Папа Бонифаций XIII отложил в сторону порядком общипанное гусиное перо и осторожно подул на свои негнущиеся онемевшие пальцы, обтянутые тонкими нитяными перчатками. Кроме впечатляющих дыр, его донельзя заношенные перчатки украшали замысловатые чернильные пятна, предательски выдававшие неприспособленность великого понтифика к столь плебейскому труду — царапанию тупым пером по грубой бумаге.

«Заледенели. — Его святейшество категорично постучал по столу своим указательным пальцем, непослушным, словно инородный предмет. — Вот ведь дилемма: в тонких перчатках — зябко, а в толстых — писать неудобно. Хотя чего мне терять, писатель-то из меня аховый…» — самокритично признал он, не ища оправданий и отговорок. Оставаясь верным своим принципам, папа Бонифаций никогда особо не превозносил и не переоценивал способности, дарованные ему Господом, весьма скромные и незначительные, не желая уподобляться тому самому незадачливому танцору, которому вечно мешают некие пикантные органы… Ну всем известно, какие именно!

Однако на сей раз понтифик определенно перестарался с самооговорами, ибо для нынешней плохой работоспособности его пальцев имелась реальная и весьма уважительная причина. Во внутренних покоях Ватиканского дворца царил промозглый холод, а за его насквозь промерзшими стенами и вовсе стояла адская стужа. Прошлой ночью спиртовой столбик в шкале термометра упал до немыслимого показателя: минус тридцать пять градусов по Цельсию, после чего несчастный прибор, привыкший к теплому средиземноморскому климату, объявил безоговорочную капитуляцию и разлетелся вдребезги, приказав долго жить. Чего уж тут приходится ждать от людей, совсем павших духом и утративших последнюю надежду на спасение?

Папа Бонифаций печально покачал головой, через силу сжал непослушные пальцы, заставляя их работать, и упрямо ткнул пером в чернильницу, но услышал лишь неприятный стук, обозначавший, что чернила замерзли окончательно, превратившись в лед. Тогда его святейшество поплотнее запахнул шубу, носимую им поверх сутаны, подошел к окну и, чуть отогнув уголок закрывающего его одеяла, пытливо всмотрелся в заиндевевшее стекло, испытывая тягчайшие угрызения совести. Виновен ли он в том, что невольно принес этому миру столь страшные испытания, вылившиеся в годы погибели и истребления в настоящую Эру зла? Наверное, виновен! И не потому, что он тринадцатый, а потому, что счел себя вправе утаить от людей ту роковую тайну, которая тяготела над ним, подобно занесенному топору палача, подобно неизгладимой каиновой печати. Правда, не думал он, будто занесенный топор упадет, без разбору кося правых и не правых, да вот случилось — упал-таки…

Все предшествовавшие ему папы навечно вошли в историю католической церкви, вписавшись в нее своими громкими деяниями, благопристойными и не очень. Например, папа Юлий II прославился тем, что ударил посохом непревзойденного живописца Микеланджело Буонаротти, слишком медленно расписывавшего потолок Сикстинской капеллы. Папа Пий XI открыл картинную галерею, в которой ханжа Климент VIII приказал пририсовать драпировки обнаженным фигурам на фреске «Страшный суд», а Лев I остановил полчища варвара Атиллы. И только он, Бонифаций XIII, не совершил ничего значимого, умудрившись не войти в историю, а вляпаться в нее аж по самые уши, да к тому же самым дурацким и беспардонным образом! Недаром разговаривающий сам с собой понтифик давно уже перестал верить в существование рая и ада, мысленно заменив их личным вариантом, более подходящим для таких, как он, идиотов — бесконечным полем, заваленным граблями. Ох, не к добру выдвинули его на сей важный пост, ох, не к добру… Согласно традиции, каждого нового папу избирает собирающийся в Сикстинской капелле конклав, подавая условленный дымовой сигнал: белый дым означает, что папа избран, черный — конклав продолжается. Вот и в день его миропомазания из дымохода столбом валил белый дым, по своей густоте и чистоте расцененный как исключительно благоприятный признак. Ох, нет, не к добру радовались доверявшие ему кардиналы, ибо за годы его правления христианский мир потерял все свои владения, отчаянным судорожным усилием удерживаясь в своем последнем оплоте — в Ватиканском дворце.

Да, Ватикан у него пока еще есть, но вот надолго ли?

Папа еще больше отогнул одеяло, упираясь взором в узорчатую ледяную вязь, сделавшую стекло почти непрозрачным, но услужливая память привычно дорисовала дорогую его сердцу картину. Вон там, чуть правее, в центре площади, ровно перед собором Святого Петра, расположен обелиск, опирающийся на спины четырех бронзовых львов, установленных по углам высокого пьедестала. Бывший языческий памятник ныне увенчан мраморным крестом, внутри коего находится кусочек того самого истинного креста, на котором распяли Христа. Ведущая к собору Виа делла Кончилианционе полностью завалена сугробами, а построенные на площади фонтаны замерзли намертво. Под снеговыми завалами уже не разглядишь белые овальные камни, вмурованные в плиты мостовой вокруг обелиска и являющиеся частью астрономических квадрантов чудесного солнечного компаса, созданного мастером Бернини…

«Ах мой многострадальный Ватикан. — Понтифик громко застонал от переполняющего его сердце отчаяния. — Ах, прекрасный Рим, обреченный на гибель и забвение! Простите мне мои прегрешения и даруйте возможность их искупления! — Бонифаций обреченно повалился на колени, стискивая молитвенно сложенные руки. — Я готов понести расплату и не пожалею жизни ради вашего спасения! Рим, разве ты достоин такой горькой участи?»

О Рим! Святая святых, великий центр целой Вселенной, хранящий вечные тайны одной из главнейших мировых религий. Город, подаривший нам Леонардо да Винчи, Николо Макиавелли, Франческо Гвиччардини, Данте Алигьери, Джоаккино Россини. О Рим! К тебе ведут все дороги и все пути. Столица красавицы Италии, ты манишь к себе не только древними обрядами духовенства, величием исторических памятников, но и непередаваемыми запахами и ароматами традиционной кухни. М-м-м, пицца, паста, лазанья, ризотто, дары моря, вина и десерты… А твой знаменитый воздушный торт терамису (что по-итальянски значит «подними меня вверх»), приготовленный на основе сыра маскарпоне! (Тут его святейшество звучно сглотнул накопившуюся во рту слюну, ибо последним, что он съел еще сутки назад, была банка не слишком-то свежего кошачьего корма.) Так в чем же заключается секрет твоего обаяния, Рим? Какая незримая аура витает над твоими улицами, помнящими поступь Цезаря, святого Павла, Шарлеманя и Клеопатры? Что за сила приводит в восхищение миллиарды людей, заставляя их замирать от благоговения и не находить слов, достойных описать твои красоты? Откуда исходит это волшебное притяжение, вынуждающее нас забывать все на свете и раз за разом возвращаться именно к тебе? Возможно, что сия непознанная тайна кроется в твоем имени? Ведь если прочесть название города на его родном языке, произнеся его наоборот, то мы получим: Roma — Amor. A Amor — это любовь! И даже если прочесть твое название на жутко зубодробительном русском, то Рим превращается в Мир! Значит, любовь и мир уже изначально заложены в сказочном очаровании Рима. Любовь — вот то, что спасет мир! Не потому ли столько людей искренне влюбляется в Рим и спешит к нему через сотни и тысячи километров. И не потому ли именно Рим привлек к себе внимание жестоких стригоев?

Словно ощутив на себе жадный взгляд Детей Тьмы, папа испуганно задернул одеяло и поспешно отступил в глубь комнаты, выплывая из сладкого мира грез. Он снова очутился во власти беспощадной действительности, в своей изуверской бессердечности ставшей намного страшнее семи кругов ада, когда-то описанных прозорливым Данте. Сегодняшняя действительность казалась ему неправдоподобнее любого кошмара, но между тем она находилась совсем рядом, всего в каких-то десяти — двенадцати километрах, совпадая с последней линией обороны, опоясывающей не сдающийся врагам Ватикан, — один из последних оплотов человеческой цивилизации в этом безумном мире, отданном на растерзание стригоям. Раса людей умирала, жалобно корчась в судорожных конвульсиях, становясь всего лишь пищей, бесправным скотом, отдающим свою плоть и кровь в пользование тем, кто сумел стать властителями нового порядка, именуемого Эрой зла!

Наместник Бога на земле, утративший расположение своего небесного патрона, Бонифаций устало опустился в расшатанное кресло с вылезшими пружинами и мрачно задумался. Современный мир пришел в упадок и походил теперь на составленную из кубиков пирамидку, неуклонно разваливающуюся под натиском победоносной поступи войска Тьмы. Стригои захватили всю Италию, опасаясь пока штурмовать Ватикан, еще оберегаемый остатками Божьего благословения и энергетикой огромного количества сильно намоленных икон. Но во всех прочих странах они развернулись вовсю, действуя где хитростью, где шантажом и подкупом, а где и посулами вечной жизни. На сегодняшний день их количество не поддавалось исчислению, по приблизительным прикидкам его святейшества составляя около полумиллиона. А ведь они располагали еще и гигантской армией из послушных им мороев, безмозглых и равнодушных. Они за три недели подмяли под себя Соединенные Штаты Америки, обратив в кровопийцу всенародно избранного президента — легендарного Арнольда Шварценеггера, сменившего некоего чересчур амбициозного нефа. (Ну да, а чего еще прикажете ожидать от страны, в своей эволюции прошедшей большой путь — от хижины дяди Тома до… Барака Обамы!) Стригои волной захлестнули Францию и Англию, добрались до Китая и Индии. До понтифика доходили смутные слухи о незавидном положении далекой России, чье насквозь коррумпированное правительство добровольно, с радостью пошло в услужение к бессмертным тварям. Хотя следовало упомянуть, понтифик мало что знал об этом загадочном народе и даже отказывался понимать менталитет странных людей, которые вместо чая заваривают капустные листья и называют оный напиток щами. Кстати, с Россией каким-то образом переплеталась еще одна важная информация, вроде бы нужная, но в запарке непрерывных военных действий совершенно ускользнувшая от его внимания. Бонифаций натужно наморщил лоб, пытаясь вспомнить запамятованные данные, и у него почти получилось, но… Тут в камине звонко стрельнуло последнее прогоревшее полено, понтифик вздрогнул и повторно позабыл то, что почти уже всплыло в его ослабевшей памяти…

М-да, последние три года дались ему нелегко, изрядно подточив еще совсем недавно завидно прочное здоровье. Волосы его святейшества весьма поредели и поседели, безвозвратно утратив свою знаменитую рыжину. Ниже глаз залегли одутловато набрякшие черные мешки, иссохшие губы окружила сетка глубоких морщин, разлитие желчи окрасило кожу в неприятный желтый цвет, а застуженные почки привели к развитию отеков ног. Его руки непрерывно тряслись, а походка утратила прежнюю упругость, став тяжелой и шаркающей. В шестьдесят один год папа выглядел на все восемьдесят, предчувствуя, что срок его земных мучений движется к закономерному концу, приближая момент встречи с Создателем. Но пусть даже он и ждал смерти как избавления от мук нечистой совести, его бренные дела оказались еще не закончены и властно удерживали Бонифация от перехода в мир иной. И оные дела нужно было выполнить во что бы то ни стало!

Папа с кряхтением поднялся и протянул руку к корзине с дровами, собираясь подпитать почти угасший огонь, но вовремя остановился. Возле камина лежали жалкие три полена, считающиеся по теперешним суровым временам настоящей роскошью, ибо мало кто мог похвастаться наличием чего-то лучшего. Ну разве что стригои.

Вчистую проиграв кровососам, борющиеся за свое выживание люди попали в весьма сложное положение: в их домах отсутствовало отопление, связь не работала, электростанции перешли в лапы стригоев, пища стоила бешеных денег, а те деньги, к которым все привыкли, сменила новая универсальная валюта, имеющая хождение во всех странах. Вот только называлась она не доллары или евро, а коротко и многозначительно — патроны. Именно потому Бонифаций бережно погладил оставшиеся у него поленья и решительно отодвинул корзину подальше, дабы избежать соблазна. Бесценное топливо следовало поберечь для особенного случая. Хотя бы для такого, какой намечался на сегодняшний вечер. А посему, желая немного отвлечься от холода и пессимистичных мыслей, папа с удвоенным рвением возвратился к прерванной работе.

Он подошел к огромному пюпитру, палочкой поправил неровный огонек толстой сальной свечи и, достав из кармана личную золотую печать, ультимативно стукнул ею по льду в чернильнице, желая закончить недописанную рукопись. Ледяная корочка податливо хрупнула, выплескивая толику мутной синей жижицы. Понтифик удовлетворенно крякнул, поднял перо и, проворчав что-то вроде «труды наши праведные», вернулся к своему прежнему занятию.

Интересно, многие ли из нас знают, что объединяет футбольных фанатов, лесбиянок, филателистов, наемных убийц, истинных джентльменов и врачей-проктологов? Правильно, все они организуют свои закрытые клубы, призванные не только свести имеющих общие интересы людей, но и обеспечить им качественный полноценный досуг. Но еще более интересным фактом является наличие подобного клуба не где-нибудь, а в самом центре христианского мира — в Ватиканском дворце.

О нет, конечно, в данное благопристойное место не имеют доступа какие-нибудь хоккейные болельщики, хотя следует признать — антиквары и нумизматы всех стран и всех мастей с готовностью запродали бы Дьяволу свои пронырливые души, лишь бы только попасть под свод папских чертогов. Но, увы, доступ в понтификальный клуб, называемый «Agnus Dei»,[5] строго ограничен, а пропуском туда служит красная кардинальская биретта. Потому как благочестивые прелаты тоже желают иметь свой собственный ограниченный кружок благонадежных персон, ну или благонадежный кружок ограниченных персон, как зачастую именуют «Agnus Dei» завистники и недоброжелатели.

В старые мирные времена члены понтификального клуба никогда не уклонялись от общения, а посему собирались на заседания регулярно, каждую субботу, выбирая для своих собраний один из залов обширной папской резиденции. Ныне, в тяжелую годину всеобщего бедствия, Ватиканский дворец практически не отапливался, число проживающих в нем кардиналов заметно поуменьшилось, и поэтому приютом для клуба стала самая маленькая комнатушка за библиотечным запасником. Но ведь суть какого-либо события всегда остается намного важнее его внешнего оформления, не так ли?

Итак, за неимением лучшего на сегодняшний скорбный день в библиотеку пришло всего три члена «Agnus Dei», и сейчас они плотной группкой сидели возле скудного огня, еле теплившегося в широком зеве камина. Три этих набожных мужа остались верны своему понтифику не только по причине личной, давней и прочной привязанности к Бонифацию, но в и силу персональных высочайших морально-нравственных качеств, присущих каждому из них. Одним из негласных ритуалов сего клуба являлось совместное распитие ликера «Ферне Бранка», с некоторых пор считавшегося любимейшим напитком папы Бонифация. Мимоходом следует упомянуть, что некоторые склонны критиковать горьковатый вкус этого напитка, находя его отвратительным. И тем не менее когда по Ватикану прошел слух о том, что его святейшество пристрастился ежевечерне вкушать рюмку оного бодрящего пойла после вечерней молитвы — на сон грядущий, то весь папский двор быстро приобщился к новой заразительной привычке. Неизвестно, стало ли это тотальной епитимьей или же гадкий ликер принимался сугубо в качестве лечебного средства… Но, во всяком случае, отныне никто не мог называться членом клуба, не соблюдая установившегося ритуала. Преподобный ликер разрешалось разбавлять ментоловой или содовой водой. Зимой его пили в чистом виде, сдобрив дольками лимона. Кое-кто втихомолку смешивал его с колой или ромом, а находились и такие фанатики, которые пили его с пивом. Сам же Бонифаций переплюнул всех своих кардиналов, потому как выпивал ликер залпом, перемешав его, как это делают поляки и русские, с водкой, и затем смачно крякал от удовольствия. Забавная привычка, в высшей степени подходящая живому святому!

— Вот, — гордо пробасил тучный Адриен Бонини, папский викарий,[6] выставляя на столик запечатанную бутылку знаменитого зеленоватого, словно абсент, ликера. — Последняя, из прежних, еще довоенных запасов!

Два других кардинала, сегодня готовые с радостью употреблять даже это жуткое пойло, довольно потерли руки и придвинулись поближе. Викарий Бонини, честно отмеряя дозы, на треть наполнил четыре высоких стакана, долив их простой водой, и сделал приглашающий жест. Донельзя замерзшие прелаты, чьи зубы отчетливо выстукивали громкую дробь, а упрятанные в валенки ноги отплясывали резвую чечетку, не заставили упрашивать себя и цепко ухватились за стаканы. Нунций[7] Джакомо Катальдини, вечно бледный, маленький, сухонький, порывистый человечек неопределенного возраста, наделенный живыми серыми глазками, притронулся к стакану лишь краешками губ, осторожно, словно крыса к сыру, а потом начал пить крохотными глотками, издавая при этом легкое блаженное попискивание. Нет сомнения, что «Ферне» обладало свойством сильно согревать, так как лицо священнослужителя сразу же приобрело красноватый оттенок, хотя и этот цвет не являлся для него естественным. Отставив ополовиненный стакан, прелат, похоже, восстановил свои мыслительные способности, о чем свидетельствовал лукавый блеск, ожививший его глаза. А вот третий участник сегодняшнего заседания надолго присосался к своей порции горького напитка, растягивая наслаждение. Его преосвященство кардинал Валерио ди Серето, префект Священной обрядовой конгрегации, был дороден, высок ростом, властен и безапелляционен. Посредством его деяний современная наследница инквизиции — Священная конгрегация — строго следила за точным соблюдением церковных обрядов, выявляя тех, кто неосмотрительно отходил от незыблемых доктрин, а затем наказывала их без колебаний и промедления. Точно так же, как истреблял сейчас кардинал ди Серето свою дозу спиртного. Поговаривали, будто в юности префект пережил ужасную сердечную драму, сильно испортившую его характер. Ну чем не повод поверить некоторым историкам, утверждающим: инквизиторы сжигали ведьм не потому, что ненавидели, а потому, что им просто не хватало женского тепла…

— Помню, лет пять назад я угощал этим благородным напитком некоего напыщенного набоба-раджу, прибывшего к нам из Индии. — Викарий с видом ценителя поболтал своим недопитым стаканом, любуясь переливами тягучего зеленого ликера, медленно перетекающего по стеклу. — Так проклятый язычник имел наглость обозвать наш бесценный «Ферне» смесью дуста со щавелевым спиртом.

— Обезьяна он некультурная, а не аристократ! — обвиняющим тоном изрек кардинал ди Серето, весьма не жаловавший сторонников других религиозных конфессий. — Ничего не смыслит в христианских обычаях! — Видимо, под обычаем подразумевалось распитие алкогольных напитков.

— Если человек бросает молодую жену с маленьким ребенком на руках, престарелого отца, ответственный пост (чем подводит многие сотни людей), раздает все нажитое добро абы кому попало и сваливает, чтобы ничего не делать, а только медитировать, то как мы назовем этакого гада? — хитро прищурился нунций Катальдини, славящийся своими язвительными шуточками далеко за пределами Ватикана. — А?

— Подлец! — безапелляционно заявил категоричный префект. — А как же иначе…

— Правильно, — похвалил кардинал Катальдини. — А вот индусы назвали его Буддой! Чего уж удивляться после оного деяния их поклепу на наш ликер? Знаете, в нашем мире встречаются столь невообразимые образчики человеческого мышления, что…

Но нунций не успел закончить свою поучительную речь, потому что дверь широко распахнулась и в комнату, спотыкаясь, вбежал папа Бонифаций, настолько резво и стремительно, насколько позволяли его больные колени. Он резким движением схватил свой стакан и опустошил его одним махом, даже не поморщившись. Кардиналы изумленно приоткрыли рты.

— Еще один! — ультимативно потребовал понтифик, отводя ото рта опустевшую посуду.

Викарий Бонини нервно икнул и потянулся к драгоценной бутылке.

— Да не мне! — с веселым смешком папа остановил своего усердного помощника. — Давайте попотчуем отца Мареше, нашего долгожданного спасителя, только что прибывшего к нам из Кракова!

И сразу же за упоминанием новоявленного спасителя из коридора донесся громкий скрип паркета, очевидно прогибающегося под весом чьего-то мощного, крупного тела. Челюсти заинтригованных кардиналов отвисли еще ниже. В помещение вошел незнакомый им человек, обладающий в высшей степени броской и неординарной внешностью. Рядовой иезуит одной из общин Кракова, отец Януш Мареше казался поистине необъятным как из-за собственного внушительного телосложения, так и из-за складок своей шерстяной коричневой рясы. Его лицо с синюшным оттенком заядлого выпивохи, увенчанное буйными темными волосами, поражало энергичным выражением. В правой руке гостя красовалась тяжелая, увенчанная крестом дорожная трость. Большие черные глаза навыкате с насмешкой оглядели тройку именитых кардиналов, шокированных вульгарной внешностью гостя, громоздкая фигура которого в своей скандальной одиозности напоминала им статую грешника Командора, выплывшую из кладбищенского тумана достославного города Севилья. (К счастью, наши прелаты слыли весьма эрудированными мужами и читали пьесу «Дон Жуан».) Отец Мареше ничуть не походил на священника — таковым стал их молчаливый, но дружный приговор. Гость явно относится к не заслуживающему внимания провинциальному быдлу, необразованному и тупому, еще более подлому, чем самые заядлые буддисты. Заметив презрительные гримасы холеных прелатов, поляк подначивающе усмехнулся, ибо у отца Мареше природный интеллект всегда сочетался с выработанным самой жизнью юмором, придававшим его уму дополнительный блеск.

— De omni re scibili… et quibusdam aliis! Felix qui potuit rerum cognoscere causas. Untelligenti pauca, — выразительно прогудел он красивым оперным басом.

Челюсти кардиналов синхронно отвисли до самого стола, грозя отпасть.

Для тех, кто не сведущ в крылатых латинских выражениях, нужно незамедлительно пояснить эффектные повороты мысли сего ученого польского иезуита. Использовав для начала крайне претенциозное высказывание: «Я могу ответить на все в меру своих знаний» и добавив: «И даже на многое другое», — отец Мареше ясно дал понять своим собеседникам, что эрудиция — всего лишь тщеславие и кичиться этим глупо. Что же касается второго выражения: «Счастлив тот, кто смог охватить суть вещей», — то им поляк хотел показать, что, несмотря на первое предложение, стремление к знанию очень похвально. И наконец, он тонко заключил, что «для умного не требуется много слов». Неизвестно, поняли ли кардиналы сию изящно завуалированную преамбулу, но выражения их лиц немедленно изменились на льстиво-угодливые, ибо они нутром почуяли в отце Януше сильного соперника, способного украсть у них симпатию папы. Но сам Бонифаций, с ироничной улыбкой наблюдавший за разворачивающейся перед ним сценой, демонстративно проигнорировал поведение своих подчиненных и, подойдя к отцу Мареше, заключил его в свои гостеприимные объятия.

— Януш, друг мой, сколько лет мы с тобой не виделись! — импульсивно воскликнул он, слегка постанывая от ответного воздействия сильных дланей дюжего поляка. — Что нового случилось в твоей жизни?

— Наша жизнь сама по себе не более чем витиеватая череда непредсказуемых случайностей! — философски отшутился отец Мареше. — Поэтому ничего нового в ней уже не случится.

Трио кардиналов восторженно зааплодировало, восхищаясь всем известной, избитой истиной, высказанной столь легко и непринужденно.

— Ах, ты, как всегда, прав! — подхватил Бонифаций, впав в лиризм. — Ты ничуть не изменился со времен нашей молодости…

— А зачем мне меняться? Я по-прежнему нахожу жизнь не чем иным, как экстравагантной фикцией! Как же можно не восхищаться всеми этими современными теологами и метафизиками, этими умозрительными искателями невидимого, создающими стройную систему абстрактного мышления, все дальше отодвигающую от людей границы восприятия непознанного! Насколько мрачным и плоским стало бы без них наше существование! Их юмор бесподобен, — убедительно добавил иезуит, приводя в испуг косно мыслящих кардиналов, не привычных к столь новаторским мыслям, — они отринули Бога, но при этом все так же продолжают его искать!

— Подвергаешь религию остракизму, не хочешь сойти за легковерного? — улыбаясь, заметил понтифик.

— А ты? Какая у тебя вера? Будем честны: мы убеждены только в том, что существует реально, да и то у нас частенько возникает вопрос: а не сон ли это? В любом случае лет через двадцать мы канем в вечность. Что тогда станет со Вселенной? Для одних она еще останется видимой, но ненадолго. Они же, в свою очередь, тоже исчезнут. То, что мы называем реальностью, есть лишь преходящее отображение, которое мы передаем друг другу телесно или через наши работы. И ничего больше.

— Слишком уж ты умен, но недостаточно чувствителен. Я хочу сказать, недостаточно близок к вещам и людям. Они для тебя уравнения, требующие решения! — Бонифаций рассмеялся от всей души, ибо только закадычному другу Мареше позволялось разговаривать так вольнодумно. Еще обучаясь в церковном лицее, они тратили свой досуг на подобные схоластические беседы, тогда как другие мальчишки беззаботно играли в мяч, не задумываясь о смысле бытия. Но не лучше ли было и им гонять мячик, а не погружаться в тайны божьего и человеческого миров? Тогда глядишь, ничего бы и не произошло…

Между тем отец Мареше попробовал опуститься в предложенное ему кресло, но так и не смог в него втиснуться, и, немного подумав, просто выломал обе ручки старинного предмета мебели, в коем подремывали многие столпы святой католической церкви. Кардиналы возмущенно охнули на три голоса, а папа только фыркнул, потешаясь проделками друга и его непосредственностью. Но на этом иезуит не угомонился, ибо здесь его раздражало все, конечно, кроме папы Бонифация, а особого его недовольства удостоился хваленый «Ферне Бранка», который иезуит считал пригодным лишь для чистки медных изделий. Придирчивый поляк, брезгливо подняв стакан с ликером, вылил его содержимое в стоящий рядом горшок с завядшим дельфиниумом, после чего налил себе виски двадцатилетней выдержки из предусмотрительно наполненного набалдашника своей трости.

Брови едва успокоившихся кардиналов вновь поползли вверх — на их глазах творилось сущее святотатство.

— Привез? — обеспокоенно спросил Бонифаций, ерзая на подушке.

Иезуит молча кивнул.

— То самое? — нетерпеливо уточнил папа.

Ответом ему стал второй кивок.

— Уверен? — Огромное волнение святейшего выдавали мелко подергивающиеся кончики его пальцев.

Отец Мареше хитро прищурился и достал из внутреннего кармана своей рясы портсигар, сразу обеспокоив этим присутствующих в комнате кардиналов, подумавших, до какой же степени порока можно дойти, чтобы травить себя подобной омерзительной смесью с запахом горелого кофе, ладана и нефти? Он прикурил сигарету и весомо произнес:

— А ты тоже ничуть не изменился. Все так же прощаешь мне мои греховные привычки и вольнодумство. Зря, друг мой, ты не стал похож на одного из этих напыщенных святош, потому как тогда ты бы точно не встрял во все эти неприятности, о коих писал мне в письме, умоляя разыскать в Кракове свиток с призывающей архангелов молитвой!

Бонифаций покаянно кивнул, смиренно выслушивая резонные упреки друга и не находя ни слова в свое оправдание.

— Свиток хранился именно там, где я и указал? — лишь судорожно сглотнул он.

Отец Мареше ответил еще одним красноречивым кивком:

— Ты узнал о нем из манускрипта, переданного тебе покойным Гонтором де Пюи?

— «Requiescat in расе!»[8] — благочестиво откликнулся папа.

Кардиналы, не посвященные в тайну существования «Книги крови», лишь недоуменно хлопали ресницами, полностью утратив нить разговора.

— Ты не ошибся, кто-то из твоих предков упрятал текст молитвы в резной деревянный алтарь, украшающий наш главный краковский собор — Мариацкий костел. Мне стоило немалого труда незаметно извлечь его оттуда и привезти сюда, к тебе. Но спешка никогда никому еще не пошла на пользу, а посему мне не терпится вернуться домой и продолжить поиски остальных предметов из «Божьего Завета»…

— Теперь-то архангелы точно услышат наш призыв и придут к нам на помощь! — Папа благоговейно сложил ладони, по его впалым щекам катились слезы облегчения.

Наивный викарий, из всей загадочной беседы понявший лишь два слова: «помощь» и «архангелы», — просиял широкой улыбкой.

— Господи Иисусе! — благодарно вздохнул нунций и перекрестился.

— Как можно поверить в то, что настолько важный документ хранился в каком-то задрипанном Кракове, оставаясь неизвестным великому Риму? — возмущенно возопил самоуверенный кардинал ди Серето. — Вы лгун и интриган, отец Мареше. Вы еретик! Я вас обличаю! Ваша информация не выдерживает никакой критики! Как это у вас, у поляков, говорится: «Уписаться со смеху можно»?

Иезуит тонко улыбнулся. Он вскочил с живостью, которую трудно было ожидать от столь грузного человека, и менторски наставил свой толстый палец на папского префекта:

— Пусть я давно погряз в безверии и цинизме, но у меня еще сохранилась совесть. Но вот есть ли она у вас? Ничто не ново в этом лицемерном мире, я могу рассказать о некоем довольно известном человеке, так же обвиненном в ереси и изгнанном из семинарии.

— Вы говорите о Копернике? — вопросительно изогнул бровь нунций.

Отец Мареше одарил неуча снисходительным взглядом:

— Я говорю о знаменитом Джованни Джакомо Казанове, в 1774 году исключенном из семинарии Венеции за фразу: «У католических священников самое длинное кадило».

Папа тихонько смеялся, вежливо прикрываясь рукавом.

Кардинал ди Серето панически отшатнулся на спинку кресла, задыхаясь от злобного негодования и чувствуя, как сильно он проигрывает в остроумии и находчивости этому наглому пришлому безбожнику.

— Тише, — умиротворяюще взмахнул ладонями папа, — не нужно ссориться. До склок ли нам теперь? Януш, друг мой, ты точно уверен в подлинности свитка?

Иезуит зашарил у себя на груди и извлек мешочек, подвешенный на его толстой шее, а затем вытряхнул на ладони Бонифация потемневший от старости пергаментный свиток. Понтифик помянул Господа и развернул документ. Пару долгих минут они внимательно изучали написанный на пергаменте текст…

— Довольно любопытная молитва, — заметил Бонифаций.

— Апокриф, — уточнил иезуит.

— Какой эпохи, по твоему мнению?

— Конец XIV или начало XV века.

— Откуда?

— Венеция, однозначно. На пергаменте присутствует характерный тисненый орнамент — якорь в кружочке и виньетка над ним. Итальянские дубильщики кож использовали его с XV века, никак не раньше. В 1388 году его можно было встретить в Мантуе, в 1391-м — в Вероне, в 1409-м — в Венеции, в 1420-м — в Падуе. Кроме того, в тексте церковная латынь перемешана с типично венецианскими словами: «disnare» — есть, «sentare» — садиться, «scampare» — убегать, «folio» — сын, плюс специфическое написание некоторых слов, включающих в себя «lg», такое, чтобы выделить звук «1». Я уже изучал подобные тексты, приписываемые Белой конгрегации, к тому же такая орфография вошла в обиход лишь в XIII веке.

— Годы совпадают, — жарким шепотом согласился папа, наклоняясь к уху друга. — Это оно, часть проклятого наследия рода Бафора! Документ из «Божьего Завета».

Отец Мареше вновь кивнул, на сей раз важно и торжествующе.

— Читай, — потребовал он, — разбуди же тех, кто и так уже спит слишком долго!

Папа встал с кресла, приосанился, вдохнул полной грудью и начал произносить слова найденной молитвы, выговаривая их торжественно и призывно.

Вполголоса выругавшись, Конрад наклонился и ощупал свою правую щиколотку. Вроде бы обошлось без травмы, даже растяжения нет, просто ушиб. Он тяжело оперся на плечо своего спутника, предоставляя кратковременный отдых пострадавшей ноге и мысленно проклиная всех злокозненных стригоев вместе с их изощренными выдумками. Нет, ну надо же чего удумали, твари поганые, — выбрали, называется, место! Хотя окажись он на их месте… Конрад обвел критическим взглядом расстилающиеся перед ним развалины, живописно припорошенные свежевыпавшим снегом, и одобрительно кивнул, отдавая должное извращенной фантазии проклятых кровопийц. И в самом деле, лучшего места не найдешь во всей Италии. Ну в смысле не самого красивого, а более подходящего для захоронения столь ценного груза! Груза? От неодушевленного названия «груз» его сердце в очередной раз окатила горячечная волна скорби и тоски. Груз, разве она — всего лишь груз? И тут вервольфу стало до жути горько и тошно, потому что это чудовищное открытие до сих пор не укладывалось у него в голове. Он банально отказывался поверить в то, что оным ценным грузом, заживо упрятанным в недра глухого каменного гроба, была она, девушка его мечты! Его Селестина!

Порой ничто так не усложняет нашу жизнь, как самые простые и избитые истины. Суть этой фразы Конрад фон Майер постиг не из книг, а опытным путем, попутно набив немало шишек и наставив кучу синяков. Причем ладно бы кому-то другому, так нет же — самому себе. А что тут поделаешь, если он, умный, сильный, красивый и независимый (ну в общем именно такой, каковыми мужчины кажутся сами себе), вдруг страстно влюбился в несносную воспитанницу католического монастыря, начисто проигнорировавшую его искреннее чувство. Он даже предложил ей свое сердце и лапу, тьфу ты — руку, конечно, но в ответ рыжая упрямица просто ушла из дома, демонстративно разбросав по квартире вещи оборотня и нахально запинав под шкаф его лучшую фотографию. Ушла, и как под воду канула… И вот уже долгих три года от Селестины не приходило никаких известий. Сначала Конрад бездельничал, обижался и выдерживал характер, исподволь ожидая, что она непременно позвонит завтра или, что еще вероятнее, рано поутру перешагнет порог квартиры и истомлено упадет в его широко распахнутые объятия. Но время шло, а Селестина не появлялась. Вервольф жутко исхудал по причине все возрастающего нервного напряжения и из-за хронического отсутствия аппетита. Его скулы заострились до такой степени, что того и гляди грозились прорвать бледную, холодную от анемии кожу. Бывший тамплиер стал задерганным и вспыльчивым, плохо спал, а шутки воспринимал и того хуже, а вернее вообще никак. Он сделался суеверным до неприличия, а вдобавок приобрел дурацкую привычку постоянно оглядываться через плечо, при этом сам отлично понимая, насколько смешон боец, вздрагивающий от любого шороха и сторонящийся собственной тени. А что тут поделаешь, если даже в вое ветра ему чудился ее мелодичный голос, ветки деревьев напоминали ее гибкие руки и в полумраке ночи ему постоянно являлось смутное очертание прекрасной девичьей фигуры.

Неужели он начинает сходить с ума? Но сильнее всего пугал Конрада ее потускневший серебряный крест, по забывчивости оставленный экзорцисткой в его спальне. Рыцарь фон Майер успел повидать в жизни всякое (в основном плохое) и посему никогда не верил в приметы, но… Ну не может же крест эрайи — воина Господнего и ангела смерти — потускнеть сам по себе, без повода, буквально ни с того ни с сего! Ведь его-то собственный крест сиял по-прежнему ярко! И не зная, что и думать, Конрад испуганно метался по городу, силясь обнаружить хотя бы один крохотный, малозначительный намек на присутствие Селестины. Он верил в возможность их новой встречи, хотя эта вера становилась все слабее, все призрачнее… Собрав воедино жалкие остатки надежды, подпитываемые страстной любовью, вервольф тщательно исследовал жалкие крупицы доступной ему информации, связанной с исчезновением Селестины. Любовь — бич для человеческой души. Наносимые ею раны никогда не затягиваются полностью, и даже если ты изо всех сил пытаешься забыть своего потерянного любимого, то никогда не сможешь этого сделать. Конрад выискивал хотя бы запах духов Селестины, отзвук голоса, след ее легкой ноги, отпечатавшийся на мостовой, но, к сожалению, все его усилия оказались тщетными, ибо такового следа никак не находилось.

Человеческий мозг устроен весьма замысловато и является тем защитным барьером, который и охраняет нас от жестоких реалий внешнего мира. Если жизнь вдруг начинает давить на нас слишком сильно, то, призвав на помощь воображение, мозг способен создать свою, искусственную версию происходящего, подав реальность в более мягкой, фантазийной, вымышленной и даже полубредовой форме. Вера, надежда и любовь — вот те главнейшие ценности, которые помогают нам смириться с неприглядной серой реальностью, делая ее относительно пригодной для обитания человека. Вера, надежда и любовь — три путеводные звезды, указующие нам дорогу к нашей судьбе и призывно влекущие нас за собой. И страшно, если наша любовь умирает, вера иссякает, а надежда угасает. Ведь ради чего мы тогда продолжаем жить?

Еще никто и никогда в нашем мире не становился великим в одиночку. А если и становился, то в психиатрии это называется совсем по-другому и отлично вписывается в какой-нибудь серьезный диагноз. Памятуя об оном нехитром правиле, Конрад охотно принял участие в начавшейся войне со стригоями, которых ненавидел всем своим естеством, причем не только сознательно выступил на стороне людей, но и даже сумел создать собственный, весьма многочисленный отряд, названный им «Новые тамплиеры». Люди не догадывались об истинной сущности своего предводителя, и потому, будучи благосклонно принят папой Бонифацием, Конрад отважно ввязывался в самые опасные стычки, ища отнюдь не славы, а только информации. Он всерьез не верил в то, что, окажись Селестина живой, она уклонилась бы от участия в войне со стригоями, и в то же время, вопреки собственной логике и здравому смыслу, напрочь отказывался смириться с мыслью о ее гибели. И вот, мучимый тоской и любовью, он поставил перед собой цель непременно раскрыть загадку внезапного исчезновения своей возлюбленной, отныне ставшую единственным смыслом его существования. В процессе достижения своей цели Конрад огреб множество проблем, неприятностей и неудобств, лишь окончательно сформировавших основные качества его характера: упрямство, решительность и самоотверженность. А если принимать во внимание неудобства, то по-настоящему в нашей жизни неудобно лишь одно: выбитые зубы сломанными руками собирать. Но это же еще как исхитриться нужно, чтобы выбить зубы и сломать лапы такому сильному бойцу, как Конрад фон Майер, Господи его храни…

вдохновенно выводил красивый сочный баритон, эхом отражаясь от каменных стен темницы и порождая разительный диссонанс с заупокойной тишиной сего страшного пустынного подвала. Единственный тоненький, как соломинка, лучик лунного света с трудом пробивался сквозь грязное, забранное железной решеткой стекло и в ужасе замирал. А затем он замертво падал в недра мрачного каземата, где бесследно тонул в слое черной сырой земли, устилающей пол этого приюта скорби и отчаяния, словно расписавшись в собственном бессилии и невозможности хоть немного порадовать несчастных узников, вынужденных проводить свои дни и ночи в столь неприглядном месте. Сама же луна и вовсе не решалась заглядывать в то крохотное оконце, прекрасно понимая, какое удручающее зрелище ожидает ее внизу, в глубине темницы. Туда не долетало веяние свежего ветерка, не запархивали легкокрылые снежинки и не просачивались капли дождя. Этой тюрьмы, расположенной под палаццо Фарнезина, проклятой и человеческим Богом и Темным Отцом стригоев, сторонились все, потому что в подобных подвалах умирают мечты и ломаются судьбы, погибает надежда, выдыхается вера и пересыхают слезы, теряют смысл самые возвышенные слова и жестокие проклятия, обесцениваются любовь, дружба и милосердие. В таких чудовищных темницах останавливается сама жизнь, ибо из этих мест не выходят никогда, в них остаются навечно…

Однако, как ни неправдоподобно прозвучит столь смелое утверждение, сильные духом и неисправимо упрямые по характеру личности способны выживать везде, повсюду, даже в столь убийственном месте. И посему вот уже довольно значительный срок, а точнее, на протяжении нескольких лет, темница палаццо Фарнезина являлась обиталищем трех весьма неординарных персон.

— Поздно ты спохватился, дятел, нас уже распяли, — назидательно проскрипел сварливый женский голос. — Впрочем, я согласна и на кнут, лишь бы пряником угостили…

— Обжора! — беззлобно усмехнулся обозванный дятлом певец, обрывая куплет на середине. — Кто о чем думает, а наша Оливия всегда об одном и том же — о жратве!

— Ангел не может думать на голодный желудок, — убежденно оповестила валькирия, — а на сытый — не хочет!

— А я верю в то, что однажды мы отсюда все-таки выйдем! — оптимистично прожурчал второй женский голосок, нежный и звонкий. — Снова увидим птичек, подманим их на свою ладонь и…

— Сожрем! — оголодало щелкнув зубами, подхватила Оливия.

— Нарвем цветов и их… — продолжила обладательница приятного голоска.

— Тоже сожрем! — предвкушающе чавкнула Оливия.

— Отыщем Селестину и…

— Сож… — привычно начала вечно голодная узница стригойского подвала, но осеклась и возмущенно взвыла во всю мощь своих отнюдь не хилых легких. — Заткнись, Ариэлла! Не поминай всуе столь памятное для всех нас имя! Я даже представить боюсь, что могли сотворить эти поганые кровососы с нашей дорогой худобиной…

Ариэлла жалобно всхлипнула и замолчала. Оливия бессильно рычала, наполняя каземат страшными звуками, казалось вырывающимися не из уст ангелицы, а из пасти дикого хищника, мечтающего добраться до своих мучителей.

— Да ладно тебе скорбеть раньше времени-то, Лив, — умиротворяюще протянул певец, — нашу Селестину так запросто к ногтю не прижмешь!

— Чтоб ты облез, Нат! — взбешенно пожелала валькирия. — Тебе голова для украшения дана или для того, чтобы изредка ею думать? Разве до тебя еще не дошло, что Селестина каким-то образом утратила Божью защиту и именно поэтому попала в лапы к стригоям? А если учесть ее упоминание о любви и какие-то намеки на вервольфа, то получается — все плохо, а мы сейчас находимся, сам видишь где…

— И где? — не понял ангел.

— В заднице! — вдруг откровенно брякнула всегда сдержанная в выражениях и благонравно воспитанная Ариэлла.

— Аллилуйя! — шокировано подтвердил Натаниэль, ошарашенный внезапно прорезавшейся грубостью своей всегда смирной подруги.

— Воистину! — мстительно хмыкнула валькирия и, возведя глаза к каменному потолку темницы, риторически вопросила: — На кого же ты покинул нас, Господи?

иронично пропел Натаниэль, еще находящий в себе мужество высмеивать то нелегкое положение, в котором оказался он сам и две его подружки.

— Он не простил, он нас покинул. И все равно, это еще не повод для богохульства! — устало вздохнула валькирия. — А хотя, — она уныло помотала мерзкими, слипшимися в сосульки патлами, некогда называвшимися ее белокурыми косами, — какая сейчас разница, наша песенка спета…

Скорее всего, ее замечание действительно находилось недалеко от истины и вполне точно обрисовывало создавшуюся ситуацию. Каземат этого подвала, расположенного под палаццо Фарнезина, представлял собой глухой каменный мешок размером четыре на четыре метра с осклизлыми, сочащимися влагой стенами. Настоящий склеп, имеющий всего лишь один выход — массивную многослойную дверь, запертую на десяток прочных замков. А три остальные стены занимали фигуры трех узников, безжалостно распятых на поверхности холодных гранитных глыб, прикованных к ним стальными цепями и к тому же для надежности еще и прибитые огромными железными гвоздями, пропущенными через их ступни и ладони. Бессмертные ангелы ежеминутно терпели чудовищную в своей бесконечности боль, не имея возможности прекратить эту изуверскую, придуманную специально для них пытку, но и не обладая способностью просто умереть. И оные муки длились уже почти три года. Оставалось лишь позавидовать их силе воли и выдержке духа, не позволившим Натаниэлю, Оливии и Ариэлле банально сойти с ума. И хоть, по меткому выражению несгибаемой валькирии, их песенка и была спета, Нат еще сохранил толику своего прежнего бесшабашного задора, дни и ночи напролет горланя развеселые частушки и доводя тем самым охраняющих их стригоев до состояния белого каления.

— Вот еще! — Ангел протестующе всплеснул невообразимо грязным крылом. — Я не собираюсь сдаваться. К тому же я сегодня в голосе, — он кашлянул, прочищая горло, и громогласно взревел новый куплет, да так, что у его подруг аж в ушах зазвенело:

Ариэлла проказливо хихикнула, отдавая должное блестящему юмору своего возлюбленного.

— Это у тебя талант прет изо всех пор, или ты над нами так изощренно издеваешься? — поморщилась Оливия. — Тоже мне садист по фамилии Шаляпин нашелся.

— Не оскорбляй моего мужчину! — тут же возмутилась Ариэлла. — У него чудесный голос!

— Дятлы не поют, — провокационно отрезала валькирия.

— А что они делают? — попалась на удочку доверчивая Ариэлла.

— Мозги долбят! — издевательски пояснила Оливия. — Поэтому тот, кто так издевается над женщинами, — не мужчина, а дятел!

— Нат — он стопроцентный мужчина, а не дятел! — обиженно надула губы влюбленная ангелица. — Я проверяла!

— Дятел! — язвительно хмыкнула Оливия. — Ишь ты, проверяла она…

— Он мужчина! Тебе не понять, ты не любила…

— Чего? — взвилась непримиримая поборница тишины. — Это я-то не любила? Хотя, да… Вернее, нет, дятлов — точно нет…

Натаниэль с улыбкой прислушивался к перебранке девушек, отлично отдавая себе отчет в том, что вот такие милые, им же самим и спровоцированные перепалки остаются единственным доступным ему развлечением, здорово скрашивающим бесконечную череду дней и ночей и даже иногда перебивающим боль от вбитых в руки и ноги гвоздей. Обе ангелицы хотя бы имели возможность наблюдать за редкими лучиками света, попадающими в узницу через окошко, но Ната лишили даже этого последнего удовольствия, ибо пресловутое окно находилось как раз над его головой. И он почти захирел от скуки, если бы не Лив и Ариэлла… О да, эти неугомонные девицы стали поистине его манной небесной, ведь ни одна женщина в мире не может принести мужчине столько блаженства, как… две!

— Корова! — тяжело дыша от гнева, беспощадно припечатала Ариэлла, пуская в ход свою тяжелую артиллерию, категорически запрещенную и обычно заканчивающую все споры двух распятых на противоположных стенах ангелиц.

Оливия сердито набычилась, показывая — крыть ей нечем…

Натаниэль снисходительно усмехнулся, прекрасно понимая, что его любимая блефует, ибо тело едва прикрытой обрывками одежды Оливии давно уже утратило добрую половину прежнего веса, лишившись своих пышных, весьма соблазнительных форм. «А жаль, очень жаль, — мысленно посетовал ангел. — Следует признать по справедливости, что излишек веса придавал Лив некую приятную пикантность, этакий особенный шарм, делающий ее абсолютно неподражаемой. О, конечно, в ней еще сохранилась прежняя изюминка — дерзость, но ведь одной изюминкой сыт не будешь…» М-да, он никогда еще не слышал о скончавшихся от голода ангелах, но иногда прекрасно понимал терзающие Оливию муки, начиная испытывать в области своего желудка некое жгучее, весьма досадное покалывание… Нат осознавал, как быстро истощаются его силы, и уже стал всерьез задумываться обо всей неблаговидности поджидающего их будущего. Да, они ничего не сказали Андреа о Святой Чаше, отданной Селестиной призраку ее матери, но черт побери (ох, прости Господь за подобное выражение), им нужно немедленно что-то придумать и выбраться из этого адова подвала. А иначе, кто его знает, чем все может закончиться!

— Я не ты, — между тем сердито объясняла Оливия, — я не могу питаться только мечтами о любви. Мне нужна реальная пища. Следи, специально для тебя произношу по слогам: пи-ща!

— Да уж, — тоненько хихикнула Ариэлла, — заметно. Ты ведь даже умудрилась прогрызть две здоровенные ямы в стене по обе стороны от своей головы!

Признавая обоснованность оного обвинения, валькирия густо покраснела.

— Вот, — менторским тоном изрек Нат, надеясь раздуть новый виток перепалки, — все элементарно. Чтобы ощутить всю полноту жизни, порой достаточно просто похудеть!

— Ничего не ощущаю, — отбивалась Оливия. — И худеть я уже не хочу. Не ела я камни специально! Я же не виновата в том, что они не выдерживают моей слюны и буквально плавятся под ее воздействием…

— Стоп! — вдруг потребовал Нат. — А ну-ка, повтори…

— Я не хочу худеть, — почти проскандировала валькирия. — Я есть хочу, жрать, питаться, лопать, хавать…

— Да нет, другое, про слюни, — нетерпеливо перебил ее ангел, — и про камни…

— Ну плавятся они под моей слюной, — наморщила лоб Оливия. — Размягчаются, будто пластилин…

«Аллилуйя! — беззвучно возопил Нат. — Ну как же мы могли забыть! Ведь если пот ангелов называют «божьей росой», то, значит, и наша слюна тоже должна обладать какой-то святой силой. А здесь все стены пропитаны черной магией… Следовательно… Господи, кажется, мы сумеем наконец-то выбраться на свободу!»

— Оливия, — вслух произнес он, громко шмыгая носом от обуревающего его избытка чувств, — ты гений, я тебя люблю!

— Висел на стенке дятел, довиселся — спятил! — гыкнула ошарашенная валькирия.

— Кого, ее? — возмутилась Ариэлла. — А как же я? Любимый, ты сошел с ума!

Но Натаниэль лишь радостно рассмеялся, отрицательно качая головой…

— Да где же он, куда он запропастился, этот ваш знаменитый француз, ваш хваленый врач-волшебник? — Мужской, дикий, полный неконтролируемого смятения вопль шквальной волной прокатился по длинному больничному коридору. — Срочно пригласите сюда доктора де Вильфора! — И тут же десятки других голосов с готовностью подхватили сей жалобный призыв, окликая невесть куда подевавшегося хирурга: — Тристан, месье Тристан, шевалье де Вильфор!..

Тристан сердито распахнул глаза и несколько секунд лежал неподвижно, недоуменно вслушиваясь в вопли коллег, на всевозможный манер увлеченно склоняющих его старинное родовое имя. А поскольку многие из них находились в явных неладах с французским языком, то разносящиеся по реанимационному отделению призывы быстро превратились не в просьбу о помощи, а просто в нестройный хор весьма далеких от совершенства звуков, режущих идеальный слух разыскиваемого ими объекта.

Доктор де Вильфор брезгливо поморщился: как посмели эти презренные смертные прервать его вечерний отдых, да еще столь наглым, бесцеремонным способом? Тристан иронично усмехнулся, потянулся и одним резким, гибким движением легко вскочил с приютившей его кушетки. Опытным взглядом скосился на окно, которое закрывали жалюзи, и с радостью понял — опасные закатные полчаса только что миновали, солнце ушло за линию горизонта, и теперь ему уже не угрожают никто и ничто: ни глупые крикливые люди, ни их бесполезный бог. Ну а сама чародейка-ночь с ее вечными тайнами и порочно-сладостными удовольствиями отныне находится полностью в распоряжении Тристана, облекая его аурой недоступного для людей могущества. Он неторопливо, без лишней суеты, поправил воротничок своей шелковой рубашки цвета золотистой осенней листвы, а потом с небрежной элегантностью, присущей лишь истинному парижанину, фантазийно обмотал вокруг шеи тонкий шифоновый платок, заменяющий ему галстук и самым чудесным образом гармонирующий с его изумрудно-зелеными глазами. Затем мужчина накинул на плечи безупречно оглаженный, морозно похрустывающий белый халат и, бесшумно открыв дверь кабинета, вышел в коридор, думая сейчас только о вчерашнем звонке своей проживающей в Риме невесты — Элоизы Бафора…

При появлении ведущего хирурга реанимационного отделения его бестолково мечущийся персонал замолчал и вымуштровано выстроился в две шеренги, подпирая спинами серые больничные стены. Тристан довольно усмехнулся и чуть заметно кивнул подчиненным, отдавая должное их дисциплинированности. Превыше всего на свете доктор де Вильфор ценил порядок и служебную субординацию, сознательно стараясь не выходить из скрупулезно культивируемого им образа педантичного, и даже сухого, в общении профессионала. Впрочем, созданный им имидж ничуть не выглядел ненатуральным, ведь Тристан и так являлся подлинным виртуозом своего любимого дела, получив уникальную возможность весьма долго практиковаться в выбранной профессии. Тщательно оберегаемым от людей секретом являлось лишь то, что срок его практики уже изрядно превысил не только все обычные по человеческим нормам мерки, но и вообще любой, хоть как-то укладывающийся в сознании период времени. К счастью, коллеги даже не догадывались ни о реальных размерах воистину гигантских познаний Тристана, касающихся области медицины, ни о его настоящем возрасте, что надежно уберегало от шока их несовершенные человеческие умы. К чести доктора де Вильфора, безупречно выглядящего как раз на декларируемые в его документах двадцать восемь лет, он никогда не стремился развеять слепые заблуждения окружающих его смертных созданий, ибо обладал весьма утонченным чувством юмора, отточенным веками и всеми пережитыми им сменами исторических эпох. На самом же деле, в пику ложному утверждению паспорта, шевалье де Вильфор готовился отпраздновать свой двухсот пятидесятый день рождения и намеревался прожить еще не одну тысячу лет, что в отношении Тристана отнюдь не выглядело чем-то излишне самонадеянным или неправдоподобным. Просто ему позволялось все и даже более того, ибо он был стригоем, а посему собирался жить вечно.

Ночь опустилась на землю внезапно и стремительно, словно невидимый сценарист выдернул витой шелковый шнур, удерживающий черный небесный занавес, и затенил горизонт, провозглашая: «Да придет тьма!» И тьма пришла!

Причем тьма изначальная и неотвратимая, куда большая и страшная, чем та, к которой издревле привыкли наивные и доверчивые люди, умудряющиеся находить в ночном времени суток нечто романтическое.

«Дурачье! — презрительно думал Тристан, просовывая руки в рукава любимого кожаного плаща и повязывая голову черным шелковым платком, дабы защитить волосы от так и непрекращающегося снегопада. — Их влечет очарование порока, воспетого всякими инфантильными сибаритами: де Садом, Эдгаром По, Байроном, Лавкрафтом. А ведь людям следовало бы осторожнее обращаться со своими дегенеративными мечтами, помня о том, что иногда они имеют неприятное свойство сбываться…» — Он закрепил в петлях, изнутри специально пришитых к полам его плаща, пару боевых серпов, привезенных им с острова Тонга, и удовлетворенно хмыкнул. Длиннополый кожаный плащ конечно же не самое подходящее одеяние для опасной ночной вылазки: в нем неудобно бегать, он путается в ногах и хлещет по лодыжкам, но зато сие изобретение человеческих кутюрье помогает удачно замаскировать смертоносные клинки, скрывая их от любопытных взоров. Увы, волшебная эпоха рыцарства и куртуазности, дозволяющая дворянам всегда носить при себе шпаги и рапиры, давно миновала, а огнестрельным оружием Тристан пренебрегал, не без основания считая его излишне шумным и плебейским. Будучи весьма неплохим фехтовальщиком, он долгое время предпочитал тяжелый короткий корд, но лишь до тех пор, пока не познакомился в одной из своих поездок с низкорослым и щуплым филиппинцем, приобщившим его к совершенно незнакомому боевому искусству, в основе коего лежало виртуозное владение обоюдоострыми боевыми серпами. Тристан оказался весьма способным учеником, по достоинству оценившим сие экзотическое оружие. Он немало постранствовал по миру, увлекаясь исследованиями в области фармакологии и генетики, привозя из своих поездок редчайшие яды, малоизвестные людям растения и различные ископаемые минералы. Он многое повидал и уже ничему не удивлялся, общался с сотнями людей, изучая их обычаи, традиции и привычки. Он прочел тысячи книг, в совершенстве овладев итальянским, английским, немецким и русским языками. Надеясь изобрести идеальный заменитель крови, избавивший бы его сородичей от необходимости охотиться за людьми, де Вильфор посетил девственные леса Амазонки, отважно жил среди каннибалов острова Борнео, а также скитался в чащах Суматры. И неоднократно случалось так, что именно мастерское владение боевыми серпами спасало ему жизнь, помогая избегнуть котлов кровожадных пигмеев и жертвенных алтарей жрецов культа вуду. А уж те-то, будьте уверены, способны спровадить в царство теней кого угодно, даже практически бессмертного стригоя. Нет, Тристан никогда не страдал избытком гуманизма и не радел о благополучии столь презираемой им человеческой расы. Скорее наоборот, он предпочел бы разом истребить их всех, избавившись таким образом от самых опасных врагов своего племени. Но до тех пор пока его изыскания в области гематологии не увенчались успехом, ему приходилось терпеть их назойливое присутствие, в душе не испытывая к людям ничего, кроме презрения и снисходительного, почти глумливого пренебрежения. Он понимал: в мире все подчинено сложным законам взаимосвязи, и люди тоже зачем-то нужны. Хотя зачем? Неужели лишь для того, чтобы творить зло, совершать глупости и погрязать в грехах? Впрочем, ему ли загружать свой ум чужими проблемами, ведь пришедшие в ресторан люди тоже не обременяют себя размышлениями о желаниях и личных предпочтениях поданного им на обед омара, не так ли?

Итак, Тристан торопился. Причиной тому стало благоприятное стечение сопутствующих друг другу обстоятельств, выразившееся в звонке от Элоизы, а также в удачно приложившемся к нему откровении спасенного падре, в свою очередь неосмотрительно раскрывшего тому тайну Мариацкого костела, выступающего в качестве хранилища неких артефактных предметов, являющихся столпами христианской религии. К тому же интуиция подсказывала Тристану, что следует поспешить, если он, конечно, намеревается в точности выполнить указания своей великой госпожи, будь она неладна!

Ругнувшись в сердцах, стригой окинул прощальным взглядом свое уединенное жилище и вышел на улицу, даже не потрудившись запереть дверь квартиры. А к чему совершать лишние движения, если сюда он больше не вернется? Личные вещи, в частности столь дорогие для него книги, Тристан заблаговременно отправил на железнодорожный вокзал, с трудом сумев забронировать купе в вагоне отбывающего до Парижа состава. В Кракове становилось неспокойно, но местные власти пока что бездействовали, предпочитая выжидать и приглядываться. В Европе творилось нечто невообразимое. Телевизионные новости пестрели репортажами о погрязшей в гражданской войне Италии, ибо мировая общественность напрочь отказывалась поверить в разрастающиеся как снежный ком фантастические слухи о какой-то страшной эпидемии, которая превращает нормальных людей в кровожадных чудовищ, называемых то вампирами, то зомби, то стригоями. Сообщение между государствами нарушилось, чему способствовала отвратительная погода и всеобъемлющая паника, по своей разрушительности превосходящая любую войну. Европе угрожали холод и голод. Россия закрыла свои границы, предпочтя вариться в собственном соку, но доходящие оттуда обрывки информации не несли ничего утешительного, повергая в шок и ужас. Америка словно сошла с ума, в корне изменив всю внутреннюю политику, и, кажется, наоборот, начала охоту не за вампирами, а за обычными людьми. В общем, в мире происходило черт знает что! Поэтому Тристан решил не тратить времени даром, торопясь добраться хотя бы до Парижа, ибо подозревал, что через пару дней железнодорожное движение между Польшей и Францией прекратится полностью на годы, а возможно, даже на десятилетия. Воздухоплавание тоже не вариант, ибо погода в последние дни стоит совсем не летная. Но сумей он только появиться в предместье Блуа, на своей родине (где ныне, не иначе как по шутке судьбы, располагается секретная база стригоев), как Андреа сразу же пришлет за ним свой личный вертолет, ведь дождь и снег вовсе не помеха для того, кого защищает милость Темного Повелителя. Как ни крути, но синьорина дель-Васто все-таки гениальный организатор и руководитель, умеющий добиваться желанной для нее цели, и не приходится сомневаться в том, что порученная де Вильфору миссия призвана лишь усилить ее могущество, сделав стригойское войско абсолютно неуязвимым и непобедимым. А это значит, что теперь все, и в том числе благополучное будущее стригойского племени, зависит именно от него, Тристана.

На улице не было ни души. Стрелки его наручных часов показывали два часа пополуночи. Спящие дома Кракова выглядели неопрятными темными тушами, лишь кое-где подсвеченными одиночными огоньками бодрствующих окон. Город затаился и ждал, сам не ведая чего. Тристан быстрым шагом пересек несколько улиц и вышел на площадь, окружающую величественный Мариацкий костел. Несколько секунд он настороженно рассматривал внушительное строение в готическом стиле, искусно оттененное синими и красными электрическими лампочками, придававшими старинным стенам налет мрачной инфернальности. Стригой в очередной раз подивился безудержности человеческой гордыни, стараясь понять, что хотели сказать своим потомкам древние архитекторы, возведшие сей костел. Таилось ли в нем зло, порожденное самой черной магией Средних веков, или же здесь преобладали высшие умозрительные построения, присущие лишь божественным знаниям? Ведь недаром считалось, будто костел строили наследники легендарных тамплиеров, сумевших спастись от насланной на них казни. Тристан уже неоднократно посещал здание храма, не в силах противостоять некоему порочному любопытству и ощущая себя слабым мотыльком, летящим на свет губительного огня. Костел восхищал и отталкивал одновременно. Все люди, которых он встречал тут, казалось, не имели физической оболочки и походили скорее на бестелесных фантомов, чем на живых созданий. Стригою нравилось воображать, будто перед его взором представали не реальные существа из плоти и крови, а никому не нужные, праздные тени-комедианты, ждущие поднятия навечно опущенного занавеса.

Тристан взбежал по ступеням крыльца, пересек паперть, дрожащей от возбуждения рукой толкнул створку никогда не закрывающихся врат и вступил внутрь костела. Главный молитвенный зал пустовал. Стригой медленно шел вдоль рядов побитых молью кресел, чуть слышно поскрипывая новыми, еще не разношенными сапогами. Его ироничный взор небрежно скользил по пустым хорам, по золоченому бордюру амвона, словно намекая: «Тонкой пылью забвения покрылся красный бархат праздника, который никогда больше не наступит…» Люди справедливо поплатились за свои грехи. Их вера в Господа ослабела, а туда, откуда уходит духовный свет, всегда приходят тьма, смерть и разрушение. Внезапно, почти приблизившись к главной святыне костела — вырезанному из дуба алтарю, он заметил фигуру крупного мужчины, облаченного в неряшливую коричневую рясу, выдающую его принадлежность к ордену, основанному святым Игнатием Лойолой.[17] Иезуит, сгорбившись, нервно копошился у самого основания старинного раритета. От неожиданности стригой отшатнулся и неосторожно задел краем отягощенного серпами плаща за высокий серебряный светец. Раздался негромкий стук. Монах настороженно обернулся, и его сердито прищуренные глаза встретились с зелеными, гневно пылающими очами стригоя…

В одно мгновение Тристан выхватил свои серпы и кровожадно оскалился. Толстый иезуит с достоинством поднялся с колен, сжимая в руках увесистый дорожный посох и еще какой-то пергаментный, пожелтевший от старости листок. Стригою хватило мимолетного взгляда, чтобы оценить неоспоримую древность его находки, а поэтому он сложил губы в насмешливую ухмылку и предложил:

— Монах, отдай мне это, и тогда обещаю — ты умрешь быстро и безболезненно!

Вместо ответа священник размашисто осенил де Вильфора размашистым крестным знамением. Ощутив горячую волну чистой энергии, ошпарившей его, словно порция метко выплеснутого кипятка, Тристан болезненно зашипел и отодвинулся на пару шагов.

— Не к лицу мне, отцу Янушу Мареше, отступать перед богопротивными тварями! — ультимативно отчеканил иезуит. — Со мной сила Господа, да и своей личной силушкой, — он поудобнее перехватил свой посох, изрядно смахивающий на дубинку, — меня Господь не обделил.

— Нарушаешь ты ваши заповеди, старик! — презрительно хохотнул Тристан, грациозными движениями обеих кистей синхронно прокручивая в воздухе предостерегающе сверкнувшие серпы. — Разве не учит ваш Бог: если тебя ударили по левой щеке, то подставь для удара правую?

— Истину глаголешь, адское отродье, — подтверждающе кивнул отец Мареше. — Ибо если тебя ударили по левой щеке, то подставь правую — и тогда выбитая челюсть успешно встанет на место. Не желаешь попробовать христианского милосердия? — Он выразительно хлопнул посохом по своей лопатообразной ладони.

Тристан задумчиво прищурился, начиная понимать, что этого упертого фанатика не удастся запугать, а стычка с ним станет делом отнюдь не простым, и вероятнее всего — довольно рискованным.

— Хочешь доказать мне, что умеешь не только молиться, но и драться? — недоверчиво спросил он, с оттенком уважения косясь на массивную фигуру не обиженного ростом и дородностью иезуита. — Не верю. Ваш Христос проповедовал миролюбие, любил песни и застолья, поэтому и главным человеческим раритетом стала его Чаша. Вы, люди, — никчемная грязь под нашими ногами, ибо умеете лишь жрать да спать.

— Погубит ваше племя заносчивость и гордыня, ой, погубит! — осуждающе покачал головой отец Мареше. — Не потому ли вы наши догмы хаете, что сами поклоняетесь козлу и целуете его в непотребные места в разгар своих шабашей? — И непонятно, чего больше присутствовало в этих словах: насмешки или неподдельного сочувствия.

Взбешенный стригой громко заскрежетал зубами:

— Между Небом и Адом некогда был заключен нерушимый договор, — холодно сообщил он. — И четко в нем прописывались сферы влияния, права и полномочия обеих сторон. Но потом тот, кто называет себя Сыном Божьим, нарушил наши законы. Он не только сам воскрес, но время от времени, по настроению, оживляет несколько трупов — ради развлечения или для личных потребностей. Например, Лазаря или Иону. И я знаю, почему он так поступает: ради своей собственной славы! Чтобы его считали бессмертным Богом! Чтобы падали ниц перед его изображением! Не это ли есть гордыня?

Отец Мареше весело рассмеялся:

— А еще говорят, будто вампиры не боятся смерти! Похоже, именно ее вы и боитесь больше всего на свете. Глупы вы и несчастливы, а все оттого, что не стареете.

— А старость-то тут при чем? — неподдельно изумился Тристан, невольно увлекшийся этим странным философским диспутом, разгоревшимся между двумя собеседниками, в любой момент способными превратиться в бьющихся не на жизнь, а на смерть противников.

— С возрастом люди не становятся счастливее, — снисходительно пояснил иезуит, — они просто опускают планку своих требований. Появляются ясность духа и терпимость, основанные на умении откровенно сознаваться в своих неудачах. А вы, якобы бессмертные существа, не желаете признавать совершенные вами ошибки. Вы хотите добиться всего и сразу, а получаете ничего и, — тут он лукаво подмигнул, — постепенно. Смертным даровано счастье прощать и быть прощенными, а вы — бессмертные, никогда не постигнете истинного смысла прощения. И в оном заключается высшая справедливость.

Тристан озадаченно нахмурился. В его самодостаточном и великолепно организованном мозгу зародилась крамольная и мятежная мысль: а ну как старик прав, и, лишившись человечности, стригои вместе с нею утратили и основное преимущество живого рассудка — способность признавать свои ошибки. Ведь только признанную ошибку можно исправить, а значит, перейти на новый виток поступательного созидательного процесса. А тот, кто ничего не созидает, обрекает себя на регрессию и вымирание.

— Однажды вы осознаете, сколь многого лишились, приобретя бессмертие, — наставлял иезуит. — Вы стали слабы и зависимы от плоти, вы лишились свободы и возможности выбора, ведь смерть — это и есть выбор своего пути, ибо она принадлежит только нам!

Тристан изумленно попятился, целиком и полностью признавая резонность рассуждений отца Мареше.

— Ишь ты, понял! — довольно улыбнулся монах, немало изумленный ментальными талантами стригоя. — Ну, раз понял, то убирайся-ка ты отсюда подобру-поздорову, я тебя не трону.

— Нет! — неожиданно вскричал де Вильфор, уязвленный внезапно открывшейся ему нелицеприятной истиной, а потому намеревающийся перечеркнуть ее любым, доступным ему способом. — Все это ложь. Но из уважения к твоей смелости я предлагаю тебе неприкосновенность в обмен на найденный здесь документ. Признайся, таковой у тебя имеется?

— Да, документ есть, — устало вздохнул отец Мареше, понимая, что его надежда разойтись миром и избежать кровопролития не оправдалась, — но только он не по твою честь.

— Тогда ты умрешь, — безапелляционно пообещал стригой и картинно взмахнул серпами, — сейчас, на этом самом месте.

Иезуит вздохнул повторно, чуть согнул ноги в коленях и выставил вперед выпуклый шишковатый лоб, становясь похожим на старого, покрытого шрамами быка, осознающего всю безысходность своего последнего боя, но вместе с тем намеревающегося выстоять в нем до конца. Каким бы он ни был.

В окно безбожно дуло, хоть затыкай щели в рамах, хоть не затыкай.

— Анафема! — сердито бормотнул отец Григорий, громоздко переворачиваясь на жалобно скрипнувшей под его гигантским весом кровати и подставляя сквозняку другой, не настолько замерзший бок. В самодельной буржуйке постреливали остатки венского стула, экспроприированного из противоположной брошенной квартиры, а на заваленном объедками столе призывно поблескивала пятилитровая бутыль отличного вина, случайно найденная в, казалось бы, пустой бакалейной лавчонке. Отцу Григорию повезло, впрочем, как обычно, ибо он обладал уникальным, выявленным еще во времена Афганской кампании чутьем на обнаружение всяческих тщательно припрятанных заначек.

«Христос меня любит!» — с ничем неистребимой уверенностью напомнил себе отец Григорий, прикрывая озябшие ноги подолом рясы, вручную сшитой из зеленой бархатной портьеры. Нет, в соседней квартире, конечно, имелись и другие шторы, веселенького синего оттенка, но он предпочел именно зеленую, красиво контрастирующую с его обрюзгшими щеками землистого цвета и багровым носом заядлого алкоголика. К тому же отцу Григорию безмерно льстил тот факт, что, согласно мнению соседей, зеленый бархат делал его похожим на какого-то незнакомого ему Шрека, с которым священника сравнивали все кому не лень.

Осознав, что уснуть повторно уже не удастся, Григорий с ворчанием сел среди разворошенных тряпок и, приблизив толстую, словно окорок, руку к раскрытой дверке печурки, всмотрелся в мутный циферблат наручных часов. Четыре часа утра…

— Анафема! — повторно по привычке ругнулся священник, имея в виду протяжный, заунывный вой, доносящийся с улицы и ставший причиной его незапланированного столь раннего пробуждения.

«И чего, спрашивается, римляне настолько боятся этих бледных тварей, частенько шастающих по подворотням? — Отец Григорий недоуменно пожал богатырскими плечами и с блаженным рычанием поскреб свою широкую, густо заросшую рыжеватой шерстью грудь. — Они хоть и живучее нас будут, но тоже под Господом ходят. К тому же воюя с кровососами, люди рискуют отнюдь не своей жизнью, а только ее продолжительностью…» Он вспомнил, как вчера неосторожно обозвал торгующую в лавочке продавщицу «кровопийцей», чем вызвал дикую панику среди топчущихся у прилавка итальяшек, и лукаво ухмыльнулся. Вот ведь дураки, прости их Христос! А затем нехотя поднялся с кровати, вышел в прихожую и пытливо всмотрелся в прислоненное к стене зеркало — мутное и растрескавшееся.

Из глубины посеребренного с изнаночной стороны стекла на него с не меньшим интересом воззрилось круглое, типично русское лицо с немного отвисшими щеками, мощным, заросшим жесткой рыжей бородой подбородком и крупным носом картошкой, испещренным частой сеткой багровых полопавшихся капилляров. Серые, глубоко посаженные глаза упрямо щурились из-под кустистых бровей, а выше лба, прорезанного тремя глубокими морщинами, начиналась густющая грива русо-седых волос, непокорно спадающих на плечи и делающих отца Григория похожим на малость постаревшего, но все еще крепкого и свирепого льва. Объемистый торс пожилого священника прикрывала порядком заношенная черная футболка с изображенными посередине скрещенными серпом и молотом и многозначительным девизом: «Коси и забивай!» Наряд священника дополняли теплые ватные штаны и валенки с галошами совершенно невероятного размера. В привешенных к поясу ножнах красовался здоровенный десантный тесак, вдоль рукояти которого вилась полустершаяся памятная надпись: «Сержанту Григорию Агееву в память о Кандагаре. 1989 г.». Двойник сказочного орка деловито сгреб с кровати зеленую рясу, в ночное время заменяющую ему одеяло, и натянул ее поверх футболки, скрывая от любопытных глаз свой давнишний армейский раритет, напоминающий ему о беспокойных молодых годах и лихом военном прошлом. Да и не к лицу ему, благообразному православному батюшке, выставлять напоказ столь мирские атрибуты, идущие в вопиющий разрез с его духовным саном. Скороговоркой бубня «Отче наш», отец Григорий вздел на шею большой серебряный крест, усыпанный настоящими рубинами, а на средний палец правой руки — потемневший серебряный же перстень. За оба оных предмета, передававшихся в роду Агеевых на протяжении многих веков, ему предлагали немалые деньги, но Григорий отказался, свято блюдя завет отцов и храня верность некоему нерушимому обету, добровольно принятому им еще в молодости. Ведь согласно семейной легенде, крест и перстень могли перейти лишь от отца к старшему сыну, они несли в себе ангельскую благодать и к тому же принадлежали некогда блаженному старцу Григорию Распутину, приходящемуся бывшему сержанту Агееву законным прадедом. Впрочем, его даже назвали именно в честь столь легендарной исторической личности, оказавшей роковое влияние как на судьбу всего царства Российского, так и на загадочный агеевский род. Не секрет, что в предназначении обоих оных предметов крылась превеликая тайна, и приведшая отца Григория не абы куда-нибудь еще, а в сам Ватикан.

Системы центрального отопления и водоснабжения не работали в городе уже очень давно. Немногочисленные уцелевшие жители перебивались собственными силами, кто как умел. Опыт отца Григория, научившего своих соседей нехитрым премудростям неблагоустроенной жизни, оказался совершенно бесценным, сразу принеся ему неоспоримый авторитет и всеобщее уважение. А теперь этот мощный, высокорослый русский мужик запросто командовал несколькими близлежащими улицами, внушая спокойствие людям и непонятный ужас стригоям, старающимся избегать столкновений с провинциальным православным священником, так неуместно смотрящимся на фоне старинной католической архитектуры. Отец Григорий подозревал, что проклятые кровососы чувствуют божью силу, струящуюся из его креста и перстня, а посему без опаски бродил по самым темным переулкам, понемножку мародерствуя и подкармливая своих менее удачливых знакомцев. Сам он постепенно привыкал к этому тяжелому существованию, утешаясь вполне справедливым наблюдением: «Вчера было плохо, сегодня плохо, завтра точно лучше не станет. Похоже, ситуация стабилизируется». А ничем непоколебимый русский пофигизм с уверенностью подсказывал: «Жить можно везде, где есть крыша над головой, выпивка и закуска». Ну и к тому же в мире ежедневно происходит столько всевозможных потрясений, что когда-нибудь все собой утрясется! А как же иначе-то?

Привешенный на стену рукомойник замерз. Отец Григорий безрезультатно подергал его за латунный сосок, наплевательски махнул рукой и, сугубо для приличия пожулькав ладонями свое заспанное лицо, присел к столу, с сомнением приглядываясь к бутыли с вином.

«Выпить или не выпить? — мучительно размышлял он, хмуро косясь на утыканное тряпьем окно. На дворе было темно, словно на чердаке у Господа, а выпитая до заутрени рюмка всегда считалась на Руси страшным грехом; но, тщательно взвесив все «за» и «против», Агеев махнул рукой еще раз, нацедил полный стакан благоухающей мускатом жидкости и выхлестал ее всю, не забыв педантично перекрестить рот и пуп. По телу немедленно разлилось живительное тепло, а на душе посветлело.

Это только дилетанты полагают, будто пьянство — дело обыденное и незамысловатое: наливай да пей. А на самом деле за внешне непритязательным процессом скрывается целая технология. Учтите: бутылку требуется открыть, налить из нее в стакан али рюмку (не пролив ни капли), а затем поднять, выдохнуть, крякнуть, выпить, вдохнуть и закусить. Куда уж там до нас, русских, каким-то хилым японцам с их бессмысленной чайной церемонией. А ведь если разобраться, то пристрастие русских к алкоголю объясняется крайне просто — суровым климатом их страны. И даже в тот день, когда на дворе стоит замечательная погода, то климат все равно остается суровым. Но это там, в России, а здесь… Отец Григорий снова посмотрел в окно и осуждающе покачал давно нечесаной гривой. На улице пуржило. Колючий снег угрожающе стучал в стекло, словно просил впустить его внутрь. А впускать как раз и не следовало. Однажды отец Григорий уже поддался на журчащие из-за двери уговоры и, чуть приоткрыв бронированную створку, позволил войти в свою квартиру тоненькой бледной девочке, рыдающей и умоляющей о кусочке хлеба. Но, очутившись внутри его берлоги, малютка незамедлительно выщерила огромные клыки и танком поперла на ошеломленного священника, едва не вцепившись тому в горло. Григорий вовремя опомнился и, выхватив тесак, одним мастерским ударом почти снес твари голову, а затем его долго выворачивало в углу коридора, заставляя давиться слезами и рвотными массами. Так произошла его первая встреча с постепенно оккупировавшими Рим стригоями. С тех самых пор отец Григорий запил пуще прежнего, придя к мудрому выводу: суровая и неприглядная реальность этого превратившегося в ад мира есть всего лишь неприятная иллюзия, вызванная отсутствием алкоголя в крови. Впрочем, ужасаясь собственной закоренелой греховности, он каждый вечер давал себе обещание бросить пить и даже честно пытался это проделать. Да вот только утром стабильно понимал, что опять не добросил…

Отец Григорий налил себе второй стакан вина, выпил его залпом и привычно занюхал заплесневелым сухарем. А вслед за тем он обреченно навалился на угол засаленного стола и погрузился в безрадостную думу о своем нелегком житье-бытье. И как тут не думать, если в пятьдесят с гаком лет начинаешь отчетливо понимать, что молодость, этот вечный конфликт здоровья с моралью, ушла безвозвратно, жизнь не удалась, но попытку-то уже засчитали. Причем засчитали впустую и не иначе как по ошибке…

Глаза — они казались необычными и, пожалуй, даже не совсем нормальными. Интуитивно я подметила их аномальность, хотя совершенно не помнила, какими должны быть заурядные человеческие глаза. Скорее всего, спокойными и маловыразительными, а возможно, пустыми, но уж точно не такими вот, ибо в этих зеленых, будто изумруд, очах плескалось так много эмоций, что мне не хватало слов для их описания. Узкий, щелевидный, какой-то хищный зрачок, обрамленный багровыми точками-искрами, разбросанными по зеленой радужке… Эти глаза выглядели так, словно в них брызнули чьей-то кровью. Глаза, опушенные густыми черными ресницами и отражающие целую гамму сложных чувств: изумление, постижение, неуемную жажду жизни. Выше них располагались два ровных полукружья черных бровей, словно два мазка туши на драгоценном китайском шелке. Худые впалые щеки не окрашивает и слабый намек на румянец, более того, они наделены безупречно идеальной белизной, а на прозрачной фарфоровой, будто светящейся изнутри коже разбросано немного золотистых веснушек. Губы бледные, слегка розоватые, но безупречной формы и чувственно полные. Точеный носик с горбинкой. Я изучающе провожу рукой по голове этого все еще не узнанного мною создания, отражающегося в огромном трюмо, и довольно хмыкаю, ибо наталкиваюсь пальцами на короткий ежик мягких волнистых, красиво подстриженных волос рыже-бронзового цвета. Прикосновение к волосам доставляет мне чувственное удовольствие. Такие короткие стрижки носят только мужчины. Откуда-то из памяти всплывают некоторые определения и критерии красоты, позволяющие мне объективно оценить внешность незнакомого создания: волосы, глаза, нос. А еще я всецело уверена, что вижу в зеркале не мужчину, но именно девушку, потому что незнакомка обладает двумя крохотными бугорками грудей, слегка приподнимающими ее рубашку. Кроме рубашки из светло-серого шелка девушка одета в черные кожаные штаны, приталенную курточку из того же материала и черные лаковые сапоги с раструбами выше колен. Ее тонкую талию обвивает широкий пояс с воткнутыми под него парными клинками: катаной и вакидзаси. Весь облик оной незнакомки производит почти шокирующее впечатление, наталкивая на мысль о присущей ей дерзости и стопроцентной уверенности в себе, а стройная фигурка сильно смахивает на мальчишескую. Да еще эта короткая прическа. Хотя нет, у мальчишек не встретишь таких соблазнительно-округлых бедер, длинных ног и пикантных выпуклостей под рубашкой. Девушка осторожно приподнимает свою верхнюю губу и с любопытством ощупывает небольшие, аккуратные, но весьма острые клыки… Весьма неожиданная деталь облика, но они мне нравятся!

— Так это и есть я? — ошеломленно произношу я, не отрывая пытливого взгляда от своего отражения в зеркале.

— Это — ты! — Две крепкие ладони участливо ложатся мне на плечи. Неслышно вошедший в комнату мужчина стоит у меня за спиной, поверх моей макушки глядя в то же самое зеркало, и подбадривает меня уверенными интонациями своего музыкального голоса. Наши взгляды встречаются, и наши отражения одновременно улыбаются. — Ты себя узнала? — мягко спрашивает он, чуть усиливая нажим пальцев.

— Нет, совсем не узнала! — Я отрицательно качаю головой, любуясь его яркой красотой. — Но я — миленькая…

— Очень миленькая! — убежденно восклицает он и, нежно обхватив меня за плечи, поворачивает лицом к себе. — Красивая, опасная, настоящий цветок Смерти.

— Я ничего о себе не помню! — кокетливо жалуюсь я, польщенная вниманием такого красавца. — Даже своего имени…

— Не беда, — он нежно привлекает меня к себе на грудь и целует в лоб, — не форсируй события. Все восстановится постепенно: воспоминания, силы, чувства. А пока нужно просто радоваться твоему выздоровлению, избавлению от боли…

— О да, боль я помню! — Я вздрагиваю всем телом, мысленно вновь очутившись в том ужасном гробу, где все мое существование сводилось всего лишь к двум понятиям: боль и терпение. — Но ведь она прошла и уже не вернется?

— Никогда! — торжественно обещает мужчина, нежно баюкая меня в своих объятиях. — Клянусь. Хотя не исключено, что вскоре тебе придется познать мучения совсем иного рода, такие, по сравнению с которыми все прежние испытания покажутся всего лишь незначительными неудобствами.

— Почему? — пылко вопрошаю я, поднимая лицо. — И почему ты так печешься о моем благополучии?

— Почему? — Его прекрасное чело озадаченно хмурится, и он ловко уходит от ответа на первый вопрос. — Ну, скорее всего, из-за того, что в твоих жилах течет моя кровь, и теперь я ощущаю себя новым Пигмалионом, создавшим свою Галатею!

— Твоя кровь? — Я смутно вспоминаю холодную струйку жидкости, льющейся мне в горло, несущую с собой чудную невозмутимость, отстраненность от мира и осознание собственной избранности — такой, которая дается лишь высшим существам. Не людям!

— Мы — не люди?! — запоздало доходит до меня. — Но кто же мы есть?

Он хмыкает, вкладывая в этот, казалось бы, бесхитростный звук, целый набор эмоций: и гордость, и высокомерие, и тщательно скрываемое застарелое страдание.

— Мы — стригои! Пастыри человеческого стада, призванные для свершения чаяний и надежд Темного Отца. Ты умирала, но, будучи досконально осведомленным об особенных свойствах нашего организма, я вылечил тебя своей кровью, налитой в священный Атонор — Чашу вечной жизни. Отныне ты стала одной из нас!..

Я тяжело сглотнула, почти физически ощущая вкус его слов, и задумчиво прикусила губу. Мне требовалось время, чтобы переварить и принять все услышанное. Мужчина понимающе улыбнулся. Он наклонился, сочувственно заглянул мне в глаза — в его взгляде тусклыми бликами отражалась легкая печаль, затем по-отечески чмокнул меня в лоб и распрямился. Кажется, он действительно за меня переживал.

— Но почему ты дал мне именно свою, а не чью-нибудь еще кровь? — недоумеваю я.

— Чем старше наша кровь, тем она сильнее, — охотно поясняет мужчина. — Так уж получилось, что среди всех стригоев, находящихся сегодня в палаццо Фарнезина, именно я самый старый по человеческим меркам, ибо мой возраст составляет почти двести пятьдесят лет. Моя кровь вернула тебя к жизни, теперь мы с тобой связаны на века.

— Мы… — задумчиво повторяю я, пробуя на вкус это непривычное слово, — мы!

Он довольно кивает.

— Меня зовут шевалье Тристан де Вильфор, — представляется он и, отпустив меня, чуть отступает назад, склоняясь в галантном поклоне. — Я родился во Франции в 1764 году.

— А я так и не вспомнила свое имя! — жалобно вздыхаю я. — Кем же я являюсь?

— Ты… — Он мечтательно склоняет голову набок, лаская меня взглядом. — Я уже готов поверить в то, что ты не человек и не стригойка, а моя обретшая плоть греза, кою я ждал так много лет.

Но я лишь конфузливо прикрываюсь ладонью, смущенная его комплиментами, и звонко смеюсь…

«Она! Это точно она! — мысленно твердил Тристан, восторженно пожирая глазами весь облик удивительной девушки и стремясь запомнить его до последней мелочи, до черточки, до веснушки на щеке. — Высокая, стройная, прекрасная, словно роза. Ее блестящие волосы острижены так коротко, что видно, какой совершенной формы у нее голова и какая длинная шея. Чтобы носить такую прическу, — подумал он, — нужно быть очень смелой и уверенной в себе!»

— Но я не помню своего имени! — настойчиво напоминаю я. — Наверное, моя репутация запятнана чем-то весьма нехорошим, раз уж оно настолько непрочно хранилось у меня в памя…

— Ничего подобного, сестренка. — Дверь бесшумно приоткрывается, и на пороге комнаты появляется высокая, стройная черноволосая девушка, очень похожая на меня. Она делает несколько решительных шагов и торопливо заключает меня в свои пылкие объятия. Несколько секунд я молчу, уткнувшись лицом в ее плечо и чувствуя слезы облегчения, которые струятся из моих глаз и обильно смачивают оборку роскошного платья моей сестры. — Ну почему ты плачешь, родная? — Брюнетка обеспокоенно гладит меня по затылку, вытирает мои щеки и широко улыбается. — Успокойся, ведь все худшее уже позади!

— Это от радости! — искренне поясняю я, ибо вспоминаю — это ее заботливый голос обещал спасение, это ее озабоченное лицо склонялось над скорбным ложем, вырывая мои душу и плоть из беспощадных объятий боли. Это она — самая близкая и родная, моя сестра!

— Меня зовут Андреа! — тактично напоминает сестра. — Мы обе принадлежим к славному роду дель-Васто, маркизов де Салуццо. Я старшая в нашей семье — повелительница стригоев, ты младшая — наш лучший боец…

— И меня зовут? — жадно вопрошаю я.

— Санта Инферно![18] — торжественно провозглашает Андреа. — Ты — наше сокровище, самая стойкая и непобедимая воительница народа стригоев!

— Санта, значит, — смущенно кашляет Тристан. — Ага, точно, мы все так тебя и называем!

Я чутко прислушивалась к своему внутреннему голосу, отчего-то напрочь отказывающемуся принимать мое имя. Санта? Странно… Вроде бы, хоть я точно и не уверена, раньше меня звали как-то иначе? Или нет? Увы, но я не помню.

— Дорогая! — Андреа мягко, но настойчиво потянула меня за руку, подвела к глубокому креслу и заставила опуститься на его удобные подушки. Затем она властно сжала пальцами мои виски, вынуждая меня смотреть ей прямо в глаза. — Ты в чем-то сомневаешься? — В центре зрачков повелительницы стригоев стремительно закручивались кровавые протуберанцы, увлекая меня в омут бездумного подчинения. В моем мозгу звучал ее настойчивый голос, выпевая на манер заклинания: «Ты — моя, а я — твоя. Наш путь неразделим. Помни об этом, помни всегда!» Я ответно улыбнулась и точно так же прикоснулась к вискам сестры, отвечая готовностью без колебания служить своему народу и повиноваться ей, моей госпоже. Андреа удовлетворенно вздохнула, уголки ее нежных губ ликующе приподнялись так, словно она праздновала некую великую, понятную лишь одной ей победу.

Тристан внимательно наблюдал за манипуляциями синьорины дель-Васто, сидя напротив нас, а пальцы его сложенных на коленях рук непроизвольно подергивались, выдавая обуревавшие мужчину чувства. Кажется, он злился! Но почему? Этого я не знала.

— Замечательно, а теперь побеседуем, — негромко произнесла Андреа, непринужденно поднимаясь, подбирая свои пышные юбки и располагаясь на невысоком диване. Ее царственная осанка сразу давала понять — кто есть кто, не разрешая забывать: мы все являемся ее подданными, и наш удел — безропотно слушаться свою повелительницу. Впрочем, я и не возражала — ведь она спасла меня от смерти; Тристан, кажется, тоже, ну хотя бы внешне он сохранял безупречно невозмутимый вид. Вот только эти его предательские пальцы…

— Санта, — позвала сестра, отвлекая меня от интересного психоанализа, — милая моя, расскажи нам, пожалуйста, что ты помнишь из своей прошлой жизни?

— Немного! — я растерянно пожала плечами. — Я смутно помню каменный гроб, свои бесконечные мучения и ускользающую от меня суть происходящего, а потом появилась ты и спасла меня от одиночества, ужаса и мрака. Я так благодарна тебе, сестрица! Я люблю тебя больше всех на свете и никогда не предам. Скажи, чем я могу отплатить тебе за твою доброту и ласку?

Андреа немного покраснела, ничуть не скрывая счастливой улыбки, появившейся у нее на губах. В тишине постепенно погружающейся в сумрак комнаты я неожиданно услышала, как внезапно щелкнули суставы пальцев Тристана, настолько сильно он их сжал. Да что же это с ним такое происходит?

— Твои раны оказались настолько чудовищны, что привели к тотальной амнезии, — печальным голосом констатировала Андреа. — Позволь, я коротко поведаю тебе хронологию минувших событий.

Я обрадованно кивнула.

— Итак, — спокойно начала повелительница, тщательно подбирая нужные слова, — этот мир принадлежит людям. Многие сотни лет назад они узнали о появлении детей Темного Отца, называвшихся стригоями, и сразу начали нас преследовать. Почему? — предвосхитила она мой невысказанный вопрос. — Люди — хищники, ибо убивают животных и питаются их мясом. Мы же, в свою очередь, пьем человеческую кровь и за счет этого поддерживаем бессмертие, дарованное нам нашим создателем. Мы почти всесильны, но помни: полчаса на закате и рассвете, связанные с восходом и заходом солнца, смертельно опасны для всех вас, кроме меня. Люди поклоняются своему Богу — Иисусу Христу, — было заметно, какие неприятные ощущения причиняет ей это имя, — а мы — Люциферу, Темному Отцу и властелину, некогда свергнутому с неба. О, именно он должен был править всем и всеми, но Иисус обманом завладел властью, а Люцифера изгнал в ад. И тогда наш Отец создал нас, стригоев, призванных восстановить справедливость и спасти поруганного падшего ангела. С тем пор мы ждали подходящего момента и медленно копили силы. Как ни старались люди, они не смогли полностью истребить наш род, и тогда им пришлось заключить с нами Соглашение о перемирии, соблюдавшееся целых двести лет. Но недавно, четыре года назад, один из преданных не Иисусу, а нам людей сумел прочитать «Евангелие от Сатаны», украденное у нас и скрытое в подвалах Ватикана, пророчащее появление девы-воительницы, способной найти ключи от ада и рая и призвать в земной мир главного эмиссара бездны — демона Себастиана. И тогда сам Люцифер сможет покинуть ад, а на земле наступит его царствие.

Затаив дыхание, мы с Тристаном восхищенно внимали повествованию нашей повелительницы…

— Ты уже нашла Грааль — первый ключ от рая и ада, а у меня имеются еще два — Атонор и хрустальный Анх. Но наши враги захватили тебя и заточили в каменный гроб.

К счастью, ты куда-то успела спрятать Чашу человеческого бога. Тебе противостояли приспешники Иисуса: предавший нас оборотень Конрад, фанатик Симон де Монфор и три ангела. Крылатых мы захватили — они заточены в темнице этого палаццо и никогда уж не выйдут из нее на волю, а вервольф перешел на сторону людей и сражается теперь против нас…

Конрад! Это благозвучное имя немедленно аукнулось в моей душе, вызвав целый шквал противоречивых эмоций. Конрад… Я вспомнила: он нанес мне оскорбление и причинил ужасную боль, он использовал меня для насыщения своей похоти, а потом обманул и бросил. Именно из-за него я и очутилась в том каменном склепе, до сих пор пугающем меня до дрожи. О, это чудовище, эта тварь, этот Конрад! Клянусь, я найду его и убью!»

— Да, ты не ошибаешься! — поддакнула Андреа, внимательно наблюдавшая за моим лицом и догадавшаяся о том, что я сейчас испытываю. — Именно он лишил тебя защиты Темного Отца и сделал уязвимой для божьих приспешников. Он — причина и источник всех твоих бед, милая сестра!

Я гневно заскрежетала клыками.

— Приказывай, повелительница! Научи меня, как правильно отомстить нашим врагам, как разбить их войско и призвать демона Себастиана.

— Умница! — восторженно мурлыкнула Андреа. — Какая же ты умница, сестричка! Ты должна вспомнить, куда спрятала Грааль, и тогда мы устроим людям такой апокалипсис, что мало не покажется! — Она откинулась на спинку дивана и зловеще расхохоталась. — Убей Конрада, убей всех, кто встанет у тебя на пути! Убей их ради меня и во славу Темного Отца!

Я торжественно положила руку на грудь и склонила голову перед своей повелительницей, будто давала обет послушания и стойкости:

— Клянусь в точности исполнить твой приказ!

Тристан загнанно смотрел на нас расширенными глазами и трагически молчал. Что его беспокоило? Этого я не знала.

— Замечательно! — Андреа нежно погладила меня по волосам, принимая мой зарок, а потом сняла со своих плеч черный шелковый платок и повязала им мою голову, словно она была дамой моего сердца, а я — ее верным рыцарем. — Признаюсь, я и не сомневалась в твой преданности нашим интересам, дорогая! — одобрительно улыбнулась она. — Ты вспомнила, куда спрятала Грааль?

— Нет! — Я отчаянно пыталась вспомнить, но бездонный провал, поглотивший все мои мысли, никак не желал затягиваться. — Пока нет!

— Ничего страшного, — утешила меня сестра, обнимая и целуя. — Твои силы восстановятся, а память прояснится. Пойдемте со мной, шевалье. — Она командно взмахнула рукой, приглашая Тристана следовать за собой. — Моя сестра еще слаба, ей требуется отдых. Завтра мы соберем большой совет и обсудим план наших дальнейших действий. А пока, — она жестом указала на кровать и на стол, сервированный для легкого ужина на одну персону, — ни о чем не беспокойся, дорогая, ибо ты — дома! — Андреа изящно вдела свою руку под локоть де Вильфора и повела его прочь из комнаты. — До завтра, Санта.

Дверь за ними закрылась.

Я неподвижно сидела в кресле, размышляя и наблюдая за игрой язычков пламени, бьющихся в мраморных недрах большого камина. Судьба похожа на зажженную свечу, на огонь, ведь она то вспыхивает событиями, то снова немного притухает, испытывая недостаток в топливе. Если не хочешь стать робкими углями, жалким огарком, мертвой золой — беспрестанно подпитывай свою судьбу, подбрасывая ей ежедневные поступки, свершения, замыслы. Возможно, ты перестараешься и истощишься, сгорев до срока, но при этом вспыхнешь столь ярко, что от устроенного тобой пожара отделяться летучие искры, способные воспламенить многих находящихся рядом с тобой людей, но пока еще не осмеливающихся стать самостоятельным огнем. Дерзни — и зарево твоего огня осветит весь мир, а рожденное тобой тепло согреет твоих любимых. А после такого не страшно и потухнуть, довольствуясь осознанием, что ты пылал не зря…

На столе я обнаружила вазу с желтыми грушами, блюдо с жареной курицей, графин с вином и высокий хрустальный бокал, наполненный алой, еще теплой кровью.

«Человеческая! — поняла я, заинтригованно прихлебывая непривычный напиток. — Ум-м-м, как вкусно!» — На языке будто расцвел экзотический, прежде невиданный мною цветок, даря наслаждение всем органам сразу. Я смаковала солоновато-сладковатый вкус, упивалась запахом, схожим с ароматом морской воды, и буквально купалась в невероятном приливе энергии, доселе мне неведомом. Так вот что такое кровь, так вот что значит быть стригоем… О да, Тристан прав, лучшей доли и пожелать невозможно!

Опустошив бокал, я поняла, что с непривычки выпила слишком большую порцию крови и теперь изнемогаю под бременем сытой сонливости. Мои веки отяжелели и смыкались сами собой. Скромность не позволила мне принять помощь слуг, поэтому я разделась сама, пьяно покачиваясь и зевая. Мне отвели огромные покои, в самом центре которых возвышалось монументальное ложе с балдахином, напоминающее катафалк. На заплетающихся ногах я взобралась по его ступеням, сложила свои клинки в изголовье кровати, невольно подметив, как обыденно берусь за их рукояти, как привычно вынимаю из ножен. Все это могло свидетельствовать лишь об одном: моя сестра не врала — в прошлом я и правда была воином, предельно сросшимся со своим оружием и да автоматизма отточившим привитые в бою рефлексы. И да, разве я хоть немного усомнилась в словах своей любимой повелительницы? Нет, ничуть!

Уже опустив голову на подушку, я мысленно ахнула, поймав себя на внезапно пришедшем озарении! Интересно, почему имя Иисус не вызывает у меня такого же отторжения, как у Андреа и Тристана? Почему в моем мозгу всплывают какие-то нехарактерные для стригоев определения и термины, явно связанные с поклонением не Темному Отцу, а человеческому Богу? Почему я не воспринимаю его как своего врага? А ведь должна же, должна!.. Черт, похоже, первое, что мне следует сделать, так это разобраться в своей жизни: минувшей, настоящей, будущей. Понять, чего или кого во мне больше — человека или стригоя? Почему я не умерла, ради какой цели я выжила? Мне придется узнать, кто на самом деле виноват в возникшем противостоянии, кто есть добро, а кто — зло… А еще я хочу — о, как же я хочу отомстить Конраду!

Я погрузилась в сон, и последние мои чаяния, надежды, мечты и колебания оформились в горячечные строки, существующие внутри меня, а также вне меня, помимо меня…

На улице висела серая, снежная хмарь, завистливо заглядывающая в окна теплого, залитого электрическим светом палаццо Фарнезина. Андреа дель-Васто — повелительница стригоев — уверенно стучала каблучками своих щегольских туфелек, переходя из холла в гостиную, из зимнего сада в столовую, продвигаясь все дальше и решительно увлекая за собой озадаченного, пребывающего в растерянности Тристана. Наконец она начальственно впихнула его в интимный полумрак своей личной опочивальни и, толкнув мужчину в грудь, почти уронила на огромное, застеленное меховым покрывалом ложе. Подбитый под колени краем этого сексодрома, сделанного из мореного дуба, слоновой кости и перламутра, де Вильфор неловко упал на спину, вдыхая запах ее духов — тяжелых, агрессивных, мускусных. Это запах затягивал и подчинял, впрочем, как и сама Андреа.

Тем временем повелительница ловко выдернула гребень, удерживающий ее прическу, и, встряхнув головой, рассыпала по плечам волну густых черных, будто вороново крыло, локонов, укрывших ее до пояса. Дернув за шнурок корсета, она сбросила на пол шуршащее платье и небрежно вышагнула из вороха дорогой материи, оставшись в одной лишь тонкой, полупрозрачной, ничего не скрывающей сорочке. Ее гибкое тело призывно просвечивало сквозь муслин, завораживая спелыми вишнями напряженных сосков и темным треугольником волос, виднеющимся внизу живота…

— Разве я не прекрасна? — требовательно спросила она, приближаясь к беспомощно распластанному на мехах Тристану и игриво проводя пальцем по его губам. — Разве я не желанна? — Каждый из ее точеных пальчиков завершала алая капля маникюра.

У загнанного в тупик де Вильфора немедленно пересохло во рту, ибо он понял недвусмысленный намек своей госпожи. Андреа смотрела на него таким красноречивым изголодавшимся взглядом, словно собиралась съесть или, по крайней мере, укусить.

— Уже долгих три года, с тех пор как погиб мой незабвенный Рауль, у меня не было мужчины! — кокетливо пожаловалась Андреа, пылко приникая к Тристану и заискивающе засматривая ему в глаза. — А ночи здесь так холодны, длинны и одиноки… О, на меня заглядываются многие достойные воины, — в ее голосе промелькнули кокетливые нотки, — могучий Мак-Наккер, неустрашимый командир моей охраны Жан Лагаскур, наш лучший разведчик Раньер, но ни один из них, слышишь, ни один, — ее ногти сладострастно впились в его плечи, причиняя боль даже сквозь рубашку, — не сравнится с тобой, мой Тристан…

— Но Элоиза, — попытался оправдаться де Вильфор, тщетно силясь стряхнуть прилипшую к нему, будто пиявка, девушку и взывая к ее благоразумию, — она же моя невеста…

— Ну и что? — непритворно изумилась Андреа, перекатываясь на спину и утягивая его за собой. Тристан принужденно завис над возбужденной стригойкой, всеми фибрами своего тела ощущая исходящее от нее желание. — Разве французы не пользуются заслуженной репутацией ветреников и ловеласов? — Она дразнила его пикантными голосовыми модуляциями, прижимаясь высокой грудью и призывно приоткрывая пухлые, сочные, алые губы. — Да и какое значение имеют притязания какой-то скромной горничной?

Тристан осуждающе нахмурился, отстраняясь и укоризненно качая головой:

— Госпожа, а вы хоть когда-нибудь учитываете интересы своих подданных? Зачем вы так жестоко обманули несчастную пленницу каменного гроба, рассказав ей совершенно лживую историю о ее миссии и целях стригоев? И кто она такая на самом деле?

— Она? Санта, моя сестра!

Тристан явственно слышал фальшь, звучащую в бархатистом голосе повелительницы.

— Не пытайтесь меня обмануть! — импульсивно воскликнул он. — До проведенного мною обряда эта девушка являлась человеком, а возможно, — он неуютно поежился, вспоминая светлое тепло, распространяющееся от его бессмертной пациентки, — даже ангелом!

— Серафимом! — невозмутимо поправила Андреа. — Но я не вру, она и вправду моя сестра. Раньше она звалась Селестиной и воспитывалась в некоем католическом монастыре, где стала экзорцисткой…

— Экзорцистка?! — ахнул потрясенный шевалье, ощущая, как у него голова идет кругом от невероятных откровений сегодняшнего вечера. — Самый злейший наш враг! Во имя нашего Отца, поведайте мне, какие неисповедимые пути судьбы смогли свести воедино серафима и вас — повелительницу стригоев?

— О, — будто упоминая о чем-то весьма незначительном, стригойка демонстративно вздохнула, изображая скуку, — это длинная и довольно печальная история. Она тебя утомит, давай поговорим о моем прошлом как-нибудь потом, в другой раз… Неважно, кем была Селестина, важно, кем она стала. Я решила сделать ее одной из нас, и сделала.

— Зачем? — настойчиво повторил Тристан.

— Зачем? — Андреа мстительно улыбнулась. — Я не устояла перед соблазном воспользоваться подвернувшейся возможностью и спустить мою сестрицу с небес на землю. Она всегда была до того разумной и высоконравственной, что мне с детства хотелось влить в нее бутылку коньяку и посмотреть, что из этого получится.

— Личная месть! — понял Тристан, а его красивое лицо исказила гадливая гримаса. «Ну почему женщины так вероломны?» — подумал он.

— Ты забываешь, милый мой! — сухо ответила Андреа, приподнимаясь на локте и глядя на мужчину иронично прищуренными глазами. — У нее просто нет выбора. Санта может встать на нашу сторону, или… — Стригойка мстительно рассмеялась: — Нет, никаких или!.. Санта должна считать себя моей сестрой и найти Грааль, попутно истребив всех наших врагов. Зачем ей знать горькую правду, коли от нее нет никакого прока? К тому же покажи мне кого-нибудь, кто всегда говорит только правду, и я покажу тебе того, кого все ненавидят… Как ни вульгарно это прозвучит, но я, пусть и косвенно, но все-таки желаю ей добра!

— Я знал, что вы умны и расчетливы, — негодующе парировал Тристан, еще больше отодвигаясь от своей повелительницы, — но, увы, не догадывался о том, как вы бессердечны! Вас никогда совесть не мучает?

— Совесть? — небрежно отмахнулась девушка. — Да она же просто фикция, которую придумали злые люди для того, чтобы эта гадкая штука не давала спокойно жить добрым! А я живу по своим правилам, не принимая во внимание нормы человеческой морали.

— Если мы всегда станем поступать так, что совести не за что будет нас грызть, то когда-нибудь она просто умрет с голоду! — вполголоса пробормотал Тристан, обращаясь сам к себе, но Андреа расслышала его печальную сентенцию и глумливо расхохоталась.

— Ну и пусть умирает! — равнодушно заявила она. — Уж по ней-то я точно траура не объявлю.

— Он был прав. — Тристан печально вздохнул, словно беседовал с невидимым оппонентом, — мы не способны видеть истину, не умеем прощать, а значит, у нас нет будущего.

— Кто это — он? — с интересом спросила Андреа, пытаясь подавить недовольное рычание, рвущееся у нее из горла. — Дорогой, уверяю тебя, всю эту спорную философию можно отложить на потом, на утро. А сейчас, — она эротично облизнула губы, показав раздвоенный как у змеи язык, — вернись в мою постель…

— Вы недальновидны, — с сожалением признал мужчина, — вы не стратег. Вы даже не хотите знать, какие новости я вам привез. А ведь ради этой информации я убил одного очень хорошего человека.

— С каких это пор люди стали для нас хорошими? — Ее долго сдерживаемый гнев выплеснулся наружу и сейчас грозил затопить все вокруг. — Ты ведешь себя не как стригой!..

— Не проявляю жестокости и похоти? — Тристан отважно усмехнулся ей в лицо. — Не пресмыкаюсь перед вами? Но вы же всего лишь глупая женщина, да к тому же еще тиран и деспот, ведущий наш народ к поражению и гибели!

— Что? — Андреа широко распахнула свои прекрасные синие глаза и звонко расхохоталась. — Как же ты наивен! Уверяю тебя — ты ошибаешься. Сейчас я докажу, что умею быть нежной и любящей…

— На вашей стороне власть и сила! — с горечью бросил он. — Но как вы сможете вынудить меня полюбить вас? Любовь не признает приказов…

— Уверен? — Андреа язвительно хмыкнула, сдабривая свой вопрос самой бессовестной на свете улыбкой. — У меня есть ум — инструмент для правильного применения силы. Но сейчас я прошу в последний раз — полюби меня добровольно.

— Нет! — Тристан галантно поцеловал ее пальцы, а затем встал с кровати и поклонился. — Утверждают, будто для того, чтобы заняться любовью, женщине нужна причина, а мужчине — место. Но я протестую, ибо это не так! Признаюсь, я не люблю свою невесту, но не желаю играть роль вашей игрушки для постельных утех. Я мужчина, и у меня есть чувство собственного достоинства. А вы же, госпожа моя, бесспорно умеете внушать страх, уважение, даже благоговение, но никак не страсть или любовь. Спокойной ночи! — Он вежливо поклонился еще раз, а потом, мягко отступив к выходу из спальни, взялся за дверную ручку и уже потянул на себя изукрашенную резьбой створку, намереваясь уйти…

Гневно сузившимися глазами Андреа следила за его высокой стройной фигурой, за изящной поступью длинных ног, за мускулами, перекатывающимися под шелковой белой рубашкой. Она еще сомневалась, нужен ли ей этот строптивый красавец? Он ни капельки не похож на ручного, поддающегося дрессировке самца, способного безропотно смириться с навязанной ему ролью. А если он взбунтуется и причинит ей лишние хлопоты? Увы, женщины не всегда понимают, чего хотят от мужчины, но всегда хотят этого по полной программе. Тристан так непредсказуем, так ненадежен и опасен, но притом вызывающе хорош — почти ангельски хорош! Нет, решено: она его не отпустит! Как смеет он, мужчина, противиться чувствам своей госпожи?

— Стой! — решительно приказала она, мобилизуя все свои магические способности и вкладывая их в это емкое, хлесткое слово. — Иди сюда, ко мне! — Андреа понимала: самый лучший для женщины способ успокоиться — это взять себя в крепкие мужские руки…

Зрачки Тристана затуманились. Он пробовал не подчиниться, но ноги сами против воли понесли его обратно к ложу, а его собственные руки принялись торопливо снимать имеющуюся на нем одежду, повинуясь огненному взору всесильной госпожи.

— Люби меня! — приказала Андреа, принимая соблазнительную позу. — Люби страстно и самозабвенно!

И, будучи не в силах противостоять воздействию ее магии, он любил…

Тристан почти не запомнил подробностей этой бурной ночи. Он двигался, будто находящаяся в полусне сомнамбула, попавшая в плен темных чар. Андреа в полной мере применила всю власть, дарованную ей Темным Отцом, направив ее на удовлетворение своей прихоти. Его губы распухли и болели, истерзанные подневольными поцелуями. Их влажные от испарины тела неоднократно соединялись в единое целое, причудливо сплетаясь на смятых простынях, сливаясь в безудержном порыве ее страсти. Его спину перечеркнули десятки глубоких царапин, а на горле зияли ранки от укусов, ибо, поддавшись безумному порыву, она пила его кровь. Но, ощущая себя униженным, истерзанным и использованным, Тристан не смог отделаться от некоего чудного видения, волшебным сном присутствующего в его распаленном магией уме. И в этой сладкой грезе ему явилась совсем другая девушка, отнюдь не та, которую он нынче держал в своих объятиях, а иная, отличающаяся от Андреа, будто свет от тьмы, — тоненькая, зеленоглазая и рыжеволосая, по-мальчишечьи коротко остриженная, но такая женственная, такая преданная и чистая, что если бы Тристан еще верил в человеческого Бога, то назвал бы свое видение ангелом. Она врачевала его израненную насилием душу и вселяла непоколебимую веру в лучшую долю. Она стала для Тристана идеалом недостижимой нравственной чистоты и квинтэссенцией взаимной плотской любви. Почти желая умереть, оплеванный, изнасилованный и частично сломленный, он понимал, что единственным, кто удерживает его в этом несовершенном мире, остается лишь она. Он создал ее заново, воскресил, поднял из пепла и дал ей вторую возможность изменить свою судьбу. А поэтому в благодарность за свое спасение она просто обязана изменить участь своего создателя, спасти его попранную, изломанную гордость, исцелить его душу, напоить тело из источника своей чистоты. Она — его последняя надежда! И зовут ее Санта! Санта Инферно…

Прожив не одну сотню лет, Конрад научился понимать главное: вся наша повседневность базируется отнюдь не на сухой академической логике, а на произвольном стечении обстоятельств, на многочисленных совпадениях, случайностях и приметах. Порой откровенно глупых, а иногда и того хлеще — смешных до абсурда. Недаром же говорится: «Человек предполагает, а Бог располагает». Вот и получается, что мы не являемся полноценными хозяевами своих судеб, а зачастую просто слепо следуем по пути высшего предначертания, определившего наш жизненный путь еще задолго до момента рождения хрупких физических оболочек. Душа не умирает — оный постулат вервольф никогда не подвергал ни малейшему остракизму, — она просто переходит из формы в форму, из тела в тело. И возможно, уровень каждой ее последующей реинкарнации определяется теми действиями, кои она содеяла, пребывая в своей предыдущей ипостаси. Возраст же человека — духовный, а не физический — измеряется не годами, а совершенными им поступками. Поэтому в каком-то смысле Конрад все еще оставался ребенком — капризным, непредсказуемым и склонным к импровизациям. Впрочем, таким же, как и все мы.

Итак, проснувшись на заметенном сугробами кладбище этрусков, оборотень несколько мгновений пытался собрать воедино свои разрозненные мысли и воспоминания, изрядно смахивающие на ядреный похмельный бред. Спустя минут десять, умывшись пригоршней снега и придя в себя, Конрад вспомнил все, осознал масштабность поставленных перед ним целей и приуныл. Он был готов незамедлительно отправиться куда угодно, хоть в ад, хоть в рай, хоть к черту на кулички; добыть все сокровища мира, включая ключи и кресты, даже ввязаться в борьбу за артефакты «Божьего Завета», но убить Селестину… Нет, на такое он явно не способен. Как мог он дать столь безумное обещание? Да лучше бы он умер! А еще эта малоубедительная история с обещанным третьим эрайей, якобы должным произнести роковой пароль «завет» — она и вообще ни в какие ворота не лезет. Может, у братцев архангелов мозги немного того-с, ну набекрень сместились или шифер поехал? Во всяком случае, уж кто-кто, а милашка Уриэль никогда не внушал Конраду особого доверия, производя впечатление крайне ненадежного персонажа. Да и как прикажете верить тому, кто в ответ на реплику: «Водка — яд, знание — сила, а женщины — слабость», — корчит умное лицо и пафосно изрекает: «То-то погляжу, как приму яду, то меня сразу же так слабит, что никакая сила не помогает!..» Да такому прохиндею однозначно верить нельзя, это уже без вариантов!

Идей не было. Нет, не то чтобы каких-то определенных, а вообще никаких. В голове плескался вялый кисель, образовавшийся из разжиженных непосильным ментальным напряжением мозгов. Выше, над головой, тоскливо выл ветер, пытаясь сбить с ног и прижать к заснеженному асфальту. Атмосфера давно уже сошла с ума, вытворяя то, что ей заблагорассудится. Вервольф бездумно шатался по городу, вяло оглядываясь по сторонам и абсолютно не соображая, куда идет. В переулке валялся высохший и смерзшийся мужской труп. На нем красовался почти чистый костюм-тройка, и это аккуратное одеяние совершенно не вязалось с синюшным лицом в ссадинах. Похоже, покойника выбросили из окна ближайшего дома, и он лежал здесь уже несколько дней. Редкие прохожие равнодушно обтекали труп стороной, бросая мимолетные взгляды, ибо вид смерти стал привычным и не удивлял никого.

Безучастно обойдя щеголеватого мертвеца, Конрад бесцельно затопал по пустынной мостовой, мысленно прикидывая шанс набрести на искомого эрайю и угорая над собственной наивностью. Ага, так прямо у нас ангелы смерти на дороге пачками и валяются, по примеру мертвецов — только подбирай да коллекционируй. Короче, насвистели ему треклятые братцы-тунеядцы крылатые в наивно развешанные уши про нужную встречу с третьим воином Господа, как пить дать насвистели. Окончательно разочаровавшись во всем мире и в первую очередь в самом себе, Конрад невольно начал вспоминать все известные ему приметы, пытаясь хоть как-то подогнать их под сложившуюся ситуацию. И надо признать, вспомнил он немало.

— Рассыпалась соль — к ссоре, — задумчиво бубнил рыцарь, полностью отключившись от окружающей действительности. — Рассыпался сахар, хм-м-м, по аналогии — к миру, значит. Рассыпался кокаин — к феерическим ощущениям и фантасмагорическим видениям, это стопроцентно, ибо пробовали, знаем. Упала вилка — какая-то тля незваная в гости придет. Упала ложка — хм-м-м, скорее всего у кого-то руки из задницы растут. Упал член — все, никто никуда не спешит, туши свет, суши весла. Упало мыло — хм-м-м, лучше бы упало все остальное, точно жди неприятностей. Ласточки низко летают — будет дождь. Коровы низко летают — рассыпался кокаин. Треснуло зеркало — к беде. Треснула резинка от трусов — к большом стыду, ну или к маленькому, это уж кому что Бог дал. Треснул презерватив — лучше бы треснуло зеркало. Чешется нос — к пьянке. Чешется в паху — к доктору. Чешется задница — к приключениям… Черт, почему это у меня все к нижним полушариям головного мозга сводится-то, а?..

И в этот самый момент он вдруг чуть не столкнулся с высоким, дородным мужиком, не менее уныло, чем Конрад, ковыляющим по улице навстречу вервольфу с увесистой полупустой бутылью вина в огромной лапище. Едва успев уклониться от оной пьяно покачивающейся туши, похмельный, а посему не шибко расторопный и миролюбивый сейчас фон Майер стремительно прошел мимо незнакомого чудака, едва не задев его. Пьяный придурок не удержался на ногах и звучно шлепнулся на пятую точку, окатив Конрада щедрым ливнем, состоящим из осколков вдребезги разбившейся бутыли и остатков недопитого вина.

— Анафема! — комично-плачущим басом по-русски произнес здоровяк, наверняка сожалея о зазря пропавшем вине; но пребывающий не в лучшем расположении духа вервольф тут же отнес его реплику на свой счет и чуть притормозил, наградив алкоголика презрительным взглядом.

— Свинья! — выразительно припечатал он на том же языке. — Пьяная свинья! — После чего развернулся на каблуках и стоически зашагал дальше.

— Помоги! — простонал незнакомец, неуклюже возясь на скользком льду и чувствуя острую боль в вывихнутой лодыжке. — Сходи за доктором…

— Еще чего, — небрежно бросил Конрад, следуя своей дорогой. — Свиньям доктора не положены!

— Ну тогда за вет… — жалобно продолжил чуть приподнявшийся неудачник и снова упал, на сей раз вниз носом, не успев докончить начатую фразу.

Услышав его слова, перешедшие в нечленораздельную ругань, фон Майер неожиданно замер, будто вкопанный, а затем повернулся к странному мужчине, изрядно напугав того своими выпученными глазами и потрясенно отвисшей нижней челюстью.

— А ну-ка, повтори! — ультимативно потребовал он хриплым от возбуждения голосом.

— Если я свинья, то хоть за вет… — послушно повторил приподнявшийся на одно колено прохожий, но опять поскользнулся и очутился на стылой земле. Почему-то ему никак не давалась эта простая фраза. — Тьфу, прости господи, за ветеринаром тогда сходи!

Конрад вдруг бурно расхохотался, а затем подхватил незнакомца под мышки и сжал в своих железных объятиях. Он его все-таки встретил, того самого третьего эрайю. Да и с таким трудом вспоминаемые им приметы все ж таки не подвели, пригодились! Нещадно тормошимый Конрадом эрайя расслабленно подчинялся, позволяя трясти и тискать свое вялое от вина тела, похоже сочтя встреченного им мужчину буйно помешанным безумцем. Впрочем, чему тут удивляться? Да, пожалуй, нечему, ведь в столь сумбурное время, как нынешнее, все нормальные люди сидят по домам, на улицу не высовываются, и приключений на свои головы, а вернее на задницы, не ищут.

«Дурные вести всегда приходят к нам очень тихо», — как-то написал знаменитый японский прозаик Харуки Мураками. Честно говоря, следует признать, в тот момент из-под его пера вышла совершенно идиотская фраза — одна из тех, которую, прочитав однажды, запоминаешь на всю жизнь. Запоминаешь именно потому, что она нелепа и бессмысленна. Дурные вести не могут приходить к нам очень тихо, ибо они всегда возвещают о своем появлении громким криком отчаяния…

Но великий понтифик все-таки сумел сдержаться и не закричал, хотя, честно говоря, до сего момента он не переставал надеяться на лучшее, ожидая какой-нибудь иной, куда более благой вести. А получил… Вот тебе и благая весть!.. Он впился ногтями в свои ладони и выдавил кривую страдальческую улыбку.

— Так, значит, ты и есть тот самый оборотень, который лишил мою девочку Божьей защиты! — уныло констатировал Бонифаций, обреченно поникая в кресле. — Да ты хоть сам-то понимаешь, что натворил?

Конрад покаянно потупился:

— Сейчас понимаю…

— Сейча-а-ас, — язвительно протянул папа, — а чем же ты раньше-то думал?

Конрад виновато засопел, ясное дело не испытывая особого желания уточнять, чем именно.

— Эх, дурень, похоть и гормоны — это еще нелюбовь! — печально продолжил понтифик. — Ты же всех нас погубил…

— Почему? — несмело прошептал вервольф, чувствуя себя так, будто добровольно согласился подвергнуться аутодафе.

Папа посмотрел на непутевого рыцаря так уничижительно, словно перед ним находился законченный идиот.

— Потому что я совсем недавно выяснил некие тайные подробности происхождения нашей семьи. Оказывается, что нашим пращуром являлся не кто иной, как брат Иисуса — Иосия, коему пришлось стать первым хранителем артефактов «Божьего Завета». И именно Селестине предназначалось принять на свои хрупкие девичьи плечи всю тяжесть завещанной Господом ноши. А ты отвратил ее от Бога, глупый сын мой. Кто же теперь спасет мир от гибели?

Вервольф озадаченно прикусил нижнюю губу, и ощущение боли помогло ему упорядочить свои сильно перепутавшиеся мысли.

— А где сейчас находятся раритеты Господа? — вкрадчиво спросил он, вспомнив все подробности поручения, данного ему архангелами.

— Я с детства дружил с неким весьма достойным человеком по имени отец Януш Мареше, — размеренным голосом рассказывал папа. — Согласно открывшейся мне информации я попросил его разыскать копию одного из предметов «Завета», хранящихся в Кракове. Точно не знаю, что именно приключилось с отважным иезуитом, но полагаю, что он трагически погиб, ибо не так давно я получил от него короткую эсэмэску вот такого содержания. — Бонифаций закрыл глаза, напряг память и процитировал: «Бич» остался в Чейте, а «Перст» и молитва-зов находятся в Часовне смерти под защитой Белой конгрегации. Подпись: Павел Надашди — Бафора — Мошковецкий». И в конце, — тут он горестно вздохнул, — еще пара слов: «Прощай, друг». Видимо, проклятые стригои все-таки выследили отца Мареше и убили.

— Но известно ли им о «Божьем Завете»? — обеспокоенно спросил почтительно молчавший до этой минуты отец Григорий.

— Не знаю, — папа неопределенно пожал плечами. — Я так надеялся, что моя дочь вернется и отправится в Чейт, дабы отыскать древние артефакты.

— Она не вернется, — едва слышно произнес Конрад. — Она уже никогда к вам не вернется…

— Почему? — Несчастный Бонифаций вытянул тощую шею, впиваясь в оборотня умоляющим взором панически расширившихся зрачков. — Заклинаю тебя всем, чем угодно, расскажи мне о ней, если, конечно, ты и в самом деле знаешь нечто важное!

— Селестина перешла на сторону стригоев, — с надрывом выкрикнул Конрад, срывая со своей шеи два креста и бросая их на пол к ногам понтифика. — А произошло это несчастье целиком и полностью по моей вине. Но это еще не все, ибо ко мне явились архангелы и вынудили меня принести страшную клятву… — Он захрипел от избытка кручины, судорожно хватаясь за горло.

— Какое обещание ты им дал? — с замиранием сердца пролепетал Бонифаций, мучимый ужасным предчувствием.

— Я дал зарок убить Селестину, ибо теперь она способна растворить врата ада и погубить весь мир! — дрожащим шепотом признался вервольф, опасаясь яростных проклятий со стороны Бонифация.

Но вместо ожидаемой реакции многострадальный понтифик вдруг обморочно обмяк в своем кресле и, закатив глаза, лишился чувств.

издевательским тоном выпалила Оливия. — Знаешь, где я твою любовь видела? В… — Она сложила губы трубочкой и издала многозначительный свист, намекая на некое специфическое, но всем известное место. — Ясно?

— Когда Бог решил наказать мужчину, — ехидно отозвался Натаниэль, — то вытащил у него ребро и клонировал женщину. А потом он успокоился и сказал: «Хватит, пожалуй, ибо душу она у него и сама вытянет!»

Ариэлла звонко рассмеялась, как обычно, безмерно восхищенная остроумием своего возлюбленного, но Оливия лишь раздосадованно пожевала губами, вынужденная признать очевидную правоту ангела.

— А ты поумнел, — нехотя сообщила она так, будто делала ему огромное одолжение. — Раньше ты обычно глупости всякие молол, а теперь иногда и вполне здравые мысли выдаешь.

— Вот видишь, — издевательски «утешил» ее собеседник, — получается, заключение пошло нам на пользу: ты похудела, я поумнел. Судя по результатам, мы практически в санатории пребываем, а не в каземате.

— В гробу я видела такую пользу! — с кислой миной пробурчала Оливия. — Да я согласна растолстеть втрое пуще прежнего, лишь бы только отсюда поскорее выбраться!

— Ловлю тебя на слове! — лукаво прищурился ангел. — Обещай, что перестанешь доставать нас своим нытьем насчет диет, и мы выйдем на свободу уже сегодня…

— Правда? — изумленно пискнула Ариэлла. — Но разве это возможно?

— Брешешь! — хамовато усомнилась далеко не столь доверчивая Оливия. — Беру свои слова обратно. Ты нисколько не поумнел, а, похоже, окончательно сбрендил.

— А между тем наше спасение зависит лишь от тебя, Лив, — вовсю развлекался Натаниэль, посмеиваясь с наигранно безразличным видом. — Но, впрочем, если ты ленишься мозгами пошевелить, то как хочешь. Просидим здесь еще лет пятьсот. Зато прикинь, сколько килограммов лишнего веса ты еще сбросишь?!

— Лишнего? — почти со слезами взвыла валькирия, жалостливо разглядывая свои отощавшие, мосластые коленки. — Это для кого он лишний-то, интересно?

— Вот тебе и искомая аберрация[19] прорезалась! — насмешливо прищурился Нат. — Ведь еще недавно ты утверждала, что полнота — это плохо!

— Беру свои слова обратно! — повторно выпалила воительница, немного сбитая с толку запутанной философией юноши. — Нат, ну не выпендривайся, рассказывай, что ты там придумал.

Но ангел лишь саркастически посвистывал, подняв глаза к грязному потолку их страшного узилища и успешно изображая легкомысленного дурачка.

— Ну не сбрендил, не сбрендил! — извиняющимся тоном признала измученная его спектаклем ангелица. — Нат, ну не будь сволочью, вытащи же нас отсюда.

— Запросто! — мило улыбнулся Нат. — Оливия, прошу тебя, дорогая, плюнь на все…

— Чего? — опешила валькирия, уже готовая услышать изощренный план побега. — Эй, предупреждаю в последний раз, — с угрозой процедила она, — не разрушай мои нервные клетки, ибо в них живут мои нервные тигры…

Но вместо ответа Натаниэль лишь иронично пожал плечами, звякнув тяжеленными кандалами, и действительно плюнул, метко попав на железное кольцо, охватывающее его запястье. Металл зашипел, словно облитый кислотой, и на нем тут же появилось огромное пятно-ржавчины, начавшее стремительно разрастаться. Спустя пару минут Натаниэль освободил свою правую руку, выдернув из стены огромный гвоздь, вбитый в его ладонь, и занялся левой. Металл с тихим шорохом сыпался на пол, превращаясь в коричневую труху. Обе ангелицы ошарашенно вытаращились на юношу, но затем спохватились и последовали его примеру. Догадка Натаниэля, спровоцированная откровениями Оливии, оказалась верной: против ангельской слюны не смогли устоять ни кожаные, отлично выдубленные ремни, ни железные цепи, усиленные стригойской магией. Через какие-то полчаса лихая троица ангелов покинула свои места, на которых провела целых три года. Со вздохом облегчения Оливия разминала свои затекшие от неподвижности мышцы, с радостью наблюдая за стремительно затягивающимися ранами, уродующими ее ладони. Ее заметно похудевшее лицо исказила кровожадная гримаса.

— Ну я вам сейчас устрою, твари! — Она оценивающе ощупала дверь и навалилась на нее плечом. — Неуправляемый разгул стихии под названием жратва!

— Лив. — Натаниэль крякнул и точно так же налег на толстенные дубовые доски, — а ты ничего не путаешь? Ну с названием стихии. Их ведь только четыре существует.

— Пять: воздух, земля, вода, огонь и жратва! — уверенно выдохнула валькирия. — Потому что когда я жру, то нахожусь в своей стихии. Эх!.. — Дверь, выдавленная совместным усилием Оливии и Натаниэля, с грохотом обрушилась в коридор, а следом за нею из каземата вывалились грязные, оборванные, голодные и злые как черти ангелы.

Не тратя более ни секунды, валькирия вихрем рванула вперед по подземелью. Первым, что попалось ей на пути, стал пластиковый стол, уставленный грязными стаканами, за которым враскорячку обмерла пара обалдевших от неожиданности стригоев. Недолго думая, воительница схватила первую попавшуюся посудину, поднесла к носу, принюхалась — и разочарованно взревела.

— Кровь, — гневно констатировала она, — человеческая! — Стакан с хрустом врезался в грудь осоловевшего от безделья стригоя, мешком свалившегося с табуретки, ибо осколки стекла вошли ему точно в сердце. — Упыри! — Оливия мстительно подхватила второго вампира, пожилого и напуганного до заикания, умело пережимая его гортань. — Где находится наше оружие?

Полузадушенный стригой сдавленно забекал, беспомощно болтая руками и ногами, словно насаженная на булавку муха.

— Там? — Валькирия ткнула пальцем в потолок, подразумевая расположенный выше этаж.

Стригой согласно прикрыл глаза.

— Спасибо! — хохотнула воительница, легко отрывая ему голову и небрежно отбрасывая прочь обезглавленное тело. — За мной! — Она пинком вышибла непрочную дверь и стремглав рванула вверх по лестнице.

Преодолев два пролета каменных ступеней, они налетели на парочку лениво подремывающих часовых, не ожидающих никакой беды. Легко разделавшись с растерявшимися горе-вояками, ангелы очутились на первом этаже палаццо Фарнезина, где им тут же несказанно повезло, ибо, пробежав по короткому служебному переходу, они попали к дверям арсенала, запертого на массивный кодовый замок. Но что значат металл, микросхемы и черная магия против сокрушительной силы ангельской слюны?

— Золотце мое! — любовно ворковала Оливия, бережно поглаживая рукоять своей личной «беретты», изъятой ею с полки стригойского арсенала. — Соскучилась небось по мамочке?

Ангел оценивающе покачал на ладони автомат итальянского производства, на глаз прикидывая его огневые возможности.

— Слабоват…

— Бери, — посоветовала валькирия. — Дареному танку в дуло не заглядывают!

Натаниэль снисходительно усмехался, наблюдая за девушками. Ариэлла, уже успевшая облачиться в комбинезон защитного цвета, жилет-разгрузку с многочисленными карманами и вязаную шапочку, шустро шнуровала высокие ботинки-берцы, не забывая бдительно поглядывать на лежащий под рукой автомат. Полностью экипированная Оливия распихивала по карманам запасные пистолетные обоймы, стараясь руганью заглушить громкое бурчание своего пустого желудка.

— Уходим! — Нат призывно взмахнул автоматом, забрасывая на спину битком набитый рюкзак с боезапасом и прикидывая, что больше ему не унести. — Прорываемся наружу из здания и отступаем в сторону папской резиденции.

— Фигушки! — возмущенно возразила Оливия. — Пока не поедим, я отсюда не уйду.

— Рисковать жизнью ради еды? — удивилась Ариэлла. — Глупо!

— Заткнись, тихушница, пломбы выпадут! — сердито насупилась валькирия.

— Опасно! — подтвердил Нат, намеренно игнорируя хамскую реплику ангелицы. — К тому же по дороге в рай кормить не обещали, — мстительно добавил он, явно наслаждаясь своим черным юмором.

— А мне по фигу! — язвительно хмыкнула валькирия. — Не спорю, после нашего каземата что угодно раем покажется, а не только свобода, но за эти три года заточения я поняла настоящий смысл жизни: он состоит в жратве. Ела, ем и буду есть! А насчет риска… — Она белозубо оскалилась. — Все равно рано или поздно мы все умрем. Но подыхать голодной я не согласна категорически.

Натаниэль обреченно махнул рукой, понимая, что валькирию не переупрямишь, и крадучись вышел из арсенала, жестом приказав девушкам пониже натянуть на лицо шапочки, тем самым рассчитывая хоть как-то замаскироваться, чтобы не быть узнанными. Пока дерзких беглецов здорово выручала наглость проведенной ими операции и образцовая стремительность натиска. Очевидно, что устраненные ими караульные не успели поднять тревогу, и поэтому факт их побега до сих пор оставался не разглашенным. Но было бы глупо и в дальнейшем полагаться на подобное везение. Все трое понимали, что счет идет на минуты, вскоре их исчезновение обнаружат, и тогда им придется сражаться со всем гарнизоном палаццо, отнюдь не маленьким и отлично вооруженным.

Положившись на свою интуицию, Натаниэль свернул в боковой коридор, толкнул створки раздвижной двери — и едва не скончался на месте, опьяненный волной хлынувших оттуда аппетитных запахов. Судя по божественному благоуханию, просачивающемуся из облицованного кафельной плиткой отсека, там находилась кухня. Опережая ангела, Оливия очертя голову рванулась вперед и, даже не потрудившись притормозить, на всех парах вломилась в обширное помещение, заставленное десятком плит, на которых булькали и шипели бесчисленные кастрюли, кастрюльки и сковородки. С ходу хапнув со стола батон колбасы, она с урчанием вгрызлась в его ароматную сердцевину.

Заметив три вооруженные фигуры, толкущиеся в кухне повара — не стригои, как сразу понял ангел, а пленные люди — растерянно замерли, подняв руки в извечном жесте подчинения превосходству грубой силы.

— Эй, господа, — вежливо произнес Натаниэль, доходчиво поводя дулом автомата, — что вы можете предложить нам на обед?

Оливия с бешеной скоростью уминала колбасу вместе с оболочкой, Ариэлла же держала в обеих руках по пирогу, от которых умудрялась откусывать практически одновременно.

— Пощадите, мы вам не враги! — понеслось со всех сторон.

— Можем предложить телячьи мозги, куриные грудки, свиные ножки, — испуганно пролепетал толстый мужчина в белом фартуке, чей отвисший подбородок трясся словно студень. — Не сомневайтесь, все отменного качества, ведь раньше я работал шеф-поваром в ресторане «Венеция»!

— О-о-о, недаром я всегда говорила, что друг познается в еде! — невнятно прочавкала Оливия.

— Вы лично меня не интересуете, я спрашиваю, что у вас в меню! — иронично фыркнул ангел, после чего повар растерялся окончательно.

— Складывай жратву сюда, — пришла ему на помощь валькирия, бросившая оторопевшему мужчине вытащенный из стола пакет. — А вы, — она выразительно указала пальцем на остальных людей, — сматывайтесь живо отсюда, дурни. Сейчас здесь начнется настоящий бедлам, и поэтому вы получили неплохой шанс под шумок сбежать из стригойской кабалы. Понятно?

Повторять дважды ей не пришлось. Осознавшие ситуацию люди с криками ломанулись в заднюю дверь. Торжествующе поблескивающий глазами шеф-повар спешно набивал мешок, пихая в него все вперемешку: ломти хлеба, куски сыра, приличные шматы копченого сала и мясной запеканки. Оливия для стимула с намеком поигрывала ножом — дескать, «вкус свободы лучше всего ощущается после еды!». Внезапно ненадежную тишину кухни прорезала короткая автоматная очередь, вслед которой прозвучал чей-то грубый голос, ультимативно выкрикнувший из коридора:

— Ангелы, сдавайтесь, и тогда вы сохраните свои жизни!

Троица как по команде бросилась на пол, дружно прячась за разделочные столы, причем Оливия тащила за собой мешок с едой, с коим не рассталась бы ни за какие сокровища мира.

— Ну вот, — укоризненно произнес Нат, сердито глядя на даже сейчас непрерывно жующуюся валькирию, — вляпались мы по уши! Теперь нам точно хана…

Жизнь так обидно коротка, что ты едва успеваешь ее испортить. Полагаю, именно этим мне и предстояло заняться в самое ближайшее время.

— Тебе придется отправиться в замок Чейт, — в который раз повторила сестра, вбивая в мою строптивую голову сей категоричный приказ. — И смотри, не вздумай там погибнуть. — Она шаловливо погрозила мне пальцем. — Учти, смерть не является весомым оправданием для невыполненного задания!

Я пессимистично шмыгнула носом.

— А если против меня выступит ОН. — Я голосом подчеркнула это короткое, но такое емкое «он», постаравшись вложить в свои интонации максимум ненависти. — Полагаю, он далеко не хилый мальчик и способен здорово затруднить мое продвижение к желанной цели.

— Не затруднит, не переживай, — с уверенностью успокоила меня Андреа. — Вот, я дам тебе это! — Она опустила пальцы за вырез своего платья и сняла цепочку с прикрепленным к ней кулоном, висевшую у нее на шее. — Амулет Луны! — Она торжественно передала мне простой серебряный диск, соединенный с такой же безыскусной, грубовато сработанной цепочкой. — Он способен защитить оборотня от происходящих с ним трансформаций, зависящих от цикла ночного светила, но также, при правильном обращении, может навсегда сделать его человеком или животным, закрепив в уже неизменяемом облике, и избавить от мучительных метаморфоз. Недаром наш вервольф давно гоняется за этим артефактом. Возьми амулет, он защитит тебя от гнева предателя Конрада.

Я недоверчиво повертела в руке простенький, тускло поблескивающий кругляшок, ничуть не похожий на могучий артефакт, но зато сильно напоминающий саму Луну — равнодушную, холодную, недоступную, а затем скептично хмыкнула и сунула подарок сестры к себе в карман. Проверим, чего он стоит на деле!

— Отлично! — довольно улыбнулась Андреа. — Ты полетишь на вертолете. Я дам тебе мой лучший геликоптер «Черную акулу». Перелет не займет более восьми часов, так что перекуси, собери вещи и отправляйся в Словакию. И помни, Санта, — она интимно сжала мое запястье, болезненно впившись в кожу своими длинными ногтями, — мне во что бы то ни стало любой ценой нужно заполучить «Божий Завет».

— Не сомневайся, я добуду его для тебя! — послушно кивнула я. — Или погибну.

— Не погибнешь! — с внушающими интонациями произнесла повелительница. — Обещаю — у тебя все получится, и ты вернешься обратно к нам, сюда, целой и невредимой.

— Не думаю, что такое возможно! — вдруг дерзко возразил Тристан, ладонью откидывая назад гриву густых волос и пристально всматриваясь в глаза повелительницы. — Какими бы замечательными талантами ни обладала Санта, она все-таки в первую очередь слабая и хрупкая девушка, и ей совершенно не под силу в одиночку совершить навязываемый тобой подвиг!

— Она справится! — заносчиво выкрикнула Андреа, буквально замораживая мужчину ледяным взглядом синих глаз. — Справится там, где окажется несостоятельным целый отряд моих самых опытных бойцов, ибо она — лучшая!

— Не спорю, — понизив голос, вкрадчиво согласился Тристан. — Санта стоит сотни бойцов, но даже ей нужен преданный напарник, способный в нужный момент прикрыть спину или подать руку помощи.

— Хм! — озадачилась госпожа, ее прекрасное лицо смягчилось, в интонациях поубавилось спеси и раздражения. — Возможно, в твоих словах есть резон. Что ты предлагаешь?

— Я полечу с Сантой! — внятно отчеканил де Вильфор. — И это — не просьба!..

— Да-а-а? — вибрирующим от напряжения хрипом откликнулась Андреа. — С каких это пор ты начал отдавать мне приказы? Интересно, а что я получу взамен своего согласия?

— Когда я вернусь, — медленно выговаривал мужчина, не сводя гипнотизирующего взгляда с побледневшего лица повелительницы стригоев, — то обещаю без раздумий исполнять любые твои желания…

— Любые! — радостно выдохнула она, облегченно моргая. — Хорошо, я разрешаю тебе отправиться с Сантой.

Кардинал ди Баллестро молчал, задумчиво перебирая край своей мантии. Его сухощавые черты, полускрытые тенью от тяжелой портьеры, оставались бесстрастными, но тоненькая синяя жилка, вздувшаяся на беломраморном лбу прелата, выдавала владеющее им напряжение, искусно подавляемое и замаскированное. Я тоже безмолвствовала, ибо была бесстыдно и безмятежно счастлива. Подумать только, Тристан полетит вместе со мной! Да о подобном спутнике я и мечтать не смела! Андреа и де Вильфор не сводили друг с друга глаз, ведя немой, понятный лишь им диалог. И именно поэтому никто из них не обратил внимания на Элоизу, бесшумно поднявшуюся со своего места и незаметно покинувшую комнату. Чело девушки пересекала гневная морщинка, а горестно закушенные губы дрожали, но твердо сжатые кулаки вызывали подозрение, что она замыслила что-то недоброе. Я проводила ее недоуменным взором, решив немного повременить и не поднимать тревогу. Не знаю, какая печать замкнула в тот миг мои уста, приказав молчать, но как бы там ни было, я действовала безотчетно, ведомая не разумом, но инстинктом.

— Не стоит медлить! — Андреа встала с дивана, подошла к вделанному в стену сейфу, открыла его и подала мне миниатюрный легкий пистолет «глок», а Тристану — отличную винтовку. — Вот ваши деньги, вдруг да пригодятся, запасные обоймы к оружию, кобуры, ножи, фляжки с водой, рюкзаки с плитками шоколада, галетами и еще пластиковые контейнеры с кровью. — Судя по всему, она позаботилась о снаряжении заранее, проявив похвальную предусмотрительность. — Желаю вам удачи!

Мы с Тристаном неторопливо экипировались, тщательно застегнув все пряжки и бережно разложив по карманам и рюкзакам вышеперечисленные столь полезные в походе предметы. Неожиданно где-то на улице, очевидно во внутреннем дворе палаццо, громыхнул оглушительный взрыв. Здание покачнулось, из окон посыпались выбитые стекла, а в комнатах заунывно завыла сработавшая сигнализация. Кардинал ди Баллестро вымуштровано упал на пол и шустро заполз под стол. Я покачнулась, но устояла на ногах, схватившись за плечо Тристана. Андреа ахнула, провела ладонью по лбу и изумленно воззрилась на свои испачканные в крови пальцы. Видимо, ее порезал отлетевший от оконной рамы осколок.

— Убей меня серафим! — удивленно ругнулась она, между тем как ее рана затягивалась с невероятной скоростью. — Какого ангела тут происходит?

— Вторжение, — мгновенно сориентировался Тристан. — Думаю, на нас кто-то напал!

— Враги? — отмерла повелительница и заорала так, что у меня аж ветер по волосам прошелся. — Тревога! Поднять всю охрану! Куда же запропастился Лагаскур, рай его забери?

— Наверное, он находится там! — Де Вильфор махнул рукой в сторону разверстого оконного проема, из которого тянуло жутким холодом. Снег беспрепятственно влетал в комнату и, тая, крупными каплями оседал на мебели и нашей одежде. С улицы донеслись звуки выстрелов.

— Это со стороны вертолетной площадки! — определила Андреа и еще более растерянно посмотрела на меня. — Не понимаю, кто осмелился ворваться в мой дом и как он смог попасть в…

Но я не дослушала ее причитаний. Выхватив из ножен катану, я выпрыгнула в окно и помчалась вдоль первого этажа палаццо, стремясь обогнуть угол и попасть во внутренний двор. За моей спиной раздавалась четкая дробь, выбиваемая каблуками догоняющего меня Тристана. Сердце радостно забилось, подстраиваясь под ритм его шагов.

«Мы вместе, теперь мы вместе, навсегда вместе!» — подумала я, резко свернула за угол, вылетела к сгрудившимся на площадке вертолетам и увидела…

Я больше не могла сдерживать овладевшую мной ярость, помешавшую мне и далее притворяться той расчетливо-хладнокровной особой, какой я так хотела казаться своему врагу, но какой, к своему величайшему сожалению, не являлась. Намереваясь покончить со своим заклятым врагом первым же сильным ударом, и поэтому, обхватив рукоять катаны четырьмя пальцами правой руки, а пятым сильно упершись в гарду для создания опоры всей кисти, я стремительно прыгнула на обидчика. Воображение уже рисовало мне упоительную сцену, как, снесенная моим клинком, его отрубленная голова катится по земле, однако моим мечтам не было суждено сбыться.

Чуть зависнув над головой растерянно моргающего Конрада, я неожиданно ощутила мощный толчок в грудь, резко отбросивший меня назад. Беспомощно дрыгнув ногами, я отлетела метра на три и плашмя грянулась на твердый асфальт, чуть не вышибивший из меня дух. Зрение пропало, сменившись россыпью сине-белых искр. Не зря, видать, утверждают, будто небо в алмазах можно увидеть только после качественного удара о землю. На несколько последующих секунд я напрочь утратила способность дышать, корчась от невыносимой боли, прикусив нижнюю губу и сдавленно мыча. А затем я все-таки кое-как разжала свои судорожно стиснутые челюсти, и холодный воздух благотворной струей ворвался в мои сморщенные легкие, возвращая их к жизни. Господи, я снова дышала! Хрипела, свистела, захлебывалась и пускала пузыри из слюны. Когда я перестала трястись, из моих глаз хлынул поток неконтролируемых бесшумных слез. Они ласкали лицо и несли облегчение, стирая отголоски той страшной боли, которая медленно уходила из тела, оставляя после себя неприятный осадок обиды и разочарования. Что же это было?

— Что это было? — опираясь на услужливо поданную руку подбежавшего ко мне Тристана, неразборчиво выдавила я, пытаясь вновь овладеть членораздельной речью. — Я даже и не подозревала о возможности такой боли. — Я уцепилась за плечо мужчины, с кряхтением поднялась и с опаской посмотрела на виновато переминающегося поодаль оборотня. — Чем это ты меня шандарахнул, козел?

Вместо ответа он приподнял свою правую руку, показывая красующийся на его запястье браслет, испускающий ровное горячее багряное свечение.

— Я не специально, — извинился вервольф, — прости, это вышло само по себе. Я не собирался причинять тебе вред, ибо настоящие мужчины женщин не бьют.

— Ну да, ну да, — чересчур покладисто покивала я, — охотно верю. Вот только тут возникает одна маленькая неувязочка. По-моему, настоящий мужчина тот, с кем женщина не задает себе вопрос: «А не слишком ли быстро я ему дала?»

На скулах вервольфа, изрядно уязвленного моим предельно прозрачным намеком, перекатывались гневные желваки. Ага, значит, я его все-таки унизила! Похоже, наша ссора начала набирать новые обороты, и если ее сейчас кто-нибудь не замнет, то…

— Невероятно намоленная вещь, освященная, скорее всего, в соборе Святого Петра! — не предположил, а уверенно констатировал Тристан, заботливо обнимая меня за талию и поддерживая. — Санта, ты могла умереть…

— Санта? — тоскливо вздернула брови дылда, представившаяся мне именем Оливия. — Какая еще Санта?

— Санта Инферно, — с достоинством пояснила я, вприпрыжку ковыляя к единственному, чудом уцелевшему в пожаре ящику и с облегченным вздохом опускаясь на него. — Так меня зовут. Так что вы меня с кем-то путаете.

Крылатый юноша печально присвистнул.

— Значит, ты теперь Адская! — уныло скрипнула зубами Оливия. — Приплыли…

— Она стала вампиром? — испуганно ахнула вторая девушка.

— Ну и что? — ослепительно улыбнулся Тристан. — Все женщины — вампиры от рождения. Они же без зазрения совести сосут из мужчин кровь. Разница состоит лишь в том, что одни дамы проделывают это совершенно открыто, а другие — посредством бриллиантов, мехов или куда более прозаического: «Где ты шлялся до двух часов ночи, скотина?» Так кто тогда честнее?

Чужаки протестующе загалдели, призывно протягивая ко мне руки.

Я равнодушно пожала плечами, не понимая, чего они от меня хотят. Лично мне они были абсолютно безразличны, будто и вовсе не являлись разумными существами, а представляли собой некие неодушевленные предметы или, еще того хлеще, просто пустое место. В данный момент меня интересовали совершенно другие вопросы…

— Откуда он у тебя? — Я с любопытством вытянула руку, указывая на треклятый защитный амулет, и Конрад тотчас с готовностью шагнул ко мне, но Тристан предостерегающе вскрикнул и встал между нами. Вервольф раздосадованно поморщился:

— Не хорохорься, стригой, я не хотел причинять Селестине никакого вреда. Да я скорее себе руку отрежу, чем хоть пальцем к ней прикоснусь, раз уж стал для нее настолько опасен.

— Дык прикасался уже, — язвительно подначила Оливия, — «пальцем»-то!

Отлично поняв ее намек, оборотень покаянно ударил себя кулаком в грудь и громко вскрикнул, словно слова ангелицы причинили ему страшную боль:

— Я уже признался в своей вине. Как же мне искупить содеянное? — Он забылся и опять попытался приблизиться ко мне.

Тристан выхватил из кобуры пистолет и угрожающе направил его дуло на не в меру эмоционального вервольфа, предлагая тому одуматься.

— Если ты делаешь глупости на каждом шагу, то лучше стой на месте! — с осуждением буркнула я. — Так где ты раздобыл эту занятную штуковину?

— Мне дал ее твой отец, папа Бонифаций! — по слогам отчеканил Конрад, с надеждой глядя мне в глаза. — Мы с иереем Григорием недавно удостоились беседы с ним (очевидно, он упомянул того самого священника в нелепой зеленой сутане, который все время отирался поблизости, буквально ни на шаг не отходя от вервольфа). — Возможно, тебе окажется не безразличным тот факт, что твой отец скончался у нас на руках… — При этих словах трое белокурых чужаков горестно вскрикнули, а на гладкое чело Тристана наползла тень озабоченности.

— Не понимаю, о чем ты толкуешь, — заносчиво отмахнулась я. — Ну умер и умер, одним человеком меньше. Скажи спасибо, что мы его не съели…

— Сел, да как же так? — оторопело закричал оборотень, осуждающе всплескивая руками. — Пойми, он был твоим родным отцом!

«Вот гад! — мысленно возмутилась я, одаривая приставучего нахала уничижительным взглядом. — Решил меня на вшивость проверить? Развел тут, понимаешь, сопли с сахаром…»

— А мне по фигу! — грубо отрезала я и добавила еще одно, на редкость скабрезное ругательство.

— Прежде чем начать критиковать родителей, задумайся, как у таких глупых людей, как они, мог родиться такой умный ребенок! — укоризненно изрек иерей.

Я почувствовала резкий укол стыда и, бравируя крепостью своей нервной системы, презрительно сплюнула ему под ноги.

— Ах ты, дура! — Конрад рванулся ко мне, замахиваясь сжатым кулаком и, похоже, намереваясь проучить за строптивость, но вдруг остановился, сдавленно охнул, скривился так, будто получил удар под дых, и поспешно отшатнулся. Его скулы побледнели до синевы, дыхание сбилось.

— Больно! — мучительно простонал он. — И я знаю, что такие ощущения способен доставить лишь один предмет…

У тебя есть амулет Луны? — оборотень смотрел на меня вопросительно.

Я лаконично кивнула, извлекла из-под рубашки серебряный медальон, висящий у меня на шее, и с вызовом продемонстрировала его Конраду.

— Мне его сестра подарила, дабы я смогла на равных противостоять твоей звериной силе и подлости.

— Забавное совпадение, — криво улыбнулся он. — Теперь ты не можешь убить меня, а я — тебя.

— Один — один, — надменно, словно делала ему огромное одолжение, согласилась я. — Пока у нас почетная ничья.

— Милая, — взмолился мой совратитель, — разве ты не понимаешь — это же знак свыше. Сама судьба оберегает нас друг от друга, будто говорит: мы не должны враждовать!

Но я лишь снова безучастно передернула плечами. Старания оборотня пропали втуне, ведь его откровения так и не нашли отклика в моем сердце. Я даже была склонна обвинить его в преднамеренной и тщательно продуманной лжи, ибо все мы находились на войне, а военную хитрость и смекалку еще никто не отменял. Черт, вот что мне нравится на войне, так это вседозволенность! Там никто и не пытается скрыть, что все правила и законы писаны сильными для слабых. А посему я могла поступать так, как считала правильным.

— Ври, да не завирайся! — с презрением ухмыльнулась я. — Зачем вы проникли в мой дом?

— Зачем? — Конрад нехорошо рассмеялся. — А ты знаешь… — И он предельно коротко изложил мне историю происхождения моего рода — от Иосии, через Карла де Молэ, до семейства Бафора и Збышека Мошковецкого.

— Ну и что? — почти безразлично фыркнула я. — Предлагаешь мне возгордиться или предков пожалеть за все совершенные ими глупости? Я, конечно, учту их ошибки, но давно уже знаю: глупые люди учатся на своих ошибках, а умные — на чужих…

— Значит, умные учатся у дураков! — резонно заявил оборотень.

Я осеклась, осознав его правоту.

— Мы пришли за тобой, Селестина! — проникновенно произнес крылатый юноша, выводя меня из ступора. — Вспомни же нас всех, умоляю тебя. Я — Натаниэль, а эти девушки, — он обнял обеих своих спутниц. — Оливия и Ариэлла, твои подруги. Мы — ангелы, а ты — экзорцистка. Ну, вспомни же нашу жизнь в монастыре, нападение стригоев, спасение святого Граа…

— Хватит! — вдруг требовательно оборвал его Тристан. — Ты слишком много болтаешь, ангел. А не вовремя преподнесенные сведения никогда не приносят никакой пользы.

— Не закрывай рот тому, кто открывает тебе глаза, — взбешенно прошипела Оливия. — А иначе, клянусь Господом, ты дорого поплатишься за свою дерзость.

— Давай, нападай! — с издевкой предложил ей Тристан. — Но учти, через пару минут Андреа стянет сюда добрую половину своей армии, и тогда вас не спасет даже папский амулет.

— Селестина, дорогая, — умоляюще позвала молчаливая Ариэлла, — пойдем с нами, мы тебя вылечим…

— Не говори глупости, Ариэлла! — приказал Натаниэль. — Сел нам, безусловно, нужна, но вампиризм лечится лишь колом в сердце.

— Ну и подружку ты себе выбрал, — иронично фыркнула я, мгновенно догадавшись о существующей между ними близости. — «Умная», аж завидки берут! Видели глазки, что покупали, теперь ешьте — хоть повылазьте!

— Будешь мне мозги промывать? — обиженно нахохлился ангел.

— Нет, меня твои личные проблемы не касаются. — Я отрицательно помотала все еще побаливающей головой. — Лучше спасайте свои шкуры, ибо Тристан прав: скоро вас окружат и задавят количеством, чтобы вы не смогли сбежать. А если мы с тобой встретимся еще раз, — я угрожающе прищурилась на Конрада, — то эта встреча окажется для тебя последней, обещаю.

— Непременно встретимся! — без особого энтузиазма, несколько раздраженно откликнулся вервольф. И было непонятно, то ли ему расхотелось встречаться, то ли он разочаровался в нашем общении. — Все может случиться в этом безумном мире. У меня есть пара фантазий на тему того, как и где мы способны встретиться, но я, пожалуй, оставлю их при себе: не осмелюсь тягаться с Господом Богом в изобретательности.

— Черт бы тебя побрал, фантазер! — желчно пожелала я в ответ.

— Не надейся, черт не дурак, он не станет со мной связываться! — самоуверенно рассмеялся Конрад.

Я зарычала и импульсивно сжала кулаки, пылая желанием снова на него наброситься. Но, к счастью, оное действо не состоялось, ибо накаленную донельзя ситуацию спас другой человек.

— А мы и не собирались сбегать из палаццо, мы намереваемся из него улететь, — неожиданно встрял в наш разговор отец Григорий. — Нам нужен вертолет, дабы…

— Вы проникли в дом повелительницы стригоев ради того, чтобы угнать вертолет? — возмущенно заорала я, не веря собственным ушам и мгновенно забывая про свои непростые отношения с оборотнем. — Господи, да вы еще глупее, чем кажетесь на первый взгляд! Рисковать собой ради какого-то жалкого вертолета?

— Сначала выслушай меня до конца, чадо, а потом уже делай выводы, — спокойно произнес священник. — Мы полетим на нем в замок Чейт, ибо там находится то, ради обладания чем можно действительно отдать и жизнь, и душу.

— Иисусе, получается, они тоже знают о… — потрясенно выдохнула я, обращаясь к де Вильфору.

Мы с Тристаном ошеломленно переглянулись, настолько зацикленные на своей общей мысли, что даже упустили из внимания мое свободное упоминание Господа, впрочем не оставшееся не замеченным враз приободрившимися ангелами.

— Значит, так, — гневно процедила я, адресуя свою очередную фразу этой абсолютно сбрендившей шайке, — никуда вы не полетите. Вернее, я сейчас не могу помешать вам угнать вертолет, но предупреждаю, что до своего последнего вздоха стану препятствовать вам попасть в замок Чейт, где покоится великая прародительница моего рода! Я сама отправляюсь в оное фамильное поместье, дабы вызволить ее из заточения…

— Мамочка! — схватившись за щеки, шокированным шепотом прошелестела побледневшая как мел Оливия. — Создатель, убереги нас всех от подобного несчастья. Сел, ты хоть сама-то понимаешь, о чем сейчас говоришь?!

— Меня зовут Санта! — с раздражением напомнила я. — А в замке Чейт заживо, — я интонацией подчеркнула это ключевое слово, — заживо замурована Эржебет Бафора, знаменитая дама самого благородного происхождения, приходящаяся мне дальним предком. И что тут такого жуткого?

— Да всего лишь то, что эту твою так называемую «знаменитую даму», — желчно пояснил Конрад, — также называют Елизаветой Батори, некогда приговоренной к столь жестокой казни по обвинению в вампиризме, а также за убийство многих сотен ни в чем не повинных женщин. Она пила их кровь, ты понимаешь это, Селестина? — Он заговорщицки понизил голос. — Зачем ты теперь цепляешься за родство с этой темной тварью?

Я спокойно смотрела в его сверкающие злостью глаза и улыбалась. Я знала: конфликт между нами назревает, и избежать его не получится, а поэтому сознательно шла на обострение оного противостояния. Хотя, конечно, и не лучшим для меня способом. Мое спокойствие вгоняло его в недоумение. Оно и понятно, ведь спокойствие — отличная маскировка, за нею совершенно не видно, какие козыри находятся на руках у противника.

— Ты забываешься, мерзавец! — Мои губы раздвинулись в победной улыбке. — Мне уже изрядно надоели ваши приставания и намеки. Я — родная сестра повелительницы, я — Санта Инферно! Заруби эту истину на своем наглом носу! — Я демонстративно оскалила клыки, глумясь над неподдельным горем, написанным у него на лице. — А значит, мы с тобой находимся по разные стороны баррикад!

— По одну… — со вздохом бесконечного терпения тихонько опротестовала Оливия, — просто ты пока еще этого не осознала, Сел!

Я в сердцах сплюнула себе под ноги, доведенная до белого каления их бесполезным упорством.

— Посмотрим, — многозначительно пригрозила я, — кто окажется впереди. А пока… — Но тут меня прервал все нарастающий шум, создаваемый топотом множества обутых в тяжелые ботинки ног. Судя по всему, к нам приближались бойцы моей сестры.

Обладающий острым слухом вервольф насторожился.

— Все в вертолет! — не терпящим возражений тоном скомандовал он, указывая на вместительный транспортник Ми-28.— Уходим!

— Тристан, нам нужно во что бы то ни стало первыми добраться до Чейта, поэтому берем «Акулу», — негромко сказала я, взглядом следя за бегущими к геликоптеру врагами. — А возможно, я даже смогу их сбить…

Де Вильфор дисциплинированно кивнул, отлично понимая мои доводы и безоговорочно с ними соглашаясь.

Мы быстро преодолели несколько метров, отделяющих нас от вертолета, но уже возле самых его шасси я чуть не упала, наступив на небольшой, присыпанный снегом предмет. Я удивленно наклонилась и подняла толстый длинный гвоздь, черт знает каким путем попавший в это место. Не раздумывая, я автоматически сунула находку в карман своей куртки и ухватилась за страховочные поручни, расположенные на боку геликоптера.

— Милая, ты умеешь пилотировать вертолет? — с деланым равнодушием спросил Тристан, подсаживая меня на лесенку, ведущую в кабину «Черной акулы».

Я усмехнулась, выхватила из кобуры пистолет и выстрелила в швартовочный трос, отсекая нашу летательную машину от стопорного, вмурованного в асфальтовое покрытие площадки кольца. Пинком отшвырнула лесенку и захлопнула дверку кабины.

— Надевай. — Я бросила ему на колени летный шлем с наушниками и автоматически заняла кресло первого пилота. — Сама не знаю откуда, но, кажется, умею! И хотелось бы мне не переборщить с самоуверенностью. — Я привычно пощелкала тумблерами и кнопками на панели управления, запуская оба двигателя. Перед моим внутренним взором мелькали обрывки смутных видений: я управляю летящим под самыми облаками вертолетом, а в стекло кабины проказливо стучится свободно парящий рядом Натаниэль и показывает мне дурашливо высунутый язык. Но где и когда это происходило?.. Я сердито дернула подбородком, отгоняя прочь непрошеные воспоминания, слишком похожие на правду…

— Пристегнись, нас немного потрясет, — приказала я, — времени у нас в обрез, поэтому взлетаем в боевом режиме, с места! — И максимально выжала на себя рычаг управления, прислушиваясь к надсадному вою бешено завращавшегося несущего винта, раскручивающегося на крыше геликоптера. Земля за окном кабины стремительно уходила вниз.

— Что же там все-таки приключилось? — задумчиво прошептала я, подразумевая недавние драматические события, разыгравшиеся на посадочной площадке.

— Наши победили! — иронично прокомментировал услышавший меня Тристан. — Не хочу тебя огорчать, Санта, но, кажется, теперь вам с оборотнем будет почти нереально сложно убить друг друга.

— Наши — это которые? — Я жаждала срочного уточнения.

— А которые победили, те и есть наши! — вынес вердикт он, строго грозя мне пальцем. — И даже не сомневайся!

Подбитый вертолет Ми-28 горел. Пожар, начавшийся в правом двигателе, выведенном из строя точным попаданием бронебойных патронов, перекинулся на корпус геликоптера, липкими огненными язычками растекаясь по всему фюзеляжу. Температура внутри заднего отсека почти мгновенно поднялась до безумно высокого уровня, затрудняя дыхание. Всем казалось, будто они вдыхают жидкий огонь, испепеляющий гортань и легкие.

— Сейчас пламя дойдет до топливного бака, и мы взлетим на воздух! — кричал Натаниэль, прижимая к себе испуганно зажмурившуюся Ариэллу.

— Мы и так уже находимся в воздухе, дурень! — язвительно хмыкнула Оливия, не теряющая спокойствия и шустро упаковывающая в рюкзак остатки их недавней веселой трапезы. — Ты только в спокойной обстановке петушиться горазд, а как дело доходит до настоящих проблем, тут ты и пшик!

— Вот видишь, значит, родная стихия ангелов — все-таки воздух, а отнюдь не жратва! — поддел Нат.

— Растворись с глаз моих, дурак! — Валькирия замахнулась на него кулаком.

— Эй, грубиянка, изволь отзываться о Нате повежливее, — ультимативно потребовала Ариэлла. — Бери пример с меня, ведь я очень хорошо воспитанная девушка!

— Ага, — ехидно прищурилась валькирия, — не пьешь, не куришь, не ругаешься матом. Какая прелесть! Какать бабочками еще не научилась?

— Ты всегда стремишься выдвинуться за мной счет! — надула губы разобиженная девушка.

— Зачем? — злорадно ухмыльнулась Лив. — Я не самоутверждаюсь, я себя и так люблю!

— Не ссорьтесь, дети мои! — умиротворяюще прогудел отец Григорий, часто крестясь и заслоняя валькирию своими широченными плечами, словно пытаясь прикрыть ее от огня. — Ибо все мы равны перед ликом божьего гнева.

Нат посмотрел на него уважительно, впечатленный завидным самообладанием священника.

— Нужно прыгать, — разумно добавил иерей. — Где-то здесь должны быть парашюты…

— Оптимисты придумали вертолеты, а пессимисты — парашюты! — злорадно пошутила Оливия, торопясь отомстить священнику за аналогию между женщинами и фильмами ужасов.

— Вполне правдоподобная версия, ибо у нас на борту их оказалось всего лишь два, — откликнулся Конрад, заходя в отсек и демонстрируя товарищам пару компактно сложенных парашютов. — Не стоит медлить, ибо Нат прав…

— Два, это вам не пять, — резонно возразил иерей Агеев. — Чего умного предложишь, чадо?

— Их наденете вы, отец, и Конрад, потому что не умеете летать, — аргументированно заявил ангел, опережая следующую реплику оборотня. — Я полечу сам, удерживая Ариэллу и Лив. — Он выразительно поиграл бицепсами. — Авось да выдюжу…

— Щаз, так я тебе и далась! — капризно скривилась Оливия. — Не дождешься, козел! Убери от меня свои грязные руки…

— Они у него золотые! — поспешно заявила Ариэлла.

— Да? — выразила сомнение склонная к остракизму валькирия. — Но растут явно не из того места.

Конрад тихонько посмеивался, помогая отцу Григорию застегнуть лямки парашюта да вполглаза наблюдая за непримиримыми друзьями — Натом и валькирией.

— Лив, ты совсем уже сбрендила? — возмущенно похлопал крыльями Натаниэль. — Нашла, называется, время для разборок! Предлагаю: давай отложим наши разногласия на потом. Поцелуй меня в знак примирения…

— А где он у тебя находится? — ехидно вопросила строптивая валькирия, мстительно прищуриваясь.

— Тьфу, ты, вредная баба! — в сердцах плюнул не на шутку разгневавшийся ангел. — Не хочешь — как хочешь. Мне по фигу, хоть пешком по небу иди…

— Не заморачивайся, дружище! — Конрад сочувственно похлопал ангела по плечу. — Тебе все равно не унести обеих девушек разом. Лив хоть и не толстая, — он окинул фигуру валькирии оценивающим взглядом, — но дама отнюдь не миниатюрная. Уверен, мой парашют выдержит двойную ношу. Прошу… — Он любезным жестом предложил Оливии свою руку.

— Ладно, — ворчливо согласилась ангелица. — Только предупреждаю, я не верю ни одному мужику…

— И ты еще считаешь себя умной? — ужаснулась Ариэлла. — Если провести психоанализ твоего поведения по отношению к противоположному полу, то можно прийти к выводу…

— Молчи уж лучше! — невежливо перебила ее Оливия. — Конечно, я умная! К тому же какой там у тебя психоанализ? У тебя вечно одни психозы.

— Хватит! — решительно оборвал спорщиц Конрад. — Сейчас я кое-что доделаю, и прыгаем. — Он ненадолго скрылся в кабине пилота.

Вертолет резко накренился вбок и, сойдя с траектории полета, камнем ухнул вниз. Лив с Ариэллой отчаянно завизжали и крепко обнялись, напрочь позабыв о своем вечном и взаимном недопонимании.

— Что ты натворил? — с подозрением зашипела валькирия, обращаясь к вновь ворвавшемуся в отсек вервольфу. — Решил нас всех угробить?

— Наоборот, намереваюсь нас спасти. К сведению всяких недоверчивых особ сообщаю: я отстрелил пироболты, крепящие несущий винт, дабы нас не затянуло под его лопасти. Думаю, ты не хочешь попасть в мясорубку? — хладнокровно пояснил фон Майер. Он рывком распахнул раздвижную дверь, подставляя лицо холодному ветру, ворвавшемуся в недра вертолета, и пытливо всмотрелся в окружающую их ночь. — Судя по всему, мы пролетаем над… Пардон, — с невозмутимой улыбкой поправился он, — падаем в засыпанные снегом поля, и посему имеем все шансы на мягкое и благополучное приземление. Вперед, — он подтолкнул в спину отца Григория, направляя его в зияющий темнотой выход, и напутственно выкрикнул, — отче, не забывайте, чему я вас учил: нужно дернуть за стопорное кольцо, раскрывающее парашют…

— Анафема! — с заиканием ответствовал священник, выдав универсальное для любой ситуации слово, вполне способное сойти как за «нет», так и за «да».

— Отлично! — приободрил его вервольф. — Брань не камень, повисит и отвянет.

Иерей сделал прощальный жест мелко подрагивающей ладошкой и бесстрашно ухнул в забортный сумрак, вслух лепеча слова заупокойной молитвы.

Ариэлла боязливо икнула и попятилась в глубь отсека, но, обменявшись с вервольфом понимающим взглядом, Натаниэль легко подхватил подругу и с возгласом: «Аллилуйя!» (видимо не желая хоть в чем-то уступить отцу Григорию) птичкой выпорхнул наружу.

— Наша очередь. — Конрад обнял Оливию и коротко приказал: — Смотри мне в глаза, а не куда-либо еще — это спасет тебя от головокружения!

— А разве у тебя имеется нечто такое, от взгляда на что у девушки способна закружиться голова? — съехидничала неисправимая язва.

— У тебя возникла какая-то личная проблема? — невинно поинтересовался непробиваемый оборотень.

— Да у меня полная задница проблем, если ты еще не соизволил это заметить! — вспылила девушка, разозленная его поистине олимпийским спокойствием.

— Я понял, — кротко кивнул Конрад, шагая в ночь. — А кроме проблем с фигурой, тебя еще что-то беспокоит?

— Да! Все! — пожалуй, излишне обобщающе рявкнула эта чересчур эмоциональная особа и, почувствовав под ногами пустоту, нервно ахнула.

Ветер свистел у нее в ушах, но она ощущала сильные руки оборотня, надежно прижимающего ее к своей груди, и почти не боялась. Она не отводила взгляда от его иронично прищуренных карих глаз, а легкий запах псины, исходящий от его дыхания, и приоткрывшиеся в улыбке белые крепкие зубы казались ей сейчас самым привлекательным из всего того, что она видела и обоняла за свою долгую жизнь.

— Страшно? — заботливо осведомился он, еще плотнее притискивая ее к себе. — Не бойся, не уроню. Никогда не уроню подругу Селестины…

— Ты ее и правда любишь? — с любопытством спросила валькирия, пальцем прикасаясь к его твердому подбородку. — Даже сейчас, после всего того, что с нею сталось? — Ей было и интересно и волнительно вести этакие интимные разговоры, болтаясь между землей и небом, между жизнью и смертью. — Ты же тоже в нее выстрелил! Надеялся образумить? Тогда учти, в мире существует только одна правда, и она сорок пятого калибра… — Лив выразительно похлопала себя по кобуре с пистолетом. — А все прочее — только иллюзии и игры воображения.

Но вместо ответа оборотень лишь сердито моргнул, позволив себе проявить такую мимолетную и вполне простительную слабость, а его губы горестно изогнулись.

— Лучше расскажи, в кого верят умные девушки? — напомнил он, специально уходя от болезненной для него темы о нынешнем облике и сущности Селестины.

— О-о-о, — лукаво протянула валькирия, — а ты хитрец! Понимаешь, что сейчас я не расположена к увиливаниям.

— Я жду правды! — настаивал оборотень. — И отнюдь не огнестрельной.

— Хорошие девочки верят в рай, плохие — в ад, — ангелица выдержала многозначительную паузу, — а умные — исключительно в себя!

— Ага! — хмыкнул он. — Значит, Селестина тоже верит только в себя? Очень подходит к ее бескомпромиссному характеру.

— Непременно, — без колебаний подтвердила Оливия. — И возможно, еще в любовь! — Она печально вздохнула.

— Разве это плохо? — удивился Конрад.

— Конечно! — Валькирия искренне изумилась его наивности. — Любовь делает нас слабыми и склонными к ошибкам. Господи, упаси нас от любви, и лишь тогда мы сможем остаться людьми! — воодушевленно выкрикнула она, словно посылала протест небу, ночи, миру и самой судьбе. — Господи, избавь нас от испытания любовью…

На смуглом виске Конрада протестующе забилась тонкая жилка. Он всегда считал себя хищником, не признавая лидерства или превосходства женщин. А сейчас, специально или нет, но Оливия сильно задела его самолюбие, выявив самое уязвимое место в непоколебимой мужской натуре вервольфа. Она задела его любовь! И это притом, что ему весьма не нравилась самоуверенность некоторых женщин, полагающих, что уж если природа подарила им крепкие ягодицы и дала терпение, чтобы отрастить длинные волосы, то весь мир должен пасть перед ними ниц, замирая в раболепном восхищении. Как правило, такие самки либо пусты как стеклянные бутылки, либо по некоей причине (уважительной или нет) скрывают в душе огромный ком ехидства и злобы, до такой степени приправленный ядом зависти или корысти, что к ним неприятно прикасаться. Другое дело Селестина! В ней есть то, что давно утратила большая часть женщин: тонкая чувствительная душа, гибкий ум, железная логика и непосредственность реакций. Редкое создание! Она такая искренняя, не гонится за поклонением, деньгами и славой. Не стесняется говорить то, о чем думает, и думать не так, как все. Красивая и нежная. Похожая на музыкальный аккорд, нет, на целую симфоническую пьесу, нескончаемую и вечно усложняющуюся…

Но Конрад так ничего и не произнес вслух, оставив свои мысли при себе, только дернул за кольцо, раскрывая над их головами белый купол парашюта. А еще через пару минут вервольф и валькирия мягко приземлились в глубокий сугроб, где уже неловко барахтался многословно славящий Господа отец Григорий, а на расположенном рядом пригорке восседали Натаниэль и Ариэлла, весело хохочущие над догорающими поблизости обломками их разбившегося вертолета. А вдалеке, почти на самой линии горизонта, Конрад увидел еще одно яркое зарево и непонимающе нахмурился. Что там происходит?

— Она нас сбила и тем самым выиграла время, опередив на пути к замку, — посетовал ангел. — Вероятнее всего, Сел сейчас находится где-нибудь на подступах к Чейту. А как мы туда доберемся?

— Я что-нибудь придумаю! — твердо пообещал Конрад, не отводя взгляда от второго пожара, затухающего в нескольких километрах впереди и испытывая странное, никак не объяснимое беспокойство за Селестину. — Я обещаю.

Уверовав в находчивость вервольфа, его спутники заметно приободрились. И пускай они находились в настоящий момент черт знает где, лишившись средства передвижения и не имея укрытия от непогоды, но зато ничуть не пострадали и были полны решимости продолжать свой трудный путь к замку Чейт. Они надеялись на благополучный исход затеянного ими путешествия, ведь успех — это не что иное, как переход от неудачи к неудаче, сопровождающийся неиссякаемым энтузиазмом и непоколебимой верой в себя.

Стояло хмурое утро восемнадцатого ноября 1792 года. Испортившаяся за ночь погода становилась все хуже. Порывы ветра с глухими ударами бросали в стены зданий пригоршни дождя так резко и громко, словно пересыпали не капли воды, а сушеный горох. Снаружи, в недрах растворившегося в стихии города, что-то долго и грустно выло. Через узкое оконце своей камеры, забранное частой решеткой, Тристан имел возможность наблюдать кусочек серого неба и ощущать освежающее дыхание зимнего дождя, похоже зарядившего всерьез и на весь день. Невзирая на царящий в узилище холод, он обрадовался сырой непогоде, находя в ней облегчение от нездорового жара, охватившего его похудевшее из-за недоедания тело. Тристана лихорадило всю ночь. Заинтригованно держа себя за запястье правой руки и отсчитывая частящий пульс, он с отстраненным интересом врача следил за доселе неведомыми симптомами своей необычной болезни, теряясь в догадках. Чем же он заболел? Это не были тиф или дизентерия, столь распространенные в скученных общих камерах. Его заболевание ничуть не походило на чуму или оспу, которые частенько свирепствовали в утопающем среди нечистот Париже. Эти незнакомые симптомы ставили в тупик даже его, в свои двадцать восемь лет считающегося самым опытным доктором Парижского университета. И все-таки — что же с ним такое?

Тристан изнеможенно растянулся на грубом соломенном тюфяке, расслабленно раскинув истаявшие от голода руки и ноги. Несколько лет назад, будучи приглашенным в королевский дворец, он конечно же слышал распространяемые в строжайшем секрете странные сплетни о патологической увлеченности питьем крови, приписываемой некоторым из известнейших аристократов. Дескать, кое-кто из придворных совсем отбросил соображения морали и уже не удовлетворяется обычными плотскими утехами, весьма разнообразными и скабрезными, бурно расцветшими в период правления слабовольного Людовика XVI и его падкой на развлечения супруги — королевы Марии-Антуанетты. Тогда Тристан почти не обратил внимания на эти мистифицированные россказни, найдя их весьма малопривлекательными, интересными отнюдь не для хирурга, а скорее для управителя сумасшедшего дома. Позднее, уже после взятия Бастилии и ареста королевской семьи, де Вильфор, как и многие другие дворяне, попал в тюрьму, где быстро снискал расположение и даже уважение своих стражников, избавив от фурункулов их начальника, гражданина Камиля Демулена, знаменитого зачинателя первых революционных бунтов, известного адвоката и политика. С тех пор молодому доктору разрешили беспрепятственно передвигаться по территории тюрьмы, пользуя многочисленных благородных пациентов, стремительно хиреющих в непривычно суровых для них условиях содержания.

— Подлечи их немного, Вильфор, так, чтобы они смогли самостоятельно взойти на эшафот и лечь под гильотину! — жестоко шутил Демулен, заливаясь сардоническим хохотом. — Большего от тебя не требуется. Но учти, — он властно схватил Тристана за лацкан камзола и заставил того смотреть себе прямо в глаза, — не вздумай переусердствовать и не суй свой ученый нос туда, куда не следует. А не то…

Врач послушно кивал, старясь не морщиться от жуткой вони из неухоженного рта гражданина Камиля Демулена и отлично понимая, что означает оное многозначительное «а не то». Право же, эти экзальтированные республиканцы не признают ничего: ни необходимости личной гигиены, ни хороших манер. Да при кошмарной антисанитарии, процветающей в созданных ими тюрьмах, они проявляют глупую расточительность, разоряясь на постройке десятков гильотин. А к чему они республике? Ведь стоит лишь потерпеть пару месяцев, и их изнеженные аристократы-узники обязательно перемрут сами — от грязи, голода и болезней. А затем, пофилософствовав подобным унылым образом, Тристан педантично приступал к вечернему обходу камер, приветствуемый учтивыми поклонами стражников, почтительно называющих его «гражданин доктор». Впрочем будучи от природы человеком весьма здравомыслящим, де Вильфор прекрасно осознавал, что когда-нибудь окажется вынужден нарушить эти щадящие, установленные специально для него правила заключения, и тогда уже никто не защитит его от смертельного свидания с «мадам Гильотиной», любимым детищем его же коллеги — доктора Жозефа Гильотена. Но увы, умница Тристан не учел одного печального фактора — того, что уготованная ему судьба может оказаться намного страшнее трагической участи любого из его несчастных пациентов…

Тристан замолчал, избегая смотреть на меня и зябко протягивая ладони к теплу почти прогоревшего костра. Я тоже оставалась безмолвной, ибо мое сердце разрывалось от нежности и сострадания к этому благородному отважному мужчине.

— А когда я впервые увидел тебя — умирающую, страдающую от нескончаемой муки, — вдруг страстно шепнул он, поворачиваясь ко мне и по-родственному пожимая мои холодные пальцы, — то понял, что готов снова добровольно пройти через тот страшный пыточный подвал, если это вернет тебя к жизни. Я был согласен отдать всю свою кровь, лишь бы только ты выздоровела и встала на ноги, — исповедовался он. — Не знаю, кому конкретно я тогда молился — Темному Отцу или человеческому Богу, но мои молитвы услышали…

Я благодарно обняла его за шею, растроганно прижимаясь к груди своего прекрасного спасителя:

— А Демулен, — с мягким нажимом спросила я, — а Мясник и Шило, что с ними сталось?

Я не видела лица Тристана, но поняла, что он улыбается, горько и немного смущенно, словно испытывая раскаяние.

— Я привык выполнять данные мною обещания, — признался он. — Хотя сейчас понимаю, что жаждал не мести, а только торжества справедливости. Я пришел в себя от прохлады растекающейся по рву воды. Моя кожа начинала потихоньку регенерировать, но впоследствии потребовалось еще почти полгода для того, чтобы ко мне полностью вернулись прежние красота и здоровье. Я выбрался из горы трупов, завернулся в свой импровизированный саван и побрел в город, мало понимая природу и обстоятельства своего воскрешения. Там меня подобрали скрывающиеся от революционеров стригои, приютили, выходили и объяснили, кем я стал. А еще парой дней позже я неожиданно вспомнил все подробности своего детства. Я вспомнил колдуна, передавшего мне свою силу, и осознал причину этой удивительной, по промыслу или недосмотру судьбы доставшейся мне живучести, намного превосходящей возможности обычного вампира. Спустя год я поправился окончательно и совсем уже собирался послать Демулену подарок — бесценный алмазный перстень, снабженный шипом, смоченным редчайшим ядом. Уколовшись об этот перстень, комендант умирал бы очень долго, а его тело покрылось бы кошмарными язвами, должными причинить Камилю страшные страдания. К перстню я намеревался приложить записку с одним лишь словом: «Тристан»…

— Послал? — затаив дыхание, я ожидала положительного ответа.

— Нет. — Тристан безрадостно рассмеялся. — Похоже, Демулен так и не смог забыть мою казнь. Он основал общественную газету и с ее страниц начал призывать революционеров к милосердию, обличая тех, кто переступил грань вседозволенности. Да-да, именно ту, о которой ты и говорила. Но участь Камиля сложилась незавидно: его осудили за предательство идеалов Республики и гильотинировали. За меня поквиталась сама судьба!

— А твои палачи? — напомнила я.

— Я проник в их дом и досконально воспроизвел над ними всю процедуру перенесенной мною пытки. О, эти мерзавцы оказались далеко не столь выносливы, как я, и умерли довольно быстро. Полагаю, их силы изрядно подточило мое внезапное появление, а Мясник кричал, что с того самого момента, как перерезал мое горло, он уже не мог жить спокойно, исподволь ожидая моего возвращения… Теперь ты понимаешь, почему я не люблю людей, а также излишне болезненно воспринимаю вопросы морали и гуманизма?

— Забудь, — ласково попросила я, успокаивающе оглаживая ладонями его перекошенное от душевной муки лицо, — забудь, ибо все твои несчастья остались в прошлом!

— Хотелось бы в это верить, — недоверчиво усмехнулся Тристан, шутливо прикусывая мои пальцы. — Увы, малышка, люди жестоки, и я подозреваю, что они доставят нам еще немало проблем.

— Но при этом ты все-таки вылечил многих из них! — мурлыкнула я, нежась в его надежных объятиях. — Почему?

— Почему? — Тристан задумчиво наморщил лоб. — Сам не знаю. Похоже, исключительно во имя справедливости. Наверное, я искренне верую в то, что хороших людей среди всей человеческой массы все-таки гораздо больше, чем плохих…

— И ты пойдешь со мной в Чейт, дабы найти «Божий Завет» и спасти мир от гибели? — Я немного смутилась от собственной требовательности, но верила в его самопожертвование и надеялась услышать решение, созвучное моей душе.

— Конечно! — бесхитростно согласился он. — Я не разделяю кровожадных взглядов Андреа и считаю, что этот мир достоин еще одного шанса…

— …шанса начать все сначала! — закончила за него я, поднимая глаза.

— В такое-то нелегкое время! — печально вздохнул он.

— Да, — согласно кивнула я. — Время нынче и правда суровое. Я бы назвала его Эрой зла! Но разве ветер перемен не приходит к нам чаще всего в виде урагана?

— Ты права! — ответил Тристан.

Наши взгляды встретились, а затем мы сильно прижались друг к другу, сливаясь в долгом и страстном поцелуе.

— Видишь? — спросил Тристан, оторвавшись от моих губ и указывая пальцем куда-то вверх.

— Нет. — Я непонимающе пожала плечами. — Ничего особенного там нет — небо как небо.

— Не просто небо, — с горечью пояснил он, — это восток, и на нем созревает наша будущая смерть. Мы покинули Рим в разгар дня и безболезненно пропустили закат, защищенные тонированными стеклами вертолета. Но сейчас мы находимся на открытой местности и поэтому не имеем возможности укрыться в каком-нибудь убежище. Через час начнется восход, солнце появится над линией горизонта, и первые же его лучи в угли испепелят нашу плоть. Мы умрем…

Я содрогнулась от ужаса, ибо никогда не задумывалась о подобной мрачной перспективе.

Между тем небо над нашими головами ничем не предвещало скорой беды. Оно оставалось непроглядно темным, затянувшись плотной облачностью. Черно-фиолетовые, в сизых прожилках тучи ритмично озарялись бледными всполохами молний, словно пульсировали. Ни дать ни взять человеческое сердце. Раскат грома, оглушительный, как глас Бога, на несколько секунд прервал мои размышления. Какое редкое явление — зимняя гроза! Не знак ли это, не высшая ли мера наказания за наши грехи? Но что такое запретное, не укладывающееся в рамки общепринятых норм, мы совершили? А возможно, мы еще только готовимся это совершить? Я снова посмотрела на небо, и в мою голову пришла мысль о том, что наша мораль, эта черная, тяжелая, инертная масса, есть одно из самых страшных порождений человечества, ибо единственная ее цель — карать. Но за что карать меня, в чем я провинилась?

— Неужели мы не можем ничего придумать, не сумеем изобрести нечто действенное для своего спасения? — растерянно предположила я.

Тристан с сожалением покачал головой и произнес как-то на редкость буднично, будто мы говорили о чем-то весьма незначительном:

— Вряд ли. Ну если только нас спасет какое-нибудь чудо. Мы находимся среди бескрайних, засыпанных снегом полей, и от ближайшего жилья нас отделяют десятки километров. Мы обречены. А из всех стригоев успешно противостоять солнечным лучам способна лишь одна Андреа, защищенная милостью и магией Темного Отца…

— Если у нас нет другого выбора, то мы умрем достойно, не выказывая трусости и не унижаясь перед лицом смерти! — решительно заявила я. — Жаль, конечно, что мы не успели осознать своего жизненного предназначения и не реализовали свои замыслы, но мы хотя бы не увидим этого нового страшного мира, в котором останутся лишь жестокость и жажда крови, не станем соучастниками грядущего злого времени.

— Не ожидал от тебя такого героизма! — восторженно воскликнул Тристан, снова обнимая меня и привлекая к себе на грудь. — Санта, ну почему я встретил тебя так поздно? Как жаль, что лишь перед самой смертью я наконец-то обрел ту девушку, о которой мечтал всю свою жизнь!

«Она его за муки полюбила, а он ее — за состраданье к ним», — вдохновенно процитировала я.

— Шекспир, «Отелло, венецианский мавр», — узнал он и довольно рассмеялся. — А ведь все совпадает. Ты сейчас вспомнила строчку из этой пьесы, идеально подходящую под нашу ситуацию. Вымысел стал реальностью!

— Полагаешь, нас и в дальнейшем ждет участь шекспировских героев? — вдруг спросила я, осененная какой-то смутной догадкой, а вернее, предчувствием. — Меня — смерть, а тебя — тоска и воспоминания?

— Возможно, — печально откликнулся он. — Но не сразу. У нас осталось еще немного времени, так давай посвятим его тому волшебному чувству, которое хоть и запоздало, но все же поселилось в наших сердцах!

— Да, — я пылко прижалась к нему всем телом, — да, я ведь тоже не хочу умирать, не познав твоей любви!..

Меня разбудил запах жареного мяса. Умопомрачительный аромат назойливо проникал под защитное покрывало, дразня обоняние. Я рывком откинула серебряную ткань и села, кулаками потирая заспанные глаза. Отвела руки от лица и с любопытством огляделась, пытаясь обнаружить источник восхитительного благоухания. Обнаружила. Недоверчиво моргнула раз, другой и снова принялась тереть глаза, надеясь избавиться от того, что на первый взгляд показалось мне каким-то неправдоподобным видением — сродни миражу или иллюзии. Впрочем, вскоре я все-таки бросила свои бесполезные потуги, вынужденная констатировать, что видение по-прежнему здесь и пропадать отнюдь не собирается…

Солнце стояло высоко в зените, похоже, время приближалось к полудню. В паре шагов от меня, ровнехонько в центре вытоптанной в снегу площадки, пылал самый настоящий костер, сложенный из отличных осиновых дров. Чуть сбоку на углях заманчиво подрумянивались прутики с нанизанными на них сочными кусками мяса, приправленными какой-то зеленью. Они испускали тот бесподобный аромат, который и вырвал меня из сладких объятий сна. А по обе стороны от костра расположилось двое самых странных мужчин из всех представителей сильного пола, когда-либо виденных мною в жизни.

Первый незнакомец мог похвастаться типично кельтской внешностью. Я сразу обратила внимание на его белую кожу, серые глаза, аккуратный нос с аристократичной горбинкой и пепельные волосы, шелковистыми волнами ниспадающие на плечи. Наряд мужчины состоял из небрежно переброшенного через грудь шерстяного пледа, складчатой юбки-килта до колен и рубашки из небеленого грубого полотна. И плед, и килт были сшиты из одинаковой ткани — клетчатой, бело-серо-синей расцветки. В моей памяти сразу же всплыли образы зеленых долин, чистых рек и заунывные звуки волынки. Точно, так одеваются только в Шотландии! Я мысленно хихикнула: «В старину, когда захватчики брали штурмом города, они убивали мужчин и насиловали женщин. Наверное, именно поэтому гордые, но жизнелюбивые шотландцы начали носить юбки…» Ниже колен ноги шотландца прикрывали мохнатые меховые сапоги. Незнакомец ответил мне добродушным взглядом и приветливо улыбнулся. Испытывая неловкость от присутствия столь славного гостя, я торопливо перевела взор на его товарища. Тот оказался куда более смуглым, да к тому же он обладал жгучими черными очами, опушенными потрясающе густыми ресницами, и длинными прямыми волосами цвета воронова крыла, спускающимися ниже лопаток. Его мощный, выступающий вперед подбородок украшала жесткая черная щетина, а здоровенный нос напоминал клюв горного орла. Наряд красавца состоял из кожаных чувяков[21] с перекрещивающимися на икрах ремешками, черных кожаных штанов и такой же жилетки, красиво контрастирующей с шелковой красной рубахой. Следует добавить, что оба приятеля были настоящими гигантами: по моим скромным прикидкам, рост каждого из них спокойно зашкаливал за два с половиной метра. А в довершение ко всему за спинами гостей реяли черные, густо оперенные крылья, напомнившие мне крылья гигантских воронов.

— Здравствуй! — вежливо поздоровался пепельноволосый, наблюдая за мной со снисходительной усмешкой. — Ну вот мы и явились!

— Ага, — оторопело брякнула я, — явились, не запылились, значит…

— Гамарджоба![22] — непонятно выдал черноволосый, посылая мне воздушный поцелуй. Он снял с угольев готовый шашлык и протянул мне самую аппетитную порцию.

Не заставляя себя упрашивать, я без излишнего жеманства мгновенно схватила предложенное угощение и с упоением впилась зубами в отлично зажарившееся мясо.

— Ах, — восторженно воскликнул черноволосый, умильно всплескивая ладонями, каждая размером с мою голову, — люблю дэвачек, каторые хорошо кушают, да…

— А если я не буду хорошо кушать? — невнятно пробормотала я сквозь фантастически вкусное мясо. — Что вы тогда со мной сделаете?

— Зарэжу! — мило пообещал повар. — Вах, нэ ври, от моего шашлыка еще никто не отказывался…

Я шокировано уставилась на него поверх недоеденного мяса и на всякий случай отодвинулась подальше, а то кто его знает, из чего он умудрился приготовить это лакомое блюдо, да еще посреди абсолютно пустынного поля. А вдруг они уже зарезали какую-нибудь глупую «дэвачку»?

— Нэ бойся, дэвачка, мы тебя нэ больно зарэжем! — со смехом успокоил меня чернявый, правильно истолковав мой опасливый взгляд.

— Зачем ты ее пугаешь? — заразительно расхохотался пепельноволосый, шутливо пихая напарника кулаком. — Разве ты забыл, что нас совсем не для этого сюда прислали?!

— Э-э-э, генацвале,[23] — тут же обиделся излишне эмоциональный горбоносый, — пачэму мне нэ веришь? Когда я тебя подводил, да? — Он удрученно покачал головой, вкладывая в каждый свой жест столько экспрессии, будто находился на подмостках драматического театра, и, оскалив крупные, безупречно белые зубы, протянул мне второй прутик с мясом.

— Подводил! — наставительно напомнил сероглазый. — Помнишь, нас послали охранять Иоанну Англиканку, но ты недоглядел за папессой, вследствие чего она закрутила роман с рыцарем Геральтом, забеременела и умерла от преждевременных родов?

— Вах, моя вина, да! — Чернявый покаянно саданул себя кулаком в широченную грудь, загудевшую, будто пустой казан. — Рыбачил я тогда, вот такую шуку поймал, да! — Для наглядности он тут же продемонстрировал напарнику свою мускулистую смуглую руку.

— Брось свистеть, — усмехнулся сероглазый, — таких волосатых щук не бывает.

Я согласно хихикнула.

— Так ведь я потом чэстно в аду пятьдэсят лэт отработал, отчищая чэртячьи сковородки от жира грэшников, — оправдывался незадачливый рыболов.

Услышав это совершенно невероятное заявление, я подавилась непрожеванным куском шашлыка, обалдело вытаращила глаза и завопила не своим голосом:

— Черт побери, да что же вам здесь нужно?

— Не принимай близко к сердцу наши шутки, девушка, — успокаивающе проговорил мужчина в килте, — ибо мы — добрые. Вот лично я, даже когда огурец режу, и то плачу. И при этом всегда совершаю только хорошие поступки.

— Не помню, кто является автором знаменитой фразы: «Хорошими делами прославиться нельзя», но советую вам взять ее на вооружение, — язвительно заметила я. — Вершители хороших дел — это ваше хобби? Звучит как-то несерьезно.

— Почему? — хором обиделись мои собеседники. — Это профессия, и мы к ней относимся очень серьезно…

— Ребята, а ну-ка колитесь, вы кто такие? — с подозрением осведомилась я, внутренне замирая от интуитивного и весьма неприятного предположения.

— Как это кто? — неподдельно удивился сероглазый гость. — Ты же сама молилась, говоря, что тебе нужна в помощь «пара нормальных парней»! Так вот мы и есть самые паранормальные!.. Просила таких? — непреклонно напирал он.

— Просила… — оторопело созналась я.

— Вот и получи, да! — ликующе поставил точку чернявый.

Я еще раз оглядела их донельзя довольные физиономии, мускулистые плечи, наглые глаза, черные крылья, жалобно застонала и грохнулась в обморок, — кажется, впервые в жизни, причем неважно, в той или в этой…

Вечерело. Я, подтянув к груди колени скрещенных в лодыжках ног, сидела на полукруглом камне, сиротливо выступающем из окружающих его сугробов. Солнце медленно клонилось к западу, не меньше меня уставшее за этот трудный день, слава богу уже подходивший к концу. Близились опасные для каждого стригоя закатные полчаса, но, честно говоря, мне было наплевать. На себя, на замок с его тайной, на весь мир… Я не сводила с Чейта пристального, тяжелого взгляда, лениво размышляя: а так ли уж нужны мне спрятанные в нем артефакты? К чему они мне теперь, ведь я уже потеряла то, чем дорожит каждый человек, а точнее любовь и дружбу бесценных для моего сердца созданий. Я потеряла все, а поэтому «Бич» с его мифической силой и мощью уже никак не тянул на утешительный приз, ибо в любом случае он не сумеет возместить понесенные мною потери. Так стоит ли тревожить покой спящей под развалинами Хранительницы и являть миру наследие Господа? Готов ли мир узреть Божьи артефакты? Пойдут ли они ему на пользу, или же, как это случается сплошь и рядом, благими намерениями окажется вымощен путь в ад? Меня мучили противоречивые чувства. С одной стороны, я очень хотела спуститься в подвал Чейта и освободить Эржебет, а с другой — почему-то не верила в благополучный исход этой акции. Как не верила и в светлое будущее своей любви…

Любовь — это слишком старая и слишком наивная сказка, чтобы в нее могли верить умные женщины. Именно так я и думала всегда, вплоть до последнего времени, легкомысленно отвергая вопиющий глас собственного сердца. Я не хотела, я попросту отказывалась верить в любовь! Я оттолкнула влюбленного в меня вервольфа, уповая на собственную силу, теша свое самолюбие и раздувая собственные амбиции. Я лелеяла свою обиду и дала волю злости, забывая о том, какими уязвимыми и черствыми делают нас негативные эмоции. Я предпочла политику «выжженной земли», прогнав от себя тех, кто протягивал мне руку дружбы и поддержки. И, черт меня побери, я ведь кажется добилась желаемого! Так почему же я не ощущала теперь радости? Нет, сейчас мне было плохо. Сегодня, когда мне стало понятно, что Конрад бесповоротно потерян и уже не вернется, я испугалась, почувствовав себя осиротевшей, одинокой и никому не нужной. Дорога в женский ад вымощена мужскими ребрами, и поэтому моя жизнь утратила какой-либо смысл. Нет, в ней еще оставалась цель, но лишенная крыльев душа медленно умирала, корчась от невыразимой боли, не имеющей никакого внешнего проявления. Впившись ногтями себе в ладони, я разразилась беззвучным криком.

Я рыдала без слез, потому что моя жизнь казалась мне каким-то безысходным серым кошмаром. Ибо если все вроде бы идет хорошо, но, как и говорил Тристан, счастья нет, то хуже уже ничего не придумаешь. Ведь мне еще так мало лет, но все свои мечты я уже растеряла, оставила где-то в прошлом, а на душе сейчас пусто и тоскливо, и нет сил и желания двигаться дальше. Я очутилась в непроглядной духовной тьме, а света ждать неоткуда. Имея в принципе все необходимое для жизни, и даже больше, гораздо больше, я не понимала, к чему стремлюсь. Я не могла взять в толк, то ли я глупая, жду чего-то нереального, прекрасного и несбыточного, или же в том образе жизни, кой я сейчас веду, есть нечто неправильное, что буквально перекрывает мне кислород. Да, я четко осознаю: в моей жизни нет настоящей любви, той, без которой не спится, не дышится и не мечтается. Без нее я хуже зверя, отвратительнее прокаженного, бесполезнее поднятого из земли мертвеца-мороя, ибо моя душа подобна расколотой и пустой чаше. Так кто же я такая, зачем я живу на белом свете, почему, для кого и ради чего?

Если оценивать объективно, то, возможно, я просто утрирую, сильно преувеличивая свое одиночество. Ведь у меня все-таки есть Тристан и его чувство. Есть, но теперь я поняла: я его не люблю. Все произошедшее между нами можно назвать как угодно: страстным порывом, внезапной слабостью, выбросом адреналина, вызванного предчувствием скорой смерти, но только не любовью. Я ошиблась, допустив близость с этим мужчиной, и сейчас ужасно раскаивалась, желая повернуть все вспять и не допустить того, что, увы, уже свершилось… Я его не люблю и не хочу обманывать, ибо Тристан этого не заслуживает. Он достоин чего-то большего, более счастливой жизни и куда лучшей женщины, чем я!

То, что произошло между нами, каково это было? Приятно, спокойно и достаточно просто. Так получается, когда друзья начинают заниматься сексом. Есть какое-то теплое чувство по отношению друг к другу, есть та или иная степень доверия, есть секс и этого достаточно, чтобы не ощущать себя несчастным. А любовь?.. Да кто ее видел в реале, эту самую любовь? Что она есть такое? Все мы знаем, что о той безумной страсти, которая толкает на невероятные подвиги и на предательство, разрушает, испепеляет, наполняет жизнь смыслом и счастьем (или несчастьем, разницы почти никакой нет), написано немало книг и песен, сняты сотни фильмов. Но кому из людей случается испытать ее на самом деле? Многим ли? И вот, как на беду, мне требовалось именно это: срывание крыши, бурление крови и безостаточное растворение в другом человеке! И дать такое чувство мне мог только он, только мой возлюбленный враг, мой Конрад!..

Постепенно я пришла к некоему закономерному и вполне очевидному выводу: счастье и несчастье, любовь и ненависть, рай и ад — все они являются в первую очередь не какими-то осязаемыми, реальными объектами, а по большей части проявляются как овеществленные эмоции и зависят от нашего внутреннего состояния. А правда ли, что для счастья нам нужна взаимная любовь? И почему именно она?..

Внезапно мои размышления прервал ритмичный скрип снега под чьими-то сапогами. Я навострила уши, но специально не оборачивалась, каким-то шестым чувством ощущая, ко мне приближается он, а его мысли идеально созвучны тем, кои еще пять минут назад буквально выворачивали наизнанку мою душу. Он подошел максимально близко и деликатно кашлянул, привлекая мое внимание.

— Привет! — просто сказала я, не меняя позы.

— Привет! — обрадованно ответил Конрад, а в его голосе прозвучала нотка удивления, потому что его не прогнали и не обругали. — Я подумал, нам нужно поговорить.

— Ты на меня не обиделся, получив такую записку? — Моя спина непроизвольно напряглась так, что аж мышцы одеревенели.

— Чтобы не разочаровываться в женщинах, не нужно изначально их идеализировать! — спокойно произнес оборотень.

— Логично! — согласилась я, поворачиваясь к нему. — Слишком много неразрешенных вопросов у нас накопилось. Садись рядом, пообщаемся…

— Не выговорившаяся женщина подобна бомбе замедленного действия! — то ли польстил, то ли сыронизировал Конрад.

— Да? Тогда слушай… — начала я, но мой собеседник шутливо приложил палец к своим губам, приказывая мне повременить с излияниями.

— Ну уж нет! — бурно запротестовал он. — Не знаю, какие сюрпризы ожидают нас в подвалах Чейта, но почему-то мне кажется, что нынешний вечер — это наш последний шанс расставить все точки над «и», последняя возможность побыть вместе…

— Нужно верить в лучшее, а не ждать хорошего! — с оптимизмом перебила я.

— Вот именно, — с энтузиазмом подхватил Конрад, — и поэтому я намерен провести наше свидание в куда более романтической обстановке!

— Да? — Я потрясенно отвалила нижнюю челюсть, ошеломленная его словами. — И чего же ты хочешь?

— Я приглашаю тебя на ужин, — произнес он с некоторой заминкой. — Понимаю, это звучит нелепо и неуместно, но тем не менее…

Я восхищенно рассмеялась. Вот так сюрприз! Ужин на двоих, ночью, в заснеженном поле у подножия замкового холма, вблизи от стен Чейта, в коем спит не мертвая стригойка, Хранительница «Бича Божьего» и наследница брата Иисуса!.. Видит Господь, ничего подобного я еще не видела, не испытывала и даже не предполагала. Да-а-а, на такое предложение способен только Конрад! Я порывисто вскочила, с уважением и восторгом разглядывая мужчину, стоящего рядом со мной. Уж не знаю, кто как, а я всегда в первую очередь обращаю внимание на профиль своего собеседника. Одни мужчины обладают безобразными носами и подбородками и поэтому смахивают на утят-переростков, другие — на собак, третьи — на ишаков. Но все эти обидные сравнения не имели ни малейшего отношения к моему Конраду. Судьба наделила его аристократичными чертами лица и идеально пропорциональной фигурой античного героя. Клянусь, я не встречала никого другого, кто превосходил бы его по красоте и внешней привлекательности, удивительно гармонирующей с душой авантюриста и сложным, противоречивым, но вместе с тем невероятно притягательным характером. Но при всем том этот тип очень сильно меня раздражал. Он казался ядовитым, как скорпион, только вот попав в опасную ситуацию, сам себя кусать не торопился. Он был хищником и даже не пытался этого скрыть, никак не маскируя свои желания и инстинкты. Я никогда не принадлежала к разряду патологических жертв, но рядом с Конрадом ощущала себя довольно неуютно. Он и отталкивал, и безумно привлекал меня к себе, завораживая вопиющей противоречивостью своей непостижимой натуры. У него было жесткое лицо и очень умные глаза, но он редко смотрел на собеседника в упор. Конрад пугал меня, как пугают безумцы, стихийные бедствия, голодные хищники и люди, переступившие нормы морали и совести. Но, рассуждая подобным образом, я знала со стопроцентной уверенностью, что мы с ним похожи, сделаны из одного теста и принадлежим к одной породе. На счастье или на беду нас свела сама жизнь, и поэтому нам уже никуда не деться от ее выбора. Мы связаны намертво — надолго ли, на краткий ли миг, но сие от нас не зависит, ибо сопротивляться судьбе глупо и опасно…

— Пойдем, — без малейшего принуждения нежно позвал Конрад и призывно протянул мне свою раскрытую ладонь, — это недалеко.

И тогда я доверчиво вложила свои пальцы в его ладонь, чтобы последовать за ним. Мы шли молча, рука об руку, мягко соприкасаясь плечами, локтями, бедрами. Прекрасно понимая, что прогуливаемся так в последний раз, мы не торопились нарушить связавшую нас тишину, наслаждаясь каждой секундой этой безгрешной близости, стоившей сотни самых страстных ночей и тысячи признаний в любви. Иногда мы ошибочно полагаем, будто людей соединяют слова, клятвы и обещания. Нет, это не так. Умение молчать, вслушиваясь в сердцебиение любимого, — вот высшая фаза любви, не требующая иного подтверждения. Тишина, венчающая нас, соединяющая нас на века, есть истинный гимн взаимной любви. В вечности, в жизни и даже в смерти…

Мы отошли совсем недалеко, обогнув холм с правой стороны.

— Не ресторан, конечно, — извиняющимся тоном произнес Конрад, — но все же… — Он широко развел руки: — Прошу к моему скромному столу!

Я посмотрела в указанном им направлении и охнула, ощутив себя попавшей в сказку.

Вервольф отгреб снег, сформировав в нем небольшую, безупречно круглую площадку, со всех сторон огражденную высокими белыми стенами. Для того чтобы защитить меня от солнечных лучей, он устроил наклонный навес, затянутый куском брезента. В центре сего уютного убежища горел костер, на котором поджаривались нанизанные на палочки колбаски. Не шашлык Еноха, конечно, но тем не менее запах от них исходил просто замечательный. На импровизированном столе стояли три бутылки вина. Идиллическую картину дополняли два мягких сиденья, очевидно вынутые из грузовика. Это место, выглядевшее столь простым и безыскусным, ассоциировалось в моем восприятии с уголком тишины и покоя, случайно образовавшемся в царстве холода, смерти и хаоса. И мне мучительно захотелось хоть на миг позабыть о разделившей нас вражде, обо всех навалившихся на нас заботах и проблемах. Я опустилась на одно из сидений и зачарованно закрыла глаза, прислушиваясь к опускающейся на землю ночи. Ветер притих, будучи не в силах пробиться сквозь построенные Конрадом стены из снега, а воздух пах приторно и незнакомо, донося со стороны Чейта легкое, чуть улови мое зловоние, источаемое разлагающейся плотью. Я взглянула на небо. Смутно виднеющийся между тучами месяц щерился неровным полукругом и был похож на ломоть недозрелого сыра. Звезд было совсем немного — я видела лишь самые крупные, — а Млечный Путь растекся туманной вуалью, создавая траурный покров скорби и раскаяния. Конрад снял с огня прожарившуюся колбасу и протянул мне.

— Пир во время чумы, в преддверии Эры зла, — мрачно пошутила я.

— Сумерки богов, — в тон мне поддержал он. — Но, как говорит Оливия, умирать сытыми намного приятнее и веселее.

Я ответила улыбкой, и следующие несколько минут мы увлеченно ели, запивая пищу терпким холодным вином. Настроение у меня было не то чтобы очень скверное, однако я бы поостереглась назвать его хорошим. Наш ужин слишком походил на поминальную тризну, свершаемую по покойнику, и это угнетало. Наконец Конрад вытер губы пригоршней снега и задумчиво уставился в огонь, избегая встречаться со мной взглядом. Он казался исполненным мрачной решимости, ведь его лоб отрешенно хмурился, выдавая напряженную работу мозга. Я тоже молчала, пытаясь угадать или почувствовать его мысли…

Чужая душа потемки, а душа ангела вообще мрак кромешный, как ни парадоксально это звучит. А тому, кто не верит в это утверждение, советую свести близкое знакомство с парой ангелов, и тогда вашему душевному здравию сразу придет конец, ибо других, более склочных, непредсказуемых и драчливых существ, чем ангелы, на земле просто нет. Впрочем, и в раю тоже.

Утро началось сумбурно. Мы с Тристаном пересидели рассвет под волшебным покрывалом, а когда вылезли, то увидели странную делегацию, дружно марширующую по направлению к нашему лагерю. Я даже не знала, как их будет правильнее назвать — не то свора товарищей по несчастью, не то стая единомышленников по глупости. Впереди всех гордо выступала Оливия, торжественно размахивая парламентерским флагом, то бишь белой тряпицей, привязанной к длинной палке.

Я философски улыбнулась: «Идущий под белым флагом тоже чувствует себя знаменосцем…» Но флаг, вопреки всем ее стараниям, никак не желал виться по ветру и вдобавок подозрительно смахивал на поношенные женские трусы умопомрачительного размера. Следом за валькирией грациозно вышагивал Натаниэль, галантно придерживающий под локоток неловко увязающую в снегу Ариэллу. По пятам за девушкой громоздкой глыбой двигался отец Григорий, гнусавящий какое-то незнакомое мне песнопение околошахидского содержания. Оное нелепое шествие замыкал Конрад фон Майер, хмурый, словно грозовая туча. Детально разглядев сию компанию, я смешливо прыснула в кулак, но смолчала. Сейчас узнаем, с чем они к нам пожаловали.

— Доброе утро! — любезно поздоровался Тристан, саркастически косясь на флаг. — Пардон, мадам, — ирония в его голосе так и пробивалась сквозь вежливость, — но неужели вы считаете, что мы стали бы стрелять в женщин, не проиллюстрировавших свои добрые намерения вот таким, кх-м, — он наигранно смутился, — экстраординарным способом!

— А вдруг бы да стали, кто же вас, кровососов, знает, — с сомнением буркнула валькирия, с любопытством поглядывая на меня.

— Это вы нас достали! — сморщил нос Енох, неправильно, а может, наоборот, совершенно правильно понявший ангелицу.

— А стоило бы знать, — стараясь остаться невозмутимой, выдала я. — Ибо если вы с собой так жестоко поступаете, — я тоже покосилась на флаг, — то представляю, что ждет ваших побежденных врагов.

— Да, — в унисон поддержал меня Хелил, — отважные трусов не надевают!

По скулам Оливии медленно расползались пятна багрового румянца, а я поспешно прикусила губу, стараясь не рассмеяться вслух и размышляя над неоднозначным смыслом его реплики.

— Поржали и хватит в остроумии упражняться, — оборотень вовремя пресек нашу бессмысленную пикировку. — Если вы не передумали лезть в подземелье Чейта, то мы идем с вами. Предлагаю хотя бы на день позабыть о наших разногласиях и действовать сообща. Прекращаем размениваться на мелочи. В конце концов, жизнь дается нам только один раз…

— Второй раз я бы ее не выдержал! — с пониманием улыбнулся Тристан.

Вервольф смерил стригоя тяжелым взглядом исподлобья.

— Ах ты, пижон хлипкий, — уничижительно процедил он сквозь зубы. — Уж ты-то никак не тянешь на борца за мир, с натяжкой сойдешь за дамского угодника.

— Хочешь изменить мир — начни с себя! — назидательно изрек де Вильфор, принимая донельзя высокомерный вид.

— Ага, — вполголоса мстительно уточнила я, — измени кому-нибудь с кем-нибудь…

Я добилась желаемого эффекта — Конрад меня услышал. Его смуглое лицо стало еще пасмурнее.

— Э-э-э, — торопливо вмешалась Оливия, — возможно, я не так умна, как вы, возможно, я дура, но зато у меня все же имеется несколько мозговых извилин, подсказывающих, что Конрад прав!

— Дурак первым замечает, как много умных развелось вокруг, — шепотом добавил оборотень, ни к кому конкретно не обращаясь.

— Ой ли? — язвительно усомнилась я. — Не обольщайся, ангелица, извилина у тебя только одна, да и та от шапки!

— Ну что тут делать будешь! — Валькирия выронила импровизированный флаг и раздосадованно всплеснула руками. — Мы к вам и так и этак подмазываемся, а вы ни в какую!

— К чужому подвигу каждый примазаться норовит! — громко изрек Хелил, усиленно делая вид, будто разговаривает сам с собой.

— Мы не нуждаемся в вашем пособничестве, — четко и предельно откровенно разъяснила я. — Вы вообще не имеете никакого отношения к Чейту, а посему валите-ка отсюда, пока мы вам задницы не надрали!

— Позвольте! — рассерженно нахохлился Нат. Кинжалы на его крыльях воинственно встопорщились. — Сел, мне кажется, что ты не права. Напомню: госпожа Эржебет все-таки носит звание Хранительницы «Божьего Завета» и является отдаленным потомком брата самого Господа! А значит, «Завет» принадлежит нам, воинам божьим!

— Если кажется, то нужно креститься! — вздорно парировала я. — Эржебет стала стригойкой, поэтому уже не является соратницей Христа. А кроме того, здесь присутствует только один человек, способный претендовать и на звание защитника Господа, и на родство с Детьми Тьмы…

— Ого! — выкатил глаза Нат. — И кто же это?

— Я! — Боюсь, моему голосу не хватало скромности и искренности.

— Нонсенс! — презрительно махнул рукой Тристан, отметая мою идею. — Ты слишком поздно вспомнила о своем благочестивом прошлом, ибо никто не способен выступить на обеих сторонах силы сразу.

— А мне по барабану ваши субъективные мнения! — мило улыбнулась я. — Я утверждаю, что способна соединить в себе добро и зло, Тьму и Свет. Поэтому «Завет» должен принадлежать мне и только мне!

— Ерунда! — единодушно вскричали Натаниэль и Тристан. — Это невозможно!

— Дорогая, если ты попытаешься соединить несовместимое, то обязательно погибнешь, — печально предупредил Конрад.

— Тебя это не касается, — агрессивно хмыкнула я. — Заткнись в тряпочку и отойди.

— Не сходи с ума, Сел! — гневно рыкнула Оливия. — И как тебе могло прийти в голову столь глупое решение — в одиночку сунуться в этот чертов подвал?

— А тебе никогда не приходила в голову бейсбольная бита? — угрожающе схамила я. — Думаешь, без вас я не справлюсь?

— Не справишься! — убежденно подтвердила валькирия, добродушно пропуская мимо ушей мою грубость. — Пойми, нам ничего от тебя не нужно. Мы просто хотим тебе помочь.

— Значит, не уйдете? — разочарованно заскрежетала клыками я.

— Нет, — спокойно ответил Конрад, — даже и не надейся!

— Ну если нэ хотите по-плахому, то по-харошему будэт еще хуже! — резонно подвел итог Енох. — Да!

Мы выстроились в шеренгу и ненавидяще уставились на смеющих дерзить нам бывших моих друзей, точно так же насторожившихся и сверлящих нас ответными, не менее возмущенными взглядами. Я не убирала ладонь с рукояти катаны, а Тристан нервно поигрывал желваками и хватался за кобуру своего пистолета. Хелил любовно поглаживал сумку, в которой хранил свою антикварную «волыну», а Енох, небрежно посвистывая, извлек из кармана тот самый жуткий консервный нож, который в первую нашу встречу напугал меня чуть ли не до заикания.

«Итак, нас четверо, а их — пятеро! — быстро соображала я. — Хотя нет, отца Григория можно условно считать лишь за половину бойца, а Ариэллу и вообще не принимать во внимание. Выходит, перевес на нашей стороне!» Но, даже придя к столь обнадеживающему выводу, я совершенно не понимала, что конкретно мне следует предпринять в дальнейшем и, признаться, в глубине души абсолютно не хотела затевать драку со своими бывшими товарищами.

Между тем погода, вроде бы не обещавшая никаких сюрпризов, начала стремительно портиться. Небо потемнело, укрывшись кучкующимися на горизонте тучами, а издалека до наших ушей донеслись первые громовые раскаты. Повалил неприятный, смешанный с дождем снег.

— Одумайтесь, дети мои! — примирительно воззвал отец Григорий, вздымая руки к налившемуся свинцом небосклону. — Я не сторонник войны, я пацифист, а посему всегда посылаю своим недругам луч любви и всепрощения.

— Подразумевая: пусть он спалит вас дотла, уроды! — со смехом перебила я. — Нападайте, чего же вы ждете?

— Я не питаю к тебе ненависти, мое заблудшее чадо! — Иерей с жалостью покачал головой. — Вы ошиблись, мы не собираемся драться с вами.

— Думаешь, почему все толстяки такие добрые и веселые ребята? — демонстративно спросила я, обращаясь к Тристану.

— Потому что они драться не умеют и бегают очень плохо! — намеренно громко ответил тот, прижимаясь бедром к моему боку, но я поспешно отодвинулась, не сумев скрыть развившуюся во мне спонтанную неприязнь, сменившую прежнюю нежность к этому мужчине.

— Сел, ну зачем ты все это делаешь? — возмущенно осведомилась Оливия, гневно притоптывая ногой. — Не старайся вывести нас из себя, мы все равно не уйдем, да и сражаться с вами не станем!

— Ну и что в таком случае помешает мне просто расстрелять вас на этом самом месте? — ехидно прищурилась я.

— Твоя честь! — уверенно сообщил вервольф. — Ты не такая жестокая и злая, какой притворяешься последние десять минут! А кроме того, кто же начинает борьбу за мир с убийства своих ни в чем не повинных друзей?

Вместо ответа я еще яростнее заскрежетала зубами, ибо отлично знающий меня Конрад намеренно ударил в мое самое уязвимое место: в чувство долга и справедливости, в мерило милосердия и сострадания.

— Уходите отсюда и забудьте обо мне навсегда! — по слогам отчеканила я. — Даю вам последний шанс не ввязываться в уготованную мне участь.

— Ни за что! — отрицательно покачал головой фон Майер. — Правильные решения должны приниматься быстро, пока не пришли неправильные. Я пойду с тобой.

— И я! — эхом откликнулся Натаниэль. — Аллилуйя!

— И я! И я! — дружно повторили ангелица и валькирия.

— Не отталкивай нас, избранная дева! — сердито приказал отец Григорий. — Виданное ли дело, отвергать ниспосланных Господом друзей! Запомни: друг — это тот, кто, зная нас, не стал врагом.

— Вот придурки-то! — Я в отчаянии схватилась за голову. — Куда, ну куда вы лезете? Не знаю, для чего именно избрал меня Бог, да и вообще избрал ли, но я ощущаю нависшую над нами опасность и желаю вывести вас из-под ее удара!

— Если чувствуешь, то, значит, мы тем более тебе пригодимся! — мягко увещевала меня упрямая как ишак Оливия. — Мы первыми спустимся в подвал Чейта и…

— Ну уж нет! — от всей души взбунтовалась я. — Пусть все будет по-честному. Первым в подземелье спустится тот, кто быстрее всех добежит до его развалин… — я даже не успела договорить, как между нами вдруг проскочило нечто вроде искры и, не сговариваясь, мы все синхронно сорвались с места и помчались вперед.

К тому времени снег уже повалил вовсю. К тому же началась такая редкая для зимы гроза. Сиреневые молнии резко пронзали темный небосвод, и непрестанно гремел гром. А мы неслись во всю мочь сквозь эту безумную круговерть. Не помню, когда я в последний раз бегала с такой умопомрачительной скоростью. У меня кололо в левом боку, а дыхание со свистом вырывалось изо рта, тут же превращаясь в облачко белесого пара. Ноги предательски разъезжались на слякотном снегу и подворачивались на притаившихся в нем камнях. А замковый холм все приближался… В авангарде нашего сбрендившего отряда, совершая огромные скачки, с шумом и ревом, будто лоси на гоне, напропалую ломились Енох и Хелил. Но Натаниэль ничуть не отставал от братьев-птеродактилей, и поэтому к финишу они пришли все вместе, не уступив один другому ни на шаг.

— И что дальше? — вопросительно просипела Оливия, упершись руками в колени, согнувшись и хрипло отпыхиваясь. — Предлагаю заключить перемирие и объявить почетную ничью!

— Еще чего! — строптиво возразила я, стараясь перекричать непогоду. — Предоставим выбор случаю. — Я вытащила из кармана монетку в десять центов и многозначительно покрутила ее в пальцах. — Бросим жребий. Если выпадет орел, то первой в подвал спущусь я, а если решка — то вы… — И, не дожидаясь согласия, я подбросила монету высоко в воздух. Но поймать ее я так и не успела, потому что Конрад решительно схватил меня за плечо, обменявшись коротким выразительным взглядом со стригоем.

— Не стоит рисковать своим везением, дорогая, его у тебя и так не лишку, — сказал он.

«Спелись! — насмешливо подумала я, оценивающе рассматривая обоих заботливо опекающих меня мужчин. — Сплотились перед лицом грядущей опасности… — И тут мое лицо ошеломленно вытянулось. — Вот идиотка, — мысленно обругала себя я, — и как же я не поняла сразу…»

— Это не просто гроза! — озарено заорала я, разобравшись в собственных ощущениях. — Вернее, не только разбушевавшаяся стихия, но и нечто другое, действующее заодно с нею!

— Да ну? — не поверила Оливия.

— Санта не ошибается! — подтверждающе кивнул Тристан. — Я тоже чувствую древнюю силу, пытающуюся вырваться из недр замка. Сегодня она активизировалась и пошла в атаку.

— Эржебет! — восторженно ахнула я. — Ветер рассказал ей о нашем приближении, и теперь она готовится покинуть свое узилище! Но это же просто потрясающе!

— Разве стригои умеют управлять погодой? — опасливо попятилась трусоватая Ариэлла, неприязненно косясь на засыпанные снегом руины Чейта.

— Безусловно, мы способны даже на такое, — удовлетворил ее любопытство де Вильфор, — но не все, а лишь самые старые и сильные.

— Мы должны немедленно спуститься в подвал и помочь госпоже Бафора! — торопила я, начиная первой взбираться по россыпи мелких каменных, обломков, обильно устилающих тот склон холма, который и вел к остаткам крепостной стены, зиявшей провалом сорванных с петель ворот. — Она меня ждет…

— Глупая! — осуждающе ворчал Конрад, неотступно следуя за мной. — Ты спешишь навстречу своей погибели.

— Не каркай! — возмущенно закричала я, оборачиваясь через плечо и гневно сверкая глазами. — Ты желал узреть знак свыше? Так вот он — перед тобой. Эржебет зовет меня!

— Это не благое провидение, а происки Тьмы, заманивающей тебя в ловушку! — не умолкал оборотень.

— Знамение! — не сдавалась я.

— Тьма! — занудно брюзжал вредный вервольф.

— Тьфу! — исчерпав все доводы, в сердцах плюнула я. — Скоро ты во всем убедишься сам.

— Вот увидишь, ты совершаешь огромную ошибку! — печально предрек он.

Но я просто пожала плечами, утомившись от наших бессмысленных препирательств. Мужик — это вам не конь, его на скаку остановить куда как сложнее! Преисполнившись злобой на прилипчивого вервольфа, я насильно заставила замолчать колокольчики нехорошего предчувствия, вовсю трезвонившие у меня в душе, и продолжала упрямо карабкаться вверх навстречу своей судьбе…

Если бы меня попросили рассказать о себе, то, боюсь, я смогла бы поведать немногое. Родилась, училась, хулиганила помаленьку, но в целом еще ни разу не вляпывалась во что-нибудь особо криминальное. Обзавелась друзьями и врагами, познала и потеряла любовь. В общем, жила, как все, сообразно своему уму-разуму, никого не трогала. И мне очень хотелось бы знать, почему неприятности всегда сами спешили потрогать столь непримечательную особу, как я: тянулись за мной, словно шлейф дыма за подбитым самолетом, липли ко мне как банные листья, слетались на меня как мухи на г… хм… на мед…

Короче, не подозревая ничего плохого, я шагнула к двери узилища, запечатанной словом Господа, и протянула руку к запору, намереваясь отодвинуть ржавый засов. Но, увы, из оного порыва не получилось ничего хорошего, ибо страстно любящие меня неприятности тут же не заставили себя ждать. Мои пальцы даже не успели прикоснуться к железу, как в следующий же миг раздался настолько оглушительный хлопок, словно кто-то всесильный с размаху саданул по Земле огромным молотом. Я получила сильнейший удар в грудь, нанесенный незримым кулаком, истошно завизжала и птичкой отлетела прочь шагов на пять, весьма болезненно грохнувшись на каменный пол. Ощущение было таким, будто меня со всего маху долбанули тяжеленным бревном, предназначенным для вышибания запертых ворот в какой-нибудь средневековой крепости. Ну да, чего уж тут притворяться, я и раньше догадывалась о том, что человек может совершить все, но только до тех пор, пока не начнет что-то делать. Но столкнуться с практической реализацией своих идей!.. М-да, сия демонстрация превосходства глупости над разумом оказалась чрезвычайно неприятной штукой. Я со стоном перевела себя в сидячее положение, всласть выругалась и ладонью потерла свою отбитую, сильно саднящую грудь. Представляю, какой смачный синячище у меня там появился: не иначе размером с мишень для стрельбы из лука.

— Санта, ты как? — Нефилимы поспешно подняли меня на ноги, сопровождая свои действия оным фирменным риторическим вопросом.

— Здорово! — насмешливо ответила я. — В голове звенит, будто в сотовом телефоне…

— Так не отвечай! — хитро улыбнулся умница Хелил.

— Что это было, кто меня долбанул на сей раз?

Конрад сразу же вскинул обе руки вверх, показывая — это не он.

— Знаю, — хмуро буркнула я. — Тогда кто? — Меня покачивало, слюна во рту имела горький привкус желчи, а голова слегка кружилась, как при контузии.

— Господь! — тихонько сообщил Натаниэль.

— Кто? — не поверила я. — Но почему? Я — наследная Хранительница «Божьего Завета», пришла в Чейт и теперь пытаюсь освободить женщину, являющуюся одной из потомков Иосии…

— Сел, милая, ты забываешь главное! — с жалостью в голосе подсказал Конрад. — Для Господа вы обе теперь в первую очередь стригойки — Дети Тьмы и его враги…

— Бред! — Я со стоном отчаяния запустила пальцы обеих рук в начавшие отрастать волосы, всем телом горестно раскачиваясь из стороны в сторону. — Какой же это бред!

— Анафема! — Отец Григорий проявил полную солидарность с моей позицией.

— Если бы Бог знал, какой бардак получится из его идеи сотворения мира, то он сразу создал бы цирк! — убежденно поддержала Оливия.

Я подняла голову и обвела шеренгу друзей сердитым взглядом. Те враз замолчали.

— Есть какие-нибудь здравые идеи, кроме шуточек и соболезнований? — требовательно вопросила я.

Идей не было.

— Значит, у меня нет иного выхода, кроме как пытаться любым способом проломиться сквозь эту треклятую дверь. С помощью Господа или без оной, — подвела неутешительный итог я.

Друзья протестующе зароптали, но я лишь безразлично пожала плечами и снова двинулась к двери, ощущая себя обреченным на заклание агнцем…