Работодатели терпеть не могут парней вроде меня. Чтобы жить и кататься по миру, мне нужны деньги. Поэтому нет работы, от которой бы я отказался. В моей карьере имеется даже такой перл, как работа сэндвичем в гипермаркете: полтора месяца подряд я ходил среди прилавков в костюме красного мобильного телефона Nokia.

И все равно. Наверное, по мне видно, что все это ненадолго. Я прихожу просить работу, протягиваю работодателю документы, и тот понимает: бок о бок прожить со мной жизнь не выйдет. Скоро я заберу эти документы назад, распихаю зарплату по карманам и свалю.

Как-то я посчитал, сколько всего профессий сменил к тридцати годам. Число получилось ужасающим. Особенно на фоне моего отца, который в прошлом году вышел на пенсию, а до этого несколько десятилетий подряд не увольнялся вообще ни разу, а только (еще при Горбачеве) перевелся как-то из отдела в отдел.

Нигде и никогда я не работал дольше девяти месяцев. Последняя (двадцать седьмая по счету) запись в моей трудовой книжке датирована 1996-м годом. После этого я работал в основном по договору, а книжку сохранил как сувенир. Я никогда в жизни не платил налогов и ничего не отчислял в фонд своей пенсии. Устроюсь, скоплю денег, уеду. Вернусь, назанимаю кучу денег, рано или поздно снова устроюсь на работу, отдам долги и еще раз уеду. За что работодателям меня любить? Они-то ведь никуда не ездят.

В прошлом году я получал зарплату в довольно большой PR-конторе. Денег на этой работе было не много, а смысла в ней не было вообще. Мне нужны были пиарные деньги: ни на какую другую работу меня не брали. Но сама работа доводила меня до истерики.

Труднее всего было под Новый год. 31 декабря 2004 года контора еще работала, у всех был рабочий день, а 3 января сотрудникам было велено снова выходить на работу. За неделю до праздника я посчитал свободные дни и наличные деньги. Выходило, что на полтора дня я могу куда-нибудь съездить. Дольше, чем на полтора дня, вырваться не получалось, но с другой стороны, если бы я не съездил вообще никуда, то просто сошел бы с ума.

Времени самостоятельно колдовать с визами уже не оставалось. Я начал обзванивать турагентства. Это было бесперспективно. Путевки были раскуплены еще в ноябре. Я говорил, что черт с ними, с теплыми краями, и просил отправить меня хотя бы в Финляндию. Мне отвечали, что под Новый год как раз путевки в Финляндию (на родину Санты) кончились первыми и нужно было думать раньше.

В результате 2 января вместо теплых краев и вместо Финляндии я отправился на автобусную экскурсию в деревню Старая Ладога Ленинградской области.

Погода была такая, будто наверху все опять напились, заскандалили, опрокинули пепельницу и мир внизу стал серым.

Ни запахов. Ни цветов. До дыр застиранный мир. Любые оттенки серого, а вот других колоров, прости, браток, у нас тут не водится. Поверить в существование Калифорнии, где всегда солнце и жажду утоляют, просто срывая с деревьев мандарины, — поверить в это было невозможно, как в опасную ересь.

Экскурсионный автобус уходил в несусветную рань с Московского проспекта. До половины седьмого утра я мерз на улице совсем один и оббивал носками ботинок льдинки, прилипшие к водосточной трубе. В витринах стояли грустные лысые женщины-манекены.

Потом стали подтягиваться и другие экскурсанты. У них были опухшие лица. Рано утром все мы, люди, не таковы, как в остальное время. В десять минут восьмого появился водитель. Он пробурчал извинения за опоздание, прогрел двигатель и кивнул пассажирам, чтобы залезали в салон греться.

Экскурсовод появился последним. Он плюхнулся на сиденье, втянул голову в воротник немодного пальто. Еще через минуту наш автобус выехал за черту города, а через час мы приближались к Ладожскому озеру. Дорога была белой от снега и отполированной, а земля по сторонам от дороги, наоборот, черной.

Выцветшие краски. Промерзшая почва. Семь месяцев в году — снег. Даже летом дети ходят в теплых курточках и комбинезонах. Серая хвоя. Черные торфяные болота. Корявые стволы старых деревьев. Что ж ты так неважно выглядишь, моя северная Родина?

Никогда мне не было дела до других людей. Жизнь я прожил сам по себе. И уж тем более никогда мне не было дела до страны, в которой я живу. А потом мне исполнилось тридцать, а потом — еще больше, чем тридцать, и страна стала важна для меня, как вдруг становится важна ушедшая к другому жена, с которой прежде ленился даже целоваться перед сексом.

К полудню мы заехали перекусить. Ланч был сервирован в опрятной деревенской столовой. Пассажиры успели отоспаться и теперь даже пробовали улыбаться. Мне досталось место за столиком рядом с экскурсоводом. На десерт официантка предложила всем нам мороженого. По такой погоде это было странно. Молодой экскурсовод сказал, что любит не пломбир, а просто beer. Он заказал себе бокал пива.

В 1960-х советские туристические агентства запустили два новых громких маршрута: «Золотое кольцо» вокруг Москвы и «Серебряное кольцо» вокруг Петербурга. Денег, правда, хватило на раскрутку только первого, «золотого»: Троице-Сергиева лавра, Ростов, Суздаль, Ярославль… Кокошники, блины и построенные из бетонных блоков макеты древнерусских храмов.

«Серебряный» маршрут так и остался необъезженным. Хотя старинных руин в Ленинградской области хватает. Входить в маршрут должны были пять крепостей, два больших монастыря, Выборгский замок и Новгород с Псковом.

Серые елки, торчащий из-под земли гранит, свинцовая вода. Я дожил до тридцати лет, и все эти погрызенные временем руины вдруг стали для меня очень важны. Мне хотелось приехать сюда. Посмотреть на эти камни… потрогать их… что-нибудь у камней узнать… не знаю что.

Моя страна прожила свою жизнь. Я прожил свою. Не знаю насчет страны, а я свою жизнь собирался прожить совсем иначе.

Прежде чем въехать в саму Ладогу, автобус остановился возле могилы Вещего Олега. Жрецы предсказали Олегу смерть от коня, и тот велел пасти четвероногого друга где-то здесь, на ладожских заливных лужках. Потом в черепе коня поселилась ядовитая змея, которой не нравилось, чтобы по облюбованному ею черепу кто попало ходил ногами. В 912 году Вещий Олег умер от змеиного укуса, и приятели насыпали над его телом здоровенный курган.

Тысячу лет спустя курган взялся на собственные средства исследовать некий поляк. Средств хватило, только чтобы выкопать посреди кургана здоровенную ямищу. Так и не дойдя до самого захоронения, поляк бросил раскопки и съехал на историческую родину. Что там находится ниже линии раскопа, не известно до сих пор.

Экскурсанты вылезли из теплого автобуса. Забираться на обледенелый могильный холм было сложно. На вершине холма стоял ладожский мужчина и его десятилетняя дочка. Папа носил очки и был в домино пьян.

— Ты, доча, смотри… Тут ведь все не просто так… Тут, блин, доча, энергетика…

Самому папаше энергии не хватало. Он шатался и поливал могилу пивом из зажатой в руках баночки.

— А те, которые из городов к нам, доча, приезжают… как сказать-то?.. они, доча, не понимают…

Наш экскурсовод тоже выпил пива уже с утра. Он стоял от ладожца в полуметре и не обращал на него никакого внимания. Перекрикивая дядькины завывания, экскурсовод рассказывал об истории кургана.

Торчать на вершине было холодно. Руки я кутал в перчатки, которые еще осенью купил в Вене. У них были обрезанные пальцы, а если становилось совсем холодно, то сверху можно было натянуть еще и отдельно пришитую к перчатке варежку. Варежки были дорогие, зато удобные.

Потом я спустился с кургана вниз и залез обратно в автобус. Через замерзшие стекла мне был виден кусочек древнерусской реки Волхов. Откуда ж ты взялась, моя Родина, слишком странная даже для меня, русского?

Нынешняя Старая Ладога — деревня в Ленобласти. Над избами вьются печные дымки. Всего одно кафе с фирменным блюдом «разливная водка». Наш автобус припарковался на улице Варяжской. Ладога — маленькое село, зато местная Варяжская улица — самая древняя в стране.

Проложили Варяжскую улицу древние варяги — рыжебородые шведские убийцы. 1200 лет назад они приезжали в Старую Ладогу, пересаживались с больших морских драккаров на плоскодонные речные посудины, спускались еще ниже по течению, грабили местное население, жгли нищие села и насиловали белоголовых незагорелых женщин, а потом возвращались назад, на названную в их честь улицу, и пропивали награбленное…

Здесь, в Ладоге, шведы поклонялись своим бородатым богам. Здесь они умирали и на вершинах их курганов воины приносили Одину кровавые жертвы. Возвращаясь домой в Швецию, варяги скучали по Ладоге и во время пирушек просили скальдов спеть о любимой Варяжской улице.

В 862 году на Варяжской улице поселился конунг Рюрик с братьями и дружиной. Братья скоро умерли, а дружина перебралась чуть южнее, туда, где сегодня лежит город Новгород. Именно с этой даты начинается отсчет русской истории.

Я бы полюбил тебя, моя страна. Так многие делают, и жить ради тебя, наверное, проще, чем неизвестно ради чего. Но я до сих пор не вижу, за что тебя любить, да и на то, чтобы стать для меня смыслом всей жизни, ты не тянешь.

Экскурсанты побрели осматривать крепость. Я с ними не пошел. От крепости к реке Волхов вели каменные ступени. Я спустился к воде. Пейзаж напоминал романы Толкиена. Серая хмурая земля. Чужое небо. Этот застиранный край просто не может быть моей родиной. Он вообще не приспособлен для жизни.

Моя страна началась с этих пригорков. Тысячу с чем-то лет назад именно здесь все и завертелось. Я сел на корточки, стянул варежку и положил руку на камни. Они были холодные. Покрытые инеем. Я ничего не почувствовал.

Лет сто назад в Ладоге активно искали могилу Рюрика. Монахи соседнего монастыря как-то разгребли завалы в проложенном под крепостью подземном ходе и умудрились добраться до камеры, где стоял золотой гроб конунга.

Врут смелые очевидцы. Нет и никогда не было в Ладоге золотого Рюрикова гроба. Не существовало, скорее всего, и самого конунга Рюрика. Хотя его могилу в Ладоге ищут до сих пор. Я сам видел типов с металлоискателями, которые бродили вокруг крепостных стен. На что эти люди тратят свое время?

Вся земля перелопачена. Археология больше не порадует нас ни единым открытием. Так же, как не порадуют нас физика, химия, биология и ни одна другая наука. Все, что можно было узнать об окружающем мире, уже известно.

Лучшие умы человечества веками трудились над техническими изобретениями. Результат выглядит жалко. Вся техническая революция привела всего-навсего к тому, что по MTV теперь постоянно предлагают скачать прослушиваемую мелодию себе на мобильный телефон.

От изобретения паровоза до изобретения компьютера прошло всего 136 лет. Между этими событиями уместилось открытие других галактик, покорение полюсов и Эвереста, расшифровка ДНК, запуск человека в космос и повсеместное внедрение телевидения. Археологи за это же время открыли Трою и гробницу Тутанхамона. Но вот золотой гроб Рюрика им все-таки не найти. Земля отдала все, что имела. Впереди нас не ждет ни единое археологическое открытие. Сейчас специалисты уточнят некоторые нюансы, и всю научную лавочку можно прикрывать.

Еще недавно будущее представляли, читая Герберта Уэллса. Теперь — читая Ирвина Уэлша. Земля отдала все, что имела: сокровища Трои и собственные, земные сокровища — нефть, газ, цветные металлы. Мировые запасы газа и нефти кончатся всего через несколько лет. Еще недавно говорили, будто это произойдет спустя десятилетия. А теперь говорят, что это случится буквально послезавтра.

Нефть кончится, последний литр бензина сгорит в чьем-то авто, экономика России рухнет, арабские шейхи обнищают и пересядут с «кадиллаков» на верблюдов, а у американцев не останется цели, ради которой стоит вести колониальные войны. Автотрассы и виадуки опустеют. Остатки автомобилей станут ржаветь там, где их застал момент окончательного исчезновения топлива.

Мое поколение — не очень приятное. Но оно — последнее поколение, которое живет в нынешнем мире. У вас в квартире когда-нибудь отключали свет? Представьте, как тоскливо станет в тот момент, когда электричество кончится по всей планете.

К началу 2010-х годов планета Земля перестанет быть похожа на саму себя. Жизнь изменится так сильно, что вы решите, будто перед вами какая-то другая планета.

Мир станет жить совсем иначе. Кончилось все.

Ничего больше не будет.

Ничего.

Видели когда-нибудь, как на древнеегипетских фресках изображалось катание фараона по Нилу? Рядом с лодкой там всегда нарисованы такие маленькие птички, типа отожравшихся воробьев. К нашему времени в живых не осталось ни единого фараона, но птички были на месте и целыми стаями носились над водой.

Круизы по Нилу уже лет десять как запрещены египетскими законами. Террористическая угроза: прогулочные кораблики — слишком легкая мишень для моджахедских гранатометов. Это не помешало мне дойти до набережной, нанять на пристани возле площади Тахрир арабскую пирогу и устроить себе маленький одноместный круиз. Причем за деньги, за которые в Петербурге любому водителю было бы влом довезти меня даже от дома до метро.

Пирога принадлежала двум заспанным флибустьерам. Они только что проснулись и носом чуяли: я несу им наживу.

— Мистер! Мистер! Хотите почувствовать себя фараоном?

— Нет. Фараоном не хочу.

— Мистер! Фараоном… Почувствовать…

— Я хочу доехать до района Фустат. Вы знаете, где это? Фустат! Понимаете?

— Фустат? О, Фустат! Сюда! Сюда! Сейчас вы почувствуете себя фараоном!

Над Каиром лежал утренний туман. Берегов было не рассмотреть. Мы договорились, куда именно парни меня довезут, и я отдал им деньги. Сразу после этого флибустьеры забыли о том, что собирались ехать в Фустат, зарулили в грязную нильскую протоку и долго писали с борта в воду.

— Хотите курнуть, мистер? Отличный хэш.

Они произносили это слово как «аш».

— Не хочу.

— Зря. Помогает проснуться.

Было очень тихо. Даже Нил почти не журчал. Потом мы наконец поехали. Пирога разогналась довольно прилично. В лицо бил холодный ветер. Еще дома, в Петербурге, я застудил себе коренной зуб, и он до сих пор побаливал. Я чувствовал, что голова моя опять замерзает, и боялся, как бы зуб не стал болеть сильнее.

Я взял у лодочников одеяло и укутался в него по самый нос. Одеяло жутко пахло грязными телами и еще более грязными носками писающих в воды Нила и курящих черт знает что каирских флибустьеров.

До Каира я добирался с пересадкой в Германии. В транзитном аэропорту во Франкфурте я просидел больше четырех часов. Просто рассматривал громадное, размером со стену, тонированное стекло.

Скоро объявят посадку в самолет. Лайнер разгонится и взлетит. Я немного попереживаю из-за того, как там по прилете все выйдет с отелем, и еще подумаю о том, как не хочется возвращаться в серый зимний Петербург… а возвращаться и не придется.

Какова ты на вкус, моя собственная смерть?

Скажем, я сижу у иллюминатора. Снаружи виден кусочек «боинговского» крыла. Словно в замедленной съемке крыло трескается, крошится под жутким давлением встречного воздуха, разделяется на множество мелких зазубренных осколков. Один пробивает обшивку самолета и сносит мне полчерепа. Из всего самолета я погибаю первым, а остальные спустя минуту.

Или так:

Мы летим уже третий час. Двигатели гудят ровно… а потом что-то кашляет первый раз. Скоро гул исчезает совсем. Самолет словно налетает на невидимую стену и заваливается носом вперед. В иллюминаторе внизу мелькает блин земли. Тело, мое привычное тело, съеживается от ужаса. Тело становится мне тесным. Машина рушится с десятикилометровой высоты и всмятку размазывает тело о грунт. Оно перестает быть привычным… Становится непривычным…

Или так:

Сосулька самолетного салона разламывается прямо в воздухе. Мгновение невесомости — а потом мы все вместе ухаем вниз. Сердце мое не выдерживает и рвется в клочки. Из горла наружу выплескивается сразу несколько литров черной венозной крови. Брызги-шарики долго летят к земле то чуть обгоняя, то чуть отставая от моего уже мертвого лица.

Я не боюсь авиакатастроф. Просто иногда мне действительно интересно: какова она на вкус, моя собственная смерть?

Самолет взлетел, а через четыре часа приземлился. Рутина: никакой беды не случилось. Я вышел из аэропорта, поймал такси, доехал до каирского района аль-Тауфикийя, нашел недорогой отель, заплатил за две ночи вперед и лег спать. За окном сигналили машины.

Каир — непрекращающаяся клаустрофобия. Это как прийти на концерт The Exploited, быть прижатым визжащей толпой к самой сцене и остаться там навсегда. Переполненные улицы, тысячи сигналящих машин. Двадцать миллионов круглосуточно орущих арабов — кто такое вынесет?

Пять тысяч лет тому назад на месте Каира стояла величественная столица Древнего Египта, город Мемфис. Именно отсюда победоносные армии фараонов отправлялись на завоевание мира. Сегодня от Мемфиса не осталось ничего. Ни единой руинки.

Потом Древний Египет сгнил. На месте Мемфиса римляне построили крепость «Вавилон-на-Ниле». Гарнизон Вавилона контролировал земли от Александрии до Эфиопии. Сегодня от крепости остались две крепостные башни: одна целиком, а вторая наполовину разрушенная. Та, что поцелее, вся оклеена выцветшими, ободранными, полинявшими, но не сдавшимися рекламными плакатиками ZANUSSI.

Потом римляне были вырезаны безжалостными мусульманскими наездниками. На руинах Вавилона арабы основали аль-Кахиру — Каир, «град победоносный». Семь столетий Каир был самым роскошным мегаполисом вселенной. Здесь и сегодня на каждой улице больше шедевров исламской архитектуры, чем во всем остальном мире.

Вечерами я сидел у себя в отеле, курил и через дырочки в ставнях смотрел на улицу. При фараоне Рамсесе II в древнеегипетском Мемфисе жило несколько сот тысяч человек. Потом Мемфис пал. Дворцы и каналы занесло песком. В Александрии Египетской, самом густонаселенном городе античного мира, жило полмиллиона человек. Потом Александрия пала. На ее руинах осталось всего шесть семей неграмотных рыбаков. При халифах из династии Фатимидов в Каире жил миллион человек…

Я выкидывал докуренную сигарету наружу, тут же закуривал следующую и думал: куда же девались все эти миллионы, полумиллионы и четвертьмиллионы людей? Черт с ними, с занесенными песком городами, — куда девались люди?

Приблизительно треть территории современного Каира занимают кладбища. За несколько тысячелетий людей здесь нахоронили столько, что двадцать миллионов живых каирцев смотрятся забавным исключением.

На горизонте ослепительно белые холмы. На холмах — турецкая Цитадель. До самых холмов — бесконечные могилы, мавзолеи, мечети, склепы и минареты. Груды мусора, битого кирпича, песка и фекалий высотой с пятиэтажный дом. Из-под пустых бутылок и мятых газет торчат цементные надгробия.

На кладбищах, прямо в склепах, живет довольно много народу. Город мертвых в Каире — один из самых населенных кварталов. Бродят мужчины в мусульманских балахонах, похожих на женские платья. Смеются голые дети. В ушах у девочек — золотые сережки. Кое-где из жилищ слышится музычка. Далеко-далеко сигналят машины. Они всегда здесь сигналят.

Живя в Каире, я ходил гулять по кладбищам ежедневно. Как-то решил срезать угол, свернул с тропинки, сделал всего несколько шагов и был атакован стаей собак. А может, отожравшихся на мертвечине шакалов. Они бросились на меня без предупреждения и предварительного гавканья: молча и сразу.

У той псины, которую я успел пнуть, был розовый отвисший живот, весь в кожаных складках. Я взмахнул крыльями и взлетел на вершину пятиметрового минаретика. Правда, по дороге содрал себе ноготь на большом пальце правой руки. Он до сих пор растет у меня немного кривой. Я цеплялся за древние, крошащиеся кирпичи, подтягивался все выше и орал на всех худо-бедно известных языках. Добрые аборигены отогнали собак, помогли мне спуститься, а потом долго смеялись, хлопали по спине и благодарили за доставленное развлечение.

В другой раз в самом дальнем углу города мертвых я забрел в огромную и совершенно пустую мечеть. Потолок ее сгнил. Стены были покрыты гарью. Обувь у входа забирал уродливый чернокожий карлик. Каменный пол был вытоптан до зеркального блеска.

Справа от михраба я разглядел дверной проем. За ним начинались спиральные ступени на минарет. Я долго лез по этим ступеням. Окон в минарете не было, на лестнице было абсолютно темно. Я руками нащупывал следующую ступеньку и боялся думать, как потом стану слезать вниз. Зато с вершины минарета открывался роскошный вид на Каир. Город тысячи и одной ночи в году.

Сверху я долго смотрел на бесконечное, от горизонта до горизонта кладбище. Я хотел жить, а вместо этого каждое мгновение умирал, и если что-то не предпринять прямо сейчас, то скоро я, наверное, умру насовсем.

Черт возьми! Мы рождаемся, чуть-чуть взрослеем, учимся без почтения относиться к родителям, влюбляемся в музыку каких-нибудь мазефакеров, типа U2, потом влюбляемся в девчонку (такую же прыщавую, как мы сами) и верим, что так будет вечно… Потом любимая песня, под которую ты танцевал с тощими одноклассницами, превращается в омерзительное ретро. И одеколон One Man Show, который казался тебе лучшим запахом во вселенной, начинает вызывать лишь тошноту. И ты с ужасом ощущаешь, что родители, с которыми ты насмерть боролся в детстве, скоро умрут, а твои собственные дети в разговоре с тобой начинают презрительно кривить губы… как-то уж больно знакомым образом они их кривят… кого это они тебе напоминают, а?.. И все это значит лишь одно: скоро ты станешь надгробием и чужие люди станут равнодушно читать буквы с этого надгробия…

А три самые известные могилы Каира расположены на левом берегу Нила. Из центра города ехать до них минут двадцать-сорок: зависит от пробок.

Вблизи великие египетские пирамиды смотрятся жалко. Больше всего они напоминают груду строительного мусора. Туристы платят за такси, чтобы попасть к пирамидам, потом платят за вход, чтобы подойти к пирамидам поближе, потом платят еще раз, чтобы пройти внутрь самих пирамид, потом мучительно ищут в окрестностях хоть один туалет, а в окрестностях нет ни единого туалета, потом они платят таксистам за обратную дорогу и, возвращаясь на родину, закатывают глаза: ах, это впечатление на всю жизнь!

Никто не может признаться, что их надули и в реальности пирамиды не стоят и десятой доли уплаченных денег, потому что вся египетская археология — выдумка современных туроператоров.

Людям хочется, чтобы всепожирающий Молох был не всемогущ. Чтобы на свете нашлось хоть что-то, обо что поломает зубы даже время. За этим европейцы и едут смотреть на каменные руины Египта. Им никто не сказал, что на самом-то деле Молох всемогущ.

Если поставить камеру, которая делала бы один-единственный кадр в год, то получившееся 10-минутное кино было бы страшнее любого Хичкока. В лицо человеку заглянул бы зверь, жрущий города, и, возможно, мы услышали бы хруст и стоны заживо сгрызаемых колонн. Людям с больным сердцем вход в зал, где станут демонстрировать эту картину, был бы запрещен.

Неправда, будто время боится пирамид — время ничего не боится. Все, что создано человеком, будет разрушено временем. Иначе не бывает. Великие столицы древности неплохо смотрятся на фото, но в реальности все они — лишь жалкая кучка камней. Я видел египетские Фивы, греческие Микены, турецкую Антиохию, каракумский Ургенч, пакистанскую Хараппу, китайский Сиань, мексиканскую Чичен-Ицу. Я видел все столицы всех легендарных империй древности. Расчищенная от камней площадка… торчащий из земли обрубок колонны… в щебень перемолотые изваяния… Больше там ничего нет.

Могилы фараонов все еще разбросаны по нильским берегам. А сами владыки Обеих Земель давно переместились из гробов в витрины Каирского музея.

Главное содержание музея — отломанные ноги безымянных фараонов. Десятки тысяч бесформенных каменных ломтей. Вход в музей стоит почти десять долларов — но это не все. Чтобы пройти в «Зал царских мумий», нужно купить дополнительный (еще более дорогой) билет. У входа висит значок «Не болтать!». Туристы платят за осмотр мертвых фараонов кучу денег и болтают в полный голос.

Свет в зале немного притушен. У мертвой королевы Неджмет, жены фараона Херихора, заплетены африканские косички. Из-под свалявшихся волос местами торчит серый череп. Женщины-туристки светят на ее мертвую голову фонариком-указкой и обсуждают прическу.

Жутче всех выглядит эфиопский самозванец Секененр. Проломленная голова, срезанные с лица губы, скрюченные пальцы с длинными ногтями. Мальчик и девочка экскурсанты разглядывают самозванца, прихлебывая холодную «коку» из бутылочки.

Выставленные в витринах мужчины и женщины свою смерть уже встретили. Думали они о ней или не думали, теперь-то им уже отлично известно, какова она на вкус. Фараоны строили гробницы, велели рисовать на стенах смешных человечков в профиль — а потом умирали. Были живыми, но переставали быть.

Сейчас я жив. Как именно умру — пока не знаю. Честно сказать, я и до нынешнего-то своего возраста жить не собирался. А ведь когда-нибудь мне, наверное, исполнится и шестьдесят… и больше.

Я лежу дома. Старый, не способный даже доковылять до туалета. Закрывая морщинистые, как у черепахи, веки, я засыпаю. С утра скрюченное старое тело находят родственники. Молодые скоты, думающие, что уж они-то будут жить вечно.

Впрочем, в наше время старики редко умирают дома. Скорее всего, сперва меня отправят в больницу, и там доктор пощупает пульс, выйдет к сидящим в приемном покое родным и скажет, что состояние, конечно, тяжелое, но они сделают все возможное. Вечером, после работы, доктор поедет домой. Он будет смотреть телевизор и есть приготовленный женой ужин. А родственники по дороге из больницы обсудят, как надоела эта зима и скорей бы уж май, чтобы поехать на море. А для меня не будет ни вечера, ни мая, потому что в это самое мгновение я умру и сегодняшнее сегодня не кончится для меня никогда.

Врач станет щупать все новые пульсы. Родственники похоронят мое тело. А может, кремируют — это дешевле и быстрее. Они все-таки уедут в отпуск на море. Мне будет все равно. И насчет их отпуска, и насчет кремации. Как бы красива ни была моя могила, долго-то она все равно не простоит. Тем более что вряд ли найдется кто-то, кто станет за ней ухаживать. Я ведь видел могилы самых известных жителей планеты, но на могилы собственных бабушек и дедушек не ездил никогда.

В начале 1990-х годов я жил в самом центре Петербурга, а ночи проводил в петербургском «Jazz-club’е». Как-то, возвращаясь под утро домой, я обнаружил, что на площади перед Преображенским собором установили новый памятник. Я подошел посмотреть поближе.

Была теплая, летняя белая ночь. Вернее, уже утро. На площади было тепло и пусто. Кого именно изображает памятник, понять мне не удалось. На постаменте стоял зеленый бронзовый конь с крыльями, а на коне сидел усатый дядька прусского вида. Я посмотрел дядьке в лицо. Еще раз обошел вокруг. Какой-нибудь малоизвестный Романов? Нестор Махно?

Начало 1990-х было смутным временем. Новый памятник мог изображать кого угодно. Страна не понимала своего завтра и вытаскивала из вчера самые причудливые фигуры. За то время, пока я сидел в «Jazz-club’е», в стране запросто мог появиться новый общенациональный герой — это было бы не странно. Вот только почему у геройского коня растут крылья? Аллегория военной мощи? Новое видение музы Пушкина?

Пока я рассматривал памятник, из-за поворота, со стороны Фонтанки, на площадь выехал танк. Над площадью понеслись многократно усиленные эхом английские слова из громкоговорителя. Вращая грозными гусеницами, танк пёр прямо на меня.

Я отскочил на тротуар. Танк обдал меня вонючим солярочным дымом. Мгновение подумав, он всем корпусом впилился в памятник и своротил его к едрен-фене. Многотонный постамент сложился как гармошка, а дядька с конем плюхнулся танку прямо на башню. Я застыл на тротуаре с открытым ртом.

Над площадью все еще неслись трассирующие иностранные слова. Танк с памятником на крыше замер посреди площади. Я был близок к обмороку.

Неподалеку от танка я разглядел милиционера. Он смотрел на происходящее равнодушно. Я подошел поближе и спросил: что происходит? Началась война? Милиционер устало вздохнул:

— Американцы кино снимают. Про Джеймса Бонда. Называется «Золотой глаз».

Я родился в самом начале Литейного. В здании, стоящем на пересечении проспекта и набережной Невы, напротив Финляндского вокзала.

Мои родители жили там в коммунальной квартире чудовищных размеров. Кроме нас — еще двадцать семей. В квартире были лепные потолки и окна неимоверной высоты. Помыть их было невозможно, даже если встанешь на цыпочки и вытянешь руку со шваброй. Парадная лестница имела двенадцать пролетов — каждый по восемь метров в ширину. У пожилых соседей уходило по полтора часа, чтобы взобраться на последний этаж.

Окна моей комнаты выходили на Неву. Когда, маленьким, я из окна смотрел салют на 7 ноября, то видел залпы сразу с четырех точек: от крейсера «Аврора», от Петропавловской крепости, со Стрелки Васильевского острова, из-за тюрьмы «Кресты»… Я лежал на подоконнике, и этот город был весь моим.

Задним фасадом мой дом выходил на «Большой дом» — офис ленинградского КГБ. В начале 1960-х в камерах «Большого дома» томился поэт Иосиф Бродский. За двадцать с лишним лет до него здесь застрелили Даниила Хармса. А еще за двадцать с лишним лет до этого на месте «Большого дома» располагался Петербургский суд. И первая победоносная русская революция началась с того, что здание было сожжено и разграблено.

На рассвете 27 февраля 1917 года на Литейный проспект повалили толпы вооруженных солдат. Утром солдаты уже перебили своих офицеров и взломали склады оружия. Теперь толпа ворвалась в здание суда. Кабинеты были разгромлены, бумаги свалены в кучу и подожжены.

К месту события прибыли пожарные. Восставшие запретили им тушить здание. Пожарные промолчали и уехали.

Солдаты провели митинг и всей толпой через Литейный мост двинули к тюрьме «Кресты». Надзиратели заперлись внутри и приготовились к осаде. Солдаты предложили им сдаться по-хорошему. Надзиратели все взвесили и приняли предложение. Две тысячи зэков вывалили на улицу. Среди них были политические узники. Так у солдатского бунта появились вожаки, и все происходящее из хулиганского дебоша превратилось в Февральскую революцию.

В том году священные империи рушились по всему миру. Русская Февральская революция… Синьхайская революция в Китае… анархический путч в Испании… революция младотурок в Оттоманской империи… крах Австро-Венгрии… и веселая безымянная революция в Мексике.

Священные империи рушились одна за другой. К 1920-м годам священного в мире почти совсем не осталось. Зато можно было заниматься тем, о чем давно мечтал. Каждый стал сам себе господин.

Самоубийства в те годы были модны. Томные набриолиненные типчики донюхивали последнюю дозу кокаина и усталой рукой пускали себе пулю в висок. Поддавшись поветрию, с собой покончила и Русская империя.

По-другому выйти и не могло. На самом деле империя была мертва задолго до 1917-го. А тут еще в столице начались перебои с хлебом. Собравшись в очередь перед булочной, люди впервые взглянули друг другу в глаза, впервые поговорили начистоту и поняли, что больше не хотят так жить. Люди в очереди заорали: «Хватит!» — и император не раздумывая отрекся от престола. Империя пала, и мир кончился.

После Февральской революции город еще долго оставался в руках восставших. Продовольственные магазины брались штурмом. Труп Григория Распутина вытащили из могилы и сожгли. На полицейских была устроена настоящая охота. Если их ловили, то убивали на месте безо всякого разбирательства. В Мойке и Фонтанке было утоплено несколько тысяч человек. Достаточно было крикнуть, что пойман легавый или, наоборот — вор-карманник, и толпа уже бросалась топить схваченного бедолагу.

Большевикам понадобилось больше десятилетия, чтобы навести порядок на взбунтовавшейся территории. Самым видимым знаком этого порядка стал «Большой дом», напротив которого я родился.

Говорят, из «Большого дома» в Неву выведены особые трубы, по которым в реку стекает кровь расстрелянных. Когда в следующий раз вы станете здесь гулять, то не поленитесь заглянуть через ограждения на набережной: вода и на самом деле красноватая. Говорят, это особенность придонного грунта. Но ленинградцам 1930-х годов смотреть на эту особенность было невесело.

Советский Союз был создан в порыве мечты, а стал кошмаром. К моменту, когда я родился, СССР почти совсем сгнил. Жизнь в нем стала невыносима. Что угодно, лишь бы не это. Советская жизнь была сытной и спокойной. Вся система отлично функционировала. Но воспринималась она как полная шизофрения.

Я, маленький, ни о чем подобном не думал. Я просто жил напротив «Большого дома» и любил этот район, потому что он был моим собственным, а кроме того, никакого другого района тогда я еще не знал. Одно было плохо: погулять ребенку-дошкольнику здесь было негде. Одетый в кроличью шубку, я выходил во двор-колодец, пытался детской лопаткой поковырять асфальт и очень быстро возвращался домой.

О детстве у меня нет ни единого теплого воспоминания. Мерзость, прыщи, кретинские школьные дискотеки, монстроидные педагогши, ежедневные драки в туалете, трижды сломанный нос, на парте нарисованы мужские половые органы, девицы не обращают на меня внимания, раз в год визит к стоматологу, одноклассники уверяют, что слово «интим» непременно подразумевает «in team», о чем идет речь на уроках, я не понимаю даже приблизительно, классная руководительница ругает девочек за то, что у них period, гулять до шести вечера, а пойти некуда, постановка на учет в милицию…

Я окончил школу, хлопнул дверью и вычеркнул мерзкие детские годы из своей жизни. Это был самый конец 1980-х.

В самом конце 1980-х ленинградские бандиты не ходили на дискотеки. Приличным бандитам того времени полагалось ходить не на танцы, а в «Jazz-club».

В моем городе бандиты были самые грозные, но в то же время и самые изысканные в стране. Вечерами эти крепкие мужчины надевали пиджаки с широкими ватными плечами, драили лакированные туфли, непослушными пальцами затягивали узел на галстуке и ехали на Загородный проспект слушать реальный джаз.

«Jazz-club» был самым модным местом города. Ковры, неяркие лампы, постеры с Майлзом Дэвисом. Здесь можно было не только послушать музычку, но и перекусить. Первые бандиты города предпочитали сидеть на балконе. Там они пили водку. Электрический свет отражался в медных тромбонах и на потных лбах тромбонистов. Музыканты перебирали струны, а на балконе в такт их инструментам позвякивали фужеры.

Около восьми на сцену выходили пианист и долговязый немолодой парень с саксофоном. Слушатели хлопали в ладоши. Саксофонист облизывал губы и дул в мундштук первый раз. Девушки в зале начинали заливисто верещать. А минут через двадцать после начала концерта изысканные ленинградские бандиты уже вскакивали из-за столиков и в такт саксофону начинали лупить соседей кулаками по морде. Если вечер удавался, то на головы посетителям попроще с балкона мог прилететь даже накрытый стол.

Ровно через семь минут после начала драки из соседнего отделения милиции прибывал наряд в шлемах, со щитами и дубинками. Балкон ОМОНовцы штурмовали, как петровские гвардейцы крепость Орешек. Драка заканчивалась, зачинщиков увозили, концерт продолжался. На следующий день все начиналось опять — точно по той же схеме.

Я родился в 1974-м. Свой шестнадцатый день рождения я отмечал как раз в ленинградском «Jazz-club’е». Начиналось последнее десятилетие ХХ века. Я понятия не имел, как все обернется. Мне было шестнадцать, я ни разу не выезжал за пределы Ленобласти, и 1990-е обещали стать самым замечательным десятилетием моей жизни.

Моя жизнь началась со смерти империи. Я окончил школу, отпраздновал совершеннолетие и был готов к подвигам как раз в тот момент, когда Советский Союз, издав предсмертный стон, наконец издох. Я не расслышал этого стона. Пятнадцать лет назад мне было наплевать на свою страну. Но она развалилась, и дальше все в моей личной биографии пошло наперекосяк.

Пятнадцать лет назад каждый новый день был маленьким приключением. А теперь самое лучшее, что есть в наступающих сутках, это первая утренняя сигарета. Проснулся, выкурил сигарету, и в принципе можно снова ложиться спать.

В той коммуналке на набережной до сих пор живет мой отец. Чем дальше, тем больше я становлюсь на него похож. Только жизнь у меня вышла совсем другой. Например, отец никогда в жизни не менял квартиру: здесь, на набережной, родился, здесь же всю жизнь и прожил. По утрам он выходит на балкон и делает зарядку. Раньше после этого он ехал на работу, но недавно вышел на пенсию и больше не ездит.

Отец следит за своим здоровьем. Вкус первой утренней сигареты ему незнаком. Я никогда так и не решился спросить: каково главное удовольствие в его-то жизни? Чем дальше, тем сильнее я становлюсь на него похож. И все-таки мы — совсем разные люди. Чтобы не жить вместе с отцом, я до сих пор снимаю квартиры. Когда деньги кончаются, снимаю не квартиры, а комнаты или живу у приятелей. В среднем выходит пять — шесть переездов в год. За десять лет — пятьдесят — шестьдесят переездов.

Плюс еще какое-то количество отелей. Я ведь без конца уезжаю из города.

В Хартуме (Судан) я провел четыре дня. Все это время меня интересовал вопрос: что за обезображивающие кровоподтеки видны на лицах у местных мужчин?

Потом мне объяснили: это особая мусульманская отметина. Нечто среднее между синяком и мозолью. Доброго мусульманина всегда можно узнать по этой отметине, остающейся на лбу после самозабвенной, с множеством поклонов и ударов лбом об пол, молитвы. А у кого такой отметины нет, тот, скорее всего, плохой человек. С таким ни одна приличная девушка даже в кино пойти не согласится.

В Хартум я прилетел в пятницу. Протиснулся через паспортный контроль, вышел в здание аэропорта и от неожиданности даже присел. Все пассажиры, все работники аэропортовых служб, все до единого люди в здании совершали молитву. Солдаты в желтом камуфляже, таксисты в чалмах, полицейские с автоматами, летчики в фуражках — несколько тысяч человек стащили ботинки и кверху попами лежали на полу.

Судан — самое исламское государство в мире. Хуже, чем здесь, разве что в Иране. Вообще-то у меня был план притвориться глухонемым татарином и из Судана через Йемен рвануть в Мекку. В священные города ислама немусульманам въезд-то ведь до сих пор запрещен. Но, поближе рассмотрев, как живется в настоящих исламских странах, я засомневался: стоит ли ехать?

На самом деле я хорошо отношусь к мусульманам. Это гостеприимные и чистоплотные люди. Мусульманские девушки довольно симпатичны: из-под платка-хиджаба у них торчат жирно накрашенные ресницы, а через плечо может висеть модная розовая сумочка. Но долго жить в странах ислама я не могу. Вместо того чтобы ехать из Судана на восток, в Мекку, я отправился на юг, в Эфиопию.

Из Хартума на дорогом итальянском автобусе с кондиционером доезжаете до городка Кассала. Дальше идет граница, а за ней начинается Эфиопия. Эфиопы — это уже христиане. Проезжаешь линию паспортного контроля и чувствуешь: тут даже воздух другой.

Словами такое не объяснишь. Я ведь как был в Африке, так и остался. Вокруг не появилось ничего похожего на мой собственный северный город. Меня по-прежнему окружали одни негры. И все равно: после спертого, душного воздуха ислама ощущение — будто ты уезжал, а теперь вернулся домой. Мой автобус шел только до Бахр-Дара, а там я пересел уже на эфиопский автобус и через семь часов был в Лалибэле — священном городе эфиопов.

Сама Лалибэла это даже не город, а деревня. Красные домики, построенные из глины вперемешку с соломой. Мужчины жуют табак и, сидя прямо на перекрестках улиц, прядут шерсть. Женщины на ослах возят воду из колодца.

Главная достопримечательность Лалибэлы — одиннадцать древних, вырубленных в скалах, монастырей. Эфиопия — совершенно не туристическая страна. Внутри монастырей пусто. Белых практически нет. Бродят только смешные эфиопские священники. За каждым священником непременно идет мальчишка со здоровенным белым солнцезащитным зонтом.

Одиннадцать лалибэльских монастырей построены в разное время и совсем не похожи друг на друга. Стены монастыря Мар-Ливанос вырублены из фосфоресцирующего камня и светятся по ночам… В монастыре Бетэ-Гиргис монахи показывают запертую на семь ключей могилу Адама… Внутри монастыря Медхани-Алем есть каменная плита, на которой высечена дата начала Страшного суда… К сожалению, семьсот лет назад плиту укрыли бархатным покрывалом, и с тех пор под покрывало никто не заглядывал.

На самом деле я видел все самые знаменитые монастыри мира. Лалибэла стала последней, а до нее были греческие Метеоры, итальянское Субиако, грузинский Света-Цховбели, пещерные монастыри в Каппадокии, Солемское аббатство и три коптских монастыря в Вади-Нутрун…

Сказать, что поездка в монастырь духовно обогащает, не возьмусь. Что тут может обогатить? Древние стены рушатся, количество монахов сокращается, вместо паломников в ворота стучатся организованные тургруппы во главе с наглыми гидами. Хуже всего в этом смысле в Синайском монастыре Святой Екатерины (самом древнем православном монастыре планеты). Позади территории там есть вырубленная в скале лестница: четыре тысячи ступеней, ведущих к месту, на котором пророк Моисей когда-то разговаривал с Богом. Сегодня по лестнице безостановочным потоком ползут целлюлитные тетки и прямо на ступенях в спальных мешках спят укуренные голландские хиппи.

Монастыри выглядят ободранно и странно. Но если бы они вдруг совсем позакрывались — лучше бы не стало. Голые, умирающие с голоду эфиопы выглядят счастливыми: у них есть священная Лалибэла. Многотонные вырубленные в надежных скалах монастыри стоят, и, значит, тылы прикрыты. Поэтому эфиопы неторопливы, улыбчивы, внимательны… Они знают какую-то настоящую жизнь, а я о ней только слышал.

Все на свете народы гордятся своей историей. Когда сложно, народы оглядываются назад — и становится немного легче. Только русские смотрят всегда лишь в будущее. У русских прошлого нет. Что-то напутано с нашей историей, а что — уже и не разберешься.

Последний раз я был в Киеве два года назад. Мне позвонили и предложили в качестве журналиста поработать на выборах. Денег обещали столько, что, услышав сумму, я сразу пошел собирать вещи.

Мои работодатели были бандитами средней руки. Выглядели они что надо — стопроцентными головорезами. День их начинался в десять утра: молодые люди встречались и решали перекусить. Они садились в ближайшем ресторанчике и заказывали по здоровой тарелке борща. Я покупал себе чашку кофе и подолгу думал: часто ли эти парни убивают людей? От запаха борща меня тошнило.

Дозавтракав, молодые люди рассаживались по джипам и отправлялись на соседнюю улицу пообедать. Теперь покупался не борщ, а, например, мясо. Они опять долго его ели. Я опять долго пил свой кофе. Думал о том, что эфиопы нам не указ. Пусть они у себя в Африке проводят воскресные утра в церквях. У русских свои представления о правильной жизни.

Парни подзывали официанта и велели рассказать, что у него в заведении есть еще. Официанты подолгу рассказывали. Парни морщили лбы, пытались сделать хоть какой-то выбор, но воспринять информацию на слух не могли. Официанту они говорили:

— Что-то ты меня паришь… Какой-то ты высокопарный…

После второго ресторана были еще третий… и седьмой… и тринадцатый… Джипы каждый раз парковались поперек тротуара. Где-то по ходу появлялась водка. Парням хотелось, чтобы одновременно с водкой появились также и дамы, но опускаться до проституции им не хотелось. Парни вставали с мест, подходили к девушкам из-за соседних столиков, хватали их за руки и отпускали комплименты:

— Слышь, это… Ты такая красивая… На Фредди Меркьюри похожа… Пойдешь с нами?..

Так продолжалось до глубокой ночи. Хозяин последнего ресторана долго извинялся, просил господ посетителей закругляться и говорил, что его заведение уже закрыто. Те отвечали:

— Закрыто? Жалко! Как же мы тогда отсюда выйдем?

За две недели в Киеве я обошел ресторанов больше, чем в Петербурге за всю жизнь. Написать для работодателей мне удалось от силы полторы строчки. Парней это вполне устроило, и расплатились они без обману. Непонятно с чего, но молодые люди сочли, что поработать нам всем удалось на славу. В последний день они пригласили меня прогуляться: спросили, не хочу ли я побывать в Лавре? Я сказал, что хочу. Тогда я не очень понимал, что такое Киево-Печерская лавра.

Киев — город в стиле «Vоплi Viдоплясова». Полная противоположность Петербургу. Мой город сер, уныл, гранитен, неприспособлен для жизни. Киев — веселый, южный, почти средиземноморский. Улыбаются грудастые девушки. Если бы не их акцент, киевлянки были бы безупречны.

С залитой солнцем киевской улочки мы вошли внутрь самого древнего русского монастыря. Снаружи, за стеной, остался бесконечный киевский карнавал. В Лавре висела тишина. Подгибая коленки, мы прошагали вниз по склону холма. Экскурсоводом была ненакрашенная тонкогубая православная женщина в платочке.

— Готовы? — спросила она. — Прошу мужчин снять головные уборы. Сюда, пожалуйста.

Голос у экскурсоводки был такой же тихий и бесцветный, как всё вокруг. Мы вошли в двери небольшой часовни.

— Здесь вы можете взять свечи. Они освященные. Прежде чем мы спустимся в лаврские пещеры, я должна рассказать, что ждет каждого из вас после смерти.

На стене часовни висело громадное живописное полотно. Как я понял, это было что-то вроде карты загробного мира. На полотне мохнатые черти вилами рвали кожу на боках грешников.

— На девятый день после того, как вы умрете, душа попадает вот сюда… На этом уровне мытарств воздушных вы поймете, что…

Бесцветным монотонным голосом женщина рассказывала: здесь, в Лавре, есть особое помещение, в котором батюшки изгоняют бесов из женщин. Священник читает молитву, а женщины на коленях ползут к нему через длинный зал. Бесы рвутся и мечутся. Женщин бросает из конца в конец помещения. От криков изгоняемой нечисти закладывает уши.

Яркое киевское солнце показалось мне тусклым изнутри этой часовни. Я видел самые известные монастыри мира, но такого, как здесь, не видал никогда. Здесь, в Лавре, монастырь пах не радостью, а могилой. Здесь люди вели суровую жизнь, и эта жизнь могла запросто закончиться непоправимой смертью.

— А теперь давайте осмотрим сами пещеры.

Присмиревшие экскурсанты начали по одному протискиваться в узкую дверь. Вниз, к пещерам, вел тесный лаз. Он был настолько узкий, что левым плечом я касался одной стены, а правым — другой. Где-то в другом мире по-прежнему играла танцевальная музыка и смеялись веселые киевлянки. А я полз по направлению к древним могилам, и мне было страшно. Допотопные монахи спускались в эту могилу и никогда в жизни больше не видели света, но они делали это добровольно, это был их выбор, а я хотел не ползти по направлению к могилам, а жить, и еще я хотел понять: зачем эти допотопные люди сами закапывали себя в этих жутких подземельях?

Я не очень представлял, сколько времени займет спуск. Я надеялся, что вот сейчас, за поворотом, мы окажемся на месте. Но лаз все не кончался. На каком-то из поворотов я сдуру оглянулся. Сзади меня, плотно натрамбовалось несколько сотен экскурсантов со свечами в руках.

Дошло до меня моментально. Если я передумаю и захочу вернуться наверх, то просто не смогу этого сделать. Более жуткого приступа клаустрофобии прежде я не испытывал.

Как-то я был в Италии и там ездил посмотреть на древний, давно не обитаемый монастырь Монте-Кассино. Он лежит на вершине зеленого-зеленого холма. Карабкаться на вершину нужно приблизительно полчаса. По сторонам дороги там росли настоящие оливки. Рядом со мной шло еще несколько людей. Иногда мы смотрели друг на друга и улыбались.

Я видел самые знаменитые монастыри планеты и могу сказать: все они лежат на вершинах холмов. Запыхавшийся, ты наконец добираешься до вершины, и улыбающиеся монахи протягивают тебе стакан холодной воды.

И только в моей собственной стране дорога на небеса проложена под землей. Под зеленым лаврским холмом расположено гигантское средневековое кладбище. Здесь похоронены все, о ком вы вспоминаете, когда слышите слова «Киевская Русь», — от Нестора-летописца до Ильи Муромца. Здесь, под землей, они жили, здесь похоронены, здесь и лежат уже тысячу лет.

Взмокший, с расширенными зрачками, ты, пригибаясь, крошечными шажочками двигаешься вперед, а по сторонам, в стеклянных футлярах лежат мертвые люди. И могучую веру дедов ты начинаешь понимать не мозгом, а ежащейся в истерике кожей. Обжигаясь о догоревшую свечу, ты долго ползешь по темным, узким, беспросветным подземным коридорам, сгибаешься все ниже, ползешь все глубже — а там, в самом конце, нет ничего, кроме древних костей… Очень похожих на твои собственные…

И вот я думаю: почему наша вера так темна? Почему из всех смыслов жизни русские всегда выбирают смерть? Воистину, ты для меня странна, моя собственная страна…

В Петербурге у меня был приятель, чиновник из Смольного. Он курировал молодежь: был не дурак выпить, дружил с рок-н-ролльными музыкантами и при каждой встрече ныл, чтобы я спродюсировал ему татуировку на плечо. Иметь татуировку ему хотелось, а платить за нее — нет.

Я был знаком с парочкой тату-мастеров. Мне не хотелось во все это ввязываться и лишний раз кого-то просить, но в конце концов я позвонил-таки в тату-салон. Мастер сказал, что сегодня не занят, мы можем подъехать. Смольнинский приятель воодушевился, по селектору вызвал гараж, заказал «Волгу» с мигалкой, и мы поехали.

Мастерская располагалась на набережной канала Грибоедова, неподалеку от Гороховой. Тату-умелец усадил приятеля в кресло. Делать татуировку — долгая история. Пару раз я выходил на лестницу покурить. Потом сказал, что схожу прогуляюсь.

Мне хотелось выпить кружку пива, но в том районе выпить кружку пива было негде. Горбатые мостики, узкие улочки. Народу — никого. Когда-то здесь жили герои Достоевского, но мертв Достоевский и разбежались из района его герои. Вечером набережные канала темны и пусты. Выпить кружку пива здесь было негде.

Уйдя за три квартала от тату-мастерской, я обнаружил булочную, в которой имелся отдельчик с разливным пивом. В те годы это было возможно: обычная булочная, справа лежат булки и дремлет кассирша, а слева наливают пиво и стоят три дребезжащих столика. Я сел.

С собой у меня была толстая книжка. Это было прекрасно: пить холодное пиво, читать книжку и знать, что времени хватит выпить еще одну кружечку, но на две уже точно не хватит, так что можно и не спешить.

Кроме меня, в булочной сидел всего один клиент: пожилой неопрятный дед в таком дореволюционном пальто с бобровым воротником. Приятного вечера не вышло: стоило мне купить свое пиво, и дед тут же подсел поближе, стал лезть с разговорами и мешать читать.

Сперва я пытался быть вежливым. Потом пробовал демонстративно не слушать. Потом думал даже уйти, поискать другую булочную с пивом. Дед не отставал, бубнил, портил мне жизнь.

— Вот Дима… — говорил он. — А с другой стороны, вот Лёва…

Я кивал и злился.

— Диме я возражал вот так… — не успокаивался он. — А Лёве вот этак…

Я опять кивал, но злился чем дальше, тем меньше.

Понемногу до меня доходило, что вдрабадан пьяный собеседник говорит странные вещи. Дима, о котором шла речь, явно был академиком Дмитрием Сергеевичем Лихачевым. А Лёва — историком Львом Николаевичем Гумилевым. Но кем, черт возьми, был сам дед в бобровом воротнике?

— К Лёве как-то пришли журналисты. Говорят: «А можете изложить свою теорию этногенеза кратко и просто?» Он говорит: «Конечно могу!» Они спрашивают: «А в триста строк можете уложиться?» Он говорит: «Конечно могу! Для вас, уважаемые, могу даже в три предложения уложиться!» Они говорят: «В три предложения? Всю теорию этногенеза? Как такое возможно?» Он говорит: «Возможно-возможно! Готовы записывать?» Они достали перья и приготовились. Говорят: «Мы готовы!» Лёва им отвечает: «Раз готовы, то пишите: сначала ни хуя — потом ни хуя-а-а себе! — а потом опять ни хуя! Успели?»

Откидываясь на расползающемся стульчике, дед хихикал:

— Хи-хи-хи!

Потом он наконец встал и начал прощаться. На чумазом столе он оставил недопитую кружку бледно-желтого пива. И с этого ракурса я все-таки узнал его. Собутыльник тоже был академиком. Ведущим спецом по древнерусской культуре.

Пошатываясь, он побрел к выходу из булочной. На пороге обернулся и сказал, что Золотая Орда — вот корень всех проблем современной России.

А я в тот момент как раз собирался съездить в Монголию. Мне хотелось проехаться из Европы в Азию тем же маршрутом, каким за семьсот лет до меня проехался венецианский жулик Марко Поло.

Самолетом из Москвы я долетел до Алма-Аты (Казахстан). К югу лежали горы Кюнгей-Але-Тоо, а за ними начинались бесконечные пустыни Центральной Азии. Марко Поло уверял, что в его времена тамошние содержатели караван-сараев в плане гостеприимства предлагали путникам собственных жен. К моменту, когда сюда приехал я, от традиции не осталось даже следов.

Я сел на дребезжащий казахский автобус, доехал до железнодорожной станции «Дружба», встал в очередь на границе, долго ругался с китайскими пограничниками (они хотели тысячу долларов взятки, а я предлагал им два доллара — сошлись на трех), потом долго ехал через Синьцзян-Уйгурский укрепрайон (сплошные рвы, надолбы и колючая проволока), а потом оказался в первом большом китайском городе Урумчи.

На Urumchi-Railroad я вылез из автобуса, и меня тут же попыталась ограбить банда русскоговорящих цыган с ножами. Они приняли меня за челнока и намеревались отобрать товар. Я сказал, что товаров у меня нет. Цыгане расстроились. После некоторого торга я все-таки согласился уплатить им $8 на всех.

Мы расстались довольные друг другом. Цыгане получили $8, а я получил возможность рассказать вам об этом эпизоде.

В Китае на железнодорожный перрон можно попасть, только имея билет. Проходы перекрыты полицией, «зайцев» заворачивают. При этом в кассах билеты не продаются никогда. Поэтому пассажиры, сбиваясь в мобильные отряды, лезут через заборы, штурмом берут заколоченные двери, пролезают под ограждениями и выламывают доски в заборах.

Как только поезд трогается, по вагонам начинают объявлять: «Уважаемые безбилетные пассажиры! Пройдите в вагон такой-то и оплатите проезд». «Зайцы» послушно прутся, куда велено, и оплачивают.

Купейные вагоны в Китае редкость. В основном ходят жесткие сидячие. Сесть в них негде, в проходы набивается по сотне лишних людей. А ехать от Урумчи до Пекина семьдесят часов. Кое-кто пристраивается подремать даже на полу в туалете. Остальные спят стоя, непрестанно курят, громко чавкают, развлекаются ловлей карманников, болтают визгливыми голосами и бродят из вагона в вагон.

На второй день этого аттракциона в моем вагоне на минутку стало посвободнее. Я плюхнулся в кресло возле окна. Поезд въезжал в провинцию Ганьсу. Здесь кончались центральноазиатские степи и начинался реальный Китай. От окружающего мира он был отгорожен Великой Китайской стеной. Я успел увидеть, как за окном вагона проплыли укрепления Цзяюйгуань — самый западный и самый разрушенный кусочек неприступного укрепления.

Понятия не имею, как через эту стену перелезали кривоногие монгольские всадники и как они перетаскивали на ту сторону своих кривоногих лошадок. Чингисхан взялся за завоевание мира довольно пожилым джентльменом. Когда мир впервые услышал о его конниках, самому Чингизу было уже за пятьдесят.

В 1206-м году Чингиз первый раз покинул родные степи и вторгся в северный Китай. Китайские летописцы писали:

Всего монголы срыли 862 китайских города. Военачальники Чингисхана обсуждали план поголовного истребления китайцев и устройства на освободившихся землях пастбищ для монгольских скакунов.

После этого армия Чингисхана двинулась на мусульманский запад. К тому времени среднеазиатские оазисы имели за плечами несколько тысяч лет истории. Это был цветущий край, более культурный, чем тогдашняя Франция. На походе Чингисхана его история и закончилась.

В Самарканде монголы казнили 100 000 жителей. Сам город они затопили, отведя воду из реки Зеравшан. Древний и прекрасный Хорезм монголы разграбили и сожгли. Бухара была разрушена так, будто вчера ее и не было. После резни в городе Мерв подсчет трупов продолжался 13 ночей. Под Нишаппуром стрелой был убит зять хана. Заперев Ворота милосердия, монголы истребили всех жителей и разрушили город. Место, где он стоял, они распахали. Буквально за три года цветущий край превратился в пустыню Кызылкум. В плане экологии последствия монгольского нашествия не преодолены до сих пор.

Из Пекина я на автобусе доехал до монгольского блокпоста Залин-Ууд. Там я пересел на автобус, идущий в столицу Улан-Батор. Оттуда (уже на третьем автобусе) я доехал до древнего города Каракорум. Во времена Марко Поло здесь жили повелители Вселенной. Именно в Каракоруме располагалась ставка великого Чингисхана и его не менее великих потомков.

Грозная столица поразила Марко. Каракорум был крупнейшим городом вселенной. Здесь были построены храмы всем известным тогда богам. Сами ханы и их близкие жили в роскошных дворцах. На центральной площади бил фонтан, из золоченых труб которого, не смешиваясь, выливались вино, верблюжье молоко, мед и рисовое пиво.

Сегодня от всей древней красоты осталась только одна каменная черепаха. Довольно облезлая. Через несколько веков после смерти Чингиза монголы решили оставить древнее язычество и обратиться в буддизм. Из кирпичей своей брошенной столицы они построили первый в Монголии буддийский монастырь Эрдинэ-Дзу. Монастырь до наших дней дошел, а грозная столица — нет.

Я зашел внутрь монастыря и какое-то время слушал, как монахи поют свои буддийские песенки. Голоса у них были низкие, грудные. Потом я вышел из монастыря, дошел до древней каменной черепахи и выкурил сигарету. Больше в древнем Каракоруме заняться было нечем.

Молодые монголы любят лезть к белым с разговорами. Непонятно зачем: по-английски они знают ровно два предложения — «Откуда ты?» и «Как тебя зовут?», а ответов никогда не понимают.

За монастырем из земли торчало несколько камней — все, что осталось от дворца Великих ханов. Я облокотился на них и опять закурил. Первый монгол подскочил сразу:

— Where are you from?

Я сказал, что местный. Такой же монгол, как и он. «А-а!» — закивал парень и заулыбался.

Второй монгол подошел спустя минуту:

— What is your name?

Я сказал, что Бритни Спирс. «А-а!» — закивал он и заулыбался.

Обратно в Улан-Батор я уезжал на автобусе. Ждать его было долго. Я сидел на остановке и смотрел, как напротив, прямо посреди чистого поля, аборигены готовили блюдо из лошади. Гикая и улыбаясь, они привели коня, повалили его на землю, перерезали животному горло, содрали шкуру, сварили мясо… Через полтора часа от лошади остались одни копыта.

Милейшие люди. И природа очень красивая. Кто бы мог подумать, что отсюда распространится чума, уничтожившая мир?

К 1227 году Чингиз оказался господином всей Центральной Азии. Во время следующего похода он умер. Впрочем, у монголов было кому продолжать его дело. Вскоре после смерти Чингиза держава его наследников стала самым огромным государством в истории.

Сперва было завершено покорение Китая. Потом пали Корея, Бирма и Вьетнам. Потом монгольский флот отбыл к берегам Японии и Индонезии. Потом монгольские отряды полностью вырезали все население южной Сибири. Через десять лет после смерти Чингиза его внук Батый выступил в поход к последнему морю. Последним оказалось Адриатическое море. По пути монголы вырезали грузинов и армян, потом уничтожили государство куманов, потом Волжскую Булгарию, потом Русь, а под конец полностью истребили 30-тысячную польскую армию Генриха Благочестивого. Самому Генриху монголы отрезали голову и гвоздями прибили ее к обозной телеге.

На следующий год Батый захватил и разграбил земли литовцев, венгров, болгар и сербов и вышел на границы Италии. Европейские монархи точили мечи и молились об упокоении собственных душ. Но в этот момент в далеком Каракоруме умер очередной хан, и Батый отдал приказ разворачивать коней.

Никто не знает, сколько лет нашему миру. Никто не знает, сколько миров родилось на протяжении истории человечества. Но совершенно точно известно, что сегодня все эти миры мертвы.

Не вспомнить сегодня и того, откуда началась история моей родины. Прекрасный древний Киев, мать городов русских, погиб во время нападения монголов в 1240 году. Осада длилась десять недель и четыре дня, а потом город пал. 6 декабря верещащие монголы прорвались в город. В наши дни археологи извлекают из киевского чернозема такое, что не каждому под силу вынести.

Братские могилы людей, погибших в ту ужасную зиму, до сих пор находят по всей территории города. Во дворе современного дома № 4 по Житомирской улице археологи исследовали древнерусское жилище, внутри которого в три-четыре слоя были навалены обгоревшие, перемешанные с глиной скелеты. В соседнем здании была найдена печь, внутри которой обнявшись и прижавшись друг к дружке лежали останки двух девочек-подростков. Рядом с домом № 2 по Десятинной улице был обследован подвал сгоревшего дома. Внутри в неестественных позах лежало множество обугленных останков мужчин, женщин и детей. У девочки лет четырнадцати, тело которой некогда лежало на самом верху, череп был насквозь пробит копьем. Рядом с ней найдены многочисленные фрагменты костей рук: очевидно, руки были отрублены и зачем-то принесены в это место. Чуть в стороне от основной массы тел найдены скелеты мужчины и двух детей. У мужчины череп раздавлен на мелкие фрагменты. Ноги обуглились. В правую лопатку воткнут металлический наконечник копья. Левой рукой, на которой сохранился браслет, мужчина обнимает ребенка, у которого вся нижняя часть тела была сожжена…

От главной киевской Десятинной церкви сохранился лишь фундамент. Археологи нашли подкоп, через который запертые внутри киевляне пытались выбраться из осажденной церкви и спастись от ужасных монголов. Они успели прокопать почти пятиметровый лаз. На дне его археологи нашли заступы, ведра, которыми наверх поднимали землю, и веревки. Но спастись не удалось никому. Монголы сожгли церковь вместе со всеми защитниками.

На одном конце Евразии некогда лежал прекрасный город Каракорум. От него ничего не осталось — только облезлая каменная черепаха. Много-много веков назад жители этого города сели на коней, отправились на противоположный конец континента и сожгли другой прекрасный город — Киев. От древнего Киева не осталось вообще ничего.

На Каракорум мне наплевать — пусть о его судьбе переживают монголы. Киев мне жалко — с него началась история моей собственной страны. А чего уж там не поделили монголы и киевляне, сегодня не помнит никто.

Миры могут умирать без следа. Не только чужие миры, но и наш. То, что кажется уютным и вечным, завтра может превратиться в ничто. Для киевлян этот конец наступил в 1240-м. Жуткая зима того года стала последней зимой их мира. 1241-й наступил уже не для них.

Узкоглазые кочевники сожгли город, разграбили храмы, живьем содрали кожу со священников, перенасиловали всех женщин и увели в рабство детей. Киев исчез с карты мира. Следующие триста лет эти земли были необитаемы, и еще полтысячелетия после этого город лежал в руинах.

Сегодня в разных концах Евразии стоит множество прекрасных городов. Самые красивые из них я видел своими глазами. На это у меня ушло пятнадцать лет жизни, и дальше я собираюсь заниматься тем же самым: ездить и рассматривать города. Потому что не за горами момент, когда от них может не остаться даже облезлых каменных черепах.

Моя страна прожила свою жизнь. Глядя на нее, я прожил свою. Не знаю, как насчет страны, а я свою жизнь собирался прожить совсем иначе.

Все на свете народы гордятся своей историей. Когда сложно, народы оглядываются назад — и становится немного легче. Только русские смотрят всегда лишь в будущее. У русских прошлого нет.

Даже националисты, даже почвенники, почвенные, как кирзовый сапог, верят не в прошлое России, а в ее будущее. Потому что русские взялись ниоткуда. Никакого прошлого у нас не было. На что оборачиваться?

Столица моей страны называется Москва. Ни единый русский на свете не способен ответить на простой вопрос: что означает это слово? Посреди столицы стоит жуткая кирпичная крепость. Она называется Кремль, и, как переводится это название, тоже неизвестно. В Кремле жили монархи и монахи, а простые люди жили рядом с Кремлем в Китай-городе. На свете нет ни единого лингвиста, способного объяснить: при чем здесь Китай? Две трети страны составляет Сибирь. Догадались? Разумеется, значение этого слова тоже неизвестно. Более того: неизвестно, что означает само слово «Русь». Понятно, что «русь» — слово нерусское, но дальше с этим словом ничего непонятно. Правда, известно, откуда взялось слово «Россия».

Название страны, в которой я живу, это изобретение европейских грамотеев. На восток от Европы всегда жили татары. К этому Европа давно привыкла. Потом выяснилось, что там же, вместе с татарами, живет и некий народ rus. Это было неожиданностью. Европейцы принялись листать справочники, искать: что за народ эти rus?

Ответ нашелся в Библии. Там говорилось, что на варварской окраине ойкумены живет множество апокалиптических племен. Одно из таких племен называется ros, а правят ими жуткие владыки Гог и Магог.

«Рус», «рос» — правда, похоже? С XVI века земли к востоку от Европы стали именоваться Rossia — страна библейского народа ros. А спустя еще двести лет эту обидную кличку стали использовать и сами русские.

Какое бы время ни отбивали куранты на Спасской башне Кремля, хоть семь утра, хоть час дня, впечатление все равно такое, будто новогодняя полночь и пора пить шампанское.

К шестидесятилетию Сталина, в 1939 году, куранты отремонтировали, а Спасскую башню решили хорошенько почистить. Во время ремонта рабочие наткнулись на старинный клад татарских монет. На каждой из них было арабской вязью написано: «Аллах, да благословит правление султана Джанибека, повелителя Вселенной».

Семьсот лет назад на месте кремлевской башни располагалась деревянная татарская крепость. Русских не подпускали к Кремлю и на расстояние выстрела из лука. Внутри крепости жили бесстрашные воины султана Джанибека и бухарские евреи: воины собирали с местных жителей дань, а евреи пересчитывали ее, вносили в учетные книги и отправляли в Орду. Кто-то из них и закопал в землю 91 татарскую монетку, найденную спустя века сталинскими реставраторами.

В 1939-м внимания к находке постарались не привлекать. Руководству СССР не нравились разговоры о татарском прошлом державы. Именно при Сталине был сформулирован взгляд на историю, который с тех пор преподается русским школьникам. Учителя объясняют: русские всегда были великим и свободолюбивым народом. С самого начала их могучая держава (Киевская Русь) была частью Европы. Правда, потом татары напали на Русь и их иго длилось триста лет, но это не очень важно, потому что в 1380 году русские разбили татар на Куликовом поле и тем отвоевали свободу.

Нельзя сказать, будто в этой точке зрения нет ни капли правды. Эта картина тоже по-своему верна — в ней просто неправильно расставлены акценты, ведь, как известно, Киевская Русь не имеет к нынешней России никакого отношения. Да и дань татарам платил еще Петр Первый, а с Большой (казахской) Ордой русские сражались вплоть до 1860-х годов.

В 1147 году князь Юрий Долгорукий в одном из своих писем упомянул населенный пункт под названием «Москов». Этот год и считается датой основания русской столицы.

На самом деле финская деревенька Москва стояла на пересечении торговых трасс уже лет за двести до Долгорукого. Но ни при финнах, ни при киевских князьях никакой роли она не играла. Расцвела Москва только под управлением татарских наместников.

Монголы уничтожили Русь. То, чем правили древние киевские князья, теперь лежало в дымящихся руинах. Народ отсюда ушел или был истреблен. Необитаемую освободившуюся территорию прибрали к рукам язычники-литовцы. Сегодня эти земли мы называем Украиной и Белоруссией. А то, что сегодня именуется Россией, в те годы называлось просто Ордой.

Пятьсот лет тому назад неподалеку от нынешней Астрахани находилась столица ханов Золотой Орды город Сарай-Берке. Это был центр мира. Отсюда хозяева вселенной повелевали среднеазиатскими мусульманами, волжскими язычниками и православными русскими. Все эти народы были членами единого государства: величественной и несокрушимой Орды. Иногда они могли сражаться между собой. Но это не мешало им всегда оставаться рабами одного хозяина: хана несокрушимой Золотой Орды.

Ханы обеспечивали православным подданным мир и спокойствие. За это русские отдавали своим ханам все наличные деньги. Кроме того, татары-мусульмане на собственные средства содержали Русскую Православную церковь. Именно отсюда идет странный обычай венчать русские христианские церкви изображением мусульманского полумесяца.

Главным ханским уполномоченным являлась Тверь. Православные жители Орды сдавали деньги тверским князьям, и те, разумеется, жульничали. Отсылали хозяевам в Сарай не всю сумму. Из-за этого остальные русские Тверь ненавидели.

Прищурив безжалостные глаза, князья соседних городков ждали: когда же Тверь оступится? Князья были терпеливы. Они ждали долгие годы, — а потом Тверь все-таки оступилась. В городе вспыхнул бунт и первыми отреагировали на него соседи-москвичи. Московский князь Иван Калита сжег город, перевешал бунтовщиков и, обогнав конкурентов, привез в Сарай новую порцию денег.

Хан убедился: Калита — верный раб. Отныне именно ему было разрешено собирать деньги с православных подданных хана. В знак почтения Калита облобызал туфлю повелителя, а хан в ответ подарил ему «золотую шапку». Со временем ее стали называть Шапкой Мономаха, хотя никакого отношения к византийскому императору Мономаху данный головной убор не имеет. Позже шапку стали использовать как корону, но сперва-то она была символом не всемогущества, а рабской покорности.

Калита был самой верной собакой хана. Он топил в крови любые попытки антитатарских восстаний. Он коррумпировал двор в Сарай-Берке. Сетью интриг и взяток он оплел Орду вплоть до малейшего чиновника. Он душил любые попытки конкуренции. По его доносу в Орде были убиты и порублены на куски несколько детей ненавистного тверского князя. Дань для татар Калита собирал почти сорок лет подряд. Именно на эти деньги и была отстроена белокаменная Москва.

Центр московского Кремля — это Соборная площадь. Вокруг нее расположены несколько старинных соборов и единственный на 12-миллионную Москву бесплатный туалет. Приземистый, светло-желтый собор в дальнем левом углу площади называется Архангельским. Перед вами — главное кладбище русских Великих князей.

Собор был построен итальянским архитектором Алоизием де Каркано. Вообще-то Алоизий был спецом по исламской архитектуре. Прежде чем браться за кремлевские соборы, он строил дворцы и мечети для татар в Бахчисарае. Впрочем, это было не важно. Разницы между татарскими ханами и русскими князьями в те годы еще не существовало.

Московских владык хоронили в Архангеле четыреста лет подряд. Всего — 56 надгробий. Вся история моей Родины.

Надгробие Ивана Калиты стоит справа у самого входа. Рядом похоронен его наследник, Симеон Гордый. Он первым стал именоваться «князем всея Руси». Когда первая жена Симеона умерла, хан милостиво разрешил князю жениться вторично, но жену сглазили на свадьбе: Симеон ложился к ней в супружеское ложе и каждый раз видел перед собой разлагающийся труп. Так и не лишенную девственности княжну вернули отцу.

Дальше еще несколько надгробий. Последняя могила в первом ряду — победитель в Куликовской битве, князь Дмитрий Донской. Верный лизоблюд ханов, четко понимавший, когда именно нужно воткнуть своему господину нож в спину. Самый жестокий правитель своей эпохи, он умер в тридцать восемь лет, скорее всего от ожирения. Впрочем, тела князя под могильной плитой нет. В 1864 году, во время ремонта, эту сторону собора затопило и останки Дмитрия размыло водой.

У правой стены все места были заняты, и после Донского князей стали хоронить вдоль задней стены собора. Первой там стоит могила сына Дмитрия Донского — князя Юрия. После смерти отца он, выжигая все на пути, двинулся к Москве, сверг собственных племянников, отнял у них трон, но почти сразу после этого умер.

Править страной попытались двое его сыновей: Василий Косой и Дмитрий Шемяка. Косоглазие Косого так раздражало нового Великого князя Василия, что тот велел захватить кузена и ножом вырезать ему глаза. За это брат Косого Шемяка вырезал глаза уже самому Василию. Вернув себе трон, слепец Василий Шемяку приказал отравить. Яд был подсыпан царскому кузену в блюдо из курицы. Чтобы не рисковать, яду насыпали столько, что тело потом даже не смогло толком разложиться, а лишь почернело и скукожилось.

Следующая могила принадлежит серпуховскому князю Василию Ярославичу. Великому князю он приходился шурином (братом жены). По княжескому приказу его заковали в кандалы и двадцать семь лет продержали в земляной яме. Правда, когда Василий умер, то его, как и положено великокняжеским родственникам, торжественно похоронили в Архангельском соборе.

На этом кончилась и задняя стена собора. Дальше могилы стали втискивать вдоль последней (левой) стены. Первым вы увидите надгробие князя Андрея Большого. Князь был родным братом Великого князя Ивана III. Тот приказал посадить его в дворцовый подвал и уморить голодом. Детей брата, своих племянников, Иван замуровал в тюремных камерах, где они, сходя с ума и вечерами воя от отчаяния, провели всю долгую жизнь…

У правителей Москвы были татарские реденькие бороденки и желтые раскосые глаза. Они были достойными наследниками великого Батыя. Они знали: в их стране, чтобы выжить, на вероломство нужно отвечать чудовищным вероломством, а на жестокость — десятикратной жестокостью. До пятидесяти лет из них не дожил никто. Зато ко времени Ивана III именно москвичи были готовы окончательно оттеснить от власти татарскую династию и по праву встать во главе всей непобедимой Орды…

Казахско-узбекскую границу я пересек в машине вместе с местными скупщиками овчины. Они направлялись на юг: Мингбуллак, Зарафшан, Гиджуван, Газли… Вряд ли вы представляете, где это, но поверьте — приблизительно там, где Омар Хайям предполагал наличие рая земного. Ко времени моего приезда единственными обитателями этого выжженного, раскаленного ада были заключенные спецтюрем.

Летом ездить в пустыню — так себе затея. Не знаю, какую-такую овчину собирались скупать в узбекской глубинке мои спутники. Все, что видел лично я, — это песок, сгоревшая на солнце трава, опять песок и ослепшие от зноя, сошедшие с ума от такой жизни тюремные охранники.

Посреди пустыни для заключенных выстроены обитые жестью бараки. Днем температура внутри была такова, что вода в стакане медленно закипала. Зэки прятались от солнца в подземных карцерах, мастерили из одежды тенты, забивались в любую тень и никогда не протягивали здесь дольше трех месяцев.

Через пять дней езды мы добрались до Самарканда. Там я попрощался со скупщиками и отправился посмотреть на мавзолей Гур-Эмир. Вокруг мавзолея расположено несколько старинных мечетей и единственный на 4-миллионный город приличный туалет с проточной водой. Узорная сине-зеленая постройка в дальнем правом углу комплекса это и есть сама гробница. Перед вами могила великого завоевателя Тамерлана.

Тамерлан был воистину бичом бога. Захватив город садов и фонтанов Исфахан, он выложил на его главной площади пирамиду из 70 000 отрубленных человеческих голов. По высоте она превышала семиэтажный дом. Взяв Багдад, который осмелился противиться его воле, он выстроил уже не одну, а сто двадцать подобных башен.

Западнее державы Тамерлана набирало силу государство турок-османов. Тамерлан направил своих коней на запад — и государство турок исчезло с карты на полстолетия. В плен к нему попало 120 тысяч христиан: армян и наемников-сербов. Тимур велел замесить глины и построить из тел живых пленников несколько минаретов.

К востоку от державы Тамерлана лежала Индия. Как раз в те годы она стояла на пороге расцвета. Но в Индию вторгся Тамерлан, и не случилось в Индии никакого расцвета. В лагерь завоевателя было согнано до полумиллиона местных жителей. Всех до единого их живьем закопали в землю.

А еще Тамерлан уничтожил Золотую Орду. Его предки, как и предки русских, были рабами монголов, но, в отличие от русских, Тамерлан не желал подчиняться выродившимся потомкам Чингисхана. Он желал править сам.

Таксист, который подвозил меня до Гур-Эмира, был довольно пожилым. Он рассказывал, что позавчера праздновал обрезание младшего внука, и жаловался, что нынешний мулла за обрезание берет дорого, а делает больно. У парня весь болт раздуло — плачет.

С раскаленной самаркандской улицы я вошел внутрь гробницы Гур-Эмир. Там было немного прохладно. Я подумал, что жаль, никто не проводит здесь техновечеринки. На таких декорациях было бы отлично встретить что-нибудь вроде Millenium’а. За вход люди не жалея платили бы по $2500, да только некому устроить танцы в Гур-Эмире: узбеки не любят техномузыку, а у русских промоутеров нет таких бюджетов.

Слева у входа стоял лоток с сувенирами и буклетами для туристов. Я порассматривал красивую карту, изображающую державу Тамерлана. Москва на этой карте значилась как узбекская колония.

В 1395 году Тамерлан атаковал Золотую Орду. Обе столицы (Сарай-Бату и Сарай-Берке) были стерты с лица земли. Археологи до сих пор не могут отыскать их следов. Истреблено было до четверти миллиона татар. От удара Тимура Орде было уже не встать.

Там, где прошел Тимур, жизнь замирала на века. Так было в Турции, в Индии, в Персии — так вышло и в Орде. Именно Тимур уничтожил это величественное государство. Пораженное в самое сердце, оно распалось на пять частей: Большая Орда на Волге, Крым, Москва, Астрахань и Казань.

Русские были частью Орды, гордились этим и не хотели себе другой судьбы. Ни отделяться от Орды, ни разворачиваться в сторону христианской Европы русские не собирались.

Но вечная Орда вдруг пала. Это было жутко и неожиданно.

На протяжении следующего столетия осколки Орды будут бороться между собой и выяснять: кто же из них подомнет остальных? Время показало, что самым сильным наследником великой и непобедимой Орды стала именно Москва.

К 1993 году великая Советская империя, в которой я родился, сгнила окончательно. Рухнуло все, и возможным стало тоже все, и смерть весело махала косой, а люди весело махали руками на первых рейвах. Один мой знакомый за месяц заработал миллион долларов, а другого (взрослого бородатого дядьку) как-то прямо на улице изнасиловала банда дагестанцев, а еще в том году обокрали Императорскую Публичную библиотеку.

Мне только-только исполнилось девятнадцать. На смерть империй мне было плевать, разбогатевшему знакомому я завидовал, изнасилованному — сочувствовал, а о краже пришел написать, потому что на тот момент работал криминальным обозревателем городской газеты. Триста строчек с места события — ровно пятьдесят два североамериканских доллара.

Я заранее позвонил в Рукописный отдел обворованной библиотеки. На входе меня уже ждал рыжебородый хранитель. Паспорта у меня с собой не было, а по журналистскому удостоверению служительница пропускать меня не хотела. Бородач сказал: «Ничего страшного» — и провел через расположенный за углом служебный вход. Там никакой охраны не было. Удивительно, что Публичку не обнесли раньше.

Место преступления выглядело роскошно. На полу валялись письма хазарских каганов, оторванные обложки от узорных Коранов, поломанные японские веера и допотопные папирусы неизвестного науке происхождения. Воры были такими же деградантами, как и остальные жители заживо гнившей страны. Все, что не смогли унести, они разорвали и вывалили на пол.

Ради прикола я легонечко наступил толстой подошвой на рукописный листочек возрастом в полтора тысячелетия. В том году я носил первые в жизни ботинки DrMartens. Ботинки стоили $85, а листок ровно в две тысячи раз дороже.

Рыжебородый хранитель занимал какую-то не очень высокую должность. О случившемся в библиотеке мне рассказывал не он, а женщина-заведующая. Она была длинная, тонкогубая, короткостриженая и болтливая. Я слушал ее почти два часа, а потом сказал, что мне пора.

Уже на прощанье женщина сказала, что жалко: всю жизнь она сдувала пыль с этих книжек, а что толку, если их все равно украдут, или приватизируют, или подарят каким-нибудь новым стратегическим партнерам умирающей страны?

— В этом помещении у нас хранятся одновременно «Остромирово Евангелие», еврейский «Ленинградский кодекс», все, что осталось от греческого «Синайского кодекса» и плюс — Коран, заляпанный кровью халифа Османа ибн Аффата. Такой коллекции нигде в мире нет. И не было никогда, понимаете?

Она посмотрела на меня, увидела перед собой мальчишку криминального обозревателя, которого не интересует ничего, кроме пятидесяти двух североамериканских долларов, и махнула рукой:

— Впрочем, конечно же, не понимаете…

Странно, но на самом деле я понимал, о чем речь. Дело в том, что все самые древние священные книги человечества хранятся в том городе, в котором живу я. «Ленинградский кодекс» — это самый древний в мире Ветхий Завет, «Синайский кодекс» — самый древний Новый Завет, а окровавленный «Коран Османа» — это самый древний на свете Коран.

На свете существует приблизительно двадцать пять старинных рукописей, страховочная стоимость которых зашкаливает за миллион долларов США. У каждой из них есть имя собственное: роскошный «Ватиканский кодекс»… еврейский кодекс «Кэтэр» из Алеппо… ацтекский «Кодекс Борбоникус»… «Миланский манускрипт» из Амброзианской библиотеки… 21-й папирус сэра Честера Битти…

В Петербурге хранится четыре такие рукописи. Больше есть только в Риме и Нью-Йорке: там их по семь. Петербургские манускрипты хранятся в сейфах с полуметровыми стенками из крупповской стали, но я приходил, говорил, что журналист, обещал написать про отдел, и книжки доставали из сейфа. Я трогал страницы пальцем. Они были теплые.

Трогать древние книжки — одно удовольствие. Каирские еврейские рукописи пахнут чем-то терпким, будто переписывали их в ларьке с шавермой. У старых бумажных книг — странички дряблые, как ляжки старух. Свитки из кожи похожи на бабл-гам и кажутся мягкими, хотя на самом деле они хрупкие и крошатся. Я трогал их, вдыхал их запах, приподнимал над столом и чувствовал, какие они тяжеленные.

Как-то я сходил на экскурсию в древлехранилище Пушкинского Дома. Позвонил в их пресс-отдел, представился, договорился о встрече. Молодой, плохо выбритый пресс-отделец познакомил меня с главным хранителем рукописей. Я пожал ему руку. Хранитель был только что из кафе. Его шатало.

Мы прошли в хранение. Пьяный немолодой дядька долго и бессвязно рассказывал мне о чем-то, чего я совсем не понимал. У него был странный зубной протез: нижняя челюсть далеко заползала на верхнюю. Стоять становилось тяжело. Я подумал, что, может, стоило купить ему водки и в качестве благодарности попросить почитать какую-нибудь древнюю книжку домой?

Потом дядька наконец скатал тряпочки, укрывающие стенды с рукописями. Он подробно рассказывал, чем примечательна каждая книжка, где найдена, сколько стоит, кто ее исследует. Я смотрел на страницы и понимал: лично для меня в этих книжках не написано ни слова. На вопрос, который есть у меня, эти книжки не ответят.

— А вот это (видите?), это собственной рукой написал Иван Грозный.

— Сам Грозный? Не может быть! А что именно он написал?

— Никто не знает. А вот это — автограф царицы Софьи, старшей сестры Петра Первого. Да-да! Левее — рукописи патриарха Никона.

— Да что вы говорите! И о чем же говорится в этих рукописях?

— Об этом исследователи пока спорят. На этом стенде вы можете видеть знаменитый «Пустозерский сборник» протопопа Аввакума. В Пустозерске Аввакума несколько лет содержали в земляной яме. С собой у него была вот эта записная книжка. На ее страницах Аввакум записал главное из того, что понял к концу жизни. Видите?

— Вот это? Вижу. Но что это значит?

— Неизвестно.

— Сам Аввакум не пояснил?

— Самого Аввакума в Пустозерске сожгли на костре. Как расшифровываются его каракули, так до сих пор и не ясно. Буквы есть, но что они означают — неизвестно. Да и не очень интересно.

В 1805 году бывший личный секретарь императрицы Екатерины II разбирал гардероб умершей государыни и среди погрызенных молью платьев нашел старинное рукописное Евангелие: 296 листов из телячьей кожи. Как рукопись попала в гардероб и кому принадлежала прежде — установить так и не удалось.

Какое-то время старый слуга хранил ее у себя. Потом сдал в Публичную библиотеку. Историю не стоило бы и упоминать, если бы это Евангелие не оказалось самой древней русской книгой на свете. По заказу новгородского посадника Остромира она была переписана аж в 1057 году.

Все на свете народы гордятся своей историей. Когда сложно, все оглядываются назад — и становится немного легче. Только русские смотрят всегда лишь в будущее. У русских прошлого нет.

Если считать вместе с «Остромировым Евангелием», то с домонгольских времен до нас дошли всего 22 русские книги. Для сравнения: в Монголии в одном только монастыре Гандан-текчинлинг хранится 50 тысяч манускриптов. Армянских рукописей ученым известно приблизительно 25 тысяч. Эфиопских рукописей — около 17 тысяч. Русские оказались способны всего на 22 экземпляра. Хуже дела обстоят только у народов доколумбовой Америки: там насчитывается 14 рукописных книг.

Этого не может быть, решили русские. Слишком уж мы великий народ, чтобы цифра в 22 книжки была правдой. Наверное, где-то должны существовать подлинные духовные сокровища нашего великого народа — решили русские, — нужно только их отыскать. Самое смешное, что кое-что действительно нашли.

В 1822 году архивариус при рижском архиве откопал в хранении старинную грамотку. В ней перечислялись названия книг, хранящихся в библиотеке царя Иоанна Грозного. Архивариус ознакомился со списком и потерял сознание.

В списке были упомянуты книги, за которыми европейцы охотились уже несколько веков. Полный сборник речей Цицерона. Утраченные пьесы Эсхила. Легендарное начало «Истории» Тита Ливия. «География» некоего Гефестиона. Несколько поэм, прежде известных историкам только по названиям. Полные тексты Саллюстия и Полибия. Древнегреческий эротический роман. И еще 800 наименований такого, о чем прежде невозможно было даже мечтать.

Специалисты заявили, что список составлен самим архивариусом. Тем не менее искать библиотеку Грозного начали сразу же. В 1891-м по Высочайшему соизволению раскопками руководил немецкий филолог Треммер. В Кремле ему удалось отыскать четыре пустые бочки и склад дров. В 1930-х поисками библиотеки занималась правительственная комиссия. В этот раз археологи напали на след старинной канализационной трубы.

Наверное, дело в происках кремлевской службы охраны, решили искатели. О каких раскопках можно говорить, когда в затылок тебе дышат чертовы спецслужбы? Плюнув на библиотеку Грозного, энтузиасты переключились на поиски библиотеки Ярослава Мудрого в Киеве. В отличие от библиотеки Грозного, ее вроде бы видели, причем совсем недавно.

В 1932 году рядом с украинской столицей строили дачу первому секретарю Киевского обкома Постышеву. И вроде бы нашлись свидетели, которые лично видели подвал, доверху набитый древними манускриптами. Стройка была срочная и секретная. Поэтому обследовать подвал не стали, а просто залили ход в него бетоном — и все.

Библиотеку Грозного ищут уже двести лет. Библиотеку Мудрого — пятьдесят лет. Ни единой странички, ни единой буковки найдено так и не было. Странного в этом ничего нет. Еще и в эпоху Пушкина умение читать даже среди дворян считалось редким извращением. А сто лет назад неграмотными в России были девяносто четыре человека из ста.

Какие уж тут библиотеки!

Правда, в 1979 году археологи открыли в пещерах Киевской лавры здоровенный деревянный ящик, обитый телячьей кожей. «Вот оно!» — заверещали газеты. На дворе стояло серое советское время. Но процедура вскрытия ящика была обставлена, как в голливудских киношках: журналисты, телеоператоры, приглашенные VIP-персоны… Ящик оказался пуст. Книг там не было. Да и откуда им взяться в стране, в которой никогда не было слов?

В барах Киото (Япония) для посетителей есть особый вид сервиса. Алкоголь там можно купить не на граммы, а сразу бутылку. Бармен маркером напишет на бутылке ваше имя и поставит ее на полочку. Каждый вечер вы можете подсаживаться к стойке и пить из собственной бутылки. Платить придется только за тоник, лед и дольку лимона.

К 1993 году великая Советская империя, в которой я родился, сгнила окончательно. Рухнуло все, и возможным стало тоже все. Смерть весело махала косой, люди весело махали руками на первых рейвах, а я в том году впервые в жизни выехал за границы своей страны.

У меня был приятель, гонявший из Японии пизженные тачки. Вместе с ним я сел на паром во Владивостоке и отправился в японский порт Йокагама. Там приятель занялся своим криминальным бизнесом, а я доехал до Киото, сел в баре и купил бутылку напитка «сётю». Там, в баре, я и просидел до самого отъезда. Кроме этого, заняться в Киото было нечем. Я не пошел смотреть даже великое языческое святилище Киёмидзудэра.

В моем собственном городе под дождем мокнут грозные соборы и по серой воде плывет отражение имперских дворцов — что мне все их игрушечные дальневосточные святилища? Япония — не моя история. Больше в ту сторону я не ездил. Допил сётю, вернулся домой и стал ездить совсем в иные края. Так и катаюсь по свету уже двенадцать лет. Не реже чем пять-шесть раз в год покупаю билет и уезжаю из дому.

В течение жизни каждому приличному человеку необходимо побывать минимум в десяти странах. Из них пара-тройка могут располагаться в Европе, а остальные пусть будут азиатскими. Прочие континенты (Африку, Австралию, обе Америки и Антарктиду) можете проигнорировать. Ничего стоящего там вы не увидите, потому что у мира, в котором мы живем, есть всего две половины: речь и молчание… смех и отчаяние… Европа и Азия… свет и мгла.

Европа — это там, где люди знают, зачем живут, и способны рассказать об этом с помощью слов. Единственное, что есть ценного в Европе, — это слова о жизни. Именно поэтому крохотный Запад так и не сдался перед лицом безбрежного Востока. Обидно, но моя собственная страна к Европе никакого отношения не имеет.

Россия слов не знает. Она молчит.

У нас, в Азии, люди всегда жили недолго и молча. У русских хорошо получалось рожать детей и умирать за свою страну. А вот со словами у нас как-то не ладилось. Азиатская Московия была сильна совсем не этим. Художественная литература появилась в России приблизительно на тысячу лет позже, чем в Европе. Европейская система образования так и не прижилась в моей хмурой татарской стране. Собственного изобразительного искусства типа живописи и скульптуры в России не было никогда. Театра тоже. О философии или фундаментальной науке смешно даже упоминать.

Что наука! За тысячу лет русские так и не сумели толком перевести на собственный язык даже Библию, и до сих пор церковные службы у них идут на вымершем древнеболгарском.

Европейцы любят слова. Они говорят постоянно. Они пакуют реальность в аккуратные брикетики слов. В России никто ничего ни во что не пакует. Россия молчит. Много-много веков подряд.

Жители моей страны понимают: большая русская лодка пробивается через шторм, а в шторм на корабле приказ нужно не обсуждать, а выполнять. Россию интересуют не красивые слова о несбыточной мечте, а выживание. Русским во все времена приходилось тяжко. Пятидесятиградусный мороз, реки, больше похожие на моря, дикие племена, норовящие пустить стрелу в спину… Когда им говорили, что нужно пойти и умереть, — они шли и умирали.

Молча.

Она такая, моя татарская страна. Много-много пространства. Не очень много людей. И совсем нет слов. Ни пути, ни истины, ни жизни…

О своей первой поездке в Сибирь вспоминать я не люблю. А последний раз я был там два года назад: собирался по реке Лене доплыть из Якутска до порта Тикси, стоящего на берегу Северного Ледовитого океана.

По телефону (4112)42-40-03 я из СПб заказал себе билет на громадный прогулочный теплоход «Кулибин». Мне казалось, это очень здорово — побывать на берегу странного океана, в котором нет воды, а только лед. Но, похоже, никто, кроме меня, так не считал: пассажиров на «Кулибине» почти не было.

Торчащие из воды скалы, бесконечная тайга, и в тайге летают сибирские жар-птицы со своими жар-птенцами. Река Лена — суицид гринписовца. С борта «Кулибина» всё загрязнение окружающей среды выглядит не более чем засохшим плевком. По ходу дела теплоход проходит там через местности, откуда можно месяц двигаться в любом направлении и не встретить ни единого следа пребывания человека. Только небо и землю.

Первые три дня на теплоходе мне очень нравилось. А на четвертый день, едва мы миновали утесы Таба-Бастах, я понял, что занимаюсь херней. Ну, посмотрю я на Ледовитый океан… ну, не посмотрю… через неделю мне будет не вспомнить, как этот океан выглядит, а через полгода я и сам не поверю, что был там.

Зачем я встаю по утрам и делаю то, что делаю? Ведь уже к вечеру от утра не останется ничего. В полном отчаянии в ближайшем порту я слез с «Кулибина», вертолетом вернулся в Якутск, до полусмерти напился в аэропорту и улетел в Петербург. Зачем вообще мы занимаемся тем, чем занимаемся, если все это так ненадолго, а надолго в этом чертовом мире не бывает ничего?

Испанским конкистадорам понадобилось целых семнадцать лет, чтобы покорить языческую Мексику. А у русских на завоевание языческой Якутии ушло всего четыре года. И это притом, что Якутия больше Мексики в шесть раз и вообще превышает по площади всю Западную Европу вместе взятую.

После того как великая Золотая Орда пала, Москва взялась за собирание ордынских земель. Татарская Сибирь должна была достаться русским, и дело тут не только в международном престиже. Тогда, как и сегодня, дело было в природных ресурсах. Пятьсот лет назад соболиные меха ценились не меньше, чем сегодня ценится нефть, а добывать их было куда легче, чем нефть. Чтобы стать богатым, нужно было всего-навсего добраться до любого сибирского племени, отрубить голову шаману, взять в заложники вождя, провести показательный расстрел нескольких недовольных и объявить, что отныне члены племени обязаны платить белому русскому царю «ясак» — дань соболиными мехами.

На одного вернувшегося из Сибири приходилось по пятьдесят погибших. Зато те, кто выживал, оказывались сказочно богаты.

У русских был свой Drang Nach Osten — «Натиск на Восток». Вся русская история это и есть движение с запада на восток. Якутия для России всегда была важнее, чем Франция. Да и в моей личной жизни Якутия тоже сыграла кое-какую роль. Об этом я и собираюсь вам рассказать в этой главе.

В 1620 году крепкий русский мужчина Демид Сафонов, по прозвищу Пянда, первым услышал от эвенков, с которых собирал ясак, о великой восточной реке Елюене (Лене). Двое шаманов, Томканей и Лавага, подробно рассказали ему, как от уже освоенного Енисея можно добраться до сказочной Якутии — сибирского Эльдорадо.

Пянда был отважен. На покорение Ленских земель он отправился во главе отряда всего в сорок человек. С собой он взял пороху, свинца, десять панцирей, пищали и пушечку железную, а к ней сто полуфунтовых ядер. Через неделю судно с припасами перевернулось на высоком речном пороге и все перечисленное плюс продовольствие ухнуло на дно реки.

В октябре начались первые заморозки. Пянда решает оставить вмерзшие в лед суда и дальше двигать пешком. Надежда была на то, что где-нибудь неподалеку удастся отыскать аборигенов, которых можно будет обложить ясаком.

Впрягшись в нарты, казаки день за днем ползли по льду. Часть отряда, не выдержав, сбежала назад в Тюмень. Зато вскоре русские наткнулись на первых оленеводов. Пянда пытался торговать, но товары быстро закончились, и дальше казаки стали применять пытки. Эвенкийский князь Доптыуль был взят в заложники, а с его племени русские собрали ясак. Начало было положено.

Казаки стали устраиваться на зимовку. Местным жителям было объявлено: они обязаны сдать сорок кузовов круп и десять олешек на мясо. Оленеводы не спорили и сдали все, как положено. Однако посланные за продовольствием казаки не успокоились и всем отрядом изнасиловали, а затем убили княжескую дочь.

Терпение племен лопнуло. Часть казаков была перебита, а оставшиеся бросили добытые продукты и спаслись бегством. Пянда и его люди остались на зиму без еды.

Семь зимних месяцев его отряд отбивался от атак эвенкийских лучников и не забывал охотиться на песцов. Эвенков было застрелено много, а песцов — не очень. Как только в июне началась весна, Пянда срубил новые лодки и попробовал снова углубиться в тайгу. К концу лета он продвинулся всего на пятьдесят верст и вынужден был зазимовать еще раз.

Вторая зимовка превратилась в кошмар. Со всех сторон лагерь Пянды атаковали разъяренные аборигены. Люди Пянды питались травой и кореньями. Не выдержав, казаки начали готовить похлебку из тел убитых врагов. Чуть позже в ход пошли и собственные замерзшие товарищи.

Русские конкистадоры были дики и неуправляемы. Единственное, о чем они мечтали, — открыть еще не объясаченное племя, изъять у аборигенов меха, вернуться в цивилизованные края живыми и потом всю жизнь отрываться по полной.

Уголовники, охотники за ясаком, беглые бунтовщики, государевы стрельцы, внебрачные дети татарских вельмож — каждый мечтал урвать на новых землях свой кусочек счастья. Покоритель Камчатки Атласов открыл гигантский полуостров, сразу после этого ушел в трехмесячный запой, допился до того, что собственные товарищи заковали его в кандалы, год просидел под замком, вышел, снова запил и тут уж пил до тех пор, пока не был зарезан восставшими коряками. Первооткрыватель реки Амур тысяцкий Поярков лично вырезал пленным шаманам глаза. Покоритель воинственных бурятских племен Бекетов завел себе на покоренных землях гарем, куда отбирал только девиц княжеских кровей.

Помню, когда я прочел об этом Бекетове, то удивился. Монголки ведь антисексуальны. Это красивые, высокие, широкоплечие люди. У них хорошие зубы и густые волосы. Но спать с ними?

Я не всегда был такой, как сейчас. Мне есть что рассказать об азиатских девушках. Да и не только об азиатских. Если вам интересно, то в постели монголоидные крестьянки никогда не двигаются, лежат с закрытыми глазами и даже не дышат. Впрочем, одно исключение мне известно.

Фамилия у нее была Егорова (якуты все — Егоровы), а по имени приятели звали ее Наташа. Я тоже звал, пока где-то через год не заглянул случайно ей в паспорт и не обнаружил, что на самом деле девушка носит странное якутское имя Юрюнг. Я удивился: при чем здесь «Наташа»? Называла бы себя Юля — это хоть на ту же самую букву.

В 1994-м я поступил на истфак Петербургского педагогического университета имени Герцена. Там мы с ней и познакомились. Правда, со второго курса я ушел, потом восстановился, но после следующей сессии был отчислен уже официально и насовсем. Она, кстати, до диплома тоже не доучилась. Хотя в ее случае дело было вовсе не в успеваемости.

Если сказать о ней одним словом, то это будет прилагательное «надменная». Презрительно изогнутые нецелованные губы. Вскинутая голова на длинной шее. Она была якутской языческой богиней-девственницей: заглянешь такой в глаза, ощутишь собственную ничтожность, и эрекция пропадет у самого самонадеянного, но это ничего, потому что дева Юрюнг знала триста тридцать три способа поправить это дело.

Она была высокой и тоненькой. У нее были тонкие, длинные пальцы и тоненькие детские ножки. Она была такая тоненькая, что я мог обнять ее одной рукой. При этом для якутки у нее была очень большая грудь. Волосы у нее были ослепительно черные и густые. Еще она носила очки в дорогой оправе. Кроме того, она была самой неразговорчивой девушкой из всех, кого я знал. За полтора года я услышал от нее от силы десять слов.

Ей было девятнадцать, и она только что приехала из своей Якутии. Разумеется, она была девственна. Снять трусы она согласилась только через несколько месяцев. А до этого мы практиковали штуки, о которых прежде мне и в голову не приходило, что такое возможно.

Бросив ВУЗ, я так и не устроился на работу, поэтому просыпался поздно. Обычно от ее звонка в дверь. Она приходила ко мне утром, перед лекциями. Она звонила в дверь, я открывал, и иногда все происходило прямо в прихожей. Кожа у нее была белая, а одевалась она всегда только в черное. У нее были длинные острые, твердые и всегда покрашенные в темное ногти. Она губами касалась моей кожи, там где я хотел, чтобы она касалась, и кожа начинала дымиться. Ее лицо с яркой помадой и очками… Ее вагина, более яркая, чем помада… Ее высоченная якутская грудь… Ее детские пальчики на ногах… Вспоминая 1995-й, я вижу только это, а больше не вижу ничего.

Мы ни разу никуда не сходили. Даже в кино. Даже выпить кофе. Я понятия не имею, чем она занималась во второй половине дня. Мы никогда не разговаривали. С утра она молча приходила в мою квартиру, и я подолгу делал с ней все, что хотел. Я не очень хорошо помню ее прическу, зато линию бикини на спор нарисую хоть прямо сейчас.

Потом, вся перемазанная спермой, она долго искала, куда мы закинули ее лифчик. Она краснела и, опуская глаза, натягивала крошечные трусы. Уходила она не позже полудня, и после ее ухода ничего интересного в истекающем дне уже не оставалось.

31 декабря, под самый Новый, 1996-й год, рано с утра все наконец произошло по-настоящему. Это был очень странный новогодний подарок. Мой диван был насквозь пропитан ее кровью. Ей было очень плохо в то утро. Ее тошнило, и кровь долго не останавливалась. Я даже хотел вызвать врача.

Мы собирались поехать отмечать праздник к друзьям, но ей было так плохо, что вместо этого она поехала к себе, на съемную квартиру, а потом она, разумеется, поправилась, и после этого все стало еще лучше.

Ей было всего девятнадцать.

Несколько лет назад родители за руку водили ее в школу. Теперь детство кончилось, и нужно было вести настоящую взрослую жизнь. Она не знала, как это делается, но думала, что знаю я, хотя, разумеется, я тоже не знал, а просто делал вид, будто в курсе, потому что очень уж хотел с ней спать.

У нее были черные глаза, черные волосы, огромная грудь и черное, очень дорогое белье. Она была черноглазым порноангелом. Но только когда, лежа на моем диване, высоко задирала свои красивые длинные ноги, медленно разводила их в стороны и похотливыми азиатскими глазами смотрела на меня сквозь стекла дорогих очков. В остальное время она была просто девятнадцатилетней неразговорчивой девицей. Она каждый день звонила родителям, по-честному ходила на лекции, верила в дурацкие girl-журнальчики и забавно морщила нос, когда смеялась. Сейчас она, наверное, такая же старая и опустошенная, как я сам.

Как-то она познакомила меня со своими братьями. Братья в количестве то ли четырех, то ли пяти рыл жили в Петербурге и, как я понимаю, являлись видными деятелями местной якутской мафии. Мы разговаривали на протяжении приблизительно часа. Они были тупыми и по-настоящему омерзительными. Единственный вопрос, который читался у парней на лицах: не пора ли доставать ножи и рубить мне то, чем я сплю с их сестрой?

Луноликие и кривоногие упыри. Откуда в их семье взялась она — такая красивая и тоненькая?

Семья для нее была святое. Если речь заходила о родственниках, она сразу становилась серьезной и говорила, что семья у нее древняя и знатная. Уже потом, когда мы съездили к ее родителям, я видел на стене их квартиры грамоту со здоровенной печатью на веревочке. Слова были написаны по-якутски, прочесть их я не мог, но Юрюнг объяснила: в грамоте говорится, будто их род происходит от великого Тыгын-тойона.

Разумеется, я бегом побежал в библиотеку читать, кто он такой, этот тойон. Как я понял, предок моей девушки был сибирским Монтесумой — повелителем языческой державы, уничтоженной рыжебородыми и безжалостными белыми людьми.

В книжке о нем говорилось вот что:

До весны из всего отряда Пянды дожила горстка людей. Зато как только вскрылся лед, казаки получили подкрепление. Сперва из Тобольска по Енисею поднялся Иван Галкин с двадцатью головорезами. Чуть позже с большим отрядом пробился Василий Бугор.

Казаки перешли в контратаку. Несколько местных городков было просто срыто. На покоренных землях Пянда основал первый якутский острог. Главные силы остались под прикрытием укреплений, а небольшой отрядик казаки выслали на восток, чтобы глянуть: что видать?

Из посланных людей назад вернулись только двое. Остальные были перебиты сразу же, как только отошли от основного лагеря. Пянда понимает, что земля горит у него под ногами.

С трудом прорубившись через тайгу всего на несколько верст, Пянда уперся в ощетинившиеся отравленными стрелами тунгусские отряды. Собрав ополчение, тунгусы дали казакам решающее сражение. Русские понесли большие потери и отступили на Юрьеву гору. Там они в темпе срубили еще одну крепость и снова остались зимовать.

Только четвертым летом Пянда дошел до берегов Лены. Перед ним лежала Якутия. Силы отряда были на исходе. На полномасштабную войну Пянда уже не решался. С повелителем якутов Тыгын-тойоном казаки попробовали договориться миром.

Легенда гласит, что, впервые увидев русских, правитель якутов произнес:

Отряд Пянды был взят в кольцо и разоружен. Якуты подрезали русским пленникам ахиллесовы сухожилия и отправили их на удаленные острова косить сено.

А потом она сказала, что беременна. Вернее, как обычно, она ничего не сказала. Я как-то сам все понял.

Ей еще не исполнилось и двадцати, а я был всего на полтора года старше. Мне хотелось с ней спать, а если быть совсем точным, то мне просто хотелось хоть с кем-нибудь спать, а с ней это выходило лучше, чем с другими. Общаться с ее родителями, возиться с ребенком, слушать ее бесконечное молчание — ничего этого мне не хотелось.

Сейчас я бы многое отдал, чтобы хоть что-то из перечисленного было в моей жизни. Да только кто ж сейчас мне это даст? Теперь-то я знаю, что секс — вовсе не главное на свете, хотя тогда мне казалось, что главное на свете — это именно секс.

Я спросил, будет ли она делать аборт? Она категорически отказалась. Точно не помню, но, возможно, она даже произнесла какое-нибудь слово. Например «Нет!». Я занял у нее денег и пошел покупать авиабилеты. Я с ней отправлялся в Азию, свататься к ее якутским родителям.

Бреясь перед вылетом, я весь изрезался, заляпал кровью воротник светлой рубашки и, наверное, был смешон в глазах ее богатого папы, который не знал, что скоро станет дедушкой. Наверное, вся моя дальнейшая биография уже тогда читалась по изрезанному лицу: безденежье, одиночество, отчаяние, две попытки суицида и сорок с чем-то мест работы… Он не хотел для дочери такого мужа, как я.

Квартира у родителей была огромная. Постели нам были приготовлены как можно дальше друг от друга. С утра я попробовал поговорить с папой еще раз. Я хотел спать с его дочерью и ради этого был готов на многое.

Говорить с блинорожим папой было бессмысленно. Он был таким же тупым животным, как и пятеро его сыновей. Он работал в «АлРосе» (торговал якутскими алмазами) и знал свою жизнь на много ходов вперед. Длинноволосых русских подонков в этой жизни не было.

Перед самым отъездом я увел Юрюнг в ванную, развернул к себе спиной, разорвал на ней трусы… В предыдущие разы она всегда очень громко кричала. Может быть, по-якутски, а может, по-звериному. Но в этот раз все произошло молча. Она была на четвертом месяце беременности. Уходя из квартиры, я подумал, что для ребенка все это может оказаться вредным.

Я не переживаю, что так вышло. Вернее, переживаю, да что тут поделаешь? Я уехал домой, она осталась в Якутске. Больше мы не виделись ни разу. Нашему сыну уже восемь лет. Я узнавал у общих знакомых: отчество ему записали какое-то взятое с потолка… не мое.

Она была самой лучшей женщиной в моей жизни. Тогда мне казалось, что впереди будут тысячи таких, как она, но оказалось, что нет впереди ничего интересного. По крайней мере, в этом смысле.

А за четыреста лет до меня из Якутска так же позорно бежал крепкий мужчина Демид Сафронов, по прозвищу Пянда. Но это было тоже не важно. По проложенному Пяндой пути в Якутию, страну дальнюю, от века неслыханную, шли уже не отдельные авантюристы, а до зубов вооруженные правительственные отряды из Тобольска.

Якуты пытались сопротивляться. Один из охотников за ясаком писал царю в Москву:

С покорением Якутии территория России увеличилась в шесть раз. Именно после этого стало ясно: Евразия будет русской. Якутск стал главным плацдармом при завоевании новых земель. Отсюда было очень удобно двигаться и на северо-восток (к Чукотке и Камчатке), и на юго-восток (в сторону Китая).

Через пятнадцать лет после Пянды Губарь Иванов с 30 всадниками первым дошел до Чукотки и встретил там воинственные племена юкагиров. Аборигены приняли лошадей за диких животных и пытались на них охотиться. В ответ казаки принялись за планомерное истребление юкагиров.

Не хуже шли дела и на китайском направлении. Через тридцать лет после Пянды казачьи отряды вышли к Тихому океану. Сотник Иван Черный случайно наткнулся на Курильские острова. Он тут же обложил островитян данью, провел несколько показательных казней, в погоне за разбегавшимися племенами открыл еще 19 островов, и если бы не был срочно отозван назад в Якутск, то наверняка присоединил бы к Москве весь Японский архипелаг.

Русская конкиста продолжалась шестьдесят лет. Ввязавшись в драку на Урале, русские не успокоились, пока не попытались присоединить к Москве Китай и Северную Америку.

И все равно самой богатой русской колонией была Якутия. Бунты и волнения длились еще столетие, но князьям тайги все равно пришлось принести присягу на верность Ырыахтаагыту — «царю, далеко пребывающему». В смысле — русскому царю.

А старый, совсем дряхлый Тыгын-тойон, далекий предок моего наполовину якутского, наполовину русского сыночка, был взят казаками в заложники и погиб в только что отстроенной русской крепости — Якутском остроге.

Я приехал в Стамбул, чтобы встретиться с главным турецким писателем Орханом Памуком. Под эту поездку я развел на аванс редактора одного некрупного питерского журнальчика, плюс добавил немного собственных денег.

Памук в Турции дико популярен. В бук-шопах на главной улице Стамбула книжки продаются всего двух видов: либо Коран, либо написанные Памуком. При византийцах главная стамбульская авеню называлась Меса, а при янычарах стала называться Диван-йолу. Она шла от Голубой мечети до Крытого рынка. Бук-шопов на этой улице было много, а вот попить кофе здесь почти негде. Местами продавался турецкий кофе, но его я не люблю. Эспрессо из автомата здесь не продавали.

Дома, в Петербурге, я заказываю в кофейнях double-espresso. Солнечная сторона Невского от площади Восстания до улицы Маяковского давно превратилась в одну большую кофейню. Сперва там идет «Идеальная чашка», потом «Кафе Марко», потом анонимное заведение с кожаными диванчиками, потом Respublique of Cofee… Между кофейнями втиснулось еще два кинотеатра и три книжных магазинчика. Это был отличный квартал, вот только я для него немного староват.

В петербургских кофейнях сидят тысячи модников. Девушки носят спущенные на бедрах брючки. Из-под брючек торчат девушкины трусы. Молодые люди носят очки без диоптриев. С собой в кофейни они приносят глянцевые журнальчики и модные романы, но никогда их не читают, а только пьют кофе, громко болтают, курят сигареты light и шлют соседкам по столику SMSки.

А за тридцать лет до появления моды на торчащие из-под брюк трусы во всем моем городе было только одно кафе, где варили нормальный double-espresso, — «Сайгон» на углу Невского и Владимирского.

Сюда ходили рок-н-ролльщики и похмельные поэты. Произнося «маленький двойной», они имели в виду не чашку хорошо сваренного кофе, а наперсток ядовитого варева. Помимо «маленьких двойных» эта публика пила также «маленькие четверные» и даже «восьмерные». В миллиграммовые чашечки буфетчицы утрамбовывали смертельные дозы кофеина. Михаил Файнштейн из гребенщиковской группы «Аквариум» рассказывал мне о буфетчице, которая варила такой напиток, что после пары глотков стены вокруг начинали менять цвет.

«Сайгон» был неплохим местом. Да только когда он переживал свои лучшие годы, лично я был школьником младших классов и ходил не сюда, а в кружок при Дворце пионеров.

В прошлом году мне исполнилось тридцать. На свете нет ни единой кофейни, в которой я был бы как дома. Те, кто ходил в «Сайгон», давно стали бронзовыми памятниками. У тех, кто сидит в «Идеальных чашках», все еще впереди. А вот где попить кофе таким, как я?

Мучаясь этим вопросом, пока что я сидел в Стамбуле и пил жидкий невкусный «Нескафе».

Отель у меня был дешевый. При этом окна номера выходили ровно на Святую Софию. Она была огромная и зеленая от времени. Жить здесь было красиво, хотя настоящие-то продвинутые парни предпочитали селиться не в стамбульском Центре, а на противоположном берегу залива Золотой Рог, вокруг Галатской башни. Там с 1960-х осталась куча веселых заведений с ритм-н-блюзовыми плакатиками на стенах и барменами, которые еще помнили, как славно отожгли у них в баре Джим Мориссон с Аленом Гинзбургом, эх, времена были!

Телефона Памука у меня не было. Поэтому я просто болтался по району Султанахмет, заходил посидеть в кафешки, иногда ложился вздремнуть после обеда, а вечером курил кальян в кебаб-баре, построенном на руинах константинопольского ипподрома. Плохо только, что насчет попить кофе так и не получалось.

Незадолго до Стамбула я был в Северной Африке. Вот там с этим делом все в порядке. Правда, африканский кофе распробовал я не сразу. Сперва мне казалось, что чертовы туареги кладут туда слишком много сахара. Потом я понял, что сахар тут ни при чем — дело в воде. То ли она чересчур жесткая, то ли еще что, но кофе получался густым, плотным. В Северной Африке его пьют из маленьких стаканчиков — в России такие используют под водку. Кофе не остывает по полчаса.

Думаю, янычары пили тоже такой. Научились во время египетского похода и привезли привычку домой. Полтысячи лет назад грозные стамбульские янычары только и делали, что валялись в кафешках и ведрами пили кофе. Они пили пахнущий духами кофе, и им принадлежал весь мир, а их коротконогие, но жутко глазастые женщины замирали от восторга и подглядывали за красавцами с зарешеченных балкончиков.

Кафе с европейским кофейным аппаратом я нашел только на третий день жизни в Стамбуле. Над барной стойкой там стояли баночки с кофейными зернами и надписями типа «Голубой Йеменский» или «Насыщенный Пуэрто-Рико». Завтракать я стал ходить не в отельный ресторан, а сюда.

Хлопнуть несколько чашек эспрессо на голодный желудок — значит минут через пятнадцать получить крайне неприятный кофейный передоз. У вас застучит в ушах и подогнутся колени, желудок покажется пустым и прозрачным, а пальцы рук откажутся слушать команды… Чтобы передоз не оказался совсем уж катастрофическим, перед кофе я выпивал стакан апельсинового сока с круасаном.

Через два дня в промороженном Санкт-Петербурге мне предстояло сдавать редактору интервью с Памуком, которое я пока еще не написал. Это было мерзко. Зато пока я сидел в самом прекрасном городе мироздания. От этого предстоящая мерзость казалась не такой уж и мерзкой.

В последний день моего пребывания в Стамбуле я опять сидел возле Голубой мечети и опять пил кофе, и снова отлично себя чувствовал, а мне на мобильный из Лондона позвонил агент Памука и все-таки дал его номер телефона. Я сказал «Спасибо», дошел до отеля и позвонил живому классику турецкой литературы. Он согласился принять меня через час.

Я поймал такси и показал водителю бумажку с адресом. Памук жил на другой стороне залива Золотой Рог. Я смотрел на Стамбул через окна такси и думал, что жизнь бывает короткой и длинной. Короткая жизнь — это плохо. Длинная — хорошо. У Константинополя была очень длинная жизнь. Здесь было все, нужное для хорошей истории. Потом эта жизнь кончилась.

Справа от дороги лежал пролив Босфор. Он отделял Европу от Азии. По одну сторону жизнь имела цену и смысл. Здесь, в разумно устроенном мире, все всегда было хорошо. А с азиатской стороны Босфора начиналась совсем иная история.

Защищать Царьград значило не просто оборонять город. Защищать Второй Рим значило стоять на страже всего, ради чего стоит жить. А потом пришел момент, когда у жителей Города не осталось сил защитить свои стены.

Турки переправились через пролив за столетие до взятия Царьграда. Много раз Азия вонзала зубы Европе в бок. Турки продвинулись на запад дальше всех. Если бы они смогли продвинуться еще на неделю пути, то над миром навсегда повисло бы беспросветное азиатское молчание.

Но дальше на запад турки идти не могли: в тылу у них оставался Царьград. Со всех сторон окруженный турками, этот город все равно оставался Вторым Римом и крупнейшим городом планеты. Последним островом Европы посреди торжествующей Азии.

Потом кольцо наконец сомкнулось. За год до решающего штурма, в 1452 году, молодой султан Мехмет II велел построить в самом узком месте пролива Босфор крепость. Укрепления были возведены всего за четыре месяца. Единственный путь снабжения Константинополя продовольствием был перекрыт.

В крепости был расквартирован элитный полк янычар. Укрепления получили название Румели-Хисары — «Перерезанная глотка». Гордые и бесстрашные венецианцы не поверили, что варвары-турки в силах диктовать, куда плыть их галерам, а куда нет. На помощь отрезанному Константинополю они выслали корабль, груженный зерном. Он поравнялся с Румели-Хисары и был тут же затоплен. Пленных моряков посадили на кол и обезглавили. Отрезанные головы турки катапультами зашвырнули внутрь городских стен Константинополя.

Судьба Второго Рима была решена.

Если бы я был не журналистом-лузером, а модным режиссером, я бы снял о падении Царьграда кино. Думаю, съемки обошлись бы не очень дорого. Фильм мог получиться почти документальным. Я снял бы то, что происходит вокруг меня, — и это был бы самый правдивый рассказ о падении Царьграда.

Турки подбирались к Второму Риму почти век. И все это время беспечные горожане веселились, тратили деньги и зарабатывали новые, строили дворцы… жить в которых предстояло совсем не им. Смерть уже барабанила в двери их мира. Но слышать этот стук никто не желал.

7 апреля 1453 года молодой султан Мехмет II отдал приказ о начале бомбардировки Константинополя. Турок был уверен в легкой победе. Его артиллерия была на тот момент лучшей в мире. Армия Мехмета превосходила число защитников города почти в 60 раз. Сжимая в зубах ятаганы, воины султана полезли на древние стены. Защитники города подпустили их поближе и сожгли всех до единого жутким греческим огнем.

Спустя десять дней начался второй штурм. Теперь турки атаковали город сразу и с суши и с моря. Жители Константинополя проснулись и обнаружили, что турецкий флот стоит прямо под городскими стенами: восемьдесят галер были посуху втащены в залив Золотой Рог. Закончился штурм тем же самым: заживо горящие янычары в панике бежали в лагерь, все до единого галеры были уничтожены, а саперов, пытавшихся подкопать стены, погребла разверзшаяся земля.

Мехмет рассчитывал взять город с наскоку. Но прошло два месяца, а Константинополь не собирался сдаваться. Мехмет метался, отдавал нелепые приказы и подумывал о суициде.

Гигантские турецкие пушки-единороги в упор лупили по городу еще несколько недель. Следы этого артобстрела видны в Стамбуле и до сих пор. Ночью 28 мая 1453 года султан объехал свои полки. «Либо на рассвете, либо никогда!» — кричал он. «На рассвете!» — отвечали ему янычары.

Таксист решил не стоять в пробке на Галатском мосту, развернулся, перескочил Золотой Рог по мосту Ататюрка и впереди показалась Генуэзская башня.

Двести лет подряд русские мечтали водрузить над Царьградом Андреевский флаг. Но в страшном 1453 году, когда все мог решить один-единственный отряд лучников, московские цари и не подумали отправить помощь в Константинополь. Вместо русских спасать Второй Рим шли европейцы: генуэзцы и венгры.

«Константинополь на краю гибели!» — было сообщено в Европу.

«Мы пойдем и умрем за него!» — ответили европейцы.

На помощь городу шли воины, и на доспехи каждого из них был нашит крест. Мужчины последний раз обняли жен и детей, вскочили на коней и повернули лица к востоку. Там смерть восстала против жизни. Значит, нужно было поехать туда и умереть.

Все в нашем мире смертно, и бояться смерти бессмысленно, потому что смерть — это почти так же естественно, как жизнь. Европейцы загоняли лошадей. Они спешили на помощь попавшим в беду братьям, и земля сотрясалась от топота копыт.

Но они не успели. Царьград пал.

На рассвете турки забили в громадные барабаны, заиграли на трубах и литаврах. Им ответили все колокола Святой Софии. Последняя литургия в соборе началась еще затемно. В тот раз греческие православные служили своему распятому Богу вместе с европейскими единоверцами. Когда смерть двумястами тысяч глоток голосила у древних стен их города, что значили все земные разделения?

Последний император Второго Рима Константин XII Драгаш причастился, вышел из дверей храма, вытащил меч из ножен и, перекрикивая грохот, обратился к брату:

— Пойдем и умрем?

Тот засмеялся в ответ:

— Разумеется умрем, брат! Я не желаю видеть, как эти псы войдут в мой Рим!

Обезображенный труп императора Константина нашли четыре дня спустя. Опознать его удалось только по красным сапожкам с золотыми пряжками. Труп его брата не нашли вовсе.

Много-много веков назад Константинополь был основан как Второй Рим. Первый Рим казался старым, он всем надоел, и люди основали себе еще один Рим, поновее. Город получился роскошным. У него была очень длинная жизнь. Здесь было все, нужное для хорошей истории. Потом эта жизнь кончилась.

Все в этом мире смертно, и бояться смерти бессмысленно, потому что смерть — это почти так же естественно, как жизнь. Проблема не в самой смерти, а в том, сможете ли вы, умерев, вновь стать живым? Потому что жизнь бывает не только короткой или длинной — еще она бывает вечной.

Как Рим.

Смерть и рождение — самый естественный закон мироздания. Родиться, состариться, умереть. Не желать ничего другого, потому что на свете нет ничего другого. Но людям хотелось именно другого. Им хотелось, чтобы в мире было хоть что-то вечное.

Рим называли Вечным городом. Все в этом мире смертно, а вот Рим почему-то вечен. Рим не был первым великим городом мира. До него были Вавилон и Мемфис. После него было множество других. Величие его не в прошлом, а в том, что он все еще жив. Рим всегда был единственным — город, который смерти оказался не по зубам.

Рим называли Вечным городом — но только первый Рим. Второй Рим — это ведь просто город. Его-то история закончилась навсегда.

Первым на стены Царьграда взобрался гигантского роста янычар Хасан. Его лицо было обезображено шрамами, а руки забрызганы кровью. Хасан влез на стену, воткнул перед собой зеленое знамя ислама и был тут же в куски изрублен защитниками города. Но было поздно. Пушки Мехмета раскололи стены возле ворот святого Романа, и в образовавшийся пролом уже рекой текли двести тысяч закованных в броню воинов султана.

Экскурсоводы до сих пор показывают на одной из колонн Святой Софии стершийся отпечаток человеческой руки. Горбоносый хищный турок Мехмет II, получивший в тот день почетное прозвище Завоеватель, верхом на коне въехал в христианский храм. Древнего пола было не разглядеть. Конь турка осторожно перешагивал через изрубленные детские трупы. Из дверей собора на улицу вытекала густеющая кровь. Потом конь все-таки поскользнулся, и, чтобы не свалиться, султан рукой схватился за колонну.

Отпечаток окровавленной пятерни стал точкой в конце строки. Константинополь стал Стамбулом. Святая София стала мечетью.

В Дели мне оставалось продержаться только сутки. Послезавтра рано с утра я через Ташкент улетал домой, в Петербург. Рюкзак уже был собран, город осмотрен. Я думал только о том, что послезавтра — домой.

Как бы вы ни любили кататься по миру, этак к концу второй недели езды вас непременно накроет состояние одеревенения. От английской речи тошнит, достопримечательности не вмещаются в голове, жалко потраченных денег, чуждые иностранные рожи сливаются в одну — и хочется домой. У меня как раз наступило такое состояние.

Накануне я гулял по городу: прошел от Лал-Кота до самого Красного Форта. Я провел на ногах 14 часов, и теперь ноги мстительно болели. В коленях сгибаться они не желали, в икрах гудели, а ближе к паху одну из них я стер. Впрочем, особенно двигать ногами я и не собирался.

Я проснулся к обеду, подумал о том, что уже послезавтра буду дома, и решил, что сегодня никуда не пойду. Так, выползу на улицу, пройдусь в сотый раз вокруг отеля, куплю сигарет — и все.

Самая доставучая нация на свете — это турки. Правда, арабы куда хуже турок, а индусы даже хуже, чем арабы.

Стоило мне выйти на улицу — и индусы были тут как тут. Попрошайки, англоговорящие гиды по несуществующим достопримечательностям, продавцы неизвестно чего, йоги, еще раз попрошайки, голодные дети, тощие родители, какие-то самоуверенные типчики в светлых рубахах, предсказатели судьбы, заклинатели змей и в третий раз попрошайки…

Особенно усердствовал молоденький таксист. Он все повторял, что, если я хочу, он отвезет меня в Агру. Я знаю Агру? Там Тадж-Махал. Восьмое чудо света. И прайс тоже гуд. Он может за ту же цену провести для меня экскурсию на английском языке. По-английски он говорил с таким акцентом, что я даже не понимал, как он меня называет: то ли «мистер», то ли «мсье».

Я знал, что ни к какому Тадж-Махалу не поеду. Просто не успею. За последние дни я осмотрел чертову прорву индийских городов. На Агру у меня не оставалось ни сил, ни денег.

— Поехали, мистер?

— Не поеду. Просто не успею.

— Вы знаете, сколько тут ехать? Это рядом! Недалеко! А в Агре Тадж-Махал… Знаете, какой прекрасный?

Я докурил сигарету и вернулся в отель. Подъезд у отеля был здоровенный и грязный. У самого входа на стене был краской нарисован слоноголовый божок Ганеша. Выглядел он смущенно. Посреди лица художник пририсовал ему пенис.

В холле на здоровенных лежаках с подушками спали двое индусов. Еще в холле бродили кошки. К номеру нужно было подниматься на стареньком, но резвом лифте. Я отпер перекошенную дверь, сел на кровать и закурил.

Всего кроватей в номере было три. Сам номер был огромен, как стадион. В нем пахло краской и средством от насекомых. В углу стоял унитаз. Меня предупредили сразу: он не работает. Еще в номере стоял шкаф с отломанными дверцами. За окном торчал гигантский минарет Кутб-Минар. Стекол в оконных рамах не было.

Ничто из перечисленного мне не нравилось. Да и вообще, от Индии уже тошнило. Заискивающие улыбочки. Вечное нытье и ожидание, что вот сейчас белый даст им денег. Мне хотелось домой.

Я докурил, встал с кровати, взял свой заранее собранный рюкзак и вернулся вниз. Таксист по-прежнему стоял у входа в отель.

Я сказал:

— Ладно. Поехали в твою Агру.

Проклиная все на свете, я влез в машину, и мы поехали смотреть Агру.

В древнем мире существовало семь чудес света. Для нынешнего мира журналисты пытаются отыскать восьмое чудо, но не могут сойтись во мнениях. Хотя насчет Тадж-Махала согласны почти все: зданьице выдающееся.

Вблизи беломраморный Тадж-Махал выглядит каким-то облезлым. Как и все прочие чудеса света, хорошо смотрится он не живьем, а в красочных туристических буклетах. Буклетики, постеры, сувениры и открытки с видами Тадж-Махала продаются в Агре на каждом углу. Тадж-Махал в них называют «великим чудом индийской архитектуры». Правда, о том, кто именно является архитектором чуда, в буклетах пишут редко. Потому что спроектировано оно никакими не индусами, а венецианским умельцем Джеронимо Веронео.

Помимо Тадж-Махала на звание восьмого чуда света претендует еще несколько азиатских достопримечательностей. Например, Запретный город маньчжурских императоров в Пекине.

Китайцы меньше зависят от туристических долларов, чем индусы. Хотя буклетики для приезжих любят печатать и они. Гордые за свою великую родину китайцы объясняют туристам: Площадь Небесного Спокойствия — Тяньаньмэнь — самая большая площадь в мире. А стоящий на ней музей Гугун (собственно Запретный город) — самый большой императорский дворец в мире. Об авторах проекта в буклетах опять ни слова — и опять по той же причине. Маньчжурский дворец, вершина китайской архитектуры, выстроен не китайцем, а снова венецианцем — Джузеппе Кастильоне.

Московский Кремль тоже претендует называться восьмым чудом света. Странно ли, что и он тоже построен итальянцами? Как известно, стены Кремля выстроены по образцу стен Миланского замка, а автором проекта выступил венецианец Марко Руфо.

Турки взяли Царьград, и единственной православной державой на свете осталась Русь. Но реальным-то наследником Царьграда, реальным-то Третьим Римом, была, разумеется, никакая не Москва, а Венеция.

Пятьсот лет назад мир принадлежал итальянцам. Эти веселые люди делили мир между собой. Венецианец Марко Поло открыл Азию. Генуэзец Кристофоро Колумб открыл Америку. Флорентинец Америго Веспуччи ничего не открыл, но обскакал обоих и Новый Свет стал в его честь называться Америкой, хотя должен был назваться Колумбией.

Венецианские иезуиты крестили Китай. Падуанские францисканцы крестили Кавказ. Миланские инженеры снабжали азиатов огнестрельным оружием. Генуэзские стратеги объясняли татарину Мамаю, как именно он должен вести сражение на Куликовом поле, и еще неизвестно, где бы были сегодня русские, если бы тот послушался их совета.

Азия была огромной и грозной. А Европа была крошечной и лежала в стороне от культурных краев. Но сердце мира билось в Европе, и громадные азиатские монархии отдавались европейским прохиндеям за связку бус. Глядя на итальянцев, собственными колониями стали обзаводиться и остальные европейские народы. Лучше всех это выходило у англичан.

Индия стала британской колонией через двести лет после окончания строительства Тадж-Махала. Москве предстояло стать колонией почти сразу после того, как был достроен Кремль.

Чтобы освоить Индию, англичане основали Ост-Индскую компанию. Чтобы колонизировать Московию, ими была основана Московская компания («Общество купцов и искателей стран и земель»). Первую эскадру «Общество» отправило на восток в 1557 году. Возглавил ее адмирал Уиллби. Сам адмирал в пути погиб, но миссию эскадра выполнила: путь на восток был проложен, русский Север приведен к покорности. Владычица морей обзавелась еще одним доминионом.

Вернувшихся моряков встречали как триумфаторов. Поэт Уоркер сложил в их честь оду. В ней он перечислял новые владения британцев: Кольский полуостров, Обская губа, острова Белого моря, берега реки Печоры…

Москва в тот момент погрязла в бесперспективной Ливонской войне. Англичане снабжали ее новейшими моделями вооружения и присылали своих военных советников. За это нужно было платить. В течение следующих десяти лет Лондон монополизировал внешнюю торговлю Московии. Туземцы должны были истреблять друг друга в междоусобицах, а Британия должна была богатеть и править миром.

Всего за пятнадцать лет англичане скупили все уральские железные рудники, изгнали с русского Севера голландских конкурентов, основали на территории России несколько фортов и начали чеканить здесь свою монету. Оставался финальный аккорд: местный вождь подписывает необходимые бумаги, власть переходит к британскому комиссару, аборигены приступают к работе на британских факториях либо отправляются воевать в составе туземных корпусов.

Так было в Новом свете. Так было в Индии. Так было в британской Африке и Полинезии. Так должно было случиться и в Московии.

Как известно, на Спасских воротах Кремля высечена надпись: «Эта башня сооружена Пьетро Антонио Солари из Медиолана в лето Воплощения Господа 1491». Ничего особенного: несколько строчек на латинском языке. Триста лет подряд в Москве не находилось ни единого человека, способного прочесть древнеримские буквы. Европа на латыни молилась и спорила. В Москве надпись считали басурманским заклинанием и на всякий случай снимали перед ней шапки.

Все столицы нынешней Европы основаны римлянами. Было время, когда британский Лондон именовался «Лундинум», французский Париж — «Лютецией», итальянский Милан — «Медиоланумом», немецкий Кёльн — «Колонумом», австрийская Вена — «Вендибатуром»… Все, что мы сегодня называем Европой, когда-то называлось Римской империей. Восточнее Вены городов римляне не строили. Поэтому на Вене Европа и заканчивается.

Французы могли сколько влезет воевать с немцами и англичанами. Это было не страшно, потому что за спиной у всех них стоял Рим. За спиной Москвы стояла Золотая Орда — и это было уже принципиально.

Европейцы не собирались принимать татарскую Московию в свою компанию. Они мечтали о Риме и служили мессы на латыни. А в Московии носили высокие меховые шапки и писали кириллицей. Москва для Европы была чуждой. Только от Рима зависело, чего ты стоишь, а Москва не имела к Риму никакого отношения.

Сам Рим давно исчез. Тысячу лет назад семь его холмов заросли кустами, а древние амфитеатры были перестроены в крепости. Но мечта о Вечном городе осталась. Эта мечта сделала Европу Европой. Именно эта мечта гнала Марко Поло на восток, а Христофора Колумба на запад.

Много столетий эта мечта оставалась просто мечтой. Англичане собирались воплотить эту мечту в реальность. Пришел момент, когда они всерьез взялись за восстановление Империи. Британские офицеры водружали свои стяги на всех четырех известных тогда континентах. Казалось, еще немного — и величие павшего Рима будет восстановлено.

К Москве все это не имело никакого отношения. Она так и осталась бы медвежьим углом мироздания. Она бы умерла, расчлененная соседями, и некому было бы о ней заплакать. Но нашлась сила, которая не дала ей исчезнуть. Татарскую Московию неожиданно разбудили.

Дело было так.

После падения Царьграда уцелевшие члены византийской династии перебрались в Рим. Это было не странно, ведь только от Рима зависело, чего ты стоишь. Наследницей константинопольского престола считалась 12-летняя принцесса Зоя Палеолог. Как только девочка достигла брачного возраста, в Рим потянулись сваты со всей Европы.

Папа Павел II принимал в судьбе сиротки живейшее участие. Женихов одного за другим заворачивали назад. В конце концов Понтифик огласил решение, которое удивило всех. Зою было решено выдать за московского князя Ивана III.

Принцесса плакала и просила не высылать ее из солнечного Рима в варварскую «Страну Рос». Князь Иван (на две трети татарин по крови) тоже был не в восторге. Но спорить было бесполезно.

Царьград пал.

Третьим Римом вместо него назначалась Москва.

Все.

Заочное обручение Ивана и Зои состоялось в ватиканском соборе Святого Петра. В 1472 году свадебный кортеж через всю Европу двинул в Москву. В качестве приданого Зоя, взявшая в браке имя Софья, везла мужу новый герб — двуглавого орла. Кроме того, Ивану разрешалось отныне именоваться в официальных документах не «великим князем», а «царем».

Рим послал Москве открыточку с видом Стамбула. Казалось бы — ерунда. Но именно с этого момента для моей страны началась совсем иная история.

Некогда главной святыней одного из воинственных индийских княжеств была огромная статуя бога Шивы. Глазами статуе служили два гигантских алмаза. Камень из левой глазницы был прекрасного голубовато-зеленого оттенка и носил имя «Дериа-Нур» («Море света»). Правый был серый и назывался «Кох-и-Нур» («Гора света»).

Сотни лет камни хранились в глазницах, а потом были выковыряны оттуда и переместились в сокровищницу Великих Моголов. Как именно это произошло — загадка. То ли они достались в бою, когда гневные мусульманские всадники заливали Индию кровью и рубили идолов, ненавистных Единому Богу. То ли были принесены в качестве дара. То ли куплены у расхитителей святынь на рынках Голконды, где и до сих пор алмазной торговле отведена целая улица, длиной в два часа пешего хода.

Шах Джахан так любил эту пару, что приказал огранить алмазы. Камни потеряли почти половину веса, зато теперь (хвастался султан) стоимость их в два раза больше, чем весь мир зарабатывает за целый год. В султанской сокровищнице камни заняли почетное место. Хлопнув опийной настоечки, Великие Моголы подолгу смотрели, как по граням скачут искорки света.

В 1737 году сокровищницу Моголов разграбили дикари-афганцы. И на этом этапе близнецы-алмазы разделились. Стального оттенка Кох-и-Нур отправился в Персию, а голубой Дериа-Нур всплыл в Амстердаме.

Говорят, за пределы Индии он был вывезен армянским коммерсантом, распоровшим себе ногу и зашившим бриллиант внутрь раны. В результате длительных махинаций камень достался русскому графу Григорию Орлову. То, что когда-то было левым глазом языческого идола, теперь стало подарком на именины матушке Екатерине II.

Государыня приняла презент с милостивой улыбкой. По ее повелению алмаз получил имя «Граф Орлов» и был вставлен в Большой Императорский скипетр Российской империи.

Брат-близнец нашего «Орлова», алмаз Кох-и-Нур добирался до Европы на столетие дольше. Но все-таки добрался. В 1849 году он был подарен на день рождения дальней родственнице русских императоров, британской королеве Виктории.

Королева приняла презент с милостивой улыбкой. По ее повелению алмаз получил дополнительную огранку и был вставлен в Большую Корону Британской империи.

Индусы верили, что тот, кому принадлежат оба камня, будет владеть миром. Разумеется, разлученные близнецы должны были принадлежать не двум хозяйкам, а одному-единственному хозяину. Борьба за их воссоединение шла двести лет. Театром военных действий служили три континента и четыре океана.

Императорский скипетр русских самодержцев хранится в Кремле, в самом охраняемом зале Гохрана. А Большая Корона Британской империи лежит на витрине в лондонском Тауэре, в самом охраняемом зале Королевской сокровищницы.

Чтобы попасть в Тауэр, вам надо спуститься в лондонскую подземку и доехать до станции «Tower Hill». А если по той же зеленой ветке метро вы проедете на две остановки дальше, то попадете на станцию «Mile End». Там находится миленький клубик «Peoples». Хозяин заведения был приятелем моих приятелей. Как-то он свел меня со старыми британскими хиппи, державшими турагентство «Patna-Roadfinders».

«Patna» отправляла желающих в Индию по старой хиппи-трассе через Турцию, Иран и Афганистан. Лет сорок назад этим маршрутом на Восток ездили волосатые экстремалы, типа Джорджа Харрисона и Тимоти Лири. Их Индия пахла сандалом, гашишем и потными девчонками, фанатками The Beatles. Лично я не способен насвистеть ни единого мотивчика легендарной четверки. Да и Восток мне не кажется таким уж прекрасным. В мое время оттуда ждут не мудрости, а удара. В середине 1990-х отправиться хиппи-трассой в Индию мог только самоубийца. Там сегодня живут не йоги и не Рави Шанкар, а талибы и Усама Бен Ладен. В Иране и Афганистане за мини-юбки и провоз гашиша на любом блокпосту немедленный расстрел.

«Patna-Roadfinders» дышал на ладан. Клиенты появлялись раз в пару лет. Хозяевам на это было плевать. Туроператоры докуривали последние крохи из старых запасов и слушали ранние альбомы группы Greateful Dead. Ничем другим заниматься они не собирались. Седогривые джентльмены были по-своему счастливы.

О допотопной hippie-road я много слышал еще и до этого. Несколько лет подряд я собирался с силами и все обещал себе, что когда-нибудь попробую проехать этой трассой. Но собрался только летом 1998-го. Ни одна поездка не давалась мне столь тяжко, как та.

Я — довольно бедный парень. Почти такой же бедный, как хиппи сорокалетней давности. И по миру я люблю кататься так же, как они. Но разница между хиппи и мной все-таки есть.

В 1960-х волосатые «дети цветов» ездили сквозь Азию автостопом. Лично я автостопом в своей жизни не проехал ни метра. Автостоп, попрошайничество, ночевание на скамейке, гашиш и свальный блуд — это не мой метод. Я готов на многое, но отель и обратный билет мне необходимы.

В середине августа я накопил-таки денег, самолетом добрался до Болгарии, пересек болгарско-турецкую границу и купил билет на поезд из Эдирне до наиболее восточного турецкого города Ван. Поезд был отличный, комфортабельный. От европейских он отличался только тем, что туалеты «М» и «Ж» были разведены в нем по разным концам вагона.

Из Вана я планировал попасть в Иран. Виза там не нужна, въехать в страну можно и без нее; главное, потом получить штамп регистрации в ближайшем полицейском участке. Однако с иранской границы меня без объяснений завернули назад.

Турки показывали паспорта и пересекали границу. Пограничникам было лень на них даже смотреть. А мне с моим русским гражданством было велено валить туда, откуда пришел.

Я вернулся назад в Ван, переночевал в отеле и с утра попробовал пересечь границу еще раз. Я надеялся, что утренняя смена будет более сговорчивой. Я надеялся зря.

— Вы откуда?

— Русский. Из России.

— Вам отказано во въезде.

— Но почему?

Долгое молчание. Долгий взгляд черных мусульманских глаз.

— Что не понятно?

— Ничего не понятно! Почему все проходят, а я не могу?

— Властью, данной мне Исламской Республикой Иран, я отказываю вам во въезде. Вопросы?

На прощанье пограничник званием помладше сказал, что сунусь снова — поимею кучу проблем. Я третий раз вернулся в Ван, провел в отеле еще одну ночь и стал думать: что теперь?

Я и до сих пор не понимаю, чем я не понравился Исламской республике. Не думаю, что дело в России; думаю, дело во мне лично. Не любить русских иранцам не за что: наши дивизии досюда не доходили. В Иран русских не пустили англичане.

Граница между мирами в этих краях видна четко. От Батуми до берегов Каспия по-русски понимает любой прохожий. А всего в тридцати километрах к югу, в иранском Тебризе вам придется говорить уже по-английски. В узбекском Термезе снова по-русски, а в индийском Дели — опять по-английски.

Эта линия начинается в Стамбуле и идет до тибетской Лхасы. К северу от нее стояли русские, к югу — британцы, а победа должна была достаться только одной империи. Два глаза Шивы, серый и голубой, плохо переносили разлуку.

В 1700 году не каждый европеец представлял, где именно находится государство по имени Россия. А спустя всего семьдесят лет матушка-императрица Екатерина объединила под своей всемилостивейшей дланью бóльшую часть Восточной Европы и с интересом поглядывала на Западную.

При Екатерине Россия выиграла две русско-турецкие войны, а всего этих войн было двенадцать. Ни с одним государством мира русские не воевали столько, сколько с Турцией. И все двенадцать войн Россия выиграла.

Когда-то янычары покорили мир. Но теперь все было иначе. Второй Рим превратился всего лишь в Стамбул. А Москва перестала быть сестричкой Астрахани и Бахчисарая и стала следующим Римом — кто бы теперь осмелился ей противиться? Выродившихся янычар русские делали, как детей.

Двуглавый русский орел хищно озирался по сторонам двумя головами сразу. Византийская птица рвалась на родину, в Стамбул. На тульских заводах отлили православный крест для Святой Софии. Внук доброй императрицы, цесаревич Константин, учил греческий язык и готовился принять корону Царьграда. Ради обладания этим городом русские были готовы заплатить любую цену.

Правда, при Екатерине добить Османскую империю не удалось. За эту задачу взялся император Николай Павлович. В 1829-м его полки опять стояли под стенами Константинополя. От грохота русских барабанов снова сотрясались минареты и вода Босфора в ужасе бежала вспять… И опять ничего не вышло.

Последняя попытка была предпринята в 1870-х. Казалось, уж теперь-то Царьград будет наш. Ординарцы непобедимых русских генералов в бинокли рассматривали центр Стамбула и спорили: чей барин обустроится в городе лучше? Добить Турцию русские могли в течение 48 часов. Но за спиной турок вдруг заблестели английские кокарды — русский орел клюв к носу столкнулся с британским львом.

Выбора у меня не было. Из турецкого Вана мне пришлось двигать на север, в экс-советское Закавказье: Ереван, Тбилиси, Евлах, Баку. На этой стадии с родины стали доходить сведения о грохнувшем дефолте. В 1998 году экономика моей страны рухнула, и за неделю рубль обесценился в пять раз, но я об этом еще не знал.

В Баку я сел на паром и переправился в туркменский город Туркменбашы. Это была совершенно не hippie-road. От этого я злился. Однако все еще оставалась надежда сделать крюк и через Среднюю Азию все-таки вырулить на пакистанское направление. Я продолжал двигаться на восток.

В Туркмении я сел на автобус, идущий до узбекской Бухары. Слухи о дефолте-98 становились все более ужасающими. Меня окружали серые от грязи азиатские нищие, а я думал только о том, как бы очень скоро мне и самому не оказаться таким же серым и вечноголодным азиатским нищим. Чтобы хоть как-то отвлечься, я смотрел в окно автобуса.

В 1864 году две тысячи русских пехотинцев выступили против 30-тысячной армии Кокандского хана, разгромили его и штурмом взяли Ташкент. Сразу после этого генерал Кауфман разгромил Бухарский эмират и взял священный город Самарканд. Три года войны — и вся Средняя Азия стала русской.

Англичане так и не дали русским добить турок. За это русские решили аннексировать британскую Индию. В Бухаре Кауфман посадил 8 тысяч своих пехотинцев на верблюдов, пересек непроходимую пустыню Кызылкум и присоединил к Империи последнее независимое ханство — Хивинское. Дорога на Индию была открыта.

Два глаза Шивы, серый и голубой, смотрели друг на друга с разных концов Европы. Две империи знали, что созданы друг для друга. Это знали русские, это знали британцы.

Сперва был Царьград, потом Персия и Индия, а к началу ХХ века наступил черед Тибета. Подлунный мир был слишком тесен, чтобы в нем могло существовать две империи. И Лондон, и Петербург светились сиянием павшего Рима. Англичане создали государство, какого не видывал мир. Лондон управлял семьюдесятью процентами поверхности земли. Но теперь против Британии встали русские, и земля закачалась у англичан под ногами.

Новая Россия не просто претендовала на место в Европе. Теперь она претендовала на ведущее место в Европе. Русские полки стояли у границ Европы, и континент поеживался от ужаса. Батый не дошел до Атлантики, но эти-то дойдут! Жители жутких восточных степей, всадники в мохнатых азиатских шапках — как таких остановишь?

Мировая война была неизбежна: степь против островов, Андреевский стяг против Юнион-Джека, — кто, русские или англичане?

В Бухаре я застрял почти на неделю. Моя гостиница называлась «Мехменхона». Она располагалась с обратной стороны самого высокого в мире минарета Калян. Район был запущенным даже по азиатским меркам. Как-то среди мусора разглядел сплющенную дохлую кошку. Ее задние ноги кто-то недавно грыз. В другом месте поверх груды щебня лежал грязный отрубленный человеческий палец. Заняться было нечем.

В пустынях умершие культуры выглядят особенно омерзительно. Жарко, мутит от запахов, и вечная, въедающаяся под ногти, пыль. Никуда не деться от этой ужасной пыли.

В Узбекистане телевизор ловил московский телеканал «ОРТ». В первый раз за две недели я посмотрел выпуск русских новостей. Дикторши строили глазки и избегали называть вещи своими именами. Но было ясно: это пиздец. Нужно не маяться дурью, а возвращаться на историческую родину.

1998 год стал концом эпохи. По крайней мере для меня. До этого казалось, что все идет по восходящей. Да, я занимаюсь черт знает чем, вечно сижу без денег, и непонятно, что будет дальше. Но это просто потому, что я молод. Повзрослею и все будет ОК: зарплата, дом, семья… А теперь я, пропитанный пылью, сидел в Бухаре, сжимал в руках тающие купюры и ежился от ужаса: это навсегда. Пройдет пять лет или двадцать пять — ничего не изменится.

Прежде казалось, будто мир устроен разумно и все мы, довеселившись, станем похожи на собственных родителей. Будем работать, жить семьями, приходить с работы и целовать детей… Тоже проживем долгую, разумно устроенную жизнь…

После 1998-го эти иллюзии рассеялись.

Я всегда буду таким, как сейчас. Вот она моя жизнь — никакой другой жизни нет. Я всегда буду безденежным и никому не нужным. А через тридцать лет еще и безнадежно старым.

В небе над Бухарой даже в самый солнечный день торчал огрызок полумесяца. Это было не странно: что еще могло висеть в небе над таким городом, как этот? Я сутками лежал в гостиничном номере, смотрел на полумесяц и готов был разрыдаться. Жизнь моя оказалась пустой и никчемной. Чтобы в ней появился хоть какой-то смысл, в жизни ведь должно быть что-нибудь большое. Например империя. Если бы я был молодым лейтенантом имперской армии, то не сидел бы в этой заднице и не маялся бы дурью, а сидел бы там, где приказано, и делал бы то, что должен делать.

Я не служил в армии. Но последнее время я иногда думаю, что зря. Быть офицером — прекрасный способ решить вопрос о смысле происходящего. Ты принимаешь присягу, и мир становится очень простым. Как бы ни обернулась жизнь, ты всегда будешь знать, что делать. У солдата дорога одна: идти и победить! Или умереть.

Двести лет подряд англичане кричали: God Save The Queen! Русские отвечали: Боже, царя храни! Тысячи таких же, как я, отправлялись черт знает куда и с мальчишескими улыбками отдавали молодые жизни ради великой цели. А потом это занятие всем надоело. Видел я молодых англичан: они наелись такими игрушками даже больше, чем русские.

Шестьдесят лет назад рухнула Британская империя. Пятнадцать лет назад развалился СССР. Ни Петербургу, ни Лондону Азия больше не нужна. Никому больше ничего не нужно. Люди по инерции зарабатывают деньги, завоевывают женщин, продумывают жизненные стратегии — будто строят собственные (совсем крошечные) империи. В том, чтобы присоединять к России Стамбул, смысла было не много. В этих занятиях его нет вообще.

Я все еще торчал в Бухаре. На улице стояла жара. Деньги мои кончались, а на Родине бушевал дефолт. Жить даже ради самой высокой цели на свете было все равно бессмысленно. А жить ради маленькой цели было противно.

В Петербург с визитом приехал модный французский писатель Фредерик Бегбедер. Осветить событие поручили моей знакомой телевизионной режиссерше. Она французского модника не читала, но знала, что читал я. Режиссерша позвонила, попросила ей помочь. Я согласился.

Снимать звезду договорились в гостинице. Часам к семи вечера съемочная бригада подъехала к отелю. Бегбедер спустился и предложил пообщаться в гостиничном ресторане. Рубашка, в которую он был одет, поражала воображение.

Телевизионщики задали писателю пару вопросов, записали ответы и, чтобы зря не тратить пленку, выключили камеру. Им было безразлично, что именно он ответит: в сюжете французскую речь все равно будет не слышно, а в переводе они смогут сказать за него то, что подходит по смыслу. Француз об этих нюансах не знал и продолжал кривляться еще минут сорок.

Совсем вечером в клубе «Полиглот» для Бегбедера устраивалась вечеринка. Из ресторана мы двинулись в клуб. Бегбедер сказал, что поедет с нами, и попросил немного подождать: он должен переодеться в вечернюю рубашку. В клубе было тесно. Все пили вино «Божоле-Нуво», потому что спонсором вечеринки выступила французская алкогольная компания.

Сразу, как только мы приехали, Бегбедер на минутку исчез, а появился уже с двумя ослепительными проститутками. Девицы были русскими, но Бегбедер уверял, что он познакомился с ними еще в прошлом году, в Париже, на дне рождения Лари Флинта. Проститутки не очень понимали, куда попали, выглядели испуганными и по-русски спрашивали у Бегбедера, поедут ли они сегодня в дорогущий ресторан «Акварель»?

Писатель орал иногда, перекрикивая музыку:

— Водка-фор-эврррибади!

Или так:

— Оргия! Лет’с старт оргия!

Потом проститутки все-таки увезли его. Может быть, им даже удалось доехать до «Акварели».

А я встретил на вечеринке в «Полиглоте» знакомую. Девушку звали Марта. Недавно она продала квартиру в СПб и уехала жить в Прибалтику. По слухам, отлично устроилась.

Я сказал:

— Привет! Сто лет тебя не видел.

Марта щекой коснулась моей щеки и сказала:

— Привет-привет!

Она спросила:

— Что ты пьешь?

— «Божоле». Тут больше ничего нет.

— С Бегбедером уже поболтал?

— Зачем это мне с ним болтать?

— Представляешь, он подарил мне свою книжку!

— Только не говори, что ты станешь ее читать.

— Ну, не стану. Все равно приятно. У него смешные книжки?

— Нет.

— Нет? Жалко. Расскажи о себе. Как ты?

— Ничего.

— Все ездишь? Не надоело?

— А чем мне еще заниматься?

И Марта, и я родились в Петербурге. При этом познакомились мы с ней в Гоа (Индия), а виделись последний раз год назад в Амстердаме.

— Куда ездил теперь?

— Тебе это интересно?

— Не очень. Но ты все равно расскажи.

— Две недели назад был в Хорватии.

— Там тепло?

— Еще как!

— Понравилось? Расскажи, что именно тебе понравилось в Хорватии?

Мы помолчали. Марта взяла себе еще бокальчик вина. Она спросила:

— В Ригу не собираешься?

— Хорошо там?

— Да уж лучше, чем здесь. Там Европа.

— Европа?

— Конечно Европа! Обращаясь ко мне, не забудь добавлять слово «мисс», понял?

— Понял… мисс. Там действительно хорошо?

— Там отлично!

— Где ты там живешь?

— Я купила дом в самом центре города. В этом доме есть привидения.

— Привидения?

— Дом очень старый. Раньше в нем был монастырь. Говорят, семьсот лет назад два монаха попросили замуровать их в стену. Когда они умерли, стену просто заложили и скелеты до сих пор находятся где-то внутри. Представляешь?

Мы помолчали. Потом я спросил:

— Ты сама видела эти привидения?

Марта ответила:

— Нет.

— Я думаю, что из монахов, наверное, не получаются привидения. Души монахов, наверное, сразу попадают в рай.

— Не факт. Может, это были плохие монахи.

Из «Полиглота» мы перебрались в ирландский бар «Почтовый Экспресс». Марта спросила:

— Какие у тебя планы?

— На вечер? Или вообще?

— На вечер.

— Не знаю. Уже поздно. А вообще, я бы тоже попробовал уехать из страны.

— Ты же пробовал. Ты же не можешь жить нигде, кроме своего города.

— Ну, да… Ну, не могу…

— У меня в пяти минутах ходьбы от дома течет рижская река.

— Да?

— Называется Даугава. Если по ней поплыть на запад, то попадешь в море.

— В какое море?

— В Балтийское. Наверное в Балтийское. Не важно. Какое-то большое море. Раз в два дня я с приятелями укуриваюсь до полного аута, смотрю на реку и все думаю об этих замурованных мужиках. О монахах, похороненных в моем доме. Представляю, как умру и меня тоже с ними замуруют.

— А я совсем лох. Вне Петербурга долго жить не могу. Марихуану не люблю. Тебе, наверное, смертельно скучно со мной, да?

— Сексом тоже не занимаешься?

— Почти совсем нет.

— И не хочется?

— Почти совсем нет. Привык уже.

— Поезжай в Лондон. Ты же раньше хотел жить в Лондоне.

— Больше не хочу.

— Почему?

— Там все давно умерло.

— Тогда поезжай в Берлин.

— В Берлине тоже все давно умерло. В Европе везде все давно умерло.

— Здесь у тебя зато жизнь!

— Здесь, на Востоке, жизни никогда не было. Но теперь ее нет и на Западе.

— Что же делать?

— Ничего. Дожить свою жизнь до конца и тоже стать мертвым. Как весь окружающий мир. Скоро Россия начнет разваливаться на куски, и нас всех поубивают.

— Вот так, да? Никакой надежды?

— Я, знаешь, марихуану не люблю. Не в обиду присутствующим — на мир смотрю трезво.

— Я, между прочим, тоже курю не очень часто.

— Да? А как же замурованные мужики?

— Что, «замурованные мужики»?

— Мне казалось, ты укуриваешься через день.

— Через день — это и есть не очень часто.

Мы помолчали. Марта спросила:

— Вне Петербурга ты жить точно не можешь?

— Точно.

— Купи себе дом в Хорватии. Там хорошо?

— Там очень хорошо.

— Ну и купи. Сколько, интересно, там стоит дом?

Марта махала бокалом с вином и смеялась:

— Купишь себе дом. Заведешь хорватку. Станешь по утрам пить кофе в кофейнях. Как по-хорватски называется кофейня?

— «Кафич».

— Так просто? Тебе даже язык учить не придется! Будешь сидеть в «кафиче»… Читать свои книжки… Часами смотреть на море…

— Женишься на хорватке. Или хотя бы не женишься, а просто так. Там красивые девушки? Ну и давай! Она тебе детей родит. Станешь водить их на хорватские пляжи. И в хорватскую школу. Может, хоть они будут не такими уродами, как мы!

— Станешь жить без русского ухарства. Там, наверное, никогда ничего не случается, в твоей Хорватии, да? Купи себе дом с балконом и видом на море. Закинешь ноги на ограждение балкона в тридцать лет и снимешь, только когда умрешь. В семьдесят шесть.

— Отличная перспектива.

— Не станешь пробовать?

— Не стану.

— Даже пробовать не станешь? Ну и дурак. Сгниешь тут, в своем болотном городе.

— Ну, сгнию.

— И жениться на хорватке не попробуешь?

— Я боюсь жениться. Я боюсь быть с другими людьми, понимаешь?

— Чего может быть страшного в браке?

— А что я ей дам? У меня ни денег, ни работы. Как я стану ухаживать за будущей супругой? Мне даже поужинать ее не на что.

— Тебе не приходило в голову, что даме может быть интересен не ужин, а лично ты?

— Не приходило.

— Давай купим еще вина?

— На самом деле я люблю людей. Только мне трудно с ними. Я и девушек люблю. Только у той, которая со мной свяжется, жизнь будет ох как попорчена. Кто захочет жить с парнем, у которого ни денег, ни работы?..

— Со мной же ты разговариваешь.

— Разве это разговор?

— Может, и сексом займемся?

— Ты бы стала?

— Нет наверное. Но когда парень орет, что у него уже несколько лет не было девушки… Кто хочешь почувствует себя охотницей.

— Я не орал. Ты спросила, я ответил.

— Не злись. Давай купим еще вина.

Мы помолчали.

Марта веселилась:

— Прекрати молчать. Поговори с девушкой. Что ты молчишь? Сейчас же расскажи мне о своей Хорватии! Там красиво?

— Очень.

— Это как что? Как Кипр?

— С ума сошла? Хорватия — это как Венеция, только маленькая. И туристов нет. Оттуда и ехать-то до Венеции часа три вместе с очередью на границе.

— Серьезно?

— Там, на побережье, есть такой город, называется Ровинь. Я когда до него доехал, чуть не расплакался. Городок на холме, двери домов выходят на лагуну, над городком — венецианская башенка и абсолютная тишина.

— И что?

— Не понимаешь? Это в точности как Венеция, только все дешево и никаких туристов.

— Серьезно?

— В Венецию хорошо приехать на недельку. Дольше ты там с ума сойдешь. А тут все то же самое, только все дешево и очень тихо.

— Ну так и поезжай! Я же, видишь, уехала!

— Ну так и поезжай.

— Может, и уеду.

— Никуда ты не уедешь. Всю жизнь станешь мотаться с места на место. Всю жизнь будешь один. Проживешь несчастным и умрешь никому не нужным.

Мы помолчали. Вставая, Марта спросила:

— Ко мне точно не пойдешь? Секс там, то-сё?

— Нет. Спасибо.

— Тогда пока.

Она ушла.

Есть на планете места, где никогда не бывает зимы. Там круглый год играет пляжная музычка и даже в январе можно купаться. Обеденный перерыв там длится с полудня до 17.00, а для белых он длится вообще круглые сутки. Каких-то сто лет назад все эти прекрасные места были колониями.

В 1883 году «Международная компания спальных вагонов» запустила легендарный рейс Париж — Стамбул, больше известный как «Восточный экспресс». Рекламные постеры уверяли, что экспресс — самый роскошный способ передвижения с момента изобретения колеса.

Купе первого класса были оформлены по эскизам модного дизайнера Альфонса Мухи. Вагоны имели особую подвеску, поглощавшую стук колес. Оконные рамы были изготовлены из дорогостоящего красного дерева. К потолку были привешены бра из хрусталя. На полу лежали настоящие бухарские ковры. В каждом купе имелась отдельная ванная комната. В каждой ванной комнате имелись водопроводные краники из позолоченной бронзы.

Повара в вагон-ресторан организаторы аттракциона переманили из парижского Ritz. Отобедав, можно было перейти в обитый кожей сигарный вагон, в котором имелась неплохая библиотека и лучшая в Европе коллекция портвейнов.

До Стамбула «Восточный экспресс» шел 84 часа. Дальше можно было пересесть на «Багдадский экспресс», а в Багдаде — на индийский Royal Orient, иначе называемый «Дворец на колесах». Ты прибываешь на вокзал — и туземцы почтительно сгибаются в поклоне: «Гуд морнинг, белый сахиб!»

Смуглые носильщики отнесут багаж, а если надо, то и тебя самого. Черный повар приготовит обед. Няня-филиппинка присмотрит за детьми. Ты можешь развалиться на веранде, пить свой кофе и лицом ловить бриз с океана. Курить кальян… Кататься на верблюдах… Или на слонах…

А можно с самого утра пить не кофе, а бурбон — кто осмелится спорить? Или не лицом ловить бриз, а круглыми сутками валять на кровати грудастых колониальных девок. Они станут радостно отдаваться за зеркальце и связку бус. Уходя, они поклонятся и со смущенной улыбкой скажут: «Спасибо, white sir!»

Если не хочется сидеть на одном месте, то можно отправиться в круиз по Нилу. Все то же самое, только за иллюминатором каждый день новые прекрасные виды. Круиз начинался в Александрии, в супердорогом мавританском отеле «Сесил», а заканчивался спустя девять дней в Асуане, на веранде отеля «Old-Cataracte» (любимом отеле Эркюля Пуаро).

Люстры в каюты прогулочных теплоходов были заказаны точно такие же, как в холле отеля «Негреско» в Ницце: 1680 хрусталиков в каждой. Ковры изготовили мастера-ковроделы из Обюссона: чтобы повесить самый большой ковер в кают-компании, была задействована бригада из 14 рабочих и особый подъемник.

Длительность круиза составляла девять суток. Реклама уверяла, что это будут самые волшебные девять суток вашей жизни. На протяжении поездки пассажиры могли бесплатно получать фрукты и десерты. Вечерами на палубе их вниманию предлагались изысканные североитальянские вина. Каюты были отделаны мрамором и зеркалами. В этих зеркалах отразился весь ХIХ век.

Обидно: при разделе курортов англичанам досталась Индия, французам — Сиам, а русским — всего лишь Сочи и Юрмала. Европейцы катались «Восточным экспрессом» до Стамбула, а русские в то же самое время, прорубаясь через тайгу и сопки, строили самую длинную железную дорогу на планете — Транссибирскую магистраль.

Пару лет назад у меня кончился срок действия загранпаспорта, а денег, чтобы быстренько оформить новый, не было. Несколько месяцев подряд я ездил внутри страны. Тоже неплохо: я побывал в куче мест, в которых давно собирался побывать, да как-то не выходило. Например, прокатился по Транссибу и съездил в Тыву.

Транссиб — до сих пор единственная внятная дорога через русскую Сибирь. Там, где при Александре III не проложили рельсы, передвигаться сегодня можно только с помощью вертолета. Маленькая буддийская Тыва как раз из таких мест. Транссибирские рельсы довезут вас только до Красноярска. Там придется пересесть на местную электричку и доехать до города Абакана, стоящего у подножия Саянских гор. Через Саяны придется двигать уже не поездом, а на хлипкой «Газели».

Тыва — последнее территориальное приобретение русских. К СССР ее присоединили в 1944-м. Тут и до сих пор почти не говорят по-русски. Бедность настолько вопиющая, что зарезать вас могут просто за пару ботинок с целой подошвой.

К концу Второй мировой Тыва еще оставалась независимой, а хозяином мира в тот момент уже был СССР. Если бы русские захотели присоединить не крошечное буддийское княжество, а сделать весь Китай шестнадцатой республикой Союза, — кто бы им помешал?

Русские подлодки стояли от Кубы до Антарктиды. Наши стратегические бомбардировщики вспарывали небо над Гималаями и Сахарой. Правда, потом все как-то пошло на спад. Русские ушли с Кубы, русские ушли из Индокитая, русские оставили Африку. Подлодки развернулись носами к дому. Бомбардировщики устало сложили крылья.

Главный туристический аттракцион Тывы — это монумент «Центр Азии». На берегу серого, грязного Енисея стоит рушащаяся бетонная болдовина. Именно так выглядит центр безбрежного континента.

Москва так и не осилила роль Третьего Рима — ну, так хотя бы центр Азии станет наш. Думаю, за этим-то Тыву и присоединяли. Да только нет ничего важного в центре Азии. Точка как точка. Она совершенно ничего не означает.

Произнося слово «Азия», каждый представляет что-то свое. Один — минареты Стамбула. Другой — китайские пагоды. Эту дыру не захочет представлять никто. Тут ничего нет. Сюда совершенно незачем ехать.

Центр Азии лежит в Тыве. А центр мира совсем в другом месте. Об этом не принято говорить вслух, но у мира действительно есть центр. И русские всегда находились от этого центра страшно далеко. Поэтому-то в моей стране так невыносимо жить.

Еще одна местная достопримечательность: самый маленький буддийский монастырь России Цеченлинг. Он расположен в городе Кызыле, столице Тывинской республики. Построен монастырь на личные средства министра РФ по чрезвычайным ситуациям Сергея Шойгу.

Архитектору хотелось изобразить что-нибудь в тибетском стиле. Из этого ничего не вышло. Цеченлинг — зрелище унылое. Ободранный фасад. Безграмотные монахи. Запах благовоний, в котором больше нет ничего благого, — одна вонь. Обидно, но так же последнее время выглядят монастыри и моей собственной родины.

От великих русских монастырей остались ободранные фасады, безграмотные монахи и запах свечей. Кто сегодня поймет, зачем звонят колокола Троице-Сергиевой лавры? Каков смысл существования Оптиной пустыни и Валаама? Кто вспомнит имена похороненных здесь святых?

Когда-то на месте России располагалась Атлантида. Вернее, град Китеж. Потом все, что здесь было, превратилось в отражение на серой воде, а освободившееся пространство заселили совсем другие люди. По наследству им достались непонятные имена городов и рек. Не досталось только истории, на которую можно оборачиваться, чтобы стало полегче.

Как-то на Филиппинах я слышал, как здоровенный русский мужчина через переводчика объяснял аборигенам, что такое Россия, из которой он приехал. У мужчины были красные, сгоревшие на солнце уши, мохнатая грудь и золотой православный крестик на груди.

— Короче, где находится Америка, ты знаешь?

Крошечные аборигены кивали черными головами:

— Конечно! Все знают, где находится Америка!

Русский расплывался в улыбке:

— Ну, вот! А все остальное в мире, это Россия и есть!

В середине 1980-х СССР вывел войска из Африки и Латинской Америки. В 1989-м последний русский солдат ушел из Афганистана. То, что завоевывалось веками, теперь отдавали за просто так. Еще два года спустя русские ушли из Германии. Спустя еще год — из Прибалтики, Закавказья и Средней Азии. Думаю, и это не предел. Скоро ведь все будет иначе… Рано или поздно русские солдаты уйдут и из Татарстана, и из Якутии. Сожгут собственные базы на Каспии и на Курилах. Поймут, что не в силах удерживать Приамурье и Кольский полуостров. Отведут танки от казахской границы. Бросят остатки флота на Камчатке и Черном море…

В 1992-м (еще до Чечни) восстала крошечная буддийская Тыва. Тывинцы — охотники, оружие есть в каждом доме. Низенькие кривоногие люди объявили о выходе из состава России и начали район за районом зачищать территорию от белых. В тот раз бунт продолжался полгода. Его удалось-таки раздавить шипастыми траками русских БТРов. Но что будет, когда восстанет вся Сибирь?

Полтора века назад столицей Индии была Калькутта. Город населяли юные британские джентльмены в пробковых шлемах. Едва прибыв к месту службы, джентльмены объявляли, что для работы им необходимы переводчицы в возрасте от 14 лет. Набрав штат сотрудниц, молодые люди запирались дома и потом месяцами не выходили наружу, занимаясь только курением опия и штуками, рядом с которыми сексуальная революция хиппи — детский лепет.

Калькутта считалась самым развращенным городом мира, а второе и третье места делили Сайгон и Таити. Это были уже владения Франции. Французские джентльмены не носили пробковых шлемов, но в остальном от британских сверстников старались не отставать. Колониальный чиновник, гарем которого состоял менее чем из сотни туземок, мог считаться вполне нравственным типом.

Потом колонизаторы ушли, а привычка осталась. В сегодняшнем Таиланде самым подходящим возрастом потери невинности для девочек считается 8–10 лет. Есть семьи, где именно в этом возрасте мамы начинают обучать дочерей сложному искусству открывания пивных бутылок с помощью мышц влагалища.

На секс-туризме Таиланд делает почти столько же денег, сколько Россия на продаже нефти. При этом сам секс туристам не очень-то и интересен. Туристам интересно почувствовать себя богом.

Что ты представляешь из себя дома? Жизнь твоя сера, и сам ты тоже сер. Дома ты никто, но заплати $850, пролети пять часовых поясов и попадешь в фантастическое порнокино. Именно ты сыграешь в нем главную роль. Крошечные женщины будут смотреть на тебя снизу вверх. Ты снимешь штаны, вывалишь наружу свой крошечный белый членик — и раскосоглазые тропические красотки от восторга разинут рот: вот это да! Пенис — песня.

Все это удовольствие стоит столько же, сколько дома банка пива. Так что на протяжении месячного отпуска можешь чувствовать себя белым богом. Взамен остальные одиннадцать месяцев в году тебе придется корячиться на службе и чувствовать себя чернокожим рабом.

Сегодня к теплым морям ездят за деньги. Сегодня все продается за деньги, даже преклонение перед вашим белым членом. А сто лет тому назад к морю ездили не с кошельком, а с автоматической винтовкой. Тогда-то член облизывали действительно от души. Это и называется колониализм.

Услужливый фотограф с тоненькими усиками и в шляпке-канотье щелкнет громоздким аппаратом. На карточке будете видны вы, ваша спутница и руины туземного храма. Может быть, войдет еще погонщик, под уздцы держащий слона. Деревенские парни в униформе в кадр не войдут.

Эти парни всегда есть. Именно их винтовки гарантируют: туземцы не перестанут улыбаться. Полвека назад эти парни вдруг исчезли, и счастье кончилось.

Кончалось оно везде одинаково. В город вползали липкие слухи: на подходе отряды тех, кто вчера были рабами. Только теперь вместо улыбок в их губах зажаты зазубренные ножи. На пристань в панике бежали тысячи людей с чемоданами. Женщины визжали в давке, и пароходы переворачивались под тяжестью пропитанных ужасом тел.

СССР был последней колониальной империей. Французская и Британская империи пережили все это несколько десятилетий назад и уже успели оправиться. Теперь пришла очередь моей страны.

Ровно в ту ночь, когда американцы штурмом взяли Багдад, иракское посольство в Москве ограбили. Неизвестные в масках проникли в здание, скрутили охранников и унесли с собой $3 000 000. В том, что это дело рук самих посольских работников, не сомневался никто.

В то лето я последний раз пробовал пожить в Москве. Редактор газеты, для которой я писал, попросил меня осветить событие. Я позвонил в посольство и побеседовал с их пресс-секретарем.

— Можете звать меня просто: «доктор Мухаммад», — представился тот.

Пресс-атташе оказался лысым негром. Здание посольства опечатала милиция, поэтому беседовали мы у него дома. Он показывал фотографии из личного архива. На некоторых доктор Мухаммад был сфотографирован с сыновьями Саддама Хусейна. Они были высокими. Их окружала толпа народу. Они улыбались.

За день до нашего разговора кто-то слил американцам данные о том, где скрываются эти улыбчивые парни. Сыновей Саддама не стали брать живыми. Их сожгли из огнеметов, всадили по контрольной пуле в голову. Патологоанатомы через край заштопали лопнувшую кожу, слегка подрумянили изувеченные лица, и в таком виде власти предъявили тела журналистам.

В начале ХХ века мир был поделен между пятью супердержавами. К началу XXI века супердержава осталась всего одна. Американцам нелегко нести это звание, но они стараются изо всех сил.

Хусейн сорок лет душил исламских радикалов по всему Ближнему Востоку. Американцы, себе на голову, уничтожили то, что он строил, за сорок дней. Вороватые арабы ноздрями втянули воздух: воздух пах бакшишем.

Сразу же, как только Багдад пал, иракцы бросились грабить собственное посольство. Кто-то спер деньги, кто-то вывез оргтехнику. Доктор Мухаммад, как я понимаю, подрезал чистые паспортные бланки. Он понимал, что второго такого шанса не будет. Из сложившейся ситуации он постарался выжать все. За интервью он требовал денег. Готов был продать любую информацию, но за очень дорого. Он звонил по многу раз в день. В основном с городского телефона на мой мобильный. Много и непонятно говорил. Иногда угрожал, что нашлет на мою газету иракских подпольщиков. Иногда, наоборот, улыбался, предлагал взять телефонное интервью у шиитского аятоллы и звал по поддельным паспортам съездить в Багдад.

Несколько раз он предлагал:

— Приезжайте. Я оформлю вас как иракского дипломата. Обязательно приезжайте в Багдад!

— Чего мне там делать?

— Я сделаю вам поддельный паспорт. У нас осталось много лишних бланков. По этим документам вы сможете кататься по всему миру, представляете?

— Приедете? Договорились?

— В Багдад?

— Конечно! В Багдад! Это самый красивый город в мире! Город-сон!

— Что я стану там делать?

— Чай пить станем! Я познакомлю вас с людьми из подполья.

— А Вавилон от Багдада далеко?

— Вавилон?

— Я читал, что руины древнего Вавилона находятся недалеко от Багдада. Это правда?

Доктор Мухаммад мрачнел и надолго замолкал.

— Нет больше Вавилона. Американцы его срыли. Три часа артподготовки — и от Вавилона не осталось ничего.

Двадцать семь столетий тому назад древнееврейский пророк Исайя писал:

Вавилон был самым огромным и самым прекрасным городом древнего мира. Кроме того, он прожил настолько долгую жизнь, что всем казалось: Вавилон вечен. Теперь Исайя обещал: Вавилон скоро падет. От зиккуратов и висячих садов не останется ничего.

Современникам это известие казалось дико смешным. Послушать еврейского клоуна приходили толпы народу. Сам Исайя жил в медвежьем углу мира, в мало кому известном населенном пункте под названием Иерусалим. Исайя уверял: Иерусалим будет стоять вечно, а Вавилон падет. Слушатели покатывались со смеху.

Вавилонская башня (зиккурат Эль-Темен-Ан-Ки) больше двух тысяч лет оставалась самым высоким и самым роскошным зданием Азии. Когда строители закладывали первые камни в фундамент башни, кое-где на планете еще водились мамонты. Как может пасть это великое сооружение? Скорее уж луна упадет в море!

Все вокруг рушилось, но Вавилон стоял неколебимо. Он пережил цивилизацию шумеров, империю ассирийцев, набеги египтян, вторжение хеттов и персидскую оккупацию. Все вокруг рано или поздно превращалось в прах. И только Вавилон по-прежнему стоял.

Вавилон просто не мог пасть. Но Исайя проорал свои пророчества — и Вавилон пал.

Что с ним случилось — до сих пор не понятно. Словно городу вдруг ампутировали позвоночник: хоп! — и он разучился стоять прямо. В первом веке нашей эры на развалинах необъятного города жило лишь несколько сотен деградантов. Спустя еще двести лет город полностью ушел под песок.

Вся история нашего мира — это комментарий на книгу пророка Исайи. Все произошло так, как и предсказывал древнееврейский пророк:

Спустя еще две тысячи лет американцы полностью срыли руины Вавилона. Самый древний город мира перестал существовать. Над пустыней, как и было обещано, теперь звучит только страшный хохот шакалов. Скоро весь наш мир превратится в такую же пустыню.

Знакомая телевизионная режиссерша позвонила и сказала, что сегодня они снимают реальную звезду порнокинематографа. Если мне интересно, я могу подтягиваться к часу в Эрмитаж.

Я удивился:

— Вы будете снимать порноактера в эрмитажных интерьерах?

— Этот умник в Эрмитаже работает, представь? Днем сидит в греческом зале, а вечерами направо-налево машет членом. Гармонично, блин, развитая личность.

— Ты про это снимаешь?

— Не про это. Я снимаю про то, что жизнь — очень интересная штука. Эрмитажные работники снимаются в порно. Жену шведского дипломата застукали в свингер-клубе на Садовой. Оперная певица недавно загремела в вытрезвитель. Сколько возможностей проявить себя! А зрители ленятся выйти из дому.

Пронести телевизионную аппаратуру во внутренние помещения Государственного Эрмитажа не легче, чем бомбу на территорию ядерного полигона. Перед служебным входом телевизионная бригада просидела часа полтора. Я с режиссершей выходил на набережную курить сигареты. Накануне она уже посмотрела киношку с участием сегодняшнего героя. Режиссерша волновалась и повторяла: «Знаешь, какой у него член? Вот такенный!»

С Невы дуло.

Потом все подписи были наконец собраны и необходимые разрешения получены. Пожилая женщина с бэйджем «ГосЭрмитаж» длинными коридорами провела нас к античному отделу. По дороге она спросила, какую именно выставку мы собираемся снимать? Я сказал, что мы, собственно, не выставку. Она спросила, а что же тогда? Я ответил, что репортаж будет о нелегком труде эрмитажных сотрудников. Она покачала головой.

Народа в античном отделе было немного. Телевизионщики начали устанавливать свет. Вокруг стояли боги умершего мира. Они символизировали жизнь. Порноактер с вот такенным членом тоже. Режиссерша показала, куда именно порностар должна встать и куда смотреть.

— Готов? Снимаем! Первый вопрос. Давай поговорим о том, как ты умудряешься совмещать чисто академическую карьеру и порно. Тебя это внутренне не раскалывает?

Порноактер вел себя как баран. Как только включили камеру, он выпучил глаза и начал бубнить, что не делает ничего плохого. Он делает девиц счастливыми, заставляет их испытывать оргазм, а оргазм — это очень приятно, и, значит, он не делает ничего плохого.

Парень занимался безнравственным бизнесом и прекрасно это понимал. Он спал с множеством женщин и получал за это бабки, но счастливым это его не делало. Вспотевшая от напряжения режиссерша наконец велела выключить камеру. Ни единого внятного ответа от парня она так и не добилась. Сказав на прощанье, что у человека прекрасным бывает что-нибудь одно: либо член, либо башка, а и то, и другое вместе не бывает, телевизионщики отчалили. А я остался погулять по Эрмитажу.

Высеченные из мрамора похотливые античные женщины с презрением смотрели на окружающий мир. Мир изменялся каждую секунду — женщины были почти вечны. Правда, время стерло их лица, отломало статуям руки и ноги и сегодня взгляды статуй уже не казались такими уж презрительными.

Бесконечные ряды мраморных болванок. Тысячи искалеченных зевсов и афродит. Осколки чего-то такого, чего уже никто не помнит. С детства терпеть не мог этих коротконогих мраморных женщин и их широколицых мраморных мужчин.

Кто сказал, что Античность — бабушка современной Европы? Эрмитажные груды мрамора вовсе не перешли к нам по наследству от прародителей. Статуи, выставленные в европейских музеях, были просто украдены европейцами у азиатских мусульман.

Чтобы сомнений в этом не возникало, подписи под статуями сообщали, откуда именно в Эрмитаж было свезено все это добро. Подписи можно было разгадывать как ребус: догадаешься ли ты, что малоазийский Бергам — это античный Пергам? Что турецкий Эдирне — это древний Адрианополь? Что сирийская Антакья — это великая Антиохия? Сможешь ли ты прочесть мусульманские названия так, чтобы узнать в них знакомые античные?

Три самых прекрасных места на планете — это Калифорния, Полинезия и Средиземноморье. Если бы я мог жить хоть где-то, кроме своего покрытого инеем города, то только в одном из этих мест. Минус один: до Калифорнии и Полинезии безумно дорого добираться. Просто безумно дорого! Зато вокруг Средиземного моря я как-то объехал, имея в кармане всего $650 плюс обратный билет.

План в тот раз был такой. Через турагентство я оформляю себе шенгенскую визу и вылетаю в Испанию. Обратный билет в «Аэрофлоте» я покупаю с открытым пунктом отправления. Из Испании я начинаю двигаться по часовой стрелке на восток. Доехав до конца Шенгена, дальше страны со строгим визовым режимом я пропускаю, а внутри безвизовых стараюсь передвигаться наземным транспортом. Там, где кончатся деньги, я меняю билет на ближайший рейс до Москвы и возвращаюсь домой.

Небезупречный план, но он удался. Испанская Тарагона — французский Арль — итальянский Турин — византийская Равенна — греческие Салоники… Дольше всего я задержался в Турции — на десять дней. Турцию немного портят турки, но в остальном это райский уголок. Вот курортный городок Сельчук. Две тысячи лет назад он назывался Эфес и посреди города тогда стоял храм Артемиды Эфесской — одно из семи чудес античного света.

Сперва храм спалил Герострат, потом его восстановили, потом опять сожгли, под конец город занесло илом, а сто сорок лет назад место, где он стоял, расчистили, и образовавшийся пустырь стали за бабки показывать туристам из Европы.

Час езды от Сельчука — и вы на главном турецком курорте Мармарис. В сезон самолеты из России приземляются здесь ежеминутно. Пляж усыпан телами челябинских домохозяек. Развлечений в Мармарисе немного. Поел, на пляж, снова к столу. Можно, впрочем, нанять на набережной катерок и съездить на соседний остров Родос. Виза не нужна, катер стоит меньше $15. Челябинские домохозяйки никогда не ездят на Родос: на Родосе нет радости, а в отелях all inclusive — есть.

Две с половиной тысячи лет назад на Родосе стоял бронзовый Родосский колосс — второе после эфесского храма чудо света. Простоял он всего семьдесят лет, а потом во время землетрясения рухнул. Остатки статуи продали на переплавку. Сегодня на месте, где стоял колосс, построен замок Великих магистров Мальтийского ордена. В наши дни в замке проводятся танцы и световое шоу для туристов.

Турция полна античных руин. Римских храмов здесь куда больше, чем в Риме. В получасе езды от Мармариса лежит еще один турецкий курорт — Бодрум. Не город, а сказка. Турок почти не видно: одни туристы. На улице Джумхуриет в кафешках играет не осточертевший Таркан, а реальный джаз. Минареты утопают в средиземноморской зелени. По извилистым дорожкам, как в рекламных роликах, не торопясь трусит лопоухий ослик, запряженный в арбу.

В античные времена Бодрум назывался Галикарнас. Здесь некогда жил царь Мавзол, гробница которого носила название Мавзолей и тоже считалась чудом света. Две тысячи лет Мавзолей простоял нетронутым, а потом земля вздрогнула под копытами тюркских коней, воздух запах войной и крестоносцы перестроили чудо света в рыцарский замок, но это не помогло и тюрки все равно стали хозяевами Галикарнаса, правда потом все еще несколько раз изменилось, и сегодня турок в Бодруме почти не видно. На улице Джумхуриет в кафешках играет не осточертевший Таркан, а реальный джаз.

Семь чудес античного мира находились на землях нынешних Турции, Сирии, Египта и Ирака. Именно эти страны и являются наследниками античной цивилизации. Но от самой античности там не осталось ничего.

От храма Артемиды Эфесской не осталось ничего. От колосса Родосского не осталось ничего. От Мавзолея в Галикарнасе не осталось ничего. От висячих садов Семирамиды не осталось ничего.

Средиземноморье все еще прекрасно. Море все еще лижет теплый берег. Но того, что здесь было, больше нет. От целого мира, от миллионов жизней не осталось ничего.

Завороженные туристы шагают по мраморным наборным полам, рассматривают стершиеся лица изваяний и не понимают, куда попали:

— Это храм, да? Древние здесь молились, да?

Экскурсоводы объясняют:

— Древние здесь мылись. Это баня. Здесь они раздевались, проходили вот сюда, тут их тела натирали маслом, а вот здесь они сутки напролет лежали в джакузи и болтали о том о сем.

Главное, что осталось от Античности, — это развалины бань. Древние греки проводили в банях круглые сутки. Средневековые мусульмане тоже. Куда торопиться? Знаменитое азиатское спокойствие — это ведь оборотная сторона отчаяния. Беги не беги, все равно ничего не изменишь. А в бане прохладно и умиротворяюще течет вода…

Из семи чудес света до нашего времени дожило одно: египетские пирамиды. Тысячелетия назад пирамиды стояли посреди пустыни. Сегодня они — ближний пригород Каира. Погрызенный временем сфинкс с тоской смотрит на расположенную у него прямо между лап закусочную KFC.

Четыре часа езды на комфортабельном египетском поезде — и из пыльного Каира вы попадаете в аль-Искандерию, она же — Александрия Египетская. Старожилы еще помнят, как пятьдесят лет назад в этом городе можно было смело подходить к любой женщине на улице и называть цену. Если цена устраивала, женщина пойдет с тобой. Если нет, вежливо откажется. По лицу не получишь, это точно! Такой уж город.

Под нынешней Александрией лежит восемь метров культурного слоя — руин и костей. Люди в этом городе делали вид, будто все еще живы. Они прижимали к своим телам чужие женские туловища и кожей чувствовали дыхание другого человека. От этого людям казалось, будто смерти не будет. Чтобы эта иллюзия у клиентов длилась как можно дольше, несовершеннолетние александрийские проститутки часто-часто всхлипывали и тазом выписывали головокружительные овалы, но все это бесполезно, потому что восьмиметровый культурный слой скоро станет девятиметровым, а потом двенадцатиметровым… Правда, новые девицы для подпольных борделей найдутся, наверное, и тогда.

Античным людям казалось, что их мир вечен. Современным горожанам тоже так кажется. Но от Античности не осталось ничего — что останется от нашего мира?

К моменту, когда в Александрию приехал я, исламские фундаменталисты позакрывали все сорок тысяч публичных домов, все десять тысяч дансингов, все бессчетное количество александрийских пабов с танцем живота, изгнали проституток с тесных улиц, и даже кофейню здесь теперь можно найти с большим трудом. Единственный признак былой распущенности: туалеты в местных барах. Писсуары прилеплены прямо к барным стойкам и от зала отгорожены прозрачными занавесочками.

Главная достопримечательность нынешней Александрии — форт Кайт-бей. Желтая игрушечная крепость на фоне моря. Внутри — недействующая мечеть, морской аквариум и выставка смешных мамелюкских пушечек. Крепость построена на сваях, забитых при строительстве древнего Фаросского маяка. Это последнее, седьмое чудо света.

От форта Кайт-бей начинается главная александрийская набережная Корниш. Синее небо, белые здания, пустая шестиполосная автострада. В ландо катаются редкие туристы. Вечерами над Корнишем светят здоровенные средиземноморские звезды. Если бы разбираться в их рисунке, то, наверное, можно было бы найти и крошечное созвездие Волосы Вероники.

Тысячи лет назад в Александрии жила царица Береника. В честь ее волос и было названо созвездие. Именно в Александрии небосклон был разделен на двенадцать знаков Зодиака. Знаки получили названия в честь местных, египетских знаменитостей. Именно александрийские астрономы присвоили звездам те имена, которыми мы пользуемся до сих пор. И вот звезды по-прежнему светят, а от древней Александрии не осталось ничего. Только трамвайная остановка «Лагерь Цезаря» и восемь метров культурного слоя.

Нынешняя Александрия — это минареты, шумные базары, греческие пирожковые, заколоченные синагоги, провонявшие арабами улицы… Старики в белых балахонах сидят на неудобных деревянных стульях и курят бесконечный кальян. Повизгивают таксисты и муэдзины… Мир родился, мир умер — Азии наплевать.

У писателя Эдгара Райза Берроуза есть смешной роман о том, как лет через пятьсот американцы откроют Старый Свет. Мол, Европа давно одичала, погрузилась во мглу, и даже память о ней стерлась. И вот новый американский Колумб отплывает к ее берегам и боится: что там, за диким восточным краем горизонта? А потом он натыкается на заселенные дикарями европейские берега и не может понять, что за народ оставил эти величественные руины?

Бывает так, что мир умирает. Последний раз такое случалось полтора тысячелетия назад. Тогда умирала Античность — самая красивая цивилизация истории. Все, чем гордились античные люди, все их главные войны и главные книги, остались в прошлом. Полторы тысячи лет назад их мир подошел к концу.

Античность умирала, но сами античные люди этого не понимали. Для людей античности все вроде бы продолжалось.

Вечный Рим пал под ударами варваров, но Рим лежал далеко на западе. Здесь, в теплом античном Средиземноморье, думать об этом никому не хотелось. Здесь лето длится 365 дней в году, и кто стал бы думать о суровом западном Риме и о его суровых западных мечтах? Здесь солнце было ласковым, и волны лизали камни, и ничто никогда не могло измениться. Еще через несколько веков античные земли были завоеваны мусульманами, но даже это ничего не изменило.

Пророк Мухаммад скончался в 632-м. Отныне правоверными должен был править «халиф» — заместитель Пророка на земле. Халифы могли меняться, система оставалась неизменной: Аллах на небе, халиф на земле, и, значит, все хорошо. Первый заместитель Пророка, поэт и рубака Абу Бакр двинул свои отряды за пределы Аравии. Он захватил Александрию и превратил ее в аль-Искандерию. Город пережил это не поморщившись, а потом так же равнодушно пережил еще несколько смертей и рождений подряд.

Кочевники пустыни дали региону новый арабский язык и новую исламскую религию. Сразу после этого они растворились в завоеванных райских землях, как сахар в стакане черного египетского чая. Те же люди продолжали вести тот же образ жизни. В Средиземноморье никогда ничего не меняется.

Море. Прохладные колоннады. Носатые люди, сидя в бане, ведут бесконечные философские разговоры. Мир возник… Мир исчез… Всем наплевать… Кроме тех, кто умирает… Кроме тех, чья жизнь в стонах и мучениях заканчивается навсегда…

В Александрии за взятку в $17 я купил себе марокканскую визу. Это было не очень законно, зато быстро. На этом мои деньги кончились. Пора было возвращаться в Петербург и немного подзаработать. Но на то, чтобы три дня пожить в городе Марракеше, где когда-то отжигал наркоман и убийца Уильям Берроуз, денег еще хватало.

Из Египта в королевство Марокко я прилетел на тарахтящем самолетике местной авиалинии. На день съездил в священный мусульманский город Мулдай-Идрик, а потом вернулся назад в Марракеш. Там я поселился в самом проститутском районе города, но даже не догадывался об этом. Мне казалось, что это просто самый грязный городской район планеты — и больше ничего.

То есть я, конечно, замечал мужчин, вечерами ныряющих в темные переулки, и странные разговорчики шепотом, и общую нервозную обстановку. Но — как-то не обращал внимания. До тех пор пока прямо на улице ко мне не подошел развязный подросток и не предложил «пристроить банану». На вопрос, что это означает, он потупился и сказал, что массаж… то-сё…

Я удивился. Славянские проститутки всегда предпочитали богатеньких иностранцев. Но в странах ислама проституция — продукт исключительно внутреннего потребления. Сунетесь в квартал красных фонарей и как минимум проведете ночь в полицейском участке. Белому не светит ничего — это аксиома, а тот, кто в ней усомнится, поимеет кучу геморроя.

Я посмотрел на распущенного подростка повнимательнее. Я не хотел иметь кучу геморроя.

— Пойдете или нет?

— А что конкретнее там будет, если пойду? Расскажи!

— Молодые девочки. Тело крепкое. Как дыня.

Ну да. Дыня выросла — ее пора есть. Девушки тоже выросли — с ними пора спать. Очень естественный подход к вопросам пола.

— Девки — чмок! По-разному умеют. И выпить там можно.

Мальчишка особенно упирал на алкоголь. Там, куда он меня звал, будут не только тёлки, но и пиво. Он выпучивал глаза и шипел: be-e-errr! Только об этом — никому ни слова!

— О пиве? Или о тёлках?

— Да какие тёлки? Конечно о пиве!

Почему нельзя продавать запрещенное Кораном пиво, азиатский мальчишка понимал. Почему нельзя продавать чужое тело — нет.

— Идете или нет?

Я задумался. Представить, как могла бы выглядеть проституция в этой дыре, не получалось. Не снимая платка-хиджаба, глубоко запихивать себе в рот вонючие арабские члены? Нет, не получалось…

— Хорошо. Пошли сходим. Я не стану ничего покупать. Но если ты покажешь мне продажных женщин, я дам тебе один американский доллар. Идет?

Мальчишка кивнул. Мы несколько раз свернули в переулки. Становилось все темнее и грязнее, хотя уже после первого поворота казалось, что грязнее некуда. Потом мы остановились перед широченным дверным проемом, занавешенным бесформенной тряпкой.

— Здесь?

Он кивнул. Темно было так, что я не мог разглядеть даже мальчишкиного лица. Я дал ему доллар, откинул тряпку, зашел внутрь и осмотрелся. То, что я увидел внутри, было по-настоящему омерзительно.

Посреди нью-йоркского Сентрал-парка стоит древнеегипетский обелиск. Ньюйоркеры называют его «Игла Клеопатры». Обелиск был изготовлен три с половиной тысячи лет тому назад, при фараоне Тутмосе III. Сегодня на фоне нью-йоркских небоскребов он смотрится жалко.

Монумент весит сотни тонн. Кажется, будто он стоял здесь всегда. И останется тоже навсегда. На самом деле нет в мире более непоседливых штук, чем многотонные древнеегипетские монументы.

В Нью-Йорке я бывал многократно. Последний раз полтора года назад. Я прилетел под утро, кинул вещи в маленьком хостеле, принял душ, выпил кофе, прогулялся по Виллиджам, съел хот-дог, не заметил, как стемнело, вечером, перекрикивая музыку, пытался общаться с барменом, а наутро сидел под «Иглой Клеопатры», курил, прижимал ко лбу холодную «коку» и пытался понять, почему от всех взятых из дому денег теперь осталась только треть.

Не стоило Колумбу открывать эту сторону планеты. Отсюда в Старый Свет были привезены лишь галлюциногенные грибы, табак, ядерное оружие и сифилис. Кроме этой мысли, в голове вертелся вопрос: зачем я вчера пил водку?

— Позвольте к вам обратиться, юный джентльмен? Уделите мне немного времени?

Надо мной нависал симпатичный американский дядька. Он был из таких, знаете, вызывающих расположение с первого взгляда. Седая подстриженная бородка. Добрые морщинки вокруг глаз. Непьющий Хемингуэй.

В руках он держал толстую книгу. Я подвинулся на скамейке. Дядька сказал, что хочет сообщить мне крайне важную штуку. Дело в том, что моя жизнь нуждается в исправлении, а если я не знаю, как это делается, то он мне сейчас расскажет.

— Вы готовы всем сердцем принять то, что я вам сообщу?

Я сказал, что в принципе не против. Чтобы не дымить на собеседника, я даже выкинул только что прикуренную сигарету. Я и в самом деле был не прочь послушать о Царстве Небесном. Иногда мне бывает жаль, что я не веду ту жизнь, которую бродячие проповедники советуют мне вести. Но я надеюсь, что когда-нибудь жизнь моя все-таки изменится к лучшему.

Дядька открыл свою книгу. Страницы ее были размечены маркером. Он начал говорить, и я обнаружил, что в руках у него вовсе не та книга, о которой я подумал.

— Сура «Корова», аят двадцать пятый! Вы видите? Здесь написано!..

— Это Коран? Вы собираетесь рассказать мне о Коране?

— Да, юный джентльмен!

— Но почему именно Коран?

— Потому что это священная Книга Пророка — да благословит его Аллах и да приветствует!

Я рассмеялся. Если ужасный ислам нельзя победить, то можно хотя бы перейти на его сторону. Я извинился, встал, сказал, что мне пора, и ушел. Седобородый апостол ислама остался сидеть. Он был смешным и жалким.

«Игла Клеопатры» приехала в Нью-Йорк из Египта. Как и тот единственный парень, который предстал-таки перед судом по обвинению в причастности к теракту 11 сентября. Кто именно обрушил самолеты на Нью-Йорк, так до сих пор и не известно. Зато известно, что тот парень получил пожизненное.

Каждой нации нужен враг. И вот после долгого перерыва США опять отыскали себе врага. Американцы искренне поверили, будто ислам двадцать первого века — гораздо более опасная штука, чем коммунисты двадцатого. А ведь еще лет сорок назад такая фобия показалась бы полной чушью.

Триста последних лет ислам дряхлел и умирал. Потом он вроде бы наконец умер. Все облегченно вздохнули. Но в 1973 году в разгар очередной арабо-израильской войны нефтедобывающие государства Персидского залива объявили, что прекращают отгрузку нефти израильским союзникам. Цены на бензин моментально скакнули вверх — и с тех пор уже никогда не опускались до прежнего уровня. Именно с этого момента нефть стала основой мировой экономики. Мусульманские государства впервые в новейшей истории стали богаты. Сперва просто богаты, а потом фантастически богаты.

Собственно никаких других резонов для разговора об исламской угрозе и нет. Есть просто очень много денег, оставшихся от экспорта нефти. Советский Союз использовал эти деньги для помощи иностранным коммунистам. Саудовская Аравия на те же самые деньги поддерживала братьев-мусульман. А оплачивали и то, и другое американские автолюбители.

Утешает одно: последняя тонна нефти сгорит в автомобильном двигателе не позже 2010 года. Деньги от экспорта кончатся, арабы опять станут бедны, как были бедны всего полвека назад, и ислам исчезнет так же, как исчез Коминтерн. Впрочем, можно не сомневаться: к тому времени голливудские продюсеры непременно придумают для земляков какого-нибудь нового врага.

Ислам называют молодой религией, потому что возник он на 624 года позже христианства. Но что такое 624 года для Господа вечности?

Реально ислам давно умер от старости. Я могу назвать вам даже точную дату его смерти: 17 ноября 1922 года.

Полтора тысячелетия во главе правоверных стоял халиф — заместитель Пророка на земле. Халифы могли меняться, система оставалась неизменной: Аллах на небе, халиф на земле, и, значит, все хорошо.

Последним халифом в истории ислама стал Мехмет VI Вахидеддин. Большую часть жизни он провел в гареме своего стамбульского дворца. До 67 лет он ни разу в жизни не выходил на улицу. А 17 ноября 1922 года вышел: на английском крейсере халиф сбежал из собственной столицы, отрекся от титула повелителя правоверных и кончил жизнь как гражданское лицо на вилле под Римом. Турецкое Национальное собрание объявило, что титул халифа отныне упраздняется. История ислама была окончена.

Начало ХХ века для империй было тяжким временем. Русская Февральская революция… Синьхайская революция в Китае… крах Австро-Венгрии… анархический путч в Испании… веселая безымянная революция в Мексике… революция младотурок в Оттоманской империи. Священные империи рушились одна за другой.

К 1920-м годам священного в мире почти совсем не осталось. Каждый стал сам себе господин. Последний халиф истории предпочел не править правоверными, а резаться в казино. После отречения от титула в свите Мехмета остался один чернокожий евнух и всего две жены. Дворец Топкапы в Стамбуле (бывшая резиденция халифа) был превращен в музей. Все, что осталось от ислама после 1922 года, — это тоже один сплошной музей.

Перед дворцом Топкапы в Стамбуле стоит точно такой же обелиск, как в нью-йоркском Сентрал-парке. При халифах с вершины обелиска протягивали веревку до соседней колонны. По ней с завязанными глазами ходили канатоходцы. Иногда они падали и разбивались насмерть. Это жителям столицы нравилось особенно.

Обелиск был привезен в Город по приказу византийского императора Константина. В те годы Стамбул еще назывался Константинополь. Император заботился о городе, названном в его честь. Из Египта в Константинополь доставлялись древние обелиски. Из Иерусалима — христианские святыни. Из первого, предыдущего Рима — античные статуи и барельефы.

Тысячу лет подряд Константинополь оставался главным музеем мира. Сегодня из всего этого богатства выжил только древнеегипетский обелиск, стоящий перед дворцом халифа в Топкапы.

Нет на свете более непоседливых штук, чем гигантские монументы. После захвата Афин древние римляне вывезли оттуда 250 подвод статуй. После того как столица была переведена из Рима в Константинополь, те же самые 250 подвод двинулись в обратном направлении.

Семь чудес античного мира располагались в Азии. Все — кроме одного: гигантской статуи Зевса. Когда-то позолоченный Зевс стоял в древнем городе Олимпия. Император Константин распорядился демонтировать скульптуру и тоже перевезти ее в новую столицу. В Константинополь отвезли и гигантскую металлическую статую Афины. Когда-то статуя стояла на афинском Акрополе, и солнце, отражаясь на острие ее копья, было маяком для судов. Обе легендарные скульптуры прибыли в Константинополь и тут же потерялись. Второй Рим — очень большой город. Статуи размером с пятиэтажный дом пропадают в нем без следа.

Жителям Константинополя казалось, что свезенное в их город добро у них навсегда и останется. Но Константинополь был разграблен гогочущими венецианцами, а потом еще и улюлюкающими турками, а потом сюда повадились европейские коллекционеры, и древние реликвии опять разлетелись по свету.

Мы тоже не знаем, где через тысячелетие окажутся монументы, которые сегодня олицетворяют для нас незыблемость. Не перевезут ли все изваяния острова Пасхи в лос-анджелесский Диснейленд? Не отправится ли Эйфелева башня постоять на главной площади Шанхая? Не продадут ли священный «черный» исламский камень из Мекки анонимному нью-йоркскому коллекционеру? Не окажется ли петербургский Медный всадник стоящим где-нибудь на главной площади чеченской столицы?

Сегодня египетские монументы стоят в Стамбуле, Париже, Петербурге и Нью-Йорке — куда увезут их те, кто рано или поздно придет разграбить и сжечь эти города?

Говорят, лет восемьдесят назад власти моего города решили почистить дно Невы возле Академии художеств. На набережную, украшенную египетскими сфинксами, подъехала бригада водолазов. Первый из них натянул скафандр, нырнул в грязную воду и почти сразу подал сигнал: «Вытаскивайте!».

Помощники свинтили у него с головы тяжелый бронзовый шлем. Водолаз вращал безумными зрачками и повторял:

— У них там митинг!.. У них там митинг!..

Как выяснилось, именно в этом месте на протяжении всего лета 1917 года топили трупы с привязанными к ногам грузами. А поскольку течение возле набережной сильное, то казалось, будто раздувшиеся покойники под водой колыхались, размахивали руками и разевали сгнившие рты.

О дальнейшей судьбе утопленников мне лично ничего не известно. А вот египетские сфинксы стоят на набережной до сих пор.

Вообще-то сперва здесь хотели установить бронзовых коней, отлитых бароном Клодтом. Но барон заломил за них такую цену, что дешевле оказалось купить сфинксов в Египте, послать за ними военный корабль, привезти в Петербург, и после этого даже осталось немного денег на то, чтобы изготовить под сфинксов гранитные постаменты. А коней Клодта позже установили на Аничковом мосту.

Французы завидовали петербуржцам. Им тоже хотелось украсить свой город чем-нибудь древнеегипетским. Через четыре года после установки петербургских сфинксов в Париже, на площади Конкорд, был установлен древнеегипетский обелиск. Интересно, что когда-то это все было единой композицией: в древнеегипетском Луксоре нью-йоркская «Игла Клеопатры» стояла справа, парижский обелиск слева, а петербургские сфинксы парочкой лежали прямо перед ними.

Одновременно с французами за импорт древнеегипетских монументов взялись англичане. Приличного обелиска им уже не досталось. Вместо него в Британский музей были доставлены два колосса эпохи Рамзеса II. Войдя во вкус, англичане перевезли к себе в столицу еще и скульптуры с афинского Парфенона.

Парфенон, главный античный храм планеты, на протяжении двух с половиной тысяч лет своей истории почти не пострадал. При византийских императорах он был превращен в христианскую церковь. Христиане регулярно его реставрировали. А потом в Афины прибыл британский граф Элджин, который по камешку разобрал греческую построечку и на 22 кораблях вывез камни в Лондон.

То, что после этого осталось от Парфенона в Афинах, напоминает обглоданную куриную ножку. Зато перед входом в Британский музей ежедневно выстраиваются очереди. Греки скрипят зубами от обиды, требуют вернуть статуи и в каждом путеводителе по Афинам не забывают упомянуть, что умер-то граф Элджин не абы как, а от сифилиса.

На заключительном этапе к гонке коллекционеров подключились немцы. Эти решили брать не размером, а качеством. Установить перед Рейхстагом обелиск им не светило, зато именно в Египетском музее Берлина хранится знаменитый бюст Нефертити.

А вот Нью-Йорку ни одна из знаменитых реликвий древности не досталась. Американцы свой шанс упустили. В Метрополитен-музее сегодня хранится несколько каменных быков из Ассирии (гораздо худшего качества, чем луврские) и какое-то количество золота инков (не идет ни в какое сравнение с берлинским золотом Трои). Больше похвастаться нечем.

Впрочем, Нью-Йорк знаменит, конечно, не прошлым. В Нью-Йорк ездят не вздыхать об ушедшем, а смотреть на будущее.

Осмотр Манхэттена лучше начинать с Бэттери-парка, разбитого на стрелке острова. Отсюда открывается прекрасный вид на залив и Статую Свободы. Статуя знаменита в основном тем, что внутри нее снималась сцена финальной драки для фильма «Люди Икс-I».

В двух шагах от Бэттери-парка стоит старинная ирландская церковь Святой Троицы. Под ее фундаментом в «Сокровище нации» было спрятано золото тамплиеров. Рядом расположена станция метро «Боулинг Грин». В третьем «Крепком орешке» ее взорвали международные террористы, а в «Денежном поезде» именно с этой платформы отчалил поезд, ограбленный Вуди Харельсоном.

Дальше начинается собственно Нью-Йорк. В фильме «Водный мир» этот город ушел на дно океана, в «Послезавтра» — покрылся километровым ледником, в «Искусственном интеллекте» — и то, и другое одновременно, а в третьем «Терминаторе» был разрушен точечными ядерными ударами.

За Финансовым районом лежат веселые нью-йоркские Виллиджи. Внешне этот райончик довольно мил, однако не стоит забывать, что именно здесь открыл охоту на людей инопланетный Хищник из «Predator, часть II» и именно по этим переулкам бродила чудовищная ящерица Годзилла. Если прогулка вас утомила, то можно сесть и перекусить в одном из местных ресторанчиков. Говорят, кухня лучше всего в том, который некогда разгромил шестирукий Профессор Октопус из второго «Спайдермена».

Из Виллиджей можно отправляться в Нижний Ист-Сайд. Места основных сражений между «Бандами Нью-Йорка» вы узнаете без труда. Также отсюда открывается неплохой вид на небоскреб Крайслер-билдинг. В самом первом «Кинг-Конге» 1930-х годов на него взбиралась гигантская обезьяна. В более новом «Кинг-Конге» с Джессикой Ланж обезьяна карабкалась на башни-близнецы Всемирного Торгового центра, но их по понятной причине вы уже не увидите.

Дальше к северу находится знаменитый «Дом-утюг», куда ходил на службу Человек-паук. Если за «Утюгом» повернуть налево по 30-й Вест-стрит, то вы упретесь в стадион Мэдисон-сквер-гарден, на раздвижной крыше которого Жан-Клод Ван Дамм сражался с террористами во «Внезапной смерти», а Брюс Уиллис танцевал джигу в «Последнем бойскауте». Кроме того, отсюда открывается роскошный вид на дом, в котором происходит действие фильма «Ребенок Розмари».

Двигаясь дальше по Бродвею, особое внимание обратите на площадь Таймс-сквер. Именно здесь наблюдается самая высокая концентрация внеземных опасностей. В фильме «Армагеддон» именно сюда упали осколки небесного астероида. В «Дне независимости» над Таймс-сквером завис блин космической тарелки. В «Охотниках за привидениями» именно здесь толпа встречала овациями бесстрашных борцов с нечистью, а в первой «Матрице» по этой площади разгуливала сногсшибательная блондинка в красном, специально смоделированная для Киану Ривза.

Еще пару кварталов выше — и вы окажетесь на границе Сентрал-парка. Чтобы не потеряться в зарослях, иногда задирайте голову: вы всегда сможете сориентироваться по торчащим над деревьями небоскребам-близнецам «Сан-Ремо». Правая башня знаменита тем, что именно на нее в «Побеге из Нью-Йорка» упал самолет президента США. В левой башне в фильме «Один дома-2» жил беспризорный Маколей Калкин. А в самом Сентрал-парке, у подножия «Иглы Клеопатры», черепашки-ниндзя как-то спасли потерявшегося космического бейби.

В Нью-Йорке египетский обелиск один, а в Древнем Риме их было больше двадцати. До наших дней дошло тринадцать. Античные императоры привозили обелиски из Египта и устанавливали на главных площадях Вечного Города. Их позолоченные вершины слепили глаза. Жителям Рима казалось, что это навсегда.

Потом античный мир умер. Готы и вандалы играючи повалили египетские стелы на землю и разломали их на куски. Там, в земле, обелиски пролежали тысячу лет. Когда средневековые европейцы выкопали их с пятиметровой глубины и с трудом заставили снова стоять прямо, над землей восходило солнце уже совсем другого мира.

Бывает так, что мир умирает. Предпоследний раз такое случалось полтора тысячелетия тому назад, а последний раз это происходит сегодня. Все, чем гордится человечество, все главные войны и главные книги остались в прошлом. Наш с вами мир умер. Но никто не хочет этого замечать.

Особенно трудно заметить это в Нью-Йорке. Сто два этажа небоскреба Импайер-стейт-билдинг. Сто миллионов киловатт электрического освещения на Таймс-сквер. Эту площадь американцы с гордостью называют самым электрифицированным местом на земле. Что ж — в тот момент, когда из-под земной коры будет высосан последний литр нефти, эта площадь станет просто местом.

Рано или поздно нью-йоркские небоскребы перестанут скрести небо. Станут смирно лежать поперек тротуаров. Трудолюбивые мексиканцы распашут север Манхэттена под маисовые плантации. Бродячие скотоводы еще скормят своим стадам траву, выросшую над братской могилой Манхэттена. Потом остатки небоскребов (то, что не сгниет и не рассыплется в труху) будут извлечены из земли археологами. Кто-то непременно прославит свое имя открытием допотопного города Нью-Йорка. Очкастые знайки будут пинцетами вытаскивать из глубоченных раскопов осколочки гипсокартона. Они еще напишут толстые книжки, в которых выскажут несколько смелых гипотез относительно того, как именно выглядели верхние этажи Импайер-стейт-билдинг. На место, где стояло это чудо света, непременно придут экскурсии. Люди еще поразятся гигантскому фундаменту бетонного чудища.

Впрочем, это будут какие-то другие люди. Живущие в каком-то другом мире. И вообще, это будет не скоро. Пока небоскребам предстоит пасть и веками лежать под землей.

Неделю назад я заходил в музыкальный магазин «Титаник». Мне нужно было взглянуть: нет ли у них альбома «The Joshua Tree» группы U2. У самого входа в магазин я заметил девушку, с которой встречался восемь лет назад. Она рассматривала витрину с DVD. У нее были сногсшибательные сапоги. Она была модная, прекрасная, в дорогой одежде, с ключами от дорогой машины, в дорогущих очках, с дорогущей сумочкой в рифму к сапогам, — а я был такой же, как всегда.

Восемь лет назад она поднимала ко мне мокрое лицо и слизывала капельки спермы с верхней губы. Прекрасно помню, как, испытывая оргазм, она по-дурацки растопыривала ноздри и все повторяла мое имя… Сейчас она на меня даже не взглянула. Думаю, если бы я попробовал с ней заговорить, девушка вызвала бы милицию.

Восемь лет… и все встало на свои места. Не жизнь, а сплошное расстройство. Из «Титаника» я ушел, так и не купив свой «The Joshua Tree».

Этот альбом я купил спустя два дня. Раньше я обычно покупал его на кассетах, а последнее время на CD. Я часто переезжаю с квартиры на квартиру и за время этих переездов перетерял все любимые книги, все любимые диски, несколько любимых джинсов… всех друзей, всех девушек, любую надежду на нормальные отношения с кем бы то ни было… Ну, потерял и потерял — ничего из перечисленного вернуть я не пытаюсь. И только альбом «The Joshua Tree» каждый раз покупаю заново.

Где-то до июня — июля год медленно ползет в гору. А потом — вжжжихх! — следующих месяцев до самого декабря ты и не вспомнишь. С жизнью тоже так.

Тем, кто вместе со мной начинал слушать U2 в 1980-х, сейчас под сорок. Им пришлось несладко. Моему поколению достался сложный вираж, и проходили мы его с трудом. Но следующему-то поколению не досталось ничего. К тому моменту, когда они родились, мир был уже мертв.

К тридцати годам наши родители имели маленькие, но твердые зарплаты. Они планировали летние отпуска, покупки шуб и кооперативных квартир. Мои ровесники к тридцати годам даже и не думают начать раздавать долги. Большинство именно за счет родителей и живет.

В конце 1980-х казалось, будто мы — победители. Самое свободное поколение в истории страны. Чтобы понять, что это была ошибка, понадобилось целых пятнадцать лет. А ведь впереди еще какая-никакая старость.

Никому из моих ровесников пенсия не светит. Кто-то провел жизнь в бомбоубежищах, переделанных под рейв-клубы. Кто-то сидя в кофейнях на Невском. Я — катаясь по свету. В молодости мы как-то умудрялись находить денег на еду, алкоголь и авиабилеты. Еще лет десять можем продолжать в том же духе. А потом?

Пятнадцать лет назад я жил в самом центре Петербурга, носил модные футболки и общался лишь с теми, кто завтра станут героями. Среди моих приятелей были будущие миллионеры и будущие звезды рок-н-ролла. Я был знаком с будущими мужьями самых красивых женщин мира и с теми, кому на набережных моего города непременно будут установлены бронзовые бюсты… У всех нас было блестящее будущее. Только оно так и не наступило.

Один мой приятель сегодня зарабатывает на жизнь тем, что продает тупым японским туристам фальшивую черную икру. В магазине аналоговая икра, сделанная из рыбьего мяса, стоит $2,5. Парень продает ее как настоящую, по $12. Вдуть удается от силы десять банок в неделю. Вырученные деньги он тут же пропивает с друзьями. Хорошо так жить, когда тебе семнадцать, но как быть, если тебе скоро сорок?

Другой друг юности числится рабочим при главной петербургской панк-группе. В его обязанности входит кататься с группой по гастролям, драться во время концертов с фанатами других коллективов и с утра до вечера пить с музыкантами алкоголь. Прекрасная профессия для двадцатилетнего паренька, но выдержишь ли ты такой ритм в пятьдесят?

Эти двое еще неплохо пристроились. Парень, в 1990-х снабжавший меня флаерами на первые рейвы, теперь сидит в испанской тюрьме (14 граммов кокаина). Остальные приятели работают в основном охранниками в дешевых магазинах. Две недели они ходят на службу, потом решают начать новую жизнь, увольняются, месяц ищут новую работу, потом понимают, что никакой новой жизни не бывает, и снова находят место охранника в дешевом магазине, и опять две недели ходят на службу, а потом опять понимают, что дальше так жить нельзя, и опять увольняются, и так без конца…

Двухтысячные оказались похмельем. Мой век весь вытек.

Кто-то из приятелей уже умер. Недавно, вернувшись из китайского Тибета, я включил телевизор, а там по всем каналам рассказывали, что моего одноклассника по имени Ян застрелили в Иркутске. Парень работал журналистом, поехал участвовать в выборах, перебежал какую-то лишнюю дорогу и схватил пулю. Вроде бы даже две пули: в грудь и контрольную в голову.

Не стану врать, будто событие меня потрясло. Последнее время мы с Яном почти не общались. Встречаться было незачем, говорить не о чем. А потом его взяли и застрелили…

Я полистал записную книжку в мобильном телефоне, нашел его номер, долго-долго разглядывал цифры, а потом нажал кнопку Delete. В этой телефонной книжке и так было лишь несколько номеров. А скоро их, наверное, не останется совсем.

Когда мне было шестнадцать, ночи я проводил в петербургском «Jazz-club’е». С тех пор я перепосещал чертову прорву похожих заведений. Где-то в них я потерял лучшее десятилетие своей жизни. Иногда я пытаюсь отыскать его обратно.

Последнее время, если я куда и выбираюсь, то только в бар «Дача». Заведение принадлежит губастенькой девушке-немке. Ходят в «Дачу» для того, чтобы к двум часам ночи напиться до потери человеческого облика и сплясать на столе. Летом в баре так жарко, что пот капает вам в пиво прямо с потолка.

Как-то в этом баре я встретил молодого англичанина, который прибыл в Петербург из Камбоджи через Киргизию и русский Урал. В моем городе он собирался отдышаться, Western Union’ом получить денежный перевод и порулить дальше.

Мы разговорились, обсудили страны с недорогим визовым режимом и выпили по пиву. Пять недель назад этот парень сидел в камбоджийских джунглях и рассматривал древний потерянный город Ангкор. Теперь он пытался мне об этом рассказать. Выходило у него не очень. Я знаю это состояние. Когда два месяца подряд не разговариваешь вообще ни с кем, то забываешь, как это делается.

Он спрашивал:

— Ты был в Индокитае?

— Я много где был. Но в Индокитае не был.

— Ни разу не был в Индокитае? Даже в Таиланде не был?

— Нет.

— И не собираешься?

— Там же секс-туризм!

— Ну и что?

— Не люблю я все это…

— Ни разу не был в Индокитае! Блин, парень, куда ж ты тогда ездил?

— А чего мне делать в Таиланде?

— Да ладно! Знаешь, как там красиво? А в Мьянме еще красивее!

— Да?

— Ты просто не представляешь, какая там красота!

— Я не за этим езжу по свету. На красоту красивую я могу посмотреть и дома, в Петербурге.

— Right! Ваш Петербург — очень красивый город.

— Ну и на фига тогда мне ездить за красотой в Индокитай?

— А зачем вообще ты куда-то ездишь?

— Я ищу.

— Ищешь?

— Я пытаюсь найти такую штуку, которая не развалится от времени. Не умрет, понимаешь? Я ищу место, об которое время сломает зубы. В Индокитае такого точно нет.

— Такого, парень, нигде на свете нет!

— Ха! Много ты знаешь!

— Есть?

— Такое место есть. И я даже знаю, как оно называется.

Я очень люблю Европу. Но не саму по себе, а как указатель: «Хочешь жить правильно? Тебе — туда!». Европа — это ведь всего лишь крошечный мыс на западной окраине Азии. Зато в Европе есть Рим. А в Риме есть ответ на самый главный вопрос.

В баре стало невыносимо жарко. Я вытащил из-под стола рюкзак; наступая на ноги прошел к выходу, а англичанин протиснулся за мной. Ему все еще хотелось поболтать. Мы вышли на набережную канала Грибоедова. За чугунными решетками плескалась грязная вода. На другой стороне канала стоял Казанский собор. Вытянутый купол… разведенная для объятья колоннада… наш, русский клон ватиканского собора Святого Петра.

В каждом приличном городе мира должно быть что-то римское. Иначе городу не устоять. По всему миру стоят маленькие копии большого ватиканского храма. В Петербурге — Казанский собор. В Вашингтоне — Капитолий. В Париже — Пантеон. В Лондоне — собор Святого Павла. Все они так похожи, что на фото их можно спутать.

Каждый из перечисленных городов скоро падет. Останутся только римские храмы. Когда мир умирал в прошлый раз, так уже было. Города пали, а римские храмы остались. Они до сих пор стоят по всей Европе. Напоминают: Рим — город вечный.

И мы все скоро тоже умрем, но тоже, надеюсь, не целиком. Моя собственная жизнь скоро кончится, но ничего страшного в этом нет. Смерть — это почти так же естественно, как жизнь. Главное, чтобы от этой жизни хоть что-то осталось.

Когда умрет мир, от него останется Рим (ничего больше, ничего вечнее, чем Рим, не бывает). А когда умру я, от меня, наверное, тоже что-то останется, ведь не могу же я умереть весь целиком, — иначе, зачем все вообще затевалось?

Рим — это утертая слеза. Рим — это жить, зная, зачем ты это делаешь. Проблема только в том, что я-то живу не в Риме. В самом начале я собирался прожить свою жизнь не так, как прожил. Никогда мне не было дела до других людей. И уж тем более никогда мне не было дела до страны, в которой я живу. А потом мне исполнилось тридцать, а потом — еще больше чем тридцать, и страна стала важна для меня, как вдруг становится важна ушедшая к другому жена, с которой прежде ленился даже целоваться перед сексом.

Рим будет стоять вечно, а моя собственная страна умирает на глазах. Я бы, конечно, хотел жить в Вечном Городе, но, наверное, все-таки умру вместе с ней.

Англичанин все еще стоял рядом. Я видел, как не хочется ему уходить. На шее у парня болтались наушники от плейера. На прощанье я спросил, что он слушает?

Он ответил:

— «The Joshua Tree».

ХХ век был последним, а ирландские мазефакеры U2 стали последней великой рок-н-ролльной группой этого столетия. Конец света случился в ритме их бас-гитары.

Альбом «The Joshua Tree» вышел осенью 1988-го. Я слушал его по семь раз в день… по полсотне раз в неделю… по двести раз в месяц… и слушаю его до сих пор. Я понял еще семнадцать лет назад: ничего похожего больше не появится. Дальше все будет, может, и не плохо, но уже не так. Лучшим временем останется та осень: я молод и длинноволос, воздух пахнет возможностями, мир рушится, и я наступаю на его обломки ногами, а в плейере круглые сутки играет U2.

После «The Joshua Tree» группа замолчала на целых три года. Я начинал понемногу нервничать: что же будет дальше? Запишут они еще что-нибудь или не запишут? Следующим их альбомом стал «Ahtung, Baby», и на этом мир кончился.

Альбом вышел в августе 1991-го. Одновременно с его выходом умерла страна, в которой я родился, и мир умер вместе с ней, и стало ясно, что ждать больше нечего. СССР был последней великой империей мира. Жить в ней было невыносимо, как в любой великой империи. Я бы не хотел, чтоб СССР вернулся, — но он пал, и мир стал пуст.

А три года назад U2 выпустили альбом «All, That You Leave Behind». Альбом оказался полным фуфлом. В том же году, когда он вышел, я последний раз пробовал построить отношения с девушкой.

Дело было в Хельсинки (Финляндия). Я возвращался в Петербург из Франции: Страсбург — Бремен — Стокгольм — Турку… Поезд — паром — опять паром — междугородний автобус. Утром я приехал в Хельсинки, и до дому осталось всего шесть часов езды.

Впереди была родина. Это вовсе не радовало. Ехать сразу в Петербург не хотелось. Пару дней я просто болтался по барам. Где-то в баре я и познакомился с той полячкой.

Она была блондинкой. У нее были жирно накрашенные ресницы. Она без конца смеялась. Я даже не помню, как ее звали. В первый же вечер она разделась, легла в мою гостиничную постель, широко раздвинула ноги, повернулась, чтобы мне было удобнее, — никому на свете я не был так благодарен, как ей.

Она была со мной… Она была со мной… Она была со мной, а больше я никому на свете был не нужен.

Я говорил:

— Не уезжайте. Останьтесь со мной.

Она только смеялась.

— Не уезжайте. Пожалуйста. Давайте поедем обратно.

— Обратно? Куда обратно?

Я гладил ее волосы, объяснял:

— Обратно в Петербург. Будем вместе жить в Петербурге. Знаете, как прекрасно жить в Петербурге?

— Знаю. Еще я знаю, как прекрасно жить в Амстердаме, Афинах, Барселоне, Берлине, Братиславе, Бухаресте, Вене, Кёльне, Кракове, Лондоне, Львове… Продолжать?

— Я хочу с вами жить. Вместе. Вы родите мне детей, и мы не будем никуда уезжать.

— Вы не сможете никуда не уезжать. Я не смогу никуда не уезжать. Мы не сможем никуда не уезжать. Никто не сможет никуда не уезжать.

Она сползала по простыне вниз и в шутку щекотала мне член кончиком своего польского языка. Потом она ложилась ко мне на подушку, а я целовал ее волосы, ее губы, ее щеки, ее шею… ее уши… кто придумал смешное слово «мочки»?

Я из Европы ехал в Петербург, а она, наоборот, из Петербурга возвращалась в Европу. Она была такой же, как я. Тоже ездила по свету одна. По полгода не бывала в родном городе. У нее тоже не было ни дома, ни работы. Она сказала, что до этого тоже несколько недель ни с кем толком не разговаривала. Я целовал ее тело, гладил ее кожу, говорил ей русские слова, и она их понимала.

Типов вроде меня (и вроде нее), в одиночку ездящих из страны в страну, выбирающих где подешевле и поменьше соотечественников, общающихся только на Reception и с продавцами сигарет, а секс не делающих вовсе, — таких типов полпланеты. Сейчас полячка уедет, и от моей жизни вообще ничего не останется …

Опять вода гранитного цвета и бесцветное небо. Снова дожди, снова люди с плохими зубами и серой кожей. Каждый — сам по себе. Это-то и невыносимо. Здесь моя серая северная родина. Вчера здесь ничего не было, и завтра от родины ничего не останется. Рим лежит от нас далеко, а без римской мечты эта жизнь ничего не стоит.

И что-то я, знаете, запил. Это бывает со мной не часто, но тут случилось. Я пил и говорил, а она не уезжала, слушала. Так долго меня давно никто не слушал.

Я говорил:

— Вы поедете со мной?

Она смеялась, снова сползала пощекотать член, а, набаловавшись, возвращалась на подушку и закуривала новую сигарету.

— Не уезжайте. Давайте поедем обратно.

— Ах, какие у вас губы. Классно целуетесь!

— Мне не с кем целоваться. Губы есть, а целовать некого. Останьтесь со мной.

Она только смеялась.

— Или хотите, я поеду с вами? Будем жить в вашем Кракове. Вместе. Вы родите мне детей, и мы не станем больше никуда ездить.

— Вы не сможете никуда не ездить. Я не смогу никуда не ездить. Мы не сможем никуда не ездить. Никто не сможет никуда не ездить.

На седьмой день я проснулся один. Полячки не было. Гостиничный номер выглядел, будто его бомбили. Окурки валялись даже у меня в постели. Я заглянул в рюкзак: уходя, девушка вроде бы ничего не украла. Разбитый и ужасно себя чувствующий, я поперся в душ.

От душа мне стало только хуже. Стоя под струей, я заглянул в зеркало и увидел, что у меня на груди видны черные крупные буквы. Я вылез из кабинки и подошел к зеркалу поближе. Перед глазами все плыло.

Смешно: тушью для ресниц полячка написала мне прощальную записку прямо на коже. По-английски, с кучей ошибок. Я долго пытался разобрать ее каракули. Если вкратце, то она жаловалась, что не могла меня пьяного разбудить, и говорила, что ей действительно пора. Внизу, в постскриптуме, она писала, что рожать от меня детей ей бы не хотелось.

Никто на свете не хочет рожать детей таким, как я.

Говоря честно, мне и самому не захотелось бы родить ребенка такому парню, как я.

Это было три года назад. С тех пор ни единого романа в моей жизни не случалось. Да я и сам не хочу.

Заводить семью — наверное поздно. Пытаться проработать хоть где-то дольше полугода — бессмысленно. Сидеть дома или даже по кофейням на Невском — невыносимо. Умирать страшно.

И рано.

И не за что.

Так что пока можно ездить. Наверное, скоро я опять куда-нибудь уеду.