Виталий Протов Я ЖЕНЩИНА ТЕРПЕЛИВАЯ, НО...

Рассказ

Ты, возможно с этим и не согласишься, но я – женщина терпеливая и могу вынести многое. Но вот чего я абсолютно не могу, так это ждать, пока ты надеваешь презерватив. Я могу часами терпеть и ждать, пока ты вылизываешь меня до оргазма. Не скажу, что это так уж неприятно, но все хорошо в меру, а когда прелюдия затягивается, ожидание становится пыткой. Я могу терпеть на своей груди твои руки, которые до исступления играют моими сосками, пока я не начинаю кричать наполовину от наслаждения, наполовину от боли. А потом я опускаю глаза и вижу, что они и в самом деле кровоточат – или это мне только кажется? Я могу часами терпеть твои губы на своих, твой дразнящий язык в моем рту, прикосновение твоего языка к моему в то самое мгновение, когда я захожусь криком от желания. Но я не могу выносить это ожидание, когда я теряю контакт с тобой, а мое тело после долгой игры все наливается нетерпением, и страсть, кажется, готова выплеснуться через край. Нет, я пока еще не могу пролиться из этого сосуда сладострастия – для этого мне нужно, чтобы ты вошел в меня, только тогда твой объем вытеснит эту поднимающуюся до самого верха пенистую влагу. Нет, тебе не понять этого чувства, возникающего, когда пустота внутри лона требует заполнения. Если бы ты мог, если бы ты только мог понять и почувствовать, то не оставил бы меня лежать вот так даже на секунду. Мне кажется, что я сейчас сомкнусь, захлопнусь над этой пустотой внутри, если ты не войдешь в меня.

Куда ты исчез – словно под землю провалился? Мои глаза не видят тебя, потому что закатились куда-то под самый лоб, когда ты, коснувшись языком моих губ (не тех, что я крашу помадой), прошелся по всей моей распахнутой и сгорающей от страсти наготе, а потом задержался на той маленькой шишечке, которая, словно струна, задрожала от этого прикосновения. Мои глаза с того мгновения видят все, словно в тумане, и я не в силах сфокусировать взгляд, чтобы обнаружить тебя в этой комнате, которая вдруг стала мне ненавистна.

Сколько можно искать этот чертов пакетик?! Мне плевать, что все случилось неожиданно, спонтанно, а, значит, у тебя не было времени вытащить эту штуковину заранее и положить ее под рукой. Так ты всегда делал прежде, когда мы занимались любовью, не сорвавшись вдруг, как безумные, в пропасть сладострастия, а со вкусом, приняв все меры к тому, чтобы это действо проходило, как по маслу в прямом и переносном смысле. Словно верующие, которые творят молитву перед трапезой, мы с тобой совершали обряд приготовления, но в этот раз страсть проснулась и бросилась на нас, как тигр на ягненка, и мы уже были всего лишь игрушками в ее руках.

Не знаю, сколько там времени прошло да и не хочу знать, но ждать я больше не могу. Я хочу, чтобы ты вошел в меня, чтобы ты немедленно заполнил эту немыслимый вакуум во мне, иначе, мне кажется, он засосет в себя весь мир. Ты себе можешь представить такую катастрофу?!

Если ты сейчас же не найдешь эту проклятую резинку, я умру. Кроме шуток! Я уже жалею, что настаивала на этой мере. Да что там жалею! Я кляну себя за эту глупость. Это теперь я понимаю, что есть только эти минуты страсти, а все остальное – чушь, фантом. Кроме этих минут, нет ничего! Так стоит ли думать о каких-то дурацких последствиях?!

Господи! Целая вечность. Нет, я больше не могу. Не могу. Называй меня как хочешь – эгоистичной сукой, сладострастной потаскухой, но мне кажется, что прошла уже целая вечность, и моя рука помимо моей воли опускается вниз – туда, где когда-то были был твой язык, твои руки, а теперь – пустота, которая грозит гибелью всему миру.

Мои пальцы уже там, внизу, заняли место твоих. Вот они погружаются... один, два – боже мой, ты и в самом деле неплохо подготовил меня, а? Умелец чертов! Сволочь! Нет, двумя пальцами тут ничего не сделаешь. Три. Если и дальше так продолжать, у меня туда затянет всю руку. А кто в этом виноват? Ты! Ты! Господи, сколько можно возиться с каким-то дерьмовым презервативом?! Ты просто издеваешься надо мной! Ну и черт с тобой. Обойдусь и без тебя. Надо только пальцы сначала запустить внутрь, а потом с нажимом вывести обратно. Так, чтобы все это ненасытное гнездышко почувствовало их прикосновение. Какая разница – твоя плоть, одетая в презерватив, или мои пальцы. По крайней мере, я точно чувствую, что мне нужно, и могу скорректировать и направление, и силу нажима. А вот теперь – эти размеренные движения туда-сюда, туда-сюда, да-да-да, так-так-так. Пожалуй, было бы лучше, если бы это был ты (хотя я уже и не знаю), но тебя там нет, и мои пальцы идут вглубь, вглубь вдоль этой верхней кромочки внутри, а потом выбираются наружу по этим атласным тканям, которые откликаются на малейшее прикосновение.

Господи! У меня, кажется, начал пульсировать сосок. О-о-о, как сильно! Тот самый, что ты расцарапал несколько минут назад. А может быть, часов. Я, кажется, совсем не чувствую времени. Нужно что-то делать. Ощущение такое, будто сосок сейчас взорвется. Я должна осторожно успокоить его. Ты делал это таким очень чувственным движением. Положить на него левую руку и... О боже! Я чувствую, как он трепещет под моей ладонью. Словно пойманная птица рвется из силков. Так и бьется, бьется. Интересно, если я пощекочу его... О-о-о-о... Словно игла прошла через него куда-то вглубь моего тела, до самого сердца. Я вынуждена удерживать этот неугомонный сосок ладонью, иначе, мне кажется, он взметнется и улетит куда-нибудь к потолку. Я должна положить на него левую ладонь и просто удерживать, не дразнить...

О, черт, так я сломаю себе правую руку. Мне приходится работать на два фронта, а тело у меня сводят судороги – я не могу их контролировать, – и вот меня перекосило, когда пальцы были так глубоко, как только возможно, и рука при этом неловко вывернулась. Но все равно я не могу прекратить этих движений, не могу остановить свои пальцы, которые ходят туда-сюда, туда-сюда, то замедляясь, то ускоряясь, как того требует мое естество, и все мое тело откликается спазмами...

Пожалуй, я все же должна остановиться и перевести дыхание. Я сейчас не смогу сделать ни одного движения. Все мое тело требует передышки хоть на несколько мгновений. Ведь мне одновременно приходится быть и тобой, и собой, а это требует безумных затрат энергии.

Мне кажется, что я слышу, как, словно где-то в другом мире, рвется пластиковый пакетик. Хотя теперь меня это волнует уже не так, как прежде. Сейчас мне кажется, что это, может быть, и вовсе не нужно. Обойдусь. И потом, у меня проблемы. Проблемы с соском. После всех твоих идиотских манипуляций и того, что я сделала сама. Теперь он вообще взбесился! Он пульсирует чувственно, болезненно, требовательно. Моя левая рука с трудом удерживает этот расходившийся сосок, а правая возобновляет медленные размеренные движения внутри. В том единственно правильном ритме, который подсказывает мне мое лоно. Одновременно я пытаюсь утихомирить сосок. Надавливаю на него всей ладонью. Сильнее. Еще чуть сильнее. Тело мое в ответ приподнимается – но это делаю не я, это происходит помимо меня. Тогда я убираю руку, и снова начинается безумная пульсация. Я легко, словно перышком, снова прикасаюсь к нему, а тело опять реагирует так, будто внутри меня сидит удав, который хочет свиться кольцом.

Может быть, лучше ущипнуть его? Медленно, осторожно, в том ритме, к которому приспособилась моя правая рука, я делаю движение пальцами, будто хочу довернуть винтик, который чуть вышел из гнезда. Ах, какое наслаждение! Только нужно не торопиться. Правая рука и левая действуют синхронно, и тело выгибается. Снова движение рук – и в ответ судорога тела. Я слышу стон. Чей? Кажется, мой. Кажется, эти звуки вырываются откуда-то из глубины меня. Мой рот, мои голосовые связки совсем не подчиняются мне. Живут какой-то своей жизнью. Бог с ними. Сейчас я должна сосредоточиться на руках, на своем соске, на том, как мое тело снова содрогается и стонет под звуки глубокого и учащенного дыхания двух людей.

Постой! Почему двух?

Я с трудом заставляю себя открыть глаза и сфокусировать взгляд. Не сразу, но комната и все, что в ней находится, приобретают четкость. Ах ты сволочь! Какой же ты сукин сын! Ты все это время наблюдал, вместо того чтобы делать со мной то, чем вынуждена была заниматься я! Скотина!

Нет, теперь-то уж я не остановлюсь. Да я бы и не смогла остановиться, даже если бы и очень захотела. Мне нужно снова погрузить пальцы туда – в самую глубину, а другой рукой легонько дразнить сосок.

Меня не удивляет, что презерватив так до сих пор и не надет. Ну, да ничего. Надо будет – быстренько посадим его на место общими усилиями. А пока я еще поиграю этим соском и несколько раз пробегу по своему требующему ласки лону.

Я знаю тебя уже четвертую неделю, и для меня на твоем теле не осталось белых пятен. Даже дерганье соска, которое я иногда и в самом деле ощущаю под своей ладонью, для меня давно перестало быть тайной, хотя поначалу я думал, что это у тебя пунктик такой, что ты мне просто голову морочишь своими бабскими штучками. Но он и правда у тебя заводной какой-то. Сумасшедший сосок. Впрочем, меня это устраивает. Люблю сумасшедших женщин. Которые могут, вот как ты пятнадцать минут назад, забыть обо всем на свете и вместо похода в театр, к которому мы готовились всю неделю, вдруг скинуть с себя все, броситься на эту кровать и жадно потребовать моих ласк. Я думаю, ты их получила сполна.

Впрочем, знаю я цену всем этим «ой-ой-ой» и «а-а-а-а», прерываемым каким-то запредельным придыханием, и прочими криками. Кажется, вы все ходили в одну театральную школу. Только я-то знаю, где кончается игра и начинается правда. Я знаю, что правда была в тот момент, когда мой язык прошелся по твоему требовательно распахнутому для ласк бантику. Вот тут ты и в самом деле зашлась в крике, который рождался, казалось, не в твоем горле, а в твоем чреве. Вот тут твое тело свела такая судорога, что даже я поверил: да, это настоящее.

Я чувствую, когда твое тело откликается на мои ласки, а когда это делаешь ты сама, полагая, что твой партнер по соитию именно этого от тебя ждет и ты не имеешь права обмануть его ожидания. Но сегодня ты, кажется, сама чувственность. Я не ощущаю фальши в твоих движениях и стонах, а потому и сам стараюсь изо всех сил. Не скажу, что и я не получаю от этого удовольствия. Мой неугомонный друг выпрыгнул из штанов, как ванька-встанька, но вот уже несколько минут получает лишь случайные прикосновения твоих рук, которых ему пока хватает. Он терпеливый – подождет до поры. А вот умеешь ли ждать ты? Ты уже достаточно разогрета. Я знаю об этом не только по конвульсивным движениям твоего тела, но и по солоноватой влаге, которая остается на моем языке, когда я прикасаюсь его кончиком к самым чувствительным местам твоего распущенного бантика.

Ну, а теперь презерватив. Хотя мне-то он не нужен. Делаю это исключительно для тебя. «Самая опасная неделя», – так ты мне сказала два дня назад, и с тех пор я вот уже в который раз послушно надеваю эту чертову резинку, чтобы чего не вышло. Куда, кстати, я сунул этот проклятый пакетик? Наверное, в карман куртки.

Так и есть. Спешу назад – на твоем лице отрешенная улыбка, глаза полузакрыты, а рука ласкает те самые места, которые только что откликались на мои ласки. Вот, значит, как я тебя раскачал. Да, это и в самом деле неподдельное. Ты не можешь остановиться. Но остановиться могу я – вот здесь в ногах кровати, вроде бы и рядом с тобой, но в то же время не участник, а свидетель, наблюдатель, так сказать. И кстати, наблюдатель заинтересованный. А ты и не замечаешь меня, словно меня здесь и нет, словно я уже и не нужен тебе. Правда, твоя левая рука время от времени делает какие-то слепые движения – хочет меня поймать? Но там, где ты ищешь, меня нет. Я внизу, в ногах кровати. Отсюда мне видно все. Отсюда мне видно, как твои пальцы, сложившись вместе, сначала осторожно, словно прокладывая себе путь, ощупывают те места, что лежат вокруг входа в чувствилище.

А потом... Потом они уходят вглубь, и твое тело сотрясается от наслаждения или от недостатка наслаждения, которое могло бы быть полнее, будь это не пальцы, а кое-что более весомое. Твои гибкие длинные пальцы погружаются в это гнездышко и действуют там, как щупальца какого-то разумного животного. Я вижу, какой напряженной жизнью живут оставшиеся снаружи фаланги – они свидетельствуют о том, что пальцы там, внутри, делают свое дело, разглаживая складочки этого вместилища сладострастия.

Я наблюдаю за твоими манипуляциями с нескрываемым интересом. Знала бы ты, как я неравнодушен! Мой непоседливый друг готов ринуться в бой, но я охолаживаю его до поры. Уж больно любопытное зрелище открывается.

Ах, эти умные пальчики. Они знают свое дело. То замирают там в неизмеримой глубине, то выходят наружу и вибрируют, перебирают складочки наверху, чтобы через мгновение снова нырнуть вглубь, туда, где они сейчас нужнее всего, где твое ненасытное чрево требует присутствия какого-то раздражителя – не важно какого, лишь бы твердого, а еще лучше – умелого, такого, который знает, что нужно этим распаленным тканям, увлажненным страстью.

А вот нашлось дело и для твоей второй руки – кажется, тебе опять досаждает сосок, и ты его ловишь, как ловят муху, накрывая всей ладонью. Держи-держи – так он не сорвется с твоей груди, которая, когда ты лежишь, растекается и теряет форму? Но я-то знаю, какая она настоящая, какой она становится, стоит тебе принять вертикальное положение: словно спелые яблоки самого сочного и наливного сорта – припади губами к торчащему черенку и эта спелость прольется тебе в рот сладковатым и чуть горчащим вкусом.

Я чувствую, как распаляюсь все больше и больше, и мне стоит немалых усилий сдерживать себя. Но любопытство пока еще сильнее. К моему любопытству примешивается еще одно соображение (впрочем, это даже не соображение, а скорее подспудное желание, которое я еще даже не облек в слова) – меня возбуждают твои манипуляции. Я торчу (ха!) от них.

Так что там с твоим соском? Держи его крепче. Не пойму – это иллюзия или на самом деле: твоя ладонь на груди периодически подпрыгивает, словно пытающийся сорваться со своего седалища сосок ударяет по ней снизу. Наконец тебе это надоедает, и ты переходишь к другой тактике – теперь ты пытаешься смирить его ласками. Ты чуть касаешься его кончиками пальцев – а он, набухший и затвердевший, от этого начинает пульсировать еще сильнее. Что ему надо?

А что надо мне? Я уже сижу с ногами на кровати, расположившись точно в створе твоих раскинутых бедер. Это хороший наблюдательный пункт, уверяю тебя. Хотя, конечно, чтобы лучше видеть твой сосок и попытки его укрощения, нужно бы занять другое место, но тогда я утрачу очевидные преимущества, которые имею теперь.

Я сижу на кровати по-турецки. Вот только руки мне некуда девать – после того как я разорвал пакетик и положил извлеченное из него резиновое колечко где-то рядом с собой на помятую простыню, мои руки просто не находят себе места. Я бы с удовольствием ласкал тебя, но не хочу выдавать своего присутствия. Ведь тогда представление закончится, потому что это и не представление вовсе, а тайное действо, не предназначенное для посторонних глаз, даже если этот посторонний – тот самый человек, который вот уже на протяжении нескольких недель наведывается в самые твои интимные уголки. Поэтому я сижу, затаившись, словно кошка перед прыжком, выжидая удобного момента.

Я ловлю кайф, вот только руки и в самом деле у меня как неприкаянные. И вдруг я понимаю, что моя правая словно бы охолаживает моего рвущегося в бой скакуна. Охолаживает или распаляет еще сильнее? Он еще только готовится к гонке, а уже роняет пену... Не рухнет ли он замертво, так и не пустившись в скачку?

Смотри-ка, как тебя ломает! Трудно быть в двух местах одновременно, когда к тому же тело перестает слушаться и ведет себя непредсказуемо. Твоего внимания требует и обезумевший сосок, и та томящаяся пустотой часть твоего тела, которую я сейчас созерцаю во всей ее неприкрытой красе. Тело твое извивается змеей, и ты, пытаясь успеть и там, и тут, теперь вскрикиваешь уже, кажется, не от наслаждения, а от боли, потому что твоя рука во время этих маневров неестественно вывернулась, нарушив сладострастный ритм твоих движений. Но только на секунду. Потому что через мгновение на твое лицо вернулось это отсутствующе-сосредоточенное выражение, а ритм движений возобновился.

Но теперь появилось и что-то новенькое: когда твои пальцы ныряют в эту неизмеримую глубину, твои бедра непроизвольно смыкаются и начинают танец на месте, словно навинчиваясь на этот заменитель фаллоса в виде твоих тоненьких, гибких пальчиков. Этим пальчикам я вполне мог бы найти другое применение. Но пока я только наблюдатель. Меня распаляет твое желание. И я вдруг спрашиваю себя: а могу ли я дать тебе то, что даешь себе ты сама? Хотя твои пальчики и слишком тонки, хотя тебе и приходится разрываться на два фронта, я вижу, что твои руки знают тебя лучше, чем мои. Вот твоя левая принялась привинчивать на место обезумевший сосок. Разве я догадался бы, что для этого наступило время?

Черт, у меня самого с губ срывается какой-то непроизвольный стон. Кажется, моя рука слишком увлеклась охолаживанием моего жеребца. Он встал на дыбы и, похоже, скоро перестанет повиноваться ездоку.

Я вижу – что-то отвлекло тебя. Может быть, мой стон? Я вижу, как ты с трудом заставляешь себя открыть глаза. Но открыть глаза – слишком мало. Ведь нужно еще опустить зрачки, которые загнаны страстью куда-то под веки, а потом еще сфокусировать взгляд. Я чувствую, как из сладострастного тумана перед твоим взором начинают проступать очертания комнаты, а потом и мои. Ты начинаешь бормотать что-то бессвязное. «Сволочь! Скотина!» – слышу я неразборчивые слова.

Нет-нет, не могу с тобой согласиться. И вообще, где ты была раньше? Если уж тебя так преследуют эти страхи, поставь спиральку. Да и другие способы есть, помимо этой чертовой резинки. И тогда не нужно будет отвлекаться на всякие глупости.

Ну, ты уже успокоилась? А теперь оставь наконец свой проклятый сосок. Я сам им займусь, если тебе так надо. А для твоей руки я найду другое занятие. Дай мне ее сюда! И скорее! Скорее, черт тебя побери!