Сегодня 20 апреля 1796 года. Я сижу в кабинете своего родового замка в Боденвердере, что в Нижней Саксонии, передо мною чистый лист бумаги, и я размышляю: с чего мне начать мои мемуары. С детских лет? Со смерти моего батюшки, которая случилась, когда мне было четыре года отроду? Нет, не буду уделять слишком много места моей скромной персоне, а начну с того судьбоносного события, которое положило начало моей умопомрачительной карьере. Как это нередко бывает, толчком к великому стало происшествие малозаметное. Это было даже не происшествие, а письмо, которое я прочел ноябрьским утром 1737 года в замке Вольфенбюттеля, где Его милость герцог Карл любезно показал мне сие послание, сыгравшую столь важную роль не только в моей жизни, но, без малейшего преувеличения, и в судьбах мира. (Ах, барон, не торопи события, всему свое время, а настанет ли время рассказать о том, что жжет твое сердце, пока еще не дано знать ни тебе и никому другому. Молчание золото, как говорится в русской пословице. Поэтому я пока замкну уста во всем, что касается деликатной части моей истории.) Впрочем, с годами я проникся уверенностью, что само Провидение водило рукой несчастного, писавшего это послание.

Итак, письмо, которое мне позволил прочесть Его милость:

Если мой любезный читатель не осведомлен о «матримониальной подоплеке» и о «надежде на будущие блага», упомянутые в письме, то позволю себе ввести его в курс событий, в водоворот которых оказался вовлечен и я. Водоворот этот в скором времени должен был снести несчастного герцога Антона Ульриха с вершин власти в самое жалкое и низменное положение. Бедный герцог стал игрушкой в руках судьбы, той самой судьбы, которая вела меня, и той, которая ждала Российскую империю.

Императрица российская Анна Иоанновна, племянница Петра Первого, не имея собственных детей, была крайне озабочена вопросом престолонаследия (в то время мне это, конечно, не было известно – я пишу о тех событиях и обстоятельствах с высоты моих сегодняшних знаний и опыта), а потому затребовала к себе Анну, дочь своей родной сестры Екатерины Иоанновны, имевшей дочь от Карла Леопольда, герцога Мекленбург-Шверинского, приходившуюся ей, естественно, племянницей. Брак Екатерины и Карла, как говорят, был несчастливым, а потому Екатерина вместе с четырехлетней дочерью вернулась в Россию в 1722 году, где одно время даже рассматривалась как возможная претендентка на российский престол.

Однако судьба сложилась иначе, и на престоле оказалась ее младшая сестра, бездетная Анна Иоанновна, которая и назначила со временем своей престолонаследницей племянницу – в православии принявшую имя Анна, а от рождения звавшуюся Елизавета Катерина Кристина.

Герцог Антон Ульрих был еще в 1733 году вытребован императрицей в Россию как предполагающийся супруг наследницы, в каковом качестве он и пребывал, исполняя некоторые государственные функции, о которых читатель уже осведомлен, прочтя предпосланное сей исторической справке письмо.

Да простит меня читатель за это историческое отступление, но боюсь, что без него было бы непонятно дальнейшее мое повествование, в котором, дай бог, не останется неясностей, ежели будет мне суждено довести его до конца и судьба не распорядится иначе.

Итак, герцог Брауншвейга-Вольфенбюттеля-Беверна Карл направил меня в далекую Россию к своему брату, которого тогда ждало блистательное будущее, а потому я с радостью ухватился за протянутый мне самой судьбой перст и в тот же день собрался в дорогу, не дожидаясь напарника – второго пажа, о котором писал герцог из России.

Я, однако, не стал спешить, решив по пути познакомиться с германскими землями, а случится – и с их владетельными хозяевами. Мы, Мюнхгаузены, – род знатный, многие сочтут за честь сидеть с нами за одним столом, но, конечно, на короткое знакомство с королем, скажем, Пруссии рассчитывать мне не приходилось. А потому в Берлине я не задержался – лишь заночевал на постоялом дворе, а на следующее утро тронулся дальше.

Путь мой лежал через Штеттин и Западную Пруссию в Кенигсберг, а там, как мне уже было известно, открывались необъятные просторы Российской империи. Я хоть и торопился в эту неизвестную и соблазнительную страну, но душа моя при виде старинных германских городков и замков тянулась к ним. Я знакомился с хозяевами, набирался впечатлений. Иногда сердился. Иногда смеялся.

Некая маленькая немецкая принцесса лет восьми при виде меня топнула ножкой и сказала своей матушке:

– И не такой уж он красавец, этот ваш барон!

Мы с ее матушкой рассмеялись.

– Беги в сад, озорница, – сказала ей матушка. – Видали вы ее – от горшка два вершка, а уже о женихах думает.

В другом замке юная герцогиня строила мне глазки и, видимо, не разделила бы мнения маленькой принцессы насчет моей внешности.

В третьем я даже задержался на лишний день, потому что дочь хозяина, статная красавица, так румянилась, кидая на меня томные взоры, что я чуть было не наделал глупостей, которые имели бы для меня, для нее и для всего мира непоправимые последствия... Мне с лихвой хватило подобных глупостей в дальнейшей жизни.

Дорога или судьба вели меня – не знаю, но путь мой был предопределен, как и та миссия, о которой в то время не догадывались ни я, ни герцог Карл, ни Его милость герцог Антон Ульрих... Но здесь я должен замкнуть уста, потому что долг мой в том, чтобы хранить молчание и тайну, о которой некому сообщить миру, кроме меня. Впрочем, та же злодейка-судьба заставляет меня, с одной стороны, жаждать этого шанса разомкнуть уста и поведать о некоторых обстоятельствах моей жизни, но, с другой стороны, я понимаю, каким образом может быть дана мне эта свобода и не хочу приобретать ее столь дорогой ценой.

Не буду более останавливаться на моем пути до границы Российской империи. Скажу лишь, что был он много короче, чем тот путь, что проделал я от границы до Петербурга, где ждал меня Его милость.

О том, что я оказался на границе, догадаться было нетрудно по открывшимся моим глазам бескрайним просторам, покрытым снежной пеленой, и по черно-белому шлагбауму с будкой, у которой стоял навытяжку часовой с усами такой длины, что они стелились по его шинели, доходя до коленей.

Часовой спал, но, когда я попытался стряхнуть снег с его усов, открыл глаза и, сурово уставясь на меня, спросил:

– Чего изволите?

– Дела неотложные требуют моего скорейшего прибытия в Петербург, – проговорил я. – Позвольте пересечь границу.

– Никак нельзя, – ответил солдат. – Доложу по начальству.

Он подошел к незамеченной мною поначалу пушке, присыпанной снежком, забил заряд в жерло, запалил фитиль и с криком «Пли!» поджег порох. Пушка выстрелила со страшным грохотом, конь мой встал на дыбы и дико заржал. Солдат приложил руку к виску.

– Таперича надо ждать, – сказал он.

Ждать пришлось довольно долго – солнце успело взойти и зайти три раза.

Солдат продолжал стоять, не шелохнувшись, охраняя границу, а я, чтобы не замерзнуть, ходил кругами у будки.

– Нельзя ли пальнуть еще раз? – спросил я, немного утомившись ожиданием, на что солдат ответил:

– Никак нельзя. Пока нового ядра не привезут – чем пальнешь?

К концу четвертого дня – надо сказать, что солдат все это время стоял недвижимо, и лишь ледяные усы росли у него с каждым днем – появился поезд из десяти саней и двух карет. С саней пососкакивали солдаты, распахнули дверцы остановившихся карет – из одной и из другой вышло по офицеру в аксельбантах поверх меховых шуб.

Имен их я не запомнил, но один представился начальником пограничной охраны, а другой – из охраны таможенной. Я сразу же назвал себя и сказал, что следую по срочнейшему, не требующему ни малейших отлагательств делу в Санкт-Петербург.

Офицеры оживились и заверили, что быстрехонько меня пропустят, только выполнят соответствующие формальности, вытекающие из их положения. Я с облегчением вздохнул, а солдаты принесли с саней две скамьи и два стола, за которые уселись их начальники.

Все и в самом деле было завершено быстро. Первым меня подозвал офицер пограничной охраны и предъявил мне бумагу, прочитав которую я узнал, что пересекаю границу в сопровождении оруженосцев и челяди в количестве пятидесяти душ, за что с меня подлежит уплате в казну две тысячи золотых рублев, а ежели таковых у меня не имеется, то казна готова принять талеры или гульдены или любую другую валюту, имеющую хождение в неметчине.

У меня от такой наглости перехватило дыхание, но не успел я даже выдохнуть, как увидел, что число челяди и оруженосцев в бумаге увеличилось до семидесяти душ, а подлежащая уплате пошлина возросла на пятьсот рублев.

Я сказал, что буду жаловаться императрице, но голубые глаза офицера, даже не моргнув, смотрели на меня прежним неумолимым, холодным взглядом. Тогда я сказал, что не имею таких средств, на что офицер ответил, что казна может удовлетвориться и меньшей суммой при обоюдном добровольном согласии.

Скрепя сердце я достал из кошелька десять золотых талеров и положил на стол. Офицер попробовал одну монету на зуб и удовлетворенно заключил, что пограничная охрана не усматривает никаких препятствий для моего въезда в пределы Российской империи.

Такая же сцена повторилась и у другого стола, с той лишь разницей, что в переданной мне бумаге значилось, будто я следую в Россию с десятью возами товара. Казна и на сей раз удовлетворилась десятью золотыми талерами.

Так я стал беднее на двадцать золотых монет, но зато был пропущен через границу, чем не преминул воспользоваться, тут же поскакав во весь опор.

На ночлег я остановился в ближайшем городке, до которого скакал без передышки пять дней, еще раз убедивших меня, что российские просторы бескрайни, как сами небеса.

Я остановился на ночлег в постоялом дворе напротив дома городской управы, в котором по поводу дня тезоименитства супруги почтенного градоначальника давался бал. Был приглашен и я в качестве почетного заезжего гостя. К сожалению, а может, и к счастию, я валился с ног от усталости после долгой скачки, а потому отказался от столь любезного приглашения.

Нужно сказать, что нумер мне был выделен на втором этаже, и из моего окна открывался вид прямо на дом, в котором давался бал, – это трехэтажное каменное сооружение поражало своей основательностью и витиеватостью декора, украшавшего его. В окнах мелькали тени собравшихся. Я было пожалел о том, что отклонил приглашение, но усталость тут же смежила мне веки, и я уснул крепким сном.

Не знаю, сколько я проспал – час ли, два, но только по прошествии некоторого времени я был разбужен громкими криками. Вскочив с постели и выглянув в окно, я увидел, что соседний дом охвачен огнем. Из окон первого этажа рвалось пламя, а на плоской крыше собрались несчастные гости, которых ждала неминуемая смерть либо в огне, либо при падении, так как сооружение сие имело высоту столь внушительную, что прыжок с крыши грозил такой же верной гибелью, как и языки разбушевавшегося пламени.

Дамы на крыше громко визжали и простирали руки. Мужчины крепко ругались, забывая о присутствии нежных дамских ушек. Что было делать? Я, несмотря на молодость, уже славился умением принимать мгновенные и правильные решения. Наитие подсказало, как мне должно поступить, и я опрометью бросился на крышу постоялого двора, в котором нашел приют. К счастию, две крыши по высоте оказались почти одинаковыми. Вернее, крыша горящего дома была немного выше, но то оказалось даже кстати.

– Всем дамам немедленно раздеться! – крикнул я громовым голосом, чем вызвал замешательство среди несчастных. – Это ваш единственный способ остаться в живых! – добавил я. – Немедленно обнажайтесь донага, и я гарантирую вам спасение.

После таких моих слов среди дам началось движение – полетели вниз соболиные меха, бархатные наряды и более интимные детали дамских туалетов. Я тоже не терял времени даром – стащил с себя наскоро натянутые штаны и обнажил мое орудие, которое в присутствии столь многочисленных прелестей на соседней крыше заволновалось и пришло в движение. Я же сел на край крыши, свесив ноги вниз и лицом к терпящим бедствие. Я поедал глазами обнаженные тела, а восстание моей плоти продолжалось, и вскоре я, к радости несчастных, уже мог достать ею до края соседней крыши. Мое естество легло аккурат в водосточную выемку, где его тут же для вящей надежности ухватили нежные женские руки.

– По одной зараз! – крикнул я, и сразу же обнаженные ягодицы первой из дам, которой, как я узнал впоследствии, оказалась супруга градоначальника, коснулись моего твердого, как гранит, естества и заскользили вниз – вот тут-то и пришлась кстати разность в высоте крыш. Милая дама через мгновение уже была в моих объятиях, но у меня хватило времени лишь на то, чтобы поцеловать ей ручку, оттолкнуть подале от края и крикнуть: – Следующая!

И снова атласная кожа соблазнительных ягодиц прижалась к моей плоти и заскользила ко мне.

Мне приходилось преодолевать себя, чтобы не впасть в соблазн и не уединиться с одной из этих прелестниц в моем нумере.

Раз за разом принимал я на своей стороне спасенных дам, целовал их испачканные сажей ручки и посылал к чердачному окну. Принимая очередную даму, я отвлекся, и в этот момент почувствовал прикосновение к моему естеству на той стороне чего-то непохожего на прежние нежные касания филейной спелости моих подопечных.

Бросив взгляд на соседнюю крышу, я увидел, что дам там боле не осталось, но по проторенному ими пути готовы двинуться особы мужеского пола.

Не могу сказать, что я желал им зла, напротив, я был бы рад участвовать в их спасении, но трудно бороться с природой – в отсутствии естественного возбудителя мое орудие обмякло, и несчастный, уже готовый отпраздновать свое чудесное спасение, свалился с крыши на твердые камни и остался там лежать недвижим.

Я не стал дожидаться дальнейшего развития событий на крыше – исход был ясен, – и поспешил следом за дамами, которые шумной стайкой толпились в коридоре, прикрывая руками срамные места...

Нет, не стану описывать того, что случилось после. Вернее, того, чего не случилось. Не буду говорить о постигшем меня разочаровании. Все дамы были чрезмерно возбуждены, и радость спасения, с одной стороны, а с другой, волнение за несчастных мужей, оставшихся на крыше, не допустили развития ситуации в том естественном ключе, в котором она развилась бы, не будь сих отягчающих обстоятельств (ох, не случайно сорвался с моих уст сей судебный термин). Правда, к счастию, тут прибежали люди с высокими лестницами, по которым все остававшиеся на крыше горящего дома были безопасно спущены на землю, где смогли присоединиться к своим женам, уже успевшим к этому времени облачиться в свои бархатные наряды и меха.

Я же, чувствуя ненужность в этом празднестве, удалился в свой нумер в надежде выспаться и с утра пораньше отправиться в путь, который, как я правильно предполагал, займет у меня немалое время.

И действительно, после всех трудов я уснул как убитый и проснулся позднее, чем собирался, – на улице было уже светло, и я давно должен был бы находиться уже в пути.

Однако судьба распорядилась иначе.

Не успел я одеться, как ко мне в нумер, даже не постучав, ворвались солдаты, которые без лишних слов и малейшего сопротивления с моей стороны (кое, как я справедливо полагал, было бесполезно и лишь ухудшило бы мое положение) скрутили меня и повели прочь.

– Куда? – вопрошал я своих молчаливых конвоиров, но те не удостаивали меня ответом.

Однако вскоре это выяснилось.

Отвели меня к полицмейстеру, который в одном лице являл собой и городского судию. Тот окинул меня невидящим взглядом и проговорил:

– Подсудимый, вы, – он оглядел мое платье, – будучи лицом немецкой национальности, – (что, видимо, усугубляло мою еще неведомую мне вину), – совершили преступление в виде смертоубийства подданного Ее императорского величества, дворянина и отставного капитана гвардии Петра Рукосуева.

– Позвольте... – сказал было я, но меня тут же остановили:

– Молчать, когда вас не спрашивают! Суд не находит законных оснований для предоставления вам слова! Свидетели, показывайте...

Толпа свидетелей, в которых я теперь с недоумением начал узнавать вчерашних страдальцев, чуть не ставших жертвами пожара, загудела в один голос:

– Он – убивец! Настоящий убивец и есть – сбросил, немчура проклятая, нашего Петрушу с крыши, а тот лбом прямо об камень. Судить его!

– Суду ясен состав преступления, – проговорил полицмейстер. – Подсудимый, вам есть что сказать в свое оправдание?

– Ваша честь... – начал было я, но был тут же прерван:

– Молчать, когда я вас спрашиваю! Суд не находит законных оснований для оправдания. Ваши оправдания бесполезны и лживы. Нашим милостивым судом именем Ее величества императрицы обвиняемый приговаривается к двадцати годам каторги. Заковать его в железа и отправить по этапу.

– Извольте только известить герцога! – в отчаянии прокричал я.

Судья смерил меня взглядом.

– Какого такого герцога?

– Его милость герцога Антона Ульриха Брауншвейгского, жениха Анны Леопольдовны, объявленной наследницей императрицы.

Последовала пауза.

– Кто здесь посмел назвать имя Его милости герцога? – севшим голосом проговорил наконец судья.

– Это я, ваша честь, Иероним Карл Фридрих барон фон Мюнхгаузен. Я следую в Петербург по срочному вызову Его милости герцога, о чем имею надлежащие бумаги.

Последовала еще одна пауза. Наконец судья произнес еще одну речь:

– Ввиду вновь открывшихся обстоятельств суд постановляет признать барона фон Мюнхгаузена невиновным, свидетелей подвергнуть штрафу, пожарных выпороть и впредь проводить всякого рода ассамблеи лишь при свете дня, дабы не подвергать опасности огня здания, а людей – гибели.

Судья шарахнул судейским молотком по столу, давая знать, что суд закончен. Потом он обратился ко мне, натянув на лицо самую любезную из возможных на нем улыбок.

– А вам, милейший барон, я выпишу подорожную, чтобы вы беспрепятственно добрались до пункта назначения. Кроме того, я приглашаю вас, нашего дорогого гостя, сегодня вечером на ассамблею, которую мы соберем в вашу честь и во славу императрицы и Ее наследников.

Я поблагодарил полицмейстера-судью за подорожную, но от приглашения отказался под тем предлогом, что спешу и, хотя и был бы рад провести время в столь благородном обществе, но должен немедленно седлать коня.

На сем мы расстались, вполне довольные друг другом, и я и в самом деле поспешил в путь, даже не догадываясь, как со временем отзовутся мои подвиги в этом городе.

С годами я узнал, что ни одно деяние не проходит бесследно, доброе ли, злое ли – оно возвращается к нам подчас самым неожиданным образом. Но об этом у меня еще будет случай рассказать тебе, мой терпеливый читатель. А пока в путь.

Я скакал без передышки три дня, и лишь на четвертый на горизонте появился городок, при виде которого я стал еще пуще погонять коня и вскоре оказался на городской окраине, где при виде первого же городового попросил проводить меня к градоначальнику. Памятуя о неприятных событиях, в результате которых я чуть не оказался на каторге, я решил немедленно по прибытии представляться властям, дабы избежать подобных казусов в будущем.

Подорожная и письмо герцога возымели нужное действие, и я был принят градоначальником, молодым еще человеком невысокого росточка, но с повадками римского патриция. Он принял меня в своем громадном кабинете, где у него был специальный стул с высоким сиденьем. Чтобы усесться на него, градоначальник ловко запрыгивал на ступеньку высотой около фута, а уже с нее не менее ловко перебирался на высокий стул, сидя на котором он казался ничуть не ниже меня, а я ростом, как мне потом говорили многие, почти не уступал самому Петру Алексеевичу, императору российскому, почившему в бозе за тринадцать лет до моего прибытия в Петербург.

Градоначальник хоть и был ростом мал, но во всем остальном удал. Правда, его чрезмерная склонность к философствованиям сразу же отвратила меня от этого в остальном благороднейшего человека. Мы, Мюнхгаузены, вояки, нам испокон веков был мил звон мечей, а не речей. Но я из долга вежливости выслушивал рассуждения низкорослого градоначальника.

– Истина есть та же ложь, только вывернутая наизнанку, – сообщил он, заглядывая мне в глаза и явно ожидая моей реакции. Но мне нечего было ответить на это. – И точно так же можно утверждать, что ложь есть вывернутая наизнанку истина, – добавил он.

Он был явно доволен собой, потому что, соскочив со своего стула, он важно обошел два круга по комнате, заложив руки за спину и задумчиво задрав голову, после чего в два прыжка снова уселся на свой стул и, подперев подбородок согнутым в крючок указательным пальцем, взыскующе уставился на меня. Но я по-прежнему молчал, ожидая, когда разговор перейдет на любезные моему сердцу темы кавалерийской атаки или тактики осады замков. Однако вместо этого градоначальник разразился очередной мудростью:

– Свобода есть наиболее рабское состояние души и тела. – Глаза его загорелись, видно было, что сия мысль была одним из любимейших его коньков, что он и подтвердил, начав распространяться на эту тему.

Из его рассуждений выходило, что свободный крестьянин вынужден заботиться о хлебе насущном, тогда как тот же крестьянин, пребывающий в рабстве, свободен от этих забот, ибо все их берет на себя его хозяин.

Я едва сдерживал зевоту, но градоначальник не унимался:

– Я бы хотел с вами обсудить судьбы Российской империи в свете реформ, предпринятых Петром Алексеевичем и его достойнейшей племянницей и продолжательницей императрицей Анной Иоанновной.

На это я ответил, что не в моих правилах обсуждать судьбы того, на что я не могу влиять, к тому же предмет этот мне малознаком.

– Поверьте, мой дорогой, – доверительно придвинувшись, признался мне градоначальник, – с предметом сим я тоже знаком поверхностно и, как и вы, не имею на него ни малейшего влияния, о чем говорю, не испытывая никакого ущемления самолюбия, поскольку претендовать на какое-то влияние при живой императрице было бы по меньшей мере глупо. Но дабы не получить умственных пролежней, мы должны мыслить каждодневно.

Я вежливо прикрыл рот рукой, чтобы мой хозяин не заметил зевоту, которая таки распахнула мой рот.

В это время за окном чирикнула птичка, почуяв, что не за горами весна, и градоначальник, задумавшись на мгновение, окунул гусиное перо в чернильницу и что-то быстро начертал на листе бумаги. Потом, посмотрев на меня одухотворенным взглядом, но со снисходительностью Сократа, наставляющего нерадивого ученика, проговорил:

– Чирикать лучше, чем не чирикать.

Разговор наш продолжался в таком духе еще часа три, покуда мой гостеприимный хозяин наконец не заметил мою усталость и не предложил мне отправиться на покой.

Я искренне поблагодарил его и известил, что завтра же с утра должен буду, к сожалению, отправиться в путь – неотложные дела ждут меня в Петербурге.

Услышав это, он сказал:

– Хочу предупредить вас, мой любезный друг... Следующий на вашем пути – губернский город N., и губернатором там вот уже тридцать лет состоит благороднейший из россиян... – Он улыбнулся. – Что греха таить, мы все не ангелы и, если видим, что где-то что-то плохо лежит, не забываем о своих малых нуждах. Но у него лежит плохо все.

Я вопросительно посмотрел на градоначальника.

– Понимаете, мой любезный друг, он действительно украл все, проявив выдающиеся способности на этом поприще. Желаю вам спокойной ночи.

С этими словами он удалился, а в комнате появился лакей, который отвел меня в отведенные мне покои.

Следующим утром, как только забрезжил рассвет, я был уже в седле. Путь мой лежал через губернский город N., о котором меня предупреждал малорослый градоначальник, хотя смысл его предупреждения оставался для меня пока туманным. Однако вскоре я вполне понял, что тот имел в виду, когда из свойственной ему деликатности выразился на сей счет столь неопределенно.

Что меня ждало в славном городе N. и к чему мне следовало готовиться, стало ясно лишь на ближних подступах к городу.

На утро седьмого дня безостановочной скачки (читатель уже осведомлен о бескрайности российских просторов) я увидел то, что, видимо, и должно было являться городом N., потому что никаких других городов в этом месте на карте, по коей я ориентировался, не значилось.

Очертания города на горизонте имели довольно странный вид, поскольку, если меня не обманывали глаза, весь город, несмотря на свой губернский статус, состоял из двух-трех сооружений, впрочем, довольно внушительных.

Когда к середине дня я приблизился к городу настолько, что мог с уверенностью сказать: нет, мои зоркие глаза меня не обманывают, я уже был абсолютно уверен, что город и в самом деле состоит из двух зданий, одно из которых было величественным храмом, какому могла бы позавидовать любая европейская столица, а другое – не менее величественным домом со всевозможными хозяйственными пристройками, оказавшимся домом местного губернатора, исполнявшего также функции градоначальника.

Не знаю насчет всей губернии, но начальствование в таком городе показалось мне занятием курьезнейшим, поскольку городок этот поражал меня полным отсутствием чего бы то ни было, если не считать уже упомянутых мною дома самого городского головы и громадного храма напротив. В остальном же здесь не было ничего – ни каких бы то ни было зданий, ни дорог, ни фонарных столбов, ни даже будок для караульных. Недаром голова города, в котором я останавливался неделей ранее, сияя обворожительной улыбкой, поведал мне, что хотя и сам он не без греха и если что под руку попадет, то не преминет прибрать, то соседний градоначальник украл все, что можно, и теперь присматривается к владениям соседей. Теперь я понял, что слова его нужно было понимать в буквальном смысле: местная власть и в самом деле украла все, причем сделала это с такой ловкостью, что и следа похищенного не осталось.

Я предъявил градоначальнику документы и представился как знатный иностранный путешественник, барон, спешащий в Петербург, но по пути желающий повидать местные достопримечательности.

Городской голова был невысок, крепкого сложения и абсолютно плешив – принимал он меня в домашней обстановке, без парика, но тем не менее я не имел возможности лицезреть эту совершенно голую голову (о том, что она гола я узнал, когда градоначальник снял на мгновение свой картуз, с которым не расставался, видимо, даже в постели, и я в залоснившейся в пламени свечей лысине увидел свое собственное отражение. Сей градоначальник тоже был невелик ростом, а поскольку меня Господь статью не обидел, я смотрел на моего хозяина сверху вниз, и факт его плешивости не остался мною незамеченным).

Градоначальник рассыпался передо мной в улыбках и вежливостях, однако стол к позднему обеду – до которого мне пришлось еще выслушать его рассуждения на разные темы и совершить экскурсию по обширному хозяйству, – накрыл довольно скудный, заставив меня призадуматься: то ли хозяева при всем своем богатстве (а дом поражал роскошествами) и себе отказывают в еде, то ли хотят сэкономить на госте.

Вела все это хозяйство его жена, а сам он, как он сообщил мне, улыбаясь от уха до уха, питает склонность лишь к пчеловодству, и кабы не служебные обязанности, с пасеки бы не выходил.

Жена его и в самом деле заправляла хозяйством – огромная, как бегемот (сей африканский зверь был мне знаком по изображениям, кои я видел, разглядывая иллюстрированные фолианты в библиотеке герцога Брауншвейгского), она тяжело шагала по дому, каждым своим шагом грозя проломить пол и провалиться под землю. Дворня спешила угодить хозяйке и опрометью бросалась исполнять все ее распоряжения. Впрочем, дело тут, наверно, было не в самом желании угодить, а в страхе, который они испытывали перед этим грозным управителем в юбке.

Прежде чем налить мне перед обедом по русскому обычаю чарку горькой, хозяин вдруг посерьезнел и спросил меня, не англичанин ли я часом. Я его заверил, что мы, Мюнхгаузены, происходим из Нижней Саксонии и в Англии никто из нас отродясь не бывал.

На лице градоначальника появилась гримаса облегчения – именно гримаса, потому что у него было очень странное лицо, похожее на ожившую оладью.

Я поинтересовался, чем был вызван его вопрос. Он ответил, что сызмальства терпеть не может англичан. Что ихняя, мол, королева Лизаветка отказала царю-батюшке Иоанну Васильевичу, когда тот, сердешный, снизошел до нее, сделав ей предложение руки и сердца. Она на седьмом небе должна была быть от счастия – такую честь ей оказали, а она, мол, свою аглицкую спесь напоказ выставила. Не пойду, сказала, за царя русского, мне и так хорошо. И хотя с тех пор уже минуло полтора века, но он, градоначальник, до сего дня не может простить этого англичанам и до конца своих дней (который, впрочем, благодаря крепости его здоровья и духа в ближайшие годы никак не предвидится) будет питать сие чувство к неблагодарному народу островитян, проявившему такое небрежение к великому государю, да воздастся им за это полной мерой.

(Возвращаясь назад, скажу, что когда градоначальник проводил меня по своему громадному дому, более всего мне запомнилось обилие портретов Ивана Васильевича, к коему градоначальник, видимо, действительно питал искреннюю любовь и почтение. Я увидел изображения Ивана Васильевича при посажении на кол десятков его супротивников, при отсечении голов непокорным боярам, при сожжении проигравших битву воевод, при колесовании высокомерных европейских послов... и так далее без числа, поскольку не было числа и комнатам в доме.

Сей русский царь, как мне поведал градоначальник, был исторической персоной весьма результативною и немало содействовал укреплению государства Российского, для чего и извел большое число своих подданных, кои противились новым веяниям и плели многочисленные заговоры против законного властителя и божьего помазанника.

Во время повествования градоначальник так разволновался, что даже стянул с себя картуз – именно тогда я и узрел его непомерную зеркальную лысину, – и тут из его правого уха вылетела пчелка, описала круг над его головой и исчезла в левом, после чего он поспешил натянуть картуз обратно и более уже при мне с ним не расставался.)

Хотя у градоначальника и был большой счет к Англии и неиссякаемая любовь к Ивану Васильевичу, но вскоре он перешел на другие темы.

– Мы – народ православный, – говорил он, – нам нужны храмы, мы построим в городе еще десятки храмов, чтобы народ молился за императрицу нашу и за Ее наследников, поскольку так уж устроена русская душа.

Я согласно кивал, чувствуя, что желудок у меня уже начинает бунтовать. Но градоначальник сказал, что хочет показать мне еще свою пасеку – может, я буду покупать его мед в целях расширения торговли между Российской империей и Нижней Саксонией и ради взаимной выгоды.

Я поплелся за градоначальником – тот шел впереди, а я поотстал на десяток шагов, и тут в одном из темных коридоров открылась дверь и чья-то цепкая рука затащила меня в комнату. Ко мне прижалось громадное жаркое тело, и голос шепнул в ухо: «Я приду в твою комнату сегодня в полночь. Жди». После чего рука вытолкнула меня назад в коридор – и как раз вовремя, потому что градоначальник в этот момент повернулся и проговорил: «Не потеряйтесь тут в наших лабиринтах».

Как вы уже догадались, рука и жаркое тело принадлежали супруге градоначальника, чьи слоноподобные формы были мне отнюдь не по сердцу, отчего перспектива провести с нею ночь вызвала у меня оторопь и озноб.

За скудным обедом градоначальница подмигивала мне тем глазом, который не виден был ее супругу, и вообще выглядела не в меру возбужденной и общительной. Она умудрялась под столом доставать своею ногою до моей и в то же время улыбаться супругу, уныло размазывавшему ложкой по тарелке тыквенную кашу с медом, которая, несмотря на мой пустой желудок, никак не лезла мне в рот.

Мы выпили еще по чарке горькой за здоровье Ее величества дражайшей императрицы Анны Иоанновны, после чего губернатора сморил сон, и он начал похрапывать прямо за столом. Голова его свесилась на грудь, картуз сбился набок. Его супруга улыбнулась мне, подмигнула обоими глазами, а затем принялась будить градоначальника.

– Ты устал, мой любезный супруг, – ворковала она. – Дела государственные – тяжелое бремя. Тем паче для человека в твоих летах. Федька проводит тебя в опочивальню. Эй, Федька, – крикнула она, и в комнату тут же вбежал лакей, который помог хозяину подняться со стула и повел его прочь из залы.

Мы остались вдвоем, и у меня от тоски и безысходности сжалось сердце. А градоначальница, плотоядно поглядывая на меня, принялась еще настойчивее тереться своею ногой об мою. Однако если она рассчитывала распалить меня этим, то эффекта добилась противоположного. Мой мозг судорожно искал выход из создавшегося положения. Выход, однако, нашелся всего лишь один, и я, несмотря на приближающуюся ночь, был готов им воспользоваться.

Извинившись перед хозяйкой, я сказал, что с сожалением вынужден покинуть ее на некоторое время по причинам нужды, о которой за столом не говорят. После чего, натянув на лицо фальшивую улыбку, я удалился из залы и поспешил вниз в конюшню, предполагая быстро оседлать моего скакуна и немедля отправиться в путь.

Каково же было мое разочарование, когда я увидел пустое стойло, куда я собственными руками завел сегодня днем моего не знающего устали коня. Не было видно и конюха, хотя я несколько раз и позвал его громким требовательным голосом. В конечном счете мне пришлось отказаться от моего отчаянного плана и за неимением лучшего вернуться в залу, где на своем месте восседала хозяйка сего дома. На лице ее гуляла блудливая улыбка.

– Изволили проведать боевого коня? – спросила она.

– Да, видите ли, привычка – я забочусь о нем, а он выручает меня.

– Пойду и я проведаю своего коня – он у меня к старости совсем скакать перестал. Его все больше в сон клонит. А мне другое нужно, – сказала она, в очередной раз подмигнув мне. – Федька проводит тебя в отведенную опочивальню. Только ты смотри – не усни. Все равно приду разбужу.

Не буду посвящать читателя в подробности этой ночи. Скажу лишь, что далась она мне нелегко. Чтобы добиться хоть какого-то результата, мне приходилось представлять перед собой всевозможных прелестниц, с которыми сталкивала меня жизнь, – без них градоначальница ушла бы из моей постели не солоно хлебавши, как уходила из постели своего супруга.

Впрочем, в конечном счете я уехал из города N., исполнившись самых теплых чувств к градоначальнице, вернувшей мне за ночные труды моего коня (который, как уже понял догадливый читатель, был украден, как и все, что кралось в этом городе), и я, размышляя о непостижимой русской душе, поскакал дальше – меня ждал Петербург, до которого со мной, впрочем, случилось еще немало приключений, достойных того, чтобы я вспомнил о них в этих мемуарах.

Путь до следующего города был неблизкий, и я то дремал в седле, положась на моего верного четвероногого друга, то скакал во весь опор. Но, так или иначе, новая остановка случилась у меня лишь через неделю. Да и то не в городе, а в поместье, вокруг которого раскинулось село с крепостными крестьянами.

Принимал меня там радушный хозяин – помещик лет шестидесяти, убеленный сединами и с громадным лбом, выдававшим в нем незаурядного мыслителя, коими оказалась так богата Россия.

Но до того поместья оставалась еще неделя пути, и я, покачиваясь в седле, предавался размышлениям о своем будущем, которое пока было темно для меня. Да, я знал, что меня ждет Его милость герцог Антон Ульрих, но какова будет моя карьера, каких высот смогу я достичь на новой службе, какие приключения и сражения мне предстоят – обо всем этом я даже догадываться не мог, хотя уже тогда чувствовал, что ведет меня сама судьба, говорить о намерениях которой пока не настало время...

Теперь, в 1796 году я уже твердо знаю это: да, меня вела судьба, счастливая или несчастливая – не мне об этом судить. Пусть решают потомки. Но бесспорно одно: иначе как великой ее не назовешь, хотя ее и пытались принизить некие темные личности, вознамерившиеся отравить мне жизнь. Но нас, Мюнхгаузенов, никто не смог и не сможет сломить – ни враг на поле кровавой битвы, ни подлый писака!

Ах, до чего же они лживы и смешны! Но при всей своей лживости даже солгать-то толком не умеют. Ну зачем им, скажите на милость, понадобилось умалять мои подвиги смешной и нелепой историей о том, как я будто бы вытащил себя вместе с конем из болота за волосы? И нашлись же такие, кто поверил этому вранью! Кому может прийти в голову тащить себя откуда бы то ни было за волосы?! Попробуйте – у вас быстро пропадет охота! Волосы – материя тонкая. И болезненная.

Но хуже всего то, что выдумка эта основана на действительном событии, случившемся со мной. А бороться с клеветой тем труднее, когда она берет за основу действительное событие, но оплетает его ложью, потому как грань между истиной и враньем подчас настолько тонка, что и не разберешь, где кончается одно и начинается другое. Однако я проведу моего читателя путем истины, открою ему глаза на то, как оно было на самом деле, чтобы у него не осталось ни малейших сомнений на мой счет.

Вот эта история.

Топей и болот в России не счесть. Да и дороги подчас такие, что не разберешь, дорога ли это или зыбучая трясина, из которой нет спасения. Вот в одном из таких мест и оступился мой верный конь, и мы оба с ним оказались на грани гибели, потому как у него на поверхности оставалась лишь одна голова, а я, хоть и сидел в седле и был пока погружен в трясину лишь по пояс, но не имел ни малейших шансов на спасение, если бы природа не наделила меня не только смекалкой, но еще и тем орудием, на которое как бабочки на огонь свечи слетались бывало дамы.

Как и в случае с пожаром мне пришлось воспользоваться этим средством не по его прямому и первейшему назначению, но оно и на этот раз меня не подвело, доказав свою надежность и прочность.

Пропустив названное орудие у себя между ног, я завел его назад и, высвободив там из-под пояса штанов, протащил вдоль хребта, а потом через плечо снова перекинул его наперед. И вот тут, ухватив его уже двумя руками, принялся тащить что было мочи...

Никакой волос не выдержал бы таких усилий, тем более что я, сжав ногами бока моего коня, тащил за собой и его – не мог ведь я оставить моего боевого товарища, не раз выручавшего меня на поле боя!

Конечно, мой конь и сам был наделен орудием того же свойства, которое могло быть использовано в тех же целях, но если в прочности и надежности своего я был уверен, то насчет конского у меня были некоторые сомнения, поскольку я не раз видел моего скакуна в деле и знал, что во многом превосхожу его, хотя он и был большой умелец в обхаживании кобылиц.

Итак, я тянул и тянул, морщась от боли, хотя стоило мне разжать ноги, коими я удерживал за бока моего конягу, как я выдернул бы себя из топи со скоростью пробки, вылетающей из бутылки, – такова была тогда сила моих рук! Но я изо всех сил обхватывал ногами бока моего боевого товарища.

И вот уже мы с ним поднялись на дюйм, потом еще на дюйм, потом, когда топь перестала с такой силой засасывать нас в себя, дело пошло еще более споро, и наконец мы оба оказались на твердой земле, где я первым делом убрал свое орудие туда, где ему и полагалось быть, дабы не напугать им случайного путника.

И это был далеко не последний случай, когда мне пришлось использовать мой детородный орган не по его прямому назначению, хотя неизменно в человеколюбивых и благородных целях.

Разве у кого-нибудь повернется язык назвать как-нибудь иначе мой поступок на скалах Финляндии, где мне довелось побывать во время Русско-шведской войны?

Финляндия оказалась страной тысячи озер, а также рек и речушек, несущих свои быстрые воды через каменные пороги и нередко опасных своими водоворотами, омутами, глубоководьями.

Наш кирасирский полк расквартировался под Выборгом на берегу одной из таких бурных рек. Военных действий мы в то время не вели – наслаждались покоем, который, впрочем, в любой день мог закончиться. Военная жизнь непредсказуема. Сегодня ты бьешь баклуши, а завтра – врага, сегодня беззаботно постреливаешь уток, а завтра палишь по неприятелю.

И вот в один из таких мирных дней я стоял на высокой скале над бурливой рекой, собираясь спуститься и окунуться в прохладную воду. Но вдруг внимание мое привлек истошный крик: «Спасите! – кричал голос. – Помогите! Тону!» Я вгляделся и увидел, что быстрая река несет кого-то в мою сторону. Еще несколько футов, и я разглядел, что это женщина – она отчаянно колотила по воде руками, иногда уходила под воду с головой, потом выныривала, выплевывая воду изо рта и взывая о спасении.

Времени на раздумья у меня не оставалось – с каждой секундой несчастная все приближалась и скоро оставила бы позади скалу, на которой я находился, а вместе с нею и шансы на спасение, потому что силы ее были на исходе, а других возможных спасителей в этой глухомани не предвиделось.

Будь у меня в руках веревка, я бы воспользовался ею, бросив конец несчастной утопающей, но веревки у меня под рукой не оказалось, а потому я воспользовался тем единственным, что было в моем распоряжении. Встав на краю скалы, я выпростал свой детородный орган из штанов и, опустив его в воду, крикнул зычным голосом: «Хватайтесь! Это ваш последний шанс. Не упустите его».

Несчастная мигом сориентировалась – слава богу, что она не впала в панику и не потеряла способности соображать. Говорят, что утопающий хватается за соломинку. В данном случае у «соломинки» были весьма внушительные размеры и она могла стать надежным средством спасения – важно было лишь, чтобы несчастная не промахнулась. Впрочем, я и сам не оставался в бездействии, подводя конец своего орудия к наиболее вероятной траектории пути тонущей женщины.

Совместными действиями мы добились желаемого результата, и через несколько мгновений я почувствовал, как ее цепкие руки ухватились за мою плоть.

– Держитесь крепче! – прокричал я и стал фут за футом поднимать свое орудие с повисшей на конце женщиной.

Еще несколько мгновений, и она оказалась на вершине утеса. Теперь опасность утонуть более не грозила ей, но она, хоть и обессиленная, однако, крепко продолжала держать мою плоть и не желала ее отпускать.

Не знаю, то ли спазм, случившийся с ней от холода, был тому причиной, то ли у нее были свои соображения на этот счет, но она никак не хотела расцепить руки, коими обхватила меня за то место, которое стало средством ее спасения. Может быть, ей в ее полубредовом состоянии казалось, что, отпусти она меня, и бурные воды снова подхватят ее и утянут на безвозвратную глубину?

Так или иначе, но следующий час мне пришлось провести в уговорах и увещеваниях, которые наконец, к моему облегчению (а мне и в самом деле нужно было облегчиться), увенчались успехом – несчастная отпустила-таки меня, и я вскоре смог принять надлежащий офицеру вид.

Вот тебе, мой дорогой читатель, не россказни лживых писак, только и думавших о том, как бы высмеять и умалить мои деяния, а истинные воспоминания мужа, который много повидал на своем веку, был участником событий необыкновеннейших и ни разу в жизни не солгал. А если найдется среди вас сомневающийся в правдивости моих слов, то я отсылаю его к самой несостоявшейся утопленнице, чухонке из-под Выборга, – она разом развеет все сомнения...

Ах, эта моя судьба! Сколько раз она то выручала, то щадила меня. Помню, оказался я у знаменитого Ледяного дворца, построенного императрицей Анной Иоанновной, чтобы сыграть шутовскую свадьбу карлицы и карлика, принадлежавших не то самой императрице, не то каким-то вельможам. Это сооружение из ледяных кубов поражало красотой и необычностью и привлекало тысячи любопытных, в толпу которых затесался и я. Я разглядывал это удивительное творение, в котором приготовили ложе для новобрачных, когда вдруг услышал у себя за спиной голоса. Один из них сказал:

– Когда у власти был такой великан, как Петр, никто и не помышлял о том, чтобы развлекаться свадьбами карликов. Истинно, когда у власти карлики, то и дела вершатся ничтожные.

– Да, каков поп, таков и приход... – согласился с ним другой голос.

– Попадья, ты хочешь сказать? – со смешком уточнил вполголоса первый.

Это был явный намек на императрицу Анну Иоанновну, политикой которой многие были недовольны, как мне то было уже известно.

Не прошло и нескольких минут после того, как закончился этот разговор, а на нас, вернее, на всех, кто стоял рядом с мужами, ведущими эту беседу, налетел отряд столичной полиции – доносчики были повсюду. Схвачены были в первую очередь те двое, чьи голоса я слышал, а с ними еще с десяток, стоявших поблизости. К моему счастию, меня почему-то не тронули, а на следующий день я узнал, что два схваченных на улице смутьяна казнены, а их пособники наказаны плетьми и сосланы в каторгу.

Разве не судьба тогда спасла меня для дел, одной ей в ту пору ведомых?

Но я заговорился, а нам пора возвращаться на дорогу, по которой я (почти на шестьдесят лет моложе нынешнего барона Мюнхгаузена, пишущего эти мемуары) скачу в сторону Санкт-Петербурга. Пора – потому что впереди в дымке появилось селение с поместьем...

Снег к тому времени уже успел сойти, и начало припекать солнышко, что было приятно после долгой и холодной зимы. И конь мой, хоть и был неприхотлив и готов к суровостям русской зимы, тоже, похоже, нежился под солнечными лучами, с радостью подставляя им бока.

Появление путешественника на коне не осталось незамеченным местными жителями. Мне навстречу был выслан всадник, оказавшийся дворовым человеком помещика.

Выспросив у меня, кто я такой и куда направляюсь, он проводил меня к своему хозяину – гостеприимному человеку лет шестидесяти с тронутыми благородной сединой волосами, распушенными усами и неизменной глуповатой улыбкой на лице, вступавшей в необъяснимое противоречие с глубочайшим умом, угнездившимся в этом черепе.

Встретив меня на крыльце своей усадьбы, хозяин рассыпался в любезностях. Он тут же распорядился, чтобы приготовили изысканнейший обед, а мне предложил уединиться для беседы. Я с радостью принял приглашение, потому что устал после многодневной скачки. Впрочем, как только мы уселись в кабинете хозяина и он начал разговор о высоких сферах, я тут же попытался свести беседу к более земным материям, однако мой гостеприимный хозяин не питал склонности к вопросам низменным. Его так и тянуло на рассуждения о поисках философского камня и высокоумственные сентенции. Поначалу они казались мне бессвязными, но потом я стал улавливать в них некую систему: «Отхожее место – не место для споров». И через минуту: «Не ссы в колодец – колодец имеет другое назначение». И после некоторого мучительного размышления: «Запор и недомыслие – почва для мракобесия». Иногда у него получалось в рифму: «Для нас / Баба яга не указ». Иногда глубина его мысли поражала даже меня, не склонного к философствованиям: «Народ знает, что ему делать, потому что мы указываем, что ему делать».

Но главное в системе было то, что большинство сентенций странным образом имело некую скатологическую направленность. Тем не менее я согласно кивал, выслушивая его мудрости, правда пытаясь при этом перевести разговор в сферу более телесную. Наконец мне это удалось, правда, некий скатологический уклон сохранился.

Мой приветливый хозяин, как оказалось, имел склонность к изобретательству, и более всего его интересовали устройства, которые он называл цедилками. Он утверждал, что с помощью своих цедилок может процеживать мочу до состояния чистейшей родниковой воды. Принцип действия его изобретения был достаточно прост: в короб с металлическими стенками устанавливалась платиновая сеточка, за ней шла золотая, а следом – серебряная. Число таких наборов сеточек на один короб, насколько я понял, могло достигать двадцати. Чем больше – тем лучше результат и, соответственно, конечные качества получаемого на выходе продукта. Он даже предложил мне попробовать и был настолько любезен, что был готов предоставить для этого исходный материал. Я, однако, отказался, сославшись на рези в желудке после долгой скачки. Хозяин отнесся к этому со всем своим доброжелательным пониманием и пригласил меня наконец за стол, который ломился от всевозможных яств. Но главным украшением на нем стоял громадный кувшин с медовухой, которая пришлась мне весьма по вкусу (хозяин заверил меня, что для ее приготовления использовалась чистейшая колодезная вода – без всяких там цедилок).

Под русский борщ, солонину, расстегаи, соленые грибочки и множество других закусок, название коих осталось мне неведомо, мы опустошили весь кувшин, и к концу обеда я питал к хозяину самое дружеское расположение. Он тоже проникся ко мне участием и, когда трапеза закончилась, чмокнул меня по-приятельски в губы и сказал, что пришлет девку согреть мне постель: хоть весна уже и наступала, но ночи случались холодные.

В благодарность за такую предусмотрительность я чмокнул его в ответ и сказал, что всегда буду готов оказать ему такое же гостеприимство в моем замке в Боденвердере. Мы посидели еще немного за приятным разговором, после чего он сказал, что постель моя достаточно нагрелась, и пожелал мне доброй ночи.

Я отправился в отведенную мне опочивальню и, открыв дверь, увидел, что в просторной кровати и в самом деле лежит девка, которая, увидев меня, не выразила ни малейшего желания высвобождать нагретое место. Напротив, всеми своими движениями и мимикой она дала мне понять, что готова греть его хоть всю оставшуюся часть ночи и будет противиться любым попыткам выпроводить ее отсюда.

Выпроваживать ее в мои намерения отнюдь не входило, потому как я после сытного застолья был вовсе не прочь в полной мере вкусить и сладостей иного рода. Это же самое, видимо, было на уме и у моей согревательницы (звалась она, кстати, Глашка), жаркое тело которой, казалось, вспыхнуло еще жарче, когда к нему прикоснулось мое.

Если мой любезный читатель мужеского полу ложился когда-нибудь в постель наслаждения после изрядной выпивки, он поймет меня и все, что происходило в опочивальне в течение последующей ночи. Когда по прошествии получаса интенсивных телодвижений с обеих сторон Глашка, вкусив сполна от блаженств сладострастия, в изнеможении выползла из-под меня, я был почти так же далек от искомого мною финала, как и в начале нашей любовной игры, продвинувшись лишь на малую толику к тому взрыву, который должен завершать любое соединение мужчины с женщиной.

С тоской посмотрев на мою неугомонную плоть, Глашка (нужно отдать ей должное, она не повела себя как известная собака на сене) сказала, что, к сожалению, более не в силах предаваться этому действу и вынуждена пригласить свою подружку Дашку, дабы я мог, к собственному удовольствию, завершить то, что было начато с нею, Глашкой.

Дашка оказалась куда как более чувственной, чем ее предшественница, – ее хватило лишь на четверть часа восторгов, от которых ее тело выгибалось так, что я опасался за целостность ее спинного остова. Наконец и она вынуждена была признать свое фиаско... Сказав, что призовет на помощь свою сестренку Клашку, она удалилась, чтобы полминуты спустя вернуться с прехорошенькой девицей, которая не без удовольствия для себя продолжила то, что не смогла завершить ее сестрица. Но и этой не удалось добиться желаемого для меня результата, хотя сама она внакладе не осталась. Спустя время и она побежала за подружкой...

Не помню уж, сколько их побывало в моей спальне той ночью – десять ли, двенадцать ли, но только когда исчерпался имевшийся в наличие запас подружек и сестер, пришлось заходить на второй круг. И лишь к середине круга третьего я почувствовал приближение того мига, ради которого и предпринял сии экзерциции.

Заслышав мое участившееся дыхание, все остальные участницы сей баталии, так и не покидавшие опочивальни, тоже взволнованно засопели, а потом сладострастно застонали, когда все закончилось долгожданным взрывом.

После этого они поклонились мне до земли и, пошатываясь от усталости, побрели по своим опочивальням. У меня, сказать по правде, от слабости тоже едва не дрожали ноги и руки, и скоро я заснул мертвым сном, чтобы проснуться, когда солнце уже подбиралось к высшей своей дневной точке.

Коря себя в душе за потерю времени, я простился с гостеприимным хозяином и отправился на поиски коня, который в эту ночь пасся на воле.

Тут меня поджидала одна неожиданность, о которой считаю своим долгом сообщить читателю.

Видимо почуяв, что его хозяин предается амурным радостям, мой конь тоже решил отдать долг своей жеребячьей природе, но ввиду отсутствия поблизости кобылиц всю ночь утешал себя со стадом коров, которые паслись неподалеку. Хотя и стреноженный, он сумел побывать на всех буренках, и теперь, прощаясь с ним, они благодарно мычали.

«Почему я так уверен в этом? Уж не поведал ли мне о своих ночных похождениях сам конь?» – спросит меня проницательный читатель. Вынужден с сожалением признаться – хотя мой конь и понимал меня с полуслова, но я его языка так и не освоил. А подтверждение его гаремных развлечений с местным стадом я получил лет пять спустя, когда в составе нашего полка проходил по окраине этого села, направляясь на полевые учения.

Мое внимание тогда привлекли странного вида животные: по стати похожие на коней, но обладающие коровьими рогами и огромным выменем, чуть не волочившимся по земле.

Завидев их, мой конь радостно заржал, и они, отозвавшись мычанием с высокими конскими нотками, радостно поскакали ему навстречу. Вымя мешало им скакать быстро, раскачиваясь между ног, как ядро каторжника. Наконец они подскакали к своему папаше и принялись тереться мордами о его потные бока. Мой конь отвечал на их ласку, привскакивая на дыбы. Делал он это осторожно, чтобы ненароком не выбросить меня из седла.

Мой давний знакомый, тот самый мудрец-помещик, с которым я пять лет назад пил медовуху, по старой дружбе уступил мне пару этих животных, которых в деревне называли муконями, недоумевая, откуда взялась у них сия живность. Нам же в полку мукони очень пригодились: с одной стороны, они, на радость кирасирам нашей роты, давали жирное молоко, а с другой – их можно было в случае нужды использовать как тележных коней и даже боевых единиц, поскольку один вид рогатых животин, пусть хоть и с выменем, обращал врага в паническое бегство.

Подстерегала меня здесь и другая неожиданность. У лесной опушки вблизи села я увидел стайку мальчишек-одногодков. Все они были на одно лицо – светловолосые, узколобые, со смотревшими исподлобья близко посаженными глазами.

– Вы чьи будете? – спросил я у них.

Самый бойкий ответил, что все они местные, а фамилию носят одну – тут у всех одна фамилия, по названию деревни: Дорожкино. Так что все они зовутся Дорожкиными.

– А родители-то у вас кто? – спросил я.

Тот же мальчишка ответил:

– Мамки-то у нас разные, а родились мы все от одного заезжего енерала, наши мамки ему постелю у барина стелили, вот и вышел грех.

Я вытащил из кармана конфекту и дал мальчишке. Тот зажал ее в потном кулачке и волчонком посмотрел на своих единокровных братьев.

Я потрепал его по белесым волосам и хотел было сказать: «Ну, беги, сынок», но вовремя сдержался...

Но то было пять лет спустя, а пока я простился с дворовыми девками, мой конь – со своими коровами, и мы поскакали дальше. Меня ждал Петербург. Но до Петербурга случилось со мной еще множество историй, об одной из которых я и намереваюсь теперь рассказать, поскольку события, коим я был свидетелем и участником, поразили меня своей незабываемой красочностью.

На моем пути оказалось еще одно село с радушным помещиком, которого я за давностью лет и вспомнить толком не могу, но вот проведенная в его поместье ночь не идет у меня из памяти.

Уже стояло лето, и, как мне сообщили, прибыл я как раз в ночь на Ивана Купалу, то есть 23 июня. Насколько я понял, Иван Купала – это святой, который у нас зовется Иоанн Креститель, вот только оказалось, что у русских это праздник по большей части языческий, но никак не христианский.

Помещик рекомендовал мне посмотреть сие празднество и по мере сил поучаствовать в нем (сам же он сказал, что слишком стар для таких забав).

Под деревом посреди поляны стояла соломенная кукла явно мужеского пола, о чем свидетельствовал детородный орган немалых размеров. Неподалеку было разложены дрова для двух костров – один большой, другой поменьше. Вокруг них потом и происходило все веселье и пляски. Но в начале празднества прикатили громадную бочку и принесли несколько ковшей. У бочки выбили донышко и, зачерпывая полные ковши содержимого (а содержимым оказался хмельной напиток, вкусом напомнивший мне медовуху), стали передавать их по кругу. После этого празднующие принялись водить хоровод вокруг дерева, под которым стояла кукла. Пелись песни, смысл которых ускользал от меня, а потом один из парней вышел из круга и пнул куклу ногой – та упала, и тогда все стали изображать скорбь и печаль, будто кто-то умер, потащили куклу к малому из костров и под дикие крики подожгли ее. Соломенная кукла быстро сгорела под причитания собравшихся. За этим действом не забывали и о бочке с ковшами.

Суть этого обряда осталась для меня непонятной, но смотреть на происходившее было занятно. Тем более что юбки молодых девок в пляске взлетали высоко, а к ношению панталон в этих местах были не приучены.

Когда с куклой было покончено, вся компания – девки и парни – шумно покружила некоторое время вокруг дерева, где недавно стояла ныне сожженная кукла, а потом отправилась на обрывистый берег реки и принялась кидать в воду заранее заготовленные венки, пучки травы, цветы, крапиву. Все это делалось под припевки о каком-то Ярилле, под звуки рожков, трещоток и других, мне неизвестных, инструментов.

Потом подожгли большой костер. Пламя от него взметнулось высоко в небо, сухие дрова хорошо схватились, но скоро костер осел, и, когда от него осталась лишь кучка тлеющих углей, парни с девками принялись прыгать через него и разбиваться на пары, а потом направляться к реке. Сразу стало ясно, что девок в этой деревне больше, чем парней, потому что два-три десятка их остались у костра петь свои песни, тогда как парней для них не находилось.

У реки пары поскидывали с себя одежду и бросились в воду, некоторое время они с визгом и криками возились в воде, плескались, плавали, а потом стали выходить на берег, и тут началась самая занятная часть празднества.

Их любовные игры становились все более активными, и наконец началось всеобщее совокупление. Пары, насладившись друг другом, меняли партнеров и продолжали эту неистовую любовную игру. Не знаю, можно ли это было назвать свальным грехом, но в любом случае у меня вдруг пропало желание оставаться лишь зрителем этого действа.

Я подошел поближе к костру, где, завидев меня, от хоровода отделились два премиленьких создания, они схватили меня за руки, и мы втроем побежали к реке. Девицы быстро скинули с себя сарафаны и кофты, а мне пришлось повозиться, отстегивая ремешки нагрудника и прочие рыцарские атрибуты, которые были неизменной частью моего одеяния. Девицы проявляли нетерпение, помогая мне, если я слишком долго мешкал с каким-либо из ремней или перевязью. Наконец я предстал перед ними в костюме Адама, и по их раскрасневшимся мордашкам было видно, что ожидания их я не обманул.

Мы стали миловаться и обниматься, не переходя пока к последней стадии любовной игры, и вдруг раздался топот быстрых ножек и мимо нас к обрыву пробежала одна из девок, оставшихся без пары у костра (как я выяснил уже позднее, она сильно закручинилась от одиночества, глядя на происходящую оргию, и, не выдержав навалившейся на нее тоски, решила покончить с собой, утопившись в той самой реке, которая для других в эту ночь была источником многих радостей). Она сиганула с обрыва – только мы ее и видели. Раздался плеск воды, а потом – тишина. Другие, увлеченные своими занятиями, не заметили сего происшествия, я же, не выпуская из рук двух своих девиц, пододвинулся к обрыву и увидел, что несчастная лежит на дне – вода в реке была такой чистой и прозрачной, что даже в сумерки можно было видеть на большую глубину – и пускает пузыри.

«Еще минута-другая, и ее уже ничто не сможет спасти», – подумал я, испытывая к ней искреннее сочувствие.

Рыцарский кодекс чести не позволял мне бросить двух уже прилепившихся ко мне девиц, а потому я решил действовать так, как действовали бы в этой ситуации мои предки, ни разу не показавшие спину врагу и не сдавшие ни одной любовной схватки. Пусть наша родовая фамилия и Мюнхгаузены, что означает «монаший дом», однако женоненавистничеством наш род никогда не отличался (к тому же мне известны монахи, которые могут дать сто очков вперед любому записному любителю женских прелестей), и я, следуя славным традициям предков, прыгнул с обрыва, прижимая к себе двух обнаженных дев, которые отчаянно вскрикнули, но при этом лишь теснее прижались ко мне. Прыгая с обрыва с двумя девами, я, однако, не представлял себе, каким образом буду спасать несчастную утопленницу – ведь обе руки у меня были заняты. Но я даже не задумывался об этом – действовал по наитию и подчиняясь рыцарской природе. По наитию же пришло ко мне и решение сей трудной задачи. Впрочем, трудной она была бы для кого-то другого, но не для барона фон Мюнхгаузена, который соображал быстро и находил решения в самых немыслимых обстоятельствах.

Уходя под воду, я уже знал решение. Оно пришло логическим путем, простое, как арифметическое действие по сложению однозначных чисел. Если хватательные инструменты, которыми меня наделила природа, заняты, то остается воспользоваться тем, что остается. И потому, поднырнув с нужной стороны, я подцепил утопленницу тем органом, который у меня, к счастию, еще был не занят. Причем подцепил за то самое место, которое ему более всего и подходило по форме (о размерах умолчу, скажу лишь, что ответный орган, имеет, как известно, способность практически к неограниченному растяжению, а потому особых препятствий к осуществлению этого возникшего у меня по наитию плана я не встретил).

Утопленница, почувствовав мое вторжение, вздрогнула, а я, оттолкнувшись ногами ото дна теперь уже отягощенный (приятное отягощение) тремя девами, стал всплывать, и вскоре мы все оказались на берегу. Однако несостоявшаяся утопленница не изъявляла ни малейшего намерения выпускать своего спасителя, что даже вызвало некоторую ревность у двух других дев, которые полагали, что имеют право первоочередности.

Поначалу мне показалось, что спасенную одолевают судороги возвращения к жизни – такое иногда случается с утопленниками: когда они приходят в себя, на них находит корча, все тело дергается. Именно это и происходило со спасенной, но, приглядевшись, я понял, что причина ее корчи совершенно иная. Она еще не успела наглотаться воды и заглянуть в глаза смерти, когда попалась на мой спасительный крючок, ощутив который в своем лоне, снова загорелась желанием жить. Насаженная на мое естество, она всеми недрами своего тела пыталась объять его, ощутить его в полной мере, возвращаясь к жизни на волне сладострастия, которая есть самая высокая из волн, что подхватывает нас, вознося к поднебесным вершинам, на которых встречает нас Амур.

Ей удалось добиться желаемого достаточно быстро (не знаю уж, что было тому причиной – то ли нервическое состояние после пережитой и преодоленной готовности покончить с собой, то ли какие-то особенные свойства моего спасательного инструмента), к немалой радости двух других претенденток на мое внимание, которые поспешили испытать то же, что их восставшая из мертвых односельчанка, лежавшая теперь без сил, кои все без остатка были затрачены на получение наслаждения, ставшего стимулом ее возвращения к жизни.

Праздник Ивана Купалы сохранился в моей памяти по сей день, я вижу своим мысленным взором случившееся много лет назад так, будто это произошло только вчера, и благословляю тех дев, что давали наслаждение мне, не забывая и о собственных радостях.

Мое перо спешит дальше. Пропускаю, боясь не успеть, ряд приключений на дальнейшем моем пути до русской столицы, добравшись наконец до которой, я был шокирован представшим передо мной необычным зрелищем – по дороге навстречу мне мчалась карета, возница которой нахлестывал не только лошадей, но и попадавшихся на пути прохожих. Удары кнутом он сопровождал грозными криками:

– А ну, смерды, прочь с дороги! Не вишь, кто едет?!

Не зная местных обычаев, я прижался к обочине, уступая дорогу карете, которая, как мне удалось узнать в скором времени, принадлежала графу Бирону, фавориту императрицы Анны Иоанновны.

Я же поспешил к Его милости герцогу, на дворец которого мне указали местные жители.

В канцелярии герцога мне выразили неудовольствие моим якобы поздним появлением (хотя я ни одного дня не потерял даром – виной моего долгого пути были бескрайние просторы Российской империи) и сказали, чтобы я немедля отправился на приготовленную мне квартиру и безотлучно ждал вызова.

Я отправился по названному мне адресу и нашел там прелестную квартиру, отвечавшую самым изысканным требованиям. Я улегся на широкую кровать и беспробудно проспал пять дней – слишком много сил отнял у меня долгий и насыщенный приключениями путь.

Проснувшись, я принялся ждать.

Шли дни. Недели. Но вызова так и не было...

...вратительных и жалких фальсификаторов истории. Ненавижу подлых лжецов, этих ослов от бумагомарания, спешащих лягнуть мертвого льва. Но они заблуждаются: лев далеко еще не мертв, спешу предупредить их уже я. Поостерегитесь, малоопрятные господа, иначе вы рискуете своими хребтами, которые могут быть переломлены одним ударом мощной лапы. Но эти любители подделать историю и оболгать порядочного человека не останавливаются ни перед каким негодяйством – даже страх наказания им нипочем. У них явно был какой-то осведомитель, иначе как бы они сочинили историю про двенадцать уток, подстреленных одним шомполом. Не было никаких уток! Были почтенные дамы, которых нанизал я вовсе не на шомпол, а...

Впрочем, обо всем по порядку. И пусть лгунам воздастся по делам их. Каждому... А мне пусть тоже воздадут должное. Я уверен – воздаст мне его сама История.

А теперь о том, как отозвалось мое первое приключение в России (читатель, конечно, помнит спасение мною дам из горящего здания) спустя всего год с лишком.

Наш полк по приказу Миниха вывели из Очакова, чтобы усилить армию, которая в начале июня перешла Днепр, а в конце августа нанесла поражение туркам при Ставучанах, чтобы впоследствии закрепиться в крепости Хотин.

Обстоятельства, однако, сложились так, что мы вынуждены были задержаться на какое-то время, не зная, отступят ли турки без боя или же попытаются помешать развитию нашего успеха. В этом состоянии неопределенности мы и пребывали некоторое время. Наконец разведка донесла, что турки все же собираются попытать счастия и предпринять атаку. Мы подготовились к обороне, так как эта тактика гарантировала нам минимальные потери.

И буквально за несколько часов до ожидаемой атаки случилась презабавнейшая история, о которой я сейчас и поведу речь.

Дело шло к вечеру. Мои кирасиры чистили оружие, точили сабли у костра. Я отдал приказ денщику накормить и напоить моего боевого коня, а сам уже собирался отойти ко сну, когда в вечернем воздухе вдруг послышалось что-то поначалу напоминавшее комариный писк, со временем все более набиравший силу. Вскоре писк обрел иную тональность и стал более похож на частые клики то ли гусиной, то утиной стаи, которая собралась в теплые края и теперь делает прощальный круг над родными полями и реками, прежде чем отправиться в далекий путь.

Вскоре за этими кликами стал слышен стук лошадиных копыт.

Наконец на дороге появилась громадная карета, в которую было впряжено не менее шестерки мощных коней. Они мчались во весь опор, словно за ними гналась шайка разбойников. На самом деле подстегивал их не страх, а совсем другое, как я вскоре узнал, чувство: нетерпение их пассажирок.

Карета – а это была, как я потом убедился, огромная карета со многими удобствами внутри – резко остановилась передо мной, и из распахнувшихся дверей с визгом и криками (которые я поначалу из-за удаленности и принял за комариный писк, а потом за гусиные клики) высыпала стайка дам, бросившихся мне на шею... Однако для всех их одновременно там не нашлось места, а потому они окружили меня, и каждая в нетерпении переступала с ноги на ногу, дожидаясь своей очереди. Я же в недоумении принимал их объятия.

Говорили они все разом, отчего я никак не мог понять, кто они такие и что им от меня нужно. От этого многоголосья у меня в ушах начался звон, и при всей моей любви к дамскому полу я подумал, что стоит им собраться в количестве больше двух, как производится суета, шум и вообще всякая неразбериха, от которой одна головная боль и никакого результата. В конце концов мне пришлось возвысить голос и потребовать, чтобы они замолчали. Все.

– А теперь кто-нибудь одна. – Они тут же снова принялись пищать – каждая хотела оказаться этой одной. – Тихо! – прокричал я громовым командирским голосом, от которого порой замирали в страхе мои кирасиры. Дамы испуганно замолчали. – Вот вы. – Я указал на самую хорошенькую из них. – Объясните мне, что все это значит.

– Это значит, что мы все это время искали вас, мчались по вашим следам...

– До Петербурга, потом сюда...

– Да-да-да, столько верст осталось позади...

– Столько испытаний!

– И вот наконец...

– Постойте! – оборвал их я. – Так у нас ничего не получится.

Я увел в сторонку выбранную мною даму и продолжил разговор с нею наедине. И вот что она мне рассказала.

Оказывается, все эти дамы – из недоброй памяти губернского города, в который меня привела судьба в самом начале моего путешествия. Я присмотрелся к объяснявшейся со мной дамой и вспомнил ощущение шелковистых ягодиц на моей плоти, послужившей им спасительным мостом. Та мимолетная встреча со мной произвела на них столь глубокое впечатление, что они с тех пор места себе не находили. А узнав, что неправый суд приговорил меня к каторге, собирались напасть на стражу, разоружить ее, освободить меня и объявить их город – вольным городом. К счастию, ничего подобного делать им не пришлось, потому что, как помнит мой читатель, суд счел за благо поменять свой первоначальный приговор и даже проявил ко мне расположение.

Я тогда продолжил свой путь, но мой образ не давал покоя этим дамам. И вот они решили отправиться на мои поиски. Собрали деньги (а нужно сказать, что мужья их были хорошего достатка и к тому же не возражали против путешествия жен, тем более что в истинную цель сего предприятия они посвящены не были), заказали специальную карету с удобствами, купили лошадей и пустились в трудную дорогу.

Рассказ об их путешествии мог бы составить отдельную книгу, но тут речь идет о моих приключениях, а потому я умолчу о том, что не составляет тему сего повествования.

– Итак, – сказала моя милая дама, – мы, слава богу, нашли вас, и теперь конец нашим страданиям и наша вожделенная мечта сбудется.

Меня насторожило слово «вожделенная», и я попросил даму уточнить, что она имеет в виду. Краснея и стесняясь, она сообщила, что после мимолетного, но так поразившего их знакомства со мной, они пришли в полное расстройство и теперь они должны – непременно должны! подчеркнула она – перевести это знакомство в иную плоскость, чтобы вновь обрести душевное равновесие.

Я поинтересовался, какую именно плоскость она имеет в виду, называя ее «иной».

Потупившись, она сказала:

– В чувственную...

– А позвольте узнать, сколько вас, милая дама?

– Всего ничего, – ответила она. – Двенадцать.

– И, насколько я понимаю, вы не уедете, пока не получите того, ради чего проделали столь долгий путь.

– Ни за что не уедем! – ответствовала дама.

«Ну что ж... – подумал я. – Геракл в свое время совершил двенадцать подвигов, а мне, видимо, предстоит превзойти древнегреческого героя, совершив только один, но равный всей сумме его свершений».

Гомон стоящих пока в сторонке женщин снова становился громче – видимо, наш долгий разговор уже стал утомлять их, а они сгорали от нетерпения. Я видел, что настроены они решительно и не отпустят меня, пока не получат своего. Дамы они были настойчивые и упорные – это сомнений у меня не вызывало.

Я в задумчивости почесал затылок, не находя способа удовлетворить их запросы. Будь у меня запас времени, я бы разобрался с каждой по отдельности, к их полному удовольствию, но в данных обстоятельствах...

Ко всем неурядицам тут еще вдали раздались выстрелы, и из-за пригорка показался мой ординарец.

– Турка, кажись, наступает! – прокричал он, недоуменно глядя на сомкнувшееся вокруг меня кольцо женщин.

– Держите оборону! – крикнул я в ответ. – Я приду на подмогу, как только управлюсь тут. И если ты думаешь, что там у вас будет жарче, чем здесь, то, уверяю тебя, ты ошибаешься. А вам приказываю не отступать ни на пядь.

«Вот так оказия!» – думал я. В какие только переделки не доводилось мне попадать, сколько раз бывал я на волосок от гибели, но всегда умел найти выход из положения, в очередной раз золотыми буквами вписывая свое имя в человеческую историю правдивейших и необыкновеннейших (а люди думающие прекрасно знают, что эти два понятия отнюдь не противоречат друг другу) приключений. Но в этот раз моя привычная изобретательность словно улеглась спать раньше своего хозяина. Как я ни изощрял свой ум, он не подсказывал мне ничего достойного моей репутации.

Но тут судьба сжалилась надо мной, и я вспомнил, как наш повар готовит курей к обеду для полковых офицеров. Он нанизывает с десяток тушек на металлический прут, который кладет на две рогатины, вбитые в землю по сторонам костра. Ни в коей мере не желая сравнивать достойнейших матрон, столь страстно и самозабвенно искавших моего общества, с курями на пруте, хочу, однако, заметить, что было что-то птичье в повадках моих милых дам – в щебете, который, словно облака дыма, неизменно поднимался над их головами, стоило им сойтись в количестве более одной, в целеустремленности, напоминавшей целеустремленность курицы, выкапывающей из земли червяка или зернышко, в шляпках, напоминавших куриные гребешки...

Впрочем, я отвлекся. Итак, подсказка нашего повара была воистину гениальной.

– Милые дамы, – сказал я. – В сложившихся обстоятельствах существует лишь одна возможность удовлетворить ваши естественные желания. Скоро начнется бой, а я солдат Ее императорского величества и могу в любую минуту принять героическую смерть. И потому прошу, ежели вас по-прежнему снедает страсть, подчиниться мне во имя вашего же блага.

С этими словами я взял под ручку самую высокую даму и, подведя ее к конской привязи, предложил принять позу игрока в чехарду (сим занятием на досуге весьма увлекались наши кирасиры). Потом попросил остальных дам построиться по росту, что вызвало некоторую неразбериху, потому что каждая из дам считала себя выше остальных, но тут уж мне пришлось вмешаться самым решительным образом и расставить дам по росту, определенному им Создателем. Однако и тут возникло некоторое замешательство.

Четыре дамы окружили меня – вид у них был взволнованный, и мне пришлось выслушать их, что, правда, удалось не сразу, поскольку говорили они, перебивая друг дружку. Суть их просьбы сводилась к следующему. Они дружны с давних пор и привыкли быть всегда рядом. А потому просят и теперь не разлучать их – поставить рядом, невзирая на различие в росте. Да и мужья их проходят по одному ведомству, так что и им разлучаться невмоготу. К тому же мужья их – люди в империи важные (тут они, кстати, и назвали знаменитые фамилии господ, с которыми я потом имел честь неоднократно встречаться на светских приемах. Да это были люди заметные и значительные. Кто в те времена – не знаю, как обстоят дела сейчас, – не слышал этих звонких имен: Пучков, Ле Онтье, Куроловов и Сученко? Вот только запамятовал, по какому ведомству они проходили), что лишь усиливает их аргумент быть рядом в том, что им предстоит.

Но я был непреклонен. Если не по росту, твердо заявил им я, то мне с прискорбием придется исключить их из числа претенденток на мое внимание. Госпожи Пучкова, Ле Онтье, Куроловова и Сученко вынуждены были занять в строю места, отведенные им природой.

Я прошелся вдоль выстроившейся внушительной колонны этих новоявленных игроков в чехарду и придал дамам подобающий предстоящему действу наклон.

Итак, все были готовы. Я еще раз оглядел этих отважных и чувственных дам, не побоявшихся заявиться сюда, на самый театр военных действий, пренебрегая опасностями, которыми была чревата подобная экспедиция. Но неожиданно все снова разрушилось. Потому что две дамы самого высокого роста, занявшие по моему распоряжению позиции в начале сего необычного строя, вдруг покинули свои места и обратились ко мне с пламенными протестными речами.

Они почему-то решили, что отведенные им места ущемляют их самолюбие и не соответствуют месту, которое они занимают в обществе. Потому как, заявляли они, с одной стороны, они вроде бы первые, но по существу оказываются последними, если они правильно поняли мои намерения. По их словам, получалось, что позиция в конце намного авантажнее позиции в начале. Не знаю, на чем основано было их заблуждение, будто они будут в чем-то ущемлены на том месте, которое я им указал, но я поспешил их заверить, что ничего подобного не имел в виду, и они тем скорее убедятся в справедливости моих слов, чем скорее вернутся на свои места. Тем более что нам, так или иначе, нужно торопиться – упаси бог, если враг сейчас предпримет серьезную атаку.

Без особого энтузиазма, но дамы вернулись на свои места.

А тут совсем некстати и в самом деле прибежал мой вестовой – доложить, что турки и впрямь предприняли серьезную лобовую атаку.

Я приказал им держаться до последнего, если будет совсем трудно – разбудить моего друга Василия Пердунова, а пока не мешать мне, поскольку моя честь не позволяет мне покинуть это ристалище, покуда я не выполню свой рыцарский долг, и уж тогда я смогу обнажить мое другое оружие – клинок дамасской стали – и присоединиться к ним на поле боя с врагом.

Вестовой убежал исполнять приказание, а я вновь обратился к моим дамам, которые, похоже, застоялись в своих позах и как породистые лошадки начинали бить ножками.

Теперь ничто не мешало мне удовлетворить их желание – быстро, увесисто и с удовольствием как для них, так и для меня, – к чему я и приступил немедленно, расположившись за последней из дам, которая сладострастно крякнула при моем вхождении. Другие завистливо обернулись на этот вскрик, но и им не пришлось долго ждать мига наслаждения – пройдя через первую, я вошел во вторую, в третью, в четвертую (что требовало от меня немалой виртуозности, так как приходилось попадать в цель с расстояния) – и все они, мои уточки, крякали от удовольствия.

Когда до меня донесся крик последней (или первой – как посмотреть) из них в этом ряду, той, что я поставил у конской привязи, и я полностью уверился, что не посрамлю чести рода Мюнхгаузенов, у меня отлегло от сердца.

Ни одна из дам не осталась обиженной – всем досталось, всем хватило, и я думаю, если бы их было и поболе, то и тогда никто из них не остался бы внакладе. Все они оказались нанизаны на мой вертел и ничуть не страдали от этого, напротив, словно просили поддать жару. Их сладострастные стенания были и в самом деле похожи на утиные клики, далеко разносящиеся по округе. Не удивлюсь, если они насторожили турок («Откуда тут не в сезон могли взяться утки, – возможно, думали они. – Не скрывается ли за этим какая-то подлая ловушка?») и ослабили их натиск.

Наши упражнения продолжались достаточно долго, чтобы окупить все труды моих милых прелестниц по упорным поискам иностранца, спасшего их от огня в морозную ночь более полутора лет назад. Да и я получил некоторую компенсацию, потому как после того происшествия у меня оставался осадок неудовлетворенности – шелковистые ягодицы не шли у меня из головы, как не идет из головы у рыбака осетр, сорвавшийся с крючка.

Должен сказать, что все вместе мы являли собой подобие некоего удивительно гармоничного музыкального инструмента, который, словно подчиняясь воле дирижера, исполнял сладострастную фугу, завершившуюся мощным аккордом – двенадцать утиных кликов, слившихся в один, и добавившийся к нему громкий стон, что вышел из моей груди. Так завершилась эта музыкально-акробатическая пиеса, к взаимному удовольствию всех ее участников.

А если у кого-то из читателей возникло сомнение в правдивости моего рассказа, то я приведу один убийственный аргумент, который исключит малейшие основания для сомнений такого рода (я уж не говорю о том, что внимательный и добросовестный читатель, сопереживавший мне в вышеописанных приключениях, не может сомневаться насчет моих мужских достоинств и способностей). Ежели ты, мой недоверчивый читатель, усмотрел ложь или преувеличение в моем рассказе, то позволь мне спросить у тебя: если это выдумка, то как можно объяснить, что крякнула последняя (или опять же первая – как посмотреть) из моих уточек? С чего это она тогда так сладострастно вихляла гузкой? Не слышу ответа... А не слышу его по одной причине: возразить-то нечего, потому что барон Мюнхгаузен ни на йоту не солгал и не преувеличил в своем рассказе...

Щедро и не жалея ни трудов, ни себя самого, сеял я свое семя на просторах великой Руси. Вот и мои шелкозадые уточки разлетелись по домам, неся в себе то, что было мною посеяно. Придет время, и взойдет моя поросль, и узнает ее мой читатель по моим повадкам и характеру, потому что сильна кровь Мюнхгаузенов и непременно должна проявить себя, если не в первом, так во втором, третьем, а то и в десятом поколении.

Усадив моих уточек в их карету и дав команду кучеру скакать скорее подальше от театра военных действий, я сам вскочил на коня и помчался к полю боя.

Не буду утомлять читателя описанием того сражения, скажу лишь, что победа была за нами, а сам я получил во время оного пять ранений, два из которых оказались смертельными, но, как уже знает читатель, я жив и по сей день, когда пишу эти мемуары. А за окном уже лето 1796 года.

Заканчивая повествование о турецкой кампании, не могу не сказать о Василии Пердунове, уже упомянутом мною.

Василий заслуживает отдельной страницы в моих мемуарах, потому что был он личностью выдающейся, и я не хочу, чтобы его след затерялся среди исторического праха.

Василий служил в нашем полку еще до моего появления в нем. Израненный за время долгой службы, он был отставлен по моему рапорту в январе 1741 года, получил хорошую пенсию и удалился в свою деревеньку. Дальнейшая его судьба мне неизвестна. А вот о его боевых подвигах я расскажу.

Уж не знаю, то ли природа решила наделить его способностями, согласующимися с родовой фамилией, то ли его предки получили сию фамилию за выдающиеся достижения в той области, которую она называет, но Василий и в самом деле был мастером сего искусства. Говорю «искусства» без малейшей иронии, потому что дар Василия превосходил самое богатое воображение.

Он был самым мощным оружием нашего полка, потому что одним залпом из своего жерла мог уничтожить несколько дюжин врагов. Поэтому мы берегли его как зеницу ока и прибегали к его помощи только в самых крайних случаях, когда нам грозил разгром от превосходящих сил противника.

Происходило это следующим образом: Василий становился на четвереньки и, обнажив зад, «накачивался», как он сам это называл. Со стороны казалось, что он сосредоточенно думает, на самом же деле он производил работу в своем кишечнике, которая продвигала газы к естественному выходу. (Для накопления очередной порции газов, достаточной для выстрела, ему требовалось обычно от пяти до десяти минут. Кто-то может сказать, что за это время враг мог провести успешную атаку. Это соображение, однако, не учитывает того обстоятельства, что первый выстрел ошеломлял врага настолько, что тот еще долго не мог прийти в себя.)

Когда «накачка» достигала требуемого значения, Василий командовал: «Поднимай!».

Надо сказать, что стоял он при этом на специальном поддоне, оснащенном четырьмя ручками, у каждой из которых находилось по специально обученному солдату. Они-то и поднимали Василия по его команде. За этим могла последовать команда «Пли!» или же, в зависимости от тяжести ситуации, Василий производил безогневой выстрел. В первом же случае еще один специально обученный солдат подносил горящий фитиль к выходному отверстию, и после выстрела огневой вал, сметающий все на своем пути, обрушивался на врага. И должен сказать, что из двух вариантов этот был наиболее гуманный, потому что уничтожал противника мгновенно. Во втором же случае, без запаливания, враги умирали в страшных мучениях от удушья, харкали кровью и раздирали себе шею. Прознав о нашем секретном оружии, турки из кож вон лезли, чтобы уничтожить его. Но мы берегли Василия. Со временем поддон оборудовали специальным щитом, имеющим отверстие с раструбом, это было призвано защитить мягкое место Василия, которое к тому времени уже было изранено до неузнаваемости. Если бы не наш полковой хирург, то сомнительно, что Василий вообще смог бы пользоваться этим местом по его прямому назначению.

Где ты теперь, мой друг Василий? Боюсь, что твои кости давно истлели на деревенском кладбище...

...исполнение конфиденциальных поручений императрицы – одна из почетных обязанностей офицера Ее величества. Зимой или летом, днем или ночью, в холод или жару ты должен исполнять свой долг и по мановению царственного перста отправляться в путь. Впрочем, поручение, о котором идет речь, не было сопряжено со смертельными опасностями для моей жизни. И кирасирам, находившимся в моем подчинении, нечего было опасаться. Это поручение Ее величества свидетельствовало о том доверии, которое государыня Елизавета Петровна питала ко мне, хотя моя служба у нее и начиналась при обстоятельствах для меня не очень благоприятных.

Будучи вызван в покои императрицы, я получил распоряжение следовать в Ригу.

Поручение было столь деликатным, что императрица приказала мне хранить его в тайне вплоть до самого дня исполнения, дабы не вызвать нежелательных противодействий со стороны тех, кто всегда найдет повод для недовольства. И я хранил молчание, скрывая цель нашего похода от моих кирасир, которые, впрочем, верные своему долгу, не задавали лишних вопросов, а несли службу, как оно и полагается подданным Ее величества.

Не буду описывать долгого пути до Риги, хотя он и был насыщен всевозможными приключениями, которые могли бы удивить и позабавить читателя. Расскажу лишь о главном, а главное, конечно, ждало нас в конце пути.

Мы прибыли в Ригу за несколько дней до назначенного нам срока, и, разместив своих кирасир при местном гарнизоне, я снял себе комнатку в одном доме на рижской окраине неподалеку от пыльного тракта. При этом я выслал четырех своих кирасир на пять верст от западной окраины Риги со сменой их следующим нарядом через день и так далее до появления известных особ, завидев которых они должны будут во весь опор нестись ко мне, чтобы я соответствующим образом подготовился к великому событию.

Я же тем временем либо прозябал в своей комнатенке, либо муштровал на рижском плацу моих верных кирасир, либо сидел в одном из рижских кабачков, которые, как известно, славятся пивом, квашеной капустой и свининой, каковые для моих соотечественников (не исключая и меня) являются первейшими и вкуснейшими блюдами.

За окном кабачка дефилировали дамы, чьи осиные талии пробуждали во мне естественные желания, но, исполняя поручение императрицы, я не считал для себя возможным идти на поводу похоти. Однако природа не всегда готова соглашаться с доводами разума, какими бы основательными ни казались последние.

Поняв, что иначе мне не совладать с моей пылкой натурой и во избежание худшего, я отправился на поиски кого-нибудь, кто помог бы утолить мою жажду.

Рига – портовый город, полный искушений и мест, где за умеренную плату готовы удовлетворить любое ваше желание, а потому долго мне искать не пришлось.

Я увидел ее почти сразу.

Это было в самом центре Риги на площади у большого собора. Я зацепился за нее взглядом, и она сразу откликнулась на мой невысказанный зов – подмигнула и кивком пригласила следовать за нею.

Пройдя несколько саженей, она обернулась, чтобы убедиться, что я иду следом.

Несмотря на фижмы, искусственным образом заужавшие ее талию, скрыть ее пышную грудь было невозможно, тут не помогали никакие корсеты – она просилась на свободу из-под платья, словно связанный зверь, который тщится порвать путы. Впрочем, столь ли тщетны были попытки этого бюста вырваться на свободу, я не знал, потому что ощущение у меня возникло такое, что его природа сильнее любых ограничений.

Мне всегда нравились такие женщины – пышные, но не утратившие привлекательности. Она шла впереди меня неторопливой походкой, оглядываясь время от времени. Я не отставал от нее.

Идти нам пришлось недолго. Она остановилась перед небольшим двухэтажным домиком, еще раз повернулась, чтобы убедиться в том, что я здесь, открыла ключом дверь и, посмотрев на меня, вскинула бровь, словно спрашивая, решусь ли я перешагнуть порог. Увидев готовность на моем лице, она вошла внутрь, за ней последовал и я, после чего ее рука сдвинула щеколду, и, надо полагать, мы оказались в доме одни.

Не стану описывать то, что происходило между нами. Надеюсь, читатель достаточно осведомлен и искушен в таких делах, а если нет, то пусть оставит до поры эту книгу и идет набираться опыта. Я же не хочу тратить ни мое, ни ваше время на очевидные вещи. Скажу лишь, что в Вие (а именно так звали мою новую знакомую) я встретил одну из немногих женщин на моем жизненном пути, которая подходила мне идеально. Если с другими мне приходилось постоянно учитывать миниатюрность их форм в сравнении с тем орудием, которым наделила меня для любви природа, то здесь я мог действовать без опаски, потому что Вия готова была принять меня всего без остатка. И мне даже временами казалось, что природа обделила меня...

Наконец все кончилось, и мы без сил рухнули на горячую постель. Я ощущал прикосновение ее чуть влажного от испарины тела, слегка подрагивавшего воспоминаниями о только что пережитом. Я и сам долго не мог прийти в себя, а когда мои руки снова стали наливаться силой, с благодарностью провел пальцами по ее груди, пробежал по животу, добрался до влажного лона, с готовностью раскрывшегося при моем прикосновении.

И тут я совершил одну из немногих, но памятных ошибок на моем жизненном пути. Я углубился в сей порочный зев, и в этот миг фамильный перстень с надписью «любовь вечна» соскользнул с моего пальца и словно провалился в бездну. Я потянулся за ним, уходя все глубже и глубже – вот уже по локоть скрылась моя рука, потом по плечо, но пальцы шарили в пустоте, не находя искомого.

Этот перстень достался мне от отца, который получил его от своего отца, который получил его от своего... история этого перстня восходит ко временам Крестовых походов, когда мой далекий предок в рыцарском облачении и с мечом в руке ушел из дома ради праведного дела освобождения христианских святынь. Не мог же я теперь оставить его в сем непотребном месте, куда наведываются десятки, а то и сотни похотливых искателей сладострастия.

Я пожалел, что у меня нет свечи, но все же спустился в изножье кровати и головой вперед проник туда, где только что вела тщетные поиски моя рука. Я продвигался все дальше и дальше, не встречая особого сопротивления на пути. Так, наверно, проникает в свою нору лис – сначала пригнувшись на лапах, а потом, попав в более широкие пространства, вставая в полный рост...

Да, уважаемый читатель, преодолев некую узость, этакие Дарданеллы, я оказался, в Средиземноморье, где вполне мог встать в полный рост. Я огляделся. Здесь было довольно светло, хотя я бы и не сравнил сию атмосферу с солнечным днем. Но свечи, о которой я подумал в начале моего предприятия, мне здесь не надобилось. Я находился на некоем подобии полянки, по краям которой росла то ли высокая трава, то ли кустарник. Еще дальше виднелись вроде бы деревья. И тут я с ужасом понял, что поиски моего перстня здесь будут делом совсем не простым. Кто искал иголку в стоге сена, тот поймет, что я имею в виду.

Однако девиз Мюнхгаузенов: «Никогда не терять надежду!», и потому я, опустившись на колени, принялся обшаривать поверхность того, на чем находился. Не могу сказать, была ли это травянистая дернина или что другое. Да меня это и не интересовало – я просто обшаривал сажень за саженью в поисках моей фамильной реликвии.

Могу сказать, что упорству моему мог бы позавидовать любой Сизиф, потому что задача передо мной стояла не менее тяжкая. Попробуйте проползать на коленях пространство полкового плаца, прощупать его до последнего дюйма, а не найдя ничего, оглянуться и увидеть, что поле поиска отнюдь не ограничивается означенным плацем, что вокруг – пространства необозримые, и на поиски, которые в результате вполне могут оказаться тщетными, может уйти вся жизнь.

Но я никогда не позволял отчаянию брать верх надо мной. Поднявшись на ноги, я направился вперед – то ли к рощице, то ли зарослям кустарника. Под ногами у меня слегка хлюпало, на основании чего я сделал вывод, что почвы тут болотистые. Воздух был теплый, даже слегка душноватый, с каким-то неприятным спертым запахом, от которого у меня свербело в носу.

Наконец я добрался до зарослей и едва успел в них войти, как увидел двух офицеров в гусарских ментиках. Они сидели с грустным видом прямо на болотистой травке, один из них курил чубук, а другой испуганно озирался.

– Господа, несказанно рад этой неожиданной встрече. Позвольте представиться: барон фон Мюнхгаузен, поручик кирасирского Брауншвейгского полка.

Они тоже назвались, после чего я спросил о цели их пребывания здесь.

Оба тяжело вздохнули, переглянулись, потом один из них – тот, что с чубуком, – посмотрел на меня.

– Видите ли, поручик, – сказал он, – мы тут ищем одного человека. Без него мы вернуться ну никак не можем.

– Если вернемся без него, полковник отправит нас на гауптвахту, – с тяжелым вздохом добавил другой.

– Это наш ротмистр, кого мы ищем, – уточнил первый, глядя на меня просящим взглядом, будто в моих силах было помочь ему в сем затруднительном положении. – Он вот уже три недели как пропал, а две – мы его здесь ищем.

Я развел руками.

– Господа, я сам в затруднительном положении и оказался здесь исключительно в силу неудачно сложившихся обстоятельств, а не по доброй воле. С трудом могу себе представить ситуацию, в которой кто-то в здравом уме и трезвой памяти мог бы отправиться в такое место. Но если в моих силах помочь вам, я буду рад оказать вам любую услугу. С другой стороны, если вы можете помочь мне, благодарность моя будет безмерна.

Они вопросительно посмотрели на меня.

– Господа, не видели ли вы здесь моего перстня? Это фамильная ценность, которая дорога мне. И я бы не хотел ее потерять.

– Перстня? – ухмыльнулся чубук. – Это все равно что искать рыбу в океане. – Он повел рукой, имея в виду бескрайность места нашего пребывания. – Да я вам скажу по секрету, любезный барон. Мы бы уж предпочли гауптвахту, да не знаем, как отсюда выбраться. Тут все так запутано. Мы то ли ходим кругами, то ли углубляемся куда-то. У меня даже начало возникать сомнение – тот ли вход мы выбрали, может, нужно было воспользоваться соседним. Может, наш ротмистр именно там и обретается? Вот вы, к примеру, вполне уверены, что погрузились туда, где находится ваша потеря? И куда вы собираетесь направить свои стопы далее? И знаете ли, как в конечном счете выбраться отсюда?

Его вопросы повергли меня в задумчивость. Я поначалу не обратил внимания на слова офицера: «Он вот уже три недели как пропал, а две – мы его здесь ищем», а тут они как обухом ударили меня по голове. Если они за две недели не смогли найти огромного ротмистра, то мои шансы найти маленький перстень были вообще ничтожны. К тому же и двух недель у меня не было. За мной в любую минуту мог явиться посыльный. Мало того, я впервые за все время моего пребывания здесь посмотрел на себя и увидел, что разгуливаю в одном исподнем. Впрочем, удивляться тут было нечему: я ведь никоим образом не рассчитывал столкнуться здесь с кем-либо.

Я в душе уже простился с перстнем, понимая, что его мог найти кто-нибудь и взять себе или же он мог попасть в такую складку местности, что его ни в жизни не найти. Конечно, если бы я догадался взять с собой моего коня, то возможностей у меня было бы поболе – я смог бы за считаные часы прочесать окрестности, но пешком...

– Что ж, господа, – сказал я, – не смею вас больше беспокоить, позвольте откланяться. – С этими словами я развернулся и пошел прочь, намеренно проигнорировав вопрос о том, куда я собираюсь направить свои стопы. Я знал, куда их направлю, но боялся создать толкучку в той стороне, а потому ушел от ответа.

В предусмотрительности мне не могли отказать даже мои враги. Не подвело меня это мое качество и на сей раз. Я, хоть и явился сюда в исподнем, но по какому-то наитию прихватил с собой мешочек с лесными орешками, который был привязан к бечеве, удерживающей на мне исподнее. Продвигаясь по этим немереным просторам, я через каждые десять шагов кидал орешек и теперь, хоть и не без труда, отыскал путь назад.

С трудностями я встретился и в «дарданеллах», которые не желали меня пропускать в обратную сторону, всячески препятствуя моему продвижению.

Я представил себе мышонка, который пытается вырваться из пасти проглотившей его гадюки, а та проталкивает его в себя кольцами своего естества. Не знаю, в какой мере справедливо мое сравнение с мышонком, но вот насчет гадюки у меня было твердое убеждение. По крайней мере в тот момент.

Наконец я все же выбрался наружу, чувствуя себя при этом преотвратительно – и не только из-за потери перстня. Вся атмосфера того места, в котором я пробыл некоторое время, видимо, никак не шла на пользу настроению. К тому же я был весь в какой-то пахучей жиже, а поскольку мне предстояло надеть мой мундир, от этого страдала и моя офицерская честь. Однако делать было нечего.

Я облачился в свою форму и с саблей на поясе почувствовал себя несколько увереннее.

Мне пора было уходить, но моя новая знакомая мирно похрапывала на кровати, а я считал себя не вправе уйти, не простившись.

– Мадам, – позвал ее я. Ответом мне был только еще более громкий храп. – Мадам! – чуть не крикнул я. Храп прекратился, и мадам, имя которой я уже успел забыть, устремила на меня взгляд своих голубых глаз. – Позвольте откланяться. Я полагаю, мой перстень будет достаточным вознаграждением за ваши услуги, а потому денег вам не предлагаю.

Мадам поднялась на кровати, протерла глаза и уставилась на меня недоуменным взором. Но барона Мюнхгаузена так просто не проведешь. Уж он-то знает, как умеют строить глазки женщины.

– Только не делайте вида, милая, что не понимаете, о чем идет речь. Вы все прекрасно знаете.

Наконец ее взор обрел более осмысленное выражение.

– Я не понимаю, о чем вы говорите, сударь. Как офицер и порядочный человек вы должны расплатиться со мной по тарифу. За три часа предоставленных услуг. По пяти копеек за час.

От такой наглости у меня перехватило дыхание. Мало того, что цена была явно завышена и я лишился фамильной ценности, меня еще и пытались выставить непорядочным человеком!

Вынести этого я не мог. Достав из кошелька три пятака, я бросил их на стол и со словами: «Подавитесь, сударыня» вышел вон, хлопнув дверью. Я зарекся на будущее связываться с дамами слишком уж легкого поведения – от них, помимо удовольствия, можно получить еще бог знает что и лишиться последнего.

Правда, солдатская жизнь такова, что ты себе не принадлежишь. Получаешь приказ и можешь оказаться в таких местах, где и для желудка-то пропитания не сразу сыщешь, не то что лакомства для своего детородного органа. Так что зарекаться можно сколько угодно, но жизнь берет свое и иногда делает это в совершенно неожиданных формах, что приводит к последствиям, которых ты день назад и представить себе не мог. Но об этом моя следующая история.

Мое рижское сидение продолжалось, а лицо, прибытия которого я ждал, все не изволило появляться. Жизнь шла своим чередом. Утром и днем занятия на плацу с кирасирами, которых я обучал выездке на прусский манер, когда кони так ударяли копытами о землю, что вокруг моей роты стояло облако снежной пыли – на дворе был январь.

Прошло еще два-три дня, ретивое снова начало играть во мне, как я ни пытался сдержать его в рамках приличия. Впрочем, приличия – понятие растяжимое, и каждый понимает их по-своему, сообразуясь со своим жизненным опытом и, чего скрывать, интересами и желаниями. Для меня же понятия приличия всегда подразумевали галантную обходительность с дамами, которой я неизменно старался держаться.

Итак, прошло два-три дня после моего описанного чуть выше приключения, как природа сыграла со мной еще одну шутку. Может быть, не такую уж и злую, а в известном роде весьма приятственную, чем отвлекла меня от исполнения моего долга, правда никаких злокозненных последствий это, к счастию, не имело.

Укладываясь спать в снятой мной комнатенке, я никак не предполагал того пробуждения, которое ждало меня через некоторое время. Поворочавшись с одного бока на другой, я все же уснул. Накопившаяся усталость свинцовой тяжестью налила все мои члены, но игривые образы не отпускали меня и в объятиях самого Морфея: мне снились и девы с осиными талиями, и пышногрудые красавицы, и дебелые матроны, и юные, едва созревшие создания, и все они протягивали ко мне руки, искали моих ласк...

Ну разве мог я отказать им – я, барон фон Мюнхгаузен, который ни в бою, ни в любовных сражениях ни разу не отступал и слабины не давал! Конечно же, я бросился им навстречу – всем сразу: и пышногрудым, и едва созревшим. Желания переполняли меня. И тут я почувствовал удар невероятной силы, а потом все эти красавицы одна за другой стали нанизываться на меня, громко стеная от сладострастия. Это длилось довольно долго – они сменяли друг дружку сластолюбивым хороводом, что в конечном счете привело к естественному завершению: наконец и с моих губ сорвался хрипловатый стон, и я почувствовал, как фонтан из моего детородного органа взметнулся куда-то под небеса... и проснулся.

Оглянувшись в недоумении, я увидел, что лежу в своей комнатушке на кровати, в потолке надо мной дыра, из которой проникает тускловатый свет, а в комнате разлит тот запах любовных утех, который не спутаешь ни с чем.

«Что за оказия? – подумал я. – Как сие возможно?» – спрашивал я себя, чувствуя, что извержение, случившееся со мной во сне, каким-то образом оставило следы и в реальной жизни. В высшей степени странное обстоятельство, поскольку барон фон Мюнхгаузен давно вышел из прыщавого детского возраста и подобных юношеских казусов с ним давно уже не случалось.

Я стал внимательнее исследовать дыру в потолке и, приглядевшись, увидел за ней чье-то лицо, тоже, видимо, приглядывавшееся ко мне. Решив выяснить, что же все-таки произошло, я, облачившись в свой мундир (наведываться куда-либо в исподнем я зарекся после недавних событий), осторожно поднялся наверх, нашел дверь на втором этаже, которая вела в помещение, явно находившееся над моей комнатой.

Дверь оказалась не заперта, и я, открыв ее, вошел внутрь.

Комод – в углу неподалеку от окна, кровать – вдоль одной из стен, половик на полу, доски которого в другом от комода углу стоят торчком, будто кто-то снизу выбил их гигантским тараном, и девушка с огромными испуганными глазами. Она стояла рядом с пробоем в полу в одной ночной сорочке, обхватив себя руками за плечи и с ужасом и восторгом глядя на меня.

– Что случилось, милая? – спросил я. – Уж не обидел ли я вас каким образом?

– Как можно, сударь! Не извольте беспокоиться. Ни в коей мере не обидели.

– А позвольте узнать, чем вы тут так встревожены и смущены? И что это за пробоина в полу?

Услышав эти мои слова, девушка совершенно смешалась и, не найдя, что ответить, зарделась и отвернулась лицом к стене.

– Прошу меня простить, что не представился. Иероним Карл Фридрих барон фон Мюнхгаузен. Поручик Брауншвейгского кирасирского полка Ее величества. Нахожусь при исполнении.

– А я дочка хозяина, который имел честь сдать вам сию комнату внизу, и зовут меня Якобина фон Дунтен, – девушка сделала книксен, что было несколько нелепо с учетом ее одеяния – ночной рубахи.

– Имею подозрения, – сказал я, – что тем или иным способом, хотя и ненамеренно, но нарушил ваш покой и сон, а потому чувствую себя обязанным принести свои извинения. Впрочем, я так до сих пор и не догадываюсь, в чем суть моей провинности перед столь милой особой.

– Ах, что вы, барон! – зарделась милая Якобина. – Это я должна принести вам извинения, а вы были в своем праве, и, уверяю вас, никакого ущерба я от вас не претерпела, напротив...

Ее слова ничуть не прояснили для меня ситуацию. А я был полон решимости понять, что же произошло на самом деле, дабы принять меры к недопущению подобных ситуаций впредь.

– Позвольте все же узнать, – настаивал я, – что эта за пробоина в полу и откуда она взялась? Я точно помню, что, когда ложился спать, ничего подобного у меня в потолке, а у вас, соответственно, в полу, не было. Каким образом оно образовалось и что послужило тому причиной, мы с вами и должны выяснить.

Якобина посмотрела на меня невинными глазами, но ее щеки, побледневшие было ненадолго, снова зарделись.

– Ах, барон, Рига – захолустный городишко. Вы в столицах привыкли к другим жилищам, а здесь вам приходится обитаться в нашей тесноте. Будь в нашем домишке потолки повыше, ничего подобного никогда не случилось бы. К несчастью... – последнее она прибавила после некоторой паузы и со всей доступной ей многозначительностью.

Для меня же сказанное ею продолжало оставаться какой-то невнятицей. Может быть, со сна мои мозги плохо работали? И тогда я решил идти напрямик.

– И что же случилось, милая Якобина?

– Ах, я не знаю, – сказала она, и ее щеки зарумянились еще сильнее.

– Голубушка, – сказал я, теряя терпение, несмотря на всю ее ангельскую внешность, – вы должны мне все объяснить. Я настаиваю. Я в конечном счете требую. И если вам была нанесена какая-то обида или вы понесли ущерб в результате моих действий, то я чувствую себя обязанным возместить вам утраты.

– Ах, увольте, – сказала она. – Ничего вы не обязаны. – Она помолчала, потом добавила: – Ну, если уж вы так настаиваете, я расскажу то, что мне известно, хотя и сама до конца не понимаю, что же тут произошло. Я лежала на кровати без сна, когда вдруг раздался страшный удар в пол, потом треск. Я вскочила как сумасшедшая – и что же я увидела? Пол пробит снизу, а в пробоине торчит... торчит...

Она явно не могла подобрать подходящего слова и на этом снова замолчала, смущенно опустив глаза.

– Что торчит, голубушка? – не отставал я.

– Ах, барон, вы меня вгоняете в краску. Мне, девушке, не подобает произносить подобные слова. К тому же они мне неизвестны.

Я пребывал в недоумении. Что такое могло торчать в пробоине и вызывать смущение у сей милой особы? И вдруг меня осенило.

– Постойте, милая Якобина, – воскликнул я, хватаясь за эфес шпаги, – может, это шутки домового? Я слышал, в России водятся такие существа.

– Нет-нет. Ничего подобного.

– Что же тогда?

У меня голова раскалывалась, а Якобина явно не желала мне помочь раскрыть эту тайну. Наконец, видя мои мучения, она сжалилась.

– Оно пробило пол снизу и было похоже на головку мухомора. Только гораздо тверже и лучше. Я не могла допустить, чтобы такая хорошая вещь простаивала без дела. – Она помолчала. – Я села на нее, сударь. И если вы при этом претерпели какой-то ущерб, то я из своих скромных средств готова его возместить.

Обычно я соображаю быстро и принимаю решения мгновенно, но тут эти мои качества словно отказали мне – я смотрел на Якобину, героически держась одной рукой за шпагу, а другую уперев в бок, и никак не мог понять, что же произошло в этой комнате и какое к этому отношению имею я и мой сон. Словно туман какой на меня нашел. Наконец в этом тумане стали появляться проплешины, видимость начала улучшаться и постепенно картина произошедшего открылась передо мной, как она, наверное, давно уже открылась перед догадливым читателем.

Сладострастные сновидения распалили меня до такой степени, что мое орудие любви пришло в движение, а в таком состоянии оно может действовать не хуже молота. Пробив с размаху потолок, оно разбудило бедную Якобину и застряло в пробоине. Я тем временем продолжал видеть свои похотливые сны, а Якобина, которая «не могла допустить, чтобы такая хорошая вещь простаивала без дела», уселась на нее и принялась совершать движения, какие обычно совершает женщина в такой ситуации, что и завершилось естественным образом.

Теперь, когда все разъяснилось, я иным взором посмотрел на Якобину: она была не только привлекательна, но и смела, предприимчива и при этом скромна, как то подобает воспитанной барышне.

Я взял ее за руку, поцеловал, и мы, не сговариваясь, принялись вместе приводить в порядок пробоину – не заделывать, а именно приводить в порядок, чтобы не осталось щеп и заусенцев, которые могли бы стать источником неприятностей для нас в будущем, потому что мы решили продолжать наши встречи через это благодатное отверстие, поскольку Якобина опасалась строгости своих родителей, которые могли почуять неладное, если бы я зачастил в комнату к их дочери. Забегая вперед скажу, что в скором времени мы с Якобиной поженились, а впоследствии, когда я завершил свою миссию в России, уехали в мой родовой замок, где прожили долгую и счастливую жизнь. Когда я пишу эти строки, Якобины, к моему непреходящему горю, уже со мной нет. Остались одни воспоминания, которые я берегу.

Вернемся однако в Ригу, куда я прибыл с важным заданием императрицы. Известий о прибытии ожидаемой персоны, для встречи которой я и был отправлен в это захолустье, пока не поступало, и дни проходили в томительной безвестности.

Тем временем в Ригу съехались важные чины, также присланные императрицей. Среди них канцлер Бестужев-Рюмин и многие другие, коих я не знал прежде. Они все тоже томились ожиданием, которое в конечном счете завершилось в конце января, когда один из моих кирасир, оставленный в дозоре, прискакал на взмыленном коне с криком: «Едут!».

Получив сие радостное известие, положившее конец мучительному ожиданию, я построил моих молодцев на дороге при въезде в город. Дорогу предварительно очистили от снега, чтобы не препятствовать чеканному шагу коней, на которых восседали мои кирасиры с парадными палашами в руках. Я построил роту в две шеренги так, чтобы между ними могла проехать карета, которая, кстати, уже и появилась – мы увидели ее версты за две.

Тащила карету пара старых кляч, да и само это средство передвижения имело вид довольно убогий – удивительно, что оно вообще преодолело столь долгий путь и добралось до российских границ, за которыми дороги, как известно, и не дороги вовсе, а одни ухабы и рытвины. Собственно, по ним одним все и понимают, что это и есть дорога, а иначе никто бы не смог добраться до места назначения, заблудившись в бескрайних просторах этой удивительной страны.

Я дал команду: «На кар-р-раул!» – и мои ребята застыли. Даже кони вняли важности момента и, высоко подняв головы, замерли как вкопанные. Карета подъехала к началу строя и остановилась. Я дал команду барабанщикам, и под барабанную дробь две шеренги развернулись в колонны, а кони, высоко, словно в танце, поднимая ноги, двинулись мимо кареты, за окошками которой с одной стороны виднелось милое юное личико девицы лет пятнадцати, а с другой – лицо дамы еще не в годах, но уже повидавшей жизнь.

Когда кирасиры прошли и остановились чуть поодаль, я спрыгнул со своего боевого коня и, опережая канцлера и целую свору придворных, подбежал к дверцам кареты, распахнул их и произнес заранее заготовленное:

– Позвольте от имени Ее императорского величества и Его высочества наследника приветствовать вас на русской земле.

– Маман, – проговорила пассажирка кареты, словно и не слыша меня, – это же тот самый барон, который был у нас в Штеттине. Вы не помните?

– Прекрати, Фикхен, – сказала женщина постарше, – вечно у тебя всякие глупости в голове. Когда ты наконец повзрослеешь?..

Та, кого она назвала Фикхен, словно и не слышала слов матери.

– Вот так встреча, барон! – Сказала она. – Я чувствовала, что увижу вас еще раз.

– Я рад, что смог оправдать ваши ожидания, – ответил я, предлагая ей руку.

Она оперлась о мою ладонь скорее из вежливости – никакой помощи ей не требовалось, выпорхнула из кареты, словно на крыльях, и замерла, разглядывая замерших кирасир и свиту придворных.

– Позвольте проводить вас к карете, присланной специально для вас государыней императрицей, – предложил я.

Канцлер тем временем подал руку матери Фикхен, и мы в две пары прошествовали к карете; не в пример той, на которой они приехали, эта карета сверкала золотом, прочные колеса надежно стояли на дороге, а внутри лежали медвежьи полости.

– Надеюсь встретить вас в Петербурге, – сказала Фикхен и незаметно для окружающих пожала мне руку.

– Буду счастлив, сударыня, – проговорил я, пожимая в ответ ее маленькую ручку...

Я отложил в сторону свое гусиное перо, потому что слуга принес мне последнюю городскую газету – я ведь слежу за событиями в мире. И вот я прочел известие, которое наполнило слезами мои глаза, хотя Мюнхгаузены не плачут никогда. Событие, которое в корне меняет мои планы относительно сих мемуаров: 6 ноября 1796 года в Петербурге в Зимнем дворце скончалась Фикхен.

Сегодня 23 января 1797 года – по странному совпадению ровно пятьдесяттри года, день в день, прошло с того зимнего вечера в Риге, когда я командовал ротой почетного караула. И именно в этот день получил я печальное известие из дальних, но навсегда оставшихся мне близкими краев. И это известие в некотором смысле освобождает меня от неких обязательств. Моя мужская и рыцарская честь более не останавливают мою руку с пером, которое должно поведать о главном в необыкновенных приключениях барона фон Мюнхгаузена. Это не значит, конечно, что мои записки могут быть тотчас переданы в печать – это могло бы вызвать такие потрясения в Европе, при мысли о которых мое сердце (а ведь это сердце старого воина!) сжимается от боли.

Я закончу свои записки, положу их в бутыль и замурую в стену замка – пусть их найдут через сто или двести лет, когда тайна, раскрытие которой сегодня можетпривести к кровопролитным столкновениям по всей Европе, потеряет, надеюсь, свою остроту и станет лишь предметом обсуждения любителей пикантных сенсаций и прочего читающего люда, который, конечно, не обойдет вниманием мою скромную персону и обстоятельства, сопутствующие моей жизни.

Год 1738. Я по пути в Россию заезжаю в города и замки, завожу знакомства, которые могут быть мне полезны, предлагаю, в свою очередь, мои услуги. Мои визиты к нашей суверенной знати позволяют мне завязать знакомства, на которые я смогу рассчитывать в будущем.

Штеттин. Дом коменданта города Христиана Августа. Он владетельный князь, но доходы с его княжества столь ничтожны, что он вынужден поступить на службу к прусскому королю. В 1738 году он в генеральском чине служит комендантом Штеттина.

– Рад вас видеть, барон, – говорит мне Христиан Август. – Позвольте познакомить вас с моей супругой. – Я поклонился. – Детей у нас четверо. Бегают где-то по дому, лишь старшенькая – как увидит гостя, как услышит звон шпор, – тут как тут! Фикхен, иди-ка сюда. Вообще-то, ее зовут София Фредерика, но у нас, по-домашнему, – Фикхен.

– И не такой уж он красавец, этот ваш барон! – сказала вдруг Фикхен.

Ей было лет восемь, светловолосой девчушке с пронзительными голубыми глазами.

Все взрослые, услышав эти слова, рассмеялись.

– Беги в сад, озорница, – сказала ее матушка. – Видали вы ее – от горшка два вершка, а уже о женихах думает.

Потом, когда мы сидели с Его милостью Христианом Августом в саду и беседовали о першпективах прусско-российских отношений, я вдруг почувствовал, будто что-то ударило по моему металлическому нагруднику, словно желудь упал с дуба. Однако дубов поблизости, да и вообще каких-либо других деревьев не было. Я было подумал, что мне показалось, как вдруг новый стук – словно птичка клюнула. Я присмотрелся – вижу, в кустах сидит Фикхен, во рту у нее духовая трубочка, и стреляет она из нее в меня ягодами то ли бузины, то ли рябины.

Вид проказливой девчонки вызвал у меня приступ смеха, а она, поняв, что обнаружена, выскочила из кустов и умчалась прочь. Кто же мог знать тогда, что это не я, а моя судьба подсмеивается надо мной.

В следующий раз я увидел Фикхен через шесть лет – в 1744 году, в городе Риге. Теперь пришло время рассказать моему терпеливому читателю о подробностях того важного события, участником и свидетелем которого я был, ради которого я и приехал в этот город на окраине России.

Императрица Елизавета Петровна, озабоченная государственными мыслями о продолжении династии и будучи бездетной, назначила престолонаследником своего племянника, урожденного Карла Петера Ульриха Гольштейн-Готорпского, сына Анны Петровны, родной сестры императрицы, и внука Петра Великого. Теперь императрица вознамерилась женить Карла Петера, а иначе просто Петра.

Невесту подбирали долго и тщательно и остановили выбор на Софии Фредерике Августе Ангальт-Цербстской, которой к тому времени исполнилось пятнадцать лет – возраст для замужества вполне подходящий. Встреча будущей жены российского императора и была поручена мне – я должен был почетным караулом моих молодцов-кирасир приветствовать прибывших. София Фредерика ехала со своей матушкой.

И вот, как знает уже читатель, встреча состоялась, я исполнил свою миссию, передал Фикхен и ее матушку в надежные руки сопровождающих, а сам в волнении отправился ожидать нового приказа от Ее величества.

«Чем же было вызвано мое волнение?» – спросит любопытный читатель.

Что ж, не буду скрывать.

Хотя мое сердце уже и принадлежало Якобине, было оно, мое сердце, столь велико, что в нем вполне могло найтись место и еще для кого-нибудь. И нашлось. Едва увидев Фикхен, я тут же понял, что ее юное личико не оставит меня равнодушным – невинный взгляд голубых глаз глубоко проник в мою душу.

Но кто был я – и кто она? Милостью императрицы очаровательная Фикхен была вознесена на высоты, для меня недосягаемые.

Впрочем, не нашлось пока еще таких крепостей, которые не мог бы взять барон фон Мюнхгаузен, и хотя и раненный стрелой Амура прямо в сердце, я не оставлял надежду, что счастие еще мне улыбнется.

Мне хотелось поскорее отправиться в столицу, но приказ о моем возвращении все задерживался, и я со своими кирасирами вернулся в Петербург лишь осенью 1745 года.

По приезду я узнал, что столица еще не отошла от празднеств в честь бракосочетания великого князя и Софии Фредерики, которую, впрочем, теперь звали Екатериной.

Я, конечно, ждал этой новости, но не могу сказать, что у меня не екнуло сердце, когда мой знакомый поручик в ответ на вопрос, почему в столице фейерверки и флаги на всех присутственных местах, сообщил мне, что причина тому – венчание наследника Петра Федоровича и немецкой принцесски, окрещенной ныне Екатериной. Венчание состоялось в сентябре, но праздники еще продолжались – вино лилось рекой, императрица по такому случаю устраивала бесплатные пиры для горожан и по вечерам – фейерверки.

«Ну что ж, – подумал я, – теперь больше нет никакой Фикхен, теперь Ее высочество зовется Екатерина». Никто тогда и помыслить не мог, что пройдет время, и к этому имени добавится скромное и вполне заслуженное «Великая».

Та самая девочка, которая обстреливала меня бузиной в саду Штеттинского замка...

На следующий день императрица задавала очередной бал, до коих она была большая охотница. И я, конечно же, был среди приглашенных – заслуги барона фон Мюнхгаузена перед короной не остались незамеченными.

Я явился в Зимний дворец, сверкавший всеми своими окнами, и был поражен обстановкой веселья и праздника. Однако не все присутствующие были веселы и довольны. Как это ни странно, хотя виновник торжества и чувствовал себя, судя по всему, великолепно, но вот виновница...

Как ни пыталась она скрыть свое дурное настроение, те, кто знали ее раньше, не могли не заметить, что с маленькой Фикхен, ах, простите, с Ее высочеством великой княжной, не все в порядке. Она сидела рядом с мужем, недовольно оглядывая танцующих, и участия в танцах не принимала, хотя ведущей парой в котильоне была сама императрица с графом Воронцовым.

Я протиснулся поближе к месту, где восседала Ее высочество, стараясь попасться ей на глаза, что мне в конечном счете и удалось. И к моей радости, выражение лица ее переменилось, глаза вспыхнули, она чуть повела головой, словно приглашая меня подойти поближе, что я и сделал. И тут она словно опять превратилась в озорную девчонку, которую я видел когда-то в Штеттине. Она соскочила со своего места, подошла ко мне, взяла за руку, и мы присоединились к котильону. Великий князь проводил молодую жену безразличным взором и продолжил разговор с одним из своих приближенных.

Танцы никогда не были моей сильной стороной – я рубака, охотник и любовник и, хотя почитаю куртуазные традиции рыцарства, к танцам с детства не питал склонности. Однако в тот вечер у меня словно выросли крылья, правда, я был вынужден сдерживать свой полет, потому что на мою визави в танце были устремлены сотни глаз. Столько же ушей было направлено в нашу сторону. Однако она успела шепнуть мне одними губами:

– Нам нужно встретиться. Приходите завтра в полдень в Летний сад.

Я не стал задерживаться на балу. Когда завершился танец, я нашел повод исчезнуть, подогреваемый любопытством и нетерпением. Будь у меня возможность, я бы подгонял время плеткой, как моего коня, чтобы поскорее наступил полдень следующего дня. Но время, как назло, тянулось медленно. А когда я улегся спать в своей квартире, сон долго не приходил. Перед моим мысленным взором возникали то замок в Штеттине, то озорная девчонка с трубкой, то юная дева в карете в заснеженной Риге.

Наконец я уснул, а на следующее утро загодя явился в Летний сад и принялся прохаживаться по усеянным пожухлой листвой аллеям в ожидании великой княжны.

Наконец к воротам у Фонтанки подъехала золоченая карета, с облучка спрыгнул лакей и распахнул дверцу. Великая княжна уже не выпрыгнула, как прежде, а величественно вышла из кареты и направилась в сад, сделав лакею знак, что в его обществе она более не нуждается.

Обойдя пруд у входа, она повела взглядом и, наконец увидев меня, двинулась в мою сторону. Я хотел было устремиться ей навстречу, но сдержал этот порыв – дождался, когда она сама подойдет ко мне, поклонился и сказал:

– Ваше высочество...

– Ах, оставьте, барон! Давайте без церемоний. Мы знакомы с вами сто лет. И уж коли вы когда-то называли меня Фикхен, то пусть так оно и останется.

Сегодня она не в пример вчерашнему выглядела куда как веселее и оживленнее. Мы бок о бок двинулись по аллее – она шагала короткими, хотя и резвыми шагами, а потому мне приходилось поторапливаться, чтобы не отстать от нее.

– Поздравляю вас с браком, моя милая Фикхен, – сказал я.

Она обожгла меня таким взглядом, что я готов был проглотить свой язык – черт меня дернул с моими поздравлениями!

– Есть с чем поздравлять! Дома я была дочерью хоть и нищего, но владетельного князя, пусть и на службе прусского короля. А здесь я никто. Жена при калеке-муже, который и пикнуть не смеет – настолько запуган императрицей.

– Калеке? – недоуменно переспросил я. – Мне великий князь не показался...

– Ах, барон, уж я-то знаю, о чем говорю. Вы что-нибудь слышали о мужских болезнях? – Я отрицательно покачал головой. – Вот и я не слышала. А теперь я очень хорошо о них осведомлена. Слава богу, у императрицы библиотека – еще со времен ее батюшки заведен порядок, выписывать все научные книги. Вот я и нашла там книгу французского медика. Некоего Франсуа Жиго де ля Пейрони. Мой французский, к счастию, позволяет мне читать все, что пишут на этом языке. Теперь я крупный специалист по этой болезни, а то, что я слышала от местных лекарей... мой русский еще не так хорош, чтобы понять, что они говорят. «Нэзалупа, нэзалупа». Откуда я знаю, что такое эта самая «нэзалупа»? Пейрони, а он, кстати, личный врач Людовика Пятнадцатого, называет это фимоз, что, по мне, тоже лишено всякого смысла. Но там хоть описано, что это такое, и теперь мне понятно, что происходит...

– А мне пока нет, – сказал я, морща лоб.

– Ах, барон, мне неловко говорить на эти темы. Справьтесь у своего полкового лекаря. У моего так называемого мужа фимоз – и этим все сказано. Слушайте, я здесь так одинока. А мой муж... он на днях приказал повесить крысу, пойманную его собакой. Издал указ, объявлявший это мерзкое животное государственной преступницей, и приказал своим солдатам соорудить виселицу и повесить эту тварь... Даже не будь у него фимоза, вы полагаете, можно жить в браке с таким человеком? Вы для меня – связь с моим прошлым и со всем, что мне было дорого. Будьте мне поддержкой!

В голове у меня стоял сумбур от всего услышанного, но последние слова я не пропустил мимо ушей. Да, конечно, я буду поддержкой для малютки Фикхен в этой холодной и чужой для нее России.

Полковой лекарь не ведал, что такое фимоз, но прекрасно знал, что такое незалупа.

– Ах, любезный мой барон, сей недуг у диких народов вроде иудейского или же арапского предупреждается одним движением хирургического ножа в грудном младенческом возрасте, и называется сие действо обрезанием. Цивилизованные же народы подвержены сему заболеванию, поскольку оставляют у младенцев мужского пола крайнюю плоть, коя нередко бывает такой узкой, что препятствует выходу наружу пещеристого тела, а это является препятствием к соитию, вызывая непреодолимые болезненные ощущения. Лечением же сего порока может быть лишь терпеливое супружеское вспоможение, иначе говоря – экзерциции, либо же в случаях крайних хирургическое вмешательство, которое, впрочем, может завершиться непоправимым повреждением мужеских способностей.

Лекарь отбарабанил это, как на экзамене в Гейдельбергском университете, который он и окончил в свое время.

– Надеюсь, это не ваша личная проблема, – добавил лекарь, посмотрев на меня вопросительным взглядом. Не будь он моим старым приятелем, я бы размозжил ему голову за такой вопрос. Однако мы вместе были под Очаковым, а потому я оставил без последствий его неделикатность, лишь потрепал его по плечу и спросил, что он имеет в виду, говоря «терпеливое супружеское вспоможение».

Лекарь пустился в пространные объяснения, из которых вытекало, что русские пословицы, согласно которым «терпение и труд все перетрут» или «вода камень точит», имеют прямое отношение к данной болезни, а именно, любящая жена должна оказать вспоможение своему супругу. И ежели некоторые дамы умудряются натянуть на себя платья с такими талиями, куда и не всякий мужеский орган влезет, то крайняя плоть не менее подвержена терпеливому воздействию и при регулярном ее упражнении может растянуться до нужных размеров.

Я сделал вид, что понял объяснения и, поблагодарив полкового лекаря, отправился домысливать им сказанное.

Прежде всего, решил я, Фикхен в данной ситуации не может быть отнесена к разряду любящих жен – я это сразу понял: между нею и мужем за столь малый срок уже успела вырасти стена отчуждения, вызванная то ли недугом великого князя, то ли несходством характеров, а потому мне было ясно, что сия жена не будет оказывать особого вспоможения супругу, а из этого вытекает, что либо супруг останется неизлеченным, либо будет искать вспоможения на стороне.

Что ж, меня устраивали оба эти варианта, поскольку и в том и в другом брак Фикхен оставался пустой формальностью, и я мог сохранять надежду у себя в сердце. Впрочем, надежда должна оставаться всегда, и даже если тебе в силу непреодолимых обстоятельств приходится делить предмет своих вожделений с кем-то еще, то и это не повод для того, чтобы впадать в отчаяние. В конечном счете, уговаривал я себя, разве от меня что-то убудет, если я, побывав в некоем приятном месте, узнаю, что до меня или после там побывал кто-то еще?

Пребывая в подобного рода рассуждениях, я услышал стук в дверь, отворив которую увидел юную девицу в надвинутом чуть не на самые глаза капоре.

– Известная вам особа, – скороговоркой произнесла она, – будет ждать вас завтра в полдень у Эрмитажного домика в Сарском селе.

Не сказав более ни слова, девица развернулась и бросилась прочь, словно спасаясь от меня, хотя я и не собирался бежать за ней, при том что повод для этого у меня был – я не терплю неясностей.

«Что еще за известная особа?» – спрашивал я себя. И почему я должен тащиться куда-то за тридевять земель ради встречи с «известной особой». Впрочем, вскоре туман рассеялся. Ну конечно же, место встречи обо всем говорило громче любых слов. Свидание в Сарском селе у Эрмитажного домика назначить мне могла только одна особа. И к ней я и отправился в означенное время.

Я прискакал раньше полудня – нетерпеливо гнал своего послушного коня. Оставил его у перевязи и пошел к Эрмитажному домику. Но и Фикхен не заставила себя ждать.

Она появилась вскоре после меня со стороны дворца, закутанная в лисью шубу. Оглянулась – не идет ли кто следом, отомкнула дверь домика и подтолкнула меня внутрь. Так мы с ней впервые оказались наедине.

Если читатель ждет от меня сладострастных подробностей нашей встречи (или последующих встреч), то его ожидания будут обмануты. Одно дело мои амурные похождения с разного рода девицами и матронами, и совсем другое – с Фикхен, которой было суждено стать самодержицей российской, перед которой трепетали и которой поклонялись. Разве мог я представить себе что-либо подобное, увидев много лет назад озорную девчонку в Штеттине? Ах, какие немыслимые повороты совершает судьба!

Фикхен в любви была жадной и неуемной. Сколько раз приходилось мне прикрывать ладонью ее рот, чтобы на ее страстные крики не сбежались бы не только дворцовая прислуга, но и жители ближних и дальних домов. Один раз она чуть не откусила мне палец, и я с тех пор носил шрам от ее зубов, объяснив его происхождение Якобине и своим товарищам-офицерам как последствие нападения янычара во время атаки под Изюмом.

Трудно быть возлюбленным великой княжны, за которой присматривают десятки глаз – эти, увидев соринку, мигом превратят ее в бревно. Потому нам приходилось проявлять осторожность. Но будь ты хоть трижды осторожен, случайности подстерегают тебя повсюду: то нахальная служанка войдет, не постучавшись, то лакей смерит подозрительным взором. Мы-то знали, что все они наушничают Ее императорскому величеству. Нет, не ей напрямую, а посреднице, которая всех выслушивает, а потом докладывает Елизавете Петровне то, что считает важным и нужным.

И вот обстоятельства сложились так, что мы оба – и я, и Фикхен – решили, что мне лучше на время оставить Петербург, тем более что и предлог для этого нашелся подходящий – в 1746 году моя рота в составе нашего кирасирского полка была передислоцирована к южным границам, чтобы не вышло от турок или крымского хана никаких неожиданностей. А после сырого и холодного Петербурга солнечный юг, хотя и лишенный многих завоеваний цивилизации, может показаться привлекательным.

Моя рота расквартировалась в живописном сельце на берегу реки, и поскольку солдат здесь особо не отягощали службой, то и офицеры вели образ жизни более чем свободный. Хозяева нас привечали, потому как нам выделялось неплохое содержание на постой, и они в обиде не оставались.

Дочь моих хозяев была девицею лет семнадцати, довольно привлекательной и как раз в моем вкусе – при теле, и я сразу же стал выказывать ей свою симпатию. То намеренно сталкивался с ней в тесном коридорчике, то сидел в саду, поедая ее взглядом, пока она занималась хозяйственными делами, то отправлял ее с мелкими поручениями, а потом задерживал у себя в горнице.

Наконец я стал замечать, что она отвечает мне взаимностью: протискиваясь мимо меня в тесном коридоре, делает это с деликатной неторопливостью; в саду, чувствуя на себе мой взгляд, старается подать себя в лучшем виде; оказавшись в моей горнице, вовсе не торопится покидать ее, а рада перекинуться со мной словечком-другим.

Ее отец, пожилой казак с отвислыми усами, вел образ жизни философический, то есть целые дни просиживал на лавке во дворе, созерцая мир и время от времени разражаясь откровенностями, которые вполне могли претендовать на место среди философских изречений знаменитых мудрецов античности. По причине своей витиеватости они не всегда были доступны простым смертным и даже мне, но иногда мне все же удавалось по достоинству оценить его мудрость. Так, например, я слышал его боговдохновенный голос, когда он изрек: «Земля есть низ, а небо – верх». Простота и в то же время безусловность этого открытия поразили меня, как и его сентенция касательно смены времен года: «Весна сменяет зиму, чтобы ее сменило лето». Жаль только, что откровения такого рода посещали его довольно редко – иногда два-три дня созерцания требовалось, чтобы разродиться одной мудростью. Впрочем, мне это оказалось на руку: старик был вечно погружен в свои мысли, мать девицы с утра до ночи занималась хозяйством – коровами, свиньями, садом да огородом, так что препятствий к осуществлению созревших у меня планов не предвиделось.

Надо сказать, что обильный стол, каковым пользовался я в этом доме, включал и множество всевозможных напитков, из которых более всего были мне по вкусу яблочные выжимки. В саду стояла здоровенная ступка с трубчатым отводом – в ступку загружались яблоки, а потом их давили пестиком, пока из трубки не начинал вытекать сок, который собирали в особые бутыли.

У меня в горнице постоянно стояла бутыль с этим напитком, и я частенько прикладывался к кисловато-сладкому нектару, вкус которого разнился в зависимости от сорта яблок, но неизменно оставался божественным. Еще я бы добавил, что хотя сок и процеживали через сито, иногда в нем попадались яблочные семечки, которые, впрочем, ничуть не ухудшали вкуса, а напротив, даже придавали напитку некую терпкость и приятственную горчинку. Столь подробный рассказ о, казалось бы, недостойной внимания мелочи, не случаен. Он в скором времени получит свое развитие. Терпение, мой далекий читатель. Ты терпел, по моим прикидкам, не меньше ста пятидесяти лет, потерпи еще немного – и тебе воздастся сторицею.

Итак, служба наша шла неторопливо, без особых досадных приключений. Перемирие с турками и крымским ханом позволило расслабиться не только местным жителям, которые с радостию трудились во свое благо, но и нам, грешным. И хотя мы и числились на службе, жизнь вели вполне цивильную, если только не считать ежедневных экзерциций на плацу, которые, впрочем, в большей мере утруждали солдат, а не нас – офицеров, чьи обязанности ограничивались наставлениями сержантам, на которых и лежала основная нагрузка по муштре нижних чинов.

Наконец выдался удобный случай: моя Марфа (а именно так звали хозяйскую дочку), сбегав по моей просьбе в лавку за табаком, заглянула ко мне горницу и тут же оказалась в моих объятиях – не мог же я оставить без благодарности ее всегдашнюю готовность услужить мне. Короче говоря, случилось то, что давно уже зрело. Мы оба получили удовольствие и решили в будущем не упускать возможностей, недостатка в коих не испытывали.

Моя скучная жизнь стала немного разнообразнее. Прошло недели три-четыре, когда мы воспользовались следующим случаем, и я, к своей неожиданности, вдруг встретил сопротивление там, где вовсе не ожидал его встретить, тем более что мое орудие любви всегда легко преодолевало любые препятствия. Однако на сей раз дело оказалось столь щекотливым и тернистым, что потребовало употребления иных средств. Для начала мне пришлось прибегнуть к зрительному изучению возникшего затруднения. Каково же было мое удивление, когда я в том месте, где ничего, кроме вожделенной расщелины, не должно быть, увидел нечто кустистое, произрастающее как раз оттуда, куда я и искал сладострастного вхождения.

При ближайшем рассмотрении оказалось, что это и в самом деле некий кустик с молодыми зелеными листочками, напоминавшими яблоневые. Мне не оставалось ничего другого, как без лишних вопросов расправиться с этой порослью, чтобы иметь возможность завершить неудачно начатое, с чем в надлежащее время, к обоюдному удовлетворению сторон, и справился.

Я забыл об этом случае и, возможно, так никогда о нем и не вспомнил бы, если бы спустя три недели снова не столкнулся с той же проблемой. Я опять прибег к исследованию, и на сей раз обнаружилось, что кустик, несмотря не предпринятые мною меры, разросся и грозит превратиться в дерево с последствиями для Марфы абсолютно непредсказуемыми, потому как, увеличившись в размерах еще больше (а в том, что это произойдет сомнений у меня не было), сия поросль препятствовала бы не только нормальному передвижению, но еще и отправлению естественных человеческих надобностей, о которых лучше здесь умолчать по причине деликатности этого вопроса.

Нужно было на что-то решиться, и я остановился на глубокой прополке, придя к выводу, что это единственное средство в данной ситуации. Мне пришлось изрядно потрудиться, чтобы извлечь все корешки из благодатной почвы, в которой они хорошо прижились и разрослись не хуже, чем в самом плодородном из черноземов.

Марфа была благодарна мне за труды и еще не раз изъявляла желание предаваться со мной тому занятию, которое исторгало из ее груди сладострастные стоны. Я же, со своей стороны, предпринял меры к тому, чтобы не пить непроцеженных жидкостей, – каждый раз наливая себе яблочный сок из бутыли, я клал на кружку чистую тряпицу, чтобы отсеять яблочные косточки и исключить в будущем необходимость прополки того рода, о которой только что было рассказано.

Я пишу эти строки и киплю от гнева, потому что вспоминаю, какое гнусное вранье сплел из этой правдивейшей истории малоуважаемый господин Распе, превратив меня в идиота-охотника, стреляющего в оленя вишневыми косточками. У некоторых людей так уж устроен язык – они просто не могут не врать. Многократно хуже, о чем я уже имел случай заметить, но должен повторять об этом снова и снова, когда эти вруны берут зерно истины и оплетают его коконом лжи. Истина работает на них, придавая налет правдивости гнусным измышлениям. Что ж, я рад тому, что настало время разоблачения, пусть я и не дождался его, но знаю, уверен: мое слово пробьется к потомкам, как луч света, и ради истины и восстановления справедливости выжжет мерзостную ложь. Пусть она останется на совести злополучного автора, а разоблачение – покроет его позором.

В связи с моим пребыванием в южных пределах не могу не вспомнить о еще одном случае, сохранившемся в моей памяти (а сколько их забылось за давностью лет среди множества других не менее ярких и достойных пера мемуариста; однако память начинает мне изменять, а слабеющие силы подгоняют перо, которое должно открыть миру тайну, тщательно оберегаемую и скрываемую на протяжении многих десятилетий).

Это случилось под утро, когда лучи зари уже позолотили небо, но на земле еще стояли сумерки. Я вышел по малой нужде и стоял, оправляясь, на пригорке, полагая, что никому здесь не видим, поскольку не раз уже посещал это место с названной целью. Предположения мои, однако, были ошибочны, подтверждением чему был топот множества ног и победный клич, какой турки издают, бросаясь в атаку. А надо сказать, что турецкое войско находилось совсем рядом – на другом берегу реки, через которую была наведена переправа для сношений с турецкими властями, ведь между противоборствующими сторонами был подписан мир. Мир требовал добрососедства, а для налаживания оного необходимы были переговоры по самым разным вопросам, для обеспечения коих и была налажена переправа.

Но вот теперь я понял, сколь доверчивы и наивны мы были, протягивая руку дружбы тем, кто только дожидался удобного момента, чтобы нанести предательский удар: в сумерках я увидел, как по переправе в нашу сторону стремительно движутся десятки фигур.

Что оставалось делать мне – безоружному, если не считать того единственного орудия, которое всегда было при мне? Отступать барон фон Мюнхгаузен не привык, показывать врагу спину – не в традициях нашего рода, любой Мюнхгаузен скорее примет смерть в бою, чем проявит трусость. И я не намерен был сдавать своей позиции, изготовившись бить врага тем, что держал в руке.

Ошибаются даже великие, не избежал в своей жизни ошибок и я, и теперь рассказываю об одной из них, лишний раз тем самым подтверждая правдивость моего повествования – я не скрываю собственных просчетов, не пытаюсь подать себя с лучшей стороны. Я такой, какой есть, – не лучше и не хуже, и не собираюсь приукрашивать ни себя самого, ни своих поступков.

Итак, слыша приближающийся топот ног, я изготовил к бою свое орудие, зная, что смогу нанести несколько смертельных ударов, прежде чем меня поразит ятаган врага. Но... подчас то, чем мы хотим устрашить, производит совершенно противоположный эффект, и как не грозен был вид моего орудия, оно лишь раззадорило наступающих – они только ускорили бег и шум, производимый ими, стал еще более экзальтированным и требовательным.

Наконец они приблизились настолько, что я смог их разглядеть. Оказалось, что это толпа женщин численностью десятка в два, в традиционных турецких одеяниях и паранджах, которые, однако, от быстрого бега сбились, обнажив их хорошенькие личики, что по какой-то причине (а я хорошо знал, что турецкие женщины не показывают лиц посторонним; для них это равносильно демонстрации тех частей тела, которые считаются куда как более интимными у европейцев) нимало не смущало их.

Наконец запыхавшаяся стайка окружила меня и замерла, устремив взгляды на орудие, которое я все еще держал в руках – я только теперь понял, что, вероятно, имею довольно глупый вид, а потому поспешил убрать под исподнее то, чему и надлежало там быть, укрытому от посторонних, а уж тем более женских глаз.

Окружавшая меня стайка издала вздох разочарования. А я поспешил разузнать, кто они такие и каким образом оказались на нашей стороне. Вперед вышла девица со сбившейся паранджой, которую она не стала поправлять, как того, видимо, требовал от нее Коран. Она говорила, глядя мне прямо в глаза и ничуть не смущаясь.

Оказалось, что эта стайка женщин – гарем Усмана паши, командовавшего турецкими силами по ту сторону реки. Усман паша вот уже три месяца как отбыл в Стамбул за инструкциями к султану, а в гареме вот уже два месяца как начались брожения. Сначала они, для того чтобы погасить разгоравшийся в них пожар, пытались использовать евнухов при гареме, но оказалось, что те совершенно непригодны для их целей. Они пробовали было заманить к себе янычар, но те слишком боялись Усмана пашу, который непременно жестоко наказал бы их по возвращении.

Тогда жены впали в тоску, целыми днями сидели без дела в гареме, причитая как на похоронах, а по утрам выходили наружу, рассаживались вдоль стены на скамье и взирали на этот прекрасный и жестокий мир, в котором они лишились единственного смысла своего существования – быть женами любимого мужа. И вот сегодня утром, сидя у стены гарема, они увидели контуры моей фигуры на фоне занимающейся зари. Видение это столь поразило их, что они, не сговариваясь, в едином порыве припустили на нашу сторону и неслись так быстро, что успели добежать до меня, пока я справлял малую нужду.

Когда женщина (а как вскоре выяснилось, это была старшая жена гарема) закончила свой короткий рассказ, все они упали на колени и, умоляюще сложив руки, принялись уговаривать меня взять их в жены. Они говорили, что в возможностях моих быть для них хорошим мужем не сомневаются – они хоть и издалека, но сумели разглядеть мое орудие любви и прониклись почтением, каким только может проникаться женщина к мужчине, – и просили, требовали, умоляли взять их всех вместе, обещали быть верными женами и всячески ублажать меня.

Я представил себе такую перспективу, и пелена сладострастия заволокла мой взор, хотя разум и говорил мне, что реализовать такую идею на практике невозможно. Я тем не менее позволил себе поиграть этой мыслью, но потом заставил себя вернуться к суровой действительности.

Мне не хотелось обижать столь прекрасных жен, воспылавших ко мне страстью, а потому я предложил им некий компромисс. Я объяснил им, что Россия – христианская страна, в которой многоженство запрещено, а у меня самого помимо законной жены есть и еще кое-какие обязательства, поэтому я при всем моем желании и уважении к ним, не могу ответить на их потребности. Однако в нашем полку, объяснял я им, есть немало молодых офицеров, которые будут счастливы иметь дело со столь искушенными в искусстве любви женами.

Все и в самом деле разрешилось, к всеобщему удовольствию. Молодые офицеры полка были рады такому неожиданному подарку, многие из них даже женились на хорошеньких турчаночках и, спустя время, ушли в отставку и прожили с ними долгую и счастливую жизнь.

Мне же до отставки было еще далеко...

Чуть позже я узнал, что наш полк снова отзывают в Санкт-Петербург. Мои кирасиры были рады предстоящей перемене обстановки и взялись за недолгие сборы. Вскоре наша конная колонна тронулась в путь, и я навсегда простился с тихой южной деревенькой, моими радушными хозяевами и девой, подарившей мне незабвенные мгновения и новые знания об особенностях женского плодородия.

Прибыв в Санкт-Петербург, я первым делом дал знать о себе великой княжне, и каково же было мое удивление, когда я узнал, что именно ее стараниями и интригами наш полк был возвращен в столицу...

Началась самая тревожная, волнительная и восхитительная часть моей русской жизни. Изобретательная Фикхен находила такие неожиданные уловки и предлоги для наших свиданий, что нам удалось сохранять наши отношения в тайне в течение всего времени, что они продолжались. Она даже распустила слух о моем якобы отъезде из Санкт-Петербурга домой, что в моем положении было мне, конечно, на руку.

Фикхен окончательно рассорилась с мужем, и он из вредности время от времени посещал ее в ее спальне (видимо, советы врачей пошли ему на пользу или же какая-нибудь из придворных шлюх проявила достаточно терпения, как об этом говорил наш полковой врач, и помогла ему избавиться от его детской болезни). Ни сам он, ни Фикхен удовольствия от этих посещений не получали. Впрочем, сказанное не совсем верно: он-то получал некое извращенное удовольствие от того, что у Фикхен его визиты не вызывали ничего, кроме омерзения. Однако она терпела его, поскольку, как я теперь понимаю, его редкие посещения супружеской спальни идеальным образом вписывались в тот план, который умница Фикхен уже в то время держала в голове.

Прошло несколько упоительных месяцев, и свидания вдруг прекратились. Впрочем, Фикхен давала о себе знать, присылая мне неподписанные весточки, в которых извинялась за занятость и обстоятельства, делавшие наши встречи пока невозможными. Она просила меня проявлять терпение и ждать, ждать, ждать...

Откровенно говоря, ожидание стало уже утомлять меня, да и моя верная Якобина слала из Риги нетерпеливые письма. К тому же поступали вести из дома, из Боденвердера: обстоятельства там складывались так, что требовалось мое присутствие, в противном случае я мог лишиться родовой собственности. Я подал начальству рапорт об отпуске и снова принялся ждать – теперь уже решения военного ведомства, но тут случилась записка от Фикхен, которая приглашала меня в Петергоф. Я со всем энтузиазмом оседлал коня и поскакал туда в предвкушении встречи.

Фикхен за те несколько месяцев, что я не видел ее, слегка раздобрела, движения ее стали более плавными и замедленными – она окончательно перестала быть той девочкой-подростком, какой я помнил ее.

– Ну, что, мой верный рыцарь... – сказала она. – Знаешь ли ты, зачем я тебя позвала, любезный мой барон Мюнхгаузен?

Я лишь недоуменно смотрел на нее, понимая, что ее вопросы не требуют ответа.

Она дала мне знак следовать за нею, и я пошел по парку, где каждое деревце, каждый кустик были аккуратно выстрижены и росли на своем месте. Вскоре мы оказались перед высоким забором, который, однако, препятствовал лишь доступу на огороженную территорию, но сквозь широко посаженные доски было прекрасно видно, что происходит за ним.

А за ним происходило вот что: на лужайке перед летним павильоном стоял стул, а на нем сидела дебелая баба, кормившая грудью младенца. Я снова удивленно посмотрел на Фикхен – по ее лицу гуляла улыбка.

– На что я тут должен смотреть? – спросил я.

– На нашего с тобой Пауля, – сказала она.

Мы с ней всегда говорили только по-русски, и тут она тоже не отошла от нашего правила, но имя произнесла на немецкий манер – Пауль.

Удивлению моему не было предела. Что это еще за Пауль? И почему «наш»? Но я не хотел показаться несообразительным, а потому просто стоял и смотрел на женщину с младенцем.

– Наследник российского престола, – добавила к сказанному Фикхен.

Я перевел взгляд на нее – и мне все стало ясно как божий день. И ее исчезновение в последние месяцы, и ее требование ждать, и ее нынешняя полнота...

– А теперь ты должен уехать, – сказала Фикхен. – Возвращайся в свой Боденвердер. Мы больше не увидимся. Но мне будет приятно знать, что ты помнишь обо мне.

Она оглянулась через плечо, потом на мгновение прижалась ко мне всем телом, отпрянула и исчезла за незамеченной мною ранее калиткой в высоком заборе. Я увидел сквозь щель, как она подошла к женщине с младенцем, что-то сказала ей, а потом скрылась в павильоне.

Больше я ее никогда не видел. Лишь изредка доходили ко мне слухи о моей возлюбленной, из которых я достоверно знаю, что знакомство с бароном Мюнхгаузеном не прошло для нее бесследно. Эта череда бесчисленных романов, не принесших ей счастия... Это бессчетное число любовников, в которых она искала равных мне... и не нашла. А иначе зачем бы ей было перебирать их одного за другим? Иначе для чего бы ей было заводить при себе должность «degustatrice», исполняемую долгие годы одной из ее фрейлин?[2]

Через месяц на мой рапорт был получен ответ, коим ротмистру Иерониму Карлу Фридриху барону фон Мюнхгаузену разрешался отпуск на полгода.

Сборы мои были недолгими – уже через час я скакал в Ригу за моей верной Якобиной, а спустя некоторое время мы с ней вдвоем добрались до моего родового замка, где жили и умирали поколения Мюнхгаузенов.

В Россию я больше не вернулся. Прожил в счастии и согласии с Якобиной, предаваясь воспоминаниям о приключениях, коих хватило бы и на десять жизней. И вот уже догорает огонь в моей лампаде. Пять лет назад я похоронил Якобину, а месяц назад пришла весть из Петербурга о кончине Фикхен. Потом пришли новые вести – о том, что наследник приказал выкопать из могилы тело Петра Третьего, скончавшегося желудочной коликой в 1762 году, и похоронить рядом с новопреставленной императрицей. Чтобы его родители, не ужившиеся на этом свете, на том – покоились вместе.

Эх, Пауль, Павел, Павлуша, если бы ты знал, что этот фимозный истребитель крыс не был твоим отцом, как не был и мужем твоей матери. И если твоя мать допустила его несколько раз до себя, то для того лишь, чтобы ты, неразумный, мог законным образом именоваться Павлом Петровичем, хотя на самом деле ты – Павел Иеронимович и останешься таковым до конца своих дней, сколько уж их отвел тебе Господь. Но, боюсь, этой тайны не узнаешь ни ты, ни твои ближайшие потомки. Что ж, я не в обиде... Я знаю себе цену и не очень дорожу мнением глупцов.

Я щедро разбросал свое семя в России. Не щадил себя ни на поле брани, ни в любовных схватках. И если ты, мой любезный читатель, приглядишься, то наверняка в лицах многих своих современников сумеешь увидеть мои черты. Уверен, что не только внешнее сходство передал я по наследству, но и благородные свойства характера моего, мою смекалку, мою рыцарскую отвагу, мою честность, правдивость и искренность. И если ты знаком с кем-то честным и порядочным, то с немалой долей уверенности могу сказать, что в нем течет моя кровь.

За давностью лет не будет нескромностью с моей стороны назвать имена некоторых из дам, которые оказали мне честь и, нарушив клятву верности своим супругам, раскрыли мне свои чресла и понесли семя мое, хотя и не продолжили мой род: ведь эти мои потомки носят чужие имена. Но я знаю, что это имена достойнейшие, они не запятнают моего семени, как мое семя не бросит тень на эти имена, кои называю без трепета.

Принимала меня в своем петербургском доме госпожа Хлестакова[3], чей муж находился в длительной отлучке.

Незабвенная госпожа Метинская клялась мне в вечной любви. Ее муж – видный чиновник, и я питаю надежду, что моему семени будет оказана весомая поддержка, за его будущее здесь я не опасаюсь – жду выдающихся политиков и ораторов.

Почтила меня своим вниманием помещица Ноздрева, приезжавшая в Санкт-Петербург с каким-то прошением.

Госпожа Шире-Новски, лежа в моих объятиях, убеждала меня, что хотя ее муж и иудейского происхождения, но, крестившись, стал русаком гораздо больше любого природного русака и бьет поклоны об пол пуще любого православного.

Осчастливила меня своим вниманием госпожа Пруткова, муж которой, как говорили в светских салонах, обладал несомненным литературным даром.

Не могу не помянуть и слоноподобную градоначальницу, которая наверняка понесла от меня. Надеюсь, что эта моя ветвь отличится на чиновничьем поприще.

Я уже упоминал четырех милейших дам, жен достойнейших господ по имени Ле Онтье, Пучков, Куроловов, Сученко; эти благородные особы, оставив мужей, проходивших, как они мне говорили, по одному ведомству, пустились на мои поиски и нашли меня перед кровопролитным сражением с турками. Внимательный читатель, конечно, не забыл этой истории. Не сомневаюсь, что и они произвели на свет потомство, хотя и носящее сии прекраснейшие фамилии, но, безусловно, и наделенное моими добродетелями.

Не забыть упомянуть моих потомков из сельца Дорожкино, которые наверняка не вечно будут прозябать в крепостном своем состоянии – кто-нибудь из них определенно громко заявит о себе.

Не буду утомлять читателя перечислением всех имен, поверьте мне на слово: им несть числа – сладострастным, любопытствующим, алчным, ненасытным, прекрасным и неизменно влюбленным. Как несть числа и моему потомству – правдивейшему из правдивых, благороднейшему из благородных, не запятнавших себя ни воровством, ни мздоимством и никакими другими пороками, как не был запятнан ими и я.

Хочу, однако, предупредить тебя, мой любезный друг, от скороспелых выводов. Если ты начитался господ Распе и Бюргеров и успел на основе их жалких писаний составить обо мне известное мнение, то боюсь, что и выводы твои могут быть ошибочными, боюсь, что ты в каждом врале и мошеннике будешь видеть моего потомка. Нет и еще раз нет! Ты уже убедился, прочтя мои мемуары, насколько правдив и честен был барон фон Мюнхгаузен. На сем кончаю. Мне несут бутыль, в которую я сейчас запаяю рукопись, каменщик уже готовит специальный раствор, которым будет замазан тайник в стене замка, куда я помещу мою заветную бутыль. Прощай, мой читатель, и до встречи в грядущие времена...

Иероним Карл Фридрих барон фон Мюнхгаузен скончался 22 февраля 1797 года в своем замке в Боденвердере

Анна Иоанновна (1693–1740) – российская императрица. Вторая дочь царя Ивана V (брата и соправителя Петра I). Была выдана замуж в 1710 г. за герцога Курляндского Фридриха Вильгельма; овдовела через четыре месяца после свадьбы. После смерти царя Петра II была приглашена в 1730 г. на российский престол.

Анна Леопольдовна (1718-1746) – дочь Карла Леопольда, герцога Мекленбург-Шверинского, и Екатерины Иоанновны (см.). В России с 1722 г. С 1739 г. супруга Антона Ульриха, герцога Брауншвейг-Люнебургского. Императрицей Анной Иоанновной сын Анны Леопольдовны назначен наследником престола. После смерти Анны Иоанновны стала правительницей России. В 1741 г. была свергнута Елизаветой Петровной и остаток жизни провела в заточении в Холмогорах.

Антон Ульрих (1714–1774) – герцог Брауншвейг-Беверн-Люнебургский, приглашен в Россию императрицей Анной Иоанновной в качестве жениха для ее племянницы Анны Леопольдовны (см.), отец малолетнего российского императора Ивана VI Антоновича (см.), получил звание генералиссимуса. После переворота Елизаветы Петровны (см.) в 1741 г. остаток жизни провел в заточении в Холмогорах. В мемуарах барона Мюнхгаузена этот исторический персонаж назван «несчастным», что вполне отвечает его судьбе: тридцать три года тот провел фактически в заключении и умер больным стариком в окружении таких же несчастных, как и он сам, собственных детей. Ему предлагали уехать на родину (он не представлял опасности ни для Елизаветы Петровны, ни для Екатерины II, потому что, в отличие от своих детей, не являлся претендентом на российский престол), но он отказался, что свидетельствует о его благородстве и достойных уважения родительских чувствах.

Бирон, Эрнст Иоганн (1690–1772) – остзейский дворянин, сделавший карьеру при российском дворе, герцог Курляндии, влиятельный фаворит императрицы Анны Иоанновны. После ее смерти в 1740 г. на короткое время стал регентом при малолетнем императоре Иване VI Антоновиче.

Екатерина II, София Фредерика Августа Ангальт-Цербстская, Фикхен (1729–1796) —

российская императрица Екатерина II (Великая) с 1762 г. Отец будущей императрицы Христиан Август состоял на службе прусского короля, в частности был комендантом, затем губернатором города Штеттина, где и родилась София Фредерика, которую в семье называли Фикхен. Девочка росла шаловливой и любознательной. В 1744 г. российская императрица Елизавета в поисках супруги для наследника престола, будущего Петра III, остановила свой выбор на пятнадцатилетней Софии Фредерике, которая по приезде в Россию (на границе в Риге ее и встречал барон Мюнхгаузен) приняла православие и имя Екатерина. После смерти Елизаветы Екатерина, совершив государственной переворот, жертвой которого пал ее супруг, стала полновластной правительницей великой империи. В 1754 г., будучи еще великой княжной, Екатерина родила сына Павла, будущего российского императора.

Екатерина Иоанновна (1691–1733) – дочь царя Ивана V, брата и соправителя Петра I. Выдана Петром I замуж за герцога Мекленбург-Шверинского Карла Леопольда, от которого родила дочь – будущую правительницу России Анну Леопольдовну при малолетнем императоре Иване VI.

Елизавета Петровна (1709–1762) – российская императрица с 1741 г., дочь Петра I и Екатерины Алексеевны, в то время любовницы царя, а впоследствии императрицы Екатерины I.

Иван VI (Антонович) (1740–1764) – российский император с октября 1740 г. по ноябрь 1741 г., сын Анны Леопольдовны и Антона Ульриха (см.). После дворцового переворота 1741 г. отправлен в ссылку вместе с родителями, впоследствии оторван от семьи и находился в одиночном заключении в Шлиссельбурге, где и был убит в соответствии с имевшейся инструкцией охранниками при попытке освобождения подпоручиком Василием Мировичем. Об этом эпизоде российской истории написан Г. Данилевским интереснейший исторический роман «Мирович».

Иван Васильевич, Иван IV Грозный (1530-1584) – русский царь с 1533 г. В 1567 г. через полномочного английского посла Энтони Дженкинсона Иван Грозный вел переговоры о браке с английской королевой Елизаветой I, однако получил отказ.

Карл I (1713–1780) – герцог Брауншвейг-Вольфенбюттельский, родной брат Антона Ульриха (супруга Анны Леопольдовны).

Миних, Буркхарт Христофор фон (1683-1767) – немецкий офицер, начавший карьеру в России в 1721 г. при Петре I, дослужился до звания генерал-фельдмаршал, провел несколько успешных компаний, в частности командовал русскими войсками во время войны с Турцией.

Мюнхгаузен, Иероним Карл Фридрих барон фон (1720-1797) – немецкий барон, потомок древнего нижнесаксонского рода Мюнхгаузенов (род этот известен с XI в. под иной фамилией, однако к XVI в. в силу различных обстоятельств остался всего один представитель семейства, да и тот к тому времени уже постригся в монахи; однако ему было разрешено оставить монашескую келью и обзавестись семьей, род продолжился, с этого времени его представители носили фамилию Мюнхгаузен, что в переводе с немецкого означает «дом монаха»), ротмистр русской службы, историческое лицо и литературный персонаж. В 1737 г. в качестве пажа направляется в Россию к молодому герцогу Антону Ульриху, жениху, а затем мужу Анны Леопольдовны. В 1738 г. участвует в турецкой кампании. В 1739 г. поступает в Брауншвейгский кирасирский полк, шефом которого был герцог. В начале 1741 г., немедленно после свержения Бирона и назначения Анны Леопольдовны правительницей, а герцога Антона Ульриха – генералиссимусом, он получает командование лейб-кампанией (первой, элитной ротой полка). Его могла ждать блестящая карьера на службе герцогу, если бы вскоре не случился дворцовый переворот, которыми так богат XVIII век в России. К власти пришла Елизавета Петровна, дочь Петра I, а герцог с женой и малолетним императором Иваном были отправлены в ссылку. Все заметные фигуры, приближенные к семье Анны Леопольдовны, были репрессированы. Можно сказать, что барону Мюнхгаузену повезло – репрессии его не коснулись, он продолжил службу, правда дослужился всего лишь до чина ротмистра. Об остальных перипетиях жизни барона см. его мемуары выше.

Павел I (1754–1801) – император Всероссийский с 6 ноября 1796 г., сын Екатерины II. В исторической науке по сей день нет единого мнения относительно того, кто был истинным отцом Павла.

Пердунов Василий (годы жизни неизвестны) – корнет кирасирского Брауншвейгского полка Ее величества, сослуживец барона фон Мюнхгаузена, уволен в отставку в 1741 г. по представлению барона (см. подлинные документы Брауншвейгского кирасирского полка).

Пётр III (1728-1762) – российский император 1761 – 1762 гг. Внук Петра I, сын цесаревны Анны Петровны, выданной замуж за герцога Гольштейн-Готторпского Карла Фридриха. Императрица Елизавета Петровна назначила Карла Петера наследником престола. После полугодового царствования свергнут в результате дворцового переворота и вскоре убит.

Рамолино Летиция (1750–1836) – мать Наполеона Бонапарта, императора Франции.

Фикхен – см. Екатерина II.

От издательства: Рудольф Распе умер в 1794 году, в один год с Готфридом Бюргером, о чем барон, видимо, не знал, когда приступал к написанию мемуаров.

От издательства: здесь, видимо, имеется в виду Анна Степановна Протасова (1745–1826), которая много лет официально состояла при Екатерине Второй в должности «пробни», «дегустируя» мужчин перед тем, как рекомендовать их на ложе императрицы. Подробнее см. Анатолий Томилин-Бразоль. В тени горностаевой мантии. – СПб.: Институт соитологии, 2004.

От издательства: на недоуменный вопрос нашего редактора, как могли закрасться в мемуары барона фон Мюнхгаузена фамилии литературных героев другой эпохи, Виталий Протов ответил, что он намеренно изменил упомянутые бароном фамилии, поскольку названные им личности либо имеют ныне слишком влиятельных потомков, что чревато большими неприятностями, либо уже настолько забыты, что их и не имеет смысла упоминать.