Древние колдуны недаром, наверное, считали сумерки той частью суток, в которую реальный и потусторонний миры встречаются и даже взаимодействуют между собой. На горе неискушенным людям…

Автомобиль «вольво», приземистая шведская красотка матово-стального цвета, приближался к столице со скоростью тяжеловатой и подуставшей гигантской пули. В салоне сидели четверо — двое мужчин и две молодые женщины. В соответствии с сезоном мужчины были одеты в импортные куртки-парки, дамы — в элегантные короткие шубки из натурального меха. Впечатление было такое, будто все четверо очень спешат на какую-то вечеринку, они уже разбились на пары. Водитель одной рукой придерживал баранку, второй легонько шарил по бедру сидящей рядом девушки. На заднем сиденье высокая статная девица и таких же статей мужчина, сдвинув головы, шептались о чем-то интимном. Скорее всего, они поступали так не потому, что им было неудобно перед друзьями, — они получали удовольствие от этой любовной игры.

После дневной оттепели подмораживало, вода застывала на асфальте, и под колесами мягко и монотонно похрустывало. Синие полупрозрачные сумерки в сочетании с желтковой желтизной дорожных фонарей делали видимость на дороге неотчетливой и коварной. Казалось бы, и разметку на асфальте, и проносящиеся мимо боковых окон строения с деревьями — все это, несомненно, опытный водитель видел. Но когда из-за придорожного куста на скользкий асфальт, неуверенно ковыляя, выползло мелкое непонятное животное, мужчина за рулем не успел среагировать. Да и существо с непропорционально большой головой неуверенно и непростительно медленно отреагировало на приближающуюся смертельную опасность. Водитель нажал на тормоза, но колеса еще какое-то время скользили по тонкой корке льда, пока не наскочили на живое тело, издавшее несомненно предсмертный, какой-то глуховатый, утробный звук.

Мужчина, сидевший за рулем, чертыхнулся, остановил машину, помедлил, затем все-таки вышел на просвистываемое сырым и холодным ветром шоссе, сделал несколько шагов назад, наклонился над бугрившимся на асфальте телом, сплюнул, вернулся и сел за руль.

Пассажиры были слегка встревожены происшествием. Девушка, сидевшая рядом с водителем, спросила своего кавалера дрогнувшим голосом:

— Что там, Юра?

— А!.. Что там может быть?! Идиотизм русской деревенской жизни! Какие-то обалдуи насадили кошке на голову стеклянную банку, вот она и ползала глухая и почти слепая в этой банке, пока у нас под колесами не оказалась…

— Ужас какой!.. — негромко воскликнула его спутница.

— Да ладно, все равно бы с голоду подохла!

Так своеобразно утешив подругу, Юрий включил передачу и мягко тронулся, постепенно набирая скорость; «вольво» помчалась в сторону Минского шоссе.

Тем не менее мелкая неприятность, случившаяся только что, свела на нет хорошее настроение всей компании. Водитель Юра теперь держался за баранку обеими руками и напряженно смотрел вперед. Его подружка меланхолично рассматривала сгущающуюся за окном темноту. Парочка на заднем сиденье уже не терлась висками, перешептываясь и хихикая. Рослый мужчина сидел прямо, как английский аристократ за обедом. Его пассия, девушка, судя по всему, впечатлительная, привалилась головой к правой стенке салона. Она никак не могла отделаться от навязчивой картины, которую и увидела-то мельком: конвульсивно выпрямленные, торчащие к небу лапы раздавленной кошки…

Как ни любил скорость сидевший за рулем «вольво» моложавый красавец, однако в черте города нажим на педаль акселератора пришлось ослабить. Это раньше он мог прилепить к лобовому стеклу спецпропуск и мчаться со свистом. Теперь же для каждого задрипанного гаишника главный авторитет — его собственный карман. Можно было бы вообще-то выбросить на крышу автомобиля синий проблесковый маячок, какими оснащаются транспортные средства милиции, контрразведки и «скорой помощи», но сегодня был не тот случай, когда можно лихачить.

К тому же скорость пришлось сбавить и по другой причине: свет фар «вольво» выхватил из темноты и словно тянул к себе вишневую «Ладу», замершую почти посередине проезжей части. Метрах в пяти позади нее отбрасывал красные блики переносной знак аварийной остановки. Возле машины находились двое мужчин в почти одинаковых темных длинных кожаных куртках и вязаных шапочках.

Даже для того чтобы их просто объехать, нужно было не торопиться и быть крайне осторожным, очень уж неудобно для проезжающих мимо развернуло посреди дороги замызганный автомобиль.

Пока один из мужчин понуро стоял возле машины, другой метался по проезжей части, взывая то ли к товарищу, то ли к проезжающим, то ли к Господу. Из кулака его торчало несколько бледно-зеленых купюр.

Судя по тому что водитель «вольво» довольно равнодушно скользнул взглядом по деньгам, долларами его трудно было удивить. Но между разделительной полосой и левым задним колесом «Лады» было не больше двух метров. К тому же в этом промежутке метался проситель с от природы темным лицом. Вдобавок густая щетина, доползшая от подбородка по щекам аж до висков, выдавала человека восточного, а точнее даже будет сказать, кавказского.

Время было не то, чтобы любезничать с посланцами гор, но небритый чуть ли не ложился на капот, встряхивая смятыми купюрами. Медленно-медленно, чтоб не задеть его, проезжая мимо, Юра спросил:

— Чего надо?

— Бэнзын! — улыбаясь, крикнул кавказец. — Савсем нымножка нада! Деньги скока хочишь!..

Юра покачал головой, не могу, мол, и собрался было плавно нажать на газ.

В этот момент кавказец заорал своему напарнику диким голосом:

— Он сзади!..

А сам то ли отпрыгнул в сторону, то ли «вольво» оттолкнула его гладким боком, но исчез небритый из поля зрения. Когда водитель Юра понял почему — было поздно. Впрочем, занятый маневрированием возле назойливого кавказца, он и не мог видеть, что второй тем временем взял в руки автомат и, прижимая откидной приклад к плечу, встал на одно колено.

Через мгновение после того, как небритый кавказец гортанно крикнул, раздалась сухая автоматная очередь. Стрелявший прогнал бешеную строчку пуль из конца в конец вдоль заднего стекла.

Три вещи произошли одновременно.

Матерясь, водитель «вольво» вдавил педаль акселератора в пол. Но колеса несколько мгновений крутились на месте, пока от трения не растаяла корка льда.

Девушка, сидевшая впереди, завизжала и сползла по сиденью вниз, пряча голову за спинку кресла.

Вторая девушка почувствовала, как мелкие осколки неслышно лопнувшего автомобильного стекла осыпаются ей на волосы, и инстинктивно пригнулась.

В этой суматохе никто не заметил, что мужчина, сидевший на заднем сиденье, схватился за голову и стал медленно сползать вниз и, словно прощаясь, клониться к своей девушке.

Проехав вперед еще несколько десятков метров, водитель «вольво» крикнул своим пассажирам:

— Пригнитесь!

А сам выхватил из-под сиденья короткоствольный автомат, открыл дверцу, кулем вывалился из машины, сразу же перекатился и выпустил длинную очередь по нападавшим.

Те больше не стреляли, их, видно, ошарашил огневой отпор. Помогая друг другу, они забрались в свою «Ладу» и укатили в темноту.

Водитель «вольво», довольный, вернулся к машине, по-киношному положив тупорылый короткий автомат на плечо.

— Вы видели?! — возбужденно говорил он. — Совсем оборзели козлы чернож…

— Шагом марш!

Невольно вздрагиваю и приподнимаю от диванной подушки голову. Нет, к счастью, команда на этот раз относится не ко мне. Она касается моей дочери трех лет от роду, которой давно пора совершить вечерние водные процедуры и топать в кровать. Но она строптива, хотя родители, кажется, никогда таковыми не были. Поэтому все отбои и подъемы этого мелкого круглолицего существа превращаются в схватки местного значения.

— Смотри, как сладко спит папа! Если ты будешь вовремя ложиться спать, вырастешь такой же большой и сильной!

Бедная девочка! Как она будет в свое время разочарована, когда узнает, что отец у нее имеет средний в общем-то рост и довольно заурядную физическую подготовку. А уж о зарплате и говорить неудобно. Хотя, пожалуй, ничтожность моего жалованья в сравнении со своими потребностями она почувствует намного раньше.

Дочь тем временем навязывает матери дискуссию:

— Ага! Папа же на диване спит! Давай я тоже на диване будут спать или под столом, как собачка в будке!

После этой тирады воцаряется недоброе молчание.

Я догадываюсь, что Ирина Ивановна втайне надеется, что ее муж Александр Турецкий покинет сладкий плен дивана и докажет, что он строгий и справедливый отец для своих чад.

Я люблю жену и дочь, кроме того, пока не установлено, чьи гены повлияли в большей степени на характер этого несносного младенца, поэтому ответственность делим пополам. Я встаю с дивана, сграбастываю счастливо визжащего ребенка в охапку, тащу его в ванную комнату, где мы вместе учимся чистить зубы, разбрызгивая воду и клочья пасты по всем углам тесной комнатенки.

Затем действие переносится в спальню, где неугомонный малыш играет даже со своей тенью на стене, чтобы только не спать. Ее отец пытается рассказывать по памяти сказку о Колобке, но поминутно проваливается в сладкую дрему и в лучшем случае бормочет какую-то ахинею, в худшем начинает негромко похрапывать.

Тут же раздается возмущенный вопль:

— Па-апа! Не спи, рассказывай!

Отец подхватывается и начинает в который раз с одного и того же места:

— …волк и говорит: Колобок, Колобок, я тебя съем! Не съешь, отвечает Колобок, я от бабушки ушел, я от дедушки ушел, а от тебя, гражданин прокурор, и подавно уйду… И ушел ведь, зараза, бурак красномордый! Сейчас где-нибудь на «малине» смеется над «важняком»1 Турецким. Ничего, как говорится, хорошо смеется тот, кто смеется последним…

Я испуганно открываю глаза и пытаюсь сообразить, говорил я это все вслух или только думал. Гляжу поверх подушки на кроватку дочери — она давно спит, сдавшись на милость усталости.

Пора, наверное, и мне спать. Сегодня пришлось встать в полшестого утра, чтоб успеть занять очередь в тюрьму. Вот ведь дожили! В свое время Хрущев Таганскую тюрьму сломал — предвкушал коммунизм, когда надобность в этих заведениях отпадет. А вместо коммунизма наступило время, когда следователь в тюрьму не может попасть. Надо встать пораньше, чтоб очередь в кабинет для допроса занять. Опоздаешь, ждать придется часов пять. Мне сегодня ждать никак нельзя было — старуха Свидерская «колоться» начала, рассказывать то есть всю правду о совершенном преступлении.

Я, в общем, к частной собственности отношусь с душой, если можно так выразиться. Но наши люди из-за нее иногда такие вещи вытворяют!.. Жили-были две сестры, выросли, повыходили замуж, а мать-старушка доживала век свой в небольшой, но приличной квартирке в центре. Квартирку с помощью дочек приватизировала. Потом в свой срок померла. Мысль у сестер была совсем даже неплохая: сдавать освободившееся помещение жильцам за доллары и делить выручку пополам. Однако нашлась какая-то фирма с английским названием и нижегородским говором работников. Фирма предложила нынешним хозяевам продать квартиру, но за очень хорошие деньги — пятьсот долларов за квадратный метр. После этого между семьями сестер будто черная кошка пробежала. И если Ковалевы только хмурились и уходили от конкретного разговора, то Свидерские желали действовать. Сначала они прощупывали возможность отсудить в пользу Свидерских всю мамину квартиру. Только суды — дело долгое и хлопотное, а фирма ждать не хочет и не может. Тогда у Свидерских возникает дьявольский план. Они приглашают Ковалевых в гости, чтобы, как было сказано, решить вопрос с толком и по возможности полюбовно. За скромным застольем мужа и жену Ковалевых вдруг сморил неодолимый сон. Когда оба уснули, Свидерские их задушили бельевым шнуром. А вопрос, куда девать трупы, решили с жутковатой простотой. Хозяин в ванной при помощи топорика, пилы и ножа расчленял тела, отделял мясо от костей и носил в тазике женщинам на кухню. Те пропускали мясо через две мясорубки, а фарш спускали в унитаз. Кучу костей Свидерский на следующий день отвез в мешке на городскую свалку. Сколько грязи пришлось перелопатить, пока убийц к стене приперли! Сегодня я устроил им очную ставку, и Ольга Свидерская сказала свекрови, что ее старый болтливый язык в ту же ночь надо было тоже в фарш перемолоть. Вот так…

С некоторым трепетом я начал разбирать постель. Неужели еще пять минут — и наступит сладкий сон?

Мягко и негромко протилинькал телефон в прихожей. Я замер с подушкой в руках. Ирина подошла к телефону из кухни, поговорила недолго и, не вешая трубку, мягко ступая, пошла к спальне. Медленно и печально, словно прощаясь с ней навсегда, я бросил подушку обратно на кровать.

Жена приоткрыла дверь и шепотом позвала:

Турецкий, марш к телефону.

Я вышел вслед за ней в коридорчик, затем в прихожую, приложил трубку к уху и проворчал:

— Слушаю.

В трубке раздалось приглушенное и несколько смущенное покашливание, которое могло принадлежать только одному человеку, заместителю генерального прокурора Константину Дмитриевичу Меркулову, моему учителю и другу. Трудно сказать, был его аристократизм врожденным или выработанным, но мы называли его князем еще тогда, когда Костя работал следователем по особо важным делам Мосгорпрокуратуры.2

— Саша? Извини, ради Бога, что беспокою. Будь моя воля, послал бы дежурного следователя, да и дело с концом…

— А что случилось-то?

— Застреленный у нас. Иностранец…

— Так теперь этого добра навалом!

Вяло пытаюсь отбояриться от необходимости переться на ночь глядя на место происшествия, хотя прекрасно понимаю: если бы случай был заурядным, Костя никогда бы не поднял меня с постели. На то молодняк есть, сильный, энергичный и мечтающий о карьере.

— Посольство американское очень интересуется, Саша, — скучным голосом измотанного человека пояснил Меркулов.

— Американец, значит? — уточняю я.

— Ну да. Причем не окорочка от Буша привез, а политику делать приехал.

— За то, может, и поплатился?

— А это тебе, Саша, выяснять. Я уж стар, я уж сед…

— …бедна сакля твоя! — почти машинально подхватил я.

— В этом, гражданин начальник, вы правы как никогда. Езжай, Сашок, в больницу, в нашу любимую. Тело там. Чтоб тебе не скучно было, я от МУРа Грязнова пригласил.

— И на том спасибо…

Пока я собирался, пока приехала за мной по просьбе Меркулова милицейская машина, тело убитого американца уже переправили в морг на Большой Пироговской. Там оно должно было ждать, когда привычно скорбные служители Харона привезут ему цинковое дорожное пристанище, вполне возможно даже не обернутое звездно-полосатым флагом.

Печально, конечно, но время делало и продолжает делать из меня циника. Иногда мне удается сдержать себя и свой сарказм изливать в узком кругу. Но удается дождаться подходящей минуты не всегда. Вот когда ляпнешь, увидишь вытаращенные глаза подследственного или, того хуже, начальства. Ругаешь себя, но поздно — слово не воробей…

Слава Грязнов потерял добрую треть своей рыжей шевелюры за те десять с лишним лет, которые мы знаем друг друга. То, что осталось, поблекло, местами сменилось грязновато-белыми прядями седины. Однако по службе он был все тот же старший оперуполномоченный уголовного розыска, старый облезлый сыскарь. И погоны у него были все те же — майорские.

Слава жмет мне руку и тут же словом доказывает, что по части цинизма и теплой дружеской шутки он мне вряд ли уступит:

— Однако реакция у вас, господин советник, на американцев — как у валютной путанки!

— Э, парень! — вяло отмахиваюсь я. — Мне сегодня Костя Петров приснился! Что в сравнении с этим твои скабрезности?

Слава сгоняет с лица улыбку, мягко хлопает меня широкой ладонью по плечу:

— Не расстраивайся! Поймаю я тебе его!..

— Ты поймаешь, — соглашаюсь, — а другие опять упустят.

— Не думай об этом! Ты свое дело сделал, раскрутил его. Лучше послушай, что нам сегодня судьба подкинула, сразу Костю забудешь. Так вот, гражданин США Джон Кервуд, работник госдепартамента Штатов, убит двумя пулями калибра 5,45 в затылок…

— Из автомата, значит.

— Так точно.

— И где его угораздило под пули подставиться?

— Вот это как раз неизвестно пока.

— А то, что из госдепартамента мужик, знаешь?

— Не перебивай, Турецкий! Ты же всегда умел выслушать товарища! — взмолился Слава.

Согласно киваю.

— Раненого американца привез в больницу неизвестный мужчина. Дежурный хирург и медицинская сестра показали, что приехал неизвестный нам пока мужчина на стальной или серебристой иномарке. Хирург в автомобилях петрит слабовато, сказал, что вроде «вольво», но не уверен. Зато сказал, что заднего стекла в машине не было. Уверенно сказал, потому что щербатые осколки видел. Этот мужик был очень взволнован, что, конечно, естественно. Но фамилию, возраст и гражданство потерпевшего назвал уверенно. Значит, были знакомы. Себя водитель машины не назвал, милицию для дачи пояснений ждать не стал, уехал. Правда, перед этим позвонил куда-то. О чем шел разговор, доктор в деталях не помнит, услышал все-таки, что звонил мужчина какому-то Эдуарду Геннадиевичу, а себя называл Юрой то ли Андреевским, то ли Андриевским… И знаешь, что самое интересное? Сначала мы получили звонок из больницы, а через полчаса в дежурную часть позвонил сам начальник московской милиции и поставил всех на уши, потому что ему позвонили из американского посольства и попросили принять меры к розыску работника госдепартамента мистера Кервуда, который два дня назад должен был вернуться из Баку, куда он летал с миротворческой миссией. Господа из посольства были встревожены, так как, по имеющимся у них сведениям, Кервуд мог подвергнуться нападению.

— Как в воду, получается, глядели.

— Да!

Слава Грязнов пребывал в радостном возбуждении охотника. Я отнюдь не разделял его энтузиазма, скорее наоборот. Предчувствовал, что попахать придется от души, что результат этой пахоты пока непредсказуем, что с учетом личности убитого дело будут контролировать все кому не лень, вплоть до господина Жириновского. А это всегда неприятно — стоят над душой, дышат в затылок и вместо помощи одно только понукание. Но я не мешал Славе распалять его азарт, потому что понимал: на это чрезвычайное происшествие он смотрит как на очередной шанс поправить свои служебные дела. Только подозревал я, что напрасны его надежды. Рассчитывать на благодарность сильных мира сего мы уже устали. А прямое начальство не столько за работу головой и руками ценит, сколько за мастерство во владении языком. По части вылизывания, конечно… Впрочем, чем черт не шутит, вдруг Слава убийцу или убийц поймает, а благодарные американцы походатайствуют перед генералом. Если бы это случилось, я первый поднял бы за Славу бокал чего-нибудь изъятого и приобщенного к делу.

— Что предполагаешь делать? — спросил я Грязнова, когда мы посетили морг, где я посмотрел на убитого американца. Голый и мертвый, он, пожалуй, ничем не отличался от наших покойников. Правда, в отличие от большинства наших правительственных чиновников мистер Кервуд при жизни следил за фигурой, мускулист был, как морской пехотинец.

Слава по своей давней привычке потянулся было рукой поскрести макушку, потом как-то слишком резко опустил руку, поймал мой удивленный взгляд, смутился, но объяснил:

— Понимаешь, сдвиг, наверное, начался: иногда ловлю себя на мысли, что боюсь до волос дотрагиваться — вдруг полезут клочьями…

— Это возрастное… — начинаю я, чтобы поддеть друга, коль он так подставился, но широкий, чуть не вывихнувший челюсть зевок прерывает меня на полуфразе.

После чего желание шутить отпадает, я вспоминаю, что, во-первых, дельце мне подкинули не подарок, во-вторых, я отец семейства средних лет, а все порядочные семьянины в это время сидят дома в тапочках и смотрят какую-нибудь «Санта-Барбару».

— Ладно, давай о деле, Вячеслав, — предлагаю я.

— Сейчас позвоню в дежурку, узнаю, не было ли каких сообщений о перестрелках в сегодняшний тихий вечер. Дело на улице было, судя по всему.

Он ушел в комнатенку к дежурному санитару, где был телефон, а я уселся на жестком больничном топчане, привалился к холодной стене, в половину высоты выкрашенной в темно-зеленый цвет, и попытался задремать. Получалось плохо, небольшой, но въедливый холод проникал под недостаточно плотную ткань пальто. Раньше я предпочитал куртки, но, когда перешел в «важняки», Костя Меркулов уговорил купить пальто: мол, следователь по особо важным делам в куртке не смотрится, даже если это сверхнатуральная «аляска». Он знал, что говорил. С тех пор как я перешел на костюмы и пальто, все сослуживцы стали звать меня Александром Борисовичем. Кроме тех, конечно, кому я этого делать не разрешил бы (Меркулов, Грязнов, Моисеев да Романова).

Вернулся Слава:

— Поедемте, господин хороший.

— Куда?

— На Минском шоссе стреляли. Часа два назад, из автомата.

Вскоре мы были на месте происшествия.

Обычный участок широкой автомагистрали. За обочиной — жилые дома. Из жителей, к счастью, никто не пострадал, хотя одна шальная пуля влетела на кухню одинокого пенсионера, но ни ему, ни его утвари большого урона не нанесла.

Асфальтобетонное покрытие проезжей части, одетое тонкой коркой льда, было блестящим и скользким. В некоторых местах ледок похрустывал и ломался под ногами.

Слава ползал по дороге чуть ли не на четвереньках, я тоже помогал, но вознагражден за труды был он.

— Саша, иди-ка сюда, — позвал он меня. — Как думаешь, это лед?

Он высыпал мне в ладонь несколько прозрачных остреньких кусочков, которые совсем не хотели таять в моей руке. И не потому, что она сильно озябла, — это были осколки стекла.

— Думаешь, оно?

— Надеюсь. Надо криминалиста вызывать, а?

— Надо.

С этой находки, как говорится, поперло. Недалеко от стекла обнаружили несколько стреляных гильз. Слава подобрал все, которые нашел при свете придорожного фонаря.

— Насколько я понимаю, гильзы от «Калашникова».

— Согласен.

— Только вот лежали они не там, где надо, — озабоченно произнес Грязнов.

— А где надо? — ежась на пронизывающем ветру, спросил я.

— Ну смотри — хирург уверенно сказал, что в машине, на которой привезли американца, было разбито заднее стекло. Значит, однозначно стреляли сзади, может вдогонку. Где у нас стекло осыпалось?

Слава для пущей убедительности топнул ногой по скользкому асфальтобетону и чуть не упал, поскользнувшись:

— Вот здесь оно осыпалось! И машина стояла вдоль полосы движения, как и положено. Почему тогда гильзы сбоку?

Я уныло пожал плечами:

— Ну не знаю… Может, этот, как его, Андриевский, отстреливался?

Слава посмотрел на меня уважительно:

— Наверное, не зря вас на службе держат, Ляксандр Борисыч! Пойдем-ка…

Он потащил меня за собой. Разделив полосу движения примерно пополам, мы, согнувшись в три погибели, медленно и неуклюже передвигались, всматриваясь в грязный асфальт.

На этот раз повезло мне. Хотя улики я обнаружил случайно — наступил мягкой подошвой зимнего итальянского мокасина на что-то легко покатившееся под тяжестью ступни. Наклонился и поднял тускло блеснувший в свете фонаря желтоватый цилиндрик. Из его черного чрева кисловато попахивало жженым порохом.

Подошел Грязнов, спросил:

— Гильза небось?

— Гильзы, — уточнил я.

После чего мы оба, как по команде, опустились на корточки, чтобы осмотреть это место до миллиметра. Я подобрал еще несколько гильз, затем Слава меня окликнул:

— Подойди-ка, только осторожно, не наступи.

— Что нашел?

Когда я подошел почти вплотную, он ткнул пальцем в асфальт перед собой:

— Смотри. Видишь?

Как следует всмотревшись, заметил, что на корке льда, покрывающего дорогу серо-седой пленкой, темнеет пятно с неровными, размытыми краями.

Мы со Славой посмотрели друг на друга, он вздохнул и осторожно ногтем поскреб подмерзшую поверхность пятна и растер грязь между пальцами и даже понюхал.

— Не бензин, Александр Борисович, и не то, что вы подумали!

Я хмыкнул:

— Не навязывай мне свою профессиональную испорченность, Слава! Кровь?

Он кивнул.

— Значит, криминалистов надо напрягать.

— Они уже едут, — оглянувшись, сказал Слава.

Через несколько минут участок шоссе, на котором был смертельно ранен американец, напоминал съемочную площадку киношников, выехавших на натурные съемки. Но мы со Славой не принимали участия в деловитой суете специалистов научно-технического отдела. Мы отправились на Петровку греться и изучать результаты опроса жителей близлежащих к месту перестрелки домов.

Бандит и наемный убийца Константин Петров имел одно свойство организма, не врожденное, а приобретенное годами жизни на Севере: стоило ему выпить граммов сто пятьдесят водки или любого другого достаточно крепкого напитка, как его широкое мясистое лицо наливалось сплошным густым румянцем малинового с синевой цвета. За это товарищи по трудной, опасной, но веселой жизни любовно называли его Буряк — затесался, видно, в его компанию землячок с Украины. Да и сам Костя начинал свою жизнь в Донбассе, даже в шахту спускался пару раз, пока в профтехучилище учился. Оттуда и первый срок мотать отправился. Типичный срок — статья за хулиганку. Типичный случай: сначала вместе пили, потом последовала дискуссия о том, кто кого больше уважает. И когда у наименее начитанного из всех Кости кончились словесные аргументы, он достал из кармана нож.

…С того вечера, когда он с Исматом стал засадой на Минском шоссе, Буряк спал плохо, вскакивал с жестких чужих кроватей ни свет ни заря. Первым делом бросался к окну: не идут ли за ним, не крадутся ли из леса под окошко крутые ребята из ОМОНа.

Никогда раньше Петров не жаловался на нервы, любил рисковать и к тому, что рано или поздно поймают, относился философски, хотя слова такого правильно, без ошибок ни за что бы не написал, — тюрьма дом родной. Его брали за кражу и грабеж, сидел он на скамье подсудимых и по «мокрой» статье — за убийство. Но так как убил своего по решению сходняка, то рассудил верно — исключительной меры не дадут. Психология людская такова, что, во-первых, их устраивает, когда воры сами своих «мочат» — все одно меньше ихнего крапленого брата становится. Хоть и ненадолго… К тому же судьям приятно и то, что в воровской среде законы тоже суровы и выполнять их стараются неукоснительно.

После того, первого раза Петрову не раз приходилось убивать, правда, предпочитал он в последнее время стрелковое оружие. Как-то раз ткнул одному в бок заточку в толпе, чтоб не вычислили надзиратели, а мужик приколотый на него же, на Буряка, обниматься кинулся, спасения искать. Не очень это было приятно, поэтому больше любил Буряк хорошую винтовку, да чтоб с оптическим прицелом. Любимой народной армии спасибо — там разглядели, что у Петрова, самовольщика и дебошира, снайперские способности. Потом, когда уже в группировке состоял, большое уважение к себе чувствовал, замешенное на суеверном страхе перед палачом. Потому что знали качки: Буряк работает только по самым непокорным клиентам, которых Джек приговорил в расход. Но точно так же, как лавочников и предпринимателей всех мастей, Буряк мог убрать по приказу босса и любого из «быков» группировки. Невысокий мужичок с простецкой рожей и нескладной фигурой внушал благоговейный ужас подмастерьям отечественного рэкета.

Но, как учит физика, сила действия равна силе противодействия. Когда Джек полез на чужую территорию, которую контролировал абсолютно славянский тип с двусмысленной кличкой Наумчик, началась тихая война, которая закончилась тем, что Джека и двух его телохранителей расстреляли из автоматов на пороге бани. Константин Петров давно замечал за собой почти сверхъестественное свойство предчувствовать опасность. Он был уверен — был бы он там, Джек мог бы выкрутиться, но босс любил, чтоб охранники были рослые, здоровущие. Так с ними, здоровущими, в один день в могилу и сошел.

После смерти Джека территорию города и нещепетильных «быков» покойного атамана прибрал к рукам Наумчик. У того был свой «мочила», да и не хотелось Буряку сразу бежать на службу к убийце прежнего хозяина, хотя Наумчик звал. Буряк числился в их кругах «чистоделом» — убивал только того, кого требуется, а не поливал огнем всю улицу, как дурные боевики. Некоторое время Костя Петров по кличке Буряк, как говорится, лежал на дне. Проводил время с дамой сердца Людой Тетенькиной. Но потом кончились деньги, а жить оба привыкли, ни в чем себе не отказывая.

Тут как раз и подвернулась работенка, как тогда показалось Косте — чистая. Один знакомый по группировке Джека за бокалом пива поведал бывшему коллеге, что подрабатывает сейчас в одной частной фирме на совсем дурной должности — своим авторитетом крутого «быка» должен отпугивать рэкетиров, «наезжающих» на фирму. Правда, таковых пока не встречалось. Теперь директор фирмы подыскивает себе хорошего телохранителя и специалиста по особым поручениям.

— Хочешь, тебя порекомендую? — спросил захмелевший товарищ.

— В охранники, наверное, рылом не вышел, — пожал плечами Буряк. — А поработать можно, если что…

Константин не придал значения разговору. Однако через несколько дней тот самый коллега по кличке Баллон отыскал его в ресторане гостиницы «Савой», где Петров с Людмилой закатили, как им думалось, прощальную гулянку. Баллон подсел к их столику, угостился водочкой и сказал, что директор фирмы «Геронт-сервис» господин Меньшов ждет его завтра там-то и там-то во столько-то часов пополудни.

В назначенное время Петров пришел в обычный жилой дом, в третий подъезд на первый этаж. На двери одной из четырех квартир, что располагались на лестничной площадке, увидел блестящую металлическую вывеску, табличкой этот кусок полированной латуни трудно было назвать, на вывеске значилось «Геронт-сервис». Константин толкнул дверь — закрыто. Позвонил. Открыл крепкий молодой человек в спортивном костюме.

— Вам кого?

— Главного.

— А вы кто?

— Буряк.

Парень прекратил жевать резинку:

— Кто?

— Буряк, малыш! И советую запомнить!

Парень так и не возобновил процесс накачивания жевательных мышц, придерживая дверь, отвернул голову…

«Охранник, твою мать! — без злобы подумал Константин. — Вот сейчас шило в шею — и хрипи, часовой, пока не дойдешь!»

— Михалыч! — заорал парень в глубь квартиры, на напряженной шее вздулась синей веревочкой сонная артерия. — К вам какой-то Буряк!

— Приведи! — откликнулся директор.

Жвачный спортсмен посторонился, чтобы пропустить гостя. Константин, протискиваясь мимо него, незаметно, но резко двинул локтем в солнечное сплетение. Парень поперхнулся резинкой, согнулся от кашля и от боли.

— Дыши глубже, — посоветовал ему Петров. — Шефа твоего сам найду.

Искать не пришлось — Меньшов собственной персоной стоял на пороге комнаты и ждал его. Молча, но своевременно посторонился, пропуская в свой кабинет, усадил в черное пружинящее офисное кресло и спросил, кивнув в сторону прихожей:

— За что вы его?

— Посетителей надо пасти, но быть вежливым!

— Резонно, — снова кивнул директор. — Вот посмотрите наш проспект.

Он протянул Петрову глянцевый белый лист с отпечатанным типографским способом рекламным текстом.

«Индивидуальный частный благотворительный центр «Геронт-сервис» окажет поддержку одиноким престарелым лицам:

— ежемесячные пособия от 100 до 200 тысяч рублей;

— бесплатное снабжение продуктами;

— оплата необходимой медицинской помощи;

— покрытие расходов на похороны — за право наследования жилплощади после их смерти.

Оформление за счет центра».

Петров вернул Меньшову бумагу, сказал с чувством, но не без издевки:

— Святое дело делаете, добрый вы человек! А мне, грешнику, какая во всем этом роль предназначается?

— Старички умирают, — твердо сказал Меньшов. — Мы наследуем квартиры и выставляем их на продажу. Вот тут-то и набегут разные бездельники, которые и кефиром старичков не угостили, станут требовать, чтоб отстегнули им. Я отстегивать не намерен. Вы поможете мне сделать так, чтобы ни на меня, ни на наше дело никто не покушался?

— Тогда вам придется мне платить…

— Вам — за работу. У меня в штате сейчас четыре человека: я, бухгалтер, Баллон и водитель, он же агент, он вам дверь открывал…

— А когда водитель водить начнет, кто на дверях сидеть будет? Я?

— Что вы, Константин…

— Петрович…

— Что вы, Константин Петрович?! На дверях милиционерик будет сидеть, как в солидной фирме и положено.

— Ну ясно. Так у вас все места потеплее забиты…

— Не все. Нужен человек, который будет всегда рядом со мной. Иногда еще Баллону помочь…

— А он кто — сиделка?

Меньшов не улыбнулся, в глазах блеснул огонек нехороший, а сказал, как пошутил:

— Да вроде того.

Потом зашел разговор об оплате труда. Ежемесячная зарплата не выглядела грандиозно, но уставом предприятия предусматривалось участие каждого в прибылях после реализации освободившихся квартир, и это были те деньги, ради которых вся игра затевалась. Петров догадался, что после заключения договора с благотворительным центром одинокие пенсионеры должны будут угасать, как свечечки, иначе не стоит и начинать фирме свою деятельность. От этой догадки ему стало на минуту жутко, он впервые увидел человека, который выглядел как слушатель гуманитарной академии, а по существу своему являлся монстром, пожалуй, не меньшим, чем Буряк, загубивший около десятка человеческих душ. Но очень нужны были деньги, чтобы удержать возле себя Людку, чтобы не ударить в грязь перед дружками, да мало ли, деньги нужны всегда.

Буряк согласился.

Я приехал на работу с двухчасовым опозданием, именно столько времени дал себе на отдых после ночной переработки накануне. Некоторое время сидел за столом, тупо уставившись в голую стену напротив. Может, я немо, одним подсознанием молился высшим силам, чтоб они помогли Славе Грязнову найти Буряка или хотя бы напасть на его след.

Сегодня мне удалось проводить в детсад свою дочь, затем не спеша позавтракать в обществе дорогой супруги. Я даже отвез ее самолично на дневную репетицию и вот этаким добропорядочным обывателем прибыл к месту службы.

Несмотря на оставшуюся со вчерашнего дня усталость, на то, что работать приходится с товарищами подонками солидного ранга — с одним мне как раз предстоит встретиться через час, — настроение у меня сегодня приподнятое. Вспоминаются приятные моменты из прошлого и даже такая давняя забава, как самбо. Снимаю пиджак, галстук, выхожу на середину кабинета, командую сам себе:

— Упор лежа принять!

Выполняю команду и начинаю спор с самим собой — удастся ли отжаться хотя бы раз двадцать. На восьмом выдохе слышу деликатный стук в дверь. Растерянно вскакиваю, заодно сшибаю стул, он с громким стуком падает на паркет. Быстро ставлю стул на место, на всякий случай отряхиваюсь и, заняв у окна позу задумчивого Наполеона, говорю:

— Да! Войдите!

Входит секретарь следственной части Клава, подозрительно смотрит на меня, потому что, как бы величественно ни покоились руки на груди, прическа у меня взъерошена, да и лицо, наверное, красное, как у Кости Буряка.

— Здравствуйте, Александр Борисович. С утра вами интересовался начальник…

— Ага! Сейчас он у себя?

— Да, только занят.

Клава сообщила это громким шепотом.

Я хмыкнул:

— А можно спросить — чем?

— Можно. Только вы ничего не знаете, да?

— Конечно!

Клава оглянулась на закрытую дверь и опять же шепотом доложила:

— Торгуется с какой-то газетой, сколько они заплатят за какое-то интервью.

— Ну ясно. В таком деле ему, конечно, не нужны ни свидетели, ни соучастники. Пусть работает человек!

Начальник следственной части Николай Шелковников был карьерист и бездарь. Это меня давно уже не удивляло — кроме Кости Меркулова, практически за двенадцать лет службы на ниве юстиции у меня не было пристойного начальника.

Николай не любил меня, чего я, собственно, от него и не требовал. Но он чувствовал мое к нему отношение и хотел бы ответить мне тем же. Однако как профессионал Николай не стоил ничего, а напрягать меня не за дело, а как вышестоящий нижестоящего, не решался. Потому что всем давно было известно, что заместитель генерального прокурора Меркулов — мой друг. Шелковников, общаясь со мной, всегда оправдывал свою фамилию — мягок был и шелковист. Ему отравляло жизнь подозрение, что я хочу занять его место. И что Меркулов якобы хочет, чтобы я занял пост начальника следственного отдела. Я не исключал того, что Косте хотелось бы работать в непосредственном контакте со мной, а не с лебезящим и неискренним Шелковниковым. Но я пока не торопился. Николай не поверил бы мне, даже если бы я поклялся в этом на всех сводах законов плюс основной — Конституция. И чтобы подстраховаться, потихоньку, но старательно собирал на меня компромат. И про то, как я непокорен начальству. И о том, что, мол, стал частенько разговаривать — не «по фене», нет, — а на расхожем молодежно-бытовом наречии. А куда мне деваться от окружающего «молодежно-бытового», если известно: с кем поведешься… В общем, в досье Шелковников подшивал всякую, даже совершенно идиотскую жалобу на меня. А этого добра хватало, потому что кое-кого мне удавалось раскалывать до самого копчика, а потом расколотый, ужаснувшись висящим над ним сроком, строчил в прокуратуру слезное письмо о том, как я выбивал из него показания, прижигая сигареткой причинные места… Клава тем временем спросила:

— Вы не заняты, Александр Борисович?

— Пока нет, а что?

— Там к вам мальчик пришел, из Мосгорпрокуратуры.

— Фамилия у мальчика случайно не Величко?

— Да.

— Тогда зовите.

— Я вам дам пару минут на то, чтобы галстук надеть, — тоном заговорщика сказала она и вышла.

И в самом деле, прошло не менее трех минут, прежде чем на пороге возник Олег с дежурным вопросом:

— Разрешите?

— Входи. Чем порадуешь или чем огорчишь?

— Может быть, озадачу, Александр Борисович…

Я коротко вздохнул:

— И без тебя есть кому… Ладно, выкладывай. Только не маячь, садись. С холода пришел, может, наркотик примешь?

— Какой? — недоуменно вылупился на меня парень.

— Слабенький, кофе называется.

— А-а! Спасибо. Если вы будете, то и я.

— Не бойся, не отравлю, — ворчу шутливо и начинаю колдовать у маленького столика, приспособленного мной не для подшивок правительственных газет, а для быстрой, максимально европеизированной чайно-кофейной церемонии.

— Я, Александр Борисович, по поводу того полковника Скворцова из военной разведки, что в Кунцеве нашли во дворе.

— Да? В таком случае боюсь, что ты не озадачишь меня, а огорчишь! Тем не менее рассказывай.

— Сначала про то, что обнаружили судмедэксперты. Умер действительно от инфаркта.

— Уже хорошо, что не убийство.

— Это да. Только осматривал его судмедэксперт — человек любознательный и неравнодушный. Он обратил внимание на то, что полковник, и далеко не военно-строительных войск, а одет очень небрежно. То есть впечатление такое, как он сказал, будто человек был у чужой дамы в интимной обстановке и вдруг вернулся из командировки раньше времени муж этой дамы. Ну все надето наспех, китель вообще ни на одну пуговицу не застегнут. А носки так отсутствуют совсем…

— Та-ак, — протянул я, наливая Олегу кофе, и поощрительно кивнул: мол, продолжай.

— Спасибо, — поблагодарил он за кофе. — В общем, изучил эксперт тело как следует и обнаружил где положено следы спермы и этот… секрет, выделяемый женщинами…

Олег так смутился, что покраснел.

— Значит, имела место анекдотическая ситуация, закончившаяся трагически?

— Не совсем так. Эксперты-криминалисты не поленились и поработали методом эмиссионного спектрального анализа. На шинели обнаружены микрочастицы половой краски и коврового покрытия — это раз. Во-вторых, на ботинках Скворцова, на подошвах точнее, не обнаружено частиц почвы, которая имеется на месте обнаружения трупа.

— Таким образом, ты хочешь сказать, что бедного полковника к электрощитовой притащили?

— Да.

— Что ж, вполне обычная история. Умер Вася на своей девке, а та побоялась огласки и притащила бывшего любимого на свалку…

— Скорей всего, не одна тащила. Следов волочения по земле на одежде нет, значит, от квартиры до места несли аккуратно. А такого крупного мужчину надо как минимум вдвоем переть!

— Олег, как ни пытайся, ты не заставишь меня положить глаз на это дело! Тем более сейчас, когда мы имеем шанс выйти на след Буряка!

— Александр Борисович, мне по чину не положено вас заставлять. Я хотел бы сам потихоньку это дело разгребать…

— Знаешь, как в средневековой Европе говорили? Вассал моего вассала не мой вассал. Я не могу тебе приказывать или запрещать…

— А словечко замолвить в случае чего?

— Перед кем? Перед городским прокурором?

— Да.

— Только в том случае, если не завалишь текущих дел!

— Конечно!

— Хорошо, замолвлю. А теперь признавайся, откуда в тебе столько извращенного любопытства? Небось любовницу полковника хочешь разыскать?

— И любовницу, и того, кто помогал ей Скворцова вытаскивать, мертвого, а может, только умирающего. Только не думайте, не для того, чтобы разузнать в деталях о последних минутах Скворцова! Тогда, ночью, когда мы приехали на место, где было обнаружено тело полковника, я очень сильно помогал всем, а заодно исследовал содержимое карманов и вообще одежду. У него в рукаве шинели я нашел потайной карманчик.

— Уж не для секретных ли документов? — полушутя спросил я, хотя любопытство мое было неподдельным.

— Нет. Предполагаю, что карманчик Скворцов пришил для заначек от жены. Ведь на любовницу надо тратиться, да и жены бывают, что в воскресенье на пиво не выпросишь. Предположение подтвердилось тем, что в карманчике мною было обнаружено двадцать долларов США.

— Ерундовые какие-то деньги!

— Наверное, то, что осталось.

— Логично, — согласился я.

— Но там кроме денег кое-что было…

Олег не стал меня томить, вынул из кармана и протянул мелкий клочок хорошей белой гладкой бумаги.

— Что это?

— Термобумага для факсов.

— Это я понял — не динозавр. Внутри что?

— Послание. Только странное какое-то…

Я развернул громко хрустящий, ровно оторванный от валика лист. Заметил, что вверху он аккуратно обрезан ножницами, настолько аккуратно, что по ту сторону сцепленных болтиком толстых лезвий осталось все, что обычно сопровождает текст послания: место и время отправления, данные адресата, которому отправлен факс. Сам же текст послания представлял собой размашисто нарисованный маркером или фломастером набор непонятных геометрических фигур:

— Ты, конечно, скажешь, что это шифровка? — ворчливо, как и положено старшему, говорю Олегу.

— Что же еще?

— И ты будешь совершенно прав! Я полагаю, что это вряд ли сообщение резидента начальнику Главного разведуправления. Там ребята шифруют покруче, даже цифирек не оставляют. Это письмишко предназначено либо самому Скворцову, либо он чье-то послание перехватил… Во всяком случае, это интересно и, наверное, опасно. Будь осторожней и держи меня в курсе.

— Хорошо, Александр Борисович, спасибо!

Олег уже вышел из кабинета, когда мне вдруг пришла в голову неожиданная мысль, я выбежал в коридор, добежал до лестницы и крикнул в пролет:

— Величко!

— Что? — донеслось снизу.

— Вернись на секунду!

Олег поднялся ко мне. Я повел его к секретарше Ольге, молол ей невероятную чушь о том, что она была бы для моего коллеги прекрасной парой, что нечего ей мечтать о новых русских, когда у нас вырастают такие кадры, — а сам потихоньку снял две ксерокопии с таинственного послания. После чего Олега отпустил и вернулся к себе.

Через минуту без стука в дверной проем наполовину всунулся начальник следственной части Николай Шелковников и, быстрым взглядом оглядев кабинет, спросил:

— Можно, Александр Борисович?

— Так вы почти вошли, Николай Николаевич, втаскивайте уже и хвостовую часть!

Не подав вида, что его покоробили мои слова, будто так и принято среди своих, Шелковников улыбнулся и влез весь.

— Как продвигаются дела с поисками убийц американца, не интересовались?

— Держу на постоянном контроле. На сегодня уже известен один из нападавших, как раз который стрелял.

— Кто-нибудь из наших бывших клиентов?

Вопрос не из приятных, но отвечать надо:

— Да. Константин Петров.

— А-а! — чему-то радуется Шелковников. — Наш побегушник. Ловкий парень! Опять, значит, при деле… Надо, кстати, закругляться и готовить обвинительное заключение по делу фирмы «Геронт-сервис».

— Так остались уже последние штрихи. Основные пункты обвинения доказаны, вопросов по их поводу у суда не возникнет. Вряд ли найдется такой крутой адвокат, который прикроет этих убийц в особо крупных размерах!

— Говорят, вы пригласили начальника отдела коммунальной собственности мэрии господина Селиверстова на допрос повесткой?

— Да. И вот жду его с минуты на минуту.

— Ради Бога, не обижайтесь, Александр Борисович, но в данном случае, мне кажется, вы перегнули палку. Такого человека можно было бы пригласить и просто так, без повестки. Вы же знаете, какие нравы царят в среде аппаратчиков, пойдет слух, что пришла, мол, повестка из прокуратуры, не бывает, мол, дыма без огня. Вот и готова отрицательная репутация, а человек он энергичный, расти да расти!..

— Ну, во-первых, вы сказали совершеннейшую правду: дыма без огня не бывает. На него фигуранты по делу столько валят, что только держись. К тому же я вызвал его в качестве свидетеля, так что Селиверстову есть резон сохранить сей скромный документ, чтобы было чем тыкать в носы злопыхателям.

— Но он ведь достаточно крупный руководитель, он может по вполне уважительной причине проигнорировать ваш вызов…

— Что-то вы, Николай Николаевич, неровно дышите по отношению к довольно крупному руководителю. Не стесняйтесь, скажите, может, вас связывают какие-нибудь неофициальные узы? Так скажите. Я ему зла не желаю. Кроме добрых и полезных советов, он от меня ничего не услышит. Но если не придет, устрою ему принудительный привод. Это даст его недоброжелателям, если таковые есть, дополнительную пищу для пересудов.

Шелковников перестал улыбаться и замахал на меня руками, будто я привидение, встретившееся на пути доброго христианина.

— Нет-нет! Что вы, Александр Борисович? Что вы? Какие узы?!.. Наверное, знаете, старые стереотипы мышления срабатывают, почему-то кажется, что все аппаратчики люди не то чтобы безгрешные — а неприкасаемые. Хотя уж кому, как не нам с вами, знать, что очень они даже прикасаемые… Вы, конечно, правы, Александр Борисович, пусть идет по повестке, как это говорится, пусть знает, кто в доме хозяин! Работайте, не буду мешать.

Он убрался, а я мысленно похвалил себя за предусмотрительность — копии факсов Скворцова лежали шифровками вниз. Это уроки Кости Меркулова. Что с младых ногтей усвоил, то и в старости не подведет… Хотя какой я старый? Всего тридцать семь, и жена у меня молодая, и дочь маленькая… А то, что пригнутым к грязному московскому асфальту себя ощущаю, так это не годы, это усталость. Сколько лет борюсь с нечистью, каких только цветов она не была — красного, синего от татуировок, зеленого от долларов! А не становится ее меньше и нет в российской жизни ни толку, ни ладу, ни покоя с благополучием. Богата Россия, а отступать некуда, как однажды пошутил Костя Меркулов.

2

Подозреваю, что начальник мой, Николай Николаевич, лукавил, когда, активно жестикулируя, открещивался от близкого знакомства с человеком из мэрии. Того времени, которое прошло с момента ухода из моего кабинета Шелковникова до появления в нем Селиверстова, как раз хватает на то, чтобы Коля позвонил Мише и попросил приехать, потому что «важняк», сволочь такая, артачится, а укоротить его пока нет возможности, потому что руку имеет в руководстве прокуратуры.

Однако ко мне в кабинет Михаил Иванович Селиверстов вошел, неся на челе достоинство и нечто вроде оскорбленной невинности.

В глазах, правда, промелькнуло беспокойство, да и повел он себя не вызывающе.

— Что ж так официально, Александр Борисович? — спросил он, дружелюбно улыбаясь. — Позвонили бы мне, сказали, что есть вопросы, — приехал бы обязательно!

— Видите ли, — отвечаю, — если звонок неофициальный, то и отношение к нему не всегда обязательное. Москва большая — порядка мало, случилось чепе — вам надо быть, вы и поехали. Потому что потом можно перезвонить и извиниться. А так бумага на руках, никто никуда послать не имеет права. Только к нам.

— Ну хорошо, — согласился Селиверстов с моими доводами. — Что вас интересует?

— Ваши контакты с фирмой «Геронт-сервис».

Селиверстов слегка закатил глаза, словно припоминая, о чем речь:

— А-а, да-да, было что-то. И вы ими занимаетесь? Такие серьезные проступки?

— Преступления, Михаил Иванович!

— Что вы говорите?! А такие интеллигентные люди, кроме, пожалуй, телохранителя. Неприятный тип! И что же они, обирали старичков?

Мне казалось, Селиверстов прекрасно знает, чем и как занимались Меньшов с компанией, но до поры до времени решил подыгрывать ему.

— Да, в обмен на жилплощадь отнимали у них самую малость — остаток дней…

— Вы хотите сказать…

— Да, ко всем прочим штукам на их совести пятнадцать трупов.

— Какой ужас! Хотя чему удивляться? Административным округам да и нам тоже приходится регистрировать сотни и тысячи фирм всех мастей. Ничего удивительного, что добрая половина из них откровенно криминального толка.

— Поэтому у меня вызывает удивление тот факт, что на всем протяжении своего существования «Геронт-сервис» пользовалась режимом наибольшего благоприятствования в вашем отделе — внеочередные регистрации, перерегистрации и прочие формальности, которыми обставляется смена собственников недвижимости. Ведь не за красивые глазки, да?

Селиверстов немного подумал, собрался с мыслями. Наверное, я не застал его врасплох расспросами о «Геронте», но, с другой стороны, еще не все мои козыри выброшены на стол.

— Видите ли, первое, что меня подкупило в этом человеке…

— В ком?

— В Меньшове, конечно. Первое то, что он некоторое время учился на юридическом и говорил мне, что слишком хорошо знает законы, чтобы их нарушать. Затем, он же добивался разрешения не торговый ларек поставить или открыть обменный пункт. Кроме сделок с недвижимостью он занимался благотворительностью…

Селиверстов достал из папки несколько тетрадных листов, исписанных от руки и скрепленных между собой.

— Вот посмотрите: это письма пенсионеров к нам в мэрию, в которых они благодарят «Геронт-сервис» за заботу. Те кошмары, что они потом вытворяли, это же не сразу стало известно вам, не говоря уже про нас. А письма сразу пошли. Это же, можно сказать, передовой опыт!

— Поэтому они у вас и оформляли все без очереди?

— В общем, да.

— Почему же в таком случае, как это принято, не было рекламной кампании, соответствующей такому хорошему делу. Если все умело подать, не только фирме была бы реклама, но и вам, как тем, кто сумел рассмотреть и поддержать тот самый капитализм с человеческим лицом.

— Может, со временем так оно и случилось бы. А теперь чего уж говорить!..

— Михаил Иванович, должен вам сообщить, что сам Меньшов и те члены его группы, которые арестованы, уже начали давать показания, и дают их полным ходом. В показаниях и вы персонально фигурируете.

Селиверстов изменился в лице, но пока делал вид, что ему бояться нечего, его, кристального работника, не имеет смысла оговаривать.

— Да? Вот не ожидал! Может, они думают свалить с больной головы на здоровую? Не говорили вам, что я у них главный?

Он коротко и неуверенно хохотнул. Похожий на блеяние смешок не вязался с важным обликом столичного чиновника. Впрочем, и глаза его уже не смотрели тем тяжелым, властным взглядом, какой был в начале разговора. Сейчас глаза были искательные и блудливо-застенчивые. Что-то скрывал от меня Селиверстов, но что — страх или несвоевременную сейчас уверенность в безнаказанности?

— Смотря в чем, Михаил Иванович, смотря в чем главный. Вы, конечно, не душили, клиентов не подыскивали. От вас требовалось другое, и вы это исполняли. Не задаром, конечно.

— Что?! — с готовностью воскликнул начальник отдела. — Что он мне шьет?

— Вы почти угадали, — говорю, — Меньшов утверждает, что давал вам взятки за каждую вне очереди переоформленную квартиру…

— Да я его привлеку за клевету!..

— Да что вы? Человеку высшая мера светит, вряд ли ему придется побыть вашим ответчиком в гражданском процессе. В том случае, конечно, если суд установит его вину в содеянном.

— Скотина неблагодарная! А я ему помогал до последнего…

Селиверстов вдруг осекся.

— Вот как! Помогали? И чем же?

Он молчит долго, минуты три, потом машет рукой:

— Эх, ладно! Он меня за собой на дно тянет, а я деликатничать буду! Вот за что заслужил наказание, про то и расскажу. В начале осени дело было. Вы «Геронт» уже накрыли. Я за него от мэра выговор получил. Звонит как-то его друг…

— Чей друг?

— Меньшова, чей же еще!

Селиверстов смотрит на меня с досадливым недоумением.

— Не подумайте, Михаил Иванович, что я непроходимый тупица. Просто наш разговор записывается, поэтому я стремлюсь, чтобы формулировки были точные. Продолжайте.

Он с сомнением смотрит на мой стол, на котором, кроме письменного прибора, стопки папок с надзорными материалами и чистого листа бумаги передо мной, ничего нет, затем продолжает рассказ, но уже не спеша, обдумывая каждое предложение.

— Приятель Меньшова — не то грузин, не то дагестанец, я их различаю с трудом. Фамилии не знаю. Зовут Гена. Занимается какими-то темными, наверное, делишками, имеет, правда, статус беженца. Впрочем, категорически утверждать последний факт не стану, потому что лично документов не видел. Когда Меньшов уже сидел в следственной тюрьме, этот Гена позвонил, говорит: помоги, нужна твоя машина на один день. Имел в виду служебную «Волгу», конечно. Я ему говорю: зачем? У тебя же «мерседес» есть. Моя тачка, отвечает, сломалась, а надо срочно съездить. И добавил еще: если боишься, будь вместе с машиной, так даже лучше. Заодно увидишь, что мы ничего плохого на твоей машине не будем делать, слово даю, говорит, а ты мое слово знаешь. Черта лысого, я-то слово его знаю, только с ним спорить себе дороже! Больше мне дел не было, как с ним кататься, но и отказывать не стал. Ладно, говорю, бери. Он с меня еще путевой лист выдурил, а машину с шофером забрал…

— Куда путевку выписывали? В каком направлении?

— Гена сказал, что ему все равно, лишь бы километров за пятьдесят от города.

— Хорошо, дальше.

— Выписал до Можайска. Поехал мой Федор. Не было полдня. Когда вернулся, я спросил: что хоть было-то? Он и рассказал. В общем, они в багажнике человека вывозили из города. И видимо, не простого, потому что, как Федор рассказывал, два раза по пути останавливали милиция и ГАИ, но видели, что машина мэрии, не осматривали. Где-то после Одинцова человек из багажника пересел в салон. А на подходе к Можайску их ждал стоящий на обочине «мерседес». И мужик из багажника, и второй, который рядом с Федором ехал, сказали Федору, что он свободен, пересели в «мерс» и уехали. Шофер мой сказал, что в багажнике вывозили того красномордого, который все время с Меньшовым ездил…

Я уточнил, когда все это происходило, и понял: Петров-Буряк ушел через наши кордоны в багажнике «Волги», на которой ездит Селиверстов М. И. Хотя история, как стран и народов, так и отдельных личностей, не знает сослагательного наклонения, я не мог не подумать вот о чем: если бы не подвернулся добренький взяточник Миша, возможно, Буряк не смог бы ускользнуть от нас; если бы не ускользнул, не висело бы сейчас на мне, на всех нас это дело, международное к тому же. Я сдерживаю внешние проявления эмоций, глядя на холеную чиновничью рожу, но думаю, опуская матерные выражения, примерно следующее: ох, не ездить тебе на персоналке с шофером, не спать крепким, безмятежным сном!..

А сам я в это время улыбаюсь и слова выговариваю негромко и почти ласково. Но от них у Михаила Ивановича начинает бурчать в животе:

— Это хорошо, что вы рассказали о том случае. Человек, который в вашей машине скрывался от милицейских постов, был не просто телохранителем или шофером Меньшова. Он был также и основным исполнителем убийств ставших ненужными пенсионеров. Вы, конечно, не будете нести ответственность за непосредственную помощь особо опасному преступнику, но ваше косвенное участие бесспорно. В любом случае вы допустили должностную халатность, когда передали персональный автомобиль в руки посторонних людей, к тому же оказавшихся преступниками, скрывающимися от розыска. Кроме того, я не могу не оставить без внимания показания Меньшова о том, что он передавал вам регулярно определенные суммы в уплату за оперативное прохождение документов…

Я специально говорил бесцветным голосом и суконным языком, потому что до него, чинуши, такая лексика дойдет быстрее всего. И я мог наблюдать, как сникает, будто сдувается человек, считавший себя одним из многочисленной армии хозяев и хозяйчиков столицы. Я не обольщался: через час-полтора после нашей встречи он перестанет кукситься и развернет бурную деятельность по спасению самого себя от тюрьмы. В нашем ведомстве его сторону, возможно, будет держать Шелковников, хотя, если почувствует сильное противодействие, бросит бедолагу на произвол судьбы. Своя шкура дороже. Возможно, мне не удастся не только посадить Селиверстова, но даже погнать его с работы. Пусть. Но страху он у меня натерпится!..

— Если хотите, я вкратце изложу, что инкриминирует вам Меньшов, — говорю я сладким голосом лучшего друга. — Другими словами, Михаил Иванович, что вешает на вас бывший директор фирмы «Геронт-сервис».

— Любопытно было бы узнать, — вымученно улыбнулся Селиверстов.

— О том, как все происходило, с его слов, конечно, и с чего началось, пока говорить не будем. Для этого найдем время и проведем очную ставку. Скажу только, что Меньшов называет по крайней мере восемь случаев, когда передавал вам деньги, каждый раз от ста пятидесяти до трехсот долларов за скорейшую перерегистрацию квартир и в тех случаях, когда в документах был какой-нибудь небольшой непорядок. Каков гусь, а?

— Все врет… наговаривает… — прошептал Селиверстов, потом голос стал погромче и повыше. — Скотина неблагодарная! Козлина!..

Потом взглянул на меня, спохватился и тихо молвил:

— Извините.

— Ничего, вас можно понять. Значит, так, Михаил Иванович, на сегодня все, но скорее всего нам придется встречаться еще. Полагаю, что вы законопослушный гражданин, поэтому подписку о невыезде с вас брать не буду. Но постарайтесь в ближайшие дни никуда не уезжать, а в случае крайней необходимости поставьте меня в известность о том, куда направляетесь и на какое время. Хорошо?

Селиверстов кивает и спрашивает:

— Можно идти?

— Да. Давайте повестку отмечу и пропуск.

Когда он нетвердой походкой дошел до дверей и взялся за ручку, я не удержался и окликнул его:

— Михаил Иванович!

Он вздрогнул и начал поворачиваться ко мне лицом.

— Берегите себя, Михаил Иванович, и помните, что добровольное признание смягчает вину обвиняемого!..

Слава Грязнов стал очень подозрительным после истории с портфелем полковника Скворцова. Он стал необыкновенно сдержанным в разговорах с сослуживцами, тщательно запирал сейф и ящики стола и дверь в кабинет, даже если выходил в соседний кабинет капитана Нечаева. Вячеслав допускал мысль, что в кабинет забрался кто-то из своих же по указке Савченко, но понимал: это могли проделать и ребята оттуда, где тянул свою лямку покойный полковник. Все это наводило на печальные размышления. Причем сыскарь Грязнов не боялся, что его прогонят со службы — он все последние годы ходил по краю. И если до сих пор служил, то только потому, что в верхах, кроме недоброжелателей и врагов, оставались или появлялись друзья. В конечном счете он профессионал и работу найдет всегда. Хотя бы у того же Женьки Жукова, который держит одно из солидных в Москве охранных агентств. Не погоны потерять боялся Грязнов — обидно будет, если окажется, что игру с ним затеяли ребята с Лубянки. Столько раз обводили их вокруг пальца, хорошо бы опять показать им, как надо работать. Весь вопрос в том, что после расформирования КГБ у Лубянки и Петровки практически не было общих интересов.

Грязнов собирался на встречу с агентом по кличке Пташка Божья, который в свое время работал на мать-начальницу Александру Ивановну Романову. Уходя в отставку, она передала свои права на ценного осведомителя лично и по секрету ото всех Грязнову. Пташка, конечно, слегка загрустил: он надеялся, что с уходом Романовой закончится и его малопочитаемый в обществе и очень опасный труд. Однако со временем привык, освоился и стал при встречах канючить повышения денежного вознаграждения.

В миру Пташка имел имя, фамилию, дружескую кличку Гнутый за сутулость. В прошлом алкоголик, наркоман, джазмен. Пробавлялся тем, что играл в переходах на саксофоне, потом пропивал заработанные музицированием деньги. Когда-то он был неплохим музыкантом и даже теперь, несмотря на хроническое дрожание рук, мог выдать такое, что и не снилось молодым скороспелкам, предпочитающим такие инструменты, которые при подключении к сети играют сами. За это знатоки его ценили, иногда кто-то из разбогатевших приглашал поиграть на торжестве за стол и гонорар. Для таких случаев Гнутый имел хороший малиновый пиджак, белую рубашку и галстук-бабочку. Он принципиально не участвовал ни в чем, кроме музицирования за деньги, пьянства и перепродажи грампластинок. Последний бизнес, правда, сошел на нет.

Перед тем как Славе уходить, ему позвонил Турецкий, дал наводку на кавказца Гену, который когда-то был клиентом Меньшова, потом помогал сбежавшему Буряку выбраться из Москвы. Это было очень кстати, теперь можно задать Пташке вопросы поконкретнее.

Встречались они на явочной муровской квартире. Так как определенного хозяина у нее не было, всякий приходящий не мог знать, что ожидает его там. Хорошо, если только батарея пустых бутылок возле дивана да мусор на кухне. Можно было обнаружить в ванной комнате предметы женского белья — это значит, что какой-нибудь любвеобильный опер привел под видом источника информации подружку. Правда, накладок не случалось, посещение квартиры было строго отрегулировано, два агента никак не могли встретиться одновременно на одной явке. И хотя говорят, что всякое правило может иметь исключения, у Славы на памяти такого не случалось.

По дороге на квартиру Грязнов купил три бутылки пива — этот продукт Пташка очень любил, особенно на халяву. А Слава думал не только о том, что спросить у источника, но также и о том, говорить ему или нет о чрезвычайном происшествии, случившемся в кабинете у майора Грязнова. Чисто по-человечески надо бы предупредить человека о том, что его агентурное дело мог прочесть посторонний. С другой стороны, его предупредишь, а тревога окажется ложной — ценный источник пропадет, затаится, уйдет на дно. И будет прав.

Грязнов отпер ключом дверь, осмотрел квартиру, открыл форточки, чтобы слегка выветрилась затхлость нежилого помещения, спрятал пиво в холодильник. В его белом модерновом нутре валялось несколько луковиц да плоская банка рыбных консервов.

Минут через пятнадцать после его прихода коротко тренькнул дверной звонок. Грязнов подошел, глянул в дверной глазок — у входа маячил недорисованным вопросительным знаком агент Пташка Божья.

Слава открыл дверь и впустил гостя.

— Присаживайтесь, — предложил ему Слава кресло. — Я сейчас.

Он достал из холодильника пиво, после минутного размышления прихватил и консервы, достал из сушилки две вилки и нож.

Увидев, какой стол приготовил Грязнов, Пташка оживился. И без того худощавое, морщинистое его лицо с синеватыми большими губами сморщилось еще больше.

— По какому случаю прием такой, дорогой кум? Или вы решили с тихой торжественностью отпустить старика на пенсию после стольких лет каторжного государственного труда на ниве правосудия?

— Когда я тебя, Пташка, отпущу, мы шампанское разопьем!..

— А можно внести небольшие коррективы в меню будущего праздника?

— Ну?

— Если можно, давайте заменим шампань на того «Распутина», который нам подмигивает?

— Хорошо, — кивнул Грязнов. — Так и сделаем, если меня раньше из органов не попрут!

— И вы тогда меня, как Александра Ивановна, сдадите с рук на руки какому-нибудь честолюбивому летёхе. И будет он гонять старого лабуха через всю Москву…

— Может, и нет, Пташка, вместе уйдем, — попробовал утешить приунывшего алкаша Грязнов.

Но тот покачал головой:

— При всем моем уважении… только вам, как и ворам, верить нельзя.

Грязнову стало немного досадно оттого, что при его попустительстве Пташка завел разговор на деликатную и больную тему.

— Ладно, старина, это мы обсудим, когда оба будем на пенсии. А сейчас поведай что можешь по поводу моего поручения.

— Да-да, первым делом самолеты… Знаете, кум, вашего друга Буряка в Москве не очень хорошо знают. Тихий был человек…

— Почему — был? — насторожился Грязнов.

— Нет, я не в том смысле. Возможно, где-то он живет и здравствует. Только в той тусовке, где я имею честь бывать, о нем знают мало. Но говорят, что Буряк теперь с черными якшается, у них и работает, в горах.

— Это я и без тебя знаю, маэстро! Свежее давай, а то вопрос о гонораре зависнет!

— Это удар ниже пояса! Не вам рассказывать, что Кавказ московского разлива теперь немного притих… У вас сейчас проводятся политинформации?

— О чем ты?

— Это я к тому, стоит ли объяснять, почему притихли.

— Не стоит.

— Очень хорошо! Так вот, особо крутых и в чем-то замешанных из города убрали кого куда. Некоторых домой, другие сидят в Подмосковье…

— Конкретнее!

— Не знаю.

— Ладно. Давай что знаешь.

— Как раз накануне нашей трогательной встречи имел честь исполнить пару вещей в ресторации «Лозания», что на Пятницкой. Там масть держат дети Шамиля…

— Кто? — не понял Грязнов.

— Ну чеченцы. Или чечены?

— Какая разница!

— Может быть. Так вот, там проходил какой-то мафиозный семинар то ли по обмену опытом работы, то ли по очередному разделу первопрестольной на удельные аулы. Люди искусства, как вам известно, должны стоять над схваткой. К этому и стремился. Столик небольшой, но обильный мне в уголке организовали, сами сидели как Совет безопасности и сотрудничества в Европе — столище буквой «П». Они сидят, пьют, а я с дудкой прохаживаюсь туда-сюда и нечто меланхоличное из нее тяну. В этом кабаке масть держат чеченцы, когда я возле их гнездовья прохаживался, услышал, как Коршун говорил своему соседу негромко, но сердито. Дословно, конечно, не помню, но обижался, что и так, мол, скоро прикроют его лавочку, а тут Гена…

— Он назвал имя?

— Да, только имя. А тут, говорит, Гена присылает своего да к нему в придачу русского и требует, чтоб я их в лагерь отвез. Ну хорошо, говорит, Исмата можно там спрятать, проканает за беженца, а русский, да еще раненый…

— Так, стоп! Когда это было?

— Вчера. Как раз вы позвонили, поручение дали, после вас из «Лозании» звонок последовал. Так-то я еще подумал бы, а раз вы мне ориентировку на Кавказ дали, пришлось идти…

— Не прибедняйся, Пташка! Выпил, закусил, да еще небось на карман дали!

— А это коммерческая тайна!

— Не боись, из гонорара не вычту! Значит, говоришь, лагерь для беженцев?

— Это не я говорю, это он сказал, чеченец. Коршун.

— Почему ты его коршуном называешь, такой носатый?

— И это тоже, но просто кличка у него такая.

— Может, ты его знаешь?

— Его все знают, у кого «мерседес» есть.

— Значит, Коршуна искать? И лагерь для беженцев? Где у нас тут поблизости есть лагерь для беженцев?

Эти вопросы Грязнов задавал самому себе, чтобы под воздействием устной речи быстрее включилась память и выдала нужную информацию, если, конечно, она имеется в мозгу.

Но агент счел нужным ответить на некоторые из них:

— Коршуна искать не надо. Он работает на станции технического обслуживания и ремонта автомобилей номер восемь, отзывается на имя Коля. Лагерь для беженцев где-то в Подмосковье, потому что Коля отвозил, как я понял, на машине.

— Он там слесарем работает, этот Коля?

— Он не работает в обычном смысле слова. Он эту станцию держит. Поняли?

— Да. Спасибо!

— Чего там? В аду сочтемся!

— Почему в аду?

— А куда же нам еще с нашей работой?

— Ну, может, хотя бы в чистилище, — протянул Грязнов, потом поднялся из-за стола. — Сиди пей, я позвоню…

Пока Грязнов звонил, Гнутый потягивал пиво, вертел в пальцах стакан, в общем грустил.

Майор вернулся, залпом выпил то, что оставалось в его стакане, сказал, переводя дух:

— Ну все, пошла работа! А про Гену ты что-нибудь знаешь? Про того, который Коле задания дает.

— Кроме того что Гена, практически ничего. Только слухи. А по слухам он контролирует какой-то солидный коммерческий банк, фугует через него деньги на родину, в Чечню. Еще у него брат был, так тот вроде убрался домой.

У меня зазвонил телефон. Медленно и со значением снимаю трубку. Шелковников часто говорит, что мне не хватает солидности, приличествующей работнику Прокуратуры Российской Федерации. Может, он прав, но мне трудно перестроиться с бывшей своей бесшабашности на чопорность. Попробовать сначала по телефону солидность проявлять? И я говорю в трубку густым и неестественным голосом:

— Аллоу?..

— Ты что, экспресс-методом английский учишь? — рявкнул Слава Грязнов, разрушая с таким трудом созданный имидж важного чиновника от юриспруденции.

— Зачем мне? Меня в Америку по обмену опытом больше не пошлют. И вообще, не подкалывай! Если есть новости — сообщи, нету — ищи.

— Есть-есть, не волнуйся! Докладываю, товарищ следователь: оперативными методами розыска установлено, что террорист Петров, он же Буряк, скрывается в настоящее время на территории лагеря для беженцев в Балашихе, на базе дома отдыха «Лесное озеро». Его напарник по имени Исмат, фамилия не установлена, по непроверенным данным отбыл в Чечню…

— Слушай, а если он опять от нас уйдет?

— На 99 процентов исключено.

— Сердце у меня, Слава, не на месте!

— У меня тоже. Сашка, это ерунда! Просто до него нам везло, поэтому после первой неудачи началась уркобоязнь. Сейчас мы ее преодолеем!

— Поехать бы мне с вами…

— Совсем необязательно! Не прокурорское это дело! Шучу! Взял бы тебя, да очень некогда, сам понимаешь!..

Я киваю, будто Слава может меня видеть.

— Саша!

— Слушаю я!

— Не уходи никуда, я сразу же позвоню!

— Конечно!

Он бросил трубку.

Операция по задержанию особо опасного преступника Петрова-Буряка представляла собой сложный комплекс мероприятий, задействованы были многочисленные силы.

Так как Петров прятался в таком густонаселенном месте, как лагерь для беженцев, остро стояла проблема обеспечения безопасности жителей лагеря, основную массу которых составляли женщины и дети. План был разработан такой. Взвод милиции во главе с начальником Балашихинского райотдела внутренних дел открыто приезжает в дом отдыха, и там начальник объявляет, что в связи с изменившимися условиями лагерь перемещается в соседний дом отдыха. Прежде чем придут автобусы, в которых будут перевозить людей, милиционеры проверят, все ли проживающие в лагере имеют документы, удостоверяющие статус беженца. Лица, не являющиеся беженцами, будут выдворены из лагеря или — по желанию — отправлены в приемник-распределитель. Пока милиционеры будут заниматься этим, взвод спецназа перекроет всевозможные нелегальные выходы за территорию дома отдыха.

Грязнов предполагал запустить в сам лагерь нескольких переодетых бомжами оперативников, но оказалось, что народу в лагере немного, поэтому большое количество незнакомых бомжей привлечет внимание старожилов и, естественно, спугнет Петрова. А его лучше заставать врасплох. Поэтому переодетыми в лагерь вошли только двое оперативников, и задача у них была на первый взгляд простая — постараться до начала милицейской проверки установить, в каком коттедже находится Петров.

Славе Грязнову до сих пор не приходилось бывать в лагерях для беженцев. Он видел их лишь по телевизору где-нибудь в Палестине или в иных южных и бедных краях. И привык думать, что от бедности и недостатка ума африканцы и азиаты все выясняют отношения. А вот теперь это уродство началось в России.

Когда «уазик» начальника и автобус со взводом милиции въехали в распахнутые ворота дома отдыха, его забывшие о нормальном отдыхе обитатели тревожно сгрудились на спортплощадке, заваленной мусором, в черных пятнах от костров.

— Граждане беженцы! — обратился к ним невысокий крепенький подполковник и начал объяснять, зачем здесь милиция и что надо делать: — …Не надо выстраиваться в очередь, спокойно собирайте вещи, мы пройдем по домикам и проверим документы!..

Кое-как освоившиеся на одном месте люди недовольно зароптали, узнав об очередном переселении. Но делать нечего, разошлись.

Грязнов вертел головой как бешеный, пытаясь высмотреть, где находятся переодетые розыскники. В этом, наверное, не было необходимости: у обоих под засаленными кожушками были спрятаны радиостанции скрытого ношения. Но не терпелось поймать преступника, сковать руки наручниками…

Спецназовцы в защитного цвета бронежилетах прятались в лесу, и, кажется, никто их не замечал.

Взвод милиции на первый взгляд разбрелся по лагерю неорганизованной толпой. На самом деле, разбившись на группы, милиционеры блокировали все открытые выходы за территорию дома отдыха. Народ к тому же сидел у своих сумок и рюкзаков, так что обзор территории был хороший.

Слава не забыл попросить и милиционеров, и спецназовцев о том, чтобы они не стреляли без нужды — Петров нужен живым, пусть раненым, инвалидом, но способным разговаривать и понимать, чего от него хотят.

Все-таки он может догадаться, думал Грязнов. Он может только заподозрить, и уже операция будет на грани срыва. Но за то короткое время, что было у них в распоряжении, вряд ли можно было придумать что-то более эффективное. И нужно признать, чеченцы тоже не дураки — засунули урку в набитое народом место, попробуй его оттуда достань, особенно если он вооружен.

Грязнов понял, что от его метаний среди коттеджей нет никакого толку, скорее вред — он отвлекает на себя внимание оперативников и бойцов спецназа. Слава вернулся к милицейскому автомобилю. На его радиостанцию были настроены рации оперативников, патрульных милиционеров и взвода спецназа.

Радиостанция была советского производства, к тому же не первого года службы. Поэтому, прежде чем соединить командный пункт, обозначенный кодом «Первый», с одной из пяти групп, имеющих рации, небольшой и очень усталый динамик радиостанции шипел, свистел и хрипел, словно откашливался.

— Ш-ш-ш… гр-хр-р…Первый! Первый! Говорит Третий! В коттеджах два и три объект не обнаружен…

— Продолжайте осмотр! — бросал им привычную команду посаженный на связь капитан.

— …Первый! Есть объект!..

Грязнов одним прыжком вскочил в кабину автомобиля и оказался рядом с капитаном.

— Первый слушает! Назовитесь и скажите номер коттеджа!

— Первый! Говорит Второй! Коттедж номер девять!..

Капитан сразу стал связываться с остальными группами, чтобы переориентировать их на тот коттедж, из-за которого и затевалась вся достаточно громоздкая операция.

Грязнов, коротко взглянув на план, рисованный наспех и от руки, на котором были обозначены и пронумерованы все жилые и хозяйственные постройки, составляющие вместе дом отдыха «Лесное озеро», определил, в какой стороне искомое строение, и побежал…

За окном синие сумерки.

Я сижу в кабинете у Константина Меркулова, пью чай. Хозяин кабинета сидит рядом и сосет леденцы. Последние годы работы очень подкосили моего наставника и друга. Я не уверен, что он дотянет до пенсии, а он так просто убежден в том, что сладкое безделье обломится ему только вместе с инвалидностью. А что за сладость в безделье?

Если искать аналогии по месту работы, то мы напоминаем сами себе двух матерых медвежатников, которые долго потели над суперсейфом, наконец вскрыли его, а внутри — большая резиновая фига.

— Возможно, Саша, ты скажешь, что это слабость и старость, но вот что я думаю: раньше, при однопартийной системе, было легче работать. Все было видно почти невооруженным глазом. Было понятно, кто нам противостоит и почему. Сейчас у меня голова кругом идет. Раньше благополучие всяких чиновников, в том числе и наших, зависело от карьеры, карьера зависела от партии. И все — цели намечены, задачи ясны. Сегодня у нас как в Турции, я средневековую имею в виду. Каждый благоустраивается по-своему. Кто через политику, кто через родню, другие на подсосе у мафии сидят. А от таких, как мы с тобой, и раньше хотели избавиться, а теперь подавно. Понимаешь, руки опускаются. Раскручивается дело, вскрываются махинации у властей предержащих. И что? Эти материалы не становятся объектом рассмотрения в гласном суде, нет! Они служат дубинкой в политической борьбе. После чего ты, сам того не желая, оказываешься на стороне той или иной группировки, хотя тебе казалось, что стоишь единственно на стороне закона. Ты знаешь, Саша, я иногда думал поставить тебя на место Шелковникова, он уже закоррумпирован по уши. Но потом я начинаю понимать, что нельзя этого делать для твоего же блага. Зло, разлившееся по стране, настолько огромно, что ты не выдержишь, не перенесешь своего бессилия. К тому же того, кого не удается купить, убирают. А тебе еще дочку надо вырастить…

Я говорю, чтобы развеять безысходность Костиного монолога:

— Так давай обратно, в горпрокуратуру, Константин Дмитриевич? А чтоб не скучно было, отзовем с пенсии Александру Ивановну с Моисеевым и будем потихоньку урок раскалывать!

Меркулов грустно усмехнулся:

— Не думаю, что в столичной прокуратуре будет намного спокойнее. Если уж искать спокойную работу, то где-нибудь в отдаленном районе Вологодчины, да чтоб зон поблизости не было. Там хорошо — из убийств одна бытовуха по большим пролетарским праздникам. А коррупция там такая домашняя, тихая — коттеджик втихую сляпают, а по выходным в компании с номенклатурой районной на охоту, на рыбалочку, в баньку в лесу с грудастыми активистками союза молодежи!..

— Здорово! — не выдержал я. — Да ты гурман, Костя!

— Гурман, держи карман, — скаламбурил Меркулов и, вздохнув, добавил: — А если серьезно, то не светит мне такой вариант. Во-первых, потому что у нас иначе как с позором на понижение не идут. Во-вторых, должность у меня, черт ее побрал! Ты же знаешь, назревает конфликтная ситуация с Чечней. Я очень не уверен, что обойдется без крови. Тем более что военные подсовывают Президенту маленькую победоносную войну на Кавказе. Знаешь, по аналогии с операцией «Буря в пустыне»…

— Костя, о чем ты?!

— Дело нешуточное, Саша. В верхах, как обычно, мнения насчет Чечни разошлись, но нашу работу их размежевания не облегчат… А генеральный прокурор мне личное поручение дал — следить, чтоб в наших доблестных рядах не создавалось коалиций, чтобы все стояли на защите закона и конституции. Все и так стоят кто как умеет…

— Скажи-ка, Костя, а дело с американцем, что ты мне подсунул, имеет отношение к тому, о чем говоришь?

— Боюсь, что да. Слава Грязнов взял Буряка?

Я взглянул на часы.

— По времени должен был. Он в любом случае позвонит или придет.

— Американец этот мне покоя не дает! Ведь официально Штаты никак пока не реагируют на заявления Москвы и Чечни. Какого лешего его понесло в Чечню? Если была секретная миссия, то зачем брать себе в сопровождающие работника разведки? Столько вопросов, а он взял и умер! Какие, кстати, у тебя впечатления от встреч с Андриевским?

— Как тебе сказать? Вел он себя естественно, по большому счету не врал, а то что поначалу о девочках хотел утаить, так вполне понятно. Зато потом вывел на Мещерякову…

— Хотя немного опоздал. А что со второй девушкой? Как ее? Дина, кажется?

— Дина Венгерова. Ее пока не нашли. Парни Грязнова ищут ее в турагентствах. Содержатель притона сказал, что от него она туда ушла. Есть версия, почему найти не можем…

— Ну?

— Придя из публичного дома в более-менее пристойное место работы, она вполне могла поменять имя. На всякий случай.

— Могла. И как теперь ее найти?

— Дали в газеты, на радио, телевидение объявления, что девушке, возвращавшейся с подругой в Москву на «вольво» такого-то числа, угрожает опасность.

— Думаешь, клюнет?

— После того как узнает, что случилось с Мещеряковой? Должна клюнуть.

— Дай Бог! В этом деле тебе, скорее всего, понадобятся контакты с контрразведкой. Есть там один человек, который может оказаться тебе полезен, да и сам по себе человек не гнилой. Работает в следственном управлении Федеральной службы контрразведки. Зовут Макаревич Юрий…

— Я только Андрея знаю…

— Что?

— Да нет, Костя, ничего, я записал — Макаревич!

— Хорошо, что записал…

Костя хотел что-то добавить, но распахнулась дверь. И вошел Слава Грязнов в замызганной милицейской форме. Прошел через помещение и молча плюхнулся на стул, бросив перед собой на стол фуражку — зимних форменных шапок он не любил.

У меня от нехороших предчувствий заныло сердце.

Меркулов как ни в чем не бывало улыбнулся и сказал:

— Ну вот, сегодня он пришел наконец в том виде, какой соответствует его фамилии!

Потом добавил:

— Шутка, Слава.

— Это правда! — заявил Слава. — Я немытый поросенок, а не сыскарь!

— Ты хочешь сказать, что мой тезка снова сбежал?

— Не сбежал. Умер на операционном столе в Балашихинской больнице…

— Умер?! — воскликнул я.

Слава скупыми, короткими фразами поведал о том, как проходила операция по захвату Петрова-Буряка, и о том, что успел рассказать по дороге в больницу преступник.

Меркулов вышел в комнату отдыха, которая располагалась за широким рабочим столом, повозился там, звякая посудой, предупредил секретаршу, чтоб его не беспокоили, и кивнул нам со Славой:

— Пошли, там пошепчемся.

В комнате отдыха было все как положено для такого помещения, но без излишеств: диван, два кресла, телевизор на тумбочке, столик и холодильник в углу.

На столике уже стояли хрустальные стопочки, запотевшая бутылка водки и кое-какая нехитрая снедь.

Мы уселись вокруг стола, Костя быстро разлил по рюмкам:

— Ну, давайте ударим по стрессу.

Ударили.

Слава не стал закусывать, сидел пригорюнившись, потом попросил:

— Костя, можно одну вне очереди?

— Давай.

Грязнов выпил, и, кажется, его немного отпустило. Он более комфортно расположился в кресле, ослабил галстук и сказал с тоской, известной только тем, кто работал в нашей системе уголовного розыска:

— Главная лажа, что подполковник погиб! Теперь начнется бодяга! Служебное расследование назначат, то, се!.. В общем, дополнительный материал в папку компроматов папы Савченко!

— Не переживай, — говорю я. — Когда-то мы пели тебе, помнишь: «Капитан, капитан, никогда ты не будешь майором…» А все-таки стал!

— Да я и не боюсь! Уже ловлю себя иногда на мысли, что подсознательно работенку себе подыскиваю, прикидываю, подойдет мне или нет. Так что внутренне к перемене участи готов. Только надо успеть еще одно дело сделать…

— Какое?

— Гниду вычислить. Ты не рассказывал Косте про мой сейф? — спросил меня Слава.

— Да нет, не успел…

— Тогда я расскажу…

Слава поведал историю наших злоключений с портфелем Скворцова и закончил такими словами:

— Вы как хотите, а я убежден — у нас в управлении, может, и того ближе, в МУРе, кто-то накрыл меня колпаком и пасет. Даже телефон на кнопку поставили!

— Да ну, не может быть! Зачем им тебя прослушивать?

— А в сейф лазать зачем?

— Ну не знаю…

— Так я тебе говорю! Сам посуди, показываю на свежем примере. Сегодняшний захват Буряка. О том, когда и куда я поеду его брать, кроме тебя и меня, не знал никто! И милицейский взвод и спецназ я брал в Балашихе. Все знают, что ты включил меня в оперативно-следственную группу по американцу, решили, что я опять по блату рву халяву, и махнули на меня рукой: куда еду, зачем — им дела нет. Пока. Перед тем как ехать, я позвонил тебе и сказал, что мне удалось выцарапать у Коршуна.

— Похоже, что твоя правда, — вынужден был согласиться я под грузом фактов. — Послушай, Костя, ты мне сватал контрразведчика в партнеры, да?

— Ну и?..

— Ты мне не сказал, но я догадливый. Служба контрразведки должна интересоваться этим делом, все-таки иностранец убит. Тем более не с Брайтон-Бич приехал…

Меркулов грустно усмехнулся.

— Согласен с тем, что они могут проводить свое расследование, почти уверен в этом. Но, честное слово, точно не знаю.

— Я вот почему спрашиваю. Может, как раз так и есть. Парни ведут свое расследование, знают, по старой памяти, что мы своей информацией делимся с ними не очень охотно. Вот для того, чтобы и не унижаться просьбами и быть в курсе того, как идет следствие, поставили тебе «жучок».

Слава помолчал, сопоставляя мою версию со своими соображениями. Потом покачал головой:

— Не все хорошо стыкуется, Сашок. Если меня доит контрразведка, зачем им убивать Буряка? В крайнем случае, чтоб утереть мне нос, могли приехать пораньше и первыми взять его…

— А если не успевали?

— Не знаю. Если так, почему надо было переодевать человека в спецназовские монатки и автомат в руку давать?

— Саша, я в этом сомнительном вопросе на стороне Славы, — сказал Меркулов. — Буряк не мог быть агентом контрразведки — слишком засвеченная и одиозная фигура. Возможно, у чеченской группировки есть в ГУВД свой человечек. Информатор. А Буряк, если бы разговорился, много чего порассказал! Не хочу вас расстраивать, ребята, однако уверен уже процентов на восемьдесят, что Кервуд как-то завязан на чеченский узел… Экий каламбур сморозил! Пьян, что ли? Ну так вот, почему я склоняю тебя, Саша, не гордясь, поработать вместе с контрразведкой? Потому что они давно уже сидят в Чечне, потому что там как в скороварке без перепускного клапана, того и гляди, взорвется! И я убежден в том, что путешествие американца на Кавказ имело какие-то тайные цели, хотя попутно он вполне легально и старательно занимался миротворчеством. Интересно было бы найти кончик ниточки и вытянуть на свет божий ответ на такой вопрос: зачем с Кервудом ездил Андриевский? Это открытая слежка или что-то другое? Кстати, вы знаете, что у Юрия Владимировича есть на службе хорошая, мохнатая рука и он очень перспективен?

— Ну и какая же у него рука?

— Андриевский — зять заместителя начальника Службы внешней разведки.

Олег Величко с юных лет твердо знал, что будет ловить преступников. Поэтому и готовился к будущей работе соответственно: занимался боксом, тренировал память, шлялся с друзьями по криминогенным районам, закаляя характер. Собирал блатной фольклор и учил по крупицам «блатную музыку». Но получилось так, что после учебы попал он в следственный отдел прокуратуры, а не в уголовный розыск. Здесь ему не требовались пока ни навыки боксера, ни коронная фраза, сопровождаемая длинным плевком сквозь зубы: «Кент фуфло не гонит, бикса клевая была». А хорошая зрительная память пригодилась.

Разобравшись насколько возможно с текущими делами в прокуратуре, вечером Олег решил поговорить с женой полковника Главного разведуправления Скворцова. Адрес он запомнил, еще когда листал над телом полковника его записную книжку. Как он и предполагал, в обычном телефонном справочнике домашнего телефона работника военной разведки не было. Но у юристов есть свои каналы информации. Через несколько минут искомый номер был записан на перекидном календарике. Олег смотрел на него несколько секунд, затем, не столько из предосторожности, сколько из давней любви к шпионской романтике, листок вырвал, положил в чистую пепельницу — следователь Величко был некурящим — и не без торжественности сжег.

С полчаса с интервалом пять минут набирая номер, Олег натыкался на безнадежно длинные гудки, наконец в трубке щелкнуло.

— Слушаю вас, — отозвался глуховатый, усталый женский голос.

— Добрый вечер. Это квартира Скворцовых?

— Что вы хотели?

— Следователь горпрокуратуры Величко, — представился Олег. — Хотел бы встретиться с вами.

— По какому вопросу?

— Мы выясняем обстоятельства… смерти вашего мужа…

— Вы считаете, что-то нужно выяснять?

— Нет, не я персонально. Закон требует.

— Видите ли, молодой человек, от того, что я узнаю имя убийцы моего мужа, ничего не изменится. Убийца не может быть наказан… Хотя бы потому, что я не хочу этого. Я достаточно доходчиво объяснила?

— Нина Сергеевна, нам ничего не известно об убийце…

— Вот и хорошо!

— Я совсем не об этом хотел с вами поговорить, Нина Сергеевна! Мне кажется, смерть вашего супруга как-то связана с неприятностями по службе! — ляпнул Олег наугад.

Скворцова помолчала с минуту, затем осторожно спросила:

— Вам просто кажется, следователь Величко, или у вас есть, что сказать?

Прижмет, спрошу про факс, решил Олег и твердо сказал:

— У меня есть что сказать.

— Тогда приезжайте, — позволила Скворцова и сказала адрес, который Олегу был уже известен.

Насвистывая, Олег вышел из здания прокуратуры, прихватил с собой достаточно модный портфель искусственной кожи, в котором среди прочих не очень важных бумаг лежали бланки для протоколов. Просто так, на всякий случай.

Он носил шапку из собаки и куртку «аляска» поколения середины восьмидесятых годов, которая на сгибах отражала свет любого источника, будь то бледно-голубое сияние уличного фонаря, радужный блик витрины или желтые глаза автомобильных фар. Рослый и блестящий, он был виден издалека в пасмурные сумерки.

Это очень обрадовало двоих мужчин, которые по очереди следили за ним от дверей прокуратуры. Впрочем, как оказалось, объект слежки был настолько беспечен, что один из следивших в спину подталкивал его в переполненный автобус. Делал он это, конечно, не из озорства, только окончательно убедившись, что следователь — полный лопух.

Олег шестым чувством испытывал некий доселе неведомый дискомфорт — даже в толчее и тесноте салона дребезжащего автобуса он ощущал, будто кто-то уже давно, хоть и с небольшими интервалами, сверлит ему спину недобрым взглядом. Но слишком занят он был мыслями о предстоящем разговоре, чтоб обращать внимание на трудно объяснимый дискомфорт, который к тому же можно было объяснить как перепады настроения.

Искомый дом, белая кирпичная двенадцатиэтажка, прятался в глубине двора, окруженный, словно барин челядью, серыми панельными пятиэтажными зданиями.

Олег отыскал нужный подъезд, зашел в исписанную металлистами и им сочувствующими кабину лифта, поднялся на нужный этаж…

Возле дверей в квартиру Скворцовых стояли двое — высокие крепкие, уверенные в себе. В хороших импортных длинных пальто. Не в таких, правда, в которых разгуливает рэкетирская элита и молодые миллионеры. Подпоясанные пальто.

Олег догадался, откуда мужички, но виду не подал, пошел как ни в чем не бывало к дверям.

— Постой-ка, гражданин, — сказал один из них, загораживая дорогу.

Олег мельком отметил, что мужчина очень крепкий, лицо как из гранита высечено, о подбородок и боксер первогодок может пальцы выбить, если рискнет ударить.

— В чем дело?

— Кто такой будете и зачем в эту квартиру направляетесь?

— У меня договоренность о встрече, — терпеливо начал объяснять Величко. — Я следователь.

Он уже начал подозревать, что к Скворцовой его не пустят, будь он хоть сам прокурор города.

— Документы, пожалуйста, предъявите!

— А вы кто будете? — поинтересовался Олег.

— Не бродяги, разве не видно? Работники компетентных органов, понятно?

— Так ведь сейчас почти все хорошо одеваются, особенно бандиты, — пожал плечами Олег. — Давайте сначала вы свои ксивы покажете, а?

Коллеги Скворцова, а это, очевидно, были они, рассмеялись, потом тот, что перекрыл Олегу дорогу, сказал:

— Ишь, наблатыкался у себя в Бутырках, комсомолец! На смотри!..

Он достал из кармана удостоверение, раскрыл на той странице, где фотокарточка приклеена, махнул небрежно перед носом у Олега и спрятал обратно.

— Теперь твоя очередь.

Олег показал свои документы.

После этого представители военной разведки посерьезнели и сказали:

— Извини, друг, и рады бы, но пропустить не можем.

— Почему?

— Потому что это наш работник был, а значит, все следственные действия желательно производить при участии работника ГРУ.

— Так пойдемте, и поучаствуете, — предложил Олег.

Оба хмыкнули сочувственно, словно Величко сморозил несусветную глупость.

— Мы, друг, не уполномочены. Мы дежурим, чтоб никто до особого распоряжения вдову не беспокоил.

— Так она меня ждет! Мы договорились, — пытался убедить их Олег.

Но те оставались непреклонными.

— Нет разрешения, пойми! — доказывал ему разговорчивый. — И жена его не имеет права никому ничего говорить, пока наши структуры не разберутся окончательно и не дадут заключение по поводу кончины…

Олег понял — не пустят, и точка.

— Ладно! — сказал он. — Тогда я с санкцией приду из Прокуратуры России!

— Приходи, приходи, нам-то что. Только с нашим руководством все равно придется согласовывать…

С утра до обеда на работе ничего примечательного не случилось. Копошился, приводя в порядок старые дела. Потом был обеденный перерыв. Кафе и рестораны нынче дороги, дешевые столовки отмерли вместе с социализмом, поэтому обедаю тем, что прихватил из дому. Благо никто не мешает: кабинет отдельный, в здании посетители не толпятся — ведь из «важняков» «важняки» работают. Я нынче сам себе удивляюсь: одомашнился, в шкафу посудную полку завел, где у меня два кипятильника, два стакана, один для растворимого бульона, другой для чая, сахарница с сахаром и кухонно-шанцевый инструмент — вилки, ножи, чайные ложечки.

Едва закончил свой, скажем так, ленч, зазвонил внутренний телефон. Поднял трубку с досадой, решил, что Шелковников беспокоит, о судьбе Селиверстова печется. Оказалось — Меркулов. Сказал коротко:

— Привет! Зайди.

Когда я вошел, Костя стоял у окна. В этом не было мании величия, вот, мол, я созерцаю народ свой. Привычка держаться поближе к форточке осталась у него с тех времен, когда курил. Глядя сейчас, как он мучается оттого, что дал слово родным бросить и не хочет его нарушать, я иногда думаю: зачем запрещать? Чтобы сохранить еще пару лет жизни, ему надо не столько курить бросить, сколько эту проклятую работу.

Не оборачиваясь, он узнал меня по шагам, Костя сказал:

— Боюсь, что скоро начнутся времена, когда мне придется наступить на глотку своей совести или увольняться, к чертовой матери!

— Все так плохо?

— А когда было хорошо? — вопросом на вопрос ответил Меркулов.

Но ответа ждать не стал:

— Не затем тебя звал, чтоб плакаться в жилетку. Кое-что интересное узнал. Я тебе, кстати, говорил, что будет полезно в контакте с контрразведкой поработать?

— Говорил.

— Ты, конечно, всячески оттягиваешь этот трогательный момент альянса прокуратуры и СМЕРШа?

— Ну не всячески…

— Так вот напрасно, батенька! Тот самый Макаревич, с которым я хочу тебя свести, передал сегодня для тебя интересную информацию. По своим каналам им удалось выяснить, что в государственном департаменте Соединенных Штатов нет сотрудника по имени Джон Кервуд, и не было никогда. Кроме того, они никогда не привлекали для выполнения разовых поручений человека по имени Джон Кервуд. Как тебе задачка?

— Это не мне задачка, а контрразведке.

— Саша, я настойчиво предлагаю тебе создать небольшую оперативно-следственную группу, куда ты включишь себя, Славку Грязнова и кого-нибудь на свое усмотрение. И вы будете под моим непосредственным контролем, пока смогу, потихоньку заниматься этим американцем… Ты понимаешь, почему я настаиваю? Потому что иначе вас заставят заниматься той кровавой грязью, которая начнется со дня на день. Вы будете заниматься не дезертирами и террористами, а иностранным гражданином, который под чужим именем пытался делать на Северном Кавказе политику. Понимаешь?

Молча киваю.

— Если в споре державы с субъектом федерации держава силой оружия поддерживает тех, кто не согласен со спорщиками, добром это не кончится, — говорит Костя. — Сначала дали генералу опериться, ездили к нему делегациями, когда научили, как надо с парламентом обращаться, теперь хотят окриком напугать! Как бы не так!..

— Ты не думаешь, что этот бывший Кервуд ездил на Кавказ, чтоб напакостить в политическом смысле слова?

— Это не исключено, как не исключена и любая другая побудительная причина. Вполне может быть, что он промышленный шпион какой-нибудь крупной нефтяной компании…

— А разведчик Андриевский при чем?

— Учти — он не чистый разведчик, во-первых. Он родственник вице-директора СВР, во-вторых. Такому прямой папа-начальник может поручить и какую-нибудь деликатную миссию, посредничество например, за хороший гонорар, да?

— Да. Теперь, пожалуй, тебе, Костя, надо присвоить титул главного инспектора по версиям…

— Что? — переспросил Меркулов.

Я понял, насколько озабочен предстоящими событиями мой друг, и предпочел не вдаваться в объяснения, но он вопросительно смотрел на меня.

— Да так, Костя, вспомнил, как ты меня прозвал еще в горпрокуратуре инспектором по версиям.

Он улыбнулся:

— Тогда я подкину тебе информацию к размышлению. Значит, личностью американца ты по мере возможности будешь заниматься параллельно с контрразведкой. Что касается чеченского следа, тут тоже масса интересного. Люди, о которых узнал Слава Грязнов, это братья Руслан и Геннадий Аслангиреевы, когда-то авторитеты «лозанской» группировки. Исмат Хожаев был у них доверенным боевиком. Возможно, им и остался, только уже не в Москве. Несколько лет назад промышлявшие мелким и средним рэкетом братья предприняли большую акцию: «наехали» на директора коммерческого Топ-банка Алексеева. Они не заставляли его делиться доходами или оплачивать отдых на Багамах. Они хотели, чтобы Алексеев взял к себе в замы Руслана и потом, как у Пушкина, был у него на посылках. Алексеев, понимая, что для него и для банка это самоубийство, обратился в соответствующие органы. Братьев взяли, дали по восемь лет…

— Значит, они освободились уже или?..

— Нет, не сбежали. Дальше интересные события развиваются. Вскоре после того как приговоры были вынесены, братьев Аслангиреевых затребовала к себе Прокуратура Чечено-Ингушетии, как было сказано в документах, для проведения следствия по какому-то ранее совершенному ими преступлению именно на территории Чечни. Отправили их туда. Про то следствие так ничего и не известно, а московское — «наезд» на банк — было прекращено за отсутствием состава преступления.

— Как — прекращено? Кем?

— Как прекращено? — с веселой злостью спросил Костя. — При участии Верховного суда Российской Федерации.

Я присвистнул.

— Не свисти — денег не будет! — засмеялся Костя.

Я отмахнулся:

— Их и так не будет! Чем мотивируют в Верховном?

— Сие нам не дано узнать.

— Почему? Есть же дело!

— Дело в неустановленное время ушло из Москворецкого суда в Верховный, но до места назначения не дошло, потерялось по дороге.

С некоторым отупением я смотрю на Костю Меркулова и не могу понять, почему его это забавляет.

— Ты до сих пор не понял, Саша, что работаешь немножко на другом уровне? Здесь, хотим мы или не хотим, к нашей работе примешивается политика. А нынешние политики без уголовников не обходятся. А уголовники такими делами ворочают, что без поддержки политиков тяжеловато в большой мир выходить.

— Какой тогда смысл в нашей работе?

— Пока есть мы, они вынуждены признавать, что совершают преступления, и гордость от наворованных богатств подпорчена пониманием, что до сих пор еще не каждый побежит к их ручке прикладываться. Да и вообще, это же дискомфорт — знать, что при случайной или умышленной смене покровителей можно в момент из охраняемого дворца в «Матросскую тишину» угодить.

— Этот дискомфорт смягчается суммой прибыли.

— Может быть. Но пока сидишь, пусть даже и недолго, поезд наживы уходит. Дело не ждет, и свято место пусто не бывает, а тем более доходное. В «Лозании» уже другие кунаки сидят. Ну это их проблемы. Наше дело их сажать…

— Чтоб потом кто-нибудь выпустил! — с горечью добавляю я.

Александра Ивановна Романова, повязавшись шарфом на манер посадских баб, с большой и тяжелой хозяйственной сумкой в руке гордо прошествовала мимо сидячей очереди по выкрашенному в белый цвет и пропахшему лекарствами коридору поликлиники. Остановилась у нужной двери. Возле нее на стульях сидели несколько женщин разного возраста. Они вскинули головы, ожидая, что очередная страждущая смиренно спросит, кто крайний.

С гордой миной провинциалки с блатом Александра Ивановна приоткрыла дверь. Быстрым внимательным взглядом отметила: стол, стулья, кушетка, стеклянный шкаф. Справа вход без двери в комнату для осмотра и процедур. Возможно, там хозяйничает медицинская сестра.

Доктор Скворцова записывала что-то в медкарту сидящей перед ней женщиной. Поэтому Александра Ивановна увидела только прядь пепельных волос, перехваченных возле темени черной траурной косынкой.

Скворцова подняла глаза на звук открывшейся двери:

— Что вы хотели?

— Я вам звонила. Вы назначили мне, по поводу мужа, — односложно объяснила Александра Ивановна.

Но вдова поняла:

— Подождите две минуты, я сейчас освобожусь.

Александра Ивановна кивнула, прикрыла дверь и на всякий случай осталась возле входа. Когда она вышла в отставку и наконец окунулась в круговорот повседневных забот, лежащих на плечах современной российской женщины, бывший начальник, гроза блатных, полковник Романова поняла, как мало она знала о тяготах повседневной жизни, проведя молодость и зрелость в погонях, на оперативной работе, в бесконечных допросах преступников, пойманных по горячим следам. Свой запас прочности надо было иметь, стоя в очереди за маслом, получая в муниципальной конторе справку или выбивая разрешение на родственный размен жилплощади. Александра Ивановна была не анемичной скрипачкой, а офицером милиции с правом носить папаху, поэтому она быстро адаптировалась к новым условиям существования, поняла, что в сообществе униженных как в воровской шайке — чья глотка шире да кулак тяжелее, тот и прав.

Вот и сейчас она ждала, что очередь возропщет от ее наглости. И очередь не заставила себя ждать.

— О! Стала! — ни к кому не обращаясь, в пространство произнесла некая молодая, но очень желчная женщина. — Чего стала? Очередь тут, по талончикам. А где у ней талончик, а?

Александра Ивановна хранила до поры до времени высокомерное молчание.

Неожиданно разведку боем начала совсем юная особа в ободранных на коленях по последней моде джинсах, с бледно-желтым, когда-то миловидным лицом наркоманки:

— Старая! Ты что там к двери приперлась? На халяву хочешь проканать? Талончик показывай или садись с краешку и жди! Ты из какого колхоза?

— Я-то? «Два укола три прихода». Слыхала, мокрощелка?

Девица, услышав родную, наркоманскую терминологию, стушевалась:

— Не, тетки, это какая-то крутая бандерша! Сами ее напрягайте, если хотите.

Тетки после первого же фиаско притихли, если и ворчали недовольно, то вполголоса, чтоб не давать повода нахалке «наехать» и переспросить, о чем такой гнилой базар?

Позиционная война не получила продолжения. Дверь отворилась, сначала вышла пациентка, потом выглянула Скворцова, сказала очереди:

— Всех, кто с талончиками, приму…

Потом обратилась к Романовой:

— А вы заходите.

Они уселись по обе стороны покрытого стеклом стола, как обычные врач и пациент, только на сей раз вопросы задавать предстояло посетителю.

Романова показала свое удостоверение и сказала:

— Нина Сергеевна, недавно я работала в уголовном розыске города, сейчас по возрасту нештатный сотрудник. Может, потому, что имею опыт или же просто потому, что я тоже баба, пожившая на свете, мои коллеги помоложе, мужики в основном, согласились со мной, когда я сказала, что будет лучше, если поговорю с вами я.

— Возможно, — осторожно и неопределенно сказала Скворцова. — Один молодой человек, следователь кажется, хотел встретиться со мной, но почему-то не пришел…

— Его не пустили! Коллеги вашего мужа, думаю. Мы организовали нашу встречу подобным образом не потому, что нам не хватает романтики, поверьте! У нас есть все основания предполагать, что у вас прослушивается телефон, вполне возможно, что и вся квартира…

Скворцова, полуприкрыв глаза, откинулась на спинку стула и нараспев, но не от прилива чувств, а скорее от застарелой тоски произнесла:

— Боже, если бы вы знали, каким он стал гулякой в последние годы!.. Знаете, есть такое древнее выражение: врач, исцелись сам. Наверное, в этом есть смысл, раз изречение не забыто за тысячи лет. Отчасти Василий сам виноват — загонял меня по абортам, пока молодая была, а потом все это вылезло. Вот вроде и врачи свои, и сама себе доктор, и лекарства проще достать, а изъян есть изъян… Ему-то что, мурлычет себе под нос песенку «наше дело не рожать…», и все. Я ему не говорила, стеснялась, он недогуляет где-нибудь, придет — с меня требует. А мне нельзя, у меня процедуры. Вот так и отвык, как от игрушки. Хорошо, дети выросли…

Мой очередной рабочий день начался с того, что я сделал запрос в картотеку Московского уголовного розыска на братьев Аслангиреевых. И странно, почти не удивился, когда милицейские статистики ответили мне телефонограммой, что в компьютерном банке данных нет таких товарищей, есть только Асланбеков Талгат, который давно повесился в лагере и остался в банке только по забывчивости работников. Н-да, наша дурацкая вера во всемогущество компьютерных технологий. Древнее искусство заметания следов неподвластно самым современным технологиям. Раньше была громоздкая, пыльная, неудобная картотека. Все ее ругали, а один ухарь за скромное вознаграждение изымал из картотеки чей-нибудь послужной уголовный список и держал дома. Пока не находят — и ладно, поднимется шум — можно незаметно назад подкинуть. Судили его, да что-то мало дали, он ведь самых крутых урок прикрывал…

Я направил начальнику МУРа Савченко вежливое, но сухое по интонациям письмо, в котором вопрошал: доколе будет бардак в системе учета и контроля преступного элемента. Отправил в горячке, прекрасно понимая, что мы, несговорчивые, ему поперек горла, и клал он на мое послание с прибором.

Однако один эпизод моего хмурого дня был не лишен приятности, хотя я всегда думал, что будет наоборот. Мне позвонил следователь следственного управления Федеральной службы контрразведки Юрий Макаревич и предложил встречу на нейтральной территории, пахнущей свежим пивом. Грешен — согласился.

Юрий оказался невысоким лысоватым мужичком, этаким хитрованом.

— Чьих шпионов у нас сейчас больше всего? — спросил я его для затравки. — Американских, немецких или эстонских?

— Русских, — меланхолично ответил тот, сдувая от края кружки пену.

— Русских? А что им здесь делать?

— Вы не поняли. Есть дикая масса народа, готового быстро, дешево и со вкусом продать на Запад или на Восток какую-нибудь военную тайну. Но потенциальных предателей сейчас гораздо больше, чем государственных тайн. А при нашем теперешнем положении дел шпионь — не хочу. Все развалено, система работы, которую налаживали десятилетиями, приказала долго жить. Ломали монстра КГБ, а в итоге — ни разведки, ни контрразведки, хотя то, что ломали, осталось цело. Для того чтобы возродить старую Лубянку со всем ее карающим всесилием, понадобятся сутки. Зато там, где действительно нужно работать, провал за провалом…

— Может быть, потому, что раньше шпионов искусственно создавали?

Мне не хотелось его поддевать, просто показалось, что он говорит такие вещи с каким-то умыслом, а не потому, что наболело.

— Да нет, настоящие, крутые разведчики всегда к нам приезжали. А нам достаточно часто удавалось их разоблачать. Беда в том, что силовые министры лезут в политику. Политика у нас между тем клановая. Пока твой и мой шефы в одной команде, мы играем одну игру. Как только разойдутся, начнем друг другу палки в колеса совать. Так ведь?

Я пожал плечами:

— Не знаю, как там в верхах, но мне в процессе работы чаще всего приходилось ставить палки в колеса всем сторонам, хотя политика до сих пор не входила ни в число увлечений, ни в сферу профессиональных интересов.

— Судя по делу, которым вам сейчас приходится заниматься, вы снова влезли в политику, — улыбнулся контрразведчик.

— Пожалуй. Но не думайте, что я от этого в восторге.

— Не думаю.

Мы немного помолчали, потом Макаревич осторожно сказал:

— Мне кажется, если у вас сохранится предубеждение ко мне как к представителю известных органов, нам тяжело будет работать вместе.

— Вы ошибаетесь, Юра, у меня нет предубеждений. Я знаю, что в любом ведомстве есть люди и есть подонки, нет такой конторы, в которой сидели бы сплошь ангелы. А вопросы, может неприятные, задаю потому, что тяжело работать, тяжело как никогда.

— У нас то же самое, Александр Борисович. У нас есть проблема. Вернее, не совсем у нас, в разведке. Провалы пошли косяком. Около десятка нелегалов в Америке и Канаде раскрыли. Конечно, в первую очередь у Службы внешней разведки голова должна болеть. Но когда ищут Иуду в своих рядах, а без него однозначно не обошлось, нас тоже привлекают к работе. Так всегда было. А сейчас доходит до того, что шеф разведки заявляет нам, что это их внутреннее дело. Сегодня, впрочем, всем не до того. На первом плане Чечня. Константин Дмитриевич говорил мне, что вас интересуют Аслангиреевы. Так?

— В общем, да. Только в связи с убийством американца и гражданки Мещеряковой.

— Понятно. Аслангиреевых выкупили, вывезли в Грозный. Это вы знаете?

— Да.

— Руслан стал банкиром. Как все у них там, банк Руслана полукриминальный. До сих пор, насколько нам известно, он финансово поддерживал Дудаева. Однако некоторые источники сообщают, что у них пошли разногласия по поводу отношений с Россией. Таким образом, Руслан сидит сейчас в Чечне, а Гена ездит туда-сюда по маршруту Москва — Грозный, выполняет ответственные поручения, оружие, скорее всего, закупает. Потому что, скажу я вам, Александр Борисович, влезаем мы туда нешуточно. А в первую очередь — контрразведка. Что и подтверждает мою мысль о приверженности начальства к политическим играм. Со дня на день там начнется война…

Все прямо или намеками говорят о предстоящей стрельбе, и от этого у меня портится настроение. Иногда ловлю себя на мысли, что вполне согласен с точкой зрения обывателей: потушить не прекращающиеся с начала перестройки конфликты на Кавказе можно одним способом — отгородиться от них колючей проволокой, и тогда, предоставленные сами себе, они быстро успокоятся, займутся добыванием хлеба насущного. Наверное, это не выход, но и выхода что-то не могут найти уже скоро десять лет. Или не хотят?..

Вячеслав Грязнов ехал электричкой в Одинцово. Он был одет так, как обычно одеваются горожане, собравшиеся на дачу. У него не было документов, удостоверяющих его личность и принадлежность его к силовым структурам слабеющей страны. Не имел он при себе также ни табельного, ни другого оружия. Потому что выполнял деликатное поручение следователя Турецкого и доложить о проделанной работе должен был не посредством спецдонесения, как обычно, а в дружеской беседе и желательно вне стен служебных кабинетов.

Слава Грязнов взял у Скворцовой ключи от одинцовского дома и поехал, а я наседал на Меркулова:

— Костя, позвони в ГРУ! Они же не осмелятся тебя послать.

Он, массируя ладонью левую сторону груди, качал головой:

— Послать не пошлют, но и правды не скажут.

— Ну все-таки что-то сболтнут, может…

— Нашел место болтунов искать! Лозунг, что ли, забыл? Болтун — находка для шпиона. Понял? Для!

— Позвони!

Меркулов чертыхается вполголоса, но снимает с рычагов трубку и жмет кнопки набора номера.

— Что спрашивать?

— Кто такой Алик и куда Скворцов в командировку ездил, — торопливо говорю я.

— Алло! Добрый день, Николай Григорьевич! Меркулов беспокоит. Не узнали? Узнали? Ну, значит, не быть мне богатым. По делу звоню, конечно. Два вопроса у меня к тебе. Знаю, что можешь не ответить, но спросить-то можно? Спрашиваю. Первое: есть ли у вас в учреждении человек по имени Алик? Нет, я понимаю, что вопрос некорректный, понимаю, что надо называть полное имя. Так если бы я знал полное имя, у тебя не стал бы спрашивать. Кого приятели Аликом называют? Понял, ты никого не называешь. Второй вопрос я успею задать или ты уже взорвешься? Где был в командировке последний раз полковник Скворцов? Все понял, извини за беспокойство Меркулов положил трубку и взглянул на меня злыми глазами:

— Выставил себя дураком перед генералом! А все из-за тебя!

— Константин Дмитриевич, извини великодушно, сам же с меня работу спросишь. Сказал что-нибудь?

— Был твой Скворцов на Северном Кавказе. Доволен?

— Не очень.

— Еще бы! Тебе угодить сложно.

— Как ты думаешь, Костя, это случайное совпадение или?..

— Что именно?

— То, что они были в одном месте в одно и то же время. Кервуд с Андриевским и Скворцов.

— Это может быть и совпадением, сейчас все торчат в Чечне, замиряют. У тебя другое мнение?

— У меня сомнение. Смотри — в тот же вечер, когда обстреляли машину Андриевского, с кем-то должен был встретиться Скворцов. Эти кто-то и сколько их, нам неведомо, но один имеет кличку или фамилию Кук. На кличку не очень тянет, а вот как фамилия для американца или англичанина звучит очень неплохо. Тем более что Кервуд оказался вовсе не Кервудом. А вдруг он шпион, а, Костя? А парни-разведчики его пасут! Вернее, пасли.

Меркулов улыбается скептически:

— Не тянет на красивую версию, Александр Борисович, совсем не тянет…

— Я знаю, что ты хочешь сказать: шпионов ловит контрразведка, а разведка сама шпионит, так?

— Да, что-то в этом роде…

— Не знаю, Костя, но хочется мне почему-то их связать одним интересом. Я позвоню?

Меркулов молча кивнул и, воспользовавшись паузой в разговоре, стал читать какое-то пухлое дело.

Грязнов без особого труда нашел небольшой деревянный дом, спрятанный в глубине небольшого сада. В этом одноэтажном, но добротном строении проживал до тихой естественной кончины ветеран армии Дмитрий Скворцов.

В «гражданке» непрезентабельного вида и без документов проникая в чужое, хоть и пустующее, жилье, Слава чувствовал себя не очень комфортно. Но другого пути не было: санкцию на обыск по всей форме не дал бы, пожалуй, и Костя Меркулов, а так в самом крайнем случае можно будет сослаться на 168-ю статью Уголовно-процессуального кодекса, которая предусматривает возможность произвести обыск без санкции прокурора в случаях, не терпящих отлагательства. То, что необходимость срочного «шмона» в этом домишке имела место, придется доказывать Турецкому, поэтому он очень и очень просил Славу сработать тихо, чтоб не знал никто о поисках МУРа на территории, ему не подведомственной.

Слава не откровенно, украдкой осмотрелся. Провинциальная улочка была пуста и тиха. Слава отворил калитку и пошагал с хозяйским видом к невысокому, в три ступеньки, крыльцу. Дорожка вела вдоль сетчатого забора, отделявшего один участок от другого. Соседский дом тоже прятался в глубине двора. В том домике сидел на кухне, топил печку старичок. Огонь уже вошел в силу и не требовал постоянного хозяйского внимания, поэтому дедушка пил чай и посматривал в окошко. Вид открывался унылый, однообразный и скучный — кусок соседнего двора, поэтому любопытствующий повел взглядом не торопясь, с ленцой. Но оказалось, на этот раз есть что посмотреть: на крыльце дома, где когда-то жил сосед Дмитрий Петрович, топтался неизвестный не старый еще мужик — не то бродяга из еще не опустившихся, не то обедневший работяга. Старик-сосед гадал, что бы это могло понадобиться чужаку, а Грязнов в это время достал из кармана ключик, вставил в замок, отпер дверь и вошел внутрь.

Сосед хорошо знал покойного хозяина, шапочно был знаком с его сыном, наезжавшим сюда примерно раз в месяц. Тот, кто скрылся сейчас за обитой черным дерматином дверью, не был ни сыном Скворцова, ни тем более призраком самого хозяина. Может, вор? Если так, то он, нахал, не знает, что здесь под рукой телефон!..

Грязнов первым делом осмотрелся как следует. Наверное, он поступал так, как поступил бы опытный, грамотный вор. Прошелся по всему дому. Он невелик — три комнатки, кухня-столовая с прикрытым заслонкой зевом русской печи, кладовка, подпол. Кухня достаточно просторная, в ней лесенка, ведущая на чердак. Судя по всему, хозяин был человек предусмотрительный и осторожный. Слава, когда еще был во дворе, заметил, что наружный ход на чердак когда-то был — как у всех, а теперь забит. Теперь-то уж не залезет на чердак любитель белья и копченых колбас!

После того как осмотрелся и все расположение комнат и ходов запомнил, Грязнов вернулся в коридорчик и запер дверь на ключ изнутри, чтобы никто не помешал работать.

Дело предстояло долгое и не слишком веселое, особенно если учесть такое неудобство — неизвестно, что искать. Значит, почти полноценный обыск, только без понятых и без разрешения. Хорошо уже хотя бы то, что Турецкого мало интересуют деньги и ценности даже в сумасшедших количествах. Не то чтобы совсем не интересуют — количество и вид ценностей он хотел бы знать, если таковые найдутся. Александру подавай документы, пленки и прочую шпионскую муру. Что ж, в таком случае следует начать с той комнаты, которую можно назвать кабинетом, потому что в ней кроме телевизора, кресла и холодильника-бара есть письменный стол и книжные полки.

Однако слегка досадующий на Турецкого за такую миссию Слава Грязнов подошел сначала не к полкам — к бару-холодильнику. Отделанный под дерево, он был похож на стилизованный ширпотребовский сундучок. На руках Славы тонкие кожаные шоферские перчатки, которые так любят металлисты и рокеры, поэтому майор Грязнов открыл дверцу холодильника, с удовольствием узрел внутри упаковку баночного пива и несколько бутылок водки. Ее трогать не стал, а баночку пива вытащил из целлофанового плена.

Открыл, хлебнул и пробормотал:

— Вот черт! Стащил вроде как банку, а на душе приятно. Может, и у домушников так же хорошо на сердце после ихней работы. Что, конечно, подтверждает жизненный закон о том, что с кем поведешься, с тем… э-э, нет, от того и наберешься!

Легкий черный квадрат дискеты торжественно спрятан мной в сейф. О ней запрещено говорить вслух и даже шептаться в моем кабинете.

Я уже достаточно поднаторел в компьютерной технике, чтобы знать: пока я не буду располагать ключом к открытию этого кладезя информации, который называется «имя файла», я не смогу узнать, что записано на дискете, вдруг анекдоты про Ельцина с Гайдаром!

Слава Грязнов немного обижен на меня за то, в чем нет моей вины: он не имеет возможности оценивать степень своего риска, хочется не просто догадываться, а быть уверенным в том, что работа была не напрасной. Но я и сам ни в чем не уверен.

Недавно вызвал на ковер Костя Меркулов.

— Слушай, — говорит, — хватит вам с Грязновым дурью маяться!

— О чем это вы, Константин Дмитриевич? — учтиво спрашиваю я.

— О том, что из-за ваших дел с ГРУ вы скоро свихнетесь и генеральный с удовольствием выпихнет меня в отставку за то, что я ваше медленное сумасшествие не разглядел вовремя.

— Хорошо, — говорю, — только вы сначала анамнез мне расскажите.

— Чего?

— Ход болезни, с чего начинается, краткий анализ анализов…

— Хватит валять дурака, парни! Я про микрофончики в ваших кабинетах говорю! Поиграли в то, что вы под колпаком, нервную систему закалили — хватит! Завтра же распоряжусь «жучки» снять и на экспертизу отправить!

— И ничего она не покажет. Микрофончики на одной фабрике для всех штампуют — и для МВД, и для ФСК, и для Васи Трехпалого из Люберец!

— Кто такой Вася?

— Да так, собирательный образ. Ты не торопись, пожалуйста, Костя. С нервами и с мозгами у нас все в порядке, матерьяльчики потихоньку собираются… Я вообще-то начинаю думать, что не военная разведка нам микрофоны насовала.

— А кто же?

— А если начальник следственного отдела Шелковников Николай Николаевич?

— Кто-о?

— Он, он, а что?

Меркулов воззрился на меня в немом изумлении, потом сказал:

— Он еще со мной спорит! Ярко выраженная мания преследования. Или величия?

— Это еще почему?

Меркулов не ответил, но я сам понял, от какого предположения он удержался: от того, что я на месте начальника отдела нравился бы ему больше, чем Шелковников, Меркулов хотел бы меня видеть на этом посту. Я объясняю Косте ход своих мыслей: мой непосредственный начальник очень хочет помочь чиновнику мэрии Селиверстову, который замазался в деле фирмы «Геронт-сервис», но я на откровенное пособничество его надеждам не пошел.

— Ему сейчас не тебя надо окружать, — снова возразил Меркулов. — Ты же дело уже в суд передал…

— Так дело было еще тогда, когда материалы у меня на столе лежали.

— Должны лежать не на столе, а в ящике стола или, еще лучше, в сейфе, если ты с ними непосредственно не работаешь, — нравоучительно сказал Костя.

— Среди нас бродят такие товарищи, которым замки и сейфы не помеха, — мрачно отметил я.

— Кстати, напомнил: я запрос посылал в отделы материально-технического снабжения разведки, контрразведки и МВД — получали ли они в составе спецсредств химикат для экстренного уничтожения документов. Мне сообщили, что у нас пока таких волшебных штук никто не получал, есть попроще, такие, что уничтожают документы вместе с портфелями. Но мне там выдали полезную информацию: сейчас ведь у нас все продается — от хрена тертого до одноразовых, растворимых трусов. Почему не быть магазину, где можно приобрести подслушивающее устройство или такой порошочек, или чем там обрабатывали тот портфель. Понимаешь? Если учесть еще и этот фактор да приплюсовать к нему персоны всех тех господ, которых ты посадил за свою не очень еще длинную жизнь, — представляешь, сколько потенциальных подозреваемых?! Так что давай лучше снимем микрофоны, поднимем небольшой шумок, вот друзья и поймут, что нечего к нам с «жучками» соваться!

— Ага! Кто с «жучком» к нам придет…

— …тот с «жучком» и уйдет!

— В одном ты не прав, учитель и начальник, простой контингент в Генпрокуратуру лепить микрофон, рискуя каждую секунду, не пойдет. Им в падлу, как говорится, на крыльцо наше по своей воле ступить, не то что еще по комнатам шастать…

— Это когда-то было, Саша! Теперь нет ни честного воровского слова, ни правилки. Теперь кто съел, тот и прав. Хотя, наверное, ты прав в одном: уголовники чистой воды сюда не пойдут. Знаешь, почему я тороплю тебя с микрофонами и делом Кервуда?

— Ну?

— Я говорил уже — скоро армия влезет в чеченский конфликт. Это будет гражданская война, которая ударит и по простым людям, и по сложным, глубокомысленным политикам, и по армии. Министр обороны хвастается, что ему хватит двух часов, чтобы захватить Грозный.

— А что, не захватит?

— Не уверен. Он ведь не против чабанов собирается воевать, а против генерала-«афганца». Моя позиция однозначна: каким бы нехорошим ни был генерал Дудаев, надо хорошенько взвесить все, прежде чем открывать огонь, и постараться сделать так, чтоб и не понадобилось палить по населенным пунктам. Я знаю, что в армии многие офицеры против такой войны. Я понимаю, что Президент боится дурного примера — оторвется от матки Чечня, за ней последуют другие. Но очень уж неудобную страну выбрали, чтоб напугать субъектов федерации! Я собираюсь вступиться за тех, кто откажется воевать. А это значит, что меня скоренько попрут с кресла, начнутся рокировки, перестановки… Так что тебе лучше закрыть хвосты, чтобы проще получился полет, понял?

— Дело в том, Костя, что у меня сейчас только эта обстрелянная «вольво» и осталась, да еще убийство Мещеряковой. Я привязываю ее к делу Кервуда, хотя аргументировать это мне особенно нечем. Проще было бы по подследственности отдать ее в межмуниципальную прокуратуру, но кажется мне, что покончили с ней из-за Кервуда, этого неизвестного американца…

— Или из-за Андриевского, — добавил Меркулов.

— Ты думаешь?

— Почему нет? Как американцу, точно так же и работнику внешней разведки нечего делать в Чеченской республике. Это не зарубежье, даже близкое.

— Да, Костя, это правильно. Мне показалось, правда, что Андриевский довольно убедительно объяснил, почему он увивается возле американца.

— Было бы забавно спросить его, знает ли он, что катался совсем не с конгрессменом, а неизвестно с кем. Но для этого хорошо бы иметь туза в рукаве — самим знать, кто прятался под скромной английской фамилией. И зачем?

Вячеслав Грязнов уже знал, что Федулкин Сергей Иванович, шестьдесят девятого года рождения, москвич, проживает с родителями. Он профессиональный фотограф, но в силу некоторых особенностей характера дальше фотоателье системы бытового обслуживания населения не пошел, да и там работал сравнительно недолго. Деньги были не ахти какие большие, а Сергей, компенсируя блеклую внешность, предпочитал одеваться по последней моде.

Слава позвонил его родителям и, представившись хорошим знакомым Сергея и потенциальным заказчиком, который давно не был в Москве, спросил, где можно найти Серегу. Отец, тяжело придыхая в трубку, поведал, что Сергей работает на договоре в модном магазине «Ле Монти».

Насколько знал Грязнов, в магазинах этой фирмы торговали одеждой. И трудно было понять, что там может делать фотограф.

Оказалось, Сергей снимал «Кодаком» счастливых обладателей дорогих обновок, и те на радостях покупали заодно и фотокарточки, где они уже красовались в новых шубах или пальто. К счастью, самого работника на месте не оказалось, только небольшое красочное объявление о предоставлении таких услуг торчало в витрине.

Неохотно сопровождаемый крепкими ребятами из охраны, Слава прошел в небольшой глухой чуланчик. Здесь Сережа Федулкин мог снять пальто, погреться перед работой, проделать какие-то небольшие наладочные работы. Здесь были только стол и пустая тумбочка. Зато на стене висел большой фотопортрет юной Дины Ткачевой.

Слава молча, но искренне посочувствовал Сергею, объяснил хмурым ребятам, что проверяются все фотографы, так как с одного склада похитили партию фотоаппаратов.

Итак, никаких зацепок, кроме портрета любимой девушки американца Джона. Слава решил пойти от начала. Он поехал в Кунцево, зашел во двор, где жила Валентина Ковалевская. Нервотрепка с умирающим Скворцовым и последующие допросы доконали швею, она перебралась временно на житье к брату. Славе, впрочем, она была не особенно нужна, он прекрасно помнил, куда выходят окна ее квартиры. Сопоставить, из каких окон напротив можно было при помощи длиннофокусного объектива снять не только что делают люди, но и какой марки сигареты лежат у них на ночном столике, — сравнить и узнать было минутным делом.

Слава позвонил в квартиру, которая имела номер двадцать три. Через некоторое время дверь отворилась без предварительных вопросов и поглядываний в глазок, последнее даже при желании было невозможно, так как глазка дверь не имела.

На пороге стоял небритый мужик в штанах трико с пузырями на коленях и замызганной майке.

— Что надо?

— Мне Сергея.

— Какого Сергея?

— Фотографа.

Хозяин молча посторонился, прошел в глубь узкой, как коридор купейного вагона, прихожей и ткнул пальцем в закрытую дверь комнаты.

— Если есть, то там.

— Спасибо, — сказал Слава, рискуя разозлить хозяина своей вызывающей в данном случае вежливостью.

— …Где они все были два-три года назад?!.. Возможно, Ельцин был прав, когда говорил, чтобы брали столько суверенитета, сколько смогут унести, да! Но сейчас эти слова звучат оторванным от жизни афоризмом!..

Костя Меркулов расхаживал по своему просторному кабинету, чего раньше за ним не замечалось, активно жестикулировал, что тоже не было ему свойственно, и самое необычное — ораторствовал. Правда, толпу митингующих составлял только я один.

— …Конечно, с точки зрения грязной политики все это можно понять. Одни подкармливали Дудаева политической поддержкой, чтобы ослабить центр. Другие, в центре, давали нарыву дозреть, чтобы все субъекты федерации воочию, так сказать, убедились, что бывает, когда суверенитет не по плечу. Потом присосались всякие другие, побежали туда, как когда-то крепостные в Запорожскую Сечь! Если сейчас там начнется война, не знаю, когда им удастся ее расхлебать. Я всегда боялся, что этот пост не позволит мне увернуться от политики, и вот, наверное, времечко пришло. Нам отрекомендовано, какие обвинения предъявлять высшим офицерам, не желающим участвовать в усмирении чеченцев.

— Константин Дмитриевич, — сказал я необычайно учтиво, — возьмите отпуск, а?

— Не тот у меня теперь чин, чтобы в горячее время на даче сидеть. Не поймут. Даже тебя не отпустят!

— А чего ты такой взвинченный, Костя? Или ты у генерального с этими же тезисами выступал?

— Ты смеешься, — с укором начал говорить Меркулов.

— Не смеюсь.

— Может, ты и не хочешь смеяться, но ирония проскальзывает помимо твоей воли…

Он помолчал минуту, потом уже другим, глухим, усталым негромким голосом произнес:

— Дома у меня час назад скандалище был — стекла в рамах звенели!

— Леле наконец надоело смотреть на твой трудовой энтузиазм? — спросил я.

— Нет, жена ни при чем. Я разгон давал всем…

— Ты?! Костя, ты же не способен кричать на кого бы то ни было, даже на вышестоящее начальство!

— Научился, — грустно усмехнулся Меркулов. — И довольно быстро.

У меня, конечно, возникли вопросы по этому поводу, но я промолчал, знал, если Костя захочет, расскажет сам.

— Ты же знаешь, Саша, у Лидочки жених есть…

— Знать не знал, но догадывался, дочь у тебя красавица.

— Да ладно, женихи и не у красавиц бывают. В общем, есть у нее жених, лейтенант Валера, в Кантемировской служит.

— Солидно, — говорю.

— Отличник, — немножко гордясь, пояснил потенциальный тесть. — С красным дипломом училище окончил. И вот, понимаешь, засобирался в отпуск на зиму глядя. Я-то в их дела совсем не лезу — и не хочу, и времени нет. Сам себе думаю: зачем? К тому же за свой счет. Пошел он в отпуск, поехал будто бы к родителям… Сегодня прихожу на обед, обе мои девки зареванные, но молчат. Я вижу, тоже молчу, но потом не выдержал, спрашиваю дочь: забеременела? Та сквозь слезы смеется: если бы! Так в чем дело? Они мне: ты новости слушал? Я говорю: зачем? И так бессонница замучила. Они и рассказывают, что оппозиционные режиму Дудаева войска пытались взять Грозный и потерпели поражение. Я почувствовал что-то неладное, однако говорю: ну так что? Валера, ревут, там. И какого хрена ему там надо? Рассказали они мне. В начале ноября подвалил к нему и его товарищу, старшему лейтенанту, мужичок из Федеральной службы контрразведки и предложил контракт: они едут повоевать на стороне чеченской оппозиции и будут за это иметь по нескольку десятков миллионов рублей. У нас, ты же знаешь, тесновато, хотя жить можно. Но молодые хотят свое жилье заиметь. Нормальное, конечно, желание. Офицеру родина, мать ее, платит — с этого не разбогатеешь. Вот он и решил, Валерий наш, поехать, заработать хотя бы на первый взнос. Заработал!..

— И что? Никаких вестей?

— Откуда? Не знаем даже, жив или нет!

— Я думаю, все обойдется, Костя, — неумело пытаюсь я утешить друга.

— Хорошо бы, — кивает он. — Знаешь, Саша, ведь все это напоминает Афганистан. Точно так же оппозиция своими силами не может сделать ни хрена. Вот был период наших, скажем так, военных советников. Не помогло. Сейчас, посмотришь, войска введут. И начнется. Никого и ничему история не учит! Смешно!..

— Ты о чем?

— Собирался принципиально не лезть в эту заварушку, а сейчас думаю, под каким предлогом в Чечню слетать!

— Танкиста хочешь найти?

— Да. И надрать ему уши!

Костя, опустив плечи, обошел стол и сел на свое рабочее место, кивнул мне, приглашая сесть тоже, и спросил:

— А у вас как дела?

Я коротко поведал ему о наших незавидных успехах, поплакался о невероятной сложности дела, надеясь таким образом отвлечь его от собственных гнетущих мыслей.

— Не так и плохо, Саша, — конечно же сказал мне Меркулов. — Не торопись только американца в ФСК отдавать!

— Я-то могу…

— Вот и хорошо.

— Мне бы дискету расколдовать, узнать, что в ней. Тогда, может, многое бы на места встало!

— Посмотри пока вот это.

Меркулов достал из папки и подвинул ко мне два скрепленных листа бумаги.

— Это что?

— Суровые парни из Регионального управления по организованной преступности принесли генеральному, он, конечно, тут же под сукно положил, но копию я успел украсть. Документик взрывоопасный, поэтому, не обессудь, дам прочесть только здесь…

Вячеслав Грязнов стоял посреди двора. Сюда выходили окна квартиры номер четырнадцать, в которой умерла Катерина Мещерякова. Вячеслав, как и в первый раз, у дома Ковалевской, прикинул на глазок, из каких окон дома напротив мог действовать своей аппаратурой Сергей Федулкин.

Поднимаясь по лестнице в квартиру, которая, по его предположению, могла быть логовом фотошантажиста, Слава уныло в унисон погоде размышлял о незавидной своей участи. Конечно, редко встречаются люди, у которых все хорошо, все получается. Обычно бывает так: в одном направлении жизни полный ажур, в другом — похуже. Такой расклад хорошо объяснять на женщинах: красивая, но дура, например… Но есть избранные, как майор Грязнов. У этих нигде толку нет, ни в личной жизни, ни на работе. Поэтому щенки, которые еще писали себе на башмаки, когда Славка уже брал первых урок, раскатывают на «мерсах» в поисках кабака попрестижней, а Слава топает по заплеванной, загаженной лестнице, чтобы познакомиться с очередным подонком. Самая подлянка будет, лениво думал Слава, если дома никого не окажется!

Он позвонил в квартиру тридцать пять.

После третьей попытки за тонкой дверью послышались шаркающие шаги, затем раздался стандартный для таких случаев вопрос, прозвучавший отнюдь не традиционно:

— Кто вы и что вам угодно?

Слава прикинул, что называть истинную цель прихода будет неосторожно. Если Федулкин здесь, а майор заорет через дверь, что он майор, фотограф пусть не все, но самые опасные пленки засветить успеет и фотокарточки побросает в окно. Время еще непозднее, можно представиться кем угодно.

— Я к вам из собеса, — сказал он по-старому, как привычнее слышать и понимать старым людям. — Из соцобеспечения, насчет пенсий!

Женщина открыла дверь, и Слава слегка ошарашенно уставился на нее.

Дама несомненно являлась представительницей интеллигенции — в потемневшем и сморщенном старческом лице ее просматривался интеллект. Да и манера изъясняться о многом говорила. Но одета старуха была слишком живописно, даже видавший всякое майор угрозыска стоял потрясенный. На голове шапка-ушанка какого-то подросткового размера, под шапкой — платок. На плечах коричневая болоньевая куртка, из-под нее виднеется засаленный зеленый свитер. На искривленных и тонких старческих ногах валенки, линялые, обвислые спортивные штаны, под которыми тем не менее просматривались толстые, доходящие до колен панталоны.

Слава посмотрел на опущенные уши шапки и подумал: с ней не пошепчешься в прихожей, к тому же и глуховата, наверное.

Осторожно, но неумолимо отстранив хозяйку, Слава вошел в квартиру, деловито бурча себе под нос:

— Так-так, посмотрим. А здесь у нас что? Ага, ванная. А здесь? О, комнатка! Еще одна…

Старуха шаркала сзади, встревоженно вопрошая:

— Вы что-то говорили насчет пенсии, молодой человек! Так что вы шарите по квартире? Пройдемте в комнату, я покажу вам бумаги!..

Убедившись, что фотографа в квартире нет, Слава, резко остановившись, повернулся к старухе и спросил:

— Что ж ты, мамаша, у меня документов не спрашиваешь?

Хозяйка растерянно умолкла, пожевала губами, потом произнесла негромко:

— Чего уж теперь спрашивать, когда впустила.

— Вот это верно! — улыбнулся Слава. — Осознаете свою ошибку? Нельзя сейчас на слово людям верить, а вы меня так запросто впускаете!..

— А что мне тебя бояться? Нет у меня ничего, и прожила я слава Богу! Можешь ограбить, убить…

— Вот это вы напрасно. Мне фотографа надо было повидать…

— Ой ли! Зачем тогда про собес выдумывать? Спросили бы: Сережа дома?

«Значит, в точку! — обрадовался Слава. — Здесь его охотничье логово».

— Если я начну спрашивать, когда его нет, вы меня не впустите. Если он будет дома, то вряд ли захочет меня видеть.

— Почему же? Уж не хотите ли вы его обидеть?

— Хочу.

— Тогда немедленно уходите!

— Вам так нравится Серега Федулкин?

— Во всяком случае больше, чем вы! Не зря про вас сказано: рыжие — все бесстыжие.

— На моей работе стыдливость только мешает.

— Это и видно! Кто вы, бандит?

— Не бандит. Но если бы Сереге надо было выбирать между мной и бандитом, он бы выбрал бандита.

Старуха посмотрела на Славу с любопытством и прогудела, пытаясь быть томной:

— Вы меня заинтриговали, молодой человек!

Слава покосился на ее наряд и кивнул:

— Вы меня тоже.

Одна из стен моего кабинета украшена большой и подробной картой Союза Советских Социалистических Республик. Пора бы уже обзавестись более современной, но то ли я такой нерасторопный, то ли не нарисовали еще в достаточном количестве, поэтому я пялюсь на старую. Ею еще можно пользоваться в некоторых случаях, чтобы проследить извилистые линии железных дорог, например. Но в том месте, куда я смотрю, карта точно устарела — там некая территория называется Чечено-Ингушская АССР. Там уже нет автономной республики, там не поймешь что. И это «не поймешь что» яростно рвется из федерации на полную волю, как будто в последние три года кто-то пытался или хотя бы желал проверить, как идут дела в отдельно взятом субъекте федерации. И все это может кончиться тем, что в этом месте на карте мы начнем ставить зеленые и трехцветные флажки, отмечая ими линию фронта. От непреходящего идиотизма русской политической жизни хочется выть на кремлевские рубиновые звезды. К сожалению, легче от этого не станет, разве что приз за лучший вой получишь от какой-нибудь фирмы, не знающей, как покруче разрекламировать свой товар.

Резко звонит телефон. По звуку определяю, что это внешняя связь. На проводе Юрий Макаревич из контрразведки. То, что он по своей инициативе звонит мне, должно означать нечто чрезвычайное.

— Александр Борисович! Необходимо срочно встретиться!

— Что-то случилось?

— Есть новости!

— Приезжайте, — предлагаю я, хотя и догадываюсь, что он хочет на нейтральной территории.

— Надо бы на открытом воздухе, вы меня понимаете?

— Понимаю, но погода…

За окном сырой ветер гоняет туда-сюда неисчислимые стаи отяжелевших от влаги снежных хлопьев.

— В ресторан зайдем, кофе выпьем.

— Хорошо, — соглашаюсь я и, выслушав, где он будет меня ждать, иду за пальто.

Начальник Службы внешней разведки ждал своего заместителя Пермитина, человека, которому он не верил и которого боялся. Он знал, донесли, что Пермитин презирает нового начальника разведки, считает непрофессионалом и вообще недалеким человеком.

Что ж, возможно, в тонкостях шпионского ремесла он не совсем еще разобрался, но шпионажем занимаются люди, а с людьми начальник работал всю жизнь. Когда пришла анонимка на сотрудника информационно-аналитического отдела Юрия Андриевского, начальник не отказал себе в удовольствии показать ее Пермитину, чтобы посмотреть на реакцию зама — все-таки про зятя пишут. Евгений Пермитин, благо что шпион старой закалки, держался хорошо, предложил собрать характеристики и отзывы о работе Андриевского.

Начальник прекрасно понимал, что, пойди он таким путем, получит кучу бумаг, из которых будет следовать, что Юрий Андриевский — восходящая звезда российской разведки, ум, честь и совесть отечественного шпионажа. Возможно, появись такая необходимость в самом начале работы нового начальника на новом поприще, так бы и получилось. Тогда, в начале, большинство старых работников думали так же, как Пермитин, — прислали какого-то номенклатурщика, который и азбуки Морзе не знает, этот наруководит!

Однако время прошло, народ поуспокоился, не все ли равно, из чьих рук звания и премии получать! К тому же теперешнее руководство страны не в пример прежнему особого усердия в добыче разведданных не требует… Со временем появились подхалимы и стукачи — все как везде.

Через них и начал проводить начальник свое негласное изучение деятельности Андриевского. Чем дальше изучал, тем больше убеждался, что в анонимном письме очень много правды, если не все. Речистый и обаятельный бездельник, пользующийся покровительством тестя. Кабы только это — невелика беда! Сколько таких приблатненных шебуршатся во всех конторах, которые попрестижней? Сам начальник в свое время вынужден был прибегнуть к такой испытанной форме строительства карьеры, как брак по расчету. Зато потом он честно пахал, чтоб никому и в голову не пришло хоть раз напомнить о том, каким путем проник человек в высшие сферы. А этот хлюст ни на что не обращает внимания!

И вот одна за другой две неприятности. Сначала письмо из контрразведки, в котором запрос: по чьему заданию и с какой целью вступал в контакт с высокопоставленным работником ЦРУ специалист информационно-аналитического отдела СВР Андриевский Ю. В.? Контрразведка торопит с ответом, потому что агент ЦРУ Дэвид Кук находился в стране нелегально под именем конгрессмена Кервуда и был убит при нападении уголовных преступников на автомобиль «вольво», принадлежащий Андриевскому Ю. В.

А дальше еще хлеще: заявился майор из МУРа и тычет ордер на арест Андриевского по подозрению в совершении убийства проститутки.

Шеф разведки испытывал двоякое чувство: с одной стороны, он был доволен, что теперь уж поставит на место спесивого Пермитина, а лучше всего — отправит в отставку; с другой стороны, если Андриевский окажется шпионом или уголовником, его, начальника, тоже не похвалят…

Но перспектива поквитаться с заместителем была ближе возможных будущих неприятностей, поэтому шеф ждал Пермитина с нетерпением.

Самолетом до Минеральных Вод мы летели все вместе, но по документам представляли две совершенно разные группы людей. Константин Дмитриевич Меркулов и я со своим коллегой из военной прокуратуры Георгием Ефремовым — мы трое представляли самих себя, хотя задачи были немножко разные. Костя летел, чтобы проверить общее состояние дел с законностью во взрывоопасном регионе, заодно поискать своего потенциального зятя Валерия и конечно же проследить, чтобы никто не чинил препятствий в работе следственной бригады. Я приперся на воды в разгар мертвого сезона известно по какой причине, а Ефремов должен был мне помогать и заодно узнать о судьбе посланных в Грозный со Скворцовым пятерых «ангелов ада». Вернее, уже четырех. Дмитрий Каратаев, позывной Крот, залечивает в больнице сотрясение мозга. Сам виноват: учили воевать под землей, так какого черта на крышу полез!

Слава Грязнов, Олег Величко и Дина Ткачева приехали нелегалами. По документам они — сотрудники неких различных газет и журналов, посланные освещать очередной кризис на просторах СНГ. Выглядели они весьма колоритно и старательно входили в роли. Слава — этакий газетный волк, увешанный фотоаппаратами, частично изъятыми, кстати, у Федулкина. Очень кстати подошло длинное кожаное пальто. Мэтр, повидавший мир, любящий рюмочку, снисходительный к газетным щенкам, у которых есть наглость и хватка, но нет опыта. А молодежь ведет себя соответственно: хлещет пиво, целуется… Я не старый ханжа, но поцелуи у них, кажется мне, совсем не наигранные. Против любви как таковой ничего не имею, но опыт свидетельствует — влюбленные беспечны. Впрочем, может, я ошибаюсь…

Мы долго думали с Костей о том, стоит ли включать в состав группы Дину Ткачеву. В конце концов решили вопрос положительно: какие бы мысли ни вертелись в ее голове, девушка будет под присмотром двух достаточно опытных людей. На это мы рассчитывали, подготавливая на Дину документы. На это нам остается надеяться.

Согласно разработанному плану, мы выполняем задачу двумя командами. Костя, я и Ефремов ведем поиск Андриевского открыто, с привлечением сил федеральных войск и частей МВД, если понадобится. С точки зрения охотников, наше дело — загонять зверя. Работа шумная и безопасная. У наших журналистов функции иные — Дина приводит их к дому, где Андриевский будет искать деньги. Там, в укромном месте, они ждут красавчика. В непосредственной близости от них переодетые под местных жителей жесткие парни из группы захвата. Связь через радиотелефон.

Я хотел идти с ними, со Славой и Олегом. Но Костя меня не пустил.

— Тебя не поймут, — сказал он мне. — «Важняк» при генпрокуроре не должен бегать за бандитами в компании с оперативниками! Твое дело расколоть подозреваемого и превратить его в обвиняемого, если, конечно, уверен, что перед тобой жулик. Неужели ты сомневаешься в том, что я сделаю ребятам мощнейшее прикрытие?

Нет, я не сомневался, но хотелось избавиться от душевного дискомфорта, а средство для этого было только одно — пойти со Славой и Олегом в мятежную столицу. Я молил Бога, чтоб Андриевский попался нам здесь. Но если учесть, что у Юрия Владимировича было несколько дней форы, шансов на такое везение было мало.

В самолете, что спецрейсом перебросил нас из Москвы на Северный Кавказ, мы были одной компанией, обсудили все, что считали нужным, поговорили о ходе предстоящей операции, выпили по рюмочке за успех нашего дела. А выходили из самолета уже как посторонние, даже чурающиеся друг друга люди. Нас с Костей встречали чины из МВД, Славину группу не встречал никто, только белая «Лада» с синей надписью на боку «Пресса» ждала их, припаркованная возле аэровокзала.

И вот мы разъехались, не попрощавшись хотя бы взглядами.

В машине Костя расспрашивал встретивших нас офицеров о ситуации в республике. Те, деликатно покашливая, матерились и в один голос говорили, что скорее всего будет бой за Грозный, а станет ли он последним в этой войне? Вряд ли…

Потом, как бы спохватившись, Костя представил меня и спросил про Андриевского. Мне объяснили, что по официальным каналам, то есть в официальную командировку, никакой Андриевский не приезжал и в штабах не отмечался. Это означает, что если он здесь, то приехал и действует как частное лицо, а посему при обнаружении должен быть выдворен с территории, где со дня на день ждут начала активных боевых действий.

— Дело за малым, — вздохнул Костя, выслушав все доклады. — Обнаружить нашего дорогого Юрия Владимировича.

Я показал фотографию Андриевского. Никто такого господина не видел.

— Понимаете, Александр Борисович, — объяснял мне высокий крупный полковник, — если бы пришел к нам этот ваш клиент, мы бы его запомнили. Но если он сам по себе, то наших штабов будет избегать — зачем лишний раз нарываться. Был бы он из контрразведки или из ГРУ, другое дело. Этих здесь хватает…

В этом мы вскоре убедились с Костей сами.

Слава Грязнов, Олег Величко и Дина Ткачева довольно благополучно добрались до Грозного, хмуро притаившегося в ожидании войны.

При въезде в город подобрали попутчика, средних лет мужчину по имени Хамид. Он уже вывез семью к родственникам в село, забрал и все наиболее ценное. А теперь, пока еще действует ультиматум, решил подскочить домой, в городскую квартиру, проверить, не забыл ли что-нибудь стоящее второпях, да рассовать кое-какие вещи по соседям. Есть у него хорошие соседи, русские старики, одинокие, ехать некуда, собираются пересидеть бои в подвале, говорят, им не привыкать. Узнав, что подвозят его журналисты, Хамид ругал всех — Дудаева и Ельцина, оппозицию и Хасбулатова, резонно утверждая, что виноваты все власть имущие, раз простому человеку из-за их политики приходится бросать все нажитое и бежать куда глаза глядят.

Попутчик попался слишком словоохотливый, но Слава и компания в конце концов возблагодарили судьбу за то, что послала им этого человека.

Их машину остановили боевики. Придирчиво посмотрели документы, поцокали языками, разглядывая Дину, перекинулись несколькими фразами на своем языке с Хамидом и все-таки пропустили.

Они подвезли Хамида почти к дому, он настойчиво предлагал труженикам пера зайти к нему на минутку, попробовать домашнего вина, «если, конэчно, какой-то шайтан не выпил уже все, к чертовой матэри!». Заманить их на застолье не удалось, тогда Хамид очень подробно объяснил, как проехать на Революционную.

Дина довольно быстро отыскала нужный дом. Скромный трехэтажный особнячок, скорее всего довоенной еще постройки, стоял посреди двора в окружении выросших значительно позже пятиэтажек.

— Там большие, глубокие подвалы, — сказала Ткачева, указывая на особняк. — Хозяева, наверное, вино хранили. Туда и лазал Андриевский в тот день…

— А Кук?

— Он — нет.

— Понятно, — кивнул Слава. — Ну и где же мы свои усталые кости бросим?

Олег Величко обошел со всех сторон особняк, вернулся к центральному входу, где стояли Грязнов и Дина.

— Там все досками забито, — сказал он и дернул за ручку дверь парадного входа.

Тяжело, с натужным скрипом она подалась.

— Что ж, хорошее место для хранения денег, — заметил он.

— Для кратковременного хранения, — уточнил Слава. — А то вместе со стенами истлеют. Так, говоришь, с той стороны в домишко ни войти, ни выйти?

— Да. Или топором придется поработать.

— Тогда задача упрощается — надо следить только за входом с этой стороны. К тому же всякий уважающий себя миллионер… там есть миллион, Дина?

— Российскими?

— Ну да.

— Там значительно больше, Вячеслав Иванович!

— Тем более! Такой человек должен не пешком ходить, а ездить на чем-нибудь солидном, на бэтээре хотя бы!

— Нет уж, лучше не надо! — не согласился Олег. — Как мы его тогда оттуда выцарапаем?

— Насчет бронетранспортера — перебор, — кивнул Слава и повторил вопрос: — Так к кому на постой пойдем?

— Надо посмотреть, может, пустующие квартиры есть? — предложила Дина.

— А если они все опечатаны и закрыты? Нехорошо закон нарушать!

— Мы в ноябре были, еще только когда начиналась вся заварушка, и то никакого порядка в городе не было. А сейчас и подавно.

— Ладно, пошли посмотрим, — кивнул Слава. — Только надо такую найти, чтоб все окна во двор выходили на этот палаццо.

Пустующую квартиру нашли в соседней пятиэтажке на четвертом этаже. Таких, откуда жильцы уехали, было, наверное, больше, но они были либо закрыты на ключ, либо вовсе забиты досками. Пока оставался шанс найти более или менее приемлемый вариант, взламывать не стали. Квартира оказалась не только пустая, но даже незапертая. Они вошли, включили свет. Похоже, уехали отсюда недавно. В квартире было две комнаты, и все три ее окна смотрели как раз во двор.

В комнатах почти ничего, только старый диван, подростковая расшатанная кровать в спальне и неказистый стол с табуретками на кухне.

— Ну вы пока располагайтесь, — сказал Слава спутникам. — А я пойду у соседей поспрашиваю, может, живет кто…

Соседи на площадке, если и были, на звонки не отзывались. Только в квартире напротив откликнулась старуха:

— Чего надо? Нет у меня ничего! Ни денег, ни водки!

— Мне только спросить, бабушка!

— Спросить? Так спрашивай!

Слава оглянулся.

— Скажите, в пятнадцатой квартире живет кто-нибудь?

— Зачем тебе?

— Поселиться хотим на пару дней.

— А чего вас сюда черт принес?

— По работе. Для газеты статьи писать.

У старухи любопытство пересилило страх, она открыла дверь, осмотрела Славу с пристрастием, осмотром осталась довольна:

— А в гостиницу чего не пойдете, коль для газеты? Таких пускают.

— Оттуда нас служба безопасности может турнуть. Наша газета Дудаеву не очень нравится.

— А там никто не живет. Съехали месяца два тому, собрались и съехали. Мне разрешили забрать что осталось. Так там и нет ничего. Вот табуреточки я ихние взяла бы печку топить…

— А батареи холодные разве?

— А то!.. Хорошо — знакомый «буржуечку» за литр водки поставил…

Завтра мы вам табуретки занесем.

— Да ладно уж, можете ко мне на постой заходить!

— Спасибо, мамаша, у вас небось одна комната?

— Ну.

— А у нас аппаратуры много. События будем снимать…

— Какие там события! Начнут молотить друг друга, как осатаневши, а потом слез не хватит всех оплакивать…

На Андриевского мы нарвались совершенно случайно, с моей легкой руки, если можно так выразиться.

Полночи мы проблуждали по тоннелям и прочим подземным коммуникациям. Из-за нас, неподготовленного и слабосильного балласта, «ангелы» передвигались медленнее обычного. Однако, по их словам, грозненские тоннели просто игрушка по сравнению с московскими, так что они почти не устали. А нам с Костей было нелегко.

Костюм у меня был не резиновый, как у бойцов, и я чувствовал, что белье на мне промокло насквозь.

Осинцев был с нами снисходителен, но не насмешлив, и я был ему за это благодарен. В конце концов он снизошел даже до комплимента:

— Не думал, что вы дотопаете до центра и не запросите привала!

Плечи сами собой расправились. Ишь ты, смешно! Годы приближаются к сорока, а такая ни к чему не обязывающая похвала приятна, как мальчишке.

Недалеко от центра города по радиосвязи наткнулись на вторую половину нашей группы. Те двигались более интенсивно и успели промерить шнурованными ботинками не только заданное магистральное направление с востока на запад, но и северо-восточный сектор чеченской столицы. Никаких признаков присутствия бойцов, приехавших в Грозный в ноябре, они не обнаружили. Нашли в одном месте, под канализационным люком, гору трупов, некоторые в военной форме, но «ангелов» среди них не было.

Я скорее догадался, чем почувствовал, как напрягся Костя Меркулов, услышав о страшной находке. Тогда я спросил:

— Але! Это чеченцы?

— Неизвестно, — сквозь треск помех ответил Рыжий. — Давно лежат, на глаз уже ничего не определишь…

Косте я ничего не сказал, да и не было необходимости, как оказалось. Он слышал весь разговор и, когда я пристроился рядом, благодарно пожал мне руку.

— Мои ребята справляются хорошо, — сказал Осинцев. — Пойдем пройдемся по вашим адресам, Константин Дмитриевич.

Сверились со схемой — и вперед.

Я шагал, где мне и положено, — между Осинцевым и Меркуловым. Предрассветный час под землей не ощущался совершенно. Единственным стойким признаком того, что практически всю ночь я провел на ногах, была усталость. В этом огромном подземелье, где только крысы беззвучно шарахались из-под ног, дремота наваливалась на веки свинцовой тяжестью, и не было вокруг ничего такого, что могло бы взбодрить глазные нервы. Оставалось напрягать мозг, чтобы не заснуть. Но чем его напрячь? И я стал прислушиваться к приглушенному разговору топающих в арьергарде Босса и Брюса. Один другому рассказывал случай из времен учебных выходов в московские подземелья.

— …Однажды немного заблудились и выломились в какой-то тоннель, громадный и освещенный, как метро. Сначала так и подумали, что подземка, нет, видим, рельсов нету. Слышим, мотор рокочет где-то. Мы в боковой галерее спрятались, наблюдаем. А мимо проезжает бронемашина, я таких еще не видел — широкая, невысокая, ну как летающая тарелочка на гусеницах, гусеницы не лязгают, как у танков, мягко передвигаются, потому что резиновые. Мы потом Скворцову рассказали, а он посмеялся. Говорит, это машина для экстренной эвакуации членов правительства…

— Бронированный членовоз, — хмыкнул собеседник.

— Ну да! Так ты знаешь какая штука? Два двигателя, плавающая броня, скорость — 140 километров, крупнокалиберный пулемет, радиостанция, шлюзовые двери, вентиляция, биотуалет…

Биотуалет… — эхом отзывается в моей голове, и, прежде чем я встряхиваюсь от навалившейся дремы, оставленные без контроля головы ноги заносят бренное тело не в то ответвление тоннеля, в которое повернули все.

Наша группа замечает мою пропажу на пару секунд раньше, чем спохватываюсь я.

— Турецкий! — раздается в переговорном устройстве моего шлема рев Осинцева.

— Я здесь! — кричу в ответ. — За стеной!

— Поворачивайте назад и осторожно выходите на развилку. Босс вас там ждет!

У меня приступ эйфории от того, что не пропал бесследно. Дождется Босс и даст дружеского, но крепкого пенделя шлангу Турецкому!..

Я торопливо шагаю назад, и моя неуклюже подвешенная кислородная маска — «макака» натыкается на что-то мягкое и теплое. Прежде чем я успеваю осознать, что это мягкое и теплое вполне может оказаться затаившимся человеком или, на худой конец, чудищем-мутантом, страшный удар обрушивается сзади на мою крепкую кевларовую шапку. Лечу кубарем, и совершенно подсознательно срабатывает рефлекс самбиста — делаю кувырок через голову, чем и смягчаю максимально свое падение…

Чуть рассвело, Грязнов расставил свой малочисленный отряд по местам наблюдения. Делал он это без энтузиазма и вдохновения, для очистки совести. После того как Ткачева не вернулась в штаб-квартиру, Слава стал сомневаться, что из старого подвала вылезет вообще кто-нибудь кроме крыс и помойных котов. Одна только мысль, что проститутка оставила его в дураках, приводила Грязнова в бешенство.

Валерий Чекалин со своим грозным трофейным карабином сидел на втором этаже особняка, над парадным входом. Грязнов сидел тоже на втором, но ближе к торцу, чтобы контролировать здание со стороны черного хода.

Олег Величко, несколько опечаленный внезапным и загадочным исчезновением Дины, сидел возле окна квартиры на первом этаже, в непосредственной близости от выезда из двора на улицу.

Жиденький, серенький рассвет занимался над городом, когда Слава и Валерий услышали над зданием, в котором сидели, глухой взрыв.

Вскоре из дома выскочил воин в шлеме, камуфляже, красиво экипированный для войны. Он быстро огляделся и бросился в глубь двора, к маленькой, сделанной из кирпича беседке. Сначала Слава думал, что он там прячется, во всяком случае, боец не стоял в полный рост, но, присев, не выжидал противника, а нервно копошился, суча руками, как будто что-то искал.

Но тут шум и хлопанье дверей отвлекли его внимание от первого вышедшего из дома спецназовца. Вслед за ним во двор, настороженно озираясь и поводя из стороны в сторону стволами автоматов, вышли шестеро, двоих, раненых или убитых, вынесли на руках. Грязнов дал знак Олегу, чтобы следил за тем, который прячется в беседке, а сам стал наблюдать за вновь прибывшими. Черт их разберет, кто такие, все в масках. Но на дудаевцев не похожи…

И тут один из них, сутулый и обмякший, совсем не спецназовец по выправке, стягивает с лица черную маску — и Слава отказывается верить своим глазам: в лихой форме не кто иной, как Константин Дмитриевич Меркулов.

Но, прежде чем Грязнов успевает решить, что предпринять, со второго этажа спрыгивает прямо под ноги спецназовцам Валерка Чекалин и орет в щенячьем восторге:

— Константин Дмитрич!..

Насторожившиеся было бойцы опускают автоматы.

Меркулов, растерянно и радостно улыбаясь, протягивает к парню руки. Валерка бежит навстречу, всего каких-то пять шагов… Чей-то встревоженный возглас… Валерий оглядывается, изо всех сил выпрыгнув вперед, обхватывает за плечи Меркулова и вместе с ним падает на жухлую траву двора. Но, прежде чем его тонкое стройное тело коснулось земли, несколько свинцовых ос впились ему в спину, выдрав белые клочки ваты из армейского бушлата…

Стрелял тот, из беседки.

Пока бойцы колготились возле упавших, убийца выскочил из беседки и, петляя, побежал к дому. Расчет его был прост: в дом, а там по квартирам — и на улицу. Но ему нужно было пробегать мимо гостеприимно открытого окна, за которым прятался Величко. Беглец оглянулся, забросил в открытое окно автомат, зацепившись руками за подоконник, попробовал вскочить в комнату, но в этот момент Олег ударил его ногой по закрывающему лицо плексигласовому щитку. Беглец упал, но проворно поднялся, чтобы попасть в крепкие захваты бойцов спецподразделения, подоспевших вовремя.

Подбежал Грязнов, деловито и беспощадно, цепляя за волосы и уши, стянул с обмякшего убийцы шлем и маску, открыв сырому, пронизывающему ветру очень бледное лицо Юрия Андриевского.

— Так это все-таки ты, сука!..

Константин Дмитриевич Меркулов стоял на коленях, придерживая голову распростертого перед ним Валерки Чекалина, и глухо приговаривал:

— Что ж ты прыгал, дурачок?.. Я же в бронежилете…

Мы долго не могли «расколоть» Андриевского. Он не признавался ни в чем, пока я не разозлился и не решил его достать, просто так, чтоб сделать себе приятное.

— Юрий Владимирович, я ведь знаю, почему вы упираетесь. О деньгах думаете, которые вас ждут в некоторых не наших банках. Думаете, перетерплю, вырвусь отсюда, а там!..

Я начал перечислять ему суммы и время, в которое он приносил деньги Моисееву. Я видел, как меняется его лицо.

— Видите, все ваши финансовые операции нам известны.

— Ну и что?

— Семен Семенович Моисеев — наш сотрудник. Путем сложной оперативной игры мы вывели вас на него, — вдохновенно блефовал я. — А он аккуратно менял ваши денежки на меченые, которые затем изымались из ваших любимых банков в доход того государства, интересы которого вы были призваны защищать по долгу службы. Мы можем устроить вам очную ставку, и вы во всем убедитесь лично…

Он поверил. Два дня была истерика, а потом он начал рассказывать все с таким захлебом, словно прошлое держало его за горло.

Пермитин в конце концов оказался прав в своем утверждении, что суд над Андриевским будет вершить только служба. Нашли Юрия Владимировича повешенным в камере Лефортовской тюрьмы. Финита…

А боец Дмитрий Каратаев, позывной Крот, умер в больнице от внезапного обострения. Тот, кто помог ему отправиться в мир иной, наверное, предполагает, что я, как человек до идиотизма совестливый, буду терзаться оттого, что убил человека. Он ошибается.

Сегодня, впервые после похорон Валерки Чекалина, пришел на работу Костя Меркулов. Через пару дней Новый год. В Костином доме не будет весело, но мы с Ириной обязательно заглянем к ним…

Кто-то постучал в дверь.

— Войдите.

— Можно, Александр Борисыч?

— Можно, Олег.

Посерьезневший Олег Величко подходит к столу.

— Вот взгляните.

Яркий конверт. Адрес и адресат — Олег Величко — написаны по-русски. А вот обратный на немецком. Из города Франкфурта-на-Майне письмо.