Виталий Протов ГРЕХОПАДЕНИЕ

Рассказ

Мы с ней были любовниками уже три месяца, и при том что наша связь не грозила перерасти в супружество (что, впрочем, не огорчало ни меня, ни ее), мы плыли по бурной реке страсти, не заглядывая в завтрашний день. Сегодня нам было хорошо, а завтра… кто знает, что будет завтра? Так зачем усложнять себе жизнь? Она уже успела побывать замужем и, видимо, этого опыта ей должно было хватить надолго и отбить охоту к скороспелым бракам. Она предпочитала вести жизнь свободной женщины, хотя свобода ее и была относительной – ограничивалась тем немаловажным обстоятельствам, что она была матерью. Что ж, женщина в тридцать с небольшим лет, даже будучи матерью, вполне может оставаться привлекательной. А она была чертовски привлекательна – я на нее сразу глаз положил, хотя и встретился с ней при исполнении своих профессиональных обязанностей. Профессиональные обязанности у меня врачебные, так что я поневоле оценил ее женские достоинства в гораздо большей степени, чем если бы мы познакомились при других обстоятельствах.

Женщина она, хотя уже и не юная, но импульсивная, а потому склонная впадать в панику из-за пустяков. Она впала в панику, почувствовав как-то вечером боли в сердце. Она тут же вызвала «скорую», и так состоялось наше знакомство – это случилось в день моего дежурства, и, отправляясь по очередному вызову, я даже не подозревал, что еду к своей будущей любовнице.

Боль у нее я снял в одну минуту. Окажись на ее месте кто-нибудь не столь привлекательный, я бы учинил ему или ей головомойку за необоснованный вызов («Может, где-то в городе человек умер, потому что я к нему не успел из-за ваших капризов. Вам не врач, голубушка, вам трахарь нужен!») Но тут я распустил хвост – был внимателен, предупредителен, обаятелен (в меру сил), остроумен и за десять минут завоевал симпатии не только выздоровевшей больной, но и, кажется, ее дочки – длинноногой тринадцатилетней девчонки, этакого гадкого утенка, в котором уже намечались черты будущего лебедя. Что же касается ее мамы, то мы решили продолжить знакомство, и через неделю я уже уложил ее к себе в постель. Впрочем, «уложил» – слишком сильно сказано. Легла она сама, добровольно и по собственному желанию.

Она оказалась любовницей хоть куда – умной, искушенной, страстной. И хотя я в любовных делах далеко не мальчик, но мне она в некоторых вещах могла дать несколько очков вперед. И главным образом потому, что ею владел какой-то исследовательский пыл, желание каждый раз испытывать что-то новое, возноситься на какие-то неизведанные высоты чувства. Она была неутомима и изобретательна в этих поисках, и я поневоле становился соучастником ее исследований, а когда лень одолевала меня, она находила средства подстегнуть мои желания – то вдруг вынимала из сумочки пачку фотографий, одного взгляда на которые было достаточно, чтобы воспламениться, то ставила видеокассету с такими записями, что, наверно, могли бы поднять меня и со смертного одра. Эти видеопленочки были ее коньком. И где она их только доставала – в секс-шопах, что ли? Там была не интернетовская порнуха с неестественными всхлипами, криками и дерганиями на публику, а нечто живое и естественное, а потому и возбудительное. Она от этих просмотров делалась сама не своя. Впрочем, как и я, так что мы становились подходящей парочкой.

Фантазия ее и желание экспериментировать воистину не знали границ. Один раз она явилась ко мне с подружкой, и мы провели ночь втроем. Подружка была довольно хорошенькая, и я не возражал против такого варианта. Новых ощущений было пруд пруди. Правда, я понял, что не рожден для роли восточного владыки, услаждающего себя в гареме, но о приобретенном опыте не жалею. Слава богу, следующий день у меня был свободный – и я мог подольше поваляться в кровати. Молоко надо давать за такие труды.

Поскольку больше экспериментов такого рода она не проводила, я заключил, что при всей остроте ощущений, которые она испытала в тот раз, ее природная ненасытность победила жажду экспериментаторства. Ей, видимо, было невмоготу видеть, как другая получает то, что могло достаться ей одной. Я думаю, она с удовольствием провела бы ночь втроем при условии, что третьим была бы не ее подружка, а какой-нибудь мой приятель. В таком варианте она, получая всю остроту ощущений, ничем бы не ущемляла своих сексуальных аппетитов. Но она, видимо, подозревала, что против такого расклада буду возражать я, а потому предложений от нее на сей счет так никогда и не поступило.

Ах, эти ее вечные поиски наслаждений, неумирающая потребность заставить вибрировать в себе еще одну новую струну, которая прежде молчала где-то в потаенных глубинах ее неуемного женского естества.

Но по большому счету, если забыть о мелочах, мы были вполне довольны друг другом и в ближайшем будущем менять в своей жизни ничего не собирались.

В тот день я вернулся с дежурства уставший как собака – работа в реанимационной скорой помощи не для хлюпиков и не для слабонервных. Я себя не числю ни среди тех, ни среди других, но иногда, приходя домой после дежурства, не чувствую под собой ног.

Завтра выходной – не только у меня, но и у всех: суббота, и мы со Светкой (так ее зовут) с утра договорились ехать за город к каким-то ее знакомым на шашлыки. Утро у меня и у нее начинается не рано – часов в одиннадцать, чтобы выспаться и не зевать во весь рот днем. Предполагалось, что я заеду за ними (она была намерена взять с собой и дочку) около двенадцати, а в час – в половине второго мы будем уже на месте, на даче ее друзей под Зеленогорском.

Я лег на свой бескрайний диван и взял книгу, но не для того, чтобы читать, а чтобы поскорее уснуть. Но я читал страницу за страницей, а сон не шел. Голова была тяжелая, чугунная, прочитанное оседало в ней какими-то неупорядоченными комками. Стрелка часов переползла за полночь и медленно, но неуклонно приближалась к часу. Если и дальше так пойдет, подумал я, то завтра я буду никакой. Я встал, открыл свой докторский саквояж и достал оттуда надежное средство. Оно растворилось в стакане чуть теплой воды, шипя, как кусок карбида. Я выпил это снадобье, снова лег, взял книгу, но сразу же почувствовал, что долго мне ее в руках не удержать. И все же я попытался читать. Сколько мне удастся продержаться против моего испытанного средства – три минуты? Две? Одну?

И вот я погружаюсь в тягучее бытие сновидений. Мне снятся какие-то сны, содержания которых я так и не смогу вспомнить утром. Я ворочаюсь с боку на бок, прогоняю бесов и монстров, которые посещают меня в ту ночь, спасаюсь бегством от каких-то невиданных опасностей, грозящих мне неминуемой смертью, отбиваюсь от них то ли мечом-кладенцом, то ли отстреливаюсь из лазерной пушки, но они наседают, и я уже чувствую, что на сей раз мне не отбиться, на сей раз мне точно конец, потому что вот уже и похоронный звон я слышу – он отдается у меня в ушах, сообщая о том, что мое время истекло. Настойчивый, неумолимый, громкий звон. Такой громкий, что разбудит и мертвеца. И я просыпаюсь. Звонит телефон.

Мне не сразу удается понять, где реальность, где сон. Наконец я с трудом размыкаю веки и смотрю на часы. Половина десятого. Утра – судя по свету, который просачивается с улицы сквозь штору.

Я снимаю трубку и слышу ее голос:

– Кот, – говорит она (так она меня называет, хотя зовут меня на самом деле Константин), – Кот, наши с тобой планы на выходные самым подлым образом разрушены. Звоню тебе с дороги. Меня шеф отправил в командировку в Волхов до понедельника. Вчера вечером сообщил мне сию приятную новость – даже предупредить тебя не успела. Но мало того. У меня Танька заболела. Кот, умоляю тебя, забеги, посмотри, что там с ней. Ничего серьезного, просто у нее вчера была температура. Думала вызвать врача, но тут эта командировка…

Она выпаливает все это как из пулемета, огорошивая меня неприятными известиями. Я уже настроился на поездку, хотя поначалу вовсе не стремился ехать ни в какой Зеленогорск, а теперь она, видите ли, уезжает (Светка работает корреспондентом в одной газетенке, и такие командировки у нее время от времени случаются), оставляя на меня свои проблемы, чтобы не скучал.

Я ворчу потихоньку, но потом отхожу. Что ж, бывает. Начальство не считается с нуждами подчиненных. Она не виновата. Придется отложить развлечения. Я поднимаюсь с постели, готовлю себе холостяцкий завтрак, выкуриваю утреннюю сигарету за чашечкой кофе и постепенно прихожу в свою обычную форму. К половине одиннадцатого я уже, как новенький, собираю свою врачебную сумку – фонендоскоп, тонометр, сую туда пару пачек аспирина и отправляюсь лечить Таньку.

Они открывает мне дверь – растрепанная, в байковом халате поверх ночной рубашки, и стремглав несется назад в постель. Когда я вхожу в комнату, она уже лежит под одеялом. Вид у нее и правда нездоровый – лицо разрумянившееся, горячечное, глаза словно подернулись поволокой.

– Ну, что с тобой, детка? – говорю я.

– Не называй меня деткой, – угрюмо отвечает она (мы на «ты» с первого дня знакомства).

– Я в том смысле, что детка-конфетка, – глупо шучу я и, не давая ей перехватить инициативу, перехожу в наступление. – Ну, давай рассказывай, что с тобой. Стул был? Потела? Моча какого цвета? – я нарочно напираю на физиологические подробности, чтобы сбить с нее спесь. Но она словно не слышит моих вопросов. Лежит, уперев страдальческий взгляд в потолок. – Ты будешь отвечать доктору? – спрашиваю я.

– Это не доктор, а экзекутор какой-то.

Где она только слов таких нахваталась?

– Ну, ладно, – говорю я. – Шутки в сторону. Давай, рассказывай, что у тебя.

– Не знаю, – хнычет она. – Голова болит. Температура. – Она кивает на градусник, лежащий тут же на тумбочке, словно апеллируя к его беспристрастности.

Я достаю тонометр. Давление у нее нормальное. Лучше не бывает. Вставляю в уши трубочки фонендоскопа и останавливаюсь. Доктор не должен испытывать неловкости перед пациентами, но я, видимо, сегодня себя не чувствую доктором. На ее ночной рубашке маленький вырез – едва видны ключицы.

– Ну-ка, переворачивайся на живот, – командую я. Она неохотно переворачивается и, не дожидаясь дальнейших команд, начинает под одеялом задирать на спине рубашку. Когда она заканчивает, я чуть приспускаю одеяло и прослушиваю ее легкие – чистые, ни намека на хрипы. Сердце стучит, как мотор.

Я одергиваю на ней рубашку, натягиваю ей до шеи одеяло, и она совершает под ним манипуляции, призванные вернуть рубашку на свое место. Наконец она переворачивается на спину и смотрит на меня невинными глазами.

– У тебя болезнь, которая в мои школьные годы называлась «воспаление хитрости». Вот только мы по выходным не болели. Зачем тебе это – ума не приложу.

В глазах у нее слезы.

– Я тебе не симулянтка какая, – говорит она. – Мне и в самом деле плохо.

– Да ладно, я пошутил. Извини. Сейчас я тебе дам лекарство. И оставлю еще таблеток. Будешь принимать по три раза в день.

Шведский аспирин – средство безопасное, а иногда и полезное. Я развожу таблетку в стакане воды и даю ей.

– На выпей.

Она берет стакан, пьет, глядя мне в глаза. Смешная девчонка. Нескладная. Гусеница накануне последней стадии метаморфоза. Скоро эта бабочка расправит крылья и полетит.

Она допивает шипучую воду, передает мне стакан, не спуская с меня глаз. Я беру стакан и ставлю его на тумбочку. Она вполне могла сделать это сама. Пальцы у нее влажные, горячие.

– Тебе надо что-нибудь?

Она не отвечает, не сводя с меня взгляда. Меня это начинает доставать.

– Я спрашиваю, тебе надо что-нибудь? Мне уходить пора.

– Надо, – отвечает она хрипловатым голосом.

«Что?» – спрашиваю я ее одними глазами.

И вдруг она протягивает ко мне руки, хватает меня за запястья и начинает нести какой-то горячечный бред. Я не верю своим ушам. Бог ты мой, может, я все еще сплю? Что она несет?

– Миленький, миленький, не уходи, я умру, если ты уйдешь, не уходи от меня, я вся горю, потрогай меня, тебе понравится, потрогай меня всюду, вот смотри, какая я мягкая, упругая, теплая. Если ты уйдешь, я убью себя, я в окно выпрыгну, потому что это невыносимо, это так больно, это так прекрасно. Приди ко мне, миленький, возьми меня. Возьми меня, ты меня полюбишь, я знаю, потому что меня нельзя не полюбить. Я такая…

Нет, я все еще сплю. Мне все это снится. Я трясу головой. Но она продолжает крутить свою горячечную пластинку, от которой у меня голова начинает идти кругом.

– Миленький, хороший мой, ну что тебе стоит, прошу тебя. Мне так плохо. Ты посмотри, какая я, у тебя таких еще не было, потому что я лучше всех. Лучше. Ты сейчас сам увидишь. Убедишься. Я знаю. Ты не уйдешь. Ты не сможешь от меня уйти. Если бы ушел, знаешь, как бы потом жалел. Но ты не уйдешь, потому что ты сам этого хочешь. Я сразу, как тебя увидела, поняла, что хочешь. Я видела, как ты на меня смотрел. Вот, потрогай, как у меня сердце бьется. Потрогай, не бойся. Видишь, какая я мягкая, упругая. Видишь, какая у меня грудь – маленькая, но красивая, как у этой Афродиты. А когда я лежу, она совсем пропадает. Но ты посмотри, какая она у меня, когда я сижу. Вот видишь.

Она мигом стягивает с себя через голову рубашку и снова хватает меня за руки, чтобы я не ушел, хотя я никуда и не иду, мне уже не уйти, потому что теперь я понимаю – уйти невозможно. Я не прощу себе, если уйду. И если не уйду – не прощу.

Ее лихорадочный бред продолжается, хотя в нем уже нет нужды, я уже сдался, я уже готов, правда, что-то еще сдерживает меня – мне остается преодолеть какое-то последнее внутреннее сопротивление, моральное что ли, оно у меня на шее, держит, как поводок – собаку. Так, наверно, ведут себя девственницы: перед последним шагом ими вдруг овладевает нерешительность, страх – ведь вернуться в прежнее состояние будет уже невозможно. А какое оно – новое? Что сулит?

– Миленький, – продолжает бредить она. – Возьми меня. Ну, пожалуйста. Ты не представляешь, как мне это нужно. Господи, ну что ты потеряешь? Чего ты боишься? Я ведь не жениться тебя прошу?

А руки ее ни минуты не остаются без дела – гладят меня, ласкают, трогают. Как выгляжу при этом я – здоровый мужик, которого соблазняет девчонка? Пребываю в подвешенном (чуть ли не в буквальном смысле) состоянии между небом и землей, между сладострастной Сциллой и ханжеской Харибдой. Сижу – локти на коленях, пальцы сцеплены, как Роденовский мыслитель, черт бы меня подрал, но уж никак не деятель, который давно бы уже решился на что-нибудь – то ли ушел бы, хлопнув дверью, а перед этим нашлепав девчонку по заднице, то ли давно уже сделал бы то, что вот-вот начну делать я.

И тут она обвивает меня за шею руками, притягивает мою голову к себе и впивается в меня вампирским поцелуем. Губы у нее жесткие, требовательные – я сдаю еще одну позицию, мне остается немного, еще один шажок до пропасти. Она тоже чувствует это, а потому окончательно от слов – слова ей больше не нужны – переходит к делу. Она отпускает мои губы, и подталкивает мою голову вниз – туда, где холмики ее обнаженных грудей, совсем маленькие, почти незаметные, только по торчащим соскам с огромной ареолой и можно догадаться, что это грудь женщины. Девочки. Дух у меня захватывает от нежности, и я, кляня себя последними словами и теряя голову, трогаю ее сосок губами, ласкаю кончиком языка, а она заходится таким страстным стоном, что я перестаю владеть собой – проваливаюсь в эту бездну наслаждения…

Я чувствую себя так, словно мне в руки попал диковинный цветок, лепестки которого боюсь повредить, правда, сам цветок ничуть не озабочен целостностью своих лепестков – мни их, обрывай, он только еще пышнее расцветает, раскрывается передо мной.

Она оплетает меня стеблями своих рук и ног и не желает отпускать даже на тот короткий миг, который мне нужен, чтобы выйти из нее, перед тем как вонзиться снова.

Какой-то периферийной частью своего сознания я отмечаю, что она уже не невинна. Но мне не до этого. Я утопаю в ее соках. Я ласкаю ее лицо. Веки ее стали такими тяжелыми – ей их не удержать, губы искривлены чувственной судорогой, что в моем представлении никак не вяжется с этой тринадцатилетней девчонкой. Тело ее напряжено так, что, вжимаясь в нее, я чувствую ее ребра. Иногда она заносит руки за голову и вцепляется ими в подушку, отчего ее голова запрокидывается еще больше.

Ее то ли стоны, то ли всхлипы становятся все громче, но это не только голос наслаждения, это крик о помощи, мольба, просьба, требование облегчить ее страждущую плоть, заполнить эту невыносимую пустоту в ее чреве, которая мучает ее, не дает ей покоя.

Она полноводна, как река в паводок, и когда я ныряю в нее, она выходит из своих молочных берегов, затопляя заливные луга своих чресл, распахнутых навстречу моему вожделению. Но вот я, наконец, обессиленный, падаю на нее, а она с жадным всхлипом подается мне навстречу и деловито, словно прачка, выжимает меня всего без остатка.

Мы лежим друг подле друга, на ее лице блаженное выражение, правда, не без хитринки в глазах, за которую я готов ее высечь. Она одержала надо мной победу, но я готов терпеть такие поражения, по крайней мере, так мне кажется в этот миг, пока еще свежи ощущения пережитого и спит зверек, который вскоре начнет грызть меня изнутри. Его зовут то ли совесть, то ли склонность к самобичеванию.

Я не знаю, как вести себя с ней теперь. Она моя любовница – эта девочка, подросток. Но ничего похожего на те чувства, что я испытывал к другим моим любовницам, у меня к ней не возникает, потому что я, несмотря на все случившееся, не могу воспринимать ее всерьез. Я не могу за пять минут изменить мое отношение к ней: только что я разговаривал с ней, как взрослый разговаривает с ребенком, а теперь должен говорить ей слова, какие мужчины говорят женщинам. Ее, видимо, никакие подобные мысли не беспокоят.

– Кто же у тебя был до меня? – спрашиваю я.

– Я вовсе не должна тебе давать отчета, – совсем по-взрослому говорит она. – Я ведь не спрашиваю, кто до меня был у тебя. Хотя я-то кое-что об этом знаю. Ну да ладно, я тебе скажу. Так, один мальчишка-одноклассник. Давно уже – в прошлом году. Его больше нет.

Что значит «нет»? Этот вопрос задаю я сам себе. То ли он ушел из ее жизни, то ли он ушел из жизни вообще. Я уже во все готов поверить. Но на всякий случай ничего я не уточняю. Я лежу с ней рядом, под одним одеялом и не знаю, что мне делать дальше. Я бы встал да ушел, но не могу просто так встать и уйти, не сказав никаких слов. А вот какие слова подходят для данного случая – ума не приложу.

Я лежу и чувствую ее расслабленное тело рядом со своим. Ей хорошо, она ни о чем таком не думает. Она спрашивает:

– Ну, ведь тебе было хорошо, правда?

– Да, – отвечаю я. – Очень.

Вот ведь дрянь. Мало того, что она обманом завлекла меня к себе в постель, она теперь заставляет меня плясать под ее дудку.

Я обвожу глазами ее жилище. Она такая же разгильдяйка, как и ее мамочка. Вещи разбросаны повсюду. Маленький телевизор стоит так, чтобы было видно с кровати. Одна книжная полка. Что там – Гарри Поттер? Несколько томиков в бумажном переплете – женские романы. Так вот на одной полке детство уживается со зрелостью. На той же книжной полке стоит в рамке фотография пожилого человека – он, кажется, улыбается, подмигивает мне. В руке он держит сачок, темноватый зев которого тоже словно бы укоризненно глазеет на меня. Он еще здесь откуда? Этот вопрос я опять обращаю не к ней, а к себе.

Она шевелится под одеялом, прижимается ко мне. Я поворачиваю к ней голову, хочу сказать, что собираюсь уходить, но она перехватывает инициативу и снова заводит свою пластинку.

– Пожалуйста, миленький, ты теперь не можешь просто так уйти, побудь еще со мной. Ведь я тебе понравилась, правда? Ведь тебе было хорошо со мной, ты же сам сказал. Прижмись ко мне. Я тебя буду любить так, как никто тебя не любил. – Говоря «любить» она явно не вкладывает в это слово того смысла, которое вкладывал в него классик, когда писал, скажем «Я вас люблю. Чего же боле?» – Ты еще не знаешь, какая я. Я ведь самая-самая. Может, и не самая красивая, но любить, – (и опять этот глагол не в том, не в значении классика), – меня слаще, чем кого угодно другого, потому что я такая молодая, гибкая, смелая. Потому что я очень хочу…

Судя по всему, она может так говорить, не прерываясь, весь день, и я, чтобы закрыть ей рот, прижимаюсь к нему губами. Это даже не поцелуй, который я все еще не могу себе с ней позволить (вот ведь странности какие!), это естественное движение – так поворачиваешь кран, когда хочешь выключить воду. И ее губы, встретив эту неожиданную преграду, словно недоумевают некоторое время, а потом впиваются в меня, как и в прошлый раз, жестко, по-вампирски, и я чувствую, как снова дает о себе знать моя плоть. Она шарит рукой под одеялом и, найдя то, что ей нужно, заливается хрипловатым счастливым смехом, потому что желание снова наполнило меня. И этот детский смех действует на меня, как красная тряпка на быка. Сейчас она у меня узнает.

Мне еще нужно минуту-другую, чтобы дойти до кондиции, и я провоцирую ее более активные действия тем, что лежу бревно-бревном. Я знаю, это должно раззадорить ее: мысль о том, что ее прелести могут оставить меня равнодушным, ей невыносима, а потому она будет стараться изо всех сил. Нужно отдать ей должное: действует она умело (и где только успела набраться – неужели одноклассник научил?), и через минуту я готов, и теперь мне изображать равнодушие затруднительно. Да я уже и не притворяюсь. Я загорелся, распалился, но все же контролирую себя, отдаю себе отчет в том, что делаю.

А делаю я вот что: я встаю и ставлю ее в позу, в которой, мне кажется, она должна испытывать унижение и которую из всех предпочитает ее мамочка – лицом в подушку. Впрочем, насчет унижения это все только игра моего воображения, потому что она податлива в моих руках, она сама торопится встать так, как нужно мне (и ей) – переворачивается на живот, и задирает свою пятую точку. Черт бы ее и меня драл – я завожусь, как сумасшедший, видя, как расцветает передо мной ее бутон, и просто срываюсь с цепи. Я встаю у края кровати и вонзаюсь в нее, как мясник, и начинаю хлестать, словно бичом, приговаривая про себя: «Вот тебе за воспаление хитрости! Вот тебе за мальчишку-одноклассника! Вот тебе за то, что его больше нет! Вот тебе за твою мамочку! Вот тебе за твое коварство! Вот тебе за…» За что? Я не знаю, за что я ее наказываю – уж не за то ли, что она подарила мне самые сильные ощущения, какие я испытывал за последние годы? Правда, ей это наказание как с гуся вода: она на мое бичевание откликается своими то ли стонами (так наверно кричат подстреленные птицы, потому что боль и наслаждение нередко идут рука об руку), то ли всхлипами, которые в конце концов переходят в какую-то истерическую симфонию – в жизни не слышал музыки слаще.

Наконец и я издаю сдавленный стон – предвестник сладострастного трепета. Ноги у меня подкашиваются – я бы упал на нее, рухнул бы, как боец, пронзенный мечом, но я делаю над собой усилие и, схватив свои брюки, пиджак, рубашку – все, что комом брошено на пол рядом с кроватью, – стремглав устремляюсь в ванную, оставив мою юную любовницу все в той же соблазнительной позе.

Я появляюсь через пять минут, одетый и причесанный. Она лежит, натянув одеяло по самую шею. Я не знаю, что ей сказать. Я вообще не знаю, что мне теперь делать – с ней, со Светкой, с собой.

– Я тебе оставляю лекарство, – говорю я. – Принимай три раза в день. – Я трусливо кладу ладонь ей на лоб – жест доктора, не любовника. Она, видимо, чувствует эту фальшь и залезает с головой под одеяло. Что ж, она, кажется, честнее меня. Но у нее еще все впереди. Я тороплюсь уйти, но все же, еще раз делаю над собой усилие, стягиваю с ее лица одеяло и целую, правда, не в губы (на это меня не хватает) – в лоб, бормочу что-то невнятное и ухожу. Она после моего возвращения из ванной не произносит ни слова.

Я, ругая себя подлецом, соблазнителем малолетних, уголовником, нимфоманом, спускаюсь по лестнице. На улице прохладно – это хорошо, потому что мне нужно остыть. Я сажусь в свою машину, опускаю стекло и давлю на газ. Но воздух плохо остужает – мне никак не прийти в себя, не собраться с мыслями. И тогда я прибегаю к другому средству.

Через двадцать минут я добираюсь к себе домой с бутылкой коньяка в кармане, наливаю две трети стакана и залпом выпиваю. Закуска мне не нужна. Мне теперь нужно лечь и все обдумать. Я ложусь, и через пять минут вырубаюсь, погружаюсь в небытие сна. На сей раз кошмары не мучают меня, я сплю спокойно и, наверно, могу проспать до следующего утра, но меня будит звонок – настойчивый, уверенный звонок в дверь. Я продираю глаза. Кто бы это мог быть? Я никого не жду. Какое-то нехорошее предчувствие щекочет меня изнутри. Я открываю дверь и вижу Светку. «Господи боже мой!» – говорю я себе.

– Откуда ты взялась? – неласково спрашиваю я, продолжая стоять в дверях и загораживая вход.

– Успела сделать все, что было надо. Фотографии, интервью, – она похлопывает по своей сумочке, словно предъявляя мне доказательство проделанной работы. – И вернулась. Ну, долго ты будешь держать меня в дверях? – спрашивает она.

Я неохотно делаю шаг в сторону. Этого мне только не хватало. Меньше всего мне хочется теперь видеть ее. Сказать ей все, что ли? Нет, не могу, язык не поворачивается. Она проходит в комнату.

– Ну, как ты тут? – (Я молчу.) – Знаешь, я перекушу, если ты не против. Голодная, как акула, – говорит она и удаляется на кухню, а я снова принимаю горизонтальное положение, лихорадочно пытаясь сообразить, что же мне делать дальше. Судя по всему, придется плыть по течению – ничего конструктивного в голову не приходит, кроме каких-то маниловских мыслей, вроде: уснуть бы и проснуться, когда она уйдет или испарится каким-либо образом. Никуда она не уходит и не испаряется. Через десять минут она возвращается и садится рядом со мной на диван. Я отодвигаюсь, чтобы не чувствовать ее горячего бедра, но она понимает мое движение иначе, ей кажется, что я освобождаю для нее место, и она укладывается рядом со мной. Некоторое время она лежит, не двигаясь, но больше десяти секунд ей не выдержать.

– Как ты тут у меня? – спрашивает она и учиняет мне проверку. – Ух, как у нас тут все плохо, – говорит она.

– Я себя неважно чувствую, – бормочу я слабым голосом.

– Уж не от Таньки ли заразился? – спрашивает она, измеряя меня насмешливым издевательским взглядом. Я молча произношу что-то непечатное. Она продолжает трудиться, пытаясь привести меня в нужное ей состояние, но я лежу, словно мертвый. – Ну, ладно, – говорит она, – придется прибегнуть к более действенному средству.

Она встает, на ходу сбрасывает с себя юбку, оставаясь в колготках, трусиках и полупрозрачной блузочке, достает свою сумочку, выуживает оттуда видеокассету и заправляет ее в магнитофон. Вооружившись пультом, она снова укладывается рядом со мной. Вспыхивает экран, на нем – пара, занимающаяся любовью. Скосив глаза на Светку, вижу ее завороженный взгляд. Она прикусила губу и смотрит во все глаза, все больше наливаясь своим хищным желанием. Парочка на экране старается во всю – старается для себя, не для зрителей, и тем сексуальнее эти кадры. Крупным планом – лицо женщины, подрагивающее в ритмичных движениях, и нарастающие в такт им стоны. Я закрываю глаза. Слышу, как Светка, чертыхнувшись, манипулирует пультом. Я лежу с закрытыми глазами. Картинка на экране, судя по всему, изменилась, потому что я слышу новые звуки – это тоже стоны сладострастия, но уже другой женщины. Голос чуть хрипловатый, но какой-то детский. Я лежу, не открывая глаз. Голос кажется мне знакомым, словно я где-то уже слышал его. Я слышу, как сопит рядом со мной Светка – ее заводит происходящее на экране, а я лежу словно труп в морге и только слушаю. До чего же знакомый голос, похожий на крики подстреленной чайки. Я слышал его совсем недавно. Вдруг мороз подирает у меня по коже, и я открываю глаза… Я вскакиваю, словно меня кипятком окатили: на экране я и Танька, она лежит, уткнувшись головой в подушку и выставив мне свою пятую точку, которую я охаживаю под Танькины сладострастные всхлипы.

Несколько секунд я пребываю словно в нокдауне, потом сознание возвращается ко мне, я вспоминаю немудреную обстановку Танькиной комнаты – кровать, книжная полка с десятком книг, фотография улыбающегося человека с сачком, открытый зев которого словно бы смотрит на меня… И тут я начинаю понимать. Вот, значит, куда завела ее эта неуемная жажда сладострастия. Она и дочку готова использовать в своих экспериментах-поисках! Вот, значит, как – снимает своих любовников в постели с дочуркой, а потом получает от этого какой-то извращенный кайф.

Я перевожу взгляд на Светку – глаза ее лихорадочно блестят. Но она ошиблась. Эта пленочка произвела на меня совсем не то впечатление, на которое она рассчитывала. Я все больше загораюсь праведным гневом.

– Как ты могла?! – кричу я ей. – Сука!

Выражение ее лица меняется. Она откашливается и говорит:

– Ну, ты-то ведь смог…

– Ты… ты меня подставила, вместе со своей дочуркой. Хороша парочка. И давно ты ее эксплуатируешь?…

– Что ты кипятишься-то так? – спрашивает она.

– Как ты могла?! – снова кричу я. – Мать!

– Знаешь, не тебе это говорить… – Она, видимо, еще не может понять, что между нами теперь все кончено, она думает, что я проглочу это, успокоюсь и лягу к ней в постель.

– Сука! – снова кричу я. – Убирайся отсюда! Сука! Сука! Сука…

Сердце у меня колотится так, что отдается в голове. Я слышу какой-то звон, настойчивый, тягучий. Звон и стук в голове. Стук и звон, звон, звон. У меня, наверно, приступ какой-то начался от всех этих дел.

Я не могу понять, что происходит.

Звонок звенел все настойчивее. Наконец я продрал глаза. Я лежал на своей постели, сквозь штору в комнату пробивался дневной свет. Звонок смолк. Я вскочил на ноги и отдернул штору. За окном светло, солнце – там, где я привык его видеть, просыпаясь по утрам. «Черт возьми!», – сказал я себе. В голове у меня тяжесть. «Черт меня подери!» – снова чертыхнулся я. «Господи ты боже мой», – никак не мог успокоиться я. На диване у подушки лежала книга, которую я мучил вчера, пытаясь заснуть. Я рухнул в кресло. За окном стояло субботнее утро. Мы со Светкой договаривались сегодня ехать к ее друзьям за город на шашлыки.

Я снова услышал звонок телефона и потряс головой, прогоняя наваждение. Мне внезапно стало легко и радостно, словно камень с души свалился. Звонок телефона. Я подошел к телефону, снял трубку и услышал Светкин голос.

– Кот, – сказала она, – наши с тобой планы на выходные самым подлым образом разрушены. Звоню тебе с дороги. Меня шеф отправил в командировку в Волхов до понедельника. Вчера вечером сообщил мне сию приятную новость – даже предупредить тебя не успела. Но мало того. У меня Танька заболела. Кот, умоляю тебя, забеги, посмотри, что там с ней. Ничего серьезного, просто у нее вчера была температура. Думала вызвать врача, но тут эта командировка…

Я тяжело опустился на стул.