Древнегреческий историк Геродот полагал, что развитие народа и ход исторических событий подчиняются природным условиям. Так же считали видные русские ученые Соловьев и Ключевский. Уклад и образ жизни человека древнего общества – земледельца, охотника, промысловика теснейшим образом увязаны с природными ритмами. Именно повторяющиеся природные события во многом определяют как виды хозяйственных работ, которыми необходимо заниматься, так и направление, в котором следует прилагать усилия в ту или иную пору года. Это – одно из условий выживания.

Чередование времен года, осмысленное как нечто, исходящее от высших существ – стихий, духов, богов, приводит к появлению одного из самых интересных и значимых явлений духовного наследия человечества в целом, к священному календарю.

Календарем принято называть основанную на периодичности явлений природы систему счисления продолжительных промежутков времени с разбиением их на более краткие периоды: тысячелетия, века, годы, месяцы, недели и дни.

Священный календарь – а изначально он не мог быть никаким иным – это система описания хода времени через миф, через деяния богов и общекосмогонические представления.

Первые календари появляются еще в верхнем палеолите. На клыке мамонта с насечками, найденном близ поселка Гонцы (Украина) изображены изменения фаз Луны на протяжении четырех месяцев. Датируют эту одну из первых попыток счета времени в 15 000–10 000 годами до н. э.

У реки Десны близ Чернигова на палеолитической стоянке Мезин обнаружены браслеты из бивня мамонта. На одном из них, сделанном из пяти прилегающих одна к другой пластин, в виде узора расположены группы одинаковых коротких параллельных прямых линий, направление которых в каждой группе меняется на 90 градусов. Из 24 уцелевших групп 17 содержат по 14 черточек, 3 – по 13 и 4 – по 15. Всего на пяти пластинках насчитывается примерно удвоенное число дней (надо думать, дней и ночей, суток) в десяти лунных месяцах – около 280 суток. Американский исследователь А. Маршак нашел похожие группы царапин и на древнем оружии, которое кроманьонский человек использовал еще за тридцать тысячелетий до наших дней.

В среднем каменном веке (мезолите) календарь продолжает совершенствоваться: вместо системы насечек неизвестный художник примерно в VII тысячелетий до н. э. тщательно зарисовал изменение фаз Луны в течение полного цикла в пещере Канчал-де-Моама (Испания). Таким образом, идея счета времени восходит к чрезвычайно древним временам. Это не случайно, ибо умение отслеживать временные изменения в окружающем мире объективно необходимо. В конечном счете, такая необходимость и послужила одной из предпосылок к тому, чтобы человек еще на заре своего развития начал создавать календарь, то есть вести счет дням, месяцам и годам, постигать последовательность смены времен года. Причина не единственная, но немаловажная.

Лунный календарь каменного века (по Н. И. Моисеевой, 19 91 )

Как уже было сказано, природные ритмы важны не только земледельцу, охотнику и скотоводу. Природные ритмы в немалой степени определяют ритмы биологические. Вопрос требует должного уровня знаний, подготовки.

Воздержимся от споров, насколько именно важны биологические ритмы. Разве современный горожанин не реагирует на наступление дня или начало ночи? Да нет, реагирует… только, быть может, сам того не замечает. И вовсе не потому, что завтра ему необходимо идти на работу к определенному часу. Зависимость состояния человека от фаз Луны общеизвестна. Хорошо известно и то, что в «переходные» сезоны, весной и осенью, обостряются психические и хронические заболевания. А чего стоят предупреждения о влиянии на здоровье человека солнечной активности, которая – заметьте! – также подчинена своим ритмам. Их называют биологическими.

Биологические ритмы (биоритмы) – циклические колебания интенсивности и характера биологических процессов и явлений. Одни биологические ритмы относительно самостоятельны (например, частота сокращений сердца, дыхания), другие связаны с приспособлением организмов к геофизическим циклам – суточным (колебания интенсивности деления клеток, обмена веществ, двигательной активности животных и т. д.), приливным (биологические процессы у организмов, связанные с уровнем морских приливов, и т. д.), годичным (изменение численности и активности животных, роста и развития растений и др.).

Этому вопросу посвящено множество исследований – от глубоко научных до популярных и крайне сомнительных по качеству. Из последних серьезных и широких по охвату трудов назовем, пожалуй, фундаментальную монографию О. Д. Волчек (2006), к которой еще не раз предстоит обратиться.

Но календарь – не только и не столько система счисления больших промежутков времени, основанная на периодичности видимых движений небесных тел. Важно, что он есть плод социальной деятельности людей, вернее, человеческого сообщества во времени (а в известном смысле и в пространстве).

Для нас с точки зрения постижения традиционного календаря еще более важно, что календарь – это воплощенный многовековой обычай. Образно говоря, он – записная книжка народной памяти, почти не подлежащая изменениям сущностным, хотя и подверженная изменениям внешним, в том числе и умышленным, «идеологическим». Именно через календарь и календарную обрядность мы можем проследить, понять, а зачастую и восстановить утраченные и почти забытые представления веков расцвета язычества.

Если мы ставим перед собою задачу восстановить – пусть хотя бы в самых общих чертах – вероятное устройство и смысл календаря дохристианской эпохи, а тем более предложить заинтересованным людям принцип построения со временного языческого календаря, нам следует договорить об источниках и приемлемых способах такого восстановления.

С нашей точки зрения, основой такой работы должно стать присущее традиционным культурам представление о священном и мирском времени. Его значение и роль подробно рассмотрены известным историком религий М. Элиаде (Элиаде, 2000). На основе сходных подходов смысловая и мифологическая основа священного и мирского времени неоднократно рассмотрена в ряде работ и нами (Ермаков, Резунков, 2003; Ермаков, 2005; Ермаков, 2006а, б; Гаврилов, Ермаков, 2008). Здесь нам также придется затронуть некоторые стороны этого представления. Священное и мирское время с точки зрения человека древнего общества есть не просто два разных периода, это, если угодно, две параллельные реальности, два сосуществующих и взаимопроникающих мира, человеческий и божественный. И бытие каждого из них определяется ходом, движением его времени.

На второе по значимости место можно поставить сравнительно-аналитический метод. Славяне, относящиеся к индоевропейской языковой группе, сохранили немало черт сходства с ними – в том числе и в календарных системах. Есть смысл сравнивать и календари народов, имевших похожие условия проживания, а в более широком контексте – обращаться к обычаям других этносов, не обязательно индоевропейских, если будет показано, что традиционные системы счета времени имеют общую основу.

К объективным основаниям реконструкции, несомненно, следует отнести космические факторы: движение Солнца по небосводу, изменения положения звезд, вращение Земли вокруг Солнца и движение Луны вокруг Земли. Вне зависимости от того, как именно объясняли эти явления наши предки, ритмы, которые задавали астральные объекты, становились основой календаря.

Однако, поскольку представления о ходе и смысле священного времени, о событиях, связанных с ним в мифе, относятся к нематериальному культурному наследию[2], исторические свидетельства, а также данные археологии и археоастрономии могут быть использованы нами лишь в качестве иллюстративных и вспомогательных источников. Да и, к сожалению, ни те, ни другие, ни третьи не дают нам достаточно сведений для восстановления именно календаря и именно как целостной системы, увязывающей воедино время священное и время мирское.

При этом нельзя забывать, что «пока миф был мифом в собственном смысле слова, его персонажи были просто реальностями, а не обозначениями каких-то реальностей» (Стеблин-Каменский, 1976). Следы наиболее древних общих мифов, как уже было сказано, можно отыскать сравнительно-аналитическим методом, но особое значение для реконструкции приобретают современные этнографические материалы. Они представляют собой обширное поля для поисков следов календарных, космогонических и астро номических представлений далекого прошлого при условии учета ключевых признаков и черт древнейшего мировоззрения. Эти черты нами ранее неоднократно описаны (см., например: Гаврилов, Ермаков, 2008).

Это крайне непростой вопрос. Наша повседневная жизнь, казалось бы, течет сама по себе, без особой оглядки на какие-то даты. Вместе с тем это не так, и большинству из нас прекрасно известно и о влиянии лунных фаз, и о зависимости состояния организма от времени года – в связи долготой светового дня, например[3]. Все это мы знаем, но знаем как-то отвлеченно, редко прикладывая к самим себе. Вместе с тем имеем ли мы моральное (да и любое другое) право считать «пустышкой» многовековой народный опыт? Сомнительно, честное слово, сомнительно.

Природные годовые изменения могут быть рассмотрены как своеобразные колеблющиеся объекты, внешние по отношению к человеку. Но и человек как неотъемлемая часть биосферы будет в той или иной степени привязан к ним, синхронизирован с ними. «Изменчивость природной среды влияет на протекание психических процессов и показатели самооценки, эмоциональную направленность, выраженность ведущих типов мышления, характеристики творчества. Это происходит, по-видимому, благодаря влиянию геокосмических факторов на функционирование мозга, взаимодействие правого и левого полушарий мозга и их попеременную активацию». (Волчек, 2006, с. 295).

Что такое праздничные даты всех традиционных календарей при рассмотрении годового круга как колебательного процесса? Это – маркеры, точки верхних или нижних экстремумов жизни биосферы планеты Земля (а следовательно, и человеческого сообщества). Их проявления будут различны в различных географических условиях. Именно это обстоятельство, воспринятое неким образом в рамках мифологического сознания, осмысленное через призму векового опыта людей, породило обычай отмечать праздник тем или иным (и никаким другим) образом. Со временем накопленные «наработки» стали передаваемой как традиционное знание частью духовного наследия, бытия, своего рода непременным условием выживания рода, племени, народа в целом.

Донаучное общество, ограниченное рамками не только более первичного, но и, на наш взгляд, более естественного для человека мифологического мировосприятия, облекло свой опыт в обрядово-ритуальную форму, нашло такой способ описания действительности, который был воспринят людьми, используем и сохраняем из поколения в поколение. «Так поступали пращуры, так надлежит действовать и нам», – древнейший поведенческий принцип, обеспечивающий сохранность и неизменность основы ключевых традиционных представлений. Иными словами, праздники годового цикла содержат своеобразный «концентрат» культурно-информационных кодов, вызывающих те или иные состояния, переживания и т. п.

Так писал А. Я. Гуревич, рассматривая феномен времени и летоисчисления в древнегерманских источниках (Гуревич, 2006). Эти слова справедливы и по отношению к другим традиционным обществам, не только германскому.

Современному человеку присуща «тоска по священному» (выражение М. Элиаде). Что это значит? Люди все более отрываются от естественной среды обитания, причем процесс этот начинает затрагивать уже и сельских жителей. Разрушаются веками складывавшиеся связи, уклады – все то, что в немалой степени и определяло бытие людей. Вопрос уже даже не в утрате старины, обычая – собственно основы такого бытия. Вопрос во все более углубляющейся пропасти духовной пустоты внутри отдельного человека и сообщества. Мы полагаем, ничтоже сумняшеся, что заполнить ее можно только, обратившись к истокам. Не к порожденным авраамическими религиями, которые упорно пытаются выдать за таковые истоки и которые так и не смогли окончательно приспособиться к быту и запросам европейских народов, а к истокам, если угодно, биологически оправданным. В них-то и содержится часть того самого «священного», которого столь не хватает нам сегодня.

Жизнь по «годовому коло» психологически, а возможно, и психофизиологически повышает устойчивость организма человека к внешним и внутренним стрессам, его готовность к сезонным изменениям. Конечно, можно предположить, что все дело в своего рода психотерапевтическом воздействии, которое оказывает традиционная праздничная обрядность на человека. Но, думаем, есть и другие, более тонкие влияния поворотных точек традиционных календарей. Степень их значимости и характер влияния на личность еще предстоит выяснить. Но это – вопросы будущего.

Рассуждая о роли и влиянии традиционного календаря на человека, нельзя не вспомнить и о следующем немаловажном аспекте. Мифологическое сознание никуда не исчезло, оно приобрело иные формы выражения. В быстро меняющихся условиях современной действительности, под прессом информационной революции оно оказалось как бы загнанным внутрь, в глубины подсознания. Что вольно или невольно влечет за собою углубление прежних внутри– и межличностных конфликтов и появление новых.

Именно праздничная обрядность – как воплощение сконцентрированного народного опыта – может, на наш взгляд, послужить действенным средством профилактики и исцеления.

Потому-то представляется важным обратить внимание вот на какое обстоятельство. Представители православной церкви, которая упорно придерживается не солнечного григорианского, а, по их словам, звездного юлианского календаря, рассчитывают церковные праздники со сдвижкой на две недели относительно солнечного года. Позиция иерархов понятна, ибо они отказываются видеть в христианских догматах какую бы то ни было преемственность по отношению к языческим представлениям. Не будем здесь вступать в споры о преемственности, не все там так уж просто и ясно, но лишь приведем «типовой» ответ священника на вполне естественный вопрос:

Однако ответствовавший священнослужитель несколько лукавит и, в общем-то, уходит от точного ответа на заданный вопрос. Да, собственно славянские языческие праздники не могли стать прародителями праздников церковных (в большинстве случаев). А языческие праздники других народов? Историки религий уверенно прослеживают преемственность того же Рождества Христова, приуроченного ко дню рождения Митры, собственно Пасхи (да, она приобрела иной подтекст, но разве его сохранение есть обязательное условие?) и многих других церковных обычаев. Равно как и агиографии, иконописных установлений и многого, многого другого? Да и привязка церковных празднеств к солнечному и лунному календарю очевидна (например, расчет даты празднования пасхи и соответственно всех двунадесятых праздников).

Церковный календарь позволяет выделить и понять многие составляющие древнейших верований индоевропейцев, в среде которых он в немалой степени окончательно сложился, а через это осмыслить и славянские языческие обычаи и верования. Возможность такая тем более возрастает, что со времен окончательно установления на Руси христианства как господствующей религии (что, на наш взгляд, произошло не ранее XIV– XV вв.) народный обычай и церковный устав в праздничной обрядности действительно плотно слились. Настолько плотно, что теперь без специальной подготовки и усилий очень трудно отделить одно от другого, особенно если речь идет о сходных (а то и генетически родственных – через индоевропейские связи) элементах…

Вот только праздники-то церковные в России и прочих «православных» землях никак не хотят при нынешнем их счете перекликаться с солнечными, природными – иными словами, с естественными ритмами бытия. И признавать преемственность, как вы могли убедиться из приведенной цитаты, служители церкви никоим образом не хотят. Их право…

Наряду с пространством время является одной из основных составляющих и языческой, и современной картины мира. В традиционном понимании оно неоднородно.

Но что же такое время с точки зрения традиционного восприятия?

«О Бояне, соловию стараго времени! Абы ты сиа полкы ущекотал, скача, славию, по мыслену древу, летая умом под облакы, свивая славы оба полы сего времени…»

Как явствует из знаменитых строк «Слова…», по представлениям наших предков время может быть разным («старое», «сие» время). Полагаем, использованы не просто поэтических образы, «разность» времени весьма характерна для традиционной культуры. Это представление восходит к древнейшим языческим образам Вселенной.

По М. Фасмеру, время… *веремя, ср. укр. веремо «ведро, погода», блр. вéреме, др.-русск. веремя, ст.-слав. врѣмя… болг. време, сербохорв. вриjèме, словен. vréme. || Родственно др.-инд. vártmа ср. р. «колея, рытвина, дорога, желоб», сюда же «вертеть».

В «Толковом словаре живого великорусского языка» В. И. Даля время – «длительность бытия, пространство в бытии, последовательность существования, продолжение случаев, событий… »

А. Г. Преображенский в своем «Этимологическом словаре русского языка» указывает на близость слова «время» и к словам «вертеть, воротить, коловорот».

По современным научным представлениям, пространство и время – философские категории. И если пространство рассматривают как форму сосуществования материальных объектов и процессов (оно описывает структурность и протяженность материальных систем), то время понимается как форма и последовательные смены состояний объектов и процессов (оно характеризует длительность их бытия). Пространство и время существуют объективно, неразрывно связаны друг с другом и бесконечны. Универсальные свойства времени – длительность, неповторяемость, необратимость; всеобщие свойства пространства – протяженность, единство прерывности и непрерывности.

Сегодня мы мыслим время линейно. В традиции авраамических религий восприятие времени как отрезка непрерывной прямой, имеющего начало и конец (в отличие от научных воззрений), обусловлено, на наш взгляд, восприятием Мироздания как чего-то отдельного от его Творца. C этой точки зрения все происходит лишь единожды, если вообще не предопределено заранее. В язычестве дело обстоит по-другому.

В основе представления о времени наших индоевропейских и, конечно, славянских предков – мифологема о «вечном возвращении». Бытие Вселенной циклично – пройдя круг своего существования до конца, она раз за разом возрождается и самообновляется: мир возникает, развивается, проходит пору зрелости, после чего приходит к концу жизни и… все повторяется сызнова. Представление о периодической гибели мира является общим для индоевропейцев. Согласно языческой доктрине, связанной с образом круговорота времени, все лучшее уже было прежде. С таким пониманием связаны идеи о Золотом веке, что предшествует Серебряному, Медному и Железному в древнегреческой космогонии; смены эпох (юг) в древней индийской картине мира и т. д. Однако за гибелью следует возрождение мира и все возвращается «на круги своя»! (Гаврилов, 2004, с. 96– 102; Гаврилов, 2006б, с. 226)

Возникшая и объясняемая даже в разных культурах довольно сходными причинами «отдельность» людей от богов привела к развитию представлений о «разном» времени. Появилось «абсолютное» время богов и «относительное» время людей, время хорошее и время неблагоприятное – для людей или каких-либо их действий. На деле эти понятия в традиции, видимо, более неоднозначны, а порою даже запутаны, но для наших целей не столь уж необходим их пошаговый разбор.

«Древнейшая мифология» в значительной степени стала основой мировосприятия современного человека.

Важнейшей чертой традиционной культуры и мифологического мировоззрения является и то обстоятельство, что мифы изначально живут в своем, особенном времени – времени «первоначала», «первотворения». Привычные представления о линейном течении времени к нему неприложимы. Подобное понимание времени отчетливо прослеживается в эпосе, а также в народных, в частности, русских сказках, где события происходят «давным-давно», «в стародавние времена», «в незапамятные года», «с тех пор и до сих пор», «в начале времен» и т. д.

В сущности, сказанное и есть «ключ», основа понимания различия между мировосприятием человека современности и человека традиционного общества. Все попытки осмыслить былое без учета приведенных обстоятельств и особенностей обречены на провал. Все потуги сотворения новых языческих календарей и учений без того, чтобы положить в их основу описанные закономерности, являются не просто новоделами, но средствами заморочить голову потенциальным последователям.

Прекрасный тому пример – гуляющие в Интернете рассуждения о «загадочности» древнерусского календаря, который отличается от нынешнего на 5503 года… Да такое не всякий человек и без высшего образования проглотит, но ведь верят же. Верят, бедняги! Достаточно вспомнить библейский счет «от сотворения мира», как загадка куда-то исчезает – тем более при стопроцентной книжности источников с этой датой. Даже истоки разночтений, собственно говоря, давным-давно понятны, но нет, находятся желающие задурить голову и те, кто хочет быть обманутым.

Архаика не знает истории в нашем смысле слова. В древнегерманских сагах «объектом описания служит не простая преемственность времен, а лишь те отрезки времени, которые наполнены значительным, с точки зрения авторов, содержанием. Следовательно, сага объемлет серию эпизодов, следующих один за другим, но не всегда и не обязательно непосредственно связанных между собой во времени. Время – параметр человеческих деяний: где ничего не происходит, там как бы и нет времени, его невозможно заметить» (Гуревич, 1990, с. 69–134.).

В чередовании времен года, подчиненном строгому, от века в век повторяющемуся движению, легко усмотреть некую стройную логическую последовательность. Все циклы бытового и мифологического времени: час, день, неделя, месяц, год, эпоха построены на едином основании, как и все Мироздание в целом. Человек искушенный сумеет отыскать образно-символическое родство не только между годами предшествующим, текущим и грядущим, но и между годом и месяцем, месяцем и днем, человеческой жизнью и годом. Все это устроено как бы одинаково. Зарождение – развитие – кульминация – зрелость – увядание – смерть – новое начало… И так из года в год, из века в век. Личные изменения, происходящие в человеческой жизни, вторичны, но и они есть лишь часть «круга».

Единство восприятия мира – как пространства–времени, так и в «линейном» смысле человеческого бытия, да и вообще всего сущего, прослеживается во многих источниках. Начало/рождение – развитие – смерть/возрождение…

Преображение смерти в жизнь по троичному принципу рассматривается и в Упанишадах:

Любопытно и ценно в этом смысле также свидетельство Гая Юлия Цезаря (102–44 гг. до н. э.), который, к счастью, умел не только хорошо воевать, но и описывать виденное им:

Четырехчастный (привязанный к солнцестояниям и равноденствиям) «круг вечного возвращения» составляет основу исчисления времени в развитой традиционной культуре. И лишь на стыке времен года, в ключевых его точках – в дни упомянутых солнцестояний и равноденствий – да, пожалуй, в течение еще весьма ограниченного числа дней в году – в человеческое бытие вторгается «пятое время года» – Время священное, Время божественное и изначальное. Не время нашего Среднего мира, которое создано богами…

А вот как объясняется необходимость появления времени в зороастризме:

Итак, обычаи предполагают существование «начального» (священного) времени, которое предшествует времени историческому (профанному). События «того времени», «начала времен» отражены в преданиях, мифах о сотворении мира, объясняющих существующее положение дел. Эти события, деяния богов и героев есть первопричина и объяснения происходящего, а равно указание на то, что и как надо делать. Недаром, «протестуя против водворяемого среди них христианства, пруссы говорят своим миссионерам, что из-за них (поскольку они пришли со своими, чуждыми обрядами) земля прусская перестанет давать жатву, деревья – плоды, животные – приплод» (Греков Б. Д., 1953[5]).

Годовой круг рассматривается как повторение событий творения и развития мира, вплоть даже до его угасания и возрождения. Последнее народы северного полушария обычно связывают с зимой, зимним солнцеворотом и рождением нового светила. Существенно, что для человека традиционного общества объяснение устройства вещи по сути является и рассказом о том, как и откуда она появилась. Отсюда и повторение космогонического мифа есть воспроизведение событий «того времени», более того – отчасти это повторное его сотворение. Космогонический миф воспроизводится в календарной обрядности и делает людей соучастникам процесса бытия на уровне Вселенной. Это поднимает живущих ныне до уровня богов-демиургов, культурных героев, предков, которые и выступают как творцы или сотворцы. Одновременно подобные действия позволяют их участникам прикоснуться к той волшебной духовной силе, которая при правильном творении календарного обряда напитывает всех его участников. Ошибка в дате или отказ от соучастия в действе «отрезают» от этой силы, влекут за собою нарушение Вселенского закона, порядка и лада.

По древнейшим представлениям, человек наравне с богами есть неотъемлемая составляющая мирового процесса. Он – сотворец, своим поведением содействующий рождению, взрослению, зрелости и умиранию Мира. И сам человек проходит точно такой же жизненный путь, проживая замкнутый круг, обладающий священной и магической силой. Для человека мерилом прохождения круга служит прежде всего один год – промежуток времени от некоего «природно-космического» события до его, этого события, повторения. Снова и снова настает – нет, не время, – пора. Пора охоты. Пора посева. Пора сбора урожая. Пора праздника…

Пусть в обыденной жизни человек и волен поступать так, как то свойственно людскому племени, в силу каких-то причин утратившему постоянную сопричастность горнему миру (впрочем, едва ли он может действовать иначе, будучи только человеком), но в «ключевые» отрезки кольца времени он, в сущности, такового права лишен. И, по мнению человека древнего общества, это – обязательное условие выживания. Интересно, насколько мифологическое объяснение перекликается с естественнонаучными подходами к годовым ритмам и связи с ними человека, которые мы только начинаем понимать (см. выше). Надо думать, на этом пути нас ждет еще великое множество удивительных открытий.

Разделение времени на «священное» и «мирское» требовало не только исчисления порядка и сроков смены лета, осени, зимы и весны, но и неких «линейных» бытовых расчетов. Речь идет об определении, например, сроков беременности, о назначении дат поминальных дней и так далее. Повседневная бытовая и хозяйственная деятельность в традиционном обществе также была строго «размечена». Люди соблюдали множество запретов и ограничений на действия или, напротив, отказ от них.

Отсюда берет свое начало идея праздника – события или периода не столько радостного, сколько сложного и очень ответственного. Праздник происходит в особом Времени – Вечном, божественном. И в силу того, что для человека прямое соприкосновение с Иным Миром чревато, – опасным.

«Конечно, большая часть жизни человека раннего средневековья проходила в добывании пищи, однако у него оставалось какое-то свободное время, которое посвящалось не только праздникам и обрядам» (Коваль, 2000). Именно поэтому необходимо сказать несколько слов и о повседневном исчислении времени.

Ныне многочисленные «изобретатели» древних знаний наших предков всячески исхитряются, чтобы предложить ту или иную правдоподобную, по их мнению, картину мироздания, мифологию и календари славян. С точки зрения умонастроений это очень понятно: как так, великий же народ, прародители атлантов и старшие братья гипербореев! Не может же быть, чтобы такой мелочи, как календарь, у славян-то не было, а? Разбирать подробно такие сочинения нет ни сил, ни смысла, ни желания. Да, наверное, и нужды особой тоже нет – ибо уверовавших не переубедить, а думающие и так не верят (хотя и пытаются отыскать настоящие знания о прошлом).

Вот и мы, по здравом размышлении, обратимся к думающим и ищущим, к тем, кто желает понять, а не только уверовать.

Итак, Священное время – время «до начала времен». В мире богов, в ином пространстве оно присутствует постоянно, двигается по кругу, отчего в мире людей и разыгрывается из лета в лето космическая драма смены времен года. Люди же – неважно, почему именно – неким образом выпали из этого «до-времени». Свой земной путь они проходят линейно, лишь условно, в некотором смысле, умирая каждый вечер и возрождаясь каждое утро.

Что же до счета «от сотворения мира», которым так любят баловать нас псевдореконструкторы, ответ может быть только один. Да, в Древней Италии существовал, скажем, счет от основания Рима. А в Древней Греции – от первой Олимпиады. Но куда важнее был все тот же священный календарь, позволявший исчислять сроки наступления событий иного, Вселенского порядка – «сроков до скончания времен» (Сумерек Богов или Конца Света), ибо время Мироздания, время Богов – не линейно. Поскольку и в древнейшие поры люди все же более беспокоились о насущных потребностях. Это приводило к мнимой двойственности их мировосприятия, когда одна сторона последнего была обращена в мир божественный, а вторая была нацелена на вполне повседневные потребности.

Мирское время действительно имеет прошлое и будущее. И это отчасти христианизированное, отчасти, видимо, сложившееся самостоятельно понимание хорошо прослеживается в средневековых текстах. Скажем, Снорри Стурлуссон связывает исход асов «из страны, где ныне турки», с прекрасно известной экспансией Рима на Ближний Восток:

Здесь мы видим фактическое смешение «времени оного» древнего сознания и отчетливой попытки привязаться к историческим событиям. Подобное можно обнаружить и в описании событий более близких и недлительных.

Любое «вчера, прошлое, предки» становилось «сегодня, настоящим, зрелым родителем» и устремлялось в «завтра, грядущее, принадлежащее детям». Но все же завтрашний день вдруг оказывался уже вчерашним, и цикл повторялся. За Утренником скакал Полуденник, а за ним Вечерник (см. сказку «Баба-Яга и Василиса Прекрасная» в изложении А. Н. Афанасьева), затем снова выезжал Утренник… И за порядком этим следила Великая Мать и Пряха Судеб – славянская богиня Яга, она же и Макошь, которой служили эти три всадника[6]. Собственно, еще Мелетинский отмечал, что среди деяний культурного героя в пространстве мифа есть и установление небесных светил, и регулирование смены дня и ночи, и времен года, приливов и отливов… (Мелетинский, 1982, с. 25–28).

Мифологическое сознание живет по иным законам, отличным от требований современной науки (или потуг на подражание ей). Деяния обожествленных предков[7] жили в песнях, преданиях, если не вообще проявлялись в самом окружающем мире в виде природных событий, чередования времен года и иных перемен.

Наше внутреннее Я, наше естество жило и продолжает жить по природным законам, по божественным правилам, в большей или меньшей степени продолжая подчиняться законам мифологической Вселенной. И поделать с этим ничего нельзя, да и не нужно. Священные солнечные и лунные циклы определяют наше бытие. В их повторении – основа нашей жизни, хотим мы того или нет.

Поэтому счет от «основания мира», «падения» или «основания Н-ска» и т. п. если и присутствовал в рамках исторически действительно традиционного мировоззрения индоевропейцев, не знавших идеи божественного откровения или письменного предания, то исключительно как нечто временное, преходящее, мирское, но никак не могущее стать частью «священного», частью объясняющего мироздание мифа.

Сегодня мы считаем годы в том числе и для того, чтобы «закрепить» свою историческую память. Глубина исторической памяти современных людей невелика. Наглядным примером тому – вот что.

По всей территории Руси западнее Москвы и, частично, в Беларуси в деревнях и весках помнят местные жители о французских могилах. В 1812 году шел на Москву император Наполеон Бонапарт, а потом, когда его армия отступала, его солдатам приходилось хоронить павших однополчан в курганообразных насыпях – братских могилах. Вам поведают о том, как в детстве рассказчик и его приятели собственноручно вскрыли такую могилу, нашли там остатки мундиров, золотые [sic!] пуговицы, остатки эполет. Только со временем все куда-то подевалось… В Интернете ходит даже душераздирающая байка про некую аномальную зону в окрестностях Ново-Переделкино, что под Москвой. Появилось это жуткое место потому, что там захоронены французские солдаты (или колдуны?). И лежат они доселе там, нетленны, и автор (якобы «исследователь тайного и загадочного») собственноглазно видел эти самые тела…

Надо ли говорить, что весь этот текст, растиражированный в сети сотнями, если не тысячами копий, есть сплошная фантазия – не такого места близ Переделкино и Ново-Переделкино. И не было никогда.

Однако нам важно другое. В подавляющем (если не в абсолютном) большинстве случаев «французскими могилами» (в Беларуси еще и «шведскими») называют… славянские захоронения домонгольской поры. Естественно, нет в них ни нетленных тел французских кирасир, ни золотых пуговиц… Да ничего почти нет – таков уж был у славян погребальный обычай.

Эти распространенные местные «мифотопонимы» и показывают нам «глубину» современной исторической памяти. Грустно показывают, ибо свидетельствуют о том, сколь дорого обошлись традиции последние сто-двести лет…

Вот почему ныне восстановление действительно древнего священного календаря во всей возможной полноте – крайне непростая, пусть в известном смысле даже невыполнимая задача. И в дальнейшем нам придется весть речь не столько даже о реконструкции, сколько о воссоздании «идеальной модели» языческого солнечно-лунного славянского календаря.

Итак, древнейшие календари Европы появляются еще в палеолите. В связи с этим обстоятельством, кстати, не очень понятно, почему родоначальниками календаря упорно предлагают считать Вавилонское царство или Египет. Надо думать, не только по той причине, что эти народы известны Ветхому Завету, а также по причине большего объема знаний о них. Представление о созвездиях, как принято считать, впервые складывается в Египте довольно рано, около 3000 лет назад (Волчек, 2006, с. 136). Но и с таким подходом можно, видимо, не соглашаться – по крайней, мере, в пользу иной точки зрения также имеются свидетельства (Лушникова, 2004).

Здесь надо сказать, что мы скорее будем стоять на той точке зрения, что каждый народ создает собственную систему счета времени хотя бы в силу объективной необходимости. Заимствования вполне вероятны, но каждый этнос все-таки создает свою систему счета времени. Скажем, свидетельства о таких системах у народов Центральной и Северной Европы восходят к первым векам нашей эры и касаются германских и кельтских племен, с которыми тесно соприкасались римляне (собственно, и оставившие записи).

Стоунхендж – мегалитическое сооружение эпохи ранней бронзы. Возможно, самое известное подобное сооружение в мире и наверняка самая известная обсерватория древности

Исследования археологических и культовых объектов Европы, проведенные в последние десятилетия, показали астрономическое (и, следовательно, календарное) назначение ряда памятников, например, мегалитических сооружений типа всем известного Стоунхенджа. Однако они едва ли имеют отношение к индоевропейским народам и едва ли построены ими. В лучшем случае представители германских или кельтских племен воспользовались тем, что досталось им от предшественников, чья этническая принадлежность неизвестна.

Существенную помощь в понимании древнейших календарей оказывает археоастрономия. Этот термин введен в оборот Джеральдом Хокинсом. Именно Хокинсу удалось доказать, что мегалитические «врата» Стоунхенджа являются грандиозными визирами, которые отмечают восходы и заходы Солнца и Луны в дни солнцестояний и равноденствий (Хокинс, Уайт, 1984; Хокинс, 2004). Он привел убедительные доказательства того, что Стоунхендж служил древней астрономической обсерваторией. Он позволял предсказывать не только моменты восходов и заходов Солнца и Луны, но и дни их затмений, а также заставил нас иначе думать об уровне астрономических знаний древних жителей Европы (среди которых, скорее всего, были и предки славян).

«Регулярное наблюдение повторяющихся природных явлений: смены дня и ночи, фаз Луны, годичного цикла сезонов было первым обстоятельством, которое развивало мышление первобытного человека, привело к формированию абстрактных понятий, положило начало измерению и счету времени. Астрономия служила и практическим целям: она составляла основу календаря и навигации» (Климишин, 1990).

Сегодня словом «археоастрономия» называют отрасль науки на стыке гуманитарного и естественнонаучного знания. Предметом исследования ее являются памятники прошлых эпох, изучаемые историческими (прежде всего археологическими), астрономическими и иными методами с целью воссоздания астрономических представлений древних – как с учетом эволюции природной среды, так и для проверки современных астрономических гипотез.

«В I в. н. э. Плиний, повествуя об обычаях и нравах кельтских жрецов Галлии (друидов), сообщал, что они связывали счисление года и месяцев с изменением фаз Луны. Согласно Гаю Юлию Цезарю (I в. до н. э. – I в. н. э.), галлы вели счет не по дням, но по ночам. Следовательно, они строили свой астрономический календарь на лунном или лунно-солнечном годе.

Страбон (63 г. до н. э. – 23 г. н. э.) отмечал, что кельтиберы поклонялись божеству Луны. На древних кельтских монетах мотив Луны занимает ведущее место. Наблюдая изменение ее фаз, исчезновение и появление, кельты пришли к выводу, что смерть не означает конца, а рождение, старение, смерть, как и в случае с Луной, приводят к новой жизни. Этот основной ритм управляет всеми природными явлениями и выражается в противопоставлении не только жизни смерти, но и времен года друг другу, а также дня ночи» (Шервуд, 1993).

Имеются убедительные доказательства, что в далеком прошлом племена, населявшие лесную полосу Европы, делили годовой круг на две части, мужскую и женскую, зимнюю и летнюю. О продолжительности их имеются разные мнения:

«У кельтов год (древнекельтское bleido, кембрийское blwydd, бретонское bloaz) распадался на зиму и лето. В древнеирландских законах год определялся как “dá se mis”, т. е. “дважды шесть месяцев”; в гэльских источниках чаще встречается определение не года, но его двух полугодий (banner blwydyn – полугодие от кембрийского hanter, hanner и корнийского hanter – половина). По полугодиям складывали более крупные периоды в полтора или два с половиной года (соответственно 3 и 5 полугодий). Учитывались 7 зимних и 5 летних месяцев. Несмотря на различия в длительности, они рассматривались как полугодия: samain – “зима”, beltane – “лето”» (Шервуд, 1993).

В любом случае смысл такого деления понятен и даже позднее, когда у германцев выделились три времени года и т. п., сквозь почти утратившие первоначальный смысл обряды проступают чрезвычайно древние черты.

Круг Времени опирается на значимые события, как исторические, так и мифологические, оставшиеся в памяти потомков от предков. Например, в «Младшей Эдде» Высокий, Равновысокий и Третий рассказывают, как убив первовеликана Имира, сыновья Бора сотворили из него свой мир в дополнение к ранее существовавшим Муспельсхейму и Нифльхейму. Ведают они и о том, что Один, Вили и Ве наполнили содержанием Мировую Бездну, нарушив ее пустоту, и упорядочили ее, дав место всякой искорке, всему «назначив свое место и уготовив путь». Этим трое создали Время – «и говорится в старинных преданиях, что с той поры и ведется счет дням и годам». (Младшая Эдда, пер. О. А. Смирницкой, под ред. М. И. Стеблин-Каменского).

До наших дней сохранились народные календари охотников европейского Севера: финнов, саамов, карел, коми, хантов, манси. Для нас важно, что структура таких календарей основана на биологическом поведении промысловых животных: лося, медведя, куницы, белки, оленя и др. (Гусаков, 2006). Это не только показывает меру зависимости человека от природы, но и позволяет поразмышлять о степени действительной связи с нею. Несомненно, календари эти очень древние и, весьма вероятно, что до освоения скотоводства и земледелия сходными календарями пользовались и индоевропейские народы, заселявшие Европу.

Согласно известному этнографу, специалисту по малым сибирским народам В. Г. Богоразу, у чукчей

«Большая Медведица складывается из следующих частей: шесть звезд – wьjotkьnaulьt «пращеметатели», седьмая (двойная) – “бурая лисица, грызущая пару оленьих рогов”. Орион – охотник-“кривоспинник” (Пояс Ориона – его спина). Созвездие Лев представляется стоящей женщиной (vetcanaut). Это жена Кривоспинника, приревновавшая его к Плеядам. Она ударила мужа по спине, отчего он стал горбат. Плеяды – nausqatjomkьn “группа женщин”. Это шесть молодых женщин, ожидающих мужей. Кривоспинник хотел жениться на одной из них, но они его прогнали, и он целится в них из лука. Лук Кривоспинника – группа звезд, находящихся впереди созвездия. Созвездие Альдебаран – стрела Кривоспинника (celgьmaqьn); она не долетела до убегающих женщин и попала в моховую трясину. Колымские чукчи говорят, что “группа женщин” стоит спокойно, защищаясь сетями, которые состоят из многочисленных мелких звезд. Капелла (ά созвездия Возничий) – это олений бык, привязанный к саням человека, едущего на двух оленях (четыре звезды Возничего носят название сьmna nletehn “ведущий быка”). Созвездие Рысь – охотники с оленьей упряжкой, Кастор и Поллукс – два лося, убегающих от охотников»[9] (Богораз, 1939, с. 24–25).

Тесные контакты и отчасти схожий образ жизни древних славян, сибирских и культурно связанных с ними финно-угорских народов Восточной Европы, позволяют нам обращаться к их данным для поисков мифологически-мировоззренческих параллелей (конечно, с рядом оговорок). В славянской этнографии почитание животных и вообще наблюдения за животным миром хорошо известны. М. Гусаков (1990, 2006 и др.), один из зачинателей археоастрономических исследований в нашей стране, полагает, что на основе археологических и этнографических данных можно восстановить «звериный» календарь лесной полосы Европы раннего железного века. Если согласиться с тем, что славяне также выходцы из похожих природных условий, следы подобного исчисления времени могут быть обнаружены при целенаправленном поиске.

Изложим некоторые соображения исследователей археоастрономии по поводу такого календаря:

«Перед нами календарь, в котором, с одной стороны, важную роль играют элементы синтетической организации всего годового цикла живой природы, а с другой стороны – мифологически-религиозные представления, персонифицированные в образах животных и астральных культах. По-видимому, когда мы говорим об археологических культурах РЖВ лесной полосы, мы имеем дело с неким подобием зодиакального цикла.

Чтобы представить, как мог выглядеть древний календарь, мы должны в первую очередь определить точки отсчета. Такими, сугубо астрономическими точками отсчета являются моменты равноденствий и солнцестояний, а также начало фаз новолуния.

Этнографические и исторические свидетельства тоже указывают на это: основные религиозные мистерии приходились именно на эти узловые моменты года. Также мы хорошо знаем, что жертвоприношения и празднества медведя приходились на раннюю весну, когда медведь выходил из берлоги.

Приполярная часть северного звездного неба с указанием названий отдельных звезд и созвездий (по старинным английским и германским источникам) (по: Pennick, 1989)

Жертвоприношения лошади связаны с началом лета, с солнечным культом Небесного коня, что совпадало с концом периода спаривания у лошадей.

Связаны с небесными культами были также лось, олень, косуля, но празднества в их честь совпадали с осенним гоном, боями, сбросом рогов (у самок) и началом охоты на них.

Культ кабана (свиньи) был связан с концом года: зима – это период гона, спаривания, а также появления приплода у домашних свиней.

Культовые праздники куниц, соболей, бобров, выдр у охотников Русского Севера, Урала и Сибири в основном совпадали с началом охоты на пушного зверя – это осень-зима.

Праздники в честь культа волка, лисицы, рыси, как правило, были связаны с зимними периодами, что совпадает с периодами гона и течки.

Например, тесно связанный с волками римский праздник пастухов – Луперкалии – приходился на 15 февраля.

Культ собаки часто сопровождал мистерии, связанные с культом предков и поминовением усопших. Однако, учитывая биологические ритмы поведения собаки, можно предположить, что принесение в жертву собаки имело место дважды в год и происходило перед началом гона, спаривания и родами. Недаром в античной ритуальной практике принесение в жертву щенков, посвященных богине Гекате, также приходилось на февраль. Вообще необходимо заметить, что жертвоприношение животных совпадало не только с началом охоты на них, но и с периодами спаривания и родами. Поэтому многих животных приносили в жертву дважды в год.

Единственное исключение составлял медведь. Культ медведя общеизвестен и повсеместно распространен, но у разных народов праздники в честь медведя справлялись по-разному. Известно несколько основных вариантов: ежегодно, один раз в два года – в силу того, что потомство у медведя, как, впрочем, и у человека появляется один раз в два года. Ханты и манси устраивали праздники в течение семи лет ежегодно (в период с декабря по март), затем наступал семилетний перерыв.

По-видимому, не будет большим преувеличением сказать, что культ медведя можно считать в реконструируемой календарной системе ключевым. То же можно сказать о культе лошади, коровы, лося–оленя, кабана–свиньи. Годовой цикл в медвежьем культе начинается в момент весеннего равноденствия (март), выход из берлоги, рождение медвежонка совпадают с началом возрождения природы. Культ лошади можно соотнести с летним солнцестоянием (июнь). Это период гона и конец отела у кобылиц. Культ лося и оленя мог совпадать с осенним равноденствием, ибо на это время приходится начало гона, спаривания, боев за самку. Но праздники в их честь могли совпадать и с датой летнего солнцестояния, так в это время у них появлялся приплод. Это проясняет связь Лося и Оленя с Солнцем, и позволяет понять причины появления разных традиций выбора времени для праздников в честь этих животных: июнь либо сентябрь.

Табличка календаря из Колиньи, начало н. э. (фрагмент)

Культ кабана у многих народов мира, как правило, совпадал с декабрем-январем: периодом гона у диких свиней и концом подсосного периода у свиней домашних. Недаром в новогодние праздники следовало готовить обрядовые блюда из молодых поросят.

При работе над реконструкцией календарной системы мы должны помнить, что животных культов у древних европейцев было куда больше, чем названо нами. Например, почитались барсук, выдра, хорек, заяц, белка и т. д.» (Гусаков, 2005).

Прорисовка календаря из Колиньи, начало н. э. (фрагмент)

По мере распространения земледелия складывается новый календарь. Он стал необходим по той простой причине, что производящее хозяйство основано на иных природных ритмах. Исследователи говорят о возможности существования «растительных» календарей (по циклам жизнедеятельности растительности) или календарей, основанных на счете лет по урожаям (Pennick, 1989, p. 16–21). У них несколько иной отсчет начального дня при той же продолжительности года. Однако во всех случаях – и это обстоятельство нам весьма пригодится впоследствии – ключевые точки всех календарей приходятся примерно на одни и те же даты, близкие к солнцестояниям и равноденствиям. Это вполне понятно, так как столь приметные дни служат прекрасными маркерами смены времен года, от которых и зависит поведение объектов живой природы.

Несколько особняком стоят лунные календари. Естественный спутник Земли, чьи изменения прекрасно заметны наблюдателю изо дня в день, совершает за солнечный год (то есть за полный оборот Земли вокруг Солнца) тринадцать с небольшим оборотов вокруг нашей планеты. Его годовое движение не совпадает с движением Земли вокруг Солнца. Однако расхождение лунного и солнечного циклов не могли скрыть от людей прошлого того влияния, которое оказывает Луна на земные объекты – от приливов и отливов до состояния людей и развития растительности. Благо, наблюдательностью они если и отличались от нас сегодняшних, то только в лучшую сторону.

Норвежский рунический календарь 1636 г. с указанием праздников, долготы дня и ночи, хороших и неблагоприятных дней

«Луна почиталась как “хозяйка” плодородия, и ее ритму подчинялись четыре больших сезонных праздника, названия которых сохранились только в ирландском языке. Это так называемый гражданский календарь.

Как уже упоминалось, с 1 ноября кельты начинали отмечать празднование самэна (samain; по календарю из Колиньи – samon, samonios). Слово переводится как “соединение”, “объединение”. Это был праздник ночи, которая объединяла и связывала два мира: земной мир людей и потусторонний мир мертвых – сид (sid). В эту ночь, по поверью кельтов, можно было не только свободно общаться с обитателями потустороннего мира, но и сами умершие могли навещать живых. Это был праздник, с которого у британских кельтов начинался Новый год. Друиды в ночь самэна сжигали на кострах дары, приносимые богам. В Ирландии еще в XIX в. в эту ночь домашний скот проводили между двумя пылавшими кострами, полагая, что этот обряд предохранит в течение всего года скот от болезней. Праздник самэн не относился ни к году прошедшему, ни к году будущему. Он следовал сразу за летом (sam) и рассматривался кельтами с двух сторон – мрачной и светлой.

Начало светлого времени отмечалось 1 мая, в праздник Бельтан (Beltain), посвященный богу Лугу, соответствовавшему римскому Меркурию, и дате крупнейших собраний друидов.

1 августа праздновался день Лугнасада (Lugnasad – “собрание в честь Луга”, или, по другой версии, “брак Луга”). По поверью кельтов, Луг в этот день выступал как божество плодородия, раздающее свои богатства. Это праздник осени и сбора урожая. В Галлии в период римского господства его заменили на Собрание галлов (Concilium Galliarum) в Лионе, на котором прославлялся не бог Луг, а император.

1 февраля отмечался имбольк (imbolc – люстрация, очищение после зимы). Этот праздник закреплял полюсы календарного времени – начало зимы (samain) и лета (beltain). Впоследствии праздник имбольк был заменен днем святой Бригитты, а затем Святой Девы, в то время как праздник бога мертвых 1 ноября стал днем Всех святых» (Шервуд, 1993).

Таким образом, древнейшие системы счета в первую очередь утилитарны, обусловлены ежедневными потребностями человека. Это свойство присуще календарям всех народов Европы, как охотничьим, так и земледельческим:

«В аграрном обществе время определялось прежде всего природными ритмами. Календарь крестьянина отражал смену времен года и последовательность сельскохозяйственных сезонов. Месяцы у германцев носили названия, указывавшие на земледельческие и иные работы, которые производились в различные сроки: “месяц пара” (июнь), “месяц косьбы” (июль), “месяц посева” (сентябрь), “месяц вина” (октябрь), “месяц молотьбы” (январь), “месяц валежника” (февраль), “месяц трав” (апрель). При Карле Великом была даже предпринята попытка ввести эти названия в официальный календарь. Однако замысел оказался неудачным, так как в разных районах Германии эти названия прилагались к разным месяцам; так, “месяцем пахоты” называли где август, а где март и апрель. У скандинавов май именовали “временем сбора яиц”, а также “временем, когда овец и телят запирают в загоне”; июнь – “солнечным месяцем”, “временем перехода в летние хижины” (то есть выгона скота на луга), октябрь – “месяцем убоя скота” (это название в шведском языке сохранилось до сих пор), декабрь – “месяцем баранов” или “месяцем случки скота”. Лето называли временем “между плугом и скирдованием”» (Гуревич, 1999).

Рунические календари на старинной западноевропейской гравюре

Искусство счета времени и определения праздничных дней восходит ко временам древнего каменного века. Таким образом, потребность вычисления сроков и годовых изменений существовала еще на заре человеческой истории. К энеолиту (ранний бронзовый век) восходят хорошо известные мегалитические сооружения, которые, как было убедительно показано А. Томом, Дж. Хокинсом и др., служили в том числе и цели календарных расчетов. В лесной полосе Европы (в том числе и на территории современной России) начиная с раннего железного века этой же цели служили, как можно предполагать, городища-святилища, которые представляли собой достаточно сложные с точки зрения возможностей сооружения.. Прослеживается преемственность в обустройстве и характере использования таких городищ славянами (Гусаков, 2005, 2006).

Древнеславянские названия отдельных фаз Луны (по Н. И. Моисеевой, 1991)

«Уже задолго до принятия христианства приднепровские славяне выработали свою собственную систему счета времени, названия месяцев, дней недели. В основе этого счета, как и у других народов, лежала ритмичная смена фаз Луны. По тому, как древние летописцы описывали солнечные затмения, как они сравнивали видимый серп Солнца с видом Луны в конкретный день после новолуния, можно сделать вывод, что смены фаз Луны фиксировались на Руси весьма тщательно.

О большом внимании, уделявшемся наблюдениям Луны, свидетельствует и наличие древних названий лунных фаз: новолуние называлось “межи”, молодой серп – “новец”, первая четверть – “новый перекрой”, фаза около 10 дней – “подполонь”, полнолуние – “полонь”, фаза около 17 дней – “ущерб”, последняя четверть – “ветхий перекрой”, старый серп – “ветох”» (http://ru.philosophy.kiev.ua/library/misc/calend/index.html).

Традиционный славянский календарь – в охотничьих обычаях и (прежде всего!) в земледельческой составляющей – опирается на древнейшую языческую модель мира и на объяснение причин его появления, в которой мир предстает организованным через систему двоичных противопоставлений. Они-то и лежат в основе связанных с календарем обрядовых песенных текстов, пословиц, поговорок, примет и т. д.

«Заботы шамана о продолжении жизни отнюдь не замыкались на действиях, связанных с проблемами воспроизводства своего рода-племени. В равной мере они распространялись на неизбывность окружающего живого мира. У большинства сибирских народов этнографически отмечены календарные камлания, во время которых шаман в интересах всего родового или родоплеменного коллектива отправлялся в небесные сферы для добывания душ разных животных. В этих камланиях наряду с шаманом нередко участвовали все присутствующие. Эвенки, например, собравшись на такое камлание, подпевали шаману в положенных местах, участвовали в сценах шаманской охоты и пр.. Подобное «соучастие» имело место и у других народов – видимо, с древнейших пор» (Косарев, 2003, c. 288).

Шли века, был долгий период двоеверия, сменилась «официальная» религия, но суть годового круга оставалась прежней: под новыми именами упорно скрывались древние праздники и неистребимые древние боги. Они и не могли умереть, поскольку в значительной степени были не чем иным, как олицетворением природных сил, ритмов, процессов, управляющих и направляющих жизнь людей, а одновременно – управляемых и направляемых их волей.

В дошедшем до наших дней обычае праздновать ключевые дни года внимательному наблюдателю вполне могут открыться не только их сельскохозяйственное или охотничье содержание, но также древнейшие мифологемы и основания мировоззрения.

Для человека с мифологическим сознанием весь мир (точнее, все «нижние», «средние», «верхние» миры) предстает в неразрывном единстве, а потому бессмысленно пытаться истолковать предания как отражения только того или только этого явления, события, представления.

Л. Н. Гумилев писал о народах Севера:

«Отсчет времени был для них непонятен, и происходило это не от отсутствия памяти. Время изготовления вещи и ее отношения к событиям жизни было весьма четкое. Они игнорировали время как таковое, как абстракцию. <…> Люди считают время так, как им нужно, и не применяют иные системы счета не потому, что не умеют, а потому, что не видят практического смысла».

Собственно, можно сказать это и о древних славянах. Мир един, он не может быть разделен на части – следовательно, понимание одного и того же предания происходит на разных уровнях. В том числе единомоментно, параллельно. Оно описывает нечто не как «или – или», но как «и – и».

Скажем, летний солнцеворот одновременно является и «точкой поворота годового пути Солнца на зиму», и днем свадьбы Неба и Земли, и временем, когда небесный свет в наибольшей степени силен, побеждает зимнюю (ночную) тьму… С точки зрения мифологического сознания бессмысленно искать одно-единственное понимание календарного события.

Рассматривая народную обрядность и вычленяя древнейшие ее черты, исследователь, в зависимости от своих предпочтений, может придти к самым разным выводам и при этом оказаться прав. Миф, будучи, по меткому выражению А. Ф. Лосева, есть не вымысел, «но символ» и, как таковой, он может оказаться применим к разным системам отсчета и описания действительности. И астральные культы, и образы животных-покровителей (родоначальников), и орнаментальные композиции, и сказочные сюжеты действительно опираются на одни и те же мировоззренческие основы. Нелепица возникает из-за их бездумного смешения, профанического по сути и оккультного по внешним проявлениям, которое ныне так часто встречаем мы в кругах тех, кто мнит себя традиционалистами. Самое удивительное, что и физические реалии окружающего нас мира могут оказаться «вписанными» в этот ряд образов (см., напр., Ермаков, 2005).

Сцена пашни (миниатюра из Жития Сергия Радонежского, XV век) (по: «История культуры Древней Руси», т. I, 1951)

Мы действительно можем обнаружить при изучении народного календаря не только и не столько вековой опыт наблюдений за погодой. Отголоски представлений о возникновении Вселенной, ее развитии, появлении человека, взаимоотношениях между богами и стихиями, а также – одновременно! – а также опытное и интуитивное постижений взаимосвязей между животным и растительным миром, о поведении и развитии всего сущего – это и есть традиционный календарь. В нем переплетены и великие тайны, и повседневность – вполне прикладная, обыденная, то, что способствует выживанию человека.

Все сказанное о календаря в полной мере справедливо и для календаря восточных славян:

Приносим извинения за обильное цитирование, но оно необходимо, чтобы лишний раз подчеркнуть мнения ученых о якобы примитивном уровне развития духовной культуры наших древних предков, якобы (как ныне нередко говорят) не знавших счета времени и живших в дикости. Кстати, как реакция на это уничижение, видимо, появляется и ни на чем не основанное возвеличивание…

Таким образом, наука уверенно показывает на наличие достаточно древней двенадцатимесячной календарной системы и у славянских народов.

Забегая несколько вперед, обратим внимание на существенное обстоятельство. Кельтские и германские народы вели счет времени (в том числе и суток) не с утра или полуночи, как это принято сегодня, а с кануна, с вечера. Счет такой, надо думать, был присущ европейцам (индоевропейцам?) вообще. Подобное мы можем проследить даже в достаточно поздней русской фольклорной традиции, когда праздничные запреты начинали действовать, а обряды совершались не в сам праздник, а в предшествующий ему вечер (ночь). В качестве примера можно вспомнить всем известный Сочельник (Ночь перед Рождеством).

В общем и целом ход времени оказывался тесно связан с образом Мироздания в целом, ибо получал мифологическое объяснение через его устройство и, напротив, Вселенная постигалась через особенности календаря. Календарь, надо думать, выступал воплощением Вселенского закона. Роль и значение роты показал М. Л. Серяков (2005). Такой закон не мог не связываться с суточным и годовым движением светил, а отсюда рукой подать до связи с ним и календаря.

При этом необходимо отметить, что в языческой обрядности сосуществовали и порою взаимно накладывались различные календари – охотничьи и сельскохозяйственные, мужские и женские, объясненные через миф и веру, суеверия и бытовые приметы.

Значит ли это, что народные месяцесловы, которые чаще всего представляют собою подборку примет на каждый день и случай и есть те самые изначальные календари? Едва ли. Во всяком случае, нам подобное представление кажется не слишком-то верным. Приметы, поверья, суеверия есть, скорее, нечто, сопутствующее календарю. Приложив определенные усилия, наверное, удастся выделить те из них, что восходят не только к погоде, а к собственно чудом сохранившейся древней памяти о праздниках и соответствующих обычаях и богах. Особенно это должно касаться, надо думать, примет гадательного свойства. Но такие разыскания не являются нашей целью. Приметы локальны, имеют местный характер, и нелепо распространять погодную или окказиональную примету, бытующую в Вологодской, скажем, области, на юг русского Черноземья. Более того. Сегодняшние перемены климата, очевидцами которых мы так или иначе являемся (вне зависимости от их причин.

В любом случае следует заметить, что основу народного календаря, как бы его ни называли, составляют отнюдь не приметы, но годовой круг праздников, то есть ключевые точки положения Земли относительно Солнца, сопряженные с ключевыми точками движения Луны относительно Земли.

Поэтому, если мы говорим о праздниках изначальной Традиции, о праздниках народных, ведущих свою историю с незапамятных времен, то привычное нам понимание их как «нерабочих (выходных) дней» вовсе даже неуместно.

Обычай выделяет периоды, когда граница между миром людей и иными мирами становится тонкой и легко преодолимой. Именно эти дни стали отмечаться как праздники. С одной стороны, они знаменовали конец одного цикла и начало следующего, с другой – были особенными с той точки зрения, что в это время было возможно многое, если не все.

Праздник – противоположность будням. Сегодня под ним понимают день, отмечаемый в честь какого-либо события, или значимую точку годового круга.

Происхождение слова «будни» (которое прослеживается в русских источниках лишь с XVIII века) пока до конца непонятно. Со значением слова «праздник» и, видимо, более древнего «свято» все несколько проще.

Собственно слово «праздник» родственно словам «порожний», «пороздьнъ» (с тем же значением), старославянское *porzdъ от *pors-do-, чему имеются связи среди слов со значением «бежать», «удалять» (Фасмер, Срезневский). Иначе говоря, праздник – время, как бы вычеркнутое из повседневности. А вот слово «свято» ныне менее распространено в русском и украинском, нежели в белорусском и ряде западнославянских языков. Праславянская основа *svętъ восходит к понятиям «святость», «процветание» (др.-инд. вед. śvântбs – «процветающий»), то есть указывает по сути на цели устроения праздника.

Надо полагать, появление праздников есть следствие представления о неоднородности времени. Главное отличие праздника от будней, обыденности в том, что время мирское, человеческое замещается в такие дни «временем Богов». Даже если мы останемся на вульгарно-материалистических позициях и будем считать, что люди древности в прошлом только и занимались, что подлизывались к богам в слепом и суеверном дикарском страхе за урожай и жизнь, все равно нам придется задуматься: почему именно в эти дни?

Да, в общем-то, потому, что, согласно традиционному миропониманию, в праздники граница между мирами истончается и даже – не исключено! – рвется (см., например, Элиаде, 2000). Поэтому все такие дни прежде всего таят опасность и уже потому служат поводами для гульбы и веселого застолья дабы отвести беду «антидействием».

Запреты вступают в силу еще накануне, сразу после захода Солнца (надо думать, это отсылка к архаическому обычаю начинать счет суток с вечера). Нарушение запретов, как принято считать, влечет за собой тяжелые последствия – для нарушителя, его рода и даже мироздания в целом. В образном виде такие последствия представлены, например, в волшебных русских сказках. Сербы полагают, что пренебрежение Русалиями грозит разливом реки и наводнением, а полещуки (жители Белорусского Полесья) считают, что в семьях нарушителей запретов рождаются калеки.

Например, в древних литовских рождественских обрядах упоминается обычай волочения колоды по дворам под звуки табалая – ударного музыкального инструмента, представляющего собой несколько подвешенных дощечек, издающих звуки разной высоты. Затем колоду сжигали. Женщины показывали мужчинам тут же вырезанную из дерева куклу, которую мужчины пытались у женщин отобрать. Но те куклу не давали и прятали ее, так, чтобы никто не нашел. В этом, несомненно, есть что-то общее с южнославянским обычаем сжигать Бадняка. Бадняк – большой пень, который южные славяне жгут всю ночь перед Рождеством, либо дубовое полено или ствол другого дерева. Во время мистерий сочельника, который сербы и хорваты так и называют – День Бадняка, ствол этот срубали, переносили в жилище, умащивали вином, медом, молоком, посыпали зерном, а потом сжигали, прославляя Бога-сына. Аналогичный обычай сжигания наблюдается также у романских и германских народов Европы (Там же, с. 336–337).

Ряд авторов связывает обычай сжигания «Бадняка» с естественным желанием уничтожить силы, угрожающие мировому порядку. По их мнению (в первую очередь следует вспомнить В. Н. Топорова) полено ассоциировалось с хтоническим первосуществом, которое погребали в огне. Это был осмеиваемый персонаж с ярко выраженными эротическими чертами.

Архаичные тексты, которые пели или читали во время зимних новогодних ритуалов, служили для превозмогания ранее непреодоленных проблем бытия, налаживания гармоничных отношений среди исполнителей действия. Литовские источники дают нам примеры песен-диалогов, в которых загадываются загадки об устройстве Мироздания.

По магическим представлениям каким-либо образом изобразить символ мира (спеть, показать в танце, зарисовать, рассказать) означало по сути сотворить его заново. То есть в ритуале создание мира заменяется изображением его символа. Так, мощение дорожки или моста можно рассматривать как взращивание Мирового Древа или прокладку душам (или божествам?), коню Свентовита или Таусеню пути (Млечного?)…

Время воздействует на человека, наказывая или поощряя, но и человек способен влиять на ход времени. Священного времени. «О том, что, по древнескандинавским верованиям, можно оказать воздействие на время, свидетельствует рассказ Снорри о конунге Ауне, который продлевал себе жизнь, принося в жертву Одину своих сыновей; каждая жертва давала ему десять дополнительных лет жизни. Богиня Идунн хранила в сосуде яблоко, и когда асы старели, они откусывали от него кусок и тотчас же молодели, “и так будет до конца света”» (Гуревич, 1999). Мир един, все составные его части в равной мере важны для его устойчивости. Человек – не исключение.

Русское народное мировосприятие XIX–XX вв. имело представление как о «светлых, благих», так и о «страшных, вредных» праздниках. Страшными праздники называли по той причине, что в такие дни из иного мира приходили духи, в первую очередь, души усопших предков и во избежание причинения ими какого-либо вреда живущим следовало соблюдать множество обрядовых запретов. Надо думать, подобное понимание очень и очень древнее. Вообще праздники отличаются от будней во многом именно тем, что в такие дни действует куда большее количество ритуальных запретов и ограничений, нежели в дни простые.

Раз календарь, годовой круг, являет собою чередование особых дней, когда в мир людей, образно говоря, властно врывается отголоском божественной реальности «не-время», или «Время Богов», с обыденностью, естествен вопрос: что лежит в основе такого чередования?

Общий ответ очевиден и был приведен выше: с астрономической точки зрения это – положение Земли относительно Солнца, от которого зависит мера освещенности и количество тепла в наших широтах. Вторым следствием такого положения являются «ключевые» точки года – солнцестояния и равноденствия. Они издревле почитаются всеми народами северного полушария.

Однако их недостаточно. Эти дни знаменуют собою дни переломные, которые приходятся примерно на середину каждого времени года.

Возможный вид дославянского и раннеславянского городища-святилища, используемого в качестве обсерватории (реконструкция М. Г. Гусакова, 2006)

Еще четыре знаковых даты выпадают на дни, примерно равноудаленные от дней солнцестояний и равноденствий. После них «проявления» зимы, весны, лета и осени как бы слабеют и постепенно сходят «на нет». Сейчас чаще всего принято отмечать такие дни в точные сроки, однако обычай свидетельствует о том, что это, скорее, нововведение (относительное, конечно).

Но в жизни земледельца и охотника прошлого Солнце, положение которого в небе служило своего рода маркером, не могло быть единственной опорой в счете времени. Упомянутая нами ранее связь фаз Луны с состоянием человека, поведением животных, ростом посевов, приливами и отливами не могла не повлечь за собой внимание к ее изменениям. Высказывалось также и еще одно любопытное мнение о том, что для первобытного общества Луна была даже более важна, чем Солнце – вспомните древние календари! Изменения положения Луны и ее внешнего облика куда более заметны. Что немаловажно, ночное светило могло как помочь, так и помешать успешной охоте на животных, выходящих из убежищ преимущественно ночью. А именно охота была основным источником пищи для человека каменного века.

Надо думать, именно к тем безмерно далеким порам относится зарождение представлений о взаимной связи солнечного и лунного циклов с датами праздников и понятия «сильного» и «слабого» праздника. Где они сложились впервые, неизвестно, но археоастрономия довольно уверенно показывает нам важность расчетов движения в том числе Луны по небосводу по меньшей мере с эпохи энеолита (Гусаков, 2006). Поскольку можно думать, что подобного рода знание относилось к священным, умение вычислять верный день, скорее всего, доверяли лишь специально обученным жрецам.

«…Лунарный цикл не только определяет короткие отрезки времени (недели, месяцы), но также служит архетипом для длительных сроков; в самом деле, “рождение” человечества, его взрастание, его одряхление (его “изношенность”) и его исчезновение уподобляются лунарному циклу. И это уподобление важно не только потому, что оно выявляет для нас “лунарную” структуру всеобщего становления, но также и своими оптимистическими последствиями: ибо все, как и луна, никогда не исчезает навсегда, потому что за одной луной всегда непременно следует другая, а значит, и исчезновение человека, даже всего человечества (потоп, наводнение, исчезновение целого континента и т. д.) не обладает необратимостью, ибо от пары выживших особей родится новое человечество» (Элиаде, 2000). В соответствии с обычаем можно также выделить праздники мужские и женские, красные и зеленые (и не только), молодые и старые, мертвые и веселые и т. п.

Поскольку солнечный и лунный циклы не совпадают, существуют как бы два связанных друг с другом, но все же отдельных счета времени – по Солнцу и по Луне. Первый определяет собственно ключевые дни года, то есть четыре главных праздника. Второй «управляет» больше хозяйственно-бытовой деятельностью людей и тесно связан с почитанием предков, которые, по языческим представлениям, восходят к богам, сами становятся богами и способны при правильной заботе об их душах оказывать всемерное содействие живущим в Срединном Мире потомкам.

Для исчисления дня празднества можно прибегнуть к разным способам. Кто-то обратится к обычаю (и будет по-своему прав); кто-то поинтересуется сведениями, приведенными в исторических источниках, – и тоже будет прав. Но есть и третий путь. Он основан на подходе, соединяющем древние представления с современным знанием (не будет даже громко сказано, веданием)…

В разных регионах России протяженность времен года была неодинаковой. Так, на Русском Севере зиму считали с октября по апрель, весну – с 23 апреля по Купалу, лето – до 20 или 25 июля, а осень – до начала октября.

Точные даты праздников определяли, ориентируясь не только на положение Солнца, но и на дни лунных фаз, точнее, на новолуние, полнолуние, первую и третью четверти. Не секрет, что в году есть несколько наиболее коротких и наиболее длинных дней. То же самое происходит и с равноденствиями. Небольшой разницей в несколько минут можно пренебречь (да и поди, вычисли ее без точных приборов). Однако лишь на один из этих дней приходится переломная лунная фаза. Именно он – день, когда ключевые солнечные дни совпадают со значимыми фазами Луны, и является праздничным в полном смысле слова. Именно в этот день мир оказывается в своеобразной критической точке.

В традиционной культуре большинства народов издревле усматривалось сродство между годом, лунным месяцем, сутками и человеческой жизнью. Собственно, подобных параллелей куда больше, но нас сейчас интересуют именно параллели календарные.

Если осмысливать это сравнение в рамках мифологического мышления, то и Солнце каждый год, и Луна каждый месяц, и день на каждой заре, и человек рождаются, растут, взрослеют, стареют и уходят из этого мира.

Естественно, совпадение двух «молодостей» или «зрелостей» небесных светил должно обладать большей силой. Несовпадение же, напротив, меньшей. Таким образом мы и приходим к пониманию сильного и слабого праздника… Так, праздник летнего солнцестояния – Купала или Ярилин день – макушка года – будет сильным тогда, когда полнолуние совпадет с самым длинным днем года или будет близко к нему.

О содержательной части праздников восточных славян написано не просто много, а очень много. Мало какая книга о народных обычаях обходится без этого или хотя бы без упоминания о важнейших из них. Однако, как уже не раз было сказано, наша задача иная. Необходимо восстановить не столько обрядовую составляющую, но осмыслить ее, предложить такое ее видение, которое отвечало бы сегодняшним запросам приверженцев древней культуры, оставаясь одновременно на строго традиционной основе. Вот по какой причине простое описание праздничной обрядности в этой нашей работе сведено до минимума.

Крутится из года в год колесо времен. Боги творят мир снова и снова. Но все случается вновь. Здесь. И сейчас. И только люди здесь, на земле, в Срединном Мире, могут помочь Богам сделать так, чтобы колесо вращалось в нужном направлении.

Как много известно нам о собственно славянском языческом календаре и древнейших праздниках, об их представлениях о небесных светилах? В общем-то, почти ничего…

Большинству читателей, скорее всего, придут в голову реконструкции Б. А. Рыбакова, выполненные им на основе сосудов черняховской культуры[10] (Рыбаков, 1988, с. 165– 194). Но здесь есть несколько сложностей. Во-первых, черняховская культура отнюдь не обязательно славянская. В ней присутствуют выраженные готские и кельтские элементы, а вот проводить жесткую линию преемственности к славянам скорее несколько опрометчиво. Поэтому в дальнейшем мы постараемся обойтись без обращения к разработкам на основе упомянутых артефактов. Что, конечно, не исключает справедливости толкования изображений на упомянутых сосудах как календарных. Предположить существование (и даже преобладание) у некоторых праславянских и славянских племен усеченного календаря вполне можно, но, полагаем, распространен такой способ счета времени был отнюдь не повсеместно и не был господствующим. В любом случае в нынешних условиях подобное отношение ко времени не приемлемо, а мы ставим перед собою задачу предложить читателям основы современного священного календаря на основе языческих представлений.

Расшифровка гадательного круга–календаря на ритуальной чаше IV в. н. э. из Лепесовки, выполненная Б. А. Рыбаковым (1988)

Благодаря летописям и многочисленным поучениям против язычества (вставить) мы имеем возможность представить некоторые из календарных праздников Руси языческой. Эти дни будут своеобразными «реперными точками» традиционного календаря. Нельзя при этом исключить, что изначально для расчета дат праздничных событий могли не использовать точных чисел и лет, тем более что точные сроки начала жатвы разнятся от года к году. Например, в Густинской летописи: «Пятый (идол) Купало, якоже мню, бяше богъ обилiя, якоже у Еллинъ Цересъ, ему же безумныи за обилiе благодаренie принишаху въ то время, егда имяше настати жатва». Впрочем, летописец мог просто не считать нужным для себя интересоваться датой праздника, явно для него иноверческого, бесовского, или предполагал, что она всем и так известна.

Родство календарей соседних народов не вызывает сомнений и позволяет многое понять при попытках восстановления утраченных частей. Скажем, у литовцев известны дни поминовения усопших осенью («время Велса», соответствующего русскому Велесу). Велсу был посвящен месяц октябрь – Walla Manes.

«… У литовцев, пока они пребывали во тьме язычества, существовало унаследованное от предков священное празднество и обычай: в начале октября месяца, после сбора урожая, отправляться с женами, детьми и домочадцами в леса, почитавшиеся священными, и приносить в течение трех дней отчим богам быков, баранов и прочих животных в жертву и полное сожжение; а после жертвоприношений и священнодействий проводить эти три дня в празднествах, играх и плясках, предаваясь пиршествам и пьянству; и это празднество было главным и важнейшим, от которого никому нельзя было уклониться» (Длугош, 1962, с. 216).

Для сравнения уместно вспомнить белорусский и великорусский обычай осенью и не только приглашать к столу «дзядоу» (т. е. предков)[11].

«Страна славян – ровная и лесистая – они в ней живут. И нет у них виноградников и пахотных земель <… > Большая часть их посевов из проса. Во время жатвы они берут ковш с просяными зернами, поднимают к небу и говорят: “Господи, ты, который снабжал нас пищей, снабди и теперь нас ею в изобилии”» (Ибн-Русте «ал А’лакан-нафиса»).

Отдельные исторические источники позволяют нам с высокой степенью достоверности сопоставить не только древнейшие праздники и определенные даты (это вполне под силам и этнографии), но более точно восстановить древнейшие обрядовые действа, с ними связанные.

«Пятый идол, Купало, ею же Бога плодов земных бытии мняху и ему прелестию бесовскою омраченным благодарения и жертвы в начале жнива приношаху. Того же Купала Бога или истеннее беса, и досель по неким странам Российским еще память содержится, найпаче в Навечерии Рождества стого Ивана Крестителя собравшееся в вечер юноша, мужика, девическа и женска полу соплетають себе венца из зелия некого, и возлагають а главу и опоясываются ими, еще же на тому бесовским игралища кладуть огнь и окрест его, взавшися за руцы, нечестиво ходят и скачут и песни поют сквернаго Купала часто повторяющее и чрез огнь прескачуще самых себе тому ж бесу Купалу в жертву приносят. И иных действ диавольских много на скверных соборищах творят их же и писать нелепо есть. На Великодень неций и древний беззаконий, источником и езеро оумножения ради плодов земных жертвы приношяху, а временем и людей в воде топях. По неких странах Российских еще и доселе древнего того безчиния оновляется память. Шестый идол Коляда, Бог праздничный, ему же праздник велики мца декабря КД (24) дне составляху. Обаче аще людие неции памяти того беса Коляды и доселе не престают уновляти по все святые дни собирающееся на богомерзские игралища песни поют и в них аще и Рождестве Христовом вспоминают (!), но здеже беззаконо и Коляды ветхую прелесть много повторяющее присовокупляють. Иныя лица своя и все ипостась человеческую, по образу и по подобию Божию сотворенную, некиими лярвами или страшилами на диавольский образ пристроенными закривают, страшащее или оутешающе людей и прочие богопротивния мерзости измышляемы бывают, иже и Писанию предати не подобает» (Синопсис, или краткое собрание из разных летописцев о начале славяно-российского народа и первоначальных князей Богоспасаемого града Киева, 1674).

Видимо, не стоит видеть в упомянутых идолах отдельных древних богов. Как показано нами ранее (Гаврилов, Ермаков, 2009), если почитание тех же Купалы и Коляды именно как божественных сущностей и бытовало, то в лучшем случае локально. Также нельзя исключать позднейшую персонификацию и, отчасти, обожествление имен праздников.

Созвездия древних саксов согласно реконструкции Отто Рейтера, выполненной в 1 четверти XX века. Какие-то черты сходства с представлениями славян, несомненно, имеются

Несмотря на то, что большинство письменных памятников времен Киевской Руси погибло в бесконечных войнах или пожарах, до нас дошли некоторые письменные свидетельства, которые дают возможность восстановить быт, обычаи и верования тех далеких веков.

Задолго до принятия христианства славяне выработали свою собственную систему счета времени, создали названия месяцев, дней недели. Все это было необходимо, чтобы составить календарь, который наиболее точно отражал бы условия местной среды обитания. Ведь календарь – это не только способ счета времени, сезонов, годовых единиц. Календарь – это жизненный ритм, и чем точнее он выстроен, тем больше шансов выжить в далеко не легких природных условиях. Календарь может быть рассмотрен как отражение так называемого «астрального мифа», который является разновидностью мифа космогонического, то есть объясняющего причины появления Мироздания и его устройства.

Осмелимся предположить, что для воссоздания славянского языческого календаря полезно уделить некоторое внимание и сохранившимся традиционным названиям созвездий. В ряде случаев они могут помочь восстановить мифологическую основу календаря, то есть, в сущности, астральную составляющую природной веры славян. Речь не обязательно может идти о зодиакальных созвездиях. Важны все они, ибо выделение той или иной совокупности звезд указывает на их использование для ориентировании, а также и для исчисления сроков праздников в зависимости от положения звезд над горизонтом в то или иное время года. В этом разделе мы перечислим лишь некоторые из имен созвездий, известные из этнографии и средневековых источников. Поскольку работа по их сбору и осмыслению только начата, приводимые сведения и толкования нельзя считать окончательными.

Современная карта северного полушария звездного неба

Млечный Путь. Значимым ориентиром служит Млечный Путь, воплощение Мирового древа (Ермаков, 2008а). Он не является созвездием, однако воспринимался в контексте общей мифологической картины звездного неба. Годовая эволюция Млечного Пути характеризуется разрывом видимости в летнее время, что повлекло за собой появление ряда представлений, речь о которых пойдет ниже.

Интересно, что в мире довольно часто встречаются схожие по содержанию толкования смысла Млечного Пути.

«Средневековый армянский ученый Анания Ширакаци пишет: “Многословные предания, повествуемые злыми философами о так называемом Млечном Пути, неверны. Так, некоторые говорят о нем, что это – дорога, старый след Солнца. Другие, еще невежественней, говорят, что это покрывало Персефоны (Персефона – в древнегреческой мифологии богиня плодородия и владычица подземного царства), прозванное афинянами белым трауром. Третьи же говорят, что Геракл (Геракл – в древнегреческой мифологии величайший герой, сын царя богов и людей Зевса – правителя всеми небесными явлениями, в том числе громом и молнией) по этой дороге увел стадо Гериона (Герион – в древнегреческой мифологии трехглавый великан, коров которого, пасшихся на острове Эрития, похитил Геракл)”» (Цибульский, 1982).

В. Цыбульский (1982) приводит составленную В. А. Никоновым схему, на которой выделены ареалы распространения различных толкований Млечного Пути. Такая схема может оказаться весьма полезной для понимания контактов народов в прошлом и их мифологии

Старые названия этого галактического «пояса» сохранили для нас отношение к нему наших славянских предков. Прежде всего, он ассоциировался с «дорогой», «путем»: «Птичий Путь», «Гусиная Дорога», «Утиная Дорога», «Соломенный путь», «Чумацкий шлях» (чумаки – возчики соли). У древних германцев он именовался «Дорога Водана». Каждый месяц в году Млечный путь восходит в новом положении. Знание его особенностей давало возможность определять стороны света. По-видимому, названия «дороги/пути» отразили наблюдения за перелетами птиц, что имело значение для охоты, а также для наблюдения за сменой сезонов. Но есть и одно загадочное название – «Дорога Духов». Откуда оно?

Изображения скопления Плеяды на предметах, относящихся к палеолиту: 1, 5, 6 и 7 – на камнях, 3, 4 – на сосудах; 2 – конфигурация Плеяд, как они в действительности видны на небе невооруженным глазом (по Н. И. Моисеевой, 1991)

Дело в том, что славяне (как и другие индоевропейцы) в начале своей истории верили в перерождение или в то, что после смерти душа отправляется на небо, где занимает место упавшей звезды. Дорога души к звезде на небо и называлась «Дорогой Духов». Весьма популярным у славян было и звездное скопление Плеяд (находится в современном созвездии Тельца). Называлось оно по-разному: Волосыни, Волоса, Стожары, Волосожары и т.д. Возможно, перед нами – звездное воплощение самого Велеса («скотьего бога»). Не исключено, что это название было отражением наблюдений за зимним небом и движения по нему Плеяд, служивших «регистратором» времени вынужденного простоя в хозяйственной деятельности. В летнее время (а именно с апреля по август) Плеяды у нас не видны (только в августе появляются к утру). Кстати, эллинский аналог нашего Велеса – Гермес, не случайно, видимо, считается сыном Майи, одной из Плеяд.

Изображение созвездия Б. Медведицы на кованой медной игле из собрания В. И. Бястова (отчет Румянцевского музея за 1912 г.) (по Д. О. Святскому, 2007)

Название «Стожары» происходит от слова «стог». Восточные славяне называли стожаром кол, воткнутый в землю для укрепления стога сена. Возможна и обратная связь: с уходом с небосвода Плеяд наступает время выводить скот в поле, переводить его на подножный корм. Полярную звезду (Малую Медведицу) славяне представляли как кол, вокруг которого двинутся звезды. Сходное понимание мы находим и у ряда других народов.

Большая Медведица и ее небесные соседи. Большая Медведица в русской традиции имела названия: «Ковш», «Лось», «Сохатый», «Воз», «Телега», «Повозка» и так далее. В Белоруссии, сохранивший множество древних верований, известны именования «Конь» и «Конь з вазом», «Воз з медзведзямi», «Воз», «Iльлеŷ воз», «Коляска», «Брiчка», «Стажар’е», «Стожарье (Стажары)».

Лист из «Шестокрыла» (астролого-астрономическая рукопись XVI в.) «Шестокрыл» – шесть лунных таблиц, откуда и появилось его название, позволяющих вычислять с известной точностью лунные фазы и затмения

Полярная Звезда именовалась «Кол», «Гвоздь» и т. п., что вполне понятно с учетом ее местоположения вблизи Северного полюса.

Не лишено оснований допущение, что в части случаев мы имеем дело с заимствованными названиями. Скажем, предполагают, что названия «Лось», «Сохатый» могли быть заимствованы от угро-финских народов – северо-восточных соседей древних славян, главным занятием которых была и продолжала оставаться охота. Названия «Телега», «Повозка», «Воз» вполне могли быть позаимствованы у древних германцев или – что не менее вероятно – быть общими для двух этносов еще в период глубокой древности (конец II– I тыс. до н. э.), когда народы еще не были разделены. Точно также и лось в глубокой древности использовался обитателями лесной полосы Европы в качестве верхового животного. Бытовал ли этот обычай у предков славян, неизвестно, но вот знакомы они с ним, скорее всего, были.

Обращает на себя внимание название «Iльлеў воз». Библейский пророк Илья заменил громовника Перуна. Правомерно предположить, что ось мира, с которой тесно связано созвездие в глазах всех народов Евразии (Лушникова, 2004), ассоциировалась с вселенским законом и порядком. Перун же, как показал М. Л. Серяков, вместе с Велесом отвечает за незыблемость этого порядка (Серяков, 2005). В этом смысле и название «Воз з медзведзямi» (медведь – священное животное Велеса) приобретает совершенно новое звучание. Кроме того, «если принять во внимание, что ставший научным древнегреческий астроним отражает, очевидно, древний (в данном случае – индоевропейский) охотничий миф, можно видеть в севернорусских “медвежьих” астронимах его возвращение, но уже на северной почве» (Рут, 2003).

Лист «Шестокрыла» («крыло пятое»). Листы рукописи имеют названия «крылья»

Значение Большой Медведицы как главного созвездия северного полушария и ориентира не подвергается сомнению. Помимо того, что нахождение ее на небосводе в течение ночи позволяет отыскать север, смена ее положения в небе дает возможность определять направление на другие стороны света в течение всего года.

Орион. В созвездии Ориона славяне обращали внимание на три центральные звезды (ныне так называемый «Пояс Ориона»), устная традиция сохранила название «Три плуга», «Грабли», «Касцы», что явно отражает земледельческий характер этого образа (несмотря на то, что у греков Орион – охотник, то есть образ более архаический). Позднейшее «Тры каралi» восходит, видимо, к трем новозаветным волхвам, пришедшим поклониться новорожденному Иисусу.

«Косари» же указывает на то, что «Пояс Ориона» становится видимым примерно тогда, когда приходила пора выходить на утреннюю косьбу в конце лета.

Вообще созвездие Ориона у разных народов Евразии нередко связывается с тем или иным вариантом мифа о культурном герое (Лушникова, 2004). Это и ряд других соображений подталкивает нас к еретической, но перспективной, думается мысли о том, что созвездие или какая-то его часть могли ассоциироваться у славян с образом небесного кузнеца Сварога. Существенно здесь и то обстоятельство, что Орион становится хорошо видимым уже с вечера в конце октября – начале ноября.

Один из возможных ключей к восстановлению древних славянских имен некоторых созвездий содержится в «отреченных книгах» – астрологических и предсказательных сборниках, современным читателям почти неизвестных, поскольку публиковались они редко и крайне малыми тиражами. Наиболее значительную публикацию предпринял В. В. Титов (Титов, 1999). С рядом его толкований (например, со стремлением свести всю восточнославянскую языческую мифологию к астральным культам) согласиться сложно, что никоим образом не умаляет проделанной автором работы.

Являя собою по преимуществу переводы и заимствования из античных и западноевропейских трактатов, тексты отреченных книг, тем не менее, представляют собою интереснейшие образцы духовной культуры наших предков. В одном из опубликованных В. В. Титовым текстов (рукопись Патриаршей Иерусалимской библиотеки «Сказание от луне месяцам» (XV в.) мы встречаем несколько, скорее всего, заимствованных названий созвездий. Но такое заимствование может восходить ко временам достаточно древним. При перечислении Зодиакальных созвездий употреблены непривычные нам названия: Юнец (совр. Телец), Ярем (Весы) и Мокрешь (Водолей).

Изображение Вселенной в иллюстрации к русскому переводу Козьмы Индикоплова («Книга, нарицаемая Козма Индикоплов, избранна от божественных писаний благочестивым и повсюду славимым кир Козмоюп)

Телец. «Юнец», согласно Этимологическому словарю М. Фасмера, «Юн, юна, юно, юнец, юница, юноша. Заимств. из цслав., судя по наличию ю– при исконном у-; см. Шахматов, Очерк 142; укр. юний, стар., др.-русск. унъ “молодой, юный”, уностъ, уноша, уница, ст.-слав. см. образ νέος, νεώτερος (Остром., Супр.), стар. болг. юн (Младенов 700), юнец, юне ср. р. “бычок”, юнак “герой”, сербохорв. jýнaц, род. п.jýнцa “бычок”, јуница “телка”, словен. jýnуta, собир., ж. “молодежь”, см. образ “бычок, жук-олень”, др.-чеш. junec “бычок”, junoch “юноша”, чеш. jinoch “юноша”, слвц. junač ж. “молодежь”, junák “парень, смельчак”, польск. junosza, junoch “юноша”, juniec “бычок”, junak «юноша», н.-луж. диал. junk “бычок”, полаб. jäìunac “бычок, тягловый скот”. || Праслав. *junъ, *junьcь родственно лит. jáunas “молодой”, лтш. jaûns – то же, лит. jaunìkis «жених, молодожен», др.– инд. yūvan-, род. п. yűnas “молодой, юноша”, сравн. степ., yávīyān, превосх. yávisthas, авест. yuvan-, род. п. yűnô, лат. iuvenis, iűnior, iuvencus “бычок”, гот. juggs».

Из рукописи XVII века «Планидник» («Планетник»): Зодиакальные знаки Овна (март), Тельца (апрель), Близнецов (май), Льва (июль) и Девы (август). Знак для июня изображен в виде двух ослов по старинной традиции (asinus australis и asinus borealis). Зодиакальные знаки Весов (сентябрь), Скорпиона (октябрь), Стрельца (ноябрь), Козерога (декабрь), Водолея (январь) и Рыб (февраль). Скорпион изображен в виде женщины, держащей яд и змею (по Д. О. Святскому, 2007)

Название созвездия, видимо, восходит к весьма отдаленным временам, когда основным занятием было скотоводство, а точка весеннего равноденствия находилась в созвездии Тельца. Кажется странным искать явные параллели в известных нам восточнославянских мифах, особенно если вспомнить, что покровителем скота принято считать Велеса. С другой стороны, именно в Тельце находятся хорошо известные всем Плеяды (русские названия, в том числе «Волосыни», «Волосожары» и т. д.). При желании можно даже провести сопоставление с хорошо известным реконструируемым преданием о похищении Велесом небесных коров и возвращении их Перуном. Особенно навязчиво оно вспоминается в рамках астрального подхода к мифологии… если бы не спорный характер самой реконструкции. Плеяды исчезают из видимо сти весной и начинают появляться вновь лишь в августе, а наилучшая видимость их, как всего созвездия Тельца в целом приходится на конец осени – зиму.

Впрочем, повторимся: любые приводимые параллели и связи между звездным небом и славянской мифологией носят исключительно предположительный характер. Связь непременно должна существовать, но такая ли она именно, как мы ее сейчас представляем, сказать трудно.

Весы. Соответственно, русское название восходит к «ярем» («ярмо») – «укр. ярмо, ярем, др.-русск., ст.-слав. см. образ ζυγόν (Супр.), болг. ярем, сербохорв. јáрам, чеш. jařmo, слвц. jarmo, польск. jarzmo, кашуб. jiřmoe. | Праслав., по-видимому, *arьmо…» (Фасмер)

И вновь можно при желании проследить любопытное обстоятельство. Весы – атрибут торговли, Солнце вступает в знак Весов после осеннего равноденствия. Но ведь эта пора издревле была временем ярмарок и полюдья, то есть сбора и уплаты дани. И в торговле, и в дела «сбора налогов» весы – отнюдь не последний инструмент. Да на судах, которые приходились на эту пору, сопоставление всех «за» и «против» еще с античных времен символизируют именно весы. Складывается, признаться, впечатление, что если прямой связи между старинным названием созвездия и какими-то славянскими обычаями и не существует, то ее следует придумать.

Водолей. Несколько более интересно дело обстоит с «Мокрешью» («Водолеем»). В других текстах созвездие именуется «Водолиятель», «Водоточец» и т. п., что не расходится по смыслу с современными значениями и вполне соответствует греческому мифу. Название «Мокрешь» встречается в доступных нам источниках лишь в Боснийском ходошском сборнике XIV в. (издан М. Н. Сперан ским, по: Титов, 1999). Понятие «мокрый» достаточно однозначно связывается с водой. К этому же слову Фасмер уверенно возводит и имя Макоши (Мокоши). По Фасмеру, Макошь – «домовой в образе женщины с большой головой и длинными руками» <…> сюда же др.-русск. Мокошь – языческое божество. Вероятно, ее следует понимать как богиню плодородия. От “мокрый”. Гадательно сравнение с др.-инд. makhós «богатый, благородный», также “демон”».

Если перед нами не дословный перевод, скажем, латинского Aquarius, то предположение В. В. Титова о правомерности сопоставления Мокреши-Водолея и Макоши-Мокоши кажется интересным. Однако вызывает множество вопросов.

Так, сама приведенная этимология имени богини от «мокрый» кажется не менее убедительной, нежели излишне распространенное ныне толкование его происхождения от «кош» (корзина, ларь)/«кошель» (корзина, кошелек) со значением «Матерь богатства»[12]. Но славянам подобная склонность к «сокращениям» была не очень-то и свойственна. Несогласных же для начала адресуем к словарям В. И. Даля, М. Фасмера, И. И. Срезневского и т. д.

Однако вопреки всем более чем весомым сомнениям в толковании В. В. Титова можно проследить интересные смысловые соответствия. Едва ли они достоверно историчны, но…

Созвездие Водолея – южное. В средних широтах его почти не видно. Оно наблюдается в южной части горизонта, перестает быть видимым в первой декаде ноября, причем как раз вскоре после главных годовых праздников в честь Макоши. Видимым же оно становится примерно тогда, когда в местах исторического обитания восточных славян наступает весна – «мокрое» время, начало плодородной части года.

Ценные сведения об астрономии наших предков можно найти и в трудах Д. О. Святского (Святский, 2007).

* * *

Незначительность приведенных сведений не должна пугать читателя. «За бортом» нашего рассмотрения осталось немалое количество этнографических данных о тех или иных астрономических понятиях. Однако, как уже было сказано, на данном уровне сбора материала они могут сыграть только вспомогательную роль и не очень-то приближают нас к пониманию основных закономерностей и мифологии славянского календаря дохристианской поры. Использовать их сложно еще и по той причине, что собственно исторических сведений об астрономии языческих славян осталось, наверное, куда меньше чем даже о славянских богах.

«…Хотелось бы отметить два обстоятельства естественно-физического свойства, присущих географическому пространству, в котором проживали славяне. Во-первых, речь идет о рефракции – то есть об искривлении световых лучей атмосферой. Эффект рефракции во многом зависит от широты местности: чем выше наблюдатель находится, тем больше увеличивается продолжительность световой части суток. Увеличивается также время сумерек утренних и вечерних. Сказанное справедливо выше пятидесятого градуса северной широты. Отсюда следует два вывода: во-первых, трудно точно указать время восхода/захода светил (звезд) над линией горизонта, во-вторых, в весенне-летнее время уменьшается продолжительность видимости небесной сферы. К этому можно добавить, что в «светлые» ночи почти не видны и малые созвездия и звезды малой яркости, а видны только звезды первой величины.

Итак, можно сделать вывод, что в диапазоне широт от 50 до 56о северной широты с конца апреля по середину июля видны только самые крупные звезды. Правда, ни один из этих доводов не исключает возможности использования видимых звезд в ночное время суток для определения времени или даже в качестве вспомогательного средства для предсказания смены времен года» (Гусаков, 2005).

Народных названий созвездий известно много, причем часть их них дублирует друг друга. М. Г. Гусаков полагает, что выделение примечательных небесных фигур диктовалось в первую очередь сугубо практическими потребностями, но мы думаем, что мифология также была одной из таких потребностей. Человек всегда стремился не только использовать, а потом объяснить, но и сначала объяснить, чтобы потом использовать. Иначе говоря, должен все-таки был существовать некий астральный миф, который так или иначе был увязан с календарем и охватывал большую часть видимой небесной сферы. Возможно, в разных частях славянского мира он был развит в разной степени, поскольку одно дело жители морских побережий, которым умение ориентироваться насущно необходимо, другое – население лесной полосы, где ориентиров и без того достаточно. Можно предположить, что славяне знали и включили в такой миф звезды ярче первой величины (современный Вега, Денеб, Альтаир, Альдебаран, Ригель, Арктур и др.).

Но все-таки главными источниками календаря, действительно, становились главнейшие светила, Солнце и Луна.

Индоевропейское название Солнца восстанавливается в форме *s(a)uHel-/n-. Др.-инд. вед. suvar– (свет, небо, блеск, сияние), suryah– (солнце, божество Солнца), svarna– (светоносный), Авест. Hvar-, литов.-прусс. Saule– и т. д. (Гамкрелидзе, Иванов, 1984, с. 684).

Издревле у индоевропейцев распространено воззрение, что Солнце следует по некоему постоянному пути и что его круговорот связан с силой бога, следящего за движением светила, или несущего его в своей колеснице:

– златорукий ведический бог Света Савитар «приводит в движение солнце» (РВ, I, 35, 9);

– древнеиранский создатель Ахура Мазда «…сделал путь для солнца и для звезд» (Авеста, Ясна, 44, 3).

Подобное воззрение до сих пор сохранилось у народов, живущих архаическим обычаем, например, эскимосов, которые считают, что у Солнца есть и дом, и проторенная однажды дорога:

Изображение хода дневного светила на воротах словацкой усадьбы. Положение Солнца в разное время суток представлено в виде разных свастических знаков

Все существующие традиционные песни, гимны Солнца и закликания его направлены на то, чтобы помочь ему преодолеть путь, в том числе и невидимый людям, а главное, не остановиться, не померкнуть. Ведь вместе с ним угаснет сама жизнь!

Горе, если Солнце свернет с намеченного пути. О последствиях такой беды повествует известный миф о Фаэтоне, сыне Гелиоса.

Солнце отождествляется и с частью некоего Первобожества: либо с оком бога (скажем, индуистского Пуруши или китайского Паньгу), либо с его головой, либо шлемом (как у лучезарного эллинского Гелиоса).

«Солнце, эфир и Луна, и звезды, и свет безущербный – Все это части Гефеста, что так себя смертным являют», – утверждает Орфический гимн.

В «Голубиной Книге»:

«У нас Белый вольный Свет зачался от Суда божия.

Солнце красное – от лица Божьего…

Млад-светел месяц от грудей его,

Звезды частые от риз Божьих,

Ночи темные от дум Господних,

Зори утренни от очей Господних…»

(Голубиная Книга, 1991)

Арийский Тваштар, равно как и финно-карельский кузнец-демиург Ильмаринен – «небесный вековечный кователь» Солнце выковывают. Надо думать, что у всех индоевропейцев распространен миф о краже светила и его последующем освобождении, либо замене, благодаря искусному кузнецу. Так что речь идет уже о вторичном солнце.

Первичное же светило появляется в момент Творения мира, хотя бы из Мирового Яйца:

И тогда желтка верхушка

ярким солнцем заблестела,

часть белка, его верхушка,

засияла лунным светом;

крапинки скорлупок пестрых

стали звездами на небе,

части темные скорлупок

в тучи темные сгустились

(Калевала, 1973, с. 3–8).

У скандинавов богиню солнца зовут Соль (созвучно с нашим «солнце»)[13] и рассказано о ней у Снорри в «Младшей Эдде» так:

«Тогда спросил Ганглери: “А как правит он ходом солнца и звезд?” Высокий говорит: “Одного человека звали Мундильфари (“движущийся в определенные сроки”). У него было двое детей. Они были так светлы и прекрасны, что он назвал Месяцем сына своего, а дочь – Солнцем. И отдал он дочь в жены человеку по имени Глен. Но богов прогневала их гордыня, и они водворили брата с сестрою на небо, повелев Солнцу править конями, впряженными в колесницу солнца: а солнце боги сделали, чтобы освещать мир, из тех искр, что вылетали из Муспелльсхейма. Эти кони зовутся Ранний и Проворный. Под дугами же у коней повесили боги по кузнечному меху, чтобы была им прохлада. В некоторых преданиях это называют кузнечным горном[14]. Месяц управляет ходом звезд, и ему подчиняются новолуние и полнолуние. Он взял с земли двух детей, Биля и Хьюки, в то время как они шли от источника Бюргир и несли на плечах коромысло Симуль с ведром Сэг. Имя отца их – Видфинн. Дети всегда следуют за месяцем, и это видно с земли”[15]. Тогда молвил Ганглери: “Быстро мчится дева Солнце, словно чего-то страшится; спасайся она от самой смерти, и тогда не удалось бы ей бежать быстрее”. Тогда отвечает Высокий: “Нечему тут дивиться, что она так бежит. Нагоняет ее преследователь, и ей ничего не остается, кроме как убегать”. Тогда спросил Ганглери: “Кто же желает ее погибели?”. Высокий говорит: «Есть два волка, и того, что бежит за нею, зовут Обман. Его-то она и страшится, и он настигнет ее. Имя другого волка – Ненавистник, он сын Хродвитнира. Он бежит впереди нее и хочет схватить месяц. Так оно и будет”».

О существовании у славян представлений о женской ипостаси Солнца в позднем песенном фольклоре сохранились лишь смутные указания в виде сравнения девушек с Красным Солнышком, глядящим в окошко. Богиню Солнца по достоверным источникам у славян мы найти не можем (Гаврилов, 2006б, с. 215–217), зато снова встречаем в образной форме упоминание о волке, на пути Хорсова скакуна (надо думать, волки подгоняют Солнце при его движении по небу).

В поучениях против язычества подчеркивалось, что солнце само не есть божество, что оно «бездушно, бессловесно и огненно» (наследие Илариона Киевского, 1986, с. 17, 89). Это полностью противоречит тому, как мыслили древние. В апокрифе «Хождение Богородицы по мукам» говорится: язычники «это те, которые богами называли; солнце и месяц, землю и воду, зверей и гадов, кто в жестокосердии своем дал богам имена, как людям». Тем самым Солнце личностно и сущее. Оно испытывает те же страсти, что и люди.

Подобное представление характерно не только для индоевропейцев, но и для архаичных обществ вообще:

«До образования мира Звезды, Луна, Солнце и Земля – рассказывает индейский миф, – жили вместе (словно люди). Земля была женщиной, Солнце – ее мужем. Она всегда была им недовольна, называя его гадким, уродливым и слишком горячим. В конце концов Солнцу надоела ее брань, и оно ушло. Луна и Звезды ушли вместе с ним. Земле-Женщине было очень грустно. Появился Старик и дал этим людям их нынешний облик. Солнцу, Луне и Звездам он назначил небо, повелев никогда более не оставлять землю. Мать Земля стала твердой сушей: ее волосы превратились в деревья траву, плоть – в глину, кости – в скалы, кровь – в ручьи. “Ты будешь как мать народа, ибо из тебя возникнут их тела и в тебя возвратятся. Люди будут жить, словно у тебя на груди, и спать у тебя на лоне. Они будут извлекать пропитание из тебя и использовать все части твоего тела”. После этого Земля родила людей, видом похожих на нас; но они ничего не знали и не нуждались ни в пище, ни в питье. У них не было стремлений, желаний или мыслей.

Тогда Старик отправился бродить по миру и среди людей, наделяя их стремлениями и желаниями. Он произвел на свет все виды птиц и рыб, которым дал имена и назначил обязанности. Он научил женщин делать березовые корзины, циновки и жилища, научил выкапывать коренья, собирать и сушить ягоды. Он научил мужчин разводить огонь ловить рыбу, стрелять дичь и т. д. Он научил супругов соитию и порождению детей.

Обучив людей, он простился с ними: “Я покидаю вас; но если вам будет нужна моя помощь, я снова приду к вам. Солнце – ваш отец, Земля – тело вашей матери. Вы будете укрываться ее плотью, как одеялом, под которым будут в мире покоиться ваши кости”» (Teit, 1912, p. 321–322).

Отдельное почитание Солнца и солнечного Света как одухотворенных сущностей или личностей, то есть богов, также встречается у многих народов. Так, у этрусков бог солнечного диска – Усил, а света – бог Каве; у древних греков солнечный диск – Гелиос, а бог света – Аполлон; у северных германцев бог света – это Фрейр, а хозяйка солнечного диска – Соль, у русичей богом солнечного света можно считать Даждьбога (см. ниже), а бог солнечного диска, по всей видимости, – Хорс. Причем бог света подчас выступает как культурный герой, наделяющий смертных знаниями, навыками, оружиями, а бог собственно светила относится к древним богам и от мира людей уже отрешен.

Имя этого бога на протяжении многих веков упоминается в письменных источниках: в списках русских летописей (пантеон князя Владимира), в апокрифе «Хождение Богородицы по мукам», в поучениях «О идолах Владимировых», «Память и похвала Владимиру», «Слове некоего Христолюбца», «Слове о том, како первое погани суще языци кланялися идолом», в «Житии блаженного Володимера».

«Слово о полку Игореве» (1185) как раз и свидетельствует о некоем ночном пути Хорса, ибо князь-волхв Все слав рыскал в образе волка именно ночью: «Всеслав князь людем судяше, князем грады рядяше, а сам в ночь волком рыскаше; из Кыева дорискаше до кур Тмутороканя, великому Хорсови волком путь прерыскаше» (Гаврилов 2006б, с. 212–213). Там же, в заклинании Ярославны: «Светлое и тресветлое солнце!… Чему, господине, простре горячюю свою лучю на лады вои…»

Речь идет о пресветлом светиле, то есть сияющем в превосходной степени, либо говорят о трех его ипостасях: о восходящем, полуденном (в зените) и заходящем Солнце. Еще в середине XIX века Солнце неоднократно упоминалось во всевозможных заговорах и заклятиях как живая сущность. Например:

«(277) Встану я, раб Божий (имярек), благословясь, пойду помолясь из избы в двери, из дверей в вороты, в чистое поле, прямо на восток, и скажу: “Гой еси солнце жаркое, а жги и пали и не пожигай ты овощ и хлеб мой (имярек), а жги и пали куколь и полынь-траву”. Будьте, мои слова, крепки и лепки» (Майков, 1997).

Афанасьев указывает на то, что санскритское bhaga («счастье») является одним из имен Солнца, которое есть всевидящее (или всеведующее) око небес.

«На Руси уцелела старинная поговорка: «дожидайся солнцевой матери божья суда». Солнцева мать упоминается во многих сказках, и везде о ней говорится как о вещей пряхе, она дает странствующим героям мудрые советы и на золотой прялке прядет золотую кудель» (Афанасьев, 1994).

По воззрениям, бытовавшим на территории Великого княжества Литовского и Русского, ночью Солнце, как и смертные, спит на востоке, там, за морем, на берегу, купает оно своих огненных лошадей или отправиться на лодке по «пути солнца», плывя ночью по водам, перемещаясь на восток по морю, по рекам Даугаве или Неман. Там, где спит Солнце, где оно купает своих лошадей (Гимбутас, 2004, с. 198).

Яркий пример почти пантеистического оживотворения природных стихий дают ряд апокрифов, в частности, «Видение апостола Павла». В зачине апокрифа приводятся эмоционально напряженные стенания природы, взбунтовавшейся против нечестия людского. Солнце, Луна и звезды предлагают Богу-Вседержителю покарать «грешных»:

«Солнце великое, светлое, молясь Богу, [так] говорило: «Господи Боже, Вседержитель, до каких пор я буду смотреть на людские беззакония и ложь? Повели, и я сотворю им по моей силе, пусть они поймут, что Ты один Бог». И опять был глас ему [Солнцу, раздавшийся с неба и так] говорящий: «Я знаю это все, ибо око Мое видит и ухо Мое слышит. [Но знай] – человеколюбие Мое ожидает их, когда они обратятся [к Богу] и покаются [в грехах]. Если же не придут ко Мне, [то] Я их буду судить. Многократно и (Л. 230) Луна и звезды вопрошали Бога, и [так] говорили: «Господи Боже, Вседержитель! Ты отдал нам власть над ночью. До каких пор мы будем смотреть на прелюбодеяния и кровопролития, которые творят сыны человеческие? Повели нам, [Господи], и сотворим им [наказание] по силе нашей, – пусть познают, что Ты – один Бог». И был глас [с небес], [так] говорящий им: «Я знаю все это, ибо око Мое видит и ухо Мое слышит, но долготерпение мое ожидает их, когда они обратятся [ко Мне] и покаются. Если же не придут ко Мне, Я их буду судить… и т. д.» (Мильков, 1999, с. 561–576).

Явление Иоанну Богослову ангела с книгой (фрагмент). Лубок. Начало XIX века. Неизвестный художник. Изображение канонического, в общем-то, сюжета сохранило немало и от традиционных народных представлений о небесных объектах, в том числе о Солнце

Исследователи подчеркивают, что рассматриваемый сюжет из «Видения апостола Павла» можно принять за плод фантазии автора, за выразительный художественный прием, не имеющий никакого отношения к реалиям жизни. Но в пантеистической двоеверной ереси новгородских стригольников, которые проповедовали покаяние Земле, обнаруживаем ситуацию, полностью сходную со «смоделированной» в апокрифе ситуацию (Мильков, Милькова, 1999, с. 369–371).

До нашего времени дошли многочисленные варианты одной и той же старорусской песни, восхваляющей Солнце. Ее подхватил и записал сам Федор Шаляпин. Варианты народной мелодии обрабатывали сами Модест Мусоргский и Николай Римский-Корсаков, например:

Ты взойди, солнце красное,

Солнце красное, солнце красное,

Освети ты Волгу-матушку,

Волгу-матушку, Волгу-матушку,

Обогрей нас, добрых молодцев,

Добрых молодцев на чужой стороне,

Мы не сами-то идем,

Нас нужда ведет, нужда горькая,

Мы не воры, не разбойнички,

Стеньки Разина мы помощнички.

(записана Н. И. Голубинцевым в начале 1900-х годов от донских казаков; см.: Голубинцев, 1911, с. 14; цит. по: Добровольский, Соймонов, 1956).

Согласно «Младшей Эдде»: «Месяц управляет ходом звезд, и ему подчиняются новолуние и полнолуние». Лунными богами считаются и Гермес, и Меркурий, и Шива: «Шива есть воплощение времени – Кала или Махакала» (Гринцер, 1982, с. 642–644). Счет и календарное время связано с Луной и звездами. Шива – Чандрашекхара.

В Ипатьевской летописи царство Иеремия (Эрмия, Гермеса) предшествует времени правления Даждьбога, установившего календарь по солнцу. Это можно посчитать указанием, что до этой поры в ходу был лунный календарь.

Лунный бог Тот-Гермес почитался и как бог времени. Он добавил к 12 египетским месяцам (360 дней) 5 дополнительных дней, выиграв их у Селены-Луны (согласно Плутарху). Вот некоторые эпитеты Тота, связанные со временем: «Месяц», «Месяц на небе», «Владыка времени», «Счисляющий года», «Измеритель Времени», «Проводящий времена года», «Увеличивающий время», «Умножающий годы» (Тураев, 1898; Гаврилов, Наговицын, 2002, с. 259).

Ущерб Луны и появление нового Месяца в балто-славянской Традиции могут объясняться, например, тем, что Трикстер-Месяц крадет солнечную деву. За это его преследует либо солнечный бог, либо громовержец, разрубая проказника мечом.

Здесь уместно повторно упомянуть о связи в представлениях литовцев Месяца с Велсом и потусторонним миром.

Современник Ивана Грозного – Иван Рыков – в «Предисловии святцам» 1570-х гг., предшествующем в рукописи гадальной книге Рафли еще более раннего периода, пишет о планетах:

Итак, средневековый книжник связывает Гермеса с волховством, а значит, волшебством и магией. Гермес у эллинов является богом лунным, то есть Месяцем. «Дева ночная», демоническая Геката, также богиня магии, традиционно понимается как лунная богиня. Ранее нами уже была рассмотрена эта сакральная пара (см. Гаврилов 2004, Гаврилов 2006, Гаврилов, Ермаков, 2009) и показано, что у древних славян эти силы могла получить имена Велеса (Мокоса?) и Макоши. По всему оказывается, что Велес–Месяц–Лунный бог–Эремий–Гермес, занятый счетом времен и чисел, и есть пресловутый Числобог, всплывший в сочинениях поэта Велимира Хлебникова[16].

«Колдунья морочит людей, говоря, что “свалит” месяц с неба и выдоит его»: роспись церкви св. Архангела Михаила (с. Лешко, Благоевгардский округ, Болгария, XIX век) (по: Георгиева, 1993)

У Гесиода: «Вверил ей (Гекате) Зевс попеченье о детях, которые узрят после богини Гекаты восход многовидящей Эос». Таким образом, Геката впускает в Этот мир детей в процессе их рождения (выхода) из мира Того и предшествует Заре. Заре явно предшествует ночь и то ночное светило, что царит в ночи – это Луна. Интересно, что на связь рождения с Луной достаточно уверенно указывают и современные научные изыскания (Волчек, 2006).

Изображение лунной богини Северной Традиции Мани (в весенней ипостаси Острея). Она имеет облик женщины в коротком платье с капюшоном, увенчанным длинными заячьими ушами, которая держит в руках лунный серп. Классический облик Мани приводит Н. Пенник (1989) по книге Р. Уэстигана «Возвращение утраченного разума», вышедшей в Антверпене в 1605 году. Заметим, что у славян заяц также связан с Луной и миром мертвых

Современники язычества, составители или переписчики поучения соотносят Макошь именно с Гекатой. Особый интерес представляет «Слово св. Григория… о том, как поганые суть язычники кланялись идолам и требы им клали, то и ныне творят». Оно известно во множестве списков и носит различные названия, часто его просто называют «Слово св. Григория» или «Слово об идолах». В поучении осуждается обычай, в силу которого требищной кровью из ран «… мажют Екадью б(о)гиню, сию же деву вменяют и Мокашь чтут» (Паисiевъ сборн.) или «иже от первенець лаконьская требищная кровь, просашаемая ранами то их епитемья, и тою мажютъ Екатию [вар.: Скатию, Екадию] богыню, сию же девоу творять и Мокошь чтоутъ» (XV в.) (Рук. Coф. Новг. Собр.).

Вот почему, возвращаясь чуть назад, повторим, что прямое отождествление Макоши с созвездием Водолея все же пока сомнительно, ибо круглогодичный круг Луны хорошо заметен по всей территории расселения славян (а «женские пагубные регулы», то есть кровотечения, как видно из поучений, ежемесячны), однако созвездие Водолея видно не всюду и лишь часть года. Если В. В. Титов прав (что все же сомнительно), налицо двойственность астрального культа, некие местные разночтения и дополнительные связи, которые, быть может, удастся проследить впоследствии.

Лунный календарь долго сохраняет свои позиции, новолетия считают по новолуниям , и именно бытовое господство такого счета времени объясняет многие нестыковки в летописях, а также представление о «книжных» и небесных месяцах. «Вѣсто да есть, яко въ единомъ лѣтѣ кьнижных месяцевъ 12, а небесных Лунъ исходить 12 Лунѣ, а 13 Лунѣ исходить 11 день и в томъ на четвертое лѣто пребудеть Луна 13, а по 4 недѣли чтутся въ месяць 13 месяци плѣни от года до года и один день» (цит. по: Журавель, 2002).

Луна – небесное светило. Она, как и Месяц, устойчиво увязывается в народных представлениях с загробным миром, с областью смерти и противопоставлено Солнцу как божеству дневного света, тепла и жизни. По болгарским верованиям, Солнце и Луна движутся в разных направлениях: Луна – справа налево, то есть «против Солнца» (так, как чертят круг в черной магии). Но в народных преданиях, причем не только у индоевропейцев, эти два светила связывают родственные отношения (то это родные братья, то брат и сестра, то муж и жена), что указывает на глубокую древность подобных представлений.

Так, Бригитта Сонне (Сонне, 1998, с. 217–245), рассказывая о мифологии эксимосов, указывает на традиционный и для индоевропейцев архаичный мотив наказания муж ского персонажа (Месяца) за инцест. Вероятно, в этом также следует видеть некое противопоставление лунного и солнечного календарей:

«Когда-то Солнце и Месяц были людьми и жили на земле. Солнце было младшей сестрой Месяца, который влюбился в нее и переспал с нею, когда лампы погасли и наступила темнота. Солнце не узнала брата, но испачкала его в темноте сажей из лампы. Когда свет зажегся, она увидела пятно на его лице. Брат покраснел от стыда. Тогда своим серпообразным ножом “улу” она отрезала себе груди и предложила брату: “Я, кажется, тебе нравлюсь, отведай-ка и этого!” Затем она зажгла моховой фитиль, выбежала из дому, принялась бегать кругами и вознеслась на небо. Месяц погнался за ней, но споткнулся, и его пламя погасло. Поэтому он светит тусклым светом и не греет. Временами он гоняется за сестрой, а временами, когда исчезает с неба, ездит среди льдов в собачьей упряжке и охотится, чтобы добыть пищу для царства мертвых. Солнце сохраняет свой огонь и поэтому согревает все вокруг и приносит с собой лето».

Почитание Солнца и Луны имеют много общих мотивов и ритуальных форм (при виде восходящего солнца и нарождающегося месяца было принято снимать шапку, креститься и читать молитву; затмение Луны, как и затмение Солнца, объясняется пожиранием светила волком, псом, чертом или мифическим чудовищем и т. п.).

В литовской Традиции Месяц (впрочем, как и сам Перкунас, а также прочие мифологические персонажи) именуется в уменьшительном ключе – dievaitis, то есть «сын Бога». Это не удивительно, так как высшим божеством у литовцев является Диевас.

По переводам народных литовских молитв мы видим, как различаются молодой и старый Месяцы:

«Молодой месяц-молодец,

Королевич неба земли.

Тебе золотой круг,

Мне здоровье,

Тебе стереться,

Мне жить,

Тебе господство,

Мне небесное царство».

«Молодой Месяц, сын Бога, тебе на погоду, а мне на здоровье.»

Однако:

«Король, король (Месяц), Божий сын! Тебе светлость на небе, мне на земле веселье».

«Свети, Месяц! Тебе золотая корона, мне счастье вечное».

«Молодой молодец, бог коронованный! Тебе, боже, корона, а мне счастье и доля».

«Молодой Месяц, Господь Бог, тебе корона, мне Судьба (Фортуна)».

Рога Месяца и пятна на нем объясняются в многочисленных схожих сюжетах тем, что он ловит у воды девушек с коромыслом и ведрами, и умыкает наверх, то же самое он делает с теми, кто над ним глумится, и кто на него указывает пальцем или ему показывает язык. Требование уважительного отношения к Месяцу сохранилось по всей Прибалтике и по сей день. Это связано еще и с поверьем, что Месяц мог обеспечить попадание человека в царство небесное:

«Месяц, Месяц, Месячик, светлый небесный сын Бога, дай ему круг, мне здоровье, дай ему полноту, а нам царство Перкунаса».

Месяц сам выступает как место пребывания умерших, а рога его рассматриваются как весы, на которых взвешиваются грехи (жребии) людей (Лауринкене, 2002, с. 360– 385).

Обращение к небесным светилам и объектам, а также ряд любопытных архаических представлений, связанных с ними, отчетливо прослеживаются в великорусских заговорах еще в XIX веке (Майков, 1997). Вот несколько примеров:

«(69) Во имя Отца и Сына и Святаго Духа, аминь. Стану я, раб Божий (имярек), до схот солнца, стану благословясь и пойду перекрестясь; выйду в чистое поле, в широко раздолье. В чистом поле, в широком раздолье лежит белой камень Латырь. Под тем белым камнем лежит убогий Лазарь. То я, раб Божий (имярек) спрошу убогаго Лазаря: “Не болят ли у тебя зубы, не шепит ли щеки, не ломит кости?” И ответ держит убогий Лазарь: “Не болят у меня зубы, не шепит щеки, не ломит кости”. Так бы у меня, раба Божия (имярек), не болели бы зубы, не шепили бы щеки, не ломило бы кости – в день, при солнце, ночью, при месяце, на утренной зори, на вечерней зори, на всяк день, на всяк час, на всякое время. Тем моим словам будь ключ и замок. Во имя Отца и Сына и Святаго Духа, аминь» (Из рукоп., найден. в Шенкурске и зап. П. Ефименко, Пам. кн. Арх. губ., 1865 г., отд. П. стр. 34–35)».

«(214) Стане ти раб Божий (имярек), по утру и в вечерех благословясь, умоется утренней зарей и вечерней, утрется белым светом; во лбу пекет красное солнце, в затылки светлый месяц, по косицам частая мелкия звезды разсыпаются … и т. д.».

«(354) Трижды читается на молодой месяц:

Слава Тебе, Боже, слава Тебе, Царь небесный! Усмотрел я, раб Божий, на нынешний день, на теперешний час молодого месяца с золотыми рогами. Дай, Господи, молодому месяцу на добрыя дела золотые рога; дай мне, рабу (имярек), на высокие поступки; соежжались ко младому месяцу баря и бояра, двоеволосцы и триволосцы и младому месяцу удивлялись: дай, Господи, младому месяцу на добрыя дела золотые рога, и мне рабу (имярек) на добрыя дела золотые рога, – у какого бы новокрещеннаго не было бы в теле сердца на меня, раба (имярек); солетали ко мне, рабу (имярек), с небес тридесять воронов, сносили тридесять воронов тридевять замков, запирали меня, раба (имярек), тридесять воронов за тридевять замков, относили ключи самому Христу, и чтобы тех ключей ни кому не бирать и меня, раба (имярек), не испорчивать; отныне и до веку, и во веки веков, аминь. (Тюменск. окр., Тобольск, губ., зап. А. Виноградов, арх. общ.)»

Здесь действие Месяца рассматривается как благотворное, его просят о богатстве и здоровье. Однако лунный свет у всех славян мог считаться опасным и вредным,

«особенно для беременных женщин и новорожденных, отсюда запреты выходить и выносить ребенка из дома ночью, когда светит луна, и даже класть его в доме так, чтобы на него падал лунный свет. Поляки верили, что если луна “перейдет” через спящего ребенка, то ребенок заболеет; в таком случае ребенка спасали тем, что ставили на окно сосуд с водой в котором луна должна была “утопиться”. У белорусов некоторые детские болезни объяснялись тем, что “месяц засветил ребенка”; их лечили следующим образом: брали валек для белья, пеленали его в детскую пеленку и на всю ночь выкидывали на двор, чтобы на него светил месяц, – тогда дитя поправится. Сербы и македонцы считали, что луна “пьет” жизнь человека.

У славян, как и у многих других народов, известно верование, что умершие души отправляются на месяц. Сербы по месяцу узнавали, жив или погиб кто-то из близких, кто ушел на войну или вообще находится вдали от дома. Для этого нужно было взять человеческий череп, трижды окунуть ею в ключевую воду и в полночь во время полнолуния посмотреть сквозь него на месяц. Так гадали жены о своих мужьях; считалось, что если муж жив. то жена увидит его перед собой, если же он погиб, она увидит его на месяце. По другим представлениям, во время безлуния, во время смены месяца, месяц освещает загробный мир. Мотив посещения месяцем “того света” отражен в широко распространенных заговорах от зубной боли, произносимых “на молодой месяц”. Заговаривающий спрашивает у месяца, был ли он на “том свете” и видел ли он мертвых. Далее следует вопрос, болят ли у мертвых зубы, после чего лекарь заключает: “Как у мертвецов зубы не болят, так пусть не болят и у имярек”.

В Белоруссии молитвы, читавшиеся при виде молодого месяца, посвящались душам, которые “не дождались нового месяца”, т. е. недавно умершим. Католики Боснии в этом случае читали “Отче наш” и “Богородицу” за спасение душ тех, кто попал в ад и кого некому помянуть.

Лунный свет привлекает русалок, они как бы купаются в нем, раскачиваясь на ветках и расчесывая волосы. Сербы считают, что при свете луны из воды выходят души утопленников и сидят на вербах. Если сказать, что при луне светло, как днем, то они мучаются, разражаются проклятиями и уходят в воду» (Толстая, 1997, с. 62–79; Толстая, 2002, с. 285–287).

Итак, Луна двойственна и это «раздвоение» прослеживается в сохранившихся до нас осколках языческих мифов. Вместе с тем, ее роль в счете времени чрезвычайно велика. Не будет преувеличением сказать, что этот счет в каком-то смысле даже более органичен для Традиции, по крайней мере, для ее календарной составляющей.

Народная жизнь на земле, сам ее уклад во многом подчинены именно лунным фазам. Указания и поверья на сей счет хорошо известны, хотя и весьма неоднозначны. Наиболее распространена связь с растущей или, напротив, убывающей Луной. Так, в сохранившей множество древних обычаев Белоруссии принято собирать лекарственные травы только на растущую Луну или в полнолуние. Современные травники придерживаются сходных взглядов, добавляя, однако, что коренья и вообще нижние части растений следует заготавливать на стареющую Луну или вообще в новолуние. Полещуки предпочитают и хлеб сеять в первую или вторую фазы. Сходной точки зрения придерживаются болгары (Толстая, 2002).

В целом, попытка сделать некоторые обобщения приводит к следующим выводам:

Наиболее благоприятно в сельскохозяйственном смысле время, начиная с 4–5 лунного дня до полнолуния. Полнота месяца обещает богатый урожай. Вместе с тем ряд огородных культур обычай советует сажать на убывающую Луну.

Повсеместно наиболее неблагоприятна для решения хозяйственных дел пора новолуния. Оно зачастую может быть отождествлено с порою безвременья, а в «обобщающем» смысле – сопоставлено с зимним солнцеворотом. В целом принято считать, что в это время Месяц пребывает в Ином Мире и светит усопшим.

В целом сведений о том, как обычай славян представляет себе влияние Луны на жизнь и здоровье человека, предостаточно. Сегодня они, в некотором роде к сожалению, интенсивно замещаются более модными астрологическими прогнозами по дням Луны, в которых нет единства и нет местного векового исторического опыта.

Как двойственен спутник Земли, так двойственна, по представлениям наших предков, и Заря.

«Зоря вечерняя» (слева) и «Зоря утренняя» на прорисовке изображения в Новгородской Хлудовской псалтири (по Зарубину, 1971)

Среди мифологических персонажей, олицетворяющих смену дня и ночи, известны такие персонажи как Заря (Зоря) или Мерцана, Зарница, появление которой в августе свидетельствовало о зреющем урожае. С зарей и чередованием светлой и темной части суток неким образом связан и Свентовит, чей белый конь могу поутру оказаться забрызган грязью. Четыре головы идола этого бога указывают на четыре стороны света.

«…В Новгородской Хлудовской псалтыри конца XIII в. (Исторический музей в Москве) на стр. 278 об. древнерусский художник нарисовал миниатюру на тему: “Молящийся всю ночь Исайя” (рис. 1). Он изобразил двух женщин. Одна из них – огненно-красная (возле нее надпись: “зоря утренняя”) – держит и в правой руке красное Солнце в виде кольца. В ее левой руке – “лежащий на плече факел, оканчивающийся ящичком, от которого идет светло-зеленая полоса, переходящая затем в темнозеленую”. Полоса эта заканчивается в правой руке другой женщины зеленого цвета; возле нее надпись “зоря вечерняя”. Из складок ее левого рукава выглядывает птица. О том, что утренняя заря, по представлению народа, светлее вечерней, сказано в белорусской песне: “Вичерния заря – ясна, свитавая (утренняя) – ящо ясьней”, и в русской песне: “Ложилась я спать в темную вечернюю зорю… , вставала я в красную утреннюю зорю”.

Четыре грани Збручского идола. Крайняя справа фигура держит в руках солнечное (?) кольцо. Такое понимание противоречит устоявшимся представлениям, но вполне уместно в свете изложенных в тексте рассуждений

Восточнославянский фольклор также знает две зари. К ним взывали люди о помощи. Например: “Умоюсь я в утреннюю зорю утренней росою и очерчу себя безымянным пальцем и скажу: “Гой еси ты Заря утренняя и ты Заря вечерняя, ты на мою рожь, дабы она росла, как лес высока, как дуб толста!””. “Я свою скотину заговариваю, дъвеми зарами – раньняй и вечерняй – застановляю”» (Зарубин, 1971).

Чтобы хорошо росли растения, обычай советует использовать следующее заклинание:

«(276) Умоюсь я (имярек) в утреннюю зарю утренней росою и очерчу себя безымянным пальцем и скажу: “Гой еси ты, заря утренняя, и ты, заря вечерняя, пади ты на мою рожь и проч., дабы она росла как лес высока, как дуб толста”. Будьте, мои слова, и проч…(Южн. Сибирь, зап. С. Гуляев, Библ. для Чт., 1848 г., т. ХС, отд. III, стр. 57)» (Майков, 1997).

Утренняя Заря выносит из нижнего мира, поднимает над поверхностью Земли Солнце. Нечто подобное утверждалось еще в одном из гимнов Ригведы (РВ, V, 80, 1): «Богиня Ушас (Заря) приносит Солнце». Ушас также утром открывала ворота Неба (РВ, I, 48, 15; IV, 51). «Без Утренней Зорюшки Солнышко не взойдет»,– говорила русская по словица . Сравните это с тем, что сказано в белорусском заговоре: «Сегодня а ранку Зара занялася, у неби на порози з Сонцем споткалася; залатые ключи у ручки брала, дубовую дзверку одмыкала, шоуковый полог подымала, соунийко на небо выпущала, дорогу провещала».

Отвлекшись, заметим, что приведенные свидетельства заставляют по-новому взглянуть и на хорошо известный Збручский идол. Его четырехликость позволяет предполагать некую «задействованность» идола в организации пространства Мироздания. Так вот, на одной из его граней (вполне вероятно, что восточной, имея в виду сказанное выше) изображена богиня с солнечным кольцом в руке. О том, что кольцо именно солнечное, можно предполагать на основе сопоставления изображения с упомянутым выше изображением Утренней Зари в Хлудовской псалтыри XIII в. (Зарубин, 1971).

Из сказок хорошо известно представление о трех всадниках, один из которых выступает олицетворением Зари. В сказках пол всадника обычно не указан, по умолчанию предполагается, что это мужчина. Соотношение несомненно женской Зари и всадника-мужчины остается невыясненным, возможно, следует говорить об известном дуализме. Конь же во всех случаях кажется связанным с небесным скакуном, образ которого занимал особое место в славянской языческой мифологии (и не только в славянской).

В завершение раздела хочется сделать одно важное замечание. В ряде публикаций встречается толкование известного из фольклора названия Денница как некой «полуденной» зари. Это очень странно, и нам кажется, что утверждающие подобное цепляются за звуковое созвучие, совершенно не задумываюсь над смыслом. Какая заря может быть в полдень? У В. И. Даля денница однозначно – «утренняя заря, брезгъ, разсвѣтъ, свѣтанье. || Утренняя звѣзда, зорница». Как даже в энциклопедические по замыслу и исполнению издания проникает столь нелепая трактовка как «богиня полудня, дочь солнца», сказать трудно или вовсе невозможно. Даже если предполагать какое-то отношение к Иному миру, то в нем, как совершенно зеркальном миру Срединному, нашему полдню соответствует полночь. Но никак не заря… «Ден ница» – заря, которая предвещает, начинает день. Причем, как было показано только что, очень сложно говорить об их родстве в терминах «родитель – ребенок».

Кроме того, Денницей называли, согласно тому же Далю и множеству других источников, Венеру в пору ее утренней видимости. Соответственно, другим ее названием было Вечерница, поскольку славяне, подобно большинству народов прошлого, считали один из ярчайших объектов нашего неба за два. Вообще тема знания восточными славянами планет чрезвычайно интересна и дискуссионна, но, поскольку планеты едва ли могли лечь в основу собственно календарного годового круга, мы рассматривать ее не будем.

Не обходится и без парадоксов. Например:

«Как упал ты с неба, Денница, сын зари! Разбился о землю, попиравший народы. А говорил в сердце своем: “взойду на небо, выше звезд Божиих вознесу престол мой и сяду на горе в сонме богов на краю севера; взойду на высоты облачные, буду подобен Всевышнему”. Но ты низвержен в ад, в глубины преисподней» (Исаия 14, 12–5).

Как отмечал исследователь С. Пивоваров в статье «Несущий Свет и Несущий Тьму», в Септуагинте – греческом тексте Библии, вместо нейтрального «Денница», употребленного в русском синодальном переводе, стоит слово Ewsforos, что в буквальном переводе означает «приносящий день». Так же дело обстоит и с Вульгатой – латинским средневековым переводом Библии. Там соответствующий персонаж назван Lucifer – «несущий свет». И греческое Ewsforos , и латинское Lucifer – различные наименования «утренней звезды», то есть планеты Венера.

Изображения знаков Луны, Арриса (Марса), Ермиса (Меркурия), Зевеса (Юпитера), Афродиты (Венеры) и Крона (Сатурна) в рукописи XVII в. («Планидник»). Рисунки явно восходят к западноевропейским астрологическим символам

Теперь читаем: «Я, Иисус, послал Ангела Моего, засвидетельствовать вам сие в церквах. Я есмь корень и потомок Давида, звезда светлая и утренняя» (Апокалипсис 22, 16).

Получается, в процитированном тексте Иисус фактически говорит о себе, что он и есть Люцифер. И что же получается? Что Иисус и есть Сатана, враг ветхозаветного Бога? Выходит, так… Именно на таких позициях стояли богомилы, каттары и представители ряда других раннесредневековых ересей. Они были уверены, что Бог-Отец и Бог Ветхого завета совершенно разные персонажи, и что последний-то и есть Дьявол.

Согласно М. Фасмеру, слово сутки восходит к «су-и *тъка, связанного с тыкать, т. е. “стык дня и ночи” <…>. Ср. диал. сутки мн. “углы в избе”, новгор. (Даль), укр. сутки мн. “узкий проход”». По мнению О. Н. Трубачева, сюда же следует отнести «чеш. soutka “узкий проход”». Напрашивается предположение, что первоначально сутками мог называться именно стык дня и ночи, то есть час, когда начинался собственно их отсчет – подобно тому, как вели счет времени другие народы Европы (см. выше).

Все свидетельства о внутреннем делении суток на составные части либо не очень точны (утро – день – вечер – ночь без точной разбивки по часам), либо обнаруживаются в достаточно поздних письменных источниках.

Тот же автор приводит еще одно свидетельство существования в Древней Руси знаний и планетах и их соответствиях (правда, в XV в., но, возможно, восходящее к древнейшей традиции). Речь идет о так называемой «Псалтыри с восследованием» конца XV – начала XVI вв.

Приведенная в ней

Счет недели начинался с субботы. Одновременно была отдельно установлена связь планет с соответствующим часами дня и ночи. Планеты в приведенном отрывки имеют ославяненные греческие названия, но на возможность воспоследования этих свидетельств именно восточнославянским представлениям указывает то, что имеются значительные расхождения с оценкой влияния планет (по Птолемею и индийцами по Бируни). Совпадают оценка Марса (злой), Венеры (добрая), но вот Крон-Сатурн в России почитается добрым.

Итогом становится возможность сопоставления дней недели со славянскими богами. Она не будет сильно отличаться от общепринятой в Европе издревле.

Воскресенье – день бога Солнца. Вероятно, это день следовало бы соотнести с вост.-слав. Хорос (Хорс), вост.-слав. Даждьбог, общеслав. Сварожич (Радегаст?).

Понедельник посвящался Луне. Вероятно, в женской ипостаси (как и у прочих народов Европы). Предположительно, он мог соотноситься с именами Морены и/или Лели.

Вторник – у «латинских» авторов день бога войны Марса, у древних германцев он отождествлялся с Тюром. Западнославянские соответствия: Яровит и Руевит, вост.-слав. – Ярило (?).

Среда. «Мы чтим отчих богов – Сатурна, Юпитера и прочих правящих миром, но в особенности Меркурия, которого на своем языке называем Воденом». Наши предки посвятили ему день четвертый недели, который и посейчас зовем по его имени воденесдей” (История бриттов) («История бриттов», 98). У восточных славян это день Велеса, сопоставляемого с Меркурием и Одином (Гаврилов, Ермаков, 2009).

Четверг – в средиземноморской традиции день посвящался Зевсу-Юпитеру, в древнегерманской традиции это – день Тора. Сохранился древнеисландский текст Rymbegla, где написано так: «… Зевс, которого мы зовем Тором, и Меркурий, которого мы называем Одином». У балтов и славян с Зевсом в разные эпохи соотносились два разных бога – это Дый (балт. Диевас) и Перун (балт. Перкунас).

Пятница – этот день римские авторы связывали с Венерой, а древние германцы посвящали его Фрейе – «госпоже ванов, богине венедов» (зап.-слав. Прия), а также пряхе судеб Фригг. У восточных славян традиции уверенно прослеживается связь пятницы с великой Макошью, богиней-матерью и пряхой.

Суббота – в сочинениях, написанных по-латыни, рассматривается как день Сатурна, в привязке к славянской мифологии этот день соотносится с именами богов-прародителей, в числе которых: зап.-слав. Кродо (Крът), зап.-слав. Сытиврат (Ситоврат), вост.-слав. Стрибог, возможно, Сварог (Соварог).

Возникает логическая неувязка, особенно важная при принятом отождествлении Луны и Макоши. Но, возможно, здесь речь должна идти о какой-то иной ипостаси богини-пряхи? Во всяком случае, пока у нас нет оснований пересматривать предложенные соответствия, равно и абсолютизировать их.

Более подробное разграничение мы считаем излишним, так как традиционный уклад жизни не слишком-то нуждается в точном определении часов: «Народная астрология универсальна – не зависит от наблюдений неба, не требует расчетов» (Симонов, 1995). Расчеты же более потребны людям вне традиции, горожанам, оторванным от естественного хода событий. Вот что пишет по этому поводу И.– Э. Берендт, авторитетный германский музыковед и композитор:

Календарная вышивка на вологодской домотканой скатерти (по А. В. Алексееву, 2004)

«…Может оказаться весьма уместным упоминание об удивительном феномене времен французской революции. Согласно показаниям нескольких очевидцев, вечером первого дня революционных событий в июле 1789 года восставшие разрушили церковные часы в различных частях Парижа, независимо друг от друга и без предварительной договоренности. Они спонтанно восприняли часы как символ тирании, против которой восстали. В этот поистине “ясновидческий” момент время и тирания стали для них синонимами. Теперь, думая, что стали свободными, они не нуждались более в часах: у каждого теперь было свое время. <…> Часы связаны с недостатком свободы. Только представьте себе, как быстро средневековая Европа покрылась сетью часов, когда это стало технологически выполнимым. И было это сделано настолько энергично и незаметно, что хроникеры едва поспевали за процессом. Таким образом, мы не знаем точно, кто изобрел первые часы для церковной башни. Вполне вероятно, это был Пацификус, архидиакон Вероны (умер в 846 году); возможно, это был Герберт Орильякский (приблизительно 950– 1003), сконструировавший известные часы в Магдебурге в 966 году и ставший известным позже как папа Сильвестр II; а возможно, это был аббат Вильгельм из Гиршау (умер в 1091 году). Знание об этом затерялось в дымке истории.

Рунический календарь, вырезанный на деревянных пластинках, Западная Европа (1766 год)

Единственным, о чем мы знаем наверное, является тот факт, что именно духовенство позаботилось о том, чтобы механические часы превратились в действующий прибор.

Вслед за Парижем, который стал обладателем первых общественных часов приблизительно в 1300 году, часами в 1306 году обзавелся Милан, за ними последовали Падуя, Нюрнберг, Штрасбург и другие города. Четырнадцатый век стал “веком механических часов”. В конце XV века во всей Европе стало почти обычным делом устанавливать часы на колокольнях, вплоть до самых маленьких церквушек, даже если по соседству были построены несколько других церквей. Каждые из этих часов обладали индивидуальным боем, настоятельно напоминая о времени каждые шестьдесят минут. Вскоре появились часы, отбивающие время каждые тридцать и пятнадцать минут, так что даже те, кто не мог видеть циферблата, постоянно помнили о предостерегающем пальце времени и его тирании. Не успевал отзвонить один колокол, как тут же (или секундами или минутами позже) ему вторил звон другого из какой-нибудь еще церкви, делая напоминание о времени еще более настоятельным. Перезвон часов из городов “докатывался” до пригородов, а оттуда – через поля и леса – до деревень, а там – из одной деревни в другую. Европа – от Сицилии до Скандинавии и от Великобритании до Польши и России – оказалась “накрыта гигантским капюшоном” церковных часов и колоколов. На тот маловероятный случай, если кто-либо из спящих горожан забудет о существовании времени, ночной сторож бродил по городу, тоскливо и монотонно напоминая всем и каждому: “Десять часов, и все спокойно”. Никакая другая культура не знала ничего подобного. <…> И здесь нам нужно осознать, что именно монахи и священники, порождения христианства, наряду с сетями своих учений, опутали континент паутиной времени, как если бы часы могли помочь им (и помогали) держать своих соотечественников – простолюдинов и знать – в состоянии нескончаемой, ужасающей приниженности под суровым испытующим взором их Всевышнего Владыки, которого христианская церковь провозгласила «свободным от времени» (Berendt, 1988, p. 99–100)[17].

Так разрушался обычай и менялся мир.

Как бы то ни было, доступные материалы о священном смысле суток лишний раз подтверждают сказанное нами ранее о существовании сквозных параллелей между сутками, месяцем, годом и человеческой жизнью. Традиционные предназначения отдельных частей суток, то есть советы по выполнению тех или иных работ, занятию теми или иными делами, достаточно хороши известны из заговоров и многих других источников, а потому едва ли нуждаются в подробном повторении.

Календарные вышивки известны исследователям восточнославянских древностей. Многие из них опубликованы и являются достоянием широкого читателя или знакомы посетителям музеев и собирателям. Обычно такие календари являются скорее символическими, показывая последовательность смены четырех главных солнечных праздников годового круга и использовать их для расчета непросто. Наиболее архаичные образцы, впрочем, содержат знаковые «записи», когда между праздниками нанесены повторяющиеся или однотипные узоры, количество которых соответствует количеству дней или недель между ключевыми событиями года. Такие тканые календари подробно описаны, например, Г. П. Дурасовым (1978, с. 139– 148), В. Г. Власовым (1990, с. 46–63) и А. В. Алексеевым на вологодских этнографических материалах (Алексеев, 2004, с. 50–54): «Каждая из двух частей (А и Б) вышивки нашей скатерти делится на 6 секторов, следующих один за другим слева направо, которые вполне могут соответствовать месяцам года» (Алексеев, 2004, с. 51). Часть таких календарей является неполной, то есть изображает лишь плодородную часть года (Власов, 1990).

Монетовидные подвески: Московская область (слева), Гнездово (две в центре), Новгородская область (справа). Троичные символы могут быть связаны и с Солнцем (?)

Не исключено, что древнейшие славяне действительно на каком-то этапе своего развития использовали неполный календарь (из шести, восьми или десяти месяцев, как было у римлян или у германцев). Однако мы полагаем, что сохранившиеся календари календарями в полном смысле слова не являются. Скорее, они представляют собой средства для решения отдельных задач или для осуществления определенных видов деятельности, например, являются «растительными» календарями, так как охватывают прежде всего конец весны, лето и осень. Но едва ли счет времени в оставшуюся часть года не велся. Вопрос в том, как именно и какие заботы были в эту пору главенствующими, сохранились ли средства для наблюдения за ходом дней и как они выглядят.

Прорисовка семилопастного височного кольца радимичского типа (по книге Б. А. Рыбакова «Ремесло Древней Руси», 1949). На наш взгляд, в ней также присутствует лунная символика

Известны также резные деревянные календари, подобные достаточно хорошо распространенным руническим. Такие рунические «альманахи», посохи с насечками и т. д. известны в Северной Европе и на северо-западе России, где бытовали вплоть до XIX в. Некоторое количество сведений о способах времяисчисления в дохристианское время имеется также в древнерусских письменных источниках, возможно и в более поздних рукописях отреченных книг (подробнее см., напр.: Календарно-хронологическая культура…, 2006).

Семилопастные височные кольца приокского типа (более известные как вятичские) (Звенигородский музей)

Одному из авторов (С. Ермаков) довелось в 2000–2005 г. участвовать в раскопках некрополя одного из древнейших славянских поселений на территории Московской области совместно с сотрудниками Звенигородского историко-художественного музея. Занимаясь еще в первые выезды прорировками отдельных находок, он обнаружил любопытные особенности женских украшений (монетовидных подвесок, лунниц, семилопастных височных колец приокского и радимичского типа).

Изображения Солнца и Луны на лубочном календаре XVIII века композиционно почти совершенно таковы, как это делали славяне-язычники пятью веками ранее. Полное изображение календаря представлено на обложке

Изделия такого типа хорошо известны археологам и на первый взгляд не представляют из себя ничего особенного. Однако, насколько нам известно, до 2001 г. никто не пробовал истолковывать смысл изображений на них. В ходе прорисовки выяснилось, что многие (если не все) элементы орнамента на доступных нам височных кольцах, лунницах и монетовидных подвесках представляют собою своеобразные графические изображения, в основе которых числа, связанные с Луной, с ее фазами и движением вокруг Земли.

Монетовидная подвеска XI–XII вв. со сложной композицией, представляющей собой своеобразный лунный календарь и, видимо, образ Мироздания. Из археологических раскопок на западе Подмосковья (Звенигородский музей). Правда, некоторые фантазеры продают копии подвески, состаривая оригинал лет на триста и путая место находки…

Скажем, подвески-лунницы, получившие свое название за то, что имеют облик лунного серпа, обычно орнаментированы насечками, число которых – 14, то есть половина лунного месяца. Такие же подвески происходят из многих других памятников славянской древности. Но приведенный узор – едва ли не самый простой из возможных. Более сложные композиции на лунницах, происходящих из Гнездова или Новгородской области, также дают основания подозревать, что в них «закодирована» лунная или солнечно-лунная символика. На первый взгляд, сложно найти что-то подобное в подвеске с зубчатым орнаментом из Гнездово, однако более при внимательном рассмотрении можно обнаружить кратность числу 9 (количество точек на зубчиках) и вообще общую «троичность» орнаментальных мотивов. Не исключено, что в таких изображениях стоит видеть более сложные смысловые ряды[18].

Монетовидные подвески иного типа, но, как нам представляется, также содержащие солнечно-лунную символику (Звенигородский музей)

Сходными по смысловому содержанию представляются хорошо известные височные кольца приокского и радимичского типов. Количество имитирующих зернь рисок, по нашим наблюдениям, чаще всего соответствует числу дней в лунном месяце (28), кратно количеству недель в нем (4) и т. д.

Очень любопытна как пример солнечно-лунного календаря монетовидная подвеска XI–XI вв. с берегов Москвы-реки. В центре композиции – крест, издревле считавшийся символом Солнца. Крест совмещен с лунным серпом, который как бы охватывает его сверху (интересно сравнить с лубочным календарем, вынесенным на обложку книги). По внешнему периметру подвески – двенадцать кругов с точкой в центре (или декоративным украшением), видимо, соответствующих двенадцати месяцам, а на следующем после них внутреннем круге каждую такую точку отделяет четыре мелких, имитирующих зернь. Таким образом, перед нами изображение годового круга, состоящего из 12 месяцев по четыре недели в каждом.

Следующая подвеска на первый взгляд может быть просто изображением Солнца, но число лучей, исходящих из центра, и точек вокруг – соответственно 9 и 18, заставляет искать астрономические соответствия…

Приведенные наблюдения подталкивают к мысли о том, что украшения могли иметь еще одно назначение, помимо вполне понятного стремления создать красивую вещь, которая будет еще и служить оберегом, который, по мысли создателей (разработчиков) подобных образцов должен защищать владельцев на протяжении срока дней или месяцев в течение всего года – благодаря нанесенным узорам. Вторым же назначением их могло стать и использование их для счета времени.

Итак, как нам представляется, приведенных сведений достаточно, чтобы не только признать существование у славян до крещения календаря, солнечно-лунного в своей основе, возникшего в результате совмещения нескольких разных по происхождению и назначению календарей, но считать его достаточно развитым. Такой календарь восходил к древнейшим системам времясчисления поры индоевропейского единства. Скорее всего, такому календарю соответствовал астральный миф, сходный по структуре, например, с циклом преданий о Геракле как о культурном герое, который совершил 12 подвигов (по числу знаков Зодиака), причем каждый из подвигов соответствовал тому или иному созвездию и пребыванию Солнца в нем. Славянский вариант общеевропейского мифа мог быть охотничьим, но, скорее, был все же земледельческим. Тут уместно вспомнить летописные свидетельства о сыне Сварога Даждьбоге, давшем людям солнечный календарь:

«И после него царствовал сын его, по имени Солнце, которого называют Даждьбогом, 7470 дней, что составляет двадцать лунных лет с половиной. Не умели ведь египтяне иначе считать: одни по луне считали, а другие <… > днями годы считали; число двенадцать месяцев узнали потом, когда начали люди дань давать царям» (ПСРЛ, т. II). Увы, восстанавливается этот миф сейчас только частично.

Основой этого календаря были праздники, неподвижные солнечные и подвижные лунные. Праздничное поведение людей регламентировалось представлением о «Времени Богов», что накладывало жесткие требования к обрядовому поведению, допуску к тем или иным действиям лиц разного возраста и пола. Праздничную обрядность можно рассматривать с разных сторон, но даже в своей игровой форме она сохраняет изначальный глубокий смысл для всех, в том числе и для тех, кто не понимает его. Впрочем, ритуальное игровое поведение также исполнено смысла. Как противоположность «серьезной» повседневности, оно хтонично по своей природе и словно бы переносит участников действа в Иной мир, в пространство начала начал, во время до начала времен. Возможно, это именно то, чего так и не понял яркий ученый прошлого века Й. Хейзинга (Хейзинга, 1997): игра даже «не всерьез» скрывает за собою глубокое содержание. Это содержание может быть утрачено как нечто осознанное, но тем и силен обычай, тем и сильна традиция, что опирается на архетипы. А их утратить невозможно. Причем справедливо, видимо, говорить о том, что архетипы, лежащие в основе национальной психологии и духовной культуры, обусловлены еще и природными ритмами, в которых существует этнос. Следовательно, и календарем…

Соотношение праздников солнечного и годового цикла друг с другом закономерно вызывает ряд вопросов. Возникновению этих вопросов мы обязаны упомянутым уже ранее несовпадением годового солнечного и лунного циклов.

С современной точки зрения солнечный годовой круг более устойчив, тогда как лунный год подвижен и в этом смысле события, с ним связанные, имеют, если можно так выразиться, окказиональный характер.

Если обратиться к более ранним сведениям о воззрениях на этот счет наших далеких индоевропейских родственников, то мы увидим, как при Беде Достопочтенном (первая треть 700-х гг.) на Британских островах в календаре боролись древние языческие и христианские представления:

Обширная цитата косвенно служит дополнительным пояснением затронутой выше темы о соотнесенности языческих и христианского календарей, лишний раз убеждая нас в том, что сходные астрономические основы празднеств и послужили когда-то причиной их наложения и совмещения. Дальнейшее развитие событий вполне понятно: нетерпимая к инакомыслию религия требовала от своих служителей неустанной борьбы с проявлениями «бесовщины» и «дьяволопоклонничества». Так постепенно терялось понимание основы древней веры.

Осмелимся предположить, что некогда с лунным календарем были тесно связаны поминальные дни, ныне более известные под белорусским названием «Деды». Обоснование такой мысли лежит на поверхности: древнейшие формы языческих верований славян связаны с почитанием предков и их обожествлением. Древнейший календарь, скорее всего, лунный (что бы ни говорили «новые романтики» от Традиции, напрочь отрицающие существование культа Луны или Месяца в славянском язычестве).

Ныне такой зависимости нет и проследить ее следы затруднительно. Поминальные дни частью христианизировались, частью их обрядность «размазалась» по различным дням года под влиянием церкви.

Сегодня мы вынужденно живем по общегражданскому календарю, нравится нам это или нет. Лишь те, кто связан с сельским хозяйством (пусть даже является владельцем обычного дачного участка и сажает на нем несколько грядок зелени), склонны учитывать влияние Луны и лунный календарь. Ну еще, пожалуй, «продвинутые» (или не очень здоровые) люди, обращающие внимание на свое самочувствие и его зависимость от фаз спутника Земли. Если же речь заходит о традиционных праздниках, то мы придерживаемся той точки зрения, что сохранившиеся представления о праздниках «сильных» и «слабых» стоит принимать во внимание вне зависимости от своих повседневных занятий.

«Сильным» праздник будет тогда, когда соответствующая лунная фаза придется на праздничный день солнечного календаря. Так, для Купалы это будет полнолуние, а для Коляды (Корочуна), напротив, новолуние. Чем дальше от даты солнечного праздника будет отстоять эта фаза, тем слабее будет событие. В таком случае следует ожидать, что для достижения желаемых последствий для участников обрядового действа потребуется приложить больше усилий.

Отнюдь нельзя исключить вероятность того, что описанное обстоятельство легло некогда в основу длящихся праздников. Ведь традиция предполагает, что праздник длится не один день (сутки) и что готовиться к нему надо самое позднее с кануна, с сочельника.

На деле хорошо известно, что еще за несколько дней до собственно праздника народный обычай требовал совершения различных жестко ритуализированных действий подготовительного свойства. Здесь речь может идти о ритуальных ограничениях, приготовлении обрядовых напитков или пищи и т. п. Говоря языком современной психологии, можно сказать, что праздник требовал «вхождения» в него. Сходным же образом обычай предполагал и «выход» из праздника, возвращение к повседневности. Если читатель задаст себе труд внимательно изучить народный календарь примет и обычаев (пусть даже церковный или «двоеверный» этнографический), он с легкостью обнаружит такие дни.

Обычно приготовления начинались за 3–4 дня до праздника, а выход происходил 3–4 дня спустя. И мы полагаем, что это совершенно правильно, ибо «вхождении» подразумевает прежде всего подготовку сознания, духа, вхождение в особое состояние, а «выход», в свою очередь, наоборот, возвращение в нормальное житейское русло. Если бы такого не было, его стоило бы придумать сегодня.

Причем дело тут вовсе не в похмельном синдроме, как могут подумать иные остроумцы, пьянство-то (во всяком случае, бытовое, не ритуальное) как раз настоящий народный обычай крайне не уважал, а всячески порицал, с пьяницами могли даже «бороться» всем миром. По крайней мере, так было до разрушения традиционной сельской общины.

Прежде чем перейти к рассмотрению основных праздников годового цикла, полезно высказать несколько общих соображений. Повторимся: мы сознательно идем на ограничение приводимого перечня, полагая большую часть других событий не только не самыми важными, но и частью никогда в славянской архаике не существовавшими. Некоторые из них являются новодельными заимствованиями из сомнительных источников или своеобразными кальками обрядов православной церкви, другие же появились вследствие христианизации, «оторвавшись» от первоосновы и перейдя на другую дату вне связи с календарной основой – годовым перемещением в небе Солнца и Луны. В народной традиции, ряд этих дней именовался «полупраздниками», что очень точно отражало их сущность. Тем не менее, несмотря на все усилия клира,

Этнография рассматривает обряд как разновидность обычая, «цель и смысл которой – выражение (по большой части символическое) какой-либо идеи, действия, либо замена непосредственного воздействия на предмет воображаемым (символическим) воздействием» (С. А. Токарев). Для тех читателей, кто предпочитает стоять на сугубо материалистических позициях, этого определения, скорее всего, будет достаточно. Сторонникам же природных верований стоит как следует поразмыслить над тем, какой именно смысл, идею, понимание собираются они вложить в то или иное обрядовое действо. В противном случае участие в праздниках и соблюдение обычаев совершенно лишено какого бы то ни было содержания, пусть даже человек возьмет себе самое что ни на есть расславянское имя и пошьет самую что ни на есть настоящую традиционную обрядовую одежду. Не внешность определяет содержание…

Авторы совершенно согласны с возможностью существования различных вариантов праздничной обрядности, однако считают весьма существенным упомянутый выше «обрядовый минимум», который в нашем понимании являет собою древнейший слой праздника и следование которому является ключевым для достижения тех целей, которые могут ставить перед собою участники действа. С нашей точки зрения, сюда должны входить как собственно обрядовые элементы действа, так и другие составляющие ритуального поведения, как то соблюдение половозрастных различий, требования к месту и ко времени совершения действа, к ритуальной пище и др.

Нижеследующее описание праздников годового круга призвано выделить основные черты такого минимума. Часть вынужденно является реконструкцией. Историко-этнографические свидетельства подобраны таким образом, чтобы показать малоизвестные ныне черты праздников.

Мы надеемся, что приводимые нами перечни не только являются ключами к пониманию смысловой стороны праздников, но и обеспечивают (при их соблюдении и наличии личных усилий участников) тот самый оздоровительный итог правильного праздничного действа.

Ныне и в кругах ученых, и среди последователей природной веры, можно сказать, стало общепринятым каноном, что день весеннего равноденствия встречают и/или сопоставляют с Масленицей, а древнейшим названием этого праздника считают Комоедицы. Однако не все так просто и однозначно. Ряд исследователей давно уже высказывали вполне обоснованные сомнения по поводу предложенного некогда Б. А. Рыбаковым понимания. Так, название «Комоедица», которое толкуют как «Медвежий праздник»[19], распространено исключительно на территории Белоруссии и не является общеславянским. Появляется оно в источниках, начиная с XVII–XVIII в., и представляется весьма вероятным, что оно восходит к греческому «comodia».

Согласно «Словарю» Брокгауза и Эфрона,

Масленичные действа с их ритуальными бесчинствами вполне могли быть сопоставлены с комедиями как видом искусства, особенно если учесть родство последних и с западноевропейскими карнавалами. Словом «карнавал» (от средневекового латинского carnevale – «мясо-прощай») в странах католической Европы называли время от Крещения (6 января) до среды на первой неделе великого поста. Однако более распространено именование карнавалом лишь последних 7–10 дней пред чистой средой. Эти дни сопровождаются народными празднествами, процессиями, маскарадами и т. д. Они являют собою остатки языческих празднеств, знаменующих переход от зимы к весне. Например, на зимних литовских «карнавали» изображали «войну» зимы и весны.

Сложно ныне установить и древнейшее время проведения таких обрядовых действ. Влияние христианства и введенного под его влиянием великого поста оказалось столь значительным, что, возможно, мы так и не сможем определиться, следует ли сопоставлять масленичные празднества именно с Великоднем (весеннем равноденствием, началом древнего сельскохозяйственного Нового года) или с более ранней встречей весны. Ведь Великдень – собственно наивысшая точка весны, день ее и жизни окончательной победы над зимою и смертью. Воспринял праздник кое-что и от совершенно языческого обычая троекратно закликать весну (первые заклички – начало марта (местами первыми закличками считают февральскую Громницу, о которой речь еще впереди), современные Сороки, вторые заклички – начало апреля, современное Благовещенье, третьи заклички – Красная горка, окончательный приход весны), например:

Поздним названием весеннего равноденствия, надо думать, является и само слово Масленица. Оно появляется лишь в XVI в. (Капица, 2003, с. 156). В православии она именуется «сырная» или «мясопустная неделя». Сегодня «официальная» Масленица – подвижный праздник. Начинается она за 56 дней до Пасхи, которая привязана к первому воскресенью после первого полнолуния после весеннего равноденствия.

В монографии А. С. Котлярчука встречается интересное именование праздника этой поры, взятое из белорусского материала: Волоченье:

Масленица. Группа девушек с чучелом Мажаны (Marzanna), символизирующим зиму и смерть (д. Судол, Опольское воеводство, Польша, 1976) (по Friś-Pietraszkowa E., Kunczyńska-Iracka F., Pokropek V. Sztuka ludowa w Polsce. – Warszawa, 1988)

Вот некоторые параллели Великодню и отдельным дням Масленицы (сохраним пока это название в качестве рабочего) в языческих календарях Европы:

21.02 – в Древнем Риме Фералия (день, когда души мертвых покидали мир живых).

Конец февраля – у литовцев Uțzgavénés, Проводы зимы.

19.03 – в древней Греции празднования в честь Афины. В древнем Риме отмечали день рождения Минервы.

21.03 – День весеннего равноденствия; Остара у кельтов и германцев.

21.03 – Panasario Ligé, празднование весеннего равноденствия, прихода весны и возрождения жизни у литовцев.

23.03 – на севере Европы праздновали победу света над тьмой.

25.03 – в Скандинавии чествование Хеймдалля, Стража радуги – небесных врат.

Все эти события отчетливо разделяются на два смысловых блока. Один тяготеет к кельтскому Имболку и действительно знаменует собою смену времени года, второй ближе к Великодню и, что очень интересно, несет другой сакральный смысл. Так, Н. Пенник (1989, p. 37), рассматривая Имболк и Остару, указывает, что северная Традиция видит в первом празднике начало весны, а во втором… священный брак, который приводит к рождению дитя на зимний солнцеворот…

Масленичная открытка конца XIX – начала XX века. Пожалуй, весьма актуальна и сегодня…

Попробуем все же перечислить основные черты праздничных обычаев масленичного цикла:

– встреча старого и проводы нового (война зимы и весны) в виде сотворения и последующих «похорон» ритуального символа (чучело Масленицы), взятия снежного городка;

– почитание усопших предков и живых родителей (в позднейшее время как «тещины субботы» и «прощеное воскресенье», посещение кладбищ, ряженье и волочебные песни);

– почитание Солнца в виде зажжения ритуальных костров на возвышенных местах, где сжигали старые вещи и вышедшую из употребления утварь, а в центр ставили колесо, возжигания «нового огня» трением, катания с ледяных гор на санках и на лошадях (возможно, потому, что лошадь является общеевропейским символом Солнца);

– заклинательно-обережные действия, призванные обеспечить хороший урожай, например, кулачные бои (но вообще их элементы присутствуют во всех масленичных обычаях);

– ритуальные трапезы на протяжении масленичной недели (включающие атрибуты солнечного культа и почитания предков);

Древнейшая мифологическая основа Масленицы (?) осмысливается сегодня как противостояние Зимы и Весны, которое переходит в сражение, что неминуемо заканчивается победой новой жизни.

Впрочем, западноевропейские аналогии заставляют взглянуть на это несколько по-другому.

Обрядность русской Масленицы складывалась на протяжении веков, праздник постепенно впитывал отдельные ритуальные действа и обычаи, относящиеся, видимо, к разным периодам. Сегодня для выделения наиболее древних элементов именно встречи Нового года или перехода от зимы к весне требуется приложить определенные усилия. Бездумное смешение обычаев даже соседних народов (русского, украинского и белорусского) неминуемо приведет к эклектическому смешению. Скажем, украинская и белорусская обрядность в силу большей близости к Западной Европе близка к европейской (особенно западнославянской). Русская Масленица (возможно, вместе с принятием христианства из Византии и Болгарии) восприняла ряд черт, близких к южнославянской традиции (большая роль праздничных огней и т. п.).

Сопоставляя это время с человеческой жизнью, можно представить сколь сложным в древности виделся и обряд взросления человека (возможно, и его принятия в род) – ведь Масленица в круге жизни вполне сопоставима с обрядами, которые проводили над детьми 3–7 лет (первый постриг, пролезание под лавкою, посажение на коня и т. п. инициатические действа). С этого момента человек считался собственно человеком, порою получал первое имя, становился не бесполым «дитем», а мальчиком или девочкой. Прямые параллели сегодня совсем уже утрачены, но кое-что можно попытаться проследить, внимательно присматриваясь к масленичной обрядности…

Разгул масленичных пиров сопоставим с Осенинами или Богачом (Таусенем) – праздником осеннего равноденствия. Изобилие ритуальных пиршеств, присущее этим событиям, хоть и зеркально отражает друг друга, имеет разную природу. Осмелимся предположить, что в языческие времена на пору февраля–марта могли приходиться обрядовые ограничения на некоторые виды пищи. По любопытному предположению Н. Н. Сперанского (Велимира), весенние ограничения на употребление мяса могут быть связаны с тем, что корова – одно из основных домашних животных – приносит потомство именно в это время. Перед отелом у нее пропадает молоко. Более того, люди прошлого могли ограничивать себя в мясе из опасения повредить животным симпатическим образом (магия подобия). Таким образом, мяса и молока как бы наедались «впрок».

Однако под влиянием все того же великого поста многие правила и обычаи оказались утрачены, следствием чего стало отсутствие в России ХІX в. специальной масленичной трапезы в определенный день и час и с набором определенных кушаний. Историк Н. И. Костомаров отмечал, скажем: «Блины не составляли принадлежность Масленицы, как теперь, символом Масленицы были пироги с сыром и хворосты с маслом». То же писал и краевед Н. Титов в «Вологодских губернских ведомостях»: «Лет 30 назад <…> блины здесь… совсем не употреблялись о Маслянице» (Титов Н., 1852, с. 52); приготовление к празднованию состояло «в пряжении» разного «пирожнаго»: сырников, яичников, ягодников, крестиков, плетушек, розанчиков, хворостов и др. Поскольку православная церковь рассматривала сыропустную неделю в качестве времени подготовки к великому посту, священники запрещали мясную пищу, главное место отводилось рыбным и молочные блюдам. Однако сыр, масло, творог и другие молочные продукты, нужно рассматривать в первую очередь как «ахвяравальную ежу апекуну сялянскай гаспадаркі Богу Вялесу» (Сысоў, 1997, с. 70).

И в этом прослеживается очевидная параллель с февральскими праздниками…

Конец апреля – первые числа мая, в общем-то, являются временем окончательного становления (прихода) Весны. Мир северного полушария поворачивает на лето. Возможно, именно в эти дни (в зависимости от местных погодных особенностей или обычаев) и начинается летняя, женская часть годового круга.

В Западной Европе еще и начало теплой (светлой) половины года. Нечто подобное в совсем отдаленные времена было, надо полагать, и у нас.

Вот краткий перечень западноевропейских праздников, которые можно считать ближайшими «родственниками» нашей Красной горки:

14.04 – На севере Европы – Sommarsbüte, праздник начала теплой поры года

12–19.04 – в древнем Риме Цереалия, празднования в честь богини Земли, молодых побегов и материнской любви Цереры

15.04 – в древнем Риме праздник Матери Земли, когда полагалось испрашивать у богов возрождения ее плодородной силы

18.04 – у древних греков празднования в честь Майи, дочери Атласа и Плейоны, богини земли

23.04 – в древнем Риме празднования в честь Юпитера и Венеры, у германцев – в честь Сигурда-драконоборца

Конец апреля – у литовцев Joré, окончательная победа наступившей весны

Крашеные яйца для обрядов весны и начала лета. Два верхних ряда: этнографические образцы с древними сюжетами; два нижних – керамические яйца с поливой из археологических раскопок в древнерусских городах. Кстати, что такие «писанки» в средние века шли на экспорт в Западную Европу (по Б. А. Рыбакову)

1.05 – у кельтов Beltane, праздник в честь бога Бела (?), день весенних костров, одно время бывший кельтским Новым годом

2.05 – у кельтов день почитания Елены, или Хелен (Элайн в артуровском цикле), валлийской Сарн Хелен, повелительницы священных дорог

9–13.05 – в древнем Риме Лемурия, когда голодные духи умерших предков ночами возвращались в свои прежние дома.

«Праздники 1–2 мая проводились в честь богини, имя которой – “Maja”, “Zywie” ведет нас к глубокой индоевропейской старине.

Крито-микенские надписи знают богиню “Ма”, мать богов, архаичную владычицу мира; ее же называют и “Zivja” (форма, идущая от праиндоевропейской “Deiwo”). Отсюда же идет и западнославянская Ziwie и древнерусская Дива, Дивия» (Рыбаков, 1987).

Наиболее яркая европейская параллель Красной горке, как принято считать, – кельтский Beltane. В отдаленном прошлом кельтский праздник весенних огней отчасти напоминал пасху – тем, что его отмечание было привязано к полнолунию и весеннему равноденствию, а не к определенной дате. Это позволяет уверенно отнести праздник к праздникам в первую очередь земледельческим. То же мы наблюдаем и на Руси. Красную горку некогда отмечали преимущественно женщины, закликавшие ее в этот день, творившие обряды на любовь, счастливое супружество и обеспечение хорошего урожая наступившим летом. В более позднее время в России праздник приобрел облик маевок – весенних гуляний на открытых площадках, сопровождавшихся песнями, хороводами и другими забавами. По всей Европе в эти дни издревле зажигали праздничные огни, пускали стрелы…

«В украинском фольклоре с Борисом и Глебом нередко связана древняя земледельческая приднепровская легенда о происхождении так называемых “Змиевых валов”. Борис и Глеб (а иногда Кузьма и Демьян[20]) рисуются в ней сказочными богатырями, побеждающими дракона. Побежденного Змия Борис и Глеб впрягают в плуг и пропахивают на нем стоверстные борозды – “Змиевы валы” Киевщины и Переяславщины, существующие и поныне.

<…> праздник 2 мая (близкий к общеевропейскому празднику весны) есть праздник всходов…

Думаю, что Владимир Мономах, учреждая наперекор греческой церкви русский национальный праздник, сознательно отошел от всех реальных дат и выбрал один из тех дней, на который приходился какой-то древний народный праздник, праздник только что пробившихся на свет ростков яровых посевов» (Рыбаков, 1987, с. 187).

В христианское время Красную горку стали отмечать в воскресенье Фоминой недели (первой недели после пасхи). Издревле праздник, надо думать, имел самостоятельное значение, но позднее обрядность «третьей заклички весны» соединилась с Радуницей – тем более что сокровенный смысл их во многом перекликался: окончательное установление власти весны на Красную горку не могло произойти без поддержки должным образом почтенных душ предков.

«Обрядовым праздником белорусов, отраженным в источниках, был также праздник “майского дерева” (Май). Праздничное действие представляло собой хороводы (“карагоды”) возле установленного около дома и украшенного разноцветными лентами майского дерева. В средние века и в раннее новое время праздник известен ряду европейских народов, в том числе полякам, чехам, лужицким сербам. Христианизация обряда привела к тому, что дата празднования Мая у белорусов была перенесена с 1 мая на православную Троицу. Так возникло второе название майского дерева – “троицкая березка”. На Май традиционно проходили стрелковые состязания белорусских горожан, сбор феодального ополчения (“паспалитае рушанне”) ВКЛ[21]. Записи о покупки и установке майского дерева у зданий ратуш белорусских городов (купили маю до ратуши) распространены в источниках XVII в.» (Котлярчук, 2001, с. 192).

Обращают на себя внимание несколько интереснейших обстоятельств, как-то проходящих мимо исследователей и последователей традиционной культуры. Прежде всего, важно указание на сдвижение обрядности майских праздников на Троицу. Это утверждение может показаться слишком смелым, но имеет право на существование, если исходить из совокупности всех приводимых автором свидетельств. Очень интересно сообщение о сборе феодального ополчения, которое позволяет выдвинуть далеко идущую гипотезу о том, что это – своеобразная память о сакральном характере такого сбора. Конец апреля и начало мая – дни особого почитания Ярилы, сопоставляемого с западнославянским Яровитом, которого мы рассматриваем как бога в том числе и войны (Ермаков, Гаврилов, 2009).

По-своему уникальна в этом смысле еще и припевка, бытовавшая вплоть до 1950–60-х годов в Московской и Смоленской областях. В ней, собственно, все сказано:

«Скоро, скоро Троица, зеленый лист раскроется. Скоро миленький приедет, сердце успокоится».

Обрядовый минимум Красной горки:

– встреча окончательно пришедшей весны, почитание весеннего животворного Солнца путем зажигания костров, огненных потех и т. д.;

– поминальные действа (посещение кладбищ на Радоницу);

– заклинательные действия на обеспечение хорошего урожая предстоящим летом (приветствия первому весеннему дождю, другие ритуалы, в том числе эротического или даже оргиастического характера, игры, украшение майского дерева);

– почитание Мирового древа в образе майского дерева;

– обрядовые застолья, в которых важное место отводится пище с солнечной и производящей символикой (крашеные яйца, блины, поминальная кутья на Радоницу).

В самом деле, можно допустить и связь Красной горки (праздника, по обрядовости по большей части жен ского) с празднованием Ярилок, которые в более позднее время приходятся на последнюю неделю апреля. Как уже было сказано только что, Ярила – воплощение производительной силы (яри), близкий западнославянскому Яровиту и римскому Марсу, который на деле был в первую очередь богом плодородия и молодости. Сегодня Ярилу часто считают богом весеннего солнца, что неверно (Гаврилов, Ермаков, 2009).

Красная горка/Радуница – праздник-загад, возможно, многое взявший и от древней земледельческой новогодней обрядности. В современном варианте Масленицы ее осталось не так уж много, разве что гадания да волочебные песни. Но гадания и избавление от старых вещей приняты в Европе и отчасти у восточных славян и в эти дни…

Мифологема праздника, возможно, связана с ожиданием невестой своего жениха (молодого супруга?). Не случайно после Красной горки обычай допускал устраивать свадьбы, невзирая на насыщенную повседневными заботами жизнь земледельца. Мир «твердо встал» на путь возрождения, все только-только начинается. Ярила недавно пришел (родился), а девушки встретили весну, то есть время, после которого непременно придет плодородное лето. Ворожба на женихов, их призывание, заклинание составляло существенную часть известных по этнографии женских обрядов Красной горки. Событие связано с весенним подъемом жизненной силы. Возможно, что древнейший миф был связан с драконоборческим мотивом, с победой сил жизни над силами разрушения…

«Радуницу справляют на горе. Сюда, как на общее кладбище, сходятся поминать усопших, гулять с родными и знакомыми и пировать за упокой родителей, чем бог послал» (П. Шейн).

Радоница – день почитания усопших, первоначально призванный обеспечить приход душ предков, которые обеспечивают плодородие полям, садам, огородам. В этот день (позднее ставший отмечаться на второй день Фоминой недели – первой недели после Пасхи) принято было непременно посещать кладбища, приводить в порядок могилы, устраивать на них обрядовые застолья для «родителей». Посещение кладбищ сопровождалось раздачей милостыни в виде праздничной пищи. Часть еды полагалось непременно оставлять на могилах для птиц, которые выступали как воплощения душ предков. Осмелимся думать, что и раздача милостыни является не чем иным, как своеобразным вариантом жертвы, обрядового кормления пришельцев из Иного мира – подобно тому, как то происходит на Коляду и Масленицу.

Начало мая символически соответствует первой лунной четверти, утру, переходу человека в стадию полового созревания.

Праздник во имя Троицы введен в церковный обиход в начале XV в. преподобным Сергием Радонежским. Исследователи единодушны в своем мнении о дохристианском характере праздника. Проходит он на протяжении недели и включает в себя множество разнообразных действий, нацеленных в первую очередь на почитание живой природы и обеспечение урожая.

Семик можно рассматривать как преддверие Купалы, однако это единственный крупный праздник годового цикла, который «не вписывается» четко в солнечный год. Однако в нем при всем радостном характере действа очень четко выражена поминальная обрядность, имеющая любопытную особенность: в этот день принято поминать всех усопших, в том числе и тех, которые умерли неправильной (с точки зрения обычая) смертью, даже самоубийц. Поминальный день семиковой недели тесно связан и с образом русалок, в котором одни склонны видеть воплощения духов природы, а другие – души предков. На деле, в представлениях славян такой разницы, возможно, не было вовсе.

Процессия с «русалкой» в Семик (Воронежская губ., Острожский уезд, с. Оськино, 1926) (Энциклопедия «Русский праздник», 2001)

Русалии – игры в честь русалок – тесно переплетаются с ярилками и похоронами Ярилы. Можно даже предположить их генетическое родство, если считать русалок существами женского пола, тогда как Ярило, несомненно, воплощение мужественности. Вообще троицко-семицкая обрядность и сложности ее истолкования подробно рассмотрены в работе участника Общества «Северный ветер» А. С. Бойко (Бойко, 2008, с. 90–117).

Пляска под жалейку около «русалки» в Семик (Воронежская губ., Острожский уезд, с. Оськино, 1926) (Энциклопедия «Русский праздник», 2001)

Итак, обрядовый минимум Семика:

– обережные действия, направленные на обеспечение урожая (требы полям, воде, лесу, причем по обычаю – в выраженной сексуально-эротической форме);

– почитание растительности и сил природы, проводы весны и встреча собственно лета;

– почитание предков, причем и тех душ усопших, от которых можно ожидать неприятностей и вреда (заложные покойники).

Полагаем, что в современном виде Семик представляет собой сложное переплетение не одного, а целого ряда праздников, причем как христианских, так и языческих. В нем к настоящему времени органично переплелись окказиональные обряды встречи/проводов весны и встречи лета (сроки которых зависели от местных условий, если даже не от года), подготовка к празднованию Купалы и поминальная обрядность, целью которой было почитание душ предков.

Пляска женщин на Зеленые святки (фото начала XX века)

Кроме того, Троица и Духов день были последним сроком, когда запрещались любые действия, которые могли бы потревожить или как-то оскорбить мать-землю: нельзя было вбивать колья, бить по земле палкой, браниться, а тем более «материться». Среди областных поверий были и такие, согласно которым считалось, что в Семик отмечает именины сама Пресвятая Богородица, которая заменила образ Матери Сырой Земли. Не случайно вслед за Семиком наступали три великих дня, когда люди чествовали три великих силы: воду, землю, лес, которые также почитались именинниками.

Образ языческих корней Троица предстает и в следующем тексте:

«III. 1. (1093 г.) …Как и раньше, в годы своей молодости, Бржетислав возлагал все свои надежды на покровительство божье, так и теперь, в самом начале своего княжения, он радел о христианской религии. Он изгнал из своего королевства всех вещунов, волшебников и прорицателей, а также во многих местах выкорчевал и предал огню рощи, почтившиеся священными простым народом. Он объявил войну против суеверных обрядов, которые соблюдались крестьянами, еще полуязычниками, по вторникам или средам на троицыной неделе, когда они, убивая животных у источников, приносили их в жертву злым духам. Он запретил погребения, совершаемые ими в лесу или в поле, и игры, которые, согласно языческому обычаю, они устраивали на перекрестках улиц и распутьях дорог, как бы для заклинания духов, и нечестивые шутки над мертвыми, когда, тщетно стараясь вызвать души [усопших], они надевали на лицо маски и пировали. Добрый князь [Бржетислав] уничтожил все эти гадкие обычаи и святотатственные затеи, дабы впредь им не было места в божьем народе. Так как князь чистосердечно и глубоко почитал единого и истинного бога, то и сам был угоден всем, исповедующим бога. Бржетислав замечательным князем был, как вождя его каждый воин любил; когда с оружьем решалось дело, он в бой, как рыцарь, бросался смело. Всякий раз, как он вторгался в Польшу, он возвращался оттуда с большой победой. В лето от рождества Христова 1093, своего же княжения первое, своими частыми вторжениями он настолько опустошил Польшу, что по эту сторону реки Одры, от града Речен до града Глотова, не осталось ни одного жителя.» (Козьма Пражский, 1962.)»

Троицкая суббота. Поминание «родителей». Ленинградская обл., Лодейнопольский р-н (1927) (Энциклопедия «Русский праздник», 2001)

Обрядовая кухня Семика включает крашеные в зеленый и желтый цвет яйца (в отличие от весенних красных), яичница, хлеб, масло, питейные меды, брага, буза (напиток из гречневой муки, своего рода молодое пиво), караваи, сдобники, драчену и яичню, сочники и сырники. Особенность Семика – требование обычая делать все это вскладчину, а пиршество устраивать в поле или лесу.

Семик и семицкая обрядность – повод обратить внимание читателей на обстоятельство, о котором в этнографии (прежде всего в популярных изданиях) говорится крайне мало. Языческая обрядность прошлого весьма откровенна. Мы склонны разделять точку зрения тех исследователей, которые полагают, что ненормативная лексика, ныне ставшая грубой руганью и в таком виде заполонившая речь множества людей, некогда относилась к запретным словам, обрядовым и имела свойства оберега. Только «не-время», «иное время» (то есть праздник), когда поведение людей должно было нарушать правила повседневного бытия, позволяло преступить запреты. Народный обычай вообще крайне сексуален, многие вполне обыденные обрядовые действа по нынешним меркам не просто грубы, а совершенно непристойны. Это причина того, что о них сегодня очень умалчивают, искажая историческую действительность. Но вопрос не в «сексе», а в отношении к нему. Все древние народы, жившие обычаем, руководствовались иными мерилами нравственности, нормами поведения и моралью, нежели мы привыкли думать и примерять на себя. Кроме того, разврата в современном понимании в народном обычае не было и быть никогда не могло. И не стоит идеализировать прошлое в духе дворян-романтиков, которые творили в мечтаниях облик «мирных и кротких богомольных пейзан». Таких нигде и никогда не существовало, кроме как в воображении фантазеров.

«Озорное» содержание служит прекрасной иллюстрацией к тому, как народ в действительности относился к «пикантным» темам. Они были не свидетельством разнузданности нравов, а звучали именно в обрядовых условиях, когда поведение людей, игры, танцы, песни носили ритуальный характер и не могли звучать в иных условиях. Языческое же мировосприятие, обусловленное необходимостью обеспечить урожай и продолжение рода, просто не могло обойти «эти» вопросы стороной. Нецензурные выражения допускались к использованию опять же в магических целях, а не в повседневном быту, да и не лучше ли честно говорить со своими детьми о вопросах пола и деторождения, чем фарисействовать, взращивая неполноценных людей?

Праздник летнего солнцеворота, Купалу (на Русском Севере также встречается название «Ярилин день», но там Ярилу перед действом не хоронят), широко отмечали все обитатели

Купальские игры. Реконструкция НИО «Северный ветер» (июнь 2008). Фото Д. Гаврилова

Европы, да что там – северного полушария вообще.

У всех европейских народов составные части обрядового действа были весьма сходными. Это указывает на очень древнюю основу праздника. К таким общим чертам можно отнести его отмечание на протяжении всей ночи, возжигание костров, песни и пляски вокруг них, прыжки через костры, ритуальные омовения, сбор трав для целительско-колдовских целей или плетения венков.

День летнего солнцеворота – апофеоз торжества света в северном полушарии. Короткое европейское лето достигает наивысшей точки. День наиболее долог, а ночь совсем коротка: Купалинка, ночь маленька,

Не выспалася деванька

(белорусская народная песня).

Летний солнцеворот – пора расцвета производительных сил Природы, впереди – созревание и диких «даров природы», и взращиваемых земледельцами плодов, зерновых. Время приближения жатвы.

Для язычника древности наступало время, от которого зависит будущее его и его рода. Развитие производительных сил не позволяло создавать большие запасы еды, по этому в купальской обрядности значительное место отведено обережным действиям. Козни недругов рода людского пресекались совершением множества охранительных обрядов.

Обобщение обильных восточнославянских этнографических сборов касательно Купалы позволяет выделить ряд характерных древнейших обрядовых черт праздника:

– почитание растительности в виде собирания трав и плетения венков, а также в виде изготовления обрядового дерева (которое впоследствии уничтожается или сжигается)[22], вождение хороводов вокруг него;

– почитание предков (сюда, возможно, следует отнести и изготовление куклы из соломы или трав, а также ее обрядовые похороны);

– почитание Солнца в его наивысшей плодородной силе (складывание и разведение купальского костра, разведение нового огня древнейшим способом трения, возжигание огней под деревьями, катание солнечного колеса и т. п.);

– обережные действия, направленные на обеспечение хорошего урожая, общее оздоровление участников праздника и сохранение плодородия в целом (прыжки через костер, хороводы вокруг костра, песни и пляски, «гоняние» ведьм, заговоры скоты и посевов, обрядово-эротические действия, обход дворов с целью их магической защиты, гадания на урожай и супружество);

– ритуальные пиры, которые также можно рассматривать как своего рода жертвоприношения богам и духам предков; при этом символизм купальской обрядовой кухни указывает на почитание Солнца, поминальную обрядность и обеспечение хорошего урожая.

Мифологему праздника исследователи понимают достаточно противоречиво. Общепризнано, что в основе праздничного предания лежит мотив кровосмесительного брака между братом (огнем) и сестрой (водой). Он весьма архаичен и восходит к далеким праславянским векам. Надо полагать, славяне (как и большинство других древних народов) прекрасно понимали, что кровосмешение, понятое буквально, влечет за собою вполне определенные биологические по следствия для рода. Следовательно, перед нами, скорее всего, образ – образ поэтический, драматичный, который никоим образом не следует истолковывать «по букве» предания, но только по «духу».

Для понимания «духа» праздника следует вспомнить, что символом Купалы во многих областях обитания восточных славян служит иван-да-марья. Этот своеобразный по облику цветок с желтыми соцветиями и фиолетовыми листьями (их тоже считали цветами) действительно распускается незадолго до летнего солнцеворота и, по одной из версий предания, вырос на могиле сестры-соблазнительницы, убитой собственным братом.

Добывание живого огня (старинный рисунок). Обычно считают, что это делали только на Купалу, но это неверно. Огонь принято было обновлять едва ли не на все главнейшие праздники. Так, в Западной Европе такое же действо проходило на Бельтайн (вся праздничная обрядность которого очень напоминает обрядность Купалы)

Однако Н. Пенник усматривает в праздновании дня летнего солнцеворота ритуальную и смерть Бальдра, в скандинавской традиции – бога солнечного света, часть земледельческой мистерии (что, если подумать, не лишено глубокого смысла).

«Страшные истории» могут появиться по двум причинам. Первое, что приходит на ум – своеобразная защита «от обратного». Дескать, недобрые силы услышат страшные легенды и соответствующие им песни, решат, что у людей и так все очень плохо, хуже некуда, и откажутся от стремления навредить больше. Нечто подобное мы наблюдаем в свадебной обрядности, мотивы которой, как уже было сказано, присутствуют в Купале.

Вторая точка зрения связана с идеей космического перелома, который происходит в эти дни. Солнце проходит свой годовой максимум, поднимается к наивысшей точки на небесной сфере. После этого земное тепло постепенно начинает сходить на нет и ослабевать. Лето устремляется к завершению. Мир повернулся к зиме.

Похожие представления прослеживаются у других индоевропейских народов. Этот праздник, именуемый у литовцев Rasa[23], у друидов Alban Hefi n, у англосаксов Lita[24] (позднее Quoterday), у германцев Sonnenwende, у шведов Midsommar, связывают со свадьбой и переломом года.

Как стремление избежать наступления грядущей зимы и уберечься себя и урожай можно рассмотреть и обычай сжигать чучело Мары (Марены, Марьи, Костромы) – одно из воплощений смерти.

В целях оберегания посевов, огородов, скота от порчи совершали специальные обходы полей, втыкали среди посевов ветви осины, крапиву, лопухи, горькую (серебристую) полынь. Те же растения развешивали в коровниках и хлебах. Имеются сведения о том, что для умножения поголовья скота через огонь до восхода Солнца старались пронести медвежью голову, которую потом устанавливали посреди двора. Эти сведения явно отсылают к Велесу и (косвенным, правда, образом) указывают на то, что в купальскую пору могли почитать многих или всех богов – в зависимости от необходимости и потребности.

Впрочем, почитание «скотьего бога» именно в такой форме может быть связано и с остатками древнейших охотничьих культов. Напомним, что в это время начала наибольшего подъема жизненных сил природы именно медведь (среди прочих священных животных Европы) пребывает в состоянии гона. Гон начинается в мае, а заканчивается к июлю, когда медведицы уже беременеют. Гон идет и у куньих. Представители этого семейства, как известно, содержались на Руси и вообще в Европе в домах вместо кошек (появившихся здесь позднее). Таких животных наделяли способностью принадлежать Тому и Этому миру единовременно, что вновь возвращает нас к Велесу и особым качествам праздничных дней в народной традиции (см. выше). Заметим также, что шкурки куньих служили в древности денежными средствами.

Обрядовая кухня купальских праздников включает в себя совместно («в складчину», «на братчину») приобретенную или выращенную совместными свинину, баранину, которых готовят разными способами, а также блины, каши из смеси разных круп (зерен), яйца или яичницу.

То, что уверенно реконструируется применительно к этому празднику на основе многочисленных собраний народных обычаев, видимо, не очень понравится множеству со временных последователей природной веры. Ныне устоялось представление о Перуне как о боге-воителе, эдаком «качке-экстремисте», который призван царствовать надо всеми и изображается непременно в облике воина, с оружием и доспехами в руках. На такое представление весьма повлияли талантливая, но содержащая множество исторических неточностей книга В. Иванова «Русь изначальная», а также современные романтически-фэнтезийные сочинения. Да, Перун – громовник, он бог–покровитель власти… Вот только власть – это не только, вернее, не столько воинство. М. Л. Серяков (2005) убедительно показал роль Перуна как хранителя небесных вод и Вселенского закона. Перун – бог-судия, блюститель справедливости, в том числе и высшей. По большому счету, если он и покровительствует каким-то силовым структурам, то, скорее, службам безопасности и внутренних дел, а не армии. Для славян же Перун – оберегатель посевов. Библейский Илья-пророк, который, как известно, воспринял много качеств Перуна, почитался крестьянами «блюстителем за уборкою хлеба» (Померанцева, 1975, с. 127–130).

Вот почему довольно странно читать о современных реконструкциях весьма фантастических воинских игрищ. Это маловероятно и в рамках мифа, и исторически. В данном случае, перефразируя известное высказывание, «дружба дружбой, но правда – дороже»[25].

Чествования Перуна вроде бы связаны с тем, что, согласно древнему громовому мифу в реконструкции Иванова и Топорова он возвращает на небесные луга коров, украденных Велесом-Ящером. От этого-то и происходят дожди. В предшествующем нашем исследовании (Гаврилов, Ермаков, 2009) мы показали сомнительность этой гипотезы, как и спорность отождествления Велеса и Ящера. Но, видимо, в силу особенностей нашего мышления, предполагающих непременное противоборство образов, являющих собою так называемые бинарные оппозиция, эта весьма спорная гипотеза заняла важной место в современной новодельной (не побоимся этого слова) мифологии Перунова дня.

Исторический же скепсис наш еще более очевиден: если Перун – бог воинов, почитаемый соответствующими действиями, это значит, что выделенные воины как таковые должны существовать очень давно. Но праздник весьма древний, более того, имеющий явные земледельческие признаки. О каких «выделенных» воинах в то время могла идти речь? Это представляется очень сомнительным. Каждый славянин-землепашец в случае военной угрозы становился воином, воины же в мирное время также занимались землепашеством, в лучшем случае ремеслом. Лето, страдная пора – о каких воинских праздниках может идти речь, когда в страду «день год кормит»? Нам могут возразить, что, мол, ходили же дружины воевать Византию, что князь Святослав праздновал Перунов день, принося в жертву пленных. Однако естественны вопросы: какая доля населения Руси участвовала в походе и как много мы можем достоверно сказать о смысле и содержании той праздничной обрядности?

Мы вынуждены в лучшем случае признать двойственность Перунова дня, причем сельскохозяйственная составляющая праздника, скорее всего, была все же главенствующей. Перун здесь напоминает скорее бога – подателя благ, и с этой точки зрения праздник может быть сопоставлен скорее с близящимися праздниками урожая.

Возможно, по каким-то причинам такое наложение действительно произошло. Тогда разделение праздника на несколько составляющих и разница акцентов связана с установлением древнерусской государственности, что было дело отнюдь не мирным. Борьбу за признание Перуна верховным божеством начал князь Олег, который поклонялся Перуну, «богу нашему», и по сообщениям В. Н. Татищева при появлении в небе кометы (в июле 912 года) принес множество жертв. Впрочем, сегодня высказываются довольно здравые суждения о фальсификации сведений об обилии человеческих жертвоприношений Перуну, в том числе исследования о том, что история из «Повести временных лет» об убийстве по жребию варяга-христианина и его сына есть поздняя вставка.

Это не служит, конечно, основанием для отрицания факта бытования ритуальных убийств у славян-язычников. Но нужно помнить, что они, во-первых, не были зверствами. Во-вторых, отчасти могли быть добровольными и вытекали из мифологической картины мира, которая бытовала у разных народов мира. А вот отказались от такой практики славяне, видимо, довольно рано…

Восточнославянские праздники урожая и связанная с ними обрядность подверглась на протяжении веков значительным изменениям и во многом утрачена. Однако сохранившиеся материалы показывают глубокое их внутреннее родство с древнейшими праздниками других индоевропейцев. Как пишет тот же Е. А. Шервуд,

«1 августа праздновался день Лугнасада (Lugnasad – “собрание в честь Луга”, или, по другой версии, “брак Луга”). По поверью кельтов, Луг в этот день выступал как божество плодородия, раздающее свои богатства. Это праздник осени и сбора урожая. В Галлии в период римского господства его заменили на Собрание галлов (Concilium Galliarum) в Лионе, на котором прославлялся не бог Луг, а император» (Шервуд, 1993).

Жатвенный венок – элемент обряда «дожинки». Чехия, 1981 год (по: Staňkova J. Lidové uměni z Čech, Moravy a Slezska. – Praha, 1987. – s. 8)

Постановка столпа Даждьбогу (современная реконструкция). Московская область, 2004 год

Первые праздники урожая, восточных у славян, в позднее время отмечавшиеся на протяжении всего августа, приходятся на начало переходной поры. Короткое северное лето заканчивается. Август и в средней полосе России уже приносит обычно холодные ночи (а порою и заморозки). 1 августа – день, равноудаленный от Купалы (летнего солнцеворота) и от Осенин (осеннее равноденствие). Начинается краткий период не только интенсивного труда, но и богатой, сытой жизни.

Как уже было сказано, этнографические свидетельства заставляют думать, что значительная часть изначальных праведных обычаев «размазалась», распространившись на ближайшие значимые даты календаря.

При этом, однако, отчетливо прослеживаются две важных составляющих обрядности «Макового» или «Мокрого» Спаса (и в целом всей группы праздников):

– обережные действия, связанные с защитой животных, людей и урожая от порчи, потравы и т. п. Обычно они выражаются в ритуальном купании или обливании водой домашнего скота и участников праздника. Возможно, в подобном обычае стоит видеть и такой смысл: вот, мы уже намокли, а потому хватит нас поливать дождями. Подобное рассуждение, основанное на превентивной магии подобия, вполне укладывается в рамки традиционного мировосприятия;

– благодарность богам и природе за уже созревшие плоды (например, зерновые). Заклинание предстоящего еще сбора урожая, чтобы он не погиб и был обилен.

«Борода» – последние колосья, оставленные в поле после окончания жатвы. Подлясье, Польша, 1962 год (по: Friś-Pietraszkowa E., Kunczyńska-Iracka F., Pokropek V. Sztuka ludowa w Polsce. – Warszawa, 1988)

Праздник Луга праздновали не менее недели. Тесные контакты праславян и ранних славян с кельтами (Западная Европа, современная территория Беларуси и Украины (т. н. зарубинецкая культура)) и сравнение ряда обычаев позволяют провести немало параллелей в праздничной обрядности этих народов.

Полное отождествление Меркурия и Луга вызывает естественное сомнение. Меркурий выполняет задачи посредника между мирами и проводника душ в царство мертвых, при этом покровительствуя и волшебным искусствам. Одновременно Меркурий – это еще и Трикстер, и если он как-то способствует урожайности (в смысле плодородия Земли), то потому лишь, что вхож в Нижний мир. А вот Луг, будучи «искусным во многих ремеслах» и «искусной рукой», обладает скорее функциями культурного героя и Бога света (Кельты…, 2000).

C Меркурием некоего бога галлов сравнивает и Цезарь (но, быть может, речь идет как раз о Тевтате или Цернунне):

«Из богов они больше всего почитают Меркурия. Он имеет больше, чем все другие боги, изображений; его считают изобретателем всех искусств, он же признается указывателем дорог и проводником в путешествиях; думают также, что он очень содействует наживе денег и торговым делам. Вслед за ним они почитают Аполлона, Марса, Юпитера и Миневру, об этих божествах они имеют приблизительно такие же представления, как остальные народы» (Цезарь, Записки о Галльской войне).

В греческой мифологии предшественник Меркурия носил имя Гермеса (Эрмия) и его функции как владельца волшебных искусств и ремесел, да и вообще бога магии, дублировал бог Аполлон. Вместе с тем Аполлон выступал преимущественно как Бог Света, культурный герой, а не трикстер (Гаврилов, 2001, с. 18–23; Гаврилов, 2006б).

В мифологии восточных славян богом солнечного Света выступает Даждьбог, который в период двоеверия мог получить имя Спаса и чей праздник как раз и приходится на первую половину августа в качестве Медового и Яблочного Спасов.

Действительно, если мы возьмем приметы народного календаря с разбегом в две недели, то увидим (даты приведены по новому стилю):

1 августа. Макринин день. Макриды. Смотри осень по Макридам. Макрида мокра – и осень мокра, суха – и осень такая же. Летние работы кончаются, осенние начинаются. «Макрида снаряжает осень, а Анна (7 августа) – зиму». День Макриды считается важным и для будущего года: «Коли на Макрины дождь, на следующий год уродится рожь».

2 августа (в понимании язычника 20 июля – Перунов день, праздник громовержца, покровителя справедливости). Илья Пророк. Ильин день. На Илью до обеда лето, после обеда осень. Примечают: если в Ильин день сухо, то шесть недель будет сухо, если в этот день дождь, идти ему шесть недель. Перестают купаться в реке. С Ильина дня идет поворот на осень, хотя лето со своей жарой еще простоит долго. Заканчивается сенокос, начинается жатва (места заканчивается ее первый этап).

2 августа. Мария Магдалина. «Коли на Марью сильные росы – льны будут серы и косы». «На Марию вынимают цветочные луковицы». Есть у этого дня и еще одно название – Мария Ягодница (в лесах и огородах об эту пору вовсю идет сбор черной и красной смородины, черники).

6 августа. Борис и Глеб летние. «Борис и Глеб – поспел хлеб».

7 августа. Анна-холодница, зимоуказательница. Если утренник холодный, то и зима холодна. Какова погода до обеда, такова зима до декабря, какова погода после обеда – такова зима после декабря.

9 августа. Пантелеймон-целитель. Пантелеймон Зажнивный, пора предосеннего сбора лекарственных трав. Никола Кочанский – вилки в кочан завиваются.

11 августа. Калинник. Крестьяне в северных губерниях говорили: «Пронеси, Господи, Калинника мороком (туманом), а не морозом». Мрачное туманное время неблагоприятно для пчел. Пасечники замечают: «В мороки пчеле ходу нет».

12 августа. День Силы и Силуяна. Лучший срок сева озимых – рожь, посеянная на Силу и Силуяна, родится сильно. «Святой Сила прибавит мужику силы». «На Силу бессильный богатырем живет (от сытной пищи, нового хлеба)».

13 августа. Евдоким. Евдокимово заговенье перед Успенским постом, про который народ говорит: «Успенский пост не голодный». В эту пору всего много: хлеба нового, овощей, плодов, ягод.

14 августа (что, с учетом разницы между григорианским и юлианским стилями календаря, и соответствует 1 августа, ведь Купала – это 22– 24 июня, а вовсе не Иван Купала 5–7 июля!) – Первый Спас.

Пришло время проводов нашего короткого северного лета.

На Медовый Спас заламывают (подрезают) соты.

Отцветают розы, падают хорошие росы.

Начинается отлет в теплые края ласточек и стрижей.

«На первый Спас и нищий медику попробует» – ибо наделять просивших подаяния в этот день следовало именно медом. «Ласточки отлетают в три Спаса (14, 19 и 29 августа)». «Первый Спас Медовый, второй Яблочный, третий Спожинки».

Первый Спас – «Мокрый», «Медовый» или Спас-Маковей, по «странному» созвучию совпадающий в православном церковном календаре с днем памяти тезоименных мучеников. Русское название праздника («Спас») по церковному же преданию восходит якобы к событиям 1164 г., когда воинов князя Андрея Боголюбского благословили иконой Спасителя перед битвой с волжскими булгарами… Но нельзя забывать, что это время было и временем интенсивной насильственной христианизации Руси. Вполне можно допустить подгонку фактов и дат, а также толкование событий в «правильном» смысле.

Даждьбог упомянут среди основных богов киевского пантеона княза Владимира (в крещ. Василия):

«И нача кн(я)жити Володимеръ в Кыеве единь, и постави кумиръ на холмъ внъ двора теремнаго: Перуна древяна, а глава ему серебряна, а усъ золоть, и Хорса, и Дажеб(о)га, и Стрибога, и Семарьгла, и Мокошь. И жряху имъ, наричюще а богы, и привожаху сыны своа и дщери и жряху бесом, и оскверняху землю требами своими. И осквернися кровьми земля Руская и холмъ той» (Радзивиловский летописец). Самое памятное упоминание его имени связано с эпическим «Словом о полку Игореве…» (1185 г.):

«Тогда при Олзе Гориславличи сеяшется и растяшеть усобицами, погибашеть жизнь Даждьбожа внука, в княжих крамолах веци человекомь скратишась».

«Въстала обида в силах Даждьбожа внука, вступила девою на землю Трояню, въсплескала лебедиными крылы на синем море у Дону: плещучи, упуди жирня времена». Здесь наследниками Даждьбога выступают некие князья, а власть у восточных славян традиционно отождествляется с красным солнцем.

Ранее же в Ипатьевскую летопись вставлен отрывок из славянского перевода «Хроники» Иоанна Малалы, в котором упоминается тот же Даждьбог, как сын Сварога-Гефеста, сопоставляемый с богом солнца Гелиосом:

(В год 6622 (1114)). «…И после потопа и после разделения языков «начал царствовать сначала Местром, из рода Хама, после него Иеремия [т. е. Гермес. – Авт.], затем Феост [т. е. Гефест. – Авт.], которого и Сварогом называли египтяне. В царствование этого Феоста, в Египте упали клещи с неба, и начали люди ковать оружие, а до того палицами и камнями бились. Тот же Феоста закон издал о том, чтобы женщины выходили замуж за одного мужчину и вели воздержный образ жизни, а кто впадет в прелюбодеяние, тех казнить повелел. Потому и прозвали его бог Сварог»… «Прежде же женщины сходились с кем хотели, точно скот. Когда женщина рожала ребенка, она отдавала его тому, кто ей был люб: “Это твое дитя”, и тот устраивал праздник, и брал себе ребенка. Феоста же этот обычай уничтожил и постановил одному мужчине одну жену иметь и жене за одного мужа выходить; если же кто преступит этот закон, да ввергнут его в печь огненную»… «Того ради прозвали его Сварогом, и чтили его египтяне. И после него царствовал сын его, по имени Солнце, которого называют Даждьбогом, 7470 дней, что составляет двадцать лунных лет с половиной. Не умели ведь египтяне иначе считать: одни по луне считали, а другие <… > днями годы считали; число двенадцать месяцев узнали потом, когда начали люди дань давать царям. Солнце царь, сын Сварогов, то есть Даждьбог, был сильным мужем; услышав от кого-то о некоей богатой и знатной египтянке и о некоем человеке, восхотевшем сойтись с нею, искал ее, желая захватить ее (на месте преступления) и не желая отца своего закон нарушить, Сварога. Взяв с собою мужей нескольких своих, зная час, в который она прелюбодействует, ночью в отсутствие мужа застиг ее лежащею с другим мужчиною, которого сама облюбовала. Он схватил ее, подверг пытке и послал водить ее по земле египетской на позор, а того прелюбодея обезглавил. И настало непорочное житье по всей земле Египетской, и все восхваляли его. <…> Но мы не будем продолжать рассказ, но скажем вместе с Давыдом: “Все, что пожелал, сотворил Господь на небе и на земле, в море, во всех безднах, подымая облака от краев земли”» (ПСРЛ, т. II).

Нет сомнений в том, что Даждьбог – это Свет-Сварожич. Для сравнения заметим, что Цицерон в своих сочинениях называет отцом лучезарного Аполлона бога Вулкана, то есть греческого Гефеста. Речь, конечно, идет об Аполлоне Таргелии (прародителе скифов-сколотов), а не об Аполлоне Гиперборейском (Свентовите или Белобоге в западнославян ском миропонимании).

В поучениях против язычества находим жалобу, что в народе-де «кумирьскую жертву ядять… верують Стрибога, Даждьбога и Переплута, иже вертячеся ему пiють в розех» (Лет. рус. лит. 99, 108-9). Кроме того, «в украинской народной песне с Волыни Дажьбог высылает соловушку замыкать зиму и отмыкать лето» (там же, с. 208-209). Здесь же обнаруживается и мотив чрезмерного жара – пожар, спаливший деток-птенцов. Возможно, первоначально он связывался с Солнцем-Даждьбогом (ср. в плаче Ярославны: «Светлое и тресветлое солнце!… Чему, господине, простре горячюю свою лучю на лады вои… »).

Это тем более не лишено смысла, что, согласно Фасмеру, русское «жгу» восходит к праславянскому *ћego из *gego родственно лит. degù, dègti – «жечь», лтш. degu, degt – «гореть», др.-инд. dáhati – «горит, сжигает», авест. dažaiti, алб. djek «сжигаю», аор. dogja, бретон. devi – «сжигать» и др. Сюда же относят лит. dгgas – «жар, зной, жатва», dãgas «пожар», daga – «жатва», гот. dags – «день».

Итак, в первые дни августа бога жатвы проходили чествования щедрого, дающего блага и урожаи Даждьбога!

Даждьбог был божеством общесвосточнославянским, в пользу чего свидетельствуют как упомянутые украинские песни, так и севернорусские пословицы и поговорки: «Покучись Дажьбогу, управит понемногу», «Полно тосковать, Дажьбог все минет» (Русская мифология, 2005).

В восточнославянской традиции праздника много внимания уделено меду – его сбор ранее начинался сразу после первых праздников урожая или перед ними, так что вполне естественно, что именно мед дал имя этому дню, Медовому Спасу.

Еще средневековый арабский автор Ибн-Русте в труде «ал А’лакан-нафиса» писал о славянах рубежа I и II тысячелетий: «Их хмельной напиток из меда…»

Мед в сознании славян и их индоевропейских родственников вообще занимает особое место. Если поразмыслить еще и над тем, что мед и молоко, возможно, единственные вещи в мире, изначально предназначенные собственно для употребления в пищу, то такое отношение вполне понятно. Кроме того, мед издревле сопоставляется с творчеством, поэтическим состоянием.

Дожиночный сноп. Ленин градская обл. Лодейнопольский район, д. Шокш озеро (1927) (Энциклопедия «Русский праздник». – СПб., 2001)

В «Языке поэзии» повествуется о чудодейственном напитке, приводящем дух в движение. Он изготовлен из крови мудрейшего во всем Мидгарде человека по имени Квасир. Рожденный из слюны примирившихся асов и ванов, Квасир был подло убит двумя карлами. Когда смешали с его кровью мед, то «получилось медовое питье, да такое, что всякий, кто ни выпьет, станет скальдом или ученым». От этого поэзию часто называют кровью Квасира, а напиток – медом поэзии. Историю эту рассказывает ас Браги, отвечая на вопрос морского колдуна Эгира: «Откуда взялось то искусство, что зовется поэзией?» Согласно «Младшей Эдде» Снорри Стурлусона, действие происходит на пиру в Асгарде. В «Речах Высокого» сам Один вспоминает о том, как добывал он сей волшебный мед у великана Суттунга, скрывавшего Одрерир внутри скалы. «Младщая Эдда» устами Браги повест вует и об этом подвиге. «Мед Суттунга Один отдал асам и тем людям, которые умеют слагать стихи. Поэтому мы и зовем поэзию “добычей или находкой Одина”, его “питьем” и “даром”, либо “питьем асов”». Этот мед пьют асы затем на пиру у Эгира, где происходит знаменитая «перебранка Локи». Мед – пища богов. И люди, вкушая божественную пищу, в мифе приобретают силы, знания и умения бога.

Чего тебе надо? Зачем пытаешь?

Я знаю, Один,

где твой заложен

глаз – у Мимира

в чистом источнике

пьет мудрый Мимир

мед ежеутренне

с Одинова заклада».

Еще мне вещать?

Или хватит?

(«Прорицание вельвы», 28, Старшая Эдда, пер. В. Тихомирова)

140. Девять песен узнал я [Один]

от сына Бельторна,

Бестли отца,

меду отведал

великолепного,

что в Одрерир налит.

(«Речи Высокого», пер. А.Корсуна)

В свое время Д. А. Гаврилов предположил, что «во время мистерий Одина, жрец (волхв, эриль, кави…) принимал напиток типа сомы-хаомы-квасира-квасуры, приводящий в движение дух, этим он достигал раскрепощения сознания, которое необходимо для свершения магии» (Гаврилов, 2006а, с. 156–157.). Хмельные напитки пробуждали жизненные силы (Мимир поит своим великолепным медом Одина), раскрепощали сознание[26], а также, видимо, служили и заменой пролитой жертвенной крови.

141. Стал созревать я

и знания множить,

расти, процветая;

слово от слова

слово рождало;

дело от дела

дело рождало.

К напитку относились как к живому и награждали его всевозможными лестными эпитетами:

Химинбьерг – Небогорье —

осьмой двор, где Хеймдалль

известно, храмами правит;

в хоромине ухоженной

божий страж веселый

пьет свой добрый мед.

(«Речи Гримнира», 13, Старшая Эдда, пер. В. Тихомирова)

Сигурд принимает от пробужденной им валькирии рог полный меда («напиток памяти») (1–4, «Речи Сигрдривы», Старшая Эдда, пер. В. Тихомирова)

Дожиночный сноп в красном углу белорусской избы. Сноп или несжатую борозду оставляли на поле (иногда говоря «на бородку Велесу/Власу/Николе»), а потом во многих местах переносили в дом, где ставили в красный угол (экспозиция Музея народной архитектуры и быта Республики Беларусь). Фото С. Ермакова (2006)

Мед с незапамятных времен служил составляющей обрядовых треб (ср. рус. «кутья» – каша из цельных зерен на медовой основе) и способствовал установлению добрых отношений с навьим миром в течение всего года. Возможно, это связано с тем, что по поверьям славян, летучие насекомые (бабочки, пчелы) были связаны с миром предков, приходили оттуда весной, уходили в него осенью, а иногда и сами расценивались как воплощения этих душ.

Такая роль меда восходит, видимо, к поре индоевропейского единства. Еще Одиссей, согласно Гомеру, получает следующие указания, помогающие ему умилостивить тени сошедших в царство Аида:

…Выкопай яму, чтоб в локоть была шириной и длиною,

И на краю ее всем мертвецам соверши возлиянье —

Раньше медовым напитком, потом вином медосладким

И напоследок – водой…

(Одиссея, X, 517–521)

В «Метаморфозах» Апулея (V, 16–19) Психея для сошествия в царство Орка-Дита использует такую требу:

«18. Неподалеку отсюда находится Лакедемон, знаменитый город Ахайи; по соседству с ним отыщи Тенар, скрытый среди безлюдных мест. Там расщелина Дита, и через зияющие врата видна дорога непроходимая; лишь только ты ей доверишься и переступишь порог, как прямым путем достигнешь Оркова царства. Но только вступать в этот сумрак должна ты не с пустыми руками: в каждой держи по ячменной лепешке, замешенной на меду с вином, а во рту неси две монеты….

19. Когда, переправившись через реку, ты пройдешь немного дальше, увидишь старых ткачих, занятых тканьем; они попросят, чтобы ты приложила руку к их работе, но это не должно тебя касаться. Ведь все это и многое еще другое будет возникать по коварству Венеры, чтобы ты выпустила из рук хоть одну лепешку. Не думай, что потерять эти ячменные лепешки пустое, ничтожное дело: если одну хотя бы утратишь, снова света белого не увидишь».

Общность мифа о священном хмельном напитке для индоевропейцев отмечена давно. Скандинавский Одрерир стоит «в одном ряду с Хаомой древних иранцев (Авеста), Сомой и Сурой индийцев (Ригведа), амброзией и нектаром греков, и, наконец, живой и мертвой водой славян». М. И. Стеблин-Каменский указывает:

«В основе этого мотива лежит распространенный у первобытных народов способ приготовления растительного напитка при помощи забродившей слюны. Квасир – слово того же корня, что и русское “квас”» (Младшая Эдда).

Как отмечал А. Е. Наговицын, мед считался очистительным средством, способным изгнать злых духов, а укус пчелы или муравья может излечить от паралича конечностей. Подобный сюжет широко распространен в фольклоре народов мира, и это понятно: лечебные свойства меда и лечение от онемения конечностей посредством пчелиного и муравьиного яда хорошо известны в народной медицине.

Связь с пчелой, способной оживлять, мы находим и в финно-карельском эпосе «Калевала», где герой Лемминкяйнен, убитый врагами из хтонического мира, воскрешается чудесным медом, принесенным пчелой с девятого неба от Верховного Бога Укко по просьбе матери героя (Калевала, 15). Пчела прилетает к Укко:

«Полетела в погреб к богу, к всемогущему в чуланы.

Там готовилося средство, там вываривались мази;

там в серебряных кувшинах, в золотых котлах богатых

посредине мед варился, по бокам помягче мази…»

«Эта мазь, какой ждала я; вот таинственное средство;

им сам бог великий мажет, утоляет боль создатель».

Дверь дома с изображением апотропейных знаков – меловых крестов после «крестового обряда» (респ. Беларусь, с. Осовая Малоритского р-на Брестской области). Фото О. А. Терновской (Полесский архив Института славяноведения РАН, Москва)

Стоглавый собор (1551 г.) отметил в том числе, что в народе были распространены обряды, связанные с приготовлением кваса, пива, вин: «Квас призывают и вкус услаждают и пьянство величают», подобно «древнему обычаю еллинские прелести, еллинскаго бога Диониса, пьянству учителя».

Естественно, следует указать на прямое смысловое и фонетическое сходство имени Браги и русского «брага»: «На том пиру я был, мед да брагу пил, по усам текло, а в рот не попало». Слово «бражники» означает не столько собутыльников, сколько людей, поющих за употреблением пьянящего напитка. И поэзия – мед скальдов, – конечно же, попадает в уши, а не в рот. Пить мед да брагу может также означать «слушать, раскрыв рот, героический рассказ», который в устах побывавшего на пиру или братчине станет затем сказкой (Гаврилов, 1997).

И, как бы то ни было,

«все, что является поэзией, вырастает в игре: в священной игре поклонения богам, в праздничной игре ухаживания, в боевой игре поединка с похвальбой, оскорблениями и насмешкой, в игре остроумия и находчивости» (Хейзинга, 1997, с. 127–128).

Традиции известен еще и третий Спас, «Ореховый» (конец августа по новому стилю). Возможно, его стоит считать смещенным вследствие Успенского поста или праздником окказиональным, посвященным окончанию уборки урожая, которая происходила в разных местах в разные сроки.

Кстати, тройственность праздников урожая присуща и западноевропейской традиции – с тою, правда, существенной разницей, что там третьим праздником урожая считают Самайн, когда заканчивалася уборка зерновых, а скот загоняли в стойла на зимовку. Оправдано ли в данном случае проведение каких-то параллелей – неизвестно.

Осенние праздники, изначально, надо думать, сочетавшие в себе чествования окончания уборки урожая и осеннего равноденствия, с течением столетий оказались «размыты» и разбросаны едва ли не в большей мере, нежели другие праздники годового круга. Сложно говорить о причинах такого положения дел. Возможно, она кроется в большом числе собственно церковных праздников об эту пору и счете церковного летосчисления с сентября, которое некогда усиленно вводилось на Руси.

Благодаря стараниям Гельмольда и Саксона Грамматика (XII в.) сохранились достаточно подробные описания празднования дня осеннего равноденствия в святилище Святовита на Арконе. Эти тексты достаточно хорошо известны, не будем их повторять. Многие сегодняшние последователи природной веры придерживаются при разработке урядов праздничных действ именно этих описаний.

Однако восточнославянская традиция весьма отличается от обычаев балтийских славян – по крайней мере, в данном случае (если судить по этнографии). Хотя очень похожие обряды и известны у восточных и части южных славян, они приходятся на начало нового года. Более того, до сих пор идут споры и о названии самого праздника. Дело в том, что перенос нового года сильно запутал и обряды, и песенное наследие. В названии этого раздела употреблены три наиболее распространенных имени осенних торжеств. Не настаивая ни на одном из них, мы оставляем выбор за читателями. Здесь же хотелось бы привести менее известные этнографические свидетельства об осенних праздниках и как-то упорядочить их…

Первые Осенины, они же третий (Ореховый) Спас, приходились на 1 сентября (ст. ст.). Это индиктион (церковное новолетие), Осенины, или день Семена Летопроводца (в средней полосе России). Как уже было отмечено, древнейшие следы праздника разбросаны, надо думать, потому еще, что чествование урожая может происходить в разные сроки и зависеть от широты местности.

В земледельческом календаре середину сентября называли «Осенинами» или «Оспожинками». В это время завершалась жатва, которая должна была обеспечить благосостояние на будущий год. Встреча осени отмечалась обновлением огня: старый огонь гасили и зажигали новый, который добывали ударами кремня. Есть предположение, что в языческой Руси возносили хвалу Осенине – воплощению благодатной осени, покровительнице плодородия, любви и брака. Осенину принято было встречать у воды: на берегах рек, озер. Участвовали в этом женщины. Жертвовали овсяный кисель (по сути, представляющий собою не что иное, как жидкую овсянку), овсяный же хлеб и т. п. Указывает ли использование овса, предшествовавшего в земледелии ржи и пшенице, на древность обряда, сказать сложно. Может быть… Старшая женщина стояла с овсяным караваем, возле нее пели обрядовые песни. Потом хлеб разламывали и раздавали участницам действа. Проходили подобные действа и позднее, собственно в день осеннего равноденствия. Также было принято песнями на убранном поле провожать заходящее Солнце.

Преимущественное участие в подобном обряде женщин можно истолковать и как знак близости завершения плодородной женской части года.

9 сентября. Праздник урожая, принято было чествовать Мать Землю за дарованный урожай.

Поскольку примерно в эту пору начинался сбор хмеля, который был чрезвычайно значимым священным растением: недаром Б. А. Рыбаков проводит удачную аналогию между хмелем и священным растением индоиранцев «”хома” (или сома), в котором, вероятно, следует видеть тот же хмель (древнерус. хъмель, лат. Humulus)»(Рыбаков, 1987), то на гуляньях звучат соответствующие игровые песни:

В середине второй декады сентября принято было избавляться от старых, отслуживших свое вещей, а также готовиться к осенним свадьбам, устраивать сговоры.

21 сентября. Вторые Осенины. По церковному календарю – Рождество Пресвятой Богородицы.

Некоторые этнологи полагают, что языческий образ плодородной матушки Осенины соединился со временем с образом Богородицы, посему обращались к ней: «Богородица Пречистая, избави от маеты, надсады, от других отведи, мое житие-бытие освети!» Именно день осеннего равноденствия считался днем окончания лета и собственно прихода осени.

Белорусы сохранили характерные названия праздника: Багач, Багатнік, Багатыр, Багатуха, Гаспожка багатая, Зельная, Другi святок, Спожка)…Собственно «богачом» называли в первую очередь лубок (род корзины) с зерном, в середину которого была вставлена свеча. Слово распространилось и на праздник. Зерно собирали с первого зажиночного снопа на каждом поле и собирали у жителей всей деревни. Свечку для Богача готовили, исполняя особые «дажынкавые» мелодии. Богач освящали, а после молебна лубок с зерном и зажженной свечой проносили по деревне. Сопровождали его все. Считалось, что он должен приносить общине, а особенно своему хранителю, удачу, достаток, здоровье. В месте хранения Богача устраивали щедрое ритуальное застолье. Богач стоял в красном углу под иконами целый год, фактически выступая в качест ве своеобразного домашнего идола, воплощения достатка и удачи.

В некоторых областях Белорусии Богач обносили вокруг стада. Это действие сопровождалось гаданиями: если после Малой Пречистой скотина спешит на поле очень рано, то и зима будет ранняя.

Этнографы указывают, что белорусы сохранили и древнейшие обычаи, проводя на Богач священнодействия в честь Даждьбога, для чего резали барана или овцу. Также делали в России. Жадничать при этом не дозволялось.

27 сентября. Третьи Осенины ныне увязаны с церковным праздником Воздвижения Честного Животворящего Креста Господня. По сути перед нами – завершение осенних праздников урожая, завершение недельных торжеств в честь окончания жатвы. «Воздвиженье – осень навстречу зиме двигает».

С астрономической точки зрения праздник тесно связан с Млечным путем и Мировым древом, которым он в некотором роде является. Невидимый значительную часть северного лета, Млечный путь удивительно ярок в августе (кто из нас не любовался звездными россыпями в это время года!), но окончательно ночные зори сходят на нет после осеннего равноденствия. Ночи становятся темными. Белорусские этнографы уверенно возводят народные праздники конца сентября именно к почитанию Мирового древа, принявшего после христианизации вид креста (Беларуская мiфалогiя, 2006). Впрочем, крест был таким символом и много ранее прихода сюда новой религии. Принято совершать так называемые «крестовые обряды», так как, по поверьям, крест в эти дни обладает особенной оберегающей Силой. Поскольку в преддверии зимы это обстоятельство было весьма важно, с древности дошли обычаи вырезать кресты из дерева, составлять их из веток рябины, наносить на стены закромов, амбаров, хлевов и т. п.

Таким образом, приведенные сведения позволяют предположить, что праздники Урожая (в пору осеннего равноденствия) могли длиться не один день, судя по их обрядовой насыщенности. Скорее всего, в древнейшие времена это событие отмечали на протяжении целой недели, как происходит на Масленицу и Коляду, а также происходило до недавнего времени на Купалу. Кануны этих важнейших празднеств солнечного года и попраздния, можно сказать, уже призваны вводить человека в особое, священное время и выводить из него, возвращая к будничной обыденности.

Выделим основные обрядовые черты праздников осеннего равноденствия:

– выражение благодарности богам верхнего мира (солнечным) и земным (нижнего мира, хтоническим?) за дарованный урожай (жертва Даждьбога, Велесова бородка на дожинки и т. п.);

– почитание плодов нового урожая;

– обережные действия общего и частного свойства, принятие магических защитных мер в преддверии зимней поры;

– проводы теплого плодородного времени года, олицетворяемого или Солнцем, или птицами и т. п., поминальные действия;

– обрядовые пиршества (общинные и частные) с использованием плодов нового урожая, проходящие по достаточно строгому ритуалу;

Со вторых Осенин хозяйственная деятельность переносилась с поля в огород или в дом: начинался сбор овощей (в ярославских, костромских и вологодских источниках сохранилось название «Лукова неделя», начиная с которой только и дозволялось употреблять в пищу лук нового урожая и торговать им).

Обрядовое застолье Осенин носит скорее семейный (общинный) характер. Лишь у белорусов чествование осеннего равноденствия сохраняет более архаичные черты. Принято было варить братчинное пиво, закалывать овцу (барана), которых обычно жарили. Из муки нового урожая пекли пироги с различными начинками.

Приготовление обрядовых блюд сопровождалось сложными ритуальными действиями обережно-очистительного свойства.

По народной традиции начинались капустницы, девичьи вечеринки, когда молодежь ходила из дома в дом рубить капусту. Длились эти вечеринки две недели. Это своего рода священнодействие: капуста считалась ритуальной пищей.

В качестве примера магического действия этого времени можно упомянуть наговор на пироги. Для него следует испечь двенадцать пирожков (или медовых пряников), завязать в чистую салфетку, пойти на перекресток безлюдной улицы или в лес (опять же в безлюдное место), положить пироги на землю, приговаривая при этом:

Считалось, что так можно избавиться от лихорадки (трясовицы) и других недомоганий.

Именно в эти дни, как принято думать, змеи и прочие гады вместе с птицами переселялись в мир Иной, в неведомую страну, называемую Ирий. Посему устраивали проводы их с наказом передать послание ушедшим в мир иной.

Согласно преданию, это последний день змеиной свободы: в светлое время суток змеи в последний раз греются на солнышке, а к вечеру все они (кроме ужей) должны уйти подальше от человеческого жилья и спрятаться в земляных норах до весны. В подмосковных селах и посадах верили, что уж охраняет человека от вредных (ядовитых) змей и вообще приносит пользу. Леший устраивает последний смотр перед зимой подвластным ему существам. В эти дни не рекомендуется ходить в лес.

Время третьей четверти Луны и человеческой зрелости, за которой уже начинается увядание. Близится вечер…

Конец октября и начало ноября – время перехода от осени к зиме. Это пора подведения итогов прожитого года, не случайно кельты отмечали знаменитый Samhain, с которого принято было начинать Новый год, в это время. Для восточных славян в силу иных погодных условий и других особенностей жизни это действительно начало долгой суровой зимы, которая продолжалась у нас куда дольше, чем на согретом Гольфстримом побережье Атлантики или Балтийского моря.

Холод побеждает, мир стремительно стареет, год приближается к своему концу. Приходит, по народному выражению, «тьма кромешная».

По западноевропейским представлениям наступает время Дикой Охоты. У восточных славян такое поверье практически не известно, хотя многим знакома, впрочем, книга белорусского писателя В. Короткевича «Дикая охота короля Стаха», основанная на белорусском позднесредневековом материале, а А. Н. Афанасьев изыскивает западнославянские соответствия (у лужичан) (Афанасьев, 1995, т. I).

Но на первое место выступает сначала Макошь, а затем Сварог. Из двенадцати посвященных ей пятниц десятая, октябрьская, приходившаяся на конец месяца, одна из самых почитаемых.

Также принято было гадать на погоду предстоящей зимой.

Празднования в честь Сварога, видимо, приходились на первую неделю ноября. Божественный кузнец сковывал льдом реки и обладал даром связывать людские судьбы. Продолжалось время свадеб. Не случайно цветом праздника считался красный, соответствующий в народной символике Верхнему миру.

Обрядность с этого времени и до Коляды носит преимущественно домашний характер. Даже коллективные действия проходят в дому или в общинной избе. Не в последнюю очередь это, конечно, следствие погодных условий, но стоит и сравнить его с западноевропейским поверьем о том, что в ночь Самайна и вообще в ночи разгула Дикой Охоты не следует покидать освещаемое огнем пространство.

Любопытно как вероятная память о древнейшей обрядности чествований Сварога описание ритуальной игры «Похороны Кузьмы–Демьяна» (записана в Городищенском уезде Пензенской губ.) и ряд других обычаев поздней осени:

Конь – животное, связанное с Солнцем, небом и Иным миром. Возможно, обряд неким образом перекликается с почитанием коня Свентовита в Арконе (тоже осенним).

На праздничную неделю приходился и поминальный праздник, известный белорусам как Осенние Дзяды. Сейчас он приходится на субботу, предшествующую 8 ноября (дню великомученика Дмитрия Солунского). С XIV века (согласно церковному преданию, так как обычай поминания введен якобы по предложению Сергия Радонежского) в эту субботу, наряду со всеобщим поминовением усопших предков, поминаются и все воины, павшие за Отечество.

Перечислим главные особенности праздничной обрядности (хотя именно об обрядах как таковых известно немного):

– чествование покровителей ремесел и рукоделия (Макошь, Сварог), прежде всего выполнением соответствующих работ, которое сопровождается просьба о научении им (ср. девичью молитву Кузьме и Демьяну «Научи меня, Господи, и прясть, и ткать, и узоры брать»);

– гадательно-предсказательные действия, связанные с замужеством (для девушек, ср. молитву: «Пятница-Парасковея, дай жениха поскорее!») и предстоящей зимой;

– снижение роли огня. Отсутствуют сведения о каких-либо обрядах, связанных с почитанием солнца. Возможно, приходит время поклоняться огню домашнему, который один только и может согреть в холодные дни. Отсюда и следующее обязательное действие, ведь огонь домашнего очага (печь связана с материнским чревом и Нижним миром) является посредником между живыми и мертвыми…

– особое внимание уделяется почитанию предков, которые специально в этот день выходят из Ирия, чтобы вновь уйти туда, появиться на краткое время Коляды и исчезнуть до весны;

– основное место в обрядности занимают ритуальные пиры, они достаточно разнообразны (надо думать, в них заложено стремление обеспечить плодородие на следующий год, хотя они основные магические усилия в этом смысле еще впереди); обрядовые пиршества в прошлом и вплоть до недавней поры носили коллективный братчинный характер. При этом собирали народ на братчину дети, крича под окнами: «Овин горит, пивом заливать!»

Традиционная обрядовая кухня:

– Макоши как покровительнице плодородия и женских умений приносили кашу из пшена нового урожая, которую следовало заправить свежим льняным маслом; возможно почитание пастухов-овцеводов в канун праздника (29 октября) также связано с Макошью, поскольку шерсть также прядут. Тогда обрядовая кухня включает в себя также брагу, молоко, пироги с овощной начинкой (капуста, морковь).

– Трапеза в честь Сварога носит выраженный коллективный, братчинный характер. Еду «для пира» собирали со всех домов. Отдельно могли проходить молодежные гулянья. Вообще возрастное разделение в этот праздник особенно заметно, Взрослые, молодежь и дети гуляли отдельно. Особенность стола – блюда из курятины, в том числе и из специально выращенных для этого птиц. Уместны и даже обязательны куриный суп с домашней лапшой и сдобный круглый пирог-курник, начиненный куриным мясом и яйцами.

Обрядовая маска из кожи, найденная при раскопках древнего Новгорода Великого (по А. В. Арциховскому)

– Поминальная трапеза Дедов, как и во всех прочих случаях, строго регламентирована, и в эту пору особенно обильна. В числе ритуальных блюд непременные кутья, кисель с сытою и молоком, блины, а также пироги, коржи, кныши, лепешки, каша, жаркое, яйца всмятку, калачи и сытники.

Это время, когда начинается последняя осьмушка года. Человек в таком возрасте уже стареет, да и Луна уже перевалила за третью четверть… Совсем немного остается до Главного Перехода…

В науке почти общепринято возводить слово «Коляда» к античным календам, равно как и само слово «календарь». Популистская (но не научная!) литература считает слово «Коляда» одним из имен Солнца, а «календарь» полагает «даром» Солнца-Коляды. Это было бы красивым предположением, если бы такие толкователи давали себе труд знакомиться с огромными пластами исторических документов и этнографических свидетельств, малая толика которых представлена ниже. Мы же полагаем, что критиковать подобный подход означает пустую трату сил и позволим высказать мысль, что все эти слова вполне могут восходить к единому древнему корню. В схожем направлении мыслил, заметим, и Б. А. Рыбаков:

Атрибуты колядных празднеств у белорусов: «Коза» и маска колядовщика (экспозиция Музея народной архитектуры и быта Республики Беларусь). Фото С. Ермакова (2007)

Впрочем, и в заимствовании названия праздника также нет ничего дурного.

Ряд обычаев отмечания Корочуна (самого короткого дня в году) и последующего зимнего солнцеворота в настоящее время сильно смещен. На это (как и на многое, многое другое) мало обращают внимание многие из тех, кто занимается реконструкцией дохристианской зимней обрядности, а зря! Зря потому, что в XVI– XVII вв. зимнее солнцестояние приходилось на 12 декабря, на день св. Спиридона-«солноворота». В итоге не менее важные, чем собственно колядные празднества, обычаи, предварявшие солнцеворот, «выпали», создавая ложный образ обрядового действа или приобрели странный оттенок в иных месяцесловах.

«Еврей». Обрядовая маска ряженого (по Staňkova J. Lidové uměni z Čech, Moravy a Slezska. – Praha, 1987. – s. 18)

Скажем, в Краснослободском уезде Пензенской губернии именно на Спиридона-поворота с появлением первых лучей Солнца по деревне с песнями и плясками начинали возить в телеге Коляду. Это была девушка, одетая во все белое. После этого в течение всего дня в знак того, что солнце «садится в телегу и направляет своих коней на летнюю дорогу», молодые люди катались на лошадях, а старики ходили друг к другу в гости. К ночи и до утра на берегу реки начинали жечь костры.

Важно отметить, что собственно к солнцевороту во многих местах России появляется уже не девушка, но «бабка Коляда», в которой можно усмотреть не столько символ отжившего свое года и Солнца, сколько воплощение души предков. Согласно славянским представлениям, они приходят в мир живых, спускаясь по Мировому древу. Именно их воплощают хорошо известные колядовщики.

«Девушка» и «бабка» Коляда заставляют с некоторым ехидством вспомнить тех радетелей исконно славянского благочестия, которые почитают своим долгом славить на солнцеворот «младенца Коляду» как народившееся новое Солнце. Солнце действительно рождается. И не только Солнце. Заново рождается весь мир. Он получает надежду на новую жизнь. Вот это-то и есть глубинная сущность праздника. Коляда – главный день перехода. Это акт творения. Все, что было до него и все, что будет происходить впоследствии, подчинено ему и от него же зависит, им определяется…

«Вифлеемская звезда», атрибут колядовщиков со множеством языческих символов (экспозиция Музея народной архитектуры и быта Республики Беларусь). Фото С. Ермакова (2007)

Вообще мифология зимнего солнцеворота во многом сходна, но и не в меньшей степени отличается от всех праздников годового круга. Надо думать, что одна из причин того – подчеркнутое состояние «не-времени». При этом основные обряды весьма сходны у подавляющего большинства индоевропейцев:

«Профессор Ж. Дюмезиль в своем труде Le Probleme des Centaures проанализировал структуру церемонии празднования конца и начала года в большей части индоевропейского мира (у славян, ассирийцев, индийцев, греко-римлян) и выделил элементы обряда инициации, сохранившиеся, благодаря мифологии и фольклору, почти без изменений. Изучая мифологию и обычаи культовых тайных союзов и “мужских тайных союзов” у германцев, Отто Хофлер также пришел к выводу о важности ритуалов, связанных с двенадцатью вставными днями, а особенно с Новым годом. Обширная работа Вальдемара Льюнгмана посвящена обычаю зажигать огни в начале года и карнавальным обрядам двенадцати посленовогодних дней, однако мы не во всем согласны с ее направленностью и результатами. Напомним также исследования Отто Хута и И. Хертеля, которые, исходя из изучения материала романских и ведических времен, особенно настаивали на обновлении мира через оживление огня во время зимнего солнцестояния, то есть на обновлении, приравненном к новому творению. Мы же отметим только некоторые характерные черты представленных обрядов, важные для нас:

Ряженые в колядных масках. Современная реконструкция. Фото С. Ермакова, 2006

1) двенадцать промежуточных дней предопределяют двенадцать месяцев года (см. также обычаи, упомянутые выше);

2) во время соответствующих двенадцати новей вереница оживших покойников возвращается в свои семьи (появление в последнюю ночь года лошади как образцового символа животного из потустороннего; явление хтонических богинь из загробного мира – Хольды, Перхты, “дикой охоты” и т. п. во время этих двенадцати ночей); нередко (у германцев) это возвращение включено в число обрядов тайных мужских союзов;

3) в это время зажигают и гасят огни, и, наконец,

4) это время для инициации, существенным элементом ритуала которой является именно тушение и зажигание огней.

В сложном комплексе мифоподражательных церемоний, сопровождающих конец истекшего года и начало года нового, следует выделить также:

5) ритуальные поединки между двумя группами соперников и

6) эротический характер некоторых обрядов (преследование девушек, “гандхарвические” свадьбы, оргии <…>.

Каждый из этих мифологически обусловленных обрядов подчеркивает исключительную важность дней, предшествующих первому дню Нового года и следующих за ним, хотя эсхато-космологическая функция Нового года (уничтожение истекшего времени и повторение Творения) обычно не бывает выражена эксплицитно, за исключением ритуалов предсказания погоды в будущие месяцы и тушения и возжигания огней. Однако имплицитно функция эта присутствует в каждом из следующих мифообусловленных действ. Разве, например, нашествие духов умерших не является знаком приостановления профанного времени, своего рода парадоксом, когда одновременно сосуществуют “прошлое” и “настоящее”? В эпоху “хаоса” сосуществование всеобще, ибо все модальности совпадают. Последние дни истекшего года могут быть соотнесены с хаосом до Творения, подтверждением чему служит пришествие мертвецов, аннулирующее законы времени, а также присущие этому периоду сексуальные излишества. Даже когда из-за нескольких последовательных реформ календаря сатурналии больше не совпадали с концом прошлого и началом нового года, празднества эти тем не менее продолжали означать отмену всех и всяческих норм и провозглашали смену ценностей (хозяева и рабы менялись местами, с женщинами обращались как с куртизанками и т. п.) и всеобщую вседозволенность; буйство охватывало все общество, и все формы общественной жизни сливались в неопределенное единство. Тот факт, что оргии у первобытных народов происходили преимущественно в переломные моменты, связанные с урожаем (когда семя уже посеяно), подтверждают существование симметрии между разложением “формы” (семян) в недрах поля, и разложением “социальных форм” в хаосе оргии. И будь то растения или люди, в обоих случаях мы присутствуем при возврате к изначальному единству, к установлению “ночного” времени, когда границы, очертания и расстояния становятся неразличимы» (Элиаде, 2000).

Ранние этнографические записи указывают на то, что восточным славянам в полной мере были знакомы все перечисленные выше обрядовые составляющие. При этом «вырождение» праздника (когда основными действующими лицами становятся дети и молодежь) происходит сравнительно поздно: «Прежде ходили взрослые мужики с простыми фонарями» (архив ОЛЕАЭ 1891–1892 гг. цит. по: Тульцева, 2000, с. 149).

Колядным праздникам присуще множество ритуальных запретов, которые меняются в зависимости от того, какой именно день из «святой» или «страшной» недели на дворе. Скажем, на второй–третий день после солнцеворота чествуют повивальных бабок (так называемые «бабьи каши»). В этот день нерожавшим девушкам не дозволялось посещать церковь.

Во многом Коляда выступает как противоположность Купале. Эта противоположность обусловлена не только временно, но и образно. Бинарная оппозиция свадьба (в русской традиции ритуально обставлявшаяся как смерть) и перерождение, которое тоже становится возможно только после окончательного умирания. Зеркально-параллельны также многие обряды (например, обычай жечь в самую длинную ночь костры и костер-купалец), обрядовые игры и т. п.

Отсюда и обрядовый минимум праздника, включающий костры из соломы, колядование, гадание и действия обережного характера, а местами – поминание предков (Полесье).

Обрядовая кухня зимнего солнцеворота: печенья в виде коров, быков, овец, птиц (козульки), пироги, вареные свиные ножки и требуху, колбасы из свинины, вообще свиное мясо, часто специально припасенное заранее. Вообще стол полагается делать обильным и вкусным (видимо, еще и по причине завершения Рождественского поста). Вся пища имеет заклинательное значение плодородия, прироста и т. д.

Февраль в народной обрядности – месяц ожидания весны, подготовки к ее приходу, а также пора, когда у домашней скотины начинается отел. Совершенно естественно, что за это суровое (а в не очень далеком прошлом – полуголодное) время ответствен «скотий бог», навий властитель Велес.

Интересно, что мотивы почитания именно в это время богов со сходными функциями прослеживаются у разных индоевропейских народов. Так, поскольку в Средиземноморье уже начинала зеленеть трава, римляне отмечали Луперкалии, праздник пастухов, оберегавших скотину от хищников. Кельтский Имболк, отмечавшийся 1 февраля, также имеет сходное смысловое наполнение, его связывают с рождением ягнят и началом лактации у овец. Имболк считают праздником очага, что тесно перекликается со славянским обычаям изготавливать громничную свечу на Сретенье (2 февраля). Очистительная обрядность Громницы находит параллели не только у кельтских или германских народов, но и у римлян. «На Власия» (11 февраля) принято было кропить крещенской водой домашних животных, ставить в углах хлевов ветки вербы, курить ладаном или «богородской травой» (чабрецом). Вообще Власьев (Велесов?) день отмечался как своего рода праздник коровьего масла. Масло освящали, на нем готовили и т. д.

Исследователи отмечают, что «обычаи Власьева дня, особенно те, благодаря которым, по присловью, “у святого Власия борода в масле”, были по сути своей прелюдией к Масленице, иногда даже совпадали с ней по времени» (Тульцева, 2000, с. 157). Это может оказаться еще одним камешком на чашу нашего предположения о более ранних в древности сроках празднования Масленицы (вернее, ее древнейшего прототипа). Кстати, здесь же уместно отметить и то еще обстоятельство, что карнавальное действо, каковым, несомненно, является Масленица, должно бы находиться под покровительством бога-трикстера, бога – покровителя волшебных искусств и т. д. Такое божество у восточных и не только восточных славян носит имя Велес. Кстати, сходной точки зрения придерживался и видный этнограф XIX века И. М. Снегирев (1837–1839).

Дополнительно стоит задуматься и вот над каким обстоятельством. Масленица не столько связана с окончанием зимы, сколько (по логике ритуальных действий и поведения участников обрядов) призвана ее напугать, прогнать… Не кажется ли это более уместным в феврале, а не в марте, когда худо-бедно становится понятно, что зима все-таки заканчивается? И как уместны становятся различные очистительные действа – люди избавляются от зимы. Окончательно изгонять ее они будут уже в марте, но пока к этому событию надо приготовиться. Очищение уместно с учетом того, что вот-вот появится потомство у домашних животных. Не случайно сретенская вода почиталась целебной, особенно хорошо избавляющей от последствий колдовских воздействий.

К сожалению, в народоведческой науке распространено суждение о том, что в феврале почти отсутствуют календарные даты, достойные изучения (Чичеров, 1957, с. 18, 213, 218). Полувековой давности представление привело к малому вниманию исследователей к этому месяцу и, как следствие, возможно, к утрате многих бесценных свидетельств былого. Вместе с тем февральская обрядность в целом тесно связана с магическими заботами об обеспечении плодородия и убереганию от крайне опасных в конце холодного времени года недобрых сил.

Во всяком случае, для Громницы (Велесова дня) характерны:

– поклонение огню и воде (громничная свеча, домовый очаг, очистительные водные обряды);

– ритуальное очищение себя, дома и имущества;

– почитание Велеса в разных его проявлениях – и как скотьего бога, и как бога волшебства, и как властителя Иного мира;

– обрядовая кухня с использованием зерновых и молокопродуктов.

Было принято печь обрядовые хлебцы. В рязанской губернии они имели название «копыта» или «копыря». На Орловщине специально для коров пекли трубницы – круглые пышки-трубочки с кашей внутри. Надо думать, это – прямая память о том, какие именно требы приносились в языческие поры. Также к ритуальным блюдам в феврале относились молочные каши . В южнорусских губерниях за обедом, перед тем, как подавать кашу, на стол клали сено, на него горшок с кашей, в которую втыкали две былинки, одна из которых изображала пастуха, а вторая – теленка. Затем зажигали свечу перед иконой, молились. Старшая в доме женщина поднимала горшок с кашей и, качая его, приговаривала: «Штоб каровки бяжали памыкивали, а телятки пабрыкивали!» Затем сено отдавали корове, а кашу поедали (Селиванов, 1886, с. 110).

Ой вилинь, вилинь, гоголю,

Винеси лiто з собою,

Винеси лiто, лiтечко,

Зеленеє житечко,

Хрещатенький барвiночок,

Запашненький васильочок…

Дай, Господи, хозяину многие лета,

Многие лета – долгие годы!

Дай долго жить, Спаса не гневить,

Спаса не гневить, Божьих пчел водить,

Божьих пчел водить, ярый воск топить —

Богу на свечку, хозяину на прибыль,

Дому на приращение,

Малым детушкам на угощение!

Дай, Господи, хозяину отца-мать кормить,

Отца-мать кормить, малых детушек растить,

Уму-разуму учить!

Дай, Господи, хозяину со своей хозяюшкой

Сладко есть, сладко пить,

А и того слаще на белом свете жить!

Дай, Господи, хозяину многие лета!

(запись XIX в.)

Жнеи молодые,

Серпы золотые!

Уж вы жните, жните,

Жните, не ленитесь,

А обжавши нивку,

Пейте, веселитесь![38]