они. Не стреляйте в гонца.
— Я не стреляю, но скрытые камеры, которые вы ставите, — вещь очень сомнительная.
— Эй, а кто тут решает, что умалчивать, что говорить? Ты? Президент? Нет. Говард Кингсли? Нет. Этот стародавний треп о том, что новости нужно умалчивать по причинам национальной безопасности, уже никого не убедит. Мы спустили с них штаны и выставили напоказ их хозяйство, и, разумеется, им это не нравится. Поэтому-то они и визжат как недорезанные свиньи, и кого бы мы ни застукали — кого угодно, будь это хоть сам Папа Римский, — на том, что он полез в казну или еще куда, где ему не место, мы об этом заявим. Правильно, Нейт?
— Правильно.
— Теперь-то телевидение зауважают. Мы можем поднять их или опустить, и они это поняли. Держись рядом со мной. Делай, что я тебе говорю, и народ будет драться, чтобы попасть к тебе на передачу. Ты станешь известней, чем большинство этих засранцев, у которых ты берешь интервью. И поверь, они рухнут и сгорят, а ты останешься и еще долго будешь работать.
Уоллес поднял руку, останавливая Нейта, и наклонился к Дене:
— Помнишь парня, который недавно залез на крышу высотки на Шестьдесят седьмой улице? Он грозился спрыгнуть, собрал толпу, и через каких-то полчаса они стали орать ему: «Прыгай, прыгай!»
— Да, помню. Гадость.
— Ага, гадость, но это и есть твоя аудитория, детка, вот они, твои «хорошие» люди. Так что когда ты берешь интервью, помни: они сидят и ждут, чтобы что-нибудь произошло. Они хотят событий, и рейтинг — тому доказательство. Думаешь, Уинчелл был виноват? Да нет же, черт, но помнят его, а не этих снобов из загородных клубов.
— Айра, я только спрашиваю, почему нам всегда нужно бить так больно? Это же не война, а всего лишь телепередача. Неужели нельзя для разнообразия показать несколько историй об интересных людях?
— Хочешь проповедовать? Иди в церковь. Это тебе не «Уолтоны»,[23] это новости.
— Полагаю, это ответ «нет», никаких учительских историй.
— Только если учитель заодно еще и растлитель малолетних. — Уоллес подал знак Нейту продолжать. — Вот тогда это история.
Не было, конечно, смысла спорить с Айрой. Он прав. И рейтинги доказывали его правоту. Он первым ввел моду на интервью-западни и стал совершенствовать возбуждающий болезненный укус. Поначалу над ним смеялись, затем стали ненавидеть, но теперь — нет. Мир так называемых теленовостей менялся, и менялся быстро. И сейчас все стремятся к такого рода изменениям.
Как любил говорить Айра, «эй, да это бы и так случилось, просто я первый до этого додумался».
Дена проснулась в ужасе перед предстоящим походом к врачу, но идти все равно придется. Он отказывался и дальше прописывать лекарства без осмотра. Повезло же ей попасть к настоящему деспоту. После осмотра она сидела у него в кабинете, умирая от желания курить, пока доктор Холлинг проглядывал свои прошлые записи и изучал результаты гастроскопии, которую он заставил ее снова сделать. Вид у него был недовольный.
— Дена, ваша язва не затягивается, хотя должна была. Честно говоря, стало даже хуже. — Он посмотрел на нее: — Вы не курите?
— Нет.
— Ни кофе, ни алкоголя?
— Нет.
— И диету соблюдаете?
— Да, полностью.
На прошлой неделе она действительно съела тарелку овсянки.
— Ну, тогда не понимаю. — Он вздохнул. — Единственная причина, которая приходит мне в голову, это обычный стресс. Так что мне остается только прописать вам постельный режим.
Дена встревожилась не на шутку.
— Постельный режим? Это как?
Он глянул на нее поверх очков:
— Дена, это именно так, как я сказал. Я собираюсь уложить вас в постель по крайней мере на три недели. У меня ощущение, что иначе вас не остановить. Вы на грани. Еще немного — и язва начнет кровоточить, и тогда только операция. Или хуже — вы умрете от потери крови.
— Но она еще не кровоточит?
— Нет, но к этому идет, если станет хоть немного хуже. И я не позволю вам себя убить.
— Но мне нужно работать. Правда. Я потеряю работу, если залягу. А я только пробилась.
— Дена, это ваше здоровье.
— Послушайте, я обещаю. Я пойду прямо домой, лягу в постель и буду пить молочные коктейли и есть пюре — правда. Обещаю. Я всю жизнь работала, чтобы попасть туда, где сейчас оказалась. Неужели ничего нельзя сделать? Может, еще каких-нибудь таблеток пропишете?
Доктор Холлинг покачал головой:
— Нет. Вы уже все перепробовали, ничего не помогает.
— Честно говоря, я иногда позволяла себе отклоняться от диеты. И я покуриваю. Может, слишком много носилась, но я обещаю исправиться. В следующий раз вы увидите меня на сто процентов здоровее. Ну пожалуйста!
Он откинулся на спинку кресла:
— Это против моих правил, но я заключу с вами сделку. Я хочу, чтобы вы пришли через два месяца. И если лучше не станет, заточу вас в больницу, поняли?
— Да, да, поняла.
— А пока я хочу, чтобы вы побеседовали с моим другом. Может, он разберется, что является причиной этого стресса. Вы слишком молоды, чтобы доводить себя до такого состояния. Поговорите с ним, может, он поймет, что вас… снедает. Может, это не только из-за работы.
Он написал имя и адрес. Дена успокоилась.
— Хорошо. Пойду к кому скажете.
Доктор протянул ей листок. Но, прежде чем отпустить бумажку, сказал:
—
— Клянусь. Позвоню ему, как только доберусь до дому.
Если бы Дена могла, она бы выбежала из кабинета бегом.
Днем она позвонила этому О'Мэлли и три дня спустя вошла в здание, где он вел прием, и прочитала в расписании на стене: «Доктор Джералд О'Мэлли, психиатр. 17-й этаж».
Дена пришла в ужас. Психиатр? Он что, обалдел, этот доктор Холлинг? Она хотела развернуться и уйти. Но одумалась. Холлинг узнает, если она не придет, так не лучше ли сходить, а про себя посмеяться над ними обоими.
Она поднялась на семнадцатый этаж, постучала и услышала: «Войдите». Навстречу Дене поднялся молодой врач, немногим старше ее самой, пожал ей руку:
— Здравствуйте, мисс Нордстром, я доктор О'Мэлли.
Аккуратный молодой человек смахивал на ученика частной школы и носил очки в роговой оправе. У него были голубые глаза и чистая, почти младенчески свежая кожа. Ощущение, что утром, перед уходом, его одевала и причесывала мамочка.
— Вы врач?
— Да. Присядете?
— Не знаю почему, — сказала она, садясь, — но я ожидала увидеть человека постарше и с бородой.
Он засмеялся.
— Жаль вас разочаровывать, но с бородой у меня как-то не сложились отношения.
Он сел, приготовил ручку и тетрадь и стал ждать, когда она заговорит. Ей предстояло узнать, что он это делает весьма часто.
Наконец она произнесла:
— Гм, я здесь не для того, чтобы попасть на прием к психиатру. Точнее, я здесь не потому, что считаю, будто мне нужен психиатр, поверьте.
Он кивнул. Это он тоже будет проделывать весьма часто.
— У меня язва, и это идея доктора Холлинга. У меня просто небольшой стресс, связанный с работой.
Он удовлетворенно кивнул и сделал пометку. Она откинулась на спинку и стала ждать, что он скажет.
Он молчал.
— В общем, поэтому я и здесь — из-за стресса по работе.
— А-га, — кивнул он, — а чем вы занимаетесь?
— В смысле?
— Какая у вас работа?
Дена была поражена.
— Телевидение!
— Что вы там… делаете?
— Я на нем работаю.
Он кивнул и стал ждать, что она продолжит. Повисла еще более длинная и неуклюжая пауза.
— Вы могли меня видеть. Я беру интервью в вечерней программе новостей.
— Нет, простите. К сожалению, я не имею возможности часто смотреть телевизор.
Он совсем сбил ее с толку.
— Ну ладно. В общем, это важная работа, и…
Вдруг Дена почувствовала раздражение. С какой стати объяснять, кто она такая и что делает.
— Вы наверняка говорили с доктором Холлингом насчет моей язвы. Он считает, что я должна с кем-то побеседовать о стрессе. — Дена взглянула в сторону кушетки. — Я не должна лечь или… еще чего?
Доктор О'Мэлли сказал:
— Только если сами захотите.
— Ага. Ну а… закурить можно?
— Я бы попросил этого не делать.
Дена разозлилась уже не на шутку.
— У вас что, аллергия какая-нибудь?
— Нет. Просто с язвой курить не следует.
Дена злилась все больше. Закинув ногу на ногу, она принялась покачивать туфлей. Парень-то настоящий кретин.
— Слушайте, я пришла только потому, что обещала доктору Холлингу.
Он кивнул.
— Ну так я не знаю, что мне нужно говорить. Не хотите задать мне какие-нибудь наводящие вопросы?
— А о чем бы вы хотели рассказать? — по-прежнему уклончиво спросил он.
— Я вам уже сказала. У меня на работе нервная обстановка, мне трудно заснуть, я думала, вы мне что-нибудь пропишете, и все.
— Предполагается, что сначала мы немного побеседуем.
— О чем вы хотите побеседовать?
— Вас беспокоит что-нибудь определенное, о чем бы вы сами хотели поговорить?
— Вообще-то нет.
Он смотрел на нее и ждал. Она оглядела кабинет.
— Послушайте, я уверена, что вы хороший человек, и не хочу обижать вас, но я во все это не верю. Все это нытье и жалобы на то, что твои мама и папа сделали, когда тебе было три года. Может, некоторым это подходит, но я никаким боком не принадлежу к их числу.
Он опять кивнул. Она продолжала:
— Я не в депрессии, у меня отлично идет работа. У меня нет желания спрыгнуть с Бруклинского моста, и я не считаю себя Наполеоном. Родители меня не били…
Доктор О'Мэлли, что-то пометив в тетрадке, сказал:
— Расскажите мне побольше о ваших родителях.
— Что?
— О ваших родителях.
— Нормальные были родители, они умерли, но они не привязывали меня к спинке кровати и ничего такого не делали. Я очень общительна. Обо мне всегда говорят, что я уверенная в себе и мудрая. Люди приходят
— Братья, сестры?
— Что братья-сестры?
— Есть?
— Нет. Я одна.
— Ясно. — Он записал: «Единственный ребенок». — Сколько вам было, когда умерли родители?
— Отец был убит на войне до моего рождения.
Он ждал. Она оглядывала кабинет.
— Сколько лет нужно, чтобы стать психиатром?
Доктор О'Мэлли сказал:
— Много. А ваша мать?
— Что?
— Сколько вам было, когда умерла мать?
— Не помню. На психиатра нужно меньше учиться, чем на настоящего врача?
— Нет, не меньше. Что вызвало смерть?
Дена посмотрела на него:
— Чью?
— Вашей матери.
— А-а, ее сбила машина. — Дена принялась рыться в сумке.
— Ясно. Какие вы чувства испытали?
— Такие, какие обычно испытывает человек, чью мать сбивает машина. Но потом все проходит. Нет ли у вас какой-нибудь жвачки или еще чего?
— Нет, к сожалению.
Он ждал, что она продолжит, но она молчала. Через минуту она еще больше разозлилась:
— Слушайте, я пришла не для того, чтобы меня анализировали. Мне это не нужно. Жаль огорчать вас, доктор, но я абсолютно счастливый человек. У меня есть все, что я хочу. У меня есть любимый. Все идет как нельзя лучше, единственный минус — это язва.
Он кивнул и сделал пометку. Да что там у него за почеркушки, крестики-нолики, что ли? Как только время сеанса закончилось, Дена тут же ушла. Интересно, о чем она будет говорить с этой хладнокровной рыбиной целых два месяца? Как с ним вообще можно о чем-то разговаривать? Он же идиот, неандерталец.
Даже телевизор не смотрит, господи прости.
Норма, Мак и тетя Элнер обедали в гостиной. Норма подала булочки.
— Бедняжка Тот, все утро потратила на этот пирог, и все пропало. Надо вам сказать, она ужасно невезучая.
Тетя Элнер сделала грустное лицо.
— Бедняжка Тот.
Норма сказала:
— Надо же было Синему Мальчику такое отчебучить. И как раз в тот день, когда у нее вышел такой восхитительный коричный пирог для праздничного ужина в церкви.
— Надо отдать ей должное, — сказала тетя Элнер, — коричные пироги удаются ей на славу.
— О да, что касается коричных пирогов, здесь Бедняжке Тот нет равных.
— Что за Синий Мальчик? — спросил Мак.
Норма сказала:
— Это тот, кто загубил ее пирог. Она сказала, что отошла за блюдом, чтобы переложить его, возвращается, глядь — батюшки, он весь в птичьих следах. Затоптал все напрочь.
Мак снова спросил:
— Что за Синий Мальчик?
— Ее дурацкий попугай.
Тетя Элнер сказала:
— Он не синий, скорее уж зеленый, если вы меня спросите. Ко всему прочему Бедняжка Тот, похоже, еще и дальтоник.
Норма задумалась.
— А по-моему, женщины дальтониками не бывают. По-моему, только мужчины… Мало того что Бедняжку Тот угораздило выйти замуж за пьяницу, так этой беды еще не хватало.
— Почему же она назвала его Синим Мальчиком, если он зеленый? — спросил Мак.
— Не знаю почему, вопрос не в этом. Вопрос в том, что он делал за пределами своей клетки? Она сказала, что ей пришлось его выбросить и начать все сызнова.
— Попугая?
— Нет, Мак, пирог.
Тетя Элнер сказала:
— Зачем уж так-то, от птичьих следов еще никто не умирал.
Норма посмотрела на нее с тревогой.
— Не знаю, как вы, но я бы нипочем не стала есть пирог, вдоль и поперек истоптанный заразной птицей. А вдруг она к тому же сделала на этот пирог свои дела? Ужас какой — чтобы все прихожане в одночасье слегли от неведомой птичьей болезни. И подумать только, на следующий же день с ней приключилась эта история с волосами. Она говорила, что когда Дарлин выпустила ее из сушилки и стала расчесывать, волосы вылезали целыми пригоршнями. Говорила, ей повезло, что вообще на голове хоть что-то осталось.
Тетя Элнер сказала:
— Птицы вовсю расхаживают у меня по столу, и ничего, не померла пока. По-моему, можно было просто стереть следы, и все.
— Так, напомните мне, пожалуйста, впредь не есть в одном доме. Короче, она говорила, что Дарлин вылила ей на голову слишком много перекиси и передержала вдобавок и еще что-то в этом роде. В прошлом году, если память мне не изменяет, она сотворила то же самое с племянницей Вербены.
— Одного не понимаю, почему вы продолжаете к ней ходить, — сказал Мак.
— Мак, а ты не думал, каково ей одной растить четверых? А все благодаря твоему милому дружку, который просто взял и дал деру, исчез в голубой дали с этой зубной медсестричкой, а ее оставил на мели с четырьмя крошками.
— Моему милому дружку? Норма, я всего-навсего пару раз сыграл с этим парнем в боулинг. Ему было двадцать лет. Я даже не помню, как он выглядел.
— Я скажу тебе, как он выглядел. Как преступник, вот как, сплошь в татуировках. И круглые глазки-горошины. Как ты умудрился связаться с такой темной личностью — выше моего понимания. Или тебе неважно, с кем шары гонять?
— А я не могу понять, как тебе удается с разговора о волосах перескочить на мой боулинг?
Тетя Элнер, которая по случайному совпадению как раз подкладывала себе очередную порцию горошка, сказала:
— Эти дети получили в наследство папочкины глаза-горошины.
Норма согласилась:
— Да, но старший неплохой парнишка. — Она обернулась к мужу: — И вообще, Мак, что ты ей предлагаешь, не работать? И пусть дети с голоду помирают?
— Нет, конечно, зачем же помирать. Просто вы, по-моему, без конца жалуетесь, какой она дрянной парикмахер. Разве нельзя подыскать другую работу, в которой она бы хоть немного соображала? Официантки, например, или что-нибудь в этом роде?
Тетя Элнер возразила:
— Ей ума не хватит работать официанткой, дай ей бог здоровья.
— И каким же умом надо обладать, чтобы работать официанткой?
Норма сказала:
— Официантка должна как минимум уметь писать, чтобы заказы записывать. Она говорит, что это единственная работа в городе, где не требуется знать грамоту. Признаюсь, я читала каждую этикетку на ее банках-склянках, прежде чем она польет мне этим голову.
Тетя Элнер все грустила.
— Бедняжка Тот… у нее и без того были реденькие волосы. Такие же, как у ее матери, прямо насквозь просвечивали.
Норма сказала:
— Я где-то читала, что девяносто девять процентов преступников делают себе татуировки. А ты этого не знал, Мак?
— Нет.
— Так вот знай теперь. Покажи мне татуировку — и я покажу тебе преступника.
— Непременно скажу об этом преподобному Докриллу. У него тоже есть татуировка.
Норма изумилась:
— У пресвитерианского священника?
— Ага.
— Не может быть! И где же?
— На руке.
— И что там написано?
— Не помню.
— Все ты выдумываешь. Нет у него никакой татуировки.
— Есть. А у нас еще есть масло?
Норма поднялась и сходила на кухню.
— Мак Уоррен, все ты врешь. Нарочно выдумываешь, чтобы меня подразнить.
Мак засмеялся и посмотрел на тетю Элнер.
— Нет, не выдумываю. Есть у него татуировка.
— И когда же ты ее видел? — спросила Норма.
— Прошлым летом, когда мы новую пожарку строили. Он снимал рубашку.
— А где на руке?
Мак показал на предплечье:
— Где-то тут.
— Нет, не верю я тебе. В жизни не слыхала, чтобы пресвитерианский священник разгуливал с татуировками. Ты сочиняешь.
— Норма, я не сочиняю. Мне совершенно все равно, хоть бы у него портрет Мэрилин Монро на заднице красовался, но я тебе говорю, татуировка у него есть…
— Ты хочешь сказать, что у преподобного Джона Докрилла на заднице портрет Мэрилин Монро?
— Я сказал, что мне плевать, даже если бы у него был там портрет. Теперь я уже жалею, что вообще упомянул Мэрилин.
Норма глядела на него с подозрением.
— На какой руке?
— Да не помню. Какая разница!
— Хорошо, а большая она или маленькая?
— Его рука?
— Нет, татуировка.
— Не помню.
— Мак, ты жутко ненаблюдательный. Наверное, ты единственный человек в мире, который, заметив татуировку на руке священника, не полюбопытствует, что на ней изображено.
— Может, это была какая-то религиозная татуировка? — вмешалась тетя Элнер. — Крест, например, или Тайная вечеря?
— Тетя Элнер, я правда не помню. Я и внимания-то не обратил.
— А я скажу вам, почему он вспомнить не может, тетя Элнер, потому что ничего он не видел, вот почему! Ты поаккуратнее, Мак, не то скажу Джону Докриллу, что ты распускаешь сплетни, будто у него татуировка.
— И скажи.
— Я знаю Бетси Докрилл и знаю, что она никогда бы не вышла замуж за человека с татуировкой.
— Тебе виднее, Норма.
— Бетси… это та, что сбежала из школы изучения Библии?
— Нет, милая, то была Пэтси.
— Кто?
— Подруга Анны Ли, Пэтси.
— Кто?
— Пэтси Хенри. Они еще устроили детский сад на заднем крыльце Соседки Дороти. Дочка Дороти, Анна Ли!
— А-а, подружка Анны Ли. Дочки Соседки Дороти. Ну да, помню я ее, курносая такая.
— Точно. — Норма снова повернулась к мужу: — Мак, спорим на целый месяц массажа поясницы, что у Джона Докрилла нет татуировки.
— Зря, проиграешь ведь.
— Видите, тетя Элнер, не хочет спорить. Я ж говорила, он все выдумал. Он знает, что я могу позвонить Бетси и спросить.
— Давай, — сказал Мак.
— Ты меня не подзуживай, ты же знаешь, я это сделаю.
— Звони, кто ж тебе не дает. Кто я такой, чтобы отказываться от целого месяца массажа?
Норма посмотрела на тетю Элнер:
— Звонить?
— Ну позвони. Мне теперь тоже любопытно.
— Ладно, звоню. — Норма встала. — Иду к телефону… Я иду… — Она ждала, но Мак косился на нее, продолжая жевать. Она прошла в кухню и крикнула: — Последний шанс, Мак. Беру трубку… Подношу к уху… Набираю.
После недолгого молчания они услышали, как Норма говорит:
— Здравствуй, Бетси. Это Норма. Как ты? Хорошо. Как мама? Хорошо. Да нет, ничего. Мы тут просто сидим, кушаем. Тетя Элнер у нас… Макароны с сыром и ветчиной, печеные яблоки, горошек. Знаешь, глупо, конечно, такие вещи спрашивать, только не думай, что я рехнулась, но я тут читала статью о татуировках… татуировках… да… э-э… у Джона есть татуировка, нет? А-а… ну так я и думала. Да нет, что ты, я так просто, мы подумали, может, он знает кого-нибудь, у кого есть. Ага. Ну ладно, беги, отпускаю. Ты у нас человек занятой. До вторника. Береги себя.
Норма вернулась в гостиную, села за стол и принялась есть.
Мак подождал. Потом сказал:
— Ну?
— Что — ну? — Норма на него не взглянула.
Тетя Элнер спросила:
— Есть у него татуировка или нет?
Норма потянулась за булочкой.
— Мак Уоррен, я тебя убью.
— Меня? За что?
— Я выставила себя полной дурой, и все из-за тебя.
— Из-за меня?
— Единственный раз в жизни ты не наврал… и позволил мне выставить себя полной дурой. Ты прекрасно знал, что у него есть татуировка, черт тебя подери.
— Я так и сказал, что есть. Разве нет, тетя Элнер?
— Да, он так и сказал.
— Ты должен был меня остановить. А ты позволил мне спокойно пойти и…
Тетя Элнер спросила:
— Что там нарисовано на татуировке, агнец?
— Нет.
— Ну а что?
— Просто сердце, а внутри имя.
— Какое?
— Ванда.
Тетя Элнер удивилась:
— Ванда?.. Мне казалось, его жену зовут Бетси.
Норма гневно смотрела на Мака:
— Мак, я тебя убью.
— Интересно, кто такая Ванда, — полюбопытствовала тетя Элнер.
— Не знаю, и уж конечно я не стала спрашивать.
— Бедная крошка Бетси.
Норма взглянула на улыбающегося Мака:
— Чего это ты такой довольный?
— Полагаю, после обеда меня ждет первый массаж.
Норма покачала головой:
— Вот видите, тетя Элнер, видите, с кем приходится иметь дело? Вечно я ловлюсь на его дурацкие пари.
— Может, его мать звали Ванда?
Мак хмыкнул:
— Нет, тетя Элнер, вряд ли это имя его матери.
Тетя Элнер была заинтригована.
— Норма, она никак не намекнула, чье это имя?
— Нет. И к тому же не слишком обрадовалась, что я вообще спрашиваю. Нам обеим было ужасно неловко, так что спасибо тебе большое, Мак!
— Ума не приложу, почему ты мне не поверила.
— Да кто же в здравом уме поверит, что пресвитерианин, тем более священник, будет расхаживать с татуировкой? Не каждый же день с этим сталкиваешься.
— Может, это из Библии?
— Нет, тетя Элнер, — сказала Норма. — Сомнительно, чтобы в Библии встречался персонаж по имени Ванда.
— Может, это жена одного из апостолов?
— Нет, дорогая. — Норма нахмурилась в сторону Мака: — А тебе я вот что скажу. Благодари свою счастливую звезду, что когда я за тебя вышла, на тебе не было татуировки с именем другой женщины.
— Что?
— Что на тебе не было имени этой девицы Аннет, не то бы я с тобой в первый же день развелась.
— Ах, ах, да ради бога.
Тетя Элнер спросила:
— Кто такая Аннет?
— Никто, — сказал Мак.
— Не позволяйте ему дурачить вас, тетя Элнер.
— У нас было одно свидание, а она раздувает из этого целый роман.
Норма встала и начала прибирать со стола.
— А я случайно узнала, что у вас было два свидания.
— Как ты узнала?
— Узнала, и все. Неважно. — Норма отправилась на кухню достать из холодильника рисовый пудинг.
Мак подмигнул тете Элнер:
— А я вот что сделаю. Завтра пойду и закажу твое имя, прямо поперек груди, ладно?
Норма, выдавливая джем на пудинг, крикнула из кухни:
— Не вздумай. Не хватало только, чтобы ты себя всего покрыл татуировками. Потом ты присоединишься к банде рокеров и начнешь грабить банки. Как раз об этом я всю жизнь и мечтала: стать женой преступника.
Мак взглянул на тетю Элнер, которая в ожидании десерта уже держала наготове ложку.
— Моя-то совсем сбрендила.
— Да, но рисовый пудинг у нее бесподобен.
Несколько месяцев Дена таскалась к доктору О'Мэлли дважды в неделю и дважды в неделю сидела в его кабинете, готовая плакать от скуки. Он тоже сидел и ждал, когда она скажет что-нибудь интересное или что-нибудь такое, что он смог бы проанализировать. Но Дена если и открывала рот, то говорила или о погоде, или о текущих событиях, или о работе. Сегодня, устав от этой игры в одни ворота и, как обычно, уставившись в потолок, она решила использовать свои профессиональные навыки.
— А почему бы вам не рассказать что-нибудь о себе? Вы на вид кажетесь слишком молодым, чтобы работать врачом. Откуда вы? Вы женаты? Дети?
Он оторвал взгляд от тетради:
— Мисс Нордстром, я врач, а вы пациент. Я здесь для того, чтобы разговаривать о вас.
— Что вы хотите, чтобы я сказала? Объясните, что вы хотите, чтобы я сказала.
— Что хотите, мисс Нордстром, это ваше время.
— Мне от этого очень неловко. (Он бросился записывать в тетрадь.
Он улыбнулся, но продолжил писать. Через минуту она решила испробовать другую тактику.
— Знаете, доктор О'Мэлли, вы очень привлекательный мужчина, вы в курсе? Вы женаты?
Дене показалось, что доктор чуточку покраснел, но он отложил ручку и сказал сухо:
— Мисс Нордстром, вы использовали все уловки, к каким обычно прибегают пациенты, но в конце концов мы все же заговорим о вас. Мы можем начать сегодня, можем через неделю, можем через две. Как хотите.
— Я же
— Мисс Нордстром, вы говорите только о том, что
— Что я чувствую в отношении того, что делаю? Мне нравится моя работа. Именно этого я и хотела с тех пор, как себя помню.
— Нет, что вы чувствуете в отношении себя лично — вне вашей работы.
— В каком смысле?
— Я не могу составить ваш портрет вне связи с работой. Мне надо знать, как вы относитесь к людям, как, по вашему мнению, люди относятся к вам.
— Но их отношение ко мне… связано с работой.
— По-моему, вы путаете профессиональные и личностные качества. Кто вы за пределами своей работы, вот что я пытаюсь услышать.
— А по-моему, вы пытаетесь втиснуть меня в какую-то коробку. Моя работа — не просто работа. То, чем я занимаюсь, и есть то, что я из себя представляю. Я не водопроводчик и не маляр на стройке, который заканчивает в пять вечера. Моя работа занимает двадцать четыре часа моей жизни. Это, наверное, трудно понять. Куда бы я ни пошла, я на телевидении, вот какие у меня «отношения» с людьми.
— Я не говорю о том, что другие не в состоянии отделить вас от вашей работы, мне интересно, в состоянии ли вы сами это сделать.
Дена посмотрела в окно. Падающие снежинки поблескивали в желтом свете уличных фонарей. Это напомнило ей другой снежный вечер, когда они с мамой шли по улицам Нью-Йорка от самого центра до маминого дома, но она быстро вытолкнула воспоминание прочь из головы. Она не любила думать о матери. И уж конечно не желала обсуждать это с доктором О'Мэлли. Это не его дело.
После окончания сеанса он закрыл тетрадку.
— Мисс Нордстром, боюсь, у нас возникла проблема. — Тут он поправил себя: — Нет, боюсь, это у меня возникла проблема, проблема с расписанием. У моего бывшего пациента серьезный кризис, и я буду вынужден отдать ему ваше время.
Ура, подумала Дена.
— Но я поговорил с доктором Холлингом и — простите, но я вынужден перевести вас к другому врачу, который, на мой взгляд, сможет гораздо больше помочь вам конкретно с вашей бедой. Знаете, бессонница, нервозность… Она специалист по гипнотерапии и…
— Гипноз? Я не хочу, чтобы меня гипнотизировали, вы что!
Доктор О'Мэлли сказал:
— Погодите отказываться, дайте ей шанс. Обнаружено, что гипнотерапия оказывает прекрасное воздействие при глубоко укоренившихся… э-э… Проблемы с расслаблением очень успешно решаются гипнотерапией.
Дена скорчила гримасу:
— К тому же я не в восторге от идеи посещать женщину-врача. У вас нет врача-мужчины, которого вы могли бы мне порекомендовать?
— Нет, доктор Диггерс — единственная, кого я могу с уверенностью рекомендовать. — Тут О'Мэлли, казалось бы, немного убавил официозу и сказал доверительно: — Я сам был ее пациентом.
— А с вами-то что стряслось? Зачем вам понадобился психиатр?
Он улыбнулся ее внезапной тревоге:
— Это необходимо. Все врачи обязаны подвергнуться психоанализу, прежде чем получат звание. Да и вообще большинству из нас это нужно.
— Хм.
— Я уже с ней говорил, она вас примет в пятницу, в наше время. Зовут ее Элизабет Диггерс, и думаю, вы останетесь довольны. — Он протянул ей визитку доктора Диггерс.
— Ну ладно… Какая разница.
Он встал и пожал ей руку:
— Что ж, был рад знакомству, мисс Нордстром. До свидания. И удачи!
Шагая домой под снегом, Дена чувствовала себя отпущенной с уроков школьницей и вместе с тем ощутила странную печаль, словно ее отвергли. Вряд ли причиной грусти была мысль, что она больше не увидит доктора О'Мэлли, этому она как раз радовалась. Может, это оттого, что близилось Рождество? Она ненавидела Рождество. Оно было всегда одинаковое, все ее дергали. Одной сидеть в праздничный вечер было тоже мукой. Ей приходилось столько раз извиняться, столько лжи наворотить. Джей-Си уже заманивал ее поехать к нему, в Миннесоту, но ей вовсе не светило провести Рождество в чужой семье. Обычно все каникулы она тупо спала, а потом плела всем, как весело провела время. Это становилось все труднее и труднее.
Когда она добрела до Сорок пятой улицы, снегопад превратился в метель и дальше вытянутой руки ничего было не разглядеть. Через два квартала она подняла голову как раз вовремя, чуть не налетев на огромную коричневую массу, и перепугалась. Гигантского живого верблюда переводили из фуры в боковую дверь мюзик-холла «Рэдио-Сити».
Пережидая, пока животное пройдет, она кинула взгляд в темнеющий проем двери театра. Всколыхнулось то, чего не хотелось вспоминать, и Дена быстро перешла на другую сторону улицы.
На Пятьдесят шестой она захихикала. Представила комментатора, который начнет программу с анонса: «Известный работник телевидения затоптан верблюдом. Подробности в десять вечера».
Айра был бы в восторге.
После того как Дена вышла из его кабинета, чтобы уйти навсегда, Джерри О'Мэлли почувствовал себя совершенно разбитым. Меньше всего на свете он хотел отсылать ее к другому врачу. Но этика и профессионализм не позволяли ему поступить иначе. Он безнадежно, по самую макушку втюрился в Дену Нордстром и при всем старании не мог быть объективным. Когда она впервые вошла в его кабинет, у него дыхание перехватило от ее красоты. Но не только ее красота виновата. Ему и прежде доводилось лечить красивых женщин, а тут ему постоянно хотелось встать и обнять ее. Ту Дену, которую он увидел под сногсшибательной внешностью мисс Нордстром, — ранимую, напуганную девочку, заключенную внутри женщины, хотелось ему обнять.
Он позволил ей выйти из кабинета. Ничто в жизни не давалось ему труднее. Он взглянул на часы и набрал номер.
— Лиз, это Джерри.
— Привет, детка, ну как?
— Я просто хотел сказать, что она будет в пятницу. Так что я пришлю все записи, хорошо?
— Хорошо. Сам-то как?
— В полном порядке, не считая того, что чувствую себя беспросветным идиотом и хочу бросить профессию и пасть к ее ногам.
— Бедняга.
— Да уж, в кои-то веки повезло встретить такую сексуальную и красивую женщину, и она оказалась моим пациентом. Я вот влюбился в своего психотерапевта, а она почему нет?
Элизабет Диггерс засмеялась низким, грудным смехом.
— Если серьезно, я тебе благодарен, что так быстро согласилась ее взять. Лиз, ты единственный врач, которому я ее доверю.
— Рада помочь. Джерри, хочешь высокопрофессиональный совет?
— Да.
— Иди и напейся.
— Это ты говоришь ирландцу?
— Хотя, если подумать, нет, не ходи. Я сама пойду напьюсь. И еще, Джерри…
— Да?
— Ты замечательный парень.
— Спасибо, Элизабет.
Дена назначила встречу с доктором Диггерс. Голос у нее вроде бы ничего, приятный, может, окажется поживей О'Мэлли. Принимала доктор Диггерс в здании на пересечении Восемьдесят девятой и Медисон-авеню. Портье, встретивший Дену у входа, узнал ее. Отлично, теперь весь Нью-Йорк будет в курсе, что она ходит к психотерапевту. Причем гипнотерапевту. Если следующая серия анализов у доктора Холлинга покажет положительный результат, она немедля бросит это дело.
Дена позвонила, и через минуту дверь открылась. Невысокая латиноамериканская девушка сказала:
— Сюда, пожалуйста, — и провела ее по коридору к кабинету доктора Диггерс. Постучала. — Доктор Диггерс, на пять часов пришли.
— Заходите.
Дена удивилась. Доктор Диггерс оказалась крупной негритянкой в инвалидном кресле.
— Здравствуйте, мисс Нордстром. Я доктор Диггерс. — Она улыбнулась. — Джерри не предупредил, что я большая чернокожая женщина в инвалидном кресле?
— Нет.
— Ясно. Он вообще немногословен. — Она подтолкнула к Дене тарелку со сладостями.
— Да, я заметила, — сказала Дена. — Нет, благодарю.
— Для вас это проблема?
— Что, простите?
— Как вы относитесь к тому, что я чернокожая?
Дена, вообще-то умевшая врать не моргнув глазом, была поймана врасплох.
— Я удивлена, только и всего. По телефону ваш голос был не похож на голос чернокожей. — Она сообразила, что хуже ответа не придумаешь, но было уже поздно. — Как я к этому отношусь? Да мне совершенно все равно. Это мне стоило бы волноваться, я же пациент, а не вы. Вас не беспокоит, что я белая? Если да, так и скажите, и я с радостью уйду.
Доктор Диггерс открывала обязательную, судя по виду, тетрадку и не ответила.
— Слушайте, — сказала Дена, — если это какая-то проверка, то мне все равно, какого вы цвета, но вы должны знать, что я здесь не по своей воле и желанию. Просто я обещала своему врачу посещать психотерапевта.
— Ясно.
— Я просто хочу с самого начала быть честной.
— Это очень хорошо, — сказала Диггерс. — Кстати, это не проверка, но вы ее прошли.
— А если людям не нравится, что вы чернокожая, они вам скажут?
— Нет, конечно, впрямую нет, но по их ответу я пойму.
— Значит, это все-таки проверка!
Доктор Диггерс рассмеялась:
— Да, очевидно, вы правы, в каком-то смысле это тест. Садитесь.
— А сладости тоже проверка?
— Вы меня раскусили.
Наконец Дена села.
— У меня есть записи Джерри, но, если не возражаете, я хотела бы задать несколько основных вопросов. И кстати, я видела вас по телевизору и считаю, что вы прекрасный профессионал.
— Правда? Спасибо. — Это Дене понравилось.
— Итак, Джерри упомянул, что у вас некий биологический эффект от стресса.
— Что?
— Проблемы с желудком.
— Да, я пыталась объяснить ему, что это из-за работы, но, боюсь, он не понял. Он понятия не имеет, что такое телевидение.
— Ясно. А доктор Холлинг — ваш врач?
Дена кивнула и оглядела кабинет. Это была уютная комната со светло-бежевым ковром и окном во всю стену. Она обрадовалась, увидев, что стена увешана дипломами.
— Как давно у вас физические проблемы?
— С желудком?
— Да. Или другие.
— Давно. Лет с пятнадцати или шестнадцати. Вы же не будете подвергать меня гипнозу, правда?
— Сегодня не буду.
— Хорошо, а то я немного нервничаю по этому поводу.
— Итак, мисс Нордстром, расскажите мне немного о вашей истории.
— Ну, я начала работать в частной телекомпании в Далласе, когда…
Доктор Диггерс остановила ее:
— Нет, я имела в виду вашу семейную историю. Расскажите о родителях.
— А-а… — Дена вздохнула. — Папа убит на войне… а мама умерла.
— Сколько вам было, когда умерла мама?
— Четырнадцать или пятнадцать. Трудно вспомнить.
— Трудно вспоминать ее смерть или сколько вам было?
— И то и другое. Она долго болела, а я училась в пансионе.
— Ясно. И что это было?
— Академия Священного сердца, католическая школа-пансион.
— Нет, я про ее болезнь.
— А-а. Туберкулез.
— Ясно. — Внезапно доктор Диггерс вспомнила кое-что из записей Джерри. — А разве кого-то из вашей семьи не сбила машина?
— Да, маму, по дороге в больницу. Маму сбила машина. Точнее, машина врезалась в ее автобус. Короче говоря, причина, по которой я здесь, это ужасная бессонница. Не могли бы вы…
— У вас остались родственники?
— Двое или трое, очень дальних. Со стороны отца. Какая-то далекая кузина и тетя вроде, но я редко с ними вижусь.
— А со стороны матери?
Дена перегнулась через стол и заглянула в тетрадку:
— Вы все это записываете, чтобы, если я окончательно сойду с ума, вы могли им позвонить?
Доктор Диггерс рассмеялась.
— Нет, это я просто для себя пометки делаю. А со стороны матери?
— Нет.
— Нет? — Доктор Диггерс подняла на нее глаза.
— Нет. Все умерли.
— Ясно. — И врач сделала запись: «Пациентка волнуется, дергает ногой».
Вечером, когда Элизабет Диггерс закончила обедать и поставила посуду в раковину, чтобы домработница утром ее вымыла, зазвонил телефон. Она подъехала к стене, где висел аппарат.
— А я все думаю, сколько ты выдержишь.
— Ну как, видела сегодня мою девочку?
— О да.
— Ну?
Она помолчала.
— Бог мой, сынок, ты то ли самый храбрый мужчина на свете, то ли самый глупый.
Он хмыкнул.
— Ты уверен, что тебе надо все это выслушивать?
— Нет, но ничего не могу поделать, я совершенно без ума от этой женщины и не могу рассуждать здраво.
— Я буду очень стараться ей помочь, Джерри, сам знаешь, но сейчас я даже не уверена, что она вообще вернется.
— Правда, она самое прекрасное создание на свете?
— Да, женщина красивая, но…
— И умная.
— О да, и умная. Следующим твоим вопросом будет — во что она была одета.
— Во что она была одета?
— Не помню.
— Не верю, помнишь. Тебе просто нравится меня терзать. А скажи, правда, она классическая красавица?
— Да, Джерри, она затмевает красой луну и звезды. Эта девушка имеет какое-то представление о том, как ты к ней относишься?
— Нет. В смысле, вряд ли. И сейчас явно не время ей об этом сообщать. У нее своих проблем хватает.
— Это точно. Плохо только, что тебе от этого не легче. По-моему, ты должен от нее немного дистанцироваться, тогда посмотрим, что ты будешь чувствовать.
— Я сразу могу сказать, Элизабет, что мое отношение к ней не изменится. А вот ей нужно дать немного времени. Так что еще одно спрошу и обещаю, что исчезну, ладно? Как думаешь, я не ошибся в оценке ее состояния?
— Не сильно. Думаю, ты все описал правильно. Закрыта. Явные симптомы какой-то тяжелой травмы человека, которого отвергли.
— Да, возможно, это связано со смертью ее матери, она меня к этому даже близко не подпускала. Но теперь она в твоих руках.
— Не волнуйся, дружище. Ты передал мне факел, факел своих чувств, и я сделаю все, что в моих силах.
— Спасибо.
— А ты тем временем — а времени может понадобиться много, — надеюсь, попробуешь встречаться с кем-то другим.
— Серьезно? Тогда скажи, что ты делаешь в субботу вечером?
— Да все как обычно, пляшу буги-вуги до упаду.
Он засмеялся.
— Спокойной ночи, Ромео.
Доктор Диггерс старалась держаться профессионально, но, повесив трубку, позволила своему сердцу рвануться к нему. Она не понаслышке знала, что безответная любовь и для мужчины, и для женщины — опыт самого горького, самого болезненного одиночества, и она ничем не могла ему помочь.
Доктор Диггерс несколько удивилась, когда Дена пришла на второй сеанс. Опоздав минут на пять, Дена влетела в кабинет и плюхнулась в кресло. Доктор Диггерс улыбнулась:
— Ну что, снова ко мне, поболтать?
— Да, — сказала Дена без особого энтузиазма.
— Тогда я продолжу свои пытки.
— Давайте, давайте. О чем сегодня пойдет разговор?
— Ну, я бы хотела узнать вас еще поближе, хотя бы вашу биографию. Откуда вы?
— А вы откуда? — спросила Дена.
— Чикаго. А вы?
— Я? Не могу назвать определенного места.
— Странно. Такого опыта у меня еще не было.
— В смысле?
— Опыт мне подсказывает, что каждый человек должен быть из какого-то места.
— Я родилась в Сан-Франциско, но мы много переезжали.
— А какие у вас корни?
— Мои что?
— Ваши корни. От кого вы произошли?
— Корни! Прямо как в книге. В смысле — предки?
— Да, какой вы национальности?
— Отец был из Швеции… или Норвегии, откуда-то оттуда.
— А мать?
— Просто американка, наверное. Она никогда не говорила. Ее девичья фамилия была Чапмэн, кем она там могла быть — англичанкой, может? Не знаю.
Доктора Диггерс всегда поражало, как редко люди интересуются своим происхождением.
— А вам не интересно было выяснить?
— Не слишком. Я американка, а остальное не имеет значения, так ведь?
— Ну хорошо. Как бы вы себя описали, кроме как американкой?
— Что?
— Как бы вы себя описали?
Дена была озадачена.
— Я работаю на телевидении.
— Нет, свой характер. Иными словами, если бы завтра вы перестали работать, кем бы вы были?
— Не знаю… Я все равно осталась бы собой. Не пойму, чего вы добиваетесь.
— Ладно, давайте сыграем в одну игру. Я хочу, чтобы вы дали мне три ответа на вопрос. Кто вы?
— Я Дена Нордстром, я блондинка и… — Она была в затруднении. — И во мне пять футов семь дюймов. Это что, опять тест?
— Нет, просто это помогает мне лучше понять, как вы представляете саму себя.
— И как, я прошла или провалила тест? Мне любопытно.
Доктор Диггерс отложила ручку.
— Вопрос не в этом. Но посмотрите, как вы ответили. Все три ответа описывают ваш имидж.
— А что я должна была сказать? Что еще-то?
— Некоторые говорят: я жена, я мать, я дочь. И все три ваших ответа не говорят об отношениях с кем бы то ни было, а обычно это показывает, что у человека есть проблема самоидентификации. И частью нашей работы будет выяснить почему. Понимаете, о чем я?
Дена ощутила тревогу. Проблема самоидентификации?
— Но об этом мы поразмыслим позже. А сейчас предлагаю поговорить о ваших насущных проблемах. Вы вроде бы плохо спите?
— Да, плохо. Но давайте вернемся к предыдущей теме, как ее там. Еще раз говорю, я не хочу вас обижать, но этот тест, или что это было, подсказал вам неправильный вывод. Я точно знаю, кто я. Я всегда точно знала, чего хочу и кем хочу быть. Я один раз уже говорила об этом доктору О'Мэлли.
— Повторюсь, это не тест, — сказала Диггерс. — Всего лишь вопрос.
Вечером, просматривая записи, доктор Диггерс вспомнила, как ей впервые задали этот вопрос — «Кто вы?». Ответ последовал мгновенно и без усилий. Я женщина, я чернокожая, я инвалид. Интересно, а если бы через столько лет ей снова задали этот вопрос, она ответила бы точно так же и в том же порядке? Доктор Диггерс погасила свет в кабинете и покатила по длинному коридору в кухню, где ждал ужин.
А Дена вечером позвонила подруге:
— Сьюки, это Дена.
— Ой, привет! Как ты?
— Ты занята?
— Не-ет. Ничегошеньки не делаю, сижу листаю «Поваренную книгу южанина» и ломаю голову, что можно приготовить на две сотни человек. Эрла Пула надо посадить в мешок и бросить в реку. А у тебя что происходит?
— Ничего. А почему ты злишься на Эрла?
— Глупости, тебе будет не интересно.
— Нет, интересно.
— Каждый год под Рождество я устраиваю маленький праздничный ужин для близких подруг. Для узкого круга, человек пятнадцать-шестнадцать. И вот я даю Эрлу приглашения и прошу послать Мельбу отксерить их и разослать, и она разослала их по всему списку рождественских поздравлений, включая пациентов Эрла. Так что даже не представляю, сколько человек сюда заявится на следующей неделе.
— И что ты будешь делать?
— Гренков с сыром нажарю и понадеюсь на лучшее, что я могу еще сделать. Но хватит обо мне. Надеюсь, ты звонишь сказать, что приедешь на рождественские каникулы.
— Нет, это вряд ли. Думаю, мне все каникулы работать.
— Ты, помнится, и в прошлом году так говорила. Неужто нельзя отпроситься? Девочки так расстроятся. Они умирают хотят с тобой познакомиться. Только представь этих бедных крошек: слезы бегут по щекам, сердца разбиты.
— Сьюки, прекрати. Бессовестная.
— Но это правда! Они смотрят каждую передачу с тобой и даже назвали в твою честь хомяка. У нас теперь хомячиха Дена.
— Шутишь!
— Нет, твоя тезка сейчас здесь, наматывает круги по колесу.
— Тогда скажи им, что я польщена… наверное. Это для меня большая честь.
— Да, ты официально занесена в Зал славы для хомяков.
— Слушай. Я звоню, чтобы задать тебе вопрос.
— А-а. Ну давай. Какой?
— Я хочу, чтобы ты дала мне три разных ответа, хорошо? Говори что хочешь, не думай, первое же, что придет в голову.
— Ладно.
— Готова?
— Да.
— Кто ты?
— Чего? Кончай придуриваться. Ты знаешь, кто я.
— Нет, это и есть вопрос. Кто ты?
— Кто я?
— Да. Три факта.
Сьюки принялась рассуждать вслух:
— Так, хорошо… Посмотрим, кто же я. Кто я?
— Не
— Ну как не думать, надо подумать. Не могу же я нести всякую околесицу.
— Как раз можешь, в этом и смысл. Быстрей!
— Ну ладно. Я Симмонс со стороны матери, Кракенбери со стороны папиной семьи, Пул по мужу. Я южанка. Я Каппа.
— Ладно, стоп, — сказала Дена.
— Я мать троих дочерей. Я жена.
— Сьюки… Мне нужно было три ответа.
— Дена, но я больше чем три факта! Я бывший президент Юношеского общества помощи, бывшая Девушка Магнолиевой Свиты…
— Все, ты дала ответ.
— Ну так вот, вопроса глупее я не слышала. У меня намного больше ответов. Это что, для какой-то передачи?
— Да нет, это такая игра, тут некоторые в нее играют.
— Кто?
— Ну просто народ на вечеринке. Это игра для вечеринки.
— Они спросили тебя, кто ты?
— Да.
— Надеюсь, ты сказала им, что ты Каппа!
— Это первое, о чем я сказала, Сьюки.
— А еще что ты ответила?
— Так, дай вспомнить… Помню, я сказала, что я коммунистка и растлительница малолетних.
Сьюки взвизгнула:
— Ха! Врешь!
— Нет.
— Зря ты так. Эти люди могли не понять, что ты шутишь.
На следующее утро, когда Эрл Пул спустился к завтраку, Сьюки развернулась и уставилась на мужа. Он посмотрел на нее:
— Ты чего?
— Кто ты?
— Чего?
— Кто ты? Дай три ответа.
Эрл отложил газету.
— Слушай, Сьюки, если это по поводу тех приглашений, то я уже извинился.
— Нет, не по поводу. Просто ответь на мой вопрос. Серьезно ответь, ну же.
Эрл вздохнул.
— Я дантист… Я муж…
— Еще одно.
Он поглядел на часы:
— И я опаздываю!
Когда Эрл ушел, все еще увлеченная игрой Сьюки позвонила матери. Та незамедлительно пророкотала:
— Я Ленора Симмонс Кракенбери!
— Мне нужно три ответа, мама.
— Сьюки, это три ответа!
Соседка Дороти торопливо вошла в гостиную и села, как раз когда загорелась красная лампочка «в эфире». «Доброе утро, дорогие, и радостного вам пятнадцатого декабря. Еще один красивый день здесь, в Элмвуд-Спрингс, надеюсь, красивый, как вы. Глядя нынче утром в окно, вижу, что на улице прохладно, тридцать восемь градусов по Фаренгейту,[24] но здесь, в доме, тепло и уютно. Что может быть хуже холодного дома? Слава тебе господи, Док встает и разводит огонь. Надо вам сказать, что промозглыми утрами мы все толпимся в кухне, точно куры. Быстро спечь печенье не получается… Мои канареечки такие красивые, такие желтые, похожи на две плошки с банановым пудингом.
Ну что ж, у меня есть новости. Дженетт и Нельсон Эдди ждут… нет, не то, что вы подумали. Очередного нашумевшего фильма под названием „Время цветения“, и скоро его привезут в кинотеатр „Элмвуд-Спрингс“, так что позаботьтесь о билетах… У вас есть зимний сад? Я вам вот что скажу: зимними днями нет ничего красивее и радостнее, чем плющ на окне… Кусочек весны круглый год. Если нет плюща, пристройте на подоконнике землю в горшочке и бросьте туда лимонную, или апельсиновую косточку, или от грейпфрута, и вырастет прекрасное растение. Если же вас интересует что-либо посолиднее, цветовод Виктор дает краткий обзор: фуксия будет цвести колокольчиками всех форм и расцветок. Диффенбахия с листьями в светлых пятнах подойдет на любое окно и бывает разных размеров. Виноградный плющ очень стойкий к любым вредителям, любит солнечный свет. Английскому плющу требуется кислая почва и тень, а африканская фиалка всегда радует глаз. Так что пойдите и прикупите себе цветок.
Та-ак, поглядим… Что еще у нас на сегодня, Мама Смит? (Мама Смит играет несколько аккордов из „Санта-Клаус в город наш идет“.) Ой, а ведь верно! Санта-Клаус идет в наш город, и он будет в универмаге „Морган Бразерз“, рядом с отделом игрушек, так что все желающие с ним сфотографироваться или рассказать, что хочется получить на Рождество, не забудьте к нему заглянуть. Принцесса Мэри Маргарет собирается навестить Санту прямо после передачи и сфотографироваться, так что все члены клуба Принцессы Мэри Маргарет на Рождество получат этот снимок.
Кстати, не знаю, как у вас, но мне показалось, что Рождество в этом году наступило как-то слишком быстро, вроде только что был День благодарения — и вдруг нате вам. Правда, время очень странная штука? Иногда просто не понимаю, куда оно утекает. Поднимаешь голову — бац, уже ужин, а только домыла тарелки от завтрака… Пора уже начинать выпекать имбирных человечков и круглые печенюшки: на Рождество у нас дома День открытых дверей. Да, и еще не забыть сказать, что мы в этом году устраиваем Перчаточную елку для бедных ребятишек, у которых елки не будет. Надеюсь, вы все найдете время к нам заглянуть, у нас намечено столько интересного! Дикси Кэхил приведет своих девочек, чтобы станцевали для нас, будет и ансамбль с колокольчиками из Методистской церкви, мы все ужасно рады, что они наконец нашли колокольчик ми бемоль, — и как они без него обходились! Вы же не хотите пропустить это событие, правда? Да, и еда, еда, вкусности для всех, и подарки. Еще Эрнест Кунитц будет со своей тубой. Он сыграет „Радости этому миру“.
Итак, у нас сегодня пятнадцатое декабря. Док сообщил, что вечером мы будем ставить елку, так что после окончания программы мне придется лезть на чердак за елочными украшениями… А я, как вы понимаете, не то чтобы сильно этого жажду, так что если увидите Бобби, скажите ему, что я велела сразу после школы идти домой. Мне нужна его помощь.
Ну что еще, давайте поглядим. У меня тут для вас припасено несколько забавных фактов… Ага, вот один из них. Это про рождественскую пуансеттию.[25] Пуансеттия появилась у нас из далекой Мексики. В Южную Калифорнию привез ее человек по имени Джоэл Роберт Пуансетти, от него и пошло название. И мы все очень ему благодарны за это. Но не забывайте, ее листья ядовиты, так что не ешьте их и не давайте жевать домашним любимцам».
Днем Дороти, Анна Ли и Бобби встретились в «Рексалл» с Доком и пошли все вместе выбирать для клуба «Сивитан». Дома Мама Смит жарила попкорн, а елочные украшения, спущенные с чердака и выкопанные из стенного шкафа и стоящего в коридоре сундука из кедра, громоздились в гостиной. К десяти вечера картонные домики с горящими внутри свечами стояли на каждом окне, а над дверями висели гирлянды из красных бумажных букв: ВЕСЕЛОГО РОЖДЕСТВА! На елке в углу красовались атласные шарики — зеленые, алые с блестками и голубые, обвитые белой «сахарной» нитью, серебряный дождик, нитки с попкорном и разноцветными лампочками, а на самой верхушке — крылатый ангел. Основание елки в ожидании подарков укрывала белая простыня.
Дороти, как обычно, уходила последней. Стоя в погруженной во тьму гостиной, она любовалась сверканием рождественских огней и все никак не решалась их выключить. Так и оставила на ночь включенными.
Дена сходила к врачу и выяснила, что улучшений с язвой нет, впрочем, как и ухудшений, поэтому она пообещала продолжать визиты к Диггерс. Ей было невмоготу вести беседы о себе, но она готова была на что угодно пойти, лишь бы избежать тоскливого «постельного режима».
В кабинете доктора Диггерс она сидела, по обыкновению мотая ногой. Врач ждала, что она что-нибудь скажет, и это, как всегда, раздражало Дену. Наконец Дена сказала:
— Ну ладно, раз вы не собираетесь меня ни о чем спрашивать, тогда я буду вас анализировать. По крайней мере, хоть один из нас от этого что-то получит.
— Мы здесь для того, чтобы говорить о вас.
— Давайте не будем. Ну пожалуйста. Меня уже тошнит говорить о себе, думать о себе. Прошу вас, давайте для разнообразия поговорим о вас. Вы создаете впечатление интересного человека.
Диггерс посмотрела на часы. До конца сеанса пять минут. Похоже, она ничего сегодня из Дены не вытянет.
— Ладно, иногда надо потакать капризам пациента. Что вы хотите узнать?
У Дены загорелись глаза.
— Ага, так. — Она потерла ладони. — Каково это — быть чернокожей?
Диггерс улыбнулась и отложила ручку. Белые всегда считают, что это для нее самое главное.
— На этот вопрос столько ответов, сколько на свете чернокожих людей. Опыт каждого не похож на опыт других.
— Ну, других чернокожих я не знаю. А для вас это что?
— Полагаю, меня интервьюируют.
— Нет. Мне просто любопытно. Мне действительно очень хотелось бы знать.
— А по-вашему, каково это?
Дена покачала пальцем:
— Э-э, нет, вы меня не поймаете, доктор Элизабет Диггерс, доктор медицины, доктор психиатрии или кто вы там еще есть. Все вы, психиатры, одинаковые, вечно отвечаете вопросом на вопрос. Может, вы предпочли бы это не обсуждать или вопрос кажется вам слишком щекотливым?
— Нет, ну что вы.
— Белые люди поступали с вами дурно?
— Мне пришлось завоевывать лицензию психиатра. Мне сполна досталось из-за чужих предрассудков и предвзятости.
Дена поморщилась:
— Господи, очень жаль, что вам пришлось через это пройти. Вы чувствуете гнев, вспоминая это?
— Гнев? Нет. Но я знаю, что такое гнев. Я бы сказала, скорее боль, чем гнев. Предвзятость и предрассудки могут испортить жизнь любому человеку, а чернокожие бывают столь же нетерпимы друг к другу, как и белые к ним.
— Правда?
— О да… мне доставалось от белых не больше, чем от своих.
— В самом деле? А как? Приведите пример?
— Ну, находились такие, кто называл меня «Дядя Том», оттого что у меня белые друзья и живу я в белой части города. Обвиняли меня в том, что пытаюсь стать белой. — Она засмеялась. — Уж такая-то, как я, чернее не бывает, вряд ли сможет когда-нибудь стать белой, правда? А кое-кто считает, что я обязана бросить карьеру и посвятить жизнь борьбе за права чернокожего человека. Те, кто посветлее, считают меня слишком черной, некоторые черные считают, что я говорю как белая, и конца-края этому не видно. Всегда находится кто-то недовольный тобой. — Вдруг она улыбнулась. — Еще немного — и я присоединюсь к хору «Река-батюшка»,[26] да? Но у меня есть проблемы посерьезней, чем просто быть чернокожей.
— Вы имеете в виду вашу…
— Что я в инвалидном кресле? Да, но кроме того, что мой пациент пытается провести со мной сеанс психоанализа, самой серьезной проблемой является тот факт, что я женщина в мужской профессии. Мне ставили намного больше барьеров, потому что я женщина, а не потому что черная. Не забывайте, чернокожие мужчины получили право голоса в этой стране намного раньше любой женщины, белой или черной, и мужчина остается мужчиной независимо от цвета кожи. Если начнешь задумываться, можно свихнуться.
— Поэтому вы стали психотерапевтом?
Диггерс рассмеялась и посмотрела на часы:
— Ага, спасительный звонок с урока. Ваше время вышло! Долгожданное освобождение.
Направляясь к двери, Дена сказала достаточно громко, чтобы услышала домработница Диггерс:
— Вы прекрасно поддаетесь лечению, доктор. Если так пойдет, я уверена, скоро мы доберемся до истоков ваших проблем. Продолжайте записывать эти сны. До следующей недели.
Диггерс не удержалась от смеха. Обычно она не позволяла пациентам так фамильярничать. Но она поневоле попала под обаяние Дены Нордстром. Теперь понятно, почему Джерри в нее влюбился. Было в ней что-то ужасно привлекательное, ужасно милое.
Какая жалость, что она так закрыта.
Последние шесть месяцев Дена работала в жутком напряге, и Джей-Си едва ли не каждый день таскал ее на вечеринки, с одного важного события на другое. Ей становилось все труднее уживаться с человеком, у которого энергия бьет через край нескончаемым фонтаном. Снова начал болеть живот, и она не могла заставить себя пойти на несколько вечеринок, которые он запланировал на эти выходные. Ей необходим отдых, но в Нью-Йорке от Джей-Си разве спрячешься? Ей нужно удрать, выдумать правдоподобную ложь и спрятаться в глуши, подальше от нахоженных троп.
Но куда? Где можно скрыться без риска наткнуться на каких-нибудь его знакомых? И тут до нее дошло.
— Алло.
— Сьюки, это я.
— Дена! Привет! Как ты?
— Слушай, Сьюки, ты в пятницу днем будешь дома?
— Конечно. А что?
— Ты приглашала меня в гости, и я надумала.
Сьюки завопила от радости:
— Да.
— О господи, я сейчас в обморок грохнусь. Поверить не могу. А надолго?
— Я прилечу на выходные. Можно?
— Можно? Ты спрашиваешь, можно ли? Да это восторг!
— Слушай, Сьюки… Я приеду, но пообещай мне одну вещь.
— Конечно. Какую?
— Ты никому не скажешь, что я приезжаю.
— Почему?
— Сьюки, я совершенно без сил, правда. Мне нужен отдых. Нужно на несколько дней спрятаться от людей.
— Ой, ну ясное дело. А можно Эрлу сказать?
— Конечно. Речь о прессе, о тех, кого я не знаю. Я хочу просто побыть с тобой.
— А девочки? Отослать девочек к матери?
— Нет, я имела в виду — только с тобой, Эрлом и девочками. Больше никого не хочу видеть.
— Ну надо же! — Сьюки была разочарована. — Единственная моя знаменитая подруга оказывается затворницей. Не знаю почему, но тебя все обожают, считают добрейшим, дружелюбнейшим, умнейшим человеком, который будет просто счастлив с ними познакомиться. Я, разумеется, не говорю им правды, что тебе абсолютно плевать на них.
— Ты должна радоваться, что я с ними не увижусь, иначе они поймут, что я сейчас отнюдь не такая хорошая.
— Да нет же, хорошая. Не могут же все ошибаться. За тебя только в прошлом месяце проголосовали как за самую популярную женщину на телевидении. Тебе никогда не приходило в голову, что, возможно, ты ошибаешься, а все остальные правы? Надо же, как глупо. Ну да ладно, устроим.
— Спасибо.
— Но помни, это маленький город, так что лучше надень мешок на голову.
Дена засмеялась.
— Я правда очень рада, и если тебе нужен отдых, то отдыхай на здоровье. Я никому не позволю тебя беспокоить. А себе вставлю кляп в рот.
Дена сошла с трапа самолета в Сельме, и в лицо ей ударила волна раскаленного воздуха. Солнце слепило, но скоро она увидела Сьюки в огромной черной шляпе и темных очках. Сьюки торопливо крикнула:
— Мисс Смит, мисс Смит, сюда.
Дена рассмеялась: Сьюки придумала, каким образом не привлекать внимания. По дороге к машине Сьюки не умолкала:
— Ну вот, Дена, я сделала все как ты просила. Ни одна живая душа не знает, что ты приезжаешь, только Эрл и Тонси — она на нас работает, — детям тоже велено держать рот на замке. Так что обещаю: тебя оставят в покое. Я хочу, чтобы ты отдохнула. Сегодня будет скромный ужин. Завтра прогоню Эрла в клуб, мы с тобой побездельничаем целый день у бассейна, или будешь отсыпаться, или что захочешь. Я в твоем распоряжении… В смысле… В общем, ты поняла.
— Здесь всегда такая жара?
— Дорогуша, это еще что. Посмотришь, что будет в июле-августе.
Они влезли в здоровенный лимузин «линкольн».
— Твоя? — спросила Дена.
— Нет, мама купила, не понравилось, вот и отдала девочкам.
— Но девочки вроде маленькие еще.
— Да, она сказала, вырастут — будет как раз. Не спрашивай. Ты же ее знаешь.
— Я ее увижу?
— Ты
— Конечно, мне нравится твоя мама, ты же знаешь. Ты ей не сказала, что я приезжаю?
— Нет! Если она узнает, что ты здесь, ее пушкой не остановишь, прорвется сквозь все запертые двери. Но если хочешь, ладно, позвоню, пусть завтра зайдет на полчасика. Только смотри, пожалеешь. Это все равно что в торнадо угодить. Она будет в восторге.
— А брат твой здесь?
— Бак? Нет, он работает в Саудовской Аравии, что-то там связанное с маслом.
Сьюки свернула на дорогу, ведущую в рощу ореха пекан. Дена спросила:
— Это что, коровы?
— Я же тебе говорила, что живу в деревне, дорогуша. Мы самые что ни на есть всамделишние алабамские помещики.
Минут через пять езды сквозь рощу Дена увидела дом в конце дороги и вдруг сообразила, что дорога, по которой они едут, это не что иное, как подъездная аллея к дому Сьюки.
Сьюки остановила машину:
— Вот и приехали.
Дена смотрела на большущий белый двухэтажный дом с колоннами.
— Это и есть
Сьюки отмахнулась:
— Брось, что ты, не такой уж он большой. Видела бы ты дом Бака.
Они вылезли из машины, и к ним навстречу вышла женщина в белой униформе.
— Дена, это Тонси.
Тонси просияла:
— Я знаю, кто вы, и я ни слова не сказала никому, нет, мэм.
— Спасибо.
Они вошли в просторный холл с огромной лестницей, ведущей на второй этаж. Сьюки сказала:
— Где мое потомство? Они в таком возбуждении от твоего приезда, что я уже хотела дать им успокоительного.
Тонси взяла у Дены сумку.
— Они наверху. Я держу их в заточении, чтобы мисс Нордстром имела возможность перевести дух.
При этих словах три маленькие рыжеволосые девочки, накрахмаленные, с большими бантами, высунулись из-за перил наверху лестницы, глядя на Дену.
Сьюки подняла голову:
— А-а. Вот и они. Поздно — тебя засекли.
Тонси сказала:
— Я не велела им спускаться, пока вы их не позовете.
— Ну, об этом можно не мечтать. Дена, они умирают хотят в тебя вцепиться. — Она крикнула дочкам: — Ладно, девочки, спускайтесь, только не бежать.
Три девочки скатились вниз и встали перед Деной, глядя на нее широко распахнутыми глазами снизу вверх в благоговейном ужасе. Сьюки сказала:
— Это Ди-Ди, это Си-Си, а это младшенькая, Ленора. Но мы зовем ее Ле-Ле. Девочки, это ваша тетя Дена.
Дена разглядывала их.
— Ну, здравствуйте, девочки.
Все трое, онемев от волнения, перевели взгляд на мать.
— Ну, давайте, поздоровайтесь.
— Можно пожать вам руки? — спросила Дена.
Они все снова посмотрели на мать.
— Поверить не могу, что мои дети вдруг стали застенчивыми. Ну же, девочки, пожмите тете руку.
Две старшие были в восторге и смеялись, будто ничего смешнее рукопожатия им в жизни делать не приходилось. А младшая подошла и обняла ногу Дены. Потом все хором загомонили и принялись ее тянуть: «Пойдем, посмотри нашу комнату», — и пытались втянуть ее на лестницу. Ле-Ле вцепилась обеими руками в пояс Дены.
— Ну все, девочки, хватит, — сказала Сьюки. — Она пойдет наверх попозже. Отпустите ее.
И Тонси забрала детей.
Из кухни в задней части дома дверь вела на длинную застекленную веранду, заставленную белой плетеной мебелью с подушками в цветочных узорах. Сьюки сказала:
— Прости за беспорядок, но летом мы практически живем здесь. Вечерами тут так хорошо, прохладно.
Они прошли через внутренний дворик с бассейном олимпийского размера туда, где будет жить Дена, — в очаровательную уменьшенную версию главного дома, с рисунками пастелью, потолочными вентиляторами и свежими цветами в вазах. Едва Дена вошла, Сьюки принялась извиняться:
— Это, конечно, не ахти какое жилище, но здесь будет потише.
— Сьюки, я не избалована, по сравнению с гостиничными номерами для меня это роскошь, поверь мне.
— Правда?
— Да.
Сьюки с облегчением перевела дух:
— Ну что ж… хорошо. Тогда я ухожу, как и обещала, утаскиваю себя за шкирку, а ты спи, смотри телик или читай. В общем, делай что захочешь. В холодильнике чай со льдом. А ужинать будем, наверное, часов в семь. Не слишком рано?
— Нет, в самый раз.
— Надеюсь, ты любишь жареные свиные копыта и пятачки.
Дена забеспокоилась.
— Шучу, шучу. Булочки, запеченные с ветчиной, овсяная каша и вкусный замороженный салат. Еще Тонси испекла пекановый пирог. Надеюсь, понравится.
Дена сказала:
— Звучит заманчиво. — А сама подумала: как это можно заморозить салат?
Сьюки ушла со словами: «Отдыхай теперь».
Дена распаковала сумку, вышла на застекленную веранду и заметила, что Сьюки положила на край стола аккуратные стопки старых журналов «Каппа Кей» и «Жизнь Юга». Она включила вентилятор и легла. И не успела закрыть глаза, как уснула.
Проснулась Дена только на следующее утро, в одиннадцать часов. Из гостиной тянулся запах свежего кофе. На кофеварке стояла записка:
Приходи, когда проснешься… если захочешь. Девочки в школе танцев до часу дня.
С любовью,
Через час она оделась, прихватила солнечные очки и направилась к большому дому. Сьюки была на кухне.
— Сьюки, прости, что проспала ужин.
— Ну слава богу, ты живая. Я уже начала беспокоиться. Так и вижу заголовки: «Мертвая знаменитость найдена в гостевом домике семейства Пул!»
— Нет, я не мертва, но чувствую себя, как будто меня опоили чем-то. Ты что, подкинула что-то в мой чай со льдом?
— Да, ты раскусила наши замыслы. Мы накачали тебя наркотой, чтобы держать у себя и показывать людям за деньги.
Сьюки достала из холодильника маленький, покрывшийся инеем серебряный кувшин и протянула его Дене:
— Эрл приготовил тебе утром джулеп[27] перед уходом. Подумал — вдруг ты захочешь выпить.
— В такую рань?
— Да, тебе это может пригодиться. Утром я звонила мамочке, командор явится к двум. Заставив поклясться жизнью ее внучек, я вырвала у нее обещание никому не говорить, что ты здесь. А Эрл, конечно, был в ярости, что я его выгнала. Он хотел сидеть и ловить каждое твое слово.
— Мне нравится Эрл, он милый.
— Бог свидетель, полностью с тобой согласна. Он просил узнать, не нужно ли тебе полечить зубы, а то он с радостью это сделает.
— Буду иметь в виду.
Ленора Симмонс Кракенбери — крупная, красивая женщина — всегда носила брошки и шарфы, создавалось впечатление, что она даже летом ходит в накидке. У нее были волосы цвета белого серебра, собранные в безукоризненную прическу в виде буквы «V» на затылке. Это одна из причин, почему дети за спиной называли ее Крылатой Викторией. Едва Тонси открыла дверь, Ленора ворвалась, раскинув руки, пробуравила в этой позе весь дом насквозь, оставляя за собой шлейф парфюма и выкрикивая имя Дены громким, источающим мед голосом.
— И где же наша красавица, а? Дай же мне тебя обнять, ты где? А ну-ка, сию же секунду покажись, не то меня удар хватит.
Сьюки крикнула:
— Мы на веранде, мама. — И предупредила Дену: — Приготовься к атаке.
Тут Ленора добралась до них и бросилась к Дене:
— Ага, вот ты где, иди-ка, иди-ка, я тебя обниму как следует!
Дена встала навстречу и сморщилась от боли, когда могучие руки Леноры с хрустом стиснули ее, а жемчуга впечатались ей в грудь.
— Когда Сьюки позвонила и сообщила, что ты здесь, я не поверила, но гляди-ка, вот она ты, лично-собственноручно.
— Как поживаете, миссис Кракенбери? — спросила Дена, как только смогла дышать после очередного объятия.
— Э-э, дружочек, чудесно! Просто чудесно! Ну дай же на тебя посмотреть, красавица, прямо как с картинки. Только поглядите на эту кожу. Сьюки, вот какая была бы у тебя кожа, если бы ты постоянно не лезла на солнце, я же тебе говорила!
Ленора упала в большое кресло, красиво откинула шарф и заорала:
— Тонси, милая, принеси-ка мне стакан чаю со льдом, ага, детка? Эта езда меня вымотала. Дена, ну скажи, вот отчудили Сьюки с Эрлом, да? Переехали в такую глушь. Мне приходится чуть не целую ночь ехать, чтобы увидеть внучек.
— Мама, мы живем в двадцати минутах от города.
Тонси принесла стакан чая со льдом.
— Спасибочки. Да вы могли с таким же успехом поселиться на Тобакко-роуд. Я не удивлюсь, если мои внучки повыскочат замуж за фермеров. Где они, кстати?
— Наверху. Пришлось их запереть, чтобы не сводили Дену с ума.
Ленора сказала Дене:
— Правда, они милашки? Весной я заказала писать их портреты. — Тут она сделала трагическое лицо и шепнула: — Заметила их ушки?
— Нет, не заметила, — сказала Дена.
— Мама!
— Так вот, дружочек, у них уши Пулов! Я ее предупреждала, когда она выходила за Эрла, да разве она меня слушала. А ведь по ней сохли все мальчики штата.
Сьюки вздохнула:
— Никто по мне не сох, мама.
— Она небось тебе рассказала о своем брате Баке, который живет на другом конце света с арабами и верблюдами. Бедняжка Дарла. Ну ладно, довольно о нас. Ты сама-то как? Ангелок наш, несущий миру сенсации. Сьюки сказала, что перестанет со мной разговаривать, если проболтаюсь, а меня, литературно говоря, аж в пот бросает от усилий сдержаться и не закатить вечеринку, пока ты здесь.
— Мама.
Ленора подняла руку:
— Я ни слова никому не сказала, но меня просто убивает, что ты здесь, в Сельме, а о тебе никто не напишет. Только свистни — и я приволоку сюда мэра с ключами от города.
— Мама, ну перестань, ты же обещала.
Ленора посмотрела на нее невинными глазами:
— Ну обещала… Просто ей же нужно знать, как ее любят. Это так печально. Мы могли бы устроить встречу в аэропорту с Девушками Магнолиевой Свиты, и оркестром духовых инструментов, и всем прочим.
Сьюки повернулась к Дене и сказала:
— Вот видишь, я же говорила, но ты настояла.
Ленора спросила:
— Что ты ей наплела?
— Миссис Кракенбери, — сказала Дена, — это очень мило, правда, но я приехала специально отдохнуть от всего этого.
— Да я знаю, дружочек, знаю и ни за что в мире не нарушу твое инкогнито. Вам, знаменитостям, порой нужно отдыхать, но как же жаль, что мы не можем показать нашего южного гостеприимства, просто мы ужасно гордимся тобой, вот и все. Я когда еще говорила Сьюки — я тебя тогда впервые увидела — и говорю: эта девочка далеко пойдет. Это так чудесно, что девочкам в наши дни можно добиться таких высот. А мне папа не разрешал работать. Знаешь, какие в те времена были мужчины, считали нас всех слишком хрупкими.
— Мама, не представляю, чтобы про тебя можно было когда-то подумать — слишком хрупкая.
— Да правда! — Ленора захлопала ресницами. — И отец твой не позволял мне работать, и, честно говоря, я об этом сожалею. Будь у меня шанс вернуться в прошлое, кто знает, какой пост я могла бы занять.
— Единственный пост, который бы тебя устроил, был уже занят.
— Это какой же?
— Королева Англии.
Смех у Леноры был оглушительный.
— Ох, Дена, видишь, какие гадости она про меня распространяет. Надо тебе сказать, ничто так не ранит сердце, как неблагодарное дитя. А у меня их два.
— Да, мама, твоя несчастная жизнь — сплошной ад. Мы ужасно с тобой обращаемся.
Ленора наклонилась к Дене:
— Они обвиняют меня в том, что я их подавляла, можешь себе представить? Вот вам и благодарность за заботы. Надеюсь, твои дети не станут тебя обижать, когда вырастут.
— Мама, дело в том, что ты и правда подавляешь.
— Видишь, какая она, вобьет себе что-то в голову, а потом сама же верит.
Дена улыбнулась:
— О, это я знаю.
— Видишь, Сьюки, Дена знает, какая ты есть.
Сьюки, глядя на мать, красноречиво указала на часы.
— Что? — невинно спросила Ленора.
— Мама. Ты обещала.
Ленора вздохнула:
— Ну ладно. Дена, она заставила меня поклясться на Библии, что я приду не больше чем на десять минут. Можешь себе представить, выставить собственную мать за дверь в снежную степь с воющими волками.
— Мама, на дворе сто три градуса.[28]
— Ну, ты поняла, что я имела в виду. Ухожу! Но, дорогая моя, возвращайся как-нибудь отдохнувшей и позволь нам проявить наши бурные чувства. У меня руки чешутся развернуть тебе под ноги красную ковровую дорожку.
Они проводили ее до двери.
— В общем, девочки, если вам что-нибудь понадобится, звоните. Я отправлю к вам Морриса — он доставит все, что пожелаете.
Она снова смяла в объятиях Дену и клюнула в щеку Сьюки:
— Пока, злючка-колючка. Все равно я тебя люблю. — И поплыла к машине, где Моррис, водитель, держал для нее включенным кондиционер.
— Теперь понимаешь, почему у меня такая быстрая речь? — сказала Сьюки, закрывая дверь. — Чтобы успеть хоть слово вставить.
— По-моему, она прелесть.
— Да, прелесть, но весьма утомительная. Знаешь, сколько трудов ушло на то, чтобы заставить ее держать рот на замке? Она одержима желанием дать гостю почувствовать гостеприимство Сельмы. В прошлом году приезжала чиновница из «Дочерей Конфедерации»[29] Ричмонда, так она вынудила всю команду Девушек Магнолиевой Свиты проторчать на жаре похлеще нынешней три часа в ожидании самолета. Две из них упали в обморок, получив тепловой удар.
— Что за Девушки Магнолиевой[30] Свиты. Цветы какие-то?
Сьюки засмеялась:
— Нет, они не цветы, дурочка, это девушки, наряженные в платья девятнадцатого века, знаешь, в шляпках и с зонтиками. Такие милые.
— Они поют или что?
Сьюки посмотрела на Дену, словно та с луны свалилась.
— Нет, не поют, они проявляют радушие.
— Это как?
— Ну, знаешь, кланяются до земли, делают реверансы. Вот так, — Сьюки поклонилась. — Когда человек выходит из самолета, поезда или еще откуда, мы стоим в шеренге и кланяемся ему в знак гостеприимства.
Дену это впечатлило.
— Ты была Девушкой Магнолиевой Свиты?
Сьюки вышла во внутренний двор.
— Конечно, а Бак был маленьким Полковником Конфедерации. Знаешь, мы любим маскарад. К тому же Крылатая Виктория заставляла нас. Мама попросила свою портниху сшить девочкам три миниатюрных наряда Девушек Свиты и шляпы, но даже не вздумай проронить об этом словечко, а то они пристанут, захотят для тебя нарядиться. Они хотели надеть их, когда ты приедешь, но я не разрешила.
— Почему?
— Чтобы ты не подумала, что мы еще более сумасшедшие, чем на самом деле.
Они сели под навес возле бассейна. День был удивительно ясный, солнечный. Дена сказала:
— Все такое зеленое.
Сьюки удивилась:
— Правда?
— Да. И здесь так тихо.
— Особенно после маминого ухода.
— Полно, Сьюки, перестань. Тебе повезло иметь мать, повезло жить на одном месте всю жизнь. Могу поспорить, что ты знаешь всех в округе, верно?
— Если брать в расчет всех Симмонсов, Кракенбери и Пулов, то мы, кажется, со всем городом в родственных отношениях.
— А как ты жила в детстве?
Сьюки отхлебнула чая.
— Как в цирке с тремя аренами под одним куполом, с Ленорой в качестве дрессировщика. В доме постоянно толпы людей, то бридж-клуб, то клуб садоводов проводит какие-то встречи, дружки Бака туда-сюда болтаются. Бедный папа, я по нему скучаю. Он был милейшим существом, говорил, что может жить с Ленорой только благодаря тому, что глух на одно ухо. Однажды Бак сказал: «Пап, почему ты этим ухом не слышишь?» А папа ответил: «Это я принимаю желаемое за действительное, сынок, только и всего». Он был прелесть.
— Ты не меняла школы, ни начальную, ни среднюю?
— Не пришлось.
— Везет тебе. А в институте ты была в команде болельщиц или в военной женской команде?
Сьюки поглядела на Дену с ужасом:
— Дена, ты же в самом деле не думаешь, что я могла быть в военной команде? Команда болельщиц — да, но военных! Ни одна Каппа не напялит на себя военную форму, Дена.
— Ну а в чем разница-то?
— Если сама не знаешь, я не собираюсь тебе объяснять. Если честно, Дена, я поражаюсь, где ты всю жизнь витала.
Тонси принесла еще чая.
— У девочек прыгательный бунт, они хотят выйти, миссис Пул.
Они подняли глаза к окнам второго этажа. Три мордахи с умоляющим выражением прижались к стеклу.
— Ты погляди на них, обезьянки, чистой воды.
Обезьянки махали руками и, как и сказала Тонси, прыгали как заведенные.
— Ой, Сьюки, позволь им спуститься.
— Ты выдержишь их после мамочки?
— Да. Только не запирай их в доме.
— Ну ладно, как скажешь. — Сьюки протянула указательный палец в направлении пленниц и скомандовала Тонси: — Освободить заключенных. Свободу язычникам.
Через минуту три девочки, одетые в одинаковые розовые в белый горох яркие купальники, вопя, выбежали из двери и кинулись прямиком к Дене.
Весь день Дена провела у бассейна со Сьюки и девочками, и они не успокоились, пока она не поднялась в их комнату, где была представлена семи хомячкам, каждому в отдельности, пересмотрела каждую куклу, каждую игрушку, каждое платье и каждую пару обуви Ди-Ди, Си-Си и Ле-Ле. Все трое уснули в одной кровати, уставшие от целого дня счастья.
Только после девяти Сьюки с Деной спустились вниз и смогли расслабиться. Сьюки налила Дене бокал вина.
— Ты хоть понимаешь, что навсегда испортила мне детей? Теперь они станут меня игнорировать и думать, что я старая, занудная домохозяйка.
— Да ну тебя. Надеюсь, я правильно себя с ними вела. Я не умею обращаться с детьми.
— Да ты шутишь? Они в тебя просто влюбились. Они вырастут и удерут в Нью-Йорк, чтобы жить с тобой твоей восхитительной жизнью, а я закончу свои дни, как бедная Стела Даллас,[31] старой и сломленной, и, прячась в саду на свадьбе своих детей, буду тайком подглядывать, как они выходят замуж за богатых и известных людей.
— Да о чем ты! Ты же
— Ну что ты, нет, дорогуша. Отец Эрла был простым деревенским врачом, а моя мать практически раздала все наше наследство беднякам.
— Правда?
— Ну, не совсем, не все. Она основала трастовый фонд для девочек. Она не сбежала из дома и не присоединилась к Корпусу мира,[32] как мать Джимми Картера. Поверь мне, мама хорошо живет, но с тех пор, как умер папа, никто не может предугадать ее следующий шаг. Она способна творить совершенно безумные вещи.
— Например?
— Безумные! Пять лет назад сюда стало переезжать много народу. Она посчитала, что организации «Добро пожаловать, новоприбывший» и «Клуб приезжих» делают недостаточно, и организовала собственный клуб «Добро пожаловать в Сельму». Так вот, бедные приезжие. Стоило им въехать в город, отряд Леноры нападал на их дом и набрасывался на них, как саранча, прежде чем кто-то другой успевал до них добраться. Я говорила: мама, удивительно, что они не падают замертво от испуга. Если бы я подняла голову и обнаружила, что по моей подъездной дорожке мчат на всех порах Ленора и ее банда с лентами и воздушными шарами, распевая во все горло «Добро пожаловать в Сельму», я бы схватила манатки и рванула прочь подобру-поздорову.
— Что они поют?
— Какую-то дурацкую песню, которую написал один из ее дружков. «Добро пожаловать в Сельму, Сельму, Сельму, вам помочь позвольте, позвольте, позвольте». Жуть, конечно, но благодаря этому люди чувствуют себя желанными гостями. — Сьюки встала. — Обещай, что ты не дашь мне выпить больше двух стаканов вина. Эрл говорит, если я выпью больше, я дурею и начинаю слишком много болтать. А то напьюсь и разглашу все семейные секреты.
— У вас их много?
Сьюки уселась боком и закинула ноги на ручку кресла.
— Секретов-то? Шутишь? В Сельме, дорогуша, тайну сохранить невозможно. Моя жизнь — открытая книга. Все в городе знают, что Бак — большой растяпа, а мама сошла с ума на почве приветствий… Да и у меня, вероятно, крыша не совсем на месте.
Дена чувствовала полнейший покой внутри, и это было приятное ощущение.
— Сьюки, расскажи, как ты здесь живешь.
— Живу? Да как все, так и я живу. Это ты со звездами накоротке. А мы все просто скучные-прескучные-перескучные зануды.
— Нет, правда, расскажи, чем ты занимаешься.
— Обыкновенными бытовыми делами, изо дня в день, глядь — и год просвистел. Обед в клубе раз в неделю, по воскресеньям утром церковь, днем обед с мамой… Вот и вся моя жизнь, одно и то же из года в год — с того дня, как я родилась.
На Дену вдруг накатила грусть. Сьюки не понимала своего счастья.
От детства у Дены остались в памяти одни неясные образы. Она почти ничего не помнила. Когда ей было четыре, мать внезапно сорвалась с места и уехала из Элмвуд-Спрингс, после чего они без конца меняли один холодный городок на другой, одну гостиничку с тоскливыми номерами на следующую. Иногда гостиницы были из красного кирпича, иногда из серого, но всегда с самой дешевой мебелью. И хотя у отелей были звучные названия типа «Ла Салл», «Роялтон Армс», «Хайлэнд Тауэрс» и «Парк-Лейн», все они знавали лучшие времена. Кресла и ковры в холле всегда были протертые, а коридоры голые. Даже соседние улицы казались скучными, полутемными и если не совсем злачными, то на грани. Эти печальные отели населяли одинокие, разочаровавшиеся в любви люди, потерявшие или так и не сумевшие найти любимых. Старики сидели поодиночке в своих номерах, изредка выходя только для того, чтобы выгулять одряхлевшего пса или купить консервную банку с супом, которую легко разогреть под горячей водой. Многие обзавелись привычкой читать, и компанию за едой составляла им только библиотечная книга, а собеседниками были литературные герои, о которых велась речь. Обычно Дена была единственным ребенком в гостинице, но они никогда не задерживались надолго, и она ни с кем не могла познакомиться поближе. Для других людей она всегда оставалась девочкой, ждущей в холле маму. Большая часть ее детства прошла в холлах гостиниц, или она ехала в центр, когда научилась самостоятельно ездить на трамваях, и ждала маму в зале ожидания очередного универмага, где та работала. Она читала или раскрашивала картинки и не роптала. Она чувствовала себя лучше просто оттого, что может находиться поближе к маме и вместе с ней вернуться домой. Мать была для нее всем миром, Дена ее обожала. Обожала ее облик, ее запах, ее голос. Была в восторге от всего, что мама делает. Она любила смотреть, как та красится, одевается, причесывается. Когда они шли по улице, Дена не могла отвести от нее глаз и страшно гордилась, что идет с ней рядом. После работы, если погода позволяла, они часами гуляли, глазея на витрины, и всегда ужинали в каком-нибудь кафе, потому что мама не готовила. А после ужина Дена сидела и гадала, о чем мама думает, когда сидит за чашкой кофе и курит одну сигарету за другой. Когда они шли по улице, мама зачастую слишком ускоряла шаг, и если бы вы посмотрели на них со стороны, то заметили бы, что девочка на несколько шагов отстает от женщины, но изо всех сил пытается держаться рядом.
Дена проснулась от того, что щеки ее мокры от слез. Интересно, подумала она, о чем я плакала? И тут вспомнила сон, он часто ей снился. Она сидит на карусели и смотрит на белый дом, но теряет его из виду, когда карусель начинает кружиться. Потом вдруг понимает, что мама при смерти и Дена нужна ей. Она бежит к телефону, набирает номер, но ошибается — снова и снова. Или телефон не работает. Она начинает паниковать и просыпается в слезах, потерянная и беспомощная. Этого чувства она не понимала. Она не была ни потерянной, ни беспомощной. Вообще-то она была одним из самых небеспомощных и самостоятельных людей в мире. Спросите любого из тех, кто ее любил. Она не хотела быть зависимой — ни от кого, ни от чего. Она всегда могла сама о себе позаботиться, не желала в ком-то нуждаться, не желала, чтобы в ней нуждались. Ей всегда удавалось все задуманное. Она обладала острым умом и быстро обучалась.
И только одна вещь давалась ей плохо — любовь. На прошлой неделе пришлось сказать Джей-Си, что она больше не может с ним встречаться, и это было тяжело. Джей-Си ей нравился, но он оказался таким же, как все остальные. Они всегда хотели от нее слишком многого, такого, что она не могла дать. Она снова и снова повторяла, что не выйдет за него и никогда не станет с ним жить. Но, как и большинство мужчин, он считал, что она в конце концов передумает. Она никогда не меняла решение. Почему они вечно загоняли ее в угол? Ну не хочет она ни с кем жить. Ей нравится одной. Почему всем надо ее схватить, придавить, подмять? Работать становилось все труднее и труднее, а Джей-Си все больше наседал.
Ей не хватало сил бороться одновременно и с ним, и за свои интервью, и она сказала, что пусть он лучше подыщет себе другую, а то с ее стороны это нечестно. После чего он уговорил ее сходить поужинать с ним в самый последний раз.
Они были в красной кабинке в ресторане «Гавайи Кай» на Бродвее, под красно-зеленой лампой с красными кисточками. Она сидела и вертела в пальцах крошечный бумажный зонтик, а он читал ей лекцию о том, что она никогда не будет счастлива, пока не свяжет себя обязательствами с другим человеческим существом, и что он знает ее лучше, чем она себя, — и прочие банальности, которые, как правило, в таких ситуациях говорят мужчины. После двух часов этой бодяги и нескольких ананасовых коктейлей она не могла сказать ничего, лишь сущую глупость: «Ты знал, что в мюзик-холле „Рэдио-Сити“ на пульте управления светом больше четырех тысяч ручек? И двести шесть прожекторов. А ты хоть понимаешь, что „Рокетты“ не все одного роста, что это оптический обман?»
Наконец Джей-Си трезво оценил ситуацию, понял, что Дена — дело проигранное, и сдался. В последний раз довезя ее до дома, он обнял ее на прощанье и долго держал. Дене от этого стало еще противнее, она не выносила, когда эмоции выставляют напоказ. Это смущало ее до невозможности. Мама никогда не говорила ей нежностей, и Дена рядом с ней всегда ощущала себя неуклюжей нескладехой — сплошные руки-ноги. Мама была всегда такой хладнокровной, такой отчужденной, сдержанной. Дена никогда не видела ее плачущей. Да особо и не смеялась она — так, чтобы взахлеб. Мама была очень красива, но какая-то часть ее души всегда витала где-то вдали, не рядом с Деной, и это пугало. В детстве Дена залезала к маме на колени, брала в ладони ее лицо и вглядывалась в него. Она спрашивала, что с ней, и снова спрашивала, и снова. Мама смотрела на нее, улыбалась и говорила: «Ничего, дорогая», но Дена знала, что что-то не так.
Она крепко обнимала мать. Мама смеялась и говорила: «Ты задушишь маму до смерти». Она и потом, когда стала постарше, пыталась обнять маму, но в семь или восемь лет бросила попытки. Обнимать ее, целовать казалось стыдным, она так и не выучилась этому мастерству, обеим от этого становилось неловко.
Дена не любила слишком приближаться к людям, как и подпускать их к себе тоже не любила. Ей было намного комфортнее сидеть напротив человека, чем рядом, намного легче говорить с пятью тысячами людей с эстрады, чем с одним наедине. Когда ее пытались взять под руку, у нее начинался приступ клаустрофобии.
Зайдя в квартиру и закрыв за собой дверь, Дена дала себе обещание больше ни с кем не связываться. Слишком все это сложно.
На следующем сеансе с доктором Диггерс Дена подумала — а почему бы не спросить об этом? По крайней мере, она хоть что-то получит за свои деньги.
— Позвольте, я кое-что спрошу, доктор Диггерс. Это нормально, чтобы человеку постоянно снился один и тот же сон?
Доктор Диггерс подумала: «Это первый настоящий вопрос, заданный Деной».
— Да. А что?
— Просто интересуюсь. Мне все время снится один и тот же дурацкий сон.
— Давно?
— Что?
— Давно вам снится этот сон?
— Даже не знаю. С детства. Не помню. В общем, снится почти одно и то же. Я вижу этот дом, карусель на лужайке перед домом, иногда она на заднем дворе, а иногда — в самом доме, и я хочу войти, но не могу найти дверь.
— Вы себя во сне видите?
— Нет, я только знаю, что это я, но себя не вижу. В общем, мне просто интересно, что значит эта ерунда. Если вообще что-то значит.
— А мне интересно, интересно ли вам, — сказала доктор Диггерс.
— И как это прикажете понимать?
— Думаю, где-то внутри вы догадываетесь, что просто не хотите туда заглядывать. Что вы почувствовали, потеряв отца?
Дена закатила глаза. Ну вот, снова по новой. Задай простой вопрос — и получи в ответ психобормотание с вопросительными знаками.
— Я сто раз вам говорила: ничего я не чувствовала. Я его не знала, это вообще не произвело на меня никакого впечатления. Слушайте, я здесь не для того, чтобы распускать нюни по поводу своего детства.
— Знаю, вы ходите, чтобы сладенького поесть. А теперь, в сотый раз, какой была ваша мать? Как бы вы ее описали?
— Ох… не знаю.
— Попытайтесь.
— Это просто глупый сон.
— Она была любящей матерью? Злой? Какое у вас сложилось о ней впечатление?
Дена принялась раздраженно стучать пяткой об пол.
— Я уже говорила. Она была просто матерью, с двумя глазами, двумя ушами. А ваша мать какой была?
— Это мое интервью. Может, между вами осталось что-то недосказанное перед тем, как она умерла?
Дена застонала.
— Ну почему все должно быть таким тупо психотерапевтическим? По-моему, вы даже мысли не допускаете, что человек может прожить без того, чтобы его не заанализировали до смерти. Я не говорю, некоторым, может, оно и надо, но я не из них. Я не слабая, поверженная, ни на что не способная личность. Мне сейчас просто тяжело на работе, и это не имеет никакой связи с глубоко захороненными в моей психике тайнами, и вы не ответили на мой вопрос.
— Какой вопрос?
— Какой была
— С четырнадцатью ушами, двенадцатью ногами и в горошек. Знаете, Дена, вы твердый орешек, но я вас расколю. Вы словно бы решили ничего о себе не рассказывать, но я не сдамся. Можете таращить на меня ваши голубые глазищи сколько угодно, но я
Дена засмеялась. Ей поневоле нравилась доктор Диггерс.
— В психотерапевтов часто стреляют?
— О да, мне то и дело приходится обыскивать пациентов на предмет оружия.
Когда она уже уходила, доктор Диггерс отправилась проводить ее до двери. Надевая пальто, Дена сказала:
— Кстати, я рассталась с Джей-Си.
Доктор Диггерс сказала:
— Вот как.
— Да. Он хороший. Но слишком уж серьезно настроен.
Заперев за ней дверь, Диггерс едва удержалась, чтобы не позвонить с этой новостью Джерри, но нельзя. Дена ее пациент. К тому же ему лучше не знать, что Дена порвала со своим парнем. Ему лучше забыть Дену. Она не сможет оправдать его надежд, сейчас уж точно не сможет.
Диггерс въехала в кухню, открыла духовку, вынула ужин и стала есть в задумчивости. Она сомневалась, что Дена когда-либо сможет найти человека, которого позволит себе полюбить. Сейчас она продолжает искать отца, которого никогда не имела. Ох, батюшки, подумала Элизабет Диггерс, папочки — опасные создания. Если любишь их слишком сильно, они могут испортить тебя на всю жизнь, если ненавидишь — это внесет сумятицу и неразбериху. А в случае с Деной папочка внес в ее жизнь сумятицу, даже не будучи рядом.
Дорогие мои,
Жаль, что вы не можете все это увидеть сами. Город стоит на холмах, у них тут тысячи красных трамваев и настоящие китайцы. Так смешно было, когда я в первый раз их увидел, они совсем как на картинках. Я как-то путаюсь, чем китайцы отличаются от японцев. Вот уж не думал, что когда-нибудь увижу их живьем, но надеюсь, когда встречусь с япошками, вы сможете мною гордиться. У нас тут несколько парней из Миссури и Канзаса. С одним мы как-то виделись однажды на слете бойскаутов, так что я вроде как домой попал. Мне наконец нашли форму по размеру. Надо думать, нечасто к ним попадают здоровяки, так отъевшиеся на деревенских хлебах. Тут кое-кто собирается пойти сняться, чтобы послать домой карточку, ну и я тоже схожу. Посылаю вам открытки с Золотыми Воротами и Китайским кварталом. Океан здесь — большущее озеро, в жизни большего не видал. Ха-ха. Мы пошли в ночной клуб на верхнем этаже гостиницы, ох, ну и зрелище, я имею в виду и девочек — раскрасавицы, но на свидание ни в какую не идут. Наверное, нас тут слишком много таких, вокруг них так и вьются. Мы видели Реда Скелтона и Эстер Уильямс…[33] Красивый человек… Она, конечно, не он. Все ребята в такой же, как у меня, форме, кажутся симпатичными, за исключением сержанта, но, как он говорит, мы ему тоже ничуть не нравимся, так что мы квиты. Хотя, кажись, он очень неплохой старикан, и будет здорово, если он окажется рядом, когда начнется настоящая заваруха.
Скучаю и скоро еще напишу.
Ваш любящий сын рядовой 1 класса
Юджин Нордстром.
Дорогие мои,
Сейчас вы услышите важную новость. Мам, сядь. Пап, приготовь нюхательную соль. Вот моя новость. Я встретил свою
Ваш любящий сын рядовой 1 класса Юджин Нордстром
P. S. Мам, ты получишь от меня по почте духи, но это ОНА выбирала.
Дорогие мои,
Сейчас в наших казармах два часа ночи, а я пишу вам из большого розового облака, в котором парю. Я такой счастливый! Понимаю, вам это может показаться слишком скорым развитием событий, но в этом деле я не дурачок, уж поверьте. Она потрясающая, лучше всех, она моя ЕДИНСТВЕННАЯ, я уверен, но вот в чем дело. Мы не знаем, когда нас отправят, поэтому я должен действовать быстро, и мне понадобится вся доступная помощь. Она говорит, что хочет больше знать про меня, откуда я родом и все такое. Я рассказал ей про вас, я знаю, она вас полюбит, вы мой козырь, всегда меня выручали. Я все рассказал про Элмвуд-Спрингс, штат Миссури, и как там здорово, и как ей там понравится, но тут мне понадобится помощь. Мам, если я один буду так трубить и нахваливать себя и родной дом, то есть опасность прослыть пустобрехом, а ей такие не по нутру, я знаю. У нее очень высокие требования к людям, поэтому, мам, если бы ты могла помочь, я был бы очень благодарен, армия США была бы тебе очень благодарна, потому что не знаю, какой из меня будет солдат, коли не заполучу ее. Шлю тебе ее адрес. Не могла бы ты ей написать и сказать, как вы с папой счастливы, что я ее встретил, и что я рассказывал вам, какая она хорошая, и что я ни в кого еще не влюблялся так, как в нее, и что я хороший человек, из хорошей семьи, а не какой-нибудь волчара. Может, ты упомянешь, каким я был популярным парнем в старших классах, капитаном баскетбольной команды, имею грамоты за бейсбол, футбол и баскетбол. Будет забавно, если ты пошлешь ей мой табель — как бы ради шутки, но она очень умная, может, это как-то сыграет мне на руку. Пошли табель за младшую школу, где я получил три пятерки. А еще какую-нибудь симпатичную фотокарточку меня в детстве. НО НЕ ТУ, ГДЕ Я В ВАННЕ!!! Можешь рассказать, как вы гордились, когда я стал скаутом… Нет, вычеркни это, слишком провинциально… Она очень проницательный, ироничный человек, так что вряд ли это произведет на нее впечатление, и еще скажи, что ты ждешь не дождешься встретиться с ней. У нее нет никого родных, и думаю, для нее это важно. Мне очень нужна ваша помощь!
С наилучшими пожеланиями,
ваш любящий сын
рядовой 1 класса
Юджин Нордстром
P. S. Мам, тебя не слишком затруднит послать ей немного твоего печенья? Еще скажи, что тебе очень понравились духи. У нее тонкий вкус, правда? И еще одно: пришли свою фотографию — любая подойдет, — чтобы она видела, какая у меня красивая мама. Пошли это, пожалуйста, как можно скорее
Мисс Марион Чапмэн,
п/о 1436 Гров-стрит,
Сан-Франциско, Калифорния
МИСТЕРУ ЛОДОРУ НОРДСТРОМУ
ПАП НАПИШИ ЧТО ТЫ СКАЗАЛ МАМЕ ЧТОБЫ ОНА СОГЛАСИЛАСЬ ЗА ТЕБЯ ВЫЙТИ. НУЖЕН СОВЕТ. НЕ ОТШУЧИВАЙСЯ. Я СЕРЬЕЗНО.
ДЖИН
ДОРОГОЙ МОЙ РАНЕНЫЙ БИЗОН, СЫНОК
ДВА СЛОВА СОВЕТА. СКАЖИ ПРАВДУ
ПАПА
ДОРОГОЙ ПАПА,
ПОСЛЕДОВАЛ ТВОЕМУ СОВЕТУ. СКАЗАЛ. ОНА ОТВЕТИЛА ДА. ПОДНИМАЙСЯ С ПОЛА. ПАКУЙ ЧЕМОДАНЫ И ГОТОВЬСЯ. НАЗНАЧУ ДАТУ — ТЕЛЕГРАФИРУЮ.
ДЖИН
Дорогие мама и папа,
Очень сожалею, что все так вышло. Я так мечтал, чтобы вы оказались здесь, со мной, чтобы я мог вас познакомить со своей невестой. Жаль, что мы не смогли подождать, но нам осталось провести вместе всего пять дней, потом я отбываю. Наверняка Марион вам уже написала и рассказала о свадьбе. Все произошло очень быстро, в здании суда, но присутствовали Бемис и Фей, мой сержант и еще несколько друзей, так что люди были, но вовсе не такую свадьбу я хотел ей устроить, так что пообещал, что, когда вернусь, мы снова все повторим, уже дома, в церкви, и я планирую вернуться, поверь, мама, а теперь, когда меня ждет Марион, уверен, так оно и будет, но ежели что случится, хочу, чтобы вы знали: за прошедшие несколько недель она сделала вашего сына счастливейшим из смертных, так что, прошу вас, позаботьтесь о ней ради меня. Ее родители умерли, и вы ей очень нужны. Я знаю, что могу на вас рассчитывать, что вы примете ее с распростертыми объятиями, как вы всегда привечали всех моих друзей, и по прошествии времени настроите ее на то, чтобы попыталась найти хорошего человека, который полюбит ее. Рассчитываю на вас: проверьте его как следует, ради меня. Может, такие разговоры и покажутся вам преждевременными и лишними, но наши все об этом пишут своим, просто на всякий случай. Не знаю, когда теперь удастся вам написать, так что скажу по паре слов каждому из вас, ладно?
Мам, ты лучшая мать на свете, лучше не бывает, и благодарю тебя за то, что ты для меня делала, особенно за то, что любила меня, даже когда я по обыкновению устраивал в доме бедлам. Пап, ты мой лучший друг и всегда им будешь, и если я стану хоть вполовину таким хорошим человеком, как ты, будет уже неплохо. Ну все, с серьезным покончено. Прошу вас, поищите в городе для нас местечко, ладно? Не очень далеко от вас, если получится. Может, старый дом Дартснайдеров еще не продан, проверьте. Погладьте за меня мою глупую старую блохастую псину. Ладно, пора заканчивать. Если слова мои звучали смешно, то это только оттого, что я чувствую одновременно и страх, и гордость. Страх — поскольку не знаю, куда нас пошлют, а гордость — потому что еду. Я страшно горд, что могу постоять за свою страну.
Посыльного «Вестерн Юнион» призвали в армию, так что двенадцатилетний Мак Уоррен устроился на эту работу. На это место подали заявление несколько мальчиков, но униформа была только одна, и Маку она больше всех подошла по размеру. Как и всех мальчишек, не доросших до призывного возраста, возможность носить форму — любую форму — его очень прельщала. В ней он чувствовал себя значительным.
Элмвуд-Спрингс был одним из городков, где оператором на телеграфе работала женщина. Бесс Гуднайт, чья сестра, Ада Гуднайт, служила почтальоншей, была маленькой женщиной с большим чувством юмора, и Маку нравилось у нее работать. Ему и сама работа нравилась. Весело было разъезжать по всему городу на велосипеде. Но после окончания войны какое-то время было не до смеха. Хотя ни он, ни Бесс вслух этого не говорили, всякий раз, как телеграфный аппарат начинал отстукивать послание, они оба умирали от страха, пока Бесс не кивала ему, мол, простая телеграмма, не из военного министерства.
Телеграф да «Чайный дом» мисс Элмы — только две организации работали по воскресеньям, так что после церкви Мак отправлялся в город на работу. После того как у мисс Элмы заканчивались обеденные часы, центр города погружался в тишину до пяти вечера, до начала работы кинотеатра. Сегодня Мак и Бесс Гуднайт сидели за карточным столом, собирая пазл с картиной Горы Рашмор,[34] и оставалось им только закончить небольшую часть портрета Джорджа Вашингтона. Нужный кусочек прятался где-то здесь, под носом, да не тут-то было, они перепробовали штук тридцать, но нет, не те. Бесс рылась среди оставшихся кусочков, и тут застрекотал аппарат. Бесс подошла, присела рядом и принялась записывать. Может, оттого что было воскресенье и улица была пустынна, аппарат стрекотал как-то особенно резко, почти зло, словно был зол на весь мир. Судя по тому, как постепенно хмурилось лицо Бесс, Мак понял, что сообщение не из хороших. Потом стрекот оборвался. Бесс смотрела на аппарат. Затем медленно развернула кресло и, вставив желтый лист бумаги в машинку, начала печатать сообщение.
ДОРОГИЕ МИСТЕР И МИССИС ЛОДОР НОРДСТРОМ,
ВОЕННОЕ МИНИСТЕРСТВО СОЕДИНЕННЫХ ШТАТОВ АМЕРИКИ С ПРИСКОРБИЕМ СООБЩАЕТ, ЧТО ВАШ СЫН, РЯДОВОЙ ПЕРВОГО КЛАССА ЮДЖИН АРТУР НОРДСТРОМ, ПОГИБ ПРИ ИСПОЛНЕНИИ БОЕВОГО ЗАДАНИЯ…
Допечатав сообщение, она вытащила лист из машинки. Мак уже стоял рядом, надев фуражку и поправив галстук. Бесс поместила телеграмму в конверт, заклеила и отдала ему:
— Вот, сынок, поди-ка отнеси.
Покачала головой, глаза у нее были влажные.
— Ненавижу эту сволочь войну.
Мак поглядел на адрес и понял, о ком речь. Он вышел и сел на велосипед, прислоненный к стене дома. Ему хотелось ехать и ехать и не возвращаться. Джин Нордстром был героем его детства. Он работал спасателем в бассейне и научил его плавать. Увидев Мака на велосипеде, люди, у которых сыновья или мужья служили за морем, не дыша надеялись, что он проедет мимо. Телеграмма в воскресенье всегда означала дурные вести. После первого вздоха облегчения, что телеграмма не им, приходила печаль и жалость к людям, которым она адресована. Затормозив у дома Нордстромов, Мак положил велосипед на лужайку и направился к крыльцу. Герта Нордстром была на кухне, когда он постучал. Ее муж, Лодор, как всегда по воскресеньям, копался в огородике. Герта крикнула: «Минуточку!» Спускаясь в холл, она вытирала руки о передник. Когда она подошла достаточно близко, чтобы увидеть за дверью с москитной сеткой, кто стоит на крыльце, она остановилась как вкопанная, не в состоянии сделать шаг. В охватившем ее на мгновение ужасе промелькнула мысль: если не открывать, не брать в руки телеграмму, которую держал Мак, слова, содержащиеся в этом маленьком желтом конверте, окажутся неправдой. Она так и стояла не двигаясь, сжимая в кулаке передник.
Мак увидел ее и сказал:
— Миссис Нордстром… у меня для вас телеграмма.
Люди из соседних домов, видевшие, как он подъехал, медленно выходили на улицу, один за другим. Свенсоны, их ближайшие соседи, были на веранде, и, когда Мак подъехал, миссис Свенсон прижала обе ладони ко рту:
— Ох, нет, только не Джин, ведь такой славный мальчуган.
Ее муж ничего не сказал, отложил газету, спустился с крыльца и пошел к дому Нордстромов. Учась в школе, он дружил с Лодором и хотел быть рядом, когда ему сообщат новость. А пока Мак стоял перед дверью, не зная, что делать. Он еще раз легонько постучал:
— Вам телеграмма, миссис Нордстром.
Обеды Дены и Говарда Кингсли стали еженедельным ритуалом, и она всегда с нетерпением ждала их. Они обсуждали театр и книги и редко снова заговаривали о телевидении. Но проходила неделя за неделей, и она начала замечать в нем усталость, какой раньше не видела. Он никогда не делился тем, что происходит у него на работе, но однажды, за кофе, сказал:
— Дена, знаешь, что плохого в молодежи, которая приходит нам на смену? В них нет ни капли сострадания. Они не любят людей. — Он смотрел в чашку. — Нет, любят, конечно, но только близких, родных, но людей вообще, людей как идею, как понятие, — нет. У них нет привязанности ни к кому, кроме самих себя, а сострадать человеческой расе, не питая к ней родственных чувств, невозможно.
Дена согласно кивала, но чувствовала себя обманщицей. Говард только что в точности описал ее саму. Она не знала, любит ли она людей на самом деле, а о том, что такое родственные чувства, имела слабое представление. Не понимала она, к кому, кроме самой себя, можно испытывать привязанность.
Она шла домой, думая над словами Говарда. А придя, взялась за телефон:
— Сьюки, это Дена.
— Дена!
Сьюки завопила мужу:
— Эрл! Это Дена! Дена, погоди, я возьму трубку в спальне.
Дена услышала, как Сьюки попросила Эрла повесить трубку, когда сама взяла параллельную. Эрл подошел и спросил:
— Дена, как ты?
— Хорошо, Эрл. А ты?
Сьюки вклинилась в разговор:
— Клади трубку, Эрл.
— Пока, Дена.
— Пока, Эрл.
— Дена, приезжай, у нас теплынь.
— А у нас довольно прохладно. Как дела?
— Прекрасно. Просто прекрасно. Мама в Европе, в какой-то поездке по местам религиозного искусства или что-то в этом роде, а у нас все в порядке, а ты? Не собираешься в ближайшее время в Атланту?
— Пока ничего определенного не планировала. Сьюки, я вот почему звоню… Хочу задать вопрос, только серьезно, пожалуйста.
— Очередной из серии «Кто ты»?
— Нет, мне просто кое-что любопытно. Можно?
— Давай.
— Каково это — чувствовать привязанность?
— Чего?
— Понимаю, звучит бредово, но я не шучу. Я правда хочу знать.
— Каково это — чувствовать привязанность?
— Да.
Сьюки изо всех сил постаралась ответить правдиво.
— Каково, значит? Никогда не думала. Наверное, я не представляю, каково ее не чувствовать. Но почему ты спрашиваешь? Ты же сама знаешь, каково это.
— Нет, не знаю. Кажется, я никогда ни к кому не чувствовала привязанности.
— Опять какие-то страсти навыдумывала. Как это не чувствовала, конечно, чувствовала, дурочка.
— Нет.
— Ну а ко мне? Ко мне ты привязана.
— Нет, не привязана, это ты поддерживала со мной отношения. Если бы ты мне не звонила, я бы давным-давно тебя потеряла.
— Ни за что не поверю, — сказала Сьюки, — даже если это правда. Не поверю, и все. Не забывай, я-то тебя знаю. Я тебя знаю лучше, чем ты себя. И как бы ты ни пыталась показать обратное, ты замечательный человек. К тому же каждому приходится вокруг чего-нибудь объединяться. Каждому нужно за что-то сражаться… по-моему.
— А ты за что хотела бы сражаться, Сьюки, вот сейчас, сегодня?
— Ну… за семью, за моих детей… за Лигу юниоров.
— Что?
— Шучу.
— А я серьезно, Сьюки. Если бы, скажем, разразилась еще одна Гражданская война, ты бы пошла сражаться за Юг?
— Войны точно не будет. Сюда столько янки понаехало. Камень бросишь на улице — сразу трем янки в голову попадешь. Но если бы что-то ужасное произошло, я бы пошла. Пошла бы не задумываясь. Это мой дом. Но то же самое я чувствую к моей семье и друзьям.
— Ты с этим чувством родилась или оно как-то выработалось?
— Не знаю, не задумывалась. Я так чувствую, и все. Все чувствуют к чему-то привязанность, разве нет? Я привязана к своим подругам и полезла бы в драку с любым, кто их обидит. — Сьюки засмеялась. — Эрл считает, что по этой причине у нас в городе так мало разводов. Он говорит, что мужчины просто боятся того, что мы все сделаем, если кто-то из них изменит жене.
— А ты когда-нибудь изменяла Эрлу или хотя бы думала об этом?
— Ох, Дена, к чему ты задаешь мне все эти дикие вопросы? Ты же не хочешь выволочь меня на телевидение и выставить напоказ?
— Нет, конечно. Я просто пытаюсь понять, честно. Ты когда-нибудь думала о другом мужчине, кроме Эрла? Мне ты можешь сказать.
— Типа Тони Кертиса?
— Нет, о том, кого ты знаешь или встречала.
— Нет, не думала. Дурочка я, да? Если честно, Дена, я знаю, что ты считаешь меня старомодной провинциалкой, но когда после всего этого веселья, и вечеринки с марихуаной, и приема гостей с преподнесением подарков ты стоишь в церкви на глазах у своей семьи и друзей и произносишь клятву верности, ты произносишь ее всерьез. По крайней мере, я давала ее всерьез. Я бы до смерти боялась поклясться в том, чего не собираюсь делать, сама знаешь, какая я трусиха. Даже не понимаю, как Летти это сделала.
— Что сделала?
— Развелась с мужем через шесть месяцев после свадьбы. Сказала, что ей понравились свадебные подарки и медовый месяц понравился, а вот замужество — нет. Ладно, вернемся к тебе. С чего ты решила, что не испытываешь ни к кому привязанности? Ей-богу, Дена, ты взяла бы первое место по безумным идеям. Ты что, забыла, что ты Каппа? Да в тебе полно родственных чувств.
После того как Дена повесила трубку, лучше ей не стало. Сьюки ошибалась. Дена едва помнила девочек из класса, а порой и названия школ. Дена всегда была одиночкой. Ни с кем не чувствовала близости. Ощущала себя так, будто все остальные пришли в мир, вооруженные четкими правилами, как жить, а ей дать их забыли. У нее не было подсказок, что она должна чувствовать, поэтому всю жизнь она только притворялась, что является человеческим существом, не представляя, что чувствуют другие. Каково это — по-настоящему любить человека? Что это — чувство локтя, чувство принадлежности к какому-то сообществу? Она схватывала на лету и владела мимикой, поэтому с ранних лет научилась производить впечатление нормальной, счастливой девочки, но в душе всегда была одиночкой.
В детстве она часами подсматривала в окна, подглядывала за чужой семейной жизнью — из трамваев, автобусов — и видела людей в домах, таких счастливых, довольных, и всем сердцем жаждала очутиться там, внутри, но не знала, как это сделать. Ей всегда казалось, что все может измениться, если она только найдет правильную квартиру, правильный дом, но найти не смогла. Где бы она ни жила, у нее не возникало чувство, что она дома. Да она и не понимала, как это — «дома».
Все ли чувствуют себя одинокими в мире? Может, они тоже притворяются? Или она одна такая? Она всю жизнь ходила вслепую и только сейчас начала натыкаться на стены. Она сидела, пила красное вино и думала: что же с ней такое? Что пошло не так?
Теперь Дена зарабатывала больше денег, чем могла потратить, вернее, просто не могла придумать, на что их тратить. У нее были сбережения, и первое, что она сделала, — переехала в Грамерси-парк, где всегда хотела жить. Она освещала празднование двухсотлетия независимости США в Вашингтоне и Филадельфии и не имела возможности закончить внутреннюю отделку. Уже шесть недель она жила в новой квартире, а картины в гостиной так и не повесила, и попросила Майкла Занеллу, дизайнера из киностудии, прийти в пятницу вечером помочь ей. Сейчас он стоял в носках на диване и пытался приладить большое зеркало на середину стены. Дена ела бутерброд и руководила его действиями, когда зазвонил телефон. Прежде чем ответить, она попросила Майкла:
— Чуть левее… Алло? — сказала она, не отрывая глаз от стены.
— Дена? Э-э… Мисс Нордстром?
— Да?
— Это Джерри О'Мэлли.
— Кто?
— Джерри… доктор О'Мэлли.
Чего вдруг, через столько месяцев?
— А-а, да, доктор… как поживаете?
Дена подала Майклу знак подвинуть зеркало на волосок вправо.
— Хорошо, — сказал он. — Как у вас дела?
— Замечательно, доктор. — Она сделала Майклу жест: «Вот так». — Чем я могу вам помочь?
— Я кое-что должен вам сказать. Вернее, попросить. Но прежде знайте: я считаю, что должен быть с вами предельно честен. Будет правильным, чтобы вы принимали решение, зная о том, что я чувствую.
— Угу. — Слушая вполуха, Дена подошла к Майклу, указала на следующую картину и на место, куда ее следует вешать.
— Знаете, я всю жизнь слышал, что когда-нибудь я кого-нибудь обязательно встречу. И неважно, долго мы были до того знакомы или вовсе не были и сколько времени провели вместе, но этот человек будет как будто для меня создан.
Дена покачала головой, когда Майкл взял не ту картину, потом кивнула — да, когда он взял ту, что нужно.
— И я давно знал, что вы — тот самый человек. И дело в том, что я… ну, полностью, совершенно потерял от вас голову. С того момента, когда вы вошли в мой кабинет.
— Угу. — Дена беззвучно произнесла «да», когда Майкл указал на следующую картину.
— Я знаю, для вас этот звонок как гром средь ясного неба, но я ждал, чтобы дать вам время. Я хотел позвонить раньше… Вы со мной как-нибудь пообедаете?
На том конце провода молчали.
— Вы, конечно, думаете, что я рехнулся, и с моей стороны это очень странно — вот так взять и огорошить вас ни с того ни с сего… Или, если у вас с кем-то серьезные отношения…
— Доктор О'Мэлли, — сказала Дена, — можно я перезвоню вам через несколько минут?
— О! Ну да, конечно.
— Я просто сейчас не одна и…
— А-а… Да, простите. Разумеется.
— Я перезвоню.
Дена повесила трубку, не веря своим ушам. Это и впрямь было очень странно. Может, она ослышалась, или он сошел с ума, или пьян, или это шутка такая? Она не знала, что и думать, так что решила до поры забыть об этом и продолжать развешивать картины, пока Майкл здесь.
А Джерри трясло. Он сделал самый важный звонок в жизни и забыл дать ей свой номер. Ему было слишком стыдно перезванивать, и он понадеялся, что она посмотрит в телефонном справочнике. Но она не позвонила.
В воскресенье вечером он пришел к Элизабет Диггерс с пинтой мороженого.
— Привет, Джерри! — крикнула она. — Проходи в кухню. Я ужинаю.
— Ох, прости.
— Все в порядке, рада буду, если составишь мне компанию. — Она заметила пакет. — Что ты мне принес?
— Мороженое.
— Молодец, как раз вовремя, будет на десерт. Ты знаешь, как угодить женщине. Спасибо.
Джерри поставил мороженое в холодильник и сел за стол.
— Ну? Что случилось? Голос у тебя по телефону был огорченный.
— Элизабет, боюсь, я сделал ужасную глупость, просто кошмарную, и подумал, что ты должна об этом знать.
— Что ты натворил?
— Позвонил Дене.
— Господи. И?..
— Выставил себя полным идиотом.
— Джерри, ты не мог выставить себя идиотом. — Она успокаивала его, но готовилась к худшему. Профессиональный опыт подсказывал ей, что влюбленные мужчины, будь они хоть семи пядей во лбу, способны на самые идиотские поступки.
— Не идиотом, точнее будет сказать — полной задницей. Так что я хотел тебе сам рассказать, прежде чем ты услышишь это от нее. Вообще-то я позвонил, чтобы услышать ее голос. Но потом, когда она ответила, я просто как-то растерялся.
Элизабет подняла взгляд от тарелки:
— Что ты ей сказал?
Джерри принялся шагать по кухне.
— Я сказал… Мол, я знаю, что мой звонок как гром средь ясного неба… но с первой встречи я влюбился до беспамятства… и мне всегда говорили, что в один прекрасный день я встречу человека, который создан как будто для меня… и для меня она такой человек.
Диггерс осторожно положила на стол вилку.
— Так и сказал?
— Да.
— Угу. — Доктор Диггерс помолчала немного и спросила: — А она что?
— Сказала: «Я вам перезвоню… Я сейчас не одна».
— Угу.
— Это было в пятницу, и она не перезвонила. Так что теперь она бог знает что обо мне думает, а я, разумеется, как полный дурак, не оставил ей свой номер. Короче, мне сейчас идти топиться или несколько дней подождать?
— Думаю, у тебя есть в запасе несколько дней, — улыбнулась доктор Диггерс, а сама подумала: бедный Джерри, иди топись.
На следующем сеансе Дена не упомянула о звонке Джерри, и хотя доктор Диггерс сгорала от желания спросить, сделать этого она не могла. Доктор Диггерс оказалась в сложном положении — между пациентом и другом. Она очень любила Джерри, они дружили много лет. Познакомились они, когда он был студентом, а она еще преподавала в аспирантуре. Однажды на занятии она обмолвилась, что хотела бы принять участие в демонстрациях за гражданские права человека, которые проходили в то время. Через два дня Джерри вошел и заявил: «Доктор Диггерс, вы хотите пойти на демонстрацию, и вы на нее пойдете. Выезжаем завтра. Маршировать вы не можете, зато прекрасно можете ехать, черт подери!» Он и двое его друзей наняли фургон и повезли ее аж в Миссисипи. Странное зрелище представляла собой эта парочка: красивый голубоглазый и светловолосый мальчик, толкающий инвалидное кресло с черной женщиной, но опыт, который они получили, никогда не забудется. Позже, когда была объявлена демонстрация за женское движение в Нью-Йорке, она ему позвонила:
— Как насчет еще одного пробега?
Он был за, и оба они в тот день были счастливы, особенно Джерри, которого несколько очень либерально настроенных дамочек дружески похлопали пониже спины.
Джерри в ее глазах всегда был особенным человеком, и ей было больно видеть его расстроенным, но сделать она ничего не могла.
Спустя неделю Дена ходила выпить с одним занудой-пиарщиком, который пытался обаять ее ради того, чтобы она взяла интервью у его клиента, и, вернувшись домой, она разыскала номер домашнего телефона Джерри и оставила сообщение:
— Ну и?.. Вы звоните, сообщаете, что без ума от меня, а дальше — ни слуху ни духу?
Джерри заставил себя пойти прогуляться. Он ждал звонка неделю и наконец сдался. Придя вечером домой, выслушал сообщение и застыл в шоке, не в силах шевельнуться. По крайней мере, она с ним все еще разговаривает, уже кое-что. Но что, бога ради, означал этот звонок? Он был психиатром — и все же не знал ответа. Зато у него снова появилась надежда.
А что же Дена? Как всегда, когда дело касалось личных отношений, она позвонила просто по прихоти, и это ровным счетом ничего не значило.
По еще одной прихоти Дена решила в воскресенье устроить на новой квартире вечеринку. Хотя она никому не проболталась, это был ее день рождения, о котором она бы и не вспомнила, если бы Норма, Мак и тетя Элнер, как всегда, не прислали ей поздравительные открытки.
Она пригласила Айру Уоллеса и его жену. Ей нравилась миссис Уоллес — замечательная женщина и, должно быть, видит в Айре что-то хорошее, только вот что именно? Пригласила она и своего агента Сэнди с женой, и еще нескольких человек, включая Джерри О'Мэлли.
В воскресенье Джерри довел себя почти до помешательства. Он пять раз переменил галстук и бесился, что зря постригся у парикмахера, который не на ту сторону сделал пробор. Но Дена дала ему почувствовать себя желанным гостем и вела себя так, будто он не звонил и не выставлял себя дураком, и он был за это благодарен. Ему удалось за время вечеринки почти ничего дикого не сотворить, разве что, мотнув ногой, сбить с кофейного столика бокал с шардоне. Куда как не чудо, учитывая обстоятельства.
Дена же несколько раз исподтишка поглядывала на него и пришла к выводу, что на вид он ничего себе, даже неплох. Ей нужен был человек, с которым не стыдно показаться на людях, когда понадобится. С приличной внешностью, не из их круга. Может, стоит дать ему шанс, пусть попробует.
Доктор Диггерс знала, что Дена ходила на свидание с Джерри, однако Дена об этом ни словом не обмолвилась. Но сегодня, когда доктор Диггерс провожала ее к двери, Дена сказала как бы между прочим:
— Да, кстати, я говорила, что мне звонил доктор О'Мэлли, который рекомендовал вас?
— Нет. Кажется, не говорили.
Дена достала пальто из шкафа.
— В общем, пару раз мы с ним ходили на вечеринки. Но он не особо разговорчив. Только и делает, что сидит, смотрит на меня и роняет предметы. Он так нервничает, что и меня начинает трясти.
О господи.
Дена надела пальто.
— Вы про него что-нибудь знаете?
— Могу сказать только, что о нем очень хорошо отзываются и как о человеке, и как о профессионале.
— Да, уверена, он замечательный человек… и все такое. Он симпатичный, просто, видимо, не моего типа. Знаете, он… ну, скучноват.
— Скучноват? Джерри О'Мэлли?
— По крайней мере, для меня. У нас, наверное, просто нет ничего общего. Он даже телевизор не смотрит.
— Ясно.
— Он славный, но водить его за нос не стоит.
— Ну да.
Дена ушла, а доктор Диггерс подумала: интересно, скоро ли объявится Джерри? Он объявился ровно через три недели и один день.
Дена раз за разом отклоняла свидание с Джерри, и он был в недоумении.
— Я знаю, тебе нельзя вмешиваться, но вроде я пришелся ей по душе. Мы обедали вместе, пару раз ходили на спектакли, и тут вдруг она перестает со мной встречаться, а я не понимаю, что стряслось. Вроде так все отлично шло. Я был джентльменом, не лез к ней, хотел, чтобы она меня получше узнала, по-моему, никаких ляпов не допустил, в основном давал говорить ей. Просто не понимаю. Мне-то казалось, все хорошо, в последний раз она даже чмокнула меня в щеку на прощанье. Она бы этого не сделала, будь я ей гадок, правда? Может, кого другого встретила?
Диггерс выслушивала это минут двадцать. Наконец решила прервать его страдания. Другого пути у нее не было.
— Джерри, она считает тебя скучным.
Джерри аж задохнулся:
— Скучным?!
— Скучным.
— Как — ску?..
— Скучным. Я говорю тебе это только потому, что она сказала это после окончания сеанса, так что я не нарушаю конфиденциальность. Она о тебе хоть что-нибудь знает?
— Нет, мало. Но что прикажешь делать — сидеть и разглагольствовать о себе, любимом? Предоставить ей резюме? О господи, Лиз, может, я и впрямь скучный.
Элизабет Диггерс готова была дать себе по лбу за то, что вмешалась.
— Джерри, мне что, снова тебя психоанализу подвергать? Что сталось с мистером Душа Вечеринок? Никто не умеет так насмешить, так увлечь рассказом, как ты. Расскажи ей о себе. Давай-ка, брат, бери быка за рога.
Джерри повесил трубку и старался не думать, но одно слово крутилось у него в мозгу заезженной пластинкой. Даже часы отстукивали:
Джерри не сдавался, и Дена продолжала отклонять свидание за свиданием. Несколько раз она говорила «да», а в последнюю минуту отказывалась, пока он не взял ее за горло. Он пригласил ее на концерт в Карнеги-Холл и сказал, довольно настойчиво, что совсем было на него не похоже, прежде чем она успела повесить трубку:
— Дена, пообещайте, что вы не откажетесь в последнюю минуту. Эти билеты почти невозможно было достать.
— Послушайте, Джерри, пригласите лучше кого-нибудь другого. Я ничего не могу обещать с этой работой.
— Пожалуйста, постарайтесь. За эти билеты я отдал одну руку и половину ноги. Ладно?
Дена посмотрела в еженедельник. Она ненавидела, когда ее прижимают к стенке.
— Когда это, говорите?
— В следующую пятницу, девятого.
— У меня в пять приглашение на вечеринку. Во сколько начинается концерт?
— В восемь.
— Ладно, но встретимся там.
— В Карнеги-Холл. В восемь. Но, Дена, если у вас не получится, позвоните мне и…
— Ладно. Хорошо, позвоню. Я записываю.
В пятницу, девятого, около семи сорока, Дена посмотрела на часы и застонала. Уже поздно. Она знала, что не нужно соглашаться на это свидание. Он наверняка уже там, ждет ее, а она далеко, в центре города. Она попрощалась с хозяевами и, спускаясь в лифте, в очередной раз дала себе клятву не строить планов заранее. Лил дождь. Она всегда могла отговориться тем, что не поймала такси. Но, сев в машину, передумала. Ей нравилось ехать по Нью-Йорку в дождь, нравилось, как неоновые огни сливаются в разноцветные пятна на темных окнах, отражаются в мокром асфальте. Город казался таким трогательным, таким волшебным.
Когда они подъехали к району театров и добрались до Пятьдесят седьмой улицы, было уже десять минут девятого. Ни одной машины перед Карнеги-Холл. Все уже вошли, кроме мужчины в вязаном колпаке с помпоном, играющего на скрипке, и еще одного человека с букетом в руке. Она потянула большую медную ручку стеклянной двери и вошла в холл, молодой человек с розами последовал за ней.
— Мисс Нордстром?
Дена обернулась:
— Да.
— Мисс Нордстром, я должен проводить вас к вашему месту.
Дена сказала: «Вот как», — и пошла за ним влево, вниз по лестнице, в небольшой зал. Он придержал для нее дверь:
— Сюда.
Зал был пуст, но он не дал ей возможности ничего сказать, проводил по проходу, усадил на четвертый ряд, в самый центр, отдал розы и программку и удалился.
Сцена оказалась пуста, стояли только фортепьяно, контрабас и ударные. Она огляделась. Наверное, не туда попала. Глянула в программку, потом прочитала внимательней:
СПЕЦИАЛЬНЫЙ КОНЦЕРТ ДЛЯ МИСС ДЕНЫ НОРДСТРОМ, ИСПОЛНЯЕТ ДЖ. О'МЭЛЛИ И К°, С НАДЕЖДОЙ ДОКТОРА О'МЭЛЛИ НА ТО, ЧТО ЕГО НЕУГАСАЮЩАЯ ЛЮБОВЬ ПРОИЗВЕДЕТ БЛАГОПРИЯТНОЕ ВПЕЧАТЛЕНИЕ НА ЛЕДИ.
В этот миг свет в зале приглушили и на осветившуюся сцену вышли Джерри О'Мэлли в черном галстуке-бабочке и еще двое мужчин в смокингах. Он поклонился и сел за фортепьяно. Посидел секунду, кивнул, и трио заиграло выбранную им старую песню Лернера и Лейна,[35] где говорилось как раз о том, чего он не мог выразить словами. И тогда он спел ей:
Дена была в ужасе: провалиться бы сквозь пол, но Джерри продолжал петь потрясающим голосом:
Многого, очень многого не знала Дена о Джерри О'Мэлли и уж никак не подозревала, что в колледже он основал джаз-бэнд и по выходным играл на вечеринках. Ему удалось вытащить еще двух своих музыкантов — один сейчас был врачом, другой занимался финансами, — и они приехали в Манхэттен на один вечер, чтобы поддержать друга.
Дена сидела и слушала, а он сыграл все песни о любви, которые вспомнил, и еще несколько смешных на собственные, как она подозревала, стихи. Дене ничего не оставалось, как улыбнуться. А еще ей хотелось бежать отсюда сломя голову. Во что же ее втягивают, а? То ли он совсем сбрендил, то ли рассчитывает, что она устроит ему интервью на телевидение, в любом случае ей было ужасно неловко. Но спустя какое-то время она успокоилась и начала получать настоящее удовольствие.
Когда все закончилось, она встала и аплодировала исполнителям стоя. Он спустился со сцены, подошел к ней и спросил:
— Ну?
Он улыбался и ждал ответа, тогда она сказала:
— Нет слов! Вот это игра! Великолепно, что же еще сказать! Вы настоящий пианист.
Он представил других музыкантов, и она их поблагодарила. Джерри сказал:
— Ладно, ребята, на сегодня все. Я вам должен один вечер. Или два. Или двенадцать.
Они попрощались.
Джерри повел Дену ужинать в «Русский чайный дом» неподалеку, где, он слышал, любят бывать люди из шоу-бизнеса. Он был собою доволен.
— Я решил, что так вы узнаете меня поближе и к тому же поймете, какие у меня к вам чувства.
— Джерри… Это было совершенно невероятно. Не думайте, что мне не понравилось. Но не кажется ли вам, что все это как-то слишком внезапно? Я в самом деле не готова к серьезным отношениям. Работа отнимает у меня почти все время и… Ну просто не могу я. Сейчас не могу. В данный момент я не знаю, как я к кому отношусь.
— Дена, я никуда не уезжаю. У вас в распоряжении все время мира — столько, сколько вам понадобится. Я здесь. Я подожду, когда вы будете готовы. Год, или пять, или… Поверьте, уж кто-кто, а я на вас давить не хочу. Я только хочу, чтобы вы знали: я здесь и я вас люблю.
— Вы серьезно?
— Абсолютно, — сказал Джерри. — Я это уже говорил по телефону. Пытался, по крайней мере.
— Ну, честно говоря, я думала, вы шутите. Не поняла, что всерьез. Вы же психотерапевт. Вы же должны разбираться вроде… Даже не знаю, что сказать.
— Дена, я всерьез. Но послушайте, хоть я и знаю, что вы созданы для меня, но я-то, может, создан не для вас. Я у вас прошу только дать мне шанс.
Дома она размышляла о нынешнем вечере. Конечно, она слышала много фраз и речей от многих мужчин, но с этим было не сравнить. Надо отдать ему должное. Ну ничего, он переживет, все рано или поздно справляются с ударом. Она слышала, что Джей-Си уже помолвлен с какой-то стюардессой. Говорят, она похожа на Дену, но помоложе, ну и что, факт остается фактом: ее-то Джей-Си забыл. И Джерри забудет.
И тут ее как ошпарило: о ужас! А что, если на телевидении начнут искать такую же, как она, но помоложе? Она хороша, но надо приложить все старания и стать
Дена побывала в семнадцати городах за семнадцать дней двадцативосьмидневного турне в поддержку телекомпании. Было решено, что благодаря все возрастающей популярности ее кандидатура как нельзя лучше подходит для пропаганды филиалов по всей стране. Знали, что она обворожит и заинтересует любого. Поэтому рекламный отдел заполнил почти каждую минуту ее времени теле- и радиоинтервью и беседами с прессой, встречами за обедом и другими публичными выступлениями. Плюс, если удавалось организовать, надо было выдержать банкеты по вечерам. Перед отлетом в другой город она старалась урвать три-четыре часа на сон, а на следующий день круговерть начиналась по новой. В каждом городе с семи утра вели местную программу новостей. Дена знала, что придется тяжко, но пошла на это. Ей была необходима популярность.
Слава богу, с ней послали лучшую журналистку, Джонни Хартман. Она не только нравилась Дене, но и мастерски умела доставить ее на место в кратчайший срок и вызволить из лап фанатов, жаждущих получить автограф на фотографиях всех членов семейства, или журналистов, которые вечно вылезали за рамки оговоренного времени. И она умудрялась делать это, не вызвав ни у кого раздражения. У Дены все шло отлично, она очаровывала всех и каждого, пока не прибыли в Питсбург, где у нее снова начались боли в желудке. Она пыталась привести себя в норму, без конца глотая всякие снадобья.
В Хьюстоне, сразу после речи на праздничном обеде в честь великого кардиохирурга доктора Майкла Е. Дебейки, им с Джонни пришлось мчаться на свой этаж в отеле, спешно переодеваться и ехать в аэропорт — самолет до Далласа вылетал в 22.45. Они, как водится, опаздывали, и, поскольку лифт не торопился, им пришлось бежать десять этажей вниз, волоча свой багаж. Они были уже в середине холла, когда боль стала такой острой, что Дена остановилась. Джонни успела подхватить ее, прежде чем она потеряла сознание.
В себя она пришла в полицейской машине с включенной сиреной, они с Джонни были уже на полпути к больнице, и не успела она глазом моргнуть, как оказалась в реанимации, в окружении врачей, которые осматривали ее и говорили о срочной операции. Через несколько минут доктора и медсестры расступились как воды Красного моря перед вошедшим в палату доктором Майклом Дебейки, так и не успевшим снять фрак, в котором был на обеде.
Осматривая Дену, он улыбался и болтал с ней.
— Ну что ж, юная леди, похоже, вы решили еще немного у нас погостить, так что мы сделаем все возможное, чтобы вам было комфортно. Знаете, на банкете вы произвели фурор, и тут выстроилась очередь из врачей, желающих заняться вашим случаем. Но я сказал: не выйдет, ребята, она здесь ради меня, так что мне она и достанется в качестве пациента. Давно у вас проблемы с желудком?
— Не очень, — солгала Дена.
Он продолжал осмотр в задумчивости, потом сказал помощникам:
— Нет нужды готовить ее. — Он взял Дену за руку: — Жить будете. Я кое-что пропишу вам, чтобы облегчить боль, а мисс Рейд останется у вас дежурить. (Вперед выступила улыбающаяся пожилая медсестра.) Мы возьмем у вас немного крови. Потом переведем наверх и положим в отделение, чтобы я мог за вами приглядывать. Договорились? Завтра я зайду вас проведать.
На следующий день Дена еще спала, когда зашел доктор Дебейки. Джонни, измотанная и помятая после ночи в комнате ожидания, спросила:
— Доктор, как она? Это был не сердечный приступ, нет?
— Нет, мисс Хартман, с сердцем у нее все в порядке. У нее сильный приступ гастроэнтерита — это воспаление слизистой оболочки желудка. Вероятно, причиной явился стресс.
— Слава богу, это случилось здесь, доктор. Мне неловко вас беспокоить… но мне необходимо знать, как по-вашему, сколько это продлится, когда она сможет встать на ноги? Я бы не спрашивала, но начальник рекламного отдела мне уже телефон оборвал с просьбой узнать, хотя бы примерно, когда она сможет продолжить турне. Они должны знать, сколько городов отменить и как скоро она даст интервью хотя бы по телефону. Они надеются, что она сможет быть в Денвере в среду.
Доктор Дебейки указал на лист бумаги, который она держала в руке:
— Это ее расписание?
— Да.
Доктор Дебейки надел очки и принялся изучать листок. Джонни сказала:
— Видите, сколько городов еще нужно посетить.
— О да, вижу.
— Им необходимо знать, когда она поправится. И как можно скорее.
— Угу. Так кому, говорите, нужна эта информация?
— Моему начальнику. Он, конечно, очень огорчен, но надеется, что она сможет…
— Как, говорите, его зовут?
— Мистер Брил, Энди Брил.
— У вас есть телефон, по которому его можно застать?
— Да.
— Хорошо, мисс Хартман. Я свяжусь с этим джентльменом.
— Огромное вам спасибо, это было бы прекрасно. Он меня совсем замучил. Я объясняла, что ничего не могу сделать.
— Вот именно, не можете. Так что идите и отдыхайте.
Дебейки, высокий сухощавый мужчина, спустился в холл, сунул руку в карман своего белого пальто, вынул несколько миндальных орешков и сжевал. Остановился поговорить с интерном, проверил еще трех пациентов, а потом отправился к себе в кабинет. Отдал своей секретарше Сильвии листок с телефонным номером:
— Свяжи меня, пожалуйста, с этим парнем.
Когда телефон зазвонил, он поднял трубку.
— Мистер Брил, это доктор Дебейки из Хьюстона.
— Прекрасно, спасибо, что позвонили. — Эндрю Брил явно что-то жевал.
— Насколько я понял, вам не терпится получить отчет о состоянии здоровья мисс Нордстром.
— Верно, нам нужно иметь представление, когда она сможет продолжить выступления. У нас по всей стране народ рвет и мечет. Даллас мы уже потеряли, но я подумал, может, она сегодня хоть по телефону интервью даст? Как думаете, у нее есть шанс вернуться к работе во вторник, самое позднее — в среду?
— Позвольте задать вам вопрос, мистер Брил.
— Да?
— Вы что, пытаетесь убить ее? Мисс Хартман показала мне ее расписание. Вы всерьез считаете, что человек может выжить в таком ритме?
— Э-э, вы, кажется, не понимаете. Это планировалось аж за полгода. У нас есть обязательства.
— Нет, мистер Брил, это
— Что вы хотите сказать?
— Я хочу сказать, что она является моей пациенткой и не выйдет из больницы по крайней мере в течение двух недель. На работу можете ее ждать через месяц, не раньше. Желаете, чтобы я выслал вам ответ в письменном виде? Буду рад это сделать. И если она начнет работать раньше и если в результате ее здоровье каким-то образом пострадает, я подготовлю все документы, свидетельствующие о том, что ваша телекомпания была об этом предупреждена заранее.
— Предупреждена? Вы хоть представляете, во сколько нам обойдется отменить это турне? Мы не можем просто…
Дебейки прервал его:
— Если появятся вопросы, прошу, звоните ко мне в кабинет в любое — слышите? — в любое время.
С красным от гнева лицом Брил шваркнул трубку на рычаг и заорал помощнику, который ждал ответа, успеет ли Дена на утренний рейс:
— Этот сукин сын сказал, что продержит ее там две недели. Кем он себя возомнил?
Тридцать минут спустя на экстренном сборе юристов телекомпании Брил был проинформирован о том, что доктор Дебейки возомнил себя именно тем, кем он и является, — одним из самых влиятельных и уважаемых врачей в мире. Они знали, что откупиться от него не выйдет, а пойти ему наперекор боялись, по крайней мере, в открытую.
Когда Мак и Норма Уоррен вернулись из церкви, вовсю надрывался телефон. Норма, даже не сняв с плеча сумку, схватила трубку.
— Миссис Мак Уоррен?
— Да.
— Миссис Уоррен, меня зовут Джонни Хартман, я работаю в новостной телекомпании, занимаюсь связями с общественностью и звоню, чтобы сообщить вам, что ваша родственница, Дена Нордстром, попала в больницу.
Норма, не дав ей закончить, прикрыла рукой трубку и закричала на мужа:
— Мааак, я говорила тебе: не убивай сверчка! Малышка в больнице! — И вернулась к разговору: — Ох, господи… что с ней?
— Миссис Уоррен, не хочу вас тревожить, но…
— Только не говорите, что произошел несчастный случай. Не говорите, что ее ранило, я не вынесу. Я сейчас рухну. Минутку, вам придется разговаривать с моим мужем.
Она кинула Маку трубку, будто она была раскаленной. И запричитала:
— Если она умерла, не говори мне, я не вынесу. Я так и знала, я предчувствовала что-нибудь в этом роде.
— Норма, замолчи. Алло, это ее муж. Что случилось?
— Мистер Уоррен, это Джонни Хартман. Я не хотела вас беспокоить, я хотела только сообщить, что Дена в больнице, но с ней все в порядке, на тот случай, если вы что-то услышите из новостей. Я с ней здесь, в Хьюстоне, штат Техас, в Медицинском центре, доктор Дебейки только что осмотрел ее и сказал, что у нее довольно тяжелый приступ гастроэнтерита.
Мак кивнул:
— Понял. Угроза для жизни есть?
Норма опять взвыла:
— Только не говори, что она умирает!
— Никакой, мистер Уоррен. Насколько я понимаю, у нее просто сильно болит живот. Врач считает, что ей нужен только покой.
— Понял.
— Если она умерла… — Норма воздела руки к небесам, — я не хочу об этом слышать!
Мак сказал:
— Мисс Хартман, можете секундочку подождать? — Он прикрыл рукой трубку. — Норма, она не умерла. А теперь помолчи и дай мне поговорить с человеком! (Норма зажала руками рот.) Мисс Хартман, я прилечу, как только достану билет на самолет.
— Мистер Уоррен, думаю, в этом нет необходимости. Думаю, лучше подождать и посмотреть, сколько врачи ее здесь продержат. Может, ее отпустят к тому времени, как вы доберетесь.
— Понял. Ну а как она сейчас себя чувствует? С ней можно поговорить?
Норма не могла больше сдерживать себя:
— Она про нас не спрашивает? Мак, спроси, может, она хотела с нами поговорить?
— Мистер Уоррен, врач дал ей какое-то лекарство, и сейчас она спит, и, насколько я поняла, он не хочет, чтобы ее беспокоили. Он повесил на дверь табличку «Никаких посещений». Даже меня не пускают.
Мак снова кивнул:
— Понял. А родственников? Мы не должны там быть, когда она проснется?
Норма охнула и прижала к груди сумочку, крепко-крепко:
— Боже милостивый, она в коме, я так и знала…
— Норма, с ней все в порядке. Сядь и успокойся.
— Мистер Уоррен, я совсем не хотела волновать вас и вашу супругу. Ее лечит лучший врач страны, Майкл Дебейки.
Это имя произвело впечатление на Мака.
— Специалист по пересадке сердца? — И, предвидя реакцию Нормы, он постарался успокоить ее до того, как она взвыла: «Пересадка сердца?!»: — Нет, Норма, это не ее сердце, это ее врач.
— У ее врача была пересадка сердца?
— Норма, с ним все в порядке.
Норма поднялась со стула.
— Нет, я не могу этого выдержать, Мак, ты неправильные вопросы задаешь. Дай телефон. Мисс Хартман, это снова Норма. Этот врач, он хороший врач? А то у нас тут есть врач, здоровый причем, можно его прислать.
Мак помотал головой, как бы не веря собственным ушам, и сказал — тихо, с металлом в голосе:
— Норма, отдай трубку и сядь.
Она с облегчением вернула трубку, заметив:
— Ну, о таких вещах нелишне спросить.
— Мисс Хартман, большое вам спасибо за звонок, и я буду очень признателен, если вы сможете позвонить завтра и сообщить, как она.
Норма сказала:
— Завтра? Скажи, чтоб через час позвонила, к завтрему она уже, может, умрет.
— Обязательно позвоню, мистер Уоррен, и с ней все будет хорошо, поверьте.
Мак положил трубку, Норма попыталась перехватить ее, да не успела.
— Зачем ты повесил трубку? Мы не знаем, где она.
— Знаем. Она в Хьюстонском Медицинском центре.
— Хьюстон, в Техасе? В Техасе? Что она делала в Техасе?
— Не знаю, дорогая, но с ней теперь все в порядке, успокойся.
— Мак, удивляюсь, как ты можешь стоять тут такой спокойный. Малышка находится в захудалой ковбойской больничке с каким-то больным врачом, Боже правый, на другом краю света, это ж полстраны надо проехать.
— Норма, это не настолько далеко.
— Давай тете Элнер говорить не будем, она расстроится донельзя. Еще удар хватит. Только этого нам не хватало, одновременно двое чтоб загремели в больницу.
Мак взял Норму за плечи и усадил на диван.
— Норма, послушай меня. Она в одной из лучших клиник страны, ею занимаются лучшие врачи, и у нее просто болит живот, только и всего. Доктор сказал, у нее гастроэнтерит.
— Что?
— Гастроэнтерит.
— Никогда о таком не слыхала. Как она его подхватила?
— Не знаю, дорогая.
— Это какая-то техасская зараза?
— Вряд ли.
Норма подскочила и ринулась к телефону:
— Позвоню доктору Клайду и спрошу.
Пока Норма набирала номер, Мак сказал:
— Все, сдаюсь. Делай что хочешь, все равно тебя не остановить.
Норма сказала:
— Мак, дай мне ванильного мороженого на блюдце, а то у меня истерика будет. Гляди, как руки дрожат… С трудом номер-то наби… Тути? Это Норма Уоррен, твой дома? Скажи, мне нужно с ним срочно поговорить. Да, срочно. Мак, положи мне две ложки… О, доктор Клайд… Это Норма, мне нужно задать вам вопрос. Существует ли болезнь под названием гастро… интер-что-то-там? Минутку. — Она крикнула в кухню: — Мак, гастро — что?
— Энтерит, кажется.
— Он говорит, энтерит, кажется. Мак, эта женщина сказала — гастроэнтерит? Да, точно. — Она отодвинула трубку. — Мак, он говорит, да, есть, только это состояние, а не болезнь. Нет, доктор, не у нас, у Малышки.
Мак вернулся, протянул ей плошку с мороженым и забрал сумочку.
— Спасибо, милый. Нет, это я мужу. Что за состояние? — И для верности громко повторила все, что услышала: — Это воспаление слизистой оболочки желудка… ага… вызвано переизбытком кислоты. Обычно причиной бывает стресс. Ты слышал, Мак? Что ж, Мак был прав, он говорил, что она слишком много работает, и вот к чему это привело. Она от этого не может умереть, нет? А-а-а, он говорит, нет, вряд ли. Слава небесам. Я была… Да?.. А-а, ладно, в таком случае идите. Спасибо, доктор. — Норма повесила трубку.
— Видишь, она не умрет, — сказал Мак. — Ну, теперь тебе лучше?
— Пока нет.
Через час она в кухне набрала номер тети Элнер, пока Мак подогревал себе бутерброд с сыром.
— Тетя Элнер, вы спали? Это Норма. Наденьте, пожалуйста, слуховой аппарат, дорогая. Слышите меня? Ну так вот… Теперь, когда мы знаем, что угрозы для жизни нет, можно вам рассказать. Вы сидите? Ну так сядьте. Сели? Не хочу, чтобы вы упали от потрясения. В общем, все началось вчера вечером, около половины одиннадцатого. Мы уже час как легли и вдруг слышим сверчка в гостиной, и Мак встал, не надев очки, и наступил на него, и убил! Я знаю, что сверчка убивать — к несчастью, из-за этого-то, скорей всего, Малышка и угодила в больницу!
Проведя в больнице несколько дней, Дена почувствовала себя лучше и стала рваться продолжить турне. Доктор Дебейки навещал ее каждый день, и нынче, как только он вошел в палату, Дена принялась объяснять, почему он должен ее выпустить. Доктор взял ее за руку:
— Дорогая моя, я понимаю, как вы огорчены, что не можете работать. Вам чуть полегчало, вот и кажется, что можно вскочить и бежать дальше. Я слышал это от моих пациентов чаще, чем вы думаете. Что они не могут сейчас остановиться, что они должны продолжать, пока не получат эту работу, эти деньги, этот успех и прочее, за чем они гонятся. Но позвольте кое-что вам сказать:
Дена не сдавалась:
— Я все это понимаю и отныне не буду так волноваться, но вы не понимаете, насколько важно это турне, телекомпания на меня рассчитывает. У меня перед ней обязательства. Я не могу их подвести.
— Позвольте я вам кое-что скажу, — улыбнулся он. — Эти люди в Нью-Йорке хотят убедить вас, что не могут без вас обойтись, но на самом деле — могут. Послушайте старика. Никакой успех не стоит того, чтобы загонять себя, как вы. Вы поступили с такими анализами крови и таким давлением, что я не понимаю, как вы вообще могли на ногах держаться, тем паче речи говорить. Я не пытаюсь вас запугать, но если будете продолжать в том же духе, то и пяти лет не проживете. Это обострение — предупреждение, что ваш организм просто не в состоянии существовать в таком ритме. Вы наносите своему здоровью невосполнимый ущерб, понимаете, невосполнимый. Вам необходимо срочно сбавить темп, пока не поздно. Я созвонился с вашими родными, мистером и миссис Уоррен, и договорился, что они приедут сюда в четверг с машиной и заберут вас к себе пожить.
Дена испугалась:
— Что?
— Диетолог дал необходимые инструкции миссис Уоррен, чем вас кормить.
— Доктор Дебейки, вы не понимаете… я этих людей не знаю. В смысле, почти не знаю. Мы связаны родственными отношениями, но я не могу ехать к ним домой.
— Ах, вот оно как. Понятно. У вас есть другие родственники?
— Я могу сама о себе позаботиться.
— Нет, не можете. Вам нужен кто-то, чтобы готовил вам еду, не подпускал к телефону, охранял вас от людей. Итак, вы можете остаться у нас в больнице или разрешить мне найти вам сиделку на двадцать четыре часа в день и поместить вас в реабилитационную клинику — выбор за вами. Но так или иначе, вам нужно отдыхать.
— Почему я не могу отдыхать в Нью-Йорке?
— Я не хочу, чтобы вы даже приближались к Нью-Йорку по меньшей мере три недели. Не потому, что я вам не доверяю, юная леди, я не доверяю тем, на кого вы работаете. Решение за вами.
Итак, в четверг завернутая в плед Дена возлежала на заднем сиденье «олдсмобиля» на пути к Элмвуд-Спрингс, штат Миссури, в то время как Норма восторженно щебетала без остановки, пока они проезжали весь штат Техас, а также часть штата Миссури, о людях, которых Дена не знала и знать, в общем-то, не желала, говоря начистоту. Мысли ее витали совсем в других сферах: она обдумывала план побега.
На следующий день Дена проснулась в чужой комнате. В кресле напротив кровати, обмахиваясь коричневым бумажным пакетом, сидела женщина, которую она никогда в жизни не видела. Едва Дена открыла глаза, женщина сказала:
— Представляю, как ты была рада вырваться из этой больницы, правда, милая?
Дена выдавила из себя слабое «да», гадая, кто эта женщина.
— Ну а уж мы-то как рады, что ты наконец дома. Я все спрашивала Норму: когда Малышка выйдет на волю и приедет домой? Не завидую я тем, кто очутился в больнице. Я тебе рассказывала, как Норма возила меня в клинику проверяться?
— Нет, — сказала Дена, а сама подумала: «Я что, очутилась в Сумеречной зоне?»
— Кровати у них там — будто на дынях спишь. Надо сказать, это кровать умела вытворять все, что захочешь, — подниматься, опускаться, плоской быть или с наклоном, разве что польку не плясала да на ночь тебя не целовала. Обсмотрели меня там всю сверху донизу, а как закончили, я говорю врачу: вы, говорю, как в том телешоу «Стар трек». «Это как?» — спрашивает он. А я ему: «Они, мой милый, побывали там, куда ни один человек не отваживался заходить».
В комнату вошла Норма с подносом:
— Доброе утро.
— Я рассказывала Малышке, как лежала в клинике, где меня проверяли, и как доктор сказал, что мои потроха хорошо выглядят. Уж не знаю, что он имел в виду. Но Норма на этом успокоилась, да, Норма?
Норма проворчала:
— Каждому человеку хоть раз в жизни нужно провериться.
Старушка подмигнула Дене:
— Она боится, что я возьму да и перекинусь.
Норма поставила перед Деной поднос:
— Вот, дорогая, я хочу, чтобы ты это съела.
Дена села и уставилась на плошку молока с плавающим в ней куском тоста. Норма открыла окно.
— Серьезно, тетя Элнер, можно поливать душистый горошек, а в следующий миг свалиться с ударом. Или вот 707-й рейс до Сент-Луиса с бухты-барахты вдруг рухнет с неба. Можете надо мной потешаться, но кто знает, что с нами станется в следующую минуту.
— Это ли не причина радоваться каждой минуте жизни. Нельзя же все отпущенное тебе время провести в волнениях. И в Библии у Луки об этом сказано: «Да и кто из вас, заботясь, может прибавить себе роста хотя на один локоть?»[36]
— Ну, для Луки, может, так и есть, — сказала Норма, — его же вы с Маком не сводите с ума днем и ночью. Хочешь еще чаю со льдом?
Дена покачала головой, а тетя Элнер подняла свой стакан:
— Я хочу, раз уж ты на ногах.
Когда Норма вышла, тетя Элнер сказала:
— Я для нее эту цитату вывязала крючком на салфетке, но ей не понравилось. Эта дамочка по любому поводу доводит себя до нервного истощения. Если я не позвоню ей в семь утра, она меня уже хоронит. Я ей говорю: «Норма, когда я наконец помру, тебя ждет разочарование. Ты столько лет готовилась к этому, что даже не удивишься». — Тетя Элнер указала на полку, где стояла вращающаяся призовая статуэтка, принадлежавшая дочери Нормы, Линде. — Ты знала, что бедняжка Дикси Кэхил померла в прошлом году?
Дена понятия не имела, кто такая Дикси Кэхил.
— Нет, не знала.
— Ну так вот, померла. Хоть и было ей за восемьдесят, но она еще преподавала. Ее похоронили в танцевальных штиблетах с железными набойками и с жезлом.
Норма вернулась, и тетя Элнер сказала:
— Ты поведешь Малышку куда-нибудь обедать, пока она здесь?
— Конечно. Она может делать все, что захочет. Но я должна соблюдать ее диету. Мне дали особые инструкции.
— Ты знаешь, что закрылось место, где подавали зубатку?
— Да, недолго они продержались, верно?
— Да, — сказала тетя Элнер. — Но я говорила Вербене: Вербена, говорю, может, они и повесили неоновую рыбу над входом, но все знают, что здесь когда-то был морг, а никто не станет есть рыбу там, куда он приходил прощаться с родственниками, как бы ее хорошо ни приготовили.
Дена ушам своим не верила. Но тетя Элнер продолжала:
— Малышка, с тех пор, как ты здесь была, морг Хэтчера переехал за город, и теперь они соорудили новый похоронный зал, где можно прощаться, не выходя из машины.
— Что, простите? — пробормотала Дена, пытавшаяся есть, чтобы не слушать.
— Там такая витрина, чтобы созерцать останки, — пояснила Норма. — Совершенно дурная затея Джеймса Хэтчера.
Тетя Элнер сказала:
— Вместо того чтобы заказывать гамбургер с картошкой, ты смотришь на покойного родича. Нет, спасибо, меня лучше просто кремируйте. Не желаю, чтобы кто-то пялился на меня без моего ведома. А вдруг Дарлин сотворит мне смешную прическу? Знаешь, в каком мы были ужасе, когда она решила подстричь миссис Александер челку. Устроит у меня на голове черт-те что, а я ничего не смогу с этим поделать. Пока я живая, можно прийти домой и быстренько все смыть, а мертвая я так и отправлюсь в вечность с позорной прической. Помнишь, что Дарлин сделала с той бедной дамой из Церкви Христа?
— О да, — сказала Норма, — это было ужасно.
— Она всегда носила волосы зачесанными назад, в такой тугой старомодный пучок на затылке, смахивающий на марципан, а макияжа вовсе никакого не признавала, так что можете представить, что подумали прихожане Церкви Христа, когда увидели ее лежащей с озорной челкой и голубыми тенями на веках.
Тетя Элнер добавила:
— Я вам вот что скажу, пока Дарлин рядом, люди боятся умирать. Вопрос — какой человек изъявит желание делать прически мертвецам?
Повисла пауза. Потом Норма сказала:
— Кто ее разберет. Наверное, это спокойная, тихая работа. Никаких тебе жалоб. Впрочем, и обычный парикмахер не поймет, доволен клиент или нет.
— Да, не поймет, — согласилась тетя Элнер, — в ее случае — к счастью. Все равно я не желаю испытывать судьбу. Меня, пожалуйста, кремируйте. Мы с Вербеной ездили в новый морг, говорили с Джеймсом. Он дал нам почитать брошюру.
— Когда?
— Да вот на днях, после того как я сходила на семьдесят пятую встречу выпускников в моей школе. Вижу — нас осталось только трое, тут я и сообразила, что пора подумать, что выбрать.
— Вербена тоже выбрала кремацию?
— Нет, она ездила присмотреться к гробам. Говорит, что пятьдесят лет подряд утром и вечером мазала лицо кольдкремом, чтобы хорошо выглядеть, и что ж, говорит, в результате меня сожгут и все превратится в прах, когда в это лицо вложено столько трудов. А я ей: «Лицо у тебя прекрасно смотрится, Вербена, но коли Дарлин приложит руку к твоим волосам, хорошо ты выглядеть не будешь».
— А она что на это?
— А ничего. Что ж до меня, то фигушки я стану выкладывать столько денег на гроб, которым воспользоваться-то придется всего один раз. Да я их лучше проиграю или отдам в Общество защиты животных.
— Дядя Уилл купил вам страховой полис, тетя Элнер. Он уже оплачен.
— Я знаю, но лучше бы мне деньгами выдали. Как думаете, мне их отдадут или я должна сначала умереть?
— Тетя Элнер, разговоры о смерти наводят на меня тоску, и я уверена, что Малышке не в радость сидеть здесь и слушать ваши рассуждения о том, как вас сожгут.
— Нет, Норма, в брошюре написано, что тебя не сжигают. Это как белый свет, такой яркий, будто на солнце глядишь. Ты видишь белый свет, а потом просто исчезаешь… Вот так: вспышка белого света — и нет тебя. — Она хрустнула пальцами. — Раз — и нету. Очень мило, не то что мрачный гроб. А тебе все равно будет и надгробный камень, и место на кладбище, куда ты сможешь приходить и украшать меня на Пасху, так что не беспокойся. А если подумаешь: где моя тетя Элнер? — посмотришь на солнце, а я там… Ну ладно, пойду, — закончила тетя Элнер, — не буду засиживаться. Я просто хотела зайти и ободрить тебя. — Она похлопала Дену по руке: — Завтра еще забегу. Может, захвачу тебе посмотреть эту брошюру про кремацию, интересно, что ты скажешь.
— Ну ладно, тетя Элнер, — сказала Норма, — дадим ей отдохнуть.
— Пока, милая. А если хочешь, я могу принести моего кота, Сонни.
— Тетя Элнер, не надо мне в дом кота, блох разводить.
Дена вяло улыбнулась:
— До свидания… Спасибо, что зашли.
Когда дверь закрылась, она подумала:
На второе утро к Дене пожаловал еще один посетитель. В восемь часов доктор Джерри О'Мэлли подъехал к дверям в наряде трубадура пятнадцатого века, в розовых панталонах и шляпе с перьями, с дюжиной роз в руках и мандолиной.
Мак подошел к двери:
— Здравствуйте. Чем могу служить?
Джерри чувствовал себя полным идиотом, но был намерен выполнить что задумал.
— Мистер Уоррен, я друг Дены, нельзя ли мне с ней увидеться на пару минут?
— Она наверху. Могу я доложить, кто… или что… здесь?
— Э-э, ну… это связано с Днем святого Валентина. Вроде как сюрприз.
— Ясно. Подождите секундочку. Я посмотрю, может, она выйдет.
Проходя мимо Нормы, которая выглянула из кухни, он сказал вполголоса:
— Ты не поверишь, что у нас на крыльце.
Джерри разложил розы на лестнице, спустился и стал ждать Дену. Он заметил, что из окна гостиной за ним подглядывает женщина, но не Дена.
Дена спала глубоким сном, когда постучал Мак:
— Малышка, там к тебе пришли.
Дена подскочила от неожиданности:
— Что?
— Там к тебе пришли.
Она села в постели:
— Кто?
— Он сказал, что это сюрприз. Он тебе кое-что привез.
— А-а. Можете мне это принести?
— Нет… вряд ли. Думаю, тебе лучше спуститься и взять самой.
Дена вылезла из постели и накинула халат. Внизу Маку пришлось оттащить Норму от окна:
— А ну-ка, кумушка, пойдем в кухню.
Она не желала уходить:
— Кто-то из нас должен остаться здесь. А что, если он сумасшедший? Он может быть опасен, Мак!
Мак рассмеялся:
— Он, конечно, сумасшедший, но не опасен.
— Откуда ты знаешь?
— Потому что бедняга дрожит как заяц.
Дена спустилась и подошла к двери. Сначала она никого не увидела, но, посмотрев вниз, обнаружила розы, выложенные в форме сердца, с запиской в середине. Выйдя на крыльцо, услышала музыку. И увидела Джерри, тот стоял на улице в дурацком костюме, с мандолиной, и пел что-то о любви.
Она стояла в халатике, трясясь от холода, из окон один за другим стали выглядывать соседи. Она не верила своим глазам и ушам.
Допев песню, он снял шляпу, поклонился и уехал, оставив ее стоять, не понимающую со сна, что Джерри О'Мэлли делает в Элмвуд-Спрингс, штат Миссури, в восемь часов утра. Или это галлюцинация? Она наклонилась, подобрала карточку и прочла:
НИКАКОГО ДАВЛЕНИЯ, ПРОСТО ЗНАЙТЕ, ЧТО Я ВАС ОБОЖАЮ! БУДЬТЕ СЧАСТЛИВЫ В ДЕНЬ СВЯТОГО ВАЛЕНТИНА.
С ЛЮБОВЬЮ, ДЖЕРРИ
Она собрала розы и вернулась в дом. Норма высунула голову из-за угла кухни:
— Малышка, твой друг не желает зайти? Милости просим.
— Нет, все в порядке. Он уехал. Вот цветы, нужны?
— Боже, красота какая! Поставлю их в вазу, пусть будут у тебя в комнате. Как мило с его стороны привезти тебе розы, правда? Он, похоже, очень хороший человек. — Норма, умирала от желания узнать, кто это был, но спрашивать не стала.
— Хороший, но я начинаю подозревать, что он сумасшедший или что-то в этом роде, — ответила Дена, поднимаясь по лестнице.
Норма шмыгнула обратно в кухню и сказала Маку, который пил кофе:
— Видишь! Что я тебе говорила! Малышка тоже считает его сумасшедшим. Никогда ты мне не веришь. — Она поглядела на цветы и потянулась за вазой. — Но розы красивые, что бы ты ни говорил.
— Я ни слова не сказал, Норма.
Джерри еще потряхивало, когда милях в двадцати от Элмвуд-Спрингс он проехал мимо автомобиля дорожной полиции, превысив скорость на десять миль в час. Полицейский допил кофе, сунул в рот последний кусок пончика, включил сирену и рванул следом за нарушителем. Джерри услышал сирену, глянул в зеркальце заднего вида, и сердце у него ухнуло в пятки. Других машин вокруг не было. Мелькнула мысль, не дать ли деру, но он был законопослушным гражданином и, вздохнув со стоном, съехал на обочину.
Полицейский, человек весьма крупный, вылез, откашлялся и медленно подошел к машине.
— Доброе утро, — приветливо сказал он.
Заглянув внутрь, он подумал: господи помилуй,
Джерри сделал над собой усилие и сказал как ни в чем не бывало:
— Доброе утро. В чем дело, офицер?
— Будьте добры ваши документы и водительское удостоверение, сэр.
— Это арендованная машина. Я взял ее напрокат сегодня утром в Канзас-Сити, а удостоверение у меня в куртке на заднем сиденье. Можно я его достану?
Полицейский не хотел рисковать.
— Будьте любезны выйти из машины, сэр.
Джерри вышел, открыл заднюю дверь, взял удостоверение из бумажника и протянул его полицейскому. Прочитав его, тот сказал как можно спокойнее, что было нелегко при данных обстоятельствах, учитывая, что его правонарушитель (белый мужчина) был одет в трико и туфли с загнутыми вверх носками с колокольчиками на концах, словно он свалился с карнавальной платформы:
— Подождите, пожалуйста, здесь, пока я проверю вашу лицензию.
Джерри стоял у машины, молясь, чтобы никто не ехал мимо, но, разумеется, впустую, и все легковые машины, а также одна грузовая замедляли ход и пялились на него. Через несколько минут полицейский вернулся.
— Похоже, не много вы преступлений совершили, не считая этого превышения скорости на автомагистрали. — И отдал Джерри лицензию.
— Спасибо. Можно я сяду в машину, а?
— Конечно. Давайте.
Колокольчики на туфлях Джерри звенькнули.
Полицейский сказал:
— У нас тут, в округе Джефферсон, мало найдется мужчин, которые расхаживают в розовых колготках. Есть какая-то причина для подобного наряда? Или у вас в Нью-Йорке все так ходят?
— Это долгая история.
— Что ж, я не тороплюсь. Мне спешить некуда.
Джерри спросил:
— Скажите, вы женаты?
— Да. Этого у нас тут никто не избежит. Пойман и посажен на цепь, как и все остальные. А что?
— Тогда вы должны знать, что сегодня День святого Валентина.
Полицейский глядел на него, ожидая продолжения.
— Вы наверняка придумали для своей жены что-нибудь особенное. Ну, знаете, чтобы ее удивить. Сюрприз.
— Она каждый год получает от меня открытку, и все, я больше ничего не выдумываю. Появись я в таком виде, она решит, что у меня шарики за ролики закатились.
— Я прилетел сюда, чтобы преподнести сюрприз моей… ну, той, которая, надеюсь, станет моей девушкой.
Полицейский кивнул:
— А-а. Ну, значит, я правильно догадался, что тут наверняка женщина замешана. Вам тридцать пять лет, сынок, а вы предстаете перед ней, наряженный, как цирковая собачка.
Джерри не нашелся что сказать.
— Ну и костюмчик, однако. Где вы его откопали?
— Напрокат взял.
— Ага. Интересно, что она подумала.
— Вряд ли я сильно ошибусь, предположив, что сейчас она думает, что я поступил очень глупо.
— Не могу не согласиться с этим, приятель. А если бы ее дома не оказалось? Столько денег на ветер. Почему на подольше не остались?
— Я стараюсь на нее не давить.
— А-га.
— Она пока не знает, как ко мне относиться.
— Понятно. И как думаете, какие у вас шансы? Пятьдесят процентов? Двадцать пять?
— Скорее двадцать пять.
Полицейский ткнул в шляпу на сиденье, рядом с мандолиной.
— Еще и шляпа к костюму прилагается?
— Да.
— Не возражаете, если я взгляну?
— Пожалуйста, — Джерри протянул ему шляпу, — смотрите.
Полицейский внимательно рассматривал диковинную вещь.
— Это бархат, что ли?
— Наверное. Или плюш.
— А как думаете, что это за перья?
— Понятия не имею, какие-то перья.
Полицейский был заинтригован.
— Гм, перья. Да-а, черт. — Он вернул шляпу. — А что навело вас на мысль одеться в такое… обмундирование?
— Подумал, это будет романтично. По-моему, женщины любят романтику.
— Да?.. Моя сказала, когда мы женились: учти, в этом нет никакой романтики. Вы в таком виде и в самолете летели?
— Нет, остановился на автозаправке и переоделся. — Джерри начал терять терпение. — Слушайте, это все необходимо, что ли? Можно мне уже выписать штраф и отпустить? Или в тюрьму меня посадить, или что вы там со мной намерены делать.
— Эй, успокойся, парнишка. Не будет тебе никакого штрафа. — Патрульный засмеялся. — Я тебе вот что скажу. Если бы я тебя отправил в тюрьму, то в эдаком костюмчике ты получил бы романтики на-а-амного больше, чем хочешь. Они там звереют от одиночества, а в этих розовых колготках ты многим покажешься чертовски привлекательным. Не-е, я просто любопытничал. И сколько ты уже гоняешься за этой женщиной?
Джерри успокоился, что обойдется без штрафа, но нервы его были уже на пределе.
— Около года. Или больше. Ничего, если я закурю?
— Ничего, давай, закуривай.
Джерри предложил постовому сигарету.
— Не-е, спасибо. Я это дело бросил. Ладно, уточним. Значит, ты прилетаешь из Нью-Йорка, едешь сюда на машине, останавливаешься и переодеваешься в этот костюм только ради того, чтобы спеть одну песню женщине, которой это покажется или же не покажется интересным. Правильно?
— Более или менее.
— Говоришь, ты взял его напрокат. Где?
— В Нью-Йорке, в лавке театрального костюма.
— Ты что, актер какой-то?
— Нет, я… В общем, нет, не актер.
— И кто так одевается?
— Это… костюм трубадура. Знаете, они носили камзол и панталоны. Это уходит корнями в историю.
Полицейский сказал:
— К временам Робин Гуда, типа того?
— Нет, раньше. Кажется, в пятнадцатый век. По крайней мере, так они сказали.
Полицейский смотрел на мандолину:
— Ты музыкант? Умеешь играть на этой штуке?
— Да так, не очень. Выучил одну песню.
— Правда? Какую?
— Это старинный английский мадригал. Знаете, что такое мадригал?
— Разумеется, я знаю, что такое мадригал. И как он называется?
— Вряд ли вы его когда-нибудь слышали.
— А ты меня проверь.
— «Ты моя прекрасная леди Любовь», — промямлил Джерри.
— Как, еще раз?
— «Ты моя прекрасная леди Любовь», — повторил он чуть громче.
— Не-а. Этого не знаю. Ну и как, она удивилась?
— Да уж надо думать.
— Что сказала?
— Ничего не сказала. Я только отдал ей розы, спел песню и уехал.
— А-га. А теперь ты намерен ехать до Канзас-Сити, сесть на самолет и улететь домой. Все в один день.
— Да.
— И во сколько тебе обошлось это путешествие?
— Точно не подсчитывал.
— А ты примерно прикинь.
— Ну, наверное, с самолетом, арендой машины, цветами… прокатом костюма… и мандолиной… может, пять или шесть сотен, около того.
— Ух ты. А фотография у тебя есть?
— Фотография?
— Да. Я хочу увидеть фотографию этой твоей женщины.
— Нет, с собой нет. Дома есть.
— Она блондинка, рыженькая?
— Блондинка.
— Ну да, разумеется. Они постоянно это проделывают.
— Она красивая девушка, но дело не только в красоте. Она невероятно умна и остра на язык. Она вовсе не глупышка-блондиночка, если вы на это намекаете.
Полицейский покачал головой:
— Да ты и впрямь влюблен, приятель? Парень довольно симпатичный. Какие у нее возражения?
— Возражение вроде бы только одно, — сказал Джерри. — Она считает меня, как мне сказали, скучным.
— Скучным? Каким угодно, парень, только скучным тебя нельзя назвать.
— Спасибо. Вы меня утешили.
— Я бы на твоем месте поискал такую, которой ты наверняка нравишься, назначил бы ей свидание — и вперед.
— Я пытался. Не получилось. Нет, к сожалению, она единственная создана для меня. Не знаю, создан ли я для нее, понимаете? Так что мне остается только ждать.
— Да-а, я тебя понял.
Полицейский положил руки на ремень и поглядел на дорогу.
— Что ж… Рад, что это не со мной происходит. А я на женщин не заглядываюсь. С тех пор, как Эдна избрала меня своей жертвой.
Джерри спросил с надеждой:
— Мне можно ехать?
— Погоди минутку. — Полицейский вынул блокнот и стал писать.
— Вы же, кажется, сказали, что не станете выписывать штраф.
Полицейский ответил не глядя:
— Я и не выписываю. Но мне теперь интересно, что из этого выйдет. — Он протянул Джерри листок. — Это мой домашний адрес. Может, чиркнешь пару строк, когда что-то прояснится?
— Хорошо.
— Ну поезжай, только скорость не превышай, слышишь?
Глядя вслед отъехавшей машине, полицейский подумал: вот бы его задержать, эх, ребята ни за что ведь не поверят. Потом сел в патрульную машину и написал краткий рапорт: «14 февраля, 8.36 утра. Задержан белый мужчина. Влюбленный трубадур пятнадцатого века в розовых трико, панталонах и камзоле». Интересно, подумал он, как пишется «камзол»? Вычеркнул слово и добавил: «Шляпа с пером и туфли с загнутыми кверху носами и маленькими колокольчиками. Первое нарушение. Отпущен с предупреждением».
Было раннее утро четверга, Дена пробыла в Элмвуд-Спрингс почти неделю. Впервые за все время Норма позволила ей завтракать внизу. Увидев Дену, она сказала:
— Доброе утро. Выглядишь на сто процентов лучше. Проходи, садись. Дам тебе кофе, но обещай, что как следует разбавишь его сливками.
— Обещаю.
Норма была счастлива.
— Я так рада, что наконец на твои щечки понемногу возвращается цвет. Никогда не забуду, какая ты лежала там в больничной палате. У меня закралось подозрение, что ты мертва.
— Я знаю, — засмеялась Дена. — Помню.
— Только поэтому я тогда завопила. Я не хотела тебя будить. Я сказала доктору Дебейки: она всегда была красавица, это у нее от отца, твой отец был красавцем, но сейчас-то она белее простыни, так что не говорите мне про ее «удовлетворительное» состояние. Что ты будешь — оладушки, вафли или тосты из французского батона? А могу сварганить и то, и другое, и третье, только попроси. Маку я готовлю оладьи, а тебе могу сделать все, чего пожелает твое сердечко. Это же твой первый непостельный завтрак.
— Я тоже хочу оладьи.
— Уверена?
— Да, оладьи — это замечательно. Где Мак?
— В саду, рыбачит на муху.
— У вас тут озеро или пруд?
— Нет, он просто тренируется, и хочу тебя предупредить: едва у него закрадется подозрение, что тебе стало лучше, он потащит тебя на рыбалку. Чтобы ты оценила его так называемое мастерство. Но ходить тебе вовсе не обязательно, помни это. Если не захочешь, так и скажи прямо. Он сегодня глаза не успел продрать, а уже говорит: «Сдается мне, небольшой походец на рыбалку придаст Малышке сил, как ты считаешь?» Я ему: «Мак, не вздумай тянуть ее на эту реку, чтобы стоять весь день в воде. Тебе просто не терпится похвастаться перед ней своей искусственной приманкой». Так что если он спросит, не хочешь ли ты посмотреть его коллекцию, скажи — нет, спасибо, а то он разведет скуку смертную на пять часов. А, вот и он.
Мак вошел через заднюю дверь, он был рад видеть ее на ногах.
— Ага, смотрите-ка, кто здесь.
— Я в жизни столько не спала.
— Ну, Малышка, тебе это было необходимо. Ты просто измотала себя. Может, если захочешь, в субботу смотаемся на реку?
— Мак, ты дашь ей хотя бы оладушек съесть? Она не хочет никуда ехать. Правда?
Дене было не отвертеться от прямого вопроса.
— Я бы не возражала. Только я ничего не смыслю в рыбалке.
Мак засиял.
— А тебе и не надо. Я могу дать тебе несколько советов. Когда тебе захочется, приходи ко мне в магазин, мы подберем тебе кое-что.
— Мак… Она не хочет тратить пять часов на рассматривание искусственной приманки. Правда?
Оба они посмотрели на Дену.
— Ну…
— Не хочет она, Мак.
Мак сказал:
— Норма, дай она сама за себя скажет.
Дена сказала:
— Нет, я не возражаю. Звучит заманчиво.
— Тогда приходи днем, когда захочешь.
— Она не может прийти днем.
— Почему?
— Потому что я обещала тете Элнер привести ее в гости. — Норма посмотрела на Дену: — Ты же не против, Малышка?
Днем Дена очутилась на крыльце дома тети Элнер. Тетя Элнер подала Норме и Дене по стакану чая со льдом, Норма присмотрелась к напитку: чай был странного цвета, коричневым сверху, а внизу светлее.
— Что это за чай?
— Быстрорастворимый, но другого у меня нет. Последний пакетик использовала утром. Простите, поскольку что бы там ни говорили, а растворимый всегда хуже натурального.
— Не беспокойтесь, тетя Элнер, — сказала Норма, — и этот сойдет, правда.
— Не говоря уж о разнице во вкусе. У меня эта банка с чаем года два простояла, а то и все пять, но вряд ли им можно отравиться. — Она засмеялась. — А если и отравимся, то втроем и помирать не скучно. Как себя чувствуешь, милая моя? Тебе хоть немного дали отдохнуть?
— О да.
Норма сделала глоток и постаралась не скривиться. Она поймала взгляд Дены, когда тетя Элнер отвернулась, и подала знак, что не надо это пить.
— Никто тебя здесь не беспокоил, нет?
Дена поставила свой стакан.
— Нет, никто.
— И лучше пусть не пытаются, не то придется им иметь дело с мистером Маком Уорреном. Надо вам сказать, тетя Элнер, вы не представляете, какие глупости люди совершают. Теперь я понимаю, почему бедные кинозвезды живут за воротами с охраной. Сотни звонков. Хотят, чтобы Дена сделала то, се, пятое, десятое… Произнесла речь в каком-то клубе, дала интервью для газеты, встретилась с фотографом… И тебе ведь каждый день приходится такое терпеть, так и тянут тебя в разные стороны, не знаю, как ты выдерживаешь. Немудрено устать. Даже Мэри Грейс позвонила аж из самого Сент-Луиса, просила подозвать ее к телефону, поболтать, мол.
— Ты же помнишь Мэри Грейс, да, Малышка? — спросила тетя Элнер.
— Нет, мы, кажется, и не встречались.
Тетя Элнер удивилась:
— Как же не встречались, должны были, это же твоя кузина.
— Нет, дорогая, — сказала Норма. — Малышка не родственница Мэри Грейс. Мэри Грейс — родня со стороны дяди Уилла.
— Ах да, верно. Тогда, получается, у вас не было повода встречаться.
Дена воспользовалась случаем и задала вопрос:
— А вы… вы мне тоже тетя? Какие у нас родственные связи? Я что-то запуталась.
Ответила Норма:
— Твоя бабушка, Герта Нордстром, была сестрой тети Элнер, так что она твоя двоюродная бабушка. Вторая ее сестра, Зела, была моей мамой, так что мне она тетя… А мы с тобой троюродные сестры по отцовской линии.
— А кто тогда Мак? — поинтересовалась тетя Элнер. — Мой племянник?
— Нет, дорогая, кровно он с вами не связан. Он ваш… наверное, он ваш племянник по браку. Вот слушай, Малышка, так тебе будет понятнее: твой папа, Джин, был моим двоюродным братом, так что ты, выходит, моя троюродная сестра, а Мак — твой троюродный брат по браку. Правильно же? А может, ты моя четвероюродная сестра? Что, неправильно, тетя Элнер?
— Ох! Боженьки, да я совсем запуталась.
— Значит, так, мать Джина была моя тетя Герта, значит… Погодите-ка. Тетя Элнер, вы должны быть мне двоюродной бабушкой.
Тетя Элнер спросила:
— Дак кто ж тогда Мэри Грейс?
— Она ваша племянница по мужниной линии.
— Ох, точно. Всякий раз, как я вспоминаю малютку Мэри Грейс, я думаю про тот обед в Сент-Луисе. Сколько сейчас годочков Мэри Грейс, Норма?
— Около шестидесяти семи.
И тут Дена мысленно взвыла: бежать, срочно, в Нью-Йорк!
— Тот обед в Сент-Луисе — это было что-то, правда, Норма?
— О да. Прекрасный итальянский ресторан. «Гитто».
— Я этого никогда не забуду. Расскажи Малышке, что мы там ели.
— У меня был филей кусочками с луком… картофельное пюре, шпинат и свежевыжатый сок. Мэри Грейс заказала рыбу с орехами… форель.
— Правильно, — согласилась тетя Элнер. — Ей подали рыбу с неотрезанной головой. И эта голова смотрела на меня. Я заставила ее повернуть тарелку в другую сторону. За такую цену они могли бы и сами отпилить ей голову, но так у них принято, у этих европейцев.
— Да, а вы заказали печенку с луком. — Норма посмотрела на Дену, которая мало что понимала. — У нее был шанс попробовать любое блюдо на выбор, и она заказывает печенку с луком.
— Ну люблю я печенку с луком. Сколько ты у нас пробудешь, Малышка?
— Пока не знаю.
— Вот что я тебе скажу, Норма. Ты и Мак должны непременно съездить в Сент-Луис, пока она здесь, и сводить ее в «Гитто» пообедать. Я бы туда с удовольствием съездила, а ты?
— Милая моя. Малышка живет в Нью-Йорке и наверняка бывает в разных прекрасных ресторанах, и нечего ей совершать столь утомительные поездки в Сент-Луис ради того, чтобы пообедать.
— Вербена говорит, они с Мерлом ели в этой новой блинной на автостраде и там вкусно готовят. Может, и мы туда съездим?
— Пусть Малышка решает. Когда она захочет, тогда и съездим.
— Если ты любишь блины, Вербена говорит, надо ехать только туда.
Когда они вернулись домой, к Норме, Дена сказала как бы мимоходом:
— Знаете, я бы сходила посмотреть эти рыболовные штуки. Не трудно мне будет найти магазин скобяных товаров?
Норма засмеялась:
— Нет, центр всего в квартале отсюда, мимо не пройдешь. Это сразу за цветочным магазином. Хочешь, я тебя отвезу?
— Нет, спасибо, я пройдусь.
На самом деле в центр она хотела попасть не для того, чтобы поглядеть на рыболовные наживки. Она хотела добраться до телефона. Повернув за угол, Дена заскочила в аптеку «Рексалл» и позвонила своему агенту в Нью-Йорк.
— Мистер Купер, вам звонок за счет абонента от Дены Нордстром, вы ответите?
— Да, соедините. Алло! Как ты себя чувствуешь? Отдыхаешь?
— Вытащи меня отсюда.
— Что?
— Я хочу, чтобы ты меня вызволил как можно скорее.
— Тебе еще две недели можно не выходить на работу.
— Плевать, только вытащи меня отсюда побыстрее.
Когда она вышла из кабинки, несколько человек ждали, чтобы поздороваться и сказать, как они рады ее возвращению. А потом она прошла мимо места, которое показалось ей смутно знакомым. По крайней мере, пахло знакомо. Это была пекарня, которой, говорят, владели ее дед с бабкой, она до сих пор называлась «Шведская выпечка и закуски Нордстромов», несмотря на новых хозяев. Она приложила сложенные ковшиками руки к глазам, как бинокль, и заглянула в витрину, но ничего знакомого не увидела. Странно было идти по улице. Люди выходили из магазинов и приветствовали ее как старые друзья. Люди, которых она никогда в жизни не видела. Все знали, кто она такая, но при разговоре те, кто постарше, называли ее дочкой Джина, кто помоложе — кузиной Нормы или племянницей тети Элнер. А раньше она всегда была Деной Нордстром.
Ее останавливали и рассказывали, что росли с ее отцом или что когда-то он разносил им газеты, и какой это был отличный парень. Похоже, у каждого была в запасе история про ее отца или дедушку с бабушкой, которой с ней хотели поделиться. Когда она все же добралась до скобяной лавки, Мак вытащил всех своих искусственных мух, каждую назвал и разъяснил, для какой рыбы она предназначена. Дена спросила:
— Мак, вы знали моего отца?
Он кивнул:
— Очень хорошо знал. И деда с бабушкой. Замечательные люди.
Сегодня Дена была приятно удивлена. Элмвуд-Спрингс оказался прелестным городком, и все, с кем она сталкивалась, были очень дружелюбны. Вдруг она задалась вопросом, а что толкнуло ее мать уехать отсюда. Что случилось?
Хотя все жаждали рассказать ей об отце или дедушке с бабушкой или о том, как они заходили в магазин и всегда видели ее, малышку, сидящую на стойке, никто не упомянул ее мать. Как будто ее здесь и не бывало.
После обеда Норма вытащила на свет все школьные табели отца Дены и все его фотокарточки из альбома, но, опять же, ни одной фотографии ее мамы.
На следующее утро за завтраком Дена сказала:
— Норма, вы были знакомы с моей матерью?
Норму вопрос застал врасплох. Дена никогда об этом раньше не заговаривала.
— Ну, Малышка, немного. А что бы ты хотела знать?
— Какая она была, когда жила здесь, и все такое.
Норма поставила тарелку в посудомоечную машину, закрыла ее и села напротив Дены.
— Я могу рассказать тебе только то, что знаю. Я училась тогда в средней школе. А может, и окончила уже. Но я ее хорошо помню. Только, понимаешь, она здесь недолго пробыла и почти ни с кем не общалась. Помню, мы приходили к тете Герте посмотреть на тебя, и она тобой так гордилась, всевозможные игрушки тебе покупала.
— Она вам нравилась?
— Да, очень. Но не забывай, я была совсем молоденькой и мне не довелось узнать ее как следует.
— А тетя Элнер?
— Тетя Элнер, наверное, расскажет тебе больше, чем я. Можем с ней поговорить, если хочешь.
— Да, я бы хотела.
Сразу после завтрака они снова звонили в дверь тети Элнер.
— Тетя Элнер, мне интересно, не помните ли вы что-нибудь о моей матери.
Норма объяснила:
— Я рассказала Малышке все, что помнила.
— Так, милая, дай-ка мне усесться поудобней да напрячь мозги… Господи, ну и давненько же это было, правда? Но я, разумеется, помню. Помню день, когда она сюда приехала; ты была совсем крошкой. Мы вышли к станции встретить жену Джина. Он писал, что она красивая, но мы и не представляли, что настолько красивая. Стоим мы все, значит, встречаем, и выходит из поезда это создание небесной красоты. Мы просто глазам не поверили. Она будто сошла с обложки журнала. На ней было шерстяное платье цвета морской волны, высокая прическа и беретик таблеткой, надетый набекрень. О, она была модницей, раньше я таких и не встречала. Нет, скажем так: ничего подобного Элмвуд-Спрингс не видывал. Прекрасные рыжие волосы, белая кожа сливочного цвета, зеленые глаза, — у тебя глаза Джина, но фигура мамина. Она была высокой, и я помню, как она держалась — как королева. — Тетя Элнер хмыкнула. — Честно говоря, я была смущена: мы стояли перед ней — ее новая семья, и я, такая большая и толстая, в домашнем платье, которое сама и сшила, и старых черных ботинках со шнурками, хотелось просто сквозь землю провалиться. Но нам всем не терпелось увидеть тебя. А увидев, мы все растаяли, и благодаря тебе лед был сломан. Не оставалось сомнений, что ты дочка Джина: те же светлые волосы и большие голубые глаза. Она нарядила тебя очаровательно — розовое платьишко с кружевами и розовый бант, повязанный вокруг головы. Ты была похожа на куклу, какие Норма получила в подарок на Рождество, правда, Норма?
— Да, ты была милашка.
Дена спросила:
— А она?
— Прежде всего, она была очень застенчивая, никому не позволяла себя фотографировать. Я говорила: ты такая красавица, как же не сфотографироваться, но она ни в какую.
— Моя мама не казалась… ну, недружелюбной, что ли?
— Ой, нет, она была очень милой, так мягко разговаривала, разве что немного… замкнутая, так ведь, Норма?
— Да, думаю, можно и так сказать. Но очень дружелюбная при этом, заметь.
Тетя Элнер согласилась.
— Да, очень дружелюбная и милая, и сразу видно, не из тех ветреных девушек, которых некоторые парни привезли домой. Твоя мама была не только красивая, но еще и утонченная, прекрасно говорила и писала великолепным почерком. Очень образованная, из хорошей семьи, но она о родных никогда не говорила, а мы не спрашивали. Мы не хотели бередить ей раны, думали, если захочет, сама расскажет. После того как вся ее семья погибла в пожаре, еще и Джина потерять… Не понимаю, как она такое пережила. Правда, Норма?
— Да. Я думала, она об этом захочет поговорить, но она ни разу не заговорила за все время, пока тут жила.
— Наверное, ей было ужасно тяжело: молодая девушка, совершенно одна в этом мире, ни единой родной души в живых не осталось. Не знаю, как она выдержала, но бесследно это явно не прошло, она всегда казалась печальной.
— Я читала в «Ридерс дайджест», что человек, переживший трагедию, всю жизнь несет на себе вину за то, что он единственный выжил, — сказала Норма. — Надо было ей обратиться за помощью. Но тогда ничего такого не было, это теперь все проще простого. Она всегда была нервной, да, тетя Элнер?
— Не то чтобы нервной, я бы по-другому сказала — немного встревоженной. Оглядывалась все время, как будто ее что-то беспокоило. Отшатывалась от любого веселья, развлечений. Ты была ее единственная отрада, только при взгляде на тебя у нее глаза начинали светиться. Она не показывала чувств. Не плакала. По крайней мере, из нас никто этого не видел. Устроилась работать и ходила каждый день на работу, а по вечерам с тобой играла. Ни за чем другим она не выходила, ни с кем ее не видели. А в один прекрасный день, тебе было года четыре, вдруг взяла и уехала. Собрала вещички, забрала тебя из детского сада — и адью. Сказала, что хочет найти работу получше, а в Элмвуд-Спрингс ничего нет подходящего. Просто уехала и не вернулась. Бедные твои дедушка с бабушкой, это разбило им сердце.
— Вы не встречали каких-нибудь ее знакомых? — спросила Дена. — К ней вообще кто-нибудь приходил?
Тетя Элнер задумалась.
— Нет… никогда. Никто тогда к ней не приходил, кроме одного итальянца.
Норма взглянула на тетю Элнер:
— Итальянца? Вы мне не рассказывали ни о каких итальянцах.
— Я забыла. Думаю, это был итальянец… или грек, а то и еще какой другой иностранец. Я видела его только через дверь с москитной сеткой, у него были прилизанные волосы. Он поднялся на крыльцо, постучал и спросил, здесь ли живет твоя мать, и Грета пошла позвать ее. Надо вам сказать, она не слишком ему обрадовалась, даже не пригласила войти. У твоей матери были безукоризненные манеры, но, едва увидев, она сразу увела его подальше от дома. Я сидела в гостиной и не могла удержаться, чтобы не подсматривать. Твоя мама явно была не рада, что он появился. Как будто сердилась на него. Не знаю, что уж она ему говорила, но, видать, прогнала, потому что минут через десять он ушел. Когда она вернулась в дом, было видно, что она расстроена, у нее все лицо горело.
Норма поразилась:
— И она так и не сказала, кто это был?
— Нет.
— А вы не спрашивали?
— Нет, Норма, я не сую нос в чужую жизнь. Что было, то прошло, всегда говорю я в таких случаях.
— А вы уверены, что она ничего не сказала? Я не могу поверить, что она ничего не сказала.
— Норма, это было лет тридцать назад.
— Ну хоть попытайтесь вспомнить.
— Надо покопаться в памяти. Думаю, она могла сказать: «Простите». Да, точно, она сказала. Говорю же, у твоей матери были прекрасные манеры. Может, это был какой-то ее давнишний приятель, — узнал, что ее мужа убило, и пытался предложить ей возобновить отношения.
— А он больше не возвращался? — спросила Дена.
— Нет, на моей памяти нет. Но вскоре после этого твоя мать уехала из города, так что понятия не имею, беспокоил он ее еще или отстал. Но знаете, не могу винить беднягу, она была красавица.
Норма сказала:
— Неужели вы совсем ничего не слышали? Не слышали, о чем они спорят?
— Слышала, обоих, но не понимала, о чем идет речь. Они разговаривали не по-английски.
— Оба?
— Ну конечно, милая. Не может же один человек говорить на одном языке, а другой — на другом.
— А на каком языке они разговаривали?
— Знаете, даже забавно. Как я и сказала, он был похож на итальянца. Но говорили они по-немецки.
Норму это не убедило.
— Тетя Элнер, подумайте, вы
— Нет. Не забывай, фамилия отца твоего дяди Уилла была Шимфесл, и говорил он исключительно по-немецки, так что я этот язык узнаю, когда слышу. Я уверена, что это был немецкий.
— Малышка знала, что ее мама говорит по-немецки, правда, дорогая?
Дена кивнула:
— Э-э… да. Знала.
Вдруг Дена забеспокоилась и неизвестно почему солгала. Она понятия не имела, что мама говорила по-немецки. Она быстренько сменила тему и больше к ней не возвращалась. На следующее утро ей пришла телеграмма.
С СОЖАЛЕНИЕМ ВЫНУЖДЕНЫ СООБЩИТЬ ЧТО ВАШ АГЕНТ И КУМИР ШОУ БИЗНЕСА СЭНДИ КУПЕР ВНЕЗАПНО СКОНЧАЛСЯ ВЧЕРА ВЕЧЕРОМ. ПРОСЬБА СРОЧНО ВЕРНУТЬСЯ НЬЮ-ЙОРК. ПРЕЗИДЕНТ ТЕЛЕКОМПАНИИ ДЖУЛИАН АМЗЛИ.
Когда она вечером вышла из самолета в нью-йоркском аэропорту, Сэнди сказал:
— Недурно я выгляжу для мертвеца?
Дена улыбнулась:
— Отлично выглядишь! — и чмокнула его в щеку, счастливая, что вернулась.
Первое, что она сделала, оказавшись дома, это села за машинку и написала письмо.
Дорогой Джерри,
Огромное спасибо за цветы. Представляю, чего Вам стоило привезти их, и очень благодарна. Однако считаю, что с моей стороны нечестно быть преградой для других отношений, которые Вы могли бы иметь с женщиной, достойной Вас. Вы слишком хороший человек, чтобы и дальше водить Вас за нос.
Надеюсь, мы будем друзьями в будущем, и желаю Вам всего самого хорошего во всех делах.
С искренним теплом,
Дена Нордстром
От месяца к месяцу Дена делала все более интересные интервью. Ее агент Сэнди даже слышал, что о ней всерьез поговаривают. Поговаривали, что ее хотят поставить второй ведущей в программу шестичасовых новостей. Айра Уоллес был очень доволен ее работой. Рейтинги росли, и сверху тоже доносились слова одобрения. Производство передачи стоило значительно меньше, чем производство фильма длиной в тот же час. Внезапно новостные программы стали прибыльным делом.
Конкуренция тоже росла, и интервью Дены становились все жестче и жестче. Ей было от этого неловко, особенно как подумаешь, что передачу может смотреть Говард Кингсли.
Пита Коски избрали губернатором штата в основном потому, что он был звездой чемпионата по футболу, но после двенадцати лет в политике он стал уважаемым членом партии, и теперь его прочили в кандидаты на предстоящих президентских выборах. Айра вызвал ее, чтобы проинструктировать перед интервью. Войдя в кабинет и увидев выражение лица Айры, она поняла: что-то намечается, и приготовилась к худшему.
— У твоего мистера Мачо, супер-пупер-правителя, имеется сынок, голубее некуда. Его пнули под маленькую красивую задницу из армии за то, что играл в дочки-матери с другим гомиком, но Коски устроил так, чтобы в рапорте об этом не было сказано ни слова. Ну как, ничего себе бомбочка? Устроим фейерверк?
— О боже, Айра, ну почему нельзя провести хоть одно интервью, не устраивая из него охоту с засадой?
— Но это же правда! — закричал Айра в свою защиту. — Капелло достал этот рапорт из военного архива, и у него есть показания одного его дружка.
Дена глядела на него во все глаза.
— Айра, я же говорила, что с Капелло работать не буду. Вы солгали. Вы его не уволили, да?
— Думаешь, я выгоню лучшего сукина сына в этом бизнесе только потому, что он тебе не нравится? Ты что, дураком меня считаешь? Я убрал его с твоих глаз долой, чего тебе еще? Так вот, я тебя не спрашиваю, я говорю тебе: ты работаешь на меня, а не на Говарда Кингсли, на меня! И будешь задавать те вопросы, которые я велю.
— А при чем тут Говард Кингсли?
— Не притворяйся мне тут невинной овечкой. Все знают, что между вами происходит. Кого ты думала одурачить?
— Айра, надеюсь, вы не серьезно? Вы же знаете, что между нами ничего нет.
— Это твое личное дело. Просто не пытайся идти против меня.
— Айра, вы мне омерзительны, знаете, вы отвратительная свинья.
— О да, я ужасен. А твой святой правитель застукан на злоупотреблении властью. Это преступление, детка, так что умерь свой пыл и высокомерие. Сядь!
Впервые, пожалуй, Дена поняла, каким безжалостным может быть Айра Уоллес.
— Вас невозможно обидеть, да? Вам просто плевать, что о вас думают другие, даже я.
— Я вижу людей такими, какие они есть на самом деле, а ты — такими, какими хочешь, чтобы они были. А они не такие. Предупреждаю: если хочешь оставаться на вершине в нашем бизнесе, хватит изображать из себя Дорис Дэй, или тебе скоро даст пинка новая молодая поросль. На, прочти. — Он толкнул в ее сторону копии медицинских анализов и личные записи армейского психотерапевта. — Видишь, он сам во всем признался. Чего тебе еще надо?
Дена не верила своим глазам.
— Айра, мы не можем использовать эти документы. Это нелегально.
— Да знаю я, господи боже мой. Я хочу, чтобы ты сама увидела, а то вечно верещишь, что у тебя нет подтверждения. Вот тебе подтверждение.
— Как Капелло их достал?
— Я не спрашивал. Мне плевать. Достал, и все. Просто задай вопрос.
— Айра, Капелло место в тюрьме, и вы там окажетесь, если не будете осторожны. И я отправлюсь вместе с вами. Я не буду задавать этот вопрос.
— Это окончательное слово?
— Да, — сказала Дена. Одному человеку она уже сломала карьеру и больше не станет этого делать.
Уоллес откинулся на спинку кресла и грустно покачал головой:
— Не понимаю. Я привел тебя в лоно своей семьи, устроил такую карьеру, а у тебя в сердце никакой благодарности, никаких родственных чувств. — Он достал из верхнего ящика стола машинку для сигар и отрезал кончик у новой сигары. — Знаешь, детка, ты начинаешь меня беспокоить. И мне это не нравится. Потому что, когда я беспокоюсь, я начинаю глядеть по сторонам.
— Что это значит?
— Сама подумай.
— Понятно. Это угроза. Если я не стану делать грязную работу в эфире, вы найдете того, кто согласится, да?
— Нет, никаких угроз. Если не хочешь брать интервью, что ж, силком мне тебя заставлять, что ли? Я отдам его Ларри, он не такой принципиальный.
Пока Дена шла к двери, Уоллес сказал ей в спину:
— Кстати, слышал, твой друг Кингсли увольняется.
— Что?
— Увольняется, да. Просит отставку для своей задницы. Как там говорят? Старые репортеры не умирают, просто их рейтинг угасает.
— Айра, не говорите таких вещей, даже в шутку. Вы знаете, что это ложь.
— Не хочу разбивать тебе сердце, но твоего дружка попросили уйти. Я знаю это из авторитетного источника. Это моя профессия — знать, что происходит в нашем бизнесе.
— Кто вам сказал?
— Какая разница. Ему предъявили ультиматум: или он увольняется — или его увольняют официально.
— Не верю.
— Поверь. Знаешь, что вытворял этот самовлюбленный сукин сын? «Редактировал» тексты — вычеркивал целые абзацы. Этот дряхлый аллигатор в старческом маразме вздумал контролировать новости. — Он невесело рассмеялся. — О, люди будут скучать по нему. Неделю, максимум две. Старикан стал посмешищем, над ним весь город смеется. Пришло время дать пинка этому святоше по его ханжеской заднице.
Дена вернулась в свой кабинет. Ее тошнило от того, что Уоллес наговорил про Говарда, особенно касательно их отношений. Он пытался просто задеть ее и вывести из равновесия или все так про них думают? Сидела она, сидела — и позвонила Арни, редактору новостей, который был ей симпатичен, и попросила пойти с ней куда-нибудь выпить после работы.
Арни — долговязый худой парнишка с торчащим кадыком, с толстыми очками в черной оправе — с трудом верил своему счастью, сидя с этой богиней в баре, высоко над Пятой авеню. Они допили второй бокал, когда Дена спросила, слышал ли он какие-нибудь сплетни про нее и Говарда Кингсли.
Арни явно занервничал.
— Расскажи. Я должна знать.
— Ну-у… да… наверное… Кое-какие слухи ходят. — Арни гмыкал и запинался.
— Что значит — кое-какие? О чем?
— Ни о чем. — Он покашлял и судорожно сглотнул. — Ну, знаешь, как это бывает, ты ж понимаешь, обычные шуточки.
— Какие шуточки?
— Да глупые, сама знаешь.
— Нет, не знаю, — сказала Дена. — Рассказывай.
Арни мямлил и краснел.
— Нет, это, ну нет, я не стану.
— Арни, тебе придется сказать.
Он заерзал и огляделся.
— Ну, типа… я-то такого не говорил, но… — Он еще понизил голос. — Шутка такая… Что это: старое и морщинистое, имеет шикарные сиськи, и его укладывают по пятницам? Но, слушай, его никто не винит. Каждый мужик попытался бы тебя подцепить, если бы считал, что у него есть шанс.
Дена откинулась на спинку стула, чувствуя смущение, обиду и отвращение. Это что же, все так думают? Вот во что превратилась ее дружба с Говардом? В чью-то грязную офисную шутку, в анекдот, достойный двенадцатилетних озабоченных подростков?
Арни, увидев выражение ее лица, запаниковал.
— Слушай, Дена, ты же на меня не сердишься, правда? Ты же просила сказать.
— Нет, я не сержусь на тебя, Арни. Айра был прав. Я не знаю, какие люди на самом деле.
Соседка Дороти радушно приветствовала слушателей: «Всем доброе утро. Как поживаете? Мы очень рады, что с нами все наши радиососеди, ведь сегодня у нас, как говорит Крошка Энн Руни, Великий день Денди. Так что налейте себе чашечку кофе и устройтесь в кресле, подняв ноги повыше. Как вы знаете, это один из наших самых любимых дней в году — день, девиз которого „Разве люди не прекрасны?“. И это относится ко всем вам, кто делает наш старый добрый мир прекрасным.
Каждый год мы просим вас присылать рассказы о самых замечательных вещах, которые сделали для вас соседи, и приходят сотни писем… Но, прежде чем перейти к чтению, мы хотим выразить особую благодарность всем, кто прислал деньги на собаку-поводыря для Бернис. Знаете, я никак не привыкну к тому, как добры люди. Столько человек прислали заработанные своим трудом деньги, а я знаю, как они нелегко вам достались. Спасибо всем за распродажи булочек и пирожных, печенья и яиц, и вам, скауты, за мытье машин и за все, что вы ради этого сделали. Я счастлива сообщить, что в пятницу собака-поводырь была вручена Бернис. Ее зовут Медоус, это желтый лабрадор, а вырастили и воспитали ее мистер Дэн Мартин и его семья из Элдина, штат Иллинойс. И ох как жаль, что не все вы при этом присутствовали. Мистер Мартин вместе с Медоус подошли к дому, и, когда поднялись по ступеням, было ощущение, что собака сразу поняла, кто из нас ее хозяйка. Мы все стояли на веранде, но Медоус направилась прямо к Бернис и села рядом. Мистер Мартин сказал: „Ассоциация собак-поводырей с гордостью вручает вам эту собаку… и с этого момента она будет вашим верным и любящим другом до последнего своего вздоха“. С этими словами он вложил ей в руку поводок и отошел, и видели бы вы лицо Бернис, когда Медоус ткнулась носом в ее руку… Да-а-а… Нет слов, чтобы описать это. Я знаю, мистеру Мартину было трудно расстаться с Медоус, которую он воспитывал со щенячьего возраста, но он останется с нами на неделю, чтобы научить Бернис, как ходить с собакой. Так что все, кто был столь добр и великодушен, если хотите увидеть настоящее чудо, приезжайте и посмотрите, как они втроем ходят по дорожкам. Вчера они дошли до центра города, мимо парикмахерской, мимо кинотеатра, до угла и обратно… Знаете, при виде этой картины я горжусь, что принадлежу к роду человеческому.
А теперь пора перейти к письмам, хочется успеть прочитать как можно больше… Итак, начнем с этого… Пишет преподобный Рэймонд Роджерс из Седили, штат Миссури. Читаю. „Дорогая Соседка Дороти, когда я вернулся к моей пастве, отвоевав четыре года военным священником, я ехал без уверенности, что смогу продолжать пастырство. Я видел на войне столько ужасов, что вера моя дрогнула, и вернулся я совсем не тем человеком, каким уезжал четыре года назад. С печалью я сообщил об этом моим прихожанам и был готов снять с себя сан, когда, к моему удивлению, на следующий день получил телеграмму, где было сказано: „Все в порядке, пастор. Мы тоже уже не та паства, от которой вы уезжали“. И подписано было всеми прихожанами церкви. Как вы понимаете, я до сих пор здесь…“ Что ж, преподобный, похоже, у вас совершенно замечательные прихожане, а у них замечательный пастор. Следующее письмо Глейдес Спеллер из Мурланда, штат Индиана. „Дорогая Соседка Дороти, шесть лет назад мы с мужем были в больнице со своей смертельно больной дочерью, которой делали операцию на сердце. Пока нас не было, нашу ферму, как нам сообщили, полностью разрушил торнадо. С тяжелым сердцем мы поехали оценить урон, и каково же было наше изумление при виде нового сверкающего белого дома на месте нашей прежней фермы, с новой мебелью, стоящей на тех же самых местах, что и старая. Все как один жители нашего городка отрицают, что имеют к этому отношение, ни один не признался. Какое счастье было привезти дочку в новое жилище! Дня не проходит, чтобы мы, проснувшись поутру в нашем прекрасном домике, не вспомнили о доброте наших соседей. Надеюсь, вы прочтете это письмо по радио, чтобы я могла сказать спасибо всем людям, которые нас окружают“.
Ну что ж… Я говорю спасибо всем добрым людям Мурланда. Вы заслуживаете звезд в вашей короне. Мы вернемся к чтению писем, но сначала Эрнест Кунитц, дирижер нашего оркестра из Элмвуд-Спрингс, исполнит соло на трубе в честь всех добрых соседей. А Мама Смит подыграет ему на органе. Слушайте песню „Как ты прекрасна“».
Неделя проходила за неделей, и Говард Кингсли все больше нервничал. Он устал от бесконечных споров с новым директором, Гордоном, этот агрессивный тридцатипятилетний негодяй не имел никакого уважения к Говарду и только ждал повода от него избавиться. Гордону требовался человек, которого он мог бы контролировать. Сначала он осторожничал, не желая расстраивать Говарда, но едва рейтинги чуть снизились, постарался превратить его жизнь в ад. Видеоматериалы, вставленные в программу, прерывались из-за технических трудностей, телевизионный суфлер ломался, сигнал эфира опаздывал — все было рассчитано на то, чтобы Говард выглядел плохо, и цель достигалась. Но наверху с этим были проблемы. Они тоже хотели пустить новости по новому руслу, обновить их, но все же Говард был легендой телевидения. Его не могли уволить в открытую, но были не прочь немного поторопить с уходом на пенсию и, казалось бы, не замечали, что творится во время его эфиров. Даже если это стоило нескольких единиц в рейтинге, сначала надо было обосновать его увольнение. Однако Говард был упрям, держался за место и вел борьбу, пока мог… пока его слегка не напугало собственное сердце.
Проблема, по словам докторов, не слишком серьезная, но для его жены и дочери она оказалась достаточно серьезной, чтобы умолять его уйти, пока не поздно. Говард понимал, что ведет заведомо проигранную войну. Поэтому однажды, в понедельник утром, он поехал на самый верхний этаж, где располагался кабинет президента телекомпании. Нед Томпсон III поднялся ему навстречу:
— Говард, что ж вы не позвонили? Я бы спустился к вам, господи. Как вы? Садитесь же.
— Спасибо, я в порядке, абсолютно в порядке.
— Чаю, кофе?
Говард сел в кресло для посетителей.
— Нет, спасибо. Я только хотел сказать, что принял решение уволиться, и сообщаю заранее, чтобы дать вам пару месяцев все уладить.
Томпсон, казалось, был в шоке.
— Бог мой, Говард… вы уверены? В смысле, это так неожиданно. Вы уверены? Мы можем что-то сделать, чтобы вы передумали?
— Нет, ничего.
— Не знаю, это как гром средь ясного неба. Вы же были основой, сутью телекомпании, да что там, телекомпания — это вы и есть. Я могу что-то сделать для вас?
— Можете. Я прошу вас держать это в секрете. Хочу, чтобы вы пообещали, что не будет никаких наград, никаких чествований, ничего этого. Я хочу уйти как можно тише, без фанфар. Можете это для меня сделать?
— Конечно. Что угодно. Мы уважаем любое ваше желание.
Говард поднялся:
— Хорошо.
— Когда вы говорили — пару месяцев, вы имели в виду два, три? Сколько у нас есть?
— Два.
— Понятно. Да, после стольких-то лет… Вы были здесь даже до папы. До сих пор поверить не могу. Но если таково ваше желание…
— Да. — Говард говорил с уверенностью.
Томпсон проводил его до двери, положил руку на плечо:
— Могу только сказать, что найти человека на ваше место будет чертовски тяжело… да что там, вы незаменимы. Вы наш символ. Это будет очень трудно.
Говард посмотрел ему в глаза:
— А вы просто поднимите трубку и скажите этому сукину сыну, которого вы наняли, чтобы избавиться от меня, что я ухожу, а его парень нанят. Это же не слишком трудно, правда?
Нед удостоверился, что Говард вышел в холл. Потом позвонил. Директор новостей взял трубку.
— Два месяца, Гордон. Звони Дэвиду, скажи, чтобы готовился. Позвоню рекламщикам, пусть начинают запускать ролик. Он просто вошел и сказал, что увольняется, опля, вот так все просто. Ага, и слушай, вот что, ты лучше оставь его в покое. Кажется, он чует дохлую крысу, мы не можем позволить ему проговориться в эфире. У него все еще большой вес. Мы не должны испачкать руки, ясно?
Ровно через два месяца Говард закончил передачу, как обычно, словами: «Вот и прошел еще один день». Но сегодня после знака «конец передачи» он продолжил. Директор новостей из своей будки велел камере номер три взять крупный план. Говард снял очки и, глядя в камеру, сказал:
— Как некоторые из вас знают, сегодня последний день моей работы, работы, которая сама по себе была для меня самой большой радостью и наградой. Я горд и польщен той поддержкой и доверием, которые вы мне великодушно оказывали все эти годы и которые я старался оправдать. Желаю вам самого лучшего, и благословит вас Господь. Спокойной ночи и прощайте.
Камера отъехала, а он надел очки и собрал со стола бумаги — за столько лет эти действия стали привычными. Наверху, в будке, собрался народ. Эфир кончился, но все так и стояли в молчании. Внизу тоже было тихо. Говард встал, снял микрофон и спокойно пожал руки подошедшим к его столу операторам и гримерше. А затем вышел к жене и дочери, ждавшим, чтобы отвезти его домой.
Дена давно позабыла, как гостила в Миссури, но там ее не забыли. Секретарша Дены положила ей на стол письмо.
Дорогая Малышка,
Зная, сколько у тебя всяческих просьб, мне очень неприятно тебя дергать, но вдруг, думаю, ты захочешь помочь своему родному городу.
Меня назначили председателем комитета «Возрождение центра Элмвуд-Спрингс». Мы — организация, призванная спасти исторический центр нашего города. Как ты знаешь, множество маленьких городов по всей стране не устояли и дали добро на то, чтобы у них построили крупные торговые центры. Местные магазинчики не в состоянии конкурировать с открывшимися крупными универмагами «Кмарт» и «Уол-март»[37] и закрываются один за другим, а городок беднеет. Скобяная лавка Мака, аптека «Рексалл», парикмахерская да закусочная «Трамвай» — вот и все, что у нас осталось. Остальные закрылись. С тех пор как ты гостила, закрылся универмаг братьев Морган и цветочная лавка Виктора. Для тех, кто здесь вырос, просто невыносимо проходить мимо опустевших витрин. Мы надеемся собрать денег, чтобы привлечь внимание всей страны к владельцам маленьких магазинов, которые захотят переехать на Средний Запад. Итак, мы дошли до сути письма, Малышка. 15 июня клуб «Львов» и клуб «Ротари» спонсируют проведение в парке Дня Элмвуд-Спрингс. У нас будет пикник на берегу реки, ловля рыбы, скачки, кустарные ремесла и самодеятельность местных знаменитостей, а в 6 часов мы проводим большой аукцион знаменитостей, и поскольку ты одна из них, вернее, единственная наша настоящая знаменитость, я подумала, может, ты могла бы что-нибудь прислать. Я знаю, за твою вещь дадут хорошую цену, и деньги пойдут на благое дело.
Буду благодарна за все: сгодится подписанная фотография или что-то, что ты надевала на эфир, перьевая ручка, может, сценарий передачи с автографом — мы будет рады всему, что ты пришлешь. Страшно не хочется тебя беспокоить, ты так загружена, но оно того может стоить. Кое-кто из комитета хотел устроить День Дены Нордстром с парадом и призвать тебя, чтобы ты возглавляла шествие. Но я сказала «нет». И говорю Маку: это как раз то, что нужно нашей Малышке, — лететь сюда, чтобы пройти один квартал.
С любовью,
Норма.
P. S. Уэйн Ньютон шлет нам пару запонок, которые он надевал на сцену в Лас-Вегасе, а Либерейс, Филлис Дилер и Дебби Рейнолдс тоже обещали что-нибудь прислать.
В ноябре, после увольнения, Говард Кингсли и его жена Ли пригласили Дену провести День благодарения у них на ферме в округе Бакс, штат Пенсильвания. Едва приехав, она заметила, что Говард стал другим, намного спокойнее, он выглядел заправским сельским жителем в своих штанах цвета хаки и фланелевой рубахе в красно-черную клетку. Не прошло и полдня, как Дена тоже немного расслабилась. Ферма представляла собой старый каменный дом, построенный в 1789 году, с участком в двадцать акров. На кухне Дена была бесполезна, так что в День благодарения они с Говардом отправились в длительную прогулку по полям и лесам позади дома. Там она впервые в жизни увидела перепелок и фазанов. Стоял прекрасный осенний день.
По дороге Дена спросила, каково это — быть на пенсии? Говард рассмеялся:
— Каждое утро встаю заржавевший, суставы так скрипят, что с трудом вылезаю из постели. Иду в ванную, смотрю в зеркало на то, что некогда было вполне симпатичной мордахой, а теперь стало эдаким седоволосым, дряхлым, с индюшачьей шеей старикашкой, и думаю: что за жалкое зрелище. Но потом вспоминаю: Говард, старина, сегодня ты можешь говорить все что вздумается, черт тебя побери. И это возвращает моей походке упругость, надо тебе сказать. Теперь я настолько стар, что уже не нужно никого ублажать, и имею до того скверный характер, что могу показывать нос всем идиотам в мире. И оно того стоит. Рекомендую.
— Да вы лет на десять помолодели.
— Этого не знаю, но могу сказать, что так хорошо я себя давно не чувствовал.
— А скучаете по всему этому?
— Нет, как ни странно, не скучаю. Ничуть. Честно говоря, жалею, что не бросил намного раньше. Я только начинаю понимать, сколько в жизни упустил. Жду не дождусь, когда поеду в Саг-Харбор на все лето. Я тебя спрашивал, ходишь ли ты под парусом?
— На нашем первом обеде.
— Ах да.
— Но я никогда в жизни не плавала на лодке.
— Что ж, надо это дело поправить, юная леди. Да, никак не думал, что мне понравится быть пенсионером. Я проработал больше пятидесяти лет, думаю, для любого мужчины это достаточно. — Он улыбнулся и поправил себя: — И для любой женщины.
— Пятьдесят лет. Долго.
— Да, но не забывай, я очень рано начал. Сначала работал на крошечной радиостанции в Сиднее, штат Айова.
Внезапно Говард остановился, сделал ей знак молчать и кивнул на олениху с олененком на другом конце луга. Животные замерли, глядя на людей, и вдруг сорвались с места и исчезли среди деревьев.
Дена была поражена:
— Ух ты! Здесь много оленей?
— Да, наведываются. Мы на заднем дворе положили для них кусок каменной соли. Однажды пришло сразу двадцать пять штук.
— Никогда не видела их на воле.
— Ты же вроде бы девушка из провинции.
— Да нет, не совсем. Росла в основном в больших городах, в многоквартирных домах. Мама работала в магазинах.
— Понятно. Что ж, надо тебе сюда почаще наведываться, румянец этим щечкам не помешает. — Они двинулись дальше. — Знаешь, мир прошел длинный путь от этих маленьких радиостанций до наших дней. Телевидение. Господи, помню, как начиналась эта чертова штука. — Он отодвинул ветку, пропуская Дену. — Мы с Мирроу чуть не умерли от восторга. Черт, как мы были наивны, думали, оно принесет просвещение всем людям на планете, спасет человечество от невежества, остановит все войны. Я рад, что он не дожил, что не видит, что происходит. И боюсь, будет только хуже. — Говард хмыкнул. — На пенсии я понял еще кое-что про телевидение, чего раньше не знал. Выступать по нему гораздо легче, чем его смотреть.
Они подошли к ручью. Вода была такой чистой, что круглые и гладкие желто-коричневые голыши лежали будто под стеклом. Говард вынул из кармана складной стаканчик, зачерпнул воды и протянул Дене:
— Я хочу, чтобы ты попробовала.
— Что, прямо из ручья?
— Да, она очень чистая. Попробуй.
Дена сделала глоток. Вода была ледяная, ничего вкуснее она в жизни не пила.
— Замечательно.
— Правда? Ли говорит, надо набирать ее в бутылки.
— Она права.
Они подошли к бревну, но Дена медлила садиться.
— А змей тут нет?
— Нет. Ты в самом деле городская девочка, да? Змеи зимой впадают в спячку.
— Я не сяду на нее, не разбужу?
— Нет, ты в полной безопасности.
Они посидели, послушали пение ручья.
— У нас была маленькая ферма в десяти милях от города, и отец говорил: «Как только человек отрывается от природы, он попадает в неприятности». Разумеется, он был прав, но в то время я этого не понимал. Тогда я считал его старомодным, консервативным чудаком, глупым, неотесанным мужланом. Мне не терпелось стряхнуть с ботинок пыль глубинки и рвануть в большой город. Увидеть мир, стать знаменитым. Но когда я здесь, я каждый день о нем думаю. И понимаю, что у моего старика, который, казалось бы, ничего из себя не представлял, была жизнь, о какой только может мечтать человек. Он не был жесток ни с одной живой душой, поднимал детей, любил жену и обрабатывал землю.
Говард погрузился в воспоминания:
— Он о себе много не рассказывал. Но сразу после Пирл-Харбора я приехал домой погостить, прежде чем опять отправиться воевать, и мы с ним пошли прогуляться за ферму. Заговорили про войну, и он рассказал мне такое, чего я не знал, — это случилось с ним в Первую мировую. Однажды ночью он сидел в траншее один, ждал, когда его сменят, и вдруг услышал какой-то звук и увидел ползущего к нему немецкого солдата. Он сказал, что, увидев немецкую форму, так испугался, что закрыл глаза и нажал на спусковой крючок. В следующий миг парень свалился прямо ему на голову. Он попал ему в шею. Папа сказал, это был просто мальчик, лет шестнадцати-семнадцати, не старше, и напуган был не меньше, чем он сам. Мой старик просидел с ним всю ночь, пока мальчик не истек кровью, и ничего не мог сделать, только держать за руку и пытаться успокоить.
Они не понимали один другого, но проговорили всю ночь. Единственное, что ему удалось понять, это что мальчика звали Вилли. И перед самым рассветом мальчик позвал маму и умер, держа моего старика за руку. Тогда впервые я видел, как он плачет. Он оплакивал какого-то мальчишку, которого убил больше двадцати лет назад. Но… я был так возбужден, полон энтузиазма и желания попасть на войну, что ни о чем другом не мог думать и спросил только, получил ли он медаль за то, что убил немца. Он сказал: да, получил медаль, но первое, что он сделал, сев на корабль, плывущий к дому, это выбросил ее за борт. Он сказал: в войне нет героев, есть только выжившие. В то время я не понимал, о чем он толкует, пока сам не увидел всех прелестей войны. И много лет спустя, когда он умирал, — он пролежал несколько дней в коме, — я сидел у его постели и держал за руку, и вдруг он открыл глаза и улыбнулся мне. Он сказал: «Привет, Вилли». Думаю, он увидел того немецкого мальчика.
— Правда? Вы правда так думаете?
Говард подобрал камешек, посмотрел на него.
— Наверняка не знаю, но когда слышишь все эти рассказы про смерть, про то, что люди видят… Может, он просто думал об этом парнишке. Но, решив, что видит его, мой старик ушел с миром.
Говард посмотрел на часы:
— Пойдем-ка назад потихоньку. Ли три дня от плиты не отходит, и, если мы опоздаем, она меня убьет.
— А здорово было бы, если бы мы и в самом деле после смерти встречали близких людей? Моего папу убили до того, как я появилась на свет. Это был бы шанс с ним познакомиться. У меня-то есть его фотографии, но он понятия не имеет, какая я. Может, и не узнал бы, увидев. Или я бы оказалась для него чужой.
Говард улыбнулся:
— Ну, раз уж речь зашла об отцах, я уверен, что твой бы тобой очень гордился.
Когда они почти дошли до дома, Дена сказала:
— Спасибо, что все мне показали… Это просто замечательно. В Нью-Йорке забываешь, что где-то есть совершенно другой мир, в каких-то двух часах езды. Сам воздух другой. Что это такое — так чудесно пахнет?
— Ли раскочегарила нашу дровяную печку.
— А-а.
— Надо сказать, если бы не этот дом и лодка в Саг-Харбор, не знаю, как бы я все это потянул. Периодически обязательно нужно уходить от этой мышиной возни, иначе теряешь ощущение перспективы. Начинаешь верить, что Нью-Йорк, Лос-Анджелес и стены телестудии — вот и все, что собой представляет страна. Нужно выйти к людям, поговорить с ними, выяснить, что они думают. Порой у стариков, попивающих кофеек в забегаловке, обнаруживаешь больше здравого смысла, чем у некоторых умнейших, образованнейших людей мира. Хочешь знать, что на самом деле происходит в этой стране, — спроси у них, и они объяснят.
В этот момент из дома радостно вылетели внуки Говарда:
— Деда, деда, быстрей, нам есть не дают, пока тебя нет.
— Я здесь, — засмеялся он. — Я здесь.
Сьюки позвонила Дене на работу и объявила, что у нее срочный разговор, но такой важный, что не для телефона.
— Я должна кое-что сказать тебе лично.
Дена встревожилась и попросила хотя бы намекнуть, о чем речь. Но Сьюки лишь сказала, что кое-что случилось и она хочет поделиться с ней, но только с глазу на глаз.
— Ты не можешь приехать в ближайшее время?
— Могу попытаться, Сьюки. Я тебе перезвоню.
Дена вместе с секретаршей взялись за телефон и перепланировали ее поездку в Сиэтл, штат Вашингтон, так, чтобы заскочить на один день в Атланту. Это оказалось сложно, но выполнимо. Дена беспокоилась. Судя по тону Сьюки, произошло что-то серьезное.
В Атланту Дена добралась вымотанной до предела. Сьюки заказала столик в обеденном зале отеля, где обычно проводились торжественные приемы, сейчас зал пустовал. Они сели друг напротив друга. После того как официант принял у них заказ, Дена сказала:
— Ну хорошо, Сьюки, выкладывай. Что случилось?
Сьюки с мрачным видом выдала явно сто раз прорепетированный текст:
— Дена, я хочу, чтобы ты кое-что обо мне знала.
— Ты знаешь, что можешь рассказать мне все что угодно.
— Дена, двадцать второго мая я пригласила Господа прийти в мою жизнь и полностью приняла Его как моего Бога и Спасителя.
— Что?
— Я хотела поделиться с тобой как с близким другом, что отныне у меня личные отношения с Иисусом Христом.
— Сьюки, ты же не серьезно?
Сьюки наклонилась к ней поближе:
— Очень даже серьезно. Я бы о таких вещах шутить не стала.
Она не шутила и ждала, что Дена скажет, но та лишилась дара речи.
— Э-э… Что ж… Надеюсь, вы будете счастливы вдвоем. В смысле, чего еще сказать-то? Это все, что ты имела мне сообщить?
— Не все, часть. Дена, я хотела с тобой еще одним поделиться. Две недели назад Иисус поговорил с моим сердцем и сказал, что тебя надо спасти, так что, пользуясь удобным случаем, я бы с радостью стала свидетелем со стороны Христа и представила Его тебе.
Перепугавшись подобной перспективы, Дена отчаянно заозиралась, ища глазами официанта, чтобы заказать выпивку.
— Знаешь, Сьюки… замечательно, если тебе это приносит радость. Но я не собираюсь во все это погружаться.
Появился официант. Дена заказала двойную водку и глянула на Сьюки:
— Ты еще пьешь? Или тебе больше нельзя?
Сьюки жеманно ухмыльнулась:
— Конечно. Мне стакан шабли. Даже Иисус попивал вино.
— Я поверить не могу, что ты вытащила меня в такую даль, чтобы сообщить эту новость. Господи, Сьюки, я думала, у тебя что-то важное.
Сьюки была поражена:
— Это
— Я не верю, что ты всерьез.
— Я думала, ты обрадуешься за меня. А что-то не похоже, чтобы ты радовалась.
— Хм, ты права, Сьюки, — кивнула Дена. — А я должна была прыгать от счастья, обнаружив, что моя лучшая подруга получила доступ к прямой телефонной связи с небесами и теперь что ни день запросто болтает с Иисусом Христом? С чего это ты вдруг заделалась религиозной?
Официант принес спиртное.
— Дена, я всегда была христианкой. Ты что же, забыла? Всегда по средам ходила на изучение Библии в «Каппа», посещала церковь. Ты просто со мной не ходила. Я пыталась тебя приобщить, но у тебя в голове был сплошной театр. Так что ничего тут нового нет. Я просто всерьез приняла решение жить по-христиански и помогать распространять Слово Божье.
Дена продолжала недоверчиво смотреть на нее.
— В конце концов, Дена, сам Иисус сказал, что если человек не родится заново, то не сможет войти в Царствие Небесное, а я хочу, чтобы ты туда тоже попала. Ты мне не чужая. Я беспокоюсь о твоей душе.
Официант в этот момент принес еду, и у Дены основным блюдом случайно оказалось как раз филе палтуса.[38] Пока она пыталась получить удовольствие от еды, Сьюки наседала на нее:
— Ты же веришь в Бога, а? Только не говори, что не веришь.
— Сьюки, я тебя люблю, но давай не будем об этом. Ты сейчас заставишь меня говорить вещи, которые я не хотела бы говорить. Лучше о другом поболтаем. Как девочки?
Сьюки была явно разочарована, но постаралась не подать виду.
— Хорошо. Обещаю, что не буду больше об этом. Но я тебя не брошу, Дена. Все равно буду за тебя молиться.
— Не надо.
— А я буду. Я не собираюсь отправиться на небеса без тебя… И у меня есть обходные пути.
Сидя в самолете, летящем в Нью-Йорк, Дена не переставала удивляться. Наверное, Сьюки промыли мозги. Приземлившись, Дена прыгнула в такси и поехала в студию. Открыв сумку, чтобы расплатиться с шофером, она увидела брошюры, которые Сьюки незаметно подсунула ей в сумку. Одна называлась «Вы спаслись?», а вторая — «Иисус хочет, чтобы вы были счастливы». Единственное, что скрасило эту поездку, была картинка в ее воображении: она представила, какое лицо станет у Айры Уоллеса, когда он обнаружит у себя на столе эти брошюрки.
Но едва она вошла в свой кабинет, как секретарша протянула ей только что полученную телефонограмму:
ГОВАРД КИНГСЛИ, ТЕЛЕОБОЗРЕВАТЕЛЬ НА ПЕНСИИ И «СОВЕСТЬ ТЕЛЕВЕЩАНИЯ», ПРОШЛОЙ НОЧЬЮ УМЕР В СВОЕМ ДОМЕ ОТ ИНФАРКТА. ЕМУ БЫЛО 68 ЛЕТ.
Ли Кингсли сказала Дене по телефону, что они собираются развеять прах Говарда Кингсли с его яхты, носящей имя «Ли Анна».
— Мы хотим, чтобы вы приехали. Я знаю, Говард хотел бы этого, он много о вас думал. Так что приезжайте, пожалуйста.
Дена обещала приехать. Они встретились у дома в Саг-Харбор и около четырех часов ступили на борт — Ли, дочь Говарда Анна, ее муж, двое их детей, близкий друг Говарда Чарльз с женой и еще шесть или семь человек друзей, которых Дена не знала. Она никогда не была на похоронах и откровенно нервничала, гадая, как себя вести и как все вообще пройдет, но Ли взяла все в свои руки и сделала так, чтобы никто не испытывал неловкости. На судне к Дене подошла Анна:
— Я очень рада, что вы смогли приехать. Папа был о вас чрезвычайно высокого мнения.
Они отчалили, вода была спокойной и тихой, только чайки, крича, провожали лодку. Вскоре они бросили якорь, и Ли подала шампанское. Чуть позже, когда солнце склонилось к закату, Ли встала:
— Как вы знаете, Говард любил это место с тех пор, как мы приехали сюда тридцать семь лет назад. Он влюбился в город и людей и на этой лодке провел самые счастливые часы своей жизни. Когда ему бывало тяжело на душе, он приплывал сюда и плавал кругами. Мы никогда не говорили о смерти, но я уверена: он хотел бы, чтобы его похоронили именно здесь. Как-то я у него спросила, почему он всегда останавливается в этом месте. А он ответил: «Ли, я люблю смотреть на горизонт, это прочищает мозги, люблю представлять, что же там, дальше, но я не хочу терять из виду дом». Наверное, вот так он и жил. Взглядом был обращен к горизонту, но никогда не выпускал из виду дом.
Один за другим присутствующие произносили по нескольку слов о Говарде. Дена была слишком взволнована и ничего не смогла сказать. Последним говорил Джон, близкий друг Говарда:
— Знаете, мне хотелось бы сказать о Говарде много, очень много. Какой он был человек, какой друг. Но я даже сейчас слышу, как этот старый негодник говорит: «Завязывай с этим, Джон, и вообще, нечего вам рассусоливать, вы же не сентиментальные школьницы». Так что я просто скажу: прощай, и надежной тебе гавани, старина.
Солнце начало угасать, они смотрели, как поднявшийся слабый ветерок подхватил пепел и развеял его по воде, а Ли поставила любимую пластинку Говарда. Никто бы не подумал, что у такого серьезного человека любимой песней окажется песенка Кола Портера.[39] Пепел медленно погружался в воду, а Фрэд Астер пел:
Все сняли темные очки, чтобы поднять бокалы в честь Говарда, кроме Дены, которая неожиданно и полностью потеряла контроль над собой. Она вдруг начала судорожно всхлипывать. И никак не могла успокоиться. От этой картины тающего в воде пепла у нее внутри что-то перемкнуло. Это было так
Все были удивлены ее внезапному эмоциональному всплеску, а больше всех сама Дена, которая всегда гордилась умением держать себя в руках. Она была мастером уклонения от чувств. И сейчас Дена была в ужасе. «Что они подумают? Я знала его меньше всех на этой яхте». Кто-то подходил к ней, какой-то мужчина обнял ее и прижал к груди. Она понимала, что делает из себя посмешище, но слезы все не останавливались. Наконец Ли усадила Дену и стала утешать. Никогда в жизни она так не плакала. Из носа текло, а у нее даже платков бумажных не было. О господи, ей хотелось провалиться сквозь землю. Теперь все решат, что у нее была с ним связь, коли она так убивается.
Развернувшись к берегу, они увидели, что за ними выстроились в линию суда всех мастей и размеров. Они стояли на воде в тишине, неподвижно, с приспущенными флагами, отдавая последние почести своему соседу. Лодки не трогались с места, пока «Ли Анна» не прошла мимо, а потом друг за другом совершили почетный круг там, где был развеян прах Говарда, после чего направились в гавань.
Увидев это, Дена зарыдала еще сильнее. Оказавшись в доме, она сразу ушла к себе в комнату. Ли принесла холодное мокрое полотенце и положила ей на глаза, красные и отекшие.
— Простите. Не понимаю, что со мной такое. Простите, пожалуйста.
— Полежи и постарайся расслабиться, — сказала Ли. — Я вернусь.
Честно стараясь успокоиться, Дена слышала, как они разговаривают и даже смеются в гостиной, звякают стаканы. Это было так странно. Все держались, говорили о повседневных вещах, как будто это может смягчить боль утраты. Дена услышала, как дети бросают мяч собаке, гавкающей от радости, что у нее есть с кем поиграть. Все казалось нереальным. Говарда нет, а жизнь продолжается, когда от него осталось только пустое кресло. При этой мысли она вновь принялась рыдать.
Чуть погодя вернулась Ли, села на кровать и взяла ее за руку:
— Ну как ты?
— Не знаю, — покачала головой Дена. — Прошу прощения.
— Да все в порядке, Дена, такое бывает. Что-то трогает тебя за душу, и всплывают какие-то забытые воспоминания, какие-то прежние потери. Это нормально. Не торопись, выйдешь, когда сможешь.
Ли ушла, и Дена задумалась. О чем же она так плакала, о чем так глубоко печалилась? Только ли из-за смерти Говарда? Она не плакала, когда услыхала это известие. Огорчилась — да, но не плакала. Она его любила, уважала, она будет скучать по нему, но его смерть не разобьет ей сердце. Может, это из-за прощания? Может, из-за ее собственного отца? Хотя вряд ли, она же его даже не знала.
Что же такое-то? А может, она плачет просто оттого, что придется жить в мире, где нет Говарда?
После похорон Говарда Кингсли Дена вернулась домой около половины первого ночи и, едва войдя, открыла бутылку водки, влезла в ночную рубашку и выпила больше половины. Часа в четыре утра, пьяная в стельку, она вдруг придумала, что сейчас-то и скажет наконец Айре Уоллесу все, что о нем думает. Она села за машинку и принялась печатать.
Дорогой Мешок с дерьмом,
Как ты посмел говорить такие вещи про Говарда Кингсли? Ты недостоин даже чистить его ботинки, Мешок с дерьмом. Думаешь, все хорошие люди — болваны. Ржешь над теми, кто честен… всех оскорбляешь, унижаешь. Всех, кто достоин уважения, кого страна должна ценить, ты должен обязательно забросать грязью, утянуть за собой в сточную канаву. Тебе плевать, кому ты доставляешь боль. Ты не любишь никого кроме себя… ты червяк… люди научатся ненавидеть и подозревать друг друга, как ты, станут бояться выходить из дома, но тебе плевать. Не забудь, я знаю, где ты прячешь деньги, ты, Мешок с дерьмом, уклоняющийся от налогов, плешивый Мешок с дерьмом. А еще я не думаю, что ты хороший американец, ты, жирный Мешок с дерьмом. Я увольняюсь. Прощай, гуд-бай и ауфвидерзейн… и пошел к черту. Не знаю, чем ты мне вообще мог нравиться, ты, грубый, вонючий червяк.
С наилучшими
Дена Нордстром
P. S. Говард был вершиной.
А ты дно!
Дена закончила писать около половины шестого. У нее было ощущение, что она сбросила камень с плеч. Освобожденная, она легла в постель и первый раз за неделю спала как дитя. Проснулась она на следующий день в половине первого с жесточайшим похмельем и ужасной болью в животе. Приготовила кофе, проглотила «Маалокс» и три таблетки аспирина, затем прочитала письмо, написанное накануне. Какой лицемерный треп. Кто она вообще такая, чтобы тыкать в кого-то пальцем? Кем она себя возомнила, чтобы ставить себя на одну ступень с Говардом Кингсли? Ханжеский, самовлюбленный пьяный треп. Вдруг ее охватила паника при мысли, что она могла опустить эту дрянь в почтовый ящик. Слава Богу, не отправила. Прошлой ночью она была в восторге от своей писанины, но теперь видела, что просто изливала некоторые мысли Говарда. Прошлой ночью водка убедила ее, что она в самом деле верит во все написанное. Да кто она, к черту, такая, чтобы судить? Она-то о ком заботится, кроме самой себя? Айра Уоллес, по крайней мере, любит своих детей, а у нее и этого нет за душой. Она порвала письмо и бросила в корзину для мусора. В машинке был заправлен чистый лист бумаги. Она напечатала несколько фраз, прежде чем отправиться обратно в постель с валиумом.
Тому, кого это заботит, и тем, кому нет дела… Кто я такая? Помогите! Помогите! Помогите! Пожарник, спаси мое дитя. Треп, треп, треп, плевать, плевать, плевать. Оставьте меня в покое!!!!!!!
А на другом конце города Джерри О'Мэлли, в своей красной бейсбольной кепке, склонившись над стойкой посреди кухни, писал очередное письмо, которое не отправит, как и все предыдущие.
Дорогая Дена,
Я хочу сказать тебе столько всего, но обыкновенные слова не в силах передать то, что чувствует мое сердце. Я словно художник, который видит внутренним взором прекрасную картину, полную живых красок, но для работы ему дали только палочки и грязь. Как же мне до тебя дотянуться? Мне не нужны слова, которые лишь скользят по поверхности того, что я к тебе испытываю. Слишком много слов, что идут из головы, они как горсть шутих — взорвались, и вот уж их нет. Мне нужны такие слова, чтобы произвели долгий, глубокий «бум», чтобы потрясли тебя до мозга костей и навсегда остались звенеть в ушах. Вот как я хочу с тобой говорить. Хочу, чтобы ты слышала меня сквозь кожу. Чтобы пила мои слова, как густое красное вино, чтобы оно просочилось в каждый уголок тебя, пока не останется места, куда бы оно не проникло. Я хочу быть внутри твоих костей, мышц, заполнить тебя всю, до кончиков волос. Я хочу, чтобы ты знала: я люблю тебя всеми клетками мозга, каждой мыслью во сне и бодрствовании. Я хочу, чтобы эти слова были в воздухе, которым ты дышишь… чтобы с каждым вдохом ты понимала, что на земле есть человек, который предназначен тебе, который знает, кто ты, будет любить тебя вечно, а если есть что-то за вечностью — то и после нее.
Джерри остановился, перечитал написанное и подумал: это самая отвратная, самая позорная брехня, в жизни не читал ничего хуже. И смял, и бросил в мусорное ведро, к остальным письмам, и начал новое.
Дорогая Дена,
Я знаю, Вас это удивит, но с первого дня, когда я Вас увидел, я не могу выбросить Вас из…
Он остановился, порвал бумагу и произнес вслух:
— Господи, ну позвони ты ей, идиот!
И он набрал ее номер. Но ее телефон был выдернут из розетки.
Джерри верил в настоящую любовь. Его отец и мать безумно любили друг друга, поэтому он знал, что она существует, и знал, как она выглядит. Отец его был военным и занимал высокий пост в Пентагоне, а мать, оставив дом в Миддлбурге, штат Вирджиния, обычно проводила рабочую неделю с ним. Они не любили расставаться даже на несколько дней. Джерри с отцом обожали ее. Она была такая энергичная, такая живая, столько исходило от нее веселья, пока не родилась его сестра. После этого их жизнь изменилась. У его сестры был церебральный паралич, она нуждалась в постоянном уходе, и мама, душа всех вашингтонских вечеринок, почти перестала выезжать из дому. Джерри в двенадцать лет послали в военную школу.
С возрастом состояние сестры ухудшилось, и, как ни пыталась мать о ней заботиться, сделать она ничего не могла. В конце концов сестру пришлось отдать в специальную школу в другом штате, где она могла получать двадцатичетырехчасовой медицинский уход. Необходимость расстаться с дочерью угнетала мать. Всякий раз, вернувшись из школы, Джерри замечал, что мама все больше пьет, а отец нередко спускался к завтраку один, объясняя, что мама сегодня неважно себя чувствует. В те времена они с отцом не касались этой темы.
Год спустя мать вообще перестала выходить из комнаты.
Джерри лишь однажды видел отца плачущим, в тот день они поехали в клинику, куда поместили маму. Когда они вышли и сели в машину, отец, положив руки на руль, заплакал. Джерри понимал, что он плачет потому, что сначала ему пришлось отдать в больницу дочь, а теперь и жену, которая медленно, но неотвратимо уходила в другой мир, оставив его здесь в одиночестве.
Мама умерла от отравления алкоголем в первый год его учебы в колледже. Отец, год за годом беспомощно наблюдавший, как жена медленно уничтожает себя, погрузился в отчаяние и тоже закрылся от мира. И теперь уже Джерри чувствовал себя беспомощным, не зная, как ему помочь. Это и заставило его сменить специализацию — перейти с музыки на психологию. Через несколько лет отец женился повторно. И прекрасно, отныне он не один. Но это была не любовь. Он не забыл свою первую жену.
Джерри знал, сколько мужества требуется, чтобы любить по-настоящему, сколько боли это может принести. Но выбора у него не было. Джерри сразу узнал женщину, которую любил всегда, вспомнил, как давний сон. Его жизнь изменилась, будто заснул он в одном месте, а наутро обнаружил себя совершенно в другом, в мире смутно знакомом, но новом, полном удивительного, в мире ярком и свежем, как после дождя, когда выглянет солнце, в мире бесконечных возможностей. Он вроде забыл юношескую мечту найти ее, единственную. Но мечты имеют свойство прорастать, ломая самые толстые стены, и вот она, мечта, перед ним, и зовут ее Дена.
В тот момент, когда она вошла в его кабинет, он почувствовал, как прежняя жизнь, досконально распланированная, осталась где-то позади. Он знал, что пойдет за этой женщиной, куда бы она ни велела. И было в этом моменте нечто почти милосердное: ему не нужно было ни бороться, ни сопротивляться, ни сожалеть. Он знал, что пытаться остановить происходящее с ним — все равно что пытаться не ехать с ледяной горки. Он чувствовал, что падает, но не было ни страха, ни ужаса, только сладкое, жгучее предчувствие того, что он приземлится рядом с ней, в ее объятия.
Объект же всей этой сотрясающей землю энергии ни сном ни духом не ведал о ней. Дена Нордстром не верила в любовь, хоть настоящую, хоть поддельную. Его чуть не убило сообщение в газете, что Дена встречается с Джулианом Амзли, президентом ее телекомпании. Всякий раз, когда он видел в газете их фотографию, а происходило это довольно часто, у него сердце разрывалось. Но он ничего не мог сделать.
Через шесть месяцев после смерти Говарда Дена произносила речь в Миссурийском женском колледже, и Сьюки довезла ее на машине до Атланты. Они кружили по улицам, разглядывая дома, убивали время до самолета в Нью-Йорк.
— Жалко, я мало обращала внимания на то, что происходит вокруг, пока в школе училась, — сказала Сьюки. — Тогда, может, меня бы не удивляло, что творится сейчас. А в то время я только и делала, что заставляла всех меня полюбить.
— Тебя в самом деле все любили.
— Да, но сколько сил приходилось на это тратить. В отличие от тебя. Ты как-то автоматически людям нравилась. Уж не знаю почему, но тебе и пальцем не нужно было шевелить. Не то что мне. Я носилась кругами, как курица, всем улыбалась, к одному делу примкну, за другое схвачусь. Отдохнуть смогла только после замужества.
— Сьюки, ты до сих пор носишься кругами и хватаешься то за одно, то за другое.
— Неправда! Знаешь, сколько я всего отклонила! И делаю я только то, что мне нравится. Слушай, не забывай, для Эрла очень полезно иметь жену, занимающуюся общественной работой. Кроме того, надо же мне к чему-нибудь руки приложить, не сидеть же глядя в стену. Погляди, какой домик! Какой самшит, а!
— Что?
— Да ты уже пропустила. А у меня в этом году самшит совсем ерундовый.
Дена даже не догадывалась, о чем речь.
— Сьюки, ты когда-нибудь остаешься одна? Совсем одна?
Сьюки задумалась.
— А зачем мне?
— Разве люди тебя не нервируют?
— Нет.
— Никогда?
— Нет… ну, кроме мамочки, разумеется. — Вдруг Сьюки кивнула куда-то в сторону: — Погляди-ка! Ну почему они взяли и покрасили дом в такой цвет, а? Ну вот скажи мне.
Дена посмотрела на сиреневый дом с темно-красными ставнями.
— Бог их знает. Но если серьезно, Сьюки, мне правда интересно знать. Почему?
— Почему? Новые богачи, дорогуша. В Атланте их полным-полно. Никакого вкуса у бедняжек.
— Нет, я имею в виду, почему ты любишь людей.
— Какой глупый вопрос. Потому что. А почему бы мне их не любить?
— Про себя вот я не уверена, люблю ли.
— Конечно, любишь. Ты всегда их любила.
— Да?
— Да. Очень.
— Может, я просто от них устала.
— Только не говори, что заделалась богемой, как Марго.
— Кто?
— Ой, да я же тебе рассказывала о Марго, это девочка из Сельмы, которая ходила в школу на севере.
— Не помню.
— Да помнишь. Домой она вернулась такая странная, такая вся из себя фу-ты ну-ты. Делала вид, что мы все ей наскучили, ходила в черном.
— Не помню я.
— Ну и ладно. В общем, она никуда не вступала, даже в Лигу юниоров. Хотела только одного — сидеть и читать. Наконец однажды я пошла к ней и говорю: «Марго, да что с тобой такое? Ты что, совсем от рода человеческого отвернулась?» Она закрыла книгу, глянула на меня и знаешь, что ответила? Она сказала: «Я не от рода человеческого отвернулась, я в человеке разочаровалась!» И с этими словами, дорогуша, она вошла в дом, а я осталась стоять на веранде как дура! Думаю, под человеком она имела в виду не только мужчин, но и женщин, потому что с тех пор она приветливее не стала. Купила какой-то дрянной домишко в лесу и разводит отвратительных мелких мопсов. Между нами говоря, весьма специфическая особа.
Дена улыбнулась.
— Знаешь, тогда я, наверное, тоже специфическая особа. Я не возражала бы жить в домике в лесу, одна-одинешенька.
— Прости, но вынуждена заметить, что ты и так одна-одинешенька. Тебе нужен человек, с которым можно поговорить, поделиться сокровенным.
— Не беспокойся. У меня есть психотерапевт, с которым я за большие деньги делюсь сокровенным.
Сьюки от испуга чуть не вылетела в кювет.
— Психотерапевт? Только не говори, что ты ходишь… Боже мой, видишь, я так и знала: что-то не так.
— Да все так, ты что. Многие ходят к психотерапевту. И это не совсем психиатрия, это гипнотерапия. Меня гипнотизируют.
— Господи, Дена! Надеюсь, ты знаешь, что делаешь. Эрл говорит, большинство нью-йоркских психотерапевтов — коммунисты, не скрывающие своих убеждений. Мало ли что он там тебе наговорит, пока ты под гипнозом.
— Она.
— Ну, она. Может, она тебя в шпионку закодирует. Ты уж поаккуратней, сейчас повсюду полно шпионов и подрывных элементов.
— Сьюки, откуда ты набралась этой чуши?
— Газеты читаю.
— Ох, Сьюки.
— Они пытаются уничтожить христианство, и однажды им это удастся, тогда посмотришь. Мы влезем в долги, у нас заберут оружие, а потом, не успеешь глазом моргнуть, коммунист или социалист проберется в Белый дом, и все, нам крышка.
— Сьюки, надеюсь, ты в это не веришь.
— Дорогуша, они пытаются отменить молитвы в школе — прямо сейчас, пока мы с тобой говорим.
— По-моему, там у них какое-то отделение церкви от государства.
Сьюки повернула за угол.
— Брось, это все для отвода глаз, а на самом деле они хотят превратить нас в нацию безбожников и растлить наших детей.
У Дены начала болеть голова.
— Ну и ладно, мне плевать.
— Доплюешься. Это наша страна, наши дети, это о моих детях идет речь. Хочешь, чтобы в один прекрасный день они пришли из школы и зарезали тебя в постели?
— У меня нет детей.
— Сейчас нет. Но когда-нибудь же ты выйдешь замуж и заведешь. Тогда-то и задумаешься об этом.
— Я не выйду замуж.
— Ага, конечно. Поверь, когда-нибудь ты встретишь человека, в которого влюбишься по уши. И учти, если ты меня не возьмешь в свидетельницы, я с тобой больше не разговариваю. Ты моя законная добыча, ты мне приносишь славу, так что не вздумай просить какую-нибудь кинозвезду занять мое место.
— Можешь не волноваться, потому что никакой свадьбы не будет.
— Ты не хочешь детей?
— Вообще-то нет, не хочу.
— Не верю. Каждая женщина хочет мужа и детей.
— Ты их рожай, а я буду им радоваться, ладно? Я не чувствую необходимости производить потомство.
— Да почему же, ради всего святого?
— Да потому что любая идиотка может выскочить замуж и родить детей, подумаешь, достижение какое.
— Ну спасибо тебе.
— Ой, я не имела в виду тебя. Ты же поняла, что я хотела сказать.
На лице Сьюки было написано крайнее удивление.
— Просто поверить не могу, что ты вообще не хочешь выходить замуж. Я думала, что знаю тебя.
— Ну так поверь. Мы просто разные люди. Я тебе постоянно об этом талдычу — мы всегда были разными.
— Нет, не были.
— Нет, были. Только в одном были похожи — сходили с ума по мальчишкам.
— Неправда, я не сходила!
— Сьюки, не рассказывай мне сказок. Ты ложилась спать с мокрым полотенцем на лбу, если какой-нибудь глупый мальчишка не позвонил.
— Неправда. Один раз, может, такое и было. Какое это имеет отношение к тому, что ты не хочешь замуж?
— Ты не слыхала о феминистском движение? Не всякая женщина хочет замуж.
— Я знаю, но не собираешься же ты до конца дней быть одна. И разводить уродливых собачонок где-нибудь на опушке леса. Не нужны тебе никакие психотерапевты, Дена Нордстром. Я совершенно бесплатно скажу, что с тобой не так. Ты считаешь, что не любишь людей, а на самом деле любишь. И ты их просто боишься, поэтому ты одна.
Дена вздохнула:
— Сьюки, вокруг меня целый день столько людей! Поверь мне, я не одна.
— Я имею в виду, дома, по ночам. И по выходным, например. С кем ты проводишь Рождество?
— Господи, только не начинай все сначала. Мне не нужны дети только для того, чтобы было с кем проводить Рождество. Я могу пойти куда угодно.
— Да, но не идешь, об этом-то и речь. В Сельму ты точно уж не поедешь, чтобы провести Рождество с нами. Знаешь, что я думаю? Я думаю, что ты будешь сидеть в этой своей квартире одна, вот что я думаю.
— Сьюки, я не такая, как ты. Мне нравится одиночество. Правда. В общем, хватит уже обо мне. У меня по горло напряга без твоих дурацких, достойных журнала «Хорошая хозяюшка» рассуждений о том, что я совсем одна в этом мире, бедняжка. Ну чего ты ко мне всегда пристаешь, неужели нельзя просто повидаться, без этого?
Сьюки долго не отвечала.
— Дена, я должна тебе кое-что сказать.
По ее тону Дена догадалась, что речь пойдет о чем-то, чего она не захочет слышать, и застонала.
— Господи, неужто очередной религиозный опыт?
— Нет. — Сьюки была явно взволнована, глянула в зеркало заднего вида, съехала на обочину и выключила двигатель. Глядя прямо перед собой, она сделала глубокий вдох. Потом закрыла глаза и выпалила: — Дена, я знаю про твою маму.
Дена испуганно переспросила:
— Что?
— Ну вот, сказала — и рада. Я знаю, что могу потерять тебя, но, прежде чем ты на меня спустишь собак, учти: я не специально вынюхивала. Это случайно вышло.
— Ты о чем?
— Глупо было, но… мы… В общем, все девчонки в общаге считали, что ты тайно встречаешься с парнем. И… послали меня разведать, не прячешь ли ты где-нибудь любовные письма. И я по ошибке случайно прочитала письмо от твоего дедушки.
Дена почувствовала, как кровь бросилась в лицо и сердце помчалось вскачь.
— Я знаю, что не должна была этого делать. И прошу прощения.
Дена молчала.
— Хочешь меня убить?
Дена не успела ответить: из соседнего дома вышла женщина в зеленом хлопчатобумажном домашнем платье и принялась разглядывать их с любопытством. Сьюки улыбнулась ей и помахала рукой. Женщина в ответ тоже улыбнулась и помахала и, спустившись с крыльца, направилась к ним.
— Гос-споди… — прошипела Сьюки и опустила окно.
Женщина подошла к машине и посмотрела на Сьюки:
— Вы привезли мне смету?
— Нет, мэм, мы просто заблудились.
— А-а, а я-то решила, что вы ищете мой дом. Я жду людей из компании «Сиарс», они должны приехать и привезти мне расценки на ковровые покрытия. Но вы, видать, не они, да?
Сьюки сказала:
— Нет, мэм, мы не они. Мы просто… остановились на минутку. Мы уже уезжаем. Удачи вам с коврами.
— Ага. А вы… не хотите зайти, а? Если заблудились, можете позвонить, а я вам покажу, куда собираюсь класть ковер, а? Скажете, что вы о нем думаете.
Сьюки потянулась включить зажигание:
— Спасибо, не стоит.
Женщина обратилась к Дене:
— Чего-то у вас лицо знакомое какое-то… Вы Ларкинсам не родня, а?
Сьюки подпрыгнула.
— Нет, она не отсюда, она проездом. У нее самолет скоро. Она совершенно из других мест.
— А-а. — Женщина была несколько разочарована. — Ну ладно, пойду в дом, вдруг они позвонят. Рада была пообщаться.
— Мы тоже. Удачи с ковром.
— Надеюсь, они не запросят за него целое состояние, правда?
Сьюки тронулась с места, взмахнув рукой на прощанье. Дена молча курила. Сьюки была в отчаянии.
— Дена, если ты что-нибудь не скажешь, у меня инфаркт случится. Ну скажи наконец, скажи хоть что-нибудь. Я даже не знаю, когда твой самолет вылетает из… Да погляди же на меня, я так разнервничалась, что вся в крапивнице.
Дена заговорила:
— Кому ты еще рассказала?
— Никому! Думаешь, я бы кому-нибудь проболталась? Я и тебе-то только сейчас сказала! Хотела раньше, но я же трусиха. Я хотела тебе нравиться, а ты только и делала, что рассказывала, как все каникулы была с мамой и как замечательно вы проводили время. Не могла же я просто взять и сказать: я знаю, что ты врешь, правда? Я продолжала звать тебя к нам погостить, но ты не соглашалась. Если честно, я тогда была совершенно пустоголовой, с трудом учебу тянула, не то что такие дела. Я не знала, как поступить правильно, и в результате вообще ничего тебе не сказала.
Дена снова затянулась.
— А Эрлу говорила?
Сьюки в ужасе воскликнула:
— Эрлу! Нет, никому я не говорила. Неужели ты считаешь меня способной предать подругу? Нет, я хороший друг, Дена, и если ты этого до сих пор не поняла, значит, ты никому не должна доверять. Да ко мне все Каппы приходили, обо всем рассказывали. Даже Пи Фис. А я хоть словом про это обмолвилась, даже когда умирала от желания рассказать? Нет, я бы никого из моих сестер не предала, а уж я, поверь мне, знаю достаточно. Хоть язык мне вырви, не скажу. Ты говоришь, что я тебя не знаю, а на самом деле это ты не знаешь меня. Я твой друг, хочешь ты того или нет.
У Сьюки задрожал подбородок, она готова была разрыдаться.
— Прости, что прочла то письмо. Но я бы никогда не предала тебя, и мне больно, что ты могла такое подумать.
Дена ткнула сигарету в пепельницу.
— Вы за мной шпионили. Как прикажешь это называть?
— Не шпионили. Я думала, это письма от твоего приятеля. Это не считается серьезным шпионством… сама понимаешь.
— А что, если бы у меня была связь с женатым человеком?
— Да ну тебя, не дури. Не было у тебя никакой связи с женатым, господи ты боже мой.
— Откуда ты это знаешь?
— Знаю.
— Откуда?
— Ты не такая девушка.
— Откуда ты знаешь?
Сьюки посмотрела на Дену как на сумасшедшую:
— Откуда я знаю? Да потому что ты Каппа, вот откуда! — Впереди показалась вывеска кафетерия для автомобилистов. — Может, завернем на минутку? Я уже с ума схожу.
— Ладно.
Сьюки поставила машину и выключила двигатель. Подошла девушка, и Сьюки заказала большую кока-колу. Дена ничего заказывать не стала.
— Послушай, Дена, ты на меня, конечно, злишься, но я скажу, почему я за тебя волнуюсь и достаю постоянно. Вот поэтому. Я считаю, ты до сих пор меня обманываешь по поводу того, где и с кем проводишь выходные. Ты слишком много времени проводишь одна, а для человека это вредно. И я это взяла не из журнала «Хорошая домохозяйка».
— Сьюки, ты знала о моей матери, так почему же ты так настойчиво убеждаешь меня, что в давние времена все было так расчудесно и распрекрасно?
Сьюки вскинула руки:
— Ой, да не спрашивай почему. Я всегда чувствовала себя такой виноватой из-за этого. Наверное, думала, что могла тебе как-то помочь, да не помогла. Это же ты ходишь к психотерапевту, вот и спроси у него. Я бы сама хотела знать. Только не открывай ему мое настоящее имя.
— Ей.
— Ну, ей. Или просто убей меня. Испорченная я, что еще сказать. Я просто слабая, испорченная девица, правильно мама говорит. Но я правда изо всех сил старалась сделать как можно лучше… Хоть и не очень-то получалось, но я старалась. Дена, ты даже представить не можешь, как мне было тяжело все эти годы, и если ты не захочешь больше со мной разговаривать, я пойму. Я убью себя, и дети мои станут сиротами, но я пойму. Дай сигарету.
— Ты не куришь.
— Вот как раз и начну. Есть с чего, я только что потеряла лучшую подругу.
— Сьюки, брось, никого ты не потеряла.
— Нет?
— Нет, конечно.
— Слава небесам…
— В конце концов, я тебе тоже врала.
— Точно! — Сьюки повернулась к Дене: — Почему это ты мне врала?
Дена потянулась к стакану с колой:
— Дай глотнуть. — Отпив, она сказала: — Потому что мне было стыдно.
— Стыдно? Почему? Это же не твоя вина. К тому же, Дена, тут нечего стыдиться.
— Я уже не стыжусь.
Сьюки взяла ее за руку:
— Ты считаешь, мы не должны об этом говорить? Наверное, для тебя это ужасно.
— Тут не о чем говорить. Я об этом даже больше не думаю. Это было очень давно.
— А ты так и не узнала, что случилось?
— Нет. Слушай, Сьюки… об этом знают всего несколько человек. И я бы хотела, чтобы так оно и было впредь. Не желаю, чтобы это обсуждалось на публике. Не то чтобы я до сих пор переживала, а просто не желаю разговаривать об этом с незнакомыми, понимаешь?
— Конечно, — сказала Сьюки. — Прежде всего, это только твое дело, ничье больше. Второе «прежде всего», ты не хочешь, чтобы люди тебе сочувствовали, жалели тебя. Я прекрасно это понимаю, и что до меня, то все забыто. Ты же поняла, что ты мне можешь свою жизнь доверить.
Через час, когда они приехали в аэропорт, Сьюки обняла ее на прощанье. Дена чуть помедлила перед уходом и, хотя ей трудно было выражать свои чувства, сказала:
— Сьюки, ты настоящий друг.
— А я тебе что талдычу столько лет, балда!
Джулиан Амзли, президент телекомпании Дены, как и Айра Уоллес, родился и вырос в бедной восточной части Манхэттена, в семье иммигрантов первого поколения. Оба они, и Уоллес, и Амзли, были амбициозны, энергичны и настроены так или иначе вырваться из этих грязных улочек. Только методы у них разные были. Уоллес хотел денег и власти ради самих денег и власти, ему было плевать, что про него подумают. Амзли хотел денег и власти ради другого — быть принятым в общество, уйти как можно дальше от грязных греческих забегаловок, где его отец мыл посуду. К восемнадцати годам он сменил имя с Джулио Андрополус на Джулиан Амзли, работал и откладывал деньги, чтобы хватало на уроки риторики. Он женился на дочери вице-президента телекомпании, начал здесь работать и, пользуясь связями и именем тестя, быстро продвигался по служебной лестнице, пока в конце концов не занял место старика.
По вечерам он «проходил» так называемых людей высшего общества, словно курс в колледже. Изучал, как они одеваются, где покупают вещи, как называют своих детей, в какие школы их отправляют. Он выяснял, где они живут, как живут и что любят. Он учил французский, брал уроки живописи, музыки, театрального мастерства. Нанял замечательного декоратора оформить свою квартиру и коттедж в Хэмптоне, нанял эксперта для покупки произведений искусства. Он платил опустившемуся, сильно пьющему парню из очень известной семьи, чтобы обеспечить себе приглашения на вечеринки у нужных людей. Ему был необходим респектабельный адрес и респектабельная жена. Он развелся с первой, женился на второй и загадочным образом умудрился обзавестись квартирой в здании, куда не пускают жить людей, чьи кандидатуры не одобрены домовым правлением, и уж тем паче людей, занятых в индустрии развлечений. Ему пришлось выкупить здание, но дело того стоило. Он не один десяток лет на это потратил, но в конце концов накопил достаточно средств и доверия к себе, чтобы жениться на красивой, элегантной женщине, думая, что если у него будет все то же, что есть у них, он каким-то образом преобразится, превратится в одного из них. Но ненависть к себе может разрушить твой мир. После того как он добился руки первых двух женщин «из лучших семей», у него не осталось к ним других чувств, кроме презрения. У него были все атрибуты: деньги, общество привлекательных женщин, вечеринки… но то, чего он жаждал, — класс — всегда ускользало из рук, оставаясь в недосягаемости. Он пытался купить это, жениться на этом, имитировать это, но ничего не выходило. Все равно что пытаться схватить дым.
И в мизинце его чернокожего слуги было больше истинного класса, чем во всем теле Амзли, и он это знал и был этим озадачен. Однажды ночью Джулиан сидел за маленьким белым столом посреди огромной, холодной кухни, в окружении лучшей хромированной мебели, какую только можно купить. Он сидел в одиночестве в три часа утра, потягивал молоко из стакана, смотрел на стену и думал, что же делать дальше, чтобы заполнить эту бездонную, зияющую дыру в брюхе. Он был одет в черную шелковую пижаму за восемьсот долларов, кашемировый халат за полторы тысячи, тапочки из мягкой кожи, у него была стрижка за двести долларов, но под всем этим он до сих пор чувствовал себя голодным мальчишкой с Третьей авеню, который бежит за проезжающей мимо телегой, чтобы схватить с нее яблоко. И в последнее время этим сочным яблоком, которое он пытался ухватить, была Дена Нордстром.
Ведущая телеигры, с которой он спал два года, огрела его по голове здоровенной пепельницей из оникса — за то, что отказался на ней жениться. И тут же уехала обратно в Техас и вышла замуж за своего верного ухажера, владельца агентства по торговле «кадиллаками». Амзли искал красавицу, которая займет ее место, и Дена Нордстром пришлась как нельзя более кстати. Такие ему как раз нравились. У нее был класс, и заарканить ее было трудно.
Первым делом Дена получила то, что он всегда посылал и что всегда срабатывало, — брильянты и тут же отослала их обратно. Раз за разом она отклоняла его приглашения, но однажды он сказал нечто такое, что заставило ее передумать.
— Будешь рядом со мной — это добавит тебе статуса, пробивной силы. Я могу познакомить тебя со всеми влиятельными людьми. Воспринимай это как бизнес, ничего более.
Дена заинтересовалась. Это не любовь. Но все оказалось не так-то просто: Амзли был гораздо старше, но не безобиден. Он еще хотел доказать, что он греческий мужчина в полном расцвете сил, и сопротивление ему отнимало у нее много сил.
Однако, встречаясь с ним, вращаясь в его кругах, Дена чувствовала себя так, будто поднимается все выше. Давление росло. Его друзья ошибались, считая, что если она посещает их вечеринки, то, значит, она одна из них. Она не из них. Она — деловая женщина. Социальная жизнь для нее — это работа. И если на следующий день жены богачей ходили по магазинам или по косметологам, допоздна нежились в постели, то Дена с утра трудилась в студии… И довела себя до истощения. Опять.
Поначалу на нее произвели впечатление все эти так называемые красивые люди, с которыми знакомил ее Джулиан Амзли. В основном это была весьма активная публика, не ведавшая отдыха, пребывавшая в вечном поиске — развлечений, известности или каких-нибудь вещей… Всей компанией они переезжали с Палм-Бич в Париж, или Монако, или Марокко — туда, где еще не побывали. Но спустя какое-то время Дена обнаружила, что все эти завсегдатаи модных курортов настолько же скучны, насколько сами скучали, и циничны в той же степени, к какой, по ее ощущениям, неизбежно приближалась и она сама.
Дело было в том, что после смерти Говарда у нее внутри как будто выключили свет, и она чувствовала себя еще более потерянной и одинокой, чем прежде. Ей нужен был человек, который ее вдохновлял бы. Стимулировал. Но кто?
Был в стране один человек, с которым она еще не встречалась, но очень хотела бы познакомиться. Однако робела. И как-то особенно гадким утром понедельника, почувствовав себя загнанной в угол, она подняла трубку и позвонила его агенту. Ответ поразил Дену.
— Мисс Нордстром, обычно он ни с кем не встречается, не дает интервью, но наш общий друг Говард Кингсли был о вас такого высокого мнения, что я постараюсь сделать все, что от меня зависит.
Дена положила трубку. Это было как подарок с небес, если они вообще существуют, небеса.
Дена прилетела в Новый Орлеан ближе к ночи и поселилась в отеле «Бурбон Орлеан», но уснуть так и не смогла. Наутро в ее комнате зазвонил телефон. Высокий, тонкий голос сказал:
— Мисс Нордстром, насколько я понимаю, вы прибыли в Город-полумесяц[41] с единственной целью провести со мной блистательную беседу, верно?
— Да, мистер Уильямс, верно.
— Что ж, не могу с гарантией утверждать, что она будет блистательной. Однако вы можете убедиться, что нынче утром у меня все еще бьется сердце, так что я за вами заеду около одиннадцати тридцати. Вам это подходит?
— Да, сэр, я буду внизу.
Она повесила трубку. Если бы ей кто-то сказал, что когда-нибудь она будет готовиться к встрече с Теннеси Уильямсом, она бы не поверила. В одиннадцать часов она сидела в холле под пальмой в кадке и смотрела на улицу Орлеана, надеясь первой его заметить. В своем белом шелковом платье она ежилась под кондиционером. Вдруг над ухом раздался голос:
— Мисс Нордстром, я Роберт, мы с мистером Теннеси приехали, чтобы отвезти вас пообедать.
Теннеси Уильямс стоял у стойки регистрации. Он был похож на уменьшенную версию графа Монте-Кристо, словно перекочевал сюда из прошлого столетия. Даже манеры его были из прошлого. Но когда заговорил, стало понятно, что живет он в настоящем времени.
— Мисс Нордстром, добро пожаловать в Новый Орлеан. Познакомьтесь с Робертом, он проводит нас — на случай, если у меня случится приступ. Надеюсь, вы не возражаете?
— Нет, что вы, вовсе нет.
— Я подумал, неплохо будет пройтись немного, а потом перекусить, если это приемлемо.
— С удовольствием. Я впервые в Новом Орлеане.
Они вышли под сияющее солнце, воздух был влажный и перенасыщенный светом. По дороге Теннеси Уильямс объяснил присутствие Роберта:
— Роберт — мой уборщик.
Дена удивилась, он засмеялся.
— После Масленого вторника на улицы выходят люди собрать мусор, оставшийся после шествия. Я и есть мусор, оставшийся от какого-то давнего парада, и, если я падаю на улице, Роберт меня подбирает. — Он хмыкнул своей шутке.
Дена почуяла, что он смущается, и постаралась взять легкий тон.
— Вы намерены много падать?
Глаза его блеснули.
— Мисс Нордстром, я, конечно, хил, но все еще жив. Пока не держал в планах, по крайней мере, с утра. Не могу, однако, ничего обещать про день.
Они шли по улице: одна высокая, спокойная блондинка, один невысокий человек в соломенной шляпе и темных очках и Роберт, среднего роста молодой человек в серых широких брюках и темно-красном пиджаке. Все прохожие узнавали Уильямса. Они подошли к собору Св. Людовика и площади Бьенвилля под его краткий экскурс в историю города. Но Дене не терпелось поговорить о нем самом.
— Мистер Уильямс, знаю, вопрос глупый, но вы самый знаменитый из ныне живущих в Америке драматургов. Каково это — быть таким известным?
Он указал на улицу Св. Петра и на балкон наверху.
— Здесь я живу. У меня маленькая квартирка.
Он провел ее мимо старинного отеля «Корнстак», чтобы показать кованую железную ограду. Она поняла, что он не хочет отвечать на ее идиотский вопрос.
Сдвинув очки на кончик носа, он махнул рукой на ресторан неподалеку:
— Пойдемте во «Двор двух сестер» — как вам название, а?
Они вошли в длинную, темную залу, ведущую в ресторан, метрдотель обрадовался, увидев таких посетителей. Когда их сопроводили в красивый дворик со столами, моментально явились три официанта. Уильямс всех знал по именам. Они с Деной заказали аперитив, а Роберт — чай со льдом.
— Он за рулем, — объяснил Уильямс официанту и хмыкнул. После того как подали спиртное, он немного расслабился.
— Мистер Уильямс, возвращаясь к… тому, о чем мы говорили… — Дена достала блокнот.
Он, похоже, приятно удивился:
— Ах да. Вы хотели знать об этой злобной старой шлюхе, славе. — Он поднял к глазам бокал и посмотрел в него.
— Да.
— Слава — акула с тысячью зубов, только и ждет, чтобы сожрать тебя, проглотить не жуя. Жрет и плывет дальше, жрет и плывет. Слава убивает, деточка. Слава — не то место, где можно существовать. Люди стремятся либо к ней, либо от нее, но спокойно жить в ней невозможно. Никому это не приносит радости.
— Но бывают люди, которым нравится известность?
Он отпил из бокала.
— Наверное, есть люди с притупленной чувствительностью, не возражающие против того, чтобы полностью выставлять свою жизнь напоказ. Но я не знаю по-настоящему творческого человека, кто мог бы выживать и творить без доли уединения. Человеку должно быть позволено уйти от толпы, чтобы создавать нечто новое. Вы согласны?
— О да, — сказала Дена, — полностью.
— Но людям не терпится нарушить уединение, убить оригинальное мышление. Роберт считает, что я преувеличиваю по поводу своего случая, но это случай, требующий преувеличения. Уединение необходимо даже очень известным людям.
— А какой вы представляли себе славу, мистер Уильямс, чего ожидали?
— Ничего не ожидал. Мне просто хотелось писать пьесы. Я был не готов к славе, к этому невозможно быть готовым, деточка. Ты тратишь годы, пробиваясь, никем не замеченный, потом в один прекрасный день просыпаешься, а весь мир хочет с тобой познакомиться. Но вскоре обнаруживаешь, что им нужно не тебя узнать, а чтобы ты узнал о них. Все эти красавчики, — он слегка кивнул в направлении стола в углу, где сидели необычайно элегантные молодые люди, которые не сводили с него глаз и перешептывались, — не я им интересен, им интересно ухватить кусочек этой горячей славы. Поразительно, сколько молодых людей готовы пойти на все, лишь бы привлечь мое внимание, как птичка-самец, что выписывает круги вокруг самочки и бахвалится распушенным воротником. — Он засмеялся. — Бахвалятся они дай боже. И думают — разумеется, ошибочно, — что ежели я их привечу, то они за одну ночь станут звездами. Только они давно позабыли про один ингредиент под названием талант. Но вины их в том нет. Вы поглядите вокруг. Бесталанные нанимают бесталанных, нацеленных только на славу, любой ценой. Но цена за славу слишком высока, деточка, слишком. — Он поднял руку, и тут же рядом возник официант. — Еще два аперитива, пожалуйста, а мне без апельсинового сока. Жертвую свою порцию сока какому-нибудь жаждущему обездоленному.
— Мистер Уильямс, я очень благодарна, что вы согласились со мной увидеться.
Он улыбнулся:
— Я был уверен, что вы не причините мне вреда. Я теперь все больше отказываюсь от интервью. Впрочем, им это и неважно, они все равно их кропают. (Подали спиртное.) Обходятся без меня. Я называю эти псевдоинтервью «интермастурбациями».
Взгляд его изменился, Уильямс смотрел на кирпичную стену.
— Одно было особенно отвратное. Написали невероятно гнусную ложь обо мне и каком-то матросе! В результате юные хулиганы подкатили к моему дому в Кей-Уэст и принялись бросать камни и называть меня самыми… в общем, скажем так, это был самый болезненный и неприятный опыт — когда в тебя бросают камнями из-за того, что у кого-то больное, извращенное воображение. Но что поделать. — Он пожал плечами. — Нынешняя общественная жизнь сродни операции на сердце — здесь ошибка непростительна. Один раз оскользнешься — и ты мертвец. Славу трудно вынести даже сильным и неуязвимым людям, а если ты слаб или имеешь какую-то тайну, постоянный страх перед разоблачением может быть разрушительным, может убить тебя, деточка. Я, литературно выражаясь, просто подыхал от страха, когда представлял, что некоторые публикации могут сделать с моей семьей, моей матерью, сестрой, и, конечно, мои худшие опасения оправдались. Но сейчас никто от этого не застрахован. Вокруг полно беспринципных людей, готовых платить за любую информацию личного порядка об известных личностях. Любой, с кем ты хоть раз случайно увиделся, — это бомба с часовым механизмом, которая только и ждет, чтобы взорваться и сделать тебе больно. И ничего не поделаешь. Люди утверждают, что встречали меня, спали со мной, бывали у меня дома… и это пока я живой, деточка. Представь, что начнется, когда я умру.
Вдруг он погрустнел и отставил бокал.
— Я даже не знаю половины авторов, которые писали эти книжонки. Но когда друзья начинают торговать твоей жизнью за вознаграждение… такая рана никогда не затянется. Я как пес, которого слишком сильно и слишком часто кусали. Не верю больше роду человеческому. Я совершенно запутался. — Он поднял на нее глаза: — Что может вынудить человека к предательству и обсуждению на публике вещей глубоко личных? Это же, в конечном счете, предательство, разве нет? — Он отвернулся. — Так противно от этого. Но в наше время такое происходит что ни день. Любимые предают любимых, дети предают родителей. Однажды я высказался в том духе, что ничто человеческое мне не отвратительно, но я был не прав. Мне отвратительны, глубоко отвратительны писаки, издатели, так называемые журналисты и, наконец, публика, которая это раскупает. Неудивительно, что знаменитости становятся психически неуравновешенными. С одной стороны, у них большая группа поклонников, с другой — большая группа людей, которые попросту завидуют и ревнуют по той единственной причине, что ты знаменит, а они нет. Это не красавица убила чудовище, а слава.[42]
— А как же настоящие почитатели вашего творчества, они ведь вас обожают?
— Конечно, наверняка есть и такие, но я редко их вижу. Они не станут лезть тебе на глаза, расталкивая всех локтями. Я могу сидеть в ресторане, а такой человек окажется за соседним столом, но он не станет нарушать мое уединение. Мне никогда не удается пообщаться с застенчивыми, интеллигентными людьми, поскольку вперед лезут другие.
Дене стало неловко.
— Мистер Уильямс, у вас когда-нибудь был кумир?
— О да, много, но мне никогда не приходило в голову подбежать и поклянчить автограф. Я только наслаждался их работой и чувствовал к ним благодарность. Работа, деточка, — вот что они предлагают другим, а не свою жизнь. Большая разница. В известных людей сейчас стреляют, подают на них иски или устраивают вокруг них нездоровый ажиотаж, а когда их время выходит, их стаскивают с пьедесталов и съедают живьем интервьюеры, задавая хамские вопросы. Ох, это хуже, чем скармливание христиан львам… Пощадите, мне нужны более крепкие фортификационные сооружения для таких бесед.
Он поднял руку, и в ней мгновенно оказался очередной бокал. Взгляд его повеселел.
— А знаете, индейцы не разрешали себя фотографировать. Считали, что у них крадут души. Так вот — они были правы! — И повторил громко, на весь зал: — Индейцы были правы!
— Думаю, нужно заказать еду, — сказал Роберт и подозвал официанта.
Уильямс покосился на Роберта и снова перевел взгляд на Дену:
— Роберт печется о моем здоровье. Вернее, хочет раскормить на убой.
Официант доложил:
— Мистер Уильямс, у нас сегодня бесподобно красивые устрицы.
Глаза Уильямса загорелись.
— Красивые? Хм, это феномен, в жизни не видал красивых устриц. Ты понял, Роберт? У каждого свое представление о красоте. — Он вновь обернулся к официанту: — Принеси мне одиннадцать красивых устриц и одну страшненькую, какую-нибудь старушку-уродину! — Он взвизгнул от смеха.
Все они заказали устриц. Дена подумала, что Уильямс пьян, но он продолжил разговор точно с того места, на каком они отвлеклись.
— Стерта граница между общественной и личной жизнью, наряду с быстрым упадком приличных манер и хорошего тона. Грубость и глупость ни с того ни с сего стали нормальным и, более того, желаемым поведением. Но вы говорите с реликтовой формой жизни, пережитком войны, в которой победили каннибалы. Я всего-навсего старый моллюск, до сих пор цепляющийся за шаткие, подгнившие мостки благовоспитанности.
Официант принес еду, расставил тарелки, и Уильямс сказал:
— Покажи, Луис, где уродина.
Луис показал:
— Вот она, мистер Уильямс.
— Чудненько. Приберегу ее напоследок. — Когда он ушел, Уильямс сказал: — У Луиса есть душа. Тот, кто может заметить красоту в устрице, поэт. Оставь ему большие чаевые, Роберт, он должен быть вознагражден.
Отобедав, он сказал:
— Ах, совсем как в жизни. Порою уродливые как раз самые вкусные.
— Мистер Уильямс, вы верите в Бога? — Дена сама удивилась, зачем это спросила.
Его вопрос позабавил.
— В Бога? Одно из двух: или это самый жестокий из всех негодяев, или самый легкомысленный. Он явно обладает сверхъестественной способностью глядеть в другую сторону и поворачиваться к нам глухим ухом. Но я все еще пытаюсь держаться за нитку. Пытаюсь не стать злым и желчным, как малыш Труман. Я не удивлюсь, если Капоте в один прекрасный день начнет кусаться. — Он засмеялся. — И укусы эти будут ядовиты, деточка! Только одно я знаю: что наша цивилизация — результат усилий выявить элементарную истину.
— Какую истину?
— Что мы должны быть добрыми и прощать друг друга, иначе не выживем. Но даже у самых верующих людей, похоже, есть белое пятно, которое религия не покрывает. Это неспособность учиться на опыте прошлого. Цивилизация непрочна, как замок из песка. Столько сил и времени уходит, чтобы ее возвести, — и всего доля секунды, чтобы какой-нибудь хулиган разрушил ее одним пинком. А хулиганов в мире полным-полно. Но наверное, нам нужно не бросать усилий. Кто знает, может, когда-нибудь… но не ищите у меня ответов, деточка. Я и сам их ищу, в каждом закоулке, в каждом потаенном углу. Люди год за годом приходят ко мне в поисках ответов, а у меня их нет. Ни тела не осталось, ни души. Ничего кроме горстки старых костей, в которых вы можете порыться. Слишком поздно вы приехали.
Дена медленно закрыла блокнот.
— Мистер Уильямс, я вам солгала. На самом деле я приехала не за интервью. А зачем — сама не знаю… Мне просто нравятся ваши пьесы. Наверное, я хотела спросить вас, как выжить. Вот вы как выжили?
— Как? — Он довольно долго сидел в молчании. — Благодаря напряженным усилиям с моей стороны сформировать вокруг себя некую окружающую среду бесчувственности. Кроме этого, существуют такие средства, как секс, выпивка, наркотики, — чтобы смягчить удар, пригасить блеск, приглушить шум — что угодно, лишь бы оградиться от мира. Я прибегал даже к безумию, ведь лежишь или не лежишь ты в психушке, каждый в какой-то мере безумен. За теми, кто в психушке, хотя бы пригляд есть. Уже кое-что. Беспокоиться надо о тех, кто проигрывает, кто делает бомбы, в восемь раз превышающие заряд, необходимый, чтобы взорвать весь мир. Если это недостаточно веская причина для заключения в лечебницу для умалишенных, то я не знаю.
Голос его начал слабеть.
— Земля, деточка… Порой мне чудится, что это всего лишь загон для безумцев. Кто знает, какая планета списала нас как брак, непригодный для жизни среди цивилизованных планетарных сообществ. Может, мы живем на темной стороне Луны и не догадываемся об этом.
Казалось, он находится за миллион миль отсюда, и Дена поняла, что он устал. Она не хотела злоупотреблять его гостеприимством. И потянулась за сумкой.
— Мистер Уильямс, нет слов, как я благодарна вам за потраченное время. Я несказанно рада, что вы со мной увиделись.
Когда она встала, Уильямс попытался подняться, но покачнулся, и Роберт помог ему сесть.
— Мисс Нордстром, я оказался в неловком положении, ибо не в силах проводить вас до отеля, но Роберт обеспечит вам джентльменский эскорт. Не возражаете?
— Нет, что вы, я сама найду дорогу.
— Даже слышать об этом не желаю. На обратном пути Роберт меня заберет. Я получил удовольствие от нашей трапезы. Боюсь, телевизор я не смотрю, но мне говорили, что вы на пути к славе и успеху, так что наша встреча, видимо, сродни встрече двух незнакомцев на узкой дорожке, один идет к передовой, другой обратно.
Он явно хотел сказать еще что-то, но не стал.
— Но вам, вероятно, наскучила пьяная болтовня драматурга-неудачника.
— Мистер Уильямс, вы вовсе не неудачник. И я бы бесконечно слушала вас.
Вдруг его глаза увлажнились, и он отвернулся.
— Тогда отдаю вам приказ: бегите, деточка, поворачивайтесь и бегите, спасайтесь, пока не поздно.
Когда они с Робертом выходили из ресторана, Дена увидела отражение Уильямса в зеркале в холле: хрупкий, маленький человек, один, с рукой, поднятой в ожидании очередного бокала. Ей стало горько: она поняла, что сердце его разбито.
Наутро она проснулась на гостиничной кровати в холодном поту: ей опять приснился сон о том, как она пытается найти маму.
Дена вспомнила слова Теннеси Уильямса: если у тебя есть тайна, страх быть разоблаченным может быть разрушительным.
После того как фотография Дены появилась на обложке журнала «Севентин», ей предложили стипендию для обучения театральному мастерству и риторике в любом колледже страны, но ее любимая учительница посоветовала Южный Методистский университет в Далласе. И, едва очутившись на территории университетского городка, Дена стала звездой. Куда бы она ни пришла, тут же притягивала к себе взгляды, и все женские организации жаждали заполучить ее в свои ряды. Но сама Дена, казалось, не замечала или до конца не осознавала, какое действие оказывает на людей. Мальчики и мужчины-учителя просто из себя выпрыгивали, когда она проходила мимо, а девочки тайно завидовали ее женственности и тому, что по ошибке принимали за ее опытность. На самом же деле Дена всегда стеснялась и чувствовала себя неуютно со сверстниками. Она была дружелюбна и вежлива, но близко не подпускала. И вечно где-то витала. У нее была только одна настоящая подруга, ее соседка по комнате Сара Джин Кракенбери, но даже со Сьюки Дена не откровенничала. Сьюки удалось из нее выудить только то, что Дена поменяла несколько школ и что мать ее работала в большом универмаге в Чикаго и часто переезжала. Она обмолвилась о родственниках в Миссури, но Сьюки никогда их не видела.
Дена могла веселиться на вечеринках, но жила она в своем закрытом от чужих глаз воображаемом мирке и не знала, что для большинства представляет собой загадку, которую хочется разгадать. Она мало интересовалась мальчиками и почти все свободное время проводила одна — в кино или в студенческом театре. Ее сестры по сообществу, которые мечтали только о свиданиях, были в недоумении, почему она отклоняет приглашения самых красивых мальчишек в студгородке ради того, чтобы поработать над декорациями или посмотреть репетицию какого-то глупого спектакля. Довольно скоро все пришли к одному заключению: у нее должен быть тайный дружок, бесподобный красавец. Сьюки и Маргарет Макгрудер однажды поздно вечером даже проследили за ней до театра, но Дена была на сцене одна, явно репетировала. Подозрения о тайном ухажере разлетелись по городку как пожар, и любопытство окружающих достигло наивысшей точки, особенно это касалось Маргарет Макгрудер и Салли Энн Сокуэлл, которые так жаждали узнать, кто он и каков из себя, что больше не могли сдерживаться. Как-то в субботу днем, удостоверившись, что Дена на репетиции, они прокрались в дом Каппа в темных очках и плащах и постучали в комнату Сьюки и Дены.
Сьюки появилась у двери в длинном атласном халате, рыжие волосы накручены на бигуди из губки цвета розовой жвачки. Она только что нанесла косметическую маску, и вид у нее был, словно она окунулась лицом в цемент, но девочки привыкли к такому зрелищу. Сьюки пыталась разговаривать, не нарушая мимикой маску.
— Что случилось?
— Сьюки, — сказала Маргарет, — слушай, мы уверены, что у Дены есть какие-нибудь его письма или карточка, ну хоть что-нибудь. Мы хотим поискать, вдруг найдем.
Салли Энн, встречавшаяся с братом Сьюки Баком, сказала:
— Ну пожалуйста! Мы просто умираем от любопытства. Он наверняка греческий бог!
— Она не узнает, обещаю, — сказала Маргарет Макгрудер, — мы ни одной живой душе не проболтаемся.
— Нет! Я не позволю вам шпионить за моей подругой.
— Сьюки, пожалуйста. Мы бы для тебя то же самое сделали. Мы ничего с места не сдвинем, она даже не поймет, что мы приходили.
— Нет, не могу. Она меня убьет, если узнает.
Маргарет сунула ногу в щель, не дав Сьюки закрыть дверь.
— Не уйдем, пока не пустишь. Тебе же тоже жуть как любопытно. Давай, Сьюки, это не больше минуты займет.
Сьюки, всегда легко поддававшаяся манипулированию, стояла на своем:
— Нет, если кто и будет за ней шпионить, то я, а не вы. Я ее подруга.
— Ладно, — сказала Салли Энн, — мы подождем здесь. Покараулим. И никому не скажем. Все останется между нами.
— Обещаете?
— Конечно, честью Каппа клянемся. Думаешь, мы предадим сестру?
Сьюки выглянула в коридор:
— Ну ладно. Только стойте здесь и постучите, если кто пойдет. Если меня поймают, я вас убью.
Сьюки не собиралась шпионить, но она и сама умирала от желания узнать тайну. Теперь, по крайней мере, у нее есть два соучастника. Она тихонько открыла верхний ящик в столе Дены. Покопалась. Ничего интересного. Просмотрела все пять ящиков. Даже под кровать заглянула, под подушку, — пусто.
Потом вспомнила: Дена хранила какие-то бумаги на верхней полке в шкафу. Она подвинула стул, достала коробку и принялась рыться в бумагах. Никаких писем, только документы о переводе из школы в школу, пара театральных афиш, лекции, статья из газеты про Теннеси Уильямса, отпечатанное на машинке письмо по поводу школьной стипендии. И вдруг на самом дне она нашла письмо, написанное от руки, и сердце ее забилось быстрее. Число на штемпеле конверта всего недельной давности, почерк вроде как мужской. Сьюки, полная волнения и чувства вины, стала жадно читать.
1420 Пайн-стрит,
Канзас-Сити, штат Миссури
21 сент. 1963
Дорогая Дена,
Надеюсь, до тебя дойдет это письмо. Меня положили в Ветеранский госпиталь для лечения. Я живу в доме ветеранов для амбулаторных больных. Я знаю, для нас обоих это был плохой год. Малышка, я пишу, чтобы сказать, что у меня не слишком хорошие новости о твоей матери, но и не слишком плохие. Я только что получил окончательный ответ от этого пинкертона, и он пишет, что по прошествии двух лет никуда не продвинулся в расследовании, но может сказать наверняка, что твоя мать жива и из страны не выезжала. Пока ее имя в списке Бюро по розыску пропавших людей, всегда остается надежда ее найти.
Прошу, не позволяй себе состариться. Миссис Уотсон — хорошая медсестра, берет меня на поводок и выгуливает, так что я вместе с остальными старыми псами каждый день нарезаю круги по кварталу. Скучаю по дому, но тетя Элнер исправно снабжает меня новостями и вареньем из фиников. Учись как следует. Держи порох сухим. Прикладываю чек на пару монет, которыми мне удалось разжиться.
Остаюсь твоим любящим дедом,
Сьюки аккуратно убрала письмо в коробку и засунула ее на прежнее место. Она была не самой умной девочкой, но понимала, что не должна была это читать. И чувствовала себя предательницей. Она постояла минутку, подошла к ожидавшим ее у двери девочкам и доложила, что ничего не нашла. Салли Энн и Маргарет удалились в крайнем разочаровании. После Рождества, когда Дена вернулась с каникул и поведала, как замечательно провела время с мамой, Сьюки ничего не сказала.
Мак после смерти дедушки Дены просматривал бумаги в поисках документов, которые он должен был иметь в качестве душеприказчика. Ему пришлось сунуть нос в жестяную коробку.
Данбар & Стрэйтон
Ресурс трейсинг Инк.
Чикаго, штат Иллинойс
Касательно Марион Чапмэн
Белая, женщина
Дата рождения: декабрь 1920
Вашингтон, федеральный округ Колумбия
#8674
Уважаемый мистер Нордстром, Используя всю информацию из брачного свидетельства вашей невестки, а также предоставленные Вами номер ее социального страхования, дату и место рождения, мы не обнаружили Марион Чапмэн, рожденную в этих числах в Вашингтоне, федеральный округ Колумбия, ни в одном официальном документе. Мы неоднократно проверяли и перепроверяли все наши национальные ресурсы по поиску людей и нашли только одиннадцать женщин по имени Марион Чапмэн, рожденных в пределах названной даты, и все они были проверены нами. Согласно нашим записям и переписи населения, такого человека не существовало. Если у Вас появится любая дополнительная информация, мы будем рады помочь Вам в будущем.
Искренне Ваш,
Мак обсудил это с Нормой, и оба решили не говорить Дене: «Что хорошего принесет ей весть, что человека, которого она считала своей матерью, не существовало?»
Дена Нордстром погубила единственный шанс Сидни Капелло стать большим человеком на телевидении, но, как крыса в лабиринте, он быстро сориентировался и метнулся в другую сторону. В бизнесе бульварного чтива, где скорость решает все, Капелло взлетел к вершине, как выпущенная из пистолета серебряная пуля. Он пытался быть «свободным художником» и работать по найму, однако договариваться с редакторами о приличной оплате было муторно и проблематично, поэтому он изъял из процесса посредника и открыл собственную газету. Не отягощенный лишним бременем этики, совести и страха перед законом и притом нацеленный сделать все ради того, чтобы добыть историйку, Капелло со своей газетой оказался далеко впереди остальных участников гонки. Не заботиться чрезмерно по поводу достоверности фактов оказалось экономично. Меньше чем за год его малозатратная газетенка затмила прочую продукцию на стеллажах супермаркетов, и он намеревался удержаться номером первым, несмотря на растущую конкуренцию.
Он без всяких угрызений совести воровал почту, прослушивал телефоны и подкупал служанок, садовников и шоферов в домах известных людей, а то и подсовывал своих. Его жажда получить доступ к не подлежащим огласке сведениям была безгранична, и досье ФБР он читал легко, как букварь. Он знал, кто с кем спит, когда, где и в каких позах, у него под рукой всегда была парочка «свидетелей», а если требовалось, за некую сумму он мог обеспечить и замешанное в дело «третье лицо», неважно, существовало такое лицо в действительности или нет. У него был доступ к медицинским картам, банковским счетам, частным телефонным разговорам. Он знал, как раздуть до скандала любой полуфакт, не успеешь глазом моргнуть. Но главной причиной успеха Сидни была его способность позаботиться о будущем, отложить что-нибудь на черный день. У него была «страховочная» папка, раздутая от «лакомых кусочков» — фотографий, документов, которые он мог пустить в дело, когда придет тот самый черный день. Если неделя не задалась и новостей не хватало, он просто выуживал что-нибудь из этой папочки, добавлял несколько фактоидов[43] и запускал в печать. Стареющая кинозвезда потеряла ведущую роль в кино, когда ее цветные фотографии до и после пластической операции появились на первой полосе у Капелло только по той единственной причине, что неделя не задалась. Он любил быть на вершине. У него была папка, которую он называл «горячей», — готовая бомба с часовым механизмом «возьми их прежде, чем они прославятся». Он собирал информацию на детей актеров, музыкантов, государственных служащих, благодетелей человечества — вдруг пригодится. Это обходилось недешево, но что такое три или четыре тысячи долларов, когда речь о миллионных продажах? Он хотел иметь фору, быть наготове, как только человек рванет вверх.
Так и появилось дело Дены Нордстром и теперь лежало, тикало и ждало подходящего момента. Обычно Капелло воспринимал все только как бизнес, но в случае Дены у него была личная заинтересованность. Если бы не эта Нордстром, он мог бы сегодня быть продюсером на телевидении. Заняться Нордстром он поручил лучшему своему агенту — Барбаре Зофко. То, что она нарыла, превзошло его самые сладкие фантазии. Теперь ему оставалось только отдыхать, развалясь на стуле, и ждать момента, а человеком он был терпеливым. Это был грязный бизнес. Но не шантаж. Спроси его — и он скажет, что это просто увеселительное чтиво и что бизнес бульварных газет приносит гораздо больше денег, чем тот же шантаж. К тому же бизнес этот легален. Да что там, он заставляет тебя гордиться, что ты американец.
Если Сидни Капелло был пчелиной маткой, то Барбара Зофко была идеальной рабочей пчелой. Она хорошо его обслуживала. Грузная, бесформенная женщина с рябоватой, лоснящейся кожей, не уродливая, не красивая, мимо такой тысяча человек в день пройдут — не запомнят. Эта характерная особенность была ей на руку. Она вообще идеально подходила для своей работы.
Барбара Зофко не горевала, что приходится есть в одиночестве. Как раз наоборот. Она была полностью сосредоточена на работе и на следующем приеме пищи. Аппетит ее был ненасытен, она могла одна съесть большую пачку печенья, целый торт и дюжину пончиков за один присест. Если у нее и имелась характерная черта, то это был вечный голод. Зофко была одной из семерых детей и приехала из маленького городка, выросшего вокруг угольной шахты недалеко от Питтсбурга. Дочь неразговорчивого шахтера и состарившейся к тридцати годам матери, Барбара всегда чувствовала недостаток во всем: в любви, в деньгах, еде, и теперь, сколько бы она ни съела, ощущение сытости не приходило.
Делом Дены она занималась уже несколько недель, но пока не удалось нарыть почти ничего. Да, она часто меняла школы, и все помнят ее, но ничего конкретного. Похоже, задача предстоит не из легких. Труднее всего попасть в двигающуюся цель, а эта теледива с четырех лет только и делала, что передвигалась с места на место. В колледже она тоже не доучилась, Барбара раздобыла список ее сестер по сообществу и охотилась за ними по всей стране, но все впустую. Ни одна не сказала о Дене ничего дурного, а некоторые говорили только о том, какая она замечательная. Особа из Алабамы, соседка Дены по комнате в колледже, заговорила ее чуть не до смерти, взахлеб описывала, до чего Дена была восхитительной девушкой. Еле избавилась от нее. Она проследила карьеру Дены от одной частной телекомпании к другой, и ничего. Все твердили одно и то же: хорошая девушка; мы знали, что она далеко пойдет. Глухой тупик.
Самое время заняться непосредственно семьей. Когда Барбара зарезервировала комнату в единственном на весь Элмвуд-Спрингс отеле, ее первой мыслью было: «жареные креветки». Она всегда любила маленькие жареные креветки, но в первый же день ее ждало разочарование: у них не было обслуживания в номерах. Однако она воспрянула духом, увидев брошюру блинной и выяснив, что она находится недалеко. Барбара бросила сумки и сделала то, что всегда делала в незнакомом городе. Отправилась в ближайший супермаркет, взяла корзину и принялась кружить по секции хлеба и кондитерских изделий, как большая белая акула, чтобы обеспечить себя запасом сладостей на ночь. Наутро она постучала в дверь Нормы Уоррен:
— Миссис Уоррен?
— Да?
— Вы меня не знаете, но я здесь по делам государственной службы Джефферсон-Сити и хочу спросить, не могли бы мы поговорить относительно вашей кузины… Дены Нордстром?
Норма была застигнута врасплох, на что, собственно, и рассчитывала Зофко.
— Это конфиденциальный разговор.
— Ну… да, конечно. Проходите.
Они прошли в гостиную.
— Миссис Уоррен, в этом году штат Миссури открывает Зал славы Миссури, и ваша кузина получит награду «Женщина года».
Норма аж задохнулась:
— Ах, неужели? Серьезно?
— Да. Но мы не дадим сведений в прессу до следующего месяца, так что придется попросить вас держать эту информацию в тайне.
— Разумеется. Понимаю. Какая честь.
— Мы хотим, чтобы это стало сюрпризом.
Норма шепнула:
— Даже для Дены?
— Да. Особенно для нее.
— Понимаю. Слово даю. В ее честь, наверное, будет обед?
Зофко доставала из сумки диктофон и блокнот.
— Что, простите?
— Ну, обед… или там банкет, в честь награждения?
— А-а, да. Итак, что нужно от вас, миссис Уоррен. Некоторые сведения общего характера для официальной биографии.
— Это будет официальное мероприятие, гости в вечерних туалетах, да?
— Да, вероятно, и если у вас есть какие-то фотографии, которые мы могли бы использовать, школьные, скажем…
— А где это состоится? Здесь или в Джефферсон-Сити?
— В Джефферсон-Сити.
— А-а. Как думаете, а мне можно будет приехать? Публику туда пускают?
— Вам пришлют приглашение.
— Когда?
— Дата пока не утверждена, но вам дадут знать.
— Ох, я так волнуюсь, что сейчас в обморок грохнусь. Как думаете, нам позволят взять лишний билет для тети Элнер? Мы с радостью за него заплатим. Она ее двоюродная бабушка, ой, она небось просто взорвется от радости. А губернатор собирается присутствовать?
— Итак, насколько я понимаю, отец ее родился в Элмвуд-Спрингс…
Норма встала:
— Я так разволновалась, что ничего вам даже не предложила. Выпьете кофе или еще чего?
— Нет, спасибо, не нужно. Впрочем, выпью колы, если у вас есть.
Два часа спустя Норма все еще распевала о том, какой милой девчушкой была Дена.
— Мама ее работала, так что я водила Малышку в садик в доме Соседки Дороти и забирала пораньше, и она была такой миленькой, слов нет. Помню, отмечали ее четвертый день рождения и заказали большой именинный торт. Мама нарядила ее как куколку.
Зофко среагировала на слово «торт», поняла, что снова проголодалась, и постаралась сократить излияния родственницы.
— Миссис Уоррен, откуда, говорите, была родом ее мать?
— Не могу сказать. Не знаю.
Зофко навострила уши.
— Она никогда не рассказывала?
— Нет. Но она была очень хорошим человеком.
— И вы говорите, она скончалась?
Норма кивнула и переменила тему:
— И конечно, когда мы лично познакомились с Уэйном Ньютоном, мы чуть не выскочили из себя. Малышка устроила нам встречу. Она была к нам так добра.
— Миссис Уоррен, когда умерла мать Дены?
— Извините, не могу сказать наверняка.
— А когда уехала из Элмвуд-Спрингс?
— Ей было годика четыре с половиной, по-моему.
— Дене, в смысле. Ага. Как думаете, где я могу узнать о ее матери?
— Ну а вы скажите просто, что она не из Миссури.
Зофко решила, что хватит. Это можно и позже проверить.
— Миссис Уоррен, думаю, этого достаточно. Как только сделаем копии, сразу вернем вам фотографии. Вы нам очень помогли.
— Надеюсь. Знаете что? Простите, но я так и не услышала вашего имени.
— Барбара. — Она встала, пожала Норме руку и сказала: — Поздравляю.
Норма проводила ее до двери.
— Жаль, ее отец не дожил до этого дня. Передайте губернатору, что мы рады донельзя. Да, Барбара, и еще: вы же будете на этом обеде, правда?
— Наверняка.
— Надеюсь, мы окажемся за одним столом!
Норма помчалась в кухню и позвонила Маку на работу:
— Мак, я знаю один секрет. Но сказать не могу. Погоди, вот узнаешь, так обрадуешься! Больше ничего не могу сказать. Все.
После разговоров по кругу с двоюродной бабушкой Дены, миссис Элнер Шимфесл, Барбара Зофко покинула Элмвуд-Спрингс, и вся-то ее добыча состояла из двух банок финикового варенья, горы жареных креветок, распиравших пояс на брюках, да нескольких школьных фотографий. В остальном поездка вышла напрасной. Родственнички оказались скучными, типичные благопристойные провинциалы, посещающие церковь по воскресеньям. Ничего такого, что можно использовать. Отец, Джин, однажды был задержан за купание в городской водонапорной башне в компании других ребят. Даже Капелло ничего из этого не слепит. Единственной темой, которую можно еще помусолить, была мать. Барбара отметила, что и миссис Уоррен, и миссис Шимфесл были исключительно кратки и не горели желанием о ней распространяться. Обе ответили на вопрос о ней одинаковой фразой: «Не могу сказать наверняка».
Откуда же ей плясать? Барбара знала только, что, уехав из города, мать Дены устроилась на работу в каком-то магазине. Неведомо где. Но у Зофко были свои источники. Она раздобыла номер социальной страховки матери Дены и выследила ее от первого места работы до последнего. Нашла все записи о трудовом соглашении и раздобыла копии ее данных с каждого места работы. Они были все одинаковые. Имя: Марион Чапмэн Нордстром. Дата и место рождения: 9 сентября 1920, Вашингтон, федеральный округ Колумбия. Родители: умерли.
Записи о найме на работу были странными. Впервые обратилась с просьбой о выдаче номера социальной страховки в 1942 году и устроилась на работу в магазин женской одежды в Нью-Йорке, проработала до 1943-го, потом перешла в магазин «Гампс» в Сан-Франциско. А потом прыгала с одной работы на другую, переезжала из города в город. Из этих записей Зофко удалось выудить имена нескольких женщин, которые работали с ней вместе и до сих пор жили в Чикаго. Она полетела в Чикаго. Худая, бледная женщина по имени Джен слишком много курила и рада была поболтать.
— Я расскажу все, что смогу… но с тех пор, как мы вместе работали, прошло столько лет… Мне всегда было интересно, что случилось с мисс Чапмэн. Последнее, что я о ней слышала, — что она переехала в Бостон. Однако, да, я ее помню. О, мисс Чапмэн была та еще штучка.
— В каком смысле? — спросила Зофко.
Джен рассмеялась:
— В таком вот и смысле. Да, мисс Чапмэн была модница до мозга костей, одевалась безупречно. Мы все восхищались, как она за собой следит. Ни одного волоска не торчит, все на месте, накрашена идеально. Она была штучным товаром. И притом не заносчива, ничего такого, всегда такая любезная. Но она всегда нас немного сторонилась, что ли, не подпускала. Я, конечно, молоденькая была, лет восемнадцати, но, помню, мы все, младшие, хотели походить на мисс Чапмэн, одеваться как она, ходить как она, говорить как она. Мы удивлялись, почему такой девушке приходится работать. Знаете, с ее внешностью, с ее стилем… Я бы на ее месте подцепила богатея да уволилась и пальцем бы не шевельнула до конца своих дней.
Зофко удивилась, что женщина называет мать Дены девичьей фамилией.
— Вы не знаете, была ли она замужем?
— Нет, я такого не слыхала, чтоб была. Она не рассказывала. Не больно-то она стремилась общаться. И особо никуда не ходила, только на работу да домой. Не то чтобы ей не предлагали, нет. Люди из общества, в смысле, богатые люди часто ее приглашали на вечеринки, но она отказывалась. Очень вежливо, но отказывалась. Она одевала самых богатых женщин Чикаго, и если она скажет, что платье сидит хорошо, то его без вопросов покупали. Так, говорите, ее хотят наградить?
— Да.
— Ну успехов вам. Ежели ее найдете, скажите, что Джен из обувного отдела передает привет. Может, она и не вспомнит меня, но все равно передайте.
Неделю спустя Зофко откопала некую миссис Юнис Силвернейл в Бирмингеме, штат Мичиган. Она вместе с сестрой жила в доме для престарелых. Зофко объяснила, что собирает информацию для Государственной службы доходов. Люди всегда готовы помочь, когда речь идет о деньгах. Миссис Силвернейл и ее сестра сидели в маленькой гостиной, ели вишневый пирог и распинались о старых добрых временах. Они показали Зофко часы, которые магазин вручил миссис Силвернейл, провожая на пенсию. В конце концов Зофко напомнила им о цели своего визита. Миссис Силвернейл сказала:
— Знаете, когда вы позвонили, я стала рыться у себя, думала найти снимок мисс Чапмэн, нас каждый год фотографировали. Нашла тот год, когда она работала, гляжу, а ее-то и нет. Ума не приложу почему. Может, приболела в тот день. Она у нас точно работала тогда, я помню. А какая вам нужна информация?
Зофко откусила кусок пирога.
— Любая, все, что вы сможете вспомнить.
Миссис Силвернейл прикрыла глаза.
— Она всегда пользовалась духами «Шалимар» — я знаю, потому что в тот год продавала косметику, пока меня не перевели в секцию белья, и у нее была скидка как у работника магазина. У нас работало столько людей, где ж тут всех упомнить, но ее помню. Красивая такая женщина, с приятным голосом. Работала в отделе «Лучшие платья». Там бывало много богатых женщин, и все одевались в ее отделе, и, должна вам сказать, она была не менее элегантна, чем ее клиентки. А порою и более. Умела себя подать.
Это Зофко и раньше слышала.
— Не в курсе, у нее мужчины были?
— Нет, мужчинами она не интересовалась. Это факт. Сын владельца магазина, Маркус, приятной наружности парень, положил на нее глаз, а она ни в какую. Он с ума сходил по ней, проследил ее до дому и выяснил, что у нее был муж и остался ребенок. Умолял ее, говорил, положит на имя ребенка тысячу долларов, купит ей дом, машину, все что захочешь, только скажи, а она ему от ворот поворот. Вы же знаете, мужчины такие, чем сильнее их гонишь, тем они сильнее тебя добиваются. Господи, если бы он меня попросил, я б за него бегом побежала. Можно подумать, часто такое предлагают. Шансов-то не так много в жизни. Конечно, я тогда еще не познакомилась с мистером Силвернейлом, но она никаких дел не желала иметь с мужчинами, наотрез. И вскоре после того случая уехала. Не удивлюсь, если окажется, что по этой-то причине она и снялась с места. Но в конце концов он женился. На этой девушке из… из дамских сумочек, забыла, как ее… вот и все, что я знаю.
Днем позже Зофко сидела в своей квартире, поедала кукурузные палочки и изучала добытые сведения. Сдаваться она не собиралась. Читала и перечитывала записи с мест работы и заявления о приеме, которые удалось достать, и вдруг обратила внимание на одну деталь. Магазин женской одежды «Лили» упоминался во всех ее резюме и вдруг после 1946 года перестал появляться в записях. Почему? Не случилось ли там чего-то такого, что могло послужить причиной для бегства? Такого, что она предпочла утаить? Почему она ушла с работы? А может, ее уволили? Может, за воровство? Или за связь с женатым мужчиной?
У Зофко забрезжила надежда. Она отправилась в читальный зал нью-йоркской библиотеки, чтобы проверить, не проскакивало ли чего в газетах за те годы, и нашла-таки. Магазин эксклюзивной женской одежды «Лили», «одежда для женщин с тонким вкусом», Парк-авеню, 116. Она просмотрела административные отчеты. Оказалось, что дом 116 на Парк-авеню выкуплен у Уильяма Джей Риктера и продан Лили Карлотте Стайнер в 1935-м и вновь продан исконному владельцу Уильяму Джей Риктеру в 1944-м. С этого момента все пошло как по маслу. Она позвонила женщине, которая работала в отделе переписи населения Нью-Йорка, а заодно была на окладе у Сидни, и велела прислать все, что у нее есть, на Лили Карлотту Стайнер. Оставалось ждать.
Информацию доставил посыльный. Зофко вскрыла конверт, словно это была пачка конфеток «М&М», и жадно, с наслаждением прочитала содержимое:
Стайнер, Лили Карлотта.
Дата и место рождения: Вена, Австрия, 1893.
Переехала в Нью-Йорк, поселилась в районе Йорквилл[44] на 85-й Ист-стрит, 463. Владела магазином модной женской одежды вплоть до своего ареста. Тесно сотрудничала с членами Американской нацистской партии, 13 декабря 1946 г. обвинена в шпионаже и осуждена на десять лет тюремного заключения. Умерла в 1962 г., в возрасте 69 лет, в Милуоки, штат Висконсин.
Капелло прочитал эту информацию и посмотрела на Барбару.
— Что я могу сказать? Лучшего просто быть не может. Ты — номер один.
Барбара Зофко была счастлива. Она любила радовать босса.
— Долго она работала на Стайнер?
— Около восьми месяцев.
Капелло кивнул:
— Этого достаточно, более чем достаточно. Оформи это так: Гитлер, холокост, лагеря смерти — полный набор.
Зофко вернулась в свой кабинет, села и набросала несколько простых заголовков и фраз:
«Позорное нацистское прошлое Дены Нордстром… мать — военная преступница… лидер Американской нацистской банды… Дочь нацистской шпионки теперь на телевидении Америки. Мать — близкая подруга Гитлера, из подтвержденных источников… Содействовала делу нацизма… Признание нацистского военного преступника: самая популярная телеведущая Америки — дочь нацистской шпионки…»
Полностью она оформит попозже. А сейчас — обедать. В конце концов, никакой спешки нет. Нордстром пока еще недостаточно звезда. У них есть время в запасе, чтобы приукрасить, добавить «свидетелей», «доказательств». Нет, пора как следует пообедать. Она заслужила награду, она поработала на славу, раздобыла ядерную бомбу, а не историю. Не то чтобы к ней не подкопаешься, она не закончена, может оказаться дутой, но дело свое сделает. Барбара уберет ее в папку, к остальным. Эта маленькая ручная граната подождет когда Сидни Капелло решит сорвать с нее чеку и швырнуть в Нордстром, любимицу Америки.
После визита Барбары Норма поехала в Канзас-Сити купить в «Плаца» вечерние платья себе и тете Элнер. Смокинг для Мака наверняка можно взять напрокат в Джефферсон-Сити. Это же столица штата, там должна быть такая контора, но все же она позвонила для верности и узнала: да, есть, и есть несколько смокингов подходящего размера. Хранить такой секрет для большинства людей было бы тяжело, но для Нормы и вовсе адом кромешным: приходилось аж зубы сжимать, чтобы не выплеснуть новость на Мака. Она боялась, что заговорит во сне, нарушив данное Барбаре обещание даже слова никому не выдохнуть.
Каждый день она штудировала газеты в поисках объявления, что Дена названа Женщиной года Миссури. И каждый день с нетерпением хватала почту, надеясь увидеть приглашение на банкет.
Прошло несколько месяцев, и она начала беспокоиться, что объявление было сделано, но их газета «Элмвуд-Спрингс» не опубликовала его. Тогда она решила проверить. Позвонила в администрацию Джефферсон-Сити и попросила к телефону Барбару. Голос на другом конце провода спросил:
— А фамилию можете назвать?
— Нет, но она работает в администрации.
— В качестве кого?
Стараясь не проговориться. Норма ответила:
— Она отвечает за награды.
— Не знаю, кто это может быть, мэм.
— Ох. Она не сказала своей фамилии. Кто у вас заведует банкетами?
— Поставкой продуктов?
— Нет, составлением программы.
— Ума не приложу, кто конкретно этим занимается, мэм.
— А у вас там работает какая-нибудь Барбара?
Пауза.
— Мэм, я соединю вас с отделом связей с общественностью. Там значится Барбара Томас.
— Она полная девушка?
— Не знаю, мэм, я на коммутаторе сижу.
Кто-то ответил:
— Отдел связей с общественностью.
— Будьте добры Барбару.
— Будьте добры назваться.
— Извините, но я сомневаюсь, можно ли мне говорить свое имя…
— Подождите.
Другой женский голос сказал:
— Алло. Это Барбара.
Норма шепнула:
— Барбара… это вы?
— Да, я. Кто это?
— Это я, дама из Элмвуд-Спрингс. Ну, вы знаете, родственница… сами знаете кого.
— Простите, кто это?
— Нас никто не подслушивает на линии? Я могу говорить не таясь?
— Да.
— Это Норма Уоррен, кузина сами знаете кого из Элмвуд-Спрингс.
— Откуда?
— Элмвуд-Спрингс. Вы навестили меня около шести месяцев назад.
— Простите, это вряд ли. Я никогда…
— Ну как же, вы что, не помните, это связано с… — Норма произнесла раздельно по буквам: — Н-А-Г-Р-А-Д-О-Й.
— С какой наградой?
— Разве вы не помните, как приезжали за биографией?
— Боюсь, вам нужен другой человек.
— Вы полная девушка с черными волосами?
— Нет.
— Боже… А вы не знаете полную девушку с черными волосами?
— Нет.
— Она у вас там работает. Отвечает за большой банкет.
— Какой большой банкет?
— Ну, если вы не знаете, я не имею права говорить. Не можете снова соединить меня с оператором? Наверное, мне дали не ту Барбару. Простите. И не говорите, пожалуйста, никому, что я звонила.
— Не скажу.
Норма поговорила еще с одной Барбарой, работавшей в администрации, — с тем же результатом. Норма совершенно запуталась. Она позвонила тете Элнер и спросила, не появлялась ли у нее дома женщина по имени Барбара.
Тетя Элнер, которая тоже поклялась в неразглашении, ответила крайне осторожно:
— А кому это надо знать?
— Мне.
— Ну так я не могу тебе сказать. Но предупреждаю: не удивляйся, если со дня на день ты получишь приглашение по почте, и это все, что я могу доложить по данному предмету.
И Норма, и тетя Элнер обе ждали, но ничего не дождались.
Магазин одежды «Ласалль» в Филадельфии, где теперь работала мать Дены, не значился в телефонной книге. Кому нужно было знать его телефон, те знали. Под его бело-синий навес входили люди из лучших домов, школ и клубов Филадельфии, Мэйн-лайн[45] и Палм-Бич. Миссис Роберт Портер, которая желала и могла себе позволить покупать только лучшее, всегда настаивала, чтобы обслуживала ее мисс Чапмэн и никто другой. Она с самого начала выбрала Чапмэн — как женщину, которая знает, что делает. Сегодня миссис Портер сидела на краешке большой круглой оттоманки в центре зеркального демонстрационного зала, подбирая своей невестке гардероб для путешествия по Европе. Как всегда, она была одета в безупречный черный костюм, сшитый по авторской модели и наилучшим образом подчеркивавший ее точеную фигуру. Элегантные черные туфли-лодочки сообщали, что, несмотря на седьмой десяток, ее ноги и совершенной формы лодыжки принадлежат женщине с хорошим происхождением, и притом весьма богатой.
Пока ее невестка Марго примеряла наряды, отобранные мисс Чапмэн, миссис Портер одобряла их одним кивком. Ее больше интересовала сама мисс Чапмэн, к которой она давно приглядывалась. Это началось, когда ее средний сын, Гэмбл, в настоящее время опять неженатый, начал тщетно добиваться Марион Чапмэн. В последующие недели миссис Портер утвердилась в том, что мисс Чапмэн всегда превосходно держится. Дружелюбна без заискивания, всегда любезна, отличный профессионал. Высокая, очень привлекательная, с идеальной, будто фарфоровой кожей, золотисто-каштановые волосы убраны в высокую прическу, безупречный профиль. Но, вглядевшись, можно было заметить одну черту, выдававшую, что она не та холодная, без эмоций, женщина-продавец, какой хочет казаться. В ее глазах было нечто такое, что рассказывало совсем другую историю. Какая-то печаль, почти тоска о чем-то, не имевшем отношения к настоящему.
Когда невестка покончила с примеркой, миссис Портер сказала:
— Марго, подожди меня в машине, хорошо? Я подойду через несколько минут.
Марго ушла, а миссис Портер похлопала ладонью по оттоманке рядом с собой:
— Мисс Чапмэн, присядьте. Я бы хотела с вами поговорить.
Мисс Чапмэн не слишком обрадовалась предложению.
— Миссис Портер, если это насчет Гэмбла, я вас уверяю…
Миссис Портер отмахнулась:
— Нет, разумеется нет. Вы совершенно правы, что не хотите с ним связываться. Там, где дело касается женщин, он полнейший дуралей. Напротив, я удивлена, обнаружив у него настолько хороший вкус, что он вами увлекся. Большинство его женщин безмозглы.
Она щелчком открыла портсигар, вставила сигарету в маленький черный мундштук и закурила. Мисс Чапмэн села.
— Это насчет одежды? Могу ли я вам…
Миссис Портер снова прервала ее:
— Одежда превосходна. Марго девушка с округлыми формами, и вы постарались на славу, сгладив их. Нет, я хотела поговорить насчет вас.
Тень тревоги промелькнула по лицу мисс Чапмэн, но она и глазом не моргнула. Миссис Портер затянулась, отвернулась, выдохнув дым в сторону, потом прямо посмотрела на мисс Чапмэн:
— Мисс Чапмэн, я слишком стара и слишком богата, чтобы ходить вокруг да около. Почему вы здесь?
Мисс Чапмэн моргнула.
— Что?
— Вам здесь не место. Я это знаю, и вы это знаете. Я давно за вами наблюдаю. Признаюсь, вы меня пленили. Вы не обычная продавщица, никто так не владеет французским после окончания обыкновенной школы. Вы явно получили воспитание, так что не говорите, что ваши родители были простыми рабочими людьми. Я развожу лошадей, мисс Чапмэн, и чистокровного скакуна различу за милю.
Миссис Портер увидела, как та вспыхнула.
— Не поймите, пожалуйста, превратно, я бы никогда не осмелилась беспардонно совать нос в вашу личную жизнь. Но все и без того видно. Вы могли бы иметь любого мужчину в городе, если бы захотели, но мужчина вам явно не нужен, неважно, по какой причине, мне до этого дела нет. И в то же время, я знаю, вам нужно растить дочь. И знаю, сколько вам тут платят, наверняка вам приходится нелегко. — Она снова затянулась. — К чему я клоню. У меня много денег, а кроме того, есть влияние и связи. Позвольте купить вам ваш собственный магазин. Где пожелаете, вам выбирать. Только позвольте помочь вам. Я хочу, чтобы вы не на кого-то работали, а на себя.
У мисс Чапмэн был встревоженный вид.
— Вам не о чем беспокоиться, это не имеет никакого отношения к моему сыну, это строго между нами. У вас есть талант, стиль, и вы знаете свое дело. За несколько лет вы можете преуспеть. В одной только моей семье хватит модников, чтобы обеспечить вас клиентами.
Мисс Чапмэн хотела что-то сказать, но миссис Портер ее остановила:
— Не решайте второпях. Подумайте как следует. Можете дать мне ответ в конце недели. — Она вынула сигарету из мундштука и погасила в большой хрустальной пепельнице. — Но я скажу вам так, как сказала одной из своих дочерей: «Не будь дурой и прими мое предложение». Можете потом вернуть мне деньги, можете не возвращать. Не имеет значения.
Марион Чапмэн еще трясло, когда она развешивала одежду в примерочной. Миссис Портер ей всегда нравилась, но предложение было совершенно неожиданное. Увиливать от Гэмбла было нелегко, однако ей не впервой. Это же совсем другое дело. Было в миссис Портер что-то вызывающее доверие, может, поэтому она не сразу отклонила предложение. Если бы она могла им воспользоваться! Это означало бы новую жизнь, безопасность, они бы с Деной выбрались из этих гнусных гостиничных комнат. Обзавелись бы своим домом, куда Дена могла бы приводить друзей.
Когда она вечером собралась домой, Дена ждала ее в холле. Они зашли поужинать в ресторанчик на углу, и Дена спросила, что с ней, о чем она думает.
— Ни о чем, дорогая, просто устала.
Вернувшись домой, Марион Чапмэн уложила Дену спать на кушетку в гостиной, села напротив в кресло и смотрела, как дочь спит. Свет фонаря окутал Дену серебристым сиянием, осветил волосы и белую кожу. В последнее время в ее внешности все больше проглядывал отец: те же голубые глаза, те же волосы. Она сидела и курила в темноте, уносясь воспоминаниями в далекий 1943-й, в Сан-Франциско. Девушка, которая с ней вместе работала, встречалась с моряком, и ее друг, вероятно, увидел Марион сквозь витрину и страсть как хотел с ней встречаться, но в том году город наводняли молодые люди, жаждавшие познакомиться с девушкой, прежде чем их отправят на фронт, и ей это было не интересно. Подруга умоляла ее в течение нескольких недель хотя бы разок с ним увидеться, и в конце концов, только ради того, чтобы девушка отстала, она согласилась пойти с ним в бар «Вершина Марка»[46] выпить одну рюмку, не более. В тот вечер, когда она вышла из лифта отеля на верхнем этаже, он ждал ее, держа обернутую в целлофан коробку с орхидеей, перевязанную красной лентой.
— Мисс Чапмэн, я Джин Нордстром, — сказал он. — Я не знал, что купить, дама из цветочного магазина сказала, что вам это может понравиться.
Он был совсем не таким, как она ожидала. Он выглядел так, будто сошел с рекламного плаката морской пехоты. Высокий, с голубыми глазами и светлыми волосами. Ресторан был переполнен военнослужащими с девушками, и им пришлось пробиваться сквозь толпу к своему столику у окна. Он сказал:
— Надеюсь, вам нравится. Пришлось прийти заранее, чтобы занять хорошее место. Я уже сижу тут часа два, народу все больше и больше.
Она огляделась:
— Да, народу много.
— Я заказал бутылку розового шампанского, ничего? Подумал, вдруг никогда не доведется попробовать. — Как только официант наполнил их бокалы и отошел, парень вытащил фотографию из бумажника: — Это папина пекарня, а вот перед входом мои мама с папой.
Его отец, высокий человек, стоял рядом с пухлой, улыбающейся женщиной. Он протянул через стол еще одну фотографию:
— Это моя тетя Элнер и ее собака Тесс. Вы, наверное, и не слыхали о таком городе — Элмвуд-Спрингс, штат Миссури? Слушали когда-нибудь Соседку Дороти?
— Кого?
— Соседку Дороти, по радио? Наверное, сюда ее передача не доходит, слишком далеко. В общем, я из Элмвуд-Спрингс. Городок небольшой, но там есть все, что нужно. Кинотеатр есть и озеро. Вот бы вы там как-нибудь побывали. Вам понравится. Не знаю, зачем я все болтаю и болтаю об Элмвуд-Спрингс, наверное, просто ностальгия. Небось я вам до смерти наскучил.
— Нет, не до смерти.
Она не собиралась влюбляться и выходить замуж, но его радость и жажда жизни были так заразительны, что она начала думать: а вдруг все может измениться? Вдруг получится оставить прошлое позади и жить счастливо до конца своих дней в маленьком городке в глубинке, все начав заново?
Но все это были пустые мечты. После того как Джина убили, она поняла, какой была дурочкой, возомнив, что можно все изменить. Когда родилась их дочь, Дена, она всерьез намеревалась отвезти ее в Элмвуд-Спрингс, к родителям Джина, и просто-напросто исчезнуть из ее жизни.
Но получилось по-другому. Когда она сошла в тот день с поезда, было уже слишком поздно. Как ни пыталась она оставить Дену, не смогла. День проходил за днем, она знала, что должна уехать, но не уезжала, и вскоре начала верить, что в Элмвуд-Спрингс она в безопасности. Нордстромы вопросов не задавали, приняли ее как родную.
Она уже почти забыла, кто она и что сделала, но вдруг сбылись худшие ночные кошмары. Сразу после четвертого дня рождения Дены Тео нашел ее, явился в Элмвуд-Спрингс и постучал в дверь дома Нордстромов.
Не надо было ей выходить замуж, не надо было рожать ребенка, надо было оставить Дену в первый же день, как они приехали. О чем она думала? О чем сейчас думает? Нельзя оставаться в Филадельфии так надолго. Нельзя подвергать Дену риску, нужно думать о ее будущем. Нужно все время переезжать.
Неделю спустя миссис Портер позвонила в «Ласалль» и попросила к телефону мисс Чапмэн. Хозяин сказал:
— Мне очень жаль, миссис Портер, но ее нет. Могу я вам чем-то помочь?
— Вы хотите сказать, она больше у вас не работает? Что стряслось?
— Я сам не понимаю, миссис Портер. Однажды она сказалась больной, а на другой день, когда она не пришла на работу, я зашел ее проведать, а портье сказал, что она уехала и не оставила адреса. Не знаю, что и думать. У меня для нее чек, а куда его выслать, неизвестно. Мне очень жаль, миссис Портер, я знаю, она вам нравилась.
— Да, — сказала миссис Портер, — нравилась.
Дена отправилась с Джулианом Амзли на мюзикл «Мейм», бенефис в пользу Актерского фонда, на который, похоже, пожаловал весь Нью-Йорк. Вечер был роскошный. Пока она шла по проходу к своему месту, народ перешептывался: «Это Дена Нордстром». Приятно, что ни говори. Одета она была с элегантной простотой и даже без дорогих украшений выделялась из толпы женщин, выгодно вышедших замуж. Дена получала удовольствие от шоу, но в середине первого акта вдруг почувствовала, что не может вдохнуть, и ее пробил холодный пот. Сердце заколотилось, в ушах зазвенело, все как-то исказилось, размылось. Зал вдруг начал вращаться, и она испугалась, что сейчас или умрет, или потеряет сознание.
Дена кое-как пробралась к проходу. Джулиан привстал, но она убежала, прежде чем он успел спросить, что случилось.
В туалете вцепилась в раковину, но голова продолжала кружиться. Служительница встревожилась, увидев ее лицо белее платья.
— С вами все в порядке, мисс?
Дена не ответила, включила холодную воду и умылась. Женщина усадила ее и сказала:
— Сядьте и дышите как можно глубже.
Дену до сих пор трясло, но стало вроде чуть получше, а служительница продолжала с ней разговаривать, прикладывая холодные компрессы к запястьям.
— Наверное, слишком душно. Постарайтесь успокоиться, и все будет в порядке.
С Денной никогда такого не случалось.
— Я не понимаю, что произошло. Такое чувство, что сейчас потеряю сознание.
— Может, съели чего-то неподходящее, а может, простыли. А может, беременны, дамы часто чувствуют дурноту, когда беременны.
Пожилая билетерша, видевшая, как Дена забежала в туалет, постучала в дверь.
— Да? Кто там? — сказала служительница.
— Это Ферн. С ней все в порядке?
— Да.
— Может, что-нибудь нужно?
— Мне нужно выпить, — сказала Дена. — Попросите принести мне выпить.
Служительница крикнула:
— Ферн, пойди в бар, скажи Майку, пусть нальет бренди.
— Двойной, — крикнула Дена.
Мысль о том, что она может быть беременна, вернула ее оттуда, где она была, к реальности. Джулиан сводил ее с ума, и в прошлом месяце она напилась вдрызг на вечеринке в его доме и вполне могла очутиться с ним в постели, хотя ничего не помнила и наутро не спросила. Она не хотела об этом знать.
Принесенный бренди она выпила в один глоток, а потом неподвижно сидела на стуле и тупо глядела перед собой. Наконец повернулась к служительнице и, глядя ей в глаза, торжественно поклялась:
— Больше никуда не пойду с греком.
Служительница, крупная, цвета карамели, женщина, которая отродясь с греками не встречалась, кивнула:
— Вот это правильно, сладкая моя.
Дена дала ей пятьдесят долларов, вышла из туалета и направилась к выходу, по пути оделила чаевыми Ферн и бармена Майка. Села в такси и уехала домой, оставив Джулиана на его месте в третьем ряду в центре недоумевать, куда она подевалась.
На следующее утра Дена проснулась, испуганная до смерти, и впервые за все время обрадовалась, что на сегодня у нее назначена встреча с врачом. Ей и в самом деле нужно было с кем-то поговорить.
Она рассказала доктору Диггерс, что произошло в театре, не стала умалчивать и о своем подозрении по поводу беременности. Доктор Диггерс слушала и делала какие-то пометки. Дену раздражало ее спокойствие и равнодушие.
— Я рада, что вы можете сидеть тут и черкать в своем блокнотике, или уж не знаю, что вы там делаете, пока моя жизнь рушится. Может, я ношу под сердцем греческого ребенка.
— Вы не беременны, — сказала Элизабет Диггерс.
— Откуда вы знаете, вас же там не было. Этот мужик хуже кролика.
— Дена, у вас был приступ паники.
— Что?
— Судя по вашему описанию, это классический, старомодный, самый заурядный приступ паники, паническая атака.
— Вы уверены?
— Да, уверена.
— Ох, слава богу. Погодите-ка… а с чего бы это у меня был приступ паники?
Диггерс автоматически переадресовала вопрос:
— А вы как думаете?
— Я не знаю, я не знаю даже, что это такое, поэтому и спрашиваю вас.
— А вы в последнее время ни о чем не беспокоились больше обычного?
— Нет. Я в порядке. Все у меня отлично. С чего бы панике ни с того ни с сего меня атаковать?
Диггерс не ответила.
— Я просто сидела, развлекалась, и вдруг на тебе, кошмар какой-то. Не понимаю, откуда это и по какой причине. Почему у людей случаются панические атаки?
— Иногда из-за окружающей обстановки. Иногда это подсознательное: то, что вы сдерживали внутри, рвется выйти наружу.
— Отлично, теперь меня атакует собственное подсознание. Мало того, что я вынуждена сражаться по ночам с Джулианом Амзли, так теперь еще и подсознание против меня.
— Давайте немного поговорим о прошедшем вечере. Расскажите подробно, что вы делали.
— Говорю же, просто сидела и смотрела шоу.
— Что показывали?
— «Мейм».
— Что конкретно происходило на сцене?
— Да разве я помню? Первый акт, а что?
— Попытайтесь припомнить, что именно показывали в тот момент, когда у вас началась паническая атака.
— Да при чем тут вообще это?
— Может, и ни при чем. Но развлеките меня, напрягите память.
Дена задумалась.
— Что-то про Рождество. Они пели песенку про Рождество, и у них была елка.
— А-а, да, это песня «Нам нужно Рождество». Я видела этот спектакль.
Доктор Диггерс быстро записала.
— Давайте-ка я вот что спрошу. Для вас что-то значит Рождество, или елка, или что-нибудь с этим связанное, подумайте?
Дена смотрела на нее отрешенно.
— Ничего не напоминает? Может, что-то случилось в Рождество, что вас расстраивает или…
— Нет. Я даже не люблю Рождество. Почему вы задаете мне все эти вопросы?
— Что вы с мамой делали на Рождество? Ездили к семье?
— Нет, не помню, что мы делали. Ничего. Просто ничего не делали.
И тут Дену снова пробил холодный пот. Губы стали сухими, ее затрясло.
— Дена! Что с вами?
— Не знаю.
— Вы чувствуете тревогу?
Впившись ногтями в подлокотники, Дена тяжело дышала.
— Немного… Не знаю почему.
Диггерс тут же подъехала к ней в кресле.
— Хорошо, а теперь успокойтесь. Все нормально, я здесь. Встаньте и пройдитесь. Пойдемте в кухню, умоетесь холодной водой, смотрите все время на меня, я здесь, с вами.
Они дошли до кухни, и Дена умылась, а потом стояла, держась за раковину, совсем как прошлым вечером. Домработница Диггерс молча отошла в угол.
— Луиза, принеси мне из шкафчика с лекарствами валиум, — велела ей Элизабет.
Она дала Дене таблетку и заставила ее лечь на диван, а сама сидела рядом и говорила:
— Все хорошо, просто дышите и расслабляйтесь. Сейчас кончится, обещаю вам.
Дена почувствовала, что стало легче.
— Я сама через такое прошла, — сказала Диггерс. — Я знаю, как это страшно, но с вами ничего не случится.
— Пакость какая.
— Да уж.
— Мое время уже вышло?
Доктор Диггерс сказала:
— Нет. Можете побыть немного одна? Я сейчас вернусь. Если понадоблюсь, зовите.
Она проехала в кабинет, позвонила вниз портье и попросила отослать следующего пациента. Она перенесет сеанс. И вернулась в гостиную.
— Мне нужно уходить?
— Нет. Останьтесь.
Они посидели молча. Минут через пять Дена сказала:
— Кое-что случилось в Рождество, но… я давно об этом забыла. И не вспоминала. Я думала, что все позади.
Когда Дене было пятнадцать, ее мать жила в Чикаго, в огромном красном кирпичном многоквартирном доме, называемом «Беркли». Школа-пансион Дены находилась под Балтимором, и она прямо дождаться не могла каникул. Она без конца звонила маме, но каждый раз не могла застать дома. Позвонила в магазин, где мама работала, но ей сказали, что она больше там не работает. Мама довольно часто меняла работу и порой забывала ей сказать, поэтому Дена написала письмо и сообщила, в какое время прибывает ее поезд. По дороге, проезжая через всю страну, она аж постанывала от радости. Она любила ехать мимо маленьких городков, рассматривать рождественские украшения, заглядывать в окна домов. Когда поезд наконец затормозил, Дена выскочила на платформу первая. Она огляделась, но мамы не было. Может, мама не получила письмо или ее задержали на работе допоздна? Прождала почти два часа, не зная, что делать. Наконец она вышла на площадь и взяла такси до дома. Сердце подпрыгнуло от радости, когда она прочла мамино имя на маленькой табличке под звонком. Она нажала кнопку. Но никто не открывал. Было морозно, дул такой ледяной ветер, что щипало щеки. Уже темнело, когда прошел человек с ключами и открыл большую стеклянную дверь, ведущую в холл. Дена сказала:
— Простите, не подскажете, есть здесь какой-то смотритель или кто-нибудь в этом роде? Мне нужно попасть в мамину квартиру. У меня нет ключей, а она еще не пришла.
Мужчина впустил ее и указал на коричневую дверь:
— Позвоните сюда.
Дена увидела надпись: «Миссис Ф. Клевердон, управляющая». Открыла женщина средних лет в фартуке.
— Здравствуйте. Я дочь миссис Нордстром, только что приехала, скажите, она не оставляла для меня ключей?
Женщина улыбнулась:
— Нет, милая, ключей она не оставляла, но пойдем, я тебя впущу. Твоя мама живет на шестом этаже. Подожди, я возьму ключ.
— Спасибо. Наверное, она поздно работает… ну, понимаете, из-за Рождества.
— Да, наверное, — сказала миссис Клевердон. — Магазины открыты чуть не до утра. Слава богу, не придется в этой давке толкаться. Я уже закупила все, что собиралась.
Они поднялись на лифте, подошли к квартире 6Д, и женщина открыла.
— Ну вот ты и дома. Представляю, как мамочка обрадуется. Желаю тебе хорошо погостить.
— Спасибо.
Дена вошла в квартиру, включила свет и заметила нераспечатанные письма на полу. Ее лежало сверху. Тогда до нее дошло. Мама, видимо, уехала из города совершать закупки для магазина. Она часто так делала. Вероятно, она сейчас едет домой.
Едва Дена вошла в ванную комнату, запахло знакомым — маминым «Шалимаром», и она почувствовала себя дома. Ей нравилась эта квартира. Небольшая кухонька и приличного размера гостиная. Мебель такая же, как в остальных меблированных квартирах, где они жили, немного обшарпанная и разболтанная, но удобная. Потом она заметила, что мама поставила керамическую елочку на обеденный стол перед окном в гостиной. Маленькую, с крошечными разноцветными лампочками. Дена воткнула вилку в розетку, и елка замигала красным, зеленым и синим. Она решила не выключать ее. Вдруг мама, подходя к дому, поглядит на окна — то-то удивится!
Распаковав вещи, Дена открыла шкаф в передней, чтобы повесить пальто. На полу стояли четыре красиво обернутые в рождественскую бумагу коробки. На каждой было написано: «Дене. От мамы». Она положила подарки для мамы рядом с елкой и села ждать. Интересно, думала она, что там, в коробках, особенно в большой. Всякий раз, как хлопала дверь лифта и кто-то проходил по коридору, у нее замирало сердце: это мама! Но каждый раз это была не она. Часов в десять Дена проголодалась, а в холодильнике было пусто, так что она написала записку и оставила ее рядом с елочкой: «Мама, я дома! Пошла раздобыть какой-нибудь еды и сейчас вернусь».
Дверь не заперла, потому что ключа так и не было. Она спустилась на улицу, забежала в ближайшее кафе и купила горячий бутерброд с сыром, кока-колу и кусок шоколадного торта, но когда вернулась к дому, то опять не могла попасть внутрь. Трезвонила в мамину квартиру: вдруг она появилась! А потом пришлось снова звонить миссис Клевердон.
На следующее утро Дена оделась и весь день слонялась по комнатам, убивая время. Каждый раз, выходя на улицу, она оставляла ту же записку, на том же месте. Через два дня она позвонила в школу и долго ждала, что там поднимут трубку. Когда ответили, она спросила, не звонила ли туда мама, не оставляла ли для нее сообщения. Нет.
Рождественским утром она проснулась рано и приготовила кофе. Причесалась, надела красивое платье и села у окна ждать. Каждый раз, когда хлопал лифт, сердце подпрыгивало. Уж это наверняка мама. Но люди шли мимо, и сердце возвращалось на место. Так она просидела весь день. Окно разрисовали морозные узоры, но в квартире было тепло. Около шести вечера она разогрела замороженный обед из индейки с пюре, который купила в магазине, и съела. Посмотрела развлекательное рождественское шоу Пэрри Комо по маленькому черно-белому телевизору. Дена ждала до одиннадцати, потом пошла к шкафу, вытащила свои подарки на середину комнаты и развернула. Самый большой открыла последним. Убрала оберточную бумагу и легла спать.
Оставшиеся дни каникул она просто ждала. Каждый день начинался с уверенности, что мама в любую минуту может войти в дверь. И каждый вечер эта уверенность покидала ее тело, пока к концу недели Дена не перестала что-либо чувствовать. В последний день она собрала сумки, вызвала такси, надела новое зеленое шерстяное пальто, которое мама подарила ей на Рождество, погасила елку и спустилась вниз ждать машину. Миссис Клевердон вышла проверить ручку входной двери, которую нужно было бы заменить, и увидела, что Дена уезжает.
— Хорошо погостила? — любезно спросила она.
— Да, мэм.
Наверху, в квартире 6Д, на столе лежала записка: «Мама, я приезжала. С любовью, Дена». Тремя неделями позже записка, оставленная на столе в гостиной, все еще лежала там. Так сказала ей по телефону миссис Клевердон. Мама так и не вернулась. Она исчезла. Но Дена не плакала. Ни разу. В школе, когда ее спрашивали, как прошло Рождество, она лгала. Притворялась, что ничего не случилось. Потребовалось много лет, чтобы Дена поверила, что ее мать пропала.
На следующее Рождество ее звали к себе дедушка с бабушкой, но она села в поезд до Чикаго и провела каникулы одна в отеле «Дрейк». В первый день она взяла такси, поехала к «Беркли» и долго стояла перед зданием, потом вернулась в отель. В рождественский вечер нарядилась и отправилась ужинать в «Ресторан залива Кейп-Код».[47] Села за столик у окна и заказала лобстера. Она никогда не пробовала лобстера и вот решилась. Люди поглядывали на красивую девушку, которая сидела совсем одна и боролась с лобстером, пытаясь разломать панцирь и понять, что же тут едят, но она не замечала любопытных взглядов, потому что большую часть времени глядела в окно, как будто ждала кого-то.
— И после этого вы никогда не слышали о своей матери?
— Нет. И никто ничего не слышал. В общем, это было давно и никакого отношения к случившемуся не имеет.
— Подождите. Значит, вы так и не знаете, жива она или умерла.
Дена отмахнулась:
— Не знаю, и мне плевать. Честное слово, мне все равно.
— Почему вы мне этого раньше не рассказали?
— Потому что… — Дена подняла на нее глаза, — потому что это не то, чем можно гордиться.
— В каком смысле?
— Не знаю, просто это стыдно.
— Давайте об этом поговорим.
— А давайте не будем. Я не интересуюсь прошлым. Почти ничего и не помню, так какой в этом смысл? Слушайте, я несколько старовата, чтобы сидеть, обняв плюшевого мишку, и плакать о своей мамочке. У меня для этого времени нет, я могу только работой себя отвлечь, чтобы как-то удержаться, не проваливаться в прострацию и не заниматься самобичеванием. Вам дается один отец и одна мать, и если вам повезет, то вы из этого вырастаете, становитесь взрослым, и все кончается. Да, детство у меня было не ахти, ну и что с того. Ненавижу нытиков. И не хочу, чтобы меня жалели.
Диггерс подъехала ближе к Дене.
— Милая моя, я не могу вас не пожалеть. И вы имеете право себя жалеть. То, что с вами случилось, — это сущий кошмар.
Впервые доктор Диггерс назвала ее иначе, чем просто Деной, и ее это обезоружило.
— Вам нужно с кем-то поговорить, почему бы не со мной? Идет?
Дена услышала свой голос:
— Хорошо.
— Вот и умничка. Я знаю, вам трудно об этом говорить, но придется. Мы должны посмотреть на то, что случилось, в открытую, а не прятаться под ковер, потому что пока вы не разберетесь с этим, вы так и будете блуждать в потемках и не знать, как относиться к чему бы то ни было. Лгать не буду, это трудно и долго… но надо же когда-то начать.
Дена впервые слушала ее.
— Вы хотите начать со мной работать, прямо сейчас?
— Да.
Ночью Элизабет Диггерс размышляла о Дене. Она к ней очень привязалась. Она могла еще смотреть на нее холодным, натренированным, профессиональным взглядом, но было в этом нечто большее… нечто большее, чем обычные отношения доктор — пациент. У одиноких людей свои способы узнавать друг друга. Она видела не только это красивое лицо, эти глаза, не желающие откровенничать. Глядя на Дену, она видела пятнадцатилетнюю девочку, которая так и не вышла из той комнаты. Она до сих пор сидела, глядя в окно, до сих пор ждала, что мама вернется. И Диггерс должна была войти в эту комнату, взять девочку за руку и вывести. Вывести ее на солнце и свежий воздух, чтобы она могла расти дальше. Диггерс знала все медицинские и психологические термины того, что произошло с Деной, но все это можно было назвать очень просто, по-человечески. Сердце Дены было разбито, и она так и не оправилась от последствий пережитого.
Сеанс за сеансом Дена закрывала глаза и пыталась вспомнить мать, но где-то в сознании стоял блок. Какая она была? Дена не помнила лица матери. Она очень старалась, но выхватывала из глубин сознания только тень, то и дело снова теряя ее из виду. Она помнила многоквартирные здания, запахи, длинные коридоры, названия… «Шеридан»… «Роял Армс»… «Брэдбери Тауэрс»… обеды в одиночестве в больших городах… «Уиндзор Армс»… «Дрейк»… комнаты отдыха в универмагах, книжки, раскраски, ожидание, когда мама закончит работу и будет принадлежать только ей. «Алтамон», «Хайлэнд Тауэрс», «Хилсбороу». Она помнила, как шла мимо городских витрин, где были выставлены пухлые диваны, мягкие кресла, дорогие, темного дерева, блестящие столы и стулья; красивые манекены в туфлях, шляпах, перчатках, платьях по последней моде, лисьих мехах. «Парк-лейн», «Ритц Тауэрс», «Риджмонт». Она помнила, как стояла, дрожа, в ожидании трамвая напротив витрины, где висели смокинги, фраки и цилиндры. Витрины с сотнями разных флаконов на стойках, синих, зеленых и прозрачных, с духами янтарного цвета. Она помнила, как ехала на сотнях разных трамваев через незнакомые города. Но какая была ее мать? О чем она думала, что чувствовала, любила ли ее Дена, а она — любила ли Дену по-настоящему? Разве она не знала, что нужна маленькой девочке, которая ее обожает? Она растаяла в городе, растворилась, и чем больше Дена старалась, тем больше женщина, которую она помнила, казалась героиней какого-то фильма, а не реальным человеком. Временами она уже сомневалась, была ли у нее мать. Может, она вспоминает когда-то увиденное кино? Все спуталось. Как будто у нее вообще не было детства, как будто она просто однажды проснулась взрослой.
Но доктор Диггерс настаивала, задавала ей одни и те же вопросы, снова и снова. «Что вы чувствовали, когда ваша мать не пришла домой?» В конце концов Дена потеряла терпение.
— Глупость какая-то! Почему я должна все время об этом говорить? Я так устала, что сейчас закричу. Я больше не хочу этим заниматься!
Доктор Диггерс отложила блокнот:
— Зачем вы сюда ходите, Дена?
— Если честно, если вы хотите правду, я хожу, потому что без этого вы не выписываете рецепт на валиум. А для чего, по-вашему, я хожу? За сладостями?
— Я думаю, вы ходите сюда, потому что вам страшно. Вам нужно место, где вы могли бы бушевать и сетовать, браниться и брыкаться, устраивать разнос кому-то, с кем вы чувствуете себя в безопасности, кто может видеть вас сквозь все это дерьмо. Вы можете выйти отсюда и найти тысячу врачей, которые с радостью выпишут вам все транквилизаторы и все поднимающие настроение таблетки, какие вы попросите. Вы можете очаровать кого угодно и добиться рецепта на любые существующие в мире пилюли. Да, можете. А еще можете стать наркоманкой или алкоголичкой, можете выпрыгнуть из окна или пройти курс и покончить с этим и, я надеюсь, почувствовать себя лучше.
— «Я надеюсь»?
— Дена, жизнь не дает гарантий. Но я вижу, что вы делаете успехи.
— Ладно, я поняла, что мама не любила меня так, как положено. Она ушла. Ну и какую пользу мне это приносит? Я все равно чувствую себя отвратительно. Лучше мне от этого не стало. Мне теперь все равно — и почему вы не можете это принять? Я хочу просто все забыть.
— Можете забыть, можете положить на рану все временные повязки, какие существуют в мире, но это не приведет вас к корню ваших проблем с желудком и тревожностью. И признаете вы это или не признаете, мисс Крепкий Орешек, но вы пришли сюда, чтобы вам стало лучше. Может, тогда начнем еще раз? А?
Дена подумала, потом проворчала:
— Ладно… Только дайте мне тогда кусок этой вашей сладости. И знайте, что я вас ненавижу.
Доктор Диггерс рассмеялась:
— Да я знаю.
— Нет, правда.
— Верю, верю. А теперь вернемся к тому, на чем остановились.
Неделя проходила за неделей, и вдруг однажды ни с того ни с сего Дена разразилась слезами и не могла остановиться.
— В чем дело? — спросила Диггерс. — О чем вы думаете?
— Я… всегда верила, что она вернется… а она не вернулась, — удалось выговорить Дене между всхлипами. — И я не понимаю, что я сделала плохого.
Дена наконец перестала сопротивляться. Гипнотерапия доктора Диггерс помогла Дене расслабиться, и с каждым сеансом она вспоминала все больше. Сегодня врач погрузила ее в чуть более глубокий гипноз. Дена с закрытыми глазами почти увидела мать. Но все равно это была всего лишь расплывчатая фигура. Потом Дена сказала:
— Она взяла меня за покупками. Не знаю, в каком мы были городе. Может, в Нью-Йорке. Но помню, что мы проходили мимо большого магазина, где в витрине стояли пианино, много. Она остановилась, и мы вошли. И она обошла весь зал, рассмотрела каждое пианино… и уже идя к выходу, увидела одно… наверное, оно ей понравилось. Она села за него, открыла крышку, и у нее было такое странное лицо…
— Какое? Опишите.
— Даже не знаю… как будто меня не было рядом, что ли. И вдруг она начала играть. Я так удивилась. Я и не знала, что она умеет. Она играла какой-то вальс, и вид у нее, помню, был такой счастливый. Я никогда ее не видела такой… такой… Нет, счастливой — не то слово. Она как будто была где-то в другом месте. Взволнованной — вот так правильно. Старик, который там работал, открыл дверь в кабинет и стоял слушал, пока она не закончила. У него был сильный акцент, он сказал:
— Дорогая моя леди, где вы научились так играть?
Он умолял ее сыграть еще, но она отвечала, что кроме этой песенки ничего не знает, и мы ушли. Я сказала:
— Мама, почему ты не говорила, что умеешь играть на пианино?
А она только отмахнулась: мол, подумаешь, ничего особенного. Но должно быть, она хорошо играла, иначе этот старик не подошел бы.
— Она когда-нибудь рассказывала о своих родителях?
— Нет. Только то, что они погибли при пожаре.
— А вы не видели их фотографий? Или ее в детстве?
— Нет. Она сказала, все сгорело.
— Вам было не интересно?
— Она не хотела о них говорить, ее это огорчало. Так что я не спрашивала.
— Вы постоянно старались не огорчать свою мать, правильно? Вы это помните?
— Да.
— Почему?
— Почему? Потому что… я сама по себе была уже проблема для нее.
— Почему вы так решили?
— Потому что ей приходилось за мной приглядывать.
— Давайте вернемся к вашему чувству страха. Чего вы боитесь?
— Я говорила уже — не знаю.
— Может быть, ваша мать чего-то испугалась?
— Нет.
Диггерс молча ждала. Потом Дена сказала:
— Думаю, один раз она испугалась. Того человека.
— Какого?
— Которого увидела. Мы тогда еще жили в Нью-Йорке. Мы возвращались домой, шел снег. Повернули за угол, и, когда дошли до дома, она внезапно остановилась. Я подняла на нее глаза и увидела, что она смотрит на человека, говорившего с клерком за стойкой. Он стоял к нам спиной, и я видела только, что это крупный мужчина в черном клетчатом пальто. Я спросила: «Что случилось?» Она, не дав мне договорить, схватила меня за руку и потащила по переулку. Я спросила: «Что случилось, мама? В чем дело?» Она говорит: «Помолчи, дай подумать». Она шагала так быстро, что мне приходилось бежать, чтобы за ней поспевать. Я была в панике. И спросила: «Я что-то не то сделала, мам?» «Нет, — сказала она, — идем». Через минуту она велела мне выйти на улицу и поймать такси.
— Я? Как это сделать?
— Просто выйти на проезжую часть и помахать рукой, давай же, иди.
Я побежала и встала на углу, махала, махала, но никто не останавливался. Я бегом вернулась к ней и сказала:
— Не останавливаются.
Она говорит:
— Кто-нибудь идет?
Я посмотрела вверх и вниз по переулку — никого. Она почти бегом рванула к метро и заскочила в первый же поезд. Села и уставилась прямо перед собой. Я была уверена, что сделала что-то ужасное, и начала плакать. Она спросила:
— Почему ты плачешь?
— Я боюсь, — говорю. — Не понимаю, что случилось.
— Ох, Дена, ничего страшного. Просто я увидела человека, с которым не хочу встречаться, и все. Не будь такой впечатлительной.
— Кто он?
— Да никто, просто мы с ним когда-то работали вместе, ничего особенного. Я просто не хочу его видеть.
— Почему?
— Он уговаривает меня снова на него работать, а я не хочу.
— Почему ты так ему и не скажешь?
— Чтобы не обижать его. И прекрати задавать столько вопросов.
Мы вышли на следующей остановке, пересели и доехали до самого Виллиджа.[48] Снег сыпал не переставая, идти было трудно, но мы дошли до Западной Двенадцатой или Тринадцатой улицы. Зашли в кафе, и мама позвонила. Вернулась уже чуть более вменяемая. И сказала: «Мы едем в гости к Кристине».
— Кто такая Кристина?
— Подруга моей матери, работавшая танцовщицей в «Рэдио-Сити». Мама сказала: «Она приглашает нас приехать к ней переночевать, вот здорово, правда?» Она жила в подвальном этаже на Сант-Люк-плэйс и была очень рада нас видеть. Позволила мне поиграть с ее котом, Мильтоном, потом выдала свою длинную ночную рубашку и устроила постель на полу, а мама спала на кушетке. Я проснулась, когда начало светать. Оглянулась и увидела, что мама сидит у окна. Помню, у меня в желудке снова возникло это холодное, пугающее чувство. Я знала, что она несчастлива, но не знала почему и боялась спросить, потому что думала: вдруг это из-за меня. Может, она хотела бы, чтобы у нее не было дочери. Не знаю, почему я так думала, но это факт.
— Дена, сейчас я досчитаю до трех, и, когда вы проснетесь, вы будете чувствовать себя спокойной и отдохнувшей… Раз… Как будто проспали несколько часов… Два… Чувствуете покой и безмятежность… Три.
Дена медленно открыла глаза.
— Как вы себя чувствуете?
— Хорошо. — Она зевнула. — Не хотелось бы вас разочаровывать, но кажется, никакого гипноза у вас не получилось. Я помню все, что вы сказали.
Диггерс улыбнулась. Так говорили все, кого она подвергала гипнозу.
Айра Уоллес выслушивал предлагаемую Капелло идею новостного телевизионного шоу. Хотя Уоллес не доверял Капелло, но чем больше он слушал, тем больше ему нравилось. Капелло развивал мысль:
— Мы заткнем за пояс весь Голливуд, у меня материалов на много лет вперед. Мы подадим это как новости — светская хроника, все законно, краткое изложение последних известий, острые, мощные, горячие материалы. Говорю тебе, это ядерная бомба. Как раз то, что людям нужно.
Капелло бросил через стол листок с подсчетом прибыли от продаж в супермаркетах его газеты. Уоллес глянул. Цифра впечатляла.
— Не знаю, вроде интересно, но Уинчелл как-то в начале эры телевидения попытался вести подобную светскую хронику, и шоу не пошло.
У Капелло наготове был мгновенный ответ:
— Разумеется, не пошло. Он слишком круто насел. А мы осторожненько. Посадим какого-нибудь напомаженного симпатягу или милашку с хорошей задницей, велим улыбаться, и я гарантирую тебе хит сезона. Надо только подать в правильной упаковке.
— Ты говоришь о сетевом вещании?
— Нет, я говорю о синдикате. Здесь лежат все деньги. Мы им владеем, мы его продаем, никаких указчиков сверху. Мы можем затрагивать темы, которые сетевое вещание не рискнет освещать.
Уоллес подозрительно спросил:
— Синдикат? Что тебе для этого нужно?
— Опыт. С моими информаторами и твоим опытом мы через пять лет подомнем под себя всех конкурентов. Если не мы, то кто-нибудь другой это сделает. А если рискнем и все сделаем правильно, то речь будет идти о миллионах, а то и миллиардах, Айра.
Уоллес потянулся и раскурил погасшую сигару.
— Может, ты и прав. Заполучить какую-нибудь уважаемую персону — скажем, Дэвида Торенсона… Ты больше нигде с этим не был?
— Нет, ты один знаешь… покамест. Мне нужно завертеть это как можно скорее, Айра.
— Насколько скоро?
— Сегодня.
Уоллес взглянул на Капелло: нездорового зеленоватого оттенка кожа и губы цвета сырой печенки. Несчастная ищейка, копающаяся в мусоре, он света белого годами не видел. Уоллеса, который и сам был не красавец, даже затошнило. Подавив дурноту, он подумал: «Крыса ты гнусная, кто-нибудь перережет тебе глотку, жаль, что я этого не увижу». Но Уоллесу хватило ума понять, что идея чертовски хороша.
— А процент?
— Шестьдесят — сорок.
— Господи Иисусе, — сказал Уоллес.
— Эй, да без меня у тебя никакого шоу не получится.
Через два месяца Сидни Капелло и Айра Уоллес оказались, как говорят в бизнесе, в одной постели, и «Уолл-Кап продакшн» начал свое существование. Когда дело приняло оформленный вид, да еще какой вид, лучше не придумаешь, они снова встретились для обсуждения кандидатуры ведущего. И тут Капелло бросил свою гранату:
— Я хочу Дену Нордстром.
— Ага, а я хочу королеву Англии, да вот беда, она занята.
— А почему бы нет? Все при ней, у нее внешность, у нее класс, плюс готовая аудитория. Публика ей доверяет. Массы плюс класс.
— Сидни, она самая заметная женщина-диктор на телевидении. Размечтался он, видишь ли. Я ее знаю, она не согласится. Во-первых, она тебя не переваривает. А во-вторых, она тебя не переваривает, так что забудь. Мы какую-нибудь другую блондинку найдем.
— Спросить-то можно, Айра. Откуда ты знаешь, люди меняются.
— Да, но не настолько. К тому же она одержима угрызениями совести. Связалась с этой задницей Говардом Кингсли, и он свинтил ей к черту мозги. Говорю тебе, у нас нет ни единого шанса.
Но Капелло не отставал. Он много лет мечтал о том дне, когда Дена будет работать на него, и наслаждался этой мыслью. Через неделю Уоллес сдался:
— Ладно, спросим. Это же всего лишь вопрос, в конце концов.
Агент Дены Сэнди Купер сидел с вытаращенными глазами:
— Исполнительный вице-президент, отвечающий за производство?
Уоллес улыбнулся:
— Вот именно, парень. Ты отвечаешь за всех ведущих, у тебя будет сотня подчиненных, если пожелаешь. Я собираюсь расширяться.
Купер прикидывал, сколько сможет заработать за пять лет. Уоллес помог:
— С премиями и поощрениями мы гарантируем пять миллионов за два года. И это, возможно, только начало. Что скажешь? Хочешь всю жизнь быть мелкой сошкой?
— Нет. Но…
Сидящий в углу Капелло вставил свое слово:
— Ты ему самое интересное скажи, Айра.
Сэнди оглянулся на человека, которому его не представили. Уоллес сказал:
— Сидни говорит о том, что это комплексная сделка. Нам нужна и твоя клиентка.
— Дена?
— Да, и мы собираемся предложить ей контракт, который сделает ее самой высокооплачиваемой женщиной на телевидении. Слушай, мы понимаем, что оторвать ее от сетевого вещания потребует некоторых усилий, и хотим предложить ей долю, это не считая зарплаты. Она будет совладельцем компании. Это, возможно, для нас очень невыгодно, но… — Уоллес пожал плечами, — назови меня безумцем, назови меня чувствительным дурнем, но я хотел обратиться к ней первой с этим предложением. Учти, это не значит, что она будет мне чем-то обязана. Но что поделаешь, и у меня есть слабости.
— А я-то вам зачем нужен? — спросил Купер.
— Ну, у нас могут возникнуть небольшие проблемы.
— Не считая сетевого вещания?
Уоллес указал большим пальцем за спину, на Капелло:
— Ей не нравится мой партнер.
Сэнди Купер был не дурак и сразу все понял.
— Другими словами, или я ее уговорю, или останусь с носом, верно?
Ответа не последовало.
Когда Купер ушел, Уоллес снова предупредил Капелло, что, скорее всего, она откажется, но Капелло как-то не особо волновался.
— Возможно, потребуется применить силу убеждения, но, думаю, она примет предложение.
Больше он ничего не сказал Айре, но мог почти гарантировать, что сделка состоится. Капелло умел вести переговоры.
На следующий день Сэнди Купер попросил Дену встретиться с ним после работы. У него, мол, есть для нее предложение.
— А ты не можешь просто сказать об этом по телефону? — предложила она.
— Нет, дело слишком серьезное, слишком важное. Такое, что может изменить твою жизнь.
В семь вечера они встретились в ресторане «На Шестой авеню» через дорогу от ее работы. Дена заказала шоколадный молочный коктейль, потому что язва в последнее время давала о себе знать. Купер взял джин с тоником, поскольку нервничал.
— В общем, Дена, как ты смотришь на то, чтобы к тридцати пяти годам стать миллионершей? — спросил он, сделав хороший глоток.
Поскольку ей было тридцать четыре, она заинтересовалась.
— Только выслушай меня, прежде чем что-нибудь говорить, ладно?
И он рассказал о новом шоу, куда ее зовут, что ей предложили долю в деле, какие цифры там фигурируют и каков гарантированный минимум зарплаты. Дена знала, сколько можно заработать в синдикате, и заинтересовалась уже всерьез.
— Кто продюсер? У них есть деньги?
— Это новая компания, только что открылась. У них есть деньги и опыт. — Купер оглядел зал и понизил голос: — И я не должен распространяться, пока не было объявления, но это Айра Уоллес… и партнер.
— Айра?
— Да. Он ушел из сетевого вещания и создал собственную компанию. Сама понимаешь, он знает, что делает, и за ним стоят деньги, а самая прелесть угадай в чем. Не хочу, чтобы это как-то повлияло на твое решение, но он предложил мне место исполнительного вице-президента.
Дена насторожилась. Что-то тут не так. Айра считал Сэнди дураком, зачем же он ему понадобился?
— Погоди-ка, как называется компания?
Купер не мог больше тянуть, все равно так или иначе придется ей сказать.
— Гм… «Уолл-Кап продакшн».
— «Уолл-Кап продакшн»? Уолл — Уоллес. А кто такой Кап?
— Вот с этим-то как раз, Айра думает, и могут возникнуть у тебя проблемы. Он сказал, ты не любишь этого парня. Господи, Дена, когда речь о таких деньгах, не обязательно любить. Я ненавижу, брр, презираю Айру, кто его любит-то, но это не значит, что я не стану с ним работать.
— Какой парень? О ком ты?
— Парень по фамилии Капелло.
Дену охватил ужас.
— Капелло, Сидни Капелло? Ты серьезно?
Сэнди робко кивнул.
— Забудь. Категорически нет.
— Ну ладно, репутация у него не очень-то. Но мы говорим об
— Сэнди, ничто, повторяю,
По выражению ее лица Сэнди понял, что его шансы стать вице-президентом упали до нуля.
Барбара Зофко хмуро прошла по коридору к себе в кабинет. Села, закатала рукава серого вязаного свитера до локтя, скинула туфли, заправила в машинку лист бумаги, полезла в ящик и достала шоколадное печенье.
Дорогая мисс Нордстром,
Я рискую потерять работу, но я не могу терпеть и должна Вас предупредить… Сидни Капелло — опасный человек. Пожалуйста, не ссорьтесь с ним. Он Вас погубит, я знаю. Он жестокий человек и
Она взяла простой канцелярский конверт и вложила в него копию дела Дены Нордстром. Нащупала под столом туфли, сунула в них ноги и протопала обратно в кабинет Сидни. Он одобрительно кивнул ей.
Вечером в пятницу швейцар отдал Дене конверт:
— Мисс Нордстром, днем какая-то женщина оставила для вас.
Дена поблагодарила. Поднимаясь на шестнадцатый этаж, смахнула капли дождя с рукава пальто и открыла конверт.
Всю жизнь она жила в ужасе, боясь чего-то неизвестного. Неуловимая тень гналась за ней, как большой черный пес, и наконец настигла. Когда лифт остановился на этаже, она не могла двинуться. Сердце колотилось так сильно, что она едва не падала. Кое-как дотащилась до своей двери, руки дрожали, с трудом попала ключом в замочную скважину. Войдя, осела на пол, прислонившись к стене. Она не могла поверить. Но вот она, черно-белая копия документов с подписью Капелло.
Сидя на полу и глядя на бумаги, Дена медленно осознавала, что, возможно, все так и есть.
Возможно, это правда. Возможно, это и есть причина, почему ее мать была так напугана, почему постоянно переезжала. Потом Дена вспомнила, как тетя Элнер сказала, что мама говорила по-немецки. Она почувствовала дурноту, ее бросило в пот. Было ощущение, будто открыли люк космического корабля и она улетает в открытый космос.
НОРДСТРОМ, МАРИОН ЧАПМЭН, МАТЬ ДИКТОРА АМЕРИКАНСКОГО ТЕЛЕВИДЕНИЯ ДЕНЫ (ДЖИН) НОРДСТРОМ, 1939, НЬЮ-ЙОРК, ПОДОЗРЕВАЕТСЯ В СВЯЗЯХ С НАЦИСТАМИ.
РАБОТНИЦА И КОМПАНЬОН ЛИЛИ КАРЛОТТЫ СТАЙНЕР, СТАРШЕГО ОФИЦЕРА АМЕРИКАНСКОЙ НАЦИСТСКОЙ ПАРТИИ, ОБВИНЕННОЙ В ШПИОНСКОЙ ДЕЯТЕЛЬНОСТИ. 13 ДЕКАБРЯ 1949 ГОДА СТАЙНЕР ОСУЖДЕНА НА 10 ЛЕТ, УМЕРЛА В 1962 ГОДУ.
ЧАПМЭН ИМЕЛА БЛИЗКИЕ СВЯЗИ С ИЗВЕСТНЫМИ ЧЛЕНАМИ АМЕРИКАНСКОЙ НАЦИСТСКОЙ ПАРТИИ, ПОДОЗРЕВАЛАСЬ В ШПИОНАЖЕ.
ЧАПМЭН (НОРДСТРОМ) ОБЪЯВЛЕНА ПРОПАВШЕЙ В ЯНВАРЕ 1960-ГО, В ДАННЫЙ МОМЕНТ МЕСТО ПРЕБЫВАНИЯ НЕИЗВЕСТНО.
Это не с ней происходит. Все это не по-настоящему. Дена поднялась, позвонила портье и спросила, как выглядела женщина, доставившая конверт. Он сказал:
— Не помню точно, она была какой-то… неопределенной внешности.
Дена доплелась до дивана. Даже если все это неправда, ничего уже не изменить. Если опубликовать хотя бы намек на это, ее карьере конец. Она видела, как нечто подобное случилось с ее другом, диктором на телевидении в Кентукки. В газете напечатали, что его отец был членом Ку-клукс-клана, и на следующий день он мог уже считать себя безработным.
Дена знала, что с ней может сделать Капелло. Сказать ему «нет» все равно что сыграть в русскую рулетку со своей жизнью.
Всю ночь она боролась с собой, искала какой-то компромисс, путь к спасению. Может, согласиться на работу? Может быть, она сумеет на него работать?
Но она знала, что, как бы ни уговаривала себя, как бы ни хотела, чтобы ее и мамино имя осталось незапятнанным, она не сможет на него работать. Не хотела она иметь отношение к той грязи, которую Сидни и Айра наверняка польют с экранов телевизоров, чтобы поднять свой рейтинг. Говард Кингсли предупреждал ее и был прав. Она не станет этого делать не только ради себя самой, но и ради Говарда. Он слишком в нее верил. Да и согласись она, Капелло всегда будет шантажировать ее. Он станет хозяином ее жизни. А этому она предпочтет смерть.
Когда Сэнди снова позвонил по приказу Капелло, Дена говорила с ним очень твердо. Она была безумно напугана, но все же упорно отвечала «нет».
За все приходится платить.
В понедельник утром уборщица пришла в квартиру Дены и остолбенела. Повсюду была кровь. На стенах, на полу, в коридоре. Как будто здесь совершили ритуальное убийство. Когда она увидела свою хозяйку, лежащую в проеме кухонной двери в луже высохшей крови, она выскочила из квартиры с криком:
— Мисс Нордстром убили!
Пробежала шесть пролетов вниз, вопя: «Убили! Убили!» Портье немедленно вызвал полицию. Сам он наверх идти побоялся, вдруг убийца еще там. Полиция прибыла с оружием наготове, но в квартире никого не было, кроме мертвого, по крайней мере на вид, тела. Однако, начав осматривать Дену, врач тут же сказал:
— Вызывайте «скорую». Девушка еще жива.
Пульс прощупывался, хоть и слабый. Ни пулевых, ни ножевых ранений не нашли. Дена потеряла столько крови, что врач-реаниматолог особых надежд не питал, но все же начал переливание. Позже обнаружили, что у нее открылась язва желудка. Дену срочно прооперировали.
Даже близость смерти не могла сравниться с тем, через что ей пришлось пройти.
Предыдущие два дня Дена старалась не думать о письме, но не думать не получалось. Она гадала, когда это может случиться, случится ли. Боялась выйти в магазин и увидеть свое лицо, глядящее со стойки с газетами. Может, она проснется однажды утром и все будет кончено? Ночью она не могла избавиться от мысли: а если все это правда? Столько вопросов осталось без ответа. Почему ее мать говорила по-немецки? Кто был тот человек, что приезжал в Элмвуд-Спрингс? Кто был человек в гостинице, которого так испугалась мама? Почему она никогда не позволяла себя фотографировать? Почему не говорила, что умеет играть на фортепьяно? Эти вопросы крутились и крутились в голове, как кинолента. Кинолента, которую она не могла остановить. Вдруг стало казаться, что все эти подробности о матери, которые она с таким трудом вспомнила, очень подозрительны. Она отменила все встречи, включая сеанс у доктора Диггерс. Заснуть она могла только напившись, доведя себя до алкогольного беспамятства. В четыре утра в понедельник ее начало рвать кровью. Она попыталась доползти до телефона, но потеряла сознание.
Несколько дней жизнь Дены висела на волоске. Она оставалась в реанимации, состояние ее было критическим. Врачи не знали, выкарабкается ли она, но реаниматолог говорил, что при такой потере крови чудо, что она вообще еще жива. И за Дену, которая не верила в Бога, а еще меньше в молитву, молились самые разные люди в самых разных уголках мира. Когда в новостях объявили, что ее увезли в больницу в тяжелом состоянии, Пэгги Гамильтон позвонила своему мужу, который в этот момент находился в России, совершая кругосветный поход в защиту мира. В эту ночь пять тысяч или больше россиян, которые едва говорили по-английски, склоняли головы в молитве за неведомую им женщину из Нью-Йорка. Элизабет Диггерс и все прихожане Африканской Методистско-епископальной церкви на Сто пятой улице произнесли за нее молитву. Сэнди Купер делал то, что делают многие люди из страха что-то потерять, — принялся давать клятвы и обещания сделать то-то и то-то, если она выживет. Когда Норма услышала новость, она так перепугалась, что совершенно забыла впасть в истерику. Она немедленно взяла трубку и позвонила священнику. В эту ночь во все три церкви Элмвуд-Спрингс люди пришли делать то единственное, что могли сделать. Они молились за нее. Горячая линия Объединения молящихся разрывалась от звонков. В Сельме, штат Алабама, Сьюки, которая была теперь на короткой ноге с Иисусом Христом, имела много чего сказать. И на всякий случай она попросила все клубы изучения Библии среди Капп всей страны помолиться за их сестру. Мать Сьюки, Ленора, проинструктировала всех членов правления местного отделения Международной коалиции христиан и иудеев. Они должны молиться сами и попросить молиться за Дену всех своих знакомых. А потом Ленора поразмыслила и решила обратиться прямо к бедному архиепископу Липскомбу, сказав Сьюки: «Дело слишком серьезно, с этим не шутят. Нужно идти на самый верх». На следующий день в Ватикан пришла телеграмма:
ДОРОГОЕ ВАШЕ СВЯТЕЙШЕСТВО,
МНЕ НУЖНО, ЧТОБЫ ВЫ ПОМОЛИЛИСЬ ЗА НАШЕГО ДРУГА, КОТОРЫЙ СМЕРТЕЛЬНО БОЛЕН. ЕЕ ЗОВУТ ДЕНА НОРДСТРОМ, И МНЕ НУЖНО, ЧТОБЫ ВЫ ЗАНЯЛИСЬ ЭТИМ НЕМЕДЛЕННО, ЕСЛИ НЕ ЕЩЕ СКОРЕЕ. ЗАРАНЕЕ БЛАГОДАРЮ.
МИССИС ЛЕНОРА СИММОНС КРАКЕНБЕРИ,
СЕЛЬМА, ШТАТ АЛАБАМА
Если Господь слушал, то, вероятно, самая действенная молитва поступила от тети Элнер, общающейся с Богом каждый день. Она вышла в сад, поглядела наверх и сказала:
— Пожалуйста, не забирай ее сейчас, Господи. Малышка только начинает жить, а перенесла уже столько ударов от судьбы. Но если тебе нужен член нашей семьи, приходи и возьми меня. Я прямо сгораю от любопытства тебя увидеть, и в планах у меня, в сущности, нет ничего кроме как закрутить еще пару банок с пекановым вареньем. А в остальном я свободна как птичка и с радостью вознесусь.
Через три дня имя Дены исчезло из списка больных в критическом состоянии. Молитвы тут сыграли роль или опыт и старания врачей — судить трудно. Но, говоря словами тети Элнер, «это ей, без сомнений, не повредило».
За эти долгие дни произошло много чего такого, о чем Дена и не догадывалась. Посетители приходили и уходили. Репортеры и поклонники пытались проникнуть к ней, но никого не пускали. Как обычно, когда знаменитость попадает в больницу, поползли слухи, что она пыталась покончить с собой, что была передозировка наркотиков, что у нее нервный срыв, что Джулиан застукал ее с другим и стрелял. Полная чушь, конечно, но зато сплетникам — как профессионалам, так и любителям — есть обо что почесать языки.
Джулиан Амзли несколько раз звонил и прислал цветы и даже как-то заехал. Зато Джерри О'Мэлли каждый день сидел в коридоре у двери в палату Дены, и однажды туда вошел интерн, которого он раньше не видел. Джерри подумал: что он тут делает? — но, увидев отсвет вспышки, все понял. «Интерн» вышел и заспешил прочь по коридору, к лестнице, но не успел поставить ногу на первую ступеньку, как Джерри подскочил и схватил его за рукав. Тихо, чтобы не потревожить других пациентов, он сказал:
— А ну, приятель, отдай-ка мне фотоаппарат.
— Да пошел ты! — бросил парень и рванулся дальше.
Джерри стащил его за шкирку вниз, и проходящая мимо медсестра услышала громкий хруст, как будто наступили на ветку. Через минуту Джерри вернулся в коридор с камерой в руке, и сел на свое место.
Пять минут спустя фальшивому интерну, лишенному приличного куша, который он мог сорвать за снимок, сообщили, что у него сломана рука. Парню повезло. Если ты учишься в военной школе, как Джерри, тебе прививают кое-какие навыки. Сукин сын должен радоваться, что это рука, а не шея.
А Дена так и не узнала, что Джерри был в больнице.
Очнувшись, Дена не поняла, где она. Никак не могла сообразить. Потом услышала знакомый голос:
— Ну, здравствуйте, мисс Крепкий Орешек. — Доктор Диггерс сидела в своем кресле у постели. Она улыбалась. — Вы чертовски перепугали уйму народу.
— Правда? — Дена была как пьяная.
— Да уж. Вы помните, что случилось?
— Нет… вроде бы… Нет.
— У вас открылась язва, и вы потеряли сознание. Помните?
Ничего она не помнила.
— Ладно, отдыхайте, спите дальше. Все будет хорошо.
Мак и Норма сидели на чемоданах и ждали, что врач позволит им приехать, но он просил немного подождать, пока Дена не окрепнет. Зато Сьюки плевать хотела на врача. На следующий же день Бак доставил ее на самолете в Нью-Йорк, и, войдя в палату, она разрыдалась. Дена была похожа на привидение. За последние несколько дней она потеряла пятнадцать фунтов. Потом, немного справившись с собой, Сьюки села у постели.
— Дена, ты поправишься. Если ты мне тут помрешь после того, как мне пришлось пересечь линию Мейсона — Диксона, чтобы тебя увидеть, я страшно разозлюсь!
Сьюки ее развлекала, но по ночам, оставшись наедине с собой, Дена снова поддавалась страху. Она не сможет остаться в Нью-Йорке. Она должна уехать, убраться как можно дальше от Капелло. Ей нужно время и расстояние, чтобы придумать, как быть дальше. Она должна что-то сделать, иначе страх добьет ее. Сьюки умоляла ее поехать погостить в Сельму, но Дена неожиданно для себя сказала очень странную вещь:
— Сьюки, ты очень добра. Но я хочу попасть домой, понимаешь? Мне нужно хоть немного побыть дома.
Она спросила об этом доктора Диггерс, и та согласилась с ней.
— Дена, я думаю, это лучшее, что можно сейчас предпринять.
И словно в одобрение свыше, на следующее утро пришла телеграмма:
ТВОЯ КОМНАТА ГОТОВА. КОГДА ПРИЛЕТАЕШЬ?
С ЛЮБОВЬЮ, НОРМА И МАК
За день до отъезда она услышала стук в дверь. В комнату вошел Джерри О'Мэлли с гигантским букетом роз.
— Здравствуйте. Как дела?
— Здравствуйте, заходите. Нормально. Почти нормально.
— Я слышал, вам было очень плохо.
— Да. Было. Но завтра я уезжаю в Элмвуд-Спрингс.
— Да, я слышал. — Он положил цветы на стул.
— Спасибо, такие красивые. Попрошу сестру принести воды.
Джерри был счастлив: Дена выглядела гораздо лучше, чем в последний раз, когда он ее видел без сознания. На щеки вернулся слабый румянец, она сидела на кровати совсем как прежняя Дена, и он вдруг растерялся.
— Значит, вам было очень плохо, я слышал.
— Да. Язва открылась.
— Я слышал. Элизабет Диггерс говорила, что вам очень плохо.
— Да. Было плохо.
— Но сейчас вы хорошо выглядите. А как себя чувствуете?
— Намного лучше.
— Я просто заскочил узнать, как у вас дела. Когда думаете вернуться?
— Не знаю. Пока не представляю.
— А-а… ясно. Если я что-то могу для вас сделать, только скажите. У вас есть мой номер телефона. Только позвоните и… только позвоните и скажите, как дела. Если вспомните. Или позвоните доктору Диггерс. Держите нас в курсе, ладно?
— Хорошо.
Джерри шел из больницы расстроенный. По ее глазам он понял, что она в сотнях миль отсюда. Он не представлял, когда ее снова увидит и увидит ли вообще, и ничего не мог с этим поделать. Его переполняло отчаяние, но он был так влюблен, что все равно надеялся: вдруг в один прекрасный день или год она даст ему еще один шанс?
В эту ночь Дена не спала. Лежа в ожидании рассвета, она думала о том, что Элизабет Диггерс спросила в самый первый сеанс. Кто ты? Тогда она думала, что знает ответ. А кто она теперь? Без понятия. Она где-то потеряла себя.
Как разбомбленное здание: стены еще стоят, но внутри пусто. Одно ясно: доктор Дебейки не ошибся. Если не притормозить, ей грозит смерть. Она подошла к краю слишком близко.
Наутро добрый старый Бак снова слетал в Нью-Йорк и доставил ее домой. В Элмвуд-Спрингс.
Хорошо было здесь. В комнате тихо. На дворе теплынь. Она засыпала с открытым окном и спала до утра не просыпаясь. На четвертый день проснулась в семь и почувствовала в себе достаточно сил, чтобы встать. Спустилась в кухню.
— Малышка, ты что это в такую рань вскочила? — забеспокоилась Норма.
— Больше не могла заснуть, но мне уже лучше.
— В кухне такой бардак, ужас, входи, если не противно.
Дена заметила в раковине чашку с блюдцем, однако в остальном кухня была безупречно чистой, как всегда, но Норма в панике кинулась к раковине:
— Прости за бедлам, все утро суета. Тетя Элнер уже три раза звонила, спрашивала, как ты. Просит, чтобы ты зашла, чуть не подпрыгивает от волнения, поскольку нашла на лужайке перед домом клевер с четырьмя лепестками и хочет тебе показать, можно подумать, ты никогда в жизни не видела клевер с четырьмя лепестками.
Дена села, и перед ней тотчас возникла красная с белым клеенчатая салфетка.
— Вообще-то, кажется, в самом деле не видела.
— Серьезно? Ну, она будет в восторге. — Норма открыла холодильник, вынула яйца и молоко. — Не представляю, какое зрение нужно иметь, чтобы такую мелочь разглядеть. В ее-то годы. Я в очках-то не увижу, а у нее глаз как у ястреба. Она утверждает, что очки ей не нужны, но в прошлом году я все-таки сводила ее к окулисту, доктору Миттону. Он усадил ее и спросил: «Миссис Шимфесл, насколько далеко вы видите без очков?» А она ему: «Признаться, доктор, я вижу до луны, это насколько далеко?»
После плотного завтрака Дена решила сходить к тете Элнер. Люди махали ей и желали доброго утра. На крыльце Дена послушала, как тетя Элнер поет в кухне. Потом постучала в дверь с москитной сеткой. Открывать вышли тетя Элнер и кот Сонни.
— А-а, это ты, Малышка, входи!
На ней было выцветшее цветастое бело-голубое домашнее платье и полотняные тенниски на шнурках. В доме пахло беконом.
— Садись, где найдешь местечко. Пойду выключу огонь.
Дена прошла в гостиную и села.
— А то, может, лучше посидим на веранде? — спросила тетя Элнер, когда вернулась. — Я ужасная хозяйка. Норма говорит, такое впечатление, будто здесь у кого-то случился эпилептический припадок, причем во всех комнатах сразу. Она больше сюда не заходит, нервов, мол, не хватает. Говорит, если не разрешу ей прибирать в доме, она ко мне ходить не станет, но после ее уборок я потом неделю ничего не могу найти. Я предложила бы тебе бекон, но у меня строгий наказ тебя не кормить. Но кое-что у меня для тебя все же припасено.
Тетя Элнер вернулась с плошкой воды, в которой плавала головка четырехлепесткового клевера.
— Я нашла его нынче утром и сказала: отдам Малышке на удачу.
— Спасибо, тетя Элнер, вы очень добры.
— Не за что, милая моя, да хранит тебя Господь. Немного удачи тебе ой как не помешает. Как у тебя дела-то? Выглядишь хорошо. Но я за тебя тревожусь, тебе еды хватает? Норма тебя досыта кормит?
— Хватает, даже более чем.
— Ну и славненько. А то я волновалась. Могу спечь тебе печенюшек.
— Не надо, тетя Элнер, спасибо.
— Норма так мало ест, что и хворостину не выкормит, все только чистит, да метет, да шкрябает.
— Да, она хорошая хозяйка.
— Слишком хорошая, если меня спросите. Чистоголичка. Я ей говорю: Норма, говорю, если у тебя случится инфаркт до того, как ты помыла посуду, ты сперва ее помоешь, а уж потом только вызовешь «скорую». Но я тебе вот что скажу: когда дело швах, лучше иметь ее в команде. Мелочи сводят ее с ума, но при катастрофах она моментально успокаивается, когда все остальные разваливаются на части. Вот тогда Норма предстает перед вами в лучшем виде.
— Каких катастрофах?
— Да любых. Не так давно, скажем, у нас тут случилось наводнение, многие лишились домов, так Норма пошла в школу, и никто не успел глазом моргнуть, как она организовала там прибежище и госпиталь. И следила за всем сама. Установила горячую линию для звонков, собрала мужчин, чтобы на лодках искали тех, кого недосчитались, снабжала провизией и медикаментами, спасала всех.
— Серьезно?
— О да. Когда сюда добрался Красный Крест, у нее уже все было под контролем. У Нормы и награды есть, только она их не показывает. Но попомни мое слово: во время катастрофы надо держаться рядом с Нормой Уоррен. У нее такой комплект принадлежностей, необходимых при землетрясении, — просто не поверишь.
— Тут бывают землетрясения?
— Было одно сто лет назад, но, ежели случится, Норма к этому подготовилась. Она готова к торнадо, засухе, наводнению, атомной бомбе, бактериологической войне. Что угодно назови — она к этому готова!
— Что ж, полезная информация.
— Ты же не удерешь снова в Нью-Йорк, правда?
— Не уверена.
— Вот бы ты осталась с нами. Тебя никто не побеспокоит, Мак Уоррен об этом позаботится. Вообще-то весь город об этом позаботится. Это твой дом. Тебя не замучают до смерти в твоем родном городе.
Пока Дена несла домой свой четырехлепестковый клевер, она думала, что же ей делать дальше. Столько народу зовет ее погостить. Ли Кингсли предложила пожить летом в гостевом домике в Саг-Харборе, у Гамильтонов дом на Си-Айленд, штат Джорджия, брат Сьюки с женой предложили свой дом в бухте Мобил.[49] Раньше она думала, что жить одной хорошо, но теперь обнаружила, что иметь рядом родственников — это довольно-таки… приятно. Она поиграла с мыслью: а что, если ненадолго остаться в Элмвуд-Спрингс? Может, даже снять квартиру на несколько месяцев?
Дома у Нормы она полистала телефонную книгу и увидела объявление в маленьком, на две страницы, разделе, посвященном бизнесу. Там была фотография женщины в шляпе, говорящей по телефону. Ниже текст: НУЖНА НЕДВИЖИМОСТЬ — ЗВОНИТЕ БЕВЕРЛИ. Через две недели, когда Мак с Нормой уехали из города на конференцию продавцов скобяных изделий, Дена позвонила Беверли.
Беверли явилась в широкополой шляпе и за рулем большого голубого «линкольна». Место для пассажира было завалено брошюрами, газетными объявлениями, вывесками и реестровыми книгами. Она была в восторге от того, что появился потенциальный клиент, тем более такой, как Дена, и быстро освободила для нее место, побросав все на заднее сиденье.
— Очень и очень рада познакомиться. Мы когда с мужем сюда переехали, я прежде всего услышала, что вы родом из этих мест, и всегда надеялась, что вы вернетесь.
Беверли оказалась настоящей динамо-машиной, и за час они осмотрели все варианты. Видели квартиру в два этажа, квартиру в кооперативном доме и несколько новых квартир около парка, но Дене ни одна не пришлась по душе. Слишком холодные и стерильные.
— А дома у вас есть?
— Дома? Вы хотите целый дом?
— Не знаю, может быть. А есть?
— Давайте поглядим. Один маленький был… но за городом. Это вам не нужно. Один был в городе. Могу показать, вдруг приглянется. Не знаю, правда, в каком он виде, но посмотреть можно.
Они поехали в старую часть города. Улицу обрамляли большие вязы. Беверли остановилась перед белым каркасным домиком с полосатым бело-зеленым навесом над верандой и стала рыться в огромной черной сумище, ища ключ среди сотни, судя по грохоту, других ключей.
— Список владельцев у другой сотрудницы, в конторе, хозяин дома — ее друг. Был же где-то ключ, я точно помню. — Сумка звенела и дребезжала. — Дочь владелицы с семьей жила здесь до недавнего времени, но пару месяцев назад у ее мужа обострилась эмфизема, и пришлось им переехать в Аризону… Я застрелюсь, если потеряла этот ключ… В общем, они хотят его сдать. — Наконец она признала поражение: — Нет у меня этого чертова ключа, но я уверена, что мы и так попадем внутрь. — Они вышли из машины. — Для вас одной дом, может, и большеват, но место больно хорошее, старый квартал. Нечасто теперь увидишь здание на два крыла, правда?
Пока Беверли проверяла, не открыты ли двери, Дена заметила какую-то надпись на окне, почти стертую. Пригляделась и прочитала: РАДИОСТАНЦИЯ УДОТ, ЧАСТОТА 66. Беверли с жуткой силой дергала дверь. Заметив, чем Дена заинтересовалась, она сказала:
— Говорят, женщина, когда-то жившая здесь, вела радиопередачи, но мы этого не застали, позже приехали.
Наконец при очередном рывке дверь поддалась.
— Ага, так-то. Думаю, она и не была заперта. Входите.
Внутри было темно, все шторы опущены, и, пока Беверли чуть не бегом бегала от окна к окну, Дена учуяла какой-то сладкий запах, будто здесь недавно пекли булочки. Подъемные жалюзи на окнах сохранились с прежних времен. Шторы в спальне были тяжелые, разноцветные — зеленые, желтые, красные, с листьями, похожими на пальмовые. Осталась и кое-какая мебель. Небольшой стол у окна в гостиной; в холле маленькая тумбочка под телефон в алькове; несколько старых желтых светильников типа «лампа Аладдина» с нарисованными белыми цветами; оригинальный темно-бордовый торшер в гостиной с шелковой бахромой на абажуре. Беверли включила его, и комнату залил золотистый свет, не похожий на бело-голубое свечение современных ламп.
Беверли включала лампы одну за другой, и все давали желтоватый, приглушенный свет. Умиротворяющий — подумалось Дене. Они двинулись дальше. Беверли говорила:
— Только поглядите на этот старый сундук из кедра. Обожаю, как пахнет кедр, а вы?
Они вошли в спальню, и Беверли с трудом открыла шкаф, расправившись с разболтанной, древней стеклянной ручкой, которая осталась у нее в руке, после чего дверца приветливо распахнула перед ними внутренний мир доисторического ископаемого.
— Прелесть этих старых домов в том, что шкафы тоже из кедра.
Дена заглянула внутрь — шкаф был огромный, сухой, и там до сих пор пахло нафталином. Беверли указала на белое блюдце с дюжиной нафталиновых шариков:
— Глядите-ка, я такого много лет не видела.
Беверли явно здесь раньше не бывала, но так старательно восхищалась домом, что Дена просто любовалась ею.
— Прелесть этих старых домов в том, что возводили их на века.
— Когда, по-вашему, его построили?
— Около, я бы сказала, 1925 года, не позже тридцатых, я сужу по фрамугам и по обоям. По-моему, это оригинальные обои, от первых еще хозяев. Помню, у моей бабушки были такие, так что это двадцатые годы.
Во второй спальне стоял комод. Дена выдвинула ящик и учуяла запах старомодной рассыпной пудры. Потолки были около двенадцати футов высотой. Живя в квартирах и гостиничных номерах, Дена и не представляла, какие бывают высокие потолки. Даже странно — столько простора над головой. Полы шикарные, дубовые. Коврики все убрали, но остались следы там, где они лежали. В некоторых спальнях Дена заметила темные потеки на обоях, но в остальном дом был в отличном состоянии. Во всех ванных комнатах гигантские ванны с кривыми когтистыми лапами вместо ножек и большие раковины.
В столовой висела бронзовая люстра с четырьмя плафонами из матового стекла с изображением пасторальных сценок, а в гостиной — круглый светильник из розового стекла, который очень понравился Дене.
Едва войдя в кухню, Дена сказала:
— Чувствуете? Здесь кто-то пек пирог.
Беверли потянула носом:
— Нет, ничего не чувствую.
Кухня была огромной, одинокий круглый плафон висел над светлым деревянным столом. Большая эмалированная раковина, непомерных размеров холодильник и шикарная белая плита 1920-х годов, фирмы «О'Киф & Меррит».
— Вы только поглядите на эту красавицу, — сказала Беверли и включила конфорку. Пламя бодро взлетело. — Еще и работает!
Дена заглянула в буфет и обнаружила старинную поваренную книгу «О'Киф & Меррит», в целости и сохранности. Из кухни они вышли на огромную, затянутую москитной сеткой террасу. Сразу за участком раскинулся луг.
— Взгляните только, старинная качалка для влюбленных! — воскликнула Беверли. — Обожаю такие. А вы?
— О да, — сказала Дена, впервые в жизни видевшая такую качалку.
— Говорят, у них на заднем дворе стояла большая радиомачта, ее было видно за несколько миль.
— Правда?
Дена вернулась к парадному входу и села на качели у окна в ожидании, пока Беверли закроет дом. Когда Беверли подошла, Дена сказала:
— Я его беру.
— Ой. Когда?
— Сегодня, если возможно.
— Ой, — пискнула Беверли.
Позже, подписав договор, Дена вернулась и снова принялась ходить по комнатам, не веря, что теперь целый пустой дом в ее распоряжении. Она не могла припомнить, чтобы когда-нибудь жила в отдельном доме. Она открыла дверцы шкафчиков в кухне и нашла несколько белых чашек с блюдцами и три тарелки с надписью ТРАМВАЙНЫЙ ОБЕД по кромке. На стенах висело несколько картинок, из синей стеклянной вазочки в форме скрипки за стеклом буфета торчали высохшие цветы. На стене веранды с задней стороны дома она нашла календарь 1954 года, с фотографией малыша с велосипедной камерой в одной руке и свечой в другой. В гостиной висела картинка: нарядный коттедж, забор из штакетника увивают цветы, а в комнате, выходящей окнами на веранду с лицевой стороны дома, — кем-то вставленная в рамку вырезка из журнала с актрисой Данной Эндрюс. В прихожей висела фотография: одинокий утес, у самого края — понурый индеец на пони, и подпись: КОНЕЦ ЗЛОКЛЮЧЕНИЯМ.
На чердаке обнаружились собачья лежанка, коробки с рождественскими декорациями и несколько наград за прыжки в воду с надписями: ПЕРВОЕ МЕСТО, ПРЫЖКИ С ВОДОПАДА, 1947, 1948, 1949. Кроме перечисленного, следов пребывания людей было немного, только запахи, странным образом пропитавшие стены и полы. Дена сидела на оставленном хозяевами кресле в гостиной и смотрела на пол, на полосы солнечного света, пробившегося сквозь старинные жалюзи. Сидела, пока не стемнело, потом включила торшер. Так не хотелось уходить. Сам воздух, аромат этого дома успокаивал. Запах был знакомый, ощущения знакомые, как будто она здесь уже бывала. В воздухе этого дома витало еле уловимое воспоминание о ее давней мечте.
На следующий день подруга тети Элнер, Мерл, завезла стулья и кошмарную коричневую софу, купленные Деной в универмаге «Гудвил» на автомагистрали, чтобы было на чем спать и сидеть, пока она соображает, что ей нужно из мебели. Она позаимствовала в шкафу Нормы пару комплектов постельного белья. После ухода Мерл Дена сходила в универсам и купила кофе, сливки, молоко, яйца и несколько замороженных обедов, потом вернулась домой и слонялась по комнатам. Беверли привезла ей кофейник, коробку кукурузных хлопьев и несколько бананов. Дена отыскала ведро и жидкое мыло «Октагон» под раковиной и принялась за жалюзи. Они отлично сохранились. На концах толстых шнуров висели пластмассовые балбышки. Убирая, Дена подняла голову и заметила черно-белую кошку, которая сидела на подоконнике со стороны улицы и смотрела на нее. Дена открыла входную дверь, и кошка пулей влетела в дом, как человек, старающийся занять лучшее место в переполненном автобусе. В гостиной лежала опрокинутая зеленая жестяная корзина для бумаг с нарисованным на боку кокер-спаниелем, и кошка рванула прямо к ней, свернулась внутри клубком и мгновенно уснула, возмущенная тем, что пришлось долго ждать. Дена посмотрела на нее с опаской и не стала беспокоить.
После трех в дверь постучали.
— Ау-у. — На пороге стояла маленькая женщина лет шестидесяти пяти. — Я Тот, ваша соседка. Не буду вас беспокоить, только закину кое-что и убегу. Я знаю, что вы заняты.
Дена открыла дверь с москитной сеткой.
— Я не занята. Так, прибираю немного, входите, пожалуйста.
— Я просто закину это вам на кухню. Подумала — проголодаетесь, а выходить не захочется, вот и принесла. Я знаю, у вас желудок слабый, так что потушила вам лапшичку с курочкой в сметанке. Если что-то понадобится — что угодно — крикните. — Тот была уже на кухне, ставила еду в холодильник. — Подогреете чуток, как проголодаетесь. Я вас дергать не буду, честно, просто хочу, чтобы вы знали: мы совсем рядом. — На обратном пути к двери она заглянула в гостиную: — Ага, вижу, эта красавица к вам пожаловала. Одна из моих сумасбродных кошек. Надеюсь, она вам не мешает. Вообще она людей не любит, но вы ей, вижу, приглянулись. Это к удаче, знаете. Ежели надоест, гоните ее. Но скажу вам одну вещь: к добру это не приведет. Надеюсь, вам понравился дом. — Тот задержалась в дверях. — У меня прямо сердце разрывалось, что он стоит пустой. Анне Ли с мужем пришлось переехать в Аризону.
Наконец Дене удалось вставить словечко:
— Да, я слышала.
— Все соседи в восторге, что вы здесь, но мы вас не потревожим, ни-ни. Вы меня не помните, а я-то вас помню с тех пор, как вы были вот такусенькой крохой. Ну, заходите, ежели что понадобится.
Дена проводила Тот и вернулась к жалюзи на террасе. Открыв их, она заметила на полу след от круглого коврика и, очевидно, дивана. Около половины седьмого, почувствовав, что устала, вышла в сад, села на качели и смотрела, как солнце садится за поля. Потом вспомнила про угощение Тот, включила духовку, разогрела и съела почти все.
Сидя за столом, она заметила, как тихо в кухне. Слышно только тиканье часов на плите. Когда что-то под столом коснулось ее ноги, она чуть не подпрыгнула. Кошка снова потерлась о ногу, посмотрела на Дену и мяукнула. Дена сказала:
— Господи, кошка, иди-ка ты лучше домой. — Она открыла дверь черного хода: — Иди, киса, иди домой, иди.
Кошка смотрела на нее и не уходила. Тогда Дена закрыла дверь, вернулась к своему ужину, но кошка продолжала мяукать, и Дена отдала еду ей. Когда та насытилась, Дена снова открыла дверь:
— Тебе не надо в туалет, подумай?
Но кошка мыла мордочку и не обращала на нее внимания.
Дена обошла дом, повсюду включая свет. Четыре матовых плафона маленькой бронзовой люстры в столовой давали чудный желтоватый свет. В этой комнате было окно с эркером, и на нем белая занавеска на вогнутом карнизе, вечером это смотрелось очень красиво. Дена бродила по комнатам, прикидывая, какую куда поставить мебель. Было так тихо. Потом она вышла на террасу и села на качели. Следом вышла кошка — открыла лбом дверь и спустилась по лестнице в сад. Через несколько минут вернулась и устроилась на веранде рядом с Деной. Вечер был тихий и душистый, но слабый ветерок приводил воздух в движение, и до Дены долетал аромат цветов, оплетавших стену, они как раз начали цвести. Проехало несколько машин. И больше ничего не происходило.
Около одиннадцати они с кошкой вернулись в дом. Дена отправилась в ванную, открыла воду. Глубокая белая ванна затыкалась белой резиновой пробкой на цепочке с нанизанными бусинами. Наполнялась ванна долго, Дена погрузилась в воду почти до шеи и рассмеялась. Прямо бассейн какой-то. После ванны она прошла в спальню и вынула из комода ночную рубашку. Рубашка пропиталась слабым ароматом пудры. Она легла, приподняла одеяло, как следует укутываясь, кошка вскочила на кровать и юркнула под одеяло. Вскоре Дена почувствовала мягкую шерстку под ладонью и услышала мурлыканье. Кошке было явно по душе ее соседство. Дена не спала с кошкой много лет, с той ночи в квартире маминой подруги Кристины, когда кот Кристины Мильтон улегся рядом с ней в гостиной. Это было приятно.
Утром она отправилась к тете Элнер, та обещала ей горшок с вьюнком.
— Я до смерти рада, что ты будешь жить в старом доме Соседки Дороти, — сказала тетя Элнер. — Знаешь, милая, я многих с тех пор переслушала.
— Там была студия?
Тетя Элнер уселась за стол в кухне.
— Не знаю, студия или что, но все происходило прямо в гостиной. Оттуда вещалась передача, каждый день с полдесятого до десяти, часы можно было сверять. Я ни разу не пропустила.
Дена потянулась за печеньем.
— А что это было, программа новостей, вроде того?
— Программа новостей? Пожалуй, можно и так сказать. Да у нее там все было. И музыка — в гостиной стоял орган, на котором играла Мама Смит, а как Мама Смит умерла, его отдали в церковь. Разные люди пели, играли и вообще творили что хотели. Дороти давала советы по хозяйству, делилась рецептами, ну и разговоры всякие были.
— О чем разговоры?
— Да обо всем. Руби Робинсон, медсестра, говорила о здоровье, Эндрю — о религии. Кто хотел прийти поговорить — пожалуйста, приходи. А то и просто засовывали голову в окно и болтали о всяком.
— О каком?
Тетя Элнер засмеялась:
— Да кто о чем. Один собаку потерял, другой хочет объявить «обед-из-того-что-есть» или что-нибудь еще.
— Какой такой обед-из-того-что-есть?
— А у вас что, в Нью-Йорке, нет таких обедов?
— Я не знаю, может, и есть, смотря что это за обеды такие.
— Обед, на который все что-нибудь приносят. У нас такие проводятся в церкви каждую первую пятницу месяца. Почему бы тебе не сходить? Очень веселое мероприятие. Никогда не знаешь, что тебе придется отведать, каждый месяц все разное приносят. Однажды пришла Бесс Труман.
— На обед-из-того-что-есть?
— Нет, на передачу Соседки Дороти. Столько разных людей приходило, письма присылали. Она проводила конкурсы, на которых можно было выиграть мешок муки. Соседка Дороти выпустила очень хорошую поваренную книгу. Я-то свою где-то посеяла, а у Нормы, может, и сохранилась.
— Какая она была?
— Кто, книга?
— Соседка Дороти.
— А-а, хорошая такая женщина, с двумя детьми.
— Какой у нее был голос?
— Очень милый, как будто она рада, что ее слушают. Жаль, тогда не было магнитофонов, я бы с удовольствием снова послушала ее передачи. Мне их так не хватает. Я к ней привыкла. Соседка Дороти замечательно скрашивала одиночество, вот что я тебе скажу. Мне, конечно, нравилось жить на ферме, пока Уилл был жив, но неудобство жизни за городом в том, что людей совсем не видишь. Ближайшие соседи жили в двенадцати милях от нас. С Уиллом особо не разговоришься, и я, бывало, прямо изголодаюсь по звуку человеческого голоса. Если бы не Соседка Дороти, мне было бы вдвойне одиноко. А так словно к тебе каждый день заходит поболтать соседка. С ней вроде и жизнь полегче казалась. А по вечерам с фермы был виден красный огонек ее радиомачты. Не знаю, как назвать ее передачу, но она всегда приносила мне облегчение. Съешь хоть все печенье, милая моя, все равно я собиралась отдать его птицам.
Дена взяла еще одно и намазала маслом и джемом.
— А вы с ней встречались, тетя Элнер? С Соседкой Дороти?
— А как же, конечно. Она была близкой подругой твоей бабушки. А ты вспомни-ка, Дена, ты ведь ее тоже видела. Не припоминаешь?
— Нет. Когда?
— Ой, да много раз. Анна Ли, ее дочь, со своей подругой Пэтси устроила на задней веранде небольшой детский сад. Туда ты и ходила. Не помнишь?
— Вы уверены, что это была я?
— Да, уверена. Помню даже тот раз, когда тебе исполнилось, видать, четыре и они закатили тебе и всем твоим друзьям-малышам деньрожденьскую вечеринку. Мамочка нарядила тебя как китайскую куклу, она работала в универмаге братьев Морганов и одевала тебя в симпатичнейшие платьица. Пришли твои дедушка с бабушкой, мама пораньше ушла с работы, и я пришла, и Норма — да все.
— Неужели? — Дена была удивлена.
— Ты была таким счастливым, веселым ребенком и совсем, ни капельки не избалованным.
— Я была счастливой?
— О да. Мы все были счастливы, что наша Малышка с нами. Надо сказать, потерять тебя было страшным огорчением.
— Я даже вечеринку в честь дня рожденья не помню.
— Да помнишь, как же. Знаешь, у меня, может, и фотокарточка есть где-то в вещах Герты. Кажется, мы в тот день фотографировались, если не ошибаюсь. Погоди-ка, я пороюсь в комоде, поищу ту коробку. Вдруг да найду. Подожди минутку.
Дена слышала, как она открывает и закрывает ящики.
Потом раздалось громкое «Ага!», тетя Элнер вернулась в кухню и протянула Дене фотографию:
— Погляди. И если это не счастливый ребенок, то я обезьяний дядюшка.
На фотографии маленькая светловолосая девочка сидела с краю небольшого стола, в окружении других детей. Девочкой была Дена, а еще там была ее мама, она стояла у стены, сцепив руки за спиной. Она улыбалась и с любовью смотрела на Дену. Фотограф поймал удачный момент. Дена никогда не замечала, чтобы мама так смотрела на нее, никогда не чувствовала такой любви, какую сейчас подглядела.
Еще одна деталь на снимке привлекла ее внимание. Это был кекс с чем-то вроде миниатюрной карусели на верхушке.
— Что это?
— Соседка Дороти тебе спекла. Это ее знаменитый кекс с каруселькой. Розовый с белым, ты же помнишь, правда?
По дороге домой Дена пыталась вспомнить. Что-то было связано с этим кексом, но что? Что-то, что она видела прежде. И вдруг до нее дошло.
Дома Дена вышла на заднюю веранду. Она стояла, глядя на давнюю фотографию, и плакала. Это была та самая карусель, которая ей много раз снилась. То самое место, куда она хотела вернуться, где она однажды была счастлива.
— Всем доброе утро. Настал еще один прекрасный день в Элмвуд-Спрингс, и мы с трудом дождались утра. Нынче столько хороших новостей, что вы еще подумаете, будто я все навыдумывала. Начать я хочу вот с чего: добро пожаловать в мир, маленькая мисс Дена Джин Нордстром. Она появилась на свет вчера днем, в четыре двадцать. Малышка — новорожденная внучка Лодора и Герты Нордстром и дочь их сына Джина. Мы все помним, что испытали, когда потеряли Джина на войне… но произошло чудо, и часть его продолжает жить. Какое же это счастье для всех нас. Герта говорит, что, как только Дена сможет путешествовать, мама привезет ее сюда, в Элмвуд-Спрингс. Мы ждем тебя не дождемся, так что давай скорей расти и приезжай, чтобы мы тебя поприветствовали по-настоящему. Еще мы получили вчера письмо из самой Канады. В прошлом месяце некая миссис Д. Йигер сказала, что крутила настройку на радио и вдруг услышала нас, как будто совсем рядом. Такая была благоприятная погода для радиоволн. Не падайте в обморок, но Бобби получил пятерку по поведению. Не спрашивайте как. У нас еще много хороших новостей. Есть победитель в конкурсе «Самый интересный гость в вашем доме». А еще вот что. Нехорошо, конечно, кулику своим болотом хвалиться, но… мы с Мамой Смит так гордимся Доком! Он второй год подряд выигрывает приз «Рексалл» за искусство приготовления лекарств. Так что если меня слышат в аптеке… Док, мы страшно горды тобой.
А теперь близняшки Гуднайт споют для вас старую любимую песню «Я свет не гашу в окне, дорогая, поскольку тебя до сих пор люблю»!
День проходил за днем, а Дена все сидела с кошкой, которую звали, как выяснилось, Пробка Третья, раздумывая, что же делать со своей жизнью. Она никогда не размышляла о жизни — только работала и пробивалась к успеху. Она даже забыла, для чего хотела добиться успеха и почему ее так пугала мысль, что его может не быть. Какая вообще разница-то, есть он или нет? Какая разница, жить или умереть? Что осталось? Кто остался? Ничто не вечно, так в чем же смысл?
Дена жила в доме уже неделю, когда Норма принесла ей «Поваренную книгу Соседки Дороти». Теперь она могла часами сидеть, уставившись на фотографию улыбающейся женщины на обложке. Глаза ее смотрели прямо на Дену. Она казалась такой живой — но в живых ее не было. Куда она делась? Вот она есть — а вот ее нет, и ничего не осталось, кроме дома, где прошла ее жизнь. Дена начала задумываться о прошлом. Оно уходит навсегда? Или возвращается по ночам, в темноте и тишине? Может, когда дом стоит пустой, прошлое вновь наполняет комнаты? Может, Соседка Дороти еще здесь и голос ее витает в воздухе? Дена не знала. Но чье-то присутствие ощущала. Ощущала, что не одна здесь. То ли и в самом деле что-то было, то ли она постепенно сходит с ума. Так или иначе, это «что-то» не пугало, наоборот, успокаивало.
Итак, Дена ждала и прислушивалась. И временами, казалось, что-то слышала. Это случилось в первую неделю, ранним утром. Около половины пятого она села в кровати и могла бы поклясться, что кто-то чем-то громыхает в кухне. Огляделась — нет, Пробка вот она, рядом, так что это не кошка. Дена спустилась в холл, принюхалась: пахло кофе. Но когда вошла в кухню и включила свет, никого там не обнаружила. Иногда ей чудилось чье-то пение, или что хлопнула дверь с москитной сеткой, или такой звук, будто во дворе стукают мячиком о стену, она шла посмотреть — и никого не оказывалось. Проходили недели, мир Нью-Йорка, Айры Уоллеса и Сидни Капелло отодвигался все дальше и дальше. Сразу после приезда в Элмвуд-Спрингс нервы у нее были в таком ужасном состоянии, что она подскакивала от любого громкого звука. А теперь она чувствовала себя в безопасности, в миллионе миль от реального мира с его слепящими огнями и резкими звуками. Когда уши привыкли к тишине, она начала слышать птиц, сверчков, иногда ребячий смех. Она услышана звон церковных колоколов и в последнее время даже начала различать, какая из церквей звонит — Единая, Методистская или Лютеранская. У каждой был свой характерный звон.
Она могла часами сидеть ночью, ничего не делая, — только радио светилось оранжевым огоньком и приятные незнакомые голоса рассуждали о Боге, о погоде или урожае. Было нечто настолько задушевное в том, чтобы сидеть в темноте и слушать разговоры о Боге, что она почти поддалась искушению поверить, что они говорят правду. Дни тянулись бесконечно. Она просыпалась с солнцем, наблюдала, как оно садится, как выходит на небо луна, как зажигаются звезды, — и каждый раз удивлялась.
Иногда она выходила на лужайку и стояла, глядя на дом с включенным светом, и на нее накатывала волна ностальгии, такое мощное чувство, что из глаз лились слезы. Она стояла и плакала, не зная, о чем плачет, о чем тоскует. Постепенно она начала себя чувствовать потерявшейся девочкой. Как будто побывала у зубного врача и заморозка начала отходить — больно, но это сладкая боль.
Осень была на носу, и телекомпания теребила Сэнди, чтобы он узнал, когда она вернется. Дена послала ему телеграмму:
ДОРОГОЙ СЭНДИ,
СКАЖИ, ЧТО Я ПРОШУ ПРОЩЕНИЯ, НО ПРИДЕТСЯ ИМ НАЧАТЬ ОСЕННИЙ СЕЗОН БЕЗ МЕНЯ. Я ПОНЯЛА, ЧТО НЕ МОГУ СЕЙЧАС ВЕРНУТЬСЯ. ПОКА НЕ МОГУ.
С ЛЮБОВЬЮ, ДЕНА
Доктор Диггерс посоветовала Дене подождать принимать какие-либо решения, но минуло много недель, она окрепла, и постепенно начало прорисовываться понимание, что нужно сделать в первую очередь. Она должна выяснить правду о матери. Должна понять, что случилось. Пусть будет больно, однако правду необходимо узнать, прежде чем думать о будущем.
Но ей нужен помощник. Человек, которому она бы доверилась. Кто-то, кто не связан с телевидением и не станет продавать информацию, разговаривать с прессой и вообще открывать рот. Господи, как жаль, что Говарда нет.
21 сентября она сидела в саду на качалке для влюбленных, и тут у нее в голове всплыло имя: Джерри О'Мэлли. Чем дольше она о нем думала, тем больше привлекала ее эта мысль. Она его не слишком хорошо знает, но доверять ему можно. Он точно не связан с телевизионным бизнесом. Она была его пациенткой, и все, что она ему расскажет, должно оставаться тайной, так ведь? Вечером, когда позвонила доктор Диггерс, Дена спросила:
— Вы ведь хорошо знаете Джерри О'Мэлли, да?
— Да, а что?
— Вы ему доверяете?
— Жизнь доверила бы. А что?
Дена объяснила, что решила выяснить, что случилось с матерью. Доктор Диггерс обрадовалась: как раз на это она и надеялась.
— Отлично. Я могу чем-то помочь?
— Спасибо, но проблема в том, что я не могу искать сама, по очевидным причинам. Мне нужно найти посредника, который сказал бы, что ищет
Диггерс подумала, что Джерри, возможно, спрыгнул бы с небоскреба, попроси его Дена.
— Звоните ему, — сказала она. — Сейчас же.
Он ответил сразу:
— Алло, здравствуйте.
— Джерри, это Дена.
— Дена, здравствуйте, — поздоровался он второй раз. — Вы вернулись?
— Я еще в Миссури.
— Скоро вернетесь?
— Джерри, в том-то и дело. Не знаю. У меня проблемы. Большие проблемы, если честно, и мне нужна помощь.
— Вот как. — Он потянулся к своей красной бейсболке, приносящей удачу, и надел ее. — А что стряслось?
Она рассказала ему про исчезновение мамы и прочитала письмо от Капелло.
— Кто этот идиот? — спросил Джерри.
— Мой старый знакомый. Очень опасный человек.
— Но это же чепуха, он просто пытается вас шантажировать. Вы же знаете, что это ложь. Почему нельзя объявить, что он блефует?
— Потому что я не знаю, правда это или ложь.
— В каком смысле?
— Ну… мама же говорила по-немецки.
— И что?
— И никогда не фотографировалась.
— Дена, — сказал Джерри, — многие люди не любят фотографироваться. Не давайте этому придурку запугать вас. Ваша мама была не больше шпионом, чем я.
— Джерри, вы ее не знали. Даже я не знала ее по-настоящему. Я всегда ощущала, что с ней что-то… не так. Почему еще человек будет так исчезать?
— Да найдется тысяча причин. Может, она встретила мужчину. Может, ей надоело быть матерью, это частенько случается. Но, Дена, вы не должны позволять этому негодяю отнимать у вас работу. Если не хотите возвращаться — это одно, но тут же шантаж! Вы не должны спускать ему это с рук.
— Придется, — сказала Дена. — Нет выбора.
— Неправда, есть. Выход должен быть. Поговорите с адвокатом. Подайте на него в суд за дискредитацию.
— Вы не знаете Сидни. Он только и ждет, чтобы я подала в суд, чтобы вся эта гадость выползла на поверхность.
— Но ведь это неправда.
— А ей и не обязательно быть правдой. К тому же я не желаю, чтобы мамино имя трепали в газетах. А мое имя сделает из этого сенсацию. Я ничего не могу предпринять, поверьте. Как вы не понимаете? Я не могу с ним бороться. Это меня убьет. У меня больше не осталось сил.
Джерри понял, что она права.
— Да, конечно. О чем я вообще думал. Простите, но мне так захотелось придушить этого парня! Не волнуйтесь, мы придумаем, как вас не впутывать. Забудьте об этом психе, он не стоит вашего здоровья. Давайте сосредоточим усилия на том, чтобы избавить вас от лишних волнений. Прежде всего нужно выяснить, что случилось с вашей мамой. А потом уже подумаем, что делать с этим типом. Дена, вы мне доверяете?
— Да.
— Хорошо. Я хочу, чтобы вы жили спокойно и позволили мне заняться этим. У меня есть друг в Вашингтоне, которому я могу позвонить, мой школьный приятель, ему тоже можно доверять. Чем скорее мы все выясним, тем лучше, чтобы вам больше не гадать. Так? Вы согласны?
— Да… Наверное.
— Вы жили с этим столько лет совсем одна, но вы больше не одна. Я с вами, вы слышите?
У Дены было ощущение, будто с груди сняли камень весом в сто фунтов.
— Да.
Мак, Норма и тетя Элнер сидели в гостиной, когда Дена объявила, что хочет больше узнать про свою мать. Тетя Элнер отреагировала на новость таким образом:
— Ну, она была красивая, это точно. Когда она вышла из поезда… мы все так и сказали, да, Норма?
Норма испуганно посмотрела на Мака. Тот задумчиво произнес:
— Малышка, если ты этого хочешь, видать, тебе это нужно.
Норма нервно вскочила:
— По-моему, нам всем следует прогуляться. Не знаю, как вы, а я лично умираю от духоты. Говорят, после обеда полезно пройтись.
— Да посиди ты минуту, Норма, — сказал Мак. — Дена, у тебя есть какая-то причина этим интересоваться, кроме обычного и естественного любопытства?
Она не сказала им об угрозах Капелло.
— Просто подумала, что пора бы узнать. Вдруг она еще жива. Я знаю, дедушка нанимал кого-то и ее не нашли, но это было когда? Двадцать с чем-то лет назад. Теперь столько новых способов отследить людей.
— Значит, ты намерена ее найти? — спросил Мак.
— Да. Или у меня есть причина, чтобы не искать?
Норма взвыла:
— О-о, я так и знала, что мы приняли неверное решение, несмотря ни на что. Я все время Маку твердила. А теперь вон как повернулось.
— Норма, успокойся, никто не принимал неверных решений. Принеси коробку.
Дена спросила Мака:
— О чем это она?
Норма встала и поплелась в спальню, бормоча под нос:
— Нет, у меня точно будет нервный припадок, обещаю.
Тетя Элнер, не совсем понимая, что происходит, улыбнулась:
— Ох и красотка она была, доложу я тебе, носила такую чудесную шляпку набекрень. Похожую на блинчик с вуалькой.
Норма вернулась и протянула Маку жестяную коробку:
— Сам ей отдай, я не могу.
— Что это? — спросила Дена.
— Письмо, Малышка, — сказал Мак. — Письмо из детективного агентства, куда обращался твой дедушка. В то время я посчитал, что оно не принесет тебе добра, но теперь, коли ты намерена продолжать, тебе нужно знать. — Он вынул письмо из коробки.
Норма сказала:
— Кто-нибудь кроме меня хочет еще кофе? Мне, конечно, нельзя, но не могу удержаться.
Дена развернула письмо. В глаза сразу бросилась одна фраза:
— Мак, что это значит?
— Это значит, что она жила под чужим именем.
Тетя Элнер сказала:
— Может, ей не нравилось ее настоящее имя. Если бы я не вышла замуж за Шимфесла, я бы так ни за что не звалась. Я бы сменила фамилию на Джонс… Но ему я этого не говорила!
На следующий день телефон Дены зазвонил.
— Мисс Нордстром?
— Да.
— Это Ричард Лук из Министерства иностранных дел.
У Дены сердце ушло в пятки.
— Да?
— Насколько я понял Джерри О'Мэлли, вам нужно помочь кого-то разыскать?
Какое облегчение, он звонит не ради того, чтобы сообщить Дене неприятные новости. Она оказалась не настолько готова к правде, как думала. Дена села, и кошка запрыгнула ей на колени.
— Да. И что вам сказал Джерри О'Мэлли?
— Мисс Нордстром, Джерри ввел меня в курс дела, и я полностью отдаю себе отчет в том, как необходима конфиденциальность. Могу вас заверить, ваше имя не всплывет в ходе расследования.
Дена немного напряглась от слова «расследование», но сказала:
— Спасибо, я вам очень благодарна. Вы знаете про письмо?
— Про эту чушь относительно немецкого шпионажа? Не беспокойтесь, мы с подобными вещами и раньше сталкивались, и ничего, справлялись. Мы докопаемся до сути и не станем вас вмешивать, обещаю. Мне от вас нужно одно: чтобы вы прислали все, что у вас есть, — документы, письма, фотографии, имена друзей или знакомых. Иногда они могут поведать гораздо больше, чем записи из архивов. Вы сможете это сделать?
— Да.
— Хорошо. Тогда с этого и начнем.
Она могла послать ему всего ничего: одну фотографию, письмо, которое накануне отдал ей Мак, письмо от Капелло да имя женщины, танцевавшей у «Рокеттов». Других друзей, насколько было известно Дене, у матери не было.
Опустив письмо в ящик, она в тот же миг об этом пожалела. По дороге домой снова спросила себя, почему же мама сменила фамилию. Была шпионкой? А что, если она до сих пор жива? Что, если ее найдут и арестуют? Посадят? Что, если на ее совести будет убийство родной матери? Дойдя до дому, Дена уже была в дикой панике и с трудом набрала номер телефона, так ее трясло.
Джерри занимался с пациентом, и она оставила сообщение. Посмотрела на часы. Еще двадцать одну минуту ждать, пока он выслушает сообщение и перезвонит, и она двадцать одну минуту плескала себе в лицо холодной водой и ходила из угла в угол. Когда раздался звонок, она была уже почти в истерике и не могла даже сидеть, только лежать на полу, а кошка ходила по ней, принимая это за игру.
— Дена, успокойтесь, — начал Джерри. — Послушайте меня. Еще не поздно. Ничего не случилось. Я могу позвонить Дику прямо сейчас и все отменить.
— Я не хочу этого делать. Я передумала.
— Хорошо. У вас и необходимости такой нет. Никто не приставляет дуло к вашей голове.
— Вы ему позвоните?
— Конечно. Я сделаю все, что вы захотите.
— Позвоните ему прямо сейчас? Попросите забыть об этом… пока он ничего не начал делать. Попросите не открывать письмо.
— Хорошо, сейчас.
Через пять минут Джерри перезвонил.
— Все в порядке, он не даст ход делу.
— Он считает меня психопаткой?
— Нет.
— А не сердится? Что он сказал?
— Он сказал — как хотите. Когда — и если — вам понадобится помощь — обращайтесь. Все в порядке?
— Джерри, простите. Наверное, мне только казалось, что я готова. Вы разочарованы?
— Конечно, нет.
— Не знаю, чего я так испугалась. Просто не могу сейчас этого сделать.
— Все в порядке.
— Джерри, вы злитесь на меня?
— Я не злюсь, Дена. Но хочу, чтобы вы с этим разобрались. Вам нужно побеседовать с Элизабет.
Дена договорилась о телефонном сеансе с доктором Диггерс на завтра и все ей рассказала.
— Дена, из вашего рассказа следует, что друг Джерри заверил, что может попытаться найти ответы, не вмешивая вас, так? Разве вы не
— Хочу. Но дело не только в этом. Я прямо чувствую, что это неправильно, что я не должна вламываться в мамино прошлое. Что бы там ни было, она не хотела, чтобы я знала. Как будто я ее предаю, что ли. Понимаете? Я чувствую себя виноватой за то, что кружу, рыскаю, стараясь что-то выведать, подглядеть, чувствую себя какой-то грязной, скользкой, не знаю… плохой, в общем.
— Ясно, — сказала доктор Диггерс. — Вы проведете всю жизнь в отчаянии, поскольку не хотите расстраивать мамочку и доставлять ей неприятности. Дена, примите наконец факты. Ваша мать бросила вас. Вы были пятнадцатилетним ребенком. Прекратите ее защищать. Она была жалким, презренным, ужасным созданием. Вы должны ее ненавидеть. Она вас не любила, не заботилась о вас, просто ушла безо всяких причин. Она была хладнокровной, бессердечной сукой.
Дена почувствовала, как вспыхнуло лицо.
— Эй, вы же не знаете наверняка. Может, у нее была очень серьезная причина.
— Дена, а я о чем? Никто этого не знает, и вы не узнаете, потому что часть вашего «Я» не желает этого знать. Милая моя, что бы вы там ни выяснили, для вас это в любом случае будет тяжело. Мы не можем вернуть и изменить прошлое. Зато можем постараться сделать лучше настоящее.
— Значит, вы советуете продолжать?
— Я не могу советовать. Решать вам. Но вы ни в коем разе не должны чувствовать себя виноватой. Вы не злодейка, которая хочет выставить мать в дурном свете. Вы ее дочь. Вы
Дена не ответила.
— Ну так я вам скажу. Один на миллион. А пока не занимайтесь самобичеванием. Продвигайтесь вперед по шажочку. Делайте то, что можете. Вы там курите?
Дена вынула сигарету изо рта и сказала:
— Нет.
Неделю спустя, к своему собственному удивлению, Дена позвонила в Нью-Йорк. Женский голос ответил:
— Мюзик-холл «Рэдио-Сити». Отдел кадров.
— Не могли бы вы мне помочь? Я пытаюсь найти женщину по имени Кристина. Думаю, фамилия у нее была Уиттен или как-то похоже. Она танцевала в «Рокеттах» году в пятидесятом, пятьдесят первом. Я знаю, она в то время жила в Гринвич-Виллидж. Может, у вас есть ее адрес или другие данные, как ее можно найти?
— Мне нужно посмотреть в архиве, я вам перезвоню.
— Можно я подожду? Я по межгороду звоню.
— Это займет некоторое время.
— Ничего, я подожду.
Через несколько минут женщина вернулась.
— Я нашла Кристину Уайтнау, но у нас нет ее нынешнего адреса, есть только старый, площадь Святого Луки, двадцать четыре.
— Понятно. А вы не представляете, где мне ее искать?
— Нет, но несколько человек продолжали с ней перезваниваться. Кто-то из них может знать. У них там какой-то клуб.
— У вас есть их телефоны?
— Попытайтесь позвонить Хейзел Феннер в Ист-Лансинг, штат Мичиган. Запишите номер.
Приветливый голос ответил на звонок, и после объяснений Дены Хейзел Феннер повторила имя:
— Кристина Уайтнау? Кристина Уайтнау? Красивая блондинка?
— Да.
— Да, конечно, помню. Она пришла в труппу как раз после того, как я ушла. Так было весело тогда… Погодите, я ведь знала ее фамилию после замужества… как же, а? Помнила же. Мы все потеряли с ней связь. Надо же, забыла, вот досада! Сдается мне, что Долли может помнить. Кажется, они общались. В общем, спросите у Долли. Позвоните ей — и скажите, что она задолжала мне письмо.
Дена позвонила Долли Бергер в Форт-Лодердейл, штат Флорида, по номеру, которым снабдила ее Хейзел. Долли сказала:
— Знаете, мы одно время посылали друг другу открытки на Рождество, да перестали. Если подождете, я поищу в рождественском списке поздравлений. Сейчас.
Через минуту Долли взяла трубку в другой комнате:
— Алло, вы здесь?
— Да, здесь.
— Придется вам потерпеть, пока я все просмотрю. Знаете, дорогуша, ты понимаешь, что старость пришла, когда половину имен из рождественского списка нужно вычеркнуть. Люди мрут как мухи.
Дена замерла от страха. Ей не приходило в голову, что Кристина могла умереть. Потом Долли воскликнула:
— Есть! Нашла! Так я и думала. Не уверена, что она все еще живет там, но это последний адрес, который у меня есть. Вы взяли ручку?
— Взяла.
— Она теперь миссис Грегори Брюс. Вашингтон, Массачусетс-авеню, дом 4023. Когда найдете ее, скажите, что Долли жива. И еще, как мы говорим, брыкается.
— Скажу, миссис Бергер. Спасибо вам огромное. Да, кстати, Хейзел просила напомнить, вы задолжали ей письмо.
Это был маленький шаг, но шаг.
Через неделю Дена сидела в машине, глядя, как дождь барабанит по ветровому стеклу, слушая и одновременно не слушая, что говорит Джерри. А он говорил ей, чтобы она постучала в дверь, и, если женщина дома, он подождет Дену в машине или войдет с ней — как она захочет. Они стояли на обочине напротив дома, где, по сведениям Ричарда Лука, жила миссис Грегори Брюс. Массачусетс-авеню оказалась широкой улицей, прежде здесь обитали представители среднего класса, но сейчас улица начала приходить в упадок. Там и тут попадались дома полузаброшенного вида, с ржавыми щеколдами на окнах и дверях. Номер 4023 — двухэтажный дом из красного кирпича — стоял немного в глубине, отделенный от улицы довольно широким двором. В Вашингтоне было пасмурно и холодно, все казалось мрачным, включая деревья — голые черные скелеты на фоне серого неба. Они проехались пару раз по кварталу, прежде чем припарковаться, но не увидели ни одной живой души. Ричард Лук посоветовал Дене прийти без предварительной договоренности. Он сказал, что миссис Брюс, скорее всего, знает о том, что женщина, на которую работала мать Дены, обвинена в шпионаже, и может не захотеть обсуждать это с Деной. Момент настал, и Дена нервничала.
Джерри посмотрел на небо сквозь залитое дождем ветровое стекло.
— Вряд ли он скоро прекратится. Может, пора пойти и покончить с этим? А?
— Да, наверное, вы правы. — Она повернулась к нему: — Какой, говорите, сигнал? Я забыла.
— Если это она и вы захотите, чтобы я пошел с вами, — обернитесь и махните. Не захотите — буду ждать в машине.
Дена открыла дверь, повторяя:
— Помахать, если захочу, не махать, если не захочу. Пожелайте мне удачи.
Поднимаясь по четырем бетонным ступенькам, она думала: «Трус умирает тысячи раз, герой — лишь однажды. Представь, что это рядовое интервью».
У двери она вдохнула побольше воздуха и нажала на кнопку звонка. Потом стояла под дождем и ждала. Ничего. Позвонила еще раз. Ничего. Было видно, что лампа на столике в прихожей не горит. Может, хозяйки нет дома. С облегчением и разочарованием она еще раз коротко надавила на звонок и подождала, но едва повернулась, чтобы уйти, как послышались шаги. Смутно различимая фигура зажгла лампу. Крупная женщина с седыми волосами, стянутыми в пучок на затылке, в пальто, приоткрыла дверь, не сняв цепочку.
— Да?
— Простите за беспокойство, я ищу миссис Грегори Брюс.
Женщина подозрительно сказала:
— Я миссис Брюс. Чем могу быть полезна?
Дена вдруг запаниковала.
— Э-э… Кажется, вы когда-то знали мою мать, Марион Чапмэн.
Женщина чуть нахмурила брови:
— Кого?
— Марион Чапмэн, вы были знакомы много лет назад, в начале пятидесятых.
Женщина не отвечала. Дена добавила:
— У нее была дочь, они приходили к вам в мюзик-холл «Рэдио-Сити».
По лицу женщины нельзя было понять, вспомнила она, о чем речь, или нет.
— И однажды мы у вас ночевали. В Виллидже, на площади Святого Луки. У вас еще был кот Мильтон.
Звякнула цепочка. Женщина распахнула дверь, с изумлением глядя на Дену:
— Дена? Ты Дена?
— Да.
— Боже правый! Ну входи же, входи!
Дена вошла.
— Вы меня помните?
— Конечно же, помню. Просто поверить не могла. Я думала, ты пытаешься мне что-то продать. Как ты сюда добралась?
— Меня друг привез.
Миссис Брюс кинула взгляд на машину, стоящую на противоположной стороне улицы.
— Может, его пригласить?
— Нет, не нужно, он меня подождет.
— Позволь твое пальто. Проходи в гостиную, садись. Я сейчас. Хочешь чаю или кофе?
— Нет, ничего не нужно, благодарю.
— Ой, надо же, я ведь так и не сняла пальто. Возвращаюсь из церкви, вхожу с черного хода, слышу, то ли звонок, то ли показалось. Сейчас я сбегаю на кухню, запру дверь, а то ключ в замке оставила. Подожди минутку.
— Не спешите.
Дена вошла в гостиную и села. Огляделась. Чопорная обстановка, приглушенный свет, мебель на вид старинная.
— Жаль, я не знала, что ты приедешь. — Кристина вернулась, приглаживая волосы. — Ничего вкусненького нет предложить. Каков сюрприз, а! То-то, гляжу, лицо вроде знакомое, а сообразить, где видела, не могу.
Пока Кристина включала лампы, Дена ее как следует рассмотрела. Она была совсем не такой, как представляла себе Дена. Старомодное серое платье, жемчужные бусы. Дена почему-то ожидала увидеть блондинку поярче, попестрее. Женщина была сдержанна в речах и манерах. Она казалась моложе своего возраста и до сих пор была очень привлекательна.
Кристина села напротив и задала неизбежный вопрос:
— А теперь скажи, где Марион? Как у нее дела?
Будучи хорошим интервьюером, Дена хотела дать ей побольше поговорить, прежде чем раскрыть карты, и ответила вопросом на вопрос.
— Сколько прошло времени с тех пор, как вы виделись?
— О-о, много. Мы как-то потеряли друг друга… — Она не закончила предложение, потому что тут до нее впервые дошло. — Погоди-ка… Мне знакомо твое лицо. Ты Дена Нордстром!
Дена улыбнулась:
— Да.
Кристина откинулась на спинку дивана.
— Так это ты? Ты выросла и стала Деной Нордстром? И хочешь сказать, что это тебя я столько лет разыскивала? Ох, просто не верится! — Она засмеялась. — Неудивительно, что ты мне показалась знакомой, ведь я на тебя столько смотрела по телевизору. — Кристина покачала головой. — И после стольких лет ты обо мне вспомнила. Что ж, я польщена.
— Конечно, я вас помню. Как можно забыть о встрече с настоящей «Рокетт»? Для меня это было большое событие. Это вы могли забыть, а я помню.
— Да я тоже помню, мама привела тебя за кулисы, а ты была вот такого росточка. Мамочка тебя так одевала — платьице, бантики в волосах. Но тебя интересовал только пульт управления светом. Ты замучила нашего осветителя расспросами.
— Вы помните, как мы к вам приезжали и остались ночевать?
Выражение лица Кристины изменилось при упоминании о той ночи, она лишь кивнула, словно они с Деной заговорщики, но не сказала.
— И как ты умудрилась меня разыскать?
Зазвонил телефон на кухне. Кристина словно не обратила внимания.
— Верьте или нет, — сказала Дена, — но я позвонила в мюзик-холл «Рэдио-Сити», они дали мне телефон женщины по имени Хейзел, которая дала мне телефон Долли Бергер, у которой оказалось записано ваше имя по мужу и адрес.
— Долли Бергер, ну конечно. И как поживает эта сумасшедшая? — улыбнулась Кристина.
— По голосу вроде хорошо, она просила передать, чтобы вы ей написали.
Телефон продолжал звонить. Кристина сказала:
— Ну кто бы мог подумать, а? Как раз когда ко мне пришли. Извини, я быстро.
Дена оглядела комнату. На каминной полке стояли фотографии людей, похожих на иностранцев, но помимо этого комната была холодной, почти аскетической.
Кристина вернулась:
— Соседка моя. У нее отопление сломалось, и я сказала, что она может прийти посмотреть телевизор в подвале, у нее есть ключи, так что она нас не потревожит. — Кристина села. — Ты так и не рассказала о своей маме. С ней все в порядке?
В этом-то и хитрость. Дена хотела сперва понять, что известно Кристине.
— Вообще-то, как раз из-за этого я и приехала. Подумала, вдруг вы сможете рассказать, когда вы последний раз ее видели или слышали.
Кристина задумалась.
— Так, когда же это было? До замужества — это точно. Я вышла замуж в 1953-м. Помню, написала ей на последний адрес, что она оставляла, — вы тогда переехали в Бостон или Филадельфию, — да так и не получила ответа. А что? Что-то случилось? — Кристина вдруг забеспокоилась. — Она не… не умерла?
По ее встревоженному лицу Дена видела, что Кристина ничего не скрывает, если… Если только она не лучшая актриса в мире.
— В том-то и дело. Я не знаю. Не знаю ни где она, ни жива ли.
В эту минуту в прихожую вошла низенькая темнокожая женщина, помахала рукой: «Это я» — и направилась к лестнице, ведущей вниз, Кристина не сводила с Дены глаз в ожидании объяснений. Затем с потрясенным видом выслушала рассказ о печальном Рождестве в Чикаго.
— Не может быть. И ни записки, ничего?
— Нет, ничего. Только подарки. Она просто растворилась в воздухе.
Глаза Кристины наполнились слезами.
— Ох, бедная, бедная девушка, — сказала она, печально качая головой. — Бедная девушка. — Дена протянула Кристине бумажный платок. Кристина промокнула глаза. — Прости. Кошмар какой-то, у меня просто сердце разрывается. Но я не удивлена. Я всегда боялась, что случится что-нибудь в этом роде.
Как можно спокойнее Дена спросила:
— Не удивлены?
— Нет. С самого начала она смертельно боялась, что кто-нибудь узнает, кто она такая. Что тебя начнут дразнить или выкинут из школы. — У Дены заколотилось сердце. Кристина сворачивала и разворачивала платок. — Многие из них тогда просто исчезли, спрятались от людских глаз, не смогли выдержать давление. Вечно оглядывались, никому не доверяли. Но оставить свое дитя… — Она снова заплакала. — Ох, бедная девушка, что ей пришлось пережить.
Лицо Дены стало цвета мела, она почувствовала, что сейчас потеряет сознание. Все должно было быть по-другому, вовсе не так. Странное было ощущение. Худшие страхи, которые люди себе навыдумают, никогда не сбываются, но ее ночной кошмар разворачивался наяву, прямо перед ее глазами. Она удивилась, услышав свой голос:
— Но вам она доверяла.
Кристина высморкалась.
— О да, она знала, что я никому не скажу. Бог ты мой, как она хотела жить, просто занимаясь своим делом, иметь собственный бизнес. Но всегда находятся те, у кого руки чешутся выставить тебя в дурном свете.
Дена молча кивнула, словно понимая, о чем говорит Кристина.
— И после всей этой шумихи в газете насчет Тео она чуть с ума не сошла от страха. Была уверена, что она — следующая. — Кристина отвела глаза. — Думаю, она в конце концов даже меня стала опасаться.
Дена вернулась в реальность.
— Тео? Какой Тео?
— Брат ее, Тео, — сказала Кристина так, будто Дена должна это знать.
— Подождите. У моей матери был брат, который тоже был нацистом?
Кристина скривилась:
— Нацистом? Тео не был нацистом, он был скрипачом. С чего это ты взяла?
— А вы разве не это сказали?
— Что?
— Разве вы не сказали, что моя мать была нацистской шпионкой?
Кристина потеряла дар речи.
— Шпионкой? Не понимаю, о чем ты. Твоя мать не была нацистской шпионкой, кто тебе это сказал?
— Разве она не работала на женщину по имени Лили Стайнер, у которой был магазин одежды в Нью-Йорке?
— Я помню, когда твоя мама впервые попала в Нью-Йорк, она работала на какую-то там Лили. Но что с того-то? При чем тут шпионаж?
— Лили Стайнер обвинили в шпионаже и посадили на десять лет.
Кристина сказала с нажимом:
— Мне плевать, в чем обвинили ту женщину, но твоя мать нацисткой не была. Боже правый, да я вашу семью почти всю жизнь знаю. Это, должно быть, чья-то злая шутка, кто-то тебя дурачит. Твоя мать была не больше нацисткой, чем я.
Телефон в кухне снова зазвонил. Кристина встала.
— Нет, она ненавидела нацистов. Твой бедный дедушка был вынужден бежать из Вены, бросить все имущество, чтобы от них спастись. — Телефон буквально надрывался. — Прости, пойду отвечу. Соседка ждет звонка мастера по отоплению. — Кристина поспешила в кухню, по дороге крича: — Мало того, если бы они не бежали из Европы, ты бы, вероятней всего, нынче здесь не сидела.
У Дены голова шла кругом. Было ощущение, что ее втащили на огромные качели и она ухнула вниз. Так вот в чем дело — ее мама была еврейкой! Вот почему она изменила имя, вот почему никакой Марион Чапмэн не существовало. Чего-чего, а уж этого она никак не ожидала… Но что в этом было такого страшного? Почему она так боялась? Нет, все равно что-то здесь не так. Это ничего не объясняет, должно быть что-то другое. Мысли ее беспорядочно метались. Раз мама не немецкая шпионка, от кого она тогда скрывалась? А может, мама имела какое-то отношение к
Кристина подошла к лестнице, ведущей в подвал, и спустилась на пару ступенек.
— Люсиль, они говорят, что будут через полчаса.
Люсиль крикнула:
— Спасибо.
— Уверена, что не хочешь чаю или кофе? — спросила Кристина, возвращаясь в комнату.
Дена была в такой растерянности, что даже не ответила.
— Не понимаю. Почему она изменила имя?
— Многие меняли. Я вот поменяла.
— Но почему? Не вижу в этом никакого смысла. Зачем менять имя и всю жизнь из-за такой ерунды?
— Ты должна понять, что тогда все было по-другому. Нам всем это было нелегко. Я знаю.
Теперь Дена посмотрела на Кристину другими глазами. Она в самом деле была чем-то похожа на еврейку.
— Нельзя было работу найти, нельзя было во многих местах появляться. Твоя мать была не единственной такой. Тысячи людей так поступали. Какое-то время и я так себя вела. Уайтнау — моя ненастоящая фамилия. Если кто-то смотрел фотографии моей семьи, я говорила, что мама была испанкой. Во времена Великой депрессии, когда люди отчаянно искали работу, не представляешь, сколько испанцев и кубинцев сюда приезжали на заработки.
— Как думаете, мой отец знал?
— Нет, — ответила Кристина. — Я точно знаю, что нет.
— А ему было бы не все равно?
— Поди угадай. Нет, думаю, твоя мама просто хотела выйти замуж, родить ребенка и забыть обо всем. Это разбило сердце бедному доктору Ле Гарду — сперва Тео, потом твоя мама…
— Кто такой доктор Ле Гард?
— Твой дедушка.
Дена пыталась опомниться.
— Я знала про дедушку, но не знала, что он был врачом.
— О да, — сказала Кристина с благоговением, — твой дедушка был одним из самых уважаемых врачей в Вашингтоне.
— Правда?
— Он руководил здешней больницей «Фриман Хоспитал» и много лет был главой медицинской школы в Говард-колледж. Его все знали. Печально-то как, такой человек, и потерял обоих детей.
Последнюю фразу Дена даже не услышала, она твердила про себя настоящую фамилию матери, чтобы уж наверняка запомнить.
— Дедушка твой был красивый человек. Не говоря уж о Тео, конечно.
Дена взглянула на Кристину:
— Ле Гард. По-моему, совсем не похоже на еврейскую фамилию. Зачем же они ее сменили?
Кристина не поняла:
— На еврейскую?
— Да, зачем они ее меняли? Она скорее на французскую похожа.
— На еврейскую? — повторила Кристина, еще больше удивляясь. — Доктор Ле Гард не был евреем.
— Как не был? А что, бабушка была?
— Нет. И она не была. С чего ты решила, что они были евреями?
Кажется, Дену снова потащило вниз на качелях. То ли она окончательно потеряла рассудок, то ли Кристина намеренно ее запутывает.
— Разве вы только что не сказали мне, что дедушке пришлось спасаться от нацистов? Или я совсем сумасшедшая?
— Я говорила, что им пришлось спасаться, но вовсе не потому, что они были евреями.
— А о чем же вы тогда говорите?
Теперь настала очередь Кристины запутаться.
— Разве ты не сказала, что знала о дедушке?
— Я сказала, что знала, что у меня
— При пожаре? Каком еще пожаре?
— Это что, неправда?
Внезапно Кристина поняла, что произошло, и выражение, близкое к ужасу, застыло у нее на лице. Она охнула, прижав руку ко рту:
— Боже всемогущий, я думала, ты знаешь.
— Что знаю? Мы, кажется, два параллельных разговора вели. Я думала, вы говорите, что моя мама была еврейка. Разве вы не это имели в виду?
Кристина затрясла головой:
— Нет.
— Значит, и вы не еврейка?
— Нет.
— Вот как. — Дена вглядывалась в ее лицо, пытаясь найти ответ. — Итальянка? Поэтому вы поменяли фамилию? — Кристина не ответила, но Дена уже зацепилась за слово «итальянка». — Может, в этом все дело? Тут что-то связанное с мафией? Мама была связана с мафией, поэтому боялась? Они с братом были преступниками? Слушайте, я уже ничего не понимаю, вы должны мне помочь. Я не хочу вмешиваться в вашу личную жизнь, но мне нужно знать. Это не просто моя прихоть, меня пытаются шантажировать. Я не хочу подвергать ни вас, ни маму риску, мне нужно просто знать самой. Что с ней случилось. Почему она исчезла.
— Дена, умоляю, не спрашивай меня больше ни о чем. Я обещала твоей матери. — Кристина прямо разрывалась.
Дена уставилась на нее:
— Значит, она была в мафии!
— Нет, твоя мама не была в мафии.
У Дены кровь застучала в голове.
— Тогда что? Не представляю, что же еще может быть такого страшного, что она вот так взяла и ушла. Чего она не хотела мне говорить…
Вдруг Дена замолчала. Медленно до нее начало доходить то, что, по мнению Кристины, она давно знала. Ответ, который находился прямо у нее перед глазами и был настолько очевиден с самого начала. Что она совершенно упустила из виду. Вдруг все начало проясняться, и один за другим кусочки пазла становились на свои места. Все начало обретать смысл: соседка, странные фотографии в доме. Кристина была не итальянка и не гречанка. Кристина была светлокожая негритянка. Дена находилась в квартале для чернокожих, даже не подозревая того.
Они сидели, молча глядя друг на друга, обе в шоке, но по разным причинам. Потом Дена вышла и жестом попросила Джерри опустить стекло.
— Джерри, думаю, вам лучше зайти.
Джерри выскочил из машины:
— Она что-нибудь рассказала?
— О да. Вы просто не поверите…
— Что?
— Услышите.
Когда они вернулись в отель, Дена была совершенно без сил. Словно последние пять часов она каталась на ярмарке на гигантских качелях, вперед, назад. Даже лежа в постели после горячего душа, она не могла остановить эти качели. Джерри зарегистрировал их под своим именем, но взял номер люкс с двумя спальнями. В восемь тридцать он крикнул из своей комнаты:
— Как вы себя чувствуете? Может, все-таки заказать вам ужин?
— Нет, я хочу только спать. — Потом она спросила в двадцатый раз: — Вы можете в это поверить?
— Ну… Это не совсем то, что мы ожидали.
Джерри читал газету, когда зазвонил телефон.
Он подскочил и бросился к трубке в ванной комнате, чтобы не разбудить Дену. Звонил Мак Уоррен, хотел узнать, как дела. Дена предупреждала, что он может позвонить, и попросила ему все рассказать. Джерри зашептал:
— Мы нашли женщину, которую искали.
— Отлично. И что она сказала?
— Мистер Уоррен, можете минутку подождать? — Он пошел в свою спальню, закрыл дверь и поднял трубку. — Она сказала Дене, что ее мать была черная.
— Черна… что? — Мак был уверен, что ослышался.
— Чернокожая, понимаете, как Лена Хорн.[50] Светлая, но негритянка. Эта женщина не знает, что с ней случилось, но по крайней мере у нас есть настоящее имя. Есть с чего начать. Дена спит в другой комнате, но обязательно вам позвонит, когда мы еще что-нибудь узнаем.
Мак медленно вернулся в гостиную, где оставил Норму и тетю Элнер колоть орехи пекан. Норма сидела и ждала новостей, как птенец ждет червяка.
— Ну? — сказала она, тараща на него вопрошающие глаза.
Мак уселся в свое кресло-трансформер и взял газету, надеясь избежать разговора.
— Что она сказала?
— Я с ней не разговаривал, я говорил с ее другом. Она спала.
— Так. И?..
— И он сказал, что женщину они нашли.
— Женщину нашли. И?..
— Что — и?
— Что эта женщина сказала о ее матери?
Мак постарался ответить как можно более будничным тоном:
— Что мать Дены была черная.
Норма похлопала глазами.
— Какая?..
— Черная.
Норма вздохнула.
— Мак, ну зачем ты это делаешь? Ты же знаешь, как я психую. Теперь ответь, что она сказала на самом деле.
— Я тебе сказал.
— Мак, это не смешно. Что она сказала?
— Норма, я не пытаюсь тебя насмешить. Она сказала, что ее мать была черная.
Норма взвизгнула:
— В каком смысле — черная?
— В таком вот смысле. Чернокожая.
— Чернокожая, как Эмос и Энди?[51]
— Нет, он сказал, скорее как Лена Хорн.
Норма замахала на него руками:
— Ой, да что ты выдумываешь! Ты небось даже не разговаривал с ним.
Он глянул на жену поверх газеты:
— Говорю тебе, он сказал — негритянка. Так сказала та женщина. Я только повторяю его слова.
— Да не смеши людей, она была не чернее меня! — Норма возмущенно расколола орех и бросила скорлупу в зеленую глиняную миску, стоящую у нее на коленях.
— Норма, ты спросила — я ответил.
— Ну так он ошибся. Думаешь, никто бы не заметил, если бы Джин женился на цветной девушке? Никто, ни один человек, взглянув на нее, когда она сошла с поезда, не сказал: «Ой, глядите, Джин женился на цветной!» Никто, правда, тетя Элнер?
— Не припомню, чтобы такой нашелся.
— Конечно, никто, она же белой была, господи ты боже мой. Эта женщина с кем-то ее спутала. Как ты можешь быть черным, если ты белый? Чушь какая-то, ничего глупее в жизни не слыхала. Лена Хорн, господи прости.
Тетя Элнер запуталась.
— А при чем тут Лена Хорн? Она что, бывала здесь?
— Да она ни при чем, тетя Элнер. Он выдумывает, просто чтобы меня позлить. Он вознамерился свести меня с ума. Давай, Мак, дерзай, скоро добьешься своего, увезут меня в психушку.
Мак тяжко вздохнул:
— Ну как знаешь, Норма. Я тебе правду говорю, ты не веришь, так что забудь.
Прошло несколько минут. Норма расколола еще два ореха.
— Сама идея какова — на белого человека сказать, что он черный!
— Норма, это не я говорю, это та женщина. Я не знаю!
— Ну и нечего тогда передавать всякую брехню. Как можно быть черным, если у тебя глаза зеленые? Вот скажи мне.
— Я не знаю, Норма.
— Так я и думала.
Тетя Элнер сказала:
— Ладно, неважно, главное, что она была красивая. Это ведь все говорят, правда? — Она высыпала скорлупки из миски в бумажный пакет, стоящий в ногах. — И вот что я вам еще скажу, надо попросить, чтобы Эмоса и Энди вернули на радио. Куда они вообще делись, хотела бы я знать.
На следующий день Дена снова поехала к Кристине. Они сидели на кухне и пили кофе.
— Вчера, после того как ты уехала, — сказала Кристина, — я соображала, кто может знать, где сейчас Тео. Позвонила брату и еще нескольким людям, которые его знали, и все сказали одно и то же: «Понятия не имеем». И про твою маму то же самое. Я единственная кроме Тео знала, что она выдает себя за белую. — Кристина медленно покачала головой: — Даже не представляю, что тебе посоветовать. Я в таком же неведении, как и ты. Знаю только, что мама тебя обожала. Звонила и взахлеб рассказывала, какая ты красивая, как твои дела… После гибели твоего отца ты была ее единственной заботой.
— Если она обо мне так сильно заботилась, почему тогда бросила? Как она могла?
— Что тут скажешь, — вздохнула Кристина. — Твоя мама была сложным человеком, даже в молодости. Они с Тео оба были не такие, как все. Не в плохом смысле. Просто оттого, что выросли в Вене.
— Чем они занимались в Вене?
— Твой дедушка поехал туда изучать медицину, там он и познакомился с твоей бабушкой.
— Моя бабушка была черной?
— Нет, она немка была, дочь врача, из очень богатой семьи. Вряд ли дедушка когда-нибудь уехал бы из Вены, если бы не война. У него были зеленые глаза и светлые волосы, но в паспорте все равно писали: «Негр». Не забывай, чернокожих Гитлер ненавидел не меньше, чем евреев.
— Сколько было матери, когда они вернулись?
— Тео уже было лет четырнадцать-пятнадцать, значит, ей десять-одиннадцать. Представляешь, какой для нее это был шок. Они и негров-то настоящих никогда не видели. Тяжело им пришлось. Вчера они прелестные венские детишки, а нынче негритята и живут в квартале для цветных. Но твоя мать была маленькой леди, бегло говорила по-французски и по-немецки, играла на фортепьяно. Они с Тео оба были прекрасно воспитаны. — Кристина улыбнулась — Не то что я. Мне было почти столько же, сколько твоей маме, и мне казалось, она хочет играть и веселиться, но не знает, как это делается. Многие принимали их с Тео за снобов, но это не так, они просто выросли в другой культурной среде. А как они обожали своего отца, ох! Он очень гордился своими детьми.
— Вы его помните?
— О да, доктор Ле Гард и мой отец очень дружили, ходили в один клуб. Много времени вместе проводили. У них был чудесный дом, со вкусом обставленный, входишь туда, бывало, и как будто в другой мир попадаешь. Помню, твои бабушка с дедушкой обожали музыку, у них всегда звучали Брамс, Шуман, Штраус. А какие они устраивали вечеринки! Библиотека у них была — закачаешься, и картины. Они в Европе столько прекрасных живописных работ накупили! Они почти никуда не ходили — зачем, когда есть такой дом.
— Как выглядел мой дедушка?
— О-о, красивый был мужчина, высокий, прямо величавый.
— Понятно. — Дена хотела задать еще один вопрос, но боялась, как бы он не прозвучал обидно. — Ну… а насколько он был темнокожим?
Кристина не обиделась.
— А вот как ты, когда чуть-чуть загоришь. Он был голубой крови.
— Голубой крови?
Кристина засмеялась и перевернула руку ладонью вверх:
— Человек со светлой кожей, настолько светлой, что видны вены. Его мать была светлокожей квартеронкой из Нового Орлеана и вышла замуж за француза. Моя мать тоже была голубой крови. Сестра, Эмили, — белокожая, как ты. Я унаследовала цвет кожи отца, и он, кстати говоря, был отнюдь не рад этому. Стоило мне летом прийти с прогулки хоть немного загоревшей, он ужасно сердился. «Если еще немного почернеешь, — говорил он, — отошлю тебя в Гарлем, будешь жить с черными». Не любил он темной кожи.
— Почему?
— Даже не знаю. Просто не любил. Такой вот он был. Когда я в первый раз привела в дом будущего мужа, отца чуть удар не хватил. «Слишком черный, слишком черный», — говорил он. — Кристина засмеялась. — Но я ни в какую. Наверное, я вышла за него просто назло папе.
— А какой был Тео?
— Тео? О-о, если бывают мужчины-красавцы, то он был таким. Больше походил на мать, огромные карие глаза, длинные ресницы. Я часами могла сидеть и смотреть, как он учится играть на скрипке. — Она бросила в чашку еще кубик сахара. — Но он на меня не глядел, как и на других девушек, насколько я знаю. Только эту скрипку свою и любил.
Дена старалась сохранять спокойствие.
— Если мать моей мамы была чистокровной немкой, а ее дедушка — французом, то сколько же черной крови текло в жилах моей мамы?
— Одна шестнадцатая часть — капля, если вообще существует понятие «черная кровь», а его, разумеется, не существует. Кровь красная или «голубая». Но в те времена капля негритянской крови — уже было на одну каплю больше, чем надо. По закону это делало тебя негром.
— Думаете, моему отцу было бы не все равно?
Кристина пожала плечами:
— Поди угадай, как человек отреагирует. Имей в виду, это были сороковые, в некоторых штатах закон не одобрял межрасовые браки. За это в тюрьму сажали. Все тогда было совершенно по-другому. Но мне-то повезло. В молодости я не принимала близко к сердцу все эти расовые дела, даже фамилию поменяла на Уайтнау[52] — ради шутки. Я просто искала развлечений — и находила, разумеется. Я хотела стать одной из «Рокеттов», и никакие дурацкие законы меня не остановили. Если они спокойней спят, считая меня испанкой, — ради бога, не жалко.
— Почему она мне не сказала? Мне это было бы без разницы.
Улыбка Кристины была печальной и усталой.
— Так уж и без разницы. Нет. Может, ты отреагировала бы не так сильно, как думала твоя мама, но она решила, что тебе лучше не знать. И разница непременно была бы, не пытайся себя обмануть. Потому что люди смотрели бы на тебя совсем другими глазами.
— И для меня была бы разница? — не поверила Дена.
— Да, даже для тебя. Неважно, сколько в тебе течет негритянской крови, главное, что она в тебе есть.
— Но это идиотизм!
— Может, и так, но подумай, скольких привилегий ты бы лишилась. У тебя за спиной повсюду шушукались бы, и она это знала. Разве могла бы ты ходить в те же школы, встречаться с теми же мальчиками, входить в те же двери? Конечно, в конце концов ты смогла бы этого добиться благодаря внешности и таланту, но во всех взглядах ты читала бы эту мысль.
— Плевать, все равно это не изменило бы моего отношения к маме.
— Может, к маме и не изменило бы, но изменило бы отношение к миру. И отношение мира к тебе. Ты всегда спрашивала бы себя: что люди обо мне думают, какие мысли скрывают за приветливыми улыбками? О чем
— Мама не рассказывала, почему она решила притворяться белой?
— Нет, но думаю, она чувствовала себя так же, как Тео. Его швыряло из крайности в крайность, пока он не перестал понимать, кто он и что он. В конце концов он просто развалился на части. Ему пришлось выбирать между отцом и музыкой. Он не хотел быть новым талантливым негром-музыкантом, он хотел быть просто музыкантом. А негра в те времена не брали ни в один симфонический оркестр. И до сих пор-то их не слишком много в оркестрах.
— Это верно.
— Я тоже могла бы сойти за белую, если бы захотела, но мне было как-то спокойнее среди своих. Хотя я не осуждаю тех, кому не было хорошо среди нас. Когда становишься такой старухой, понимаешь, что жизнь штука непростая, и если тебе предоставляется шанс, почему им не воспользоваться? Но притворяться белой было совсем не просто. Не завидую я тем, кто выбрал такую жизнь. Это как уехать в чужую страну и не иметь возможности вернуться. Они не смогли даже к отцу на похороны прийти, а для твоей матери притворяться белой было особенно тяжело. Она не могла войти в общество богатых, в котором нужно родиться, поэтому ей пришлось «родиться заново» рангом ниже. С ее образованием и воспитанием негоже было такой девушке работать в магазинах. Я и не думала, что она притворяется, пока она однажды мне не призналась.
Кристина встала и закрыла дверь кухни.
— Честно говоря, я так уже устала от этих расовых проблем, прямо слов нет… Это так влияет на людей. — Она отвернулась. — Не представляешь, сколько оскорблений пришлось выдержать моему мужу из-за цвета кожи. А ведь он был одним из самых славных, самых благородных созданий, живших на этой земле, и так с ним дурно обращались — даже мой отец. Не знаю, что стало с твоей мамой, может, она просто до смерти устала от всего этого. Жаль, что от меня тебе так мало толку, но, наверное, никто не знает, что на душе у другого человека. Наверняка у твоей мамы была веская причина так исчезнуть. Потому что она тебя любила, я знаю.
Поговорив с Кристиной, Дена вернулась в машину.
— Ну как вы? — спросил Джерри.
— Все хорошо.
Но это было неправдой. Ее странным образом тронули слова Кристины. Что-то было в ней такое, отчего Дене стало очень грустно, просто невмоготу. Этот ее взгляд. Она видела такой взгляд у своей матери. Дена заплакала.
— Простите, не понимаю, что со мной.
— Это нормально, Дена, вам многое пришлось пережить.
— Она мне очень понравилась. Не знаю, почему я плачу.
Дена многое узнала за эти два дня, но так и не выяснила, что же случилось с мамой в то Рождество. По крайней мере, у них теперь было достаточно сведений для Ричарда Лука.
В тот день, провожая ее к самолету, Джерри говорил:
— Ричард сказал, что информации оказалось даже больше, чем он рассчитывал. Как только он что-то выяснит, я сразу позвоню.
У входа в зону посадки Дена пожала ему руку.
— Джерри, даже не знаю, как вас благодарить. Вы замечательный друг. Без вас я бы ни за что не справилась. Я хочу, чтобы вы знали, как я вам благодарна.
Он только улыбнулся.
Больше всего на свете он хотел войти вместе с ней в этот самолет, но знал, что должен ее отпустить. Всю дорогу до Нью-Йорка Джерри ни о чем кроме Дены не мог думать.
А Дена в самолете не могла думать ни о чем кроме семьи, которой она до вчерашнего дня не знала.
Аккуратно одетый молодой человек с начищенными ботинками, только что из парикмахерской, ждал в конторе по трудоустройству уже больше двух с половиной часов. Когда наконец наступила его очередь, он радостно шагнул вперед, держа шляпу в руке, и сказал: «Доброе утро». Голубые глаза светились надеждой. Женщина за столом головы не подняла.
— Имя?
Парень постарался справиться с волнением.
— Гм… Джеймс Элтон Ле Гард.
— Произнесите по буквам.
— Ну, Д-Ж-Е…
Женщина утомленно прикрыла глаза.
— Фамилию.
— Простите. Заглавная Л, Ле. Г-А-Р-Д.
— Место жительство — Соединенные Штаты?
— Да, но я раньше жил в…
— Место и дата рождения.
— Новый Орлеан, 11 октября 1895 года.
— Образование.
— Среднее, но я собираюсь…
— Опыт работы.
Молодой человек переступил с ноги на ногу и кашлянул.
— Опыта нет, это моя первая работа, если получу…
— Раса.
— Что, простите?
Женщина повторила громче, словно он глухой:
— Раса. Какой вы расы?
Молодой человек, смущенный вопросом, отчаянно старался найти верный ответ.
— Ну, я не совсем понимаю, о чем вы. Человеческая раса, наверное. Правильно?
— Негр или белый. — Женщина поглядела на часы.
— Простите, а так вы не видите?
Она взглянула на него усталыми, неживыми глазами:
— Это моя работа, сэр. Негр или белый?
Молодой человек покраснел.
— Просто я точно не знаю. А вы не можете ничего не писать в этой графе?
Женщина теряла ту малую толику терпения, которая у нее имелась.
— Слушайте, за вами еще пятьдесят человек. Решайте скорее, какой вы расы.
Она подождала.
— Кажется, у моей бабушки было немного негритянской крови, но…
— Сколько?
— Не знаю. Думаю, чуть-чуть.
— Половина, больше половины?
— Может, половина, не уверен.
Женщина поставила в графе букву «Н».
— Проблемы со здоровьем?
— М-м, нет. Но погодите. По-моему, это неправильно. Мне кажется, вы должны пометить «белый», разве я не белый, и отец у меня белый.
— Я законы не сочиняю. Я просто работаю здесь. — Она поставила штамп и подвинула ему листок: — Секция Д, садитесь и ждите, пока вас вызовут. — Она оглянулась: — Следующий.
— Подождите, куда мне идти?
— Секция Д, сзади. Отойдите, пожалуйста.
Джеймс повернулся и увидел большую вывеску: СЕКЦИЯ Д. Там сидели десять-двенадцать негров в изношенной, линялой рабочей одежде. Его прошиб холодный пот.
— Мисс, это какая-то ошибка. Я всегда был белым. Это…
— Хотите работу — идите и ждите в секции Д, не хотите — не надо. Мне все равно. Это вам решать. Проходите, пожалуйста.
— А нет ли здесь другого места, посередине, где я мог бы подождать?
Она подтолкнула его листок на правый край стола и махнула рукой мужчине, стоящему за ним, чтобы проходил:
— Следующий!
Худощавый пожилой человек в коричневом костюме шагнул вперед.
— Имя? — монотонно проговорила она.
Молодой человек отступил и поглядел на листок, упавший на пол. Потом нагнулся, подобрал его, медленно направился к секции Д и сел на деревянную скамью рядом с негром, который утром поприветствовал его, приподняв шляпу. Человек заулыбался:
— Вы только поглядите, а. Поглядите, кто у нас тут ниггер, такой же, как я, а. Одетый-разодетый белый ниггер, но все одно ниггер. Эти твои красивые тряпки да голубые глазки ничуть тебе не помогли, а. — Он захохотал. — Ты не кто иной, как ниггер. Совсем как я. Не кто иной, как белый ниггер.
Несколько мужчин закивали и засмеялись. Молодой человек смотрел прямо перед собой, сжимая зубы и стараясь сдержать жаркие слезы.
Ряд обстоятельств, поместивших Джеймса Ле Гарда на скамью в секции Д, берет начало задолго до этого, 17 июня 1808 года. Его бабушка, мулатка из Вест-Индии, бежала из Санто-Доминго от множественных политических переворотов. Бежала вместе с семьей, на которую работала, и прибыла в порт Нового Орлеана с сумкой пожитков и нерожденным ребенком от белого плантатора.
Войдя в Новый Орлеан свободной чернокожей, она удостоилась звания
Ее дочь, Маргарет Делакруа, мать Джеймса, пополнила ряды красивых рыжеволосых квартеронок Нового Орлеана. Она, в свою очередь, вышла замуж за молодого француза из Эльзас-Лотарингии по имени Филипп Ле Гард, который познакомился с ней и влюбился на одном из известных всему миру квартеронских балов, которые проходят на Бурбон-стрит.
Когда их сыну Джеймсу исполнилось пять, им пришлось переехать во Францию. Умному мальчику в возрасте восемнадцати лет суждено было вернуться в страну, где он родился, и стать знаменитым врачом и гордостью своих родителей. Он прочел обо всех чудесах Америки, и в глазах у него горела надежда на великое будущее. Его зачислили в колледж со стипендией, и по прибытии у него было с собой мало денег. Он слышал, что в студенческом городке для него найдется приработок. Нужно только зарегистрироваться в конторе по трудоустройству и получить разрешение на работу.
Он даже не задумывался о своей расе. Во Франции он не был негром. Его мама почти не упоминала об этом.
Через два дня его вызвали в администрацию. За столом сидел мужчина, перед ним лежало его разрешение на работу.
— Мистер Ле Гард, — сказал он несколько виноватым голосом, — боюсь, у нас возникла проблема. Я посмотрел ваши присланные документы, в них не было упоминания, что вы негр.
— Нет, сэр, это ошибка, я не негр. Я пытался объяснить той леди, что это у моей бабушки было немного негритянской крови, но не у меня. Она ошиблась. Я пытался объяснить, она не слушала.
Мужчина смотрел на юношу. Ненавидел он такие ситуации, но что поделать, это его работа. Ему не впервой.
— Мистер Ле Гард, простите, мы негров не принимаем. Такая у нас политика. Но я скажу, что я сделаю. Я напишу своему другу в Говард-колледж, может, они вас возьмут.
Джеймс недоумевал. Он только что приехал из Франции, получив, как и его отец, образование в строжайшей католической школе, и его научили верить, что лгать — значит грешить против Бога. Ему не объяснили, что обозначает буква «Н» рядом с твоим именем и почему это становится твоей самой важной характеристикой. Он не понимал, что в Америке одна шестнадцатая негритянской крови перевешивает пятнадцать шестнадцатых белой и перед законом делает тебя негром. Как это можно понять?
— Но меня
— Простите, но больше я ничего не могу для вас сделать. Говард-колледж — прекрасное заведение, и, думаю, вы почувствуете себя счастливее со своим народом. У вас великолепные оценки, и я знаю, что в один прекрасный день вы станете гордостью своей расы.
Джеймс вышел из кабинета со своими документами, рекомендательным письмом и засевшими в голове словами «гордостью своей расы». Он не знал, что делать. У него не было денег, чтобы вернуться во Францию. Через несколько недель он прибыл в Говард-колледж и, обнаружив там еще несколько светловолосых, голубоглазых «негров», смирился с судьбой, приняв ее за волю Божью.
После окончания колледжа он подал заявление о продолжении обучения у врача в Вене, чьими опубликованными работами он восхищался, и возликовал, когда его выбрали из более чем сотни других молодых людей. В бланке заявления пункт «раса» отсутствовал. Они не спрашивали, а Джеймс не рвался рассказывать, все-таки Европа не Америка. Два года он практиковался в Вене, работая ассистентом у доктора Теодора Карла Люггера. Иногда по субботам они с дочкой Люггера и ее друзьями садились в трамвай и ехали по Рингерштрассе на гигантское колесо обозрения, откуда видна вся Вена. Город был прекрасен, молодость была прекрасна, и они полюбили друг друга. Жизель без ума влюбилась в американского доктора и хотела за него замуж. Джеймс не рассчитывал на это, ибо не хотел везти ее домой, в Америку, проводящую политику расового разделения. Он пытался объяснить, какие у них могут возникнуть проблемы. Но Жизель, темноволосая, темноглазая, с кожей темнее его собственной, только рассмеялась. Не мог он быть негром. У него голубые глаза и прямые, медового цвета волосы. А он не мог ей объяснить. Тогда попытался объяснить ее отцу, мол, из-за принадлежности к расе чернокожих он не сможет работать в больнице для белых и жить в квартале для белых. Доктор Люггер сидел, слушал, а когда Джеймс закончил, медленно снял очки, протер их платком и тихо проговорил: «Доктор Ле Гард, если вы не желаете жениться на моей дочери, наберитесь мужества сказать ей прямо, а не морочьте голову такой фантастической чепухой».
Джеймс был в отчаянии, чувствуя вину за то, что роман с Жизель так далеко зашел. Поворачивать вспять было слишком поздно, тут уж не обойтись без двух разбитых сердец. Всю ночь он гулял по улицам Вены, задавая себе один и тот же вопрос: что делать? Окончательно подавленный, постоял над Дунаем, глядя на огни в черной воде. К рассвету решение было принято. Он знал, что делать. В конце концов, им-то он сказал, что он негр, правда? Но Жизель он не повезет в Америку. Нет, он ее слишком любит и не подвергнет такому испытанию. Он женится на ней, и они останутся в Вене и будут растить детей здесь, вдали от расовых предрассудков. Но Джеймс не учел Адольфа Гитлера.
Вернувшись в Вашингтон на должность руководителя «Фриман Хоспитал», доктор Ле Гард незамедлительно обнаружил себя среди тех, кого У. Дюбуа[53] назвал «одаренной десяткой». Вскоре он стал членом Городской лиги, Национальной ассоциации содействия прогрессу цветного населения, Ассоциации образования американцев, Музыкального и литературного общества — всех клубов и организаций элиты черного общества. Его, разумеется, признавали одним из ведущих чернокожих аристократов Вашингтона, которых пускают в эксклюзивные места отдыха — Сарасота-Спрингс, Хайлэнд-Бич, Мэриленд. Он парил в разреженном воздухе высот.
Но его жена и дети не были счастливы. Доктор Ле Гард за многие годы привык верить, что должен быть гордостью своей расы, помогать своему народу, дети же его таких взглядов не разделяли.
Доктор Ле Гард часто думал о том дне, когда рядом с его фамилией в разрешении на работу появилась буква «Н». Это заняло всего секунду, но эта одна секунда, эта одна буква изменили весь ход его жизни и жизни его детей. И даже сегодня, сидя в своем кабинете столько лет спустя, он спрашивал себя, правильно ли поступил, сказав правду. Видя, как его жена умирает несчастливой, как страдают его дети, он спрашивал себя: а если бы ему дали сейчас шанс вернуться и солгать, сделал бы он это?
Он был глубоко религиозным человеком, но не знал ответа. Он знал только, что потерял своего любимого сына. Его любимый Тео исчез, и теперь он, возможно, потеряет и дочь, Маргарет. Он чувствовал, как она удаляется, ускользает.
Он открыл ящик и вынул единственную вещь, оставшуюся от Тео. Потом перечитал письмо, как перечитывал каждый день вот уже пять лет.
Дорогой папа,
Пожалуйста, прости, но я больше не могу быть твоим сыном. Я старался чувствовать то, что чувствуешь ты, но я не похож на тебя, я не чувствую родства к негритянской расе, а защищать дело, не чувствуя к этому тяги, и добра не принесет, и самого меня разрушит. Пусть выступают другие, те, чьи чувства глубже, а убежденность сильнее. Я должен пробиваться сам, себя искать, а не тащить на плечах целую расу.
Разве ты не понимаешь, папа, я стану не просто человеком, играющим на скрипке, а чернокожим, играющим на скрипке. Каждый мой шаг станет делом политики. Музыка не судит того, кто ее играет, а люди судят. Ты говоришь, что лгать — грех, но, папа, вся моя жизнь — ложь. Я застрял между двух лживых фактов. Я не негр и не белый, я ничто, нечто среднее. Я говорю одну ложь, только чтобы не говорить другую, но что бы я ни сказал, я все равно лгу. Ты говоришь — да будет воля Господня, но я не верую в Бога, который требует, чтобы я принес себя в жертву из-за каких-то придуманных людьми законов. Я не от тебя ухожу, я ухожу от негритянской расы, которая только и делала, что оскорблялась по поводу моей белой кожи и причиняла тебе сердечную боль. Это не мой народ, папа. Мой талант им не принадлежит. Он мой и только мой. Я еду туда, где смогу быть свободным. Пожалуйста, не ищи меня. Забудь обо мне. Я буду всегда любить тебя.
Слезы набежали на глаза старика. Бедный Тео. Как будто он мог забыть о мальчике, которого любит, мальчике, которого держал на руках. Он сложил потертый листок.
Такое часто случалось. Тысячи человек не выдержали давления расового разделения и беззвучно растворились, ускользнув в мир белых, но и там их ждала нелегкая жизнь.
Едва войдя в дом, Дена позвонила доктору Диггерс и рассказала о матери.
Диггерс удивилась не меньше самой Дены.
— Что ж, должна сказать, я ждала чего угодно, только не этого. А уж я-то могла бы догадаться. Когда я начинала практику, половина моих пациентов были как раз из тех, кто перешел к белым. О да, к сожалению, я об этом все знаю, и, должна сказать, это та еще дрянь. Неважно, еврей ли ты, перешедший к неевреям, или черный, перешедший к белым, коварное это дело, под каким соусом ни подай. Важно вот что: как вы себя чувствуете?
— Преданной, наверное. Запутавшейся. Потерянной, как будто я никогда по-настоящему не знала свою мать.
— Милая моя, да, была большая часть ее души, о которой вы не знали, но теперь у нас есть внятное объяснение, почему она казалась такой отстраненной. Может, она испытывала смертельный страх двадцать четыре часа в сутки. Притворяться — сложное дело, и к этому в комплекте прилагается целый ряд проблем. Чувство вины, дезориентация, ощущение изоляции, обмана, покинутости. Очень большой стресс. Я видела, как люди сходят от этого с ума.
— Все это понятно, непонятно только одно: почему она мне не сказала. Я могла бы ей помочь.
— По поводу причин не нам судить, но точно не потому, что она вам не доверяла. Это был обыкновенный страх. Если строишь жизнь на такой лжи, сплошь и рядом становишься параноиком. Может, она боялась кому-либо довериться.
— Но я — не кто-нибудь. Я ее дочь.
— Да и она могла бояться вас потерять, бояться, что, если вы узнаете, вы ее разлюбите. Я с таким встречалась. В попытке удержать люди отталкивали как раз тех, кого не хотели терять. Слушайте, я не говорю, что ваша мать поступила правильно, но она имела причины бояться. Вы должны понять, какие тогда были времена. В ее детстве не было такого понятия, как интеграция. Черные и белые — это были два разных мира.
— Я знаю, но ведь шел 1959-й, разве она не видела, что все меняется? Принимаются новые законы.
— Вряд ли она это видела. Судя по вашим рассказам, я подозреваю, что она не очень-то понимала, что вокруг происходит. Люди, которые притворяются белыми, слишком заняты тем, чтобы постоянно оглядываться, скрывать следы, они уже ничего другого не замечают. Вероятно, ее заклинило на этом страхе, как будто в голове крутилась одна и та же пластинка, и ничего другого она уже не замечала.
— Думаете, это имеет отношение к ее исчезновению?
— Возможно. Люди, сбежавшие от одной жизни, часто делают это снова.
— Но почему именно
— Ох, дорогая вы моя, может быть сотня разных причин. Она могла кого-то встретить или дойти до точки, не выдержав ежедневного стресса. Знаете, все по-разному справляются со стрессом. Но похоже, это длилось годами, и просто она больше не могла выдержать и сломалась психически, потеряла связь с реальностью. Такое постоянно случается. Люди выходят в магазин и больше не возвращаются, исчезают в никуда. Но главное — вы наконец поняли, что ее проблемы не были связаны с тем, как она к вам относилась. Она дала вам всю любовь, какую могла. Этого было недостаточно, но что делать. Это нечестно, но это жизнь. Теперь мы хотя бы знаем причины ваших проблем. Следующий шаг — попробовать их принять и жить дальше. Ну что ж, теперь скажите, когда вы возвращаетесь в Нью-Йорк?
— Не знаю, пока не думала.
— Да, видимо, вы еще в состоянии шока. Окажите мне любезность, не решайте пока ничего, ладно?
Вечером Норма и Мак принесли ей горячий ужин.
Когда Дена рассказала, что считает доктор Диггерс, на лице Нормы явно отразилось облегчение.
— Я так рада, что наконец все прояснилось. Я-то всю жизнь дергалась, что мы что-то не то сделали или просто ей не понравились.
Следующие три дня у Дены прошли как в тумане, а спустя неделю она проснулась среди ночи и села в кровати. Что-то было не так, не складывалось. В истории отсутствовало звено. Теория доктора Диггерс казалась приемлемой, но слишком упрощенной, притянутой за уши.
Мама ее любила, теперь она это знала. Она бы не ушла, если бы не случилось что-то из ряда вон выходящее. Что-то такое, чего она испугалась. Но что? Слишком много вопросов еще оставалось без ответов.
Почему мама так внезапно уехала из Элмвуд-Спрингс в 1948-м? Что за человек говорил с ней по-немецки?
Дождавшись утра, она сделала первый звонок.
— Кристина, это Дена.
— Дена! Здравствуй!
— У меня к вам вопрос. Вы говорили, что в газете проскользнуло что-то о мамином брате, Тео, и я хотела спросить, в каком году это было и название газеты.
— Вроде бы в начале сороковых. А в какой газете? В какой-то крупной. Но я помню имя женщины, которая писала для этой газеты, это тебе как-то поможет?
— Да.
— Ида Бейли Чамблес.
— Кто она?
— Одна глупая курица, мнившая себя журналистом, писала в колонку сплетен. Я ее не читала. Но папа говорил, что она пустое место, но почему-то считает себя особенной. У нее была какая-то ссора с вашим дедом, и она из мести прицепилась к бедному Тео. Притворялась, что проводит кампанию в защиту прав, на деле же просто завидовала. Если она не смогла стать белой, то никто не посмеет. Мне еще повезло, дорогая, что она за меня не взялась.
— Она жива?
— Слава богу, нет. Папа говорил, что она в конце концов доигралась, ее убили.
У Дены екнуло сердце.
— Убили? Когда?
— Давно, я еще в Нью-Йорке жила. Должно быть, году в 1948-м, что-то около того.
Тот самый год, когда они с матерью в такой спешке покинули Элмвуд-Спрингс.
Миссис Ида Бейли Чамблес, шестой ребенок прачки из Смирты, штат Джорджия, что-что, а изъясняться всегда умела. Ее прозаические опыты получили оценку «почти поэзия», а учительница написала на ее сочинении: «Оторвана от груди Матери Африки». Несколько лет она пробивалась наверх и наконец оказалась в числе авторов одной из ведущих негритянских газет Вашингтона.
Она наслаждалась властью, ей угождали те, кто мечтал увидеть свою фамилию, напечатанной в газете: ОБЩЕСТВЕННЫЕ СОБЫТИЯ… ПОЩЕЧИНЫ ОТ ВРАГОВ, ПОЦЕЛУИ ОТ ДРУЗЕЙ — таковы были заголовки в ее колонке.
Когда доктор Ле Гард с семьей переехал в Вашингтон, миссис Чамблес рвалась с ним познакомиться, но не получала приглашения в их дом. После полутора лет ожидания никакого приглашения так и не поступило, а ей до смерти хотелось попасть в дом Ле Гардов. Хотя внешний вид большого кирпичного четырехэтажного особняка был довольно прост, она представляла, что внутри можно увидеть нечто совершенно феерическое. Она бывала в курсе многих общественных событий благодаря одному продавцу цветов, который, кроме всего прочего, уведомлял ее, когда миссис Ле Гард заказывает цветы для вечеринок.
Однажды до миссис Чамблес дошли слухи о планируемом музыкальном вечере, и у нее иссякло терпение. В конце концов, решила она, это ее право и даже обязанность перед читателями — доводить до их сведения подробности общественной жизни прославленного негритянского врача. Она простит им явную оплошность и забывчивость и придет невзирая на отсутствие приглашения. Итак, вечером Ида Чамблес, крупная коричневая женщина с плоским, круглым лицом, разодетая в пух и прах, явилась незваной на вечеринку и принялась делать пометки в блокнотике. Переплывая из комнаты в комнату, она все больше разочаровывалась. Дом был скучный, наряды скучные, и, хотя народ оказался исключительно приятный, она подумала, что скучнее вечеринки просто не видала. Только картины и музыка впечатляли. Ясно было одно: этим бедолагам нужна ее помощь. На следующий день в колонке она описала дом Ле Гарда, не скупясь на прилагательные в превосходной степени. Женские наряды из светлых и сдержанных тонов превратились в пурпурные, красные, желтые, голубые. По словам миссис Чамблес, леди пришли в сверкающих драгоценностях и бриллиантовых тиарах. Одна простая нитка жемчуга миссис Ле Гард внезапно размножилась до двенадцати. Брамс и Штраус удивились бы, узнай они, что под их музыку можно весело отплясывать чечетку. Читателей проинформировали, что повсюду была выставлена золотая посуда и фамильное серебро, на каждой стене висели живописные работы и гобелены. Миссис Чамблес подумала: «Если они и теперь не поймут, как я им нужна, то уж не знаю». Через несколько дней пришло письмо от доктора Ле Гарда. Ага, наконец-то, наверняка благодарственная записка, а может, и открытое приглашение на все будущие вечера. Она разорвала почтовую бумагу с водяными знаками и принялась читать с самодовольной улыбкой на устах, которая быстро гасла.
Уважаемая миссис Чамблес,
Не сомневаясь, что Вы не намеревались причинить вред, все же вынужден сказать, что Ваша заметка о частном собрании не доставила нам радости, а, напротив, огорчила. Ваши преувеличения в описании внутреннего убранства моего дома и нарядов моих гостей, вероятно, можно принять за комплимент, но однако я вынужден настоятельно просить Вас более не касаться Вашим пером моей семьи и друзей. Публикация нашего адреса и описание происходящего на званом вечере, по большей части вымышленное, заставило меня всерьез беспокоиться о своей семье, поскольку возросла опасность грабежа и других всевозможных правонарушений.
Я человек не общественный. Я не ищу публичности, и прозвучавшее несколько раз в Вашей колонке упоминание моего имени ставит меня в неловкое положение. Уверен, Вы поймете меня и исполните мою просьбу.
С глубоким уважением,
Миссис Чамблес будто пощечину влепили. Ей в девять лет влепила пощечину белая девочка, и ощущение было такое же, но на этот раз у нее есть средства, чтобы ответить мощным ударом, который собьет с ног любого. Он говорит
Скоро перед домом доктора Ле Гарда объявилась группа молодых людей, они выкрикивали оскорбления и освистывали его, а те, кто хватил лишку, облили черной краской крыльцо.
Хорошо. Пусть до конца жизни помнит, что оскорбил Иду Бейли Чамблес. Она будет преследовать его и его близких до могилы и дальше!
С того момента, как Карлос заиграл, Джозеф Хофман знал, что перед ним один из самых одаренных и необычных скрипачей, а слышал он многих. Хофман тут же взял его к себе под крыло, и Карлос Монтенегро меньше чем за полгода получил звание первой скрипки Симфонического оркестра Сан-Франциско.
Из миллионов музыкантов мира только горстка может подняться выше того, что написано на нотном листе, выйти за пределы человеческих возможностей, и Карлос был из этой горстки. Его учитель знал, что Карлосу уготовано судьбой попасть в число великих, а возможно, занять место рядом с Хейфецем и Менухиным. Ему только нужен человек, который нужным образом выстроит его карьеру, и Джозеф как раз был таким человеком. Если этого мальчика правильно подать, он может изменить лицо классической музыки. У него была внешность любимца женщин и талант ангела.
Если и имелся в нем недостаток, то это чрезмерная красота. Когда он играл, большинство женщин не могли оторвать от него глаз. Карлос никогда не говорил ни о себе, ни откуда он родом, но, как и положено такой романтической фигуре, про него ходили слухи, будто он сын испанского герцога. Многие уходили домой с мыслью об этих красивых руках, длинных пальцах, о том, как тени его длинных ресниц ложатся на щеки. Но учителя беспокоило кое-что другое. Без скрипки в руках Карлос казался слишком стеснительным и неуверенным. Он был вполне доволен возможностью играть в оркестре и сочинять музыку, но Хофман жаждал открыть его талант миру и взял на себя смелость представить один из концертов Карлоса на международном конкурсе музыкантов в Квебеке.
Он хотел, чтобы мальчик осознал свое будущее, хотел прибавить ему уверенности. Победителю предоставлялось право выступать целый год с концертами по всему миру. Ему нужен был только шанс отправиться в турне, и тогда весь мир ляжет у ног молодого таланта. Месяц спустя, к великой радости Хофмана и великому удивлению Карлоса, он победил. Но вскорости Карлоса ждал еще один сюрприз.
Ида Бейли Чамблес
Прекрасные новости. Их принесла мне на крыльях птичка-невеличка, и вот о чем речь: радостный заголовок новостей прошлой недели «Американец побеждает в международном конкурсе музыкантов» должен был звучать так: «Американский негр побеждает в международном конкурсе музыкантов». Избранный победитель — это не кто иной, как Теодор Карл Ле Гард, который обзавелся сценическим псевдонимом Карл Морис Монтенегро, по эстетическим причинам, без сомнений, ибо фамилия Ле Гард — гордость негритянского народа. Его отец, доктор Джеймс Ле Гард, — это широко известный у нас в Вашингтоне негритянский врач.
Несмотря на измененное сценическое имя мистера Ле Гарда и его отсутствие в нашем славном городе, ничто не сможет помешать нам кричать со всех высоких башен, что один из нас пробил себе дорогу к славе. Хочу, чтобы вы знали, что ваша покорная слуга, автор этой статьи, засиделась за работой до глубокой ночи, и с превеликой радостью провозглашаю всему миру, что Теодор Ле Гард, а по-новому Карлос Морис Монтенегро, только что назван нашей газетой «Негром года». Мы гордимся успехами наших негритянских собратьев, и я, как и все вы, буду ждать его возвращения в наш славный город, ждать с распростертыми объятиями и вопросом: где ты был? Подвиньтесь, Кэб Кэллоуэй, Дюк, Джелли Ролл и Луи,[54] и освободите место для нашего нового гения!
Ида Бейли Чамблес злорадствовала. Красивенький, белокожий, как лилия, сынок доктора Ле Гарда будет негром, хочет он того или нет. Она давно знала о Тео, но дожидалась подходящего момента. Надо бить людей, когда они на высоте, а не внизу, так им намного больнее.
Когда фотография Тео вместе с ее объявлением о том, что его избрали Негром года, появилась во всех газетах страны, надежды на музыкальную карьеру вылетели в трубу. Его коллеги были потрясены этой новостью. У некоторых было ощущение, что их предали. Они вдруг увидели, что он притворялся тем, кем вовсе не был, был самозванцем, лгал им. Другие сочувствовали и говорили, что им нет разницы, но разница была. В Америке сороковых многие белые знали негров только как слуг или проводников спальных вагонов. Вчера он был очаровательным, невероятно красивым молодым человеком с лицом испанца-аристократа — сегодня внешность его казалась странной. Люди начали приглядываться, ища признаки, намеки на негритянское происхождение, и вдруг увидели их, увидели даже то, чего не было. Еще вчера влюбленная в него без ума девушка сегодня смотрела на него другими глазами. Она чувствовала, что ее одурачили. Да его отец, может, был простым садовником. Он пытался втиснуться в приличное общество при помощи обмана. Небось вечерами возвращался домой и смеялся над ней со своими чернокожими дружками.
Разумеется, Тео никогда не говорил, что он из богатой семьи и его разыскивают, но факты изменились вместе с отношением. Хофман был просто раздавлен и немедленно отправился к нему на квартиру, но Тео заперся и не пустил его. Он ни с кем не хотел говорить. На следующий день после появления статьи негритянские газеты всей страны послали к нему фотографов и репортеров, желавших получить интервью. Его забросали приглашениями от ведущих негритянских организаций, которые жаждали его присутствия на всех знаменательных для негров событиях. Они гордились им. Как выразилась «Вашингтон Би», «мы радуемся его победе и поместили еще одну звезду в корону негритянских достижений».
Белые газеты избрали иной курс. Подписи под его фотографией гласили: НЕГР УЛИЧЕН ВО ЛЖИ ПО ПОВОДУ ПРОИСХОЖДЕНИЯ.
Международный музыкальный комитет собрался на незапланированную встречу, и все как один проголосовали за то, чтобы отстаивать свое решение, но в Европе шла война, поэтому большинство концертов Карлоса были запланированы в Америке, и один за другим их отменяли.
Уважаемые господа!
Мы считаем, что мистеру Монтенегро лучше ограничиться концертами в залах, куда вхожи люди его расы. Наша текущая политика этого не приветствует.
Уважаемые господа!
Вы умышленно ввели нас в заблуждение по поводу расовой принадлежности вашего победителя, посему наш контракт аннулируется. Всяческие попытки создать рекламу мошеннику и сбить с толку наших постоянных посетителей будут пресечены в законном порядке.
В течение нескольких недель приходили подобные телеграммы и письма, давление все возрастало, и наконец, в прессу был отправлен пресс-релиз:
Международный музыкальный комитет был созван повторно и сегодня сообщил, что отзывает денежную премию и отменяет все концерты недавнего обладателя первого приза Карлоса Монтенегро. Представитель комитета заявляет, что решение было принято с глубочайшими сожалениями и основывалось не на том, что победитель негр, а на том, что он скрыл сей факт от комитета.
Его сестра Маргарет работала в Нью-Йорке. Когда она прочитала о том, что случилось с Тео, она тут же полетела в Сан-Франциско. Но к этому времени он уже бесследно исчез.
Уехав из Сан-Франциско, Тео бесцельно мотался по стране, от одного мрачного, грязного бара к другому, от одной чужой кровати к другой. Попытался работать на фабрике, но через несколько дней свалился с тем, что доктора назвали нервным срывом. И провел год в благотворительном отделении больницы недалеко от Лэнсинга, штат Мичиган. Когда его отпустили, он медленно направил стопы к Вашингтону, моя посуду, подметая полы, берясь за любую работу, лишь бы выжить. Вернувшись, он кое-как взял себя в руки и стал зарабатывать, давая уроки игры на скрипке детям богатых дипломатов. Он часто думал о сестре. В последний раз он писал ей на адрес в Нью-Йорке. Он надеялся, что она в безопасности и счастлива.
Следующие четыре года он жил меньше чем в миле от отца, но, если переложить на мили дистанцию, которая их на самом деле разделяла, цифра перевалила бы за тысячу. Он хотел увидеть отца, но не хотел, чтобы отец увидел его. Он достаточно принес ему позора и страданий и не мог показаться на глаза, хоть и страшно скучал. Иногда он покупал газету «Вашингтон Би» — вдруг там упоминается имя отца. Из газеты и узнал о его смерти. В день похорон он прятался в углу церкви Святого Августина и слушал, как священник превозносит великого человека и знаменитого врача. Ни единым словом не упомянув о его двоих детях. Словно их и не было.
Тео ушел до окончания службы, его трясло от горя, раскаяния и гнева. Он себя ненавидел. Как он мог такое сотворить? Как мог повернуться к папе спиной? Если бы можно было все вернуть. Но слишком поздно. Он теперь совершенно один в этом мире, только сестра у него осталась. Но где она? Тео этого не знал.
Но не только Тео, еще кое-кто задавал себе тот же самый вопрос. До миссис Чамблес дошел слух, что некто похожий на Тео был замечен выходящим из церкви, однако дочь покойного никто не видел, что подтверждало ее подозрения. Через два дня после похорон она написала:
Я погрузила ложку в густой, жирный суп негритянской истории нашего славного города и выудила вкусный кусочек. До меня дошло известие, что у нашего против-своей-воли-негритянского музыкального гения Теодора Ле Гарда имеется сестра, Маргарет, которая взяла и исчезла. А что, если и она выбрала тот же путь изменника, ведущий в белое общество? Как обычно кричат дети, играя в прятки, — кто не спрятался, я не виновата. Разве не печально, что в нашей расе есть люди, которым просто не хватает порядочности выйти на свет самостоятельно, без подталкивания? И если я избрана для того, чтобы призвать вас к осознанию своего долга, если эта задача возложена на мои хрупкие плечи, так тому и быть.
Вам не будет позволено сидеть за одним столом с избранными, пока всем неграм не будет это позволено. Взываю к здравомыслию всех этих
В эту ночь Тео Ле Гард подошел к ее дому на Ле-Друа-парк со сложенной газетной статьей в кармане. Дом был погружен во тьму, светилось только одно окно на втором этаже. Он постучал. Никто не ответил. Толкнул дверь, она оказалась незапертой и распахнулась от легкого толчка. Миссис Чамблес редко запиралась. Она не боялась. Кто рискнет ее грабить? Он вошел и закрыл за собой дверь. Услышал стук пишущей машинки и пошел на звук вверх по лестнице, в комнату, где она сидела в широком розовом халате, полностью погруженная в работу. Постоял в проеме двери, глядя на нее. Она его не слышала, пока он не подошел вплотную. Увидев бледного как привидение мужчину, она подпрыгнула. Схватилась за грудь и выдохнула:
— Оооох… Боже всемогущий, вы меня до смерти перепугали. Вот так подкрадываться, вы что?! Что вам нужно, зачем вы пришли в такой час?
Присмотрелась к высокой фигуре и спросила:
— Кто вы? Я вас знаю?
Оказавшись лицом к лицу с этой женщиной, Тео начал дрожать с головы до ног и с трудом произносил слова.
— Почему?.. Почему вы это делаете?.. Зачем погубили мою жизнь?
Внезапно миссис Чамблес почуяла, кто перед ней, и с кривой, насмешливой улыбкой откинулась на стуле.
— Так-так-так, поглядите, кто пожаловал. Уж не сам ли это великий Теодор Ле Гард собственной персоной?
Тут выражение ее лица изменилось, глаза сузились, она подалась вперед и прошипела с презрением:
— Слушай, если твоя жизнь погублена, то это ты сам ее погубил, не я. Ты и эта твоя высокопоставленная семейка. Думаешь, ты выше меня? Так вот, Элеонора Рузвельт не считала себя выше. А теперь пошел вон отсюда!
И махнула рукой, отпуская его, и снова застучала по клавишам. Но вдруг добавила:
— И скажи этой своей сестрице, что она следующая.
В этот миг что-то глубоко внутри Тео лопнуло и освободилось, он услышал гул в ушах, такой громкий, что гул этот заглушил крик Иды Бейли Чамблес, когда он схватил ее за горло и сдавил. Что-то сорвалось с привязи, и ужасающий, раскаленный добела гнев вскипел и вырвался на волю. Он душил ее, тряс, вытряхивая остатки жизни, и не мог остановиться.
Очнулся он на улице, весь в холодном поту. Прошагал милю, не понимая, куда идет, пока не оказался у Мемориала Линкольна. Поднял глаза на статую и вдруг услышал женский крик в ушах и увидел гротескное лицо миссис Иды Чамблес с вываленным языком, вытаращенными глазами. Он согнулся пополам, и его рвало, пока внутри не осталось ничего кроме желчи. Он взглянул на свои руки и начал всхлипывать.
Ему нужно в дом отца. Нужно найти сестру, она его спрячет. С ней он будет в безопасности.
Когда он подошел к дому, все двери и окна были заперты. Подступал рассвет. В отчаянии он зашел со двора, разбил окно в подвал и влез. Ощупью пробрался к папиному кабинету. Почти все было упаковано в коробки. Он подошел к столу и взломал замок. Нащупал письма и документы. Зажег спичку и нашел свое письмо, рядом лежал еще один конверт, адресованный отцу. Хотя имя на обратном адресе было не знакомо, он узнал почерк сестры. На конверте стояла печать Элмвуд-Спрингс, штат Миссури.
Мать Дены, Маргарет Ле Гард, не собиралась врать по поводу своего происхождения. Так само получилось. Она поехала в Нью-Йорк помочь подруге подобрать свадебные наряды. Когда она заговорила с хозяйкой магазина по-немецки, Лили Карлотта Стайнер сразу поняла, что девушка росла в Вене, чего та и не отрицала. Стайнер пришлась по душе юная леди, явно знающая толк в красивой одежде, и она предложила ей поработать в магазине. Маргарет в волнении написала отцу, спросив, можно ли провести лето в Нью-Йорке. Отец ответил — да. Только что умерла ее мать, и он посчитал, что перемены пойдут девочке на пользу.
Впервые она солгала, когда пошла за разрешением на работу. Назвалась вымышленным именем Марион Чапмэн: имя от одной подруги, фамилия от другой. Отец ее сейчас хорошо известен в медицинских кругах, его имя то и дело появляется в газетах в связи с разными негритянскими организациями. К чему унижаться, пытаясь убедить всех, что она дочь знаменитого негритянского врача? Все равно никто не поверит, к тому же работа-то всего на несколько месяцев.
Но время шло, и ей все больше нравилось работать у Лили. Нравилось быть Марион Чапмэн — простой работницей без лишних проблем. Лили нашла ей квартирку в районе Йорквилля, где жили преимущественно немцы. Она ела немецкую еду, слушала знакомую музыку. И писала отцу: «Здесь совсем как дома, в Вене».
Она ничего не знала о политических убеждениях Лили. Для нее это была просто милая женщина, давшая ей работу. В то лето она ни о чем не думала, и, хотя скучала по папе, в Нью-Йорке ей нравилось. Нравилось быть среди своих. Но продолжалось это недолго. Прочитав в газете о том, что Тео лишили награды, она представила, как он раздавлен. Музыка — его жизнь. Человек тонкий, легковозбудимый, — страшно даже подумать, что он может с собой сделать. Она звонила, но не дозвонилась, поэтому немедленно взяла билет на поезд и помчалась в Сан-Франциско, но, пока добралась, он успел снова исчезнуть. Надеясь, что Тео вернется, она осталась в Сан-Франциско и устроилась работать в универмаге, ссылаясь в качестве рекомендации на предыдущее место работы. Он не вернулся. Наконец она сдалась и решила возвращаться в Вашингтон к отцу. Но встретила Джина Нордстрома. Она не собиралась влюбляться, но начиная с первого раза, когда они пошли ужинать и он заказал это глупое розовое шампанское, она уже ничего не могла поделать. Она с самого начала собиралась рассказать Джину про отца и брата. Собиралась, но после того, что случилось с Тео, когда люди узнали, кто он, она боялась его потерять, и чем сильнее влюблялась, тем больше боялась. Она не знала, как он отреагирует на то, что в ней течет негритянская кровь, даже если ее всего лишь капля. Он был такой открытый, может, ему и все равно было бы, но жизнь научила ее: когда дело касается расовых вопросов, ни в чем нельзя быть уверенной. Притворяясь белой, она слышала, как милейшие с виду люди говорят кошмарные вещи. И продолжала откладывать разговор.
Всякий раз, как они проходили мимо чернокожего человека или группки чернокожих солдат, она напрягалась, боясь, что Джин ляпнет что-нибудь недостойное. Но он ни разу ничего не сказал.
А затем сделал ей предложение. Она знала, что нужно сказать до свадьбы. Нужно дать ему шанс отступить, если он захочет, но шла война, город просто обезумел, мальчики каждый день отправлялись на фронт, и не все вернутся живыми. В тот год казалось, что весь Сан-Франциско торопится пережениться, отчаянно стремясь провести вместе хоть несколько дней. Когда они узнали, что корабль Джина отплывает, сказать ему просто не было времени, по крайней мере, так она себя убеждала.
Когда они на следующий день подъехали к зданию суда, по всему кварталу вилась очередь из пар, все нервничали и смотрели на часы. Она сказала клерку, что у нее нет свидетельства о рождении, что оно пропало при пожаре. Клерк был недоволен, но все же выдал им свидетельство и отпустил. Она не должна была лгать, но в тот день она была безнадежно влюблена, а Джин уезжал. Она, как и сотни остальных, не могли трезво думать о завтрашнем дне, они просто хотели пожениться сегодня.
Только спустя неделю она осознала всю серьезность своего поступка. Джин уехал. И тут ее начали мучить угрызения совести. О чем она думала? Почему она это сделала? Неужто она была в таком любовном тумане, что сама начала верить в Марион Чапмэн, в то, что человека по имени Маргарет Ле Гард не существовало? Неужто она была такая дура, чтобы верить, будто он никогда не узнает?
Джин должен знать, но не письмом же сообщать такое. Может, просто исчезнуть опять? Но нет, слишком она его любила. И дала клятву, что скажет, как только он вернется домой. Но он не вернулся.
Месяц прошел со смерти Джина, когда она обнаружила, что беременна. Проплакав много ночей, она долго думала, что делать, и наконец решила. Теперь о возвращении в Вашингтон не может быть и речи. Она не хочет, чтобы этот ребенок столкнулся с тем, что пришлось пережить ей и Тео, так и не понявшим, к какой расе и к какому миру они принадлежат. Она хотела, чтобы их с Джином ребенок вырос свободным от этих проблем, свободным от нее. Это самое меньшее, что она могла для него сделать. После рождения малыша она отвезет его родителям Джина в Элмвуд-Спрингс. Она написала Нордстромам, и они были счастливы, ждали ее приезда.
Итак, решено. Она отвезет младенца и через несколько дней просто исчезнет, словно никакой Марион Чапмэн никогда не существовало.
Она планировала вернуться к отцу и вести прежнюю жизнь. Он стар, болен, и она ему нужна. Только одного она не учла: с какой силой привяжется к белокурой девочке с глазами Джина.
Пыталась уехать — и не могла. Каждый день просыпалась с мыслью: надо — и не ехала. Наконец написала отцу, рассказав, что она наделала и почему не может вернуться домой. Ей было страшно тяжело, но она нужна дочке. Нордстромы приняли ее с радостью и особо не расспрашивали о прошлом. Это жена Джина, а это ребенок Джина, что еще нужно знать? Жизнь в маленьком городке в центре страны оказалась именно такой, как описывал Джин, — замечательной. Она работала в универмаге братьев Морган и радовалась, что дочка растет счастливым ребенком. Дене как раз исполнилось четыре, когда мир ее матери снова развалился на части.
Через пять дней после дня рождения Дены в Элмвуд-Спрингс приехал Тео. Сначала она рассердилась, что он заявился без предупреждения, а потом он показал статью Иды Бейли Чамблес, где та интересовалась ее местонахождением. И вдруг он признался, что убил ее и что его может искать полиция. Услышав это, Марион перепугалась, что он привел полицию прямо к дверям ее дома. Он умолял спрятать его, позволить остаться, но она отказалась и прогнала его. Она очень любила брата, но Дена была для нее главнее. Нельзя втягивать Нордстромов в расследование убийства, нельзя раскрывать им, кто она такая и что она все это время лгала. Ей пришлось умолять Тео держаться от них подальше, но он был в ужасном состоянии, и она не была уверена, что он не вернется.
На следующий день она собрала Дену и уехала из Элмвуд-Спрингс. Нужно было удрать от Тео как можно дальше. Но куда? Из страны уехать нельзя: австрийский паспорт зарегистрирован на ее настоящее имя, Маргарет Ле Гард, а получить новый на имя Марион Чапмэн она не могла. Человека с таким именем не существовало. У нее не было официальных бумаг, которые можно было использовать в качестве документа, а связывать Дену с фамилией Ле Гард она не хотела. Она оказалась в западне, попавшись на собственной лжи. Поэтому они с Деной начали переезжать с места на место, чтобы Тео их не нашел, но это было непросто. Он ее находил. И становился все требовательней, просил все больше денег. И каждый раз она говорила, что выручает его в последний раз, но не тут-то было. Прогонять его было очень больно. У него никого не осталось с тех пор, как умер отец. Дня не проходило, чтобы она о нем не думала и не мучилась чувством вины. Но прошлое не изменишь. Теперь она обязана думать о Дене. Она сделала все, чтобы ее защитить, даже отвернулась от родного брата и отца. Она снова стала пользоваться на работе именем Чапмэн вместо Нордстром, чтобы, если, не дай бог, возникнут проблемы, у них с Деной были разные фамилии. Она сожгла все фотографии, на которых была с Джином, уничтожила их свидетельство о браке.
Следующие несколько лет она жила в страхе, что брата арестуют. Она тысячи раз проигрывала в уме этот жуткий сценарий. Тео поймают, и всплывут все подробности об убийстве и их семье. За ней устроят охоту, разошлют фото во все газеты, и позор будет преследовать их с Деной до конца жизни. Она никому не могла доверить эту тайну, даже старинной подруге, Кристине, даже собственной дочери. Она жила в мире совсем одна, и это начало сказываться.
Не имея человека, с которым можно поговорить или просто поплакаться, она с каждым годом все слабее сопротивлялась нарастающим страхам. Ее пугало простое проявление дружбы, любая попытка сблизиться. Она никому не хотела выдавать никакой лишней информации. Ее выматывала привычка вечно оглядываться и видеть то, чего на самом деле не было.
Брат ее, Тео, жил не лучше. Следующие десять лет он бегал от воображаемых полицейских по всему свету. Куда бы он ни взглянул, они всюду скрывались в тени, только и ждали, чтобы его схватить. В 1953-м с добытыми у сестры деньгами он умудрился пересечь границу с Канадой и зайцем проникнуть на корабль до Южной Америки, а еще через два года пробрался обратно в Вену, где и жил теперь, прячась в сыром подвале в самой убогой части города.
Брат с сестрой не знали, что вашингтонская полиция прекратила расследование убийства миссис Иды Бейли Чамблес через два месяца после происшествия. У полицейских дело не вызывало особого интереса. Коли на то пошло, эти люди постоянно друг друга убивают, и, пока они не трогают белых, полицию это не интересует. Было несколько свидетельских показаний, что в ту ночь поблизости видели белого человека, но полиция немедленно отнесла эту информацию к разряду слухов. Ни один белый в здравом уме не полезет ночью в этот квартал, если, конечно, не ищет определенных развлечений. Но первого же взгляда на жертву хватило, чтобы понять, что никакого мужчину на эту удочку она не поймала бы, ни белого, ни черного. Один полицейский заметил: «Эта баба так уродлива, что удивляюсь, как ее раньше не придушили».
Марион Чапмэн нервничала больше обычного и была на пределе. Прозвучавший несколько дней назад телефонный звонок от незнакомки, предлагавшей поместить фотографию Дены на обложку журнала «Севентин», напугал ее так, что она с трудом заставляла себя думать о подарках для Дены на Рождество. Это было неделю назад, но ее продолжали изводить мучительные вопросы. Зачем на самом деле женщина хотела поместить фото Дены в журнал? И почему говорила о фотографии мамы с дочкой? Может, кто-то намерен проверить их родственные связи? И почему мать-настоятельница дала женщине ее номер? Может, она что-то знала? Не сказала ли она чего-нибудь Дене? Мысли хаотично метались во все стороны. Она была настолько не в себе, что заворачивала и вновь разворачивала последние подарки Дене — хотя уж в чем, в чем, а в этом она была эксперт. На работе самые простые вопросы приводили ее в замешательство.
Она убрала в шкаф последний сверток, и тут зазвонил телефон, перепугав ее чуть не до смерти. Кто мог звонить в такой поздний час? Неужто снова та женщина?
Но это была не она. Это был межгород, звонок из Вены. Тео в больнице, при смерти. Человек сказал, что Тео назвал ее как ближайшего родственника, и если она хочет его повидать, то пусть поторопится.
Она положила трубку, сердце билось как ненормальное, она не могла собраться с мыслями. Ясно одно: надо срочно ехать. Она ему нужна, время не ждет. Она быстро побросала вещи в сумку, выскочила под холодный дождь и поймала такси до аэропорта. Слава богу, у нее с собой был австрийский паспорт. Через восемнадцать беспокойных и бессонных часов она вошла в больницу.
Увидев человека в палате, на которого указала медсестра, она поначалу не поняла, что это ее брат. Лежавший на кровати был совсем крошечным старичком с иссохшим лицом. Это не мог быть Тео.
Но, подойдя поближе, она узнала его руки с длинными, тонкими пальцами. Эти руки были единственным, что осталось в нем молодого, и они до сих пор были необычайно красивы. Слезы бежали по ее щекам, когда она сидела у постели и держала за руку существо, в которое превратился ее любимый брат. Она просидела с ним три дня, пока он не умер.
Она была не уверена, что он понимал, кто с ним сидит и чью руку он сжимает, но по крайней мере он не умер один в приюте для бездомных. За эти три дня ее охватила такая беспомощность, такая безнадежность. Немыслимо, что Тео, который мог принести в этот мир столько радости и красоты, закончил свои дни вот так. Что он был так измучен и доведен до убийства из-за этой единственной капли крови. Бедный Тео. Каждая косточка в ее теле болела от сожаления: она могла ему больше помогать.
Два дня спустя она стояла одна, дрожа на промозглом ветру, на загородном кладбище Вены и смотрела вниз, на маленький камень с надписью:
ТЕОДОР КАРЛ ЛЕ ГАРД
МУЗЫКАНТ
1916–1959
Все было кончено. Она сделала все, что от нее требовалось. Теперь можно ехать домой, к Дене.
Идя через кладбище, она услышала, как взвыл ветер и будто чья-то маленькая нога наступила на ветку. Оглянулась — никого. Она не спала несколько дней и ощущала сильный жар и нервное возбуждение, но там, на кладбище, к ней пришло странное, почти радостное чувство освобождения, как будто с нее внезапно сняли весь стресс, все напряжение. В этот момент она подняла голову и впервые заметила, каким чистым и синим стало вдруг небо.
Трамвай ехал мимо ботанического сада возле Шонбрун-парка, куда их с Тео столько раз водили в детстве. Выйдя на остановке возле отеля, она не пошла в номер, а решила прогуляться.
Она была так занята Тео, что сегодня впервые по-настоящему осознала: она дома! Весь город внезапно обрел четкость, как будто навели на фокус. Цвета приобрели яркость, звуки странно усилились, словно их издавала старая радиола или граммофон.
Она заглянула в окна их старого дома на Лотрингерштрассе, и вспомнила прошлые времена, музыку, смех. Дошла до Алсарштрассе, до главной больницы, где практиковали ее отец и дед, и двинулась дальше, вдоль Дуная, по набережной Элизабетштрассе, мимо кафе «Моцарт», и всюду, куда она ни шла, слышалась музыка. Она не видела разбомбленных домов, слепых окон, она видела только то, что помнила. Для нее здесь все так же сильно и сладко пахло кофе, булочками и теплым хлебом. Усевшись на колесо обозрения и поднявшись на двести футов над землей, она вновь ощутила себя счастливой десятилетней девочкой. Она так радовалась, что война не разрушила ее прекрасный город. Вена казалась почти такой же, какой она ее оставила почти четверть века назад.
Ближе к вечеру она пошла обратно к отелю. Повернув за угол, остановилась, не веря своим глазам. Ее подруга детства Мария разглядывала рождественские подарки в витрине магазина. В мигающем свете лампочек она ясно видела ее лицо.
— Мария! Это я, Маргарита!
Родители девочки оглянулись на женщину, которая приняла их дочь за какую-то Марию, сообразили, что она, должно быть, не в себе, быстро взяли дочку за руку и поспешили скрыться в толпе.
Она вошла в отель «Сачер», попросила ключи и поднялась в номер.
Через пятнадцать минут влезла в горячую ванну. Несмотря на жар, она чувствовала себя такой спокойной и вместе с тем такой живой. Она вернулась туда, где когда-то была счастлива. Протянула руку, открыла маленькое окно, и до нее донеслись звуки лежащего внизу города. Она слышала, как в одной из аудиторий Штаатсопер-Хаус через дорогу певица репетирует партию сопрано. Она улыбнулась и легла.
В первый раз за этот год она не боялась. Сегодня утром, у могилы Тео, до нее вдруг дошло, что она последняя из Ле Гардов. Осталась только она. Только она, и в ней — последняя капля крови, которая могла бы связать Дену с Ле Гардами. Она знала, что нужно сделать. Она закрыла глаза и резанула лезвием по руке.
Это оказалось так просто. Почему она раньше до этого не додумалась?
Где же, интересно, эта маленькая капля? В левой части тела? Затаилась в одном углу или бродит по всему телу, убегая и прячась? Она просто избавится от нее раз и навсегда. Сначала с левой стороны, лодыжка, потом запястье. Пусть убегает. Потом правая сторона. Ну вот и готово. Она легла и стала ждать. Странное спокойствие охватило ее, когда кровь начала вытекать, такая красная на фоне абсолютно белой эмали, она текла вдоль тела и убегала в трубу. Скоро вся вытечет. Ох, какое облегчение наконец выпустить ее. Тогда она и Дена будут свободны. Она глубоко вдыхала холодный, свежий воздух, обдувавший обнаженное тело, и ждала. В голове зазвучала негромкая мелодия, снова и снова, по кругу, какой-то грустный вальс… Что же это за мелодия? Она начала тихонько напевать ее.
Что же это за мелодия? Ах да, вспомнила. Это же старинный вальс, «Вена, город моей мечты». Вальс из детства. Вскоре она услышала музыку, сначала тихую, потом все громче, она уже заглушала звуки с улицы и голос певицы через дорогу, и вот всю ее заполнило звучание целого оркестра и слова песни из далекого далека. Она чувствовала, как движется под музыку. Но где она? Она открыла глаза… Да это же они танцуют с папой в зеркальном зале под сверкающей люстрой, а вон и мама, сидит на маленьком золотом стульчике, одетая в атлас и шифон. На шее и в ушах переливаются драгоценные камни, она покачивается в такт музыке и улыбается им. Маргарет снова было десять, она танцевала вальс с отцом. Она подняла на него глаза — такой красивый, в смокинге и белых перчатках, такой молодой и веселый. Как она гордилась своим партнером, как счастлива была снова танцевать, как легко и свободно кружилась по залу. Он поднимал ее все выше и выше, еще выше, кружась, они поднимались по спирали в небо, вот они танцуют уже среди звезд, и дальше, за звезды, вот они исчезли, растворились в синеве. Музыка еще немного поиграла и постепенно смолкла.
Она просто пыталась избавиться от одной капли крови. Она собиралась вернуться к девочке, ждущей ее сейчас в чикагской квартире, и жить счастливо до конца своих дней. Она не хотела себя убивать. Так уж вышло.
Через три недели после ее поездки в Вашингтон зазвонил телефон.
— Мисс Нордстром, это Ричард Лук.
Она зажмурилась и ждала следующей фразы.
— У меня есть новости о вашей матери, и, боюсь, они плохие.
Она села и молча слушала, пока он читал ей отчет.
Лук сказал, что перешлет его. Через три дня прибыл большой, зловещий с виду конверт. Дена положила его на стол в кухне. Открывать не хотелось. Факты, изложенные в письме, были страшными, жестокими, окончательными. Она знала, что, когда разорвет конверт и увидит эти факты напечатанными на официальном бланке, ей придется принять их за правду.
Ее мать уничтожила себя из-за того, что по истечении нескольких лет, вероятно, не имело бы уже никакого значения. Это нечестно, что судьба человека так зависит от времени, в котором он живет. Жизнь ее матери была загублена только глупыми предубеждениями, бывшими тогда в ходу. Родись она в другое время, всего несколькими годами позже, — и была бы с ней, свободная от всех этих страданий.
Дена вышла из дома. Ее соседка, Бедняжка Тот, стоя на коленках в саду, трудилась над кустом бегонии. На ней были джинсы, мужнина футболка для боулинга и соломенная шляпа. Она крикнула Дене:
— Привет, чудный денек, правда? Кажется, наступило бабье лето, как думаете?
Дена не поняла, о чем она, но не подала виду:
— Да, думаю, вы правы.
Вернувшись, она села и распечатала конверт. Внутри был еще один конверт с прикрепленным письмом:
Уважаемый мистер Лук,
В ответ на Ваш запрос от 27 ноября мы получили следующую информацию.
Ле Гард, Теодор, 43 года, причина смерти неизвестна. Центральное кладбище, место 578.
Ле Гард, Маргарет Луиза, 39 лет, причина смерти — явное самоубийство через множественные порезы бритвой, отель «Сачер».
С сожалением сообщаю, что после тщательного расследования место захоронения останков Маргарет Ле Гард не найдено. После ее смерти была предпринята попытка найти родственников, но, когда они не были обнаружены, следуя принятой в таких случаях политике, ее кремировали и, скорее всего, прах захоронили на одном из нескольких муниципальных мест для погребения.
Сожалею, что расследование не принесло вам более радостных новостей.
Поскольку запрос поступил от члена семьи усопшей, прилагаем к письму несколько невостребованных личных вещей.
Звоните, пожалуйста, если смогу быть Вам полезен.
Искренне Ваш,
Второй конверт был запечатан красным сургучом. Дена вдохнула поглубже и разломала печать. Внутри лежал мамин паспорт. Под фотографией было написано: «Маргарет Луиза Ле Гард — Вена, Австрия, 1920». Билет на поезд, около двухсот долларов и несколько иностранных банкнот. Пара рецептов и сложенный листок почтовой бумаги отеля «Сачер». Дена развернула его и прочла записку, которую мама поспешно набросала для себя:
Оплатить больничный счет
Позвонить Дене
Сказать, чтобы ждала в квартире
Снова увидеть через столько лет мамин почерк и понять, что она собиралась к ней вернуться, — это было потрясение.
Если бы она могла объяснить маме, что все это неважно, сказать, как она ее любит, как ей не хватало ее. Но она могла только сидеть и плакать, а кошка, огорченная тем, что Дена расстроена, терлась о ее ногу.
Доктор Диггерс велела Дене как можно дольше не принимать никаких решений.
Так она и сделала. Ей было грустно, она ощущала себя другой, не такой, как несколько недель назад. А еще поняла, что не так-то много знает о жизни. Все, что она считала несомненным, на самом деле таковым не являлось. Все, что она считала важным, важным вовсе не было.
Сегодня она была у тети Элнер, которая ходила за ней по пятам, пока Дена поливала ее помидоры.
— Тетя Элнер, вы любите людей?
— Господи Иисусе, да, милая моя, конечно, люблю. — Старушка склонила голову набок, точно щенок. — Если подумать, то можно даже больше сказать: я ими прямо-таки любуюсь. Аж до щекотки обожаю, такие они лапушки все. Для меня нет ничего милее стайки девчушек или мальчишек-скаутов или столика, за которым собрались старички. Я заставляла Норму и Мака водить меня в «Чайный дом» мисс Элмы. Могла сидеть и наблюдать, как ранние пташки приходят ужинать. — Тетя Элнер посмотрела на небо, которое на западе стало серым. — Ты гляди, коли я поливаю, так непременно пойдет дождь. В общем, ходила я к Элме слушать, как они болтают за ужином, такие милые, сил нет. — Она хихикнула. — А теперь я сама старушка, а мисс Элмы нет, закрылась… Конечно, ужины для ранних пташек и в «Говард Джонсон» есть… В общем, да, я люблю людей. Честно говоря, мне почти всех так жалко. Бывает, сяду и реву, все глаза проплачу: бедные маленькие человеческие создания, они оказались втянуты в этот мир, не имея представления, откуда взялись, что должны делать и долго ли им придется этим заниматься. И чем это все закончится. Но большинство из них каждое утро просыпаются и стараются найти во всем этом какой-то смысл. Просто невозможно не любить их, правда? Удивляет меня только, как они умудряются не все свихнуться.
— Вы верите в Бога, тетя Элнер?
— Конечно, милая моя, верю, а что?
— Сколько вам было, когда вы начали верить, не помните?
Тетя Элнер не сразу ответила.
— Я как-то и не думала, что можно не верить. Не задавала такой вопрос. Наверное, вера — это сродни математике: одним она сама в руки дается, а другим приходится брать ее с боем. — Тут тетя Элнер что-то заметила. — Подожди-ка минутку, дорогая. Не двигайся. — Она медленно сунула руку в карман фартука, вынула светло-зеленый пластмассовый водяной пистолет и прицелилась в кота Сонни, который как раз навострился прыгнуть на толстого дрозда, увлеченного птичьим кормом. Она попала Сонни в затылок, и он рванул прочь. — Ненавижу это делать, но ничто другое не помогает. Не выношу, когда он ловит моих птичек. — Пистолет вернулся в карман. — У него дальнобойность — до шестидесяти футов. Это мне Норма в «Рексалле» купила. Ох, я знаю, многие мучаются вопросом, существует ли Господь. И размышляют, и нервничают — всю жизнь. Господу пришлось создать умных людей, но сомневаюсь, что он оказал им услугу, потому что они изматывают себя этими вопросами. Я вот никогда не спрашивала. Я из тех, кому повезло. Благодарю Господа каждый вечер, мне мои мозги в самый раз — не слишком тупые, не слишком острые. Знаешь, твой папа вечно задавал вопросы.
— Правда?
— Помню, однажды говорит: «Тетя Элнер, откуда вы знаете, что Бог существует, почему вы так уверены?»
— И что вы ему ответили?
— «Ну как же, Джин, — говорю, — ответ прямо у тебя на кончиках пальцев». Он мне: «В каком это смысле?» А я: «Сам подумай. У каждого родившегося человека, считая от начала времен, свои неповторимые отпечатки пальцев. Двух одинаковых нет. Ни один из миллиардов не повторяется. Кто же кроме Господа Бога способен придумать все эти узоры? Да сколько еще каждый год продолжает рождаться, не говоря уж о многообразии цветовых сочетаний у рыб и птиц».
Дена улыбнулась:
— А он что?
— Он сказал: «Да, тетя Элнер, но вы уверены, что Бог не использует повторно отпечатки каких-нибудь людей из прошлых веков?» — Она засмеялась. — Понимаешь теперь, о чем я? Да, Господь велик. Только одну ошибку он допустил, но ошибку очень большую.
— Какую?
— Свобода воли. Это была его грубейшая ошибка. Он позволил нам делать выбор — быть плохими или хорошими. Он создал нас слишком независимыми. Нельзя говорить людям, как поступить, — они не послушают. Можешь убеждать их быть хорошими, пока не посинеешь, но люди ни от кого не желают выслушивать проповеди, кроме как в церкви, где они знают, что получат, и готовы к этому.
— А в чем смысл жизни, тетя Элнер? Вы никогда не задавали себе вопрос, зачем вообще все это нужно?
— Нет, не задавала. По-моему, мы в жизни должны принять только одно важное решение — быть плохими или хорошими. И с этим я разобралась дааавным-давно. Может, я, конечно, и наделала ошибок, но не собираюсь из-за этого переживать, я хочу просто хорошо провести время, пока здесь. Живи и дай жить другим. — Сонни начал медленно, по шажку, подкрадываться к толстому дрозду, и тетя Элнер вынула пистолет и прицелилась. — Сонни, еще одно движение — и ты мертв.
Дена не могла не рассмеяться.
Адвокаты телекомпании сообщили Сэнди, что, если Дена не выйдет на работу в течение недели, они расторгнут контракт и найдут ей замену. Сегодня ей предстояло принять решение, и это оказалось легче, чем она ожидала. На самом деле решение было принято за нее. У нее просто не было выбора.
Ее агент Сэнди сидел в кабинете и ждал звонка.
— Сэнди, я не могу.
— Ты уверена? Понимаешь ведь, что это значит. Подумай.
— Понимаю и подумала. Я просто не могу вернуться, даже если бы хотела. У меня не получится, я больше не гожусь для этой работы.
— Как это? Ты же лучше всех. Ты за каких-то несколько недель снова взлетишь на самый верх. Ты не потеряла время.
— Зато потеряла что-то другое. Драйв. Я слишком много знаю, Сэнди. Побывав на другой стороне и узнав, каково это, вернуться уже невозможно. — Дена вздохнула. — Раньше я могла просто делать дело, двигаться вперед и не думать о результатах. Но теперь нет, я буду слишком медленной, нерешительной, буду слишком много думать. Что бы ни натворил человек, я буду с ним слишком мягкой. Я больше не могу задавать вопросы, которые должна задать, не думая о последствиях.
— Чем же ты займешься?
— Не знаю. Немного пережду, наверное, отсижусь.
— А как же твоя квартира?
— Откажусь от нее.
— И где будешь жить?
— Здесь.
— В Дэгвуд-Спрингс?
— В Элмвуд-Спрингс, да.
Сэнди повесил трубку и вздохнул. Печально. Ему будет ее недоставать. Телевидению будет ее недоставать. Какое-то время, может неделю, пока одна из сотен юных ясноглазых и светловолосых копий Дены не займет ее место. И тогда никто и не вспомнит Дену, словно ее и не было.
Через месяц, утром тридцать пятого дня рождения Дены, позвонила Норма.
— Дена, ты выходила на улицу?
— Нет, а что?
— Ты должна выйти и поглядеть вверх.
— Зачем?
— Просто выйди, больше ничего тебе не скажу.
Дена надела свитер и вышла в сад. Подняла голову и увидела огромный серый дирижабль, на боку которого сияли золотые буквы, складываясь в надпись: С ДНЕМ РОЖДЕНИЯ. ВЕСЬ МИР ДЛЯ МЕНЯ — ЭТО ТЫ. С ЛЮБОВЬЮ, ДЖЕРРИ.
Она поневоле расплылась в улыбке, вспомнив выражение лица Джерри, когда он пел ей в Карнеги, и ее охватила нежность. Она вошла в дом и набрала его номер:
— Джерри, я получила твое послание. А вот тебе мое: ты псих. Ты хоть это понимаешь?
— Это не совсем медицинский термин, но довольно близко. Как поживаешь?
— Хорошо. Слушай, Джерри, почему бы тебе не приехать сюда на выходные? Сможешь?
— Когда?
— Приезжай в ближайшие.
— Ага. А в городе есть отель?
— Можешь остановиться здесь. У меня четыре спальни.
Возникла небольшая пауза. Потом он сказал:
— Я приеду.
Джерри оказался хорошим другом и всегда был рядом, как и обещал. Они часто разговаривали по телефону с тех пор, как она узнала про маму. Приятно будет увидеться. Честно говоря, за несколько дней это желание стало просто нестерпимым. В пятницу ближе к вечеру, когда он стоял на крыльце с сумкой и собирался позвонить, из приоткрывшейся двери высунулась рука и, взяв его за галстук, втянула внутрь, где Дена обняла его и поцеловала. И с удивлением обнаружила, насколько они подходят друг другу. Словно не первый год целуются. Может, оттого, что она столько времени была одна, он показался ей красивым. Намного красивее, чем она помнила.
Через пару часов она поняла, что, если у тебя гость, его нужно кормить. Поэтому на ужин она приготовила единственное, что умела, — разогретые равиоли из консервной банки, и Джерри сказал — вкусно. После ужина они сидели на веранде и болтали до половины второго ночи. Когда пора было ложиться, он сказал:
— Я хочу, чтобы ты знала: я готов спать в задней комнате, как джентльмен.
Ее это успокоило, потому что она вдруг немного занервничала. Они пожелали друг другу спокойной ночи.
Через двадцать минут она позвала:
— Джерри!
— Да?
— Думаю, будет нормально, если ты переночуешь здесь, со мной. Мы ничего не будем делать, только поспим, хорошо?
Джерри вышел в холл со своей подушкой, в голубой пижаме и тапках — кроличьих лапах, и Дена расхохоталась:
— Дурак! Где ты это раздобыл?
— Доктор Диггерс в четверг прислала в рабочий кабинет. — Он изобразил кролика. — Нравится? Уверена, что можешь мне доверять?
— Ты самый глупый человек на свете. Ложись давай.
Он снял очки, пристроил их на тумбочку, улегся на свою сторону кровати и почувствовал рядом ее тело. И наконец успокоился, что теперь он там, куда давно стремился, и полностью расслабился впервые с тех пор, как она позвонила, и заснул как младенец. В семь утра Дена проснулась, посмотрела, как он спит рядом в своей детской голубой пижаме, и следующее, что она осознала, — это что они занимаются любовью. Все получилось лучше некуда, особенно для первого раза. Он оказался на удивление страстным, а она — неожиданно раскованной. Впервые за много лет она спала с мужчиной абсолютно трезвая. Джерри, много раз воображавший этот момент, был поражен. Заниматься любовью с Деной оказалось лучше, чем он представлял. Дена снова заснула, но он был слишком счастлив, чтобы спать. Спустился в холл, принял душ, побрился, оделся и вернулся. Она еще спала, и он на цыпочках вышел на крыльцо и отправился прогуляться.
В девять тридцать выпил кофе в «Рексалл» и вернулся по главной улице. Она еще спала, и он сел ждать в гостиной. Прошло пять минут, и он не выдержал. Зашел в спальню и устроился на стуле, до сих пор не веря, что он здесь. Она открыла глаза и увидела, что он сидит и смотрит на нее, полностью одетый.
— Привет. Давно встал?
Он подошел и сел на край кровати.
— Около часа. Я гулял по городу.
— Серьезно?
— Чудный городок, знаешь?
Пока он распространялся о том, какой это замечательный город, она смотрела на него, смотрела, и вдруг говорит:
— Знаешь, кого ты мне напоминаешь?
— Нет, кого?
— Я со вчерашнего вечера, как увидела тебя в этой дурацкой пижаме, все пытаюсь сообразить. Малыша Дональда. Была у меня в детстве такая кукла, большая, чудесная кукла-мальчик.
— Даже не знаю, за комплимент это принимать или нет?
— Да, это комплимент. Я много лет с ним спала.
— Между вами что-то было, о чем мне нужно знать?
— Нет, балда. Это были сороковые годы. К тому же анатомически он был к этому не приспособлен.
— Уф, слава богу. По крайней мере, меня не станут сравнивать с Малышом Дональдом.
— Не станут, — сказала она. — Ты однозначно победил.
Он наклонился и подарил ей долгий, нежный поцелуй, и Дене, которая не выносила целоваться по утрам, этот поцелуй понравился.
Джерри снова приехал в следующие выходные, и Дена была рада его видеть. В этот раз он купил по дороге продуктов и приготовил обед. Дене было велено отправляться в гостиную и ждать, когда позовут. Джерри даже сервировал стол, в чем она не была мастерица, поскольку никогда не помнила, с какой стороны что лежит, но больше всего ее поразил салат. Он сварганил салат из всего, что попалось под руку. Главным же блюдом был запеченный цыпленок в сметанном соусе, зеленая фасоль и молодая картошка, а еще чизкейк, купленный в самолете из Нью-Йорка. Жуя, она сказала:
— Вкусно. Где ты научился так готовить?
— Не хотел тебе говорить, но у меня был роман с Джулией Чайлд.[55]
— Я серьезно.
— Не знаю. Там услышал, тут подглядел, нахватался. Это же нетрудно. В рецепте все написано.
— Я не умею готовить. Мы всегда ели в кафе.
— А я не представляю, как можно готовить в такой кухне, у тебя никакой кухонной утвари нет. Нужно пойти кое-чего прикупить.
— Например, чего?
— Хотя бы основное: кастрюли, сковородки, ножи, открывалку, миски, в таком духе.
— А-а.
— Меня беспокоит, что ты питаешься неправильно. Тебе нужна свежая еда, а не это замороженное барахло, которым у тебя забит холодильник.
— Там написано: «свежезамороженное».
— Дена.
— Я обедаю у Нормы два-три раза в неделю, вот и подумала…
— Нет, тебе нужно каждый день готовить что-нибудь свежее. Ты ешь фрукты?
Дена скорчила гримасу.
— Ну так вот, тебе нужно съедать каждый день понемногу свежих фруктов и овощей. Пора тебе восстанавливать силы.
— А теперь ты развернешь плакат с перечнем основных питательных элементов, возьмешь указку и прочтешь мне лекцию, да?
На следующее утро Джерри отправился в магазин скобяных изделий. Мак его сразу узнал, но ждал, пока он подойдет к стойке.
— Мистер Уоррен?
— Да, сэр.
— Мистер Уоррен, я Джерри О'Мэлли. Не уверен, что вы меня помните.
— Помню, помню. Как поживаете? — Как будто можно забыть человека в розовых панталонах и шляпе с плюмажем, стоящего посреди твоего двора.
Джерри поправил очки.
— Я-то, если честно, надеялся, что вы не вспомните.
Мак улыбнулся:
— Не беспокойтесь об этом, приятель. В любви и на войне все средства хороши, верно? Чем могу помочь?
Тут до Джерри дошло. Он пришел купить кастрюли, сковородки, миски и прочие кухонные принадлежности. Этот человек примет его за помешанного. Но Мак воздержался от комментариев, помог подобрать все, что требовалось, и получил большое удовольствие, глядя, как Джерри старается сохранить мужественный вид, выбирая сковородки, удобные лопаточки и миксер. Они даже довольно долго дискутировали, обсуждая все «за» и «против» тефлоновой сковородки и сковородки из нержавеющей стали. Он купил обе.
Когда Джерри закончил, Мак выписал чек. Джерри взглянул на сумму и забеспокоился:
— И только? Не может быть, здесь же куча предметов.
— Да, все правильно, но у вас скидка. И еще я прибавил несколько вещей от себя и Нормы. Мы хотим, чтобы у нее было все, что нужно.
— Спасибо. — Пока Мак упаковывал товары, Джерри еще походил по рядам. И вернулся к стойке: — Я смотрю, у вас отличная коллекция искусственных наживок и мух. Здесь что, поблизости хорошая рыбалка?
Мак навострил уши.
— Еще бы, лучшее место в стране, не больше часа езды отсюда. В прошлом месяце я поймал пучеглазку весом в десять фунтов.
— Ух ты. На что же?
— Средняя желтая блесна.
— Что вы говорите!
— Ага, она пошла на нее, как утка на весеннего червяка. Слушайте, если вы здесь еще появитесь, буду рад свозить вас на рыбалку.
— Отлично, ловлю на слове.
Днем Джерри снова принялся ходить по дому. Он стучал по стенам в кабинете, когда вошла Дена.
— Ты только погляди, это же болотная сосна. А полы дубовые. Этот дом чуть ли не прочнее каменного, ты знаешь? Теперь так не строят. Потрясающий дом. Я заглядывал на чердак — там абсолютно сухо.
Дена была польщена. Ему дом понравился не меньше, чем ей.
— Интересно, сколько ему лет. Судя по гвоздям в дверях и окнах, он был построен в начале двадцатых. — Он осмотрел небольшую дверь кабинета. — Похоже, когда-то здесь была общая комната. Вот бы знать, что за люди здесь жили и что было в этом доме.
— Женщина, у которой я его арендую, выросла здесь, и ее мать вела из гостиной радиопередачу.
— Серьезно?
— Да, и во дворе стояла большая радиомачта.
— Черт меня подери.
— Думаю, не купить ли его.
— Правда? Что ж, дом замечательный.
На следующей неделе Джерри повез всех обедать в «Блинный дом». Норма заметила с заднего сиденья:
— Хочу, чтобы вы знали: со мной это впервые. Никогда не встречала психотерапевтов и уж тем более не ела с ними блинов.
Джерри глянул в зеркало заднего вида:
— Правда?
— Да. У нас в Элмвуд-Спрингс психотерапевтов не было. Не то чтобы он нам здесь был не нужен, просто никто к нему не пойдет.
— Это почему же?
— Потому что все знают, какая у кого машина. Никто не осмелится оставить ее перед домом психотерапевта.
Тетя Элнер сидела на переднем сиденье, держа на коленях сумочку, совершенно счастливая. Она вступилась за Элмвуд-Спрингс:
— А у нас тут как-то была одна ненормальная, Мейбел Бассет, совсем без головы. Помнишь, Норма, она все время отмахивалась от воображаемых мух? Ее заперли в сумасшедшем доме, но мне кажется, она была не такой уж безумной, пожалуй, просто переутомилась. У нее было семеро деток. — Тетя Элнер повернулась к Джерри: — Могу поспорить, что вы в процессе работы встречали много сумасшедших, да?
Дена отвернулась и закусила губу.
В разговор вступил Мак:
— Думаю, он пару человек всего встречал, не больше.
— Ой, не обращайте внимания на Мака, — сказала Норма. — Если кто из нас и сумасшедший, то знайте, он меня до этого довел.
За день до Рождества Джерри снова прилетел, и они с Деной украсили дом старыми елочными игрушками и гирляндами, найденными на чердаке в сундуке. В рождественский вечер, выпив по стакану яичного коктейля с ромом, они отправились на всенощную службу в церковь.
Мак, Норма и тетя Элнер заняли им места. Тетя Элнер надела значок с красноносым олененком Рудольфом, который ей подарила ее подруга Мерл. Возвращаясь пешком домой, все согласились, что нынче превосходная морозная рождественская ночь. Звезды сияли, как начищенные. Повернув за угол на Первой Северной авеню, они увидели свечи, горящие в окнах дома в квартале от них, и эта картина показалась Дене воплощенным в реальности диснеевским мультфильмом.
Перед тем как лечь, Дена пошла в гостиную выключить елочную гирлянду. Постояла, посмотрела, как они красиво мигают в темноте, и решила оставить их гореть всю ночь.
Когда Джерри в понедельник уехал в Нью-Йорк, Норма позвонила Дене:
— Я, конечно, ничего не говорю, не мое это дело, но если бы меня спросили, я бы сказала, что он, кажется, очень хороший человек. Вот и все, что я собиралась сказать на эту тему.
Но это, разумеется, было не все.
Ральф Чилдресс взял почту и теперь сидел в кабинете, просматривая ее. В основном, как обычно, счета, но было одно написанное от руки письмо, адресованное лично ему и посланное из отеля «Халекулани» из Викини-Бич. Он подумал: кто, на фиг, может мне писать с Гавайев?
Записка на память полицейскому
Ральфу Чилдрессу
Как и обещал, сообщаю о текущем статусе трубадура XV века, остановленного Вами на автомагистрали номер 34 утром 14 февраля 1976 года.
Счастлив доложить, что леди, о которой Вы спрашивали, и я поженились неделю назад и теперь проводим медовый месяц.
Как говорится, «все хорошо, что хорошо кончается».
С наилучшими пожеланиями,
Полицейский Чилдресс хмыкнул: «Будь я проклят. Этот паренек ее заполучил-таки. Новый дурак родится каждую минуту».
Вошла Эдна Чилдресс с мексиканским чихуахуа в одной руке и телепрограммой в другой:
— Ты починишь антенну или мне мастера нанять? Я из-за тебя пропущу сериал.
Он сунул письмо в конверт.
— Да ладно, уймись, старушка. Иду уже. Неужто человек не может посидеть и почитать письмо без того, чтобы его заклевали до смерти?
Он открыл шкафчик, достал плоскогубцы и направился к двери.
— Если бы ты сразу делал то, что тебя просят, а не тянул, не пришлось бы тебя дергать. Ты об этом когда-нибудь думал?
Он на ходу буркнул себе под нос:
— Да, об этом думал.
Она включила в гостиной телевизор и подошла к окну, чтобы крикнуть, когда картинка наладится. Ей не доставляло удовольствия ворчать на бедного старину Ральфа, он такой славный малый. Но сегодня она не могла пропустить серию. Сегодня Фарен должна выйти из амнезии и вспомнить, кто она такая!
Дорогой доктор О'Мэлли,
Мы обсудили вопрос с братом, Робертом, и согласились на цену, которую Вы предлагаете. Хотя всегда тяжело расставаться с родным домом, мы знаем, что наши родители были бы рады, узнай они, что Вы с женой, по Вашим словам, «влюбились» в дом и испытываете к нему те же чувства, что и наша семья. Я поняла, что для Вашей жены это должно стать сюрпризом по случаю пятой годовщины свадьбы, и свяжусь непосредственно с Беверли, как Вы просили. Желаю вам обоим многих лет счастья, такого же, в каком прожили мои родители в этом доме номер 5348 на Первой Северной авеню.
Искренне Ваша,
миссис Анна Ли Хортон, Тусон, штат Аризона
Копия: Роберту Смиту, Беверли Картрайт
В возрасте тридцати пяти лет Дена Нордстром, считавшая, что никогда не сможет полюбить, влюбилась в дом, в город и в психотерапевта. И сама этому удивлялась больше всех. За исключением разве что Сьюки.
Услышав новость, Сьюки завопила в трубку:
— Ты выходишь замуж! Я так и знала, я же тебе говорила! Разве не говорила? Ура и аллилуйя! Я уже выбрала себе платье, так что оно готово. Персикового цвета. И девочкам закажем из того же материала. Они будут такие милые, когда пойдут по проходу в церкви! Разумеется, как ты понимаешь, мамочка тоже прибудет. Бак отвезет нас на самолете. Ой, Дена, а почему бы тебе не справить свадьбу здесь? Разреши мне по крайней мере устроить тебе день подарков, я тебе такого надарю!.. Никакого столового серебра, не бойся. Погоди-ка. А за кого ты выходишь?
— За Джерри О'Мэлли.
— Этого психотерапевта из Нью-Йорка? Господи Иисусе!
Дена рассмеялась:
— Да, того самого. Но есть и хорошая новость: его матушка родом из Вирджинии.
— Из Вирджинии?.. — В голосе Сьюки появилась надежда: — Ну, это штат на самой границе, но все же… Кем она была до замужества?
— В смысле?
— Ее девичья фамилия.
— Подожди. Джерри, какая у твоей мамы девичья фамилия?
— Лонгстрит, а что?
На том конце трубки ахнули:
— Дена, слушай, это очень важно. Он рядом?
— Да.
— А он нас слышит?
— Нет, не очень-то.
— Постарайся не смущать его, но спроси, это Лонгстриты с хлопчатника или Лонгстриты с лесопилки?
— Джерри, это Лонгстриты с хлопчатника или с лесопилки?
— С хлопчатника. А что?
— Говорит, с хлопчатника.
Сьюки взвизгнула:
— О боже!
Дена спросила:
— Это плохо или хорошо?
— Ты вышла за прямого наследника генерала Джеймса П. Лонгстрита, вот что.
— А кто это?
—
А в это время в Нью-Йорке, как и предсказывал Сэнди, телевидение обошлось без Дены. Они наняли другую красивую блондинку. И в «Уолл-Кап продакшн» наняли другую красивую блондинку для своей первой передачи и теперь выходили в эфир. Рейтинги зашкаливали. Очевидно, публика была готова для бульварного новостного шоу. И вскоре шоу-подражатели расплодились повсеместно, пока обычные телевизионные новости не стали казаться скучными, как и предсказывал Сидни Капелло. Синдикат оказался золотой жилой.
Периодически Дена интересовалась, где Капелло, и однажды оказалось, что в данный момент Капелло нигде.
Этой осенью в Нью-Йорке пять дней подряд лил дождь. Кон Эд выбился из сил, проверяя, чтобы в канализационной системе под городом не было мусора и заторов. Майк Мецелли устал как черт. Он и его команда уже трое суток вкалывали без перерыва. Когда фургон остановился на углу Сорок восьмой и Девятой авеню, было четыре часа утра. Майк натянул желтый дождевик, вышел из машины, поискал глазами крышку канализационного люка, поднял ее, отодвинул. Включил фонарь и увидел ревущую подземную реку. Кажется, ее бег ничто не тормозило, но вода поднялась высоко, и следовало убедиться. Он вернулся позвать остальных членов команды, сидевших в фургоне, когда Капелло, заработавшийся допоздна над историей про внебрачного ребенка кинозвезды, вышел из дверей, стал переходить улицу и свалился в люк, в ледяную воду. Не успев понять, что произошло, он был увлечен рекой, которая мчалась под Манхэттеном со скоростью шестьдесят миль в час. Капелло кричал, но из-за рева воды никто не услышал. Тело нашли три дня спустя.
На его похороны пришло довольно много народу, учитывая, как его ненавидели. Но, как сказали некоторые, включая Айру Уоллеса, «они пришли, только чтобы убедиться, что ублюдок в самом деле мертв».
Вышло так, что паранойя и жадность Сидни Капелло многим спасли репутацию. Он панически боялся, что кто-нибудь в офисе влезет в его папки, в которых будущие скандалы зрели до готовности, ожидая подходящего момента, поэтому забрал их домой и спрятал между старыми отчетами о подоходном налоге. После его похорон команда уборщиков, прибывшая в квартиру, выкинула все до последней бумажки. Факты и слухи, правда и ложь, включая папку Дены и фотографии дочки его партнера Айры Уоллеса, запечатленной голышом в комнате отеля «Челси» с тремя музыкантами рок-группы, никогда не будут опубликованы.
Остальные сведения теперь опасности не представляли. Барбара Зофко, единственный человек, знавший об их существовании, ушла от Сидни и сделала себе карьеру, стряпая анонимные биографии знаменитостей. Двумя годами раньше Барбара едва не задохнулась в кафе «Рамплмейер», когда черенок вишни, украшавшей сливочный десерт, который она в тот момент жадно поглощала, застрял у нее в горле. Она лежала на белом плиточном полу, ее большое лицо синело, на груди прыгала женщина в розовой униформе, и тут у нее перед глазами промелькнула вся ее жизнь. Очнулась Барбара в больнице, оказывается, у нее случился сердечный приступ, результат связанного с удушьем напряжения. Однако измениться ее заставил не предсмертный опыт, а врач, велевший ей похудеть на сто фунтов. Поэтому через несколько дней после выхода из больницы она последовала совету врача и вступила в общество «Анонимные обжоры». Спустя шесть месяцев в Лос-Анджелесе, штат Калифорния, секретарь Фрэнка Синатры открыла письмо.
Дорогой мистер Синатра,
Я сейчас прохожу оздоровительную программу «Двенадцать ступеней» и, как часть программы, прошу прощения у всех, кому могла нанести вред в прошлом. Простите, если моя книга как-то испортила жизнь Вам или Вашей семье.
Примите, пожалуйста, мои извинения.
Искренне Ваша,
Барбара Зофко
Р. S. Возможно, Вы согласитесь дать мне интервью в будущем или порекомендовать меня кому-то из друзей. Буду благодарна за любую помощь.
Такие же письма получили Элизабет Тейлор, Нэнси Рейган, Роберт Рэдфорд, Джеки Кеннеди Онассис, Долли Партон, Присцилла Пресли, Шер, Марлон Брандо и Майкл Джексон.
Но хотя Сидни Капелло и Барбары Зофко и сошли со сцены, на смену им явились сотни других подобных людей.
Как и предсказывал Говард Кингсли, телевидение начало делать репортажи, о которых и помыслить не могло каких-то пять лет назад. Новости были одна другой бесстыднее, одни человеческие существа охотились на других стаями, ток-шоу предлагали деньги каждому, кто решится прийти и обнародовать подробности своей сексуальной жизни или явиться на передачу с семьей и устроить семейные разборки. Этот конец частной жизни ясно показывал, чье время настало. Освещение худших сторон человеческой натуры стало большим бизнесом, и чем больше программ вступало в борьбу за рейтинг, тем ближе ко дну бочки в них зачерпывали.
Но жизнь в Элмвуд-Спрингс почти не менялась. Периодически кто-то приезжал в город и спрашивал про Дену Нордстром, где она живет, но ответ всегда был примерно один и тот же: «Э-э, браток, понятия не имею. Даже не уверен, что она еще здесь». Или так: «Слыхала я, что она переехала обратно в Нью-Йорк».
Через много лет, когда Дена и Джерри прилетели в Нью-Йорк, чтобы сводить доктора Диггерс на ужин и посетить несколько спектаклей, Дена шла по Пятьдесят восьмой улице, где когда-то жила, и тут ее остановила женщина:
— Простите, вы не та девушка, что когда-то выступала по телевизору?
Дена улыбнулась:
— Нет, боюсь, это не я.
И вдруг поняла, что почти не помнит ту девушку.
И улыбалась всю дорогу до гостиницы.
В начале восьмидесятых благодаря кампании Нормы Уоррен «Хорошо жить в Элмвуд-Спрингс» произошла удивительная вещь. Газета «США сегодня» опубликовала статью, где называлось десять лучших для проживания мест в Америке. И вдруг яппи и прочие, кто мечтал очутиться подальше от преступной жизни в крупных городах и вернуться в одноэтажную Америку, наводнили Элмвуд-Спрингс. В городе построили новые школы, снова открыли кинотеатр, где стали иногда показывать даже иностранные фильмы. Пекарня Нордстромов перешла в руки молодой пары из Бостона и теперь называлась «Хлеб и прочее», а Мак в своей лавочке поставил кофейный аппарат, который готовил капучино. Открылся колледж, и Джерри стал главой отдела психотерапии и перестал мотаться каждый день на работу в Канзас-Сити. А Дена стала ходить на курсы домашней кухни, и ей нравилось.
Конечно, каждый день тысячи газет и новостных программ кричали об убийствах, скандалах, тайных заговорах, о кошмарах и ужасах. И каждый день между Малибу и Манхэттеном миллионы хороших людей, веселых и воспитанных, жили спокойно и счастливо, не обращая на них особого внимания. Вообще-то люди все чаще выключали телевизор или смотрели старые фильмы. Но наверное, самой замечательной новостью было то, что в 1986-м на заднем дворе Соседки Дороти появилась радиомачта и женщина со знакомым голосом начала вести каждый день передачи прямо из дома. Ничего сенсационного там не было, а так, всего понемножку: новости, гости, интервью, даже рецепты. Но хотя мощность радиостанции УДОТ всего 700 ватт, из-за ровного, без холмов, ландшафта в ясный морозный день — самую подходящую для вещания погоду — сигнал ловится по всему Среднему Западу, аж до самой Канады, и долетает до всех кораблей в океане. И новости в основном хорошие.
Я хотела бы выразить благодарность людям, оказавшим мне неоценимую помощь и поддержку. Перечислю их имена: Сюзи Гликман, Луис Скотт, «Де-Томас Бобо и Партнеры», Ульф Бакхольц, Венди Уейл, Стив Уоррен, Салли Уилкокс, миссис Рэй Роджерс, Эвелин Беркби, Коллин Зак и ее сотрудники, штат Алабама, особенно все мои друзья и родные, которые ежедневно дарят мне радость.
Писательская карьера Фэнни Флэгг началась с телевидения, где она работала над сценариями для телепередач. Но первый успех к ней пришел на актерском поприще. После фильма «Пять легких пьес», где она сыграла с Джеком Николсоном, будущей знаменитой писательнице стали дружно пророчить звездную актерскую карьеру. Далее последовали фильмы «Оставайся голодным» с Джеффом Бриджесом и Салли Филд, «Женщина без правил» с Мелани Гриффит. Примерно в это же время к ней пришел успех и в театре. Но Фэнни Флэгг сделала выбор в пользу литературы, хотя и продолжала сниматься в кино и играть в театре. Литературную деятельность Флэгг начала с киносценариев. Но очень быстро поняла, что готова попробовать себя и в настоящей литературе. Ее дебютом стал роман «Дейзи Фэй и чудеса», который принес начинающей писательнице совершенно ошеломляющий успех. Наивный, теплый и ироничный рассказ о судьбе девочки из американской глубинки пришелся по душе как критикам, так и читающей публике. Роман занимал первое место в списке бестселлеров «Нью-Йорк таймс» десять недель, что для дебюта невероятно. А второй роман, «Жареные зеленые помидоры в кафе „Полустанок“», стал не просто международным бестселлером, но был по-настоящему оценен литературными мэтрами. В списках бестселлеров он продержался почти год. По книге сняли фильм, который теперь считается классикой американского кинематографа. Сам же роман, как один из лучших романов двадцатого века, вошел в золотой фонд мировой литературы. Сценарий фильма, написанный, конечно же, самой Фэнни Флэгг, получил Премию Гильдии сценаристов и был номинирован на «Оскар». Но самый большой успех пришелся на следующий роман, который вы как раз и держите в руках, — «Добро пожаловать в мир, Малышка!». Газета «Нью-Йорк таймс» назвала роман лучшей книгой года. Писательской карьере Фэнни Флэгг уже более трех десятков лет, но она вовсе не из тех скорострельных авторов, что выдают по книге в год. На ее счету «всего лишь» шесть романов, но каких! Фэнни Флэгг давно уже играет в высшей литературной лиге, не заботясь ни об успехе, ни о славе. Фэнни Флэгг называют продолжательницей лучших традиций американской литературы, неизменно ставя ее в один ряд с Марком Твеном.
Единая христианская церковь. —
Если попытаться перевести название, то получится примерно вот что: «Проворные, дерзкие, бесстрашные ребята».
В переводе — Оркестр гавайской фруктовой жвачки.
Карвер Дэна Эндрюс (1909–1992) — американский актер.
Песня музыканта Джимми Мак-Хью, написана в 1930 г.
Элмер Фадд — главный враг кролика Багса Бани из одноименного мультфильма телекомпании «Уорнер Бразерс».
«Гадкий американец» — американский дипломат или бизнесмен за рубежом, особенно в Азии (по названию книги Бердика и Леберера).
Знаменитая шоу-группа, постоянно выступает в мюзик-холле «Рэдио-Сити».
Tonight show — «Сегодня вечером», популярное ток-шоу, выходит на Эн-би-си с 1954 г.
Клуб «Двадцать одно» — один из наиболее знаменитых и оригинальных ресторанов и ночных клубов Нью-Йорка. Залы на несколько этажей оформлены в старинном стиле. Славится своей кухней. Часто посещается деятелями театра и кино.
Легендарный «Сарди» в сердце театрального Нью-Йорка всегда был не только рестораном, но и клубом, где встречались актеры, режиссеры, продюсеры.
Мидтаун — часть Манхэттена.
Ист-Сайд — восточный (беднейший) район Нью-Йорка.
Мэри Тайлер Мор — исполнительница главных ролей в «Дик Ван Дайк шоу» и «Мэри Тайлер Мор шоу». Имеет несколько наград «Эмми».
Хью Марстон Хефер — основатель и шеф-редактор журнала Playboy.
AWRT (American Women in Radio and Television) — Американские женщины на радио и телевидении. Организация, поддерживающая женщин, профессионально работающих на радио, телевидении и в других СМИ.
«Каппа Альфа Тета» — крупное женское студенческое общество, названное буквами греческого алфавита.
Линия Мейсона — Диксона первоначально разделяла рабовладельческие штаты и так называемые свободные штаты. Сейчас название употребляется фигурально, как условная разделительная линия между севером и югом США.
«Бергдорф Гудман» — фешенебельный магазин одежды на Пятой авеню, известен тем, что там можно заказать вещи по эскизам известных модельеров.
Единственный частный парк в Нью-Йорке, находится на Лексингтон-авеню. Пользоваться им имеют право только жители окрестных старинных домов — у каждого есть свой ключ.
Уолтер Уинчелл — журналист, радиокомментатор. Считается отцом современной светской хроники и так называемый «колонки светских сплетен». Выражение «Прочти это у Уинчелла» означало «Прочти об этом в светской хронике». Постепенно утратил популярность из-за резкости по отношению к известным людям.
Франк Капра (1897–1991) — режиссер, продюсер. Первого «Оскара» получил за фильм «Это случилось однажды ночью». С 1935 г. начал снимать социальные комедии о проблемах «маленького человека» с Гарри Купером, получившие эпитет «капровские». За них получил еще два «Оскара».
Телесериал о жизни бедной вирджинской семьи в годы Великой депрессии.
Чуть больше 0 градусов по Цельсию.
Пуансеттия (молочай прекраснейший), или рождественская звезда, уже почти два столетия является самым популярным домашним растением на Рождество и Новый год.
Ol' Man River — 1) одно из прозвищ р. Миссисипи; 2) название популярной песни, написанной О. Хаммерстайном и Дж. Керном для мюзикла «Гастрольный корабль» (1927).
Напиток из коньяка или виски с водой, сахаром, льдом и мятой.
Почти 40 градусов по Цельсию.
Женская общественная организация, объединяющая потомков участников Гражданской войны США (1861–1865).
«Штат магнолии» — официальное прозвище штата Миссисипи. Цветок магнолии является символом штатов Миссисипи и Луизиана. Неофициально магнолию принято считать символом Юга в целом. В этом значении слово выступает как прилагательное «южный»: magnolia gentleman — «джентльмен с Юга», magnolia accent — «мягкая (южная) манера речи».
«Стела Даллас» — мелодрама 1937 г., получила два «Оскара».
Агентство, созданное в 1961 г. по инициативе президента Дж. Ф. Кеннеди. Оказывает помощь населению развивающихся стран в получении технических знаний.
Ред (Ричард) Скелтон (1913–1997) — один из самых популярных актеров кино и ТВ комедийного амплуа; в течение 20 лет вел на ТВ «Ред Скелтон шоу». Эстер Уильямс (р. 1921) — американская пловчиха, актриса и сценарист, звезда «водного мюзикла» 40–50-х годов. Ее называли «Американская Русалка» и «Русалка Голливуда».
Национальный мемориал Гора Рашмор находится около города Кистоун в Южной Дакоте, США.
Алан Джей Лернер (1918–1986) — автор текстов знаменитых бродвейских мюзиклов. Бёртон Лейн (1912–1997) — американский композитор и автор текстов. Их песню
Лк., 12:25.
Крупнейшие сети розничной торговли, где продаются товары по ценам ниже средних.
«Душа» (soul) и «палтус» (sole) произносятся одинаково.
Кол Портер (1891–1964) — американский композитор, писавший наряду с музыкой и тексты к собственным песням.
Генри Бендел — знаменитый модельер женской одежды.
Прозвища Нового Орлеана — «Город-полумесяц» и «Беззаботный город»; неофициальный девиз — «Пусть текут хорошие деньки».
Переиначенная цитата из фильма про Кинг Конга: «Чудовище убили не самолеты. Его убила красавица».
Романист Норман Мейлер, создавший термин фактоид, определяет его как «факты, не существовавшие до того, как они появились в журнале или газете». Иными словами, это утверждение факта, не подкрепленного доказательствами. Фактоиды преподносятся таким образом, что к ним начинают относиться как к истине.
Район долгое время был центром немецкой общины.
Престижный жилой пригород Филадельфии.
Бар расположен в отеле «Марк» на верхнем этаже, откуда открывается незабываемый вид на город.
Чикагский ресторан «даров моря», пользуется высокой репутацией.
Район в Нью-Йорке, на западе Нижнего Манхэттена.
Бухта Мексиканского залива, на юго-западе штата Алабама.
Лена Хорн (р. 1917) — американская актриса. Светлокожая мулатка.
Герои популярного в 1930-х радиошоу «Эмос и Энди», где белые актеры играли чернокожих. Первый «ситком», ситуационная комедия, жанр комедийного сериала с постоянными основными персонажами, связанными общей историей.
White — белая, now — теперь.
Уильям Эдвард Буркхардт Дюбуа (1868–1963) — афроамериканский писатель, историк, поставивший вопрос о черном сознании, о «душах черных людей», о современном положении «нового негра» в белом обществе, о перспективах дальнейшего сосуществования рас.
Кэб Кэллоуэй (1907–1994) — музыкант, руководитель джазового оркестра. Эдвард Кеннеди («Дюк») Эллингтон (1899–1974) — пианист, аранжировщик, композитор, руководитель оркестра, представитель джазового искусства. Джелли Ролл Мортон (1890–1941) — американский джазовый пианист, певец, руководитель оркестра. Луи Дэниел «Сэтчмо» Армстронг (1901–1971) — американский джазовый трубач, вокалист и руководитель ансамбля.
Джулия Чайлд — автор знаменитой книги «Постигаем искусство французской кулинарии».