Случилось это в субботу 5 июня в конце 80-х годов последнего столетия второго тысячелетия, как раз перед началом Петровского поста. Ясным солнечным утром, когда воздух в Мюнхене так удивительно чист, что уже с южной окраины города видна на горизонте длинная гряда Альп с их сверкающими снежными вершинами, графиня Елизавета Николаевна Апраксина ехала с визитом к своей подруге, баронессе Альбине фон Ляйбниц.

Автобан № 8, идущий от Мюнхена на Зальцбург, несмотря на утренний час, был забит машинами. Ах, эта суббота! Графиня любила быструю езду и теперь вслух, хотя и вполголоса, проклинала себя, свою забывчивость и баварцев с их любовью «к натуре»: уж она-то, не связанная служебным расписанием, могла выехать за город и в пятницу днем, тем более что намеревалась провести в имении подруги несколько дней!

Поначалу она попыталась обойти идущие впереди машины и выйти на скоростную внутреннюю полосу, где автомобили все-таки как-то еще двигались, но вскоре оставила безнадежные попытай: по радиомаяку передали, что впереди, на тридцатом километре от Мюнхена, уже образовалась плотная пробка. Помолившись местному покровителю дорог святому Христофору и попросив, чтобы он как-нибудь помог ей свернуть с автобана до пробки, она пристроилась за бусиком с байдаркой и велосипедом на крыше, с детьми и большой рыжей собакой внутри, расслабилась и предалась размышлениям. Все равно делать было абсолютно нечего.

Ехала она к баронессе не просто в гости, а по делу: до нее дошел тревожный слух, что на их общую подругу Птичку опять началась охота. Положение необходимо было досконально выяснить на месте и, если слух подтвердится, немедленно принять срочные и решительные меры.

Птичкой в их маленькой компании звали писательницу Марго Перес, обитавшую у баронессы в гараже. То есть не в самом гараже, разумеется, где стояли два автомобиля фон Ляйбницев и их маленький трактор, а в надстройке над гаражом, именуемой «скворечником»: это была крохотная квартирка, состоящая из кабинета-гостиной, спальни и санузла с сидячей ванночкой. Для Марго, имевшей полтора метра роста вместе с каблуками и поистине птичье сложение, эти апартаменты были в самый раз, а вот гостей ей приходилось принимать в гостиной баронессы и, значит, под ее присмотром. Хитрость преднамеренная, но совершенно необходимая! «Скворечник» был задуман и построен специально для Птички, когда ее последний официальный муж, шестой по счету, отобрал у знаменитой писательницы ее однокомнатную квартирку в тихом, уютном местечке Мюнхена, на берегу Изара, возле старинной плотины. Бедная Птичка горевала: ей так нравилось просыпаться утром под бодрящий шум падающей воды! Баронесса Альбина просто и без экивоков предложила Птичке перебираться к ней и жить одной семьей с нею, ее мужем, бароном Генрихом, и двумя ее детьми от первого брака Барон не возражал. Однако Птичка была женщина маленькая и слабая по части сильного пола, но очень гордая: «Я не стану приживалкой в доме даже лучшей моей подруги!» — заявила она. Ситуация зашла в тупик. Птичка застряла в крохотной комнатке дешевого пансиона, где страдала от уличного шума, любопытства хозяйки и сознания полной неспособности самостоятельно устроить свою дальнейшую жизнь. Альбина же, в свою очередь, терзалась, что не умеет пригласить Птичку таким образом, чтобы та не могла отказаться. Апраксина подумала-подумала и нашла вариант, устраивающий обе стороны. Она предложила на последние оставшиеся Птичкины деньги и на банковский заем, сделанный под очередной ее гонорар, построить в имении Ляйбницев такое жилище, чтобы оно не могло соблазнить даже самого мелкого великана из числа ее поклонников и чтобы жилище это так и оставалось собственностью фон Ляйбницев, а Птичка бы его только арендовала. Идея была с восторгом принята Альбиной и ее мужем, а Марго просто уговорили. У Птички были отобраны ее сбережения, что-то около пяти тысяч марок, ее заставили взять в кредит еще столько же, и на эти деньги (будто бы только на эти) была выстроена совершенно изумительная квартирка над гаражом. А затем между хозяевами имения и Марго Перес был составлен и заключен договор на аренду — 500 марок в год.

Сидя в почти не двигавшейся машине и постукивая пальцами по рулю, Апраксина с удовольствием вспоминала, как они целый месяц злорадно проектировали «скворечник» с его низкими потолками и сидячей ванночкой. К участию в разработке проекта были приглашены даже дети Альбины, Катя и Лева, и вот они-то, проказники, и разработали коварный вход в Птичкино жилище. «Пусть будет как в волшебной сказке! — смеясь, предложили они. — Герой, чтобы попасть к тете Марго, должен будет преодолеть как можно больше препятствий!» «Препятствия» были спроектированы весьма коварно: сначала «герою» надо было подняться по крутой и узкой деревянной лесенке с очень низкими перильцами на крытую галерейку; кровля над галереей низко висела на толстых балках, и требовалось проявить чрезвычайную бдительность, чтобы ни об одну из них не треснуться головой; благополучно пройдя по галерейке на другую сторону «скворечника», «герой» оказывался перед малюсенькой дверкой, в которую и войти-то было непросто: Альбина, например, входила боком, а длинный Генрих сгибался в три погибели. Мебель «скворечная» была тоже сделана по специальному заказу: широкая, но короткая, почти квадратная кроватка, два уютных креслица-подростка, диванчик-недомерок, столики высотой по колено мужчине среднего роста. Друзья помирали со смеху, когда заказанную мебель привезли с фирмы, но простодушная и малорослая Птичка подвоха не заметила. Затея удалась вполне: первый же крупногабаритный поклонничек Птички, явившийся к ней с визитом, промаялся в «скворечнике» около часа в полусогнутом состоянии, стукаясь коленями о мебель и головой о потолок, и в конце концов не выдержал и повез Птичку ужинать в ресторан. Это был их прощальный ужин. Всех последующих поклонников Птичка принимала уже в гостиной баронов под бдительным оком Альбины. За беседой баронесса всегда находила случай ввернуть словечко о том, что строеньице над гаражом принадлежит баронам фон Ляйбниц и от имения не отторгаемо.

Птичка печаталась под именем Марго Перес. Это был не псевдоним, а коротко обрезанное подлинное ее имя, вернее, даже не совсем подлинное. По документам она значилась как Маргарита Клавдиевна Переселенцева-Благовещенская. Имя, конечно, совершенно непроизносимое для немецкого читателя. Родилась она в конце 44-го года в небольшом местечке под Мюнхеном, в лагере для рабочих-остовцев. Рождение ее было таинственно и трагично. Однажды в лагерь привезли на машинах эвакуированных из других лагерей, к которым уже подходили русские. Среди них оказалась молодая беременная женщина, еще и заболевшая в дороге, по виду южной национальности, а может, и цыганка: бедняга была в горячке и в себя так и не пришла. Ее беременность была незаметна из-за страшной худобы, иначе бы ее вряд ли оставили в живых. Ночью она родила, не приходя в сознание, и тут же отошла в мир иной. Девочка появилась на свет в свой срок, но была весом и ростом вдвое меньше нормы, крошечная и слабенькая; и она не выжила бы, если бы не усилия многих обитателей лагеря. Во-первых, сразу же нашлась отчаянная девушка по имени Клавдия, объявившая себя матерью новорожденной перед лагерным начальством. Девочку она назвала Маргаритой. На пеленки для маленькой Маргариты жертвовали последнее ветхое белье, для нее женщины, работавшие неподалеку в коровнике, со страшным риском выносили молоко в крохотных аптечных пузырьках. А вскоре нашелся сердобольный «бауэр», зажиточный крестьянин, который взял на работу Клавдию и вместе с ребенком перевез ее на свою ферму. Клавдия была рослая и крепкая волжанка и, чтобы не загреметь обратно в лагерь вместе с ребенком, работала за троих. И все-таки в лагерь они снова попали, в самые последние месяцы войны, когда союзные войска уже вошли в Баварию, только на этот раз это уже был лагерь ди-пи, устроенный союзным командованием для лиц, оказавшихся в Германии вне родины[1].

Православные обитатели лагеря первым делом устроили церковь в одном из бараков. Это был удивительный храм! «Бывают церкви барочные, а у нас — барачная!» — шутили его прихожане. Потир был ими сделан из двух алюминиевых лагерных мисок разного размера: та, что поменьше, залитая свинцом, служила основанием, верхняя — самой чашей, а скреплял их обыкновенный болт, с которого была сточена резьба, таким образом превратившаяся в витой рисунок; с помощью разной величины гвоздей и молотка на чаше был вычеканен сложный рисунок с иконками в овалах; лжицей служила обыкновенная чайная ложка, а иконы для храма женщины вышили нитками, надерганными из одежды[2]. Посвящен был храм, естественно, святому Николаю Угоднику. Служить приезжал священник из русской обители св. Иова Почаевского, расположенной в Оберменцинге, пригородном районе на северо-западной окраине Мюнхена. (В нем и хранятся по сей день удивительные предметы из лагерного храма.) Порой из монастыря приезжал служить сам владыка Филофей, местный архиепископ. Он и крестил маленькую Маргариту 8 мая, когда в Европе было объявлено об окончании войны. Он же помог выбрать фамилию для девочки, ведь свидетельство о крещении стало ее первым официальным документом. «Назовем ее Переселенцевой!» — предложил кто-то. Владыка согласился, но предложил добавить вторую фамилию — Благовещенская: «Хоть сегодня и не праздник Благовещения, но весть об окончании войны — благая весть. Пусть носит двойную фамилию!» Так и записали…

Двойная фамилия спасла девочку от выдачи энкаведистам. Когда те явились в лагерь отбирать людей для насильственного возвращения «на родину, которая простила», и потребовали, чтобы русскую девочку выдали им для отправки в советский детский дом, им не удалось доказать, что родители Маргариты Переселенцевой-Благовещенской были прежде советскими гражданами именно благодаря двойной фамилии. При американском лагерном начальстве работала переводчицей русская девушка Нина Козубская. «Где это вы встречали у советских подданных двойную фамилию?! — возмутилась она. — Это настоящая дворянская фамилия! Я уверена, что родственники девочки обязательно отыщутся где-нибудь в Париже. Вам нужны неприятности? Вы их получите, я вам это обещаю!» И Маргариту оставили в лагере… А вот Клавдия от выдачи не убереглась и сгинула где-то в Сибири. Да и самой Нине Козубской пришлось бежать в Бразилию с последним транспортом беженцев: службисты НКВД в конце выяснили, что она помогала советским беженцам создавать легенды, спасавшие их от выдачи; мало того, она снабжала их фальшивыми документами и добивалась для них въездных виз в США и страны Латинской Америки.

Когда ди-пи стали разъезжаться из лагеря по Германии и по всему свету, девочку взяла к себе русская семья, оставшаяся в Мюнхене. Но и прочие лагерные опекуны не забывали ее: она получала от них поздравления и подарки к праздникам, на ее содержание и воспитание приходили небольшие, но регулярные пожертвования. Правда, с годами некоторые пожертвования сокращались, а потом и вовсе прекратились, зато другие начали расти: многие русские беженцы не только благополучно устраивались, но и богатели в эмиграции; в Северной Америке русская эмиграция тех лет была самой богатой из всех, а в Южной Америке среди миллионеров было немало русских.

Маргарита выросла, русские эмигранты помогли ей выучиться на машинистку и устроили на работу в небольшое немецкое издательство. Издательство выпускало книги по истории и архитектуре Мюнхена и туристические проспекты для широкого потребителя. Особенно большим спросом продукция издательства не пользовалась, не те были годы, но зато и работы у Маргариты было немного.

Шли годы, но связь с опекунами не прерывалась. В издательстве у Маргариты была машинка и масса свободного времени. Опекуны понемногу старели, выходили на пенсию, скучали, ведь у многих и родственников не было, «кроме нашей Ри- точки», и она, чтобы развлечь их, писала им длинные письма, без зазрения совести вставляя в них целые страницы из публикуемых в издательстве книг: описания красот и достопримечательностей Германии, Баварии и Мюнхена, немецкие легенды. Часто она посылала им в подарок отбракованные книги с издательского склада, красочные, отлично изданные альбомы, в которых не хватало нескольких страниц или были смазаны отдельные иллюстрации. Так шли годы, а потом опекуны вдруг принялись по одному умирать и Маргарите стали приходить извещения о наследстве из разных стран. Она начала неудержимо богатеть, и к сорока годам оказалась владелицей роскошной трехэтажной виллы в Богенхаузене, одном из респектабельнейших районов Мюнхена, кипы американских акций, в которых абсолютно не разбиралась, и весьма приличного капитала. Она тут же бросила работу и неожиданно для всех, а может, и для самой себя, сама начала писать книги. Издательство, в котором она проработала до сорока лет, к этому времени расширилось и стало выпускать самую разнообразную ходовую литературу; ее бывшие работодатели рискнули издать ее первую книгу, и книга эта имела успех. На счастье Маргариты.

— Или на горе? — громко усомнилась Апраксина, оглядывая плотные ряды машин впереди, с боков и сзади; убедившись, что пробка не рассасывается, вновь пустилась в воспоминания.

Вот тогда-то Маргарита, по совету издателя, существенно урезала свое полное имя. Конечно, если бы она жила, писала и печаталась в России, этого можно было бы и не делать: русские читатели относились к литературе с традиционной серьезностью и были способны запоминать и без запинки выговаривать имена немецких авторов вроде Хросвиты Гандерсхеймской или Ханса Якоба Кристоффеля фон Гриммельсхаузена. Но попробуйте заставить немца выговорить с ходу, например, такое: «Михаил Евграфович Салтыков-Щедрин»! Вот потому-то она превратилась из Маргариты Переселенцевой-Благовещенской в Марго Перес. Легко запоминающееся и броское имя. Когда же пошли переводы, то в Испании и Израиле читатели, а точнее читательницы, принимали ее за свою, о чем и писали ей в своих восторженных письмах, похожих на любовные.

Писала Марго исключительно для женщин. Героиней всех ее книг, «женских психологических детективов», как стояло на форзаце, была таинственная особа, всеведущая гадалка-экстрасенс, потомок ассирийских халдеев по имени Гала Хлоба. Апраксина считала, что в этой халдейке, «халде», как она говорила, и заключалась одна из причин сыпавшихся на головку Марго бед и катастроф. «Не трогай нечистую силу, чтобы она тебя не трогала! — не раз предупреждала она Птичку. — Ну зачем тебе вся эта оккультятина сдалась? Писала бы нормальные детективы!» — «Но это же модно! — возражала Птичка. — Мои читательницы так любят мою Хлобу и ее таинственные прибамбасы! Они потому и читают мои книги!» — «Тебя надо не читать, а отчитывать!» — сокрушенно вздыхала Апраксина и старательно молилась дома и в церкви за ее вразумление. Однако скрепя сердце продолжала рассказывать подруге детективные сюжеты из своей практики, и Птичка их без зазрения совести прибирала к рукам и обрабатывала для своих книг.

Но вообще-то Марго специализировалась на личных проблемах женщин, детективные истории служили ей лишь для фабулы. Не было такой семейной или любовной драмы, которую Гала Хлоба не распутала бы и не привела к счастливому концу. Хеппи-энд для книг Марго был обязателен: «Неприятностей и горя вполне хватает и в реальной жизни, так пусть хоть мои читательницы твердо знают, что хороший конец в моих романах им гарантирован!» Читательницы действительно эту самую Хлобу обожали и присылали Птичке тысячи писем, рассказывая о своих проблемах, испрашивая советов. Марго по старой привычке ни одно письмо без ответа не оставляла: она выискивала подходящие рекомендации в своей потрясающей картотеке, имевшей разделы по медицине, психологии, астрологии и еще невесть чему — целая женская энциклопедия! Она и собиралась когда-нибудь выпустить нечто подобное и даже название заранее приготовила: «Все премудрости женские от Ивы до Маргариты». Из своей картотеки она черпала и сентенции для своей Хлобы — та «любила» говорить афоризмами. Удивительное дело, но советы Марго часто попадали в точку и действительно помогали! Еще поразительней было то, что самой Марго ее специфические познания не приносили ровно никакой пользы, кроме гонораров: ей всегда безумно не везло с мужчинами! «Почему это ты сама никогда не следуешь советам из собственного кладезя женской премудрости?» — не раз вопрошали ее подруги, Апраксина и Альбина фон Ляйбниц. «Ах, мало ли что напишут в книгах!» — отмахивалась Марго, заливаясь слезами по поводу очередного оставившего ее негодяя — мужа, жениха, любовника или просто поклонника.

Обстоятельства рождения и первых лет жизни сказались на внешности Марго не лучшим образом: она так и осталась маленькой и хрупкой, похожей на черную галочку, но душой была неутомима, отличалась неугасимым жизнелюбием и доверчивостью ко всем без исключения. В восемнадцать лет она неудачно вышла замуж и вскоре развелась. В первый раз. Затем эта напасть регулярно повторялась. Пока она была обыкновенной девушкой, большой беды в этом не было: ну не везет в личной жизни, что же делать, надо жить дальше — авось впредь повезет! Но с ростом известности ей парадоксальным образом не везло все чаще и крупнее.

Сама крошечная, Марго-Птичка обожала высоких и представительных мужчин, и, хотя ее героиня Гала Хлоба утверждала, что крупные мужчины отличаются добротой и благородством, Марго из всех великанов попадались почему-то лишь проходимцы крупного масштаба. В их больших, ласковых и ловких руках сначала быстро растаяли ее капиталы, затем исчезла вилла в роскошном районе Мюнхена, после виллы большая квартира в центре города и напоследок скромная однокомнатная квартирка: при разводах с помощью таких же ловких адвокатов великаны один за другим изгоняли бедную Птичку из ее очередного гнезда. Марго была неисправима и необучаема: завидев мужчину крупного сложения, она млела и принималась восторженно вокруг него порхать и чирикать. Подруги с особенной опаской отпускали ее в писательские турне по Швеции или Норвегии: оттуда она вечно возвращалась поглупевшая и в сопровождении какого-нибудь белокурого викинга с хитрющими голубыми глазками. Викинг обирал Птичку, и этим его набег обычно заканчивался. Этот скорбный процесс остановила лишь постройка «скворечника» в имении баронов фон Ляйбниц, злонамеренно не вмещавшего великанов. Но на прошлой неделе баронесса Альбина позвонила Апраксиной и объявила, что на Птичку опять началась охота и даже «скворечник» не остановил охотника. Встревоженная Апраксина тут же позвонила Марго и в ответ на осторожный вопрос «У тебя, говорят, новый поклонник объявился?» услышала такой неуемно восторженный щебет, что ей осталось только объявить: «Я на днях собираюсь к вам в гости. На несколько дней!» Птичка почуяла неладное и заюлила: «Право, Лизочек, я не знаю… Возможно, меня не будет дома…» — «А ты постарайся быть! Я по тебе очень, очень соскучилась!» — угрожающе сказала Апраксина и дала отбой. «Вот дура-то старая! — беспощадно думала она о своей подружке. — Ведь скоро пятьдесят! И когда она угомонится?» Но Марго Перес была женщиной современной. А современные дамы средних лет, как было известно Апраксиной, старость категорически отрицают в принципе и переходят из затянувшейся искусственной молодости прямо в могилу, минуя переходное время старости, данной Богом как раз для подведения итогов и на подготовку к смерти. Так что, увы, но по «евростандарту» Марго все еще находилась «в возрасте любви».

Обо всем этом и размышляла графиня, приближаясь в медленном потоке машин к съезду на Блаукирхен. Объехав по местному шоссе городок, она свернула на пустую проселочную дорогу и последнюю часть пути проделала с привычной скоростью в девяносто километров. Вскоре она уже ехала но частной дороге баронов фон Ляйбниц.

Имение со всех сторон окружал густой лес, причем не сеяный, а природный, также принадлежавший баронам. Проезжая по нему, Апраксина в который раз подумала о том, как причудливо складываются судьбы русских эмигрантов за границей. Вот, скажем, баронесса Альбина фон Ляйбниц, урожденная Романова. Однофамилица российских императоров, она при вопросах на эту тему — не принадлежит ли она к императорской фамилии, гордо отвечала: «Не имею чести! Вышла я вся из народа и этим горжусь!» Родилась она и выросла в каком-то захолустном городке Чапаевске, под Самарой или, как дико выражалась баронесса, «из-под Куйбышева». В своем Чапаевске она окончила школу, но затем поехала в Москву и сумела поступить в университет. Там она уже на первом курсе связалась с диссидентами и вышла замуж за одного из них. Диссидент дважды садился в лагерь, и оба раза Альбина верно ждала его, изо всех сил организуя общественность, московскую и мировую, в защиту мужа: то есть составляла письма протеста и рассылала их куда только можно, встречалась с иностранными журналистами и так далее. Между его отсидками у них родилась дочь, а из последней поездки к мужу в лагерь Альбина вернулась беременной. Вскоре после этого мужа прямо из лагеря выпихнули за границу. Когда через полгода Альбину выпустили к нему, он сообщил ей в Вену, бывшую то ли эмигрантским коллектором, то ли просто пересылкой, что он встретил в Париже свою настоящую большую любовь, а потому встретить беременную Альбину с их дочерью в Вене никак не может. «Это было бы нечестно по отношению к вам обеим, к тебе и к моей французской подруге! — объявил он. — Я не могу оскорбить ни ту, ни другую ложью, я слишком хорошо отношусь к вам обеим!» Уклонившись таким образом от нанесения оскорбления обеим дамам, он, следуя своим принципы, заодно уклонился и от всех забот о бывшей жене и общих детях, и осталась Альбина посреди Европы одна, с дочкой-малолеткой и с пузом. На ее счастье, в Вену приехала па презентацию новой книги Марго Перес. Их познакомил некто Лев Александрович Рудкевич, тоже эмигрант, профессор-биолог из Петербурга (то есть тогда Ленинграда, конечно, поправила себя Апраксина, любившая точность, хотя и ненавидевшая узурпаторское именование бывшей русской столицы). Лев Александрович, приятель графини Апраксиной, член НТС и староста русской церкви, в те времена опекал почти всю политическую русскую эмиграцию в Вене[3]. Марго, проникшись трудной женской судьбой диссидентки, не долго думая, пригласила Альбину с дочерью пожить у нее, «пока все как-нибудь да устроится», и тут же нашла способ переправить ее нелегально через австро-германскую границу. Тогда Марго еще жила на своей вилле в Богенхаузене, устраивала журфиксы, знала весь Мюнхен и легко организовала Альбине скорое получение политического убежища через американские оккупационные власти. Она выделила для нее самую светлую комнату на вилле: «Дети должны расти на солнце!» Благополучно родился диссидентский сынок, Альбина оправилась, стала учить немецкий и учиться жизни на Западе. Апраксина без всякой задней мысли познакомила ее с молодым бароном Генрихом фон Ляйбницем, а вот Марго, увидев их рядом, мгновенно решила: «Замечательная пара — подпольщица и барон. Надо бы сосватать!» — «Только тебе, глупая ты Птица, могло придти в голову такое нелепое сватовство!» — ужаснулась Апраксина, услышав ее романтические замыслы. А сватовство-то как раз и удалось, и брак состоялся и, более того, оказался на диво удачным. Довольная Птичка на свадьбе, пользуясь тем, что большинство гостей ни слова не понимает по-русски, распевала во все горло на мотивчик из Кальмана, дирижируя себе бокалом с шампанским:

Барон по характеру был мягок, уступчив, блестяще образован, воспитан в традициях и со всеми этими аристократическими достоинствами очень скоро оказался под каблучком у супруги из Чапаевска. Впрочем, ему там было уютно: натура у жены оказалась обычная среднерусская, то есть преданная, покладистая, хотя и грубоватая.

Супруги-то жили мирно и в любви, а вот бедной Марго от баронессы-выскочки доставалось: именно потому, что когда-то Птичка пригрела в своем гнезде бесприютную Альбину и ее детей, новоиспеченная баронесса неистово возмущалась тем, как на глазах у всех тает имущество Марго, и пыталась этому воспрепятствовать. А когда состояние Марго все-таки растаяло и Птичка поселилась к «скворечнике», баронесса принялась отгонять от нее поклонников всеми доступными способами, как мух. «Моих последних поклонников!» — жалобно попискивала Марго, намекая на возраст, но баронесса была непреклонна и безжалостна.

Среди лесистых холмов открылась зеленая долина с небольшим озером посередине и замком на берегу. Замок был почтенного возраста и давно нуждался в хорошей реставрации, хотя ветхость его стен скрывал пышный ковер дикого винограда. Черепица крыши и четырех башен была живописно разноцветной, поскольку тоже давно нуждалась в полном обновлении, но для этого не было денег и не доходили руки, и потому перекрывались лишь те участки, откуда выпадала черепица; обычно это случалось после бурь, столь частых в предгорьях Альп. Зато сад вокруг замка был в прекрасном порядке: сама баронесса ухаживала за ним не покладая рук, а у нее был, как говорят немцы, «зеленый палец» — все у нее всходило, приживалось, росло, цвело и плодоносило. Сад был обнесен чугунной оградой между обомшелыми и местами осыпающимися известняковыми столбами.

Апраксина не стала въезжать в распахнутые ворота и ставить машину в гараж, чтобы не вспугнуть Птичку: она оставила ее у ворот и пешком прошла к замку, держась поближе к высоким кустам. Альбину она обнаружила на кухне за чисткой картофеля к обеду.

— Наконец-то! — воскликнула баронесса, бросая недочищенную картофелину в миску к уже очищенным и вытирая руки о фартук. — Кофе будешь пить?

— Буду.

— Вот за кофе я и расскажу тебе, что отмочила наша Птичка поднебесная, краса наша ненаглядная и дурь неописанная!

Она быстро зарядила кофеварку и уселась на кухонном табурете с сигаретой. Апраксина села в плетеное кресло напротив и приготовилась слушать.

— Я вся внимание!

— Ох, прямо не знаю, с чего начать… Нет, ну какая же все-таки дурочка!

— Это ты уже говорила. И не раз.

— Ну, ты знаешь, что наша Птичка любвеобильная любит, чтобы тень входящего к ней мужчины падала на тень уходящего…

— Это я знаю. Дальше?

— Ты слышала, что год назад скончался ее издатель?

Апраксина кивнула.

— Это был издатель-нянька, издатель — мать родная, который ей, бестолковке, только что нос не вытирал! Благодаря ему были у нее деньги и на личном счету в банке, и в издательстве, вложенные в выпуск ее же книжонок. Именно эти деньги давали возможность спокойно думать о старости, которая, между прочим, у Птички нашей не за горами. То есть спокойно думать не ей — нечем ей думать! — а мне: я была уверена, что с этими деньгами она проживет, даже если бросит писать. Я собиралась просить Генриха вложить их в какое-нибудь надежное дело, потому как на гонорары в Германии никто из писателей, кроме Консалика[4], не живет. Так вот, издатель ее умер, и наследник перенял дело. Этот наследничек быстро смекнул, кто в издательстве ведущий автор, и принялся обхаживать Птичку.

— С какой целью?

— Обобрать! — жестко сказала баронесса. — Он уже, между прочим, сделал ей предложение. Пока, к счастью, только деловое предложение — дать ему право на вложение ее гонораров в какие-то совместные германо-советские предприятия.

— Бог мой! Да ведь Советский Союз на ладан дышит! Он что, сумасшедший?

— Отнюдь! Пока СССР разваливается, самое время по дешевке скупать сырье и даже целые предприятия. Можно начинать очень крупные дела, как легальные, так и не очень, ворюгам там сейчас самое раздолье. Там уже первый миллионер, говорят, появился!

— Рублевый миллионер?

— Да нет, там уже счет на доллары пошел!

— Ишь ты! Слетелось воронье на падаль…

— Именно. Пока в стране идет смута и борьба за власть, экономика страны подыхает. И этот наш поклонник тоже хочет свой кусочек урвать — за Птичкины денежки. У него еще и какие-то международные проекты намечаются… Ну да фиг с ним и с его проектами, а вот Маргошкины деньги надо у него из клюва вырвать! И я бы это сделала, но он, видимо, почувствовал, что я готова вмешаться, и собирается, как она проговорилась, сделать ей предложение с заключением брачного договора по всей форме.

— Она что, совсем потеряла голову? На сколько же лет примерно моложе ее этот наследничек?

— Почему «моложе»? Он ей в отцы годится.

— Как это так? Не понимаю…

— Ас чего ты взяла, что он должен быть младше ее? Женишок наш — отец ее покойного издателя.

— Сущее безумие!

— Оно самое. Старик уже давно жил на покое, в свое время он ушел от дел и передал издательство сыну. Кстати сказать, тогда почти убыточное. Сын издательство перестроил, наладил и сделал процветающим, а старик жил себе полурастительной пенсионерской жизнью. Но тут сын возьми да и помри! Старик неожиданно встрепенулся, ожил, помолодел и снова решил приняться за дела. Благо сын оставил ему в десять раз больше, чем он когда- то передал сыну.

— Подумать только! — воскликнула графиня. — Какая, однако, нетривиальная ситуация… А он хоть симпатичный, этот старикан?

— Омерзительный! Представляешь, такой высокий, толстый, седой дядя и… хихикает! Я с ним не могу разговаривать: он хихикнет — а меня тошнит! Я понимаю, можно улыбаться, можно ухмыляться, можно хохотать во все горло — но зачем же хихикать?!

— Все понятно, ты хихикающего не любишь. Но как развиваются отношения Птички с этим престарелым хихикающим наследничком? Часто он ездит к ней?

— Они уже никак не развиваются, и больше он сюда не ездит! — с глубоким удовлетворением произнесла баронесса Альбина. — Я ему отказала от дома. Теперь наша задача — ее к нему не выпускать, пока он о ней не позабудет.

Апраксина взглянула на лицо баронессы и поняла, что претенденту на руку Птички было отказано от дома самым решительным образом.

Она допила свой кофе, поднялась и сказала:

— Ну что, пойдем к ней?

Они вышли из кухни на террасу и пошли к гаражу. По дороге графиня спросила:

— Ты думаешь, ее удастся вызвать на откровенный разговор?

— Пока она от этого всеми способами уклоняется, хитрит и юлит, решительного разговора не выходит. Но у тебя-то может и получиться. К тому же, у меня есть план, как усыпить ее бдительность. Как ты смотришь на то, чтобы нам втроем отправиться в оранжерею — полюбоваться на выставку орхидей?

— Как всегда — положительно.

— Отлично! А Птичку мы просто умыкнем. И вот после выставки мы уютно усядемся за столик в кафе, под сенью плетистых роз и глициний, закажем Марго ее любимое ореховое мороженое, бокал секта, усыпим слегка ее бдительность… А там возьмем ее за бока и вдвоем как-нибудь охладим ее любовный пыл!

Апраксина засмеялась и нараспев произнесла старинный стишок, который помнила с детства:

Стараясь держаться в тени кустов, заговорщицы осторожно приблизились к гаражу с теремком «скворечника» на крыше… За занавеской оконца мелькнуло и пропало лукавое личико. Но баронесса его успела заметить и крикнула:

— Марго! Не прячься! Я знаю, что ты дома! — И баронесса с графиней пошли на приступ «скворечника».

С видом глубоко горестным и одновременно слегка блудливым Марго полусидела-полулежала с ногами на просторном, как диван, заднем сиденье «Ренджровера» и тихонько шипела себе под нос: «Гнусные замороженные аристократки, где им понять душу творческого человека? Тем более влюбленного…» Она даже тихонечко поскуливала от тоски и безнадежности. «Гнусные аристократки» везли ее прямо в «рай» — в большой цветочный магазин под названием «Парадиз», при котором имелись оранжереи и древесный питомник, выставочный зал, а также сад и в нем прекрасное кафе; в «Парадизе» можно было не только закупить все необходимое для сада и полюбоваться цветами на выставке, но и погулять среди зелени, посидеть в кафе. Однако душа Птички жаждала совсем не райских утех, тем более не выше перечисленных: она строила планы, как ей удрать из-под надзора, добраться до местного вокзала и там сесть на электричку, идущую в Мюнхен. Она все-таки успела украдкой позвонить любимому и сообщить ему, что ее везут в магазин «Парадиз» в Блаукирхене: не может ли он приехать туда и выкрасть ее? Это было бы так романтично! Но любимый ответил, что приехать в «Парадиз» никак не может, а вот если она сама сбежит от похитительниц, приедет на электричке в Мюнхен и позвонит ему с Главного вокзала, они могут встретиться. Легко сказать…

От визита Апраксиной в имение Птичка не ждала для себя ничего хорошего. Альбину она еще могла смутить, вернее, замутить ей голову, напомнив ей о правах человека вообще и своих в частности, о священном праве личности на личную жизнь, в том числе и на интимную, но вот на графиню Апраксину такие доводы абсолютно не действовали. «Бог дал человеку права, но отнюдь не для того, чтобы человек их перетолковал по-своему!» — скажет она, и спорить с нею будет бесполезно. Еще графиня-детектив опасна тем, что скрыть от нее правду практически невозможно, это Марго хорошо усвоила за столько-то лет их дружбы! Правда, зато в отличие от суровой баронессы на Апраксину можно было воздействовать через область чувств: напомнить о том, что у нее, у Птички, было тяжелое детство, затем не менее трудная юность, а вот теперь ее хотят лишить простых и невинных радостей жизни… В общем, поодиночке она еще могла как- то обезвредить подруг, но вот когда они объединялись — тут уж пиши пропало! Ну почему, почему они заранее так невзлюбили ее жениха? И зачем только она согласилась ехать в этот проклятый «Парадиз», ну к чему ей этот цветочный рай?

Марго к цветам была совершенно равнодушна, но скрывала это даже от подруг — боялась, что смеяться будут. Они и так достаточно потешались над ее женскими романами. Как назло, в своих романах Марго как раз давала множество советов своим читательницам по части флористики. Она советовала, как им украшать свои жилища цветами, ее героиня Гала Хлоба была будто бы знатоком по этой части, что придавало книгам Марго особый колорит и позволяло оформителю ее книг каждый раз помещать на обложку какой-нибудь редкостный цветок — это был ее писательский бренд. Вообще-то Марго беззастенчиво сдирала для своих романов целые страницы из цветоводческих журналов, книг и брошюрок по фитотерапии. Марго была компилляторшей, каких мало! На самом же деле не было для нее скучнее занятия, чем прогулки по оранжереям и цветочным выставкам. На что гам смотреть, ну сено и сено! Она любила цветы только на обложках своих книг: не было цветочков в ее детстве, вот она к ним и не привыкла. Ну ничего, в душных цветочных джунглях оранжереи она уж найдет способ потеряться и смыться!

Доехали они скоро, ведь «Парадиз» располагался на окраине Блаукирхена. Баронесса втиснула свой пожарно-красный «Ренджровер» между разнокалиберной автомобильной мелюзгой, дамы вышли из машины и гуськом двинулись к входу в магазин. Баронесса шагала впереди, насвистывая что-то бравурненькое, Марго плелась посередине, а графиня Апраксина молча и задумчиво замыкала шествие.

После уличного зноя свежая прохлада первого павильона показалась поистине райской. Здесь стоял легкий зеленоватый сумрак, несмотря на стеклянную крышу. Баронессе срочно понадобилось посетить туалет, они договорились встретиться возле орхидей и разошлись: графиня взяла Марго под руку и неспешно проконвоировала ее к кадкам с пальмами.

— Ты только взгляни, Птичка, как гордо покачиваются на сквозняке верхушки этих замечательных кенийских пальм! А разве не прекрасны перья и опахала финиковых и кокосовых пальм? А посмотри на эти банановые деревья: из четырех таких листьев можно устроить навес над всей твоей галерейкой. Кстати, а ты знаешь, что банан это не дерево, как многие считают, а трава? — Мрачная Птичка ничего не ответила: она этого не знала, да и знать не хотела! — О, посмотри-ка, — слегка ненатуральным тоном продолжала Апраксина, — какие великолепные гибискусы! Ты когда-нибудь видела такие — с цветами абрикосового цвета, с темно-бордовой звездочкой и черным пестиком внутри? Кстати, а ты знаешь простонародное название гибискуса в России?

— Об этом лучше спросить нашу баронессу, — не без подтекста ответила Марго.

— Она-то мне об этом и рассказала! В России гибискус зовут «китайской розой». Интересно, почему? Может быть, в Россию он попал из Китая? Ты случайно не в курсе?

— Нет, я не в курсе! — буркнула Птичка.

— А вот и абутилоны! Ах, эти дивные абутилоны! Не правда ли, издали их тоже можно принять за гибискусы? Похожа и форма листьев, и цветков… Но ты-то, конечно, никогда бы их не спутала, ведь у них совершенно разная форма пестиков, да и чашечка цветка у абутилона более плоская. Я уже не говорю о гофрированности лепестка гибискуса и абсолютной гладкости абутилона. А посмотри-ка, кто там стоит рядом с каллами?

Марго радостно вздрогнула и посмотрела с надеждой туда, куда рукой указывала Апраксина. Но там никого не было. Впрочем, это и не мог быть ее возлюбленный издатель, ведь Апраксина не была с ним знакома, слава богу.

— Это же фламинго! — воскликнула Апраксина — Да-да, «цветы фламинго»! Помнится, в романе «Откуда приходит любовь» ты советовала слабым и неуверенным в себе женщинам непременно держать у себя дома «цветы фламинго». Кстати, я все забываю спросить тебя, а какого цвета надо выбирать цветок, чтобы с его помощью повысить самооценку?

— Это совершенно не имеет значения, какого он будет цвета, — тускло ответила Марго.

— Как это «не имеет значения»! Не ты ли в романе «Куда уходит любовь» писала, что для полного взаимодействия цветов и хозяев дома важны не только цвета, но даже их оттенки? А я-то привыкла верить всему, что выходит из-под пера Марго Перес!

Птичка начала ежиться плечами, как это делают стесняющиеся девочки.

— Я все-таки думаю, графиня, что к «цветам фламинго» это не имеет отношения.

— Вот как? — Апраксина на минуту задумалась. — В таком случае, я полагаю, лучше всего остановиться на естественном цвете. Какого цвета они на воле?

Птичка в растерянности оглядела угол, заставленный большими горшками с «цветами фламинго» — малиновыми, алыми, розовыми и белыми.

— Я что-то сейчас не припомню точно… — пролепетала она. — Ах да! Ну, конечно! Если в них прячутся фламинго, а фламинго — розовые, то и цветы на воле должны быть розовые!

— Понятно. Я так и подумала. Ах, Марго, дорогая, ты только погляди, какие чудовища! — Она указала на крупные светло-зеленые растения с огромными колокольчиками, формой да и размерами похожими на раструбы старинных граммофонов. — Судя по цветам, это что-то из семейства пасленовых? Я не ошибаюсь?

— Да вы-то никогда не ошибаетесь! — с некоторой обидой в голосе произнесла Марго. Она быстро подошла к кадке с невероятным растением, наклонилась к этикетке и прочла по слогам: — Да-ту-ра!

— Спасибо, дорогая, — кивнула Апраксина. — Не устаю восхищаться твоими поистине энциклопедическими познаниями. А вон там, на стеллаже, я нижу целую коллекцию суккулентов… А рядом — эпифиты! — Апраксина чувствовала уже покалывания совести, грех было так издеваться над бедной влюбленной дурочкой, но остановиться не могла — ее несло. — Подойдем поближе, ты ведь, конечно же, хочешь полюбоваться суккулентами и эпифитами?

— Нет! — неожиданно взъярившись, отрезала Марго. — Не желаю я больше любоваться ни «юпифитами», ни этими «суками» или как их там!

— Боже мой, Марго! Разве можно допускать такие выражения в адрес наших «зеленых друзей»? — ужаснулась Апраксина. — Ты же писала в романе «Держи меня за руку», что домашние растения обидчивы…

— Я не помню всего, что я понаписала! — взвизгнула Марго. — Написала — и забыла! Не хочу я больше смотреть на этот огород! Где Альбина? Я домой хочу!

Тут-то их как раз и разыскала Альбина. Апраксина перевела дух.

— Что — большой бунт на нашем маленьком кораблике? Чего ты хочешь и чего ты не хочешь, дорогая Марго? — спросила баронесса.

— Ничего не хочу!

— И мороженого не хочешь? Может, нам пойти сначала поесть мороженого, дорогие, заговеться на Петров пост?

— Да! — сердито ответила Птичка: недокормленная мороженым в детстве, она хотела его везде и всегда, даже в пост.

— Так в чем же дело? Вот только заглянем на минуточку в выставочный зал, чуточку полюбуемся на орхидеи, и я заодно выберу там пару экземпляров для гостиной, а потом немедленно отправимся в кафе.

Не задерживаясь уже больше перед другими цветами, они прошли в павильон, целиком заставленный одними орхидеями. Если в других помещениях «Парадиза» между горшками и кадками с растениями стояли скульптуры, небольшие переносные фонтаны, стеклянные шары, фонари и прочая садовая атрибутика, то в зале с орхидеями не было никакого китча и вообще ничего лишнего, кроме металлических столов, расставленных правильными рядами, и простых глиняных горшков с орхидеями. Только некоторые, особо ценные растения стояли отдельно, на специальных подставках, на каких в музеях стоят небольшие скульптуры, и даже под стеклянными колпаками. Между рядами орхидей бродили восхищенные посетители.

Какая-то дама стояла перед одной из таких подставок, слегка покачиваясь и взирая на стоящее на ней растение с совершенно зачарованным видом. Дама взволнованно дышала, отчего ее высокая грудь ходила ходуном, лицо раскраснелось, на крутом лбу выступили росинки пота. За стеклом был необыкновенный экземпляр «венерина башмачка» — огромный, оливково-зеленый, с тигровыми пятнами на воскрыльях, с легким коричневым пунктиром на самом «башмачке» и нежнейшим розовым пятнышком на самом его кончике. Такие же пятнышки были и на стекле. «Уж не поцеловала ли она цветок сквозь стекло, оставив на нем пятно губной помады?» — подумала Апраксина. Но нет, лицо дамы не носило никаких следов косметики. Впрочем, это могла сделать до нее любая другая посетительница, увидев цену на этикетке, — так сказать, прощальный поцелуй!

— Какая развратная тётка! — негромко сказала баронесса, глядя на странную даму. — Марго, вот тебе тема для новой книжки — роман женщины с орхидеей!

— Ну, это уж слишком! — взвизгнула Марго, вырвалась, подхватилась и помчалась к выходу из павильона.

— Чего это она вдруг взбесилась? — удивилась Альбина.

— Авторское самолюбие, надо полагать! — усмехнулась Апраксина. — А ты уже выбрала, что купить?

— А я куплю вот эту самую штуку! — Альбина решительно ткнула в зловещее и прекрасное растение.

— Ты с ума сошла, Альбина! Взгляни на цену!

— У меня банковская карточка с собой. Это будет подарок от Генриха к моему дню рожденья. Я ему покажу сначала подарок, потом магазинный чек, и он, конечно же, как благородный и благодарный человек не откажется перевести деньги на мой счет. Мы всегда так делаем.

Апраксина покачала головой: финансовые отношения в семье баронов для нее были загадкой. И все же, желая удержать подругу от транжирства, она зашла с другой стороны:

— Прости, Альбина, но разве твой день рожденья не в марте?

— Да, он уже прошел… Но ведь и следующий март тоже на за горами, так что пусть у меня будет заранее подарок от мужа, который мне нравится, — я имею в виду подарок, а не муж.

— ?

— Да нет, муж мне тоже нравится… Ах, да не путай ты меня, Елизавета! Хватит с меня одной Марго!

— Хорошо, я постараюсь. Пойдем Птичку ловить!

— Сначала — орхидея! А то вдруг эта одуревшая тетка решится и купит ее.

— Навряд ли, взгляни на ее обувь: у нее стерты каблуки… А что это с Марго случилось?

— Понятия не имею! Не могла же она так обидеться за одно только упоминание ее книг?

— Могла. Особенно если ей надо было разыграть обиду, чтобы иметь повод от нас удрать. Я все-таки пойду ее искать, а ты покупай свою развратную орхидею и приходи в кафе — мы будем там.

— Ладно.

Апраксина вышла из выставочного зала в сад. Он занимал гектара четыре, и в нем было множество образцовых садиков, устроенных для просвещения садоводов-любителей: садики английские и китайские, японские и мавританские, с бассейнами, прудиками и ручейками, беседками и перголами, фонтанами и скульптурами, скамеечками для бабушек и детскими площадками, альпийскими горками и каменными садиками — все и на всякий вкус! Найти среди всей этой красоты маленькую Марго было задачей поистине детективной, и Апраксина, вздохнув, решительно ступила под сень дерев…

Нашла она Птичку неожиданно легко: та вовсе не пряталась в кустах, как можно было предположить, а стояла, вся на виду, на изящном горбатом мостике, перекинутом через небольшой вытянутый пруд. Прудок этот по берегам зарос желтыми и лиловыми ирисами, а в воде его уже распускались розовые, белые и желтые кувшинки-нимфеи. Удивительное дело, но Марго любовалась водяными цветами, перегнувшись через перила и явно утратив бдительность. Апраксиной показалось, что Птичка слишком уж свесилась вниз, и она поспешила к ней.

— Марго, не наклоняйся так низко — свалишься! Ты ведь у нас не водоплавающая птица!

— Идите сюда, Елизавета Николаевна! Посмотрите, у них тут русалочка плавает! Только почему-то спиной кверху…

Ох уж этот непосредственный ребенок с седой челкой! Она уже обо всем забыла и восторгалась какой-то там пластиковой русалкой.

Графиня, с успокоенным лицом, не торопясь пошла к пруду. Вдоль ведущей на мостик дорожки стояли серые пластиковые цапли и огромные зеленые, тоже искусственные, лягушки. Апраксина взошла на мостик и стала рядом с Птичкой.

— Ну, и где же твоя русалка? — спросила она, обнимая одной рукой Марго за талию, другой держась за перила и наклоняясь над прудом.

— Вон там, в глубине бассейна, под мостиком…

— В глубине пруда, — машинально поправила ее Апраксина. — Это не бассейн, а искусственный пруд. У тебя портится русский язык, Марго!

— Я пишу по-немецки!.. Сейчас солнце зашло за облако и ее не видно. Обождите минутку, солнышко выйдет, и она…

Облако было небольшим, солнце показалось уже через минуту.

— Вот теперь я ее уже вижу! — радостно воскликнула Марго. — Надо только вглядеться, потому что эти цветы…

— Ирисы.

— Ну да, ирисы! Они отражаются в воде и мешают ее разглядеть.

Апраксина еще чуть-чуть свесилась, отпустила Марго, прикрыла глаза рукой и действительно увидела в полутени под мостиком колышущиеся в воде пряди длинных желтых волос, край зеленовато-белой щеки и даже краешек голубого глаза, обрамленного длинными мокрыми черными ресницами. Большая часть туловища русалки была скрыта в темноте у края моста, там, где он нависал совсем низко над водой.

— Знаешь что, Птичка! — сказала Апраксина, резко выпрямившись. — Иди-ка ты в кафе, займи столик и выбери нам всем мороженое. Я подожду здесь Альбину, а потом мы подойдем к тебе.

— Хорошо, — охотно согласилась Марго. — Но вы недолго, а то я все мороженое без вас съем! — И она, стуча каблучками, легко сбежала по мостику и поспешила в сторону кафе, деревянного круглого здания с соломенной крышей.

— Постой-ка, Марго! Если по дороге ты встретишь служащих магазина, то пришли их, пожалуйста, сюда: надо же сказать им, что у них тут непорядок.

— Вы хотите, чтобы они перевернули русалочку и вытащили ее на середину пруда? Это будет уже не так романтично!

— Порядок превыше всего…

— Ладно, я скажу, если кого-нибудь увижу!

Оглянувшись вслед упорхнувшей Птичке, Апраксина перекрестилась.

Апраксина была уверена, что «дело о русалке в бассейне», как между собой окрестили его подруги, кончилось для них дачей показаний полицейским. Но в понедельник к ней домой явился ее старый приятель и коллега по расследованию преступлений, связанных с русской эмиграцией, инспектор криминальной полиции Рудольф Миллер.

— Дело это передали, как и следовало ожидать, в мюнхенскую криминальную полицию, — рассказывал он, сидя на террасе дома Апраксиной и попивая травяной чай ее собственного сбора. — В Блаукирхене и его окрестностях никаких молодых женщин в последнее время не пропадало. В мюнхенскую полицию, впрочем, тоже ни о каких пропавших красотках в эти дни сообщений не поступало. Придется нам самим выяснять личность убитой.

— Убитой? Да, это, видимо, так и есть: в такой лужице самому отчаявшемуся и даже вдрызг пьяному самоубийце утонуть не удалось бы. Ее что, силой держали под водой, пока она не захлебнулась? Есть следы на теле?

— Да, есть. Ее сначала задушили, а уже потом бросили в пруд: воды в ее легких не обнаружено. Потом убийца затолкал ее под мост. Если бы госпожа Марго Перес не стояла на мостике, пристально глядя в воду, она бы тоже не заметила «русалку», как не заметили ее сотни других посетителей «Парадиза».

— Как долго она пробыла в воде?

— Совсем недолго, не больше полутора часов. Убийце не повезло. Еще через час «Парадиз» закрылся бы на выходные, и кроме дежурных садовников, основная работа которых в воскресенье и понедельник состоит в поливе растений из садовых шлангов, до вторника в саду никого не бывает. Дни стоят жаркие, пруд мелкий, так что нетрудно представить себе, во что превратился бы труп бедной девушки, если бы его обнаружили только во вторник. Что, кстати, совсем не обязательно. Наблюдательный человек ваша маленькая приятельница!

— О да, она очень наблюдательна! Хотя сама порой не дает себе в этом отчета.

— Как это понять?

— Марго в тот день была очень занята своими личными проблемами, и, если бы она подсознательно не чувствовала, что с этой «русалкой» что-то не так, она не стала бы так пристально вглядываться в воду. — Апраксина не добавила, что, скорее всего, Марго, мельком взглянув на «русалку», побежала бы к выходу и скрылась от подруг — у нее определенно на уме было что-то в этом роде! — однако инспектору вовсе ни к чему знать их маленькие проблемы.

— Но если у нее возникли какие-то подозрения насчет «русалки», почему она вам об этом сразу не сказала?

— Ну, Марго Перес, знаете ли, человек особого склада. Не только потому, что она писательница и, следовательно, у нее с действительностью особые отношения. Марго пишет женские романы и учит женщин сражаться с жизнью, но сама-то она панически боится жизни, и вся ее судьба, полная неразберихи и всяческих ненужных приключений, это одна нескончаемая и безуспешная попытка спрятаться от действительности в какую-нибудь ею же придуманную сказку. Когда у нее под самым носом происходит что-нибудь опасное, когда ей всерьез что-то угрожает — она не защищается, а становится невменяемой и упорно не желает замечать ничёго угрожающего или опасного.

— Как страус?

— Вот-вот. Наша Марго похожа на всех птиц сразу, и на страуса — тоже. Я велела ей идти есть мороженое — она послушно пошла и стала есть. Хотя ее, возможно, в тот момент бил озноб и безо всякого мороженого.

— А вас она оставила одну на мостике — разбираться с непонятным и подозрительным явлением?

— Вот именно. Если кто-то берет настоящую или воображаемую тревогу на себя — Марго немедленно улепетывает в сторонку, предоставляя другим разбираться с темными сторонами жизни. Между прочим, до того, как к ней подошли мы с полицейским, она успела уплести полкило орехового мороженого! Но заметьте, что по дороге в кафе она все-таки нашла служителя и отправила его к пруду! В этом вся наша Птичка: рассеянная и наблюдательная, трусливая и решительная одновременно.

— Да, служитель сказал полиции: «По голосу этой маленькой дамы я понял, что возле пруда случилось что-то весьма серьезное, и потому немедленно пошел туда».

— Вот видите! Если бы она и впрямь думала и говорила о перевернувшейся пластиковой русалочке, ее голос не звучал бы так настойчиво и тревожно.

— А мороженое все-таки она съела?

— До последней ложечки! Но это у нее нервное — поиск немедленного и доступного утешения.

— Да, интересно… Дорогая графиня, надеюсь, раз уж сама судьба привела вас к пруду с «русалкой», вы не откажетесь помочь полиции в этом деле?

— Только потому, что я одной из первых видела эту самую «русалку в бассейне»? — Апраксина допила свой чай, поставила чашку и с укоризненной улыбкой посмотрела на инспектора: она уже вышла на пенсию и криминалистикой больше не интересовалась. Вернее, решила больше не интересоваться… — Ах, Рудольф, Рудольф! Когда вы привыкнете к тому, что от меня бесполезно что-либо утаивать? Выкладывайте, почему вы считаете, что это очередное «русское дело» и отчего это я непременно должна в него влезть?

Инспектор засмеялся, слегка поперхнулся чаем и тоже поставил свою чашку на стол. Кряхтя, он приподнял свое большое тело с маленького диванчика, перегнулся и поднял стоявший рядом толстый портфель. Порывшись в нем, он достал тонкую пластиковую папку с газетной вырезкой внутри.

— Вот. Взгляните, пожалуйста, графиня.

Апраксина рассмотрела вырезку, не вынимая ее из прозрачной папки.

— Да, — сказала она, — это русский текст. К сожалению, только три слова прочитываются совершенно ясно: «опытная», «больной» и «оплата». Но у меня нет сомнений, что перед нами газетное объявление. Шрифт похож на «Русскую мысль»: это русская газета, выходящая в Париже.

— В Париже? Вы уверены, что это не немецкая русская газета?

— Таковых пока не имеется, у здешних «новых русских» еще руки не дошли. А эту же газету выписывают, покупают и читают по всей Европе и за океаном, она такая одна на всю русскую эмиграцию; часть тиража теперь даже в Советский Союз попадает. Ну-с, пройдемте в мой кабинет — я попытаюсь разглядеть остальной текст с помощью лупы.

Они покинули террасу, прошли через гостиную и расположились в просторном кабинете Апраксиной, занимавшем половину первого этажа ее дома. Инспектор привычно достал с полки со справочной литературой большую хрустальную пепельницу, уселся в кожаное кресло, поставил пепельницу на подлокотник, закурил и приготовился терпеливо ждать.

Апраксина достала из футляра лупу, расстелила перед собой кусочек плотного сукна, пинцетом извлекла газетную вырезку из пакета, разложила ее на сукне, расправила ее и закрепила портновскими булавками. Затем она набрала на компьютере отчетливо видные слова и буквы объявления, заполняя точками места стершихся знаков. Получилось у нее следующее:

Затем она взяла лупу и углубилась в изучение текста, сразу же внося разобранные знаки на компьютер. Через полчаса текст на экране монитора имел уже следующий вид:

Все остальные знаки стерлись. Инспектор объяснил, почему это случилось:

— Бумажка лежала в заднем кармане брюк несчастной девушки и была, видимо, случайно выстирана вместе с ними в стиральной машине. Но бумажка с объявлением была сложена втрое, текстом внутрь — это и спасло середину текста. На оборотной стороне текст полностью стерт.

— Понятно, — кивнула Апраксина. Она продолжила восстановление текста уже просто по смыслу, и у нее получилось следующее:

Она перевела получившийся текст инспектору.

— Браво! — воскликнул тот.

— Погодите. Это не стопроцентно достоверно, у меня есть сомнения. При составлении подобных объявлений делают совершенно немыслимые в других текстах сокращения.

Она подумала еще и кое-что изменила в тексте. Теперь первая и вторая строчка выглядели так:

— Здесь мог быть указан любой язык: румынский, мальгашский, но, скорее всего, конечно, немецкий или русский или даже оба.

Инспектор следил за нею, напряженно хмуря лоб.

— Графиня! — взмолился он. — Неужели вы всерьез думаете, что моих убогих случайных познаний в русском языке хватает, чтобы следить за цепью ваших рассуждений?

— А от вас никто этого и не ждет, инспектор. Вы присутствуете, ждете от меня чудес, как всегда, и этого вполне достаточно, чтобы стимулировать мою мысль. Вы ведь верите в то, что мы найдем убийцу?

— Конечно, без всяких сомнений!

— Вот и отлично. Пока это все, что требуется от вас на данном этапе. Теперь я должна буду отправиться в русскую библиотеку и просмотреть все номера «Русской мысли» за… Понятия не имею, за какое время! На нашей «русалочке» были светлые летние брюки, как помнится?

— Да, узкие спортивные брюки из плотной холстины.

— Она могла носить их постоянно, могла надеть их в первый раз в этом году, и тогда это прошлогоднее объявление, но могла не носить их вообще год или два, и тогда моя задача усложняется. Современная одежда — это нечто непредсказуемое! Начнем с того, что у всех ее просто слишком много: я знаю дам, которые понятия не имеют, что именно хранится у них в шкафах с одеждой!

— С моей женой точно такая же история, — кивнул инспектор.

— Ну вот видите!.. И даже молодежь не так уж слепо следует сезонным и годовым изменениям моды. Кстати, а сколько лет было этой девушке, что на этот счет говорит экспертиза?

— Лет двадцать пять — двадцать восемь.

— Если она недавняя эмигрантка из Советского Союза, можете смело сбросить лет пять.

— Почему?

— Эти девушки, как правило, быстрее взрослеют. Ей может быть всего лет двадцать с небольшим, а по виду и состоянию организма она будет похожа на западную женщину под тридцать. Это объясняется как неправильным питанием и хронической нехваткой витаминов, так и психологическими перегрузками, которым они почти все подвержены.

— Понимаю. Ну что ж, графиня, к сожалению, это все, что у нас пока есть, и потому разрешите мне откланяться. Желаю вам успеха с просмотром газет и жду вашего звонка.

— Да, я сразу же позвоню, если найду это объявление, а там мы с вами решим, что делать дальше. Не торопитесь! Мы выйдем вместе. Можете подождать меня здесь или внизу в гостиной, я должна переодеться.

Инспектор спустился вниз, а графиня поднялась наверх, где под крышей дома была ее спальня. Там стоял огромный платяной шкаф, Апраксина подошла к нему, распахнула дверцы и задумалась.

— Совершенно не представляю, что мне сегодня надеть? Надо бы навести тут порядок и куда-то пристроить лишнюю одежду, — сказала она себе вслух, задумчиво глядя на плотно притиснутые друг к другу ряды вешалок с одеждой. Сбросив с себя голубой спортивный костюм, в котором она запросто принимала инспектора, Апраксина принялась рассеянно трогать вешалки указательным пальцем.

— Это? А может быть, это? А что это за серенький костюмчик? Ну совершенно не представляю, откуда он у меня! По-моему, он довольно мил. Вот его-то я и надену.

У каждого детектива свои методы, и чем их больше в его арсенале, тем лучше, считала Апраксина. Один из ее приемов носил кодовое название «По секрету всему свету» и означал, что она рассказывает об очередном своем деле как можно большему числу своих знакомых, а то и незнакомых. Ее совсем не беспокоило, что таким образом и преступник может быть извещен о том, что им интересуется «сама графиня Апраксина». Она полагала, что это вовсе неплохо для дела, если преступник будет встревожен и деморализован: он может впасть в панику и, стараясь спрятать улики, вдруг обнаружит себя самым неожиданным образом. Она прибегала к этому методу особенно в тех случаях, когда у нее не было никаких улик; вот и в деле о «русалке в бассейне» она решила поступить именно таким образом.

Придя в русскую библиотеку Толстовского фонда, графиня тут же рассказала обеим библиотекаршам, что именно она намерена искать в «Русской мысли». Танечка, уже довольно давно работавшая в библиотеке, понимающе кивнула головой и пошла за подшивками газет. Зато второй библиотекарь Виктория, недавно приехавшая с Украины (ИЗ Украины, как она говорила, — совершенно непереносимый на слух Апраксиной демократический «новояз», уже подхваченный радио Свобода и новоэмигрантской прессой) слушала Апраксину с огромным интересом. Увидев ее широко распахнутые черные глаза и слегка приоткрытый рот, Апраксина уселась поудобнее и стала рассказывать подробнее.

— Неужели бедную утопленницу обнаружила САМА Марго Перес? — спросила потрясенная слушательница. Конечно, новенькая библиотекарша уже познакомилась с Птичкиными творениями, благо стараниями автора они занимали в библиотеке целых три полки. Читатели библиотеки с удовольствием брали читать ее книги, хотя выходили они по-немецки; ведь это же была своя, мюнхенская писательница, да еще и до сих пор живая! — ну, значит, и немецким ее книгам было самое место в русской библиотеке.

— Представьте себе! И именно она первая сообщила об этом сотрудникам «Парадиза», ну а уже те, естественно, пригласили полицию.

Поскольку народу в залах было немного, Татьяна вызвалась помогать Апраксиной, оставив напарницу разбираться с читателями. Графиня дала Тане копию объявления, и они обе склонились над подшивками. А тем временем Виктория, исполняя невысказанное поручение Апраксиной, щедро сеяла информацию среди читателей: вручая им выбранные книги, она в качестве приложения выдавала каждому свежую новость: в пруду под Мюнхеном утоплена русская девушка.

— Оказывается, и на Западе жить совсем не так уж безопасно! — скорбно заметила эмигрантка из новых.

— Как испортилась российская эмиграция! — вздохнул старичок-эмигрант. — Когда-то у нас, русских, был самый низкий процент преступности из всех перемещенных лиц.

— А теперь одни бандиты едут! — вздохнула полная смуглая дама. — Стреляют и топят кого хотят, от них и в Израиле не было спасения. Что вы хотите, — русская мафия!

Чихая от пыли, Апраксина и Татьяна внимательно проглядывали все объявления на последних страницах «Русской мысли». Час проходил за часом, гора просмотренных подшивок поднялась уже выше метра, когда Татьяне повезло.

— Вот оно, это объявление, Елизавета Николаевна! Вика, мы нашли его!

— Да неужели? — Виктория оставила работу и разговоры, бросилась в читальный зал и взволнованно склонилась вместе с Апраксиной над развернутой Таней газетой.

Газета была двухлетней давности. Апраксина списала объявление, спрятала листок в сумочку и пошла мыть руки в туалет.

— Прямо не знаю, как и благодарить вас, дорогие мои! — сказала она, вернувшись, обеим библиотекаршам. Она и вправду была благодарна Татьяне за помощь, но еще большие надежды возлагала она на общительную Вику. — Давайте я схожу в кафе и принесу пирожных!

— Не надо нам пирожных, мы худеем! — заявила Татьяна. — Вы лучше пообещайте нам, что вы, когда найдете убийцу, придете в библиотеку и все- все нам расскажете!

— Обязательно! Но и вы тоже, если вдруг услышите что-нибудь интересное от читателей или знакомых, звоните мне сразу же. Вдруг кто-нибудь что-нибудь расскажет о пропавшей девушке. Обещаете?

— Обещаем! — с воодушевлением сказали обе библиотекарши.

В шесть утра инспектору Миллеру позвонил сотрудник полиции Петер Зингер, наблюдавший по его поручению за домом княгини Махарадзе, и сообщил, что только что из ворот дома вышла черноволосая кудрявая девушка с дорожной сумкой на плече и чемоданом на колесиках. Она направилась к станции электрички. Инспектор велел Зингеру сняться с места и проследить за ней. Второе сообщение от него же последовало через час, уже из аэропорта: девушка ведет себя странно, билет не регистрирует, а просто сидит на скамеечке в зале ожидания в терминале «С», откуда направляются рейсы в Израиль.

— Когда первый рейс на Тель-Авив? — спросил инспектор.

— Через сорок пять минут. Все пассажиры уже давно прошли паспортный контроль, а она так и стоит возле тележки со своими вещами в терминале «С» и явно чего-то ждет.

Только тут инспектор не выдержал и позвонил Апраксиной.

— Немедленно велите увести ее оттуда под любым предлогом, пусть он пригласит ее для разговора в ресторан в терминале «В», — сказала Апраксина. — Удивительно, что ее еще не задержали израильские охранники, заподозрив в ней террористку: вот тогда уж мы до нее не скоро доберемся! Мы с вами встретимся там же, в терминале «В», возле входа в ресторан. Выезжаем, инспектор!

Графиню инспектор Миллер догнал еще на автобане: хотя она жила на окраине, как раз неподалеку от шоссе в аэропорт, но зато он ехал на полицейском автомобиле с сиреной. Узнав его машину, идущую в коридоре в потоке машин, она немедленно пристроилась сзади и прибавила газу. Разгоняя сиреной впереди идущие машины, они мигом домчали до аэропорта «Рим».

В первом зале ресторана они сразу же увидели Лию Хенкину, взволнованную, бледную и злую, напряженно сидевшую напротив застывшего на своем стуле форменным истуканом молодого полицейского. Видно было по всему, что, не будь он в форме, девушка ни минуты не оставалась бы на месте, просто встала бы и ушла.

— Какая приятная неожиданность! — пропела Апраксина, подходя к ней. — Здравствуйте, Лия!

— Ой, это вы! И господин инспектор с вами… Вот это замечательно! Послушайте, помогите мне: вот этот тип задержал меня и приказал следовать за ним. Привел в ресторан, посадил за столик, сел напротив — и вот уже полчаса молчит, как рыба об лед! И никак я не могу добиться, чего ему от меня надо?

— Но тем не менее подчинились его требованию и скандалить не стали. Похвально!

— Так он же молчит при исполнении обязанностей! — фыркнула Лия. — Поскандалишь тут в моем положении.

— А мы его сейчас отпустим, — успокоил девушку инспектор и кивнул Зингеру: — Можете идти, Петер, с этой девушкой все в порядке — мы ее знаем и видели ее документы.

Полицейский козырнул, встал и пошел к дверям. На девушку он даже не взглянул — видно, они друг другу надоели взаимно.

— Спасибо вам! — с облегчением произнесла девушка. — Он меня страшно напугал: привел сюда, усадил за стол, даже предложил кофе и — замолчал! Если бы он хоть документы потребовал или стал бы о чем-то спрашивать… Почему он меня задержал? Вы не знаете?

— Догадываюсь. Ему показалось подозрительным, что вы приехали с вещами в аэропорт, а билет не регистрируете и багаж не сдаете. Кстати, ваш самолет уже улетел, вы это знаете?

— Мой самолет? — удивилась девушка. — Но я никуда не лечу!

— А зачем же вы тогда приехали в аэропорт и сидели возле блока «С», откуда летят самолеты в Израиль?

— Но они же не только летят туда, но и прилетают оттуда! Я просто встречаю мою сестру. Ее самолет приземлится через полтора часа.

— А ваш багаж?

— Да это никакой не багаж, это просто мои вещи! Не бросать же мне их было у княгини? А сдавать в багаж — дорого.

— Так княгиня все-таки отказала вам от места? — поняла Апраксина.

— Ну да! Проще сказать, выставила меня. Между прочим, из-за вас: ей показалось, что я наболтала вам лишнего. А что я такого особенного сказала? Я только отвечала на вопросы.

— Действительно, — согласился инспектор, — вчера вы ничего особенного не сказали. А вот теперь мы можем поговорить и более подробно.

— А что, разве полиция следит за нашей княгиней? — блеснув глазами, спросила Лия.

— Да. И мы хотели с вами встретиться не в ее доме, чтобы поговорить о ней, — сказала Апраксина. — Но сначала скажите мне, вы сегодня завтракали?

— Конечно, нет! Княгиня вечером приказала, чтобы утром ноги моей в доме не было. Я собрала вещи еще с вечера, а утром встала в половине шестого и сразу же отправилась сюда.

— В таком случае позвольте угостить вас завтраком.

— Ну что вы! У меня есть деньги…

— Они вам еще пригодятся. Вы ведь не поститесь, как я понимаю?

— Нет…

Больше Лия спорить не стала, и Апраксина заказала ей стандартный завтрак из яичницы с ветчиной, свежих булочек, масла, джема, апельсинового сока и кофе со сливками. Себе она заказала двойной эспрессо, а инспектор попросил принести ему бокал темного пива.

Когда официантка принесла яичницу, Лия накинулась на нее с аппетитом молодого здорового существа. Вмиг покончив с нею, она со вздохом отодвинула тарелку и важно произнесла:

— Всякий материализм вульгарен, кроме яичницы с ветчиной на завтрак!

— О, да вы философ! — улыбнулась Апраксина.

— Угу! — кивнула Лия, уплетая теперь булочку, густо намазанную маслом и джемом и запивая ее соком. — Я почти закончила философский факультет в Тель-Авивском университете.

— Вы философ по образованию и работали горничной? Неужели для вас не нашлось работы в Израиле?

— Представьте, не нашлось! У нас каждый второй еврей философ: спрашивается, им это помогло в жизни? Я мечтала продолжить образование в Германии, но у меня нет денег.

— И вы решили заработать деньги на учебу, работая горничной у княгини?

— У нее не заработаешь! Княгиня платила мне сто марок в месяц.

— Сто марок?! — поразился Миллер.

— Ну да, как и всем. Не только мне она так платила: столько же получают и все остальные.

— Так, понятно. То есть понятно пока не очень много, но вопрос со слугами более-менее ясен, и мы его пока отложим. Что вам, Лия, вообще известно о княгине Махарадзе и ее семье?

Лия перешла к кофе, и теперь рот ее был свободен. Она начала рассказывать спокойно и обстоятельно, стараясь ничего не пропустить:

— Значит так. Хозяйка дома — княгиня Кето Махарадзе, ее вы уже имели удовольствие видеть. Но существует еще старая княгиня Нина Махарадзе, ее свекровь. Ей уже около ста лет, но сколько точно, я не знаю: вот прилетит моя сестра, и мы у нее спросим. Старая княгиня из первой русской эмиграции. У нее был сын, муж княгини Кето, врач-окулист Вахтанг Махарадзе. Он умер, как вы уже слышали от княгини Кето, но табличку с его именем почему-то не снимают. Чтят его память, наверно. Муж оставил княгине Кето большое наследство, но не дом — дом всегда принадлежал его матери, княгине Нине. А княгине Кето он оставил какой-то капитал, но живет она только на проценты с него. Она страшно жадная, экономит на всех и на всем, но старается вести аристократический образ жизни: званые вечера, слуги и все такое. Я у нее проработала только три месяца, но знаю, что летом она обязательно проводит месяц на Лазурном Берегу, в Ницце, в то самое время, когда там собирается всякая знать. А зимой она обязательно проводит две-три недели в Париже.

— И ездит она повсюду, конечно, в сопровождении слуг, ведь она инвалид? — предположил Миллер.

— А вот и не угадали! К самолету или поезду ее доставляют горничная и шофер, а сопровождает княгиню в дороге ее племянник Георгий. Препротивнейший тип, надо сказать! По-моему, он явно охотится за наследством княгини. Он постоянно вертится вокруг нее, приезжает к ней два-три раза в неделю и подолгу сидит с ней вдвоем. А о чем, скажите, можно часами разговаривать с выжившей из ума старухой? Впрочем, это я завралась от злости: княгиня из ума и не думала выживать, она очень даже умная и хитрая старая бестия. Вы знаете, почему она не берет с собой в поездки горничную? Да потому, что мы все невыездные!

— Как это понять — «невыездные»? — спросил Миллер.

— Да очень просто! У всех княгининых слуг нет документов на постоянное жительство в Германии: все у нее живут на правах гостей и работают «по-черному».

— И много их, этих «черных»? — спросил инспектор.

— Считайте: шофер, садовник, кухарка, горничная княгини, сиделка старой княгини.

— И все они живут в доме княгини?

— Да.

— Давно у нее работают все эти люди?

— Да нет, не особенно. Только моя сестра служит у нее несколько лет, она ухаживает за старой княгиней. А все остальные слуги постоянно меняются: как только им удается как-нибудь зацепиться в Германии официально, так они тут же бросают работу у княгини и уходят без особых сожалений, сами понимаете.

— Еще бы — работать за сто марок в месяц! — понимающе сказал инспектор. — И никто не возмутился и не потребовал прибавки?

— А как потребовать? Княгиня подсчитала, что жилье, питание и риск стоят как раз тех денег, что она нам не доплачивает. Да мы ведь сами на это пошли, никто не заставлял…

— А почему, интересно, вы на это пошли? — спросила Апраксина.

— Как вам сказать? У каждого свои обстоятельства…

— Какие же?

— Разные, — уклончиво сказала Лия. — Вы ведь работаете в полиции, так что можете сами всех расспросить при желании.

— И непременно это сделаем — в свое время! — пообещала Апраксина. — А теперь расскажите нам обо всех, кто сейчас работает в доме.

— Ладно, это я вам расскажу. Ну, во-первых, моя сестра Анна. Вообще-то по паспорту ее имя Авива, но она крестилась и стала Анной.

— Крестилась в Израиле?

— Нет. Там с этим были какие-то сложности, и она приехала в Германию, чтобы креститься здесь. Здесь она устроилась на работу к княгине Кето — ухаживать за княгиней Ниной. Кстати, я вас чуть не обманула: сестра моя работает не за сто марок, Анне княгиня платит целых пятьсот марок в месяц!

— Почему такое исключение?

— Она в любой момент может уйти, и княгиня это хорошо знает.

— Неужели ваша сестра остается из-за пятисот марок? Это же все равно очень мало, даже если учесть жилье и питание.

— Анна остается из-за старой княгини, бабушки Нины. Она к ней очень привязана, а та без нее просто жить не может. Однажды княгиня Кето за что-то рассердилась на Анну и пригрозила ей увольнением, так бабушка Нина, это мы так старую княгиню зовем, устроила невестке такой скандал, что той после врача вызывали. Она для этого даже спустилась вниз и явилась прямо перед княгиней Кето, а ведь обычно она никогда не спускается со своей мансарды. И Анна осталась ухаживать за бабушкой Ниной. Теперь княгиня Кето на нее цыкнуть не смеет, боится старухи.

— Чего же именно она боится?

— А кто их разберет! Может быть, боится, что старая княгиня возьмет и оставит дом не ей, а хоть тому же внучатому племяннику Георгию.

— Так, значит, ваша кузина живет в доме на особых условиях…

— Вот скоро приземлится самолет Анны, и вы сможете сами ее расспросить, если хотите.

— Да, мы так и сделаем. Поскольку ваша сестра живет в доме дольше всех, она, видимо, больше всех и знает.

— Скажите, а вы действительно думаете, что та девушка, которая утопилась в пруду «Парадиза», имеет какое-то отношение к дому Махарадзе?

— Кто знает, кто знает… Если в этом проходном особняке слуги меняются так часто, то вполне возможно, что и погибшая девушка прошла через него. Она, кстати, не утопилась: ее задушили, а потом бросили в пруд.

— Какой кошмар!

— Лия, а каким образом попадают слуги в дом княгини Махарадзе?

— Анна вроде бы пришла по объявлению, а остальных я не спрашивала.

— Ну а вас, надо думать, княгине представила сестра?

— Точно. Так оно и было. Я написала ей, что хочу продолжить образование в Германии, и она ответила, что может на время пристроить меня на работу в тот же дом, где работает сама. Ну я и приехала… Ой, уже пора идти встречать Анну! Как быстро пролетело время, я и не заметила.

— Если вы не возражаете, Лия, мы пойдем с вами, — сказал инспектор. — Встретим все вместе вашу сестру, и вы нас с нею познакомите.

Инспектор расплатился за завтрак, не забыв взять у официанта специальную квитанцию, чтобы потом предъявить ее к оплате по графе «деловые контакты», и все трое направились к терминалу «С».

Анна оказалась рослой, спортивного сложения девушкой с огромной шапкой иссиня-черных кудрей. Сестры обнялись и заговорили между собой на иврите. Инспектор при этом тревожно взглянул на Апраксину, но та сделала ему успокаивающий знак: обе девушки особого подозрения у нее не вызывали, а пугать их, требуя говорить по-немецки, не было никакого резона — они же были не на допросе в полиции! Обменявшись несколькими короткими фразами, девушки повернулись к Апраксиной и Миллеру, и Лия представила их сестре. Когда девушка подала руку инспектору, он с удовольствием отметил, что рукопожатие ее было энергичным и крепким.

— Мы бы хотели побеседовать с вами до того, как вы отправитесь в Блаукирхен, — сказал Миллер. — Нас интересует дом княгини Махарадзе.

Анна нахмурилась.

— Если вы хотите меня допрашивать, то я попрошу вас прислать мне официальную повестку. А сплетничать неофициально я не стану. Нет ни времени, ни желания.

— Вы боитесь княгини?

— Нет, не боюсь. Но в ее доме живет дорогой мне человек, и я не сделаю ничего такого, что могло бы уронить меня в его глазах.

— Вы говорите о бабушке Нине? — мягко спросила Апраксина.

— Да, о ней.

— Погоди, Авива! — сказала Лия и тут же быстро заговорила на иврите. Анна внимательно ее слушала, хмуря густые, сросшиеся на переносице брови. Когда Лия закончила, она повернулась к Апраксиной и Миллеру.

— Так речь действительно идет о расследовании убийства?

— Да, именно так.

— Можете назначить время для беседы в полиции: я приеду к вам, и вы сможете задать мне свои вопросы.

— Простите, Анна, но обстоятельства складываются таким образом, что лучше нам побеседовать прямо сегодня, не откладывая, — сказала Апраксина. — Мы должны как можно скорее найти убийцу.

— Понимаю. Хорошо, я готова ехать с вами в полицию сейчас, — вздохнув, сказала девушка.

— В этом нет необходимости, — сказала Апраксина. — Мы поедем ко мне домой и поговорим в спокойной обстановке.

— А вы случайно не частный детектив? — спросила Анна, подозрительно оглядывая Апраксину.

— Ни в коем случае! Я официально сотрудничаю с полицией, когда преступление связано или может быть связано с русскими эмигрантами. «Консультант и переводчик» — так называется моя внештатная должность.

— А зачем это нам ехать непременно к вам домой? Я должна ехать в Блаукирхен, завтра с обеда я должна сменить сиделку.

— Вы успеете. Я живу возле самого съезда на автобан № 8, что ведет к Блаукирхену.

— Все равно не понимаю, зачем…

— Но ведь нам нужно еще как-то устроить нашу бездомную и безработную сестру? Мы попробуем это сделать.

— А вот за это — спасибо! Поехали! — Она подхватила свою дорожную сумку и первой направилась к выходу из терминала.

Вот что было рассказано в саду под каштаном.

Комнаты старой княгини были расположены в мансарде. Зачем надо было загонять немощную старушку на самый верх дома, этого Анна не знала: порядки в доме устанавливала княгиня Кето и свои решения ни с кем не обсуждала. Но если бабушке Нине было трудно спускаться вниз по лестнице, то и княгиня Кето, в свою очередь, была совершенно лишена возможности подняться в мансарду в своей инвалидной коляске. Таким образом, невестка и свекровь оказались изолированы друг от друга и виделись практически несколько раз в году, по большим праздникам, когда княгиню Нину мужчины сводили вниз под руки. Но это отнюдь не означало, что княгиня Кето не интересовалась жизнью свекрови. Интересовалась. Не больше и не меньше, чем состоянием сада или кухни: каждое утро Анна должна была являться к ее завтраку и докладывать, как старая княгиня провела вчерашний день, как ела, как спала ночью и как встала сегодняшним утром. Затем княгиня ее отпускала, и Анна шла на кухню за завтраком для себя и бабушки Нины и заказывала им обеим обед и ужин. Этим общение между верхом и низом дома обычно и ограничивалось.

В такой изоляции были свои достоинства. Когда Анна только поселилась в доме, ее ужаснуло, в каком унылом одиночестве пребывает кроткая старушка. Она подумала-подумала да и начала менять порядки на мансарде и за два года значительно в этом преуспела.

Мансарда состояла из трех комнат и ванны с туалетом. Она была светлая и очень теплая, и в этом отношении все было в полном порядке. Самая большая комната располагалась напротив двух поменьше и отделялась от них широким светлым коридором с двумя окнами по концам. Посреди коридора были еще две двери: одна на лестницу, а вторая — на чердак.

До прихода Анны в самой большой комнате находилась спальня старой княгини: посреди комнаты, для удобства сиделок, стояла огромная резная кровать темного дуба, напоминавшая катафалк, впрочем, с дорогим водяным матрацем. С одной стороны кровати стоял больничный столик для еды с вращающейся и опускающейся на нужную высоту столешницей, с другой — тумбочка с лекарствами в верхнем отделении, с больничным судном и кружкой Эсмарха в нижнем. За спинкой в ногах кровати стояло кресло-коляска, а за спинкой в головах — кресло для сиделки. Еще одно кресло, большое и мягкое, предназначалось для самой бабушки Нины, если ей приходило в голову «погулять», то есть выбраться из кровати. Редко-редко она в него перебиралась с помощью сиделки и, посидев немного, просила отвести ее обратно в постель. Сиделки ее умывали, делали ей массаж, кормили и читали ей вслух. Сама она только молилась. Княгиня Нина смирилась с таким существованием, кротко дожидалась смерти и никогда не пыталась изменить свою жизнь: ей это просто не приходило в голову. В этой ужасной, как решила про себя Анна, комнате только одна вещь была по-настоящему красивой — резной молитвенный уголок: треугольный резной столик с полками внизу и большой трехстворчатый киот для икон над ним; сбоку стоял еще такой же резной аналой со старинным потертым Евангелием, из которого свисали цветные ленты выцветших от времени закладок. Но старушка уже давно не молилась перед своим киотом, ей приходилось это делать лежа в постели.

Анна начала действовать. Одну из двух других комнат занимала сиделка, вторая была превращена в кладовку для отслужившей мебели и старых вещей и одежды, и вот она попросила у княгини Кето позволения кладовку ликвидировать, а вместо нее устроить еще одну комнату для княгини Нины.

— Не понимаю, зачем это надо? — пожала плечами княгиня. — Но если старухе так хочется, можете вынести оттуда весь хлам на чердак. Только не вздумайте ничего выкидывать! Среди этого хлама могут оказаться антикварные вещи: давно пора пригласить толкового оценщика и продать все лишнее, да мне все недосуг. И запомните, моя милая! Наверху моя свекровь — полноправная и единственная хозяйка, и впредь такие вопросы решайте исключительно с нею. Меня интересует только здоровье моей свекрови, а не ее хозяйство и образ жизни, у меня и без того хлопот полон рот. Если вам нужно будет что-то передвинуть или переставить по желанию княгини Нины, просто позовите садовника или шофера, если понадобится какой-то мелкий ремонт, обращайтесь к ним же. И больше прошу меня такими пустяками не беспокоить! У меня все!

Все так все, и Анна принялась за дело. В одной из небольших комнат она устроила спальню бабушки Нины. Отыскала на чердаке кровать поменьше, а главное — пониже, с которой старушка могла вставать без посторонней помощи, просто опираясь на низкую спинку и на свою палку. Там же она отыскала чудный туалетный столик с треснувшей посередине мраморной доской и ничуть не помутившимся от старости большим овальным зеркалом. Столешницу она склеила моментальным клеем, зеркало промыла нашатырем, а деревянные части протерла жидкостью для чистки мебели, — и туалетный столик засиял! И был он, конечно, гораздо удобней больничной тумбочки, а судно и клизма были запрятаны в самый нижний ящик. На кресло-коляску Анна сшила чехол из синей с золотом старой бархатной портьеры, и оно перестало наводить тоску на бабушку Нину. «Не инвалидная коляска, а трон на колесиках!» — шутила старая княгиня. Впрочем, очень скоро она стала им пользоваться, только когда выходила из ванны, а в остальное время старалась ходить своими ногами, «тремя ногами», как она шутила. Перед молитвенным уголком Анна поставила кресло с высокими подлокотниками, чтобы бабушка Нина могла не только молиться сидя, но и легко вставать, опираясь на них, при чтении некоторых молитв. Молиться княгиня и ее сиделка стали вместе: они читали утреннее и вечернее молитвенное правило, акафисты Иисусу Христу, Богородице и святым, а по воскресеньям и праздникам Анна ездила в храм: на этом она твердо настояла, несмотря на презрительное недовольство княгини Кето, убежденной атеистки.

Бывшую комнату сиделки, совершенно безликую, почти казенную, Анна оставила за собой, но обставила ее тоже в стиле «ретро», благо чердачные запасы мебели и старинного хлама это позволяли. Она даже настоящий молитвенный уголок себе устроила, не такой роскошный, конечно, как у бабушки Нины, но вполне даже славный. На его сооружение пошло большое зеркало-трельяж на низеньком столике: из него были аккуратно вынуты зеркальные стекла, под которыми оказались три крепкие дубовые створки. Анна вбила в них гвоздики и повесила на них свои немногие иконы, привезенные со Святой земли.

Была на мансарде еще и ванная комната, и ее Анна просто слегка освежила — вместо скучной белой краски оклеила моющимися обоями с веселыми дельфинами. И было устроено еще одно помещение: часть коридора с окном Анна отделила занавеской из холста и за нею устроила маленькую кухню, чтобы можно было, не спускаясь на кухню, приготовить что-нибудь легкое для себя и бабушки Нины, сделать чай или кофе.

А самая большая комната была Анной превращена в гостиную княгини Нины.

— Зачем мне, дряхлой старухе, стоящей одной ногой в могиле, какая-то гостиная? Что за глупости ты выдумываешь, девочка? — попробовала сопротивляться бабушка Нина.

— Да нет же, это вы говорите глупости, бабушка Нина! Вы настоящая княгиня, а вам даже негде принять своих гостей? Ну куда же это годится — никакой светской жизни!

— Какие у меня могут быть гости, глупенькая?

— Ну, мало ли! Придет врач или ваш внук Георгий, да мало ли кто!..

— Врача и родного внука я могу принять и в постели.

— Но ведь лучше принять их, сидя в кресле возле стола с чайным сервизом. А? Целые дни проводить лежа в постели, это, наконец, просто вредно для здоровья! Да и скучно. У вас должна быть спальня, куда вы можете удалиться и днем, если захочется прилечь, но нельзя же постоянно жить в спальне, бабушка Нина!

В общем, уговорила она старушку и с помощью садовника Михаила сначала приготовила новую спальню, перевела туда бабушку Нину и принялась за ремонт и гостиной. Она попросила у княгини Кето денег на покупку краски и обоев; та поморщилась, но, сообразив, что рано или поздно ремонт в мансарде все равно придется делать, выделила ей скромную сумму. Анна и Миша побелили потолок, оклеили обоями стены, покрасили двери, окна и балконную дверь: балконом уже много лет бабушка Нина не пользовалась, но Анна решила, что так больше продолжаться не может: балкон надо превратить в маленький садик, в место для прогулок старушки, тем более что над ним был стеклянный навес, и там можно будет сидеть в дождь.

Пока сохла краска, Анна стаскивала в гостиную самые красивые вещи, какие смогла найти в чердачных завалах. Безотказный Миша помог ей привести в порядок овальный стол орехового дерева и ореховый же гостиный гарнитур из дивана и двух кресел, обитых ничуть не потускневшим лиловым шелком: ну, подумаешь, кое-где пришлось аккуратно подштопать! Старинное бюро нашло свое место возле окна, а к нему отыскался стул с высокой резной спинкой, обитый тисненым сафьяном. Нашлись и подходящие занавески на окно и балконную дверь, тяжелые, цвета слоновой кости и почти целые. Потратив пару дней на починку, Анна затем выстирала их руками в ванне (она боялась, что в стиральной машине и от химии старый шелк просто расползется на ленточки) и высушила их в тени. Шикарные получились занавески! А то висели какие-то серые больничные шторки… Теперь надо было подумать о стенах.

— Бабушка Нина, у вас есть фотографии ваших близких? — спросила она старую княгиню, когда та еще находилась «в ссылке» в своей новой спальне.

— Конечно, есть! В платяном шкафу лежит старый сафьяновый портфель, а в нем лежат фотографии и письма.

Полдня они провели, разбирая старые фотографии и портреты: у княгини сохранилась великолепная память, и она рассказывала Анне целые романы из жизни своих родственников и друзей, которых у нее было немало. Потом она сама отобрала портреты тех, чьи лица хотела бы видеть постоянно перед собой. Все на том же чердаке, полном чудес, нашлось множество старых рамок и рамочек, некоторые даже с уцелевшими стеклами; а для других нарезал стекла Миша — из запасов стекла для маленькой оранжереи княгини Кето.

Больше всего возни было с балконом — это был главный сюрприз для бабушки Нины. Балкон обветшал, и для начала пришлось укрепить решетку и сменить две доски в полу. У садовника нашлись и тяжелые, старинные керамические ящики, и горшки для цветов, а уж в самих-то цветах недостатка не было! Принес он полотняный зонт, который и укрепил в углу балкона: под ним поставили удобное старое кресло, и уголок на свежем воздухе для старой княгини был устроен. Цветов Миша притащил и посадил множество, но главное, он пересадил в большой горшок длинную лозу дикого винограда: лоза благополучно перенесла пересадку, не потеряв ни единого листка, и балкон вмиг стал зеленым и тенистым.

Накануне новоселья Анна заказала кухарке сливовый пирог и пригласила гостей к обеду. Старушке она так и объявила: «Завтра на новоселье к нам придут гости!» — а кто именно, не сказала.

Утром назначенного дня, когда старая княгиня еще лежала в постели, она спросила:

— Бабушка Нина, а что вы наденете к приходу гостей?

— Ты хочешь сказать, что мне пора сменить халат?

— Ну вот еще — халат! Разве можно принимать гостей в халате, ведь вы же не больная! Наденьте какое-нибудь красивое платье.

— Фантазерка! Ну ладно, пошарь-ка там в шкафу, наверняка что-нибудь отыщется!

Платяной шкаф стоял тут же, в спальне, и она украдкой уже успела провести в нем ревизию и навести порядок в те часы, когда бабушка Нина спала. Теперь она распахнула его дверцы и продемонстрировала старой княгине ряды вешалок с одеждой, которую она частью выстирала и отгладила, а часть сдала в химчистку и уже успела получить обратно. Она и белье княгини привела в порядок: до нее на полках лежали только стопки унылых ночных рубашек и махровых халатов. Теперь вся эта больничная амуниция была убрана на самые верхние полки, а перед глазами лежали стопки шелкового белья и «ночнушек» с кружевами.

— Может быть, вниз пойдет вот это? — Анна достала самый новый на вид комплект белья.

— Боже мой, моя любимая комбинация! — радостно воскликнула бабушка Нина. — Это подарок моего Вахтанга на день рожденья. Погоди, сколько же мне тогда стукнуло?…

— Какое это имеет значение! — пожала плечами Анна. — Женщине столько лет, на сколько она выглядит, а вам больше восьмидесяти лет ни за что не дашь! Оставим официальный возраст в покое и займемся выбором платья. Может быть, вот это черное с кружевом?

— Девочка, я стара для…

— Бабушка Нина, не надо лишних слов! Вы хотите сказать, что черный цвет не подходит для новоселья? Согласна! Выберем что-нибудь повеселее! Вот это синее? Или зеленое с золотистой вышивкой?

Все наряды княгини были с ярко выраженным грузинским акцентом: длинные платья, казакины, несколько кружевных шалей, много вышивки и кружева ручной работы.

— Ну, была не была! — воскликнула бабушка Нина, незаметно для себя увлекшись рассматриванием давно не надеванных нарядов: глаза ее заблестели, щеки порозовели. И она попросила Анну помочь ей надеть платье вишневого бархата с отделкой из черного бисера. Со страхом одевала Анна старую княгиню, но старушка держалась молодцом, не утомилась и не рассыпалась у нее в руках, не запросилась обратно в постель! Потом девушка причесала ее и оглядела.

— Бабушка Нина, да вы настоящая красавица! Представляю, как удивятся гости — да они вас просто не узнают!

— Я и сама себя не узнаю, проказница! — сказала княгиня Нина, изумленно оглядывая себя в зеркале платяного шкафа. Вдруг глаза ее заговорщически сверкнули, и она сказала: — Я знаю, Анна, чего мне не хватает. А ну-ка, достань мой сундучок с бумагами, он там, в шкафу, в самом низу!

Анна знала про заветный сундучок и даже успела сунуть туда нос: он был под самую крышку набит документами и связками старых писем; она его достала из шкафа и поставила на столик возле кровати.

— Открой его, у меня пальцы плохо гнутся! Вынь оттуда все бумаги и положи их пока на кровать, а сундучок подай мне! — Анна с удивлением отметила, что освобожденный от бумаг сундучок как будто ничуть не стал легче. Княгиня запустила в него обе руки, повозилась на дне, а потом со вздохом сказала: — Не получается! То ли дно присохло, то ли руки меня совсем не слушаются. Давай-ка ты, Аннушка! — Она протянула ей сундучок. — Отыщи на дне две маленькие кожаные петельки. Нашла? Возьмись за них и потяни. Сильнее, сильней. Не бойся! Сильнее тяни! Ага, пошло! — Дно сундучка начало подниматься. — Теперь давай его мне! Погоди! Расстели сначала какую-нибудь из шалей на постели, а то потом что-нибудь упадет на пол и затеряется…

Анна расстелила на постели черную шелковую шаль княгини. Бабушка Нина извлекла из сундучка потайное дно, перевернула сундучок, и на черный шелк с тяжелым стуком упала груда старинных женских украшений: ожерелья, потемневший серебряный пояс, браслеты и перстни с большими камнями, серебряные и золотые. Анна так и ахнула!

— Потом мы с тобой как-нибудь все это разберем, и я расскажу тебе историю каждой вещи. О, тут нет ничего случайного, даже самое скромное колечко имеет свою историю! А сейчас помоги мне что-нибудь выбрать к моему платью.

Остановились на поясе, сплетенном из тонкой серебряной проволоки и гранатовом ожерелье: камни были тоже оправлены в серебро и соединялись серебряной цепочкой.

— Выбери и себе что-нибудь! — сказала княгиня, когда Анна застегнула на ней гранатовое ожерелье.

— Ну, мне-то зачем? Я не умею носить такие вещи и ничего в них не понимаю! — отмахнулась Анна.

— Выбирай, я сказала!

Анна удивилась властным ноткам, зазвучавшим вдруг в голосе доселе кроткой и безответной старушки. Она пожала плечами и покорилась.

— Хорошо, я возьму вот этот серебряный перстень с бирюзой и надену к нему мою любимую голубую блузку.

— Вообще-то, милая, запомни: сначала надевают платье, потом делают прическу, а уже после подбирают украшения, — совершенно светским тоном заметила старая княгиня. — А когда же явятся твои таинственные гости?

— Уверяю вас, дорогая княгиня, гости явятся своевременно! — сказала Анна с улыбкой. — Пойдемте, я отведу вас в гостиную. — Она обняла бабушку Нину за талию, вручила ей ее палку, и та, ступая мелкими шажками, побрела к двери. Анна отворила перед нею дверь — и княгиня, ахнув, остановилась на пороге.

— Боже мой, когда же ты успела все тут пересотворить, девочка? Да, это уже не тот лазарет, к которому я привыкла за последние… за сколько же лет?

— Не надо, бабушка Нина, не вспоминайте! — с трудом сдерживая слезы, сказала Анна. — Теперь у нас с вами все будет иначе!

— Ты думаешь?… Ну, а теперь подведи меня к креслу, я почему-то вдруг очень-очень устала…

Анна усадила старушку в кресло, пододвинула ей под ноги скамеечку, поправила складки вишневого платья, отошла и еще раз поглядела на нее издали.

— Потрясающе! А теперь я пойду к себе и тоже быстренько переоденусь.

Когда через пять минут она вернулась в гостиную, бабушка Нина мирно посапывала в кресле, склонив голову на плечо. Анна подложила ей под голову маленькую диванную подушку и вышла на балкон. Внизу, на садовой скамейке, рядком сидели гости, ожидая ее сигнала.

— Она спит! — негромко крикнула Анна. — Придется подождать!

Через полчаса старая княгиня открыла глаза.

— Ну, и где же твои гости?

— Они ждут внизу и через минуту будут здесь! — Она вышла на балкон и крикнула вниз: — Поднимайтесь! Бабушка Нина ждет вас!

Гостями были: русский садовник Михаил, шофер Ян, поляк, и кухарка-югославка Мария. Михаил и Ян несли по букету цветов, а Мария — сливовый пирог на подносе. Со смущенными приветствиями они торжественно вступили в гостиную. Анна по очереди представила их княгине:

— Вот, бабушка Нина, люди, которые уже довольно давно живут с вами под одной крышей, но до сих пор не были вам представлены. Это Мария, она приехала из Югославии: там она была учительницей математики в школе, а сейчас временно служит кухаркой в вашем доме. Она говорит по-русски, как и все мы.

— Здравствуйте, Мария, — сказала княгиня, протягивая девушке свою сухонькую руку в больших перстнях. — Я очень рада, что мне представился случай поблагодарить вас за вкусную еду, особенно за ваши изумительные пирожки. Мы с вами обязательно поговорим о Югославии: в молодости я провела там не худшие свои годы. Садитесь вот в это кресло, поближе ко мне.

— Позвольте представить вам, княгиня, Яна Мозовски. Это, наверное, единственный человек, который может вам рассказать полную правду о недавних событиях в Польше: он сам был участником движения «Солидарность».

— Как интересно! Рада с вами познакомиться, Ян. Бедная, бедная Польша! Сколько я себя помню, она то и дело попадала в какую-нибудь беду. Но поляки, кажется, и сами любители устраивать заварушки. Не правда ли, пан Мозовски?

— Истинная правда: у моей родины всегда была трудная судьба. Розы для пани княгини! — Ян галантно поцеловал старческую ручку.

— И Михаил Назаров, философ. Временно философствует в вашем саду, но надеется продолжить образование в Гейдельбергском университете.

— Достойный выбор! — благосклонно кивнула княгиня.

— Честь имею, ваша светлость! — сказал садовый философ и неуклюже поклонился княгине.

— Так расскажите же нам, Ян, что там на самом деле происходит в Польше? — осведомилась княгиня.

— О, совсем не то, о чем пишут в немецких газетах! — Ян уселся на диван и принялся рассказывать.

Вот так и началась светская жизнь старой княгини Нины.

Даже Лия слушала рассказ Анны с улыбкой, хотя определенно слышала его не в первый раз, а графиня Апраксина им явно наслаждалась.

— В тот день был четверг. Мы выбрали этот день, потому что по четвергам княгиня Кето часто уезжала на журфиксы к своей знакомой баронессе, тоже старухе. Ну с тех пор и повелось, что приемы бабушки Нины мы тоже устраивали по четвергам, — закончила Анна. — После первого вечера, который, надо сказать, немного затянулся, я боялась, что наутро бабушка Нина проснется разбитой и усталой, но ничего подобного! Она встала такая веселенькая и сама потребовала дать ей вместо привычного халата нормальную одежду. А после завтрака она вышла посидеть на балконе и, увидев проходившего по саду Мишу, окликнула его и послала ему воздушный поцелуй. Я чуть с балкона не упала!

— Какая трогательная история! — сказала Апраксина. — Прямо сюжет для великосветского рассказа. А княгиня Кето так и не догадалась, что у нее в доме ведется конспиративная светская жизнь?

— Представьте себе, она и до сих пор ни о чем не догадывается, хотя с тех пор вся прислуга в доме, кроме меня и Миши, несколько раз сменилась. Но и новенькие тоже сразу начинали дорожить обществом старой княгини.

— А шум? Ведь наверняка до княгини Кето доносились голоса сверху?

— И не только голоса, но и музыка! Мы иногда даже пели хором, а уж смеялись… Но я попросила купить для бабушки Нины телевизор, и когда пару раз княгиня Кето заметила, что в мансарде стало шумновато, я пожимала плечами: «Телевизор! Вы же знаете, что княгиня Нина плохо слышит!»

— Как жаль, что я не могу быть представленной бабушке Нине! — с сожалением заметила Апраксина.

— Да, жаль, — согласилась Анна и тут же перевела разговор на другое: — Я думаю, Лия, ты права: сейчас тебе лучше вернуться в Израиль, а осенью приехать снова, но уже легально, и попробовать все-таки поступить в университет.

Апраксина ее поддержала и обещала к осени проверить, не осталось ли у нее связей в Гейдельбергском университете: прежде они, помнится, у графини были.

На следующий день, тепло простившись с Апраксиной, Лия Хенкина вылетела в Тель-Авив. Анна же, проводив сестру, отправилась к бабушке Нине в Блаукирхен.

— Генрих, да выплюнь же ты изо рта лимон! — прикрикнула на мужа баронесса фон Ляйбниц.

— Какой лимон, мое сокровище?

— Воображаемый, вот какой! Проще говоря, не строй кислую физиономию: мы поедем завтра к твоей тетке и проскучаем там ровно столько, сколько понадобится! Ты отдаешь себе отчет, что речь идет об убийстве?

— Конечно, я все понимаю, хотя лично я никого не убивал и совершенно не могу понять, за что мне такая кара? — все так же кисло ответил барон. — Не надо, не вставай, моя дорогая, и не беги на кухню за скалкой! Я, разумеется, поеду с тобой на этот журфикс, но я могу хотя бы выразить свое отношение к этому событию? У меня все-таки есть мои права человека или нет?

— Права человека, надо же! — фыркнула бывшая диссидентка. — Ты бы еще листовки написал и разбросал по дому!

— Ну да, чтобы потом по всему дому валялись бумажки, которые никто не станет ни читать, ни выметать!

— У нас нет целого штата слуг, как у княгини Махарадзе, чтобы пылесосить весь дом каждый день! — пожала плечами Альбина.

— Не надо ссориться, мои дорогие, — сказала графиня Апраксина. — Я бы сама напросилась на прием к Ханнелоре фон Ляйбниц, но, к сожалению, княгиня Кето знает меня в лицо и не с лучшей моей стороны: я была ей представлена к качестве переводчицы из полиции.

— Послушай, Лиза, у меня есть идея! А может мне устроиться в дом княгини в качестве горничной на место изгнанной Лии Хенкиной? Или кухарки?

— Только не это! — воскликнул барон. — Если ты наймешься туда кухаркой, нашему другу графине вскоре придется вести расследование по делу об отравлении.

— Генрих! Это самая черная клевета из всех, какие ты возводил на меня на протяжении нашего брака! Я совершаю ежедневно трехразовый подвиг, готовя тебе завтрак, обед и ужин, а ты…

— А я ежедневно потребляю твои завтраки, обеды и ужины, что являет собой гораздо более высокий подвиг!

— Генрих, я пошла на кухню за скалкой!

— Сокровище мое, не ходи так далеко: возьми лучше каминные щипцы и ущеми ими мои… права человека!

— Это не твои, а мои… права человека, безобразник! — Баронесса выхватила из-под себя подушку и бросила ее в мужа.

Барон перехватил подушку в воздухе и бросился к дверям, потрясая трофеем:

— Прощайте, дамы! Я бегу в Международную Амнистию!

Вслед ему полетела подушка с его стула, но барон уже успел захлопнуть за собой дверь гостиной.

— Вот так всегда! — пожаловалась Альбина Апраксиной. — С ним ни о чем невозможно говорить серьезно! В Амнистию… Он сейчас усядется перед телевизором и станет смотреть все спортивные передачи подряд. Еще кофе?

— Пожалуй, спасибо. А как дела у Марго?

— Все так же, — вздохнула Альбина. — Часами висит на телефоне, все строит какие-то планы со своим издателем. Но что бы он там ни затевал, общипать Птичку у него не получится.

— Ты уверена?

— Вполне! Без подписи Марго ни один денежный документ не действителен, а подписи ее он не получит, потому что я не дам им встретиться. Она у меня будет сидеть под арестом до поумнения.

— Но он может послать ей документы на подпись по почте вместе с какими-нибудь издательскими бумагами, и она подпишет не глядя, как она всегда делает, а потом отошлет ему обратно!

— Ха! Я всю ее почту перехватываю и проверяю!

— Перлюстрация?

— Ну что ты! Я просто отбираю те конверты, которые кажутся мне подозрительными, и складываю их у себя до лучших времен. Не беспокойся, Ли- завета, и не верь Генриху: права человека в этом доме все-таки соблюдаются, хотя и не в полной степени…

Апраксина подумала, что со времен диссидентства представления Альбины фон Ляйбниц, урожденной Якоревой, о правах человека претерпели некоторую трансформацию, но затевать дискуссию на эту тему не стала. Допив кофе, она встала и объявила:

— Теперь полезу в «скворечник», надо же навестить нашу «узницу любви». Дай мне ключ от ее узилища!

— Держи!

— Значит, в четверг вечером я жду от вас с Генрихом известий. Пока, дорогая! Ключ я потом занесу.

— Если меня не будет, просто оставь его тут на столе, я потом приберу. Приятного свиданья!

В доме княгини Махарадзе наступило время перемен: вслед за Лией расчет получили кухарка Эльжбета, садовник Михаил и шофер Айно. Из всех слуг остались только сиделки. За княгиней Ниной по-прежнему ухаживала Анна, а сиделка Ева, приглашенная из специальной фирмы ухаживать в отсутствие Анны за бабушкой Ниной, перешла теперь в распоряжение княгини Кето. Сиделка являлась к ней утром, помогала принять ванну, делала массаж, одевала ее, причесывала, а затем готовила княгине завтрак. То же самое наверху делала для старой княгини Анна. Обед теперь приносили из ресторана, а легкий ужин обе сиделки готовили для своих подопечных сами. Если княгине Кето нужно было выехать из дома, за ней приезжал се племянник Георгий. В доме стало тихо и уныло.

Сиделка Ева была особой скучной и не слишком старательной: выполнив свои обязанности, она садилась в кресло перед телевизором, доставала из сумки вязанье и в таком положении пребывала часами, набирая петли ряд за рядом и просматривая один сериал за другим. Однажды княгиня Кето на нее прикрикнула, но сиделка оказалась с большим чувством собственного достоинства: она тут же поднялась, сложила свое вязанье в сумку и объявила об уходе. Пришлось княгине извиняться.

В четверг за княгиней Кето заехал племянник и повез ее на прием к баронессе Ханнелоре фон Ляйбниц. Сиделку на этот вечер княгиня отпустила.

Наверху, в мансарде старой княгини, тоже царило уныние. Бабушка Нина и Анна сидели на балконе и наблюдали, как сгущаются тени в вечернем саду. Вдали заходящее солнце еще освещало вершины Альп, а в ложбинах между гор уже лежала глубокая и таинственная синева.

— Вот увидишь, девочка, они сегодня не придут, они уже забыли про нас. И это понятно: они внезапно все остались без работы, им надо думать о хлебе насущном, а не о старой скучающей старухе и ее молодой помощнице. У Кето всегда был скверный характер, а уж став инвалидом в молодые, сравнительно молодые годы, она разошлась вовсю и совершенно разучилась себя сдерживать. Но даже от нее я не ожидала такой глупости — в три дня разогнать всех слуг, включая кухарку! Теперь каждый раз, чтобы куда-нибудь ехать, ей надо просить об этом Георгия. Как будто у молодого человека нет своих дел! А что теперь будет с нашим садом? Уж Мишу-то надо было оставить… Может быть, ты все же расскажешь мне, что же там, внизу, произошло на самом деле?

— Ах, бабушка Нина, ну откуда же я могу знать? Меня ведь не было в это время в Германии…

— Оставь и не дури мне голову! Я догадываюсь, что ты все знаешь. Просто ты не хочешь расстраивать старуху… А я так ждала, что вот ты вернешься из Палестины, и мы снова начнем вести нормальную светскую жизнь! То есть, конечно, в высшей степени ненормальную, но такую увлекательную… Так ты думаешь, кто-нибудь из них все же придет?

— Я в этом уверена! — с преувеличенным пылом воскликнула Анна. На самом деле она ни в чем не была уверена, хотя и испекла для гостей постный пирог с клубникой. — Давайте споем что-нибудь, бабушка Нина!

— А что нам еще остается? Не плакать же, в самом деле! — И старая княгиня тихо начала петь старинную грузинскую песню «Газапхули». Анна вступила вторым голосом, тоже по-грузински: они уже давно спелись с бабушкой Ниной. А песня была любима обеими: еврейское имя Анны Авива на иврите тоже означало «весна». В апреле у Анны-Авивы был день рожденья, и бабушка Нина приготовила ей сюрприз — научила садовника Мишу, кухарку Эльжбету и шофера Айно, русского, польку и эстонца, петь эту песню по-грузински. О, это было очень трудно! Текст песни бабушка Нина написала им русскими буквами, но ведь петь надо было на четыре голоса, а когда и как проводить спевки? В те часы, когда Анна уходила за покупками, друзья не всегда могли подняться к бабушке Нине — княгиня Кето днем разъезжала в своей коляске по первому этажу дома и по дорожкам сада и могла заметить, что слуги бросили работу и куда-то дружно скрылись. И все-таки они выучили «Газапхули» и спели песню Анне под аккомпанемент гитары Эльжбеты, и это был самый главный подарок в ее день рожденья. Теперь она пела с бабушкой Ниной нежную протяжную песню и еле сдерживала слезы…

Но не успели они допеть до конца первый куплет, как под балконом зазвучала гитара и к их голосам, пристраиваясь в лад, присоединились еще три голоса — два мужских и один женский.

— Пришли! — сказала Анна, но княгиня Нина, закрыв глаза, продолжала вести песню.

Закончив пение, все, не сговариваясь, захлопали друг другу. Гости поднялись наверх.

— Айно одолжил машину у своего друга и привез нас! — объяснила Эльжбета их дружное появление. — Мы боялись, что княгиня Кето осталась сегодня дома, но внизу во всех окнах темно.

— Она уехала к баронессе фон Ляйбниц, ее Георгий отвез, — пояснила княгиня Нина.

— Ну, как же вы теперь живете, бедняжки мои?

— Плохо, — сказала Анна. — Нас даже кормить некому, еду приносят из ресторана. Бр-р-р, эта жирная немецкая кухня! Хорошо еще, что сейчас пост, и я настояла, чтобы нам с бабушкой Ниной заказывали только рыбу и овощи.

— А кто вам испечет пирожок? — пригорюнилась Эльжбета.

— Такой, какой умеешь печь ты, — никто! — сказала Анна. — Я тут что-то настряпала, но предвижу всеобщее разочарование.

— Проверим! Но вообще-то сегодня-то я, конечно, принесла пирожки с собой. Меня взяли на несколько дней на старое место в ресторан, ночной посудомойкой, и там прошлой ночью я их испекла.

Несмотря на то что этот их вечер мог оказаться последним, прощальным, настроение у всех было приподнятое, все наперебой шутили, подсмеивались друг над дружкой и всячески показывали друг другу, как им весело. Даже обычно молчаливый Айно вдруг разошелся и стал рассказывать эстонские анекдоты в переводе на свой ломаный русский — на язык межнационального общения, как шутил Миша. Уж какие там были эти анекдоты в оригинале, неизвестно, но в переводе они звучали нелепо и никакой соли не содержали, но все смеялись до упаду над самой манерой рассказчика — невозмутимой, торжественной и многозначительной.

Сели за стол. Миша принес в подарок бабушке Нине бутылку грузинского вина «Цинандали».

— В Мюнхене открылся новый русский магазин, — пояснил он. — Продукты в него поступают прямо из Советского Союза. Там есть все, даже «Завтрак туриста»!

— Это что, деликатес такой? — спросила княгиня Нина.

Миша и Анна дружно засмеялись.

— Это такая гадость, бабушка Нина, что словами не передать!

— Зачем же этот «завтрак» везти за границу? — удивилась княгиня.

— А в качестве лекарства от ностальгии, — пояснил Миша. — Продавцы говорят, хорошо идет!

Анна спустилась вниз и принесла хрустальные бокалы. Но княгиня Нина погнала ее обратно:

— Что ты принесла, детка? Это бокалы для коньяка, а не для сухого вина! Видишь, они сужаются кверху? Поди и принеси расширяющиеся вверху бокалы.

Этикет есть этикет, и Анна безропотно пошла менять бокалы.

Сели за стол. Бабушка Нина потребовала, чтобы ей тоже налили немного вина.

— И не гляди на меня с такой тревогой, Анна! Я грузинка, и вино мне повредить никак не может. К тому же у меня через две недели день рожденья. Знаете, дети, сколько мне исполнится? Ровно сто лет!

— О-о-о! Ура! Фантастика! Да вам никогда столько не дашь, бабушка Нина! — наперебой закричали гости.

— И все-таки это чистая правда — сто лет! Кето, конечно, соберет своих гостей, стащит меня вниз, как тюфяк, и станет демонстрировать приглашенным мои бренные останки. А мне что за радость? Вы — мои единственные настоящие гости, поэтому выпейте сегодня за мое грядущее столетие — похоже, что я до него все-таки доживу. Тем более что у нас сегодня настоящее грузинское вино!

— Ура бабушке Нине! — закричала Анна и подняла бокал.

— Нет-нет, так не годится, постой, Анна! — закричал Миша. — Стойте все! Разве так делается? Подождите, я скажу тост!

Он встал с бокалом в руке, откашлялся и начал торжественно, изображая грузинский акцент:

— Дорогая наша княгиня Нина, дорогие гости! Мы собрались за этим замечательным, поистине богатым столом, — Миша обвел свободной рукой стол, на котором стояли два блюда, одно с пирогом Анны, другое — с пирожками Эльжбеты, а еще вазочка с мармеладом и ваза побольше с печеньем, и продолжил: — чтобы отпраздновать этот замечательный юбилей — сто лет со дня рождения нашей дорогой и замечательной бабушки Нины. Она прожила долгую, но замечательную жизнь. Но скажу больше: бабушка Нина, наша замечательная княгиня Нина Махарадзе, и нашу с вами нелегкую жизнь в этом доме сделала поистине замечательной!

Гости закричали «Ура!» и потянулись чокаться бокалами к бабушке Нине.

— Нет-нет, потерпите, я еще не закончил! Слушайте мой тост дальше! Дорогая бабушка Нина! Ваше столетие еще, конечно, отметит ваша семья, а город пришлет вам свое поздравление: я знаю, что немцы чествуют всех доживших до этой замечательной даты. Так что праздник ваш еще только начинается. Но я очень рад, что начинаете вы свое столетнее торжество в нашем кругу, в кругу нищих эмигрантов с неустроенной судьбой, потому что жизнь любого эмигранта начинается с неустройства. Так когда-то, и мы это знаем из ваших рассказов, начиналось и ваше эмигрантское житие. Да, повторяю, жизнь каждого эмигранта начинается во мраке проблем и неизвестности, но вы, как светлячок, осветили для нас этот мрак. Поэтому мы сейчас выпьем за вас по бокалу этого замечательного вина, а потом споем в вашу честь замечательную грузинскую песню «Цхартвела», что по-русски значит «Светлячок»!

— Поистине замечательный тост! — растроганно сказала княгиня, вытирая слезы. Гости окружили ее, потянулись к ней с бокалами и поцелуями. И сама бабушка Нина тоже подняла свой бокал и выпила его до дна. И все дружно накинулись на пирожки Эльжбеты.

Потом они пели хором польскую заздравную песню: «Сто лет, сто лет пусть он живет среди нас!», переделав к случаю слова на «Еще сто лет, еще сто лет пусть она живет среди нас!»; потом пили чай с клубничным пирогом, конфетами и печеньем; потом просто сидели и разговаривали, и никто не вспоминал ни о чем грустном, и никому не казалось, что это их прощальный вечер.

— Потом я проводила гостей до калитки, помахала им, когда они сели в автомобиль, и они уехали в Мюнхен, а я вернулась в бабушке Нине, уложила ее и сразу же сама тоже легла спать, — закончила свой рассказ Анна.

— Полицейские спрашивали вас, как вы провели вечер?

— Нет, слава богу, еще нет! Но боюсь, они обязательно об этом в конце концов спросят. Пока они спросили только, где я провела ночь: я ответила, что провела ее, как обычно, наверху и вниз не спускалась до тех пор, пока меня не позвала Ева. Завтрак я готовлю теперь бабушке Нине прямо наверху. Ева, надо отдать ей должное, это подтвердила.

— И все-таки вы были не совсем точны, Анна. Вы не сразу легли спать, проводив гостей. Сначала вы снесли вниз посуду и уничтожили все следы вашего пира.

— Совершенно верно! Как это я об этом не вспомнила? Да, я вымыла бокалы, тщательно их вытерла и поставила на место, а потом еще сбегала к мусорному бачку и сунула в него бутылку из-под вина — поглубже, под пакеты с мусором.

— А где стояли бокалы?

— В серванте, в гостиной.

— Вы поставили их на прежние места?

По лицу Анны скользнула тень.

— Н-не знаю… Видите ли, сначала я принесла не те бокалы, я взяла по незнанию бокалы для коньяка. Бабушка Нина играла роль светской дамы с блеском, и она заставила меня отнести их вниз и принести другие — для вина. И очень может быть, что я их поставила совсем не на то место, откуда взяла… Я вообще в тот момент думала о чем-то другом.

— О чем же?

— Ох, не помню! Может быть, я немного волновалась в ту минуту, потому что княгиня Кето вот-вот должна была вернуться. Впрочем, я знала, что успею поставить бокалы на место и закрыть сервант, если услышу, что автомобиль Георгия подъезжает к воротам. А потом ему понадобилось бы время, чтобы пересадить княгиню в ее кресло-каталку, поднять ее на крыльцо, там есть такой пандус…

— Да я его заметила во время нашего визита: на крыльцо дома ведут две лестницы, и одна из них превращена в пандус. Так что вас совсем не волновало, что княгиня может застать вас в гостиной с ее парадными бокалами в руках?

— Да нет, не особенно: я бы успела поставить их на место. А потом я вообще не особенно тревожилась о том, что княгиня Кето может в один прекрасный день узнать о наших четвергах: в конце концов хозяйка в доме вовсе не она, а бабушка Нина — дом-то принадлежит ей!

— Ах, так?

— Ну да! Когда они с мужем бежали от большевиков через Крым, они сумели захватить с собой все драгоценности княгини, золото и кой-какие другие ценные вещи. Но главное, у мужа княгини был друг-винодел на юге Франции, и незадолго до революции князь Махарадзе одолжил этому французу крупную сумму на расширение его дела. Вот на проценты с этой суммы потом и жила семья, скромно, но достойно, как говорит бабушка Нина. А дом этот был приобретен на ее драгоценности и на них же получил образование ее сын Вахтанг Махарадзе. Когда он стал врачом, еще часть их ушла на приобретение практики. Но как только его практика стала приносить доход, он вернул матери остатки драгоценностей и сказал, что отныне они для него неприкосновенны, ведь это все, что осталось от их былой жизни, он сказал, что это родовое наследство. Видели бы вы эти остатки!

— А вы видели, Анна?

— Я их каждый день вижу, когда одеваю княгиню Нину и помогаю ей подобрать украшение к платью. Мы каждый день выбираем что-то другое, так вот, представьте, этих перемен хватает больше чем на месяц! — с гордостью сказала Анна.

— Княгиня дарила вам что-нибудь еще, кроме этого перстня? — спросила Апраксина.

Анна улыбнулась лукаво.

— О, вы не знаете щедрости грузинской души! Я могла бы всю оставшуюся жизнь прожить на драгоценности, подаренные мне бабушкой Ниной. Каждый раз, когда я восхищаюсь каким-нибудь украшением, она его снимает, сует мне в руки и творит: «Бери! Это твое!»

— А вы его берете?

— Конечно. Отказываться никак нельзя, сразу волнения и обида: «Ты меня больше не любишь — ты отказываешься от подарка, сделанного от всего сердца!»

— Ну и?…

— Я надеваю на себя украшение, мы обе им любуемся, радуемся, я хожу в нем весь день, а вечером снимаю и кладу на место. На другой день бабушка Нина уже не помнит, что она мне вчера дарила, все-таки она уже очень старенькая, — и можно все начинать сначала! У нее потрясающая память на прошлое, но она никогда не помнит, например, что мы ели вчера.

— Понятно. А существует какая-нибудь опись этих драгоценностей?

— Точно не знаю, но думаю, что нет. Во всяком случае, среди бумаг княгини я ничего такого не видела, а мы с нею все бумаги недавно пересматривали.

— А зачем вы пересматривали бумаги?

— Да просто так! Это одно из наших любимых занятий: бабушка заставляет меня читать подряд письма, документы, и каждая бумажка становится поводом для какой-нибудь истории из ее жизни. А вы считаете, что надо составить такую опись?

— Обязательно! Причем в самое ближайшее время!

— Ну что ж, это тоже будет славное занятие для бабушки Нины, я думаю, ей это понравится.

— Анна, вы с этим не шутите! Я дело говорю. Составьте сначала опись, а уже потом по ней устраивайте свои мемориальные вечера. И нотариуса пригласите, чтобы он заверил на описи подпись княгини Нины.

— А… А зачем это все так срочно, Елизавета Николаевна?

— Затем, что бабушка Нина находится в преклонном возрасте, и если она вдруг умрет…

— Сто лет — это еще не предел для грузинки!

— Не перебивайте, Анна. Так вот, если она вдруг умрет, я не хочу, чтобы после ее смерти у вас были какие-нибудь неприятности с наследниками. Вообще удивительно, что они не заставили ее сдать драгоценности на хранение в банк!

— Княгиня Кето пыталась это сделать, но бабушка Нина не согласилась. У нее, знаете, тоже есть характер!

— Понятно. Кстати, а кто теперь наследники княгини Нины Махарадзе?

— Откуда же мне знать? Наверное, кто-то есть… Точно знаю только одного: это внучатый племянник Георгий Бараташвили, ну тот, что все время вертится… вертелся возле княгини Кето.

— Понятно. В общем, Анна, обещайте мне, что в самое ближайшее время, как только княгиня Нина оправится от потрясения, вы с нею составите эту опись.

— Хорошо, я обещаю. Между прочим, бабушка Нина еще не знает о смерти княгини Кето. Когда я уходила из дома, она только проснулась после первого утреннего сна, она у нас всегда спит после завтрака. Я не смогла сообщить ей это ужасное известие и тут же уйти, я решила, что скажу потом, когда у меня будет время вместе с нею поплакать над несчастной ее невесткой.

— Не тяните с этим: лучше ей узнать все от вас, а не от полиции или от кого-нибудь еще.

— Я так и сделаю: вернусь в Блаукирхен и все ей скажу. Но вы понимаете, что я должна была сначала приехать к вам и рассказать о нашем вчерашнем «четверге». Боже мой, все было так чудесно! Мы понимали, что это последний наш вечер, и нам было так грустно и так хорошо! И что теперь будет с нашими гостями? Когда я сообразила, что полиция явно обнаружила их следы в саду под балконом, я поняла, что рано или поздно, а полиция их всех разыщет. И самое малое что их ждет — это высылка из Германии. Но ведь им попробуют пришить убийство княгини Кето, это же ясно!

— Совсем необязательно. Надо верить в правосудие, Анна. Полиция вовсе не заинтересована приписать убийство первым же подозреваемым, лишь бы только закрыть дело. Наши следователи умеют работать. Но вы хотите, как я понимаю, разыскать ваших друзей и предупредить их? Ведь вы поэтому приехали ко мне, Анна?

— Да.

— Вы думаете, что самое полезное для них, это скрыться?

— Да.

— А вот это — ошибка! Вы же убеждены в их невиновности?

— Конечно!

— Ну так надо помочь найти полиции истинного виновника, вот и все.

— Это легко сказать…

— А о себе самой вы разве не беспокоитесь? Ведь и на вас может пасть подозрение!

— На меня? — искренне удивилась Анна. — Я-то тут при чем?

— Ну как же… На первый взгляд в доме в ночь убийства не было никого, кроме вас и беспомощной старой княгини в мансарде.

— Но я даже в спальню княгини Кето никогда не входила и даже не представляю, как она выглядит! Так что там не может быть ни моих следов, ни отпечатков пальцев…

— А куда выходит дверь спальни княгини Кето?

— В гостиную…

И опять Апраксиной показалось, что по лицу Анны скользнула легкая тень. Она помолчала, давая ей возможность добавить что-нибудь к своему ответу, но Анна молчала, сосредоточенно хмурясь.

— Ну, хорошо. Так чем же я могу помочь вам, Анна?

— Помогите мне найти Эльжбету, Мишу и Айно!

— Чтобы предупредить, что их будет разыскивать полиция?

— Да.

— А вот этого делать нельзя ни в коем случае!

— Как? Почему? Разве вы не верите мне, что они не имеют касательства к смерти княгини Кето?

— Допустим, я вам верю. Однако полиция так и так до них доберется, но если они об этом узнают заранее, то они, зная свою уязвимость, почти наверняка наделают глупостей. И самая большая глупость, на которую вы их хотите подтолкнуть, — это попытка скрыться.

— Но полиция может их заподозрить в убийстве княгини Кето, неужели вы не понимаете? Та выгнала их в одночасье, без предупреждения, и это известно всем!

— Кому — всем?

— Сиделке Еве, племяннику Георгию… Да мало ли еще кому! Хотя бы той же баронессе Ханнелоре фон Ляйбниц и ее гостям!

— Милая моя Анна, полиция по долгу службы должна подозревать всех, включая баронессу и ее гостей, а также вас и бабушку Нину. И это единственный правильный подход к расследованию преступления.

— Неужели и вы способны подозревать бабушку Нину? — с недоверчивой улыбкой спросила Анна.

— Конечно! У старой княгини есть мотив: невестка выгнала из дома всех слуг, а для княгини Нины это были не слуги, а друзья, скрасившие ее одиночество. Княгиня Кето лишила ее единственных праздников — ваших «четвергов».

— Но бабушка Нина вообще не спускается вниз по лестнице, это всем известно!

— Обычно — да. Но однажды в гневе она сумела это сделать, вы сами мне рассказывали! Это было, когда княгиня Кето хотела и вас выставить из дома.

— Да, было такое. Она каким-то образом спустилась вниз и заявила, что покинет дом вместе со мной.

— Вот видите!

— Бабушка Нина способна на подвиг, но она не способна задушить даже цыпленка!

— По моральным соображениям?

— Не только! Да у нее просто не хватит на это сил, у нее ручки слабые как былинки! А чтобы задушить человека нужны сильные мужские руки.

— Или руки сильной женщины.

— Как у меня, например? — И Анна выставила вперед свои руки, сжав их в кулаки: руки и вправду были сильные на вид.

— Да, вроде ваших, — кивнула Апраксина. — Ну что ж, я помогу вам, Анна. Вам и бабушке Нине. Я поговорю с инспектором Миллером, и мы с ним приложим все усилия, чтобы найти настоящего убийцу и найти его скоро: это единственный способ уберечь ваших друзей. Но не от розыска! Искать их все равно будут и обязательно найдут.

— Так что же делать, Елизавета Николаевна? Неужели нет никакого выхода?

— Есть. И очень простой. Вы должны сообщить им об убийстве княгини Кето, а они должны сами явиться в полицию и заявить, что они жили в ее доме и покинули его незадолго до ее смерти. И о четверговом вечере у княгини Нины они обязательно должны сами все рассказать полиции. Только так, ничего не скрывая, поддерживая показания и алиби друг друга, вы можете друг друга защитить.

— Может быть… Я подумаю… Но как мне их найти?

— Не знаю. Номер машины, на которой они приехали, вы, конечно, не запомнили?

— Нет.

— А ресторан, куда Эльжбету взяли работать ночной судомойкой?

— Тоже нет…

— Она там работала раньше?

— Да.

— Она никогда о нем ничего не рассказывала?

— Что-то она говорила! Какая-то там была особая специфика… Нет, не помню… Мне надо сосредоточиться и подумать, и тогда я обязательно вспомню!

— А когда вспомните — позвоните мне. И помните — никакой партизанщины!

— Хорошо, вы меня убедили, — сказала Анна, поднимаясь. — Господи, как там моя бабушка Нина? Я уже больше двух часов отсутствую!

— Да, еще один вопрос. В каких отношениях с княгиней Кето был ее племянник Георгий? И вообще, что он за человек?

— Георгий? — переспросила Анна — Ну, он постоянно навещал княгиню, угождал ей, то есть вел себя как примерный родственник старой дамы: ухаживал, подушечки поправлял и все такое… А в общем, я не много знаю о жизни на первом этаже дома.

— Я так и думала.

— Елизавета Николаевна, а в какое время вам лучше звонить, если я вдруг соображу, как разыскать наших ребят?

— В любое время дня и ночи! А сейчас давайте-ка я отвезу вас на Восточный вокзал, чтобы вы поскорее добрались до Блаукирхена…

Анна позвонила в эту же ночь.

— Елизавета Николаевна, я вспомнила! Эльжбета говорила, что больше всего посуды приходится утром, когда приходят первые поезда, а электрички еще не ходят!

— Значит, это скорее всего один из ресторанов на Главном вокзале — вот с него и начнем!

Как и следовало ожидать, старший инспектор криминального отдела полиции Блаукирхена Руперт Кранц весьма обрадовался, что к делу об убийстве княгини Махарадзе, известной жительницы города, подключилась «русская группа» из Мюнхена в лице старшего инспектора Рудольфа Миллера и консультанта-переводчика графини Елизаветы Апраксиной. Инспектор Миллер явился на встречу с коллегами не только в сопровождении «русского консультанта», но и с тремя новыми свидетелями по делу, бывшими слугами из дома Махарадзе.

С понедельника начались вызовы и допросы лиц, так или иначе связанных с покойной княгиней. Допрашивали их в полиции Блаукирхена, назначив время с интервалами в час.

В восемь тридцать явился племянник княгини Георгий Бараташвили и с порога заявил инспектору Миллеру, что плохо владеет немецким языком, хорошо говорит лишь на грузинском и требует предоставить ему переводчика.

— А как давно вы живете в Германии? — спросил его инспектор Миллер.

— Всего пять лет.

— Где вы работаете?

— Я безработный и получаю пособие.

— Почему же вы не учите немецкий язык, если выбрали для эмиграции эту страну? Вам должны представить бесплатные курсы языка.

— Я не выбирал Германию! — гордо ответил молодой человек. — Я в изгнании, а не в эмиграции! Я получил здесь политическое убежище!

— А вы знаете кого-нибудь из советских эмигрантов, кто бы его не получил? — поинтересовался инспектор, рассматривая документы Бараташвили.

Бараташвили не ответил.

— Почему вы не отвечаете?

— Я плохо понял ваш вопрос. К сожалению, я лишен возможности отвечать вам до тех пор, пока вы не пригласите грузинского переводчика, — сказав это, Георгий Бараташвили поднялся и поклонился, собираясь удалиться. Но его остановила Апраксина.

— Гамарджоба, батоно! — заявила она, поднимаясь с места и направляясь к нему с протянутой для рукопожатия рукой. — Я есть ваш грузинский переводчик!

Инспектор Миллер и Георгий Бараташвили оба окаменели от удивления. Апраксина взяла обеими руками руку Георгия Бараташвили и энергично потрясла ее.

— Ну что же вы стоите? — перешла она на немецкий. — Садитесь и начнем все сначала.

— Да, понимаю. Но отвечать я буду только по-грузински! — сказал Бараташвили и уселся с гордым видом, как орел на скалу. Затем он заявил по-грузински, что готов рассказать, как и почему оказался в Германии. — Переведите инспектору и постарайтесь сохранить своеобразие моего языка! Иначе я вынужден буду требовать другого переводчика.

— Как скажете! — Она повернулась к Миллеру и, прикрыв глаза, произнесла нараспев: — Господин Бараташвили сказал: «Я вам поведаю, почтеннейший батоно, как занесло меня во время оно в сию гостеприимную страну, то есть в Германию, зачем и почему».

Инспектор кивнул.

Бараташвили продолжил по-грузински, что он знал о наличии родственников в Германии и поэтому выбрал ее страной для постоянного жительства.

Апраксина на минуту задумалась, а затем перевела на немецкий, опять же нараспев и в рифму:

— Господин Бараташвили говорит: «У нас в роду все князи и княгини; я с детства слышал о княгине Нине и встретиться, конечно, с ней мечтал: я эмигрировал — и перед ней предстал!»

Бараташвили на миг снова опешил, но, увидев, что инспектор записывает за ней как ни в чем не бывало, собрался и стал ждать следующего вопроса.

— В каких отношениях вы были с покойной княгиней Кето, вашей теткой?

Бараташвили ответил, что она встретила его гостеприимно как родственника, они сразу стали близкими людьми, как это принято в грузинских семьях.

Апраксина гортанно произнесла:

— «Она мне стала как родная мать! Но надо знать, чтоб это понимать: грузины ценят родственную честь; в веках так было и сейчас так есть!»

— Что за чушь вы городите? — возмутился Бараташвили. — Что это за перевод? Почему вы все время говорите в рифму и таким нелепым стилем?

— «Нелепым стилем»? — возмутилась Апраксина, переходя на русский. — И это мне говорите вы, грузинский князь, как вы тут изволили намекнуть? Мне — переводчице бессмертного «Витязя в тигровой шкуре» несравненного Давида Гурамишвили?!

— О! Тогда примите мои извинения! — почтительно склонил перед нею горбоносую голову Бараташвили. — Но все-таки нельзя ли переводить как-нибудь попроще, ну хотя бы не стихами? Я не хочу, чтобы инспектор принял меня за идиота.

— В таком случае, говорите по-русски. Уж им-то мы оба владеем одинаково хорошо!

— Ладно уж… Пусть будет русский.

— Вот и отлично. Итак, расскажите нам все о себе: где и когда вы родились, кем и где работали в Советском Союзе?

— Я предвидел все эти вопросы и принес с собою копию анкеты, которую заполнял, когда подавал прошение о предоставлении мне политического убежища. — Он широким жестом выложил на стол перед инспектором несколько листов анкеты и снова уселся на стуле, уперев ладони в широко расставленные колени — в этой позе, со вздернутыми вверх острыми плечами, снова удивительно напоминая гордого горного орла, сидящего на краю скалы. Впечатление немного портила кудрявая челка, спадавшая на его смуглый лоб, но что делать — сейчас все носили такие…

Апраксина обошла стол, стала за спиной инспектора и стала через его плечо читать анкетные листы.

— Простите, но в анкете вы пишете, что родились в Ленинграде, а учились и работали в Москве?

— Так оно и есть.

— Тогда почему вы требовали грузинского переводчика?

— Из патриотизма! Я грузинский патриот, я боролся за отделение Грузии от СССР!

— Ну, настоящий грузинский патриот навряд ли стал бы за это бороться… — пробормотала Апраксина. — Впрочем, мы тут собрались не о политике рассуждать и не об истории отношений Грузии и России! — Она жестом успокоила встрепенувшегося было Бараташвили. — Итак, если я вас правильно поняла, вы были в прекрасных отношениях с покойной княгиней Кето и ныне здравствующей княгиней Ниной?

— Со старой княгиней я почти не встречался, а с моей тетей княгиней Кето — да, мы были в самых близких родственных отношениях.

— Вы ее племянник?

— Сын ее кузины, двоюродной сестры.

— Вы единственный ее родственник на Западе или есть еще кто-то, не считая старой княгини Нины?

— Мне ничего об этом неизвестно. В Грузии и даже в России у княгини осталась, конечно, масса родственников, в основном дальних, но близких даже там — я один.

— Выходит и наследник княгини тоже вы?

— Что вы хотите этим сказать и на что намекаете? — Бараташвили грозно приподнялся на стуле, не снимая с коленей широких ладоней. — Не думаете ли вы, что я задушил собственную тетку, чтобы получить наследство?

— Но ведь вы были последним, кто видел княгиню в тот вечер?

— Я в этом не уверен!

— Почему?

— Да потому что ведь кто-то же ее задушил! Она была в доме не одна, между прочим…

— Скажите, а у кого-нибудь из многочисленных слуг княгини была причина ее ненавидеть?

— Была.

— У кого?

— У всех!

— Вот как?

— Да. Как раз незадолго до своей трагической гибели княгиня уволила вдруг всех своих слуг, сначала горничную, а потом в один день — садовника, шофера и кухарку. Любой из них мог затаить зло!

— Так в доме что, совсем не осталось слуг?

— Остались обе сиделки: Анна, сиделка старой княгини, и Ева, медсестра, ухаживавшая за самой княгиней Кето.

— Надо полагать, сиделка старой княгини мало общалась с княгиней Кето и навряд ли могла затаить на нее зло?

— О нет, очень даже могла! Дело в том, что первая уволенная горничная по имени Лия Хенкин, была кузиной Анны. Они обе из Израиля, а говорят, что евреи очень мстительны по натуре…

— В самом деле?

— А вы посмотрите на Германию! Впрочем, нам, грузинам, чувство мести тоже знакомо. Видимо, это общая черта южных народов. Но вот меня княгиня Кето никогда не обижала, и я испытываю по поводу ее смерти глубочайшее сожаление… Я от нее никогда не видел ничего, кроме хорошего!

— И вы, конечно, хотели бы узнать убийцу?

— Да!

— И — отомстить? — осторожно спросила Апраксина.

— По возможности… С помощью закона, конечно!

— Поэтому вы, естественно, окажете полное содействие следствию?

— Разумеется!

— Замечательно. Итак, расскажите нам с инспектором Миллером подробнейшим образом, как вы провели вечер четверга на прошлой неделе?

Бараташвили кивнул и начал рассказ:

— Как вы справедливо заметили, это был четверг. А по четвергам княгиня Кето обычно ездила на журфиксы к баронессе фон Ляйбниц.

— Ханнелоре фон Ляйбниц, — уточнила Апраксина. — Потому что есть еще одна баронесса фон Ляйбниц — Альбина фон Ляйбниц, и к ней на приемы княгиня Кето, насколько мне известно, не ездила.

— О, так вы тоже, оказывается, знакомы с княгиней Кето? — оживился Бараташвили.

— Нет, но я знакома с баронессой Альбиной фон Ляйбниц.

— Ах, с этой… Да, она тоже была в тот вечер на журфиксе вместе с Генрихом. Ну, в общем, на том приеме было все как обычно, там мы проскучали до десяти часов. То есть скучал в основном я, а княгиня вела светскую жизнь, то есть разговаривала с гостями баронессы. Потом я повез ее домой. Вас, конечно, главным образом интересует именно это время?

— Да, вы правы, — сказал инспектор. — Постарайтесь рассказать все как можно подробней.

— Я постараюсь. Значит, так. Мы подъехали к дому по переулку, а не по улице: с задней стороны сада есть ворота для въезда автомобиля, а на улицу выходят ворота с очень крутым въездом, и княгиня не любит этот путь: ей кажется… ей казалось, что он слишком крут для автомобиля. Бедная тетя когда-то пострадала в автомобиле, упавшем с откоса горной дороги, и чудом вообще осталась жива. Итак, мы объехали вокруг сада, я вышел, открыл ворота ключом, который мне дала княгиня, завел машину, потом подъехал к гаражу. Я помог тетушке пересесть в инвалидную коляску, стоявшую в гараже, запер гараж и отвез княгиню в дом, прямо в гостиную. Ну и, собственно, на этом мы с нею расстались. Я простился с тетушкой, пожелал ей спокойной ночи и ушел обычным путем, через калитку на улицу…

— Калитку вы за собой заперли?

— Просто захлопнул, ведь ключи я оставил княгине… Просто положил их на стол в гостиной, как обычно делал. И это все. Больше я мою дорогую тетю живой не видел. А утром ко мне пришла полиция.

— Так. Когда вы подъехали к дому, в окнах было темно?

— Да.

— А наверху, в мансарде, тоже?

— Как будто… А впрочем, если бы там и был свет за шторами, я бы не обратил на него внимания.

— Скажите, у вас есть какие-нибудь мысли по поводу гибели княгини?

— Гм… Ну, я думаю, скорее всего это было убийство с целью грабежа. Кто-то узнал, что в доме нет слуг, выследил или узнал, когда княгини не бывает вечерами дома, и забрался на виллу, чтобы ограбить ее. Тут подъехала машина, грабитель услышал шум и спрятался где-нибудь в доме… А потом появился в спальне княгини!

— Прямо «Пиковая дама»! — сказала Апраксина.

— Ну да, что-то в этом духе. Старуха легла спать, а когда грабитель хотел тихо улизнуть, она его услышала и подняла крик… Ну и… Ему пришлось задушить ее, чтобы заставить молчать.

— Очень правдоподобная картина, — заметил инспектор. — Можно подумать, что вы сами там были и все видели.

— У меня алиби! У меня есть алиби на весь вечер и всю ночь! — заволновался Бараташвили.

— Помилуйте, ну какое же у вас алиби, если вы сами только что рассказали, что были вечером в доме вдвоем с княгиней, одни, не считая старой княгини Нины и ее сиделки наверху, в мансарде.

— А… А в какое время наступила смерть, что говорят врачи?

— Что говорят врачи, мы знаем, а вам это знать совершенно необязательно: это материалы следствий. Ну ладно, так какое же у вас алиби на оставшееся время?

— Оставив княгиню, я поехал в гости к моим знакомым и провел у них оставшийся вечер и часть ночи. Я уехал от них в половине второго!

— А кто эти ваши знакомые, которые могут подтвердить ваше алиби?

— А это как раз те самые молодые барон и баронесса фон Ляйбниц, о которых здесь упомянула ваша помощница — Генрих и Альбина фон Ляйбниц. У них имение неподалеку от Блаукирхена.

— Вы часто у них бываете? — спросила Апраксина.

— Нет, я был у них впервые. Просто на приеме мы разговорились с Генрихом, и он пригласил меня закончить у них этот вечер, когда я освобожусь от княгини. Ну я так и поступил.

— Хорошо, это мы проверим. А теперь, господин Бараташвили, расскажите нам о слугах, которых уволила незадолго до своей смерти княгиня Махарадзе. Кстати, а почему она это сделала?

— Понятия не имею! В наше время совсем не так легко найти новых слуг, особенно профессионально подготовленных, как, например, садовник Михаил! Это был замечательный садовник!

— Это вы помогли княгине его найти?

— Да, я!

— А еще кого-нибудь из слуг вы ей помогали нанять?

— Мы в Грузии привыкли уважать старость и заботиться о стариках: княгине так понравился Миша, что мне пришлось расшибиться в лепешку, чтобы найти для нее еще и шофера. Без него она была бы прикована к дому, а я не мог все время возить ее по магазинам, по врачам и по гостям…

— То есть можно сказать, что вы действовали и в своих собственных интересах?

— Ну, отчасти. Знаете, моя тетушка, да будет ей земля пухом, была довольно капризная особа, она не понимала, что у меня могут быть какие-то свои дела, что я могу быть занят…

— Тем более что она знала о том, что вы безработный.

— Ну, в общем, да. Так что я постарался побыстрее найти ей шофера, когда прежний уволился.

— А почему уволился прежний шофер?

— Понятия не имею! Скорее всего, нашел более высокооплачиваемую работу.

— Княгиня Кето мало платила слугам?

— Нормально платила… как она мне говорила. Но молодые люди ищут, где больше платят, это естественно.

— Да, это так.

— Так, значит Михаила Назарова и Айно Парве нанять помогли тоже вы?

— Да, я.

— И Эльжбету Маковски, и Лию Хенкину, и Авиву Коган?

— Нет-нет, вы ошибаетесь! Авиву Коган княгиня сама нашла по объявлению, а Лия — двоюродная сестра Авивы, она ее и привела в дом… Кстати, Авиву все в доме звали почему-то Анной.

— Нам это известно. Ну а что же с Эльжбетой Маковски? Ее рекомендовали княгине все-таки вы?

— Да, я…

— Скажите, господин Бараташвили, а где же вы их всех нашли — эстонца, польку и русского?

— Господи, да в арбайтцамте, где же еще? Приходишь по своим делам, стоишь в очередях к чиновникам — ну и знакомишься. Знаете, как это бывает: ты рассказываешь о своих проблемах, тебе рассказывают о своих, и все стараются дать друг другу хороший совет, если могут. Ну я и посоветовал одному-другому обратиться в Блаукирхен, в дом богатой грузинской княгини.

— Скажите, а вам известно, что все эти люди работали в доме княгини «по-черному»?

— По-черному? Да быть того не может! Княгиня была женщина строгих правил.

— И тем не менее это так.

— Ну, я ведь их делами с княгиней не интересовался: помог ребятам — и забыл.

— Так почему же княгиня вдруг разом уволила всех своих слуг?

— Понятия не имею! Должно быть, какой-то старческий каприз, за который она была так жестоко наказана: если бы в тот четверг в доме было полно слуг, как всегда, тетушка была бы и сегодня жива. Слуги жили на втором этаже в доме, они бы наверняка услышали шум внизу. Кроме того, в комнаты слуг из спальни княгини были проведены звонки — она могла их вызвать в последнюю минуту перед нападением!

— Это и вправду так, — кивнул инспектор. — Ну, можно сказать, наша беседа подошла к концу. Но на прощанье, господин Бараташвили, я попрошу вас оказать мне одну услугу. Я покажу вам фотографии нескольких девушек, а вы постарайтесь внимательно посмотреть, нет ли среди них ваших знакомых? — Инспектор выдвинул ящик стола, достал из него черный бумажный пакет и стал вынимать и раскладывать на столе фотографии. Бараташвили, сидя на своем стуле на значительном расстоянии от стола, стал тянуть шею, пытаясь издали разглядеть фотографии. Наконец инспектор выложил все фотографии и подозвал Бараташвили к столу.

— Посмотрите, кого из них вы узнаете?

Бараташвили сначала окинул взглядом весь ряд фотографий, а потом начал переводить взгляд с одной на другую, отрицательно поматывая головой.

— Нет, инспектор, я никого из них не знаю!

— В самом деле? Поглядите внимательней. Давайте посмотрим на них по одной. — Инспектор смешал все фотографии и стал их выкладывать поодиночке. Бараташвили все так же отрицательно качал головой при виде каждого девичьего лица: среди фотографий была и фотография «русалки», и фотографии Лии Хенкиной — и на обе фотографии последовал тот же отрицающий жест.

— Господин Бараташвили! — укоризненно сказала Апраксина. — Вот эта фотография — на ней же Лия Хенкина! Разве вы ее не знаете?

Бараташвили вздрогнул и еще раз поглядел на фотографию.

— А ведь это и в самом деле бывшая горничная княгини Лия! Что-то у меня с головой или с глазами… И вообще… как-то нехорошо…

— Может быть, вам дать воды? — участливо спросила Апраксина.

— Нет-нет… Я сейчас выйду на воздух, и все пройдет. Я ведь могу идти, господин инспектор?

— Да, конечно. Это у вас от волнения — такое несчастье, немудрено потерять голову. Мы сегодня прервем нашу беседу, тем более что самое главное мы с вами выяснили. Но мы продолжим ее позже…

— Да-да, лучше позже! Простите, господа! До свиданья! — Бараташвили, потирая лоб, скорым шагом покинул кабинет. Он был при этом гораздо бледнее, чем когда вошел в кабинет.

Когда за дверью затихли его быстрые шаги, Миллер спросил Апраксину:

— Что его так напугало, как вы думаете?

— Одно из двух. Либо раскрывшийся факт его участия в найме эмигрантов на работу «по-черному», либо — лицо нашей «русалки».

— А почему же он «не узнал» Лию Хенкину?

— А у него в глазах помутилось, когда он увидел «русалку». Но вполне может быть, что он просто впал в панику. Этот грузинский витязь так боится за свою шкуру, что готов отрицать все подряд. Но мне кажется, что мы все-таки вышли на след «русалки» в мутной воде.

— Но какой ценой, графиня! У нас теперь на руках второе дело — об убийстве княгини Махарадзе.

— И третье — о работе эмигрантов из СССР «по-черному».

— Вы считаете, что мы должны и в это ввязаться? Не достаточно ли просто дать знать заинтересованным властям?

— Это проще простого. Ну а помогать им кто будет? Мы же не хотим, чтобы все наши возможные свидетели разбежались по европам?

— Вы что же, хотите заставить меня хлопотать о виде на жительство для всей компании, чтобы удержать их на месте?

Апраксина пожала плечами и ничего не ответила. Инспектор Миллер покорно вздохнул.

Следствие шло полным ходом, разные следователи допрашивали подозреваемых и свидетелей по делу об убийстве княгини Махарадзе.

Из показаний Евы Шмидт, дипломированной медицинской сестры.

Я работаю постоянно в санатории для невротиков возле Тегернзее. Время от времени я беру дополнительную работу по уходу за больными и престарелыми через Службу помощи, в выходные дни или во время отпусков: мы с мужем недавно купили дом, поэтому мне приходится искать дополнительный заработок.

Конечно, я веду строгий учет и представляю сведения о дополнительных заработках в налоговое управление.

Я брала с княгини Махарадзе 20 марок в час, когда замещала сиделку престарелой княгини Нины Махарадзе фройляйн Коган в ее выходные дни, а во время ее отпуска плата моя составляла 100 марок в день.

У меня со всеми моими нанимателями всегда были прекрасные отношения, и княгиня Кето Махарадзе не составляла исключения.

С остальными слугами я мало общалась, поскольку ухаживала за престарелой княгиней, а она постоянно пребывала наверху, в мансарде, и никогда не спускалась вниз. Утром я брала внизу завтрак, днем обед и вечером ужин, но с кухаркой почти не разговаривала при этом: она полька и почти не говорит по-немецки. До нее работала румынка, довольно общительная девушка, прекрасно говорившая по-немецки, поскольку до эмиграции преподавала этот язык в университете у себя на родине — если верить ее словам. Вот с этой румынкой мы иногда разговаривали.

На минувшей неделе я не собиралась работать у княгини Махарадзе, у меня были совсем другие планы: я только что отслужила у нее две недели, замещая уехавшую в отпуск фройляйн Коган. Я использовала для этого свой отпуск на основной работе. Когда она вернулась, я собиралась отдохнуть еще несколько дней перед выходом на работу в санатории, но тут княгиня Кето Махарадзе неожиданно уволила свою сиделку фройляйн Лию Хенкин, и я согласилась заменить ее. За двойную плату, естественно, поскольку для этого мне пришлось взять отпуск без содержания на основном месте работы.

Я хорошо помню события минувшего четверга. Еще в среду хозяйка предупредила меня, что вечером в четверг она уезжает на прием к баронессе фон Ляйбниц, и поэтому я могу уйти сразу же после ее отъезда. Я поинтересовалась: будет ли мне этот день оплачен полностью? Княгиня ответила утвердительно, но, между прочим, этот день пока так и остался неоплаченным. Я собрала княгиню в гости: помогла ей принять ванну, одеться, сделала ей прическу и дождалась приезда ее племянника. Мы с ним усадили княгиню в машину, я уложила в багажник ее легкую инвалидную коляску, а тяжелую домашнюю коляску поставила в угол гаража, и после этого я сразу же забрала свои вещи в доме и отправилась на вокзал, чтобы ехать домой электричкой.

Я не прощалась с фройляйн Коган, это у нас не было заведено: у каждой были свои обязанности, и практически мы не общались. Я просто заперла входную дверь и ушла. Да, на время работы княгиня всегда вручает мне ключ от дома.

Утром я пришла на работу в девять часов, как всегда, и села в гостиной перед телевизором с вязаньем в руках, ожидая пробуждения хозяйки. Княгиня никакого режима не соблюдает, ее пробуждение зависит от того, поздно или рано она уснула накануне; княгиню часто мучает бессонница, а приняв снотворное, она потом обычно спит до полудня. А иногда вообще проводит весь день в постели. Из спальни княгини проведен звонок в гостиную и на кухню, а также на второй этаж, в комнаты слуг, чтобы княгиня могла, не вставая с постели, вызвать любого из обслуживающего персонала. В это утро она долго меня не вызывала, но я не волновалась, поскольку накануне княгиня ездила в гости, она могла поспать подольше. Через час я осторожно заглянула в спальню…

Да, вы правы, это было совершенно необязательно, поскольку я могла просто сидеть и ждать звонка. Но иногда я очень осторожно заглядываю в спальню, чтобы проверить, как спит княгиня: все-таки она пожилой и очень больной человек, инвалид, а я — профессиональная дипломированная медсестра. Я думаю, это рефлекс добросовестного медицинского работника — время от времени проверять своих пациентов. Нет, никаких предчувствий у меня не было, я не страдаю такими фантазиями. По телевидению началась реклама, я просто отложила свое вязанье, встала, подошла к двери спальни, приоткрыла ее и заглянула… Увиденное повергло в ужас даже меня, опытную медицинскую сестру, видевшую достаточное количество разнообразных трупов.

Хорошо, постараюсь подробно описать увиденное. Княгиня лежала на спине, откинув голову, рот и глаза у нее были открыты, а руки подняты к лицу. Ничего особенно страшного в ее позе я не увидела и, конечно, не стала кричать: это могло бы напугать княгиню, если бы это был только паралич. Мало ли в каких позах находишь больных, перенесших инсульт! Иногда кажется, что человек уже мертв и начал коченеть, а его везут в реанимацию, подключают аппаратуру — и через две недели он уже разговаривает и двигается, а бывает, что и уходит домой собственными ногами. Я просто вызвала сверху сиделку старой княгини, фройляйн Коган, и мы вместе вызвали врача и полицию, поскольку фройляйн Коган сразу же заявила, что княгиня Махарадзе мертва.

По-моему, в спальне княгини все было на своих местах. Разделась она накануне самостоятельно, поэтому ее платье было просто брошено на кресло, а ее вечерняя сумочка, в которой находился снятый ею золотой медальон-часики с бриллиантами, дорогое жемчужное колье и парадные кольца с обеих рук, лежала у нее под подушкой: я заметила ее торчащий наружу уголок. Возможно, грабитель ее не заметил в темноте — сумочка была из белой парчи. Никакого особенного беспорядка в спальне я не заметила.

Никаких подозрений ни на кого у меня нет, господин инспектор, и никаких собственных соображений по поводу смерти княгини Махарадзе у меня нет и не может быть. Да, я медик, и я видела черные пятна на шее княгини, но я не судебный эксперт. Я не утверждаю, но и не отрицаю, что княгиню задушили, у меня на этот счет, повторяю, нет никакого своего мнения: я потеряла пациентку и работодателя, только и всего. А все остальное — дело полиции, не так ли? Я ведь плачу налоги государству, а государство платит полиции. Мое дело как законопослушного гражданина — дать точные и подробные показания и говорить при этом одну только правду, разве не так?

Познакомившись с материалами допроса свидетелей, графиня Апраксина отправилась к своим друзьям баронам фон Ляйбниц: она хотела узнать, как прошел прошлый четверговый прием у тетки Генриха и проверить показания Георгия Бараташвили.

В обеденное время графиня и баронесса сидели на террасе и ели простоквашу из глиняных мисочек. Генрих, прозванный в округе «коровьим бароном» за пристрастие к своей небольшой молочной ферме, сам ни молока, ни других молочных продуктов, кроме сыра и масла, не употреблял, а потому сидел рядом и пил апельсиновый сок. Однако он внимательно наблюдал за тем, как Апраксина ест его фирменную простоквашу.

— Ну как, — спросил он, — вам нравится, графиня? Вы ощущаете запах мяты?

— Ну, скажем, что-то такое угадывается. Не совсем запах, но как бы… некоторое веяние…

Баронесса прыснула с полным ртом и забрызгала простоквашей подол своей джинсовой юбки.

— У тебя, дорогая, наверное, какая-то скрытая форма насморка! — обижено сказал жене барон. — Все слышат, как пахнет мое новое молоко, и только ты одна твердишь, что оно вовсе ничем не пахнет!

— Ну почему же ничем, дорогой? Оно пахнет как обычно — молоком и хлевом. Я бы на твоем месте попробовала кормить коров не мятой, а розами и фиалками.

— Ладно, я попробую: у тебя в саду достаточно роз и фиалок.

— Но-но! Моими фиалками и розами ты своих коров кормить не будешь, даже и не мечтай! Они мне самой пригодятся на варенье!

— Варенье из фиалок? — удивилась Апраксина. — Это шутка?

— Вовсе нет! К несчастью, у меня не осталось ни ложечки от первой пробной банки.

— Напротив, это ваше счастье, графиня! — возразил все еще обиженный Генрих. — Вы даже не представляете, что это за гадость! Впечатление такое, будто сварили в сахаре старую чайную заварку и заправили ее не слишком дорогими цветочными духами. Бр-р-р…

— Генрих! Я не мешаю тебе проводить эксперименты над нашими гостями, скармливая им молоко и простоквашу от твоих «мятных коров», так не мешай и ты мне угощать их моими «цветочными вареньями»! А то я больше не выдам тебе ни одной бутылки из моего винного погребка!

— А там уже ничего не осталось.

— Это правда… Ты не представляешь, Лизавета, как они надрались в четверг с племянником покойной княгини Махарадзе! Несчастный Георгий не то что убить вашу злосчастную «пиковую даму», а комара у себя на лбу был неспособен! Я его спрашиваю: «Неужели вы сможете доехать до дома и таком состоянии?», а он отвечает: «Может быть, и доеду, если смогу дойти до машины!» Правда, я ушла спать раньше и не представляю, какими они были оба в конце своей дружеской попойки.

— Мы выпили кофе и значительно протрезвели, — невозмутимо ответил Генрих.

— Он так и поехал на машине? — спросила Апраксина.

— Ну да! А я ехал следом, сопровождал его на всякий случай. Не мог же я выпустить его на дорогу одного!

— Тоже герой… — фыркнула баронесса. — Надо было просто уложить его спать до утра.

— Я пытался. Но он не соглашался, уверяя, что его ждут какие-то важные дела поутру.

— И вы проводили его до самого его дома?

— Его или не его, но до какого-то дома я его проводил и подождал, пока его туда не ввели.

— Кто его вводил в дом?

— Какая-то особа женского пола. Я не приглядывался, поскольку она была в почти прозрачной ночной рубашке.

— В пьяном виде Генрих становится особенно целомудренным, поскольку однажды ему это дорого обошлось — именно в таком виде он сделал мне предложение, — насмешливо сказала баронесса.

— В чем ничуть не раскаялся, когда протрезвел и вспомнил, — галантно сказал Генрих и поцеловал руку жене, вслед за тем получив той же рукой по лбу.

— А где это было, в Блаукирхене? — спросила Апраксина.

— Нет. Это было где-то недалеко от Тегернзее. Мне запомнился указатель на Тегернзее.

— Понятно. Ну что ж, выходит, что алиби у господина Бараташвили действительно есть.

— Есть-есть! В таком виде старушек не мочат! — сказала баронесса.

— Ну а как прошел тогда вечер у вашей тетушки?

— Благодаря тебе не так скучно, как обычно, когда нам не удается от него отвертеться. Мы наблюдали за княгиней Махарадзе и чувствовали себя при деле.

— Мы даже вели при ней провокационные разговоры с гостями, — поддержал барон. — Альбина спросила, не знает кто-нибудь хорошего и недорого садовника, а я сказал, что ищу временного работника на ферму. Но княгиня на это не клюнула и никак не прореагировала.

— А как она вообще вела себя в тот вечер?

— Как обычно — в основном злословила, — пожала плечами Альбина.

— Бедняга! — вздохнула Апраксина. — Если бы знать заранее, в какой день нас ожидает смерть…

— В любой, — философически ответил Генрих. — Единственный способ не попасть впросак — думать именно так.

— Вы правы, дорогой Генрих, — сказала Апраксина, ласково взглянув на барона.

— Хотя нет, я клевещу на покойницу! — сказала Альбина. — Один раз ей удалось сказать нечто доброе: она похвалила новые пирожные Генриховой тети. Та предложила рецепт, но княгиня отказалась. И в самом деле, зачем тебе рецепт, если ты уже уволила кухарку?

— А как получилось, что вы пригласили Георгия Бараташвили продолжить вечер у вас?

— Это вышло почти случайно. Тетка запрещает курить в гостиной, и мы с ним одновременно вышли на балкон и сели в кресла возле столика, специально отведенного для курильщиков. Поскольку сидеть рядом и молчать было бы неловко, мы начали разговор. Точнее, он первый заговорил со мной: пожаловался на традиционную «четверговую скуку» и на тяжкую судьбу «единственного и, увы, любимого племянника старой тетки». При этом он позволил себе шутку, которая стоит вашего внимания, графиня! Он сказал: «И мне предстоит еще долгие годы опекать мою тетушку, ведь мы, грузины, известные долгожители — это у нас в генетике!»

— Значит, он думал, что его тетка проживет еще долго! — сказала Альбина.

— Или хотел, чтобы другие думали, что он так думает, — заметила Апраксина. — А о чем шел разговор здесь, за прекрасными наливками и настойками Альбины?

— Они оба несли такую жеребятину, что уже через час я не выдержала и смылась, ушла спать. Этот племянник знает невероятное количество малоприличных анекдотов, он их просто выстреливал один за другим. Генрих сначала спасовал, а потом опомнился и тоже подключился. Откуда ты-то знаешь столько похабщины, Генрих? Ты же вроде бы учился в привилегированном заведении?

— Оттуда и знаю. Это специфика закрытых учебных заведений для мальчишек! А ты заметила, в каком он был восторге от моего буршества?

— Ну еще бы! Он даже пытался заносить их в записную книжку, пока еще мог держать в руке не только рюмку, но и авторучку.

— И что потом? — спросила Апраксина.

— А потом я иссяк, и он стал собираться домой. Так что приходится признать, что ваше задание мы провалили, графиня.

— Зато обеспечили Георгию Бараташвили сокрушительное алиби на всю ночь! — сказала Альбина.

— Как знать, как знать, — возразила Апраксина. — Во всяком случае, ваши наблюдения за племянником во многом снимают подозрения на его счет: ведь если рассуждать по принципу «кому выгодно», то смерть княгини Кето была выгодна в первую очередь ему как наследнику.

— А почему вы думаете, что наследник именно он? — спросила Альбина. — Уже известно содержание завещания?

— Нет, пока никакого завещания не найдено. Во всяком случае, у адвоката княгини Кето Махарадзе его нет. А почему ты думаешь, Альбина, что у княгини может оказаться другой наследник?

— Сама не знаю. Я вдруг вспомнила о женихе нашей Марго: он ведь стал наследником своего сына, и я подумала, что наследницей княгини Кето, если не будет найдено никакого завещания, скорее всего станет княгиня Нина Махарадзе, свекровь покойницы.

— Бабушка Нина? — улыбнулась Апраксина. — А в самом деле, почему бы и нет? Ай да Альбина, я вот до этого не додумалась!

— И тогда, следуя системе «кому выгодно» вы заподозрите бедную старушку в том, что она задушила невестку своими цепкими старушечьими ручками? — насмешливо спросил Генрих.

— Почему обязательно «собственными»? — задумчиво спросила Апраксина. В эту минуту ей вспомнились сильные смуглые руки Анны-Авивы, складывающие втрое записку с телефоном инспектора Миллера. Странная манера складывать бумажки! Но именно так было сложено объявление из газеты «Русская мысль», обнаруженное в кармане «русалки из бассейна».

— Ты меня прости, Лизавета, но по-моему это пив какие ворота не лезет! — сказала Альбина. — Разве такие древние старухи бывают убийцами?

— Случается. Для убийства требуется не столько сила, сколько сильная страсть и некоторые организационные способности.

— Согласен с графиней! — сказал Генрих. — Мой знакомый врач-психиатр говорит, что на свете нет более хитрых людей, чем сумасшедшие и выжившие из ума старики.

— Выжившие из ума старики — ладно, ну а при чем тут сумасшедшие, Генрих? — спросила Альбина.

— А разве само по себе убийство не есть свидетельство психического расстройства? — спросил Генрих, обращаясь к Апраксиной.

— Мысль не новая, — кивнула та. — Некоторые гуманисты от психиатрии пытались на этом основании оптом оправдать всех убийц, ну не оправдать, так вывести их из-под кары: они утверждали, что человек с нормальной психикой не станет и замышлять подобное. Свихнувшиеся самаритяне!

— А самаритянин-то тут при чем?

— Есть такой анекдот на библейскую тему, в духе времени. Лежит на дороге избитый и ограбленный разбойниками путник. Идут мимо самаритяне и спрашивают его: что случилось? Он объясняет. Тогда самаритяне говорят друг другу: «О! У этих несчастных людей большие социально-психологические проблемы, мы должны им помочь!» — и бегут разыскивать бедных разбойников. Не смейтесь, в этой шутке большая доля истины! Я согласна с Генрихом, что убийства из ревности или мести, под влиянием гнева или страха совершаются по большей части в состоянии помрачения рассудка и психики. А вот убийства из корыстных целей или с целью грабежа чаще всего совершаются по хорошо продуманному плану. Что же касается физической слабости или старческой немощи, то это никак не снимает подозрений, если они есть. Ох, сколько же я знаю случаев, когда хрупкие, физически слабые женщины в состоянии аффекта убивали здоровых и сильных мужчин, а потом и сами не могли понять, как это им удалось. Убийства из ревности, например.

Баронесса вдруг громко и заливисто рассмеялась.

— Ты что, Альбина, представила себе, как убиваешь меня из ревности? — и тоже засмеялся.

— А вот ты попробуй мне изменить — тогда ты не будешь смеяться, это я тебе обещаю! Но нет, я просто представила себе, как наша страстная и любвеобильная Марго убивает одного из своих великанов!

— Для этого ей пришлось бы вооружиться автоматом! — усмехнулась Апраксина.

— С разрывными патронами! — снова покатилась со смеху баронесса.

— А давайте спросим ее саму, что она думает про убийство из ревности? — сказала Апраксина. — Вот она идет сюда.

По дорожке, ведущей от «скворечника» над гаражом к дому, к ним медленно приближалась Птичка. Она была бледна и шла пошатываясь, как в полусне, на ее лице были видны следы обильных слез.

— Все кончено! — сказала она, поднимаясь на террасу. — Я убила его! — Она упала в кресло и уставилась в пространство невидящими глазами.

Все трое на мгновенье опешили. Первой опомнилась баронесса и спросила:

— Хочешь простокваши, Птичка?

— Простокваши? Хочу! Но только той, которая не пахнет мятой. И с сахаром, пожалуйста!

— Вот видишь, Альбина, — встрепенулся Генрих, — Марго тоже чувствует запах мяты в моем молоке!

— Не в твоем, а в коровьем! — отрезала Альбина. — Так кого ты там прикончила, Птичка?

— Я убила моего главного героя, графа Убараксина. — Марго достала из кармана своего теплого стеганого халата совершенно мокрый скомканный носовой платок и вытерла набежавшие слезы. — Вы были правы, Елизавета Николаевна, именно он и оказался убийцей! Но мне не хотелось его арестовывать: следственная тюрьма, суд, снова тюрьма — это так тяжело и так банально! Я заставила его забраться на башню старого замка и броситься оттуда. Он упал прямо в цветник, и вот он лежит там один, среди роз и фиалок, всеми презираемый и никем не оплаканный!

— Почему же никем не оплаканный? — участливо спросила Альбина.

— Да потому что единственную женщину, которая его искренне любила, он до того уже успел убить! — И она снова залилась слезами.

— Перестань так рыдать над ним, Марго, он того не стоит! Ешь-ка лучше простоквашу. У тебя нос так распух от слез, что запаха мяты ты не почувствуешь. Вечная история! Как только убьет кого-нибудь в своем романе, так целый день сама не своя.

— Нормальная писательская реакция, — сказала Апраксина — У Флобера болел живот, когда он отравил госпожу Бовари. Кстати, а вы заметили, друзья мои, что Птичкин герой граф Убараксин — типичный «великан»? Крупный красавец, соблазнитель наивных женщин и не дурак поживиться за их счет. Птичка моя, неужели тебе жаль этого негодяя?

— Надо полагать, — сказала презрительно Альбина, — что он к тому же и никакой не граф, а просто проходимец!

— Ты думаешь? — с интересом спросила Марго, перестав есть простоквашу.

— Ну, это легко угадать по его предыдущим деяниям.

— О, так ты тоже читала рукопись романа Марго? Поздравляю, Птичка! Круг твоих почитателей все время растет.

— Нет, она не читала, я просто делилась с нею замыслами, — сказала Марго. — Я сегодня или завтра допишу последние страницы и всем вам дам прочесть мою рукопись! Если, конечно, вы хотите…

— Изнываем от нетерпения, — кисло сказал Генрих.

— А можно мне первой получить законченный роман? Я ведь прочла уже больше половины, — попросила Апраксина.

Альбина оживилась, а Генрих даже похлопал в ладоши и бодро сказал:

— Марго! Это настоящий большой успех: известный детектив Апраксина рвется прочесть твой детектив!

— Можно сказать, что в нашем доме твой роман уже стал бестселлером, — добавила елея Альбина.

— Я думаю, это лучший мой роман, — скромно согласилась Марго. — Но следующий будет еще увлекательней. Представьте себе такой сюжет, опять, кстати, из великосветской жизни: живут две старухи, две сестры, две Великие княгини из Дома Романовых…

— Ну, Птичка, это ты уже слишком высоко залетела! — укоризненно пробасила Альбина. — И чего это тебя в большой свет потянуло? Это же не модно, в конце концов! Почему бы тебе не сделать героями простых людей, которые окружают тебя в жизни?

— Это меня окружают простые люди?! — возмутилась Марго. — Да вы-то кто, мои дорогие?

— Подожди, Альбина, не губи в зародыше ее творческие замыслы. Ну-ну, Марго, что же дальше с этими сестрами из Дома Романовых?

— Она вечно стрижет мне крылья! — пожаловалась Птичка. — Ну, значит, живут они себе, живут, эти Великие княгини… И вдруг одну из них утром находят мертвой! Полицейские следователи допрашивают многочисленных наследников убитой княгини, чтобы узнать, кому выгодна ее смерть.

— Опять та же схема! — заметила Альбина.

— Не мешай, Альбина! — остановила ее Апраксина. — И кому же она выгодна?

— А вот это и должен угадать мой детектив, моя несравненная Гала Хлоба! Чтобы слышать допросы подозреваемых, моя героиня выдает себя за сербку-эмигрантку и устраивается в полицейское управление уборщицей. Она слушает все допросы по делу Великой княгини и делает свои выводы, абсолютно не совпадающие с выводами следователя! А читатель гадает, кто же из них прав?

— Ну, это можно сказать заранее: полицейский следователь у тебя будет болван болваном, которому мышь в мышеловку не изловить, не то что преступника, а Гала как всегда окажется на высоте, — сказала баронесса.

— А вот и нет! — взлетела Птичка. — Сначала она тоже будет искать убийцу среди молодых наследников Великой княгини и только потом, сопоставив многие улики, поймет, что ведь и сестра — тоже ее наследница. Вот она-то и убила! — торжествуя, сказала сочинительница.

— Очень оригинально! — заметила баронесса, поглядывая на Апраксину. Генрих слушал их, поблескивая глазами от удовольствия.

— Гм… Да, конечно, в этом определенно что-то есть, — пробормотала Апраксина. — Желаю тебе успеха Марго! А мне надо срочно кое-что записать… Где же моя записная книжка? Давно собираюсь купить книжку самого большого размера и в ярко красной обложке, чтобы сразу ее находить…

Апраксина начала выкладывать на край стола всевозможный хлам из своей объемистой сумки. Все с интересом смотрели на растущую на краю стола груду самых неожиданных предметов.

— Вот и у Альбины в сумке тоже черт ногу сломит, — заметил Генрих, — и даже маленькая наша Птичка вечно таскает с собой целый портфель со всяческим бумажным сором… Это что — национальная особенность российских женщин?

— Почему — российских? — обиделась Марго. — А Маргарет Тэтчер? Она тоже носит с собой большую сумку. Вы что, думаете, у нее там мемуары и политические документы? Как бы не так!

— А вот эту красотку я недавно видел! — сказал вдруг барон, беря в руки фотографию, которую Апраксина только что выложила поверх груды бумаг. — Только тут у нее какой-то странный вид…

— Не мог ты ее видеть, Генрих! — сказала Альбина, взглянув на фотографию. — Это фотография той самой «русалки», которую Птичка нашла в пруду.

— Вздор! — сказал Генрих. — Я видел ее совсем недавно, в прошлую пятницу, вернее, в ночь с четверга на пятницу, когда провожал Георгия Бараташвили: это она открыла ему дверь, когда он вернулся домой после нашей попойки с анекдотами.

— Этого не может быть! — одновременно воскликнули все три дамы.

— Нет, это она, — настаивал Генрих, — я ее все-таки успел хорошо разглядеть, ведь она стояла в дверях, а свет падал из прихожей и от фонаря над крыльцом.

— Генрих, ты же был пьян в стельку, опомнись! — сказала Альбина. — Присмотрись, и ты поймешь, что это совсем другая женщина!

— Да нет же, говорю тебе! У нее довольно выразительное лицо, густые брови, какие сейчас нечасто встречаются, да еще эти длинные белые волосы… Это определенно она!

— Генрих, а вы могли бы вспомнить, где находится дом Георгия Бараташвили? — спросила Апраксина.

— Разве полиции это неизвестно? — удивился Генрих.

— Полиции он дал адрес своей квартиры в Мюнхене.

— Так надо просто вызвать его в полицию еще раз и спросить, куда он ездил в ту ночь, — предложила Альбина.

— Нет, это слишком долгая история, да и потом я вовсе не уверена, что он скажет нам правду. Почему он сказал, что после визита к вам отправился к себе домой? Ведь этим он ставил под сомнение свое алиби! Нет, тут что-то не так… Генрих, если мы сейчас сядем в машину и поедем, вы сумеете найти туда дорогу?

— Могу попытаться, но не уверен… Я отчетливо помню только указатель на Тегернзее… Да нет, ничего не выйдет! Во-первых, мы ехали ночью, а днем все выглядит совсем не так, а во-вторых, я был здорово пьян.

— Это ужасно! — упавшим голосом сказала Апраксина.

— А я знаю, знаю, что надо сделать! — вдруг вскричала Марго. — Надо провести следственный эксперимент, вот что!

— Это как? — спросила Альбина.

— Да очень просто! Надо подождать до темноты, напоить Генриха как следует, и тогда он точно найдет дорогу к тому таинственному дому!

Все засмеялись.

— Ох, Марго, твои методы, конечно, просто замечательны в книгах, но в реальной жизни от них мало толку, — сказала Альбина. — Давайте просто сядем в машину, доедем до Тегернзее, а там уже будем искать…

— Ну и пожалуйста, делайте по-своему! — обиделась Птичка. — А можно я поеду с вами?

— Конечно, можно! — сказал Генрих.

— Специально поеду, чтобы убедиться, что без следственного эксперимента у вас ничего не получится.

Генрих крякнул и вопросительно взглянул на жену.

— И не надейся! — ответила та.

Апраксина быстро покидала в сумку свое имущество, и все четверо отправились в гараж, сели в машину баронессы и отправились на поиски «дома с русалкой». Они приехали на озеро Тегернзее, но там начались безуспешные и бестолковые плутания по чрезвычайно живописным окрестностям озера: барон никак не мог вспомнить дорогу от Гмунда, городка у самого начала вытянутого с севера на юг озера. Более того, ему никак не удавалось вспомнить даже, по какому берегу озера они ехали в ту ночь: то ли по западному, через Бад Визее, то ли по восточному, через городок Тегернзее; а это было очень важно, потому что он был уверен, что на выезде из городка они свернули на проселочную дорогу, а уже потом по ней выехали в холмы, где и располагался тот дом, в дверях которого Генрих будто бы видел «русалку».

— Нет, не помню! — сокрушался он. — Помню только, что издали эта усадьба на холме была похожа на разбойничье гнездо или на замок злого волшебника, а перед холмом были речка и мост… И полная луна!

— Какая река? — встрепенулась баронесса.

— Понятия не имею! — пожал плечами барон. — Но не Мангфалль и не Вайбах, а гораздо, гораздо меньше… Так, почти канавка, а не река… Но мост там определенно был! И луна тоже была…

— Очень важное географическое указание — полная луна, — кивнула баронесса.

— А как же! Луна была за холмом и освещала его сзади; это было красивое, таинственное и пугающее зрелище, особенно когда мы любовались им от реки, а перед нашими глазами на ветру качались камыши, а ветер порывами налетал со стороны озера и раскачивал ветви одинокой ивы…

— С какой стороны налетал ветер? — быстро спросила Апраксина.

— Не помню. Со всех сторон налетал.

— В общем, шумел камыш, деревья гнулись! — покачала головой баронесса.

— Да, примерно так оно и было. А потом, когда мы переехали речку и поднялись на холм, — продолжал барон, — перед нами оказалась просто большая крестьянская усадьба, и ничего таинственного в ней не было. Правда, картину немного спасла вышедшая на звонок русалка — на ней была почти прозрачная ночная рубашка…

— Да, это, безусловно, спасло положение! — фыркнула баронесса. — Все ясно, Генрих! Я думаю, Лиза, осталось два пути: проверить все проселочные дороги на западном, а потом на восточном берегу Тегернзее или допросить завтра Георгия Бараташвили и прямо спросить его, кто живет в его загородном доме.

— Есть еще третий путь… — пискнула Марго, но ее не услышали.

— Нет, не годится! — покачала головой Апраксина. — Мне бы не хотелось ни тратить время, проверяя подряд все дороги в этом округе, ни пугать раньше времени Георгия Бараташвили.

— Простите меня, милые дамы, я виноват, но достоин снисхождения, — сказал Генрих. — Я все-таки той ночью больше следил за впереди идущей машиной, чем за дорогой.

— Да это понятно! — сказала Альбина.

— Мы все-таки должны провести следственный эксперимент, как я и предлагала с самого начала, — заявила Марго, и ее большие черные глаза заблестели. — Генрих должен напиться примерно до той же кондиции, как в тот раз, а потом он сядет в машину и…

— Угу. И разобьет в хлам машину и сам покалечится! — проворчала Альбина. — Лиза?

— Да, это можно попробовать!

— А я что говорил с самого начала? Жаль только, что мы выпили всю наливку… Придется обойтись одним мозельским!

— Ах, какая беда! Нарушится чистота эксперимента! — сказала Альбина.

— Видишь ли, сокровище мое, я помню, что в ту ночь никак не мог избавиться от запаха черной смородины во рту. Такое, знаешь, назойливое послевкусие. Мне может помешать его отсутствие!

— Ну, это-то как раз можно устроить: пожуешь листок-другой черной смородины, и будет тебе запах.

— Закусывать мой марочный мозель листьями черной смородины? Впрочем, может быть, это поможет… Лишь бы не протрезветь!

— Ладно, возвращаемся!

И они вернулись в усадьбу баронов фон Ляйбниц и там сначала дождались темноты, чтобы не нарушать чистоту эксперимента. Как только солнце скрылось за горами, барон принес из погреба несколько бутылок мозельского белого вина.

— Дамы составят мне компанию?

— Увольте! — сказала Апраксина. — Мне надо иметь трезвые мозги.

— А также горячее сердце и холодную голову, — сказала Альбина. — А вот я не брошу мужа в беде и разделю с ним все испытания этой ночи. Наливай, Генрих!

— А мне пить нельзя, — сказала Марго. — Я должна быть очень внимательна и наблюдательна: интуиция говорит мне, что из этой поездки я вывезу хороший детективный сюжет.

— Ты что, снова собираешься ехать с нами? — удивилась Альбина. — Смотри, это может занять полночи!

— Да хоть всю ночь до утра! Ни за что не пропущу это приключение!

— Может, лучше все-таки тебе остаться, Марго? — озабочено спросила Апраксина.

— Нет и нет! Не забывайте, что это все-таки была моя идея. Да и «русалку» в бассейне нашла тоже я!

— Не будем лишать ее удовольствия, — сказал барон. — Впервые в жизни, однако, я пью не по желанию, а выполняя задание. Любопытное ощущение!

Еще через пару часов, когда барон, по его мнению, уже был готов к проведению эксперимента, Альбина вынесла откуда-то небольшую бутылочку с темно-золотистой жидкостью и торжественно объявила:

— Вот тебе недостающий ингредиент, Генрих! Бальзам, настоянный на смородиновых почках, на сиреневых цветах и еще пятнадцати травах.

— Это, надеюсь, не жидкость от мозолей, мое сокровище? — покосился на бутылочку Генрих.

— Нет, дорогой, это средство от радикулита! — Она налила бальзам в маленькую рюмку и поставила ее перед мужем.

— На спирту?

— Да, на спирту, — и, чуть поколебавшись, добавила: — Отчасти — на муравьином. Но запах у бальзама черносмородиновый, за это ручаюсь! Я им пользовалась, когда мне в спину вступило, так потом моя ночная рубашка пахла смородиной после двух стирок.

— Я помню! — сказал Генрих.

— Так это наружное средство? — спросила Марго.

— По запаху — очевидно, — сказала Генрих, понюхав настойку. — Ваше здоровье, дамы! — и немедленно выпил. — Дд-а! Спасибо, мое сокровище, я думаю, этот запах сохранится до утра. Лишь бы мне самому от него не протрезветь.

— На здоровье, дорогой! Нет, я думаю, это тебе не грозит, это все-таки аптечный спирт.

— И муравьиный! — добавила Марго, с восторгом глядя на барона: она очень любила, когда мужчины на ее глазах совершали подвиги.

На другой день графиня Апраксина встала позже обычного — сказались ночные приключения. Выпив наскоро свой утренний кофе, она отправилась в криминальную полицию, в машине читая утренние молитвы. Совесть ее мучила: она и вечернее правило накануне пропустила, ограничившись короткой молитвой. «Зато сколько я вчера молилась по дороге туда и обратно! — мысленно оправдывалась она. — Ох, прости меня, Господи, Марфу этакую, за вечную мою «работу в субботу».

Рассказав инспектору Миллеру о «следственном эксперименте», Апраксина показала ему на карте местоположение «партизанского хутора». Инспектор тут же позвонил в полицию Бад Тольца, районного центра, к которому, судя по карте, относился таинственный хуторок, и попросил выяснить, кто хозяин строения и кто в настоящий момент там проживает.

В ожидании звонка из Бад Тольца инспектор рассказывал графине, как прошли накануне похороны княгини Махарадзе: было много старых русских эмигрантов, были Георгий Бараташвили и бабушка Нина в сопровождении Анны. Потом он рассказал ей следственные новости.

Апраксина внимательно слушала инспектора, изредка вставляя замечания и задавая вопросы по ходу рассказа.

— А вот о «русалке из бассейна» ничего нового так и нет, — продолжал Миллер. — Боюсь, что это дело рано или поздно придется перевести в разряд «невыясненных убийств». Никаких сведений о пропавших молодых женщинах за это время так и не поступило. Придется, наверное, распорядиться о похоронах неопознанного тела на казенный счет.

— Какой ужас! — сказала Апраксина. — Похороны без отпевания, могилка без креста… Да еще и на чужбине!

— Вы все-таки уверены, что она русская? Но ведь на ней не было крестика, какие вы все носите.

— Не все, дорогой инспектор, увы, далеко не все! И даже не все из тех, кто был крещен в младенчестве… И все же я уверена, что это русская «русалка». — Она сокрушенно покачала головой, перекрестилась и сказала по-русски: — Упокой, Господи, душу рабы Твоея, ее же имя Ты веси, и прости ей все согрешения вольные и невольные! — Инспектор почтительно склонил голову. — Бедная девочка! — добавила она уже по-немецки. — И все- таки я попрошу вас, инспектор, сделать так, чтобы тело неизвестной еще подержали в морге. Это ведь нетрудно сделать?

— Да ничуть! — пожал плечами Миллер. — Пусть полежит пока, у нас достаточно свободных камер.

— Спасибо, инспектор!

Помолчали. Потом Миллер продолжил рассказ:

— Мы нашли адвоката, который вел дела княгини и ее покойного мужа. Княгиня завещания не оставила, но имеется завещание ее мужа, Вахтанга Махарадзе, по которому его наследство делится поровну между его вдовой и его матерью, а в случае смерти одной из них все деньги и недвижимость переходят к оставшейся в живых. То есть в данном случае все состояние переходит в руки старой княгини Махарадзе.

— Интересно, а старая княгиня об этом знает?

— Безусловно! Со смертью княгини Кето вступает в силу соответствующее условие завещания ее сына, а его содержание княгине Нине Махарадзе известно еще со времени его смерти. — Он внимательно посмотрел на Апраксину. — Надеюсь, графиня, вы не подозреваете старушку в том, что она придушила невестку из-за наследства?

— Из-за наследства? — Апраксина поглядела на него изумленно. — Ну, конечно же, нет! Однако у нее могли быть и другие, не менее важные причины желать смерти своей вздорной и властной родственнице: вспомните, в каких ужасных условиях она жила до появления у нее в мансарде Анны Коган, я же вам рассказывала! После смерти сына княгиню Нину Махарадзе фактически заживо вытеснили из жизни, переселили на чердак, где пылится ненужный старый хлам, и забыли о ней. Вернее, подшили лишь о том, что она должна умереть и оставить княгине Кето вторую часть наследства. А она все не умирала. Хотя смирилась и безропотно прозябала в своем мансардном уединении, терпеливо ожидая смерти. Но вот появилась Анна, и все изменилось, и к старой княгине вернулись радость и жажда жизни: она поднялась с постели, с которой не вставала уже много лет, она с восторгом воспринимала все, что делала Анна, — ремонт их мансарды, перестановку мебели, она ухаживала за цветами, появившимися в мансарде, и даже стала вести какое-то подобие светской жизни — принимала гостей по четвергам и, представьте себе, даже наряжалась и делала прическу к их приходу! Кстати сказать, у нее до сих пор сохранились прекрасные волосы — густые, пышные, хотя и совершенно белые. Анна всячески разогревала в ней эту способность воспринимать маленькие радости бытия; она заставляла ее двигаться, она практически вернула ее к нормальному, здоровому и полноценному образу жизни — насколько это вообще возможно в такой глубокой старости. И вдруг по каким-то неясным для старушки соображениям ее невестка почти в одночасье изгоняет из дома всех слуг — близких друзей бабушки Нины! И напомню вам, дорогой инспектор, что слугами в доме Махарадзе были люди интеллигентные, образованные, талантливые. Они окружали княгиню Нину вниманием, они превращали эти их тайные встречи по четвергам в настоящий праздник для старушки! Да что там — они, похоже, и в самом деле любили ее! Вспомните, как они все говорили о ней, каким голосом и с какими глазами. А перед этим был отпуск Анны, когда стараниями дуры-сиделки, действовавшей несомненно по указанию княгини Кето, старая княгиня опять на время превратилась в беспомощную и одинокую старуху. И можно себе представить, с каким нетерпением ожидала ее возвращения со Святой земли бабушка Нина! Но уже в день приезда Анны из дома изгнана Лия, и это только начало: несколько дней — и никого из друзей старой княгини, кроме Анны, в доме не осталось. Но Анна с этим не смиряется и устраивает прощальный вечер в честь столетия княгини Нины. Сто лет, инспектор, подумать только! Нет-нет, не хотела бы я дожить до такого возраста…

— Почему же? — удивился инспектор.

— Боюсь соскучиться.

— Вы?! Никогда не поверю!

И все же это так… Старость прекрасна, нет слов! Она свободна и независима, в старости мы можем говорить все, что думаем; а у нас, старых женщин, еще и особое преимущество перед молодыми — мы можем одеваться, не оглядываясь на моду. Нам это позволено, как девочкам в шестнадцать лет!

Инспектор невольно улыбнулся: да, графиня Апраксина именно так и поступала — говорила что думала и носила что хотела.

— Но в глубокой старости, в дряхлости все опять меняется: «прострешь руки твои и другой препояшет тебя и поведет, куда не хочешь»[5]. — Графиня Апраксина задумалась на несколько мгновений, а затем продолжила: — И тут все зависит от того, в чьих руках конец пояса, не так ли?

— Так, графиня.

— Ну вот, и тут мы возвращаемся к старой княгине. Она целиком и полностью зависела от своей довольно-таки злобной невестки. Появляется Анна, берет «пояс» в свои руки, и жизнь старой княгини становится не просто сносной, а прекрасной. И вдруг на ее горизонте появляется угроза, что все вернется на круги своя!

— То есть?

— Исчезают друзья-слуги. А что, если княгиня Кето угрожала свекрови, что уволит и Анну тоже?

— Анна ничего подобного не говорила!

— Анна могла об этом и не знать. Представьте себе такую ситуацию, инспектор: княгиня Кето объявляет княгине Нине, что в ближайшие дни Анна тоже покинет их дом. Что должна делать старая женщина?

— Рассказать обо все Анне, я думаю?

— Нет, она не может этого сделать, потому что это только ускорит изгнание Анны. Кроме того, у них уже назначена их прощальная вечеринка на четверг, и старушка не хочет лишиться последней радости. А ночью, когда княгиня Кето возвращается и засыпает…

— Старушка ждет, пока уснет Анна, идет вниз и душит невестку? Не верю! Да, возникает убедительный мотив для убийственного гнева, да, старушка уже немного в маразме, но я никак не могу представить себе эту жуткую картину: древняя старуха ночью сползает вниз по узкой скрипучей лестнице, крадется к спальне уснувшей невестки… Нет, не верю!

— Да что вы заладили, как знаменитый русский режиссер Станиславский: «Не верю! Не верю!» — рассердилась графиня. — А вы вспомните, однажды она уже это проделала — спустилась с мансарды и в гневе предстала перед княгиней Кето!

— Спуститься по лестнице она могла, согласен, но откуда у нее взялись бы силы задушить невестку?

— В состоянии аффекта, или злобного беснования, что почти всегда одно и то же, только называется по-разному, даже у стариков появляется ненадолго поистине невероятная сила. А кроме того, вовсе необязательно трудиться самой. Как ни симпатична мне Анна, мы не имеем права никого, в том числе и эту милую девушку, исключать из списка подозреваемых. Она предана бабушке Нине и готова сделать все, чтобы той было хорошо, предупредить любое ее желание. Добавьте к этому, что девушка воевала и видела смерть вблизи, возможно, даже привыкла к ней. А может быть, и сама убивала. И у нее очень сильные и крепкие руки.

— Мотив?

— Остаться с бабушкой Ниной полновластными хозяйками в доме и больше уже никогда не зависеть от злобы и капризов княгини Кето.

— А еще — остаться после смерти бабушки Нины наследницей ее состояния.

— И это — тоже.

— Пожалуй, вы нарисовали убедительную картину, графиня!

— Она ничуть не менее убедительна, чем наши подозрения относительно племянника княгини Кето: он ведь мог и не знать о том, что после смерти тетки ее состояние переходит в руки старой княгини, ведь ему было прямо обещано, что наследником княгини Кето Махарадзе станет он.

— Недаром же он так за нею ухаживал! А ведь это не такая уж радость для молодого в общем-то человека.

— Ну, тут как раз могло быть и просто соблюдение традиций: грузины весьма почтительны к своим старикам.

— Почтительное поведение с убийством в финале?

— Иногда одно лишь предваряет другое. Но вернемся к Анне. Почему-то я убеждена, инспектор, что между Анной и «русалкой из бассейна» есть какая-то связь. Пока таинственная и непостижимая, но со временем все может разъясниться.

— Не успеваю за полетом вашей мысли, графиня!

— А вы не торопитесь, вы шаг за шагом, «тихими стопами», как говорил один мудрый русский детектив.

— Не знаю, кого вы имеете в виду… Но, кажется, я догадываюсь, откуда у вас возникла мысль о связи между девушками: вы вспомнили об объявлении из «Русской мысли», которое было обнаружено в джинсах «русалки», а также о том, что Анна попала в дом Махарадзе по тому же самому объявлению в газете?

— Нет, меня больше занимает способ, которым было сложено объявление, найденное у «русалки».

— То есть?

— Объявление было сложено втрое. И точно также складывает небольшие бумажки Анна. Это, согласитесь, довольно редкая, почти не встречающаяся манера.

Прерывая их беседу, зазвонил телефон. Из Бад Тольца сообщили, что хутор, которым интересовался инспектор Миллер, уже год как выставлен на продажу, и, по сведениям местной полиции, в нем никто не живет. Принадлежит же он жительнице Блаукирхена княгине Кето Махарадзе.

— Ну, это многое объясняет! — с облегчением воскликнул инспектор. — Надо полагать, Георгий Бараташвили, с разрешения тетки, разумеется, просто пользовался хуторком для отдыха и развлечений.

— Это не объясняет одного — пребывания на хуторе воскресшей «русалки», которую якобы видел мой друг Генрих фон Ляйбниц.

— Но зато утверждение барона дает нам законное основание посетить этот хутор и провести на нем обыск!

— Правильно. И мы сейчас же туда поедем. Я ведь теперь, слава богу, хорошо знаю туда дорогу. А по дороге заедем к барону и возьмем с него письменное заявление о том, что он опознал в прекрасной «хуторянке» убитую «русалку».

— Я готов, графиня!

— И возьмите с собой пару ребят покрепче, инспектор: мне что-то не нравится поистине партизанское расположение этого хуторка. Правда, мы ездили туда глубокой ночью, и при свете солнца картина может оказаться куда более мирной, но осторожность не помешает!

Как только стало возможно, то есть после оформления всех формальностей, они выехали на двух полицейских машинах. Апраксина ехала в передней машине вместе с инспектором Миллером.

— Нам все равно ехать мимо Блаукирхена, — вдруг сказала она, — так давайте свернем и проедем по главной улице мимо дома Махарадзе.

— Согласен, графиня. А что, интуиция подсказывает вам, что мы можем увидеть нечто примечательное?

— Ну почему же именно интуиция? Просто мы все равно должны будем свернуть с автобана, так почему бы не сделать этого сейчас?

Как ни скромно оценивала свою интуицию графиня Апраксина, а предчувствия ее не обманули, и когда они, несколько снизив скорость, проезжали мимо чугунной ограды дома Махарадзе, она заметила в просвете между кустами идиллическую картинку: на газоне перед террасой стоял большой белый зонт, а под ним сидела Анна рядом с белой как лунь худенькой старушкой, а спиной к дороге и лицом к ним — какой-то мужчина.

— Так я и думала, — задумчиво сказала Апраксина. — В этом доме уже меняются прежние порядки. Жаль только, с дороги не видно, кто там сидит с ними третий. Впрочем, и лица старой княгини с такого расстояния не разглядеть, к сожалению…

Они проехали городок и продолжили путь — на этот раз в имение барона фон Ляйбница. Снять с него допрос по всей форме было делом двадцати минут; тому, что барон Генрих фон Ляйбниц обнаружил живую «русалку» почти через две недели после обнаружения ее мертвого тела, решено было пока не придавать значения: опознал и опознал! По окончании процедуры снятия показаний с ее мужа баронесса Альбина фон Ляйбниц подала всем участникам прохладительные напитки, поле чего полицейские и Апраксина направились уже прямо к озеру Тегернзее. Достигнув Бад Визее и проехав его почти насквозь, свернули на боковую дорогу.

И тут они снова увидели одинокую белую виллу на склоне. При свете дня она производила гнетущее впечатление, она оказалась заброшенной: пустые глазницы окон мрачно глядели на проезжающих из-под навеса деревьев, ворота были сорваны со столбов, крыша провисла.

— Остановитесь на минутку! — сказала инспектору Апраксина. — Боже мой, я узнаю это место! Вы знаете, инспектор, что здесь было еще совсем недавно? Американская диверсионная школа! Здесь американцы готовила шпионов для засылки в СССР. Сотни наивных борцов с коммунизмом, желавших послужить освобождению родины, рвались попасть в нее. Американские инструкторы производили строжайший отбор, проверяли их прошлое, выясняли способности к диверсионной работе, тщательно их готовили, а затем на самолетах без опознавательных знаков доставляли через границу СССР и там сбрасывали с парашютами. И только один из них, некто Кудрявцев, остался жив, чтобы рассказать правду: их там уже ждали сотрудники советских органов. Более шестидесяти русских горе-диверсантов были схвачены и доставлены прямиком с места падения в подвалы КГБ. Одни из них были расстреляны, других принудили к двойной игре: они передавали по рации то, что им диктовали гэбэшники. Потом сгинули и они.

— Кто же их провалил? Американцы?

— Нет, англичане. Так называемая «кембриджская пятерка» двойных агентов. В Кембридже в те годы было два увлечения — гомосексуализм и коммунизм, так вот все они были коммунистами и педерастами. Они использовали данные американской разведки, поскольку находились на самом верху английской. Самые известные среди них Филби и Блейк.

— Вы имели отношение к их разоблачению?

— Да. Вы недавно спрашивали меня, есть ли на моем счету провалившиеся дела? Так вот это — одно из них. Негодяи успели сбежать в СССР до ареста: Филби умер в Москве в своей постели, а Блейк жив до сих пор, хотя и приговорен английским судом заочно к 54 годам тюрьмы — по году за каждого проваленного им агента.

— Печальное место…

— Да, очень. Но я рада, что здесь теперь одни руины. Пусть стоят, как памятник холодной войне и тем русским дурачкам, «кто неумно любил, но крепко!».

— Шекспир?

— «Отелло». Едемте дальше, инспектор.

Они тронулись и вскоре подъехали к лесу. Лес, через который шла дорога к хутору, даже и днем производил довольно мрачное впечатление, — может быть, по контрасту с залитыми солнцем открытыми местами и нарядными курортными городками. Но когда лесная дорога кончилась и они выехали в холмы, картина вновь приняла буколический характер: днем одинокий хутор вовсе не казался угрюмым и нежилым, а даже совсем напротив, очень оживлял зеленый холмистый ландшафт красной черепичной крышей, золотистым деревом дворовых построек и даже разноцветным бельем, сушившимся на веревке между двумя высокими липами.

Обе полицейские машины поднялись на холм и подрулили к самым дверям дома, благо ограды вокруг него не было никакой. Полицейские окружили дом, а Миллер с Апраксиной подошли к дверям и постучали. Им долго, минут пять, не открывали, а затем послышалось шлепанье босых ног, и сонный женский голос спросил:

— Кто здесь? Чего надо?

— Долго же тут спят, уже почти полдень, — заметил Миллер и громко потребовал: — Открывайте! Полиция!

За дверью громко ахнули, она широко отворилась, и перед инспектором Миллером и графиней Апраксиной предстала… воскресшая «русалка»! Как и положено настоящей русалке, она была одета лишь в просвечивающую ночную рубашку, а ее длинные, доходящие до пояса волосы были распущены по плечам и спине. И она была красива, очень красива; она выглядела сейчас куда лучше, чем там, на мокрой траве возле прудика в Парадизе!

— Господи боже мой! Невероятно! — сказала по-русски графиня Апраксина, во все глаза разглядывая прекрасное и странное видение.

— А, так вы тоже русская! — хрипловатым голосом сказала по-русски «русалка». — Ну и чего это от меня понадобилось полиции? Я ничего не знаю!

— О чем вы «ничего не знаете», милая девушка? — спросила удивленная Апраксина.

— А ни о чем и ничего не знаю! — грубо отрезала «милая девушка». — И вообще я здесь не хозяйка и не могу впустить вас в дом! — Демонстрируя решительность, она подняла ногу и уперлась ею в косяк двери.

— Ну-ну, не надо так волноваться, — миролюбиво сказал инспектор и, похлопав девушку по голой ноге, легко устранил ее с дороги. — Прошу вас, графиня!

— Ишь ты, графиня! — Девушка фыркнула и прошла за ними в дом. В довольно просторной прихожей она их опередила и распахнула перед ними одну из дверей.

— Можете посидеть здесь, в гостиной, и подождать хозяина: он должен вот-вот подъехать. Можете даже телевизор пока посмотреть.

Это была типичная для баварского сельского дома гостиная: деревянные стенные панели, пышные герани за окнами, диван и кресла из цельного дерева, довольно грубоватые на вид, низкий столик перед ними, тумбочка с орущим телевизором напротив; на столике стояла большая бутылка с кока-колой и пустой стакан с почти растаявшим кусочком льда на дне.

Инспектор подошел к телевизору и выключил его.

— Я бы на месте этого легавого не очень тут хозяйничала! — сказала девушка вполголоса.

— А кто хозяин этого дома? — спросила Апраксина.

— Вот это здорово! — засмеялась девушка. — Вваливаетесь в дом и не знаете, кто его хозяин? Ну, если вы — графиня, то наш хозяин князь, между прочим, князь Георгий Ираклиевич Бараташвили. Вот он приедет, и будете сами с ним разбираться. И если что не так, то предупреждаю, мало вам не покажется! А я хочу спать и поэтому пойду в свою комнату и лягу. Возражений нет?

— Я думаю, есть. Тем более что вы и не спали вовсе: у вас, милая девушка, грим с лица не снят.

— Какой еще грим?

— Краска. Макияж.

— Так бы и сказали… Ну, спала я в макияже.

— Во-первых, вы определенно снимаете его аккуратно перед сном, а во-вторых, если бы вы вдруг случайно легли, не сняв грима, то есть макияжа по-вашему, он бы у вас размазался.

— А может, я сплю стоя, как лошадь! — отрезала девушка.

— А сказать вам, зачем вы, завидев в окно нашу машину, разделись, натянули на себя ночную рубашку и теперь притворяетесь, будто спали перед нашим приходом? Вам нужно было время, чтобы спрятать кого-то или что-то.

— Ну вы даете! — фыркнула девушка. — Да я целыми днями хожу в ночной рубашке, я так от жары спасаюсь! А что спать я не хочу и не спала — ну, это вы, положим, угадали. Просто мне не о чем разговаривать с полицией. Да и по-немецки я плохо говорю.

— Недавно в Германии? — спросила Апраксина.

— Две недели.

— А, ну тогда понятно, почему вы так грубо встречаете полицию. На будущее учтите — в Германии это не принято.

— А я вообще не люблю легавых! У меня девиз такой: «Полицейские всех стран, проваливайте!» А вообще, можете сидеть тут и не проваливаться. Мне это по барабану: я уже сказала вам, что я тут не хозяйка.

— А кто же вы — гостья?

— Ага, гостья! Турне по Европе совершаю и вот сюда заскочила, посмотреть, что да как и как люди живут в этой самой Баварии! — Она поежилась в своей прозрачной рубашке. — Ну ладно, похоже, мне лучше пойти одеться.

— Да, это было бы неплохо: боюсь, что после обыска вам все равно придется проехать с нами в полицию.

— После обыска? Вы что, шмон тут наводить собираетесь?

— Вот именно — повальный шмон. Мы из криминальной полиции и расследуем дело об убийстве.

— Надо же! — Девушка, похоже, ничуть не испугалась. — А кого убили-то?

— Девушку примерно вашего возраста и тетушку владельца этого дома Георгия Бараташвили.

— Обалдеть! На вид такая благополучная страна, а выходит и тут могут запросто прикончить человека, — покачала головой девушка. — Ладно, вы тут сидите, а я пошла одеваться.

Она вышла, а инспектор и Апраксина сели в кресла и прислушались. В доме стояла полная тишина, только в открытые окна доносился стрекот кузнечиков.

— Очень, очень похожа! — негромко сказал инспектор.

Апраксина кивнула.

— Поразительное и подозрительное сходство.

Через несколько минут девушка вернулась: теперь на ней был шелковый костюм василькового цвета, плотно облегавший ее великолепную фигуру. Инспектор и графиня переглянулись: теперь девушка стала еще больше похожа на «русалку из бассейна».

— Ну вот, я оделась. — Она села за стол и налила себе стакан колы. — Если хотите пить, я могу принести стаканы и для вас.

Миллер вежливо отказался и достал из портфеля блокнот и авторучку.

— Несколько вопросов к вам, фройляйн. Хотите разговаривать по-русски или можно по-немецки?

— Лучше по-русски.

— Хорошо. Госпожа Апраксина, можете начинать.

Апраксина тоже достала из сумки блокнот и задала девушке первый вопрос:

— Ваше имя?

— Татьяна Беляева.

— Откуда вы приехали?

— Из Москвы.

— В гости или по туристической путевке?

— В гости.

— Кто вам прислал приглашение?

— А вот хозяин дома и прислал, мой знакомый, князь Георгий Бараташвили.

— Когда и где вы с ним познакомились?

— Несколько лет тому назад, в Москве.

— А при каких обстоятельствах?

— Да разве все упомнишь! Познакомились и познакомились…

— Когда вы приехали в Германию?

— Пятого июня.

— У вас есть в Германии знакомые, кроме господина Бараташвили?

— Нет.

— А родственники?

— Тоже нет.

— Понятно. А где сейчас находится господин Бараташвили?

— А он сейчас едет сюда, уже подъезжает, наверное! — с торжеством и ехидством объявила Татьяна Беляева.

— Ах вот как? Значит, вы все-таки успели ему позвонить и сообщить о приезде полиции, пока держали нас за дверью?

— Успела! А разве я не имела права это сделать?

— Могли бы спросить разрешения у господина инспектора.

— А я не видела никакого инспектора! Кто-то позвонил в дверь, а я позвонила хозяину дома и спросила, что мне делать.

— Будто вы не видели, что у дома остановились две полицейские машины!

— Могла и не видеть — я же спала. И потом, откуда мне знать, как выглядят германские полицейские машины?

— Допустим. Кто еще живет в этом доме, кроме вас?

— Никого! — как-то уж очень торопливо ответила девушка.

— Неправда! — сказала Апраксина.

Девушка дернулась, но ничего не сказала в ответ.

— А господин Бараташвили — разве он не живет в этом доме?

— Ах он! — в голосе девушки послышалось скрываемое облегчение. — Ну да… Но обычно он приезжает только на выходные. У него в Мюнхене квартира.

— А вы здесь не скучаете и не боитесь оставаться одна?

— Бояться — в Германии? Да я и вообще-то девушка не из трусливых.

— А чем вы тут занимаетесь, когда хозяин отсутствует?

— Ну, гуляю… смотрю телевизор, видики…

— И за этим вы ехали в такую даль? — удивилась Апраксина.

— А почему нет-то? Для меня это, может быть, лучший отдых — ничего не делать и спать вволю, пить колу и смотреть телевизор.

— Понятно… Ну, это пока все, Татьяна. Сейчас вы можете включить свой телевизор, а я пока переведу ваши ответы инспектору.

Но девушка телевизор не стала включать, а сидела, глядя в окно и внимательно прислушиваясь к тихому разговору Апраксиной с Миллером.

Инспектор, выслушав Апраксину, сказал:

— Если я правильно понял, фройляйн Беляева весь день скучает в одиночестве, смотрит телевизор, пьет колу и попутно дегустирует американские сигареты?

— Почему это я их «дегустирую»? — спросила Татьяна Беляева, не дожидаясь перевода. — Я их просто курю!

— А какие сигареты обычно курит фройляйн?

— «Лорд».

— А кто же курит «Мальборо» с ментолом?

— Это кто-то из гостей хозяина наверное курил… Все забываю вытряхнуть пепельницу! — И Беляева схватила было пепельницу, полную окурков, но инспектор накрыл пепельницу блокнотом.

— Оставьте, не трудитесь. Однако в комнате явственно пахло ментолом, когда мы сюда вошли… Нет-нет, только не рассказывайте мне про мятный ликер или мятное масло для отпугивания комаров, потому что запах уже выветрился, пока мы разговаривали.

— А я вспомнила! Кто-то из гостей оставил пачку с последней ментоловой сигаретой, ну я ее и докурила недавно…

— А пачку выбросили?

— Наверное… Не помню… Но если она вам нужна, то я пойду и поищу ее в мусорном ведре! — Она встала и направилась к двери.

— Заодно посмотрите там пачки от польских сигарет и русских папирос, — попросила Апраксина.

Беляева растерянно остановилась в дверях.

— Впрочем, не трудитесь, фройляйн! — сказал инспектор, поднимаясь с места. — Теперь мне ясно, кого надо искать в этом доме. Графиня, мы с ребятами тут все осмотрим, а вы можете пока продолжить беседу с соотечественницей.

— Ладно, инспектор, — кивнула Апраксина. — Присаживайтесь, госпожа Беляева.

Беляева села на диван и сразу же закурила, действительно достав сигарету из белой пачки с надписью «Лорд».

— Послушайте, Татьяна… Как вас по отчеству?

— Можно просто Татьяна.

— Отлично. А я — графиня Елизавета Николаевна Апраксина.

— Графиня Апраксина! — фыркнула Татьяна. — Кого только не встретишь за границей. В Москве скажу кому — не поверят!

— А вы собираетесь возвращаться в Москву?

— Да, наверно, придется…

— А вы правы, Татьяна, кого только не встретишь в эмиграции! Я вот недавно встретила девушку, как две капли воды похожую на вас.

— Бывает, — пожала плечами Татьяна.

— А у вас, кстати, случайно нет сестры?

— Есть.

— Почему же вы сказали, что у вас нет родственников в Германии?

— Так она не в Германии, а в Америке!

— В самом деле?

— Представьте себе! В отличие от меня она прекрасно устроилась в эмиграции: ее из Совдепии вывез немецкий муж, она прожила с ним два года как в раю. Ей, конечно, пришлось работать, но не полицейской ищейкой, как некоторым графиням! А сейчас они вместе с мужем уже в Америке, недавно туда улетели.

— Недавно? А вы абсолютно точно уверены, что у вашей сестры все так лучезарно и что она действительно улетела в Америку?

— Уверена. Мы с нею успели повидаться перед ее отлетом в Нью-Йорк.

— Она улетала отсюда, из Мюнхена?

— Да.

— Но из Мюнхена нет рейсов в Нью-Йорк! Сейчас аэропорт «Рим» закрывается, число заграничных рейсов значительно сократилось, а новый аэропорт пока еще не открылся.

— Они летели через Франкфурт.

— Понятно. Она вам писала из Нью-Йорка?

— Еще нет. Но они звонили и сказали, что долетели благополучно.

— Кто звонил?

— Ой, да какая же вы непонятливая, ну моя сестра и ее муж!

— Вы слышали ее голос?

— Слышала! И его слышала, и ее слышала!

— А вы долго общались с сестрой перед ее отлетом в Америку?

— Да почти сутки! Вот в этом самом доме! Что вы ко мне пристали-то?

— А что вы так волнуетесь, Татьяна?

— Еще бы мне не волноваться, когда вы такие вопросы задаете! Что вам сестра-то моя сделала? И оставьте меня в покое, вы, полицейская графиня!

— В эмиграции каждый зарабатывает на жизнь как может, милая моя девушка, — скромно ответила графиня. — А о вашей сестре я спрашиваю потому, что у меня есть серьезные подозрения, что из Германии она никуда не улетела.

— Чушь собачья! Я же говорю — мы виделись в этом доме и долго общались!

— А потом вы проводили ее в аэропорт?

— Нет. Но мы долго были вместе, разговаривали, прощались, так что я все про нее узнала.

— Расскажите подробней, как это было.

— Да пожалуйста! Мне нечего скрывать! Георгий Бараташвили и Наташа встретили меня в аэропорту и привезли сюда. Это было в пятницу пятого июня. Целый день провели вместе. А на другой день Георгий отвез ее в Мюнхен, и оттуда они с мужем вылетели во Франкфурт, чтобы там пересесть на самолет в Нью-Йорк. И через день они позвонили сюда и сказали… Наташин муж сказал Георгию, что они благополучно долетели, что Наташа принимает ванну и поет от радости. Георгий дал мне трубку и я услышала в ней голос Наташи: она и вправду пела в ванной. Значит, у нее все хорошо!

— Так выходит, вы с сестрой и не разговаривали?

— Ну, в общем, нет. Но это неважно, потому что я уже получила от нее открытку с видом на статую свободы. Если хотите, могу показать!

— Покажите.

Татьяна вышла из комнаты и через минуту вернулась.

— По всему дому полицаи бродят — и чего они ищут? Скорей бы Георгий приехал… Вот открытка от Наташи!

Апраксина взяла в руки открытку с видом на статую Свободы, перевернула ее и покачала головой: текст на обратной стороне был напечатан на машинке, и только внизу стояла какая-то закорючка. «Дорогая Танюша! Мы долетели благополучно. Нью-Йорк мне сразу очень понравился, это совсем не то, что провинциальная Бавария. Но я надеюсь, что Георгий не даст тебе скучать и в Баварии. Мы с мужем ждем тебя в гости на Рождество. Привет Георгию. Целую, твоя Наташа», — прочла Апраксина.

— Как вы думаете, Татьяна, а почему текст напечатан на машинке?

— Да потому что моя сестра классная машинистка, а ее муж открыл в Нью-Йорке издательство, в котором Наташа будет ему помогать. Наверняка она писала это, сидя за столом в их новом офисе.

— А это действительно подпись вашей сестры?

— Ой, да откуда я знаю, как она теперь подписывается?! Она из Германии прислала всего одно письмо, я уж и не помню, как там она подписалась.

— А что она вам написала в том письме?

— Написала, что все у нее хорошо и что она очень счастлива. А потом два года писем не было. Раза два-три она посылала мне кой-какое барахло с Георгием и коротенькие записочки, один раз послала сто марок, два раза позвонила, поздравила с днем рожденья, а больше никакой связи не было…

— Так она вам почти не звонила в Москву?

— А чего звонить-то? Это же страшно дорого! А немцы знаете какие экономные? Ну, я поняла, что не может она мне часто звонить — муж не разрешает. — Она закурила очередную сигарету и отвернулась.

Апраксина вздохнула и достала из сумки фотографию «русалки».

— Взгляните на этот снимок, Татьяна!

Татьяна небрежно повернула голову и покосилась на фотографию в руке Апраксиной, но тут же встрепенулась и протянула руку.

— А ну, дайте! Да, это же Наташка!.. Она тут что, пьяная что ли? Дурацкая какая-то фотография… Но это она, да!

— Она не пьяна, Таня. Она мертва.

— Что вы несете-то? Как это она мертва, если у нее глаза открыты? Врете вы все! Она просто пьяная или под дурью, я же вижу! Это вы специально сняли ее в таком виде, чтобы подловить…

— Кого «подловить»! Вас, Таня?

— Ну, не знаю кого, — сказала девушка сердито. А сердилась она на себя, поняла Апраксина, и сердилась за то, что чуть было не проговорилась. А вот о чем или о ком?

— Таня! Нельзя прятать голову в песок, как страус, и закрывать глаза на правду.

— А я не верю, — упрямо прошептала Татьяна, но глаз от фотографии сестры не отводила. — Это какая-то полицейская уловка.

— Помилуйте, Таня, ну зачем полиции затевать какие-то интриги против вас или вашей сестры? — сказала Апраксина, забирая фотографию у Татьяны и пряча ее обратно в сумку.

— Тогда расскажите мне, откуда взялась эта фотография!

— Пожалуйста. — И Апраксина рассказала Татьяне, как она сама и две ее подруги случайно обнаружили тело неизвестной девушки в пруду «Парадиза» в субботу шестого июня.

— Дайте мне еще раз взглянуть на ту фотографию! — попросила Татьяна, когда Апраксина закончила свой рассказ. — Да, это все так и есть, как вы говорите, — сказала она упавшим голосом. — Это Наташа, и она мертва. Но я же слышала ее голос в телефонной трубке!

— Магнитофон.

— Понятно… Но я знаю, кто ее убил!

— Кто?

— Георгий! Он увез Наташу и долго не возвращался, а потом, вернувшись домой, очень странно вел себя со мной и с другими…

— Кто такие эти «другие»? — спросила Апраксина.

— А, не все ли равно? В общем, это уже вас не касается. И, пожалуйста, очень прошу вас, оставьте меня теперь в покое! Вы ведь узнали, кто эта убитая девушка? Да, это Наталья Беляева. А теперь, оставьте, оставьте, оставьте меня в покое! — Ее наконец прорвало: она уткнулась в диванную подушку и зарыдала в голос.

На шум в гостиную явился инспектор Миллер.

— Что здесь происходит, графиня? Помощь нужна?

— Да, нужна. Пошлите кого-нибудь на кухню за водой. А происходит здесь то, что рано или поздно должно было произойти: мы теперь знаем, кто такая «русалка в бассейне», откуда она и как ее зовут, и даже имеем уже одного подозреваемого. И все благодаря вот этой девушке, Татьяне Беляевой, ее сестре.

— Понятно, — сказал инспектор, подошел к двери, открыл ее и крикнул: — Эй! Принесите кто-нибудь стакан воды из кухни — девушке плохо! — затем он обернулся к Апраксиной: — И кто же этот подозреваемый?

— Хозяин этого дома Георгий Бараташвили.

— Я вам ничего не говорила! Хватит меня впутывать! — крикнула Татьяна, подымая мокрое лицо от диванной подушки. Затем, не дожидаясь ответа, снова в нее уткнулась и зарыдала с новой силой.

Апраксина встала и подошла к инспектору.

— Ну, а что у вас? — вполголоса спросила она.

— Мы нашли следы пребывания в доме нескольких человек, но никого из них не обнаружили.

Татьяна подняла голову.

— Он сказал, что никого не нашел? — спросила она Апраксину, кивнув в сторону Миллера.

— Да.

— Скажите ему, что он не там искал. Идемте, я покажу вам, где все. — Она поднялась, вытирая лицо ладонями, схватила со стола бутылку колы и глотнула из нее, а затем вышла из гостиной в коридор, на ходу кивнув Апраксиной и инспектору.

Инспектор громко крикнул, подзывая помощников.

Татьяна прошла довольно длинный коридор, кончавшийся лестницей на второй этаж. Под лестницей была небольшая дверь.

— Это кладовка, — сказала она, показывая на дверь. — Вам сюда!

— Кладовку мы уже обыскивали, — сказал Миллер.

— Плохо обыскивали.

За дверью в кладовке не было ничего, кроме зимней одежды, упакованной в пластиковые мешки и висящей на длинной железной палке.

— Надо отодвинуть одежду в стороны! — сказала Татьяна и сама принялась сдвигать громоздкие мешки, инспектор бросился ей помогать. За мешками не было ничего, кроме обшитой деревом стены. Апраксина и Миллер остановились в недоумении. Но Татьяна подняла руку вверх, нашарила там что-то вроде гвоздя, потянула его вниз — и деревянные планки с сухим треском опустились в пол: перед ними открылось узкое пространство с уходящими вниз ступенями.

— Они все там, внизу! — сказала она.

Инспектор кивнул полицейским. Один из них выхватил карманный фонарь и первым осторожно шагнул в открывшийся лаз…

— Елизавета Николаевна, простите меня, дуру, за хамство! — первым делом сказала Татьяна, когда они остались вдвоем в кабинете инспектора Миллера.

— Я вас прощаю за глупость, Танечка.

— Я вела себя глупо?

— Очень! Но в отличие от настоящего хамства, которого я органически не переношу, глупость не бывает намеренной, а потому она более простительна. Считайте, что извинения приняты. А теперь расскажите мне подробно, как ваша сестра Наталия попала в Германию.

— Хорошо, я расскажу. В восемнадцать лет Наташка получила первую премию на телевизионном конкурсе песни и тут же заявила, что теперь она любой ценой выедет на Запад, завоюет Европу, а потом отправится дальше — на завоевание Америки. А во всем виновата американская певица Донна! — сказала Татьяна Беляева.

— А Донна-то тут при чем? — удивилась Апраксина.

— Ну как же! Ведь она наша, савеловская! Да у нас все девчонки с ума посходили, как узнали об этом.

— О чем узнали? — в полном недоумении спросила графиня.

— О том, что всемирно знаменитая звезда — на самом деле наша соседка Лизка Чикина, которая просто сумела взять свою судьбу за рога.

— Что за бред! — засмеялась Апраксина.

— Никакой не бред, а истинная правда! Об этом даже в газете писали! Донна выросла у нас в Марьиной Роще, недалеко от Савеловского вокзала. Она была намного старше нас с сестрой, и мы ее в Москве уже не застали, но мать ее до сих пор работает дворничихой через два дома от нас. Да у нас все девчонки знают ее историю, и почти каждая хранит статью об этом, из газеты вырезанную!

— Ну-ка, ну-ка, расскажите! — сказала Апраксина, отложила блокнот и ручку, откинулась в кресле и приготовилась слушать.

— Ну, значит, мы с Наташкой Лизу Чикину уже не застали. Это она только на экране такая молодая — на самом деле теперь ей уже под сорок. У них вся семья была певучая, даже Лизкина бабка, которая только недавно померла, аж в девяносто пять лет. Вот ведь тварь живучая! Пила как лошадь до самой старости, даже когда уже под себя ходила, а жила себе и вон до каких лет дотянула! Мы, бывало, играем у них во дворе, а бабка сидит у окошка, за нами наблюдает: они на первом этаже жили. Нам скучно станет, мы и давай просить: «Баба Ира, спой что-нибудь из времен своей молодости!» Ну она и запоет что-нибудь вроде:

А дочка ее, Лизкина мать, раньше была передовиком производства на военном заводе. Только передовик она была липовый — через самодеятельность вышла в передовые, голосом брала. Ну, может, и еще чем, у них вся семья на передок была слабовата. А когда закрылся военный завод, у нее еще пенсия была не выработана, и пошла тетя Паша в дворники. Жили они в нищете — сама тетя Паша, Лизка да ее бабка, что с кровати не вставала. И тогда, говорят, Лизка и начала свою карьеру…

— Карьеру певицы?

— Да нет, какое! Карьеру путаны. Начинала она на Савеловском вокзале вместе с другими савеловскими девчонками — за десятку с командировочными в садиках этим делом занималась. Тетя Паша ее и ругала, и била смертным боем. А чего было бить-лупить, когда она и сама мужиков к себе постоянно водила, только что не за деньги, а за водку! Да и бабка, наверное, такая же была, вон какие песенки нам, девчонкам, пела! Ну Лизке и битье, и уговоры — все по фигу было. У нее ведь цель жизни большая была: найти себе иностранца, выскочить за него замуж и оторваться за границу. Приоделась она и перебралась с Савеловского в центр, с иностранцами стала работать. И подружка у нее была ей под стать, тоже из наших, савеловских, Райка Ситченко. В общем, подыскали они себе иностранных мужей, правда, не первого сорта — африканских студентов из университета Лумумбы. Но им все равно было, хоть за пингвинов в Антарктиду — лишь бы за границу. Потом Райка писала своей матери, что белым девушкам в Африке не житье, что черные мужья либо продают их, либо сами ими торгуют. А про Лизку писала, что клиенты у нее хорошие — американцы с военной базы, зелененькими платят. А сама Лизка домой не писала совсем — у них с матерью и бабкой полный раздор вышел, когда она за кордон выезжала. Потом и Райка пропала. Ну, все про них и забыли. Бабка умерла, а тетя Паша совсем спилась, как одна осталась. И вдруг, когда мы с Наташкой уже понимающие девчонки стали, кто-то привез с Запада журнал, посвященный знаменитой американской поп-звезде Донне. Смотрим журнал, листаем, завидуем… А тут мимо проходит теть-Пашина соседка; решила она посмотреть, чем это мы так увлеклись — уж не порно-журнал ли разглядываем? Подошла, взяла посмотреть да вдруг как закричит: «Да это ж Лизка Чикина! Выбилась, значит, в люди дурочка с нашего переулочка!» — схватила журнал и бегом к тете Паше. С этого и пошла настоящая слава Донны среди савеловских девчонок. Тетя Паша ее признала, и теперь у нас все знают, что знаменитая американская звезда всего-то дочь дворни- чихи-пропойцы и нищенки тети Паши Чикиной.

— Нищенки — это в сравнении с жизнью Донны? — спросила Апраксина; она не только решила дать разговориться Татьяне, чтобы дать ей возможность прийти в себя, — она хотела полнее представить себе ту жизнь, которой жили сестры Беляевы в Москве.

— Почему — в сравнении? — удивилась Татьяна. — Да нет, она натурально побиралась у Савеловского вокзала, где начинала ее ненаглядная доченька. Она выпросила у нас журнал про Донну и в него вклеила школьные Лизкины фотографии, где она в белом передничке и с большим бантом: сидела на ступеньках, показывала всю эту мутотень прохожим и рассказывала тем, кто хотел слушать, свою историю. Как же, мать мировой знаменитости! Ну, ей деньги давали, конечно… А потом ее историю в газете напечатали, так она все газеты на Савеловском скупила и куда-то носила, что-то кому-то доказывала. Говорила, что собирается на Донну в суд подавать, на алименты, вот только найти адвоката подходящего никак не может.

«Боже, ну какой бред!» — думала про себя Апраксина, слушая Татьяну.

— А для нас, девчонок уже младшего поколения, пример Лизки Чикиной стал путеводной звездой жизни. А чем мы-то хуже? Мы тоже савеловские! И начали мы одна за другой пробиваться наверх, кто как умел: кто гулять с иностранцами кинулся, кто замуж за выездных евреев выскочил — за старых, плюгавых, сопливых, лишь бы выехать по израильской визе и в Европу или в Америку пробраться! А кто поумнее, те пошли иностранные языки изучать и на курсы гидов и переводчиков устроились. Ну и мы с Наташей тоже…

— Что, тоже решили завоевывать Европу?

— Ну да! Наталье из нас двоих первой повезло. Она устроилась горничной в гостиницу «Космос» на ВДНХ, там познакомилась с Георгием, и он прислал Наташе жениха прямо в Москву. За деньги, конечно, и очень немаленькие. Жениху она понравилась, он сумел ее вывезти в Германию, ну а дальше вы все сами знаете.

— А как звали ее жениха?

— Ой, ну сколько же раз вам говорить одно и то же? Что за народ у вас в полиции работает! Не знаю я, не знаю! Наташка такая темнила была, все тишком да молчком, от нас с матерью по секрету… Неужели вы думаете, если бы я знала, то стала бы молчать? Он же тоже в этом деле участник: может, они вместе с Георгием Наташку порешили!

— И ваша мать тоже не знает имя мужа своей дочери?

— Да она до сих пор запуганная, вспоминать даже про Наташку боится. Мать у нас совсем темный человек: Наташа перед отъездом ей сунула какую-то бумажку подписать, что та согласна на ее выезд за границу и никаких материальных претензий к ней не имеет. Мать подумала, что Наталья на работу за границу выезжает, ну и подписала. А потом как узнала, что дочь замуж за немца вышла, так чуть коньки со страха не отбросила! И все — и замолчала об этом, никому и никогда ни слова: «Уехала Наталья, а куда — не знаю!»

А через пару месяцев после отъезда Натальи к нам в Марьину Рощу явился этот Георгий Бараташвили, представился другом Натальи и передал письмо от нее и сумку со шмотьем. Тут как раз уже начали пускать за границу всех подряд, только предъяви приглашение. Наташа писала, что муж ее имеет свой бизнес, а теперь еще открывает филиал в Нью-Йорке, и они туда думают переселиться. Она советовала мне во всем довериться Георгию и тоже выезжать в Германию. «Нечего тебе там гнить, давай чеши сюда! — писала она. — Я тебе на первых порах во всем помогу». Георгий оформил мне приглашение через германское посольство и помог выехать по нему. Наташа торопила меня, чтобы я успела появиться здесь до ее отлета в Америку… Вот и успела! На похороны! — Она упала головой на стол и зарыдала. — Как, как это пережить? Как я смогу все это забыть? Да, а похороны-то что, уже прошли?

Апраксина подсела к ней и начала успокаивающе гладить ее по плечу, потом обняла и стала покачивать:

— Нет, тело Наташи пока находится в морге. Вы еще сами ее похороните, вот только дайте нам найти преступника… Ну-ну, девочка, это горе надо принять и пережить. От него вам не спрятаться и никуда не деться: когда уходят близкие, жизнь уже никогда не идет дальше обычным путем, в ней что-то меняется и меняется навсегда. Таня, вы хотите, чтобы убийца вашей сестры был наказан?

— Да! Да! Да! — яростно закричала Татьяна, освобождаясь из рук Апраксиной. — Все. Я уже успокоилась. Давайте продолжать, Елизавета Николаевна. О чем вы еще хотите меня спросить?

— Я хочу попросить вас рассказать мне, как прошла ваша встреча с сестрой. Постарайтесь не упустить ни одной подробности, даже самой маленькой!

— Хорошо, я постараюсь. Наташа встречала меня в аэропорту вместе с Георгием. Она мало изменилась, даже как будто помолодела. На ней был вот этот костюм. — Она погладила рукав своего костюма из натурального шелка василькового цвета, слишком яркого на взгляд Апраксиной, но к яркой красоте Татьяны он подходил. — Она мне его подарила на прощанье.

— Замечательный костюм и очень идет к вашим голубым глазам.

— Он и Наташке очень шел… Она была готова все с себя снять, так она мне вдруг обрадовалась. Для нее ведь это были мелочи! Ну вот, мы встретились, обнялись, поплакали, все как водится… А потом Наташа сказала, что жить я буду у Георгия, в его загородном доме, и что он поможет мне получить политическое убежище и устроиться в Германии на работу, или найти жениха, а на Рождество она пригласит меня в Нью-Йорк. Мы сели в машину Георгия, и он отвез нас в тот дом, где вы меня нашли. Георгий уехал в Мюнхен, оставил нас вдвоем и приехал за Наташей только на следующий день, когда пора было уже везти ее в аэропорт.

— А муж Наташи так и не появился?

— Нет, но он звонил несколько раз по телефону.

— Вы слышали, как ваша сестра разговаривала с мужем?

— Нет, телефон в доме Георгия стоит в прихожей, а мы с Наташей сидели у меня в спальне. Каждый раз кто-то из ребят приходил, стучал в дверь и кричал: «Наталья, вас опять к телефону!»

— А сестра не говорила вам, о чем они разговаривали с мужем?

— Говорила. Они ругались. Он требовал, чтобы она немедленно возвращалась в Мюнхен и готовилась к отъезду. Но она не соглашалась и говорила, что проведет все оставшееся до отлета время со мной, не отвлекаясь на сборы, а потом я провожу ее в аэропорт. Но Георгий на другой день сказал, что ее муж в ярости и мне не стоит ехать провожать сестру, потом, сказал он, все как-нибудь уладится, а сейчас не стоит нервировать почтенного господина перед полетом. «Еще помрет старичок перед отлетом от расстройства!» — сказал он. Вот только тут я узнала, что муж Наташки вовсе не молод, как мне почему-то думалось.

— Интересно, а почему Наталья не хотела знакомить вас с мужем?

— Почему «не хотела»? Просто так уж сложились обстоятельства: надо же нам было побыть вдвоем!.. А может, и правда не хотела?… Наташка вообще-то скрытная по жизни, с детства такая.

— Что она рассказывала вам о своей семейной жизни?

— Жаловалась. Когда муж вывез Наташу из Союза, он был очень беден, по немецким стандартам, само собой. Жили они в двухкомнатной квартирке, и ей приходилось много работать — он сразу же устроил ее на работу в какое-то издательство наборщицей. Ей было трудно поначалу, потому что она хоть и кончала курсы немецкого языка, но все-таки это был не родной язык. Но ее держали на работе, потому что она старалась изо всех сил: если было нужно, она оставалась работать до ночи, а то и ночами работала! И без сверхурочных. Заработанные деньги муж у нее отбирал и клал в банк на свой счет, а ей выдавал только на хозяйство и жалкие карманные деньги. На сигареты не хватало. Наташка жаловалась, что он не разрешал ей во время обеденного перерыва выйти куда-нибудь и выпить чашку кофе, велел ей брать еду из дома, а кофе готовить на работе — растворимый, конечно, и самый дешевый. Он на всем экономил, а одежду для Натальи брал у Георгия из его «хлам-фонда».

— Что это за «хлам-фонд» такой?

— Ну, вы уже догадались, что Георгий проворачивал аферы с эмигрантами, торговал дешевой рабочей силой, а рабочую силу надо было одевать!

Вот он и собирал для них ношеную одежду и обувь по домам своих знакомых. Да вы сами видели эту кладовку со старой одеждой — там, где была лестница в тайник. Вот этой кладовкой и пользовались все, кто проходил через руки Георгия. Я из этого «хлам-фонда» с ног до головы оделась. Но не такой уж там был хлам, попадались очень хорошие и почти всегда совершенно целые вещи. Из нового у меня только вот этот Наташкин костюм.

— А в чем же осталась ваша сестра, когда отдала его вам?

— Да в том же «хлам-фонде» подобрала себе белые джинсы и какую-то розовую блузку.

Апраксина достала фотографию «русалки».

— Вот эту блузку?

— Да, эту… — глаза Татьяны снова наполнились слезами, потом она опустила голову и тихо заплакала.

В кабинет вошел инспектор Миллер.

Апраксина похлопала Татьяну по руке, но успокаивать не стала, а оживленно повернулась к Миллеру. Она перевела ему последние слова Татьяны и добавила:

— Подумать только, инспектор! Если бы не щедрый жест Натальи Беляевой, мы не имели бы даже такой зацепки, как объявление из «Русской мысли»! Надо же было случиться такому совпадению, что Наталья выбрала из вороха одежды именно старые летние джинсы Анны Коган! Помните ее редкую манеру складывать бумажки втрое?

— Помню, — кивнул инспектор. — Помню и то, как вы уже выстроили стройную систему доказательств ее причастности к убийству «русалки».

— Ах, оставьте, инспектор! — отмахнулась Апраксина. — На то и расследование, чтобы строить концепции одну за другой. По ходу дела отбрасывая негодные. Но за Анну я рада… В деле о «русалке». Однако, между прочим, осталось еще дело о смерти княгини Кето…

— То есть вы все еще подозреваете ее в убийстве княгини Махарадзе?

— Я подозреваю всех, с кого подозрения не сняты! — отрезала Апраксина. — Но, простите, я должна вернуться к беседе. — И она закончила по-русски: — Продолжайте ваш рассказ, Таня, прошу вас!

— Ладно. В общем, Наташка рассказала, как допекал ее муж своей экономией — до тех пор, пока вдруг неожиданно не разбогател.

— Каким образом разбогател?

— Она не говорила. Или говорила, но я не запомнила Он сказал ей, что теперь они перейдут на другой уровень жизни, и начал он с того, что купил себе новый дорогой автомобиль. Но жить они остались все в той же квартирке, и работать Наташка должна была оставаться все на том же месте. Так она там и работала до тех пор, пока не решено было перебраться в Америку. Ну вот, это вроде бы все, что она успела рассказать о себе. Да, она еще намекнула, что в Нью-Йорке, если опостылевший муж не станет с нею считаться, она попытается от него освободиться и начать все сначала. Ну, а потом мы все больше вспоминали наших общих московских знакомых, а о своем Ошпаренном — это она так называла своего мужа, она не очень-то и хотела говорить.

— «Ошпаренный»? Это, видимо, от глагола «шпарен» — экономить.

— Может быть, — пожала плечами Татьяна. — Но так уж она его звала.

— Хорошо, Таня. Значит, все время прошло у вас в разговорах?

— Ну да. То есть мы, конечно, что-то ели, пили вино и очень много курили. Детство свое в Марьиной Роще вспоминали. Спать легли часа в три ночи… А утром Наташка меня разбудила и показала, где что в доме находится, какие-то советы наскоро давала. Потом явился Георгий и сказал, что отвезет ее в Блаукирхен и посадит на электричку. Мы расцеловались поплакали на дорожку, и они уехали… А я осталась одна в чужой стране и в чужом доме. И больше я мою Наташку не видела и не увижу,…

— К сожалению, Танечка, увидите: вам еще предстоит опознание тела своей сестры. Придется через это пройти…

— Да нет, я рада, Елизавета Николаевна, что могу и проститься с нею, и похоронить ее по-человечески, по-христиански… Ведь ее могли сжечь! Елизавета Николаевна, а тут у вас есть русская церковь, священника-то можно найти?

— Ну, конечно, моя милая! Так вы с сестрой верующие, православные?

— Ой, да ну какие же мы православные, Елизавета Николаевна? Грешницы мы и блудницы! Придешь в храм раз в году и стоишь в темном уголке, чтобы люди не догадались, кто ты есть. Мать с детства приучила раз в году на Пасху причащаться, вот и ходили. Не знаю вот только, ходила ли тут Наташка в церковь? А может, она в католичество перешла?

— В католичество? Не думаю. Надо же, вот и еще одна ниточка! Танечка, я постараюсь узнать, какого храма прихожанкой была ваша сестра и кто ее духовник. А уж похороним мы ее точно по православному обряду, у нас и кладбище есть возле русской церкви. Кладбище, правда, немецкое, но там многие наши русские похоронены. Кто бы мог подумать… А что же на ней крестика не было, на вашей сестре?

— А не носили мы их. В детстве мать не давала, боялась, что потеряем, а потом мы сами стеснялись… дуры были.

— И сейчас на вас креста нет?

— Нет…

— Как же так — в такое дальнее путешествие и без креста!

— Верно…

— А если я найду для вас освященный крестик — будете носить?

— Ой, да буду, конечно! Когда такие дела кругом творятся…

— Хорошо… Таня, ну а что было потом, когда Георгий увез Наталью в Блаукирхен на электричку?

— Да ничего… Я убрала немного после наших ночных посиделок, а потом Георгий вернулся. Он очень скоро вернулся, в десять часов.

— Вы заметили время?

— Случайно заметила! Наташка перед отъездом напомнила мне, чтобы я свои часы на два часа назад перевела, а часы у меня были новые, перед отъездом в Москве купила, и вот когда они уехали, я стала их переводить — а у меня не получается! Тут Георгий как раз вернулся, я его и попросила часы мне переставить. Было как раз ровно десять. Между прочим, руки у него дрожали, когда он их переставлял! — мстительно добавила она.

— Да, это в самом деле крайне подозрительно! — заметила Апраксина. — Но очень хорошо, что вы заметили время. — Про себя же она отметила, что таким образом у Георгия Бараташвили появилось алиби, подтвержденное отнюдь не заинтересованным лицом: она помнила, что садовый центр «Парадиз» открывался в десять часов утра. — Ну и как же вы, Таня, потом жили на этом хуторке?

— Георгий мне сказал, что за жилье и кормежку я должна буду исполнять в доме обязанности хозяйки — кормить всю его ораву беженцев, стирать и убирать дом. А за то, что он сделает мне документы, он потребовал еще отдельной платы и получил ее, сволочь такая, тем же вечером — в постели. Вот так я и жила там до тех пор, пока вы не появились…

— Вы забегаете вперед, милая Таня! Меня интересует не постель, а то, как вы провели с Георгием первые часы после того, как он отвез вашу сестру в Блаукирхен. Во-первых, не говорил ли он вам, посадил он ее в электричку или оставил на платформе ждать поезда?

— Ничего про это он не сказал, а я, дура, не спросила. Уехала и уехала… Но он был ужасно нервный! Я еще подумала тогда, а чего ему-то переживать, что моя сестра укатила в Америку?

— Понятно. Что он говорил?

— Он заявил, что я должна посмотреть, какие продукты есть в холодильнике и в шкафу на кухне и что мне еще нужно для хозяйства. Ну, там почти ничего не было, и мы поехали с ним в супермаркет в Бад Визее. В супермаркете он был страшно раздражен и все ругал меня, если я выбирала что-то дорогое — по его мнению. Он сказал, что не собирается откармливать на свой счет кучу прожорливых дармоедов, и отбирал только самые дешевые вещи, которые продавались по сниженным ценам.

— Сделав покупки, вы тотчас же отправились домой?

— Нет. Я по дороге увидела «Макдоналдс» и сказала ему, что я так мечтала, попав на Запад, пойти в настоящий «Макдоналдс». Он засмеялся и сказал, что у меня и мечты тоже дешевые. Это было обидно, но я смолчала, потому что он все-таки повел меня в «Макдоналдс» и взял мне гамбургер и кока-колу… Все удовольствие испортил, гад!

— А потом?

— Потом мы вернулись на хутор, раскладывали продукты. После я обед готовила, потом всех кормила… В общем, я уже не помню, чем я еще занималась в тот день — по хозяйству возилась…

— А Георгий?

— Он водил меня по дому и показывал, где что лежит, что я должна делать.

— Больше в тот день он из дома не выезжал?

— Нет… А вечером… Ну да я уже говорила вам, что было вечером! Подумать только, утром он задушил мою родную сестру, а вечером полез ко мне в постель! Да я бы сейчас сама его задушила голыми руками!

— Татьяна, вы уж, будьте добры, не делайте таких заявлений в присутствии сотрудников полиции: вдруг с Георгием Бараташвили и впрямь что-то случится — ваши слова могут вам выйти боком.

— Наплевать!

— Еще вопрос. Таня, почему при аресте Георгия вы кричали, что он убил старуху? Какую старуху?

— А вы что, до сих пор не знаете? — вытаращила глаза Татьяна. — Да ведь недавно его тетку нашли задушенной в постели!

— А вы откуда об этом знаете?

— От самого Георгия и знаю! Он сказал, что тетка его умерла, и теперь он ждет большого наследства, после чего жизнь его круто изменится к лучшему. А потом Юра Кацман, мальчик, который тоже жил у нас, прочитал про это в местной газетке. Значит, он и тетку свою придушил! Я еще тогда задумалась: кто мог придушить старушку, кому было выгодно это дело? Ну конечно, наследнику! Так всегда делается, я сразу же подумала на Георгия. Я попросила Юрку посмотреть, когда точно придушили старуху, и он сказал, что в четверг. А по четвергам он всегда к ней ездил, к тетке своей, и даже называл это «четверговыми каторжными работами». Все сходится! Потом его вызвали на допрос, и оттуда он вернулся сам не свой и сказал нам, что в ближайшие дни мне и другим нашим ребятам придется с хутора убираться, иначе и ему, и всем нам грозят крупные неприятности. Еще он спросил меня, откуда в полиции может быть моя фотография. Я сказала, что только если с моего загранпаспорта. Но он сказал в ответ: «Нет, это была не паспортная фотография!» Теперь-то я понимаю, что ему в полиции показали фотографию Натальи… Может, он решил, что это не ее, а моя фотография? Мы ведь как две капли воды похожи, мы же близнецы. Я уже тогда поняла, что он будет стараться от меня избавиться: он перестал даже приходить в мою комнату по ночам.

— Ну что ж, Таня, спасибо вам за откровенный рассказ! — сказала Апраксина и вопросительно посмотрела на Миллера, у того вопросов не было, и она закончила: — Я вижу вы устали. Думаю, на сегодня это все. А сейчас наш сотрудник отвезет вас в американское общежитие для беженцев и поможет подать заявление на политическое убежище.

— Ой, правда? Так просто? Ой, спасибо вам огромное! Вот уж не думала…

— Благодарить надо не меня, а инспектора Миллера: это он успел за вас похлопотать.

Татьяна поблагодарила инспектора, тот вызвал своего помощника Петера Зингера и перепоручил ему Татьяну Беляеву и ее чемодан.

Миллер и Апраксина остались в кабинете одни.

— Ну и что же вам удалось выяснить, графиня? Я весь в нетерпении!

— О, кучу самых разных вещей! В том числе потрясающие, ранее неизвестные факты из биографии певицы Донны. Но давайте выпьем по чашечке кофе, инспектор, скоро двенадцать! Вы не против?

— Я в отличие от вас, графиня, могу пить кофе в любое время суток. Как, впрочем, и пиво.

Апраксина прошла в уголок кабинета, где у Миллера стояла кофеварка, и стала готовить кофе, попутно пересказывая ему московские сплетни о детстве и юности блистательной Лизы Чикиной.

— И вы думаете, все это правда? — спросил ошеломленный инспектор.

— Сомневаюсь, однако все может быть! Странно только, что такой предприимчивый человек, как Георгий Бараташвили, не сделал эти новости достоянием германской прессы: ведь наверняка кто-то из сестер рассказал ему московскую тайну Донны.

— Гм… В самом деле странно. Хотя он мог получить за эти новые подробности биографии Донны не только эксклюзивный гонорар, но и повестку в суд за клевету и диффамацию! Но, поскольку в прессе ничего не было…

— Постойте, инспектор! А вы что, следите за светскими новостями?

— Я? Нет, конечно!

— Вот и я — нет! А сейчас мы туда заглянем! — Апраксина села к компьютеру, и ее пальцы забегали по клавиатуре. — Так… В американской и западной прессе ничего на тему «Донна и Москва» нет. Один только раз она сказала, что хотела бы петь в Москве на стадионе… Ну, при нынешних переменах в СССР это когда-нибудь может случиться. А что на эту тему пишет советская пресса? — Апраксина углубилась в чтение и вдруг откинулась в кресле с громким хохотом. — Ох, нет!.. Инспектор, вы не поверите, но в российском Интернете данных о Лизе Чикиной больше, чем собственно о Донне! Только вот родилась и начала свою карьеру она в самых разных городах — тут и Ростов, и Одесса, естественно… какой-то Урюпинск! Да, в общем получается, что всемирно известная певица Донна — российская знаменитость! Но интересно, что во всех городах карьера ее начиналась не самым высоконравственным образом!

Они посмеялись, допили кофе и перешли к обработке показаний Татьяны Беляевой, но перед этим Апраксина сказала:

— Как странно переплетаются эмигрантские судьбы. Вот, к примеру, девушки, Анна Коган и Наталья Беляева. Похоже, что они никогда не встречались, а вот носили одни и те же джинсы. Если бы вместо фотографии «русалки» мы показали Анне ее джинсы с запиской в заднем кармане, мы бы гораздо скорее вышли на след Натальи.

— Однако на след «русалки» нас вывел вовсе не эмигрант, а как раз немец из немцев с кучей немецких предков — барон фон Ляйбниц. Но давайте работать, потому что потом нам еще надо ехать в тюрьму — допрашивать Георгия Бараташвили. А после хорошо бы еще сегодня успеть заглянуть в общежитие для беженцев и посмотреть, как там устроились наши «партизаны» с хуторка Бараташвили.

— Да, давайте работать!

Апраксина слушала Георгия Бараташвили с жалостью и иронией, хотя и стараясь ни того, ни другого не показывать. В холодной и пустой следственной комнате мюнхенской криминальной тюрьмы в предместье Гизинг, сидя на неудобном жестком стуле, под перекрестными взглядами и вопросами инспектора Миллера и графини Апраксиной, он уже не выглядел ни горным орлом, ни мокрой курицей: скорее, уж если продолжать орнитологические сравнения, бедняга старался изобразить обликом и нравом кроткую голубку. На его смуглом горбатом носу красовался розовый пластырь. Он с готовностью и подробнейшим образом, глубоко и сокрушенно, со стоном, вздыхая, будто удивляясь собственным порочным наклонностям, поведал о том, как ему впервые пришла мысль сделать своей профессией доставку в Германию дешевой рабочей силы из Восточного блока; он уверял инспектора и графиню и, кажется, сам изо всех сил старался в это поверить, что двигало им одно лишь желание помочь людям вырваться из-под власти тоталитаризма, обрести какое-то пристанище и хотя бы самые скромные средства к существованию. Еще сидя в камере, Бараташвили старательно подготовил список лиц, которых он нелегально переправил в Германию в течение последних трех лет, назвал все места их работы и имена работодателей. Десятки вполне добропорядочных жителей Мюнхена и Баварии, оказывается, с радостью брали на работу горничных, кухарок, садовников, строителей, шоферов, нянек и сиделок без каких-либо документов на право пребывания в Германии и на работу. И платили им соответственно — то есть почти ничего не платили, предоставляя кров и питание.

Отдельный список, заставивший Апраксину нахмуриться и поджать губы, составляли девушки, которых Бараташвили пристроил («Конечно, только временно, не подумайте плохого!») в публичные дома, в основном в Гамбург и Франкфурт-на-Майне, где у него были соответствующие связи. На вопрос Апраксиной, как он мог поступать таким образом со своими соотечественницами, Бараташвили ответил: «Они шли туда по своей доброй воле!» Он особо подчеркнул, что эти девушки получали гораздо больше тех, кто пошел в кухарки, няньки и сиделки.

Не дожидаясь вопросов, он поспешил сообщить и адреса своих венских сообщников, помогавших ему переправлять в Германию израильских граждан, бывших граждан СССР, решивших не искать счастья на исторической родине.

Миллер задавал вопросы, Бараташвили прилежно отвечал, Апраксина переводила, успевая еще и вести протокол с помощью ноутбука. Время от времени Бараташвили забывал о том, что он будто бы плохо владеет языком, и бодро переходил на немецкий. Потом спохватывался и возвращался к своему русскому, слегка утрируя свой грузинский акцент.

— А что вы можете сказать о Наталье Беляевой? — спросил инспектор Миллер.

— Наталье Беляевой? — Брови Георгия Бараташвили резко подпрыгнули под кудрявую, спадавшую на лоб челку. — Вы, наверное, хотели сказать, о Татьяне Беляевой? Татьяна, Таня, Танечка — одна из моих новых протеже, но ее я никуда не собирался устраивать: мне самому как раз нужна была женщина присматривать за моим загородным домом.

— Вашим домом? — переспросила Апраксина. — А я слышала, что это дом покойной княгини Кето Махарадзе. Или я ошибаюсь?

— Нет, вы не ошибаетесь. Это действительно дом покойной княгини, и мне понятно, почему вы удивились, когда я сказал «мой дом». Но видите ли, тетушка давно разрешила мне им пользоваться и даже обещала оставить мне его в наследство. Правда, как выяснилось, княгиня Кето завещания не составила, не успела, и все ее имущество будет передано старой княгине Нине, как следует еще по завещанию ее сына, Вахтанга Махарадзе. Но я уверен, что бабушке Нине он ни к чему, и она позволит мне по-прежнему им пользоваться.

— Может быть, все может быть, — сказала Апраксина, но добавила мрачновато: — Если только вам не придется поменять место жительства в ближайшее время.

Недоумение скользнуло по лицу Бараташвили, и было совершенно очевидно, что намека графини он не понял.

А инспектор между тем гнул свое.

— Нет, нас все-таки интересует не Татьяна Беляева, а ее сестра Наталья Беляева. Нам известно, что вы с нею были близкими приятелями.

— Близкими приятелями? Да вовсе нет! Мы случайно познакомились во время одной из моих поездок в Москву: она работала гидом в гостинице, где я в тот раз остановился. Мило провели один-два вечера, и она по-дружески попросила меня оказать ей услугу — подыскать жениха в Германии. Девушка она была яркая, язык немецкий знала, замужем не была — почему бы и нет? Я дал объявление в газету, и жених скоро нашелся: пенсионер-вдовец, которому нужна была молодая и непривередливая подруга, чтобы скрасить его одинокую старость.

— Вы получили гонорар за устройство этого брака?

— Да, получил. А что в этом плохого? Разве это не благородный поступок — подыскать партию одинокому мужчине или женщине?

— Однако каждый доход в Германии облагается налогом, — заметил Миллер.

— Только если это постоянный заработок или крупный гонорар! — горячо возразил Бараташвили. — А если это всего лишь подарок за дружескую услугу? Знаете, инспектор, как это бывает между своими людьми: у одного возникает проблема, у другого есть возможность эту проблему разрешить, и если все складывается удачно, то почему бы принявшему дружескую услугу не вознаградить оказавшего ее? Милая молодая женщина попросила найти ей жениха, я его нашел, брак состоялся, и я с легким сердцем принял от счастливой новобрачной небольшое вознаграждение.

— Сколько именно?

— О, да я даже не помню! Какая-то малость…

— А муж ее ничего вам не заплатил?

— Гм… Да нет, он только угостил меня ужином в хорошем ресторане.

— Выходит, даже потертые немецкие женихи ценятся на брачном рынке выше молодых русских невест, — заметила Апраксина.

— Ну, такова реальность, графиня! — чуточку цинично усмехнулся Бараташвили.

— А как звали мужа Натальи Беляевой? — спросил инспектор Миллер.

— Ее мужа? Гм… А вот, знаете, совершенно вылетело из головы! — Бараташвили похлопал себя по лбу. — Увы, не могу припомнить! Какое-то очень простое и распространенное немецкое имя. Да и знакомство наше с ним было весьма коротким: я дал ему адрес Натальи в Москве, он поехал с нею знакомиться, по возвращении отблагодарил меня ужином, а дальше они уже справились без меня. И на этом наше знакомство закончилось. — Апраксина и Миллер насторожились, но Бараташвили продолжал: — Правда, недавно я снова видел Натальиного мужа, но уже совершенно случайно. Наталья Беляева провела почти сутки в моем доме, им надо было встретиться с сестрой: выяснилось, что Наталья и ее муж улетают в Нью-Йорк. На другой день я отвез Наталью в Блаукирхен, чтобы посадить на электричку, идущую в Мюнхен. На платформе ее ждал муж. Я бы и не узнал его, ведь прошло несколько лет после заключения их брака, но Наталья сама сказала мне: «А вон стоит мой муж! Не выдержал, примчался. Ну и хорошо, значит, я поеду с ним на его машине, а не на электричке!» Она поблагодарила меня за гостеприимство, еще раз попросила помочь Татьяне и пошла к своему мужу, а я отправился к своей машине.

— А как выглядел муж Натальи? — спросила Апраксина.

— Как выглядел? — Георгий задумчиво почесал длинным ногтем мизинца тонкие усики. — Ну, такой представительный старый немец, полноватый, но довольно высокого роста, хорошо одет…

Апраксина почувствовала некоторую искренность в его голосе: возможно, Бараташвили и впрямь нечего было добавить к этому скудному описанию, а то бы он не остановился. Во всяком случае, он был совершенно спокоен, говоря о муже Натальи Беляевой.

А вот дальнейшие расспросы о его отношениях с покойной княгиней Кето, его тетушкой, заставили Георгия Бараташвили заметно волноваться, хотя вопросы были самые обычные: какие у них были взаимоотношения — о, конечно, самые добрые! — как они провели тот вечер с тетушкой — да как обычно на этих журфиксах, скучно и бестолково! — и как он провел время потом — пил с бароном фон Ляйбницем, что могут подтвердить как сам барон, так и его жена, баронесса Альбина фон Ляйбниц… из Чапаевска.

Миллер вызвал дежурного надзирателя и, объявив, что допрос окончен, попросил увести господина Бараташвили обратно в его камеру.

— Ну так что — опять тупик? — спросил инспектор Апраксину, когда они остались одни.

— Да еще какой! Можно сказать, тупик в неосвещенном метро во время наводнения: мокрые дела и тьма вокруг.

— А по-моему, графиня, на вас просто угнетающе действует тюремная обстановка, я это и прежде замечал.

— Ну что вы, инспектор! Я просто обожаю эти длинные пустые коридоры — есть время подумать о бренности жизни, пока по ним шествуешь, мне нравится этот грязно-зеленый колер и четкие узоры решеток на окнах — это действует на меня как-то… организующе! И в то же время успокаивающе: кажется, что все зло мира уже собрано здесь, а за стенами этого заведения его почти не осталось.

— Вы капризничаете, графиня. По-моему, вчерашние приключения вас утомили, и вам просто надо поехать домой и как следует отдохнуть, покопаться в своем любимом садике…

— Чушь собачья! — воскликнула графиня и сердито ударила себя кулаком по колену, отчего ее нога непроизвольно дернулась и ударилась о ножку стола. — М-м-м!

— Больно ударились? — участливо спросил Миллер.

— Ни чуточки! — Она потерла ногу. — Прямо косточкой саданулась… Больно ли мне? Да! Мне больно и обидно! Молодая дуреха летит на Запад, как бабочка к сверкающим огням, а попадает в лапы старого мерзавца, который использует ее как рабыню, заставляет на себя работать да еще и ублажать себя. Она думала, перед нею океан свободы! А попала, как русалка в бассейн: ей тесно, душно и тошно, и некуда уплыть — сама виновата, сама заплыла! Она еще пытается держать марку перед сестрой вместо того, чтобы предупредить ее об опасностях, подстерегающих неопытную девушку в Европе. И вот вроде просвет — впереди Америка, возможность вновь обрести свободу, но и попытка второй эмиграции кончается полным и окончательным крахом — гибелью. А княгиня Кето Махарадзе? Конечно, это была вздорная, эгоистичная и даже злая старуха, но это была ЖИВАЯ старуха, и никто на свете, кроме Господа Бога, не имел права решать, жить ей дальше или пора умереть! Она хотела жить и жила как умела. Она являлась на эти журфиксы к баронессе Ханнелоре, разодетая в пух и прах: в ядовито-розовый пух боа из перьев фламинго или прах траченного молью собольего палантина. Я думаю, она страшно боялась, что ее нищенской вдовьей пенсии и денег, оставленных мужем, не хватит даже на эту жалкую светскую жизнь — со штатом дешевых слуг и перешитыми туалетами от лучших портных Парижа. Они обе так и стоят у меня перед глазами — «русалка в бассейне» и старуха-калека в инвалидном кресле… И я ни за что не смирюсь с безнаказанной наглостью их убийц!

— Я тоже, графиня, а потому успокойтесь. Мы все равно должны выбраться, хотя бы даже на ощупь, из этого нового тупика.

— Да, да, да!

Инспектор ждал. Потом графиня глубоко вздохнула, поднялась и сказала уже своим обычным голосом:

— Я думаю, инспектор, нам пора отправиться в общежитие для беженцев.

В машине инспектор спросил Апраксину:

— Марго Перес — это ваша подруга с таким ужасным, простите, русским именем — Перезеленшева… Брагоборсч… О нет, мне этого не выговорить и под расстрелом! В общем, та дама, которая первая обнаружила «русалку в бассейне»?

— Совершенно верно, инспектор. Марго Перес — это ее псевдоним. Это та самая старая дурочка, которой так нравятся мужчины скандинавского типа…

— Ну, какая же она дурочка, если пишет детективы?

— Оставьте, инспектор, кто теперь не пишет детективов? Но я действительно к ней несправедлива, ведь я знаю старуху гораздо дурнее бедной Марго, этакую старую растрепанную ворону, которая у себя под носом ничего не видит. И вы ее тоже знаете, инспектор.

— Да? И кто же это?

— Эта ворона — я.

— Ну-ну.

— И не спорьте со мной!

— А я и не спорю. Я никогда и ни с кем не спорю за рулем, даже с собственной женой. Но могу я спросить, почему это вы так собой недовольны?

— Да потому, что мне давно следовало задать моей подруге Марго Перес, она же Маргарита Переселенцева-Благовещенская, она же Птица блудливая…

— Пицца Булудилива — это тоже псевдоним?

— Вроде того. Так вот, мне давным-давно следовало задать Марго Перес несколько вопросов из тех, которые я постоянно задаю на всякий случай едва ли не случайным людям! Я даже не удосужилась показать ей фотографию Натальи Беляевой. Хотя она все время при мне!

— Но разве она не видела «русалку»? Она же первая ее обнаружила!

— Вот это меня и сбило с толку, инспектор! Между тем «обнаружить» и «увидеть» — это две разные вещи. Марго видела утопленницу в воде, но она никогда не видела ее лица!

— В таком случае, вы напрасно себя укоряете: если она ее лица не видела, то не узнает его и на фотографии.

— А если она видела его раньше? Эмигрантский мир так тесен, инспектор!

— Да, я это заметил. И вы мне уже много раз говорили, что сети в нем надо забрасывать как можно шире и глубже.

— Вот-вот!

— Но на старую ворону вы все равно никак не похожи, графиня. Разве что на пожилую мудрую птицу марабу.

Это сравнение Апраксина инспектору простила.

Бывший издатель Хорст Шмидт ни в какие Штаты не вылетал и никуда не пропадал. Инспектор Миллер выяснил это за какие-нибудь полчаса, как только явился утром на службу. Не был он также женат ни на какой русской: его жену звали Ева Шмидт, урожденная Саутер, и работала она медицинской сестрой. Издательство свое он закрыл и выставил на продажу, свою двухкомнатную квартиру в Мюнхене сдал жильцам, а сам отправился жить на покое в собственном доме в городке Варнгау. Инспектор подошел к большой карте Баварии на стене кабинета и увидел, что городок Варнгау находится примерно где-то на середине между Блаукирхеном и Тегернзее. Найти его телефон было делом трех минут, и вот уже густой баритон ответил ему:

— Хорст Шмидт у аппарата!

Инспектор представился и предложил господину Шмидту выбрать удобное время для посещения Мюнхенской криминальной полиции.

— У нас возникло несколько вопросов, связанных с одним трагическим происшествием, случившимся в городе Блаукирхене, и, возможно, вы могли бы оказать полиции помощь в расследовании этого дела.

— Я готов ответить на любые вопросы полиции. Можете назначить мне любое время: я на пенсии и могу прибыть, когда вам будет угодно.

— Благодарю вас, господин Шмидт! В таком случае приезжайте сегодня и желательно до обеда.

— Незамедлительно выезжаю! — ответил законопослушный господин Шмидт и повесил трубку.

Миллер тотчас перезвонил Апраксиной.

— Хорст Шмидт говорил со мной без малейшей тревоги в голосе, как и подобает уверенному в себе и хорошему гражданину при разговоре с полицией.

— Ну-ну, — ответила Апраксина. — В таком случае я выезжаю тоже.

Через полчаса она уже входила в кабинет Миллера.

— Так вы говорите, этот Шмидт не выказал ни малейшего волнения? Интересно… Но я рада, что мы его наконец увидим.

— Нашли чему радоваться, — проворчал инспектор.

— Я просто предвкушаю встречу с издателем-кровопийцей, который так нещадно эксплуатировал нашу Птичку и несчастную Наталью Беляеву. Вы представляете, он даже норму для Марго Перес установил — не меньше десяти страниц в день! Он выпускал в год по пять ее книг! А теперь вдруг закрыл свое издательство и даже не счел нужным предупредить ее! Очень мне любопытно взглянуть на этого типа.

«Этот тип» явился минут через двадцать после Апраксиной и оказался именно таким, как его описал Георгий Бараташвили: высокий представительный, даже скорее полный старик, явно бывший блондин с ничем не примечательным заурядным лицом, в прекрасно сшитом сером костюме с подобающим серьезному визиту скромным черным галстуком.

— Чем я могу быть вам полезен, господин инспектор? — спросил он, удобно и основательно усаживаясь в предложенное кресло.

Инспектор разложил перед ним пачку фотографий молодых женщин:

— Посмотрите, господин Шмидт, не попадется ли вам среди этих фотографий знакомое лицо?

Хорст Шмидт спокойно взял фотографии и стал неспешно перебирать их одну за другой. Остановился, пригляделся и уверенно сказал:

— Вот эту девушку я знаю очень хорошо. Это Наталья Беляева, она работала в моем издательстве.

— Работала в прошлом?

— Да, она уволена. Издательство мое закрыто, все сотрудники распущены, а дело я продаю.

— Когда вы уволили Наталью Беляеву?

— Месяц назад.

— Она долго работала у вас?

— Не могу вам сказать точно, но это можно будет выяснить.

— Разве не вы ее принимали на работу?

— Нет. Издательство «Анкер» досталось мне в наследство от моего погибшего в автокатастрофе сына вместе со всеми сотрудниками и авторами. Я хотел сохранить дело в память о сыне, но, увы, это оказалось мне не по силам. Возраст знаете ли…

— Вы знаете, что Наталья Беляева иностранка, русская?

— Да, она мне говорила об этом.

— У нее было разрешение на работу?

— Надо полагать, было, раз она работала официально. Но, по правде сказать, я не проверял сотрудников, перешедших ко мне от сына.

— Она была замужем?

— Это мне неизвестно. Но жила она в квартире одна.

— Почему вы так уверены в этом?

— Да потому, что иного я бы не потерпел. — Миллер и Апраксина ошеломленно уставились на Шмидта. Он пояснил: — Ведь это я сдавал ей квартиру. Сам я живу с женой в Варнгау, а четырехкомнатная квартира в Мюнхене досталась мне от сына вместе с Натальей: она занимала в ней одну маленькую комнату и вела хозяйство сына. Квартира была нужна и мне, пока было живо издательство: по делам мне приходилось иногда оставаться в Мюнхене на два-три дня, а порой нужно было принять авторов в непринужденной домашней обстановке — и я оставил все так, как было заведено у сына.

— Наталья платила вам за комнату?

— Нет, конечно. Она же следила за квартирой.

— Когда она покинула вашу квартиру?

— Месяц назад. Тогда же, когда прекратила работу у меня.

— А куда она переехала из вашей квартиры?

— Я не интересовался.

— Она работала у вас наборщицей?

— Да, она делала компьютерный набор.

— И сколько вы ей платили?

— Пять марок с листа.

— Она хорошо работала?

— Плохо. Даже очень плохо. Набирала медленно и делала массу опечаток. Мне неоднократно приходилось слышать нарекания моих авторов на то, что корректуры из-под ее рук выходили в безобразном состоянии.

— От Марго Перес тоже? — спросила Апраксина.

— О, вы знаете книги нашего ведущего автора? — Хорст Шмидт расцвел. — Это так приятно узнать — в полиции читают Марго Перес, лучшего автора издательства «Анкер»!

— Жаль, что ей теперь придется искать другое издательство! — заметила Апраксина.

— Да ну что вы! — благодушно возразил Шмидт. — Уже несколько человек выразили заинтересованность в приобретении моего издательства, и все как один интересовались, можно ли будет перезаключить контракт с писательницей Марго Перес. Если уж говорить честно, то на ее-то книгах и держалось все дело.

— Ну, поскольку за Марго Перес можно не беспокоиться, давайте вернемся к Наталье Беляевой, — сказал инспектор. — Где она сейчас находится, господин Шмидт?

— А вот этого я вам сказать не могу, поскольку не имею о том ни малейшего представления. Гм… Кстати, она как-то говорила, что намерена перебраться в Америку, так что возможно ее нет в Германии. Мы с нею хорошо простились, я дал ей значительную сумму на то время, когда она подыщет себе новую работу — две тысячи марок. Неплохое выходное пособие, согласитесь!

— Да, неплохое… И больше вы с нею не встречались?

— Нет. — Апраксина с Миллером переглянулись, но Шмидт вдруг продолжил: — Простите, нет, я ошибся! Однажды мы с нею встретились совершенно случайно на платформе электрички в Блаукирхене. Я уже почти свернул дела с издательством и как-то в субботу утром приехал из Мюнхена на электричке в Блаукирхен: там я должен был пересесть на местный поезд, чтобы ехать в Варнгау, а она ждала электричку в Мюнхен. Мы, естественно, поздоровались и немного поговорили; вот тогда-то она мне и сказала, что собирается лететь в Нью-Йорк… Да, точно, именно в Нью-Йорк! Я пожелал ей удачи на новом месте. Ну вот, собственно, и весь разговор. Я торопился — мне еще надо было до прихода поезда сделать кое-какие покупки.

— А когда это было?

— Когда это было? Погодите… — Апраксина и Миллер напряженно ждали ответа. — Ах, да! Это было в субботний день, это я помню совершенно точно, а вот число… Ну, в одну из суббот в начале июня, либо в первую, либо во вторую. А что, это разве имеет значение?

— Да, господин Шмидт, имеет. В субботу 5 июня Наталью Беляеву нашли мертвой в магазине «Парадиз».

— Какой ужас! Нет, вы не шутите?

— Какие могут быть шутки…

— Боже мой! Это ужасно! Я ведь в ту субботу тоже был в «Парадизе»! Расставшись с Натальей, я как раз и пошел в «Парадиз», чтобы купить там средство от розовой тли по поручению моей жены. Но как же так, ведь она определенно сказала мне, что ждет электричку на Мюнхен? Не понимаю… Такая молодая женщина, полная жизни и планов на будущее! А что с нею произошло, какой-нибудь несчастный случай?

— Ее нашли мертвой в бассейне, в таком маленьком декоративном прудике.

— Вы хотите сказать, инспектор, что она утопилась?

— Нет. Ее определенно задушили, а уже потом бросили в пруд.

— Какое злодейство! Надеюсь, убийцу уже нашли?

— Пока нет. Потому-то мы и допрашиваем вас, господин Шмидт.

— Простите, но не хотите ли вы сказать, что допрашиваете меня в качестве обвиняемого?

— Ну что вы, конечно, нет! Обвиняемых допрашивают с соблюдением всяческих формальностей, а мы с вами ведем беседу как с одним из возможных свидетелей. Причем очень важных: возможно, что кроме вас живой Наталью Беляеву в тот день видел только ее убийца. Пока же убийца не найден и преступление его не доказано, подозреваемыми можно считать всех, кто так или иначе был связан с Натальей Беляевой.

— И особенно это касается тех, кто видел ее в день смерти, — спокойно, но очень серьезно сказал господин Шмидт. — И поэтому я должен кое-что добавить. Я вспомнил одну деталь, которая может оказаться полезной для следствия. Когда я увидел Наталью Беляеву на платформе вокзала Блаукирхена, она была не одна. С нею рядом стоял молодой человек, и они о чем-то разговаривали. Потом он ушел, а Наталья увидела меня и подошла ко мне. И если я не ошибаюсь, а у меня, к сожалению, скверная память на лица, этого человека я когда-то знал. Это некто Георгий Бараташвили, тоже эмигрант из СССР. О, эти эмигранты — от них всего можно ожидать!

— Спасибо, господин Шмидт. Это действительно очень важное сообщение. Ну что ж, я благодарю вас за готовность с нами сотрудничать. Если вы нам понадобитесь, я еще раз вызову вас.

— Пожалуйста, пожалуйста! Всегда к вашим услугам.

Шмидт вежливо попрощался с инспектором за руку, коротко кивнул Апраксиной, которую явно принял за секретаршу, и удалился походкой удрученного, но исполнившего свой долг законопослушного гражданина.

— Вы ему поверили? — спросила Апраксина.

— Да. Меня более всего убедило, что он не стал скрывать своей встречи с Натальей Беляевой в день ее смерти.

— И даже очень деликатно и только в самом конце навел нас на подозрения относительно Георгия Бараташвили. Вся история его взаимоотношений с Натальей Беляевой выглядит совершенно иначе, чем это представляется из рассказа Татьяны Беляевой.

— Я думаю, что вся история с немецким мужем была с самого начала выдумана Натальей Беляевой. Или это был кто-то другой, а не Хорст Шмидт.

— Да, очень возможно…

В этот момент зазвонил телефон.

— Миллер!.. Здравствуйте, фройляйн Коган, рад вас слышать… А найти ее очень просто: она в данную минуту как раз находится в моем кабинете. Передаю трубку. Это вас, графиня.

Звонила Анна.

— Елизавета Николаевна, я звоню вам все утро, а вас нет дома… Наконец я догадалась позвонить инспектору Рудольфу Миллеру: помните, вы мне давали его телефон? — Апраксина вспомнила, как Анна складывала втрое бумажку с телефоном Миллера. — Так вот, Елизавета Николаевна, вчера вы забыли у нас фотографию старика, которую показывали Эльжбете. Вы помните, о какой фотографии идет речь?

— Да, конечно! — Апраксина насторожилась, успев шепнуть Миллеру: — Похоже, моя предусмотрительная рассеянность принесла плоды!

— Сегодня утром бабушка Нина увидела ее: она знает этого человека, она даже знает его имя!

— Мы тоже его знаем, Анна.

— Но вы не знаете, что это муж сиделки, которая замещала меня во время моих отпусков и выходных!

Апраксина с возгласом «Простите, Анна!» швырнула трубку на стол и бросилась вон из кабинета.

— Алло! Фройляйн Коган, что это вы такое сказали графине, что она побежала как ошпаренная?

Анна повторила инспектору сказанное Апраксиной. Миллер аккуратно положил трубку на аппарат и бросился вслед, за графиней. Столкнулись они уже во дворе криминальной полиции — Апраксина под руку вела назад господина Шмидта.

— Что случилось, господин инспектор? — добродушно спросил Шмидт. — Знаете, я чуть не сбил сейчас вашу сотрудницу! Я уже выехал за ворота, и тут она вдруг бросилась прямо под колеса моего автомобиля! Нельзя так рисковать, дорогая госпожа! Еще не хватало мне стать причиной гибели полицейского работника!

— Ничего, ничего… Она бы обязательно увернулась в последнюю секунду. Господин Шмидт, я попрошу вас вернуться ненадолго в мой кабинет: после вашего ухода я вспомнил, что забыл задать вам еще один очень важный вопрос. Возраст… Память… Уж простите!

— Ничего, ничего… Я понимаю!

Все трое вернулись в кабинет.

— Извините нас, господин Шмидт, и главным образом меня, неуклюжую старуху, — сказала Апраксина, — я напугала вас, бросившись под вашу машину!

— Ах, ну что вы! В конце концов, вы рисковали жизнью при исполнении служебных обязанностей.

— Вот именно, — сказал инспектор Миллер. — Кстати, я забыл представить мою сотрудницу: госпожа графиня Апраксина, консультант и переводчик.

— Очень приятно.

— Господин Шмидт, — сразу же наехала на него Апраксина. — А мы ведь забыли спросить вас о вашей жене! Как вы полагаете, она сможет подтвердить, что в тот день вы принесли просимое ею средство от розовой тли?

— Нет, не сможет, — хохотнул Шмидт. — Дело в том, что я не смог определить, какое именно средство она имела в виду, и поэтому не купил никакого. Пришлось ей через несколько дней самой ехать в «Парадиз» и купить что нужно.

— А, ну с мужьями это чаще всего так и случается. И все-таки мы обязаны внести в протокол сведения о вашей жене. Что вы нам можете рассказать о ней?

— О Еве? Ну, о своей Еве я мог бы рассказать не меньше, чем Адам о своей! — Господин Шмидт опять коротко хихикнул. — Дело в том, что мы женаты уже тридцать лет. Она высоко квалифицированная медицинская сестра, работает в крупном санатории для нервных больных на Тегернзее. Отличная хозяйка, преданная супруга. Вот только детей у нас нет и никогда не было, к сожалению… Ну, я мог бы много хорошего о ней сказать, но я не знаю, что еще может быть интересно полиции. Спрашивайте!

— У вашей жены есть еще какой-нибудь дополнительный заработок, кроме работы в санатории?

— Да, есть. Иногда она прирабатывает сиделкой в частных домах.

— Она работала сиделкой в доме княгини Махарадзе в Блаукирхене? — спросил инспектор.

— В доме покойной княгини Кето Махарадзе, — поправил его Шмидт. — Ее убили. Это ужасная история всполошила всю округу. Княгиню Кето Махарадзе знали все, как до этого знали ее знаменитого мужа, профессора-окулиста Вахтанга Махарадзе.

— А что это за история с убийством? — спросила Апраксина. — Расскажите, пожалуйста.

— Как, вы не знаете? Удивительно. Впрочем, этим, видимо, занималась местная полиция. Княгиню Кето Махарадзе, в доме которой работала иногда моя Ева, однажды утром нашли задушенной в собственной постели. И нашла ее моя жена. О, эти русские! Ева была буквально в шоке, она несколько дней не могла прийти в себя и поклялась больше никогда не соглашаться на работу в эмигрантских домах, хотя бы ей платили там золотом.

— Вы не помните, когда случилось это чудовищное преступление?

— Еще бы мне не помнить! Это было… Да, чуть больше недели тому назад, в пятницу. Утром моя жена отправилась к княгине, чтобы сделать ей массаж. Обычно она возвращалась к обеду, но в тот день вернулась через пару часов после ухода. Точно не помню, но я уже встал. Я немного лентяй, могу в этом признаться. Евиного будильника я не слышу, мы старики и спим в разных спальнях, простите за такую подробность, поэтому я позволяю себе поспать подольше, особенно с тех пор, как ликвидировал издательство. Словом, Ева вернулась, когда я уже встал, и лица на ней не было. Представьте, что было с моей бедной женой, когда она вошла в спальню княгини, чтобы помочь ей с утренним туалетом, и застала окоченевший труп! Ева говорит, что это было ужасное зрелище!

— Ваша жена не говорила вам, кого она подозревает в этом преступлении?

— Она об этом твердит постоянно, далее успела уже порядком мне надоесть.

— И кого же она подозревает?

— Слуг, служивших в доме княгини и уволенных ею. Она их попросту вышвырнула на улицу! Они все, как подозревает Ева, служили у нее без разрешения на работу. Кто-то капнул на нее, или ей самой что-то такое показалось, но она испугалась и всех уволила. Ну они ей и отомстили. Эмигранты!

— А на допросе в полиции Блаукирхена ваша жена сказала, что у нее ни на чей счет нет подозрений.

— А, так вы все-таки в курсе! — почти торжествуя, воскликнул Шмидт. — Я почему-то так и подумал, что не может быть, чтобы вы не знали о таком страшном преступлении. Нет-нет, я не в претензии, не подумайте! Я понимаю, у полиции свои методы.

— Как вы думаете, почему ваша жена ничего не сказала полиции о своих подозрениях относительно слуг?

— О, надо знать мою Еву! — улыбнулся Шмидт. — Моя жена большая формалистка, и поскольку у нее не было никаких конкретных доказательств, она не стала высказывать свое личное мнение, основанное лишь на женской интуиции и догадках. Но я могу вам сказать, господа, что моя Ева очень неплохой психолог: долгие годы работы с нервными больными в санатории развили в ней это качество.

— Редкое и ценное качество, — заметил инспектор. — Нам придется еще раз допросить вашу жену, господин Шмидт. Как вы думаете, она сейчас дома?

— Я мог бы позвонить домой и выяснить это.

— Вот телефон, пожалуйста.

— Я могу предупредить Еву, что ее хотят посетить господа из полиции по поводу смерти княгини Махарадзе, так сказать, морально ее подготовить?

— Почему бы нет? — пожал плечами Миллер. — Мы ведь ни в чем не подозреваем вашу жену, а просто хотим уточнить ее свидетельские показания.

Господин Шмидт застал жену дома.

— Ева! Как хорошо, что ты никуда не ушла! Я звоню из мюнхенской криминальной полиции. Да, меня допрашивали, а теперь два сотрудника полиции хотели бы побеседовать с тобой относительно твоих подозрений по поводу слуг княгини. Да, конечно, это я им сказал! Ева, в полиции сами разберутся фантазии это, пустые подозрения или что-то более серьезное. Уж на этот счет ты можешь не волноваться, здесь люди опытные! Так что будь дома, никуда не отлучайся.

— Благодарю, господин Шмидт! — сказал Миллер. — Вы можете подождать нас в своей машине: мы соберем бумаги и двинемся в путь.

Хорст Шмидт поднялся и вышел из кабинета, по-прежнему спокойный и добродушный.

— Ну, и что вы скажете, графиня?

— Ничего не скажу. Пока что.

— А я скажу, что мы, кажется, окончательно запутались. Так этот Шмидт, оказывается, вовсе не был женат на нашей «русалке», и придется нам искать ее мужа где-то в другом месте. С другой стороны, он как-то уж очень близко с нею связан… Ужасно, что из Советского Союза приезжает теперь столько разношерстной публики, что с русской эмиграцией уже не так просто разобраться, как прежде, когда она шла на Запад редкими волнами: теперь это уже не волны, а прямо какое-то наводнение… А еще ужасней, что у нас нет никаких контактов с русской полицией!

— Милицией, инспектор, — поправила его Апраксина. — А вы подали мне интересую мысль! Собирайте бумаги, а я пока сделаю один звоночек! — Она полистала записную книжку и нашла нужный номер.

— Вы хотите звонить прямо в СССР, графиня?

— Нет. Это номер общежития для беженцев, телефон дежурного. Поговорите с ним вы, инспектор. Скажите, что нам срочно нужна Татьяна Беляева из четыреста восемнадцатого номера.

Инспектор так и сделал. Им пришлось ждать не менее десяти минут, пока дежурный доставил Татьяну к телефону. Услышав ее голос, инспектор передал трубку Апраксиной.

— Таня, это говорит Елизавета Николаевна. У меня срочный вопрос. Вы не знаете, каким образом выходила замуж ваша сестра? Процедура заключения брака проходила в немецком консульстве или…? В ЗАГСе? А что это за учреждение? Понятно… А вы присутствовали при этом? Нет? Жаль… Я понимаю, что это всего лишь официальная регистрация. Спасибо, Танечка, и пока до свиданья. Так вот, инспектор, брак был заключен в скромном советском учреждении типа мэрии. Доступа мы туда, конечно, не имеем… Ну что ж, не будем заставлять господина Шмидта слишком долго ждать. Пойдемте, инспектор!

Медсестра Ева Шмидт отнеслась к непрошеным гостям с почтительной неприязнью.

— Мне кажется, что я уже рассказала все, что могла рассказать сотрудникам местной полиции. А вы — из Мюнхена. Может быть, вам проще ознакомиться с моими показаниями в полиции Блаукирхена? Так будет менее хлопотно и для вас, и для меня.

— Ничего, ничего, госпожа Шмидт! Мы привыкли хлопотать, не жалея своего времени. Отрабатываем, так сказать, деньги налогоплательщиков. Особенно когда совершается такое злодеяние, как убийство. В данном случае зверское убийство вашей хозяйки княгини Кето Махарадзе.

— Она была не моей хозяйкой, а моей пациенткой, — поправила его Ева Шмидт.

— Пациенткой… Да, конечно! И вам ее тем более жаль, не правда ли?

— Да, разумеется. Но мне, знаете ли, жаль даже сбитую машиной птичку или раздавленную колесом лягушку, — вздохнула Ева Шмидт. — Я столько лет работаю в медицине, пора бы уже, кажется, привыкнуть к смертям, но я так и не сумела… Садитесь, господа! Могу я вам предложить кофе или чай?

— Нет-нет, не беспокойтесь! — сказал Миллер. — У нас к вам по существу один-единственный вопрос. Ваш муж сказал, что вы подозреваете в убийстве княгини Кето Махарадзе кого-то из уволенных ею слуг. Кого именно?

— Знаете, инспектор, мне бы не хотелось навязывать полиции свои подозрения на этот счет. Но если уж вас интересует мое, сугубо личное, мнение — я его выскажу.

— Я весь внимание!

— Я убеждена, что любой из живших в доме княгини слуг мог убить ее из мести. Причем это касается как мужчин, так и женщин.

— Но в доме не было слуг в момент убийства княгини, если не считать Авивы Коган!

— Вот именно.

— Простите?

— Я сказала, вот именно! — повторила Ева Шмидт.

— И все равно я не понял вашей мысли. Поясните, будьте добры.

— Вы сами сказали, что именно она находилась в доме в момент убийства несчастной княгини Кето.

— И что вы можете о ней сказать такого, что наводит на подозрения?

— Ровным счетом ничего! Ничего, за исключением того, что княгиня Кето собиралась устроить свою свекровь в какой-нибудь очень хороший дом престарелых.

— А вы откуда об этом знаете? От Авивы Коган?

— Нет, от самой княгини Кето: она просила меня навести справки о домах престарелых нашего округа и соседних округов.

— Так Авива Коган могла и не знать о намерениях княгини.

— Она о них знала.

— Вы уверены?

— Абсолютно.

— Нам она ничего подобного не говорила! — вмешалась Апраксина.

— Вот и подумайте, почему она это скрыла от полиции? — Ева Шмидт поджала губы и отвернулась от графини.

— А почему вы думаете, что Авива Коган знала о намерениях княгини Кето поместить княгиню Нину в дом престарелых? — спросила Апраксина.

— Потому, что я сама ей об этом говорила, и не один раз! Я советовала ей заранее приискать себе новое место работы и даже обещала помощь в этом деле. Она хорошая сиделка, хотя и не очень опытная.

Апраксина замолчала, и Миллер перехватил разговор:

— Ну, а что вы скажете о других слугах, госпожа Шмидт?

— Они покинули дом княгини и тем самым будто бы обеспечили себе алиби. Но на самом деле это далеко не так, уважаемый господин инспектор, совсем не так! Всем слугам время от времени в руки попадали ключи от дома, и каждому ничего не стоило заранее сделать себе дубликат за какой-нибудь час в мастерской при ближайшем супермаркете. Так что любой из них мог в ту ночь проникнуть в дом и прикончить бедную княгиню за нанесенную обиду. А может, он проник в дом просто с целью ограбления, а княгиня проснулась, узнала его — вот ему и пришлось ее убить. А потом его кто-то спугнул, и он не успел ничего найти и унести с собой. Не забывайте, все они русские, а значит, люди необразованные и дикие! А еще добавьте, что все они жили в Германии на птичьих правах, и своим внезапным увольнением княгиня действительно сделала положение каждого из них поистине ужасным. Можно себе представить, как они все ее за это возненавидели! Я их понимаю, хотя сама на их месте поступила бы иначе.

— А как бы вы поступили? — с любопытством спросила Апраксина.

— Я бы просто сообщила полиции, что княгиня регулярно нанимала иностранных беженцев-нелегалов, и они работали у нее «по-черному» годами.

— А почему вы сами не донесли на княгиню, госпожа Шмидт?

— Я подумывала о том, чтобы проинформировать власти о противоправных действиях княгини, но меня останавливали две вещи.

— Понятно, вы боялись потерять свою работу у нее. А вторая причина?

— Вторая еще понятней: я опасалась мести со стороны этих русских. И я рада, что не сделала этого: теперь я подозреваю, что в доме княгини Махарадзе нашла приют целая банда русских.

— Простите, госпожа Шмидт, но в доме был только один русский человек — садовник Михаил Назаров! — очень тихим и очень ровным голосом сказала Апраксина: Миллер тревожно поглядел на нее. — Все остальные слуги в доме не были русскими: кухарка Эльжбета — полька, шофер Айно — эстонец, а фройляйн Коган — еврейка, израильтянка.

— Я не разбираюсь в русских именах и племенах. Для меня все, кто приехал из СССР, — русские.

Апраксина смотрела на Еву Шмидт очень внимательно и очень холодно, и Миллер заметил, что она начала бледнеть. Поэтому он решительно встал и спросил очень громко:

— Госпожа Шмидт! Вы выдвинули очень серьезное обвинение, назвав проживавших в доме Махарадзе людей бандой. Вы чем-то можете обосновать свои слова?

— Да, конечно! По четвергам, когда княгиня Кето уезжала в гости к баронессе Ханнелоре фон Ляйбниц, они собирались в мансарде у выжившей из ума старой княгини Нины и устраивали там какие-то тайные сборища. Я знаю об этом совершенно точно, потому что несколько раз оставалась в доме княгини после ее отъезда: однажды я потеряла клубок ниток и долго не могла его найти, в другой раз просто прилегла ненадолго, но нечаянно уснула и проснулась только через час, а как-то княгиня попросила меня задержаться, потому что у нее болела спина и она хотела, чтобы я перед сном натерла ее мазью. Так вот, все три раза я слышала, как слуги поднимались по одному наверх, в мансарду к старой княгине, и там проводили весь вечер в разговорах. Я даже поднималась послушать у дверей, но, естественно, ничего не поняла, потому что разговаривали они исключительно по-русски. Что тоже очень подозрительно — ведь они приехали в Германию!

— А может быть, никакой банды и никаких тайных сборищ не было, а просто слуги приходили пообщаться с одинокой старушкой? — спросил инспектор.

— Да что вы, инспектор! — Госпожа Ева Шмидт распалялась, по ее лицу уже пошли красные пятна, а голос становился все более резким. — Опомнитесь! На что им сдалась немощная и бесполезная дряхлая старуха? А ей, княгине, с чего бы вздумалось общаться с этим сбродом? Они собирались для тайных совещаний, а старуха в это время уже наверняка спала. Не исключаю, что эта хитрая Авива подсыпала ей в ужин снотворное. Я удивляюсь неосведомленности полиции! Порядочных людей по этому делу допрашивают по два раза, а этих незаконных иммигрантов, которыми был набит дом, никто даже не арестовал! Я не удивлюсь, если полиция и племянника княгини Кето Георгия Бараташвили до сих пор не удосужилась допросить по этому делу…

— Вот тут вы ошибаетесь, госпожа Шмидт: Георгий Бараташвили арестован и находится в мюнхенской тюрьме, — успокоил ее инспектор.

— Ага, так, значит, хотя бы одному бойкому молодому человеку из окружения княгини вы оказали подобающее внимание! — не без ехидства заметила Ева Шмидт.

— А он, по-вашему, достоин внимания полиции?

— Самого пристального! Он в тот день возил княгиню в гости — шофер ведь был уже уволен, и он же привез ее обратно. Этот молодой человек постоянно нуждался в деньгах и выпрашивал, их у прижимистой тетки, и у него, естественно, могло возникнуть некоторое нетерпение в ожидании наследства. Он ведь был единственным родственником княгини Кето!

— Не считая княгини Нины, — тихо вставила Апраксина.

— Ну это не в счет! — отмахнулась Ева Шмидт.

— А откуда вы знаете, что он нуждался в деньгах? Они что, говорили с княгиней о деньгах в вашем присутствии?

— Нет, конечно. Но когда долго ухаживаешь за калекой, замечаешь много такого, что здоровым людям удается скрыть от посторонних. Например, я замечала, что княгиня никогда не оставляла свой кошелек в гостиной, она даже брала его с собой, если ей нужно было посетить туалет; обычно же он просто лежал на маленьком столике, у нее под рукой. Кроме того, я слышала, как княгиня укоряла его, что он живет не по средствам и слишком часто просит у нее денег в долг: «Георгий, мы оба знаем, что означает твое «Тетушка, одолжите мне немного денег!». Что-то я не припомню, чтобы ты хоть раз вернул мне долг». А однажды княгиня Кето в раздражении сказала племяннику: «Я знаю, что ты ждешь не дождешься моей смерти, Георгий! Но не надейся: у нас в роду все женщины доживали как минимум до ста лет».

— Любопытные разговоры вела тетушка с любящим племянником, — заметила Апраксина.

— А однажды, — с воодушевлением продолжала госпожа Шмидт, — княгиня Кето сказала своей подруге, баронессе Ханнелоре фон Ляйбниц: «Я напрасно сказала племяннику, что собираюсь все оставить ему по завещанию: тут и не захочешь, а станешь ждать смерти любимой тетушки!»

— Почему же вы не сказали об этом на допросе, госпожа Шмидт? — удивился инспектор.

— Меня об этом не спрашивали! — отрезала Ева Шмидт, и Миллеру осталось только развести руками. — Да и потом, мало ли о чем говорят между собой старые подруги, когда думают, что их никто не слышит! Всего не переслушаешь и не перескажешь… Но мужу я об этом говорила! Правда, Хорст?

— Да, что-то такое ты говорила, Ева. Но знаете, инспектор, я как-то мало обращал внимание на воркотню Евы о порядках в доме княгини Кето: о том, что доставшиеся по дешевке слуги не вызывают у Евы доверия, а единственная законно работающая Авива Коган полностью подчинила себе старую княгиню Махарадзе, зато княгиню Кето терпеть не может. Обычная женская болтовня, думал я, а вот, оказывается, во всем этом есть какой-то смысл… Прости меня, Ева!

— Ничего, — поджала губы супруга. — Я привыкла к твоему невниманию.

— Что ж, на этом мы пока закончим беседу, — сказал инспектор, обменявшись едва заметными знаками с Апраксиной. — Благодарю вас, госпожа Шмидт, и вас, господин Шмидт: вы своим сотрудничеством оказали большую услугу следствию.

— Ах, пожалуйста, пожалуйста! Мы уважаем закон и полицию, — сказала Ева Шмидт.

— Как говорится, «Полицейский — лучший друг вашей семьи!» — пошутил Хорст Шмидт и сам усмехнулся своей шутке. Но закончил он резко и даже гневно: — Это особенно важно сейчас, когда Германия переполнена беженцами настолько, что скоро для немцев вообще не останется места!

— А некоторые германские граждане еще и вывозят иностранок из-за границы! — заметила неодобрительно Ева Шмидт. — И даже, представьте, женятся на них!

— Да, такое случается, — сказал инспектор, вставая с места.

Апраксина тоже встала и, коротко попрощавшись с хозяевами, заторопилась к выходу; инспектор поспешил за ней.

В машине графиня дала волю своему гневу:

— Как вам нравится эта парочка, инспектор?

— Люди как люди, обыкновенные обыватели со всеми обывательскими предрассудками. Они терпеть не могут иностранцев, но хотят, чтобы те делали за них всю черную работу и при этом желательно не размножались.

Апраксина засмеялась.

— Вы правы как всегда, инспектор, а я увлеклась. Боюсь, что впечатление, которое я вынесла из беседы с четой Шмидт, вызвано моей неприязнью к ним.

— Каково же это впечатление, графиня?

— А такое, что тут что-то нечисто! Уж слишком мрачную картину отношений в доме Махарадзе нарисовала госпожа Шмидт, а супруг ее все подтвердил своими короткими репликами, бросая их как бы мимоходом, к слову, и будто даже не придавая особого значения тому, что рассказывает его жена. Вы заметили, что сначала она говорила лишь о слугах, по очереди бросая на них тень подозрения, но как только речь зашла о племяннике княгини, он тут же был тоже включен в число подозреваемых?

— Это я заметил.

— Но прошу вас, инспектор, не идите слепо у меня на поводу, как вы любите иногда делать! Предупреждаю заранее, я определенно необъективна к этой паре! Вот остыну, забуду все, что наговорила тут эта Шмидт о темных тайнах русской души и славянском коварстве, и тогда мы с вами поговорим обо всем еще раз. Господи, но какая же гнетущая и раздражающая пошлость!

— Да она вас, как говорится, достала! Ну ничего, сейчас вам определенно полегчает: мы ведь должны заехать к бабушке Нине и поблагодарить ее за то, что она потрудилась сообщить нам о том, что господин Шмидт является мужем сиделки Евы Шмидт. Ну и запротоколировать опознание ею фотографии Шмидта.

— Чудно, инспектор! — И лицо Апраксиной просветлело.

Бабушку Нину они нашли в саду. Она сидела в плетеном кресле возле круглого садового столика, под большим кустом белой сирени; одна особенно крупная кисть лежала у нее на плече; вокруг стола располагалось еще несколько кресел с цветными подушками на сиденьях.

— Анна готовит обед, а я грею на солнце мои старые кости, — объявила она гостям. — Какое это счастье — снова ходить по земле! Знаете, я так соскучилась по моим розам, что не могу теперь на них наглядеться. Представляете, они почти все посажены вот этими самыми руками! Правда, Мишенька замечательно за ними ухаживает. Он ведь и сейчас не оставляет мой сад, такой чудный мальчик! И блестящий специалист: вы знаете, он был преподавателем в лесотехнической академии в Петербурге!

— В Ленинграде? — попытался уточнить инспектор.

— Глупости! — одним словом и легким движением руки она отмела его топонимику. — Вы к нам, конечно, по делу?

— Да, к сожалению. Но мы постараемся вас не очень утомлять. Мы хотим еще раз услышать, княгиня, что вы узнали на оставленной случайно в вашем доме графиней фотографии мужа сиделки Евы Шмидт, господина Хорста Шмидта.

— И еще кое о чем спросить, — добавила графиня.

— Ах, да спрашивайте о чем хотите, не стесняйтесь и не бойтесь меня утомить! Я все ждала, когда же полиция догадается меня допросить, но меня так ни разу ни о чем и не спросили. А ведь я как-никак живу в этом доме много лет и многое знаю: это только все думают, что я ничего не вижу, ничего не слышу и ничего не замечаю. А я, между прочим, от природы весьма наблюдательна, и мозги, слава богу, у меня тоже пока еще на своем месте.

— Достаточно минуту поговорить с вами, княгиня, чтобы на этот счет не осталось никаких сомнений, — галантно ответил инспектор и достал из портфеля фотографию Хорста Шмидта. — Вам знаком этот господин?

— Да, знаком. И фотография тоже: точно такую же вы забыли на столике у меня в гостиной, графиня, — ответила старушка. — Это муж Евы Шмидт, сиделки моей покойной невестки, его зовут Хорст Шмидт.

— Можно узнать, при каких обстоятельствах вы встречались с ним?

— Да, конечно. Однажды наш домашний врач, который раз в месяц посещает меня — по традиции, заведенной еще моим сыном, при осмотре услышал что-то неладное у меня в сердце и захотел сделать электрокардиограмму. Это было, когда Анна уезжала на Святую землю, а я очень тосковала и хандрила без нее. Кето в этот день собиралась ехать со своим шофером куда-то по своим неотложным делам, а ее дела в сравнении с делами других людей всегда были неотложными, и предложила сиделке за дополнительную плату свозить меня в местную больницу. Она оставила госпоже Шмидт деньги на такси, а та решила сэкономить и вызвала своего мужа. Тот приехал за нами в автомобиле, на руках снес меня в машину и свозил в больницу. Очень благовоспитанный и услужливый молодой человек!

— И больше вы его не видели?

— Больше никогда.

— Какая у вас прекрасная память, княгиня!

— Не жалуюсь. Я даже помню, о чем мы тогда говорили с ним в машине.

— О чем же?

— Он спросил, не укачивает ли меня езда, и я ответила, что никогда не страдала морской болезнью.

Подошла Анна и, увидев, что все трое сидят вокруг садового столика и мирно беседуют, спросила: не хотят ли, чтобы она принесла им что-нибудь попить? Княгиня попросила сока, Апраксина — минералки, инспектор — пива, и Анна снова ушла в дом.

— А почему вы меня не спрашиваете о слугах, живших в этом доме, господин инспектор? — спросила княгиня. — Уверена, что все эти люди находятся на подозрении полиции, а ведь я могла бы многое рассказать о каждом. Неужели мое мнение о них не интересует следствие только потому, что мне на днях исполнилось сто лет? Или есть какой-то неизвестный мне германский закон, по которому люди, перешедшие столетнюю черту, признаются недееспособными наравне с малыми детьми?

— Нет такого закона, княгиня! — улыбнулся инспектор. — Я думаю, здесь просто сыграло свою роль трепетное отношение к вашему возрасту: вас просто не хотели лишний раз беспокоить. Ну и то, что на ваш счет ни у кого не могло возникнуть никаких подозрений.

— Вздо-о-ор, дорогой инспектор! — пропела княгиня. — В таких делах подозрение должно падать на каждого, кто имел отношение к убитому!

Графиня Апраксина при этих словах слегка порозовела: уж она-то точно ни для кого не делала исключений. Она вспомнила свои подозрения на счет старой княгини, вспомнила и картины, которое подсказало ей воображение: в темноте маленькая старушка с трудом спускается по узкой, скрипящей лестнице со своей мансарды и со словами гнева на устах подступает к ненавистной невестке… Или другая картина: бабушка Нина будит под утро Анну и говорит ей: «Пора!» — и Анна-Авива, бывший солдат израильской армии, в рубашке с завернутыми рукавами…

Графиня мысленно отмахнулась от воспоминаний о былых подозрениях и сосредоточила внимание на беседе инспектора с княгиней.

— Так вы что-нибудь подозрительное слышали или видели в ту ночь, когда была убита ваша невестка?

— К сожалению, вот как раз в этом я вам полезной быть не смогу. После четвергового приема наших с Анной друзей я устала и потом очень крепко спала. Нет, ночью я ничего не слышала.

— Что было потом?

— Потом было утро. Вы знаете, какое это было утро… Но давайте по порядку. В тот день я проснулась еще до восхода солнца; старческая утренняя бессонница, знаете ли. Анна в такое время еще крепко спит молодым утренним сном, и я, конечно, не стала ее будить. Я вышла на балкон и села ждать рассвета. Конечно, Альпы — не Кавказ, но все же Бавария горная страна, и рассветы здесь часто бывают такие же, какие я видела в юности у себя дома: сначала все небо затянуто спящими облаками, а потом восходит солнце и начинает их будить и разгонять, как стадо овечек; птицы в саду просыпаются все разом и исполняют свою первую утреннюю песню. О, эти утренние минуты, я их не отдам никому! Это, знаете ли, наше особое стариковское счастье, ведь у стариков бессонница бывает именно по утрам, а не с вечера: это Бог нам говорит: «Не спите, Мои старые дети! Вот вам еще один день в подарок — принимайте его и дорожите им!» И я дорожу каждой минутой подаренного мне дня, начиная с рассвета… — Она чуть повернула и наклонила голову, и ее тонкий горбатый нос уткнулся в гроздь сирени… — Но я отвлеклась, простите, старуху! Ну так вот, сидела я на балконе и наблюдала восход. Сад был полон тумана, росы и птиц. Я увидела, как голодная белка пробежала к кормушке и заглянула в нее, проверяя, нет ли там чего-нибудь вкусненького; это наш Миша развесил в саду кормушки для белок и птиц.

— Простите, княгиня, что перебиваю вас, — сказал инспектор. — Поскольку с вами не беседовали прежде, я должен сейчас задать вам обязательный вопрос: вы не видели в саду никаких посторонних лиц?

— Нет, в саду никого не было. Только эта скучная особа, сиделка моей невестки, пришла на дежурство: у нее свои ключи от калитки и дома.

— Вы ее не окликнули, не поздоровались с нею? — спросила Апраксина.

— Зачем? Она меня не видела, потому что мое кресло стоит за завесой дикого винограда, а я к ней особой симпатии не испытываю. Ну, я подождала пока солнце взойдет окончательно, полюбовалась розовыми Альпами и снова пошла к себе в спальню, прилегла и даже уснула. Потом я проснулась уже в обычное время, и Анна принялась меня тормошить — туалет, утренние молитвы, завтрак… Вдруг на мансарду поднялась сиделка и вызвала Анну. Вскоре после этого в доме началась какая-то суета, беготня, внизу зазвучали чужие незнакомые голоса, и я догадалась, что произошло что-то серьезное, и в конце концов Анна мне все рассказала… Но вот что я хотела бы сказать и очень настаиваю, чтобы мои показания были как следует зафиксированы.

Инспектор достал из портфеля магнитофон:

— Вы не возражаете, княгиня?

— О нет, напротив! Включайте свою машинку! Так вот, я официально заявляю следствию, что ни один из тех людей, что жили в этом доме, даже в принципе не способен на убийство. Эти люди: моя помощница, сиделка и вообще мой ангел-хранитель Анна, по паспорту Авива Коган, это Айно Парве, работавший в доме шофером, это Эльжбета Маковски, служившая у нас до недавнего времени кухаркой, и это Михаил Назаров, наш садовник на протяжении уже почти трех лет. Это чудесные и честные молодые люди, инспектор! Конечно, они все фантазеры и немножко дурачки, иначе они не пустились бы в эти авантюры с эмиграцией, а жили бы у себя дома. Самое большое преступление против закона, которое они совершили, это то, что они позволили себя эксплуатировать за гроши хищным и оборотистым людям. Вот эти люди, сбивающие с толку молодежь за границей и устраивающие их здесь на птичьих правах, — вот это и есть настоящие преступники! Увы, свою покойную невестку княгиню Кето Махарадзе я не исключаю из этого ряда. Конечно, она никого не вербовала и не ввозила нелегально в Германию, но она уже много лет охотно пользовалась дешевой рабочей силой нелегалов.

— А мы никого из ваших молодых друзей и не подозреваем, дорогая княгиня! — сказал инспектор.

— Правда?

— Совершеннейшая правда! — подтвердила Апраксина. — Но ваши показания будут иметь большой вес для следствия.

— Слава богу! Мне бесконечно жаль мою бедную непутевую невестку, которая никогда не умела жить сама, но всегда умела отравить жизнь другим. Даже катастрофа, сделавшая ее калекой, ничему ее не научила, представьте!

— А должна была? — спросил инспектор.

— Ну конечно! Обычно, приблизившись к смерти, мы начинаем ценить жизнь — не богатую, не успешную, а просто жизнь. Свою и чужую. Каждый год, каждый час, каждое мгновенье. Старики это знают лучше всех.

— Да, это правда, — сказала Апраксина.

— Что вы, графиня! Вы еще девочка! — нежно и лишь самую чуточку свысока — с высоты своих ста лет, произнесла княгиня Нина. — Вы еще не выплыли из суетных глубин жизни в мудрый покой старости, когда уже ни за что временное не держишься, но дорожишь каждой минутой… Потом пройдет, как я догадываюсь, и это, и останется только спокойное ожидание Великой Встречи, уготованной Вечности да кропотливое подчищение грехов и грешков… А вы еще плаваете в самой толще жизни. Анна рассказывала мне о вас: вы гоняетесь за преступниками, караете зло и помогаете попавшим в беду. То есть по мере сил наводите порядок в этой жизни. Что тоже важно и нужно, заметим. Я же давно все проступки и даже преступления, какие способен измыслить испорченный человеческий разум, считаю хулиганством и бесчинством беспризорных детей. Кроме одного: убийство, впрочем как и самоубийство, я считаю величайшим преступлением перед Богом и людьми. Может быть, как раз потому, что так дорожу и наслаждаюсь каждой минутой жизни… А вот моя бедная невестка этого не понимала. Она даже в Бога не верила! Вы представляете, как это было ужасно в ее положении? Господи, прости ей, идиотке, но она еще позволяла себе шутить: «Я не могу сделать самостоятельно ни шага, но если меня потащат отпевать в церковь, я встану и выйду из нее своими ногами!» Так и сожгли ее, бедную, в крематории — согласно ее желанию, которое она много раз высказывала… Как мусор! — голос старой княгини дрогнул, и она опять повернула голову и уткнулась лицом в сирень.

Подошла с подносом Анна и поставила перед каждым бокал с заказанным напитком, сама взяла в руки бокал с апельсиновым соком, села рядом с бабушкой Ниной, взяла ее за руку и стала слушать.

— Так вы, княгиня, как я понял, снисходительны к преступникам? — спросил инспектор.

— Относительно! Но отнюдь не в духе новейших теорий, по которым с ними надо цацкаться, а не приводить их к порядку. А жалею я их потому, что уверена: с высоты Божьего совершенства мы все один другого стоим и мало чем один от другого отличаемся в нравственном смысле. Никто не благ, только Господь! А отличаемся мы друг от друга только степенью любви к Богу и к людям. Так что мы должны быть милосердны к преступникам не потому, что мы лучше их, а потому, что мы тоже преступники, только еще не попались. И мало кто из нас избежит суда…

— Вы имеете в виду Божий суд, княгиня? — спросил инспектор.

— Ну а какой же еще? Не человеческого же суда бояться такой старухе, как я. Мне повезло, Господь дал мне много времени и на воспоминания, и на покаяние. Я чувствую, что моя жизнь уже почти готова, но она еще не стала как спелый плод на ветке, который тронь — и он упадет в руку. В Божью руку. Еще какие-то мысли не додуманы, какие-то старые грехи вспоминаются по ночам… Теперь вот надо за мою несчастную невестку молиться и молиться… Кто же будет кроме меня молиться о новопреставленной рабе Божьей Екатерине? Но если бы ее не убили, кто знает, может быть, она бы еще успела раскаяться… Вот потому-то я так не люблю убийц, обрывающих чужие жизни до срока… — Старая княгиня помолчала и опять понюхала свою сирень. — Ну, хорошо, давайте сменим тему, а то расфилософствовалась я не к месту. Впрочем, пожалуй что и к месту. Раз уж я заговорила о невестке, то надо сказать и о моем внучатом племяннике Георгии. Нет, он не убийца Кето Махарадзе! Это хищник, да, но некрупный — так, грызун, и зубки у него мелковаты для такого дела. Для него человечество — не поле для охоты, а питательный бульон, из которого можно таскать мяско и мелкие косточки, но загрызть кого-то он не способен. У него и страстей-то больших нет, так, страстишки… Да и ума маловато. У него даже уши на размер больше, чем полагается, а это верный признак если не большого музыканта, то большого дурака. Он и хотел бы разбогатеть, даже очень хотел бы, но никак не ценой угрозы долголетней тюрьмы. И мировоззрения у него никакого. Убить ведь можно по пяти причинам: страсть, месть, корысть, идеология и патология. Георгий живет, мыслит и грешит мелко. Нет, убийца — не он.

— У него полное и абсолютное алиби, — сказал инспектор.

— Ну, я очень рада за него.

— Вы не возьмете его жить к себе, княгиня? Вам трудно будет одной.

— А я не одна! У меня есть вот эта девочка, — она погладила по голове Анну, — и ее друзья — теперь уже и мои друзья тоже. А Георгий пусть ходит ко мне в гости… когда вы его выпустите!

— Вы, конечно, продолжите свои приемы по четвергам, княгиня? — улыбаясь, спросила Апраксина. — Можно нам с инспектором напроситься к вам на один из ваших журфиксов?

— Да, после траура мы снова начнем принимать по четвергам. Но вам не надо дожидаться приемов, вы можете навещать меня запросто, как только появится желание поскучать с болтливой старухой. Можете являться даже без предварительного звонка — вечерами мы с Анной всегда дома и свободны. Милости прошу!

Пора было дать старушке отдых, и Апраксина встала.

— Большое спасибо за приглашение. Можете быть уверены, мы с инспектором им воспользуемся.

— Обязательно! — подтвердил инспектор.

— И возможно даже раньше, чем вы ожидаете, дорогая княгиня! — сказала Апраксина не без лукавства в голосе.

— А я буду только рада!

И они расстались.

Два дня графиня Апраксина не выходила из своего сада и не отвечала на телефонные звонки. Она думала и полола, пересаживала цветы и думала, думала и обрезала кусты. И наконец она позвонила инспектору Миллеру.

— Дорогой инспектор, понравился ли вам наш визит к старой княгине Махарадзе?

— Это был незабываемый визит! Дивная старушка! Пообщавшись с «бабушкой Ниной», как вы все ее называете, перестаешь бояться старости.

— Ну, до этих страхов нам с вами далеко — дела не позволят! Готовы ли вы повторить визит?

— С большим удовольствием!

— Ну так готовьтесь! Мы устроим маленький спектакль для княгини и ее друзей. — И графиня рассказала ему, что она задумала.

Инспектор сначала слушал недоверчиво, потом задавал вопросы, а получив ответы — засмеялся и сказал:

— Ну что ж, можно попробовать, не вижу в этом ничего незаконного! А кто будет исполнять роли в этом спектакле?

— Все наши знакомые, за исключением Георгия Бараташвили. Без него мы вполне обойдемся. Но нам понадобятся двое ваших ребят на выходные роли. Вы сумеете начертить им план сада при доме Махарадзе?

— Думаю, что сумею.

— Для них надо будет найти укромное место, где им придется поскучать, дожидаясь сигнала. — И она объяснила инспектору, что это будет за сигнал, что он будет означать и что должны будут, получив его, делать полицейские.

Заручившись согласием инспектора, Апраксина позвонила Анне Коган и рассказала ей свой план, а затем попросила к телефону княгиню Нину.

— Княгиня, любите ли вы театр?

— Когда-то очень любила, но вот уже много лет мне не удается выехать в театр.

— В таком случае театр приедет к вам! Это будет любительская труппа, и хотя актеры, за исключением одного, не профессионалы, я обещаю вам потрясающий спектакль!

Инспектор, оправив помощников в Блаукирхен, заехал за графиней, и они вместе поехали в общежитие для беженцев, где нашли Татьяну Беляеву, Эльжбету и Айно и ввели их в курс дела. Миша Назаров в этот день уже с утра работал в саду княгини Нины.

Тем временем Анна готовилась к спектаклю в доме, и когда все было готово, она позвонила Шмидтам:

— Это говорит Авива Коган. Госпожа Шмидт, случилось несчастье, и мне срочно нужна ваша помощь. У княгини Нины случился сердечный приступ, и сейчас ей очень, очень плохо. Врач был, сделал укол и оставил лекарства. Сразу ехать в больницу княгиня не захотела, но я боюсь, что все-таки этим дело кончится. В общем, я рассчитываю на вашу помощь. Вы можете прямо сейчас, без промедления приехать к нам? Деньги княгини Нины у меня, так что вам не о чем беспокоиться — я заплачу вам за помощь столько, сколько вы назначите… Ах, я вам, очень, очень благодарна! Да, госпожа Шмидт, если ваш муж дома, пусть он тоже приедет с вами: он поможет нам, если вы решите, что княгиню все-таки надо отвезти в больницу. Она почему-то очень боится машин «Скорой помощи». Спасибо…

Когда чета Шмидтов, оба чуточку взволнованные, но спокойные и энергичные, вошли в дом, воспользовавшись бывшими у сиделки Шмидт ключами, в гостиной они застали такую картину. Княгиня Нина лежала на диване в забытьи, в ногах у нее сидела Анна с кружевным платочком в руках, который она то и дело подносила к глазам. Кроме них в гостиной находились садовник Михаил и бывший шофер княгини Кето Айно. Неодобрительно покосившись в их сторону, Ева Шмидт подошла к старушке и вяла ее за руку.

— Пульс немного ускоренный и слабый, но, по-моему, ничего страшного. Когда княгиня потеряла сознание, фройляйн Авива? Как это произошло?

— Это произошло совершенно неожиданно и внезапно! К нам приехал в гости Айно. Мы позвали из сада Мишу и сели пить чай. Сидим, разговариваем… И вдруг бабушка Нина как закричит! Закричала и упала.

— Ни с того ни с сего? — с недоверием спросила Ева Шмидт. — Может, кто-нибудь из вас чем-то ее расстроил? Напугал? — Она по очереди обвела молодых людей подозрительным взглядом.

— Мы все сидели и пили чай. Княгиня Нина тоже пила чай, — начал обстоятельно рассказывать Айно. — Потом она крикнула и упала. Со стула. В обморок. На пол.

Ева Шмидт фыркнула:

— Ничего не поняла! Учите как следует немецкий, молодой человек! Кто может рассказать толком, как это случилось?

— Давайте я попробую, — сказал Михаил. — Мы сидели так: я и Айно — спиной к спальне, а бабушка Нина и Анна — напротив, лицом к спальне княгини Кето. Анна за чем-то пошла на кухню. В это время бабушка Нина и закричала. У нее при этом стали такие большие испуганные глаза, а смотрела она на дверь спальни княгини Кето. Она крикнула: «Кето!» — и упала. Я сразу же посмотрел на дверь спальни и увидел, что она слегка приоткрыта. А ведь она была заперта и опечатана полицией!

— Что за вздор! — воскликнула Ева Шмидт.

— Нет, дорогая, это не вздор: дверь-то на самом деле приоткрыта, смотри сама! — сказал Шмидт.

И в этот момент дверь спальни заскрипела и начала тихо отворяться. На дворе еще стоял ясный день, но в спальне княгини Кето царил полный мрак. И из этого мрака в полной тишине вдруг стал доноситься шорох резиновых шин по паркету, и вот на середину темной спальни, освещаемую только падавшим из гостиной светом, выехала инвалидная коляска с сидящей на ней закутанной в белое фигурой. В тишине раздался придушенный писк Евы Шмидт. Фигура в кресле подняла руку и протянула ее в сторону супругов Шмидт.

— Проклятье тебе, убийца! — произнесла глухо, с грузинским акцентом жуткая фигура в белом и тотчас стала медленно, все с тем же резиновым шелестом, откатываться назад, в темную глубину спальни.

Ева Шмидт бросилась к мужу с воплем:

— Это она! Хорст это она! Это возмездие! — кричала она с побледневшим лицом, вцепившись в его руку. — Спаси меня, Хорст!

Шмидт начал отдирать от себя руки жены и одновременно гневно трясти ее.

— Ева, опомнись! Что ты городишь? Это же какой-то дурацкий розыгрыш этих проклятых русских, неужели ты не понимаешь? Какой-то пошлый маскарад! Вот так они и бедную старушку до смерти напугали! Ну, даром это вам не пройдет! Ева, иди звони немедленно в полицию! Да приди же ты в себя, наконец!

Но Ева Шмидт в себя приходить никак не желала: она, мелко дрожа, сползла вниз по осанистой фигуре мужа и простерлась на паркете без чувств.

— Ну я сейчас вытащу эту шутницу вместе с ее коляской! — в гневе воскликнул Шмидт и, перешагнув через бесчувственную жену, устремился к двери в спальню. Но не успел он ступить за ее порог, как вдруг, заглянув в темноту, попятился, вытягивая перед собой правую руку.

— Что это?… Кто это?… Зачем?… — бормотал он, пятясь обратно в гостиную. — Что такое?

Из двери спальни в гостиную вдруг хлынула вода и подтекла под лежащую в обмороке Еву Шмидт; госпожа Шмидт очнулась, перевернулась и стала подыматься на четвереньки. Тем временем полоса воды доползла до середины гостиной, и по ней медленным плавным шагом из спальни вышла девушка с опущенной головой и длинными светлым волосами, падавшими на лицо. С ее одежды и волос на паркет стекала вода. Девушка медленно подняла голову, отвела волосы от лица и улыбнулась, исподлобья глядя прямо на Хорста Шмидта. Другой рукой она взялась за горло.

— Зачем ты это сделал, Хорст? — спросила она хрипло. — Как я теперь буду петь?

— А-а-а! — закричала Ева Шмидт, снова падая на пол плашмя и ползя к столу. — Хорст, Хорст, это она за тобой пришла!

Но и потусторонним силам не так-то легко было справиться с господином Хорстом Шмидтом. Еще раз переступив через госпожу Шмидт, он подошел к мокрой девушке и взял ее за руку со словами:

— Наташа, дорогая! Ты не представляешь, как я рад, что ты жива! Я сам хотел идти в полицию и признаваться, что чуть не задушил тебя в состоянии аффекта, так что весь этот маскарад, поверь, совершенно ни к чему. Я раскаиваюсь, я очень раскаиваюсь, дорогая… Но теперь у нас с тобой все будет хорошо! — и с этим словами Хорст Шмидт вдруг обнял девушку и попытался ее поцеловать. Но тут же отлетел в угол, отброшенный сразу с двух сторон: спереди его ударила в грудь обеими руками Татьяна Беляева, это была, конечно, она, а сбоку ударил кулаком садовод Миша — а кулаки у него были крепкие, наработанные.

— Отвали, гнида! — сказала Татьяна.

— А ну руки прочь! — сказал Миша.

Шмидт отлетел на несколько шагов, но тут же снова упорно двинулся к Татьяне.

— Наташа, ты должна меня выслушать! Я ни в чем не виноват, ты сама меня спровоцировала!

— Ребята, да оттащите же вы от меня этого гада, а то я не сдержусь и сама его придушу!

Миша и Айно подхватили Шмидта под руки с обеих сторон и потащили его в угол комнаты.

В этот самый момент из коридора вышли Анна, Миллер и Апраксина.

— Добрый день, господа, — сказал инспектор. — Господин Шмидт, кажется, вы собирались вызвать полицию? Ну так мы уже здесь! — самым обычным тоном произнес Миллер. Но графиня Апраксина не терпела обыденности. Поэтому, встав в дверях, она произнесла патетически:

— Итак, наш маленький любительский спектакль окончен, дамы и господа! Княгиня Нина, я надеюсь, он вам понравился?

Но княгиня Нина, уже «пришедшая в себя», особого энтузиазма не проявила: она смотрела на чету Шмидт и сокрушенно качала головой.

— Ваше преступление раскрыто, господин Шмидт, — сказала графиня Апраксина.

Но Шмидт уже тоже пришел в себя окончательно.

— Мое преступление? О каком преступлении вы говорите, уважаемая графиня? Неужели вы имеете в виду нашу ссору с Наташей, едва не окончившуюся трагически? Ну, я признаю, я, конечно, виноват перед ней: нельзя так грубо обращаться с молодой женщиной, даже если она ведет себя совершенно возмутительно и нецивилизованно. Я просто должен был ее утихомирить и бросить в воду… для приведения в чувство! Никакой другой цели, уверяю вас, у меня не было. Я хотел потом найти ее, чтобы узнать, все ли с нею благополучно, но она куда-то исчезла. Но я был абсолютно уверен, что июньская вода в мелком прудике молодой и здоровой женщине повредить никак не может!

— А, так вы знали, что Наташа останется жива после вашего нападения? — почти благодушно сказал Миллер. — Ну, это в корне меняет дело. Так, может быть, вы сейчас в присутствии девушки и свидетелей расскажете нам, что же все-таки произошло в ту субботу в «Парадизе»?

— Охотно!

— Этим вы облегчите и свою совесть, и нашу с инспектором работу, — сказала Апраксина. — Мы ведь вынуждены были заняться этим делом!

— Понимаю, понимаю, графиня! А Наташа, конечно же, подтвердит мои слова.

— Наташа не скажет пока ни слова в вашу защиту, — сказала Апраксина. — Может быть, когда-нибудь потом… Но не сейчас!

Татьяна грустно улыбнулась на слова Апраксиной и села на диван рядом с бабушкой Ниной. Та погладила ее по руке.

Тут Апраксина поглядела на Еву Шмидт, все еще лежащую в луже посреди гостиной.

— Миша, Айно! Будьте добры, перенесите госпожу Шмидт… Да, диван занят. Ну, посадите ее хотя бы в кресло!

Айно и Миша с трудом подняли грузную Еву Шмидт и опустили ее в одно из глубоких кресел. Она даже не шелохнулась и осталась полулежать в кресле большим пестрым мешком.

— Рассказывайте, господин Шмидт, мы вас слушаем! — напомнила Апраксина.

Шмидт вздохнул и начал рассказ:

— Наташа фактически моя жена, то есть моя фактическая жена, и я очень люблю ее. Случилось так, что мое издательское дело в Германии пришло в полный упадок, и я решил перебазироваться в Соединенные Штаты. Я рассказал Наташе о моих планах, и она поначалу была согласна на переезд. Дела складывались таким образом, что для моих целей мне было удобней сначала отправить в Нью-Йорк Наташу, а затем, ликвидировав здесь свое дело и собрав финансы, отправиться за ней. — Быстро взглянув на Еву Шмидт, все еще пребывавшую в глубоком обмороке, он скороговоркой произнес: — Кроме того, я должен был в ее отсутствие развестись с прежней женой, чтобы в Америке уже по-настоящему жениться на Наташе. Но бедняжка узнала о существовании Евы и наотрез отказалась лететь одна в Америку. Она, глупышка, заподозрила, что я таким образом хочу от нее избавиться и что в Штатах ее почему-то ждет публичный дом… Что за глупые фантазии, Наташа, любимая? Кто вбил в твою легковерную головку такую чушь? — Татьяна молчала, исподлобья глядя на него. — А, догадываюсь! Это, конечно же, козни нашего общего друга Георгия Бараташвили! Вот он-то, между прочим, и есть самый настоящий торговец живым товаром и уже не одну девушку из России запродал в публичный дом. Как же ты могла поверить этому негодяю, Наташа?

Девушка молчала.

— Ну, можешь не отвечать, я понимаю твою обиду… Кстати, у тебя есть тут во что переодеться после этого глупого спектакля? Я боюсь, как бы ты не простудилась.

Девушка молчала.

— Ну, ладно, как хочешь, упрямица ты этакая. Так вот, я не хотел огорчать Наташу заранее и о том, что она летит в Нью-Йорк одна, решил сказать ей перед самым отъездом. К тому лее накануне приехала ее сестра-близнец, и мне не хотелось омрачать их встречу…

Девушка молчала, пристально глядя в лицо Шмидту. И тут Шмидт вдруг побледнел и вгляделся в ее лицо. Умен и сообразителен был господин Хорст Шмидт!

— О черт! — воскликнул он вдруг, хватаясь за голову. — Какого же я свалял дурака!

— Это вы совершенно правильно изволили заметить, — с удовлетворением в голосе сказала Апраксина. — Вы сваляли самого полнейшего дурака, а мы вам в этом помогли, господин Шмидт. Да, это не Наташа Беляева, это ее сестра-близнец Татьяна. Бедную Наташу вы все-таки задушили и бросили в пруд, в чем только что признались в присутствии многих свидетелей.

— Свидетели? Вот вся эта эмигрантская шваль — свидетели, которые станут меня обвинять? — И Шмидт вдруг громко захохотал. — Да кто же им поверит на суде, графиня! Они же по-немецки знают по десять слов каждый, да и те все время путают! Присутствующая здесь моя дорогая жена Ева подтвердит, что эти нелегалы устроили тут какой-то бездарный спектакль с целью ввести меня в нервозное состояние. Отчасти им это удалось, но я уже сейчас совершенно не помню, что тут говорила эта русская девушка и что я отвечал ей в расстроенных чувствах. Но я думаю, что в суде с этим разберутся, и вы еще ответите за ваш провалившийся спектакль!

Апраксина с интересом за ним наблюдала.

Шмидт встал и подошел к забытой им на время жене. Никто из присутствующих не заметил, что она лежит в кресле с открытыми глазами. Шмидт ласково тронул ее за руку.

— Пойдем, дорогая! Спектакль окончен!

— Отойди от меня, Хорст, прошу тебя, отойди! — глухо сказала Ева Шмидт. — Я все слышала. Я не знаю теперь, где у тебя ложь, где у тебя правда, да и знать не хочу. Зато я знаю МОЮ ПРАВДУ.

Ева выпрямилась в кресле, а потом сгорбилась, бессильно опустив свои большие и сильные руки массажистки.

— Я хочу прямо сейчас рассказать, как все это было.

— Ева, я запрещаю тебе! — закричал Шмидт. — Не говори им ни слова, дорогая, пока я не найму тебе хорошего адвоката! Только в присутствии адвоката, Ева!

— Нет, сейчас, Хорст. Потом у меня может не хватить решимости.

Шмидт застонал. И все-таки сделал еще одну попытку:

— Мне весь этот театр смертельно надоел! Включая твою нелепую истерику, Ева. Если хочешь — оставайся, а я ухожу, и впредь, господин инспектор, я буду с вами разговаривать только в помещении полиции и в присутствии адвоката. Надеюсь, я могу идти?

— Да идите, идите, — устало сказал инспектор Миллер.

Шмидт твердым и быстрым шагом направился к дверям.

— Вы что, отпускаете его? — воскликнула Татьяна и бросилась было за Шмидтом.

Но ее перехватил Михаил.

— Танечка, успокойтесь — он далеко не уйдет, в саду его ждут полицейские!

И в самом деле, инспектор Миллер подошел к окну, вынул из кармана спортивный свисток и трижды оглушительно свистнул. Из сада ему ответил такой же свист, и через несколько минут двое полицейских ввели господина Хорста Шмидта обратно в гостиную, но уже в наручниках.

— Ага, вот вы и вернулись к нам, господин Шмидт! Прошу пожаловать! — не удержалась Апраксина. — Ну что ж, присаживайтесь. — Шмидт, как ни странно, послушно сел. — Госпожа Шмидт, вы хотели нам что-то сказать?

Ева Шмидт кивнула. От ее былой тяжелой самоуверенности не осталось и следа, она была совершенно раздавлена случившимся и даже не пыталась этого скрыть.

— Я хочу рассказать правду. Этот человек, мой муж Хорст Шмидт, обманывал меня всю нашу совместную жизнь, изменял мне с самыми разными женщинами. Я смирялась, пока это были немецкие женщины, у них просто были другие взгляды на то, что можно и чего нельзя, а меня воспитывали в строгих католических традициях. Я с юности знала, что развод для меня в принципе невозможен, и потому терпела. По крайней мере, эти женщины были во всех других отношениях, кроме морали, ничем не хуже и не лучше меня, да и не моложе: я считала, что Хорсту просто требуется разнообразие, ведь во всех других отношениях, в финансовом, например, он был вполне примерным мужем. Но когда он переключился на молодых эмигранток, я потеряла покой: мало того, что они все как одна были в два-три раза младше его, но ведь он еще мог от них чем-нибудь заразиться!

Анна возмущенно вскрикнула, инспектор крякнул, но Апраксина успокоила их и для Анны прибавила по-русски:

— Не надо обижаться, Анна! Перед нами много страдавший и психически неуравновешенный человек, так будем снисходительны к больному человеку, — и добавила уже по-немецки: — Продолжайте, пожалуйста, госпожа Шмидт, мы все вас очень внимательно слушаем.

— Спасибо, госпожа графиня… Ну вот, я не могла больше терпеть и решила принять меры. Я выследила его вот с этой женщиной! — Палец Евы обвиняющее указал на Татьяну. — Я не понимаю, как она вдруг снова оказалась живой…

— Ева, замолчи сейчас же! — приказал Хорст Шмидт, с ненавистью глядя на жену, — Мои женщины — это мое личное дело!

— Ты всегда так говорил, Хорст, и я молчала сколько могла, но сегодня я не буду молчать, я все скажу!

— Замолчать придется вам, господин Шмидт, — негромко сказал инспектор Миллер. — Иначе я вынужден буду вас отсюда вывести и отвезти прямиком в тюрьму.

Шмидт умолк.

— Так вот, — продолжала Ева Шмидт, совершенно не обратив внимания на слова инспектора, — я видела своими глазами, как он ее — вот ее! — задушил и потом утопил в пруду. Он схватил эту девушку за волосы и держал ее голову под водой, пока она не захлебнулась и не перестала брыкаться. Потом он затолкал ее тело под мост и ушел. Я поняла, что это уже не его личное дело, а уголовное дело!

Апраксина тревожно поглядела на Татьяну, но убедившись, что та слушает Еву Шмидт внимательно, но очень спокойно, видимо далеко не все понимая, успокоилась и сама.

— И не одна я видела Хорста в тот день в «Парадизе», — продолжала госпожа Шмидт.

— А! Наконец-то ты переходишь к своим собственным делишкам, старая стерва! — торжествующе сказал Шмидт и громко расхохотался.

Но жена, казалось, его не услышала. Она продолжала тем же монотонным голосом:

— Его видела в «Парадизе» княгиня Кето Махарадзе, видела его вот с нею! — И она опять уставила обвиняющий перст на Татьяну. — Поначалу я не придала этому значения, поскольку княгиня ничего мне об этом не сказала. Но молчала она только до тех пор, пока в ее дом не пришли из полиции и не предъявили ей для опознания фотографию убитой девушки. Она ее не опознала. Но мне она сказала, что видела моего мужа в «Парадизе» вместе с особой, фотографию которой ей предъявили сотрудники полиции. Она обещала мне, что будет молчать, если полиция не станет на нее слишком нажимать. Княгине очень нравился мой массаж, она много раз говорила, что только у меня такие крепкие и одновременно нежные руки. Я думаю, она не хотела терять меня. Но полиции она боялась и в тот же день начала увольнять слуг.

— Госпожа Шмидт, вы сказали мужу, что видели его в саду и что его видела княгиня Махарадзе? — спросил инспектор Миллер.

— А как же! Сказала в тот же день. Я думала, он после этого образумится и станет вести себя как следует.

— И как реагировал ваш муж?

— Он страшно перепугался и стал умолять меня спасти его, обещая за это верность на всю оставшуюся жизнь… Он сказал, что это можно сделать одним-единственным способом — убив княгиню Кето. Я не хотела терять мужа, и я это сделала. Я думала, что все это привяжет его ко мне… Но сегодня все изменилось, и я больше ничего не хочу, кроме одного: я хочу умереть, как умерли эти женщины, молодая и старая. Ведь теперь-то я знаю, что он все равно собирался бросить меня и сбежать от меня в Америку! — И госпожа Ева Шмидт обиженно заплакала.

— Я понимаю, что этот господин редкостный мерзавец, а наша бывшая сиделка — дура каких свет не видел, — сказала вдруг бабушка Нина, о которой все на время позабыли. — Но одного я так и не поняла: так на ком же этот господин женат? Он что, действительно вдовец той бедной утопленницы?

— Не утопленницы, а русалки, — поправила ее Апраксина. — Мы привыкли звать бедную Наташу Беляеву «русалкой» с того времени, когда еще ничего о ней не знали. Да, господин Шмидт — вдовец Натальи Беляевой и муж госпожи Евы Шмидт.

— Это как же так получается? — удивилась княгиня Нина.

— А он был женат на них обеих! — пояснила Апраксина. — Он официально оформил брак с Наташей Беляевой в Советском Союзе, будучи при этом уже много лет женат в Германии.

— Нет, каков негодяй! — возмутилась княгиня. — Инспектор, а можно уже убрать этого человека из моего дома? Я не хочу больше терпеть его тут.

— Ваша просьба будет немедленно исполнена, княгиня, — сказал инспектор Миллер и тут же велел полицейским увести обоих супругов. Еве Шмидт наручников надевать не стали, ее просто взяли под руки.

Когда арестованных вывели, в гостиной наступила тишина. Какой-то рассеянный шмель залетел сквозь открытые на веранду двери и начал кружить по комнате с гудением, чем-то напоминавшим самоуверенный бас господина Хорста Шмидта… Все смотрели на шмеля и молчали.

И тут на пороге спальни появилась скорбная фигура в белом балахоне.

— Ну теперь-то я могу уже выйти? Я ждала-ждала, пока за мной кто-нибудь придет, но никто обо мне так и не вспомнил!

Это была Эльжбета, с блеском сыгравшая короткую роль призрака княгини Кето, а потом начисто забытая неблагодарными зрителями! И как ни велико было угнетенное напряжение в комнате, но при виде Эльжбеты все дружно рассмеялись и тут же принялись наперебой обсуждать игру Эльжбеты и Татьяны и весь спектакль в целом.

— Да простят меня наши молодые актрисы, — сказала бабушка Нина, — но лучше всех играл, конечно, господин Хорст Шмидт. Какой великий актер погиб! Конечно, мне тяжело было узнать, как и почему погибла моя несчастная невестка Кето, но все-таки не оценить его игру я не могла. Однако мы забыли о той, кому принадлежала идея и режиссура этого неподражаемого спектакля — о графине Апраксиной!

А графини Апраксиной в гостиной уже не было. Никто не успел заметить, как инспектор Миллер и графиня Апраксина покинули гостиную бабушки Нины — они ушли по-английски, не прощаясь.

Через три дня на кладбище «Перлаховский Лес» состоялись скромные похороны Натальи Беляевой. Полиция наконец установила ее личность, и тело бедной «русалки» было отдано для похорон ее сестре Татьяне Беляевой, проживающей в Мюнхене на законных основаниях. Кладбище выбрала графиня Апраксина.

— Это очень хорошее место! — сказала она Татьяне. — До войны тут был только лес, а во время войны на его окраине построили тюрьму для военных преступников; вот их и стали хоронить после казни прямо в лесу. На этом кладбище похоронены члены антифашистского студенческого движения «Белая Роза». Участником его был наш прихожанин, русский немец Александр Шморель, православный мученик за веру. Он написал философскую работу о несовместимости христианства и фашизма. Нацисты требовали, чтобы он отрекся от нее в печати и обещали за это сохранить ему жизнь. Но он устоял и принял мученическую смерть. Я покажу вам, Таня, его могилу: на ней всегда лежат белые розы. Потом здесь стали хоронить и других усопших, кладбище разрослось, но лес постарались сохранить. А еще позже здесь построили русский храм и стали хоронить и других православных. Здесь похоронена сестра композитора Рахманинова, поэт Евгений Кушев, муж писательницы Юлии Вознесенской, болгарский священник отец Николай и другие наши эмигранты.

— Вы хотите сказать, что моя Наташка будет лежать в хорошей компании? — сквозь слезы улыбнулась Татьяна.

— Вот именно!

— Ладно, пусть будет по-вашему…

На похороны собралась тоже неплохая компания. Отпевал рабу Божию Наталию и служил на могиле литию священник местного храма, отец Николай Артемов, а присутствовали все, кто знал Наташу при жизни и узнал после смерти: сама Татьяна, неразлучная пара инспектор Миллер и графиня Апраксина, княгиня Нина Махарадзе и ее названая внучка Анна, их садовник Михаил, впрочем, с сентября уже не садовник, а преподаватель в мюнхенском университете, а также Эльжбета и Айно. Приехали даже барон и баронесса фон Ляйбниц. Не было только Георгия Бараташвили, поскольку он все еще находился в заключении. Неизвестно, знал ли он о дне и часе похорон Натальи Беляевой, но в своей камере он мог слышать доносящийся сюда звон церковного колокола, когда гроб с телом новопреставленной рабы Божьей Наталии выносили из церкви после отпевания, ведь тюрьма, в которой его содержали, находилась как раз возле кладбища и даже примыкала к его стене.

Место захоронения было выбрано так удачно, что отсюда был виден православный храм святых Новомучеников и исповедников российских и уж, конечно, здесь тоже был прекрасно слышен звон церковных колоколов с его колокольни, только что построенной на пожертвования прихожан. А прихожан у храма с каждым годом становилось все больше и больше, люди все прибывали и прибывали из Советского Союза, и у многих из них судьбы складывались удачней, чем у Наташи Беляевой. А может, и не так уж удачно они складывались, и поэтому люди шли и шли в храм… Во всяком случае, деньги на колокольню собрать они сумели. А колокола, звонившие для нее в тот день, привезли из России.

DР — displaced persons (англ.) — перемещенные лица.

Потир и лжица — литургические атрибуты в Православной церкви.

НТС — Народно-Трудовой Союз (российских солидаристов) — крупнейшая русская политическая партия в эмиграции, основанная в 1930 г. в Белграде и дожившая до наших дней.

Хайнц Гюнтер Консалик — преуспевающий автор дешевых популярных романов в Германии.

Ин. 21, 15.