Мама добрая. В сердцах может и поддать как следует, но потом пожалеет и чем-нибудь вкусненьким угостит. Мишатка на маму никогда не обижался.

Вот и сейчас мама разрыла большой муравейник и отодвинулась, давая Мишатке полакомиться белыми муравьиными яйцами. Мишатка и сам мог муравейник разрыть, но когда мама угощает, это всегда приятнее.

— А ночью мы куда пойдём? — спросил Мишатка, но мама только уркнула в ответ. Рассказывать мама не любила, показать, да научить — всегда проще, а зря болтать лесному зверю не положено, у него язык не так устроен.

Летом и осенью медведи почти не спят. В эту пору в лесу столько всего вкусного, что на сон времени просто не хватает. Когда стемнело, мама привела Мишатку на поле, где с весны егерями был посеян овёс. А на краю поля стояла вышка. Зачем она там — Мишатка не знал. Когда весной они с мамой проходили мимо, Мишатка хотел на вышку залезть, но мама не позволила. От вышки пахло людьми, и мама сказала, что людей следует сторониться. Мишатка, когда был совсем маленький, никого не боялся. Чего бояться, если мама рядом? Это теперь он стал умным и знает, что с чёрной гадюкой играть нельзя, и от стада кабанов лучше держаться подальше.

В лесу с медведем никто играть не хочет. Хорошо, если у мамы двое медвежат, а если один, как Мишатка? Тогда играй сам с собой. Теперь-то Мишатка привык, а прежде бывало скучно.

На этот раз поле пахло не только людьми, но и кабанами. Кабаны, конечно, успели на поле раньше, чем Мишатка с мамой. Но и для Мишатки овса оставалось ещё сколько угодно! Мишатка мигом понял, как с ним управляться надо. Сел на задние лапы, а передними начал овёс в рот загребать. Незрелый овёс сладкий, так бы и ел всю ночь. Хотел Мишатка на середину поля перебраться, где овёс погуще, но туда мама не пустила. Нельзя лесному зверю на середину поля выходить — опасно. А кабаны — выходят. Вон у них под самой вышкой земля взрыта. И почему мама велела вышки остерегаться — непонятно.

Мама с Мишаткой наелись и перед рассветом ушли в чащу. Там тоже было чем подзаправиться. Боровики, прихваченные утренним морозцем, последняя перезрелая черника, которой месяц назад так славно отъедались, неразрытые муравейники и рдяная брусника на окраинах болота. Но лучше всего сыскать гнездо земляных пчёл; жаль, что пчёлы так больно кусаются.

К вечеру Мишатка уговорил маму снова пойти на овсяное поле. Мама согласилась, хотя и была недовольна — что-то ей там не нравилось. Мишатке тоже не нравилось, потому что на поле уже были кабаны. Они так чавкали Мишаткиным овсом, что сил не было терпеть. А мама стоит и слушает, хотя ей прогнать кабанов проще простого.

Сил не было, но Мишатка терпел. Знал, что сейчас шумнёшь, мама развернётся и уйдёт, а весь овёс кабанам достанется.

А потом с вышки как грохнет, как треснет, как сверкнёт огнём! Один из подсвинков повалился на землю, остальные кинулись в кусты. Мама тоже бросилась бежать. Мишатка — за ней. Ух, как он бежал! Даже обкакался со страху.

Очнулся в самой чащобе. Подошёл к маме, спросил:

— Это что было?

Мама Мишатку обнюхала — цел ли? — и ответила тихо:

— Это охотники.

Охотники!.. Вот оно как… у Мишатки после этих слов аппетит отбило, целую ночь ничего не ел. Потом спросил:

— Охотник и большого медведя застрелить может?

— Может.

— И нас с тобой?

— Нет. Нас охотники не застрелят. Мы от них спрячемся.

С тех пор Мишатка прятался старательно, тем более что выстрелы в лесу гремели каждый день.

Есть такое неприятное время — сезон охоты. Холодно в лесу, листья облетают, трава пожухла, лес стал словно прозрачный, и видно тебя издалека. Кто только придумал позднюю осень на радость злым охотникам?

Мама начала устраивать берлогу у старого выворотня, где и в прошлом году зимовала. Место некрасивое, сплошь заросшее хвощом и цеплючим чистотелом. Зато сюда никто не заходит, кроме, конечно, охотников, которые всюду шастают.

К тому времени запорхали по лесу первые снежинки. Мама заторопилась, а Мишатка только под лапами мешался.

— Мам, а зачем нам в берлогу лезть? Шубы у нас тёплые — не замёрзнем. А на опушке ещё вон, сколько рябины — она теперь сладкая, что же, всё птицам оставлять?

— Давай, — проворчала мама, — беги на опушку. — На снегу следы останутся, так тебя охотники мигом отыщут.

— Что же делать? — испугался Мишатка.

— В берлогу лезть и спать, пока снег не сойдёт.

После таких слов Мишатка мигом в берлогу полез. Следом и мама забралась, легла носом к выходу. Мишатка завозился, устраиваясь поудобнее, спросил:

— Снег уже два раза выпадал и сразу таял. Может он и третий раз лежать не будет?

— Медвежонок! — сказала мама тоном, который не предвещал ничего хорошего. — Живо лапу в рот — и спать!

Мишатка вздохнул и засунул лапу в рот.

Зачем медведь зимой лапу сосёт? — Чтобы не болтать лишнего.

Проснулся Мишатка оттого, что талая вода затекла в берлогу и подмочила ему бок.

«Вот, — подумал Мишатка, — говорил я, что и новый снег лежать не станет».

Но оказалось, что это уже весна, и снег не новый, а старый-престарый, лежит только под ёлками, на полянах вовсю сияют крошечные солнышки мать-и-мачехи, а с неба греет настоящее солнце.

Мишатка на солнце зажмурился и чихнул. Потом башкой потряс и только тогда увидел, что возле мамы топчутся два совсем махоньких медвежонка.

— Это ещё что за новости?

— Это Медвежка и Топтыжка, — сказала мама. — Они зимой родились, пока ты спал. Прошу любить и жаловать.

Ничего себе — жаловать! Тут жаловаться впору. Был у мамы один любимчик, кровинка ненаглядная, а теперь под ногами младшие брат с сестрой путаются, а ты при них нянька. По-медвежьи — пестун. У Мишатки после голодной зимы живот болит и настроение плохое, а эти двое маминого молока насосались и играть хотят. Топтыжка на осину полез. Высоко забрался, а потом вниз съехал — полные когти коры. Мишатка, когда маленьким был, тоже так развлекался, а теперь не может — тяжёлым стал.

Топтыжке понравилось портить осину, он снова наверх полез, да не удержался и шмякнулся оземь. Захныкал басом: «Э-э!..»

Мишатка даже фыркнул презрительно: «Не умеешь — нечего по деревьям лазать!» Но тут на Топтыжкины вопли мама примчалась и Мишатке такого тумака дала, каких прежде не доставалось. А за что? Мишатка брата на осину не загонял, тот сам полез! Но маме разве объяснишь? «Плохо за детьми смотришь…» — вот и весь сказ.

Медвежка отыскала в канаве ёжика и вздумала его лизать. Вот глупое создание, уж что рёву было, что плачу! А влетело опять Мишатке. Нет уж, не надо таких братьев и сестёр, одному лучше. Только их уже никуда не денешь — родились, вот и возись с ними.

Так и пошло. Мама еду добывает, мама по своим делам уходит, мама под деревом отдыхает, а с малышами Мишатка возится. Учит муравейники разрывать, учит переворачивать камни, где прячутся вкусные червяки и мокрицы, учит, как мышей ловить. Мышами в лесу никто не брезгует, их ловят все, от крошечной землеройки до самого большого медведя. Но и тут своя наука имеется. Сунешь нос в мышиное гнездо, мыши мигом разбегутся, хорошо, если одну успеешь схватить. А одна мышка даже маленькому медвежонку на один зуб. Ты сначала к мышиной норке тихохонько подкрадись и со всей силы лапой — бац! А потом нюхай сколько угодно — все мыши твои. Но разве Медвежке с Топтыжкой это объяснишь? Совсем бестолковые, только добычу зря пугают.

А уж что в июле приключилось! Птица-сойка, которая всё с дерева видела, обхохоталась, рассказывая, как было дело.

В тот день они всей семьёй пошли в малинник. Малина среди ягод самая вкусная, но растёт редко, так что получается не еда, а одно баловство. То ли дело — черника или голубика! В урожайные год их столько бывает, что до отвала наесться можно. А от малины на языке сладко, а в животе — пустовато. Но всё-таки пошли в заранее присмотренное место и не обманулись. Малина созрела в самую пору, длинные веточки гнулись под ягодным грузом.

По одной ягодке медведь собирать не привык, малину он обсасывает прямо с веток, и недозрелую, и перезрелую — всю подряд. Топтыжка с Медвежкой как увидали ягодную благодать, обо всём на свете забыли и дружно зачавкали. И Мишатка увлёкся, да и мама тоже. В результате вылезли прямиком на человека.

Люди малину есть не умеют. Они её складывают в корзину и уносят в деревню. Берут ягоду с выбором — зелёную на ветке оставляют, червивую бросают на землю. Глупые существа — с червяками малина вкусней, червяк не дурак, он заводится только в самых сладких ягодах.

Обычно людей слышно издали, они без криков и болтовни не могут. Грибы ищут — аукаются, ягоду берут — разговаривают. Но тут деревенская тётка одна пришла, не захотела соседкам показывать, где в лесу самая лучшая ягода уродилась. А сами с собой даже люди не разговаривают. Сама с собой только сорока болтать любит.

Конечно, и Мишатка, и мама слышали, что в малиннике кто-то бродит, трещит тоголетними сухими ветками. Но решили, что это Топтыжка с Медвежкой — от малышей всегда шуму много. Тем временем Медвежка на тётку вышла. Ей бы, как заметила человека, от него попятиться и тишком бежать, а глупыха полезла знакомиться. Подошла сзади и сунула любопытный нос прямо в корзинку с ягодами.

Тётка развернулась, завизжала на весь лес, и как даст Медвежке корзиной по лбу!

От этого визга Мишатка улепётывал ещё быстрее, чем от охотничьих выстрелов. Чуть отдышался, — мама с Медвежкой подошли. Медвежка ещё хнычет от страха и маминой взбучки, а мама сходу спрашивает:

— Топтыжка где?

А где Топтыжка? Мишатке это не известно. Не уследил.

— Наверное, его охотники застрелили, — сказал Мишатка и тут же пожалел о своих словах, потому что лапа у мамы тяжёлая, и стесняться она не стала — такую пощёчину отвесила, что в ушах зазвенело.

— Иди, ищи. И без брата возвращаться не вздумай!

Пошёл Мишатка обратно в малинник. Ох, и страшно было! За каждым кустом чудилась визжачая тётка с корзиной на замахе. Однако обошлось, добрёл благополучно. А там — Топтыжка, жив-здоров, долизывает ягоды, что просыпались из брошенной корзинки. Ещё и хвастается: «Вот, как надо малину собирать!»

Ну, Мишатка ему всё объяснил, по-маминому, так что бежал Топтыга впереди собственного рёва, не останавливаясь. Маму увидал и сразу жаловаться: «Чего Мишак дерётся!..» Но на этот раз мама ябеду слушать не стала, ещё и от себя добавила, чтобы жизнь мёдом не казалась.

Кстати, о мёде… В лесу пчёл найти трудно, не каждый год удаётся. А на пасеке — вот они, ульи, — в ряд выстроились. И в каждом мёд и соты с пчелиными личинками — детвой, которая ещё вкуснее мёда. И заборчик хилый, в две жердинки, такие называются осекАми. Казалось бы, подходи ночью, когда пчёлы не такие кусачие, и грабь, сколько душе угодно. А на деле получается не так. Мама три ночи вокруг пасеки кружила, а мёда так никто и не попробовал. У пасечника две собаки — чёрный Тарзан и рыжий Чубайс. Собачонки мелкие, одной лапой обеих зашибить можно, но брехливые. Учуяли медведей и подняли шум. На вторую ночь — то же самое. На третью Мишатка не выдержал и полез нахрапом. Пусть только попробуют противные собачонки сунуться: ушибу — косточки целой не останется! Но собачонки оказались умные, под лапу лезть не захотели, а разгавкались так, что пасечник выскочил с ружьём на крыльцо и выпалил в воздух. Пришлось уходить подобру-поздорову.

Время в лесу быстро летит. Казалось, только что была весна и проснувшиеся медведи наперегонки с зайцами ощипывали нежные шишечки майского хвоща, приучая к пище отвыкший за зиму желудок, а вот уже лес оделся листвой, боровая птица села на гнёзда, а хищники принялись выискивать их, лакомясь насиженными яйцами. А там зажглись в траве рубиновые капельки земляники, и это значит, что начался ягодный сезон.

Если кто-то думает, будто медведи землянику не едят, то он ошибается. Мало ли, что мелкая и низко растёт, зато вкусная. Землянику едят все, даже люди. Медведю землянику собирать просто, ему наклоняться не нужно; слизнул на ходу ароматную ягодку и дальше пошёл. А уж когда потемнеет черника, начинается настоящий жор, медведь отъедается за долгую весеннюю голодовку и копит жир на будущее.

Почему-то люди считают, что медведь копит запасы жира на зиму. Конечно, толстому спать приятнее — и тепло, и бока не отлежишь. Но весной Мишатка проснулся таким же упитанным, как и лёг. Жир тратится в дни весенней бескормицы. В апреле и мае Мишатка исхудал так, что самого себя узнать не мог. Особенно маме весной досталось: бока ввалились, шерсть клоками висит. Ей детишек кормить, а самой кушать нечего. Да хоть бы и было в лесу полно еды, отвыкший за зиму желудок пищи не принимает.

Зато к июлю жизнь выправилась — лучше не бывает. Мишатка отъелся, бока округлились, шерсть залоснилась. Мама тоже поправилась, а малыши так подросли, что их и малышами называть неловко. Почти взрослые медведи стали. Мишатка смотрел на них и думал: как же они вчетвером в одной берлоге зимовать станут? А весной как быть? Сейчас еды на всех хватает, а весной — не прокормимся, особенно если у мамы новые медвежата родятся — один, а то и двое.

Подумал об этом Мишатка и загрустил. Уж очень надоело пестуном быть. Не медвежье это дело — малышам носы утирать. Пока сам взрослым не был, мог и с детьми возиться. А теперь — неохота.

Осень в лес пришла, брусника и рябина созрели, овёс под страшной охотничьей вышкой не только налился, но и затвердел, стал, может, и не таким вкусным, зато сытным. Сейчас бы жить в своё удовольствие, не беспокоясь ни о чём, кроме охотников, а Мишатка должен за младшими присматривать. Подумал Мишатка, да так прямо и заявил маме: «Не хочу больше нянькой быть!» Думал, мама рассердится, тумаков надаёт, а она ничуть не удивилась и совершенно спокойно ответила:

— Так уходи.

— Как уходи? Куда? — не понял Мишатка.

— Куда хочешь. Ты уже взрослый, пора тебе жить самостоятельно.

«Ну и уйду» — подумал Мишатка.

Вроде бы всю жизнь мечтал, как вырастет, начнёт жить сам по себе, а тут обидно стало и горько. Растила его мама, кормила, берегла, а потом взяла да и выгнала. У медведей всегда так, а то молодое поколение старикам на шею сядет и ножки свесит.

А мама повернулась к Топтыжке и говорит:

— И ты уходи.

— А меня за что? — заревел тот.

— Не за что, а почему. Ты уже большой, вот и живи один. Медвежку я до следующего года оставлю, а двоих мне весной не прокормить.

— Почему меня?.. — ревел Топтыжка. — Пусть Медвежка уходит!

— Она — девочка.

— А я ма-альчик!..

— Топтыжка, я два раза повторять не люблю.

Дальше Мишатка слушать не стал. Повернулся и пошёл куда глаза глядят. Если уж мама девятимесячного Топтыжку прогоняет, то Мишатке здесь и подавно делать нечего. В самом деле, пора жить по-взрослому. Отвоевать у других медведей охотничьи угодья, устроить берлогу, да и жирка ещё поднакопить не мешает.

Тут Мишатку догнал зарёванный Топтыжка, который таки доканючился до маминых тумаков.

— За мной не ходи, — предупредил Мишатка. — Я тебе больше не нянька, могу и поколотить.

— Мишата, — заныл Топтыжка. — Давай вместе жить. Ты будешь еду добывать…

— А ты — кушать, — перебил Мишатка. — Здорово придумал. Нет уж, сам добывай еду. Я тебя всему научил, пора тебе взрослым становиться.

— А чего она меня прогнала, а Медвежку оставила?..

— Дурак ты ещё. Медвежке на будущий год пестуном быть. Наплачется она с новыми медвежатами, как я с вами. Так что, тебе, если подумать хорошенько, — повезло.

— Ну, давай вместе жить… — не унимался Топтыжка. — Берлогу сделаем…

— Два медведя в одной берлоге не живут, — напомнил Мишатка старую медвежью мудрость.

— Ну, Мишата…

Мишатка остановился, посмотрел со значением.

— Тебе от мамы мало досталось? Я ведь тоже два раза повторять не люблю.

Топтыжка разревелся и убрёл в кусты. Трудно ему в новой жизни придётся, но зато и пестуном ему не быть.

А Мишатка пошёл себе по лесу. Всё-таки, хорошо быть большим, идёшь, никого не боишься. И направо — я, и налево — я! Сторонись лесной народ!

И тут навстречу — большой медведь. Тот самый, что когда-то так напугал Мишатку. Конечно, теперь он не казался таким огромадным, но всё равно — куда как побольше Мишатки.

— Кто такой? — спросил большой медведь.

— Я Медвежка, ой, то есть — Мишатка. Я пестуном был, а теперь ушёл и хочу тут жить.

— А ты меня спросил? Тут до самой речки — мои угодья.

— Мне, дяденька, тоже жить где-то надо. Там мамина земля, у мамы угодья отнимать никак нельзя.

— Это ты правильно сказал. Маму твою я знаю, исправная медведица. У неё каждый год медвежонок, а то и два, и не было случая, чтобы малыш погиб. Так что я с твоей мамой дружу.

Мишатка вспомнил, как мама надавала большому медведю оплеух, когда он не вовремя в гости зашёл, но напоминать о неприятном случае не стал. Просто переминался с ноги на ногу и ждал решения своей участи.

— Ладно, — сказал большой медведь. — Что с тобой делать… Потеснюсь маленько.

Подошёл к старой сосне, мазнул по стволу лапой, содрав кору. Потом потёрся головой, оставляя пахучую метку. Медведи всегда так метят границы своих участков.

— Смотри, вот до сих пор — твоя земля, а дальше — моя. Вздумаешь дальше сунуться — бока намну.

— Спасибо, дяденька, — сказал Мишатка, думая, что землицы ему досталось маловато, для нормальной жизни медведю втрое больше надо. Но, с другой стороны, большой медведь мог и вовсе не делиться. Сразу бы намял бока — вот и весь разговор.

— Не тужи, — сказал большой медведь. — Тут за рекой старый мишка живёт. К весне ты в силу войдёшь, а он совсем одряхлеет. Вот у него и отнимешь недостающее. А покуда и здесь прокормишься. К тому же, тебя, может, зимой охотники застрелят. Тогда тебе и вовсе ничего не надо будет.

«Ну, спасибо, утешил», — подумал Мишатка, но снова ничего не сказал. Понимал, что лишнего говорить не стоит. Язык медведю дан для еды, а не для болтовни.

Большой медведь ушёл, а Мишатка начал на новом месте обживаться. Оно бы и ничего местечко, но больно уж деревня близко. Дымом пахнет, собак слыхать, и грибники с корзинами по лесу шастают. Шугануть бы их, но ведь тогда вместо грибников охотники пожалуют и тебя самого так шуганут, что без шкуры останешься. Люди не как медведи, они друг за друга крепко стоят и потому человек, даже без ружья, для зверя страшен.

В деревню Мишатка всё же наведался. Залез на огород к дачникам и до отвала наелся гороха, благо, что собаки у дачников не оказалось. Потом целый день в кустах прятался, дрожал. Увидят люди утром медвежьи следы на грядках — мигом позовут охотников.

Однако обошлось, пожалели Мишатку. Только жерди, где Мишатка под осеками пролезал, намазали вонючим солидолом: «Ты, мол, сюда больше не ходи».

— Не буду ходить, — ворчал Мишатка, — всё равно я весь горох съел, а больше на огороде ничего вкусного не нашлось. Только и вы тогда в мой лес за брусникой не ходите.

Как же, не пойдут они… Вся деревня с туесами и корзинами Мишаткину бруснику собирала. Что за народ — и медведь им не страшен!

Сам Мишатка в деревню ещё один раз выбрался, поздней осенью, когда у околицы созрела калина. Дачники уже уехали, остались в деревне одни старики, а им калина не нужна. Кто-то порвал чуток, от простуды зимой спасаться, а остальная калина так и висела на ветках. Мишатка ночью прокрался и всю калину объел. А люди даже и не заметили потравы — решили, что дрозды калину склевали.

Нет, с теми людьми, что дальше своего носа не видят, очень даже можно иметь дело.

Берлогу Мишатка устроил под упавшей осиной. Осина — дерево самое ничтожное, годное, казалось бы, только на корм лосям и зайцам. Но изредка какая-нибудь осинина вымахивает такой величины, что никакое дерево в лесу с ней сравниться не может. Ствол у неё такой, что двум медведям не обхватить, надо ещё медвежонка на помощь звать. Возвышается гигантская осина над лесом словно живая башня, и даже самые высокие корабельные сосны едва достают ей до пояса. Растёт такая осинища тысячу лет, а когда падает от старости, гром и треск слышны на весь лес. Чудовищный ствол ломает другие деревья: сосны, берёзы и осины поменьше, так что на месте падения лесного великана образуется непроходимый завал.

В таком месте и устроился Мишатка на зимовку. Расчистил местечко под самым стволом, так что получилась настоящая пещера с потолком из поваленных деревьев. Прополз туда на пузе, устроился поудобнее.

С неба падал первый настоящий снег. Скоро засыплет Мишаткино убежище, и следа будет не найти. Мама с Медвежкой, наверное, залегли в старую берлогу, где когда-то родился Мишатка и где он провёл прошлую зиму. Туда он больше не вернётся, теперь Медвежка будет нянькой при маленьких медвежатах. Ей достанутся и мамина ласка, и мамины тумаки.

Где-то теперь Топтыжка? Маленький он ещё, глупый. Как бы охотникам не попался. Зато меня охотникам ни за что не отыскать. До самой весны можно быть спокойным.

— А теперь, — сказал Мишатка самому себе, — живо лапу в рот — и спать!