Я противник целых страниц авторских благодарностей, которые становятся все длинней, все экспансивней и все больше походят на речи во время вручения премии «Оскар», чем на нечто, уместное в книге. Но я не могу не помянуть четырех человек, сыгравших очень важную роль в создании этого манускрипта:

— Джудит Левин, моего юриста, агента и путеводную звезду;

— Майкла Корда, моего уважаемого редактора, который все время спасал меня, вбивая в голову две фразы: «Это детектив, Брэд, а не историческая книга» и «Больше Шерлока, меньше Индианы Джонса»;

— Кэрол Броуи, помощницу Майкла — как говорит Джуди, надо быть храброй женщиной, чтобы смириться с манускриптом в прачечной;

— Фрэнка Руссо, который, как и Майкл, прочитал каждое слово «Гиен» в их первозданном виде. Возможно, недвижимость — его профессия, зато литература — его призвание.

Спасибо вам всем.

«Год гиен» — фантастический роман. Но изложенная в этой книге детективная история основана на исторически достоверных старейших «записях в зале суда», так называемых «судебных папирусах» Турина, Рифауда и Роллина.

Год 1153 до нашей эры. Пирамидам уже пятнадцать веков, фараон Тутанхамон уже двести лет как мертв, спустя тысячу лет наступит царствование Клеопатры. На севере Ахиллес, Аякс и Менелай ведут войну с Троей, требуя вернуть Елену.

Большинство персонажей книги имеют реально существовавших прототипов, живших в то время и участвовавших в событиях. В ту пору, когда строители гробниц Кхепура, Аафат и Ханро обитали в Месте Правды, в домах, открытых ныне для посещения, Египтом с помощью своего министра Тоха правил Рамзес III, «последний великий фараон». Мы даже знаем, что в один прекрасный день Панеб и вправду гнался за Неферхотепом по главной улице деревни.

Хотя я упростил написание египетских имен в угоду современному читателю, некоторые храмы и города я называю так, как их называли сами египтяне. Таким образом, Меди-нет-Хабу стал храмом Диамет, Дейр-эль-Медина — Местом Правды, Долина Царей — Великим Местом. Исключение составляет город Фивы — он слишком знаменит, чтобы изменить его название на более правильное Уасет.

Брэд Гигли

Хетефра встала с тюфяка и, хромая, заковыляла к двери дома, как старая обезьянка, страдающая подагрой. Она откинула льняную занавеску и прищурилась на восток. Ее ноздрей коснулись запахи зарождающегося дня — кислый запах пшеницы эммер с храмовых полей, более тонкий аромат свежескошенного ячменя, запах воды далекого Нила, — густо-коричневого, солоноватого. Несмотря на ранний час, кто-то уже жарил лук для праздника Осириса.

Глаза старой жрицы почти утратили прозрачность. Хотя лекарь предложил вернуть ей зрение с помощью своей лечебной иглы, Хетефра довольствовалась миром, который видела сквозь бурые облачка, посланные ей богами. Взамен боги обострили остальные ее чувства.

По стародавней привычке она снова повернулась к востоку. На мгновение показалось, что видны огни, горящие в великом храме Амона на другом берегу реки. Но зрение снова застлала пелена, и языки пламени погасли.

На миг Хетефра прониклась жалостью к себе. Ведь жрица Места Правды не могла больше разглядывать сокровища, что делались здесь — украшения для гробниц фараонов, цариц и знати, составлявшие основу производства ее деревни, населенной художниками. Все эти вещи недолго видели солнце. Их приносили в Великое Место, клали в гробницу и навеки погребали под скалами и песком.

Жрица разогнула худую костлявую спину, беспощадно подавив сожаления. Этим утром ей предстояло выполнить ритуал воцарения на празднестве Осириса. Во Время Осириса час, предназначенный для того, чтобы говорить с богами, начинался в миг восхода солнца. Именно тогда мембрана, отделявшая эту жизнь от загробной, тоньше всего, и мертвые смогут покинуть усыпальницы, чтобы воззриться на далекий Город Живых, Фивы, где готовились к празднеству.

Хетефра стала жрицей больше двадцати лет назад, но ни разу не встретила призраков и духов, хотя другие говорили, что видели их. Это была бесхитростная женщина, получавшая радость от простых истин ритуала, от традиции и от работы. Она верила всем сердцем и считала, что сама виновата, раз боги не хотят ей являться. Ее муж, Дитмос, считался духовным центром семьи. В пору свадьбы он был жрецом у строителей гробниц. После его смерти, в одиннадцатый год царствования фараона, жители деревни выбрали Хетефру, чтобы та продолжала дело мужа. Зачем искать кого-нибудь еще?

Женщина вздохнула. Как много лет минуло с тех пор! Скоро придет и ее День Боли, как приходит он ко всем живым, и ее положат рядом с Дитмосом и их сыном в их маленькой семейной гробнице.

Кто знает, только ли утренний ветер заставил ее задрожать…

Она проковыляла к большому сундуку в спальне. На его крышке переплетались цветы из слоновой кости и стекла; вырезанные из грушевого дерева полевки и вороны терзали изогнутые виноградные лозы из бирюзы и агата. Сундук сработал ее муж. В придачу к своим обязанностям жреца Дитмос мастерил шкафы, шкатулки и сундучки для фараона, а эти простые изображения сделал, зная, что они доставят удовольствие его жене. Она дорожила сундуком больше всего остального своего имущества. Ее похоронят вместе с ним.

Хетефра достала из сундука свое жреческое облачение: белое льняное платье, позолоченную, сплетенную из проволоки пектораль и ярко-синий парик из волокон рафии, имеющий форму крыльев грифа. Потом бережно уложила масло и засахаренные фрукты, столь любимые богами, в алебастровый калик. Нарядившись и снарядившись подобным образом, она стала ожидать на крыльце Рами, сына главного писца. Ему поручили провожать ее в святилище в эти праздничные дни.

Но парня нигде не было видно. Хетефра стояла, терпеливо ожидая его. Лицо жрицы пощипывал утренний прохладный воздух. Густой парик послужил удобной подушкой, когда она прислонилась к дверному косяку. Женщина закрыла глаза — всего лишь на мгновение. Тишина и слабый ветерок унесли старую госпожу в дремотное забытье.

Ее разбудило легкое тепло, коснувшееся кожи, и Хетефра испуганно огляделась, втянув ноздрями воздух. Сердце забилось быстрее от раздражения и испуга. Рассвет уже разгорелся вовсю! Она пропустит время жертвоприношений! Боги разгневаются на нее и в наказание поскупятся на благословения.

Проклятый Рами! Где же он? Наверняка спит с дочкой Менту, ткачихи саванов, этой маленькой шлюхой. Не так давно чуткие уши жрицы уловили их смех, а потом — и стоны. Молодежь деревни часто пользовалась пустой конюшней рядом с домом Хетефры в качестве места свиданий. Так поступали и некоторые взрослые. Старая жрица мрачно пробормотала себе под нос, что земля достанется в наследство поколению бездельников и шлюх.

Женщина решила пойти к святилищу Осириса одна. Это было одно из самых дальних святилищ, порученных ее заботе, и когда она подумала, каких усилий будет стоить путь, то сердце заколотилось в новом приступе гнева. Проклятый Рами! Она выбранит его на чем свет стоит перед его родителями — нет, даже перед всей деревней!

Эта мысль доставила старухе удовлетворение и помогла зашагать по узкой улице так, будто к жрице вернулась молодость. Что с того, что Рами с нею нет? Разве она не знает лучше всех Великое Место? Хетефра проделывала путь от дома до святилища каждый День Осириса в течение почти четверти века. Конечно, она найдет дорогу.

Но когда жрица миновала северные ворота, ее окликнула Кхепура:

— Хетефра! Ты ведь не собираешься пойти в святилище Осириса одна? Ты же видишь не дальше локтя!

— Ритуал надлежит исполнить, Кхепура. Мне некогда ждать.

Запах лука стал сильнее, и, прищурившись, жрица почти разглядела темный силуэт соседки, низко нагнувшейся над сковородой у себя во дворе.

— Рами так и не пришел за мной этим утром. Мерзкий мальчишка!

— Тогда с тобой пойду я.

Кхепура говорила настойчиво, как всегда. Жена ювелира Сани, не так давно она была названа главой женщин деревни строителей гробниц. Ко всеобщему сожалению, эта женщина быстро привыкла командовать.

— Я уже достаточно позаботилась об устройстве празднества в деревне и могу предоставить остальное слугам. Дай мне только накинуть платок. Сегодня прохладно.

Жрица повернулась к ней.

— Нет времени, Кхепура, нет времени! Боги не будут ждать! А ты такая тучная, что из-за тебя я пойду еще медленней!

Старая жрица нетерпеливо двинулась прочь, оставив позади Кхепуру с ее тщетным возмущением.

Тропа, что вела в Великое Место, была узкой, с обеих ее сторон валялись обломки известняка. Яркие осколки, оставшиеся после обтесывания надгробий, помогали неосторожным путникам не приближаться к краю, за которым их ждал крутой обрыв локтей в двадцать высотой. Держась середины тропы, Хетефра смогла быстро подняться наверх. Однако на самом верху путь ей вдруг преградила россыпь камней.

«Раньше их тут не было», — подумала жрица, удивившись, что не слышала ночью звуков камнепада.

Все строители гробниц очень чутко ловили звуки движения скал. Все знали о том, как в стародавние годы оползни погребли под собой целую деревню — и многих ее жителей.

Хетефра подалась вперед и ощупью нашла путь через незнакомую груду камней. Она посмотрела вверх, в небо, боясь, что время ритуала давно прошло, но не почувствовала на лице солнечных лучей. На этой стороне горы было темно.

Она снова подумала о Рами, о том, как бы он сейчас мог ей помочь, и пробормотала:

— Хотела бы я, чтобы мой муж видел, насколько заброшена эта тропинка, насколько нынешние дети не присматривают за старшими…

Жрица перебралась через груду булыжников. Известняковый камень шевельнулся под ее ногами, но Хетефра восстановила равновесие и сделала еще один шаг вперед. Еще несколько локтей — и она снова окажется на ровной, гладкой тропе.

Женщина осторожно поставила обутую в сандалию ногу на булыжник и сделала крошечный прыжок. Неустойчивый камень подался, алебастровый калик вылетел из ее руки и разбился вдребезги в долине внизу, расплескав душистое сладкое масло. Хетефра наклонилась вперед, крик застыл на ее губах. Парик спас ее, не позволив размозжить голову на острых камнях, когда она стремительно покатилась вниз по склону. Оползень, из-за которого с ней приключилось это несчастье, теперь послужил своеобразной крутой лестницей, по которой она скатилась в долину.

Кувыркаясь, Хетефра почувствовала острую боль в плече и вкус крови на губах. Похоже, у нее треснуло ребро, острые камни кололи худые ноги. Наконец она с тихим стуком приземлилась на дне.

Жрица лежала, тяжело дыша. Если не считать боли в плече и ребре, женщина не чувствовала ранений, и тихо засмеялась, а потом заплакала.

— Я не мертва! — сказала она с головокружительным облегчением. — Я не мертва!

Она со стоном села. Вся покрытая синяками, помятая, Хетефра и вправду все еще была жива.

Шорох позади заставил ее замолчать. Темные силуэты начали подниматься рядом, словно из самой земли. Темные звериные силуэты — твари с ушами и рылами. Хетефра задохнулась. Гиены и шакалы, а временами львы рыскали по Великому Месту. Это знали все. Но сейчас повсюду откуда ни возьмись возникли звери, и страх сорвал пелену с ее глаз. Она открыла рот, чтобы завопить.

Но Хетефра не успела издать ни звука, как первые настоящие лучи солнца протянулись в долину, и жрица увидела — увидела! — не истекающих слюной зверей, а золотые лица самих богов! Анубис — шакалий бог, Тот, Сет, Сокол Гор! И повсюду, повсюду, где солнечные лучи касались их немигающих глаз, от богов исходило золотое сияние.

Старую жрицу охватил священный экстаз, заставив полностью позабыть про боль. Здесь, сегодня, спустя столько лет, ей, наконец-то, даровано было счастье встретить богов во всей их неописуемой золотой плоти!

— Ай-яааа! — благоговейно воскликнула она.

— Это Хетефра! — сказал один из богов. Казалось, он был столь же удивлен, как и сама старуха.

— Да! Да! Я вижу тебя, о Великий! Я знаю, кто ты! — залопотала Хетефра. — Теперь мои глаза все видят!

Но где-то на краешке ее сознания маячила беспокойная мысль. Любопытно, что этот бог — а она верила, что перед ней Тот с головой ибиса, — смахивал на кого-то ей знакомого, на того, на кого она не так давно сердилась.

— Что будем делать? — Тот повернулся к другим богам, его юношеский голос звучал недовольно.

Для богов они казались чрезвычайно озадаченными. Но у жрицы не было времени, чтобы поразмыслить над этим.

Бог Гор решительно подошел к лежащей Хетефре. Она подняла голову, улыбнувшись с такой верой, с такой радостью обратив к нему задуманные глаза, что на краткий миг он заколебался. А потом потянулся к своему поясу и что-то высоко поднял. Женщина увидела, как в лучах солнца коротко вспыхнул голубой металл — прежде чем опуститься…

Топор вонзился ей в шею, рассек горло и залил кровью спереди ее льняное схенти. Голубой парик в виде крыльев слетел с головы и закувыркался по склону до самого конца спуска, как подхваченный бурей сорняк. Безволосая старуха подняла руки в слабой мольбе. Топор снова высоко поднялся и снова опустился.

Хетефра, не издав больше ни звука, вошла в Ворота Тьмы.

Наступила последняя ночь праздника Осириса, и костры освещали все закоулки Фив. Улицы были полны шумных египтян. Там попадались и приглашенные фараоном для участия в празднествах чужестранцы, явившиеся из стран, плативших дань Египту. Чужестранцев легко отличить от египтян — их одеяния окрашены в варварские цвета, мужчины носят бороды, а женщины даже не бреют голов. Утонченные египтяне воротили носы от масляной вони чужаков.

А еще иноземцы не закрывали лиц — им не хватало ума понять, что во время празднества Осириса разумнее ходить в маске.

То было единственное время года, когда Осирис разрешал своим мертвым подданным пировать вместе с живыми. Благоразумные фиванцы носили маски, чтобы некий негодующий дух, враг какого-нибудь их давнего предка, не явился на праздник, дабы причинить зло. Но чужестранцев не заботили такие мысли, и они глазели на чудеса Фив, не прикрыв лиц, оставив себя без зашиты. Чужаки тыкали пальцами, дивясь на размеры сверкающих храмов, на длинные голубые и пурпурные флаги, которые развевались под ночным ветром на длинных шестах с хрустальными и золотыми остриями. Их ошеломляла громада храмовых ворот, обитых серебром и бронзой, инкрустированных самоцветами. Они удивлялись высоте и толщине храмовых колонн, раскрашенная резьба которых изображала величайшие триумфы фараона — триумфы над другими народами.

В гавани толпились семьи, люди несли к Нилу крошечные красные лодочки. На каждом суденышке была укреплена свеча, отлитая в виде восседающего на троне Осириса. И еще на каждую миниатюрную барку, в соответствии с древним обычаем, семьи положили или кусочек известняка или клочок папируса с написанными на них молитвами, в которых просили бога выполнить самое сокровенное их желание. На берегу реки, где рос густой тростник, первенец из каждой семьи зажигал свечу и опускал маленькую лодку на воду. Течение уносило флот с подношениями на север, к Абидосу, туда, где в роскошной гробнице покоилось тело Осириса.

По всей ширине Нила теснились тысячи миниатюрных мерцающих суденышек. Нежный бог Нила медленно собирал их в свои объятия и нес на север, пока огоньки не исчезали из виду за поворотом реки. Стоя у края реки, семьи жадно глядели на маленькие лодочки, не сомневаясь, что доброе божество выполнит их желания.

В нескольких шагах от того места, где плавало тело Хетефры, из прибрежной таверны, спотыкаясь, вышел человек. Он не замечал криков, несущихся от ближнего причала. Худой, длиннорукий и длинноногий, этот человек грубо распихивал тех, кто пытался пробиться к берегу реки, чтобы посмотреть, почему там вопят люди. Жесткий взгляд черных глаз незнакомца и решительная складка рта служили достаточным предупреждением всем, кто попадался ему на пути, заставляя быстро отходить в сторону. Казалось, грубияну не терпелось, чтобы кто-нибудь заступил ему дорогу.

— Приверженец Сета, — шептали люди друг другу, когда он проходил мимо.

Они хотели сказать: судя по всему, этому человеку нравились хаос и безрассудство бога, чьим царством стала лютая чужая пустыня.

Жаркоглазые женщины в толпе бросали на него взгляды из-под опущенных ресниц. Он не желал их замечать, несмотря на завлекательность посланий, которые крылись за этими взглядами. Когда незнакомец, пошатываясь, проходил мимо, женщины оборачивались, смотря ему вслед.

Человек этот был некрасив, но и не уродлив. Его узкое лицо привлекало внимание другим — женщин покоряла сила его черных глаз.

Глаза его походили на мерцающие агаты, в которых двигались и крутились огоньки. Там разум соперничал со страстью. Смуглость кожи, высота скул и натянутая складка пухлых губ напряженно спорили друг с другом. Чувства этого человека были столь же очевидны, как кровавый рубец на его лице.

Вскоре черноглазый достиг предместья Фив. Тут на улицах не горели костры, попадались лишь редкие факелы. Но он бесстрашно погрузился во тьму, не опасаясь грабителей, которые могли притаиться в тени.

Он шагал мимо длинных побеленных стен, окружавших имения знатных жителей и мелких владетелей. Только когда несколько стражников, охраняющих одно из таких имений, появилась из аллеи, шумя и горланя, он, наконец, остановился и отступил в нишу, где стояла статуя. Когда охранники прошли мимо, черноглазый снова выступил из своего убежища, чувствуя в руке спокойную тяжесть поблескивающего кинжала.

Добравшись до улицы Богини Селкет, незнакомец замедлил шаги.

Выглянув из-за угла (лицо его являло собой хороший образец чуткости и настороженности), он помедлил, глядя на бронзовые ворота на дальней стороне площади. Новые факелы по обеим сторонам ворот роняли светящиеся капли на глазированные плиты. Ворота никто не охранял — слуга, видимо, оставил свой пост, чтобы ускользнуть на праздник.

Движения человека вдруг стали столь же хищными и ловкими, как у подкрадывающегося к добыче леопарда. Украдкой посмотрев направо и налево, чтобы проверить, не прячется ли где-нибудь стражник, он взялся за кольцо ворот и потянул.

Ворота не подались.

Незнакомец покачал головой, слегка озадаченный, словно такой поворот событий не приходил ему в голову. Потянул сильней. Ворота громко заскрипели, но не дрогнули. Они оказались запертыми.

Из темноты донесся отдаленный топот, и черноглазый понял, что отчаянно лупит в бронзу ворот. Он снова и снова колотил в ворота и, вдобавок, вопил. Казалось, его едва ли не удивляет звук собственного голоса.

— Найя! — орал он в ночи. — Найя!

Его полные горя крики сливались с иступленным стуком колотящих в дверь кулаков.

— Выйди ко мне!

Ответа так и не последовало, и человек отступил на середину улицы. Встав на плотно пригнанные друг к другу камни мостовой, человек взвыл еще безутешнее:

— Найяаааа!

Он не знал, сколько времени колотил в ворота и выкрикивал это имя. В конце концов, пришедший услышал, как в доме отворились деревянные ставни. На балконе вдали зажглось несколько факелов, до черноглазого донеслись шарканье ног и приглушенные крики. Факелы теперь сияли и во внешних дворах других домов, выходивших на маленькую площадь.

Человек услышал внутри дома приближающиеся голоса и радостно улыбнулся. Найя идет к нему! Он снова ее обнимет, снова почувствует губами ее губы, прижмет ее к себе…

Из ворот повалили слуги с дубинками и бичами под предводительством своего командира. Они немедленно набросились на чужака. Он полоснул кривым ножом, и слуги рассыпались веером, захватывая в круг. Один из самых младших бросился на чужака с дубинкой, и нож ударил слугу по руке, порезав до самой кости.

При виде крови своего товарища остальные так разъярились, что накинулись на черноглазого всерьез.

Он отбивался, то ломая нос, то пробивая череп рукоятью ножа, но душой будто бы и не участвовал в драке, вспоминая прошедшие дни. Посреди исступления человек возвращал мельчайшие детали былых событий. Он видел жесткие карие глаза тех, кто его окружал — они походили на глаза пустынных шакалов. Он замечал их мелькающие кулаки, а когда получал удар, ощущал почти восхитительный вкус крови во рту.

Дубинка угодила ему в голову сбоку, он налетел на стену, потом упал на колени и выронил нож. Видя, что побеждают, слуги принялись пинать пришедшего ногами, обутыми в грубые пеньковые сандалии.

Он больше не чувствовал ударов. Свернувшись клубком в ожидании смерти, слегка улыбаясь, человек почувствовал, как на него снисходит спокойствие. Но внезапно вдалеке раздался голос — кто-то кричал, чтобы его перестали бить.

Потом его подняли на ноги. Тот, кто кричал, торопливо натягивал льняную накидку. Он был таким же молодым, как и черноглазый, но на его красивом лице лежала не поддающаяся объяснению печать благородства — или богатства.

— Я уже говорил тебе, Семеркет, — произнес хозяин монотонным невыразительным голосом, — если ты снова побеспокоишь мою жену, я выпорю тебя.

Тот, кого назвали по имени, боролся, пытаясь вырваться из рук людей, которые его держали.

— Мою жену, Накхт! Мою!

— Держите его! — скомандовал Накхт. — Сорвите с него одежду.

Глава стражников сорвал одежду с плеч Семеркета. Выхватив бич у другого стражника, Накхт заговорил в лицо противнику:

— Я изобью тебя хуже, чем луплю свою лошадь, даже хуже, чем своих слуг. Я докажу тебе, что если ты снова осмелишься приблизиться к моей жене, в следующий раз я без колебаний вспорю тебе горло, деревенщина.

— Ты такой храбрый, Накхт, когда меня держат твои люди.

— Поверните его.

Просвистел бич.

Несмотря на винные пары, Семеркет почувствовал, как бич содрал полоску кожи с его спины. Он застонал, невзирая на решимость не доставить удовольствия врагу.

Еще один удар — и он почувствовал, как по спине заструилась кровь. И еще один удар. После шестого Семеркет потерял им счет и упал на колени. В ушах его звенело от боли. Он смутно услышал женский крик — женщина вопила, чтобы Накхт прекратил. Разом вернувшись к жизни, он увидел перед собой вихрь льняных накидок, почуял знакомый запах цитрусового масла — еще до того, как увидел ее лицо.

— Хватит! — крикнула она. — Ты убьешь его, Накхт! Пожалуйста, господин… Пожалуйста! Не бей его больше!

— Он слишком долго превращал наш дом в место для причитаний. Ступай внутрь.

— Господин, дай мне с ним поговорить. Я сумею его образумить.

Женщина увидела, что Накхт колеблется, и поспешила воспользоваться этим:

— Обещаю, если после этого он снова придет, я не стану вмешиваться. Пожалуйста, оставь меня с ним наедине.

Накхт сердитым жестом велел своим людям отступить, но громко велел главному, который утирал кровь, текущую из пореза на лбу, чтобы тот остался и наблюдал за госпожой из ворот.

— Не спускай с нее глаз!

Слуги вернулись в дом. Командир отослал их в комнаты, чтобы они обработали свои раны, сам же занял пост у ворот, как ему было приказано, спрятавшись в тени и приготовившись перейти к действиям, если понадобится госпоже.

Женщина села, скрестив ноги и прислонившись спиной к стене. Она перевернула несчастного, и тот застонал, когда она положила его голову себе на колени. Размотав головную повязку, Найя начала вытирать кровь с его лица. Глаза его открылись, Семеркет улыбнулся.

— Твои благовония… Они сладко пахнут.

Ее голос прозвучал устало:

— Я пользуюсь ими не ради тебя.

— Пусть твои слуги принесут факел, чтобы я снова мог увидеть тебя при свете.

Она вздохнула.

— Ох, Кетти, почему ты так меня срамишь?

Он ответил просто, удивленный вопросом:

— Я хочу, чтобы ты вернулась.

Женщина сжала губы.

— Ты должен прекратить выкрикивать мое имя на улицах каждую ночь. Посмотри, что с тобой из-за этого сталось! На сей раз я смогла помешать мужу тебя убить.

— Я — твой муж! Я!

Его крик был таким яростным, что командир стражников резко высунулся из ворот, сжав в руке копье. Найя уловила в темноте это движение и покачала головой. Ворота слегка притворились.

— Нет, Кетти. Ты не муж мне. Больше нет.

— Я всегда твой муж.

— Мы произнесли формулу развода. Ты вернул мое приданое.

— Я не сознавал, что делаю! Я был пьян!

— А когда ты в последнее время не был пьян?

Он умоляюще посмотрел на нее.

— Этой же ночью я брошу вино, если ты хочешь. Отныне — только вода. Даже ни капли пива. Клянусь в том богами!

Ее глаза наполнились слезами. Женщина нежно покачала его голову, лежащую у нее на коленях.

— Что мне с тобой делать? Ты знаешь, почему я тебя оставила. Наш брак был проклят.

— Он стал благословением моей жизни.

Найя отвела взгляд и прерывисто вздохнула.

— Я думала, что он — благословение и моей жизни. Я считала так некоторое время.

Семеркет ухватился за эту мысль.

— И он сможет стать благословением снова!

— Нет. Так хотели боги.

— Боги, — мрачно пробормотал он, выплюнув это слово, как яд.

Избитый пошарил рядом — и стиснул рукоятку ножа, оброненного на мостовую. Он поднес лезвие к ее горлу. Изогнутый клинок прижался к нежному изгибу шеи.

— Если ты ко мне не вернешься, он тоже тебя не получит. Я убью тебя здесь и сейчас!

Раздался резкий скрежещущий звук, когда командир охранников рванулся на улицу, подняв копье.

Женщина не повернула головы, но ее голос был ровным.

— Нет! — твердо приказала она охраннику. — Уходи! Он этого не сделает.

Тот помедлил, все еще высоко держа копье.

Семеркет засмеялся.

— Откуда тебе знать, что я не сделаю этого? Наша кровь смешается на улице, а поэты станут воспевать это веками.

Женщина на мгновение замолчала, слезы потекли у нее из глаз.

— Потому что… Потому что, любовь моя, ты убьешь не только меня одну.

Прошло некоторое время, прежде чем до него дошел смысл этих слов. Потом он вздрогнул так, будто Найя ударила его чем-то тяжелым.

Она кивнула:

— Во мне ребенок Накхта.

Очень осторожно она отвела от своего горла кинжал, протянув оружие охраннику.

— Убери это, быстро, — негромко велела женщина — Туда, где он не найдет.

Потом, посмотрев на человека, женой которого когда-то была, взяла его руку, только что сжимавшую кинжал, и положила себе на живот.

Легкое движение под льняными складками обожгло его руку сильней, чем самый жаркий огонь, порезало глубже любого клинка. Черные глаза несчастного стали бездонными.

Семеркет медленно сел, даже не заметив боли в избитом теле.

Найя не смогла вынести его взгляда, и отвернулась, глядя на свои руки, бесцельно мявшие окровавленную ткань головной повязки бывшего мужа.

— Ты понял, наконец, почему я не могу вернуться, Кетти? Надежда, что я смогу вновь стать твоей женой, умерла навек. Боги решили все раз и навсегда.

Семеркет отодвинулся от нее и встал. Кровь текла из его ран, дыхание стало почти неслышным. Он ничего не сказал, молча отвернулся, приложив руку ко лбу, а потом потряс головой, чтобы прийти в себя. Губы его сложились в беззвучном слове, но оно так и не прозвучало. Кинув на женщину последний отчаянный взгляд, он, спотыкаясь, двинулся в ближайший переулок, а потом побежал.

— Кетти! — громко окликнула Найя.

Потом она встала и закричала вслед удаляющемуся силуэту:

— Кетти!

Тот остановился, но только для того, чтобы выблевать у стены. Затем, не оглядываясь, он снова пустился бегом и исчез в темноте.

— Госпожа… — Неподалеку топтался командир охранников. — Хотите, чтобы я его догнал?

Она покачала головой:

— Нет. Скажи остальным, что он не вернется. Они могут успокоиться.

Женщина крепко сжала губы, сдерживая готовый сорваться стон, заставила себя дышать ровно и последовала за командиром охранников в дом. Тот очень тщательно запер ворота.

— Он снова ходил к ее дому, — возмущенно разнесся над маленьким двором сипловатый женский голос.

Сидя в изразцовой ванне в четвертой комнате от входа, Ненри провел бритвой по своей голове. Утреннее солнце болезненно било его по глазам, напоминая, что он слишком много выпил на недавнем празднике Осириса. Лучи отражались в зеркале, которое держал его хнычущий слуга.

Меритра, жена Ненри, продолжала рассказывать со двора свою историю:

— …Колотил в дверь, выкрикивал ее имя снова и снова. Конечно, он был пьян.

Поскольку муж не ответил, голос женщины зазвучал еще пронзительней:

— Ты слушаешь меня?!

— Да как я могу слышать что-нибудь другое? — пробормотал Ненри.

— Что?

Муж бодро отозвался:

— Я слушаю, любовь моя.

Жена вошла в ванную комнату, ее браслеты весело позвякивали, как колокольчики на ослике. Однако выражение лица женщины оказалось весьма невеселым. Ненри заметил, как съежился при ее появлении слуга. Меритра восприняла это, как должное, продолжая разглагольствовать:

— …Такое поведение — позор. И если не проявишь осторожности, это будет стоить тебе должности!

Некоторое время она смотрела, как муж неловко выскабливает голову бритвой.

— А ну-ка, дай мне, — сказала Меритра нетерпеливо и властно.

— Я сам справлюсь.

По правде говоря, Ненри не хотел, чтобы его жена приближалась к бритве.

— Ты только изрежешься и снова зальешь кровью всю одежду, а я не собираюсь стирать и укладывать в складки твою накидку дважды в неделю. Я сказала — дай сюда! — она говорила твердо, с опасным огоньком в глазах.

Ненри слабой рукой протянул ей бритву и торопливо опустил руки в воду, чтобы прикрыть причинное место. Она сделала пять искусных взмахов бритвой, и на месте щетины проступили красные следы, но крови и вправду не показалось.

— Спасибо, любовь моя, — сказал муж, отодвигаясь как можно дальше в выложенном изразцами углублении и потирая одной рукой жгучие рубцы, в то время как другая все еще надежно прикрывала пах.

— Ну?

Меритра скрестила руки па груди. С огромным усилием Ненри придал лицу беспечное и независимое выражение.

— Что — ну?

Она искоса бросила взгляд на ежащегося слугу и выхватила у него полотенце.

— Оставь нас, — велела женщина. — Принеси воды из городского колодца. Два кувшина.

Слуга тупо кивнул и, хромая, ретировался из ванной комнаты.

— И не задерживайся! — крикнула она ему вслед.

Меритра быстро вытерла мужа куском рваной ткани, как утерла бы ребенка или собаку.

— В последний раз я позволила тебе выбирать слугу. О чем ты вообще думал, когда выбрал этого? Лучше было бы купить в храме дрессированного бабуина. По крайней мере, тогда у нас в кладовой хоть что-то оставалось бы.

— Я не понимаю, почему он тебя тревожит, любовь моя? Ты всегда так умно обращаешься со слугами.

То была ложь. Двое слуг уже от них сбежали, а третий повесился.

— Он нерасторопный, ленивый и ненасытный. Больше того — подлый. Прошлой ночью он оставил свой пост и ушел на праздник. Когда этот дурак, в конце концов, вернулся, то был так пьян, что помочился в мой пруд с лотосами. Этим утром все мои маленькие рыбки всплыли кверху брюшками. Мне пришлось плеснуть кипятком ему на ноги только для того, чтобы разбудить его и отходить палкой.

— Так вот почему он хромает…

Ненри прошел мимо жены в спальню, быстро оделся и почувствовал себя уже не таким беззащитным, когда между ним и женой оказался слой льняной ткани.

Меритра неумолимо последовала за ним в комнату, все еще сжимая бритву.

— Итак, что ты собираешься с ним делать?

— Записать в школу слуг, полагаю. А что еще я могу сделать?

— Не со слугой! С твоим братом.

— Я думал, мы говорили о…

— Я говорила не о слуге. Не хлопай ушами. С тех пор, как твой брат развелся, он ведет себя, как безумец. Он и раньше не был таким уж подарком — но таковы уж все в твоей семье!

Ненри вздохнул, зная, что Меритра взялась за еще одну любимую тему.

Он женился на ней, поскольку она была внучатой племянницей господина Ироя, старшего жреца богини Сехмет. Амбиции застлали Ненри глаза, и он дал Ирою себя усыновить, а потом стал мужем его отвратительной подопечной. Хотя домашняя жизнь не показалась медом, успех не заставил себя долго ждать: лишь недавно он продвинулся до старшего писца градоправителя Восточных Фив.

Но заплаченная цена оказалась ужасной. Их первого и единственного ребенка, сына, забрал господин Ирой, чтобы воспитывать в своем доме и сделать своим главным наследником. Меритра, разрываясь между верностью могущественному дяде и ненавистью за то, что он украл ее ребенка, стала ожесточенной и озлобленной, а муж, само собой, превратился в мишень для ее нападок.

Ненри торопливо затянул пояс и сунул ноги в сандалии. Когда жена повернулась к нему спиной, он тихо, на цыпочках, вышел из спальни.

Сбежать в дом градоправителя — единственный способ спастись от языка Меритры в такие дни, как этот. В последнее время Ненри уходил из дома все раньше и раньше.

Во дворе он вперился невидящим взглядом в землю. Хотелось плакать, такой несчастной сделалась его жизнь.

— Увы мне, — вздохнул писец.

Теперь к его бедам прибавились еще и проблемы с братом. Семеркет всегда был тяжким испытанием, его безжалостные черные глаза вечно превращали во что-то мелкое желание Ненри получить твердое положение и преуспеть в жизни.

Если старший из двух братьев, Ненри, следовал всем традициям и правилам, то младншй, Семеркет, был диким в своих поступках и невоздержанным в привычках. Еще в ранней молодости люди начали звать его «приверженцем Сета». Он никогда не был щедр на речи, а те немногое слова, что говорил брат, были, по большей части, неприятными, хотя всегда правдивыми.

Правда всегда была главным оружием, которое Семеркет пускал в ход против других.

А потом (это казалось почти чудом) брат встретился с Найей и женился на ней. Семеркет был словно одурманен этой женщиной, под таким влиянием его почти стало можно терпеть. Скупые слова «приверженца Сета» потеряли жалящую грубость. Жена даже уговорила его принять пост в администрации суда, поскольку Семеркет, как и Ненри, умел писать.

Семеркет стал чиновником в Канцелярии Расследований и Тайн — и на этом посту разнюхивал правду в запутанных преступлениях. Судьи, с которыми он работал, даже хвалили его, хотя и нехотя, — и там Семеркет не мог удержаться, чтобы не отпустить в их адрес несколько правдивых замечаний, когда полагал, что в том есть необходимость.

Некоторое время казалось, что такое приятное положение вещей может продлиться долго. Но брак Семеркета был проклят — Найя не смогла забеременеть. Лекари с их припарками и горькими отварами, жрецы с молитвами, песнопениями и свечами, даже нубийские колдуньи с амулетами и жуткими чародейскими ритуалами не смогли внедрить семя Семеркета в лоно его жены. Больше всего на свете Найя хотела иметь собственного ребенка. Отчаявшись стать матерыо, она убедила мужа, что единственный выход — это развод. Вскоре после развода она вышла замуж за господина Накхта, знатного человека, который отвечал за снабжение царского гарема в Фивах.

Реакция Семеркета на такое решение жены была красноречиво простой: он обезумел от горя. Этот человек никогда не был щедр на слова, но, запив, стал невоздержан на язык. Несколько недель он изливал в ночи свои горе и ярость, барабаня в ворота дома бывшей жены, тщетно умоляя ее вернуться. Много ночей смущенный стражник из нубийского племени меджаев будил Ненри, шепча, что его брата снова задержали.

Ненри давал взятку, чтобы стражники держали язык за зубами, но Меритра была права — такое поведение нельзя было более не замечать. В Египте, если член семьи совершал преступление, весь род страдал от потери статуса. А статус был тем, чем жаждали обладать Ненри и его грозная жена. Что-то и вправду придется предпринять…

— Ненри!

Он подпрыгнул, услышав над ухом голос Меритры. Писец так погрузился в грустные мысли, что не услышал позвякивание ее браслетов, пока жена не приблизилась.

— Я осматривал пруд с лотосами, любовь моя. Да, вижу, что все твои маленькие рыбки сдохли. Почему бы мне не дать тебе несколько медных колец, чтобы ты смогла купить новых рыбок? Или купи что-нибудь другое — все, что хочешь… — Он отчаянно потянулся к поясу.

— Я хочу, чтобы ты что-нибудь сделал со своим братом.

— Но что я могу сделать?

— Используй свое влияние, каким бы маленьким оно ни было! Найди для него какой-нибудь пост.

— Но как? Люди знают его. Они подумают, что я пытаюсь повесить Семеркета им на шею.

— Мне все равно, что они подумают. Я не допущу, чтобы то немногое, чего мы добились, погибло из-за отвратительного поведения твоего брата… Ты меня слушаешь?

— Кажется, я только тем и занимаюсь, что слушаю тебя.

Ненри было так плохо, что, сам того не сознавая, он произнес эти слова вслух. И слишком поздно спохватился. Он увидел, как Меритра отвела руку, сжав пальцы в кулак, а ее лицо налилось яростью, — и закрыл глаза в ожидании удара.

Дробный стук в ворота заставил их обоих подпрыгнуть. Ненри с женой уставились друг на друга.

— Кто там может быть? — прошептал муж.

— Стражники, кто же еще! — прошипела она в ответ. — Это опять по поводу твоего брата!

Ненри медленно открыл ворота. За ними и вправду стоял меджай, облаченный в одежду цветов Храма Правосудия, его черная кожа блестела в лучах утреннего солнца. Эмблема говорила о том, что это — телохранитель главного министра.

Писец почувствовал, как у него ослабели колени. Как могли известия о скандалах его брата добраться так высоко?

— Вы — Ненри, писец Пасера, градоправителя Восточных Фив? — кратко, холодно и официально спросил стражник.

— Это он, — Меритра выступила вперед. — Что вам нужно?

Удивленный напористостью женщины, стражник заморгал.

— Э-э… Срочный вызов к градоправителю. Мне приказано передать это его главному писцу.

Дрожа, Ненри сломал печать на восковых табличках. Глаза его широко распахнулись, когда он прочитал, что на них написано.

— О боги, — беспомощно пробормотал он.

— В чем дело? — Меритра вцепилась в его плечо, и, оторвав взгляд от табличек, тревожно заглянула в глаза мужа.

— Жрицу нашли мертвой. Возможно, ее убили. Я должен сопровождать градоправителя в храм Маат. Так приказал сам главный министр.

— Мертвая жрица! Какой ужас! — воскликнула женщина.

Она помолчала, но в следующее мгновение лицо Меритры снова ожесточилось:

— Только помни, что я тебе сказала. Или ты разберешься со своим братом, или тебе придется иметь дело со мной.

Жена зашагала обратно в дом, где зазвучал веселый перезвон ее браслетов.

Ненри посмотрел на меджая, и его утешила тень жалости в глазах этого человека.

Слова жены все еще звучали в ушах Ненри, когда он спешил в бедный квартал города, где жил Пacep, глава Города Живых — восточной части Фив. Глядя по сторонам, на мусор и гниль, на кишащие повсюду толпы нищих, Ненри не мог вообразить, почему его хозяин поселился в столь ужасном месте. Сам писец всю пытался убежать от такой бедности.

Чтобы создать внушительную резиденцию градоправителя в таком бедном квартале, Пасер просто купил несколько маленьких домов и пробил дыры в стенах, соединив эти жилища. Ненри торопливо миновал путаницу кухонь и кладовых, оставил позади гарем и начал тревожно расхаживать под дверыо спальни начальника.

Глядя мимо развевающейся в дверном проеме занавески, он увидел, что Пасер уже проснулся и оделся, а теперь поправляет парик. Ненри навострил уши, услышав в комнате чужие голоса. К своему ужасу, один из голосов он узнал — то был Накхт, муж Найи.

Колени Ненри подогнулись, писец прислонился к кирпичной стене. Он погибнет, как и предсказала жена.

Второго человека, стоявшего рядом с Накхтом, Ненри не знал. Он выглядел огромным и могучим, с грубым профилем, весь в известняковой пыли, припорошенный песком пустыни. Писец на мгновение почувствовал жалость к незнакомцу, которому пришлось появиться перед градоправителем в таком неприглядном виде.

Невероятно, но словно в подтверждение мыслей Ненри, этот человек, похоже, заплакал. Не успел писец послушать, о чем говорит здоровяк, как две рабыни, облаченные только в кожаные пояса, появились из спальни градоправителя.

Ненри страдальчески нахмурился в знак протеста, и при виде его лица рабыни захихикали.

— Господин градоправитель почти закончил облачаться? — спросил Ненри. — Скоро ли он выйдет? О чем он говорит с Накхтом? И кто другой посетитель?

— Кажется, я слышала, как он сказал, что вернется в постель, — ответила африканка, искоса посмотрев на вторую девушку, что была повыше.

— После такой ночи кто может его в этом винить? — прощебетала высокая с очаровательным зевком.

Обе похотливо переглянулись и разразились хохотом.

— Не сейчас, — проговорил Пасер. Тучная туша градоправителя показалась из-за занавески. — Что тут за шум? — спросил он, посмотрев на писца.

Ненри заметил, что Накхт и незнакомец вышли через заднюю дверь покоев Пасера.

— Это Ненри, господин, — ответила градоправителю высокая девица. — Вот почему мы смеялись! Когда у него так вытягивается лицо, он становится таким забавным!

— А я не забавный? — гулкий голос градоправителя наполнил крошечную комнатку. — Прошлой ночью я хорошо поразвлекся, вы, ветреницы!

Он притворно замахнулся на девушек, и те упорхнули, но еще долго слышались их пронзительные довольные возгласы.

Пасер улыбнулся, глядя им вслед, в его глазах появился задумчиво-похотлтвый блеск. Потом нехотя он повернулся к писцу.

— Что там такое с министром, Ненри?

— Вы знаете о вызове, господин?

Удивление писца тут же сменилось лестью:

— Впрочем, вы такой проницательный и такой умный. Конечно, есть ли в Фивах что-нибудь, чего бы вы не знали?

— Мне рассказал об этом Накхт.

— Господин Накхт… Он говорил о чем-нибудь еще?

Пасер, не ответив, широкими шагами вышел на переднее крыльцо.

— Пойдем, Ненри, — окликнул он писца. — Не медли. Мы не должны заставлять ждать дорогого старика.

Градоправитель не переваливался, как большинство тучных людей, а шагал, словно борец. Чиновник и его подчиненный очень напоминали гиппопотама и сопровождающую его суетливую птицу-клещееда.

— Очевидно, жрица была убита, — Ненри запыхался, пытаясь поспеть за градоправителем.

— Да. Бедная старая кляча! Накхт сказал, что это уже обсуждает весь город. Грязное дело. Но мы, Ненри, пока не знаем наверняка, было ли это убийством. Не надо делать скорых умозаключений. Очень может быть, что это лишь несчастный случай.

Градоправитель шагнул в кресло ожидающего паланкина и крикнул:

— Вперед!

С многочисленными стонами и ругательствами слуги подняли носилки на плечи и вышли из передних ворот.

— В храм Маат, — приказал Ненри слуге, шагавшему впереди.

По лицу этого раба уже струился пот, он только молча кивнул. В этой стране существовали более трудные занятия, чем носить свиноподобного восточного градоправителя — например, строить пирамиды или перетаскивать обелиски.

Два чиновника были назначены, чтобы править Фивами: один для той части города, что лежала на восточном берегу Нила, а второй — для той, что находилась западнее реки. Пасер управлял живыми людьми, а его собрат Паверо правил мертвыми в могилах на западе. И хотя они делили между собой столицу, градоправители так отличались по темпераменту и мировоззрению, что во всем мире трудно найти более несхожих людей.

Тучный процветающий Пасер часто смеялся — в точности, как люди, которыми он правил. Его настоящими родителями были скромные торговцы рыбой, но юноша оказался столь обаятельным, что его несколько лет назад усыновил бездетный писец и послал в Дом Жизни, чтобы тот сам выучился на писца. Пасер научился семистам семидесяти священным символам в кратчайший срок, когда-либо записанный в истории храма. Оказалось, что ум его превосходит даже его полноту.

После того, как его посвятили в жрецы, Пасер стал городским чиновником и быстро продвинулся по службе. В двадцать семь лет он стал градоправителем Восточных Фив и отчитывался непосредственно перед верховным министром. Впечатляющий пост для молодого человека!

Пасер вовсю наслаждался своей должностью — а особенно сильно сейчас, когда ворота его обиталища открылись, и его приветствовала криками толпа. Чиновник перегнулся из кресла, чтобы ответить на это.

— Нефер! — окликнул он древнюю старуху. — Ты — все еще самая красивая женщина державы!

Женщина послала ему воздушный поцелуй, прикоснувшись к сморщенным губам.

— Хори, мошенник! — повернулся Пасер к безногому нищему. — Осторожнее с вашими кошельками, а то он бегает быстрее газели!

Нищий весело засмеялся, ничуть не обиженный этими словами.

Потом, потянув носом, градоправитель поклялся, что рыба на ближайшей сковороде — лучшая во всех Фивах, а кому знать это лучше, чем ему, отпрыску торговцев рыбой? То был намек для Ненри, который бросил в толпу маленькие медные кольца. Пасер пригласил всех попробовать самим и убедиться, что он не лжет.

Благодарный продавец рыбы передал кусок жирного речного окуня, сдобренного тмином, и чиновник быстро умял его, издавая восхищенные возгласы и сыпля похвалами. К тому времени, как паланкин перенесли на узкую улицу у реки, толпа воспевала Песеру гимны, как будто он был самим фараоном.

Ненри трусил рядом с паланкином, пытаясь отвечать на быстрые вопросы, которыми забрасывал его Пасер.

— Старый Кошмар тоже придет, Ненри?

Так Пасер называл своего коллегу Паверо, градоправителя Западных Фив, Города Мертвых.

— Да, господин, вызов послали и Старому… и правителю Западного города.

— А каков был тон?

— Простите, господин?

— Брось, Ненри, брось! Как был написан вызов? Злобно, угрожающе, бесстрастно? Как?

— Нет, господин! Послание было полно обычных комплиментов.

— Ничего, указывающего на неудовольствие?

— Ничего, господин.

Градоправитель насупился, размышляя.

— И все-таки мне это не нравится. Зачем надо было приглашать и Старого Кошмара? Преступление, в конце концов, случилось в моей части города. Какое он имеет к этому отношение?

Пасер впал в несвойственную ему угрюмость, и оставшееся расстояние до храма Маат он и его писец проделали в молчании.

И надо же было такому случиться, что речная барка Паверо подошла к каменному причалу как раз тогда, когда Пасер и Ненри приблизились к широкому скату, ведущему в храм. Судно стукнулось о тюки соломы, ограждавшие пристань.

Паверо сидел под деревянным балдахином барки неподвижно, как статуя божества. Как только канаты были закреплены, он встал. Чиновник выглядел величественным в своей накрахмаленной белой накидке.

В то время как Пасер правил живой частью Фив, в подчинение Паверо входили могилы и погребальные храмы на другой стороне Нила, на западе. Он управлял Местом Правды, где жили строители могил фараона, Великим Местом, где покоились фараоны, Местом Красоты, где были похоронены царицы, и храмом-крепостыо Диамет, южной резиденцией повелителя.

Паверо был сорокатрехлетним человеком, склонным к благочестивым беседам и многоречивым молитвам. Ни жена, ни служанка не согревали его постель. Чиновник тяготел к постной и трудной жизни самого сурового жречества. По сути, он был фанатиком, который втайне не одобрял все более небрежное в последние годы исполнение фараоном своего религиозного долга. Западный градоправитель мечтал о том дне, когда будет править более богобоязненный фараон. Может (да будет на то воля Амона!), им станет кто-то из его собственной семьи, более древней, чем род самого Рамзеса. И такое чудо возможно, ведь сестра Паверо Тийя была второй женой великого фараона и родила ему четырех сыновей.

Один из ее сыновей, Пентаура, племянник Паверо, стал начальником отборной кавалерии и великим героем Фив. Он сделался бы и великим фараоном. Но даже вообразить себе смерть повелителя было предательством, и западный градоправитель сурово гнал такие мысли.

Когда Паверо спустился из барки, высоко держа голову, рабы и храмовые стражники поклонились ему, и он в молчании прошел на мол. Эффект, вообще-то, оказался бы большим, если бы жрец не ступил обутой в сандалию ногой в свежий конский навоз, оставшийся после проехавшей мимо колесницы. Резко остановившись и посмотрев вниз, немолодой чиновник пробормотал не самое богомольное слово.

Над причалом разнесся смех Пасера.

— Это должно научить вас не заноситься, Паверо. Вы кончите тем, что вляпаетесь в дерьмо.

Глаза западного градоправителя стали плоскими и угрожающими, как глаза кобры.

— Тогда я должен опасаться своего уважаемого собрата. Ведь он сам вышел из дерьма, — сказал Паверо, когда слуга его ринулся, чтобы отчистить сандалию господина.

Во всеобщем неловком молчании Пасер снова громко рассмеялся, как будто оценив прекрасную шутку. Только Ненри распознал в этом смехе холодный, едва уловимый гнев.

— Я никогда не скрывал отсутствия у меня родословной, господии градоправитель, — произнес Пасер. — Все знают, что вы благородного происхождения, в то время как я едва сводил концы с концами. Но вот здесь мы на равных, на одинаковых должностях.

— На равных? — задумчиво повторил Паверо. — Да. И все мы находимся пред лицом богов. Даже сам великий…

— Что ж, мой собрат сам должен сказать об этом фараону. У меня на такое не хватит смелости.

Пасер приказал слугам поставить носилки на землю. После нескольких неудачных попыток ему, наконец, удалось встать с сиденья и устремиться туда, где стоял Паверо.

Контраст между ними никогда еще не был так очевиден, как в этот миг. Худой и тучный, надменный и простой, высокий, как тростник — и крепко сбитый, как борец. Однако их связывало нечто более важное: чистая и неизбывная ненависть друг к другу.

Пасер протянул руку, чтобы Паверо на нее оперся. Вместе они поднялись по длинному скату, который вел в Храм Правосудия Маат. Каждый сжимал одинаковый официальный жезл. Всем, кто видел их издалека, градоправители могли показаться самыми сердечными друзьями. Но Ненри втайне вспоминал напыщенный и осторожный танец ухаживания, который выполняли некоторые пауки в пустыне. Вслед за этой грациозной работой ног часто следовала смерть, а не спаривание.

Министр принял двух чиновников в обычной храмовой передней, предназначенной для таких встреч. Снаружи ждала длинная очередь просителей и тяжущихся. Криками и мольбами они всеми силами пытались привлечь внимание начальника, ведь Тох в последнее время нечасто бывал в Фивах. Вместо этого он оставался в Пер-Рамзесе — северной столице, где жил фараон. Если просителям не удавалось донести свои мольбы до ушей министра или его подкупить, могли пройти недели или месяцы, прежде чем Тох снова появится на юге.

Министр был сморщенным стариком лет семидесяти, даже старше своего друга фараона. Он медленно подковылял к креслу, махнув рукой в сторону тяжущихся, и обменялся приветствиями с градоправителями. Потом слабым голосом Тох приказал рабу подать чашу с вялеными финиками и другими лакомствами. После было подано пиво, смешанное с пальмовым вином — самым крепким напитком.

Старик сделал щедрый глоток, чтобы укрепить свою печень. Приказав всем тяжущимся ждать снаружи, он вытер рукой беззубый рот и приготовился заняться делами.

Когда комната опустела, в ней остались только градоправители и их свита. Тох прокричал слабым, дрожащим, старческим голосом:

— Ради маленьких медных яиц Гора, я хочу знать, что происходит!

Он со стуком опустил бокал на подлокотник кресла и уставился на двух чиновников.

— Жрица убита. Такого бесчестья в Фивах не бывало с тех пор, как ушли захватчики-гиксосы Я хочу получить ответы на вопросы. И быстро!

— Умоляю не забывать, великий господин, — с широкой улыбкой начал Пасер, — что мы никоим образом не можем знать, было ли это убийством. И я прошу ответить, почему это происшествие требует присутствия двух градоправителей Фив?

Тох сплюнул в чашу, стоящую у его ног.

— Потому что преступление подпадает в ведение обоих градоправителей.

Стоя в дальнем конце комнаты, Ненри старался ничего не упустить.

Министр поднял связку восковых табличек.

— Мы выяснили из донесения начальника меджаев Ментмоса, что погибшую женщину опознали. Она пришла из твоей, Паверо, деревни строителей гробниц — из Места Правды.

Он протянул таблички рабу, который отнес их Пасеру.

— Но ее тело найдено на той стороне города, что подчиняется Пасеру. Вы понимаете, в чем дело?

Пасер, быстро просматривая рапорт, совершил тактическую ошибку.

— Конечно, господин Тох, это достойное сожаления, но незначительное происшествие. Здесь говорится, что Хетефра заботилась только о маленьких святилищах в пустынных холмах.

— Значит, мои жрицы имеют меньшую цену, чем твои? — вскипел Паверо.

Он собирался продолжить в том же духе, но его остановил яростный рев министра Тоха.

— Так ты считаешь это незначительным происшествием, Пасер?! Я тебе вот что скажу — люди поднимутся в гневе и потребуют правосудия, когда услышат о случившемся. Ведь убийство жрицы вызовет ужасный гнев богов. Ты молод, ты никогда не видел толпы в ярости или восставшего города. Я помню, как во время голода, который поразил эту местность пятьдесят лет назад, фиванцы поднялись, как одно живое существо, и обвиняли нас, их правителей, в этой беде. Нам пришлось бежать в холмы, спасая свои жизни. Я не испытываю желания столь же беспечно отмахнуться от этого «незначительного происшествия», как ты. В подобные времена чиновникам трудно бывает удержать свое место.

Он помолчал. Старческие глаза яростно сверкали.

— А как, по-твоему, я получил свой чин?

Старик снова сплюнул в чашу.

— Итак, что мы собираемся предпринять, снова спрашиваю я, чтобы мирно спать в своих постелях?

Пасер немедленно заговорил, надеясь загладить ошибку:

— Поскольку тело найдено в восточной части города, преступление — если оно имело место — следует раскрыть мне.

Увидев, что министр начинает благосклоннее слушать Пасера, Паверо тоже заговорил:

— Случай надлежит раскрыть мне. В конце концов, жрица — из числа моих людей.

— И о ней так хорошо позаботились, что, в конце концов, зарезали на твоей стороне, — пробормотал Пасер достаточно громко, чтобы его услышали все.

— Этого мы еще не знаем, — возразил министр. — Преступление вполне могло случиться на празднике Осириса, в месте, находящемся в твоем ведении.

— Но строителям гробниц не разрешено являться в мою часть города, — напомнил Пасер.

— Ты цитируешь мне законы, господин градоправитель? — Тох прищурил глаза. Попав в трудную ситуацию, министр стал безрассудным.

— Но ведь очевидно, что боги высказали свою ясную волю, великий господин.

— О чем ты? — полюбопытствовал Тох.

— Я имею в виду, что если бы у богов была хоть какая-то вера в способности господина Паверо, тело этой Хетефры наверняка нашли бы в его части города. Очевидно, Царственный хотел, чтобы я расследовал этот случай.

— Нелепость! — задохнулся Паверо. — И к тому же — святотатство!

— Вы обвиняете меня в ереси?

Обвинение в ереси было самым серьезным в Египте.

— Я вижу, куда вы клоните. Не думайте, что я не вижу. У вас есть коварная цель, и вы надеетесь замаскировать ее обвинениями в мой адрес.

— Коварная цель?!.

— Вот почему вы хотите сами расследовать этот случай… Чтобы скрыть истину!

Слуги и храмовые рабы громко вздохнули, услышав такие упреки.

— Довольно! — взвыл министр. — Это недостойно — выдвигать такие обвинения! Я знаю, вы друг друга не любите. Но если эти обвинения истинны, куда это приведет меня, назначившего вас обоих? — Старик поджал дряблые губы. — Мы должны распутать дело — и быстро. Кто успешно проведет это расследование? И как мне узнать, будет ли рассказанное вами правдой, а не выдумками, призванными меня ублажить?

В голову Ненри, стоявшего в дальнем конце помещения, пришла дикая мысль, и он слегка кашлянул, чтобы привлечь к себе внимание.

— Да, что? — жесткие глаза министра Тоха обежали комнату. — Что ты хочешь сказать? Кто ты?

— Я — Ненри, великий господин, старший писец господина Пасера. Если градоправители меня простят, я думаю, у меня есть способ разрешить этот вопрос.

— Ну? — спросил министр.

— Для расследования этого преступления следует назначить того, кто не подчиняется ни одному из градоправителей, — заявил Ненри. — Нужно убедиться, что перу богини Маат будет оказано должное почтение.

— Да, да. Но есть ли во всех Фивах хоть один такой человек? Уж конечно, каждый подчиняется либо одному градоправителю, либо другому. — Министр задумался при словах о «пере правды», которое богиня Маат кладет на весы, дабы выяснить истину.

— Мой брат, Семеркет, как раз и есть такой человек, великий господин.

Это имя было подхвачено шепотом, похожим на шорох перепелиных крыльев, и облетело всю комнату.

— И почему этот Семеркет так подходит для расследования данного преступления?

— Раньше он был чиновником в Канцелярии Расследований и Тайн в этом самом храме, великий господин. Он знает законы, очень умен — и предан истине.

Министр был заинтригован.

— Но ты работаешь на Пасера. Так почему бы твоему брату не отдать предпочтение этому градоправителю из любви к тебе?

— Великий господин, мой брат никого не любит. А добрый друг господина Пасера, господин Накхт, женат на бывшей супруге Семеркета. Я не думаю, что Семеркет станет выказывать благоволение к господину Пасеру.

— Накхт… Хранитель гарема фараона?

— Да, великий господин.

— Дела идут все лучше и лучше, — весело прокаркал Тох. — Но разве не должен Семеркет в таком случае благоволить к Паверо, чтобы отомстить Накхту?

— О нет, великий господин. Он никогда так не поступит.

— Почему же?

Ненри сглотнул.

— Потому что… Потому что он сказал мне, что считает господина Паверо… — Голос писца замер.

— Ну? — Тох начал терять терпение.

— Э-э… Он назвал его старым кляузником с засранными мозгами, великий господин.

Комната взорвалась смехом. Паверо на своем стуле застыл, его смуглое лицо побагровело.

— Молчать! — грубо взревел старый министр. — Еще раз устроите гвалт — и я очищу эту комнату.

Он снова повернулся к Ненри.

— Похоже, твой брат очень желчный человек.

— О да, великий господин, — с готовностью закивал писец. — Он уважает только одно — перо правды госпожи Маат.

Паверо негодующе встал.

— Я протестую! Назначение такого человека — приверженца Сета, как сказал о нем его собственный брат — оскорбит богов! Ничего хорошего из этого не выйдет.

Но Тох, не обратив на него внимания, обратился к Ненри:

— Приведи ко мне этого человека.

И сделал жест, показывавший, что аудиенция закончена.

Министр встал с трона и, слегка споткнувшись, вышел наружу, чтобы облегчиться после пива и пальмового вина.

Паверо, злобно посмотрев на Ненри и Пасера, громко и возмущенно выдохнул — и зашагал обратно к речной барке. Писец и его начальник остались в передней храма. Пасер упорно хранил молчание.

— Надеюсь, вы не думаете, господин, что я слишком поспешил, предлагая моего брата… — начал писец.

— Я должен бы тебя отлупить, — категорически заявил чиновник. — Никогда больше не поступай так, Ненри, не переговорив сначала со мной.

— Да, господин. Я был не прав, господин. Больше этого не повторится.

Градоправитель Восточных Фив засмеялся и хлопнул огромной ручищей по спине дрожащего писца.

— Не торопись, Ненри. Ты поступил неверно, не обсудив это со мной. Но сам план — правильный.

— Господин?

Пасер снова засмеялся.

— Ты видел, как разозлился Старый Кошмар? Хи-хи-хи! Да только ради этого дело стоило начать! — Но почти сразу на его лице промелькнула тень дурного предчувствия. — И все-таки я считаю, есть причина, по которой Паверо хочет руководить этим разбирательством. Я не доверяю ему. Никогда не доверял… Твой пьяница-брат, возможно, то, что нам нужно. И я собираюсь помочь ему всем, чем смогу.

Градоправитель живо повернулся и вышел.

Только после того, как он исчез, Ненри понял, хотя и смутно, что градоправитель Пасер назвал Семеркета «твой пьяница-брат». Откуда градоправитель мог знать? Если только не…

Но не успели мысли писца сделать следующий круг, как его кликнули к паланкину — пора вернуться в центр города и начать поиски Семеркета. Одни боги знают, в каких грязных местах он может находиться.

Он был в спальне, точно такой, какой она ему помнилась. Семеркет громко рассмеялся, поняв, что он — дома, и восхищенно огляделся по сторонам. Побеленные стены из простых слепленных из ила кирпичей, в стене — маленькое окошко, затянутое толстой прозрачной слюдой. Он купил слюду по высокой цене у купца из зашедшего в город каравана несколько лет назад, чтобы Найя могла смотреть на свой садик с финиковыми деревьями и папирусами.

Свет лился через окно в комнату, и жена заботливо склонялась над мужем, лежащим на тюфяке.

Семеркет с наслаждением вздохнул. Он всегда знал, что Найя к нему вернется. Они слишком любили друг друга, чтобы случилось иначе.

Потом на полях вдалеке он увидел птиц.

— Найя! — счастливо крикнул он и показал на них, не вставая с постели. — Найя, посмотри! Там, в бороздах, птенцы ибиса!

Он знал, как жена любит этих маленьких птиц, тычущих в борозды своими длинными черными клювами.

Семеркет отвел взгляд от залитого солнцем окна, и уголки его рта опустились.

Кто-то другой… Не Найя… Кто-то склонился над ним.

Когда эта женщина увидела, что Семеркет открыл глаза, она окликнула его по имени. Он услышал ее голос, словно бы пришедший из огромной дали. И это — не голос Найи.

Семеркет заморгал, пытаясь вернуться в залитую солнцем комнату со слюдяным окошком. Он просто должен закрыть глаза — и они с женой снова окажутся в кирпичном доме, и зайцы будут воровать с полей пшеницу…

Нет, не зайцы… А кто?

— Птенцы ибиса, — прошептал он и улыбнулся.

Женщина встала на полу на колени рядом с ним и потрогала его лоб.

— Птенцы ибиса? Семеркет, вы меня пугаете. Пожалуйста, не говорите так!

Он испытал немалое потрясение, когда странная незнакомка снова нагнулась и погладила его стриженные черные волосы, но едва осознал, что его так потрясло. Семеркет стряхнул ее руку.

— Ты не Найя, — пробормотал он себе негромко.

— Пожалуйста, вставайте, Семеркет. Если в вашем кушаке нет меди на добавочную выпивку, вас заставят уйти домой. Вы в любом случае должны уйти домой.

О чем она толкует? Он уже дома.

Занавеску в дверном проеме откинул внезапный порыв влажного ветра. Сирийский евнух проводил к тюфяку еще одного человека — худого, с бритой головой. Его лицо было пиршеством тиков и подергиваний, он держал у носа платок, чтобы спастись от запаха прокисшего вина и рвоты.

— Да, — сказал нервный человек. — Да. Это мой брат.

Семеркет услышал звяканье, когда медь перешла из рук в руки.

— Ненри?

Он хотел спросить, почему его брат здесь, у него в доме, но нарастающая паника заглушила его любопытство. Семеркет сел. Где Найя? Где слюдяное оконце? Что случилось с его маленьким домом со стенами из слепленных из ила кирпичей?

Откуда-то издалека до Семеркета донеслись тонкие крики. Он потряс головой, заставляя свое сознание закрыться от ужасных звуков. Но вопли, пронзающие голову, были теперь слишком громкими, чтобы их можно было заглушить прижатыми к ушам руками.

Лысый человек продолжал в ужасе смотреть на него.

— И давно с ним такое творится? — спросил он женщину.

— С раннего утра. Он не может перестать кричать, что бы я с ним ни делала.

Слезы покатились по ее лицу. Женщина раздраженно смахнула их.

— Ваш брат так исстрадался! Никогда не видела человека печальней. Я бы сделала для него все, что он попросит, — но он вообще не замечает меня. Я всего лишь шлюха с постоялого двора, та, которой он время от времени плачется о своей жене…

Глаза Семеркета распахнулись. Лысый говорил с лекарем, сидевшим рядом с ним на кушетке. Хорошенькая женщина держала голову Семеркета у себя на коленях.

— Вы ручаетесь за это лекарство? — спросил брат у лекаря.

Тот кивнул и сказал служанке из таверны:

— Принеси финикового вина.

— Еще вина? — переспросил Ненри. — Новая порция вина наверняка его убьет!

— Он не брал в рот ничего другого длительное время. Если его внезапно лишить вина, это будет слишком большой встряской для тела.

Лекарь быстро написал молитву на клочке папируса красными и черными чернилами. Женщина поставила перед ним чашу с вином. Врачеватель вытащил из своей рабочей коробки закупоренную бутылочку. Когда он ее открыл, комнату наполнил едкий запах.

— Что это? — подозрительно спросил Ненри.

— Перебродившая сосновая смола, — сказал лекарь, наливая ее в чашу. — А это, — добавил он, открыв другой флакон, — опиум из страны хеттов, из Хаттушаша.

— Это дорого обойдется?

— Вам хочется, чтобы он жил?

Ненри кивнул.

Лекарь добавил пять капель настойки в пальмовое вино, потом разбил туда же перепелиное яйцо и перемешал. Он бросил в чашу папирус, и чернила, которыми были написаны чары, растворились в жидкости.

Врачеватель сунул между зубами Семеркета палочку из слоновой кости и ложкой влил вино в его глотку.

Вопли прекратились почти сразу.

Семеркет увидел, что красивая комната со слюдяным окном снова стала безмятежно-спокойной. Поскольку меж зубов его была вставлена слоновая кость, он не мог говорить, хотя сейчас забросал бы людей в темнеющей комнате вопросами. Например, спросил бы лекаря, знает ли тот, почему его прекрасной Найи здесь нет, и когда она вернется…

Внезапно к нему пришли ответы на все эти вопросы.

Впервые за много дней Семеркет лежал тихо, и его беспокойный разум не вызывал в воображении уютные комнаты и милые пастбища, где жила тень прекрасной жены. И, может, именно поэтому из-под его подрагивающих потемневших век время от времени капали слезы.

— Что тебе нужно?

Мальчик с недовольным фырканьем открыл большую деревянную дверь. Вытащив застрявшее между зубов зернышко, он вытер палец о грязную набедренную повязку и уставился на Семеркета, вернее, на кувшин крепкого пива, который тот держал.

День был в разгаре. Зной, походивший на летний, и воздух, тяжелый от оставшегося после бури мелкого песка окутали все вокруг дымчатым маревом. Семеркет нарочно выбрал полдень для своего визита в Дом Очищения, зная, что в это время жрецы и слуги будут отдыхать. Но ему было известно, что именно в это время запах в доме будет чувствоваться сильнее всего.

— Вспарыватель Метуфер все еще живет здесь? — спросил он.

— Он стар, и у него трясутся руки, но — да, он все еще здесь живет, и он все еще вспарыватель.

Семеркет отдал мальчику пиво.

— Проводи меня к нему.

Мальчишка с готовностью подхватил кувшин, сорвал мягкую глиняную печать и понюхал напиток.

— Ах! Оно даже свежее. Не то что та моча, которую нам обычно приносят.

Его лицо потемнело, он с подозрением взглянул на Семеркета.

— Но вы ничего не принесли для обряда очищения. Так зачем вам нужен Метуфер?

— Я его друг. Меня зовут Семеркет.

Мальчик фыркнул:

— Друг, который не знает, жив Метуфер или умер. Может, вы доставите ему неприятности? Как знать…

— Если не хочешь пива… — пожал плечами Семеркет и потянулся, чтобы забрать кувшин.

Мальчишка быстро шагнул назад, чтобы взрослый не мог дотянуться до кувшина.

— Я проведу вас к нему, проведу, — заискивающе проговорил слуга. — Просто у нас немного посетителей. Меня поколотят, если я приведу кого-нибудь, кого Метуфер не хочет видеть.

Он открыл дверь чуть пошире. Семеркет в последний раз вдохнул свежий воздух и, перешагнув через порог, оказался в полутемном Доме Очищения. Мальчик закрыл за ним дверь.

Глаза Семеркета постепенно привыкли к полутьме. Он оказался в переднем зале, где возвышалась статуя Осириса из известняка, почерневшая за долгие годы воскуривания маслянистого фимиама. Бог все еще был украшен гирляндами после праздника, хотя цветы уже завяли. Справа от Осириса стоял не менее потемневший бог Анубис. Окна, прорубленные под крышей, служили единственным источником освещения в этом зале. Семеркет почувствовал, как под его сандалиями тихо похрустывает сода — мелкозернистая сода из карьеров в пустыне.

— Подожди здесь, — сказал мальчик. — Я приведу вспарывателя.

Семеркет осознал, что, войдя в здание, задержал дыхание. Приготовившись к самому худшему, он сделал вдох. Еще до того, как чиновник успел вдохнуть еще раз, он ощутил, до чего воздух перенасыщен специями. Тяжелый смолистый запах мирры спорил с ароматами сладкого розового масла, смолы можжевельника и нюхательных солей. А над всем этим парил запах соды, вызвавший рвотные спазмы. Но вошедший едва не подавился от вони тухлого мяса, господствовавшего над всем прочим — вездесущие благовония не смогли заглушить смрад.

Семеркет пошарил в поясе в поисках мешочка с кедровыми стружками и глубоко вдохнул запах ароматного дерева. Хотя он все еще чуял гниль, вонь теперь стала слабее.

Уверенными шагами он направился в приемную, решительно держа у носа мешочек с кедровыми стружками. Семеркет нашел дорогу в полумраке дальней части храма. Деревянный ставень был слегка приоткрыт, полуденное солнце сочилось сквозь щели. Чиновник открыл ставень побольше и, моргая, уставился на светлый двор.

Как ему и запомнилось, слева, почти вплотную друг к другу стояли унылые однообразные сараи. Они были построены у самой кромки пустыни, на уступчатой террасе. Каждый уступ которой покрывали холмики желтой соды.

В дальней части двора, у края красной пустыни, Семеркет увидел быстрое движение — это бродячие собаки рыскали вблизи жилища людей. Они жадно глядели на сараи, навострив уши. Наконец, самый храбрый из псов (его тощие палевые бока были похожи на движущийся ковер из блох) подкрался к ближайшему строению.

Мальчики, которые должны были сторожить у сараев, ушли, чтобы проспать самую жаркую часть дня. Только самый младший стоял на посту. Он побежал вперед, крича на шавок и бросая в них камнями.

Вожак стаи остался на месте, опустив голову и скаля зубы. Когда его ударил глиняный черепок, пес с неистовым лаем побежал к мальчику. Маленький караульный немедленно повернул и задал стрекача, воплями призывая на помощь остальных.

Видя, что сараи временно остались без охраны, животное сразу воспользовалось случаем и побежало к ближайшему.

Пес стал неистово рыться в соде, пыль желтыми облачками взлетала из-под его лап. Через несколько секунд показалось то, что он выкапывал — тонкая сморщенная человеческая рука. Схватив ее за запястье, зверь дернул посильнее. Вскоре из-под желтой пыли показалось все тело — труп женщины на последней стадии очищения. Ее волосы пожелтели от серы, тело стало жестким, сухим и волокнистым.

С громким треском пес сломал руку в локте. Две сломанные кости и рука с почерневшими ногтями стали его наградой. Бродячее животное со всех ног бросилось в пустыню, свирепо рыча иа других собак, которые ринулись на него, отрывая от руки куски высохшей плоти.

Семеркет увидел, как другие мальчики-сторожа появились из дома, чтобы снова закопать женщину в груды соды. Ее родственники (если таковые имеются) никогда не узнают, что она лишилась руки, потому что бальзамировщики Дома Очищения снабдят ее глиняной или, возможно, вырезанной должным образом рукой из пальмовой древесины. Под тугими пеленами никто не сможет отличить подделку.

Прибывший вернулся в приемную, чтобы подождать Метуфера на шаткой скамье. Жара вкупе с тошнотворными запахами порождали нечто вроде одуряющих паров. Пока Семеркет ждал появления вспарывателя, веки его начали сами собой опускаться, и вскоре он перестал замечать вездесущее тягучее жужжание черных мух, лениво летавших вокруг.

Смех в отдалении, перешедший в лающий кашель, взорвался у него в голове.

— Клянусь сверкающим красным членом Анубиса, это Семеркет! Сколько лет не виделись!

Лающий кашель наполнил сумрачный зал. Семеркет проснулся, чуть не подавившись, когда блуждающая ка, сущность тела, вернулась к нему. Спокойно открыв глаза, он посмотрел на Метуфера, своего старого друга и наставника.

— Но ты здесь, — продолжал старик. — Храпишь в моем доме, тогда как я ожидал увидеть тебя бодрствующим и удивленным, что я еще жив!

Метуфер был невероятно тучен. Хотя с тех пор, как они виделись в последний раз, прошло десять лет, Семеркета удивило, как мало изменился вспарыватель. Его руки и вправду чуть тряслись, голос казался слегка ворчливым, по Семеркет подивился, увидев, что ни одна морщинка не пробороздила его лицо.

— Метуфер. — Семеркет обнял друга, насколько хватило рук. — Ты хорошо выглядишь.

Старый жрец закинул голову и засмеялся, что снова заставило его зайтись в жестоком кашле.

— Никогда… в жизни… не чувствовал… себя лучше, — ухитрился выдавить старик в промежутках между приступами кашля.

Сколько Семеркет знал Метуфера, тот всегда кашлял. Он говорил, что сода раздражает его легкие. Но если кашель и мешал выражаться ясно, то каким-то образом обострил умственные способности. Вообще-то, Метуфер считался в Доме Очищения кем-то вроде оракула — как из-за своего ума, так и благодаря искусному обращению с базальтовым кинжалом. По этой причине его и назначали вспарывателем.

В этот момент на Метуфера как раз и нашло пророческое вдохновение. Рассматривая Семеркета, он перестал смеяться.

— Тебя что-то беспокоит, — заметил он. Уголки рта старика опустились. — Но если память мне не изменяет, в этом нет ничего нового. Ты всегда был угрюмым юношей.

— Меня привела сюда беда, Метуфер, — ответил Семеркет. — Жрица мертва. Если это убийство, я должен найти убийцу.

— Итак, ты снова стал чиновником… чиновником в…

Старик схватился за бок и согнулся пополам, чтобы перевести дыхание.

— В Канцелярии Расследований и Тайн, — закончил за него Семеркет. — Меня назначил министр Тох.

Он приподнял свою накидку и показал значок с символом министра, висящий у него на шее на длинной цепи из яшмовых бусин.

— Первым делом я должен решить, была ли смерть жрицы простой случайностью, — сказал чиновник. — Ее тело найдено в Ниле. Она просто могла утонуть. А раны могли нанести и крокодилы, и, может быть, уже после ее смерти. Я этого не знаю. Мне известно, Метуфер, что ты можешь слышать то, что говорят мертвые, притом, намного позже того, как их губы перестают шевелиться.

— Вот неожиданное совпадение, — ответил Метуфер. — Тело Хетефры сейчас здесь, в содовой ванне, как предписывают традиции. Я как раз собирался вскрыть ее, когда ты пришел. Пойдем, поможешь мне, как в прежние времена.

Комната, куда Семеркет последовал за Метуфером, оказалась самой большой в храмовом комплексе. Как и остальные помещения, ее освещал мрачноватый свет факелов. Большой пруд, наполненной нильской водой, окрашенной желтой содой, занимал большую часть зала. Тут чиновнику снова пришлось вытащить свой мешочек с кедровыми стружками, потому что запах разлагающейся плоти сменился резкими ароматами смолы можжевельника и лавра.

За прудом аккуратными рядами стояли большие каменные столы, на которых лежали тела на разных стадиях очищения. Мальчики, пробудившись от дневного сна, снова начали мести пол, поливая его из кувшинов водой. Это было необходимо: стоки со столов-алтарей непрерывно изливали на пол потоки жидкости из мертвых. Другие мальчишки несли корзины с содой и сыпали ее на пол, что помогало впитывать стекающую влагу.

Метуфер подошел к свободному столу и приказал принести на него тело Хетефры. Человек, которому был отдан приказ, схватил шест с большим бронзовым крюком на конце и начал тыкать в мутной воде. Он одно за другим подтаскивал тела к поверхности, цепляя их за подбородок, чтобы рассмотреть в тусклом свете. Черные глаза Семеркета внимательно следили за его действиями.

— Вот! — сказал Семеркет, когда тело старухи показалось на поверхности.

Он инстинктивно понял, что это Хетефра. Чиновник мысленно рисовал ее образ с тех пор, как ему поручили расследование, и почувствовал некий толчок при виде трупа. Хотя он когда-то работал в Доме Очищения и знал, чего ожидать, он, тем не менее, воображал себе живое существо, а не бедный резиновый кусок плоти, который взгромоздили на стол. Потом Семеркет заметил зияющий разрез на горле — чистый, как рана, которую наносят жрецы во время священных жертвоприношений. Никакой крокодил не смог бы сделать такой разрез.

И все-таки оставался шанс, что Хетефра искалечена уже после смерти. На этот вопрос тоже следовало найти ответ.

Но Семеркет был исполнен печальной уверенности: рана нанесена еще при жизни.

Метуфер и три его помощника исчезли в передней и вернулись в масках Анубиса, шакалоголового бога. Вспарыватель держал сверкающий базальтовый нож, прекрасно отполированные края ловили скудный свет. Бормоча последнюю молитву прощения, он резко всадил нож в бок Хетефры и рассек тело.

Быстро, как птичник разделывает на рынке утенка, вспарыватель сделал длинный бескровный надрез. Семеркет вздрогнул, удивившись, что после всех прошедших лет закалка исчезла. Когда Метуфер погрузил нож в бок трупа, чиновник почувствовал, как желудок непроизвольно содрогнулся, и молча укротил его, словно внутренности — это всего лишь непослушная собака. И все-таки на лбу выступила легкая испарина.

Когда Метуфер, наконец, опустил нож, другой жрец Анубиса начал завывать, подняв руки в притворной ярости и горе. На архаическом языке они стали гнать неуклюжего Метуфера из комнаты, сыпля криками и проклятиями, произнося фразы, которые говорились тысячи лет в момент ритуального «повторного убийства». Покидая комнату вспарыватель украдкой велел одному из мальчиков принести Семеркету коробку.

Семеркет увидел, что в коробке находится льняное схенти, вытащил его и развернул. По кровавым пятнам, начинающимся от воротника и испачкавшим перед и спину, он узнал одежду, в которую была облачена жрица. Хотя она долго плавала в Ниле, вода не смогла смыть кровь. Под одеждой в коробке оказалась проволочная пектораль, увешенная амулетами и стеклянными украшениями.

«Жрицу убили не ради ее добра», — мрачно подумал Семеркет.

Он сложил печальные реликвии и убрал обратно в коробку. Метуфер вернулся и присоединился к нему.

— И это все, что на ней было? Ни парика, ни сандалий? — спросил Семеркет.

— Больше ничего.

Семеркет поразмыслил. Почти наверняка парик и сандалии покоились на дне Нила. Прискорбная возможность. Но если они были где-то в другом месте, и их возможно найти, эти предметы смогли бы указать, где женщина нашла свою гибель.

Метуфер снова встал у алтарного стола, сделав знак подойти.

— Что ты хочешь узнать, Семеркет? — спросил он.

Примечательно, что кашель вспарывателя утих. Чиновник приблизился к столу.

— Она утонула?

Он уже знал ответ, но все равно следовало задать этот вопрос.

— Давай посмотрим, что мертвая женщина захочет нам рассказать, — проговорил Метуфер.

Он сунул большую руку в разрез. Семеркет увидел, как под ищущими руками перекатывается и вздымается плоть Хетефры. Натренированными движениями Метуфер нашел, что искал — и потянул. Его рука появилась, таща легкое — коричневое и раздувшееся.

— Она не утонула, — прошептал Метуфер. — Если бы утонула, я смог бы выжать воду из ее легкого, как из губки. Посмотри, что будет теперь, когда я сожму.

Его рука сжала плоть. Почерневшая кровь полилась меж его пальцев.

— Она была на суше, когда ее убили. Кровь наполнила ее легкие из раны на шее и дыхательном горле. Вот почему ткани стали коричневыми.

— Значит, она все-таки утонула… в собственной крови, — сказал Семеркет.

— Нет, — покачал головой Метуфер. — Для этого крови недостаточно. Она умерла прежде, чем смогла вдохнуть больше.

Он протянул орган своему ассистенту, который поместил его в кувшин с содой. Позже, тщательно высушенное, легкое будет законсервировано в горячей можжевеловой смоле и перевязано льняной тканью, чтобы быть похороненным вместе с другими органами Хетефры.

— Могли быть эти раны нанесены после ее смерти? — спросил Семеркет.

Метуфер велел жрецам Анубиса перевернуть труп на живот.

— Видишь цвет тела, Семеркет? Что ты знаешь о крови, когда человек умирает, и она остается внутри тела?

— Она сливается, притянутая к земле, в каком бы положении ни лежало тело.

— А плоть Хетефры — белая. Приток крови не заставил ее потемнеть. Что можешь из этого заключить?

— Что вся ее кровь вытекла из ран, прежде чем она умерла.

— Да!

Метуфер хлопнул в ладоши, радуясь сообразительности Семеркета, как будто тот снова стал учеником, а он сам — учителем.

И тут Семеркет увидел у основания черепа Хетефры вторую рану, через которую был виден мозг. Старые, но зоркие глаза Метуфера тоже заметили ее. Он схватил маленький крючок и начал усердно тыкать в ране.

— Я обычно делаю надрез в пазухах и убираю мозг, но так как здесь такой удобный вход…

Он принялся вытаскивать мозг — не особенно аккуратно, быстро вынимая большие и маленькие куски. Мозг не следовало сохранять, поэтому он был не нужен. Метуфер работал не столько осторожно, сколько тщательно.

Потом они с Семеркетом вдруг услышали звук металла, ударившегося о металл, и переглянулись. Метуфер осторожно подвигал крючком внутри черепа. Снова раздался металлический звук. Очень медленно вспарыватель ввел крючок глубже, нацелившись на объект своих исследований.

Семеркет затаил дыхание.

Метуфер нашел то, что искал, и чиновник нагнулся, чтобы посмотреть поближе. Вспарыватель в последний раз поработал крючком и медленно вытащил его. На загнутом конце поблескивал кусок темного металла, прилипшего к крючку благодаря кусочкам мозга и жидкости.

Сомнений не было — это кусочек лезвия топора, сделанного из редкого голубого хеттского металла. Топор сломался у края. Метуфер зажал кусок металла между большим и указательным пальцами и очень осторожно приложил к краю второй раны на задней части головы Хетефры. Принимая во внимание естественное сморщивание благодаря пребыванию в Ниле, осколок в точности подошел.

Метуфер протянул металл Семеркету.

— Очевидно, наша жрица хочет, чтобы ты кое-что узнал. Она схватила этот металл, хотя он и самый прочный в мире, и не отпустила его даже после смерти. И вода Нила не смогла его забрать. Найди владельца топора, к которому подойдет этот обломок — и ты отыщешь убийцу.

Семеркет в этом сомневался.

— Если топор уже не расплавили или не спрятали с глаз долой. Но, по крайней мере, мы знаем, что бедная госпожа была убита.

Метуфер молча кинул и очень осторожно сполоснул кусочек голубого металла в ванне с молочно-белой содой, тщательно вытер его и отдал Семеркету. Тот спрятал обломок в складках кушака и, снова повернувшись к старому тучному жрецу, с благодарностью положил руку ему на плечо. Сухой лающий кашель снова вырвался из горла старика, заполнив комнату до самых стропил.

Кинув на Хетефру последний долгий взгляд, Семеркет снова поднес к носу мешочек с кедровой стружкой. А затем ушел тем же путем, каким сюда явился.

Рассвет занялся с грозной слепящей яркостью.

Семеркет шагнул на берег с тростникового суденышка, которое перенесло его через реку, и швырнул лодочнику медяшку. Потом повернулся лицом к Небесным Вратам, горе в виде пирамиды, защищавшей Великое Место, где лежат фараоны. Новорожденное солнце окрасило горы в ярко-желтый цвет. Когда оно встанет, тени сгладятся, так что поверхность горы вскоре примет свой обычный пепельно-розовый оттенок.

Семеркет быстро зашагал от причала к мощеной дороге, ведущей на восток. На ее выпуклых камнях не толпился народ, виднелись только нескольких рыбаков, шагавших к реке. Дорожная палка странника ритмично стучала по камням, звук этот отдавался эхом в чистом прохладном воздухе.

Несколько минут спустя Семеркет уже проходил мимо храма великого бога Аменхотепа III. Древнее строение охраняли два одинаковых колосса, изображавших фараона, которого местные жители звали Владыкой Владык. Сидячие статуи были все еще ярко раскрашены, хотя краска облупилась и кое-где облезла. Ни один фараон — даже Рамзес II — не возводил таких огромных сооружений. Однако в храме, который охраняли статуи, жила теперь только горстка жрецов. Главное здание рухнуло несколько лет назад, потому что тщеславные зодчие построили его рядом с рекой. Строение символизировало холм, первым из всей земли появившийся из вод первозданного хаоса. Во время разливов Нила его полностью окружала вода.

К несчастью, годы разливов Нила подмыли храм, и он рухнул.

Правившие позже фараоны — особенно, Рамзес II — использовали эти громадные руины, как каменоломню. Остатки комплекса строений поросли травой и побегами пальм, верещание скворцов и зеленых кузнечиков было единственным здешним молитвенным песнопением. Но даже в этом полуразрушенном здании жрецы несли тарелки с луком и ковриги хлеба духам статуй, когда Семеркет проходил мимо. Он взглянул на них, а те невозмутимо посмотрели на него.

Чиновник пошел дальше, решительно глядя в сторону Небесных Врат.

Вскоре дорога раздвоилась. По той, что вела прямо на юг, как было известно Семеркету, можно было попасть в храм Диамет. Шумный и многолюдный, он был сосредоточием всей торговли и богатств этой области, будучи южной резиденцией нынешнего фараона, Рамзеса III. Правая, северная тропа вела в горы, а потом — в суровую красную пустыню, где обитал бог Сет.

Семеркет заколебался. Канцелярии западного градоправителя тоже находились в храме Диамет. Он знал, что должен сделать жест вежливости, представившись Паверо, поскольку тот был полновластным господином Западных Фив.

Явившись сюда, Семеркет формально вторгся в земли, подлежащие ведению этого градоправителя. Однако некая сила все же пригнала чиновника сюда, в суровую тишину утесов и пустыни. Именно здесь Хетефра заботилась о своих маленьких святилищах и храмах. Он в любом случае должен туда пойти, хотя бы только для того, чтобы понять, где жила жрица, что видела и слышала в свои земные дни, для того даже, чтобы вдохнуть воздух, которым она дышала.

Семеркет принял решение. Паверо может подождать.

Он повернул на север, по дороге, что вела к Небесным Вратам.

Крестьяне все еще собирали на полях последний урожай пшеницы. Никто не окликнул Семеркета. Все спешили закончить свои труды, потому что скоро разлив Нила затопит округу. В полях горели несколько костров, на которых сжигали мякину, от них поднимался черный густой дым. Запах застал путешественника врасплох, напомнив о Найе. Он вспомнил, как их дом, построенный на краю таких же полей, наполняли те же земляные запахи, как они с женой часто присоединялись к крестьянам на празднике урожая…

Семеркет остановился. Внезапно его захлестнула огромная горечь, и он снова почувствовал, как его ка, дрожа, готова уйти в ничто. Имя Найи прозвучало в его голове, как вопль. Он не знал, выкрикнул ли он это имя вслух или промолчал. Но показалось, что оно прозвенело на всю округу.

Должно быть, в него вселился кто-то. Демон или злой дух, решил он. Сколько времени пройдет, прежде чем он забудет ее и снова станет самим собой? Сколько времени пройдет, прежде чем ослабнет разрушительное чувство потери? В тот миг больше всего на свете Семеркет хотел сделать большой глоток утешительного вина.

Решительно отбросив за спину серый шерстяной плащ, твердо переставляя ноги одну перед другой, он продолжал путь. Мощеная дорога перешла в земляную, а потом сузилась, превратившись в маленькую тропу, окаймленную хохолками трав — но ней едва мог пройти один человек.

Минуты шли, и вопль «Найя!» в голове Семеркета утих до шепота.

Земли, на которых шла жатва, кончились. Он мог бы поставить одну ногу на черную землю, нанесенный наибольшим разливом Нила в прошлое половодье, а другую — на красные пески, где начиналась пустыня. Здесь был колодец, и Семеркет жадно выпил холодной воды, не зная, когда снова сможет напиться.

Солнце теперь стояло над головой, утренняя прохлада исчезла. Тропа пошла вверх, круто поднимаясь между утесами из рубленого красного песчаника. Впереди показалась башня меджаев. Семеркет полагал, что эти нубийские стражи обязательно его остановят, чтобы выяснить, кто он такой и рассмотреть его право находиться здесь. Нубийцы-меджаи свирепо охраняли Великое Место ото всех, кто не имел права туда входить. По крайней мере, так считал Семеркет.

Но когда он приблизился, никто его не окликнул, требуя остановиться. Подойдя еще ближе, Семеркет услышал слабые, но отчетливые звуки храпа, раздающиеся высоко наверху. Чиновник неодобрительно покачал головой. Богатства целых поколений египтян были похоронены в могилах совсем рядом, и никто их не охранял.

— Меджаи! — крикнул Семеркет, запрокинув голову и глядя на башню.

Ответа не последовало. Храп продолжался.

— Десятник! — громче позвал он, подобрав камень и швырнув в башенное окно.

Камень ударился обо что-то мягкое, и храп резко прервался. Семеркет терпеливо ждал появления стражей, но вскоре до него снова донеслись звуки, говорящие о том, что кто-то спит беспокойным сном.

Пожав плечами, Семеркет отвернулся и снова двинулся в горные теснины.

Такая безалаберность была печальным примером того, как плохо Паверо управлял своим краем. Презрение Семеркета к западному градоправителю невольно стало еще острей.

Теперь Семеркет далеко углубился в Великое Место. Утесы из красного песчаника постепенно уступили место тускло-белому выветрившемуся известняку. Тишина была такой всеобъемлющей, что, казалось, звучала сама, издавая странный первобытный рев. Странник обнаружил, что если постоять очень тихо, и в самом деле можно услышать стук своего сердца.

Где-то под этими египетскими камнями находился самый важный посев: мумии мертвых фараонов. Могилы на самом деле были кузницами, в которых зажигались искры вечной жизни правителей. Чародейские надписи, испещрявшие стены, обеспечивали их возвращение к жизни, к вечному труду на благо страны. Взамен люди вечно поклонялись им и помогали жить их именам.

Семеркет заметил что-то краешком глаза и отвлекся от этих мыслей. Что там такое? Он снова пристально вгляделся в горизонт и увидел остатки маленького лагеря на дне долины. Он немедленно зашагал по горному проходу, ведущему в ту сторону.

Узкая дорога делала изгибы туда-сюда, то приближаясь, то отдаляясь от торчащих выступов скал, и Семеркет следовал изгибам этого серпантина вокруг утеса, но внезапно путь ему преградила куча камней из известняка.

Ои не заметил ее раньше, поскольку груда находилась в тени, к тому же — в расщелине горы. Чиновник огляделся по сторонам в поисках отряда работников, потому что обломки известняка были верным признаком того, что здесь потрудились строители гробниц.

Но ушей его не коснулись ни рабочие напевы, ни разговоры вполголоса. Даже ветер не дул. Высоко в небе кружил ястреб, единственное живое существо в поле зрения. На вершинах холмов, окружавших долину, Семеркет заметил башни меджаев, точно такие же, как та, мимо которой он недавно прошел. Одной из причин, по которым цари выбрали это заброшенное место для своего упокоения, — это потому, что за ним так легко наблюдать и так легко его защищать.

Но Семеркет, спрятавшись за скалами, в отбрасываемой ими длинной тени, понял — груда известняковых обломков почему-то не попалась меджаям на глаза. И все равно далекие посты казались покинутыми, как и раньше, никто не окликнул незнакомца, не потребовал от него объяснений.

Он осторожно ступил в кучу белых камней. Ее пологий скат позволил ему то ли сойти, то ли сползти на дно долины, прямо в заброшенный лагерь. Кто бы ни побывал тут, он пытался скрыть остатки своего костра, слегка присыпав его песком. Но ветры постепенно сдули песок прочь, обнажив темный круг пепла.

В захламленном лагере валялись черепки глиняного горшка, почерневшего оттого, что его долго использовали на открытом огне. Очевидно, горшок треснул от слишком сильного жара, и его выбросили. Семеркет не заметил никаких объедков, прилипших к внутренней поверхности черенков. Но на них можно было обнаружить следы знаков гильдии, а на одном черепке Семеркет явственно разглядел примитивный иероглиф — возможно, имя бывшего владельца горшка.

Он начал лениво собирать черепки. Порывшись в лагере в поиске затерявшихся осколков, наткнулся на деревянный прут и, потянув за торчащий из песка почерневший конец ветви сикоморы, понял, что это — факел. Кто бы его ни использовал, факел сработали слишком быстро и не обмотали пропитанной воском тканью. Семеркет отшвырнул ветку в сторону и начал пинками расшвыривать песок вокруг. Векоре обнаружилось еще пять обожженных веток сикоморы: здесь разбили лагерь, по крайней мере, шесть человек.

Семеркет спросил себя, что же за работы в Великом Месте потребовали такого освещения? Разбей лагерь под открытым небом меджаи, они бы обошлись простым костром. Может, велись какие-то работы внутри гробниц? Он смутно припомнил, что рабочие-могильщики пользовались специальной смесью дорогого сезамового масла и соли — смесью, которая не позволяла факелам дымить. А эти факелы, найденные в песке, были самыми что ни на есть обычными.

Размышляя над этой головоломкой, Семеркет начал быстро собирать как можно больше черепков разбитого глиняного горшка, сам не зная, зачем он это делает. Сложив черепки в свой плащ, он связал концы — и тут услышал голос:

— Здесь делают кожу бога…

Семеркету показалось, что этот голос донесся одновременно со всех сторон. Он круто обернулся, вглядываясь вверх, в скалы, и, наконец, разглядел мальчика верхом на осле. Мальчик смотрел на него сверху вниз. Голова его была выбрита, по вдоль виска висела косичка, как у царевича из семьи фараона.

— Что ты сказал? — окликнул его Семеркет.

— Тут ее делают. Кожу бога.

Семеркет начал взбираться обратно, обнаружив, как трудно вернуться по своим следам туда, где лежала куча известняковых камней. Поднимаясь, он продолжал говорить с мальчиком:

— Я не понимаю, о чем ты!

— Они приходят каждый месяц.

— Кто?

— Те, кто делают кожу бога. Когда Хонс, бог луны, прячет свое лицо.

Мальчик улыбался.

— Когда нет луны?

Подросток промолчал. Семеркет вспомнил, что последние дна дня луны не было.

— Кто ты такой? Подожди меня там, пожалуйста! Мне нужно с тобой поговорить.

Семеркет добрался до тропы и побежал туда, куда скрылся мальчик. Он следовал изгибам дороги, надеясь заметить мальчишку в расщелинах впереди.

— Пожалуйста! — закричал он снова. — Подожди!

Ответом было только молчание. Когда Семеркет, запыхавшись, добрался до края утеса, мальчика нигде не было видно, вместо него впереди стоял меджай с опущенным копьем. Его глаза с красными прожилками сердито поблескивали на черном лице.

Семеркету ничего другого не оставалось, кроме как медленно поднять руки над головой.

Западный градоправитель Паверо теребил веер из коротких перьев зуйка, глядя в сторону, как будто ему была ненавистна сама мысль о том, чтобы обращаться непосредственно к Семеркету.

— Придя сюда, ты нарушил закон, — сказал он. — Тем более, ты явился, не предъявив мне сперва своих верительных грамот. Тебе еще повезло, что остался жив — меджаям приказано убивать непрошенных гостей на месте.

Паверо снизошел до того, чтобы вперить уничижительный взгляд в меджая, стоящего в дальнем конце комнаты — градоправитель словно обвинял воина за то, что тот не выполнил свой долг, раз Семеркет стоит сейчас перед ним живым.

Меджай моргал, делая героические попытки не заснуть. Его глаза слезились от усталости.

Паверо потеребил веер, не замечая, что стражник почти спит на ногах, и продолжал разглагольствовать:

— Если каждому простолюдину будет позволено рыскать…

Семеркет поднял знак министра, висящий на цепи с яшмовыми бусинами.

— Министр Тох даровал мне беспрепятственный доступ в любое место.

Холодные глаза Паверо едва скользнули по знаку, а его нервные пальцы продолжали терзать веер.

— Я скажу министру Тоху, что в Западных Фивах не может быть двух властей. Я скажу ему, что в таком случае будет нарушена гармония Маат.

Семеркет пожал плечами:

— Как того пожелает господин.

Паверо рассердило равнодушие Семеркета. Он вспомнил, что именно этот чиновник сказал о нем, вспомнил смех, который поднялся в покоях министра, когда остальные услышали слова — «старый кляузник с засранными мозгами».

Густо покраснев при воспоминании об этом, западный градоправитель выдернул из веера несколько перьев и попытался сменить тактику. Он улыбнулся; его тонкие губы, раздвинувшись, обнажили длинные узкие зубы.

— Мне любопытно, чиновник, как ты ухитрился проскользнуть мимо башни меджаев?

Семеркет увидел панику, мелькнувшую в глазах воина, испещренных красными прожилками. Уснуть на посту — за это меджаям полагалось суровое наказание, вплоть до увольнения со службы.

Чиновник быстро прикинул, что ответить.

— Я… прошел по высокой тропе над башней, господин, — спустя мгновение ответил он. — Я видел мальчика… царевича… Заинтересовался и решил с ним встретиться.

На лице стражника явно прочиталось облегчение. Но следующие слова Паверо заставили черного наемника вновь задрожать от страха.

— Если это правда, меджай Квар, то во время твоего дежурства в Великое Место вторглись двое посторонних. Что ты думаешь об этом, а?

Воин упал на колени, сложив руки на груди.

— Там не было никакого мальчика, господин. Пока мы шли из Великого Места, этот человек всю дорогу твердил мне, что ему явился царевич. Но когда я осмотрел тропу, там не было никаких отпечатков ног, кроме его собственных. Я подумал, что он или лжет, или безумен. Поэтому и привел его к вам.

Паверо повернулся к Семеркету с той же зубастой улыбкой.

— Я согласен с меджаем, чиновник. Ты не знаешь пустыню так хорошо, как знаем ее мы. Это загадочное место, способное вызывать галлюцинации и видения у таких наивных людей, как ты.

— То была не галлюцинация. Мы с этим мальчиком разговаривали.

Паверо не привык, чтобы ему возражали; его губы стали еще тоньше из-за еле сдерживаемой ярости. Он неистово принялся обмахиваться веером — только для того, чтобы очутиться в вихре разлетевшихся перьев зуйка. Потом швырнул опахало на пол.

— И что же, в таком случае, этот «юный царевич» сказал тебе?

— Что там делали кожу бога.

Меджай встал, раздраженно указав пальцем на Семеркета:

— Я же говорю, там не было никакого мальчика!

Паверо сделал знак, и воин замолчал.

— Кожу бога? — переспросил Паверо, впервые посмотрев прямо на Семеркета.

Тот кивнул.

Паверо на мгновение был застигнут врасплох. Он быстро опустил голову, задумчиво уставившись в пол из черного базальта. Спустя мгновение градоправитель поднял глаза и с сомнением в голосе проговорил:

— Кожа богов — золотая. И вечная. Самый прочный материал на свете. Не могу себе представить, чтобы мальчик имел в виду именно… Нет, кожу бога — золото — нельзя «сделать».

— По крайней мере, господин градоправитель признает теперь, что мальчик со мной говорил.

Паверо ощетинился.

— Ничего подобного. Ясно, что ты просто подпал под чары пустыни. Только и всего. Ты вообразил себе так называемого «царевича».

Хотя Семеркет ничего на это не ответил, от него исходило презрение — презрение к чрезмерно роскошному одеянию градоправителя, к его искусно уложенному парику, в крошечные косички которого были вплетены золотые капли, а больше всего — к неизменной надменности. По мнению Семеркета, Паверо представлял собой наилучший образчик пустоголовой знати.

Терпение Паверо, в конце концов, лопнуло.

— Я ясно вижу твою враждебность, чиновник. Эти чувства взаимны. Я знаю: для тебя я — просто «старый кляузник с засранными мозгами». О да! Мне известно, что именно так — ты меня назвал. Не отрицай!

Семеркет молча проклял своего брата за то, что тот выболтал эту историю.

— Тем не менее, — продолжал западный градоправитель, — на этой стороне реки правила устанавливаю я. А ты будешь делать то, что я говорю.

— Я работаю на министра, господин. Ваши распоряжения меня не затрагивают, — негромко ответил Семеркет.

Это было для Паверо уже слишком. Он поднялся с кресла.

— Ты!.. У тебя нет семьи, которую следовало бы принимать в расчет! Ты не смеешь говорить со мной подобным образом! Я не буду помогать тебе, чиновник! Никаких припасов не дам. Все мои подчиненные получат указания ничего тебе не рассказывать. А когда ты умрешь, тебя могут похоронить без савана и без гробницы!

Семеркета не впечатлили эти угрозы, в его черных глазах заплясали огоньки. Он достаточно хорошо разбирался в людях и, когда Паверо стал угрожать рассказать про его поведение министру, то понял: тем самым градоправитель выдает, как сильно он испуган. И чиновник не замедлил воспользоваться предоставленным ему оружием.

— Тогда я сообщу министру Тоху, что подозреваю вас в заговоре, как подозревает градоправитель Пасер. Вас следовало бы расспросить более тщательно.

Меджай Квар ошеломленно уставился на Семеркета. То ли перед ним был самый храбрый человек на свете, то ли безумец. Западный градоправитель был братом королевы Тийи, старшей жены фараона. Понимает ли чиновник, чем он рискует, распуская язык?

Паверо тоже молча глядел на Семеркета. Градоначальник вытянулся у своего кресла во весь рост, лицо его покраснело еще сильней. Но он не смог яриться долго. Гнев испарился столь же быстро, как и вспыхнул, и пожилой вельможа неловко опустился в кресло.

Прежде чем снова заговорить, градоначальник долго вздыхал, поглядывая на Семеркета из-под полуопущенных век, словно оценивая его.

— Пасер ошибается. Это преступление меня беспокоит — ты даже не представляешь, насколько сильно беспокоит. Он воспользовался случаем, чтобы выставить меня дураком, особенно теперь, когда ему удалось привлечь внимание моей сестры. Даже она, старшая жена фараона, громко требует правосудия. Тийя убеждена, что из-за этой смерти нас всех ждет едва ли не погибель, торопит меня положить всему этому конец. Но что я могу сделать?!

Семеркет спокойно смотрел на градоправителя.

— Если вы и впрямь хотите распутать это дело, следует разрешить мне выполнять мою работу без вашего вмешательства и без вмешательства меджаев.

Паверо снова разразился вздохами. Потом кивнул:

— Найди убийцу, чиновник.

Но его обведенные краской глаза все еще пылали усталой ненавистью.

Семеркет поклонился.

Когда он повернулся, чтобы уйти, Паверо снова заговорил:

— Куда ты теперь отправишься?

— В деревню строителей гробниц, которую называют Местом Правды. Расспрошу там соседей старой госпожи.

— После того, как их расспросишь, передашь мне все, что они рассказали.

Семеркет покачал головой:

— Не смогу. Чтобы поймать убийцу, я должен оставить это в тайне.

Паверо долго размышлял над его словами. Потом западный градоправитель устало махнул рукой, разрешая Семеркету и меджаю удалиться. Последнее, что увидел чиновник — как Паверо ссутулился в своем кресле, глядя в никуда.

Двое мужчин зашагали через громадные залы с высокими потолками храма Диамет. Семеркет с интересом глазел по сторонам — он никогда прежде не бывал в царской резиденции. Плитки из бирюзового фаянса, которыми были выложены стены, светились в лучах полуденного солнца, а ярко раскрашенные колонны, поддерживающие высокие потолки, были слишком многочисленны, чтобы можно было их сосчитать. Золото и серебро поблескивали с чеканных ваз, полных даров поздней осени. Ветер раздувал на дверях и окнах прекрасные ткани, не пускавшие в помещение стаи черных мух.

Диамет был храмом, посвященным Амону-Ра — что верно, то верно. Но в придачу он являлся центром власти Западных Фив. Писцы, воины, слуги, знать спешили повсюду по своим важным делам. Почетная стража, набранная из ливийских наемников, маршировала в боевом строю или стояла у дверей личных покоев фараона, следя, чтобы никто туда не вошел.

Семеркет испытал минутное разочарование, не увидев нигде женщин, поскольку красота жен фараона и их служанок была легендарной. Он-то воображал, что двор полон хорошеньких женщин, украшенных цветами… Прозрачный муслин… Мускусные благовония…

— А где женщины фараона? — спросил Семеркет меджая Квара.

Они уже вышли из зала для аудиенций и углубились во внешние покои, где жили жрецы и мастеровые.

— Наш фараон — воин и не любит, когда женщины суются в дела мужчин. Он держит их наверху… в гареме или в садах.

Семеркет посмотрел туда, куда показал наемник. На огороженном балконе высоко над землей он смутно различил силуэты жен фараонов, которые глядели сквозь решетку. За гарем отвечал муж Найи, Накхт, благодаря своему благородному происхождению назначенный управляющим хозяйством царственных жен фараона. Чиновник содрогнулся, вспомнив свою последнюю встречу с Накхтом.

Заметив движение женщин за решетчатой оградой, он польстил себя мыслью, что является объектом их внимания. Словно в подтверждение его мыслей, когда Семеркет прошел под балконом гарема и направился к выходу из храма, вслед ему раздался далекий высокий смех.

У Великих Колонн Семеркет снова обратился к меджаю Квару:

— Это неправда, знаешь ли, будто я обошел этим утром вашу башню. Я останавливался возле нее, чтобы представиться, когда пришел в Великое Место. Кто бы ни дежурил там, он спал, я слышал его храп.

Не ожидая от Квара объяснений или протестов, он снова зашагал по тропе, которая вела к Небесным Вратам. Наемник, замешкавшись на мгновение и со стыдом выпятив нижнюю губу, молча поспешил за ним.

Когда они двинулись по каменной дороге на север, Семеркет с нарочитой небрежностью спросил:

— Скажи — вы, меджаи, совершали маневры прошлой ночью в Великом Месте?

— Нет.

— Может, там были официальные плакальщики? Составляли опись или еще что-нибудь в этом роде?

— Нет, я же говорю. А что?

Семеркет не решился рассказать Квару, что не только они с мальчиком вторглись в Великое Место, что, по крайней мере, шестеро посторонних пришли туда и ушли оттуда.

Перья далеких облаков поймали лучи закатного солнца, когда десятник работников Панеб вышел из незаконченной усыпальницы фараона. Панеб устало поднялся по длинному пролету лестницы из известняка к двери усыпальницы. Его люди проработали там обычные восемь дней, а теперь они соберут свои пожитки и вернутся домой, в деревню, чтобы три дня отдыхать.

Слева от него полыхнуло пламя: там, под навесом, писец Неферхотеп подрезал фитиль свечи. Таков был обычай писца — в конце рабочего периода составлять рапорт министру о ходе работ в усыпальнице, просил тот доклада или нет.

Писец поднял глаза, мельком взглянув на Панеба. Они не переглянулись, не поприветствовали друг друга. Неферхотеп подался вперед и задернул занавеску.

Эти двое никогда не ладили. То было иронией судьбы — ведь благодаря работе в усыпальнице и высокому положению, которое оба занимали в Месте Правды, их связывали узы теснее братских. Панеб восхищался тем, что Неферхотеп никогда не позволял их нынешней вражде встать на пути взаимного равнодушия.

Услышав шаги на лестнице гробницы за своей спиной, Панеб повернулся, чтобы в угасающем свете дня поприветствовать своих заляпанных краской людей.

— Отправляешься домой нынче вечером к своей хорошенькой жене, а, Кенна? Мы наверняка не увидим тебя день или два… Кофи, отоспись за эти дни, у тебя усталый вид… Напиваешься нынче вечером, Нори? Молодец…

Хотя его слова были бодрыми, десятник не чувствовал бодрости. С того самого дня, как было объявлено об исчезновении его тетушки Хетефры, его единственным спутником было несчастье. Ничто не радовало.

Панеб был десятником рабочих гробницы фараона — большим, крепким, удивительно сильным мужчиной буйного нрава. Хотя он вовсе не был красив, из-за носа, сломанного в драках с другими десятниками, присутствие его завораживало. Панеба в Месте Правды, скорее, держали за живую легенду, чем за реального человека. Увидев десятника столь необычно подавленным, его люди переглянулись, участливо нахмурившись.

Много лет прошло с тех пор, как было закончено «пронзание», или, иными словами, вырубание в скале будущей усыпальницы. Теперь работники трудились над щедрой ритуальной росписью и словами чар, которые будут покрывать стены, потолки и галереи. Поскольку фараон Рамзес III благословлен столь долгим царствованием, поколения строителей гробниц жили и умирали, работая над одной-единственной царской усыпальницей. Нынешние строители, включая Панеба, были сыновьями тех, кто когда-то начал работу.

Под большим навесом, где они ночевали, десятник сел, скрестив ноги, в окружении своих людей. Все тщательно чистили кисти и тростниковые перья, точили металлические инструменты. Эта ежевечерняя работа никогда не доверялась слугам и выполнялась даже до приготовления обеда. Инструменты — самое драгоценное имущество каждого из работников.

Ближе всего к Панебу сидел мальчик Рами. Хотя он был сыном писца Неферхотепа, он был крупным и ширококостным, как десятник, с такими же, как у Панеба, золотистыми глазами и большим решительным ртом.

— Панеб?

— В чем дело?

— Я хорошо справился на этой неделе с сеткой для фигур?

Рами было доверено наносить большие сетки на облицованную раскрашенным гипсом поверхность гробницы — для этого он соединял окрашенные красным мелом шнурки под идеально прямыми углами. Это давало художникам возможность перенести рисунок с маленького эскиза, который их отцы создали на папирусе много лет назад.

— Да, хорошо.

Рами многозначительно посмотрел па него.

— В следующем месяце мне исполняется пятнадцать лет.

Панеб провел точильным камнем по своему резцу.

— И что же?

— Значит, я уже достаточно взрослый, чтобы взяться за рисование фигур? Конечно, не самых важных, а тех, что на краях гробницы или на задних сторонах колонн? Тех, которые никто не увидит?

— Но у тебя нет опыта.

Рами поспешно вынул несколько обломков известняка из своего сплетенного из соломы ранца. Мальчик сделал на них несколько пробных штрихов — некоторые линии сходились в тончайшее острие, некоторые закручивались полукружьями и замыкались, другие шли под прямыми углами.

— Очень впечатляет, — сказал Панеб.

Рами просиял.

— Но они нарисованы на длину тростникового пера, — продолжал Панеб. — А можешь ли ты провести такой же штрих на всю длину стены, при этом все время держать перо ровно?

— Я уверен — смогу.

— Сможешь ли ты нарисовать, как Аафат, — Панеб подмигнул мастеру-художнику гробницы, — линию губ фараона, чтобы поймать только намек на улыбку? Или глаз бога, который вглядывается в невидимый для нас мир? Или изгиб изящных пальцев фараона, сжимающих стебель цветка лотоса?

Уголки губ Рами расстроено опустились.

— Я только хотел нарисовать контуры нескольких фигур, — уныло проговорил он, — а не заканчивать всю гробницу.

Взрыв хохота Панеба отдался громким эхом в Великом Месте. Впервые с тех пор, как погибла его тетушка, люди слышали, как он веселится, и рассмеялись вместе с ним.

Хотя Панеб когда-то избил до смерти рабочего за отказ подчиняться, люди обожали его за щедрую чуткую доброту. Они помнили, как в то время, когда выполняли свою задачу, не успевая вписаться в сроки, он вломился на склад, чтобы выдать им лишние порции пива и масла, несмотря на протесты Неферхотепа. В другой раз десятник обменял свои собственные медные резцы на половину туши быка, потому что решил, что работники заслужили угощение. Все ревели от хохота, когда на следующий день он реквизировал новые инструменты у раздражительного главного писца.

Вообще-то, люди любили его как за громадные недостатки, так и за достоинства. А главной его чертой (было ли то недостатком или достоинством) стала удаль с женщинами. То, что иногда Панеб завоевывал даже их собственных жен, никак не влияло на верность его людей. Они бы пожертвовали ради него и жизнью.

— Так мне будет позволено сделать несколько рисунков? — приставал Рами к десятнику.

— Посмотрим, — ответил Панеб, похлопав подростка по плечу.

Как и любой мальчишка, Рами не сомневался, что эти слова означают «да», и его широкая улыбка стала отражением улыбки десятника. Но потом паренек совершил ошибку. Понурив голову, он прошептал десятнику:

— Мне жаль… Мне жаль Хетефру, Панеб. До сих пор у меня не было случая это сказать.

Выражение лица Панеба напомнило внезапно захлопнувшиеся и запертые на замок ворота. Его глаза сузились, рот упрямо сжался.

— Проклятье! — прорычал он. — Я же велел никому никогда больше об этом не заговаривать, разве не так?!

Его сердитый взгляд так остро обежал людей, что все быстро опустили головы и уставились на песок перед собой. Все еще бранясь, Панеб забросил на плечи сумку с инструментами и резко встал, чтобы двинуться обратно к деревне. Он так быстро зашагал по дороге, что никто за ним не поспел.

Рами был сражен. Он боготворил Панеба, любил его больше, чем родного отца. Десятник сердито шагал по тропе прочь, и плечи мальчишки горестно поникли, глаза затопили предательские слезы.

Он торопливо собрал оставшиеся инструменты.

С того утра, когда погибла Хетефра, все пошло наперекосяк. Просто — все.

— Здесь никто не захотел бы причинить ей зла, — сказал художник Аафат Семеркету, который сидел перед ним, поджав ноги, и делал записи. — Ее тело нашли на другой стороне Нила. Так почему же вы расспрашиваете нас?

— Ее здесь все любили, — тихо вторила его жена Теева.

— Она была добрая, — пробормотала их дочь.

Они все сидели в маленькой гостиной, которую Аафат ярко разукрасил портретами своих соседей за работой. Теснившиеся на стенах фигуры так походили на живых людей, что Семеркет почти ожидал, что они подадут голос, чтобы высказать свое мнение об убийстве.

Аафат встал и показал на портрет самой Хетефры, которую нарисовал приносящей подношения богу луны, Хонсу.

— Скажи — она похожа на женщину, у которой есть враги? — спросил он.

Семеркет внимательно всмотрелся в портрет. Хетефра была в расцвете жизненных сил, когда ее нарисовали. Хотя на картине она носила парик с голубыми крыльями, Семеркет узнал ее по пекторали и по покрою льняного схенти, которое видел смятым и залитым кровью в Доме Очищения.

— Тем не менее, она мертва. Кто-то ее убил, — сказал Семеркет.

— Может, чужестранец или бродяга. Но не кто-нибудь из нашей деревни. Мы ее любили.

Аафат и его жена склонили головы в знак того, что они ничего более не скажут.

Быстрый осмотр мастерской Аафата показал Семеркету, что какие бы инструменты ни использовал художник, они не сделаны из твердого голубого металла, как тот маленький обломок, который Семеркет всегда хранил в своем кушаке. Чиновник ни разу не упомянул об этом обломке строителям гробниц. Если бы он это сделал, от топора бы быстро избавились (коли топор все еще существовал). Но взгляд его старался найти что-нибудь сделанное из такого же темного металла.

В то утро, когда Ханро сказала ему о согласии старейшин, он начал свое расследование. Семеркет шел из дома в дом, всегда без приглашения, задавая вопросы даже детям. Но в какие бы фразы он ни облекал свои слова, как бы глубоко ни прощупывал, жители деревни смотрели на него пустыми глазами и давали одни и те же ответы. Тем не менее, чиновник продолжал расспросы, не сомневаясь, что если кто-нибудь из жителей знает что-нибудь об убийстве, это можно будет выяснить одной только настойчивостью и упорством.

Скульптор Рамос высекал маленькую статую из диорита, когда Семеркет пришел в его мастерскую па задворках деревни. По характерной форме парика Семеркет сразу понял, что статуэтка изображает Хетефру, и произнес это имя вслух.

— Вы ее узнали? — спросил довольный Рамос, держа статуэтку так, чтобы Семеркет мог видеть, насколько прекрасны детали.

Семеркет кивнул, сделав мысленно заметку себе на память, что Рамос пользуется только медными резцами.

— Это положат в ее могилу, как приношение от соседей. Она была замечательной женщиной.

Позади Рамоса его сыновья, Мос и Харач, и под их наблюдением — множество деревенских слуг, полировали огромный каменный круг из известняка. Круг лежал на земле, занимая большую часть мастерской. Время от времени сыновья скульптора поглядывали на Семеркета из-под припорошенных пылью век.

— У нее были враги? — спросил чиновник. — Она встревала в склоки? Обменивалась с кем-нибудь нелестными словами?

— Нет, — Рамос твердо покачал головой. — Она была доброй.

— Мы ее любили, — сказал Мос с другой стороны двора.

— Если вы спросите моего мнения, убийцей должен быть какой-нибудь чужестранец, — проговорил Рамос таким тихим и заговорщицким голосом, что Семеркету пришлось наклониться к нему, чтобы расслышать слова. — Или бродяга. Вы зря тратите время в деревне, задавая все эти вопросы. Почему бы вам не отправиться на другую сторону реки? В конце концов, ее нашли именно там.

— Вы согласны с отцом? — внезапно рявкнул чиновник на Моса и Харача.

Оба подпрыгнули.

— Хетефру все любили, — повторил Мое.

— Бродяга или чужестранец, — подтвердил Харач.

Юноши вернулись к своей работе, принявшись полировать колесо. Пемза скребла но кругу, издавая звук, подобный воплю, наполовину застрявшему в женской глотке.

Иунет, женщина, вышивавшая пелены и плащи для царского двора, отвечала Семеркету, работая иглой и скромно опустив глаза.

В приемной рядом с ней сидели три ее племянницы, облаченные в такую же искусно плиссированную одежду, что была и на их тетушке. Платья оказались накрахмаленными так плотно, что походили на крылья белой цапли. Племянницы тоже работали, и Семеркет невольно засмотрелся на их бронзовые иглы, тонкие, как волосок, быстро вышивающие созвездие из остроконечных звезд вдоль края ткани.

— Хетефра? Враги? — прошептала Иунет.

Она была вдовой, хотя молодо выглядела. Ее завязанные во множество узлов косички были скромно стянуты в тяжелый, черный как смоль пучок у основания шеи. Украшений женщина не носила, но черты ее лица были гладкими, а губы — красными.

— Я знала Хетефру с детства. А я была девочкой не так давно, хотя вы, возможно, и не думаете так. Не было никого добрее ее, не было никого, кого здесь любили больше, — голос ее звучал, как нежный ветерок.

— Когда ты видела ее в последний раз?

Иунет внезапно укололась и высосала кровь из пальца. Она в раздумье пристально посмотрела па Семеркета.

— В последний раз… — Вышивальщица огляделась но сторонам в очаровательном замешательстве. — Наверное, на празднике Новой Луны, так?

Все ее племянницы кивнули в знак согласия.

— Всего за день или около того перед ее… исчезновением. Она любила бога луны, Хонса, больше всех остальных богов.

— Ты можешь припомнить, о чем вы с ней разговаривали?

Вдова покачала головой:

— Кажется, не смогу…

Ее племянница Тхая отчетливо проговорила:

— Я помню, тетя. Ты спрашивала ее совета насчет дяди Мемнета.

— Я думал, ты сказала, что ты вдова, — Семеркет сверился со своими записями.

Иунет покраснела до корней волос:

— Да, так и есть.

— Ночами к тетушке Иунет приходит дух дяди Мемнета, — продолжала Тхая тем же убедительным топом. — Он принимает вид… вид…

Она не смогла договорить и торжественно встала с места, чтобы прошептать это Семеркету на ухо. Слово, которое она проронила ему на ухо, вызвало у него внезапный приступ кашля. Одна из племянниц едва подавила хихиканье.

Вышивальщица в замешательстве посмотрела на чиновника.

— Я считаю, после того, как его положили в могилу, он больше не имеет на меня прав. Но, увы, женщины нашей семьи желанны даже для мертвых. — Она подалась вперед и ласково положила ладонь на колено Семеркета, чтобы подчеркнуть серьезность своих слов.

Семеркет быстро поднял голову от записок — и обнаружил, что Иунет и ее племянницы смотрят на него ясными глазами. Никто больше не вышивал звезды. Чиновник быстро свернул папирус и встал с кирпичной скамьи.

— Мы редко видим каких-нибудь других мужчин, кроме здешних, — выдохнула Иунет. — Это очень… волнующе… для нас, бедных деревенских жительниц.

Племянницы с энтузиазмом закивали.

— Как вы думаете, — прохрипел Семеркет, — э-э… Полагаете ли вы, что Хетефра могла стать жертвой какого-нибудь мстительного духа? Разгневанного предка?

Одна из племянниц нерешительно ответила:

— Я слышала, что… То есть, в деревне поговаривают… — тихо начала она.

Дознаватель поднял руку, чтобы ее остановить.

— Да, я знаю — что ее убил бродяга или чужеземец. — Семеркет кивнул в знак благодарности и поспешил выйти из дома, прежде чем женщины успели попросить его попробовать их пива.

На улице его ждала Ханро, которая слушала, что творилось в доме, и засмеялась, увидев его таким встрепанным.

— Теперь вы готовы заплатить запрошенную мною цену? — шепотом спросила она. — Теперь вы поняли, что ничего не сможете узнать у этих людей, что я одна могу вам помочь?

Семеркет ответил более резко, чем намеревался:

— Я мог бы сделать так, чтобы тебя отлупили палками по подошвам ног, если бы думал, что ты и вправду что-то скрываешь. Стоит только приказать!

Ответом ее был издевательский смех, тихий, как шелест свитков папирусов.

Спустя неделю Семеркет двинулся к северным воротам, шагнул из них на солнечный свет и пошел по тропе вдоль деревенской стены — туда, где стоял крошечный храм строителей гробниц. У него не было причин туда зайти, кроме одной — спастись от давящей атмосферы деревни. Тамошняя теснота начинала действовать на нервы. К тому же, каждый из опрошенных им людей высказывал непоколебимое мнение, что Хетефру зарезал чужестранец или бродяга.

Подойдя к храму, чиновник понял, что к нему присоединилась Сукис. Высоко задрав хвост, она повела его туда, откуда доносился шум, в котором Семеркет узнал шум занимающегося класса.

Влекомый любопытством, он прошел сквозь храм туда, откуда доносились детские голоса. Деревенские дети, скрестив ноги, сидели па открытом воздухе перед молодым жрецом. Каждый ученик сжимал восковую табличку и стилос. Они декламировали знакомый Семеркету текст — историю о Змеином Царе и удачливом крестьянине.

Наблюдая за уроком, Семеркет порадовался, что молодой жрец не слишком усердно прибегает к помощи палки. Тем не менее, как любой хороший учитель, он следовал древней максиме — ученик «учится через зад». Время от времени он слегка ударял ребенка, путавшего урок.

Звук тростниковой палки, со свистом рассекающей воздух, немедленно вернул Семеркета в собственные школьные дни, когда он частенько слышал такой же звук. Однако настал день, когда учитель слишком усердно пустил в ход палку и ударил мальчика по лицу, сломав скулу. Несколько мгновений спустя соседи, привлеченные жалобными криками, вбежали в школьную комнату и обнаружили, что тринадцатилетний подросток забил учителя почти до смерти.

Тогда Семеркета и назвали впервые приверженцем Сета, и его формальному образованию пришел конец. Вскоре после этого он стал помощником Метуфера в Доме Очищения.

— Вам что-нибудь нужно? — спросил молодой жрец деревенской школы.

Семеркет покачал головой и поспешил прочь. Но в храмовых воротах чиновник остановился, услышав знакомый голос писца Неферхотепа.

По тону писца Семеркет понял, что тот ведет с кем-то язвительную беседу, хотя человек, с которым он говорил, не был виден из-за храмовой стены. Медленно двигаясь в глубокой тени, ступая по высоким хохолкам коричневой травы, дознаватель приблизился к большому валуну и спрятался за ним. Оттуда он мог наблюдать за говорившими без риска, что его заметят.

Удивительно, но оказалось, что Неферхотеп беседует с тремя нищими. Их вожак был загорелым и оборванным, и, вглядевшись получше, Семеркет понял: у этого человека отрезаны нос и уши — верные знаки того, что его наказали за какое-то ужасное преступление. Даже с такого расстояния чиновник мог ощутить запах немытого тела нищего.

Он продолжал скрываться в тени, силясь расслышать разговор, но до него донесся только обрывок слова:

— …мес, — сказал Неферхотеп.

Подкравшись ближе в надежде услышать еще что-нибудь, Семеркет разочарованно увидел, что писец и его неприятные собеседники завершили дискуссию, оставшись довольными ее результатом. Вся пестрая компания обменялась улыбками. Потом Неферхотеп вытащил большой мешок из ниши в храмовой стене. Что бы ни было в этом мешке, оно оказалось тяжелым, потому что писец пошатнулся, протягивая мешок нищим.

Безносый заглянул внутрь, сосредоточенно вгляделся в содержимое, и по его лицу с беззубым ртом медленно расползлась улыбка. Нищий кивнул Неферхотепу и крепко завязал веревкой горловину мешка.

С последними прощальными словами писец быстро направился в сторону утесов над деревней. Не больше нескольких шагов отделяли его от того места, где прятался Семеркет. Но Неферхотеп смотрел только себе под ноги, поэтому прошел мимо, даже не подозревая о присутствии постороннего.

Нищие все еще стояли тесной кучкой у храмовой стены, о чем-то негромко разговаривая. Однажды, несколько лет тому назад, Семеркет был своим человеком в мрачном мире фиванского Царя Нищих — и, занимаясь одним расследованием, оказал ему одну услугу. Взамен Царь научил его тайному знаку, который обеспечивал чиновнику защиту в том мире.

Нищие подпрыгнули и отодвинулись друг от друга, когда приблизился Семеркет, и стеной встали перед мешком. Хотя пальцы дознавателя сложились в тайном знаке, глаза этих людей остались жесткими и настороженными, и они не сделали ответного знака.

— Немного меди, мой господин? — умоляюще попросил безносый, выбросив вперед обезьянью лапку, чтобы ухватить Семеркета за плащ. — Амон благословит за толику серебра!

— Подай! Подай! — в унисон закричали двое других нищих.

Чиновник выудил из кушака кусок меди и бросил ее безносому.

— Я не видел вас тут раньше, — сказал он. — Как вы прошли мимо меджаев?

— Не бей меня, господин! — пронзительно заскулил безносый. — Мы всего лишь бедные нищие, ищем медяшки, чуть- чуть медяшек, чтобы поесть.

— Что за дела у вас с главным писцом?

Лицо нищего стало лукавым:

— Я мог бы спросить — а какое тебе до этого дело?

— Я — здешний новый десятник. Так что отвечай, да поживей!

— Прости меня, господин, но ты не десятник. Ты — тот, кто работает на министра. Мы слышали о тебе…

Двое других нищих начали окружать Семеркета, и он прижался к стене храма, чтобы на него не напали сзади. В угасающих лучах солнца чиновник увидел ножи, внезапно блеснувшие в загорелых руках нищих. Они ринулись на него, и, отпрыгнув в сторону, он услышал, как лезвия скрипнули по храмовой стене в том месте, где он только что стоял. Бродяги выругались себе под нос, злясь, что промахнулись.

Подав друг другу сигнал, они разделились, заходя с разных сторон. Семеркет заметил, что безносый все время прикрывает мешок. Два его товарища надвинулись на чиновника слева и справа, чтобы заставить его отойти от стены и оставить без прикрытия спину. Нищий слева тщательно нацелился, готовясь метнуть нож, и Семеркет уже собирался крикнуть и позвать на помощь, когда увидел, как мимо промелькнула пушистая молния. То была Сукис.

Нищие уставились на нее, на миг зачарованные зрелищем непонятно откуда взявшейся кошки. Только знать или служители храма имели кошек дома.

Семеркет воспользовался случаем и бросился бежать.

Ему повезло — за углом храма он повстречался со стайкой детей. Жрец отпустил на сегодня класс, и ученики перекликались на ходу высокими голосами. При виде Семеркета они резко остановились, разинув рты, а он врезался в толпу. Дети шарахнулись от него в разные стороны, но нищие все равно не осмелились его преследовать.

По знаку безносого вся троица растворилась в тенях утесов. Семеркет увидел только, как нищие двинулись по северной тропе, которая вела к Небесным Вратам, а оттуда — к Нилу.

Хотя большая часть класса убежала, несколько детей все еще медлили, тараща глаза на чиновника.

— Скажи, ты видел только что Неферхотепа? — спросил он у одного из мальчиков.

Старшая сестра мальчугана шагнула вперед и ударила брата по плечу.

— Ничего ему не говори! — велела она.

Девчонка была тощей, с такими же торчащими зубами и умным взглядом, как у брата. Мальчик стукнул ее в ответ, но только для порядка, а не для того, чтобы сделать больно, продолжая глазеть на Семеркета. Скорее, ему было любопытно, а не страшно. Обсидиановые глаза мальчишки были такими же черными, как у человека, на которого он смотрел.

— Медяшка говорит, что ты мне все расскажешь, — сказал Семеркет, доставая из кушака кусочек поблескивающего металла.

— Скажи ему! — немедленно велела сестра мальчика.

— Он на кладбище, — ответил мальчик и торопливо взял у Семеркета медь.

Мальчуган поспешил прочь, и чиновник услышал спор между братом и сестрой, которая требовала себе половину добычи.

Семеркет зашагал по короткой крутой тропинке до деревенского кладбища и прошел через бронзовые ворота, собираясь расспросить Неферхотепа насчет нищих (которые были вовсе не нищими, иначе узнали бы тайный знак). Но когда он двинулся по заброшенным дорожкам кладбища, то не увидел ни одного, которого можно допросить.

Все надгробья были обращены на восток, во внутренних двориках были посажены цветущие кусты сикомора — садики, разбитые исключительно для удовольствия мертвых. Статуи покойных смотрели на солнце из дальних ниш внутренних дворов, маленькие своды склепов увенчивались пирамидками кирпичей.

Неферхотепа нигде не было видно, и Семеркет начал сомневаться в правдивости школьника. Но вдруг до него донеслись гулкие голоса — их принес северный ветер. Подавив дурное предчувствие, чиновник двинулся туда, откуда они раздавались — к могиле рядом с центром некрополя. Пройдя под миниатюрными пилонами, он оказался во внутреннем дворе. Здесь, в центре сада, росла старая акация, низкая из-за недостатка воды. Вокруг ее подножья вился плющ, похожий на паутину. Семеркет невольно вздрогнул, увидев статую внутри семейной ниши: на него смотрела сама Хетефра. Статуя в натуральный рост была недавно раскрашена, и жрица добродушно улыбалась, облаченная в голубой парик в виде крыльев грифа и льняное схенти. Рядом со сводом стояла еще одна статуя — Дитмоса, ее давно умершего мужа.

Внезапно от стены в центре террасы эхом отдался раздраженный голос Неферхотепа. Семеркет прокрался вперед, чтобы заглянуть в отверстие склепа. Внутри была крутая, почти вертикальная лестница. Она вела глубоко в склеп, освещенный мерцающим светом далекого факела. Дознаватель узнал второй голос — он принадлежал десятнику Панебу.

Семеркет глубже свесился в отверстие, чтобы послушать, о чем они говорят.

— Когда этому придет конец? — говорил Неферхотеп. — Ты ничего не делал в гробнице фараона уже несколько недель. А теперь мне сказали, что ты отрядил мастеров работать в гробнице Хетефры.

— Мы перед ней в долгу, Неф. Она не должна была погибнуть.

— Не читай мне морали о том, что я говорил тебе с самого начала.

— Ее гробница будет самой прекрасной на всем кладбище. Может быть, тогда, да будет на то воля богов, Хетефра нас простит.

— Богов!.. Я устал от богов. Человек должен сам заботиться о себе…

Голос Неферхотепа вдруг пораженно прервался. Когда писец снова заговорил, он, судя но голосу, едва сдерживал гнев.

— Все демоны Сета! Что там такое?

— Что?

— Вон там! Эти колонны!

Послышался резкий вдох.

— Благой Осирис, да они же из гробницы фараона! Ты украл их… Свалил и притащил сюда! Невероятно! Ты что, совсем спятил?

— Никто не заметит, Неф.

— Тебе мало одного расследования, теперь нужно еще и второе?

Семеркет услышал звук шагов. Свет в склепе заметался.

— Неф-

Ответ Неферхотепа прозвучал донельзя раздраженно:

— Что ж, если ты попадешь в беду, на этот раз я не буду тебе помогать. Ты и в самом деле потерял рассудок. Из-за чего? Из-за какой-то недалекой старухи…

Десятник взорвался. Семеркет услышал оборвавшийся крик писца, потом из шахты донеслись такие звуки, будто кого-то душили. Чиновник мог по собственному опыту представить руки Панеба, сжавшиеся на горле Неферхотепа, выдавливающие из писца жизнь.

Семеркет уже готов был спуститься в склеп и вмешаться, хотя и с большой неохотой, как вдруг услышал, как Неферхотеп глубоко втянул в себя воздух, задыхаясь и кашляя.

— Убирайся, Неф! — выдохнул Панеб негромко и зло. — И не приходи сюда больше.

— Ты еще пожалеешь! — возмущенно выговорил Неферхотеп, — Я этого не забуду!

— Я уже жалею. Жалею, что поверил тебе.

Неферхотеп быстро выбрался из склепа. Прежде чем писец, пошатываясь, шагнул на умирающий свет двора, Семеркет бесшумно побежал, чтобы спрятаться за статуей Хетефры.

Писец повернулся и завопил в сторону шахты склепа:

— И не приближайся к моей жене! Я подам на тебя в суд за разврат, на вас обоих — вот увидишь! И не шевельну даже пальцем, когда тебя забьют камнями!

Писец ринулся вперед, пробежал под колоннами и устремился вон из некрополя. Спустя мгновение Семеркет вышел из своего убежища и подкрался к шахте. Внутри гробницы, судя по всему, возобновилась работа. Потом, к удивлению Семеркета, к звукам пилы и стуку молота прибавились всхлиывания Панеба.

Прошла неделя, и серые облака собрались над пустыней, принеся в Египет запах столь редкого здесь дождя. На кладбище был закончен новый склеп, который Панеб сделал в гробнице Хетефры. Сводчатый потолок поддерживали четыре изукрашенные колонны, похищенные из гробницы фараона. Удовлетворенный, что тело его тетки ожидает крепкая гробница, десятник медленно вышел из погребального покоя, держа факел у стен, чтобы осмотреть каждую деталь.

Он надеялся, что теперь его долг перед родственницей выполнен, что жизнь сможет вернуться в нормальное русло. Вместе со своими подчиненными он снова приступит к работе над гробницей фараопа, и все будет хорошо. Но внезапный укол в сердце напомнил, что ужасная смерть Хетефры отобрала у деревни былой мир — притом, безвозвратно.

В мерцающем свете факела Панеб рассеянно потянулся за кувшином вина и поднес его к губам. Но в рот ему хлынул горький осадок и, давясь, десятник сплюнул его обратно в кувшин.

— Рами! — машинально окликнул он. — Принеси еще вина из деревни!

Ответа не последовало, и Панеб смутно припомнил, что он отослал парня домой несколько часов назад. Самого десятника все еще ждала долгая ночь в гробнице: он собирался заново покрасить гроб дяди Дитмоса и меньший гроб рядом — оба потускнели с годами.

Панебу теперь плохо спалось дома, и он предпочитал долгими ночами утешаться в гробнице родственников.

«Что ж, — подумал он, — вино утешит меня еще больше!»

Он решительно взобрался по крутой лестнице наверх, прошел по двору гробницы, мимо древней акации, вышел из ворог кладбища. Десятник так спешил, что не заметил, что за ним следят.

Семеркет смотрел из-за стены, примыкающей к гробнице, на удаляющегося человека. Он собирался исследовать склеп Хетефры. Отказ Панеба отвечать на вопросы — и то, что он несколько дней подряд приходил в усыпальницу своей тети — разбудили в чиновнике подозрительность.

Как только десятник скрылся из виду, Семеркет быстро прошел под колоннами во двор гробницы. Он принес незажженный факел, но, к его удивлению, Панеб оставил свой факел гореть в склепе внизу.

— Эй… — крикнул Семеркет он в шахту.

Может, кто-нибудь был там. Но никто не ответил, и тогда он быстро нырнул в шахту и спустился по лестнице. Несколько ступенек — и Семеркет очутился в новой комнате, сделанной Панебом и его командой. Стены были раскрашены яркой охрой, с особенным золотистым оттенком, который словно бы светился. Когда глаза чиновника привыкли к свету факела, он рассмотрел роспись на стенах. Положил факел и кремень и просто молча смотрел.

Хотя Хетефра прожила всю жизнь в пустыне, строители гробниц позаботились о том, чтобы ее загробная жизнь проходила среди зелени нарисованных сикомор и акаций, пальм, чьи ветви отягощали финики, и изгибов виноградных лоз, росших на перемычках дверей.

Дознаватель будто перенесся в иной мир — он знал, что именно ради этого и возводились гробницы. Так Панеб и застал Семеркета — зачарованно взирающим на роспись.

Низкий голос десятника заставил чиновника подпрыгнуть.

— Вот как! — сказал Панеб.

Он возвышался в дверном проеме, перекрыв путь к бегству и подозрительно глядя на чужака. Губы его вытянулись в топкую линию.

— Люди, которые приходят сюда незваными, обычно плохо кончают. — Панеб шагнул вперед.

Семеркет выдавил улыбку:

— Да. Кажется, я всю жизнь оказываюсь там, где не должен оказываться — полагаю, таков риск моей службы.

— Мне плевать на твою службу, — произнес Панеб.

Он медленно поставил на плиты пола кувшин с вином, руки его сжались в кулаки.

— Приношу извинения, — торопливо проговорил Семеркет. — Я должен был уйти, как только понял, что тебя здесь нет. Просто… — он недоговорил.

Панеб склонил голову к плечу.

Семеркет обвел жестом гробницу:

— Просто это так красиво.

Его язык снова прилип к нёбу, и он сделал еще один беспомощный жест, чтобы показать, как сильно его все впечатлило.

Когда Панеб заговорил, голос его звучал не слишком внятно.

— Думаете, она была бы довольна?

Семеркет кивнул. Он понял — десятник пьян. Выражение лица Панеба слегка смягчилось, он налил в чашу вина и протянул чиновнику.

Тот печально покачал головой.

— Не хочу тебя обидеть, но выпить я не могу.

— У вас проблемы с вином? У меня тоже однажды так было.

— И как ты с этим справился?

— Я решил, что у всех остальных тоже есть проблемы, и что я в полном порядке.

Семеркета такой ответ застал врасплох, и он громко рассмеялся. К его смеху присоединился низкий рокочущий смех Панеба. Потом оба замолчали и стали рассматривать друг друга в новом приступе подозрительности.

— Это случилось из-за женщины? — спросил Панеб, выпив. — Так обычно и бывает.

— Да, — нехотя ответил Семеркет. — Из-за моей жены.

— И что же случилось? Она умерла?

— Нет. Она оставила меня, потому что я не смог дать ей детей, которых она хотела.

Панеб сочувственно посмотрел на Семеркета.

— И я тоже начал пить, когда меня оставила жена. Она сказала, что я ложусь со слишком многими женщинами. А ведь я ее предупреждал, когда мы вместе разбили кувшин: если женишься на змее, не жди, что она сможет летать.

— А если и сможет, то недолго, — ответил чиновник.

На этот раз засмеялся Панеб. Он сделал еще один глоток и обнял Семеркета за плечи.

— Поскольку ты оценил нашу здешнюю работу, дай мне показать тебе еще кое-что. Это может тебе понравиться.

Панеб потащил Семеркета к дальней стене. На ее поверхности было нарисовано в несколько рядов множество маленьких фигурок, каждая — всего в несколько дюймов высотой.

— Смотри внимательно, — велел десятник.

Уставившись на крошечных людей, Семеркет вздрогнул, поняв, что это — искусно нарисованные жители деревни. В углу самая красивая фигурка изображала женщину, играющую на арфе.

— Ой, это же Ханро! — сказал впечатленный Семеркет. — Похожа, как две капли воды!

— Что ж, — подмигнув с грязным намеком, невнятно проговорил Панеб, — мы, мужчины, знаем ее в другом обличье, а? У нас здесь рассказывают историю о том, что Ханро в интимные места укусил москит — и теперь у нее там вечный зуд. — Его вульгарный пьяный смех гулко отдался под сводом, но десятник замолчал, увидев серьезное выражение лица Семеркета. — В чем дело? Дуешься?

— Она — замужняя женщина, Панеб.

Десятник налил себе еще вина.

— Не говори, что сам с ней еще не лег!

— Не лег.

— Тогда ты — единственный мужчина в деревне, который этого пока не сделал!

Панеб пристальней всмотрелся в Семеркета, слегка покачиваясь.

— Скажи… Тебя и вправду не интересуют такие разговоры, а?

— Я думал, мы могли бы поговорить о том, кто, по-твоему, убил твою тетю. Я уже выяснил мнение всех жителей деревни, кроме твоего.

Десятник уставился на него.

— Это был чужестранец, — хрипло сказал он. И спустя мгновение добавил, пытаясь сфокусировать взгляд:

— Или бродяга.

— Панеб…

— Чужестранец или бродяга.

Десятник навис над Семеркетом, яростно сжав зубы. Чиновник понял, что через несколько мгновений Панеб или снова набросится на него, или потеряет сознание. Но вдруг выражение лица десятника изменилось — в голову ему пришла новая мысль, и он горячо подался к Семеркету.

— Знаешь, если тебе нравится здешняя работа, дай-ка я покажу тебе кое-что действительно искусное!

Панеб потащил дознавателя вверх по лестнице, потом — прочь с кладбища, в деревню и, наконец, приволок к своему дому. Там десятник первым делом налил себе еще вина из кувшина, который хранил в кладовой. После, прижав палец к губам и подмигнув, поманил Семеркета в спальню. Покопавшись в сундуке, Панеб вытащил из-под каких-то кож алебастровый сосуд-канопу.

— Посмотри на это! — Панеб благоговейно протянул предмет Семеркету, и тот взял сосуд для хранения внутренностей умерших.

Хозяин дома, шатаясь, пошел искать свечу, потому что к тому времени солнце уже скрылось за холмом, в доме было темно. Панеб с трудом разжег свечу, его толстые пальцы неловко обращались с кремнем. Огонь занялся, свеча вспыхнула.

Сосуд был увенчан бюстом Имсети, человекоголового сына бога Гора, защищающего обработанные внутренности усопших. Известно, что все четверо сыновей Гора охраняли покой мертвых — Имсети, псоглавый Хапи, Дуамутеф — шакал и Кебехсенуф — сокола.

И снова Семеркет подивился тонкости и изяществу работы. Иероглифы были инкрустированы золотом, бог Имсети носил пышный парик из резного ляписа.

— Это сделал мой дед, — выпалил Панеб. — Он в свое время славился такими канопами. Каждый фараон, каждый знатный человек, царицы — все они должны были иметь набор таких сосудов для своих гробниц.

— Красиво! — сказал Семеркет. — И твой дед оставил его тебе?

Вопрос был невинным, но Семеркет немедленно ощутил, как напрягся десятник.

— Аменмес, — ответил Панеб после минутного колебания.

— Что?

— Торговец… Скупщик… из Куша. Его принес мне Аменмес. Он обычно продавал работы моего деда на юге и подумал, что мне бы хотелось иметь эту канопу.

— Должно быть, теперь он уже очень стар, раз знал твоего деда, — Семеркет держал канону у горящей свечи, но смотрел не на нее, а на Панеба.

— Да…

Десятник слегка качнулся, его глаза не разглядеть было в полутьме. Внезапно лицо его стало очень несчастным.

— Прости… Я… — неуверенно проговорил он, а потом ринулся в кухню.

Когда Панеб выблевал все выпитое вино, он осел на пол, пытаясь свернуться клубком на плитах. Семеркет знал по собственному отвратительному опыту, как скверно будет чувствовать себя десятник утром.

Оттащив десятника в спальню, он уложил его на тюфяк, укрыл шкурами и поставил рядом с ним кувшин с водой.

Только после этого Семеркет по-настоящему осмотрелся в доме, увидев грязные тарелки, оставленные у очага, перевернутую мебель и разбитую глиняную посуду. Все это в точности напоминало ему собственный дом после того, как его оставила Найя.

Семеркет посмотрел на похрапывающего десятника и почувствовал укол жалости к этому человеку. Панеб жестоко страдал, это было ясно видно. Неприятно видеть, как кто-то так мучается.

Но это не помешало чиновнику воспользоваться подвернувшейся возможностью. Захватив в кухню свечу, он вынул сосуд из ниши, куда его бросил Панеб, поднес к подрагивающему пламени свечи и снова увидел совершенные контуры и сложные детали украшений.

Медленно поворачивая канопу, Семеркет заметил маленькие завитки рядом с дном — остатки картуша, вырезанного на алебастре. Он знал, что в этот священный овал заключаются только имена фараонов, цариц и богов. Дознаватель невольно заподозрил, что картуш, возможно, выполненный золотом или серебром, как и остальные иероглифы, инкрустированные на канопе, нарочно выскоблили, чтобы нельзя было прочитать имя владельца сосуда.

Семеркет осмотрелся в кухне и нашел относительно чистую тарелку. Держа ее над пламенем свечи, он подождал, пока на ней не появилось пятно копоти, потом провел по пятну пальцем. Поднеся сосуд как можно ближе к свече, чтобы лучше видеть, он слегка потер пальцем картуш. И тогда на алебастре появились инкрустированные иероглифы, хотя и еле заметные.

Семеркет медленно прочитал их вслух.

— Таусерт…

Он никогда раньше не слышал такого имени, но еще одно движение запачканного черным пальца по картушу заставило появиться новый иероглиф.

— «Божественная женщина», — прочитал Семеркет. Таким символом обозначат женщину-фараона.

Кувшин не достался Панебу в наследство, понял Семеркет. Не был он изготовлен и в Куше. Кувшин принадлежал царице, к тому же — правящей царице. И все-таки надо было убедиться, что этим подозрения справедливы.

Семеркет с трудом стал вытаскивать пробку, сделанную из ляписа. Она отказывалась подаваться, так плотно прилегали друг к другу две части сосуда. Молча сделав выдох и задержав дыхание, дознаватель снова потянул за пробку, на этот раз поворачивая ее — и вдруг парик резной голубой фигурки сломался пополам. Семеркет неистово выругался про себя.

Пробка освободилась, оставив кусок каменного парика присохшим к краю кувшина. Комнату немедленно наполнил резкий запах лавровых листьев и сосновой смолы, такой сильный, что Семеркет забеспокоился — как бы аромат не разбудил Панеба. Но тяжелое гулкое дыхание десятника все еще раздавалось в спальне.

Семеркет положил на пол сломанную голову Имсети, наклонил канопу к свече и заглянул внутрь. Как он и ожидал, внутри был предмет, завернутый в льняную ткань, напоминавший кусок гнилого дерева — обработанная для сохранности печень царицы Таусерт.

По опыту, полученному в Доме Очищения, Семеркет знал, что печень сперва высушили в соде, потом завернули в полоски ткани, затем поместили в эту канопу, а после налили в сосуд густую кипящую смолянистую смесь можжевельника и лавра. Судя по тому, каким резким был запах, дознаватель решил, что, кем бы ни была эта Таусерт, она умерла не очень давно. Странно, что он никогда не слышал о ней, не видел никаких надписей, где бы упоминалась эта царица, никаких стел с ее фигурами, никаких картушей с именем.

Канопу похитили из гробницы, это было совершенно ясно. Но кто же вор — сам Панеб или торговец по имени Аменмес? В любом случае, Панеб должен был знать, что кувшин краденый. Это само по себе было преступлением, хотя многие знатные люди — даже сами фараоны — коллекционировали ради забавы могильные принадлежности древних династий.

Семеркет нагнулся, чтобы подобрать сломанную голову Имсети. Наклонив свечу, он капнул воском на место скола, а потом тщательно склеил дна куска пробки. Продержится, хотя и не вечно…

Чиновник так сосредоточился на своей задаче, что, почувствовав прикосновение чего-то мягкого к ногам, громко задохнулся, подпрыгнул и почти выронил канопу.

На Семеркета глядела Сукис, явно недовольная его трусостью. Кошка насмешливо замяукала.

Боясь, что ее услышит Панеб, дознаватель приложил палец к губам, тщетно пытаясь заставить ее замолчать. Медленно двинувшись через комнату, где спал десятник, он вернул сосуд в сундук, откуда тот был извлечен. Семеркет надеялся, что утром Панеб решит, что сам положил канону туда и не станет слишком внимательно рассматривать сосуд, чтобы обнаружить на нем трещину или пятна копоти.

На цыпочках Семеркет вышел из комнаты, вернувшись к очагу, где горела свеча. Ровный гул дыхания Панеба все еще звучал вдалеке, и чиновник в сопровождении Сукис обыскал дом десятника. В приемной он нашел рабочую сумку мастера. В ней были медные резцы всех размеров, шила, кисти из свиной щетины, деревянные колотушки. Ничего, сделанного из голубого металла.

Вернувшись в кухню, Семеркет услышал протяжное мяуканье Сукис. Подняв свечу, чтобы лучше осветить комнату, он увидел кошку перед лестницей, ведущей в подвал. Животное быстро исчезло в темноте.

Чиновник последовал за ней. Он поймает ее и быстро уйдет. Оглядевшись в подвале, он увидел обычные пожитки — запечатанные кувшины с пивом и вином, старую сломанную мебель, запасное постельное белье, мешки пшеницы и хмеля. Но там находилось и нечто странное: в дальний угол явно преднамеренно свалили много разного барахла.

Панеб бросил туда все, что сумел найти, что попалось под руку.

Семеркет увидел, что Сукис вспрыгнула на эту кучу и пытливо посмотрела на кирпичи. Может, заметила крысу, подумал он. Но кошка взглянула на него и настойчиво замяукала.

Двигаясь как можно тише, повинуясь, как и кошка, некоему инстинкту, Семеркет поднял мешки с зерном и передвинул на другой конец маленького подвала. Он как раз собирался передвинуть кресло, у которого не хватало одной ножки, когда наверху раздались шаги. Сукис, прижав уши, спряталась за мешками с зерном.

Чиновник задул свечу. Панеб поднялся с тюфяка и топал по кухне. В темноте десятник сбил со стола посуду и тупо выругался, когда тарелки упали, разбившись вдребезги на плитках пола. В конце концов, он добрался до нужника. Семеркет услышал громкое журчание: Панеб помочился в чашу. Наконец, десятник со стоном вернулся в спальню.

Семеркет подождал, пока Панеб не начал снова ровно дышать. Хотя дознаватель предпочел бы задержаться подольше и выяснить, что же спрятано под хламом в подвале, он не мог найти кремень, чтобы снова зажечь свечу. Чиновник проклял себя за скудоумие, поняв, что оставил кремень в гробнице Хетефры. Он с трудом сумел добраться до лестницы по темному подвалу и вылез наружу.

Потом Семеркет бесшумно выскользнул из дома Панеба на темную улицу. Сукис мягко бежала рядом с ним.

Похороны Хетефры состоялись в середине зимы. Как только саркофаг оказался в виду деревни — его тянул на повозке белый бык из храма Диамет, — деревенские женщины начали пронзительно завывать. Их жуткие крики отдавались эхом от стен ущелья. Когда катафалк приблизился, Семеркет увидел, что в глаза быку бросили перец, чтобы заставить животное плакать.

Позади профессиональных плакальщиц, которые выли и рвали па себе волосы, стояли старейшины и их семьи — спокойные, с сухими глазами. Однако Панеб плакал, не таясь. Многие в толпе подходили, чтобы обнять его за плечи и прошептать на ухо слова утешения. Он казался глухим к этим речам, слезы потоком катились по его щекам, и десятник мог только с несчастным видом смотреть на ярко раскрашенный саркофаг своей тетушки.

Ханро стояла рядом с Неферхотепом, вытирая покрасневшие глаза. В кои-то веки сутулый писец стоял, выпрямившись. Но он не пролил ни слезинки, лицо его осталось неподвижным. Кхепура стояла по другую руку от него.

Семеркет вгляделся в лицо старосты женщин, пытаясь прочесть, что на нем написано. Какие бы чувства та ни испытывала, это не было скорбью. Глаза ее рыскали по сторонам, она дергала и мяла свой парик, нервно пытаясь поправить его. Как только женщина посмотрела в глаза Семеркету, тот сразу понял, что именно она чувствует — страх.

По знаку жреца повозку подтащили к воротам кладбища. Несколько жителей деревни ринулись вперед, чтобы поднять гроб на плечи. Добравшись до внутреннего дворика гробницы Хетефры, они поставили ее саркофаг у двери склепа, под маленькой кирпичной пирамидой, чтобы жрица словно стала гостьей на собственных похоронах.

Потом люди выступили вперед с подношениями — корзинами лука, чей резкий запах напомнит Хетефре в следующей жизни, как надо дышать, плоскими ковригами хлеба, кувшинами вина и меда, гирляндами сладко пахнущих цветов. Сама царица Тийя прислала красивое кресло из позолочеиного дерева. Взяв специальный рычажок из металла, выплавленного из упавшего метеорита, жрец приблизился к саркофагу, чтобы выполнить ритуал открывания рта Хетефры. Теперь она сможет снова дышать и говорить, и Панеб выступил вперед, чтобы произнести положенные по обряду слова, поскольку был самым близким из ныне живущих родственников покойной.

— Да останешься ты навеки рядом с Осирисом, Хетефра, — сказал он хрипло, — в полях Иару, в Доме Вечности, который мы сделали для тебя.

Потом обратился к богу загробного мира:

— Осирис, который создал нас, сделай так, чтобы ее лицо снова ярко сияло, подними ее руки и наполни ее грудь своим дыханием.

После этого снова обратился к покойной:

— Открой глаза, Хетефра. Открой глаза.

Голос Панеба прервался, оп не смог продолжить. На его место шагнула Ханро и проговорила заключительную молитву:

— В мире, Хетефра — да покоишься ты вечно в мире среди других праведных.

Раньше, в тот же самый день, на главной улице кладбища была выкопана огромная яма. Слуги наполнили ее мерцающими углями, и теперь яма жарко сияла. Быка принесли в жертву, освежевали, разделали, выпотрошили и насадили на вертел.

Тризна длилась долго, за полночь. Наконец, гроб Хетефры поместили в склеп вместе с могильными принадлежностями, положив на деревянную кровать рядом с саркофагами ее мужа и маленького сына.

И вот тогда Семеркет стал свидетелем странного события. Издавая натужные крики, мужчины деревни вкатили во внешний двор гробницы огромный каменный круг — тот, что Семеркет видел в мастерской Рамоса — и старательно поместили перед дверью гробницы. Круг вписался так идеально, что в зазоры нельзя было бы просунуть даже лист папируса.

Семеркет в замешательстве осмотрелся по сторонам. В других гробницах двери не были заперты подобным образом. Этого удостоилась только гробница Хетефры.

Чиновник заметил, что на скале за его спиной примостилась Сукис.

«Бедная кошка, — подумал Семеркет. — Знает ли она, что ее хозяйка находится внутри гробницы?»

Он потянулся к ней, чтобы взять на руки, но Сукис шарахнулась прочь и перепрыгнула на другой камень, повыше. Кошка уставилась сверкающими глазами на строителей гробниц, которые продолжали пировать в ночи.

Стоя в мастерской горшечника Снеферу, Семеркет в который раз требовательно спрашивал, когда тот сможет склеить куски разбитого горшка, найденного в «призрачном» лагере. Снеферу извинялся, говоря, что из-за своей обычной работы не смог этим заняться.

— У тебя, похоже, уходит много времени, чтобы выполнить простую задачу, — заметил Семеркет, едва в силах скрыть свое раздражение.

— Может, отнесешь черепки в другое место? — с надеждой спросил гончар.

— Нет, нет, — покачал головой чиновник и отвел глаза.

Внезапно мимо навеса пробежали дети, направляясь к северным воротам, за ними — группа взбудораженных взрослых. Семеркет повернулся, чтобы проводить их взглядом, и услышал звуки далеких рожков внизу в долине. Снеферу встал из-за гончарного колеса и присоединился к чиновнику возле мастерской. Неуместная веселая улыбка осветила лицо горшечника.

— Что?.. — начал было Семеркет, но гончар уже исчез, присоединившись к толпе, радостно кричащей у деревенских ворог.

И вновь Семеркет услышал звуки рогов, на этот раз ближе, и голоса строителей гробниц зазвучали еще более возбужденно.

Семеркет и Квар каждую ночь видели во снах всякую чушь. Чиновник, никогда раньше не боявшийся царства снов, теперь опасался сомкнуть глаза больше чем на несколько минут. Он обнаружил, что, сидя на кирпичной скамье в комнате Хетефры, может проснуться быстро, когда львица прыгнет, и еще на одну ночь избежать ее клыков.

С того дня; как царевич Пентаура навесил на него амулеты и обереги, Семеркет стал жертвой острых загадочных болей во всем теле, у него раскалывалась голова. Временами ему казалось, что он задыхается, словно никак не удавалось вдохнуть полной грудью. Днем он принимался за свое расследование с красными глазами, мрачный и раздражительный, усталый после ночных погонь.

Квар, которого его мать-колдунья научила бороться с ночными кошмарами, обнаружил, что во сне его копья бессильны против львицы. Они либо не долетали до цели, либо в последний миг отклонялись в сторону, или ломались о львицу, как солома. Единственной зашитой против когтей и зубов оставалось пробуждение — или бегство. Как и Семеркет, нубиец не осмеливался долго спать.

Однажды ночью чиновник проснулся после кошмара, в котором ему привиделось, что львица ринулась на него из-за ближайшего дерева. Она была настолько близко, что когти выхватили несколько прядей его волос. Тут Семеркет и пробудился. Его голова все еще болела там, где львица во сне рванула его за волосы, и место это оказалось словно выстриженным.

Дознаватель в замешательстве и страхе ощупал голову, но потом его отвлек шум в комнате у двери дома, запертой на засов.

Все еще испуганный сном, он не нашел в себе храбрости проверить, кто — или что — было в передней Хетефры.

Семеркет сжал присланные царицей Тийей амулеты, висящие у него на шее. Они обожгли его, словно их подержали в огне, и казались теперь куда тяжелее, чем раньше. Там, где они висели, кожа воспалилась и покраснела. Одним движением, даже не подумав, чиновник сорвал их и швырнул в дальний конец комнаты, где лежала Сукис. Кошка зашипела, выскочила из окна комнаты на стену переулка, а оттуда перепрыгнула на крышу.

Как и думал Семеркет, строители гробниц вернулись на рассвете. Они прошли мимо, не заметив его, и спустились в погребальную камеру, чтобы продолжить работу. Когда чиновник убедился, что строители уже не вернутся, то проскользнул главным коридором, вышел из гробницы (дверь была открыта навстречу восходящему солнцу) и вскарабкался по утесу на тропу, которая проходила выше.

Через час он уже пробирался через толпу на стихийном рынке у храма Диамет. Сотни прилавков раскинулись за стенами храма с тex пор, как вернулся фараон.

Быстро показав знак министра стражникам у Великих Колоссов, Семеркет получил разрешение войти в храм.

В храмовом парке оказалось не так многолюдно. Тем не менее, вокруг Семеркета толпились знатные люди, жрецы и мастера, торопясь по своим утренним делам. Хотя едкий дым от утренних жертвоприношений стелился над храмовым комплексом, над вымощенными плитами дорожками в саду плыли запахи апельсиновых деревьев и жасмина.

У внутренних дверей храма к Семеркету приблизился стражник.

— Покои министра — где они? — спросил чиновник, зная, что Тох оставил свои помещения в храме Маат, чтобы быть рядом с фараоном во время пребывания Рамзеса в Фивах.

Семеркет опять поднял знак министра, чтобы показать стражнику. Тот ответил на вопрос, но добавил:

— Но если ты ищешь Тоха, он еще перед рассветом отправился в Эрмент вместе со своими воинами.

Выражение лица Семеркета стало таким, что воин поспешно добавил:

— Но он вернется примерно через неделю! Министр отправился осматривать нового быка Бухиса!

Семеркет сознавал важность ранней смерти Бухиса — ужасающее предзнаменование катастрофы. Бык считался земным воплощением власти фараона Рамзеса III, и замена его была задачей, доверявшейся только высшему чиновнику. Это и объясняло неожиданный отъезд Тоха.

— Может, его писец, Кенамун, может тебе помочь, раз дело такое срочное, — сказал стражник.

Кенамун… Да, ои наверняка знает, как быстрее всего связаться с Тохом.

Семеркет кивнул в знак благодарности и прошел в темные залы, полированные базальтовые плиты пола поблескивали под его грубыми сандалиями. Но в последний раз он был внутри храма довольно давно и вскоре почувствовал растущее замешательство. Чиновник узнал стену, выложенную голубыми фаянсовыми плитками — но сворачивал он отсюда влево или вправо?

Семеркет сперва услышал знакомый голос, а потом увидел на другой стороне внутреннего двора тощего западного градоправителя Паверо. Тот не проявлял своей обычной надменности, вместо этого он дружески болтал с другим человеком и даже громко смеялся. Чиновник был заинтригован — никогда раньше он не видел, чтобы Паверо был таким общительным и дружелюбным. Семеркет двинулся по коридору, чтобы лучше видеть, кто же тот второй человек.

Это был градоправитель Пасер.

Семеркет не мог бы испытать большего удивления. Что случилось с прежней яростной антипатией двух начальников, их затаенной неприязнью друг к другу? Горностай и кобра стали любовниками?

Чиновник крадучись приблизился, надеясь подслушать беседу. К несчастью, Паверо в этот миг слегка повернулся и заметил Семеркета. Западный градоправитель вздрогнул, когда понял, кто перед ним. Краска отхлынула с его лица. Видя потрясение своего собрата, Пасер повернулся, чтобы посмотреть, что его так взволновало.

«Они отпрыгнули друг от друга, как виноватые дети», — подумал Семеркет.

— Ты! — с трудом вымолвил Паверо. — Но ты ведь должен быть… — он не смог договорить.

Пасер бросил на тощего градоправителя встревоженный взгляд и торопливо закончил за него:

— …Ты ведь должен быть в деревне строителей гробниц, как мы полагали.

Паверо молча кивнул в знак согласия. Его лицо все еще было очень бледным.

— Почему ты здесь, Семеркет? — спросил Пасер.

— Из-за министра. Я пришел, чтобы с ним повидаться.

Семеркет увидел, как градоправители быстро переглянулись.

— Значит, ты распутал дело об убийстве жрицы? — слабым голосом спросил Паверо.

Чиновник рассматривал этих двоих критическим взглядом, слегка прищурясь. Что-то в их поведении было не так. Семеркет печально покачал головой.

— Я просто пришел, чтобы получить у Кенамуна мою плату, господа.

Оба градоправителя немедленно воспрянули духом. Пасер даже улыбнулся:

— То есть, ты уже потратил все серебро, которое я тебе дал?

Семеркет улыбнулся:

— Вино в наши дни дорого стоит, господин градоправитель, — подмигнув, ответил он.

Пасер захохотал, но глаза его остались холодными и оценивающими. Зато Паверо снова стал самим собой — натянутым и чопорным. Не проронив более ни слова, он поспешно ринулся прочь, время от времени оглядываясь на Семеркета и содрогаясь.

— Он слышал о беспорядках в деревне строителей гробниц, — пояснил Пасер. — Ты не можешь обвинять его в том, что он считает тебя причиной этих беспорядков, Семеркет.

— Строители сами во всем виноваты, — коротко ответил дознаватель, а потом добавил менее резким тоном:

— Извините, господин, но я должен найти Кенамуна. Вы не можете мне подсказать, где отыскать писца?

Пасер указал на коридор. Семеркет вытянул руки, прощаясь, и оставил градоправителя.

Кенамун сидел за столом и что-то писал в свитке. Когда он увидел вошедшего в комнату Семеркета, его глаза широко раскрылись, и чиновник заметил, что он быстро свернул свиток. Дознавателю на мгновение показалось, что писарь министра тоже не слишком счастлив был видеть его.

Семеркет быстро рассказал Кенамуну о том, что нашел золото в заброшенной гробнице в Великом Месте, о том, как его пытались убить строители гробниц, о том, что он чувствует — все это имеет связь с убийством Хетефры. Дознаватель заявил, что арест Ханро и исчезновение ее драгоценностей завело расследование в тупик.

— Я хочу, чтобы ее освободили, — требовательно сказал Семеркет, — и отдали под защиту министра. И еще следует послать сегодня ночью отряд, чтобы поймать нищих, которые собираются унести сокровища.

Кенамун побледнел и начал расхаживать взад-вперед.

— О боги… — неровным голосом проговорил он, лихорадочно размышляя. — Я, конечно, мог бы приказать, чтобы женщину освободили. С этим сложностей не будет. Но у меня нет такой власти, чтобы вытребовать для тебя военный эскорт.

— А кто имеет такую власть?

— Боюсь, что в отсутствие министра Тоха — только фараон. — Кенамун беспомощно пожал плечами.

— Значит, мы должны пойти к нему, — заявил Семеркет.

Писца явно ужаснуло такое предложение.

— Никто не может просто взять и потребовать аудиенции у фараона, Семеркет. Есть сложные церемонии, тысячи правил…

— Уж конечно, сокровище, которое я видел в той гробнице, должно быть достаточной причиной, чтобы обойти все эти правила!

— Ты не понимаешь. Все не так просто. Нет, нам нужен кто-нибудь, кто имеет к фараону прямой доступ.

Кенамун на мгновение задумался, а потом кивнул, словно приняв решение.

— Подожди здесь, — сказал он. И, уже поспешив в коридор, через плечо предупредил:

— Ни с кем не разговаривай, понимаешь?

Семеркет, хотя и нехотя, кивнул.

Спустя несколько мгновений писец вернулся.

— Нам очень повезло, — задыхаясь, вымолвил оп. — Тийя, мать-царица, согласилась увидеть нас. Как только ты расскажешь ей всю историю, я уверен — она убедит фараона послать туда людей.

Семеркет последовал за Кенамуном через коридоры, ведущие в южную часть храма. Только тут он понял, что его ведут в личные покои фараона. Небольшая кедровая дверь безо всяких орнаментов служила единственным входом туда, она никак не была помечена. Двое стражников не помешали посетителям войти — казалось, министерский писец был им хорошо знаком.

Покои оказались огромными, но не столь громадными, как те, что Семеркету довелось увидеть мельком в Вавилоне и в Сирии. В отличие от большинства домов в Египте, построенных из слепленных из ила кирпичей, резиденция фараона была из камня. Кенамун провел дознавателя вверх по лестнице на второй этаж, а потом — в узкий коридор с прорезями в стенах. Глядя сквозь эти прорези и пытаясь сообразить, где именно находятся покои, Семеркет сосредоточенно рассматривал храмовый сад внизу и священное озеро за ним. Вдруг он понял, куда именно ведет его писец — и остановился.

— Но это же мост в гарем!

— А где еще ты ожидал найти великую жену царя? — спросил писец.

Семеркет послушно последовал за ним через мост, а потом — в дверь, ведущую в женские апартаменты.

Они с Кенамуном очутились в маленьком светлом помещении. Никто не поспешил приветствовать двух мужчин, ничто не говорило о том, что здесь живут жены фараона. Семеркет почувствовал мимолетный укол разочарования.

Он утешился тем, что рассмотрел комнату. Стены были расписаны яркими фресками; при ближайшем рассмотрении Семеркет обнаружил, что они изображают внушающие смущение моменты физической близости. На одной стене фараон играл в сенет с голой девушкой. На противоположной стене изображался Рамзес, обхватившей рукой стройную наложницу, его пальцы небрежно касались ее груди, а она превозносила его эротическую силу, подняв сжатый кулак.

Тихий звук шагов застал Семеркета врасплох, и он повернулся в ту сторону, откуда они послышались. Нервы у него были туго натянуты.

Вошла Тийя — не в тех строгих одеждах, какие были на ней во время первой встречи. Вместо этого прозрачность накидки царицы заставила чиновника покраснеть.

— Семеркет!

Ее великолепный голос был низким, заботливым и теплым, а кожа — цвета золотистых яшмовых бусин ожерелья, которое носил на шее Семеркет.

— Я так часто вспоминала о тебе с тех пор, как мы встретились в покоях министра!

Дознаватель упал на колени. Тийя подошла и подняла его, взяв за обе руки. Аромат ее благовоний коснулся ноздрей Семеркета и, к своему стыду, он понял, что пристально смотрит на ее темные, окрашенные хной соски под тонким муслином лифа. Царица остро взглянула на него.

— Но где амулеты, которые я тебе дала? — спросила она. — Разве ты не получил их? Пентаура сказал, что сам повесил их тебе на шею. Если он солгал…

Семеркет быстро перебил царицу, давшую волю очаровательному возмущению:

— Твой сын и вправду дал их мне, госпожа, но я снял их из-за… Из-за странных снов, которые они мне посылали.

Тийя погрозила ему пальцем.

— Это из-за могущества молитв и заклинаний, которые я наложила на амулеты. Ты ни за что не должен был их снимать. Неудивительно, что, по словам Кенамуна, ты попал в беду. Это многое объясняет.

Укоризненный тон Тийи так напомнил Семеркету слова его матери, и он почувствовал себя в присутствии царицы легко и непринужденно. Но потом он снова обнаружил, что смотрит на ее тяжелые груди под тонким муслиновым лифом, и поспешно опустил глаза.

— У тебя хорошие понятия о благопристойности, как я вижу, — сказала она, погладив его лицо. — Вы все такие противные маленькие мальчики, верно? Никогда не делаете то, что вам говорят. Но спасибо за это богам! Где бы я была сегодня, если бы мои собственные сыновья не нуждались во мне так сильно?

Тийя провела по его щеке ногтями, и, когда она улыбнулась, чиновник увидел кончики ее ровных белых зубов. Ее пальцы продолжали бежать вверх, на мгновение задержавшись на том месте, где из волос Семеркета был загадочным образом выхвачен клок.

— Пойдем, — поманила Тийя, — сядь рядом со мной у окна и расскажи все, что случилось в деревне строителей гробниц. Кенамун говорит, что это очень серьезно. Мы послушаем, а потом вместе решим, как лучше поступить.

Семеркет позволил провести себя на закрытый балкон над садами храма Диамет. Царица знаком показала, что он должен сесть рядом с ней на кушетку рядом с зарешеченным окном. Писцу дали маленькую скамеечку, и он расположился далеко в стороне. Кенамун не вступал в беседу, казалось, его вполне удовлетворяла роль слушателя.

Семеркет говорил, сознавая причудливые движения царицы — она то с отсутствующим видом проводила пальцем по своей брови, то играла с кисточкой золотого пояса. И даже когда Тийя лениво расправляла плечи, чиновник сознавал, как внимательно она слушает. Она нахмурилась, издавая тихие стоны ужаса при мысли о том, что гробницы ее предков были разграблены, и о том, как близок был Семеркет к гибели от рук убийц. Когда дознаватель сделал паузу в рассказе, она задала ему несколько быстрых вопросов, продемонстрировав свою глубокую проницательность и понимание ситуации.

«Кенамун, должно быть, хорошо проинформировал ее», — подумал Семеркет.

Потом он рассказал, что Ханро теперь томится в тюрьме строителей гробниц, обвиненная в супружеской неверности, поскольку помогла ему.

— Это еще одна из причин, по которым я сюда пришел, — заключил Семеркет, — чтобы спасти ее из тюрьмы. Тогда она сможет дать показания против своих соседей.

Царица улыбнулась:

— Ты влюбился в нее?

— Она — жена другого, госпожа, — ответил Семеркет, опустив глаза.

Тийя взяла его за подбородок, чтобы заглянуть ему в лицо.

— Семеркет, ты должен знать: бесполезно пытаться что- либо от меня скрыть.

Чиновнику внезапно стало стыдно, хотя он сам не знал, почему.

— Она — первая женщина после моей жены, которая заставила меня… что-то чувствовать, — нерешительно ответил он. — Если это любовь…

Царица радостно засмеялась.

— Ты ответил, как мужчина. Почему ваш пол никогда не может правдиво говорить о своих чувствах?

— Разве это важно — что я чувствую? — спросил он слегка нетерпеливо. — Она в опасности. И нищие придут сегодня ночью, чтобы забрать сокровище из Великого Места! Нельзя терять времени, великая госпожа!

Звук далеких рогов пронесся по маленькой комнате. Лицо Тийи изменилось, став на мгновение жестким и решительным. Служанка — а может, одна из младших жен — прокралась на балкон, чтобы прошептать что-то ей на ухо. Царица покачала головой, но ничего не сказала.

— Мне сообщили, что фараон закончил свое совещание, — сказала она Кенамуну и Семеркету. — Этим утром мой сын Пентаура организует охоту на уток на северных болотах. Я сделаю так, что ты к нам присоединишься, Семеркет.

Чиновник пришел в ужас. На такое легкомыслие просто не было времени!

— Ваше величество…

Она подняла выкрашенную хной ладонь.

— Есть причина, по которой я прошу тебя пойти, — негромко проговорила Тийя. — В эти дни красная и белые короны тяжелы для головы фараона. Еще один такой удар, и… — Она трагически вздохнула, подразумевая, что фараон слишком слаб, чтобы вынести подобные вести.

Семеркет ответил, не задумываясь:

— Поскольку наследный царевич объявлен соправителем, я уверен, теперь станет легче…

Тийя заметно вздрогнула, ее карие глаза расширились, рот сложился в такую гримасу, что стали видны острые зубы. Она схватила Семеркета за руку, и ногти ее пробороздили красные полумесяцы на его коже.

— Кто тебе такое сказал? Где ты услышал такую ложь? Отвечай, болван! Никто еще не назван соправителем. И уж меньше всего этот…

Кенамун встал со стула и громко откашлялся.

Тийя посмотрела на писца и немедленно захлопнула рот. Она снова легла на кушетку, глубоко дыша. Успокоившись, царица печально посмотрела в глаза Семеркета.

— Фараону не нужен соправитель. Он — могучий бык, парящий сокол.

Традиционные слова звучали плоско и безжизненно в ее устах. Семеркет ничего не сказал. Полумесяцы, которые она пробороздила у него на руке, начали сочиться густой кровью. Тийя притворилась, что увлеченно разглядывает узоры своей накидки.

— Я всего лишь пожилая женщина, — проговорила она, — и слишком защищаю своего мужа, наверное. Но я помогу тебе, Семеркет, несмотря на твои жестокие слова.

Внезапно царица стала деятельно обсуждать планы и детали охоты на уток, как будто ничего не случилось. Она сказала, что Семеркет разделит с ней ее прогулочную барку, а настроение фараона наверняка улучшится после того, как он сделает несколько удачных выстрелов.

— Тогда я попрошу у него эскорт, который отправится с тобой в деревню. Я должна найти идеальный момент, чтобы задать ему вопрос. Но ты должен хранить молчание, потому что я — единственная, кто знает, как с ним обращаться.

Внезапно, как по мановению волшебной палочки, гарем сделался средоточием бурной активности. Из своих комнат появились, зевая, младшие жены, повсюду сновали стражи-евнухи.

Тийя быстро дала Семеркету указания насчет того, когда он должен появиться на храмовой пристани. Министерский писец останется с ним и никому не разрешит к нему приблизиться. Он все время будет рядом с Семеркетом, — подчеркнула царица. Кто знает, какие опасности поджидают дознавателя? Разве его однажды уже не пытались убить?

Низко поклонившись, Семеркет оставил царицу у зарешеченного окна.

Когда он вышел в дверь, смотревшую на каменный мост, Кенамун поспешил за ним со словами:

— Необыкновенная женщина, великая жена, верно?

Семеркет молча посмотрел на него. Всю дорогу через каменный мост он чувствовал жжение там, где ногти Тийи впились в его руку.

В это самое время во многих фурлонгах оттуда служанка Кеея стояла перед мусорной ямой, держа корзину с отходами. То был мусор обычного фиванского дома — кости, оставшиеся за неделю от трапез, рыбьи головы, одежда, слишком изношенная, чтобы найти ей дальнейшее применение. Служанка поискала кремень и растопку из пальмовых волокон. Утро было в разгаре, и ее госпожа отправилась в храм Сехмет, чтобы навестить своего дядю, старшего жреца.

«Меритра в эти дни зачастила в храм дяди», — подумала Кеея. А когда госпожа возвращалась, она была раздражительной и замкнутой, часто запирала слуг в маленьком погребе, где они втроем ночевали. Сидя в темноте рядом с мешками пахнущего плесенью зерна и кувшинами перебродившего пива, слуги слышали, как Меритра ходит наверху, иногда — кругами. Порой госпожа напевала про себя, и Кеея подозревала, что ее госпожой начинает овладевать демон.

Кремень был в маленькой нише в кирпичной стене. Потянувшись за ним, служанка почувствовала, как одна из плит шевельнулась под ее ногами. Плита эта слегка приподнималась над другими.

Кеея слегка подумала и нагнулась, чтобы вернуть плиту на место. Но та все еще болталась, как будто что-то мешало ей лечь, как следует. Девушка подняла плиту и оглядела то, что было спрятано в дыре под ней. И едва-едва сумела сдержать крик, который рвался с ее губ.

Она быстро вернула плиту на место.

Когда госпожа вернулась домой, служанка ничего не сказала, ожидая, пока Ненри вернется на обед. Как только писец, нагруженный свитками, устало открыл ворота, Кеея подошла к нему.

— Господин, — сказала она, — не найдете ли вы момент, чтобы посмотреть кое на что?

Ненри собирался отмахнуться, потому что в тот день Пасер бросил на него всю работу — доклады надсмотрщиков, перечни налогов. Почему-то градоправитель в последний момент сорвался, чтобы принять участие в охоте на уток с царицей Тийей — не больше не меньше. Но у служанки было такое серьезное выражение лица, что все протесты умерли у писца на губах, и он последовал за девушкой к мусорной яме.

Кеея подняла плиту. В дыре лежал трупик младенца, девочки. Тельце было разрисовано красным, на крошечных ладонях, ногах и на лбу начертаны знаки. Не обычные иероглифы, а примитивные символы древних времен. На маленьком тельце лежали амулеты и талисманы. У ребенка был вспорот живот, в высохших внутренностях виднелась восковая кукла. В груди младенца торчал нож, на глазах была повязка.

— Позови остальных. — сказал Ненри ужасным голосом.

Меритра лежала на постели, потому что имела обыкновение дремать, пока муж обедал. Такой порядок вещей устраивал их обоих, потому что сводил ежедневное общение к минимуму. Поэтому она удивилась, увидев, как Ненри внезапно появился в дверях, а за ним — слуги.

— Почему вы мешаете мне отдыхать, безумцы? — с видом смиренного долготерпения спросила она, словно обращаясь к богам с просьбой прояснить их неисповедимые пути.

Муж быстро пересек комнату, схватил жену за волосы и швырнул ее, вопящую, к стене.

Колдунья! — взревел он. — Ведьма!

Ненри чуть не заплакал, но удержался, мужественно справившись со слезами.

— Схватите ее, — велел он слугам. — Крепко свяжите. А потом посадите в подвал.

Меритра была слишком потрясена, чтобы говорить. Только когда слуги схватили ее и связали руки, женщина стала изрыгать проклятия и жаркие богохульства.

Но слуги как будто не слышали ее угроз и обещании всяческих кар. Меритре пришлось черпать утешение в том, что они съеживались, прикасаясь к ней, словно она оказалась тварью с чешуей и рогами.

В подвале уже ждал Ненри, отказываясь взглянуть на жену до тех пор, пока ее не привязали за руки и за ноги к креслу лицом к верстаку, на котором были аккуратно разложены свидетельства черного колдовства. Увидев мужа и слуг такими отчужденными и обвиняющими, Меритра начала бороться с путами, яростно вопя, что ее надо немедленно освободить, что она обо всем расскажет дяде, что Ненри потеряет свою должность, что она продаст служанок в бордель!

Женщине позволили вопить и яриться, пока она не выдохлась. В конце концов, именно пассивность слушателей остановила ее, и Меритра умолкла, перестав дергать путы.

— Как ты могла так со мной поступить? — спросил Ненри. — Разве я не кормил и не одевал тебя? Разве я не давал тебе все, что тебе хотелось?

Он уставился на ужасную восковую куклу в своей руке, пронзенную золотой иглой. Потом взгляд его упал на труп младенца. При виде несчастного ребенка со вспоротым животом, набитым ужасными амулетами, Ненри тихо застонал.

— Отпусти меня, ты, дурак, — ощетинилась Меритра. — Когда мой дядя узнает, что ты погубил чары…

Ненри с криком ринулся на жену и ударил по губам так жестоко, что по ее подбородку потекла струйка крови.

— Это ты погубила меня! — яростно сказал Ненри. — Мне конец!

— Я так и знала! Ты все неправильно понял, — внезапно голос ее стал умоляющим. — Разве ты не видишь, что я пустила в ход чары, чтобы тебя защитить?

Муж только покачал головой, показав на высохший, заляпанный красным труп.

— Этот ребенок — наш?

Меритра закатила глаза, услышав такую глупость.

— Конечно, нет. Разве я могла бы скрыть от тебя беременность? Я купила ребенка у шлюхи около городских ворот. Она все равно собиралась от него избавиться. Я держала руку на губах младенца до тех пор, пока…

Ее прервал на полуслове глухой вой мужа. Ненри поднял руку, только огромным усилием воли удержавшись его от того, чтобы не ударить Меритру снова. Вместо этого он показал ей восковую фигурку со словами:

— А это — что это такое? Ты наложила на меня чары, чтобы погубить?

— Успокойся, Ненри. Клянусь, это не так.

— Тогда кого?

— Твоего брата, конечно. В воске — его волос. А кто еще это может быть?

— Семеркета?

Меритра обиженно заговорила:

— Я должна была что-то сделать. Он впутывал тебя в непозволительные дела — и ты это знаешь. Когда я скажу тебе, чья идея была с заклятьем, ты поблагодаришь меня за то, что я сделала. Самые высокопоставленные люди страны хотят, чтобы твой брат умер, как и все его друзья. Думаешь, я позволю, чтобы такое случилось с тобой? Я слишком тяжко работала, чтобы потерять все из-за твоей доверчивости.

— Но кто может желать его смерти? — скорбно спросил Ненри.

— Пророчица Сехмет, вот кто. А ее чары — самые могучие.

— Кто?

Ненри никогда раньше не слышал о такой женщине.

— Только не говори мне, что ты не знаешь, кто она такая! Ты, когда-то трудившийся в храме Сехмет. Что ж, меня это не удивляет, ты всегда прятал голову в песок…

— Кто?

Муж снова занес руку.

Меритра быстро заговорила:

— Она — старшая жена фараона, царица Тийя!

У Ненри было достаточно здравого смысла, чтобы ей поверить. В каком-то дурмане он велел слугам принести ему плащ и дорожную трость. Он пойдет в Восточные Фивы и все расскажет.

— Его надо предупредить, — пробормотал он, скорее самому себе, чем кому-то еще.

Но жена, услышав это, издевательски засмеялась.

— Тебе лучше остаться дома, дурак! Ты ничего не можешь для него сделать. Слишком поздно. Дядя сам мне сказал. Львица сегодня выходит на охоту. Сегодня твой драгоценный братец умрет!

Ненри взял длинный изогнутый нож с полки, где лежали мясницкие ножи для разделки птицы и рыбы, и протянул служанке.

— Следи за ней во все глаза, — велел он. — Если попытается сбежать или начнет буйствовать и сыпать проклятьями — перережь ей глотку.

Служанка не дрогнула. А потом — странное дело! — обняла Ненри.

— Боги да пребудут с вами, мой господин. А теперь идите, спасите своего брата, потому что вы оба — хорошие люди.

Она поцеловала его в щеку.

Последнее, что увидел Ненри, покидая подвал — это Кеея, стоящая перед его женой. В руке служанки поблескивал длинный бронзовый нож…

Очутившись на улице, писец пустился бегом. Всю дорогу до доков он повторял имя брата, как талисман, взывая ко всем богам, каких знал.

— Семеркет!

Он проговорил это имя вслух, и в нем были все молитвы, какие он мог произнести.

Флотилия из прогулочных лодок отбыла из храма Диамет в разгар утра и поплыла под парусами по храмовому каналу к Нилу. У реки лодки повернули на север, и моряки подняли маленькие квадратные паруса, чтобы поймать резкий ветер, дующий из пустыни. Тогда гребцы сложили весла, позволив ярко раскрашенным судам плыть по воле ветра.

Семеркет сидел с Тийей под деревянным балдахином, облаченный, как всегда, в отороченную бахромой длинную набедренную повязку и серый шерстяной плащ. У него никогда не было традиционной охотничьей одежды из белого плиссированного льна, которую носили придворные. Когда он ходил охотиться на птицу, он делал это не ради спорта, а для того, чтобы раздобыть обед.

Его мысли прервал крик с другого судна. Их быстро догоняла лодка царевича Пентаура. Семеркет заметил, что неизменный спутник царевича, чернокожий Ассаи, полулежит рядом с ним под балдахином.

Мама! — крикнул Пентаура через разделявшее лодки водное пространство. — Прекрасный день для того, чтобы убивать, верно?

Семеркет посмотрел в небо, увидел серые дождевые облака на краю пустыни и подивился — о чем это царевич говорит? Казалось, в любой момент их может настигнуть шторм. Но в ответ на слова сына Тийя разразилась смехом, звучащим. как перезвон серебряных колокольчиков.

Великолепный день! — сказала она. — Ты не мог бы выбрать лучшего. Боги с тобой, Пентаура.

Царевич обратил ясноглазый взор на Семеркета.

— Посмотри, Ассаи, это наш друг чиновник! Как ты думаешь. он нашел в пустыне еще какой-нибудь парик, чтобы нам показать?

Ассаи захихикал в ответ на шутку. Но глаза ого оставались холодными, и он явно не желал смотреть в лицо Семеркета.

Больше никаких париков, ваше высочество, — ответил Семеркет.

— А как расследование? Ты еще не нашел, кто убил жрицу?

— Еще нет.

Пентаура и Ассаи переглянулись и разразились пронзительным хохотом. Бросив на них полный отвращения взгляд, Семеркет отвернулся. У него не хватало терпения на избалованных царевичей и их тупые шутки. Вместо этого он стал рассматривать лодки, входившие в состав охотничьей флотилии. Там было, по меньшей мере, тридцать или сорок судов, как прикинул чиновник. Каждое было украшено цветами и вымпелами. Утреннее солнце блестело на позолоченных деревянных надстройках.

Вспышка, внезапно блеснувшая на позолоченной корме, вдруг ослепила Семеркета: к ним подошла отделанная золотом лодка фараона. Пентаура и Ассаи преклонили колени, а Тийя склонила голову. Семеркет увидел, что в ее взгляде мелькнуло… что? Раздражение? Паника? К огорчению чиновника, царские моряки свернули парус судна фараона так, чтобы судно это задавало темп движения лодки царицы.

Сиплый голос окликнул:

— Какой неприятный сюрприз, госпожа. Не ждал увидеть тебя здесь. Пентаура, ты же знаешь — я не хотел, чтобы в охоте принимали участие женщины.

Это говорил сам фараон. Семеркет посмотрел на лодку царевича, не вставая с колец, и увидел, что Пентаура побелел под своим загаром.

— Отец…

— Не вини мальчика, Рамзес, — спокойно перебила Тийя сына, лениво вытянувшись на своем сиденье под балдахином. — Я сама себя пригласила. Подумала, что отдых среди тростников мне не помешает.

— Отдых, госпожа? Это — охота. Разве я не создал сады и озера, чтобы их хватило для твоего отдыха? И кто это там с тобой — любовник?

В этот миг Семеркет осознал, что фараон показывает своей тростыо прямо на него. Семеркет спрятал лицо, съежившись. Последнее, в чем дознаватель нуждался в этот момент — это чтобы его обвинили в том, что он любовник старшей жены фараона.

— Какая нелепость, Рамзес! — раздраженно ответила Тийя. — Ты думаешь, я взяла бы в любовники крестьянина? То, что благодаря замужеству я пошла в твою семью, и без того было для меня шагом вниз.

Светлые глаза правителя сверкнули.

— Кто знает, как низко еще вам придется спуститься, госпожа.

— Это Семеркет, — лениво продолжала Тийя, не обратив внимания на слова Рамзеса. — Ты наверняка помнишь — он расследует убийство жрицы. Его назначил Тох.

— Ты здесь… — фараон обратился прямо к Семеркету. — Подними голову, чтобы я мог видеть тебя.

Чиновник поднялся на колени.

— Хм-м… — с сомнением в голосе протянул фараон. — Тох называет тебя ужасным Изрекателем Правды. Эго верно, что ты назвал брата моей жены, Паверо, идиотом?

— Нет, ваше величество.

Фараон нахмурился:

— По словам Тоха, ты его именно так и назвал. И кто же из вас лжет? Отвечай.

Семеркет печально вздохнул:

— Я не называл его идиотом, ваше величество. Я назвал его старым кляузником с засранными мозгами.

Над рекой разнесся короткий смешок Рамзеса.

— Ха! Чистая правда!

Немедленно вся река вокруг зазвенела смешками, когда придворные присоединились к грубому смеху фараона. Семеркет из-под полуопущенных ресниц посмотрел на царицу. Она багрово покраснела, а Пентаура с Ассаи снова с ненавистью смотрели на Семеркета.

— Я вижу, Тох был прав насчет тебя! — сказал фараон, радостно улыбаясь. — После охоты поплывешь обратно во дворец на моей яхте, Семеркет. Мне не помешает услышать в кои-то веки слова человека, имеющего здравый смысл.

— Зачем? — заговорила Тийя. — Ты никогда не обращал на здравый смысл никакого внимания.

— Полагаю, госпожа, это твой тонкий намек на нашу размолвку, касающуюся престолонаследия.

— Это мой тонкий намек на слово чести, которое ты дал, когда мы поженились.

— Я поступаю так, что лучше для державы, госпожа, а не для твоей семьи.

Глаза царицы засверкали, и она оглядела маленький флот, словно искала кого-то.

— А где наследный царевич? Пентаура лично пригласил его отправиться на охоту вместе с нами. Он болен? — Ее губы сложились в тонкую насмешливую улыбку. — Опять?

— Он занимается делами державы, госпожа. И ни одно из них тебя не касается.

Прежде чем супруги могли обменяться новыми репликами, Пентаура вмешался в их разговор:

— Я могу помочь тебе заниматься делами державы, отец. Испытай меня! Поручи мне какое-нибудь дело. Назови любое, — и я его выполню. — Хотя царевич был мужчиной, которому почти исполнилось двадцать пять, в тот миг голос его прозвучал тонко и жалобно. — Если бы ты только дал мне шанс…

— Что? — спросил Рамзес, слегка нахмурившись. — И лишить фиванцев возможности любоваться твоими ярмарочными трюками во время праздников? Я не могу поступить с ними так жестоко. Развлекай толпу и дальше, сын мой, это у тебя получается лучше всего.

Фараон повернулся к своему рулевому и указал вперед.

— Отправляемся! — скомандовал он.

Моряки немедленно высвободили парус. Он туго надулся под порывом ветра, и судно фараона рванулись вперед. Раздалось множество криков — это придворные снова пустились в путь.

Судно царицы Тийи, переполненное ее служанками, шло слишком медленно, чтобы их догнать.

Охотничий флот разделился в поросших папирусом болотах. Царица выбрала маленькую лагуну далеко от места охоты. Там и причалило ее судно.

Царица была молчалива после того, как фараон оставил их на Ниле. Она ярилась про себя, но, когда ее лодка достигла тростников, настроение улучшилось, и она стала разговорчивой, почти веселой. Тийя собственноручно извлекла вино из запасов, сложенных на корме, и сорвала с кувшина глиняную печать. Сделав длинный глоток из инкрустированного драгоценными камнями золотого кубка, она с довольным видом сказала:

— О, отличное вино. Это из моих фамильных поместий. Говорят, наш виноград столь же прекрасен, как и тот, что растет в виноградниках самого Осириса. Попробуешь?

Она налила в кубок еще немного.

Семеркет пил только пиво с тех пор, как очутился в деревне строителей гробниц, и мысль о вине была мукой для его языка. Царица увидела его колебания и убрала кубок.

— А, — сказала она. Лицо ее было нежным, а богатый оттенками голос — полным жалости. — Разве мой управляющий Накхт не сказал мне однажды… Подожди, что же он сказал? Да, теперь я вспомнила — что у тебя проблемы с вином. Вообще-то, он говорил, что ты колотишь в его ворота всю ночь напролет, пьяный и сердитый, желая увести его жену.

— Он так вам сказал? — негромко спросил Семеркет.

Царица убрала кубок,

— Не думаю, что после этого я буду предлагать тебе вино. Не хочу искушать тебя, подталкивая к плохому поведению.

При упоминании о Найе Семеркет помрачнел и потянулся за кубком.

— Накхт неверно вам все сообщил, — коротко проговорил он.

Тийя, казалось, заколебалась, но губы ее задрожали, словно она пыталась подавить улыбку. Царица позволила ему взять золотую чашу.

Семеркет выпил.

Темно-красное вино потекло по его языку. Тийя была права — виноградники, на которых вырастили этот урожай, должны были расти в небесных полях Иару. Семеркет возрадовался вину. Оно было одновременно спокойным и ликующим, напоминая, что Египет некогда был местом порядка и уважения. А когда он выпил еще, то нашел в вине и мудрость.

Чиновник протянул кубок, чтобы снова испробовать мудрости, и царица налила ему еще.

Потом с кормы пришли ее служанки. Они сели рядом с Семеркетом и возложили на его голову венок, а после осыпали его жареным ячменем. Одна из них взяла арфу и тихо запела.

Он засмеялся и спросил:

— Что? Вы собираетесь принести меня в жертву?

Но служанки только улыбнулись и заставили его умолкнуть, чтобы не помешать другим охотникам.

Утро умирало в жужжании стрекоз, далеких криках придворных и голосах диких птиц. Семеркет снова протянул золотой кубок, и его наполнили снова.

Как сквозь дымку, чиновник увидел, что одна из служанок Тийи поднимает на мачте красный сигнальный вымпел. Несколько мгновений спустя он услышал очень близко плеск весел и попытался заглянуть за планшир лодки. Пришло время отдыха Тийи, потому что солнечная барка Ра почти достигла зенита. Семеркет услышал, как царица окликнула:

— Пентаура? Все готово?

Царевич появился в лагуне один, сам направляя лодку. Семеркет смутно удивился, не увидев с ним мрачного Ассаи.

— Все так, как ты хотела, мама, — ответил царевич. — Они сейчас явятся.

— Замечательно! — воскликнула Тийя.

Она двинулась, чтобы вцепиться в один из столбов с позолоченными лотосами, который поддерживал навес на лодке, и крикнула через лагуну:

— Накхт, управляющий всеми царскими дворцами! Добро пожаловать!

Отдаленный голос рявкнул в ответ:

— Приветствую, Тийя, царица царей!

Семеркет, подняв голову, увидел, что Накхт вводит лодку в лагуну. При виде него, облаченного в незапятнанный накрахмаленный белый охотничий наряд, Семеркет фыркнул — идеальный знатный господин с картинки. Дознаватель поблагодарил богов за превосходное вино, которое только что выпил. Даже присутствие этого идиота, мужа Найи, не могло его побеспокоить.

— Приветствую, Пасер, министр державы! Добро пожаловать!

Семеркет заморгал, застигнутый врасплох. При виде толстого градоправителя Восточных Фив Пасера, тоже появившегося в гуще тростников, он почувствовал одурелое удивление. Что он делает так далеко от места своего ведения? Чиновник заметил, что лодка кренится на один борт под весом Пасера, и громко засмеялся.

— Ирой, старший жрец фараона!

Еще одна лодка появилась в лагуне. Семеркет раньше уже видел этого человека и попытался вспомнить — где? Под теплым солнцем болот мысли его текли медленно, как густо замешанная глина. Он закрыл глаза, чтобы сосредоточиться. Ответ медленно пришел — этот человек был тестем Ненри, или дядей… что-то в этом роде. И он был старшим жрецом Сехмет, а не… Как Тийя его назвала? «Старшим жрецом?..»

Семеркет сел, убрав гирлянду цветов со лба. Служанки попытались снова уложить его на палубу, но он стряхнул их руки, пытаясь заставить работать свои мозги. В его душе распускался бутон страха. Титулы, которыми царица одаривала этих людей, были неправильными: всех их как будто втайне продвинули в чинах за одну ночь…Словно бы все, стоявшие выше их по званию, внезапно умерли и исчезли с дороги.

— Приветствую, Тийя, царица царей!

Еще одна лодка появилась в лагуне. Семеркет узнал прискуливающий голос Неферхотепа еще до того, как увидел его самого. Страх, только что сочившийся тонкой струйкой, теперь заструился по жилам Семеркета в полную силу.

«Но почему, — спросил он себя, — почему я должен испытывать такой ужас?» Оп знал, что объяснение обманчиво близко, стоит только протянуть руку, и закрыл глаза, чтобы сосредоточиться — но вино стучало у него в голове, а белый резкий свет слепил глаза…

— Разве это не твои заслуги, Семеркет?

Он распахнул глаза. Над ним стояла Тийя. Ослепительное солнце пылало за ее головой, как диадема богини. Семеркет заморгал, и — такой трюк сыграл с ним солнечный свет, — в ее улыбке мельком увидел красные клыки. В этот миг абсолютной ясности он понял, что его ночной кошмар стал явью — львица, наконец-то, поймала сто.

Тийя наклонилась к Семеркету, и он вздрогнул, закрыв глаза, ожидая, что она вспорет ему горло клыками точно так же, как пыталась сделать сотни раз в его снах. Но лицо царицы было добрым, а голос мелодичным, как всегда.

— Почему? — прошептал он.

— Ты нашел нас, Семеркет, — проговорила она.

«Я ничего не нашел! — хотел закричать он. — Убийца Хетефры все еще на свободе!»

Но он знал теперь, что их ничуть не волновало, кто убил старую жрицу. Тут было что-то другое. На что же такое он наткнулся, что заставило самых могущественных людей державы собраться на болотах, сделав его центром своего внимания?

«Сосредоточься», — велел он себе свирепо.

Мог быть только одни ответ: украденное сокровище в гробнице. А что же еще? Однако и это не имело смысла. Что нужно этим людям в лагуне, чтобы стать еще богаче? Кроме Неферхотепа, они и так были в числе богатейших людей страны. Итак, он задал себе неправильный вопрос. Вместо этого он должен был задать себе другой: что для них еще дороже золота?

Семеркет выдохнул, внезапно найдя ответ. Он мог быть только один: власть.

Чиновник оглядел лагуну — и на лицах всех собравшихся людей увидел подтверждение своих подозрений. Накхт, Пасер, Ирой, Пентаура, даже сама царица — все они пользовались украденными сокровищами, чтобы исполнить свои планы. Только днем раньше Семеркет сказал брату, что чувствует затевающийся заговор. Какой именно заговор они планируют, как далеко он зашел и против кого направлен?

Вино в крови Семеркета больше не мешало ему думать. Наоборот, оно позволило его разуму внезапно собрать разрозненные факты и странные частицы мыслей в единое целое.

Семеркет мысленно услышал лепечущий голос библиотекаря Мааджи, делящегося с ним сплетнями в Доме Жизни: «Когда фараон женился на ней, он обещал, что ее сыновья унаследуют…»

Но фараон отказался от договора, вместо этого выбрав наследником своего бледнокожего сына царицы, рожденной в другой стране — Исис.

Потом Семеркет вспомнил, как наследный царевич говорил: «Проклятая кровь Таусерт и Аменмеса все еще живет, Семеркет. Я не шучу…»

И снова в его мозгу непрошенным видением возник портрет фараона Аменмеса в гробнице, спрятанной под другой гробницей.

Семеркет уставился через лагуну на царевича Пентаура — и вместе с более мягкими чертами лица его матери увидел те же самые жесткие и красивые черты, какие видел на портрете. Дознаватель невольно вздрогнул.

Тийя была самой царственной женщиной в стране; Семеркет всю жизнь слышал, что о ней так говорят. Он никогда не сомневался в этом и не задумывался — каким образом она заслужила свой сан? Какова была главная причина, по которой Рамзес женился на ней? У фараонов, не рожденных в Золотом Доме, была освященная временем традиция жениться на дочерях и внучках предыдущей династии, чтобы подкрепить свои притязания на трон. Преступная Таусерт жила в Тийе (теперь Семеркет ясно это видел) — ужасная женщина, которая убила собственного мужа в погоне за властью.

Вот что он невольно открыл благодаря улике, найденной в намеренно затушеванном прошлом. Вот каких его знаний все боялись.

Обвинение сорвалось с губ Семеркета:

— Вы собираетесь убить фараона!

Тийя слегка задохнулась, отшатнувшись от него. На мгновение в глазах ее мелькнула паника. Она сердито обратилась к людям в лагуне:

— Разве я не говорила, что его надо бояться? Но вы настаивали, что он — всего лишь горький пьянчуга, неспособный найти собственную задницу, не то что…

— Не говори больше ничего, мама! — внезапно взмолился Пентаура из своей лодки.

Семеркет услышал, как на той стороне маленькой лагуны Накхт успокаивающим тоном обратился к царевичу:

— О, этот Семеркет никогда никому ничего не скажет, ваше высочество, — сказал он ровным аристократическим голосом. — Нашему плану ничего не грозит.

— Не будь в этом так уверен, Накхт! — вскричал Семеркет.

Тот ответил, словно говоря с дрессированным бабуином:

— Но если ты расскажешь, Семеркет, Найя будет приговорена к смерти вместе с нами. Таков закон. Ты сам дал ей это понять, верно? — Сердечная улыбка появилась на его любезном красивом лице. — И спасибо тебе — если бы ты ее не предупредил, мы бы никогда не догадались, как много ты знаешь.

Жрец Ирой не смог больше сдерживаться.

— Не могли бы мы покончить с этим сейчас же? — нетерпеливо заговорил он из своей лодки. — Все мы знаем, почему на самом деле он ничего не скажет. Он будет мертв. Мы ведь здесь для этого, не так ли — чтобы увидеть, как он умрет?

— Ирой! — пожурила жреца Тийя. — Не будь столь грубым.

Тонкий умоляющий голос писца Неферхотепа разнесся над лагуной:

— Могу ли я напомнить царице царей, что у нас очень мало времени? Сегодня ночыо нищие должны переправить сокровище на север, полководцам. Я согласен с почтенным старшим жрецом — надо убить его немедленно, — его тон из льстивого сделался резким. — Я ждал шесть месяцев, чтобы увидеть, как это случится.

По сигналу Тийи ее служанки ринулись к Семеркету и быстро схватили его. Глаза царицы стали пустыми и безжалостными.

— Переверните его, — отрывисто приказала она.

Женщины грубо швырнули Семеркета ничком на палубу, так что голова его свесилась за борт лодки. Чиновник боролся, но они крепко держали его. Он мог ясно видеть свое лицо в гладкой зеленой воде внизу — широко раскрытые черные глаза, раскрытый в ужасе рот. Дознаватель поднял голову, чтобы посмотреть, не образумит ли их кто-нибудь из собравшихся в лагуне людей. Но все заговорщики подались вперед в своих лодках, жадно глядя на происходящее.

— Прощай, Семеркет, — ухмыльнулся Накхт. — Я позабочусь о том, чтобы Найя узнала, как в последние минуты ты молил сохранить тебе жизнь.

Все мужчины разразились презрительным смехом. Тийя жестом велела им замолчать. Она встала на колени рядом с Ссмеркетом и огорченно сказала:

— Я расскажу фараону, что с тобой произошел ужасный несчастный случай. Ты напился так, что упал за борт. Мы сделали все, чтобы тебя спасти. Но что мы могли? Мои служанки и я — всего лишь слабые женщины.

Потом она заговорила Семеркету в самое ухо. Следующие слова царицы предназначались только ему одному:

— До сей поры ты сопротивлялся моим чарам, Семеркет. Но сегодня тебе от нее не спастись, — ее красимый голос приобрел мистические нотки: — Посмотри в воду, Семеркет. Загляни в глубину. Я заставлю ее по моей команде бурлить и кипеть.

Чиновник уставился в воду. Вода и вправду начала вздыматься во время речи царицы, его отражение рассыпалось на части. Под поверхностью появилось что-то черное, и это «что-то» росло, поднимаясь со дна реки, стремительно всплывая к…

— А теперь, — торжествующе проговорила Тийя, — посмотри, как ты умрешь!

Тварь вырвалась из реки.

Семеркет почувствовал, как она хватает его и тащит толовой вперед в лагуну. Неожиданный холод разом прогнал остатки винных паров. Он боролся вслепую, закрыв глаза, пиная и царапая то, что тащило его вниз.

Во внезапно замолчавшем мире он слышал только свои собственные перепуганные выдохи и взрывы пузырьков вокруг. Его спина ударилась о ноздреватую грязь речного дна, и Семеркет заставил себя открыть глаза, чтобы увидеть, что же держит его мертвой хваткой. Но ил, поднявшийся вокруг мутными облачками, закрывал ему обзор. Семеркет сделал последний выдох в воду. На короткий миг вода очистилась — и он, наконец, увидел тварь, которая утянула его в реку.

Это был Ассаи.

Сплошные мускулы под гладкой черной кожей. Любимец царевича улыбался даже под водой, его ненависть к Семеркету светилась так же ярко, как золотой кинжал в его руке. Ассаи полоснул кинжалом. Чиновник обеими руками схватил его запястье, едва успев остановить кинжал возле самого своего горла.

Чернокожий быстро выдернул руку, одновременно ринувшись на Семеркета. Вода внезапно покраснела. У Семеркета был рассечен лоб, холодная вода обожгла рану, как горячие угли. Ассаи полоснул снова. Дознаватель избежал удара, взбрыкнув ногами и устремившись вниз, к склизкому речному дну. В самый последний миг, сквозь черные облачка ила, он увидел мелькнувший, направленный в его сторону кинжал. Мощно работая ногами, Семеркет добрался до открытых вод дальней части лагуны и скользнул между пучками тростников, а Ассаи гнался за ним по пятам.

Семеркет вырвался на поверхность и жадно вдохнул. Оглянувшись, он увидел змейку пузырьков, направляющуюся прямо к нему. Набрав полную грудь воздуху, он погрузился в воду и посмотрел назад. Ассаи быстро плыл к нему сквозь толщу воды.

Было ясно, что Семеркет не сможет обогнать более сильного пловца. Он перебрал разные пути к спасению, отчаяние заставляло его сердце биться, как храмовый барабан. Когда Ассаи бросился на него, чиновник выдохнул, чтобы быстро погрузиться на дно лагуны. Проведя пальцами по илистому дну, он взбаламутил ил и помахал руками, чтобы заставить грязь заклубиться тучей. Семеркет надеялся, что эта туча скроет его от глаз черного воина. Хотя теперь он сам не мог видеть Ассаи, дознаватель наискось рванулся к боку лагуны, туда, где тростник рос гуще всего.

Семеркет позволил себе бросить один взгляд назад — и увидел, что Ассаи прорвался сквозь облако черной грязи, направляясь туда, где в последний раз видел Семеркета. Потом чернокожий воин остановился, поколебался и стал всплывать к поверхности воды.

Не в силах больше оставаться внизу, неистово желая вдохнуть, Семеркет быстро поплыл вверх, чтобы снова почувствовать на своем лице солнце. Он шумно втянул воздух в легкие.

Как он и предполагал, Ассаи немедленно его заметил и ринулся к нему. Длинные руки черного воина делали быстрые гребки. Семеркет снова погрузился в воду и неистово поплыл к зарослям тростника неподалеку.

Он снова зарылся пальцами в речное дно, и древний ил поднялся густыми облачками. И опять Семеркет сменил направление, спрятавшись за колеблющимся грязевым щитом. Он вырвался из крутящейся мутной воды на чистую и всего в нескольких локтях перед собой увидел густые заросли камышей. Запутавшись в их стеблях, прямо под поверхностью воды, покачивалась древняя затонувшая лодка с гнилым и треснувшим корпусом.

«Может, в ней можно будет спрятаться от Ассаи», — подумал Семеркет.

Хотя его грудь болела от недостатка воздуха, он поплыл под водой к призрачному обломку.

Его легкие сдавали. Семеркет отчаянно всплыл, чтобы вдохнуть воздуха, потом погрузился снова. Извернувшись, он мельком увидел быстро приближающегося Ассаи, облаченного в льняную охотничью одежду, всего в нескольких локтях от себя.

Семеркета охватила паника, он рванулся к тростникам. Нога его ударилась обо что-то твердое, и он понял — это руки Ассаи. Тот схватил его за лодыжку, но чиновник пнул нападавшего, освободился и проворно поплыл прочь.

В боку лодки зияла дыра. Семеркет скользнул в нее, надеясь, что сможет спрятаться в черных недрах лодки, а потом найти спасение в густых тростниках по другую ее сторону, выплыв через задний люк.

Он уже почти проплыл через дыру, когда сильные руки Ассаи снова схватили его за ногу. На этот раз они держали прочно. Как Семеркет ни боролся и ни лягался, хватка воина оставалась неумолимой.

К этому времени перед глазами Семеркета уже плясали искры. Он должен был дышать, ему нужно было вдохнуть!

Легкие его вопили о воздухе, но Ассаи крепко держал жертву. Извернувшись, Семеркет увидел в темной воде ухмылку чернокожего. Легкие горели. Не в силах удержаться, он открыл рог, чтобы вдохнуть.

Вода обожгла его легкие, он подавился, но только на краткий миг. Семеркет почувствовал, как его накрывает темнота. Сквозь несколько локтей воды он видел далекие огоньки, солнце. Хотя его непокорное тело продолжало слабо бороться, чтобы спастись, им стало овладевать странное спокойствие. Он почувствовал, как в его руки и ноги вливается чувство освобождение, как оно заполняет тело. Борясь с охватывающим его безразличием, дознаватель заставил себя собрать последние силы — и потянул за прогнившее дерево лодки. Кедр неровно обломился под его руками. Он потянул еще раз, и хватка Ассаи ослабла. Еще один, последний, удар ногами — и он прорвался…

Но к этому времени снаружи и внутри него была только темнота. Он почувствовал, что медленно всплывает. Точки солнечного света — последнее, что Семеркет видел — сгорели дотла.

Задыхаясь после подъема — почти всю дорогу, ведущую от реки, он одолел бегом — Ненри перевел дух только перед южными воротами деревни строителей гробниц. Его на миг удивила яркая раскраска домов на узкой главной улице деревни. Кетти никогда не говорил о странной красоте этой деревни или о том, что она вообще-то представляет собой два здания, каждое из которых имеет свою огромную крышу их соединенных воедино многих крыш. Однако самым странным в этом месте казалась тишина, глубокая всеобъемлющая тишина. Селение представлялось местом свиданий призраков.

Ненри, колеблясь, стоял у ворот.

— Кетти? — крикнул он в узкий коридор главной улицы.

Никто не ответил ему. Он нерешительно шагнул вперед и слегка постучал в первую дверь.

— Кто-нибудь дома? Не могли бы вы мне помочь?

Ему снова ответило лишь молчание.

— Пожалуйста! — умолял он. — Я ищу своего брата, Семеркета. Он здесь?

Тишина.

Ненри постучался еще в несколько дверей — с тем же результатом. Он начал чувствовать, что его выводит из равновесия странная тишина этого селения. Но тут он услышал крики множества людей — не в деревне, а где-то за ее пределами.

Он вернулся по главной улице и вышел из ворот.

Здесь крики звучали громче; они доносились из западной окраины деревни, и Ненри пошел туда.

Завернув за угол, он увидел, что толпа жителей собралась на открытом месте перед красным утесом, испещренными прожилками, как срез мяса. Писец решил, что это какой-то местный религиозный праздник или обряд, и понадеялся, что Семеркет находится среди собравшихся. Ненри подошел. чтобы посмотреть, так ли это, и через несколько минут уже стоял с краю толпы. Селяне были настолько поглощены тем, что происходило на площадке перед утесом, что не повернулись к нему. Казалось, они даже не заметили появления чужака.

В числе столпившихся Ненри увидел женщин с мрачными лицами, бросавших кому-то сердитые обвинения. Очевидно, кто-то вел себя бесстыдно и был подвергнут некоему суду или испытанию.

Несмотря на то, что ему не терпелось найти брата, Ненри помедлил, захваченный происходящим. Он протиснулся через толпу и увидел посреди площадки женщину со связанными за спиной руками. Высокая, красивая странной красотой, она была без кляпа, и писец пораженно услышал, какими словами она поливает своих обвинителей. Ни разу в жизни ему не доводилось слышать, чтобы женщина так грязно ругалась. А эта угрожала людям всеми карами, если ее немедленно не освободят, и Ненри с удивлением услышал, что угрожающе произносит имя его брата, Семеркета, как угрозу.

— Вот подождите, пока он не вернется! Тогда вы увидите! Он пошел к самому министру, чтобы получить отряд воинов. Вам еще повезет, если вас всех не бросят в тюрьму Диамет!

— Семеркет? — спросил Ненри, пробивая через толпу к женщине.

Когда около согии селян, наконец, заметили стоящего перед ними Ненри и его официальные регалии, они с виноватым видом попятились. Даже женщина на площадке прервала свои обличительные речи.

В неловкой тишине писец сделал приветственный жест.

— Ты говорила о Семеркете — он мой брат. Я ищу его.

— О, слава богам! — воскликнула связанная женщина.

Остальные жители деревни колебались, не зная, как поступить. Женщина крикнула Ненри:

— Вы должны мне помочь! Меня забьют камнями за то, что я о них знаю! За то, что я знаю об их делах. Ваш брат сказал, что вытащит меня отсюда, если я расскажу все властям. О, пожалуйста, господин, вы должны что-то сделать, — или я умру!

Ненри сглотнул и нервозно оглядел толпу.

— Я уверен, — начал он, бессвязно жестикулируя, — я уверен, что если Семеркет сказал…

Дородная самоуверенная женщина внезапно растолкала остальных и пробилась туда, где стоял писец.

— Вашего брага здесь нет, — решительно заявила толстуха; — И вас здесь тоже не ждали.

Ненри быстро посмотрел на нее. Женщина так сильно напомнила ему жену своими грубыми, несдержанными словами, что он внезапно преисполнился ярости.

— Как ты осмеливаешься так со мной говорить! — тихо ответил Ненри — и сам удивился опасным ноткам, в кои-то веки появившимся в его голосе.

Женщина смешалась, оглянулась на своих односельчан в поисках поддержки, но те все еще робели.

— Вы находитесь тут незаконно, — сказала она по-прежнему дерзко, хотя и не так уверенно, как раньше. — В эту деревню запрещено приходить всем, кроме…

— Ты обращаешься к старшему писцу Восточных Фив, — перебил Ненри. — Как тебя зовут, женщина?

— Ее зовут. Кхепура! — закричала связанная женщина с площадки.

— Будь ты проклята, Ханро! — забрызгала слюной толстуха.

— Тихо! — крикнул Ненри.

К его удивлению, толстуха замолчала. Ненри повернулся к той, кого звали Ханро, со словами:

— Освободите эту женщину. Немедленно. Если мой брат сказал, что он заберет ее отсюда, значит, у него были на то веские причины. Мы вместе с ней пойдем его искать.

— Благодарю вас, господин… Благодарю вас!

Поскольку никто из жителей деревни не двинулся, Ненри сам пошел вперед, чтобы развязать Ханро, но Кхепура, обезумев от ярости, отчаянно огляделась и внезапно нагнулась, чтобы схватить с дорожки камень. Она с воплем швырнула камень в женщину на площадке. Камень ударил Ханро по голове со стуком, который эхом отдался в ущелье, и женщина на землю, как марионетка, чья веревочки были внезапно перерезаны. Кровь потекла по ее волосам.

Ненри был от нее уже так близко, что кровь забрызгала его лицо и плащ. Он слегка ошеломленно повернулся, глядя в плоские, невыразительные лица селян. Их глаза были жесткими и полными исступленной ненависти. Писец готов был наброситься на них с руганью, но захлопнул рот при виде их бесчувственных лиц. Он инстинктивно понял, что его собственная жизнь тоже теперь поставлена на кон. Ненри беспомощно наблюдал, как жители деревни подбирают с земли камни.

Ханро, шатаясь, встала на ноги и оглядела селян. Потом приблизилась к одному из мужчин.

— Аафат? — спросила она недоверчиво. — Ты готов сделать это со мной? После того, чем мы были друг для друга?

Мужчина неловко посмотрел на землю. Но жена его внезапно взъярилась и бросила следующий камень. Он попал Ханро в плечо.

— Вы не можете так поступить, — пробормотана Ханро. — Это нечестно!

Камни посыпались на нее со всех сторон, как град. Отвратительный стук попадающих в цель камней, разбивающихся о кость и плоть, наполнил ущелье. Высокая женщина упала и больше не двигалась. Селяне бросали камни до тех пор, пока ее тело не превратилось в неузнаваемое месиво. В конце концов, женщина оказалась наполовину похороненной под камнями.

Ненри в ужасе смотрел на все это, ожидая, что жители деревни теперь повернулся против него. Но хищный блеск в их глазах погас. Даже не взглянув на него, люди повернулись и потянулись к северным воротам деревни. Они казались странно сонными и заторможенным, будто не замечали ничего вокруг.

Писец стоял посреди рассасывающейся толпы, из горла его рвались истерические полувсхлипы. Ои смотрел в лица людей, но сам словно стал для них невидимкой. Какую бы угрозу, исходящую от властей, он собою ни представлял, на него просто не обращали внимания. Когда все исчезли в деревне, ворота закрылись, и Ненри услышал, как засовы вдвинули в пазы.

Этот звук словно освободил его, дав силу шевельнуться. Ненри почувствовал, как в его глотке поднимается желчь. Ему надо убраться отсюда! Весь его мир… вообще-то, даже весь Египет — перевернулся вверх дном.

«Но что же случилось, что заставило всеобщую ярость внезапно вырваться наружу?» — подумал он.

Сначала его жена, а теперь — люди этой отдаленной деревни?

Он очнулся на мягком пуховом тюфяке. Яркие блики солнца на побеленной стене резанули его по глазам, как кинжалы. Прищурившись, Семеркет увидел, что комната очень чистая, очень хорошо прибранная… И в ней, похоже, всех предметов было по два: от его свежевыстиранных набедренной повязки и плаща, свисающих с колышков на стене, до кувшина с водой, стоящего рядом чиновником на плитах пола… Прошло мгновение, прежде чем он осознал, что у него просто двоится в глазах.

Он услышал, что кто-то жизнерадостно напевает без слов. Молодая женщина стояла на коленях перед сундуком, не зная, что Семеркет проснулся. Дознаватель смотрел, как она вынула льняное полотенце. Сосредоточиться было трудно, но он заставил свои глаза сфокусироваться. Длинные черные волосы этой женщины отливали синевой, почти такой же яркой, как нитки бус в ее ушах, поблескивающие, словно крылышки жуков.

— Я тебя знаю, — удивленно проговорил он.

Опа оглянулась и улыбнулась ему.

— Я — Кеея. Да, вы знаете меня, господин. Я — служанка вашего брата. Он будет рад узнать, что вы очнулись.

Он находился в доме брата на другой стороне реки, в Восточных Фивах.

— Давно я тут?

— Три дня.

— Три?!

— Не поднимайтесь, господин. — твердо сказала Кеея. — Лекарь сказал, что вам нельзя двигаться, пока зрачок вашего правого глаза не станет такой же величины, как зрачок левого — хотя у вас такие черные глаза, что я не знаю, как он может увидеть разницу.

— Как я сюда попал?

— Вас доставил меджай Квар. Он сказал, что вас нашли высоко в горах в Великом Месте, в утро после ужасных дождей. Рядом с вами стоял юный царевич, — так сказал Квар. Он и позвал людей, но когда до вас добрались, он уже исчез. Вы лежали так тихо, говорил Квар, что все уж думали, что вы мертвы. Никто не знает, как вы сумели выжить в ужасном наводнении.

Семеркет поднес руку ко лбу и нащупал повязку.

— Где Ненри?

Кеея печально опустила глаза.

— Увы, мой господин, он в Доме Очищения. В нашем доме траур.

Дознаватель сел, несмотря на предостережение девушки:

— Moй брат мертв?

Она приложила палец к губам.

— Нет, мой господин. Пожалуйста, лягте, или лекарь очень на вас рассердится. Ваш брат сопровождает тело своей жены к бальзамировщикам.

— Его жены…

Семеркет наморщил лоб, и его прострелила боль от раны.

Кеея смочила тряпку и поднесла к его лицу.

— В подвале произошел несчастный случай, — пояснила девушка, и при этих словах в глазах ее мелькнул странный удовлетворенный блеск. Она непроизвольно поднесла руку к уху, потерявшись в своих мыслях. Потом слегка потрясла головой, и ее голубые сережки засверкали на свету.

— Нож, — опустив глаза, промолвила служанка. — Это очень печально.

Семеркет снова сел, чтобы задать новые вопросы, но боль в голове стала такой сильной, что он только вздрогнул и лег снова.

— Вот видите, почему лекарь велел лежать тихо? — лукаво проговорила Кеея и снова укрыла его одеялом. — А он очень хороший лекарь — из дворца! Поэтому вы должны делать то, что он велит. Вообще-то, сегодня вы и сами не пожелали бы выходить в Фивы. Это не очень счастливое место.

Она палила ему в чащу воды и поднесла к его губам.

— Что ты имеешь в виду? — спросил Семеркет и сделал глоток. — Что случилось?

— Да ведь там повсюду воины! Они арестовали столько народу, что, говорят, внешний двор великого храма Амона превратили в тюрьму, чтобы можно было держать всех этих людей.

То, что чиновник никак не мог вспомнить, внезапно всплыло в его мозгу и ударило его наотмашь. Заговор!

— Фараон! Что с ним случилось? Скажи!

— Ах, мой господин, это так трагично. Кто захотел бы жить в такие времена? Рассказывают просто невероятные истории…

— Просто скажи мне, Кеея!

— Судя по словам твоего брата, жены его величества окружили фараона в гареме. Царица Тийя взяла кинжал и…

Грохот в голове Семеркета стал слишком сильным, и слова служанки потонули во внезапном реве в его ушах. Он снова потерял сознание.

Когда Семеркет снова очнулся, был полдень. Брат сидел рядом с ним на полу, скрестив ноги, одетый в траурные серые одежды. Ненри казался каким угодно, только не горюющим, и энергично беседовал с двумя писцами, которые быстро записывали, пока он говорил.

Когда Ненри увидел, что брат очнулся, он жестом отпустил писцов, и те, кланяясь, попятились из комнаты.

— С возвращением, Семеркет, — сказал старший брат.

— Кто сейчас фараон? — спросил дознаватель.

Вопрос показался Ненри странным, он заморгал.

— Конечно, Рамзес III.

Семеркет вздрогнул. Ему что, приснился разговор с девушкой?

— Но твоя служанка сказала… По крайней мере, я думал, что она сказала…

— Он был ранен, Кетти. Но фараон все еще жив — и, между прочим, справлялся о тебе.

Ненри не смог удержаться от самодовольной ухмылки.

— Обо мне?

— Ты герой! Самый черный заговор в истории державы потерпел наудачу благодаря тебе.

Семеркет отмахнулся от слов брата.

— Тийя и Пентаура?

— Они под судом… Хотя Пентаура пытается всех убедить, что весь заговор был идеей только его матери. Но его это не спасет. Рамзес разъярен, как лев.

— А остальные… Пасер? Паверо? Ирой?

— Все они в тюрьме храма Диамет и ожидают суда — вместе с теми, чьи имена были в найденном тобой списке, — почти со всеми. В храме содержатся и их семьи. Вчера и сегодня воины являлись в их имения и забирали их семьи и слуг, которых тоже будут судить. Больше тысячи мужчин и женщин, скажу я тебе. И все они заперты в храме Амона.

Образ Найи вегал перед мысленным взором Семеркета. Она была среди этой тысячи и, вероятно, не помнила себя от ужаса.

— Ненри, ты должен мне помочь, — дознаватель попытался сесть, и снова все поплыло у него перед глазами. — Я должен как-то вытащить оттуда Найю…

— Ляг, Кетти. Хотя я не могу добиться, чтобы ее освободили, я позаботился, чтобы ее с ребенком поместили отдельно и чтобы храмовые повара готовили ей еду. Она будет питаться не хуже жрицы — а это значит, лучше, чем фараон.

Семеркет с облегченным вздохом снова лег. Потом опять встревожено посмотрел на брата.

— А с какой стати ты можешь отдавать такие приказы? Ты просто пытаешься меня успокоить?..

Он не договорил, увидев странное выражение удивленной радости на лице старшего брата.

— Кетти, — сказал Ненри, сглотнув. — Самая невероятная часть новостей — это я.

Чиновник молча уставился на него. Он никогда еще не видел своего брата таким восторженным.

— Ну?

Ненри сделал судорожный вдох:

— Вчера министр объявил меня новым градоправителем Восточных Фив.

Семеркет решил, что у него снова начались галлюцинации, и улегся поудобнее, чтобы подождать, пока спазм в мозгу пройдет. Но когда он вновь открыл глаза, брат все еще сидел с тем же самым удивленным выражением лица.

— А я и не знал, что у тебя есть еще один сын, которого можно продать, Ненри.

Старший не начал, как обычно, возмущенно протестовать, а лицо его не задергалось в обычных тиках и гримасах.

— Мой сын сейчас играет в моем саду, Кетти, — со спокойным достоинством сказал он. — Его усыновление Ироем аннулировано. Я стал градоправителем благодаря моей «чрезвычайной храбрости» при подавления мятежа. Как бы то ни было, я был писцом Пасера и знаю, как управлять городом Мое назначение всем показалось разумным.

— И, как я слышал, ты вдовец.

— Д-да… — проговорил Ненри, и Семеркет с облегчением увидел, как лицо брата снова задергалось в обычных гримасах. — Меритра, э-э… С ней произошло несчастье в подвале. Ужасное. Повсюду была кровь. Бедняжка…

— Кеея сказана, что в деле замешан нож.

— Да. Слуги были единственными свидетелями ее… неловкости.

Ненри не смог больше выдержать взгляда брата и взвыл:

— Ее бы все равно приговорили к смерти, Кетти! За сговор с дядей и царицей! А так я, по крайней мере, избавлен от скандала сразу же после вступления в должность.

— Я понимаю, Ненри.

И брат впрямь увидел понимание в черных глубинах глаз Семеркета, даже одобрение. После этого Ненри охотно рассказал брату о ночи, проведенной в храме Диамет. В ночь дождей, сказал он, Пасер и Ирой явились в храм и заменили всех стражников у ворот верными им людьми.

— К счастью, — сказал новый градоправитель, — появился я — с Самом и армией нищих. Я вернулся в казармы, чтобы поднять воинов против заговорщиков, но когда увидел там… Он содрогнулся при одном воспоминании.

— Что ты там увидел?

— Это было похоже на старую народную сказку про волшебников и заколдованные дворцы. На каждой двери казарм Ирой начертал человеческой кровью колдовские знаки откуда он взял кровь, ведают только боги. Он повсюду развешал амулеты. Должен тебе сказать, брат, что, открыв двери, я увидел самую странную вещь в своей жизни. Все люди спали. Они не двигались, едва дышали, хотя на их телах не было никаких следов. Кто бы мог поверить, что колдовство может быть таким могучим?

Семеркет вспомнил ужасные сны, которые посылала ему Тиия и какой опасно близкой была смерть, которую они несли. Он сглотнул и сказал:

— Продолжай.

Однако не успел Ненри продолжить, как их перебила Кеея. Она с серьезным видом ввела в комнату лекаря, за которым следовали трое слуг. Семеркет заметил, как молодая женщина мимолетно прикоснулась к плечу его брата, выходя из комнаты, и как Ненри покраснел от удовольствия. Внезапно чиновник понял, что между ними происходит — то, что старший брат по застенчивости своей не упомянул.

«У Фив будет умная и добрая первая дама», — подумал он.

— Добрый день, господин, — сказал лекарь, критически рассматривая Семеркета. — Я буду рад доложить фараону, что наш пациент ожил.

Семеркет удивился, убедившись, что лекарь, судя по его регалиям, действительно принадлежит к числу докторов самого фараона. Слуги водрузили рядом с тюфяком коробку с инструментами и лекарствами. Лекарь сел рядом с чиновником, скрестив ноги, щелкнул пальцами, и слуга протянул ему палочку. Целитель подержал ее перед лицом Семеркета, велев смотреть, как он двигает ею вверх, вниз и в стороны.

— Вы страдаете от боли в голове?

— Нет.

— В глазах двоится?

— Нет.

Лекарь с сомнением посмотрел на Семеркета.

— Пожалуйста, господин градоправитель, я прервал вашу историю — так продолжайте, — сказал он и начал разматывать повязку на голове пациента.

Ненри продолжил рассказ.

— Во всяком случае, Сам и я знали, что мы должны прорваться в храм, чтобы спасти фараона. Сам отдал команду вскоре после того, как появился гарнизон храма Сехмет, поэтому у воинов Сехмет почти не было времени занять позиции. Должен тебе сказать, Семеркет, я едва мог поверить своим глазам, — Ненри засмеялся неровным смехом. — Нищий, всего мгновение назад умиравший от проказы, вдруг прыгнувший, чтобы проломить череп стражнику… Или нищенка, без предупреждения вонзившая кинжал в горло воину — ничто не удивило бы стражников больше!

Ненри рассказал, как проскользнул через сумятицу и побежал по храму, крича, что во дворе начался бунт. Все стражники из храма Сехмет оставили посты у дверей дворца и повалили к выходу.

— Это была сцена из преисподней! — сказал Ненри. — Дождь, кровь повсюду на плитах. Но потом из темноты, с юга, появилась еще одна армия. Тогда мы все перестали сражаться, даже стража храма Сехмет, и просто смотрели друг на друга — мы не знали, кто эти люди. Затем увидели старого министра Тоха, которого несли в кресле, а рядом с ним верхом ехал Квар. Мы поняли, что старик явился, чтобы нас спасти. Позже Квар рассказал, что, едва получив послание наследного царевича, министр вместе со своими людьми отправился к храму Диамет.

Начиная с той минуты бой переходил из комнаты в комнату по всему дворцу. Как и следовало ожидать, царевич Пентаура и пара его воинов с обнаженными мечами отправились искать наследника, пробиваясь туда, где были его покои. Но вот чего они не ожидали там найти — так это ожидающих их гиганта Сама и его храбрейших воинов. В результате завязалась схватка, и застигнутые врасплох Пентаура и его люди были взяты в плен. Фехтовальное искусство могло ошеломить толпу во время праздничных дней, но не шло ни в какое сравнение с коварной тактикой людей Сама.

Потом Ненри рассказал, как с собственным отрядом нищих порвался в гарем.

— Там все было точно так же, как в казармах. Все стражники — околдованы. Они застыли на своих постах, даже не сознавая, что мы вошли в зал. Мы ворвались в двери, а ни один них даже не попытался нас остановить. Тийя зачаровала чтобы они не смогли прийти на помощь фараону.

В этот миг лекарь кашлянул.

— Не мог бы я продолжить ваш рассказ, господни градоправитель? — спросил он. — Фараон лично поведал мне, что происходило до того, как его спасли. Может, вы захотите услышать эту историю?

— Пожалуй, — проговорил Ненри таким царственным тоном, что Семеркет закатил глаза.

Целитель в это время готовил припарку из меда и трав для новой повязки и начал говорить, не прерывая работы:

— Его величество отдыхал в гареме, как обычно по вечерам. Я полагаю, он слушал, как одна из его жен играет на aрфе. И вот до него донесся шум битвы внизу. Тогда он встал с кушетки, чтобы поговорить со стражниками — но, к его удивлению, жены вцепились в него, не давая уйти. Они сказали. что боятся за свою жизнь, что он должен их защитить. Владыка понял — постепенно, как он сказал, не сразу — что жены силой удерживают его в комнате. Они вцепились в его руки так, что он не мог двинуться, обхватили его за ноги, не давая идти. Царь сказал, что был не столько испуган, сколько раздражен — что, если вы его знаете, обычная реакция его величества на нечто неприятное. И только когда к нему приблизилась Тийя, он понял — что-то очень не так. Царица несла запрещенные колдовские свитки, взятые из Дома Жизни, и нараспев читала заклинание из свитка. Она показала восковую куклу, и фараон в ужасе увидел, что кукла изображает его самого. Тийя сказала ему, что в кукле находятся обрезки его ногтей, волосы с его тела и даже его семя, которое собрали жены после того, как он ложился с ними в постель.

Братья в ужасе уставились на лекаря.

— Да, — кивнул целитель. — Тийя заставила всех южных жен присоединиться к заговору — да их и не пришлось очень долго уговаривать. Они целые месяцы планировали кончину фараона, — сами о том сказали. Написали подметные письма своим братьям и отцам, начальникам и сотникам армии юга, говоря, чтобы те поднялись против властителя. О, господа, эти женщины были очень хорошо организованы! Но к тому времени у дверей уже были ваш, Семеркет, брат и его люди. Это заставило жен запаниковать. Фараон сумел вырваться и пошел к двери как раз тогда, когда она открылась. Но хотя Тийя увидела, что все пропало, она все равно преисполнилась решимости убить мужа. Царица взяла нож и ударила фараона в живот.

— Да! Я видел, как это произошло, — согласился Ненри. — Слава богам, что это только царапина. После всех своих замыслов и злых дел царица, в конце концов, проиграла.

Лекарь плотно обвязал голову Семеркета свежей повязкой и, смущенно кашлянув, понизил голос так, чтобы слуги не могли его слышать.

— Простите, господин градоправитель, но я боюсь, что царица Тийя в точности выполнила свои замыслы.

Братья посмотрели на доктора, словно сомневаясь, правильно ли расслышали.

— Прошу прощения? — переспросил Ненри.

Царский лекарь резко отдал приказ своим помощникам, и те удалились из комнаты, чтобы подождать во дворе.

— То, что я говорю вам, господа, — прошептал целитель, — государственная тайна. Хотя она не сможет оставаться тайной слишком долго.

Семеркета забил озноб.

— Ну? — резко спросил оп.

Лекарь минуту помолчал, и только потом сказал:

— Вот что вы должны узнать: когда я осматривал рану фараона той ночыо, она не казалась серьезной., Я ее перевязал, как перевязал бы любой поверхностный порез. Но когда вчера я менял повязку, рана воспалилась, начал сочиться гной. Ничто не могло остановить кровотечение. Заподозрив самое худшее, я приказал немедленно привести царицу Тийю, которая содержалась в тюрьме храма Диамет. Она подтвердила свое последнее злодеяние: лезвие ножа было смазано ядом гадюки пирамид, самой ядовитой змеи. Никто никогда не выживал после ее укуса. Могут пройти недели, прежде чем жертва умрет, но она все-таки умрет. И фараон — тоже.

Услышав такие сокрушительные новости, люди в комнате не смогли взглянуть друг на друга. Семеркет сглотнул и тихо спросил:

— Он знает?

Лекарь кивнул.

— Вот почему вы должны поправляться, Семеркет — и вот почему вы должны сказать мне правду о том, как себя чувствуете. Рамзес каждый день вас зовет. Ваше имя — его единственное утешение, говорит он, потому что вы — единственный среди подданных фараона, кто и в самом деле его любит. Вы спасли его трон, и его наследник благодаря вам в безопасности. Властитель хочет поблагодарить вас лично, прежде чем…

— Поблагодарить меня? — ошеломленно спросил Семеркет. — Но он потерял из-за меня жизнь. Если бы я только выяснил правду на один-единственный день раньше!

— Но фараон наверняка так не думает, — недоверчиво проговорил целитель. — Он сделает вас богатым человеком, возвысит над всеми. Вы должен лишь сказать, что хотите получить в награду.

Но Семеркет покачал головой:

— Нет. Я ничего не хочу. Я ничего не заслужил. Я проиграл.

— Вы не можете отвергать дары царя.

Прошло два дня, а Семеркет все еще не мог стоять, не испытывая головокружения.

Он склонил голову перед министром Тохом, который пришел навестить его на одре болезни.

— Фараон щедр, — сказал Семеркет, — но я не могу принять его дары. Я ничего не сделал, чтобы их заслужить.

Раздражение мелькнуло на старческом лице министра.

— Не буду с тобой спорить, — сварливо сказал оп. — Я оставлю золото, которое он тебе послал, в моем поместье, пока оно тебе не понадобится — а оно неизбежно понадобится.

— Великий господин! — запротестовал Семеркет. — Мне не нужно такое богатство. Я буду чувствовать себя лицемером, если его приму.

— Я говорю не о том, что тебе нужно, — рубанул Тох.

Схватив трость — знак своей должности — он встал с кресла и подошел к Семеркету. Тот почувствовал, что слезящиеся глаза старика буравят его шею.

— Ты должен понять, Семеркет, — решительно сказал министр, хотя голос его стал мягче, — я говорю о том, что нужно фараону, a не о том, что нужно тебе. Мой друг, товарищ моей юности… умирает. Ему хочется выразить свою благодарность любыми способами, какими ты позволишь. Ты не можешь быть настолько жесток, чтобы ему отказать.

Слова Тоха заставили Семеркета устыдиться.

— Если фараон и вправду хочет меня вознаградить…

— Хочет.

— Тогда следует подождать, пока я, наконец, выполню задачу, которую ты так давно мне поручил — выясню, кто убийца жрицы по имени Хетефра.

В комнате воцарилось молчание.

— У тебя есть два дня, упрямец, — со вздохом сказал Тох.

— Мне хватит и одного.

— А потом, клянусь маленькими медными яйцами Гора, ты появишься перед фараоном — и будешь благодарен за то, что он тебе даст. Или я сам швырну тебя в тюрьму вместе с говорщиками! Мне плевать, герой ты или нет. Фараону не придется пережить разочарование… Больше не придется.

Семеркет и Квар стояли в подвале дома, некогда принадлежавшего Панебу, и молча наблюдали, как отряд меджаев убирает мешки с зерном, вонючие кувшины с пивом и другое барахло, которое Панеб так целеустремленно нагромоздил у кирпичной стены подвала.

Дознаватель всегда знал, что за свалкой пожитков и заплесневелого продовольствия найдется что-то ужасное. Он чувствовал это, исследуя подвал ночью, давным-давно, вместе с кошкой Сукис. Когда Семеркет подумал о маленьком животном, у него по телу побежали мурашки — он внезапно вспомнил, что это Сукис привела его в подвал и стояла, мяукая, наверху свалки.

Чиновник приложил руку к перевязанному лбу. Сукис… Почему его так угнетала смерть кошки, когда умерло столько людей?

— Семеркет, ты в порядке? — спросил Квар, положив руку на плечо друга, чтобы помочь ему удержаться на ногах. — Может, тебе нужно сесть?

Тот покачал головой.

При исполнении остались только несколько меджаев из тех, что охраняли раньше Великое Место. Все остальные погибли во время наводнения. Квара теперь повысили до сотника — в награду за верность фараону. Новые меджаи, которые теперь трудились в подвале, были срочно набраны из фиванских подразделений. Но в их обязанности больше не входила охрана строителей гробниц; министр Тох навсегда ввел в Великое Место армейский полк. Отныне и впредь за строителями гробниц будут наблюдать воины, никогда не оставляя их без присмотра.

Днем раньше нашли тела Неферхотепа и Ханро. Квар приказал, чтобы изуродованные до неузнаваемости трупы доставили в Дом Очищения. Хотя нубиец мог бы помешать этому он дозволил мумифицировать Неферхотепа. Как сказал дознавателю меджай — он выполнил свой долг, но не был львом. Что же касается Ханро, Семеркет сам вызвался предоставить гробницу для ее жизни после смерти. Он не желал видеть эту женщину похороненной рядом с человеком, которого она так ненавидела, который подстроил ее ужасную смерть.

Еще один отряд воинов трудился в Великом Месте, пытаясь найти как можно больше украденных сокровищ. Но взбесившаяся река вымела ущелья Великого Места, как гигантский очистительный поток, и разметала золото по ущельям и оврагам. Даже скрытая могила осужденного Аменмеса была затоплена, поскольку ее построили низко в горах. То, что уцелело из украшений былых времен, уничтожили песок, камни и грязь, ворвавшиеся через расшатавшиеся двери. Гипс, покрывавший известняк, был смыт и смешался с бурлящей водой, чтобы потом затвердеть, как камень, на уцелевших сокровищах. Чтобы все это восстановить, понадобятся месяцы.

Но сейчас меджаи наконец-то убрали последнее барахло из подвала Панеба. Квар и Семеркет уставились на представшую их глазам кирпичную стену. Дознаватель начал стучать по кирпичам и нажимать на них, чтобы посмотреть, не подастся ли один из них. Квар делал то же самое, и они долго работали в молчании.

— Здесь, Семеркет! — сказал Квар.

Он нашел в самом дальнем углу стены расшатанный кирпич и осторожно вытащил его. Дознаватель поднес свечу ближе. Пламя осветило большую нишу почти в локте над землей. Так и есть, Семеркет уже знал, что он увидит: длинный предмет, завернутый в ткань. Квар осторожно вынул его из тайника и протянул чиновнику.

Только спустя мгновение тот собрался с духом и развернул предмет. У него так тряслись руки и ноги, что ему пришлось сесть на ближайшую ступеньку лестницы. Порез на его лбу пульсировал болью. Тяжело дыша, собрав всю свою решимость, Семеркет, наконец, сбросил ткань.

Мгновение он молча смотрел на вещь. Потом внезапно положил ее, бросился в угол, и его вырвало желчыо. Квар пошел наверх, вернулся с кувшином воды, и Семеркет сполоснул рот. Потом искоса посмотрел на нубийца и кивнул. — Теперь я повидаюсь с ними, — сказал он.

Панеб и Рами, усталые, но настороженные, стояли перед Кваром и Семеркетом в деревенских кухнях. Их привели по приказу Квара из тюрьмы меджаев, куда были помещены все деревенские старейшины. Дознаватель привел отца и сына на кухни потому, что не мог выдержать непрерывных воплей и завываний Кхепуры в тюремной камере.

Семеркет, не здороваясь, сразу перешел к делу.

— Кто первым подал Неферхотепу идею грабить могилы? Пентаура? Пасер? Кто?

Несмотря на то, что Панеб все потерял, он всеми силами пытался притворяться.

— Вы говорите бессмыслицу, как всегда, — негодующе ответил он.

— Что они пообещали строителям гробниц? Золото, сокровища? Разрешение покинуть деревню? Что? — голос Семеркета стал резким. — Это должно было быть что-то стоящее. Панеб, чтобы убить из-за этого Хетефру.

Бывший десятник резко поднял голову.

— Она была моей любимой тетушкой! — машинально сказал он. — Как можно обвинять меня в… Чужестранец или бродяга…

Семеркет поднял то, что нашел в подвале Панеба, и развернул.

То был топор хеттской работы. На топорище из цитрусового дерева было насажено лезвие из редчайшего голубого металла, самого твердого из всех известных на свете. Тем не менее, лезвие было с щербиной, потому что из режущего края был выбит кусок.

— Хочешь рассказать мне об этом оружии, господин десятник? — мягко спросил Семеркет.

При виде топора Панеб закрыл лицо руками, тряся головой.

— А ты, Рами?

Мальчик в ужасе смотрел на топор. Потом умоляюще перевел взгляд на десятника.

— Панеб?

— Оставьте его в покое! — закричал бывший десятник и встал, зазвенев цепями. Его лицо было искажено мукой. — Мы с ним ничего не знаем… ничего!

Работник замолчал, когда Семеркет вытащил из своего кушака крошечный кусочек голубовато-черного металла. Держа хеттский топор так, чтобы Панеб мог его видеть, Семеркет приложил к лезвию этот кусочек — между ними не было ни малейшего зазора.

Панеб молча уставился на топор.

— Где?..

— Подарок Хетефры, — объяснил дознаватель. — Из Дома Очищения. Вспарыватель нашел это, когда вытащил крючком из черепа ее мозг.

Глаза Панеба закатились, и он начал шататься, хватая ртом воздух, как будто готов был потерять сознание.

Семеркет и Квар подхватили его, пошатнувшись под его весом, и прислонили к стене.

— Принеси ему вина, — сказал Семеркет.

Квар принес кувшин из кладовой и поднес к губам Панеба. Прошло мгновение, прежде чем тот почуял винный запах, слегка отпрянул, напрягся, но потом жадно выпил.

— Хочешь, чтобы я рассказал, что, по-моему, случилось? — ласково спросил Семеркет.

Панеб лишь отвел глаза.

— Она была убита в первое утро праздника Осириса, правильно? На рассвете она отправилась сделать подношения в святилшце. Это трудный путь отсюда — я знаю, сам им ходил. Рами должен был ее сопровождать. Это верно?

— Д-да, — пробормотал мальчик. — Но я тем утром проспал. Она ушла без меня.

— Она ушла без тебя, да, но ты не проспал. Вообще-то ты был в совершенно другом месте. Ты не хотел бы сказать мне — где?

Тихий голос и искреннее сочувствие Семеркета смутили мальчика. Негодование во взгляде Рами медленно угасло. Он просто покачал головой и уставился в землю.

Семеркет, вздохнув, заговорил снова:

— Той ночью луны не было — я проверил по записям. Вечером перед этим вы грабили могилу, ту, что находится рядом с тропой, которую выбрала Хетефра. Вы, должно быть, опоздали оттуда уйти, я правильно догадался? Но вы никак не ожидали, что она там появится — раз в могиле вместе с вами был Рами.

Дознаватель увидел, что лицо Панеба все больше краснеет, что его глаза наполняются слезами.

— Скажите, что я ошибаюсь! — резко велел Семеркет.

Но отец и сын молчали, со стыдом понурив головы.

— Хетефра вас обнаружила. Вот так, просто-запросто. И вы убили ее. Ваша «любимая тетушка» встала у вас на пути, — и вы ее убрали. Она убита человеком, которого считала ребенком. Вы думали о ней не больше, чем о собаке. Пара ударов топора — и все кончено.

— Все было не так, — хрипло сказал Панеб.

Рами сжимал голову руками. Квар и Семеркет уставились друг на друга. Дознаватель подумал, что Квар внезапно стал казаться очень старым. Голова же Семеркета пульсировала болью, и он мог только вообразить, на какую древнюю мумию сейчас похож.

— Тогда скажи мне, как все было.

Панеб покачал головой.

— Если ты не собираешься спасать себя, — сказал Семеркет, посмотрев прямо в золотистые глаза бывшего десятника, — почему бы тебе не спасти своего сына?

Их глаза встретились. Семеркет кивнул в знак обещания. С глубоким вздохом Панеб посмотрел на него и с ненавистью, и в то же время с уважением.

— Хорошо, — сказал он.

Дознаватель подался вперед.

— Скажи мне сперва, Панеб — что могла старая госпожа видеть тем утром? Почему вам пришлось ее убить? Она же была слепа.

— Я… Я запаниковал. Мы только что вышли из гробницы и тут увидели ее. Она просто твердила снова и снова: «Я вижу вас! Я знаю, кто вы!» Кто мог сказать, что она на самом деле видела и что имела в виду? Все люди смотрели на меня, ожидая, чтобы я сделал что-нибудь. — Панеб с трудом сглотнул. — Помню, что в моих руках была маска Гора из гробницы. Я подошел к Хетефре и поднял топор. Но когда я его поднял, она посмотрела на меня так, будто то был самый счастливый миг в ее жизни. Тогда я почти не смог этого сделать. Но… — Панеб вытер глаза тыльной стороной ладони.

— А потом вы бросили ее тело в Нил, — подтолкнул его Семеркет.

Панеб кивнул, тяжело дыша и борясь со слезами.

— Мы подумали, что если ее сожрут крокодилы, она попадет прямо на небеса. Во всяком случае, так говорят жрецы, — он вытер нос. — А потом мы услышали, что ее тело нашли на восточном берегу реки. Мы сказали друг другу, что даже это благословение, потому что Пасер найдет способ, как все замять. — Панеб поднял голову и посмотрел на дознавателя. — А потом в деревню пришли вы.

— Да, — горько ответил Семеркет. — Посланный, чтобы вес испортить. Я был пьяницей, который не мог найти даже собственный зад. «Это сделал бродяга или чужестранец», — говорили все вы.

Бывший десятник кивнул.

— Мы подумали, что если все будут говорить вам одно и то же, вы уйдете, чтобы искать того вымышленного чужестранца. Это идея Неферхотепа.

— Они сначала пришли к нему? Это Неф подал идею грабить могилы?

Лицо Панеба покраснело от гнева, он кивнул:

— Да. Он сказал, что мы могли бы начать в державе новую эру, вернуть империю. Мы все станем благородными и знатными, пообещал он, получим поместья. Царица пообещала это ему… И мы в это поверили.

— Но вы с ним поссорились. Я слышал, как вы спорили у гробницы Хетефры. Ты почти убил его тогда, верно?

Панеб снова кивнул.

— Он продолжал на меня давить. Писец говорил каждый раз, что могила, которую мы грабим, последняя, — но она никогда не бывала последней. Неф сказал, что царица Тийя защищает нас чарами и волшебством. Но когда погибла Хетефра, все изменилось. Я больше ему не верил. Я начал ненавидеть его за то, что он принес нашей деревне, за то, что мне пришлось сделать. Мы были художниками… Нам не нужны были титулы и богатство. Это он мечтал о них, — не мы.

Тут Семеркет посмотрел на Рами.

— Ты и вправду взял драгоценности своей матери, как сказал оракул Аменхотепа?

Рами нехотя кивнул.

— Зачем?

— Потому что Неферхотеп и Кхепура пришли ко мне за ночь до этого и сказали, что моя мать… Что она — дурная женщина и что все узнают, какая она плохая, потому что вы убедили ее рассказать властям, откуда она получила драгоценности. Я знал, где они спрятаны.

Семеркет вздохнул, снова пожалев о той роли, которую он сыграл в печальной жизни Ханро.

— И где драгоценности сейчас?

Мальчик покачал головой:

— Я не знаю. Я отдал их от… Неферхотепу.

Больше Семеркет ни о чем не спрашивал. По его знаку Квар снова отвел узников в тюрьму меджаев.

Дознаватель остался один на кухнях, чтобы поразмыслить над услышанным.

«Какая ужасная семейная трагедия, — подумал он. — Вообще-то даже две трагедии. Одно-единственное убийство младшей жрицы в пустыне уничтожило семью художников — и еще одну семью, жившую во дворце. В конце концов, семья — это центр всего хорошего и плохого в этом мире».

Перед тем, как покинуть деревню, Семеркет в последний раз пошел к дому Хетефры, чтобы найти тельце кошки Сукис. Он пообещал духу старой госпожи (хотя, на самом деле, пообещал самому себе), что животное будет мумифицировано и положено рядом со старой жрицей в ее гробнице. Но, обыскав дом, чиновник понял, что кошачий трупик исчез. Он нашел ткань, в которую завернул Сукис после того, как кошка умерла, но тела не отыскал.

Озадаченный, Семеркет сел на каменную скамью, теребя ткань в руках. Из ее складок выпал маленький предмет из блестящего серебра и со звоном упал на пол.

То была маленькая фигурка бога. Семеркет уставился на нее. Вещица была такой крошеной, что уместилась у него на ладони, и изображала она мальчика… царевича. Косичка свисала вдоль его виска, губы сложились в озорной улыбке. В картуше у ног подростка было написано единственное имя «Хонс».

Семеркет вспомнил, как племянница ткачихи Иунет говорила ему, что бог луны Хонс был личным покровителем Хетефры, богом, которого она обожала более всех других. Хонс был не только божеством луны, но и божеством времени, а в придачу — покровителем игр. И он казался поразительно похожим на мальчика, которого Семеркет встретил в пустыне во время своего первого появления в Великом Месте.

«Здесь делают кожу бога», — сказал «царевич» чиновнику.

Это было первым указанием на то, как можно раскрыть убийство Хетефры. Именно он указал меджаям на помятый парик жрицы… Именно он вытащил Семеркета из взбесившегося потока.

Дознаватель быстро выбежал из дома Хетефры.

Всю дорогу до Восточных Фив он молчал, и весь вечер в доме брата не сказал ни слова. Семеркет просто то и дело посматривал на маленькую серебряную фигурку, качал головой и дрожал.

— Ты уже подумал, каким может быть твое вознаграждение, Изрекающий Правду?

Верный слову, которое он дал Тоху, Семеркет вернулся в Диамет, чтобы повидаться с фараоном Рамзесом III. Они встретились на дворцовой террасе, выходящей на Нил. Рамзес откинулся на кушетке, грудь и живот его были туго перевязаны. По одну руку фараона стоял наследник престола, по другую — министр Тох.

В этот день сюда не допустили обычную толпу придворных и слуг.

С тех пор, как прошли дожди, в Египте быстро наступила весна. Холмы и утесы вокруг храма Диамет были яркими из-за диких цветов, а поля рядом с рекой были опушены бахромой бледной зелени — пшеница уже пробилась в богатом черноземе. Хотя это был сезон обновления жизни, на террасе храма смерть чувствовала себя, как дома. Повязки властителя пропитались кровью, дышал он с трудом.

— Я подумал о вознаграждении, ваше величество.

— Значит, ты позволишь мне тебя отблагодарить?

— Да, ваше величество.

— Назови награду.

Семеркет сделал вдох и начал.

— Есть три узника из членов семей заговорщиков, которых я умоляю пощадить — жена и ребенок Накхта, управляющего твоим гаремом, и мальчик Рами, сын строителя гробниц Панеба.

— Никогда. — Это слово резануло, как нож.

Дознаватель немедленно ощутил, насколько неизбывен оправданный гнев старика против тех, кто предал его.

— Я никогда их не прощу. Никогда.

Семеркет понурил голову.

— Ваше величество повелели мне назвать, что я хочу, и я назвал.

Воцарилось ужасное молчание.

— Он всегда такой тупоголовый? — спросил, наконец, фараон, искоса посмотрев на министра.

— Я понял, что легче попросить Нил вернуть вспять свой разлив, ваше величество, чем просить такого человека передумать, — вздохнул Тох.

Наследник торопливо шагнул вперед и опустился на колени перед отцом.

— Могу я напомнить отцу, что я жив благодаря вмешательству этого человека? Я бы попросил фараона, по крайней мере, узнать, каковы причины такой просьбы.

— Ну? — прорычал фараон, снова опускаясь на кушетку. — Назови причины.

Семеркет сделал вдох и начал, про себя прося богов дать силу его языку.

— В обмен за признание я пообещал десятнику Панебу спасти его сына.

— Этот Панеб, — медленно проговорил фараон, — не единственный убийца жрицы, по он также десятник у тех, кто обшарил так много гробниц. Странный кандидат для подобной милости.

Чиновник поднял голову.

— Я прошу об этом также в память о матери этого мальчика. Ханро была моим единственным другом среди строителей гробниц. Она погибла от рук заговорщиков, ваше величество, потому что помогла мне.

— Хм-м. А как тогда насчет другой женщины — жены Накхта? Почему ты просишь за нее?

— Мы с ней когда-то были женаты, великий царь.

Фараон фыркнул:

— И она ушла от тебя к предателю? Тогда она виновна в том, что у нее дурной вкус, и не заслуживает ничего, кроме смерти!

— Она хотела иметь детей, великий фараон. А я не мог дать ей ребенка. Это — моя вина.

Семеркет увидел, что глаза фараона начали ожесточаться.

— Я все еще люблю ее больше жизни, ваше величество, — добавил Семеркет. — Хотя она и ушла, чтобы жить в доме другого человека, я не смог перестать ее любить.

Наступила ужасная тишина. Голова Семеркета болела от напряжения, потому что ему пришлось сказать так много слов, и он снова согнулся в почтительном поклоне, прижавшись лбом к холодным плитам пола. Фараон пристально смотрел на него, как орел смотрит на зайца.

— Вот каково мое решение, — проговорил, наконец, властитель.

Ближайший писец немедленно взял стилос и восковую дощечку.

— Найя, жена предателя Накхта, и Рами, сын предателя Панеба, не будут казнены.

У Семеркета захватило дух от облегчения:

— Благодарю, великий царь!

— Не благодари меня слишком рано, Семеркет. Я еще не закончил. — Фараон снова повернулся к писцу, сделав знак, чтобы тот продолжал записывать. — Они будут высланы и никогда больше не ступят в пределы нашей державы и не изопьют воды из Нила. Они будут посланы слугами в Вавилон, согласно заключенному с той страной договору, и станут жить там до конца своих дней.

— Великий фараон! — запротестовал дознаватель.

— Не проси более за них, Семеркет. Моя благодарность имеет свои пределы.

— А что… Что в таком случае будет с ребенком Найи?

— Пусть она возьмет ребенка с собой, если захочет, — или пусть его отдаст. Меня не заботят младенцы. А теперь иди и попрощайся со своей Найей и с парнем тоже. Корабль, который отвезет в Вавилон нашего нового посла, уходит сегодня.

Приступ боли настиг фараона, он сморщил лицо, схватившись за бок. Наследный царевич громко кликнул лекаря, и придворные начали сновать вокруг, как встревоженные муравьи. Среди всей этой суеты Семеркет ускользнул прочь.

Едва он покинул террасу, как к нему быстро подошел наследник. Они остановились наверху лестницы, которая вела в главный зал дворца.

— Не вини слишком сильно моего отца, Семеркет.

Чиновник покачал головой. Он был все еще ошеломлен и не мог говорить.

— Хотя он и не говорит об этом, — продолжал царевич, — все случившееся глубоко его потрясло. Видишь ли, он убедил себя в том, что его любят. И тут выяснилось, что все, во что он верил, оказалось ложью. Именно поэтому ты и нужен ему в эти последние дни. Ты рискнул жизнью, чтобы его спасти, и его утешает, когда ты рядом. Пожалуйста, вернись. Ты напоминаешь отцу, что он кое-что значит для сердца, по крайней мере, одного человека.

— Но фараона любят…

— Фараона боятся. Перед ним преклоняются. Обожествляют его. Но любят ли? Семеркет, я не питаю иллюзий: красная и белая короны куда привлекательней со стороны, чем когда ты носишь их.

Царевич Рамзес положил руку Семеркету на плечо.

— Мы с тобой еще поговорим. Я не забываю своих друзей.

Семеркет поклонился и не выпрямлялся, пока наследник не вернулся к отцу.

Потом чиновник пошел вниз по лестнице в главный дворцовый зал. К его удивлению, он заметил внизу высоченного Сама, полководца Царя Нищих — тот стоял среди группы своих сотоварищей у дальней стены зала. Все оборванцы были разодеты в свои самые лучшие, самые нелепые одежды, без сомнения, позаимствованные из многих мусорных куч, куда выбрасывали одежду фиванская знать. Они ждали перед нишей с серебряной вазой, полной великолепных свежих лилий. В центре их группы оказалась почти незаметной миниатюрная колесница, запряженная бараном.

В кои-то веки Царь Нищих был чисто умыт и одет. Семеркету пришлось признать, что, хотя и безногий, он излучает такую царственность, какой позавидовали бы многие благороднорожденные люди. Когда Царь увидел приближающегося Семеркета, он радостно приветствовал своего союзника, хлестнув вожжами барана и подъехав к нему.

— Семеркет, спаситель царства! Человек дня! Друг царей!

Чиновник нахмурился, услышав такие комплименты.

— Не могу поверить, что вы здесь, ваше величество. Вы наконец-то стали обычным человеком?

— Мой брат фараон сам велел мне его посетить. Рано или поздно все хотят встретиться со мной лично, — спокойно улыбнулся Царь. — Все говорят, что он даже хочет попросить меня об одолжении.

— О каком именно одолжении?

Царь Нищих пожал плечами:

— Фараон и его советники выражаются очень туманно, — ответил Сам.

— Но, конечно, я сделаю ему одолжение, о чем бы фараон ни попросил, — заявил Царь Нищих. — В конце концов, мы же с ним братья-владыки.

В этот миг вошел дворцовый вельможа и негромко сказал, что Царя Нищих и его спутников ожидают на террасе. Когда Семеркет двинулся снова к храмовым колоннам, в его ушах все еще звенели веселые прощальные слова нищих. Краешком глаза он заметил, что серебряная ваза из ниши исчезла.

«Что ж, — подумал Семеркет, — это не моя забота».

Ему стоило подумать о более печальных вещах — чиновник направлялся в тюрьму великого храма Амона, чтобы сказать Найе, что эта земля больше не является ее домом.

Семеркет стоял у пристани. Был полдень.

Рядом с ним со связанными за спиной руками ждал Рами. Быстрое речное судно в царской гавани готовилось отбыть на север, на его палубе громоздились погруженные в последнюю минуту ящики и тюки. Это был новый корабль, построенный по образцу финикийских, с килем и шпангоутами, с мелкой осадкой, но широкий. Значит, судно могло ходить не только по реке, но и по соленому морю за пределами Нила — то, чего страшилось большинство не имеющих киля египетских кораблей.

Новый посланник, назначенный в Вавилон, уже находился на борту, вместе с дарами, предназначенными для вавилонского царя. В ожидании, когда в порт доставят Найю, Семеркет смотрел на Рами. Хотя тот, как это свойственно подросткам, выказывал пренебрежение к происходящему, чиновник видел, что он перепуган и явно винит в своих несчастьях его. Парень потерял все из-за человека, стоявшего рядом с ним, — дом, родителей, даже девушку, на которой должен был жениться.

— Рами, — сказал Семеркет. — Мне жаль, что все так обернулось. Я бы хотел, чтобы ты жил со мной в доме моего брата в Фивах.

— С тобой? — выплюнул парень. — Я бы предпочел жить с гиенами.

«Именно с ними ты и жил», — подумал Семеркет, но не сказал этого вслух. Он твердо положил руку Рами на плечо и заглянул ему в глаза.

— Как бы то ни было, мне жаль, — сказал он. — Правда.

Подросток ничего не ответил, обиженно опустил золотистые глаза. Не в силах больше стоять рядом с Семеркетом, он быстро пошел на борт корабля. Семеркет в отчаянии взглянул на широкую улицу, которая окаймляла пристань, и увидел вдалеке Найю — она шла рядом с храмовыми стражниками. Ребенок корчился в ее руках, его раздражали шум и резкие запахи доков.

Семеркет молча обнял их обоих, когда Найя подошла. Так они стояли вместе бесконечный миг, ничего не говоря и не замечая никого и ничего вокруг.

Слишком скоро нетерпеливый начальник заорал на них с палубы: Найя должна немедленно подняться на борт. Семеркет прорычал ругательство, повернувшись в ту сторону.

— Мы не можем больше медлить, моя любовь, — сказана Найя.

Она носила простое схенти траурного серого цвета и головную повязку из такого же простого материала.

«Ей следовало бы одеваться, как царице, — горько подумал Семеркет, — а не как служанке».

— Я поеду с тобой, — сказал он, беря ее за руку.

— Ты не можешь.

— Я смогу. Ты знаешь, что я это сделаю.

— Ох, Кетти, почему ты всегда делаешь все еще трудней? _; Давай попрощаемся здесь, в Фивах, и навсегда. Выбрось меня из головы.

— Этого не будет. Я не могу.

Внезапно она рассердилась.

— Ты такой жестокий человек! — сказала Найя с плачем.

Младенец тоже начал плакать, и Семеркет стоял, беспомощно глядя на них обоих.

— Как ты можешь это говорить, зная, как я тебя люблю?

Найя посмотрела на Семеркета, в глазах ее был странный свет. Потом она отчаянно поцеловала ребенка, как будто готова была раздавить его, прижав к себе.

— Что мне надо увезти с собой, так это знание, что ты не страдаешь, — сказала она. — Ты не понимаешь, как сильно мне это нужно. Только это и даст мне силы выжить, а выжить — это ближайшая цель.

Семеркету не понравился ее странный тон, не поправился странный решительный блеск глаз. Но не успел он выразить свои страхи, как Найя внезапно пихнула ему ребенка.

— Возьми его, — проговорила она.

Бывший муж мог только молча смотреть на нее, и женщина снова резко крикнула:

— Возьми его!

Семеркет ошарашено взял Хани, который теперь пронзительно кричал, и прижал ребенка к груди. Чиновник не мог говорить — язык его снова оцепенел.

— Я хочу, чтобы его воспитали египтянином, чтобы его воспитал лучший человек, которого я когда-либо знала и когда-либо узнаю. Он — наш сын, Семеркет, помни это. Хотя его породил Накхт, боги дали нам ребенка единственным способом, каким могли. И неважно, как мы его получили — он наш. Я его родила, а теперь ты должен его воспитать.

— Найя!

Семеркет пришел в ужас.

— Вот почему ты должен быть счастлив тут — ради меня. Потому что если ты не будешь счастлив, если станешь горевать и чахнуть но мне, напиваться вдрызг, я знаю — наш сын тоже не сможет быть счастливым. Ты сможешь сделать это для меня?

Семеркет заставил себя кивнуть.

Начальник снова заорал, угрожая силком затащить Найю на борт.

Семеркет н Найя нехотя двинулись по сходням. Он беспомощно смотрел на нее.

— Найя… Единственное, о чем я могу думать — это о том цветке, который ты увидела после того, как мы поженились, в восточных пустынях. Ты его помнишь?

— Странный пурпурный цветок высоко на скале. Да, помню. Я пошутила, что хочу его получить для своего сада.

Теперь Семеркет плакал, не стыдясь, и люди в доках таращились на него.

— Я мог бы взобраться на ту скалу. Почему я этого не сделал?

— Ох, Кетти… Это неважно!

— С того самого дня, как я тебя встретил, я искал твое лицо в лицах всех женщин, которых видел. Ни одна из них не существовала для меня — только ты одна. Но теперь я знаю, что никогда и нигде больше не увижу твоего лица.

Найя с плачем отвернулась и поспешила на борт, ни разу не оглянувшись на мужа и на ребенка.

Команда быстро подняла на палубу корабля якорный камень, с которого капала вода, и гребцы погрузили весла в воду Нила. Судно повернулось, нос его нацелился на север, речной бог поймал корабль в свои руки и осторожно толкнул вперед.

Гребцы шевельнулись и снова погрузили весла в воду. Судно набрало скорость и быстро пошло мимо доков, к середине реки.

Семеркет с ребенком на руках наблюдал, как корабль исчез за поворотом реки. Но даже когда исчезла даже верхушка мачты, он не двинулся. Он думал о том, как своенравны боги. Как раз когда он уже отчаялся иметь сына, у него появился сын Найи.

И Семеркет был самым несчастным человеком державы.

Царица Тийя открыла глаза и увидела стоящего у двери камеры старика.

— Тох! — удивленно сказала она.

— Приветствую, госпожа, — сказала министр. — Фараон в милости своей объявил, что вы будете жить.

— Я в это не верю, — бесстыдно ответила она. — Почему он должен выказывать ко мне милость теперь, после того как унижал и мучил меня всю жизнь?

— Кто знает? Может, в старости он стал сентиментальным, госпожа. Он послал вам это вино, как жест доброй воли. Выпьете?

— Оно, без сомнения, отравлено.

— Если вы так думаешь, я выпью вместе с вами.

Тох налил вина в чашу.

— Пей первым, старик! — велела она.

Министр поднес чашу к губам и сделал глоток.

— До дна!

Министр Тох продолжал пить, пока в чаше не осталось ни капли. Он налил вторую чашу.

Тийя схватила ее и жадно выпила.

— Прекрасная штука, — сказала она. — Я получала только воду с тех пор, как меня сюда бросили, к тому же, солоноватую. Мне не давали даже пива.

Тох улыбнулся и ушел, сказав, что она должна приготовиться покинуть камеру.

Когда министр вернулся в свои покои, он сунул в рот перо, чтобы выблевать вино, до приема которого проглотил масло, нейтрализующее сильные снотворные травы.

Брэд Гигли работал несколько лет в индустрии развлечений, главным образом — в качестве продюсера. Вся его деятельность — от создания документальных телефильмов до виртуальных реалити-аттракцнонов — сильно поспособствовала писательскому дарованию. История — «первая любовь» Гигли, особенно — все, что касается Древнего Египта. Он полностью отдался писательскому труду в 2001 году и ныне пишет свой второй роман о Семеркете.

Автор живет в Палм-Спрингс в штате Калифорния.

(Все стихи в тексте — в переводе Э.Дейнорова. — Прим. ред.)