Мертвая женщина лежала в той самой позе лицом к стене, в которой ее обнаружила несколько часов назад хозяйка гостиницы. Инспектор мюнхенской криминальной полиции Рудольф Миллер стоял над нею, держа в руках водительское удостоверение на имя Ады фон Кёнигзедлер.

— Ну-ка, поверните ее лицом к свету, Зингер! — велел Миллер своему помощнику Петеру Зингеру; тот, заметно скривившись и даже слегка отвернув лицо в сторону, наклонился над женщиной и начал неуклюже разворачивать окоченевшее тело.

— Смелее, смелее, Зингер! Она вас не укусит, и запаха от нее пока нет!

Лучше бы инспектор о запахе не упоминал: Зингер непроизвольно задержал дыхание и резко дернул на себя тяжелое неподатливое тело, и оно с совершенно непередаваемым и жутким звуком (то ли внутри самого тела что-то всхрапнуло, то ли скрипнула кровать) развернулось к полицейским. Зингер сразу же отскочил и крепко зажмурился. Миллер, не дрогнув и не сморгнув, принялся внимательно рассматривать покойницу. Он сравнил фотографию в руке с лицом покойной, и у него не осталось никакого сомнения: перед ним была НЕ Ада фон Кёнигзедлер. Женщина на фотографии была заметно старше этой бедняги, чье круглое лицо даже в смерти сохранило детскую гримасу горького плача; краска с густо накрашенных ресниц размазалась по щекам, и слезы промыли на них две светлые полоски. Глаза мертвой женщины были полуоткрыты — серые глаза с расширившимся почти до самого края радужной оболочки зрачками. Густые пепельные волосы под собственной тяжестью сползли с подушки и повисли, почти касаясь пола; окно в номере было открыто, и легкий сквознячок шевелил их пряди. Петеру Зингеру это было ужасно неприятно: ему казалось, что волосы продолжают жить после смерти хозяйки. Он зачем-то совершенно некстати вспомнил, что волосы и ногти у покойников продолжают расти некоторое время после смерти, вздрогнул и отвернулся. Он был молод и впервые участвовал в деле с трупом. Но инспектор Миллер все же заставил Зингера вглядеться в лицо мертвой женщины, а после взглянуть на фотографию в водительском удостоверении:

— Нечто общее в этих двух лицах есть, не правда ли, Зингер? Обе женщины круглолицые, светлоглазые и светловолосые, у обеих высокие славянские скулы, короткие носы и пухлые губы. Но волосы! Волосы, Петер, в данном случае говорят о многом. Если бы волосы у женщины на фотографии были длинные, а у покойной — короткие, то было бы легко предположить, что женщина просто-напросто недавно коротко остриглась. Но удостоверение выдано два года назад, а за два года такую роскошную гриву, как у этой бедняжки, не отрастишь.

— Почему же, инспектор? Моя жена недавно пошла в парикмахерскую и «отрастила» себе волосы ниже плеч — не захотела ждать, пока отрастут свои. Может быть, у этой женщины тоже искусственно удлиненные волосы?

— А молено на глаз отличить собственные и искусственно наращенные волосы?

— Да, вблизи это можно рассмотреть.

— Ну так подойдите и рассмотрите.

Проклиная, мысленно, конечно, свой язык, Петер подошел к мертвой женщине, склонился над нею и осторожно взял в руки прядь русых волос.

— Это натуральные волосы, инспектор! — сказал он, выпрямляясь.

— А вы подергайте их, пожалуйста: может быть, это все-таки парик?

Петер, зажмурившись, дернул мертвую женщину за волосы.

— Нет, это не парик.

— Я так и думал.

Сунув водительское удостоверение в папку, инспектор Миллер огляделся. На тумбочке возле кровати лежали наручные часы, дешевая пластиковая штамповка, и стоял голубой пластмассовый стакан с остатками светлой жидкости на дне. Инспектор поднес к лицу стакан, понюхал его, повертел перед глазами.

— Гм, пахнет вином. Петер, стакан и жидкость — на экспертизу.

Он подошел к платяному шкафу и раскрыл его. В шкафу на плечиках висел беличий жакет. Апрель в этом году выдался капризный, и многие жительницы Баварии в холодные дни носили теплые пуховые куртки или меховые жакеты. Инспектор осмотрел жакет, но ничего в нем не обнаружил — оба кармана были пусты. С полки шкафа свешивался тонкий вязаный платок из белой шерсти. Инспектор взял его в руки, понюхал, свернул и аккуратно уложил в бумажный пакет.

В сумочке покойной, лежавшей на диване рядом с ее синим джинсовым платьем и колготками, не было никаких документов: лишь немного косметики, расческа с крупными зубьями, кошелек со ста пятьюдесятью марками и мелочью, скомканный, в пятнах от губной помады и туши для ресниц, хлопчатобумажный носовой платок с кружевами. Инспектор немного удивился платочку: к вещам покойной больше подошел бы обыкновенный целлофановый пакетик с одноразовыми бумажными платками.

Покончив с осмотром личных вещей покойницы, инспектор Миллер остановился посреди комнаты, постоял, подумал. Потом он заглянул в ванную комнату, вернулся и опять подумал.

— Похоже, — сказал он, — что без госпожи Апраксиной в этом деле не обойтись!

— Да? А почему, инспектор? — встрепенулся Петер Зингер, который уже успел перелить жидкость из стакана в особую бутылочку и теперь аккуратно упаковывал в пластик сам стакан.

— Да хотя бы потому, что вот из этого стаканчика для чистки зубов пили вино. Пришло бы вам в голову, Петер, находясь в отеле, пить вино из стакана, предназначенного для чистки зубов?

— Разумеется, нет! Я бы подумал о том, что до меня им пользовались многие другие и кто-то, быть может, опускал в него на ночь свою вставную челюсть. Бр-р!

— Чепуха, Петер. Подобные рассуждения вам бы и в голову не пришли. Вы просто спустились бы в ресторан и там спокойно пили вино из предназначенной для этого посуды. А приди вам в голову мысль выпить у себя в номере, вы позвонили бы хозяйке и попросили у нее бутылку вина, а уж бокал она бы сама догадалась принести.

— Вы как всегда правы, инспектор! Я действительно не стал бы устраивать проблему из такого простого и естественного желания — выпить бокал вина.

— Вот именно, Зингер, и в этом-то все и дело! Есть люди, и по большей части это иностранцы, которые умеют из ничего устроить проблему, а потом биться над ее разрешением. Особенно этим талантом, как я замечал, отличаются русские. И кстати, беличий жакет, который ВИСИТ В шкафу, тоже несомненно русского происхождения.

— Не устаю вами восхищаться, инспектор: вы и в мехах разбираетесь так же хорошо, как в людях!

— Полицейский следователь должен разбираться в самых разных вещах, Зингер. Мой покойный отец, всю жизнь прослуживший в криминальной полиции, говорил, что настоящий детектив должен быть энциклопедистом и знать все, от филологии до филателии.

— О вашем отце до сих пор в полиции ходят легенды, — почтительно заметил Зингер.

— А еще, мой юный коллега, полицейский детектив должен быть очень внимателен: на подкладке этого жакета имеется этикетка — «Made in USSR».

— Ах, так! — сказал Зингер чуть-чуть разочарованно.

И оба вновь заходили по гостиничному номеру, заглядывая во все уголки.

— Господин инспектор! — Зингер склонился над корзинкой для мусора и сосредоточенно разглядывал ее содержимое. — Странная вещь: в корзине лежат пустая бутылка из-под вина, бутылка из-под минеральной воды и две пробки!

— Все правильно: две бутылки — две пробки.

— Господин инспектор, на бутылку из-под минеральной воды навинчена ее собственная пробка!

— И что же, Петер?

— Встает вопрос: где бутылка от второй винной пробки?

Инспектор подошел и склонился над корзиной с другой стороны.

— Хороший вопрос, хвалю, Петер! Любопытно, любопытно, — он присел на корточки, взял одну пробку, потом другую, долго и вдумчиво их разглядывал, нюхал. Потом так же внимательно осмотрел бутылку. — «Асти спуманте»… Ага, окно растворено и выходит в сад. Зингер, сделайте одолжение, спуститесь вниз и пошарьте в кустах под окном: очень может быть, что там отыщется недостающая бутылка. А я тем временем пойду к хозяйке и попробую еще раз с нею поговорить. На первой лжи она уже попалась, и теперь у меня есть надежда разговорить ее как следует. Приятно иметь дело с порядочным человеком после того, как он попался на каком-нибудь вранье: желая загладить вину, он будет изо всех сил стараться убедить вас в своей честности.

Оба спустились вниз. Петер Зингер пошел осматривать сад при отеле, а инспектор направился к конторке, за которой стояла хозяйка отеля «У Розы», полная румяная баварка, которую и в самом деле звали Роза — Роза Блюменталь. Инспектор молча встал перед конторкой, покачиваясь на носках и пристально глядя на хозяйку. Если бы кто-то поглядел на них в эту минуту со стороны, то решил бы, что это брат и сестра: оба плотные, полнокровные, с крутыми упрямыми лбами и слегка картофельными носами. Даже костюмы у обоих были зеленые. Только у хозяйки гостиницы это был народный костюм, непременный атрибут баварского сервиса, — темно-зеленый сарафан с крупными металлическими пуговицами, пышная белая блузка с кружевами и передник, расшитый цветами, а инспектор был в зеленой полицейской форме, напоминающей о том, что и в мирной, уютной Баварии порой случаются вещи неожиданные и неприятные.

— Вот, господин инспектор, наша регистрационная книга. Вчера, пятнадцатого апреля, у нас было восемнадцать гостей. Конечно, все они уже выехали: в нашем отеле люди обычно останавливаются на одну ночь по пути из Мюнхена в Зальцбург.

— А те, кто едет из Зальцбурга в Мюнхен, что — проезжают мимо? — чуть усмехнувшись, спросил инспектор Миллер.

— Да, господин инспектор, — без намека на ответную улыбку ответила Роза Блюменталь. — Тем, кто едет из Зальцбурга, уже недалеко до Мюнхена, а там, на въезде в город, можно найти отели более дешевые, чем наш.

— Понятно. Так вы утверждаете, что все постояльцы уже покинули отель?

— Да, господин инспектор.

— Ну, это не совсем точно, поскольку Ада фон Кёнигзедлер и сейчас лежит там, наверху. Кажется, так зовут, то есть, звали эту женщину?

Хозяйка смешалась под пристальным взглядом инспектора, и руки ее нервно затеребили край голубого передника, расшитого эдельвейсами и энцианами — синими альпийскими колокольчиками. Инспектору стало ее немного жаль: о, эти маленькие уловки, эти почти неприметные тропочки в обход закона! Там, глядишь, честный и примерный бюргер нанимает иностранного рабочего «по-черному» и платит ему втрое меньше положенного по закону, там уважаемый предприниматель списывает с налогов пожертвования, которые он на самом деле жертвовал только налоговой декларации. А вот госпожа Роза Блюменталь сдала номер гостье с чужим документом. Бывает, бывает… Но инспектор решил сразу не открывать, что ему это известно: пусть поволнуется еще немного, потом с ней легче будет разговаривать.

— Так вы утверждаете, что постоянных гостей у вас не бывает?

— Почти не бывает. Люди останавливаются у нас, если видят, что к ночи не успеют добраться до Австрии: они ночуют здесь, чтобы не ехать через перевал ночью, особенно если на автобане туман или гололед. Поэтому мы берем с них довольно высокую плату, ведь наш отель — последний перед подъемом на перевал.

— Пользуетесь их безвыходным положением?

— О нет, господин инспектор, вовсе не поэтому! Дело в том, что гости на одну ночь обходятся нам дороже постоянных: это ведь каждый раз свежий комплект постельного белья, а белье быстро изнашивается при частой стирке. Правда мы с моей младшей сестрой со стиркой и глаженьем справляемся сами, но надо же учитывать расходы на электроэнергию, воду, стиральный порошок, отбеливатель и полоскатель… Кроме того, мы держим ресторан: постоянные жильцы пользовались бы им чаще, согласитесь!

— Понимаю: ночные гости у вас только ужинают, а завтрак входит в оплату.

— Совершенно верно, господин инспектор! Обедают они уже в Зальцбурге, так что эти деньги уходят от нас. Это обидно, не правда ли? Вот мы и берем компенсацию в виде высокой платы за номер. — Хозяйка глядела на инспектора открытыми честными глазами, ведь теперь она говорила чистую правду. Глаза у нее, как и следовало ожидать, оказались голубыми, как цветочки цикория. — Дороговато, конечно… Зато какой вид на горы открывается из всех окон нашего отеля! Вы обратили внимание?

— Прекраснейший вид. Жаль, что ночные гости не могут им полюбоваться.

— Почему же не могут? Могут — по утрам, когда нет тумана…

— Ах так!.. Следовательно, вы имеете дело почти исключительно с проезжей публикой, — в раздумье проговорил инспектор.

— Именно так, господин инспектор. Ночлег, завтрак и — счастливого пути, дорогие гости!

— Отсюда я могу сделать вывод, что вы не слишком внимательно приглядываетесь к документам, которые предъявляют временные постояльцы?

Нервный румянец мгновенно окрасил щеки хозяйки.

— Я никогда не нарушаю правил, господин инспектор, и у всех спрашиваю паспорт.

— А если у гостя нет паспорта?

— В таком случае я прошу водительские права или какой-нибудь другой документ, удостоверяющий личность. Не ночевать же гостю на стоянке в машине!

— Да еще и бесплатно… Так что же произошло с документами госпожи Ады фон Кёнигзедлер?

Хозяйка потупилась и еще старательней затеребила передник.

— Так что же?

— Паспорта у нее при себе не оказалось… Но она предъявила водительское удостоверение, и я ее зарегистрировала по нему. Разве я нарушила закон, господин инспектор?

— Ни в коей мере. Закон вы соблюли — водительского удостоверения в таких случаях достаточно. Но вас не удивило, что женщина едет в сторону границы, не имея при себе паспорта? Пограничный контроль не пропустил бы Аду фон Кёнигзедлер с одним водительским удостоверением, если бы ее вдруг остановили. Вы не предупредили ее, что при переезде через границу требуется иметь при себе паспорт?

— Нет, господин инспектор. Это ведь не моя проблема, верно? Я никогда не вмешиваюсь в дела постояльцев, если меня об этом не просят особо.

— Похвальная скромность для хозяйки отеля, — сказал инспектор. — Но я по опыту знаю, что хозяева отелей на самом деле куда любопытней и наблюдательней, чем показывают постояльцам. Вот я и хочу, чтобы вы мне подробно и обстоятельно рассказали все, что заметили необычного в облике и поведении женщины, что лежит теперь в пятнадцатом номере на втором этаже. Где мы можем уединиться с вами и поговорить спокойно, чтобы нам никто не помешал?

— Можно пойти в ресторан, там сейчас нет посетителей.

— Отлично. И может быть, у вас найдется для меня бутылочка темного пива, госпожа Блюменталь?

— О, конечно, господин инспектор! «Оптиматор» подойдет?

— Моя любимая марка.

Хозяйка провела инспектора Миллера в пустой зал ресторана. Зал был традиционно уютен: темная деревянная обшивка стен, украшенная охотничьими трофеями, добротная и неуклюжая баварская мебель и повсюду, в больших расписных горшках на подоконниках и в маленьких глиняных кувшинчиках на столах, розы, розы, розы — бумажные, пластиковые и даже шелковые.

Хозяйка сразу же отправилась за стойку.

— Налейте и себе кружечку пива за мой счет, — добродушно бросил ей вслед инспектор, усаживаясь за один из столов.

— Благодарю вас, господин инспектор! — Хозяйка принялась цедить пиво из двух бутылок сразу — в кружку для инспектора и в бокал для себя. Через пару минут пиво стояло на столе перед Миллером и оказалось замечательно свежим, прохладным, с густым солодовым привкусом — как раз то, что он любил. Похвалив пиво, инспектор начал беседу.

— Постарайтесь припомнить все, госпожа Блюменталь, даже самые мельчайшие подробности. Итак, вчера вечером эта женщина вошла в двери вашего отеля и спросила комнату на одну ночь. В котором часу это было? Как она выглядела? Какие были ее первые слова? Рассказывайте, я вас внимательно слушаю.

Хозяйка отодвинула немного в сторону свой бокал с пивом, положила руки на стол перед собой и начала рассказ.

— Она появилась в седьмом часу, господин инспектор. Она вошла и спросила, имеется ли свободная комната до завтра?

— У нее был акцент?

— О, как вы угадали, инспектор? Да, по-немецки она говорила плохо и с сильным акцентом, но что это был за акцент, я не разобрала. На турчанку она не была похожа. Хотя вид у нее был усталый и какой-то измученный, она производила впечатление приличной женщины.

— Как вы это определили?

— По одежде, конечно: на ней был дорогой беличий жакет. Простые люди не носят меха в апреле. И еще у нее была натуральной кожи сумочка, явно из хорошего магазина. Правда, немного потертая.

— Как вы наблюдательны, госпожа Блюменталь! Очень хорошо, продолжайте, прошу вас.

— Я спросила у нее паспорт. Она заметно растерялась и стала рыться в сумочке. Я сразу же поняла, что паспорта у нее с собой нет, и спросила: «Может быть, у вас есть с собой водительское удостоверение? Этого было бы достаточно». Она сразу же ответила: «Да, конечно. Оно в машине». Она вышла и через несколько минут вернулась с удостоверением. А еще у нее теперь была в руке пластиковая сумка из «Альди». Никаких других вещей у нее с собой не было, и тут я подумала, что, несмотря на дорогой жакет, она все-таки скорее всего из третьего мира или из восточного блока.

— Почему вы так решили?

— Из-за ее пакета, ведь магазином «Альди» пока, слава Богу, пользуются в основном эмигранты да еще пенсионеры. И на голове у нее теперь был большой вязаный платок, а ведь турецкие женщины всегда носят платки.

— И русские, — добавил инспектор.

— О, это правда, инспектор! Я видела в кино русских женщин, они тоже все в платках. А вы знаете, у нее и лицо было, пожалуй, русское: высокие славянские скулы, голубые глаза и светлые волосы — у турчанок таких не бывает. И вид у нее был усталый, но вовсе не забитый. Она разговаривала решительно, хотя и нервничала.

— Вы очень, очень наблюдательны, госпожа Блюменталь, — опять похвалил ее инспектор. Хозяйка благодарно улыбнулась, но Миллер продолжил: — И при вашей наблюдательности вы, конечно же, раскрыв ее водительское удостоверение, сразу поняли, что это вовсе не Ада фон Кёнигзедлер и гостья подсунула вам чужой документ.

Хозяйка внезапно уронила голову на руки и громко заплакала.

— Простите, простите меня, господин инспектор! Я так растерялась!

— Ну-ну, ничего страшного, это ошибка простительная, — инспектор протянул руку через стол и успокаивающе похлопал ее по округлому локтю с ямочкой. — Вас можно понять, госпожа Блюменталь: у женщины был усталый вид, она произвела на вас хорошее впечатление своим беличьим жакетом, и вы решили проявить снисходительность. Так это было?

— О, мой Бог! Именно так, господин инспектор! Но, вы знаете, я ведь не сразу заметила, что у нее чужой документ. Сначала я проводила ее в номер, а уж потом спустилась вниз и принялась вносить ее данные в регистрационную книгу. Увидев фотографию на водительском удостоверении, я засомневалась и собиралась уже подняться к ней, но тут меня позвала моя сестра Эльза: к нам в ресторан явилась проездом целая итальянская свадьба, и началась кутерьма и беготня. Только после закрытия ресторана, когда у меня появилось время заняться регистрацией, я достала ее удостоверение и стала его рассматривать. Но теперь я уже не была до конца уверена, что на фотографии другое лицо. Я решила, что у Ады фон Кёнигзедлер, может быть, сегодня просто нездоровый вид, да еще этот большой платок закрывал ей лицо. В общем, я решила, что не стоит из-за этого поднимать шум, и отправилась спать. А утром…

— Что было утром, нетрудно догадаться. Но не будем забегать вперед. Вечером эта женщина не спускалась в ресторан, чтобы поужинать?

— Нет, господин инспектор. Я бы ее сразу заметила, появись она за столиками.

— Она заказывала что-нибудь в номер? Может быть, вино?

— Нет.

— Она никому не звонила?

— Нет. В последние дни я вообще никому не выписывала телефонных счетов.

— Понятно… Ну, так что же было утром?

— В девять часов я увидела, что один поднос с завтраком остался нетронутым: мы готовим под- носы по числу гостей. Я немного подождала, подогрела еще раз кофе для заспавшегося гостя. Но к десяти часам в отеле уже никого не осталось, кроме этой женщины: все гости расплатились, сели в свои машины и поехали дальше. Я вспомнила, какой измученный вид был у нее вчера вечером, и подумала, что она, возможно, заболела и нуждается в помощи. Сначала я позвонила в пятнадцатый номер по телефону, а когда мне никто не ответил, поднялась наверх и постучалась. Ответа не было. Тогда я открыла дверь своим ключом и увидела, что женщина все еще лежит в постели. Я ее окликнула. Сначала совсем тихо, чтобы не испугать, потом громче. Она не двигалась. Тогда я подошла и тронула ее за плечо. Бог мой, это был такой ужас! Плечо у нее было каменное, как будто под одеялом лежал не человек, а статуя. Я заглянула ей в лицо — она лежала, отвернувшись к стене, — и лицо у бедняжки было белое, как мрамор.

— И что же вы сделали, госпожа Блюменталь?

— Закричала, конечно! На мой крик прибежала снизу моя сестра Эльза. Сестра хоть и младше меня на пятнадцать лет, но такая умная, такая решительная: она не растерялась, а сразу же велела мне выйти из комнаты и заперла ее на ключ. Потом она позвонила в местную полицию. Дежурный полицейский попросил выяснить номер машины, на которой приехала та женщина. Эльза велела мне сбегать на стоянку и посмотреть: там стояла только одна машина, с мюнхенским номером. Я его запомнила, и мы продиктовали его дежурному.

— Местные полицейские так и не заглянули к вам?

— Нет, нам сказали, чтобы мы ждали полицию из Мюнхена.

— Понятно. Они просто спихнули это дело на нас. Ну что ж, для вас это и к лучшему: меньше слухов пойдет по округе.

— Не дай Бог никому такой рекламы! Самое худшее в гостиничном деле — это дурная репутация. Кто захочет останавливаться в отеле, где тебе могут предложить кровать, в которой недавно ночевал труп?

— Следует ли понимать, что не в ваших интересах, чтобы отель «У Розы» упоминался в газетах?

— Упаси Боже! Только этого нам с Эльзой не хватало! В позапрошлом году у нас был пожар в семнадцатом номере: пьяный постоялец уснул с сигаретой в зубах, прожег наволочку, подушку и матрац. Конечно, ему пришлось за все заплатить, но все равно это было ужасно неприятно. Господин инспектор, а как вы думаете, мюнхенские газеты не пронюхают об этом случае?

— Определенно пронюхают, потому что полиции придется дать объявление: мы ведь так и не знаем, кто эта женщина.

У Розы Блюменталь сразу сделалось столь огорченное лицо, что инспектор понял: знай она хоть что-нибудь еще о покойной, она бы ничего не утаила, спасая репутацию гостиницы.

— Ладно, — сказал инспектор, — я подумаю, нельзя ли обойтись без названия: «В небольшом отеле близ автобана номер восемь Мюнхен — Зальцбург» — так это будет звучать вполне безопасно для вас, не правда ли?

— Ах, инспектор, я вам так благодарна! Мы с Эльзой две одинокие беззащитные женщины, выгнавшие своих мужей-бездельников и на свои скудные сбережения открывшие этот отель. Мы уже почти десять лет содержим его, но только-только начали вылезать из долгов. Мы почти все делаем сами, держим лишь повара, да раз в неделю к нам приходит работать садовник. Мы дорожим каждым постояльцем, поэтому дурная репутация…

— Я вас понимаю, — прервал ее сетования Миллер, поднимаясь из-за стола. — Сколько я вам должен за пиво?

— Семь марок двадцать пфеннигов, господин инспектор.

Миллер отметил, что хозяйка не забыла присчитать и свое пиво. Ну что ж, он, собственно, сам ей предложил. Отсчитав деньги и выложив их на стол, он спросил:

— А где сейчас находится ваша сестра?

— Она еще не вернулась с покупками. Извините, господин инспектор, я ей говорила, что следует подождать приезда полиции, но Эльза сказала, что случайная смерть одного постояльца еще не повод оставить без еды всех других, которые могут прибыть в течение дня. Не сердитесь на нее! Мертвые уходят своим путем, а жизнь продолжает идти своим.

— Гм. Это ваша сестра так сказала?

— Нет, это я прочла в журнале для домохозяек.

— Ах так! Очень глубокая и примиряющая мысль. — Тут инспектор увидел Зингера, входящего в зал ресторана с пластиковым пакетом в руке, в котором лежало что-то тяжелое. — Вы нашли бутылку, Петер?

— Обнаружил в розовых кустах, инспектор! Правда, совсем под другим окном, хотя и на той же стороне гостиницы.

— Гм. Ну ладно, давайте ее сюда. Тоже «Асти спуманте»… Хорошо, Зингер. Идемте упаковывать наши вещественные доказательства. Госпожа Блюменталь, последите, чтобы нас никто не тревожил, кроме врача — он должен вот-вот прибыть.

— И тогда эту бедняжку наконец уберут из нашего отеля? — оживилась Роза Блюменталь.

— Я думаю, она еще задержится у вас на часок- другой: мы ждем фотографа.

— Из газеты? — встревожилась хозяйка.

— Нет, из полиции. Если появится ваша сестра, пусть поднимется в пятнадцатый номер.

— Хорошо, инспектор.

Поднимаясь по лестнице на второй этаж, инспектор Миллер еще раз повторил:

— Чувствую, Петер, что в этом деле без графини не обойтись.

Детективное партнерство «Графиня Апраксина — инспектор Миллер» возникло в 1946 году. Рудольф Миллер-старший не раз рассказывал сыну Рудольфу историю своего знакомства с графиней Марией Владимировной Апраксиной. История была вполне детективная.

Сразу после войны в Баварии оказалось много так называемых «ди пи» — «депортированных персон». Это были бывшие пленные, «остарбайтеры» и просто беженцы, выплеснутые войной на чужой негостеприимный берег. Агенты НКВД уже прочесывали Германию в поисках бывших граждан СССР и, найдя, агитировали их возвратиться на родину: «Родина простила, Родина не забыла, Родина зовет вас обратно» — именно так, с большой буквы. Но желающих вернуться было не много, поскольку в это время уже стали доходить слухи о том, как «Родина», а точнее подразделение НКВД, носившее мрачное название «Смерть шпионам», сокращенно Смерш, уже на границе освобождает возвращенцев от скудного багажа, фильтрует и, пересадив в теплушки, гонит прямиком в Сибирь. Менять лагерь на лагерь никому не хотелось, и люди застревали в лагерях «ди пи» в надежде как-нибудь ускользнуть от смертельных объятий «простившей Родины». Пока союзные власти решали их судьбу, застрявшие в Баварии «ди пи» жили в специально организованном для них лагере неподалеку от Мюнхена. Они пользовались относительной свободой передвижения, к великому неудовольствию обитателей ближайших деревень: то и дело к коменданту лагеря заявлялся какой-нибудь крестьянин с жалобой на кражу дров из аккуратно сложенной вдоль стены дома поленницы или на пропажу наполовину насиженных куриных яиц, выкраденных вместе с корзиной и наседкой. Комендант терпеливо выслушивал крестьян и переправлял их в местную полицию. Полицейские еще более терпеливо выслушивали подробнейшие истории об исчезновении сушившегося на веревке белья или варившейся в медном котле патоки, пропавшей, естественно, вместе с котлом, обстоятельно все записывали, осматривали место происшествия и… никаких репрессий против «ди пи» не предпринимали. Будучи все бывшими фронтовиками, они жалели их, чувствуя несправедливость происходящего: для них, побежденных, война уже кончилась, а для «ди пи», принадлежавших к народу-победителю, она все еще продолжалась.

Но вот однажды к Миллеру-старшему с жалобой явился крестьянин и заявил, что у него прямо из хлева свели корову. Пострадавший утверждал, что соседи видели прогуливающихся возле их деревни «русских» — так окрестное население звало всех «ди пи», несмотря на то, что в лагере кроме русских были украинцы, белорусы, а также поляки и сербы. Миллер с бригадой полицейских отправился в лагерь с обыском. Комендант дал им в помощь служившую при американской комендатуре переводчицу — это и была графиня Мария Владимировна Апраксина.

В лагере «ди пи» кроме дощатых бараков был каменный шестиэтажный особняк, в котором в годы войны располагался военный госпиталь. Как ни обшаривали бараки и особняк полицейские, они не нашли ни коровы, ни говядины. Миллер-отец и графиня осматривали здание бывшего госпиталя вдвоем, и Миллер потом говорил сыну, что он уже во время обыска понял: Апраксина догадывается, где находится искомая корова. Она еле сдерживала смех, глаза ее озорно блестели, но своих голодных и предприимчивых соотечественников графиня не выдала. И Миллер ее понял.

Спустя несколько месяцев судьба снова свела Миллера-старшего и графиню Апраксину при расследовании очередного «русского дела»: на этот раз — об изнасиловании молодой немки. И тут уж Апраксина, снова приглашенная в качестве переводчицы, подозреваемого земляка не пощадила: она задавала ему, помогая Миллеру, такие каверзные вопросы, что прижатый к стенке преступник очень скоро признался в содеянном. Его арестовали и передали в ближайшую советскую комендатуру, и Миллер видел, что графиня удовлетворена таким исходом.

Когда дело было закончено, Миллер-отец вспомнил про похищение коровы. Клятвенно заверив Апраксину, что дело о корове уже закрыто и русским «ди пи» ничего не грозит, он уговорил ее раскрыть тайну сокрытия столь крупной скотины на небольшой территории лагеря.

«Вы недооцениваете русскую смекалку, — смеясь, сказала графиня. — Вспомните, в здании бывшего госпиталя был довольно вместительный лифт для транспортировки больных. Так вот, я почти сразу же обратила внимание, что, когда вы обыскивали этаж за этажом, лифт все время был занят и находился где-то на других этажах. И, конечно же, я скоро заподозрила, что корова запрятана в лифте. Чтобы удостовериться, я подошла к закрытым дверям лифта и принюхалась: из щели пахнуло как из хорошего хлева! Позже один «ди пи» мне рассказал, что корове, чтобы она себя не выдала, обмотали морду большим женским платком, а копыта обернули мешковиной. Так она и каталась мимо нас в лифте! Но задержать или скрыть ее естественные отправления похитители, разумеется, не могли». Миллер-отец хохотал до слез. Когда он отсмеялся, Апраксина сказала: «Корову, между прочим, вовсе не съели. В лагере много грудных и маленьких детей, и теперь у них есть молоко. Я этих людей понимаю, инспектор, у меня у самой на руках сирота-племянница, и я знаю, каково это, когда ты не можешь достать молока ребенку».

С этого и началось: Миллер убедил начальство, что при современных условиях в полиции обязательно должен быть свой «консультант по русским делам». Графиня-тетушка много лет официально числилась русской переводчицей и консультантом при полиции, потом передала эту должность своей племяннице, Елизавете Николаевне Апраксиной, а Миллер-старший, выйдя на пенсию, передал свое место сыну, и знаменитая пара детективов «Инспектор Миллер — графиня Апраксина» продолжала сотрудничество. Миллеры, старший и младший, научились у графинь различать русские «эмигрантские волны»: в первой, белоэмигрантской волне уголовные преступления были величайшей редкостью; вторая послевоенная волна выплеснула преступлений великое множество, особенно сразу после войны, но они были в основном мелкие: бытовые кражи, спекуляция на черном рынке, самовольная застройка; зато третья волна принесла с собой и выбросила на западный берег обетованный грозную и ужасную «русскую мафию».

Графиня-тетушка мирно скончалась во сне в прошлом году, а Миллер-младший ехал сейчас к ее «сироте-племяннице». Обитала Елизавета Николаевна Апраксина на южной окраине Мюнхена, в местечке Рамерздорф, где у нее был небольшой собственный домик на тихой Будапештской улице. Инспектор явился к ней после полудня, успев с утра поработать с вещественными доказательствами. Улочка была узкая, и Миллер поставил машину двумя колесами на тротуар, чтобы ее не задели проезжающие автомобили. Он подошел к знакомой калитке и протянул руку к звонку.

— Входите, инспектор! Калитка не заперта! — Знакомое полнозвучное контральто графини прозвучало почему-то с неба. Миллер закинул голову и разглядел Апраксину в ветвях старого каштана, росшего перед домом: стоя на последней ступеньке лестницы-стремянки, графиня прилаживала к стволу новенький скворечник.

— Могу я вам помочь? — спросил Миллер, пройдя в калитку и останавливаясь под каштаном.

— О нет, благодарю! Я уже заканчиваю и скоро спущусь к вам. Вы просто так или по делу?

— По очередному «русскому делу», — уточнил Миллер.

— Что-нибудь мрачное или на этот раз не очень?

— Дело совсем не веселое — самоубийство молодой женщины. У меня есть основания предполагать, что покойница русская, поэтому я и пришел к вам сразу, хотя дело начал только вчера.

— Ах вот как? В таком случае я немедленно спускаюсь на грешную землю, а скворечник пусть повисит на одном гвозде. Но только до завтра! Ни один добропорядочный немецкий скворец не поселит в нем жену, пока я не сдам квартиру «под ключ».

— Я мог бы повесить его после нашей беседы, — предложил Миллер.

— Ну нет! Вы же знаете, что у себя в саду я все делаю своими руками — это мой фитнес-центр!

— Но при вашей занятости и… — инспектор замялся.

— И моем возрасте, хотите вы сказать? Да ведь мне всего полседьмого!

— Полседьмого?…

— Десятка, инспектор.

Апраксина сошла со своей стремянки и величаво направилась к дому. Стройная, худая, с серебряной головой, графиня при работе в саду одевалась весьма демократично — в джинсы и свитер. Причем джинсы были вылинявшие и потертые, а свитер был так нелепо и криво растянут, что по экстравагантности, подумал Миллер, больше подошел бы внучкам Апраксиной: у графини их было две, и обе жили в Париже.

— Идемте в дом, инспектор, — сказала она, — я приготовлю чай, а за чаем вы мне все и расскажете.

— Я бы не отказался от чашечки кофе, — сказал Миллер, идя вслед за Апраксиной к дому.

Она обернулась и на ходу погрозила ему пальцем:

— Кофе? Сколько раз я вам говорила, инспектор, что до двенадцати кофе — допинг, а после двенадцати — яд! Я приготовлю для нас обоих особенный бодрящий чай из бадана.

— Чай вашего приготовления?

— Разумеется. Бадан, впрочем, тоже особенный — с Алтая.

— Ах так! В таком случае, я просто вынужден согласиться.

Оставив инспектора в гостиной, Апраксина ушла готовить свой экзотический чай. Инспектор уселся на диване немного боком, стараясь так распределить тяжесть своего крупного тела, чтобы под ним, не дай Бог, не подломилась одна из гнутых золоченых ножек.

На стенах гостиной, выкрашенных под розовато-бежевый мрамор, висело множество гравюр с видами Санкт-Петербурга, исторической родины Апраксиной, и два писанных маслом портрета в тяжелых золоченых рамах. Оба лица на портретах имели явное фамильное сходство с графиней: такие же, как у нее, живые и блестящие карие глаза были у седого старика, обвешанного орденскими крестами и звездами, и у дивной красавицы в серебряном парике, писанной в жемчужных тонах. Это были предки графини, но какой степени, Миллер не запомнил. Но зато он хорошо помнил рассказанную отцом историю о том, как Елизавета Апраксина в подарок своей тетушке вывезла эти портреты из подсоветской России. Случайно узнав, что они хранятся в запасниках какого-то музея в Крыму, Апраксина поехала в СССР в составе группы западных туристов; там она сумела добраться до музея и то ли нелегально выкупила портреты, то ли просто их похитила, а потом через верных людей переправила за границу с партией сибирского леса — внутри выдолбленного бревна. «Я экспроприировала экспроприированное обратно!» — ничуть не смущаясь, поясняла графиня. У Елизаветы Николаевны, как и у покойной тетушки, было яркое прошлое… Инспектор вздохнул, понимая, что явился на Будапештскую с делом, которое навряд ли особенно заинтересует графиню, к тому же теперь уже и пенсионерку. Скучное дело — тривиальное самоубийство, скорее всего на почве любви или ревности.

Апраксина скоро появилась с подносом, одетая все в те же ультрасиротские джинсы, но теперь сверху на ней была просторная черная блуза из натурального шелка, от руки расписанная венецианскими масками. Она расставила посуду и снова ушла на кухню, а Миллер, машинально взглянув на ее спину, обнаружил, что на спине блузы была изображена одна-единственная маска — но зато какая! — глаза на лопатках, нос на талии, а рот… ну, в общем, рот располагался гораздо ниже талии. Он добродушно отметил: «Еще один наряд от парижских внучек!» Соседи Апраксиной по Рамерздорфу считали, что русская графиня Элизабет Апраксина, их местная достопримечательность, одевается не по возрасту, но Миллер знал, что причиной тому была вовсе не экстравагантность, а элементарная бережливость: два раза в году, на русское Рождество и на Пасху, Апраксина ездила в Париж навестить сына и внучек и возвращалась оттуда с большим чемоданом одежды. Но это были не наряды от парижских кутюрье, а обноски от любимых внучек — девушки росли быстро и росли они все-таки в Париже. Большую часть одежды Апраксина раздавала новым эмигрантам из России, но кое-что оставляла себе для повседневной носки — отсюда и стиль, смущавший рамерздорфских соседей. Однако инспектору было известно, что Апраксина бывает на приемах у своей задушевной подруги, баронессы фон Ляйбниц, и он предполагал, что уж там-то она наверняка появляется одетая соответствующим образом, а не в легкомысленных «внучатых обносках», как она шутила. Сам он в высшем свете не бывал и графиню в полном блеске не видал ни разу. Зато он знал о самом что ни на есть пролетарском происхождении самой баронессы фон Ляйбниц, урожденной Якоревой: она была выдворенной из СССР диссиденткой, а родилась и выросла в небольшом приволжском городке Чапаевске. Он даже знал о характере ее диссидентской деятельности: Якорева создавала какие-то независимые подпольные профсоюзы, отсидела свое в лагерях, не угомонилась, а потому после отсидки была отправлена в изгнание. Все это он узнал не от графини, а от своего коллеги в американской разведке, причем действуя тайно от Апраксиной: Миллер беспокоился о своей партнерше. С диссиденткой из Чапаевска все оказалось в порядке, ее политическая репутация была безукоризненной, а с бароном фон Ляйбницем, как выяснилось, сама Апраксина ее и познакомила.

Графиня появилась из кухни с большим чайником, тут же распространившим по комнате экзотический аромат, и прервала размышления инспектора. Она разлила чай по чашкам и села в кресло.

— Какой удивительный цвет у вашего бадана. М-м, а запах какой!

— Я варю его на молоке, по-алтайски. Ну, пейте и рассказывайте! Что там за русская уголовщина?

Инспектор, прихлебывая чай, повел рассказ. 11ачал он со вчерашней поездки в отель «У Розы», а закончил сегодняшними новостями: уже утром он получил заключение медицинской экспертизы, где было сказано, что смерть неизвестной наступила в результате отравления растительным алкалоидом аконитином.

— В бутылке из-под «Асти спуманте» и в пластмассовом стаканчике для чистки зубов, которые мы нашли в отеле, были обнаружены следы этого яда. В заключении сказано, что случайное отравление в результате приема повышенной дозы лекарства, содержащего аконитин, исключается: аконитин применяется только в гомеопатии, то есть в микроскопических дозах, а также в мазях для наружного употребления: им лечат подагру, суставные болезни и ревматизм.

— А, старый добрый аконит! — воскликнула Апраксина. — Как интересно…

— Вам что-то известно об этом яде, графиня?

— Известно. Аконитин — это самый сильнодействующий растительный алкалоид из всех известных. Содержится он в растении аконит, или борец. — Она прикрыла глаза и задумчиво проговорила: — Пожалуй, по степени литературной известности он далеко оставляет за собой знаменитую цикуту. «Королем ядов» называли его древние греки; галлы и германцы натирали его соком наконечники стрел и копий. Где-то у Овидия сказано, что Медея собиралась отравить им Тесея. Император Траян запретил выращивать аконит под страхом смертной казни, и хорошо сделал: уж очень популярным стал этот способ отравления в Римской империи. Между прочим, существует предание, что именно им был отравлен хан Тимур: будто бы соком аконита враги пропитали его тюбетейку.

— Простите?

— Тюбетейка — это такая круглая шапочка, которую носят на Востоке.

— Кипа?

— Вроде того. Но тюбетейки расшивали шелками, золотом и украшали их драгоценными камнями и золотыми монетками. У нас в России старое название аконита «волчеборец», потому что на Руси им травили волков. Это очень, очень сильный яд, инспектор. У нашего русского писателя Чехова в его книге о каторжном острове Сахалин есть рассказ о том, как люди отравились, съев печень свиньи, наевшейся клубнями аконита.

— Поистине зловещая слава у этого растения! — заметил инспектор.

— А вы о нем не слышали?

— Никогда!

— То-то и оно. Самоубийца должна была обладать большими литературными познаниями, чтобы выбрать именно этот яд.

— Но если смертельную дозу аконита невозможно приобрести в аптеках, то где неизвестная могла его взять?

— Она могла его приготовить сама.

— Разве это не редкое растение?

— Аконит растет во многих садах Мюнхена, он очень декоративен. Но ядовиты только дикорастущие экземпляры: пересаженный на плодородную почву, аконит через несколько поколений теряет все свои ядовитые свойства.

— Выходит, что яд можно добыть только из дикого растения?

— Да. И растет он на альпийских лугах и вдоль горных тропинок.

— Но даже если знать, где растет аконит, ведь надо еще уметь извлечь из него и приготовить яд?

— Достаточно выяснить, как его применяли древние отравители, а они просто использовали свежий сок растения. Где-то я читала, что частенько сами отравители погибали раньше, чем успевали преподнести яд врагу: сок настолько ядовит, что достаточно ему было попасть в самую мелкую царапину на коже, как человек умирал. Какова физиологическая причина смерти этой женщины, инспектор?

— Паралич сердца и остановка дыхания.

— Все сходится. Однако оставим яд пока в стороне. Что еще вы успели выяснить?

— Очень мало. В Мюнхене и его окрестностях сообщений о пропавших молодых женщинах не появилось. Фотографию покойной поместили в нескольких газетах и показали в новостях по телевидению, но откликов пока не было. Зато сегодня утром пришел ответ на запрос в автоинспекцию: туда поступило заявление о пропаже автомобиля, принадлежавшего некой Аде фон Кёнигзедлер. Я запросил фотокопию заявления и тут же получил ее по факсу. В своем заявлении Ада фон Кёнигзедлер написала, что два дня назад, то есть накануне обнаружения трупа в отеле «У Розы», у нее угнали автомобиль марки «ауди», припаркованный возле ее дома на улице Эйнштейна. В салоне машины лежала ее куртка с водительским удостоверением в кармане. Ничего примечательного в коротком заявлении Анны фон Кёнигзедлер не было, если не считать нескольких грамматических ошибок. Но когда я запросил данные об Аде фон Кёнигзедлер из базы данных полиции, я понял, что госпожа фон Кёнигзедлер может быть не просто случайная жертва автоугона.

— Почему же?

— Позвольте, я прочту: «Ада Кёнигзедлер, урожденная Светлова, родилась в Киеве в 1950 году. Там же заключила брак с подданным ФРГ Клаусом фон Кёнигзедлером, архитектором, и вскоре выехала на постоянное жительство в Германию. В настоящий момент находится в состоянии бракоразводного процесса с упомянутым архитектором и по совету своего адвоката проживает отдельно от него по адресу: улица Эйнштейна, 174». Убедившись окончательно, что дело носит явно «русский характер», я вам и позвонил, — закончил Миллер.

— Это все, инспектор?

— Да, все.

— Хотите еще чаю? Нет? Ну, тогда… В общем, скажу вам сразу: я этим делом заниматься не стану.

— Почему же, графиня?

— Не люблю самоубийц.

— Я это знаю и не рассчитывал, что вы примете в деле непосредственное участие. Я только хотел познакомить вас с материалами дела и получить от вас пару советов.

— А, ну это пожалуйста. В таком случае, прошу в мой кабинет.

Кабинет Апраксиной неизменно производил на Миллера ошеломляющее впечатление, и он не раз говорил ей: «Не хотел бы я быть вашим душеприказчиком, графиня. Разве посторонние смогут разобраться в ваших бумагах?» — «Вот посторонние-то как раз и смогут, — отвечала Апраксина, — если доберутся до них первыми. Ох уж эти мне «посторонние»! Впрочем, у меня для них тоже кое-что предусмотрено». В последнем Миллер не сомневался: это могла быть хитрая электронная сигнализация, а могло быть и взрывное устройство! «Раньше я остерегалась только агентов КГБ, а теперь приходится опасаться всех, кто проявляет интерес к России!» — сокрушалась Апраксина. Сама графиня свой кабинет называла простенько и с долей самодовольства — «мой маленький институт криминалистики и человековедения». Эту большую светлую комнату, занимавшую добрую половину первого этажа, заполняли высокие железные картотечные ящики, запертые на ключ, полки до самого потолка, туго забитые папками, книжные шкафы со справочной литературой на нескольких языках, простой, но длинный, во всю стену стол, на котором в ряд стояли монитор, компьютер, магнитофон, телевизор, принимающий основные российские программы через установленную в саду мощную спутниковую антенну с американской радиостанции «Свобода», то ли списанную, то ли… Впрочем, сие Миллера не касалось, поскольку американцы о пропаже антенны в немецкую полицию не заявляли. На всемирно известной радиостанции еще и не такие пропажи случались: там как-то один из главных редакторов пропал, некто Олег Туманов, и об этом узнали лишь после того, как пропавший обнаружился в Москве и дал пресс-конференцию иностранным и советским журналистам.

Усадив Миллера в удобное и широкое кожаное кресло, сама Апраксина уселась в рабочее кресло перед компьютером, и перед нею мягко засветился огромный экран жидкокристаллического монитора. Миллер завистливо вздохнул — такой аппаратуры у них в полиции не было. Графиня экономила на тряпках, но не на электронике.

— Так, Ада фон Кёнигзедлер… посмотрим, что у нас есть на ее счет. Угу, вот она! Совершенно верно — урожденная Светлова. Родилась на Украине, но не в Киеве, а в городе Кривой Рог, 15 ноября 1950 года. А вот потом она действительно училась в Киеве и там же работала гидом в Интуристе. Странно, почему же она пишет по-немецки с ошибками?… В 75-м вышла замуж за архитектора Клауса фон Кёнигзедлера. Гм, похоже, что с КГБ она не была связана: разрешение на выезд к мужу в Германию она получила только в 78-м после многочисленных отказов. И это пока все. Вы говорите, она разводится? Да, выездные браки редко бывают прочными. Сейчас я внесу это дополнение в ее досье. Что у вас еще с собой, инспектор?

— Фотографии умершей женщины и увеличенная фотография Ады фон Кёнигзедлер с ее водительского удостоверения.

— Давайте их сюда!

Миллер разложил фотографии на свободном пространстве стола. Апраксина довольно долго молча их разглядывала, а потом подняла голову и сказала:

— Да, это очередное «русское дело», мой дорогой инспектор. Но еще раз скажу, что участвовать в нем я не буду. Мне, конечно, жаль самоубийцу, но копаться в ее белье я не намерена.

— Не смею настаивать. А можете вы мне сказать что-нибудь полезное, посмотрев на эти фотографии?

— Вы же знаете, инспектор, что у меня всегда найдется что сказать о человеке, если я вижу перед собой его фотографию.

— Вы считаете, что неизвестная погибшая тоже русская?

— Несомненно. Причем из России она выехала недавно. По фотографии вы можете без особого труда разыскать ее через организации, ведающие эмигрантами и политическими беженцами.

— Я тоже сразу заподозрил, что она русская. В номере отеля мы обнаружили меховой жакет из белки с русской этикеткой и теплый вязаный платок, тоже похожий на русский. И потом эта странная манера пить вино из стаканов для чистки зубов… А на чем вы строите свои предположения, графиня?

— Пока лишь на том, что у меня перед глазами, — Апраксина кивком указала на лежащие перед нею фотографии. — Вы обратили внимание на то, что лицо покойной накрашено?

— Да. И я еще удивился, почему она не сняла косметику перед сном, ведь разделась же она, прежде чем лечь?

— Ну, как раз это случается с молодыми женщинами довольно часто и совершенно независимо от их национальности. Им кажется, что чистотой кожи можно и пренебречь, если они по каким-то причинам торопятся в постель. С годами, когда этих причин становится все меньше, а морщин все больше, женщина приобретает привычку снимать грим перед сном, преодолевая любую усталость, — иначе она рискует утром обнаружить на своем лице новую морщинку. Но покойная находилась еще в том возрасте, когда морщина на лице не кажется страшней, чем царапина на сердце. С другой стороны, она уже не так молода, чтобы опыт не оставил следов на ее лице. Давайте поищем эти следы.

Инспектор, хорошо знавший методы Апраксиной, усмехнулся.

— Дорогая графиня, эту часть расследования я целиком перекладываю на ваши плечи, а сам с интересом послушаю выводы.

— Хорошо, смотрите и слушайте. Вот эти мелкие горизонтальные морщинки над внешними краями бровей, — Апраксина взяла из стаканчика карандаш и острием показала инспектору едва заметные линии на фотографии, — говорят о преданности, а проще говоря, о привычке «смотреть в рот». Может быть, это самоубийство из-за потерянной любви? Допустим, она замужем и узнала, что горячо любимый муж собирается ее оставить.

— Все можно предположить.

— Да, конечно, — на этом этапе расследования… Теперь обратите внимание на вот эти, почти не заметные, морщинки: они образуют два прямых угла над внутренними краями бровей вершинами к переносице. Я зову их «морщинами тревоги». Подобные морщины редко носят постоянный характер, разве что у законченных психопаток: обычно они резко и внезапно появляются на лице, скажем, во время стресса, а потом так же легко исчезают, если причина тревоги уходит. На этом лице они появились недавно и едва заметны. Теперь немного порассуждаем о ее гриме. Если это самоубийство в отместку за измену, тогда становится понятным, почему она оставила лицо накрашенным, собираясь принять яд. Может быть, она даже наложила перед самоубийством свежий грим.

— Это зачем же? — удивился инспектор.

— Из чувства мести, разумеется. Ей хотелось хорошо выглядеть, когда тот, кого она задумала наказать своей смертью, увидит ее в морге или в гробу. Довольно ребяческое чувство: вот он увидит и пожалеет обо мне, но будет поздно! Но не исключено, что причина даже и не в мужчине: так называемые «настоящие женщины» в любом возрасте способны всерьез задуматься над тем, как они будут выглядеть на смертном ложе.

— А вы тоже задумывались над этим, графиня? Ведь вы у нас самая что ни на есть «настоящая женщина».

— Ошибаетесь, инспектор. «Настоящими женщинами» в наше время принято называть особ суетных и земных, до старости озабоченных своей внешностью. Я этим никогда не грешила, у меня, слава Богу, других забот хватало. Но, уверяю вас, инспектор, в гробу и на Страшном суде я буду выглядеть не хуже других.

— Это как понять?

— Я приготовила себе наряд на погребение в соответствии с православной модой.

— ?!

— На смертный час у меня приготовлена рубаха, освященная в Иерусалиме на Гробе Господнем, в которой я до этого окуналась в Иордане, а также саван, расшитый монахинями греческого монастыря, — с молитвами и распятием.

— Ах, так!

— Да, именно так. Но вернемся к нашим фотографиям. О чем же нам говорят эти краски на лице покойной?

— Лично мне ровно ни о чем, — пожал плечами Миллер. — Я как-то никогда не понимал этой «живописи».

— Простите меня, дорогой инспектор, но вы и в настоящей живописи разбираетесь не очень. Признайтесь, втайне вы вообще недоумеваете, для чего это люди пачкают красками такую отличную вещь, как натуральный холст, а другие люди платят за испорченную материю деньги?

Инспектор ничуть не обиделся, только рассмеялся в ответ: его любовь к искусству начиналась и заканчивалась игрой на тромбоне в сводном духовом оркестре пожарных и полицейских.

— А теперь просто поверьте мне на слово, что макияж, как теперь принято говорить, или боевая раскраска женщин, — это тоже целое искусство, недоступное большинству мужчин; о пресловутом меньшинстве мы речи не ведем. Некоторые женщины владеют этим искусством как природным даром, а другие этому старательно обучаются. Когда такая женщина садится перед зеркалом, она превращается в настоящего художника. Это искусство порой бывает изящно, его произведения трогательно мимолетны, и оно имеет свою историю, восходящую к глубокой древности. Это едва ли не древнейшее из всех искусств. И как судьба художника почти всегда напрямую зависит от ценности созданного им произведения, так и судьба современной женщины часто находится в прямой зависимости от того, насколько она умеет превратить собственное лицо в произведение искусства.

Миллер внимательно слушал.

— Как вы считаете, инспектор, которая из двух женщин, чьи фотографии лежат сейчас перед нами, красивее — Ада Кёнигзедлер или Неизвестная? Будем пока так ее называть.

— Разумеется, госпожа фон Кёнигзедлер красивее. Это очень интересная дама.

— Интересная — да, причем во всех отношениях. Но она далеко не красавица. А вот Неизвестная — она и моложе, и хороша собой, и черты лица у нее абсолютно правильные. Настоящая русская красавица! Но почти любой мужчина отдаст пред- почтение Аде фон Кёнигзедлер. И знаете почему? Только потому, что она умеет пользоваться косметикой. — Апраксина торжественно подняла фотографию Ады фон Кёнигзедлер. — Это лицо, инспектор, — настоящая профессиональная работа, здесь видна рука большого мастера! Несомненно, исполнено сие произведение в каком-нибудь дорогом институте красоты. Гм… Впрочем, беру назад свои слова о том, что Ада Светлова не может быть агентом КГБ: в СССР хорошо подготовленных агентесс в особо секретных заведениях обучают искусству макияжа и искусству профессионального обольщения.

— Вы хотите сказать, что эта женщина может быть проституткой? Ну да, в Киеве она работала с иностранцами…

— Фи, инспектор! Не так примитивно, но гораздо серьезнее: не исключено, что Ада фон Кёнигзедлер — «ласточка».

— А это что еще за птица?

— Это такие птички, которых выращивают в вольерах КГБ специально для того, чтобы внедрять за границу в качестве жен или любовниц лиц, интересующих советскую разведку. Впрочем, мужчин тоже — их зовут «воронами». Одна такая «ласточка» залетела в постель знаменитого чилийского революционера Че, а потом погубила его в нужный для СССР момент. Большой успех выпал, было, на долю «ворона», сумевшего жениться на дочери самого богатого человека земли Онассиса.

Но «ворона» вскоре разоблачили, и Онассисы отделались от него, подарив на прощанье пароход. — По лицу графини скользнула легкая улыбка приятных воспоминаний, и Миллер предположил, что в разоблачении упомянутого «ворона» без Апраксиной не обошлось. — В начале своей карьеры «ласточки» часто работают переводчицами, гидами, служительницами в отелях для иностранцев. Может быть, отсюда и столь умелый макияж на лице этой «интересной дамы», как вы изволили заметить. В любом случае интерес она представляет, а потому давайте внимательней всмотримся в ее лицо. Морщин на нем, конечно, почти не заметно.

— Но вот я вижу у нее такие же морщинки над бровями, какие вы заметили на лице Неизвестной.

— О нет, инспектор, вы ошибаетесь! Тут совсем другое. У Неизвестной эти морщинки составляют прямой угол, а у Ады фон Кёнигзедлер — острый. Это не морщины тревоги: эти морщинки я называю «наконечником стрелы» — они свидетельствуют об агрессивной сосредоточенности: эта «интересная дама» явно что-то задумала и идет к своей цели упорно и неуклонно. И ничего другого морщины на ее лице нам не поведают, потому что больше их и нет. При встрече, возможно, прояснится что-нибудь еще: живая мимика выдает гораздо больше, чем статичная фотография. Но уже ясно, к какому женскому типу принадлежит сия особа. Это хищница и не мелкая. А теперь давайте-ка сравним грим обеих женщин. Обратите внимание, что, несмотря на общие пастельные тона макияжа Ады фон Кёнигзедлер, у нее наведен и румянец на щеки и подбородок, а губы обведены резкой каймой. У Неизвестной помада гораздо ярче, но губы обвести специальным карандашом она не удосужилась, и оттого рот ее кажется менее выразительным.

— Может быть, она просто кусала губы перед смертью и помада размазалась? — предположил Миллер.

— Браво, инспектор! И все-таки обведены они не были, а теперь все молодые женщины это делают. Золотисто-бежевая краска на ее веках совершенно не подходит к серо-голубым глазам, и ресницы накрашены черной краской, что вовсе не подходит ни к цвету глаз, ни к цвету теней на веках. Похоже, что она не особенно умеет краситься. Но главная улика — румянец, вернее его отсутствие. Вы только посмотрите, какой контраст составляет эта яркая губная помада с бледностью ее щек, лба и подбородка! Щеки получились похожими на два перевернутых блюдечка и делают лицо круглым и плоским, а ведь на самом деле оно имеет прекрасную овальную форму. Круглое лицо как раз у Ады фон Кёнигзедлер!

— Неужели? — инспектор очень удивился и снова пригляделся к фотографиям обеих женщин. — Действительно… Но первое впечатление совершенно обратное.

— Это так. Русские женщины не умеют пользоваться румянами и, выехав на Запад, не сразу этому научаются. Можно предположить, что Неизвестная приехала из России недавно и что там она принадлежала не к тому кругу женщин, которых специально обучают пользоваться косметикой. То есть она не актриса, она не из «новых русских» и уж тем более не «ласточка». И еще одно: в Мюнхене у нее не нашлось подруги, которая научила бы ее правильно накладывать макияж, что снимает подозрения с Ады фон Кёнигзедлер. Или же подруга находила удовольствие, наблюдая промахи Неизвестной по части макияжа, — что как раз наводит на подозрения в адрес Ады фон Кёнигзедлер.

Инспектор понимающе кивнул.

— А теперь, — продолжала Апраксина, — обратите внимание на серьги покойной: это пластмасса и сталь — либо дурной вкус и дешевка, либо последний писк моды. Да-да, законодатели мод заставляют и самых богатых женщин носить пластмассу и сталь: знаменитая мадам Шанель, поднявшаяся из низов, получала особенное удовольствие, вынуждая аристократок носить искусственные жемчуга. А вот на шее у Неизвестной изумительное украшение, похожее на роскошный ошейник: это серебряная чеканка с бирюзой, явный Восток. Женщина со вкусом не надела бы на себя два столь разностильных украшения.

Инспектор встрепенулся.

— Хотите взглянуть на этот ошейник, графиня? Он у меня с собой. — Миллер извлек из портфеля коричневый бумажный пакет и протянул его Апраксиной. Она наклонила пакет, и на стол с резким звоном выпали две половинки серебряного обруча.

— Почему он распилен надвое?

— Обруч оказался несъемным, пришлось его распилить.

— Любопытно: так он был запаян прямо на шее Неизвестной? Татарщина какая-то!

— Вы ставите под сомнение ее русское происхождение?

— Отнюдь. Хотя одна старая грымза вроде меня как-то сострила: «Поскреби русского и найдешь татарина».

— Может быть, Неизвестная принадлежала к семье с сохранившимися древними русскими традициями? — предположил Миллер.

— Оставьте, инспектор! Не было у русских таких диких традиций. Скорее, это какой-то романтический обряд, а не национальный. Например, символ верности до гроба — вместо обмена кольцами при церковном венчании. Кстати, таким же обрядом может быть и питье «Асти спуманте» перед самоубийством — если это самоубийство. Не для храбрости же она пила это легкое вино: тут были бы уместней коньяк или водка.

— Питье «Асти спуманте» из стаканчика для чистки зубов — фантастический обряд! Чего только не выдумают эти русские…

Графиня покатилась со смеху и замахала на инспектора руками.

— Ох, инспектор, как вы умеете меня насмешить! — Отсмеявшись, она добавила: — Бедный Осип Мандельштам, как ему не везет!

— Это кто такой? Тоже русский эмигрант?

— К сожалению, нет. Это крупный русский поэт, написавший стихи про «Асти спуманте». Сам он погиб в сталинских лагерях. Его посадили за стихи о Сталине: «Что ни казнь у него, то малина, и широкая грудь осетина», — она прочла стихи по-русски и затем перевела на немецкий.

— Странные стихи. И за это Сталин отправил человека в концлагерь? «Что ни казнь у него, то малина» — это что, какая-то аллегория, которую я не понял, или у Сталина была аллергия на малину и его болезнь скрывали от народа?

— Ох, инспектор, вы меня сегодня определенно уморите! Вот и переводчики этих стихов на Западе тоже немедленно запутались. В первом издании стихотворений Мандельштама в Америке они снабдили их примечанием, где говорилось, что у осетин существовал обряд «жевания сухой малины после победы над врагом». На самом деле Сталин был не осетин, а грузин, и даже, говорят, мингрел — это небольшая народность в Западной Грузии. И малина-ягода тут тоже совершенно ни при чем: «малина» на языке уголовников означает пир, праздник, а также правящий совет преступного мира. Мандельштам, конечно, имел в виду одно из этих значений.

— Ну а что же с «Асти спуманте»?

— А это из другого стихотворения Мандельштама, очень популярного у современной русской интеллигенции. В нем он писал о недоступных радостях западного мира: о розах в машине «ролс-ройса», савойских соснах, альпийских сливках и тому подобном. Кончалось стихотворение так:

Многие, попав на Запад, буквально причащались этим вином. Я знаю русские семьи, в которых «Асти спуманте» уже многие годы остается любимым алкогольным напитком. Моя подруга Альбина до сих пор постоянно подает его на своих приемах, но, разумеется, не в пластмассовых стаканах.

— Как все это ново и необычно для меня, дорогая графиня! Вот почему я всегда настаиваю, чтобы для расследования «русских дел» приглашали именно вас. И как обидно, что полиция не может оплачивать ваши труды по заслугам! — Инспектор уже два года, с тех пор, как Апраксина вышла на пенсию, сокрушался, что графиню официально приглашают к ведению дел только в качестве переводчицы с мизерным почасовым вознаграждением.

— Оставьте, инспектор!

— Увы, придется. У меня еще один вопрос относительно вина: почему покойная привезла его с собой? Она что, боялась, что в ресторане отеля не найдется вино любимой марки?

— Ответов может быть несколько. Она могла запастись вином из экономии: в отеле пришлось бы заплатить значительно дороже, чем она заплатила в магазине «Альди». Но оно могло быть просто куплено заранее для этого торжественного дня, если это было запланированное самоубийство.

— Торжественный день самоубийства? Не понял.

— День, назначенный для самоубийства, — это для романтической натуры день торжественного окончания жизни. Бедная язычница не подозревала, чем окончится это торжество.

— Как это «не подозревала»? Или, вы думаете, графиня, она надеялась, что ее спасут, и просто хотела попугать кого-то?

— Ох, инспектор, неужели вы думаете, что для бедной Неизвестной все уже кончилось с самоубийством? Все еще только-только начинается…

— Вы говорите о загробной ее участи, графиня? — проникновенно уточнил Миллер.

— Вот именно.

— Да, это страшно… Просто удивительно, как мало люди думают о своем вечном будущем! Собираясь умереть, Неизвестная накрасилась, чтобы быть красивой в гробу, но почти наверняка не думала о том, что ее ожидает за гробом. А может быть, она просто психически неуравновешенный человек? Я полагаю, что лишь психически ненормальный человек может думать перед самоубийством о таких пустяках, как выбор подходящего вина и этот, как его… макияж.

— Самоубийство, инспектор, само по себе признак болезни души. Или болезненного озлобления. Кому-то она, может быть, хотела досадить своей смертью — мужу или любовнику…

— Или покинутой родине…

— Родине? А родина-то здесь при чем?

— Ну, эта ваша типично русская ностальгия…

— Вы хотите сказать, инспектор, что за границей ностальгия становится нашей национальной особенностью? Это правда, много самоубийств произошло на этой почве в среде русских эмигрантов… Но знаете, инспектор, это почему-то всегда были мужчины! Женщины от природы как-то лучше приспособлены к тяготам скитаний.

— И все-таки — трудности эмиграции, непривычное окружение, депрессия…

— Это вы мне говорите о трудностях современной эмиграции? Да ведь нынешняя эмиграция, за редчайшим исключением, дело в высшей степени добровольное, и за право эмигрировать люди борются годами! Знаменитый академик-диссидент Сахаров как-то даже объявил эмиграцию важнейшим из прав человека.

— Не понимаю я вашего Сахарова.

— Признаться, я тоже.

— А может быть, она и была диссиденткой?

— С чего это вас вдруг на политику потянуло, инспектор?

— Разве не бывает политического самоубийства в знак протеста?

— Отвратительнейший способ привлечь к себе внимание! Это верный признак истероидной психопатии — себя не пожалею, но заставлю всех считаться с собой! Но мы-то имеем дело явно не с политическим самоубийством, а с бытовым, и скорее всего, на личной почве. Для некоторых слабых духом натур самоубийство — единственный доступный способ отомстить обидчику.

— А что вы скажете об этом, графиня? — Инспектор достал из портфеля еще один пакет и вытянул из него белый вязаный платок.

— Ну-ка? — Апраксина внимательно осмотрела платок, помяла его в руках, зачем-то понюхала, затем вытянула одну нить и оторвала от нее кончик. — Дайте мне вашу зажигалку, инспектор!

— Пожалуйста!

Апраксина поднесла пламя к обрывку нити, понюхала обгорелый кончик и сказала:

— Настоящий оренбургский платок, не чета тем сувенирам, которые продают в России иностранным туристам. Это не современное производство: теперь не прядут на шелковой основе, а пускают нейлоновую нить. Любопытно, как она его стирала? Платок слегка пожелтел от времени, но не сел и не утратил узора. Жаль, что нельзя ее расспросить… Ну что ж, возвращаю вам вещественные доказательства, инспектор, и еще раз отказываюсь от участия в этом деле. Я совершенно уверена, что вы обойдетесь без меня. Через соответствующие организации вы установите личность Неизвестной и выясните обстоятельства ее жизни, приведшие к самоубийству. А может быть, появится и косвенный или даже прямой виновник ее гибели — тот, кто ее к самоубийству подтолкнул. Желаю успеха!

— Вы отказываетесь помочь полиции в этом деле?

— Не вижу никакой необходимости влезать в него с самого начала. Но позже, если вдруг возникнут какие-то трудности «на русскую тему», я всегда буду готова вас принять и побеседовать, дать совет, может быть. Звоните мне в любое время: вы знаете, что я люблю с вами поговорить, инспектор!

— Взаимно, графиня. Ну что ж, не смею настаивать…

Апраксина встала, аккуратно сложила платок и положила его в коричневый пакет.

— Прошу прощенья, графиня, это пакет для обруча.

— Извините, инспектор. — Апраксина послушно извлекла платок обратно из пакета, и тут что-то со звоном упало на пол. Оба наклонились и увидели на полу маленький крестик на цепочке: видно, он зацепился за оренбургский платок, когда графиня его вынимала из пакета.

— Что это? — воскликнула она.

— Ах, чуть не забыл! Еще одно украшение, бывшее на покойной, — сказал инспектор, поднимая и передавая Апраксиной крестик.

— Это не украшение, инспектор. Это нательный крестильный крест, такие не носят напоказ. Значит, она была верующая. Погибшая христианская душа…

Графиня Апраксина снова села за стол, подперла голову ладонью левой руки, а правой принялась раскачивать перед собой крестик на простенькой серебряной цепочке. На ее задумчивое лицо легла тень, тонкие брови сдвинулись к высокой переносице породистого носа.

— Сядьте, инспектор! Я передумала — я берусь за это дело, — вдруг сказала она и принялась складывать в пакет вещественные доказательства.

— Я очень, очень рад, дорогая графиня! А можно спросить, почему вы вдруг передумали и решили взяться за это дело?

— Охотно вам отвечу. У меня появились сомнения, что это самоубийство. Возможно, что мы имеем дело с доведением до самоубийства — а это получается уже совсем другая картина. В этом случае мы, правда, вряд ли сумеем оправдать Неизвестную в глазах Церкви, но зато сможем хотя бы наказать виновника того, что она будет похоронена без отпевания. Но я не исключаю, что это вообще не самоубийство, а убийство, замаскированное под самоубийство. В этом случае наш христианский долг найти убийцу, чтобы убитая могла быть похоронена по полному православному обряду, чтобы в Церкви служились по ней панихиды, чтобы ее поминали на литургии. Это очень, очень важно для ее души. Вот душе Неизвестной я и хочу помочь.

— Спаси вас Бог за эти слова, дорогая моя графиня!

— Спасибо, инспектор. Итак, что там у вас запланировано дальше?

— Я собираюсь вызвать на беседу Аду фон Кёнигзедлер, пока это единственная ниточка.

— Когда?

— Я уже послал ей приглашение на 10 часов завтрашнего дня.

— Отлично! Я приеду к вам заранее и буду скромно сидеть в вашем кабинете в качестве секретарши — в углу, за компьютером.

— А я буду время от времени смотреть на свой монитор и читать ваши подсказки, — с энтузиазмом подхватил чрезвычайно довольный Миллер.

— Иногда они оказывались полезными, не так ли, инспектор?

— Не скромничайте, графиня! В «русских делах» вы незаменимы!

— Повторяйте это почаще: вы же знаете, как мы, старушки, любим лесть.

— Да какой из меня льстец, графиня! Просто у меня от сердца отлегло, когда вы согласились участвовать в этом деле.

— Комплимент был на веревочке: только я растаяла — а вы уже тянете его обратно!

— У меня всегда найдется для вас новый, — галантно ответил Миллер, поднимаясь. — Итак, завтра в девять?

— О’кей, — сказала графиня.

— Пришла дама и утверждает, что вы ее ждете, — доложил по телефону дежурный.

«О, мой Бог! — подумал Миллер, взглянув на часы. — Уже без четверти десять, а графини все нет. Наверняка это фон Кёнигзедлер спешит покончить с неприятным делом. Принять ее сразу или попросить подождать в приемной?».

Он вышел в приемную, раздумывая на ходу, как поступить с визитершей, но решить ничего не успел: дверь, ведущая в приемную из коридора, резко распахнулась и вошла высокая дама в развевающемся на ходу шелковом черном плаще и зеленой шляпе с широкими полями. Под полями сверкали большие переливчатые очки, длинные черные волосы свисали по бокам лица, наполовину закрывая резко нарумяненные щеки. Рот был накрашен ярко и выразительно — то есть обведен почти черным контуром. На плече у вошедшей висела совершенно немыслимая сумка: как только инспектор ее увидел, он на минуту позабыл обо всех своих заботах и ему захотелось протереть глаза. Сумка была из ярко-зеленой кожи, большая, квадратная, а спереди на нее была нашита меховая аппликация головы пантеры в натуральную величину — с узкими зелеными глазами и с высунутым из пасти красным языком-застежкой. В некотором ошеломлении инспектор завороженно глядел на раскачивающуюся звериную голову. Затем он встряхнулся и проговорил приветливо:

— Госпожа фон Кёнигзедлер, вам придется немного обождать здесь, в приемной. Я жду мою секретаршу, она что-то опаздывает.

— Неправда! — хрипловатым резким голосом заявила странная дама. — Ваша секретарша никогда не опаздывает!

Бросив эти странные слова, она обошла стоявшего в ошеломлении инспектора и направилась прямо в раскрытую дверь его кабинета.

— Э, позвольте! — начал инспектор. — Я попросил бы вас… Почему вы так бесцеремонно?

— Терпеть не могу церемоний! — бросила на ходу таинственная дама. — Входите и закрывайте дверь, инспектор! Я очень торопилась, но не предусмотрела, что эти каблучища меня подведут! Ох, как я рада, что Ада фон Кёнигзедлер меня не опередила! Теперь хоть разуться можно, — сказала Апраксина уже своим голосом и, сбросив туфли на высоченных каблуках, затолкала их под компьютерный столик, а потом уселась за него, со вздохом наслаждения вытягивая ноги. — И как только молодые носят эту травматическую обувь?

Шляпу она тоже сняла и повесила на спинку стула, а наводящую трепет сумку поставила перед собой на стол — мордой к двери.

Инспектор захохотал, но тут же спохватился и прикрыл рот рукой, оглянувшись на дверь.

— Ваши превращения всегда потрясают меня, графиня, — заявил он, идя к своему столу и все еще посмеиваясь. — Хотите кофе?

— С удовольствием. Я бы приготовила его сама, как положено секретарше, но, честное слово, я даже лишнего шага сделать в этих туфлях не могу.

— Сидите, сидите! Дежурный позвонит, когда явится посетительница.

— Ах да, верно! В таком случае я могу приготовить кофе босиком — я ведь ваша секретарша как-никак! — Апраксина подошла к столику с маленькой кофеваркой и принялась хозяйничать возле нее: в кабинете Миллера она чувствовала себя как дома. — А маскарад этот я затеяла по двум причинам: во-первых, я не хочу, чтобы при следующей нашей встрече Ада фон Кёнигзедлер меня узнала, а во-вторых, я вовсе не желаю, чтобы в будущем она разговаривала со мной как с вашей секретаршей. У старых женщин, знаете ли, своя гордость!

— Ах, так! — усмехнулся Миллер. — Между прочим, вы сегодня выглядите как минимум лет на двадцать пять моложе, чем обычно. То есть, я не хотел сказать, что вы вообще выглядите старой, но…

— Не смущайтесь, инспектор! Вы же знаете, я своих лет не скрываю: только дурочки не умеют наслаждаться всеми преимуществами каждого своего возраста. Ваш кофе, инспектор! — Она подала ему чашку и стала наливать другую для себя. — Здоровая и беззаботная молодость отнюдь не редкость, а вот здоровая и радостная старость — это дар Божий и награда за вольные или невольные ограничения юности.

— Журнал для домохозяек заплатил бы за этот афоризм хорошие деньги…

— Инспектор!

— Да нет, я не хотел вас обидеть, дорогая графиня. Просто мне вспомнился афоризм, который Роза Блюменталь, хозяйка отеля «У Розы», вычитала в таком журнале.

— И что же она там вычитала?

— «Мертвые уходят своим путем, а жизнь продолжает идти своим».

— Фу, гадость какая!

— Скверный кофе?

— Нет, не кофе — афоризм вашей Розы Блюменталь.

— Нашей с вами Розы Блюменталь: я уверен, что вам уже не терпится с нею познакомиться.

— Не горю желанием, однако придется.

Апраксина стоя допила кофе, поставила пустую чашу возле кофеварки и прошла за свой столик. И как раз вовремя — раздался звонок внутреннего телефона и дежурный сообщил, что в кабинет Миллера направляется Ада фон Кёнигзедлер.

Посетительница вошла, представилась и спокойно уселась в предложенное Миллером кресло. Апраксина отметила строгую элегантность ее синего костюма и серых туфель, сумочки и перчаток — все было явно куплено в ансамбле и стоило недешево. Выглядела она не столько молодо, сколько моложаво. Косметика, прическа — все было в полном порядке, вот только лицо самую чуточку напряжено, что от графини не укрылось.

— Ну вот, госпожа фон Кёнигзедлер, — сказал инспектор, добродушно улыбаясь, — могу вас обрадовать: мы нашли вашу машину.

— О, в самом деле? Я вам так благодарна, инспектор Миллер! И где же она была? Машина в порядке, я надеюсь? А похитителей вы тоже нашли?

— К сожалению, похитители скрылись, бросив вашу «ауди» неподалеку от австрийской границы. Видимо, они не рискнули пересекать границу в машине с чужим номером, опасаясь, что вы уже успели сообщить в полицию. Машина в полном порядке, и вы скоро сможете ее забрать.

— Великолепно! — с искренним облегчением сказала Ада фон Кёнигзедлер.

— Но прежде небольшая формальность. Я должен задать вам несколько вопросов.

— О, пожалуйста!

— Фрау Бауман, зафиксируйте нашу беседу, пожалуйста!

— Слушаюсь, инспектор! — Апраксина положила руки на клавиатуру компьютера.

Миллер задал сначала несколько приличествующих ситуации вопросов: где и когда была куплена машина, есть ли у госпожи фон Кёнигзедлер место в гараже или она всегда оставляет свой автомобиль на улице перед домом? Часто ли она забывает ключ в машине и всегда ли запирает дверцу? Не видела ли она в день угона подозрительных лиц неподалеку от машины?

Ада фон Кёнигзедлер на все вопросы ответила обстоятельно и толково, а на последний заявила:

— В доме, где я живу, абсолютно все жильцы — подозрительные личности.

— Как такое может быть? — удивился инспектор.

— Видите ли, я временно проживаю в однокомнатной меблированной квартирке в доме, где около тысячи таких же квартир и больше тысячи временных жильцов. Почти все они иностранцы-эмигранты.

— Простите, но вы…?

— Да, я не немка, я — русская. Но я не эмигрантка, поскольку, еще живя в СССР, вышла замуж за германского подданного. У меня немецкое гражданство.

— Могу я поинтересоваться, госпожа фон Кёнигзедлер, кто у вас муж? Он живет вместе с вами?

— Мой бывший муж архитектор Клаус фон Кёнигзедлер, и он, конечно же, живет не в меблирашках, а в собственном доме. Но сейчас мы с ним находимся в процессе развода. Потому-то я и вынуждена жить в этом ужасном доме на улице Эйнштейна.

— Муж выделяет вам достаточные средства на жизнь? Простите, что я задаю этот вопрос, но похитители могли интересоваться не только машиной: вполне возможно, что они рассчитывали найти в салоне машины какие-то дорогие вещи, вызнав, что вы человек состоятельный.

— Состоятельный человек — это мой муж. У меня нет ничего, кроме огромного минуса в банке, и на жизнь я зарабатываю собственным трудом — работаю машинисткой. — При этих словах Ада фон Кёнигзедлер покосилась на сидевшую в углу Апраксину, но, наткнувшись взглядом на жуткую голову пантеры, тотчас отсела глаза. — Навряд ли моя скромная особа могла заинтересовать настоящих грабителей. Я уверена, инспектор, что угонщики — это мальчишки из нашего же дома, турки или итальянцы, которым просто захотелось покатать своих девчонок. Не стоит за ними гоняться! Конечно, если моя машина действительно в порядке.

— Она в полном порядке, уверяю вас! А угонщиков мы, конечно, специально искать не станем, но они еще вполне могут обнаружиться случайно, по какому-нибудь другому делу. Кстати, а где вы служите?

— В одном частном машинописном бюро.

— Могу я на всякий случай узнать его адрес?

— Пожалуйста, Эттингенштрассе, 26.

Апраксина за своим столиком вдруг громко чихнула.

— Будьте здоровы, госпожа Бауман, — рассеянно сказал инспектор и поглядел на экран. Там стояло: «Скажите, что через час она может получить свою машину. Не раньше, чем через час!». — Ну что ж, у меня больше нет к вам вопросов, госпожа фон Кёнигзедлер. Вы можете быть свободны. Через час подойдите в автоинспекцию вот по этому адресу: к тому времени я оформлю все документы, отправлю распоряжение по факсу, и вам выдадут ваш автомобиль.

— Мне для этого нужны какие-нибудь документы?

— Захватите с собой паспорт и права.

— Но права-то как раз и остались в машине! — Ада фон Кёнигзедлер заметно побледнела, отчего пятна румянца на ее щеках стали выглядеть неестественно.

Апраксина опять чихнула. «Отдайте ей права» — прочел инспектор на экране.

— Гм. Ах, простите, чуть не забыл! Хорошо, что мы с вами об этом заговорили: ваши права были в машине, в отделении для перчаток. — Инспектор встал, подошел к железному шкафу, открыл наборный замок и, немного покопавшись внутри, вернулся к столу с правами. — Пожалуйста, госпожа фон Кёнигзедлер!

Ада Кёнигзедлер взяла свои права, сердечно поблагодарила инспектора Миллера, попрощалась и ушла.

— Ну, ваши впечатления? — спросил Миллер.

— Интересная дамочка. Вы заметили, что она запомнила вашу фамилию, написанную на табличке у двери, несмотря на то, что явно очень хотела поскорее отделаться от этого вызова?

— Да, заметил и оценил: люди всегда ценят, когда к ним обращаются по имени.

— По крайней мере, так утверждает великий учитель лицемерия Карнеги. Она хотела произвести на вас хорошее впечатление.

— Весьма польщен, — буркнул инспектор.

— А еще она несомненно знала покойную.

— Я это тоже понял и удивился, что вы предложили отпустить ее без допроса.

— Она была готова к допросу, инспектор, — зачем нам с вами такой допрос?

— Я мог бы предъявить ей фотографию Неизвестной для опознания.

— А она бы ее «не узнала», только и всего. Этим вы бы ее только вспугнули и насторожили. Нет, мы пойдем с другого конца!

— С какого же?

— С места ее работы. Сейчас я отправлюсь в это машинописное бюро на Эттингенштрассе и попробую прощупать ее коллег. Но теперь я уже могу вернуть себе человеческий облик, тем более что через час с небольшим мы можем столкнуться с нею носом к носу.

Апраксина извлекла из сумки толстый вязаный жакет зеленого цвета и коричневые уличные туфли на низком каблуке, затем вывернула свою устрашающую сумку наизнанку, и та, к удивлению инспектора, превратилась в обычную плетеную кошелку с двумя ручками, с какими ходят по магазинам пожилые баварки. Затем в сумку были уложены черный парик, очки и плащ. Надев свою зеленую шляпу, Апраксина превратилась в приличную старую даму, не богатую, но полную достоинства. Инспектор с улыбкой наблюдал за ее преображением.

— Ну, вот я и готова! — сказала Апраксина.

— А все-таки, графиня, прежде вы выглядели значительно моложе! — упрямо сказал инспектор, провожая ее до дверей.

— Ах, оставьте, инспектор! — сказала графиня и вышла за дверь.

По лесной дороге, между кустами кизила, осыпанными золотыми звездочками цветов, под прозрачным навесом весенних дубов скакала всадница в ярко-алом шелковом плаще. Перед нею бежала белая узкомордая поджарая собака с горбатой спиной и длинной волнистой шерстью — одна из русских борзых, вывезенных королевой из Киева. Как давно все это было: прощанье с Киевом, с любимым батюшкой и его двором, с милыми сестрами и братьями, с гостившими тогда при дворе родственницами греческими царевнами, образованными и благочестивыми; долгий и утомительный, но увлекательный и для познания полезный путь через Европу. Ее, киевскую княжну, сопровождающее посольство называло на европейский лад принцессой, и ей это льстило, хотя юная Ярославна сознавала, что Киевское княжество не уступало ни в политической силе, ни в богатстве большинству европейских королевств, из коих некоторые уступали по размеру Киеву с пригородами. И уж, конечно, ничуть не уступало отчее княжество европейским государствам роскошью и образованностью двора: недаром дети Ярослава Мудрого шли нарасхват, и киевского князя прозвали «тестем всея Европы». Сколько разочарований ожидало ее поначалу в Париже! Сам король ставил на государственных документах сигнум вместо подписи. Став королевой, Анна под королевскими документами расписывалась по-французски, но звуки изображала кириллицей — «Анна реина»: она, разумеется, могла писать латинскими буквами, поскольку латыни ее обучали, но не всегда была уверена в правописании — вот тут кириллица ее и выручала. Она привыкла не только к неграмотности французской знати, но и к грубой вольности парижского двора и стала находить удовольствие в его развлечениях. И по-настоящему, пожалуй, она страдала лишь от отсутствия настоящей бани — с паром, с веничками из березы и мяты, с окачиваниями ледяной родниковой водой из бадейки. Разве могли заменить горячую парную баньку теплохладные королевские ванны?

А вот вера тогда была по всей Европе единая, и святые были общие, хотя службы во Франции и шли на латыни. Отпадение Римской церкви от Вселенской Церкви случилось как раз в середину ее царствования, но она, как и многие другие в то время, совсем не придавала значения неурядицам между церковными иерархами. Никто не мог предвидеть, что узкая змеиная трещина превратится в настоящую пропасть и отделит Римскую I церковь от прочих церквей…

И по Киеву она скучала. После смерти короля Анна Ярославна стала подумывать о возвращении на Русь, но помешали дети. Двое младших умерли, но старшие оставались, и Филипп должен был наследовать престол после отца. Отрекаться от власти за себя и за детей Анне не хотелось, а вернуться в Киев без сыновей она не могла.

Скрывшись за поворотом лесной дороги, борзая сука подняла лай. Анна прислушалась и насторожилась: кто-то скакал ей навстречу. Крупный гнедой жеребец вихрем вырвался из-за кизиловых кустов, всадник в черном одеянии осадил его в нескольких шагах перед белой лошадью королевы.

— Баше величество! — приветствовал ее граф Рауль де Валуа.

Анна придержала кобылу, граф развернул коня, и дальше они поехали рядом. Да, теперь у нее была еще одна причина не спешить с возвращением в Киев…

В понедельник Апраксина с утра заявилась в полицию. Каменев еще не успел сесть в поезд Париж — Мюнхен, а они с инспектором Миллером уже обрабатывали собранный в Монжероне материал.

— Что вы думаете о реакции Каменева на известие о смерти жены? — спросил Миллер.

— Реакция как реакция, — ответила Апраксина, перематывая только что прослушанную пленку в магнитофоне. — Человек воспитанный, умеет держать себя в руках, однако, увидев лицо мертвой жены на фотографии, не выдержал и хлопнулся в обморок.

— Поражаюсь, как при советском режиме выживали такие тонкие интеллигентные натуры? — пожал плечами Миллер.

— Гм… А вот я за всю свою жизнь ни разу не падала в обморок и даже не могу себе представить, что люди при этом ощущают. Даже обидно немного, чувствуешь себя вроде как и ненастоящей женщиной. А уж поводов к потере сознания в моей жизни, поверьте, инспектор, было предостаточно!

— Не сомневаюсь, дорогая графиня, что вы ни при каком режиме в обморок не хлопнетесь!

— Надеюсь. Это советские русские любят сваливать на режим даже свое неумение поладить с собственной тещей… Как вы полагаете, инспектор, что мы с вами должны успеть сделать до приезда Каменева?

— Я думаю, надо немедленно отправляться с обыском на квартиру Каменевых.

— Вы уже выяснили адрес?

— Разумеется.

— И где же находится эта квартира?

— В Олимпийской деревне. Штрасбергер-штрассе, 9.

— Боже, по каким только задворкам не распихивают бедных эмигрантов!

— Ошибаетесь, графиня! Во-первых, теперь это уже давно не задворки, а во-вторых, как мне удалось установить, их туда никто не запихивал: они сами внесли залог в три тысячи марок и сняли квартиру без содействия учреждений по делам эмигрантов.

— Три тысячи — немалые деньги для новых эмигрантов, а Каменевы не богаты: Каменев даже на выставку в Париж поехал поездом, а не взял самолет, — иногда Апраксина допускала эмигрантские обороты в своей речи. — Но, думаю, я знаю, кто помог им с деньгами.

— Ада фон Кёнигзедлер?

— Нет — Анна Юрикова. Аду фон Кёнигзедлер трудно заподозрить в благотворительности в особо крупных размерах. Одолжить свою машину на пару часов — это, пожалуйста, но большие деньги — навряд ли.

— Как же быть с этой Юриковой? Не пора ли нам выходить на нее?

— Я уже несколько раз звонила по ее номеру, но пока никто не отвечает на звонки. Буду звонить еще.

— Вы уверены, что вам удастся с нею познакомиться по телефону? Не проще ли вызвать ее и допросить?

— Это никогда не поздно. Я хочу сначала познакомиться с нею на нейтральной почве, предположим, как знаток современной живописи. Вы думаете, я зря бродила по выставочным залам Монжерона?

— Очень хорошо. А что с Адой фон Кёнигзедлер? Ее-то уже можно и допросить, как мне кажется.

— Вот тут вы совершенно правы, инспектор. Звоните ей и предупредите, что ее посетит ваша коллега из полиции. Назовите мое настоящее имя. Я собираюсь ее разговорить по поводу треугольника «Каменева — Каменев — Юрикова».

Ада фон Кёнигзедлер оказалась дома и согласилась встретиться с сотрудницей полиции в любое время, можно даже сегодня и сейчас: инспектор не сказал ей прямо, но дал понять, что дело касается всего лишь угона ее автомашины.

— Все в порядке, графиня, вы можете ехать. Желаю успеха!

«Вам не нравится мюнхенский климат? Потерпите пятнадцать минут, и он обязательно изменится!» — вспомнилось Апраксиной, когда она вышла из метро на Зендлингер Тор и попала под резкий ветер с летящим в лицо холодным дождем. Когда она выходила из дома, светило солнце и со стороны Альп веял легкий теплый ветерок: именно поэтому она решила ехать городским транспортом — чтобы заодно немного прогуляться и подумать. И, конечно же, она забыла прихватить на всякий случай зонтик! Хотя за столько лет жизни в баварской столице уже можно было привыкнуть к постоянному непостоянству мюнхенской погоды и научиться делать это механически.

Постояв минут пятнадцать под карнизом у входа в метро, Апраксина взглянула на часы и решила не ждать, пока дождь стихнет. «Не бывает плохой погоды, а бывает неподходящая одежда», — сказала она себе в назидание, застегивая на все пуговицы легкое пальто и повязывая голову шелковым шарфиком, после чего решительно шагнули из-под укрытия прямо навстречу косым струям дождя.

Юрикова жила на улице Капуцинов, и Апраксина решила пройти туда через Старое Южное кладбище, чтобы сократить путь и пройти хотя бы часть его под деревьями. Войдя в ворота со стороны площади Святого Стефана, она пошла по главной аллее, другим концом выходившей как раз на Капуцинерштрассе. Только она зашла под навес огромных деревьев, как ветер, конечно же, тут же начал стихать, а за ним утих и дождь.

— Вот и отлично! — одобрительно сказала Апраксина. Она взглянула на часы, замедлила шаг и пошла, не спеша разглядывая надгробья. Графиня бывала здесь и прежде: на кладбище уже давно никого не хоронили, разве что какую-нибудь знаменитость по особому распоряжению властей, и оно превратилось просто в место прогулок мюнхенцев. Она шла, разглядывая надгробья, и ее поразило, как необычно выглядят они в сырую погоду: от дождя патина на бронзе и копоть на мраморе выступили резче, и ей стало казаться, что печальные барельефы и скульптуры, пользуясь безлюдьем из-за плохой погоды, обнаружили какую-то особенную таинственную свою сущность, обычно скрываемую от праздных посетителей кладбища. Может быть, правду о тех, на чьих могилах они установлены? От копоти и пыли в складках и углублениях мрамора фигуры и лица приобрели совсем не то выражение, какое задумал и придал им скульптор. Вот на лице ангела-малютки светлые губы и кончик носика выступили на фоне потемневших под дождем щек и превратившихся в темные щелки заплаканных глазенок. У другого крылатого малыша мокрое лицо казалось и вовсе зареванным, а чуть выщербленные губы скривились корытцем. Апраксина подошла ближе и прочла: «Здесь покоится нежная мать двоих маленьких детей». Да, этому ангелочку, конечно же, было о чем поплакать…

На медных и бронзовых барельефах время и вода рисовали бирюзовой ярью и черной копотью. Абсолютно одинаковые, определенно отлитые в одной мастерской круглые медальоны с головой Христа в терновом венце с течением лет обрели каждый свое особое выражение и смысл: на одном темная зелень смягчала страдания Спасителя, на другом копоть их подчеркивала, на третьем полусмытая дождями патина придавала Его лику выражение снисхождения к человеческой немощи и людским слабостям. «Как необычно все здесь выглядит сегодня, — размышляла Апраксина, проходя мимо так странно оживших надгробий. — Что, интересно, хочет поведать Время, изменяя по-своему работу старых мастеров? Может быть, эти преображения свидетельствуют о посмертной судьбе тех, кому посвящены надгробья? А может быть, они раскрывают истинный характер усопших? Вот эта муза, например: каким светом залита ее фигура! А дело-то всего лишь в том, что мокрая копоть удачно затемнила и фон, и фигуру музы на барельефе, оставив на свету только лицо и правую руку со светильником. Кто здесь лежит? А, ну ясно, какой-то малоизвестный поэт — никогда не слышала этого имени. Но, возможно, это просто еще не открытый миром великий поэт?

Примерно на середине аллеи она обратила внимание на одно привлекательное надгробье в югендштиле: беломраморный барельеф женской фигуры, летящей в облаках и звездах, на черной плите Лабрадора. Ангел смерти или ангел-хранитель? Или некая таинственная «вестница смерти»? В левой руке мраморная «вестница» держала звезду и, склонясь над могилой, готовилась ее уронить. Лицо ее было так тонко, так прелестно, печально и невинно, что Апраксина замедлила шаг, чтобы подольше любоваться ею. С грустью вспомнила она лицо Натальи Каменевой на посмертной фотографии, уловив едва заметное сходство его с ликом мраморной девушки. Как это печально — умереть на чужбине и быть похороненной в земле, так и не ставшей по-настоящему своей… Вот она хотя бы знает, что будет лежать на русском кладбище в Висбадене, на горе Нероберг, под сенью Свято-Елизаветинского православного храма — русская косточка среди русских костей. Да и хоронят на русских кладбищах навечно. А бедной Наталье Каменевой назначено лежать в земле, полной праха чуждых ей немцев, и хоронят в Германии на ограниченный арендной платой срок, обычно от семи до пятнадцати лет, реже до двадцати и уж в совсем редких случаях до тридцати. И будут шуметь над рабой Божьей Натальей деревья, названия которых она не успела выучить, и не будет она понимать их иноязычного шелеста. Апраксина отвела глаза от печального ангела-вестника и пошла к аркаде, разделявшей кладбище на две части.

Под крышей аркады, уютно устроившись в закутке между надгробьями, коротали пасмурный день несколько бродяг-пэннеров: двое перебрасывались картишками над бутылкой вина, некто спал в ярко-голубом туристическом спальнике, а молодой человек в очках читал толстую книгу, привалившись спиной к надгробию в готическом стиле. Была среди бродяг и женщина, старуха примерно возраста Апраксиной: она сидела закутавшись в рыжее верблюжье одеяло, а возле нее стояло несколько туго набитых пластиковых мешков, похоже, со всем ее имуществом. Старуха курила, задумчиво глядя в глубину темной аллеи. Апраксина вздохнула, подумав, что в привольной и в общем-то беззаботной жизни бродяг для женщин, однако же, есть свои специфические неудобства; вспомнив кой-какие эпизоды их жизни с тетушкой во время войны, она решила, что сейчас ей, пожалуй, нелегко было бы обойтись без ванны и душа и снова спать не раздеваясь. А все же эта старая женщина предпочитает вольную жизнь порядку и скромной обеспеченности старческого приюта. Ну что ж, вольному — воля…

Графиня миновала аркаду, прошла до конца центральной аллеи и вышла на улицу Капуцинов через северные ворота. Она остановилась и огляделась. «Рядом с кладбищем, дом 33», — сказала ей по телефону Юрикова. Справа и слева от ворот шла высокая кирпичная стена кладбища, напротив, через дорогу располагался монастырь капуцинов; и вправо и влево до ближайших домов идти было метров триста. В какой стороне находится дом № 33, угадать было невозможно при всем желании, а спросить было некого: снова начал накрапывать дождь, и на улице не было ни души. Она решила пойти влево.

Сразу за кладбищенской стеной был проулок, а за ним начинались дома. Издали вглядываясь в них, Апраксина попыталась угадать, в каком из них может жить пока столь мало известная ей Анна Юрикова? Хорошо было князю Мышкину угадывать дом Рогожина — он успел уже познакомиться с купцом и побеседовать, увидеть его во всем развороте его мрачного и бешеного сердца. Князь издали угадал рогожинский дом по сходству его с характером хозяина и не ошибся. Об этом угадывании Апраксиной напомнило совпадение нумерации: там — Гороховая, 33, здесь — улица Капуцинов, 33. От мрачного соседства, а не только от настоящей причины визита у нее эти мысли — Рогожин, князь Мышкин, страшная смерть Настасьи Филипповны… И все же она попыталась предположить, что таинственная подруга художника Каменева могла бы жить, скажем, вот в том высоком угловом доме, которым начиналась линия домов, отделенная от кладбища зеленым переулком. Старой благородной постройки дом с высоким фронтоном и двумя башенками наверху. По всему фасаду — большие окна с частыми переплетами, к которым графиня питала слабость. Миновав кладбище, Апраксина обнаружила: то, что она издали приняла за проулок, на самом деле им не было. Между заинтриговавшим ее домом и кирпичной оградой кладбища, завернувшей влево, тянулось русло бывшего канала — заросший старыми деревьями и кустарником ров. Понизу, в зеленом сумраке, шла утоптанная земляная дорожка и даже стояли скамейки: уютное местечко для элегических размышлений о бренности жизни. Апраксина оглядела еще раз фасад углового дома и попыталась представить себе, какой вид открывается из его верхних окон на кладбище. Впрочем, для настоящего мюнхенца Старое Южное кладбище — всего лишь пантеон знаменитых горожан и довольно изысканное место для променада. Она прошла мимо рва и подошла к самому дому. Первый этаж скошенного угла занимал магазин деревянной игрушки и детской мебели: в двух небольших витринах были расставлены добротно сделанные столики со стульчиками из светлого дерева, между ними и на них лежали и стояли кубики, деревянные поезда, лошадки, кукольная мебель. А на улице перед входом почему-то мокла на дожде одинокая лошадка под красным бархатным седлом с наивным мочальным хвостом — точная копия традиционной старинной баварской игрушки. Апраксина сочувственно улыбнулась промокшей лошадке и пошла дальше.

Пройдя вперед, она увидела следующую витрину — это был художественный магазин-галерея. За стеклом на мольбертах были расставлены вполне традиционные баварские ландшафтики и работы в стиле баварского примитивизма: толстенькие горожане в шляпочках с фазаньими перьями и кабаньими кисточками, упитанные горожанки в кружевах и передничках, округлые деревца, срисованные не с живых, а с картонных деревьев. Графиня моментально сообразила, что к Юриковой этот магазинчик отношения не имеет. И все же она почти не удивилась, увидев между двумя магазинами подъезд с табличкой, на которой были изображены две тройки. На щитке со звонками она нашла фамилию Юриковой и позвонила. «Кто там?» — спросил по-русски искаженный домофоном голос. Апраксина назвалась. «Входите и поднимайтесь на пятый этаж!»

Лифта в доме не было, и графине пришлось подниматься на шестой этаж (по-немецки на пятый) по ностальгически поскрипывающим деревянным ступенькам. Анна Юрикова поджидала Апраксину на верхней площадке возле отворенной двери квартиры. На ней было зеленое платье-балахон до пят, очень шедшее к ее бронзово-рыжим кудрявым волосам.

— Прошу вас, проходите! — сказала она, посторонившись и пропуская Апраксину в квартиру.

Квартира-мансарда была залита светом и загромождена картинами: они висели в прихожей, сплошным лоскутным ковром покрывали стены и простенки между окнами в большой комнате, передняя стена которой круто изгибалась незамкнутым кругом: это и была одна из тех двух башенок, которыми Апраксина любовалась с улицы. Кроме тахты, двух кресел и низкого столика между ними, да еще мольберта возле трех высоких окон башенки, в комнате никакой другой мебели не было, но графиня заметила справа, за портьерами, еще одну дверь, ведущую, видимо, в спальню.

— Я поставлю чай, а вы можете пока посмотреть картины: это все работы русских художников.

Хозяйка вышла, а графиня стала рассматривать картины. Апраксина имела некоторое представление о так называемых художниках-нонконформистах, бывала на их выставках в Париже и в Мюнхене, а потому сразу определила, что коллекция Анны Юриковой была действительно хороша и богата. Юрий Жарких, Оскар Рабин, Александр Исачев, Галецкий, Крапивницкая, Виньковецкий… «А где же здесь Константин Каменев?» — подумала она, обшаривая глазами стены. Но его имени она не обнаружила. Решившись, она подошла к мольберту, повернутому к окну, зашла за него и взглянула на холст. Это был почти законченный портрет хозяйки дома: она была изображена в открытом белом платье с охапкой цветов и трав, а в рыжие кудри были вплетены какие-то колокольчатые пурпурные цветы. Кажется, наперстянка. Рыжая ведьма с ядовитыми цветами в волосах… Однако романтично!

Апраксина в задумчивости стояла перед мольбертом, когда позади послышался голос вернувшейся в комнату Юриковой:

— Чай готов — прошу к столу! — Она внесла на блестящем мельхиоровом подносе синий в золотую сеточку ломоносовский чайный сервиз. — Поправились вам картины?

— Да, очень, — сказала Апраксина, усаживаясь в одно из кресел. — И ваш портрет на мольберте тоже.

— Он, к сожалению, не закончен и вряд ли будет закончен.

— Что-нибудь случилось с художником? — участливо спросила Апраксина.

— Нет. Просто обстоятельства сложились таким образом, что закончить эту работу он, скорее всего, не сможет.

— Как жаль: такая интересная работа!

— Работа так себе. У него есть и более талантливые вещи. Это, кстати, и есть тот самый художник, о котором я вам говорила по телефону — Константин Каменев.

— У вас есть и другие его работы?

— Давайте пить чай, а потом я вам их покажу.

— Чай — это прекрасно! Я шла через кладбище под дождем, промокла и продрогла.

— Напрасно! От метро есть более короткий путь прямо на Капуцинерштрассе.

— Мне захотелось прогуляться, я давно не была на Старом Южном кладбище, и дождь застал меня врасплох.

За чаем Апраксина поделилась с Анной Юриковой своими мыслями, пришедшими ей в голову по пути через кладбище.

— Время рисует истинное лицо умерших на их надгробьях? Интересно… Я тоже часто хожу через кладбище, когда езжу на метро, но не в дождь, конечно. Надо будет попытаться взглянуть на эти надгробья вашими глазами. Но, знаете, после Петербурга Мюнхен не очень впечатляет, хотя это, несомненно, самый красивый город Германии.

— Петербурга — сказали вы?

— Да. Я почти никогда не говорю «Ленинград». Да и никто из нас так свой город не называл. Мы всегда жили в Петербурге, — сказала она задумчиво и вдруг прочла:

— Это стихи Бориса Куприянова, когда он еще был просто поэтом.

— Был «просто поэтом»? А кто же он теперь?

— Теперь он священник отец Борис.

— Интересная судьба… А все же некий имперский дух присутствует и в Мюнхене, согласитесь!

— Да, пожалуй. Пусть это не Петербург и не Париж, но мне здесь уютно. И дыхание времени здесь определенно чувствуется, здесь много подлинной старины.

— Вы любите Мюнхен?

— Можно сказать и так. Знаете, я сначала жила во Франкуфурте-на-Майне, но как-то приехала сюда зимой и увидела чаек, летающих в вихрях метели над Изаром! Знаете, я тут же решила: буду жить здесь или нигде! А еще я люблю Вену — вот где поистине имперское величие! Но Австрия, к сожалению, не принимает политических эмигрантов — у них на этот счет существует какая-то договоренность с Советами.

— Разве художники не предпочитают всем столица Париж?

— Художники — да: им надо общаться между собой, тусоваться…

— Простите?

— «Тусоваться» — от слова «тусовка»: общение единомышленников, что ли.

— Надо будет запомнить.

— Ах, не надо, не запоминайте! Я так люблю эмигрантский русский язык!

— Да что вы, милая? Это же законсервированный язык — кому нужны эти словесные консервы?

— Это эталонный русский язык! — пылко возразила Юрикова, к великому удовольствию графини. — Знаете, в Ленинграде, — сейчас я специально употребляю эту мерзкую «кликуху»[3] Петрова града, — до сих пор еще живут старики и старушки, которые говорят настоящим русским языком — без советизмов и городского жаргона. Но очень скоро их совсем не останется, и это будет очень грустно.

— Благодарю вас! — графиня сказала это искренне и со всей благосклонностью, на какую была способна: все же она находилась при исполнении служебных обязанностей и перед нею был не кто-нибудь, а подозреваемая. — Так вы себя уютно чувствуете в Мюнхене?

— Более или менее. Я люблю Рим и Париж, но жить там постоянно я бы не смогла. Художники предпочитают творить в Париже, а мне ведь не творить, просто — работать. На мой взгляд, нет более подходящего города для работы, чем Мюнхен: это культурный центр с традициями, но без суеты и шума.

— А что за работа у вас, если не секрет?

— Секрета никакого нет. Сейчас я пишу книгу одном интересном человеке, коллекционере и галеристе, которого за неофициальные выставки приговорили к четырем годам лагеря и отправили на Колыму.

— Боже мой! Неужели и такое бывало?

— Один раз — было.

— И как же его зовут?

— Георгий Николаевич Михайлов. Это будет книга для серии «ЖЗЛ».

— Жизнь замечательных людей…

— О, вы читаете книги из России?

— Ну, разумеется, читаю. Это большая и серьезная работа, как я понимаю. Она принесет вам доход?

— Не думаю. Да и возьмет ли книгу редакция «ЖЗЛ» — тоже покрыто мраком. Нет, работа моя меня не кормит, а скорее разоряет. Кормит меня немецкое государство, за что большое ему спасибо, я ведь живу на пособие. А чтобы арендовать залы для выставок, чтобы ездить к художникам и собирать у них материал для книги, мне приходится продавать некоторые работы.

— Это грустно.

— Еще бы! Если вы уже допили чай и больше не хотите, то, может быть, вы желаете посмотреть другие работы Каменева?

— Да, конечно!

— Удачно, что они пока еще у меня: черед, несколько дней хозяин их отсюда заберет. Но он будет доволен, если до того кто-то купит какую-нибудь его работу. Не вставайте, сидите — я сама их вам покажу.

Под одним из окон башни стояли прислоненные один к другом холсты. Юрикова стала выносить их один за другим и ставить на мольберт, с которого сняла и отставила в сторону свой незаконченный портрет.

Живопись Константина Каменева на Апраксину впечатления не произвела: она почти сразу же вспомнила едкое замечание Ады фон Кёнигзедлер — «Дали из Кривого Рога». Действительно, перепевы Дали в некоторых работах доходили до прямых цитат. Хуже того, далиевские приемы сочетались у Каменева с псевдорусской тематикой а духе популярного на Западе Ильи Глазунова. На одной картине был изображен синеглазый и златокудрый пастушок с глуповатым круглым личиком, а вкруг него — стадо коров, овец и коз на паучьих ногах, будто отощавшее от колхозной бескормицы. На другом холсте был изображен пестрый, как сарафан, луг, и на нем спиной к зрителю подлежала обнаженная красавица; толстая русая коса лежала у нее вдоль позвоночника и, дойдя до румяных ягодиц, почему-то вдруг превращалась в змеиный хвост с зигзагообразным рисунком. Еще одна обнаженная красавица, тоже спиной к зрителю, чуть поодаль обнимала белоствольную березу, а по телу ее ползали осы — от гигантской осы, целиком закрывавшей одну пышную ляжку, до мелких насекомых, роящихся под мышками. Не обошлось и без религиозной тематики: над горящим остовом церкви в небе крестом висел самолет, а на концах крыльев у него вместо звезд были нарисованы раскрытые красные ладони.

— Весьма многозначительно и совершенно непонятно! — прокомментировала графиня. — Кстати, а икон на продажу у вас случайно нет?

— Я не торгую иконами, — холодно ответила Юрикова и нахмурилась. — Так вам не понравились работы Каменева?

— Как вам сказать? Я недавно была на выставке в Монжероне и видела там работы куда более зрелых художников — Целков, Рабин, Окунев, Жарких…

— О, да вы знаток! Что же вы мне сразу не сказали? Я ведь и сама понимаю, что Каменев слабый художник. Может быть, здесь, на Западе, он и развернется со временем, но пока… Однако его работы покупают, эмигрантам он нравится.

— Но вы своего протеже почему-то на стенку не вешаете?

— Ах, ну тут, знаете ли, совсем другие причины… Впрочем, если вас не заинтересовали его работы, так не о чем и говорить.

Она сняла картину с крестом-самолетом с мольберта и поставила ее к другим, под окно.

Апраксина собралась было распрощаться несолоно хлебавши, но тут зазвонил телефон. Юрикова схватила трубку и пошла из комнаты, бросив на ходу:

— Извините! Я сейчас вернусь — посмотрите пока другие картины.

Апраксина тотчас подошла к картине, висевшей на стене за неплотно прикрытой дверью в прихожую. Стоя возле нее, она отчетливо слышала голос хозяйки.

— Да… Зачем ты звонишь, я же просила тебя больше этого не делать! Да, в Вене полный порядок и будут две выставки — фондовская и городская. Нет, я все эти дни, как вернулась из Австрии, так и сижу дома, работаю, и мне почти никто не звонит… Нет, я не передумала… Нет, Костенька, я не стану с тобой встречаться… Это мое личное дело, как я к тебе отношусь, и прости, но на эту тему я не могу с тобой разговаривать — я не одна… Какая полиция — ты что, с ума сошел? Нет, это покупатель. Ты можешь, наконец, сказать, что там у тебя случилось и почему ты все время упоминаешь полицию?… Так приезжай ко мне и расскажи не по телефону… Не можешь? Ладно, давай встретимся… Хорошо, в пять в галерее над кассовым залом, перед «Кингом».

Апраксина успела отойти к окну и, когда Юрикова вернулась в комнату, она смотрела сверху на кладбищенские деревья, над которыми поднимался пар — небо очистилось и солнце заливало молодую листву.

Юрикова подошла к другому окну и встала перед ним, зябко обняв себя руками за плечи. Потом она повернулась к Апраксиной и резко спросила:

— Вы закончили? Что-нибудь присмотрели?

— Нет. Ваши картины мне не по карману, а художник Каменев мне определенно не нравится.

Юрикова как-то неопределенно хмыкнула.

— Но спасибо вам, я получила огромное удовольствие и от этих картин, и от знакомства с вами, однако больше не стану отнимать у вас время. Но, возможно, я позвоню вам еще раз. Вы разрешаете?

— Звоните, — равнодушно сказала Юрикова и пошла к дверям впереди гостьи.

Пианист и преподаватель музыки Михаил Гранатов был отец-одиночка. Эмигрировал он из СССР с женой и двумя сыновьями за семь лет до описываемых событий; попали они, как водится, «на венскую эмигрантскую пересылку» и тут, в Вене, застряли из-за рождения младшей дочери Галины. А через год вдруг случилось нечто невообразимое, несуразное, дикое даже для людей, оставшихся без дома и родины: жена Михаила Гранатова Елена бросила его с тремя детьми и сбежала в Америку с каким-то экстрасенсом, тоже эмигрантом из Питера. Экстрасенс вообще- то собирался пробраться в Шамбалу, но путь в нее почему-то пролегал через США. Позже в Вену доходили слухи, что экстрасенс устроил Елену на работу, а сам продолжал путешествовать «по тонким мирам», причем частенько в сопровождении мистически одаренных молодых американок. Изредка Михаилу приходили письма из-за океана, и каждый раз, вскрывая конверт, он панически боялся, что обнаружит в нем требование бывшей жены прислать ей кого-нибудь из детей или, хуже того, сообщение о скором ее возвращении в Вену. Но, к его великому облегчению, о детях она вежливо спрашивала только в самом начале письма, а основной текст был посвящен описанию трудностей жизни в США и заканчивался просьбой прислать немного денег. Гранатов тут же бросался искать деньги, находил, отсылал ей и успокаивался до следующего письма.

Все волны русской эмиграции в Вене, как новая, так и обе прежних, белогвардейская и военная, помогали незадачливому отцу-одиночке и спасали его от бед. А спасать было от чего: в первые годы после похищения экстрасенсом прекрасной Елены он начал пить, причем пил запоями. Его увещевали, стыдили, уговаривали лечиться, но все было напрасно. В конце концов венские русские дамы объединили усилия, перетряхнули свои связи и устроили его преподавателем в музыкальный лицей. Тут он спохватился и хотя бы прекратил впадать в запои, держась за приличное место. Придя в себя, он начал даже и концерты давать, что для музыкальной столицы было несомненным успехом. Еще венские дамы изо всех сил старались подыскать Гранатову супругу, а его детям новую мать, но вот с этим дело что-то не ладилось. Кто-то нашел ему практикующего русского врача-нарколога, согласившегося помогать неофициально. К сожалению, врач от пьянства Гранатова до конца излечить не смог, зато навел на него наркоторговцев, и от этой беды, как уже упоминалось, избавить Гранатова смогла лишь графиня Апраксина.

Квартиру Гранатову, как многодетному отцу, дали от города большую, шестикомнатную, хотя довольно запущенную, но зато в центре города, возле Нашмаркта, самого большого венского рынка. В этом было и свое неудобство: по выходным, когда на рынке разворачивалась барахолка, эмигранты прямо с узлами и сумками запросто заходили к Гранатовым передохнуть и выпить чаю по дороге домой. Это вообще был очень гостеприимный дом, и когда Апраксина позвонила у дверей, ей открыли сразу же, не спрашивая. Дверь отворила Галка. Увидев на пороге Апраксину, она тут же с визгом бросилась ей на шею:

— Бабушка Графинчик! Ой, как здорово! Володя, Федя, бегите сюда — бабушка Графинчик приехала! — кричала она в глубь квартиры между поцелуями.

В коридор вышел старший сын Гранатова Федя. Он подошел к Апраксиной и застенчиво ткнулся носом в ее щеку.

— Здравствуйте, бабушка Лиза. Давайте сюда вашу сумку, проходите и раздевайтесь. Вовка, кончай пиликать, встречай гостей!

Из глубины огромной квартиры доносились скрипичные гаммы. Скрипка смолкла, и раздался жалобный мальчишеский голос:

— Ты что мешаешь мне заниматься, Федя? Папа сказал, что скоро придет и проверит, как я выучил урок, а вы с Галкой меня все время отвлекаете! Я вот скажу папе, что это вы мне мешаете заниматься…

— Ага, так папа тебе и поверит, ябеда соленая! — крикнула в ответ Галка. — А кто в футбол с утра гонял в парке? Бросай свою скрипку, беги сюда: смотри кто к нам приехал!

— Ну кто? — кисло спросил Вова, выходя со скрипкой в руке в коридор. Но тут же весь просиял и кинулся к Апраксиной, отталкивая сестру и брата. — Бабулечка-дорогулечка приехала! — он уткнулся головой между животом и грудью Апраксиной, не выпуская из рук смычка и скрипки. — Что вы так долго не приезжали, бабушка Лиза?

Федя забрал у него из рук скрипку и смычок, и тогда Вова смог двумя руками обхватить Апраксину.

— Задушишь бабушку! — ревниво сказала Галка. — Идемте все на кухню, будем чай пить.

— Ага, пошли! — Вова ухватил Апраксину под руку и повлек ее к кухне. — Только, чур, я сам заварю чай: папа говорит, что я завариваю лучше, чем Федя и Галка.

— Расхвастался! Все другие, между прочим, тоже умеют чай заваривать, а некоторые «другие» даже яичницу с помидорами могут поджарить! — заметила Галка и тут же пояснила Апраксиной, беря ее под другую руку: — Это он хочет чай заваривать, чтобы больше не заниматься.

— Галина, не крутись под ногами! — строго сказал Федя. — Вот тебе деньги — беги в кондитерскую и купи пирожных.

— Фруктовых?

— Сливочных! — сразу же заявил Вова.

— Елизавета Николаевна, какие купить пирожные? — спросил Федя, доставая кошелек: в отсутствие отца он, естественно, был за старшего.

— Спрячь деньги, Федя, сегодня угощаю я. — Апраксина достала из сумочки деньги и протянула их Галке. — Купи каждому по фруктовому и сливочному. Да про отца не забудь!

— Ага, не забуду! И про тетю Аню?

— Само собой!

«Значит, Юрикова здесь», — отметила про себя Апраксина.

Галка умчалась в кондитерскую, а Федя и Вова, освободившись по дороге от скрипки, привели Апраксину в кухню — самое уютное и людное место в доме Гранатовых. Там они усадили ее на диван, стоявший возле большого дубового стола с изрядно запятнанной и покарябанной столешницей. Вова отправился ставить чайник, а Федя принялся выставлять на стол посуду из огромного старинного буфета с резными сценами охоты на дверцах. Как только приготовления к чаю были закончены, мальчики немедленно уселись на диване справа и слева от Апраксиной и положили головы ей на плечи. Она их обняла и прижала к себе.

— Ну, рассказывайте, как живете? Что у вас нового в доме и в школе?

Братья принялись рассказывать ей семейные и гимназические новости, а она слушала и задавала вопросы, попутно теребя их волосы и поглаживая плечи: росшие без матери мальчики от бабушкиной ласки млели и только что не повизгивали от счастья.

Явилась Галка с пирожными и ревниво оглядела сидевшую на диване троицу, соображая, кого бы из братьев оттиснуть от бабушки. Подумав, она скинула кроссовки, запрыгнула на диван, протиснулась за спину Апраксиной и обняла ее сзади.

— Ну, ты, Галка, и навалилась! — проворчал Федя.

— Я не на тебя — я на бабушку! — парировала Галка.

— Бабушке тяжело и жарко от тебя!

— Бабушка, вам от меня разве тяжело? — умильно спросила Галка, перевесившись через плечо Апраксиной и заглядывая ей в лицо.

— Не очень, — улыбнулась Апраксина. — Но чайник уже закипел, так что Вова с Галей могут начинать разливать чай, а ты, Феденька, тем временем принеси-ка сюда мою сумку: если мне не изменяет память, там есть что-то для вас.

— Подарки! — обрадовалась Галка.

— А когда бабушка без подарков приезжала? Это тебе не тетя Аня, — заметил Вова.

— Нехорошо так говорить про гостью! Никто не обязан каждый раз привозить тебе подарок. Ты разве плату за гостеприимство берешь? — упрекнул брата Федя и пояснил Апраксиной: — Тетя Аня Юрикова тоже приехала из Мюнхена. Это наша старая знакомая.

— И вовсе она не старая, а очень даже молодая и красивая! — возмутилась Галка. — Бабушка, а вы ее знаете?

— Немножко знаю. Она сейчас дома?

— Да, только она какая-то странная: как приехала, так все лежит в «чуланной» и курит, — сказал Федя, отправляясь за сумкой Апраксиной. — И не ест ничего, только чай пьет.

— Ну, в таком случае надо пригласить ее к чаю.

— Правильно! Я сейчас ее позову, — сказал Вова и вышел из кухни.

— А в «чуланной» лампочка перегорела, — грустно сказала Галка. — Я хотела сходить и купить новую, а тетя Аня сказала: «Не надо, сойдет и так». В темноте сидит.

Апраксина знала «чуланную» — крохотную комнатку для гостей, и впрямь переделанную из какой-то кладовой: помещались в ней только кровать и шкаф для старых вещей, а узкое окно смотрело во двор-колодец, куда выходили окошки таких же чуланов и ванных комнат других квартир. Невеселое обиталище, что и говорить.

Федя принес сумку, и началась веселая раздача подарков. И почти сразу же в кухню вошла Анна.

— Это вы? — удивилась она, увидев Апраксину. — Здравствуйте. А я думала, что это за Графинчик приехал? Подумала, одессит какой-нибудь.

— Это меня так дети титулуют — «Графинчиком», — улыбнулась Апраксина. — Здравствуйте, проходите и составьте нам компанию. Сейчас нас будут поить чаем.

— С пирожными! — уточнила Галка.

— Спасибо, с удовольствием выпью с вами чашку.

Анна уселась в углу безразмерного дивана, кутаясь в большой вязаный платок с черными и желтыми полосами: в нем она была похожа на большую сгорбившуюся осу.

Когда ребята доели пирожные и допили чай, Апраксина сказала:

— Теперь вы можете идти по своим делам, а мы немного пообщаемся с вашей гостьей.

— А посуда? — спросил с надеждой Вова: сегодня, видно, была его очередь мыть посуду.

— Мы сами вымоем и уберем, — успокоила его Апраксина.

Ребята забрали подарки и ушли.

Анна молча пила чай, не подымая глаз и не выказывая ни малейшего желания общаться. Апраксина тоже молчала, но при этом в упор глядела на Анну. Та в конце концов тоже подняла глаза.

— Что это вы так странно на меня смотрите?

— Любуюсь вашим перстнем. Скажите, это настоящий изумруд?

Анна взглянула на свой перстень с зеленым кабошоном.

— Понятия не имею. Это подарок.

— Замечательный подарок. Если только он не поддельный. Изумруд, говорят, предохраняет от ипохондрии и коварной любви, а также отгоняет дурные сны.

Анна хмыкнула.

— Вот гляжу я на вас и думаю: так что же все-таки произошло пятнадцатого апреля в маленьком придорожном отеле «У Розы»?

Резко звякнула о блюдечко чашка, поставленная Анной. Она мрачно уставилась на Апраксину.

— Кто же вы такая на самом деле? — спросила Анна. — Я еще в тот раз, когда вы приходили ко мне, поняла, что картины вас не интересуют, хотя вы и разбираетесь в живописи. А теперь вы вдруг тут объявились…

— Старая ведьма может летать по Европе как ей вздумается.

— Старая ведьма? — Анна нахмурилась, что-то припоминая.

— Если быть совсем точной, симпатичная старая ведьма, но слегка полоумная. Таково было ваше первое впечатление обо мне, но я очень надеюсь, что в продолжение нашего знакомства оно слегка изменится.

— Вы хотите намекнуть, что Константин передал вам мои слова о вас? Может быть, он и направил вас сюда?

— Все может быть в такой запутанной ситуации, — сказала Апраксина. — Кстати, разрешите представиться: старая ведьма служит в мюнхенской городской полиции консультантом и переводчиком по делам, касающимся русской эмиграции.

— Ого! Так, значит, это все-таки Каменев доложил вам, как я вас аттестовала? Или вы сами подслушали?

— Я предпочитаю держать мои методы получения информации в тайне. Но с вашим другом Константином Каменевым я действительно уже успела познакомиться.

— По долгу службы?

— Именно.

— Графиня-детектив, это надо же! — пожала плечами Анна.

— Жизнь в эмиграции трудна и сложна, каждый зарабатывает на жизнь как может, — вздохнула Апраксина.

— Не очень-то вы похожи на настоящего детектива!

— Настоящий детектив должен быть похож на кого угодно, только не на детектива.

— А ведь я вас узнала! У меня точный глаз, я недаром всю жизнь провожу среди художников: вы та самая смешная немецкая бомжиха, которая сидела за соседним столиком в «Бургер-кинге», когда мы разговаривали с Каменевым. Я вас запомнила и узнала!

— Не сразу, моя дорогая, отнюдь не сразу. Ну а теперь, когда мы друг друга узнали, пришло время для откровенного разговора.

— А что, если я не захочу с вами разговаривать, а просто вот сейчас встану и уйду?

— Не советую совершать такие демарши, чтобы нам не пришлось разговаривать в другой, менее непринужденной обстановке.

— Арестуете?

— Запросто! — кровожадно заявила графиня. — Конечно, не сама, но один звонок в местную полицию и…

— Будто бы!

— Хотите проверить? Но я предлагаю компромисс. Мы сейчас обе встанем, выйдем отсюда и пойдем беседовать в какое-нибудь ближайшее кафе, чтобы не смущать ни хозяина дома, ни его детей.

— Кажется, мне придется согласиться. Но я должна пойти переодеться.

— Это пожалуйста. А я пока уберу со стола и вымою чайную посуду, как обещала Вове. Сегодня, кажется, его очередь?

— Понятия не имею, — пробормотала Анна.

Она вышла, а графиня надела висевший возле плиты фартук и принялась за посуду. Покончив с ней в несколько минут, она вышла в коридор. Вова продолжал свои скрипичные экзерсисы в комнате мальчиков, а в Галкиной комнате Федя помогал делать уроки сестре. Апраксина вошла к ним и сообщила, что они с тетей Аней пойдут прогуляться, а потом она вернется и приготовит им ужин.

— А после ужина будет сказка, правда? — тут же сориентировалась Галка.

— Лучше какая-нибудь детективная история из вашей практики, — попросил Федя.

— Ладно, пусть сначала будет детективчик, а потом — сказка! — легко согласилась Галка. На том и порешили.

Апраксина снова вышла в коридор, плотно прикрыв за собой дверь, и пошла по нему дальше, тихо и осторожно ступая. Вова продолжал играть, и потому скрип и треск старого паркета под ногами графини был почти не слышен. Она незаметно приблизилась к «чуланной»: дверь в нее была чуть приоткрыта, и Апраксина без малейшего стеснения заглянула в эту щель. Анна, уже одетая для выхода на улицу, неподвижно стояла возле узкого окна, выходившего в полутемный колодец. Медленно и как-то боязливо она подергала задвижку, с усилием повернула ее и растворила узкое окно. Потом наклонилась и заглянула вниз, на дно колодца.

— Я решительно не советую вам даже думать об этом, не то чтобы примериваться! — сказала Апраксина, быстро входя в комнату. — Там, внизу нет ничего хорошего: только залежи пыли, битые стекла, кошачий помет и крысы.

Анна вздрогнула и оглянулась.

— Я и не собираюсь кидаться вниз! Просто жизнь порой кажется похожей на этот колодец: сумрак, кругом стены без дверей, чужие равнодушные окна, а на самом дне, как вы справедливо заметили, — экскременты и крысы.

— Категорически не согласна! Этот колодец похож не на жизнь даже в самые горькие ее минуты, а на ад, в котором оказываются самоубийцы, не пожелавшие справляться с горечью жизни.

Анна судорожно вздохнула.

— Я подумала не о вас, — продолжала Апраксина, — а о Наталье Каменевой. Вы-то живы! А в жизни всегда есть дверь, которая выводит на свет. Пойдемте на улицу? Я думаю, мы еще застанем солнце.

— Идемте!

Анна затворила окно, взяла сумочку, и они отправились.

Погода стояла великолепная, и солнце, как и обещала Апраксина, все еще заливало город золотыми предвечерними лучами.

— Не будем снова забиваться в темноту, а поговорим при свете дня, — предложила она.

Они вышли на бульвар, немного прошлись, потом пересекли его и уселись за столиком перед кафе, куда доставала тень огромных каштанов на бульваре. Апраксина села так, чтобы тень падала ей на лицо, а Юрикова — прямо под мягкие вечерние лучи.

— Вам не будет холодно в тени? — спросила Анна. — Мы можем и пересесть.

— Ничего, у меня теплая кофта. Прохладно сейчас потому, что каштаны еще не отцвели: вот они отцветут — сразу потеплеет. Примета такая.

— А у нас дома скоро пройдет ладожский лед и начнутся черемушные холода… А солнца уже много, ведь скоро белые ночи. Вы бывали в белые ночи в Ленинграде?

— Не приходилось. А вот моя мать успела родиться в Петербурге, тогда в Петрограде, и как раз 15 июня, в разгар белых ночей. Но и она их не помнила, поскольку еще младенцем сбежала от большевиков.

— Умный младенец была ваша матушка! — без улыбки пошутила Юрикова. — Она еще жива?

— Нет, она умерла давным-давно, когда меня рожала. Я ее, естественно, не помню. А мой отец погиб в начале прошлой войны, при взятии немцами линии Мажино, в Арденнах.

— Он был француз?

— Нет, русский, но воевал за Францию.

— Так вы у нас тоже сирота? — опять невесело пошутила Анна.

— Отнюдь. Я росла с тетушкой, которая любила меня так, как сорок тысяч родителей любить не могут.

— Вам повезло.

— Да, мне повезло… А вы, я вижу, любите солнце?

— Очень! В тюремной камере солнца не было: там я научилась ценить каждый солнечный зайчик.

— Вас держали в камере без окон?

— На окне были железные жалюзи, не пропускающие солнца…

— Вместо решеток?

— Нет, решетка тоже была.

— Так для чего жалюзи?

— Дополнительная кара, надо полагать — чтобы заключенные не могли смотреть на белый свет.

— Понятно. Это было, конечно, в советской тюрьме?

— Где же еще?

— Ну, мало ли… Наш мир велик, и тюрем в нем хватает. Однако какое злодейство — лишать заключенных света! Нет, в германских тюрьмах вы не встретите подобного издевательства: там камеры светлые, просторные, со всеми удобствами, даже с телевизорами. И запираются только на ночь.

— Надо же, как интересно…

Подошла официантка.

— Что будут заказывать дамы?

— Не хотите ли выпить пива или вина? — спросила Апраксина. — Впрочем, здешнее пиво не идет ни в какое сравнение с баварским, а вот австрийские светлые вина очень хороши, рекомендую.

— Нет, никакого алкоголя! — сказала Юрикова и попросила официантку: — Принесите мне, пожалуйста, кофе и минеральную воду!

— А для меня бокал сухого белого, пожалуйста! Между прочим, вы напрасно пьете кофе в это время суток. Спать не будете.

— Так и так не буду, — усмехнулась Анна.

В ожидании заказа обе молчали, рассеянно поглядывая на проходивших по бульвару прохожих. Каштан изредка ронял бело-розовые цветки на темную деревянную столешницу. Где-то шарманка наигрывала штраусовский вальс, над головами переговаривались горлинки.

Принесли заказ. Апраксина подняла свой бокал и одним глазом посмотрела на Юрикову сквозь золотистую жидкость.

— Ваше здоровье!

— Прозит! — ответила та, подняв бокал с минералкой и тоже глянув на Апраксину сквозь прозрачное стекло.

— Какой чудесный денек, не правда ли, госпожа Рюрикова… Простите, Юрикова.

— Между прочим, у нас в семье существует легенда, что до революции мы и вправду звались Рюриковыми, и мой дед сменил фамилию во избежание неприятностей.

— Весьма не лишняя предусмотрительность.

— А вы действительно из тех самых Апраксиных?

— Определенно из тех. А по материнской линии я из Воронцовых-Галицыных.

— И с такой родословной — служить в немецкой полиции!

— Так я же не во время войны начала в ней служить.

— А где вы были во время войны?

— Я жила в тихом местечке Франции, но тоже воевала с фашистами: я участвовала в Сопротивлении.

— О!

— По крайней мере, сама я считала именно так. Мы с тетушкой жили в маленькой деревушке на берегу Ла-Манша в Нормандии, неподалеку от Фекана. У нас там был загородный дом, и в нем устроили что-то вроде больницы для партизан- маки: они ведь не могли обращаться в обычные больницы с огнестрельными ранениями. У нас был свой врач, две сестры милосердия и кухарка.

— И вы им помогали?

— Да, в перевязочной и на кухне.

— Так что же вас заставило после войны сотрудничать с немецкой полицией?

— Сразу после войны сотрудничала с немецкой полицией не я, а моя тетушка, я тогда была совсем девчонкой.

— А ее что привело из Сопротивления в полицию?

— Желание помочь соотечественникам. Их была целая группа эмигрантов, как теперь говорят, первой волны, спасавших русских «ди пи» от выдачи советам.

— И удавалось им обмануть НКВД?

— Обычно удавалось. Гораздо труднее было организовать для спасенных выезд из Германии в Южную Америку — в Бразилию, Чили и Аргентину: больше их никто не брал, бывшие союзники ходили по струнке перед «дядей Джо».

— И никто из вас не попался?

— Попалась вся группа: кто-то донес, и нам пришлось бежать с последним транспортом в Бразилию.

— Нам?

— Ну да, я тоже должна была бежать вместе с тетушкой.

— А почему вы не уехали во Францию, ведь у вас же там был свой дом?

— Во Франции тогда было так же опасно, как в Германии. Советские агенты частенько хватали белых эмигрантов, чтобы пополнить списки возвращенцев.

— У вас была бурная юность, как я посмотрю.

— Мне, знаете ли, и сейчас не скучно.

— Соотечественники скучать не дают?

— Вот именно. Так поговорим о деле?

— О каком деле?

— О криминальном, естественно, — пожала плечами Апраксина.

— Это что — допрос?

— Если хотите, допрос в дружественной и непринужденной обстановке.

— А если я не стану вам отвечать?

— Воля ваша. Я, правда, люблю даже самые официальные разговоры вести со всем возможным комфортом: ну, хотя бы вот так, сидя на мягком вечернем солнышке под цветущим каштаном, попивая приятное винцо. Кстати, я угощаю — подобные расходы нам возмещаются.

— Как удобно.

— Очень! Но, может быть, вы предпочитаете более официальную обстановку?

— Вы мне угрожаете?

— Просто предоставляю выбор. А вы, пользуясь правом подозреваемой…

— Уж не подозреваете ли вы меня в убийстве Натальи Каменевой? — вспыхнула Юрикова и резко опустила на стол пустой бокал.

— Госпожа Рюрикова…

— Юрикова!

— Госпожа Юрикова, вы ведь неглупая женщина: посудите сами, а кого мы еще можем подозревать в первую очередь, как не вас с господином Каменевым?

— Ах, ну да, конечно! Особенно после того, как вы подслушали наш разговор на Главном вокзале.

— Вот именно. Хотя есть и другие улики…

— Ну, ладно, меня, положим, можно подозревать в желании избавиться от соперницы, но Константина! Это, уж извините, полная ерунда.

— Да отчего же ерунда, помилуйте? Некоторые мужья предпочитают криминальный развод юридическому.

— Константин Каменев, да будет вам известно, не то что убить — он и ударить человека не способен!

— А женщину?

— Что — «женщину»?

— Женщину Каменев ударить способен?

Анна скосила глаза в сторону.

— Так способен или нет?

— Ну, Каменев, знаете ли, не из дворян… Но все это глупости! Наталья покончила с собой, и это всем очевидно. И я ее понимаю: она была больше не в силах ждать, пока Каменев придет, наконец, к какому-то определенному решению. Боже, как я ее понимаю!

— Вы хотите сказать, что на ее месте вы тоже могли бы разбить этот треугольник таким вот способом?

— Я? Никогда!

— Самоубийство — удел слабых?

— Нет. Просто я не вправе так поступить.

— Ах, ну да — вы же хранительница уникальной коллекции картин!

— Представьте себе, что и по этой причине тоже. Так, значит, вы меня подозреваете в устранении соперницы?

— Не обязательно. Доведение до самоубийства — тоже криминальная статья.

— Кто может заранее сказать, что для любящего человека явится последней каплей… Как сказал поэт, «любимых убивают все».

— Да, это, к сожалению, часто случается и в наши дни, — сказала Апраксина и прочитала нараспев:

— «Самой любовью иногда»… — повторила Анна. — Этого перевода я не слышала. Чей он?

— Мой, — скромно сказала Апраксина. Она только забыла добавить, что перевод этот сделан ею экспромтом: память в последние годы стала все-таки графиню изредка подводить, и вот сейчас она не могла сразу вспомнить ни английского текста, ни русского перевода, а ей уж очень хотелось процитировать Уайльда.

Анна откинулась на спинку стула, подняла голову и долго смотрела куда-то внутрь цветущего каштана. Потом произнесла медленно, явно подбирая слова:

— Да, мы с Константином любили друг друга, а Наталья знала об этом, и наша любовь ее убивала. Вы с Оскаром Уайльдом правы.

— А что именно могло в вашем поведении вызвать у нее желание покончить с собой?

— Да что угодно! Но спросить можно и по-другому: ожидали мы с Константином такого финала? Желали мы его? И ответ на оба вопроса будет — нет.

— А вот это еще надо доказать. И сделать это будет тем проще, чем больше я буду знать о вашем романе.

— Именно вы? Почему?

— Я же русская, — просто ответила Апраксина — Кто же вас поймет так, как я? Расскажите же мне ваш печальный роман. Я уверена, у вас самой есть сильная потребность высказаться.

— Почему вы так думаете?

— Исхожу из опыта: представляете, сколько несчастных романов я выслушала за свою жизнь, помогая полиции?

— Русская мисс Марпль!

— Сомнительный комплимент. Но разве вам в самом деле не хочется облегчить перегруженную душу?

— Может, и хочется. Но зачем я стану это делать перед совершенно чужим мне человеком?

— Затем, что другого подходящего человека нет. А может, вы уже успели исповедаться перед Мишей?

— Миша большой ребенок, да еще и сам обремененный детьми, зачем же я стану нагружать его своими бедами?

— А он бы вас пожалел!

— Я знаю, — улыбнулась Анна. — Добрее нашего Мишеньки во всей эмиграции не сыщешь!

— Уж будто бы!

— Ладно, уточню — в последней эмиграции. Ваши и вправду как-то участливей к ближнему.

— Тогда почему бы вам не довериться мне? Представьте себе, что я ваша старая тетушка, которую вы про себя считаете слегка выжившей из ума.

— Слегка полоумной, — поправила Юрикова.

— Поправка принята. И эта слегка полоумная «тетушка» совсем неплохо к вам относится.

— Вы — неплохо относитесь ко мне? — удивилась Юрикова.

— Представьте себе. Знаете, даже когда преступник уже находится в тюремной камере — в чистой и светлой немецкой тюремной камере, я подчеркиваю эту немаловажную деталь, — между ним и ведущим дело следователем неизбежно возникают обыкновенные человеческие отношения: токи взаимопонимания или, напротив, резкого взаимного неприятия. Вот у нас с вами сразу же сложился первый тип отношений.

— Вы думаете?

— Уверена! Бывает, что следователь с самого начала предубежден против подследственного и не может этого предубеждения перебороть: в этом случае ему лучше передать дело коллеге, ведь в его руках — судьба человека. А вот симпатия — это всегда хорошо для дела. При этом неважно, виновен подследственный или нет: для пользы следствия все равно крайне важно, чтобы отношение к подозреваемому со стороны следователя было не просто корректным, но и человечным. Он никогда не должен становиться его личным врагом!

— И вам это часто удается?

— Всегда!

— Даже если перед вами, например, убийца?

— В этом случае мое к нему расположение особенно ценно для расследования.

— Будто бы?

— Да. Следователь — это исследователь преступления: он должен выяснить не только его механику, характер и мотивы, но также и психологическую картину преступления и все сопутствующие моменты. И, конечно, смягчающие обстоятельства. Бывает, что виноват не столько сам исполнитель, сколько ситуация, в которую он попал, окружение, среда…

— Среда, четверг, пятница! Да не верю я, что на Западе суды придают этому значение!

— Еще как придают! Иногда послушаешь адвокатов, так это общество виновато перед сексуальным маньяком, загубившим десяток женщин, — он, видите ли, не мог реализовать себя другим способом! У него, бедняжки, оказывается, с детства был комплекс неполноценности. И «бедняжка» получает минимальный срок заключения. Весьма характерно для общества, где безработным женщинам в отделах по безработице вот-вот начнут предлагать работу стриптизерок. Я вам не о западном судопроизводстве толкую, а только излагаю свои мысли о том, какими должны быть отношения следователя и подозреваемого.

— Так я все-таки подозреваемая?

— А как же, дорогуша?

Юрикова рассмеялась, немного истерично, но искренне.

— Какая вы… странная.

— Вы хотели сказать, смешная? Говорите, я не обижусь, я это часто слышу от моих внучек, И все-таки попробуйте поверить, что, если вы и Каменев действительно не виновны, именно я могу помочь вам это доказать. Вы оба русские, и, конечно, я испытываю к вам естественную симпатию. А лично вы мне симпатичны еще и потому, что мы с вами принадлежим к сходным женским типам: в молодости я тоже наделала немало глупостей из-за мужчин, но на первом месте для меня всегда была моя работа. Так что, поверьте, мне совсем нетрудно представить вас своей племянницей.

Юрикова вздохнула и чуточку насмешливо проговорила:

— Нет, дорогая моя тетушка-самозванка, я не воспользуюсь вашим предложением и откровенничать с вами не стану. У меня для этого есть духовный отец.

— А вы к какой церкви принадлежите, к Московской или Зарубежной?

— Вы что, собираетесь привлечь к следствию моего духовника? — прищурилась Анна.

— Если я и полоумная, то не до такой же степени!

— Впрочем, вам и некого допрашивать: я уже очень давно не исповедуюсь и не причащаюсь.

— Значит, все-таки Зарубежная церковь…

— С чего вы это взяли?

— Раз вас не допускают к причастию… Говорят, в Московской церкви батюшки более либеральны.

— Не верьте эмигрантским сплетням. Нет, мне не духовник запрещает причащаться, а я сама знаю, что не имею на это права. Но если я не исповедуюсь своему духовному отцу, то уж вам тем более не стану! Ну а к официальному полицейскому допросу я готова. Можете задавать свои вопросы — я отвечу на них.

— Что ж, очень жаль, что просто откровенного разговора у нас с вами не получилось, — вздохнула Апраксина и достала из сумки магнитофон. — Вы позволите мне записать нашу дальнейшую беседу? Я должна буду все потом перевести на немецкий для следствия.

— Да, пожалуйста! — пожав плечами, ответила Юрикова.

— В таком случае начнем. Как давно вы познакомились с Константином Каменевым и при каких обстоятельствах?

— Это было около восьми лет тому назад. Константин жил тогда в Кривом Роге, но иногда приезжал в Ленинград навестить сокурсников и старых друзей: он окончил Ленинградскую академию художеств. А еще у него было много друзей среди музыкантов и молодых литераторов. Тогда это называлось «культурный андеграунд» — вот к нему он и принадлежал.

— Это что, такое диссидентское движение?

— Скорее неофициальное движение творческой молодежи. Как-то он запросто пришел ко мне посмотреть мою коллекцию картин: адрес ему дал Миша Гранатов. Посмотрел он картины, мы разговорились. Потом он снова приехал, стал наезжать чаще и чаще, знакомство постепенно стало более близким. У нас с ним была большая духовная общность.

— Теперь в России это так называется? — улыбнулась Апраксина.

— А, вы об этом! Ну да, в конце концов мы стали любовниками, если вы хотите четких определений.

— Я слышала, что потом вы эмигрировали в Германию, а Каменевы переехали из Кривого Рога в Ленинград и поселились в вашей квартире?

— Ну да. Я оставила им свою кооперативную квартиру.

— И сколько лее они вам за нее заплатили, если не секрет?

— Какой секрет? Официально это было оформлено как передача кооперативного пая за определенную сумму, но на самом деле они и не могли мне ничего заплатить: у них едва хватило денег на переезд. У меня была большая и ценная коллекция картин. Бросить ее я не могла, музеи принять ее в дар отказались, и я решила оставить Константина Каменева хранителем моей коллекции до лучших времен.

— А почему именно Константина Каменева?

— Я сочла его самым надежным из моих друзей. Но случилось так, что КГБ надоело давить на меня и ждать, когда я соглашусь на добровольно-принудительную эмиграцию; сажать меня во второй раз тоже было не с руки — только что прошло дело коллекционера Михайлова, и они боялись нового шума на Западе, вот они и выпустили меня вместе с моей коллекцией.

— Простите, так до отъезда вы жили в вашей квартире втроем?

— Да. Но интимных отношений между нами в это время не было — вы ведь об этом?

— О нет! Я просто подумала, что это должно было быть психологически нелегко — такой острый треугольник на столь тесной площади.

— Не такая уж она была тесная: две вполне приличные отдельные комнаты, тридцать пять метров.

— Ну да, конечно, по советским нормам вполне достаточно для трех человек.

— И еще сотен картин.

— С ума сойти! Наталья очень вас ненавидела?

— Не знаю. Скорее нет, чем да: она же знала, что я вот-вот уеду, а ей очень хотелось жить в Ленинграде. Впрочем, кто знает, может быть, была благодарна и ненавидела одновременно.

— Понятно. А потом вы уехали на Запад. Ваша связь с Каменевым продолжалась, вы переписывались, звонили друг другу?

— Только первый год. Потом я прекратила всякую связь.

— Почему?

— Мне это было слишком тяжело. Он написал мне еще несколько писем, я не ответила — и все заглохло само собой.

— Как же вы узнали, что Каменевы тоже решили эмигрировать?

— Мне об этом сказал Миша, а ему, естественно, сообщил Константин — они-то все эти годы перезванивались.

— Вас это известие обрадовало?

— Скорее выбило из колеи. Я уже смирилась, почти забыла обо всем и жила более-менее спокойной жизнью. Даже замуж собралась… И тут он свалился как снег на голову!

— Почему Каменев решил ехать именно в Германию и жить в Мюнхене? Из-за вас?

— Отчасти, но не только. В Мюнхене все еще можно получить политическое убежище через американцев. Сначала они остановились у Миши, а потом я приехала за ними и перевезла их в Мюнхен.

— У них была въездная виза в Германию?

— Нет, не было, конечно.

— Следует понимать, что вы их перевезли через границу нелегально?

— Это оказалось проще простого. Мы погрузили их вещи в мою машину и поехали на авось. На контрольном пункте на нас никто даже не посмотрел, ведь машина у меня была с мюнхенскими номерами. А потом я отвезла их в американский центр в Гизинге.

— Квартиру в Олимпийской деревне им тоже помогли снять американские власти?

— Нет, они сами ее сняли, у них были деньги: поначалу картины Каменева неплохо пошли.

— А как складывались ваши личные отношения?

— Мы с Костей очень скоро снова стали любовниками.

— И Наталья об этом знала?

— Конечно.

— Но теперь-то, надеюсь, она, наконец, вас возненавидела?

— А что, это было обязательно?

— Во всяком случае, это было бы естественно.

— Ах, в этих отношениях естественного было мало! Она делала вид, что ничего не знает, а я делала вид, что не знаю, что она знает.

— А Каменев не пытался поломать этот треугольник?

— Можете мне верить или не верить, но единственный разговор о разводе у нас был в отеле «У Розы». Причем развода потребовала Наталья, а Константин сказал, что никакого развода она не получит, а будет все так, как хочет он, — то есть мы так и будем дальше существовать втроем.

— И вы обе с этим согласились?

— Представьте себе, как раз наоборот — мы обе с этим не согласились.

— Ах так! Но остановимся на событиях пятнадцатого апреля: вы остановились в отеле «У Розы» по дороге в Вену. Однако Каменев должен был ехать не в Вену, а в Париж?

— Мы хотели провести вместе хотя бы одни сутки. Константин сел в Мюнхене на парижский поезд, Наталья его провожала. На первой лее станции, в Пазинге, он вышел, сел на автобус и поехал к Блутенбургу…

— А подруга ожидала его на берегу пруда с лебедями, в месте ссылки строптивой красавицы Лолы Монтес, балерины и любовницы короля Людвига Первого, у стен романтичного королевского замка…

— Ошибаетесь, графиня: я ожидала его в одном из читальных залов Всемирной молодежной библиотеки, расположенной в замке Блутенбург. В общем, мы встретились, сели в машину и, объехав город по кольцевой, выехали на восьмой автобан. Мы ехали на Зальцбург, а потом увидели подходящий отель и остановились в нем.

— И там вас обнаружила Наталья. Каким же образом она узнала, где вы находитесь?

— Я сама никак не могу этого понять. Я ведь выехала из дома раньше, чем Константин и Наталья поехали на вокзал, так что выследить меня она никак не могла.

— А прежде Наталья следила за вами?

— Постоянно! То есть это Костя мне так говорил — сама я этого не замечала. Он приходил ко мне, сказав ей, что едет в магазин за красками или на встречу с потенциальным заказчиком. Во время свиданий он постоянно смотрел на часы. Меня это ужасно раздражало, и однажды я даже разбила его часы о стенку.

— Какой символический жест! Но как же произошла ваша встреча с Натальей в отеле?

— Мы с Константином ужинали внизу в ресторане. Вдруг откуда ни возьмись появляется пьяная Наталья и сразу начинает скандалить. Костя моментально вскочил, заломил ей руку и повел ее наверх. Я подумала, что он отведет ее в наш номер, и стала думать, как бы мне забрать оттуда свои вещи и уехать. Я расплатилась за ужин и стала подниматься по лестнице и тут увидела спускающегося навстречу Константина. Он сказал мне, что Наталья уже успела снять номер и ждет нас обоих к себе — хочет поговорить. Я отказывалась, но он меня уговорил. «Придется перетерпеть, — сказал он, — ты же знаешь, какая она непредсказуемая. Мы дадим ей выкричаться, а потом я уложу ее спать, и мы с тобой уедем». У Натальи в номере мы сначала сидели за столом и разговаривали.

— А за разговором пили вино?

— Да. У Натальи на столе стояли две бутылки какого-то светлого вина.

— «Асти спуманте»?

— Да, совершенно верно, две бутылки «Асти спуманте»: одна непочатая, а другая уже почти пустая.

— О чем вы разговаривали?

— Это был мучительный разговор. Наталья сначала твердила, что она больше так жить не может, что мы измучили ее не столько своей любовью, сколько своей нерешительностью, что мы должны дать ей свободу. В общем, повернула все с больной головы на здоровую.

— Почему же? Может быть, ей действительно стало бы легче, если бы муж решился ее оставить и перестал хотя бы мучить. Может быть, она и вправду не могла больше выдержать эту ужасную роль: жена, которую бросают, бросают и все никак не могут бросить.

— Это Наталье-то — остаться без Кости? Да, она кричала: «Я так больше не могу и не буду!», но все это были только слова, слова, слова… Она бы выдержала все что угодно, лишь бы сохранить его. Костя так и сказал ей: «Можешь и будешь!» Тут мое терпение лопнуло.

— Ваше?

— Представьте себе. Я сказала то, что уже давно собиралась сказать: что я устала от всей этой истории и выхожу из игры, что никакого их развода мне не надо и я прекращаю все отношения с ними обоими. Мне казалось, что Наталья поняла, что уж я-то говорю искренне и действительно собираюсь устраниться. Нет, я не понимаю, почему она покончила с собой…

— А как вы расстались?

— Я просто встала и ушла в свой номер.

— А Каменев?

— Он пришел примерно через полчаса. Мы собрали вещи и выехали из отеля. По дороге он снова начал старую песню о том, что не может и не хочет со мной расставаться, и я не выдержала: я высадила его на заправке, чтобы он мог поймать попутную машину на Мюнхен.

— Среди ночи? Как жестоко.

— Нет, это все еще был вечер, машин было полно, так что я о нем не беспокоилась.

— Как вы думаете, Каменев мог просто вернуться в отель к жене?

— Не думаю. Я успела увидеть в зеркале заднего обзора, как он сел в попутную машину. А уже на другой день он позвонил мне в Вену из Парижа.

— И вы не стали с ним разговаривать.

— Не стала. Пора было рубить этот узел.

— И, однако же, после этого вы еще раз встретились с ним на Главном вокзале, и Каменев посоветовал вам вернуться в Вену.

— Да. И наш разговор с ним вы успешно подслушали, так что мне больше нечего вам сказать. Надеюсь, допрос окончен и я свободна? Думаю, что вы со временем узнаете больше, чем я рассказала, но сейчас я рассказала абсолютно все, что знаю сама.

— Так не бывает. Свидетель, а уж тем более подозреваемый никогда не рассказывает всего, что ему известно.

— Вы думаете, я что-то скрыла?

— Возможно. Но дело даже не в этом. Ни один человек не может рассказать всего, что ему известно, потому что многое из виденного и слышанного он просто пропускает мимо своего внимания, выделяя и сохраняя в памяти лишь то, что укладывается в его схему. Наша глупая привычка мыслить рационально постоянно обедняет нашу мысль.

— Чем же прикажете мыслить, если не разумом?

— Душой и сердцем.

— Подсознанием, хотите вы сказать?

— Подсознание — подвальный этаж, сердце — очаг дома, разум — его рабочий кабинет, а вот душа… душа — это высокая башня, с нее-то и видно дальше всего.

— Ну, дорогая графиня, вы не только детектив — вы еще и поэт! — снова слабо улыбнулась Анна. — Сомневаюсь, чтобы такой метод в криминалистике мог принести пользу. Впрочем, ваши методы меня не касаются. Я довольна, что этот разговор у нас уже позади, и надеюсь, что больше я вам не понадоблюсь.

— Не могу вам это обещать, однако было очень интересно с вами поговорить.

— Надеюсь, это не послужит поводом к новому допросу?

— Увы, могут найтись и другие поводы…

— Что поделаешь — ваша служба и опасна, и трудна… для ваших клиентов. А можно я тоже задам вам один личный вопрос?

— Пожалуйста.

— Скажите, а это очень обременительно — жить так долго?

— Почему вы об этом спросили? Вам жизнь уже сейчас кажется слишком долгой?

— Удручающе долгой… А вам?

— Вовсе нет. Я еще не утратила к ней интерес.

— А в чем этот интерес заключается?

— В людях.

— Вы их изучаете?

— Нет. Я их просто люблю.

— Всех?

— За редчайшим исключением.

— А кто они — эти «редчайшие исключения»?

— Это те, кого я жалею.

— Вы христианка?

— Надеюсь.

— Как это понять?

— По вере я православная. А вот настоящая ли я христианка — это выяснится позднее. А люди… Поверьте, люди обычно гораздо лучше, чем они сами о себе думают.

— Так, по-вашему, жизнь прекрасна?

— Прекрасна, но трудна. Ну что, возвращаемся к Гранатовым?

— Нет, я хочу еще прогуляться под каштанами. Приятного вечера, тетушка!

— До встречи!

Юрикова ушла, а графиня осталась за столом; немного посидела просто так, отдыхая, заказала еще один бокал вина, перемотала пленку магнитофона и принялась внимательно слушать.

Вернувшись в Мюнхен на другой день к вечеру, Апраксина позвонила инспектору Миллеру, чтобы сообщить о своем приезде, и узнала от него, что Анна Юрикова уже успела позвонить Константину Каменеву и что разговор их записан на пленку. Инспектор как раз собирался ехать домой, сама Апраксина намеревалась принять ванну с дороги, но, обменявшись новостями, оба тут же изменили свои планы и через полчаса встретились в кабинете Миллера.

В разговоре Юриковой с Каменевым не было ничего особенного: Анна коротко сообщила Каменеву, что ее допрашивала Апраксина, но передать их беседу дословно, как требовал Каменев, отказалась: «Костя, я не сказала ничего, чего бы ты не знал сам». Каменев попросил Анну немедленно вернуться в Мюнхен: «Раз они на тебя уже вышли, тебе нет смысла оставаться у Майкла. Возвращайся, Малыш! Мне без тебя очень тоскливо, я не справляюсь со всем этим один…» Но Анна решительно отказалась: «Я вернусь только в том случае, если меня вызовет полиция. Я хочу побыть здесь, с Мишей и детьми».

— Ничего нового мы из этого разговора не узнали, — сказал инспектор. — Вы меня познакомите с записью допроса Анны Юриковой, графиня?

— Когда все переведу и напечатаю, сразу же привезу к вам. Но сегодня остаток дня я проведу дома: мой сад уже кричит! Кроме того, я в последнее время что-то слишком много думаю. Надо дать мозгу передышку, столкнуть в подсознание все свои наблюдения, и тогда, глядишь, что-нибудь важное и всплывет само собой.

— Я знаю этот ваш метод. Ну что ж…

Они расстались, и вечер Апраксина действительно провела у себя в саду, ухаживая за растениями, разрыхляя вокруг них слежавшуюся за зиму землю, что-то обрезая, что-то пересаживая, что-то напевая и изо всех сил стараясь не думать ни о чем серьезном. Потом был легкий ужин, ванна с розмарином, вечерние молитвы и любимый Вудхауз на ночь: маленький томик, вынутый из шкафа с любимыми книгами — теми, которые она перечитывала постоянно; иногда некоторые из них убирались, редко-редко появлялись новые, но в основном состав их не менялся уже много лет. Она дочитала до самого конца первую попавшуюся повесть о Дживсе и Вустере и спокойно уснула.

Они вышли из ворот кладбища, свернули налево, прошли вдоль заросшей диким виноградом кирпичной стены и подошли к дому номер 33. Возле витрины художественного магазина, заложив руки за спину, стоял полицейский и внимательно изучал выставленные в витрине ландшафтики. На другой стороне улицы стоял бело-зеленый полицейский автомобиль.

— Этот полицейский и вон та машина — они имеют отношение к Анне? — тревожно спросил Каменев.

— Увы, самое непосредственное, мой бедный друг! Но прошу вас, крепитесь: нам с вами предстоит тяжелый вечер, и вам понадобятся все ваши душевные силы.

— Так вот почему вы всю дорогу так неуклюже развлекали меня!

— Почему это «неуклюже»? — слегка обиделась графиня.

— Ну как же: то рассказываете про недавно умершую жену какого-то старца Тимофея…

— Наталья не была его женой, — быстро вставила Апраксина. — Они жили как брат с сестрой, у нее даже была отдельная хибарка, сейчас отец Тимофей держит в ней садовый инвентарь.

— Да мне-то что за дело? То вы меня в церковь какую-то несуразную ведете, то на кладбище!

— Я думала, вам захочется помолиться…

— Перед этими детскими бумажными иконками, под куполом из елочной фольги?

— А мне почему-то показалось, что вам пришлась по нраву эта безыскусная простота. Так, выходит, мне не удалось отвлечь вас от тяжелых мыслей?

— От мыслей — да! Но от тяжести и горя — ничуть! — резко и даже мстительно ответил Каменев.

— Ну, что поделаешь, — вздохнула Апраксина. — Звоните!

Каменев протянул руку и позвонил. Рука его слегка дрожала.

— Анна! Это я, Константин, — сказал он, услышав в домофоне голос Юриковой.

Замок щелкнул, дверь отворилась, они вошли в парадную и стали подниматься по лестнице.

— Отдайте-ка мне мою сумку, — сказала Апраксина на третьем этаже. — Вы едва переставляете ноги. И держитесь, пожалуйста, Константин!

Каменев удивленно поглядел на нее — графиня впервые обратилась к нему по имени — и отдал ей сумку. Апраксина заметила на его лбу росинки пота.

— Постойте! — Она порылась в боковом кармашке сумки и вытащила стеклянную трубочку с лекарством. — Вот, положите это под язык.

— Валидол?

— Это гораздо лучше валидола — успокаивает и сердце, и нервы. Давайте постоим, обождем, пока подействует.

Каменев положил под язык небольшую желтую таблетку, прислонился к стене и стал ждать, прикрыв глаза. Через минуту-другую он выпрямился и сказал:

— Спасибо, мне уже лучше.

— Ну вот и славно! Поднимаемся? — и графиня резво заспешила наверх.

На площадке пятого этажа их поджидала Анна Юрикова.

— А почему это вы вдвоем?

— Встретились, — неопределенно ответила Апраксина. — Как поживаете?

— Нормально. А вы, «тетушка»?

— По-разному.

— Принесли мне обещанное лекарство?

— Я всегда держу слово. Можно нам пройти?

— Конечно. Уж не этот ли «юноша бледный» — ваше лекарство? — Анна с нежной и горькой улыбкой поглядела на Каменева. — Проходи, Костенька! А что это ты на меня так странно смотришь?

— Я? Так, ничего… Да, я пройду, конечно. Здравствуй, Анна! — Он подошел к ней и поцеловал в лоб.

— Фу, как торжественно! Так только покойников целуют… Ой, прости! — она смешалась и заторопилась к дверям, на ходу сообщая скороговоркой: — У меня сегодня три неожиданные гостьи, и все они явились по разным поводам, но надеюсь, поскольку ко мне пожаловала еще и местная знаменитость графиня Апраксина, скучать никто не будет.

В комнате с башней действительно были гости: на диване, в разных его концах, сидели Ташенька Сорокина в каком-то немыслимом пестром пончо и Ада фон Кёнигзедлер, как всегда элегантно одетая и при полном макияже, а у стены, скрестив на груди полные руки, скептически разглядывала картину питерского художника Юрия Брусовани Мириам Фишер.

— Можно мне представить вас моим гостям, тетушка графиня? — торжественно и чуть насмешливо спросила Юрикова.

— Думаю, в этом нет необходимости, — ответила графиня, — ведь это я пригласила сюда и господина Каменева, и этих дам.

— О! А я-то думала, что за неожиданный наплыв гостей? Надеюсь, вы мне объясните, зачем вы это устроили и почему не спросили моего согласия?

— Позже. Если в этом появится необходимость.

— Ну что ж, в таком случае я отправляюсь на кухню готовить чай, — сказала Юрикова. — Или кто-нибудь хочет кофе? А то, может быть, вина? У меня где-то есть красное французское вино.

— Не хлопочите, госпожа Юрикова, — остановила ее Апраксина, садясь в кресло, явно предназначенное для хозяйки, и ставя рядом с собой свою объемистую сумку. — Я пригласила всех вас сюда отнюдь не для светского чаепития.

— Как жаль! Чай с графиней Апраксиной — это звучит гордо! — съехидничала Ада фон Кёнигзедлер, но тотчас смешалась под строгим взглядом Апраксиной.

— Так для чего же? — спросила Юрикова. — Если для перекрестного допроса, так ведь и на этот счет надо было бы поинтересоваться моим согласием.

— А разве постановления полиции было бы недостаточно? — отпарировала Апраксина.

В гостиной наступила напряженная тишина.

— Впрочем, его у меня пока нет. Но речь у нас пойдет об убийстве Натальи Каменевой, которую все здесь присутствующие хорошо знали. И я не думаю, что кто-нибудь будет против того, чтобы мы своим узким эмигрантским кругом обсудили это происшествие. Или я ошибаюсь?

— Вы не ошибаетесь, Елизавета Николаевна, — ответила за всех Мириам Фишер. — Так или иначе, а дело это всех нас касается.

— Кроме меня! — тоненьким голоском, но решительно заявила Ташенька Сорокина, исподлобья глядя на Апраксину. — Я здесь только для того, чтобы оценить мою работу — портрет-миниатюру русской королевы Франции Анны Ярославны! Разве вы не за этим пригласили меня сюда, госпожа Апраксина?

— За этим, за этим, — успокоила ее Апраксина, — доберемся мы и до Анны Ярославны. Но сначала поговорим об убийстве в отеле «У Розы». Да-да, это было не самоубийство, а самое настоящее убийство, и это следствием уже установлено. Но требуется выяснить кое-какие детали, точнее — улики. Вместе с вами я хочу кое-что уточнить, прежде чем передать убийцу в руки закона. И вы все мне в этом можете помочь. Все ли вы согласны ответить на мои вопросы прямо здесь и сейчас, или кто-то все-таки предпочитает разговор с соблюдением всех формальностей? — Никто графине не ответил. — Что ж, принимаю общее молчание за общее согласие. Можно начинать?

— Да уж начинайте поскорей! — бросила Ада фон Кёнигзедлер.

— Да, мне тоже не терпится узнать, кто же все-таки убийца? — звонким голоском заявила Ташенька, блестя глазами, и приготовилась слушать, подперев кулачком острый подбородок. Остальные смотрели на графиню молча и выжидательно.

— Благодарю вас всех, — сказала Апраксина. — Итак, мой первый вопрос к вам, господин Каменев. Вы когда-нибудь говорили вашей подруге Анне Юриковой, что женились бы на ней, если бы не боялись оставить вашу жену, способную из любви к вам на любое безрассудство?

— Да, я это говорил, и не раз.

— Вы это подтверждаете, госпожа Юрикова?

— Конечно, подтверждаю, — пожала плечами Анна.

— И вы были готовы смириться с таким положением?

— Да ни в коем случае! Я хотела от него избавиться.

— «От него» — это значит от Константина Каменева или от положения, в которое он вас ставил?

— От такого положения, конечно…

— Ой, она признается! — тихо пискнула Ташенька и тут же зажала себе рот двумя руками, причем весьма демонстративно.

— Помолчали бы вы, Ташенька! — бросила ей Мириам Фишер.

Но неожиданное вмешательство Ташеньки и Мириам помогло Юриковой осознать двусмысленность сказанного и поправиться.

— Но положение не менялось, и я решила расстаться с Константином, — сказала она решительно. И тут же виновато покосилась на Каменева. Но он в ее сторону не смотрел: он сидел возле мольберта с незаконченным портретом Анны, опустив голову и глядя в пол.

— Господин Каменев, а вам приходило когда-нибудь в голову, что вы из эгоистических соображений ставили обеих ваших женщин в мучительное положение, сеяли между ними ненависть и желание избавиться друг от друга?

— Не один раз приходило. И не раз уже я говорил вам, Елизавета Николаевна, что во всем случившемся виноват я один.

— А вы вперед-то не забегайте, лучше просто отвечайте на вопросы. Только суд может определить окончательную вину каждого, а мы пока только пытаемся определить мотивы каждого участника этой драмы. Госпожа Юрикова, вам когда-нибудь приходила в голову мысль убрать с дороги Наталью Каменеву?

— То есть совершить уголовное преступление? Нет, конечно! Хватит с меня преступлений моральных.

— Что значит «моральных»?

— Это значит — греховных, если вам такой язык понятней.

— То есть вы сознавали себя грешницей и хотели исправить положение — так следует вас понимать?

— Ну, примерно так. Хотя тут было больше эмоций, чем раскаяния, если говорить уж совсем честно. Я хотела, чтобы Костя пришел, наконец, к какому-то решению и развязал этот узел. А вы, кажется, принимаете меня за героиню какого-то дамского романа — с ревностью и устранением соперницы.

— Соперниц устраняют не только в розовых романах, к сожалению. Хорошо, оставим пока мотивы и перейдем к действиям. Давайте еще раз вспомним, как произошла встреча в отеле «У Розы»? Вы встретили господина Каменева на первой станции от Мюнхена, в Пазинге, и считаете, что Наталья Каменева не должна была об этом узнать?

— Да. И я не понимаю, как…

— Не забегайте вперед, прошу вас! Скажите, кому из вас двоих пришла в голову идея провести этот день в отеле?

— Мне. Нам в последнее время редко удавалось побыть вдвоем.

— Господин Каменев, вы подтверждаете, что эту мысль подала Анна Юрикова?

— Приходится… Да, это так и было.

— А отель вы выбрали заранее, госпожа Юрикова?

— Нет. Мы просто объехали город, выехали на восьмой автобан, а потом уже выбрали отель.

— И кто из вас его выбрал?

Оба молча переглянулись.

— Я не помню точно, — неуверенно сказал Каменев, — но мне кажется, Анна, это тебе понравилось, что весь отель оплетен розами, а на двух кустах у входа уже появились цветы.

— Да, пожалуй, так оно и было, — медленно проговорила Анна. — Меня привлекло, что отель действительно весь в розах, как и обещала вы- веска. Конечно, розы у входа оказались искусственными.

— В какое время это было?

— Часу в двенадцатом, я думаю. Так, Костя?

Каменев кивком подтвердил ее слова.

— Госпожа Фишер, в какое время госпожа фон Кёнигзедлер приходит на работу к вам в бюро?

От неожиданности вздрогнули обе, и Мириам, и Ада.

— В три часа или, бывает, немного позже, — ответила Мириам Фишер.

— Пятнадцатого апреля она явилась как обычно?

— Да.

— А когда пришла Наталья Каменева, чтобы взять машину у госпожи фон Кёнигзедлер?

— Точно сказать не могу, но надо думать, между тремя и пятью часами.

— Госпожа фон Кёнигзедлер?

— Не сразу после того, как я начала работу, но и не совсем перед приходом Феликса. Я хорошо помню, что я не сразу решилась дать ей мою машину, а прикинула, не надо ли мне куда-нибудь съездить на ней до прихода Феликса. Но в этот день у меня никаких особых дел не было, а Наталья была так взволнована и так настойчиво просила дать ей машину, что я не смогла ей отказать.

— Чем она мотивировала свою просьбу?

— Она сказала, что ей просто необходимо поехать в горы. Я спросила, далеко ли она собралась. Она сказала, что не дальше ста километров. Я предупредила, что машина давно не заправлялась, и дала ей денег на бензин.

— Она часто брала у вас машину для поездок в горы?

— В этом году первый раз. А в прошлом году довольно часто. Сначала я сама иногда возила Каменевых в Альпы, показывала им Баварию; потом мне это надоело и я стала давать машину Наталье. Да, она брала ее много раз, летом и осенью.

— К событиям прошлого года, и даже к событиям более ранним, мы с вами еще вернемся, а сейчас нас интересует пятнадцатое апреля. Итак, можно предположить, что в тот день, после двенадцати, но никак не позже трех, Наталья Каменева каким-то образом узнает, что ее муж находится с любовницей в отеле «У Розы», неподалеку от австрийской границы, на автостраде номер восемь Мюнхен-Зальцбург. Выследить она их не могла, потому что получила в свое распоряжение автомобиль только после трех часов, когда они уже давно находились в отеле. Остается одно — кто-то ей об этом сообщил.

— Кто? — спросил Каменев.

— Это мог сделать только один их вас двоих — вы, Константин, или вы, Анна. Так кто же?

— Но мы весь день были на глазах друг у друга! — сказала Анна.

— Мы вышли из номера только вечером, чтобы спуститься в ресторан и поужинать. Мы даже не обедали в тот день, — сказал Каменев.

— А когда мы спустились, Наталья была уже в ресторане, — подхватила Анна.

— Но вы не были все время на глазах друг у друга! — с нажимом сказала графиня.

— Как это — «не были»? — возмутился Каменев.

— Да так, очень просто. Я тоже была когда-то молода, и у меня был муж. Правда, собственный, а не чужой. И, тем не менее, когда мы с ним останавливались в отеле, мы просто физически не могли быть все время друг у друга на виду. Если мне не изменяет память, то, находясь в гостиничном номере с любимым человеком, иногда приходишь к мысли о необходимости принять душ или ванну.

— Ой, правильно! — воскликнула Ташенька. На нее шикнули.

— В вашем номере была ванная комната с душем, — продолжала Апраксина, — и кто-то из вас, скорее всего оба по очереди, им пользовался. А душ, как известно, шумит. В это время второй мог спокойно позвонить по телефону Наталье и сказать ей, где они находятся и как до них добраться. Так кто же первым принимал душ?

— Первой в душ пошла я.

— А что в это время делал господин Каменев?

— Оставался в постели, — буркнул Каменев и добавил громким шепотом: — Господи, стыд какой…

— Госпожа Юрикова, когда вы вышли из душа, господин Каменев все еще был в постели?

— Кажется, да.

— Так оно и было, — кивнул Каменев. — Но я встал и тоже отправился в душ.

— Естественно, — кивнула Апраксина. Ташенька хихикнула, и на нее опять зашипели Ада с Мириам. — Долго вы находились в душе, господин Каменев?

— Довольно долго, потому что после душа я еще и побрился: утром второпях я не успел это сделать.

— Находясь в душе, вы не слышали никаких звуков из номера?

— Нет.

— Вы и не могли слышать! — торжествующе произнесла графиня. Пока вы находились в душе, там сначала шумела вода, а потом гудела электробритва! Можно предположить, госпожа Юрикова, что вы этим воспользовались, позвонили в Мюнхен и сказали Наталье нечто такое, что заставило ее броситься на поиски автомобиля, а затем отправиться в отел «У Розы»?

Анна недоумевающее смотрела на Апраксину.

— Н-нет… Да и зачем бы я стала это делать? И вообще как-то странно: мы бежим и прячемся от Натальи, чтобы потом звонить ей и докладывать, где мы находимся и как нас найти!

— Это странно только на первый взгляд, моя милая, только на первый взгляд! Вы могли, например, пожелать вызвать скандал — вскрыть этот нарыв, так сказать. Вы захотели, чтобы Наталья приехала в отель, может быть, даже предвидели, что она будет пьяна, — вы ведь знали эту ее печальную слабость. И все это вы просчитали заранее. Для этого вы записались в отеле неполной фамилией — чтобы Наталья, наткнувшись на нее, сразу поняла, что вы — здесь, а полиция в случае чего не обратила бы на нее внимания, приняв недописанное «Юрикова» за распространенную немецкую фамилию «Юрих». Между прочим, так и случилось. Вы же не могли предвидеть, что за это дело возьмется графиня Апраксина!

— Вы действительно думаете, что я специально не дописала свою фамилию?

— А вы попробуйте доказать, что это не так!

Юрикова пожала плечами и ничего не ответила.

— Господин Каменев, вы видели, что пишет Анна Юрикова в книге регистрации?

— Нет. Да я и не мог бы разглядеть: в тот день на вокзале я уронил и разбил свои очки, а без очков я вижу совсем плохо.

Апраксина чуточку выжидающе помедлила, как бы давая ему высказаться, а потом продолжила:

— Итак, госпожа Юрикова, вы позвонили Наталье, пригласили ее в отель, но когда ваш друг вышел из душа, ему вы ничего об этом не сказали. А когда, спустя несколько часов вы спустились в ресторан ужинать, там появилась и вызванная вами Наталья Каменева.

— Я ее не вызывала!

— Господин Каменев, как объяснила ваша жена свое внезапное появление в отеле «У Розы»?

— Да, по-моему, она никак не объясняла. Вы знаете, все было как-то так неожиданно… Я совершенно растерялся, увидев ее перед собой, и даже забыл ее спросить, как она нас разыскала.

— И очень, очень жаль! — назидательно проговорила графиня. — Если бы она вам призналась, что приехала по приглашению вашей подруги Анны, это значительно упростило бы работу следствия.

— Да не приглашала я ее, сколько раз вам говорить! — крикнула Юрикова.

— Спокойно, спокойно, моя милая. Уверяю вас, немецкий суд во всем разберется. Сейчас речь идет только о предварительном расследовании. Расскажите еще раз, господин Каменев, что было потом? Да, я помню, мы уже об этом говорили, но теперь, когда открылись новые обстоятельства того злополучного вечера, вы, возможно, вспомните новые детали, которые тогда не приняли во внимание.

— Хорошо, я попробую… Я хотел успокоить Наталью, предупредить скандал в ресторане и увел ее наверх, в номер, который она уже успела снять. В номере она разбушевалась вовсю и никак не хотела успокоиться, пока я не приведу Анну. И я спустился за Анной в ресторан.

— Дальше?

— Мы с Анной поднялись наверх и действительно вели разговор втроем.

— В ходе которого Наталья Каменева вовсе не успокоилась. В конце концов она с криком бросилась к двери. Что она кричала, вы помните?

— Конечно. Она кричала, что она так больше жить не может… Ну, что-то в этом роде.

— Дословно не помните?

— Нет, к сожалению…

— А что запомнили вы, Анна?

Юрикова пожала плечами.

— То же самое. Она кричала: «Я так больше не могу, я не буду!»

— И что же сделал Каменев, госпожа Юрикова?

— Он схватил ее за руку и сказал: «Нет, ты можешь и будешь!» И я поняла, что он никогда не отпустит Наталью… Он вывел ее за дверь, и дальше они какое-то время разговаривали в коридоре. Я не слышала, о чем они говорили. Я думаю, Костя, как всегда, пытался ее утихомирить.

— Я вас не спрашиваю, что вы думаете, госпожа Юрикова! Думаю здесь я! Впрочем, это и не важно, о чем поссорившиеся супруги говорили, оставшись вдвоем. Важно другое: чем вы занимались, оставшись в номере?

— Я? Чем я могла заниматься? Ничем. Я просто сидела и ждала, когда все это кончится.

— Давайте вспомним обстановку в номере. Посередине стоял круглый стол… Дальше?

— На столе стояла бутылка «Асти спуманте». Нет, две бутылки… Еще бутылка минеральной воды. И стаканы…

— Вот эти? — Апраксина достала из своей сумки три пластмассовых стакана и торжественно водрузила их на стол.

— Кажется, эти.

— В номере Натальи Каменевой был только один стакан. Кто принес туда еще два?

— Константин. Он взял их из нашего номера.

— Так, два голубых и один зеленый. И в один из этих стаканов, а именно в тот, из которого потом пила вино Наталья Каменева, вы бросили яд.

— Нет! Нет! — закричала Юрикова. — Какой яд? Что за чушь?

— Какой именно яд вы использовали и где вы его достали — об этом вы расскажете в другом месте. Меня такие подробности мало интересуют — мне важен только сам факт преступления.

Юрикова бросилась к Каменеву, но наткнулась на его полный ужаса взгляд. Она остановилась и забормотала:

— Костенька, это какая-то ерунда… Я ничего подобного не делала, ты же знаешь… Не верь, пожалуйста, этой старухе, она сумасшедшая! Скажи, что ты не веришь этой безумной чепухе, ну скажи же!

Каменев молчал. И тогда Юрикова опустилась на единственный свободный стул и молча уставилась почему-то на свой портрет на мольберте: скорее всего, ей было все равно куда смотреть. Каменев опустил голову и закрыл лицо ладонями. Так они и сидели друг против друга, в полных отчаянья позах, и казалось, что в комнате никого, кроме них, нет. Остальные замерли, ожидая, что будет дальше.

А дальше было вот что. Громко и требовательно прозвенел звонок. Раз, другой, третий. Апраксина встала и пошла отворять дверь. Затем она вернулась, а за нею следом вошел инспектор Миллер в сопровождении двух молодых полицейских, тех самых, что несколько часов назад в синих рабочих робах возились с дверью у дома Каменева в Олимпийской деревне.

— Проходите, господин инспектор! Мы уже ждем вас! — громко сказала Апраксина.

И только тогда Юрикова подняла голову и посмотрела на полицейских. Глаза ее расширились.

— Это что… за мной? — спросила она.

— Да, госпожа Анна Юрикова, это за вами, — с глубоким участием в голосе сказала Апраксина. Анна встала, вздохнула и выпрямилась. А графиня продолжала: — Вы можете собрать необходимые вещи и документы. За квартиру и картины не беспокойтесь: все будет немедленно опечатано, я за этим прослежу.

— Вы очень любезны, графиня! — сказала Анна почти прежним своим голосом и добавила, ни к кому не обращаясь: — Что я могу взять с собой?

— Немного белья, туалетные принадлежности и самое необходимое из верхней одежды. Не забудьте взять что-нибудь теплое для прогулок. И обязательно паспорт, банковскую карточку, чеки. Драгоценности, если они на вас есть, снимите и оставьте дома — их опечатают особо.

Юрикова сняла с руки перстень с изумрудом и положила его на стол.

— Это принадлежит господину Каменеву, — сказала она. — Пусть он возьмет это себе.

Каменев не шевельнулся.

Мириам и Ада сидели, оцепенев, и молча наблюдали за происходящим, а Ташенька подтянула ноги и забилась в уголок дивана, грызя кулачок. В глазах ее сверкали и страх, и слезы, и восторг.

Юрикова прошла в спальню и хотела прикрыть за собой дверь, но по знаку Миллера Руппи встал в проеме, придерживая дверь рукой, однако спиной к спальне. Минут через пять Юрикова вышла уже в брюках и свитере, неся на руке небольшой ворох одежды. Сопровождаемая все тем же деликатным полицейским, она вышла в прихожую, потом в ванную. Наконец она вернулась в гостиную. Теперь на ней был надет зеленый плащ, волосы были собраны в узел, а в руке она держала дорожную сумку с вещами.

— Я готова, — сказала она Миллеру.

— Хотите проститься с вашим другом? — спросила ее Апраксина. — Может быть, что-нибудь сказать ему, поручить, например, нанять адвоката: я ведь знаю, что у вас в Мюнхене нет близких людей, кроме господина Каменева. Мы все можем выйти на лестницу и оставить вас ненадолго вдвоем. Под надзором инспектора Миллера, конечно, и говорить вам придется по-немецки само собой.

Юрикова вопросительно поглядела на Каменева. Почувствовав ее взгляд, он поднял голову. В его глазах за очками блестели слезы, но губы были крепко сжаты. Он повел головой из стороны в сторону и вновь опустил ее. И тогда Юрикова, ни на кого больше не взглянув, повернулась к дверям, ожидая команды к выходу.

— Так вы что же, господин Каменев, так и дадите ее увести? — негромко спросила Апраксина.

— Елизавета Николаевна, простите меня, я не очень понимаю… Столько всего произошло… Я что, должен помочь Анне с адвокатом? Но это было бы как-то странно после всего, что тут выяснилось. Простите, я вас совсем не понимаю!

— Да бросьте вы, господин Каменев, все-то вы отлично понимаете! Только самого главного не поняли, вот это и страшно. А я-то, дура старая, водила вас то в церковь, то на кладбище, истории вам всякие душещипательные рассказывала, все старалась пробудить в вас совесть, покаяние… Нет, вы определенно меня разочаровали. А вы, Анна, не спешите! Поставьте-ка свою сумку в угол и сядьте снова на свое место. Да садитесь же, говорю вам!

Анна оглянулась на Миллера — тот кивнул ей, и тогда она осторожно поставила свою сумку у дверей, прошла к своему стулу и села.

— С чего же начать? — в раздумье произнесла Апраксина. — Ну, хотя бы с этого. — Она подошла к столу, взяла перстень с изумрудом и протянула его Анне. — Возьмите это себе на память. Берите, берите, не стесняйтесь! Я знаю, что предлагаю: этот перстень фальшивый от металла до камня — дешевый сплав вместо золота и чешское стекло вместо изумруда.

Анна взяла перстень, но надевать его не стала, а просто держала в руке и глядела на Апраксину, чего-то ожидая.

— У нас, Анна, будет еще время поговорить наедине, и тогда, я уверена, вы простите меня за этот час, который вам пришлось пережить. Но сейчас необходимо выяснить вещи неотложные. А теперь, мои дамы и господа, — она перешла на немецкий, чтобы Миллер и полицейские тоже могли понимать происходящее, — вы присутствуете при событии, которое многим из вас запомнится на всю жизнь: при раскрытии преступления, давно задуманного, выношенного и тщательно спланированного. Оно готовилось семь долгих лет и сорвалось по чистой случайности. Это вам, господин Каменев, будет предъявлено обвинение в этом преступлении.

— В убийстве моей жены? — вскинулся Каменев. — Да вы соображаете, что вы говорите? Да нет… Анна совершенно права — вы просто сумасшедшая старуха, изображающая здесь детектива. Сначала вы оклеветали ее, а теперь принимаетесь за меня? Я не желаю участвовать в этой трагикомедии и немедленно ухожу отсюда. Если полиции от меня что-то в самом деле нужно, инспектор может прислать мне повестку обычным путем. — Он резко поднялся со стула и направился к двери.

— Инспектор! — негромко окликнула Миллера графиня.

Инспектор что-то негромко сказал второму полицейскому, Йохану, тот сделал короткое движение, раздался щелчок — и вот уже Каменев удивленно разглядывал свои руки, сцепленные парой новеньких блестящих наручников.

— Вы арестованы, господин Каменев. Постановление будет выписано незамедлительно по вашем прибытии в полицию, а оттуда вас переправят в городскую тюрьму. И там вы на собственном опыте хотя бы отчасти узнаете, через что уже однажды прошла ваша бывшая подруга Анна Юрикова. Вы уже сегодня поймете, что нет на свете звука страшнее, чем лязг захлопывающейся двери тюремной камеры и скрежет ключа в ее замке. И хотя мюнхенская городская тюрьма по части удобств не идет ни в какое сравнение с внутренней тюрьмой КГБ, вы очень скоро поймете, что это было безбожно — именно безбожно! — допустить, чтобы Анна снова прошла через это. А ведь я так: старалась пробудить в вас хотя бы каплю жалости к ней… Ну да ладно, приходится признать, что проповедник из меня никакой. Но вот зато детектив я первоклассный, смею вас уверить! Итак, мы продолжаем. Можете пока сесть — я буду задавать вам вопросы.

— Опять вопросы? — Каменев подошел к стулу, ногой отодвинул его подальше от окна и уселся, положив ногу на ногу и сложив на колене скованные наручниками запястья. — Вы что же, всерьез беретесь доказать, что я убил свою жену да еще и задумал это убийство семь лет тому назад?

— Первое — да, второе — нет. Вы убили ее непредумышленно.

— Тоже весьма любопытно! — усмехнулся Каменев.

— Но вполне возможно, что смерть Натальи Каменевой будет квалифицирована как случайное отравление.

— Наконец-то вы сказали хоть что-то разумное! — Каменев уже оправился от потрясения, и голос его звучал теперь ровно, как всегда.

— Да, такое может быть. Но тогда мы предъявим вам другое обвинение — в покушении на жизнь Анны Юриковой с целью завладения ее имуществом.

Общий вздох удивления прошелестел по комнате, и все с изумлением уставились на Апраксину.

— Вы, господин Каменев, не только пытались навести следствие на ложный след. Вы тонко и даже изящно, я бы сказала, старались убедить нас в том, что Анна отравила вашу жену и свою соперницу. Раз уж вам не удалось убить Анну Юрикову, так вам захотелось упрятать ее за решетку на очень долгий срок. А ее картинами, естественно, все это время распоряжались бы вы. И уж вы-то распорядились бы…

— Бред! — резко бросил Каменев.

— А что, действительно то, что я говорю, производит бредовое впечатление? — оглядывая присутствующих, спросила Апраксина с некоторым недоумением.

— Ага, полный бред! — восторженно воскликнула Ташенька. — Кто, кого, зачем хотел убить? Я ни-че-го не понимаю!

— Да, все это звучит как-то уж очень… неожиданно, — сказала Мириам Фишер. — Но вы-то зря говорить не станете, Елизавета Николаевна!

— Да нет, во всем этом определенно что-то есть! — сказала Ада фон Кёнигзедлер. — Я всегда подозревала, что эти отношения добром не кончатся. Но давайте слушать дальше, а то потом из газет ничего не поймем. Продолжайте, пожалуйста, Елизавета Николаевна!

— В таком случае мне придется занять у присутствующих еще некоторое время и рассказать всю историю с самого начала. Анна, у вас есть еще стулья?

— На кухне есть табуретки.

— Рупрехт, принесите, пожалуйста, табуретки для вас с Йоханом и для инспектора, чтобы вы все тоже могли сесть.

Табуретки были принесены, причем Йохан по дороге успел шепнуть Руппи: «Она даже наши имена запомнила!», а Руппи — многозначительно покивать головой в ответ. Полицейские уселись и приготовились слушать.

— Я хочу сделать заявление, — вдруг сказал Каменев. — Если все, что расскажет эта странная старая дама, будет касается меня и моей жены, я бы хотел, чтобы все говорилось по-русски. Мой немецкий очень плох, и я требую переводчика!

Миллер вопросительно посмотрел на Апраксину.

— Никаких проблем! Я это предусмотрела, — сказала графиня. — Мириам, вы нам поможете? Я видела синхронный перевод в перечне услуг вашего бюро: я хочу, чтобы инспектор и его сотрудники тоже слышали мой рассказ.

— Да, я справлюсь с этим, если вы не будете говорить слишком быстро.

— Я постараюсь. И учтите, что перевод вам будет оплачен: вы засеките время, а я скажу вам потом, куда прислать счет. Ну-с, начнем. Восемь лет тому назад вы, господин Каменев, приехали из Кривого Рога в Ленинград, чтобы проводить в эмиграцию вашего старого друга Михаила Гранатова. На проводах было множество гостей: родственники, а также музыканты, поэты, художники. Одни приходили, другие уходили, а вы были там все время, поскольку остановились у Гранатовых. Анна еще днем зашла проститься с Мишей и пробыла совсем недолго. Вас, может быть, даже познакомили. Но друг на друга вы внимания в тот день не обратили: нет, любовь не вспыхнула между вами с первого взгляда! Однако именно в этот день вся ваша история и завязалась. Анна ушла, но вы услышали о ней в тот вечер немало интересного от других гостей. Об Анне рассказывали, что КГБ принуждает ее к эмиграции, что у нее имеется богатейшая коллекция современной живописи. Говорилось также, что если она вынуждена будет уехать, то коллекция ее достанется неизвестно кому: музеи ее не берут, а близких родственников у Анны Юриковой нет. Вы остались ночевать у Гранатова и почти до утра беседовали со старым другом. Миша признался вам, что кроме общих для всех причин, есть еще одна, сугубо личная причина, которая гонит его на Запад: его жена давно ему изменяет, она стала ему абсолютно чужой, а он не может с нею порвать из-за детей. Любит же он давно, тайно и безответно, совсем другую женщину, близкую ему по духу, замечательного человека — вас, Анна! И бедный Миша хотел уехать для того, чтобы попытаться спасти жену и семью и забыть свою запретную любовь. Вот так, совершенно случайно, вы узнали в тот день, господин Каменев, очень много интересного об Анне Юриковой.

— Что-то я не припомню, чтобы я вел такие душещипательные беседы с алкоголиком Михаилом Гранатовым, — сказал Каменев.

— Ну, тогда Миша еще не был алкоголиком, не был даже просто пьяницей. А был он талантливым музыкантом-пианистом, которому прочили большое будущее. Тогда никто не мог предвидеть, что жизнь на Западе обернется для него самой тяжелой своей стороной. Ему многие тогда завидовали, а вы больше всех.

— Это вам Майкл сказал? — осведомился Каменев.

— Конечно, нет! Он мне не сказал, а проговорился, сам того не заметив. С ним это, увы, бывает сплошь и рядом. Но продолжим. Итак, ваш друг благополучно отбыл за границу, а вы решили, что вам стоит познакомиться с Анной Юриковой поближе, и вы это немедленно сделали, сославшись на несуществующие устные рекомендации Гранатова. Устроить это было нетрудно: вы узнали адрес Анны у кого-то из ее многочисленных знакомых и явились к ней, представившись самым близким другом Миши. Так это было, госпожа Юрикова?

Анна кивнула.

— И это скороспелое знакомство очень быстро перешло в такую же скороспелую любовь. А теперь слово за вами, госпожа Ада фон Кёнигзедлер. Что писала вам из Кривого Рога ваша подруга Наталья Каменева, когда вы жили уже на Западе?

— Я понимаю, о чем вы, — кивнула Ада. — Да, Наталья уже тогда, боялась, что муж оставит ее ради Анны и всего, что есть у Анны — возможность эмигрировать, дорогие картины, известное имя. Она писала об этом стихи и присылала их мне, потому что боялась хранить их дома.

Апраксина достала из сумки папку со стихами Натальи, вынула из нее листок и прочла:

— Вот такие стихи… Господин Каменев, вы просили у жены согласия на развод с тем, чтобы потом вытянуть ее из Советского Союза и уже на Западе снова жениться на ней?

— Я не припоминаю таких разговоров.

— Как вы забывчивы, однако! Ну ничего, я напомню. Вы предложили жене такой вариант выезда за границу, но она пригрозила, что покончит с собой в тот же день, когда вы подадите на развод. Было это или нет?

Каменев молчал.

— Костя, это же было именно так, ты мне сам об этом рассказывал.

— И не только вам, Анна. Можно мне вас так называть?

— Да зовите как хотите! Костя, что же ты молчишь?

— Это его право, — сказала Апраксина. — Право обвиняемого. Но вот Михаил Гранатов считал, что он не вправе молчать, и рассказал мне, почему вы с ним поссорились. Напомнить вам?

Каменев молчал.

— Михаил пытался вас убедить развестись с Натальей, и вы ему рассказали об этой ее угрозе. Вы еще кое-что тогда ему сказали…

— Мало ли что приходится говорить, когда крутишься между двух женщин, а все вокруг об этом знают и пристают с расспросами и советами! — неожиданно злобно ответил Каменев.

— Вы сказали Гранатову, что Анна Юрикова подавляет вашу индивидуальность и вы никогда не смогли бы с нею жить месте.

— Костя! — ахнула Анна.

— Это еще не все, дорогая Анна. Вот теперь крепитесь — сейчас я скажу самое главное. Да, вы, господин Каменев действительно любили свою жену. Любили как существо, полностью вам подчиненное, преданное и послушное, готовое на любые лишения и на любое преступление ради вас. Вы женились на ней, когда она была наивной молоденькой девушкой, и воспитывали, кроили и перекраивали из нее то, что вам было угодно. Из романтической юной поэтессы, тонко чувствующей природу, увлекающейся цветами и травами, вы сделали придаток самого себя — расчетливую мещанку, спекулянтку, валютчицу и в конце концов — убийцу, отравительницу.

— Что за вздор! Теперь у вас уже Наталья стала убийцей? Как поворачивается у вас язык клеветать на нее — ведь она до сих пор еще лежит в морге и ждет погребения!

— О мертвых хорошо или ничего? Нет, дорогой мой, в таких случаях даже о мертвых — только правду. Да, она лежит в морге и ждет погребения. Без церковного отпевания, между прочим, как самоубийца.

— И долго я буду вынужден слушать этот оскорбительный бред? — Каменев встал и обратился к инспектору Миллеру по-немецки: — Я хочу в тюрьму, инспектор. Я отказываюсь дальше разговаривать с этой безумной старухой и требую, чтобы меня либо отпустили, либо немедленно отвезли в тюрьму. Надеюсь, в Германии найдутся следователи помимо выживших из ума русских графинь, и они разберутся в этом деле.

— Сядьте на место, господин Каменев, — тихо, но очень веско проговорил инспектор Миллер. — Помните, что консультант госпожа Элизабет Апраксина участвует в следствии официально, и я вам решительно не советую ее оскорблять! Но вы можете молчать, пользуясь правом обвиняемого.

— Я так и сделаю. Я больше ни слова здесь не произнесу, — ответил Каменев, опускаясь на стул и отворачиваясь к окнам башни.

— Тем более что каждое ваше слово может быть приобщено к делу, — сказала Апраксина. — Вы имеете полное право хранить молчание — вот и помолчите! А я тем временем продолжу рассказ. И вот, после того, как Наталья категорически отказала вам в разводе, у вас возник другой план: переселиться в Ленинград, завладеть кооперативной квартирой Юриковой, а затем, если удастся, стать хранителем ее уникальной коллекции картин. И вам все это удалось довольно легко благодаря тому, что Анна оказалась натурой романтической и доверчивой. Ну что ж, ее слепоту оправдывает то, что вы со своей любовью явились к ней в тот момент, когда она только что освободилась из лагеря — измученная, истосковавшаяся по теплу и ласке. Но не весь ваш план удался целиком! Неожиданно для вас, как, впрочем, и для самой Анны, КГБ выталкивает ее на Запад вместе со всеми ее картинами. А у вас на руках остается бесполезная, как вам тогда казалось, бумажка: ее доверенность на распоряжение всей этой уплывшей на Запад миллионной коллекцией. Могу себе представить ваше разочарование!

— И это вам тоже рассказал алкоголик Гранатов?

— Вы как будто собирались молчать, господин Каменев? Передумали? Ну, как хотите. Кстати об алкоголиках: в вашем окружении имелись алкоголики и помимо Михаила Гранатова.

— Не смейте оскорблять память моей жены!

— А я говорю вовсе не о ней. Анна, простите, но я должна задать вам неприятный вопрос в интересах следствия. Когда вы начали пить?

— Да чего уж… Примерно года через три после приезда на Запад я поняла, что втянулась в это дело.

— А когда начали лечиться?

— Когда узнала, что Косте… господину Каменеву разрешили выезд.

— Значит ли это, что вам до сих пор алкоголь противопоказан?

— Мне нельзя пить ни капли.

— Я так и думала, — кивнула Апраксина. — Вернемся к планам господина Каменева. В стране начинается перестройка, и Каменевы подают заявление на выезд. Госпожа фон Кёнигзедлер, с какого времени вы начали помогать Каменевым собирать капиталец на Западе?

Ада фон Кёнигзедлер покосилась на инспектора Миллера, но все-таки, помедлив, ответила:

— Года два тому назад, когда у Натальи появилась уверенность, что выезд им разрешат.

— Не вдаваясь в подробности, какую сумму вы положили на их имя в банк к моменту их выезда?

— Около восьмидесяти тысяч.

Анна бросила удивленный взгляд на Каменева.

— Что, Анна, вас это удивляет? Вам непонятно, как, имея такие деньги, ваш возлюбленный неизменно предоставлял вам расплачиваться за него в ресторанах и брать на себя все расходы по устройству выставок? Даже ваше пребывание в отеле «У Розы» оплачивали вы. Каменев был богатым человеком в сравнении с вами, у которой на счету никогда не скапливалось больше тысячи марок, а чаще ваш банковский счет был в минусе. Но вы еще больше удивитесь, когда я скажу, что Каменевы и с собой кое-что вывезли из Советского Союза. Вы можете объяснить, господин Каменев, что это такое? — Апраксина извлекла из сумки прозрачный пластиковый пакет с двумя половинками распиленного обруча. Она достала обручи и положила их на стол.

Тут в разговор вступила Мириам Фишер, которой, похоже, уже изрядно надоело только переводить.

— Да кто же тут не видел этот обруч и не слышал эту сказку? Такая красивая вещь: конечно, все спрашивали о ней и хотели взглянуть поближе, а Наталья охотно всем объясняла, что обруч этот не снимается, что это подарок Константина ко дню свадьбы и он запаян у нее прямо на шее. Мы все знали, что этот обруч — символ ее преданности мужу. Этакий шикарный собачий ошейник! — И она тут же перевела сказанное Миллеру.

— Даже более шикарный, чем вы все думали. Обруч платиновый и только сверху покрыт серебром. А запаян он был недавно — чуть больше года назад.

— Вздор! — воскликнул Каменев.

— Экспертиза! — осадила его графиня. — Конечно, это не миллион, к которому стремился Каменев, но тысяч на двести потянет.

— Миллион? — подняла бровки Ташенька Сорокина. — Откуда бы он взял миллион?

— Миллион или даже немножко больше Каменевы намеревались получить, завладев коллекцией Анны Юриковой и выставив ее на аукционе.

— Но ведь это моя коллекция! И я собираюсь вернуть ее в Россию, как только там станут ценить такие вещи. Она мне дороже жизни!

— Запомните эти свои слова, дорогая Анна. Но для Каменевых это были только деньги, деньги и деньги. Более того, Каменев ненавидел эти картины и их создателей, ведь все они достигли большего успеха, чем он. И он не забыл перед выездом на Запад переправить в Мюнхен вашу старую доверенность, предварительно переведя ее на несколько языков и заверив переводы у нотариуса. А хранилось все это у Ады фон Кёнигзедлер.

— У меня? Тут вы что-то путаете, Елизавета Николаевна.

— Я никогда и ничего не путаю, моя милая! Вы сами когда-нибудь читали стихи Натальи Каменевой?

— Нет…

— Вот на это и был расчет. А я просмотрела всю папку и между листками со стихами нашла вот это! — И графиня торжественно продемонстрировала всем несколько отпечатанных на машинке листков с печатями. — Они должны были еще полежать у вас месяц-другой, но я поторопила события… Вы только что сказали, Анна, что ваша коллекция картин для вас дороже жизни. Именно так она и была оценена вашим другом Константином Каменевым: цена коллекции — ваша жизнь.

Каменев безучастно глядел в окно: ему были видны часть кладбищенской стены, деревья и памятники за нею.

— Господин Каменев! Сегодня вы поили меня ромашковым чаем из травяных запасов вашей покойной жены. Госпожа фон Кёнигзедлер, вы говорили мне, что Наталья Каменева в прошлом году несколько раз брала у вас машину для поездки в горы за травами. Она действительно серьезно увлекалась травами?

— Очень серьезно. Если бы вы меня раньше об этом спросили, я бы вам сказала, что она была потрясающая травница!

— А ведь я подозревала в этом Анну Юрикову, — чуть смущенно призналась графиня.

— Ничегошеньки в этом не смыслю! — пожала плечами Анна.

— Вон тот ваш портрет с наперстянкой в волосах и с охапкой травы и цветов в руках ввел меня в заблуждение. Но, видимо, художник несколько смешал образы любимых женщин, создавая ваш портрет. Вы ему позировали с цветами в руках?

— Да нет! Он этот портрет принес уже почти готовым: он хотел его закончить для выставки в Монжероне и не успел — начал срочно писать портрет Анны Ярославны.

— Нагло содранный с моей миниатюры! — подала голос Ташенька.

— Ничего удивительного, как мы все теперь понимаем, — сказала Мириам Фишер, отвлекаясь на секунду от перевода.

— А у него, как я понимаю, все портреты фальшивые, — вдруг сказала Ада. — Этот портрет Анны, который ввел вас в заблуждение, — тоже фальшивка. — Все посмотрели на стоявший на мольберте незаконченный портрет Анны Юриковой. — Знаете, Анна, я должна вас огорчить: если вы возьмете растворитель и смоете свое лицо с этого портрета — под ним окажется лицо Натальи Каменевой. Каменевы переправили этот портрет ко мне сразу после того, как подали документы на выезд.

Каменев на портрет не взглянул, хотя мольберт стоял рядом с ним; он продолжал смотреть в окно — на раскинувшееся внизу кладбище или просто в пространство. Ташенька злорадно хихикнула ему в спину.

— Спасибо, Ада, — сказала Апраксина. — А теперь, дорогие дамы и господа, мы переходим к главному — к самому преступлению. Для того, чтобы завладеть коллекцией Анны Юриковой, Каменевы решили ее отравить. Идея принадлежала самому Каменеву, но жена его была соучастницей и исполнительницей. Именно она приготовила яд из аконита: это такой красивый синий цветок, смертельно ядовитый, особенно если он вырос в горах. Решено было растворить его в вине. На всякий случай было также подобрано противоядие — душица. К сожалению, им не воспользовались… Было назначено время — пятнадцатое апреля. Супруги тщательно спланировали весь этот день: и поезд Мюнхен — Париж, из которого Каменев выйдет в Пазинге, и остановку в отеле. Не было только заранее известно, в каком отеле наши любовники остановятся, но Наталья Каменева сидела у телефона и ждала звонка мужа. Анна, я вас дотошно расспрашивала, кто мог позвонить Наталье из номера? Простите мое лукавство, я отлично знаю, что из номера никто не звонил, поскольку никто не оплачивал счет за телефон. А заметили ли вы телефонную будку возле стоянки?

— Нет.

— А она там стоит. И Каменеву никакого труда не составило позвонить в Мюнхен, пока вы договаривались с хозяйкой о номере. Так Наталья Каменева уже утром узнала, куда ей ехать и куда везти настойку «Асти спуманте» на аконите.

Каменев продолжал смотреть в окно, но спина его стала напряженной.

— А теперь опишем еще раз, что происходило в тот вечер в пятнадцатом номере. Простите меня, инспектор, я представляю, как вам уже надоел этот «русский театр»!

— О нет, графиня, это совсем не скучно: актеры каждый раз играют ту же сцену по-новому, и я с нетерпением жду продолжения, — возразил инспектор Миллер, сидевший рядом с Мириам и внимательно следивший за переводом, не спуская при этом глаз с Каменева.

— Так и должно быть в хорошем театре! — кивнула графиня и продолжала: — Я думаю, теперь и Анна, одна из главных героинь этой трагедии, по-иному вспомнит все, что происходило тогда в номере гостиницы. Припомните, Анна, точно и дословно, что же все-таки кричала Наталья, когда бросилась к дверям?

— Боже мой! Это и вправду были совсем не те слова, что все время мне вспоминались! — Анна испуганно замолчала.

— Нет, не молчите! Ну, какие же были слова?

— Она кричала: «Я не стану этого делать! Я не могу! Я не буду!» Вот что она кричала… Боже мой… — Ее била дрожь, несмотря на надетый в тюрьму свитер, и она охватила плечи руками, стараясь ее унять.

— Спокойно, Анна! — строго сказала Апраксина. — Еще не все, но конец уже близок. О чем еще вы не рассказывали ни мне, ни Каменеву, никому?

— Я все рассказала…

— Нет! Расскажите, как вы сидели за столом и что пили. На столе стояли: две открытых бутылки «Асти спуманте», бутылка минеральной воды «Эвиан» и три пластмассовых стакана. Так?

— Так.

— Вы пили вино?

— Да, мы сидели за столом и пили…

— Вы меня не поняли, Анна. Именно вы — вы пили в тот вечер вино?

— Нет, не пила.

— Почему?

— Ну, вы же теперь знаете…

— И в тот вечер вы отказались пить вино с Натальей и Константином Каменевыми?

— Нет, я не отказывалась. Пока они разговаривали в коридоре, я поменяла местами стаканы, свой и Натальин: ведь я видела, что Костя наливал в ее стакан минеральную воду!

— Стаканы отличались по цвету: два были голубыми, а один — зеленый. И теперь, когда мы знаем, что в один из стаканов было налито отравленное вино, нетрудно восстановить, что произошло тогда: именно в зеленый стакан было заранее налито отравленное вино — для вас, Анна, а в два голубых, которые Каменев принес из вашего номера, были налиты вино для него и минеральная вода для Натальи. Наталья была в панике, а кроме того изрядно пьяна, Каменев был без очков и плохо видел, поэтому ни один из супругов не обратил внимания на то, что стаканы поменялись местами. Вы, Анна, взяли Натальин стакан — голубой стакан! — и пили из него минеральную воду. Уходя, Каменев захватил с собой два пустых стакана, из которого пил сам и из которого пили вы, Анна. Но теперь это были уже один голубой и один зеленый стакан. Нетрудно догадаться, что было после вашего с Константином ухода: Наталья взяла предназначенный для вас стакан с «Асти спуманте» и…

— Выпила сама свой жемчуг, — тихо сказала Анна.

Первым осознал слова Анны Каменев. Он вскочил, с грохотом опрокинув стул, и бросился к ней, подняв над головой скованные наручниками руки. К нему сразу же рванулся инспектор, но споткнулся об опрокинутый стул, и это его задержало. Каменев с полузадушенным яростным криком со всего размаха ударил скованными кулаками по виску Анны Юриковой… То есть ударил бы, если бы с другой стороны к нему не бросились Руппи и Йохан и не перехватили в воздухе его руки. От резких движений наручники затянулись, и Каменев громко застонал от боли, вырываясь.

— Перестаньте дергаться, господин Каменев, — вы сломаете себе руки! — предупредил инспектор Миллер.

— Я ненавижу тебя, Анна! — кричал Каменев, не слыша или не понимая инспектора. — Я ненавижу тебя за то, что это не тебя будут хоронить в чужой земле! Это не тебя отпоют в зарубежной церкви! Ты — убийца!

— А вот это уже полная глупость, господин Каменев, — строго сказала Апраксина. — Понимаю ваше потрясение, но надо же хоть немного следить за словами!

Каменев вдруг успокоился и, поникший, сгорбившийся, молча стоял теперь между двух полицейских.

— Не будем слишком жестоки к нему, инспектор, — сказала Апраксина. — Ослабьте, пожалуйста, эти ужасные наручники и уведите его поскорей. Здесь ему больше совершенно нечего делать.

Инспектор исполнил просьбу графини и ослабил наручники, а затем, в полном молчании, не провожаемый ни единым словом, Константин Каменев покинул дом Анны Юриковой.

— Ну вот, Анна, вы и получили обещанное мной «лекарство от любви». Правда, дорогая? — сказала Апраксина через несколько минут после того, как из прихожей в гостиную донесся аккуратный звук захлопнувшейся двери. — Вы все поняли?

— Да, я все поняла, Елизавета Николаевна, — устало сказала Анна.

— Сядь-ка ты на мое место, Анна, — сказала Мириам Фишер, — и успокойся немного. А я пойду похозяйничаю у тебя на кухне — сделаю всем чай или кофе. Можно?

Анна кивнула и послушно села на диван между Адой и Ташенькой. Ташенька стащила с себя свое роскошное пончо и стала укутывать им Анну, тихонько успокаивающе приговаривая:

— Успокойтесь, Анечка, пожалуйста, чего уж теперь… Все они, мужчины, подлецы и готовы убивать нас при каждом удобном случае!

Анна вдруг поднялась, сбросила с плечи Ташенькино пончо и пошла к окну. Она открыла его резким движением.

— Анна! — громко сказала Апраксина и встала.

Анна обернулась и отрицательно помотала головой. Но графиня на всякий случай все же сделала несколько шагов в ее сторону. Анна сняла с мольберта свой портрет, подняла его над головой, отвела руки назад и бросила портрет в раскрытое окно. Апраксина, стоя за ее спиной, увидела, как, подхваченная ветром, картина взмыла в воздух, пролетела немного в сторону кладбища, а потом, ныряя из стороны в сторону подобно воздушному змею, пошла вниз. Анна перегнулась через подоконник — и в ту же секунду Апраксина оказалась рядом и схватила ее за плечи.

— Да не бойтесь вы за меня, ради Бога, — сказала Анна, выпрямляясь, — я только хотела посмотреть, не приземлится ли мой портрет лицом вниз. Нет, упал как следует.

— Класс! Супер! — завопила Ташенька, и все рассмеялись с облегчением.

Анна вернулась на диван, села, откинулась на спинку и закрыла глаза. Ташенька тут же бросилась снова ее укутывать своим пончо. С улицы послышался шум отъезжающего автомобиля.

— Странное дело, а мне почему-то жаль стало Каменева. Впервые в жизни! — поеживаясь, сказала Ада. — Вот и доигрался с огнем…

— С адским огнем! — уточнила Апраксина. — Жалеть наказанного преступника вполне в русском духе. Анна, вас это не касается! И не вздумайте!

— Нет, тетушка, не вздумаю, не извольте беспокоиться: ни в Сибирь какую-нибудь германскую за ним не поеду, ни в тюрьму к нему на свиданье не пойду. Пускай отец Николай к нему туда ходит.

— Ну, отец Николай к нему, конечно, пойдет: пока что он ни одного русского арестанта без внимания не оставил.

— Он, говорят, и в сумасшедшие дома ходит, выискивает там спятивших русских? — спросила Ташенька.

— Ходит. Но вы лучше сами к нему чаще в церковь ходите, Ташенька, а то вы там у Папы Карло какой-то религиозной шизофренией занимаетесь — что это за Католическая церковь восточного обряда? Доиграетесь до полного раздвоения личности на две конфессии, тогда и вправду встретитесь с отцом Николаем в Хааре, — назидательно сказала Апраксина.

— Уж коли в дурдом — так только в Хаар! Какой там парк замечательный, сколько цветов и птиц… — мечтательно сказала Ташенька. — Белки по дорожкам бегают…

— Угомонись, болтушка! — Ада закрыла ладонью Ташенькин рот. — А вот я чего не поняла, Елизавета Николаевна: ну, я знала, конечно, что Каменевы оба еще те ребята, так что заподозрить их было не так уж трудно. Но я никак в толк не возьму, как это вам пришла в голову разгадка истории со стаканами?

— Ну, знаете, Адочка, как раз это совсем просто! После того, как я узнала от Миши о том, что Анна лечилась от алкоголизма и скрывала это от Каменева, и вспомнила, что сам Каменев остался в тот злополучный день без очков, предположить какую-нибудь путаницу со стаканами, один из которых был с ядом, было уже совсем несложно. Гораздо труднее было понять мотивы преступления: кто кого жаждал убрать в этом русском треугольнике и почему? Схему преступления вам рано или поздно раскроет любой опытный следователь, а вот понять его подоплеку и мотивы — это гораздо сложнее. Для этого требуется хорошая школа и долгий опыт. Ну и талант, конечно. Потому-то меня и приглашают консультантом на все «русские дела».

— Вроде «дела с австралийскими попугайчиками»? — слабо улыбнулась Анна.

— Вот-вот! Знаете, Анна, что мне сейчас пришло в голову? А не поехать ли вам обратно в Вену?

— Только сейчас «пришло в голову»? Бросьте, тетушка! Вы уже давно сватаете нас с Мишей.

— Ну и что, ну и сватаю, такое уж хобби наше старушечье. Право, езжайте! А когда вы понадобитесь следствию, я вам сразу же позвоню. Уж признайтесь нам, женщинам, что вы, отдав столько сил и чуть не отдав жизнь из-за любви к недостойному человеку, проглядели тех, кто действительно любит вас и стоит вашего внимания.

— Вы про Мишу, что ли?

— Да. Про него и про его ребятишек, сохнущих без женской любви и ласки.

— Дети — это слишком большая ответственность! Их так легко приручить, а потом придется отвечать за них всю оставшуюся жизнь. А Миша… Да нет, куда уж мне, Елизавета Николаевна, новой любви искать, мне еще за эту епитимью долго нести.

— А что, на вас уже епитимью успели наложить?

— Наложат, как пить дать, наложат. Но теперь уже хотя бы не за шестую заповедь!

— Да, только за седьмую и десятую.

— Спасибо вам, Елизавета Николаевна: и лекарство от любви вы мне и вправду доставили, и главную тяжесть с души сняли — выходит, в смерти Натальи я совсем не виновата. — Анна явно приходила в себя, ее перестало знобить, и она сняла с себя пончо и ласково накинула его на Ташеньку. — Так они, значит, оба хотели убить меня? А вы знаете, так ведь выходит гораздо лучше для меня!

— Конечно, дорогая. В смерти Натальи вы ничуть не виноваты: причиной ее гибели послужил вовсе не любовный треугольник, а прямоугольники ваших картин.

— Которым, как и мне, уже скоро пора, наверное, будет возвращаться домой, на родину.

— Что ж, подумайте и об этом. Только, если уж решитесь, так не тяните с возвращением, как ваша почти однофамилица Анна Ярославна Рюрикова. Эмиграция, знаете ли, затягивает…

— А что с Анной Ярославной? Она разве не вернулась в Россию? — спросила Ада почему-то озабоченным голосом.

— Она все тянула и тянула, тянула и тянула, — грустно сказала Ташенька. — А когда, наконец, двинулась на родину — уже не смогла до нее добраться и умерла по дороге! Так обидно…

— Ну, я-то уж постараюсь не опоздать, — сказала Анна. — Я должна вернуть домой картины.

— Кофе подано! — объявила Мириам, появляясь на пороге с подносом, на котором стояли чашки, чайник и «турка».

— Кофе — подан, — машинально поправила ее Ташенька. — А вот у некоторых ностальгия еще круче — у тех, у кого две родины.

— Это как понять? — спросила Ада.

— Ну, вот как у Миры: одна родина историческая, а другая — лирическая.

— Обо мне не беспокойся, Ташенька: мы, евреи, кочевой народ и ностальгии мало подвержены. Анна, тебе наверняка чашечка кофе не повредит. У меня с собой был пакетик чудного арабского кофе, я его заварила.

— От израильской свекрови? — улыбнулась Апраксина.

— От свекрови, графиня, от свекрови!

— Кофе — это замечательно! — сказала Ташенька. — А то я приду домой и сразу усну от волнения…

— И не успеешь все доложить своему Фомушке! — усмехнулась Ада. — Мне тоже кофе, Мирочка.

— Н-е-ет, сегодня я ему вообще не скажу ни словечка! Я буду ему рассказывать по частям, как в телесериале, а он мне за это переделает всю мужскую работу, — мстительно сказала Ташенька. — Он у меня все гвозди в доме забьет!

— Криво и не в те стены, — уточнила Мириам. — Вам кофе или чай, Елизавета Николаевна?

— До полудня кофе — допинг, а после полудня… — начала было графиня, но осеклась и махнула рукой: — А ну ее, эту бессонницу! Давайте мне тоже кофе. Надо подкрепиться!

Exil — изгнание.

«Искусство подо льдом».

«Кликуха» — кличка (уголовный жаргон).

Sozialamt — учреждение, ведающее социальными пособиями (нем.).