Хоуи вернулся с бумажными тарелками, бумажными чашками, бумажными салфетками, четырьмя холодными банками колы, пакетом «зиплок»[10] с толстыми сандвичами, обложенными льдом, с укропом, пакетом картофельных чипсов, а также со свертком пирожных с кусочками шоколада. Еще он принес двадцать три доллара сдачи с тридцати баксов. Сандвичи были сделаны из ростбифа[11] и швейцарского сыра на хлебе, смазанном яйцом, с майонезом на одном куске хлеба и горчицей на другом, салата-латука и помидоров.

Когда они сели на черепичную крышу спиной к парапету с картофельными чипсами и пирожными, которые расположили между собой, чтобы обоим было удобнее, мистер Блэквуд сказал:

— Это по-настоящему хорошие сандвичи. Это хороший магазин сандвичей. Как он называется? «Сандвичи Хоуи»?

— Как вы догадались?

— Не сандвичи выдали твой секрет. Они совершенно изумительного качества. Мне подсказал это пакет «зиплок» со льдом, слишком серьезно для какого-нибудь коммерческого магазина сандвичей. И двадцать три доллара сдачи. Ты не смог бы купить это все за семь долларов, и даже дважды по семь, только и всего.

— Теперь, когда вы знаете, вы, наверное, захотите, чтобы я вернул ваши семь долларов.

— Нет-нет, ты их заработал. Это выгодная покупка. Ты сделал все так хорошо, что я думаю уговорить тебя взять по крайней мере еще десятку. Как ты объяснил маме эти сборы на пикник?

— Мама целый день на работе. У нее тяжелая работа. Она хочет, чтобы я был с сестрой. Но мне не нужна сестра, да она и не в состоянии ею быть. В любом случае, я знаю, какой бесполезной может быть сестра.

— Коррина? Так зовут твою сестру, да?

— Да. Этим летом она работает в «Дэйри Квин»[12]. Она уходит на весь день. Никто не видел, как я готовил ланч.

— Чипсы хороши, — сказал мистер Блэквуд.

— Со вкусом сметаны и лука.

— Это все равно как есть соус, встроенный в чипсы.

— Еще мне нравятся Читос[13].

— Кто же не любит Читос?

— Но у нас их нет, — ответил Хоуи.

— Твои чипсы безупречны, если их есть вместе с сандвичами с говядиной.

Некоторое время оба молчали. Чипсы были солеными, кола была холодной и сладкой, и лучи солнца, лившиеся на крышу, были теплыми, но не слишком горячими. Хоуи удивился, насколько непринужденной была тишина между ними. Он не видел необходимости думать о вещах, которые следует говорить, и в особенности беспокоиться о вещах, которых не следует говорить. Рон Бликер, самый отвратительный и самый навязчивый мучитель среди всех детей города, обзывал его множеством имен, включая имя Дугли Уродливая Задница, и говорил, что он пожизненный президент Клуба Уродливых Задниц. Мистера Блэквуда, возможно, называли уродливой задницей так часто, что и не сосчитать. Таким образом, можно было сказать, что сейчас происходило собрание Клуба Уродливых Задниц — и это было клевое событие, вверху на крыше, выше всех, с хорошей едой и в хорошей компании, и никто больше не был им нужен, потому что никто больше так не смотрел на вещи, как они.

Наконец мистер Блэквуд сказал:

— Когда я был ребенком, отец мне говорил, чтобы я ни с кем не разговаривал, а когда я его не слушал, он всегда наказывал меня палкой.

— Как это — наказывать палкой?

— Он бил меня бамбуковой палкой.

— Всего лишь за общение с людьми?

— По-правде, он бил меня за то, что я был таким уродцем, и он стыдился меня.

— Это ужасно, — сказал Хоуи и впервые почувствовал жалость к мистеру Блэквуду, хотя до этого момента он его немного побаивался, хотя и не мог сказать почему, но при этом он завидовал мистеру Блэквуду, такому большому, сильному и уверенному в себе.

— Когда твой отец делает что-то непотребное, — сказал мистер Блэквуд, — ты думаешь, что это частично твоя вина, что ты его чем-то огорчаешь.

— Вы тоже думали об этом?

— В первые несколько раз, когда он меня наказывал палкой, да. Но потом я перестал так думать. Я увидел, что он просто плохой человек. Если бы я был самым послушным мальчиком в мире и самым красивым — он бил бы меня по какой-нибудь другой причине.

Большая черная птица облетела крышу дважды, затем села на северо-западном углу парапета и торжественно замерла.

— Это не просто ворона, — сказал мистер Блэквуд, — это мой ворон.

Хоуи впечатлился:

— У вас есть домашний ворон-любимчик?

— Не любимчик. Он мой защитник. Он всегда находится неподалеку. Он дал мне однажды что-то… показал мне ночь, свои секреты. Но это длинная история. Я расскажу тебе немного в другое время. Это хорошие истории. Захватывающие.

— Хрупкие, — сказал Хоуи.

— Правильно. Как весь наш мир. Хрупкий.

Птица не выказывала интереса к их еде. Она оставалась в дальнем углу здания, продолжая чистить перья своим юрким клювом.

Когда они все доели и собрали мусор, мистер Блэквуд сказал:

— Твой отец не хотел, чтобы твоя мать заботилась о тебе, правда?

Хоуи прикинулся немым из-за проницательности заданного вопроса.

Мальчик молчал, и тогда мистер Блэквуд продолжил:

— Если ему не нужен сын, ты никому не принадлежишь. Это простая ревность, и это грех. И также зависть. И гордость, и убийственная ненависть. Ничего из того, что ты сделал или хотел сделать, не могло изменить того, что случилось. Мой отец и твой отец, с палкой или с огнем — они одинаковы — олицетворение всего самого худшего. Я думаю, вы получили постановление суда, по которому он не может приближаться к тебе. Так как он это сделал?

Немного погодя Хоуи решил, что будет лучше поделиться, чем держать все внутри.

— Он взял меня из детского сада, когда мама была на работе.

— Куда взял?

— Он сказал, что в парк развлечений. На самом деле это оказался мотель. Он подождал, пока я засну.

— Это был бензин?

— Я проснулся, — Хоуи глубоко вдохнул, потом еще раз. — Не мог дышать. — Память о бензине душила его. Ему было почти так же тяжело дышать, как и тогда. Он сказал:

— Из-за дыма. Бензин дымился.

Мистер Блэквуд был терпелив, потому что он, как никто другой, знал, что Хоуи никогда никому не рассказывал об этом пожаре, даже своей матери.

Глядя на ворона, который спрятал голову под крыло и, казалось, спал на солнце, Хоуи, наконец, сказал:

— Представляете, позже он говорил людям… он говорил, что хотел сжечь и себя тоже. Чтобы там были он и я вместе. Но он не смог бы такое сделать с собой.

— Он никогда не думал об этом, — сказал мистер Блэквуд, — ты никогда бы не поверил, чтобы он подумал об этом хоть на минуту.

— Нет. Он врал. Он лжец.

Странно — как это может быть правдиво и одновременно больно говорить о том, что твой отец лжец.

— Ты спас зрение и руку, прижав ее крепко к левому глазу. Ты потерял пальцы, но иначе ты бы ослеп на один глаз.

— Весь бензин… он был только с левой стороны.

— Ты умный и смелый мальчик, думал очень быстро, взял себя в руки, несмотря на боль.

— Я не смелый. Я был сильно напуган. Иногда и сейчас. Когда я думаю… что он выйдет когда-нибудь.

— Ставлю все, что у меня есть, на то, что он умрет в тюрьме, так или иначе.

Хоуи не желал, чтобы его отец умер, но он немного воспрянул духом от слов мистера Блэквуда, они звучали так, как будто бы он знал, о чем говорит.

— Служащий отеля… он слышит меня. Он появился быстро. Я горю. У него огнетушитель. Мой отец пытается его остановить. Тот валит моего отца на землю. Содержимое огнетушителя — холодное. Он спасает меня. Я теряю сознание. Я прихожу в себя и ничего не вижу. Но это всего лишь влажные салфетки на моих глазах. Мама сжимает мою здоровую руку. Больница, конечно. Сначала нет боли. И я думал: «Это конец». Но это было только начало. Это было начало… начало всего.

Весь мусор от ланча был собран в один пакет, остались только чашки с колой и льдом. Они оперлись на парапет с чашками в руках. Тремя загрубевшими пальцами левой руки Хоуи прижимал холодную чашку к своему рубцеватому лицу.

Ворон продолжал прятать свою голову под крылом.

Легкий шум машин на Мэпл-стрит звучал так, как будто множество людей шептались между собой.

Немного погодя мистер Блэквуд спросил:

— Ты в порядке?

— Да, все хорошо.

— Ты сильный мальчик.

— Хотелось бы. Но я не такой.

— Я знаю, что сильный, потому что вижу это.

Смущенный, но довольный, Хоуи сначала ничего не ответил. Но потом сказал, сам удивившись своим словам:

— Видите ту маленькую квартиру над гаражом? Миссис Норрис выехала три дня назад, и мама еще не нашла нового съемщика. Ей обязательно нужно кого-нибудь найти, нам ведь нужно больше денег. Но вы можете остаться там на пару дней. Вы не обязаны ночевать в этом старом здании.

— Только взглянув на меня, твоя мама, скорее всего, не захочет сдавать квартиру независимо от того, нужно это на самом деле или нет.

— Моя мама не такая. Она непредвзята к кому бы то ни было. Во всяком случае, она всегда говорит мне, что я могу иметь друзей, что я должен.

Потому как мистер Блэквуд не ответил, Хоуи спросил:

— Мы — друзья, так ведь?

— Для меня честь называть тебя другом, Говард Дугли. Хоуи — это же от Горварда, так?

— От Хауэла[14], — Хоуи произнес по буквам. — Но все зовут меня не иначе как Хоуи. Квартира тебе понравится. Там есть гостиная, спальня, кухня (все в одной комнате), а также ванная комната. Вам нужна ванная. Всем нужна.

Мистер Блэквуд молчал, очевидно, размышлял о предложении. Его голова была не только необычной формы, но еще и очень большой. Возможно, он был очень умным, так как его голова была больше обычной.

Наконец, мистер Блэквуд сказал:

— Возможно, было бы неплохо задержаться где-нибудь ненадолго, снять жилье на время.

Хоуи с трудом мог поверить в то, что слышал. Он уже приготовился к тому, что его новый друг уйдет, продолжит дрейфовать уже через пару дней, но сейчас появился шанс того, что он останется.

— Но я не имел в виду навсегда или даже на год, — сказал мистер Блэквуд, — Я слишком большой мечтатель для того, чтобы пускать корни. Но, возможно, на пару месяцев — посмотрим, как пойдет.

Пара месяцев! Хоуи знал, что, если у него пару месяцев будет такой друг, как мистер Блэквуд, — с ним будет все в порядке. После пары месяцев с мистером Блэквудом на стороне Хоуи Рон Бликер и такие, как он, потеряли бы весь интерес к насмешкам и сдергиванию с него штанов. Они бы никогда не осмелились делать подобные вещи снова. И даже если бы они осмелились сделать это снова, когда мистер Блэквуд уже уедет из города дрейфовать дальше, Хоуи бы уже научился, как с этим справляться, чтобы задиры получили по заслугам. Мистер Блэквуд был очень уверенным в себе, он был сама таинственность, в нем была какая-то сила, настоящее бесстрашие и даже больше, громадная энергия, и, несомненно, желая быть рядом с ним, Хоуи хотелось бы научиться защищать себя.

— У тебя есть фотография твоего дома? — спросил мистер Блэквуд. — Так я смогу посмотреть на место, куда собираюсь перебраться.

— Пойдемте со мной, — сказал Хоуи, взбираясь на его колени. — Я покажу вам квартиру.

— Хорошо, но у меня здесь есть еще дела, которые я не могу отложить. Если бы ты мог принести фотографию, это было бы проще. И тогда я смог бы немного об этом подумать.

— Конечно. Хорошо. Я вернусь примерно через полчаса с фотографиями. Дома, квартиры над гаражом. Это хорошее чистое место. Вы увидите.

— У тебя есть фотография твоей мамы и Коррины? Я хочу посмотреть на людей, у которых буду снимать жилье, пока я буду раздумывать об этом.

— Легко, — сказал Хоуи, спрыгивая на ноги, — Я вернусь через полчаса. Это здорово.

— И еще, не волнуйся и не беги рассказывать маме о том, что ты нашел съемщика. Если я почувствую, что мне что-то не подходит, я просто подрейфую к другому месту. Такой уж я. Я должен чувствовать себя свободно.

— Я никому не скажу. Обещаю.

— С этой минуты мы с тобой секретные друзья, — мистер Блэквуд поднял правый кулак. — Секретные друзья. Поклянемся и запечатаем это кулаками.

Хилая рука Хоуи выглядела, как рука маленькой девочки, по сравнению с ненормально костлявым кулаком мистера Блэквуда, но это не имело значения. Что имело значение, если сейчас они были друзьями, поклявшимися и скрепившими свою дружбу секретом?

Как только Хоуи отвернулся от своего нового волшебного друга и рванул к служебной комнате, из которой начиналась лестница, ворон устремился прочь с парапета на крышу. Своим острым серым клювом птица выдернула удирающего между плитками жука, сломала его твердый панцирь, и, пока лапки насекомого еще дрожали, скрутила его голову назад и с трудом протолкнула жука в свой зоб.

Три фотоальбома и несколько ящиков неразобранных фотографий хранились в гостиничной кладовке. Хоуи не тронул альбомы, потому что снимки в них были сделаны еще до развода и поджога, когда он любил своего отца и думал, что отец его тоже любит. При просмотре этих старых снимков он как будто чего-то лишался. Хоуи не мог сказать, чего именно, но потом он чувствовал серость и холод внутри в течение нескольких дней. Мир казался ему хмурым и менее красочным некоторое время после того, как он просматривал эти фотографии. Хоуи подозревал, что если бы он смотрел на них достаточно часто, то эти фото могли бы опустошить его полностью, и он никогда мог бы не увидеть этот мир таким, каким он когда-то был.

Хоуи сидел на полу в гостиной с двумя обувными коробками с фотографиями, быстро их перебирал, пока не нашел фото, на котором был изображен дом с улицы, а также другое, на котором был виден гараж, закрытый тенью, возможно, столетнего букового дерева. Это были фото его матери и его сестры, но он выбрал недавнее, на котором они стояли рядом и обнимали плечи друг друга, потому что именно на этом фото они смеялись так сильно, что мистер Блэквуд смог бы увидеть, насколько они милые и особенные, и понять, что они не такие уж плохие люди для того, чтобы отказаться снять у них жилье. Миссис Норрис, которая выехала три дня назад, чтобы вернуться в Иллинойс и жить с сестрой, сказала, что мама Хоуи была не только арендодателем, а еще и другом. Из этого фото мистер Блэквуд мог бы увидеть, что не только Хоуи может быть его другом, но и мама, и Коррина — ведь их не будет беспокоить то, как он выглядит, и они тоже станут его друзьями.

Хоуи вернул коробки из-под обуви, полные фотографий, обратно в кладовку. После недолгих поисков он взял из стола конверт и положил в него три фотографии. Совершенно счастливый, каким не был уже долгое время, он вышел, закрыл заднюю дверь и поспешил через кладбище. Там он увидел на памятнике ворона, наблюдающего за ним и беззвучно работающего своим клювом. Возможно, это была другая птица, но она была очень похожа на птицу мистера Блэквуда. Хоуи вернулся в старое здание «Босвеллс», где он оставил щеколду на парадной двери открытой, так что можно было войти без необходимости пролазить через окно подвала, и закрыл за собой дверь.

Мистер Блэквуд ждал на крыше в послеполуденном солнце и в очередной раз смотрел через прогалину в парапете, наблюдая за людьми на улице внизу. На первый взгляд, лишь на мгновение, этот человек напомнил Хоуи большого жука, которого ворон схватил и раздавил в своем клюве: его необычно гладкая кожа, местами такая же лоснящаяся, как панцирь жука, натянутая через грубую челюсть, которая делала его деформированный рот похожим на жвало жука. Но это сравнение было настолько жестоким, что Хоуи устыдился и он выбросил его из головы, когда пробежал через крышу и стал на колени перед своим другом, протягивая конверт.

Мистеру Блэквуду понравилась фотография дома на Уайат-стрит, и он сказал, что это, должно быть, уютное место, возможно, самое приятное место среди всех, которое ему приходилось видеть. Ему понравилось, что соседи живут только с одной стороны, а с другой стороны кладбище, тихо и уединенно. Ему также понравился номер дома, который было видно на одном из почтовых ящиков: 344. Он сказал, что это счастливый номер, но этого Хоуи не смог понять, пока мистер Блэквуд не обратил внимание на то, что сумма цифр номера составляет одиннадцать. Он отметил, что большое буковое дерево, затеняющее гараж, сохраняет прохладу в квартире в летнее время и создает прекрасный вид из фасадного окна.

Гораздо дольше он рассматривал фотографию с мамой Хоуи и его сестрой, на самом деле так долго, что Хоуи охватила нездоровая слабость. Он забеспокоился, что, возможно, его мама или Коррина кого-то напоминают Мистеру Блэквуду, и поэтому они ему не подойдут. Но потом его новый друг сказал, что они выглядят как милые, хорошие богобоязненные женщины, и спросил, ходят ли они в церковь.

— Больше по воскресеньям, — ответил Хоуи, — Мама заставляет меня ходить тоже, но позволяет мне надевать кепку, чтобы скрыть ту часть головы, на которой больше не растут волосы.

— Она хорошая женщина, — сказал мистер Блэквуд, еще раз взглянув на фотографию. — Я вижу, какой хорошей она могла бы быть. Она могла бы быть очень хорошей. И твоя сестра, не меньше, чем твоя мама. Они обе очень хороши, такие сладкие вместе. — Он спрятал фото в карман своей рубашки цвета хаки.

— Значит, теперь вы пойдете посмотреть на квартиру?

— Я должен подумать над этим до завтра. Это важное решение. Я размышлял над тем, чтобы остаться в городе ненадолго, но сначала я должен поспать. Я не сплю нормально по ночам. Я обычно сплю днем, но мы хорошо провели время, поэтому мне не так уж хотелось спать. Сейчас я спущусь вниз и хорошенько высплюсь. Ты ведь помнишь, я мечтатель[15]. Вероятно, я буду спать до девяти вечера, и когда я проснусь, может быть, ко мне из сна придет решение о том, как я должен поступить с этой квартирой. Вещи приходят ко мне из снов. Если ничего не придет вечером, то уж к утру наверняка. Приходи повидать меня утром, мой верный друг.

Хоуи расстроился, не получив положительного ответа к этому времени. Но у него оставалась надежда, что мистер Блэквуд может помечтать о том, как это прекрасно — жить в тени букового дерева, в доме со счастливым номером. Хоуи не мог вспомнить никого, кто бы называл его другом, тем более «верным другом». Так, наверное, мог бы сказать один из трех мушкетеров другому, или один солдат другому, как во Французском иностранном легионе[16], и это позволяло думать, что мистер Блэквуд согласится снять предложенное жилье.

Мистер Блэквуд встал на ноги, и Хоуи впервые увидел его стоящим. Он подозревал, что его друг должен быть высоким, но теперь мистер Блэквуд казался гигантом, хотя и не был таким высоким, как профессиональные баскетболисты. Теперь, когда он стоял, его толстые, причудливой формы лопатки были более выступающими, а рубашка натянулась в этих местах так сильно, что Хоуи подумал, что она может порваться. Мистер Блэквуд выглядел так, как будто у него были огромные крылья, сложенные в верхней части спины, под рубашкой. Его руки тоже казались длиннее, когда он стоял, а ладони были похожи на лопаты.

Когда они шли по крыше, их тени двигались впереди. Тень мистера Блэквуда была в три раза длиннее тени Хоуи. Вид их удлиненных силуэтов, двигающихся бок о бок, заставил Хоуи почувствовать себя маленьким, но в то же время очень защищенным. Нет таких сумасшедших, которые могли бы причинить неприятности мистеру Блэквуду. И если Хоуи его друг, никто не сможет доставить неприятности и Хоуи. Никто не осмелится.

Впервые он заметил особую деталь черных сапог своего друга. Их носовая часть была сверху покрыта полированной сталью, как на альпинистских ботинках. Они были клевыми.

Когда Хоуи включил свой фонарик, мистер Блэквуд открыл дверь, ведущую под навес, с которого начиналась лестница. Он положил руку к Хоуи на плечо и сказал: «Поберегись, сынок, этот первый пролет крутой», — и Хоуи отметил, что его большая рука казалась еще больше, когда мужчина прикасался к нему.

— Где ваш фонарик? — спросил Хоуи.

— Внизу, в моих вещах. Но мне хватает света из окон. Я очень хорошо вижу в темноте.

На каждом этаже высоко на стенах были расположены многосекционные окна, но их было немного, и они были покрыты пылью. Хоуи подумал, что, может быть, если ты мечтатель и спишь в дневное время, это может сохранить твое зрение и помочь тебе видеть лучше в темноте. Может быть, он тоже станет мечтателем и будет спать днем.

На первом этаже, в задней части пустующего здания, когда Хоуи открыл защелку и положил свою руку на рычаг ручки, мистер Блэквуд сказал:

— Приходи утром, и мы позавтракаем вместе. Я расскажу тебе все о моей прабабушке, которая была кинозвездой.

— Кинозвездой? — спросил Хоуи, удивленный тем, что его друг молчал об этом поразительном секрете, хотя они общались целый день и говорили дольше, чем Хоуи когда-либо с кем-либо говорил, кроме мамы и Коррины.

— Она очень давно снималась в немом кино. Ты наверняка не знаешь ее имени, но это потрясающая история. Я люблю рассказывать ее.

— Хорошо, конечно, круто, это будет здорово, — согласился Хоуи, открыл дверь, ведущую на аллею, и прищурился от яркого света.

Не успел Хоуи переступить порог, как Рон Бликер набросился на него, сильно толкнув сзади:

— Дугли Уродливая Задница, мелкое дерьмо, зачем ты сюда ходишь, что ты замышляешь, уродец?

Бликер был на четыре года старше Хоуи, ему было пятнадцать, и он был крепкий. Одет он был в футболку-безрукавку, чтобы были лучше видны мускулы, и он свалил Хоуи с ног.

Фонарик вывалился из рук Хоуи, а Бликер быстро проскочил через дверь и поволок за собой Хоуи, схватив его за уши и грозясь чиркнуть его головой об пол и снова избить до перелома черепа. Лучик дневного света сузился, когда раскачивание двери закончилось, и в образовавшейся темноте Бликер сказал:

— Ты, маленькое уродливолицее дерьмо, что ты…

Его голос прервался вскриком неожиданности и боли, и в этот же миг Бликер вдруг отпустил Хоуи и отлетел в сторону.

Из темноты мистер Блэквуд сказал:

— Возьми свой фонарик, сынок.

Хоуи медленно подошел к «Эвереди»[17], который стал единственным источником света, когда дверь закрылась. С фонариком в руке он присел и развернулся в смятении, пытаясь определить местоположение своего друга и его врага.

Они были вместе, и они выглядели потрясающе. Одной рукой мистер Блэквуд захватил горло Рона Бликера, а другой ухватился между ног мальчика. Он прижимал его к полу, давая болтать ногами в воздухе. В глазах старины Бликера показался ужас, когда фонарик открыл лицо захватчика.

— Если ты хоть раз меня ударишь, — сказал мистер Блэквуд Бликеру, — я раздавлю все, что я держу в моей левой руке, раздавлю и оторву, и тогда тебе придется всю жизнь носить женскую одежду.

Бликер не выглядел так, как будто имел желание или силы ударить мистера Блэквуда. Слезы скатывались по его лицу, белому и мокрому, как рыбьи кишки, а из горла вырывалось жалкое хныканье, как у котенка.

— Ты иди домой, сынок, — сказал мистер Блэквуд. — Мне нужно сказать несколько слов твоему другу. Я хочу просветить его на счет пары вещей.

Хоуи стоял, как прикованный, пораженный положением Бликера, так долго вызывавшего страх и неожиданно ставшего беспомощным и маленьким, похожим на сломанную куклу.

— С тобой все в порядке? — спросил мистер Блэквуд. — С тобой все будет хорошо, если я просто объясню новые правила твоему юному приятелю?

— Конечно, — ответил Хоуи, — Все в порядке. Так я просто пойду. Пойду домой. — Он пошел к двери и повернулся к ним. — Новые правила. — Он открыл дверь, вышел наружу и обернулся еще раз. — Утром, возможно, вы мне тоже расскажете новые правила. Мне кажется, что я тоже должен их знать. Так я смогу быть уверенным в том, что все, вы знаете, кто, живут по ним. — Он закрыл дверь.

Ошеломленный и пораженный, он шел по аллее сквозь дневной свет и тени. Он шел через кладбище возле церкви св. Антония, как в полутрансе, и когда разум Хоуи освободился от него, как от морока, значение случившегося стало очевидным. Весь оставшийся путь до дома Хоуи не мог сдержать ухмылку.

Наверное, Хоуи становился мечтателем, который мог спать днем и бодрствовать всю ночь. Лежа в кровати в темноте своей комнаты он не мог отключить разум. Он продолжал проигрывать все произошедшее утром и днем, и его воспоминания были яркими, как кино.

Поскольку мама вставала на работу рано, она легла спать в половине десятого. Коррина была уже в своей комнате, занималась чем-то, чем занимаются девушки в своих комнатах; он не имел ни малейшего понятия.

Было тихо и темно, в девять сорок пять Хоуи оделся и тихонько спустился по лестнице. Он прикрыл луч своего фонарика, зажав двумя пальцами линзы. В доме пахло мебельной политурой и совсем немного лимонным освежителем воздуха, а кое-где еще и ароматической смесью — мама делала ее из цветов, которые выращивала, и из кухонных специй. Мистеру Блэквуду понравились бы тишина и домашние запахи, если бы он согласился прийти и посмотреть на квартиру. Если бы он согласился подождать до субботы, когда мама не пойдет на работу, может быть, они бы пообедали вместе. Мама Хоуи хорошо готовит, и быть гостем к обеду в их доме всегда было дополнительным преимуществом при съеме квартиры.

Хоуи вышел из дома через заднюю дверь, закрыл ее за собой и положил ключ в карман джинсов. Он выключил фонарь, потому что полная луна покрыла глазурью все вокруг.

Он шел к кладбищу св. Антония быстро, но не бежал. От бега Хоуи мог умереть, потому что от него начиналось жжение. Хоуи долгое время не мог бегать из-за трансплантации кожи, которая делала каждое его движение очень чувствительным. Шрамы были из более грубой ткани, чем обычная кожа, и в местах, где шрамы встречались с кожей, внезапное сильное натяжение при очень быстром беге могло вызвать повреждения кожи и даже занести смертельную инфекцию.

Мистер Блэквуд сказал, что, возможно, будет спать до девяти часов. Хоуи не хотел рисковать, разбудив его, и было без нескольких минут десять, когда на аллее позади старого здания «Боссвелс» он постучал в дверь, в которую Рон Бликер затащил его днем. Прежде всего Хоуи хотел извиниться за невозможность ждать до завтрака. Обычно он был очень терпеливым, восстановление от серьезных ожогов научило его терпению. Но если мистер Блэквуд домечтал решение о квартире, Хоуи просто обязан об этом знать. Если этот мужчина останется в городе на несколько месяцев, над их гаражом, — это будет вторая по важности вещь, которая случилась в жизни Хоуи, и определенно лучшая.

Мистер Блэквуд не ответил на стук, и Хоуи постучал в дверь снова, на этот раз сильнее, и сказал:

— Это я, сэр, это Хоуи Дугли.

Может быть, мистер Блэквуд крепко спал. Может быть, он вышел прогуляться или решил взять где-нибудь ужин на вынос.

Хоуи проверил дверь. Она была закрыта.

Он пошел обратно на выбеленную луной аллею, пытаясь решить, что делать дальше. Войти в здание без приглашения мистера Блэквуда было неправильным. С другой стороны, это здание не принадлежало мистеру Блэквуду, даже если он там жил. Кроме того, этим утром Хоуи вошел без приглашения, столкнулся со своим новым другом на крыше; и все прошло гладко. Мистер Блэквуд был рад его видеть.

Ржавая петля протестовала, но подвальное окно все же открылось внутрь, и Хоуи проскользнул в темноту. Он включил «Эвереди» и пошел к лестнице, время от времени обращаясь в темноту:

— Ау? Мистер Блэквуд? Вы здесь? Ау? Это я, Хоуи.

Большая комната с колоннами на первом этаже ночью казалась больше, чем в дневное время, темнота будто бы растягивалась на мили в каждом направлении. Даже в свете полной луны высокие окна, покрытые пылью, были еле видны, и, глядя вверх на их бледные прямоугольники, Хоуи чувствовал себя как в темнице.

Маленький фонарик не пробивал далеко смоляную темноту бывшего универмага. В действительности он светил хуже, чем обычно, потому что батареи немного разрядились, а Хоуи был слишком взволнован, чтобы заметить это раньше. Луч был желтым, а не белым, и уже нечетким, расплывчатым.

— Мистер Блэквуд? Извините, что беспокою вас. Это я, Хоуи.

Его голос настолько изменился, что казался принадлежащим кому-то другому. Он казался сейчас слабее и тоньше и отражался от дальних стен совсем не так, как звучал в этом же месте раньше.

Поскольку мистер Блэквуд сказал, что хранит свои вещи возле задней двери, Хоуи пошел в этом направлении. Он больше не звал своего друга, потому что чувствовал неловкость, слушая свой изменившийся голос.

Вещи лежали в нескольких шагах справа от задней двери. Спальный мешок, крепко скрученный и затянутый завязками. Рюкзак с верхним карманом был раскрыт. Две толстых, наполовину сожженных свечи стояли на полу в лужицах расплавленного желтого воска.

За свечами лежали фотографии, которые Хоуи принес из дома днем. Фотографии дома и гаража, затененного старинным буковым деревом, были разорваны на четыре части каждая.

Только фотография мамы Хоуи и его сестры осталась нетронутой и была положена рядом с потушенными свечами, как будто мистер Блэквуд изучал их в мерцающем свете. Хоуи поднял ее и засунул в задний карман джинсов.

Он не совал нос в чужие дела. Он уважал частную жизнь других людей, но не мог не заметить, что в верхнем кармане рюкзака лежали пачки фотографий, скрепленные резинками. Хоуи забеспокоился. Пачки были такими толстыми, снимки с белой каемкой, сделанные старым поляроидом.

В полутрансе, похожем на тот, который овладел им, когда он вышел через близлежащую дверь на аллею, покидая Рона Бликера, чтобы мистер Блэквуд научил его новым правилам, Хоуи вытащил одну стопку фото. Странно, но рука, которой он взял пачку снимков, была как будто не его рукой: она казалась толстой, нереальной, как будто состоящей из эктоплазмы привидения в одной из тех историй о спиритических сеансах, которые любила рассказывать их квартиросъемщица миссис Норрис. Хоуи чувствовал себя, как будто уже умер, но только еще не знает об этом, как навязчивые духи иногда не понимают, что они привидения.

Хоуи снял резинку с фотографий. В трясущемся свете фонарика он увидел на верхней фотографии милую девушку, блондинку с зелеными глазами. Она выглядела очень несчастной. Нет. Не несчастной. Она выглядела испуганной.

На втором фото была та же девушка с устрашающим гримом для Хэллоуина. Ее лицо выглядело так, как будто было порезано во множестве мест, и этот грим выглядел убедительно.

На третьей фотографии милая девушка-брюнетка тоже выглядела испуганной. Четвертая фотография была с этой же девушкой, раздетой и лежащей на спине. Вещи, которые были сделаны с ее телом, не были макияжем.

Не скрепленные больше резинкой фотографии выскользнули из пальцев Хоуи и рассыпались вокруг рюкзака. Фонарик выпал из трясущихся рук и ударился об пол с тяжелым холодным звуком.

Мгновением позже ему показалось, что он услышал что-то где-то в другом месте на первом этаже, там, в темноте, металлический звук, как будто металлический носок ботинка чиркнул по плитке пола.

Сердце сильно билось о грудную клетку, дыхание застряло в горле, Хоуи схватил фонарик и пошел прочь от того места, откуда, как он думал, появился звук. Но звук в таком большом пространстве коварен, и когда Хоуи сделал несколько шагов, то подумал, что, возможно, ошибся в определении источника. Он изменил направление — и через несколько шагов столкнулся с чем-то скрученным. В свете фонарика он увидел тело Рона Бликера, висевшее на большом ноже, который проткнул его горло и пригвоздил к стене, высоко удерживая подбородок рукояткой. Что-то было засунуто ему в рот, что-то достаточно большое для того, чтобы его щеки причудливо раздулись. Изолента сжимала его губы. Глаза были широко открыты, они у него еще были, но ушей уже не было.

Хоуи вспомнил свои слова и затем голос мистера Блэквуда:

Вы переносили операции?

Нет. Они мне никогда не требовались. Я кое-что узнал о ножах.

Вы боитесь быть порезанным?

Не боюсь. Я просто знаю кое-что о ножах.

Хоуи очнулся у заднего входа, он не мог вспомнить, как отходил от трупа Рона Бликера. Он освободил запор, рывком открыл дверь и выпрыгнул на аллею, должно быть, одна из тех рук размером с лопату уже пробиралась к нему сзади сквозь темный воздух, в нескольких сантиметрах от его шеи.

В лунном свете он прошел зигзагом три шага, повернулся, и, хотя никого не увидел за собой, зарыдал, потому что, наконец, дыхание и голос вернулись к нему. Он кричал о помощи, но осознавал при этом, что не может позволить себе терять ни минуты на объяснения происходящего кому-либо. Только на его помощь могли рассчитывать его мама и сестра, а это так мало, ведь он был маленьким, и к тому же уродцем, но сейчас он был менеджером отеля с огнетушителем, а Блэквуд был огнем, быстрым огнем, который мог изменить все в одну яркую пронзительную минуту.

Хоуи был уже на середине кладбища, петляя между надгробиями, когда увидел ворона на фоне полной луны. Он поспешил дальше под прикрытием веток огромных дубов и вспомнил, каким алым от согнанных ветром листьев бывает кладбище осенью, но в его сознании листья колыхались, как поверхность кровяного озера. Он сказал: «Нет, нет, нет», потому что испугался, он знал, что найдет свою маму и сестру такими же кроваво-красными, как осенняя земля под шарлаховыми дубами.

Но бежать на полной скорости было нельзя. Удары ног и прерывистое дыхание могли предупредить Блэквуда. Бег мог убить Хоуи.

Его шаги были легкими и стремительными, сначала через тень старого дуба в свете луны, потом за гараж, через двор, к ступенькам заднего входа. Нащупав в кармане ключ, Хоуи увидел, что одно из французских окон в кухонной двери было вырезано.

Ключ был уже не нужен. Замок не держал дверь.

Хоуи рывком открыл дверь и остановился, не решаясь пересечь порог. В кухне было так же темно, как в старом универмаге, из которого он убежал мгновениями раньше. Звуков не было, настоящих или воображаемых, не было призрачных скребков от ботинок с металлическими носками, но тишина казалась неестественной. Он чувствовал, что Блэквуд прислушивался к нему так же, как он прислушивался к Блэквуду. Интуиция подсказывала мальчику, что по этому пути идти нельзя, это было все равно что вернуться в тот день, когда его разбудила холодная сырость бензина, в мгновение до того, как зажглась спичка. Сама смерть была на кухне или в коридоре за ней, и в этот раз служащий мотеля не мог прийти к нему на помощь. Остались только Смерть и Хоуи, и Смерть была больше и сильнее, чем миллион Ронов Бликеров.

Так тихо, как только мог, Хоуи прикрыл дверь и вернулся на ступеньки перед входом. Следуя интуиции, он поспешил обогнуть дом.

Хоуи нарушил тишину, только когда прошел слишком близко к веерному клену на переднем дворе и спровоцировал легкий шум от плохо закрепленных декоративных речных камней, составленных в круг. Хоуи остановился, поднял два камня, каждый размером с лимон, и продолжил путь к переднему входу.

Хоуи бросил взгляд на соседний дом и на дома через улицу. Если бы он позвал на помощь, если бы Блэквуд понял, что у него нет шанса сделать с этими женщинами то же, что он сделал с другими, то убийца мог бы все же рискнуть задержаться только на то время, чтобы ранить их ножом, зарезать и скрыться.

Бра из матового стекла за передним входом, которые стояли на таймере, загорелись, лишив Хоуи укрытия в темноте, как он задумывал. Держа оба камня в левой руке, а ключ в правой, он открыл дверь. Отодвигающийся язычок замка произвел шепчущий шуршащий звук, когда втянулся в замок. Хоуи тихонько приоткрыл дверь, спрятал ключ в карман и переложил один из камней в правую руку.

Свет на входе тускло освещал прихожую, но в другие комнаты и кухню можно было попасть только через черный, как смола, холл. Слева находилась арка, ведущая в затененный зал, справа была лестница, восходящая из теней в чернильный мрак. Хоуи осознавал, что стоит на свету, так что каждую секунду, пока он находится здесь и колеблется, он уязвим. Надеясь, что Блэквуд еще находился на первом этаже, в задней части дома, Хоуи намеревался побежать к лестнице, крича маме о том, чтобы она достала свой пистолет, хранившийся в ящике комода.

Боясь идти вперед, злясь на себя за нерешительность, он, наконец, переступил через порог в фойе.

Высокая фигура вышла из коридора, тьма двигалась во тьме.

— Привет, сынок.

Со смертельным свистом брошенный нож врезался в дверную раму, двумя дюймами[18] левее головы Хоуи.

Хоуи метнул камень, который был в правой руке, услышал его удар, когда кинулся бежать, услышал хрип Блэквуда, закричал: «Мама, достань свой пистолет!», пересек прихожую, запрыгнул на лестницу, взбежал по ней, кинулся в окно, которое разбил, когда бежал по направлению к клену, подобрал еще два гладких камня. Он где-то потерял свою бейсболку, но поразил цель в другом окне и перевооружился, когда окна второго этажа загорелись ярким светом. Когда Блэквуд выбегал по крыльцу, метательный нож был у него в руке.

Хоуи ожидал, что Блэквуд кинется к нему с быстротой пули, подбросит его, переломит и выльет его горячие внутренности на газон. Но нос монстра кровоточил, кровь чернела в лунном свете, и в любой момент мог появиться кто-нибудь из соседей. Он не мог убить всех соседей, несмотря на то, что он выглядел так, как будто хотел этого, так что он попятился, указывая на Хоуи, чтобы еще больше его напугать.

— Если ты расскажешь им хоть что-то обо мне, я вернусь однажды ночью и разделаюсь с твоей мамой. Я буду в течение месяца издеваться над Корриной, оставляя ее живой. Заткни свой рот, и я уйду навсегда. Этот мир принадлежит таким сукам, как они. Мне они не нужны, пока ты не предашь меня и не заставишь меня вернуться.

Блэквуд повернулся и, казалось, полетел через газон, сквозь ночь, быстрее, чем мог бы человек, с невероятной скоростью по направлению к церкви св. Антония и кладбищу, а Хоуи быстро наклонился, когда большая птица — ворон? — пролетела так низко над его головой, что он почувствовал его когти, которые, как расческа, прошлись по его волосам и слегка задели кожу головы.

Он чуть не надул в штаны, ведь чуть не случилось самое страшное, но, тем не менее, он побежал к дому, кинул один камень, затем другой, разбив еще два окна. Хоуи вбежал на крыльцо, когда его мама показалась в дверном проеме в пижаме с пистолетом, направленным в пол.

— Хоуи, что ты делаешь, что происходит?

Несмотря на то что Хоуи Дугли оставалась всего неделя до одиннадцатого дня рождения, он познал больше боли, чем большинство взрослых людей смогли бы вынести, больше потерь, чем было бы по силам пережить любому ребенку, больше унижений, более стойко вынесенных, чем хватило бы для канонизации в качестве святого, и, тем не менее, он оставался очень наивным до этой ужасной ночи. Теперь он больше не был наивным. Он понимал такие вещи, которые мальчикам его возраста были недоступны, включая то, что жизнь тяжела, но сладка, что жизнь — это длинный сериал из потерь, и что ты должен надежно охранять то, что ты любишь, так долго, насколько хватит сил. Он знал, что зло скрывалось за добрыми и знакомыми лицами, но также что не каждое зло скрывалось, что иногда зло было дерзким, потому что знало, что ты не хочешь верить в его существование, и насмехается над тобой своим нахальством. Он понимал, что никто не может спасти мир, потому что мир не хотел, чтобы его спасали; что все, на кого он мог надеяться, чтобы спастись от обжигающего огня этого мира, были те люди, которых он любил больше всего, его семья и — если они у него когда-нибудь будут — друзья, и мысль о том, что он мог бы сделать больше, потому что было бы глупо не пытаться, наполняла его до краев.

Эти вещи стали понятными, и он сделал свой выбор на пороге, рядом со своей мамой. Даже если он не мог на тот момент ясно увидеть все последствия своего решения, он мог почувствовать, какими они могли быть, и понимал, что угрызения совести могли бы стать ношей, которую ему пришлось бы нести годами. Веря в угрозу Блэквуда и в его способность ее реализовать, еще ощущая когти, которые зацепились за его голову, Хоуи решил избавить мир от его саморазрушения и защитить тех, кого мог защитить.

Он сказал своей маме, когда сирены закраснелись вдали:

— Это были просто тупые дети, те дети, которые всегда разыгрывают меня и бьют. Я еще не спал, читал в своей комнате, когда услышал их и спустился вниз. Лиц я не видел, я не могу назвать имен, но это были они. Они кидали булыжники по дому, и я их прогнал.

Когда мгновением позже прибыла полиция, Хоуи рассказал им ту же историю. Он рассказывал ее хорошо и искренне. История Хоуи о том, каково это — быть объектом мучений для жестоких сердец, придавала убедительности его простому рассказу. Кроме того, он понимал, что хороший полицейский мог бы прочитать обман в его глазах и определить, что он говорил неправду, а если бы мальчик смотрел в сторону, то у них могло бы зародиться подозрение. Он встречался с их взглядами прямо и ни разу не отводил глаза в сторону, потому что знал, что в его глаза было сложнее смотреть, чем в их. Они могут волноваться о нем, и в их глазах появится жалость; они будут беспокоиться о том, что бросили взгляд на искалеченную часть его лица и были пойманы за тем, что глазеют на его шрамы. Поэтому они тратили больше времени, рассматривая свои блокноты, в которые вносили его показания, они могли не поверить всему тому, что он сказал, но утром будут следить за своими детьми лучше, чем обычно.

Хоуи лгал и питал отвращение к этой лжи, частично из-за того, что не хотел быть таким же лжецом, как отец. Он говорил себе, что эта неправда не предназначалась для спасения его самого, она предназначалась для защиты мамы и сестры, но, возможно, это было правдой лишь отчасти.

Позже, когда полиция уехала, Хоуи нашел квадрат стекла, который Блэквуд вырезал из задней двери, и положил его на крыльцо. Он раздавил стекло ногой на кусочки и положил их на пол в кухне рядом с камнем. Он бы не смог — и ему это не требовалось — объяснять прорезь в раме передней двери, куда воткнулся брошенный нож, разминувшийся с его головой на два дюйма.

Родители Рона Бликера не заявили о его пропаже до следующего утра, потому что выпивали весь вечер в местечке под названием «Рюмочная». Когда они пришли домой, уже после полуночи, они предполагали, что их сын находится в своей постели. Блэквуд не оставил никаких следов своего пребывания в здании «Босвеллс» — ни пакета с мусором, оставшегося после их ланча, ни недоеденных чипсов или пирожных, ни порванных фото дома и гаража Дугли — но оставил дверь со стороны аллеи приоткрытой, очевидно, намеренно. Всего лишь через несколько часов после того, как было передано сообщение о пропаже ребенка, патрульный заметил дверь и почти сразу нашел тело, которое не было пригвождено к стене, а лежало скорченным на земле. Орудия убийства поблизости не оказалось. Уши жертвы были найдены в руках, которые убийца связал веревкой. В каждом ухе было по черному перу, и никто не знал почему.

Похоронили Бликера не возле церкви св. Антония, а на общественном кладбище. На могильном камне, в дополнение к имени и датам, были выгравированы три строки:

Это происходило после 25 октября, Олтон Тернер Блэквуд создавал новости посмертно. Хоуи был на кухне, помогал маме накрывать на стол к обеду, когда услышал эту историю из маленького телевизора, стоявшего на подставке. В далеком городе Блэквуд в течение нескольких месяцев убил полностью четыре семьи, насиловал девушек и женщин, пытал и калечил, перед тем как был убит единственным выжившим членом четвертой семьи, четырнадцатилетним мальчиком по имени Джон Кальвино, который выстрелил монстру в лицо. В новостях не показывали фотографию Блэквуда ввиду ее отсутствия, зато показывали фотографии жертв. Все молодые девушки напоминали Хоуи Коррину, и все матери напоминали ему его собственную. Столовые приборы загремели, когда он выронил из рук вилки, ложки, блестящие ножи, предназначенные для обеда на три персоны.

Блэквуд вел личный дневник и писал в нем о других людях, которых убивал на протяжении многих лет по всей Америке. Через день Хоуи ожидал услышать имя Рона Бликера и затем быть опознанным как непреднамеренный соучастник. Но в дневнике убийцы не было имен жертв или мест, где они были убиты, до тех пор пока Блэквуд не начал уничтожать семьи целиком. Он чувствовал, что его многочисленные убийства с одной жертвой были недостойны его, и он верил, что достиг величия как убийца только тогда, когда начал уничтожать целые семьи. Хоуи сворачивал салфетки, чтобы положить их на стол на второй день, когда эта история находилась в топе новостей, когда услышал о том, что Олтон Тернер Блэквуд был вдохновлен на убийство семей человеком, которого он описал только как «маленький мальчик, который делал хорошие сандвичи».

Это и были последствия, которых так боялся Хоуи, и они были настолько ужасными, что в течение следующих нескольких недель они постепенно сломили его, как болезнь. Он спал большую часть дня, а когда не спал, погружался в бездеятельную апатию. У него не было аппетита, и иногда, когда мама настаивала на том, чтобы он что-нибудь съел, Хоуи вскоре рвало. К середине ноября он потерял пять фунтов[19], и, тем не менее, у него не было жара, доктора начали подозревать какой-нибудь экзотический вирус. Депрессия была единственным вирусом, который поразил его, мутная как вода, в которой он тонул и тонул, и, казалось, утонет. Дни проходили, и он этого не осознавал, такой оцепеневший от скорби, что слышал голоса лишь наполовину, как будто обхватил уши руками. Он различал только тень и свет, как умирающий может воспринимать мир, когда на его спину давит озерная тина, а легкие полны воды. Его уныние было настолько глубоким, что он не мог ничего делать, только спать, ему не снились ни хорошие сны, ни плохие, и только ускользающий Блэквуд мог свирепствовать в его кошмарах, если поглотившее его горе не защищало от них.

До того момента, когда он снова осознал, какой это был день, он не помнил себя более двух недель. Это было второе декабря, воскресенье, и слезы матери начали возвращать Хоуи из тьмы. Через узкие, покрытые коркой глаза он понял, что находится в больнице, к его правой руке была присоединена капельница. Он потерял в весе так сильно, что чувствовал себя существом из соломы и бумаги. Он услышал, как кто-то сказал: «Обезвоживание из-за рвоты и ночной потливости. Но также преднамеренное обезвоживание, ничего нового мы в ближайшее время не увидим». Когда Хоуи попробовал поднять левую руку, он не нашел в себе достаточно сил, чтобы свесить ее с кровати.

Плач его матери был страдальческим, это были горькие рыдания безутешной женщины. Слышать его было так больно, что он не мог позволить себе уйти во тьму снова, и почувствовал себя обязанным успокоить ее. Когда его мысли прояснились, он услышал, что она говорит, с такой ужасной болью: «Хоуи спас мою жизнь. Он спас меня от отчаянья, показав, что может справиться с ожогами». Мужской голос, судя по всему, принадлежал доктору. Хоуи не волновало, что говорит мужчина. Он хотел услышать больше от своей матери, и он услышал: «Я купила пистолет. Чтобы убить своего мужа. За то, что он сделал, за пожар. Но затем нам помогли, а Хоуи нашел путь, чтобы справиться, и я увидела, что он не просто хотел жить, он хотел преуспевать. Я должна была контролировать свой гнев ради Хоуи. День за днем, год за годом он был моим героем, настолько бесстрашным для такого маленького мальчика. В нем такая сила, и он всегда будет моей сутью».

Хоуи никогда не думал о себе как о мамином герое, равно как о чьем-либо еще. Он был просто мальчиком-неудачником, кем-то, кого не любил отец, Шрамолицым, Восьмипалым Уродцем, Дугли Уродливой Задницей, обреченным жить только потому, что боялся смерти. Голосом сухим, как подгоревший тост, он сказал: «Мама», и ему нужно было повторить это дважды, прежде чем она услышала его и подошла к кровати. Ее глаза были налиты кровью, нос растерт до красноты клинексами, бледные щеки блестели от слез, но она была такой же милой, как всегда. Хоуи всегда гордился тем, какая у него симпатичная мама. Он иногда удивлялся, если нравился какой-нибудь симпатичной девочке, но он не тратил много времени на то, чтобы беспокоиться об этом, потому что его мама и сестра были достаточно симпатичными, чтобы проводить с ними жизнь, просто зная, что они его любят. Сейчас, когда его мать наклонилась к нему, он сказал: «Сейчас со мной все в порядке», и так оно и было.

Следующим летом, за неделю до его тринадцатого дня рождения, на вторую годовщину эпизода с Блэквудом, Хоуи проснулся утром от звука ветра, свистящего на крышах. Когда он посмотрел на окно своей спальни, черное перо, около четырех дюймов[20] длиной, с серым стволом, танцевало на стекле. Он смотрел на него больше десяти минут, пока теплый июньский ветер не унес его дальше.

Год за годом в этот день, несмотря на то, что Блэквуд умер и исчез, черное, как ночь, перо ворона попадало к Хауэлу, тем или иным способом: слетая по спирали с дерева и касаясь щетины на лице, выпадая из газеты, когда он открывал ее, чтобы прочитать, приклеивалось вдоль подошвы его ботинка, как жевательная резинка, застревало под дворниками на лобовом стекле, когда он возвращался к машине из похода в торговый центр, однажды необъяснимым образом перо оказалось в кармане его пиджака, куда он залез за монетами для торгового автомата.… Каждый раз, несмотря на то, что это было ожидаемо, вид пера вызывал в нем содрогание от страха, дрожь, почти судорогу, хотя она никогда не длилась больше нескольких минут.

Хоуи вырос, сбрил уцелевшие волосы, потому что бритые головы стали сейчас в моде, стал риелтором и в итоге открыл свое собственное успешное дело, хотя при этом скрупулезно рассказывал о каждом недостатке потенциальному покупателю. Медицина ушла вперед, но она не смогла помочь уменьшить его шрамы; тем не менее, он привык к тому, как выглядит, и не забивал себе голову этими мыслями. Он продал первый собственный дом приятной женщине, которую звали Фелисити Коллэвэй, и когда она получила лицензию риелтора, то занялась продажами в его агентстве. Они проработали вместе почти год, и к его большому удивлению, она сказала: «Какую хрень должна сделать девушка, чтобы ты пригласил ее на свидание? Или тебе это ничуть не интересно?» Прошли месяцы, когда она, приняв его предложение выйти за него замуж, сказала: «Ты самый честный мужчина, которого я когда-либо знала. Я никогда не слышала лжи от тебя, ни разу, я чувствую себя такой защищенной рядом с тобой».

Перья ворона по-прежнему появлялись каждый год, и это стало беспокоить Хоуи, когда у них с Фелисити появился ребенок. Но он подумал, что, если он будет излишне беспокоиться о перьях и о том, что они означают, то может втянуть в свою жизнь что-то такое, о чем будет сожалеть. Кто-то однажды сказал, что если ты слишком часто рисовал на стенах дьявола, ты тем самым вызвал его, и шаги его приближаются.

Осенним вечером, когда Хоуи было тридцать два и он был отцом троих прекрасных детей, он сидел в своем любимом кресле, читал роман и вдруг почувствовал неожиданное облегчение, как будто избавился от ноши, о которой не знал. Любопытное ощущение, без каких-либо видимых причин, было настолько необычным, что он отложил книгу в сторону и тут же встал на ноги. На секунду, потому что его жизнь протекала так хорошо в течение длительного времени, и потому что он знал, как неожиданно удача может отвернуться, он подумал, что эта новая душевная энергия была связана с помутнением рассудка, первым — и только самым начальным — симптомом в серии, которые могут быстро развиться к худшему до чего-нибудь катастрофического, например до инсульта или сердечного приступа, что свалит его с ног. Но он по натуре не был пессимистом, чувство облегчения не исчезло, и он пошел искать Фелисити. Он нашел ее на кухне и поцеловал больше одного раза. Он нашел детей — Миу, Лео и Джоша — которые смотрели телевизор вместо того, чтобы делать домашнюю работу, но он их не поругал.

Вместо этого он сел за свой письменный стол, пристально глядя на телефон. Определенно, был кто-то, кому он обязан был позвонить, хотя он не знал, кто бы это мог быть. В одном из ящиков стола среди других вещей находились файлы с копиями различных страховые полисов. Хоуи поначалу не осознавал, зачем открыл ящик, но затем понял. В последнем файле был запечатанный конверт. Он сделал разрез и достал пятидолларовую банкноту, а также пару по одному, — семь баксов, которые он взял из тридцати у Блэквуда за сандвичи. Все эти годы он думал, что на эти деньги сможет купить для себя только неудачу, и он даже заставлял себя выкинуть их из-за страха того, что вызовет проклятье, которое может передаться кому-то еще. Он не знал, почему деньги должны вдруг оказаться чистыми, но чувствовал, что это так, и решил положить их в ящик для пожертвований в церкви.

На следующий день одна из наиболее важных новостей в телевизионных новостях была связана с несколькими жестокими убийствами в далеком городе, особо рассказывалось об операции в доме, где произошло убийство, операцию проводил детектив из отдела убийств Джон Кальвино, тот самый человек, который двадцатью годами ранее в возрасте четырнадцати лет убил Олтона Тернера Блэквуда. В этих новых убийствах семьи уничтожались целиком и были странно похожи на убийства Блэквуда двадцатилетней давности. Хоуи подумал, что необъяснимое чувство облегчения, пришедшее к нему, когда он читал в кресле, произошло в тот самый час, когда жена и дети Кальвино были целями в своем собственном доме. Он пару дней наблюдал за событиями, и по телевизору, и в газетах с все возрастающим убеждением, что наиболее важный аспект в этой истории не был освещен, возможно, потому что репортеры не знали всей правды.

Шестью днями позже Хоуи сделал звонок в отдел убийств департамента полиции, в котором работал Кальвино, и через несколько часов детектив перезвонил. Выслушав отговорку Кальвино о том, что все подробности этой истории можно прочитать в дневнике Олтона Тернера Блэквуда, который доступен в Интернете, Хоуи сказал:

— Я тот мальчик, который делал для него хорошие сандвичи. Ни у кого нет фото Блэквуда, поэтому вы поймете, что это правда, если я опишу его.

Прослушав описание, Джон Кальвино сказал:

— Все, что он пишет в своем дневнике о вас, — это то, что ваша семья была первой, которую он планировал убить, но вы спасли их.

— Правильнее сказать, что они чуть не умерли из-за меня.

— Моя семья былау бита из-за меня, мистер Дугли. Слава Богу, вы избежали этого.

— Спасибо вам. Я сожалею о ваших утратах. Всех ваших утратах. Но… могу я спросить, детектив Кальвино, может такое быть, каким-либо образом, что все это в новостях — все эти смерти — связано в Блэквудом?

Молчание Джона Кальвино было достаточно долгим, чтобы означать «да», но когда он, наконец, заговорил, он сказал только:

— Я убил Олтона Тернера Блэквуда более двадцати лет назад.

— Да. Я знаю. Я слышал об этом, когда это произошло. Однако… все эти годы я ждал… чего-то. — Хоуи обнаружил, что положил свои руки в положение защиты на горло, и вспомнил о Бликере, пригвожденном к стене. — Несмотря на то что я знал о смерти Блэквуда, если кто-нибудь и мог вернуться… так это он. Понимаю, что это звучит в лучшем случае иррационально.

После очередной паузы Кальвино сказал:

— Все, что я скажу вам — это то, что я в течение двадцати лет тоже ждал чего-то подобного.

Призрачный палец, лопатообразный и холодный, рисовал линию на шее Хоуи Дугли.

Помолчав, он спросил:

— Это, наконец, закончилось?

— Судя по моей работе, мистер Дугли, я вижу, что добро обычно торжествует. Но я также знаю, что зло никогда не умирает. Оно всегда способно продолжать бодрствовать.

Вечером того же дня Хоуи передумал бросать семь долларов в ящик для пожертвований в его церкви. Он вынес их на задний двор и сжег.

Следующим июнем гнетущая тень Блэквуда снова появилась в жизни Хоуи, во время игры в парке с детьми, он даже не вспомнил, что этот день помечен двадцать второй годовщиной его ланча на крыше с убийцей. Они играли во фризби[21] с их собакой Барни, которая прыгала и ловила диск неустанно снова и снова. Небо было безоблачным, вельветовый зеленый парк был покрыт прохладными тенями деревьев. От удовольствия Хоуи почти забыл о том, что жизнь всегда доставляла ему боль только, и если теперь кто-то подносил к нему зеркало, он лишь на мгновение удивлялся тому, какой он страшный.

Миа взяла перерыв в игре, а Хоуи с мальчишками были неутомимы. Минуты прошли, прежде чем он бросил взгляд на дочь — и замер. Семилетняя, маленькая и такая же милая, как ее мать, Миа сидела на краю деревянной скамейки, не замечая, что слева за ней на пруток спинки скамейки спустился ворон. Его чернильные глаза были тяжелыми, как картечь и, казалось, были нацелены на Хоуи. Как будто в ответ на его внимание и опасение птица расправила свои крылья, вытянула голову вперед, клацнула клювом, но беззвучно, так тихо, как беззвучна сама Смерть, когда готовится к убийству.

Хоуи метнул фризби, щелкнув запястьем. Диск просвистел за Миой, задел птицу и заставил ее взвизгнуть и улететь в испуге, к удивлению девочки и удовольствию ее братьев. Барни гавкнул, а Хоуи зааплодировал.

Когда они вернулись к игре, он ни разу не искал в небе птицу или что-то еще. Хауэл Дугли, уцелевший, для кого-то герой, для других уродливая задница, не боялся ни ночной тьмы, ни тьмы под солнцем, которая может иногда дотянуться до нас, когда мы меньше всего этого ожидаем.

Он знал, что птица кружит вверху. Дважды она спускалась так низко, что он видел ее тень, проносящуюся по траве. Он ни разу не посмотрел вверх.

Этой ночью он проснулся и, лежа, слушал характерный зов ворона: глухой брронк, глубокий звучный пррак, разливающийся нотами такими чистыми, как звон колокольчиков. Судя по расстоянию и направлению голоса, птица должна была сидеть на телефонном проводе на соседней улице. Хоуи не встал с кровати, чтобы посмотреть.

На следующее утро он первым спустился по лестнице, чтобы приготовить кофе и выпустить собаку в туалет. На кухонном столе лежало черное перо. Он сжег его на крышке мусорного ведра и не обмолвился об этом никому.

Когда кофе был сварен, Хоуи вышел наружу, чтобы взять с газона газету. Что-то просвистело над головой, не так низко, чтобы его когти поцарапали кожу головы, но достаточно низко, чтобы он почувствовал ветер от его пассажа, и пролетело через буковое дерево, заставив листья шумно шевелиться.

На пути обратно в дом Хоуи не отрывал глаз от прогноза погоды в газете. Ясно и солнечно.

В этом бренном мире всегда есть шанс однажды столкнуться с пожаром, и ничего не меняется от того, насколько близко тебя подпускал поджигатель, не имеет значения, насколько явно он намекает на то, что собирается сделать.

Американский шарлаховый дуб (scarlet oak) — символ федерального округа Колумбия (с 1960 г.). Осенью листва обретает характерный алый цвет (здесь и далее — прим. пер.).

1 международный фут (Великобритания, США) = 0,3048 м. Соответственно, размер каждого окна приблизительно 60 см высотой и 90 см шириной.

Примерно 90 см.

1 дюйм = 2,54 см. Ширина зубцов в стене, соответственно, составляла около 45 см.

Чуть более 9 м.

Приблизительно 4,5 м.

198 см.

Приблизительно 2–2,5 м.

Клинекс (Kleenex) — салфетки для лица, производящиеся компанией Кимберли-Кларк Корпорейшн (Kimberly-Clark Corporation) с 1920-х годов. В настоящее время такое название салфеток в США стало нарицательным.

Зиплок (ziplock bag) — полиэтиленовый пакет с застёжкой «зиплок» (плотно закрывающийся при помощи входящего в паз рубчика; по названию торговой марки).

Ростбиф — поджаренный кусок говядины, вырезанный из филейной части туши.

«Дэйри Квин» (Dairy Queen) — сеть ресторанов в США, специализирующаяся на сладких блюдах. Основана в 1938 году, в 1998г. приобретена корпорацией Беркшир Хэсевэй (Berkshire Hathaway Inc.).

Читос (Cheetos) — широко известная закуска из хлебных злаков со вкусом сыра. Рецепт разработан в 1948 году. До поздних 1990-х годов в названии бренда присутствовала точка — Chee·tos, сейчас отсутствует.

Имена Хоуи (Howie), Говард (Howard) и Хауэл (Howell) в английском языке пишутся и звучат похоже.

Здесь, по всей видимости, автор использует игру слов, которая продолжается и далее по тексту, т.к. в английском языке слово dream может иметь несколько значений, включая значения «сон» и «мечта». Соответственно, мистер Блэквуд имеет возможность, например, мечтать и спать одновременно, в зависимости от того, что именно автор имеет в виду в конкретном случае.

Французский иностранный легион — войсковое подразделение, входящее в состав сухопутных войск Франции. Комплектуется добровольцами из более 136 наций, которые подписали временный контракт. Ранее легион насчитывал до 35 000 человек, сегодня личный состав сократился до 7700 легионеров.

Eveready — товарный знак батареек производства компании «Эверэди бэттери» (Eveready Battery Co., Inc.).

1 фунт = 453,6 г, соответственно, 5 фунтов = 2 кг 268 г.

Примерно 10 см.

Frisbee — спортивный снаряд, представляющий собой пластиковый диск с загнутыми краями, диаметром 20–25 сантиметров. Диск сделан таким образом, чтобы при его полете создавалась подъемная сила, что позволяет бросать диски на значительные расстояния и с большой точностью.